Кэтнисс Сяо

Аромат смерти

Katniss Hsiao

BEFORE WE WERE MONSTERS

Copyright © 2022 by Katniss Hsiao (蕭瑋萱)

Published by agreement with INK Literary Monthly Publishing Co., Ltd.

c/o The Grayhawk Agency Ltd. in association

with Agentstvo Van Lear LLC

© Голыбина И. Д., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Смерть. Письмо любви

к моим родителям

Это история человека, падающего с пятидесятого этажа.

Пролетая мимо очередного этажа, он повторяет мантру, успокаивая себя:

Пока все хорошо…

Пока все хорошо…

Пока все хорошо…

Но самое главное – не падение, а приземление.

Матье Кассовиц. Ненависть

Люди и места в романе

Люди

Уборщики на местах преступлений:

Иви Ян: девушка из Мяоли, живущая в Юньхэ, уборщица, которую арестовывают за убийство Джиджи Чан и которой чувствительное обоняние помогает найти убийцу (убийц)

Чун Кайи, босс: основатель компании «Следующая остановка», занимающейся уборкой на местах преступлений (или самоубийств)

Пол Тсоу: бухгалтер в «Следующей остановке», лучший друг Чун Кайи

Андре: долговязый коллега Иви

Твиг: застенчивый коллега Иви

Ширли: еще одна коллега Иви, с которой та конфликтует

Консультанты Иви:

Кэндис Фан: парфюмер

Ховард Хсу: адвокат и бывший парень Иви

Чэн Чуньчинь, он же Тройной Че: знаменитый серийный убийца и наставник Иви

Следователи:

Чэнь Минчи: молодой детектив, напарник Ляо

Ляо Шифэн: полицейский средних лет, лейтенант, напарник Чэня

Дорогие покойники:

Ханс Ян: младший брат Иви, мальчик из Мяоли, который умер у себя дома

Уэйн Чэн: юноша из Чанхуа, который умер у себя в квартире в Ваньлуне

Джиджи Чан: девушка из Юлиня, которая умерла у себя в квартире в Чжунхэ

Места

Районы Тайбэя:

Нэйху: в нескольких милях к северу от других районов и южных пригородов, северный пригород, где находится офис Кэндис Фан

Ваньлун: район, где Уэйн Чэн снимал квартиру, к востоку от Юньхэ, через реку Цзинмэй

Ваньхуа на китайском или Бангка на тайваньском: неблагополучный район, где живет Чэн Чуньчинь, к северу от Юньхэ, через реку Цзинмэй

Южные пригороды Тайбэя,

технически районы Нового Тайбэя:

Юньхэ: к западу от реки Цзинмэй, на другом берегу от «Следующей остановки», где Иви Ян и Ховард Хсу снимают квартиры

Чжунхэ: дальше за Юньхэ к западу, где снимала квартиру Джиджи Чан

Южные города:

Мяоли: небольшой город в центральном Тайване, где родилась Иви Ян

Чанхуа: город еще меньше и еще южнее, где родился Уйэн Чэн

Юньлинь: город еще меньше и еще южнее, где родилась Джиджи Чан

Часть I

Уборка

Пролог

– Киты, – сказал ты.

Я посмотрел на море, но ничего не увидел.

– Отсюда их не разглядишь. – Мне пришлось повысить голос, чтобы перекричать ветер.

Ты расстроился, и я не знал, как тебя утешить. Поэтому просто стоял рядом на берегу. Перед нами было море, а за нашими спинами – поле цветущих мискантусов[1]. Новый порыв ветра пронесся по морю и всколыхнул траву. Он просвистел у меня в ушах, царапнул щеку, едва не сбив с ног. «Пусть дует», – подумал я.

– Идем, – сказал ты.

«Куда?»

Я не спросил этого вслух, просто глядел, как ты снимаешь обувь и скользишь по каменной стенке, а потом перебираешься через бетонный тетрапод. Шагаешь по песку, стараясь сильней впечатывать в него стопы, словно хочешь, чтобы песок проник в твою кожу.

Я спешу за тобой, пытаюсь идти по твоим следам. Следы мягкие и влажные, песок едва слышно поскрипывает, когда я наступаю на него, и это похоже на отголосок моря в раковине. Я не сразу понимаю, что ты идешь не по прямой. Ты по дуге забираешь к кромке воды.

Без колебаний шагаешь в море. Говоришь, что оно общается на языке песка и волн, словами, которые рассыпаются в брызги, стоит им прозвучать. Человеку никогда не понять их.

Волны бьются о твои ноги, заставляя пошатываться. Капли морской воды смешиваются с каплями пота на твоей шее и сверкают под солнцем. Ветер пахнет солью, и кажется, будто все оттенки серого в мире задышали вдруг живыми красками.

Но я решаюсь только намочить ступни. Когда ледяная вода касается их, отскакиваю на песок. Слишком холодно. Песок липнет к моим пальцам.

Волна набегает и отступает: только что ты был на самом краю моря, а теперь посреди него, словно всегда являлся его частью. Разбитый, но целый – вот каким ты мне кажешься. Я могу распознавать твои чувства, но не более того. Так прибой обнимает лодку, но не может ее удержать. Одной любви недостаточно.

– Куда отправляются люди после смерти? – спросил ты в один сумрачный вечер, когда нам нечем было заняться и когда единственными, с кем мы могли поговорить, были мы сами. Стоило тебе открыть рот, как слова хлынули потоком, будто прорвало дамбу на море, и оно пролилось кровью, или будто ты был на километр под водой, и воздух, вырывавшийся у тебя изо рта, булькал, устремляясь кверху.

Я не ответил.

Многие люди верят в карму, и, если она существует, возможно, есть дневник вроде этого, а может, письмо, лежащее где-нибудь в потайном отделении письменного стола или платяного шкафа. Станешь ли ты думать обо мне в этом будущем? О том, через что мы вместе прошли? О тех днях бездумного, головокружительного наслаждения и о ветре по ночам?

Если да, то ты, наверное, поймешь, как я грустил в тот день, когда принял решение убить тебя.

Когда понял, что из-за тебя у меня есть о чем плакать.

1

Иви Ян распахнула глаза только для того, чтобы понять: веки – единственная часть тела, которой она может пошевелить осознанно. После ночи на боку спина онемела, а ноги и руки были как парализованные. Она прерывисто задышала. Когда ей удалось перекатиться на спину, ощущение стало таким, будто на нее навалилось что-то громоздкое и липкое, засасывающее в себя, дюйм за дюймом: позвоночник, грудную клетку, соски. Медленно и неуклонно нечто затягивало ее в глубины древнего океана.

Казалось, что вода хочет ее поглотить. Иви сопротивлялась изо всех сил. От усилий легкие запекло. По коже пробежал холодок. Страх наполнил каждую клеточку тела, до самого костного мозга.

В комнате был другой человек.

Туманная фигура стояла в углу. Женщина. Иви захотелось закричать, закрыть глаза, но ничего не получилось. Она была словно труп – только в сознании. По крайней мере, так она описала это чувство врачу, который кивнул и ответил своим обычным: «Не беспокойтесь, скоро вам станет лучше. Уже становится. Просто расслабьтесь». Потом выписал рецепт и вежливо, хоть и немного поспешно, попросил медсестру записать Иви на следующий прием.

Фигура уставилась на дрожащую Иви, тело которой отказывалось подчиняться мысленным приказам. Девушка заставила себя сосредоточиться, сконцентрироваться на гортани, попытаться издать хоть какой-то звук. Ощутив, как затрепетали крошечные мышцы в глотке, она сумела испустить стон – словно старик на смертном одре.

«Ну же, Иви, давай! – выкрикнула она про себя. – Просыпайся!»

Фигура заморгала, но начала приближаться.

От нее пахло углем.

Сквозняк пробился в щель между створкой и оконной рамой, пошевелив бежевую портьеру. Свет зимнего полудня пробился сквозь ткань и упал на часы возле кровати, на циферблате которых красовалась трещина и не хватало секундной стрелки. Если потрясти часы, было слышно, как она позвякивает внутри.

Время превращалось в игрушку у нее в руках.

Реальность постепенно обретала форму. Время и пространство возвращали свое значение, дополняя друг друга. Они переплетались со всем, существовавшим под солнцем. Иви мигнула – раз, потом другой. Кровь побежала по венам, и она смогла медленно пошевелить затекшими пальцами, запястьями, руками – будто к ней возвращалась телесная память. Поднесла ладони к глазам и осмотрела их, словно видела впервые. Разглядывала их жадно и одновременно пугливо, как если б только они доказывали, что она действительно существует.

С трудом попыталась сесть, как ребенок, который только осваивает эту науку. Надо было заново учиться всему на свете.

Иви сделала осторожный вдох. Как обычно, он отозвался острой болью.

Сердце отчаянно колотилось в груди. Пыталось вырваться наружу и напомнить владелице, что она еще жива. Трясущимися руками Иви схватила часы, чтобы узнать, сколько времени.

– Сейчас одиннадцать тридцать семь, утро, – заговорила девушка нараспев, – и я только что проснулась. Я в постели, у себя дома. Меня зовут Иви Ян.

Она сделала глубокий вдох.

Судорожные припадки учащались – и продолжались с каждым разом все дольше. Тем не менее каждый был столь же ужасен, как самый первый. Иви отставила часы, сбросила с себя одеяло и опустила ноги на пол. Он вполне мог быть из сухого льда: плитка безжалостно обжигала холодом.

«Чертова зима…»

Ноябрь на севере Тайваня был серым, сырым и пронизывающе студеным, нагоняющим тоску, как всегда.

«Проклятье!»

Она не могла отыскать тапочки. Ногами разбрасывая смятые носовые платки, пластмассовые контейнеры и груды одежды, прокладывала себе путь в ванную. Хрустнули в упаковке «Спайси Читос», к подошве прилипла сырная крошка. Иви отряхнула ее и оглядела комнату в поисках заколки для волос, похожей на зуб акулы.

Посмотрев на себя в зеркало, она поняла, что ноябрь в Тайбэе – не единственное унылое зрелище.

Ее глаза были красными, а мешки под ними – почти синими. На лице читалась предельная усталость. Слизистая отзывалась жжением при каждом вздохе. Иви расчесала сыпь на шее до крови и теперь сковырнула подсохшую болячку. Потерла виски, и с них хлопьями посыпались частички кожи. Ей всего двадцать восемь, а кожа уже ни к черту.

У нее были высокие скулы и точеные черты – без единой плавной или округлой линии. Но в этой остроте таилась странная красота. За последние несколько лет Иви превратила себя в поджарого шакала, без единого грамма жира. Некогда просто худые, ее щеки теперь запали. Термобелье, некогда облегавшее тело, висело. Невысокая, метр шестьдесят, и стройная; из тех, кого не заметишь в толпе. И тем не менее с какой-то внутренней свирепостью, как у опытного хищника.

Ополоснув лицо горячей водой, девушка наконец почувствовала себя прежней. Будто в ванне выдернули пробку или прочистили трубу.

Мокрые волосы прилипли к щекам и к шее за ушами, поэтому Иви автоматическим жестом подхватила с вешалки полотенце и промокнула их. Дрожа, пробежала в комнату, чтобы набросить куртку, валявшуюся на диване, себе на плечи. И только тут заметила, что оставила телевизор включенным.

«…Как только молодые косатки набираются достаточно сил, чтобы сопротивляться прибою, они начинают учиться охоте. Сперва тренируются на водорослях. Но хотя водоросли качаются с волнами, они не могут уплыть, спасаясь от нападения, поэтому вскоре молодняк переключается на живую добычу. – Рассказчик с поставленным голосом сделал паузу для пущего эффекта. – Такой, например, как эта морская корова, устроившаяся на пляже слишком близко к воде. Косатки стаей подходят к берегу и ждут – словно серферы, ловящие волну. С волной они выбрасываются на пляж, стараясь схватить морскую корову и утащить за собой…»

Им удалось ее ухватить. Но пока еще не убить.

Морская корова поплыла в открытый океан, и стая молодняка окружила ее, преследуя.

«Узнай свою добычу. – Иви как будто услышала шепот косатки. – Изведай течения и глубины. Выиграй время. Не дай себя отвлечь».

Ей захотелось остановить море, не дать ему излиться в ее комнату, но она не смогла отыскать пульт от телевизора под грудой одежды на диване. По крайней мере, ей удалось выловить мобильный из щели между подушкой и подлокотником.

«…Косатки – это жестокие и умные хищники, охотящиеся стаей. Они убивают даже своих, если те представляют угрозу для их семьи». Море пульсировало у нее внутри, вместе с кровью. «Но даже самые безжалостные убийцы могут испытывать скорбь. Недавно на острове Ванкувер в Канаде люди стали очевидцами того, как самка косатки по кличке Талекуа, что на языке чероки означает “достаточно двух”, несколько дней носила на спине тело своего мертвого детеныша…»

Иви поежилась и потерла нос. Телефон завибрировал. Из глубин экрана всплыло лицо Ховарда Хсу. Она сбросила звонок и скользнула по ледяному полу на кухню.

На столе валялось с десяток стеклянных бутылок. Гудели фруктовые мошки, привлеченные остатками белой жидкости на дне одной из них, которую она забыла сполоснуть. В миске лежала манту – паровая булочка, – выглядевшая напрочь засохшей. И бог с ней. Иви подняла крышку кастрюли на плите. Внутри было нечто липкое, невнятное. Возможно, остатки мисо-супа – теперь уже не поймешь. Иви взяла ложку, поднесла к носу. Вакамэ[2], бесцветные и плесневелые. Она помедлила секунду, прежде чем понюхать их.

В холодильнике было пусто, в доме никакой еды. Иви оглядела мусор, валявшийся в гостиной. Может, попросить Твига зайти и помочь с уборкой? А какой сегодня день? Четверг или пятница? Она не была уверена. Телефон снова завибрировал одной непрерывной трелью. Вспомни черта… На этот раз она ответила на звонок.

– Привет, ты просила позвонить, если будет работа, – зашептал Твиг ей в ухо. – Есть кое-что в Ваньлуне, через реку от тебя. Квартира, тридцать пиньиней[3], на третьем этаже в старом жилом доме. Тело уже увезли. Адрес…

Внезапно его голос прервался. Послышался фоновый шум и заговорил другой мужчина, точнее, не заговорил, а прокричал:

– Я тебя разве не предупреждал, что ей нужен отдых? А? По-твоему, с нее недостаточно, что ли?!

Девушка уже хотела ответить, когда говоривший обрушил свой гнев на нее:

– Привет, Иви! Слушай меня: если попытаешься взять эту работу, если хоть нос высунешь из квартиры, я тебя к чертовой матери уволю! Даже не думай показываться там! Я прикажу Ширли с Твигом запереться от тебя!

Не дожидаясь ответа, он повесил трубку. Как всегда, все за всех решил.

«…Такая скорбь по своему потомству кажется почти человеческой, что крайне нехарактерно для кита-убийцы…»

Талекуа медленно плыла по морю – воплощение горя меж поблескивающих на солнце волн, которые продолжали изливаться в комнату.

Иви не могла больше оставаться здесь – ни на море, ни у себя в гостиной. Она оделась: водолазка под куртку, джинсы под спортивные штаны, шерстяные носки под замшевые ботинки цвета хаки. Схватила ключи с фигуркой кита на брелке и выскочила за дверь.

2

Ноябрьское небо было угнетающе серым. Безжизненное солнце блекло отражалось от жестяных крыш и железного сайдинга. Казалось, всем вокруг некуда податься и нечего делать; люди будто таяли и растворялись день за днем, обреченные на распад и разложение.

Хмурая осень подошла к концу, но зима выглядела не менее безнадежной. Она тоже пассивно выжидала, пока истечет ее время. «Хотя бы дождя нет», – подумала Иви. Это лучшее, на что можно надеяться в Юньхэ, южном пригороде Тайбэя. Пешеходы молча двигались мимо нее. Часа в четыре все станет иначе: родители прикатят на скутерах и будут жать на гудки, продавцы леденцов станут свистеть в свистульки, а дети – кричать и суетиться. Иви не желала быть частью этого.

Она жила на Льюхе-Маркет, среди путаницы улочек и переулков, которые рано или поздно приводили к темному тоннелю крытой пешеходной аллеи, где торговали едой и вообще всем, что только можно покупать и продавать. Если аллея была изломанным хребтом рынка, то улочки и переулки – его уродливыми конечностями. Будучи частями единого целого, они как-то умудрялись существовать отдельно друг от друга.

Железная дверь первого этажа с грохотом захлопнулась за ней. Дверь была такая же старая и обшарпанная, как и весь жилой дом, с проржавевшим замком, который срабатывал, только если хлопнуть изо всей силы. Иви подергала ручку, потом быстро устремилась по тротуару к своему мотоциклу, припаркованному у фонарного столба.

Несмотря на сходство с мультяшным медведем из-за нескольких слоев одежды, ее знобило. Иви сунула руки в карманы куртки и втянула шею в ворот водолазки.

Работа была совсем недалеко от дома. Извилистая улица Дракона, за углом от центрального морга Тайбэя, представлялась идеальным местом для фирмы, наживающейся на смерти. Иви жила через мост оттуда, в паре автобусных остановок, и могла бы добраться на транспорте, без суматохи и толчеи. Но люди, занимающиеся работой вроде той, которая у нее, редко ездили на автобусах. Она подошла к своему старому черному 125-кубовому «Уайлд Вулфу», поправила зеркала, дважды проверила, что до упора застегнула молнию на куртке, и подышала на ладони. Потом открыла багажник и вытащила оттуда шлем и кожаные перчатки, готовясь к самому суровому зимнему испытанию: мосту.

Расстегнувшаяся подбородочная лямка ударила по щеке, и тут же жалящий ветер проник под шлем, кусая за лицо и увлажняя глаза, и под куртку, надувая ее парусом. Минуты тянулись, словно века, но все-таки мост Иви преодолела, после чего прислонила мотоцикл к электрическому столбу рядом с 50-кубовым скутером «Литтл Лэмб», выдвинув подножку. Сняла шлем и оставила его на сиденье. Потом прошла в неприметное здание с облупившимся розовым фасадом.

Стены лифта украшали два плаката, призывавшие звонить в «Следующую остановку».

«Знаете кого-то, кто не может убрать за собой?»

И:

«У квартиры с плохой репутацией не обязательно будет низкая цена».

В остальном они были одинаковые: силуэты двоих людей, целующихся на фоне заката, с адресом и телефоном в самом низу.

Неужели их босс считает, что «Молли-Мейд»[4] рулит? Ужасные рекламы до сих пор бросались ей в глаза и внушали отвращение. Эта пара была их очередным вариантом – и, пожалуй, самым мерзким.

«Следующая остановка» специализировалась на уборке в местах преступлений. «Устраняла последствия драмы, избавляя хозяев от травмы», – как выражался босс. «Мы сделаем так, что ваша квартира будет как новая, так что вы и ваши близкие, живые и мертвые, смогут перевернуть страницу и начать новую главу».

Почему он назвал фирму «Следующая остановка»? Босс объяснял, что название на английском выглядит «международным» и потому привлекает наиболее широкую клиентуру. «Какая разница», – думала Иви. Босс привык быть изворотливым – жизнь заставила.

Первые пять этажей занимал похоронный дом «Истинная доброта» – компания, в которую босс тоже инвестировал, но напрямую в управлении не участвовал. Его главным детищем являлась «Следующая остановка». Она находилась на подземном этаже. Иви нажала кнопку «В1», и меньше чем через пять секунд металлическая кабина выплюнула ее в совсем другое пространство.

Офис походил на пещеру. Открыв стеклянные двери и ступив внутрь, посетитель оказывался перед деревянной консолью с позолоченной курильницей для благовоний. Поднимающийся вверх дымок привлекал внимание к гигантскому свитку «Милость Будды»[5], с золотыми буквами на черном фоне, длиной не меньше трех метров. Мешочки с драгоценными камнями – или цветными кристаллами, – свисали на красных нитях по углам потолка. Слишком напоказ, по мнению Иви.

Справа расположились четыре рабочих стола. Иви швырнула сумку на свой. На нем практически ничего не было: ни растений в горшках, ни записок, ни книг, ни бумаг, ни ручек. Только ярко-голубая чашка с нарисованной на ней морской черепахой, которая показывала миру средний палец и говорила: «Лучше не трогай!»

Помимо свитка, стены покрывал пестрый ковер из рисунков, фотографий и газетных вырезок, поэтому, несмотря на размеры, офис казался захламленным. Медная чаша и зеркало багуа стояли строго по фэншуй. Возможно, босс в свободное время общался исключительно со стариками, а может, успел в юности покуролесить, потому что с годами становился все более суеверным. Даже нанимал духовного наставника, чтобы под Новый год провести обряд экзорцизма[6]. С другой стороны, возможно, он относился к тем людям, которые боятся упасть, достигнув определенных высот. Иви возмущали многие правила и требования, но с суевериями смириться было сложнее всего.

– Что ты тут делаешь?

Она вошла в кухню, открыла холодильник, отвернула крышку с пакета молока и присосалась к нему, как зверь, измученный жаждой. Твиг поежился, глядя на нее.

– Насчет молока… – Он уставился на пустую картонку, которую она бросила в раковину, словно ожидал, что Иви пустит побеги или покроется мхом.

Она облизнула губы, вытерла рот и еще раз оглядела содержимое холодильника. Ничего, что можно сразу сжевать, только почти пустая банка соуса для лапши «Вей Ли», банка красной пасты мисо, срок годности которой истек несколько лет назад, корытце арахисового масла, где осталось ровно на один сэндвич, и бутылка «Цзинмэнь Каолян», вина из сорго[7] крепостью 38°.

– Босса нет, так ведь? – Иви разрывалась между красной мисо и арахисовым маслом. Не была уверена, что чего-то одного хватит.

– Он наверху, с Полом. Разбираются со счетами за прошлый месяц. – Оторвавшись от раздумий над картонкой из-под молока, Твиг понизил голос и непроизвольно сгорбился, отчего в его фигуре появилась обреченность. – Босс как будто взрывчатки на завтрак поел. С ним страшно находиться рядом.

Сдавшись, Иви закрыла холодильник и продолжила поиски в шкафчиках. Твиг еще что-то пробормотал – вероятно, насчет босса или своей девушки, – но она не расслышала, да и, честно говоря, не очень-то хотела. Ей попались полдюжины «Твинкис» в индивидуальных упаковках. Девушка коротко вздохнула, разорвала полиэтилен и проглотила первый.

Эти «золотистые мягкие кексы с кремовой начинкой» всегда казались ей отвратительными: бисквит безвкусный, а начинка – сплошной сахарин. Иви называла их «бездушной едой». И вот теперь стояла, заталкивая в рот один кекс за другим.

Босс припрятал кексы в микроволновку, чтобы съесть с послеобеденным чаем. Пока Твиг думал, как отреагировать, Иви проглотила второй и потянулась за третьим. Твиг решил ничего не говорить.

«Все равно уже поздно, – подумал он, состроив гримасу. – Сколько бы она ни съела, без скандала не обойдется».

– Клиент уже там? – спросила Иви с полным ртом жира и вкусовых добавок.

– Нет еще. Мы получили ключи у консьержа. Воняло так, что он решил не дожидаться приезда родителей покойного. Они еще в пути из Чанхуа.

– Расскажи вкратце.

– По данным полицейского отчета, мужчина, около двадцати лет, перерезал себе вены в старой квартире площадью двадцать пиньиней. Он пролежал в луже крови несколько дней, прежде чем его нашли. – Твиг взял с сушилки кружку и наполнил теплой водой. – Тело увезли сегодня утром. Босс ездил посмотреть. Сказал, работенка предстоит непростая.

Иви облизала губы, повинуясь рефлексу, потому что вкусов давно не чувствовала. Твиг протянул ей кружку. Иви отпила глоток. По крайней мере, она по-прежнему ощущала, что вода мокрая.

– Отправь мне адрес. – Девушка отставила кружку, бросила последнюю обертку от «Твинкис» на стол и пошла к дверям.

– Ты уверена? – Твиг быстренько убрал мусор и догнал ее. – Ты работала несколько недель. Если не возьмешь паузу…

– Сколько у меня времени?

Твиг поморщился.

– Ширли ехать еще полчаса. Я пока смешаю растворы. Еще тридцать минут на то, чтобы мы все загрузили и доехали до места. Так что у тебя примерно час.

– Вы везите инвентарь, а я подожду там. – Иви прошла в кладовую, чтобы собрать все необходимое: защитный костюм, маску, бахилы, побольше перчаток и поясную сумку, а потом подступила к коллеге и протянула руку.

Твиг поглядел на нее и помедлил секунду, прежде чем сдаться. Достал связку ключей, и та со звоном легла Иви в ладонь. Она прицепила ключи к кольцу у себя на поясе и вышла, не оглядываясь.

3

Когда мозг ускоряется, телу приходится замедляться, так что я впадаю в полузабытье, чтобы у разума хватило энергии для функционирования. Вот, например, сейчас я прячусь между электрическим столбом и трансформаторной будкой. У меня не шевелится ни единый мускул, зато мозг работает на полную.

Каждый раз, когда я ее вижу, происходит одно и то же. Вот она слезает с мотоцикла, снимает шлем, трясет головой. Пальцами расчесывает волосы и собирает их в узел. Пожимает плечами, трет ладонь о ладонь, ее взгляд скользит между мобильным телефоном и почтовым ящиком. Она проверяет адрес, а потом отступает на несколько шагов, чтобы присмотреться получше – на этот раз к террасе с белыми перилами.

Выражение лица у нее мрачное. Широкая куртка скрывает фигуру, но по запавшим щекам ясно, насколько она похудела. Убирает мобильный, возвращается к мотоциклу, поднимает ящик с инструментами так, будто там перья, и отцепляет ключи от кольца на поясе.

Я зачарованно смотрю на нее. Продолжаю смотреть, даже когда она исчезает, – пока не развеется ее запах.

Расставаться с ней невыносимо.

4

Двери лифта, звякнув, распахнулись. Прежде чем Иви успела проверить таблички с номерами, ее взгляду предстала железная дверь, прислоненная к стене. Умей она говорить, пожаловалась бы на то, как пострадало ее достоинство, когда дверь бесцеремонно сорвали с петель. Следом со стены упал газовый счетчик, и на его месте осталось розовое пятно. На подставке возле двери расположились две пары грубых ботинок и пара шлепанцев, а еще резиновые перчатки, бахилы и свернутый в трубку резиновый мешок для трупов.

Иви поставила ящик с инструментами на пол и начала готовиться.

«Повезло, – думала она, – никаких соседей, снующих по коридору».

На предыдущей неделе «Следующая остановка» выехала полным составом на срочную уборку. У них было три дня, чтобы устранить последствия пожара в лавке традиционной медицины на углу оживленной улицы. Они привлекали массу внимания. Толпа зевак с каждым днем росла.

На третий день женщина лет пятидесяти попыталась пройти внутрь, чтобы посмотреть на процесс работы. В одной руке она держала коробку для завтраков, а в другой – связку ключей. Когда Твиг вежливо попросил ее удалиться, она постаралась завязать беседу. А когда начала говорить, заткнуть ей рот было уже невозможно.

– …Ой, да я знаю владельцев, продавала тофу-пудинг перед их лавкой лет, наверное, двадцать и никогда не поднимала цену, так и беру тридцать пять долларов[8] за миску, каждый раз заглядывала к ним, когда проходила мимо, ну, знаете, выпить чаю и поболтать. А кто заказал у вас уборку, если не секрет? Сколько это стоит?

«Не твое чертово дело».

Иви сдернула маску и перчатки, присела на кромку тротуара, чтобы передохнуть, и одним глотком наполовину опустошила бутылку минеральной воды. Несколько капель сорвались с ее нижней губы на «костюм зайчика». Белые одноразовые комбинезоны защищали от опасных веществ, бактерий и микробов, но в них было до ужаса жарко. Практически все коллеги Иви страдали от расстройства температурной чувствительности – плохо различали, тепло им или холодно – и от разнообразных кожных заболеваний. У нее самой постоянно выступала на шее сыпь, к которой периодически добавлялись еще и царапины, похожие на багровые меридианы.

Твиг никак не мог избавиться от оба-сан[9].

– …Я слышала, Ай Фей до сих пор в коме. Вы, наверное, его не знаете, а я – да. Мы давным-давно знакомы. Собиралась навестить его, но потом подумала, что это может быть плохо для бизнеса – ну, знаете, принесет неудачу или что-то в этом роде… Вы зажигали благовония в его честь? Храм Фу-ан сразу за углом, знаете его? Были там? Могу вас проводить, я знаю настоятеля, тоже с малых лет. Вместе учились в начальной школе. Наверное, не стоит вам это говорить, но с их сыном всегда были проблемы, и учился он кое-как, знаете, бывают такие люди… Ему уже двадцать, а он ни дня в своей жизни не работал, даже в лавке не помогал. Зато все время жаловался! Вы бы только слышали, какие между ними случались скандалы. – Она подалась вперед, словно подчеркивая, что это только между ними, но ее визгливый голос делал все попытки придать разговору интимность смехотворными. – Я вот думаю, уж не он ли все это подстроил. С него станется, знаете ли. Такого уж сына они вырастили…

Иви сплюнула на горячий асфальт, заставив сплетницу наконец заткнуться. Потом поднялась на ноги. Она уже собиралась перейти в атаку, когда босс высунулся на улицу. Он стянул с лица маску и улыбнулся.

– Спасибо, что так беспокоитесь – прямо как старшая сестра… Прошу, дайте нам завершить нашу работу. Как только закончим, я вам обо всем подробно отчитаюсь.

Уловка сработала. Чун Кайи умел деликатно избавиться от человека и неоднократно повторял, что нужно проявлять смекалку, но у Иви это не получалось. «Это не по мне», – объясняла она. Ну или просто пожимала плечами.

«Отговорки! – сказал босс как-то. – Когда у тебя есть причины что-то сделать, ты ведешь себя по-другому». Возможно, так оно и было…

Иви сняла верхнюю одежду и сунула в полиэтиленовый мешок. Потом нацепила защитный костюм и бахилы. Надела две пары нитриловых перчаток и прицепила поясную сумку. Вытащила маску, осмотрела и медленно натянула на голову. Толкнула вторую, внутреннюю дверь, которую тоже взломали, сложила ладони лодочкой, поклонилась и медленно вошла.

…Внутри царил хаос.

Потолочный вентилятор продолжал вращаться, поскрипывая с каждым оборотом, но свисал на голом проводе. В трещинах потолка виднелись и другие: красные, желтые и синие.

В квартире горел свет и работал телевизор. Он показывал дневное политическое ток-шоу, но звук был приглушен, и Иви не могла разобрать, о чем болтают говорящие головы. Казалось, это просто фоновый шум. По экрану пробежал и скрылся жирный таракан. В гостиной особого беспорядка не наблюдалось, разве что на полу лежало несколько пустых бумажных коробочек от еды и жестяных банок из-под напитков, кишевших мухами. Иви всегда поражало, как органическая жизнь захватывает пространство квартиры после смерти хозяина. Она не просто продолжается, а расцветает пышным цветом.

Из спальни через гостиную к дверям вела кровавая дорожка. Крупные отпечатки форменных ботинок шли в обоих направлениях – наверное, их оставили полицейские, увозившие труп. Иви осмотрела липкое пятно, облюбованное личинками и тараканами. Они пировали – с оттопыренными усиками и ощеренными мандибулами[10].

На журнальном столике лежало несколько конвертов и рекламных листовок: новогоднее предложение из гипермаркета, счет по кредитке и штраф за превышение скорости.

Иви оглядела одежду, брошенную небрежной кучкой на подлокотнике дивана. Таракан махнул ей своими антеннами и спешно укрылся в расселине между диванных подушек. Кто-то не стал заморачиваться и разбирать грязные вещи перед стиркой; Иви сделала это за него.

Парень работал санитаром. Иви взяла верх от хирургического костюма, стряхнула на пол тараканьи крылышки и мелкий мусор, прикрыла глаза и сделала глубокий вдох. Вообразила себе запах. Гнилостный, кислый, рыбный. Острый, всепроникающий, насыщенный. Он должен был ударить ей в нос даже через маску. Обычный человек от него бросился бы к двери, как она сама три года назад, когда от такого же запаха у нее щипало в глазах. Раньше от него кружилась голова и тошнота подкатывала к горлу.

Если вы бывали в подобных местах, то знаете – зрелище еще ладно, но запах! Он превращает комнату в чистилище, обонятельную камеру пыток, в которую вы вступаете по собственной воле. Иви дорого заплатила за это. В самом начале она блевала – каждый раз. Остаток дня проводила с привкусом желчи во рту и запахом желудочной кислоты в ноздрях. Вместо того чтобы сразу ехать домой, возвращалась в офис и принимала душ. Промывала нос, вычищала ногти проволочной щеткой. Наконец обнюхивала себя – с макушки до пяток. Она могла быть вся красная и опухшая от мучительных попыток избавиться от запаха, но обонятельная память продолжала мучить ее. И приходилось повторять весь процесс.

Вытершись досуха, Иви втирала в кожу масло лемонграсса, а в нос совала толстые ватные тампоны с крепким горячим чаем. Ложась в постель, протирала шею спиртовым раствором, а на волосы надевала шапочку для душа. Но даже после этого могла поклясться, что до сих пор ощущает вонь разлагающейся плоти.

– Я занимаюсь этим уже много лет и все равно не могу его терпеть, – говорил босс. – Твой нос чувствительней моего, нет, даже собачьего, поэтому тебе еще хуже, я понимаю.

Он никогда не встречал человека с таким тонким обонянием. Пытался отговорить ее от этой работы, но Иви ничего не хотела слушать. Она выходила на работу, вдыхала запах, блевала, блевала и вдыхала опять. Она не собиралась бросать. Наоборот, постоянно требовала новых заказов. Никто не мог ее переубедить. Босс много раз пытался, и Ховард тоже, и ее друзья, даже научный руководитель.

– Почему именно эта работа – из всех возможных?

Иви училась на последнем курсе в престижном университете, на программе по медиакоммуникациям. Была утонченной красивой девушкой. Научный руководитель хмурил брови, друзья вздыхали, и никто ничего не понимал.

«Бабло!»

Вот каким был честный ответ. Ей надо было скорей заработать денег, чтобы перевезти младшего брата Ханса к себе в Тайбэй.

В то время Иви была готова пожертвовать своим временем, своим телом, своими инстинктами ради крупной суммы. С превеликим удовольствием.

* * *

С этой мыслью Иви пришла в себя. Требовалась более интенсивная стимуляция, и она знала, что вскоре ее получит: легкий запах, тошнотворно сладкий, пробивался из-под двери в спальню.

За этой дверью было лекарство. Держа верх от хирургического костюма в левой руке, правой Иви нажала на ручку.

Рой голубых мясных мух взвился в воздух с оглушительным гулом. Следующим мимо потек поток тараканов. Девушка привычно наступила прямо на них. А потом увидела это. Река крови и жира, казалось, текла, хоть и прилипла намертво к полу. Словно красный клей или страшное и чарующее произведение искусства, она простиралась от кровати до двери. Казалось, река пульсирует, как живая. Как густая комковатая масса.

Иви осторожно шагнула в комнату. Что, если она поскользнется и упадет? Или увязнет в ней?

Оказавшись внутри, девушка обратила внимание на багровый контур, обрисовывавший человеческую фигуру на розовом матрасе. На нем копошилась плотная масса личинок, словно пытавшаяся оживить эту бесплотную тень. Зато у тараканов были другие планы. Вокруг дыры в матрасе они образовали своим пометом и отложениями плотное кольцо. В нем лежали их яйца – блестящие черные цилиндрики – в строгом геометрическом порядке.

Не обращая внимания на тараканов-разведчиков, которые уже обшаривали усиками ее ботинки, Иви изучала комнату. Ноздри ее дрожали, непроизвольно и неукротимо. Она унюхала подгнившие морепродукты, пасту из ферментированных бобов и дохлую крысу. От этой отвратительной вони обычный человек подавился бы и выбежал вон. Часть ее мечтала подчиниться инстинкту и сбежать. Но другая часть только возбуждалась. Ликовала.

Запах обрел форму. Перед ней встал образ парня, каким он был при жизни.

Если не считать трех комплектов хирургической формы, его гардероб изобилием не отличался. Голубые джинсы, рубашка в клетку, однотонная футболка, куртка, бежевые хлопковые трусы-боксеры. На дне шкафа обнаружились ярко-желтый шелковый шарф и пара кожаных перчаток. Перчатки были чистые, очень мягкие на ощупь, не новые, но в отличном состоянии. Внутренний и внешний мир погибшего не совпадали между собой. Был в его вселенной какой-то уголок, который он таил от самого себя. Он стремился к приключениям, хотел быть любимым и любить в ответ, но многого побаивался и терялся в сложных ситуациях.

Он купил в ИКЕА самую дешевую комбинацию письменного стола с книжным шкафом из березовой фанеры. В углу стола поставил растение в горшке, по центру – ноутбук, все еще подключенный к зарядке, и простой пластмассовый ящичек. Там лежали ластики, фломастеры и набор карандашей, а еще два квадратика самоклеящихся листков для записей. Иви откинулась на спинку офисного кресла, повертелась из стороны в сторону. И вспомнила свой первый выезд.

…Ее желудок подкатился к горлу, стоило боссу открыть дверь. Она кинулась в холл, сбежала по лестнице вниз. На улице упала на колени, сорвала с лица маску, привалилась к стене, и из нее хлынули вперемешку слезы, сопли, слюна и полупереваренный сэндвич с тунцом. Она не могла остановить этот поток – особенно слезы. Ей хотелось закричать, вскочить, убежать.

«А как же Ханс? Сделай это ради него, – мысленно приказала она себе. – Тебе нужны деньги, Иви. Все будет хорошо, если ты их заработаешь».

Она еще немного пострадала, пока никто ее не видел, а потом собралась – опять никто не смотрел, – спокойно встала на ноги и вернулась в сердце ада.

Губы и брови скорчились одновременно. Нос и глаза защипало. Она готова была разрыдаться снова.

«Дыши, Иви. Дыши ртом».

Она знала, что стоит дать слабину, и все усилия пойдут прахом. Она снова рассыплется на части. Это было по-настоящему страшно. Как будто она приняла немыслимый удар и все ее силы сосредоточились в колотящемся сердце и пылающем мозгу, пока она едва дышала от ужаса.

«Держись, – молила она себя. – Ты не такая слабая!»

– С тобой всё в порядке? – спросил босс, когда она вернулась.

– Всё отлично, – ответила Иви, пытаясь подавить всхлипы.

…Она снова развернулась в кресле, чтобы оказаться лицом к столу, и увидела фото санитара с друзьями: они праздновали день рождения. Снимок был аккуратно приклеен к стене.

Он улыбался. Он был совсем молодым. Лет восемнадцати с виду, с короткими темными волосами, худой и высокий, гибкий.

К крышке ноутбука под причудливыми углами были прилеплены записки. Он что-то нацарапал на них корявым почерком; местами буквы были смазаны. Иви разобрала: «Встретиться с… Пятница… что я решил, сделать дома…»

А еще: «Из больницы в…»

На соединенном со столом стеллаже стояли преимущественно комиксы, за исключением верхней полки, выделенной для коллекционных фигурок. Иви узнала не всех, но поняла, что это, возможно, самые ценные вещи в квартире. Она перевела взгляд на желтый аспарагус, потрогала его пальцем. Листики осыпались и распались в пыль.

Иви составила мысленную опись. Счета, письма, фигурки, блокноты, поздравительные открытки… Повертела пачку сигарет, постучала ею по столешнице. Умный, застенчивый, со склонностью к рефлексии. Храбрый в душе, но болезненно стеснительный. Не отличался красноречием. Стремился к общению, но держал людей на расстоянии – чтобы сохранить индивидуальность, а не из страха отвержения. Доверял другим не сразу. Но, благодаря природной доброте и щедрости, все-таки имел нескольких друзей.

Она отыскала в выдвижном ящике его бумажник и перебрала документы: студенческий билет, удостоверение интерна, несколько карточек из магазинов в Симендине и в торговом центре Чжонсян, водительские права, где были указаны его имя и дата рождения: «Уэйн Чэн, 8 июня 2002».

…Таракан подкрался к пятнышку крови у нее на лодыжке. Иви стряхнула его, но в следующий момент он уже карабкался по ее руке.

Раньше она работала исключительно ради денег, но теперь ради кое-чего другого. И пора было браться за дело.

Иви наклонилась и через маску понюхала матрас. Ей удалось уловить запах! Гнилостную вонь разлагающегося мяса. Она едва не запела от радости. Дрожь пробежала по спине, спустилась по позвоночнику, распространилась на все тело. Иви застонала. Это был ее наркотик. Путь к наивысшему наслаждению.

Дрожащими руками она запустила таймер. 0 часов, 29 минут, 59 секунд.

У нее полчаса на то, чтобы насладиться в полной мере.

Она потянула с лица маску.

Этот запах был ее лекарством от аносмии – потери обоняния, – каким не располагал ни один врач.

Иви зажмурила глаза и поднесла к лицу хирургический костюм. На нем сохранились запахи скорой помощи, кондиционированного воздуха, соляной кислоты, амниотической[11] жидкости, йода, гипса, отбеливателя, вина, пота… Десятки запахов плюс смягчитель для белья. Путаная смесь. Иви наморщила нос и сосредоточилась, постаралась сфокусироваться на парне.

От частого мытья руки у него стали сухими, и он справлялся с сухостью при помощи вазелина и крема с маслом гардении. Справиться с остальным помогали сигареты «Семь звезд» и сладкий чай с молоком, пятно которого осталось на вороте.

…Иви погружалась глубже, и образ парня становился отчетливее. Вот легкий аромат его волос. Мята, кажется? Сладкий, чуть цветочный запах – роза? Что это – лосьон после бритья или парфюм? Она не была уверена.

Все запахи были заперты в этих стенах. А она, словно губка, впитывала их раскрытыми порами, пока не насытилась до предела – пока каждая клеточка не начала протестовать и одновременно трепетать в экстазе.

«Ах…»

Пространство было живым, и структура ароматов менялась с каждым мгновением.

Иви подняла глаза и увидела комки использованных салфеток в мусорной корзине. На них должны были остаться слезы парня и выделения из его носа.

Слезы давно растаяли в воздухе, но остался их след в пыли, где обитали клещи. Воздух впитал его чувства: не только одиночество, печаль, страх и чувство вины, но также решимость и уверенность. Каждое из них было ясным и четким.

Он напомнил ей младшего брата.

5

Иви не поехала на церемонию в честь первой годовщины смерти Ханса.

Ее родственники были недовольны, особенно бабушка и дед с отцовской стороны, вылившие это недовольство на ее мать. Иви представляла себе, как она принимает на себя их гнев, со склоненной головой и молчаливыми слезами. Мать всегда подчинялась им, беспрекословно. Теперь, когда Ханса не стало, ей не на кого было выплескивать свои истерики. Не осталось аудитории для слезливых спектаклей, где она играла злобную жену или суровую мать. Никого для ее обычного эмоционального шантажа.

Ховард взял несколько дней отгула, чтобы присутствовать там от лица Иви. Он зачитал отрывок из писаний в честь Ханса и вытерпел гневные вспышки матери своей девушки и молчание ее отца, не говоря уже о нападках и слезах бабушки с дедом. Иви тоже поехала на юг, не сказав ему. Старенький вагон пригородного поезда катился к Синьпу, трясясь и вздрагивая на стыках рельсов. Поезд замедлился, поворачивая к берегу, и она пожалела, что не может открыть все окна и позволить морскому воздуху коснуться ее лица.

Что, если в ветре остались их разговоры, запечатленные в запахах? Что, если в нем остались их образы, их воспоминания… прах Ханса, превращенный в пыль?

Поезд остановился, и Иви вышла на перрон. Она стояла на платформе и вспоминала пение цикад, которое приносило с собой лето.

Они с Хансом были детьми моря – росли в четверти часа езды от берега. До пляжа легко можно было добраться на велосипеде. Вырвавшись из дома, где ссорились родители, брат с сестрой уже никуда не торопились. Не залезали в воду, но наслаждались всем остальным, что мог предложить океан. Однако когда приходило лето, на пляже открывался ресторан с живой музыкой, приезжал фургон, торговавший тако, а под зонтиком начинали продавать пиво. Убежище превращалось в бушующий ад. Как-то раз заезжий серфер задел Ханса доской по голове. Иви увидела, каким беззащитным и жалким выглядел ее брат, и поняла, что надо искать другое место. Новые земли, истекающие молоком и медом. Вот как получилось, что она, в свои тринадцать, села с ним на поезд и поехала на эту самую станцию.

Кроме цикад ей запомнились запахи. Морская соль, гниющая древесина, облезающая краска, собачья моча. Самая сладкая, отдающая фруктами, принадлежала лохматому вожаку стаи. Он был мощный, приземистый и столь же злобный как к людям, так и к другим собакам. Он лаял как сумасшедший, был подозрительным и дерзким, гордым и независимым, но, увидев Ханса, немедленно счел его своей второй половиной. Зафыркал носом, начал тереться об него, облизал ему лицо и руки, ласкаясь. Ханс ответил столь же безграничной любовью. Он назвал пса Капитаном. Встречаясь после долгой разлуки, они вели себя как влюбленные: упирались лбом в лоб, носом к носу, – и стояли так долго-долго.

Иви терпеть не могла Капитана, и он отвечал ей такой же неприязнью. Она ненавидела застарелый дух этой станции, не говоря уже о море. Море было похоже на котел с похлебкой, которую постоянно помешивают властители жизни и смерти. Его запах был слишком сложным, и она от него уставала. Не могла сделать ни вздоха.

Но Хансу там нравилось. Нравилось смотреть на море и заходить в прибой. Нравились виды, нравились цвета. Ради него Иви заставляла себя сидеть на краю кипящего котла, пытаясь дышать пахучим бризом, смотреть, как волны подкатываются к Хансу и его приятелю-псу, который оставляет на пене следы лап, похожие на цветы. Брат подбегал к ней с широкой улыбкой:

– Иви!

– Да?

– Там есть киты? – Он указывал в сторону горизонта.

– А ты как думаешь?

– Думаю, есть. – Он был тогда таким маленьким, таким славным, таким задорным… – Китиха с китенком.

– Если ты считаешь, что есть, значит, должны быть.

– А акулы?

– Конечно. – Она хватала хихикающего брата сзади и губами щекотала волосы у него на затылке. – И ты – мой сегодняшний обед.

По пути от станции до берега они проходили мимо пятерых овечек, пасущихся в проволочном загоне. Дальше дорожка вилась между зарослями дикого винограда и кустами гибискуса, через деревянный мостик, мимо пирса. Ханс скользил вниз по стенке, перебирался через гравий, тетраподы и сухие водоросли. Шаг за шагом.

Во время одной такой вылазки, в то лето, когда Хансу исполнилось семь, их как-то застал внезапный ливень. Они спрятались под шатким пластиковым навесом на крыльце хижины с жестяной крышей. Хозяин – с явной страстью к накопительству – свалил вдоль стены груды всякого хлама.

– Мы совсем промокли! – воскликнул Ханс. Нисколько этим не обеспокоенный, он скакал по грязной луже в своих шлепанцах.

Иви неодобрительно глянула на него. Вытерла лицо, нашла в кармане кошелек и осмотрела липкую массу внутри него. Оставалось надеяться, что кассир на станции примет намокшую стодолларовую купюру. Однако дверь за их спинами внезапно открылась. Иви инстинктивно задвинула брата за себя, прямо под дождь, но Ханс тут же запрыгнул назад на крыльцо. Хозяйкой хижины оказалась старушка, заговорившая с ними на хакка[12], с сильным акцентом. Иви почти не понимала слов, но, судя по жестам, старушка приглашала их зайти внутрь. Не самое мудрое решение, однако осмотрительностью Иви не отличалась. В ее стиле было действовать по наитию, повинуясь внезапному импульсу. Опять же, как говорится в пословице, новорожденный теленок тигра не боится. Она взяла брата за руку и вошла. По углам хижины стояли два котелка, куда падали капли, но в остальном внутри было чисто и сухо. А еще тепло и уютно. Старушка оказалась на редкость заботливой: дала им полотенца, налила чаю и выставила на стол сладости, которых Иви ни разу не видела раньше. У нее был длинный нос, а говорила она исключительно ласково. Ее жесты не были ни слишком резкими, ни слишком плавными – в самый раз. Брат с сестрой в шутку прозвали ее Юбаба, как старую колдунью, хозяйку бани, в «Унесенных призраками»[13]. Они заходили к ней всякий раз, как выезжали на море. Ни о чем особом не говорили, просто заглядывали посидеть. Дожидались прихода поезда и убегали.

В последний раз, когда они к ней постучали, была уже осень. Дверь оказалась заперта на замок. Они кричали в окна, но никто не отзывался. Соседка, которой, видимо, надоело слушать этот шум, вышла к ним в тонком плаще и шлепанцах, чтобы сказать, что дочь старушки забрала ее с собой за границу. Хозяйка уехала, и хижина опустела.

Какое-то время Ханс грустил. Иви его понимала. Ему нравилась хижина. То, как тепло и уютно внутри, а прежде всего – сама Юбаба.

Иви же с ранних лет привыкла защищаться, держать дистанцию и с людьми, и с вещами. Пожалуй, если б у нее спросили, что нравится ей больше всего, она назвала бы бег. Ветер, бьющий в щеки и лоб, развевающий волосы. Пот, текущий по спине, и это удивительное чувство, что она одна против всего мира. Возможно, ей нравилось бегать, потому что нравилось побеждать и потому что после победы она могла полюбоваться на проигравших – как они злятся. В беге было все, что делало ее счастливой.

Хансу нравилось море и нравилось улыбаться. В отличие от ее улыбки, широкой и дерзкой, он улыбался лишь уголками рта, и это было похоже на теплый солнечный лучик среди зимы. Он был застенчивый и милый, как коала.

– Коала-коала, слышишь меня? – Иви ерошила ему волосы.

– Я не коала, я кит! – кричал Ханс в ответ, сердясь на сестру.

– Тогда идем, маленький кит! – хохотала она.

Ханс был открытым, невинным и прекрасным. Он любил китов и вообще животных, даже шумных воробьев. Ему нравились даже капризные дети, а что может быть ужаснее? Он собирал коллекцию фильмов, которые стояли на полке у него в комнате. Расклеивал постеры по стенам. Иви пробиралась к нему перед тем, как лечь спать, игнорируя его возмущенные возгласы:

– Эй! Ты что, снова забыла принять душ?

Иви терлась головой о его подушку и одеяло.

– Почему ты их не поменяешь? – Она лежала на спине, задрав ноги и щупая пальцами скотч, которым были приклеены постеры. – У тебя под кроватью еще сотни, свернутые в трубки, а эти уже выгорели на солнце.

Ханс садился, клал ее стопы себе на колени и легонько массировал.

– Не знаю. Почему-то не хочется с ними расставаться, – говорил он с оттенком ностальгии.

Иви улыбалась его неожиданной сентиментальности. Тогда она не понимала этого чувства. Гораздо позже, пройдя однажды мимо постера с фильмом на автобусной остановке, Иви внезапно ощутила что-то в этом роде: когда начинаешь скучать еще до расставания.

Хансу нравилось готовить, нравились и западная, и китайская кухни. Он надевал фартук и аккуратно завязывал за спиной бант. Предпочитал козье молоко коровьему. Говорил, что оно слаще.

– Когда я ходил в садик, мама каждый день приносила мне завтрак. И бутылку козьего молока. Бутылка была такая холодная! – улыбаясь, вспоминал он. – Мне нравилось держать ее в руках.

Иви казалось, что у козьего молока странный вкус, но каждый день после школы она покупала брату бутылку в лавочке по дороге. Когда-то это делала мать, теперь Иви заменила ее. Одна полка в холодильнике у них дома всегда была заставлена стеклянными бутылками. Когда достаешь такую, она быстро запотевает.

– Как получается, что тебе все на свете интересно? – спрашивала она Ханса. – Есть что-нибудь, что тебе не нравится?

– Не-а, – отвечал он не задумываясь. – Всё вокруг хорошо.

– Чудак, – она строила гримасу.

– Но есть кое-что, что я хотел бы изменить, если б мог. – Он наклонялся к ней. – Я бы хотел иметь твой нос.

– Тут я ничего не могу поделать. – Иви пожимала плечами и качала головой, втайне довольная.

Ее обостренное обоняние различало самые слабые, еле заметные, даже намеренно скрытые запахи. Море казалось ей похлебкой, пляж – сковородкой-вок, но она знала все, чего коснулся бриз. Улавливала запахи усталой кассирши за стеклянной перегородкой, с розовой заколкой в золотом ободке, которые та пыталась скрыть за духами: саке, которое она пила прошлым вечером, и табак на кончиках пальцев и в складках формы. И еще какой-то дым, который не получалось распознать.

В отрыжке продавца из магазинчика на углу Иви различала холодную лапшу с чесноком и мисо-суп, съеденные на обед, кислое тайваньское пиво, еще не переварившееся, выпитое час назад. Он обильно потел и маскировал это, брызгая дешевым одеколоном на шею и запястья.

Запахи ничего не скрывали – истории обретали форму, достигая ее носа.

Хансу нравилось взять сестру за руку и указать на какого-нибудь прохожего, вроде парня с насморочным носом или женщину, несущую проростки бобов в полиэтиленовом пакете с красно-белыми полосками.

– Эй, как насчет него? А насчет нее? – Он весь превращался в слух.

Только Иви знала, что острое обоняние – ее проклятие. Оно изматывало ее умственно и физически, будило отвращение ко многим вещам. С начальной школы и до самого выпуска Иви жаловалась на запахи еды в пакетах, которые одноклассники приносили с собой, на мальчишек, которые забывали вымыть голову, на девочек, у которых начинались месячные. Одно за другим, одно за другим…

Конечно, эти жалобы были искренними, но вместе с этим выдавали ее тщеславие.

Зрение отступало на второй план, когда обоняние бралось за дело. И тем не менее…

Когда на годовщину смерти брата она опять ступила на ту платформу, услышала свист ветра и увидела облачка песка, несущиеся с пляжа, то поняла, что не чувствует никаких запахов. Обоняние отказалось ей служить.

6

Первым это заметил Ховард.

Спустя несколько месяцев после смерти Ханса он увидел, как Иви пьет скисший в холодильнике молочный чай. За ним последовала переполненная мусорная корзина с протухшими отходами, на которую она никак не среагировала. Он подумал, что у нее депрессия, но счел это странным. Поэтому покопался в интернете, нашел статью на медицинском сайте и заставил пройти Иви домашний тест. Шоколад, кофе, шарики от моли… Его подозрения подтвердились.

Отоларинголог, невролог, стоматолог, ревматолог, гастроэнтеролог. Разные обследования, даже, по его настоянию, МРТ. Однако результаты ничего не показывали, врачи не могли сказать, что с ней не так. Иви было все равно, но Ховард никак не успокаивался. Оглядываясь назад, Иви понимала, что его настойчивость произвела на нее впечатление. Самих обследований она не помнила – только встревоженное выражение его лица.

После четырех месяцев визитов в лучшие государственные и частные клиники на Тайване в отделении психиатрии ей поставили наконец диагноз: «Синдром расстройства настроения, вкусовой и обонятельной чувствительности, спровоцированный ПТСР». Название, хотя и длинное, казалось не особенно научным. Иви слышала про ПТСР, но не очень в него верила. Смерть питомца, исключение из учебной группы, нагоняй от учителя за то, что отказываешься переодеться в купальник перед уроком физкультуры в бассейне, автомобильная авария, в которой пострадал кто-то близкий… Что считается достаточной травмой, чтобы спровоцировать ПТСР?

Психолог посоветовала относиться к себе помягче. Но что это означало? И зачем?

– Вы слишком себя загоняете, – говорила она заботливо. – Всем нам порой нужна передышка.

– Всем? – Это звучало так, будто все люди испытывают одно и то же, те же неудовлетворенность и разочарования. Как будто, когда ты плачешь, весь мир плачет с тобой. Иви знала, что это полная чушь. Мир не перестанет вращаться, если кто-то умрет. Только твой, отдельный мир. Когда падаешь на колени от боли, когда оказываешься в полном одиночестве, понимаешь, что твое страдание – только твое.

– Плачьте, если хотите, – продолжала психолог. – Это нормально.

Но Иви не пролила ни слезинки. Как будто забыла, как вообще это делается, откуда берутся слезы. На сердце у нее была пустота. Психолог говорила, что люди могут репетировать боль утраты, готовясь к худшему. Могут представлять себе, как примут ее, чтобы подготовиться к тому дню, когда она случится. Это что-то вроде прививки. Они могут даже заранее учиться скорбеть. Осознавать значение потери до того, как ее испытают. Привыкать жить в темноте, чтобы, когда она опустится, не слишком бояться.

Но что, если потеря навалилась так стремительно, что не было времени подготовиться? Что, если у тебя куча вопросов и ты не знаешь, с чего начать? Если никто не может дать тебе ответа?

Никто не объяснит, как продолжать жить, когда смысл твоей жизни умер.

…В день годовщины смерти Ханса Иви так и не сошла с платформы. Просто стояла там, за линией из желтых кружков, и смотрела на гравий, перемешанный с битым кирпичом, между рельсами. Капитан не появился.

В поезде по дороге в Тайбэй она приняла решение съехать из квартиры, которую снимала вместе с Ховардом. Заранее подыскала вариант подешевле. В том же районе, на Льюхе-Маркет в Юньхэ, над такой же забегаловкой с лапшой. Собственно, в том же здании. Это был незаконно переоборудованный пентхаус, который только что освободился. Жестяная крыша, железный сайдинг. Логово холостячки.

Ховард просил ее остаться. Почти умолял. Но Иви ничего не отвечала – словно стена, выкрашенная серым, равнодушная и холодная, с неразборчивыми надписями и плесенью, прорастающей из щелей.

– Почему? – продолжал спрашивать Ховард. И дело было не в том, что он не понимал, – просто не мог отпустить ее. И не хотел. – Где ты была сегодня? Что произошло? Ты злишься на меня за то, что я поехал на поминальную церемонию по Хансу? Я слишком на тебя давил?.. Я не хочу расставаться с тобой. Иви, я думал, мы решили пройти через это вместе. Скажи что-нибудь, Иви! Пожалуйста. Я могу спать на диване, если ты хочешь. – В каждой фразе сквозило самоуничижение, каждая несла в себе мольбу. – Иви, не делай этого…

«Почему?»

Она спрашивала себя бессчетное множество раз, но у нее не было ответа. Скорее, причин было много – потребность в пространстве, чтобы дышать, желание убежать – точнее, изгнать себя в ссылку. Все они казались вполне убедительными.

Иви знала, что похожа на марионетку с оборванными веревочками, но не хотела приходить в себя, не хотела становиться прежней. Она мечтала, чтобы тьма поглотила ее, мечтала лечь на океанское дно, заснуть и никогда не проснуться. А может, не хотела, чтобы Ховард спасал ее – из боязни, что однажды он не выдержит и все равно ее бросит. Второй раз она такого не переживет. Она должна его опередить.

– Я хочу привыкнуть жить одна.

Ховард просил, плакал. Но Иви стояла на своем.

* * *

Они вместе учились в школе. Он был воспитанным и прилежным, она – резкой и угловатой. Он был стройным и привлекательным, она – худой и мрачной. Его улыбка была глуповатой, ее – похожей на солнце. Он ходил на те же занятия, чтобы быть ближе к ней, записывался на те же дополнительные, что и она, оставался на вечерние классы, потому что она так делала, и подрался со старшеклассником, который влюбился в нее.

Он решил признаться в любви в жаркий летний день после выпускных экзаменов. Мороженое в рожке, которое она держала в руках, начало таять уже на второй секунде; даже ветерок с моря казался липким. Сердце у него колотилось, голова шла кругом.

Она сказала, что хочет уехать на север, в Тайбэй, учиться и зарабатывать деньги, чтобы забрать брата к себе. Она смотрела на море, и в лице ее была решимость: «Я вижу все это в последний раз. Ни дня больше не хочу провести в этой дыре».

– Куда угодно. Как ты захочешь. Главное, чтобы с тобой вместе. – Ховард опустился на колени.

Он проигрывал этот момент в воображении сотни, тысячи раз. Репетировал разные варианты Великого Признания с куклой, начиная с обычного «ты мне нравишься, очень» до киношного «ты – вся моя жизнь». Репетировал. Поэтому не ожидал, какие сильные чувства нахлынут, когда он взаправду это скажет, и какой вместе с ними придет стыд. Он покраснел до того, что на его щеках можно было жарить яичницу, а когда закончил, не осмеливался поднять на нее глаза. Так и пялился вниз, на песок. Он тяжело дышал, но Иви не издала не звука. Наконец Ховард взял себя в руки и глянул на нее.

Смотря прямо перед собой, она высунула язык и лизнула мороженое.

Его лицо упало, губы сами собой надулись. Однако он постарался не выдать своего разочарования, боясь оттолкнуть ее. Пытался придумать, что сказать, чтобы заполнить неловкую паузу, вызванную признанием, когда Иви сказала:

– Эй!

А потом тоже опустилась на колени и поцеловала его. Долгим сладким поцелуем, когда она заодно слизывала мороженое из уголков его рта.

Вдвоем они поступили в университет в Тайбэе: она на факультет медиа, он – на юридический. Сняли квартиру в Юньхэ и провели там семь лет.

Иви поцеловала его только для того, чтобы потом оставить. Она всегда опережала его на шаг. Ему было за ней не угнаться.

* * *

Иви начала собирать вещи, как только вернулась из Синьпу, и на третий день выехала из квартиры. Ховард сидел на полу перед пустым шкафом и плакал, а она обхватила руками колени в своем новом жилище наверху, уставившись на кучу картонных коробок.

Босс позвонил на следующий день. Иви забыла, почему взяла трубку, – может, ей надо было за что-то держаться, например за телефон. У нее появилась причина прожить еще секунду.

Звонил он вот почему: чтобы она открыла наконец чертову дверь. Приказ не очень-то запечатлелся у нее в мозгу, когда он повесил трубку. Телефон продолжал звонить, босс продолжал стучать – все сильнее и сильнее.

Иви потащилась к двери. А в следующий момент ее почему-то сбили с ног. Андре и Твиг поволокли ее на улицу. Босс, кажется, ругался – она не была уверена. Андре наморщил нос, когда подхватил ее под локти, но она не поняла, в чем дело. Иви не сопротивлялась. Она всегда была бойцом, но теперь полностью сдалась. Она воевала со всем миром – и, похоже, проиграла.

7

Трое мужчин затолкали Иви в седан.

В доме, где им предстояла уборка, не было лифта, а ступеньки оказались крутыми. Твиг, державший ее за ноги, наблюдал за тем, как Андре наполовину толкает, наполовину волочет девушку на пятый этаж. Вышло посложней, чем карабкаться по лестнице в небо.

Твиг сомневался, что это лучший способ исцелить или привести в чувство. Но босс стоял на своем: вернуть Иви на работу – единственный способ поставить ее на ноги. Переодеваясь перед ржавой металлической дверью в квартиру, Твиг наконец нарушил молчание.

– Может, дадим ей больше времени? Кажется, она еще не готова… Надо бы нам притормозить.

Он смотрел на Иви, сидевшую на ступеньке, и понимал, что больше оправдывается, чем наступает. Но Твиг не привык высказывать свое мнение, тем более идущее вразрез с мнением босса. Для него это было немыслимо. Андре отвлекся от переодевания и изумленно поглядел на коллегу.

Твиг всегда был просто хорошим парнем, державшим свои соображения при себе. Он делал, как ему говорили. Другие люди командовали им с самого детства. Он и сам это понимал, но не знал, как противостоять давлению, потому что в целом был неконфликтным. Просто смирялся и подчинялся приказам.

…Впервые Твиг увидел Иви на собрании по профориентации для старшекурсников, в ветреный осенний день. Потом они еще несколько раз виделись на похожих мероприятиях, но лишь обменивались случайными шутками. Твигу она казалась умной, острой на язык, перспективной студенткой, которая участвует в жизни факультета, но бо́льшую часть свободного времени тратит на подработки. Это было все, что он про нее знал.

Первый курс выдался неудачным. Ему заехали локтем в глаз на физкультуре, и осколки стекла от очков попали в веки и брови. Твиг долго лечился в разных клиниках, лежал в больнице. Но в группе, с которой он вместе писал курсовую, никто над ним не сжалился – его нагрузили еще и финальным отчетом. Он выкроил время, чтобы пойти на новогодний праздник – как на Таймс-сквер, только в пригороде Тайбэя – со своей девушкой, которая воспользовалась этой возможностью, чтобы порвать с ним прямо под украшенной елкой. На следующий день Твиг получил эсэмэску, где его уведомляли, что ресторан, в котором он работал посудомойщиком, закрывается. Неудачник, одиночка, безработный, почти слепой… Все это навалилось практически одновременно.

На вечеринке по случаю Дня зимнего солнцестояния, с хот-потом[14] и вонтонами[15] с кисло-сладкой начинкой, один из старшекурсников подшутил на Твигом насчет его неудач.

– Тебе и четырех глаз было маловато, – примерно так он сказал.

Шутка прозвучала пренебрежительно и недобро. Твиг придумал несколько ответов, но не смог произнести ни одного. Пытался улыбнуться, но уголки рта не хотели шевелиться, и, промучившись несколько минут, он встал и под шумок выскользнул на улицу.

Сидя на крыльце, он не смог даже смять в руке банку из-под колы.

Внезапно на коленях у него оказалась другая банка – ароматизированного тайваньского пива. Твиг в изумлении поглядел, как Иви садится рядом с ним, открывает другую, которую принесла для себя, и отпивает глоток.

– Вкус странный. Гадость. – Девушка высунула язык, нахмурилась и проверила на банке список ингредиентов, после чего развернулась и поглядела ему в лицо. – Что, ты больше не пьешь?

Покраснев, Твиг поторопился открыть банку, но ключ не поддавался.

– Тебе не обязательно делать то, что тебе говорят, мистер, – усмехнулась Иви. – Пей, если хочешь, а если нет, просто выкинь банку или верни ее мне.

Твиг повесил голову и ничего не ответил.

– Я их отчитала, этих идиотов. – Она махнула головой в сторону двери. – Но ты и сам идиот. Я все ждала, когда ты им ответишь. Пора бы тебе научиться стоять за себя.

– Я… Я не люблю ссориться, – пробормотал он. Очень тихо.

– Я тоже. – Иви кивнула. – Но у тебя есть выбор. Разве тебе нравится, когда Чэнь Кванвей говорит про тебя гадости перед всеми?

Он покорно потряс головой, очень медленно.

– Кому вообще нравится ссориться? Но ты можешь выбирать: сказать, что тебе не нравится, если тебе не нравится, сказать, что не всё о’кей, если не всё о’кей, и поучиться не пасовать, когда надо постоять за себя. Если ничего не говорить, другие так и будут потешаться над тобой весь остаток жизни.

Они оба замолчали. Красный как рак, Твиг совсем растерялся. Или застеснялся?

– Я просто… Я боюсь, что они… – Он запнулся, но Иви, кажется, его поняла и кивнула.

– Я тебя понимаю. В детстве я тоже боялась, что не буду никому нравиться. – Она сделала еще пару глотков. – Но примерно половина моих знакомых видели меня раздраженной, и, возможно, я не их любимый персонаж, однако со мной по-прежнему всё в порядке. Так что просто нужна практика. Окажи себе услугу и в следующий раз дай отпор.

Он судорожно сглотнул.

– Не пойми меня неправильно, я тебя не подстрекаю. Тебе не обязательно бросаться на людей, как Хо Юлянь. – Она подчеркнула это имя и состроила дурацкую гримасу, так что он наконец улыбнулся. – Тебе не надо цепляться за каждую мелочь, но научиться говорить: «Эй, полегче!»

Твиг посмотрел на пиво. Иви уже допила свое и теперь смяла банку в руках.

– Если честно, иногда даже приятно не нравиться кому-то. У меня, по крайней мере, именно так.

– Угу.

– Ладно, я не уверена, захочешь ли ты вернуться, но они только что загрузили в хот-пот стебли хризантем, и я не собираюсь это пропускать. – Она потянулась и приготовилась встать.

Внезапно Твиг сделал глубокий вдох, дернул за ключ и отхлебнул золотистую жидкость, так что та полилась у него по подбородку.

Иви засмеялась.

– И с этим придется попрактиковаться. Начни высказывать свое мнение. Кто-нибудь да услышит.

…После того вечера они особо не разговаривали. Иви по-прежнему оставалась сверхзанятой старшей сестрой, а он – тем же тихоней Твигом, но чуть более уверенным в себе. Твиг еще не знал, что пару лет спустя его семье понадобятся деньги и он станет ее коллегой. Смерть ее брата Ханса, когда они уже познакомились ближе, стала для него еще бо́льшим шоком.

Иви со многим ему помогала, порой неосознанно, включая работу. Она заступалась за него, и теперь он пытался заступиться за нее.

– Это жестоко, – сказал он прямо боссу в лицо.

– Жестоко, ах боже мой! – Босс выдохнул облачко дыма и сверкнул глазами. – Ты только и говоришь: «Полегче, надо дать ей время». И сколько еще времени ей надо? Я разве дал недостаточно?

– Но посмотрите на нее…

– Именно поэтому я и привез ее сегодня сюда. Она знала, на что подписывается.

– Это не одно и то же, – возразил Твиг, неожиданно для себя повысив голос и напрягшись всем телом. – Думаете, от всей этой крови и грязи ей станет легче? Это же сущий ад, а какому человеку становится легче в аду?

Босс лишь улыбнулся. В его глазах мелькнула нежность, даже теплота, которой Твиг не ожидал и которую не понял. Он рассердился. Уже открыл рот, чтобы снова заспорить, но Андре положил руку ему на плечо. Твиг нахмурился и промолчал.

– Я знаю, что ты хочешь сказать, – медленно произнес босс. – Но, парень, послушай, это к лучшему. Ты знаешь, сколько она уже работает на меня, и знаешь, каково ей пришлось. – Твиг почувствовал, что он говорит искренне, и наконец смог расслабиться. – Ей пора вернуться, – объявил босс, затушив сигарету. – И это единственный способ.

8

Иви стояла, цепляясь за маску и не шевелясь.

– П-правая нога. – Когда она не среагировала, Твиг потянулся к ее правой стопе и руками оторвал ее на несколько сантиметров от пола. – Вот так… подожди, подожди… Иви, ты можешь их подтянуть? Ладно, я сам… – Все еще неуверенно, он подтянул на ней штаны от комбинезона. Правая нога, левая нога, талия. Правый рукав, левый рукав, молния. Иви продолжала смотреть в пространство, пока Твиг одевал ее. Он словно возился с ребенком или с парализованным.

Наконец он нацепил на нее маску.

Теперь, когда вся группа была одета и готова входить, босс вытащил из кармана ключ, отпер дверь и прошел внутрь. Квартира была скудно обставленная, на вид около 35 квадратов. Мухи, расплодившиеся там, хлынули наружу. Какая гадость! Пол был завален мусором, кровать забаррикадирована кучами пивных банок, пластиковых бутылок, мисок из-под лапши быстрого приготовления; на столе валялись книги, учебники по гражданскому праву и тетради в пятнышках тараканьих испражнений.

Твиг оглянулся и увидел Иви, стоящую неподвижно за дверями, дрожащую с головы до пят.

– Иви! – мягко позвал он. Попытался ее поддержать, но она оттолкнула его руку и, пошатываясь, побрела к кровати.

Перед кроватью девушка споткнулась и упала на колени. От трупа на матрасе остались контуры – красно-коричневая антропоморфная впадина со следами телесных жидкостей. Иви наклонилась к ней, навалившись грудью на матрас. Казалось, она задыхается. У нее что, гипервентиляция? Дальше, словно лаская, она ощупала матрас дрожащими пальцами, скользя по черным тараканьим панцирям, копошащимся белым личинкам, скользкой массе из жира и мочи.

Умершее на год, ее обоняние возвращалось к жизни.

Ее нос задрожал, ноздри затрепетали, раздуваясь, растягиваясь – будто бабочка, выбирающаяся из кокона. Запахи нахлынули волной. Она сунула липкие пальцы под маску, как будто хотела всосать их, проглотить. Тошнотворный сладковатый запах безжалостно проник в ноздри, заживо разрезая ее, разрывая на части. Он затопил ее с головой, разъедая душу, как серная кислота.

Но ей хотелось еще. Ей хотелось, чтобы запах окружил ее, обхватил, окутал. Темный аромат смерти.

Будто утопающий, которого выбросило на берег, Иви хватала ртом воздух. Как слепой, открывший ночью глаза и увидевший рождественскую елку, море звезд на темном небе, она видела, как из тьмы проступают тени, обретая форму.

Иви вздрогнула, увидев таракана. Посмотрела, как тот замер перед ней, трепеща тонкими усиками. Попыталась его схватить, но он просочился у нее между пальцев. Иви рассмеялась до слез. Переполненная эмоциями до краев, она едва могла дышать.

Трое мужчин стояли рядом, с тревогой наблюдая, как Иви стягивает маску. Босс попытался силой надеть маску обратно. Она отбивалась так, что двое из них оказались на полу, втянутые в нежданную потасовку.

– Иви! – Босс раз за разом выкрикивал ее имя. – Сейчас же надень эту чертову маску!

Когда она наконец перестала сопротивляться, он помог ей встать на ноги и поправил маску со всей возможной осторожностью.

…Запах стал ее наваждением. Паразитом, вселившимся в нее. Иви позволила ему взять контроль над своей душой и телом. Ее имя было лишь именем, именем пленницы или рабыни. Она была марионеткой на веревочке, оболочкой прежней себя. Словно губка, впитывала его, пока сама не растворялась в воздухе, впитываясь в другие вещи в комнате.

В горле у нее что-то булькнуло – одновременно стон и смех. А может, попытка изгнать запах, вытошнить его… Ничего не получилось. Наверное, глубоко внутри ей не хотелось его отпускать.

Иви готова была остаться там до конца жизни, притворяясь, что действительно живет, как делала, пока не лишилась контроля: притворялась, что все нормально и что она не так уж одинока. Стремилась погрузиться в эту вонь, в трупные ароматы, навечно. Она научилась бы жить с ними, точнее, они научили бы ее жить заново. С этого момента она будет стремиться к смерти, но уступать желанию жить.

– Ну вот, вот так… – Босс похлопал ее по плечу, потом обнял одной рукой. – Всё в порядке.

Кислый влажный дух окутал ее, словно воронка из тумана. Впервые со смерти брата Иви разрыдалась до истерики, проливая по Хансу потоки слез и соплей.

9

Она еще много куда совала свой нос. На свалки и мусороперерабатывающие заводы, в компостные ямы и даже в печально знаменитый общественный туалет на первом этаже парковки в храме Бангка-Люньсян. Бесполезно. В местах, которые казались другим людям невыносимо вонючими, Иви ничего не ощущала.

Пока однажды утром, после бессонной ночи, она не пошла на рынок и не увидела курицу, которая металась на мясницкой колоде, пытаясь расправить крылья и улететь. Курицу зарубили прямо у Иви на глазах, и на долю секунды девушка унюхала запах птичьей крови, а потом и все рыночные ароматы. Это было потрясающе. Великолепно. Она едва не лишилась чувств.

Позднее ей стало ясно, что обоняние возвращается только там, где присутствует телесное разложение. Смерть даровала ей пробуждение. Она совершенно точно выбрала нужную профессию, потому что на местах жестоких преступлений легче всего было практиковаться. Поначалу обоняние могло подводить; ей не хватало зрелости и профессионализма. Запахи наваливались на нее, трудноразличимые, и, недостижимые, ускользали. Самым сильным был запах крови. Он брал верх над всеми остальными, не давая возможности разобраться в них, – оставляя только общее ощущение упадка.

Но постепенно Иви научилась следовать по определенной траектории. Научилась разделять потоки, двигаться против течения, идти от устья реки к истоку. Разбирать перепутанные линии, одну за другой, выделяя и распознавая молекулы чистых ароматов, а потом фиксируя их у себя в мозгу.

Это была зависимость, наваждение, привычка, от которой она не могла отказаться. Похоть – чистая и незамутненная. Самая честная эмоция из всех.

Иви работала днями и ночами, словно лунатик. Дело было не в усердии; ей хотелось снова отдаться запахам, насытиться ими. Она всегда первой приезжала на место, снимала маску и впитывала темноту. Иногда ее рвало – некоторые запахи по-прежнему казались невыносимыми, хотя она и вдыхала их десятки раз; например, отвратительный душок перезрелого «счастливого» ананаса, который забывали выкинуть в офисе похоронной конторы наверху, и он оставался там на несколько дней. Она выблевывала содержимое желудка, впускала запахи вместо него, и так повторялось раз за разом. Однажды ее вырвало на труп, который она осматривала, и рвота залила одежду мертвеца.

Но в основном она упивалась запахами. Босс, Ширли и остальные, приходя, заставали ее в прострации, опьяненную, горячую на ощупь. Иногда казалось, что у нее оргазм.

Иви стонала.

10

– Эй!

Окрик вернул Иви к реальности. Она сонно приоткрыла глаза. Среди одуряющих запахов девушка сладко заснула, всхрапывая и причмокивая. И не услышала, как открылась входная дверь.

– Какого черта с тобой творится? – Ширли стояла над ней, уперев руки в бока. Кроме откровенной злости, в ее голосе сквозил страх. Она смотрела на лицо коллеги – без маски.

Иви облизнула растрескавшиеся губы. Ее глазам потребовалось время, чтобы привыкнуть к свету, а мозгу – чтобы снова заработать. Запах обжег ей ноздри, в горле зацарапало. Она передозировала его, перегрузила обонятельные центры. Иви дважды рыгнула и почувствовала знакомый позыв к рвоте. На лице невольно проступила улыбка.

– Мерзость какая! – недоверчиво сказала Ширли, вытаращившись на улыбающиеся губы Иви. Маска приглушала голос, но не скрывала возмущение и ярость. – Чем вообще ты тут занимаешься?

Иви не ответила. Часы, минуты, секунды… Она выключила таймер, выпустила из рук хирургический костюм, в который утыкалась носом, взяла свою маску и, с усилием встав, пошла прочь от Ширли в сторону гостиной.

– Иви! – застенчиво окликнул ее Твиг. «Прошу, не ругайся», – взмолился он про себя, беспомощно заглянув ей в глаза. Твиг очень надеялся, что Иви поймет.

Проигнорировав его, она подошла к ящику с инструментами, чтобы взять средство для антибактериальной обработки.

– Иви Ян! – рявкнула Ширли. – Эта работа – наша с Твигом. Не вздумай путаться под ногами.

Кровь у Твига застыла; он медленно повернул голову к Иви.

– Ты, мать твою, меня не слышала? – взорвалась Ширли.

– Заставь меня, – сказала Иви холодно. – Иначе я уйду, только когда он придет.

Ширли сложила руки на груди и уставилась на Иви своими орлиными глазами.

Иви пошла по комнате, подбирая мусор – тот, что не растворился в крови: тапочки, бумажные мешки, книги и пластиковые бутылки. Ее небесно-голубые перчатки быстро стали малиновыми. Она сдернула их и затолкала в пакет. Достала из поясной сумки пару чистых и потрясла, чтобы они надулись – так легче было просовывать пальцы.

Затем схватила спрей и нажала на рукоятку. Белая пена, попадая на пол, окрашивалась алым и коричневым – это растворялись жир и кровь, высвобождая кислород.

– Маска бы… – Твиг проглотил конец фразы, опустился на колени рядом с Иви и начал скрести.

– Думаешь, ты помогаешь, – ухмыльнувшись, обратилась Ширли к Твигу, – но все знают, что ты – ее сучка.

Твиг не сводил глаз с Иви, боясь ее реакции. Потом все-таки бросил взгляд на Ширли. Та изо всех сил старалась демонстрировать презрение, а не страх. Иви наконец услышала ее, но отзываться не стала. Только вытащила металлический скребок из поясной сумки, присела и тоже начала скрести пятно крови, словно мастер тэппаньяки[16].

* * *

Твиг слышал от Андре, что Иви и Ширли возненавидели друг друга с первой минуты знакомства. Стоило им оказаться рядом, и они готовы были вцепиться друг другу в глотки. Каждый раз разыгрывался один и тот же сценарий: острый язык Иви помогал ей одержать верх над Ширли в словесной перепалке, и последняя кидалась к боссу жаловаться.

Но это было раньше. Теперь Иви стала похожа на живого мертвеца, оболочку человека, наполненную злобой и гневом. Молчание превратилось в ее нормальное состояние, а достигая критической точки, она взрывалась: и не вербально, а физически. Ширли стала жертвой одного такого взрыва и на память о нем получила шрам под левым глазом – изогнутую белую полосу. Это произошло два месяца назад.

* * *

Дело было наутро третьего дня отчаянной битвы, которую Иви, Твиг, Андре и Ширли вели в доме хордера[17]. Дома, где умирали одинокие люди, вычищать было сложнее всего, потому что трупы так и разлагались сутками, неделями, месяцами и даже годами, прежде чем их обнаружат. Сосед, который не мог больше выносить «вонь дохлых крыс», или хозяин, явившийся за квартплатой, звонил полицейским, и раздутый труп, рай для личинок, наконец-то находили.

Тот конкретный дом отличался богатством экологии, равно как и широким спектром увлечений хозяина. Покойный был 78-летним сантехником на пенсии; он давно рассорился с детьми и жил один. Тяга к накопительству у него принимала самые разнообразные формы: порнографические DVD, бутылки и банки, до краев полные мочи и фекалий, стопки картонных коробочек-бэнто, календарей, газетных вырезок, россыпь лотерейных билетов полностью закрывали пол. Он бродил по кварталу в поисках выброшенных тостеров, холодильников, стиральных машинок, фенов для волос и прочих электроприборов. Иви увидела шесть одинаковых моделей микроволновок.

Повсюду валялись крошечные белые полумесяцы – обрезанные ногти с рук и ног.

Дом по тайваньским стандартам был огромный – шестьдесят или даже семьдесят пиньиней, но по нему невозможно было перемещаться. Мужчина жил буквально в море мусора. Полицейские и пожарные не сразу отыскали тело. В конце концов какой-то храбрый молодой офицер пробрался подальше и заметил проеденный червями скальп в северо-восточном квадрате. Мужчина был погребен под обвалившейся грудой газет и журналов. Под ними он и задохнулся. Возможно, именно так ему хотелось уйти.

Надо было расчистить доступ к телу, чтобы его вывезти, поэтому босс направил на уборку всех своих сотрудников. Они семь часов раскидывали мусор в стороны, прежде чем смогли добраться до мертвеца. Забрав труп, полиция, пожарные и похоронный распорядитель наконец-то ушли. Но для команды из «Следующей остановки» это было только начало, или вторая стадия миссии. После долгих часов работы и удушающей жары – открывать окна они не могли – все не просто устали, а в буквальном смысле валились с ног.

Ширли постоянно чертыхалась, возмущалась и жаловалась. Даже Твиг, которого застенчивость заставляла быть терпимым, держался с трудом; потом он сбежал в ванную помогать Андре.

В тот день Иви пришлось отскребать рубашку покойника, пропитанную кровью и жиром, которая намертво прилипла к полу. Она никак не отходила; поэтому Иви обрызгала ее из пульверизатора и посмотрела, как цунами пены расходится вокруг во всех направлениях. Химия исполняла перед ней свою симфонию. Измотанная, Иви сделала глубокий вдох.

По какой-то причине это показалось Ширли оскорбительным, и она немедленно поделилась своими соображениями.

– Так вот она, последняя стадия скорби? Ты не единственный человек в мире, потерявший близкого, но стоишь тут, изображая жертву? И чью же? Все знают, что твой брат покончил…

Со скоростью выстрела Иви выпрямилась и вонзила скребок Ширли в лицо – точным ударом, пробившим защитные очки и прорвавшим кожу до крови. Иви ринулась вперед, но споткнулась о ведро с отбеливателем. Оказавшись в центре скользкой лужи, она поползла к сопернице.

Андре, услышав шум, выскочил из ванной и оттащил ее. К вони и беспорядку в доме теперь добавились рычание Иви и стоны Ширли.

После того как Ширли увезли в госпиталь, Иви злобно сплюнула на пол с видом разъяренного зверя, но Твиг заметил у нее в глазах слезы.

Босс вызвал Твига, Иви и Андре в офис и устроил им разнос.

– В чем дело, хотел бы я знать? – Лицо у него было багровое; Твигу казалось, что из ушей мужчины валит дым. Он повернулся к Иви: – Хочешь быть главной, да? Почему же ты просто ее не убила? Могла бы приложить о стену башкой, и каюк. Что же не стала?

Иви глядела на статуэтку владыки Гуана, китайского бога войны и богатства, который стоял у босса за спиной, держа в руках меч. Она не сказала ни слова.

– Что до вас, двух идиотов без яиц, – продолжал босс, – где вы были, когда они сцепились?

Он потыкал обоим в лоб сжатым кулаком. Твиг отшатнулся, и босс фыркнул:

– Что, больно? А как, по-твоему, она себя чувствует? Как прикажешь объяснять это все ее старику?

Никто не осмеливался сказать хоть слово. Все слышали, как Ширли в истерике звонила отцу, местному сторожу, который в ярости поволок дочь в больницу, чтобы ей сделали рентген и наложили швы. Потом, словно бог возмездия, он вместе с помощником явился в офис и орал на босса, требуя уволить Иви. Босс велел ей спрятаться в кладовой и вышел к нему один. Он провел детство на улице и умел пользоваться и мозгами, и кулаками. Но на этот раз включил обаяние и обезвредил бомбу. Зашел с козырей: выставил бутылку «Джек Дэниэлс», потом «Цзинмэнь Каолян»[18]. Обещал оплатить медицинские расходы, а также выдать компенсацию за моральный ущерб. Принес свои глубочайшие извинения. В общем, сумел все уладить.

Все это время Иви сидела на корточках в кладовой, проигрывая слова Ширли у себя в голове и думая: мало она получила.

* * *

Для Твига это воспоминание было кошмарным. Не говоря уже о мысли, что подобное может повториться. Парень поежился и глянул на Ширли.

– Оставь ее в покое, – попросил он.

От химикатов у Иви потекло из носа. Она не могла снять маску, чтобы вытереться, и поэтому слизнула жидкость – та была соленой. Она продолжила отдирать от пола прилипшую ткань, пока та не отодралась. Ткань оказалась неожиданно мягкой на ощупь. Почему-то Иви вспомнилось, как она впервые прикоснулась к куску скальпа. Даже сквозь перчатки ощутилось, какой он скользкий. От воспоминаний у нее по спине побежали мурашки.

Ширли если и испугалась, то не собиралась этого показывать.

– А что такое? Мне уже и сказать ничего нельзя, если ей не нравится? Я буду виновата, если она снова слетит с катушек?

Лицо у Иви порозовело, она поднялась на ноги.

Бах! Железная дверь распахнулась, ударившись о стену. От неожиданного грохота все замерли на месте. На пороге стоял босс – в шляпе, пестрой рубахе, с шейным платком под расстегнутым воротом и черных кожаных туфлях, с сигарой между указательным и средним пальцами. В доме стало тихо, если не считать шороха тараканов и гудения мух.

Он просто стоял в дверях, сверля Иви взглядом.

– А ну-ка вон отсюда. – Голос у него был хриплым. – Или надень чертову маску.

11

В десять часов вечера они закончили.

Пока Ширли и Твиг паковали вещи, Иви прошла к двери и начала раздеваться. В обратном порядке: маска, бахилы, костюм, перчатки. Она побросала все в мусорный мешок и облилась спиртовым спреем.

Босс разговаривал с родителями Уэйна Чэна, а парень с именным бейджем – социальный работник или что-то в этом роде, – стоя с ним рядом, гладил мать покойного по плечу. У Иви возникло стойкое ощущение дежавю. То же самое происходило с ней не так давно.

Иви осторожно обогнула их и направилась к своему мотоциклу. Ей хотелось попасть в душ первой.

…Когда она нажала на выключатель, лампы в офисе начали загораться по очереди, как в фильмах ужасов. Иви забросила ящик с инструментами в кладовую, а сама поспешила в душевую. Раньше она мыла руки, как учат в школе: намочить, намылить, потереть, сполоснуть и высушить. Но теперь следовала правилам для работников суши-ресторанов, заимствованным у Японии: пять нажатий жидкого мыла, поскрести ногтями, сполоснуть, вытереть полотенцем, подставить под сушилку, сбрызнуть антисептиком. Последний шаг – предъявить руки супервайзеру для инспекции. Что угодно, лишь бы избежать распространения бактерий.

Она швырнула одежду в стиральную машину. Залила в выдвижное отделение моющее средство, сверху плюхнула ароматизирующий кондиционер. Захлопнула дверцу и нажала на кнопку. Машина вздрогнула, внутрь полилась вода.

Когда Иви только начинала работать, то просто выбрасывала грязную одежду. Не могла удержаться: вонь проникала в ткань и преследовала ее, словно гарпия. Она стирала одну и ту же загрузку четыре раза подряд, а потом все равно сдавалась и выносила на помойку, завязав мусорный мешок двойным узлом и швыряя его в бак с расстояния, словно дискобол свой диск. Ветровки, футболки, лифчики, трусы, носки. Даже кроссовки, а один раз и сотовый телефон. Но после пяти или шести дней на работе шкаф наполовину опустел, и она поняла, что не может себе этого позволить. Стирка превратилась в наваждение.

Иви спустила лямки и холодными пальцами потянулась за спину. По позвоночнику пробежала дрожь. Когда она расстегивала лифчик, пришло сообщение от Ховарда:

Не принимай душ в офисе! Езжай прямиком домой.

Динь-динь-динь. Еще одно сообщение.

Я купил ризотто с бараниной, твое любимое. Жду на улице.

На самом деле она ужасно проголодалась. Желудок, превратившийся в обвисший пустой мешок, заурчал. Слова «ризотто с бараниной» запустили нечто вроде рефлекса, как у собаки Павлова. Иви сняла резинку с волос и встала под душ. Несколько лет назад по настоянию сотрудников душевую отремонтировали, превратив ее в самое роскошное помещение в офисе. Там были отдельно сухая и мокрая комнаты, пять душевых кабинок, мраморная плитка, шкафчики, зеркала в полный рост, даже отделение для отдыха.

Горячая вода не просто очищала кожу, но массировала ее, восстанавливая чувствительность. Словно ледяная глыба попадала в кипяток. Обоняние, однако, не пробуждалось, и Иви придумала собственную процедуру: сначала вычищала ногти под краном, потом становилась под душ. Отмокала как следует и намыливалась с головы до пят. Принцип был прост: стоять под водой и тереть себя мочалкой, пока кожа не станет алой… нет, пока не начнет лопаться, пока она не ощутит, что последняя молекула вони не покинула ее поры, пока не сможет больше этого выносить.

Работая в ресторане, Иви привыкла обнюхивать пальцы, чтобы убедиться, что они не пахнут ничем, кроме нее самой. Ей нравился слегка гниловатый, сладкий запах под ногтями, отталкивающий и странно целительный. Один из немногих ароматов, которые она любила и которые могла различать.

Иви гонялась за Хансом по дому, пока он не сдавался и не нюхал ее ногти или не давал ей понюхать свои.

– Ну разве они не приятно пахнут? Сладеньким?

– Отвратительно!

– Вовсе нет. Понюхай еще раз.

Она прижимала его к полу и держала, пока он не подчинялся. Этот сценарий разыгрывался снова и снова. Ей всегда было мало. Когда она съехалась с Ховардом, то стала вместо брата гоняться за ним, разве что к возне и смеху добавились поцелуи.

Три четверти часа уходило у нее на то, чтобы исполнить весь свой банный протокол. Она включала «Ютьюб» или «Спотифай», выбирала случайный плейлист – рок, электроника, хеви-метал, – неважно. Чем громче, тем лучше. Врубала на полную мощность, чтобы грохот заглушал шум воды. Иногда, то ли потому, что она слишком громко слушала музыку, то ли потому, что плескалась слишком долго, Ширли начинала колотить в дверь. Но Иви никогда не ускорялась после ее стука.

Она перегружала мозг музыкой, стараясь не думать больше ни о чем, просто позволяя воде стекать по ее телу на пол. Но сегодня, по какой-то причине, была озабочена. Иви закрыла глаза, обливая себя горячей водой. Вспомнила запах одного бренда шампуня – лавандового. Ховард его любил.

Ей на ум пришел отрывок из книги, купленной им:

«Ничто не имеет значения. Я давно это знал. Так что и делать ничего не стоит. Я это только что понял».

Мальчик сидел на сливовом дереве и кричал детям внизу: «Все это пустая трата времени. Все начинается, только чтобы закончиться. Как только рождаешься, сразу начинаешь умирать. И так с чем угодно».

Книга называлась «Инет» – «ничто» на датском, языке оригинала, но ее переименовали в «Злого ребенка» – или «Злых детей» – на мандаринском[19].

Чтобы доказать мальчику на дереве, что жизнь имеет смысл, его друзья договорились по очереди отказываться от самого дорогого, что у них было. Они собрались на заброшенной лесопилке. Один называл другому, от чего тот должен отказаться. Главному герою велели избавиться от любимых сандалий, и он решил вынудить своего приятеля отдать хомячка. И так куклы, велосипеды, указательные пальцы, вера, преданность, головы щенков начали попадать на жертвенный алтарь чистейшего зла.

Кажется, злой мальчик был все-таки прав.

Душевую заволокло туманом. Иви протерла зеркало, но оно сразу запотело снова, отражая смазанный мир. Она не могла рассмотреть собственного лица. Если все катится к концу, какой смысл начинать? Все и так бессмысленно. Или, если жизнь имеет смысл, то как продолжать ее, когда твой смысл утрачен?

Иви вспомнила, как лежала в объятиях Ховарда, державшего книгу, и, хмурясь, спрашивала его, что пытался сказать автор.

– Я до сих пор не понял, – отвечал он, тряся головой. – Значение глубокое.

– Наверное, – говорила она. – Я тоже не понимаю.

Вдвоем они жались в уголке дивана, обнимаясь, словно зверьки, пытающиеся согреться. Иви пошутила, они посмеялись, поцеловались и отложили книгу в сторону, чтобы никогда больше не открывать.

Тогда им не нужны были ответы.

12

На улице раз за разом проигрывалась мелодия «К Элизе» – кажется, грузовик приехал за мусором. Иви напялила мохнатые тапочки и потерла глаза. Четыре часа дня. Телевизор по-прежнему работал, и в какой-то момент новости сменились в нем старыми фильмами.

– Я работаю, и ухаживаю за домом и за садом, и выполняю поручения моей матери – те, на которые, по ее мнению, у меня хватает ума, – говорил мужской голос. Мужчина слегка заикался и, похоже, нервничал.

– А ты ходишь куда-нибудь… с друзьями? – спрашивала женщина.

– Лучший друг мальчика – его мать, – отвечал мужчина.

Иви наконец отыскала пульт, завалившийся между диванными подушками. Перепачканный то ли соусом, то ли каким-то напитком, он был липким на ощупь. Иви выключила телевизор, мужчина и женщина замолчали, в квартире стало тихо.

Наверху кучки почты лежала записка от Ховарда:

На ручке двери висит коробка жареного риса. Разогрей, прежде чем есть.

Иви отложила листок. Она не отвечала ему уже очень долго, но он продолжал оставлять ей сообщения, приносить еду и врываться в квартиру, чтобы сделать уборку, притворяясь, что их отношения еще не закончились. Иви говорила, что между ними ничего не может быть – наверное, не очень убедительно, но она хотя бы пыталась.

Не приноси мне больше угощения.

Верни мне ключ.

По-твоему, это забавно?

Как насчет Энджи?

Ховард не слушал ее.

* * *

Про Энджи Иви узнала посреди лета.

Год и десять дней спустя после того, как они с Ховардом разошлись, она закончила работу в Симендине и загружала оборудование в фургон вместе с Твигом. Пот стекал у нее по шее и ключицам, затекая в бюстгальтер. Иви подняла глаза, пожала плечами и попыталась – очень неловко, с полными руками – вытереть его, чтобы избавиться от дискомфорта, когда увидела на противоположной стороне улицы знакомую фигуру.

Хорошенькая девушка с короткой стрижкой держала его под руку; они вдвоем ждали, пока переключится светофор. Между ними явно были отношения. Иви вытаращилась на них в шоке, не в силах отвести глаза. Давным-давно она не видела Ховарда таким счастливым.

Тот оживленно кивал. Потом внезапно поднял глаза, и улыбка застыла у него на губах, когда их взгляды встретились. Иви спокойно кивнула в знак приветствия и продолжила загружать шланги. В тот день она впервые не стала принимать душ в офисе. Запрыгнула на мотоцикл и помчалась прямиком домой. Пропетляла по переулкам, взлетела по ступеням. Едва войдя в квартиру, с головой закуталась в одеяло.

Очень скоро Ховард постучал в дверь. Она сказала: «Поздравляю, очень симпатичная у тебя подружка». Он прикинулся обиженным. Подошел к ней, попытался обнять. Иви его не оттолкнула.

Она знала, что не то имела в виду. Знала, что когда-нибудь у него появится другая, просто не думала, что так скоро. Возможно, в глубине души ожидала, что он продолжит бегать за ней. Самонадеянное, эгоистичное желание, которому не суждено сбыться: никто никого не обязан ждать, тем более он ее. Ховард взял ее лицо в ладони и поцеловал. Она подалась к нему, прижавшись нижней частью тела, плавно и страстно двигая бедрами. Его язык оказался у нее во рту, она слегка отстранилась, положила ладонь на его пенис и погладила сквозь брюки, так что ему пришлось со стоном оторваться от ее губ. Иви опустилась на колени и расстегнула ему молнию.

Они ожесточенно набросились друг на друга, упали на ее кровать, сорвали друг с друга одежду, сцепились, словно дикие звери. Их души говорили через движения тел. Иви стонала, полная животной похоти, затягивала его в темноту, и липкость, и влагу.

– Трахай меня изо всех сил, – горячо дышала она ему в ухо. – Еще глубже!

Иви оставляла следы укусов по всему его телу. Они сгорали в пламени, словно никакого завтра не существовало.

Когда все закончилось, он завыл, как раненое животное. Они все еще были друг в друге, Ховард держал ее в объятиях. Иви удалось сдержать слезы, до крови прикусив нижнюю губу.

Она не попросила его остаться.

Что-то между ними рухнуло и рассыпалось на осколки.

Ховард вернулся к себе. Жизнь продолжалась, шла своим чередом. Он все еще заботился о ней, но Иви отвечала полным равнодушием. Эта сцена больше не повторялась, и они не говорили о ней. Как будто ничего не произошло.

…Иви умирала от голода, но заставила себя вымыться, прежде чем подошла к двери и сняла с ручки пакет. Достала пару палочек, придвинула стул, села. Сдернула с коробочки резинку.

Она любила поесть и была в этом хороша. Ела больше многих мальчишек. Перекусывала, когда делала уроки, что-нибудь пила на лекциях, а после сразу бежала в кафетерий. Но была также избирательна. Никогда не положила бы в рот ничего, что хотя бы отдаленно казалось несвежим. На вопросы со смехом отвечала, что все дело в ее обостренном обонянии или тонком вкусе. На самом деле Ханс избаловал ее. Едва научившись ходить, он постоянно болтался на кухне и смотрел, как готовит их мать. Иви даже купила ему устойчивый маленький табурет, чтобы стоять.

В год, когда у нее выпал первый молочный зуб, бизнес их отца покатился под откос, и родители начали ссориться. Побежали трещины, в семье возник разлад. Она больше так и не стала прежней. Отец придумывал все новые предлоги, чтобы сбежать из дома. Кто знал, уезжал ли он в город по работе или проводил время в постели у своей секретарши? Мать погружалась в депрессию. В первые пару дней после ссоры она обычно лежала в постели, глядя в стену, и изводила одну коробку салфеток за другой. Не занималась стиркой, не покупала продукты, не готовила ужин. Когда дети встали, когда пошли в школу, когда легли спать, поели или нет – ничто ее не волновало. Она становилась самым жалким человеком в мире.

Иви пришлось взять на себя ее роль. Она даже научилась подделывать материну подпись у Ханса в дневнике. Мыть посуду и подметать было просто, а вот с готовкой еды возникла проблема. Она боялась сырого мяса, от одного запаха ее начинало тошнить. И как, скажите на милость, его готовят? Но она не могла позволить, чтобы Ханс питался бог знает чем в обед и тем более в ужин. Поэтому после долгих терзаний набралась наконец смелости пойти в супермаркет. Наткнулась на мороженую «силки» – курицу с черной кожей – в полиэтиленовой упаковке. Сумела выдержать запах – он был лишь слегка отталкивающим. Округлая тушка, без головы, без лап. Без крови. «Какого черта?» – подумала она. Купила курицу и принесла домой. Отыскала рецепт простого супа. Повернула кран, намереваясь помыть тушку в раковине. Но когда разрезала полиэтилен, оттуда выскользнула голова, прикрепленная к грудине длинной, гибкой, скользкой шеей. Иви показалось, что курица ей подмигивает.

В упаковке пряталась не только голова. Там был еще и запах – он ударил ей в нос резко и безжалостно. Иви вскрикнула.

Ханс прибежал к ней на помощь. Он придвинул свой табурет, встал на цыпочки и завернул кран.

– Я сам сделаю. Я не боюсь. – Взял ее руку в свои и дважды пожал. – Не волнуйся. Я с тобой. – Он сумел убрать голову и шею из поля ее зрения.

Глядя на блестящую тушку, они оба дрожали, но вдвоем все-таки набрались мужества столкнуться с реальностью и приготовить ужин.

Они поставили на огонь кастрюлю с водой и бросили туда курицу. Приподнимали крышку, раз за разом, чтобы проверить, как она варится, а когда вода выкипала, подливали еще. Четыре часа спустя они подали курицу на стол – и только тогда поняли, что забыли ее посолить. Иви никогда не забыть вкус пустого бульона и ощущения мягчайшего разваренного мяса во рту. Хансу было тогда всего восемь. Он пришел к ней на помощь, а она не смогла отплатить ему тем же…

Не сознавая, что делает, Иви успела проглотить всю коробку жареного риса. С выключенным телевизором в квартире было ужасно тихо. После того как Ховард проник к ней прошлым вечером, все было прибрано и чисто. Иви обвела взглядом комнату. Внезапно почувствовала себя так, будто оказалась в незнакомой стране. Проверила мобильный, но сообщений ей никто не оставлял. Обычно, поступал заказ или нет, приходили голосовые от босса – по поводу инвентаря, личной гигиены или текущего состояния экономики. Иви нравилось их слушать, и порой она даже проигрывала их заново посреди ночи. Она знала, что за человек ее босс, и понимала, что он возится с ней по доброте душевной.

Однако сегодня сообщений не было. Ни разносов от босса, ни извинений от Твига, ни злобных эмодзи от Ширли, ни коротких реплик Андре: «Понял» или «ОК».

Иви подозревала, что босс создал отдельную группу у нее за спиной, чтобы отстранить ее на время от работы. Она позвонила по телефону компании, но там никто не отвечал.

Было почти одиннадцать вечера, когда, истомившись от одиночества дома, она поехала в офис. Там было пусто; неудивительно, что ее звонки остались без ответа.

Иви села на свой стул и несколько раз покрутилась туда-сюда. Адреса, куда ехать, у нее не было, да и в любом случае остальные уже начали уборку. Запах уже развеивался, смешиваясь с химией. Вскоре квартира будет чистой и свежей, а она останется ни с чем – обоняние не проснется. Иви ненавидела, когда такое происходило.

Дверь открылась, и в офис вошел мужчина средних лет, в очках с золотистой оправой, белой рубашке и строгих брюках под широким кожаным ремнем. Он явно удивился при виде Иви.

– Привет, Пол! – усмехнулась она. О дерзости Иви ходили легенды, но Пола она уважала. Он занимался бухгалтерией – и в «Следующей остановке» внизу, и в «Истинной доброте» наверху. И с ним лучше было не ссориться.

– В конторе никого, да?

– Ага. Бросили меня одну.

Пол прошел в кухню, открыл холодильник и пощелкал языком.

– Скажи Твигу, чтобы покупал больше еды. У вас всех тут зверский аппетит.

«Это у тебя зверский аппетит, и ты спускаешься к нам, когда наверху уже все подъел».

Но вслух Иви этого не сказала, просто поддакнула. Пол был того же возраста, что и босс, – немного за сорок. Они вместе учились в старших классах и являлись полной противоположностью друг друга. Босс был грубоватый и словоохотливый, а Пол – вежливый и немногословный. При первой же встрече они поняли, что прекрасно дополняют друг друга. Прямо как в кино про школу.

– Что с головой? – Она указала на пластырь телесного цвета у Пола на правом виске.

– Это? – Он потрогал пластырь пальцем. – Пустяки. А вот тебе надо бы отдохнуть. Вон какие мешки под глазами… Если увидишь босса, передай, что я его искал.

– Непременно.

Иви и Пол никогда подолгу не разговаривали; вот и сейчас он не остался поболтать с ней. Еще немного потоптался рядом и ушел обратно наверх.

Иви покрутила в руках фигурку зубастого тигра с планеты Шакурель, которая обитала у Твига на столе. Тот превратил свое рабочее место в выставку таких игрушек: с тяжелыми челюстями, торчащими зубами, круглыми животами и мощными мышцами. Они кланялись друг другу, спали, занимались кун-фу и даже писали в унитаз… Твиг купил кусок зеленой искусственной травы, чтобы его «малышам» было где погулять.

Какая глупость! Иви фыркнула и поставила тигра на место. Хотелось бы и ей уметь вот так вот развлекаться… Она наклонилась над столом и столкнула с места еще одну игрушку Твига: льва со сложенными в молитве лапами.

Внезапно зазвонил телефон – городская линия. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы осознать, что в офисе она одна. Надо ответить на звонок.

«Черт побери!»

– Компания «Следующая остановка», ваш помощник в уборке после неприятных событий. Чем могу помочь?

– …мне надо… завтрашнего утра… – За шумом помех Иви почти ничего не слышала.

Она попыталась перебить звонившего:

– Связь плохая, вы можете повторить?

– Приезжайте немедленно… закончить до пяти утра… комната А7, 3F, номер 15, подъезд… 33, улица Чжуанцзинь, пригород Чжунхэ.

– Вы сказали, дом 33? – Иви схватила со стола ручку и листок бумаги, нацарапала адрес, стараясь поспевать за сбивчивой речью мужчины. – Значит, подъезд 22, дом 33?

Он не ответил и не сделал паузы.

– Маленькая комната… оплату найдете… конверт… в почтовом ящике вместе с ключами.

Шум в трубке усилился. Иви немного растерялась.

– Вы имеете в виду, что оставили ключи в почтовом ящике? И что там с конвертом?

– Закончить до пяти утра…

– Мне нужна ваша фамилия, номер мобильного и адрес электронной почты, чтобы подтвердить заказ.

– …потолок обвалился! Выбросьте вентилятор и футон. Очистите пол… снимите провалившиеся панели…

– Вентилятор, футон… – повторила она, записывая. – Начальника сейчас нет на месте. Нам нужно осмотреть квартиру, чтобы решить, сколько потребуется сотрудников и какой нужен инвентарь…

– …выбросить весь мусор… личные вещи оставить…

– Алло? – Иви прибавила децибелов. – Продиктуйте ваш номер, и я попрошу менеджера связаться с сами!

– Закончить до пяти утра. – Щелчок. Звонок оборвался.

13

Иви не стала долго думать – это вообще было не в ее стиле.

Клиент сказал, что потолок обвалился, правильно? Ну да. Точно. Оки-доки.

Она отправила боссу сообщение, загрузила фургон и вбила адрес в навигатор.

Пятиэтажный жилой дом выглядел древним по местным стандартам – ему было не меньше трех, а то и четырех десятков лет. Наружные стены украшали потускневшая желтая плитка, болтающиеся провода, оконные кондиционеры, проржавевшие ограждения и светло-зеленые водостоки. Для тайваньского пригорода он был типичным.

На первом этаже жила парочка скопидомов, заменивших железные решетки на потрепанные синие жалюзи и, почему-то, плакаты, оставшиеся с прошлых выборов. Черные мусорные пакеты, картонные коробки и мешки из-под риса были расставлены вдоль стены. Между кучами барахла оставалось немного свободного пространства, занятого скутерами. Иви пристроила между ними свой мотоцикл. Она старалась действовать как можно аккуратнее, но все равно столкнула мусорные мешки с картонных коробок.

– Черт, что за дерьмо!

Иви беспомощно выругалась, заглушила мотор и слезла. Раздраженно вздохнула и начала закидывать мешки обратно, но те продолжали валиться вниз, и в конце концов она просто отодвинула их в сторону. Непроизвольно наморщила нос, хоть никакого запаха и не чувствовала.

Потом отыскала почти совсем выцветшую номерную табличку и открыла почтовый ящик – там действительно лежала связка ключей и желтый конверт. Конверт был тяжелым. Она пощупала толстую пачку голубых купюр, пересчитала их, сделала фото и отправила боссу. Потом надела защитный костюм, повесила маску на шею и открыла металлическую дверь первого этажа.

– Проклятье!

Перед ней была самая узкая и крутая лестница, какую она видела в жизни, уходившая вверх под углом чуть ли не в сорок пять градусов. Иви наклонила голову и прикинула, как будет тащить громоздкое оборудование через проем, куда едва проходила сама. Оставалось лишь молиться, что ситуация не особенно сложная и тяжелая артиллерия не понадобится.

Квартира площадью меньше тридцати пиньиней была поделена на семь крошечных студий, каждая около шести квадратных метров. Оказывается, куда больше тайваньцев живет в квартирках размером с гроб, чем она думала. Особенно в пригородах вроде Чжунхэ и Юньхэ. А7 находилась в самом конце. Иви прошла по узкому коридору, отперла деревянную дверь и наконец поняла, почему мужчина на том конце так торопился.

Потолок действительно обвалился: стальные направляющие прогнулись, между ними свисали провода, а старомодный вентилятор валялся разбитый на полу. Пол и футон, лежавший на примитивной односпальной кровати, были усыпаны обломками. При внимательном осмотре можно было заметить пятнышки крови на полу и петлю, привязанную к упавшему вентилятору.

Попытка суицида? Это было первое, о чем подумала Иви. Старенький вентилятор не выдержал веса бедняги, его вырвало с корнем из потолка, и он увлек его за собой полностью.

Она прикрыла дверь и покрутила головой, разминая шею. Потом расслабилась и погрузилась в другой – молекулярный – мир. В ноздри ударила смесь запахов крови, дерьма и мочи. Запах смерти был не особенно насыщенным – здесь доминировали ужас и слезы. Иви сделала еще один глубокий вдох. Мозг перестал работать.

«Какое славное жужжание…»

Она ощущала покой, свет и тепло. Немного закружилась голова, глаза слегка заслезились. Иви была очень, очень довольна.

По шлейфу запахов – моющие средства и сточные трубы – она прошла в ванную. Плитка на полу и стенах была покрыта влагой. Иви заметила красное пятно в бороздке между двух плиток.

«Справлюсь в одиночку».

Стараясь как можно тише тащить необходимый инвентарь вверх по лестнице, она думала о том, каково это – пытаться покончить с собой, и каково при этом присутствовать.

Стол остался нетронут, но на нем и так царил хаос: пятна засохшей краски, альбомы, кисти и мастихины, черные резинки для волос. Перед ним стоял простой деревянный стул, а на его спинке висела белая ресторанная форма с пристяжным галстучком. Иви взяла ее в руки. Та пахла кетчупом, базиликом и фритюром. На груди была табличка: «Джиджи».

Джиджи выделила немного пространства между стеной и изножьем кровати для импровизированной кухни, чтобы не пользоваться общей. Там стояли маленький холодильник, индукционная плитка, зеленая рисоварка «Татунг» и шкафчик для посуды. Иви открыла ящик и обнаружила там все необходимое: миски, тарелки, ложки, палочки и пищевую пленку.

На небольшой полочке над столом стояли почти пустой флакон увлажняющего крема и бутылочка со средством для снятия макияжа. Логотипы на обоих практически стерлись. Джиджи, похоже, не любила пользоваться косметикой, но перед сном наносила увлажняющий крем, а еще пользовалась тремя видами лосьонов и гелем. В шкафу у нее как будто ураган пронесся: похоже, она в спешке искала там бюстгальтер – да, видимо, вот этот, – который долго не надевала. Она побросала смятую одежду прямо на дно. Иви понюхала каждый предмет – не особенно тщательно, просто из любопытства, чтобы понять, что за жизнь была у этой девушки.

Затем она выдвинула ящичек и ощутила отчетливый химический аромат. Откуда он может идти? В ящичке хранились лифчики и трусы. Пять одинаковых лифчиков телесного цвета, без кружев и бантиков. Иви взяла один, подергала за резинки – похоже, его много носили. Ткань выцвела, на застежке появились пятнышки ржавчины, лямки растянулись. Запах шел не от белья; видимо, оно просто его впитало.

Но внизу лежала вещица совсем другого рода – радикал среди консерваторов. Бюстгальтер с глубоким вырезом, оборками цвета красного вина, черными вышитыми розочками и золотыми пряжками на нежном кружеве. Модный. «Секси». Ни разу не надеванный.

«Пора браться за работу».

Возвращая бюстгальтер на место, Иви заметила, что дно ящика отдается гулким стуком, если случайно задеть его ногтями. Потрогала угол – и поняла, что дно фальшивое. Под ним хранилась деревянная шкатулка, внутри которой обнаружились рисунки. Портреты – на удивление реалистичные, – с прорисованной до мельчайших деталей кожей и морщинками. Пожилая женщина в темно-фиолетовом шарфе и очках для чтения, старик с обвисшими щеками… Казалось, поры на бумаге дышат. Каждый рисунок говорил о невероятном таланте. Среди портретов были наброски человеческого тела, проработанные до такой степени, что сошли бы за иллюстрации в учебнике по анатомии.

Иви набрала в рот воздуха и сдула пыль, скопившуюся на одном из портретов. Мужской профиль задрожал у нее в руках. Она прикрыла глаза и повела носом из стороны в сторону. Грубая текстура… Она вдыхала незнакомый запах.

Талантом к искусству Иви не обладала. В школьном табеле ей неизменно писали: «Есть над чем поработать». До самого выпуска учителя рисования стояли на этой оценке – точнее, отвержении – ее художественных способностей. Искусство казалось ей роскошью, недоступным стилем жизни. Перебрав стопку рисунков, она вернула их в шкатулку и затолкала ее под фальшивое дно ящика.

Заводские запахи – преимущественно формальдегида и клея – с неношеного бюстгальтера остались у нее на кончиках пальцев, в носу от них засвербело. Иви решила понюхать плитки на полу. Наслаждаясь, словно вуайерист, она забыла о своем обычном коротком сне. Пора было приступать к работе.

На удивление, ей оказалось довольно легко убираться в этом крохотном пространстве, и она закончила задолго до назначенного срока. Взялась за телефон и уже собиралась позвонить дядюшке А-Юю, который вывозил мусор в «Следующей остановке», но потом передумала. Меньше всего ей хотелось, чтобы в четыре часа утра он садился за руль своего шеститонного грузовика. Не хотелось выслушивать его ругань и смотреть, как он закатывает глаза. Иви и без того ему не нравилась. Поэтому она сложила мусор в мешок, стащила его по лестнице, погрузила в фургон и отвезла до контейнера. Сделала еще одну ездку, чтобы избавиться от футона, но контейнер стоял недалеко, и времени это заняло немного. На рассвете она уже вернулась в офис, чтобы принять душ. Начинался новый день.

Иви положила конверт боссу на стол и оставила покаянную записку – не слишком искреннюю. Она была готова к упрекам и даже знала, в каких выражениях они прозвучат. Заткни свой чертов рот. Кто сказал, что ты можешь что-нибудь сама выбрасывать? Или ты готовишься вылететь из гнезда, а? Хочешь сама стать боссом? Принимаешь заказы без моего согласия, да, бестолочь? Бла-бла-бла… Она и правда проявила некоторое безрассудство, но с работой-то справилась, верно? Да и что может пойти не так?

Руки и ноги болели, поясницу ломило, но, добравшись домой, Иви поняла, что усталости не чувствует. Полежала какое-то время на кровати с открытыми глазами, потом встала, набросила куртку и пошла на завтрак. Лапшичная на первом этаже еще не открылась, поэтому Иви побрела к кирпичному домику на углу с традиционной для пригорода крышей: несмотря на ржавчину, ее ни разу не заменяли. Там находился ресторанчик со шведским столом, где, наверное, уже четверть века кипел в котле один и тот же бульон. Снаружи были припаркованы четыре или пять мопедов. Иви протиснулась в двери. Бо́льшую часть пространства занимал длинный буфет, смотрящий на дорогу; возле стены стояли три небольших деревянных стола с пластиковыми стульями. Зимой в качестве бесплатной добавки можно было получить мисо-суп, летом – фруктовое желе. Несмотря на ранний час, там уже сидели люди. Раньше Иви заглядывала в ресторанчик, потому что он был приятный и недорогой, а теперь ходила еще и потому, что вкус блюд там никогда не менялся. У нее еще оставалась слабая надежда, что от знакомых запахов ее обоняние проснется, но она не признавалась в этом даже самой себе.

– Вы сегодня рано, – приветствовала ее тетушка за прилавком. – Что будете брать?

– Ммм… Свиные отбивные с… – Иви всегда долго разглядывала доску с меню, хотя все блюда для нее были на вкус одинаковыми.

– Здесь, не с собой? – Тетушка не стала дожидаться ответа: она взяла пластиковую тарелку и стала накладывать в одно из пяти отделений блестящий рис.

Иви смотрела, как хозяйка кидает свиные отбивные в котел с кипящим маслом. Больше кляра, чем мяса.

– Так, у вас еще три гарнира. Что вам положить?

Иви встала на цыпочки и наклонилась вперед, чтобы лучше видеть. Ховард в этот момент обычно хватал ее за ворот, боясь, как бы она не упала.

– Мапо-тофу, муравьев на палочках… – Она оглядела буфет, но ничего острого там сегодня не было. – Есть что-нибудь поострее?

– Мапо-тофу, муравьи на палочках… – Женщина повторяла названия, накладывая блюда на тарелку. – Что-нибудь еще более острое? Как насчет баклажана? Я добавлю к нему маринованный дайкон.

Иви кивнула. Ей нравилось в этом ресторане. Хозяйка помнила предпочтения клиентки и болтала с ней, но без панибратства. Она держалась дружелюбно и в то же время отстраненно. Именно это Иви и было нужно. Как и всегда, она устроилась со своим подносом за столиком у окна, подальше от буфета. Сбрызнула столешницу антисептиком, вытерла клочком туалетной бумаги. Палочки протерла тоже. Наконец обработала руки. Теперь она была готова есть – и наблюдать, как входят и выходят другие посетители.

Вытяжка засасывала дым и выпускала его кольцами в вентиляцию уже несколько десятилетий, надувая город, словно воздушный шар.

…Кроме владельцев небольших земельных участков причудливых геометрических форм, которые обитали в Юньхэ с незапамятных времен, а также военных, преподавателей и мелких служащих, переселившихся сюда двадцать-тридцать лет назад, тут жили студенты, перебравшиеся с севера, чтобы учиться в колледже, и абитуриенты, надеявшиеся остаться. Ездили они преимущественно на мопедах или садились на автобус, чтобы добраться по мосту в университет или на работу. Все с трудом сводили концы с концами, но сдаваться не собирались.

Через реку находился Тайбэй – самый процветающий город на Тайване. Юньхэ же рос сам по себе, без всякой системы. Образчик эстетики незавершенности. Его населяли беспризорники, брошенные родителями, сироты, вынужденные сами прокладывать себе дорогу в жизни. В результате никто не мог нарисовать его подробную карту.

И в этом не было ничего необычного. Пригород казался одновременно старым и новым, тихим и шумным, спокойным и оживленным.

В переулках и тупиках Юньхэ всегда царил ленивый полдень – время выйти прогуляться, не снимая пижамы. Рынки и бульвары кипели, из пешеходов на них скапливались пробки, мопеды и мотоциклы образовывали целые водопады. Риелторы наперебой расхваливали жилье. Социологи называли Юньхэ полусамостоятельной городской экосистемой. Население здесь было самое плотное на Тайване, а банды – самые многочисленные. Тем не менее Юньхэ считался трамплином к успеху. Большинство его обитателей предпочли бы перебраться в другое место, но пока оставались тут.

Иви оказалась в Юньхэ, едва сойдя с поезда из Мяоли. Ей здесь понравилось. Она любила противоречия и хаос. Ей нравилось блуждать по улочкам и перекресткам, следуя за своим носом. Проходя мимо хозяйственного магазина, она вдыхала запахи металла, краски, резиновых шлангов и поливиниловых труб. Но главным источником ароматов тут была пища. В забегаловке жарили свиные отбивные. За углом липкий рис варился на пару под белой марлей в деревянном бочонке. В киоске по соседству кипел котел со свиными ножками. Чуть дальше торговали маринованным тофу, колбасками и печенкой. Запах лапши подсказывал Иви, что она дома. Она жила здесь с Ховардом. В доме, который создала для себя. Но теперь этот дом исчез. Когда-то у нее был целый мир, а теперь от него ничего не осталось…

Иви забросила остатки еды в рот, протерла стол и поднос еще несколькими обрывками туалетной бумаги и выскользнула на улицу. По дороге домой заглянула в лавочку купить бутылку козьего молока.

14

Снег на Тайване обычно не идет, но холод зимой пронизывает до самых костей.

Уже поздно, и мне давно пора уезжать. Глядя вслед другой машине, я нажимаю на кнопку пуска. Оживает стартер – словно приходя в себя после комы.

Следующий шаг за ней, думаю я, выдыхая белый пар. Только она может положить этому конец. Зима будет суровой.

15

– Чай не терпит спешки, – сказал мужчина, наливая своей мощной лапой кипяток из электрического чайника в заварочный, глиняный. Под струей воды плотно свернутые листочки начали намокать, разворачиваясь. Он немедленно схватился за ручку чайника и плеснул понемногу в чашки, чтобы те согрелись. Повернул чайник по часовой стрелке, так что вода в нем закрутилась в воронку, и прикрыл отверстие вверху ладонью вместо крышки, чтобы чай заварился. Потом снова взялся за ручку и разлил. – Торопиться нельзя.

Его движения были медленными и уверенными. Он протянул чашку Иви.

– Попробуйте.

Иви поглядела на поверхность чая. По ней бежали едва заметные круги. Она сделала глоток, протолкнув жидкость в желудок. С тем же успехом это могла быть просто вода.

– Улун с АлИшанья. – Мужчина понюхал чай, потом отпил немного. – Именно так мы и работаем. Пьем чай и беседуем. К тому времени как закончим, уверен, мы решим множество проблем.

Лицо у него было угловатым, с проницательными глазами. Ему было слегка за сорок, кожа темная, на безымянном пальце остался бледный след от обручального кольца. Похоже, он повидал в жизни и падения, и взлеты. Мужчина выглядел ухоженным и спортивным, форма ему шла. И чайную церемонию, и их разговор он вел одинаково – ненавязчиво и легко, – но Иви знала, что он внимательно присматривается к ней.

Она жила, как привыкла: ела, работала, принимала душ, отсыпалась, вставала… Поднимайся и начинай все сначала. Но этим утром ее разбудил звонок – нужно было приехать в полицейский участок. Не тратя времени на сборы, Иви выскочила за дверь. И теперь пила чай с полицейским.

– Бывали в участке когда-нибудь? – спросил он.

С непроницаемым лицом Иви ответила «угу» и скрестила руки на груди.

«В день, когда Ханса не стало».

* * *

Их семью попросили прийти в участок. Мать рыдала до икоты, потом упала на колени, а отец молча стоял в сторонке. Сельские полицейские – люди старомодные, у них есть чувство такта. Женщина-полицейская, примерно того же возраста, что и родители, присела рядом с матерью на корточки и гладила ее по спине.

Иви озиралась по сторонам без всякого выражения на лице. Она чувствовала себя посторонней, зрительницей. Они с родителями, словно чужие, уселись на деревянную скамейку. Грубоватый офицер с повадками хулигана, малиновыми от бетеля[20] деснами и пивным животом, был назначен вести их дело. Он принес напитки, паровые булочки со свининой и мраморные яйца[21]. Выставил на стол пачку бумажных салфеток – на случай если кому-нибудь понадобится высморкаться.

Им надо было ответить на пару простых вопросов, подписать заявление, затребовать свидетельство о смерти – в таком роде. Процесс оказался быстрым, и все это время мать могла беспрепятственно проливать слезы. Когда они уходили, офицер с пивным животом обратился к Иви по имени, сложил в пакет остатки еды, сунул ей в руки, а потом неловко, но крепко сжал ей пальцами плечо. Вес его ладони до сих пор был для Иви самым утешительным воспоминанием о том дне.

– Если вы хотите что-то сказать, сейчас самое время, – заметил офицер, возвращая ее в настоящее. – Вы умная девушка и, думаю, понимаете, о чем речь.

– Да что вы?

– Ну конечно. – Он улыбнулся. – Это не так сложно, как может показаться, и мы сделаем всё, что в наших силах, чтобы помочь. Вы курите?

Иви покачала головой. Полицейский вытащил из кармана пачку и сунул сигарету себе в рот. Прежде чем он успел прикурить, кто-то постучал в дверь.

– Господин! – Голос за дверью был усталый и напряженный.

– Заходите. – Он спрятал сигарету в карман.

Молоденький офицер открыл дверь, вошел и поздоровался.

– Инспектор Ляо!

Его лицо было бледным, с провалившимися глазами и запавшими щеками. Он был высокий и худой, какой-то бесплотный. Наткнись Иви на него на улице, приняла бы за наркомана.

– Идите и подождите нас.

Молодой полицейский вышел. Инспектор Ляо крутанулся на стуле и вытянул ноги.

– Я имею в виду, если вам хочется снять груз с души, лучше сделать это здесь. Чай и сигареты помогут расслабиться. Хотите еще чашку? Может, все-таки закурите?

– Нет. Я уже говорила. Мы сидим тут двадцать минут. Сколько это будет продолжаться?

– Ладно. – Он отставил чайник и поднялся. – Наверное, нужна смена обстановки. Не волнуйтесь, это стандартная процедура. Скажите мне, если захотите уйти, или просто выходите.

Иви подняла на него глаза. Тот своим мощным телом перегораживал ей выход.

– Сюда, – сказал он, по-прежнему улыбаясь.

* * *

Первым, кому она позвонила, был Ховард.

Его шок длился всего пару мгновений. Быстро придя в себя, он спросил ее, что сказал полицейский.

– Немного. Просто попросил заехать в участок. Сказал, что все объяснит, когда я приеду… Детектив Чэнь Минчи, отделение полиции Юньхэ. Просил приехать как можно скорее. Разговаривал вежливо, но настойчиво. В целом у меня такое впечатление… Я узнала номер телефона и перезвонила. Это не розыгрыш. На звонок ответил другой офицер и сказал то же самое… Повестка? Нет, не было. А у тебя? Может, ее отправили на твой адрес?.. Да, может быть. Могли отправить в Мяоли. Они тебе не звонили?.. Нет, ничего не приходит в голову… Нет, я не была свидетельницей автомобильной аварии, и в ссоры ни с кем не ввязывалась, и не ходила… А что, если это из-за Ширли? Вряд ли, конечно, ведь босс все уладил, и это было уже давно… Ну ладно, попробую выяснить… Уже выезжаю. Когда ты освободишься?

* * *

Второй звонок она сделала боссу. Иви знала, что он считает ее занозой в заднице, но прямо сейчас эта заноза нуждалась в его поддержке.

Ответ босса был исчерпывающим. Как всегда многословный, он заверил ее, что дело точно не в Ширли.

– Насчет нее не беспокойся. Я обо всем позаботился.

Он и правда позаботился. Ее отец, сторож, даже пригласил его в караоке в конце прошлой недели.

– А какого черта делает Ховард? Он что, умер? Почему он не с тобой?

– У него совещание, – ответила Иви. Светофор загорелся красным, и она надавила на тормоз. – Он уже отпросился, но выедет чуть позднее.

– Так в чем же дело, а? Что такое могло случиться? – Голос босса стал серьезным.

– Они говорят, мне нужно будет дать показания.

– Если ничего не произошло, то по какому поводу показания? – Иви услышала тяжелые шаги, спускающиеся по ступенькам, на другом конце провода. – Ховард что говорит?

– Велел мне ехать, но не отвечать ни на какие вопросы без крайней необходимости.

– Ага, упирай на пятую поправку.

– Я знаю. Он это сто раз повторил.

Босс быстро подошел к фургону, открыл кузов, сдернул защитный костюм и прямо на улице переоделся в чистую рубашку с цветочным узором. После чего начал раздавать указания:

– Твиг! Эй, Твиг! Ты что, оглох? Загружай фургон! Вы с Ширли остаетесь сдавать работу. Если клиент чего-нибудь захочет, попроси звонить мне на мобильный. Иви!

– Да?

– Где ты будешь?

– В участке Юньхэ.

– Там и оставайся. – Босс редко говорил таким мягким тоном. – Я сейчас приеду.

* * *

Нужно было продержаться еще немного.

Она сидела в допросной и повторяла себе: «Молчи, молчи, молчи». Вошел молодой офицер; в руках у него была серая папка. Иви оценила ее взглядом – совсем тоненькая. Следом вошел инспектор Ляо и закрыл за собой дверь. Вдвоем они уселись напротив нее. Молодой представился:

– Госпожа Ян, спасибо, что пришли. Я детектив Чэнь Минчи, мы говорили по телефону. Это инспектор Ляо. Я прошу у вас разрешения на аудио- и видеозапись нашей беседы. Вы не против?

Иви кивнула.

– Мне потребуется ваше словесное согласие.

– Я согласна.

– Отлично, спасибо. Начнем. Сейчас десять ноль пять, среда, двадцатое ноября две тысячи девятнадцатого года. Присутствуют трое: детектив Чэнь Минчи, инспектор Ляо Шифэн и госпожа Ян Нин. Для записи, пожалуйста, подтвердите ваше имя, дату рождения и номер удостоверения личности.

– Ян Нин. Обычно меня зовут Иви. Двадцать четвертое декабря тысяча девятьсот девяносто первого года. К206261189.

– Ваше удостоверение, пожалуйста. – Детектив протянул руку.

Иви достала удостоверение из кармана и протянула ему. Он проверил лицевую сторону и оборот, открыл папку и быстро вписал данные в бланк, а потом пролистал документы внутри.

– Теперь я хотел бы задать вам несколько вопросов.

– Я не знаю, почему я здесь, – сказала Иви. Лучше уж заявить об этом сразу.

– Я понимаю, всё в порядке, – вроде как утешил ее детектив Чэнь. Он словно успокаивал ребенка, не принимал ее всерьез. – Можете сказать мне, где вы были во вторник, пятого ноября, между четырьмя часами вечера и четырьмя утра?

«Смешно, – подумала Иви. – Тут что, съемки криминальной программы?»

Она ничего не ответила, поэтому он спросил снова.

– А вы помните, где были? – рявкнула Иви в ответ. – Где вы были во вторник, пятого ноября, между четырьмя вечера и четырьмя утра?

Детектив Чэнь приподнял брови и дважды моргнул.

Иви немедленно пожалела, что дала волю языку. Надо было показать готовность к сотрудничеству, попытаться все как-то сгладить.

– Я помогу вам лучше, если буду знать, в чем дело.

– Отвечать на вопросы – вот ваш способ помочь. – Детектив Чэнь улыбнулся, но выражение лица у него осталось твердым. – Нам нужны ваши ответы.

– В таком случае, вы ничего от меня не дождетесь. – «Ладно, играем жестко». – Вы просите меня вспомнить, что я делала в определенный день пару недель назад. Я не знаю, что ответить. Мне позвонили и попросили как можно скорее приехать в участок, без повестки или предварительного уведомления. Это не выглядит как стандартная процедура, вам не кажется? В действительности я могла вообще не приходить, не так ли? Я не знаю протокола, но вы, думаю, знаете, и мой адвокат наверняка тоже. Он уже едет. – Она откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди, словно защищаясь; постаралась расслабиться. – Нам будет проще общаться, когда он окажется здесь.

Детектив Чэнь открыл и закрыл рот; его лицо заледенело.

– На самом деле я не люблю чай. Кофе у вас есть? Мне с молоком.

Прежде чем ей ответили, раздался стук в дверь. Ховард в деловом костюме выглядел предельно официальным, был вежлив, но суров, и его вид отвергал любые возможности спора.

Двое офицеров вышли из допросной, где вовсю работал кондиционер, чтобы переговорить с Ховардом в коридоре. Иви ничего не видела и не слышала. Она поеживалась и покусывала нижнюю губу. Колени у нее тряслись.

Бог знает, сколько прошло времени, прежде чем Ховард наконец зашел – один.

– Ты в порядке? – Он присел на корточки рядом с ней.

Иви кивнула. Ховард взял ее руку и пожал. Она положила вторую руку поверх его ладоней.

– Я тут уже долго.

Времени на извинения не было. Он смотрел так, будто собирался что-то сказать и не мог.

– Не стой ты так, давай выкладывай, – нетерпеливо воскликнула она. – Ховард!

Он облизнул губы. Иви узнала это движение. Нервный тик. Он всегда так делал, когда предстояло сложное слушание в суде.

В голове прозвучал тревожный звонок. Она прищурилась.

– Это насчет… моих родителей?

Он покачал головой.

– Ты в одиночку выполняла заказ пару недель назад, верно? На улице Чжуанцзинь.

Она вспомнила. Странный телефонный звонок, ключи, конверт с 60 тысячами тайваньских долларов – около двух тысяч долларов США. Потолочный вентилятор. Клиент что, недоволен работой? Она не все вычистила? Или дело в деньгах?

Ховард сурово глядел на нее. Похоже, все не так просто.

Потом ее пронзило осознание – словно молния. Она открыла рот, и Ховард кивнул.

– Полиция считает это убийством. И пока твое поведение подтверждает их подозрения.

Иви слышала его слова, но не понимала, что они значат.

Полицейский, да, он что-то такое говорил… Убийство, очень хорошо. В «Следующей остановке» часто имеют дело с убийствами. Их бизнес держится на убийствах. На родителях, которые кончают с собой и заодно убивают детей, на сыновьях, которые зарубают отцов топором… И на самоубийствах, конечно же. Но каким образом убийство произошло в данном случае и какое она имеет к этому отношение?

Иви попыталась что-то сказать, но слова застряли в горле, словно она подавилась ими. Тревога нахлынула волной, затопила до самой макушки.

В какие неприятности ее втянули?

* * *

Допрос вел молодой офицер. Он задавал множество вопросов: от максимально простых до хитрых, направленных на то, чтобы она заглотила приманку.

«Как вы зарабатываете на жизнь?»

«Нам понадобятся имена всех ваших коллег и вашего босса. И их контактная информация».

«Вы бывали в итальянских ресторанах в последние несколько месяцев?»

«Вы умеете рисовать?»

«Вы знаете кого-нибудь по фамилии Чан?»

«Какую-нибудь женщину по фамилии Чан?»

«Как проходит ваш обычный рабочий день? Куда вы едете? На личном или на общественном транспорте?»

«Может кто-нибудь подтвердить ваше местонахождение 5 ноября?»

«Вы когда-нибудь бывали на улице Чжуанцзинь в Юньхэ?»

«Расскажите мне все, что помните о том дне».

«Вы сказали, он позвонил в офис, значит, должна была остаться запись – на пленке или хотя бы на бумаге?»

«Мы отправим кого-нибудь это проверить. Есть в компании кто-нибудь, кто может поручиться за вас?»

«Мне понадобится модель и номер. Придется его изъять и обыскать».

«Опишите почтовый ящик… хотя нет, давайте вернемся немного назад. Вы получили конверт. Вы прямо там открыли его или сначала поднялись в квартиру?.. Нарисуйте схему комнаты. Как можно подробнее, пожалуйста».

«Значит, когда вы пришли, потолочный вентилятор валялся на полу?»

«Вы сказали, занавески были задернуты?»

«Есть кто-нибудь, кто сможет подтвердить ваше местонахождение в тот момент?»

…Инспектор Ляо смотрел и слушал, иногда перебивая ее и задавая уточняющие вопросы, резкие и беспощадные. Иви чувствовала себя загнанной в угол. Словно в тумане, она видела, как у офицеров открываются рты, как они меняют форму, закрываются, открываются опять – и этот процесс повторяется бесконечно. Ховард запрещал ей отвечать на вопросы – на бо́льшую часть, но не на все. Время от времени он ласково клал руку ей на колено; тогда она вздрагивала и прислушивалась, что у нее спрашивают, а потом отвечала, предельно осторожно, в письменной или устной форме.

Ее отпустили только поздно вечером. Иви не отказалась от предложения – или, точнее, настояния – Ховарда подвезти ее домой и проводить до верхнего этажа. Убийца использовал ее, чтобы зачистить место преступления и уничтожить все улики. Она не оставила ни единого отпечатка пальцев. Квартира была буквально вылизана, а убийца бесследно исчез.

«Шестьдесят тысяч долларов потрачены не зря. Сама от себя такого не ожидала».

– Почему вы решили, что это суицид? – Иви вспомнила, как инспектор Ляо задал ей этот вопрос в крошечной, навевающей тоску допросной. А она не знала, что сказать. Почему она пришла к такому выводу? Потому что увидела веревку, привязанную к вентилятору?

– Да, но почему вы подумали, что этот человек – вы тогда не знали, мужчина или женщина – решил свести счеты с жизнью? – снова спросил инспектор Ляо, наклоняясь к ней через стол.

Иви промолчала. Ховарду это не понравилось. Он положил руку ей на колено, чтобы немного утешить, и одновременно повторил детективу свой стандартный адвокатский ответ.

Инспектор Ляо опять откинулся на спинку стула и скрестил ноги.

– Я не пытаюсь ни к чему вас принудить, – повторил он. – Просто хочу понять, почему вы, при вашем уме, опыте и сообразительности, позволили так себя обмануть.

«И правда».

Иви поискала в памяти подсказки: сопли и слезы, ванная, которую убрали до ее прихода, пятна крови на полу, отсутствующая швабра… Она не задумалась о том, насколько это странно. Хотя… если б и задумалась, то в тот момент не придала бы этому значения.

Наконец-то до Иви дошла вся ирония ситуации. Убийца полностью положился на нее, и она его не подвела.

Все улики были у нее под носом, а она смыла их. И теперь уже слишком поздно.

16

Времени, чтобы горевать, не оставалось. Лучшим выходом было взяться за дело самостоятельно, так что на следующее утро босс и Ховард заявились к ней домой. Втроем они обсудили ситуацию и решили заняться поисками.

Ховард с боссом обладали и следовательским талантом, и необходимыми связями. К Иви начали стекаться газетные статьи, видеорепортажи, публикации в интернете, данные по следствию, улики, свидетельства очевидцев и отчеты судмедэкспертов. Вскоре стены ее гостиной полностью покрылись вырезками и фотографиями.

Да, все слышали про инцидент, но не более того. На него не обратили внимания. В мире происходит слишком много трагедий, чтобы рыдать или хотя бы вздыхать по каждой.

Но все-таки был свидетель, позвонивший в полицию: 19-летний парнишка.

Иви попыталась восстановить предположительную цепь событий, начавшуюся в понедельник 11 ноября. Небо было не просто облачным – тучи висели так низко, что словно прижимали людей к земле. Парень работал на автосвалке каких-то шесть месяцев, и всегда приходил самым первым. Поднимал гаражную дверь, включал общий свет и проверял, всё ли в порядке с оборудованием. Он также подчинялся негласному правилу: приносить газеты и завтрак старшим, которые явятся позже. В городе орудовали воришки, таскавшие со свалок металл, и начальник миллион раз повторял рабочим вечерней смены проверять замки на передней, боковой и задних дверях. Однако была одна проблемка: двери часто оставались незапертыми. Парнишка, зная об этом, по прибытии на работу делал вид, что все равно «отпирает» замки, потом открывал двери и впускал старших, пришедших на утреннюю смену.

В помещении пахло ржавчиной, машинным маслом и мусором, который не выносили тысячу лет, а еще дохлыми крысами. С приходом парня к этим запахам добавился аромат горячего завтрака: яичные блинчики с кетчупом, что-то вегетарианское, что-то с двойным сыром… Когда он только начинал, старшие казались ему капризными, словно девочки-подростки, но со временем он к ним привык. Разобрался, что к чему.

В понедельник утром он постоял перед входной дверью, потирая ладони, чтобы согреть их и достать наконец ключ, – возможно, на этот раз дверь все-таки будет заперта, раз свалка не работала все выходные. Когда он наклонился к замочной скважине, то вдруг услышал грохот оборудования.

«Это что, пресс?»

Когда с машины снимали запчасти, еще пригодные к использованию, ее помещали в промышленный пресс, чтобы раздавить, или, на жаргоне, «поджарить». Парень распахнул дверь и вбежал внутрь. Да, чудовище проснулось и поглощало пищу. Оно с аппетитом расправлялось с минивэном цвета индиго. На панели управления горели лампочки.

– Эй! – крикнул парень, пытаясь перекричать пресс. – Босс? А-Хо?

Ответа не последовало.

«Какого черта?»

Нахмурившись, он бросил завтрак на стол.

– Есть тут кто-нибудь? Я выключаю пресс, уж извините, если что! – Он подбежал к панели и нажал несколько кнопок.

Стальная плита сдвинулась вниз еще на несколько сантиметров, прежде чем остановиться. Парень снова огляделся, но никого не увидел. Можно было расслабиться. Он уже собирался развернуться и отойти…

Когда увидел это.

Из «поджаренного» минивэна натекла глубокая розовая лужа. Язык этой жидкости вот-вот мог коснуться его ботинка. Безжизненный глаз подкатился и ткнулся ему в подошву.

Звонок поступил в 6:17. В 6:32 на свалку прибыла патрульная машина. Полицейские огородили двор и допросили паренька. В 6:57 явились криминалисты, а с ними фургон телекомпании со встроенной спутниковой антенной.

Обезглавленное и расчлененное женское тело разрезали на шесть частей и сложили в три черных мусорных мешка. Виртуозом убийца не был: разрезы оказались грубыми и до сих пор сочились жидкостью. Но тело явно обескровили где-то в другом месте и немного ополоснули, прежде чем разложить по мешкам. Крови было не слишком много.

Криминалисты обратили внимание на разнонаправленные царапины и засечки на костях, судя по которым убийца пользовался сразу несколькими инструментами. Во-первых, пилой с лезвием около 65 сантиметров, предназначенной для плотницких и столярных работ. Во-вторых, тесаком из нержавеющей стали с исключительно острой заточкой и устойчивостью к износу, длиной от 15,5 до 17,5 сантиметра и шириной от 7,5 до 10 сантиметров.

Этот же тесак стал причиной многочисленных глубоких ран на плечах, черепе и руках жертвы. При ударах по голове убийце приходилось прикладывать усилие, чтобы выдернуть лезвие обратно. Лицо жертвы было изуродовано, все в царапинах и порезах. Ни одного из орудий убийства на месте не нашли.

И хотя следов спермы не было, половые органы жертвы подверглись многократной пенетрации тупым предметом. Ногти ей аккуратно подстригли и вычистили, не оставив при этом чужих биологических частиц вроде волосков или клеток кожи. Полицейские ввели данные жертвы в национальный реестр пропавших: Юньхэ, от 18 до 20 лет, рост от 153 до 155 сантиметров, длинные прямые черные волосы, круглое лицо… У нее имелись все постоянные зубы, включая четыре недавно прорезавшихся зуба мудрости. Ни кариеса, ни пломб. Большое родимое пятно на животе справа.

Вскоре личность была установлена: девятнадцатилетняя Джиджи Чан. Она училась на последнем курсе Государственного университета искусств Тайваня и входила в десятку лучших. Считалась прилежной студенткой, но была сильнее в теории, чем в практике. Любила живопись и дизайн, однако не отличалась особыми успехами или талантом по сравнению с однокашниками. Общалась мало, никому не рассказывала ни об учебе в школе, ни о личной жизни. Посещала факультетские мероприятия, но ни в какие клубы не вступала. Имела несколько знакомых, с которыми здоровалась на переменах, могла поболтать после занятий или иногда сходить на ужин. Но и тогда предпочитала слушать, а не говорить.

По вторникам, средам и четвергам она подрабатывала официанткой, в белой униформе с галстучком, в итальянском ресторане рядом с университетом. Снимала квартиру, в которой ее убили, с начала последнего курса. Как минимум раз в месяц ездила на юг в Юньлинь, обычно на поезде. Ее отец был электриком и сантехником, а мать работала поварихой в местной забегаловке. У девушки была старшая сестра – она училась в Университете Фэн-Чиа в Тайчжуне. Родители говорили, что покойная прекрасно ладила с семьей и была примерной дочерью. Она жила тихо, пытаясь день за днем карабкаться по лестнице успеха, не совсем понимая, как его достичь. Обычная девушка. Длинные темные волосы. Симпатичные, но непримечательные черты: застенчивая улыбка, нос пуговкой, родинка под глазом…

Джиджи Чан.

Иви покатала это имя на языке, и внезапно ее затошнило.

* * *

Расчленение. Не то, что первым приходит в голову, тем более в нашем веке. Как правило, это вызов полиции: «Эй! Я боялся, вы поймете, что я знал ее или его, поэтому приложил дополнительные усилия, чтобы сбить вас со следа». Не было следов повреждений ни на металлической двери внизу, ни на деревянной – в квартиру. Замки не взламывали. Пенетрация тупым предметом, потом убийство и расчленение. Тело вывезли на автосвалку. Постепенно преступник обретал трехмерность. Полиция рассматривала вариант с убийством на почве ревности. Иными словами, из-за любви.

Следствие затребовало данные с камер наблюдения. Однако те ничего не дали. Камеру на свалке не так давно разбили хулиганы. Да и в любом случае, дорога, на которой она находилась, была главной транспортной артерией Юньхэ, с круглосуточным оживленным движением. Две другие располагались на доме, где жила Джиджи Чан. Одну вывели из строя птицы, свив гнездо на дереве баньяна[22]; все, что там можно было рассмотреть, – несколько пушистых шариков. Вторая давно не работала. Средства, выделенные городскими властями на установку новой, сторож с помощниками растратили на какие-то свои нужды.

Дела вроде этого полицейские всегда ставили в приоритет. Они быстро отмели подозрения в адрес рабочих свалки. Связались с семьей девушки, ее друзьями, однокашниками, профессорами и коллегами по работе, провели множество допросов, но ни к какой версии так и не пришли. Расследование застопорилось.

Потом пришли данные экспертизы.

По мнению патологоанатома, царапина на лице покойной могла указывать на то, что убийца, помимо тесака, пользовался ножом для овощей или скребком. А самое главное, причиной смерти стали не ножевые раны, а удушение. Частая причина смерти.

Странным было то, что на шее осталось две странгуляционных борозды: одна от удушения, а вторая – от повешения.

Глаза у Иви расширились, из ноздрей вырвались струйки пара. Как холодно!

«Две борозды?»

Она представила себе реакцию Ляо и Чэня, когда те получили отчет. Джиджи Чан отрубили голову – отрезали кухонным ножом. Срез был грязным – убийце потребовалось от двенадцати до пятнадцати попыток, чтобы закончить работу. Аутопсия выявила также петехии – мелкие кровоизлияния на склере и конъюнктиве глаз. А еще две почти незаметных борозды на шее.

Странгуляционные борозды появляются в результате повешения или удушения и обычно сопровождаются гематомами. Джиджи Чан расчленили, но борозды все-таки остались. Их удалось заметить благодаря задержке разложения. Смерть запускает часы; бактерии принимаются за дело, распространяясь по кровеносной и лимфатической системам и провоцируя гниение. Однако поскольку ткани в странгуляционных бороздах сдавлены, кровеносные сосуды там спадаются, препятствуя размножению бактерий и задерживая разложение.

Первая, темно-коричневая, борозда проходила под щитовидным хрящом – или адамовым яблоком, как его принято называть. Хотя и слабовыраженная, она была достаточно глубокой, что указывало на нападение сзади. Убийца, очевидно, набросил девушке веревку на шею и стал душить, сломав ей хрящ и заставив жертву прикусить язык. На ранке запеклась кровь, позволявшая сделать вывод, что Джиджи Чан задушили до смерти, прежде чем расчленить.

Вторая, грязно-желтая борозда в форме буквы «V» находилась чуть выше первой, между щитовидным хрящом и подъязычной костью. Она шла по шее диагонально, спереди была глубже – классический случай повешения, когда узел петли находится на затылке.

Две борозды уводили следствие в противоположных направлениях. Как они могли появиться на одном и том же трупе? И как сюда вписывалось расчленение? Как совместить все эти элементы? Убийца что, пытался изобразить суицид, после того как разделался с жертвой, а потом расчленил, поняв, что ничего не выйдет?

А как насчет царапин на лице? Откуда они взялись и почему убийца постарался их спрятать?

Иви фыркнула – то ли с одобрением, то ли с удивлением.

Поначалу мотивы и методы убийцы казались ей очевидными и грубыми, но теперь стало ясно, что расчленение и обезглавливание не обязательно означали, что убийца был в отношениях с жертвой или вообще ее знал. Скорее всего, он изуродовал ей лицо, чтобы скрыть царапину, а не выплеснуть ненависть и гнев отвергнутого любовника. Он был достаточно умен, чтобы предположить, что судмедэксперты и полиция во всем разберутся, но сумел выиграть две недели.

За две недели можно много чего сделать – уничтожить улики, добиться ложного признания, сбежать за границу… Сколько головной боли для парней в синем! Все, что у них было, – первая борозда. Исследование ее формы, ширины, глубины, плотности, цвета и так далее указывали на фен определенной марки. Джиджи Чан задушили электропроводом.

Поскольку ее лицо изуродовали до полной неузнаваемости, царапина на нем была загадкой. И оставалась таковой до тех пор, пока инспектору Ляо не попался газетный заголовок: «Женщину убил электрический вентилятор». Может, это был потолочный вентилятор?

Иви наконец разобралась, почему ее вызвали в участок и как полиция добралась до нее. Они начали проверять мусорные контейнеры поблизости и нашли потолочный вентилятор и фен с проводом подходящего размера в черном полиэтиленовом мешке, вместе с другими вещами, в контейнере близ дома Джиджи Чан. На съемке с единственной, наверное, действующей камеры в Йонгчжи, расположенной на перекрестке, отыскали ее фургон, серебристую «Делика», с эмблемой фирмы.

Желчь подкатила к горлу, мешая дышать.

Тьфу! Иви плюнула на фотографию жертвы.

17

Папка с делом была такой толстой, что у Иви ушло два полных дня, чтобы изучить документы. Читая их, она все больше убеждалась, что все в полиции, включая инспектора Ляо, не поверили ни единому ее слову. Она представляла, как им хотелось ее арестовать, и единственной причиной, по которой Иви еще не сидела за решеткой, было отсутствие связи между ней и покойной. Детективы оказались вынуждены ее отпустить. Пока что.

Убийца выиграл время, сбив полицию со следа, когда заставил Иви уничтожить все улики. Он сделал ее козлом отпущения, сбитым летчиком. Но за что?..

Иви сложила ладони, уперевшись указательными пальцами в кончик носа. «Почему я? Он специально выбрал меня, или это мог быть кто угодно из “Следующей остановки”?»

Убийца позвонил по номеру фирмы. Трубку мог взять любой сотрудник. Обычно на такие звонки отвечал босс. Если босса не было, звонившего просили оставить контактную информацию, и потом босс отправлял кого-нибудь посмотреть все на месте. Возможно, преступник изначально метил в босса, а не в нее. Такой вариант нельзя было сбрасывать со счетов.

Но вышло так, что трубку взяла Иви. Она сказала тому парню, что босса нет, что ему нужно подождать, однако он настаивал на немедленном оказании услуги. Кажется, никакого конкретного уборщика этот человек в виду не имел. Тревожный звоночек в голове смолк. Иви пожала плечами.

Мог ли он знать, что она была одна в офисе в ту ночь?

* * *

Иви встала и потянулась, потом оперлась о подлокотники, забралась в кресло с ногами и обхватила руками колени. Кресло пошатнулось, но устояло. Она оказалась между молотом и наковальней, однако не собиралась ждать, словно ягненок, предназначенный на заклание, пока копы найдут или сфабрикуют улики. Кто знает, сколько сюрпризов припрятал убийца? Если инспектор Ляо надумает еще разок покопаться в том мусорном контейнере, он вполне может отыскать что-то новенькое. Что-то, что подтвердит ее вину. Иви представила, как он, ухмыляясь, надевает на нее наручники, а его партнер, этот новичок, Чэнь, триумфальным тоном зачитывает ей ее права.

Иви поморщилась. Полицейские найдут способ прищучить ее. А вместе с ней и босса, и Ховарда – чем черт не шутит… На них уже расставили ловушки.

Но она не из тех, кто станет спокойно сидеть и ждать, и не собирается приносить себя в жертву ради общего блага. Нет, она не святая. И если пойдет ко дну, то утащит за собой весь мир.

Поэтому неважно, какие ей грозят трудности; план Б – ее единственная возможность. Преступника она, может, и не поймает, но и облегчать ему жизнь не станет тоже.

* * *

– Мне надо вернуться назад.

Ховард поглядел на нее, как на чудовище.

Иви не могла усидеть на месте, но мыслила на удивление ясно.

«Он мог вернуться после того, как я закончила уборку. Не знаю когда; может, сразу после того, как я уехала… Он мог прятаться в переулке, на лестнице, в подвале. Ждать, пока я уеду. Может, он все время был там, обдумывая свой следующий шаг…»

– Я должна сама посмотреть.

Ховард не верил собственным ушам.

– Ты хочешь…

– Слушай, – торопливо сказала Иви, – убийцы часто возвращаются на место преступления. Наш господин Маньяк убил девушку, а потом вызвал меня, чтобы уничтожить улики. Что если он захотел проверить мою работу? Разве такого не может быть?

– Возможно, – медленно ответил Ховард, словно пытаясь утихомирить ее. – Но у каждого убийцы свои мотивы, и не все они возвращаются. К тому же какой смысл? Полицейские и без того перевернули там все вверх дном.

– Они полагались на зрение. – Глаза Иви загорелись словно факелы. – А я буду использовать нос.

– По-твоему, сколько потных мужиков перебывало с тех пор в квартире? Ты ничего не унюхаешь.

– Может, ты и прав. Но есть только один способ проверить это.

– Иви, послушай меня. – Он положил руки ей на плечи, заставляя смотреть ему в глаза. – Это ловушка, и ты сама рвешься в нее. Скорее всего, через улицу от подъезда стоит машина, а в ней – переодетый полицейский, который только и ждет, чтобы ты явилась подчистить улики. И никакие твои уверения не убедят его в обратном.

– Знаю. Но ты посмотри на эту стену. Видишь, сколько у них всего против меня? – Иви махнула рукой на фотографии и вырезки. – Мои номерные знаки на камере видеонаблюдения, свидетельство очевидца, даже перчатки, которые я надевала… Все указывает на меня. Других подозреваемых нет. И полицейские считают, что они вряд ли появятся. Ты знаешь это лучше, чем кто бы то ни было. Я знаю, что мы, возможно, ничего не найдем, – но я дошла до конца своего каната, если можно так выразиться.

Ховард не ответил.

– Верь мне. – Иви начала паковать сумку.

– По крайней мере, позволь мне… Я попробую обеспечить тебе безопасность.

– Пойдем вместе, если хочешь. – Она вытащила из кармана мобильный телефон. Аппарат завибрировал, экран засветился. Босс прислал ей сообщение. – Но ты должен помнить, что я могу сама о себе позаботиться.

* * *

Ховард надел шлем, опустил щиток и вставил ключ в зажигание. Но не повернул.

– Насколько известно боссу, сегодня вечером наблюдения не будет. Горизонт чист.

Иви тоже нацепила шлем, запрыгнула на сиденье, обхватила Ховарда руками за талию – и вздрогнула от шока узнавания. Расцепила пальцы и взялась за ручку за его спиной.

– Может, инспектор Ляо заскучает и отправит кого-нибудь посмотреть… Лучше не задерживаться. – Приглушенный шлемом, ее голос звучал сдавленно.

– Ты уверена, что хочешь туда поехать? – спросил Ховард.

– Вперед! – рявкнула она.

* * *

Ховард припарковался чуть поодаль, и они постояли в тени, наблюдая за подъездом – на всякий случай.

– Дай мне десять минут. Я вернусь, ты и оглянуться не успеешь.

Ховард покачал головой, не желая отпускать ее одну.

– А ты сиди тут и наблюдай, – настойчиво прошептала Иви.

Она опасалась скопидомов на первом этаже. Это была пожилая чета, лет под семьдесят. Они тоже проходили свидетелями. Она видела протокол допроса… «Я вам так скажу, – вещал супруг, – мы ложимся спать совсем рано, а в ту ночь на улице такой грохот стоял! Просто оглушительный! Кто-то рассыпал наши вещи – и даже не потрудился их собрать. Знаете, как я разозлился? Потом, на улице же было холодно. Я решил, встану на рассвете и все соберу. Не хотел лишаться сна. Но часа в три она опять появилась. Я слышал, как хлопала дверь – ужас просто! Девчонка сновала по лестнице, как грабитель какой. То поднималась, то спускалась. Раз за разом. Я видел, как она швырнула мусорный мешок в свой фургон и… Я решил: с ней точно что-то нечисто».

Он был полностью уверен в своих словах и произносил их с мелодраматическим оттенком. В отсутствие записи с камеры безопасности полиция восприняла его показания как ключ ко всему делу. Заявление было длинным и цветистым, и чем больше Иви перечитывала его, тем сильней злилась.

– Или мы поднимаемся вместе, или не идет никто. – Ховард тоже принял решение.

– Его же там нет!

– Кого? Инспектора Ляо? Или психопата?

– Ни того ни другого! – прошипела Иви. Ей не хотелось стоять и ругаться – у них не было на это времени.

– А что, если ты оставишь на месте преступления свою ДНК? Будет лучше, если я присмотрю за тобой. По крайней мере, позволь мне снять печать. Кто из нас осторожнее, я или ты?

Иви наконец кивнула.

– У тебя пять минут, – заметил Ховард, натягивая перчатки. – Потом сразу уходим.

В коридоре было тихо. Иви невольно задумалась о других пяти жильцах – остались они в квартире после всего, что случилось? Ховард наклонился, оттопырил губы и осторожно снял ленту ограждения, пропуская ее вперед.

Дверь была не заперта. Со скрипом отворившись, она явила им пустую темную комнату. Вдвоем они на цыпочках прошли внутрь.

Полицейские оставили полнейший хаос. Иви поцокала языком, вспоминая, как прибрано и чисто здесь было, когда она уходила. Вытащила стопку фотографий из кармана пальто. Там были снимки комнаты. И останков Джиджи Чан. Ховард глянул на них и отвернулся.

Иви вспомнила отчет по биомаркерам, содержавший кучу терминов, которых она не понимала. Попыталась восстановить в памяти, как выглядел пол до того, как она вычистила и вымыла его: свалившийся вентилятор, веревка, обломки и кровь. Вот она счищает капли крови с прикроватного столика, о который, похоже, кто-то споткнулся или зацепился. Она тщательно оттерла его, отполировала до блеска. Тогда ей казалось, что она действует обдуманно и профессионально. Теперь же Иви понимала, что в тот момент уничтожила последние следы отчаянного сопротивления Джиджи Чан.

Она подумала о том, куда и как Джиджи могла упасть. Пытаясь восстановить сцену убийства, обвела комнату глазами, и у нее закружилась голова. Внезапно Иви стало ясно, почему Ляо и Чэнь так на нее сердиты. Даже если б они не считали ее виновной, все равно возненавидели бы. Ведь это она все испортила, оставила их ни с чем.

Будь она на их месте, тоже не дала бы себе спуску. Нет, она бы устроила себе настоящий ад!

Иви вытащила нижнее белье из выдвижного ящичка в шкафу и протянула его Ховарду. Тот вытаращился на бюстгальтеры и трусики. А где бюстгальтер с оборками? Иви подняла фальшивое дно. Куда подевалась деревянная шкатулка с портретами и зарисовками? Кажется, в полицейском отчете они не упоминались…

Она закрутила головой по сторонам, внезапно растерявшись. С его начать?

Ховард не осмеливался побеспокоить ее. Сложив белье назад на дно гардероба, он начал перебирать вещи, которые полицейские побросали на стол. Иви сделала несколько глубоких вдохов, встала посреди комнаты и втянула носом воздух. «Нет, ничего не чувствую…» Она все так отмыла и оттерла, что запах смерти полностью пропал. А без него в качестве проводника ее обоняние отказывалось работать.

Иви напряглась и попыталась еще несколько раз, но обоняние не просыпалось. Так и оставалось мертвым, безжизненным. Она не знала, что делать дальше. Это была ее идея – приехать сюда; но, возможно, уже слишком поздно.

Ховард заметил, что что-то не так, и позвал Иви по имени, но она его не услышала.

«Что же делать? Где еще может прятаться смерть?»

Встала на колени возле кровати и прижалась носом к голым доскам. Дрожа, обогнула кровать по периметру. Она оставила комнату в безупречном состоянии. Стены, пол, кровать – всё без исключения. Иви с сожалением вздохнула и прикусила нижнюю губу, вспомнив, сколько вложила сюда труда и как серьезно отнеслась к своей задаче. Она следовала инструкциям клиента до последней буквы…

Внезапно ей пришло в голову, что личные вещи ей велели оставить. Она избавилась от футона, вентилятора и мусора, но больше ничего не выбрасывала. Если Джиджи Чан действительно задушили здесь, запах должен был остаться.

Чем короче волокна и шершавей поверхность, тем сильней материал впитывает запах. Иви огляделась, потом подошла к столу и вытащила из коробки остатки бумажных салфеток «Анданте».

Короткое волокно, шероховатая текстура в горошек. Иви обнюхала коробку. Погрузила лицо в ворох салфеток… Вот оно! Едва заметный след смерти и страха, еще не растворившийся в воздухе, достиг ее ноздрей.

Обонятельный нерв проснулся. Практически мгновенно, как назальный аналог громкого звука, он запустил в работу все ольфакторные нейроны. Иви заметалась по комнате, словно безумная. Запахи были слабыми, но различимыми. Фоновый – влажности и плесени, как бывает в непроветриваемых помещениях. Потом запахи моющих средств, которые она использовала, химикаты криминалистов, ароматы многочисленных тел…

Иви обнюхала несколько предметов, но ничего особенного не уловила. В гардеробе запах смерти отсутствовал – там пахло только стиральным порошком с ромашкой.

Она взяла что-то из одежды, поднесла к носу, стараясь не терять концентрации.

– Что я могла пропустить? – Она была на грани паники. Они пошли на огромный риск, когда вернулись сюда. И только ради того, чтобы уйти с пустыми руками?

Иви подняла голову и заметила крошечное окошко над прикроватным столиком – размером с две книжки, поставленные бок о бок. Единственное окно в мрачной комнате, задернутое небольшой занавеской.

– Иви! – Ховард многозначительно уставился на часы. Девять минут семнадцать секунд, гораздо дольше, чем он рассчитывал. – Пора уходить.

Она жестом велела не мешать. Медленно ступила на кровать, подобралась к окну и прикрыла глаза. Втянула носом запах.

Тягучая сладость, плесневелое дерево, цветы – определенно роза. Тихий, уютный. Словно в домике за городом. Слабый след аромата остался на занавеске. Она слегка смяла ткань и прислушалась к тому, как запах сначала усилился, а потом растворился в воздухе.

– Ты чувствуешь? – спросила Иви, обращаясь скорее к себе, чем к Ховарду. – Это не Джиджи Чан. Это его запах. Он оставил его после себя.

Аромат был слабым, трудноуловимым. Иви сделала несколько глубоких вдохов. Не исключено, что больше она никогда его не учует.

– Кажется… – Она непроизвольно понизила тон; ее ноздри трепетали. – Кажется, я уже чувствовала его раньше.

Иви полностью сосредоточилась, отыскивая запах у себя в памяти. Это было похоже на внезапное дежа антандю[23] где-нибудь на заправке перед закрытием. Ты знаешь, что слышал эту песню раньше, возможно, она тебе понравилась, но, сколько ни пытайся, не можешь вспомнить слов или понять, что в ней тебя привлекло. Ты стоишь и слушаешь, боясь, что если не вспомнишь название до конца песни, потеряешь ее навсегда.

«Думай!»

Она спешно бросилась в свой дворец памяти. Перебирая мысленные архивы, обратилась сначала к тому, где хранились ароматы цветов. А может, лучше начать с дерева? Что это за разновидность? И откуда примесь плесени?

Она закусила губу; ее глаза яростно дергались под прикрытыми веками. Иви знала, что ответ совсем рядом, но не понимала, в каком направлении искать.

– Нам пора уходить, сейчас же, – прорычал Ховард сквозь стиснутые зубы, переводя взгляд с часов на дверь и обратно. Она широко распахнула глаза и не задумываясь сорвала занавеску с окна. – Иви!

Не оглядываясь, она вышла из комнаты в коридор.

18

Ты пойдешь по ним? По подсказкам, которые я оставил? Одна из них – мой запах. С учетом твоего обоняния…

Ты поймешь, что мы с тобой одной породы.

Потому что оба мы воспринимаем мир через запах. Живем им.

И потому что скучаем по нему больше всех на свете.

19

Ховард остановился у магазина, чтобы Иви смогла купить то, что ей нужно. Словно щенок, она обнюхивала полки с ароматическими товарами: туалетной водой, шампунями, гелями для тела, мылом, свечами, косметикой… Как неофит в поисках обонятельного просветления, хватала все, что пахло крепкими духами, и бросала к себе в корзину.

Ночной кассир, парень со стрижкой ежиком, вытаращился на нее так, будто Иви была привидением.

– Вы хотите куда-то это отправить? – шокированный, спросил он. Очевидно, на тренингах для персонала не объясняли, что делать, когда посреди ночи жутковатая девчонка в ветровке и мотоциклетном шлеме разоряет полки с товарами для дома.

Иви покачала головой.

– Нет, – сказала она и вытащила кошелек.

Парень, как робот, считывал штрихкоды, но до сих пор выглядел ошеломленным.

– Через дорогу есть супермаркет, вы могли бы… – прошептал он.

Иви то ли не услышала, то ли решила не реагировать. Она протянула кредитную карточку, потом что-то вспомнила, отдернула руку и расплатилась парой купюр.

– Мне понадобится пакет.

* * *

Помня о том, что обоняние вот-вот ее покинет, Иви не стала даже мыть руки, когда добралась до дома, – просто велела Ховарду помочь ей «распаковаться». Она уселась на пол, вскрыла упаковку с мылом, поднесла брусок к носу и прикрыла глаза. Иголка в стоге сена. Иви пробовала один запах за другим, пока в комнате не повис густой шлейф ароматов, на полу не скопилась куча рваного полиэтилена, а нос не начал отказывать.

Всю ночь Иви крутилась в кровати. А когда по улице поехали автобусы и солнце медленно встало, она поднялась, полная решимости на этот раз применить старый добрый подход: поехать в парфюмерный отдел большого торгового центра.

Иви провела там весь день, но ни одна продавщица не смогла даже уловить запах духов, не говоря уже о том, чтобы определить их марку. Некоторые предлагали ей понюхать образцы, но Иви лишь качала головой и улыбалась. Она не объясняла, в чем дело, и никто не настаивал. Она была признательна за это. Кто-то назвал бы такое отношение равнодушным, но Иви ценила способность тайваньцев держать дружелюбную дистанцию.

«Запах на занавеске все слабее и слабее…»

– Вам надо обратиться к парфюмеру, – сказала одна из девушек за прилавком, когда Иви уже развернулась, собираясь уходить. – К одному из тех, кто разрабатывает духи. Подождите минутку, я дам вам номер. Это мой друг. Он слегка сумасшедший, но у него отличный нюх. Вот его телефон. Можете ему позвонить. Оставьте сообщение, если он не ответит. А еще можете попробовать Фан… Я забыла, как пишется ее фамилия. Кажется, так… Фан Синъю. – Девушка начала писать новый номер. – Она преподает курс парфюмерии. Очень талантливая. Чуть за тридцать. Уезжала учиться за границу, но теперь вернулась на Тайвань. Незабываемая женщина, как ходячий модный журнал. Нет такого цвета, который она не умела бы носить. – Девушка на мгновение замолчала, ее глаза горели восхищением. – Представьте женщину на одиннадцатисантиметровых каблуках, в ослепительном платье, с серьгами-кольцами – настоящая французская аристократка восемнадцатого века посреди ночного рынка. Такой у нее стиль. И при этом куча энергии. Язык у нее острый, но сердце доброе. Она не кусается. Помните об этом, если она покажется вам немножко страшной. – Иви вбила номер Куе-ха в свой телефон и нажала на вызов. – Просто сошлитесь на меня.

Старик Куе-ха, сумасшедший парфюмер, дважды не взял трубку. Поэтому Иви набрала номер Фан Синъю.

Пип… пип… пип…

Телефон звонил, ее сердце колотилось.

– Алло?

– Дайте мне! – Девушка за прилавком выхватила телефон у нее из руки. – Привет, Кэндис! Это я. У меня тут покупательница, которой нужна твоя помощь…

Иви впала в прострацию, наблюдая за тем, как губы девушки смыкаются и размыкаются, с каждым звуком меняя форму.

– Во сколько?.. Ладно, я ей скажу. – Она прикрыла ладонью микрофон и повернулась к Иви. – Она может переговорить с вами после лекции по парфюмерному делу, которую читает в Нэйху. Заканчивает около десяти вечера.

Тут девушке еще что-то пришло на ум.

– А вы не хотите посетить лекцию? Начало в половине седьмого. Давайте я спрошу, найдет ли она для вас местечко…

Иви секунду поколебалась, потом кивнула. Рот девушки растянулся в улыбке.

– А у тебя еще есть места на сегодняшнее занятие? Я отправлю ее к тебе, так сказать, ради живого опыта… Пожалуйста! Ей совсем не к кому обратиться!

Иви слушала голос девушки за прилавком – нежный, с нотками смущения и ностальгии. Когда-то она сама была такой – давным-давно…

– Ты лучшая! Угощу тебя ужином в том бистро, которое в прошлый раз было закрыто. Спасибо! Пока-пока! – Девушка обернулась и вернула телефон Иви. – Я запишу для вас адрес.

Иви посмотрела на время: 18:10.

– Вот! – Девушка сунула еще одну записку вместе со своей визитной карточкой. – Кэндис точно вам поможет. А если не получится, позвоните мне; я подумаю, что еще можно сделать.

Глядя на записку и на карточку, Иви мгновение помолчала.

– Спасибо, – сказала она наконец. Давно она не говорила этого кому бы то ни было…

Еще одна лучезарная улыбка.

– Вам лучше поторопиться, – заметила продавщица.

20

Запыхавшаяся Иви ворвалась в двери аудитории. Сразу стало ясно, что она уже опоздала.

– …Есть четыре главных способа извлечения эфирных масел. Первый – дистилляция. На слайде вы видите промышленный дистиллятор. – Кэндис Фан не поздоровалась с ней, просто продолжила лекцию. Иви прокралась к заднему ряду и плюхнулась на стул. – Дистилляция – идеальный способ для большинства цветов, особенно устойчивых к высоким температурам, вроде розы Дамаска.

Иви поглядела на свой стол. Бумага для записей, тестовые полоски, пустые флаконы из-под духов, измерительные чашки, палочки для размешивания, чайник, чашки, кофейные зерна в баночке, несколько формул и брошюра курса. «Парфюмерия, письмо любви к самому себе», – было написано на брошюре затейливым шрифтом.

Иви обвела глазами аудиторию. Это был вводный урок, но все остальные сидели буквально на краешках стульев, как будто Кэндис Фан, стоявшая на кафедре, была оперной дивой и преподавала свой мастер-класс. Ассистентка бесшумно подошла к Иви и попросила расписаться в табличке. Иви продолжила вести конспект.

– …Тонна цветов жасмина, около пятидесяти миллионов лепестков, дает всего килограмм эфирного масла… – Иви яростно строчила карандашом, однако все равно не успевала. – …Но для ароматического растительного сырья, такого как высушенные лепестки календулы, корень имбиря и ладан, жидкостная экстракция подходит лучше, поскольку дает более утонченный аромат, чем дистилляция.

Студенты время от времени поднимали руки; судя по вопросам, которые они задавали, у них уже были неплохие познания в парфюмерии. Иви, наверное, единственная испытывала сложности с пониманием.

* * *

На длинном столе перед кафедрой стояли в два ряда флаконы с эфирными маслами. Кэндис пригласила всех подойти и понюхать их, пока сама объясняла свойства каждого масла. Иви все равно ничего бы не почувствовала, поэтому и подходить не стала – просто стояла в сторонке с блокнотом в руках, пытаясь записывать каждое ключевое слово, каждый вопрос и ответ. В прошлом она, вдыхая запахи, полагалась на инстинкты, дикие и необузданные, но никогда не училась общению на языке ароматов. Она понятия не имела, что его можно изучать.

– Теперь вернитесь на свои места и потренируйтесь.

Кэндис велела им налить горячую воду в свои чайнички.

– Прежде чем мы начнем, закройте глаза и сосредоточьтесь на дыхании. Дышите медленно и глубоко, в естественном для вас ритме. Вдыхайте и выдыхайте, пока не почувствуете расслабление. Теперь налейте чай в чашку, примерно на три четверти. Поднесите к носу на расстояние одного-двух сантиметров и вдохните. Выдохните через рот, мимо чашки. Повторите несколько раз, пока не уловите запах. В первую очередь сосредоточьтесь на интенсивности. Он слабый, умеренный или сильный? Из каких составляющих? Если не можете сказать, просто опишите его. Он цветочный, травяной, горький или сладкий? Фруктовый, лиственный, свежий? Ничего страшного, если не можете описать точно, просто попробуйте. Выдохните, вдохните и попробуйте еще несколько раз. Запах кажется знакомым? Как торф, почва, карамель или бергамот? Что еще он вам напоминает? Какого, по-вашему, он цвета? Ярко-зеленый, темно-красный или бледно-желтый? Гладкий или шероховатый? Попробуйте метод свободных ассоциаций. Потом запишите свои впечатления.

Кэндис прошла в конец аудитории и прислонилась к двери, наблюдая за студентами. Некоторые вдыхали аромат чая, другие пытались найти нужные слова. Иви отставила чашку и подошла к преподавательнице.

– Вы даже не попробуете? – спросила Кэндис, глядя мимо нее и поигрывая с толстой цепочкой у себя на шее. – Я видела, что вы и масла не стали нюхать. Это для вас слишком легко или слишком скучно?

– У меня расстройство обоняния, – сказала Иви. – Я потеряла чувство запаха и вкуса.

Впервые Кэндис посмотрела прямо ей в глаза.

– Обоняние возвращается ко мне только… при определенных обстоятельствах. – Иви сделала паузу. – И в эти моменты оно гораздо острее, чем у среднего человека.

Кэндис задрала брови, скрестила руки на груди и улыбнулась, явно заинтригованная.

– Мне нужна ваша помощь. – Иви вытащила из рюкзака пакет, а из пакета – занавеску. – Можете это понюхать?

Они посмотрели друг на друга. Кэндис знаком показала ассистентке подойти, что-то прошептала ей на ухо и позвала Иви с собой за дверь.

– Давайте сделаем передышку.

Иви последовала за ней в коридор. Окна в пол, идущие по периметру седьмого этажа, отражали неоновые вывески снаружи и желтые лампы на потолке, отчего у Иви слегка закружилась голова.

Кэндис поднесла ткань к своему носу. Прикрыла глаза, концентрируясь. Спустя долгую паузу открыла их и покачала головой.

– Что я должна была уловить?

– Какие-то духи.

– Духи? – Фан снова принюхалась, потом с сомнением в голосе переспросила: – Вы уверены?

– Да.

– Абсолютно уверены? Как давно духи попали на ткань?

– Точно сказать не могу. Несколько дней назад. Может, дольше.

– Запах духов не держится несколько дней, он улетучивается. Он давно уже исчез.

– Это может быть какой-то стиральный порошок или гель для душа, но шансы, что это духи, все-таки выше.

Кэндис покачала головой.

– Я ничего не чувствую. Только влажность ткани.

От разочарования Иви вся сжалась. Ее руки безвольно повисли.

– Смесь дерева и роз, – сказала она в последней отчаянной попытке. – Если б я анализировала его, как вы учите, то сказала бы, что дерево холодное, вроде кедра или, может, сандала, и чуть шероховатое на ощупь. Запах розы сильный, немного дерзкий, но не яркий, не насыщенно-красный. Скорее как кирпич или цвета каберне-совиньон. И слегка… угрожающий. Присутствуют мускус и ваниль, со слегка смазанным шлейфом, вроде как у ароматизированной ванилью бумаги. В сочетании они дают неожиданную гармонию. Острота дерева… как бы это сказать… она скругляется розой, а тяжеловесность и насыщенность розы разбавлена для баланса… аромат получается очень элегантным… и щедрым.

На лице Кэндис Фан появилось странное выражение – смесь восхищения с изумлением.

– Это всё?

– Кажется, да. – Похоже, Иви прошла испытание.

– После занятий я дам вам список. – Закончив на этом их беседу, Кэндис направилась обратно в аудиторию.

Иви осталась стоять в холле, гадая, к чему это все приведет.

* * *

Иви подходила к своему расследованию с духами не с эмпирической или логической точки зрения, а исключительно эмоционально. Ее интуиция базировалась на самом сильном и одновременно самом слабом из ее пяти чувств.

Предположим, ей повезет определить марку духов, которой пользовался убийца. Что тогда?

Что она станет делать? Найдет, где они продаются? Будет по одному разыскивать всех людей на Тайване, которые ими пользуются? У нее нет возможности заниматься таким количеством подозреваемых. Нет доступа к камерам наблюдения, базам данных автомобилей, к телефонным переговорам. Она ничего не сможет сделать, и полицейские запустят в нее свои когти. Она их главный… даже нет, единственный подозреваемый.

Что, если в списке Кэндис Фан не будет духов, которые она ищет? Что ей делать тогда? Она заблудилась в бесконечном тумане. Не знала, с чего начать, и не представляла, где сможет остановиться…

На миг ее затошнило, к горлу подкатилась кислота. Иви подержала желчь во рту, представляя, какая та горькая на вкус. А в следующую секунду сглотнула.

21

Твиг с боссом пытались отпереть дверь квартиры, когда Иви, запыхавшаяся, взлетела по лестнице в мотоциклетном шлеме на голове.

– Ты что, бежала всю дорогу? – сказал босс, кидаясь к ней, чтобы подхватить.

Она еле держалась на ногах под весом гигантского рюкзака.

Иви выглядела измотанной – с темными кругами под глазами в красных прожилках, – но полной маниакальной энергии. Она была как изголодавшееся животное, которое с трудом может стоять, но готово бежать и бежать, пока не догонит добычу. Ожидание для нее было смерти подобно.

– Когда ты в последний раз спала? – спросил босс. – Выглядишь отвратительно.

Ответа не последовало.

К моменту, когда Твиг наконец открыл дверь, Иви уже переоделась в защитный комбинезон. Она тяжело дышала в предвкушении.

– Ты ела? – В голосе босса сквозил гнев.

Она сложила ладони лодочкой и поклонилась в знак уважения, после чего вошла в квартиру. Собственно, никто и не ожидал, что Иви заговорит. Она вела себя так последние три года. Никто не осмеливался сказать ей, что скучает по былым временам, как будто тоска по прошлому убила бы настоящее.

Рюкзак был больше ее самой и, вероятно, тяжелее: он был набит флаконами с духами. Прошлым вечером, после лекции, Кэндис Фан протянула ей список примерно из тридцати позиций, с цветочными, древесными и амбровыми ароматами, а также именами других парфюмеров, у которых она может проконсультироваться.

Иви сразу же схватилась за телефон и заказала все духи. Благодаря феноменальной скорости экспресс-доставки заказ прибыл к ней сегодня около полудня. Иви немедленно позвонила боссу и попросила найти место, которым она сможет «воспользоваться». Кэндис Фан здорово ей помогла, но теперь Иви нуждалась в смерти в качестве проводника. Иначе она никак не могла этого объяснить.

И вот Иви стояла в гостиной покойника, и крылья ее носа трепетали, вдыхая запах разложения. От мозговых оболочек он рикошетом попал ей в кровоток. Она испустила протяжный вздох.

«Что за жуткая вонь!.. Идеально».

В отличие от босса, Иви была без маски. Он поцокал языком, выражая свое неодобрение.

Мастер пыток из мафии или полиции мог бы использовать этот запах, выбивая признание: имена главарей, номера банковских счетов – что угодно. Нормальный человек сделал бы все, всех бы сдал, лишь бы избавиться от него. Этот запах проникал в организм через слизистые оболочки глаз и носа, разрушал тело изнутри, грыз и подтачивал. Босс знал, что никто не выдержит его без средств защиты. Но для Иви он был наркотиком, и она привыкла к такому самоуничтожению как к способу убедиться в реальности своего существования.

Босс ненавидел то, как Иви обращается с собой, но знал, что она чувствует, потому что сам через это прошел. Он прожил страшный период после того, как любимая покинула его, и вытворял немало странного в попытках забыть ее. Зачастую, чтобы избавиться от одной зависимости, мы впадаем в другую. Извечная противоречивость человеческой натуры.

– Босс…

– А? – Он вынырнул из раздумий. Иви обращалась к нему уже не в первый раз.

– Ванная?

Она знала ответ, но все равно спросила. Босс понял, что это был знак уважения, и показал ей дорогу.

– Там настоящие джунгли, – предупредил он раскатистым голосом, пытаясь не показывать своих чувств – смеси симпатии и тревоги. – Ужас ужасный.

Иви кивнула и потащила по коридору свой чемодан.

Она открыла дверцу, и вонь вырвалась оттуда безжалостным потоком. Все до единой плитки, все трещины были покрыты дерьмом и кровью. Из некоторых трещин, особенно тех, что проходили под подтекавшей трубой в раковине, росли поганки; на них пировали крошечные черные жучки. Несколько тараканов пробежали мимо нее из ванной, другие лишь пошевелили усиками и недовольно закопошились. Им не понравилось, что их побеспокоили.

Иви распахнула дверь пошире, накрыла несколько более-менее чистых плиток на полу бумажными полотенцами, достала флаконы с духами и уселась, скрестив ноги. Она не помнила своей жизни до того, как лишилась обоняния и страха перед насекомыми, но помнила, что была из тех девчонок, которые с визгом убегают, стоит им увидеть жука. Однако маленькая девочка, которая носилась кругами, как курица с отрубленной головой, пряталась к Хансу под одеяло и названивала Ховарду в надежде, что он явится и спасет ее, давным-давно исчезла.

Сейчас она спокойно сидела на полу в компании целого полчища личинок трупных мух. Полностью сконцентрированная на обонянии. Запах проникал в кровоток, и это было как воссоединение с первой любовью – незабываемое и непередаваемое чувство. Ее сердце колотилось изо всех сил. Она напоминала себе новорожденного теленка, только-только учащегося ходить. Но ее вел инстинкт: он помогал распутывать нити, из которых ткались ароматы, и понимать, какой произошел из сосудов или из прямой кишки, а какой принадлежит насекомым.

Сейчас или никогда.

Иви открыла флаконы с духами и начала тест.

Ей хватало одного вдоха, чтобы понять, то это или не то. Однако она склонялась над каждым флаконом, исследуя запах, анализируя его, прежде чем отставить в сторону.

По протоколу, уборку следовало начинать с того места, где запах был сильнее всего – обычно непосредственно с места преступления. Но в ванной сидела Иви, поэтому боссу с Твигом пришлось начать с кухни. Время от времени они проверяли, чем она занята. Иви выглядела так, будто совершает какой-то странный религиозный ритуал.

Двадцать первый флакон.

К этому моменту ей уже стало трудно концентрироваться. Нахмурившись, она велела себе сохранять спокойствие.

Двадцать второй.

Аромат напомнил ей одноклассницу, которая сидела рядом с Ховардом в последний учебный год – она говорила писклявым голосом, как котенок, по крайней мере с ним.

Двадцать третий.

Внезапно ее зрачки расширились. Дерево, смешанное с розой! «Спокойнее», – напомнила она себе, когда дрожащее горлышко флакона тронуло кончик ее носа. Пытаясь подавить нервозное возбуждение, Иви прикрыла глаза и понюхала еще раз. Да, древесная нотка похожа, но запах, который она ищет, холоднее. В этом есть привкус сырых сигар и спелых персиков. Он более влажный и сладкий, чем тот, который ей нужен, однако шлейф определенно похож. Иви, дрожа, отставила флакон, и он звякнул о следующий, который ей предстояло попробовать. «Что, если ни один не совпадет?» Пришлось собрать последние силы, чтобы взять очередной флакон. От усилия руку свело судорогой.

Двадцать четвертый.

Нет. По-прежнему не то. Ритм дыхания сбился.

Двадцать пятый.

Ее ноздри дрогнули.

Иви не верила собственному носу, но, понюхав еще раз, убедилась, что не ошибается. Это был он. Запах, который она искала. Она вспомнила! Кроме занавески из квартиры Джиджи Чан, Иви уловила его на форме Уэйна Чэна, когда зарылась в нее лицом. Лежа на полу рядом с контурами человеческой фигуры в ванной, забрызганной кровью, она чуть ли не достигла оргазма, вдыхая симфонию ароматов.

Флакон выпал у нее из рук и разбился. Духи расплескались, и их запах наполнил тесное пространство квартиры. Босс с Твигом выбежали из кухни и в шоке уставились на нее.

Когда-то она уже вдыхала… вдыхала этот запах. Иви подняла глаза на босса, не в силах скрыть изумления.

На одежде Ханса, когда он был жив.

Часть II

Профайлинг

1

Старый пердун, сидевший рядом со мной на автобусной остановке, все болтал и болтал о погоде, о том, где учатся его дети, о пенсии и тому подобном. Потом начал жаловаться на правительство. Но, если честно, я его не слушал.

Я выдавил улыбку и кивнул. Наверное, он подумал, что я ему сочувствую, и даже пожал мне руку, прежде чем я сел в автобус, торопясь избавиться от него. Я ничего не чувствовал, но когда вспоминал о нем позже, принимая душ, то не удержался и рассмеялся, одновременно плача.

Дни похожи один на другой, и каждый ведет к смерти. Человеческое существо такое крошечное, и все вокруг него напоминает о бессмысленности существования… День смерти, наверное, является лучшим днем нашей жизни.

Мои мечты, мои сны, мои смыслы – все сводилось к ней.

Моя жизнь вращалась вокруг нее, как и мои эмоции. Я улыбался, чтобы она улыбнулась, превращался в зонтик, чтобы защитить ее от дождя, оградить от любых опасностей. Я люблю ее, но не знаю, стоит ли показывать, что я счастлив, не будучи уверен, как она отреагирует. Моя жизнь принадлежит Матери. Не мне.

Я искренне не слышал того, что говорит профессор Линь. Оторвав щеку от локтя, на котором она лежала, я понял, что прилип к странице учебника, промокшей от слюны. Пытаясь отделить кожу от бумаги, я порвал листок с английскими глаголами. Когда мои глаза приспособились к свету, я увидел меловой след на моем пенале и осколки мела у меня на парте. Я не сразу понял, откуда они взялись. Судя по всему, мел ударился об меня и разбился на несколько частей.

– Так ты меня слушаешь? – спросил он. Я все еще не мог сообразить, что происходит. – Но, похоже, не понимаешь, поэтому повторю помедленнее: вста-вай. Ты что, так слаб или болен, что не можешь даже этого?

Мне удалось подняться, но ножки стула скрипнули по полу. Я низко опустил голову.

– Мне плевать, что с тобой не так, болеешь ты или еще что, но спать на моем уроке я не позволю! – Он уставился на меня с нескрываемым отвращением. – Никаких отговорок. Если не хочешь слушать, иди к психологу или куда хочешь, мне все равно. Вон из моего класса!

Что делать, выйти? Сейчас? Я совсем растерялся. Я не знал, как поступить. Взять рюкзак или не брать? Может, извиниться? Сказать еще что-то? Я пытался что-нибудь придумать, но мозг не слушался.

– Вон! – Учитель уже почти кричал. – Сейчас же!

Я попытался подчиниться. Отодвинул стул, зацепился за одну ножку, чуть не упал, но побрел вперед, спотыкаясь на ходу. Каждый шаг давался немыслимым усилием. К психологу? Туда мне надо? Но с какой стати? Мне просто хотелось спать.

«Ох, черт! Рюкзак-то я забыл!»

Я только начал подниматься по лестнице, когда в голове внезапно стало пусто, а левая нога так и осталась стоять на мраморной ступеньке. В мозгу запищало: бип-бип-бип. Я как будто застрял в какой-то трещине во времени. Казалось, я так и буду стоять, пока не проржавею и не рассыплюсь в пыль. Вроде как на улице завыла сирена, но может, это было лишь мое воображение…

Я искренне не мог вспомнить, нужно спускаться или подниматься.

В последнее время я вообще стал забывчивым. Забывал, зачем стою посреди кухни с ложкой в руке, принимал ли свои лекарства, мылся ли в душе, чья на мне одежда – моего младшего брата или моя собственная, на что надеется Мать, даже кто я такой.

Хотя нет, помню: я записывал это в дневник. А сейчас мне надо подняться до третьего этажа и потом дальше, на крышу.

Когда я туда доберусь, то верну ее к жизни.

2

– Ни за что, – категорично ответил Ховард. – Ни в коем случае.

– Но он мне нужен, – взмолилась Иви. И это с ее-то гордостью! – Он самый лучший.

– Когда я говорил, что помогу тебе кого-нибудь найти, то не имел в виду человека вроде него, – отрезал Ховард. – Только не его.

– Кого-то, способного помочь мне увидеть мир с точки зрения серийного…

– Ты хочешь понять, как работает разум преступника. Можешь выбирать кого угодно – похитителя духов или трусиков, прокурора или профайлера. Я помогу тебе такого найти. – В голосе Ховарда сквозило отчаяние. – Но он-то тебе зачем?

– Своих профайлеров можешь оставить себе. Мне нужен практик, а не теоретик. – Глаза у Иви сверкали. – Чэн Чуньчинь идеален: он безжалостный и умный, запахи – его наваждение, и сейчас он на свободе. Ты меня понимаешь? Ховард, я…

– Он опасен. – Ховард подался вперед. – Шесть девушек, изнасилованных и убитых. Об этом ты не забыла?

Он сделал паузу, словно давая ей возможность высказаться, но потом передумал.

– Он психопат. Знаешь, что он сказал полиции? Что его кошка приказывала ему убивать. – Ховард снова сделал паузу, проверяя, усвоила ли она информацию, потом повторил еще раз: – Кошка, которую он держал, приказывала ему совершать убийства. Ты читала его медицинский отчет?.. Он тебе не по зубам.

– Я знаю про кошку, – Иви говорила мягко, стараясь его переубедить. – Читала его дело.

– Читала, правда? Да что ты! – Ховард хлопнул папкой по столу. – Ну так перечитай-ка еще раз. – С ноября девяносто пятого года Чэн Чуньчинь начал похищать девушек в возрасте от четырнадцати до восемнадцати лет. Он связывал их по рукам и ногам, брызгал духами на их шеи, запястья, груди и половые органы, а потом насиловал. Он душил их, избивал, а потом закалывал ножом. Вводил инородные предметы – трубы, бейсбольные биты, щипцы для волос и тому подобное, – им во влагалища вплоть до брюшной полости.

– Тебе не обязательно…

– Обязательно! – Чем дальше Ховард читал, тем сильней злился. – Тринадцатого мая девяносто седьмого года он явился в полицейский участок Чжонсянь и сдался, признавшись в шести убийствах. Сказал, что брызгал на них любимыми духами своей первой девушки, «Ред Дор» от Элизабет Арден. Девушка порвала с ним после трех лет отношений. Это стало для него тяжелым ударом, спровоцировало зрительные и слуховые галлюцинации. На апелляционном слушании он придумывал массу оправданий, чтобы ему скостили срок. Кошка велела ему это делать. Демоны нашептывали на ухо. Ему казалось, что он занимается сексом с бывшей. После каждого преступления его терзали муки совести. Поэтому смертный приговор ему заменили на пожизненное заключение без права на УДО, затем двадцать лет в тюрьме без УДО, а позже восемнадцать. Дальше, в две тысячи седьмом, на двадцатую годовщину отмены военного положения[24], приговоры по тяжким преступлениям сократили наполовину…

– И получилось, что он отсидел гораздо меньше. В две тысячи седьмом его выпустили. – Иви боялась посмотреть Ховарду в глаза. – Я понимаю, как ты обеспокоен. Но я не ребенок. И знаю, во что ввязываюсь.

– Психопат! Ты сможешь противостоять психопату?! – Ховард был чуть ли не в истерике. – Или воплощению дьявола?! Ты проходила курс психологии и криминологии, чтобы встретиться лицом к лицу с самым отчаянным и безумным серийным убийцей в истории Тайваня?!

Иви проигнорировала его насмешку.

– Посмотри на его дело. Полиция пристально следила за ним все это время, уже больше десяти лет, и он ни разу не сорвался. Даже штрафов за превышение скорости не получал.

– А откуда ты знаешь, что он ездит на машине? Или каков процент рецидивистов среди таких, как он? Если б полиция и вообще правоохранительная система на Тайване были хоть на что-то способны, он не изнасиловал и не убил бы шестерых девушек – для начала.

– Адвокату не годится так размышлять.

– Иви! – Ховард помрачнел. – Я не шучу. Чэн Чуньчиня так и не смогли поймать. За шесть убийств он лишь дважды засветился на камерах наружного наблюдения, и только в виде силуэта в маске. Если б он не сдался сам, личность убийцы так и осталась бы неустановленной.

– В этом-то и дело! Чэн Чуньчинь – умный, психически нестабильный, с обостренным обонянием, и он – серийный убийца. Полиция, прокурор и судья ели у него с руки. Именно такого человека я и ищу.

– Полиция, прокурор и судья… – протянул Ховард, качая головой. – Иви! Он тебе не по зубам.

– Даже если так, глупо просто сидеть на месте и ждать. С его помощью я сумею копнуть глубже, – ответила Иви, подчеркивая каждый слог. – Если ты так его боишься, почему помог мне его найти, а?

– Не помогал бы, знай я, что у тебя на уме.

– О Чэн Чуньчине можешь не беспокоиться. Совсем рядом бродит другой убийца, он на свободе, и полиция не представляет, как его отыскать. Кто знает, где он скрывается? Кто знает, каким будет его следующий шаг? – Глаза Иви горели решимостью. – Чэн Чуньчинь может помочь мне найти ответы.

– Почему ты так уверена?

– Не уверена. Просто полагаюсь на свою интуицию.

– Это слишком рискованно. Я не позволю тебе подставляться.

– Да прекрати ты, Ховард! Посмотри на меня. – Иви раскинула руки и беспомощно потрясла головой. – Я и так в опасности.

Ховард посмотрел на нее недоверчиво и состроил гримасу.

– Мы найдем другой способ. В моей компании работают лучшие криминальные юристы в стране, которые…

– Я знаю, что он живет в Бангка. – Иви заглянула Ховарду в глаза и мягко взяла его за руку. – Все, что мне нужно, – номер его телефона.

Ховард тяжело опустился на стул. Скрипнул зубами.

– Пожалуйста, помоги мне его найти.

3

За трое суток до этого Ховард примчался по адресу, который назвал ему по телефону босс Иви.

Крыша, превращавшая голубой пикап, еще один автомобиль компании, в фургон, была снята. Иви с Твигом сидели в кузове; босс стоял рядом и курил сигарету.

Ховард осторожно забрался к ним и присел напротив Иви. Рядом с ней лежал огромный мешок, полный осколков стекла. В воздухе витал густой аромат духов. У Ховарда закружилась голова. Иви выглядела спокойной. Держа несколько осколков в руке, она сидела, подтянув колени к груди. Не плакала, не билась в истерике, не кричала. Просто медленно и подробно описывала свою находку.

До сего момента этот запах попадался ей три раза: на занавесках Джиджи Чан, в комнате парня-санитара и на одежде Ханса.

При упоминании о Хансе Ховард поежился.

За три года Иви ни разу не произносила его имя. Как и никто другой – словно опасаясь нарушить хрупкий баланс. Теперь она назвала его вслух, но таким тоном, словно говорила о незнакомце, о какой-нибудь еде, о воспоминании про давнишние события.

Иви замолчала, погрузившись в собственный мир. Босс продолжал затягиваться сигаретой, Твиг откашливался, по дороге проезжали автобусы, создавая фоновый шум. Иви держалась спокойнее, чем следовало ожидать при подобных обстоятельствах, но от этого казалось, что вокруг нее образовался вакуум. У Ховарда по телу бежали мурашки.

Казалось, какой-то узел постепенно развязывается. И только вопрос времени, когда это произойдет.

Под ровной поверхностью моря зарождалась волна. Ховард боялся, что в любой момент она унесет с собой Иви, а он не сможет ее остановить.

Ему хотелось взять ее за руку, но он подождал, пока она сама проявит инициативу. Иви разорвала ледяной воздух, протянув ему осколок стекла. Ховард понюхал его. Единственной нотой, которую он уловил, была роза. Его обоняние не было особенно острым, и парфюмерную науку он не изучал.

Нескольких часов хватило, чтобы разложить аромат на составляющие. На занавесках у Джиджи Чан Иви уловила только розу, кедр, сандаловое дерево, мускус и ваниль, но теперь поняла, что элементов в нем куда больше. Духи оказались гораздо более объемными, многослойными, тяжелыми, зрелыми и дерзкими, чем она предполагала.

«Мадам Роша». Ховард прочитал название бренда, сложив между собой остальные осколки флакона.

Твиг открыл свой блокнот и робко поднял руку, словно первоклассник, спрашивающий учителя, можно ли ему в туалет. Выйдя из транса, Иви обернулась к нему и кивнула.

– Я кое-что проверил, – сказал Твиг. – Духи из люксового сегмента, не «Элизабет Арден», если вы меня понимаете. У нас в стране они не продаются ни в одном магазине. Я сумел найти единственного закупщика, который ими занимается. Это старый аромат со своей нишевой аудиторией. Его описывают как зрелый, спокойный и аристократический. Идеальный парфюм для жены дипломата.

Его блокнот был густо исчеркан пометками. Очевидно, не только Иви хорошо проделала домашнюю работу.

– «Мадам Роша» – не те духи, которыми будет пользоваться молоденькая девушка.

– Ты сказала, что след духов оставил человек, убивший Джиджи Чан и что тот же запах был в комнате санитара и на одежде Ханса? – переспросил Ховард.

– Ага.

Всем без слов было ясно, что это могло означать.

– Твиг, запиши это для меня, – сказал Ховард. – Джиджи Чан, девятнадцать лет, студентка выпускного курса, факультет изобразительных искусств ГУИТ, задушена и расчленена в арендованной квартире в пригороде Чжунхэ во вторник, пятого ноября, около девяти часов вечера.

Он поднял глаза на босса, и тот неловко кивнул.

– Как звали санитара?

– Уэйн Чэн, – ответил Твиг.

– Дата смерти?

– Второго ноября. – Босс затушил сигарету и вытащил пачку из кармана. – Мы приехали туда пару дней спустя… Черт, до сих пор помню ту квартиру, в Ваньлуне. Совсем недалеко от офиса.

– Возраст?

Твиг полистал блокнот.

– Семнадцать лет.

– Ладно. Значит, второго ноября Уэйн Чэн, семнадцатилетний студент второго курса факультета медицинского дела из колледжа здравоохранения имени кардинала Тяня[25], совершил самоубийство, перерезав себе вены, в съемной квартире в районе Ваньлун. Потерял много крови. На Тайване вскрыть себе вены на руках или на шее считается достаточно редкой формой суицида, но поскольку очевидной причиной смерти являлась кровопотеря, семья не затребовала вскрытия, а дело закрыли. И наконец, у нас остается…

– Ханс. – Ховард сделал паузу, глядя на Иви и пытаясь понять ее реакцию. Она сидела напряженная и в то же время равнодушная. – Ханс был восемнадцатилетним выпускником школы и готовился пересдавать вступительные экзамены в университет, когда умер у себя дома в Туфене, Мяоли, в четырнадцать сорок семь двадцатого июля две тысячи шестнадцатого года. Мать нашла его в восемнадцать тринадцать и позвонила в полицию. Было определено самоубийство путем отравления угарным газом. В отсутствие дополнительной информации связи между этими инцидентами пока не прослеживается. За исключением возраста – моложе двадцати лет, – все скончались в разное время в разных местах и принадлежали к разным социальным слоям. Умерли тоже по-разному. Единственное, что их связывает, – запах духов.

– Никто в нашей семье не пользуется «Мадам Роша», – перебила его Иви, ее голос был чуть хриплым. – Любовница отца тоже. Запах оставил убийца, я уверена. И сделал это специально. Я не знаю, чего он от меня хочет. Сделать козлом отпущения, втянуть в какую-то свою игру… Понятия не имею. Но он является связующим звеном между Джиджи Чан, Уэйном Чэном и… Хансом Яном. Они связаны через него. Этот запах – его визитная карточка, и он собирается прийти за мной. – К моменту, когда Иви закончила фразу, она едва дышала. Слова, будучи произнесенными, обрели внезапно весомость и убедительность.

Но какой следующий шаг предпринять? Босс предложил передать собранную информацию в полицию, протянуть, так сказать, оливковую ветвь мира и постараться убедить их в невиновности Иви. Она была готова согласиться, но Ховард заметил, что у них нет ничего конкретного, чтобы сообщить копам.

– Признаю, что мы кое-что накопали. Но полиция закрыла все три дела, а мы предлагаем нечто, кажущееся на первый взгляд необоснованными домыслами. Нет никаких доказательств по Хансу и Уэйну Чэну, а единственное доказательство по Джиджи Чан – запах на занавеске, который можешь унюхать только ты. Даже если судмедэксперты смогут его извлечь, полиция не примет это как улику. Наконец, если духи действительно присутствуют, почему они не могут принадлежать троим…

– Невозможно!

– Понимаю, это маловероятно. Но не могли ли ими пользоваться их родственники, знакомые или преподаватели? Да хоть воспитательница в детском саду!

Иви стояла на своем: «Мадам Роша» – не тот парфюм, которым душится молодежь. Они роскошные, крепкие, насыщенные. С другой стороны, ими правда могли пользоваться взрослые из окружения жертв. И не обязательно серийный убийца. Может, она поспешила с выводами?

Что касалось Ханса, хотела Иви признать это или нет, но она слишком глубоко увязла и варилась в его смерти чересчур долго.

– Никто не может с уверенностью сказать, что смерть Джиджи Чан не связана с двумя другими эпизодами. Но пока что это кажется натяжкой, – продолжал Ховард. – И наши руки связаны даже в отношении той единственной улики, что у нас есть. Ты не можешь заявить полиции, что без разрешения ходила в ту квартиру. Забрать улику с места преступления – это не шутки. Против тебя могут выдвинуть обвинение.

Полицейские продолжали пристально следить за деятельностью «Следующей остановки», так что босс не мог воспользоваться своими инсайдерскими источниками. Иви не могла ничего поделать. Они оказались там же, где начинали. У них имелись лишь имена и контактная информация родственников Джиджи Чан, ее однокурсников и профессоров.

«Хотя бы это мы можем использовать».

– Надо начать с Джиджи, – воскликнула Иви. – Сделайте это от имени «Следующей остановки». Придумайте какую угодно причину. Может, надо вернуть какие-то ее вещи, или, скажем, вы хотите выразить соболезнования… Обсудить церемонию на сотый день с момента смерти. Есть миллион способов прощупать ее семью, не связываясь с полицией. Изучим всех ее друзей, ее преподавателей, коллег по итальянскому ресторану, всех, с кем она была знакома. – Иви поморгала, обдумывая порядок действий. – С убийства прошло больше месяца. Если мы сейчас не возьмемся за дело, след совсем остынет.

Чем горячей она говорила, тем громче звонил тревожный колокол у Ховарда в голове. Он знал, что Иви только начинает. Ее план быстро обретет форму, обрастет твердой оболочкой и покроется шипами. Если не остановить ее прямо сейчас, потом будет поздно.

– Джиджи Чан – не единственный вариант. – Ховард сделала паузу и многозначительно поглядел на нее. Иви нахмурилась. – Есть и другой.

Она огляделась по сторонам; атмосфера вокруг нее стала грозовой. Босс с Твигом, хоть и не сразу, но тоже это почувствовали. Никто не осмеливался произнести ни слова. Босс уставился в одну точку и пожевал губами; Твиг закопался в своем блокноте, делая вид, что что-то ищет.

– Ты тоже это знаешь, – продолжил Ховард решительно. – Джиджи Чан может оказаться очередным тупиком.

Иви сжала челюсти, тяжело дыша. Не то чтобы она не понимала, но прямолинейность Ховарда вывела ее из себя. Комок с привкусом желчи встал у нее в горле. Ховард говорил негромко, но твердо:

– Тебе надо подумать о последствиях. Ты пошла на серьезный риск, когда унесла с собой занавеску. Босс пойдет на еще больший риск, если станет тебе помогать. Чем больше ты сосредоточиваешься на Джиджи Чан, тем опаснее становится ситуация для всех ее участников и тем сильней ты отдаляешься от истины. – Ему хотелось максимально сократить риски. Пусть лучше Иви сидит дома и думает головой. С этой целью Ховард напомнил ей, что когда детектив заходит в тупик, то начинает искать похожие случаи, чтобы выбраться из него.

О таком варианте Иви не задумывалась. Она понимала, к чему клонит Ховард. Возможно, так они наткнутся на новые версии. Возможно, это хороший выход с учетом нестабильности ситуации. Она подняла голову, выхватила у Твига его блокнот, вырвала страницу и написала ключевые слова, чтобы Ховард ввел их в поиск в базе данных: «серийные убийства», «запах», «духи», «убийца», «тинейджер», «суицид»…

– Сделаю все, что в моих силах. – Он сунул листок в карман пиджака.

Иви вздохнула и закусила нижнюю губу. Нельзя действовать поспешно. Надо соблюдать осторожность. Она все понимала. Вот только ей это совсем не нравилось. Босс не собирался вмешиваться и только курил одну сигарету за другой, отчего пришел в совсем уж мрачное расположение духа. Наконец он смял пачку в руке и бросил ее в отверстие канализационного колодца. Поднял голову и увидел мошкару, вьющуюся в свете уличного фонаря.

Босс выпустил изо рта струйку пара. На улице заметно похолодало.

4

Ховард быстро добыл из базы данных информацию: там были серийные убийцы, похитители духов, любители понюхать нижнее белье, извращенцы, фетишисты и серийные насильники. Иви перебирала бумаги в папке, полученной от него, и одновременно проводила собственное исследование – в интернете и в библиотеке, где хранились газеты и журналы на микропленке.

Притихнув, она целыми днями копалась в горах документов на полу у себя в гостиной. Ховард был рад, но в то же время чувствовал подспудную тревогу. Такое спокойствие не могло продолжаться долго, к тому же Иви усваивала информацию гораздо быстрее, чем он рассчитывал.

Вскоре в старой газете из библиотеки ее внимание привлекло одно имя.

Чэн Чуньчинь.

Серийный убийца, действовавший на севере Тайваня с 1995 года. Пресса окрестила его Парфюмером, а Иви – Тройным Ч. Убийства он совершал с такой жестокостью, что его историю для прессы цензурировали, чтобы не спровоцировать появление подражателей.

Он отвечал всем критериям Иви: серийный убийца, брызгавший духами на девушек, которых насиловал. Настоящий маньяк – идеальный наставник в деле изучения криминального разума.

Чэн Чуньчинь был даже лучше, чем она себе представляла.

Заливаясь слезами счастья, Иви бросилась к Ховарду в объятия. Она бросилась бы в объятия Чэн Чуньчиня и даже расцеловала его, будь у нее такая возможность.

– Помоги мне его найти, – сказала она. – Я и так в опасности.

Иви говорила о нем как о «стопроцентном попадании».

Способ разыскать его у Ховарда действительно имелся. В его кругу каждый был чем-нибудь обязан другому. Он мог задать коллегам пару-тройку наводящих вопросов, за кофе или за ужином. Но от одной мысли об Иви в компании психопата ему становилось трудно дышать.

Прислонившись спиной к стене, уперев руки в бока, он смотрел на Иви, сидевшую с ногами в кресле и раскачивавшуюся туда-сюда. Глаза закрыты, в одной руке карандаш…

Ховард почувствовал себя еще более бессильным, чем обычно.

В спальне и гостиной Иви царил хаос. Стены были покрыты вырезками с подписями цветными фломастерами. На полу валялись разрозненные документы и книги; вся квартира превратилась в сплошную полосу препятствий. Возможно, ее внешняя собранность была обманчивой и состояние жилища отражало состояние ее ума.

Ховард не мог вытерпеть такого беспорядка и пытался прибирать, но в безумии Иви явно была своя упорядоченность. Она знала, где находится каждый из клочков, каждая фотография, каждый листок с записями. Это была ее неприступная крепость, и Ховард находился снаружи.

Он тяжело вздохнул.

…К его вящему изумлению, Чэн Чуньчинь сразу же согласился.

– Прекрасно! В любое время. Приводи друзей, одного или двух.

Иви так и видела, как он прижимает телефонную трубку к уху плечом. Она слышала, как он пьет, встает на ноги, проходит по комнате, как шелестит его одежда. Его голос был чистым, четким и членораздельным. И правда «Три Ч».

5

Они встретились в забегаловке рядом с его домом в Бангка.

Иви удалось убедить Ховарда отпустить ее одну, согласившись скачать на телефон программу слежения и прицепить на брелок с ключами диктофон, замаскированный под флешку. Он должен был звонить ей каждые два часа, чтобы убедиться, что она в безопасности. Они даже согласовали несколько секретных знаков.

– Ты знаешь, что я сделаю, если ты не возьмешь трубку, так ведь? – спросил Ховард, пронзив ее убийственным взглядом. – Нагряну туда со спецотрядом полиции.

Чтобы избавиться от характерных примет, Иви сняла серьги и оделась с головы до ног в черное: черная повязка на голову, черная куртка, черные брюки и черные кеды. Припарковала мотоцикл в миле от места встречи и по пути следила за тем, чтобы не попадаться в поле зрения камер наблюдения.

По дороге Иви обдумывала свой первый ход. Следует ли перейти сразу к делу и попытаться убедить его помочь, или лучше прощупать его, задавая вопросы вроде: «Они вам когда-нибудь снятся? Почему именно они?» «Вы когда-нибудь сожалели о том, что сделали?» Или: «Почему все-таки вы убивали этих девушек?»

Долгое время она стояла на другой стороне улицы от ресторана, пытаясь успокоиться. Несколько раз зажигался зеленый свет, толпа, скопившаяся на перекрестке, начинала двигаться. Иви старалась дышать глубже. Тройной Че не из тех людей, с которыми встречаешься в повседневной жизни. Он – высокоорганизованный психопат, мастер манипулирования. Его так просто не провести.

Она собралась с мыслями и вошла в ресторан. Там было лишь несколько круглых железных столиков и стульев; на стойке дымились котлы со сладким супом. Самая обычная забегаловка.

Чэн Чуньчинь уже сидел внутри. Он был довольно высоким для тайваньца его поколения – около 170 сантиметров роста, более худой, чем она, с паучьими пальцами и большими ладонями. Он выглядел старше, чем на фотографии, которую Иви взяла с собой, чтобы сразу его узнать, с печеночными пятнами на щеках и гусиными лапками в уголках глаз. Кожа у него была грубая. Он был одет в белую рубашку, из ворота которой выглядывала толстая золотая цепь; черные шерстяные брюки и шлепанцы с белой подошвой и голубыми перемычками. Волосы покрашены в черный и зачесаны назад с помощью специальной пенки или геля. С виду он напоминал гангстера из прошлого.

Чэн Чуньчинь сидел, положив ногу на ногу, перед миской дымящегося супа. Иви подошла и, не говоря ни слова, села напротив.

– Суп из красной фасоли просто дивный. – Он не поднял на нее глаз, просто зачерпнул очередную ложку, поднес ко рту и проглотил. – Сладкий! Рекомендую взять то же самое: танъюани[26] с красной фасолью и кунжутной пастой. – Приподнял миску и допил остатки супа. – Все, как мне нравится. Вкуснятина! Чем слаще, тем лучше. То, что доктор прописал. Я и на ужин его поем, если хочешь знать. Идеальная еда. Никогда не надоедает. Мог бы только им и питаться. – Восхищаясь супом, Чэн Чуньчинь причмокивал губами и слизывал остатки красноватой, похожей на кровь массы из уголков рта. – Там еще лотос, арахис и сорго. Можно смешивать в разных пропорциях. Сорго нужно обязательно.

Иви хранила молчание. Наконец он поднял на нее глаза – глубоко посаженные, испытующие. Иви усилием воли заставила себя сосредоточиться. Она не могла уступить ему главенствующую роль.

– Не сиди просто так, это невежливо. Закажи что-нибудь. Не беспокойся, я угощаю. Все, что ты хочешь.

Иви холодно посмотрела ему в лицо. Чэн Чуньчинь улыбнулся, поднял руку, повернул голову.

– Позволь мне. Эй, А-Ха, еще две порции супа из красной фасоли. Обе с кунжутной пастой. И еще миску горошка.

А-Ха вытерла костлявые пальцы о грязный фартук и что-то пробурчала в ответ.

Иви заметила, какая крепкая у Чэна шея – по контрасту с общей худобой.

– Мама дорогая, это великолепно! Тебе понравится.

А-Ха уже шла к ним, пошатываясь под весом двух мисок с супом. Ее большие пальцы касались жидкости в мисках, но она умудрилась поставить суп на стол, не пролив, – только на краях остались бурые потеки.

Тройной Че снова почмокал губами и поблагодарил старуху. Пододвинул одну из мисок Иви:

– Ешь, пока горячий. Давай, попробуй.

Сверху плавали три блестящих танъюаня.

– Почему вы согласились встретиться со мной?

Это были первые произнесенные ею слова. Не отрывая взгляда от миски, Чэн Чуньчинь ответил вопросом на вопрос:

– Почему нет?

Слова ударили ей в барабанные перепонки, и сразу в голове воцарилась тишина. Он не стал дожидаться ее ответа, просто продолжил есть. Время от времени кивал сам себе и мычал от удовольствия.

Вошел какой-то старик: он попросил тарелку соленых танъюаней со слоеным пирожком. Пирожок был таким воздушным, что внутри оставалось пустое пространство.

Тройной Че раздраженно глянул на старика.

– Кто просит соленое в кафе со сладким супом? А-Ха наверняка разозлится на него.

– Не все любят сладкое.

Чэн Чуньчинь вздернул голову и посмотрел Иви в глаза. Потом громко расхохотался.

– О нет, ты-то любишь, просто не хочешь это признавать.

– Вы меня не знаете.

– Конечно, я тебя знаю. – Он усмехнулся. – Это ты не знаешь меня, детка.

Иви пожала плечами. Она так и не притронулась ни к супу, ни к столу. Не могла заставить себя.

– Напрасно. – Чэн Чуньчинь кивнул в сторону ее миски, словно жалел Иви. – Никогда не узнаешь, нравится тебе или нет, пока не попробуешь.

– Вот как вы поняли, что вам нравится брызгать на женщин духами?

Чэн Чуньчинь перестал жевать и улыбнулся. Вид у него был серьезный и заинтересованный.

– По телефону ты была приятнее, – медленно произнес он.

– Я скучная. Что по телефону, что в жизни.

– Нет-нет, – возразил Тройной Че, аккуратно откладывая ложку и оглядывая ее с ног до головы. – Ты – редкая пташка.

– Спасибо за комплимент, – холодно ответила Иви.

Старик поперхнулся, закашлялся и сплюнул на пол. Чэн Чуньчинь посмотрел на него хмуро и злобно.

– Куда ни пойди, везде тараканы, – пробормотал он себе под нос, обращаясь то ли к собеседнице, то ли к самому себе. – Что тебе надо?

– Я кое-кого ищу.

– О? – Он пристально поглядел на нее. Потом поднял подбородок, наклонил голову вправо, откинулся на спинку стула и снисходительно ухмыльнулся.

– Мне надо составить профиль одного человека и понять ваш мир в целом.

– Чей это ваш мир? – возмутился Чэн Чуньчинь. – Это мой мир, детка. И ничей больше.

– Как угодно.

Они были словно дикие животные, обходящие друг друга кругами. С раздутыми ноздрями, они изучали друг друга осторожно, но решительно, выискивали брешь, ждали шанса атаковать.

– С какой стати мне тебе помогать? На это нет никаких причин.

– Нет. – Иви повторила его движение: задрала подбородок и слегка наклонила голову набок, буравя собеседника ледяным взглядом. – Но вы поможете.

6

Она уже бывала в Бангка раньше. Давным-давно. Вместе с Хансом.

Они приехали просить помощи у Вэньчана, святого покровителя сдающих экзамены. Ханс сел на утренний пассажирский автобус из Мяоли и оставил свои вещи у Иви в квартире. Иви затащила его на кухню, где подготовила целую сумку подношений. Едва не подпрыгивая на месте от восторга, разложила их на кухонном столе и стала по одному демонстрировать брату.

– Это колобки из липкого риса со свининой. Я заказала их у одной женщины по имени Бабушка Линь. Без яиц, я ее специально предупредила. После подношения принесем их домой и приготовим на пару́, будет очень вкусно. Но я боялась, что Ему будет сложно их есть, да и вообще от риса с маслом бывают газы, поэтому припасла еще кое-что.

Иви указывала на дары по очереди и называла их: чай для пищеварения, рулет с миндалем, гнездышки из лапши. Последней, с загадочным видом, она достала из холодильника самодельную картонную коробочку и осторожно открыла ее. Внутри лежал пирог, посыпанный сахарной крошкой. Крошка немного подгорела и была насыпана неравномерно. Ягодный джем по бокам пирога испачкал внутренность коробки.

– Вот так! – Иви нахмурилась, глядя на пирог, потом подчистила джем указательным пальцем и облизала его. – Сделаем вид, что ты ничего не заметил. Домашний пирог с творожным сыром и джемом. Оцени мои благие намерения! Я сама его испекла. – Она лучилась улыбкой, словно ребенок, дожидаясь восхищения. Ханс ничего не говорил, просто глядел на пирог. – Я ходила на кулинарный урок, ну, ты знаешь. Чуть не свела преподавателя с ума. Все уже закончили и разошлись, а я застряла на половине.

Она громко рассмеялась, но Ханс продолжал стоять молча. Потом медленно шагнул к сестре и обнял ее. Иви была изумлена. Не видя его глаз, она похлопала брата по спине. Он спрятал лицо между ее шеей и плечом. И уткнулся в нее изо всех сил.

После полудня они отправились в Бангка: Ханс тащил пакет с подношениями, а Иви – свой чизкейк. Другой рукой она вела за собой Ханса.

Купив благовоний у входа в храм, Иви мысленно пробежалась по списку – ничего ли они не забыли. Уже собираясь переступить через порог, она выдернула руку у брата, словно от внезапного шока.

– Чуть не забыла! Подожди!

Она едва не сбила с ног женщину, выносившую из храма две молитвенных подставки в форме полумесяцев.

– Простите, – извинилась Иви с улыбкой. Она улыбалась всю дорогу до стены вокруг храма Люнсянь, где торговали овощами. Там купила у старухи пучок порея.

Ханс дожидался ее, стоя на солнце. Вдвоем они вошли через ворота в виде дракона, возложили подношения на алтарь и зажгли благовонные палочки.

«Сделай так, чтобы Ханс уехал из Мяоли! Подойдет любой колледж в Тайбэе! Я сделаю все, что попросишь».

Иви очень надеялась, что Вэньчан услышит ее молитву.

Люди входили и выходили со своими подношениями, зажигали благовония, читали молитвы, сложив ладони лодочкой, но доходили ли их молитвы до неба? Если боги слышат, почему в мире столько страдания? А если нет, то какой смысл молиться?

Она сказала Хансу назвать его имя, дату рождения и адрес. Он не кивнул в ответ, просто продолжил молитву. Целый год он готовился к повторному экзамену в медицинскую школу. Они вышли через ворота в виде тигра. Иви купила миску темпуры по-тайваньски и омлет с устрицами. Вдвоем они прошли через ночной рынок, купили кулек жареных шариков из батата и вернулись домой на ее мотоцикле.

Ховард проходил обязательную военную службу, так что Иви истомилась в одиночестве. Наконец-то ей было с кем поговорить. Она болтала без умолку, рассказывала забавные истории про других девушек, тоже ожидавших своих парней из армии, о своей работе – особенно о том, как она по запаху отыскивает недомытые места в разных укромных уголках и трещинах, которые другие клинеры пропускают, о том, как совершенствуется в распознавании ароматов, о том, какой занозой в заднице может быть Ширли. Ханс уже собирался ложиться спать на полу возле ее кровати. Иви смотрела, как он надевает наволочку на подушку.

– Переезжай ко мне, – сказала она. – До экзамена еще три месяца. Приезжай в Тайбэй и готовься здесь. Устрой себе финальный спринт. Ховарда нет, и я ужасно скучаю.

Ханс не ответил, а Иви не стала настаивать. Она знала, что брат единственный, кто занимается работой по дому, и что он не может оставить мать одну. Ханс переживал за нее, переживал за свою старшую сестру и за отсутствующего отца. Так переживал за других, что на себя времени не оставалось.

Что, если тот день все решил? Да, дело было именно в том дне. Если б она задала ему больше вопросов, если б обратила внимание, какой он тихий, если б заметила шрамы, которые он прятал под манжетами рубашки, если б проявила больше заботы и сочувствия, может, Ханс не уехал бы? И сейчас был бы рядом с ней?

Как много «если»! Иви возненавидела этот мир, потому что стоило ей обвинить его в своих несчастьях, как на нее наваливалось чувство вины. Чувство, что это она – убийца.

7

Иви не рассчитывала снова оказаться в Бангка, тем более при таких обстоятельствах.

– Почему ты пришла одна? Почему тот настырный тип по телефону не явился с тобой? Как ты меня нашла? Ты же не водишь дружбу с полицейскими, а? У них на меня ничего нет, я абсолютно чист. Так чем все-таки ты занимаешься? По телефону ты что-то говорила, но я уже забыл.

– Ты много болтаешь. – Иви покачала головой, ее взгляд был дерзким и отстраненным. – Надо ответить на вопрос, чтобы задать свой.

Чэн Чуньчинь снова рассмеялся. Ее пассивная агрессия пришлась ему по вкусу. Он был из тех, кто тушит огонь огнем.

– Ладненько. – Чэн Чуньчинь отложил ложку и мелодраматически всплеснул руками, словно привередливый пожилой джентльмен. – Твоя очередь.

Иви объяснила ему ситуацию, кое-где ее пригладив, кое-что утаив и избежав любых упоминаний о Хансе.

Рассказывая, она внимательно наблюдала за реакцией Чэн Чуньчиня. Тот сидел расслабившись, облизывал губы, разминал шею, постукивал по краю пустой миски металлической ложкой. Но глаза у него блестели, а брови время от времени взлетали вверх. Чэн Чуньчинь поглядывал куда-то в угол, словно сосредоточиваясь или что-то вспоминая. Он оказался хорошим слушателем и ни разу ее не перебил. Иви не хотелось говорить о работе, но все-таки пришлось рассказать, максимально деликатно, равно как и про обоняние – «временами слабое, временами наоборот», – и про историю с «Мадам Роша».

Под конец Чэн Чуньчинь даже перестал стучать ложкой по миске, забыв скрывать свой интерес. Его глаза блестели, а слова так и потекли изо рта, стоило его открыть, как будто он готовился к ответу все время, что она говорила. Он перешел к настоящему допросу, не притворяясь, будто беседует с ней.

Иви отвечала как можно мягче, избегая обострения. Чэн Чуньчинь был в восторге, словно наткнулся на удивительное сокровище, которым очень хотел завладеть. Он оказался на редкость наблюдательным, и его вопросы были куда откровенней, чем у детектива. Иви невольно восхищалась им.

– Как ты его называешь? – спросил Чэн Чуньчинь.

– Что?

– Ты должна дать этому парню имя. – Он ткнул пальцем себе в ухо. – Ты все время говоришь «он», или «убийца», или что-нибудь в таком роде, но это звучит грубо. Тебе кажется, что он где-то далеко или что он отличается от тебя, но это не так.

Иви вспомнила о «расчеловечивании преступников» – разделе из учебника по криминальной антропологии, который читала в колледже. Это означает отказывать в статусе человека тому, кто в действительности ничем не отличается от тебя. Он может быть твоим соседом, одноклассником, преподавателем, сторожем по соседству. Может иметь постоянную работу и прекрасную семью. У него могут быть свои заботы, предпочтения, интересы, сильные и слабые стороны. Он такой же, как ты.

Ладно, она попробует воспринимать самого Чэн Чуньчиня как человека, хоть не понимает его и не одобряет. В каком-то смысле он прав. Называть жестокого убийцу «дьяволом» или «чудовищем» сродни морализаторскому тщеславию. Возможно, люди поступают так из страха перед собственной темной стороной, имеющейся у каждого.

Для того чтобы тень обрела форму, надо дать ей имя. Позволить ей укорениться в родной почве, очертить ее контуры.

– Гренуй[27], – негромко выдохнула Иви. Удивительно – как только это слово вылетело у нее изо рта, его лицо появилось перед ее мысленным взором: с глазами, носом и ртом, с узнаваемым выражением. Сколько раз она пыталась представить его себе! С именем он перестал быть неуловимой тенью или миражом.

– Как-как?

– Гренуй.

– Имечко странноватое. – Чэн Чуньчинь подозрительно покосился на нее, но больше ничего спрашивать не стал. – Ну, если ты так его себе представляешь… Ты все говоришь и говоришь, но единственное, что имеет значение, это запах, на той занавеске или на одежде, или где он там еще был. Запах, который смогла учуять только ты одна. – Он хмуро глянул в ее сторону. – А ты не принесла мне ни одного образца.

– Смысла не было. Запах давно испарился.

– А ты в курсе, что у меня лучший нос на Тайване? – спросил Чэн Чуньчинь.

Иви не ответила, лишь едва заметно усмехнулась, намекая на свое превосходство. Ее дух соперничества и любопытство были задеты. Она постаралась сделать вид, что не верит.

– Докажите.

Чэн Чуньчинь разразился громоподобным хохотом. Старик, сидевший рядом, повернулся к ним; вроде бы он выглядел растерянным, но на таком морщинистом лице выражения было толком не различить. А-Ха, смотревшая телевизор, опешила. Приложив ладонь к груди, она словно выплюнула:

– Вот же дьявол!

– Прошу прощения. – Чэн Чуньчинь потянулся за салфеткой, промокнул глаза и удовлетворенно осклабился. – Хочешь, чтобы я тебе доказал? Господи боже, да ты прямо как те копы. Много лет я этого не слышал… Я думал, ты достаточно хорошо меня знаешь, чтобы не задавать бесполезных вопросов. – Он жизнерадостно улыбался. Иви сидела с тем же недоверчивым лицом, выжидая. – Ладно, раз уж ты серьезно… – Чэн Чуньчинь, кажется, слегка удивился, но одновременно обрадовался. Прочистил горло и начал: – Тогда слушайте, юная леди…

Он потряс головой; улыбка так и порхала по его губам. Выпрямил спину; его ноздри дрогнули, мышцы носа пришли в движение.

Конечно, ему ничего не надо было доказывать; Иви с первого взгляда поняла, что они – птицы одного полета. Из тех, кто использует обоняние как зонд и как кинжал.

Тройной Че заговорил:

– Прежде чем прийти, ты приняла ванну, использовала кучу геля для душа и шампунь, лавандовый, дорогого бренда, полностью натуральный. Использовала так много, потому что не чувствуешь собственный запах или не хочешь пахнуть собой. – Он сделал упор на последних словах. – На обеих руках у тебя следы машинного масла, но едва уловимые. Еще запах копированной бумаги, знаешь, такой жженый, когда бумага сразу из пачки попадает в копир. Это не книга, а именно бумага, отдельные листы, все одинаковые и из одного и того же копира, чернила тоже одинаковые, поэтому ты либо побывала в копировальной мастерской, либо заставила потрудиться свой принтер.

Он искренне наслаждался собой, чувством собственного превосходства, удовольствием от вторжения в частную жизнь других людей.

– Погляди на подошвы своих ботинок, уж не поленись. И увидишь на них грязь. Она сильно пахнет и даже отвлекла меня, когда я доедал свой суп. Красная фасоль уже не была такой красной; она пахла дерьмом, если честно. – Чэн Чуньчинь сделал вид, что рыгает. – Вчера шел дождь, и ты, похоже, промахнулась мимо тротуара. На левом плече твоей куртки запах сигарет, «Семь звезд». Но ты не куришь, дыхание у тебя свежее. Чистишь зубы мятной пастой. Так кто же это? Твой отец? Или парень? Нет, будь это парень, ты бы вся пахла сигаретами. Ты говорила, что убираешь за трупами, и этот запах должен был остаться на тебе, сколько ни мойся. Обычный человек его не учуял бы, но я – да. От тебя не пахнет никакими чистящими средствами. Ты уже какое-то время не работаешь, верно?

Он сделал паузу, чтобы проследить за ее реакцией. Что это будет – шок? Удивление? Страх? Тройной Че явно мечтал увидеть панику, уловить ее потный аромат.

Но Иви по-прежнему была как ледышка.

Чэн Чуньчинь почесал в затылке, слегка раздраженный и сердитый. Иви продолжала смотреть ему в лицо, наслаждаясь его недовольством. Гнев может многое проявить в человеке, раскрыть его потенциал.

– И это всё? – спросила она.

Лицо Чэн Чуньчиня потемнело.

– Когда ты вошла сюда, от тебя пахло танъюанями. Ты заходила раньше, чтобы проверить это место? Или ждала снаружи? Вероятнее всего, последнее. Ты стояла и наблюдала, стараясь сохранять спокойствие. Ты не такая сильная, какой хочешь казаться. – Он ухмыльнулся. – Сидишь с непроницаемым лицом, больше молчишь, время от времени подбрасываешь мне вопрос-другой… Старый полицейский трюк. Надеешься, что я проболтаюсь о чем-нибудь, да? Пытаешься выглядеть невозмутимой, но мы оба знаем, что это притворство. Ты используешь лимонное мыло для рук и антисептик. У тебя очень чистые ногти. Из-за отсутствия обоняния ты с маниакальным упорством моешь руки каждый раз, когда прикасаешься к чему-нибудь. Но есть еще кое-что, кроме аносмии, в чем ты боишься признаться самой себе. Этим страхом пронизана вся твоя жизнь. Чего ты боишься?

Он пробовал спровоцировать ее. Иви сидела спокойная снаружи, но внутри у нее бушевала паника. Он оказался куда более проницательным, чем она предполагала.

– Будем считать, что тест вы прошли. Хоть и с оговорками.

– Да что ты! С оговорками, значит?

Чэн Чуньчиню не понравились ее слова. Его грудь заходила ходуном. Это был гнев – огонь, прожигающий до костей. Приниженный, недооцененный, ущемленный… Он не стал переворачивать стол, хвататься за кухонный нож или замахиваться на нее. Возможно, побоялся, а может, просто заинтересовался собеседницей. И поэтому постарался сдержаться. Он собирался играть и дальше, пока она поддерживает его игру. Ему хотелось узнать, к чему это приведет.

«Какие у него мотивы? К чему он стремится? – гадала Иви про себя. – Чтобы его принизил значимый человек?»

Ее мозг усиленно работал. В ближайшие дни ей придется вести себя максимально осторожно. Если играешь с огнем… Предупреждения Ховарда стремительно промелькнули в нее в голове.

Они смотрели друг на друга; каждый ждал, что другой заговорит первым. Иви боялась сделать опрометчивый шаг; Чэн Чуньчинь боролся с нахлынувшими эмоциями.

После долгой паузы, в которую они успели прослушать по телевизору А-Ха последнюю сплетню о кандидате в президенты, Чэн Чуньчинь открыл рот.

– Идем. – Он потянулся и встал на ноги. – Мне что-то захотелось фасолевых блинов.

Они вышли один за другим, Чэн Чуньчинь впереди.

Мимо КТВ – заведения с караоке, – до следующего переулка, мимо стариков, игравших в парке в шахматы, мимо залов с игровыми автоматами они дошли до блошиного рынка. Чэн Чуньчинь, похоже, устроил ей экскурсию по окрестностям. Иви пыталась сообразить, зачем ему это понадобилось. Он шел, казалось, без всякой цели, постоянно что-то болтая, нюхая все, что казалось ему привлекательным. Задавал ей кучу вопросов про состояние тел Джиджи Чан и Уэйна Чэна – когда их нашли и тому подобное. Иви тоже задавала ему вопросы. Они держались слегка агрессивно, оба были настороже. Соблюдали дистанцию и одновременно пытались побольше узнать друг о друге.

Иви привлекала к себе любопытные взгляды. Торговцы, складывавшие еду в пакеты и принимавшие деньги, исподтишка посматривали на нее. Старики просто таращились своими мертвенными, липкими, горящими глазами. У Иви бежали по спине мурашки. Она чувствовала себя не в своей тарелке – и это еще мягко говоря.

Чэн Чуньчинь придумывал одну историю за другой, чтобы объяснить ее присутствие людям. Сначала она была крестницей, прилетевшей из США его навестить, – приглашала эмигрировать, но он ведь прожил на Тайване всю жизнь, куда уж ему привыкать к новым условиям!

– Прекрасная у вас крестница!

– Благослови ее бог!

– Какая молодец!

Женщина средних лет достала из-под крышки блин из красной фасоли, и следом за ним из кастрюли вырвался густой пар. Она положила блин в бумажный кулек. Чэн Чуньчинь заказал еще один, для Иви.

Шахматистам в парке он сказал, что Иви – его приятельница, поведал, где они познакомились и как давно он ее знает. Тройной Че ораторствовал с пеной у рта, придумывал все новые и новые подробности, и старики с шахматами зачарованно ему кивали.

Иви не останавливала его, не выказывала никаких эмоций, просто молча стояла в сторонке. Очевидно, Чэн Чуньчинь любил внимание. Он убедительно говорил и быстро соображал, был изобретателен и остроумен. Изощренный лжец, он предавался своей обычной игре, наслаждаясь тем, как создает ей новую личность. Альтернативную жизнь.

Он вел Иви от прилавка к прилавку. Практически все на рынке в Бангка знали его и здоровались по имени, когда они проходили мимо.

– Привет! Старина Чэн!

Возможно, в их глазах он был просто добродушным болтливым чудаком-сладкоежкой. Может, некоторым он казался славным и щедрым, обаятельным и забавным. Кто, кроме нее, знал, что он – насильник и серийный убийца?

Чэн Чуньчинь постоянно что-то жевал; сейчас у него в одной руке был блин, а в другой – жемчужный чай с молоком[28].

– У меня отличный аппетит, – заметил он, широко улыбаясь.

К моменту когда они присели на скамью, Иви начала понимать, что больше не испытывает к нему ненависти.

– А та женщина, что продает фасолевые блины, сейчас не поднимет тревогу? – осторожно спросила она.

– Ту женщину только два года назад выпустили из тюрьмы. Она мошенница и специализируется на пенсионерах. Вытягивала из них последние сбережения. У нее уже три ходки. Помнишь того парня, А-Цзена, в прачечной? Одет почти как я. По виду никогда и не скажешь, что ему нравятся маленькие девочки, и чем младше, тем лучше. В последний раз его застукали в чайном домике с десятилетней, – сказал Чэн Чуньчинь, проводя большим пальцем той руки, в которой держал стакан с жемчужным чаем, у себя под подбородком. – Чуть не перерезал ей горло. Его успели оттащить, шуму было – ужас. Его посадили, кажется, на три года. А хозяин зала игровых автоматов, мимо которого мы проходили?.. Только не оглядывайся.

Она скованно кивнула.

– Выглядел таким скромником, правда? Вечно почесывал щеки, не осмеливался поднять глаза… А был знаменитым сутенером – в свое время. Ни перед чем не останавливался: побои, наркотики, угрозы… Все его боялись. В прошлом году у него нашли рак прямой кишки в последней стадии. Кто-то ему сказал, что это карма. Вот он и стал богобоязненным. Только и делает, что жжет благовония да молится Будде. Между прочим, в свое время заказывал мне картины.

– Картины?

– Поймешь, что я имею в виду, если заглянешь как-нибудь в гости. – Они так и сидели на скамейке; Чэн Чуньчинь набил рот жемчужинами из чая. – Теперь тебе ясно? Не суди книгу по обложке. Понимаешь, это как вонтоны – видишь только тесто, но суть в начинке. Если хочешь найти такого вот парня, не стоит полагаться на свои мозги или логику. Призови на помощь обоняние. Вынюхай его.

Иви вспомнила статью, которую недавно читала: там критиковали прессу, выставляющую серийных маньяков машинами для убийства. Истина в том, что убийцы не бродят по улицам с ножом или пистолетом, одетые, как клоуны. Они не похожи ни на Джокера, ни на Харли Квина. Убийца не обязательно вонючий бродяга с уродливой физиономией. Мы можем запросто пройти мимо, в то время как он тащит в сумке расчлененный труп. Не исключено, что он – или она – живут по соседству, сидят рядом с вами в аудитории, ходят по тем же улицам в таких же туфлях, ботинках или шлепанцах. «Они как психологическая черная дыра», – говорилось в статье.

– У тебя есть талант. – Чэн Чуньчинь сделал паузу, словно задумавшись, и привычно почесал в затылке. Он делал так всякий раз, когда испытывал неуверенность или тревогу. Поднял голову, собираясь еще что-то сказать. – Но требуется практика, чтобы развить эти способности. Сейчас она тебе особенно нужна. Понимаешь, о чем я? Надо перестать фантазировать про твоего господина Грена, или как ты там его называешь. Ты слишком напрягаешься. Расслабься. Тайвань – огромный стог сена. И ты надеешься, что найдешь в нем иголку, которую не может найти полиция? Серьезно? Ты хочешь поговорить про запахи, твое обоняние и разные тонкости, связанные с ними. Ради бога. Я возьму тебя к себе в ученицы, совершенно бесплатно. Но давай по порядку. Начни с добычи, – сказал он, прожевав жемчужину. – Ой, мамочка! Едва не подавился… Так вот, тебе надо пристальнее присмотреться к добыче. Или, если хочешь, к жертве. Чтобы узнать художника, посмотри на его творения.

8

Узнай свою добычу.

Чэн Чуньчиня так и не смогли поймать из-за широкой географии его преступлений. Маршруты Тройного Че веером расходились к югу от Тайбэя. Он оставил шесть трупов в шести разных местах – от парков и рынков до крестьянских полей, – в шести городах Тайваня. Разные юрисдикции в те времена почти не сотрудничали между собой, к тому же он делал паузы между убийствами и каждый раз выбирал другое время дня. Никто не заметил связи между преступлениями.

Иви распечатала фотографии шести девушек, которых он изнасиловал и убил. Она изучила их биографии – какие смогла найти.

«Почему ты?» – спрашивала она каждую.

Постепенно ей стало ясно, что они не оказались в неподходящее время в неподходящем месте. Чем глубже она копала, тем отчетливее, к своему ужасу, начинала понимать, что они были приговорены с момента своего рождения. Они родились, чтобы стать добычей.

И то, что хищник напал на них, не было совпадением.

Иви проигрывала каждое преступление у себя в мозгу с точки зрения жертвы. Как та сопротивлялась, как кричала. Когда ее повалили на траву, угрожая ножом, когда связали руки за спиной, когда в нее проник пенис или водопроводная труба – что она чувствовала, только отчаяние и боль? А может, момент окончательной ясности? На что он был похож – на сонный паралич? На ночной кошмар, в котором не можешь пошевелиться и от которого никогда не проснешься?

Теперь не только та «безумная» стена, но и все поверхности в ее квартире – от стола в спальне до дивана в гостиной – были покрыты следами смерти. Иви где-то слышала, что последний предмет, увиденный перед смертью, остается на сетчатке до того, как глаза помутнеют. Поэтому сделала коллаж из фотографий с безжизненными глазами жертв Чэн Чуньчиня. Казалось, они смотрят на нее. Иви заставляла себя заглядывать в эти глаза, представлять себя на их месте. По телу у нее бежал озноб. Она постоянно проверяла, заперта ли дверь, закрыты ли окна – и так раз за разом, словно под властью наваждения. Задергивала занавески. Носила с собой электрошокер. Ежилась и заворачивалась в одеяло, чтобы не трястись от холода, волнами набегавшего на нее.

Представляя себя на месте жертв, она испытывала настоящую боль. Иногда даже вскрикивала по ночам.

Чтобы понять, почему именно эти девушки попались в руки убийцы, Иви анализировала их общие черты, особенно физическую форму до и после смерти. Это был ее первый урок. Она училась изо всех сил.

Убийца и жертва, хищник и добыча, художник и его произведение. Да, художника видишь через его картины – он в мазках на поверхности холста, в каждом пятнышке краски. Она училась отделять процесс от результата, порыв автора от его воплощения. Шесть произведений дали ей немало материала, чтобы потренироваться.

Иви нарушила договор с Ховардом и за одну неделю встретилась с Чэн Чуньчинем несколько раз. Внутри у нее нарастало возбуждение. Она не могла ему сопротивляться и не могла игнорировать. Выключатель повернули. Она пробудилась. И снова возвращалась к жизни.

– У каждого художника свой почерк. У тебя нет ничего, кроме запаха. Но само по себе это немало.

Иви понимала, что он имеет в виду.

– Иви – странное имя, – как-то раз заметил Тройной Че, после чего стал называть ее Овечкой, в знак их сближения. Ее фамилия, Ян, звучала похоже на «овцу» или «козу» по-китайски. Иви не стала возражать.

– Чем четче ты видишь, тем слабей обоняешь. Поэтому тебе лучше прикрыть глаза.

Она подчинялась.

– Забудь обо всем, что ты знаешь, или ни к чему не придешь. Понимаешь меня?

Иви кивала.

– Теперь представь, что ты – добыча. Представь, как тебе страшно. А теперь почувствуй себя хищником и научись справляться со страхом.

Чэн Чуньчинь заставлял ее смаковать ощущения доминирования, манипулирования и контроля. Находить удовольствие в страхе, видеть свет в темноте. Иви много об этом знала. Была той девушкой, которая не отшатывается при виде покойника.

Он стал ее наставником, а она – ученицей и наследницей.

* * *

В действительности Иви бросала ему вызов – каждый раз, когда оказывалась рядом. Не собиралась ему уступать. Чем больше времени они проводили вместе, тем отчетливей она понимала, что из них двоих он искушеннее. Если запах был ее жизнью, то Чэн Чуньчинь сам был запахом.

Храмы, лавки благовоний, чайные дома, аптеки народной медицины и кондитерские, рестораны, копировальные мастерские, прачечные… Запахи пропитывали Бангка насквозь. Отбеливатели мешались там с испражнениями и мочой, прожеванным бетелем и блевотиной. Зато листья баньяна на скамье в парке, где они сидели, пахли жизнью, землей и свежестью, а засохшие капли сладкого супа – густым медом. В воздухе витал дух телесных жидкостей и отрыжки. Нюхая ржавые подлокотники скамейки, Иви различала ароматы разных видов ткани.

В Бангка переплетались между собой запахи лекарственных трав, еды и человеческих тел. Иви гадала, не по этой ли причине Чэн Чуньчинь поселился здесь. Может, таким образом он тренировал свое невероятное обоняние?

Опытный моряк может учуять в воздухе туман, дождь и снег. Нюхая ветер, он знает, в каких городах тот побывал. Одни пахнут ржавчиной, другие – сырой рыбой. Грозовой ветер пахнет озоном, ветер из гавани – машинным маслом. Если туман пахнет сладостью, это означает богатый улов.

Многие животные по запаху находят дорогу домой. Собака, живущая на корабле, за две мили может унюхать амбру, плавающую на поверхности воды. Запахи окружают нас повсюду, и каждый из них может стать ключом к разгадке.

Чэн Чуньчинь был взломщиком обонятельных кодов – причем непревзойденным.

– Чувствуешь запах кондитерской? Ну конечно же, да. У них потрясающее масляное печенье, надо обязательно зайти и купить. Такие запахи различают все люди: как печется хлеб, заваривается чай или кофе, как жарится рис в чугунной сковороде. Но кроме этого… – Он постучал по кирпичной кладке в стене старого дома, мимо которого они проходили. – Обычно на подобное не обращают внимания.

Иви его поняла. Динамические запахи играют важную роль, но статические, впитанные другими предметами, часто дают больше подсказок. Как ткань той занавески.

Нюхать ее стало для Иви ежедневной практикой, но запаха духов она больше не улавливала. В один из дней, стиснув зубы и проглотив свою гордость, Иви отнесла занавеску Чэн Чуньчиню. Они сидели на скамейке возле парковки; неподалеку три или четыре женщины средних лет потели и пыхтели, размахивая руками – занимались гимнастикой цигун. Его глаза уставились в пространство, ноздри затрепетали, но через несколько мгновений он пожал плечами и покачал головой.

Иви ничего не сказала; на лице у нее было написано разочарование. Позднее она задумалась, не мог ли он уловить запах и молчать об этом, пока не подвернется шанс.

Шанс наброситься и убить.

9

Иви поздно ложилась, плохо спала, и ей ни на что не хватало времени.

Оправдывался самый худший страх Ховарда: она совсем перестала отдыхать. Если не испытывала судьбу с Тройным Че, пытаясь выманить его секреты, прежде чем он разрушит ее, то сидела дома, завернувшись в плюшевый плед, который давным-давно не стирала. Устраивалась, скрестив ноги, посреди магического круга из фотографий, карт и отчетов криминалистов, в который никому не было позволено ступать. Казалось, будто она приносит себя в жертву в обмен на подсказки от убийцы.

Однажды Чэн Чуньчинь отправился на юг, в Тайчжун, чтобы поучаствовать в процессии в честь Матери Матсу, богини моря. Иви воспользовалась возможностью, чтобы еще раз встретиться с Кэндис Фан, которая охотно согласилась принять ее у себя в студии. Студия находилась в Нэйху, недалеко от класса. Одетая по последней моде ассистентка впустила Иви и молча вышла. Фан вошла в комнату на высоченных каблуках. Она провела Иви по студии, а потом пригласила в свой кабинет. Тот был светлый, идеально прибранный. На стенах висели картины, написанные акрилом. На двух рабочих столах стояли десятки стеклянных флаконов, лежали блокноты и карандаши. Там же находились подставки для тест-полосок с образцами духов. Возле стены Иви увидела шкаф для документов; наверное, там хранились рецепты и формулы. Рядом с ним на треноге стояла маркерная доска, исписанная непонятными английскими терминами и схемами молекул. Иллюстрации крепились к доске магнитами.

– Для базового курса парфюмерии я использую двадцать шесть эфирных масел, – сказала Кэндис, открывая небольшую коробочку с сорока восемью флаконами, выставленными в форме сот. – А эти – для продвинутого курса.

Она отвинтила пробку с номера двенадцать, вставила тест-полоску, достала и помахала ею в воздухе.

– Можешь начать с прилагательных, но постарайся использовать и существительные. Подумай об обычных вещах, которые есть в каждом доме. Определенное эфирное масло может напомнить тебе запах воскового карандаша, другое – мокрое дерево или траву после дождя, третье – сыр, несколько месяцев пролежавший в холодильнике. Этот, например, – продолжала она, нюхая полоску, – содержит танины, которые напоминают мне о колбасах – тех, что продают на рынках под Новый год. Ты в доме у бабушки в канун Нового года и чуешь запах копченых колбас еще до того, как их подвесят на крюки в кухне. А потом идешь к бабушке в спальню и заглядываешь в шкаф, чтобы вдохнуть ароматы шариков от моли и пыли…

Описание было таким красочным, что запахи словно обретали форму у Иви в мозгу, хоть она и не чувствовала их.

– Не забывай о носителе. Воздух может пахнуть цветами, от покрывала – так часто говорят – идет запах солнца. У разных носителей есть свои запахи, какие-то крепче, какие-то слабее. Запах словно указатель, ведущий к другим указателям, и каждый раз он отправляет тебя в путешествие. Сначала работает твой нос, но потом включается воображение и уносит тебя за собой. Когда я была в Англии, то работала над синестезией – связью между обонянием и зрением. Пыталась совместить образцы пантонов, – Кэндис достала из ящика разноцветные карточки, – с запахами разных типов. Точного совпадения ожидать не приходится, но многие люди отвечали похоже, когда им показывали один и тот же оттенок. Ярко-зеленый, травянисто-зеленый, салатовый напоминают о листьях растений, вроде мяты или лаванды. Оттенки красного вполне очевидно ассоциируют с розами, желтого и оранжевого – с цитрусами. Ты куришь?

Иви покачала головой, и Фан разложила палитру веером на столе перед ней.

– Выбери цвет, который у тебя ассоциируется с сигаретами.

Веер напомнил Иви павлиний хвост. Секунду поколебавшись, она выбрала приятный светлый оттенок серовато-зеленого.

– 454С – прочитала Кэндис код на обороте. – Те, кто не курит, обычно выбирают более темные, мрачноватые цвета, вроде 448С или 1245С, зеленовато-желтые. Что твой выбор говорит о тебе? Возможно, ты нечувствительна к запаху дыма или он тебе даже нравится. Вызывает какие-то воспоминания.

Это было похоже на обонятельный тест Роршаха.

– С цветами нам проще взаимодействовать, а когда доходит до запахов, многие люди начинают прибегать к сравнениям. Например, пахнет как поджаренный хлеб или бензин… А вообще, большинство людей говорят просто «воняет» или «приятно пахнет». У нас не особенно богатый словарь для описания обонятельных ощущений. Поэтому я и заинтересовалась связью цвета с запахом.

Кэндис указала на одну из картин – мандалу, выполненную в акриловой технике.

– Я нарисовала ее в Англии. Использовала цвет, чтобы изобразить определенный запах и связанные с ним эмоции.

Иви подошла поближе, чтобы лучше разглядеть.

– Сахарное печенье. – Ярко-лимонный, насыщенный солнечный желтый, белый – как кокосовое молоко – и сапфировый с красноватым подтоном. – За границей я часто вспоминала печенье, которое делала моя мама. Вот и изобразила свое воспоминание о нем. Это картина про ностальгию. Моя любимая.

Кэндис тепло улыбнулась.

Иви интуитивно понимала, как запахи могут пробуждать эмоции и воспоминания, и кое-что читала по этой теме. Она впитывала информацию и знания с той же стремительностью, что и опыт. Но пока нисколько не приблизилась к пониманию того, что символизировал запах на занавеске, запах Гренуя. Куда он ее направлял?

– Одна моя знакомая изучает связь между запахами, мозгом и психикой, – продолжала Фан. – Она работает на стыке нейрологии и психологии. Исследование специфическое, мультидисциплинарное. Но может найти и практическое применение, для терапии. Речь не просто об ароматерапии, когда нюхают ароматические растения, добиваясь расслабления или облегчения цефалгии – прошу прощения, головной боли, – или бессонницы, в том числе в комбинации с массажем. Она рассказывала мне о том, что с точки зрения эволюции обоняние – одно из самых древних чувств, и по этой причине его нельзя отключить или защититься от него. Когда-то оно было доминирующим, но чувствительность у всех людей разная. Для некоторых обоняние так и осталось ведущим. Она также просветила меня насчет химии запахов. Каждый раз, когда мы открываем флакон, духи начинают окисляться, и молекулы в них распадаются. Но у одних этот процесс идет быстрее, чем у других. Какие-то базовые запахи сохраняются, и они у большинства духов общие. Многие духи начинаются по-разному, а заканчиваются одинаково. Мне кажется, тебе надо помнить об этом.

Кэндис надолго замолчала.

– Не дай себя обмануть, – сказала она наконец.

Это было как предупреждение, даже пророчество – от новомодной Кассандры.

10

– Ты уверена, что сначала не хочешь перекусить? – крикнул Ховард с кухни.

Иви только вышла из душа, завернутая в полотенце, и нырнула в спальню, чтобы одеться. В теплую темную одежду. Три слоя, и обязательная черная шерстяная водолазка. «Почему зимой всегда так холодно?» – беспомощно возмутилась она про себя. Старый масляный радиатор тихонько жужжал, но, кажется, нисколько не грел. На ней надеты две пары носков – а ноги все такие же ледяные. Она стянула волосы на затылке в хвост и посмотрелась в зеркало.

На обеденном столе завибрировал ее мобильный телефон. Ховард подошел посмотреть, кто звонит. Номер был незнакомый. Он глянул в сторону спальни, поколебался и взял трубку.

– Алло, – послышался вкрадчивый голос. – Что сегодня будешь есть?

Кровь застыла у Ховарда в жилах. Он не произнес ни слова.

– Как насчет той забегаловки с жареным бататом, про которую я тебе рассказывал, и мороженого с сорго на углу? Или хочешь пойти в ресторанчик со сладким супом? Я что-то никак не выберу.

Ховард молчал. На другом конце линии Тройной Че сделал паузу, потом тихонько рассмеялся:

– О! Ты ее парень?

Ховард втянул носом воздух.

Чэн Чуньчинь хмыкнул.

– Овечка много рассказывала про тебя. Но у меня сложилось чувство, что я тебе не нравлюсь.

«Овечка?»

– Она не станет встречаться с тобой ни сегодня, ни в будущем. Если еще хоть раз позвонишь на этот номер, в следующий раз будешь разговаривать с парнем в форме.

– Боже, успокойся, она сама дала мне свой телефон. Похоже, у Овечки не было времени посвятить тебя в подробности наших отношений… Но мы встречались с ней на этой неделе чуть ли не каждый день. Мы уже лучшие друзья. Вместе ходим за покупками, примеряем одежду…

– Держись от нее подальше, чертов…

– Ты не можешь держать ее на привязи, приятель, хоть она и Овечка. Только попробуй, и потеряешь ее. Тебе надо пересмотреть свое к ней отношение. Я этому научился на горьком опыте – думаю, ты понимаешь, что я имею в виду.

Маньяк хихикнул над своей двусмысленной шуткой. Ховарда затошнило.

– Ты не видел мой мобильный? – крикнула Иви из спальни, надевая последний слой – теплую куртку. – Я опаздываю.

Она вошла в гостиную, замерла на месте и в ярости уставилась на Ховарда, увидев, что он держит в руках.

Ховард ответил ей таким же разъяренным взглядом.

– Даже не думай снова встречаться с ней! – рявкнул он в трубку. – Если посмеешь, я тебя живо отправлю назад, туда, откуда ты выбрался.

Неприкрытая угроза.

– Так вы теперь друзья? – спросил Ховард, дав отбой.

– Кто дал тебе разрешение брать мой телефон?

– Ты не ответила на вопрос.

– Ты тоже. – Иви вырвала телефон у него из рук, выскочила в прихожую, схватила ключи и распахнула дверь. Но, прежде чем она успела выйти, Ховард встал перед ней.

– Поговорим, когда я вернусь, – бросила Иви. Потом нахмурила брови: – Да в чем дело?

– Ты нарушила договор.

– Да что ты?

Ховард не понимал, как можно быть такой безрассудной. И почему теперь она стоит перед ним со скрещенными на груди руками и дерзким выражением на лице. Как будто это он неправ.

– Мы договорились, что встречи ты будешь назначать только через меня. Но я назначил только две, включая сегодняшнюю.

Иви фыркнула.

– Он серийный убийца! Ты что, этого не понимаешь? Ты не коп и не психиатр. Ты понятия не имеешь, о чем он думает или сколько раз тебе солгал. – Ярость у Ховарда уступила место отчаянию. – Чего ты добиваешься? Хочешь стать его духовной сестрой? Напарницей в каком-нибудь извращенном следовательском дуэте?

– Ни тем, ни другим, – сказала она, стараясь не сорваться. – В любом случае двух встреч недостаточно. К тому же мы просто ходили в ресторанчик. Я смотрела, как он ест, и задавала вопросы. Не более того.

– Ты обещала! И только поэтому я согласился! А теперь? Ты уже Овечка? – Ховард потряс головой. – Ты нарушила правила, перешла черту. Думала, что сможешь мыслить рационально, но не выдержала. Он управляет тобой, ты этого не видишь?

– Я нарушила правила? И кто это перешел черту?

– Он наслаждается своей ролью! Он теперь наставник, у него есть ученица. Может, ему нужен кто-нибудь, кто его поймет, кто разделит с ним удовольствие от убийства. Его жизнь – сплошная игра, а ты – ставка в ней. Тебе разве не ясно?

В глубине души Иви была склонна признать его правоту. Ховард выразился резко, но справедливо. Ей нечего было возразить, поэтому она подняла руку и погладила его по волосам. Ховард воспользовался паузой.

– Посмотри на эту стену, Иви. Посмотри! Ты почти не спишь, а вместо этого копаешься в кучах бумаг и фотографий Чэн Чуньчиня и его жертв. Ты хоть сама понимаешь, во что ввязалась?

Она сжала губы так, что они побелели. Дрожа, потянулась к нему, с глазами, полными скорби и гнева.

– Во что я ввязалась?! А сам ты как думаешь?

Теперь наступила его очередь прикусить язык.

– Ты знаешь, зачем мне это понадобилось, – сказала Иви дрожащим голосом. – Так зачем спрашивать?

– Я не то имел в виду.

– Я должна найти его, любой ценой, – воскликнула она с решимостью и отчаянием человека, идущего на самопожертвование. – Я готова умереть ради этого!

Повисла пауза. Ховард шагнул вперед, чтобы обнять ее, но Иви отступила, и в его руках оказался воздух. Он медленно опустил их.

– Я пытался придумать, как стать частью твоего плана. Как заставить тебя открыться мне. – Ховард говорил совсем тихо, почти шепотом. – Позволь мне тебе помочь!

Иви хотелось сказать: «Да, вернись, я нуждаюсь в тебе».

– Иви… – Ховард наклонился, чтобы поцеловать ее, но она увернулась раз, другой, третий. Когда его губы коснулись ее носа, она почувствовала, что у нее не осталось сил сопротивляться. Но в ласковых объятиях Ховарда она ощущала себя слабой. У нее не было права прятаться.

Телефон зазвонил, как всегда бывает, в решающее мгновение. Они оба замерли.

Нахмурившись, Ховард вытащил трубку из кармана. Иви увидела на экране имя: «Энджи Вэй». Она шагнула назад и скрестила руки на груди. Телефон звонил, и звонил, и звонил.

– Ответь, – потребовала Иви с нескрываемым сарказмом. С нее было достаточно.

– Я все ей скажу.

– Не надо, – равнодушно ответила Иви, проскальзывая мимо него и надевая ботинки. Ховард вышел за ней из квартиры, мешая нажать на кнопку лифта.

– Я скажу ей прямо сейчас. Она поймет.

– Говорю же, не надо, – возразила Иви ледяным тоном. – Мы больше не вместе. Я не просила тебя привозить мне еду или заботиться обо мне. Ты заходишь ко мне в квартиру, как в свою собственную. Будь она проклята, твоя забота!

– Иви…

– Или ты возьмешь чертову трубку, или я сделаю это сама. Услуга за услугу. Как думаешь, стоит ей сообщить, что ты сейчас занят – пытаешься заняться сексом со мной?

Она уже почти кричала. Потом усилием воли заставила себя замолчать и перевести дух. Выставила колючки, как дикобраз: с какой стороны ни подойди, обязательно уколешься. Ховард вздохнул.

– Ты все только усложняешь, – сказал он.

– И ты тоже, – ответила она.

11

– Ты чем-то озабочена, – пробормотал Чэн Чуньчинь с полным ртом танъюаней. Он сглотнул. – Эй, хозяйка! Еще одну порцию. А тебе?

Иви покачала головой и сделала глоток арахисовой похлебки.

– Я тебе запрещаю. Не смей думать про других мужчин, пока сидишь здесь, со мной. – Он оглянулся посмотреть, готов ли его заказ. Иви на самом деле думала не о мужчинах, а об истории, которую ему и рассказала. Про личинок.

Шевелящихся, кишащих личинок.

Быстрее всего они появляются в теплом и влажном климате – как на Тайване. Но даже здесь им приходится держаться вместе, чтобы поддерживать температуру, поэтому они сбиваются в единую массу, которую судебные энтомологи называют личиночным скоплением. Они питаются трупными соками. Аэробная респирация повышает температуру в центре массы на десять-двенадцать градусов. Когда температура достигает пятидесяти, личинкам угрожает гибель. Поэтому они отползают от перегретого центра к краям и остаются там, пока температура не понизится, прежде чем начать новый цикл.

– Любопытно, да?

– Никогда не видел личинок на трупе. – В его голосе сквозило сожаление.

– А вам не попадалось видео с дохлой свиньей? Человек выглядит примерно так же.

Чэн Чуньчинь немедленно нашел его на «Ютьюбе»: свинья через двадцать один день после смерти, вся кишащая личинками. Он захлопал в ладоши.

Иви никогда не представляла себе, что будет сидеть со знаменитым садистом, поедать шарики из тапиоки и сладкую лапшу, любуясь опарышами на трупе свиньи.

Возможно, были такие вещи, которыми она не могла поделиться ни с кем другим и которые он понимал, потому что тоже прошел через ад. В любом случае она слишком глубоко погрузилась во все это. Возвращаться было поздно. Их дружба, если это можно было так назвать, являлась необходимым злом.

– Поверить не могу, что ты игнорируешь меня. Я и думать не думал, что этот твой парень имеет над тобой такую власть. – Тройной Че доедал содержимое уже третьей миски. – Отношения! Позволь мне сказать – это сплошные компромиссы. Сегодня вроде как обошли острый угол, а на следующий день глядь – вот и новый… Гораздо лучше пойти прогуляться и поесть чего-нибудь сладенького. Только так и сохраняешь связь с реальностью.

– Я думала не о нем.

– Да ладно! Давай, расскажи, где вы познакомились? В колледже? На работе?

Иви промолчала. Как она сможет рассказать их историю? Какими словами? Как опишет бури, через которые они прошли, и безмятежные дни, которым она собственноручно положила конец? Как признается, что скучает по тому прошлому, в котором еще не утратила к Ховарду интерес? Пока не поняла: что сделано, то сделано, а жизнь продолжается, несмотря ни на что…

Ее прошлое с Ховардом не имело отношения к тому, каким человеком она стала.

– Как я тебе помогу, если ты мне не доверяешь? – Чэн Чуньчинь выглядел оскорбленным. – Я отдал тебе свое сердце, а ты отказалась от него. Помнишь песню?

– Поможете мне с чем?

– Я про Уэйна. Про санитара. Расскажи мне про вас с ним. Ты понимаешь, что я имею в виду.

Двумя неделями раньше Иви немедленно вскочила бы и ушла, но теперь они не были чужими друг другу. Она знала, насколько Тройной Че хитер и расчетлив. Он хотел заставить ее открыться, хотя бы немного. Насколько сильно ей хочется узнать его мнение?

Иви поколебалась, но потом рассказала правду. Конечно, не всю, но практически. Рассказывала так, чтобы звучать убедительно, но немного и привирала. Сделала паузу, чтобы создалось впечатление, будто она хочет еще что-то добавить. Но промолчала.

– А дальше? – спросил Тройной Че.

Иви покачала головой. Чэн облизнул губы, требуя еще.

– Ладно. – Он звякнул ложкой о тарелку, и звук эхом разнесся в воздухе. – А соседка Уэйна по квартире не упоминала о том, как она и другие друзья убеждали его быть храбрее и посмотреть на себя с реальных позиций? Может, ему не понравилось то, что он увидел, и единственным выходом ему показалось покончить с собой? Ты должна выяснить, что происходило в его жизни в то время. Что такого болезненного он не смог выдержать.

Иви уже собиралась задать вопрос, когда Чэн Чуньчинь ее перебил.

– Думаю, я и так сказал слишком много, – ласково произнес он. – А вот ты – маловато.

Иви обдумала его слова.

– Ладно. Только не здесь. – Она говорила медленно и четко, слово за словом. – Пригласите меня к себе в квартиру.

– Еще слишком рано. Загадка – вот что заставляет любовь длиться.

Он не в первый раз отказывал ей. На самом деле это была уже четвертая попытка. Иви не единственная не хотела открываться. Чэн Чуньчинь тоже охранял свои границы.

– Вы сказали, что хотите помочь мне понять художника по его работам. Мне нужно полное погружение.

– Да прекрати, – ответил Чэн Чуньчинь невозмутимо. Достал бумажную салфетку и вытер рот. – Нет – значит, нет.

– Я знаю про ваши картины.

Он замер.

– Без шуток. Я видела кое-какие. Владелец прачечной показал мне свою личную коллекцию.

Он медленно поднял голову.

– Пригласите меня, – сказала Иви.

12

Если говоришь кому-то, что твоя мать тебя не любит, этот человек сначала изумляется, а потом смеется. Как будто ты пошутил.

Не знаю, как убедить людей, что это не шутка. Это правда: моя Мать меня не любит. Достаточно увидеть, как она смотрит на меня. Ну, видите? Она ненавидит меня всем сердцем, хотя, возможно, сама этого не понимает. Почему? Наверное, со мной что-то не так. Я недостаточно хорош, слишком замкнут, неловок, не умею общаться. А может, я родился без того запаха, который обычно бывает у младенцев… Запаха, внушающего матери любовь.

Я родился неполноценным, без запаха тела. Но небеса наградили меня сверхъестественно острым нюхом. Какая ирония! Запах подобен интуиции. Это способ мгновенно узнать человека. Обоняние не лжет. Большинство людей общаются с помощью речи, но она слишком извилистая, непрямая. Я никогда не знал, как использовать ее, как общаться с людьми, участвовать в их жизни. Это было для меня слишком сложно, особенно с учетом того, что никто вокруг не обращал на меня внимания. Возможно, я немного преувеличиваю, но в большинстве случаев меня действительно не замечали. Дети просто натыкались на меня. Мы валились на землю, и они удивлялись гораздо сильнее, чем я. Смотрели на меня, а потом заливались слезами.

Если в классе мы делились на группы, я всегда оставался один. Никогда не получал конфет, которые одноклассники раздавали в свои дни рождения. Не входил ни в одну компанию. Меня даже не дразнили, потому что никто не видел меня в упор. Даже учителя. Я был как туман, тающий в воздухе, но и воздух тоже меня не замечал.

Мне хотелось, чтобы меня хотя бы запомнили.

Я неудачник во всем, за исключением живописи. Она у меня в крови – такой же врожденный инстинкт. Как танцор познает себя через движения, художник приходит к пониманию себя через кисть, которая становится продолжением руки. Кажется, он живет только в те моменты, когда рисует. На всех моих картинах моя Мать. Ее цвета, ее линии, части ее тела, волосы… Ее осанка, ее походка. Одежда, которую она снимает перед душем, разъяренное лицо, когда она понимает, что я подглядываю за ней. Я не могу нарисовать ее целиком. Она – лишь череда обрывочных впечатлений, запахов и цветов, которые я безуспешно пытаюсь сложить воедино. Она остается неуловимой.

Я люблю живопись еще и потому, что подсознательно уверен – ей понравилось бы иметь такого сына, а может, потому, что в бумаге и красках нахожу успокоение. Жаль, что запах покидает мою кожу, стоит мне вымыть руки.

Неважно. Я опускаю всю руку в краску, чтобы она пахла хоть чем-нибудь. Пока есть запах, я существую.

13

Наконец-то Чэн Чуньчинь согласился привести ее к себе.

Вдвоем они пропетляли через бетонные джунгли Бангка и оказались перед темно-зеленой железной дверью с налепленным на нее объявлением на розовой бумажке. За дверью оказалась спиральная лестница. Вместе они переступили через порог. Стены были сырые; из них торчали ржавые опоры перил.

Тройной Че шел первым, позвякивая ключами, и звук эхом отдавался от стен. Иви поняла, что крепко сжимает кулаки, и заставила себя разжать их. Опасливо огляделась по сторонам.

Они поднялись на пятый этаж. С обеих сторон лестничной клетки находились двери. Чэн Чуньчинь свернул влево и остановился перед аккуратной железной дверью – рядом стояла деревянная подставка для обуви. Он явно любил порядок и чистоту.

– В Бангка обычно шумно, но тут достаточно тихо, – сказал он. Сбросил шлепанцы. – Обувь снимай тут.

Он отпер наружную и внутреннюю железные двери и открыл сетчатый экран.

Их приветствовало несколько ленивых «мяу». Упитанная кошка подошла ближе, обрадованная появлением хозяина; увидев гостью, она возмутилась. Иви широко распахнула глаза, и они с кошкой уставились друг на друга.

– Сокровище мое, ты по мне скучала? – Чэн Чуньчинь, заботливый хозяин, подхватил кошку на руки. Та мяукнула и обвисла всем тельцем, удовлетворенно мурлыкая. – Ее зовут Лара. Видишь, какая ласковая?

Иви поводила носом, ощущая некоторое удивление. Обоняние не выказывало никаких признаков активности.

– Заходи, – сказал Чэн Чуньчинь с нажимом. – У меня тут чисто.

Она не знала, что чувствует: разочарование или облегчение. В мозгу замелькали картинки с их последней встречи с Кэндис Фан.

* * *

Кэндис упоминала о том, что для большинства животных нюх – основной способ взаимодействия с окружающим миром. Это касается и младенцев: самое первое и самое развитое из человеческих чувств – обоняние. На двенадцатой неделе беременности плод уже различает запахи различных веществ в амниотической жидкости. А вот зрение полностью формируется только к седьмому году жизни.

– …Если спросить человека, каким из пяти чувств он готов пожертвовать, обычный ответ – обоняние, – сказала Кэндис, протягивая Иви коробочку с эфирными маслами, расставленными в форме сот. – Большинство из нас не ценит свой нюх. Девять с половиной из десяти не считают его важным. Они не понимают, что обоняние – один из наших главных инстинктов, имеющий огромное значение.

Иви как раз это понимала, и очень хорошо. Запах лежал в основе ее восприятия мира, был ее эпистемологией, хотя и редко позитивной. Большую часть времени ее чувствительный нос испытывал отвращение, а взаимоотношения, которые благодаря ему формировались у нее с людьми и вещами, редко оказывались приятными. Фрукты напоминали ей о диабете, аммиак – об отказе почек, обложки книг – о теплой крови. Она снова подумала про обонятельный тест Роршаха. Возможно, если узнать, какие запахи человек любит, а какие ненавидит, что привлекает его, а что отталкивает, можно составить представление о его внешности, характере и биографии. Рассказать его историю.

Запахи обязательно должны играть роль в криминальном профайлинге.

Чэн Чуньчинь не любил плавучие рынки – говорил, что терпеть не может запах гнилой воды. Они ходили на такой лишь однажды: купить тофу-пудинг с имбирным сиропом, на который в ту неделю была распродажа. Тройной Че обожал есть горячий тофу зимой и восхищался особенностями рецепта – острым ароматом имбиря и насыщенностью бобового курда. Он говорил все громче и громче, пробиваясь сквозь толпу, следуя за своим нюхом.

Беседовать в таких условиях было нелегко. Люди терлись друг о друга. Приходилось прилагать усилие, чтобы удержаться на ногах, но постепенно они приближались к цели. Дышать тоже было трудно – все словно боролись за лишний глоток кислорода. Люди средних лет имели в этом соревновании некоторое преимущество – они бесцеремонно проталкивались вперед, словно дикие звери. Детишки, которых отправили за покупками родители, петляли, словно рыбки в воде, по скользкой грязи. «Пропустите!» – выкрикивали они, ныряя кому-нибудь под ноги. Несколько таких протиснулось мимо Иви.

Она старалась не отставать от Тройного Че, но не очень преуспевала. Полы его пальто развевались где-то вдалеке, он уже почти скрылся из виду. Иви поднялась на цыпочки, высматривая его, но ее рост был меньше, чем у большинства тайваньских женщин.

Оставалось только двигаться вместе с потоком. Наконец она остановилась перед прилавком, за которым мускулистая торговка продавала мясо. Она как раз рубила тушу на колоде. Иви сделала глубокий вдох, впитывая запах крови – запах, который пробуждал ее глубинные инстинкты, вызывал к жизни животную сущность…

– Эй, сюда! – Чэн Чуньчинь внезапно возник у нее за спиной. – Поторопись, а то всё распродадут.

Иви обернулась. Он взял ее за руку и повел за собой. Никогда еще они не оказывались так близко. Иви впервые ощутила его запах.

* * *

Чэн кивнул головой на полку с обувью. Иви наклонилась и достала оттуда пару голубых тапочек. Они выглядели чистыми, как новенькие.

Она подняла голову, и кровь отлила от ее лица.

– Добро пожаловать в мой замок.

Вид, который Чэн до этого перегораживал своей спиной, теперь был полностью открыт. Картины маслом – большие и маленькие, вертикальные и горизонтальные – заполняли квартиру от пола до потолка. Их не было разве что на диване и на холодильнике.

Одна привлекла внимание Иви: раздетая женщина с руками, связанными за спиной. Она извивалась от боли, безуспешно пытаясь выбраться за рамки картины. Ее рот был искривлен в ужасе, она словно кричала или пыталась вздохнуть. Ее преследовал мужчина в белой маске; в одной руке он держал отрубленную человеческую голову, а в другой – нож.

Иви посмотрела на следующую. Голая женщина, полностью обездвиженная. Хотя щиколотки у нее были связаны, колени она развела в стороны, и из гениталий торчали скальпели и трубки, засунутые туда с тонким и безжалостным чувством пропорций. Тройной Че превратил ее венерин холм в хвост павлина.

Иви медленно разогнулась и перевела дыхание.

Она рассматривала одну садистскую картину за другой. Каждая отражала тягу к изуродованным, связанным человеческим телам; фантазии о насилии над женщинами.

Она готовилась увидеть нечто подобное. Но уменьшенные репродукции, которые показал ей хозяин прачечной, были куда менее впечатляющими, чем эти полноразмерные картины, покрывавшие все стены в квартире, превращая ее в подобие галереи или музея. Например, портрет в натуральную величину: голая женщина, истекающая кровью на диване. Ее внутренности сползали с края подушки, как часы на картинах Дали.

Потрясенная, Иви стояла в дверях, не зная, как заставить себя сдвинуться с места и куда идти. Казалось, воздух внутри пропитан злом. Свет заливал комнату сквозь панорамные окна. Лара лениво прогуливалась по комнате, помахивая хвостом; несколько раз она зашипела на Иви.

Внезапно та опомнилась и сделала шаг назад.

Кровь прилила к солнечному сплетению, нервы начали пульсировать. Она почувствовала себя сильной, готовой драться или бежать. Но не собиралась делать ни того ни другого.

Это действительно был замок – или храм. Чэн Чуньчинь был в нем королем или первосвященником, а картины напоминали глубины его памяти или снов. Он закрыл глаза и, стоя лицом к ней, сделал глубокий вдох. Вдохнул ее запах, наслаждаясь страхом. Удовлетворенный, расслабил шею, медленно выдохнул и сел. Вытянул ноги. Удобно устроившись, взглянул на свою добычу.

– Нравится?

– Не знаю. Я не разбираюсь в живописи.

Ему не понравился ее ответ, но запах стал компенсацией. Наслаждаясь напряжением, повисшим в воздухе, которое можно было резать, как в поговорке, ножом, Тройной Че не предлагал ей сесть. Иви стояла не двигаясь.

– Это Потрошитель. – Он сказал это, проследив за ее взглядом, тоном музейного экскурсовода. На картине была изображена обнаженная девушка с идеально гладкой бледной кожей. Она лежала на шелковом покрывале, с малиновой подушкой под головой. Но это не была обычная спящая красавица: из живота у нее торчали внутренности. Как будто кто-то вскрыл его, аккуратно достал все внутренние органы и разложил по кругу – роскошный кровавый букет.

Чэн Чуньчинь обвел глазами комнату с довольным видом.

– Теперь, когда ты увидела творения, можешь заняться творцом. Я многому тебя научил, материала у тебя предостаточно. Скажи мне, что за человек этот твой Грен?

Если раньше она колебалась, то теперь была уверена. Была готова.

– Мне нужна практика.

Тройной Че медленно наклонил голову. Он понял, о чем она.

Вдвоем они уставились друг на друга, как голодные волки. Оба понимали голод друг друга, как и то, что один должен стать пищей для другого.

– Я – не твой убийца, – сказал Чэн медленно и веско.

– Я знаю. – Босс всегда говорил, что она слишком неосмотрительна. Называл одиночкой, бесшабашной. Был уверен, что однажды ему придется убирать на месте ее смерти.

– Но у тебя есть объект, на котором ты можешь потренироваться, – добавил он.

Иви осторожно сделала первый шаг, сознавая, что ступает на край бездны.

– Еще недавно таких, как вы, можно было изучать только по архивным документам да немногочисленным книгам или документальным фильмам. Но теперь существуют «Ютьюб» и подкасты. Есть даже сайты, посвященные серийным убийцам. Простой поиск позволяет…

– К таким, как я?

– Да, именно так. – Она едва заметно улыбнулась, подтверждая свои слова. Одновременно с этим в ее улыбке промелькнула ирония. – У вас есть свои поклонники, даже фанаты. Я видела фотографии из вашего выпускного альбома и с поездки, в которую вы отправились всем классом…

– А знаешь что? – спросил он, глядя на картину со спящей красавицей. – Неосмотрительных овечек съедают.

– Они так и так обречены на смерть, рано или поздно. – Она ответила ему дерзким взглядом. – В какой-то момент приходится идти на риск, даже с угрозой для жизни.

Чэн Чуньчинь молчал.

– Не хотите узнать, что я о вас думаю? – продолжала Иви. – Ховард сказал, что вы мой учитель. И кажется, пришло время проверить мои знания.

Тройной Че откинулся на спинку дивана, разбросав руки в стороны и высоко задрав подбородок. Казалось, он взирает на примитивный мир с высоты своего привилегированного положения.

– Ну ладно. – Он выдохнул и улыбнулся. – Покажи мне, чему научилась.

Она сама не могла поверить в свою безрассудность. Зачем танцевать у охотника перед носом – с какой стати проникать в его крепость, вторгаться в личное пространство, прекрасно зная, что тут она в опасности? Но Иви стояла, а он практически лежал. Глядя на него сверху вниз, она чувствовала себя сильнее. И медленно заговорила:

– Мир кажется вам грязным и глупым. Большинство людей живут, подобно овцам, козам или золотым рыбкам, и такие, как вы, недоступны для их понимания. Однако самой глупой и уродливой из всех, – продолжала она, почти перейдя на шепот, – была ваша мать. Девушки, которых вы убивали, были шлюхами, напоминавшими о ней.

Тройной Че слушал ее без всякого выражения.

– Сколько вы себя помните, ваш отец изменял ей и издевался над вами обоими. Когда он наконец упился до смерти, вы испытали облегчение, поскольку думали, что вдвоем заживете счастливо. Но вышло по-другому.

Место Чэна занял маленький мальчик в рубашке с длинными рукавами. Фантазия и реальность слились между собой. Иви моргнула, но продолжила смотреть на него. Мальчик неловко тянул рукава вниз, пытаясь прикрыть синяки и шрамы. Он подергивался, как картинка на экране телевизора с плохим сигналом. Разноцветная мозаика плясала, искры разбегались в разные стороны, прошлое и настоящее перекрывали друг друга. Иви заставила себя отвести глаза от мальчика, который смотрел на нее с тоской и немым обвинением. Она прикусила губу и снова заговорила:

– В действительности мать перенесла на вас ту ненависть, которую испытывала к мужу. Она щипала, била, толкала и ругала вас, унижала и мучила. Вы делали всё, чтобы ей угодить, но ничего не получалось. Вы стали застенчивым и печальным, в школе держались особняком. У вас не было друзей. Правильно говорила ваша мать: «Да кому ты нужен?» Вы были умным, но несамостоятельным, и постепенно, со временем, ваша потерянность переросла в злобу. В глазах всего мира она была современной женщиной, доброй и дружелюбной, сильной и независимой. Матерью-одиночкой, которая работала кассиром в супермаркете, чтобы содержать себя и сына. Вы один знали, что она – лживая сука. Проблема заключалась в том, что у нее был над вами полный контроль. Она с удовольствием избавилась бы от вас, но не могла – а вы не могли сбежать.

Мальчик исчез. Иви сделала паузу, понимая, что дальше придется экстраполировать, поскольку тут начиналась неизведанная территория. Она вторгалась в ту область, про которую могли знать только они – мать и сын.

– Весь мир, по вашему мнению, может катиться к черту, – продолжила Иви, – потому что населен исключительно тупицами и эгоистами. Никто не понимает вас. Вы не просили, чтобы вас родили, – вас вынудили тут существовать. С этим миром вас связывает одна-единственная вещь – обоняние. Оно для вас словно пуповина. Вы родились с обостренным нюхом, вы сами говорили об этом, помните? Но не упомянули, что из-за матери особенно чувствительны к женским запахам, к ароматам их тел. Вы – эксперт в косметике, духах, гелях для душа и шампунях. Запах довлеет над вашей жизнью, проходит красной нитью через ваше восприятие секса и женщин. Поначалу проводить время и удовлетворять свои желания вам помогала порнография. Она же решала проблему одиночества. Вы сбрызгивали DVD духами и трахали женщину на экране – хотела она того или нет. У вас была иллюзия контроля над жизнью. Но ваша мать с ее упреками глубоко внедрилась к вам в мозг. «Ни одна женщина в реальной жизни не будет тебя уважать. Все они шлюхи и хотят трахаться, но ни одна из них не захочет этого с тобой». Вот как получилось, что насилие и секс, мораль и желания вступили внутри вас в конфликт. Из-за него все и рухнуло.

Иви вытащила из кармана записную книжку, исписанную мелким почерком. Она долго готовилась к этому моменту.

– В двенадцатом классе[29] вы вскрывали в лаборатории лягушку. Все это есть в полицейском отчете. Один из ваших одноклассников дал показания. «Мы все немного нервничали, – говорил он, – но школа была только для мальчиков, поэтому показывать страх было нельзя. Вместо этого мы пытались шутить. Но он совсем не нервничал. Как сумасшедший ученый, вытащил из нее кишки и стал рубить их ножом. Все с тех пор начали его бояться». Вы даже сказали однокласснику, что понятия не имели, насколько это здорово. Воскликнули: «Какой чудесный запах!» Вы никогда не ощущали такого удовлетворения. Впервые мир, казавшийся вам чужим, обрел смысл. Вы продолжили экспериментировать – возможно, на крысах, на собаках или на кошках. Я подозреваю, что на кошках. На улицах сколько угодно бродячих котов, которых легко поймать. А потом достаточно ударить по голове молотком раз или два, они и пикнуть не успеют. Я права?

Чэн Чуньчинь хранил молчание, гладя Лару по спинке от головы до хвоста. Кошка перевернулась, подставив ему живот.

– Убивая животных, вы перешли к осуществлению своих фантазий. Думаю, ваша первая фантазия была как-то связана с сексом и смертью. Возможно, изнасилование трупа или убийство девушки после секса. Вас это захватывало. Не в силах поверить, что девушка может влюбиться в вас, вы полагались только на свою фантазию. Если она умрет у вас на руках, то будет вашей. Убивать животных было интересно и приносило удовольствие, но желание нарастало, как и ваши аппетиты и смелость. Судя по вашему поведению в старшей школе, к колледжу вы созрели для перехода на следующую стадию. Именно тогда вы, видимо, начали насиловать и убивать. Но, к лучшему или к худшему, вы сделали перерыв. Потому что кое-кого встретили. Линь Юйлинь. Ваша первая девушка стала для вас целым миром. – Иви сделала паузу и уловила легкую перемену в атмосфере. Она чувствовала себя пантерой, готовой к прыжку. Сейчас или никогда. – Вы учились на одном факультете. Она была на два года вас старше. Относилась к вам по-доброму, но и со всеми остальными держалась дружелюбно. Была как солнышко. Вы влюбились в нее с первого взгляда. Но, застенчивый и робкий, не знали, что делать.

Иви продолжала говорить, но мыслями перенеслась к своей беседе с Линь Юйлинь.

Та оказалась невысокой, с красивой фигурой. Старилась, как хорошее вино. Иви оглядела ее, пытаясь понять, что привлекло Чэн Чуньчиня. Свитер цвета карамели, джинсы, «кроксы», резиновые перчатки. Линь Юйлинь сидела на корточках у себя во дворе, с совком в руках. Гусиные лапки в уголках глаз привлекали внимание к их блеску. Она выглядела элегантной и мудрой. Не особенно удивилась, когда Иви объяснила причину своего визита. Скорее сама Иви чувствовала себя неловко.

Линь встала, отряхнула с джинсов землю и задала несколько вопросов: как Иви нашла ее, кто еще знает об этом, зачем она пришла. Потом сняла перчатки, показав морщинистые руки.

Иви сказала ей правду, без утайки.

– …Вы были не тем, кто способен откровенно выражать свои чувства. Просто не осмелились бы. Она сама подошла к вам. Вы казались ей застенчивым, симпатичным и умным. Вскоре вы уже держались за руки, целовались и спали вместе. Все на факультете знали про ваши отношения. Она стала вашим спасением. Недоверие к женщинам отступило. Вы начали меняться.

…Иви выбрала правильный подход. Линь Юйлинь кивнула. Поливая цветы и пропалывая сорняки, она говорила с той же откровенностью, практически не замолкая. Однако с тех пор прошло несколько десятилетий, и память порой ее подводила. Дни растворялись, превращались в световые точки, а потом таяли без следа. Клятвы, некогда казавшиеся нерушимыми, теперь превратились в тихий шепот во сне.

– …Вы становились разговорчивым рядом с ней. Больше не чувствовали себя невидимкой, аутсайдером, подсматривающим за чужими жизнями. Преподаватели и однокурсники начали замечать ваш ум и чувство юмора. Вы научились выражать себя, отвоевывать свое место. Вам понравилось находиться в центре внимания, быть душой вечеринки. Линь Юйлинь показала вам другую сторону жизни. Вы были вместе три года. Время немалое, но и не очень долгое. Вы никогда не ссорились. Жили преимущественно у нее, редко заходили домой. И даже когда оказывались там, игнорировали язвительные комментарии матери. Благодаря Линь вы научились справляться с раздражением в адрес всего мира. Вы любили ее и думали, что так будет продолжаться вечно. В тот день, когда вы расстались, ваш мир рухнул. Вы умоляли ее, вставали на колени, да ведь? Угрожали вскрыть себе вены, даже занесли нож над рукой. Она перепугалась до смерти и убежала. Позвонила другому однокурснику и попросила о помощи. Втроем вы долго ругались и толкались у подъезда, спорили и кричали. Больше вы никогда с ней не виделись.

…У Линь Юйлинь были муж и ребенок – мальчик, который уже учился в старшей школе и участвовал в группе чирлидеров. Ее семья вела тихую жизнь. Прежде чем уйти, Иви поблагодарила Линь и вежливо попрощалась. Линь Юйлинь попросила ее не говорить ему, где она живет. Впервые за все время разговора в ее голосе промелькнула горечь. Иви пообещала.

– …Но не будем спешить, иначе упустим причину, по которой вы выбрали ее. Именно это – ключ к психологическому профилю. В действительности между Юйлинь и вашей матерью было много общего. Улыбчивые круглые глаза. Любовь к платьям, подчеркивающим женственные формы. Обе были жизнерадостными и общительными, восторженными и открытыми. Вы наверняка заметили это сходство и ощутили отвращение, но сердце хочет того, чего хочет. Все началось – точнее, возобновилось – с момента, когда она ушла.

Иви поглядела на картину со спящей красавицей – на ее яркие, живые, трепещущие краски, – и Чэн проследил за ее взглядом. Казалось, внутренние органы один за другим возвращаются на свои места. Кровь потекла обратно в рану, всасываясь внутрь. Живот закрылся, будто на него наложили невидимые швы. Он опять был гладким, мягким, целым. Иви задышала, медленно села и приложила палец к губам.

– Чан Аньчи стала вашей первой жертвой. Вы унюхали на ней аромат «Ред Дор» от Элизабет Арден и сразу же решились. Затащили ее в кусты на берегу реки, разорвали юбку, связали ей руки за спиной. Изнасиловали и задушили, а потом проткнули ей живот и влагалище обломком водопроводной трубы. Ее смерть принесла удовлетворение. Но вам еще предстояло совершенствоваться. Ваши техники со временем стали более мастерскими, в подтверждение криминологических теорий. Но ничто из этого не выделяет вас среди серийных убийц. У вас те же триггеры, что и у них всех. Потеря Линь стала для вас шоком. Статистика показывает, что очень часто преступники вымещают свой гнев не на тех, на кого он в действительности направлен. Вы ненавидели не Линь, хоть она и бросила вас. Нет, вы ненавидели свою мать, но никогда не осмелились бы поднять на нее руку. И не подняли. Годы спустя, в своем признании полиции после явки с повинной, вы сказали, что разрыв настолько вас подкосил, что временами вы впадали в подобие транса. Могли очнуться где-то и не знать, как там оказались. Дьявол нашептывал вам на ухо. Он знал про ваши самые тайные страхи. Вы обратились с этими симптомами к психологу по имени Чун Минсинь, правильно? Он послушал вас, и у него появились кое-какие подозрения, поэтому больше вы его не посещали, а переключились на большой госпиталь, где нашли более доверчивую аудиторию. Вы разобрались, как там все устроено, получили доступ к лекарствам, познакомились с медицинской терминологией. Даже научились анализировать сами себя. Походы в госпиталь были для вас сродни университету. Прокуроры и судьи оказались такими же легковерными, как и психиатры. Вы сказали им, что впали в транс, когда учуяли запах духов Чан Аньчи. Вы не помните, как убивали ее, вам казалось, что вы занимаетесь сексом со своей бывшей. Вы ожидали, они поверят, что вы хотели вернуться к своей бывшей, и они действительно поверили. Вы не рассчитывали, что кто-нибудь когда-либо узнает правду.

Иви усмехнулась, встряхнула головой и поморгала, чтобы фантом на картине пропал. Женщина неохотно подчинилась – кивнула и растворилась в воздухе.

Иви выпалила:

– Правда в том, что «Ред Дор» – это духи вашей матери. «Ред Дор» напоминал вам не о бывшей девушке, а о матери и о ваших смешанных чувствах к ней. Как вы униженно вымаливали ее любовь. Как фантазировали, что изнасилуете ее и убьете. Вам всегда хотелось затрахать вашу мать до смерти. Вы знали это, не может быть, чтобы не знали, но не могли этого осуществить, поэтому находили замены – такие как Чан Аньчи, Ко Синья, Цай Литунь, Чоу Чин, Линь Ишань и Чэнь Шаотин. Все они были похожи на вашу мать: невысокие, с волосами до плеч, чуть полноватые, улыбчивые и веселые. Вы использовали их, чтобы выплеснуть свой гнев. Брызгали их «Ред Дор», насиловали и убивали. Вы до сих пор считаете себя особенным? В психологии это называется «заместительное отмщение», и вы в этом смысле – классический пример. Вы могли оправдывать себя мыслями о том, что таким девушкам вообще не стоило появляться на свет. Ощущение собственного превосходства – признак нарциссической личности. У вас к этому добавлялось то, что Фрейд называл компенсацией[30] – в вашем случае за унижения, которым вы подвергались дома. Вы выплескивали гнев и удовлетворяли стремление к контролю. Все это превратило вас в бомбу с часовым механизмом. Не сделав никакого вклада в общество, вы упрекали его за то, что оно оттолкнуло вас. Все это происходило довольно давно, еще до камер наблюдения и анализа ДНК. Думаете, сейчас вы смогли бы так легко водить полицию за нос? Причину, по которой вы сдались, трудно назвать достойной. Все дело в том, что ваша мать заболела и умерла. С ее смертью вы утратили мотивацию. Когда истинный объект ненависти умирает, пропадает смысл искать замену.

В какой-то момент Тройной Че повернул голову. Но взгляд его, направленный на Иви, был равнодушным, как море в штиль.

Она сделала это! Ее профиль самого знаменитого серийного убийцы на Тайване попал в точку.

Иви чувствовала, как в груди у него нарастает убийственная ярость. Любой глупец на ее месте сообразил бы, что надо уходить. Но Иви не могла. Она стояла на месте, готовая к внезапной атаке.

– Если я не выйду из этой квартиры в течение часа, капкан захлопнется. Сбежать вы не сможете. Я позаботилась об этом.

Чэн Чуньчинь не пошевелился. Вдвоем они смотрели друг на друга, не двигаясь с места.

– Очень впечатляет, – мягко произнес он. – Должен признать, у тебя больше таланта, чем я думал. Но есть кое-что, о чем тебе не стоит забывать. В глубине души мы с тобой очень похожи. – Он почесал шею – очень медленно – и задрал вверх подбородок. Его лицо исказилось от злобы и гнева. Иви показалось, что это лицо отрывается от тела и устремляется к ней. – Просто ты пока не начала.

14

Иви выскочила в переулок, где за ее тень сразу принялись бороться уличные фонари и луна на небе.

Чэн Чуньчинь не препятствовал ей. Он сам попросил ее уйти, холодно и твердо, хотя и вежливо. Кошка Лара пробежала к двери перед ней, недовольно покачивая хвостом. Иви переобулась из тапочек в ботинки и подождала, пока хозяин захлопнет и запрет дверь у нее за спиной, после чего бросилась бежать, ни разу не оглянувшись.

Она подхватила с земли мотоцикл и все еще дрожавшими руками вцепилась в руль. Свист ветра заглушал удары сердца и шум в голове. Иви заложила резкий вираж, совершила обгон, и водитель грузовика загудел ей вслед.

Она поехала в объезд, петляя по улицам и переулкам, молясь, чтобы у Чэн Чуньчиня не было ее домашнего адреса, и прикидывая, не перебраться ли в мотель на следующие пару дней. Ощущение слежки, преследования сохранялось до тех пор, пока она не въехала в тупик, ведущий к дому. Там припарковала мотоцикл, но в подъезд не зашла. С широко распахнутыми глазами покрутила головой, уговаривая себя, что ей ничего не угрожает.

Облизала сухие губы и – дзынь-дызнь – вошла в продуктовую лавочку. Взяла с прилавка бутылку козьего молока. Как только кассир провел по ней сканером, сорвала крышку и выпила всё до капли.

– Сдача пять долларов; спасибо, что зашли к нам.

Стеклянные двери снова распахнулись, дзынь-дызнь. Иви еще мгновение постояла снаружи – и решила пойти в противоположном направлении, по другому переулку, к слесарю.

* * *

Ночью ей не спалось. Во сне и наяву она не могла отделаться от мыслей о Потрошителе. От звука ключа, уроненного на лестнице, подскакивала на месте. Глаза опухли, нервы были на пределе. Иви ополоснула лицо ледяной водой и пошла в гостиную, еще раз посмотреть на свою «безумную» стену. Сделала глубокий вдох и решила начать с Уэйна Чэна. Разложила бумаги по его делу на полу и начала рисовать хронологию и схему его контактов.

Она занималась этим уже какое-то время, когда вдруг вспомнила кое-что еще сказанное Тройным Че. Возможно, недостаточно покопаться в информации о последних месяцах жизни. Возможно, травма – ключ ко всему.

«Вещи, с которыми труднее всего справиться, случаются обычно в детстве, – прозвучали слова Чэна у нее в ушах. – Поищи детские фотографии и дневники, узнай, где он ходил в школу, кто были его лучшие друзья и с кем он с тех пор ни разу не пересекался. Потрать на это время – и откроешь целый мир, отличный от того, что видишь на первый взгляд. Посмотри на перспективу, Овечка. Начни с соседей по квартире».

– Пожалуй, – пробормотала Иви, качая головой.

Нельзя было терять время. Она немедленно договорилась о встрече с соседкой, которая позвонила в полицию. Симпатичная девушка, она постоянно запиналась и замолкала, раздражая Иви. По ее словам, у Уэйна был младший брат, который погиб, когда ему было семь лет. Родители так и не смогли этого пережить. У Уэйна появились плохие привычки – например, смывать лекарства в унитаз, чтобы болеть дольше в надежде привлечь к себе внимание.

Случайная смерть?.. Еще один труп. Она представила, как Чэн Чуньчинь хохочет до колик.

– Судя по всему, гибель брата выбила почву у него из-под ног. Хотя я не уверена. Уэйн об этом не говорил. – Соседка всхлипнула.

Иви устало поглядела на нее. Что дальше?

Она составила список людей, с которыми следовало поговорить. Свидетели, полиция, социальные работники, учителя, психологи, персонал похоронного дома. Надо было просмотреть видео с церемонии прощания и поминальных служб, проверить списки тех, кто там присутствовал. Это означало новые поиски. Ее разум разрывался между многочисленными задачами, ручка пачкала страницы блокнота. В конце концов, от беспомощности и злости, она разорвала его. И решила начать с младшего брата. С самого начала.

Иви обратилась за помощью к Полу. Может, он найдет для нее название похоронного дома? Пол встревожился и захлопотал над ней, как наседка. Иви никогда еще не видела его таким. Подталкивая очки по переносице вверх, он все повторял и повторял, что она ведет себя безрассудно и он не собирается помогать ей подвергать себя опасности. Заставил ее пообещать, что она будет осторожна.

– Пора повзрослеть, Иви, – сказал он.

Та лишь кивнула в ответ. У нее не оставалось другого выбора, кроме как найти похоронный дом самостоятельно.

Психолог Чэна по телефону практически ничего не сказал – он не имел права обсуждать его дело с посторонними, – но задал ей несколько вопросов. Иви пришлось потрудиться, чтобы от него избавиться. Профессора и наставники в колледже извинялись и говорили, что ничего не знают.

В конце концов Иви договорилась о встрече с родителями Уэйна Чэна под тем предлогом, что должна вернуть им кое-какие его вещи. Ей предстояло поехать к ним в Чанхуа, родной город Чэна.

Прежде чем отправиться туда, Иви заглянула по адресу, где под руководством босса шла уборка. Ей надо было «прочистить» нос. Она молилась, чтобы на этот раз обоняние сохранилось подольше.

– Пол сказал мне, что ты выспрашивала у него кое-какую информацию пару дней назад. Зачем это тебе? – поинтересовался босс.

Иви кивнула; ее разум стремительно работал. Однажды она утащила носовой платок, пропитанный телесными жидкостями покойного, и носила его с собой, чтобы не терять обоняния. Ей приходилось быть осторожной, потому что хотя люди игнорируют важность обоняния и безразличны к большинству запахов, к вони разложения они, наоборот, очень чувствительны. Любого затошнило бы, улови он душок от того платка. Для Иви же он был как наркотик. В тот день она подносила платок к носу каждые пятнадцать минут. Ощущение было такое, будто она снова может дышать после долгой простуды. Здорово было вернуться в мир запахов, и Иви мысленно похлопывала себя по плечу за такую сообразительность. Однако очень быстро поняла, что это не метод, потому что, при всей ее осторожности, наличие платка препятствовало даже простейшему социальному взаимодействию. Ховард, босс и Твиг пытались терпеть вонь, но не могли находиться с ней в одной комнате. Она пыталась игнорировать этот факт, но когда продавщица уличного ларька наморщила нос при ее приближении, Иви сдалась. Она выбросила платок и никогда больше не пыталась делать ничего подобного. До нынешнего момента.

Ей необходимо было вернуть себе обоняние, иначе поездка оказалась бы напрасной. Когда босс отвернулся, она отрезала лоскут от наволочки, пропитанной трупными выделениями, и сунула его в пакет с застежкой «зиплок».

– Он сказал, тебе была нужна информация по Уэйну Чэну и другим самоубийствам. Что ты задумала? – Голос босса приглушал шум очистителя воздуха, возле которого они стояли. – Эй, я задал тебе вопрос.

Иви еще раз кивнула, уже демонстративно.

– Но ответа, похоже, не получу.

Теперь, когда у нее было секретное оружие – уголок наволочки, – она поспешно попрощалась и села на скоростной поезд на юг, в Чанхуа.

15

С того дня все и началось.

Я обливался духами так, что мои одноклассники наконец-то стали замечать мое присутствие. Больше не невидимка, я обрел форму – благодаря запаху.

Я чуял людей, как собака или акула; вынюхивал их привычки, их секреты, как бы усиленно они ни пытались их скрыть. Дальше я освоил притяжение и отталкивание. Я стремился к тому, что нравилось другим людям, и обходил то, что они ненавидели. Я искал способ сосуществовать с остальными, выживать в обществе.

Но этого было недостаточно. Я хотел, чтобы меня видели. Хотел нравиться.

Желание быть замеченным, быть любимым, словно скрытая раковая опухоль, разъедало меня. Но я был готов ради этого отдать любую часть тела, лишь бы не жить призраком в мире людей.

Неважно, что я никогда не буду собой. Меня и это устроит.

16

Стоя на пороге кирпичного домика с белой отделкой, Иви понюхала лоскут от наволочки и осторожно убрала его. Потом вытащила из сумки флакон с «Мадам Роша» и побрызгала себе на запястья и шею. Ощущая себя пантерой на охоте, постаралась немного успокоиться. И позвонила в звонок.

Дверь открыл господин Чэн. У него были редеющие темные волосы и квадратное лицо. Он казался сдержанным и серьезным. Вежливо пригласил ее войти, попросил переобуться в пушистые розовые тапочки, проводил в гостиную и жестом показал садиться на диван. Дальше он вышел в кухню, отделенную от коридора занавеской из бусин, и появился оттуда с бутылкой ячменного чая «Вкус любви».

Иви взяла бутылку, не зная, что сказать. Она чувствовала себя неловко, стесненно. С трудом заставила себя кивнуть в знак благодарности. Поняв, что первой она не заговорит, господин Чэн спросил:

– Может, вы предпочли бы стакан воды?

– Нет, – ответила Иви, пытаясь придумать следующую фразу. – Чай подойдет.

Мужчина кивнул, пытаясь быть гостеприимным.

– Ну ладно… – Одной рукой он бессознательно и неловко теребил брючину. – Пейте пока чай. Я сейчас вернусь.

И скрылся за занавеской из бусин.

Выцветшие подушечки на диване были влажными от долгого отсутствия света. Напротив дивана стоял древний ламповый телевизор. Справа вдоль стены, на массивном деревянном столе, были расставлены фигурки Троицы Аватамсака: Будда Шакьямуни стоял между двумя суровыми бодхисатвами, Манджушри и Самантабхадрой. Горели масляные лампы. По бокам висели молитвенные вымпелы с цитатами из сутр и изображениями Будды и крылатого коня. Курился дымок от тибетских благовоний; Иви уловила в нем нотки каламбака[31] и мускатного ореха.

Рядом с алтарем на маленьком столике стояли фотографии мальчика: с младенчества до семи или восьми лет. Когда Иви рассматривала их, из кухни появилась госпожа Чэн с подносом фруктов.

– Простите, что вам пришлось самой приехать сюда. – Ее лицо было испещрено морщинами, длинными и глубокими; волосы цвета кофе, осветленные, видимо, несколько месяцев назад, собраны в свободный узел, из которого выбивалось несколько седых прядей. Она была одета просто, но с некоторой элегантностью. На запястье у нее Иви увидела четки, надетые как браслет. Женщина присела на приставную банкетку слева от Иви, муж устроился рядом. – Извините, что заставили вас ехать в такую даль. – Она говорила немного в нос. – Родственников в Тайбэе у нас нет, а нам самим не под силу такое путешествие.

– Я понимаю, – скованно ответила Иви. – Вот. – Она достала из сумки полупустой флакон «Мадам Роша» – и сразу перешла к делу. – Одногруппник Уэйна передал это нам. Сказал, Уэйн часто ими пользовался. Может, вы что-нибудь об этом знаете?

Господин Чэн взял у нее флакон и покрутил в руках. Потом передал жене. Она поглядела на этикетку и сняла крышку.

– Попробуйте брызнуть на запястье и понюхать.

Она так и сделала. Нацелилась на запястье, дважды нажала, понюхала, моргнула и покачала головой.

Иви была обескуражена.

– Ничего не напоминает?

– Извините, нет, – мягко ответила мать Уэйна.

Разочарованная, Иви попыталась воспользоваться уже ослабевшим обонянием в надежде что-нибудь уловить, но улавливать оказалось нечего.

– И эти книги. – Она достала книги, которые только утром купила в книжном: «Юность в доме на полпути», «Черная песня» и «Язык доброты: История медсестры», – чтобы посмотреть, не вызовут ли они каких-либо воспоминаний. – Один приятель завез их ему.

Госпожа Чэн посмотрела на обложки, покачала головой и отложила книги на журнальный столик. Покатала бусину четок между указательным и большим пальцами, потом следующую и дальше, одну за другой. Под щелканье бусин ее муж взял одну из книг и начал листать страницы.

– А блокнот вы не нашли? – внезапно спросил он.

– Блокнот?

– Для зарисовок. Точнее будет назвать его альбомом.

Он встал и пошел наверх, оставив Иви и госпожу Чэн сидеть в тишине. Иви услышала, как где-то в доме тикают часы. Никогда раньше ей не попадалось такого громкого механизма. Секунда за секундой утекала ее жизнь…

В доме, где она росла, тоже были старинные часы. Их приходилось заводить, смазывать и чистить. Они с Хансом их боялись. Маятник бесконечно ходил из стороны в сторону, а звонили они громко и пугающе, отчего в квартире делалось совсем мрачно. Ханс часто просыпался среди ночи и боялся сам пойти в туалет, а заснуть уже не мог. Поворочавшись некоторое время, он начинал плакать, бросался через коридор к Иви и будил ее…

Госпожа Чэн продолжала крутить бусины, глядя в пол.

Иви потерла рукой шею. Раньше она была куда разговорчивее. Считалась остроумной и убедительной. Но после трех лет молчания стала косноязычной и неловкой. Перестала быть хорошим собеседником – и уж тем более утешительницей. Она не знала, как относиться к чужому горю.

Иви жалела, что отказалась, когда босс и Ховард предлагали поехать с ней. Будь они здесь, встреча, вероятно – да нет, наверняка, – прошла бы удачнее. Она думала о том, с чего начать, но слова застревали у нее в горле, и она только откашливалась.

Возможно, госпожа Чэн услышала ее невнятное бормотание и потому вернулась к реальности.

– Попробуйте фрукты, – сказала она, пододвигая к Иви тарелку.

– Мне надо вымыть руки.

– Ванная вон там. Пойдемте, я покажу. Или можете вымыть руки на кухне.

– Я схожу сама.

Иви быстро поднялась с дивана, прошла вдоль длинного стола со статуями к дверному проему и раздвинула занавеску.

– Видите, куда вам?

Услышав, что госпожа Чэн тоже встает, она поспешно ответила «да».

Загорелась старомодная лампа, неохотно дававшая мертвенный свет, который скупо отражала настенная плитка. Иви прикрыла дверь, достала полиэтиленовый пакет из кармана брюк, открыла его и понюхала.

К ее носу вернулась жизнь. Она, как собака, потрясла головой, снова чувствуя мир вокруг себя.

Торопливо застегнула пакет, но было уже слишком поздно: омерзительный запах проник в ванную. Как капля крови в море, он распространился по океану воздуха. И мог в любой момент привлечь акул.

Иви перебрала флаконы с гелем для душа и шампунем, по очереди нюхая их, проверяя на совпадение ингредиентов с «Мадам Роша». Ничего. Очень тихо она открыла дверь и прокралась на кухню. Запах там был сложносоставным, но преимущественно пахло пищей: недоеденным яичным блинчиком, оставшимся с завтрака, жареной рыбой со вчерашнего ужина, застоявшимся воздухом из холодильника… Никаких подсказок. Выходит, она приехала напрасно.

На пороге кухни Иви столкнулась с господином Чэном, который спустился сверху с кипой альбомов и отдельных рисунков. Он протянул их ей. Оба смущенные, они гуськом прошли обратно в гостиную.

– Уэйн всегда любил рисовать, – сказал господин Чэн хрипло. – Помню, как он рисовал даже в поезде.

Иви просмотрела несколько карандашных рисунков и акварелей. Все зрелые, мастерские. Даже если это были случайные наброски на полях блокнота, Уэйн относился к ним серьезно и тщательно прорабатывал. У него была твердая, уверенная рука.

Иви вспомнились кисти и мастихины, пятна краски у него на столе. Никаких альбомов и листов бумаги они у него не нашли. Она нахмурила лоб. Это было по-настоящему странно.

– Мы не нашли никаких его рисунков, когда убирали в квартире, – прошептала она. Ни одного. Разве это не странно? – Когда он нарисовал эти?

– О… четыре года назад, может, пять. В последние годы он редко бывал дома.

– Я вернусь и поспрашиваю. Возможно, рисунки у его друзей. – Она протянула работы Уэйна обратно его отцу, который уже собирался их взять, когда заговорила госпожа Чэн:

– Оставьте их себе. Нам они не нужны.

Господин Чэн не смог скрыть своего удивления. Его рука замерла в воздухе, после чего он медленно, печально и беспомощно опустил ее и снова стал теребить брючину.

– И книги заберите, и духи, – продолжала женщина.

Не возражая, Иви собрала все, что привезла с собой, и рисунки, которые ей дали.

– Думаю, мне пора.

– Не возьмете с собой несколько яблок? – Госпожа Чэн встала и прошла в кухню. Занавеска из бусин заколыхалась. Иви забросила рюкзак за плечо.

– Наверное, он меня ненавидел, – внезапно сказал господин Чэн.

– Кто? – Иви, изумленная, посмотрела в сторону кухни. На мгновение ей показалось, что он говорит о своей жене – «он» и «она» звучат по-китайски одинаково.

– А-Лян. – Господин Чэн имел в виду Уэйна, которого назвал китайским именем. Он понизил голос. Иви не знала, что отвечать.

– Мы все были потрясены смертью его брата. – Иви проследила за взглядом господина Чэна до фотографий смеющегося мальчика. Там был только младший брат – ни одного снимка Уэйна. Последний жил в собственном доме как призрак. Хотел быть частью семьи, но его изгоняли. – Мы кормили и одевали его, но никогда по-настоящему не заботились.

Что это было – угрызения совести? Беспомощность?

– Мы с матерью так этого и не пережили. Таковы уж родители… Мы были раздавлены.

Фотографии были попыткой сохранить при себе частички души покойного, его личные вещи – средством сообщения с загробным миром, на случай если их дорогой мальчик решит заглянуть к родителям. Для Уэйна они алтаря не устроили. Он не шел ни в какое сравнение с младшим братом. В доме от него не осталось и следа.

– Он должен был ненавидеть нас. И я его не виню… – закончил отец едва слышно.

17

Путешествие все-таки не было пустой тратой времени, потому что господин Чэн вспомнил название похоронного дома, который до сих пор работал. Иви достаточно было сослаться на босса, и коллеги по бизнесу, из уважения к нему, сообщили ей всё, что знали про ту контору. Хотя списки гостей церемонии давно пропали, осталось видео с похорон.

– Я конвертирую его для вас и отправлю ссылку, – ответил Иви любезный служащий. – Если понадобится еще что-нибудь, обращайтесь.

* * *

Портрет Уэйна Чэна становился более объемным – и более тревожным. Его младший брат пропал по дороге из школы. Месяц спустя бездомный нашел его тело, зацепившееся за опору моста. Признаков убийства полиция не обнаружила. Ребенок вечно убегал куда-нибудь поиграть. Семья не потребовала вскрытия, поэтому дело закрыли, списав гибель мальчика на случайное падение в реку.

Есть слово для детей, потерявших родителей, – сироты; но нет слова для родителей, потерявших детей. Возможно, потеря от этого становится еще более невыносимой. Не справившись с горем, мать Уэйна обратилась к религии. Она читала сутры, следовала вегетарианской диете, часами молилась, обращаясь к богам за помощью. Покупала свитки, статуэтки божеств и святую воду. Отца выматывала забота о ней. Маленький Уэйн жил в тени смерти младшего брата; существовал в собственном доме, словно воздух.

Младшего брата Уэйна звали Чэн Вэньцзюй. Иви негромко произнесла его имя. Была ли его смерть случайностью? Или это все-таки убийство, как и так называемое самоубийство Уэйна? В день, когда это произошло, братья в школе поссорились из-за игрушки. После уроков Уэйн не стал дожидаться младшего, как делал обычно. Он пошел домой – и больше никогда не видел маленького Вэньцзюя.

Уэйн так и не простил себя, и родители, судя по всему, тоже его не простили. Всю жизнь он мечтал о родительской любви, которой не мог добиться. Он вырос чувствительным и деликатным молодым человеком, который прекрасно рисовал и был отзывчив и внимателен к пациентам в госпитале. А также эмоционально нестабилен, с низкой самооценкой и без всякой уверенности в себе.

Мертвый младший брат связывал его с Иви, а отсутствующие альбомы – с Джиджи Чан. И хотя конкретных улик у нее не было, Иви ощущала эту связь. Она листала более ранние рисунки Уэйна – те, что дал ей господин Чэн, – вспоминала карандаши и кисти у него на столе. Восстанавливала у себя в голове иллюстрации из потайного ящичка у Джиджи Чан в гардеробе.

А что насчет Ханса? Может, он тоже любил рисовать?

Иви понятия не имела.

* * *

– Ты, возможно, удивишься, – неоднократно говорил Ховард, пытаясь убедить ее съездить домой в Мяоли. – Если поговоришь с родителями или друзьями Ханса, то, может, найдешь зацепки. – По крайней мере, это будет лучше, чем новая охота за призраками, – говорил он, ставя перед ней очередную бутылку холодного козьего молока. Словно боялся обидеть тем, что обращается к ее хорошей стороне.

Иви никогда не отвечала и избегала этой темы. Она смотрела на прозрачные капли, сбегающие по холодному стеклу бутылки, такие прекрасные и такие недолговечные… Потом стирала их рукой.

Назад в Мяоли… куда в Мяоли? Как люди возвращаются домой, если дома нет?

По мнению Иви, в день смерти Ханса ее родители умерли вместе с ним. Она потеряла не только брата, но также свой дом и свою семью, включая саму себя. Иви попробовала составить схему частной жизни Ханса. Вспомнить все детали: круг его друзей, одноклассников, учителей, подружек, соседей, наставников и одногруппников по подготовительным курсам, членов кулинарного клуба… Дерево оказалось куда больше, чем она себе представляла. Но его ветви были пусты. Иви безмолвно разглядывала его. Она столько всего упустила… Что он делал в те часы, когда не был на подготовительных курсах? Занимался у себя в комнате? Разговаривал по телефону с девушкой, которая ему нравилась? Была у него любимая компьютерная игра? Любимый фильм? Какие блюда он предпочитал готовить?

Иви даже не знала, как Ханс добирался до курсов и куда ходил с одногруппниками после занятий. Где он обедал – в кафетерии? Ездил домой на автобусе один или в компании? Как встретился с Гренуем? При каких обстоятельствах? Какие у них были отношения?

Кто были его друзья в старшей школе, чем он занимался на уроках физкультуры, что ненавидел? О чем думал, лежа в постели по ночам, глядя в потолок?

– Наверняка он чувствовал себя очень одиноким. – Последние слова, которые сказал ей господин Чэн перед тем, как она ушла, эхом отдавались у Иви в голове. А Ханс – он тоже был одинок?

«Ты чувствовал это одиночество, даже когда я была рядом?»

Брат казался ей незнакомцем. Раньше Иви не понимала, как мало знает о нем. Она могла подолгу смотреть на какую-нибудь его фотографию или записку, и ее мысли бегали по кругу, а тело замирало. Эмоции накрывали Иви с головой. Она чувствовала себя одновременно опустошенной и переполненной. Ей становилось трудно дышать.

Иви изо всех сил старалась сохранять спокойствие и мыслить рационально; делала заметки и составляла списки вопросов, прекрасно зная, что куда более быстрый и эффективный способ – поехать домой и покопаться в вещах брата: его дневниках, мобильных телефонах, годовых табелях, школьных альбомах, даже записках одноклассников. Там было множество подсказок, она это чувствовала. Или – еще один способ – можно спросить их мать.

Мать…

При одной мысли о ней мозг отказывался работать. Это слово казалось недостижимым; оно пахло жженым порохом, пеплом гнева. Вот ветер поднимает его, и пепел оседает на дне ее сердца, хороня прошлое под собой. Включая всю мучительную, отвратительную и прекрасную ложь.

Не то чтобы она не думала о возвращении домой. В ее снах дом появлялся постоянно, но постепенно Иви удалось подавить свою тягу. Ей не хотелось вновь погружаться во все это.

* * *

В тот вечер она сделала телефонный звонок. Этого номера не было у нее в записной книжке или в списке контактов, но она заучила его наизусть еще до того, как пошла в детский сад.

В горле царапало, губы потрескались. Сердце выпрыгивало из груди, а руки тряслись, когда она слушала гудки в трубке.

– Алло?

Иви затаила дыхание.

– Алло! Кто это! Вас не слышно.

Она повесила трубку. Потом расхохоталась во весь голос, и из уголка рта на подбородок побежала струйка слюны.

Трубка выпала из рук и ударилась об пол. Смех смешался с рыданиями – они вырывались из горла и разносились по всей квартире.

18

Не в силах поехать домой, Иви занялась видеозаписью, которую ей прислали из похоронного дома. С церемонии прощания с Чэн Вэньцзюем.

Несчастные случаи со смертельным исходом, особенно с детьми, считаются плохой кармой, и потому на церемонии собрались только ближайшие друзья, явившиеся выразить соболезнования. Не было даже стариков, курящих благовония. Иви смотрела, как мать Чэна – отец поддерживал ее под руку – подняла дрожащей рукой трость и трижды стукнула по крышке маленького гроба. Уэйн стоял рядом с родителями. Какая-то женщина – видимо, тетка – подошла к нему, погладила по голове и что-то сказала. Он выглядел смущенным.

Такой маленький и беспомощный! Тетушки и дядюшки проходили мимо, он бормотал им в ответ «спасибо». Иви хотелось выключить запись, но она не могла пошевелиться, с пересохшим ртом наблюдая за тем, как госпожа Чэн рухнула на пол. Ей вспомнилась та единственная прощальная церемония в ее жизни, на которой она присутствовала.

Она выглядела тогда такой же перепуганной и печальной?

Иви не плакала, когда умер Ханс. Спокойно позвонила боссу и попросила разобраться с уборкой. Самостоятельно организовала похороны: выбрала план, внесла оплату, определилась с датой, подобрала фотографии, заказала цветы и одежду, занималась прахом, урной и нишей в колумбарии. Никаких подробностей она не запомнила. Как только тело ее маленького брата уехало в печь крематория, воспоминания превратились в пепел.

Ее мать и госпожа Чэн соединились у Иви в сознании.

После церемонии все разошлись – остались только она, ее родители, тетя с дядей и Ховард. Они стояли в очереди из мужчин и женщин в черном, с фотографией Ханса в руках. Все ждали, пока выкрикнут их номер. Смерть после смерти требовала дополнительного ожидания.

Иви присела и посмотрела, как гроб въезжает в крематорий и как священники-таоисты[32] читают свои молитвы. Она понятия не имела, что они говорят. Встала и вышла из зала, не оглядываясь. Катя за собой маленький чемодан, прошла до железнодорожной станции и купила билет. Ховард сел напротив нее, чтобы Иви было удобнее. Она надела наушники, а сверху натянула капюшон худи.

«Мне очень жаль, – говорили они. – Не вини себя, никто не виноват, что так произошло. Надо продолжать жить. Позаботься о маме».

Когда Ханса отправили в печь, им сказали, что кремация займет около полутора часов.

Девяносто минут. Столько же, сколько дорога на поезде от Мяоли до Тайбэя. Иви хотелось рассмеяться, но вместо этого она закашлялась, словно прочищала горло. Она выпала из Солнечной системы и оказалась в пустоте. В полном вакууме.

Никто ее не остановил.

* * *

Вот о чем она думала, следя за церемонией прощания с Чэн Вэньцзюем на экране. Сморгнула набежавшие слезы. Кликнула куда-то на середину записи, ставя горе на повтор. Пока крутилось видео, прошла в спальню и вытерла глаза. Посмотрелась в зеркало, смахнула несколько выпавших ресничек.

Зрение помутилось, и в этом тумане Иви вернулась в гостиную, села за ноутбук и сконцентрировалась на экране. Очень медленно.

Внезапно она заморгала изо всех сил. Подождите минутку! Мужчина, наклонившийся к Уйэну Чэну, казался до странности знакомым.

Она подвигала курсор между 13:27 и 13:35. Потом остановила картинку. Прижав ладонь ко рту, ошеломленная, уставилась на нее. Мужчина развернулся и отошел.

Это был Пол.

19

Потом он всегда плакал – тоска после оргазма крепко хватала его за горло.

Полчаса назад он был счастливейшим человеком в мире. Он ослабил узел галстука и выпустил чудовище из своего горла, как и напряжение желания из брюк. Его сперма струйкой потекла из уголков дрожащего, чуть приоткрытого рта. В этом было нечто божественное, была чистота – как у греческих статуй. Он восхитился этой красотой, такой хрупкой и одновременно мощной, наклонился, чтобы еще раз почувствовать сладковатый рыбный запах своей телесной жидкости, попробовать ее кончиком языка. Подлинное благословение!

Но потом ему надо было уходить, как все они уходили, оставляя за собой пустоту и стыд.

Он был в отчаянии. Прошел в ванную и встал под душ. Горячая вода мешалась с его слезами, и те убегали в темное отверстие слива.

«Это последний раз, – всегда обещал он себе. – Больше это не повторится».

Ему не хотелось снова страдать, снова оставаться с разбитым сердцем. Это была его вина, он был слишком груб, не был достаточно нежен. Ему следует вести себя осторожнее. Надо глубже прятать свое желание.

«На этот раз я сдержу слово», – обещал он, рыдая. Обещал, зная, что ничего не выйдет. Это был его обычный цикл, и интервалы становились все короче и короче.

Прежде чем поцеловать мальчика, он посмотрел на себя в зеркало. Слегка за сорок, но в отличной форме. Красивые утонченные черты, несколько зрелых морщинок. Он поглядел в свои проникновенные глаза, сознавая их обаяние. При мысли о прекрасном мальчике, лежащем на постели рядом, он снял очки, но все равно видел, что фигура в зеркале трепещет. Крошечные капельки пота выступили у него на лбу. Лицо порозовело, в глазах проступили красные прожилки. Темнота овладела им. Но это был он – настоящий мужчина, который отдался на волю своей страсти. И ему это нравилось.

Сейчас он уже не выглядел счастливым. Еще раз глянув в зеркало, не удержался и разразился слезами.

* * *

В отличие от «Следующей остановки», персонал в похоронной конторе наверху по средам сменялся, включая Пола. Иви не знала точно, есть ли он в офисе сегодня.

Красный свет. Она притормозила и остановилась. Пронизывающий ветер начинал ее утомлять. Она перевела взгляд на приборную панель, погруженная в свои мысли. В груди у нее заныло.

Иви знала, что ее подозрения необоснованны. Пол – хороший человек. Да, сдержанный, но всегда знает, на каких позициях стоит, и не отступает от них ни на шаг. В этом смысле, со своим упорством и складом характера, он был очень похож на нее. На работе придирчивый и дотошный, всегда в безупречном костюме, по выходным он возил своих детей на пикники и в походы. Не боялся испачкаться в грязи. Ничего не имел против этого.

Несколько лет назад на рождественской вечеринке в офисе Иви разговорилась с женой Пола. Она оказалась славной и дружелюбной – как маленькое солнышко. Их сын тогда только-только научился ходить. Он постоянно совал пальцы в рот, а потом размахивал ими в воздухе, словно рисовал картины слюной. Малыш уселся к Иви на колени, и они вместе пели песенку. Потом он не хотел ее отпускать.

Сколько времени прошло с тех пор, как она его видела?..

Услышав, как ей гудят из-за спины, Иви надавила на газ.

Нельзя сомневаться, для этого нет причин. Пол – друг босса, и этого достаточно. Это само по себе означает, что он безупречен.

Она вспомнила телефонный звонок, который сделала на рассвете. Ответил господин Чэн; перед тем, как заговорить, он откашлялся, но и потом его слова было трудно разобрать. Иви спросила про Пола. Все это было очень давно, но господин Чэн, хоть и с трудом, припомнил, что учительницей Чэн Вэньцзюя в начальной школе была жена Пола, Ло Ишань. Ло винила себя. Она извинялась и плакала на похоронах.

Вот почему Пол присутствовал там – он пришел вместе с женой. Теперь все стало ясно. Чэн Вэньцзюй погиб в результате несчастного случая. Так почему она никак не может выкинуть его из головы? Почему думает о нем снова и снова? Что на самом деле ее беспокоит?

Иви остановилась и заглушила мотор. Брелок в форме кита качался на цепочке.

Будучи бухгалтером «Следующей остановки», Пол хорошо разбирался в том, как функционирует фирма. Знал даже подробности некоторых заказов. Был знаком с полицейскими процедурами. Он был в курсе, что Иви в тот вечер находилась в офисе одна. И что она каким-то образом связана со всеми тремя жертвами. Потом тот пластырь у него на лбу. Она же спрашивала, что случилось, верно? Но он заторопился и ушел. Голова у Иви раскалывалась. Потолочный вентилятор свалился и ударил Джиджи Чан, ее кровь была на полу. Если убийца находился там же, то вентилятор задел бы и его, так? Самое главное, что тут был замешан Ханс. Пол знал ее младшего брата. Ей надо было все выяснить, чтобы больше не терзаться.

Не снимая шлема и даже не подняв щиток, Иви вытащила из нагрудной сумки телефон и увидела два пропущенных вызова от Твига. Она не почувствовала, как вибрировал аппарат. Иви сразу перезвонила ему и услышала в наушниках полный паники голос:

– Алло!

– Где вы, ребята?

– Возле «Костко» в Нэйху, перед квартирой на сорок пиньиней. Мы все тут. – Обычно Твиг сидел на заднем сиденье с левой стороны, проверял сообщения от клиентов в телефоне. Андре вел, босс командовал с пассажирского места, а Ширли справа от Твига любовалась своими ногтями. – Тебе, Иви, показываться запрещено, – добавил Твиг, словно только что вспомнил. – Босс говорит, ты уже несколько дней не спала…

– Я знаю, просто хотела спросить…

Прежде чем она закончила, босс догадался, кто звонит.

– Что такое с этой девчонкой?! Передай ей…

– Она не приедет.

– Со мной не хочет поговорить?

– Нет.

Босс схватил трубку, чтобы разобраться, в чем все-таки дело.

– Чего тебе надо, Иви, а?

– Вспомнила, что забыла передать в бухгалтерию кое-какие квитанции за прошлый месяц, – сказала она, стараясь сохранять спокойствие. У нее был расходный счет, но по нему следовало отчитываться. – Пол сегодня в офисе?

– И это всё? – грубовато воскликнул босс, словно услышал сущую ерунду. – Твоя работа на сегодня – отдыхать и отсыпаться. Не беспокойся о паре квитанций. Ты меня поняла?

– Но их семь или восемь. И на приличные суммы.

– Да хоть сотня! Не смей показываться с ними в конторе, – рявкнул босс. – Я скажу Полу выгнать тебя, если ты явишься.

Казалось, он разошелся всерьез. Иви заверила его, что никуда не поедет, и повесила трубку. Она уже узнала все, что хотела.

Иви въехала в красные ворота, сняла шлем и слезла с мотоцикла.

Ло Ишань при виде нее сначала удивилась, а потом обрадовалась.

– Давненько, давненько, – сказала она. – На улице холодно, заходи в дом.

Ло Ишань всегда отличалась гостеприимством. С короткой стрижкой и блестящими волосами, в полосатой рубашке и джинсовом комбинезоне, она выглядела молоденькой и свежей. Щеки у нее были розовые. Женщина не казалась утомленной – вопреки представлениям Иви о матери двух маленьких детей.

– Чувствуй себя как дома, и прости за беспорядок. – Она проверила свой мобильник, с рассеянным видом собрала с дивана белье, пахнущее солнцем – наверное, только что сняла с веревки на улице, – и с кучей белья прошла в спальню. – Ты уже обедала?

Иви кивнула.

– Знай я, что ты заедешь, приготовила бы что-нибудь к чаю. Но у меня есть печенье, на случай, если дети проголодаются. А может, тебя угостить чем-то посолиднее?

Ло уже вернулась из спальни и теперь направилась на кухню.

– Что угодно сойдет.

Иви огляделась, стоя в коридоре. В гостиной на большом столе расположились чашка кофе, развернутая газета и мобильный телефон. На диване были сложены вешалки для одежды, а еще шар-головоломка, игрушечная собачка, фломастер без колпачка, коробка с карандашами, маркерная доска, динозавр и несколько деталек лего от разобранной человеческой фигурки. Стены были увешаны большими листами бумаги для рисования с разноцветными каракулями.

Повсюду бросались в глаза семейные фото – большинство в обычной повседневной обстановке. Вот младшая сестра – еще младенец, – а это старший брат на выпускном в садике. Портрет с выпускного был увеличен и торжественно возвышался на стойке с телевизором.

– В доме всегда беспорядок, когда есть дети. Тут уж ничего не поделаешь. Выпьешь кофе? – Ло Ишань вынесла коробки с кексами и домашним печеньем «Кобаяси Лин». – Попробуй печенье. Чун Кайи, ваш босс, привез их в прошлый раз, когда заглядывал к нам. А Пол купил кофейные зерна, арабику из Эфиопии. Кофе очень вкусный.

Иви кивнула. Ло Ишань тепло улыбнулась и снова направилась в кухню.

Дом был пропитан солнцем; свежий, словно залитый рассветными лучами. Здесь было не прибрано, но уютно. Помимо солнца, Иви уловила запахи детской присыпки, слюны и шариков для ванны с жасмином. Аромат дома…

Каково расти в такой обстановке? Иви почти пожалела о своем необдуманном визите. Она вторглась в домашнее святилище, подобно вандалу.

– Я закрою окно, – сказала Ло с улыбкой. – А ты снимай куртку. На улице холодновато, да? И ты, кажется, становишься все более чувствительной к холоду.

Она работала учительницей в престижной начальной школе в Тайбэе, и у нее было плотное расписание, но Ло по-прежнему оставалась заботливой, открытой и дружелюбной.

Иви сказала, что соскучилась по детям и что так и не познакомилась толком с младшей дочкой. Это был предлог, под которым она решилась прийти. Она постаралась придать своим словам максимальную искренность. Все так же улыбаясь, Ло Ишань открыла коробку и предложила ей «домашнее» печенье. Иви взяла одно и подержала в руках.

Сын Ло был на занятиях по рисованию, а его младшая сестричка спала. Ло Ишань охотно беседовала с Иви, даже кекс во рту не мог ей помешать. Она показала Иви фото в своем телефоне. Студия, где преподавали рисование, находилась на той же улице, поэтому Ло предложила вместе пойти за сыном. Он наверняка обрадуется, увидев Иви.

– Он так быстро растет! Уже превращается в личность. – Она расстроенно покачала головой, но Иви видела любовь в ее глазах. – Управляться с ним нелегко. С домашними заданиями сущий кошмар, и он минуты не может усидеть на месте. Извивается, как червяк. Мне жаль его учителя. Он может вести себя отвратительно. Преподавательница рисования – наша подруга, иначе я не стала бы записывать его. У младшей тоже характер о-го-го! Подожди, пока она проснется, сама увидишь. Настоящий дьяволенок.

Иви вежливо кивнула, не зная, что сказать.

– А у тебя как дела? – Ло пыталась быть вежливой, сохраняя при этом дистанцию.

После всех этих лет Иви по-прежнему не знала, как отвечать на подобные вопросы. Прежде чем она сообразила, что сказать, малышка заплакала.

– Ну вот, – сказала Ло Ишань, – я сейчас вернусь. – И поспешила в спальню.

Иви воспользовалась возможностью завладеть ее мобильником. Раньше она проследила за движениями пальцев Ло и поняла, что пароль – дата рождения Пола, 761003. Она быстро ввела цифры и разблокировала телефон. Приложений там было немного, в истории звонков тоже ничего примечательного. Их аккаунты в «Гугле» были связаны. На фотографиях – еда в тарелках, дети на занятиях или за играми, семейные поездки. Иви открыла группу в «ЛАЙН» и проверила сообщения. Несколько из них привлекли ее внимание.

Ты вернешься домой к ужину?

Не сегодня. Всё еще здесь. Буду поздно. Пожелай детям спокойной ночи от меня.

ОК, поаккуратнее за рулем.

Таких сообщений было немало, преимущественно по вечерам пятницы.

Всё еще здесь? Всё еще где? Иви нахмурилась. Малышка перестала плакать и оживленно загугукала. Они уже приближались, поэтому девушка торопливо выключила телефон и отложила его.

– Ню-Ню! Тетя Иви у нас. – Ло Ишань прижимала малышку к груди.

Иви скованно встала на ноги, словно забыла, как шевелиться. И дело было не в том, что она шпионила, – просто ей всегда было неловко рядом с детьми. Ховард шутил, что дети для нее – как безволосые инопланетяне.

– Прости, не тетя, – продолжала Ло, – а сестра. И-ви, сес-тра… – Это звучало как детская песенка. Ню-Ню выпустила изо рта несколько пузырей. – Ты ей нравишься. – Она вытерла рот дочки слюнявчиком, повязанным у нее на шее. – Хочешь подержать?

Иви невольно отступила назад и покачала головой.

Ло показалось забавным, как гостья испугалась, но она постеснялась ее обидеть.

– Дети быстро растут. – Вздохнула. – Смотри, какая она была крошечная, когда родилась…

Еще одна фотография. Иви увидела сморщенного орущего младенца, который совсем не показался ей симпатичным. Интересно, все новорожденные выглядят одинаково? Как мокрый и скользкий комок плоти… Но тут ее внимание привлекла фотография слева: пара держит на руках маленького сына, стоя перед коттеджем в лесу. Ло заметила, куда смотрит Иви.

– Мне там очень нравилось, – сказала она.

Иви взяла снимок в рамке и поднесла к лицу.

– Пол унаследовал коттедж от родителей. Он совсем старенький. Они жили там по-деревенски, без современных удобств. Мы возили к ним Сяочэня поиграть, это было для него как загородный лагерь. Но несколько лет назад дом сильно пострадал от урагана.

Иви припомнила, что Сяочэнь – имя их сына.

Коттедж в лесу. Он напомнил ей хижину у моря в Мяоли.

Ло посмотрела на часы и сказала, что им пора. Иви решила отправиться с ней. Она посмотрела, как хозяйка усаживает Ню-Ню в слинг и цепляет на плечо сумку со всем необходимым.

– Тут буквально пару минут. Семь, если быть точной, я замеряла.

Иви вышла следом за ней за дверь и поплотнее запахнула куртку. Часики тикали. По дороге Ло Ишань продолжала засыпать ее вопросами, с любопытством и дружеской заботой. Иви отвечала коротко, стараясь не отвлекаться от темы.

– Я забыла, как назывался ураган – это было три или четыре года назад. Коттедж едва не смыло, мебель была повреждена. Чтобы все починить, нужно целое состояние. Сейчас Сяочэнь в каникулы ходит на занятия по плаванию и рисованию, ему есть чем заняться, так что мы не торопимся. Пол говорит, потребуется время. – Ло рассмеялась. – Там его секретное убежище. Он ездит туда практически каждую неделю – пьет чай и смотрит телевизор. Думаю, очень здорово иметь такое место, где можно расслабиться после тяжелого дня на работе…

К моменту, когда они добрались до ворот, Иви использовала практически все доступные приемы, чтобы узнать, где расположен коттедж. Она уже устала выкручиваться. Ей хотелось сказать «спасибо, увидимся в другой раз», развернуться и уйти, но она боялась, что это покажется странным, поэтому решилась все-таки войти вместе с Ло.

За деревянными воротами находился небольшой домик. Дорожка, вымощенная белым камнем, вела мимо бассейна к его фасаду, увитому диким виноградом. На табличке сбоку было написано «Гайя», красивым готическим шрифтом. Толкнув тяжелую деревянную дверь, они увидели стойку, за которой никого не оказалось. Ло уже собиралась пройти в класс, когда в холле показалась женщина – въехала на инвалидном кресле.

– Учительница Лю! – радостно воскликнула Ло Ишань.

Женщина в кресле лучезарно улыбалась. Некоторые люди красивы, другие лучатся энергией, кто-то симпатичный или общительный, но мало кто мог бы потрясти Иви своей внешностью. Учительница Лю ее потрясла. Удивительная – вот какое слово приходило на ум при виде нее.

– Хочу познакомить тебя с самой выдающейся учительницей рисования на Тайване, – представила ее Ишань. – Вместе с сыном она владеет этой студией. А еще преподает живопись в моей школе. Так что я доверила ей художественную карьеру Сяочэня.

Учительница Лю снова улыбнулась. С распущенными волосами, как у принцессы, она была одета в простое белое платье и теплый кардиган цвета хаки. Ненакрашенная, с гусиными лапками в уголках глаз, эта женщина светилась необыкновенной красотой. Возраст был ей к лицу.

Ло махнула рукой в сторону Иви.

– Это подруга семьи, коллега Пола по работе, Иви Ян.

Иви кивнула, здороваясь.

– Тоже не любите холод? – переливчатым голосом спросила учительница Лю.

Иви опять кивнула, улыбнулась и попыталась придумать какой-нибудь вежливый ответ. Но не успела: Ло Ишань уже обратилась к учительнице Лю с очередным вопросом. Они оживленно заговорили. Иви не стала прислушиваться.

Ню-Ню подняла вверх маленькие ручки и срыгнула. Ишань ласково вытерла ей рот слюнявчиком. Учительница Лю развернулась на своем кресле и открыла дверь в класс. Оттуда вырвались громкие детские возгласы и взрывы хохота. Иви заглянула внутрь. Шестеро ребятишек что-то рисовали на большом куске черной ткани, расстеленной в центре комнаты. Двое орудовали кистями, остальные – руками и ногами. Они катались по полу, хихикая от восторга. Класс казался ожившей радугой. Помимо ткани на полу, там стоял большой мольберт, а в углу были коврик для игр и лошадка-качалка. На полках Иви увидела коробки с пазлами, кубики, пластилин, наборы лего, кукол, сборные модели…

Иви была потрясена. В ее школе не было ничего подобного. Класс показался ей настоящим дворцом, игровой площадкой, а не учебным помещением.

– Сяочэнь! – негромко позвала госпожа Лю. Никто из ребятишек не обернулся: все были заняты рисованием и играми.

Ло Ишань сама взялась за дело. Она прокричала, стараясь заглушить шум:

– Тсоу Сяочэнь! Давай-ка собирайся!

Упитанный маленький мальчик вырвался из чьего-то захвата и поднял глаза на мать.

– Но я же еще не закончил! – возмутился он, хмуря брови.

– Продолжишь завтра.

– Почему мне вечно надо уходить первому? Можно остаться, пока мама Пэн-Пэна придет за ним? – спросил Сяочэнь, держа приятеля за руку и размахивая ей в воздухе. – Невежливо уходить первыми. Это грубо, вот!

Детская логика бывает необоснованной, но противостоять ей трудно. Ло улыбнулась, но твердо сказала:

– Завтра останешься подольше. А сегодня папа должен быть дома к ужину. Ты пообещал, что мы приготовим его вместе.

Поняв, что мать не уступит, мальчик пошел к двери. Десять шагов до нее казались десятью километрами. По пути он неохотно прощался с приятелями, трогая их за плечи и прикасаясь к щекам, словно отправлялся в дальнюю экспедицию и должен был сказать им тысячу разных вещей.

– Разве ты не говорил, что вместе со мной приготовишь папе суп из кукурузы? Мы не успеем, если еще задержимся.

Сяочэнь понурил голову, отчего проявился второй подбородок, и медленно подошел к матери. Поднялся на цыпочки и поцеловал сестру в лоб. Ло Ишань наклонилась и оправила на нем одежду. Его ладони и ступни были перемазаны краской, как и волосы, и лицо.

– Каждый раз я забираю тебя перепачканного… Поди-ка в туалет и умойся.

Иви оглядела мальчугана с ног до головы. Круглые щеки не имели ничего общего с тонким лицом Пола, но семейное сходство просматривалось в глазах и бровях. Она глянула на Ло Ишань с малышкой на руках, потом на Сяочэня, вымазанного в краске. Может, она пришла к неверным выводам?

Малыш заметил, что Иви его разглядывает, и уставился на нее в ответ.

– Кто это? – спросил он. – Кто ты такая? Мы раньше виделись?

– Эй! – перебила его Ло Ишань. – Это коллега папы, а ты спрашиваешь, кто она такая? Это невежливо. Давай-ка поторопись!

Иви не обратила внимания на ее замечание, продолжая думать о том, не стоит ли остановиться, чтобы не причинить еще больше ущерба.

* * *

Так далеко на мотоцикле Иви никогда не ездила. До самого Тунхоу в городском округе Улай, в горы на юго-западе от Тайбэя.

Чем дальше забиралась Иви, тем меньше попадалось людей, пока не остался один только гул мотора да свист ветра в ушах. Она замедлялась по мере того, как дорога становилась все у́же. Иви петляла по ней, несколько раз останавливаясь, чтобы свериться с «Гугл»-картами в телефоне. Поднималась на сиденье, пытаясь увидеть, что лежит впереди. На улице темнело. Листья на деревьях шелестели, тени становились размытыми. Они шевелились с каждым порывом ветра. Воздух был морозным, а вся атмосфера какой-то призрачной.

Иви не хотела зажигать фары, чтобы не привлекать к себе внимания, поэтому довольствовалась затухающим светом дня. Обеими руками она держалась за «рога дракона» – рукоятки руля – и крепко сжимала губы. Еще не поздно было развернуться, и она это понимала. Но ничего не могла с собой поделать. Выискивая признаки жилья вокруг себя вместо того, чтобы смотреть на дорогу, Иви едва не потеряла равновесие, и пришлось поддать газу, чтобы не упасть. Наконец в сгущающихся сумерках стал виден угол жестяной крыши, выглядывающий из-за деревьев. Выкрашенный зеленым, он был хорошо замаскирован.

Иви оставила мотоцикл на прогалине, надела розовые резиновые перчатки и пешком отправилась к хижине.

Она брела по траве высотой по колено, стараясь двигаться как можно тише. Владелец был либо слишком ленив, чтобы ее косить, либо специально оставлял траву, чтобы та закрывала подходы к дому.

Домик и правда выглядел полуразрушенным. Краска на крыше выцвела, часть листов железа отошла, и их прижали к стропилам цементными блоками. Стены из красного кирпича заросли мхом и лишайниками, пробивавшимися из щелей. Иви обошла домик, чтобы понять, каких он размеров. Справа за углом она наткнулась на кучу стройматериалов: там были доски, шланг, пила, четырехзубые вилы, кувалда, пластиковое ведро, метла, рабочие рукавицы, тачка – все свалено к стене. Рядом валялось несколько мотков проволоки, алюминиевой и из нержавеющей стали. Высоко над ее головой находилось два окна, видимо, недавно замененных. Иви подтащила к ним торчавший поблизости выкорчеванный пень и встала на него. Но ничего не увидела, потому что изнутри окна были оклеены черной пленкой. Свет через нее не проникал.

Машины поблизости не было, никаких признаков активности она не заметила. Дверь оказалась заперта. Иви пожалела, что не умеет вскрывать замки с помощью шпилек. Она вернулась за угол, взяла из кучи молоток, залезла на пень и, не колеблясь, ударила по стеклу.

Раз, другой, третий, четвертый… Отдача была сильной, но стекло не поддавалось. Иви закусила нижнюю губу и оглядела инструменты на земле. Приказала себе думать.

Внезапно ее глаза заблестели. Спрыгнув вниз, Иви схватила строительный пистолет, потом побежала за шлангом, валявшимся на земле, словно толстая змея, нажала на ручку, и из шланга мощной струей ударила вода. Девушка снова забралась на пень, сделала вдох, подняла свою «волшебную палочку» и направила на стекло.

Во все стороны посыпались брызги, по стеклу побежали трещины, она услышала хлопок. Иви улыбнулась, взялась за шланг и направила струю воды в центр трещин.

Окно покрылось кружевным узором. Она еще раз ударила по нему, продавливая стекло внутрь; расчистила острые зеленые осколки по краям, бросила шланг и пистолет на землю. Натянула рукава пониже, схватилась за край рамы, подтянулась и полезла в комнату. Чуть не застряла на полпути, но все-таки сумела забраться, цепляясь за верхнюю перекладину. Та была узкой, и держаться приходилось первыми двумя фалангами пальцев. Иви хотела медленно спуститься на пол, но пальцы соскользнули, и она упала. Негромко вскрикнув, схватилась за щиколотку. Правая нога приняла на себя бо́льшую часть веса и подвернулась. Кажется, был слышен щелчок вывихнутого сустава.

Сморщившись, Иви медленно села. Потом откинулась назад, хватая ртом воздух.

«Дыши!»

Она сделала несколько глубоких вдохов, чтобы прийти в себя. Надо попытаться вправить вывих. Иви схватилась одной рукой за пятку, другой – за пальцы и сильно дернула. Дыхание стало коротким и поверхностным, она вся покрылась холодным потом, но заставила себя дернуть еще раз. Потом порвала нижнюю майку на влажные полосы и обмотала ими ногу насколько смогла плотно. Иви знала, что от такой импровизированной повязки толку будет немного, но также знала, что у нее нет времени сидеть тут и жалеть себя. Стараясь опираться на левую ногу, она потихоньку поднялась. Ее тут же зашатало. Правую щиколотку словно кололо иголками и било током. Закусив губу, Иви двинулась вперед, подволакивая ногу, словно монстр в фильме ужасов.

Планировка домика была самой простой: гостиная, спальня и ванная. Гостиная была обставлена скромно; да и домик в целом напоминал не семейное поместье, а горный приют, в спешке покинутый гостями. Диван заменяли несколько стульев, составленных вместе. На столе Иви увидела чайный прибор, на полках – несколько книг и журналов. Буфет заметно повредила вода.

Кухня оказалась аккуратной и чистой. Газовая плита была тщательно вымыта. В шкафчике хранилось все необходимое – соль, соевый соус, растительное масло, сахар, специи; холодильник и морозилка были наполнены продуктами. Иви по одному стала выдвигать ящики, но ничего необычного не обнаружила – только кухонные принадлежности, расставленные и разложенные по местам.

Она развернулась и направилась в спальню. Дверь была приоткрыта. Иви толкнула ее и вошла. Спальня была куда просторней гостиной, с двуспальной кроватью по центру стены. У противоположной стены стоял длинный стол, а по бокам от него – два шкафа из темного дерева. На столе Иви увидела тест-полоски для духов, чашки Петри, ароматические свечи и флаконы. Шестьдесят или семьдесят флаконов из коричневого стекла с прозрачной жидкостью внутри были расставлены аккуратными рядами, каждый подписан на итальянском или на немецком, так что подписей Иви не поняла. Она взяла один, отвинтила пробку и уже собиралась понюхать, когда ее рука замерла в воздухе.

В мозг поступил новый сигнал, и кровь стремительно побежала по телу.

Ее нос включился буквально через секунду после того, как она оказалась в спальне.

* * *

Ужас и экстаз находились от нее на расстоянии вытянутой руки. Иви не сразу смогла отличить одно от другого. Ощущение понравилось ей – как будто она вот-вот взорвется. Иви трепетала в предвкушении игры в кошки-мышки с невидимым противником, от возможности внезапного нападения, потому что тогда она сможет укусить в ответ. Какое счастье снова чувствовать запах! Он – ее патологическое пристрастие. Может, именно поэтому она провоцировала Чэн Чуньчиня, поэтому поссорилась с Ховардом. Ну или она просто сука…

В спальне мешались между собой запахи слез, мочи, дерьма и страха, выходившие за пределы обычной злобы или скорби. Иви анализировала их по одному, стараясь проследить источник каждого. Она медленно опустилась на колени возле кровати, положила руки на покрывало и зарылась в него лицом.

За каждым запахом стояла история. Истории были из тех, что полиция любит больше всего.

Она смяла пальцами черную хлопковую простыню, потом разгладила складки. Края были потрепанными; к ткани прицепились чьи-то волоски. На простыне остались пятна спермы, дерьма и мочи. Каждое из них издавало собственный отвратительный душок. Иви нахмурилась, подавляя рвотный рефлекс. Еще там был пот – по меньшей мере четырех человек, но доминировал один. Этот запах был крепче, насыщенней и темнее, чем все остальные. Наверное, запах Пола. Она легко различила его одеколон с вербеной, лавандой и пачули. И цитрусовое мыло.

Кисло-соленый запах семени был особенно крепким, даже пронзительным. В целом он казался многослойным, каким-то археологическим, уходящим в самые глубины матраса. В ее голове этот запах трансформировался в человеческую голограмму. Вот почему Пол не хотел стирать простыни. Даже когда рядом никого не было, он не чувствовал себя в одиночестве, лежа на кровати.

Но ни единого следа Ханса.

Иви сконцентрировалась на своем обонянии – снова ничего. Она еще раз помяла простыни, пошевелила их – нет. Как собака, подергала ноздрями. Должно быть еще что-то! Иви закусила нижнюю губу, с трудом поднялась, подошла к столу и открыла еще один флакон. Запах был освежающий и успокаивающий. Она уловила нотки стирального порошка, кондиционера для белья, детской присыпки… сплошь детство и солнечный свет. Подлинное очарование. Запах легко втекал ей в нос, внушая ложное чувство безопасности, заставляя забыть о странности ситуации и об опасностях, которые ей грозят.

Никаких признаков «Мадам Роша» – тоже. Иви стала быстро перебирать флаконы, склонившись над ними. Открыть-закрыть, открыть-закрыть. Ее руки летали над столом, как у шеф-повара на кухне. Последний флакон она нечаянно уронила, и прозрачная жидкость разлилась по столешнице.

У нее не было времени на уборку. Иви просто подхватила несколько флаконов, сунула к себе в сумку, потом подскочила к одному из шкафов и раздвинула двери-панели.

«Ты этого хотела? Получай!»

Она застыла на месте, а потом сделала шаг назад.

Сотни пар носков, аккуратно приколотых рядами к пробковой доске. Они глядели на нее гордо и самодовольно, словно коллекция самых редких в мире насекомых.

* * *

Там были высокие теннисные носки с кольцами грязи на пятках, обычные черные, с прорванными мысками, ярко-оранжевые «Гудетама»… Они выглядели мягкими и теплыми, но теперь, приколотые к стене, наводили на Иви ужас. Под каждой парой была подписанная от руки карточка, например: «Лай Юйю, Шэнькэн, 8 апреля 2015», «Неизвестный, 1F на улице Чиннань, Вэньшань, 21 июля 2016», «Ло Шантин, неизвестно, 12 сентября 2016».

Ее глаза скользили по датам, именам, адресам. Среди них было много анонимов.

Иви сама не знала, что хочет там увидеть. Если ей попадется имя Ханса, как она отреагирует? И как следует реагировать? И тут имя на карточке справа в верхнем углу привлекло ее внимание.

Чэн Вэньцзюй.

«Чэн Вэньцзюй. Чанхуа. 20 октября 2010». Грязные серые пятки, белый трикотаж, школьные хлопковые носки.

Сердце Иви заколотилось еще сильнее, заставив забыть о тошноте и боли в лодыжке. Она наклонилась понюхать их. Все эти годы носки хранили запах пота Вэньдзюя. Он впитался в их волокна. Желудок Иви подкатился к горлу, кислота обожгла рот. Она до сих пор могла различить запах земли после дождя, дерьма и мочи. Похоже, бедняга Вэньдзюй обделался перед смертью. Запахи нахлынули на нее одновременно, безудержной липкой волной.

Но ее не стошнило. Каждый волосок на теле встал дыбом, она замерла на месте перед стеной с носками, а перед мысленным взором начал вырисовываться рыдающий мальчуган. От шока она потеряла бдительность. Запах свежей крови подобрался к ней со спины. Иви еще успела потянуться к нагрудной сумке и достать оттуда нож-выкидушку…

Тут ее голова запрокинулась.

И наступила темнота.

20

Когда это началось?

Он спрашивал себя, но вспомнить не мог. Может, в средней школе, а может, и раньше. Он бродил вдоль ограды детского сада, высматривая капельки пота на коже, вьющиеся волосы – и в первую очередь смеющиеся глаза. Они были похожи на полумесяцы.

Маленькие мальчики пахли кошачьей мятой. Потом – с примесью зубной пасты и травяного шампуня. Это был запах жертвенных ягнят перед закланием. Они внушали ему первобытную тягу к любви. Желание стать с ними единым целым. Он ничего не мог с этим поделать.

При виде такой красоты у него на глаза наворачивались слезы.

Потом, через мелкие эпизоды в своей повседневной жизни, через фотографии, которыми его одноклассники обменивались через «блютус», через распечатки, которые он потихоньку проносил в класс, он начал осознавать, чего ему следует бояться – бояться вырасти другим, бояться самого себя, каким он может стать. Он пытался избавиться от наваждения, обходя детский сад и младшую школу, мастурбируя на порноролики с женщинами. Поддавшись на уговоры приятелей, вступил в любовную переписку с девочкой из соседнего класса. Занимался плаванием, чтобы выплеснуть лишнюю энергию. Сидел за уроками до половины девятого вечера, потом шел в почти пустой бассейн при спортзале. Тренировался там ежедневно, глубоко дышал, загребая воду ладонями, колотя ногами, чтобы двигаться сквозь воду стремительно, как торпеда – нет, как игла.

«Терпи», – говорил он себе, заставляя держать ладони ковшиком и толкаться изо всех сил. Воздух вырывался из носа, пузыри скользили вдоль ног. Он останавливался и погружался под воду, наблюдая за силуэтами на бортике, медленно выдыхая и глядя, как пузыри сливаются между собой, устремляясь к поверхности. Как они лопаются и исчезают, словно их и не было.

Можно ли провести так весь остаток жизни? Под водой…

Он чувствовал, как вода обтекает его пальцы, впитывая каждый гран его желания.

Позднее, если становилось страшно, он всегда прятался под воду.

С Чун Кайи они познакомились в одиннадцатом классе. Один был общительный, второй тихий, один задиристый, второй спокойный. Контраст, резкий до карикатурности, как между школьными приятелями в комедиях. Он стал для Чун Кайи советчиком и братом, чуть ли не самым главным человеком в жизни. Тем самым обеспечив себе защиту.

«Ну-ка, давай сравним, у кого член больше».

«Почему ты не сказал ей “да”? Она красотка. И явно тебя хочет».

Теперь провокации в его адрес стали куда реже, и больше никто не осмеливался прикоснуться к его личным вещам.

Он пробовал и с женщинами тоже. В колледже у него было две девушки, но отношения быстро сошли на нет: он не мог возбудиться, как бы ни старался. А он старался. Секс-игрушки, повязки на глаза, наручники, мотели, переодевание, «Виагра», общественные туалеты и алкоголь. Он просто не мог добиться эрекции. Ближе всего к успеху он оказался в День святого Валентина, когда девушка пригласила его поужинать в модном ресторане. Они распили бутылку красного вина, после чего она застенчиво и многозначительно сказала, что приготовила ему сюрприз. «Сюрприз» она показала, когда они пришли к ней: переоделась в костюмчик медсестры, собрала волосы в хвостики и начала страстно его целовать.

Но у него все равно не встал. Он тискал ее груди, хватал за ягодицы. Просунул пальцы под кружевные трусики, в мокрую расщелину. Ничего. Она потянулась к его ширинке…

– Мне надо в туалет, – сказал он, оставив ее потрясенной и разочарованной.

В туалете сел на унитаз, напуганный и униженный. И тут ему пришла в голову идея. Пересохший рот увлажнился. Дрожа, он достал мобильный телефон и отложил в сторону. До красноты растер ладонями лицо.

«Это единственный способ».

С мрачным выражением лица он открыл свою секретную фотогалерею и тяжело задышал, но так и не смог понять: от удовольствия или от чувства вины.

Три минуты спустя он захлопнул за собой дверь, повалил изумленную девушку на спину и вонзился в нее.

«Один – погладь мальчику мягкие черные волосы. Два – тронь розовый носик. Ощути, как его ресницы касаются твоих лобковых волос. Три – поцелуй его хорошенькие губки. Четыре – потереби его маленький член. – Девушка впилась ногтями ему в шею и застонала. Он зажмурил глаза и скривился. – Пять – проведи рукой по тонким волоскам у него на голенях. Войди в него. Шесть – пощекочи соблазнительные пяточки…»

Девушка застонала громче. Запах взрослого женского тела ударил ему в нос.

Раздраженный, он отстранился и поглядел на свой член, свисающий между ног.

Потом, как и сейчас, он сидел на краю постели, упираясь локтями в колени и склонив голову. Та девушка по-настоящему любила его. Она утерла слезы. Как кошка потерлась об него, прикоснулась щекой к его волосатому бедру. И ничего не сказала.

«Нормальный человек. – Он повторял это снова и снова: – Я нормальный человек. Или могу им быть: я могу измениться».

Он не сдавался, пытался исправиться. Читал литературу по психологии, даже анонимно обращался за помощью в интернете. Боролся с собой, пока не выбился из сил – пока не понял, что это врожденное. Единственное, что он мог сделать, это обороняться от желаний, просыпавшихся по ночам, и подавлять их, если они все-таки возникали.

…Перед выпуском Чун Кайи, ухаживавший за будущей бухгалтершей, чуть ли не насильно вынудил его записаться в команду вожатых, которая отправлялась в горный детский лагерь. Он дважды отказывался, но Чун ничего не хотел слышать. В конце концов он убедил себя, что все это – вина Чуна. Тот его заставил. Но все равно оставалось подозрение, что он не очень-то сопротивлялся.

Шесть дней и пять ночей бесконечных искушений, потные улыбающиеся ребятишки в футболках с короткими рукавами под солнцем. Когда становилось жарко, они снимали футболки, и их соски напоминали крошечные горошины. Он загонял свою страсть внутрь, но время от времени, когда никто не смотрел, крепко стискивал руками опухшую мошонку. Боль напоминала о том, что он старался забыть. Он прикидывался равнодушным, холодным и отстраненным. Избегал встречаться с ними взглядом. Уклонялся, когда они пытались прикоснуться к нему.

Потом на вечерней летучке кто-то обвинил его, что он слишком холоден с детьми. Чун заступился за него и говорил до тех пор, пока тот, другой, не замолчал. Он сжал плечо своего товарища и извинился, говоря, что плохо себя чувствовал и завтра справится лучше.

Чтобы не ставить друга в неловкое положение, на следующий день он действительно постарался. Превратился в любимчика ребятни.

Теперь мальчишки находили его потрясающим. Каждая его шутка вызывала взрыв смеха. Дети ходили за ним по пятам. Всем хотелось попасть в его отряд, встать под его флаг. Один малыш оказался особенно прилипчивым – тощий шепелявый семилетний мальчуган, у которого не хватало двух передних зубов. Он прозвал его Мелким. Мелкий был грязным, поэтому он немного его почистил и отмыл. Учил рисовать, играл с ним, рассказывал истории. Мелкий ему нравился. Он его даже любил. Заботился о нем, охотно проводил с ним время. Да, это была любовь.

В последнюю ночь он присел к Мелкому на кровать. Разглядывал его круглое лицо, мерно поднимающуюся грудь, ноги, торчащие из-под одеяла. Все вокруг говорили, что надо жить на полную катушку, но мог ли он? Внутри него шла борьба между возбуждением и стыдом. Он раскачивался взад-вперед, пока Мелкий не перевернулся и не забормотал во сне. Мальчик был такой красивый! Он так его любил, что просто не мог удержаться.

Прикосновение к детской коже было подобно удару тока. Он сразу понял, что стремился именно к этому. Что он такой. Поцеловал детскую ногу, оставив на ней пятнышко слюны. Лизнул нежную кожу, медленно повел рукой вверх – выше и выше. В миг, когда он губами почувствовал капли пота у мальчика на яичках, его пенис содрогнулся.

Мелкий заморгал, будто просыпаясь, но по его бессвязной речи было ясно, что он еще в полудреме.

Он убрал руки и губы и, шатаясь, вышел из комнаты. Закрылся в ванной и съежился в комок на полу. Он – чудовище. Ему нельзя было рождаться на свет. Он казался себе отвратительным, грязным, запятнанным. Он стал своим худшим кошмаром.

На следующее утро Мелкий ходил за ним, как всегда. Определенно мальчик понятия не имел о том, что произошло, но он знал и не осмеливался смотреть в глаза детям, старался держаться от них на расстоянии. В конце концов, когда вожатые усаживались в автобус, чтобы уезжать, Мелкий в отчаянии повалился на землю и зарыдал в истерике. Чун Кайи и будущая бухгалтерша кинулись его успокаивать, но Мелкий заплакал еще громче. Он же сидел с каменным лицом возле окна, подавляя желание самому закричать и разразиться слезами. Чун велел ему выйти попрощаться, но он лишь покачал головой. Смотрел прямо перед собой и не обращал внимания на стук в стекло. Он не имел права говорить «до свидания».

…Когда он в тот вечер добрался до дома, то принял душ, переоделся в чистую рубашку и брюки и вышел на крышу. Было ветрено. В кармане завибрировал телефон. Он не стал отвечать. Когда позвонили в третий раз, он глянул на экран. Чун Кайи не собирался сдаваться. Пол неохотно ответил на звонок. Как обычно, Чун заговорил первым, тарахтя как пулемет, со своим простонародным акцентом. Ничего особенного – просто звал вместе перекусить.

Он уставился в землю, ослепленный.

– Алло? Центр управления вызывает Пола!.. Слушай, да в чем дело? Ты что, заснул? Давай выходи. Плевать, сколько сейчас времени, нечего дрыхнуть. Пойдем устроим полуночный пир.

Пол дрожал всем телом, плечи ходили ходуном, по лицу текли сопли и слезы. Он упал на колени и взвыл.

Он ничего не мог с собой поделать.

21

Маскироваться следовало тщательно.

Чтобы выжить, он должен был притворяться. Скрываться за фасадом нормальности.

Пол начал искать себе девушку. Родственники могли бы посодействовать, но он не хотел привлекать внимание. К тому же он был капризным, и ему мало кто нравился, поэтому знакомства по интернету отпадали.

Ему нужен был кто-то, кого он сможет полностью контролировать – желательно славная девушка со слабым сексуальным влечением, заботливая жена и хорошая мать, которая выносит и вырастит его потомство. Была ли это судьба или просто совпадение, но очень скоро Пол встретил именно такую в местной библиотеке. Он понятия не имел, кто это, но девушка его узнала.

– Извини, – сказала она, остановив его на ходу. – Ты же Пол?

Он кивнул, заметно удивленный. Обрадованная, девушка ткнула себя в грудь пальцем:

– Я Ло Ишань. Ты меня не помнишь? Мы вместе учились в школе. В параллельных классах. Нас еще дразнили…

Слова девушки пробудили какие-то давние воспоминания. Действительно, Ло Ишань… он переписывался с ней в средней школе. Однажды они даже взялись за руки, лишь бы одноклассники отцепились. Это было ужасно неловко. Дважды на переменах он одалживал ей свою куртку. Ему запомнилось, что у нее были пухлые щеки с ямочками, и она была похожа на белку. На выпускной церемонии Ло со слезами на глазах спросила, не добавит ли он ее в свои контакты, и дала ему номер мобильного. Они обменялись несколькими сообщениями, но на этом все закончилось.

А теперь они встретились в библиотеке. Пол даже удивился тому, насколько рад этой встрече.

Прежде чем Ло Ишань развернулась и ушла, он торопливо пригласил ее выпить кофе. Ее панини с курицей и сыром принесли первым, и она вежливо поблагодарила официанта.

«Какой приятный человек…»

Он предлагал ей есть, пока панини горячий, но Ло только улыбнулась, покачала головой и подождала, пока принесут его заказ.

Она говорила что-то, и Пол улыбался, впервые за долгое время ощущая облегчение.

У них было общее прошлое. В нем они так и не сблизились, но все-таки пережили нечто вроде школьного романа. Узнав, чем она занимается, Пол немного испугался. Учительница начальных классов – не лучший выбор для парня, старающегося избегать искушений. Но ее природная доброта все-таки перевесила.

Если и был на свете кто-то способный его изменить, то только она. Никаких гарантий, но, возможно, с годами он сможет вести нормальную жизнь. Будет делать все, чтобы остаться с ней. Через несколько недель, прежде чем признаться ей в любви, Пол сделал новую попытку – с ее заменой. Позвонил по телефону из рекламы и поехал в мотель в другой части города. Принял душ и сел, завернувшись до талии полотенцем, на кровать. В дверь постучали. Плотная женщина с ярким макияжем глянула на него и спросила, готов ли он приступать.

Пол сбросил полотенце.

Кожа женщины была гладкая и тугая, но слишком зрелая, на его вкус. Он дотронулся до ее живота, подавляя отвращение и стараясь думать о чем-нибудь другом. Этим чем-нибудь оказался Мелкий – мальчуган из летнего лагеря. Его пенис напрягся.

– Да он огромный! – Женщина сладко застонала, готовясь взять его в рот. – Кажется вкусным.

– Заткнись, – резко бросил он. Ему было неловко, но другого выхода не было. Он попросил женщину перевернуться и лечь на живот. Сам лег сверху. И пустился в свое обычное мысленное путешествие.

«Один – погладь мальчику мягкие черные волосы. Два – тронь розовый носик. Ощути, как его ресницы касаются твоих лобковых волос. Три – поцелуй его хорошенькие губки. Четыре – потереби его маленький член. – Женщина издала преувеличенный стон, нарушив его концентрацию. Он закрыл глаза и наморщил лоб. – Пять – проведи рукой по тонким волоскам у него на голенях. Войди в него. Шесть – пощекочи соблазнительные пяточки… – Запах взрослого женского тела достиг его ноздрей, но на этот раз он решил идти до конца. – Семь – понюхай пот у него на шее. Восемь – улови запах мыла из школьного туалета. Пригни ему голову, подтолкни его маленький рот к своему напряженному члену…»

Настала его очередь застонать.

* * *

Два года спустя Ло Ишань стала его женой, а Чун Кайи был свидетелем на свадьбе.

На банкете Чун напился, вышел на сцену и произнес путаную, но проникновенную речь. Спустился вниз с увлажненными глазами, но веселый. Обняв его одной рукой, а Ло Ишань – другой, расцеловал их в обе щеки.

Они купили машину и сняли квартиру в пригороде Чанхуа, поблизости от дома родителей Ло Ишань. Пол работал бухгалтером в компании, импортировавшей люксовую одежду из Италии, а его жена устроилась учительницей в подготовительный класс начальной школы Миньцюань. Поначалу они часто проводили время вместе после работы: болтали за ужином, смотрели сериалы, просто отдыхали. Чун частенько заглядывал в гости, рассказывал всякие забавные истории. Когда у Ло были мероприятия – праздники или экскурсии, – Пол участвовал тоже. Когда ученики выезжали в походы, отправлялся и он.

Они занимались сексом два-три раза в месяц. Пол не знал, довольна ли жена такой периодичностью, – они никогда этого не обсуждали. Но она не жаловалась, что он принимал за молчаливое одобрение существующего статус-кво. Хорошая работа, хороший дом, хороший друг и хорошая жена. Он не знал, считается ли это хорошей жизнью. Зато знал, что все чаще и чаще наведывается в бассейн. Дни шли за днями.

Пол придумывал предлоги, чтобы не заезжать за ней на работу или не ездить в походы. Сознательно самоустранялся, и не потому, что его чувства остыли, а потому, что начальная школа была как кондитерская, и Пол знал – чем реже он там бывает, тем лучше.

Он до сих пор помнил ливень в ту ночь, страшный в своей мощи. Протерев пол и убрав со стола, Пол глянул на часы. Девять минут одиннадцатого, а жены до сих пор нет дома, и на телефонные звонки она не отвечает. Встревоженный, Пол сел в машину и поехал ее искать, держа руль правой рукой, а левой прижимая телефон к уху. Оставил ей уже третье сообщение на автоответчике. Машин на дороге было немного; из-за ливня люди предпочитали сидеть по домам; у тех же, кто куда-то ехал, имелся для этого, видимо, серьезный предлог. «Дворники» скрипели по стеклу, окна запотели, улица превратилась в размытые пятна. Света фар хватало не больше чем на три метра этого потопа. Казалось, что он едет через реку.

Пол был как в трансе.

– Алло? – Он услышал женский голос. – Алло? Ты где? До сих пор в школе?

– Я дома у мамы.

– О! – В последние три месяца жена все чаще заезжала к родителям домой. Пол заметил это, но обсуждать не стал. – Я сейчас приеду за тобой.

Он мигнул поворотником и собрался разворачиваться.

– Нет, – ответила она холодным тоном.

– Я уже еду. Сейчас возле школы.

– Нет, – повторила она твердо и равнодушно. – Не приезжай.

За окном шумел дождь. Они оба помолчали. Пол понятия не имел, что с ней такое.

– Во сколько ты сегодня вернулся домой?

Он сделал паузу, потом решил сказать правду.

– После бассейна. Кажется, около половины восьмого.

– Ты заканчиваешь работу в шесть, идешь в бассейн, а потом возвращаешься домой. Меня дома нет, и сообщения я не оставила. Но ты догадался позвонить мне только после десяти. – Тон Ло Ишань был пренебрежительным. – Тебе не кажется это странным?

– Я подумал, ты у матери… – Она что, злится? – Ты часто ездила к ним в последнее время.

– «Ты часто ездила к ним в последнее время…» И это все, что ты можешь сказать? – Ло Ишань понизила голос, слова вылетали из ее рта быстро и яростно. – И ты не задавался вопросом, почему? Я каждый день прихожу домой, а там никого нет. Я предлагаю позавтракать вместе, но ты говоришь, что торопишься, и мы поодиночке уходим на работу. Каждый вечер ты идешь в бассейн – и забываешь о времени. Может быть восемь, или девять, или десять часов, когда ты наконец являешься домой. Ты говоришь мне пару слов, принимаешь душ и ложишься спать. Просыпаешься на следующее утро, и все повторяется. По-твоему, так и должно быть? – Похоже, она рассчитывала, что он воспримет это как мольбу о помощи. – Я пыталась множество раз! В прошлую среду я сказала, что нам надо поговорить, помнишь? Ты обещал, что вернешься домой к ужину, и я подготовила настоящий пир. И что произошло? Ты заявил, что задержишься на работе, а потом пойдешь поплавать, так что мне пришлось ждать. Я сидела и ждала за накрытым столом. До одиннадцати ночи. Сколько раз это повторялось? Я уже потеряла счет. Почему я езжу к моей матери, Пол? Ты никогда не задумывался об этом? Не пытался понять?

Он остановился на красный.

– Я устала. Я не могу так больше жить. С меня хватит, честно. Обдумай все как следует, и я тоже обдумаю. Поживу у родителей несколько дней. Езжай осторожно. – И жена повесила трубку.

Что она хотела ему сказать? Что хотела, чтобы он понял? Пол и сам-то себя не понимал, так как же понять ее? Разве повседневная рутина – не обычная норма? Разве это не хорошая жизнь?

Светофор загорелся зеленым, но он так и держал ногу на тормозе, глядя в пространство. «Дворники» сметали воду, и она реками текла по стеклу.

Снова включился красный.

22

Пол сидел на краю постели, глядя на женщину без сознания, привязанную к стулу. Он спрятал лицо в ладони и беспомощно, тревожно вздохнул.

Голова Иви свисала вниз, как у тряпичной куклы.

Пятнадцать минут назад он собирался связать ее веревкой, но стоило коснуться ее кожи, как его охватила паника. У нее были такие тонкие косточки! Он пытался действовать аккуратно, чтобы не сломать ей руки.

«Разве не забавно?»

Пол мрачно усмехнулся. Он ударил ее по голове куском трубы, хотел задушить, а теперь волнуется, не больно ли ей. Он весь – комок нервов, сплошные противоречия.

Нет, не стоило ее бить. Что доказывают флаконы с самодельными духами и несколько пар носков? Даже если у нее возникли сомнения, он мог бы что-то придумать. Они могли бы всё обсудить. Он не единственный в мире мужчина с фетишем ног и коллекцией парфюмерии, это не делает его преступником. Тут нет ничего подозрительного. И пусть бы он ее не убедил, что дальше? У нее ничего на него нет. Она ошиблась, может, от страха. Это ей надо чувствовать себя неловко, а не ему. Пол потер лицо, желая скрыться за ладонями.

Не надо было ее бить, так было бы лучше. Он мог бы прикинуться оскорбленным. Дал бы ей возможность объясниться, а потом попросил бы уйти. Но нет, нет, нет, нет, он знал, какая она умная. Резкая, но сообразительная, и никогда не угадаешь, что она сделает дальше. Она играет не по правилам, сама придумывает их. Какими бы нелогичными ни казались ее подходы, они срабатывают.

Прошел почти месяц с тех пор, как Иви побывала в полицейском участке. С тех пор она проявила недюжинный боевой дух. Не только сколотила самый странный в мире следовательский дуэт с Чэн Чуньчинем, но и добыла информацию из полиции, похоронного дома и от семьи Чэн Вэньцзюя от имени босса. Это нервировало. И хотя Пол не имел отношения к тому делу и мог спать спокойно, случилось так, что Чэн Вэньцзюй был младшим братом Уэйна Чэна.

Невероятно – и это еще мягко выражаясь…

Пол делал все, чтобы документы, которые запрашивала Иви, сначала проходили через его руки. Официально он следил за подчиненной, но потихоньку изымал те данные, которые были связаны с ним, пусть даже косвенно.

Он знал, на что она способна. Неудачи только подстегивали ее. Он следил за ее продвижением, старался утихомирить, но разве она слушала? А теперь? Если она выйдет отсюда живой, все откроется. Он сидел на кровати и уговаривал себя… что не может оставить ее в живых.

Пол ощутил тепло своих ладоней, беспомощно поглядел на пол. У него нет выбора, так ведь? Он понял это в тот момент, когда позвонила Ло Ишань. Заподозрила ли она что-то? Вряд ли. Сказала лишь, что Иви заходила к ним домой. Она мало говорила и выглядела озабоченной. Спрашивала про детей. И про домик в Тунхоу.

– Выглядит она не очень. Сильно похудела, и кожа бледная, как у мертвеца. Она тебе не говорила, что собирается заехать?.. Да, я немного тревожусь. Что-нибудь случилось?

Пол уже не помнил, что ответил, но когда положил трубку, его ладонь была потной.

Он подскочил и выбежал из офиса, не попрощавшись. Запрыгнул в машину и помчался в Тунхоу. Прямо в час пик. Не лучшее время дня для такой поездки. Простоял на всех красных светофорах. При виде длинной очереди машин в зеркале заднего вида тревожно подталкивал очки вверх на переносице. Запертый в кондиционированном салоне, он мог только ежиться и ждать.

…Он помнил тот ливень все прошедшие годы.

* * *

Предупреждение прозвучало одновременно по всем новостным каналам. Он ехал через потоп, чтобы добраться до Ло Ишань. А когда дозвонился, что она сказала? «Обдумай все как следует, и я тоже обдумаю».

Красный свет сменился зеленым, а Пол так и сидел, не зная, куда податься. Что он сделал не так? Он чувствовал себя виноватым, бессильным. Снова зеленый. Несколько бесцеремонных гудков сзади заставили его тронуться с места. Он решил развернуться и ехать домой. На полпути задумался: вдруг жена что-то знает? Она уже несколько месяцев сама не своя. Не значит ли это, что ей известен его маленький секрет?

Нет, невозможно. Он никогда не переходил черту. Был очень осторожен: хранил свой тайный фотоальбом в запасном телефоне и мастурбировал только запершись в кабинке для переодевания в бассейне. Это не было «Вечным сиянием чистого разума»[33], но, насколько Пол знал, в ее глазах он был чист.

А может, что-то все-таки просочилось? Отчаяние затягивало в темноту. Неужели Ло Ишань уйдет от него? Если узнает, то уйдет? Наверняка. Что за дурацкий вопрос… Кто стал бы жить с таким человеком?

Любит ли он Ло Ишань? Да, кажется, любит. Он взял на себя ответственность за нее, сидел с ней, когда она болела, заваривал ей лапшу, если она просыпалась голодная посреди ночи. Мирился с ее обнаженным телом, с ее подходом к гигиене. Когда она смеялась, не мог удержаться и смеялся тоже. Но самое главное, когда он был с Ло Ишань, у него получалось подавлять свою тягу, хоть та никуда и не девалась. Это было ближе всего к нормальной жизни – за все его тридцать лет.

Пол воображал себе, что любит ее, но она ему не нравилась – не так, как должна была бы. В конце концов, он мог дать ей только заботу, но не желание.

Было ли этого достаточно, Пол не знал. Ему – было. Он не собирался бросить ее. Лучше все равно не будет. Такому, как он, не на что рассчитывать. Если Ло Ишань от него уйдет, что он станет делать? Не в силах сосредоточиться, Пол остановил машину у тротуара и повесил голову. Нажал на гудок – один раз, два, три… Как сумасшедший, блуждающий в ночи.

«Дворники» ритмично ходили по стеклу, и внезапно Пол увидел маленького мальчика, который, пригнувшись, заглядывал в окно. Он был похож на бездомного раненого зверька. От него нельзя было отвести глаз.

«Просто будь собой… – пронеслась у него в голове популярная присказка. – Просто сделай это. И ты не пожалеешь».

– Залезай, – сказал Пол.

Мальчик поначалу сомневался, но дождь так и лил. У него не было телефона, он не знал дороги, и рядом не было никого, кто мог бы ему помочь. Он стоял под дождем уже очень долго.

– А улица Чунчэн вам по пути? – Тоненький голосок ударил ему в уши, напомнив того мальчугана из летнего лагеря. – Я живу на улице Чунчэн.

Пол сказал, что отвезет его домой. Говорил он мягко, чтобы не спугнуть и не встревожить.

– Спасибо. – «Голос в точности как у него!» – Наш учитель говорит никогда не забывать благодарить.

Мальчик оказался на редкость разговорчивым. Все время упоминал про «нашего учителя». «Наш учитель» сказал, что в последнее время часто идет дождь и надо брать с собой плащ, но брат забрал голубой плащ, который подарила мама, и не хочет отдавать. Они поссорились. Брат не отвел его на занятия после школы, как делал обычно. «Наш учитель» сказал, что если у тебя дела или ты плохо себя чувствуешь и не хочешь приходить, надо предупредить. Он не знает, сказал ли брат учителю, что он не придет. Переулки все одинаковые. Он все шел и шел, но не мог найти дорогу.

– Напротив нашего дома парикмахерская. Мама всегда водит меня туда стричь волосы. Наш учитель говорит, что нельзя их отращивать, будешь выглядеть небрежно.

Его волосы пахли дождем и потом. Мальчик вытащил из кармана брюк две промокшие шоколадки.

– Хотите?

Пол покачал головой и попытался сконцентрироваться на дороге. Мальчик, дождь, запах шоколада сильно этому мешали.

– Растаяли! Забыл вынуть их перед физкультурой. Наш учитель говорит, что в буфет можно ходить только раз в день. Мама дает мне десять долларов. – Маленький мальчик, дождь, запах шоколада… – Брат получает двадцать, потому что мама говорит, что он на два года старше. Можно я сниму обувь?

На мгновение Пол застыл, потом, очень медленно, посмотрел на мальчика. Похоже, тому и правда было некомфортно.

Прежде чем он дал согласие, мальчик сам дал себе разрешение. Он принялся стаскивать ботинки, и они снялись вместе с носками. Что за запах! Носки были мятые, грязные и насквозь промокшие.

Тогда Пол впервые унюхал аромат мокрых ног семилетнего мальчишки. И был покорен. На всю оставшуюся жизнь.

* * *

Ему всегда казалось, что в тот день погиб не мальчик, а он сам. Пусть бы ливень смыл его растущее возбуждение! Все произошло так быстро, что он растерялся. Следующее, что он помнил, – как мальчик плыл по реке.

Никто не знал, какую боль он испытывает. Надо самому пережить такое, чтобы понять.

Та встреча показала ему, что физическая боль – ничто. По-настоящему больно, когда у тебя нет выбора. Нет выхода. Теперь, как и тогда, он был загнан в угол. Был вынужден действовать…

Иви вздрогнула, но не очнулась.

Пол встал. Надо было устроить ее удобнее.

23

Иви была в семье паршивой овцой, непослушным ребенком. Она любила соревноваться, отличалась заносчивостью и острым языком. Ей во всем требовалось побеждать – будь то легкая атлетика, аэробика или дизайн плакатов. Когда учительница пыталась отослать ее домой с высокой температурой, она настаивала, что не больна. Ее мать терпеть не могла мороженое, и девочка специально притаскивала его из магазина и усаживалась есть на диване в гостиной, широко расставив в стороны ноги – еще одна вещь, которую мать запрещала. Если ее просили взять с собой зонт, она возвращалась домой мокрая до нитки. В школе полагалось носить юбку до колена, и Иви обрезала свою до дерзкого мини прямо на глазах у классной руководительницы, к вящему изумлению остальных.

Однако училась она на отлично, и учителя закрывали на это глаза.

Ховард всегда говорил, что у нее деструктивная личность, и она разрушает не только людей вокруг, но и саму себя. Иви принимала это за комплимент и втайне гордилась. Газлайтинг[34] был ее фирменным приемом, бунтарство – признаком роста. Она не предполагала, что его жертвой станет ее собственный младший брат…

Как же она его ненавидела! Опять он легко отделался. Ей хотелось последовать за ним в ад и отвесить пощечину.

Она любила его, так ведь? Когда называла китенком, когда повязывала ему фартук, когда сама снимала с кастрюли крышку, чтобы он не обжегся паром…

Он тоже любил ее, правда? Как же насчет тех обещаний, которые они дали друг другу еще маленькими?

Как жить в сплошной череде лжи? За что винить того, кого уже нет? Сколько времени нужно выжившему, чтобы снова начать улыбаться? Этого не преподают в школе. Говорят, это надо пережить, чтобы понять, – но она пережила и не поняла, не говоря уже о том, чтобы двигаться дальше.

* * *

Иви не сохранила никаких вещей Ханса.

Дама из похоронного дома подошла к ней с пакетом одежды, которая была на нем, когда он умер. Иви равнодушно поглядела на нее и ничего не ответила.

Дама смутилась. Ховард прошептал:

– Возьми на память.

Видя, что она не шевелится, он уже собрался взять пакет сам, но тут Иви заговорила:

– Сожгите всё.

* * *

Простила ли она Ханса? Иви не знала, но временами по-прежнему ненавидела до боли в груди. Настолько, что ей оставалось лишь атаковать и получать в ответ удары. Она самоутверждалась, нападая на других, и убеждалась в том, что еще жива, когда чувствовала боль.

Иви помнила день, когда ее раскрыли. Это было летом; все ходили с короткими рукавами. Босс попросил ее провести предварительный осмотр в квартире возле Мемориального парка 823 в Чжунхэ, рядом с ее домом. Девушка покончила с собой, отравившись угарным газом.

Квартира пахла углем какого-то плодового дерева и пережаренными кальмарами. Тут все зависело от разновидности угля. Иви потыкала в печку кочергой. Пепел и обломки угля были холодными, без единой искры или огонька, но она уловила запах. Самоубийца воспользовалась углем из дерева личи. Иви наморщила нос. Едва ощутимый аромат быстро исчезал.

Ханс использовал такой же уголь. Тот давал меньше дыма и обладал чарующим запахом.

Иви брала вещи покойной, одну за другой, нюхала каждую и откладывала на подушку. Она установила таймер, улеглась на кровать девушки в окружении ее одежды и мирно проспала полтора часа, тихонько похрапывая. Звонок мобильного ее не разбудил. Она спала так, будто собиралась пролежать там остаток жизни. До тех пор, пока в квартире не раздались шаги…

Она помнила, как открылись двери и раздались восклицания: шок и извинения. Иви так и не узнала, почему такая толпа внезапно явилась сюда, когда она должна была работать. Босс, Твиг, родители и брат погибшей, кто-то из похоронного дома, духовный наставник и еще кто-то – вероятно социальный работник или арендодатель.

Они вошли одновременно, словно законная жена со свитой репортеров и адвокатов, чтобы поймать мужа на измене. Что за сцена! Начались упреки и слезы; Иви чувствовала себя так, будто ее застали на месте преступления. Все столпились в спальне и коридоре. Босс извинялся снова и снова: «Она в последнее время очень много работала, наверное, это выгорание…» Он и сам не понял двусмысленности своих слов.

Иви стояла с ним рядом, повесив голову. И правда, у нее совсем не было сил. Столько времени прошло со смерти Ханса, но ни утомление, ни депрессия никуда не делись…

Вернувшись в офис в тот день, она молча прошла к боссу в кабинет, ожидая разноса. Но читать ей нотаций он не стал. Просто хранил молчание. Просто смотрел на нее.

Иви ненавидела этот взгляд: как будто она сумасшедшая. Босс смотрел на нее с жалостью, со снисходительностью. Она в них не нуждалась.

В тот вечер мать попыталась последовать за Хансом.

Отец одолжил мобильный телефон у кого-то в больнице. Номер не был заблокирован, и Иви взяла трубку.

Отец говорил кратко. Его голос был хриплым, как у застарелого курильщика и пьяницы, с притворной усталостью, ложной мудростью, показным достоинством. Он не называл ее по имени. «Твоя мать…» Он заколебался, не зная, как продолжить. Когда он заехал домой, то нашел мать лежащей на полу в ванной. Сразу вызвал скорую, и ее вовремя доставили в больницу. Она проглотила двухмесячный запас снотворного. И до сих пор не проснулась.

«Значит, теперь ты заглядываешь домой?» – подумала Иви. В прошлом она непременно сказала бы это вслух. Язвительным тоном – и отец ей этого не спустил бы. Но теперь у нее просто не было сил.

Иви не ответила. Отец смутился. Были вещи, которые он не умел обсуждать. Они уже привыкли держать дистанцию.

– Ты закончил? – бесстрастно спросила она.

Отец замолчал на несколько секунд, потом кашлянул. Это был его ответ.

– Снотворным себя не убьешь, – ровно сказала Иви. – Скажи ей, пусть примет что-нибудь посерьезнее, если и правда хочет умереть.

* * *

Кровь прилила к мозгу, и Иви начала приходить в себя. Вместе с этим к ней вернулась боль.

Веки легонько дрогнули, но открыть глаза не получалось. Ее трясло. Голова кружилась, хотелось облегчить тошноту, вывернув желудок, но она смогла лишь рыгнуть. Пошатнулась, наклонившись вперед. И тут же почувствовала кожаный шнур у себя на шее.

Она едва могла дышать! В висках пульсировала боль, не хватало кислорода. Никогда в жизни ее голова так не болела. Кровь стекала по затылку и засыхала в липкую массу. Иви пыталась устоять на ногах, не раскачиваясь, изо всех сил заставляла себя прийти в сознание. Завязанный скользящим узлом, шнур уходил вверх, к крюку для люстры. Узел впился в шею, и девушка поняла, что стоит на шатающемся табурете.

Она попыталась выпрямиться, и шнур чуть-чуть ослаб. Наконец ей удалось открыть глаза, и стало ясно, что она все еще в спальне, но свет потушен, а шторы задернуты: сквозь них не проникало ни лучика. В комнате царила темнота.

«Меня зовут Иви, – думала она, тяжело дыша. – Я Иви Ян, и я… Я в коттедже Пола Тсоу, и я не знаю, что…»

Она закашлялась, веревка натянулась. Иви стала хватать ртом воздух, непроизвольно высунув наружу язык.

Ее нагрудная сумка и нож валялись где-то на полу, она не могла до них дотянуться. Наверное, она выглядела жалко, хватаясь руками за шнур и пытаясь ослабить узел. По крайней мере, руки не были связаны за спиной.

Колени подкашивались, правая нога отказывалась держать вес тела. Несколько раз Иви начинала валиться вперед, но потом усилием воли выпрямлялась и сохраняла равновесие. От таких повторяющихся удушений у нее на шее наверняка уже появились синяки.

Свет зажегся, ослепив ее. Иви потеряла баланс и оступилась на табурете.

24

Наутро после того, как маленький мальчик уплыл по реке, Пол умылся, побрился, повязал галстук и отправился на работу. Он собирался вечером извиниться перед женой и привезти ее домой.

Было около одиннадцати утра, когда Ло Ишань позвонила ему в слезах. Пропал ее ученик. Пол утешал ее, советовал успокоиться и дышать глубже.

– Заявление о пропаже уже подали? Полиция обо всем позаботится. Что предпринимает школа? А родители? Не плачь. Тебе надо быть сильной. Как его зовут?

Чэн Вэньцзюй. Пол повторил имя у себя в голове.

– Все будет хорошо, – сказал он.

Никто не знал, куда пошел Чэн Вэньцзюй и что с ним случилось. Старший брат мальчика, поступивший в третий класс, явился в школу и внезапно на первой перемене устроил истерику. Он ничего не хотел объяснять. Все утро он провел в кабинете психолога.

Пропажа мальчика стала лучшим, что могло случиться с ним и женой. Как классная руководительница, Ло чувствовала свою вину, и он тоже, хоть и не мог высказать этого вслух. Наконец-то они прониклись сочувствием друг к другу – впервые за все время совместной жизни. Они зализывали общие раны, утешали один другого. Когда они занялись любовью, то в первый раз вместе достигли оргазма.

Примерно месяц спустя бездомный нашел тело Чэн Вэньцзюя под мостом. Большая часть мягких тканей сгнила, остатки объели рыбы и крабы. Криминалисты не нашли очевидных следов преступления. Семья от дальнейшего расследования отказалась. В конце концов, он был непослушным и сам мог убежать. Смерть списали на несчастный случай.

Пол присутствовал на похоронах, со скорбным лицом глядя на увеличенное фото мальчика. Было ли это раскаяние?

Он и сам не знал.

25

Внезапный свет показался ей ослепительным. Непроницаемая чернота, в которую она смотрела, начала переливаться. Иви пошатнулась, но умудрилась устоять.

– И что мне с тобой делать? – бормотал Пол себе под нос, опять и опять.

Иви прилагала максимум усилий, чтобы не опускать веки. «Открой глаза», – мысленно кричала она себе. Надо было держаться. Другого шанса не будет. Прищурившись, чтобы дать глазам адаптироваться, она разглядела Пола: тот сидел на краю кровати, держа между указательным и средним пальцами очки в тонкой золотистой оправе и растирая ладонями щеки. Вид у него был изможденный.

– Я же тебя предупреждал, говорил не вмешиваться, – шептал он. – Повторял тысячу раз, но ты не слушала.

– Почему? – спросила Иви. Голос у нее был грубым, как наждак. Из угла рта потекла слюна. Со стороны, наверное, казалось, что на ее губах выступила пена.

– Я просил Чун Кайи тебя придержать.

С кем он говорил – с ней или сам с собой?

– Не произноси его имя. Ты не имеешь права.

Наконец-то он поднял голову и посмотрел в ее яростные, пронзительные глаза.

– Я не имею отношения к Хансу. Я ни при чем.

– Хансу? – переспросила Иви. Кровь и слизь хлюпнули у нее в горле.

Пол резко тряхнул головой.

– Я не виноват в его смерти.

Иви равнодушно фыркнула.

– Я его не трогал. Он был хорошим парнем, и я соболезную твоей потере.

– Мяо… ли? – пробормотала она, глядя на пол.

– Никогда. Я ни разу не был в Мяоли. Не знаю, что ты подумала, но и к Уэйну Чэну и Джиджи Чан я не имею отношения. – Пол говорил оскорбленным тоном человека, обвиненного понапрасну. – И тем более к Хансу. Новость о его смерти потрясла меня. Клянусь.

– В каком смысле «тем более»? – Иви сплюнула кровь. Она пошатнулась, и петля сначала затянулась, а потом ослабла у нее на шее. Кислота обожгла рот. – Тем более к Хансу?

– Я тебе верю, ты это знаешь? Думаю, я один. Ховард, босс – они оба считают, что ты сошла с ума.

– Чэн Вэньцзюй… И Уэйн Чэн.

– Это был несчастный случай. У меня не было другого выхода, меня бы нашли.

Его речь стала сбивчивой, Пол опять заговорил сам с собой.

– У меня не получилось бы выдать это за самоубийство, – прошептал он. – Я не хотел этого делать, но он сказал мне быть самим собой, а я такой. Я сделал это не специально, но они пахли так хорошо… Мне только хотелось заполучить те носки, чтобы начать коллекцию. Я не удержался…

«Черт!»

Иви как будто били по вискам молотком. Хотелось задать ему миллион вопросов, но в голове было полно сомнений, злости, неверия и страха. Она не знала, что думать и как это вынести.

– Ты сукин сын!

Пол проигнорировал оскорбление.

– Я хорошо справлялся, очень хорошо. – Его лицо исказилось, глаза забегали. – Все эти годы я был очень осторожен. И тут ты со своим проклятым расследованием… Это не твоего ума дело!

«Я что, подумала не на того?»

Она уже уверилась, что это он. А вдруг нет? У нее в ушах гудели колокола; казалось, голова вот-вот взорвется.

– Я ничего не могу с этим поделать… – Внезапно Пол заплакал, нет, разрыдался, выплескивая свою ярость против всего мира. Схватился руками за голову и завыл… а потом застонал, как раненый зверь. – Я не хотел…

Он повторял одно и то же, словно заезженная пластинка. Иви заставляла себя стоять. Он еще несколько раз всхлипнул, потом замолк. Единственным звуком в комнате остался свист у Иви в глотке – как у собаки, умирающей от жажды.

Пол достал носовой платок и вытер глаза, потом стекла очков. Медленно надел их.

– Мне очень жаль. – Он встал.

Иви широко распахнула глаза. Вот теперь ее затопил подлинный ужас. Она хотела что-то сказать, как-то выкрутиться из этой ситуации – худшей из всех, в каких она когда-либо бывала, – придумать, как заставить его почувствовать свою вину. Но потрясение мешало соображать, и она лишь хрипела.

– Ты заставила меня это сделать, – сказал Пол. Он убеждал сам себя. – У меня нет выбора.

Иви сдавленно зашипела. Она вся дрожала, руки и ноги похолодели.

– У меня нет выбора.

С отчаянием в глазах он сделал шаг к ней и натянул шнур.

Ее глаза выкатились из орбит, в голове стало жарко, в ушах загудело. Она почувствовала, что теряет сознание. Оставался один-единственный, последний шанс…

Иви просунула пальцы между шеей и петлей, согнула колени и изо всех сил лягнула его ногами. Пол стоял у нее за спиной, и удар застал его врасплох. Непроизвольно он выбросил вперед руку – то ли защищаясь, то ли препятствуя ее падению. Крюк вырвало из потолка, и оба они повалились на пол. Пол ударился головой и лишился чувств.

Иви яростно извивалась, освобождаясь от петли. Кислород хлынул в легкие, но гортань горела, и каждая клеточка в организме взывала о помощи. Она ничего толком не видела, перед глазами вспыхивали искры.

Спотыкаясь, Иви дошла до того места, где лежали ее сумка и нож, потом до гардероба, откуда взяла пару носков и сунула их в сумку. Очки Пола разбились, и осколки валялись на ковре. Он уже приходил в себя, ощупывая руками рану на голове. Обхватил себя руками, попытался сесть, потом, пошатываясь, встал на ноги. Не так быстро. Иви схватила несколько флаконов с эфирными маслами и духами и запустила ему в голову изо всех сил. Звук бьющегося стекла оглушил ее. Руки Пола повисли, он снова упал.

«И кто теперь тряпичная кукла?»

Но Иви еще не закончила.

Она взяла большую бутыль со спиртом, замахнулась и обрушила ее вниз.

26

Она сделала несколько звонков. Приехали люди – в основном детективы и медики. Иви чувствовала себя будто в пузыре, куда не проникают никакие осмысленные звуки. Неудивительно. У нее было стекло в руке, кровь на затылке, фиолетовая борозда на шее, резь в горле, вывихнутая лодыжка, мучительная головная боль и нехватка кислорода.

Она лежала на каталке, в скорой, в больнице. Была как в тумане – и мечтала лишь проспать остаток жизни, особенно когда полицейские попытались ее допросить. Они были готовы превратить палату в следственный изолятор – или камеру пыток.

– Эй! То, что она в сознании, не означает, что ей лучше. Оставьте ее в покое! – рявкнула молодая медсестра. – Ей нельзя говорить. Проваливайте отсюда! Вон!

Морщась, Иви посмотрела вслед уходящим людям в форме. Кто-то – возможно, та же медсестра – дал ей таблетку. Иви была благодарна за возможность уснуть – на целых шесть часов. Она чувствовала себя марионеткой на веревочках, которые врачи пришили ей обратно, потыкав в нее скальпелями и иголками. И дремала до тех пор, пока не явился инспектор Ляо. Он с грохотом подтащил к ее кровати металлический стул; звук ударил прямо в барабанные перепонки. Инспектор сел.

– Прошу прощения. – Он неискренне улыбнулся еще одной недовольной медсестре.

От шума Иви проснулась. Она поморщилась, поморгала, пошевелила головой. Инспектор Ляо и ее поприветствовал улыбкой. Она зажмурила глаза.

Он никуда не торопился. Сидел рядом, улыбаясь и наблюдая за ней. Новичок Чэнь – простите, детектив Чэнь – тоже был там. Он щелкнул шариковой ручкой, пролистал бумаги в папке, похрустел суставами пальцев. Ему хотелось что-то сказать, но, как младший напарник, он не должен был начинать первым. Поэтому так и сидел, раскачиваясь взад-вперед, поглядывая на часы и косясь на своего невозмутимого начальника. Долгое время все молчали. Иви ждала, не открывая глаз.

Она представляла себе Ляо, каким запомнила с прошлого раза: с пристальным взглядом, крепко сложенный, средних лет, хитрый. С лицом Чэн Чуньчиня?

– Он мертв? – холодно спросила Иви хриплым тихим шепотом. Голос показался ей чужим.

– Не слишком больно разговаривать? – Ляо отложил в сторону планшет с документами, который держал в руках, притворяясь удивленным.

– Он мертв? – Она проигнорировала его.

– Черепно-мозговая травма, внутричерепное кровотечение, – ответил инспектор. – Он в коме.

Иви что-то пробормотала.

– Что? – переспросил он.

– Жаль, – повторила она чуть громче. – Он не заслуживает жить.

– Вы должны помнить, – заговорил инспектор Ляо, – что все, что вы скажете, может быть использовано против вас.

– Вы уже сотый коп, который мне об этом напоминает.

– Значит, будьте осторожнее.

Иви не ответила, просто сделала вдох, и воздух обжег ей горло. Каждый вдох был для нее как новое рождение – рискованное и болезненное.

– Про себя вы не спросите?

– Думаю, со мной всё в порядке.

– Врачи ввели вам сильные обезболивающие. И поставили на место язык.

Язык? Иви почувствовала, как при этих словах слюна прилила к ее органу речи. С ним все было нормально. Может, он имел в виду челюсть?

– Выглядите не очень. – Инспектор Ляо повозился на стуле, устраиваясь удобнее.

– Аллилуйя! – насмешливо прошептала она.

– Когда действие анестетика пройдет, вам будет больно шевелить челюстями. – Он пальцем указал на свою щеку. – Я думал, вы вообще не откроете рот еще несколько дней.

– В таком случае, мне лучше молчать.

– Вы это сделали из-за вашего брата?

– Я уже сказала все, что хотела сказать.

– Вам придется прийти в участок и дать показания, вы это знаете?

– Сначала я хотела бы поспать.

– Вы и так долго спали.

– Недостаточно долго.

– Вы должны явиться.

– Это не на вас напали.

– Но и не я напал.

Иви не ответила.

– Вне зависимости от того, что покажет наше расследование, вы виновны в незаконном вторжении и жестоком нападении.

По его деловитому тону можно было подумать, что инспектор собирается и дальше действовать исключительно по процедуре, но его отношение как будто бы… смягчилось. Он уже не был таким резким, настойчивым и агрессивным, как раньше.

«Боже…»

Возможно, они что-то выяснили за прошедшую неделю, не ставя ее в известность. Инспектор Ляо, кажется, переменился по отношению к ней.

– Это была месть, а не самооборона, – сказал он. – И это нехорошо для вас.

– Мне холодно, – сказала Иви, открывая глаза и глядя на него. – Я мерзну. – На этот раз с четкой артикуляцией.

Инспектор Ляо мигнул детективу Чэню, который неохотно поднялся со стула.

– У вас есть что-нибудь поесть?

– У вас скоро будет осмотр. – Он глянула на часы. – Если быть точным, через два часа.

– Умираю с голоду.

– Это лучше, чем от побоев.

– Но он жив.

– В коме, из которой может и не выйти.

– Для него и это роскошь.

– Сделаю вид, что ничего не слышал.

– Я получу обратно свою сумку и нож?

– Сумку да, но не нож.

– Я все еще подозреваемая?

– Подозрения с вас не сняты.

– Ну конечно…

Вернулся детектив Чэнь с одеялом, которое бросил ей в ногах кровати. Иви не пошевелилась, только поглядела на него. Инспектор Ляо посмотрел на нее, и она беспомощно подняла вверх забинтованные руки. Чэнь перевел взгляд на Ляо и понял, что тот тоже смотрит на него.

– Вот черт, – проворчал Чэнь. Он подошел и кое-как развернул одеяло, накрыв Иви.

– Он сказал, что не трогал Ханса, – прошептала она. К шепоту примешивались хрипы. – Не знаю, верить ему или нет.

– Это дело полиции, – резко бросил Чэнь, скрещивая руки на груди.

– Пожалуй, – прошипела Иви, как разъяренная ведьма, вложив в это слово максимум сарказма. – Но поскольку полиция считает меня подозреваемой, мне пришлось полагаться на собственные силы. Хотя есть кандидаты куда лучше, вроде извращенца, который чуть меня не убил. Вы, парни, явились, только когда все уже было кончено.

Чэнь сжал кулаки. Он часто дышал и потел, как свинья на бойне. Ляо бросил на него многозначительный взгляд.

– Думаю, вам стоит участвовать вместе со мной в пресс-конференции, – продолжала Иви провоцировать их обоих. – Боже, эти репортеры – они будут ловить каждое мое слово!

Инспектор Ляо улыбнулся. Детектив Чэнь наклонился к нему, и они обменялись несколькими словами. Чэнь оглянулся на Иви, а потом выскочил из палаты.

– Вы всегда были такой?

– Какой?

– Прямолинейной.

– Безусловно.

Инспектор громко расхохотался и потряс головой.

– Любопытный защитный механизм.

– Думайте что хотите.

– Мне говорили, вы стали потише после самоубийства брата.

Редко кто упоминал при ней о Хансе, и тем более о том, что он покончил с собой. Но инспектор говорил запросто, спокойным тоном. Почему-то Иви была ему за это признательна.

– В любом случае, – продолжал он, – вам лучше держаться дальше от пожара.

– Не я его разожгла, – устало ответила она.

* * *

Первым посетителем, явившимся к ней после Ляо, был Чэн Чуньчинь.

Иви знала, что он уже некоторое время слоняется поблизости. Она ощущала его присутствие – по запаху. Тройной Че бродил вокруг здания, пока Ляо допрашивал ее. Когда горизонт очистился, он пришел – в своей обычной одежде: строгой рубашке, костюмных брюках, куртке цвета хаки и вязаной шапке. Удобно устроился рядом с ней.

– Господи боже! – Он изобразил одновременно тревогу и радость. – Надо было принести зеркало. Выглядишь отвратительно.

Иви проигнорировала его: просто лежала и смотрела в потолок. Тройной Че вел себя как любопытный ребенок, трогая все вокруг – респиратор, электрокардиограф, капельницу, именную табличку в ногах кровати, саму кровать – и время от времени цокая языком от удовольствия. Даже приподнял одеяло.

– Давным-давно ничего этого не видел, – восторженно заявил он. – Тысячу лет не бывал в больнице.

– С каких пор?

– В смысле с каких пор? – Он перестал теребить трубку капельницы.

– Вы поняли, о чем я.

Чэн Чуньчинь пожал плечами, перестал баловаться, что-то промурлыкал себе под нос и присел.

– С самого начала.

Иви, сглотнув, повторила с принужденной улыбкой:

– С самого начала?

– Ты же знаешь, искусством любуются, а не разговаривают о нем. Надо, чтобы публика догадывалась, фантазировала. Если все им объяснять, тогда в чем же магия? – Тройной Че попытался сменить тему: – Но не все такие креативные. Есть те, кто нуждается в источнике вдохновения, кому нравится говорить – о методах, ну, ты понимаешь, избавления от тела… Но даже если они его находят, то все равно могут не перейти к действию. Большинство из них… как бы выразиться… охотятся за новизной. Для них это не искусство, а просто зерно на мельнице, предмет для обсуждения, тема для истории. Трудно подобрать верное сравнение… – Он говорил так, будто беседовал со старым приятелем в кафе. – Конечно, иногда, именно иногда, я интересуюсь тем, чем занимаются другие люди.

«Он никогда не говорит “мы”, – подумала Иви. – Всегда только “я”. Сознательно или нет, он выделяет себя из всех остальных».

– Люди в наше время стали чересчур искушенными. О чем они говорят? Об отчуждении, потерянном поколении? – Чэн Чуньчинь сделал паузу, словно задумавшись. – Но на самом деле все очень просто. Так просто, что становится неинтересно.

– Какое отношение это имеет ко мне?

– Самое прямое. – Он, не мигая, уставился на нее. – Каждое слово, что я говорю, имеет к тебе отношение.

– Вы знаете Пола. Тсоу Юйцяня.

– Да, я его знаю, но он не знает меня. Он работает в похоронном доме, который проводил одни похороны… кажется, четвертые. Я пришел на службу, чтобы воздать дань памяти, даже воскурил благовония в ее честь. И только разок прошел мимо него, но этого было достаточно. Запах всегда таких выдает. Кстати, о запахах. Я голоден. У тебя есть что-нибудь пожевать? – Он выдвигал ящик за ящиком в ее тумбочке. – Что-нибудь сладкое… Торопился к тебе, успел съесть только миску супа из красной фасоли.

– И не мечтайте.

– Что за дешевая больничка! Надо было заглянуть в фуд-корт… – Чэн Чуньчинь огляделся по сторонам, потом перевел взгляд на часы. – Интересно, там еще открыто? Как я говорил, запах крови и семени от него был таким подозрительным, что я заинтересовался. Поспрашивал там-сям… ну, знаешь, в онлайне. Кто-то считал, что он блефует, потому что много болтает, при этом никаких фотографий или видео. Но я-то знал, что это правда.

Тройной Че шумно задвинул ящик, чем привлек к себе несколько взглядов. Потряс головой, извиняясь за беспокойство.

– Видишь ли, он писал, что насилует и убивает их, а потом моет – моет их ноги. Все – маленькие мальчики. Ну, ты понимаешь. Он надевал им обратно их одежду. Чудак! Хотел, чтобы они выглядели аккуратно. Конечно, каждому свое, но я его не одобрял. Он плакал, извинялся, оставлял себе носки. Потом расчленял тело и хоронил. Это было несколько лет назад. Когда я узнал его маленький секрет, мне это показалось интересным, но потом я передумал. Скучно! Он следовал одной и той же формуле, или как это называется?.. Модус операнди, да? И вечно болтал, описывал в подробностях, как рыдал и извинялся, в этом духе… Меня это начало раздражать, и я перестал следить за его веткой.

– Вы знали, чем он занимается, и позволяли ему? – Иви не понимала, как ей реагировать. Что испытывать – шок или ярость?

– Эй, ты чего! Я же не коп. Никому не запрещено проводить социологические наблюдения и эксперименты, так ведь?

– Значит… – Иви потребовалось несколько секунд, чтобы переварить услышанное. – Я для вас тоже эксперимент? Социологическое наблюдение?

Ответа она не ждала. Ее одолевала злоба, она чувствовала себя преданной. Она всегда знала, что он ей не друг, но теперь ощущала себя униженной.

– Вы с самого начала сбивали меня с пути. Вы знали, что Пол – не тот человек. Вы сказали мне изучить прошлое Уэйна Чэна, зная, что я доберусь до его младшего брата, а это выведет меня на Пола. Вы ждали, когда я попаду в ловушку. Ради собственного развлечения.

Чэн Чуньчинь состроил невинную гримасу.

– Вы и не собирались помогать мне с настоящим убийцей. Я рисковала жизнью, а вы просто играли в игру. – У нее перехватило дыхание. Гортань словно терли наждаком. Глотать было больно. Иви сжала кулаки. – Вы хотели моей смерти.

– Очень обидно слышать это от тебя. Тсоу Юйцянь был умен, но не искушен. Оставлял массу зацепок. Мне стало любопытно. Я хотел посмотреть, как далеко ты зайдешь, сможешь ли выяснить правду.

– Правду? – Изо всех сил пытаясь подавить мучительную боль в горле и ломоту в костях, Иви громко рассмеялась. – Вы хотели знать правду? Отвратительно. Вам просто нужен был предлог, чтобы меня заманить. Вы ненавидите меня за то, что я вижу вас насквозь. И хотите избавиться от меня, потому что я единственная, кто знает – в вас нет ничего особенного. Вы такой же отвратительный, как и все.

– Заманить тебя? – Чэн Чуньчинь на мгновение задумался. – Тут я могу поспорить. Вообще-то я мог убить тебя прямо в тот день.

Иви дернулась, пораженная его признанием.

– Или даже раньше. Так ты считаешь, что я заманил тебя в ловушку, чтобы поквитаться с тобой? – продолжал он равнодушно. – Или просто поразвлечься?

Иви посмотрела ему в глаза. Сделала глубокий вдох.

– Ты меня разочаровала, – сказал Чэн Чуньчинь, не реагируя на ее взгляд. – Да, Тсоу Юйцянь похож на твоего господина Грена, или как там его, но приемы и методы у них разные, равно как и выбор жертв и инструментов. Подход совсем другой. Обычный человек мог бы ошибиться, но ты… – Уголки его рта упали, как будто ему по-настоящему стало грустно. – Я учил тебя разбираться в произведениях искусства, узнавать художников, я пригласил тебя к себе в замок. Я даже тебя не убил. И это все, чего ты добилась?.. Он поверхностный, как дешевые духи.

Чэн Чуньчинь был прав. Пол был громким и безвкусным. Как старомодный альдегид – роскошь для неискушенного носа. Но для эксперта он выглядел примитивным, даже детским, лишенным тонкости и изящества. Просто набор элементов, без внятной структуры и порядка. Плохая копия. Эрзац.

Иви была поражена.

– Какая жалость! – воскликнул Тройной Че таким тоном, будто действительно сожалел. На секунду ей стало грустно – она не оправдала его ожиданий. Ее щеки покраснели.

– Тебе надо найти оригинал, а не подделку. Вернись к источнику запаха, Овечка. Пока что ты сбилась с пути. Запах – ключ ко всему, – сказал он печально. – Я дал тебе все, что нужно; время тебе стать самостоятельной и узнать, с чего все началось. У тебя есть дар, но пока ты плохо им пользуешься и слишком многое упускаешь. Слишком много злости, слишком много враждебности. – Чэн Чуньчинь активно жестикулировал в воздухе. – Но это неплохо. Боже, ты полна энергии и не боишься испачкать руки. Но тебе надо научиться отпускать, не держать все внутри, понимаешь? Давать себе волю.

– Я едва не умерла. – Иви пыталась раздуть угли былого гнева, чтобы скрыть ощущение собственной глупости, сковывавшее ей язык. – Я лежу на больничной койке, измотанная и без сил. Незачем мне слушать ваши измышления.

– Ты, между прочим, тоже не сказала мне всей правды, Овечка. Особенно насчет Ханса.

Все волоски у нее на теле встали дыбом, все поры открылись.

– Все ведь из-за него, с самого начала. Ты не пыталась снять с себя обвинение. Ты рисковала жизнью из-за своего младшего брата. – Чэн Чуньчинь усмехнулся. – Странно, что ты так удивляешься. – Он поцокал языком. – Ты думала, ничего не будет, если ты мне не скажешь? Да как я, Овечка, мог это пропустить? Твой младший брат и есть твой главный страх. Каждый раз, когда я об этом думаю, у меня на глаза набегают слезы. Храбрая сестра в поисках правды и справедливости ради младшего брата… Как в кино. Помнишь тот фильм – как отец мстит гангстеру, который похитил его дочь? Или мать спасает похищенного сыночка? Бла-бла-бла, обожаю такое! Как он назывался… «Заложница»? Да, «Заложница». Или «Похищение»? Неважно, главное – такой трогательный! Но, Овечка, не отрицай, что ты уже прошла кастинг и стала частью сюжета. Пора тебе вступить в игру. Если б только это было кино! И если б твой младший братик не покончил с собой. Ты хочешь найти убийцу, чтобы не чувствовать своей вины за смерть Ханса. Не будь такой, Овечка! Не делай потрясенный вид. Это нормально – стремиться оставить прошлое в прошлом и продолжать жить. Нормально для людей вроде тебя или меня. Мы оба знаем, что ты мечтаешь найти козла отпущения, потому что устала считать себя убийцей. Ты хочешь быть героем. Хочешь быть свободной. Знаешь, почему ты пришла ко мне, Овечка?

– Заткнись, – сказала Иви.

– Хотела избавиться от чувства вины – во-первых. А во-вторых, и это гораздо интереснее, тебе хотелось действия. Хотелось, чтобы все каким-то образом разрешилось. Тебе нравится это чувство.

Она не ответила, даже не пошевелилась. Просто смотрела в одну точку.

– Тебе хотелось наслаждаться, не беря на себя ответственности, запахом мертвого тела. Чем ближе ты к смерти, тем больше радуешься жизни. Только так ты можешь немного повеселиться. Разве сама не понимаешь? Тебе плевать на Уэйна Чэна или Джиджи Чан, это мог быть чей угодно труп или чьи угодно носки, если уж на то пошло. Тебе все равно, умрут пять или десять маленьких мальчиков… Для тебя все едино. Такова ты – и ты это понимаешь. Просто не хочешь признать. Чем больше людей умрут, тем ближе ты подберешься к убийце – и к Хансу. Или чем больше людей умрут, тем ближе ты подойдешь к истине: что тебе это нравится. Знаешь, почему ты пришла ко мне, Овечка? Потому что ты и я… – Он наклонился вперед, ухмыльнулся и закончил: – Мы с тобой одинаковые.

Часть III

Шепот

1

Изумленный, я смотрел на вентилятор, на кровь, на обломки… и на шнур от фена у себя в руках и мертвую девушку на полу.

Отталкивающее зрелище.

Конечно, вентилятор не выдержал ее веса. Неудивительно, что она упала. У нее остались порезы на лбу, на спине, на руках. Я вовремя не отскочил, и лопасть задела меня по плечу. Моя кровь, наверное, смешалась с ее.

Она была в ужасе.

– Я передумала. Я не хочу.

Она развязала петлю и стала отряхивать с себя пыль и обломки. При этом тяжело дышала, плакала и хрипела.

– Нет-нет-нет, – умоляла она.

Я лишь кивал головой.

«Ладно, она не умерла. Что дальше? Думай быстрее. Чертов вентилятор!»

Я должен был заметить, какой он старый и хлипкий. Нет, в первую очередь мне не надо было приезжать к ней. Какой же я слабак! Услышав ее плач по телефону, ее жалобы на то, как ей страшно, что она передумала, я сразу же примчался к ней в квартиру.

Действительно слабак?

Но если так, зачем я захватил с собой «Мадам Роша», перчатки и большие мусорные пакеты? Почему остановился за несколько перекрестков, избегая камер, а?

Цепляясь за меня, как утопающий за обломки кораблекрушения в бурном море, Джиджи Чан утирала слезы, сопли и кровь о мой рукав. Внезапно я понял, почему так произошло.

Пока она смотрела на меня в перепуганном недоумении, я натянул перчатки, поднял с пола фен и взял шнур. Все было готово, и я больше не колебался.

Ради нее и ради него.

Декорации были подготовлены к появлению протагониста. Я вытащил из кармана запасной телефон и набрал номер.

– Алло, компания «Следующая остановка», – сказала она. Голос у нее был скучающий.

Но больше скучать ей не придется.

2

Ховард помнил, с чего все началось.

Летняя жара, девчоночий силуэт, запахи, сталкивающиеся в воздухе. Возможно, его судьбой было подчиниться. Он нуждался в этом, чтобы у него текла в жилах кровь и работали мышцы. Нуждался в этом, чтобы разгорелось пламя.

– Давай наперегонки, – сказала она. Откровенная провокация. – Готов?

То было его первое воспоминание о ней: о девочке с волосами, собранными в хвост и завязанными красной ленточкой в черный горошек. В физкультурной форме младшей школы с короткими рукавами, руки и ноги на виду. Она сдернула с плеча рюкзак и бросила его на траву. Встала в начале беговой дорожки, улыбаясь раскрасневшемуся мальчугану рядом с ней. Тот только что хвастался, какой он быстрый бегун.

– Серьезно? – сказала она, и несколько одноклассников принялись их подначивать. Ховарду пришлось встать, ноги будто сами несли его. Наверное, это была судьба. Он поглядел, как девчонка разминается. Ей не терпелось устроить соревнование. Она широко улыбнулась, и в ее улыбке на миг промелькнули хитрость и жестокость. Она хорошо знала собственную силу. Знала, что победит, но не могла удержаться, как змея, играющая с добычей. Она собиралась обвиться вокруг него и поглотить целиком.

Глядя на нее, Ховард забыл, почему оказался там в тот день. Из-за желудочного гриппа он пришел в школу на неделю позднее. Сильно нервничал: новая школа, новые одноклассники… А теперь прямо-таки оледенел: значит, это он – ее добыча. Ну и пусть, он только рад. Ему хотелось, чтобы она обвила его и задушила до смерти. Он стоял поодаль от остальных, пока она не бросила вызов.

– Эй! – крикнула она. – Мы устраиваем гонку. Стой там и следи, кто придет первым, ладно?

Это не было вопросом. Она держалась дружески, но с сознанием собственного превосходства. С теплотой, но свысока.

Как солнце.

Ховард кивнул. Следующее, что он помнил, – как девочка бежит к нему. Понадобилось приложить все силы, чтобы не броситься ей навстречу. Она, конечно, оказалась быстрее. Остановилась возле него. Переводя дух, оглянулась на мальчишку и показала знак – «победа».

Запах девочки, ее лавандовый гель для душа и шампунь, тоже был как маленькое солнышко или как молния, ударившая в него. Она стояла так близко, что он видел, как трепещут ее ресницы и как поднимается и опускается грудь. Так близко, что могла дотронуться до него. Возможно, он уже тогда знал, что если она так сделает, он растает, словно масло на сковородке, или загорится, как мотылек, подлетевший к огню.

– Больше чем на две секунды. – Девочка рассмеялась; одноклассники уже бежали к ней с ее школьным рюкзаком. Они немедленно образовали круг – смеющиеся, восклицающие, болтающие дети. Тут зазвонил звонок, и круг распался: все побежали назад в класс. Девочка забросила рюкзак за спину, мимолетно поблагодарила Ховарда, а потом внезапно наклонилась и понюхала его плечо.

– Твой гель для душа приятно пахнет.

Прежде чем он успел ответить, она прищурилась и глянула на номер, вышитый на его форме.

– Ого, так мы в одном классе!

Ховард заметил тень от ресниц на ее щеке. И был потрясен. Собственно, он был потрясен с самого начала, когда она крикнула «наперегонки». А потом его смело́ лавандовым торнадо. И ее смехом.

В тот день Ховард впервые встретился с Иви Ян.

3

Иви снова снился сон.

Снились Ховард, Ханс и женщина. Женщина приближалась.

Она пыталась убежать, но женщина преследовала ее. Как бы Иви ни ускорялась – а она уже неслась отчаянно и стремительно, между длинными рядами домов, потом по заброшенной парковке и двору школы, – женщина не отставала ни на шаг. Иви задыхалась, но не могла остановиться и передохнуть. Оглядывалась назад, чтобы разглядеть лицо женщины, но смотрела словно через замерзшее стекло.

Сердце вырывалось у нее из груди, но она все еще слышала тихий смех преследовательницы. Он становился все громче – переливчатый смех, похожий на звук, с которым разбивается ваза. Осколки скребли ей слух.

Женщина набросилась на нее. Она оказалась спереди – и вцепилась в Иви своими паучьими пальцами. Иви снова была в хижине Пола в Тунхоу. У нее кружилась голова.

«Проснись, проснись, проснись, это единственный способ спастись…»

Иви по-прежнему не видела лица женщины, потому что оно хоть и было перед ней, постоянно тряслось. Она не могла вырваться из ее ледяной липкой хватки, от которой тряслась сама. Иви казалось, что ее голова вот-вот отвалится.

«Проснись, проснись, проснись… Проснись!»

Иви и женщина обе закричали.

Она проснулась вся в холодном поту. Открыла глаза, и комната медленно обрела очертания. С трясущимися губами, Иви последовала инструкциям доктора. Первое, что она должна делать, когда просыпается, это назвать свое имя, время и место, где находится.

– Я Иви Ян, сейчас два сорок семь ночи, я дома. Мне приснился кошмар, и я только что проснулась.

Она повторила это дважды, чтобы «сориентироваться в реальности», как выразился врач. Ощутила прикосновение кожи к простыням, мягким и теплым. Вдохнула холодный влажный воздух, почувствовала, как чувствительность возвращается к кончикам пальцев. Приятно было понимать, что она в безопасности и что ее голова по-прежнему на месте. Все было хорошо, пока она не поняла, что смотрит на дверь в дальнем конце комнаты. И не может отвести взгляд. Точно так же, как не может перестать стучать зубами.

В замочной скважине поворачивался ключ. Еще раз. И еще. На ручку несколько раз нажали снаружи. Иви хотела встать и пойти посмотреть в глазок. Или спрятаться под одеяло? В любом случае она не могла этого сделать, потому что не могла пошевелиться.

Иви услышала знакомый смешок из-за двери. Ужас накатил на нее вместе с осознанием того, что она все еще спит. Это был сон во сне – многослойный леденец, который она не могла рассосать, чтобы добраться до твердой сердцевины.

Иви пыталась пошевелить пальцами, позвать на помощь, но тело не подчинялось. Сигналы от мозга не достигали конечностей, теряясь в белом шуме. Наверное, так чувствует себя парализованный. Иви охватила паника. Что, если она никогда больше не проснется? Через деревянную дверь Иви увидела смазанное женское лицо и пару сжатых губ. Услышала хохот. Ручка дергалась вверх-вниз, все громче и громче…

Иви заставила себя сосредоточиться, сконцентрироваться на дыхании. Попыталась последовать совету врача: «Найди духовную поддержку».

– Некоторые люди молятся богу, другие обращаются к Будде. Сосредоточься на том, кто или что внушит тебе чувство безопасности, – говорила доктор. У нее были такие красивые руки – они выглядывали из рукавов белого халата. – Твоя задача – успокоить нервы. Ты должна по-настоящему верить, душой и телом. Полностью сосредоточься на своем покровителе, будь то он или она.

«О ком же думать? Кого просить о помощи? Во что я верю по-настоящему?»

Еще никогда Иви не чувствовала себя такой беспомощной. Если она ни во что не верит, то, получается, уже не очнется? До конца жизни? Она копалась в своем мире, в своем мозгу, пытаясь найти кого-то или что-то, кому могла бы довериться. Безуспешно.

Дверная ручка дергалась как сумасшедшая, звук отдавался у Иви в ушах. Она знала, что в любой момент женщина ворвется в комнату, схватит за шею и утащит в бездну.

Как жить, если ни во что не веришь? Неужели это теперь ее жизнь?

Тогда не проще ли будет сдаться? Иви не знала. Она вдыхала запах угля из дерева личи и вонь разлагающегося трупа. Ей вспоминались рисунки, наброски с частями тела, мужские профили. Она подумала о носках и флаконах с духами. Проснулась с криком, хватаясь руками за шею, пытаясь приставить голову обратно. С ужасом поняла, что перепачкана кровью и гноем.

…В ту ночь, в госпитале, ее убивали пять раз. Женщина душила ее, снова и снова. В забытьи Иви не могла ни выжить, ни умереть. Пытка повторялась, пока не встало и не зашло солнце. Только тогда женщина наконец исчезла, и Иви смогла немного отдохнуть. В действительности у нее поднялась температура, и она более-менее приходила в себя только в те моменты, когда кто-нибудь склонялся над ней. Это были инспектор Ляо, медсестра, доктор, Ховард и Твиг – все приходили к ней и говорили что-то о расследовании, о ее прогнозе, о дальнейших действиях. Она плохо слышала их, и ей было все равно. Был лишь один человек, с которым ей хотелось поговорить.

– Привет, китенок. – Она хотела позвать его и не могла. – Ханс!

«С тобой всё в порядке?»

Ей надо было столько всего ему сказать…

– Не в порядке, совсем нет. Ты останешься со мной? Останься. Одной мне через это не пройти.

Ханс был рядом: он молча, сквозь туман, следил за ней. У Иви жгло в горле от неслышного крика.

– Умоляю тебя, пожалуйста! Кто-нибудь, помогите, не дайте ему уйти!

Она готова была отдать свою жизнь, отдать весь мир – за него. Пусть даже ей придется жить в сплошном кошмаре, от которого она никогда не проснется…

Во сне Иви рыдала, и ее слезы превращались в море. Она умоляла и умоляла, но Ханс молчал. Он оставил ее одну. Как будто и не существовал никогда. Иви погрузилась в воду, в бездонную глубь. Когда она снова очнулась, почти наступила ночь. Хотя она с трудом различала сон и явь, чередование немоты и покалывания в пальцах напоминали ей о том, что она еще жива, потому что хотя бы это было реальным. Несколько раз ей снилось, что она просыпается, чистит зубы, завтракает, идет на работу, надевает защитный костюм – готовится к борьбе со всем миром. Таков был ее день. А потом Иви действительно проснулась, не понимая, на каком она свете. Всю среду она провела в забытьи, но теперь этот день повторялся. Ощущение потери и одиночества во сне было реальным, как и боль.

Ей хотелось пролистнуть этот день, оторвать его, как страницу календаря.

Голова по-прежнему кружилась, было трудно сосредоточиться. Во рту пересохло, на языке горчило, губы потрескались. Все тело ломило. Руки были слабыми. Ей с трудом удалось сесть на постели. Рядом, на продавленном темно-красном диване, скрючился долговязый Ховард, накрытый тонким пледом. Его голова лежала на согнутых руках; он сжался в комок, словно ребенок. Во сне он скрипел зубами.

Чтобы не разбудить его, Иви сама потянулась за чашкой с водой, стоявшей на тумбочке. Захватила соломинку сухими губами и втянула воду изо всех сил, чтобы смочить рот. Обратила внимание, какие чистые у нее ногти. Она была накрыта теплым хлопковым одеялом. Больничное, которым неохотно прикрыл ее Чэнь, Ховард заменил на то, что купил сам. Он принес не только его, но и полотенце, свисавшее с крючка, влажные салфетки на тумбочке, зарядку, тазик, разделочную доску, нож для фруктов и стеклянную миску с крышкой.

Вчерашние воспоминания медленно возвращались – пока что в виде разрозненных обрывков. Людям нужна память, чтобы не утратить свою личность, но ей память больше не помогала. Вчерашний день действительно был или это просто фантом, сотворенный ее собственным воображением? Иногда у Иви возникало ощущение, что воспоминания, набравшиеся более чем за двадцать лет, – это просто символы, и они даже не ее: кто-то просто вложил их к ней в голову.

Ей казалось, что вчера она набросилась на Чэн Чуньчиня, вырвав из его руки капельницу. Вероятно, это была правда.

«Ты хочешь быть героем. Тебе плевать на жизни других людей, так ведь?»

Насмешка – и правда – в его обвинении эхом отдались у нее в мозгу.

«Ты не можешь этого отрицать, Овечка. Чем больше людей умирает, тем тебе интереснее».

Его слова рикошетом отлетали от ее черепа, циркулировали в нервной системе снова и снова, без всякой жалости. Ее разум превращался в подобие автомата для пинбола. В следующий миг она уже повалила Тройного Че на пол, схватив за горло. На крик других пациентов прибежали медсестры.

«Без меня ты ничто».

Эти слова застряли у нее в сердце, напоминая о том, какова она на самом деле. Тело было пустым – как будто кто-то вычерпал из него содержимое, оставив в груди зияющую рану. Их разняли санитары и охрана. Кто-то держал Иви; она не сопротивлялась.

Чэн Чуньчинь откашлялся, потом улыбнулся и сказал встревоженной медсестре:

– О, не беспокойтесь, со мной всё в порядке, спасибо.

Потом встал и оправил рубашку.

Когда он уходил, Иви сидела на полу. Она заметила, как он потирает шею с загадочной улыбкой на лице.

«Ты еще сама не знаешь, на что способна».

Она прочла эти слова по его губам, но не была уверена, что поняла правильно.

4

На соседней койке лежала пожилая дама с хриплым голосом. В день, когда Иви смогла сесть и поесть самостоятельно, дама воспользовалась возможностью и попросила своего мужа раздернуть занавески. Она приветствовала соседку широкой улыбкой. Первую ее атаку сумел отразить Ховард, любезно объяснивший, что Иви нуждается в отдыхе. Дама сказала, что все понимает, но, единожды завладев Ховардом, не собирались его выпускать.

– А что с ней такое? Вы ее муж? Ухажер? Нет? Очень жаль. Приходила полиция, нам сказали не волноваться. Еще заглядывала медсестра, поздороваться.

Ховард в ответ только улыбнулся, как джентльмен. Женщина увидела, что ничего от него не добьется, и сменила тему: начала в подробностях описывать, что с ней произошло. Она собирала побеги бамбука два дня назад на горе Янмин, как вдруг начался ливень. Женщина поскользнулась и упала: набила синяк на ягодице, сломала ногу и вывихнула колено. Как будто этого было недостаточно, она порезала щеку о лист осоки. Пострадавшая указывала пальцем на пострадавшие части тела – каждую по очереди. Представляя себе мокрые каменные ступени и грязь, Иви набивала рот едой с больничного подноса.

Она ела до тех пор, пока снова не явились Ляо и Чэнь. Чэнь бесцеремонно задернул штору, и в палате стало тихо, если не считать писка медицинских приборов и шороха колес инвалидного кресла, которое медсестра катила по проходу.

– Хорошо спали? – спросил Ляо. – Не хотите еще подремать?

У Иви под глазами были фиолетовые синяки, отчего она выглядела еще более мрачной и суровой.

– Я думала, что как фигурант по делу – нет, главная подозреваемая! – я заслуживаю отдельной палаты.

– Не такая вы и важная птица, – пробормотал детектив Чэнь сквозь стиснутые зубы.

– Как и вы, – лениво парировала Иви.

Ее единственным посетителем, кроме полицейских и Ховарда, был Твиг.

Ховард оставил их вдвоем и пошел подождать с полицейскими на посту медсестры. Твиг принес несколько бутылочек охлажденного козьего молока. Он отвинтил пробку и вставил соломинку сквозь фольгу на горлышке. Беседа вращалась вокруг травм и осмотров, с немногочисленными отклонениями. Они пытались поддерживать ее, но разговор постоянно иссякал. Оба понимали, какой темы избегают. Отводили глаза и старались не сказать ничего лишнего, чтобы не развеять иллюзию.

Твиг оставался у нее достаточно долго. Как обычно, был внимателен и заботлив, помог ей прибрать на тумбочке, прикрыл одеялом ноги. Пришел Ляо – и вежливо попросил Твига заглянуть в другое время. Никто из них не упоминал ни Пола, ни босса, который, похоже, ушел в самоволку. Куда пропал человек, который, казалось бы, первым должен был явиться к ней с визитом?

Господи Иисусе, Иви, что ты натворила на этот раз?

Он наверняка сказал бы что-нибудь в этом роде. Почему же он не идет? Может, полиция нанесла ему визит и он не хочет ее видеть?.. Никогда еще ей не хотелось повидаться с ним так сильно, как сейчас.

Возможно, разрыв их отношений был началом ее независимости, убеждала себя Иви. Убеждала, обманывала, морочила себе голову. Если оторваться от людей, которые ей небезразличны, потерять их будет не так мучительно. Если она упадет, приземление не будет слишком болезненным.

Иви провела в больнице девять дней. Девять дней обследований: анализов крови, рентгенов, КТ, МРТ.

Инспектор Ляо приносил ей завтрак к семи утра: соевое молоко и онигири[35], иногда рисовое молоко и яичный блинчик. Он пододвигал металлический стул к ее кровати, будя Ховарда. Любезно здоровался с ним и гнал его на работу. Сам возвращался в участок в полдень, но быстро являлся снова со своим ноутбуком, наушниками и зарядкой. Сидел в ногах кровати, где устроил мобильный офис. Ждал вместе с ней до последней минуты часов посещения, после чего она приказывала ему убираться.

– Можно мне поспать? Посмотрите на меня – я едва дышу. Я не смогла бы сбежать, даже если б очень хотела. Никакого риска.

Он собирал свою сумку, перебрасывался парой слов с охранником на входе, галантно прощался с медсестрами и наконец уходил.

Иви никогда не обращалась к нему «офицер Ляо» или «инспектор Ляо», только «эй!» или «эй, вы». В разговорах с другими называла его «шпионом», ни разу не бросила на него дружелюбного взгляда. Но он спокойно сносил ее отношение и держался с ней ровно. Сколько она ни раздражалась, инспектор не реагировал. Это было удивительно. Иви поняла, что начинает его уважать. Он был совсем не похож на нее, на Чэн Чуньчиня или на Ховарда. Она была импульсивная и задиристая, Чэнь – хитрый и надменный, Ховард – тревожный. Ляо же был терпелив и немногословен. Иви знала, скольким ему обязана. И что недооценивает его роль в своей судьбе.

…Однажды инспектор Ляо пришел с пакетом бараньей лапши в одной руке. Второй рукой начал расчищать ее тумбочку и задел брелок с китом-косаткой. И внезапно сказал:

– Вы слышали про Талекуа?

Он сделал паузу, поднял с тумбочки брелок и зажал косатку у себя в ладони.

Иви рассказала ему про Ханса, про их пляж и вид на море – по причинам, которых не понимала сама. Вероятно, из-за того, что она никогда не обсуждала этого раньше, у нее внутри накопилось желание выплеснуть все, снять тяжесть с груди. Это желание созревало в ней, как газы, от которых взрываются туши мертвых китов. Органы распадаются, давление растет, пока гниющая кровь и внутренности не прорвут кожу и не разбрызгаются в разные стороны. Плоть и кровь станут источником пищи, будут поглощены другими телами.

Инспектор слушал ее рассказ, и это было как тот самый взрыв и последующее поглощение. Иви стиснула губы и скрипнула зубами, представляя себе, как кости в ее теле постепенно встают на свои места.

Она положила полиэтиленовый пакет в одноразовую суповую миску. Вскрыла его, и из пакета вырвался пар без запаха. Иви знала, что у косаток тоже нет обоняния. Ляо следом за ней распечатал свой суп. На лбу у него выступили бисеринки пота.

Вдвоем они молча начали есть. Инспектор закатал рукава, и Иви заметила у него на запястьях белые шрамы.

– Моя дочь. – Он заметил ее взгляд и отпил бульон из миски. – Горячий…

От неловкости – она случайно затронула личную жизнь инспектора – Иви покраснела, не зная, что сказать дальше.

– Я дал ей винограда. К моменту, когда моя жена ее нашла, было уже поздно. Ей было всего три. – Он сделал паузу. – Это было уже давно. Я не смог попрощаться ни с ней, ни с женой.

Он поглядел на шрам на левой руке и больше ничего не сказал.

– Вы… Как вы… – Иви поглядела на свои пальцы, смявшие одеяло, и потрясла головой.

– Никак. – Ляо сам ответил на вопрос, который она не решилась задать. – Просто продолжил жить.

Палочками он сунул в рот кусок баранины и шумно прожевал. Иви посмотрела на него, сжимая ложку в руке. И тоже вернулась к супу.

5

Действие обезболивающего проходило, и возвращалась боль в руках и пальцах. Правая щиколотка болела уже меньше. Каждый раз, когда мимо проходил кто-нибудь из персонала, Иви просила выписать ее. Инспектор Ляо запросил у своего начальства разрешение удовлетворить ее просьбу. Помог пройти все необходимые формальности. Разговорчивая пожилая дама на соседней койке была очень добра. В последний день она дала Иви яблок и бананов и велела беречь себя.

По пути к выходу Иви спросила, можно ли ей увидеть Пола Тсоу. Ляо согласился отвести ее в отделение интенсивной терапии. На Иви были вязаная шапка, шарф и теплая куртка. Раньше при такой температуре она поддела бы колготки под джинсы, но теперь приходилось выбирать одежду посвободнее, чтобы налезала на гипс.

Иви хромала, опираясь на костыль, к которому еще не привыкла. Поднялась в лифте, свернула за угол и увидела охранника-полицейского. И именно в этот момент в коридоре показалась Ло Ишань. За руку она вела сына.

Мальчик робко оглядывался по сторонам, прижав одну ладонь ко рту и не выпуская из второй руку матери. Ло подвела его к банкетке в углу, велела сесть и сама села рядом, шепча что-то на ухо. Ребенок кивнул, и она улыбнулась. Поцеловала его в щеку, пригладила ему волосы, сжала пухлую маленькую ручку, лежавшую на колене.

Инспектор Ляо остановился и сказал, обращаясь к Иви:

– Пять минут.

Иви кивнула, но не пошевелилась. Словно почувствовав ее присутствие, Ло поглядела в их сторону. Ее муж едва не убил Иви, а она ответила ему тем же. Им нечего было сказать друг другу. Ло выглядела измученной. Ее сын проследил глазами за взглядом матери, увидел Иви и сжал губы. Покрепче схватился за руку Ло и что-то спросил у нее. Она не ответила. Просто посмотрела на сына, а потом медленно зарылась лицом в ладони.

Иви не стала подходить к ним – просто смотрела с того места, где стояла. Потом развернулась и пошла прочь.

Она приехала в участок и всю вторую половину дня давала показания. Инспектор Ляо стал собой прежним, въедливым и дотошным, а детектив Чэнь оставался раздражительным. Он оспаривал все, что она говорила или делала. Ховард проявлял повышенную заботливость и пытался сохранять спокойствие. Допрос вымотал Иви до предела.

Под конец Ховард и инспектор Ляо чуть не вцепились друг другу в глотки. Иви решила их отвлечь.

– Вы отдадите им вещи? – спросила она, вставая и собираясь уходить.

– Какие вещи?

– Носки. Вы отдадите им носки?

Ляо покачал головой.

– Нет, конечно.

– Их семьи знают?

– Мы еще ждем отчета криминалистов. Потом начнем связываться с семьями.

– А можно мне, – Иви сглотнула, – встретиться с ними?

Инспектор поглядел на нее так, словно пытался прочесть ее мысли.

– Не думаю, что это хорошая идея.

Иви мягко кивнула.

– Пожалуй.

Когда они выходили из участка, было уже поздно и на улице шел дождь. Инспектор Ляо открыл и подержал над ними зонтик. Потом сказал, что полицейские еще заедут к ней домой через несколько дней.

Она уселась на пассажирское сиденье в машине Ховарда, положив костыль назад. Пристегнула ремень и посмотрела в окно.

«Как понять, куда приземлишься? О чем думать, когда падаешь с неба?»

Капли ударялись о стекло, разбивались, скользили вниз, сливаясь в ручейки, а потом в потоки, которые стекали на асфальт.

«Можно ли оставаться в облаках всю жизнь, не падая? Чтобы не сбегать у людей по щекам, не проливаться на улицу, не скапливаться в лужах, в которые наступают ногами?»

Улицы уже украсили к Рождеству, они переливались огнями. С десяток рождественских песен играли по кругу; в машине они не могли ясно расслышать их, но Иви была уверена, что они где-то звучат.

– Какой сегодня день? – спросила Иви.

– Четырнадцатое, – ответил Ховард. – Еще год прошел. Как летит время!

Она не ответила. В тумане за стеклом растворялись задние огни проезжавших машин, каждая оставляла размытый красный след. Приближались не только праздники, но и ее день рождения. Казалось бы, ребенок, родившийся в рождественский сочельник, должен был жить мирной жизнью.

Иви вспомнила свой седьмой или восьмой день рождения и своего отца.

В детстве ей нравилось видеть его в строгом костюме, с дипломатом и чемоданом на колесиках, когда он отправлялся покорять мир. Обычно отец уезжал на полгода или даже больше. Они с Хансом скучали по нему, но ничего не могли поделать. Отец обеспечивал семью, и дети привыкли к его отсутствию. Взрослые говорят, что это называется пониманием.

Но однажды ночью Иви встала с постели, в пижаме с кроликом Питером[36], вышла в коридор и заглянула сквозь щелку в приоткрытой двери в гостиную.

– Что, по-твоему, я должен сделать? – Отец стоял нахмурившись, скрестив руки на груди, явно раздраженный. – Я не могу брать вас с собой. Я все время в разъездах. Работаю целыми днями, чтобы вас прокормить.

– Ты всегда так отвечаешь – нет, и всё тут. – Она не видела матери, но, поскольку та постоянно ходила с недовольным лицом, легко могла представить себе его выражение. – Найди какой-нибудь способ. Ты не имеешь права оставлять меня одну с двумя детьми. Думаешь, легко мне их растить?

– Ты хочешь, чтобы я это делал? – Дыхание отца пахло алкоголем; спирт перебивал даже резкий аромат духов у него на воротничке и манжетах, смешиваясь с затхлым себорейным душком женщины средних лет.

– Ничего с тобой не случится, если мы переедем к тебе в Тайбэй. Ты там работаешь, и школы там лучше. С какой стати нам торчать в этой дыре?

– Нельзя переехать вот так просто, – сердито возразил отец. – Надо учесть много разных вещей, обо всем договориться… Это не так легко, как тебе кажется.

– Мы говорим об этом уже много лет, и, похоже, вопрос не в деньгах.

– Может, тебе кажется, что я мало вкалываю, а? Чтобы вам на все хватало? – Отец заговорил громче. – Каждый раз, когда я приезжаю, ты предъявляешь мне претензии. Я недостаточно тебе даю? И что, правда так уж тяжело позаботиться о паре детишек?

Дверь спальни напротив приоткрылась, и в щелке показалось заспанное и одновременно испуганное личико Ханса. Иви прижала палец к губам. Брат послушно кивнул.

– Это все, что ты даешь мне, Ян Цзесунь! Немного чертовых денег! – крикнула мать. – Не думай, что я не знаю, чем ты занимаешься! Не держи меня за дуру! Ты оставляешь двоих своих детей со мной и делаешь, что тебе хочется, пока ты не дома.

– Да что с тобой такое? – Отец направился к двери, и мать в ярости бросилась за ним. Иви пробежала через коридор и прижала брата к себе.

В возрасте, когда ей нравились механические карандаши и ароматизированные шарики, она уже привыкла слышать, как мать жалуется на жизнь. Она могла закончить старшую школу, даже поступить в колледж. Могла переехать в Тайбэй и устроиться на работу в офис. Модно одеваться, быть независимой. Не надо было ей выходить замуж и становиться домохозяйкой. Поклонники выстраивались за ней в очередь, да-да! Если б не Иви, она ни за что не вышла бы за мужчину, который вечно гоняется за юбками. Выбрала бы кого получше.

– Я никогда не хотела детей, и уж тем более в те времена. Я была так молода! Но ты сказал, что твои родители хотят внука и позаботятся о ребенке. И что теперь? Куда подевалось их желание? Да они забыли о нас сразу, как только узнали, что родилась девочка. Твоя мать даже тарелки супа мне не принесла, пока я была в роддоме! Ждала, что я переселюсь в их старую развалюху и буду мыть за ними посуду…

В ту ночь родители так и продолжили ссориться, пока сестра и брат прятались под одеялом. Иви зажала уши Хансу, но гнев и отчаяние все равно просачивались в них.

Отец хлопнул дверью, мать закричала. Иви уложила брата в постель и рассказывала ему истории про китов – как они сражаются с подводными чудовищами. Вскоре он уже спал в ее объятиях, а она всю ночь думала: «Завтра у меня день рождения. Вернется ли отец, чтобы провести его со мной?»

Весь следующий день Иви сидела дома, ждала его и ждала, но отец не вернулся. В полдень брат с сестрой поели холодных паровых булочек и хлеба из красной фасоли, сидя за обеденным столом, а вечером она разогрела готовую пасту с соусом из холодильника. Мать лежала в спальне в постели за закрытой дверью, словно забыв об их существовании. Так Иви провела свой день рождения.

Ханс подарил ей открытку, на которой нарисовал двух кривоватых человечков. Иви поблагодарила его, обняла и уложила спать. Когда она прошла к себе, дверь в комнату матери наконец открылась. Иви не знала, чего ей больше хочется – плакать или смеяться. Не в силах сдержать радость, она высунулась в коридор – и увидела мать с серым лицом, в ночной рубашке и пушистых тапочках, шаркающую в сторону кухни.

За семь минут, что мать копалась в холодильнике, разогревала остатки еды и наливала в стакан соевое молоко, она ни разу не посмотрела на дочь и ничего не сказала ей, за исключением раздраженного «уйди», когда та попалась ей под ноги по дороге обратно.

– Мам…

– Что? Чего ты от меня хочешь? – Тарелка разбилась об пол, брызги подливы от свинины и жареные бобы полетели в стену; несколько капель попало Иви на ногу. – Чего тебе надо? Ну давай, скажи! Ты и так целыми днями жалуешься. По-твоему, у меня своих дел мало? Вечно твое «мам»! Сколько раз за день я это слышу? Всё из-за тебя! – Мать сжала кулаки и рявкнула: – Из-за тебя я торчу здесь!

Иви смотрела на потеки на обоях, боясь шелохнуться.

– Надо было сделать аборт! Я жалею, что не сделала, – видит бог, жалею! Какую цену мне приходится платить… Или надо было придушить тебя, когда ты только родилась. Если б я знала!

Мать была в истерике. Она схватила стакан с обеденного стола и швырнула на пол.

– Сучка! Гори оно все в аду! Или пусть я сгорю в аду. Я согласна! Лучше сдохнуть и покончить со всем этим…

Иви стояла, опустив голову, и ничего не говорила. Она словно застыла на одном месте. Мать верещала, как курица, которой вот-вот свернут шею, пока Ханс не приоткрыл свою дверь и не позвал тихонько:

– Мамочка…

На этом она сломалась. Ее лицо было красным, искаженным, уродливым. Мать схватила себя за волосы и закачалась взад-вперед, словно будильник, который вот-вот зазвонит, или бомба, готовая взорваться. Она нависла над Иви и крикнула:

– Каждый раз, когда я вижу тебя, я думаю о том, как отвратителен твой отец!

Шлеп-шлеп-шлеп, хлоп! Она проковыляла к себе в комнату и захлопнула дверь, оставив потрясенную дочь стоять в коридоре.

В луже на полу Иви увидела свое отражение. Ханс был весь в слезах, он дрожал от страха. Иви услышала, как он ее зовет, подняла голову и велела ему не сходить с места. Медленно пошла к нему. Ей хотелось обнять брата и сказать, что все хорошо, что не надо бояться, что она сейчас приберет…

Стараясь наступать на сухие плитки, она занесла ногу и опустила ее… на осколок стекла.

Шрам от той раны так и остался у нее на ступне. Вероятно, с того самого дня Иви стала защищаться с помощью сарказма и язвительности. Она по-прежнему любила смеяться и играть, была такой же бесстрашной, упрямой и уверенной в себе, но что-то глубоко внутри нее изменилось. Она отрастила колючки, научилась скрывать разочарование и стала жесткой, чтобы не поддаваться боли.

* * *

Дождь лил все сильнее, машины толкались бампер к бамперу.

– Тебе не холодно? – спросил Ховард. – Я включил печку.

– Босс приходил проведать меня? – спросила Иви. Это был тот самый слон в комнате, о котором они не упоминали все это время. У нее в голове крутилась тысяча неотвеченных вопросов, она совсем увязла в них… но этот мучил ее больше всего. – Он приходил? Пока я была без сознания?

Ховарду не хотелось ранить ее, но в конце концов он все-таки покачал головой. Иви не удивилась, хотя по-прежнему не понимала.

– Чэн Чуньчинь приходил. Приходил меня навестить.

Ховард постарался скрыть потрясение, но оно отразилось у него в глазах.

– В больницу?

– До тебя. После того, как полиция меня допросила. Выбрал идеальный момент.

– И что он сказал? – осторожно спросил Ховард.

– Что мне плевать, сколько еще людей умрет.

Сквозь череду машин пропетлял мотоцикл, разбрызгивая грязную воду. Многие водители раздраженно загудели. Ховард прижал руку ко лбу.

– Наверное, со стороны именно так и кажется, – спокойно продолжала Иви. – Что я жду, пока еще кто-нибудь умрет, или смотрю, как убийца это делает. Чем больше людей он убьет, тем выше у меня шансы его найти. Легче поймать убийцу, чем остановить его. Должна признать, иногда мне кажется, что я проигрываю. Помнишь, как-то раз мы поссорились, а потом ночью пошли на рынок поесть бараньей лапши? Ты сказал, что у меня и у моей матери в глазах одинаковая печаль и одинаковое сумасшествие. Сказал, что я все время убегала – из дома, от наших отношений, от всего на свете. Я тогда не согласилась. Я была зла и накричала на тебя. Пускай я буду как все, пускай не буду сама собой – я могу с этим смириться. Плевать, если я отвратительна, плевать, если я – самое презренное существо на земле. Только б не быть на нее похожей. Я сделаю все, чтобы не превратиться в нее. Я такая же истеричка, какой была она, так же равнодушна к людям вокруг себя, так же цепляюсь за вещи, которые мне не принадлежат. Точно так же…

Дождь за стеклом лил стеной.

– Помнишь день, когда я унюхала «Мадам Роша»? Это было такое облегчение – узнать, что Ханса убили и что это сделала не я. Я была одновременно зла и счастлива. Как будто что-то наконец изменилось. У меня появилась надежда, что если я поймаю того, кто это сделал, то смогу снова стать собой и спокойно спать по ночам. Как будто кто-то дал мне объяснение, а с ним и право вздохнуть с облегчением. – Вглядываясь в транспортный поток, Иви покаянно улыбнулась. – Как будто мне даровали помилование. Но теперь я боюсь. Что я буду делать, если не найду убийцу, или если окажется, что Ханс все-таки покончил с собой? – Она поглядела на капли, стекающие по стеклу. – Иногда мне кажется, что моя мать чувствует то же самое.

Окно запотело; снаружи его освещал красный сигнал светофора. Иви занесла палец, чтобы что-то нарисовать, но в конце концов провела лишь прямую линию. Мир был полон вопросов без ответов. Дворники смахнули капли, потом Ховард включил поворотник: щелк, щелк, щелк, щелк…

Прошла почти минута, прежде чем он тронулся с места.

6

Иви заставила себя подняться. Затащила в ванную табурет, взяла с собой полиэтиленовый пакет и скотч. Села и кое-как умудрилась раздеться. Герметично запечатала пакетом гипс на ноге и потянулась к крану.

«Ах!»

Ее первый горячий душ за пять дней. Она была в таком восторге, что вскоре расслабилась чуть ли не до спячки. Опустила голову вниз, позволяя воде свободно стекать по ее шее и груди. Ванную наполнило непроницаемое облако пара. Иви вспоминала одну из их встреч с Чэн Чуньчинем. В сумерках они сидели на скамейке на набережной. Был конец ноября, дул холодный ветер. Черные облака висели так низко, что землю, несмотря на ветер, окутывал призрачный туман.

Они сидели на правом и на левом концах скамьи, разделенные свободным местом. Это напомнило Иви две пословицы: «На одной горе двум тиграм не ужиться» и «Река с колодцем не смешиваются».

Она натянула горловину водолазки до самого носа, но все равно мерзла. От ветра с реки ее кожа стала болезненно-красной. Иви сунула руки в карманы куртки и потопала ногами, пытаясь согреться. Ей не хотелось идти к реке, но Чэн Чуньчиню тут нравилось. Выпрямив спину и задрав подбородок, он сидел нога на ногу, в величественной позе. Черпал из стаканчика мороженое – зеленое манго – и шумно заталкивал его в рот, пока она коченела рядом. Причмокивал и рассасывал его.

Иви знала, почему он так стремится сюда: набережная была чем-то вроде места сбора для учеников средней школы. Здесь он впервые увидел Чан Аньчи, здесь все началось.

– Мерзнешь, да? Ой-ой, до чего холодно! – Тройной Че запрокинул голову еще сильнее, чтобы проглотить очередную ложку мороженого.

– Ага… Я до сих пор не знаю, что символизируют «Мадам Роша». – Иви старалась казаться спокойной, но, единожды начав говорить, уже не могла остановиться. – Может, я не с того начала? Я столько времени потратила, чтобы отследить духи, но никуда не продвинулась… – Разочарованная, но не готовая признать поражение, она повесила голову и сказала: – Может, я просто охочусь за призраком? Может, это совпадение, а может, «Мадам Роша» популярнее, чем я думала, просто я не обращала внимания?

– Ну конечно, все подряд ими пользуются, – заметил он с ледяной иронией.

На скамейку между ними плюхнулся шматок мороженого. Иви с отвращением поглядела на липкую лужицу, и Чэн Чуньчинь быстро стер ее. Потом сказал напрямую:

– Не смеши меня. Ты прекрасно понимаешь, что «Мадам Роша», или как там называются эти духи, – ключ ко всему и что добыча – это добыча. Духи выбраны не зря, и жертвы тоже. Тут нет ничего случайного. Тебя беспокоит совсем не это.

Иви замолчала. Тройной Че был прав.

– Так что же тебя гложет? – Было ясно, что он продолжит давить, пока не добьется ответа.

– «Мадам Роша» на мужчине – это необычно. – Иви чувствовала, что обломки пазла рассыпаны вокруг нее, что она смотрит на их неровные края и пытается найти совпадения, но ничего не подходит. – Это не имеет смысла, особенно для убийцы, который хочет остаться непойманным.

– Ну вот, опять… Не спрашивай «почему», спроси «почему нет»! Тебе надо научиться думать, как охотник. О чем он думает? Какая у него самая потаенная фантазия? – Он пренебрежительно фыркнул. – Если сможешь это сделать, то перестанешь задавать мне дурацкие вопросы. Перестань спрашивать, почему он убивает маленьких мальчиков. Почему выбирает того, а не другого. Почему в этом месте, а не в другом. Добавь сюда «нет» – и сразу сдвинешься с мертвой точки.

Чэн Чуньчинь так закатил глаза, что они едва не вывалились из орбит. Потом внезапно воскликнул:

– Используй свое воображение! Знаешь, почему жизнь всегда интереснее, чем книги или фильмы? Потому что в ней происходят самые странные и причудливые вещи, самые тошнотворные и грязные – все лучшее! Литература или кино – лишь бледные копии. Ты знаешь, что сейчас делаешь? Сама завязываешь себя в узел. Тебе это кажется невозможным, но используй свою голову, выйди за свои пределы. Мужчина, женщина, молодой, старый… черт побери! Это не единственные способы классифицировать людей, знаешь ли.

Иви смотрела, как пятеро лебедей, выстроившись треугольником, плывут по реке, шевеля крыльями.

…Насадка душа была направлена ей в лицо. Горячая вода обожгла кожу, она очнулась и отвернула ее.

«Почему нет?»

Иви вспомнила, что Пол говорил что-то в том же роде в тот день, когда пытался ее задушить. Было ли это совпадением? Или вселенная пыталась о чем-то ей сообщить?

«Мадам Роша» – духи. Женские? Да, скорее женские. Но по статистике, подавляющее большинство убийц – мужчины, и интуиция подсказывала ей, что и ее убийца тоже. Однако такой торжественный, зрелый женский парфюм на мужчине выделял бы его из остальных, а ее Гренуй вроде бы не склонен к показухе. Или… ей внезапно вспомнился Норман Бейтс, убийца-трансвестит с расщеплением личности и извращенными отношениями с матерью[37]. Больной Эдип? Пожалуй, это возможно.

Иви заметила капли воды под полиэтиленовым пакетом. «Дьявол!» Горячая вода все-таки затекла внутрь. Где есть желание, найдется и возможность. Среди белого пара Иви нащупала кран, закрыла его, потом встала с табурета и потянулась за полотенцем. Слова Чэн Чуньчиня продолжали звучать у нее в голове: «Думай! Какую роль играет запах в его искусстве?»

Дело было не в том, что Греную нравились «Мадам Роша», а в том, что они стали его своеобразным автографом. Не слишком сильные и не слишком слабые – точно в меру, – они исчезали, оставляя след лишь для того, кто был способен оценить его произведения. Или только для нее? В любом случае она знала, что духи он разбрызгивает намеренно. Это был не просто след парфюма. Его оставили в качестве провокации, в знак объявления войны, как отметку на карте.

Он хотел, чтобы Иви его нашла.

Теперь нужно было найти источник запаха. Она оперлась о скользкую стену. Стоя в ванной, подумала о том, что поездка в Тунхоу оказалась не напрасной. Пол и Чэн Чуньчинь подтолкнули ее в сторону правды – каждый по-своему. Но чтобы отыскать ее, существовал один-единственный способ. Вернуться домой.

В дом, которого больше не было.

7

Несколько дней подряд Иви отсыпалась. А когда наконец проснулась, поняла, насколько трудно ей сообщить о своем визите. Экран телефона загорался и гаснул, она крутила и крутила его в руках. Каждое слово, которое она набирала, жгло ей глаза, и, стерев несколько черновиков, Иви наконец нажала на отправку. Она отослала два сообщения двум разным людям, с одними и теми же словами:

«Это я. Приезжаю сегодня после обеда».

Не «возвращаюсь», не «приезжаю домой». Просто «приезжаю».

Ключ Иви выбросила вместе с мусором много лет назад, словно он был от дома какой-то дальней родственницы. Она упаковала небольшой чемодан, сложив туда сменную одежду, полотенце, зубную щетку, шампунь и гель для душа. Самое необходимое.

…День был погожий, воздух свежий. Иви съездила в госпиталь, чтобы вернуть костыль; там ей сняли гипс. Странно было снова ступать на правую ногу. Очень быстро у нее заболело левое бедро. Двух недель хватило, чтобы изменить привычки, формировавшиеся почти три десятилетия.

Заново учась ходить, Иви добралась до станции и села в поезд. Занавески задвигать не стала, просто натянула пониже шапку и надела наушники, но ничего в них не включила. Родители – и отец, и мать – несколько раз пытались до нее дозвониться, но Иви не брала трубку. В конце концов она выключила телефон и прижалась виском к оконной раме.

Всю дорогу до Мяоли поезд трясся и гремел. Она вернулась в родной город чужаком. Не глядя на знаки и не включая телефон, чтобы свериться с «Гугл»-картами, пошла вперед, повинуясь интуиции. Стащила чемодан по лесенке, выкатила за ворота. Двинулась по главной улице, свернула за лавкой с травяными чаями, подождала на светофоре перед оптикой «Чемпион», перешла улицу, миновала хозяйственный магазин, перед которым для посетителей были расставлены бамбуковые стулья, прошла вдоль ограды начальной школы, потом мимо старых деревьев и керамических скульптур животных. Наконец возле старого автофургона, где торговали жареной кониной, нырнула в тупичок, считая про себя: один, два, три, четыре, пять, шесть. Остановилась перед шестым таунхаусом, подошла к двери и позвонила в звонок.

Белый номер на синей табличке, ржавчина на железе. Были у них растения в горшках или нет? Иви поглядела на дерево душистой маслины перед входом. Оно было ухоженным и давало приятную тень; всё в изумрудных листьях и крошечных белых цветах, усыпавших землю лепестками.

Из-за двери доносился шум: бульканье чайника на плите, звон кастрюль и сковородок.

– Иду-иду, – сказал голос, потом послышался звук шагов. Дверь приоткрылась. Иви отступила назад и сделала глубокий вдох.

Ей не надо было смотреть, кто открыл дверь: только мать подходила на звонок так поспешно. Она крепко сжимала ручку, чтобы сквозняк не продувал коридор.

Одна стояла на пороге, другая снаружи.

Иви смотрела вниз, на босые ноги матери. Ее собственное лицо было частично прикрыто шапкой, частично – тенью от масличного дерева. Обе молчали. Мать сделала ей знак проходить – вежливо, заботливо и отчужденно. Иви сглотнула и вошла. Чемодан последовал за владелицей, вкатившись в дом, полный воспоминаний за восемнадцать лет. Она закрыла дверь и огляделась по сторонам. Сердце колотилось так, будто она едва не утонула. Какое облегчение – снова дышать!

Ее комната осталась прежней. Уютные занавески в оранжевый цветочек, уродливое розовое покрывало. Рекламные канцтовары, которые ей подарила учительница в начальной школе. Настольная лампа, служившая ей целое десятилетие. Фен, пахнущий паленым. Одежда в шкафу, которая стала ей мала, вышла из моды или потеряла свой вид, несколько выцветших бандан. Все как она оставила. Иви провела пальцами по стеклянной столешнице. Та была чистая и блестящая.

Платье, которое она сбросила в тот день, когда уезжала, так и висело на стуле, только выстиранное и выглаженное.

– Я думала, мы договорились, – печально пробормотала Иви.

Они условились, что она заберет брата к себе в Тайбэй, когда поступит в колледж. Он сказал «да», они оба были рады. Иви подавала документы, ни о чем не жалея и не оглядываясь назад. Но несколько недель спустя Ханс передумал. Когда мать узнала, что они планируют, с ней случился припадок. Иви была в ярости, но переубедить его не смогла.

– Я уже внесла залог за квартиру – боялась, кто-нибудь ее перехватит. Мы можем переехать, как только ты приедешь. Две спальни. Очень симпатичная. В десяти минутах ходьбы до школы. Тебя сразу запишут, я узнавала.

С покрасневшими глазами Ханс покачал головой.

– Ну же, китенок! – Она держала его руки в своих, не желая отпускать. – Что я буду без тебя делать?

– Я не могу. Я нужен здесь. – Этот разговор повторялся у них раз за разом, и никто не хотел уступать.

– Ты же знаешь, я смогу содержать тебя. Это не проблема, честное слово.

– Ты это говорила уже сто раз.

– Да, столько, что едва не охрипла. А ты отказываешься слушать. – Иви сделала паузу, потом наклонилась к нему и прошептала на ухо: – Она прекрасно справится сама. Будем навещать ее по выходным.

Ханс закусил губу и покачал головой – с такой силой, что она, казалось, вот-вот оторвется.

– Доверься мне, – сказала Иви.

– В старшей школе, – прошептал он. – Подожди, пока я перейду в старшую школу.

– Это же через три года! Слишком долго ждать.

– В десятом классе. – Брат был непреклонен.

Она вздохнула и взлохматила ему волосы.

– Смотри, ты обещал. Если отступишься, я пойду прямиком к тебе в школу и заберу документы.

Со слезами на глазах Ханс улыбнулся и кивнул.

– Ты же будешь приезжать меня навестить? – спросил он.

– Ну конечно! Как же иначе?

– И я могу тебе доверять?

– Клянусь! – Иви протянула ему мизинец.

– Я не ребенок. – Он нахмурился.

– О, так, может, и навещать тебя не стоит, раз ты такой взрослый в свои двенадцать лет?

– Я не то имел в виду.

– Как бы не так.

– Да ладно тебе! – Он нахмурился еще сильнее. – Если собираешься говорить со мной так, то, когда приедешь, меня здесь не будет.

– И куда же ты денешься? – Иви рассмеялась.

– Не скажу. Просто сбегу – посмотрим, что ты тогда станешь делать.

– Поищу тебя и найду.

– А если не сможешь? – Он скрестил руки на груди и сжал губы.

– Еще как смогу, – фыркнула Иви. – Буду искать и искать.

…Иви присела на постель и прикоснулась к покрывалу. Смяла его, потом разгладила, ощупывая хлопковую набивку. Огляделась и увидела вокруг вещи, которые давно оставила позади.

В дверь постучали.

– Ты ела? – прозвучал осторожный голос матери. Иви показалось, что она видит под дверью ее бледную тень.

– Нет еще, – ответила она сухо. У нее было ощущение, что она заблудилась где-то в пустыне.

– Я приготовила ужин, – сказала мать. А через пару секунд добавила: – Баранину в бульоне и все твои любимые жареные гарниры. Понимаю, это немного странно, но…

Иви открыла дверь и вышла в коридор.

– Конечно, давай поедим, почему нет, – произнесла она равнодушно.

В центре деревянного обеденного стола на жаровне кипел бульон. Вокруг стояли блюда с тофу в соусе из черных бобов, брокколи в устричном соусе, жареными яйцами с маринованным дайконом, свиной печенью, жареными кальмарами с грудинкой и свининой под горчичным соусом. Стол ломился от яств – там было все, что Иви любила: соленые и жирные блюда с насыщенным вкусом, идеально приготовленные. Настоящий пир. В ресторане такое количество еды подали бы на десять человек. Иви стояла над столом, раздираемая противоречивыми чувствами. Она была удивлена и одновременно не могла не признать, что ее мать отлично готовит. Иви знала это по слабым воспоминаниям об их былых праздниках, в те дни, когда у нее еще был дом. Потом она привыкла разогревать в микроволновке еду из гипермаркета и питаться одним и тем же по несколько дней кряду, до отвращения. Иви вспомнила, как вставала на цыпочки, чтобы достать из верхнего шкафчика кастрюлю и сварить ту курицу. Сколько раз ей приходилось опускаться на четвереньки, чтобы вытереть с пола разлитый бульон или собрать осколки посуды в газету…

Тени прошлого не развеялись от внезапного света. Свет, безусловно, ослеплял, но казался нереальным. Он был слишком уютным, слишком нормальным. Теплая встреча матери с блудной дочерью.

Иви не знала, что принимать за норму. Она так и стояла в сомнениях. Что делать – раскладывать приборы или нести рис?

– Давай-ка садись, – сказала мать, предупредив ее порыв.

Иви села и стала наблюдать за ней. Мать принесла полную миску великолепно сваренного риса, потом протянула ей палочки.

– Спасибо, – неловко поблагодарила Иви.

Мать включила радиоприемник, стоявший возле телевизора.

– Всем привет, пора нам немного поболтать, – начал преувеличенно жизнерадостный голос. – Это Рыбка, спасибо, что подключились. На улице холодает, так что неплохо подкрепиться чем-нибудь посытнее. Что я люблю есть, наверное, спрашиваете вы?..

Мать все выносила и выносила тарелки из кухни – сейчас у нее в руках была тыква с соленым яйцом.

– Суп из курицы с ананасом еще на плите, я подам его попозже.

– Еды чересчур много.

Словно боясь, что Иви откажется есть, мать присела рядом с ней.

– Да ну, ерунда. Парочка простых блюд. Надо пойти принести еще пустую миску. Я сходила за приправами к другому торговцу. Попробуй бульон – мне сказали, что специи сладкие. – Мать выложила баранину в миску, налила сверху немного бульона и поставила миску перед Иви. – Народу на рынке сегодня было немного, я быстро управилась. Потом пришла домой и приготовила кое-что на скорую руку. Ешь, пожалуйста.

Иви нахмурилась и попробовала кусочек. Потом еще один. По ее лицу не было видно, нравится ей или нет. Мать, кивнув, взяла свои палочки и попыталась завести разговор.

– Вкусно? Хорошо пахнет, правда? Возьми еще немного. Я ее пожарила с чесноком; ешь, сколько захочешь. Не слишком остро? – говорила мать.

– Угу. Правда хорошо. Мне хватит. М-м-м… Нет. – Таковы были ответы Иви.

На самом деле ей хотелось сказать: «Я больше не чувствую ни запаха, ни вкуса. Еда для меня просто горячая – она не вкусная и не сладкая. Вкус не имеет для меня значения. Я ничего не ощущаю, мам».

Тем не менее она промолчала. Как на похоронах Ханса, когда все кинулись на помощь к матери, упавшей в обморок. Иви могла бы сказать и спросить тысячу вещей, но предпочитала держать их при себе и продолжала жевать. Мать не спрашивала, почему она вернулась, так и ходила вокруг да около. «Холодно сейчас в Тайбэе? Дожди часто идут? У тебя в квартире сыро? Ты еще работаешь?»

Иви не знала, что такое нормальный ужин в кругу семьи. Они не ссорились, но и к сближению не стремились. Атмосфера не была напряженной. Они согласились поесть за одним столом и считали, что этого достаточно.

Мать заметно постарела. Сквозь ее волосы цвета кофе проглядывал скальп. Некогда светлая нежная кожа исчезла – теперь она была просто бледной, покрытой сетью морщин. Под глазами залегли синяки, щеки ввалились, губы потемнели и обвисли. И когда она отказалась от обтягивающих водолазок в пользу свободных платьев?

Рыбка продолжала болтать, Иви продолжала есть. Мать первой отложила палочки. Она объяснила, что в последнее время ходит на аэробику с одной приятельницей, и надо ограничить количество пищи. Иви наелась от души, но еды на столе с виду нисколько не убавилось.

– Я уберу. – Она встала, мать тоже. Вдвоем они занялись уборкой.

Фартук, средство для мытья посуды и губка – все было на прежних местах. Иви увидела пустые контейнеры и пластиковые крышки, сложенные отдельно, одноразовые палочки, стоящие в углу.

«Теплому супу надо дать остыть».

«Мясо сложи в герметичную емкость».

«Остальное накрой пленкой…»

Иви не делала этого давным-давно. И, кажется, разучилась.

«На верхней полке, вон там, видишь?»

«Вот это оберни».

«Ты мой, а я буду споласкивать».

Иви не спорила.

Мать протерла стол и встала с ней рядом возле раковины. Иви почувствовала, как рукав матери касается ее рукава.

Она невольно напряглась, как не напрягалась даже при встречах с Чэн Чуньчинем. Даже в хижине Пола Тсоу. На нее волной накатила паника, и она содрогнулась. Возможно, впервые в жизни она оказалась так близко к матери. С самого рождения.

– Ты похудела, – сказала мать, принимая очередную тарелку. Иви замерла, глядя на свои руки в мыльной пене. – Ты слишком худая. Груди совсем не осталось. – Мать старалась перекричать шум льющейся воды. – Никогда не видела тебя с такими длинными волосами. Обычно ты их не отращивала.

Взмахнув миской, чтобы стряхнуть с нее капли, она нечаянно дотронулась до руки Иви. Та дернулась, как от удара током.

– Почти закончили, – сказала Иви, отходя от раковины и вытирая ладони о брюки. – Сейчас пойду в душ и лягу пораньше спать.

– А… – Мать, похоже, немного обиделась. – Я понимаю. Дорога была нелегкой, так что да, прими душ. Я тебе дам полотенце. Специально купила новое. И зубную щетку. – Мать сполоснула руки и пошла в сторону спальни.

– У меня все есть.

– О… – Она остановилась. – Кондиционер в красном флаконе, пенка для лица…

– Я все привезла с собой.

– Брось грязную одежду в корзину, я с утра постираю.

– Не надо. Я сама постираю, когда вернусь.

Матери явно хотелось спросить, когда она уезжает.

– Иви… – Как она могла так запросто обращаться к ней по имени? Иви этого не понимала. Сколько раз мать произносила «Иви», когда дочь была маленькой? – Ты еще приедешь?

– Не знаю.

– Разве ты не говорила, что в Тайбэе холодно и дождливо? Я думала, мы можем с тобой вместе приготовить обед…

– Ты и я?

– Да. Сходили бы на рынок… или…

– Я пойду в душ.

– Могли бы прогуляться вдвоем. Как насчет пляжа? Тебе же нравится пляж…

– Нет, не нравится. – У Иви перехватило дыхание. Ей хотелось сбежать.

– Или сходить на ночной рынок, он тут прямо…

– Я пойду.

– Я тут много размышляла… знаю, что обращалась с тобой… и с твоим братом… – Мать уже плакала. – Пожалуйста, позволь мне…

– Я не хочу плакать. И не прошу у тебя прощения.

– Пожалуйста, я… Мне всего-то нужно…

Слова сталкивались, они перебивали друг друга, разговора не получалось. Иви терзалась неловкостью.

– Я знаю, ты меня ненавидишь… Считаешь ужасной матерью…

– Я пойду в…

– Понимаю, ты сердишься. Но я хочу, чтобы ты знала: я никогда не…

– Нет, – сказала Иви, дрожа, в последний раз перебив мать. – Знаешь что? Внутри пустота. Ничего не осталось.

Она развернулась и пошла в ванную. Услышала, как мать сползает по стенке, заливаясь слезами.

– Прости меня, – рыдала она, но Иви уже не слушала.

Мать поднялась, прошла обратно на кухню и уставилась на губку для посуды.

Только когда в кухне снова потекла вода, Иви встала под душ. Внезапно она пожалела, что не захватила с собой защитный костюм – чтобы ничто не смогло прорвать ее защиту, тем более прошлое.

8

Некоторое время Иви пряталась в ванной. Потом, поняв, что больше не может стоять под водой, она на цыпочках прокралась к себе в комнату. С волосами, обвязанными полотенцем, из-под которого свешивалось несколько прядей, напялила обратно уличную одежду. Сжалась в комок на постели, как раненое животное, боясь издать хоть звук, боясь выйти из комнаты. Она слышала, как мать внизу ходит из стороны в сторону.

Та ходила еще долго, потом постучала к дочери в дверь и сказала:

– Я, пожалуй, лягу.

Иви не ответила, но смогла наконец расслабиться.

Мысли толкались у нее в голове, как машины в пробке на шоссе № 1 в канун Нового года. В конце концов она расстегнула застежку на пакете, понюхала его содержимое и пробежала через холл.

В комнате Ханса все осталось по-прежнему, как будто хозяин только что вышел оттуда и вот-вот вернется. Воспоминания медленно накатывали, подобно приливу, начинаясь с самых недавних. После смерти Ханса Иви попросила босса и Твига помочь ей с уборкой. Запах угля из дерева личи уже рассеялся, а босс купил новый матрас и такие же, как раньше, простыни с кроликом Питером, но в голубых тонах. Иви обвела комнату глазами. Взяла со стола кружку, понюхала. Ханс стоял рядом с ней. Она это знала. Иви находилась на его территории и не могла тут укрыться.

Она вдыхала запах ностальгии, зная, что он останется с ней до конца жизни.

Теперь Иви вспомнила все. Они использовали простыни, одеяла, одежду и полотенца, чтобы построить себе палатку между столом и кроватью.

– Ты готов? – возбужденно спрашивала она, стоя возле выключателя.

– Да! – откликался Ханс из палатки.

Иви поворачивала выключатель, и в спальне становилось темно.

– Ты ее не включишь?

Иви смеялась и вскрикивала:

– Тут слишком темно, я ее не вижу.

Щелк! Включалась маленькая лампа – как язычок пламени под крышей палатки. Иви шла на него и осторожно откидывала клапан.

– Добро пожаловать! – приветствовал ее Ханс. Он держал в руках ночничок с Юбабой. Иви садилась на пол по-турецки. Оба улыбались. – Как красиво!

…Она поглядела на выдвижной ящик, где раньше лежали простыни. Воспоминаний оказалось слишком много. Говорят, хорошие воспоминания лечат душу, дают людям силы продолжать жить.

– Как это? – всегда спрашивала Иви. – Как продолжать жить, когда ты все потеряла, когда точно знаешь, что уже не сможешь быть счастлива?

Она мечтала уехать – с пустыми руками – и ничего не оставить после себя. Пусть все это окажется сном. Она не умеет забывать так быстро. Но ей не нужны эти воспоминания. А если кому нужны, она охотно их отдаст.

Для нее это было самое счастливое и самое печальное место на земле. Иви отставила чашку и взялась за ручку ящика. Тот легко выдвинулся. Но вместо хлопковых и льняных простыней там лежали большие листы бумаги. На верхнем было нарисовано море. Брызги блестели на солнце. Она почти ощущала запах бриза. Это было их море.

Иви, не дыша, смотрела на рисунок. Брату было грустно, когда он его нарисовал? Был ли это крик о помощи? Кричал ли он SOS пеной прибоя или рыбацкой лодкой вдалеке, на которой горел фонарь? Пыталось ли море сказать ей что-то? Единственно, что она чувствовала, – сладковатый запах рыбы. Ничего, что вело бы ее к Хансу.

Иви не знала, сколько простояла, глядя на рисунок, и сколько мыслей за это время пронеслось у нее в голове. Не знала, выглядит ли она печальной. Знала только, что когда наконец пришла в себя, гладила пальцем подпись в левом нижнем углу. Он поставил дату и подписался: «Ханс, 17 июля 2016».

За три дня до смерти.

Иви осторожно опустила лист на кровать, потом вытащила остальные рисунки и положила их на стол, стараясь не смять уголки. Просмотрела один за другим. Он всегда подписывался «Ханс» и заворачивал уголок, как будто стеснялся своего авторства. Она возвращалась назад во времени, неделю за неделей. 10 июля, 3 июля, 26 июня, 19 июня, 12 июня… Иви проверила свой телефон. Ханс рисовал каждое воскресенье.

Капитан, бутылка с козьим молоком, чей-то портрет, морская раковина, якорь… Рисунки становились все более детскими. Шары, тетраэдры, винные бутылки. Она быстро добралась до последнего листа и вытащила его из кучи. Там был куб – примитивный набросок. Половина казалась совсем ученической, с разным нажимом карандаша и линиями, которые никак не сходились в одну точку. Иви ласково повела пальцем по подписи: «Ханс, 8 ноября 2015».

А вот вторая половина была безупречной. От нее отходило несколько линий, показывавших, как рисовать куб. Она тоже была подписана в нижнем углу: английской буквой «I».

9

Тук-тук. Иви постучала в дверь и подождала.

– Да? Открыто.

Иви с натянутой улыбкой открыла дверь. В спальне было почти темно; горела только маленькая лапочка на прикроватном столике. Мать сидела, накрывшись одеялом и подложив подушку под спину. Надев очки, она писала сообщение в телефоне. Иви встала, прислонившись боком к дверному косяку. Мать отложила телефон, разгладила одеяло и выпрямилась.

Когда в последний раз Иви заходила сюда? Ее охватил физический дискомфорт. Она невольно озиралась, сжимая и разжимая кулаки. Наконец, несколько раз кашлянув, спросила:

– Ты не знаешь, он брал уроки рисования? – Иви махнула в воздухе листами бумаги.

– Я нашла это в его комнате.

– О… Да… – Мать старалась собраться с мыслями. – Да, несколько раз он о чем-то таком упоминал. Он учился у приятеля – рисунку и акварели. Но я не совсем уверена…

– Приятель – женщина? Или мужчина?

– Мальчик. – Мать потрясла головой. – Я спрашивала.

– С подготовительных курсов? Который тоже хотел сдавать экзамены в медицинский колледж?

Иви положила рисунки на маленький комод возле двери.

– Или кто-то старше?

– Кто-то старше. – Словно ребенок, которого спрашивает учитель, мать старалась угадать правильный ответ и – дзынь-дзынь-дзынь, – заслужить одобрение. – Но я мало что про него знаю.

– Где они познакомились?

– Он не говорил.

Разочарованная, Иви потеребила листки, дергая за них, как за веревочки. Мгновение невнимательности, и веревочка порвется. Никого не останется.

– Я беспокоилась, не повлияет ли это на подготовку к экзаменам. Но он сказал, что у этого друга диплом по психологии или социальной работе… что он работает в государственном секторе. У него было имя. Начиналось на английскую букву…

– Ай. – Иви нахмурилась.

– Он работает в какой-то студии. – Мать начала поднимать одеяло. – Я видела визитную карточку. Она тоже на английском.

– Не вставай, – сказала Иви и сделала шаг назад. Стоило ей увидеть изнанку этой постели, как все мышцы в теле напряглись, будто готовясь к обороне. Как прискорбно – в таких-то обстоятельствах…

– Она где-то в доме. Я имею в виду карточку из студии. – Мать уже вставала, не выпуская телефон из рук.

Необъяснимый страх обуял Иви – настолько, что она не могла произнести ни слова. Она схватила рисунки и развернулась, собираясь бежать прочь. В этот момент из кипы листов выскользнула карточка и слетела на пол.

Мать застыла на месте. Иви наклонилась поднять карточку. Несколько раз моргнула, вглядываясь в нее.

«Гайя», – было написано там.

10

В первый раз, когда я увидел ее, она была в защитном костюме, но без маски. Лежала на боку под одеялом в постели, принадлежавшей мертвецу, и еле слышно похрапывала. Никогда я не видел человека, который спал бы так безмятежно – словно младенец в своих пеленках или ягненок в яслях. Я был зачарован, покорен, даже слегка ревновал. Мне с трудом удалось подавить желание залезть в постель рядом с ней.

Давно, очень-очень давно я не спал по ночам спокойно…

Застоявшийся соленый запах высохшей крови наполнял комнату. Я нахмурился. Девушка прижимала к себе одежду погибшей. На волосах у нее засохли частички рвоты. Несколько мух уселись на них и потирали передние лапки.

Кровать кишела насекомыми. У меня в ушах стояло их мерное жужжание и шелест крыльев.

– Иви! – воскликнул Чун Кайи, потрясенный и перепуганный. Он подскочил к ней и положил ладонь ей на лоб. Маленький таракан в панике бросился бежать по ее телу – наверное, торопился найти другое укрытие. – Что с тобой? Голова кружится? Температура поднялась? – в тревоге спрашивал Чун Кайи. – Ты в обморок упала? Да что случилось? – Он все никак не мог остановиться.

– Черт возьми! – воскликнул хозяин квартиры. От отвращения и шока он замахал в воздухе руками и бросился к выходу.

Иви резко задышала и вскочила с постели. Матрас, просевший под ее весом, распрямился, явив взгляду пятно крови размером с человека.

– Господин Ли, мне очень жаль, давайте-ка выйдем отсюда. – Чун Кайи широко раскинул в стороны руки – как ястреб, хлопающий крыльями, – прогоняя остальных, не готовых к зрительному, обонятельному и психологическому потрясению от этой сцены. – Ступайте осторожно, возьмите меня под руку, госпожа Ли, да-да, вот так. Все будет хорошо. Сейчас я во всем разберусь.

В слезах, с мокрым лицом, госпожа Ли едва держалась на ногах. Чун Кайи вывел ее и попытался утешить.

Я вышел за ними следом, и тут Чун Кайи схватил меня за руку.

– Боже, парень! – негромко прошипел он. – Как ты позволил им войти?

Тремя минутами ранее Чун Кайи, господин и госпожа Ли, хозяин квартиры, представитель похоронного бюро, духовник и я поднялись по лестнице. Уже там чувствовался какой-то подозрительный запах. Я решил, что что-то не так, и Чун явно подумал о том же самом. Он сказал, что зайдет проверить, а остальным велел дожидаться на лестнице. Хозяин квартиры был недоволен. Сказал, что хочет подняться и тоже посмотреть. Я не очень-то старался его остановить, поэтому после недолгих препирательств любопытство победило, как всегда бывает. Мы поднялись, после чего унюхали и увидели такое, что обычному человеку не по силам.

– Успокой-ка их, ладно? Черт! Я пойду разберусь, что с ней все-таки такое.

С этими словами Чун перепоручил мне родителей покойной, хоть и неохотно.

Я кивнул. Он прошел внутрь и закрыл дверь. Они говорили тихо, и я ничего не слышал. Я предложил бумажные платки убитым горем родителям, которые так и рыдали на лестнице. Хозяин квартиры ходил взад-вперед, изрыгая проклятия. Похоронный агент и духовник просто стояли, стараясь не разговаривать и даже не дышать.

Я взял родителей за руки и попытался успокоить.

– Все будет хорошо, – говорил я. – Давайте все вместе подышим.

Она спала на кровати их дочери…

– Подождем, пока господин Чун выйдет и объяснит, что случилось. А до тех пор просто дышите вместе со мной.

На ней не было маски…

– Господин Ли, просто расслабьтесь и дышите.

О, это выражение на ее лице!

Но я и сам не мог сосредоточиться на дыхании. Безмятежное лицо девушки, потом паника, насекомые, кишевшие вокруг ее головы – все это стояло у меня перед глазами.

Чун Кайи с девушкой вышли вместе. Чун склонил голову:

– Простите, у моей сотрудницы поднялась температура, и она свалилась без сил от переутомления. Это моя вина, что я не заметил у нее выгорания. Мне очень, очень жаль, я беру на себя всю ответственность. Другая команда уже едет, двое высококвалифицированных…

Девушка перебила его, пробормотав извинение. Она стояла сгорбившись, глядя в пол. Ни на кого не смотрела – только в землю.

Чун Кайи немедленно договорился о компенсации и новой уборке, был убедителен и красноречив. Родители Ли продолжали плакать, но не стали жаловаться или устраивать сцену. Перенесли осмотр квартиры на другое время и вышли на улицу, опираясь друг на друга. Зато арендодатель оказался занозой в заднице. Чун положил руку ему на плечо и в нескольких вежливых фразах констатировал очевидное. Ему не составило труда все уладить.

Она выглядела усталой, с лицом побитой собаки. Была невысокая и худая, как голодный гепард. Она показалась мне знакомой. Они были так похожи! Не надо было мне встречаться с ней.

Я подошел и протянул ей руку.

– Здравствуйте, меня зовут Чэнь Шаочэн. Я был консультантом Ли Вэйчунь.

Она поглядела на меня пустыми глазами. Я даже не был уверен, что она меня услышала.

Что-то нарастало. Готовилось вырваться наружу. Восстать и расцвести. Я это чувствовал.

– Я «добрый самаритянин». Консультант по суицидальным намерениям. Ли Вэйчунь была одной из моих подопечных.

Я повторил еще раз, стараясь придать тону дружелюбность:

– Меня зовут Чэнь Шаочэн, но вы можете называть меня Айзек.

– Иви Ян, – сказала она равнодушно и ничего не добавила.

11

Первый поезд отходил в 5:39 утра.

Еще не было и пяти, а Иви уже сидела на вокзале, на голубом пластиковом стуле, возле выхода на перрон. Она постукивала пятками, будто страдала синдромом беспокойных ног[38]; держа руки в карманах, крутила головой и кусала губы. Было так холодно, что изо рта у нее вырывался пар. Уборщица в бейсболке подозрительно посмотрела на нее, подходя ближе, чтобы протереть пол.

Собирались другие пассажиры – по двое, по трое. Станция оживала. Иви поглядела на электронное табло. Еще семнадцать минут.

Не доставая руку из кармана, она сжала в ладони визитную карточку.

«Я его отыщу», – сказала Иви сама себе и мальчику, который оставил ее одну.

12

На фотографиях видно семейное сходство между мной и моим отцом – особенно что касается глаз и густых темных бровей. Оба сына унаследовали внешние черты, а вот личностные разделили между собой. Моему брату досталась приятная, очаровательная сторона, поэтому он и смог занять отцовское место. Он стал утешителем для нашей мамы, плечом, на котором она могла выплакаться. Я, с другой стороны, унаследовал молчаливую, замкнутую и эксцентричную половину, как комок теста, оставленный в небесной печи забывчивым пекарем, не следившим за огнем. К моменту, когда меня вынули, я уже обгорел – изнутри и снаружи.

Мы носили одинаковую одежду, ходили в одни и те же кружки. Мама никогда не приставала к нам с домашними заданиями. Никогда не ругала нас. Вообще никак не подавляла. Она была Хорошей Матерью. Однако я не мог не ощущать ее отвращения ко мне. Оно усиливалось день ото дня.

Кажется, где-то на третьем году старшей школы я начал мыть голову сильно пахнущим шампунем, таскать у матери ее духи, читать книги по парфюмерии и эфирным маслам. Стал изучать, как долго запахи держатся на коже, прежде чем исчезнуть. Я подливал в ванну козье молоко, потом погружался в мутную воду и переворачивался лицом вниз, раскинув руки. Наверное, мои выступающие позвонки напоминали цепочку жуков. Не закрывая глаз, я пускал пузыри и вел обратный отсчет.

Запах – это способ выражать любовь и принимать ее.

Идеальное соотношение твердого жира с маслами для холодного анфлеража – семь к трем. Остатки льняной ткани, купленной мной на улице Юнкан, были расстелены на кровати. Я разложил ткань так, чтобы она облегала контуры тела, как перчатка: голову, спину, ягодицы и бедра. Пропитал своим составом. Брат, обнаженный, лег сверху. Состав был нужной температуры: ни холодный, ни горячий. Чтобы извлечь запах человеческого тела, нужно соблюсти массу условий. Я проверил состав пальцем. Да, готов.

Я надел перчатки, встал в ногах кровати, взял шпатель и стал осторожно наносить густую массу на каждый сантиметр его тела, начиная с большого пальца на правой ноге. Впадины между пальцами, свод стопы и пятки пахнут достаточно сильно, поэтому я накладывал на них состав толстым слоем, примерно в полсантиметра. На икре чуть меньше и снова столько же под коленом. Бедра пахли слабо, так что я снял с них немного излишка.

Я как будто наносил глазурь на торт, под разными углами. Мне нужна была безупречная поверхность. Я попросил его раздвинуть ноги и со всей осторожностью прошелся по мошонке. Аккуратно приподнял его интимные органы, как делал до этого десятки раз. Равномерно распределил состав по шпателю и четырежды провел им вокруг его пениса. Там требовался густой слой.

Пупок пахнет острее, внутренние стороны рук хранят запах лучше внешних. Ни в коем случае нельзя пропускать подмышки. Базовый принцип прост: чем сильнее запах, тем толще слой. Я запечатал его губы, у которых был собственный неповторимый аромат, но ноздри оставил свободными. Он прикрыл глаза, чтобы я мог провести шпателем по дрожащим векам.

Я использовал весь состав до последней капли. В последний раз оглядел плоды своего труда – как художник осматривает картину. Обошел вокруг кровати, кое-где подчищая, кое-где добавляя, разглаживая и разравнивая. Он был похож на пирог с джемом из кондитерской. Блестел, словно набальзамированное тело фараона, из которого сейчас сделают мумию.

– Ты в порядке? – прошептал я.

С закрытыми глазами брат промычал «угу», но губами не шевельнул.

Я отложил шпатель и взялся за край льняной ткани, свисавший с кровати. Укутал его, как ребенка. Полностью покрыл. Разровнял все складки. Оставил только небольшое отверстие для дыхания. Разгладил простыню ладонями, слегка нажимая, чтобы лен, мой состав и кожа стали единым целым.

Живот мумии мерно ходил вверх-вниз. Зрелище было жутковатое. Нереальное.

После похода в ванную, чтобы вымыть руки, я присел на стуле у него в изголовье. Достал свой мобильный, щелкнул на видео и приложил телефон ему к уху, поставив громкость на восьмерку. Мы знали ту серию американского ситкома наизусть и легко могли воспроизвести любой диалог, прерываемый взрывами записанного смеха.

– Представь, что твой вопрос – ручка.

– Ладно.

– Представь, что ты держишь ручку.

– Понял. – Мы оба вслушивались изо всех сил.

– Теперь брось ее.

– Да я ж ее только купил! – Я возвысил голос, в точности имитируя актера. – Видишь, тут моя монограмма!

Мумия дрогнула, стараясь не расхохотаться. Серия продолжалась, но я замолчал. Я смотрел на брата, и улыбка таяла у меня на губах.

– Прости, – прошептал я. – Это в последний раз.

– Ты меня ненавидишь? – спросил он, чуть приоткрыв рот.

Ненавижу? Ненавижу его? Брата, которому досталась вся материнская любовь, самого чудесного и обаятельного человека из всех, с кем меня сводила жизнь, парня, который искренне меня любит? Я старался одеваться, как он, вести себя, как он, говорить, как он, все повторять за ним. А он делал все, чтобы защитить брата, родившегося позже него на три минуты.

Близнецы – пример удивительного единства, особой химии, наибольшей близости, какая только возможна между двумя людьми. Только он по-настоящему понимал, насколько я люблю ее. Никто другой в этом суетливом, жестоком мире не знал о моих мечтах и моей боли.

Ненавидел ли я его?

– Ничуть, – ответил я чуть хрипло.

Простыня с твердым жиром высасывала запах из его пор. Лен слегка отдавал сыростью из старенького магазина. Я много раз выстирал ткань, но застоялый запах намертво въелся в волокна.

Оборудование для экстракции стояло наготове. Я поглядел на стеклянный флакон у себя в руке.

Не считая первых попыток, завершившихся полным провалом, я выполнил четырнадцать успешных экспериментов, но результаты были далеко не такими, каких ждешь, прочитав роман и посмотрев экранизацию. Обработка ткани после обертывания была сложной, требовала огромной сосредоточенности и так нас утомляла, что мы едва не бросили все это. Наконец брат потряс флаконом и сказал:

– Давай просто используем остатки ткани – и покончим на этом.

Два с половиной часа были его пределом. Чуть дольше – и у него начинало ломить спину и свербеть в носу. Состав не полностью пропитывался его запахом, но тут ничего нельзя было поделать. Когда зазвонил будильник, я снял ткань – так осторожно, будто разматывал повязку. Потом соскреб жир, собрал все до капли и вытер каждый сантиметр его тела мягкой салфеткой, чтобы не осталось следов на коже.

Я знал, что это последний раз, и действовал максимально бережно, боясь хоть что-то упустить. Я обтер его спиртом. Наконец, тщательно следуя инструкциям из многочисленных книг и видео в онлайне, сумел добыть еще немного эфирного масла.

Мать умывалась в ванной на первом этаже.

У нас был общий гардероб, и мы никогда не хранили свою одежду и обувь по отдельности. Я надел любимые вещи брата: рубашку в клетку с длинным рукавом и простые джинсы.

– Не шевелись, – сказал он, придержав меня за плечо и чуть растрепав мне волосы. Несколько прядей оставил свисать вниз, словно хвост у утки. Дрожа, протянул мне флакон, где плескалось крошечное количество прозрачной жидкости. Открыл пробку и направил пульверизатор мне на шею за ухом. Запах казался невероятно крепким – его запах. Он проник мне в ноздри, обволакивая.

Я стал призраком моего брата.

Он хлопнул меня по плечу, словно оставляя свою печать. Он выглядел так, будто сбросил тяжесть с груди.

– Вперед, – сказал брат.

Я кивнул, набираясь мужества, и пошел вниз по ступеням.

Мать не закрыла дверь и все еще была в ванной: надевала серьги. Услышав шаги, спросила громко:

– Ты уже завтракал, Шаокай?

Пораженный, я застыл на месте.

«Мам, я Шаочэн!»

Но вслух я этого не сказал.

– Есть планы на сегодня? Если нет, госпожа Чуй собиралась зайти за мной. Мы пойдем на цветочный рынок Цзяньго. Хочешь с нами?

«Если б ты знала, что я Шаочэн, ты спросила бы об этом?»

– Шаокай?

Вздрогнув, я подошел к двери в ванную.

– Что с тобой? – спросила мать. Перешагнула через порог, опираясь на костыль, развернулась и села в инвалидное кресло. Склонив голову, протерла пальцы салфеткой. Потом подняла глаза. До сих пор помню, какой растерянной она выглядела, когда увидела меня. Но растерянность быстро исчезла, сменившись широкой улыбкой.

– Давай-ка завтракать, – сказала она, взяв меня за руку.

Пришел мой черед действовать.

13

Иви почувствовала чье-то приближение еще до того, как повернула голову, чтобы посмотреть. Запах защекотал ей ноздри.

– Учительница Лю, она сказала, что пришла повидаться… в общем… я не совсем поняла…

Секретарша пожала плечами, не в состоянии объяснить причину визита Иви.

– Всё в порядке, спасибо.

Учительница Лю указала гостье на диван и предложила присесть. Кажется, она удивилась при виде нее.

– Вы знакомая, с которой Ло Ишань приходила сюда в последний раз. Простите, не помню вашего имени…

– Иви Ян. – Садиться она не стала. Возможно, в ее положении будет лучше постоять.

– Здравствуйте еще раз. Чем могу помочь?

Запах – роза в шлейфе, померанец и лимонное дерево в середине и перилла с вербеной в базе – впечатывался в память Иви, заполняя мозг до краев. В носу зачесалось, и она почувствовала, что сейчас чихнет.

Духи были слишком крепкими; казалось, что она купается в ароматном дожде. Иви чувствовала их запах от запястий Лю, ее локтей и лодыжек, кожи за ушами и на груди. Учительница была словно мобильный ароматический диффузор. Иви молча гадала, все ли реагируют на нее так. Непроизвольно она отвела взгляд и затаила дыхание, стараясь приглушить обонятельную чувствительность.

Поскольку Иви не отвечала, учительница Лю заговорила снова:

– Госпожа Ян?

– Я ищу одного из ваших преподавателей, – сказала Иви, приходя в себя. Потом поспешно добавила: – Есть у вас кто-нибудь с английским именем, начинающимся на…

Дверь класса распахнулась, и оттуда вырвался гомон детских голосов.

– Эй! Я первая! Пропусти!

Маленькая девочка с заколкой-цветком и руками, перепачканными краской, подскочила, чтобы задать вопрос:

– Учительница! Можно нам разлить краску? – Она схватила Лю за руку и стала ее трясти.

– Прошу прощения, – извинилась учительница перед Иви, разворачиваясь к ребенку. – А что ты рисуешь?

– Слона. И он зеленый. Салатовый. – Девочка задрала повыше подбородок и закончила, бойко и радостно: – Слон ест много овощей.

– Какой он молодец, – одобрила ее учительница Лю. – Но только делай все так, как мы договаривались.

– Ага! – Девочка помчалась обратно, подскакивая на ходу, словно кролик. – Учительница разрешила! – торжествующе закричала она. Из класса донеслись оживленные возгласы.

– Ох уж эти дети… – сказала учительница Лю с улыбкой. – Возвращаясь к вашему вопросу: так какого учителя вы ищете?

– Того, у которого английское имя начинается на букву «ай».

– Ай? – переспросила учительница Лю, с недоуменным видом склонив голову набок.

– Да, – подтвердила Иви.

– Хм… – Учительница была в замешательстве. – Видите ли… у нас тут много преподавателей, кто конкретно вам нужен?

Иви объяснила:

– Это мужчина, крепкий, в хорошей физической форме. Любит рисовать портреты и наброски человеческого тела. Преимущественно карандашные, иногда работает маслом или, может, акварелью. Но тут я не уверена. Не так давно он получил травму, и у него осталась рана или шрам. На голове или на плече.

– Простите, я не понимаю… Госпожа Ян, я не хочу показаться грубой, но… Ишань знает, что вы здесь?

«Вот же черт!»

Судя по ее выражению, одновременно любопытному и настороженному, Иви догадалась, что учительница знает, что случилось в семье Тсоу. К тому же обоняние уже почти пропало. Она покачала головой.

– Это не имеет к ней отношения. Я просто хотела…

– Если это не связано с Ло Ишань, я не понимаю, почему вы здесь. – Женщина заговорила официальным тоном: – Если вы не можете объяснить причину, по которой пришли сюда, или назвать имя учителя, которого ищете, боюсь, я не смогу вам помочь.

– У меня есть визитная карточка. Я нашла ее у одного своего друга. – Иви достала карточку, выпавшую из портфолио Ханса, и помахала ею у Лю перед лицом. – Он занимался с преподавателем из вашей студии, с человеком, чье английское имя начинается на «ай». Мне нужно его найти, только и всего. Просто узнать его полное имя.

– Так спросите своего друга. – Учительница Лю уже все для себя решила. – Я не собираюсь просто так давать информацию о своих сотрудниках. Это вмешательство в частную жизнь.

А она еще думала, что легко узнает в студии имя!.. Иви сожалела о своей тактической ошибке. Она недооценила учительницу Лю. Надо было придумать что-нибудь поубедительней, какой-нибудь правдоподобный предлог. Каждый раз, когда она шла напролом, это оборачивалось против нее. Иви подумала, что общение – не ее конек. Уловки больше в ее стиле.

– Госпожа Ян, думаю, вам следует обратиться к вашему другу. – Лю жестом показала ей на дверь. – Простите, я больше ничем не могу помочь.

Иви пыталась сообразить, что сказать, когда на лестнице раздался мужской голос:

– Пенни, я хочу посмотреть работы того мальчика, который приходил сегодня утром на бесплатный пробный урок. Из девятого класса; он еще собирается поступать в художественный колледж.

Юноша быстро сбежал по ступенькам, встал за стойку и окинул взглядом Лю и Иви. И при виде них внезапно застыл на месте.

Шелковистые нити «Мадам Роша» тянулись от его воротника и манжет. В голове у Иви все встало на свои места. Она вспомнила мужской профиль, который видела в квартире у Джиджи Чан, с заостренным носом и маленькой родинкой под мочкой уха. На нем был свитер с широким воротом, обнажавшим часть правого плеча, на котором Иви увидела длинный бледный шрам. Образ, складывавшийся в ее воображении, ожил и задвигался.

– Это он. – Их взгляды встретились. – Вот преподаватель, которого я искала.

Учительница Лю посмотрела на Иви, потом на юношу – встревоженная, полная подозрений.

– Всё в порядке, мам, – медленно сказал тот. – Она знакомая знакомой. Пойдемте наверх. – Он указал на лестницу. – Там есть свободный класс, где можно поговорить.

Иви проследила за ним глазами, но не сделала ни шагу. В кармане она сжимала электрошокер.

Он оглянулся на нее.

– Здесь дети и учителя, что я могу вам сделать? – Тон его голоса был спокоен.

– На крышу, – сказала Иви.

На миг юноша задумался, а потом кивнул.

14

Чэнь Шаокай и Чэнь Шаочэн, Айвэн и Айзек.

Они выглядели одинаково – те же глаза, губы, нос, то же телосложение и цвет кожи, но разница в именах привела к совершенно разному концу. Возможно, Бог изначально хотел создать только одного, а близнец был ошибкой. А потом, когда пришло время, он такой: «Ох, простите, нечаянно получилось!»

Да, он ошибся. И мановением руки забрал одного назад.

Смерть разделила их. Винить было некого.

* * *

Впервые я услышал о консультировании по вопросам суицида в сонный полдень в психиатрическом клубе. Упитанный новичок выступал с презентацией насчет своего опыта волонтера, или «доброго самаритянина», как он это называл. Имена и лица были заблюрены из соображений конфиденциальности. Но я все равно заинтересовался.

Психиатрический клуб существовал словно в другом мире. Там никогда не бывало моментов радости. Большую часть времени я приходил в одежде, испачканной краской, открывал дверь офиса, видел темные круги под глазами и конечности, разбросанные по дивану. Кто-то медленно поднимал голову и стонал «хей». Это вроде как считалось приветствием.

Я оглядывал их: тела, которым тяжело было шевелиться, пустые или напуганные глаза. Потерянные души, искавшие ответ на загадку жизни в космическом потоке. Каким-то образом я начал радоваться тому, что живу – посреди смерти.

Я включился в деятельность клуба. Даже сменил направление учебной подготовки, хотя все, кому я об этом сообщал, смотрели на меня с недоумением. Всё, чтобы сблизиться с другими участниками.

Я никогда не пропускал ни семинары, ни групповые консультации, ни терапевтические мастер-классы. Временами притаскивал брата вместе с собой. Он ни разу не отказался от приглашения, хоть ему и не было интересно. Просто беспомощно улыбался и покорно следовал за мной по пятам. Я познакомил его с друзьями, угощал вкусной едой в закусочных поблизости. Хорошие были времена… Но хорошие времена никогда не длятся долго.

Большинство участников клуба учились в средней школе, однако были и студенты. У некоторых имелись видимые раны, остальные носили в себе эмоциональные. Девочка из старшей школы являлась на сеансы точно вовремя, ни секундой раньше и ни секундой позже. Со свежим личиком и волосами цвета воронова крыла. В отглаженной школьной форме и сверкающих туфельках. Она явно была из хорошей семьи и училась в хорошей школе. Улыбчивая, похожая на котенка с большими круглыми глазами, изящная, с красивым изгибом губ. Она смеялась в подходящий момент и хмурилась тоже в подходящий. Но случалось, что она срочно выбегала в туалет.

Происходил срыв. Она не могла больше держаться. Как робот, отправленный на переплавку, с мерцающим светом в глазах. Она собирала волосы, опиралась о стену, и ее тошнило. Потом она сидела на полу и рыдала, кусая себя за руку, чтобы не кричать. Держалась за голову. Раскачиваясь взад-вперед, все плакала и плакала.

«Заткнись», – услышал я как-то ее крик, проходя мимо туалета. Я знал, что она обращается к дьяволу, шептавшему ей в уши.

Постепенно она успокаивалась – как будто демон соглашался наконец оставить ее в покое. Тогда девочка вставала, споласкивала руки и лицо, вытирала слезы и, стоя перед зеркалом, снова натягивала маску. Заставляла себя улыбнуться и возвращалась обратно, как будто ничего не случилось.

Мальчик из старшей школы не употреблял ни капли алкоголя, но не мог ходить ровно. Его руки тряслись, ноги спотыкались. Он постоянно шатался. Разливал по столу напитки. Это произошло не раз и не два. Он начинал паниковать и извиняться, весь дрожа, вытирал стол, но в следующую секунду снова опрокидывал банку с газировкой. Замирал, глядя на липкий пол. Повторял: «Извините, извините…» Всхлипывал, сжимая в руке мокрую тряпку, как будто это была единственная в мире вещь, за которую он мог уцепиться. Он был похож на человека, стоящего на краю обрыва. Когда вокруг свистит ветер и хочется прыгнуть вниз, как только солнце сядет. Временами я вставал к стене в комнате для консультаций и смотрел ему в глаза. Они были похожи на черные дыры.

Потом все изменилось – в один летний день, когда по небу плыли облака, похожие на клочья ваты. Я только что закончил первый курс в колледже. На мне была, как обычно, серая футболка в пятнах краски. Велосипеды медленно проезжали мимо. Мой брат не прочел сообщения, которые я ему отправил час назад.

«Перекусим?» – спросил я и добавил эмодзи с кошкой, замершей в ожидании.

«Я за малайзийскую кухню».

«Курица в кокосовом молоке потрясная».

«Чего молчишь?» – Я отправил ему рассерженного кролика с выпученными глазами.

«Я уже подъехал».

По-прежнему никакого ответа. Я сделал последнюю попытку:

«Тогда пойду один».

Возле здания толпились люди, но не было ни уличных музыкантов, ни киоска с едой. Полицейские огородили в центре круг. Что там такое? До меня доносился треск раций. Я протиснулся вперед и увидел белую простыню, накрывавшую мертвое тело. Студенты громко переговаривались между собой, хотя стояли совсем близко, так что могли говорить потише. Похоже, они хотели что-то кому-то сообщить. Человек спрыгнул с крыши факультета естественных наук. Свидетелей было сколько угодно. Он едва не приземлился на профессора, проезжавшего мимо на велосипеде.

Я огляделся и заметил лысого парня, который сидел на ступеньках и разговаривал с полицией. Он тер руками лицо, задевая очки в золотистой оправе. Поднимал голову и тыкал пальцем вверх, снова и снова.

Внезапно я вспомнил, какими унылыми становились члены клуба перед тем, как изредка – крайне редко – исполнить свой замысел. Один напился в забегаловке, и его вырвало на стол.

– Черт, я ухожу, – сказал он. Так все они говорили. – Дерррьмо!

Приятель, находившийся рядом, попытался его успокоить:

– Все будет хорошо, перестань пить. Завтра съездим на пляж.

Тот хотел встать, держа в руке стакан, но поскользнулся и упал.

– Дерррьмо! Вот так всегда! – Облитый алкоголем, он плакал и ругался. – Мы только вчера говорили с ней по телефону, и она сказала «да». А сегодня передумала. Серьезно? Что за дерьмовый мир! С меня хватит!

В подобных случаях я всегда чувствовал, что недоработал, приложил недостаточно сил. Но жизнь – как река. Ударяется о камни и течет дальше. Время может растягиваться и сжиматься, но назад его не повернешь.

Скорая помощь все не ехала.

Я уже собирался развернуться и уйти, когда заметил кроссовку, торчавшую из-под простыни. На подошве черным фломастером была выведена большая буква «I».

Это были мои кроссовки.

Это был мой брат.

15

– Хотите чего-нибудь попить? – спросил он. – Горячей воды? Чаю?

– Ты знал, что я приду.

– Я ждал, – ответил он мягко.

– Кого? Меня?

– Да, тебя. – Он усмехнулся. – Я оставил столько подсказок…

– Что? – изумилась Иви.

– Ты знаешь, – тихо сказал он. – У тебя были все ответы. Я ждал, пока ты их найдешь.

«Нет, я не знаю, – закричала Иви про себя. – Что я упустила?!»

Она старалась выглядеть невозмутимой.

– Тогда чаю. – Он развернулся и уже собрался спуститься по ступеням, когда Иви прорычала:

– Джиджи Чан, Уэйн Чэн и Ханс Ян.

Он остановился и медленно поднял голову.

– Сколько было других? До них?

Он прикрыл дверь на крышу. Было ветрено. Волосы Иви взлетали в воздух, ударяя ее по щекам.

– Отвечай!

– Семнадцать, – сказал он, не вынимая руки из карманов. – Включая Джиджи Чан. Она была последней.

– Семнадцать, – повторила Иви с мрачной усмешкой. – Не может быть.

Он ничего не ответил, просто покачал головой.

– Это Тайвань, а не… Не может быть, чтобы никто не заметил.

– Ты прекрасно понимаешь, что нет ничего невозможного. К тому же, кроме Джиджи Чан, я никого на самом деле не убил.

У Иви отвалилась челюсть.

– С Джиджи вышел несчастный случай. Но я ее не убивал. Она передумала в последнюю минуту, а я не мог ее подвести.

Солнце светило ему в лицо. Он сказал задумчиво:

– Я чувствую свою вину, но в то же время из-за нее ты здесь.

– Вину? – резко переспросила Иви и сплюнула на землю. – Это отвратительно.

– Ты сама знаешь. – Он посмотрел ей прямо в глаза. – Знаешь, каково это. Знаешь, что значит чувствовать себя виноватым и беспомощным.

– Не сравнивай меня с собой, – резко бросила Иви. – Мы не в одной лодке.

– Я уже говорил, что смерть Джиджи Чан – моих рук дело, и не собираюсь это отрицать. Но не остальные. Их я не убивал.

– Ты сошел с ума или разыгрываешь сумасшедшего? Ты хоть сам понимаешь, что говоришь?

Он не ответил.

Они продолжали прожигать друг друга взглядами. По затылку Иви пробежал холодок. Она увидела в его глазах искренность. Он не лгал.

Фрагменты пазла встали на место. Правда была прямо перед ней; она проходила мимо множество раз, но все время отворачивалась. Ошеломленная, Иви содрогнулась.

Он действительно не убивал их.

Он смотрел, как мир Иви переворачивается с ног на голову в какие-то секунды. И улыбался.

– Теперь ты поняла.

– Невозможно.

– Отбросьте все невозможное – и то, что останется, и будет ответом, каким бы невероятным он ни казался. Отличная цитата[39].

– Не может быть. – Иви поморгала, не в силах добавить ни слова, потом произнесла наконец: – Каждого из них ты заставил поверить, что это тихий голосок у него или у нее в голове…

– Видишь? Ты сама догадалась. Я шептал им на ухо, гипнотизировал их. Делал внушения, чтобы они не останавливались.

У Иви опять зацарапало в горле. Она попыталась ответить, но язык не слушался.

– Я их не убивал, – повторил он чуть ли не с нежностью. – Они сделали это сами.

Голова Иви кружилась. Ей показалось, что на черепице крыши лежит птичье яйцо. Вот оно стало дергаться, растягиваться, словно червь…

– Ты подталкивал их.

– Как мог. Чтобы помочь им. Кто-то справлялся лучше, но были и те, у кого не сразу получалось.

Иви открывала и закрывала рот, чувствуя себя невесомой.

– Им было слишком больно жить. И они хотели умереть.

– Дерьмо собачье! – Она заставляла себя дышать, выпускать пар.

– Я всего лишь давал им понять, что в их решении нет ничего ненормального. Когда вся общественная система тебе чужда, когда собственный разум тебя не слушается, по крайней мере тело остается в твоем распоряжении.

Ресницы Иви затрепетали. Она потрясла головой.

– Как ты это делал?

– Запах.

Она широко распахнула глаза.

Он негромко усмехнулся.

– С тобой приятно говорить. Ты сразу все понимаешь. На самом деле это нетрудно. Конечно, и не очень легко. Нужны годы подготовки и долгие часы планирования. Но если заронить им в голову мысль с помощью запаха, дальше все идет практически само по себе. Остается только проявить немного терпения и не спеша подвести их к концу. Никто ничего не узнает и не заподозрит. Живые всегда найдут оправдание для мертвого. Убийства расследуют, но самоубийство… – Он покачал головой. – Ты поплачешь, повздыхаешь – и оставишь все в прошлом. Никому не нравится долго тосковать. Или копаться в причинах. Разве с тобой было не так?

У Иви не находилось слов.

– Возможно, это в человеческой природе, – добавил он без осуждения.

Ошарашенная его откровенностью, Иви почувствовала, что вся горит. В голове как будто поднималось и разбухало тесто, готовясь взломать черепную коробку.

– Ты шептал им на ухо. В конце концов, они все делали сами. Никаких доказательств твоего участия нет, – прошептала она. Ей было трудно дышать.

– Никаких.

Иви с трудом заставляла себя смотреть ему в глаза.

– И ты думаешь просто так отделаться после того, как рассказал мне все это? Даже если ты меня убьешь, я оставила достаточно подсказок, чтобы тебя нашли. Ты должен понести наказание за то, что натворил.

– Я никуда не бегу, – сказал он, разочарованно выпятив нижнюю губу. – Ты до сих пор не поняла, скольких усилий мне стоило заманить тебя сюда. И зачем? Уж точно не для того, чтобы убить.

– Тогда…

– Смерть Джиджи Чан предназначалась для тебя.

– Чтобы я уничтожила все улики, чтобы на меня повесили убийство и чтобы я добралась до тебя. – Она смотрела на него в ожидании ответа. – Но она была не первой.

Он кивнул.

– Пятой. До нее было еще четверо, включая Уэйна Чэна. Я брызнул «Мадам Роша» у них в комнатах. Но там убирала другая девушка из вашей компании.

– Ширли, – пробормотала Иви.

– Мне не везло, поэтому я попробовал другой подход. Джиджи Чан стала поворотной точкой.

– Ты не хотел оставлять зацепок, ведущих к тебе, но хотел, чтобы я тебя нашла. – Иви до сих пор не понимала. – Все началось давным-давно, и я всегда была твоей целью.

– Именно так. – Его тон становился все более и более отсутствующим.

– Почему?

– Ты знаешь. – Иви не могла понять, что таится за его хитроватой улыбкой. – Просто не хочешь верить.

– Потому что ты увидел меня в тот день спящей на кровати? Ты узнал о моей работе и о моем обонянии? Да? Хотел найти такого же фрика, как ты сам?

– Конечно, твое обоняние играет важную роль, оно было ключом к успеху всего предприятия, но главное ты упускаешь, – прошептал он. – Ты знала это с самого начала.

Наконец-то она все поняла.

– Ханс, – мягко выдохнула Иви.

Он не произнес ни слова.

– Почему он? – прошептала она хрипло. – Почему?

– Он по-настоящему мне нравился. – Казалось, он вот-вот заплачет. – Я серьезно.

– Заткнись. – Ее лицо исказилось. Она вложила все свои силы в это слово.

– Ты знала, что он спал под дверью вашей матери? На полу. – Его голос дрогнул. – Она грозилась убить себя, повеситься, надышаться угарного газа, броситься под автобус. Он не мог спать, потому что боялся проснуться утром и обнаружить мать мертвой.

Не веря, Иви хватала ртом воздух; демоны разрывали ей сердце, подавленные воспоминания возвращались вновь.

– Ваша мать резала себе запястья и отправляла ему фото кровавых ран. «Если я умру, – говорила она, – ты будешь свободен так же, как твоя сестра». Что ему оставалось делать? Сказать тебе? Нет, он взял на себя всю ответственность. Хотел защитить сестру, которая и без того настрадалась. Не хотел ее больше тревожить.

– Моя мать не могла… она бы не стала… Как же так? Она боится боли…

– Но она это делала, – резко возразил он. – Твой брат говорил, что сможет сохранить матери жизнь и продержаться сам, но для этого ему нужны таблетки. Он принимал пять разных препаратов. Ты не поймешь, ибо никогда не пила их. Они превращали его в ходячего мертвеца. Чуть ли не в инвалида. Ему даже встать было тяжело. Но он все равно умудрялся поддерживать в доме идеальный порядок, готовить, учиться и спать под дверью у вашей матери по ночам. Можешь себе представить, каково ему было?

– Я хотела его забрать. – Иви продолжала трясти головой. Шок еще не ощущался в полной мере, но уже был невыносимым. – Я столько работала!

– Тебе не понять. Ты давно уехала. И отлично устроилась. Училась, потом нашла работу. Собиралась жить долго и счастливо со своим прекрасным принцем. Ты понятия не имела, как мучается Ханс.

Иви видела, что он сломлен изнутри – в точности как она сама.

– Ты ничего не знаешь, – попыталась она возразить, но ее слова прозвучали легковесно перед лицом мучительной правды.

– Я знаю гораздо больше, чем ты. Это ты не понимаешь. Сколько ему было, когда ты уехала? Ты оставила его, школьника, с матерью, с которой сама не могла жить. – Его голос стал возбужденным. – Ты когда-нибудь присматривалась к его улыбке? Ты поняла бы, если б присмотрелась. Он защищал тебя. Говорил, что его сестра – лучший человек в мире, самый умный, самый классный, самый потрясающий.

– Я хотела, чтобы он переехал ко мне… – Бесполезный шепот.

– Он постоянно упоминал о том, что ты уехала, чтобы обеспечить ему лучшую жизнь, свить для вас обоих гнездо в Тайбэе. Что ты тяжело трудишься, выносишь ужасные условия. Он оправдывал тебя, когда ты его не навещала: ты слишком занята на учебе, устала на работе, и если б не ссора с матерью, ты бы приехала домой. Он даже говорил, что тебе нужно отдыхать, что он сам позаботится о себе. За каждое решение, которое ты принимала, он находил тебе оправдание. Ханс сильно скучал по тебе, но не мог оставить вашу мать одну. Не знал, что ему делать.

Он медленно отступил назад, раскинув руки в стороны.

– Он говорил, что чувствует себя воздушным змеем на конце натянутой веревки. Поднимается выше и выше, вот-вот оторвется и улетит в космос.

Иви поняла, что стискивает челюсти и вся дрожит. Что безмолвно плачет перед человеком, который рассказывает ей историю Ханса.

– Он пытался вернуться обратно на землю, но на другом конце веревки не было никого, чтобы ему помочь. Он уплывал и уплывал, пока веревка не порвалась и возвращаться стало некуда.

Иви заметила, что он тоже плачет.

– Какой запах ты выбрал для него? – Ее губы побелели.

– Тебе лучше не знать. – Он медленно покачал головой.

– Мой? – спросила она. Слезы хлынули у нее из глаз. – Так ведь? И запах моря…

Он не ответил ей напрямую.

– Ханс любил тебя больше всех на свете. Я помню, как он сидел на пляже в школьной форме и всхлипывал. Тогда я впервые увидел его. Мы часто возвращались туда вместе, погулять по песку или поплавать. Заходили в хижину, где вы бывали детьми. Та старая дама так и не вернулась, поэтому я взломал замок и заменил его на новый.

Он вытащил из кармана связку ключей и положил на землю. Иви узнала брелок, который купила Хансу в их первую поездку в зоопарк Тайбэя. Валяная игрушка – кит в красной майке с надписью «Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ». Он был грязный. В точности как ее.

Иви потянулась к карману; по ее губам стекали слезы. Море подступало все ближе.

– Я достаточно сказал, чтобы ты во всем разобралась. – Его глаза были пустыми, щеки мокрыми. – Я долго бегал, и у меня нет больше сил. Тебе тоже некуда деваться, так что это к лучшему. Да, чуть не забыл. Меня зовут Чэнь Шаочэн. – Он продолжал отступать к краю крыши. Иви хотелось сказать что-нибудь, чтобы его остановить, но слова застряли у нее в горле. – Ханс называл меня Айзеком. Коротко – «Ай». Это имя, которое я сам себе выбрал. Будет лучше, если ты запомнишь его. Ханс очень тебя любил, – добавил он ласково. – Я не хотел тебе этого говорить, носил этот секрет в себе годами, пока не увидел тебя лежащей в той постели. Я понял, что это судьба, что больше прятаться не получится. Понял, что ты сумеешь мне помочь. У меня были сомнения на твой счет, но в конце концов я оказался прав. Кому, как не тебе, знать, на что человек способен ради любви. Теперь понимаешь, почему я ждал тебя? Я хотел, чтобы ты увидела.

Он поставил ногу на невысокий бордюр крыши, пошатнулся и едва не упал. Потом улыбнулся. Он больше не боялся.

«Я еще не закончила с тобой, – хотела сказать Иви, но слова не шли с языка. Она знала, каким будет его следующий шаг. – Нет… и думать не смей!»

– Он действительно мне нравился. Во всех смыслах. Это была любовь.

– Тогда почему? – запинаясь, пробормотала она. Грудь сдавило, словно тисками. – Я не понимаю. Ты не можешь…

– Ты похожа на него. – Он рассмеялся.

Иви кинулась к нему и хотела схватить, помешать спрыгнуть, когда он одними губами произнес:

– Помоги мне.

Он уже падал, спиной вперед. Мгновение спустя она услышала, как его тело ударилось о землю.

Приземление не было мягким.

16

Первый раз был подобен миссии или эксперименту. Я готовился несколько месяцев, так тщательно, как только мог, гадая, сумею ли это сделать и должен ли поступать так. Я ужасно терзался. До тех пор, пока не почувствовал как-то ночью, сидя на краю постели, как у меня внутри что-то онемело. Включился инстинкт выживания. Отчуждение было способом избежать боли. Я получил сообщение утром, за завтраком – кофе с сэндвичами, купленными в магазинчике на первом этаже. Я только-только положил их на стол, когда телефон зазвонил.

Он привязал полотенце к лесенке на второй этаж двухэтажной койки в общежитии, встал на колени и сунул голову в петлю. Надо было обладать немалой решимостью, чтобы покончить с собой таким способом. Коллеги и товарищи по учебе приносили мне свои соболезнования. Я моргал изо всех сил, пытаясь заплакать. Слезы выразили бы скорбь, сопереживание, тоску, но, сколько я ни старался, мои глаза оставались сухими. Я смотрел в пол и думал о слиянии двух рек. Мои коллеги решили, что я стесняюсь плакать на публике, и позволили мне сбежать в ванную в одиночестве. Их сочувственные взгляды жгли мне спину. В бледном белом свете я был похож на зомби.

Я не пролил ни слезы, но изо всех сил вцепился в раковину и изверг из себя желто-зеленый вонючий желудочный сок.

Я понимал, что больше выбирать из своих подопечных нельзя: это привлечет внимание и оставит слишком много зацепок. Кроме того, это стало бы эмоциональной пыткой. Я просто не смог бы этого вытерпеть.

Консультанты поддерживают личные отношения с подопечными, пытавшимися совершить самоубийство, но разглашать персональную информацию им строго запрещается. Вот только папки с делами высятся громадными стопками на рабочих столах, и никто не заметит, если я загляну в одну-другую. Не говоря уже о том, что пароль от компьютера у знакомого человека легко разгадать – например, день рождения плюс несколько цифр из номера страховки. Или день знакомства с партнером и начальная буква его имени. Наш директор использовал пароль, который любой тайванец сразу раскусит: 5k4g4ji32k7au4a83. «Это мой пароль» – пароль так себе.

Я научился не оставлять цифровых следов. В конце концов, я принадлежу к поколению, которое всему учится из интернета, от готовки до преступлений. То, что казалось служебным рвением, было на самом деле агонией. Я перерабатывал, задерживался допоздна. Ученики старшей школы, подопечные коллег, даже представители группы высокого риска из базы данных – все были потенциальными мишенями. В таком возрасте они не уверены в своем будущем, одновременно счастливы и напуганны, дерзки и трусливы в любых проявлениях. Те, в ком надежда мешается с отчаянием, наиболее уязвимы. Я выбирал осторожно, начиная с жилищных условий, оценок и психологических тестов, от младшей школы и далее. Один только отчет о посещении на дому может дать детальное представление о человеке.

Любой социальный работник, сотрудник службы защиты детства или психолог, не зря получающий зарплату, при визите на дом включает все свои внутренние радары. От него не ускользают никакие подробности – начиная с прилегающей территории и заканчивая обстановкой. Обувь на пороге указывает на возраст и пол жильцов, даже на особенности их характера, а также на потребительские привычки. То, где стоят компьютеры, какие картины или религиозные изображения висят на стенах, есть ли в поле зрения пакеты с лекарствами, и выписаны ли те одним и тем же врачом, имеется ли у подростка собственная комната, запирается ли она изнутри, висят ли там шторы, нет ли где шариков для вдыхания веселящего газа или зажигалок со снятым защитным колпачком для порошкового мета… Перечень мусора из урны, содержимого холодильника или флаконов на полочке в ванной порой рассказывает целую историю. Но у меня был собственный подход: изучать запахи, доносящиеся из квартиры.

Домашний запах – целая симфония. По нему можно понять, что заставит человека совершить вторую попытку: например, случайная встреча на улице. Каждая деталь должна быть частью тщательно продуманного плана.

Если у вас на визитной карточке написано «Консультант по суицидальным намерениям», в вас сразу видят божьего человека. Покажите ее, и никто не станет задавать лишних вопросов. Люди привыкли судить других по внешности и роду занятий, не пытаясь разобраться, что прячется за фасадом. Если вы выглядите прилично и улыбаетесь, вас ни в чем не заподозрят.

Подружиться со своей мишенью, столкнуть ее с запахом, выслушать ее жалобы – таков был мой модус операнди.

Запах может пробудить скрытые воспоминания, которые тлели, словно угольки среди пепла. Тальк возвращает нас в детство – в беззаботные летние дни, когда вы играли в ванне с резиновым утенком. Вы так и видите его красный клюв, разноцветную потрескавшуюся плитку, хлопья пены от шампуня. Сложно сказать, чем он пахнет, но запах словно живой. От него хочется скорее воскликнуть: «Ма-а-м!» Она тут же прибежит с ворохом стираного белья в руках и спросит: «Что случилось?» И вы порадуетесь, увидев, как она испугалась.

Представьте человека, который идет по улице, и вдруг его нос улавливает что-то. Он останавливается в недоумении, нерешительно оборачивается вслед прошедшей мимо фигуре. Девушка, которая только что прошла, пользуется теми же духами, что его первая любовь. Как давно это было! Он уже не помнит, как назывался тот парфюм и как выглядела та подружка. Но он стоит на месте, словно ударенный молнией. Запах пробудил спавшие в нем воспоминания. Прошлое накатилось на него спустя пять, десять, а то и двадцать лет. Он женат на другой женщине, у него двое ребятишек и скучная работа, позволяющая выплачивать ипотеку. Утром он встает и отправляется в офис. Вечером возвращается домой и садится ужинать. По привычке занимается сексом. Его дни и ночи не плохи и не хороши. Заснуть и проснуться – роскошь, потому что он вырывается из повседневности, а потом из тягостного сна. Он живет будто в формалине. Однажды он проходит по улице и вспоминает, какая была погода, когда он впервые поцеловал свою подругу, ее потную шею, то, как она закусила губами резинку, подняла руки и собрала волосы в хвост. Как он заметил край ее кружевного белья. И как ее волосы мазнули его по носу.

Девушка, прошедшая мимо, конечно, не его бывшая. Она не может ею быть. Почесывая седоватую щетину на подбородке, он пристально глядит ей вслед, но она уже исчезла в толпе. Он не знает, чувствует ли облегчение или горечь утраты. Ему хочется плакать.

Запахи – мощные стимулы, провоцирующие воспоминания.

Каждая попытка воссоздать запах – это вызов. Вот, например, одеколон, которым пользовался отец того парнишки. Я выбрал для него лимон, сладкий апельсин и грейпфрут в качестве базовых ноток, потом добавил эссенцию азарума и листья дикого апельсина, чтобы придать глубины. Закончил перечной мятой. У меня получилось крошечное количество прозрачной жидкости. Я перелил ее в стеклянный флакон. Когда парень выходил в туалет, я брызгал ею на его рюкзак. Я наблюдал за его выражением, когда он возвращался. Ничего особенного. Я несколько раз корректировал формулу: убрал мяту, потом добавил мускатный орех, бергамот и, наконец, немного древесного мха, чтобы придать ноты серьезности и стабильности. Удар попал в цель. Никогда не забуду его лица: как будто он столкнулся с источником своего самого сильного страха, с настоящим дьяволом. Он так и застыл на месте.

Травму невозможно забыть. Она живет у человека в мозгу и может непроизвольно включать его защитные системы. С каждым вздохом, каждым шагом, каждым щелчком пальцев тело вспоминает ментальные повреждения. Время лечит не все раны. Периодически они открываются. Тревожащие воспоминания превращаются в русскую куклу, в матрешку, которую хранят в потайном ящичке глубоко в сердце, но запах – ключ к этому ящичку.

Щелк!

Плотину прорывает, и катастрофа становится неизбежной.

– Извините, – говорят мальчики и девочки.

А потом срываются.

– Это я виноват, – говорят они.

А потом возвращаются домой, и им снятся кошмары.

Они пьют и танцуют, курят и накачиваются наркотиками, смеются и плачут.

Одна девочка, которая вечно грызла ногти, сохраняла их кусочки – у нее была коллекция. Когда кожа на пальцах рук воспалялась, она принималась за ноги. Как будто занималась йогой.

Один мальчик выдергивал у себя волосы, пока не начинал болеть каждый фолликул. У него на голове образовалась проплешина, и он пошел в ночной магазин купить шапку. Потратил на нее триста шестьдесят долларов, накопленных из карманных денег. Продавец не согласился сделать скидку.

Одна девочка колола себе руки мамиными иглами для вышивания, пока те не превратились в кровавое месиво. Это было ее произведением искусства. Она слизывала кровь языком.

Другой мальчик начал объедаться, и чем слаще или острее была еда, тем больше она ему нравилась. Он объедался и вызывал у себя рвоту, а потом объедался снова. Выблевывая непереваренные гамбургеры, он чувствовал себя свободным.

Другая девочка занималась сексом со стариками и молодыми, с мужчинами и женщинами, с учителями, охранниками и соседями. Ей это не нравилось, она просто хотела ощутить запах чужого тела вместо своего.

Еще один мальчик пил мочу – самым непристойным способом. Он караулил в туалете кинотеатра и смотрел, как желтая струя течет у незнакомца из члена. Ему хотелось поглотить и впитать в себя всю грязь. Почувствовать, как она наполняет его изнутри.

Еще одна девочка сидела молча за своим рабочим столом и смотрела на механический карандаш и на канцелярский нож…

Моя работа заключалась в том, чтобы выявить травму. Газ, лекарственные травы, хлорид, уголь, жженый запах тормозных колодок, табачный дым, дешевое вино… Что бы это ни было, запах вызывал призраков, которые превращали жизнь человека в кошмар. Попавший на рюкзак, на школьную форму, на чехол мобильного телефона, на кошелек, на зонтик он становился вездесущим. Чувствительность к запахам у всех людей разная, так что дозу необходимо строго контролировать. Поначалу запах должен быть едва уловимым. Дальше я брызгал им снова и снова, пока не переходил определенный порог. Время поворачивало вспять, боль возвращалась, заполняя собой всю жизнь и загоняя жертву в ловушку, из которой нет выхода.

Запах напоминал о провале. О том, что ты не оправдал ожиданий родителей, не защитил тех, кто зависел от тебя, не исполнил свою мечту. А еще о потерях. О матери, которая бросила своих детей, о члене семьи, о сестре, погибшей в автокатастрофе. Печенье, пирог, детская присыпка, ароматизированная игрушечная собачка, шампунь, которым мыли домашнего любимца, – все это может напомнить о счастливом детстве, несравнимом с тягостной реальностью настоящего.

Я использовал запахи, чтобы пробуждать воспоминания, а потом предоставлял эмоциям делать свою работу. Боль неизменно подталкивала человека к саморазрушению.

Однажды утром все они открывали глаза и, уставившись пустым взглядом в потолок, решали не просыпаться больше никогда.

17

Иви вспомнилась фраза из романа: «Есть вещи, которые определяют выбираемый путь, и мы редко можем точно указать на них». Это касалось детского опыта, который направляет нас на определенный путь в жизни еще долго после того, как сам случился. Смысл этой фразы она поняла отнюдь не сразу.

Говорят, когда люди умирают, в их глазах запечатлевается последняя сцена их жизни – до того, как гаснет свет. Глядя вниз с крыши, она не могла увидеть глаза Айзека – только его руки и ноги, разбросанные в стороны под причудливыми углами, и кровь, медленно растекающуюся в стороны от мертвого тела, как будто кто-то выдавливал его плоть, похожую на красный сок.

Она присела и прислушалась к крикам людей внизу.

«Там были дети, – внезапно подумалось ей. – А он прыгнул, даже не задумавшись».

Люди внизу плакали и всхлипывали, ругались и стонали. Когда на крышу ворвались полицейские, Иви встала на колени и завела руки за голову.

– Держите руки так, чтобы мы могли их видеть! – кричали ей. Один из офицеров наставил на нее пистолет, двое других медленно подходили к ней сбоку. – Лечь вниз! Не шевелиться!

Иви послушно следовала их приказам. Они выкрикивали еще какие-то команды.

– Простите, госпожа. – Визгливым голосом полицейский офицер, стоявший слева, начал зачитывать ей права, будто с телесуфлера. – Вы арестованы. У вас есть право хранить молчание…

Наручники воняли. Иви почувствовала запахи пота, мочи, отбеливателя и табачного дыма и только потом металла на своих запястьях. Она сморщилась и отвернулась. Офицер напомнил, что ей лучше сотрудничать с полицией.

– Можете идти сами? – спросил он, поднимая ее на ноги.

– Он спрыгнул, – пробормотала Иви.

– Что?

– Просто спрыгнул. – Она сделала паузу. – Но я не остановила его.

– Понятно. Давайте дождемся, пока будем в участке, там вы повторите всё снова.

Ответ был простой формальностью. В действительности он ее не слушал.

– Можете идти самостоятельно?

Иви кивнула – и с удивлением поняла, что у нее подкашиваются ноги. Полицейские тоже это заметили. Без церемоний один из них подхватил ее под руку и помог спуститься по лестнице. Она не осмеливалась смотреть по сторонам, слышала только детский плач.

«Они же ничего не видели, правда?»

Голова ее покачивалась, как фонарик на веревочке, дергаясь в стороны при каждом шаге. Внизу лестницы полицейский крикнул:

– Дайте нам пройти!

Иви увидела инвалидное кресло.

* * *

Солнце освещало полицейский участок через окно, и тень Иви падала на стену напротив. Ее усадили поблизости от автоматических стеклянных дверей, и люди, приходившие в участок, невольно оглядывались и посматривали на нее, пока разговаривали с дежурным. Одна ее рука была прикована к стальной перекладине на уровне плеч. Ей было до ужаса неудобно сидеть так; она чувствовала себя деревом, которое пытаются выкорчевать из земли.

Иви подалась вперед, чтобы посмотреть на настенные часы, но увидела только их нижний правый край, на котором не было ни минутной, ни часовой стрелки. Она сидела там, кажется, уже целую вечность. Запястье болело; рука, которую сначала ломило, теперь онемела. Слава богу, обоняние уже пропало. Вонь металла была просто отвратительной.

Иви вспомнилась лесенка в детском саду, со следами пота бог знает какого количества детей и со ржавчиной внутри, которую могла унюхать только она. Иви приносила с собой дезинфицирующие салфетки, чтобы полазить по лесенке, и протирала перекладины снова и снова, как настоящая сумасшедшая, а не просто любительница чистоты. Ей вспомнились и другие поверхности, вроде жутких подголовников в поездах и еще более жутких – в кинотеатрах. Вот почему она постоянно носила худи: не могла вытерпеть прикосновения их ткани к своим волосам. Обычному человеку было не под силу уловить весь спектр запахов, исходивших от материала, к которому прикасались многочисленные головы. От одной мысли об этом Иви непроизвольно ежилась.

Шапка, маска, дезинфицирующие салфетки… Она посещала кинотеатр в полном снаряжении. Неважно, что происходило на экране – целовались ли влюбленные или отец рыдал над фотографией умершей дочери, – Иви не могла сосредоточиться на фильме. Ее отвлекали запахи. Но в выдвижном ящике стола она хранила кипу билетов – сувениров из ее жизни с Хансом.

Человек, который подтолкнул ее брата к самоубийству, только что спрыгнул с крыши у нее на глазах, а она вспоминает какие-то тривиальные подробности…

Истеричная женщина в фиолетовом свитере и мотоциклетном шлеме на голове, рыдая, ввалилась в участок и стала кричать, что у нее украли кошелек. Полицейский в очках постарался ее утешить, одновременно подсовывая бланки для заполнения.

– Я припарковала мопед и пошла в «Фэмили Март» забрать заказ. Меня не было всего минуту…

Женщина все говорила и говорила, стуча пальцами по стойке. Потом оглянулась и встретилась глазами с Иви. Сознавая, как она выглядит в этот момент, Иви не отвела взгляд и уставилась на женщину дерзко, бесстрашно и нахально. Женщина почувствовала, что напрашивается, и смутилась – начала теребить браслет-четки на руке. Иви опустила голову, предельно утомленная, измученная голодом и жаждой. Когда она уже собиралась позвать на помощь, стеклянные двери раздвинулись и вошли две знакомые фигуры. Выражение их лиц было бесценно – сделай из них мемы, и они мгновенно разлетятся по Сети.

– Я так и знал! – воскликнул детектив Чэнь, ткнув в нее пальцем. – Я вам говорил. Я с самого начала знал, что нельзя ее отпускать!

Инспектор Ляо молчал, меряя ее непроницаемым взглядом. Иви отвела глаза. Дверь одного из кабинетов открылась, и вышли двое полицейских; они вытянулись перед детективами по стойке смирно и приветствовали их с преувеличенной почтительностью.

– Приготовьтесь мне доложить, – сказал инспектор Ляо и прошел в кабинет. Двое полицейских последовали за ним.

Детектив Чэнь еще раз пробормотал что-то вроде «я же предупреждал», потом бросил на Иви взгляд, полный отвращения, и захлопнул за собой дверь. Иви опять осталась одна. Каждый раз, когда дверь открывалась, она думала, что ее позовут внутрь. Флуоресцентные лампы на потолке горели, казалось, все ярче и ярче. Она дважды сходила в туалет – оба раза в наручниках. Те натирали запястья, руки не слушались, плечи болели, спина тоже. Иви несколько раз проваливалась в сон. Ей казалось, что она слышит шум моря.

Дверь снова открылась, и оттуда вышел полицейский, поигрывая ключами. Он снял с Иви наручники и провел ее в допросную. Там сидел инспектор Ляо.

– Вы знаете, что делать. – Он жестом показал ей садиться. Иви молча подчинилась. Потерла пальцами глаза, чуть ли не царапая кожу. Ее веки были тяжелыми, слизистые пекло. Мозг отказывался подчиняться. Она поморщилась и почесала кончик носа.

– Начнем, когда вы будете готовы. – Инспектор Ляо переплел пальцы и положил руки на стол.

– Лишь бы вы были довольны.

– Доволен чем?

Иви распахнула глаза, покрытые красной сетью прожилок, подалась вперед и сказала:

– Не прикидывайтесь дурачком. Вы знаете, что я имею в виду.

– Сбор улик, допросы, отчеты – нам есть чем заняться.

– Как скажете.

– Вы уже ели?

Иви фыркнула.

– Если вы не голодны, давайте начнем. Вы первая. Знаю, у вас есть вопросы.

– Что вы выяснили? – Она поглядела на папку.

– А как вы думаете?

Мгновение Иви молчала. Что следовало сказать? Что они могли найти? Дневник Ханса? Рисунки Уэйна Чэна?

– Не знаю. – Она не могла четко мыслить. Реальность казалась ей расплывчатой, мысли разбегались, воспоминания откручивались назад, как видеопленка на обратной перемотке. Она подперла голову ладонями, потерла уши. Кожа была горячей. – Вещи Джиджи Чан.

– Это связано с Хансом? – спросил он.

– Я не знаю, – сказала Иви, кривя рот. – Честно, не знаю.

Инспектор Ляо не собирался облегчать ей задачу. Он долго ждал этого момента – когда она окажется перед ним в состоянии физической и психологической слабости, когда легче будет проделать дыру в ее аргументации. Потому что в остальное время разговаривать с ней было все равно что катить камень в гору. Однако Иви не собиралась уступать. Она уже стала собой прежней, язвительной и упрямой. Ляо хотел потомить ее на медленном огне, но она не поддавалась. Ее лицо было непроницаемым, и хоть Иви чувствовала себя полумертвой, язык ее оставался острым как бритва. Они сражались друг с другом до тех пор, пока солнце не начало медленно вставать, возвещая приход нового дня, и на улице не заворковали голуби.

Иви была измотана, душой и телом. Она кусала нижнюю губу, время от времени сдирая с нее кусочки кожи. Сгрызла ногти до мяса, стараясь не заснуть. Инспектор Ляо посмотрел на часы.

– Ладно, – сказал он, разминая шею и запястья. – На сегодня хватит.

Затем встал, открыл дверь и попросил дежурного, который недавно сменился, вызвать Иви такси. Сам проводил ее к выходу.

– Езжайте отдохните, – сказал инспектор. Иви показала ему средний палец.

Она едва добралась до своей квартиры под крышей. Глаза закрывались; казалось, что она поднимается вверх по узкой горной тропе. Едва не остановилась перед дверью Ховарда, которая напоминала оазис в пустыне.

«Позвони! Войди и ляг спать на той двуспальной кровати».

Но она сделала несколько глубоких вдохов и потащилась дальше наверх. Не стала даже переодеваться – так и повалилась на постель, завернулась в покрывало, словно хот-дог в булку, и провалилась в глубокий сон.

До тех пор пока…

– Эй! Ну-ка, отдай!

– Нет!

– Не беги!

– Давайте-ка построимся парами!

Выход детей на прогулку, – кошмар для взрослых. Шаги гулким эхом разносились по ее квартире. От этого звука Иви и проснулась.

Она натянула одеяло на голову, когда зазвонил телефон. Проигнорировала его, но он продолжал звонить. Время от времени делал паузы и звонил снова, как будильник, который пытаешься выключить. Это сводило с ума. Иви спрятала голову под подушку и застонала. Надо было бросить телефон с крыши. Иви высунула руку из-под одеяла и поискала трубку на журнальном столе.

«Черт! – Она едва не выругалась вслух. – До чего ж холодно!»

Телефон продолжал звонить, как будто хотел убить ее. Каждая трель вспарывала ей мозг. Пальцы стремительно замерзали, но наконец ухватили трубку. Иви спрятала руку обратно под одеяло и ответила на звонок.

– Алло? – откуда-то издалека донесся голос Ховарда.

– Чего тебе надо?

Телефон был ледяным. Оторвав голову от подушки, пропитанной слюной, Иви не могла понять, что происходит. Ее мучила мигрень, а ему не терпелось что-то сказать. Она хотела спать, а его одолевала тревога. Иви бросила трубку, но он перезвонил опять. Его адвокатская контора официально сделала ее своим клиентом. Ей выделили двоих адвокатов: один – Ховард, второй, конечно же, Энджи Вэй.

«Просто потрясающе».

Новая девушка защищает бывшую, а бойфренд – пятое колесо в телеге. Ситуация казалась предельно неловкой. Потом Иви решила, что ей наплевать. Есть проблемы и посерьезнее.

– Мой босс хочет, чтобы мы сегодня устроили встречу. У тебя найдется время?

Иви чувствовала его тревогу и понимала, чем она вызвана.

– Энджи не знает, – наконец сказал Ховард.

– Понятно, – ответила она.

Он предложил встретиться в офисе.

– …Либо в кафе, если тебе удобнее.

Иви проигнорировала его.

– Не забудь позвонить в дверь, – сказала она. Пусть сами приходят. И очень хорошо, если Ховард не станет пользоваться своим ключом.

Иви не хотелось вставать и прибирать в квартире; она даже не сменила вчерашнюю одежду. Повесив трубку, просто отшвырнула телефон в сторону и снова закуталась в свой кокон, но продолжала вертеться с боку на бок. Чем дольше она лежала, тем сильней ощущалась тревога. В конце концов Иви неохотно поднялась. И увидела свои носки. Простые черные, без оборок. Может, именно такие и нужны скучным людям вроде нее. Она уставилась на них так, будто они могли сменить цвет и узор – если только смотреть подольше. Подумала было, не надеть ли свежую пару, но решила не утруждаться. Все силы ушли на то, чтобы встать.

Вода после морозной ночи была ледяной; Иви как будто совала руки в снег или клала на язык лед. Кисти покраснели, суставы закоченели. Она вся тряслась, но продолжала и продолжала плескать воду себе в лицо. Потом подумала: «Будь что будет», открыла кран на полную и стала ждать, пока наберется вода. Когда та дошла почти до краев раковины, погрузила туда голову.

Она смотрела, как вода убегает в сток. А дальше куда? В канализацию, на водоочистительную станцию, в реку Тамсуй и, наконец, в Тайваньский пролив, правильно? Черт, носки промокли. Раковина переполнилась.

Иви открыла глаза и рот и стала выпускать пузыри воздуха – прямо в море.

… – Здравствуйте, госпожа Ян. Ховарда вы знаете. А я Энджи Вэй. Мы адвокаты из бюро «Ай-Чэн и партнеры».

– Я в курсе, кто вы такие.

Госпожа Вэй была одета в деловой костюм цвета пыльной розы. Она была светлокожая, стройная, с короткой стрижкой и серьгами-кольцами в ушах.

– Разувайтесь за дверью. – Иви отправилась на кухню, предоставив им самим проходить. – Хотите пить? У меня только вода и козье молоко. – Заглянула в холодильник. – Простите, молока тоже нет.

Энджи прошла в комнату, осторожно переступив через мусор и флаконы с духами. От напитков вежливо отказалась. Беспорядок в гостиной, похоже, нервировал ее, но она все равно улыбалась и делала вид, что всё в порядке.

Иви отвернула крышку с бутылки минеральной воды и отпила чуть ли не половину. Ховард подошел к ней и прошептал на ухо:

– Что у тебя с волосами?

Иви не ответила.

– Ты простудишься, – прошипел он.

Она захлопнула дверцу холодильника; та скрипнула и опять распахнулась. Иви попробовала еще раз, но дверца не поддавалась.

– Позволь мне, – сказал Ховард еле слышно. Она сделала шаг в сторону. Дверца закрылась.

Вода струйками сбегала с ее волос, оставляя след на полу и напоминая Иви, что она еще жива. Девушка смела картонные коробочки из-под еды, бумажный пакет с жареной кониной и пластмассовую ложку со стола в гостиной в мусорную корзину, отодвинула одежду на диване в угол, а книги, документы и фотографии собрала в кучу и прижала к груди.

– Располагайтесь. – Она и сама не могла понять, прозвучало это вежливо или с сарказмом, и не знала, какой оттенок хотела вложить в свои слова.

По-прежнему улыбаясь, Энджи присела. Ховард явно был смущен. Иви решила отнести материалы, которые держала в руках, в спальню. Окинув взглядом графики и схемы на стенах, она ощутила бессмысленность происходящего. Больше некуда спешить. Все мертвы, все кончено. Пора остановиться.

Она разжала руки, и бумаги упали на кровать. Одна фотография слетела на пол. Это был Уэйн Чэн.

Ей хотелось так и оставить снимок на полу, но, сделав пару шагов, она вернулась, подобрала его и сунула между страниц книги.

В гостиной все было готово. Энджи внимательно изучала документы в папке. Ховард разложил бумаги на коленях, но глазами блуждал по комнате. Он теребил свои пальцы и облизывал губы.

– Насколько нам известно, госпожа Ян, вчера в участке вы сделали заявление.

Энджи говорила быстро, но четко, умело расставляя акценты – что-то сокращала, о чем-то напоминала. Однако Иви сложно было сосредоточиться, и до нее долетали лишь отдельные фразы – островки в море белого шума. Так она услышала, что учительница Лю заявляет, будто Иви столкнула ее сына с крыши намеренно. Коллеги из «Следующей остановки» тоже дали показания – все, включая босса. Полиция нашла в комнате у Айзека набор для рисования, принадлежавший Джиджи Чан, а также несколько альбомов с набросками Уэйна Чэна и другие предметы, не являвшиеся его собственностью.

– Члены семьи подали несколько…

Глядя на Энджи, Иви сравнивала ее с собой. Они были совсем разные, она и эта девушка. Энджи держалась очень уверенно – давали о себе знать и происхождение, и одаренность, и, безусловно, внешние данные. Она без усилия улыбалась и вела себя естественно. Выглядела такой нормальной, что нормальный человек на ее фоне показался бы эксцентричным. Никаких трещинок – как безупречная скорлупа яйца.

Внезапно Иви захотелось ее понюхать.

Она мечтала узнать, как пахнет нормальный человек, на что похожа нормальная жизнь. Плачет ли она после того, как занимается любовью с Ховардом? Вскрикивает ли от радости, когда видит, какая хорошая на улице погода? Бывало ли у нее хоть раз такое чувство, что сил жить дальше просто нет? Засыпает ли она спокойно, не боясь, что окажется в кошмаре или, тем более, что не сможет наутро встать? Не страшится ни ночной темноты, ни света дня?

В улыбке Энджи не было ни тени. Богиня восходящего солнца. Иви подумала про хрустящие свежеиспеченные круассаны.

– Госпожа Ян? – Энджи заметила, что ее подопечная отвлеклась. – Вы меня слушаете? Я могу повторить, если…

– Думаю, нам надо сделать перерыв, – сказал Ховард.

Иви моргнула, поднялась с дивана и шмыгнула на кухню. Она не знала, что собирается делать, ей просто хотелось спрятаться и перевести дыхание.

Энджи растерялась. Ховард что-то прошептал ей на ухо и тоже встал.

– Пойдем-ка покурим. – Он вывел Иви на балкон и притворил дверь. Иви оттолкнула его руку.

– Что? – воскликнула она. – Покурим?

– Не будь такой, – прошептал Ховард.

– Какой?

Он не знал, как это выразить. На всякий случай заглянул в гостиную.

– Я не хотел, чтобы…

– Ты молодец. Она красивая и умная и вроде хороший человек. Твоей матери понравится. Ей только стоило бы отрастить волосы подлиннее.

– Иви, прошу тебя!

– Она не дурочка. Рано или поздно она поймет, если ты и дальше будешь продолжать. Я не хочу, чтобы мои адвокаты перессорились.

– Погоди. – Ховард преградил ей путь, не давая уйти. – Я должен тебе кое-что сказать.

– Ладно. – Она скрестила руки на груди. – Давай, выкладывай.

– Я больше этого не выдержу, Иви. Я так не могу.

– Как? – Она изобразила удивление.

– Я все расскажу Энджи. И сам разберусь с твоим боссом.

– Не надо. В любом случае спасибо вам.

– Ты… – Ховард выглядел потерянным, словно не знал, как поступить. После нескольких попыток заговорить он сдался. – Ладно, ничего…

Затем развернулся и потянулся к ручке двери, но тут Иви схватила его за плечо. Опешив, Ховард оглянулся на нее.

– Черт! – Иви уставилась на него разъяренным взглядом. – Что это за «ладно»?

– Ты делаешь вид, что всё в порядке. Похоже, ты сама не понимаешь, как выглядишь сейчас.

Ховард повысил голос. Ему уже было все равно, услышит его Энджи или нет. Он видел, как Иви сражается со всем миром, и не мог этого выносить. Разве он не обещал сделать ее счастливой? Очевидно, у него не получилось.

– Я знаю, что ты…

– Что ты знаешь? – спросила она медленно. Каждое ее слово было подобно кинжалу. – Ховард, сколько раз я говорила тебе, что не нуждаюсь в твоей жалости?

– Это не жалость, Иви. Я хочу тебе помочь. Все хотят…

– Я никогда не знаю, что ты испытываешь, Ховард, жалость или тревогу. Ты и сам этого не знаешь. Я живу ужасной жизнью, но это не твое чертово дело. И вот ты приходишь и пытаешься перетащить меня в свою блистательную жизнь… А мне она не нужна. – Иви быстро распалялась. – Перестань притворяться прекрасным принцем. Ненавижу, когда ты пытаешься меня спасать.

– Я тебя не спасаю, – ответил Ховард, уязвленный ее внезапной враждебностью. Хоть и обиженный, он попытался еще раз достучаться до нее. – Но нельзя закрываться от других людей. Все знают, что тебе больно, и всем хочется…

– МНЕ. ЭТО. НЕ. НУЖНО, – прорычала Иви. Как будто сошла лавина или плотину прорвало. В этих словах были сила, злость и скорбь, копившиеся у нее внутри и теперь хлынувшие наружу. Иви взорвалась. – Мне не нужно твое проклятое сочувствие, не нужно, чтобы ты меня спасал; я не хочу продолжать жить, ты понимаешь? Почему нельзя оставить меня в покое? Почему мне не позволяют признать, что я никогда этого не преодолею, по крайней мере при этой жизни? Ты никогда не задумывался о том, чего я по-настоящему хочу. А я не хочу, чтобы мне стало лучше. Все хотят, чтобы я была счастлива, но что это означает? И с какой стати мне быть счастливой? Как люди, подобные мне, могут быть счастливы? Я не могу оставить прошлое в прошлом, я чувствую себя дерьмом собачьим, и мне больно. Каждое утро я просыпаюсь с таким чувством, будто меня душат. Мой младший брат мертв, а я не могу пролить ни единой слезинки. Но такова уж я, ты понимаешь? Мне надо испытывать боль.

– А что насчет меня? – спросил Ховард. – Моя боль не считается?

Воздух вокруг стал разреженным. Иви показалось, что она ступила в вакуум. Люди принимают любовь, только когда считают себя достойными ее. Грустно, не правда ли? Да, грустно. Они вступают в отношения, чтобы заполнить дыру, оставшуюся после расставания. Пытаются залечить свои собственные или чужие душевные раны. Построить идеальный город на руинах. Не обращая внимания на шатающийся фундамент, они стоят у обвалившихся стен и убеждают себя, что все будет в порядке. Раны и шрамы, любовь и ее отсутствие – все это продолжения их самих. «Как? – спрашивают они. – Как я пришел к этому?»

– Ты чувствовала себя брошенной и ненужной, но ведь и я тоже. – Они смотрели друг другу в глаза. На мгновение Иви показалось, что по лицу Ховарда пробежала тень. Его взгляд стал беззащитным. – У тебя был выбор, но ты предпочла отказаться от меня.

– Никакого выбора не было, – ответила Иви, помолчав. Слова дались ей с трудом.

– Я такой дурак! – Ховард безнадежно склонил голову. – Остался зачем-то жить здесь… Ты никогда об этом не думала? В тот день я тоже потерял человека, которого любил больше всех на свете. Девушку. И она больше не вернулась.

– Мне надо было остаться одной. – Это было все, что она могла сказать. Причин было множество, они переплетались между собой, но изложить их словами не получалось. – Каждый раз, когда ты говорил, что хочешь мне помочь, мне становилось только тяжелее. Тебе не нравится такая версия меня, но я не могу снова стать такой, какой тебе нравлюсь. Можешь ты принять человека, стоящего перед тобой сейчас? «Он не вернется», – повторяют мне все вокруг. Я знаю это, потому что и сама уже не вернусь.

Иви открыла балконную дверь и, не глядя на Энджи Вэй, проскочила в ванную. Заперлась там и слушала, как они тихонько переговариваются. Слов было не разобрать. Возможно, Энджи все слышала, а может, Ховард придумал какое-то объяснение. Или вообще ничего не сказал.

Иви прижалась затылком к двери. Никто сейчас не видел, как мучительно она тоскует. И слава богу.

18

Иногда у меня было такое чувство, что я пытаюсь выбраться из дома и не могу найти ключ. Я захлопывал дверцу холодильника, а она открывалась снова. Крышка какой-нибудь банки была слишком тугой, и я не мог ее отвернуть. В такие моменты я ощущал себя полностью раздавленным. Плакал из-за любой мелочи.

Боль накапливалась до определенного уровня, после чего наступало онемение. Я не мог продолжать так дальше, поэтому упаковал вещи и отправился в пятидневную поездку. Я и денег взял ровно на пять дней. Поехал почтить память их всех. Я стоял перед их нишами в колумбарии. Складывал руки, как для молитвы, но ничего не мог сказать. Закончив, я стал думать, что делать дальше.

– Возле моря всегда обретаешь свободу, – говорил один мой знакомый из психиатрического клуба. Он прекрасно держался и обычно выглядел спокойным, но в действительности не справлялся с жизнью. – Если не знаешь, куда идти, иди к морю.

Итак, я отправился на пляж. Поехал на поезде. Пляж в Тоучэне был слишком туристическим, а в Жуйфане слишком унылым. Я искал и искал, но не мог найти тот, на котором хотел бы упокоиться навеки. В конце концов я ткнул пальцем в карту и приехал в Синпу.

И понял, что там мое место. Запах той станции, недавно вымытой платформы, гниющего дерева, раковин на пляже и морского бриза. Что же, пусть будет так. Я стал думать о том, пойти босиком или в обуви, бросить рюкзак или взять с собой. Оказывается, надо продумать множество вещей, когда решаешь убить себя. Какой у меня был план? Как я все себе представлял? Мне хотелось дождаться волшебного момента на закате и войти в море исполненным поэтических чувств. Это был бы хороший способ расстаться с жизнью.

Присев на песок, я снял кроссовки, вытряхнул из них камешки и аккуратно поставил рядом. Огляделся, не желая никого потревожить. И тут заметил мальчика в школьной форме, сидевшего с восточной стороны, опустив голову между коленей. Мальчик плакал.

Это было душераздирающе.

Я повидал много людей, которые плакали вот так. Я понимал их отчаяние.

«Ты знаешь, в каком ты состоянии; не делай этого, Айзек. Не слушай, не смотри, просто поспеши и закончи начатое».

Но все-таки я встал и пошел к магазинчику на пляже купить напиток.

– Держи. – Дотронулся до плеча мальчика картонной упаковкой холодного чая. Он поднял глаза – его лицо было мокрым от слез и соплей. – Выпей.

Мальчик взял картонку, не уверенный, что с ней делать. Я присел с ним рядом и отряхнул с ладоней песок.

– Спасибо, – хрипло сказал он. Потом хлюпнул носом. Ему явно хотелось добавить что-то еще. Я протянул ему пакет бумажных платков. – Спасибо, – повторил мальчик.

Он перестал плакать и насухо вытер щеки.

Мы очень долго сидели рядом, не говоря ни слова. Сначала розовый оттенок заката, а потом и все цвета радуги пролились на моего нового знакомого, который постепенно успокаивался. Наконец его дыхание стало ровным.

Мальчика звали Ханс.

Я не спрашивал у него имя. Он высморкался и начал рассказывать – о себе, о своей сестре и о матери. Это было как легенда. Ветер с моря стал холодней, но мы не обращали внимания. Был уже поздний вечер, светили звезды, шелестели волны, вдалеке поблескивали огоньки на рыбацких лодках.

Как мне описать свои чувства в тот момент? Любопытство, восхищение, растерянность – тысячи эмоций накатили на меня приливной волной, смывая оцепенение и горе. Его любовь была такой сильной! Как он смеялся, говоря о своей сестре…

Ханс отряхивал песок с пальцев ног. Я заметил у него на запястьях шрамы. И понял, что не хочу уходить.

– Ладно, спасибо тебе, – сказал он. – Мне пора, а то пропущу последний поезд.

Я попрощался с ним на станции. Ханс сел в поезд, шедший на север. Я посмотрел ему вслед, потом перевел взгляд на картонку от чая, на которой он написал свой номер телефона.

Я позвонил ему и зашел за ним после уроков.

У него были веснушки на лице. Он двигался маленькими шагами, даже когда бежал. Смеялся, как будто был очень счастлив, что жизнь его идет именно так, и его губы изгибались изящной дугой. Он покусывал их, когда задумывался, пытаясь заглушить душевную боль физической. Рисовал аккуратно, зато раскрашивал рисунки, разбрызгивая по ним яркие цвета.

Он разъедал меня, как морская вода, и я знал, что если он попросит, я умру за него.

Он проникал мне в кровь сквозь слизистые мембраны, подобно запаху. Когда он впервые взял меня за руку, я едва не лишился чувств.

Он стал для меня единственным спасением. Единственной причиной, по которой я еще жил. Необоримый, как земное притяжение, он тянул меня вглубь, к самому ядру. И каким же хрупким он оказался!

Насколько откровенен я был с ним и насколько осторожен! Я чувствовал себя последним поэтом, последним хранителем прекрасной легенды.

Много дней спустя закат опять окрасил его кожу в розовый цвет. Когда я нежно поцеловал его запястье, когда склонился над ним гигантским привидением, его шрамы наконец перестали иметь для меня значение.

Когда мы целовали друг друга, когда я думал, что все будет хорошо, мне внезапно стало ясно, что Ханс всегда напоминал мне старшего брата. А Иви – меня самого.

«Он так тебя любил…»

19

Иви прокручивала в голове их разговор с Айзеком на крыше. Она включала телевизор, пытаясь отогнать голоса, звучавшие снова и снова. Но он возвращался к ней во снах. Она видела, как он плачет; трагической безмолвной фигурой он вставал перед ее глазами.

Она нашла убийцу Ханса, и он был мертв. Ей следовало порадоваться, как говорил Ховард, и постараться начать жизнь заново, но Иви не знала, какой жизни хочет, поэтому не видела в этом смысла. Просыпаясь по утрам и глядя в зеркало, она повторяла: «Улыбайся. Он убил Ханса, но ты нашла его, и теперь он мертв. Ханс был бы доволен. Он точно улыбался бы».

«Я хотел, чтобы ты увидела меня».

Иви не интересовали мотивы Айзека. Ей было все равно. Слуховые галлюцинации и ночные кошмары измучили ее до предела. Каждый раз, когда она слышала имя Ханса, у нее перехватывало дыхание. Ей не хватало воздуха; кислород не проникал в легкие. Впервые в жизни ей хотелось сбежать, спрятаться от проблем. Казалось невозможным продолжать дальше, казалось, что она разваливается на части. Гнев и скорбь, питавшие ее тело и душу, медленно отступили, и она превратилась в пустую оболочку. А потом поняла: нет, она не пустая. Она плавится, трансформируется. Превращается в кого-то другого, более жестокого.

Она училась улыбаться, стоя перед зеркалом в ванной. Растягивала рот, гримасничала.

«Смейся, Иви».

Слезы капали в раковину. Капля за каплей, пока она не вытирала их тыльной стороной ладони. Она так устала – от всего на свете. Механически проживала день за днем: ложилась спать, просыпалась, вставала, смотрелась в зеркало, умывалась, ела… Пыталась собрать себя по частям, сложить из осколков подобие нормальной жизни.

Тайбэй был таким многолюдным! Она смотрела на домохозяйку, развешивавшую на балконе белье. Слышала, как стучат лопатки, перемешивающие лапшу в сковородах-воках, как плачут дети, как гудят стиральные машинки и звонят звонки на лестничной клетке. Убийца был мертв, но она все так же злилась – настолько, что ей начинало казаться, будто, кроме злости, в мире ничего не осталось.

«Ты похожа на него».

Как обычно, окно у нее над головой было приоткрыто. Иви лежала на кровати, и солнце освещало колышущуюся занавеску. Волны тени и света пробегали по ее щеке. Она невольно морщилась, прикрывалась от солнца рукой. Тепло пропитывало ее кожу. Она не могла сказать, встает солнце или садится. Время не имело значения. Она ела, когда ощущала голод, и ложилась спать, когда уставала. Иногда у нее звонил мобильный телефон. Почему-то ей казалось, что вокруг очень тихо, несмотря на фоновые шумы – даже когда был включен телевизор.

«Кому, как не тебе, знать, на что способен человек ради любви».

Он не рассказал ей подробностей о смерти Ханса, но его боль была подлинной. Так что же произошло?

Его взгляд перед падением запечатлелся у нее в мозгу. Иви не могла понять, что таилось в этом взгляде, пока наконец ответ не пришел сам собой: освобождение. Облегчение. Избавление.

Кровь прилила к голове, мысли закружились вихрем. Освобождение от чего? Почему в последний момент он испытывал облегчение? Может, потому, что считал исполненным свой долг перед покойным? Перед Хансом? Нет, было что-то еще, какая-то другая причина. Он стремился найти ее не только для того, чтобы попросить прощения. Иви стремительно перебирала картинки того дня, каждую деталь: черепицу на крыше, выражения лица Айзека, момент его падения, каждое слово, которое он произнес…

Он шаг за шагом заманивал ее в студию, а не куда-то еще, но почему? Почему он хотел, чтобы она стала свидетельницей его смерти именно там, а не в каком-нибудь другом месте? Он использовал ее, чтобы его смерть не была напрасной. Он сказал, что не может больше бежать. Упомянул о пляже. О хижине. О матери. О любви. Фразы и слова кружились у Иви в голове. Сталкивались, смешивались, разбегались в разные стороны. И вдруг среди кружения возникла теория – пока не оформившаяся, но тревожная.

Иви резко села, сдернув одеяло. Недоверчиво скривила рот. Он хотел защитить самого дорогого для него человека, верно?

Айзек. Любовь.

Солнце упало на ее исхудалое лицо, превращая его в черно-белую фотографию.

Отчаянная решимость выражала его стремление к освобождению и искуплению, но его главной мотивацией было защитить того, кого он любит. Иви приложила руки к груди, пытаясь унять колотящееся сердце.

«Помоги мне», – произнес он одними губами.

Как Норман Бейтс. Он не мог убежать от своих сложных противоречивых чувств к матери. Он унаследовал от нее ее болезнь. Он одевался в ее одежду, говорил, как она, и думал, следуя ее логике. Но мать Айзека жива. Он не только был ее наследником, но и выполнял ее приказы. Шепот в ухе невозможно игнорировать.

Он сделал это из-за нее.

«Мадам Роша» были не только наживкой, но и криком Айзека о помощи. А еще признанием.

Иви посмотрела на два брелка с китами, свисавшие со связки ее ключей. Прежде чем прибыла полиция, она перевесила ключ, который Айзек оставил на земле, на свою связку, поэтому, даже когда ее арестовали и обыскали с головы до ног, связка никуда не пропала – ей ее вернули. Видимо, полицейские не сочли ключи уликой.

Иви поглядела на грязные хвостовые плавники и поняла, что должна сделать дальше. Со связкой в руках она встала с кровати. И взялась за телефон.

20

У нас нет никого, кроме друг друга.

За все эти годы я ни разу этого не сказал. Я думал, что мы оба это знаем, что это наша общая тайна. С момента рождения мы были единым целым, и я считал, что мы оба понимаем, как нам выжить, потому что само наше зачатие было чудом. Нам обоим надо было стараться.

Но, кажется, ты забыл об этом, когда решил прыгнуть.

Айвэн, я так тоскую по тебе! Тоскую и ненавижу тебя.

Хотел бы я, чтобы ты видел, что сделал с ней. Видел, как она сидит в своем инвалидном кресле, разрываясь между пыткой и облегчением. Как заставляет меня приводить их в студию, пить чай и болтать с ними, учить их. А когда узнает их достаточно и проникается к ним любовью, приказывает мне избавиться от них. Круг замыкается.

«Людям, которым настолько больно, не стоит жить», – говорит она.

Верю ли я в это? Ты был прав, мы никогда не могли сопротивляться ей, с самого детства. Все свои решения мы принимали лишь для того, чтобы ей угодить. Почему мы стали такими?

Она так и не простила тебя. Была так жалка и безумна, что хотела убить их всех – только потому, что скучала по тебе.

Брат, я познакомился с парнем.

Туристы на пляже смотрели на нас как на сумасшедших: так громко мы смеялись и вскрикивали, когда ныряли в воду, которая была куда холодней, чем мы думали. Впервые я зашел в море, и его запах оказался совсем не таким, как с берега.

«Приятно пахнет», – сказал я ему, пытаясь понять, что именно ощущаю. Аромат лилий? Он сказал, что у его сестры тонкое обоняние, гораздо лучше, чем у меня. Я был заинтригован. Захотел познакомиться с ней.

Я не был уверен, стоит ли дарить ему такой подарок, а потом подумал: «Почему нет?»

«С Рождеством», – сказал я. Он был удивлен, много улыбался, потом сказал, что ему нравится.

Не знаю, почему я такой. Я говорю себе расслабиться, но становлюсь все более тревожным. Это глубинная тревога, грусть посреди веселья. Что, если я его отпугну? Когда он узнает, каков я на самом деле?

Не надо было давать ему адрес студии. В день, когда он пришел, его встретила мать. О, этот ее взгляд, когда она увидела его… нет, ни за что на свете.

«Я должен что-то предпринять!»

Я умолял ее. Впервые в жизни я плакал и стоял на коленях. Она даже не поглядела на меня. Несколько раз меня стошнило; я пытался подняться, цепляясь за нее, просил и уговаривал, но ничто не помогало. Почему? Почему я не смог отказать ей? Почему для меня было важнее угождать ей, исполнять ее желания, быть примерным сыном? Почему, почему, почему?

Разве я мало его любил? Или любил мать больше всех на свете? Включая единственную причину моего существования? А может, я ошибался насчет смысла моего существования с самого начала?

Разрываемый двумя привязанностями, я должен был выбрать одну. Брат, что за человек убивает того, кого любит, ради собственной матери?

Он плакал.

Все было кончено.

Мама, я монстр.

Такой же, как ты.

21

Она никогда не хотела становиться матерью.

Получив диплом по истории искусств, устроилась на работу в художественную галерею ассистенткой. Зарплата была небольшая, зато было куда расти. Начальница выглядела как фотомодель, а коллеги в разговорах постоянно упоминали имена знаменитостей. Она впитывала в себя атмосферу, ходила на все вечеринки. Обожала цоканье каблуков по мраморному полу – этот звук казался ей обещанием на будущее. Тогда она считала, что начинает делать карьеру, что вскоре пробьется наверх.

Но реальность ее разочаровала. Искусство – это продукт, и галерея работает прежде всего на художника, коллекционера или куратора. На работе начальство держалось безупречно, но по вечерам все разбегались по барам и ночным клубам – пили, курили и нюхали кокаин. Со сцены они провозглашали идеалы, в которые сами не верили. Публика поднимала бокалы с красным вином и праздновала успех, смысл которого не понимала. Это была пищевая цепочка, и она находилась на самом дне, отдавая все свое время работе, которая приносила деньги, чтобы оплачивать психотерапию или алкоголь. В переулке она поцеловалась с коллегой и проглотила свою гордость в туалете, пропахшем мужским одеколоном и женскими духами. Она оставляла свой мопед подальше, чтобы никто не видел, на чем она приехала. Она вытащила из багажника поношенные кеды и заклеила пластырем натертые пятки. Косметика у нее размазалась, волосы растрепались. Она набросила дождевик и поехала домой – в свою квартирку в пригороде возле моста, больше не надеясь на будущее.

В этом городе постоянно шел дождь. Меньше чем за два года она устала от мимолетных отношений, которые завязывала и разрывала. Наконец в один пасмурный день она поняла, что с нее хватит. Никаких больше колебаний. Она подала заявление об увольнении, села на свой мопед, припаркованный у входа, и уехала прочь.

Не успела она порадоваться свободе, как ее охватил страх. Она все ехала и ехала, вдоль северного берега, от Тамсуй до Килуна. По дождевику текла вода, небо было серым, но видимость оставалась прекрасной. Мрачный северный город отлично просматривался на берегу. Внезапно у нее кончился бензин. Она думала, что дотянет, но нет. Заправок поблизости не было, но она заметила у дороги автомастерскую и покатила мопед туда.

– Есть кто-нибудь? – смущенно позвала она, стоя перед рядом скутеров.

– Да, – ответили изнутри. – Погодите минутку.

Он вылез из-под подъемника и застенчиво улыбнулся.

– Здравствуйте.

Ей было двадцать пять, ему – двадцать семь. Его «здравствуйте» проникло ей в самое сердце. Она сказала, что живет поблизости – за мостом. Он дал ей немного бензина – достаточно, чтобы проехать пару километров. Она поблагодарила его и задержалась поболтать. Что-то щелкнуло, что-то начало расти. На следующий день она пришла с угощениями: сказала, что хочет его отблагодарить, а заодно сделать профилактический техосмотр.

– Это займет время. Можете пойти прогуляться, поужинать, а потом вернуться.

– Нет, – ответила она, протягивая ему пирог с та́ро[40]. – Я подожду здесь.

Он расчистил для нее место, придвинул маленький столик и металлический стул. Вымыл руки, аккуратно разрезал пирог, не просыпав ни крошки, и подал.

Мастерская не соответствовала стереотипам. Она не была грязной – наоборот, светлой, чистенькой и аккуратной. Он даже повесил на стены несколько картин маслом; они забавно смотрелись рядом с его коллекцией мотоциклетных шлемов. Она облизала свою маленькую пластмассовую вилочку. Положив ногу на ногу, поиграла туфелькой на каблуке. Он был высокий, темноволосый и привлекательный, с широкими бровями и непропорционально крупными ладонями. Предпочитал больше молчать, а если говорил – то мягким приятным голосом. Каждый его жест был элегантным, напоминал танец человека и машины. Он оглаживал пальцами каждый винтик, каждую деталь.

Ее привлекли его немногословность и уверенность.

Она никогда не думала, что найдет мир и довольство в подобном месте: среди гудящих моторов и запахов машинного масла. Возможно, она влюбилась в его смесь прагматизма с романтикой. Он был как лодка, уплывающая в неизведанное, но с якорем на случай шторма. Она готова была уплыть вместе с ним. Полностью отдаться ему на милость.

Он подарил ей в знак своей симпатии винт, на котором выгравировал ее английское имя, Гайя. Это не было головокружительным романом. Их отношения были сладкими, как песня.

Посетители замечали яркие цвета картин на стенах и то, каким оживленным и разговорчивым становился хмурый механик, когда она бывала в мастерской. С какой нежностью вытирал след от машинного масла с ее щеки. Она бралась за гаечный ключ, и становилось ясно, что она тоже многое умеет – девушка с вьющимися волосами, собранными в хвост. Она училась у мастера своего дела. После ссоры они могли некоторое время дуться, но очень скоро опять начинали подшучивать и смеяться друг над другом.

Три года спустя она стала женой механика, уже являясь опытным механиком сама. В мастерской было шумно от гула моторов и смеха. Они управляли ею совместно. Откладывали деньги и мечтали когда-нибудь открыть собственную студию. Говорили, что объедут весь мир и попробуют самые вкусные пироги. Давали много обещаний – в том числе никогда не расставаться. То было самое счастливое время в их жизни.

Потом она забеременела близнецами, и ее аппетит стал еще более ненасытным. Он посмеивался над ней, говоря, что живот у нее растет не от беременности, а от еды. Теперь, когда у нее внутри поселились два чудесных существа, она полюбила баранину, запах которой всегда казался ей отталкивающим.

В ту ночь она чувствовала себя такой голодной, что не могла заснуть. По ее настоянию они решили попытать удачи на ночном рынке, и им повезло – по крайней мере, так казалось сначала. Они купили последнюю порцию бараньей лапши у торговца, который готовился свернуться.

Она улыбнулась и оттолкнула смеющееся лицо мужа.

– Это не тебе! Все им! – сказала она, погладив выступающий живот.

Он улыбнулся и застегнул на ней ремешок шлема, и уже собирался сесть на мотоцикл, когда машина рядом, потеряв управление, врезалась в них.

Свет фар, резкий звук гудка, скрежет тормозов, крики, удар. Стоны, скорая помощь, мигалка, синяя с красным. Повсюду была разбрызгана баранья лапша.

Водитель плотно поужинал уткой в имбирном соусе и тайваньским пивом с друзьями – и перепутал педали газа и тормоза. Перепуганный юноша не старше двадцати лет получил лишь мелкие травмы. Он сам вылез из машины; заплетающимся языком дал показания. Он наехал прямо на ее мужа, который прожил еще два дня. Она некоторое время лежала в коме. Ей спасли жизнь, но она стала инвалидом, а вскоре после этого еще и матерью.

Любовь и ненависть тесно сплелись между собой у нее в душе. Она назвала их Шаокай и Шаочэн, а сами они выбрали для себя имена Айвэн и Айзек.

22

Она не могла позволить себе такую роскошь, как скорбь. У нее на руках оказалось двое младенцев.

Ей пришлось учиться множеству новых вещей. Сцеживать молоко, укачивать, вытирать носы, купать, менять подгузники, просыпаться каждые несколько часов. Пользоваться инвалидным креслом, контролировать свой мочевой пузырь, вставлять катетер. Она обратилась к Гомеру, Климту, Роланду Барту и Фриде Кало в попытке понять, как справляться с болью от смерти и перерождения.

Менструации возобновились раньше, чем она ожидала. Глядя на красный цветок на простыне, на его волшебные лепестки, расползающиеся по ткани, она беззвучно заплакала. Красная липкая масса в центре была похожа на косточку фрукта. Это была часть ее тела, которую вырвали из нее, как два кусочка мяса, извлеченные доктором из ее чрева. Он перерезал пуповины и передал детей ей. Но, только пощупав липкую простыню, она осознала, что ее разрезали пополам. Увидела гигантскую рану и кровь, струящуюся из бездны, которая принадлежала ей одной.

У нее по-прежнему были ее руки, ловкие и умелые, и деньги от страховки, на которые она сняла скромное помещение под студию. Там она обучала живописи, а еще делала маникюры и педикюры. Всегда улыбалась, болтала, развлекала клиентов. Люди любили ее. Но на улицу она выходила редко. Ее пугал свет фар, страх быстро превращался в панику. Приходилось останавливать инвалидное кресло посреди пешеходного перехода, потому что она едва дышала. Мотоциклы проносились мимо, машины гудели, но воздух отказывался проникать в легкие, а все тело коченело.

Она звала по именам мужа и сыновей. Никто не отвечал.

Она была молодой матерью, вдовой и инвалидом, но ей надо было работать, и от усталости порой казалось, что она сходит с ума. Она так и не разобралась со скорбью и гневом, но видела мужа в карих глазах и чарующей улыбке одного из близнецов. У него был даже его запах. Это казалось настоящим чудом – как будто он родился заново в другом теле, чтобы вернуться к ней.

А как же второй? Без запаха, молчаливый, лишний, с обвиняющим выражением в глазах? Он напоминал, что она сама виновата в своем параличе и в уродстве, напоминал, что ее потеря невосполнима и что любимого назад не вернуть.

В одно особенно тоскливое утро понедельника она убирала посуду после завтрака – и вдруг ощутила беспредельное одиночество. Решила чем-нибудь побаловать себя. Включила ванну для ног с массажем, подлила в воду кокосового молока, поставила туда стопы и на максимум выкрутила температуру и давление струй. Вскоре комнату наполнил пар. Аппарат дважды пикнул, сигнализируя о перегреве. Она посмотрела вниз: кожа на ногах была ярко-красной и опухшей. Она ничего не почувствовала.

Ощущение беспомощности отступило только тогда, когда щелкнул дверной замок и ломкий юношеский голос объявил: «Мам, я дома!» Жизнь снова стала прекрасной. Она пыталась быть хорошей матерью. Работала не покладая рук, чтобы отправить их в лучшие школы, дать им лучшее образование и лучшие перспективы.

Больше она никогда не услышит этих слов. Не увидит его лица. Стоя над каталкой в больничном морге, она снова оказалась в инвалидном кресле на пешеходном переходе.

У нее опять была паническая атака. На этот раз бесконечная.

23

Ночь была облачной и темной. В переулке стояла тишина. Стараясь ступать как можно легче, Иви все равно понимала, что шумит, особенно когда открывала калитку и шла по гравийной дорожке к деревянной двери. Та была не заперта. Она испугалась, что ее может подстерегать ловушка, но тем не менее плавно нажала на ручку и открыла дверь левой рукой, держа в правой электрошокер. Время от времени она жала на гашетку; загорался предупреждающий красный огонек, и устройство издавало электрический треск. Он мог выдать ее, но Иви требовалось чувствовать себя в безопасности.

На первом и втором этажах находились учебные классы, а третий был жилым. Иви включила на электрошокере фонарик и на цыпочках прокралась к лестнице. Она уже собиралась подняться, когда в помещении загорелся свет. Растерянность на лице учительницы Лю немедленно сменилась яростью.

– Снова вы? – Она держалась руками за колеса. – Какого черта вы здесь делаете?

Иви не ответила; просто стояла и бесстрастно смотрела на хозяйку дома, не обрадованную ее появлением.

– Вам недостаточно, что вы убили моего мальчика? – прошипела та, как будто метала отравленные стрелы. – Теперь вы пришли что-то мне сказать?

Иви продумывала разные варианты развития событий. Как только свет включился, ладони ее вспотели, но теперь, глядя на учительницу, она вдруг успокоилась.

– Что он вам сделал? – Женщина заплакала, вся дрожа. – Или вы из-за господина Тсоу? Мы не имели к нему отношения, совершено никакого, и я ничего не могу поделать, если вы мне не верите… – У нее начиналась истерика. – Уходите, уходите сейчас же, вон из моего дома, или я позвоню в полицию!

Учительница Лю схватилась за мобильный телефон. Иви ничего не отвечала и не пыталась ее остановить. Просто вытащила две черных тетради из кармана куртки и бросила ей. Тетради приземлились перед инвалидным креслом.

– Дневники вашего сына. Я все знаю.

Учительница Лю уставилась на черные обложки, как в черные дыры. Ее глаза выкатились из орбит, словно под влиянием гравитационного поля. Она поднесла телефон к уху, потом опустила его.

После долгой паузы она посмотрела Иви в лицо. Та была потрясена внезапной переменой: еще минуту назад учительница выглядела скорбящей и возмущенной, заливалась слезами, а теперь полностью расслабилась – будто собиралась выйти поужинать с друзьями.

– Знаете? – спросила она со сдержанной улыбкой. – Забавно; я искала в его комнате и не нашла никаких дневников… Откуда они у вас?

– Я прочитала их от начала до конца. – Иви проигнорировала вопрос. – Вы – Альфа, командуете стаей, отправляете подчиненных особей на охоту. Они приносят вам добычу.

– Альфа, значит? – Не пытаясь отрицать, Гайя смотрела на Иви с интересом. – Тогда вы должны знать, что я в жизни ничего подобного не говорила и уж точно никого никуда не отправляла. Все это было его решение и «их» решение.

– Вы не отдавали приказов, потому что у вас было оружие помощнее. Вы были их Матерью.

Она была предводительницей стаи, Гайей, Матерью-Землей. Для Айзека мать являлась непререкаемым авторитетом. И хотя такая любовь причиняла ему боль, он исполнял все, что от него требовалось, – только чтобы сделать ее счастливой.

– Он написал это у себя в дневнике? – спросила учительница, улыбаясь.

Иви не стала отвечать напрямую.

– Айзек что угодно сделал бы ради вас.

– Ну… – Та помолчала, явно нисколько не обеспокоенная. – Ему приходилось потрудиться.

– И вам тоже. Когда вы шептали ему в ухо… – Ноздри Иви затрепетали. – Не представляю, насколько травмирован должен быть ребенок, чтобы вот так подчиняться чужой воле.

– О! – Гайя тихонько вздохнула. – Что именно он написал? Звучит как какая-то чушь.

– Мне любопытно, – продолжала Иви, – какое официальное название придумано для патологии, которая заставляла его больше семи лет убивать детей.

– Патологии? – Женщина недоуменно уставилась на нее. – Все это было необходимо, естественно и нормально. Этих детей не любили. – Инвалидное кресло дернулось вперед. – Как вы не понимаете? Иногда надо подвергнуть ребенка опасности, чтобы родители осознали всю тяжесть ситуации. Иногда только после его смерти они понимают, что делали не так. Боль разлуки мучительна и неизлечима. Но есть и светлая сторона – эти дети найдут в следующей жизни родительскую любовь, которой у них не было в этой. Эту любовь я им и даю. Они увидят ее. Они никогда больше не будут одиноки. Называйте это освобождением.

Иви была потрясена ее откровенностью. Эта женщина искренне верила в то, что говорила.

– Для тех детей смерть была единственным спасением. Смерть – лишь часть картины.

Гайя увидела, как Иви недоверчиво нахмурилась, и удвоила усилия в попытке ее переубедить.

– Цель оправдывает средства. Вы видите лишь семнадцать мертвых, но не учитываете, скольких я спасла. Бесчисленное множество душ! Сколько родителей увидели свет благодаря мне… Вы можете понять? Вы ведь испытали такую же боль. Прошли через такой же ужас.

– Вы совсем меня не знаете, – ответила Иви. Она видела безумие в ее глазах и вспоминала боль, изливавшуюся с каждой страницы дневника Айзека.

Смерть первенца стала поворотным моментом. Тщета и пустота, которые Гайя чувствовала после смерти мужа, вернулись к ней, но спустя несколько дней страданий и тоски она поняла, в чем ее миссия. И хотя ей трудно было с этим смириться, она заставила себя поверить в эту извращенную логику, чтобы жить дальше. Это было как божественное откровение.

Она любила каждого прекрасного и печального ребенка, которого Айзек заманивал к ней. Она пыталась дать им лучшую жизнь, наставляла и дарила любовь, но иногда этого было недостаточно, и всегда попадались дети, которые приходили слишком поздно, чтобы вмешаться и изменить их судьбу. Их грустные лица были как детонаторы, а у нее был взрывной нрав. Она не могла смотреть, как они страдают. Хватаясь за волосы, она требовала, чтобы Айзек отправил их в лучший мир.

Сострадание, освобождение и вечная любовь.

Но самая злая ирония постоянно была у нее перед глазами. Учительница Лю стремилась к возрождению, но Айзек, хоть и давал ей его снова и снова, никогда не получал от нее любви.

– Значит, вот как вы убедили вашего сына? – спросила Иви. – Этой ерундой?

– Вы знаете, что такое быть нежеланной и страдать. – Женщина сделала паузу, потом добавила: – Как Ханс.

Иви напряглась, словно услышала щелчок кнута. Она стиснула кулаки и задрожала, но постаралась этого не показать.

– Ему было очень больно, – сказала учительница Лю голосом, полным сострадания. – С его нежной душой он не мог этого больше выносить. Выносить вашу мать.

Губы у Иви задрожали.

«Держись! – приказала она себе. – Соберись немедленно! Ты не можешь сдаться».

– Да, ему было больно, и что? – спросила Иви спокойно. – Все это не ваше чертово дело.

У учительницы Лю отпала челюсть. Иви оказалась куда крепче, чем она предполагала. Ей надо было вернуться к своему мольберту. Главное – не паниковать.

– Ваш сын тоже умер, – сказала Иви.

– Я понимаю, почему Айзек сделал то, что сделал. – Учительница Лю уже пришла в себя и снова заулыбалась. – Это было письмо любви ко мне.

Иви громко расхохоталась. Она не смеялась так уже три года. Учительница Лю понятия не имела, что ее рассмешило, но постаралась сохранить лицо.

– О нет! Нет, нет, нет! – От смеха Иви замахала в воздухе руками. – Я говорю не про Айзека. А про другого сына. Хотя понятно, почему вы ошиблись… Он ведь тоже спрыгнул с крыши.

Улыбка исчезла с лица Гайи, словно она получила смертельный удар.

– Забавно, да, как ваши сыновья устроили гонку: кто первым избавится от вас? И даже избрали одинаковый способ уйти. – Иви указала на дневники. – Надо бы вам их прочитать. Написано очень хорошо. Убедительно. Я чуть было не поверила вам сейчас, так стройно вы рассуждали. Жаль, что вы ничем не отличаетесь от остальных – такая же бессердечная мать, как те, кого вы, по вашим словам, хотели наказать…

Учительница Лю отшатнулась в ужасе. Ее грудь судорожно ходила вверх-вниз. Иви не собиралась позволить ей легко отделаться.

– Вы думали, что это все – дневник Айзека? Думали, что ничего не упустили, да? А вот и нет. Я сказала, что это дневник вашего сына, но не сказала какого. Собственно, они же были близнецами. И всё делали вместе… Хотите, я почитаю вам вслух? Как его звали, Айвэн?

Теперь, когда карты были открыты, наступила очередь Лю. Услышав имя второго сына, она побелела как полотно. Иви знала, что это имя имеет над ней непререкаемую власть. Она сделала шаг вперед, подобрала дневник Айвэна и пролистала его. Нашла нужную страницу и прочитала вслух:

– «Мои чувства кажутся мелкими, незначительными. Я утратил вкус к жизни, потерял даже аппетит. Вкус еды теперь какой-то странный, горьковатый, как у лекарственных трав…»

– Прекратите! – Инвалидное кресло содрогнулось.

– «Она безвкусная. Но я все равно делаю вид, что мне нравится, ради нее. Мама любит смотреть, как я ем».

– Хватит!

– «Вечером, когда Айзека не было дома, мама приготовила тушеную курицу и свинину в соусе, но я не смог ее есть. Текстура мяса была отвратительной. Я подавлял тошноту, но продолжал есть, кусок за куском. Притворялся, что доволен».

– Не надо! – закричала учительница Лю.

Иви пролистала остаток дневника и посмотрела на нее. Потом сказала с потаенной угрозой:

– Думаете, я дам вам уйти?

– Еще как дадите. – Женщина тяжело дышала, ее губы тряслись. Она попыталась улыбнуться. – Ханс не хотел бы, чтобы вы свершили нечто, о чем будете сожалеть.

– Да. Не хотел бы, – прошептала Иви таинственно. – Он был таким хорошим мальчиком…

Лицо учительницы Лю смягчилось, будто от облегчения.

– Он действительно был хорошим, очень добрым, и не хотел, чтобы вы сделали что-то плохое или чтобы что-то плохое случилось с вами.

– Вы до сих пор не понимаете. – Иви вскинула голову и посмотрела на учительницу, как голодный гепард на отбившуюся от стада овцу. – Вы думаете, что при любом упоминании о Хансе я стану слабой, податливой и вы сможете мной манипулировать, так ведь?

Кровь снова отлила у собеседницы от лица.

– Ваша стратегия верна. Мне кажется, что я тону. Стоит мне услышать его имя, и становится трудно дышать. Поэтому я благодарна вашему сыну за то, что он просветил меня в тот день на крыше, и им обоим за то, что они вели дневники. Это помогло мне подготовиться.

– Нет-нет, всё не так. – Гайя возбужденно наклонилась вперед. – Наш мир превратился в сплошной хаос. Вы не знаете, как он жесток. В нем царит беззаконие. Люди гонятся за иллюзией успеха, но этот успех – лишь посредственность, грязь, лицемерие, стяжательство, лень, эгоизм и жестокость. Как вы живете? Работаете, едите, смотрите телевизор, сидите в мобильном, ходите за покупками – какой в этом смысл? Действительно ли им было бы лучше вырасти и жить точно так же, не говоря уже о том, что родители унижали их и обращались с ними как с мусором? Эти дети не были созданы для общества, в котором мы живем. Что им оставалось делать? Все мы умрем, и тому, кто так страдает, лучше вообще не жить. – В ее голосе появилась торжественность, словно она произносила проповедь. – Жизнь без любви не имеет смысла, и иногда смерть – единственный выбор, который остается человеку.

Иви даже не поморщилась. Она в упор глядела на женщину, сжимавшую подлокотники инвалидного кресла.

– Вы загоняли их в ловушку. Это не был их выбор. Они поступали так из фатализма, который вы им внушали.

– Вы так и не поняли. – Она улыбнулась, разочарованная. – Я просто давала им понять, что страдать не обязательно. Что этому можно положить конец. Ханс это осознал, вот и всё.

Иви мгновение помолчала, потом тихонько рассмеялась.

– Вы опять?

При виде ее улыбки по спине у учительницы Лю побежали мурашки.

– Я не такая, как Ханс. Во мне нет любви к этому миру. – Иви наклонилась и прошептала ей на ухо: – Вы забрали того единственного, кто был мне небезразличен.

Женщина застыла, ее лицо скривилось. Это был страх – неприкрытый страх.

– Вот так, – сказала Иви мягко. – Именно это мне и хотелось увидеть.

Угол тетради скользнул по искаженному лицу учительницы Лю, от виска к скуле, от скулы к подбородку. Иви знала, что Ховард попытался бы ее остановить. Он возмутился бы и сказал: «Если ты ее убьешь, то станешь, как и она, монстром. Она этого и добивается. Не позволяй ей взять над собой верх».

Иви знала, что Ханс дернул бы ее за рукав: «Сестра, не надо, всё в порядке. Оно того не стоит. Я знаю, как сильно ты меня любишь. Давай пойдем отсюда. Живи своей жизнью, не беспокойся о мелочах. Я разозлюсь, если будешь».

Да, он разозлился бы, чертовски разозлился.

«Но ты уже не вернешься, – ответила Иви Хансу, – ты не вернешься, поэтому позволь мне идти своим путем».

В этот момент учительница Лю снова схватила телефон. Иви приставила шокер к ее животу. Звук был негромким – просто электрический треск.

– О! – только и успела выдохнуть жертва. Телефон упал на пол.

– Все считают, что я импульсивная. Что не умею строить планы, – тихо сказала Иви, глядя на учительницу Лю, корчащуюся от боли. – Никто не знает, сколько я мечтала об этом моменте. Девяносто минут. – Она достала из кармана зажигалку и щелкнула кнопкой, язычок пламени закачался в воздухе. – Ханс горел девяносто минут. Хирург сказал, что самая болезненная смерть – в огне. – Она потушила зажигалку и снова щелкнула ей. – Но для вас это слишком быстро. Я придумывала тысячи способов, но не могла остановится ни на одном, потому что любой был бы для вас слишком легким. Поблагодарите вашу счастливую звезду за то, что встретили меня, а не Ханса. Я не такая, как он. Он – хороший человек. А я – нежеланный ребенок. Та, кому не надо было жить.

24

В конце концов она разожгла огонь.

Пламя напомнило Иви оранжево-красные отблески на морских волнах, принадлежавших ей и Хансу. В классной комнате было много топлива для пожара, не только краски на спиртовой основе и бумага. Огонь охватил занавески и тряпки, накрывавшие глиняные скульптуры, быстро пожирая их.

Иви впала в меланхолию.

Почему даже в такие уникальные моменты людям бывает нечего сказать друг другу? Почему они не хотят пожертвовать всем ради кого-то? Особенно когда под этим «всем» подразумеваются дух и плоть, разум и материя, время и место, не говоря уже о других человеческих существах. Ими можно пожертвовать ради одного человека. А может, есть вещи, которые не делают из любви, только из научного интереса? Поэтому люди делят любовь на степени, в зависимости от ее силы. Интересно, какую степень имеет ее любовь? Какой она силы?

Оконное стекло взорвалось, и на пол посыпались осколки. Какой-то холст вспыхнул в открытом пламени. Шум был оглушительным, но Иви ощущала удивительное спокойствие. Весь мир проваливался в тартарары, будущее плавилось перед ее глазами. Она была уверена, что именно такой жизни и хотела. Твердь растекалась жидкой массой, как лава. Иви заново обретала контроль над собой. Она достала из кармана упаковку снотворного, выдавила таблетки из фольги и бросила в керамическую кружку с чаем на столе. Перемешала мутноватую жидкость, поднесла ко рту и проглотила.

«Ваше здоровье!»

Отставив кружку, Иви вытерла пачку платком и бросила в огонь. Чтобы не оставить лишних улик, не стала обходить комнату еще раз, просто убедилась, что всё на своих местах. Горячий воздух дохнул ей в лицо. Еще один шаг. Иви повернулась лицом к жаркой волне. Сделала глубокий вдох.

«Еще один только шаг, – сказала она сама себе. – Пути назад нет».

И, стиснув кулаки, нырнула в пламя, как мотылек.

Боль была невероятной; она сразу охватила все ее тело. Пять секунд, надо было вытерпеть всего пять секунд, говорил ее мозг, но тело не подчинялось. Иви закричала, содрогаясь, и поползла прочь, покатилась по полу, пытаясь сорвать горящую одежду. Закашлялась, озираясь по сторонам. Одежда прилипла к рукам и ногам; кожа на руках стала розовой, на ладонях вздулись пузыри. Она прорвала пузыри, пытаясь встать на ноги и спастись от новой волны жара, которая наступала, подобно цунами. Надо было как-то ее оседлать. Со стоном агонии Иви прорвалась сквозь огонь и дым к тяжелой деревянной двери. Нажала на ручку, ожидая, что в комнату проникнет чистый воздух, но дверь не открывалась. Она нажала еще раз.

Защелку заело. Иви давила и давила, потом навалилась на дверь всем телом, но та не поддавалась. Она попыталась позвать на помощь, но только продолжила кашлять.

Осев в отчаянии на землю, Иви почувствовала запах. Горящий пластик, ткань, волосы и кожа. Она ощутила вкус крови и пепла на своих губах. Поняла, что сама является топливом для пламени.

Шок этого осознания подарил ей надежду. Нет, она не собирается умирать здесь. План изменился.

Она отбросила от лица волосы и осмотрела защелку.

«Закрыто изнутри. Найди причину».

Узкая металлическая пластина отклонилась в неверном направлении. Иви попыталась вернуть ее на место ногтем указательного пальца, но ничего не получилось. Она закричала от боли и разочарования. Щелка была слишком узкой, и Иви только поцарапала кожу. Надо было взять себя в руки. Оглядевшись, она увидела цветочный горшок, который вечно попадался ей под ноги в предыдущие два визита. Разбила его об пол, схватила осколок и сунула в щель. Щелк! Металлическая пластина встала на место. Она нажала на ручку, и дверь открылась.

Никогда еще воздух не приносил ей такого облегчения. На коленях, превратившихся в кровавое месиво, она выползла из дома во двор, усыпанный листвой. Упала на асфальт перед деревянной оградой, сжавшись в комок, и стала судорожно хватать воздух ртом.

Соседка с дочерью выбежали из дома напротив: одна с волосами, обернутыми полотенцем, другая в розовой ночной рубашке и шерстяной шали. Потрясенные, они уставились на Иви, лежащую на тротуаре. Появлялись другие: в тапочках, пижамах с Микки-Маусами… Кто-то разговаривал, кто-то молча таращился, кто-то звонил в скорую помощь, кто-то снимал видео для интернета, кто-то успокаивал детей – но никто не осмеливался прикоснуться к ней.

Огонь бешено полыхал, землю покрывали хлопья пепла и обломки, которые ветер не мог унести с собой. Изо всех отверстий валил дым, как будто дом превратился в монстра, тянущего свои щупальца к небу. Пожар на мирной улице посреди ночи напоминал картины Апокалипсиса.

Иви лежала на земле, представляя, что на нее проливается теплый дождь. Потом подумала о матери – о том, как давным-давно лежала в ее объятиях. Вокруг стало тихо, и она услышала стук своего сердца: та-дам, та-дам, та-дам. Ее организм все еще работал. Она была младенцем в матке, плавающим в амниотической жидкости, в самом безопасном месте на свете. В идеальном месте, чтобы расстаться с жизнью. Да, она была нерожденным младенцем. С улыбкой Иви закрыла глаза.

«С днем рождения».

25

– Это была девочка, очаровательная маленькая косатка, – сказал ученый, специалист по китообразным. – Она умерла в день своего рождения.

В одно мгновение детеныш еще плавал в воде, любопытный, как все малыши. А в следующее перестал дышать. Косатка подхватила свою мертвую дочь и подбросила ее вверх. Она носила ее так день за днем, не готовая смириться с тем, что ее дитя исчезнет в море. В тоске не расставалась с ее телом, пока то не начало разлагаться. Но и тогда мать отказывалась бросить его.

Она старалась замедлять дыхание и сохранять равновесие. Носила тело на морде, потом на спине. Держала в челюстях. Она практически ничего не ела. Была истощена.

«Еще один день, – думала она, – еще хотя бы один раз. Посмотри на это море со мной. Детка, пожалуйста!»

Семнадцать дней и тысячу шестьсот километров спустя маленький скелет в конце концов распался и погрузился в море, которое ее мать так хорошо знала, прямо у нее на глазах. Течение унесло с собой ее слезы. Никто не знал, как долго еще она будет тосковать.

…В снах Иви они с косаткой становились одним целым, и она несла свою любовь у себя на спине через весь океан.

Иногда они плыли вместе, иногда разделялись. Но не были готовы расстаться насовсем. Ханс превратился в мертвого детеныша, Иви – в мать-косатку. Течение ударялось о ноги Ханса и о сверкающий хвостовой плавник детеныша. Иви и мать-косатка обе плакали от горя, ныряли ко дну, подхватывали тонущее тело пастью.

Иви открыла глаза под водой. Ей казалось, что вокруг амниотическая жидкость всех оттенков синего и черного. Вода была теплей, чем она ожидала. Никогда раньше Иви не плавала вместе с Хансом, даже когда он хватал ее за руку и принимался упрашивать. Что она отвечала? «Я занята, вода слишком холодная, это опасно».

У нее была тысяча причин, но теперь, оглядываясь назад, Иви не могла вспомнить ни одной. Она стала загадкой для себя самой – как косатка-мать для людей, наблюдавших за ней.

Вопросы без ответа пробуждают у людей интерес, заставляют погружаться глубже. Она услышала стук своего сердца – как будто это море размышляло.

Ей вспомнился красочный закат, который они видели на пляже. То мгновение, когда земля впервые взревела, а мир разорвался напополам. Сверкающий алый нимб погас на горизонте, вода стала непроницаемо черной. Прежде чем погрузиться во тьму, солнце стремилось спалить дотла все вокруг.

Ханс признался, что немного боится.

– Расставания?

– Думаю, да.

Иви сказала ему не волноваться.

– Это не конец, а новое начало. Каждую ночь.

В море, в матке, они вместе поплыли к далекому свету.

26

С ожогами второй степени, преимущественно поверхностными, Иви очень скоро начала приставать к врачу с вопросом, действительно ли ей необходимо находиться в больнице.

Как особый пациент, она наконец заслужила особого обращения. Подозреваемая по громкому делу не могла лежать в одной палате с обычными людьми. Впервые в жизни у нее была отдельная палата. Лежа в постели, Иви нажимала на черную кнопку у себя под рукой. Сигнал пищал дважды, и через катетер ей в вену поступало обезболивающее. «С ума сойти! Вот это роскошь…»

Иви чувствовала себя неплохо, разве что немного дезориентированной. Напоминала себе наполовину запеленатую мумию, наслаждающуюся редкими моментами одиночества.

Постоянно заходили медсестры: увозили ее на гидротерапию, меняли повязки, мерили температуру и давление, вводили лекарства. Врач осматривал ее минимум дважды в день. За дверью посменно дежурили полицейские. Инспектор Ляо стал для нее кем-то вроде личной няньки.

Он не до конца верил ей. Или, скорее, хотел верить. Она нравилась ему; в результате многочисленных конфронтаций в участке и в больнице между ними возникла особого рода связь. Но он все равно оставался опытным и недоверчивым офицером полиции, так что Иви знала – в случае чего Ляо ее не пощадит. Съест живьем.

После выписки из госпиталя ей надели наручники и маску и сопроводили прямиком в следственный изолятор. Ховард предупреждал, чего ей ждать, и она знала, что правильное поведение на предстоящих допросах – ключ к успеху их плана. Ей надо было убедить всех, что она невиновна, и как можно скорее.

В воскресенье к ней пришел первый посетитель. Глядя друг на друга через бронированное стекло, они сняли трубки телефона. Потом долго слушали шелест дыхания друг друга. И ничего не говорили.

Она долго представляла себе эту сцену. Думала, что он станет сыпать своими обычными фразочками: «Иви! И как ты умудрилась так вляпаться? Господи! Как я объясню это твоим родителям?» Ей казалось, он будет волноваться, брызгать слюной, жестикулировать, стучать по столу и изрыгать проклятия, так что охраннику придется подойти и утихомирить его.

– А как же Ховард? Где он, черт побери?.. Не беспокойся, я вытащу тебя отсюда!

Так, по ее мнению, должен был пройти этот разговор: он будет собой, пускай выспренним, зато откровенней всех остальных. Иви скучала по его многословным тирадам. Да, она скучала по нему.

…Но ничего этого не произошло. Мужчина перед ней утратил былой огонь. Та же плоть, но дух совсем другой. Он горбился, вздыхал, прятал от нее глаза. Эмоции волнами накатывались на Иви: беспомощность, грусть, злоба и боль.

А потом ей пришла в голову мысль, никогда не приходившая раньше.

– Вы боитесь смотреть на меня, – сказала она тихо. Босс не стал опровергать ее слова. Он так и смотрел вниз. – Но если вы на меня не посмотрите, получится, что сегодня вы пришли напрасно, – добавила Иви. Надо было как-то показать, что ей не все равно.

Босс стащил с головы шляпу и поднял глаза. Он выглядел ужасно. Одежда мятая, глаза красные, под ними синяки. Седая щетина. Разве что шляпа была данью требованиям общества.

– Впервые вижу вас таким. – Она тихонько засмеялась. – Куда подевался ваш стиль?

– Прости меня, – сказал он. Кое-как выдавил из себя.

У Иви отпала челюсть. Она медленно прикрыла рот и улыбнулась, по-прежнему мягко.

– Я не ждала ваших извинений.

– Но ты их заслуживаешь. – Эти слова он произнес с болью. Иви отчетливо слышала ее.

– Вина лежит на нем, не на вас. Вы ничего не могли сделать.

– Я приходил в больницу, но полицейские не захотели…

– Я знаю, они мне говорили, – прошептала Иви. – Я вам благодарна.

– Ты… – Его голос сорвался. Он прижал ладонь к холодному стеклу перегородки. Иви подняла левую руку и приложила к его. Их боль проходила сквозь стекло.

– Выглядит хуже, чем есть на самом деле. Я буду тут недолго. Процесс прошел хорошо, меня оправдали. – У него за спиной сработал звонок, охранник поднялся со стула. – Идите. Поешьте и выспитесь как следует. И сделайте что-нибудь с этим. – Иви рассмеялась и провела пальцем себе по подбородку. – Поглядитесь уже в зеркало. Борода ужасна.

Ее смех оказался заразительным, и босс тоже улыбнулся. Потом кивнул и всхлипнул. Его глаза были красными.

– Каждый должен жить своей жизнью, – негромко сказала Иви. – Со мной все будет в порядке.

27

Сокамерницы называли ее «0914».

Она жила в соответствии с правилами внутреннего распорядка. Просыпалась в 6:50 на перекличку. Приводила себя в порядок, мылась, когда приходила ее очередь, съедала свой завтрак. По понедельникам это был конги[41], сладкий арахис и побеги брокколи. По вторникам – конги, белковый омлет с арахисом и корень лопуха. Ей нравилась пятница: манту[42] с коричневым сахаром, соевое молоко и кокосовая паста – жаль, что ее частенько чем-нибудь заменяли. Две недели подряд это был конги со скользким сельдереем.

По утрам их выпускали из камер на общее построение. Остальное время она проводила, как получалось. Медитировала, слушала «позитивные установки», которые должны были помочь ей вернуться в общество. Читала книги, принимала душ. Слушала аудиокниги, заправляла кровать, просто сидела молча, ложилась спать. Ховард принес ей тридцать книг: обложки с них были сняты, а названия и имена авторов подписаны на титульных листах синими чернилами.

0914. Иви.

Смириться с этим было труднее, чем со светом флуоресцентных ламп, бьющим в глаза.

Ховард с Энджи разошлись, но остались друзьями и по-прежнему были коллегами. Он регулярно встречался с ней, чтобы обсудить стратегии защиты. Иви не отходила от своей версии событий. Они просматривали криминологические и токсикологические отчеты, плели для нее страховочную сеть до тех пор, пока та не стала практически непроницаемой. Время от времени Иви спрашивала про его личную жизнь, и он делал удивленное лицо, в душе чувствуя радость. Они не сошлись обратно, но Ховард не торопился. Ему казалось, что времени впереди достаточно.

Ее родители тоже приходили. Иви сказала, что хочет сделать через стекло их фотографию, на память.

– Тебе надо как следует питаться.

– Ладно.

– Ты не мерзнешь?

– Нет-нет.

– Хочешь, мы пришлем тебе еще одеяло?

– Не нужно.

– Денег тебе хватает?

– Да. Потратьтесь лучше на себя.

Втроем им было неловко, и ни один не знал, что еще сказать. А если кто и решался, остальные не знали, что ответить.

Что они делали, пока дожидались ее появления? Теребили свои пальцы, поглядывали на часы, обменивались шуточками. Сколько мужества требовалось им, чтобы сидеть вот так, вместе? Мама говорила с папой? Где папа работает? Иви дивилась тому, что в такой судьбоносный момент интересуется мелкими подробностями их жизней. Родители убили ее много лет назад, оставили мертвой, но теперь ее страдания заставили их объединиться. По крайней мере, приехать к ней вместе.

После нескольких встреч они трое постепенно начали обретать способность рассказывать о своей жизни. Мама управляла небольшой домашней кухней, где готовились ланчи для учеников местной начальной школы. Отец работал менеджером на текстильной фабрике и преподавал в технологическом университете. Они рассказывали какие-то мелочи, Иви делилась секретами того, как надо принимать душ в тюрьме. Изредка, как ни удивительно, они даже смеялись вместе.

Время от времени ее вызывали в суд, а в целом жизнь шла как хорошо смазанные часы. Каждый день Иви делала обязательные отжимания, планки и растяжки. За исключением матраса, который быстро отсыревал и по ночам заставлял ее ежиться во сне, остальное было вполне приемлемым. Она ходила на занятия по иллюстрированию, хоть у нее ничего не получалось. Она кивала на наставления преподавателя, шептала «спасибо», а потом шла к раковине и медленно смывала с рук краску, палец за пальцем, наблюдая, как оранжевые, фиолетовые и синие разводы убегают в отверстие стока. Иногда думала про Айвэна и Айзека, про их дневники и про то, как записи в них расходились с реальностью. В ее мыслях они были живы.

На китайский Новый год Иви вместе с сокамерницами участвовала в конкурсе на лучшее украшение камеры в честь фестиваля весны. Она резала красную бумагу тупыми ржавыми детскими ножницами. Спешить было некуда. Она научилась ждать, пока придет момент. Сжать-разжать, сжать-разжать – Иви приспособилась к мерному ритму лезвий, скользивших по бумаге, будто это была кожа. Она готова была потратить сколько угодно времени, чтобы вырезать идеальный цветок – пышный и прекрасный.

Предельная концентрация привлекала к ней всеобщее внимание. 0173 подходила и вставала рядом с ней, засыпая вопросами и разглядывая ее работу. Когда Иви только оказалась в камере, 0173 показала ей, как заправлять кровать и куда ставить туалетные принадлежности. Помогла обжиться. Теперь она пыталась разузнать ее историю.

– Она любит читать, – говорила 0507, которая сидела в изоляторе уже долго. – Не такая, как мы, бескультурные. У нее есть шанс. Она выберется.

Прокурор не поверил в ее историю, но убедительных доказательств ее вины не было. Поэтому после положенного срока предварительного заключения обвинения с нее сняли. С нее, но не с учительницы Лю, которую разыскивали по подозрению в отравлении и поджоге. Никто не знал, где она.

Обоняние к моменту освобождения не восстановилось, зато успела вырасти новая кожа. Вечерний воздух Тайбэя показался теплым. Ховард остался в изоляторе заканчивать с документами. Инспектор Ляо подошел к Иви с двумя стаканами горячего шоколада.

– Прости, козьего молока не было.

Они присели на скамейку неподалеку от тюремных ворот. Дул приятный ветерок. Иви взяла напиток, тронутая тем, что он помнит.

– Вам не обязательно было приходить.

– Хотелось тебя увидеть.

– Думаю, не в последний раз. – Иви сделала глоток и добавила: – Но, как я уже говорила, нет смысла расспрашивать меня о вещах, которых я не знаю.

– Я пришел просто напомнить тебе не оглядываться назад.

– Шпионить за мной вошло у вас в привычку, да?

Инспектор Ляо высоко задрал брови.

– Думаете, я не замечала? – Иви громко расхохоталась. – Как вы слонялись вокруг моего дома целыми днями. Даже обедать ходили за мной.

– Я больше удивлен тем, что Чэн Чуньчинь не заметил, – признался Ляо. Кажется, он был даже рад, что шило все-таки вынули из мешка.

– Он не показал бы, даже если б знал. – Иви спрятала подбородок в вороте водолазки. – Вы не препятствовали моим встречам с ним.

– Не было нужды. – Инспектор поднес стакан к губам и отпил из отверстия на крышке, но тут же закрутил головой и сплюнул. – Горячо! Как вы это пьете?

Она вытянула губы и сделала большой глоток.

– Научилась не торопиться.

Инспектор вытер пальцы, испачканные шоколадом, о картонный держатель на стакане. Нахмурил брови.

– Научились у кого? У этого сумасшедшего?

Она покачала головой.

– Он не сумасшедший. Сумасшедший – это животное, гоняющееся за собственным хвостом. Но он не такой – по крайней мере, сейчас. Просто отличается от других.

– Отличается, значит… – Инспектор несколько раз кашлянул.

– Он монстр. – Иви задумчиво смотрела прямо перед собой. – Но это мало что говорит. Монстры бывают разными.

– Ну, вы же специалист. – Ляо вроде бы отдышался.

– Специалист по расследованиям? Или по убийствам?

– И то и другое, – сказал он после долгой паузы. – Собственно, разница невелика.

– В тюрьме я научилась терпению. – Уголки рта Иви поползли вверх.

«Изведай течения и глубины. Выиграй время. Не дай себя отвлечь».

– Вы улыбаетесь…

Она начала что-то напевать с расслабленным видом.

– Хорошо подышать свежим воздухом.

Вдвоем они понаблюдали за колышущимися тенями от деревьев.

– Все будет хорошо? – вдруг спросила она.

Ляо заметил, что Иви отвела глаза и облизала губы. Потом сглотнула, и по ее горлу пробежал ком.

– Правда же? – Иви понизила голос до шепота. – Это чувство… Когда-нибудь станет легче?

– Я не знаю. – Ему хотелось опустить глаза и посмотреть на белый след от обручального кольца на пальце, но он только прикоснулся к нему левой рукой. – Просто через какое-то время начинаешь понимать, что тебе все еще надо есть, стирать одежду, принимать душ, ложиться в постель, а потом вставать, и так снова и снова. Счета за электричество продолжают приходить, а часы продолжают тикать.

Сама не зная почему, Иви вдруг зажмурилась, будто подавляя какое-то чувство.

– Вы привыкнете. Так всегда бывает.

Она медленно кивнула, отпила еще глоток и испустила долгий вздох.

Их обдувал ветерок. За спиной у инспектора стоял сине-красно-белый дорожный знак: «Проезда нет». Чуть-чуть вперед, и ты упрешься в каменную стену. Остановись, пока цел.

– За мной будут еще следить? Не хочется думать о том, какие штаны надеваешь, выскакивая купить тарелку лапши.

– Больше нет. Вы свободны ходить куда хотите и делать что вздумается.

– Хорошо. – Иви поднялась.

– Ладно. – Ляо сунул руку в карман и достал оттуда конверт. – Письмо от вашего поклонника.

Она взяла конверт и поглядела на нарисованную от руки голову овечки.

– Пора идти. Становится холодно. – Спрятала письмо. – Спасибо за шоколад.

– Эй, Талекуа! – окликнул он ее. На секунду Иви оцепенела, потом слабо улыбнулась. – Я у вас кое-что хотел спросить.

– Да?

– Пол Тсоу и Чэн Чуньчинь. Как вы… Как вы до них добрались?

– Это не секрет. Я дала им шанс убить меня.

* * *

«Дорогая Овечка, я не удивлен, но все еще опечален тем, что ты сидишь в тюрьме».

Иви зашла в закусочную в конце переулка и заказала свиные отбивные, как обычно. Как обычно, панировки было больше, чем мяса. Хозяйка, как обычно, болтала без умолку.

Дома у нее царил беспорядок; Ховард так и не зашел прибраться. Иви взяла большой мусорный мешок, встряхнула его в воздухе, присела на корточки и стала собирать мусор с пола. Ополоснула и расправила все картонные упаковки. Осмотрела сотни пустых бутылок из-под козьего молока, аккуратно составленных на балконе, и подумала, не сдать ли их в переработку.

Взялась за пылесос и очень скоро поняла, что емкость переполнилась. Иви дважды вытряхивала ее, кашляя, как сумасшедшая. Потом приняла горячий душ и переоделась: черное худи, черные брюки, длинные черные носки и черные кроссовки, дожидавшиеся ее за дверью. Расчесала волосы и собрала их в хвост. Присев на кровать, достала черный рюкзак, который спрятала под ней, прошла на балкон и забрала оттуда ящик с инструментами. Смахнула пыль, открыла… Ножницы, кусачки, молоток – она вытаскивала их из ящика по очереди и откладывала в сторону. Потом прошла на кухню и собрала ножи, хлебные и мясные. Убрала их в чехлы, обернула газетой. Сложила в рюкзак и застегнула молнию.

«Дни без тебя тянутся медленней, чем я ожидал. Уверен, Лара скучает по тебе тоже. В последнее время она не очень хорошо себя чувствует. Почти не ест, и ее периодически тошнит, но ветеринар говорит, что всё в порядке, просто ей немного одиноко».

Иви заснула. Когда проснулась, было еще темно, но на востоке проступило слабое свечение.

Она надела куртку, взяла рюкзак и решила прогуляться по окрестностям. Воздух после ночной прохлады был сырым, и влага оседала у нее на щеках. Иви вытерла лицо и поежилась. Пожилой мужчина в шортах и футболке с короткими рукавами пробежал мимо нее, энергично пожелав доброго утра, а потом скрылся в направлении рассвета.

«Можешь представить себе мою нынешнюю жизнь – как тяжело жить среди овец, до которых ты не можешь дотянуться…»

Вернувшись к своему дому, Иви увидела тощую фигуру в джинсах, дожидавшуюся ее у входа. Руки он держал в карманах куртки. Нетерпеливо расхаживал взад-вперед перед металлическими воротами.

– Привет. – Она подошла ближе. – Давненько не виделись.

– Привет. – Твиг вытащил руки из карманов и замер.

– Выходила прогуляться, – сказала Иви. Постаралась взять инициативу, чтобы он не так смущался. Твиг кивнул. – Как на работе?

– Нормально. После Нового года заказов стало больше.

– Это хорошо. – Иви выдохнула; ее щеки порозовели. Ничего, это можно было списать на холодный ветер. – Ну, расскажи.

– Всё под контролем. Я ездил туда каждые три-четыре дня.

– А ее машина? Что с инвалидным креслом?

– Избавился от них. Сделал все, как ты велела.

Иви кивнула и протянула ему руку, как делала множество раз до этого. Она приходила в офис, что-нибудь ела – хватала любое печенье или кексы из коробки, какие попадались. Проглотив последнюю крошку, облизывала пальцы и подавала руку Твигу. Он знал, чего она хочет, знал, что этот день придет, но никогда не думал, что будет так терзаться, когда момент настанет. Ему хотелось закричать или услышать ее крик, увидеть, как она потеряет контроль, как замашет кулаками, бросится в поток машин, спрыгнет с обрыва. Он даже представлял, как она приставит пистолет себе к голове. Это было бы в ее стиле.

Даже если б она вышибла себе мозги, это все равно было бы лучше.

Он понимал, что неприкрытая ярость, которой славилась Иви, трансформировалась в нечто другое. Она стала еще более хитрой и осторожной, следовала правилам общества, но такое подчинение было показным. Оно означало, что ее гнев стал неутолимым. Огонь без дыма, а под ним – раскаленная лава.

Ее спокойствие – она даже улыбалась – мучило его. Так горе становится частью тела, проникнув в костный мозг. Он и правда не хотел отдавать их ей.

– Ну же. – Иви поглядела ему в глаза и кивнула. Она словно обращалась к животному, утверждала свою власть над ним. Твиг медленно потянулся к карману и достал оттуда связку ключей с брелком-китом.

Она взялась за брелок, но он не выпустил ключи.

– Отдай. – Иви потрясла головой, показывая, что ему больше ничего не надо говорить. – Ты достаточно потрудился, и я ценю это, правда.

– Ты столько мне помогала… – Он закусил нижнюю губу. – Всегда помогала.

– Прости, что втянула тебя в это, – прошептала Иви.

– Я тебе верю.

– А я тебе, – сказала она. Он понял. – Тебе надо больше есть. Ты сильно похудел. Кожа да кости. Босс на тебя рассчитывает. Напомни ему, чтобы принимал ту настойку с женьшенем, которую я для него купила. И передай Ширли, чтобы поменьше ссорилась с людьми.

– Ты вернешься? – спросил Твиг умоляющим голосом.

Иви улыбнулась и покачала головой. Это был самый честный ответ, какой она могла дать. Взяла ключи и попрощалась.

– Оно того стоит? – спросил он, но девушка уже развернулась и сделала шаг от него.

Она не стала оглядываться. Не ответила. Просто сделала следующий шаг.

«Возможно, в последний раз я немного переусердствовал, но ты сама знаешь, что есть тысячи способов выражать свой гнев, и твой мало чем отличается от моего».

…Иви смяла письмо и выбросила его в урну на платформе. Она уже шла по пляжу, когда старый пес подбежал к ней, высунув наружу язык. Она не ожидала встречи с ним. Иви присела на корточки.

– Привет, Капитан. – Впервые за все время она потрепала его по холке. – Привет.

Вспомнила его запах – запах сладкой мочи.

– Тоже скучаешь по нему? – спросила Иви, прижавшись лбом к его лбу. Капитан лизнул ей щеку, оставив мокрый липкий след. Она не стала его вытирать. – Помни, что я тебе говорила, помни нас. Я буду ждать тебя.

Иви прошла мимо и остановилась возле крошечной хижины у моря. Она не знала, есть ли поблизости киты, как не знала, ждет ли ее внутри хижины ответ. Бывают моменты, когда никто ничего не знает. Это был один из них. Не будет ни искупления, ни облегчения.

Она достала ключи и отперла дверь. Женщина сидела, привязанная к стулу, с кляпом во рту. Ее глаза широко распахнулись, лицо исказилось от страха.

– Давненько не виделись! – сказала Иви. – Вы скучали по мне?

Примечания

1

Мискантус – род многолетних травянистых растений.

2

Вакамэ – сушеные морские водоросли.

3

Пиньинь – тайваньская мера площади, около 3,306 м^2.

4

«Молли-Мейд» – международная клининговая франшиза, основанная в Канаде в 1979 г.

5

Один из священных текстов.

6

Экзорцизм – способ устранения демонов, злых сил и препятствий, которые причиняют вред здоровью (или другим сферам жизни). Является скорее духовной практикой, нежели магией: негативным энергиям духов противопоставляется осознавание процесса очищения демонов собственного разума.

7

Сорго – род однолетних и многолетних травянистых растений.

8

Здесь и далее: речь идет о тайваньских долларах.

9

Оба-сан – обращение к сестре отца или матери.

10

Мандибулы, или жвалы, – верхние (парные) челюсти членистоногих.

11

Амниотическая жидкость – биологически активная жидкая среда, находящаяся внутри плодных оболочек во время беременности.

12

Хакка – диалект китайского языка.

13

«Унесенные призраками» – полнометражный аниме-фильм японского режиссера Х. Миядзаки (2001).

14

Приготовление еды в глиняных горшочках.

15

Вонтоны – разновидность пельменей в китайской кухне.

16

Тэппаньяки – стиль приготовления пищи.

17

Хордер – человек, склонный к патологическому накопительству.

18

Марка китайского вина.

19

Один из китайских диалектов.

20

Бетель – тонизирующая жевательная масса, широко применяемая населением Юго-Восточной Азии. При длительном применении губы окрашиваются в ярко-красный цвет, а зубы темнеют.

21

Мраморные яйца – типичное китайское пикантное блюдо, обычно подаваемое в качестве закуски: вареное яйцо слегка разбивают, а затем снова варят в чае с добавлением соуса или специй.

22

Также известен как инжир.

23

Психическое расстройство, при котором слуховые раздражители, слышимые впервые, воспринимаются как ранее слышанные.

24

Известен также как Национальный день Китайской Республики (Тайваня).

25

Томас Тянь Кен-син (1890–1967) – китайский кардинал Католической церкви.

26

Танъюань – китайское блюдо из муки клейкого риса, смешанной с небольшим количеством воды, которому придают форму шариков и затем погружают в кипящую воду.

27

Иви имеет в виду главного героя романа П. Зюскинда «Парфюмер. История одного убийцы», опубликованного в 1985 г.; его звали Жан-Батист Гренуй.

28

Жемчужный чай – чайный напиток с шариками из тапиоки; также известен как бабл-ти.

29

Китайская система школьного образования состоит из двенадцати классов.

30

Компенсация – защитный механизм психики, заключающийся в бессознательной попытке преодоления реальных и воображаемых недостатков.

31

Каламбак – вид ароматической древесины, также известный как дерево уд.

32

Таоизм – тайваньская разновидность даосизма.

33

«Вечное сияние чистого разума» – романтическая драма с элементами фантастики, снятая М. Гондри по сценарию Ч. Кауфмана в 2004 г.

34

Газлайтинг – форма психологического насилия и социального паразитизма; психологические манипуляции, совершаемые с целью выставить жертву «дефектной», ненормальной, заставить ее сомневаться в адекватности своего восприятия окружающей действительности.

35

Онигири – традиционная японская закуска из риса, начинки и листа прессованных водорослей.

36

Кролик Питер – персонаж и главный герой детской книжки, написанной и проиллюстрированной Б. Поттер.

37

Норман Бейтс – убийца, психопат, страдающий раздвоением личности; персонаж, созданный писателем Р. Блохом, герой знаменитого кинотриллера «Психо» А. Хичкока.

38

Неврологическое расстройство, при котором возникающие неприятные ощущения в ногах вызывают непреодолимую потребность двигать конечностями.

39

Речь идет о рассказе «Знак четырех» А. Конан Дойла.

40

Таро – многолетнее растение.

41

Конги – обобщающий термин для разных азиатских блюд из разваренного риса.

42

Традиционное, преимущественно мясное блюдо азиатских народов.

Content

Кэтнисс Сяо
Аромат смерти

Люди и места в романе

Часть I Уборка

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

Часть II Профайлинг

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

Часть III Шепот

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

Примечания