Иэн Рейд

Недруг

Iain Reid

FOE

This edition published by arrangement with Transatlantic Literary Agency Inc.

and The Van Lear Agency LLC

FOE Copyright © 2018 by Iain Reid

© Анастасия Колесова, перевод, 2024

©Василий Половцев, ил., 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Иэн Рейд – один из самых талантливых создателей странных и мрачных повествований в современной прозе.

Los Angeles Review of Books

Этот роман – одновременно хирургически безжалостное препарирование брака и прекрасно сбалансированный, выверенный психологический триллер, который рекомендуется читать, не гася на ночь свет.

Kirkus Reviews

«Недруг» – это философский, сбивающий с ног и психологически будоражащий роман. Рейд создал увлекательный текст, который не только развлечет вас, но и заставит задать вопросы о самой основе вашего существования.

Bookpage

Если бы «Недруг» был обыкновенным триллером, то он и так доставил бы вам удовольствие, но в этой книге немало слоев, это таинственный неземной сад интроверсии и фантазии.

The Toronto Star

* * *

Посвящается Эвану

Надо хорошо подумать, что взять с собой,

если уезжаешь навсегда.

Леонора Каррингтон.

Слуховая трубка

Акт первый

Прибытие

Свет фар. Меня будит свет автомобильных фар. Очень странный, зеленоватый. У нас такие редко увидишь – все ездят с белыми. Замечаю их в окне, в самом начале подъездной дорожки. Должно быть, плотный ужин и вечерняя жара меня разморили, и я задремал. Пытаюсь сморгнуть сонливость и понять, что происходит.

Все это очень неожиданно и необъяснимо. Я не слышу мотора: машина слишком далеко. Попросту открываю глаза – и вижу зеленый свет. Словно он появился из ниоткуда, чтобы вырвать меня из объятий Морфея, слепящий луч света меж двух мертвых деревьев в начале подъездной дорожки. Обычные фары так ярко не светят. Не знаю точно, сколько сейчас, но за окном темно. Уже поздно. Слишком поздно для гостей. Впрочем, к нам почти никто не приезжает.

Гостей у нас не бывает. И никогда не было. Так уж тут сложилось.

Я встаю и потягиваюсь, чтобы размять поясницу. Поднимаю с пола открытую бутылку пива и иду поближе к окну. Пуговицы на рубашке расстегнуты, как и всегда в это время. В такую жару даже дышится с трудом. Все надо делать через сверхусилие. Я все жду, может, машина остановится, развернется и оставит нас в покое, как и следовало бы.

Но тщетно. Машина стоит на месте и продолжает слепить меня. Водитель долго мнется – то ли в сомнениях, то ли в нерешительности, – но в итоге машина двигается к дому.

Ты ждешь кого-то? Кричу я Грете.

– Нет, – кричит она мне в ответ со второго этажа.

Естественно. Можно было и не спрашивать. В такое время у нас никого не бывает. Никогда. Делаю глоток пива. Теплое. Смотрю, как машина подъезжает к дому и паркуется рядом с моим пикапом.

Тогда спустись-ка сюда, говорю я. У нас гости.

* * *

Я слышу, как Грета спускается по лестнице в комнату и оборачиваюсь. Судя по всему, она только из душа. На ней обрезанные шорты и черная майка. Волосы еще влажные. Выглядит она прекрасно, действительно прекрасно. Думаю, сейчас она больше всего похожа на настоящую себя. Сейчас она идеальна.

Привет, говорю я.

– Привет.

После этого между нами повисает тишина, а потом она добавляет:

– Не знала, что ты уже тут. В доме. Думала, еще работаешь в сарае.

Она касается волос и начинает по-особому с ними играть: сначала медленно накручивает прядь на указательный палец, а потом выпрямляет. Навязчивая привычка. Она всегда так делает, когда задумывается. Или взволнована.

К нам приехали, сообщаю я.

Она не двигается с места, просто смотрит на меня. Кажется, даже не моргает. Поза зажатая, закрытая.

В чем дело? Интересуюсь я. С тобой все хорошо?

– Да, – отвечает она. – Пустяки. Удивлена, что у нас гости.

Она неуверенно подходит ближе. Останавливается на расстоянии вытянутой руки – даже дальше, но я улавливаю аромат крема для рук. Кокос и что-то еще. Кажется, мята. Уникальный аромат. Для меня этот аромат и есть Грета.

– Ты знаешь кого-нибудь с такой черной машиной?

Нет. Похожа на служебную, как от правительства, не находишь?

– Может быть.

Окна затонированы. Салона не видно.

– Должно быть, ему что-то нужно. Кто бы там ни был. Приехал-то прямо к дому.

Наконец дверца машины открывается, но из нее никто не выходит. Точнее, не сразу. Мы ждем. По ощущениям, мы стоим и ждем, кто же выйдет из машины, минут пять, но, возможно, проходит секунд двадцать.

А потом я вижу ногу. Из машины кто-то выходит. Это мужчина. У него длинные светлые волосы. Черный костюм. Под ним – рубашка, верхние пуговицы расстегнуты, галстука нет. С собой черный дипломат.

Он захлопывает дверцу машины, поправляет пиджак и направляется к крыльцу. Я слышу, как он ступает по деревянным доскам. Ему не нужно стучать: он видит, как мы наблюдаем за ним через окно. И мы знаем, что он подошел к двери, но все равно смотрим и ждем. В конце концов раздается стук.

Открой, говорю я Грете, пока застегиваю пуговицы на рубашке.

Грета молча разворачивается, выходит из гостиной и идет ко входной двери. Она мешкает, оглядывается на меня, затем отворачивается, делает глубокий вдох и открывает дверь.

– Добрый вечер, – говорит она.

– Добрый. Извините, что беспокою вас в столь позднее время, – отвечает мужчина. – Надеюсь, вы не против. Генриетта, верно?

Она кивает и смотрит на пол перед собой.

– Меня зовут Терренс. Я бы хотел с вами поговорить. Но не на улице, если возможно. Ваш муж дома?

С того момента, как она открыла дверь, с лица мужчины не сходит неестественно широкая улыбка.

В чем дело? Спрашиваю я, выходя из гостиной.

Я прямо за спиной Греты. Кладу руку ей на плечо. Она вздрагивает. Мужчина переводит взгляд на меня. Я выше его, крупнее. Старше на пару лет. Мы смотрим друг на друга. Он держит взгляд на несколько мгновений дольше, чем, как мне кажется, принято. Затем щурит глаза, будто увиденное его очень радует.

– Джуниор, верно?

Простите, мы знакомы?

– Прекрасно выглядите.

Что вы сказали?

– Какой волнительный момент.

Он смотрит на Грету. Грета на него не смотрит.

– Всю дорогу у меня будто бабочки в животе порхали, а вы далеко от города. Как же я рад с вами встретиться. Я приехал, чтобы поговорить с вами обоими. Вот и все, – продолжает Терренс. – Только поговорить. Думаю, вам стоит меня выслушать.

В чем дело? Снова спрашиваю я.

Очень странно, что этот мужчина заявился к нам. Я кожей чувствую тревогу Греты. А мне не по себе от того, что не по себе ей. Перешел бы он уже к делу.

– Я здесь от лица компании OuterMore. Вы слышали о нас?

OuterMore, повторяю я. Это не та организация, что занимается…

– Вы не против, если я войду?

Я распахиваю дверь шире. Вместе с Гретой мы отходим в сторону. Даже если этот Терренс имеет нехорошие намерения, мне с одного взгляда понятно, что он не представляет угрозы. Для меня уж точно. Внушительным его не назовешь. По фигуре видно – работник офисный, телосложение хрупкое. Типичный белый воротничок. Не то что я, привыкший к физическому труду. Он проходит в коридор и осматривается.

– Прекрасный дом, – говорит он. – Просторный. Без изысков, но очаровательный. Чудесный.

– Давайте присядем. Проходите, – говорит Грета и ведет нас в гостиную.

– Спасибо, – отвечает он.

Грета включает лампу и садится в кресло-качалку. Я опускаюсь в свое кресло с откидывающейся спинкой. Терренс садится в центр дивана напротив и кладет дипломат на журнальный столик. Когда он садится, штанины ползут вверх. На нем белые носки.

Остался ли кто в машине? Спрашиваю я.

– Нет, я приехал один. Такие визиты – моя работа. Дорога сюда заняла чуть больше времени, чем я ожидал. Вы далеко забрались. Потому я так и припозднился. Еще раз приношу свои извинения. Но я очень рад, что наконец-таки с вами встретился.

– Да, уже поздно, – говорит Грета. – Вам повезло, что мы еще не легли.

Он ведет себя спокойно и непринужденно, будто сидел на нашем диване уже не одну сотню раз. Его чрезмерное спокойствие мне не передается, даже наоборот, нервирует. Я пытаюсь поймать взгляд Греты, но она смотрит прямо перед собой и не поворачивает головы. Я возвращаюсь к насущному.

В чем дело? Спрашиваю я.

– Итак, не хочу забегать вперед. Как я уже говорил, я представитель OuterMore. Наша компания была основана более шести десятилетий назад. Свой путь мы начинали с производства беспилотных автомобилей. Наши автомобили с автоматизированной системой управления были самыми экономичными и безопасными в мире. С годами сфера деятельности компании менялась: мы отошли от автомобильной промышленности и теперь занимаемся изучением и разработкой космических технологий. Мы работаем над переселением.

Переселение, повторяю я. В космос, получается? Вас прислало правительство? Машина-то у вас правительственная.

– И да, и нет. Если вы следите за новостями, то знаете, что OuterMore – совместный проект. Партнерство. У нас есть отдельное подразделение в правительстве, отсюда и машина, и связи в частном секторе. Я могу показать вам краткое вводное видео о нашей компании.

Из черного дипломата он достает экран. Он держит его двумя руками и поворачивает к нам. Я бросаю взгляд на Грету. Она кивает, словно говорит, что смотреть надо. Видео начинается. Все в нем чрезмерно восторженно и наигранно, как в любой правительственной рекламе. Я снова смотрю на Грету. Похоже, заскучала. Накручивает прядь волос на указательный палец.

Изображения на экране слишком быстро сменяют друг друга, так что невозможно уловить детали или какой-то смысл. Вот люди улыбаются, вот они чем-то вместе занимаются, вместе смеются, вместе едят. Все счастливы. Мелькает несколько кадров неба, запуска ракеты и металлических казарменных кроватей.

Когда видео заканчивается, Терренс убирает экран в дипломат.

– Итак. Как вы поняли, мы уже давно работаем над этим проектом. Дольше, чем многие думают. Сделать предстоит еще многое, но процесс уже в разгаре. Технологии довольно впечатляющие и продвинутые. А еще мы только что получили очередную значительную субсидию. Работа идет полным ходом. Знаю, кое-что недавно мелькало в СМИ, но я хочу сказать, что все намного масштабней. Этот проект – результат многолетнего труда.

Я пытаюсь понять ход его мыслей, но у меня не получается.

Хочу уточнить. Вы сказали: «Работа идет полным ходом» – что конкретно это значит? Мы не следим за новостями, правда? Я говорю это и смотрю на Грету.

– Да, – подтверждает она. – Не следим.

Я жду, что она продолжит – задаст вопрос или скажет что-нибудь, – но она замолкает.

– Я имел в виду первый этап, – говорит он. – Освоение.

Что?

– Освоение. Первый этап временного переселения.

Переселения. Переселения с Земли, получается? В космос?

– Именно.

Я говорю, что думал, это так, выдумки. Фантастика. Вот зачем вы здесь, значит.

– Все очень даже реально. И да, именно поэтому я здесь.

Грета вздыхает, но по звуку это больше похоже на стон. Не понимаю, то ли она недовольна, то ли растеряна.

– Извините, – говорит мужчина, – но не могли бы вы принести мне стакан воды? Очень хочется пить с дороги.

Грета встает, поворачивается в мою сторону, но не смотрит в глаза.

– Тебе что-нибудь принести?

Я качаю головой. Я еще не допил пиво, которое начал до того, как подъехала машина; до того, как вечер принял неожиданный оборот. Я беру бутылку со столика и делаю глоток. Теплое.

– Вот такие дела. У вас славный дом. Должно быть, старый, – начинает он, как только Грета скрывается на кухне.

Старый, отвечаю я. Где-то пара сотен лет ему.

– Невероятно! Мне это очень нравится. А вам по душе тут жить? Нравится, Джуниор? Вам комфортно здесь? Вдали ото всех, вдвоем?

Я пытаюсь понять, на что он намекает.

Другой жизни мы с Гретой не знаем, отвечаю я. Мы… Мы здесь счастливы.

Он клонит голову и снова улыбается.

– Да, ну и местечко. С большой историей. Эти стены, должно быть, многое повидали. Приятно, наверное, когда так просторно и тихо. Делай что хочешь. Никто ничего не услышит и не увидит. Никто не побеспокоит. А поблизости есть еще фермы?

Сейчас уже нет, говорю я. Раньше – да. А теперь одни поля с посевами. Одна канола.

– Да, видел, когда проезжал. Не знал, что канола такая высокая.

Она и не была, говорю я, когда землей владели фермеры. Сейчас-то большая часть принадлежит крупным компаниям или правительству. Компании выращивают новый сорт. Гибридный, потому и выше, и более желтый по сравнению с тем, что рос в былые времена. Воды почти не требует. Долгую засуху переживет. Да и растет быстрее. Я считаю, неестественно это, но что есть, то есть.

Он наклоняется ко мне.

– Очень занимательно. А вам никогда не бывает… страшно? Все-таки вокруг никого.

Грета возвращается со стаканом воды и подает его Терренсу. Она придвигает свое кресло поближе ко мне и садится.

Из нашего колодца, говорю я. Такой воды в городе не найдешь.

Он благодарит ее и подносит стакан ко рту, выпивает три четверти долгим, громким залпом. Из уголка губ вырывается маленькая капля и бежит по подбородку. С удовлетворенным вздохом он ставит стакан на столик.

– Очень вкусно. Итак, как я уже сказал, подготовка идет полным ходом. Я представитель отдела по связям с общественностью. Меня назначили на ваше дело. Нам с вами предстоит тесное сотрудничество.

С нами? Спрашиваю я. На нас есть дело? Почему на нас есть дело?

– Его не было. До недавнего времени.

В горле у меня пересохло. Я пытаюсь сглотнуть слюну, но это не помогает.

Мы не подавали никаких заявок и не соглашались на заведение дела, говорю я, потягивая пиво.

Он снова расплывается в зубастой улыбке. Кажется, его зубы – на самом деле импланты, как и у всех городских.

– Вы правы. Но мы провели первую лотерею, Джуниор.

Что-что провели?

– Нашу первую лотерею.

– Так вот как вы это называете, – говорит Грета и качает головой.

Лотерея? О чем это вы?

– Я не знаю, что известно широкой общественности, в том числе и вам, что вам удалось вызнать из новостей. Думаю, в таком месте немногое. Потому скажу так: вас выбрали. Вот почему я здесь.

Рот Терренса закрыт, но я вижу, как он проводит языком по верхнему ряду зубов.

Бросаю взгляд на Грету. Она опять смотрит прямо перед собой. Почему она не смотрит на меня? Что-то ее тревожит. Обычно она меня не избегает. Не нравится это мне.

– Давай выслушаем его, Джуниор, – говорит Грета странным тоном. – И попытаемся понять, о чем он.

Терренс переводит взгляд на нее, а потом обратно на меня. Замечает ли он ее раздражение? А мог бы? Он ведь не знает нас; не знает, как мы ведем себя, когда мы одни.

– Простите за бесцеремонность, – говорит он и поднимается с дивана, чтобы снять пиджак. – Мне все еще слишком жарко, даже после воды. Дома везде кондиционеры. Надеюсь, вы не против, что я тут устраиваюсь. Генриетта, вы точно не хотите воды?

– Все в порядке.

Генриетта. Он называет ее полным именем. Он сильно потеет. Пятна на рубашке похожи на карту островов. Он складывает пиджак и кладет его рядом с собой. Вот и подходящий момент. Шанс задать интересующие меня вопросы. Он ясно дает это понять своими телодвижениями.

Так вы говорите, меня выбрали, начинаю я.

– Верно, – отвечает он. – Выбрали.

Для чего?

– Для участия в программе. В Освоении. Естественно, все пока на стадии подготовки. Только начало. Я хочу подчеркнуть, что вы в предварительном списке претендентов, так что не стоит сейчас сильно радоваться. Но я понимаю. Сложно не радоваться, когда такое слышишь. Я, например, очень рад за вас. Вот за что я больше всего люблю свою работу, так это за то, что могу приносить людям радостные вести. Но пока не даю никаких гарантий. Я хочу, чтобы вы это понимали. И пообещать ничего не могу, но это не так важно сейчас. Момент ведь поистине знаменательный.

Он смотрит на Грету. Она сидит с пустым выражением лица.

– Вы не поверите, сколько добровольцев набралось за последние несколько лет. Тысячи людей хотят попасть в программу. И многие готовы отдать все, лишь бы услышать те же замечательные новости, что и вы сейчас. Итак…

Я не совсем понимаю, прерываю я его тираду.

– Вы серьезно? – Он смеется, качает головой, а потом успокаивается. – Джуниор, у вас получилось! Получилось попасть в предварительный список для участия в Освоении. Если все хорошо сложится, если вы пройдете отбор, то сможете посетить нашу установку. Может, вы даже будете одним из первых. Войдете в первую волну переселенцев, поживете там.

Терренс указывает на потолок, но имеет в виду то, что находится выше крыши, выше неба. Он вытирает ладонью лоб, ожидая, пока сказанное дойдет до нас, и продолжает:

– Такой шанс выпадает раз в жизни. Это только начало. Мы провели первую лотерею, потому что такая… удачная вербовка… требует времени.

Я делаю глоток пива. Кажется, мне нужна вторая банка.

Удачная вербовка, говорите?

– Знаю, известия поразительные, – продолжает Терренс. – И сложно такое сразу переварить. Но помните: все меняется. Я всегда это говорю. И верю, что это правда. Перемены – единственная константа жизни. Человечество развивается. Это неизбежно. Мы эволюционируем. Движемся вперед. Осваиваем новое. То, что кажется маловероятным и невозможным, быстро становится нормой, а затем быстро устаревает. Мы переходим к следующему этапу, выходим на новую ступень развития, к следующему рубежу. Там, наверху, не другой мир на самом деле. Да, он далек от нас. И был вне досягаемости на протяжении почти всего нашего существования. Но теперь он становится все ближе и ближе. Мы приближаем его. Понимаете?

В его глазах отражается самоуверенность и воодушевление. А что он видит в моих? Я совсем не воодушевлен. Хотя должен быть. И все же. Я смотрю на Грету. Она чувствует мой взгляд, поворачивается и слабо улыбается. Наконец-то. Улыбка. Знак, что она со мной. Теперь мы на одной волне. Она вернулась.

Безумие какое-то, говорю я и касаюсь руки Греты. Космос – это как раз-таки другой мир. А здесь у нас есть свой. Своя жизнь. Здесь. Наша.

Я чувствую, что должен защитить свою жизнь – ту, которую знаю и понимаю.

Вы заявляетесь в мой дом ни с того ни с сего, говорю я, и заявляете, что мне, скорее всего, придется уехать. Не считаясь при этом с моим мнением. Вы думаете, что после стольких лет, проведенных здесь с Гретой, я уеду? Я такого не просил. Это ненормально.

Терренс снова улыбается и медленно, осторожно наклоняется вперед.

– Послушайте, я предупреждаю вас. – Но тут он замолкает и начинает ерзать. – Нет, простите. Не то слово. «Предупреждение» звучит очень негативно. А я совсем не это хотел донести. Все, наоборот, хорошо. Как мечта, ставшая явью. Признаю, добровольно вы не вызывались. Ну, почти. Если верить нашему алгоритму, вы уже говорили о космосе.

Услышав это, Грета оживляется:

– Так вы нас прослушивали? И как давно?

В ее голосе я слышу незнакомые нотки. И чувствую… Не знаю, что я чувствую. Просто знаю, что мне они не нравятся.

Терренс вытягивает ладонь, словно извиняясь.

– Постойте, – говорит он. – Я не совсем ясно выразился. И плохо все объяснил. Мы не прослушиваем и не наблюдаем за вами. Вы же знаете, что микрофоны в ваших экранах всегда включены. Мы собираем данные. И используем определенную программу, которая классифицирует их. Она-то и отмечает интересующие нас слова.

– А теперь вы будете слушать еще внимательнее, – говорит Грета. – Да?

– Да, будем.

Выражение у Греты холодное, спокойное, пустое.

Интересующие вас слова? Можно поподробнее? Спрашиваю я. После каких же слов меня зарегистрировали на лотерею, о проведении которой я, кстати, даже не подозревал?

Надеюсь, что Грета тоже хочет получить ответ на этот вопрос.

– В нашем случае представляли интерес любые разговоры о путешествиях, космосе, планетах или Луне. Мы бы их точно не пропустили. Это нужная информация. – Он останавливается, как будто решает, что стоит рассказывать. – Наша лотерейная система сложна, и принцип ее работы так просто не объяснишь. Просто доверьтесь нам. Тут все дело в доверии.

Грета сцепила руки. Она сидит тихо, без движения. Почему она ничего не говорит? Почему не задает вопросы? Почему оставляет все на меня?

Вы можете рассказать что-то еще? Говорю я. Что-нибудь о вашей установке?

– Много лет назад, когда все только начиналось, было так много вариантов, где человечество могло бы обосноваться. По крайней мере, мы так считали. Луна. Марс. OuterMore даже рассматривала возможность колонизации только что открытой в то время планеты, которая вращалась вокруг звезды в соседней системе. В конце концов мы решили построить собственную планету, если можно так сказать. Собственную космическую станцию.

Все то, о чем он говорит, – все эти соседние системы – сложно понять такому человеку, как я. Но я должен попытаться.

Зачем? Спрашиваю я. Зачем вообще строить станцию, если Земля прекрасно подходит для жизни? И зачем строить целую космическую станцию, если уже есть подходящие планеты?

Терренс почесывает голову.

– Причин много. Если бы вы, например, решили отправиться на одну из этих планет, то вам потребовалось бы приблизительно семьдесят восемь лет, чтобы слетать туда и обратно. Даже если бы вы летели со скоростью света, что, собственно, невозможно. Вот и первая проблема. Мы решили зайти с другой стороны. Мы хотели, чтобы первая фаза – тестирование нашей установки – была испытательным периодом, исследованием. Люди бы уезжали туда ненадолго, и мы бы наблюдали, проводили тесты, полные анализы, а потом возвращали их домой. Создание нашей собственной планеты – лучший вариант. В то время космические станции уже существовали. Причем долгое время. Первую мы запустили несколько лет назад. С тех пор над ней и работаем. Наша установка быстро расширялась. Сейчас она превратилась в огромную космическую станцию. В этот самый момент она движется по орбите Земли. Да, она еще не закончена, но главное, что запущена.

Мы, люди, не можем сдержать себя, думаю я, не можем перестать расширяться, распространяться, завоевывать.

И правительство обо всем этом знает?

– Мы и есть правительство, – отвечает он. – У нас в правительстве связи. Это наше исследование.

Я никогда не летал на самолете, говорю я. Да и Грета тоже. Ей точно не понравится. Она никогда не путешествовала. Так что одна мысль о полете в космос приведет ее в ужас.

– Ах да, – говорит Терренс. – Мне следовало сразу все прояснить. Виноват. Речь о вас, Джуниор. Только о вас.

И тут до меня доходит. Я понимаю, на что он намекает.

Так мы не вместе в списке? Не вместе участвуем в лотерее?

– Нет. Боюсь, что нет. Только вы, Джуниор.

От Греты никакой реакции. Она молчит. Не издает ни звука – даже вздоха. Просто сидит. Не знаю, как это понимать. Я чувствую, будто у меня нет выбора. А она никак не помогает.

И что дальше? Спрашиваю я.

– Ничего, собственно. Ничего срочного или важного. Список участников долгий, как и весь процесс. Представьте, что участвуете в долгом марафоне. Согласно политике нашей компании, мы по возможности стараемся сообщать новости лично. Лучше всего начинать наши отношения именно так. Если вы не попадете в финальный список, то больше мы с вами не увидимся. Но может быть и так, что эта встреча будет не последней.

И сколько же кандидатов в предварительном списке?

– К сожалению, все, что я могу сказать, – вы в нем. Надеюсь, вы понимаете, Джуниор. Конфиденциальная информация. Но одно точно: решаться все будет еще несколько лет.

Несколько лет. Когда я слышу эти слова, мне становится легче. Возможность такая призрачная, далекая, как и сама орбитальная космическая станция. Может, Грета поняла это с самого начала. Может, поэтому она такая молчаливая и спокойная.

На этом наш разговор вроде как заканчивается. Точнее, Терренс продолжает говорить, разглагольствует еще где-то час о целях OuterMore, но ничего из этого ко мне не относится. Когда я встреваю с вопросом или комментарием, он, как заезженная пластинка, отвечает: «Согласно политике компании…» Многие фразы звучат заученно. Мне интересно, как долго он этим занимается. Вряд ли давно. Слишком нарочит, не отходит от директив. Но по нему видно, что он очень взволнован происходящим. Это уж точно. В какой-то момент он упоминает о «Геле Жизни» – своего рода мази местного применения, которая помогает организму акклиматизироваться в безатмосферном пространстве. Гель, думаю я. Гель, который помогает привыкнуть к чему-то. Это так странно, так необычно, что даже представить сложно.

Когда Терренс отходит в уборную, мы с Гретой наконец остаемся одни. Сначала мы ничего не говорим. Сидим и растерянно молчим. Потом Грета в кои-то веки смотрит на меня. Я смотрю ей прямо в глаза. Теперь, когда она видит меня, обращает на меня внимание, я мгновенно чувствую себя лучше.

– О чем думаешь? – спрашивает она.

Не знаю. Стараюсь все осмыслить, говорю я и качаю головой. Понимаю, что должен быть счастлив и взволнован, раз выпала такая возможность, и что многие готовы заплатить за такой шанс, но…

– Ты расстроен? Испуган? Ошеломлен?

Нет, говорю я, нет и нет. Я в порядке.

– Хорошо, – отвечает она. – Сложно такое сразу переварить. «Гель Жизни», мать его.

Да, «Гель Жизни», мать его, повторяю я.

Терренс возвращается, и разговор с Гретой обрывается. Он продолжает с того, на чем остановился, почти без пауз. И по-прежнему не отвечает ни на один мой вопрос. Уходит от них, дает абстрактные тезисы. Раскрывает сложные алгоритмы формирования предварительного списка. Показывает больше видео о новых ракетах с прозрачными выхлопами и видео, в котором нам пытаются объяснить нечто, называемое «векторизацией тяги».

Грета все это время сидит рядом и слушает. Затем, примерно через полчаса, она уходит. Терренс еще какое-то время болтает, а потом настает момент, когда ему, кажется, больше нечего сказать. У меня еще куча вопросов и опасений, которые я хочу с ним обсудить, но этот визит застал меня врасплох и так ошарашил, что я не могу вспомнить, что хочу спросить. Я устал, и любопытство стихло. Я провожаю его до машины. Мы пожимаем друг другу руки. Я гляжу на него, чувствую его руку в своей и впервые за вечер испытываю странное ощущение, что где-то я его уже видел.

Он ставит дипломат в машину, но не закрывает дверь, а оборачивается и обнимает меня, что довольно неожиданно. Отпустив меня, делает шаг назад и хватает меня за плечо.

– Поздравляю, – говорит он. – Я так рад видеть вас.

Мы знакомы? Спрашиваю я.

Эти зубы. И эта улыбка.

– Все только начинается. Первая встреча. Но чувствую: скоро мы увидимся снова, – говорит он и садится в машину. – Удачи вам.

Дверь со стуком захлопывается. Я смотрю, как машина выезжает на дорогу. На улице кромешная тьма. Я слышу сверчков и живность в каноле. Оглядываюсь вокруг. Вот мой мир. Другого я не знаю. И никогда не знал. Всегда думал, что никакой другой и не узнаю.

Я устремляю взгляд на небо, усеянное звездами. Оно никогда не менялось. Всю жизнь я смотрю на одно и то же ночное небо. Другого неба я никогда не видел. Звезды. Спутники. Луна. Я знаю, что луна далеко. Но сегодня она выглядит по-другому. Если так подумать, раз я вижу все это – звезды, луну, – раз я вижу их собственными глазами, так ли далеко они находятся на самом деле?

* * *

Когда я возвращаюсь, в доме стоит тишина. Грета, должно быть, легла спать. Странно. Не захотела поговорить и просто поднялась в спальню? Она очень устала, наверное, в этом дело. Незнакомец ни с того ни с сего принес нам странные новости. Если она устала, я ее очень понимаю.

Выключив лампу в гостиной, я несу пустой стакан и пивные бутылки на кухню и ставлю их возле раковины. Открываю холодильник, заглядываю внутрь, но ничего не беру. Из холодильника идет приятный холодный воздух.

Я поднимаюсь по лестнице в темноте, останавливаясь на каждой ступеньке, чтобы рассмотреть фотографии на стене. Не помню, когда в последний раз так делал – останавливался, чтобы посмотреть на фотографии. Мне приходится наклоняться к ним вплотную, так как света нет. Всего их три, они в рамках и развешаны в ряд. На одной мы с Гретой вместе, а на двух других по отдельности.

Наша совместная фотография – селфи крупным планом. Трудно сказать, где она снята. Рот у Греты открыт, она смеется. Счастливая. Скорее всего, именно поэтому и повесила это фото. На другой, там, где я один, я еще молодой. Едва узнаю себя. Не Грета ли сделала этот снимок?

Поднявшись, иду прямо в нашу комнату. Дверь прикрыта. Очень странно стучать в дверь своей спальни, поэтому я медленно открываю ее. Грета лежит на спине в нашей постели.

И что, ты собираешься просто взять и заснуть после всего услышанного? Спрашиваю я. И поговорить не хочешь? Просто безумие.

Она поднимает руки и закрывает ими глаза.

– Прости. Сейчас я хочу спать. Поговорим утром.

Ты в порядке? Спрашиваю я, заходя в комнату.

Я вижу, что она не разделась. Все еще в одежде.

Она поднимает голову.

– Если честно, то я не очень хорошо себя чувствую. Не знаю, вроде ничего серьезного, но, может, ты поспишь в комнате для гостей сегодня?

Ты серьезно? Не помню, чтобы я спал в комнате для гостей. Никогда там не спал.

– Я знаю, странная просьба, прости. Просто, если вдруг это вирус, я не хочу, чтобы ты его подхватил.

Не боюсь я ничего подхватить. А кровать там застелена?

– Да, я застелила ее утром. Обещаю, это только на одну ночь. Завтра мне станет лучше. Я уверена.

Тебе стало плохо еще утром? Но ты ничего не говорила.

– Нет. Наверное, мне просто внезапно захотелось застелить кровать.

Ты ведь понимаешь, что нам надо поговорить? Я думал, мы сядем, обсудим все, что произошло, что сказал Терренс, будущее, самого Терренса… Кстати, как он тебе?

– Джуниор, я правда очень устала. Так что, если ты не против, я посплю.

Она отворачивается.

Да, хорошо, конечно, отвечаю я. Поговорим утром.

Я ухожу.

Но когда подхожу к двери, она зовет:

– Джуниор?

Да?

– Можешь, пожалуйста, закрыть за собой дверь?

Конечно, говорю я.

Я не комментирую, что в комнате станет жарче, если закрыть дверь. Ее это только разозлит. Но когда я уже почти закрываю дверь, мне в голову приходит тревожная мысль. Я заглядываю в щелку.

А, и еще. Как ты узнала?

Она поворачивается ко мне лицом.

– Узнала что?

Когда машина остановилась, и Терренс еще не вышел, ты сказала: «Должно быть, ему что-то нужно». Как ты узнала, что в машине мужчина?

– Я так сказала?

Ага.

– Ты уверен?

Да.

Она громко вздыхает.

– Не знаю, Джуниор. Я это без задней мысли. Просто сказала, не раздумывая. Спокойной ночи.

Спокойной ночи, говорю я, закрывая дверь.

Когда я добираюсь до комнаты для гостей и смотрю на небольшую односпальную кровать, застеленную чистыми белыми простынями, с другого конца коридора доносится щелчок замка двери нашей спальни.

* * *

Когда получаешь какую-либо важную, неожиданную, повергающую в шок новость, которая может изменить всю жизнь, – примерно как та, которую нам принес Терренс, – то все странным образом меняется; особенно ход и порядок мыслей.

Вот что я узнаю о себе.

Что́ во время визита Терренса, что́ неделю-две после, Грета была на взводе, замкнулась в себе. Ни с того ни с сего ей вдруг захотелось побыть одной. Мы вместе ели, но мало разговаривали. Она избегала контакта со мной. Почти всю неделю после его визита она хотела, чтобы я спал в другой комнате, и так я и делал. Наконец она сказала, что я могу вернуться в нашу постель. Но от нее исходило напряжение. Она лежала рядом, и я чувствовал ее беспокойство. Оно было почти осязаемым. Кажется, она едва ли спала. Утром признавалась, что почти не смыкала глаз. Так продолжалось долгое время.

Но постепенно настоящая Грета – привычная Грета, та, которую я знаю, – возвращалась. Так устроено время. Оно восстанавливает равновесие. Тревога превращается в спокойствие. А шок, каким бы острым он ни был, проходит.

Грета пришла в себя и перестала меня отталкивать. Жизнь, которую мы вели до получения известия о лотерее, продолжилась. Пролетали недели, месяцы. Мы вошли в привычный ритм. Работа, еда, сон. Жизнь всегда возвращается на круги своя. Вот чего мы, люди, желаем – уверенности в будущем, стабильности, комфорта.

Но радикальные изменения произошли – в моем внутреннем цикле, моем внутреннем мире; и пока никто этого не видит, даже Грета. В общем и целом визит Терренса длился менее трех часов; с одной стороны, вторжение в жизнь не слишком продолжительное, но все же разрушительное и значимое.

Дни складываются в недели, а те – в месяцы. Так проходит год. И еще один. Жизнь идет своим чередом.

Но я думаю о его визите каждый день.

* * *

С Гретой мы редко говорим об этом. Когда я завожу об этом разговор, она обычно меняет тему. Я узнал, что попал в предварительный список, и начал думать о будущем: что меня ждет, что может произойти, а что не может; что будет, выбери я один из двух вариантов; стоит мне лететь или не стоит; какие плюсы и минусы в каждом случае. Еще я стал думать о прошлом. О своем прошлом, о том, что было раньше, о том, как я стал тем, кто я есть сейчас. О всем значимом. О ценных моментах, которые успел забыть. Воспоминания о каких-то конкретных эпизодах накатывают волной. Вспоминаются первые несколько лет, что мы с Гретой прожили в нашем доме, и как тогда была устроена наша жизнь.

С Гретой я, понятно дело, ничем не делюсь. Такое соглашение я заключил сам с собой. Попытаюсь разобраться во всем сам, если получится. Чтобы защитить ее. Чтобы она могла обо всем забыть. Просто буду собой, как ни в чем не бывало, как будто ничего не изменилось. Даже если это не так. Таков мой долг перед ней. Не хочу расстраивать ее или беспокоить. А именно это и сделал Терренс. Короткий визит выбил ее из колеи. Я стараюсь делать вид, что у нас все как и раньше, что все нормально. И веду себя так, будто все хорошо.

Утром мы встаем. Я иду в сарай. Кормлю куриц. Гуляю по участку. Принимаю душ. Мы завтракаем. Идем каждый на свою работу. Возвращаемся к ужину. Иногда по вечерам Грета играет на фортепиано. Я выпиваю банку пива. Может, две. Мы рассказываем друг другу, как прошел день, какие забавные или необычные случаи произошли. А назавтра все повторяется.

С нами всего-то случился короткий, безобидный визит незнакомца. Почему такая мелочь должна иметь большое влияние и силу? Не должна и не будет – вот так я и решил. Независимо от того, что произойдет в будущем, наши отношения не должны измениться. Надо сосредоточиться на настоящем. Мы вместе; вместе были и будем всегда. И мой долг – быть собой, быть тем, кем я всегда был. Ради Греты.

Ничто в нашем заведенном порядке не поменялось и не перестроилось. Но все же я чувствую, как меняюсь, хоть и против воли. Я чувствую в себе изменения.

* * *

В первый раз я увидел Грету издалека. Воспоминание об этом моменте – самое четкое, самое сильное, и именно его я воспроизвожу в памяти чаще всего. Я много думал о нем после визита Терренса, снова и снова прокручивал в голове.

Когда я ее увидел, вокруг никого не было. Только она и я. Она казалась такой маленькой. Это первое, что я отметил. Я бросил свое занятие и принялся наблюдать за ней. Выбросил все остальные мысли из головы. Хотел начать с чистого листа.

Стояло лето, ярко светило солнце, так что я отошел в тень. Мне хотелось пить, но воды с собой не было. На тот момент я уже долго работал, где-то несколько часов, и мне предстояло еще много дел. Мы оба были тогда молоды, почти дети, особенно она. До вечера оставалось всего ничего, и воздух был влажный. Такой, что хотелось никуда не спешить и ни о чем не думать. На ней была белая футболка с обрезанным рукавом. Волосы собраны в свободный пучок, и пряди обрамляли ее лицо. Я сидел на корточках в грязи под деревом, упершись локтями в бедра.

Я не узнал ее, чему очень удивился. В хорошем смысле. Кто она? Я хотел узнать; мне нужно было знать. И дело не только в том, что она была незнакомкой. Может, это и сыграло роль, но я не поэтому сидел в грязи под тем деревом, разглядывая ее. Именно ее я всегда ждал. Да, это была она.

Я закурил сигарету. Откинул волосы со лба. Влажные, потные волосы. Втянул дым. Помню, как лег тогда на спину. И лежал, глядя на тень листьев, ветви и небо над ними. Лежал и курил. Все вокруг пребывало в движении, но я ни на что не обращал внимания. Она была за гранью всего. И в то же время его частью. Я не помахал ей рукой.

В тот день мы даже не заговорили. Ни словом не обменялись. Между нами не было никакого контакта, но я почувствовал связь. Я находился по другую сторону дороги. Один. Думал, что один. Пока не увидел ее. Она понятия не имела, какое впечатление произвела на меня. Она ничего не замечала. Вот какую власть она обрела надо мной уже тогда.

Увидев ее, я задался вопросом, что я делаю, чего хочу, чего желаю, что могу. Не только конкретно в тот момент. Задумался, какие действия привели меня в то место, почему я оказался там – на солнце, с грязными, саднящими руками. Всю свою жизнь я не мог запомнить ни одного имени. Никому не удавалось сильно меня впечатлить. Но в тот момент я подумал, что теперь все может измениться. Я бы запомнил ее имя, если бы узнал. Вот что она делала, еще до того, как мы познакомились, – она меняла все. Она нагнулась, погруженная в свои мысли, и беззаботно мыла руки в луже на обочине, ничего не замечая. Я знал: она – та самая. Я создан для нее. Я увидел ее, и именно тогда началась моя жизнь.

Видимо, чему-то суждено быть, суждено случиться. Есть вещи, которые мы объяснить не в силах. Некоторые называют это судьбой. Может, так и есть. Может, нам и не нужно знать большего. Может быть, орбита, по которой движутся наши жизни, предопределена. Такая версия меня устраивает, несмотря на то, что я не очень-то верю в такое. Можно придерживаться определенных убеждений, но не верить в них.

Потом я стал думать, как еще могла бы разыграться та ситуация, как все могло бы пойти по-другому. Увидел бы я ее в другом месте, в другое время? В другой день? Неизбежна ли наша встреча? Как там говорят, все предначертано? Или это был единственный шанс? Пан или пропал? Судьба или случайность? Была ли та встреча тем самым единственным шансом? Шансом увидеть ее, заметить и запечатлеть в памяти?

Ведь я всерьез подумывал пойти другим путем. Даже не могу вспомнить, почему оказался именно на той дороге. Я не должен был там быть. Но так сложилась наша судьба. Мы нашли друг друга. Между нами завязались отношения, и мы работали над ними. В нашей жизни все предсказуемо, стабильно, определенно, нормально, рутинно, естественно. День идет за днем. Снова и снова. Такой ритм приносит покой.

Я не самый внимательный человек. Что вижу, то и вижу, а остальное не важно. Какой в этом смысл? Зачем обращать внимание на все, что происходит вокруг, захламляя мозг ненужными деталями и избыточной информацией? Что произойдет, то произойдет. Осознанность тут роли не играет.

Интересно, как бы Грета описала нашу первую встречу? Вспомнила бы ее? Не знаю. И не уверен, что хочу знать. Но мне интересно. Наши дни сливаются друг с другом, и о них не остается четких воспоминаний. Может быть, когда-нибудь у меня хватит смелости спросить ее.

Она все еще хранит ту белую футболку с обрезанным рукавом, в которой я впервые ее увидел. Я никогда не говорил ей, как много та футболка для меня значит. Она редко ее носит. И я всегда замечаю, когда она ее надевает. Я рад, что она почти ее не носит и хранит в ящике. Чем чаще она ее надевает, тем больше ее приходится стирать, а чем больше стирок, тем больше она затрепывается. Ткань и так уже потерлась и износилась. Глупо, знаю, но я не хочу, чтобы футболка полностью износилась. Хочу, чтобы она сохранилась.

* * *

В этот раз все случается ранним вечером, но ошибки быть не может. Я сразу все понимаю. Тот же яркий и четкий свет зеленоватых фар в нарастающих сумерках. Я его узнаю. Помню. Нет никакой паузы в начале подъездной дорожки. Черная машина поворачивает и, не останавливаясь, подъезжает к дому. Я вижу, как он выходит из машины и отряхивает штаны.

Прошло больше двух лет с первого визита Терренса; два года и несколько месяцев, и вот опять. Он вернулся на нашу тихую ферму. Как и сказал, что, возможно, вернется.

Издалека кажется, что он не изменился. Все еще тощий. Хрупкий. Волосы длинные, светлые. Костюм без галстука, белые носки. Черный дипломат.

Раздается стук в дверь. Тук-тук-тук.

Не знаю, слышала ли Грета. Я иду открывать дверь.

– Здравствуй, Джуниор, – говорит он с улыбкой. – Я так рад тебя видеть.

Здравствуйте, говорю я.

Руки мы не жмем. Он кладет ладонь мне на плечо и то ли похлопывает, то ли сжимает его.

Я пропускаю его вперед. Теперь видно, что он постарел. Не сильно. Годы отражаются в мелочах. Лицо исхудало, огрубело. Взгляд потяжелел. Терренс чем-то похож на грызуна. Не только лицом, но и телом, манерами.

– Хорошо выглядишь, – говорит он. – Давненько не виделись. Как дела?

Я в порядке, отвечаю я. Не знаю, слышала ли Грета, что вы пришли. Она наверху.

– Так она дома?

Дома, подтверждаю я.

– Не стоит ее звать. Как раз с тобой поболтаем.

Мы неловко стоим у двери.

– Чем занимался?

Работал. Держал хозяйство. Жил. У нас все хорошо.

– Рад слышать. Как, хорошо себя чувствуешь?

Да, я в порядке. Не жалуюсь.

– Хорошо, – говорит он. – Очень хорошо. Обнадеживает. А как поживает наша крошка Генриетта?

От его небрежного «наша» и «крошка» по отношению к Грете меня коробит. Как будто он ее знает. Он ее не знает. Не знает нас. Мы ему не друзья.

С ней все в порядке, говорю я, нацепив непроницаемое выражение.

Не рассказываю ему, как ее взволновал прошлый визит. Как она замкнулась и чуралась меня неделями. Как долго она приходила в норму. Конечно, это было очень давно, но я не хочу, чтобы в этот раз все повторилось. Не говорю ему, что он разжег во мне огонь враждебности – из-за того, как повлиял на Грету.

Я снова изучаю его лицо. Его маленькие глаза. Тонкие губы. Он слишком рад нашей встрече, слишком доволен и уверен. Мне это не нравится. В нем есть что-то неискреннее, какой-то ореол тайны.

– Да, много времени прошло. Думал обо мне? – спрашивает он, а потом смеется. – Извини. Я хотел сказать, что прошлый визит был очень важным, да и новости серьезные. Иногда даже хорошие новости могут сильно нагрузить. Сбить с толку. Надеюсь, у вас все стабильно.

Нет, думаю я, ни разу не стабильно, в последнее-то время.

Но говорю: у нас есть работа, обязанности. Жить надо. Мы не можем просто сидеть и беспокоиться о будущем, которое может никогда не наступить.

– Понимаю. Это хорошо. Правильный подход. То есть в последнее время у вас все нормально? Никаких тревог? Ничего необычного? Никаких ссор или проблем?

Грета! Кричу я через плечо.

Я думаю, ей стоит это послушать.

Грета! Повторяю я громче.

Она не отзывается. Может, она уже знает. Может, не хочет спускаться и видеть этого человека. Может, она там, наверху, слушает нас и с ужасом ждет, когда ей все-таки придется встретиться с ним лицом к лицу. Я слышу ее легкие шаги над головой.

– Что? – отвечает она с верхней ступеньки.

Иди сюда, говорю я.

Она медленно спускается по лестнице. Как только она доходит до последней ступени и видит Терренса, он приветственно кивает.

– Рад снова видеть тебя, Генриетта.

– Здравствуй, Терренс, – отвечает она.

Ее голос звучит устало.

– Я только что спрашивал Джуниора, как вы поживаете. Похоже, у вас все… хорошо.

Она подходит ко мне, обвивает меня руками. Она редко так делает, редко инициирует физический контакт. Я так удивлен, что чуть не вздрагиваю.

– Да, у нас все хорошо.

– Присядем? – предлагает он. – У меня для вас новости.

* * *

В этот раз он уже знает, куда идти. Явно помнит. За Терренсом мы проходим в гостиную. Рассаживаемся так же, как и в первый его визит: Терренс на диване, а мы с Гретой рядом, в креслах напротив. Прошли годы, но разве что-то изменилось в нашем доме? Почти ничего. Все по-прежнему.

– Какое облегчение, – говорит он. – Я рад, так сильно рад, что вы оба…

Новости, прерываю его я. Что там за новости? Вы ведь приехали что-то нам сообщить.

Грета спокойна. Она не реагирует на мои слова. Даже не поднимает головы.

Терренс улыбается.

– Конечно. – Он делает паузу, выпрямляется. – Джуниор попал в финальный список.

Он ждет, пока до нас дойдет смысл слов. Старается выглядеть непринужденно, но я уверен, все эти драматичные паузы – часть протокола, инструкций. Он выжидающе смотрит на меня. Затем на Грету, но уже другим взглядом, который у меня не получается истолковать.

– Я в восторге, – говорит он. – Невероятно взволнован. Теперь вы на шаг ближе к полету в космос!

Мы с Гретой переглядываемся. Она поднимает руки и проводит по волосам. Она выглядит не испуганной, а выжатой.

– Значит, теперь он точно полетит? – спрашивает она.

– Нет, не обязательно, – говорит Терренс. – Но он в финальном списке, так что шансов гораздо больше.

Грета кладет свою руку на мою. Что, опять же, необычно. Наверное, ей нужна поддержка.

– Что по срокам? – спрашивает она.

– Не будем забегать вперед, – отвечает Терренс. – Не могу гарантировать ничего определенного, но то, что раньше казалось неисполнимой мечтой, теперь уже почти реально.

Интересно, о чьей мечте идет речь.

Но ведь для нас ничего не меняется, разве нет? Спрашиваю я. Мы, как и раньше, в подвешенном состоянии.

– Да. Знаю, это неприятно. Понимаю. Будущее еще не ясно, но думаю, что попадание в финальный список меняет дело, – говорит он. – Мы движемся в правильном направлении. Мне жаль тех, кто не смог пройти. С этого момента мы втроем сосредоточимся на фактах. На том, что реально, а не на гипотетических возможностях. Это серьезное достижение. Нам нужно многое обсудить. В этот раз я задержусь подольше, чем в прошлый. Вопросы, естественно, приветствуются. У вас будет время их задать.

Я опускаю голову. Потираю веки. Чувствую, как Грета сжимает мое бедро.

– Да вы что? Радоваться надо! – восклицает Терренс. – У нас есть распоряжение, план для работы с теми, кто попал в финальный список. Уверяю вас, мы не выдумываем все на ходу.

Как можно не думать о гипотетических возможностях? Зачем тогда нам вообще что-то говорить? Спрашиваю я. Если вероятность того, что все получится, такая низкая? В чем смысл, если мы ничего не знаем наверняка?

Он поднимает руки, словно защищается, и кивает.

– Я все понимаю. Правда понимаю. Я знаю, что все это время с моего последнего визита, вы, должно быть, чувствовали себя… странно.

Последнее слово он адресует Грете.

– Но у меня к вам вопрос, – продолжает он. – И я хочу, чтобы вы оба хорошо подумали, прежде чем ответите. Вы хотите жить нормальной, непримечательной, обычной жизнью? Неужели вам не хочется большего?

Грета выпрямляется, прислушиваясь к его словам.

– Хотите быть как все? Или хотите стать частью чего-то особенного и уникального? Именно это мы вам и предлагаем. Шанс стать лучшей версией себя.

Фокус разговора явно сместился на Грету. Я как будто вдруг исчез из комнаты.

– На словах-то все хорошо, Терренс, – говорит Грета. – «Лучшей версией себя».

Мы ни о чем таком не просили, говорю я.

– Да, вы правы, не просили. Вам представилась редкая возможность, хоть и пока только потенциальная. Но почему вы считаете неизвестность бременем? Взгляните с другой стороны. Для вас это шанс пробудиться. И я сейчас говорю не только о путешествии в космос. Уже сейчас у вас есть шанс вырваться из своей ежедневной, еженедельной, ежемесячной, ежегодной рутины, независимо от того, что случится дальше. Это… – Он смотрит на Грету. Почему, почему он так зациклился на ней? – Своего рода пробуждение. Для вас обоих. Большая часть людей живет на автомате день за днем, как в тумане, переходя от одного дела к другому и ничего не чувствуя. Они постоянно заняты, но в то же время ничем не увлечены, ничто их не вдохновляет и не меняет. Большинство людей никогда не задумываются, каковы же пределы их возможностей, им и в голову это не приходит. Вот над чем мы работаем в OuterMore. Можно сказать, это наша философия. Основа наших принципов – идея о том, что истинное, праведное существование всегда достижимо. Для каждого.

Существование достижимо? Спрашиваю я.

– Именно так, Джуниор. Мы формируем свое существование решениями, восприятием и поведением. Такова философия OuterMore. Привычная, спокойная обыденность – худшая тюрьма. Решетки-то не видно. Живя такой жизнью, многому не научишься. А мы хотим, чтобы люди познавали не только новые миры, но и самих себя. Современный человек должен менять статус-кво. Освоение – лишь малая часть всего. Вы понимаете, о чем я? Я предлагаю вам Просветление.

– Вас заставляют это все говорить? – спрашивает Грета. – Можешь не утруждаться.

Я понимаю, что она это серьезно. Грета не из тех, кто дает отпор. Происходящее ей совсем не по нраву.

– Никто меня не заставляет. Знайте, что я обдумывал все гораздо дольше, чем вы. Вы мне нравитесь. Оба. Правда. Я не хочу, чтобы вы чувствовали, будто не контролируете ситуацию. Мне кажется, вам нужно взглянуть на все под другим углом. И я пытаюсь вам в этом помочь. Это моя работа. Я занимаюсь этим дольше, чем вы думаете. Даже не просто работа, а одержимость, миссия, в которую я верю всем сердцем.

Но на вашу жизнь она никак не влияет, ведь так? Спрашиваю я. Не так, как на нашу. Это мы под колпаком.

Грета удивленно поворачивается ко мне и что-то ищет в моих глазах.

– Да, правда, на мою жизнь это, конечно, такого влияния не имеет. Но этот проект… Он – огромная часть моей жизни, как и вашей. Он определит мою карьеру. И да, вы под колпаком. Но и я тоже! Мы вместе через все это пройдем.

– И что дальше? – спрашивает Грета. – Мы сегодня что-нибудь еще узнаем? Ты нам что-нибудь еще расскажешь?

Нервозность, которая исходила от Греты во время первого визита Терренса и которая ощущалась в доме в течение нескольких недель после его отъезда, исчезла. Судя по ее позе – сгорбленные плечи и скрещенные лодыжки, – на этот раз она, судя по всему, смирилась.

– Мне о многом нужно будет поговорить с каждым из вас. Будет несколько этапов, которые нам надо пройти.

Этапы? Какие такие этапы? Спрашиваю я.

– Давайте назовем их «интервью», – говорит Терренс. – Они помогут нам – и вам лично – подготовиться ко всем возможным последствиям.

– Когда? – резко требует Грета.

– Мы начнем завтра, – отвечает Терренс. – Не хочу вас перегружать. На сегодня хороших новостей достаточно. И вас не затруднит принести мне стакан воды перед отъездом, если можно?

Мы с Гретой переглядываемся. Она встает и выходит из комнаты.

Как только она уходит, Терренс достает экран из дипломата. Начинает делать заметки или писать кому-то сообщение. Затем он поднимает экран, направляет его на разные части комнаты.

Он фотографирует. Я уверен, он фотографирует.

– Не обращай внимания, – замечает он. – Просто собираю кое-какую информацию. Не беспокойся. Такова процедура. Можешь посмотреть на меня на секунду?

Я смотрю ему прямо в лицо. Он направляет экран на меня.

Щелк.

Я даже не успеваю возразить.

– Спасибо. А теперь, пока она не вернулась, я хочу с тобой поговорить. Понимаешь, да? Как мужчина с мужчиной. Что Грета тебе рассказала, Джуниор? Только давай честно. Будет лучше, если ты скажешь правду.

Что он имеет в виду? Я не понимаю, на что он намекает. У нас с Гретой нет секретов друг от друга.

Что она мне рассказала? А что она должна была мне рассказать? Спрашиваю я. О чем вы?

Прежде, чем я успеваю что-то еще добавить, Грета возвращается со стаканом и ставит его перед Терренсом.

– Ах да, отлично. Спасибо, Генриетта. С прошлого раза помню, какая из вашего колодца вкусная и холодная вода.

Он выпивает стакан за раз.

– Мне вот что интересно, – говорит он и поворачивается ко мне. – Мне интересно, Джуниор, вспоминаешь ли ты свою жизнь до.

До чего? Спрашиваю я.

– До того, как встретил Грету.

* * *

До того, как встретил Грету. До Греты.

Трудно вспомнить, что было до нее. Да я и не хочу.

То, что было до, не имеет значения.

Важно то, что у меня есть сейчас. Грета – вот, что важно. Она – моя жизнь, мое все. Юность моя была непримечательной, заурядной. Мы все играем какие-то социальные роли, и у меня была своя: посредственная, невыдающаяся, малозначительная. Человеческий аналог ноля.

Я всегда это понимал, но только недавно осознал, что всякий раз, когда размышляю о прошлом, то чувствую, как сильно хочу все забыть. Не хочу к нему возвращаться. Не могу. И думать не могу о тех годах. Только идти вперед. Я равнодушно переносил дни одиночества. Грета все изменила. Благодаря ей моя жизнь обрела цель. Я нашел причину для существования.

Так что я отказываюсь оглядываться назад. Мне и не нужно. Я не собираюсь вспоминать то время только потому, что Терренсу интересно. Я не его питомец, не его игрушка. В тех годах нет ничего, что вызывало бы у меня желание погрузиться в воспоминания и держаться за них. Нам и так достается не слишком-то много места для воспоминаний, так что нет причин тратить его на то, что происходило давным-давно. Тогда я и собою-то не был. Я был кем-то другим – меньше, ничтожней того человека, которым являюсь ныне.

Нельзя утолить отчаяние. Отчаяние не любит одиночества. Отчаяние всегда ищет компанию. Но я отчаяния не чувствую. Не сейчас. Я двигаюсь вперед.

На самом деле, с того времени, до Греты, у меня нет ни одного яркого воспоминания. Все они сливаются в размытый туман.

Наверное, человек вроде меня легко забывает.

* * *

Нас будит громкий стук в дверь. Бум-бум-бум-бум-бум. Я просыпаюсь первым. Сажусь в кровати. Сначала не понимаю, что происходит.

Стук становится легче, нежнее. Вчера мы попрощались с Терренсом в гостиной. Даже не проводили его до двери. Я смотрю на Грету. Она растянулась на животе. Под тонкой простыней мы оба обнажены. Она вздыхает и открывает глаза.

– Который час? – спрашивает она, не поднимая щеки с матраса.

Я всегда считал, что в определенные моменты красота Греты просто сияет, – например, когда она после душа сидит за столом, насытившись ужином, или же с утра, когда я вижу ее с растрепанными волосами и припухшими глазами. Я снова это отмечаю, наблюдая, как она отходит ото сна.

– Еще темно, – говорит она. – Твою мать. Он даже кофе не дал нам выпить.

В дверь снова легонько стучат. Уже не так агрессивно, не так настойчиво. Теперь стук едва слышно.

Да, должно быть, это он, соглашаюсь я. Он разве говорил, что приедет рано?

– Не помню. Но как видишь.

Она перекатывается на спину, подносит руки к лицу, трет припухшие глаза.

Я открою, говорю я.

Встаю, надеваю нижнее белье, шорты. Подхожу к входной двери, и снова раздается стук.

– Я вас разбудил? – спрашивает он.

Да. Который час?

– Половина шестого. Нам сегодня многое предстоит. Я предупреждал.

Не помню никакого предупреждения. Он не упоминал конкретного времени. Хотя это уже и не важно. Он приехал, мы встали.

Входите, говорю я.

На этот раз я веду его на кухню. Предлагаю сесть и включаю лампу над столом. Этот человек многое знает о нас, о нашей жизни, но до сих пор бывал только на крыльце, в ванной и гостиной.

Грета спустится через минуту, говорю я. Кофе?

– Можно только воды.

Грета входит на кухню, когда я наполняю стакан в раковине. На ней привычные шорты и черная майка. Она проходит за моей спиной к кофеварке. Кладет туда ложкой молотый кофе. Несколько раз кашляет, чтобы прочистить горло.

– Доброе утро, – говорит Терренс.

– Доброе, – отвечает она.

Я говорю, что скоро вернусь, и иду в ванную умыться и почистить зубы. Прохожу по коридору несколько шагов, останавливаюсь и прислушиваюсь, надеясь услышать, о чем они разговаривают. Но, как ни странно, они ничего не говорят друг другу. Ни слова.

Когда я возвращаюсь на кухню, кофе капает в кофейник. Грета сидит за столом с пустым выражением лица, перед ней стоит кружка. Она мотает прядь волос на указательный палец.

– Знаешь, Джуниор, – говорит Терренс, – мы с Генриеттой начали интервью. Не против, если мы его продолжим? Вдвоем. А потом я тебя позову.

Но они не разговаривали. Я бы услышал.

Мне оставить вас наедине? Утоняю я.

– Да, так будет лучше.

Грета кивает.

Хорошо, соглашаюсь я. Только налью себе кофе и пойду.

Мы молча ждем, пока приготовится кофе. Машина начинает шипеть, и кофейник становится полным, но я не собираюсь уходить. Мне интересно, почему он хочет проводить интервью по отдельности.

– Нам всего-то нужно минут пятнадцать, – говорит Терренс.

Я наливаю кофе себе и Грете и возвращаю кофейник на место.

Я буду в сарае, говорю я.

* * *

Я много размышляю о дне нашей свадьбы. Наверное, все супруги так делают. Мы с Гретой обручились через три недели и один день после первого разговора, который случился всего через пару месяцев после того, как я увидел ее в первый раз. Мы поженились осенью, церемония была выездная. Ее я тоже часто вспоминаю. День стоял теплый, непривычно теплый для осени. Я снял пиджак. Закатал рукава выше локтей. На Грете было ее любимое платье. Из мягкого хлопка и с красными вертикальными полосками, из-за которых она походила на мятный леденец.

Сама церемония заняла не более десяти минут. Десять минут – и Грета начала жизнь с чистого листа. И я тоже. Мы сделали это вместе. Она сказала, что наконец-то сможет навсегда оставить прошлое позади. А я к тому моменту уже так и сделал. Мне было проще.

Мы стояли, держась за руки. Я не хотел ее отпускать. Нам сказали поцеловать друг друга, мы поцеловались, – и вот мы официально женаты. Стали мужем и женой, которые всегда будут вместе. Пока смерть не разлучит нас. Впервые в жизни будущее стало желанным, и я почувствовал волнение – и в то же время спокойствие. Ведь я обрел что-то настоящее, определенное, и именно этого я и желал.

За новое начало, сказал я Грете. За новую жизнь.

Грета снова поцеловала меня, и я помню, что ее глаза наполнились слезами. Слезами счастья и любви.

* * *

Я вышел из дома, чтобы не мешать интервью. О чем оно будет – не уверен. Обычно мне нравится проводить время в одиночестве в нашем старом сарае. Нет, правда. Не хочу, чтобы Грета думала, будто я ее бросаю, но мне нравится здесь уединяться, выделять время для себя. А сегодня мне кажется, будто меня сюда прогнали.

Сарай я делю только с курами, они совсем не назойливые. Им легко угодить. Что пять минут, что десять, или тридцать, или даже пара часов – в сарае время летит незаметно. Я кидаю курицам объедки с кухни, даю воду, немного зерна – и все, они всегда рады меня видеть. Ну, если не рады, то, по крайней мере, равнодушны. Я даже больше не обращаю внимания на запах. Привык. Здесь я могу побыть собой и, что самое важное, предаваться раздумьям.

Я наполняю кормушку. Смотрю, как куры копаются в земле.

Они любят разбредаться и исследовать сарай. Некоторые сразу набрасываются на зерно. Другие не обращают на него внимания и продолжают беспорядочно ковырять землю когтями, то и дело наклоняя головы, чтобы взглянуть на меня. Временами они выкапывают маленькую букашку и быстро ее съедают.

Я ставлю мешок с зерном к стене и подхожу к единственному окну. Он крошечное и покрыто грязью и пылью. От левого верхнего угла идет трещина. Я плюю на стекло и вытираю его, но лучше видно не становится. Отсюда я могу следить за домом. Из сарая мне видно кухню. Вижу, что Терренс сидит за столом. А где Грета? Может, они уже закончили и она ушла? Не вижу, чтобы его губы двигались. Рядом с моей ногой проходит курица. Я смотрю вниз, легонько топаю. Она отходит к остальным.

Когда поднимаю взгляд обратно к дому, то вижу ее. Вон она. Стоит, все еще на кухне. Просто до этого была вне поля зрения. Ходит туда-сюда. Что-то ревностно говорит, размахивая и жестикулируя руками. Обычно она не такая оживленная. А Терренс просто сидит. Вероятно, что-то записывает на своем экране, точно не могу сказать. Кажется, они ругаются. Я знаю Грету. Знаю ее жесты, язык тела. Со стороны она кажется настроенной очень враждебно.

Я удивлен. Каждый раз, когда Терренс приезжал, Грета с ним только парой слов обменивалась. Меня поражает, что она так свободно разговаривает с ним. С незнакомцем. И что же такое она ему говорит? Неужели держала все в себе, пока ей не удалось остаться с ним наедине? Что ее так разозлило? Она тычет в него пальцем – в Терренса, человека, которого видит всего третий раз в жизни. Человека, которого она едва знает. Он жестом предлагает ей присесть. Но она отказывается. Продолжает стоять и что-то ему выговаривать. Не унимается.

И я наблюдаю за ними до тех пор, пока Грета не уходит из кухни. Что бы ее ни расстроило, что бы они ни обсуждали, разговор получился напряженный. И разрешить конфликт им не удалось.

* * *

Я возвращаюсь в дом. Терренс так и сидит за кухонным столом. Он один, Греты нигде не видно.

– Ты как раз вовремя, Джуниор, – говорит Терренс. – Мы с Гретой буквально только что закончили.

Все в порядке? Спрашиваю я, хотя знаю, что нет. Я же все видел. Ничего не в порядке.

– Да, конечно. Почему ты спрашиваешь?

Я не признаюсь, что наблюдал за ними через крошечное окно сарая, что видел кухню, что все понял по Грете, ведь моя обязанность – знать ее, как облупленную, считывать ее сигналы.

О чем вы говорили?

Он не поднимает взгляда, а продолжает щелкать по экрану:

– Да так, обо всем в целом, ничего особенного.

Правда? Спрашиваю я. Вы знаете Грету?

– Конечно знаю. Как и тебя, Джуниор, – говорит он, опускает экран и смотрит на меня.

Нет, он меня не знает. Совсем.

– Так, а теперь подойди сюда на секунду, – просит он и встает. – Вот, садись, да. Сюда, отлично, спасибо. У тебя когда-нибудь снимали мерки для костюма на заказ? Представь, что как раз это сейчас и происходит, хорошо? Расслабься. Ты что-то напряжен.

Ничего я не напряжен, говорю я. Просто не привык к такому. Что вы делаете?

Терренс подносит ко мне свой экран.

– Снимаю мерки.

Мерки? Зачем? Я думал, это просто интервью. Чтобы узнать меня получше.

– Именно так. А вообще, мы можем делать два дела одновременно. Я могу снимать мерки и в то же время что-то узнавать о тебе. Собирать данные. Так как ты теперь в финальном списке, нам нужна кое-какая информация.

С Греты вы тоже снимали мерки?

– Нет-нет, нужны только твои. А с Гретой мы поболтали, – как бы между делом отвечает он. – Она замечательная. Ты счастливчик. Вот, держи руку вот так.

Поза странная, даже неудобная, но нет смысла возражать. Нужно набраться терпения. Подумать и дождаться подходящего момента.

– Как дела на работе?

Неплохо, говорю я. Работа есть работа. Там ничего особо не меняется.

– У меня такое чувство, что экономика тут у вас немного упадке. Это не в обиду, просто факт. Я знаю, что за последние несколько десятилетий город сильно вырос как раз за счет сельских районов и небольших поселений. Многие в городе забывают, что за его пределами все еще живут люди.

Да, за годы много кто уехал. Мало кто решил остаться. Жизнь здесь тяжелая. Работы мало. Да и уединенность напрягает. Но не всех.

– И, несмотря на это, вы с Гретой решили остаться. Ты так решил?

Никто нас не заставлял, если вы на это намекаете, говорю я. Другой жизни мы не знаем. У нас здесь есть все, что нужно. Грета счастлива тем, что имеет. В другом месте ей жить не понравится.

– Значит, вам повезло.

Я киваю.

– То есть ты все-таки чувствуешь, что это сознательный выбор, верно? Ты решил остаться здесь с Гретой, так?

Я не совсем понимаю, к чему он клонит. Что это вообще за вопрос такой?

Но я снова киваю.

– Это важно. Это связано с тем, над чем мы работаем в OuterMore. Думаю, люди этого не понимают. Они думают, что нам нужны только деньги и прибыль. Но нас интересуют люди, общество, прогресс и свобода воли. И то, как люди могут адаптироваться и выстраивать отношения здоровым образом. Вот в чем наша страсть.

Но компании и правда одержимы деньгами, говорю я. Как иначе?

– Нет, не обязательно. Все дело в развитии. В способности адаптироваться и определять новые пределы человеческих возможностей. Надо помнить, что возможно и обратное. Человеческий потенциал может уменьшаться, регрессировать.

Звучит красиво, но что-то я в это все не верю. Взять хотя бы мою работу. Любое действие направлено на получение прибыли, говорю я.

– Да, с этим не поспоришь. А теперь откинь немного голову. Вот так.

Он заходит мне за спину.

Что вы делаете? Это тоже часть интервью?

– Неофициальная, но да. Пока мы разговариваем, компьютер собирает данные – сколько ты выдыхаешь углекислого газа, к примеру. Как часто ты стрижешься?

Стригусь? Пару раз в год.

– Где?

В смысле «где»? Кто меня стрижет? Я сам. Или прошу Грету. Где она, кстати? Чем занимается? Она чем-то расстроена?

Я чувствую, как он прикладывает экран к основанию моей шеи, прямо под линией волос. Экран теплый, даже немного горячий.

– Извини, – говорит Терренс. – Потерпи немного.

Со сколькими вы так?

– Что, прости? Что ты имеешь в виду?

Со сколькими вы вот так работали? К кому еще приходили в дом и собирали данные?

– К сожалению, я не имею права разглашать эту информацию. Это запрещено. И не без причины. Про тебя рассказывать кому-либо я тоже не имею права. Конфиденциальность, сам понимаешь. Вы с Гретой жили где-нибудь еще?

Ненавижу этот вопрос. Он меня раздражает.

Ни в каком другом доме мы не жили, только здесь, отвечаю я.

– Тебе не кажется, что здесь иногда все слишком спокойно? А Грете?

Нет, говорю я. Я же сказал, нам нравится тишина и уединение.

– Значит, на одиночество не жалуетесь?

Я обдумываю ответ.

Нет, говорю я. Я из тех, кому одиночество по душе.

Я слышу, как он щелкает пальцами по экрану.

– Хорошо. Но если тебя выберут, то все будет по-другому. Тебе предстоит жить с людьми. В тесном контакте, – по крайней мере, первое время. Для тебя это может быть трудно. Но зато во всех жилых помещениях будет климат-контроль.

Ну, выбора-то у меня нет, правда? Как и сейчас. Вы снимаете эти свои мерки, а я сижу и ничего не могу с этим поделать. Так что ничего не попишешь.

Экран медленно двигается от шеи к затылку. Я чувствую и слышу, как он обрабатывает данные. Терренс обходит меня по кругу. Делает все осторожно, основательно.

– Можешь поднять ступни?

Ступни?

– Да, на одну секунду.

Вот так? Я поднимаю ступни. Другого выбора у меня нет, а? Спрашиваю я.

– Знаешь, если можно, выпрями, пожалуйста, ноги. Так лучше считывается. Вот, давай сюда.

Он пододвигает стул, и я кладу на него ноги.

Кажется, это лишнее, говорю я. Я не понимаю.

– Прекрасно.

Зачем это вам?

– Чтобы узнать размер ноги.

И к чему вам мой размер?

– Я следую протоколу. Мы собираем всю нужную информацию. Такова процедура.

А вам бы понравилось, посади вас на мое место? Интересуюсь я.

Он останавливается, смотрит на меня.

– Я все понимаю, Джуниор. Правда. Такое сложно сразу переварить. Конечно, процесс не идеален, но все могло быть и хуже.

Легко вам говорить.

– Нет, я серьезно. Мы могли бы приехать, связать тебя, бросить в фургон и увезти прочь.

Я молчу, потому что не знаю, что ответить.

Он отступает на шаг и расплывается в улыбке.

– Но мы, конечно, никогда так не поступим. Это я так, для сравнения.

А что тут сравнивать, говорю я и чувствую, как внутри нарастает тревога. Альтернативы все равно нет. Сейчас уж точно. Я могу опустить ноги?

– Да, я закончил. Спасибо. Я бы хотел продолжить интервью, если не возражаешь.

Очень даже возражаю. Я бы лучше побыл один или сходил посмотрел, как там Грета.

Но говорю: я налью себе еще кофе.

– Хорошо, прекрасно. Делай все, как обычно.

Я наполняю кружку и снова сажусь за стол. Терренс садится напротив. Он кладет экран между нами, упирается локтями в стол, сводит руки вместе и трет ладони.

– Итак… Ваш дом. Расскажи про него. В каком он был состоянии, когда вы сюда переехали?

Когда мы его только купили?

– Да.

В ужасном. Но мы все понимали. Понимали: надо будет поработать, чтобы можно было тут жить. Так что нам было плевать. Сейчас видите, какой он, а раньше было все намного хуже. Мы все отмыли, покрасили.

– Ты все сам чинил, ремонтировал, строил?

Да, все сам. Все тут ремонтировал да поправлял. Но работа еще не закончена. Постоянно то тут, то там что-то надо сделать.

– Вы сразу въехали в дом?

Сразу после свадьбы, да.

– И дом был пустой?

Ну, почти. Иногда находим какое старье на чердаке или в подвале.

Странный вопрос. Разве дома не пустыми продают? Откуда он знает, что в нашем что-то было?

– В старых домах нередко есть скрытые сюрпризы. Какие воспоминания у тебя сохранились с того времени? Когда вы только начали тут жить.

Помню, что мы были счастливы, говорю я. Счастливы, что у нас теперь есть собственный дом.

– Ты помнишь какие-то конкретные, точные детали? Или всплывают только ощущения?

Любой, если его спросят, может пересказать прошлое в деталях, но это не значит, что все действительно было именно так, отвечаю я.

Я жду, когда он посмотрит мне в глаза.

– Действительно, Джуниор, – говорит он. – Ты прав.

* * *

После того как беседа с Терренсом заканчивается, он следует за мной на улицу и ходит по пятам, пока я занимаюсь делами. Повторяет, чтобы я вел себя «как обычно». Он просто хочет посмотреть. И вот как я могу вести себя «как обычно», если едва знакомый человек стоит над душой, следит за каждым шагом и все записывает?

Я пытаюсь. Стараюсь вести себя, как всегда. Кошу траву, тягаю сорняки. За моими однообразными, рутинными действиями он наблюдает с искренним любопытством и интересом. Один раз отходит подальше от дома, до середины подъездной дорожки, чтобы позвонить кому-то со своего экрана и поговорить без лишних ушей. Вечером Грета и я выходим проводить его на крыльцо, пока он садится в машину. Он говорит, чтобы мы не волновались; что свяжется с нами, когда придет время.

– Надеюсь, только чтобы сообщить хорошие новости, – добавляет он.

Он сделал кучу фотографий, замеров и заметок, но ничего так и не объяснил. Так странно знать, что скоро я, возможно, надолго уеду, отправлюсь куда-то, – считай, в неизвестность.

Но вот что никак не выходит у меня из головы, так это его разговор с Гретой, за которым я следил из сарая. Ни Грета, ни Терренс ни словом о нем не обмолвились. Они думают, что я ничего не знаю.

На ужин Грета готовит рагу. Я слушаю, как она режет лук и обжаривает мясо. Мы ужинаем снаружи.

Отъезд Терренса не принес облегчения, – наоборот, внутри возникла пустота, будто моя связь с Гретой ослабла и надломилась. Я хочу, чтобы все было так, как до его появления, но, размазывая по тарелке подливку куском мяса, понимаю, что это невозможно. Уже ничего не вернуть. И я совсем не голодный. Он уехал, но я чувствую его присутствие, его взгляд, будто он все еще наблюдает за мной. Грета, как и я, едва ли притронулась к еде.

Что ты обо всем этом думаешь? Спрашиваю я.

Она не отвечает. Только давит нарезанную кубиками морковь, превращая ее в пюре.

Грета?

– Да? Что?

Ты что же, ничего не ответишь? Ты расстроилась? Не понимаю, что могло тебя расстроить. Но давай поговорим.

– Я не расстроена. Я просто сижу и молчу. Это не значит, что я расстроена. Молчание бывает разное. Сейчас, например, я молчу, потому что думаю.

Но разве ты не считаешь…

– Мы можем хоть раз спокойно поужинать? Без всяких разговоров? И без всяких расспросов?

Думаешь, так лучше?

– Иногда мне кажется, что ты в состоянии понять только то, что происходит в настоящий момент у тебя под носом. Я не могу взять и забыть, какой наша жизнь была раньше, даже если сейчас все по-другому. Не всегда все было просто. Почему ты не можешь просто это признать?

Она встает и уносит тарелку в дом.

* * *

Даже по прошествии трех бессонных ночей я все еще зациклен на визите Терренса. Слишком много думаю о нем. Нужно выбросить все мысли из головы. Забыть про Терренса, про OuterMore и Освоение.

Пока что у меня получается. Получается сосредоточиться на других занятиях. А вот у Греты – нет. Она извинилась за то, что разозлилась и ушла из-за стола, но ее слова прозвучали не очень-то искренне. Ничего страшного, все равно сказал я. У Греты не выходит контролировать свои эмоции. Я пытался с ней об этом поговорить, но она всегда отвечает односложно и меняет тему.

Вот почему я беспокоюсь о Грете, а не о себе. Я заверил ее, что со мной все хорошо. Стараюсь помочь ей, делаю все, что в моих силах, чтобы развеять ее тревоги.

Но я заметил, что с последнего визита Терренса в ней что-то изменилось. Так, самую малость. Она не похожа на привычную себя. Что-то не так. Прошлой ночью я зашел в нашу спальню; она стояла у окна. Не слышала и не знала, что я вошел. Она просто стояла. Ко мне спиной. Смотрела на улицу, положив одну руку на оконную раму. Я смотрел на нее, пока она смотрела в окно, и, должно быть, мы стояли так больше минуты; затем я сделал шаг, половица скрипнула, она услышала и обернулась.

Она подошла ко мне, взяла за руку и потянула в постель. Сняла с меня одежду и села сверху. Мы занялись сексом. Все произошло быстро. Когда все закончилось, она, не говоря ни слова, скатилась с меня на свою сторону кровати. И накрываться простыней не стала. Уснула. А я – нет. Я не сомкнул глаз.

Одна и та же новость может оказаться хорошей для одного человека и плохой для другого. Интересно, изменилась ли жизнь других, попавших в финальный список? Растревожены ли они так же, как и мы? И сколько вообще людей в списке? Где они живут? Терренс многое нам не рассказал. За два долгих года я подготовил кучу вопросов, но когда он наконец сел передо мной, все они вылетели из головы.

Если Грету беспокоит мой отъезд, то я понимаю. Если бы она так и сказала, я бы все понял. Я хочу, чтобы она была честна со мной. Открылась мне. Поговорила со мной. Объяснила, что чувствует. Потому что по-другому у меня не получится. Не буду же я гадать. И мы должны пройти через сложности вместе, а не по отдельности.

Я знаю, что по характеру она тихая, сдержанная, молчаливая. Но если она все расскажет мне, доверится, я смогу ей помочь. Я в этом уверен.

* * *

Дом у нас есть благодаря Грете. Полностью ее заслуга. Это она нашла его. Раньше, в начале отношений, мы много разговаривали. Тогда нам не терпелось как можно больше узнать друг о друге. Только это и делали: болтали, слушали, познавали друг друга, взаимодействовали, наблюдали. Все это требует времени. Я пытаюсь вспомнить ранние моменты, долго и упорно размышляю над ними.

Как раз-таки Грета убедила меня пойти работать на кормозавод много лет назад, и я все еще там работаю. Очень хорошо помню этот момент. Она не заставляла. Мы заговорили о работе вскоре после того, как поженились. Если бы она приказала устроиться на работу, кто знает, может, я бы не послушал. Сделал бы наперекор. А так я поделился, что познакомился с мистером Флаурсом, владельцем мельницы, и он предложил мне работу. Мы обсудили, подходит ли мне эта работа и подходящий ли момент.

– Предложение неплохое. Стабильная физическая работа, да и завод вряд ли закроется. Зарплата нормальная. Минусов как таковых и нет.

Мы лежали на траве, в прохладной тени.

Ага, сказал я.

Мы лежали на спине, заложив руки за голову, и смотрели в небо, соприкасаясь только ступнями.

Говорили о всякой всячине, но в основном о будущем, что с нами будем через много лет. Нам нравилось думать о том, что еще не случилось, а не о том, что произошло.

– Тебе нужна работа. Но принимать решение должен ты сам, – сказала она. – Если во всем полагаться на других, хорошим это не закончится. Так что выбор за тобой, а не за мной.

Вот как тогда протекали наши беседы. Диалогами. Мы открывались друг другу. Интересовались мнением. Поддерживали.

Что бы ты сделала на моем месте? Спросил я.

– Я бы согласилась на работу. Честный труд, достойная зарплата. Хороший опыт. Но вообще-то неважно, что бы я сделала. Не мне предложили работу. Задай себе вопрос: чего я хочу?

В каком смысле? Уточнил я.

– Еще раз. Задумайся, чего ты хочешь?

Тогда я поцеловал ее. Она закрыла глаза. Я могу представить этот момент во всех красках, когда пожелаю, и прокручиваю его снова и снова. Думаю, именно про такие детали Терренс и спрашивал. Но рассказывать ему про это воспоминание не буду. Не хочу.

Всем, что сейчас имею, – работой, домом, жизнью – я обязан жене. Абсолютно всем. Я тот, кто я есть, благодаря Грете. Надо помнить об этом. И никогда не забывать. Временами она бывает странной, раздражительной, непредсказуемой, а в последнее время еще и замкнутой. Но она поддерживала меня во всем. Вот для чего нужны отношения: для взаимной поддержки и принятия. Никто не понимает меня так, как она. А это что-то да значит.

Для меня это самое главное.

* * *

Очередная бессонная ночь. Во всяком случае, для меня. Полагаю, этого и следовало ожидать. Когда я открываю глаза, Грета уже бодрствует. Она лежит на боку и смотрит на меня. Прошло больше недели с последнего приезда Терренса.

– Сегодня будет еще жарче, – говорит она. – Ты как? Не беспокоит? Спать не мешает?

Жара, ты имеешь виду? Спрашиваю я.

– Ага.

Я перекатываюсь на спину, опускаю ноги на пол и встаю. Потягиваюсь, дважды прокашливаюсь. Я рад, что она говорит, задает вопросы. Приятная перемена. Как в старые добрые времена.

Чувствую, что душновато, отвечаю я. Как и ты, прогноз знаю, но вообще-то уже привык. Здесь всегда жарко. Мне не мешает. Чем больше думаешь о жаре, тем сложнее ее выносить.

– Тебе здесь нравится?

Я оборачиваюсь. Она все еще смотрит на меня.

Конечно. Это мой дом.

– Да, дом. Но ты здесь счастлив?

Почему ты спрашиваешь об этом, Грета? Конечно, я счастлив. А ты?

– Джуниор, ты на все готов ради меня?

Что? Спрашиваю я.

Я и так ее слушал, но теперь я весь внимание.

– Люди вообще когда-нибудь задаются вопросом, зачем они женятся? Что я для тебя значу? А мы? Кто я для тебя?

Ты – моя жена. Мы вместе живем. Может быть, я не понимаю вопроса.

– Расскажи о нашей свадьбе.

Серьезно? Из всех вопросов, что она могла задать, она выбрала этот. Я чувствую облегчение. Как будто внутри открылся клапан. Я знаю ответ на этот вопрос. Воспоминание такое четкое.

Замечательный был день, говорю я, усаживаясь обратно на кровать. Я часто о нем думаю. Я все-все могу тебе про него рассказать.

Грета никак не отзывается на мои слова. Вместо этого она смотрит на меня. Я отвожу взгляд.

– Я ведь могу всем с тобой поделиться, да? – спрашивает она.

Да, конечно.

Грета никогда не была особенно разговорчивой, и если у нее возникает желание, то, я считаю, лучше ее поддержать. Особенно сейчас.

Ты хочешь поговорить об OuterMore и моем отъезде, я прав?

– Нет, не об этом. Не хочу об этом. Хочу поговорить о нас.

Думаю, у нас все хорошо, говорю я.

– Послушай, – она касается моей руки. – Я просто хочу поговорить, хорошо? Я не жду от тебя ответов или какого-то решения. Мне просто нужно выразить, что чувствую.

Не думаю, что так стоит вести разговор, но все же согласно киваю. Если она думает, что это поможет, надо дать ей попробовать.

– Мы женаты уже семь лет. Кажется, долго, но на самом деле нет. Я знаю, все изменилось с тех пор, как два года назад к нам приехал Терренс, но я все чаще задумываюсь о том, что было до его приезда. Звучит так, будто в прошлом случалось что-то страшное или серьезное. Но нет, ты никогда не поднимал на меня руку, не изменял. Не подумай, я тебя ни в чем не обвиняю и не осуждаю. Я думаю о нас, о наших отношениях и о нашей жизни здесь, в глуши. Иногда задаюсь вопросом, что из себя представляет город и как там живется. Я ведь нигде не была. Мысль о поездке пугает и волнует меня, и я знаю, что ты точно никогда не захочешь посетить город. Раньше я с тобой этим никогда не делилась, потому что мне трудно поднимать такие темы. Но, если честно, так приятно выговориться.

Все время она разглядывала свои руки, обращалась к ним, но теперь подняла голову и смотрит на меня.

Тебе не понравится город, Грета, говорю я. Там шумно, грязно, куча людей вокруг. А здесь все родное. Нет, я понимаю, иногда помечтать можно. Это нормально. Но жить там? Тебе точно не по душе такое. Здесь ты в своей стихии. Здесь твой дом.

Сначала она ничего не отвечает. По выражению лица непонятно, о чем она думает.

– О чем ты больше думаешь, Джуниор? О прошлом? Или о будущем?

Мне нужно обдумать ответ. Дело в том, что больше я думаю о будущем, но не знаю, это ли она хочет услышать.

Она вздыхает:

– Забудь. Извини, не хотела изливать душу и забрасывать тебя вопросами с утра пораньше.

Нет, все в порядке, говорю я. Не извиняйся. Тебе не нужно извиняться. Ты всегда можешь со мной поговорить. Я хочу, чтобы ты со мной говорила.

Она улыбается. Впервые за долгое время она тепло улыбается моим словам.

– Если тебе кажется, что в последнее время я отдалилась от тебя, то не думай, что я специально. Ты ни в чем не виноват. Просто все так странно. Я делаю все, что в моих силах. Правда.

Я знаю.

– Я понятия не имею, чего ожидать. Да и откуда мне знать? Многое навалилось. – Она снова смотрит на меня. – Кто знает, когда мы увидим Терренса в следующий раз. Но когда он приедет, то…

То что? Спрашиваю я.

– Ничего. Я не должна… Мне нельзя… Не стоит мне ничего говорить. Терренс безобиден, вот и все. Я хочу, чтобы ты это знал.

Откуда ты знаешь? Откуда ты знаешь, что он безобиден?

– Для меня это очевидно. Все, забудь. Мы сейчас говорим о нас, о наших отношениях. И да, у нас был трудный период, но знай: я стараюсь.

Не знаю, что на это ответить. Кажется, впервые за несколько недель, а то и лет, у нас состоялся такой открытый и честный разговор. Я иду к окну и, проходя мимо, касаюсь ее плеча. В сарае все спокойно. Приятно вставать рано.

Пойду приготовлю кофе, говорю я, выходя из комнаты.

Она не отвечает.

Я ставлю кофе вариться и кричу Грете, не приготовить ли ей чего-нибудь, пока я на кухне. Жду, но ответа снова нет. Возможно, она снова легла спать. Я засовываю хлеб в тостер. Грета любит черный кофе и хрустящие тосты. Без масла. Она и холодными их съест.

Я несу тосты и кружку кофе в спальню.

Вот, говорю я, заходя в комнату. Оставлю тебе тут. Позавтракаешь, когда захочешь.

– Спасибо, – отзывается она.

Я выхожу из спальни, иду по коридору в ванную. Включаю воду. Мне не обязательно было приносить ей завтрак в постель. Но я хотел сделать ей приятно. Показать свою заботу. Я обдаю лицо пригоршней холодной воды и тут слышу ее крик.

– Джуниор!

В чем дело? Спрашиваю я и бегу в спальню. Она стоит у окна. Тарелка с нетронутым тостом стоит на тумбе.

– Смотри, – говорит она.

Я сразу все понимаю. Он здесь. Вернулся.

– Почему он вернулся так скоро? – говорит она, но обращается будто не ко мне.

Она накидывает рубашку, и мы спускаемся по лестнице. Ждем у двери. Я уставился в пол. Мы слышим, как закрывается дверца машины, как он поднимается на крыльцо. Мы ждем стука.

Тук-тук-тук-тук-тук.

Грета открывает дверь, и за ней стоит Терренс. В костюме, улыбается. В руке у него дипломат, а рядом – большой чемодан на колесиках. Чемодан раньше он с собой не привозил. Он вытирает лоб маленьким платком в горошек.

Ну, говорю я, и почему вы здесь?

– Тебя отобрали, Джуниор. Выбрали. Ты полетишь. Примешь участие в Освоении.

* * *

Мы снова в гостиной. Терренс достал свой экран, но не для заметок: он включил диктофон. Грета сидит, уставившись на свои руки. Я уже привык видеть ее в такой позе. Не нравится она мне. Сердце забилось быстрее.

Обязательно все записывать? Спрашиваю я.

– К сожалению, да. Таковы правила.

Не знаю, что вы хотите от меня услышать, говорю я. Не сказать чтобы я мечтал об этом.

– Послушай, мы не отбираем людей, с которыми не возникнет сложностей, или тех, кто очень хочет полететь. Лотерея не так работает. Она основана на случайном выборе. Как мы можем решить, кто полетит, а кто останется: человек, у которого есть ребенок, или человек, у которого, скажем, пожилой родитель на попечении? Близких выбранного человека обеспечат всем необходимым, о них хорошо позаботятся.

Вот этого я и не понимаю. Почему не послать тех, кто хочет?

– Джуниор, мы это уже обсуждали. Доверься нам. Из добровольцев выстроились бы очереди. Чтобы получить более глубокое представление о жизни в космосе, нам нужно сделать выборку максимально случайной. Может оказаться и так, что в следующей волне, когда переселение будет окончательным, полетят все желающие. И они уже не вернутся. Но сейчас мы лишь проводим исследование, пытаемся все понять. Вы слышали про воинскую обязанность в годы старых войн? Если призывают, отказаться нельзя. Надо идти воевать. Воевать, а не участвовать в прекрасном, удивительном и прогрессивном Освоении.

Безумие, говорю я. По-моему, это неправильно.

Мне все кажется, стоит послать кого-то другого. И почему это Терренс всегда приезжает один?

Он отворачивается от меня.

– Как ты себя чувствуешь, Генриетта?

– Замечательно, – говорит она и впервые поднимает глаза, чтобы встретиться с ним взглядом. – Просто замечательно.

– Похоже, тебя совсем не удивили новости.

В его голосе слышится холодная твердость, спокойствие. Мне это не по нраву.

– Ты прав, Терренс, я совсем не удивлена.

– Все будет хорошо. Вот увидите. Я так рад за вас, за вас обоих. Вы – часть истории. Если у вас есть какие-то вопросы, я готов отвечать на них столько, сколько потребуется. Но сейчас вам, наверное, нужно время, чтобы все обдумать. Так что, если у вас ко мне нет ничего срочного, я вас покину. Но еще вернусь.

– Зачем чемодан? – быстро спрашивает Грета. – Раньше его не было.

Теперь я вижу, какой изможденной она выглядит: под глазами появились круги, и взгляд потяжелел.

– Ну, как я уже сказал, я ухожу. Но вернусь. И ненадолго останусь.

У нас? Спрашиваю я.

– Да. Вы, наверное, посчитаете, что я навязываюсь, но, учитывая наше положение, это абсолютно необходимо. Если вы помните, во время первого визита я показывал вам документы; в них говорилось, что мне придется временно пожить с вами, если Джуниора выберут.

– Не помню такого, – говорит Грета. – Я точно уверена: мы это ни разу это не обсуждали. Почему тебе придется пожить здесь?

Я тоже ничего не помню такого, добавляю я.

– Так бывает, – говорит он. – Во время первого визита вас огорошил большой поток информации. Трудно запомнить детали, когда получаешь хорошие новости.

– Так почему тебе придется пожить здесь, Терренс? – требует ответа Грета.

– Потому что так надо, Генриетта, – отрезает он. Затем продолжает обычным, сверх меры дружелюбным голосом: – Нам многое нужно успеть, поэтому важно, чтобы вы сотрудничали. Я вернусь. А пока вам стоит побыть наедине несколько дней. Советую закатить праздник! Больше никаких беспокойств или размышлений о том, что будет дальше. Все официально! Вы станете частью масштабного и важного проекта. Это не сон. Это реальность.

* * *

Что ты делаешь? Спрашиваю я. Знаю, ситуация напряженная, но ты уже больше часа в одиночестве бродишь туда-сюда.

После ухода Терренса Грета поднялась наверх, в комнату в конце коридора – в комнату для гостей. Я остался в гостиной, слушал, как она топает по полу, а потом решил подняться и разобраться.

– Пытаюсь все тут разгрести, прибраться. Половину можно просто выбросить. Ненавижу этот беспорядок. Один мусор. Он давит на меня. Когда мы успели накопить столько хлама? Мы же здесь всего ничего живем. А вот барахло и дерьмо тут, кажется, лет двадцать копилось.

Не все здесь мусор, говорю я Грете.

– Вообще-то все, – возражает она.

Почему так важно именно сейчас прибирать эту комнату? Спрашиваю я. Я надеялся поговорить с тобой о том, что ты чувствуешь.

– Ты надеялся поговорить о том, что я чувствую? Серьезно?

Да. Почему ты так удивляешься?

– На тебя не похоже, – отвечает она.

Что ж, учитывая сложившуюся ситуацию, нам есть что обсудить.

– И да, и нет. Все решено. Вряд ли разговор что-то изменит.

Грета, говорю я, делая к ней шаг. Я за тебя переживаю.

Выражение ее лица меняется, становится мягче.

– Почему?

Я переживаю, что оставляю тебя одну. О том, что ты будешь делать, пока меня не будет.

Я не говорю ей всего. Не говорю, что переживаю, как мой отъезд скажется на наших отношениях. Меня ведь долго не будет. А другой жизни я не знаю.

– Твое лицо, – говорит она. – Ты покраснел.

Я пытаюсь тебе объяснить, отмахиваюсь я. Мне все это не нравится.

– Поверь, тебе не о чем беспокоиться.

Я тебя не понимаю. Ты ведешь себя так, будто это какой-то пустяк, будто мы получаем такие известия каждый день. Я улетаю! Неужели ты не понимаешь?

Теперь я чувствую, как багровеет лицо. Чувствую, как пульсирует и приливает кровь. Это неприятно. То есть первое, что она сделала, – поднялась в комнату, подальше от меня, и начала разбирать старые вещи. Вот что меня больше всего огорчает. Чем больше я об этом думаю, тем больше расстраиваюсь.

– Я веду себя так, как должна, ясно? Или я должна была подготовиться заранее? Я реагирую и пытаюсь во всем разобраться по ходу дела. Вот и все. Если ты этого не понимаешь, я ничем не могу помочь.

У нас осталось всего пара дней наедине, потом такой возможности еще долго не представится. Терренс сказал, что мы должны праздновать. Радоваться каждой проведенной вместе минуте. Давай хотя бы попробуем…

– Попробуем что?

Не знаю, говорю я. Попробуем насладиться последними деньками? По полной. У нас не так уж и много времени, чтобы побыть вместе.

– У меня в голове сейчас столько вопросов; вопросов, сомнений и тревог, ты даже не можешь себе представить. И я решила: лучше уж провести сегодняшний вечер с пользой, продуктивно, а не гадать, что произойдет дальше, какими последствиями все это для нас обернется.

Какие вопросы? Спрашиваю я, сажусь на пол и притягиваю ее к себе. Расскажи мне. У меня тоже много вопросов.

Вокруг нас – коробки и кучи вещей. Она выглядит такой измотанной, напряженной. Я кладу руку ей на колено.

Я не хочу ссориться, говорю я.

– Было время, когда мы вообще не ссорились. В самом начале. Ты вряд ли помнишь.

Я обдумываю ее слова, но не отвечаю.

– Я ведь даже не хочу убираться. Просто хочу занять руки, хотя бы ненадолго. Не знаю. Я не ожидала, что все случится так быстро. Но больше всего меня беспокоит то, что он будет у нас гостить. Почему он не сказал об этом раньше?

Я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее. Она подставляет мне щеку, а не губы.

– В такую комнату неприлично селить гостей.

Я закрываю глаза и отстраняюсь от нее.

Меня не заботит Терренс, Грета. А вот ты – да. Мне все равно, будет ему здесь удобно или тесно.

– Я все равно давно собиралась тут прибраться. Мне кажется, если мы будем сидеть и дискутировать, мне это никак не поможет. Для меня ничего не изменится. Ты понимаешь? Нет, естественно, не понимаешь. Вот что я осознала. Для меня ничего не изменится.

Все в порядке, говорю я. Понимаю, что мы разные. И по-разному свыкаемся с переменами. Но Терренсу будет плевать, как выглядит его комната. Я не хочу, чтобы ты переживала из-за Терренса.

– Да не переживаю я из-за Терренса! Я переживаю обо всем. Мне тяжело, Джуниор!

Это все из-за него, думаю я. Мы ни о чем у судьбы не просили.

– Он будет тут жить, а я даже не знаю, что вообще тут лежит. Они явно тебе не нужны.

Она двигается быстро и энергично, – значит, расстроилась и злится. Я смотрю на перчатки, которые она держит в руках.

Я много работаю: поднимаю всякое, сортирую. Вот доказательство. Эти самые старые перчатки. Я полностью протер на них ладони всего за пару месяцев. Понятия не имею, что меня сподвигло оставить их, спрятать, они ведь износились. Зачем мне их хранить?

– Смотри, на ладонях и пальцах дырки. А воняют как.

Нет, говорю я. Оставь их. Лучше, когда перчатки старые. Ненавижу разнашивать новые.

– Но ты их носить не будешь.

Откуда ты знаешь? Вдруг понадобятся. К тому же, здесь все хранит воспоминания.

– Потому-то у нас столько хлама и набирается. Если следовать твоей логике, то ничего нельзя выкидывать. Это ненормально. Нам подвернулся шанс навести порядок, прибраться в доме, выбросить старье. Почему ты упрямишься?

А мне кажется, это шанс выбросить мои вещи, мои воспоминания. Шанс обычно означает возможность сделать что-то хорошее. Если я что-то не выкинул и оставил здесь, значит, на то была причина.

– Ты же понимаешь, что я не об этом.

Разве?

– Мы в эту комнату уже не заходим. Посмотри, сколько коробок. Я понятия не имею, что в них.

Ты собираешься все коробки сегодня разобрать? Уже поздно.

– Нет. Не знаю. Но раз уж начала.

Послушай, я не хочу, чтобы ты что-то из этого выбрасывала, говорю я, повышая голос. Это мои вещи, и если ты просто все выбросишь, то я никогда не узнаю, что… что…

Я не могу закончить мысль. Не могу подобрать слов и не знаю, почему чувствую такую привязанность.

Эти вещи мне могут понадобиться, ясно? Говорю я.

Ее удивляет мой резкий и жесткий тон, я это вижу. Меня тоже. Я редко так с ней разговариваю.

– Да что с тобой такое? Чего завелся?

Ничего. И я не завелся.

– Завелся. Ты кричишь. Ты не должен кричать.

Я не кричу, просто немного растерян. Не знаю, почему ты так себя ведешь. И почему именно сегодня.

– Тебе надо успокоиться. Я ничего такого не делаю, не пытаюсь ничего устроить. Всего лишь хочу избавиться от беспорядка и освободить комнату. А вот ты…

Я думал, мы тихо и спокойно проведем вечер. Отпразднуем. Я так понимаю, можно об этом забыть. Раз уж ты здесь уединилась, занялась уборкой. Каждая вещь много для меня значит. Каждая!

Грета поднимается. Отворачивается от меня. Отодвигает коробку и заходит в кладовую.

– Тихо и спокойно проведем вечер, хм. Прямо как в старые добрые времена, да? – В ее голосе слышится насмешка. Насмешка и гнев.

Что, прости?

– Забудь, – отвечает она и принимается за коробки.

Да, вещи здесь годами лежат. Но они – не мусор. Они делают меня тем, кто я есть. Это мои воспоминания. Неправильно это – выбрасывать все только потому, что она не в настроении.

Я прожил с Гретой много лет. Как я сохраню свое «Я» без всего материального? Почему она хочет забыть? Почему она хочет забыть нас?

Я наблюдаю, как она ползает на четвереньках, пытаясь отодвинуть несколько коробок в сторону, чтобы забраться поглубже в кладовую. Она вытаскивает из кучи несколько больших ящиков и две обувные коробки, двигает их к стене. Солнце клонится к закату, и в комнате темнеет. Грета поднимает головной фонарь. Она включает его, но не надевает. Только нагибается, исчезая в глубине кладовой.

– А-а-а! – взвизгивает она и выскакивает обратно с закрытыми глазами. – Ты видел? Вон там. Внутри.

Я беру у нее фонарь и вхожу в кладовую. Направляю луч в угол. Вижу жука рядом со старой рубашкой. Он в луче света, не двигается. Я не отвожу фонарь, наклоняюсь, чтобы рассмотреть поближе. От одного его вида у меня… дух захватывает. Это что-то новенькое.

Черт, говорю я. Это странно. Никогда таких не видел.

– Он такой большой, – говорит она. – Они с каждым разом все больше. Я думала, их много лет назад уничтожили, избавились от них во всей округе.

Разве? Не знаю, говорю я. Не помню.

Он ничего не делает. Вообще ничего. И притягивает взгляд. Притяжение очень сильное. Почти гипнотическое. У него длинные тонкие усики, они подергиваются. Он не испуган и не нервничает; наоборот, спокоен, будто все понимает и ко всему готов.

– Только нашествия паразитов нам не хватало. Они в стены залезут. Должно быть, приползли с полей канолы.

Какое это нашествие? Говорю я. Он всего один.

– Один – уже много, – отвечает она.

Почему он не двигается? Думаю я. Почему не убегает, не прячется?

Не могу оторвать глаз от этого огромного насекомого. Я ничего не знаю об этих существах. Совсем ничего. Ничегошеньки. Как же так? Он живет в моем доме, в тех же комнатах, что и я. А я ни сном ни духом.

– Надо проверить, нет ли других под кроватью.

А затем я чувствую, как она легонько тыкает меня в спину ногой.

– Джуниор? Ты двигаться собираешься? На что ты там уставился? Что ты делаешь?

Не знаю, говорю я. Но не волнуйся, я с ним разберусь.

– Хорошо, ладно. Потому что я приближаться к нему не хочу. На сегодня хватит с меня. Я иду спать. А ты вынеси этого жука на улицу.

Тебе надо отдохнуть, отвечаю я.

Она уходит, а я все еще смотрю на жука. У него блестящее черное тельце с желтоватыми полосами. Он довольно крупный, сантиметров пять в длину. Усики примерно в два раза длиннее тела. Но самое внушительное – рога на голове. Два растут по бокам и один вверх по середке.

И тут я вспоминаю. Жук-носорог. Вот как их называют.

Грета что-то бормочет у двери, но я ее не слышу.

Ага, отвечаю я, даже не оборачиваясь. Беспокоиться не о чем. Я с ним разберусь.

* * *

Я проснулся до будильника. И какое-то время лежал без движения рядом с Гретой. Мы лежали вдвоем. Она не храпит, но я слышу ее дыхание и знаю, что она спит как убитая. Ее рот открыт. Я наклоняюсь и целую ее в лоб, в мягкую точку над левой бровью. Она закрывает рот, сглатывает один раз, но не открывает глаз. Я встаю, спускаюсь вниз.

Увидев прошлым вечером жука, я по какой-то причине оживился; в голове прояснилось, и я вынырнул из своей нарциссической, эгоистичной истерии. Я не мог понять, как этот жук оказался в доме, что он тут делал. Откуда он взялся? Как жил в полном одиночестве в этой темной кладовке? Как долго он там просидел? Почему не шевелился? Почему не попытался сбежать? Он вообще понимал, что с ним происходит? Все эти неясности не только потрясли, но и успокоили меня.

Я долго смотрел на него. Не знаю, сколько точно. Наблюдал. А потом пошел спать.

И хотя мне спалось крепко, я чувствовал, как Грета всю ночь ворочалась, то вставала, то опять ложилась, будто на нее перекинулась моя бессонница. Помню, как она стояла у окна посреди ночи и смотрела на сарай и поле за домом.

Бедная Грета. Ей тяжело. Я ставлю кофе и сажусь со своим экраном в руках, бесцельно листая ленту. Надкусываю кусок сыра из холодильника и включаю прогноз погоды. Больше солнца и жары. Высокая влажность. И снова высокий индекс ультрафиолетового излучения. Как и каждый день, вероятность грозы вечером – сорок процентов.

Надо сходить в сарай, проверить кур перед работой. В такие жаркие дни чем раньше все сделаешь, тем лучше. Я наливаю Грете кофе и несу его наверх. Ее нет в комнате. Шумит душ. Я открываю дверь ванной и заглядываю внутрь.

Мне пора на работу, говорю я. Как спалось?

Она не отвечает. Скорее всего, не слышит из-за воды. Наверное, моет голову. Я оставляю кружку на раковине.

Тогда я поехал, говорю я.

Ответа нет.

* * *

Обычно после смены на заводе я стараюсь быстрее добраться домой. Но не сегодня. А стоило бы. Сегодня я в последний раз могу побыть наедине с Гретой, и кто знает, когда еще представится такая возможность. Не могу объяснить, почему не спешу. Просто не готов вернуться. Хочется покататься по округе без цели, просто так, чтобы в кои-то веки никто не указывал, что и как делать.

Когда я дома, Грета всегда что-то просит меня сделать; постоянно находит мелкие задания, если у меня выдается свободная минутка. Ей не нравится, когда я бездельничаю. На мне – все ремонтные работы по дому, даже те, которые мне не по душе. Редко бывает, чтобы я сидел без занятия.

Я отправляю Грете сообщение:

«Придется задержаться на работе. Поем, когда вернусь. Можешь ужинать без меня».

Не люблю лгать, особенно Грете. Да и редко это делаю, почти никогда. Но это крошечная, невинная ложь. По большому счету совсем несущественная. Для ее же блага. Правда бы ее ранила.

Проселочные дороги никто не ремонтирует, так что они трескаются, крошатся и разрушаются. Грустно. Видимо, на ремонт дорог нет денег, а если бы и были, вряд ли кто-то стал бы заморачиваться. Наши дороги разваливаются не от чрезмерного использования, а потому, что их забросили.

Знаю, Терренс постоянно говорит, что я должен радоваться и ликовать, ведь возможность слетать в космос выпадает раз в жизни. Но что-то восторга я не ощущаю. Возможность прекрасная. Умом я это понимаю. Так почему у меня ощущение, что это конец?

Может, дело во мне. Со мной что-то не так.

Подчиняясь мимолётному порыву, я останавливаю пикап на обочине и выхожу. Небо испещрено красновато-розовыми, прозрачными, тонкими облаками. Солнце клонится к горизонту, но еще не зашло. Великолепное зрелище. У меня возникает странное желание прогуляться прямо тут, по полю, просто потому, что могу.

Канола уже зацвела. Стебли высятся над головой метра на три, отчего мне кажется, что я глубоко под водой. Желтые листья яркие, словно отливают неоном. Слышится шум – почти незаметный, но если забраться вот так, в самую гущу, можно различить приглушенное жужжание членистоногих.

Я не ищу чего-то конкретного. Просто иду в глубь поля, меня касаются цветы канолы. Забравшись так далеко, я уже не вижу машины. Мне здесь нравится; нравится прятаться под покровом растений. Никто не знает, где я. Хочется снять сапоги и носки, что я и делаю. Несу их в одной руке. Как же приятно ступать босыми ногами по земле.

Темнеет, но я еще не готов возвращаться. Понимаю, что оттягиваю неизбежное, но продолжаю идти вперед, раздвигая растения свободной рукой.

Время от времени останавливаюсь, чтобы посмотреть на небо, на сумерки. Вот и прошел еще один день. И тогда я вижу его: он идет с юга, заполняет собой небо над головой. А потом чувствую. Дым.

Он вздымается плотным облаком. Я прибавляю шаг, потом бегу. Внезапно дым начинает валить отовсюду, закрывая небо. Пламя, похоже, огромное, раз дыма так много. На этом поле есть амбар. Должно быть, он и горит.

Мне говорили, что эти старые амбары – артефакты прежней жизни, в которой все было по-другому. Их нужно содержать. Их нужно ремонтировать. Будет весьма трагично, если амбар на этом поле сгорит. Канет в Лету, как и несколько других. Я снимаю рубашку и обматываю ею лицо, делаю маску. Из-за дыма трудно что-то разглядеть.

За последний год пожары в амбарах участились. Все спорят, кто же их поджигает. Может, так выражают свой протест пожилые фермеры, у которых забрали земли? Или производственные корпорации уничтожают оставшиеся амбары, чтобы освободить место и засеять все канолой? Кто бы это ни был, ничего хорошего в этом нет. В наших краях пожары – опасная вещь. Они быстро распространяются и бушуют днями.

Я замечаю огонь. Амбар весь объят пламенем. Жар неимоверный. Возможно, я смогу помочь. Возможно, мне удастся как-то потушить огонь или, по крайней мере, не дать ему разгореться, пока не прибудет помощь.

Надо было поехать домой к Грете и провести с ней спокойный вечер. Зря я сюда пришел. Дело плохо. Ну, пришел – так пришел. Куда теперь денусь. Еще неделю назад я бы развернулся и сбежал. Но я изменился. Я чувствую, как растет чувство долга, и понимаю, что помочь сейчас – тоже мой долг. Не могу стоять и наблюдать со стороны. Я должен быть храбрым, взять все под контроль. Должен действовать. Я делаю глубокий вдох и бегу к огню.

Делаю шесть или семь шагов, и тут кто-то ударяет меня по спине. Я беспомощно падаю лицом вперед. Плечо утыкается во что-то твердое – камень. Лбом врезаюсь в землю; от удара весь воздух выбивает из легких. На меня что-то наваливается. Или кто-то. Я хватаю ртом воздух. И не могу пошевелиться.

Что случилось? Это человек. На мне человек? Кто это? Кто меня ударил? Должно быть, кто-то следил за мной. Боль сильная и жгучая. На языке вкус крови. Похоже, разбил губу, когда упал. Я пытаюсь сплюнуть, но лицо слишком близко к земле. В спину упирается колено или локоть, прижимает меня к земле. Я стараюсь проморгаться, но ничего не вижу. Зрение возвращается не сразу. Мне удается чуть оторвать голову от земли, и я замечаю впереди человека. Другого, не того, который меня держит. Мужчина в костюме и перчатках. С кем-то разговаривает.

– Не двигайся, – говорит он. – Держи его. Не дай ему пошевелиться.

Тот, кто держит меня, отвечает:

– Мне пришлось. Выбора не было.

– Это для твоего же блага, – говорит человек в костюме, понизив голос. На этот раз он обращается ко мне. – Думали, собираешься прыгнуть в огонь. Мы не можем рисковать, нельзя тебя потерять.

Я никогда не видел такого сильного пожара. Я пытаюсь встать, но не могу. Но чувствую, как давление на спину ослабевает. К земле меня больше никто не прижимает, но мне все еще слишком больно.

– Не вставай. Оставайся на месте.

Плечо онемело и пульсирует.

Дайте мне подняться, говорю я и смотрю на яркий, жаркий огонь.

Пот заливает глаза и падает на сухую землю. У меня кружится голова. Я больше ничего не вижу. Я закрываю глаза. Опускаю голову.

– Не волнуйся, – говорит мужчина в костюме. – Мы позаботимся о тебе.

* * *

Я просыпаюсь, дрожа от страха. В ужасе. Язык во рту опух, он тяжелый и неповоротливый. Я с трудом сглатываю слюну. Глазами мечусь по комнате; будто насекомое, изучающее обстановку. Я ничего и никого не узнаю.

– Джуниор? Ты очнулся?

Я пытаюсь сориентироваться. И тут вспоминаю. Это мой дом. Но я не знаю, что случилось и как я сюда попал. Осознаю, что тревожные события на поле – не безумный кошмар, а реальность. Моя реальность. Как же сильно пересохло в горле. Я почти ничего не помню, кроме боли, суматохи, дыма и человека в костюме. И кто-то прижимал меня к земле. А еще пожар. Не могу поверить, что на самом деле случился пожар. Пламя бушевало.

Я сижу, откинувшись на спинку стула, лицом к окну в гостиной. Грета. Грета стоит передо мной и что-то мне говорит. На мне нет рубашки. Где моя рубашка? На меня направлен вентилятор. Зачем? Мне жарко? Не могу точно сказать. Я пытаюсь встать, но ноги подкашиваются.

– Нет, нет, подожди. Не вставай.

Что случилось?

– Ну и ночка у тебя выдалась, – отвечает Грета. – Все из-за тебя переволновались.

Не могу… Ничего не помню. Вижу что-то урывками, но… Как я?..

– Вернулся домой? Ты не помнишь?

Нет.

– С тобой произошел несчастный случай. Ты ушибся, но все в порядке. Я принесу воды.

Она оставляет меня и уходит на кухню. Я оглядываю комнату. Что-то изменилось, но не могу сказать, что именно: будто Грета передвинула какой-то предмет мебели на другое место. Я слышу, как спускают воду в туалете наверху. Если Грета на кухне, то кто в уборной? Я думал, мы с ней в доме одни. Только и я Грета.

– Доброе утро, Джуниор, – говорит Терренс, спускаясь по лестнице. – Рад, что ты очнулся. Я приехал, как только узнал. Ты нас ужасно напугал. Как себя чувствуешь?

Он стоит передо мной, вытирая руки о штаны.

Нормально, отвечаю я. Вполне сносно. Просто в голове туман.

Терренс подходит ближе, его улыбка угасает.

– Надеюсь, это было не намеренно, Джуниор. Очень на это надеюсь. Травма никак не влияет на участие в Освоении. Ты ведь это понимаешь, верно?

Что? Вы думаете, я… Вы думаете, я это специально? Я даже не знаю, что произошло.

Его улыбка возвращается так же быстро, как и исчезла.

– Хорошо. Это очень хорошо. – Он делает глубокий вдох. – Мы попросили нашего врача тебя осмотреть. Нам повезло, что он быстро приехал.

Доктор? Сюда приезжал доктор?

– Да, он уехал около часа назад. Ты еще спал. Хорошо, что ты немного отдохнул.

Но у нас ведь нет страховки.

– Мы обо всем позаботились. Вы – наша ответственность. Травма серьезная, но тебе повезло: могло быть и хуже. В ближайшее время пользоваться рукой ты не сможешь. А еще тебе придется привыкнуть к креслу.

Почему?

– Пока что тебе нельзя спать лежа. Максимум – отклониться на сорок пять градусов. Сильно болит?

Мне нельзя спать лежа?

– Нельзя. Доктор сделал небольшую операцию, и…

Сделал операцию?

– Да, на плече, на сухожилии. Она прошла успешно. Он наложил повязку и велел ее не снимать. Ты полностью поправишься, никаких следов не останется.

Что-то я совсем не чувствую плечо, говорю я. Уже не чувствую. Наверное, онемело.

– Тебе ввели лекарство. Придется принимать таблетки в течение следующей недели. Может, чуть больше. Таблетки у меня. Как ты себя чувствуешь, Джуниор? Ты в норме?

Хочу пить, но в остальном все хорошо.

– Рад слышать. Нам предстоит много работы.

Грета возвращается со стаканом воды и подает его мне.

– О чем говорили? – спрашивает она.

Я смотрю на нее, но она смотрит на Терренса.

– Немного рассказал Джуниору, что случилось, – отвечает он. – Про его травму.

Так, значит, заживет без проблем? Спрашиваю я после того, как с удовольствием отхлебываю щедрый глоток воды. Мое плечо, имею в виду.

– Заживет, не волнуйся. Если будешь отдыхать и не перенапрягаться, скоро вернешься в форму.

Не знаю, получится ли заснуть в этом кресле.

– Вот и узнаешь. Вдруг наоборот спать будешь крепче. Тут, наверное, даже попрохладней, чем наверху.

Извините, конечно, но я до сих пор не понимаю, почему вы сейчас здесь, говорю я, пытаясь сесть, но дергаюсь от боли. Я ценю вашу заботу, но сейчас мне нужно восстановиться. И, кажется, предполагалось, что я должен провести это время с Гретой наедине; это наши последние дни вместе…

– Ты знал, что тебя могут выбрать, уже несколько лет, Джуниор. Наедине ты провел со своей женой годы. Провел с ней столько драгоценных минут. А теперь надо работать. Все будет хорошо, обещаю. Ты исполнишь свое предназначение.

Но у меня серьезная травма. Вы же сами сказали. Разве это ничего не меняет? Мы можем немного притормозить?

– Боюсь, график не позволит.

Ну и как мне тогда избежать стресса и неудобств? Интересуюсь я.

– Я постараюсь не мешать. В этом, собственно, состоит моя задача. Быть незаметным. Ассимилироваться. А также мы будем продолжать интервью. И у тебя останется много времени для себя. Я ничего не собираюсь от вас требовать. Я здесь, чтобы наблюдать.

Наблюдать за чем?

Я чувствую, как Грета подходит к креслу, и мне становится легче.

– Мы все обсудим.

Просто скажите, что вы имеете в виду, говорю я, потирая плечо. За чем вы будете наблюдать?

Он проводит языком по верхним зубам и сияет своей улыбочкой.

– За тем же, что и раньше, – говорит он. – За тобой.

* * *

Ситуация повторяется, она мне знакома, но мне очень неуютно. Мы втроем – я, Грета и Терренс – сидим в гостиной. Терренс обещал все разъяснить, подробно рассказать, зачем он приехал и что будет дальше. После моего требования. Хватит ходить вокруг да около; хватит с меня непонятных намеков. Я не в настроении выслушивать туманные объяснения.

Терренс почему-то очень возбужден, взвинчен.

– Джуниор, ты скоро улетишь. Это точно. Генриетта, мы сделаем все, что в наших силах, чтобы вернуть его тебе в целости и сохранности, чтобы вы продолжили вашу совместную жизнь после его судьбоносного приключения. Вы расстанетесь, но ненадолго.

Мы с Гретой переглядываемся, а потом смотрим на Терренса. Теперь ее очередь. Я жду, что она задаст очевидный вопрос: как долго меня не будет? Но она не задает. И меня это беспокоит.

Терренс продолжает.

– Освоение сопряжено с определенным риском, но твоя безопасность и здоровье у нас в приоритете. Я не устану это повторять. Еще на первых этапах было решено, что халатность в нашем деле недопустима. Забота о победителях лотереи для нас на первом месте; она важнее любых исследований и результатов. Ты должен мне верить, хорошо? Я говорю тебе это как друг.

Вы мне не друг, думаю я.

Но говорю: меньшего я и не ожидал. Вы гарантируете мою безопасность. Но я больше волнуюсь за Грету, чем за себя.

– Естественно. Когда я говорю о благополучии, я имею в виду не только тебя, Джуниор. Лететь тебе, но для нас вы оба в равной степени участники проекта. Вы – семья. Твой отъезд повлияет на Грету так же сильно, как и на тебя. Это командная работа. Ваше общее благосостояние – обязательство, которое мы полностью принимаем на себя и обещаем относиться к нему со всей серьезностью.

Все понятно, говорю я, так к чему вы ведете?

Грета нервно ковыряет ногти – плохой знак.

– Когда ты уедешь, каждый из вас столкнется со своими проблемами. Генриетта – тоже наша ответственность.

Он переводит взгляд на Грету.

– Мы позаботимся о тебе, дорогая. Не только о твоем партнере.

– Неужели? – отвечает она.

Терренс кашляет в кулак. Когда он продолжает, его голос становится резче; он обращается к Грете, а меня как будто и вовсе нет.

– Семьи из финального списка получают специальный ресурс, когда их любимый человек улетает в космос. Лотерея была случайной, а этот этап – нет. Грета, ты не одна. Никогда не была одна. И не будешь.

Я чувствую, как что-то трепещет в животе, а потом плечо будто пронзает током. Я хватаю его другой рукой.

Как долго? Спрашиваю я. Как долго меня не будет?

– Джуниора долго не будет, – говорит Терренс Грете. – Не месяцы, а годы. И давайте будем честными. Вам явно не от кого ждать помощи, если возникнет необходимость. Вы живете вдали ото всех. Ваши семьи далеко. Мы понимаем, как это может отразиться на вашем браке. Джуниор столкнется с трудностями в поездке, но здесь, у тебя, пока ты будешь жить и ждать его возвращения, будут свои.

Грета молчит. И смотрит на него.

Мне приходит в голову одна мысль. Может быть, я что-то неправильно понял, и он собирается сказать, что она полетит со мной? Они что же, решили, что нам лучше лететь вместе? От этой мысли мне становится так тепло. Мне нравится такой план.

– Мы провели много исследований и анализов. Мы не можем сказать точную дату возвращения, и это все усложняет. Чего мы точно не хотим, так это чтобы ты ждала и надеялась в полном одиночестве, гадая и сходя с ума. Вам будет труднее, чем другим семьям, живущим в городе, – у них есть поддержка. Тебе нужно продолжать жить своей, нормальной жизнью.

Грета прекращает ковырять ноготь.

– Нормальной? Хочешь, чтобы я жила нормальной жизнью. Хорошо. Будет «нормально».

Терренс, кажется, не замечает ее неискреннего тона.

Вы хотите, чтобы моя жена жила нормальной жизнью, говорю я, после того, как меня выбрали и забрали у нее? Вы понимаете, что она имеет в виду? В этой ситуации нет ничего нормального.

– Да, конечно, но мы облегчим последствия твоего отъезда. И нам в этом помогут технологии.

Грета никак не реагирует. Почему она больше не возражает? Почему ничем не интересуется? Она ждет дальнейших объяснений или слишком потрясена? Когда она такая – молчаливая, напряженная, непроницаемая, замкнутая, – сложно сказать, о чем она думает или что чувствует. Не люблю, когда она такая. В такие моменты ее невозможно понять. Это несправедливо. Какое-то ребячество.

– Одиночество – тяжелое состояние. Полезно оно только в меру. Хуже, когда оно совсем в новинку и длится слишком долго. Ее жизнь здесь, с тобой, Джуниор. Но мы позаботимся о том, чтобы у нее была компания, пока тебя не будет. Ей будет намного легче.

Я хочу прояснить, говорю я. Что вы подразумеваете под «компанией»? Вы собираетесь нанять ей помощника, что ли?

Он смеется и бросает взгляд на Грету.

– Нет, не помощника. А кое-кого получше. Вы удивитесь, узнав, как далеко шагнули технологии. Все началось с систем виртуальной реальности около тридцати лет назад, но они быстро исчерпали себя. И, как вы знаете, уже устарели. Мы вышли на следующий уровень и предоставляем все гарантии.

Вы же не собираетесь поместить ее в капсулу виртуальной реальности на несколько месяцев? Спрашиваю я. Потому что это не нормально, это не жизнь, а кома, и…

– Ни в коем случае! Мы забираем у нее мужа, и то, что мы планируем для нее сделать, справедливо и естественно.

Хорошо, говорю я. И что, черт возьми, это значит?

– Это значит, что мы заменим тебя.

* * *

Мне хочется ему вмазать. Прямо по лицу. Сломать ему нос. Не этого я ожидал. За последние несколько дней, за последние два года я обдумал кучу разных вариантов и различных сценариев, но не этот. Такое мне даже в голову не приходило.

Нет, говорю я. Идите на хер.

– Джуниор, – подает голос Грета. – Успокойся.

– Джуниор, – эхом повторяет Терренс, – мне нужно, чтобы ты успокоился.

Вы, мать вашу, успокойтесь! О чем вы, мать вашу, говорите?

– Просто выслушай меня. Мы разрабатываем замену, которая заполнит пустоту в жизни Греты, когда ты уедешь. Это не какой-то незнакомец. Даже не человек. А биомеханический двойник. Двойник будет жить здесь, с Генриеттой. Будет делать то же, что и ты. По сути, это и будешь ты.

Нет. Не думаю, что это хорошая идея, говорю я. Мне это не нравится.

– Ему тяжело это принять, – говорит Грета.

– Подумай о жене, Джуниор. Это лучший вариант. Вы живете у черта на куличках. Ты правда хочешь, чтобы она все это время была одна? Что, если кто-то заявится к вам в дом и захочет навредить ей? Что тогда? А так с ней рядом будет двойник. Он будет похож на тебя, вы будете идентичным во всех отношениях. Он займет твое место, сохранит его для тебя, чтобы помочь Грете пережить твое отсутствие. А когда…

Ну и бред. Безумие какое-то. Эта штука не может быть такой же, как я, говорю я. Глупо и невозможно.

– Нет. Ты даже не представляешь, насколько возможно. Замена будет совсем как ты.

– Совсем как ты, – говорит Грета. – Во всех отношениях. Такое трудно представить.

Я ничего не понимаю, говорю я. Эта штука, замена, она настоящая? Вы сказали, это не человек, так что это?

– Сложно сказать. Я не инженер, но попробую объяснить в общих чертах: его разработали с помощью нашего самого современного программного обеспечения и изготовили с использованием 3D-принтера. Мы работаем с прототипами уже около десяти лет. Они необыкновенные. От настоящего человека не отличишь. Даже Грета не сможет найти отличие между заменой и оригиналом. Между вами не будет никаких несоответствий. Ни в одном аспекте.

Вы, должно быть, шутите, говорю я. Не хочу, чтобы с моей женой жил какой-то робот-двойник.

– Это не робот. А новый вид самоопределяющейся формы жизни; усовершенствованная автоматизированная компьютерная программа. Синтез жизни и науки. Если тебе так легче, то представь, что это сложная, динамичная, объемная голограмма с телом и живой тканью. В прежние времена ты бы оставил Грете свою фотографию. А это современный аналог.

Я поворачиваюсь к Грете.

И что ты об этом думаешь? Спрашиваю я.

– Думаю, в это трудно поверить, все так странно и немного жутко. А для тебя, наверное, еще странней.

– Доверься мне, – говорит Терренс.

А у меня есть выбор? Мы можем отказаться? Что, если мы решим, что нам не нужна эта замена?

– Разве ты не понимаешь, как это здорово? Тебе не придется беспокоиться о Грете. Сосредоточишься на полете, зная, что о ней позаботятся. А когда вернешься, ваша жизнь продолжится, будто ты никуда и не уезжал.

– Верно, – говорит Грета, и в ее голосе отчетливо слышится разочарование. – Теперь тебе не придется обо мне беспокоиться.

– Мы уже начали разработку замены. И чтобы ее закончить, мне понадобится ваша помощь. Особенно твоя, Джуниор.

Так вот почему вы живете с нами, да? Это как-то связано с заменой?

– Да, связано. Я здесь, чтобы наблюдать и собирать информацию. Все мелочи, которые я подмечаю, помогут сделать программу более реалистичной. Все ваши переписки с экрана уже кодифицировали – первый шаг положен. Но пока я здесь, Джуниор, я хочу, чтобы ты думал о замене как о своем дублере, будто вы актеры в пьесе. Все, что ты можешь рассказать о себе, будет полезно. Любая деталь важна. Например, что ты ел на завтрак вчера утром?

Да пошел ты, отвечаю я.

– Джуниор, пожалуйста. Давай. Вчерашний завтрак. Что ты ел?

Грета кивает мне, намекая, что я должен подчиниться. И ради нее я уступаю.

Кофе и тосты, отвечаю я.

Он что-то печатает.

– Видишь, ничего сложного. Очень полезная информация. Кажется, что пустячная, но это не так. Каждая деталь имеет значение – как ты себя чувствуешь, о чем думаешь.

– Мне нужен свежий воздух, – говорит Грета. И, не дожидаясь ответа, встает, бесцеремонно выходит из комнаты и исчезает за входной дверью.

– Джуниор, ты должен быть сильным, понимаешь? Для нее это нелегко. Чем быстрее ты примешь ситуацию, тем меньше будет проблем. Мы все в одной лодке. Постарайся ради жены.

Он еще никогда так пристально на меня не смотрел. От привычного интеллектуального дурачества не осталось и следа. Вот она, кульминация всех его визитов. Наконец-то проблеск чего-то настоящего. Теперь понятно.

Да, и правда, говорю я. Когда я думаю, что Грете придется жить одной, я волнуюсь. Я просто не знаю, согласен ли я с тем, что эта… штука… правильное решение. Как я могу такое принять? Как я могу свыкнуться с тем, что меня заменят?

– Мне нужно забрать кое-какие вещи из машины, – объявляет Терренс. – А потом мы начнем.

Что значит «начнем»? Уже?

– Джуниор, – говорит он, поднимаясь на ноги, – ты так и не понял, да? Все уже началось.

Акт второй

Заселение

Воспоминания. Теперь их больше. Одни я успел забыть или думал, что забыл, про другие уже и не помнил, что храню их где-то в голове. Но они возвращаются.

Помню, как Грета в первый раз услышала шум. Прошло, наверное, месяцев шесть, а то и восемь после первого визита Терренса. Она плохо спала. Часто ночью я просыпался и видел, что она лежит на спине и смотрит в потолок или на меня. Бывало, ее вообще не оказывалось в постели. В ту ночь она разбудила меня.

– Джуниор, – сказала она, тряся меня за руку. – Джуниор. Проснись.

Что? В чем дело? Спросил я.

– Ты слышишь? Слышишь?

Я сплю. Что случилось?

– Прислушайся.

Я неподвижно лежал, все еще в полусне, прислушиваясь. В доме стояла тишина. Так я ей и сказал.

– Последние несколько ночей я постоянно слышу этот шум. Сегодня он совсем жуткий. Как будто кто-то скребется в стене.

Тебе, наверное, приснился кошмар, сказал я. Ложись спать.

Через минуту, а может, и больше, она снова разбудила меня.

– Вот, слышишь? Думаю, это жуки. Куча жуков. В этот раз ты точно должен был слышать.

Но я не слышал. Я спал. И Грете стоило.

* * *

Терренс возвращается после того, как забрал из машины кое-какие вещи, и несет их прямо на второй этаж. Он настаивает, чтобы мы снова собрались втроем в гостиной. У него есть несколько «общих вопросов», в основном ко мне, но, как он сказал, он хочет, чтобы Грета была рядом. На случай, если ей будет что добавить.

– Вам бывает жутковато в доме? – спрашивает Терренс.

Жутковато? Нет, говорю я. Это же мой дом.

– Иной раз бывает, – говорит Грета. – Но у обособленной жизни есть свои преимущества.

Мы здесь не просто так поселились, говорю я. В уединении много плюсов.

– Мы привыкли, – говорит Грета. – Это уж точно.

– Дело в том, что… Не знаю. Я здесь совсем недолго, но тишина давит. Совсем чуть-чуть. На психику, я имею в виду. Наверное, потому, что я к ней не привык.

Все городские так считают, говорю я. Потому-то много кто уехал.

Я смотрю на Грету, потому что она понимает. Она знает, каково это – жить вдвоем, не беспокоясь о современной городской суете.

– И все же иногда я согласна с тем… – осторожно добавляет Грета. – Ну, с тем, что хочется знать, что там, за пределами.

Ее слова меня удивляют. Она как-то затрагивала эту тему, но я решил, что все забудется и больше никогда не всплывет в разговоре. Слушая ее, я понимаю, что она не забыла, и от этого мне тяжело. Вот этого я и не понимаю. Грета любит сельскую жизнь.

– Мысль о том, чтобы отправиться туда, где никогда не бывала, пугает, – продолжает она. – Но иногда ведь полезно пугать себя. Ничего не стоит завязнуть в бытовой колее. Мы убеждаем себя, что идем к какой-то цели, к счастью, но на самом деле эта колея длиною в жизнь.

Нам здесь очень нравится жить, говорю я.

Терренс меняет тему.

– Ты играешь на пианино, – обращается он к Грете. – Я прав?

Грета играет. Она любит играть, а я люблю ее слушать.

– Пианино прекрасно звучит, – говорит он.

– Оно расстроено, – отмечает Грета. – Неисправно.

– Что-тто, прости? – переспрашивает Терренс.

– Пианино. Оно в доме дольше нас, так что не в лучшей форме, – говорит она. – Его нужно настраивать.

Но пианино помогает Грете, говорю я. Помогает расслабиться.

Я вспоминаю, как она играет, и тянусь, чтобы взять ее за руку.

Музыка лечит, говорю я Терренсу. Я рад, что у нее есть свое занятие. Что-то свое, что она умеет делать, а я нет.

– Как вам удалось оставить куриц после запрета на разведение животных? Не волнуйтесь, я не собираюсь никому сообщать о курицах. Пара штук – не проблема.

Не знаю. Их немного, говорю я. Когда мы приехали, они уже тут были. Я решил их оставить.

– Я сказала, если хочет оставить куриц – пожалуйста, но я не собираюсь присматривать за ними, – говорит Грета. – Меня не прельщает перспектива лопатить куриное дерьмо. Если нас поймают, платить штраф будет он.

– Что ж, очаровательно, – говорит Терренс. – Видите? Вот зачем нужны такие свободные разговоры. Мы болтаем ни о чем и узнаем много полезного.

Он снова начинает что-то печатать в экран. Заметки, наверное.

– Чем больше я узнаю, тем уютнее себя чувствую, – говорит он.

* * *

Когда мы наконец заканчиваем, Терренс встает.

– Думаю, мне пора наверх. – Он вытягивает руки над головой. – Надо разобрать вещи, подготовить оборудование. Устроиться, так сказать. Не обращайте внимания, если буду шуметь.

Оборудование? Для чего? И сколько этого оборудования?

– Совсем немного. Вам не о чем волноваться. Только все самое необходимое для сбора данных и прочего.

– Я покажу тебе комнату, – говорит Грета.

– Ах да, Джуниор. Не забудь принять две. – Он поднимает полупрозрачный пузырек с таблетками, встряхивает его. – Вот. Доктор прописал.

Что это такое? Обезболивающее?

– Да, – отвечает он. – Они помогут тебе восстановиться.

Плечо ноет, но как-то смутно. Я протягиваю руку, и он кладет мне на ладонь две синие капсулы.

– Должно помочь.

Они берут по паре сумок, которые Терренс принес из машины, и поднимаются наверх. Я встаю очень медленно, чувствуя скованность и боль. Знаю, что надо двигаться. Я ведь не ноги повредил. Убираю со стола. Стараюсь сильно не тревожить больное плечо, пока мою грязную посуду, сложенную рядом с раковиной. Труднее всего отскрести запекшийся яичный желток. Если не вытягивать руку, а прижимать ее к боку, боли почти не чувствуется.

Там, наверху, моя жена наедине со странным мужчиной, а я здесь, внизу, одной рукой мою посуду. Но что поделать? Как реагировать? Просто соглашаться со всем, стараться быть послушным и покладистым? Или стоит активнее сопротивляться всему происходящему? Требовать ответов?

Я слышу, как Грета ходит наверху, надо мной. Я знаю звук и силу ее шагов. Темп ходьбы. Удивительно, как узнаешь человека после того, как проживешь вместе с ним столько, сколько прожили мы с Гретой. Время, которое мы провели вместе, очень важно. Когда я улечу, мне будет не хватать этих тихих шагов. Ее шаги я всегда узнаю – как и ее голос.

Ходьба – это невербальное общение. По топоту Греты я могу понять, что она злится. Ходьба не так очевидна, как другие сигналы – запах, голос, смех, выражение лица. Можно ходить по-разному, но все же у каждого человека своя походка. Со временем многое запоминается – медленно, непреднамеренно. Я никогда не пытался специально сохранить в памяти ее походку. Такие вещи случаются сами собой.

Терренс не женат. Не знаю, понимает ли он суть брака, знает ли, что такое серьезные отношения. Нельзя по-настоящему понять, что такое отношения, пока сам не попробуешь. Вот почему у меня с Гретой все начиналось так волнительно. Мы стали парой, прикипели, но, по сути, совсем не знали друг о друге всех этих маленьких деталей.

Не получится сымитировать или прорепетировать жизнь с другим человеком. Ее надо прожить. Ничто не заменит душевную взаимосвязь, нет другого способа создать воспоминания. Например, я знаю, как Грета сморкается. Раньше я об этом не задумывался, а сейчас понял. Я знаю силу, ритм. Она всегда сморкается с одной и той же силой.

Такие наблюдения – ее шаги, то, как она сморкается, – сродни маленьким секретам.

Я буду скучать по ее шагам и по тому, как она сморкается. Интересно, чего еще мне будет не хватать. Интересно, что она знает обо мне, чего я сам о себе не знаю? Чего ей будет не хватать, когда я улечу?

Наверху открывается дверь, и кто-то проходит над моей головой. Грета смеется. Искренне. Как и у всех нас, у нее есть фальшивый смех и настоящий. Их я тоже научился различать. И точно знаю, что сейчас она смеется по-настоящему.

Я знаком с Терренсом уже несколько лет, всегда помню о нем, но если подумать, то я мало что о нем знаю. Я не только про личность и характер, но и про то, как они проявляются в жизни, как сознательно, так и непроизвольно. Требуется время, чтобы такое узнать. Много совместного времени. Не знаю, как он ходит по дому ночью и о чем думает, когда пытается заснуть.

Я в курсе, где он работает. Мне знакомо его лицо. Я узнаю его голос. Знаю его улыбку. Вот, собственно, и все. Не так уж и много. Все эти аспекты он может контролировать, чтобы сформировать о себе нужное представление. Но теперь он живет с нами, в нашем доме, ест нашу еду, пользуется нашей ванной комнатой, спит в нашей комнате для гостей. Наблюдает за мной, за нами.

Какова его истинная цель? Только ли наблюдать? Только ли вести интервью? Или у него есть какие-то скрытые мотивы?

Она снова смеется, на этот раз громче. Должно быть, он сказал что-то смешное. Не похож он на весельчака. Я не слышу, о чем они болтают. Ставлю последнюю тарелку из раковины в сушилку и опускаю руки в мыльную воду, чтобы убедиться, что там не осталось столовых приборов. Вытаскиваю пробку, и вода начинает уходить.

В то, что произошло с тех пор, как мы если с этих тарелок, сложно поверить. Я как будто стал другим человеком. Не только из-за событий сегодняшнего дня, но и из-за последних недель. За это время пришло столько новой информации, впечатлений; их надо было согласовать с моей обычной жизнью, которую я вел до появления Терренса два года назад, до того, как впервые увидел зеленые фары в конце подъездной дорожки.

Наш дом – все тот же старый дом. Я смотрю на свои мокрые мыльные руки. Те же руки, что и всегда. Все так же, ничего не изменилось, но сегодня, в этот самый момент, мне все кажется совершенно другим.

В дверях кухни появляется Грета, она подходит ко мне.

– Он устраивается.

Я тут подумал, говорю я. Ситуация не самая приятная, но мы должны держаться. Извлечь из этого опыта максимум пользы. Мы справимся. Он тут ненадолго. Он скоро уедет, и мы снова будем вдвоем. Ненадолго. Ведь потом я улечу. Он не говорил, как долго планирует остаться?

– До пятницы.

Хорошо. Повезло, что только он с нами, а не целая команда. В доме мне достаточно одного незнакомца, даже если он притворяется хорошим человеком.

Я перекидываю полотенце через больное плечо.

Как думаешь, он хороший человек?

– Какой есть.

Ты считаешь его незнакомцем?

– Не сказала бы. Теперь-то уж точно.

Правда? Спрашиваю я. Но подумай хорошенько. Кто он, если не незнакомец?

Я наклоняюсь к ней ближе, понижаю голос.

Мы его не знаем. Совсем не знаем. Просто всякий раз, когда мы встречаемся, происходит какое-то знаменательное событие. Всякие важные новости и сведения. Потому нам кажется, что знаем мы его лучше, чем на самом деле.

– Я и не говорила, что хорошо его знаю, – замечает она. – Просто не думаю, что он совсем для нас посторонний. Я знаю его лучше, чем других людей. Но это неважно. У тебя свое мнение, у меня свое.

Я кладу руку ей на плечо.

Ты в порядке?

– Да, – говорит она. – Устала немного.

Кажется, что он у нас уже вечность гостит, да? Не день, а месяцы. Если честно, мне кажется, что у меня сбились внутренние часы. Наверное, из-за несчастного случая. О чем вы там говорили наверху?

– Когда?

Пока я мыл тут посуду.

– Тебе нельзя мыть посуду, у тебя же плечо.

Так о чем вы говорили?

– Не помню. Я показала ему комнату, потом ушла в спальню. Ничего особенного. А что?

Терренс смешной?

– Веселый ли он? Ты это имеешь в виду?

Да.

– Не знаю. Ты думаешь, он веселый?

Нет, просто спросил. Ты разговариваешь с ним чаще, чем я, вот и все.

– Ну, если хочешь, попроси его рассказать шутку, думаю, он расскажет.

Уверен, он расскажет, говорю я. Если мне захочется попросить.

Она молчит, смотрит на меня, а потом поворачивается, чтобы уйти.

Погоди, говорю я.

Она останавливается.

Разве не странно, что меня нашли в поле? И что доктор так быстро приехал?

– Да нет, – отвечает она, оборачиваясь ко мне. – OuterMore очень важно поддерживать твое здоровье. По понятным причинам.

Они уже были там, изначально. И вот я думаю… И вот я думаю, а не следили ли они за мной?

– Ты вроде говорил, что ничего не помнишь.

Не помню. Но я… Не знаю. Может, кое-что все-таки помню. Кто-то помешал мне добраться до горящего амбара. Кто-то сбил меня с ног.

– Ты ударился головой, когда упал. Неудивительно, что в голове у тебя сумбур.

Она протягивает руку, касается моего запястья. Мне приятно, ее прикосновение меня успокаивает.

Спасибо, говорю я. Ты знаешь, как меня подбодрить. В последнее время мне трудно, чувствую себя странно, во всем сомневаюсь.

– Джуниор.

Что?

– Я сейчас кое-что скажу, ладно?

Я чувствую, как ее рука сжимает мое запястье.

– Я хорошо тебя знаю. Правда. Со временем наши отношения сильно изменились. Мы тоже оба изменились. Ты, наверное, чувствуешь то же самое. Перемены в отношениях – это нормально. Даже после того, как мы поженились, и переехали сюда, и между нами все изменилось, я все еще чувствую, что знаю тебя. Как облупленного. В этом как раз и проблема. Когда отношения только начинаются, мы идем ва-банк, надеемся и верим в то, что наши представления о человеке и замужней жизни с ним окажутся верными. Но нельзя знать наверняка, как все сложится. Узнаешь, только когда пробуешь. В какой-то момент надежды превращаются в стабильность, а затем в рутину. Все было так… ровно. Так предсказуемо в наших отношениях. В нашей жизни стало преобладать привычное. Легче мне от этого не стало. Ровно наоборот.

Я собираюсь ответить, но она отпускает мою руку и поднимает ладонь, чтобы я молчал. Не хочет слышать мое мнение.

– Позволь закончить. Я хочу, чтобы ты меня выслушал. У тебя есть такие качества, ключевые черты характера, от которых я устаю. Не знаю, всегда ли ты таким был, или же наши отношения тебя изменили. И, может, мне не стоит загоняться по этому поводу и задаваться вопросом, не в наших ли взаимоотношениях тут дело. Когда ты говоришь, что без меня ты никто, я понимаю, что ты пытаешься сделать комплимент, но дело в том, что я живу не только для того, чтобы ты имел цель или чтобы поддерживать все твои начинания. Не знаю, понимаешь ли ты, что я хочу сказать. Но я долго об этом думала. Иногда я чувствую себя как выжатый лимон. Будто я в ловушке.

Она не шутит. Это ясно по ее глазам, голосу, да вообще всему. Голос у нее снова усталый. Я должен отнестись к ее словам со всей серьезностью.

Знаю, идеальными наши отношения не назовешь, говорю я, но мне не нравится, что я стал причиной твоего стресса. Это плохо. Я чувствую себя виноватым. Прости, если я…

– Остановись. Пожалуйста, не извиняйся. Я не для этого завела разговор. Ты очень поможешь мне, если все выслушаешь. Я никогда не решалась поднять эту тему. Меня огорчает даже тот факт, что я не хочу ее поднимать. Но я рада, что решилась сейчас.

Грета, может, тебе стоит поиграть на пианино? Может, это поможет?

Не знаю, откуда у меня взялась эта идея. Но я знаю, что ей легче, когда она играет.

Она моргает, вздыхает.

– Об этом я даже и не подумала.

Мне кажется, тебе это нужно. Пойдет на пользу.

Она поворачивается и уходит.

Я остаюсь на месте. Больше Грета ничего не говорит. Она спускается в подвал, поднимает крышку и начинает музицировать.

* * *

Мне никогда не приходилось спать в неудобном положении – вот так, полусидя-полулежа. Уже мечтаю, как буду лежать в большой мягкой постели рядом с женой и потягиваться. Иногда я протягиваю руку или ногу и притрагиваюсь к ней. Соприкасаюсь с ее кожей. После того, как мне разрешат спать в кровати, я больше никогда не буду принимать ее близость как должное. Я скучаю по теплу ее тела.

Грета поиграла на пианино, но недолго. Она резко остановилась, не закончив мелодию. Я рад, что она поиграла. Знаю, ей это помогает. И слушать ее игру мне нравится. Очень успокаивает. Даже на расстроенном пианино у нее получается играть мягко, красиво. Пока она играла, я почти уснул. Почти. Но она прекратила и пошла в кровать, а я очнулся от дремы и теперь невольно бодрствую, сидя в теплом доме, пока в голове лихорадочно снуют мысли.

Бывает, я впадаю в такое настроение, вот как сегодня ночью, когда думается только о том, что мои желания и стремления ничтожны, что многое мне неподвластно, временами даже я сам. Обычно я на таких мыслях не фокусируюсь. Привыкаю верить, что могу все держать под контролем. Сейчас я надеюсь, что смогу заснуть. Но мое желание не имеет значения. Не важно, чего я хочу.

Комната Терренса прямо надо мной. Я слышу, как он суетится. Похоже, все еще разбирает вещи. Я думал, он давно в постели. Что такое важное и срочное не дает ему спать? Он ходит туда-сюда, скорее всего, от кровати (там, мне кажется, лежат его сумки) до кладовой.

Он прав насчет моей памяти, моих мыслей. Он сказал, что сейчас у меня, должно быть, мысли скачут в голове и это нормально. С тех пор, как он вернулся и сообщил о моем предстоящем отлете, мой разум оживился, взбодрился, перешел в состояние готовности. Оживился так, как никогда раньше, новости подействовали как стимулятор. С каждой минутой я чувствую, что меняюсь. Очень волнующее чувство: словно я внезапно обнаружил, что пренебрегаю целой частью мозга.

Так бывает, сказал он. Будут и резкие перепады, и сильные эмоции. В один момент я могу быть энергичным и продуктивным, а в следующий – стать угрюмым и загрустить. Мы почти ничего и не знаем об Освоении, о том, каково живется в космосе. Вот как могут влиять на человека шокирующие новости и ожидание грядущих перемен. Он предупредил меня, чтобы я не накручивал себя, не позволял мыслям взять верх, сдерживал их.

Пока я сижу один в темной комнате, не могу не думать о первых годах с Гретой, когда между нами все только начиналось. Я стараюсь не зацикливаться, но не получается. Знаю точно: тогда меня не одолевали волнения. Все было проще. Мы не ссорились, сильно не ругались, не было долгого обиженного молчания. Все было в новинку, я был влюблен.

Известие о моем отъезде сильно ударило по Грете. Я ведь вижу, как она себя ведет. Ее тоже постоянно мучают сомнения, даже чаще, чем меня. Раньше я волновался, но теперь… Теперь я чувствую, как внутри зреет сила, осознание моей цели. Она же, наоборот, кажется рассеянной; либо уделяет мне слишком много внимания, либо полностью эмоционально закрывается.

Терренс прав. Нельзя тратить последние дни впустую. Я проведу их с пользой и делом. Сосредоточусь на том, что важно.

Он снова бродит – медленно, меряя шагами комнату. Я слышу скрип пола и какой-то странный шум. Он доносится из его комнаты. Сильной усталости я еще не чувствую, да и заснуть не могу. Я весь на нервах. Надо бы пойти разузнать, что происходит.

Я иду наверх. Стучу в закрытую дверь Терренса. Она приоткрывается. Он высовывается в коридор. Без рубашки. На нем, как и на мне, только боксеры. Он что-то держит в одной руке. Он худой, но более мускулистый, чем я предполагал. Тяжело дышит, будто только что закончил растяжку. Длинные волосы, которые обычно собраны в хвост, теперь ниспадают по обе стороны лица.

– Джуниор. Все в порядке?

Выглядит он растерянным. За ним я мельком вижу оборудование. Много оборудования. Больше, чем думал. Не помню, чтобы он вносил так много.

А вещей-то много, говорю я.

Я впервые вижу всю его коллекцию сумок. Несколько коробок. Полусобранный штатив.

– Ага, все распаковал. Еще немного, и будет готово. Тут все – последнее слово техники.

И зачем это все? Для чего все это оборудование?

– Я ведь уже говорил. Для сбора данных. Мне осталось все подготовить.

И что входит в подготовку?

– Ничего сложного. Кое-что надо будет собрать. Грета сказала, что на чердаке найдется местечко для Дотти. Там тихо и спокойно, что очень хорошо.

Дотти?

– Ах да, один из наших компьютеров. Я буду использовать ее для записи более официальных интервью, которые нам предстоят. Она громоздкая, так что я соберу ее и отнесу на чердак. Если она нам понадобится, мы просто к ней поднимемся. Остальное оборудование компактнее, меньше. Вы его даже не заметите.

Интересно, видела ли Грета все это оборудование?

Я показываю на маленькое устройство в его руке. Оно размером с кофейную кружку.

А это что такое?

– А, именно то, о чем я говорил. Обычный диктофон. Я, наверное, оставлю его на кухне.

Чтобы записывать происходящее на кухне?

– Я постараюсь, чтобы диктофон вам не мешал.

Он будет записывать постоянно?

– Да, как только я его настрою.

А почему на кухне? Не понимаю. Какое-то безумие.

– Мы собираем данные, Джуниор. А кухня – важное место в любом доме.

И довольно личное, думаю я: там мы с Гретой пьем кофе по утрам и ужинаем по вечерам. Там мы разговариваем. То есть разговаривали раньше. Кухня – не лаборатория.

– Мы хотим получить максимально точные данные. Для нас это очень важно. Больше всего от этого выиграет Грета. Мы всего лишь хотим все изучить, понять. А знаешь, раз уж ты здесь, не мог бы ты мне помочь?

Он возвращается в комнату, распахивая дверь, наклоняется над одной из коробок и вынимает длинный тонкий черный металлический стержень. Я вхожу в комнату.

– Вот, подержи.

Я беру стержень. Оказывается, он легкий.

– Одну секунду, мне нужно найти насадку. Она должна была быть в той же сумке, но я не нашел. Наверное, в другой.

Что это?

– Это Флотсэм.

Флотсэм?

– Почти у всех камер есть свои имена. Инженерный юмор. Вы привыкнете. Флотсэм крепится к выдвижной стойке. Джетсэм [1] точно где-то здесь.

Как все сложно, говорю я. Немного пугает.

– Я не специалист в технике, но тут все устройства стандартные и просты в использовании. Чтобы все это создать, нужная ученая степень, а вот чтобы использовать – нет. А вот и Джетсэм.

Терренс достает из другой сумки маленький зажим.

– Если можно, подержи еще минутку, я прикреплю объектив.

Пока он возится с камерой, я заглядываю в сумку. Там лежат фрагменты оборудования, какие-то запасные части, зажимы. И тут я что-то замечаю под кусками металла. Фотографию. Не на экране, нет – старую бумажную распечатанную фотографию.

– Отлично, – говорит он и подходит ко мне, резко застегивая молнию на сумке. – Давай заберу.

Он выхватывает стержень из рук.

Не могу сказать точно. Может, я сильно устал, но, кажется, там был я. На фото. Оно было сделано много лет назад. Очень много лет назад. Я с трудом узнал себя, и все же знаю, что там я. Стою, скрестив руки на груди, в бело-голубой клетчатой рубашке. Разве у меня есть такая рубашка? Я не помню, чтобы меня фотографировали. Неужели с тех пор так много всего изменилось?

Терренс собрал стойку и кладет ее на пол у кровати.

– Знаешь, я могу закончить и завтра, ничего страшного, – говорит он, выпроваживая меня обратно в коридор. – Спасибо за помощь.

Пустяки. Я услышал шум из комнаты, вот поэтому и пришел.

– Извини, приятель. Я просто так взволнован, очень хочу все успеть. Я тебя разбудил?

Я еще не спал.

– Постараюсь больше не шуметь. Мы, Грета и я, даже не подумали, что я помешаю, раз уж ты внизу. Я люблю работать по ночам. Заснуть тогда легче.

Сильно переживаете?

– Нет, нет. Определенно нет. От слова совсем. Ты шутишь? Нет, я очень рад. Очень счастлив. Ты хорошо справляешься.

Я пытаюсь снова заглянуть в комнату, но он закрывает обзор. Не дает войти.

– Я тут впервые. Кровать непривычная. И жара правда адская, ты не шутил. Вот и все. Я начинаю понимать, что, в отличие от других людей, долгий сон мне ни к чему. Мне кажется, сон немного переоценен.

Всем нужно спать, говорю я.

– Ты так думаешь? Интересно. – Он делает шаг в коридор и закрывает за собой дверь. – Сон – интересный процесс. Но не очень плодотворный. Всегда можно найти способ увеличить человеческую продуктивность. Еда, общение, сон – что, если бы в них отпала необходимость?

Но зачем? Зачем нам отказываться от всего этого? Каким образом отказ от еды, сна и общения сделает нас лучше?

Он молчит, думает. А потом медленно, осторожно начинает.

– Все дело в эффективности. Увеличится эффективность, ускорится процесс эволюции. Если, конечно, эволюция пойдет дальше. Но почему бы нам не помочь ей, если есть такая возможность?

Значит, помогаете эволюции? Мне кажется, больше похоже на вмешательство.

– Я рад, что ты спросил. Предлагаю выйти за рамки, взглянуть на эволюцию с другого ракурса. – Он кладет руку на грудь. – Единственная, врожденная способность, присущая человеку, – способность адаптироваться. Ко всему. Итак, представь, что через тысячу лет нам нужно будет всего двадцать минут сна в сутки. Значит, развитие пошло. Если мы можем достичь такого результата быстрее, то, я считаю, мы обязаны попытаться. Мы должны расширять границы возможного. Подумай, сколько всего мы могли бы сделать, если бы каждый день у нас было по шесть-семь дополнительных часов. Поразительно, правда?

Не знаю, поражает меня такая перспектива или беспокоит.

Подобные вопросы – по вашей части, говорю я. Вы этим занимаетесь. А я вот не испытываю особого восторга по поводу вашего принудительного прогресса. Раз нам надо спать, я не против. Привык. И процесс мне знаком.

Терренс, услышав это, смеется. Смеется громко, сильно; не слышал от него раньше такого.

– До сих пор нет окончательного ответа, почему нам нужно спать. Но, уверяю тебя, мы занимаемся этим вопросом. Очень серьезно.

Сон – это отдых. Во время сна наше тело восстанавливается. И не забывай про сны.

– Да, сны. Тебе часто снятся сны?

Всем они снятся, отвечаю я.

– У сна множество функций. Он дает мозгу упорядочить хаос. Рассортировать полученную информацию, усвоить ее; в общем, сделать то, что ты делал последние несколько дней. Важно, чтобы в нашем мозгу между нейронами образовывались новые синапсы. А для этого мозгу нужно отдыхать.

Он говорит почти шепотом, будто наша спонтанная дискуссия может разбудить Грету. Она спит, но дверь в спальню в конце коридора приоткрыта.

– Мы не сможем функционировать, если будем держать в голове весь полученный в течение дня огромный поток информации. Другими словами, Джуниор, мы спим, чтобы все забыть.

Я обдумываю его слова, а потом говорю: не хочу ничего забывать.

– Конечно, – отвечает он, повышая голос. – Значит, ты со мной согласен. Теперь ты понимаешь? Вот зачем мы изучаем сон и память. У тебя очень важная роль. Ты, может, и не понимаешь, но для нас ты очень важен.

С самой первой встречи он пытается сделать так, чтобы я чувствовал себя особенным и уникальным, но я на его уловки не куплюсь.

Я просто хочу лучшего для себя и своей жены, говорю я. Хочу жить правильно, быть хорошим человеком, менять мир к лучшему, пусть даже незначительным образом.

– Хочешь оставить свой след.

Да, наверное.

– Больше тебе не придется об этом думать. Поверь: ты оставишь след в истории. И сможешь внести огромный вклад. Ты не представляешь, насколько ты важен и ценен. Все, что тебе сейчас нужно делать, – хорошенько высыпаться и отдыхать. Тем более с такой травмой. – Он делает паузу. – Знаю, вопрос немного некстати, но ты когда-нибудь задумывался о сознании?

О сознании? Не особенно.

– Но ты знаешь о нем, верно? Что это вообще такое. Отдельный мир в твоей голове, и у всех он разный – у тебя, у меня, у Греты. Не хочу занудствовать, но еще со времен Декарта мы знаем о существовании двух различных субстанций: разума и материи.

Ага, говорю я. Конечно. Как-то не приходилось слышать. Но звучит интересно.

– Отлично, отлично. Я рад, что ты так считаешь. Я тоже. Знаю, уже поздно. Но раз уж мы болтаем, можно спросить тебя кое о чем?

Он снова шепчет. Я едва слышу его, хотя мы стоим совсем близко.

Что ты хочешь спросить?

– Если бы Грета, – он взглядом указывает на нашу спальню, – была такой же, как сейчас, во всех отношениях, но чуть менее привлекательной физически, ты бы женился на ней?

Вопрос застает меня врасплох, но, чтобы не выдать себя, я отвечаю, не раздумывая: конечно женился бы. Я люблю Грету. Она моя жена. И всегда будет со мной. Я всегда любил ее. И всегда буду любить.

– Я знаю. Знаю. И не сомневаюсь, что ты ее очень любишь. Но я не совсем об этом спрашиваю. Ты точно женился бы на ней? Посвятил бы ей всю свою жизнь? Подумай хорошенько. Неужели ее внешность ничего для тебя не значит? Ты это хочешь сказать? Что для тебя не играет роли, как она выглядит?

Какой грубый и бестактный вопрос. Раньше он такого себе не позволял. Я чувствую, как по спине течет капля пота.

Я хочу сказать, что для меня, несмотря ни на что, Грета всегда будет Гретой.

– Разве? Разве она будет Гретой, в которую ты влюбился? Хорошо, а если так: представь, что она будет выглядеть точно так же, как и сейчас, но будет чуть менее умной. Будет ли она той самой Гретой?

Что за глупости? Какой глупый вопрос. Грета есть Грета.

Плечо начинает щипать, и я прикасаюсь к нему рукой. Он наблюдает за мной, и я снова вспоминаю, что он приехал следить, изучать меня.

– Извини. Я не должен тебя засыпать вопросами. Не стоило мне так делать. Я постараюсь не шуметь. Сегодня больше никакой возни, обещаю.

Мне кажется, что в этот самый момент мне стоит его спросить. О том, что не давало мне покоя, о чем говорила Грета.

Вы слышали какие-нибудь странные звуки? Вроде скрежета в стенах?

– Нет, – говорит он. – А должен был?

Все хорошо, просто спросил. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, Джуниор. Завтра важный день. И не забывай: скоро период наблюдения закончится, и тогда тебе больше не о чем будет волноваться. Обещаю. Мы обо всем позаботимся. Просто потерпи еще немного. Всего пару дней.

Он возвращается в комнату и закрывает дверь с тихим, едва слышимым щелчком.

* * *

– Доброе утро, Джуниор.

Я открываю глаза. Моргаю.

– Как спалось?

Надо мной стоит Терренс. Он улыбается, выглядит отдохнувшим и бодрым. В руке у него чашка кофе. Я чувствую его запах. У него моя любимая чашка.

Доброе утро, говорю я, щурясь. Который час?

– Почти восемь. Я подумал, сегодня лучше дать тебе поспать подольше. Как плечо?

Нормально, говорю я. А где Грета?

– Ушла на работу. Минут десять назад. Дома только ты и я, приятель.

Я выпрямляюсь, морщась от боли в плече. Терренс протягивает мне кружку. Кофе горячий, крепкий, как я люблю. Не думал, что у меня получится уснуть на кресле прошлой ночью. Когда я спустился вниз, сна не было ни в одном глазу. Я побродил в темноте. Вышел ненадолго на крыльцо. Походил туда-сюда по гостиной. Никак не мог остыть. На душе было неспокойно. Я даже думал, не пойти ли наверх посмотреть, спит ли Грета. Сверху не доносилось ни звука, так что я решил не проверять.

В конце концов я сел в кресло и закрыл глаза. Прислушался к звукам дома. Не знаю, спал ли вообще, но, судя по всему, ненадолго все-таки отключился.

– Ты дрых как убитый. Мы на кухне вертелись, а тебе хоть бы что. Никаких кошмаров?

Нет, отвечаю я. С какой стати мне должны сниться кошмары?

Вместо ответа он говорит:

– Ну как? Я правильно сделал?

Что?

– Кофе. Крепкий, со сливками и сахаром. Ты ведь такой любишь?

Откуда вы знаете?

– Грета сказала.

Неплохой, говорю я.

– Еще вот, не забудь, – он протягивает таблетку.

Я неохотно беру ее и запиваю кофе. Свешиваю ноги с кресла. Поднимаюсь и зеваю. Подхожу к окну, чтобы выглянуть на улицу. Нас ждет очередной жаркий, солнечный день. Как обычно, в воздухе стоит густая утренняя дымка. Может, грянет буря. Очень надеюсь. Устал от влажности.

Я беру свой экран и включаю прогноз погоды.

«Температура остается стабильной, но влажность воздуха продолжает расти…»

Терренс наблюдает за мной, пока я слушаю прогноз. Но потом вдруг перебивает.

– С такой влажностью потеть нет смысла. Жаль, что по-другому наше тело не может охладиться.

Я чувствую, как на висках выступает пот. Днем будет еще хуже. Чем больше он говорит о жаре, тем больше я ее чувствую.

Пойду дам курицам зерна, говорю я, застегивая рубашку.

– Я их уже покормил.

Я замираю.

– Подумал, раз уж встал, надо тебе помочь.

Ты покормил куриц? Но это моя обязанность.

– Все хорошо. Не волнуйся. Я сделал все за тебя. Они так всполошились, когда увидели корм. Я знаю, еще рано, но у нас мало времени, и я подумал, что если помогу с работой, то мы сможем пораньше начать.

Интервью, что ли?

– Грета ушла, нам никто не помешает.

Лучше бы он предупредил меня вчера. Предупредил, что мы начнем с самого утра. Я так хотел поскорее уйти в сарай.

Хорошо, говорю я.

– Ты голодный или кофе хватит? Грета сказала, ты сначала пьешь кофе, а завтракаешь позже.

Мне хватит кофе, говорю я. Только в туалет зайду.

– Да, хорошо, конечно. Я подожду тебя тут. Не торопись.

* * *

Я сбежал. Нашел способ уйти от него, хотя бы ненадолго. Уйти от вопросов, пристального взгляда, внимания. Чувствую облегчение, закрывшись в тесной ванной.

Смотрю на отражение в зеркале. Вот я. Такой же, как всегда, но какой-то обвисший, усталый, постаревший. Замечаю в раковине светлый волос. Одну волосинку. Почему она меня так раздражает? Я уже почистил зубы, ополоснул лицо холодной водой. И выгляжу так, словно не сомкнул глаз ни на минуту. Сила, которую чувствовал вчера, за ночь рассеялась.

Я поднимаю волос и подношу его к свету, чтобы рассмотреть. Поворачиваюсь. И кидаю волос в унитаз. Встаю на колени. Опускаю лицо впритык к плиткам. Хочу посмотреть, есть ли где еще волосы. Мой нос всего в сантиметрах от пола. Ничего не нахожу. Я поворачиваюсь, заглядываю за унитаз, провожу рукой вокруг его основания, будто ищу закатившееся кольцо. Поверхность прохладная и влажная. На трубе скопился конденсат. Даже унитаз потеет в такую погоду.

Кроме одного волоса, больше в уборной никаких его следов. В держателе свою щетку Терренс не оставил. Отлично. Полотенце, которое дала ему Грета, не висит с остальными. Наверное, унес его в комнату. Она рядом с ванной. За стеной, у которой стоит унитаз. Он, наверное, думает, чего я так долго. Я поворачиваю кран, пускаю воду.

Встаю перед унитазом и мочусь. Прежде чем смыть воду, я заглядываю в чашу. Вода темно-желтая. Похоже, у меня обезвоживание. Надо больше пить.

Мою руки. Открываю шкафчик над раковиной и достаю зубную нить. Грета постоянно чистит зубы нитью. По крайней мере, так она утверждает. А я вот нечасто ею пользуюсь. Закрываю шкафчик и отматываю длинный кусок.

Наматываю один конец вокруг указательного пальца левой руки и смотрю в зеркало. Наматываю другой конец вокруг указательного пальца правой руки и подношу нить к лицу. Широко открываю рот. Просовываю зубную нить между двумя дальними зубами. С силой прижимаю к десне. И двигаю нить вверх-вниз, с каждым разом увеличивая давление. Продолжаю, пока не становится неприятно, пока не чувствую металлический привкус крови. Но не останавливаюсь. Продолжаю. Давлю с еще большей силой. Дискомфорт сменяется болью. На глаза наворачиваются слезы. Рот наполняется кровью. Я сплевываю в раковину и наблюдаю, как смесь крови и слюны уходит в слив.

Знаю, должен испытывать стыд и отвращение, когда вижу собственную кровь на белом фарфоре, но не ощущаю ни того, ни другого. Я чувствую себя замечательно. Чувствую себя бодрым и живым.

* * *

Я выхожу из ванной как ни в чем не бывало. Терренс торопит меня на чердак и молча идет следом. Там и проходит наше интервью. Интервью, в котором мне совсем не хочется участвовать. Не хочу, чтобы он жил в моем доме, вторгался в мое пространство. Не хочу отвечать на его вопросы, но понимаю, что должен. Кажется, будто у меня есть выбор, но так ли это на самом деле? Есть ли?

– Итак, Джуниор. Скажи, как будешь готов. Видео я настроил. Можешь что-нибудь сказать? Мне надо проверить звук.

Чердак – самое жаркое место в доме. Не понимаю, почему Терренс решил, что лучше всего беседовать тут. Да, тут пусто и тихо, но что нас может отвлечь внизу?

Он приготовил два складных стула. Но как-то странно их поставил. Они повернуты к стене, друг за другом. Он велит мне сесть и расслабиться. Я сажусь. Слышу, как он садится за спиной. Я его не вижу, только слышу. Рядом с ним стоит камера на штативе, она направлен на меня.

Что мне говорить? Меня слышно? Раз-два. Алло.

– Отлично, получилось. Не волнуйся, Джуниор. Запись идет. Все хорошо. Ладно, а теперь расскажи что-нибудь.

Я хочу, чтобы вас здесь не было. Я вам не друг. Хочу, чтобы вы ушли. Убирайтесь из моего дома.

Но вместо этого спрашиваю: что, например?

– Что хочешь. Что угодно.

Не знаю. Что вы хотите услышать?

– Может, что-то про работу? Где ты работаешь, чем занимаешься, Джуниор?

Он уже знает, чем я занимаюсь, но, я так понимаю, нужны подробности.

Сейчас нигде из-за травмы, а так – на кормозаводе. Основная часть производства находится в южной части разгрузочного дока. Там мой пост.

Я делаю паузу. Не знаю, что еще сказать. Больше ничего не хочу добавлять.

– Продолжай. Я буду молчать и слушать. А ты говори. Все, что придет в голову.

Зерно привозят каждый день, в любое время суток. Я мог бы перейти на другую должность, там, где не так много физической работы. Но привык. Люблю трудиться. Не люблю сидеть без дела или тратить время впустую, как некоторые. Утро на мельнице – самое загруженное время. Пролетает на раз-два. Я всегда говорю, что маленькое дело лучше большого безделья.

– Здорово, Джуниор. Продолжай.

Рассказать про зерно?

– Да, конечно. Расскажи про зерно.

Его привозят в мешках или просто так. С мешками меньше возни. Надо только выгрузить их с грузовиков на деревянные платформы. Потом я двигаю платформы по одной на подъемнике. Перемещаю их из грузового отсека в яму. Сначала все идет в яму. Там расфасовывается.

Если зерно не в мешках, то его надо сбросить сразу в вагонетки. Потом надо упаковать. Это мы делаем в упаковочном помещении. Работа легкая, чисто механическая. Главное – не дать себе заскучать. И пыли много. Ее вроде не замечаешь, но она покрывает все вокруг тонким слоем. Упаковка зерна может свести с ума.

– Ты помнишь время, когда в округе еще были фермы с животными?

Я задумываюсь.

Нет, не помню. Кажется, эти огромные фермы были очень грязными. Самые грязные – птицефабрики.

– Ты бывал на птицефабрике?

Нет, не бывал. Но слышал о них. Жуткое место, говорят.

– Да?

Пихают кучу птиц в одно здание. Неправильно это. Десятки этажей с птицами, которые друг по дружке ходят. Там даже лифты есть. Но нет свежего воздуха. Никакого естественного света. Там должна быть вентиляция, но она не работает.

– А ты много знаешь про птицефабрики.

Ну да. Много чего узнаешь, когда слушаешь. Вентиляционные отверстия постоянно ломаются, но их не сразу ремонтируют. Всем плевать на вентиляционные отверстия, на свет и на птиц.

– Так вот что ты обсуждаешь на работе? Ты там об этом узнал?

На работе я почти не разговариваю. Почти никогда. Но других слушаю.

– И люди, с которыми ты работаешь, рассказывают тебе эти истории?

Да. Случайно что-то слышу.

– Значит, сведения из первых рук. И сейчас ты высказываешь собственное мнение, основанное на этих сведениях, так? Это твои суждения? Или суждения твоих коллег?

Один парень работал раньше на птицефабрике, и он сказал, что у куриц мозги размером с его большой палец. Преимущество быть человеком в том, что благодаря большому мозгу мы можем решать судьбу других существ. Вот как он сказал. А потом засмеялся.

– Он что-то еще тебе говорил?

Бактерии и грибок на птицефабриках – не редкость. Птицы там вялые, дезориентированные. В птичниках рабочие обязаны постоянно носить маски, защитные очки и перчатки. Там водятся всевозможные ужасные микроскопические паразиты, которые губят всякую птицу. В таких местах почти не найти здоровых особей.

– Как думаешь, почему ты мне это рассказал?

Не знаю, отвечаю я, обдумав его вопрос.

– Очень интересно, Джуниор. Правда. Ты рассказывал об этом Грете? Или эта информация всплыла в твоей памяти только сейчас?

Не знаю, повторяю я.

Я слышу, как он за спиной щелкает по экрану. Но ничего не говорит.

– Ты, наверное, счастлив работать на заводе. Похоже, ты нашел свое призвание.

Был ли счастлив? Счастлив ли сейчас? Наверное, думаю я. Что значит «счастлив работать»? Надо работать, вот и работаю.

Зерно, разгрузка, опять зерно, опять разгрузка – и так по кругу. Целый день, говорю я. Время идет. Я всегда думал, что это хорошо. До недавнего времени. Теперь уже не уверен. Хорошо ли, что время так быстро бежит? И вот недавно, на днях, задумался. Почему мы живем именно в этот временной период? Что, если…

– Достаточно, Джуниор. Спасибо. Ты отлично справился. Последний вопрос, и сделаем перерыв. Можешь закрыть глаза на секунду?

Я закрываю.

– Отлично. Видишь что-нибудь сейчас?

Вы ведь попросили меня закрыть глаза.

– Знаю, но я другое имею в виду. Обдумай мой вопрос. Ты можешь видеть, когда закрываешь глаза?

Я не вижу ни вас, ни что сейчас происходит в комнате.

– Я понимаю. Но что-нибудь еще видишь?

Я жду. Глаза не открываю. Ни о чем не думаю. Пытаюсь сосредоточиться. И что я должен увидеть?

Да, говорю я. Вижу.

– Что ты видишь?

Прямо сейчас?

– Да, прямо сейчас.

Грету.

* * *

Терренс объявляет, что мы закончили. Я встаю со стула и ухожу вниз. Интервью утомило меня, расстроило, сбило с толку.

Я не ожидал, что оно пройдет в напряженной атмосфере. И не готов был стольким делиться. Но стоило мне оказаться на стуле, как не смог остановиться. Своими вопросами и молчанием Терренс будто вытягивал из меня всю информацию. Чем больше я провожу с ним времени, тем меньше ему доверяю.

Выйдя на улицу, я иду по узкой грязной тропинке к сараю. Снимаю цепочку, открываю деревянную щеколду и вхожу. Курицы, как и всегда, бесцельно бродят. Парочка поднимают на меня глаза, другие полностью игнорируют. Я насыпаю им зерна, хотя в этом нет необходимости. В голову продолжают лезть всякие мысли, и легче мне не становится, а наоборот, хуже. Плечо опять ноет. Зачем я рассказал ему о птицефабриках? Смотрю на своих куриц. Их не пытают, как на тех фермах. Хорошо кормят. О них заботятся. У них достаточно места. Свободы.

Из единственного окошка в сарае я смотрю на дом. Вижу движение в комнате Терренса. Он там. Я продолжаю наблюдать, пока он не закрывает жалюзи. Я рад, что у меня есть сарай. Рад, что мне есть куда уйти, когда больше не хочется находиться в доме, когда мне нужен перерыв и немного одиночества и времени, чтобы подумать. Рад, что у меня есть курицы, за которыми нужно ухаживать, и что я ухаживаю за ними очень тщательно. Я их очень хорошо знаю. С ними просто, никаких неожиданностей.

Я ухожу за сарай, забредаю на поля канолы. Интервью с Терренсом словно запустило во мне какой-то механизм, и теперь он не останавливается. Разве жизнь не определяется человеком? Разве есть жизнь без цели? Разве жизнь без испытаний и развития – это жизнь?

Я задумываюсь об Освоении. Значит, вот каково мое призвание, мое испытание. Вот какое развитие мне предлагают. Что, если бы вместо меня выбрали кого-то другого? Понятное дело, моя жизнь сложилась бы по-другому. Что, если мое участие – не результат лотереи; что, если мое участие было предопределено? Надо бы спросить об этом Терренса, утроить разок ему допрос.

Я возвращаюсь в дом, Терренс все еще наверху. Я зову его.

Терренс!

Ответа нет.

Я иду к своему креслу в гостиной. Беру в руки свой экран. И машинально звоню Грете на работу. Она отвечает после третьего гудка.

Привет. Это я. Я…

– Что случилось? Обычно ты не звонишь мне на работу. В чем дело? – В ее голосе слышится беспокойство.

Сегодня утром мы немного поговорили. То есть я поговорил. Терренс меня заставил. Я много чего наговорил. Теперь он наверху, в своей комнате. Грета. Это странно. Все так странно. Я не понимаю, что происходит. Со мной. С ним. Что вообще здесь происходит.

– Что значит «странно»? О чем вы говорили?

В основном о работе. Но это было… не пойми что. Я старался делать все так, как он просил. Старался расслабиться. Говорить все, что приходит на ум. Не понимаю, какой в этом смысл.

Она молчит. Она ничего не говорит, но я слышу шум на заднем фоне, – видимо, коллеги.

Как работа? Спрашиваю я.

– Кипит, – отвечает она. – Как и всегда.

Я тут подумал. Может, нам стоит рассказать кому-нибудь о том, что происходит? Рассказать о Терренсе, о том, почему он приехал, об OuterMore и о том, куда я собираюсь?

– Не уверена, что это хорошая идея, – говорит Грета.

Почему? Тебе не кажется, что это как-то жутко…

Я слышу скрип и оборачиваюсь. Терренс стоит всего в паре метров за моей спиной. Я не слышал, как он спустился. До этого момента он не издавал ни звука.

– Джуниор? Алло? – зовет Грета.

Я тут. Знаешь, мне пора.

– Ладно, увидимся вечером.

Я заканчиваю разговор и кладу экран обратно на стол.

– Как курицы, Джуниор?

Он знает, куда я ходил. Похоже, он все это время наблюдал за мной, видел, как я вышел из дома, спустился по ступенькам, зашел в сарай. Он ведь только этим тут и занимается.

У куриц все без изменений, говорю я. Дал им еще немного зерна.

– Ты сейчас с Гретой разговаривал?

Ага.

– Ты часто звонишь ей на работу?

Когда как. Но не часто.

– У нее все в порядке?

Да. Она занята.

– Мы должны следить за тем, чтобы с ней все было хорошо. Это самое главное. Я сейчас кое-что скажу, но давай оставим это между нами. Часто бывает, что партнер, который остается на Земле, страдает сильнее; им приходится труднее всего.

Ну, это понятно. Такое не каждый день случается.

– Действительно. Ситуация стрессовая, неопределенная, непонятная. Мы много исследовали, как потенциальное отсутствие одного партнера влияет на другого. Я заявился и перевернул с ног на голову вашу тихую жизнь, так что я хочу, чтобы мы работали сообща, чтобы для нас обоих благополучие Греты стояло на первом месте. Поэтому, если тебе покажется, что она ведет себя странно, или если она скажет тебе что-нибудь такое, что тебя… смутит, лучше скажи мне. Немедленно. Она говорила тебе что-нибудь необычное?

Нет, отвечаю я.

– Хорошо. Джуниор, я заранее прошу прощения. Перед нашим утренним разговором я кое-что забыл сделать. Я виноват. Ничего страшного, но лучше исправить все сейчас. Я быстро.

Что вы собираетесь сделать?

– Так, мелочь. Мне просто надо кое-что на тебя прикрепить. Крошечный сенсор.

Между двумя пальцами он держит светло-коричневую подушечку. Она тонкая, маленькая, размером с монету и напоминает круглый пластырь – такая же мягкая и пластичная.

– Он легкий и совсем безобидный. И не доставит тебе никаких неудобств.

Я не хочу носить эту штуку, говорю я.

– Это просто сенсор. Но очень важный. Он будет отслеживать твое кровяное давление, пульс. В общем, будет выполнять скучную работу.

И сколько я его буду носить?

Он заходит мне за спину.

– Через тридцать секунд ты вовсе забудешь про него, обещаю.

Я повторяю отказ, но чувствую, как он крепко прижимает сенсор к шее по центру, прямо под линией роста волос. От сенсора исходит слабый жар, и он щиплет кожу. Я поднимаю руку и касаюсь его.

– Вот и все. Мы закончили.

Он крепко сидит? Не отвалится, пока я сплю или душ принимаю?

– Все нормально. Не отвалится. Забудь про него.

Ладно, говорю я, все еще водя пальцами по крошечному мягкому кружочку.

– Так уж получилось, что я слышал, как вы с Гретой говорили по телефону. Хочу кое-что прояснить: пока лучше не распространяться про наш проект. Никогда не знаешь, как другие отреагируют на чужую удачу. У вас в округе почти ничего и не происходит. И подобные известия могут вызвать возмущение. В таких ситуациях зависть – обычное дело. Такова человеческая природа.

Я не собирался никому рассказывать, просто мысли вслух, возражаю я.

– К тому же, – продолжает он, – хранить секреты – это своего рода игра. Представь, что мы играем в игру. Просто играем. А игры – это всегда весело.

* * *

Терренс ушел, сказав, что мне надо побыть одному, «собраться с мыслями». Мне кажется, что я сижу на стуле уже несколько минут – может, пятнадцать, или двадцать, – и смотрю в стену, пытаясь сосредоточиться. Сижу и думаю.

А затем он возвращается. С улыбкой на лице.

– Вместо того, чтобы задавать тебе кучу вопросов о работе, я, пожалуй, сам съезжу туда и все посмотрю. Может, поговорю с рабочими, познакомлюсь с местными жителями.

Я не в восторге от этой идеи. Не хочу, чтобы он копался в моей жизни. Недолго думая, я делаю предложение.

Почему бы нам не поехать вместе, прямо сейчас?

– Тебе не обязательно ехать со мной, Джуниор. Мне неловко тебя об этом просить, тем более с твоим-то плечом.

Ходить-то я еще могу, говорю я. С ногами у меня все в порядке. И я знаю, вы хотите посмотреть, где я работаю, так что давайте съездим и посмотрим.

– Ну, как скажешь, – соглашается он. – Хорошо. Почему бы и не съездить прямо сейчас?

Мы вместе выходим на улицу и садимся в мой пикап. Мельница, говорю я и завожу двигатель. Навигационная система загорается и издает звуковой сигнал.

– Болит? – спрашивает он, как только мы выезжаем на дорогу.

Плечо?

– Да. Дороги у вас ухабистые. Тут тебе не домашнее кресло.

Все нормально. Небольшая встряска не повредит. Не стоит засиживаться дома. Это вредно для здоровья – и физического, и психического.

– Как давно у тебя этот пикап?

Очень давно. Он не новый.

– Но в хорошем состоянии.

Машина долго прослужит, если правильно за ней ухаживать.

– Как и любая другая вещь.

Я впервые с Терренсом вне дома. Мы сидим бок о бок в салоне машины, и я осознаю его присутствие острее, чем прежде. Пикап везет нас к месту назначения, и у меня есть возможность изучить его, как он изучает меня. У него обкусанные ногти, тонкие запястья. Нет ни бороды, ни маломальской щетины. Навскидку ему можно дать двадцать два – двадцать три года. Но он определенно старше, судя по должности. Ему как минимум за тридцать. Но по внешности совсем не скажешь. У него длинные волосы и детское личико.

– Расскажи мне.

Мимо нас проносятся поля высоких желтых цветов.

О чем?

– О заводе. Мне интересно, – он поворачивается ко мне, подминая левую ногу под себя. – Я сблизился с тобой и Генриеттой, но больше ни с кем не знаком. Чего мне ожидать от нашего визита?

Ты раньше бывал на заводах?

– Нет, не бывал.

На самом деле это просто большое здание, говорю я. Точнее, несколько зданий. Но они все соединены.

Я твердо решаю перевести разговор обратно на него. Уже устал от его постоянного внимания.

Чем ты раньше занимался? До того, как устроился в OuterMore?

– Много чем. Долго искал, к чему лежит душа. Как по мне, если не вкладывать в работу душу, то лучше уж и не работать.

На это я ничего не отвечаю. Не уверен, что испытываю какие-то особые чувства к работе на заводе. Работа как работа. И у меня хорошо получается ее выполнять. Мне нужна работа, вот я и работаю. Никогда не считал свое занятие идеалом, мечтой.

Но тут он меняет тему. Не знаю почему.

– Грета мало путешествовала, я правильно понимаю? И почти никогда надолго не уезжала?

Нет, ей это не нужно. Какая из нее путешественница? Ей вполне хватает дома, она довольна своей жизнью. И в этом нет ничего плохого.

– Конечно нет, – говорит он. – Это нормально. Вчера вечером я слышал, как она играет на пианино. У нее прекрасно получается.

Не знаю никого, кто играл бы лучше. Хочу тебя кое о чем спросить. И мне нужен честный ответ.

– Конечно.

Как она работает? Эта штука, которая займет мое место? Которая будет жить с Гретой.

Вот так. Я впервые задаю ему прямой вопрос, поднимаю эту тему. О моей замене. Не знаю, почему сейчас, но мне внезапно очень захотелось спросить.

– Он не то чтобы займет твое место, он ненадолго тебя подменит, – как замещающий преподаватель.

Хорошо, говорю я.

Но на деле не хорошо. Мне от этого совсем не хорошо.

– Понимаю, тебе любопытно. Не стесняйся задавать вопросы.

У меня это все в голове не укладывается, продолжаю я. Пытаюсь понять, но не могу.

– Он будет очень на тебя похож, Джуниор. Точная копия. Такая точная, что даже ты не сможешь отличить себя от него.

Я отвожу взгляд от Терренса и смотрю на свое отражение в окне. Нереально сделать безупречную копию человека. Просто невозможно.

– Будь я на твоем месте, тоже бы не поверил. Все началось с более ранней технологии, которую разработали еще до нашего с тобой рождения, примерно в то же время, когда стала популярной 3D-печать. Первым шагом стала 3D-печать костей и суставов для пациентов, нуждающихся в трансплантации. Как видишь, все началось с медицины. Кости печатали, но их нельзя было назвать искусственными.

Значит, не совсем настоящие, но и не совсем искусственные?

– Можно и так сказать, да. Их делали из кальция, клеток и синтетических материалов. Технологию продолжали совершенствовать. Затем люди начали использовать системы виртуальной реальности для развлечения. То, что мы делаем сейчас, – это закономерный результат развития этих технологий. Мне кажется, мы не ожидали, что прогресс разгонится так быстро, что технология виртуальной реальности устареет так скоро и что будет дальше.

Логично получается, говорю я. Одно достижение подготавливает почву для другого.

– Рост и развитие – неотъемлемая часть человеческой природы. Так было всегда. Невозможное становится не только достижимым, но и быстро забывается, когда появляется следующая недостижимая цель.

Думаю, это нас и определяет.

– В смысле человечество?

Да. Я все чаще задумываюсь об этом, с тех пор, как ты приехал. О том, как мы живем. На что полагаемся. Мы зависим от прогресса.

Терренс начинает кивать.

– Именно. Взять хотя бы твой пикап. Не так давно, – наверное, твои родители еще застали эти времена, – люди сами водили автомобили. Сейчас мы считаем, что глупо доверять человеку – существу, подверженному ошибкам, – управлять огромным куском металла, несущимся по автостраде со скоростью сто километров в час. Опасная, недопустимая затея. И все же в течение нескольких поколений это было нормой. Почти каждый сам водил машину. Но всем было хоть бы что.

И, несмотря на то, что все меняется, многое остается прежним, говорю я.

– Да. Точно слоган OuterMore.

«Только вперед, только к лучшему», цитирую я.

На мгновение в салоне повисает тишина.

– Ты знаешь наш слоган?

Как видите. То ли увидел где-то, то ли вы упоминали.

Терренс смотрит в окно.

– Я и не представлял, сколько у вас тут канолы. Ни одного свободного клочка земли.

Смотри, говорю я. Вон, впереди. Вон он.

Среди моря желтых цветов выглядывают три башни завода.

– Ага. Ты прав, он огромный, – отмечает Терренс. – И старый. Почти как заброшенный.

Да, он не в лучшем состоянии.

* * *

Съехав с грунтовой дороги, мы проезжаем через полуразрушенные ворота мельницы к стоянке, засыпанной гравием. Уже много лет я проделываю этот путь. Мы встаем на свободное место в конце ряда пикапов.

Мы пойдем через главный вход, говорю я, но обычно я через него не хожу. Использую вход со двора, для рабочих.

Терренс достает свой экран. Наверное, будет записывать или фотографировать. А может, все сразу.

Когда мы входим, раздается звонок. Терренс отстает от меня на шаг или два. Внутри никого нет. Даже Мэри. Странно. Думал, она будет за столом. Она же секретарь. Обычно в это время дня она сидит тут, приветствует людей и отвечает на звонки.

Сюда, говорю я.

От входа я веду его дальше, к первому разгрузочному доку. Там тоже никого.

– Завод больше, чем я себе представлял. Есть на что посмотреть. Завтра мне, наверное, придется вернуться, чтобы все осмотреть. Уборная в той стороне? – спрашивает Терренс, указывая на длинный коридор слева.

Да, там, в самом конце.

– Я сейчас вернусь.

Я нечасто бываю в этой части завода. Никогда здесь просто так не ходил. Сегодня особенно тихо. Где все? С потолка на пол падает капля, прямо рядом с ногой. Мокрое пятно скоро станет лужей. Следующая капля долго набухает, но в конце концов тоже падает.

Мэри, говорю я, когда поднимаю взгляд и вижу ее в конце коридора. Привет, Мэри.

Она останавливается, смотрит на меня.

– Джуниор! Боже! Как ты? Глазам не верю. – Она направляется ко мне. – Ну ничего себе! Грета звонила. Рассказала о травме плеча. Как себя чувствуешь?

Нормально. Почти не болит. Со мной все будет в порядке.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает она, притягивает меня к себе и приобнимает. Мне приходится наклониться. Она старается не задеть плечо. – Думала, ты нескоро вернешься к работе.

Я еще не вернулся. Еще не восстановился.

Двое парней проходят мимо, оба кивают Мэри, но поговорить не останавливаются.

– Нам будет тебя не хватать. Нам тебя и сейчас не хватает. Но мы справимся. Отдыхай, сколько нужно.

Кто-нибудь спрашивал обо мне сегодня, интересовался, почему меня нет?

– Сегодня? – Она резко отмахивается от мухи, жужжащей над головой. – Не уверена. Так зачем ты приехал? Тебе надо отдыхать.

Я подвез Терренса, говорю я. Он хочет осмотреться.

Включилось несколько вагонеток, и стало шумно. Почти ничего не слышно.

– Терренс?

Да, Терренс. Мне приходится кричать. Он… кузен Греты. Гостит у нас.

– Точно. Грета что-то такое упоминала. Что ж, рада была увидеться. Надеюсь, скоро вернешься в прежнюю форму. И помни: на первом месте – здоровье.

* * *

На заводе мы провели около часа. Но я отмечаю одно тревожное изменение, которое, как полагаю, вызвано стрессом или недостатком сна: раньше час шел ровно час, а теперь время будто ускорилось. Или замедлилось.

Как может так измениться восприятие всего за несколько дней? Какое-то время Терренс в одиночку осматривал разгрузочные доки, а потом вдруг мы уже были вместе, и он продолжал повторять: «Смотри! А вон там? Что ты об этом скажешь?» Расспрашивал меня об инструментах и оборудовании.

К концу экскурсии я разозлился, был на взводе. Всю дорогу до дома он печатал что-то на своем экране, а я смотрел в окно. Он сделал один звонок и, кажется, говорил обо мне. Я надеялся побыть в одиночестве, когда мы вернемся, но он захотел провести очередное интервью.

Так что мы сидим в его самодельной допросной. Как и в прошлый раз, он расположился у меня за спиной. Когда мы приехали с мельницы, Грета уже вернулась. Я хотел ей все рассказать, но Терренс ошивался поблизости, то и дело встревал между нами.

– Как ты себя чувствуешь? Как плечо? – спрашивает Терренс.

Ничего не чувствую, отвечаю я.

– Правда? Боли нет?

Нет, боли нет.

– Отлично, отлично. Значит, таблетки помогают. Сухости во рту не заметил?

Про себя я думаю, чем стоит с ним поделиться и как много рассказывать.

Да нет, но я чувствую… бодрость разума. Как будто выпил слишком много кофе, но нервозности нет.

Я чувствую кое-что еще. Не только бодрость. А что-то еще, глубоко внутри, но ему об этом не говорю.

– Интересно. Рад слышать.

Но все равно это странно, говорю я. Сегодня утром я пытался кое-что вспомнить – день в школе, когда мне было шестнадцать, – но не смог. Не смог вспомнить подробностей. Я знал, о чем это воспоминание, и на этом все. Как думаете, может, таблетки, что вы мне даете, влияют на память?

Терренс серьезно смотрит на меня.

– Не уверен, что понимаю тебя. Если ты не можешь вспомнить день, когда тебе было шестнадцать, откуда ты знаешь, что такое воспоминание вообще есть?

Так в этом и странность. Я знаю, что оно есть, и все тут. Воспоминание очень важное, но никак не могу за него ухватиться.

В дверях появляется Грета. Не знаю, что она услышала из нашего разговора.

– Тебе сюда нельзя, – огрызается Терренс, увидев ее.

– Зачем ты задаешь ему эти вопросы? Он и так испытывает огромный стресс, а ты подливаешь масла в огонь. Делаешь только хуже.

– Грета, пожалуйста. Сейчас не лучшее время.

– Так нельзя поступать.

Терренс повышает голос, чего он раньше никогда не делал:

– Я сказал хватит! Оставь нас.

Эй, вмешиваюсь я, успокойся. Она тоже имеет право здесь находиться!

– Джуниор, мне нужно, чтобы ничего не отвлекало нас от нашего разговора. Грета, ты только усугубляешь ситуацию. Пожалуйста, я по-хорошему тебя прошу.

– Ты отлично справляешься, Джуниор. Просто отвечай на его вопросы как можешь. Я буду внизу.

Она уходит, не сказав ни слова Терренсу.

– У вас много забот, – говорит он. – Да еще и я мешаюсь. Я понимаю. Но так будет лучше. С ней все будет хорошо. Я бы не беспокоился о ее реакции. Сейчас я кое-что проверю, чтобы убедиться, что все в порядке. Давление, пульс и еще кое-что.

Он встает, берет небольшой прибор. Что-то крепит мне на указательный палец. Прибор начинает пищать.

Что это?

– Измеритель. Ничего особенного.

Он берет другую руку и разводит указательный и средний пальцы. Отворачивается, достает что-то из сумки. Что-то похожее на маленький шприц. Он снова берет мою руку и касается шприцем перепонки между пальцами.

– Сейчас будет укол. Я возьму образец.

Я подумываю сказать «нет», остановить его, но все происходит так быстро, что я ничего не успеваю сделать. Он вводит тонкое острие в кожу. Я вздрагиваю, рефлекторно отдергиваю руку.

Черт!

– Извини. Все, я закончил. Очень чувствительное место, знаю. – Он заходит мне за спину, но не садится. – Можешь наклониться вперед? Вот так?

Я наклоняюсь на стуле.

– Да, и положи руки на бедра. Да, вот так.

Я чувствую, как его ладони двигаются вниз по моему позвоночнику.

– Отлично, все хорошо. Ты когда-нибудь хотел путешествовать, Джуниор?

Путешествовать? В смысле отправиться в приятную поездку, куда захочу? Или улететь с Земли не по своей воле из-за какой-то навязанной лотереи?

Он посмеивается.

– Первое.

Нет, не хотелось.

– А ты не думаешь, что было бы неплохо посетить незнакомые места? Да даже просто укатить на пару дней подальше от фермы, посмотреть окрестности, расширить кругозор?

Никогда об этом не задумывался. Никогда такое не привлекало. У меня есть обязанности – работа, дом. Мне нравится, где я живу, кто я. Мне с Гретой тут комфортно. У меня есть дом и куры, за которыми надо присматривать.

– Ну, а что насчет Генриетты? Тебе никогда не приходило в голову, что она может хотеть большего?

Как я уже говорил, ей здесь нравится. Ты бы видел, как она жила раньше, до того, как мы встретились.

– И какой же была ее жизнь до того, как вы сошлись? В машине ты упомянул, что семья у нее была небогатая.

Я чувствую, как где-то глубоко, за глазами, начинает зреть головная боль.

Знаю только то, что она мне рассказала, говорю я.

– И что она тебе рассказала?

Все было очень плохо. У нее почти ничего не было. Она выросла в ветхом фермерском доме. Они нищенствовали.

– Что ты знаешь о ее прошлом?

Оно неважно. Я всегда знал, что хочу быть с ней. Я знал, что мы можем быть вместе и у нас все получится. Ее прошлое не имело для меня никакого значения.

– Но ты же сам сказал…

Почему вы спрашиваете о Грете? Зачем? Прерываю я, поднося руку к виску.

– Я хочу составить о тебе полное представление. А что для тебя важнее всего? Грета.

Да, она важнее всего. Думаю, на сегодня хватит с меня интервью.

– Будет лучше, если мы еще немного посидим.

Нет, я больше не хочу с вами разговаривать, говорю я громче, чем собирался.

– Что-то не так? Почему ты трогаешь голову?

Я и не заметил, что все еще массирую левый висок. Как только он это говорит, я прекращаю.

Голова чуть болит. Я хочу вниз.

– Ладно, ладно. Ты вправе закончить разговор, когда захочешь. Я тебя в заложниках не держу. Все нормально.

Я встаю, опрокидывая стул, и несусь вниз по узким ступенькам чердака, прежде чем он успевает сказать что-нибудь еще.

* * *

Интервью с Терренсом только запутало, встревожило меня и вывело из равновесия. Особенно в конце, когда он стал расспрашивать про Грету. Я знаю, он так бы и продолжал, если бы я его не остановил. Мне не нравится, что он так ею интересуется. От этого не по себе. Если честно, не думаю, что все эти формальные интервью необходимы. Почему он не может просто остаться на несколько дней, посмотреть, как я живу, послушать, что я говорю, а потом уйти? Разве этого недостаточно?

Уже поздно. Но я не чувствую усталости. У меня есть кое-какая гипотеза насчет Терренса. Гипотеза, зачем он здесь на самом деле, почему задает все эти вопросы. Я думаю, он нам что-то недоговаривает. Что-то скрывает.

Я иду на кухню, беру пиво. Во рту пересохло, но рассказывать ему об этом я не буду. Или из-за таблеток, или из-за жары. Пиво утоляет жажду. Я несколько минут расхаживаю перед холодильником, собираюсь с мыслями. Допиваю пиво. Открываю еще одно. Грета внизу, в подвале, играет на пианино.

Я осторожно спускаюсь по лестнице. Прохожу в подвал. Держусь на расстоянии, стою позади нее, потягиваю из бутылки, наблюдаю, слушаю. Ее игра – действительно нечто. Она играет гладко, ровно. В утонченной, хрупкой манере, которая пробуждает во мне желание быть рядом, защитить ее, так же, как и она защитила меня чуть ранее. Она забралась на чердак, чтобы узнать, все ли со мной в порядке. Она вступилась за меня. Кем бы я был без нее? Пугающая мысль. Тотчас же выкидываю ее из головы. Я уже слышал эту мелодию. Мне нравится, когда мелодия мне знакома. Тогда я могу ею насладиться. Эту я давно не слышал: она редко ее играла.

Делаю еще один жадный глоток. Пиво снимает головную боль. Я наблюдаю за Гретой.

Может, я не такой уж и ноль, как мне всегда казалось. Мысль тяжелая, но вдохновляющая. Я никогда раньше об этом не думал. Должно быть, на меня повлияло пиво, интервью с Терренсом и мелодия, которую играет Грета.

Я делаю еще несколько шагов, так что теперь я к ней ближе. Она все еще меня не замечает. Не пропускает ни одной ноты. Не замедляется, не останавливается. Не ошибается, попадает в такт. Невероятно. Она невероятна.

Я начинаю многое понимать. Не из-за лотереи. Размышляю обо всем, подвожу итоги, оцениваю свою жизнь свежим взглядом, думая о ней по-другому.

Допив пиво, я осторожно ставлю бутылку у ног и делаю еще один шаг к ней. Ни к чему спешить. Теперь я прямо у нее за спиной. Поднимаю руку и кладу ей на плечо. Она вздрагивает от неожиданности, нажимает не ту клавишу. Останавливается, кладет руки на бедра.

Продолжай, говорю я. Очень красиво. Ты замечательно играешь.

– Ты меня напугал.

Просто хотел тебя увидеть. Побыть с тобой. Я тебя целый день не видел.

Я чувствую влагу, пот на ее коже.

– Очередной странный день в череде странных дней, – говорит она. – Дождя все еще нет. Меня это беспокоит.

Не хочу, чтобы ты беспокоилась. Никогда.

– Знаю, знаю. Тебе нравится, когда я играю?

Да, нравится. Ты замечательно играешь.

Она поворачивается лицом ко мне.

– Хочу тебе кое-что сказать. Я делаю это не для себя. Ты это знал? Я играю не для себя. А потому что… потому что ты хочешь, чтобы я играла. Я играю для тебя.

Сказанное ею очень важно, но у меня чувство, что она еще не закончила, что она собирается продолжить, добавить больше.

Продолжай, говорю я.

– Тебе нравится, как я играю. И ты считаешь, что игра на пианино идет мне на пользу, как и многие другие занятия. Но это не так. Легче мне не становится. Мне даже не нравится находиться в подвале. И ты можешь абсолютно не понимать этого, не осознавать. Я все ждала, что ты поймешь мои чувства, но этого так и не произошло. Это удручает и утомляет. Проходит день за днем, и ты убежден, что я счастлива. Но если честно, я редко чувствую себя счастливой. И я не хочу тебе все подряд рассказывать. И не должна. Я хочу, чтобы ты прислушался ко мне, перестал относиться так несерьезно. Да, я твоя жена, но у меня есть своя, отдельная личность. А как иначе?

Ее голос ровный, не повышается и не дрожит. Говорит она спокойно, продуманно, сдержанно, трезво.

Так значит, это из-за меня? Спрашиваю я. Ты из-за меня так себя чувствуешь? Я что-то не так сделал?

– Наоборот. Все дело в том, чего ты не делаешь.

Продолжай, говорю я. Я рад, что ты честно все рассказываешь, но слышать это неприятно. Мне это не нравится. Раньше ты ничего подобного не упоминала.

– Я не могла. За последние два года, с тех пор, как появился Терренс, я, может, и не очень много говорила, но много размышляла. О нас с тобой. Наша с тобой беседа – первый шаг выяснить… то, что мне нужно выяснить.

Ты всегда можешь со мной поговорить, Грета. Всегда, говорю я.

– Спасибо.

Я серьезно.

Она кладет руку мне на плечо.

– А что, если она никогда не грянет? Гроза. Мы ведем себя так, будто она вот-вот грянет, будто это неизбежно, потому что раньше всегда так и случалось. Но что, если грозы больше не будет, что, если она исчезла, а мы так и продолжим вечно ее ждать? Что тогда? Не уверена, что смогу так дальше жить, хотя и должна. Не думаю, что смогу.

Прежде, чем я успеваю ответить что-нибудь еще, она встает, толкая стул ногами и, не говоря больше ни слова, уходит вверх по лестнице прочь.

* * *

Я снова один. Это хорошо. Нужно время подумать. Я сижу в гостиной, в кресле, в моем кресле, в темноте. Начинаю привыкать к одиночеству.

Сначала я слушал, как Грета и Терренс топают над головой, по очереди заходят в ванную, открывают кран, спускают воду в туалете, разговаривают в коридоре, готовятся ко сну. В последнее время они часто болтают, но их разговоры не похожи на мои интервью с Терренсом. Сейчас они оба спят в своих комнатах.

Плечу уже лучше. Терренс дал еще одну дозу таблеток. Я решил, что завтра будет важный день. Терренс что-то недоговаривает, и я намерен выяснить, что он скрывает. Я на пороге открытия, хотя даже не знаю, что ищу.

Сон все не идет. Усталости не чувствую. Я начеку.

Глаза привыкли к темноте. Я закрываю глаза, открываю их, закрываю, открываю. Открываю. Закрываю. Открываю. Закрываю.

Когда мне не спится, я думаю о Грете. Часто вспоминаю, как мы обнаружили ее пианино.

Мы нашли его через несколько дней после того, как въехали в дом. Прежние хозяева оставили его в подвале, спрятав под пыльным одеялом. Пианино. В ужасном состоянии. Я понятия не имею, как и зачем его туда затащили. Вероятно, сочли мусором и не стали трогать.

Я очень обрадовался, когда увидел его. Я знал, что Грета играла на пианино в школе. И подумал, что она с удовольствием возьмется снова. Это был знак – знак того, что мы приобрели правильный дом. Когда я рассказал о находке, она не разделила моего энтузиазма. Я расстроился.

Тебе, кажется, все равно, сказал я, когда провел ее по лестнице вниз и снял повязку с глаз.

– Нет, это здорово, – ответила она. – Но я больше не играю.

Можешь снова начать.

– Могу, наверное. Но оно уже старое. Еще и в подвале простояло.

Мне жаль, что доставшееся нам за просто так пианино не идеально, Грета. Но теперь оно твое, ты его полюбишь.

Я почистил для нее пианино, но мы так и не смогли его как следует настроить. Грета пыталась, но быстро сдалась.

Привыкнем, сказал я. Небольшой диссонанс – это же не конец света.

* * *

– Отлично, ты проснулся, – говорит Терренс. – Я старался не шуметь, но долго бы не смог.

Все нормально, говорю я. Мне пора вставать. Который час?

Я чувствую запах специй с кухни, слышу, как что-то жарится.

– Почти девять, соня. Ты спал как убитый. Я бы дал тебе еще поспать, но… Пора принимать.

Через плечо у него перекинуто кухонное полотенце. Он протягивает мне ладонь. На ней лежат три белые таблетки.

Три?

– Три, как и вчера. От боли.

Тут я понимаю, что они мне больше не нужны.

Мне уже не больно, говорю я.

Я беру таблетки, мешкаю, обдумываю. Он ждет. Я кладу их в рот. У них смутный привкус резины.

– Ты хорошо и долго спал. Я очень доволен. Как раз то, что тебе нужно.

Я откидываю с себя тонкую простыню и свешиваю ноги с кресла, так что обе мои ступни оказываются на полу.

Да, говорю я. Хотя не знаю, так ли долго спал.

– Мне кажется, ты привыкаешь к креслу. Я бы не смог. Иногда в удобной кровати с трудом засыпаю.

Я зеваю, потираю лоб, пытаясь проснуться. Голова болит в том же самом месте, что и вчера.

Не помню, как заснул, говорю я.

– Я встал и решил приготовить небольшой завтрак. Надеюсь, ты не возражаешь.

Я заглядываю в сторону кухни, пытаясь сфокусироваться на Терренсе. Он стоит у плиты и говорит через плечо. Где Грета? Я встаю и иду на кухню. На столешнице стоит открытая коробка с яйцами. Рядом – разделочная доска, мой поварской нож и серебряная миска. На плите – моя чугунная сковорода. Будет яичница? На нем мой фартук.

– Надеюсь, хватит двоим.

Обычно мы почти не завтракаем, говорю я. Где Грета?

– Не знаю. Завтрак – это прием пищи, который нельзя пропускать. Я тут подумал: тебе нужно больше есть, чтобы не терять сил. Кажется, ты похудел. Завтрак поднимает настроение. Дает заряд энергии на весь день! И запускает обмен веществ. В путешествии ты будешь завтракать каждое утро. Будет три сбалансированных приема пищи в день. Яичная скорлупа вам нужна?

Запах пищи внушает отвращение. Он что-то подложил в яичницу.

Что ты добавил?

– Пикантности. Специй. Без них яичница выйдет пресной.

Я открываю ящик и достаю упаковку кофе и фильтр.

– Извини, надо было сначала поставить кофе. Пора бы мне уже запомнить.

Вы будете?

– Мне кофе не надо, спасибо.

Терренс начинает насвистывать, пока помешивает яйца деревянной ложкой. Я как раз наливаю воду в кофемашину, когда входит Грета.

– Терренс готовит завтрак? Отлично. Не люблю пропускать завтрак, да и встала я давно.

Где ты была?

– Вышла прогуляться. Я рано встала.

– Ты голодна? – спрашивает Терренс.

– Да, есть хочу. Доброе утро, – говорит она, касаясь моей руки, когда идет мимо меня к раковине.

Кофе?

– Нет, спасибо. Выпью на работе.

Серьезно? Ты всегда выпиваешь чашечку перед уходом.

– Стараюсь пить меньше. Хочу избавиться от старых привычек.

Что тебе будет от двух чашек?

– Ничего. Но все равно не хочу.

Она налетает на Терренса у холодильника. Извиняется. Он тоже задевает ее. Между плитой и холодильником не так уж много места.

– Готово.

– Я достану тарелки, – говорит Грета. – Пахнет восхитительно. Что ты туда положил?

– Пару добавок. Надеюсь, будет вкусно. Импровизировал с тем, что нашел. Пища намного приятнее после физической активности.

Я все еще в шортах, в которых спал. Без рубашки. Есть не хочется. Подташнивает. В голове туман.

Пожалуй, я только кофе выпью, говорю я.

– Уверен? – спрашивает Терренс. – Я завтрак только для тебя по большей части и готовил. Мне кажется, тебе стоит поесть.

– Уже все готово, – добавляет Грета, расставляя на столе три тарелки. – Тебе надо поесть.

Я не голоден и не хочу опять сидеть. Все себе за ночь отсидел. Мне не пять лет.

Тон получается резким, но мне плевать. Они переглядываются, потом смотрят на меня. С каждым днем Терренс позволяет себе все больше вольностей, и это уже слишком, я не собираюсь их терпеть. Он – чужак. Чужак в моем доме.

– Хорошо, – говорит Терренс. – Как хочешь.

Он несет сковороду к столу, делит яичницу на две порции, стараясь не накладывать пригоревшие кусочки, и ставит грязную сковородку обратно на плиту.

– Надеюсь, на вкус ничего.

– Выглядит отлично, – говорит Грета.

Кофе еще не процедился, но я прерываю процесс, снимаю кувшин и беру чашку. Я стою спиной к столу, но слышу, как они едят, водят столовыми приборами по тарелкам, жуют.

– А вообще очень вкусно, – говорит Грета. – Боже, даже очень.

– Не слишком остро?

– Нет, совсем нет. Мне нравится.

Я поворачиваюсь, упираясь поясницей в столешницу. Не хочу, чтобы он находился с ней рядом.

Можем начать через десять минут? Спрашиваю я Терренса.

– Я могу подбросить его до завода, – вмешивается Грета. – Ты возил его вчера. Сегодня можешь остаться дома.

Завод же в другой стороне. Тебе потом придется возвращаться.

– Какой резон тебе выходить из дома, когда надо отдыхать?

Я делаю глоток кофе. Он горячий. Горячий кофе жарким утром. Он может поехать на своей машине. Но я уверен, он скажет, что не хочет упускать возможность поговорить с Гретой. И тут я вижу его на стойке, справа от кофеварки.

Жука-носорога. Он сидит без движения. Смотрит на меня.

– Ты уверена? – спрашивает Терренс. – Не хочу причинять неудобства.

Ни Терренс, ни Грета его не заметили. Я рад. Они бы сразу его убили.

– У тебя ведь есть чем заняться, Джуниор? – спрашивает Грета. – Джуниор?

Да. Говорю я. Планировал кое-что сделать.

– Я заберу тебя с завода после работы, – говорит Грета. – Тебе придется там провести несколько часов, это нормально?

– Нормально, – отвечает Терренс.

Его тарелка пуста. Он встает и несет ее к раковине.

– Мало кому выпадает такая возможность. Люди не понимают того, что понимаете вы: надо ценить то, что имеешь. Наслаждаться моментом. И да, пока не забыл: душ немного протекает. Я выключил его, когда помылся, но вода продолжает капать. Мелочь, но я решил, что лучше предупредить.

Еще глоток кофе.

Обязательно посмотрю, говорю я.

– Завтрак просто божественный. Оставь тарелку, – говорит Грета. – Раз Джуниор никуда сегодня не собирается, он все тут и приберет.

* * *

Нужно делать больше для Греты. Сегодня утром я заметил ее немногословность и перемену в настроении. Того, что я делаю, недостаточно. Нужно показать ей, что мне не все равно, что я все понимаю и беспокоюсь. Мне нужно впечатлить ее, до того, как улечу.

Уборка на кухне занимает немного времени – сковороду приходится тереть в горячей воде стальной губкой минут десять. Я бы справился быстрее, оставь ее Терренс отмокать в раковине. Не конец света, понятное дело, но очень раздражает.

К моменту, как я заканчиваю, плечо снова болит. Мне предстоит насыщенный день. Много дел. А времени мало. Счет идет на дни. Всем нутром чую острое желание поспешить. В сутках не хватает часов. Не хватало и до этого, но сейчас их будто стало еще меньше. Это грустно, но и на удивление волнительно.

Надо провести день с пользой, несмотря на травму. Всего-то больное плечо. Не хочу, чтобы Грета беспокоилась о чем-то, пока меня не будет. Кажется, список дел только пополняется. Раньше это бы отбило у меня охоту работать. Когда много дел, то и не знаешь, с чего начать. Но теперь я знаю, что скоро улечу, и чувствую сильную потребность осуществить все задуманное. Прямо сейчас. Сегодня. У меня есть обязанности и домашние хлопоты. Какой была бы жизнь без них? Легкой, но не приносящей удовлетворения. Мы должны постоянно чем-то заниматься, бросать себе вызов. Быть продуктивными и приносить благо.

Какие-то вещи вполне очевидны. Любой заметит. Надо покрасить перила лестницы. Обои в гостиной облупились под потолком. На потолке тут и там видны желтые и коричневые пятна. Ковер под диваном и стульями потерся и растрепался. Задачи не сказать чтобы непосильные. Масштабных реставраций не потребуется. Вот таких мелочей много. Плюс душ протекает, мне тут сообщили. Как говорит Терренс, надо во всем всегда искать плюсы, принимать все к сведению и расставлять приоритеты.

А еще говорит, что мало кому выпадает такая возможность. И что люди не понимают того, что понимаем мы – надо ценить то, что имеешь. Наслаждаться моментом.

У меня сложилось впечатление, что Терренс осуждает нас и считает, что мой дом в плохом состоянии. Осуждает меня. Нет, он никогда напрямую ничего такого не говорил. Но пара ремарок проскальзывала. И он всегда так морщит лицо, когда замечает облупившуюся краску или трещину на окне.

Я не собираюсь заниматься ремонтом, потому что Терренсу что-то не нравится. Интересно, какой у него дом? Понятия не имею. Но уверен, что если бы мне довелось у него пожить, то я бы тоже нашел недостатки, грязь под ковром.

Чем хочу, тем и займусь. Сам решу, что надо сделать в первую очередь. В голове уже сложился план. Я у руля.

Все в доме постарело, это я знаю. Это же мой дом, в конце концов. Мои вещи. По крайней мере, думаю, что мои. В последнее время я начинаю сомневаться. Какие-то вещи – мебель, посуда на кухне – кажутся незнакомыми. Я ем из тарелок каждый день, но у них нет истории, как у других предметов, и все же я знаю, что тарелки наши. Только не чувствую к ним особой привязанности. Полагаю, еще один необычный симптом, вызванный стрессом.

Когда сковорода наконец чистая, я ставлю ее к остальной посуде в сушилку. Закрываю кран. Вода больше не журчит, и стало тихо.

Я поднимаюсь в нашу спальню и сажусь на кровать. Грета ее не заправила, оставила беспорядок. Я скучаю по спальне. Скучаю по тем дням, когда спал рядом с женой. Иду по коридору в ванную. Встаю перед зеркалом. Выпрямляю спину, расправляю плечи. Поворачиваюсь боком, потом снова лицом. Открываю рот как можно шире. Кричу. Снова кричу, так громко, как только могу.

Поднимаю правую руку, сгибаю ее. Я сильный, но мог бы держать себя в лучшей форме. Все эти годы никогда не ставил фигуру в приоритет, но если захочу, то быстро подкачаюсь. Нужно немного изменить распорядок дня, добавить физические упражнения, безопасные для больного плеча. Отжиматься или подтягиваться пока не получится. А вот покачать пресс и поприседать можно без проблем. Зачем откладывать? Пришло время изменить жизнь. Самосовершенствоваться.

Я поднимаю руку, завожу за голову. Дотрагиваюсь до сенсора, который прикрепил ко мне Терренс. Кажется, он стал больше, словно вырос, хотя это и невозможно. Интересно, улавливает ли сенсор улучшения в моем состоянии? Он теплее, чем когда Терренс впервые прикрепил его на кожу. Такое ощущение, что он светится.

Я приседаю один раз. И еще один. Продолжаю – пятнадцать, шестнадцать, семнадцать, – пока ноги не начинают гореть. Плечо не болит от приседаний, это радует. На последних двух я весь трясусь, но выжимаю до конца. Затем отдыхаю пару минут. Делаю еще двадцать приседаний. И еще пятнадцать. Пот течет градом, дыхание сбилось. Я доволен результатами.

Возвращаюсь на кухню. Жук не сдвинулся ни на сантиметр. Просто сидит на столешнице. Я знаю, потому что наблюдаю за ним. Сердце колотится в груди, трепыхается, чуть ли не разрывается от упражнений. Мне нравится, как оно бьется изо всех сил, работает и работает, само по себе.

* * *

Что есть нормальность? Опроси пятьдесят человек, получишь пятьдесят разных ответов. Некоторые, несомненно, будут совпадать. Но кто решает, что нормально, а что нет? Где эта самая черта? Так как я дома совсем один, у меня есть время обдумать эту метафизическую проблему. У меня есть время, пространство и куча умственной энергии.

Сколько себя помню – даже в тот день, когда впервые встретил Грету, – я всегда чувствовал, что на мне лежит тяжелое бремя посредственности. Но сейчас ощущаю перемену. Я ведь тут! В этот самый момент! Переживаю ощущения, чувствую желания, принимаю решения, строю отношения, создаю новые воспоминания. И понимаю, что все это происходит одновременно. Как удивительно и исключительно.

Я всегда считал себя обычным, но, похоже, о себе у меня сложилось ложное представление. Нет такого понятия, как обычность. Разумнее считать, что все мы уникальны; и я тоже единичен, уникален, и никогда не было и не будет второго меня.

Я – личность. Неповторимая и невообразимая. Я немыслим. Прямо сейчас, пока стою в своем доме, обдумываю свое неопределенное будущее, размышляю о собственном опыте.

Но Грета… Кем я был до встречи с ней?

* * *

– ДЖУНИОР!

– Эй, Джуниор!

– Джуниор, что ты делаешь?

Я оборачиваюсь. Грета и Терренс вернулись с работы. Так быстро? Они стоят на кухне и смотрят на меня. Когда они приехали? Я не слышал ни мотора машины, ни хлопка входной двери.

Привет, говорю я. Вы только вернулись?

– Что ты делаешь?

– Ты просто стоишь, – говорит Терренс, – и смотришь на столешницу. Ты в порядке?

Да, отвечаю я.

Кажется, я не заметил, как наступил вечер. Должно быть, потерял счет времени. Так бывает, когда разум выходит на новый уровень. Я провел день с пользой, изменился в лучшую сторону, и это приятно. Я доволен собой и тем, что сделал за день.

– У меня руки сейчас отвалятся. Ты не шутил, Джуниор. Работа на заводе – не сахар.

Терренс убирает волосы в хвост, туго его затягивает.

Вы что, работали? Работали… за меня?

– Помощь им не помешает, – отвечает Грета. – Сам знаешь, как тяжело, когда не хватает рук.

– Да, – говорит Терренс, – ты еще восстанавливаешься, и замену пока тебе не нашли. Я осматривался, а потом меня попросили помочь. Вот и внес свою лепту.

Думаю, что с его данными он мою работу выполнять не сможет. Долго не протянет. Быстро сгорит.

И что же вас попросили сделать? Спрашиваю я.

– Мне надо было держать такие белые мешки, пока в них засыпали семена или зерно, а потом складывать их.

Вот как, говорю я.

Грета убирает вымытую мной посуду в шкаф, но вдруг останавливается. И уходит с кухни, не сказав ни слова. Я слышу, как она поднимается по лестнице.

Так значит, подменял меня.

– И еще меня попросили подменить тебя завтра.

Да?

Я чувствую, как краснеет лицо. Грета кричит сверху, спрашивает, могу ли я подняться, помочь ей.

Секунду, говорю я Терренсу.

По лестнице подниматься стало сложнее. Теперь болит не только плечо, но и ноги. Сказались утренние упражнения. Мне приходится держаться за перила здоровой рукой и осторожно подниматься, по ступеньке за раз. Когда я добираюсь до нашей комнаты, я совсем выдыхаюсь. Грета стоит у окна и смотрит на улицу. Оборачивается, когда слышит меня.

Ты в порядке?

– В порядке. Хотела убедиться, что ты тоже. Я боялась, что вам опять вдвоем там будет неловко. Сегодня мне с ним неуютно.

Все хорошо, говорю я.

– Что-то я не уверена.

О чем ты?

– Через минуту-другую он поднимется, чтобы прервать наш разговор.

Если тебе есть что сказать, говори.

– О чем он тебя теперь спрашивает?

Он рассказывал, как прошел день. Его ни с того ни с сего припахали к работе на заводе.

– Но он, наверное, не все тебе выложил.

Что ты имеешь в виду?

– Утром я не могла ничего рассказать, но я повезла его на завод, чтобы он смог провести со мной интервью. Я беспокоюсь за тебя. – Она отходит от окна и понижает голос. – У меня плохое предчувствие. Я не рассказывала всего. Мне нельзя. Он может нас прямо сейчас прослушивать. Но я считаю, это несправедливо по отношению к тебе.

Я прекрасно себя чувствую, говорю я.

– Ты не понимаешь. Ты что, не слышал, что я сказала? Тебе не обязательно все время сидеть и беседовать с ним. Это неправильно. Вся эта история не об этом.

Значит, вот что я делаю. Просто делаю все, о чем он меня просит.

Ну так разве он приехал не собирать информацию, спрашиваю я, которая пойдет на пользу тебе и мне? И вообще, у меня словно второе дыхание открылось. Чувствую бодрость и силу, чувствую…

Я шагаю ближе, кладу руку ей на бедро. Она снова отворачивается к окну.

Не знаю, чего ты от меня ждешь. Не могу уйти с чердака, пойти лечь и отдыхать, когда захочу, как ты это делаешь. У меня есть обязательства. Улетаю-то я. Мне многое надо успеть перед отъездом.

– Знаешь, забудь, – отрезает она. – Не знаю, зачем тебя позвала. Забудь.

Тогда я пойду обратно, если это все.

– Хорошо. Иди. Уходи. И закрой за собой дверь.

* * *

Я снова на кухне. Раздраженный и озадаченный.

Да что с ней такое? Что за разговоры? Ненавижу, когда Грета такая. Когда она расстраивается, но не говорит, почему. Если что-то случается, она хочет, чтобы я выуживал из нее причину, а это только затрудняет дело и усугубляет ситуацию. Ужасное поведение. Так по-детски. Ей пора повзрослеть. Что за настроения? Подкрались со временем, словно вредные привычки.

Терренс сидит за столом. Бумажная салфетка разорвана на мелкие кусочки. Он отодвигает их в сторону, когда я сажусь. Я знаю, он слышал, как мы спорим наверху. Он пытается это скрыть, ведет себя так, будто смотрит что-то на экране, занят чем-то другим, но я знаю.

– Все хорошо? – спрашивает он.

Конечно.

– Ты уверен?

Да. Так о чем мы? Что ты там говорил? Про завод?

– Я хотел спросить, что ты чувствуешь, когда ты на заводе, но не работаешь.

Я только и делаю, что работаю на заводе. Затем меня там и держат.

– Но я имею в виду нерабочее время. Перерыв или обед. Ты ходишь в столовую?

Нет, говорю я. Почти никогда. Держусь особняком.

– А почему?

Всяко лучше, чем вести пустые беседы.

– А обед? Обедаешь ты тоже в одиночку?

Обычно да.

– Почему? Есть какая-то конкретная причина?

Люди отвратительные, говорю я.

Он поднимает экран, щелкает по нему, – вероятно, включает диктофон.

– Отвратительные?

Я наблюдал за парнями в столовой. Смотрел, как они уплетают сэндвичи. Как хлеб и начинка перемалываются в мерзкую массу. То, что не проглатывалось, застревало между желтоватыми зубами и распухшими деснами. Простите за подробности, но говорю как есть. И это касается не только еды. Я видел, как коллега заснул во время перерыва с открытым ртом. От одного вида мне стало тошно. Такое редко замечаешь. Но однажды я заметил, как один из парней после еды вытер рот салфеткой, потом высморкался в ту же салфетку, затем скомкал и бросил ее на тарелку, и салфетка-шарик стала очень медленно расправляться, как будто хотела, чтобы ее все увидели, и вот тогда я задумался и понял, что наш общий знаменатель – это присущая нам, всем нам, мерзость. Ушная сера, грязь под ногтями, гной. Я видел, как мужчины идут по улице и плюют на землю. И все это мы делаем на автомате.

Я делаю глубокий вдох и понимаю, что Терренс внимательно на меня смотрит.

– Раньше ты об этом никогда не упоминал. По крайней мере, при мне.

Ну, я ведь не сижу и не зацикливаюсь на этом сутками, отвечаю я. Это так… мысли. Просто на работе постоянно с этим сталкиваюсь.

Терренс начинает что-то печатать на своем экране.

Я устал, говорю я. Думаю, мне пора ложиться.

* * *

Теперь Терренс беседует с Гретой. Кто знает, о чем они там болтают. На чердак, как меня, он ее не повел. Они просто сидят на кухне. А я в гостиной. Судя по всему, их беседа разительно отличается от моих интервью.

Я думал, смогу заснуть пораньше, но теперь не получится. Встаю со стула и иду на звуки их голосов. Останавливаюсь в коридоре возле кухни. Слушаю. Они говорят тихо, потому что знают, что я рядом, и я предупредил, что буду спать.

Хотелось бы присутствовать при разговоре Греты и Терренса, видеть, где они сидят, как расположились за столом, но если я войду, они тут же умолкнут. Они хотят побыть наедине. Терренс постоянно старается остаться с Гретой наедине.

– Но так ли мы свободны, как думаем? – спрашивает она.

– Я бы сказал, да, – отвечает Терренс.

– Только подумай, сколько всяких условий и обстоятельств влияет на наши действия, наше поведение, наш стиль, наши мысли. Трудно, а может быть, даже невозможно не поддаться влиянию.

– Но влияние-то мы осознаем. Мы можем либо принять, либо отвергнуть эти обстоятельства.

Я подношу руку к глазу, потому что чувствую, как он дергается. Слегка надавливаю.

– Знаешь, что мне все твердят всю жизнь? Что это мой дом, мое место, что мне оно нравится и мне повезло иметь то, что имею. И он всегда говорил, что я возненавижу город, мне там будет плохо и страшно. Это правда? Или мне просто вбили это в голову?

Терренс издает звук: одобрительно хмыкает.

– У меня есть одна фантазия, – продолжает Грета. – Я представляю, что собираюсь выяснить все лично и решаю, что с меня хватит. Что больше не могу так жить. Хочу чего-то другого. Чего-то для себя. И решаю, ну, уехать.

Уехать? Что это значит? Ей никуда уезжать не надо. А вот мне – да. Грету нигде не ждут. Я продолжаю давить на подергивающийся глаз и внимательно слушаю дальше.

– И что тебя останавливает? – спрашивает он.

– Почему я не уезжаю?

– Да.

– Потому что надо набраться мужества, чтобы радикально изменить жизнь раз и навсегда. И в этой моей фантазии вместо того, чтобы все объяснять, перечислить причины и оправдаться, я делаю все наоборот.

– Это как?

– Просто ухожу. Молча. Уйти без объяснений – сильный шаг. Почему я обязана объясняться? Пусть разбирается, в чем дело. Но я оставляю записку. Пишу на ней его имя. И оставляю пустой. Внутри пусто. Тем самым я высказываю все, и в то же время ничего. Коротко и ясно.

Терренс что-то отвечает, но я не слышу. Я делаю шаг вперед. Увидев меня, Терренс вздрагивает. Он замолкает на полуслове и пристально на меня смотрит. Грета сидит на своем обычном месте за кухонным столом; на ней черная майка. Терренс – на моем месте, рядом с ней. На нем опять мой фартук.

– Джуниор, – говорит он. – Я думал, ты спишь.

Нет, я пока не устал.

– Ты голоден? Я еду приготовил.

Терренс встает. Интересно, что самое худшее, что когда-либо случалось с Терренсом? О чем он больше всего сожалеет? Какой самый большой позор он испытал? И что причинило ему самую ужасную боль?

Он делает шаг ближе. Смотрит мне в глаза.

– Ты раскраснелся.

Он ощупывает мою шею, лимфоузлы. Я вздрагиваю, когда он неожиданно подходит и прикасается ко мне. Из заднего кармана он достает какой-то инструмент. Подносит его ко мне.

– Извини, просто хочу измерить температуру. Я быстро.

Он вставляет устройство мне в ухо, прежде чем я успеваю возразить. Вынимает его.

– Хорошо. Волноваться не о чем. Ты уверен, что хорошо себя чувствуешь?

Да, лучше, чем когда-либо.

– Замечательно.

Он кладет руку мне на грудь, прижимает ее. И держит какое-то время.

– Ритм сердца тоже в норме, – говорит он. – Четкий.

Он никогда раньше так ко мне не прикасался. Я даже опешил.

– Пожалуйста, поешь чего-нибудь. Мне все еще кажется, что тебе надо набрать вес.

Пока не хочу, говорю я. Может, попозже, если ночью встану. Я стал часто просыпаться.

– Завтра приготовлю что-нибудь вкусное. Грета, мы можем съездить за продуктами, как ты освободишься после работы. Я, скорее всего, закончу примерно в то же время.

– Да, конечно, – говорит она, но смотрит на меня.

Грета ненавидит ходить за продуктами.

Вы правда собираетесь завтра снова на завод?

– Да. Собираюсь, – говорит он. – А потом мы с Гретой поедем за продуктами.

Не могу поверить, что не замечал этого раньше. Что до меня дошло только сейчас. Будто обухом по голове получил. Я понял, что он пытается сделать. Понимаю, к чему все идет. Раньше я строил догадки, но теперь знаю точно. Понял, зачем он здесь, зачем живет с нами, наблюдает, задает столько вопросов. Все это время он нам рассказывал сказки, но теперь я вижу его насквозь. Все это время он врал.

Врал мне, нам.

Это он. Терренс. Это точно он. Он останется тут жить с моей женой, когда я улечу. Вот чего он хочет.

Это он. Терренс – моя замена.

* * *

Терренс поднялся в свою комнату. Мы с Гретой остались на кухне. Теперь я могу рассказать ей, что происходит на самом деле. Но мне стоит быть помягче. Не хочу, чтобы она беспокоилась или тревожилась.

Хорошо поговорили? Интересно было? Удалось с ним поладить?

– Я устала, – отвечает она.

Как думаешь, почему он так хочет свозить тебя за покупками? Спрашиваю я. Почему ездит с тобой на работу? Постоянно ошивается рядом?

Она медленно качает головой. Она действительно устала. Я вижу, как она сутулит плечи.

– Откуда мне знать, почему и зачем он что-то делает? Пожалуйста, не начинай.

Разве не странно, что он нам во всем помогает? Он не гость.

– Нет, как раз-таки гость.

Разве не ты советовала отстаивать свои границы и не делать все, что он скажет? Мы его никогда не приглашали. Мы его не знаем.

– Но у него наверняка благие намерения.

Думаешь, он просто хочет сделать нам добро? Сама в это веришь? По голосу слышу, что нет.

– Может, он просто рисуется, пытается произвести впечатление.

Рисуется? Тем, что собирается везти тебя за продуктами?

Грета потирает глаза. Она в гневе.

– Хорошо. Что, по-твоему, происходит?

Я боюсь сказать все прямо. Не готов раскрыть ей правду о Терренсе и истинной причине его пребывания.

Так что говорю: просто думаю, что как-то странно везти чужую жену в продуктовый магазин, проводить с ней все свое время. Ты поедешь с ним?

– Я уже согласилась. Не делай из мухи слона, Джуниор.

Считаешь, он нам правду говорит? Всю правду?

Она проводит рукой по волосам.

– Он говорит нам ровно столько, сколько может.

Значит, ты согласна, что он что-то скрывает от нас? Что-то недоговаривает?

– Я хочу, чтобы ты перестал думать о нем. Ты слишком заводишься.

Я не завожусь, говорю я. Я начинаю понимать.

* * *

– Подними руки, вот так, – говорит Терренс и показывает сам.

Я ушел с кухни, а Грета осталась сидеть за столом. Терренс позвал меня, и вот я снова на душном чердаке. Не хочу выполнять его просьбу, хочу сказать «нет», воспротивиться, но снова беспомощно подчиняюсь и делаю так, как он просит.

– Мне нужно прикрепить на тебя еще парочку сенсоров.

Зачем?

– Чем больше данных мы…

Да-да, собрать как можно больше данных, прерываю я. Это все для моей замены?

– Это все ради Греты, Джуниор. Запомни. Нам нужно, чтобы замена была как можно более реальная и точная. Ага, вот сюда, – говорит он и прижимает сенсор к левой подмышке. – И еще один сюда.

Другой он прижимает мне под правую подмышку. Я чувствую покалывание и вздрагиваю.

Черт, говорю я.

– Извини. Я закончил. Ты молодец. Присаживайся. Хорошо себя чувствуешь? Может, напряжен или волнуешься?

Уже поздно, так поздно мы интервью еще не проводили.

Ничего не вижу, говорю я. Это напрягает.

– Тогда закрой глаза, если так будет легче.

Терренс заходит за спину. Слышу, как он садится.

– Так будет лучше. Просто сосредоточься. Как ты себя чувствуешь?

Хорошо, отвечаю я, мыслю здраво. Чувствую силу, готов работать. У меня есть цель. Теперь я все понимаю.

Он что-то печатает на экране.

Я тут подумал, говорю я. Не уверен, что все получится. В последнее время я чувствую себя по-другому, необычно.

– Интересно. Значит, раньше ты чувствовал себя обычно. Что изменилось, по-твоему?

Я изменился. Дело во мне.

И в вас тоже, думаю я. Но не говорю этого вслух. Пока не стоит.

Я стал лучше понимать себя. После того, как узнал, что мне предстоит лететь в космос, я смотрю на вещи по-другому. Замечаю мелочи, которые до этого упускал из виду.

– Например?

Например, как на крыше нашего старого сарая отсвечивает солнце. Увидел сегодня утром, стоял и смотрел. Зрелище меня тронуло. Очень красиво, правда. Обычно я не думаю, красивый пейзаж или нет, но сегодня чувства просто нахлынули. Я увидел и понял, что зрелище прекрасное. Но знаете что? Мне стало грустно.

– Грустно? – Я слышу, как он печатает. Тихо и осторожно, но я слышу. – Почему?

Не знаю. Понятия не имею.

– Может, потому, что красота мимолетна?

Нет, говорю я. Наоборот. Красота не мимолетна. Она вечна. Но… Я-то не вечен. Моя жизнь мимолетна. Вот в чем дело.

Он резко перестает печатать.

– Какая глубокая мысль. По сравнению с тем, когда я только приехал, ты стал осознаннее и вдумчивее. Напоминает Бодлера: «Я с трудом представляю себе красоту без печали».

И тогда я решаю все высказать, чтобы, как мне кажется, приблизиться к правде.

Меня нельзя заменить, говорю я. Никак. Чем бы эта штука ни была, как бы ни была на меня похожа – голосом или внешностью. Что бы это ни было, это не я.

– Быть уверенным в себе – нормально, Джуниор. Полезно. Мы это только приветствуем. Но на наши планы это никак не повлияет.

Дело не в вере в себя или уверенности. Я пробудился, очнулся, обрел новое знание. Я не такой, как все. Всегда думал, что такой же, но это не так. Меня нельзя скопировать. Я не понимал этого до тех пор, пока…

– Если честно, Джуниор, извини, что прерываю, но я надеялся, что сегодня мы сфокусируемся на тебе и Генриетте. Как у вас дела? Я заметил, – надеюсь, не лезу не в свое дело, – но я заметил, что ваши отношения стали, скажем так, чуть натянутыми.

Я выпрямляюсь.

Наши отношения?

– Да. Мне просто любопытно, вот и все. Много что изменилось. Вы обсуждаете что-то между собой? Я, конечно, могу ошибаться, но между вами все хорошо? Не похоже, что вы общаетесь или даже проводите время вместе.

Ошибаешься. Все отлично. Все хорошо. У нас все хорошо. Я ответственен за то, чтобы между нами все было хорошо. Это моя задача.

– Отлично. Я рад, что ошибся. А хорошо ли она спит?

Насколько мне известно, да.

Мне неприятно. Неприятно, что он расспрашивает о Грете.

– Замечательно. Значит, вы друг с другом всем делитесь? И ты всегда знаешь, что с ней происходит, как она себя чувствует?

Почему?

Терренс снова начал печатать; я слышу, как он стучит по экрану.

Почему ты задаешь этот вопрос?

– Меня интересуют ваши отношения и то, как вы взаимодействуете и общаетесь. Очень многое в отношениях основано на открытости и честности. Я хочу, чтобы ты рассказал мне конкретно о Грете.

Я ничего не могу с собой поделать. Сердце снова быстро забилось.

Я хочу потребовать у него ответа, чтобы он объяснил, что происходит. Хочу выставить его из моего дома. Сказать, что он не имеет права здесь находиться.

– Она рассказывает тебе о своих предпочтениях?

Кто?

– Твоя жена, Джуниор.

В еде?

– Нет, не в еде. – Он смеется. – Я про сексуальные предпочтения. Она говорит о них открыто, или ты пытаешься интуитивно понять, что ей нравится?

Я вытираю пот со лба и шеи.

Повторите еще раз?

– Джуниор. Не надо так зажиматься. Мне просто интересно.

Это личное. Вы не имеете права о таком спрашивать. Это касается только меня и Греты. С чего вы взяли, что можете о таком спрашивать? С чего вы взяли, что…

– Ладно, ладно. Расслабься, – бесцеремонно говорит он. – Мне нужно кое-что надеть тебе на запястье. На здоровую руку.

Что? Что надеть?

– Он помогает контролировать водный баланс. Плохо, если ты будешь обезвожен. Протяни руку, вот так.

Он вытягивает свою руку параллельно полу.

– Ну же, давай, – говорит он. – Сейчас же.

Он берет металлический зажим и защелкивает его на моем запястье. Туго затягивает. С одной стороны на нем есть петля, к которой можно что-то прикрепить.

– Вот так. Все, можешь идти.

Я смотрю на блестящий зажим. Совсем новый. Металл холодный. Мне нравится это ощущение, хотя не могу объяснить, почему.

* * *

Мне срочно нужно в душ. Я весь потный и растрепанный. Никогда так не злился, никогда еще меня так не оскорбляли.

Эти чувства росли с тех пор, как Терренс пришел в нашу жизнь, и постоянно меня донимают с тех пор, как Грета предложила мне перестать следовать указаниям этого человека. Почему я позволяю ему крутить собой? Я все еще в своем доме. Никуда не улетел. Я должен был заметить все раньше. Теперь все понимаю. Грета пыталась мне что-то сказать. Я знаю. Знаю, что она хочет сказать больше, но не скажет. Или не может. С каждым днем я выясняю все больше и больше. С каждым часом. С каждой минутой.

Это все ради Греты, Джуниор. Запомни. Мы хотим, чтобы замена была как можно более реальной и точной, сказал он.

Пот льется градом. Я стою в ванной, пытаюсь собраться с мыслями и понять, что происходит, что я могу сделать, что предпринять. Не уверен, что нам стоит проводить еще одну ночь в доме с Терренсом. Он – угроза. Он – наш враг.

Если мы сбежим, что тогда? Станет ли он нас преследовать? Скорее всего, станет. Будет преследовать нас так же, как меня преследовали в тот день, когда я шел по полю и увидел горящий амбар. Он нас найдет. Они нас найдут. OuterMore, эта странная компания. Нет, мы не можем сбежать. Будет только хуже.

Рассказывает ли она тебе о своих предпочтениях, спросил он.

Мне нужно подумать. Или перестать думать. Не знаю, какой вариант лучше. Хочу забыть об интервью. Забыть о Терренсе. Постараться уснуть. Прикинуть все на свежую голову. Я включаю горячую воду и снимаю с себя одежду.

Но под душ встаю не сразу. Остаюсь перед зеркалом, голый. Поднимаю здоровую руку над головой. Напрягаю бицепсы. Держу позу. Напрягаю пресс по максимуму. Верчусь из стороны в сторону, изучая косые мышцы живота.

Можешь идти, сказал он.

Я вытираю запотевшую поверхность. Мое лицо – всего в нескольких дюймах от зеркала. Я раздуваю ноздри. Открываю глаза так широко, как только могу. Я дефектный, отвратительный человек, как и все остальные. Сломанный и несовершенный. Да, я такой. Как я вообще мог думать, что я другой?

Я пучу глаза, пока они не начинают болеть. Но продолжаю, несмотря на боль. Пучу, пока не наворачиваются слезы.

Терренс слишком многое хочет разузнать. Хочет знать обо мне все. Но он никогда не узнает обо мне всего. Я хорошо обращался с Гретой. Какой была бы ее жизнь, если бы мы никогда не встретились? Если бы я захотел, нашел бы себе другую. Мне все равно, ссоримся мы или нет. Ее жизнь – со мной. Она должна быть здесь, со мной. Понятно же, что она сама выбрала эту жизнь. Она выбрала меня. Значит, она счастлива. Ее устраивает все как есть.

Зеркало снова запотело. Указательным пальцем я рисую на нем жука. Медленно, со скрипом водя по конденсату. Я знаю, на что рассчитывает Терренс, когда отправит меня на Освоение, когда завладеет моей жизнью. Он хочет перебраться из гостевой комнаты в мою спальню. Хочет узнать меня, чтобы стать мною. Но этого никогда не случится. Он никогда мной не будет.

Я встаю под душ. Подставляюсь под струи. Даже сквозь шум воды слышу голоса из комнаты Терренса. Она прямо за стенкой. Слышу голос Греты. Она сейчас там, с ним. Я не могу разобрать, о чем они говорят. Я подхожу ближе к кафелю, но все равно ничего не понятно. О чем они говорят? Я выкручиваю кран и чувствую, как вода обжигает кожу. Обо мне. Уверен, говорят обо мне. Они на мне помешались.

Когда становится совсем невмоготу, я выключаю душ и ступаю на коврик, чтобы вытереться. Осторожно сушу больное плечо. Мое больное плечо. Причина, по которой я не могу спать в своей постели с Гретой. Причина, по которой я должен спать сидя, один, внизу. Причина, по которой Терренсу легко меня заменить, стать еще ближе к Грете.

Я поворачиваюсь к зеркалу, чтобы осмотреть плечо. Ни разу не взглянул на него после несчастного случая. Сам не знаю, почему. Почему мне ни разу не пришло в голову осмотреть плечо? На нем повязка, ее так и не сняли с того дня. Ее не меняли.

Подцепив край пластыря, я медленно сдираю его. Не тороплюсь, снимаю все четыре полоски. Кидаю их на пол. Провожу рукой по коже плеча. Она гладкая. Шрама нет. Никаких признаков травмы. На коже ни пятнышка. Никаких швов. Никаких следов.

Терренс же мне и сказал. Это был он, я точно помню. На следующий день, когда я очнулся. Он сказал мне, что доктор сделал «небольшую операцию». Что это за операция, от которой даже шрама не остается? Если не было пореза, зачем крепить повязку?

Раздается стук в дверь. Я наступаю на повязку, которая валяется на полу.

Кто там? Кричу я.

– Это я, – говорит Грета.

Она приоткрывает дверь.

– Ты закончил? Сидишь тут целую вечность.

Я принимал душ, говорю я. Ты уже ложишься?

– Да. Зайдешь пожелать мне спокойной ночи?

Конечно, говорю я. Загляну.

Я закрываю за ней дверь. Затем возвращаюсь к зеркалу и долго стою, глядя на плечо, спину, шею, руки. Датчики, которые собирают данные, все еще на месте.

Не знаю, как долго я так стою. Стою, пока не насмотрюсь. Пока полностью не высохну. Мое полотенце висит на крючке двери.

* * *

Я открываю дверь в нашу спальню. Грета лежит в постели. Она встает, но ничего не говорит. Закрывает за мной дверь, берет меня за руку и ведет к кровати. Она снимает с меня рубашку и кидает ее на пол. Стягивает с меня шорты. Укладывает меня на кровать. Снимает свою футболку, потом шорты. Стягивает нижнее белье, оно съезжает до лодыжек, и она сбрасывает его.

Она ложится на кровать рядом со мной. Садится на меня сверху, седлает. Кладет руку себе между ног и насаживается на меня. Наклоняется вперед, хватает меня за запястья и кладет мои руки себе на спину. Я пытаюсь прикоснуться к ее лицу, но она пихает мои руки обратно, куда только что положила. Снова наклоняется вперед, кладет голову на матрас справа от меня. Упирается руками в стену над кроватью. Она стонет. Я тоже.

Так мы и продолжаем, пока она не скатывается с меня, тяжело дыша.

Мы не целовались.

Она лежит на спине и смотрит в потолок.

– Почему люди остаются вместе? – спрашивает она через несколько минут.

В смысле в долгосрочных отношениях?

– В браке, – уточняет она.

Потому что любят друг друга, потому что выбрали друг друга. Взаимоподдержка. Брак дает ощущение комфорта, безопасности.

– Нет. Люди решают быть вместе, потому что этого от них ждут, потому что других вариантов они не знают. Они пытаются работать над отношениями, терпят и в конечном итоге живут как будто под моральным наркозом. Живут, но ничего не чувствуют. И чем больше я об этом думаю, тем больше мне кажется, что нет ничего хуже такой жизни. Отчужденной, неизменной. Такая жизнь безнравственна.

Я чувствую, думаю я. И отчуждения у меня нет.

Брак – тяжелый труд, говорю я. Надо прилагать много усилий, чтобы жить долгое время с другим человеком. Нельзя просто сдаться, когда тебе тяжело.

Она перекатывается на бок.

– Я знаю, ты веришь в свои слова. В принципе, может, ты и прав. Но я не про, что надо сдаваться, когда тяжело. А о том, как нам приходится держаться за то, что давно прогнило.

Что давно прогнило, повторяю я про себя.

Надеюсь, это не намек на наши отношения, говорю я. Очень на это надеюсь. Тебе ведь понравилось, чем мы только что занимались?

Она касается моей руки.

– Об этом можешь не беспокоиться. Все было прекрасно. Все прошло как надо.

Грета, в последнее время я чувствую к тебе что-то настоящее. Что-то новое и невероятное. Не могу даже описать.

Она кладет руку мне на живот.

– Попробуй, – предлагает она. – На что это чувство похоже?

В мире так много всего, Грета, так много предметов, вещей и людей. Те же цветущие поля канолы и все, что в них обитает. Зерно на заводе. Или город и все, что там есть – магазины, квартиры, машины. Все эти экраны у людей. Вообще всего, любого объекта, который ты можешь себе представить, слишком много. Но ты одна такая, и это чудо.

Она ничего не говорит, придвигается ближе и обнимает меня за талию. Затем наклоняется и целует мою обнаженную грудь. И лежит, прижавшись ко мне. Я закрываю глаза. Хочу отпечатать этот момент в памяти и вспоминать его, когда улечу.

– Прошлой ночью мне приснился кошмар, – говорит она пару минут спустя. – Очень реалистичный. И ужасный. Мне с самого начала было страшно. Я знала, что это сон. У меня было осознанное сновидение: я могла делать все, что хотела, вроде как могла все контролировать, но легче от этого не стало. Я находилась в большой комнате. Видела стены, границы, но еще знала, что комната бесконечная. Я была в безграничном пространстве, но никуда не могла пойти.

Ужас какой, говорю я.

– И самое худшее – я хочу, чтобы ты это понял, – я была не одна. Самое ужасное – я была там не одна.

* * *

Они оба спят. Грета и Терренс. И мне бы стоило. Не знаю, сколько времени, но уже поздно. Стоит глубокая ночь. Но я не устал. В доме тихо. Но не бесшумно. После того, как провел в кресле столько ночей, я понял, что ни один дом, даже в такое позднее время, не замолкает. Надо только прислушаться.

Даже сейчас, в темноте, все мне кажется ясным и четким, потому что мой разум прояснился. С каждым часом я все больше и больше ощущаю себя самим собой, все больше и больше понимаю, кто я такой, чему не уделял достаточно внимания.

После слов Греты о браке мысли у меня в голове понеслись галопом. Она рассказала мне о своих чувствах, о своих тревогах, и все же я знаю, что мы с Гретой – одна команда. Мы стали лучше благодаря друг другу, несмотря на все то, что она наговорила. Вот что такое брак. Мне стоило так ей и сказать, когда она подняла эту тему. У нас разные роли, разные сильные стороны, но мы полагаемся друг на друга. Я спокоен за будущее, потому что знаю, что она всегда будет рядом. Мы нужны друг другу.

Я – корабль, рассекающий волны. Грета – якорь. Мой якорь. Моя сила, моя стабильность.

Я двигаю кресло и поворачиваю его к стене. Предпочитаю сидеть именно так. Если кто-то войдет в комнату, то не сможет увидеть мое лицо, не поймет, хмурюсь я или улыбаюсь, не поймет, открыты мои глаза или закрыты. Им придется пройти ко мне, в дальний угол комнаты, чтобы увидеть. Терренсу то есть. Терренс не сможет увидеть выражение моего лица. Точнее, не сразу.

Корабль не может без якоря. Вода сметет его с верного пути, и он потеряется в море. Вот что мне тоже следовало сказать, когда мы лежали в постели. От этих слов она бы почувствовала себя намного лучше. Я уверен. Они бы напомнили ей о нашей связи.

Моя гипотеза на самом деле больше не гипотеза. Гипотеза – это предположение, а я докопался до правды. Я теперь все понимаю. И намерен доказать, что Терренс нам не друг. И никогда им не был.

Стоит об этом рассказывать Грете или нет? Интересно, может, она сама догадалась? Чем больше я убеждаю себя в том, что он представляет угрозу, тем меньше мне хочется ей говорить. Меньше всего хочу пугать ее, расстраивать. Она не сможет спать. Будет себя накручивать.

Не буду ей говорить. Для ее же блага. Если она ничего не знает, то ей ничего не может навредить.

Терренс хочет то, что есть у меня. Вот почему он живет на втором этаже, а я сплю в кресле. Вот почему он готовит завтраки, ходит по магазинам за едой. Вот почему подменяет меня на работе. Вот почему изучает меня. Ему нужна моя жена. Моя жизнь.

Я не могу этого допустить. И не допущу.

Корабль не может без якоря.

* * *

– Джуниор. Давай же, Джуниор. Пора вставать. Давай. Просыпайся.

Я открываю глаза. Наступило утро. Еще слишком рано. Едва светает. Надо мной стоит Терренс. Он не улыбается. На мне нет рубашки. К моей груди прикреплен датчик.

Это что? Что это за штука на мне?

– Джуниор. Ты меня слышишь? Что ты делаешь? Давай, пойдем.

Он выглядит по-другому. В чем дело? Он не в костюме. Вот в чем дело. На нем шорты и рубашка с короткими рукавами. Минутку. Это моя рубашка. На нем моя рубашка. И мои шорты.

Что это значит? Спрашиваю я.

Он сцепляет руки в замок.

– Джуниор, ты так все утро проспишь. Надо вставать. Нельзя проспать все последние дни.

Почему на вас моя одежда?

– Что? А, это. Жарко ведь. В костюме стало слишком жарко. Грета предложила мне позаимствовать кое-что из твоей одежды. Она сказала, ты не будешь возражать. Сказала, ты бы и сам предложил, если бы не спал. А теперь давай. Поднимаемся.

Он наклоняется и, положив руки мне на плечи, помогает встать. Ноги дрожат, и мне требуется время, чтобы найти равновесие.

– Ты сказал, что у тебя сегодня насыщенный день, да и мне пора уходить, – удаляясь, бросает он через плечо. – Завтрак на плите. Не забудь поесть. И принять таблетки.

Грета, говорю я.

Я думаю о прошлой ночи. Вспоминаю, что мне надо сделать, на чем сосредоточиться.

Где она? Спрашиваю я.

– Ждет в машине. Все, я ушел.

Я стою и смотрю, как он подходит ко входной двери и выходит прямо на улицу.

Я подхожу к окну. Он садится в машину рядом с Гретой. Минутой позже я смотрю, как они уезжают прочь.

* * *

Я не из тех, кто стремится к разрушению. Но мне приходится. Я больше не контролирую ситуацию, а потому должен сделать все, что в моих силах, чтобы восстановить авторитет. Такая вот необходимая мера. Все ради Греты.

Он хочет, чтобы я поел, поэтому я не ем. Он хочет, чтобы я принял таблетки, поэтому я их не принимаю. Он ждет, что я просто буду делать все, что он мне скажет, но я не буду. Больше не буду следовать его указке.

К этому решению я шел долго. Но сейчас понимаю, что нужно сделать, чтобы повернуть ситуацию в свою пользу. Надо все подготовить, прежде чем они вернутся домой. Я долго осматриваюсь, проверяю углы. Затем выбираю точку. Идеальное место. Тут я узнаю больше, чем где-либо еще. Вот что надо делать: менять ход игры, изучать, наблюдать. Уравнять шансы. Почему я не могу наблюдать за ним так, как он за мной? Это мой дом. Моя жизнь.

Другого шанса у меня не будет. Нельзя облажаться. Семь раз отмерь, один раз отрежь. Дело не только в том, что я смогу увидеть. Важно еще все сделать незаметно. Я выхожу из ванной и возвращаюсь в комнату Терренса. Смотрю на стену. Вижу, где примерно получится выходное отверстие. Делаю мысленную пометку. Затем иду в ванную по другую сторону стены. Идеально – получилось прямо меж двух трещинок. Невооруженным глазом не заметишь. Если только намеренно искать. Но разве он будет искать?

Я достаю дрель. Несу ее в ванную. Я нервничаю, мне не терпится начать. И начинаю. Открываю кран на случай, если кто-то из них вернется и спросит, чем я занимаюсь. Обставлю все так, будто я умываюсь, бреюсь или принимаю душ. В общем, делаю то, что обычно в ванной и делается.

Иду с дрелью к стене; туда, где хочу сделать дырку. Прямо над туалетом. Самое подходящее место. Пар из душа заполняет ванную. С собой я принес три сверла. Сначала воспользуюсь самым маленьким. Сделаю дыру побольше, если понадобится. Достаю сверло из нагрудного кармана рубашки. Руки трясутся. Я роняю сверло, не успев вставить его в дрель.

Не знаю, почему так разволновался. Не стоит так нервничать. Это ведь мой дом. Моя дрель. Все здесь принадлежит мне. Да и дырочка будет небольшой, почти невидимой. Что в этом такого?

Я вытираю взмокшие руки о штаны и делаю глубокий вдох. Мягко жму на кнопку, чтобы чуть завести механизм. Моторчик гудит. Сверло легко проходит в стену. Даже давить не приходится. Но спешить не стоит. Стена оказывается толще, чем я предполагал. Но наконец чувствую, как сверло проскакивает насквозь. Я достаю его и дую в отверстие. Двигаюсь поближе и смотрю сквозь дырку. Небольшая, но дело свое делает.

Удивительно, сколько всего видно через такое крошечное отверстие. Я вижу его кровать. Подушки. Одну из сумок. Наконец-то у меня есть преимущество.

* * *

Привет, говорю я. С возвращением.

Грета только что вошла в дверь. Она валится с ног от усталости. Терренс все еще в машине. Она останавливается, смотрит на меня.

– Что ты делаешь? – спрашивает она, изучая мое выражение.

Вас жду, говорю я. Рад видеть тебя. Рад, что ты дома.

Я подхожу, наклоняюсь и целую ее в щеку. Ты – мой якорь, думаю я. Стабильность и уверенность. Без тебя я бы не мог быть собой.

– Джуниор? Все хорошо? Ты сам на себя не похож.

Входит Терренс. На нем мой рабочий жилет – тот, что я оставляю на заводе. Он переводит взгляд с Греты на меня.

– Джуниор. Как прошел твой день? Как себя чувствуешь?

Да все в порядке, говорю я. Чувствую себя прекрасно.

– Вот, держи, – говорит он, протягивая мне еще две таблетки из пузырька, который достает из кармана.

Я чувствую их вес в ладони. Ничего не говорю, просто кладу их в рот. Он ждет, наблюдает, а потом решает, что я все проглотил.

– Отлично. У меня сегодня много дел, так что, если вы не возражаете, я пойду наверх. И еще я бы хотел немного побеседовать с Гретой. Ты не против поужинать в одиночестве?

Конечно, говорю я. Мы привыкли ужинать в одиночестве.

На середине лестницы он поворачивается и снова спрашивает:

– Ты точно в порядке, Джуниор?

Да, говорю я. Как и всегда.

И прежде чем я успеваю сказать что-то еще, Грета уходит следом.

Вот поэтому я и просверлил отверстие. Вот для таких случаев. Когда он в своей комнате и думает, что я в неведении. Когда он думает, что главный.

Я спокойно поднимаюсь наверх. Прокрадываюсь в ванную и закрываю дверь. Сажусь на унитаз, склонившись над крошечной дыркой в стене.

Они сидят друг напротив друга. Смотрят друг на друга. Лицом к лицу. В комнате не темно. Горит свет. Терренс сидит на кровати, Грета – на стуле, который он отодвинул от стола. Он к ней слишком близко, так близко он даже ко мне не садился. И сидит не за спиной, а напротив. Он никогда не садится передо мной. Я все слышу, но не совсем понимаю, о чем они говорят.

Сейчас в основном высказывается Грета. Он печатает на своем экране, который лежит у него на коленях. То и дело кивает. Дважды он подносит к ней экран, будто делает измерения, как делал со мной.

Сенсор на затылке покалывает. Покалывание началось с утра, но я стараюсь не обращать внимания. От сенсора исходит тепло, он словно вибрирует, и ощущение только усиливается. Я чешу его, это помогает. Чешу и сенсор, и кожу. И сейчас почесываю, пока наблюдаю за ними: за незнакомцем, сидящим с моей женой. Сложно сказать, где кончается кожа и начинается сенсор.

Сомневаюсь, что Грета полностью осознает всю глубину его обмана и что вообще происходит. Вряд ли она притворяется. Она не умеет обманывать, только не меня. О чем бы они ни говорили, Грете есть что сказать. Он все кивает. Возможно, она тоже что-то подозревает. Возможно, даже чувствует, что я хочу раскрыть Терренса и сейчас наблюдаю за ним, тем самым забочусь о ней и защищаю.

Я постарался сделать вид, что проглотил таблетки, которые он мне дал, но выбросил их, как только он ушел наверх. Его лекарства не помогают. Только делают хуже. Это явно не обезболивающее. Больше я в это не верю. Думаю, они влияют на ясность ума. Думаю, они предназначены для того, чтобы подавить мои мысли, сделать меня более уязвимым, податливым и послушным. Эти таблетки замедляют работу мозга, притупляют интуицию. Он не хочет, чтобы я пронюхал, что происходит на самом деле.

Она указывает на экран. Он кивает. Голова будто стала ватной. Он опускает экран и двигается к ней ближе.

Наклоняется к ней. Кладет руку ей на бедро.

Я больше не могу на это смотреть. Это моя жена. Он прикасается к ней. Это уже ни в какие ворота. Я должен действовать. Пока не поздно.

Я встаю, выбегаю из ванной и врываюсь в комнату.

* * *

Хватит, говорю я.

Они оба поворачиваются и смотрят на меня.

– Джуниор! – восклицает Грета.

Она удивлена больше, чем Терренс. В ее глазах слезы – этого из ванной я не заметил.

Я все видел, говорю я. Тебя и Терренса. Я знаю, что вы пытаетесь сделать.

Я тычу пальцем в Терренса. Палец дрожит.

Так нельзя. Ты слишком далеко…

Я хочу сказать зашел, но не могу выговорить слово. Чувствую ком в животе.

– Ты ужасно выглядишь, Джуниор, – говорит Терренс.

Вы – плохой человек, добавляю я.

Ноги подкашиваются. Что-то здесь не так. Что со мной не так?

– Мы все обсудим, – отвечает он. – Но сейчас тебе нужно успокоиться.

Нет!

Я пытаюсь подойти к Терренсу, но спотыкаюсь, и мне приходится опереться о стену. Грета закрывает лицо руками. Терренс делает осторожный шаг в мою сторону.

– Таблетки, что ты выпил, замедляют работу твоего организма.

Обезболивающее. Ты сказал, это обезболивающее.

Он берет свой экран, что-то печатает на нем, поднимает его, делает снимок.

– Джуниор, пожалуйста, – говорит Грета.

Я не собираюсь ждать пятницы. Эти слова я выговариваю с трудом, но мне плевать. Я отказываюсь. Ты сказал, все случится в пятницу, но я этого не допущу. Я не собираюсь лететь… на Освоение.

Я смотрю на Грету. Она не испугана, не сердится – она обеспокоена.

– Об этом можешь не волноваться, – говорит он, откладывая экран на кровать. – Пришло время все тебе рассказать. Нет будет никакой пятницы. И не будет никакого Освоения. По крайней мере, для тебя.

Это последнее, что я слышу, прежде чем рухнуть на пол.

Акт третий

Отбытие

Я в гостиной, в своем кресле, но не понимаю, как тут оказался. Кресло подвинули на прежнее место, отвернули от стены. И Терренс снова в своем костюме.

Я все вспоминаю. Как сделал дырку для подглядывания. Как дал отпор. Защитил себя. Грету.

– Мне очень жаль. Ты, должно быть, чувствуешь себя… плохо, вяло, ничего не понимаешь.

Он ошибается. Не так я себя чувствую. Совсем не так. Я чувствую, как бьется в груди сердце. Я живой. Вот что чувствую. Чувствую, как меня переполняет жизнь.

– Твое время пришло, Джуниор. И прости, что был не до конца честен с тобой. В жизни ничего не происходит случайно. Все это было тщательно спланировано и устроено для тебя. Ты прошел тест.

Я открываю глаза. Моргаю. Взгляд фокусируется не сразу. Я пытаюсь пошевелить головой, но не могу. Мне нужна Грета. Я знаю, она здесь, но не вижу ее. Где она?

– С самого начала мы делали все в твоих интересах, ради твоего благополучия. Ты отлично справился. Невероятно. Ты потрясающий.

Что, черт возьми, происходит? Глаза привыкают к комнате. На улице темно, но снаружи горит несколько фонарей, и свет проникает в окна. По комнате расставлены камеры, несколько штативов. И все они направлены на меня.

Только когда я пытаюсь пошевелить руками, я понимаю, что они связаны. Металлический зажим, который Терренс нацепил мне на руку, теперь прикреплен цепью ко второму металлическому зажиму на другом запястье. Второго раньше не было. Я с ужасом понимаю, что цепь идет ниже, соединяется с браслетами вокруг моих лодыжек. Я в цепях. Пленен. В своем собственном доме.

Моя жена, говорю. Где Грета?

– Тише, все хорошо. Не нервничай. Мы рядом.

Я изо всех сил пытаюсь поднять руки. Они тяжелые, будто налились свинцом.

– Мы рассматривали и другие варианты развития событий, но в конце концов решили, что будет лучше, если ты останешься в сознании и увидишь свой конец. Учитывая, как далеко мы зашли, так будет справедливо. И полезно для нас, для наших исследований. Исследования – самая важная часть проекта. Нам нужно определить объективную вероятность для будущих инициатив.

Знаю. Я все понял, говорю я хриплым, слабым голосом. Понял все, чем вы тут занимались.

– Неужели? – спрашивает Терренс.

Вы не хотели, чтобы я узнал, но я умнее, чем вы думаете.

Он улыбается.

– Да, я верю, что ты умнее, чем я думаю. Просто сомневаюсь, что ты что-то да понял. Кто же я, Джуниор? Скажи мне.

Замена, говорю я. Вы – моя замена. Когда я улечу, вы хотите занять мое место. Хотите остаться здесь с Гретой.

– Так ты думаешь, я твоя замена, – говорит он в микрофон своего экрана.

Ненавижу его. Ненавижу до глубины души. Он записывает все, что я говорю.

Где Грета? Спрашиваю я. Грета тоже должна это услышать. Она должна знать.

– Она здесь.

Он показывает себе за спину. Я пытаюсь заглянуть за него. И вижу небольшой силуэт в кресле. Это Грета.

– Видишь? Она здесь. С самого начала она обо всем знала, Джуниор. Она в курсе.

Грета! Не волнуйся, Грета. Я не позволю случиться плохому. Я никуда не полечу. Обещаю. Грета? Что такое?

Она сгорбилась в кресле, обхватив руками живот. Почему она не подходит ко мне? Ее тоже заковали в цепи?

– Прости, – шепчет она, а потом закрывает лицо руками.

Теперь я вижу, что цепей на ней нет. Она может встать, если захочет. Но она сдерживает себя.

И все? Больше она мне ничего не скажет? Только «прости»?

Я снова смотрю на Терренса.

Вы лгали! Когда меня увезут, вы заберете мою жизнь. Но я еще не закончил. Я никуда не уйду. Я не позволю этому случиться! Снимите цепи. Я вам не гребаный заключенный. Вы не имеете на это права!

Терренс отвечает абсолютно спокойным голосом.

– Расскажи мне, пожалуйста, что ты чувствуешь сейчас, Джуниор? Опиши мне. С физической точки зрения. Как твоя голова?

Голова? Зачем ты спрашиваешь? Да пошел ты! Сними с меня цепи!

Я слышу шум на крыльце. Разговоры. Там не только фонари, там что-то еще. Кто-то, точнее. Шаркает ногами. Дверь со скрипом открывается. Входят двое мужчин, оба в темных костюмах. На руках у них плотные темные перчатки. Они ничего не говорят. Просто стоят по обе стороны от двери.

Что это значит? Спрашиваю я. Вы кто такие? Что вы делаете в моем доме?

– Не волнуйся. Они со мной, – говорит Терренс.

Грета? Снова зову я. Что он тебе сказал? Почему ты просто сидишь?

– Заводите, – кричит Терренс в сторону двери. – Приведите его, пожалуйста.

Кого привести? Кто там?

В дом заходит еще один мужчина. Как только я его вижу, что-то внутри надламывается. Я никогда, никогда раньше не испытал подобного чувства. Замешательство смешивается с тревогой, которая быстро превращается в ужас. Я не могу поверить своим глазам. Мужчина останавливается в дверях и смотрит на меня.

Это немыслимо. Невозможно. Этого не может быть. И все же вот он. Ошибки быть не может. Он здесь. Такой реалистичный. Не похож на фальшивку или робота. Выглядит настоящим во всех отношениях. Стоит на пороге моего дома. Я стою на пороге своего дома и смотрю на себя.

Замена. Моя замена. Я пытаюсь понять, что все это значит. Терренс не лгал. Он не собирается занимать мое место. Точная копия, как он и говорил. Она существует. Она здесь.

Я не могу отвести от него взгляда. Кажется, мир поплыл. Я не могу вымолвить и слова.

– Джуниор, я знаю, что ты сейчас чувствуешь, – начинает Терренс. – Но, пожалуйста, постарайся сохранять спокойствие. Смотри на меня. На меня. Сосредоточься, пожалуйста. Сохраняй спокойствие.

Теперь Терренс говорит прямо в экран. Я не слышу, что он говорит. Мне плевать, что он говорит. Теперь он не имеет никакого значения. Замена, что стоит напротив, идентична мне во всех отношениях. Она не просто похожа на человека, она совсем как человек. Я перевожу взгляд на свои руки. Вены на руках, линии на ладонях, кончиках пальцев. Разве они не уникальны? Они мои. Только мои. Как может существовать моя точная копия, мой слепок? Это невозможно.

– Привет, – говорит замена.

Голос. Это мой голос. Голос не просто похож, он ровно такой же.

– Джуниор, – говорит Терренс, – познакомься с… Джуниором.

На секунду я чувствую удивление. Замена мерит меня взглядом. Медленно кивает. Внезапно меня захлестывает волна гнева. Я не хочу его видеть. Хочу, чтобы он ушел. Не приближался к моему дому. К моей жене. Плевать, что выглядит реалистично. Настоящим человеком он от этого не становится! Это – не я.

Нет, говорю я. Нет!

– Сейчас мы тебя заберем, – продолжает Терренс, – Нам было важно, чтобы ты успел все увидеть своими глазами, лично испытал смену. Мы хотели пройти этот этап вместе с тобой, помочь тебе его пережить. Теперь ты смотришь правде в глаза. Твоей собственной правде. Мы хотели посмотреть, как ты отреагируешь.

У меня уже есть своя правда! Кричу я. Мой дом, Грета!

– Нет, не правда. Ты… не он. Мне очень жаль, что нам пришлось обманывать тебя все это время. И я с сожалением сообщаю: это ты. Ты – замена. А он – настоящий Джуниор.

Грета! Реву я. Грета!

Я умоляю ее ответить не только словами, но и глазами, всем телом. Она не хочет смотреть мне в глаза. Она уставилась на свои колени. Просто сидит на месте. Почему она не смотрит на меня?

Замена делает к ней шаг. Грета поднимает глаза и смотрит с благоговением. На мою копию.

– Грета, – говорит замена. – Грета.

– Привет, – отвечает она и смахивает слезы.

Заткнись! Кричу я. Кто-нибудь, остановите его!

Замена смотрит на нее. Я не могу этого вынести. И представить себе не мог, что бывает такое ужасное чувство.

– Не могу поверить, – говорит замена. – Это ты. Не могу поверить, что я вернулся, Грета.

Замена говорит с моей женой. Говорит с моей женой, как будто это я, как будто это настоящий Джуниор. Говорит с моей женой, пока я сижу закованный в цепи.

– Давно не виделись, – отвечает Грета. – Это правда ты?

Она встает, протягивает руку, прикасается к нему. Касается лица, рук. Затем он наклоняется и целует ее. В губы. Она не противится. Не останавливает его. Он обнимает ее.

Нет! Нам замена не нужна, кричу я Терренсу. Мы отказываемся! Убери эту штуку от нее! Сделка отменяется! Я никуда не полечу!

Терренс подходит к одному из мужчин в перчатках и что-то шепчет ему на ухо.

– Собственно, ты никуда и не летишь. Ты все время был на своем месте. Ты понимаешь? Ты выполнил свое предназначение. О тебе будут писать и говорить еще много лет. Я привез тебя сюда в свой самый первый визит, в тот день, когда он, настоящий Джуниор, уехал на Освоение.

Он кивает в сторону замены, которая стоит, обняв мою жену.

– Ты этого не понял, но в день, когда уехал настоящий Джуниор, началась твоя миссия. Ты ведь видел фары моей машины, верно? То была твоя первая осознанная мысль. Так мы и задумали: для тебя все должно было начаться с фар. А все, что произошло после, – зависело от тебя.

Неправда, говорю я. Ты лжешь. Грета, скажи ему, что он лжет!

– Правда, – настаивает Терренс. – Ты почти ничего не помнишь из того, что было до твоего знакомства с Гретой. Разве я не прав?

Он дает мне время подумать.

– Так и задумывалось. Мы хотели, чтобы ты сосредоточился на настоящем. Что касается тех ясных воспоминаний о прошлом, что у тебя сохранились, – как ты в первый раз увидел Грету, ваша свадьба, переезд в дом, годы работы, – их дали тебе мы. Мы провели много часов с настоящим Джуниором, прежде чем он уехал, расспрашивали его о жизни с Гретой. Эти воспоминания мы получили от него. На самом деле они принадлежат ему. – он указывает на замену. – Они были важны для него, поэтому стали важными и для тебя.

Все взгляды обращены на меня. Все в комнате смотрят на меня. Кроме Греты. Должно быть, она напугана и расстроена. Не понимает, что происходит. Наверное, она, как и я, в шоке.

– Я надеялась, что если соглашусь, то нам это поможет, – она подает голос. – Джуниору и мне. Настоящему Джуниору, я имею в виду. – Она смотрит на замену, обнимая ее. – Я подумала, жизнь с его заменой положительно повлияет на наши отношения. Я подумала, что начну ценить то, что имела до его отъезда.

Но Джуниор – это я. Ты же знаешь.

Она качает головой:

– Нет. Мне очень жаль.

Замена делает ко мне шаг.

– Господи. Не могу поверить, что эта штука так похожа на меня.

Я хочу наброситься на него. Но оковы не позволят.

Замена подходит ближе. Опускается на колени в паре сантиметров от меня. Оценивает. И говорит:

– Невероятно. – Затем поворачивается к Терренсу и к Грете. – Не могу поверить, что я вернулся. Я дома.

Тебя здесь не должно быть! Кричу я. Не должно. Убирайся! Уходи сейчас же!

– Успокойся, – говорит Терренс. – Тебе пора. Пришло время забрать тебя.

Но ведь здесь мой дом! Ты не можешь оставить эту… эту тварь с ней! Она не хочет быть с ним!

Мужчины в перчатках подходят ко мне с двух сторон. Хватают меня под руки.

Не трогайте меня! Отвалите!

Терренс подходит прямо ко мне, становится лицом к лицу.

– Перед тем, как мы закончим, я хотел бы поблагодарить тебя за все, что ты сделал. Ты – первый в своем роде. Потом будут и другие, но ты навсегда останешься первым. Теперь мы знаем намного больше, чем раньше; знаем, что можем достичь намного большего, – и все это благодаря тому, что ты жил здесь сам по себе все эти годы. Это твоя заслуга. Я так тобой горжусь.

Замена смотрит на меня и говорит:

– Спасибо. За то, что присматривал за Гретой, пока меня не было. За то, что помогал ей скучать по мне. По настоящему Джуниору.

Я не хочу никуда лететь! Не хочу в космос! Я хочу остаться!

– Ты не летишь в космос, – говорит Терренс. – Первый этап, Освоение, уже завершен. Вот почему Джуниор вернулся.

Я тяжело дышу: мне жарко, у меня связаны запястья. Кажется, я не могу вдохнуть полной грудью. Словно задыхаюсь. Я пытаюсь поймать взгляд Греты, чтобы она посмотрела на меня, но она не смотрит. Не хочет. Она не выглядит счастливой. Это уж точно. Она выглядит расстроенной. Никто больше не замечает, только я. Я знаю. Она с ним несчастна.

– Твоя работа окончена. Ты выполнил свою задачу, и справился намного лучше, чем мы ожидали. Джуниор дома. И ему пора вернуть свою жизнь.

Я чувствую, как с каждым вдохом раздуваются ноздри. Мне трудно держать голову прямо.

– Отдыхай, – говорит Терренс, нежно касаясь моего лба, прямо над глазами.

Все в комнате начинают хлопать. Ужасающие аплодисменты продолжаются слишком долго.

– Хочешь еще что-нибудь добавить? – спрашивает Терренс. Снова шарканье ног, яркий свет в окне, топот на крыльце, шепот. – Ты сделал все, что в твоих силах. Пора.

Что пора? Спрашиваю я, собрав последние силы.

– Пора заканчивать.

* * *

С чего начать? Мне так много надо поведать. Многое нужно обсудить, многим поделиться, объяснить. Я часто думал об этом моменте, пока был в отъезде. Мечтал о нем. Представлял, каково это – вернуться домой. Я многое пережил. Мне стольким надо поделиться с Гретой.

Все то время, что меня не было, все два года у нас не было связи. Два года, четыре месяца, три недели и один день, если точнее. Очень долгий период разлуки. Столько нужно высказать.

Но вместо этого мы сидим за небольшим столом, который я соорудил перед отъездом, и молчим. Не такое возвращение я себе представлял.

Я отрезаю кусочек картофеля, макаю его в соус и кладу в рот. Жую, улыбаясь. Теперь все будет лучше, чем до отъезда. Точно будет, говорю я себе. Обязательно.

– Даже не знаю, с чего начать, – говорю я.

– Да, – отзывается она. – Я тоже.

Мое возвращение, отъезд Терренса, работников OuterMore и замены – вся эта суматоха вымотала нас. Особенно Грету. Она постарела. Я вижу это по лицу и глазам. В походке нет былой легкости.

Понятно, мы оба немного в шоке от шума и суеты. Зрелище было ужасным. Конечно, это была не настоящая смерть… и все же. Они сказали, это «искусственная летальная энтропия». А сколько людей приехало. Снаружи образовался целый парк машин. Персонал OuterMore следил за ситуацией, собирал данные, измерял, предоставлял отчеты. Я хотел, чтобы они ушли как можно скорее.

И вот мы снова одни, впервые за все это время. Молчание не может продолжаться. Пора его нарушить. И я нарушаю.

– Они не знали, какое у меня будет состояние и смогу ли я сразу ходить. Долгое пребывание в космосе может иметь странные последствия для организма. До сих пор не получается твердо стоять на земле.

– Ты немного похудел, – говорит она.

– Да, похудел. Они почти каждый день загоняли нас на беговые дорожки. Но мышцы все равно атрофируются без гравитации. И сухожилия, ткани тоже, – в общем, организму требуется время, чтобы привыкнуть. А вот следующей волне уже не придется беспокоиться о том, как потом приспособиться к прежней жизни. Они-то не вернутся. Следующая волна улетит навсегда.

Грета кладет вилку рядом с тарелкой.

– Нужна смелость. Чтобы уйти, когда знаешь, что не вернешься. Чтобы отправиться в место, которое вообразить сложно.

– Не только смелость, – отвечаю я. – Поверь, там, наверху, полная неизвестность.

Я знаю, она гордится мной, гордится тем, что ее муж стал частью такого важного проекта как Освоение, стал частью пробного, физически и морально сложного переселения. Но она тоже была частью. Она позволила мне улететь, жила в ожидании меня в компании замены. Конечно, по сравнению со мной, она мало чем пожертвовала, но я отдаю ей должное. Я без нее вряд ли бы справился.

– Я снял кучу видео, но они не передадут всей красоты.

– Да уж, представляю, – она отодвигает от себя тарелку. Она ничего не съела. Только гоняла вилкой еду.

– Ты тоже немного похудела, – говорю я.

– Мне тут приходилось несладко, – отвечает она.

Я киваю. Не знаю, что еще сказать. Но если она услышит, с какими трудностями я столкнулся, тогда она почувствует себя лучше, поймет, что ее жертва была не напрасной.

– Знаю, звучит глупо и банально, но космос я могу описать только одним словом – огромный. Мы жили в замкнутом, ограниченном пространстве, но там, снаружи – просто огромный космос. Бескрайний. Так странно. Вместо того чтобы чувствовать себя частью важной миссии, я чувствовал отрешенность. Все то долгое время, что я жил с другими людьми, спал с ними в одной комнате, я чувствовал себя изолированным. Трудно объяснить. Я скучал по дому.

Я должен ее спросить. Слова уже давно вертелись на языке, но я все не решался.

– Каково было жить с этим?

Она потирает лоб, а потом пристально смотрит на меня:

– Ты хочешь узнать, через что я прошла?

Она так удивлена.

– Ну, да.

– Сначала было трудно. Труднее, чем я думала. Мы почти не разговаривали. Я избегала контактов. Во всем доме были только мы вдвоем. Со временем – это заняло месяцы – я привыкла. Замена быстро училась и адаптировалась. И, к моему удивлению, стала меня понимать. Искренне беспокоилась обо мне. Я это видела. Мы стали ближе – не так, как с тобой, но намного ближе. Я даже предположить такого не могла. На второй год мы начали вести беседы, и я поняла, что замена хочет меня понять, прислушивается ко мне.

– Значит, эта штука подкупила тебя своей сле-пой преданностью? Запрограммированной преданностью?

Мгновение она молчит.

– Нет, я бы так не сказала. Мне не нужна слепая преданность. Я все думаю, почему они его отключили. Почему бы не оставить его после всего, через что он прошел? Он ведь многому научился.

– Ты только что назвала эту штуку «он».

– Разве?

– Да. Назвала. – Я кладу вилку на стол и вытираю рот салфеткой. – Ужинали вы тоже вместе?

– Да. Конечно.

Я ничего не говорю. Жду, пока она что-то добавит.

– Замена – не ты, Джуниор. Может, жила, как ты, временами подражала тебе, но замена – не ты. Вначале я старалась вести себя как обычно, но это было странно. А разговоры, поведение – для меня это было просто поразительно. Замена реагировала так, как среагировал бы ты. Но иногда иначе.

– В смысле лучше.

– В смысле иначе. Просто по-другому.

– Прежде чем я улетел, они так долго и подробно расспрашивали меня о прожитых с тобой годах, о нашем браке, о тебе, о том, что мог знать только я. Им нужны были конкретные детали: что мы говорили, что мы делали, – все, что я мог вспомнить. Должно быть, все это они и использовали, вложили той штуке в голову воспоминания. Но для меня, для нас, эти мои воспоминания значат намного больше. Думаю, я хорошо справился, раз ты считаешь, что поведение было очень похожим. Но ты говоришь, что иногда та штука была лучше меня. Что ты имеешь…

– Замена отличалась от тебя. Вот и все. Вот что я имею в виду. И я не говорила «лучше». Это ты придумал.

Я вздыхаю, потираю лицо. И внезапно чувствую усталость, изнеможение.

– Буду считать это комплиментом. Не хотел бы я походить на какой-то чокнутый живой компьютер.

– Джуниор?

– Что? – отвечаю я. Получается громко и резко.

– Мне кажется, замена действительно заботилась обо мне, особенно ближе к концу. Сначала – нет, только следовала своей программе, но к концу… Не знаю. Мне показалось…

– У тебя разыгралось воображение, Грета. Мы обсуждали это с OuterMore. Они предвидели, что между вами образуется связь, но это искусственные отношения. Это робот, не живой человек. Ты как будто забыла об этом, судя по твоим словам.

– Но бывало, замена как-то смотрела на меня, – продолжает она, – становилась раздраженной или отстраненной. Я стала подмечать это тем чаще, чем дольше мы жили вместе. Замена умела слушать.

– Грета, так и задумывалось. Это ничего не значит.

– Может, и так. Но замена помогла мне. Вот что я хочу сказать.

– Ну, надеюсь, они будут довольны результатами.

– OuterMore?

– Ага.

– Но все-таки жалко, – добавляет она.

– Что жалко?

– Что замены больше нет. Интересно, можно ли клонировать клона? Наверное, можно, раз можно клонировать и заменить человека.

Мне не нравится, куда ведет этот разговор. Я хочу поговорить о себе, о том, что испытал. Вот о чем нам надо поговорить.

– Значит, твой настоящий муж вернулся, а ты все беспокоишься об электронной подделке. Что бы ни происходило, пока меня не было, все кончено. Теперь все как раньше. Только я и ты, – говорю я и наклоняюсь, чтобы поцеловать ее в щеку.

Она резко встает, собирает наши тарелки и уносит их в дом.

Я допиваю пиво, которое открыл за ужином. Ставлю пустую бутылку на стол и смотрю на поле.

– Тебе бы там не понравилось, – кричу я. – Там так одиноко и уныло.

Она не отвечает.

– Больше я тебя не оставлю. Представь, если бы тебе сказали в детстве, что однажды ты поможешь своему мужчине сделать что-то невероятное, станешь частью исторического события. Ты бы тогда не поверила, да, Грета?

Молчание. Ответа так и нет.

Но перемены – это всегда сложно. С ней все будет в порядке. Ей просто нужно немного времени. Так трудно поверить, понять, что вот я снова дома, с Гретой. Она рядом. Она всегда была рядом, здесь ее место. Она придет в себя. Больше ей не нужны никакие волнения и переживания. Она всегда была моим якорем. И всегда будет, несмотря ни на что.

* * *

Первую неделю я заново осваиваюсь в своей жизни. Не думал, что будет так сложно. Хотя чему удивляться? Меня долго не было. Естественно, все изменилось. Было бы глупо ожидать, что я приеду и продолжу жить как ни в чем не бывало.

На работе все нормально. Я вернулся на завод, целыми днями пакую зерно. Мэри спрашивала о кузене Греты, Терренсе, но больше она ничего не знает. Как и парни. Для них я будто никогда и не уезжал.

Дома, с Гретой, все по-прежнему неопределенно. Да и сам дом не в лучшем состоянии. Надо многое починить. Я стараюсь все делать поэтапно. Сегодня я работаю над большой вмятиной на плинтусе в гостиной. Грета рядом, сидит в своем экране. Она была в гостиной еще до того, как я пришел. Помощь не предлагает и даже не спрашивает, что я делаю. Меня это раздражает, но я решаю промолчать. В последнее время я многое делаю сам. Хотя не я дом развалил.

– Скоро закончу. – говорю я. – И будет уютно.

Она на секунду отрывается от экрана, но ничего не отвечает. Я выхожу из комнаты. Спускаюсь в подвал за куском наждачки. Когда я возвращаюсь, ее экран лежит на столе, а ее самой нигде нет. Я беру экран в руки. Он заблокирован. Настроен на блокировку отпечатком пальца. Это что-то новенькое. Раньше она так не делала.

* * *

Мы лежим в кровати. Уже темно. Я все лежу, пытаюсь заснуть. Стараюсь соблюдать режим. Ложусь спать и встаю в одно и то же время. Грета пришла пару минут назад. Теперь она поздно ложится. Раньше она шла в кровать вместе со мной, но я этого не упоминаю.

Она молча забирается под простынь и отворачивается от меня. И все же я чувствую, что она еще не спит.

– В чем дело? – с досадой осведомляюсь я. – Ты что-то хочешь мне сказать?

– Нет, – отвечает она.

По крайней мере, не огрызается. С тех пор как я вернулся, она почти всегда такая. Вместо того чтобы с каждым днем возвращаться к нормальному состоянию, быть ближе ко мне, она, кажется, только отдаляется, замыкается, уходит в себя, становится более равнодушной.

Я встаю, иду по коридору в ванную. Умываю лицо водой и смотрю в зеркало. Как им удалось сделать эту штуку похожей на меня? Я открываю шкафчик с аптечкой и слышу какое-то движение, а потом оттуда что-то вываливается. Жук, огромный жук. С рогом. Он исчезает под туалетным столиком прежде, чем я успеваю его раздавить.

Я возвращаюсь в нашу спальню, обратно в постель.

– Я видел большого жука. Огромного.

– Их все больше и больше, – отвечает она. – Больше, чем до твоего отъезда. Сначала мне было противно. Но потом привыкла. Теперь уже даже не замечаю.

– Я сегодня, кажется, не усну, – говорю я через несколько минут. – Думаю о всяком.

Так я пытаюсь завязать разговор. Но она не поддается. Не спрашивает, о чем таком всяком я думаю. Не поворачивается. Просто молчит.

* * *

– Чего ты хочешь? – Грета застает меня врасплох.

Я стою у открытого холодильника. Я думал, что один на кухне.

– Ты меня напугала.

Я в замешательстве. С моего возвращения прошел уже месяц, Грета почти не общалась со мной, а уж вопросов я от нее не слышал несколько дней, а то и недель.

– Чего ты хочешь? – повторяет она.

Я выпрямляюсь, захлопываю дверцу холодильника.

– Перекусить. Хочу перекусить. И перекушу.

– Я не про еду. Я имею в виду нас.

Мне стоило догадаться, что этот агрессивный, пронизанный гневом, требовательный вопрос не так прост.

– У меня есть все, что нужно, – говорю я. – И я не только про еду. А вообще про все. Больше никуда не хочу уезжать. Хочу жить здесь, вот и все.

– То есть всего этого, – говорит она, разводя руки, – тебе достаточно?

– К чему ты клонишь? Не забывай, мне пришлось улететь, а ты осталась дома. Знаешь, Грета, там, наверху, было нелегко.

– Ты когда-нибудь задумывался о том, каково мне приходится? До, во время и после твоего отъезда? Тебе никогда не приходило в голову, что я существую не только для того, чтобы заботиться о тебе? Ты даже не замечаешь, что я изменилась.

– Конечно замечаю. И ненавижу это. Меня бесит, что ты изменилась. Я хочу, чтобы ты стала такой, как раньше, Грета. Вот чего я хочу.

– Вот как, значит. Вот чего ты на самом деле хочешь.

– Да. Все это время ты жила с монстром. Но все закончилось. Неужели ты просто не можешь принять, что я вернулся? У нас есть все, что нужно, и я больше никогда и никуда не уеду. Об этом можешь не беспокоиться. Наша жизнь вернулась на круги своя.

– Нет, – говорит она. – Твоя жизнь вернулась на круги своя. Эта жизнь – для тебя.

Я жду, что она продолжит, скажет что-то еще, закричит. Но вместо этого она уходит с кухни.

– Грета! – я кричу ей вслед. – Ты трахалась с той штукой?

Я слышу, как открывается входная дверь. А потом с силой захлопывается.

* * *

Просыпаюсь я внезапно. Выныриваю из глубокого, спокойного сна. Я видел много снов. Похоже, отключился на несколько часов. Вскоре я понимаю, что в постели я один. Греты рядом нет.

Я кладу руку на ее половину. Простынь холодная. Она вообще ложилась?

Я вижу свет, он идет из окна. Встаю, подхожу к окну, чтобы увидеть источник. Пожар. Не крупный, но прямо у дома. Грета тоже на улице: она стоит в паре метров от огня, смотрит на него.

– Грета! – зову я, затем бегу вниз по лестнице и вылетаю через входную дверь. – Ты что творишь? – кричу я, подходя к огню.

Я хватаю лопату с крыльца и начинаю бить по горящему предмету. Что-то деревянное. Я пытаюсь разломать штуковину, засыпать ее землей.

– Ты с ума сошла? Возьми уже себя в руки!

Я пинаю сапогом кусок горящего дерева. Это стул от пианино. Я соорудил этот стул для нее. Много лет назад. Она вынесла его из подвала.

– Какого черта ты творишь? Зачем жечь стул?

– Извини, – говорит она. Ее глаза горят. Она пристально смотрит на тлеющие угли. – Надо было тебя предупредить.

Она не смотрит на меня.

– Пора тебе уже взять себя в руки. Я серьезно. Ты вредишь себе и подвергаешь себя опасности! Посмотри на меня. Так больше продолжаться не может!

– Ты прав, – потворяет она. – Не может.

* * *

Я хожу на работу. Возвращаюсь домой. Ем. Кормлю куриц зерном. Ложусь спать. В нашу жизнь вернулся порядок, но на это ушло много месяцев.

Над домом еще надо поработать – так, по мелочи. Иногда мы ужинаем вместе, но чаще я ем один. Почти каждый вечер мы сидим в разных комнатах, утыкаясь в свои экраны. На следующий день все повторяется.

Но я приспособился. Приспособился к новым условиям. И физически, и психологически. Больше никаких сюрпризов. Так что я не жалуюсь. Впечатлений я уже набрался достаточно, на всю оставшуюся жизнь.

Мы больше не ругаемся. Вошли, так сказать, в состояние покоя, и меня это вполне устраивает. Тишина в доме – не так уж и плохо. Всегда предпочту тишину ссорам и крикам. К тому же на перепалки у нас больше нет сил. У Греты был тяжелый период. Ну и что? Все мы переживаем трудные времена. Никто не совершенен. Не существует идеальных отношений.

* * *

Я прихожу в себя, открываю глаза. Еще утро, очень раннее. В открытое окно проникают первые лучи дневного света. Обожаю это время суток. Наверное, раннее утро я люблю больше всего.

Потягиваюсь, закидываю руки за голову, вытягиваю ноги так, что они вылезают за край кровати.

– Доброе утро, – говорит Грета.

Я оборачиваюсь.

Она сидит в кресле у стены. Она одета, но голова обернута красным полотенцем, будто она только из душа. Не помню, когда в последний раз слышал от нее «доброе утро».

– Давно ты там сидишь? – спрашиваю я.

– Нет, совсем недолго.

Она выглядит хорошо отдохнувшей, расслабленной. Собранной и спокойной.

– Здорово, что сегодня у меня выходной, – говорю я. – Могу еще немного поваляться.

– Поваляйся, почему бы и нет? У меня для тебя кое-что есть. Оставила на кухонном столе.

– Для меня? Может, просто отдашь, когда я проснусь?

– Нет. Я пойду прогуляюсь.

Она встает и потирает обеими руками голову, потом снимает влажное полотенце и вешает его на спинку стула.

– Пока.

– Ага, увидимся позже, – отвечаю я, накрывая лицо подушкой.

* * *

Так долго я еще никогда не спал. Думал, что после ухода Греты не смогу заснуть, но все-таки получилось. Мне приснился эротический сон. Я трахался с Гретой прямо на полу спальни. Мы были без ума друг от друга. Когда я просыпаюсь, я жалею, что ее нет рядом, потому что мне очень хочется воплотить этот сон в реальность.

Я вспоминаю наш короткий, но приятный утренний разговор и успокаиваюсь. Буду считать его первым признаком того, что она приходит в себя, что она понимает: ей здесь хорошо. На сегодня у меня нет никаких планов, не нужно выходить из дома. Могу просто слоняться без дела. Провести день для себя.

Прежде чем уйти, Грета заварила кофе. Очень мило с ее стороны. Я наливаю себе чашку кофе и опираюсь на столешницу. Только собираюсь сделать первый глоток, как тут же останавливаюсь. Я совсем забыл, что она мне сказала. Она ведь что-то для меня оставила. Точно. Так и есть: на столешнице рядом с кофеваркой лежит конверт с надписью «Джуниор».

Я ставлю чашку и беру письмо. Хватаю нож из сушилки, чтобы разрезать конверт. Внутри записка. Сложенная бумажка. Я достаю ее, разворачиваю и кручу в руках.

Странно. В записке ничего. Совсем ничего. Ни с одной, ни с другой стороны. Она пустая.

* * *

Весь день я провожу на улице. В основном в сарае: заменяю черепицу на крыше, меняю опилки в куриных гнездах.

Когда я возвращаюсь в дом, Грета уже там. Она сидит в гостиной, спиной к двери. Смотрит в окно. Ее не было весь день. Часов восемь, может, больше. Я не заметил, как она вернулась, да и она никак не объявила о своем возвращении.

– Ты мне утром записку оставила. Пустую.

Прежде чем я успеваю добавить что-то еще, Грета начинает говорить, не оборачиваясь.

Смотри. У нас гости.

Я смотрю за нее, в окно, на подъездную дорожку: ее освещают зеленые фары автомобиля.

Ты кого-то ждешь? Спрашивает она.

– Нет, – отвечаю я.

Мы смотрим, как черная машина подъезжает к дому. Паркуется у крыльца. Двигатель глохнет, и в ту же секунду открывается дверь. Из машины выходит Терренс. Он идет к крыльцу. Я направляюсь к входной двери и открываю ее как раз в тот момент, когда он собирается постучать.

– Джуниор, – говорит он. – Рад тебя видеть. Здравствуй, Грета.

Я оглядываюсь через плечо. Грета стоит у меня за спиной. Она сцепила руки в замок и тепло улыбается Терренсу.

Привет, говорит она. Рада снова тебя видеть.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я.

– Давненько не виделись, Джуниор. Решил заскочить, проведать, как у вас дела. Как у вас жизнь. Вы стали частью семьи OuterMore, а семья – это навсегда.

Зайдешь? Спрашивает Грета.

– Нет, все нормально. Вижу, у вас все хорошо, никаких проблем.

У нас все замечательно, говорит Грета. Я как раз собиралась готовить ужин.

– А ты, Джуниор? Что скажешь? Все в порядке?

Я встречаюсь взглядом с Гретой.

– Да, наконец-то все возвращается в нормальное русло.

И я ни капли не сомневаюсь в своих словах. Грета улыбается мне. Нежной, воодушевленной улыбкой. В этот момент мне кажется, что черная полоса закончилась. Что Грета, наконец, смирилась.

– Тогда я больше не буду отнимать у вас время, – говорит он.

Спасибо, что заехал, Терренс, прощается Грета.

– Рад, что у вас все отлично, – говорит он. – Удачи вам.

* * *

К счастью, Терренс у нас не задержался. Если бы были какие-то проблемы, он бы точно остался. Но он уехал довольный.

Я захожу на кухню. Грета стоит у плиты и что-то готовит на сковороде.

– Как прошел день? – спрашиваю я. – Тебя долго не было.

Подойдя чуть ближе, я обнимаю ее за талию. Она поворачивается ко мне. И целует меня в губы. Я отшатываюсь.

В чем дело? Спрашивает она.

– Ни в чем. Мне понравилось. Просто… не ожидал.

Она ничего не говорит, только целует меня снова, и на этот раз поцелуй длится дольше.

Я счастлива, говорит она. Я так счастлива здесь, с тобой. Ты делаешь меня счастливой.

– Ничего лучше за последнее время не слышал. Кстати, может, поедим сегодня на улице?

Давай, говорит она. Раз ты хочешь.

Мы садимся друг напротив друга. Едим, пьем, разговариваем. Она спрашивает, как дела на работе, как продвигается ремонт, которым я до сих пор занимаюсь. Я рассказываю, как починил на заводе один механизм, объясняю, как он работает и как я его починил. Она осыпает меня вопросами и внимательно слушает ответы. Смеется над моими шутками.

Тарелки пустеют, но Грета не встает, не уносит посуду на кухню как обычно. Беседа продолжается. Так было раньше, когда мы только поженились.

– Должен сказать, Грета, мне очень нравится эта перемена.

Ты про ужин? Спрашивает она, делая глоток вина из бокала.

– И про ужин, и вообще про сегодня. Про все. Про нас. И про то, как ты сегодня изменилась. В последнее время ты была сама не своя.

Правда? Что значит «в последнее время»?

– Честно говоря, с тех самых пор, как я вернулся. Ты отдалилась. Будто жила в своем собственном мире.

Знаю, говорит она, ставя стакан на стол. Ты прав. Прости меня. Я была не в себе. Но сегодня мне уже лучше.

– Серьезно?

Да, серьезно, отвечает она. Я рядом. Ты ведь это знаешь, верно? Мне нравится здесь жить, и я хочу, чтобы ты был счастлив.

Какое же облегчение слышать эти слова. Вот чего я ждал, когда вернулся.

– Я хочу, чтобы мы были счастливы. Вместе.

Конечно, отвечает она. Мы всегда будем вместе.

Я накрываю ее руку своей.

– Забудь о том, что я сказал тогда у костра. Я разозлился. Я сделаю тебе еще один стул для твоего пианино.

Спасибо, говорит она. Сделай, пожалуйста. Хочу снова начать играть.

Она встает и складывает наши тарелки.

Принести что-нибудь с кухни? Спрашивает она.

– Еще бутылочку пива.

Хорошо, сейчас. А когда я вернусь, расскажешь мне еще об Освоении. Хочу услышать все.

Она забирает наши грязные тарелки и уходит.

Так странно. После нашего общения сегодня вечером я чувствую себя моложе, легче. Будто гора с плеч свалилась. Напряжение имеет свойство накапливаться, разлагаться и гнить, отравляя каждую секунду повседневности. Но сегодняшний вечер все пресек, вернул нас к нормальной и предсказуемой рутине. Мы все стремимся к спокойной, надежной жизни. И у нас с Гретой есть все, что для этого нужно.

С тех пор как я вернулся, я взял за привычку ходить босиком по дому. На Освоении нам никогда не разрешали снимать носки – единственным исключением был душ.

Теперь я никогда их не ношу. Ноги от этого постоянно грязные, но плевать. Мне нравится, как ощущаются старые деревянные доски.

Сегодняшний вечер такой приятный, не хочется, чтобы он заканчивался. Вечер просто великолепный. Солнце опускается за горизонт, за канолу. Не хватает только Греты. Она должна быть рядом, со мной. Мне так много нужно ей рассказать. Чего она так долго? Я жду еще пару минут и встаю.

Застаю ее на кухне. Она стоит у раковины и совсем не двигается, словно окаменела. Никогда не видел, чтобы она стояла вот так, как истукан.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я.

Она не отвечает. Не двигается. Просто стоит, как вкопанная.

– Грета?

Она пялится на раковину.

– Грета! Ау? Генриетта!

Наконец она реагирует: поднимает голову, поворачивается, убирает волосы с лица, смотрит на меня и улыбается.

Очень интересно, говорит она. Он не двигается. Просто сидит на месте.

– О чем ты?

Извини. Я собиралась принести тебе пиво. Но… отвлеклась.

Она подходит к холодильнику, берет бутылку, открывает.

Держи, говорит она, протягивает ее мне, целует в щеку и выходит на улицу.

Пару секунд я наслаждаюсь долгожданным знаком внимания. Очередное подтверждение того, что Грета стала прежней. Самой собой.

Потом подхожу к раковине, заглядываю внутрь и отшатываюсь. Никогда не привыкну к ним. Там, у самого слива, сидит очередной отвратительный рогатый жук. Вот на что уставилась Грета.

Взяв грязную после ужина ложку, я давлю жука о дно раковины. Раздается хруст. Надо избавиться от них. Им здесь не место. Мерзкие твари. Я включаю воду, чтобы смыть остатки.

Затем кладу ложку на место и выхожу на улицу, чтобы вместе с женой полюбоваться закатом.

Благодарность

Ните Проновост, Элисон Каллахан, Саманте Хейвуд, Кевину Хэнсону, Дженнифер Бергстром, Джин, Джимми, Лорен Марокко, Адриа Ивасутиак, Фелиции Куон, Саре Сен-Пьер, Меган Харрис, Брите Лундберг, Стефани Синклер, Барб Миллер, Кену Андертону, музыкальным группам METZ и Florettes+2, Исландии, Чарли Кауфману, а также всем, кто работает в издательстве Simon&Schuster Canada, в издании Scout Press и агентстве Transatlantic, моим друзьям, моей семье —

Спасибо.

Примечания

1

flotsam and jetsam (англ.) – выражение, означающее ненужные и неважные предметы; изначально – некоторые виды останков затонувших кораблей. (Прим. ред.)

Content

Иэн Рейд
Недруг

Акт первый Прибытие

Акт второй Заселение

Акт третий Отбытие

Благодарность

Примечания