Анне Якобс

Девушка с характером

Роман

Anne Jacobs

Die Tuchvilla

* * *

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

© 2015 by Blanvalet Verlag, a division of Penguin Random House Verlagsgruppe GmbH, München, Germany

© Протопопова О., перевод, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2024

I

Аугсбург, осень 1913

I

Миновав ворота Святого Якова, она замедлила шаг. Здесь, в восточной своей части, город жил совершенно иной жизнью. Это был не полусонный тесный мирок переулков Нижнего города, а грохочущий и жестокий мир производства. В долине меж ручьев располагались многочисленные фабрики. Подобно средневековым крепостям, каждая была обнесена стеной, чтобы оградить территорию от посторонних, а рабочих держать в поле зрения. Внутри этих крепостей непрерывно шумело и вибрировало, трубы выбрасывали черный дым, в цехах день и ночь грохотали станки. Мари знала не понаслышке: тот, кто здесь работал, постепенно превращался в серый булыжник, глухой от рева машин, слепой от клубящейся пыли, немой от пустоты в голове.

Это твой последний шанс!

Мари остановилась и против солнца посмотрела в направлении текстильной мануфактуры Мельцера. Некоторые окна в утреннем свете озарялись сполохами, как во время пожара, стены были серыми, а за стеклами окон внутри фабрики все казалось почти черным. Ярким контрастом на фоне этого здания выделялась стоявшая поодаль вилла из красного кирпича – настоящий замок Спящей красавицы посреди парка.

Последний шанс! Интересно, почему фрейлейн Папперт повторила это вчера трижды? Как будто, получи Мари сегодня отказ, ей остались бы только тюрьма или смерть. Девушка хотела получше разглядеть прекрасное здание, однако его контуры расплывались перед глазами, сливаясь с лужайкой и деревьями парка. Что неудивительно, ведь Мари еще не оправилась от болезни: три недели назад у нее пошла горлом кровь. Кроме того, сегодня утром она от волнения практически не ела.

«Ну что ж, – подумала Мари. – По крайней мере, это красивый дом, и там я должна буду заниматься не шитьем, а чем-то другим. А если они погонят меня на фабрику, я просто убегу. Никогда в жизни я не стану больше изнурять себя по двенадцать часов в день, обслуживая черную замасленную машину, которая вечно рвет нитки».

Она поправила на плече узелок с вещами и медленно пошла ко входу в парк. Старомодные железные ворота с ковкой в виде переплетающихся цветов были гостеприимно распахнуты. Вдоль парка вилась подъездная дорожка, которая заканчивалась мощеной площадкой с круглой цветочной клумбой посередине. Вокруг никого не было, но на близком расстоянии вилла внушала определенный трепет, особенно портик с колоннами высотой в два этажа. Колонны поддерживали каменный балкон – вероятно, с него владелец фабрики обращался к своим рабочим в канун Нового года. Они благоговейно взирали на него и на его укутанную в меха супругу. Возможно, по праздникам им доставался бесплатный шнапс или пиво. Уж во всяком случае, не шампанское – игристые вина хозяин, наверное, пил в кругу семьи.

Вообще говоря, Мари не хотелось здесь работать. Она посмотрела на проплывающие мимо облака, и ей показалось, что высокое кирпичное здание надвигается на нее и вот-вот раздавит. Однако эта работа – ее последний шанс. То есть, по сути, выбора у нее нет. Мари изучающе посмотрела на фасад. По обеим сторонам от портика располагались входные двери. Они предназначались для прислуги, через них же, видимо, принималось все, что доставляли в особняк.

Пока она думала, к которой из дверей пойти, сзади послышался шум автомобильного двигателя. Темный лимузин с грохотом проехал мимо нее. Отшатнувшись, она смогла разглядеть лицо водителя. Он был еще молод, на голове красовалась голубая фуражка с козырьком и золотистой кокардой.

«Ага, – подумала она. – Сейчас он заберет хозяина и отвезет его в контору. Хотя фабрика совсем близко. Минут десять пешком максимум. Но такой богатый господин не ходит пешком, ведь его дорогие туфли и пальто могут испачкаться».

Она с любопытством и некоторой неприязнью смотрела на вход за колоннами, где как раз открывались двери. Показалась горничная в темном платье и светлом переднике, на гладко зачесанных волосах был белый чепчик. Вслед за ней вышли две дамы, облаченные в длинные, отороченные меховыми воротниками пальто: на одной – темно-красное, на другой – светло-зеленое. Шляпы представляли собой нечто сказочное с цветами и вуалью. Когда дамы садились в машину, мелькнули изящные ботиночки коричневой кожи. За дамами следовал господин – нет, это был не директор фабрики, слишком уж молод. Может быть, муж одной из дам? Или сын хозяина? Он был одет в короткое дорожное пальто коричневого цвета и нес в руке сумку, которую небрежно поставил на крышу автомобиля, прежде чем сесть внутрь. А как глупо прыгал вокруг них водитель, распахивая двери и предлагая дамам руку, словно они без его помощи не сумели бы сесть в мягкий салон машины. Определенно, эти дамы были сделаны из сахарной ваты. Под проливным дождем они бы растаяли, и их бы смыло. Как жаль, что сегодня не шел дождь.

Когда дамы и господин уселись в машину, шофер провез их вокруг клумбы, засаженной красными астрами, розовыми георгинами и сиреневым вереском. Совершив неспешный разворот, машина загрохотала в направлении выезда. Она настолько близко проехала мимо Мари, что ступенькой коснулась ее развевающейся на ветру юбки. Серый взгляд мужских глаз скользнул по Мари с нескрываемым любопытством. Молодой господин сидел без шляпы, у него были небрежно взлохмаченные волнистые волосы и светлые усики, и по виду он напоминал студента. Он улыбнулся Мари, затем наклонился вперед и что-то сказал даме в красном, от чего все трое засмеялись. Может, они потешались над плохо одетой девушкой или над ее узелком? Мари почувствовала боль в груди. Она переборола желание развернуться на месте и убежать обратно в сиротский приют. У нее не было выбора.

В нос ударил запах бензина и разогретой резины, вызвав у Мари приступ кашля. Решительно обогнув клумбу, она поднялась на крыльцо и, взявшись за черный железный молоточек, постучала. Никакой реакции. Наверное, все заняты – было около десяти утра. Она постучала еще раз – снова напрасно – и уже собралась было просто открыть дверь, когда наконец услышала шаги.

– Ах ты, господи, новенькая пришла. Почему ей никто не откроет? Девочка боится зайти…

Голос был молодой и чистый. Мари узнала в ней горничную, которая только что отворяла двери для дам. Белокурая и розовощекая, кровь с молоком, на широком лице невинная улыбка.

По всему было видно, что родом она из окрестных деревень, а никак не городская.

– Проходи. Нечего стесняться. Ты Мари, да? А я Августа. Вторая горничная. Уж год как.

Она явно этим гордилась. Ах, какой дом! Они держали двух горничных! У прежнего хозяина Мари все приходилось делать в одиночку – и готовить, и стирать.

– Здравствуй, Августа. Спасибо тебе за гостеприимство.

Мари спустилась по ступенькам вниз и оказалась в тесном коридоре. Как странно. Снаружи ей показалось, что на вилле очень много окон, однако во флигеле для прислуги было так темно, что буквально не видно, куда ставишь ногу. Наверное, глаза еще не привыкли к мраку после слепящего утреннего солнца.

– Вот кухня. Повариха угостит тебя кофе с булочкой. Выглядишь, как будто недоедаешь…

И правда. По сравнению с ядреной, пышущей здоровьем Августой Мари напоминала привидение. Она всегда была худой, но после болезни щеки совсем ввалились, ключицы выпирали. Зато глаза казались вдвое больше, а непокорные светло-каштановые волосы стали напоминать веник. Во всяком случае, так вчера вечером сказала фрейлейн Папперт. Она заведовала сиротским приютом Семи мучениц, да и сама выглядела, словно на себе испытала все семь страданий. Однако это ничего не меняло: Папперт была злобной ведьмой и в прошлой жизни, должно быть, жарила в аду грешников. Мари ненавидела ее лютой ненавистью.

Кухня оказалась настоящей обителью. Теплая, светлая и полная вкусных запахов. Помещение, которое поведало Мари о сочной ветчине, свежем хлебе и сладкой выпечке, изысканных паштетах, курином супчике и говяжьем бульоне. Бульоне с ароматом тимьяна, розмарина и шалфея. Укропа и кориандра, гвоздики и муската. Мари стояла перед дверью и не могла отвести глаз от стола, за которым возилась повариха. Только сейчас Мари почувствовала, как холодно было на улице, и задрожала. Как прекрасна была перспектива сесть с чашкой кофе с молоком возле печи, ощутить ее тепло и, неспешно прихлебывая горячий кофе, вдохнуть запах изобилия.

Громкий крик заставил ее вздрогнуть. Это была немолодая миниатюрная женщина, она вошла в кухню с другой стороны и отпрянула при виде Мари.

– Дева Мария! – простонала она и прижала руки к груди. – Вот она! Помоги нам, боже! Точно как во сне. Господи Иисусе Христе, защити нас от всякого зла…

Она прислонилась к стене, задев медную кастрюлю, которая с грохотом упала на кафельный пол. Мари застыла от ужаса.

– Вы совсем спятили, Йордан? – недовольно проговорила повариха. – Ронять мою любимую кастрюлю для супа. Не дай бог на ней теперь вмятина или трещина.

Миниатюрная женщина, которую повариха только что назвала «Йордан», и ухом не повела. Тяжело дыша, она отодвинулась от стены, запустила пальцы в прическу, украшенной черной вуалью. Черными были также ее блузка и юбка, на блузке красовалась маленькая брошь – оправленная в серебро камея с изображением изящной женской головки.

– Ничего… ничего, – прошептала она и взялась за виски, как при головной боли. Мигрени бывали только у господ, у прислуги это называлось обычной головной болью, и случалась она от пьянства и от безделья.

– Опять приснилось чего, а? – заворчала повариха и выудила из-под стола кастрюлю. – Однажды вы прославитесь с вашими снами. И тогда кайзер позовет вас к себе предсказывать ему будущее.

Она громко рассмеялась, смех немного напоминал блеяние козы. Ехидный, но не злой.

– Да оставьте вы свои дурацкие шутки, – отмахнулась Йордан.

– Но если вам все время снится несчастье, – невозмутимо продолжала повариха, – кайзер не захочет вас у себя видеть!

Мари стояла, прислонившись к стене, сердце бешено колотилось, и внезапно ей стало плохо. Женщины не обращали на нее внимания, а Йордан сообщила, что молодая барышня желает чай с печеньем и что поварихе следует поторопиться.

– Молодой барышне придется потерпеть, мне сначала нужно воду вскипятить.

– Вечно одно и то же. На кухне возитесь вы, а отчитывают меня.

Мари показалось странным, что говорить стали более напряженно, но при этом тише. Возможно, все дело было в свисте, который заглушал все остальные звуки. Разве кухарка не сказала минуту назад, что ей нужно вскипятить воду? Почему же чайник уже засвистел?

– Возитесь? – услышала Мари голос поварихи. – Мне надо обед приготовить, сладкий пирог да еще ужин на двенадцать персон. И я одна, потому что эта дурочка Герти сбежала. Если бы не Августа… Боже правый!

– Пресвятая Дева Мария, вот так подарочек!

Мари вдруг захотелось сесть, но было поздно. Серо-коричневый кафель кухонного пола внезапно покачнулся, все стало черным. Наступила тишина. Мари ощутила себя приятно легкой, почувствовала парение в мягкой, нежной темноте. Лишь глупое сердце стучало и колотилось, сотрясало все ее тело и вызывало дрожь. Она не могла этому противостоять, руки скрутило спазмом, зуб на зуб не попадал.

– Только этого нам не хватало. Припадочная. Уж лучше Герти с ее любовными историями…

Мари не смела открыть глаза. Должно быть, она упала в обморок. Такого с ней не случалось с того дня, как пошла кровь. Неужели снова кровохарканье? Господи, только не кровохарканье! В тот день она ужасно испугалась. Изо рта вдруг хлынула кровь. Много. Так много, что она была не в состоянии встать.

– Прекратите болтать глупости, – оборвала Йордан повариха. – Девочка абсолютно истощена, не удивительно, что она падает в обморок. – Вот, возьмите-ка чашку.

Чьи-то шершавые руки взяли Мари за подмышки и усадили. На губах она ощутила теплый край чашки, от которой пахло кофе.

– Пей, девочка. Это поставит тебя на ноги. Давай помаленьку.

Мари поморгала. Прямо перед собой она увидела лицо поварихи – некрасивое, потное, но доброе. Сзади Мари распознала тонкую темную фигуру Йордан. На черной блузке блестела серебряная брошка, на лице читалось отвращение.

– Что вы с ней нянчитесь? Если она больна, фрейлейн Шмальцлер все равно ее не примет. И хорошо. Очень хорошо. Она принесет несчастье, если останется здесь. Большое несчастье принесет она в дом, я знаю…

– Давайте наливайте чай, вон вода кипит.

– Это не моя обязанность!

Мари все же решилась сделать несколько глотков кофе. Она не хотела подводить добрую повариху. И, к счастью, кажется, во рту не было вкуса крови.

– Ну что, – удовлетворенно пробормотала повариха, – получше?

Мари затошнило от крепкого горького напитка. Она уронила голову на грудь и с трудом улыбнулась.

– Получше… Спасибо за кофе…

– Полежи еще. Немного погодя дам тебе чего-нибудь сытного.

Мари послушно кивнула, хотя при мысли о сдобной булочке или даже курином супе у нее свело желудок. Оказалось, служанки уложили ее на одну из деревянных скамеек, на которых они сидели за столом. Мари стало стыдно за этот обморок. Женщинам пришлось поднимать ее и укладывать на скамейку. И потом эти рассуждения Йордан. Вероятно, с головой у нее было не очень. Она, Мари, припадочная и принесет в дом несчастье? Все как раз наоборот. Скорее, вилла сулила Мари несчастья, и она столкнулась с ними в первый же день, а это давало почву для размышлений. И пусть ей дали последний шанс – Мари ни за что здесь не останется. Ни за деньги, ни за добрые слова.

– Вы что творите? – закричала кухарка. – Чайник никогда не наливают доверху. Боже праведный! У вас все выльется, и госпожа обвинит меня.

– Если бы вы делали свою работу как полагается, этого бы не случилось. Я здесь, в конце концов, для другого. Я горничная, а не кухонный клоп!

– Клоп? У вас спесь из всех щелей так и прет. Спесь и глупость.

– Что у вас там происходит? – послышался голос Августы. – Госпожа уже трижды спрашивала свой чай и совсем не в восторге. И требует Йордан срочно наверх…

Мари заметила, что и без того бледное лицо горничной стало еще бледнее. Сама она уже могла поднять голову, тошнота прошла.

– Я так и знала, – мрачно проворчала Йордан. Шурша юбкой, она поспешила к выходу, по пути пригвоздив Мари взглядом. Так обычно смотрят на опасное насекомое.

2

Элеонора Шмальцлер была статной дамой. Сорок семь лет службы в этой семье посеребрили ее виски, но осанка сохранилась молодой. В Померании Элеонора служила камеристкой у госпожи Алисии фон Мейдорн. После замужества Алисии она вслед за своей хозяйкой переехала в Аугсбург. Вообще брак Алисии с сыном провинциального учителя, а ныне фабрикантом Иоганном Мельцером был мезальянсом. Иоганн, выйдя из низов, добился больших успехов. Благородное семейство фон Мейдорнов, напротив, обнищало. Оба сына стали офицерами и только тратили, поместье в Померании погрязло в долгах. Кроме того, Алисия засиделась в девках: к моменту обручения ей было около тридцати. А ограниченная с детства подвижность лодыжки после неудачного падения с лестницы дополнительно сужала ее перспективы на рынке невест.

Обязанности экономки в новом доме Элеонора Шмальцлер поначалу выполняла лишь время от времени. Но Алисия не доверяла местному городскому персоналу. Эти люди, по ее мнению, в основном думали о своей выгоде, а не о благе хозяев. Двоих дворецких и одну экономку Алисия уволила спустя короткое время. Элеонора Шмальцлер в отличие от них с первого же дня проявила себя блестяще. В ней сочетались привязанность к хозяйке и природный дар руководить. Те, кто служил в имении, должны были усматривать в том привилегию, которая давалась не каждому, и нужно было демонстрировать такие качества, как добродетель, честность, усердие, немногословность и лояльность.

Было около одиннадцати утра. Госпожа и молодая барышня Катарина вот-вот должны были вернуться. Молодого господина отвезли на вокзал – он уже несколько лет изучал юриспруденцию в Мюнхенском университете. Затем мать с дочерью поехали к доктору Шляйхеру. Эти визиты к врачу длились не более получаса. Элеонора Шмальцлер считала их, скорее, бесполезными, но госпожа возлагала на врача большие надежды. Катарина в свои почти восемнадцать лет страдала бессонницей, сильными головными болями, неврозами.

– Августа!

Услышав шаги, экономка определила, что это горничная. Августа осторожно распахнула дверь. На правой руке она удерживала маленький серебряный поднос с чайной чашкой, сливочником и сахарницей.

– Да, фрейлейн Шмальцлер?

– Ей лучше? Тогда пошлите ее ко мне.

– Будет сделано, фрейлейн Шмальцлер. Она хорошо себя чувствует. Милая маленькая девочка, но ужасно худая, и потом, у нее нет…

– Я жду, Августа.

– Сию минуту, фрейлейн Шмальцлер.

С каждым нужно разговаривать особым образом. Августа была исполнительной, но недостаточно умной. И, кроме того, болтливой. Однако в горничные ее взяли именно благодаря рекомендации Элеоноры Шмальцлер. Августа была честной и преданной семье. Бывали девушки, поначалу готовые послужить в имении, которые, однако, через несколько месяцев бросали работу. Августа так никогда бы не поступила, она держалась за свое место на вилле, она им гордилась.

Дверь скрипнула, когда новенькая осторожно ее отворила. Экономка взглянула на тонкое бледное лицо, на огромные глаза. Темные волосы были заплетены в косу, из которой по всей длине выбивались непокорные прядки. Так вот она какая. Мари Хофгартнер, восемнадцать лет. Сирота. Скорее всего, незаконнорожденная, до двух лет жила со своей матерью, после ее смерти оказалась в приюте Семи мучениц. Тринадцати лет была отдана прислугой в Нижний город, сбежала оттуда спустя четыре недели. Две другие попытки прижиться в качестве служанки тоже оказались неудачными, швеей при модистке она выдержала год, потом полгода на текстильной фабрике Штейерман. Горловое кровотечение три недели назад…

– Здравствуй, Мари, – произнесла Элеонора с натужной приветливостью, обращаясь к маленькому жалкому существу перед ней. – Тебе лучше?

Карие глаза очень внимательно посмотрели на нее, под этим пытливым взглядом экономка почувствовала себя неуютно. Или девочка была совсем глупой, или как раз наоборот.

– Спасибо. Мне лучше, фрейлейн Шмальцлер.

В малышке чувствовался стержень. Она была не из тех, кто ноет. Только что она лежала в кухне на полу без сознания – так доложила Йордан, а сейчас уже стоит здесь как ни в чем ни бывало. Йордан утверждает, что у нее эпилепсия. Но эта часто болтает глупости. Элеонора Шмальцлер никогда не доверяла словам подчиненных. Полагаясь на свой острый ум, она позволяла себе – хоть и тайком – критически относиться даже к словам хозяев.

– Прекрасно, – сказала она. – Нам нужна помощница на кухне, и тебя рекомендовала фрейлейн Папперт. Ты уже работала на кухне?

Собственно, вопрос был излишним, она просмотрела трудовую книжку и свидетельства Мари, которые вчера доставил курьер.

Взгляд девушки скользнул поверх небольшого дивана, по книжным полкам, уставленным книгами и папками, на мгновение задержался на зеленых, в крупную складку, оконных портьерах. Богато обставленная комната, в которой экономка была хозяйкой, кажется, произвела на девушку впечатление. По тому, как Мари коротко моргнула, стало понятно, что она заметила на письменном столе свои документы. В таком случае зачем она спрашивает, говорил ее взгляд. Она же все прочла.

– Я трижды помогала в домах по хозяйству, готовила, стирала, разносила еду и присматривала за детьми. Кроме того, в приюте нам постоянно приходится чистить овощи, носить воду и мыть посуду.

Нет, она ни в коем случае не была глупой. Элеонора Шмальцлер не любила слишком умных в своем подчинении. Такие думали лишь о своей выгоде, а не о благе дома. А еще умело подворовывали, и экономка с неохотой вспомнила одного дворецкого, который несколько лет припрятывал красное хозяйское вино, а затем продавал его. Она до сих пор не могла себе простить, что так долго позволяла этому жулику водить себя за нос.

– В таком случае ты быстро вникнешь в свои обязанности, Мари. На кухне ты будешь в подчинении у нашей поварихи фрау Брунненмайер. Другие работники тоже могут давать поручения, и ты будешь обязана их выполнять. Я говорю это, поскольку ты, как я вижу, не работала раньше в таком большом поместье.

Она на мгновение замолчала и изучающе посмотрела на девушку. Слушала ли та ее? Мари стояла, устремив взгляд на рисунок, выполненный углем, он висел в раме над письменным столом. Подарок молодой барышни Катарины. На прошлое Рождество она облагодетельствовала прислугу, каждому подарив рисунок. На том, что висел здесь, были изображены цеха, треугольники крыш, остекленных с северной стороны.

– Тебе нравится картина? – с иронией спросила экономка.

– Очень. Всего-то пара штрихов, но сразу понятно, что изображено. Мне бы тоже хотелось так уметь.

В карих глазах этой девчонки были видны восхищение. Даже слабая улыбка мелькнула на лице. Экономка сразу подобралась, тема нереализованных желаний была для нее весьма чувствительной, этот груз она тащила с собой вот уже шестьдесят лет. Однако ничто так не вредит столь необходимому для работы душевному спокойствию, как подобные сантименты.

– Оставь рисунки молодой госпоже. Тебе, Мари, многому придется здесь научиться. Прежде всего на кухне, где готовят еду. Но и другому, например, – обхождению с хозяевами. Мы управляем большим поместьем, часто устраиваем ужины и более важные приемы, раз в год организуем бал. Для всех этих многолюдных мероприятий у нас приняты четкие правила.

Только теперь на лице девушки промелькнула некоторая заинтересованность. При всей своей сметливости она все же казалась довольно наивной и мечтательной. Вполне возможно, она читала бульварные романы и верила, что мир полон романтических любовных бурь.

– Вы говорите о настоящих балах? С танцами, музыкой и прекрасными дамскими туалетами?

– Именно об этом я и говорю, Мари. Однако многого ты не увидишь, твое рабочее место внизу, на кухне.

– Но… но ведь нужно разносить еду…

– На больших праздниках еду сервируют мужчины. И это ты тоже должна будешь усвоить. Перейдем к практическим вопросам. Для начала я утверждаю тебя на один квартал с жалованьем в двадцать пять марок. Их тебе будут выплачивать в два приема. Десять марок по истечении месяца, остаток – через два месяца. Разумеется, если ты себя хорошо проявишь.

Она сделала небольшую паузу, чтобы посмотреть на эффект сказанного. Мари оставалась равнодушной. Алчной она, кажется, не была. Прекрасно. Большего на должности помощницы кухарки и не полагалось.

– Тебе выдадут два простых платья и три фартука. Вещи ты должна содержать в чистоте и порядке и носить ежедневно. Волосы будешь надежно перевязывать косынкой, руки всегда должны быть чистыми. Носки и обувь твои. Как у тебя с бельем? Покажи-ка.

Девушка развязала узелок. Выяснилось, что и с бельем дела обстоят плохо. Где, собственно, деньги, которые были собраны во время праздника для сиротского приюта? У девушки две сильно ношенные рубашки, одни чулки на смену, дырявый шерстяной подъюбник и несколько пар заштопанных носков. Второй пары обуви нет.

– Мы посмотрим. Если докажешь свою состоятельность. Рождество не за горами.

К праздникам персоналу полагались подарки, в основном ткань на платье, кожа на обувь или хлопчатобумажные носки. Прислуге, приближенной к хозяевам, дарили небольшие семейные сувениры – часы, картины или что-то подобное. В случае с Мари, при условии, что она это заслужит, можно кое-чего добавить. Ей было нужно шерстяное пальто и теплая шаль. Экономка вновь гневно подумала о сиротском приюте. Даже шали у девочки не было, администрация во всем полагалась на нового работодателя.

– Спать будешь наверху, на четвертом этаже, в комнатах для прислуги. Свою спальню ты будешь делить с Марией Йордан.

Мари начала было связывать свой узелок, но теперь испуганно остановилась.

– С Марией Йордан? Камеристкой? Которая носит брошку с женской головкой?

Элеонора Шмальцлер была в курсе, что Мария Йордан не самая приятная соседка. Но новенькая была не в том положении, чтобы высказывать пожелания.

– Ты с ней уже познакомилась. Мария Йордан уважаемая в этом доме персона. Ты еще узнаешь, что камеристка пользуется особым доверием госпожи, поэтому и занимает довольно высокое положение.

Собственно, она и сама время от времени завидовала Йордан, которая была не только камеристкой хозяйки, но прислуживала и молодым барышням. Элеонора Шмальцлер тоже когда-то занимала эту должность и знала об особой близости между камеристками и их хозяйками.

Субтильная фигурка Мари выпрямилась, спина вытянулась, вся она стала чуть выше.

– Простите, но я ни за что не хочу делить комнату с Марией Йордан. Я лучше буду спать где-нибудь под крышей с мышами. Или в кухне. В худшем случае на чердаке.

Элеоноре Шмальцлер пришлось собрать все свое самообладание. С такой дерзостью ей раньше сталкиваться не приходилось. Полуголодная оборванка из сиротского приюта, которой, кроме плохих свидетельств, и предъявить-то было нечего, имела наглость диктовать свои условия. Если до этого момента экономка чувствовала к новенькой сострадание, теперь она была просто взбешена. Ну конечно, ведь во всех свидетельствах так и было написано: высокомерная, резкая, строптивая, ленивая, непокорная… Только злобной она, пожалуй, не была. Но остального уже было достаточно. Элеонора Шмальцлер с удовольствием отправила бы девчонку обратно в приют. Однако это было невозможно. Неизвестно почему, но сама госпожа пожелала взять ее в дом.

– Что-нибудь придумаем, – коротко ответила Элеонора. – И вот еще что, Мари. Ты уже знаешь, что фрейлейн Йордан зовут Мария. Поэтому на вилле у тебя будет другое имя, иначе возникнет путаница.

Мари так сильно затянула концы своего узелка, что у нее побелели костяшки пальцев.

– Мы будем называть тебя Розой, – назвала экономка первое попавшееся имя. В другой ситуации она предложила бы на выбор два-три имени. Но девчонка не заслуживала подобной обходительности.

– На этом пока все, Роза. Теперь иди в кухню, тебя ждет работа. Чуть позже Эльза покажет тебе твою комнату и выдаст платья и фартук.

Экономка отвернулась, подошла к окну и отодвинула штору. Тем временем вернулись хозяева. Роберт помог дамам выйти из машины, госпожа уже поднималась на крыльцо. Кажется, на улице потеплело, и она сняла пальто, поручив его нести Роберту. Шмальцлер вздохнула, нужно бы побеседовать с молодым человеком. Он способный мальчик и может дослужиться до дворецкого. Оставалась надеяться, что долетавшие до нее слухи о нем не соответствовали действительности.

– Эльза? Передай кухарке, что дамы вернулись. Кофе и что-то перекусить.

– Слушаю, фрейлейн Шмальцлер.

– Подожди. Потом принеси из бельевой вещи для новой кухарки и отведи ее наверх. Она будет жить вместе с Марией Йордан.

– Да, фрейлейн Шмальцлер.

Экономка вышла на кухню раздать указания. Здесь творилась обычная неразбериха, какая бывает перед праздничным ужином. Повариха отлично управлялась, но при большом скоплении дел к ней лучше было не подходить. Вот и сейчас на слова Эльзы она отреагировала довольно резко, однако экономка знала, что кофе нужно подать вовремя. Затем она вернулась в свою комнату и к большому удивлению нашла там Мари. То есть Розу, как она ее теперь называла.

– Что тебе еще?

Девушки снова перекинула свой узелок через плечо, в глазах ее было странное выражение. Болезненное и одновременно необычайно твердое.

– Мне жаль, фрейлейн Шмальцлер.

Экономка с раздражением посмотрела не нее. Эта девчонка была совершенно невозможной.

– Что тебе жаль, Роза?

Девочка сильно втянула воздух, будто готовилась к преодолению большого препятствия. Она подняла голову и прищурила глаза.

– Я хочу называться моим собственным именем. Меня зовут Мари, а не Мария, как фрейлейн Йордан. Кроме того, я работаю на кухне и не думаю, что госпожа когда-нибудь позовет меня к себе. Она будет звать камеристку, а не кухарку. То есть нас нельзя будет перепутать.

Все свои доводы она произносила тихим голосом, постоянно кивая. Она говорила и тихо, но без запинок и робости. Экономка даже внутренне с ней согласилась. Однако перед лицом такой дерзости Элеонора решила не уступать ни в коем случае.

– Не тебе это решать!

Всему есть предел. Эта особа просто лентяйка, она ищет причину и дальше существовать за счет сиротского дома, вместо того чтобы зарабатывать себе на жизнь.

– Вы разве не понимаете? – взволнованно продолжала девушка. – Имя выбрали мне родители. Они долго и основательно искали и выбрали именно это имя. Оно мне завещано. Поэтому я не хочу никакого другого имени.

В ее словах была слышна отчаянная решимость, а Элеонора достаточно разбиралась в людях, чтобы понять, что девочка не была ни лентяйкой, ни безосновательно капризной. То, что она делала, выглядело трогательно. Даже если Мари и нафантазировала. Родители! Она была незаконнорожденной и отца своего, вероятно, никогда не видела.

Этим упрямым созданием будет трудно руководить – такой вывод сделала для себя домоправительница. Сама она, конечно, не стала бы нанимать Мари. Но того пожелала госпожа.

– Ну хорошо, – согласилась Элеонора и принудила себя улыбнуться. – Попробуем называть тебя твоим настоящим именем.

– Да, пожалуйста, фрейлейн Шмальцлер. – Ликовала ли она? Нет, казалось, она просто ощутила невероятное облегчение. И спустя несколько секунд добавила:

– Большое спасибо.

Девушка сделала какое-то подобие реверанса, развернулась и наконец убралась на кухню. Шмальцлер покачала головой.

– Этот дух противоречия нужно задушить, – сказала она себе. – От госпожи он тоже не укроется.

3

– Прошу тебя, Элизабет. Я совершенно без сил, и у меня болит голова.

Катарина прилегла на кровать. На ней по-прежнему был светло-зеленый костюм, она лишь распустила волосы и сняла невысокие боты. Элизабет годами наблюдала свою сестру в этом состоянии. Ей казалось, Катарина симулирует, желая лишь привлечь к себе внимание окружающих.

– Болит голова? – переспросила она деловым тоном. – Тогда прими порошок, Китти.

– У меня от него спазмы в желудке.

Элизабет без всякого сострадания пожала плечами и опустилась в небесно-голубое кресло, стоявшее перед зеркалом. На туалетном столике ее сестры громоздилась куча-мала из стеклянных бутылочек, резинок для волос, черепашьих гребенок, пудрениц и чего-то еще. Как бы часто Августа ни наводила здесь порядок, Катарина неизменно вновь устраивала хаос. Вот такой была ее чокнутая младшая сестра.

– Я тебе только хотела рассказать, о чем узнала от Доротеи. Она видела вас с Паулем позавчера в опере, помнишь?

Элизабет подалась к зеркалу и сделал вид, что поправляет прядь волос. На самом деле она хотела посмотреть на реакцию сестры. К сожалению, по виду Катарины ничего нельзя было понять: она лежала, прикрыв глаза и опустив руку на лоб. Казалось, ответа было ждать бесполезно.

– Должно быть, прекрасное было представление…

В этот момент сестренка пошевелилась и взглянула на Элизабет. Такие глупости, как музыка или живопись, всегда заставляли ее забывать о головной боли.

– Представление действительно было прекрасное. Особенно солистка, исполнявшая партию Леоноры. «Фиделио» – вообще трогательная вещь, и потом музыка…

Элизабет немного подогрела энтузиазм Катарины, чтобы затем направить разговор в нужное ей русло:

– Да, я сожалею, что не пошла с тобой.

– Я не понимаю, Лиза, как ты могла манкировать такое чудесное музыкальное событие. При том, что у нас своя ложа. И вообще, это твое нежелание ходить на концерты и в оперу…

Элизабет удовлетворенно улыбнулась. Вот Катарина уже и села на постели, и от мигрени не осталось и следа. Она болтала о костюмах и сценических декорациях. Эта сумасшедшая даже рисунки нарисовала.

– В антракте в нашей ложе были гости – мне рассказала Доротея.

Катарина нахмурилась, словно пытаясь вспомнить. И если Элизабет сочла это притворством, то Китти точно понимала, о чем идет речь.

– Да, верно, лейтенант фон Хагеман зашел поздороваться. Он узнал, что Пауль проводит выходные в Аугсбурге и послал нам шампанское. Очень мило с его стороны.

Вот и все. Элизабет теперь посмотрела в зеркало на собственное отражение, возбужденное, ее лицо было некрасивым. Щеки казались толстыми, а губы – узкими.

– Лейтенант фон Хагеман зашел поздороваться с Паулем? Как мило с его стороны.

Она и сама слышала, насколько искусственно звучат ее фразы. Но она была слишком разгневана, чтобы следить за интонацией.

– Лиза, послушай, – произнесла Китти и снова упала на подушки. – В конце концов, они учились в одной школе.

Это правда, но Пауль был на два года старше Клауса фон Хагемана, поэтому они никогда не были школьными товарищами. Просто посещали одну и ту же гимназию. И вообще Пауль на выходных много времени посвятил своим друзьям, и Клаус фон Хагеман не принадлежал к их числу.

– Доротея рассказала также, сколько внимания ты уделяла лейтенанту, Китти. Правда, что на второй акт он остался в нашей ложе и сидел рядом с тобой?

Катарина снова положила было руку на лоб, но сейчас подняла голову и смерила Элизабет гневным взглядом. Теперь-то до нее дошло.

– Если ты намекаешь на то, что я и Клаус фон Хагеман…

– Именно на это я и намекаю!

– Но это просто смешно!

В глазах Катарины читалось негодование, на лбу залегла складка, губы сжались в полоску. Элизабет с досадой отметила, что даже сейчас Катарина была хорошенькой. Слегка раскосые глаза, маленький нос и круглый рот, созданный для поцелуя, придавали ее треугольному лицу исключительную прелесть. Кроме того, у нее была темно-каштановая шевелюра, на свету отливающая медью. Сама Элизабет была блондинкой, обычной блондинкой без особой изюминки. Белокуро-пепельные волосы – как тут не отчаяться.

– Смешно? – вне себя от ярости выкрикнула Элизабет. – Да весь город только об этом и говорит! Обворожительная Катарина, нежная фея с каштановыми локонами, королева грядущего бального сезона. Теперь она охмурила благоразумного лейтенанта фон Хагемана, который уже год как обхаживает ее сестру…

– Пожалуйста, Лиза! Все это абсолютная неправда!

– Абсолютная неправда? Ты хочешь сказать – неправда, что Клаус собирался сделать мне предложение?

– Я так не сказала. Господи, как болит голова! – Катарина прижала обе ладошки к вискам, но Элизабет была слишком рассержена, чтобы обратить на это внимание. Разве кто-то поинтересовался, как у нее дела? Может быть, и она страдает бессонницей и головными болями, однако никто в доме на сей счет не беспокоился.

– Никогда не прощу тебе этого, Китти! Никогда в жизни!

– Но… но я ничего не делала, Лиза. Он сел между мной и Паулем, и все. Мы беседовали о музыке, он так много знает о музыке, Лиза… Я только все время слушала. Ничего больше. Клянусь.

– Змея подколодная! Доротея видела, как ты смеялась и флиртовала с ним.

– Отвратительная ложь!

– Все в театре вас видели, и ты будешь утверждать, что это ложь?

– Ох, Лиза. Мы просто общались. Пожалуйста, не забывай, что Пауль все время находился рядом!

Элизабет осознала, что зашла слишком далеко. Эта злючка Дора, должно быть, наговорила лишнего. И как только она умудрилась попасться на удочку такой болтушки! Элизабет хмуро уставилась в зеркало. Обрамленный золотой рамкой трельяж трижды отражавший налитое гневом лицо старшей сестры: один раз анфас и дважды в профиль. Господи, какой же некрасивой она сейчас была! Почему судьба обошлась с ней столь несправедливо? Почему наделила ее младшую сестру лицом феи, которое не теряло своей прелести даже при мигренях или в моменты душевного беспокойства?

– Это ложь, Лиза, – тараторила Китти в беспомощном отчаянии. – Доротея такая сплетница, как можно ей верить? Всем известно, что она… – Китти замолчала, потому что в дверь постучали, и вошла их мать. Катарина хотя и сразу успокоилась, но мама уже из коридора услышала ее возбужденный голос.

– Китти! Что случилось? Доктор Шляйхер ведь просил тебя не волноваться.

– Ничего не случилось, мама. Я совершенно спокойна.

Алисия Мельцер знала своих дочерей. Ее взгляд скользнул по Элизабет, которая тут же выхватила из пудреницы кисточку и стала обмахивать ею лицо.

– Лиза, ты ведь знаешь, что не должна провоцировать свою сестру. Китти ночью почти глаз не сомкнула.

– Мне очень жаль, – мягко произнесла Элизабет. – Я пришла к ней, чтобы немного развеселить. Вот и все.

Катарина подтвердила версию сестры. Она не была ябедой, в этом ее нельзя было упрекнуть, она и раньше никогда не подводила Элизабет. Алисия Мельцер вздохнула.

– А почему вы до сих пор не одеты? – посетовала она. – Сейчас подадут обед.

На маме было синее, в пол, шелковое платье, украшением служили жемчужные бусы, завязанные на уровне груди в узел. Ей было уже за пятьдесят, но, несмотря на свой возраст, она оставалась привлекательной, и только ее слегка раскачивающаяся походка из-за негнущейся лодыжки порой немного портила впечатление. Элизабет дорого бы дала, чтобы унаследовать материнскую стройность, но судьба распорядилась иначе: фигурой старшая дочь пошла в предков по отцовской линии – широкобедрых и склонных к полноте. Даже в просторном утреннем платье – тонком струящемся кружевном одеянии со шлейфом – ее фигура выглядела грузной. Эта бестия Китти однажды пошутила, что Элизабет выглядит, как ходячая грелка на чайник. Впрочем, сейчас досталось именно младшей сестре за ее совершенно измятый зеленый костюм, в котором она улеглась в постель. Узкая юбка и длинный жакет с кокеткой были сшиты из блестящей шелковой парчи, которую папа привез из Индии.

– Обед? – воскликнула Катарина и простонала. – У нас ведь сегодня еще званый ужин. Как можно будет его переварить, если сейчас съесть полноценный обед?

– Придется постараться, Китти. Мы не можем оставить папиного брата и его жену обедать в одиночестве. Это было бы в высшей мере невежливо. Они уже предупредили, что сразу после уедут.

– Слава богу, – вырвалось у Элизабет.

Мать посмотрела на нее с укором, хотя и сама радовалась их отъезду. У папы были три брата и четверо сестер, все они обзавелись семьями и детьми. Однако никто из них не имел капитала. Поэтому их визиты всегда сопровождались просьбой о некоторой денежной сумме или каком-нибудь ходатайстве. Иоганн Мельцер был в Аугсбурге уважаемым человеком. Предприниматели, банкиры, художники, представители городской власти часто бывали в доме фабриканта, его благородных кровей супруга брала на себя роль радушной хозяйки. Пока она самозабвенно заботилась о дамах, в «мужском» салоне подавали красное вино, мадеру и французский коньяк, воздух пропитывался дымом от толстых сигар, деловое обсуждали вперемешку с личным. Такой ужин был запланирован и на сегодня, и видеть за столом конторщика Габриэля Мельцера и его скорбную седую жену было бы крайне неловко, хотя бы из-за их непрезентабельного вида.

– Итак, переодевайтесь, девочки. Ничего вычурного. Вы ведь знаете, у тети Хелены одно-единственное платье.

– Да, – хихикнула Элизабет. – Но она каждое утро прикалывает новый воротничок, надеясь обмануть нас.

Улыбка пробежала и по лицу Алисии Мельцер, но она быстро подавила ее. Элизабет часто позволяла себе бестактные реплики, ей нужно было учиться вести себя.

– Ну, у них больной ребенок, а лечение стоит денег.

Элизабет склонила голову набок, но на сей раз промолчала.

Сейчас это был больной ребенок, в прошлый раз – какое-то несчастное поручительство за какого-то друга, потом пожар на кухне и большой материальный ущерб. Папина родня все время выдумывала причины, чтобы тянуть с него деньги. К слову, мамины родственники вели себя не лучше, просто они были лучше воспитаны. Во всяком случае, пока не напивались. И им требовались куда большие суммы, поскольку жили они на широкую ногу и долги имели соответствующие. В целом все родственники были исключительно неудобными людьми, Элизабет не знала ни одного, кому ей хотелось бы смотреть в лицо, а не в спину.

– Обязательно присутствовать на обеде, мама? – вздохнула Катарина. – Я ужасно устала и хотела бы поспать. Ты же знаешь, доктор Шляйхер прописал мне снотворное.

Алисия уже была возле двери и секунду помедлила, взвешивая на одной чаше весов здоровье ее больной девочки, а на другой – вежливость и приличия. Да еще и по отношению к бедным родственникам мужа. Но привычка соблюдать ритуал взяла верх над материнским инстинктом. Катарине тоже надлежит учиться держать себя в обществе. Ей – прежде всего.

– Мы не будем затягивать обед, Китти. Сразу после ты сможешь прилечь. Я пошлю тебе Марию, она поможет переодеться. Элизабет, ты наденешь коричневое платье с рукавами-фонариками. Тебя, Китти, я хотела бы видеть в светло-сером, в том, с маленьким болеро и перламутровыми пуговицами.

– Да, мама!

Элизабет с упрямым видом поднялась из кресла и направилась в свою комнату. Разумеется, Мария будет помогать сестре, в то время как ей, Элизабет, придется собираться самой. Мария в лучшем случае забежит к ней, чтобы заколоть волосы. Было совершенно очевидно, что одной камеристки для троих дам недостаточно. Тем более что дорогой Йордан уже за сорок, и ее представления об одежде столь же старомодны, что и у мамы. Но Элизабет утешало, что после замужества у нее будет своя камеристка.

Коричневому платью было уже три года, мама заказала его для Элизабет, когда той было семнадцать. Мать считала, что коричневый цвет хорошо гармонирует с белокурыми волосами дочери. Элизабет имела ровно противоположное мнение. Коричневый цвет навевает скуку, в нем ты как одинокий холмик, никто не задержит на тебе свой взгляд, и старомодные рукава-буфы никак не добавляют прелести. Но для конторщика Габриэля Мельцера и его бесцветной жены этого будет достаточно.

Мария уже достала платье из гардеробной и повесила в комнату, таким образом Элизабет оставалось лишь сбросить с себя утренний туалет и облачиться в коричневое уродство. Ее ждала еще одна неприятность: она поправилась, в платье пришлось буквально втискиваться. Теперь нужно было туже зашнуровываться, и без Марии не обойтись. К тому же, сегодня вечером Элизабет предполагала надеть бархатное темно-зеленое платье, и корсет придется затягивать так, что от одной этой мысли ей становилось дурно.

– Госпожа. Давайте я уложу вам волосы. Нет, только посмотрите, как вам идет платье!

Мария Йордан улыбнулась. Идеальная камеристка. Всегда вежлива, сдержанна, самая абсурдная лесть из ее уст звучит правдиво. Элизабет было достаточно взглянуть в зеркало, чтобы увидеть, что в этом матерчатом коконе она выглядела, как начиненная колбаска. И все же было приятно услышать от Марии комплимент, сесть на мягкую скамеечку перед зеркалом и вверить себя ее умелым рукам.

– Только слегка заколите. Перед ужином вы мне понадобитесь уже в пять.

– С удовольствием, барышня. Украсить коричневой лентой?

– Нет, ленты не нужно. Уже и так хорошо. Спасибо, Мария.

– Как пожелаете, барышня.

Разве справедливо, что именно она была склонна к полноте? Мама никогда не была толстушкой, у нее и сегодня была фигура девушки. Однажды она удивила своих дочерей, показав им платье своей юности, ужасно старомодное одеяние из темно-красной бумазеи с расклешенной юбкой и кружевной отделкой. Она хранила это платье, потому в нем познакомилась с папой. Элизабет нашла его уродливым, но оно подходило маме по размеру, как и тогда. Родив троих детей, мама сохранила фигуру.

Выйдя из комнаты, Элизабет увидела, как Китти спускается по лестнице. Легкой парящей поступью, как если бы она бежала по облакам. Это странное создание по большей части пребывало в полусне. Но какой же стройной была ее сестра, какой необыкновенно изящной! А силуэт – будто вырезан из журнала мод. При этом Китти было совершенно не важно, что на ней надето и как убраны волосы.

Она бы охотно променяла свою жизнь на вилле на Париж, где хотела учиться живописи. Сидеть с мольбертом на улице, как молодые художники. Однажды услышав эти планы, мама сумела сохранить присущее ей самообладание, тогда как отец впал в ярость и назвал дочь «неблагодарной глупой курицей».

Элизабет последовала за своей сестрой на второй этаж, толстые ковры на лестнице заглушали шаги, и Катарина не услышала, что за ней идет сестра. Она была целиком в своих мыслях. Элизабет думала о том, как Китти сегодня вечером будет сидеть за столом. Там же будут добрые знакомые матери фон Хагеманы, деловые друзья отца. Ей стало душно. Причиной мог быть узкий корсаж. А также лейтенант Клаус фон Хагеман, который будет сопровождать своих родителей на ужине и которому придется наконец объясниться.

Эльза отворила Элизабет дверь в столовую, видимо, пожилая служанка будет и еду подавать. Для бедных родственников не стали задействовать Роберта, он в ливрее и белых перчатках будет обслуживать гостей за ужином. Элизабет поздоровалась с натянутой вежливостью и извинилась за опоздание. Она последней села за стол, после чего Эльза принесла суп. Говяжий бульон с омлетом. Элизабет со злорадством покосилась на сестру. Она знала, что та ненавидит бульон да и вообще едва прикасается к мясу.

– Как ты себя чувствуешь, дорогая Китти? – спросила тетя Хелена. – Ты выглядишь уставшей.

Катарина рассеянно помешивала суп. Элизабет было видно, что веки сестры слипаются.

– Китти?

Тут она вздрогнула и открыла глаза.

– Простите, тетя. О чем вы спрашиваете?

Мама нахмурилась, и Катарина подобралась под ее пронзительным взглядом. Она смущенно улыбнулась.

– Я сказала, что ты выглядишь уставшей, дитя, – терпеливо повторила тетя Хелена.

– Извините, тетя, я не прислушивалась. Я сегодня сильно устал.

– Я так и сказала, – с легким раздражением подтвердила тетя Хелена.

Элизабет храбро подавила смешок, а мама смягчила неловкость, пояснив гостям, что Катарина плохо спала ночью. Тетя Хелена отреагировала с притворным участием и продолжила рассказ о своей собственной бессоннице, которую ловко объяснила семейными тревогами. Так был перекинут мостик к истории про больную дочь и дорогим лекарствам. И вообще к врачам, о которых не знаешь что и думать. Прописывают всякие настойки и таблетки, а помогут ли они одному богу известно.

– Мы все живем по воле Божьей, – приветливо подтвердила Алисия. Элизабет знала, что мать всерьез так думает, что она истинная христианка и по воскресеньям ходит к мессе в монастырь Святых Ульриха и Афры.

– Так жаль, что дорогой Иоганн не нашел времени для совместного обеда, – с легким сожалением сказала тетя Хелена. – Не очень хорошо, что он целые дни проводит у себя на фабрике без обеда.

Элизабет прекрасно было известно, что и мать не в восторге от отсутствия отца. Закопаться в работе и спихнуть на маму назойливых родственников – на него это было похоже. Но разумеется, Алисия Мельцер не подавала вида. Более того, она согласилась с тетей Хеленой, искусно изобразив вздох сожаления, и посетовала на излишнее увлечение мужа работой. Дескать, у нее такое впечатление, что он женат на фабрике: уходит ранним утром, а домой возвращается нередко затемно. Что он чувствует груз ответственности, тщательно обдумывает все решения, ведь любая ошибка в цехе может стать причиной разрыва контракта.

– Благосостояние подразумевает неустанную работу, – сказала она со значительной улыбкой, взглянув на дядю Габриэля. Тот покраснел, поскольку была суббота и ему надлежало быть в конторе. Вероятно, он выдумал для своего начальника какую-нибудь историю. Папа как-то сказал, что Габриэль ненадежный служащий.

Элизабет так и знала, что что-нибудь случится. Из рук Катарины вдруг выпала ложка и плюхнулась в говяжий бульон. Украшенная монограммой ручка ложки задела бокал с вином. Бокал упал и разбился, вино вылилось на скатерть. Дядя Габриэль попытался было спасти бокал, при этом задел своей накрахмаленной манжетой суповую тарелку, содержимое которой и выплеснулось на колени его супруги. Редко когда увидишь столь досадную цепочку неудач.

– Эльза! Принеси свежих салфеток. Августа, проводи госпожу Мельцер в гостевую, ей нужно переодеться…

Элизабет и пальцем не пошевелила, было прямо-таки смешно наблюдать, с каким отчаянием тетя Хелена отряхивала свою юбку, а Катарина все время перед ней извинялась:

– Мне так ужасно жаль, тетя Хелена! Я такая неловкая! Я дам тебе одно из моих платьев.

Когда Августа открыла двери, чтобы отвести тетушку в испачканном платье переодеваться, из кухни донесся голос поварихи. Фанни Брунненмайер была в пылу работы, и отчетливо слышалось каждое слово:

– Ты в самом деле самая большая недотепа, которую мне приходилось видеть. Ты ни на что не годишься. Пресвятая Дева Мария, и откуда берется столько глупости в одном человеке!

Алисия Мельцер дала знак Августе закрыть дверь как можно быстрее.

– Новая кухарка, – извиняясь, обратилась Алисия Габриэлю Мельцеру. – Ей еще нужно вникнуть в работу.

4

Это какая-то чертовщина. Безумное нагромождение кастрюль и судков, хаос из красного мяса, ощипанных и выпотрошенных голубей, окороков, розового филе и маринованных куриных грудок. Посреди всего этого – овощи и зелень: мангольд, лук-шалот, морковь, сельдерей, а также яблоки, пучок редиса, укроп, кориандр…

– Ты опять путаешься под ногами! Бегом к плите! Раздувай огонь, но не сильно. Я тебе что сказала? Уйди от печки, а то все мне испортишь!

Мари бегала взад и вперед. Брала то одну, то другую кастрюлю, приносила тарелки и ложки, таскала дрова для плиты, мыла миски и ножи. До чего бы она ни дотронулась, все было не так.

– Да не сливочник, глупая ты глупая. Кастрюлю с бульоном. Вон там. Да раскрой глаза. Быстро, у меня сейчас соус перестоит…

Она не успевала. Она что-то искала, несколько раз приносила не то, потом наконец угадывала, тем временем повариха уже обходилась и без нее. Кухня казалась Мари безбрежным бурным морем, а стол, на котором возвышались кастрюли и посуда, – палубой во время качки.

– С голубями осторожнее. Смотри не оборви им крылья. А перья складывай в мешок, не то они разлетятся по всей кухне. Пресвятая Богородица – я тебе что сказала делать?

Кто-то открыл окно, и серые голубиные перья взметнулись в воздух. Они исполняли танец снежинок над длинным столом, и пока Мари прыгала, силясь поймать хотя бы самые длинные перья, другие, легкие и нежные, оседали в кастрюлях и на тарелках. Мари принялась собирать их со оленины, с рыбного филе, выудила из малинового соуса и прежде всего из шоколадного мусса.

– Ну? Что тут поделывает наша маленькая Мари? – услышала она в дверях язвительный голос Йордан.

– Не суйте нос не в свои дела! – прошипела на нее повариха. – Вон из кухни, иначе у меня сливки скиснут!

Угодить ей было невозможно. Хотя бы потому, что она не умела объяснить, что именно ей нужно. Хорошая помощница должна была знать план, который лишь подразумевался поварихой и которому она сама следовала подсознательно. Все делалось согласно этому плану, и Мари чувствовала, что он идеальный. Для каждого этапа был предусмотрен единственно правильный момент. Из нагромождения кастрюль и тарелок, полуготовых, сырых или даже приготовленных блюд в конце концов рождалось превосходное единое целое – ужин из восьми перемен, который должен быть подан ровно в шесть вечера.

Суп из лука-порея со сливками, рыба, голуби под медовым соусом, сельдерей в соусе «Мадера», оленина с брусникой, мороженое, фруктовые меренгт, сыр. Затем кофе и чай. Миндальное печенье. Ликеры.

Возле кухни был устроен лифт, который доставлял еду в холл второго этажа, где располагалась столовая. Мари увидела Роберта лишь мельком, когда он заглянул на кухню спросить кухарку насчет вина. Отвечала она грубо или совсем не отвечала, и Роберт в конце концов ретировался. Но Мари успела восхититься его ливреей в черно-белую полоску с золотыми пуговицами, а также безупречными белыми перчатками.

Какой дом! Как ей могло прийти в голову сбежать отсюда в первый же день? Несомненно, это было бы самым глупым решением из всех возможных. Боги! – никогда еще она не видела такого изобилия, таких разносолов. Обитатели этой виллы черпают жизнь полной ложкой. Для них нет ничего недоступного, самое лучшее – вот их необходимый уровень. Голуби. Соус «Мадера». Три вида запеченной рыбы. Двадцать или тридцать яиц для них ничего не значат. Белок взбивают и смешивают с сахаром. Деликатно подсушивают в печке. На бисквит намазывают сливочный крем, поверх раскладывают фрукты и венчают меренгой. Мари иногда просто стояла и смотрела, словно могла впитать в себя эти изысканности, записать и сохранить у себя в голове все рецепты. Создать свою внутреннюю поваренную книгу, какая была в голове поварихи. Но были и рецепты, которые Фанни Брунненмайер держала в тайне. В такие моменты она отсылала Мари на улицу за дровами. А когда та возвращалась с ношей поленьев, блюдо было уже готово.

На лифте поднимали одну перемену блюд за другой. Маленький колокольчик оповещал Роберта, что внизу все готово, тогда он тянул за канатики, и тарелки и судки, накрытые серебряными крышками, воспарялись на второй этаж. А на кухне тем временем спешно готовили следующую перемену. Иногда паузы между ними были недолгими, но потом беседа за столом вдруг оживала, и повариха беспокойно ходила вокруг мяса, нежных овощей, мороженого, которое таяло. Только когда последние блюда – сырные тарелки со свежими брецелями и корзинки с фруктами – начали свой путь наверх, ее напряжение спало. Брунненмайер опустилась на скамейку, вытащила из кармана фартука белую салфетку и вытерла ею вспотевшее лицо.

– Принеси-ка мне вон ту кружку, девочка. Большую. Да, эту.

Она пила пиво с наслаждением, долгими глотками, все время вытирала себе пот с лица и с облегчением улыбалась:

– Ты не так плохо справилась.

5

Элизабет с тоской смотрела вслед соблазнительным остаткам торта, которые уносил Роберт, чтобы заменить их на искусно оформленные корзинки с фруктами. Сине-красный виноград в сиянии свечей, тонкие кружочки апельсинов, разрезанные на дольки и сложенные вместе яблочки. Сушеные абрикосы и сладкий миндаль. Она все же решилась взять кусочек яблока, раз уж так храбро отказалась от сыра и сливочного торта.

– Это тоже превосходно, дорогая госпожа Мельцер, – подал голос тот, кто исполнял за столом роль ее кавалера. Клаус фон Хагеман, не вставая, слегка поклонился Элизабет, которая в свою очередь ответила улыбкой и кивнула.

– Мне кажется, мама уже думает, как бы ей переманить вашу изумительную повариху, – весело адресовал он ей свою реплику.

Элизабет жевала яблоко. Она любила тянуть с ответом, прочувствовать нетерпеливый взгляд его голубых глаз, понаблюдать за его напряженным ожиданием, пришлась ли ко двору шутка. В конце концов она улыбнулась и ответила, что славная Брунненмайер уже несколько лет служит у них.

– Она как неограненный алмаз, наша Брунненмайер: на вид грубая и неотесанная, но очень верная, – смело заметила Элизабет. – Она не бросит своих Мельцеров ни за деньги, ни за лестные слова.

Элизабет взяла бокал и, попивая красное вино, следила за Катариной, которая была поглощена беседой с Альфонсом Бройером. Широкоплечий, крепкий, обычно молчаливый сын банкира болтал с подачи Катарины как сорока обо всякой заумной ерунде. Он покраснел то ли от выпивки, то ли от обильной еды, но Элизабет решила, что виной всему была возбуждающая близость Катарины, от чего у бедного парня кровь прилила к щекам и разные глупости затуманили ему голову.

– В таком случае вам повезло, – сказал Клаус фон Хагеман. – Верность – редкое сегодня качество. И кроме того, это одна из высших людских добродетелей, не так ли?

Она поспешила согласиться. Безусловно, верность – добродетель, отец все время подчеркивал, насколько важно, чтобы рабочие были преданны фабрике.

Клаус фон Хагеман медленно поставил свой бокал и взял корзинку с фруктами, чтобы предложить их Элизабет. Волей-неволей пришлось взять кружочек апельсина – Йордан так сильно ее зашнуровала, что терпеть это было почти невозможно.

– Я, скорее, говорил о верности в чисто человеческом смысле, – задумчиво произнес он и посмотрел на пламя свечей в серебряном канделябре, стоявшем на столе. – Верности родителей своим детям, например. Но прежде всего супружеской верности.

Элизабет почувствовала, как ее сердце дрогнуло. Вот и настал тот самый момент. Сейчас он скажет. Никаких сомнений, его глаза исполнены такой серьезности. Сейчас он объяснится.

– В основе брака, сударыня, должны, на мой взгляд, быть две вещи – лед и пламя. С одной стороны, яркое пламя любви, с другой – мягкое постоянство, обоюдная верность супругов длиною в жизнь.

Элизабет ощутила сладкую дрожь, тем более что Клаус, немного смущаясь, осмелился взглянуть в ее декольте. Полная грудь была единственным ее преимуществом перед Катариной. О, как бы ей хотелось раздуть пламя, о котором он сейчас говорил, только бы уже скорее переходил к сути!

– Вы так близки мне, Элизабет, – услышала она его тихий голос. – Я полагаю, настало время сделать вам признание, идущее из глубины моего сердца…

Она не думала, что вечер будет таким счастливым. И конечно, благодарила в душе свою мать за рассадку гостей. Алисия Мельцер была женщиной, предпочитавшей собственноручно вершить судьбы своих детей. И Элизабет давно поняла, что планы матери совпадали с ее собственными. Катарина за эту зиму, пожалуй, покорит и разобьет множество сердец. Ну и пусть, ведь сейчас она – Элизабет – ощущала себя на вершине желаний, и как глупо с ее стороны было поверить болтушке Доротее. Клаус фон Хагеман весь вечер не сводил с Элизабет глаз, они болтали, хихикали, обменивались смешными и даже двусмысленными замечаниями, и он дважды коснулся ее руки. И вот настал момент, и Элизабет затаила дыхание. Правда, более интимная обстановка лучше бы подошла для такого случая. Делать признания за столом, сидя рядом с жующими гостями, было не так романтично, как представляла себе молодая девушка. Господи, эта несносная Гертруда, которая уже вчера больше часа страдала от икоты, икнула и сейчас! Кто-то заметил, что супруга банкира происходила из мещан и не была обучена манерам.

– Бывают в жизни мгновения, когда думаешь, что Земля остановилась, дорогая Элизабет. Такое мгновение недавно пережил и я, – неутомимо продолжал лейтенант.

Именно в этот момент подошел Роберт и предложил Элизабет сырную тарелку, сервированную виноградом, ананасом и цукатами.

– Возьмите рокфора, барышня, – доверительно прошептал лакей. – Он великолепен.

Движением руки она дала понять, что не хочет, тогда Роберт обратился к лейтенанту. И тот безо всякого жеманства положил себе кусочки сыра любимых сортов, два кусочка ананаса и свежеиспеченный брецель.

Нить разговора была прервана, Клаус фон Хагеман молча занялся едой и подлил себе вина.

– Нас прервали, лейтенант.

– Верно, – рассеяно ответил он. – Так о чем мы говорили?

– Вы говорили о важных минутах в вашей жизни…

– И правда. Однако мне кажется, сейчас неподходящий момент, сударыня. Прошу меня простить.

Вот так разочарование. Этот трус пошел на попятную. А все Роберт. В самый неподходящий момент появился со своей дурацкой тарелкой. Убить его мало.

Тем временем разговоры за столом затихли, обильная еда дала о себе знать, гостей начало клонить в сон. Алисия с трудом поддерживала беседу о новой – «божественной» – оперной певице, как о ней отзывались госпожа фон Хагеман и госпожа Бройер. Тилли Бройер, долговязая семнадцатилетняя девица в темно-красном, чересчур декольтированном платье, открывавшем ее белую кожу и выпирающие ключицы, молча налегала на рокфор и сладкий виноград. И только Катарина, которая едва притронулась к еде, не демонстрировала признаков всеобщей утомленности. Элизабет было слышно, как Катарина обсуждает со своим кавалером принципы китайского рисунка тушью. Для Элизабет было непостижимо, что Альфонс слушал ее сестру, не сводя с нее глаз, как если бы та проповедовала Евангелие. Видимо, на него так действовали ее манера говорить, сияющие глаза, движение полных губ, размашистые, но одновременно изящные жесты. Начни Катарина читать Альфонсу телефонную книгу Аугсбурга, он бы и тут слушал ее с не меньшим вниманием, была уверена Элизабет.

– Ну что, господа, – услышала она бодрый голос матери. – Я вижу, что вы не против уединиться с сигарой или трубкой. Прошу не стесняться, мы, дамы, найдем чем занять себя в ваше отсутствие.

– Отлично! – прокричал банкир, который уже давно был готов ускользнуть от непрерывной болтовни своей дражайшей половины. – Ваше желание, дорогая госпожа Мельцер, для нас закон!

Мужчины поднялись, и раньше остальных – хозяин дома Иоганн Мельцер. Его преподобие Лейтвин – субтильный очкарик с редкими волосами – присоединился к мужской компании. Неизвестно почему, но Элизабет не очень жаловала пастора, возможно, причиной тому были толстые стекла очков, за которыми его глаза казались крошечными, что придавало лицу беспомощное выражение. Однажды, когда он снял очки, чтобы протереть стекла, Элизабет увидела, что его серые глаза были самого обычного размера. И выглядел он не беспомощным, а вполне уверенным в себе человеком.

– Тогда я тоже, пожалуй, немного посижу в голубой дымке. – Лейтенант фон Хагеман поднялся из-за стола. – Мой старик, вероятно, изумился бы, останься я среди дам, как одинокий петушок.

Очевидно, возможности удержать его не было. Они с Элизабет обменялись обычными для такой ситуации любезностями, и когда он покидал комнату, Элизабет надеялась прочитать в его глазах искреннее сожаление.

Все шло согласно ритуалу. Роберт подошел к Алисии Мельцер и сообщил своей госпоже, что «все готово». Дамы теперь могут перейти в красную гостиную – комнату, которую Алисия обустраивала по собственному вкусу. Одни только шелковые обои в китайском стиле стоили целое состояние. Мебель в стиле Людовика XV была изготовлена во Франции и отделана, разумеется, сусальным золотом. Здесь дамам обычно подавали кофе по-турецки, конфеты и легкую выпечку.

Однако в женском кружке не спешили прерывать начавшийся разговор об интрижке между одной известной дамой и шофером. Больше других пикантными подробностями сыпала невыносимая банкирша, не обращая внимания на отчаяние в глазах ее бедной дочери Тилли. Алисия постаралась приглушить страсти, ее в этом поддержала Риккарда фон Хагеман. Мать лейтенанта была урожденная фон Гаст и обладала отменным чувством меры, которого Алисии так недоставало жене банкира. Госпожу фон Хагеман, несмотря на ее пятьдесят лет, тоже все еще можно было назвать красивой.

У Элизабет появилась идея – всего лишь идея, но многообещающая. Она встала, улыбнулась матери и вышла из столовой. Тот факт, что она первой пошла в красную гостиную, не мог показаться странным, напротив – другие дамы лишь последуют ее примеру. Однако Элизабет пошла туда не сразу. У нее было немного времени, чтобы заглянуть к мужчинам в поисках книги и попросить Клауса фон Хагемана принести ее в красную гостиную. В этом не было ничего особенного, поскольку предполагалось, что именно там соберутся на кофе дамы. И если все пойдет согласно ее хитрому плану, то в красной гостиной она на короткое время останется с лейтенантом наедине. Но если он упустит представившуюся возможность, другой уже не будет.

Она быстро пересекла холл, радуясь, что толстый ковер заглушает шаги. Мужская гостиная располагалась на другом конце холла. Элизабет следовало поспешить, но в то же время следить за дыханием, поскольку шнуровка на платье была очень тугой. Какую бы выбрать книгу? Нужна такая, которую просто найти, лучше всего какой-нибудь роман, скажем, «Робинзон Крузо» – вполне безобидная книжка и стоит на виду на средней полке стеклянного книжного шка…

– Такое в моей жизни впервые, сударыня…

А ведь это голос лейтенанта. Или ей почудилось? Элизабет остановилась посреди коридора, схватила ртом воздух и не услышала ничего, кроме бешеного стука собственного сердца.

– Вы смеетесь надо мной, Катарина? Как вы можете быть такой жестокой? Я вам открыл сердце, все мое существо у ваших ног, и вы смеетесь…

Грудь Элизабет обдало ледяным холодом. Никаких сомнений, это был его голос и доносился он из красной гостиной. Как она не заметила, что Катарина покинула столовую раньше других? Дрожа, Элизабет стояла, прислонившись к комоду, и с жадностью ждала новых фраз. Фраз, которые бы поставили окончательную печать несчастья, воткнули бы в ее сердце нож.

– Меня будто огненный смерч поразил, Катарина. Молния среди ясного неба. Я должен сказать вам это, иначе я умру… – И он произнес три слова, которые она так ждала от него услышать. Он произнес их даже несколько раз. – Я люблю вас. Я боготворю вас, Катарина.

Ответила ли она ему? Высмеяла его? Стала защищаться? Или запретила себе слышать столь смелые признания? Элизабет не услышала ничего такого. Вместо этого до нее донесся возбужденный хриплый голос лейтенанта.

– Будьте моей!

Элизабет почувствовала на лице что-то горячее. Как странно: все ее тело будто покрылось льдом, но из глаз текли горячие слезы, они прокладывали себе дорожки на напудренных щеках и, оставляя уродливые следы, стекали на платье.

– Не отвечайте сейчас, Катарина. Я могу подождать, пока вы обдумаете и обсудите мое предложение с родителями. Но я вас умоляю, не забывайте, я со всей преданностью жду вашего вердикта…

Слушать это дальше не было никаких сил. Но Элизабет Мельцер была не из тех, кто после подобных пощечин мышкой заползает в норку. Она смахнула слезы, приосанилась, поправила волосы. И распахнула дверь гостиной. Ее взору предстала поистине комичная картина. Китти сидела в кресле, а перед ней на коленях стоял лейтенант.

– Так вот где ты, Китти! – воскликнула она. – Я везде ищу тебя.

Фон Хагеман поспешно поднялся; проходя мимо Элизабет, он смущенно кивнул и вышел вон. Она сделала вид, будто его не существует.

6

– Сейчас же гаси фонарь! Ложись. Раздеться и в темноте можешь!

Мари была совершенно без сил. После двух неудачных попыток она наконец отыскала свою спальню. Сначала она попала к Августе и Эльзе, потом угодила в кладовку, где были сложены ящики, чемоданы и разобранная мебель. И вот она в своей комнате. Несмотря на ночной чепец, Йордан было легко узнать по ее острому носу.

– Ты глухая? Погаси фонарь. Сейчас же!

Мари и не подумала. Совершенно спокойно она подсветила маленькую комнатку, увидела два комода, шкаф для их совместного с Йордан пользования, свою кровать. Простая, грубо сколоченная мебель для прислуги. Под ногами половицы, возле кровати пестрый лоскутный коврик. Чудесная комната. У нее никогда в жизни не было такого роскошного жилища. Вдобавок на кровати были сложены в стопку белоснежное белье, рубашки, отделанные кружевом трусы, носки и даже длинные шерстяные чулки. Пара кожаной обуви, ношеной, но в хорошем состоянии. Три платья – одно хлопчатобумажное, одно фланелевое и даже одно теплое шерстяное. Еще были фартуки. К сожалению, не те нарядные белые фартуки с кружевной отделкой, как у горничных. Ей выдали прямоугольные холстины, подходящие для грязной работы на кухне.

– Не можешь, что ли, завтра поглазеть на свои вещи, – прошипела Йордан и чуть приподняла голову. У нее не только нос был острый, но и подбородок. Да, комната была прекрасная, все портила только эта змея. Жаль, что в жизни никогда не бывает идеально. Всегда есть какая-нибудь шероховатость.

– Я положу их на комод. А уберу завтра. Здесь есть уборная?

Йордан закатила глаза и застонала:

– В конце коридора. Когда вернешься, загаси фонарь. Полшестого утра ночь закончится.

– Вот лягу и загашу.

Что себе думает эта старуха? Осваиваться в незнакомой комнате наощупь? Только чтобы Йордан не выдернули из прекрасного полусна? Еще посмотрим, кто кого. Если она думает, что сможет командовать Мари и здесь, наверху, она жестоко ошибается. Многие уже пытались, но еще никому не удавалось. По крайней мере, за последнее время. Раньше бывало. Раньше ей приходилось терпеть вещи и похуже. Но то время закончилось. Она брала то, что ей причиталось, – не больше, но и не меньше.

Снаружи было холодно. Мари накинула на плечи платок и пошла по коридору к нужной двери. И конечно, половицы нещадно скрипели, звук был такой, будто в направлении туалета маршировал целый полк. Дверь не поддалась, и Мари уже подумала, что кто-то ее опередил. Но все-таки решилась потянуть сильнее и чуть не ударила фонарем об стену. Ну что ж, унитаз был из фарфора, жестяное ведро с водой для смыва стояло рядом. И только деревянная крышка выглядела потертой, ее следовало бы покрасить. Мари хихикнула. Она представила, как Йордан садится на свежеокрашенный унитаз.

Смыв опять произвел грандиозный шум. У того, кто жил по соседству с уборной, должен быть крепкий сон. Выходя, она оставила дверь приоткрытой, любая попытка закрыть ее до конца была бы очень громкой. По дороге в свою комнату Мари услышала тихий скрип. Она в испуге остановилась и подняла фонарь. Одна из дверей была открыта.

– Черт бы тебя побрал, – прошипел сердитый голос. – То тебе каждую ночь надо, то теперь я вдруг не нужна.

Мари узнала силуэт в длинной ночной рубашке. Августа? То есть она все это время лежала не в своей постели?

– Мне жаль…

Голос мог принадлежать только Роберту. У Мари было достаточно опыта, чтобы понять, что там происходит. Между этими двумя что-то было, а теперь, вероятно, закончилось. По крайней мере, для Роберта. Бедная Августа.

– Тебе жаль? – огрызнулась Августа, идя к дверям. – Тебе нечего жалеть, Роберт Шерер. Ты сам нуждаешься в жалости. Ты думаешь, мы не заметили, что с тобой происходит? С тех пор как молодая госпожа вернулась из пансиона, у тебя изменился взгляд. Наивный дурачок. Безнадежный чудак!

– Прекрати. Уйди!

– Ты кончишь в доме призрения. В тюрьме. Если тебя решат повесить, я и пальцем не шевельну, чтобы тебе помочь!

Мари понимала, что ей следует поскорее убраться. Во всяком случае, прежде чем ее с фонарем в руках обнаружит там Августа. А где же ее дверь? Четвертая или пятая справа. Она на цыпочках прокралась по коридору, надавила на дверную ручку и, с облегчением узнав острый подбородок и колпак Йордан, зашла внутрь.

– В следующий раз воспользуешься ночным горшком, – услышала она голос Йордан. – Бесстыжая, разбудила полдома!

Мари слишком устала, чтобы отвечать. И вообще-то она бы предпочла раздеться в темноте. Было неприятно, что старуха таращится. Но Мари специально не гасила фонарь, пока не нырнула под одеяло. Боги! Настоящая перьевая подушка. Толстый и мягкий матрас пружинил под весом тела. Шерстяное одеяло и даже перина. Правда, тяжелая, словно свинец. И все равно с таким комфортом Мари еще никогда не спала.

– Свет!

Мари пребывала в таком восторге от своего ложа, что без промедлений задула огонь. Как жаль, что вставать придется так рано. В этой постели она бы лежала целыми днями. Спала и видела сны. С удовольствием бы потягивалась и поправляла под головой подушки. Читала бы роман. Совершенно свободно, а не прячась под одеялом, как в приюте. Съела бы булочку, выпила бы кофе с молоком. Просто валялась, наслаждаясь густым теплом, смотрела бы на одеяло и думала о своем.

О том времени, когда Додо – ее лучшая подружка из приюта, которую она никогда не увидит, – еще была рядом. Додо каждый вечер тайком прокрадывалась в постель Мари, у нее это получалось так тихо, что никто не замечал. Неудивительно, она была на год младше Мари и тонкая, как былинка. Она не поправлялась, потому что все время тяжело кашляла. Ее маленькое тельце бывало ледяным, и Мари не сразу удавалось ее согреть своим телом. Труднее всего получалось согреть ноги. Лежа рядом, они рассказывали друг другу истории, тихо, на ушко, чтобы другие не слышали. Истории были фантазиями, они как цветы расцветали в их головах – веселые и грустные, страшные и нелепые. Когда они, обнявшись, дрожали от страха или хихикали от удовольствия, Мари забывала о своем беспросветном одиночестве. Иногда они вместе плакали, но даже и это было прекрасно. Море теплых слез уносило их в царство сна.

Когда Додо исполнилось тринадцать, ей пришлось лечь в больницу. Оттуда ее забрали в приют в горах, где ей могло стать полегче. Мари часто спрашивала о Додо, но никто не мог ничего сказать. Она писала ей письма, которые Папперт передавала с просьбой вручить их Додо. Ни одного ответа так и не пришло. С тех пор минуло четыре года. Может, Папперт и вовсе не отправляла ее письма.

Интересно, что бы Додо сказала об этой роскошной мягкой постели? Мари повернулась на бок и представила рядом свою подругу. Ей даже показалось, что она услышала ее нежный шепот, но когда шепот перерос в хрип, а затем легкий свист, Мари поняла, что пришло время ночного концерта Йордан. Додо испарилась и вновь осталась лишь в мире фантазий, а Мари слушала теперь звуки с соседней кровати. Тот, кому доводилось спать в общей приютской спальне, невосприимчив к храпу. Однако Мари всегда забавляло, что все люди храпят по-разному. Одна сопела, другая хрипела и свистела, у многих получался ритмичный треск, казалось, что они вот-вот задохнутся. Третьи чавкали и даже разговаривали, некоторые чесались, ковыряли в носу или жевали кончик одеяла.

Йордан принадлежала к категории сопелок и свистунов, спать рядом с которыми было хоть и трудно, но можно. Но когда Мари почти заснула, она услышала странное. Звук был такой, будто бы из бутылки вытащили пробку, за ним последовал глубокий облегченный вздох и продолжительный кашель. После этого Йордан еще поворочалась и начала свой свист заново.

«Смотри-ка, – подумала Мари. – Не удивительно, что ей снятся кошмары. У нее во сне что-то происходит с гортанью, и она близка к тому, чтобы задохнуться». Несмотря на это открытие, никакой жалости к камеристке она не почувствовала. Наоборот, возникла мысль, что свои ночные мучения Йордан честно заслужила. Мари вытянулась на спине и, довольная, вздохнула. Здесь, на четвертом этаже, спала прислуга. Августа и Эльза, фрейлейн Шмальцлер, повариха Фанни Брунненмайер и камердинер Роберт. Вероятно, он жил в комнате один. Интересно, у поварихи тоже была такая привилегия? Наверное, так и есть. Было невозможно представить себе, что фрейлейн Шмальцлер жила с соседкой.

Ну почему она не может уснуть? Несомненно, во всем огромном доме она была единственной, кто мучился бессонницей. Должно быть, все дело в новых впечатлениях. Но откуда это странное напряжение, шуршание в стенах и тихий треск в шкафу? Мари всегда обладала острым чутьем, часто она уже издали слышала шаги Папперт, которая шла проверить общую спальню. Даже когда шагов не было слышно, Мари их чуяла, догадывалась.

Может… может, здесь водились мыши?

Она представила, как фабрикант Мельцер лежит со своей женой в супружеской постели, а под ней шныряют мыши. Она ухмыльнулась в темноте, вообразив, что одна мышка прыгнула на супружеское ложе и обнюхала голую ступню хозяйки. Той женщины, которая уставилась на Мари из окна автомобиля, а потом смеялась над ней. Не странно ли, что первый и второй этажи виллы ночью оставались совершенно пустыми? В Нижнем городе люди часто жили в тесноте, спали вповалку, даже в приюте некоторым воспитанникам приходилось ночевать вне спальни. А здесь кухня была пустой, комната экономки тоже пустовала, и все эти великолепные комнаты второго этажа, которых она еще не видела, были необитаемы. Рано утром, как сказала Августа, они вместе будут растапливать печки, вот тогда Мари и увидит прекрасные комнаты, библиотеку, гостиные, столовую и остальное. Пусть и мельком.

Как же повезло этим Мельцерам. Богатство, огромная фабрика, вилла. Наверняка у них была ванная комната, а в ней – унитаз из белого фарфора с золотой каемкой. Им не надо было заботиться о том, хватит ли денег на завтрашний обед, есть ли на зиму теплое пальто и обувь. Но вдобавок ко всему этому изобилию Господь послал им еще двух прекрасных благовоспитанных дочерей и умного сына. Тот молодой человек, который сегодня рано утром садился в автомобиль. Его зовут Пауль и что он учится в Мюнхене. Он был хорошо одет, не то что расфуфыренные молодые люди, которые с ней знакомились в городе. Жаль, что Пауль был таким насмешливым снобом.

Удача сопутствовала Мельцерам. Бывало ли в жизни так, что богатство и ум, красота и успех шли рука об руку? Что блага Господь раздавал только оптом или вообще не раздавал?

В этот момент Мария почувствовала легкую вибрацию. Под ней на третьем этаже что-то упало. Затем послышался шум, похожий на кошачье шипение. Мяуканье, урчание и высокий звук, заставивший вибрировать оконные стекла.

Голоса. Женские голоса. Ох, ей был знаком этот пронзительный визг, эта чистая, беспомощная ярость. В приюте конфликты между девочками часто принимали бурный характер, они страстно и отчаянно кричали, рвали друг на друге платья, хватали за волосы, ломали ногти и зубы.

Мари затаила дыхание и прислушалась. Нет, это была не Августа и не Эльза. Звуки доносились снизу. Из покоев молодых барышень. Ссорились благовоспитанные дамы. Они дрались и бранились между собой не хуже приютских девиц.

– Пресвятая Дева Мария, – пробормотала Йордан, которая проснулась от звуков. – Только бы госпожа не выдернула меня сейчас из постели.

Но ничего не произошло. Шум постепенно улегся, и комната наполнилась привычным храпом Йордан. Мари улыбнулась и провалилась в сон.

7

– Аккуратно, недотепа! – грубо зашипела на нее Августа.

– Извини!

Мари с жестяным ведром споткнулась о белую лакированную дверную раму, раздалось громкое лязгание, и на двери остался уродливый черный рубец.

– Теперь мне попадет, – бранилась Августа. – И все из-за тебя. Ты и впрямь выглядишь глупее остальных!

Мари так говорили постоянно. Как было в действительности, она не знала, но поскольку слышала это в свой адрес довольно часто, видимо, так оно и было. Мари предвкушала, как первый раз пройдется по прекрасному дому. Однако в комнатах оказалось на удивление темно. И даже когда Августа раздвинула шторы, светлее не стало, ведь было всего-то полшестого утра.

– Смотри только не рассыпь угли!

Мари старалась изо всех сил. Разводить огонь было просто, при помощи горячих углей и смятой газеты любой ребенок бы справился. Печи в имении были новые и удобные. Дверки открывались хорошо, никаких трещин, через которые вываливается зола. В некоторых комнатах стояли узкие изящные кафельные печи, словно дамы в корсетах. Не дай бог измазать кафель грязными руками. Когда такое случалось, пятно следовало быстро стереть тряпкой. С чугунными печами проще. Украшенные орнаментом и, очевидно, дорогие, они напоминали богатых родственниц знакомых Мари простых «буржуек». Но на чугунных печах пальцы не оставляли следов сажи, в этом было их преимущество перед кафельными.

– Не спи. Господи, да когда ты уже закончишь!

– Я делаю это впервые, мне нужно привыкнуть, Августа.

Еще вчера Августа была так любезна и участлива! Сегодня утром ее словно подменили. Мари видела перед собой злобную, бессердечную бабу, которой доставляло удовольствие унижать Мари. Августа все-таки узнала ее ночью в коридоре? Похоже, что да.

– Да разуй же глаза, тупица! Где, по-твоему, должна быть печка? У окна, что ли? Посмотри в углу направо, слепая ты курица. Господи, вот Эльза удивится, когда я ей расскажу…

Обеим горничным надлежало до завтрака привести в порядок обе ванные на третьем этаже. Хозяин имел обыкновение принимать ванну по ночам, молодая барышня Катарина тоже так часто делала. После них полотенца обычно были разбросаны по полу, мыло лежало не на месте, в унитазе было не смыто. Хозяйка дома предпочитала, чтобы уже ранним утром ванные комнаты были в лучшем виде.

Августа наконец отпустила Мари, и та, спускаясь на первый этаж по лестнице для прислуги, разочарованно подумала, что так и не рассмотрела комнаты. Перед глазами всплывали лишь фрагменты – красные обои в гостиной, длинный деревянный стол в столовой, мрачного вида резные шкафы и куча пепельниц в мужской гостиной. В библиотеку, которую она так мечтала увидеть, ей и вовсе не позволили зайти, там вместо печи был открытый камин, который никогда не разжигали утром. Внизу, в кухне, все уже собрались за завтраком, и Августа пожаловалась, что, мол, не знает, как Мари справится с растапливанием печей, по ее мнению, та ни на что не годилась.

– Я так и знала, – подала голос Йордан. Она пила кофе с молоком из светло-голубой чашки с золотым краем и держала ее в руках, словно сокровище. К слову, вчера Мари даже не допустили до мытья большей части посуды.

– Она криворукая. Она ведром оставила зазубрину на двери в столовую. Я это говорю, чтобы было понятно, что не я виновата. Скажи, Мари, что это ты сделала. Давай. Говори.

Когда Августа уже заняла свое место за столом, Мари только вернулась со своим ведром на кухню и поставила его возле плиты.

– Не все, сказанное Августой, правда, – ответила Мари. – Но зазубрину сделала я. Поскольку было темно, а дверь за мной быстро закрылась…

– Вот это гонор! – взвилась Августа. – Слыхали? Она же меня и обвиняет. Эта малолетка смеет обвинять меня во лжи. «Не все правда»…

Все повернулись в сторону Мари. Даже Роберт, сидевший рядом с Йордан, иронически усмехнулся. Повариха, которая так по-дружески вела себя вчера вечером, прошипела, что малышке пора бы учиться манерам. И даже Эльза, которая обычно не произносила ни слова, возмутилась «неслыханной наглости».

– Я требую, чтобы ее наказали! – взвизгнула Августа. – Она всего лишь криворукая кухарка. А смеет меня обижать.

Фрейлейн Шмальцлер решила, что настал момент вмешаться. Она поставила на стол свою чашку и сделала это достаточно громко.

– Тихо! Немедленно все замолчали. Августа! Сейчас же прекрати истерику. – Просто удивительно, каким авторитетом обладал голос Шмальцлер. – Для тех, кто забыл: мы работаем в уважаемом доме, и я от всех жду соответствующего поведения. В том числе на кухне! – Она взглянула на Августу, у которой лицо и шея пошли красными пятнами. Уголки губ опустились, но разрыдаться она не посмела. – В том, что ты болтаешь о вещах, которые того не стоят, нет ничего плохого.

После этого утверждения домоправительницы слезы все-таки полились из глаз Августы, подбородок задрожал, грудь заходила от всхлипов.

– Но… – продолжила Шмальцлер на повышенных тонах. Теперь она обратилась к Мари, которая все еще стояла возле плиты и внешне никак не реагировала на разговоры за столом. – Но ты, Мари, последняя, кто в этом доме имеет право порицать Августу. Уж во всяком случае, не здесь, перед всеми. Подойди!

Мари послушалась и медленно подошла, ее лицо ничего не выражало. Она давно научилась не выказывать эмоций. Глупой Августе такое, пожалуй, было не по силам.

– Ты сейчас извинишься перед Августой.

Мари вновь, как уже часто бывало, оказалась в непростом положении. Сначала в приюте. Да и потом тоже. Унизиться, чтобы тебя оставили в покое. Или отстаивать свою гордость и быть наказанной. В данной ситуации ее попросту могли выгнать. Чего она никак не хотела. Уж во всяком случае, не из-за этой курицы Августы.

– Я не хотела тебя обидеть, Августа.

– Но обидела, – всхлипнула девушка.

– Мне жаль. Ты сказала правду. Я оставила на двери тот ужасный рубец. Я повторяю, чтобы услышали все. Это была я. Августа не виновата, что я такая неловкая.

Она ощутила на себе пронзительный взгляд домоправительницы. Чего ей еще было нужно? Разве она не признала свою вину? Даже если и ловко обошла молчанием фактическое обвинение.

– Я быстро отучу тебя перечить другим. Тебе надлежит слушаться и держать рот на замке. Только так и подобает кухарке.

– Да, фрейлейн Шмальцлер.

– Запомни!

– Да, фрейлейн Шмальцлер.

– Теперь садись за стол и завтракай.

Место Мари было на дальнем конце стола. Во главе стола, рядом с теплой печкой, возвышалась Шмальцлер, по одну сторону от нее сидела повариха, по другую – Роберт. Йордан занимала место возле Роберта, напротив нее – Эльза и Августа. На неделе к ним присоединялись садовник Блиферт со своим внуком Густавом. Садовнику было уже за шестьдесят, это был худой жилистый человек с широкими мозолистыми ладонями, которые красноречиво говорили о его работе с землей. Внук был выше деда больше чем на голову, очень мускулистый, добродушный и слегка неловкий парень. На протяжении всего завтрака он не сводил глаз с Мари, при этом все время посмеивался про себя. Наконец он сказал деду:

– Это молодая госпожа. Ты посмотри, как она сидит. Прямо королевская осанка.

– Тебе моча в голову ударила, малый!

– Да нет же, дед. Я тебе говорю. Молодая госпожа.

Из-за болтовни парня на бедную Мари посыпались насмешки. Госпожа жестяных ведер. Принцесса картофельных очисток. Королева ночных горшков.

Завтрак для прислуги закончился, когда фрейлейн Шмальцлер коротко хлопнула в ладоши. Последовали указания на день. После обеда барышня Элизабет ожидает трех подруг, чай и выпечка должны быть готовы. Около четырнадцати часов госпожа Алисия собирается к парикмахеру, с этими словами экономка посмотрела на Роберта, который кивнул со всем рвением. После парикмахера госпожа надеется вернуться домой на встречу благотворительного общества. Дамы соберутся около шестнадцати часов, в библиотеке нужно приготовить стол для выступающего, стулья, разжечь камин и повесить свежие шторы. Госпожа пригласила религиозного служителя, который долгие годы работал в Африке и хотел поделиться с дамами своим опытом общения с неграми.

– Чай и кофе. Белое вино, предпочтительно «Мозельское». Бутерброды и маленькие закуски. Последний раз в доме госпожи директора Вислер сэндвичи по-английски имели успех.

– Английскую требуху ешьте сами, – пробормотала себе под нос повариха. – У нас будут говяжий язык, копченый лосось и яйца вкрутую с икрой. Настоящей русской икрой. А не дешевкой из колониальной лавки.

Фрейлейн Шмальцлер не стала реагировать на замечание поварихи, в силу своего положения Брунненмайер обладала гораздо большой степенью свободы, чем остальная прислуга. Мари понимала, что горничную и даже камеристку можно заменить, но другую хорошую повариху так просто не найдешь.

– Работайте с прилежанием, радостью и благословением божьим!

Все пробормотали в ответ что-то свое, быстро допили кофе и встали из-за стола. Сразу трое обратились к Мари:

– Мари, убери со стола, вымой посуду, принеси дров… Это была повариха.

– Мари! Поможешь мне поменять в библиотеке занавески и отнести старые в прачечную.

Это Эльза.

– Мари! Возьми ведро и совок. Давай!

Августе тоже хотелось покомандовать. Ей было приказано навести порядок в комнате барышни Катарины, и Мари должна собрать осколки и протереть полы.

Мари решила в дальнейшем не ввязываться в неприятности. Но казалось, против нее сговорилась вся прислуга: не важно, насколько сноровисто она работала, – все равно все считали ее неумехой. До серебряных подносов с завтраком для господ ей нельзя было даже дотрагиваться, их носили наверх Эльза или Августа. Упала метла – Мари недоглядела. Выскользнуло у поварихи из рук блюдо – опять Мари виновата, она довела повариху. У Эльзы по дороге наверх на подносе опрокинулся сливочник – Мари налила слишком много сливок.

В любой неловкой ситуации им был нужен козел отпущения, гневно думала Мари. А раз она всего лишь кухаркина помощница, она во всем и виновата. Так в этом приличном доме было заведено. Все были озлоблены, подличали, ставили друг другу подножки, больше всех доставалось слабым.

8

Алисия Мельцер неодобрительно посмотрела на пустые стулья за накрытым к завтраку столом. Ни одна из дочерей еще не выходила, было ощущение, что они выжидают, пока отец уйдет на фабрику. Однако их опасения были совершенно напрасны: Алисия решила не обсуждать события этой ночи. По крайней мере, пока Иоганн сидел за столом.

Иоганн Мельцер пожелал своей супруге «доброго благословенного утра», мимоходом поцеловав ее в лоб. Он сейчас же углубился в чтение свежего номера «Аугсбургер тагблатт»[1], жуя булочки с маслом и медом, которые положила ему на тарелку Алисия. С момента их женитьбы она всегда подавала ему булочки: попытайся Иоганн сам намазать булочки, непременно испачкал бы медом и газету, и скатерть, и свои манжеты.

– Где девочки? – спросил он, посмотрев поверх газеты, и отхлебнул кофе.

– Я тоже не понимаю.

Алисия нажала на кнопку звонка и наказала Августе проведать молодых барышень. И Алисия, и Иоганн выросли в семьях чиновников и привыкли строго соблюдать часы приема пищи. Иногда, правда, фабрикант утром так спешил, что уезжал из дома раньше, чем Элизабет и Катарина появлялись к завтраку. Но, кажется, именно сегодня он не торопился.

– Я не понимаю твоей мягкотелости, – сердито сказал он и сложил газету. – Особенно ты потворствуешь Катарине. Если у девушки бессонница ночью, значит, днем ей нужно найти для себя занятие, которое будет держать ее в тонусе. К вечеру глядишь и устанет.

Алисия непроизвольно подняла брови, ей действительно не хотелось возобновлять сейчас их давний спор. Бессонницей Катарина страдала на нервной почве, таков был вердикт доктора Шляйхера. К тому же у девушки случались спонтанные сильные мигрени, причиной которых также было ее психическое состояние. К сожалению, особого значения Иоганн этому диагнозу не придавал.

– Во всяком случае, вчера вечером она была исключительно бодра, – продолжал он. – И очень мило развлекала молодого Бройера. Вот чертовка!

Алисии не нравилось это выражение, но сегодня она не будет противоречить. Раз уж Иоганн сегодня завтракал с семьей, разумнее было поднять другую, более насущную тему.

– По-моему, она немного переигрывает, – примирительно произнесла Алисия. – Вообще-то понятно, ведь она только летом вернулась из пансиона и, наверное, сама удивлена эффекту, который производит на молодых людей. Однако ей следует учиться не злоупотреблять своей властью над ними.

В дверях появилась Августа и объявила, что обе барышни сейчас выйдут к завтраку. Алисия удовлетворенно кивнула, в то время как Иоганн с недовольным видом зашуршал газетой.

– Нехорошо, когда молодым людям нечем заняться, – заметил он. – Это ведет к праздности и портит характер.

– Конечно, – согласилась Алисия. – Дать тебе еще половину булочки?

Участливый вопрос супруги сбил его с мысли, именно этого она и добивалась.

– Что? А, да, с удовольствием. Как мило с твоей стороны, Алисия…

– Что касается девочек, я не совсем с тобой согласна, Иоганн, – мягко произнесла она, берясь за серебряный нож для масла. – Несомненно, скоро они выйдут замуж, и у каждой будет свой дом.

Иоганн допил кофе и вытащил из кармана жилета золотые часы. Было около восьми утра.

– Ах да, твои планы на их замужество, – ухмыльнулся он. – И как обстоят дела? Лейтенант наконец заглотил крючок?

Вечно эта ирония, эти ненужные шуточки. Почему он потешается над тем, что она по возможности хочет надежно устроить будущее дочерей? Что, разве лейтенант фон Хагеман – выходец из старейшего аугсбургского рода – был плохой партией для Элизабет? Но Алисия знала, что раздражало мужа. Приставка «фон» в имени будущего зятя. Иоганн придерживался мнения, что молодые люди благородных кровей все сплошь моты и волокиты. Да, в отношении братьев Алисии он, к сожалению, был не так уж неправ. Но сказать подобное про лейтенанта фон Хагемана было определенно нельзя.

– Не знаю, Иоганн. Во всяком случае, Элизабет ничего такого не говорила…

– Элизабет! – воскликнул он, качая головой. – В мои времена предполагаемый жених приходил к родителям своей возлюбленной просить руки их дочери. Сегодня молодые люди сами решают, что им делать.

Алисия была согласна с ним по поводу современных нравов, однако заметила, что и Элизабет, и Катарина в этом отношении, слава богу, довольно старомодны. Их сын Пауль – Алисия была совершенно уверена – тоже не стал бы ничего предпринимать тайком.

Иоганн уже бросил было накрахмаленную салфетку на стол, чтобы отправиться на фабрику. Однако теперь, раз уж разговор зашел о сыне, он решил наконец выразить свое недовольство тем, как прошли выходные.

– Не стал бы предпринимать тайком. – Он повысил голос. – Не смешите меня. Вместо того чтобы заниматься учебой, мой взрослый сын прожигает жизнь, выезжает с друзьями верхом, ходит со своей сестрой в оперу, проводит ночь неизвестно где. И все эти удовольствия оплачиваю я. Конечно, молодой человек должен нагуляться…

– Иоганн! Pas devant les domestiques![2]

Он замолчал, но эмоции требовали выхода. Пауль все больше походил на денди, жил удовольствиями, тратил деньги отца, а что касалось учебы, то здесь он успехами не блистал.

– Если ты недоволен своим сыном, Иоганн, тогда я прошу тебя вспомнить, что я говорила!

Алисия торжествовала: теперь ее муж сам коснулся этой столь желанной для нее темы.

– Что ты говорила? – гремел Иоганн.

– Ты говоришь, молодым людям не пристало бездельничать.

Было понятно, куда она клонит, они не первый раз обсуждали этот вопрос. Иоганн нетерпеливо отодвинул стул и смахнул крошки с темно-коричневого пиджака.

– Изучение права – исключительно разумное занятие и должно занимать его более чем…

Августа открыла двери столовой перед Элизабет и Катариной. Обе были бледны и выглядели утомленными, у Катарины на руке виднелась царапина, предплечье Элизабет украшали синяки. Они негромко поздоровались и были искренне рады тому, что отец ругал Пауля. По опыту они знали, что он еще некоторое время будет обсуждать их брата.

– Ты, должно быть, заметил, дорогой Иоганн, что Пауль уже в пятницу утром спросил, может ли быть полезен тебе на фабрике. Но ты, к сожалению, ему не ответил. Как ты, собственно, хочешь подготовить сына к его будущей работе, если ты постоянно держишь его на расстоянии? Каким образом он должен узнать об изготовлении тканей, калькуляции, сбыте, если ты лишаешь его малейшего шанса?

Иоганн Мельцер переступил с одной ноги на другую, пытаясь вставить слово, но не осмелился. Во всех вопросах, касающихся воспитания, Алисия была весьма чувствительна, и как же часто ему приходилось слышать от своей жены о своем мещанском происхождении.

– Бог свидетель, я пытался, – наконец, вставил он, воспользовавшись паузой между фразами жены. – Но если молодой господин, будучи зеленым юнцом, сразу полагает себя в роли директора, его ждет разочарование. Всякий, кто приходит на мое предприятие, должен для начала включиться в процесс, а затем заткнуться и учиться. Этого я жду от всех новых служащих, этого я жду и от своего собственного сына.

– Ты одернул его в присутствии всей бухгалтерии, как какого-то подмастерья! – выкрикнула Алисия, исполненная материнский чувств. Нет, это было несправедливо. Во владении ее родителей в Померании молодой человек оставался уважаемым молодым господином для остальных подчиненных. Даже когда он пьяным свалился с лошади и его волокли домой.

– Он честно заслужил, Алисия, – защищался Иоганн. – На моей фабрике ценятся заслуги, а не происхождение!

Алисия сжала губы и промолчала. Она втайне упрекнула себя за то, что неправильно начала разговор. Теперь он зашел в тупик, и супруги закончили там, как заканчивали уже миллион раз. К тому же они поссорились, а ссоры не делали их счастливыми.

– Доброе утро, дамы, – выходя, обратился Иоганн Мельцер к дочерям, которые молча прокрались к своим местам. Обе отчетливо услышали иронию в его словах.

– Доброе утро, папочка! – Катарина попыталась включить свой шарм.

Это не сработало: отец, который вообще-то охотно отвечал на такие любезности, сегодня остался невозмутим.

– Надеюсь, молодые барышни хорошо спали, – поддел он их. – Если им вдруг будет нечем заняться днем, в их распоряжении пишущие машинки. Не повредит поупражняться в искусстве машинописи, сейчас многие молодые женщины честно и добросовестно зарабатывают себе таким образом на жизнь!

Он сказал так, чтобы задеть Алисию, и достиг своей цели. Испытывая угрызения совести, пожелал семье «приятного дня» и вышел из столовой.

Воцарилась тишина. Элизабет жевала намазанную маслом булочку с изюмом, Катарина пила вторую чашку чая. Алисия взяла газету и сделала вид, что читает «новости общественной жизни». В действительности она пыталась справиться с эмоциями.

– Вам обеим есть что мне сообщить? – спросила она, наконец оторвав глаза от газеты.

– Мы… мы повздорили, – начала Катарина.

– К сожалению, – добавила Элизабет. – К сожалению, мы немного потеряли контроль…

Алисия посмотрела на обеих дочерей, которые с осознанием вины не отрывали взгляда от своих тарелок. Было ощущение, что время остановилось. Разве не старалась она сделать из них молодых леди? Разве не провели они обе несколько лет в престижном дорогом пансионе в Швейцарии? Сегодня ночью они дрались, как маленькие девчонки.

– О чем повздорили?

Элизабет смерила сестру взглядом, полным ненависти. Китти скривила рот и вздернула подбородок.

– О щелкунчике, – соврала она. – Деревянной фигурке, которую мы когда-то купили на рождественском базаре. Помнишь, мама?

Алисия нахмурилась. Очередная Катаринина выходка. Щелкунчик. Деревянная фигурка в красно-черной униформе, напоминавшей британскую. В рот щелкунчика вкладывался орех, который раскалывали поднятием рычага, приводившем в движение нижнюю челюсть. Тогда, десять лет назад, маленькая Элизабет увидела этого деревянного паренька на рождественской ярмарке и непременно захотела его купить.

– Я взяла его из комнаты Элизабет. Поэтому она на меня и разозлилась.

9

Шум в цеху стоял такой, что приходилось кричать, чтобы расслышать друг друга. От Иоганна Мельцера не укрылось, как поморщились господа из американской делегации. А чего они ждали? Каретка прядильного станка – сельфактора[3] – отъезжала, чтобы скрутить нить, а затем возвращалась обратно, и готовая нить наматывалась на бобину. Это сопровождалось громким лязганьем и дребезжанием, кроме того, жужжали нитки, был и другой механический шум – совсем не для нежных ушей. Для рабочих он был делом привычным.

Вообще-то станки хотя и не были новыми, но функционировали безупречно. Одну машину обслуживали впятером. Прядильщик стоял у главного привода и регулировал натяжение нити. Главный и второй заправщики отвечали за то, чтобы присучивать оборвавшуюся нить и заменять полные бобины на пустые. Двое насадчиков прямо на ходу чистили машину от постоянно оседающей на ней пыли. От прядильщика зависели и качество процесса, и заработок, подсчет производился по полным бобинам.

– Впечатляет! – прокричал в ухо Иоганну руководитель делегации мистер Петерс. – Хорошая машина. Хорошие рабочие!

Перед тем как сказать это, Петерс почему-то снял шляпу, будто пытался таким образом усилить голос. Мистер Петерс говорил на сносном немецком, он был потомком выходцев из Остфризии. Тогда их звали Петерсены, зарабатывали они рыболовством, но еле-еле сводили концы с концами. Два других господина говорили только по-английски, было видно, что в деле они разбираются. Они безо всякой робости подходили к жужжащим станкам, заглядывали внутрь механизмов, ощупывали готовую нить. Поинтересовались, все ли машины работают от водяного колеса.

– Раньше работали все, сегодня у нас остались всего две такие машины – одна прядильная и одна ткацкая.

Данный факт произвел на американцев впечатление, от чего Мельцер слегка удивился. На всех соседних предприятиях стояли паровые машины, в этом смысле его фабрика не была какой-то особенной. Заметив, что мистер Петерс пытается заговорить с одной из работниц, он встал между ними:

– Пожалуйста, не отвлекайте моих людей от работы.

Мистер Петерс с недовольным видом поднял брови, но повиновался. А в глубине цеха, где стояли кольцевые прядильные машины, и вовсе забыл свое раздражение. Техника была новая, ее использовали уже на многих производствах, но не повсеместно. Станки работали безупречно. Преимущество кольцевой машины состояло в том, что за счет кругового движения бегунка нить скручивалась и наматывалась непрерывно. Идеальной работой станков Мельцер был обязан своему бывшему партнеру, который, к сожалению, умер.

– Это действительно грандиозно, мистер Мельцер! Great! Wonderful!

Мистер Петерс и оба его коллеги пришли в настоящий восторг, они протискивались к кольцевой машине, указывали на детали и громко обменивались фразами по-английски. Мельцер заметил, что работниц это раздражает, на их лицах читался немой вопрос. Мастер Хунцингер с недоверием посматривал на людей в черных костюмах и несколько раз провел рукой по усам, таким образом он всегда демонстрировал недовольство.

Мельцер примирительно кивнул мастеру. О приезде господ из «Delegation from Cotton Textiles Ltd, New York» было объявлено по громкоговорителю несколько недель назад, рабочие были предупреждены об этом визите. Намечалось заключение выгодного партнерства: американцы были заинтересованы в покупке хлопчатобумажного сатина и камчатки, предлагая в свою очередь недорогой хлопок-сырец. Мельцер дал знак Хунцингеру отвести посетителей в сторону, иначе они опять станут мешать работницам менять бобины. Потом любезно взял мистера Петерса под локоток и увлек за собой:

– Мы сейчас перейдем в другие цеха. Там изготавливают ткани!

– О да! Очень хорошо. Очень хорошо.

Они вышли во двор, и оглушающая тишина словно мягкой подушкой упала на их головы. Уши заложило. Сам Мельцер теперь все чаще после посещения цехов слышал тонкий свист, который чуть погодя проходил. Сегодня времени на то, чтобы унять навязчивый гул в голове, было мало, господа сразу перешли в один из ткацких цехов, снова нырнув в изнуряющий грохот. Шедовые крыши, напоминавшие по виду огромные зубья пилы, были застеклены с северной стороны. Таким образом, в цех не светили прямые солнечные лучи, а естественный дневной свет падал равномерно.

Идя по цеху, директор Мельцер со всех сторон слышал угодливые приветствия. И действительно, от него не укрылось то, с какой поспешностью мужчины срывали шапки, чтобы пожелать господину директору доброго утра. Даже улыбки и приветственные кивки работниц не были лишены заискивания. Мельцеру нравилось, что подчиненные демонстрируют ему свое уважение. Тот, кто был недостаточно почтителен, в скором времени оказывался на улице. Однако есть разница между почтением и подобострастием. И последнее Мельцер просто не выносил.

Гости скрупулезно разглядывали готовые ткани и сами ткацкие станки. Бумазею ощупали вскользь – оно и понятно: особого спроса на нее и здесь не было. Но блестящий хлопчатобумажный сатин, из которого недавно стали шить постельное белье, вызвал неподдельный интерес. Это была первоклассная ткань, ни одна другая ткань, произведенная в Аугсбурге, не шла ни в какое сравнение, ее буквально отрывали с руками. Все трое открыв рот стояли перед жаккардовой машиной, на которой при помощи перфорированной ленты ткали затейливый узор. Камчатное скатертное полотно. Когда-то оно было прерогативой состоятельных и благородных семейств, сегодня, благодаря массовому производству такие скатерти могли себе позволить и обычные горожане.

– Лучше, чем в Англии! – прокричал Мельцеру в ухо мистер Петерс. – Эта машина so easy. Нихт сложная. Работает отлично.

– Факт, – коротко подтвердил Мельцер.

Гостей заинтересовало, почему у других фабрикантов машины быстро выходят из строя и доставляют массу хлопот, в то время как Иоганну Мельцеру они исправно служат долгие годы. Он был польщен, но раскрывать карты не стал. Sorry – все дело в технических тонкостях, которые являются частью производственной тайны.

Проводя гостей по прилегающей территории, Иоганн Мельцер показал им транспортный парк – несколько гужевых повозок, на которых готовые ткани отвозят на товарную станцию, а также три автомобиля, ими директор пользовался исключительно в личных целях. Мельцер был фанатом всех этих чудо-механизмов, которые с каждым годом работали все безупречнее, все быстрее. Если бы не строгое воспитание, он, пожалуй, приобрел бы несколько гоночных автомобилей. Однако в юности ему привили мысль о том, что никто не имеет права тратить деньги на излишества. Наличие же трех лимузинов он оправдывал тем, что ими пользовалась и его семья. Прежде всего, жена, которая из-за увечья не могла ходить пешком на дальние расстояния. И лишь наедине с сыном Иоганн иногда позволял себе поговорить о заветном. Пауль в этом смысле не был стеснен никакими ограничениями: Бенц недавно построил отличный гоночный автомобиль, Опель тоже не отставал, оставалось только подождать.

– Теперь, когда вы осмотрели фабрику, господа, позвольте пригласить вас перекусить и выпить.

– Очень любезно с вашей стороны, мистер Мельцер. Мы с удовольствием принимаем приглашение.

– Для меня это честь. В конце концов, не каждый день в нашем прекрасном Аугсбурге мы встречаем иностранных гостей.

В качестве угощения были предложены белые сосиски со свежими брецелями и горчицей, яйца, огурчики и грубый ржаной пумперникель с сыром. Из напитков – рислинг, лимонад и аугсбургское пиво. Гости ели обильно, сам Иоганн взял лишь пару сосисок, запив их лимонадом. Вчера вечером он перебрал коньяку, и утром болел желудок, поэтому сейчас к алкоголю он не притрагивался.

Под конец обменявшись любезностями, мистер Петерс сказал Мельцеру, что гости в восторге от его фабрики. Что она хоть и не такая большая, как другие фабрики Аугсбурга, где они тоже побывали, однако весьма эффективная. Прекрасные ткани.

И хорошие станки. Все организовано разумно. Рабочие прилежные. Возник вопрос, обеспечивает ли он их жильем.

То есть, понял Мельцер, окончательное решение еще не принято, видимо, планируют пойти еще куда-то. Его все раздражало. Было жаль времени на болтовню, он спешил в цех цветной печати, где как раз опробуют новый образец. Вместо этого приходится сидеть здесь и рассказывать, что он, как и большинство других фабрикантов, построил несколько домов для своих рабочих. Дома на две семьи, с садиком для овощей и фруктов. Некоторые держат даже кроликов и коз. Конечно, не всем достается такое жилье. Мельцер не терпел пьяниц и хулиганов. А также тех, кто состоит в профсоюзе или другом рабочем объединении. Своим людям он был хозяин. Он построил для них даже детский сад и баню.

Наконец после всей этой глупой болтовни перешли к делу. Гости пообещали крупные закупки хлопчатобумажного сатина и скатертной ткани. В качестве бонуса они попросили одну из кольцевых прядильных машин. И были весьма разочарованы, когда Мельцер отказал. Покачали головами, выразили сожаление, намекнули на конкурентов, которые наверняка были бы рады сотрудничеству с ними. Мельцер был вежлив, но непреклонен. Это его машины, ни одна из не покинет территорию фабрики. Но в торговле сатином и камчаткой он заинтересован, нужно только договориться о ценах.

– Мы свяжемся с вами…

Прощание было поспешным и прохладным. По опыту Мельцер знал, что из столь непринужденно начинавшегося разговора, скорее всего, ничего не выйдет. Может, оно и к лучшему. Американские господа показались ему не особо благонадежными.

– Уберите это! – недовольно бросил он секретарю и сделал неопределенный жест в направлении тарелок и стаканов.

– Сию минуту, господин директор.

Для обработки корреспонденции в его конторе работали две дамы. Обе были немолоды, носили очки и неимоверно туго зашнуровывали корсеты. Фрейлейн Хофман нелепо хихикала, зато была безукоризненно грамотна. За пятнадцать лет Мельцер лишь дважды обнаружил в ее письмах ошибки. Фрейлейн Людерс была весьма добросовестна, молчалива, прилежна и практически не расположена шутить. Поначалу в качестве секретарей у Мельцера служили двое мужчин, но вскоре он понял, что с секретарями-дамами ему проще. Они были проворнее, сговорчивее и обходились ему дешевле. К тому же со всеми повседневными делами вроде приготовления кофе и закуски, розжига печи, ухода за растениями они справлялись гораздо лучше.

Мельцер уже собирался в новый печатный отдел, когда услышал фрейлейн Людерс. С посетителями она всегда беседовала вполголоса и владела собой, но сейчас говорила с особым нажимом. У фрейлейн Людерс был нюх на людей, она знала, кого следовало пустить, а кого – нет.

– К вам директриса сиротского приюта Семи мучениц.

Мельцер, который уже убегал, остановился, и его и без того мрачное настроение еще более омрачилось. Папперт. Наверное, пришла клянчить деньги, алчная особа. Но сегодня она обломает зубы. Он долго позволял держать себя за дурака. Если она и дальше будет докучать ему своими визитами, он потребует проверки бухгалтерских книг.

– Пусть войдет. Но у меня мало времени.

– Я ей передам, господин директор.

Эрдмута Папперт была одета в серый, довольно помятый костюм, который на ней болтался. Шляпа на желтоватых крашеных волосах, наоборот, была мала – утлая лодчонка в желтых морских волнах. Ее улыбка не менялась годами, она излучала мягкость и милосердие. Эрдмута Папперт посвятила свою жизнь сиротам. Приют, которым она руководила, субсидировала церковь, и само здание приюта в Нижнем городе также было собственностью католической церкви. Кроме того, за годы служения Папперт удалось найти нескольких попечителей. Среди них был и фабрикант Мельцер.

– Благослови вас бог, мой дорогой друг! – воскликнула она. – Не беспокойтесь, я не буду долго отвлекать вас от ваших обязанностей. Посвятите мне всего минуту.

Мельцер сухо промолчал. Ему не нравилось обращение «мой дорогой друг». Еще меньше ему хотелось бы слышать его после того, как он побывал в приюте. И уж тем более – после того, как увидел эту девушку. Больную и полуголодную. Еще немного, и она бы умерла.

– Если речь идет об очередном пожертвовании, госпожа Папперт, знайте: фирма сейчас не в лучшем финансовом положении, так что, к сожалению…

– Ах, господь с вами, дорогой друг, – весьма натурально изобразила она ужас. Актриса! При виде такой гримасы можно подумать, что ее – Папперт – только что несправедливо оговорили. Причем он был уверен, что именно из-за денег она и пришла.

– Я пришла, чтобы справиться о моей малышке Мари. Как прошел ее первый день в вашем доме? Я только надеюсь… Простите, мне нужно сесть. Вы же знаете, малокровие. Нет-нет – да и закружится вдруг голова.

Что ж, весьма ловко придумано. Эта назойливая особа уже опустилась в одно из кожаных кресел для посетителей, и Мельцеру еще придется постараться, чтобы избавиться от нее.

– Стакан воды? – вынужденно предложил он.

– Было бы хорошо, дорогой друг.

– Фрейлейн Хофман!

Папперт отпила содовой и бесшумно поставила стакан на эбеновую столешницу. Мельцер все это время стоял, он не собирался продлевать беседу ни на секунду дольше, чем было необходимо.

– Вам лучше?

Он и сам заметил, что вопрос прозвучал не сочувственно, а, скорее, угрожающе. Однако госпожа Папперт не была неженкой, она мягко улыбнулась и поблагодарила. Да, его стараниями ей стало легче.

– Что касается вашего вопроса о Мари, – поспешно продолжил Мельцер. – Насколько я слышал, она прилежно помогает на кухне и показывает себя как проворная помощница.

– Слава богу! – воскликнула Папперт, воздев руки. – Девочка действительно довольно смышленая…

– Однако нас смутил, – перебил ее фабрикант, – ее скудный гардероб. Моя домоправительница была вынуждена помимо обычных платьев и фартуков выдать ей обувь, носки и даже нижнее белье. Как такое возможно?

Эрдмута Папперт всплеснула руками и стала уверять, что Мари покинула приют, имея при себе и платья, и белье. Что она, Папперт, лично позаботилась, чтобы у Мари Хофгартнер с собой был добротный узелок с вещами…

– И куда же, по вашему, делись эти вещи?

Да откуда же, ей, Папперт, знать? Но Мари из тех, кто своей выгоды не упустит, а в Нижнем городе полно торгашей. Но тут же оговорилась, что упаси бог, ничего такого в виду не имеет и знать ничего не знает.

Мельцер не поверил ни единому слову, но вывести ее на чистую воду, к сожалению, не мог. Около месяца назад ему сообщили, что у Мари горловое кровотечение. Мельцера почему-то сильно потрясла эта новость, и он решил лично навестить девочку в приюте. Но приехав туда, обнаружил, что больная уже в клинике. Мельцер и раньше бывал в приюте, но в этот раз попросил показать ему комнаты. Он увидел темные обшарпанные помещения, в спальне гулял сильный сквозняк. Кухня была не убрана. Мельцер также внимательно рассмотрел воспитанниц, их залатанную одежду, дырявые чулки, бледные лица. На что были потрачены все его деньги? Уж точно не на воспитанниц. Куда смотрел епископ?

– К сожалению, выяснилось, что Мари Хофгартнер себе на уме, – осторожно сказала Папперт и доброжелательно улыбнулась. – Она плохо вписывается в коллектив. Вылитая мать…

Мельцер почувствовал укол в области сердца. Папперт хищно сверкнула своими маленькими светлыми глазками, рот при этом продолжал улыбаться.

– Мать? О чем вы?

– Ну, у каждого ребенка есть мать, не так ли? – произнесла Эрдмута Папперт таким тоном, каким провозглашают грандиозную новость. – Мари была очень маленькой, когда потеряла мать, бедная девочка. Несмотря на это, у нее есть право узнать кое-какие подробности…

– Любезный отец Лейтвин и ваша покорная слуга решили отыскать мать Мари. Чтобы показать девочке хотя бы могилу. Святому отцу не составило труда вспомнить Луизу Хофгартнер. Он посмотрел в церковной книге, и угадайте, что он там обнаружил.

Мельцер побледнел, ему сейчас тоже не помешал бы стакан воды. А лучше коньяка. Ирландского виски. Тирольского грушевого шнапса.

– Мне недосуг гадать, госпожа Папперт!

Та изобразила испуг и, сокрушаясь, признала, что его время стоит денег. А она отвлекает его из-за всякой ерунды. Мельцер почувствовал острое желание спустить злобную особу с лестницы крепким пинком.

– Да говорите уже!

– Его Лейтвин обнаружил в церковной книге удивительный факт: Луиза Хофгартнер была венчана. Ее супруг…

– Замолчите! Эти вещи вас не касаются. Мари что-то известно?

Папперт была сама любезность, и тот, кто заглянул бы ей сейчас в глаза, увидел бы в них настоящий триумф.

– Конечно, нет. Мы не хотели тревожить ребенка такими вещами. По крайней мере, до ее совершеннолетия. Ей сказали, что ее мать похоронена в общей могиле для бедных на кладбище Херманфридхоф, надгробной плиты нет.

– Кто еще?

– Что, простите?

– Кто еще, кроме вас и его преподобия Лейтвина, знает об этом? – нетерпеливо закончил Мельцер свою фразу.

– Никто. Упаси бог, я не болтушка, дорогой друг. Может, еще несколько пожилых людей, которые жили по соседству и видели, как она мучилась…

Мельцер почувствовал, как на него надвигается черная стена. Иногда с ним такое случалось поздними вечерами, ощущение было более чем неприятным, поскольку лишало чувства самоконтроля. Бороться с этим помогал алкоголь. Алкоголь и железная воля.

– Мы подумаем о пожертвованиях в пользу приюта, госпожа Папперт. Возможно, все-таки удастся найти решение.

– Господь благословит вас. – Папперт, ликуя, захлопала в ладоши. – Я знала, что вы не бросите моих бедных невинных детей. То есть я могу надеяться, что и мы и дальше…

Хитрая, бесстыжая вымогательница. Но только бы никто не прознал о кознях злобной бабы. Проклятие! У этой жадной паучихи наверняка где-то хранится кругленькая сумма.

– Можете надеяться, госпожа Папперт.

Священником он займется сейчас же. Однако репутация пастора безупречна, он не станет разглашать информацию. С другой стороны, он священник и начнет болтать об исповеди и облегчении совести. А потом – клянчить пожертвование.

Когда Папперт после нескончаемых цветистых слов благодарности наконец встала с кресла и покинула контору, Мельцера в приемной уже ждал Альфонс Динтер – молодой бригадир из отдела набивки тканей.

– Ну? Как прошло? Довольны?

По обеспокоенному лицу молодого человека он понял, что что-то пошло не так.

– Нет, господин директор. Я не могу быть доволен. Образец получился на миллиметр короче. Речь идет о крошечном кусочке, но граница стыковки узоров заметна. Я в отчаянии…

Мельцер выслушал доклад с холодной головой. Три месяца кропотливой работы коту под хвост. Придется начинать сначала. Черт побери, раньше бы такого не случилось.

10

Мари с готовностью, но без суеты выполняла поручения. На любую работу отводила необходимое время, к обязанностям относилась прилежно и обстоятельно, таким образом ее все труднее было упрекать в неловкости или глупости.

– А можно еще медленнее? Я уж думала, ты до завтрашнего утра не закончишь. Оставь уже дрова. Садись и чисти яблоки.

– Сейчас. Только быстро поднимусь к Эльзе. Помочь с занавесками.

– Подавилась бы она своими занавесками!

– Потом к Августе подметать.

– Если через пять минут ты не будешь сидеть на кухне и чистить яблоки, я лично притащу тебя сюда за волосы. Я их отучу умыкать у меня помощницу…

– Я быстро…

Она побежала вверх по служебной лестнице. Оказавшись в холле, выстланном мягким зеленым ковром, Мари оробела. И где тут библиотека? Она прислушалась. Слева была столовая, там госпожа завтракала со своими двумя дочерьми. Мужского голоса в общем разговоре слышно не было – или господин был молчалив, или уже отбыл на фабрику. Сразу за столовой располагалась красная гостиная, на другом конце – мужская гостиная и кабинет хозяина дома. Библиотека, должно быть, слева от красного салона. Мари осторожно приложила ухо к покрытой белым лаком филенчатой двери, за ней слышался металлический лязг. Эльза снимала полосатые шторы с металлических штанг, лязгали кольца, на которых держалась шторная ткань. Это точно была библиотека.

– Похвально-похвально!

Мари вздрогнула. Из столовой позади нее вышла одна из молодых барышень.

– Я… я только хотела…

– Послушать под дверью, не так ли?

– Но только потому, что я не была уверена, что библиотека здесь.

Молодая госпожа засмеялась. Тонко, коротко, с издевкой.

– Не иначе ты хотела услышать шелест страниц? Это самое странное оправдание, которое мне доводилось слышать.

Белокурая барышня была одета в просторный нежно-розовый пеньюар со множеством кружев. Под ним, вероятно, скрывалось довольно упитанное тело, такой вывод можно было сделать по ее двойному подбородку.

– Нет-нет, госпожа. Я хотела выяснить, снимает ли Эльза занавески, поэтому и слушала. Чтобы не ошибиться и не побеспокоить хозяев напрасно.

В ответ на ее пространные объяснения молодая госпожа только качала головой.

– Ты ведь новая кухарка, так?

– Да, фрейлейн. Меня зовут Мари.

Она присела в книксене, радуясь своему новому фланелевому платью. В нем она производила гораздо лучшее впечатление, чем в поношенной юбке из приюта.

– Послушай, Мари, – холодно произнесла молодая хозяйка. – Если я еще раз застану тебя за подслушиванием, я позабочусь о твоем увольнении. Мы друг друга поняли?

– Да, барышня.

С этими словами Элизабет подхватила подол своего утреннего наряда и изящно развернулась. Легкая ткань развевалась подобно розовому кружевному облаку.

– И за работу! – крикнула она Мари через плечо. – Живо, маленькая белоручка!

Она не видела, как Мари вновь присела в покорном книксене. Зато из-под взметнувшегося подола молодой госпожи на мгновение показалась нога повыше лодыжки. Белая и жирная, словно опарыш.

«Какая же непривлекательная, – подумала Мари, спускаясь по лестнице в прачечную с корзиной с пыльными шторами. – И все равно она найдет себе состоятельного жениха. Потому что она дочка фабриканта Мельцера».

Мари пришлось трижды бегать в прачечную, при этом желательно было не испачкаться о побелку на стене на узкой служебной лестнице. Когда она пошла туда в четвертый раз, ее выловила Августа:

– Так вот где тебя носит! Давай, быстро за веником и за ведром. Совок не забудь. Шевелись!

Мари поднялась на третий этаж, где Августа приводила в порядок хозяйские спальни. Обычно они делали это вдвоем с Эльзой, но сегодня Эльза занималась шторами и помочь могла только позже.

– Ничего себе свинарник! – бормотала Августа.

Вероятно, здесь и происходили ночные события. Мари на всякий случай остановилась в дверях и наблюдала, как Августа идет к окну. Она передвигалась, как журавль по болоту, боясь наступить на разбросанные вещи. Горничная раздвинула занавески, стало видно, что нижнее белье лежало вперемешку с какими-то осколками, обрывками бумаги, кистями, тюбиками и карандашами.

– Что стоишь как вкопанная? Давай – осколки в ведро. Их уже не склеишь. Какая жалось, что фигурки такие дорогие.

Августа совершенно забыла, что вообще-то злилась на Мари. Но ей нужен был объект для выплеска эмоций при виде всего этого хаоса. Господи, белые фигурки молодая госпожа заказывала специально из Италии. Сплошь непристойности – голые мужчины и женщины в самых разных позах. И как только родители позволяют такое благовоспитанной молодой девушке? И вот теперь остались осколки. Некоторые уже не спасти, но какие-то еще можно склеить гипсом.

– Барышня Элизабет, наверное, была просто вне себя от бешенства, – трещала Августа. – Неудивительно. Эльза видела, как лейтенант стоял перед фрейлейн Катариной на коленях. В красном салоне. Без свидетелей…

Августа встряхнула простыни, на которых валялись обрывки бумаги и угольные карандаши. Она со вздохом посмотрела на испачканное углем белье и решила перестелить постель.

– Собери все карандаши, которые еще сгодятся. Положи на столик возле мольберта!

Мари на какое-то мгновение отвлеклась на разорванный рисунок. Сад, обнесенный затейливой решеткой. За ним расплывчато – кустарники, деревья, лужайка. Ворота сада и правая часть рисунка оборваны. Жалко.

Она отложила лист и стала выполнять указания Августы. Рисование. Какое чудесное занятие. Сколько здесь бумаги и карандашей. И целый день можно только рисовать. Как же она завидовала барышне Катарине!

11

Около одиннадцати часов перед фасадом виллы спешился всадник. Старый садовник Блиферт, подрезавший розовый куст, бросил садовые ножницы и вышел придержать лошадь. Все-таки в прошлом он был лейтенант, и если его старые глаза ему не изменяли, молодой человек уже не первый раз приезжал сюда.

– Привяжите коня, я недолго!

– Будет сделано, господин.

Садовник поклонился очень низко, как он делал это молодым в имении своей госпожи.

Он тоже приехал вместе с Алисией Мейдорн в Аугсбург из Померании. А там почтению к господам учили крепко. Да и настоящие господа – те, кто действительно заслуживал почтения, – в тех землях еще водились. Этот молодой хлыщ не удостоил Блиферта даже взглядом, только бросил ему поводья и помчался к дому. Он так спешил, словно за ним гнались. Августа, открывавшая перед ним двери, постаралась исполнить свой книксен с особым изяществом. Ей давно уже нравился статный красавец с румянцем и сияющими глазами. А еще эта униформа, которая сидела на нем как влитая.

– Клаус фон Хагеман. Знаю, я не запрашивал аудиенцию. Но любезно просил бы госпожу Мельцер принять меня.

Как же бледен был молодой человек! Сегодня от румянца не осталось и следа, скорее всего, он провел ночь без сна.

– Если хотите присесть…

Она отвела его в холл, откуда лестница вела наверх, в хозяйские покои. Помещение было обставлено темной мебелью в колониальном стиле, многочисленные зеленые растения в кадках дополняли интерьер. Августа поспешила к хозяйке, сердце колотилось, ведь она исполняла просьбу лейтенанта. Где ей искать госпожу? В столовой давно убрали, может быть, она в библиотеке проверяет расстановку стульев перед сегодняшним собранием? Ах, нет, голос доносился из красной гостиной. Несмотря не спешку, Августа решила для начала послушать под дверью. Разумеется, лишь для того, чтобы не вторгнуться в приватную семейную беседу.

– Я жду от тебя больше самодисциплины, Элизабет. Ты старше и должна уметь обуздывать свои эмоции. Прежде всего из-за нервозности Катарины…

– Хорошо, мама.

– То, что сегодня ночью произошло в ее комнате, не выразить никакими словами. Вам должно быть стыдно перед прислугой, которой пришлось убирать последствия этого побоища.

– Да, мама.

– Если подобная сцена повторится еще хоть однажды, я буду вынуждена подумать о том, чтобы разлучить вас. Несколько месяцев в имении бабушки и дедушки в Померании пойдут тебе на пользу, Элизабет.

В голосе молодой барышни прозвучал неподдельный ужас. Отправиться в такую глухомань, в эту тоску?

– Что? Теперь, в преддверии сезона балов? Мама, ты так не сделаешь…

– Не сделаю, покуда мои дочери будут дружны.

– А почему именно я? Почему ты не отошлешь в Померанию Катарину?

А вот это было лишним. Теперь мать по-настоящему разозлилась. И всякий раз от нее достается Элизабет.

– Потому что для Катарины это дебют, а ты танцуешь уже два года. А сейчас больше ни слова, Лиза.

Августа решила, что настал момент осторожно приоткрыть дверь и объявить о прибытии лейтенанта. Госпожа посмотрела с легким раздражением, в то время как на лице молодой барышни отобразилось крайнее волнение.

– Лейтенант фон Хагеман? – переспросила госпожа изменившимся голосом и улыбнулась. – Просите.

Августа закрыла за собой дверь и направилась к лестнице. Было слышно, как госпожа Мельцер удовлетворенно произнесла:

– Какой приятный сюрприз. Может, ты что-то утаила от меня, Лиза?

– Мама, это… это не то, что ты…

Что ответила госпожа своей дочери, Августа не услышала. Внизу, в холле, лейтенант нетерпеливо расхаживал между кадок с растениями, словно загнанный тигр.

– Госпожа Мельцер просит пройти.

По лестнице он поднимался, перепрыгивая через две ступеньки. Открывая перед ним двери, Августа еще раз присела в реверансе и одарила молодого человека своей самой любезной улыбкой, на которую он, впрочем, не обратил никакого внимания. И все равно она пожелала ему удачи.

Алисия перешла в столовую и просила, чтобы лейтенант подождал: во-первых, чтобы повысить градус напряжения, во-вторых, он явился совершенно неожиданно и не должен был подумать, что ей нечем заняться. Он сидел на краю кресла и вскочил, когда госпожа Мельцер вошла в комнату. Она всмотрелась в его лицо, но увидела лишь бледность и усталость.

– Простите мой внезапный визит, сударыня…

Он решился поцеловать ей руку, и она почувствовала, как холодны его пальцы.

– Я озадачена, лейтенант фон Хагеман. Но поскольку я хотела задать вам кое-какие вопросы, этот визит довольно кстати. Садитесь же. Чаю? Кофе?

Он отказался и, к изумлению госпожи Мельцер, стал ходить по комнате, согнув руки в локтях и тяжело дыша. Наконец он остановился и посмотрел на нее взглядом, полным мольбы, Алисию это очень растрогало.

– Прошу простить, сударыня. Должно быть, я произвожу впечатление сумасшедшего и, должен признаться, со вчерашнего вечера и сам себя не узнаю.

– Ради всего святого, успокойтесь.

– Помогите мне. Умоляю. Если вы не поможете, я не знаю, что мне делать…

В молодости Алисия привыкла к таким семейным сценам, ее легкомысленные братья любили подобные выходки, особенно когда им были нужны деньги. Поэтому рассудок сейчас взял верх над сентиментальностью, и она энергично потребовала от молодого человека взять себя в руки. Иначе она вынуждена будет потребовать покинуть дом.

Замечание подействовало мгновенно, лейтенант сделал глубокий вдох и стал говорить тихо, но твердо:

– Вчера вечером я имел храбрость прийти сюда вслед за вашей дочерью. Мы несколько минут оставались наедине, но я клянусь, что никак не воспользовался ситуацией и не позволял себе непристойностей. Наоборот…

– Это неслыханно, господин лейтенант. Вы злоупотребили моим доверием и доверием моего мужа!

– Госпожа, – он взволнованно перебил ее, – я сделал вашей дочери предложение. Я не думаю, что союз наших семей мог бы каким-то образом стать против ваших интересов. Но разумеется, свое предложение я сначала хотел сделать моей избраннице с глазу на глаз. Чтобы услышать от нее, хочет ли она стать моей…

Алисия с недоверием смотрела на пылкого молодого человека. Элизабет ни словом ей не обмолвилась.

– И что же? Каков был ответ моей дочери?

Он вздохнул.

– В том-то все дело, госпожа Мельцер. Она не дала мне ответа. Ни слова, ни кивка – ничего. А дальше нам помешали.

– Конечно, – кивнула Алисия. – Думаю, пришла моя домоправительница.

– Нет, пришла ваша дочь Элизабет, – сокрушенно признался он. – Вы можете себе представить, как ужасно неловко все получилось.

Алисия уставилась на молодого человека немигающим взглядом. Что он несет? Он пьян?

– Элизабет? Я не понимаю, лейтенант фон Хагеман. Вы говорите, что сделали предложение моей дочери Элизабет?

Он отчаянно замотал головой.

– Да нет же, сударыня. Я говорил о вашей младшей дочери Катарине.

Теперь до супруги фабриканта наконец дошло. Ссора девочек этой ночью. Ненависть Элизабет по отношению к сестре, ее странная реакция сегодня утром. О, господи, вот это удар! Но хуже было то, что Элизабет не доверилась ей.

– Сударыня, я прошу вас помочь! – умолял лейтенант, в возбужденном состоянии он не обращал внимания на реакцию собеседницы. – Поговорите с Катариной. Я готов услышать любой ее ответ. Но я не выдержу этой неопределенности. Через несколько дней мне предстоит вернуться в полк.

– Понимаю…

– Нет ли сейчас возможности повидаться с вашей дочерью?

– Сожалею!

Лейтенант покорно уронил руки.

«Ишь, какой прыткий, – подумалось Алисии. – Молоко на губах не обсохло, а все туда же, как сказал бы мой отец. Похож на тех парней, которые частенько заглядывали к ним в поместье в Померании. И которые мне никогда не делали предложения. К большому сожалению».

– Мой дорогой юный друг, – начала она мягко. – Позвольте мне как матери сына и двух дочерей дать вам материнский совет. Прежде всего ваше предприятие – каким бы достойным оно ни было – все же довольно преждевременно. Катарине еще нет восемнадцати, зимой она только выходит в свет, и…

– Как раз это меня и беспокоит, сударыня, – взволнованно перебил он. – Как только Катарина станет королевой бального сезона и молодые люди падут к ее ногам, сможет ли она понять, у кого из них честные и серьезные намерения? Не станет ли она жертвой ложных нашептываний, необдуманных обещаний…

Тем временем Алисия совершенно рационально взглянула на ситуацию. Как бы плохо все ни оборачивалось для Элизабет, о благополучии семьи тоже нужно было подумать.

– В этом вы можете полностью мне доверять, лейтенант фон Хагеман. Будем говорить прямо: я тоже приветствовала бы союз наших семей. Кроме того, по-моему, в вашем лице моя дочь обретет понимающего и заботливого супруга.

Лейтенант буквально на глазах расцвел от счастья.

– Сударыня, не знаю, что и сказать. Если бы Катарина подала мне хотя бы знак. Глазами. Улыбкой. Написала бы пару строк…

Алисия раздумывала. Пожалуй, несколько строк Катарина в самом деле могла бы написать. Никаких обещаний, разумеется. Просто любезности.

– Дайте время моей дочери, лейтенант. И себе – тоже. Я позабочусь о том, чтобы Катарина дала вам знак. Но это не произойдет сразу. Вы должны понимать: сначала ей придется побороть свою девическую стыдливость, а уж потом она доверит мысли бумаге и почтальону.

– Вы так милосердны, сударыня! Обещаю терпеливо дожидаться ее письма. Хотя каждая секунда ожидания для меня как острый нож в сердце.

– Я учту, молодой человек.

На этом разговор был окончен, требовать дальнейших уступок он не посмел. Алисия уже и так пообещала больше, чем могла выполнить. Жаль, что ее маленькая Китти такая мечтательница. Немного здравой практичности Элизабет ей бы не помешало.

На прощание Алисия протянула руку, которой наш дерзкий господин лейтенант лишь слегка коснулся губами. К сожалению, жест получился, скорее, лихой и заученный, чем искренний. Ну да ведь она и не Китти.

В дверях появился Роберт с подносом. Ему было поручено достать из шкафа чайные и кофейные чашки и отнести их в библиотеку перед вечерним собранием. Увидев госпожу Элизабет в дверях, смежных с красной гостиной, он вежливо откашлялся.

– Стучать надо! – прикрикнула она на него.

Ей было неловко, что именно Роберт застал ее за подслушиванием. С другой стороны, а почему не Роберт? Вообще-то он как раз вовремя.

– Простите, барышня.

Она подождала, пока он поставит поднос на стол. Затем обошла стол и встала напротив Роберта. Она уперлась руками о столешницу, максимально открыв его взору зону декольте.

– Хотите знать, о чем сейчас договариваются там, за стенкой?

Взгляд Роберта блуждал, его как мужчину, разумеется, манила ее грудь. Но он принуждал себя смотреть в другую сторону.

Она наклонилась еще ниже и злорадно улыбнулась. Камердинер сходил с ума по Катарине, как и все мужчины. И все-таки не мог оторвать взгляд от выреза на ее платье. Пусть смотрит!

– А я вам скажу. В этот самый момент моя мать затевает брак между лейтенантом фон Хагеманом и моей сестрой. Что скажете?

Роберт побледнел. Бедный парень, он не умел притворяться. Все в этом доме, кто не был слеп и глух, заметили, как безнадежно он был влюблен в Китти. У Роберта не было ни малейшего шанса, но он все равно страдал, как жалкий пес. Элизабет почти физически ощущала его отчаяние, но в отличие от него у нее были и средства, и возможности бороться за свое счастье.

– Меня… меня это не касается, фрейлейн.

– О, а вот здесь я совершенно иного мнения, – твердо произнесла она. – Судьба моей бедной сестры касается нас всех. И меня, и вас. Мы должны помешать ее обручению с человеком, который не сделает ее счастливой.

Роберт замолчал и уставился на Элизабет. Он только слегка качнулся, в остальном же не подал вида.

– Вы мне поможете? – спросила она.

– Каким образом?

Она помолчала, потому что хлопнула соседняя дверь. Беседа между матерью и лейтенантом была окончена, молодой человек покинул виллу.

– Очень просто, – прошептала Элизабет.

Роберт не ответил, у него дрожал подбородок. Что бы она сейчас ни предложила, он в случае согласия рисковал своей работой.

– Вы ведь относите письма на почту, не так ли?

– Да, фрейлейн.

Она победоносно улыбнулась, на щеках обозначились ямочки.

– Вам всего лишь будет нужно поменять местами два письма. И все.

12

Глядя на дам из благотворительного общества, можно было подумать, что они неделями недоедали!

Закуски разлетелись враз. После доклада дамы, по словам Эльзы, практически дрались за еду. Чтобы подогреть их интерес, во время доклада уже начали разливать чай, кофе и вино. Напитков тоже было выпито изрядно.

– На этом у меня все, – заявила повариха, когда последняя тарелка с угощениями покинула кухню.

– Говяжьих языков больше нет, куриные яйца закончились, икра, к моему сожалению, – тоже. Осталась только ветчина да соленые огурцы.

– Какая разница, что ты им подашь. Большинство из них уже так накачались мозельским, что и сухую корку жрать станут.

– Августа! – предупредила ее Эльза, которая несла к лифту два кофейника. – Смотри, чтобы тебя Шмальцлер не услыхала!

– Твоя правда, – проворчала Августа. – Случайно стукнули друг о друга два бокала, естественно, вино выплеснулось не только на ковер, но и на диван. Госпожа директор Гутвальд опрокинула тарелку с тремя икорными закусками, а госпожа доктор Люритц – та, что плохо видит, прошлась по ним. Теперь черная икра втоптана в красный ковер…

– И не скажешь, что дамы собрались для помощи голодающим детям Африки.

Мари, которая без конца варила кофе, кипятила чай и мыла посуду, со вздохом присела на табуретку возле плиты. Вообще-то Августа болтала много ерунды, но последняя ее фраза была в точку. Мари видела такие сборища в приюте. Папперт время от времени приглашала покровителей и попечителей заведения на обеденное застолье. В такие дни кухня работала на полную катушку, подавали кофе, сладкое, было много показной суеты, и что самое отвратительное – в конце воспитанницы должны были выступить перед приглашенными – прочитать стихотворение или спеть песню. Ах, как очаровательно, как невинно выглядели эти маленькие сиротки, как мило они были одеты! Надо ли говорить, что красивые платья разрешалось надеть только на мероприятие, а уже вечером их отнимали. Все в тот день, кроме воспитанниц, ели, пили и чудесно развлекались.

– Что такое, Мари? – накинулась на нее повариха. – Отдыхать потом будешь. Иди мыть посуду! И осторожно с дорогими фарфоровыми тарелками.

Это Мари уже усвоила. Одна фарфоровая чашка стоила двадцать марок, тарелка – даже двадцать пять. Кофейник вообще был бесценный, если такой разобьешь, до конца жизни будешь отрабатывать Мельцерам долг. Мари зевнула, было около девяти вечера, и она зверски устала.

– На вот, чтобы не скучать. Постирай в мыльной воде и развесь на веревке!

Йордан в отсутствии дам заглянула в их гардеробы. Всегда было что поправить: там лопнул шов, тут нужно погладить. Или вдруг обнаружилось незамеченное раньше пятно. Не говоря уже о нижнем белье – его меняли ежедневно. Большие вещи, скатерти или постельное белье сдавали в прачечную, для деликатной стирки на виллу раз в неделю приходили две женщины. Но разумеется, всегда находилось что-то срочное, какая-то одежда, которую приходилось приводить в порядок буквально за ночь. Как батистовую блузку госпожи Алисии. Она надевала ее несколько раз, немного испачкала, кроме того, посадила на левую манжету отвратительное коричневое пятно. Вероятно, от кофе. Или от чая. Придется попробовать вывести лимонным соком.

Ясно, что Йордан вполне могла бы постирать блузку и сама, она сидела с остальными на кухне и жаловалась на объем работы. Впереди был сезон балов, а госпожа Элизабет не влезала ни в одно из своих платьев. Конечно, госпожа Мельцер закажет для нее одно-два новых платья, но в этом году нужно будет придумывать выходной гардероб для Катарины. Даже богатому фабриканту приходилось быть рачительным.

– Пудровое шелковое мы с портнихой, наверное, сможем подогнать.

– А куда девают старые платья? – с тоской спросила Августа. – Зеленое атласное. И кремовое в нежных кружевах. Ах, какое же оно красивое, прямо как свадебное!

Мария Йордан отлично понимала, куда клонит Августа. Госпожа время от времени дарила прислуге старые платья. Но насколько Мария знала Элизабет, та точно воспротивится, чтобы ее бальные платья носила горничная.

– Ты выходишь замуж, Августа? – увела разговор в сторону Йордан. – И жених у тебя есть? Может, это вообще Роберт?

Все засмеялись, а Августа покраснела от злости и назвала Йордан «глупой особой». На себя бы посмотрела.

Мари надеялась, что они вцепятся друг другу в волосы, но, к сожалению, до драки не дошло: в кухне появилась домоправительница. Она хлопнула в ладоши, давая понять, что дамы наверху уже прощаются и внизу их ждут машины.

Августа и Эльза поспешили в холл, чтобы подавать дамам пальто и гамаши, Роберт еще в доме раскрывал над гостями черный зонт, под которым поместилась бы семья из четырех человек. Мари промокнула руки фартуком и пошла вслед за Августой и Эльзой, но, конечно, не до холла – там ей делать было ничего, – а только до выхода в холл. Дверь была приоткрыта, и Мари краем глаза могла видеть шумных веселых дам, которые кутались в теплые пальто и длинными булавками прикалывали к волосам шляпы. Какие ужимки! Они бросались друг другу на шею, целовались. Священника, который выступал с докладом, без конца благодарили, а две пожилые дамы даже осмелились его обнять. До поцелуев дело все же не дошло.

Интересно, этот господин с темной бородой и кустистыми бровями и был директор Мельцер? Мари никогда его раньше не видела, но решила, что это он. Он прощался с одной из дам помоложе. Говоря с ней, смущенно улыбался и все время кивал. Как странно, что столь состоятельный и знатный господин выглядел столь неуверенным. Что ж, видимо, у себя на фабрике он был другим.

– Чего стоишь и глазеешь? Марш за работу!

Именно Йордан застала Мари за этим занятием. У женщины были рысьи глаза, с ней надо держать ухо востро.

Около десяти часов повариха и Эльза с Августой пошли спать. Йордан еще пришлось раздевать госпожу и дочерей. Фрейлейн Шмальцлер вышла из комнаты Алисии, где они обсуждали предстоящий день, около половины одиннадцатого. Она заглянула на кухню, где Мари домывала посуду, и сказала, что беспокоится за Роберта. Этот глупец вздумал пойти на ночную прогулку, что при такой погоде чистое безумие. Мари пожала плечами.

– Спокойной ночи, Мари. Поставь чистую посуду на стол. Роберт расставит ее завтра в шкафы. И перед тем, как пойти спать, проверь, закрыты ли внизу окна.

– Да, фрейлейн Шмальцлер. Вам тоже спокойной ночи.

Она почти закончила, оставалось вытереть два блюда и несколько чашек, а также начистить до блеска серебряные ложки и приборы для сервировки еды. Если бы не чертова блузка, через полчаса Мари могла бы лежать в постели. Она наклонилась к полке, достала чистое полотенце, разложила его и хотела приняться за серебро.

– Добрый вечер.

Мари от неожиданности чуть не упала в обморок: в дверях стояла молодая госпожа Мельцер.

– Извини, я не хотела тебя напугать, – сказала Катарина. – Я прекрасно знаю, что вообще-то мне здесь делать нечего.

Мари ничего не ответила, только прижала полотенце к себе. Действительно, кухня была местом для прислуги, господа старались заходить сюда пореже.

На молодой барышне был белый пеньюар, под ним, видимо, ночная рубашка. Пеньюар был сшит из нескольких слоев тонкого шифона. Простой крой – без рюш, без кружев, но Катарина выглядела в нем как королева.

– Ты ведь Мари, не так ли? Новая помощница.

У Мари перехватило дыхание, она не могла выдавить ни звука. Она только кивала, вцепившись пальцами в кухонное полотенце.

Теперь молодая хозяйка прошла в кухню. Двигалась она будто в сомнамбулическом сне, ноги переставляла так, словно не знала, куда ступить дальше. Говорили, что у нее бывает бессонница. Так она еще и лунатизмом страдает? Какие красивые у нее волосы. Каштановые с легкой рыжиной. Как мягко закручиваются локоны и завитки, образуя на спине густую струящуюся гриву. А глаза! Эти глаза! Глубокого темного цвета. Как озеро. Синие, словно небо в теплый летний день.

– Я тебя сразу узнала, Мари. Мы ведь уже виделись раз, помнишь? Я сидела в автомобиле, а ты стояла перед домом на лужайке.

Мари снова кивнула. Конечно, она помнила.

– На мне был зеленый костюм и шляпа с тюлевой вуалью.

Мари откашлялась и обрадовалась, когда услышала собственный голос. Она уже боялась, что от страха онемела:

– Да, я помню, госпожа.

– Ну вот!

Барышня улыбнулась. Улыбкой, от которой засияла мрачная кухня, а вокруг пугливого сердца Мари разлилось тепло. Еще никто на свете не улыбался ей таким образом. Интересно, госпоже Катарине уже говорили, что она волшебница? А она была волшебница. Мари смущенно улыбнулась в ответ.

– Я кое-что хочу спросить у тебя, Мари.

– Да, пожалуйста…

Ее сердце стало выстукивать барабанную дробь. Возможно, барышне была нужна вторая камеристка? Или горничная?

– Я бы хотела тебя нарисовать.

Должно быть, у Мари в этот момент был исключительно глупый вид, потому что госпожа вдруг залилась светлым, радостным смехом.

– Не сердись, я не издеваюсь над тобой. Понимаю, что мой вопрос необычный. Но у тебя точно такое лицо, какое мне нужно. Лицо, которое вписывается в серые залы и мрачные здания, понимаешь?

Нет, этого Мари понять не могла. Не хотела понять, ей не нравился такой образ. Молодая госпожа, конечно, не думала ее обидеть, но если бы Мари это сказал кто-то другой, она бы рассердилась.

– Твои глаза, Мари, – мягко, заискивающе промолвила девушка. – У тебя прекрасные глаза. В них душа. Грусть и тоска. Такая жажда счастья. Такая усталость. И такая сила.

Что за бред? Мари уже слышала, что Катарина немного странная.

– Если вам это так важно, можете спокойно меня рисовать.

– То есть ты не против? – радостно воскликнула она. – Чудесно. С завтрашнего дня ты будешь приходить ко мне в комнату на два часа ежедневно…

Мари испугалась.

– Но… так не получится, барышня.

– Почему не получится?

Она непроизвольно замотала головой, имея в виду, что все ведь просто.

– Мне нужно выполнять мои обязанности, барышня.

– Но это и будут твои обязанности. Ты моя модель. Вообще-то я должна платить тебе. Но только у меня нет собственных денег.

Она с сожалением улыбнулась, и Мари улыбнулась в ответ. Какими разными были две сестры. Старшая была высокомерной эгоисткой, младшая – прекрасная сумасшедшая мечтательница. Мари чувствовала к ней симпатию, при этом разум подсказывал ей держать ухо востро с обеими барышнями.

– Если фрейлейн Шмальцлер согласится, я охотно стану вашей моделью.

– Великолепно. Мы начнем завтра же, Мари. Как я рада!

Фрейлейн подошла к Мари, взяла ее руки в свои, пожала их и снова отпустила. Полотенце упало на пол. Мари нагнулась за ним, а когда встала, молодой госпожи уже след простыл.

Мари несколько мгновений смотрела на полуоткрытую дверь, затем механически начала натирать ложки и приборы. Когда же, покончив с работой, она наконец легла в постель, то была совершенно уверена, что эта встреча на кухне ей только привиделась.

II

Декабрь 1913

13

Пауль заподозрил неладное, поднимаясь по узкой крутой лестнице жилого дома, стоявшего в одном из мюнхенских дворов. Навстречу ему спускались две женщины в засаленной одежде, у одной на ногах были войлочные тапки. Они вели за руки малыша и не собирались уступать Паулю дорогу. Ему пришлось прижаться спиной к окрашенной в оливковый цвет стене, чтобы пропустить всю троицу.

– Эдгар? это я, Пауль!

Он постучал сначала осторожно, потом сильнее. Никто не ответил. Черт побери, неужели его нет дома? Может быть, они просто разминулись и Эдгар так же нетерпеливо стучит сейчас в дверь Пауля в Мариенгассе? Нет, навряд ли. Эдгар обещал принести Паулю деньги не позже десяти утра. Теперь было уже два часа.

– Эдгар! Открой, наконец!

Схватившись за заскорузлую ручку, Пауль потряс дверь. К его удивлению, дверь со скрипом отворилась внутрь, в лицо ударил застоявшийся запах пива, непроветренного помещения и свежей кошачьей мочи. Тощий серый кот протиснулся в дверную щель, вытерся Паулю об ноги и бесшумной тенью убежал вниз по лестнице.

Пауль напряг глаза, вглядываясь в сумрак каморки. Он был здесь лишь однажды, когда ночью с друзьями затаскивал пьяного Эдгара наверх, и жилище особо не разглядывал.

– Эдгар! Ты здесь?

В глубине комнаты что-то мелькнуло, упал и разбился стакан, последовало негромкое проклятие.

– Входи, Пауль, – прокряхтел его товарищ. – И закрой дверь, иначе опять соседка нагрянет. Всю ночь вопила, глупая баба. – В комнате были явные следы запоя. Повсюду валялись пустые пивные бутылки, стаканы, две деревянные пивные кружки, под столом – бутылка из-под шнапса, содержимое которой уже утолило чьи-то жаждущие глотки. Рядом Пауль увидел надкушенную сухую булку и книгу, которая оказалась учебником по анатомии человека. Эдгар изучал медицину.

– Какая честь оказана моей обители, – смущенно усмехнулся Эдгар и убрал со лба волосы. – Садись, Пауль. Вон там стул. Стаканы можешь поставить на стол. Постой, где-то была еще бутылка можжевеловой настойки.

У Пауля не было желания садиться. Хотя бы потому, что на деревянном стуле красовалась липкая пивная лужица. Пока Эдгар тяжело поднимался и нетвердой походкой шел по комнате, Пауль шагнул к окну и распахнул его. Холод и свежий воздух ворвались в затхлое помещение, с крыши сорвалась сосулька и полетела вниз.

– Ты с ума сошел? Сейчас же закрой окно. Я не собираюсь замерзнуть насмерть!

– Лучше немного померзнуть, чем задохнуться в этом смраде!

Эдгар быстро проковылял к окну, закрыл его и заметил, что Пауль сегодня раздраженный.

– Тебя это удивляет? Ты должен был прийти ко мне в десять. Может, забыл?

Лицо его товарища выражало крайнее удивление.

– В десять? К тебе? Убей меня, дружище, – не помню такого.

Взгляд Эдгара быль столь искренним, что Пауль разом засомневался, так ли он его понял. Да нет, все верно: они договаривались на сегодня. Позавчера на рынке Виктуалиенмаркт возле лавки, где баба торговала птицей, Пауль случайно натолкнулся на Эдгара и напомнил ему, что время подходит.

– Слушай, Эдгар. Я заложил свои золотые часы, чтобы одолжить тебе триста марок. Часы на порядок дороже, мы оба это знаем. Но если я не выкуплю их сегодня, они больше мне не принадлежат. Ты понимаешь?

– Ну ладно, ладно, – пробормотал Эдгар и сделал примирительный жест рукой. – Не кипятись, дружище. Доплати ростовщику небольшую сумму, ее хватит, чтобы выкупить часы позже. После Рождества получишь ты назад свои деньги. Я в жизни еще не был кому-то должен…

– Деньги мне нужны сейчас, Эдгар. Сейчас, как и договаривались! Что скажут мои родители, если я вернусь домой без часов?

Эдгар поставил пустые стаканы на стол и вытер тряпкой – кажется, когда-то это была рубаха, – сиденье стула.

– Сядь, дорогой, и выпей. Я тебе все сейчас объясню. Ты же меня знаешь, Пауль. Если бы у меня были деньги, я бы их вернул…

Ах, вот оно что. До этого момента Пауль еще на что-то надеялся.

– У тебя нет денег?! – гневно закричал он. – Как же так? Ты говорил, твой дядя из Штутгарта вышлет деньги. Ты даже клялся, помнишь?

Как можно быть таким глупцом! Достаточно посмотреть на эту жалкую каморку, чтобы понять, что дядя из Штутгарта не существует. Эдгар врал ему, выдавал себя за доброго приятеля, всегда с шуточками, всегда услужливый, всегда не прочь позабавиться. Но платил за их забавы Пауль.

– Послушай, друг, – произнес Эдгар со слезами в голосе. – Вчера утром пришло письмо, от которого у меня земля ушла из-под ног. Моя бедная мать, которая всю жизнь на нас работала, смертельно больна, а у моего отца неудачи на работе. Я должен был что-то предпринять и выслать им деньги. Я знаю, что ты человек слова и у тебя доброе сердце…

Несколько недель назад Эдгар рассказывал об одном друге, за которого поручился и теперь должен быстро внести триста марок, иначе случится непоправимое. Будто бы этот друг слабый человек и близок к тому, чтобы покончить с собой. Каков артист! На любой сцене мог бы сделать карьеру. Пауль еще какое-то время с отвращением слушал душераздирающие излияния, испытывая глубокий стыд от того, что поверил этому жулику. Боже, как он объяснит дома потерю часов? Они принадлежали его деду по материнской линии – семейная реликвия. Перед тем как подарить Паулю часы в день, когда ему исполнился двадцать один год, мама отдавала их в капитальный ремонт. На крышке поменяли даже рубины и бриллиантовую крошку, которые со временем выпали.

– Довольно! – гневно прервал Пауль слезные россказни Эдгара. – Оставь при себе свое вранье. Я верю только в одно: денег у тебя нет. Ты их давно прокутил.

Ответа не последовало. Эдгару требовалось время, чтобы осознать всю бессмысленность своего грандиозного спектакля.

– Жуликам вроде тебя место в суде!

Теперь на лице Эдгара появилось злобно-лукавое выражение.

– Ну попробуй, – прошипел он. – У тебя есть письменные доказательства? Свидетели? У тебя ничего нет!

К сожалению, в этом Эдгар был прав. Пауль готов был надавать себе пощечин, что, одалживая деньги, поверил на слово. Просто дружеская сделка. Ни договора, ни расписки, ни свидетелей, которые знали бы о передаче денег, потому что Пауль обещал Эдгару хранить молчание.

– Не думай, что уйдешь от наказания, – пригрозил Пауль. – Я позабочусь о том, чтобы ты свое получил.

– Да что ты так волнуешься? – вставил Эдгар. – У твоего старика денег куры не клюют. Что такое для него триста марок? Ты сказал, часы на порядок дороже? А сколько стоит бальное платье твоей сестренки? А жемчуг на шее твоей матери?

Пауль почувствовал нестерпимое желание заткнуть наглеца. Но тогда поднимется крик, прибежит соседка и, чего доброго, вызовет полицию. А это последнее, что Паулю сейчас было нужно. Он вышел вон и с яростью захлопнул за собой ветхую деревянную дверь, от чего она ходуном заходила на петлях. Кто-то шмыгнул вниз по узкой лестнице – их разговор явно подслушивали. Пауль был вдвойне рад, что не дал себя спровоцировать.

На улице он полной грудью вдохнул морозную свежесть. В воздухе танцевали снежинки, где-то за домами шарманка играла рождественскую песенку. В этот миг прямо перед носом Пауля пролетел снежок, Пауль быстро пригнулся, слепил свой снежок и успел попасть в спину убегающему сорванцу. В ответ раздался смех, мальчишки радовались, что молодой человек не рассердился, а наоборот – им подыграл.

Поглубже засунув руки в карманы утепленного пальто, Пауль быстро зашагал в направлении центра города. Был лишь один шанс спасти часы. Ему придется поторговаться с ростовщиком, доплатить небольшую сумму и продлить сроки.

Отец не должен ни о чем узнать. Иначе он до конца дней будет укорять Пауля. И ей-богу – совершенно справедливо. Каким же он был ослом! А что, если довериться матери? Это тоже было непросто. В крайнем случае он все расскажет Китти, но младшая сестра была последней, кто мог ему помочь.

На Фрауенштрассе перед освещенными витринами толпились зеваки. Снегопад усилился. Темные цилиндры, украшенные цветами дамские шляпы, отороченные мехом бархатные капоты – все было усеяно снежной крошкой. Снег ложился на пальто, пышные меха, клетчатый шерстяной платок торговки каштанами. На тротуарах уже появились мальчишки с лопатами, готовые за пару пфеннигов разгрести снег.

Пауль пониже надвинул на лицо шляпу и стал пробираться сквозь толпу. Вообще-то перед отъездом он хотел приобрести маленькие подарки для родителей и сестер. Но об этом пока рано было думать. Не доходя до Изарских ворот, он свернул в переулок к дому ростовщика. Там ему пришлось ждать: какая-то дама закладывала гранатовое украшение и торговалась за каждую марку. Тем временем Пауль смущенно разглядывал витрину: часы, бусы, кольца, серебряные светильники и инструменты, печати из благородного камня, столовые приборы с семейными монограммами. Все эти вещи не были выкуплены их владельцами и предназначались для аукционов. Хозяина – немолодого лысого человека с обвислыми рыжеватыми усами – сегодня не было, его заменяла жена, или, быть может, нанятая работница? Худая седовласая дама с бледными чертами лица и светлыми газами, в которых читалась непреклонность.

– Ну, разумеется, молодой человек. Конечно. Мы не отдадим эту дивную вещицу просто так.

«Ну еще бы! – гневно подумал он. – Сначала вы выжмете из меня все соки, надеясь, что уж в следующий раз рыбка приплывет прямо в сеть. – А пока он должен был заплатить пятьдесят марок».

– Но это же куча денег…

Ни один мускул не дрогнул на лице ростовщицы. Было видно, что она знала свое ремесло не хуже лысого с усами.

– У меня есть для вас предложение. Дайте мне двадцать марок и впридачу ваше пальто. Прекрасное пальто, добротная английская ткань, а внутри, если расстегнуть, – правильно, подбито мехом. Лиса, я не ошибаюсь?

Вслед за часами ему придется расстаться еще и со своим замечательным зимним пальто, которое мать заказала только в прошлом году. Пауль еще высмеивал его за лисий мех. Что, мол, он не старик такое носить. Однако во время зимних прогулок вдоль Изара оценил его преимущества.

На какой-то миг Пауль с гневом подумал об отце. Всего этого можно было избежать, если бы не довольно скудное довольствие. Квартира, книги, питание, иногда стаканчик пива – Паулю постоянно приходилось думать о деньгах. Отец был непреклонен, он рассказывал, что сам в молодости неделями сидел на сыре и хлебе, на большее заработка у ученика на машиностроительном заводе не получалось. Но у Пауля не было никакого права злиться на отца, ловушка, в которую он угодил, была целиком на его совести.

– Ладно, по рукам. После Рождества я зайду за вещами.

– Само собой.

Дама произнесла это так, будто хотела сказать «Не верю ни единому слову».

Пауль снял пальто, проверил карманы. Еще ни разу в жизни он не чувствовал такого унижения, да еще в присутствии двух молодых женщин, которые зашли в лавку и с любопытством наблюдали за происходящим.

– Надо ж, чуть не последнюю рубаху сымает, – сказала одна с сочувствием. – Не дай бог еще застудитесь на таком-то морозе.

– Не беспокойтесь, дамы. Такому горячему парню, как я, мороз не страшен.

Шутка получилась так себе, но по крайней мере Пауль сохранил достоинство. На улице он поднял ворот пиджака и что есть сил побежал по запруженным улицам в направлении Мариенгассе. Он и в самом деле не ощущал холода, напротив – ему было жарко от разбиравшей его злости. Только когда он добрался до съемной квартиры и открыл ворота, почувствовал, что замерз. Он стряхнул с плеч снег и провел рукой по влажным волосам.

– Ах, господин Мельцер, – услышал Пауль хриплый голос пожилой дамы. – Сегодня, что ли, едете к вашей семье в Аугсбург?

Старуха сдавала жилье холостякам и студентам. Очевидно, целыми днями она только тем и занималась, что наблюдала за жизнью квартиросъемщиков и их гостей, поскольку все время торчала в своем кресле у окна.

– Здравствуйте, госпожа Хубер. Да, уже сегодня уезжаю в Аугсбург. Желаю вам хорошего праздника.

– Благодарю, молодой человек. Да уж, в моем возрасте о хороших праздниках разве что вспоминаешь…

«В целом я еще легко отделался, – размышлял Пауль. – Часы пока не отдадут на торги, а для поездки домой сгодится осеннее пальто, не такое теплое, но тоже из английской шерсти. По всей видимости, придется продать прекрасное конное седло. Кое-кто из моих друзей давно на него облизывался, однако не факт, что получится выручить за него триста пятьдесят марок». Наверное, все-таки не избежать разговора с матерью, которая могла бы компенсировать ему недостающее. Правда, он не хочет от нее таких подарков и выплатит все до последнего пфеннига.

На самом верху лестницы Пауль остановился. Кто-то ждал его перед дверью. Уж не Эдгар ли? Но нет: поднявшись, он увидел девушку. Черт возьми – Мицци. Только ее сейчас не хватало.

– Привет, Пауль. Я смотрю, ты удивлен моим приходом.

– Есть немного…

Он увидел, что она дрожит, и поспешил открыть комнату. Сегодня днем он сильно натопил печку, так что немного тепла должно было сохраниться. Девушка юркнула внутрь, остановилась посреди комнаты и повернулась к Паулю.

– Прибраться у тебя?

– Нет, Мицци. Можешь помочь мне собрать вещи. Я сегодня еду домой.

На ее лице отразилось разочарование. Она не была красавицей, но смех делал ее привлекательной. Девочка, которая за горячую еду и пару пфеннигов спала со студентами, впридачу убирала их комнаты и готовила еду. В постели она была умелой, опытной. Ее никогда не благодарили. Посылали за пивом и брецелями, купить сигарет, передать сокурснику записку. Мицци не роптала: делала, что поручали, шла, куда просили.

– Я уж так и подумала, что ты домой поедешь, – с улыбкой сказала девушка. – Почти все проводят Рождество у родителей. Так и надо. Уложить твои вещи в чемодан?

Она знала, где у Пауля хранится чемодан, вытащила его и стала аккуратно складывать одежду, которую он ей передавал. Вообще-то это было лишним, вещи все равно пойдут в стирку.

– А ты, Мицци? Ты в сочельник тоже у родителей будешь?

Она пожала плечами.

– Да как сказать. Может, загляну к маме. Но у нее новый кавалер, и он мне не нравится – больно ушастый…

Она засмеялась и спросила, нет будет ли у Пауля полчасика.

– Я ничего не возьму. Просто потому что я тебя люблю. И потом, скоро Рождество.

– Нет, Мицци. У меня поезд. Мне надо идти…

Ему было бесконечно ее жаль. И почему он раньше не думал о ней? Мицци с самого начала была частью его студенческой жизни, точно так же, как лекции, как вечера в студенческом клубе «Teutonia» или дуэли на шпагах, в которых Пауль время от времени участвовал. Сейчас он вдруг спросил себя, было ли у Мицци где жить и что есть.

– Вот, возьми, подарок тебе на Рождество. – Он достал из портмоне десять марок, больше он дать не мог, деньги были нужны на билет. Подарки он купит в Аугсбурге, сколько-то денег еще оставалось в его письменном столе. Или придумает что-нибудь. Китти хорошо, она дарит свои картинки. Может, получится написать стихотворение?

– Спасибо, Пауль. Ты очень милый. Желаю тебе…

Пауль почувствовал облегчение, когда спустился вместе с Мицци по лестнице. По крайней мере, одно хорошее дело сегодня он сделал. Он почти гордился собой. Лишь когда Мицци пошла в пивную, Пауль засомневался.

Что ж, пусть даже и так, думал он. Дома в холле сейчас стоит большая елка, женщины украшают ее красными лентами и выпечкой. Дом встретит его ароматом хвои и имбирных пряников – как и каждый год.

Уже сидя в поезде, он с предвкушением подумал о предстоящем празднике. И как славно, что в Мюнхен он вернется только через две недели.

14

Дорогой господин лейтенант!

Обращаясь к Вам с этим письмом, я искренне надеюсь, что Вы не истолкуете мои слова превратно. Жизнь посылает нам испытания и не уберегает от ошибок, никто – даже самые умные из нас – не гарантирован от этого. Вы не исключение, мой дорой лейтенант…

Она остановилась и пробежала глазами по строчкам. Решительно вычеркнула «искренне» и заменила его простым «очень». Кроме того, она решила по-другому начать последнее предложение. Не нужно повторно указывать лейтенанту на ошибки. Важнее сыграть на его самолюбии. Бедный парень, верно, будет в отчаянии, когда получит письмо. Глупости, которые написала Китти, Элизабет выбросила в камин, а вместо них сформулировала холодный и недвусмысленный отказ:

Сожалею, но я не могу ответить на Ваши чувства, поэтому прошу воздержаться от дальнейших притязаний.

С тех пор вестей от него не было. Если он и теперь соскочит с крючка, все ее усилия оказались напрасными.

Элизабет закрутила колпачок на перьевой ручке и задумчиво посмотрела в окно. С серого неба падали крупные хлопья, сквозь заснеженный парк, словно серая лента, вилась очищенная от снега дорожка. Элизабет увидела две темные фигуры: на маме была широкополая, с темной вуалью, шляпа, на папе – черное зимнее пальто и сапоги. К удивлению Элизабет, этим субботним утром папа целый лишний час посвятил семье. Прищурив глаза, Элизабет попыталась разглядеть лица родителей, но расстояние не позволяло. Однако судя по жестикуляции, они разговаривали на повышенных тонах.

… В последние недели я пережила немало тяжелых минут, много времени провела в раздумьях о путях Господних. Зато теперь я знаю, что темнота не может побороть свет, что ошибки прощаются Господом, если ты всерьез намерен пойти праведным путем…

Элизабет отодвинула от себя листок и вновь кое-что поменяла. «Пережила» исправила на «испытала», так звучит более внушительно. Затем изменила «праведный» на «иной». Интонация религиозной проповеди здесь неуместна. Лейтенант должен почувствовать, что ее благосклонность никуда не делась. Но и с лицом просительницы предстать перед ним негоже, нельзя было прощать все. Листок с письмом выглядел довольно неряшливо, придется все переписать начисто.

Снегопад не утихал. Как все-таки нелепо выглядели экзотические деревья под шапками снега! Острые кипарисы склонились под ним, словно старцы, пинии походили на огромные зонты. Под одним из таких зонтов сейчас стояли родители. Мама как будто в чем-то с жаром убеждала отца, он слушал молча, не вытаскивая рук из карманов пальто и низко натянув на лоб запорошенную шляпу. «Как же трудно быть хорошими супругами, – с тяжелым сердцем думала Элизабет. – Мама с отцом искренне привязаны друг к другу, а между тем постоянно ссорятся». – И все-таки ей часто казалось, что мама любит отца, а он лишь позволяет себя любить. Настоящей папиной любовью была – так частенько с иронией замечала мама – не супруга, а фабрика.

Элизабет стряхнула с себя нехорошие мысли. В ее собственной семье не будет споров, уж об этом она позаботится. Она придирчиво перечитала письмо и дописала концовку:

…Осознание этого и подвигло меня, дорогой лейтенант, написать Вам. На протяжении года с лишним я имела счастье снова и снова убеждаться в Вашей честности, поэтому верю, что, прочитав мои откровения, Вы не станете смотреть на меня свысока. Мама конечно же отправила Вам приглашение на бал в январе. Я была бы очень счастлива видеть Вас на этом вечере.

С сердечным дружеским приветом,

Элизабет Мельцер

Не слишком ли сильно звучит «очень счастлива»? Вообще-то в ее планы не входило бросаться ему на шею. Пожалуй, просто «счастлива» будет достаточно. Или вообще написать «рада»? Или «мне будет приятно»? А может, лучше подписаться… «Лиза»?

В дверь постучали, это была Китти. Досадуя, что ей помешали, Элизабет быстро положила неоконченное письмо в папку для писем.

– Тебе чего? Я занята.

– Лиза, спаси меня. Пожалуйста!

Китти не дождалась приглашения войти, открыла дверь и вошла просто так. Элизабет быстро убрала папку с письмом в ящик стола.

– О, – с любопытством произнесла Китти. – Секреты?

– Скоро Рождество, сестренка.

Кажется, это объяснение устроило Китти. Но Элизабет сомневалась. Раньше они тайно искали по всему дому рождественские подарки, не забывали и посмотреть в комнатах друг у друга. Но с тех пор прошли годы…

– Представляешь, пришел этот Альфонс Бройер. Засвидетельствовать свое почтение…

– Он не предупреждал о своем визите?

Китти тихо простонала. Конечно же, молодой предупредил о визите, еще за неделю. Мама наказала Китти принять «симпатичного молодого человека» и выпить с ним чаю. Разумеется, мама тоже собиралась присутствовать. Но сейчас она еще не вернулась с прогулки.

– Я никак не могу принимать его в одиночку, Лиза.

– Почему не можешь? – сердито спросила Элизабет. – Такой красавец. Мускулистый, как Геркулес. Пиджак чуть на плечах не лопается. А уж бедра…

– Не смешно, Лиза. Пожалуйста, пойдем со мной. Если ты меня бросишь, я все маме скажу.

Вне всякого сомнения, младшая сестренка именно так и поступит. С тех пор, как она стала ездить на балы и вечера, молодые люди постоянно просили с ней встречи. Одни хотели покатать на автомобиле или в коляске, другие приглашали совершить конную прогулку. Приглашения, которые присылали на вечеринки, мама тщательно изучала и на некоторые отвечала положительно. Элизабет тоже всегда звали. В качестве старшей подруги-компаньонки. Как же она это ненавидела!

– Я не одета, – буркнула она.

На Элизабет было светло-зеленое платье, которое было в моде три года назад, а сейчас Йордан расставила на нем талию, весьма искусно замаскировав швы кружевом.

– Лиза, ты очень хорошенькая. Правда, этот зеленый цвет тебе очень идет. Пойдем же. Мы не можем заставлять его так долго ждать.

– Пусть спокойно выпьет чаю, с мороза ему будет приятно.

Элизабет против своей воли встала, быстро глянула в зеркало, вздохнула и пошла за Катариной. С тех пор, как ее младшая сестра появилась на свет, весь мир вращался вокруг нее. Еще ребенком она очаровывала всех своими большими глазами. А Элизабет порой чувствовала себя не более чем гувернанткой при своей младшей сестре. «Лиза, смотри, чтобы Китти не упала с лестницы». «Лиза, не толкай Китти». «Ты щипаешься, Лиза? Фу, какая ты гадкая. Иди в свою комнату, мы не хотим тебя больше видеть». Да, она больно ущипнула маленькую хулиганку за руку. Но прежде Китти укусила ее за палец, но этого никто не заметил.

Пока они спускались по лестнице в красную гостиную, Элизабет с каждым шагом жалела себя все сильнее. За это время она бы успела переписать набело письмо и отправить его на почту. Теперь ей придется целый час играть роль компаньонки, и письмо уйдет только завтра. А адресат получит его после Рождества, хотя по замыслу Элизабет Клаус должен получить его заранее, чтобы в день проведения бала быть свободным от других обязательств.

Августа открыла перед девушками дверь в гостиную. Бросалась в глаза непривычная бледность горничной, наверное, у прислуги в преддверии торжеств было много работы.

Увидев сестер, Альфонс вскочил с кресла. Он был так высок, что по неосторожности мог задеть головой хрустальные ромбики, украшавшие люстру. Однако своим ростом он не кичился, наоборот – стеснялся его.

– Мое почтение, леди. Надеюсь, мой визит не помешал вашим планам…

– Ну что за глупости вы говорите, – смеясь, Китти протянула для поцелуя руку. – Мы бесконечно рады вашему приходу. К сожалению, мама еще не вернулась. Только представьте себе, они с папой гуляют в парке…

Гость поцеловал руку и Элизабет, они сели, и Китти начала болтать без умолку. Разумеется, бедный Альфонс не отрывал взгляда от своей принцессы, ловил каждый ее жест, каждый миг, ее смех отражался в его мимике. Элизабет ограничилась тем, что налила чай и подала чашки.

– Вам один или два кусочка сахара, господин Бройер? Как вы хотите?

Ей пришлось повторить вопрос, после чего выяснилось, что сахар вовсе не нужен. Чашку он так и продержал в руке, а чай остался нетронутым. Китти болтала как сорока, стала обсуждать французских художников прошлого века, объяснила, что Ренуар, Сезанн и Моне давно устарели. Спросила, слышал ли молодой человек о Жорже Браке или Пабло Пикассо. Оба три года назад выставлялись в Мюнхене, в галерее Таннхаузера. Спросила, не был ли случайно на той выставке. Не был? Ах, она тоже, к сожалению, не ездила, ей тогда было пятнадцать, и страсть к искусству еще только пробуждалась. А знает ли Альфонс, что лучшие и самые знаменитые художники живут во Франции?

Элизабет пила свой чай, положив в него два кусочка сахара, отведала она и рождественской выпечки. Миндальный спекуляциус[4] и марципановая картошка, ароматные медовые пряники, ванильные кипферли[5] – пекла Брунненмайер отменно. Чего только стоил ее рождественский торт, который подали в первую пятницу адвента: со сливочным кремом и терпким вкусом медовых пряников, начиненный карамелизованными грецкими орехами, миндалем и посыпанный тонким слоем шоколада. К сожалению, Элизабет не могла себе позволить больше одного куска: она боялась не влезть в новое бальное платье. Ей было важно хорошо выглядеть на балу, куда приедет Клаус фон Хагеман. Если приедет…

– К сожалению, я не способен провести даже прямой черты, – услышала она голос молодого Альфонса. – Но я большой поклонник изящных искусств. Тем более, когда вы так живо обо всем рассказываете, дорогая фрейлейн Мельцер, вы словно зажигаете внутри меня огонь.

– Я зажгу в вашем сердце факел! – воскликнула, смеясь, Китти. – Вечное пламя на алтаре искусств.

«Боже мой, – думала Элизабет. – Китти и раньше болтала всякие глупости, но сегодня превзошла себя. Алтарь искусств. Как бы ее не услышал отец Лейтвин. И откуда взялось это внезапное восхищение французскими художниками? Уж не молодой ли француз всему виной? Как бишь его? Жерар дю Дютру? Нет, Дюфор. Нет, не так. Жерар Дюшан – вот как его зовут». Он из Лиона – столицы шелка, сын делового партнера отца. У этого Жерара были темные глаза, игравшие золотыми искорками, и черные густые волосы. Нос чуть островат, но он его не портил. Молодой Дюшан завоевывал сердца и умы всех дам, вне зависимости от возраста. С Катариной Мельцер, королевой балов этого сезона, он познакомился на вилле Ридингеров в День святого Николая. Девушка произвела на него сильное впечатление, и они много танцевали в тот вечер.

– В январе в Мюнхене пройдут разные интересные выставки, – сообщил Альфонс.

– Охотно верю. Ах, мы, жители Аугсбурга, так консервативны, существуем в полном отрыве от происходящего. Мюнхенцы – те куда более открыты. Но всех нас опередил Париж с его художниками, писателями, музыкантами – в первую очередь искусство рождается там…

Бройер наконец поставил свою чашку на низкий резной столик. Бедный парень! Похоже, был сильно взволнован. Уши горели, и Элизабет почувствовала крепкий запах мужского тела. Эльза недавно повторно истопила печь, и в своем зимнем шерстяном костюме он явно вспотел.

– Если ваша мама и сестра позволят, я бы хотел после праздников пригласить вас троих в Мюнхен. Мы могли…

Громкий крик из холла заставил его замолчать.

– Августа! Господи! Августа!

Это был голос Пауля. Элизабет оставила надкушенный пряник, а Катарина вскочила с кресла.

– Наш Поль приехал!

– Но что там у него с Августой?

Катарина распахнула дверь, и перед ними предстала ужасная картина. Горничная, распластавшись, лежала на ковре в холле, рядом на коленях стоял Пауль и держал ее левую руку, нащупывая пульс.

– Жива. – Он и посмотрел на Китти остекленевшим взглядом. – Я было подумал, что она умерла.

– Господи! В лице ни кровинки. А щеки ледяные.

Китти тоже присела рядом с Августой и погладила ей лоб. Альфонс с беспомощным видом стоял возле двери.

– У нее обморок, – произнесла Элизабет. – Такое случается.

Она единственная сохранила спокойствие и кнопкой вызвала снизу прислугу. Тут же на лестнице появилась Эльза, всплеснула руками и убежала звать повариху и Роберта.

– Пойдем в гостиную, Пауль. Добрый самаритянин выполнил свою миссию, – проговорила Элизабет. – И что вы все так забегали? Фрейлейн Шмальцлер обо всем позаботится. Да и мама вернется с минуты на минуту.

И действительно, появился камердинер, за ним пришли Эльза, Мария Йордан и повариха.

– Это должно было случиться, – пробормотала повариха. – Бедняга. Только бы она ничего с собой не сделала!

Между тем Августа пришла в себя, моргнула и, в замешательстве оглядываясь по сторонам, попыталась сесть.

– Что случилось? Почему я на полу?

– Спокойно, – сказала повариха. – Вот, выпей воды. Не подавись…

– Так-то лучше, – выдохнул Пауль. – Ну и нагнала ты страху, Августа!

Понемногу стали расходиться. Роберт помог Августе встать на ноги, Йордан собрала с пола свежевыглаженные салфетки, разбросанные теперь по полу, повариха уже спешила в кухню и причитала по поводу свиного жаркого. Господа вернулись в красную гостиную, оставив прислуге дальнейшие хлопоты вокруг Августы.

– В этом весь наш Поль, – смеялась Китти. – Стоит ему вернуться на виллу, как девушки штабелями валятся у его ног.

Она повисла у брата на шее и нежно расцеловала, он смеялся и не противился. Элизабет такое приветствие в присутствии гостя показалось слегка чрезмерным, но такова уж была Китти. Альфонс смущенно посмотрел на свои начищенные лакированные сапоги – очевидно, он хотел быть на месте Пауля. Наконец тот мягко отодвинул Китти в сторону, обнял Элизабет и протянул руку Бройеру:

– Долго не виделись, дружище. Не собираешься ко мне в Мюнхен?

Простой дружеский тон Пауля помог Бройеру справиться с волнением. Да, он хотел поехать в Мюнхен еще в октябре, но дела в банке, к сожалению, не позволили.

– Ты, наверное, уже младший управляющий? – поинтересовался Пауль с легкой завистью. – Пара годков и возглавишь банк?

Пауль пригласил всех сесть. Теперь беседа велась легко и непринужденно, Альфонс даже пару раз удачно пошутил.

– Ты, верно, плохо знаешь моего старика, – усмехнулся он. – Чтобы он кому-то доверил руководство? Думаю, даже сидя в окружении ангелов – надеюсь, еще не скоро, – он каждое утро лично будет изучать курс акций.

Теперь и Элизабет развеселилась. Когда этот Бройер вел себя как нормальный человек, а не как влюбленный осел, он был вполне забавным.

– Если и дальше будут стоять морозы, можно покататься на коньках, – предложил Пауль, который не упускал случая попробовать себя в любом виде спорта.

Китти отозвалась с готовностью, Альфонс отреагировал сдержанно, Элизабет пожала плечами. Коньки она не любила.

– Я, скорее, за санки вчетвером! – предложил Бройер.

– Чудесно! – воскликнула Китти и захлопала в ладоши.

– Прогулка по утреннему снегу, – пробормотал Пауль. – А, кстати, не хочешь купить у меня седло? Я присматриваю себе новое и хотел бы продать мое старое. Ты знаешь, оно изготовлено на заказ, но для твоей кобылы, думаю, подойдет.

– Твое седло? Конечно. Почему нет. – Альфонс неплохо держался в седле, навыком верховой езды он более или менее владел.

– Здорово! – воодушевился Пауль. – Оно мне дорого, я бы не стал его предлагать кому попало – только хорошим друзьям.

Альфонс покраснел, до этого он не считал себя близким другом Пауля да и не стремился: легкомысленные забавы молодых людей из компании младшего Мельцера были не для него. Но теперь, находясь во власти чар Катарины, он почел за честь оказаться среди «хороших друзей» ее брата:

– Спасибо!

– У меня есть отличная идея!

Пауль был в ударе, глаза восторженно горели, и Элизабет стало любопытно, что за этим стоит.

– Давайте не будем тянуть и прямо завтра выедем прогуляться по чудесному морозцу. Дамы на санках, а мы вдвоем верхом. Заодно и седло опробуешь…

Ни Китти, ни Элизабет не были в восторге от этой идеи, поскольку у обеих были другие планы. Да и Альфонс медлил, он не любил спонтанных решений. С другой стороны, так он видел для себя шанс несколько часов провести рядом с возлюбленной.

– Утром я занят в банке, – произнес он, размышляя. – Но после обеда, думаю, мог бы освободиться.

– Часа в два? – поймал его на слове Пауль. – Жду тебя на конюшне.

15

В кухне витал едкий запах нашатыря, лимона, уксуса и чего-то металлического. Длинный стол, накрытый газетами, был заставлен флакончиками с чистящим средством и мельцеровским серебром. Пузатые кофейники и сливочники, изящные ажурные фруктовницы и хлебницы, тарелки, солонки, сахарницы, куча серебряных подносов и канделябров из имения Мейдорнов. В преддверии Рождества все эти прекрасные сосуды нужно было начистить до блеска; кроме перечисленного, были также столовые приборы и сервировочные ложки, ножи для жареного мяса и ножницы для птицы, украшенные тонкой чеканкой, – несуразная, но довольно изящная вещица, которой, однако, никто никогда не пользовался.

Кроме Марии Йордан и Августы в кухне никого не было. Они сели спиной к большой плите, в которой еще тлел огонь, так было теплее. На плите стояли эмалированный голубой кофейник и чайник, вечерами хозяйка часто требовала чай.

– Куда подевались все остальные? – ворчала Йордан. – Нам одним все оттирать? Мне каждый раз плохо от этой вони.

Августа скривила лицо и стала энергично натирать сахарницу мягкой шерстяной тряпкой. Раньше она не была восприимчива к запахам, но сейчас ее воротило даже от запаха теплого молока.

– Все этот отвратительный нашатырный спирт, – сказала она, шмыгая носом. – Белая штуковина из Англии намного лучше.

– Но и дороже. Госпожа выделила всего три бутылочки, придется обходиться.

Фрейлейн Шмальцлер велела экономно смачивать тряпку чистящей жидкостью и тереть до тех пор, пока есть эффект. И только после этого смачивать повторно.

– Где Брунненмайер? Спит, что ли? – гнула свое Мария Йордан.

– В кладовке, составляет списки покупок.

– О, господи! Священнодейство перед Рождеством.

Мария Йордан поднесла к свету маленькую солонку. Та аж сверкала. Надо сказать, что во время чистки на посуде проступали все имеющиеся изъяны.

– Посмотри, Августа, тут кто-то нацарапал вилкой. И здесь. И на дне.

Иногда гости вели себя весьма бесцеремонно, а ведь уважаемые господа. Августа рассказывала, как однажды какой-то фон Виттенштайн повертел в руках хлебный мякиш да и выбросил его за спину. А еще было – один русский дипломат так же поступил со своим стаканом. Якобы из-за того, что в стакане оказалась вода, а не шнапс. Еще одна дама из высшего общества – Йордан не хотела называть имени, потому что та часто бывала на вилле, – развлекалась тем, что во время раздачи горячего супа тростью подставляла прислуге подножки.

– Настоящая ведьма. Я бы на месте Роберта вылила ей половничек супа за шиворот, – сказала Мария Йордан. – А кстати, где Роберт? Он должен полировать серебро.

Августа хихикнула и глотнула кофе с молоком.

– Он в каретном сарае. Молодежь планирует завтра конно-санную прогулку, а для этого нужно все привести в порядок.

– Вот беда. Год, как ничего не трогали. Полозья наверняка заржавели.

Августа кивнула и добавила, что и седла нужно смазать жиром. Они там втроем – старый садовник Блиферт, его внук Густав и Роберт.

– В промерзшем сарае небось не сладко. – Йордан взяла следующую солонку. Такой мелочевки у Мельцеров было двадцать четыре штуки, к ним прилагались крошечные ложечки для соли в виде миниатюрных суповых половничков. Во время застолий слева от каждого куверта стояла такая солонка, и каждый мог досолить еду по своему вкусу, не отвлекая прислугу.

– Бедные родственники пожалуют в первый день Рождества, – заметила Августа, у которой вокруг носа проступила заметная бледность. – Как обычно, всем скопом. Вот будет госпоже радость.

Мария Йордан вздохнула. Прислуга не жаловала братьев и сестер господина Мельцера, их приглашали на праздничный обед из христианской любви и по старой семейной традиции. Они не скрывали свою зависть, при этом ужасно вели себя за столом, не умели пить вино, командовали прислугой, будто у себя дома. Гостей, которых приглашали на второй день – День святого Стефана, напротив, принимали охотно. Родственники госпожи происходили из благородного дома, знали, как обращаться с персоналом, никому из них не пришло бы в голову просить камеристку истопить в комнате печь.

– И правда все разбежались, – сердилась Августа, разглядывая свои черные пальцы. Вообще-то она любила чистить серебро: сидишь на кухне с остальными, болтаешь, смеешься, на плите шипит кофейник.

– Хотя бы Эльза помогла!

Эльза была в гладильной. На прошлой неделе устраивали большую стирку, после которой образовалась гора белья. Госпожа Мельцер каждый год следила за тем, чтобы перед Рождеством все было перестирано и разложено по шкафам. По ее мнению, стирать между Рождеством и Новым годом означало накликать беду.

– А где сейчас Мари, думаю, спрашивать не стоит, – проворчала Йордан.

– Нет, – язвительно поддакнула Августа.

Некоторое время на кухне было тихо, каждая думала о своем. Немного погодя Мария Йордан встала и подлила им с Августой кофе из голубого кофейника.

– Я так и знала, – мрачно произнесла она и сняла с крючка прихватку, чтобы взять горячий жестяной кофейник. – Я все видела во сне, еще до того как она сюда пришла.

Августа поставила очередную отполированную сахарницу на стол и с довольным видом оглядела сияющую серебряную вещицу. Как жаль, что это сияние продержится лишь несколько недель, а затем вновь поблекнет, покроется серыми пятнами и в конце концов почернеет.

– Да ну вас с вашими снами!

– Смейся-смейся. Мои сны всегда сбываются.

– Чушь!

Рассердившись, Йордан нечаянно выплеснула каплю дорого чистящего средства на стол и тут же подобрала его тряпкой.

– Не я ли предсказывала, что Герти надолго здесь не задержится? Так и вышло!

Августа пренебрежительно фыркнула носом, мол, это и без всякой магии было понятно.

– Не вы ли в прошлом году пророчили Эльзе большую любовь? Вы гадали ей на кофейной гуще. И где та большая любовь? Ни намека.

– Ну, она ждет своего часа, – стала защищаться Йордан. – Но если Эльза ничего не предпримет, то ждать будет долго. До скончания века можно ждать.

– Да, так и я могу предсказывать будущее, – ехидно засмеялась Августа. – Каждый сам кузнец своего счастья и все такое. Не смешите меня!

Йордан молчала и зло втирала чистящее вещество в канделябр. Что ж, Августа в чем-то была права. Гадание было ни к чему. Мария только потому и согласилась, что получила за него от Эльзы две марки. Ей были нужны деньги, зачем – никого не касалось. Но ее сны, это было другое, неприкосновенное.

– Я точно знаю, что Мари принесет нам несчастье, – упрямо продолжала она. – Я видела во сне, будто она бежит по парку и тянет за собой черную собаку. Черная собака не сулит ничего хорошего.

Августа пожала плечами. Они с Мари больше не враждовали открыто, но и не дружили. К ней была привязана Эльза: бесхребетное создание, она, верно, на что-то рассчитывала. Брунненмайер тоже никому не позволяла говорить о Мари плохо. Роберт в любом случае подальше держался от «бабских дел», Шмальцлер отмалчивалась.

– Такого не бывало, – ворчала Йордан. – Я не слыхала, чтобы кухаркина помощница сидела наверху у госпожи и пила с ней чай.

Йордан лила воду на мельницу Августы. Та уже раз сто перемыла Мари кости, но всегда радовалась лишней возможности потешить свою обиду. Мари ежедневно, даже по воскресеньям, проводила наверху целый час. Нередко ее вызывали и вечерами. Не затем, чтобы прислуживать, ей как кухарке это и не полагалось. Нет. Там происходил какой-то маскарад. Мари примеряла платья, которые приготовила для нее госпожа, повязывала на голову платки, распускала волосы. Порой приходилось надевать ужасные серые тряпки и деревянные колодки, а потом рядиться в разноцветные ткани и блестящие шелковые кушаки. То она выглядела как попрошайка, то как цыганка.

– Ты что, подглядывала в замочную скважину? – с кривой усмешкой спросила Йордан у Августы.

– Достаточно просто посмотреть на рисунки. Ведь молодая госпожа ее рисует. То черным углем, то карандашом, а то опять красками…

Так все и было. Мария Йордан видела рисунки. Хотя чаще всего Катарина убирала их в папку, а мольберт занавешивала тканью.

– Недавно Мари появилась в платье госпожи. Замарашка с кухни носит шелковые платья, госпожа делает ей прически. Скоро я, чего доброго, буду прислуживать нашей всемилостивейшей принцессе Мари из «Святых мучениц».

– Из кого? – не поняла Августа.

– Вроде бы так называется сиротский приют, она жила там.

– У нее нет родителей? Поди, незаконнорожденная?

– Ну, разумеется!

– А вам откуда известно? – подозрительно спросила Августа.

Йордан подняла плечи и сделала загадочное лицо. Выглядело так, что это знание она обрела каким-то магическим образом. Но, возможно, просто тайно пошуровала в комнате Шмальцлер: там на полках лежали папки с бумагами и документы прислуги.

– Да что мы так волнуемся? – пожала плечами Августа. – Мы же знаем нашу госпожу Катарину. Из огня да в полымя. Сегодня нашла для себя красивую игрушку, завтра заскучает и снова спишет Мари в кухарки. Вообще-то Мари можно пожалеть. Ведь она не знает, какая капризная наша молодая госпожа.

Мария Йордан молча возилась с ножкой серебряного подсвечника, богато украшенной гравировкой. Эти завитушки было трудно очистить, иногда приходилось использовать иглу и осторожно, очень осторожно, работать ею в углублениях. Однако черноту все равно не удавалось извлечь до конца.

– Ни капельки мне ее не жаль, – обратилась Йордан к Августе. – Тот, кто высоко взлетел, больно упадет. Так уж устроено. Да и пусть бы там наверху ее проучили. Кто делает за нее работу, пока она позирует и распивает чаи? Мы – не так ли?

– Вообще-то вы правы.

Их разговор прервала повариха, которая, тяжело дыша, вошла в кухню и стала отодвигать маленькие ящики кухонных шкафов. Было похоже, что она проверяла запасы приправ.

– Целый пучок лука сгнил в кладовке, – посетовала она. – Стало влажно, и никто не заметил. А в амбаре мышиный помет. Воруют у нас муку, серые твари. Кот нужен. На одну ночь посадить, и ни одной мыши не останется.

– Тут вам никто не поможет, – сказала Йордан. – Госпожа не выносит кошек, она их боится.

Повариха что-то записывала на листке бумаги, медленно и тщательно, двигая губами.

– Ко… ри… андр. Мус… кат. И гвоздика.

– Нам нужен помощник для чистки серебра! – заявила Августа.

– А я тут причем? – рассеянно проворчала Брунненмайер. – Пошлите за Мари. Кориандр, гвоздика, мускат, корица… тмин! Его-то я чуть не забыла!

Она составила список приправ, трижды моргнула на верхний свет, было видно, что ее мысли витают где-то среди таких важных материй, как тмин, шафран и разрыхлитель для теста.

– «Пошлите за Мари», – передразнила Йордан повариху, когда та вышла. – Да, постучитесь в дверь молодой госпожи и скажите, что Мари нужна нам чистить серебро.

Она издевательски засмеялась и посмотрела на Августу. Та отложила тряпку и встала открыть окно.

– Тебе опять плохо?

Девушка обеими руками облокотилась на подоконник и глубоко дышала. Несколько снежных хлопьев занесло ветром в теплую кухню, где они сейчас же растаяли.

– Ты беременна, верно?

Августа не проронила ни слова. Уже две недели ее мучила эта адская тошнота, сначала только по утрам, теперь и днем. Иногда было так плохо, что она падала и в глазах темнело. Да и месячных у нее не было уже давно.

– Можешь спокойно сказать. Мы все давно уже заметили.

На свежем воздухе Августе стало полегче. Она закрыла окно и медленно прошла по кухне к плите погреть спину.

– Шмальцлер уже что-то сказала? – спросила она у Марии Йордан.

Мария помотала головой. Нет, домоправительница в таких вопросах была немногословной, она никогда не обсуждала одних работников с другими. Но глаз у нее был наметанный. Рано или поздно она вызовет Августу к себе. Беременность станет поводом для увольнения.

– Если ты с ней ладишь, можешь договориться, что отдашь ребенка родителям. Все-таки ты служишь на вилле уже несколько лет, и до сих пор тобой были довольны.

Августа грела руки над плитой и потирала ладони.

– Моим родителям? – пробормотала она. – Да они меня убьют, если я приду с ребенком.

Йордан отставила серебряный подсвечник. Она помолчала, подумала, говорить ли, но потом все-таки сказала:

– Я знаю средство. Могу достать для тебя. Вечером выпьешь, наутро будешь избавлена от всех забот…

– Спасибо, – ответила Августа. – Но я не хочу.

Йордан рассердилась, потому что за снадобье она потребовала бы двадцать марок. И получила бы их. В таких делах мужчины демонстрировали великодушие, девушке нужно было лишь поторопиться.

– Что ты хочешь? Потерять свое место и скитаться с незаконнорожденным?

Августа села и отпила кофе. Он уже остыл и на вкус был горьким, но это ее не смущало.

– Замуж хочу.

Смех Йордан напоминал блеяние.

– Замуж хочешь? За Роберта? Так он ведь уже отец или как?

– Ну да. И не надо так кудахтать.

– Смотри-ка. Замуж. За Роберта. Настоящая семья…

– Смейтесь-смейтесь! – гневно сказала Августа. – Еще посмотрим.

– Ты думаешь, он такой глупец, что женится на тебе?

Августа прикусила язык, потому что от злости чуть не выдала тайну. У Роберта не будет выбора. Ей известно кое-что такое, что будет стоить ему места.

16

Утреннее небо было безоблачно-голубым, как летом, только глубже и с холодным блеском. Снежная корка на деревьях и парковой лужайке так сверкала в косых солнечных лучах, что было больно глазам. Ночью ударил сильный мороз, и сейчас, несмотря на яркое солнце, тоже было холодно. К всеобщей радости обитателей виллы белое великолепие обещало сохраниться в течение всего Рождества.

– Ну иди уже, – проворчала повариха, обращаясь к Мари. – Закончишь, когда вернешься.

Мари положила очищенный картофель в кастрюлю и встала помыть руки. Всякий раз, идя к госпоже, Мари испытывала угрызения совести, потому что ее работу делал кто-то другой. Вместе с тем пребывание наверху было для нее чем-то необъяснимо дорогим, этакой робкой попыткой заглянуть в мир, о существовании которого она раньше не подозревала. Мир, о котором можно лишь мечтать, потому что представить себе такую красоту в действительности невозможно.

Как назло, на служебной лестнице ей попалась Йордан. Она несла вниз какие-то вещи хозяйки, видимо, чтобы удалить с них пятна. У камеристки для этого был целый арсенал бутылочек и растворов, действие которых она держала в строгом секрете.

– Ах, их превосходительство прекрасная Мари из «Семи Мучениц» собственной персоной, – язвительно проговорила она. – Как они пожелают нарисовать себя сегодня? В образе герцогини? Или уличной девки? А может, обнаженной – знаем мы этих художников…

Мари не удостоила ее ответом. Конечно, они завидовали, и больше всех Йордан, она и так терпеть не могла Мари. Когда молодая госпожа сказала родителям, что хочет пригласить Мари в качестве модели, поднялся шум. По словам Роберта, сильнее остальных протестовал хозяин дома и с порога отверг эту идею. Госпожа тоже не была в восторге от странной прихоти младшей дочери. Кто же вместо Мари станет работать на кухне? Но в итоге пошли на поводу у Катарины, помня о ее тонкой душевной организации. Мари вызвали в красную гостиную для разговора с госпожой Мельцер, от которой она услышала немало наставлений. Что эта особая обязанность не подразумевает никаких привилегий. Что не позднее вечера она должна доделать все, что не сделала в течение дня. Что ей не будут за это платить. Что обо всем, что происходит в комнате фрейлейн, она должна молчать.

– Входи!

Мари тихонько постучала в дверь, однако фрейлейн Катарина обладала тонким слухом. Мольберт стоял у окна, шторы раздвинуты. Фрейлейн всякий раз сетовала на «дурацкие» занавески, загораживающие свет в помещении.

– Садись к окну, Мари. И повяжи платок. Распусти волосы, пусть немного свисают на лицо. Да, так. Немного левее. Стоп. Вот так хорошо. Сегодня я буду рисовать тебя красками – на солнце твои волосы отливают желтым, красным и даже зеленым.

Поначалу Мари считала фрейлейн Катарину довольно необычной и задавалась вопросом, действительно ли у барышни в порядке с головой. Но постепенно стало понятно, что эта молодая женщина просто иначе видит мир. Как мы видим человека, который с одного ракурса красив и статен, но если он повернется другим боком, то станут видны безобразная бородавка или гноящийся глаз. Или разной высоты плечи.

На рисунках Катарины, если посмотреть на них внимательно, всегда проступала правда. Катарина не выдумывала, просто у нее был другой взгляд. Как сейчас с желтыми, красными и зелеными отблесками, которые она увидела в волосах Мари. И Мари верила, что эти оттенки в ее волосах действительно есть.

– Можешь взять блокнот. И сангину. Попробуй нарисовать так, как я тебе показывала вчера.

– Хорошо, барышня.

– Необязательно все время говорить «барышня», – пожурила Катарина Мари. – «Фрейлейн Катарины» вполне достаточно.

Мари взяла блокнот и карандаши и снова заняла свое место на стуле. Быть только моделью было достаточно скучно. Но Катарина охотно с ней общалась, их беседы давали Мари пищу для размышлений. Еще она могла рисовать. На настоящей бумаге, углем, сангиной или черной тушью. Уже одно это было заветной мечтой, которая на короткое время становилась реальностью. Мари чувствовала, что долго ее счастью продлиться не суждено. Но коль скоро такая возможность была, Мари ухватилась за нее обеими руками.

– Мари, у тебя талант! Если будешь и дальше упорно трудиться, возможно, из тебя получится настоящая художница. Вот, например, эта тень. Кто тебя так научил?

– Но ее же видно.

Конечно, она понимала, что фрейлейн Катарина была склонна к преувеличениям. Из Мари Хофгартнер никогда не выйдет художницы. Да и к лучшему. Хотя госпожа и расхваливала художников на все лады. Этот Микеланджело, Катарина показывала толстую книгу с его картинами, для фрейлейн он был следующим после Бога. Мари это казалось кощунством. Хотя бы потому, что он бесконечно рисовал голых людей. Но репродукции все равно были превосходными. И больше, и красивее, чем все, что Мари видела раньше.

Госпожа постоянно ее расспрашивала. О сиротском приюте, о работе швеи, о жизни у других хозяев. При этом делала весьма странные замечания. Что быть независимой прекрасно. Что человек становится сильнее, когда он противостоит трудностям. И что зарабатывать на жизнь самому куда лучше, чем жить в роскоши на вилле.

– Ведь получать деньги от кого-то унизительно, – рассуждала она. – Зачем я живу на свете? Чтобы быть красивой и демонстрировать благородную осанку. А еще от меня ждут такого замужества, которое бы упрочило наше общественное положение и папин бизнес.

Она полагала, что лишь искусство может сделать ее жизнь сносной. Мари, если бы могла себе позволить, подняла бы ее на смех. Эта молодая женщина жила в доме-сказке, у нее были собственная, прекрасно обставленная комната и чудесные платья. Она не мерзла зимой и не голодала. И она жаловалась. И что такого в том, чтобы выйти замуж за человека своего круга? За того, который может предложить ей благополучную и беззаботную жизнь? О таком счастье Мари не смела даже мечтать.

– Я наблюдала за тобой, Мари. И часто тобой восхищалась. Тем, как ты умеешь себя поставить. Как бы это сказать? Ты всего-навсего помощница на кухне, но тебе удается сохранять достоинство. Ты не позволяешь втаптывать себя в грязь.

– По-другому я не умею, госпожа. Или уважаешь себя, или опускаешься на дно. Тот, кто потерял самое себя, кто принижает себя, однажды погибнет…

Мари делилась мыслями, которые давно в себе вынашивала, но еще ни разу не произносила вслух.

– Какая же ты умная, Мари.

Какой же наивной была дочка богатого фабриканта. Приют она считала местом защиты и хорошей подготовки к жизни. Сама она провела два года в пансионе для молодых девушек, обучалась там манерам, языкам, ведению домашнего хозяйства и другим вещам.

– Ты не представляешь, как строго там с нами обходились. Даже по воскресеньям приходилось сидеть за вязанием. Наказывали за любую, даже малейшую провинность.

– Наказывали?

– Да, в этом случае нужно было писать длинные сочинения и иногда ложиться спать без ужина.

– А…

Мари помедлила. Правильно ли было разрушать идеальные представления фрейлейн? Нужно ли ей рассказывать о побоях, которыми наказывали за непослушание в приюте? Показать ли шрамы на руках? Вспомнить ли о жизни впроголодь? О долгих часах в ледяном подвале? Хуже, чем наказания Папперт и ее подчиненных, были только выяснения отношений между воспитанницами.

– Особенно маленьким приходилось туго, – тихо произнесла Мари. – Их никто не защищал от агрессии старших.

– Они их – щипали?

– Они много чего делали. Ночью в спальной. Поначалу и со мной тоже. Но я быстро научилась постоять за себя, и они отстали.

– Что, что они делали?

Фрейлейн смотрела на Мари широко открытыми, полными ужаса глазами. Интересно, что она себе представляла? Мари в какой-то момент поняла, что зашла слишком далеко. Перегнула палку, и ее больше не позовут наверх и не будут рисовать.

Но фрейлейн взяла себя в руки быстрее, чем ожидала Мари.

– Все это правда, – сказала она. – Но эти ужасы – часть нашей жизни.

«Конечно, – думала Мари. – Если не испытать на собственной шкуре, то не так уж страшно». – Она вдруг поняла, что фрейлейн хотя и слушала ее ужасные рассказы, не могла себе представить, что там происходило. Как бы подробно Мари ни описывала свою жизнь, как тяжело быть служанкой, как мало она спит, как вечером, измученная, она заползает на нагретые от кухонной плиты антресоли, тоска Катарины по простой суровой жизни оставалась неизменной.

– Какое счастье, что я тебя встретила, Мари. Никто другой не рассказал бы мне о жизни так живо. Потому что ты знаешь жизнь. Другую жизнь, я имею в виду. Настоящую. К тому же ты талантливая художница. Как долго я мучилась с перспективой. А ты… ты просто берешь и рисуешь, и сразу получается. Ах, Мари, если бы ты стала мне подругой…

У фрейлейн Катарины и в самом деле было мало подруг, в то время как ее сестра постоянно приглашала на чай молодых дам. Видимо, все дело в разговорах о моде, мужчинах, в пересудах, которые фрейлейн Катарину ужасно утомляли. Она охотнее говорила о жизни, искусстве, и Мари прекрасно представляла себе, что необычные увлечения Катарины не находили понимания.

– Мари?

Фрейлейн по-прежнему держала кисть в руках, но, казалось, занимала ее вовсе не работа на мольберте.

– Да, фрейлейн Катарина?

Мари до этого увлеченно рисовала свое, а теперь зачарованно смотрела на скопление пестрых точек и пятен на холсте фрейлейн. Выглядело как безумный фейерверк.

– Ты когда-нибудь была влюблена?

Мари смущенно молчала. Что за вопросы!

– Была, – ответила она, помедлив. – Не стоит оно того.

Фрейлейн окунула кисть в стакан с водой и вытерла пальцы тряпкой. Лицо выражало недовольство.

– Что значит – не стоит того?

– Потому что приносит только горе.

Фрейлейн непроизвольно помотала головой и заметила Мари, что та неправа.

– То, о чем ты говоришь, не было любовью, Мари. Так, небольшое увлечение, не более того. Настоящая любовь делает тебя необыкновенно счастливой. Нет в этом мире ничего прекраснее, чем любить кого-то всем сердцем.

«О боже, – подумала Мари. – Кажется, госпожа попалась на удочку этого француза. Красавчика, о котором рассказывала Августа. Она знакома с горничной из дома Ридингеров и собирает разные сплетни».

– Быть может, так и есть, – помедлив, ответила Мари. – Я, во всяком случае, ни разу ничего подобного не чувствовала.

Фрейлейн сочувственно улыбнулась. Мари ведь еще очень молода, однажды и она встретит любовь и будет счастлива.

– Это как идти по небу. Где бы ты ни был, любимый человек сопровождает тебя, потому что живет в твоих мыслях. Что бы ты ни делал, он всегда рядом, шепчет приятные слова, повторяет однажды сказанное и добавляет новое – еще более прекрасное и манящее.

– Так вот что такое любовь, – неуверенно ответила Мари. – Звучит жутковато. Будто при этом теряешь самого себя.

– В этом суть любви! – воскликнула фрейлейн. – Ты отдаешь себя, а взамен получаешь огромную ценность. Сердце любимого. Его душу. Его целиком.

Мари обрадовалась, когда в дверь постучали, иначе она, к неудовольствию фрейлейн, пустилась бы в полемику. Но сейчас дверь открылась, и вошел молодой человек.

– Вот ты где, сестренка! Я надеялся отыскать тебя внизу. Там девушки наряжают елку.

– Ах! – испуганно вскрикнула фрейлейн. – Я совсем забыла. Мари, скорее пойдем помогать. Хороша бы я была пропустить обряд именно в этом году. У нас такая традиция: все женщины в доме наряжают елку.

Она поспешно сняла рабочий халат, надетый поверх платья.

– Да не спешите так, – засмеялся ее брат. – Роберт с Густавом только установили дерево. Лучше представь меня твоей очаровательной модели.

Мари словно застыла на своем стуле, и только блокнот на коленях слегка подрагивал. Конечно, она знала, что хозяйский сын вернулся из Мюнхена. Но при его внезапном появлении в комнате как будто бы злая колдунья коснулась Мари своей палочкой и превратила ее в камень.

– Это Мари, – представила ее фрейлейн и бросила халат на пол. – Не правда ли она очаровательная? Я нашла ее на кухне.

Мари взглянула на молодого человека. Конечно, он не знал, что однажды они уже виделись. Да и зачем ему было помнить ту мимолетную встречу? Она попыталась собраться с мыслями, но, как назло, лицо загорелось стыдным румянцем. Она поспешно вскочила, сидеть перед господином было неподобающе.

– На кухне? – уточнил он и оглядел Мари с ног до головы. – Но не у нас в доме?

– Я помощница на кухне, господин, – пояснила Мари, обрадовавшись своему голосу. – Я с октября служу в вашем доме.

Осознав, что стоит перед ним простоволосая, она схватила платок и быстро закрутила в узел упрямую гриву, смущенно отметив, что он следит за каждым ее движением. На лице Мельцера-младшего читалась смесь удивления и восхищения.

– Для кухарки ты чересчур хороша, Мари, – произнес он изменившимся голосом.

Мари слышала подобное от своего прежнего хозяина. Но тот старался придать словам соблазнительную интонацию, и выглядело смешно. Совсем иначе звучал этот мягкий, обволакивающий голос, проникновенный, он вызывал трепет и таил в себе опасность.

– Вы ошибаетесь, господин. Я совсем не красавица.

Молодой хозяин рассмеялся и с любопытством посмотрел на мольберт. Было заметно, что рисование не его конек, он прищурился, на лбу проступили две морщинки. Выглядел он забавно. Не красавчик, как другие молодые люди, которые напомаживают себе волосы и носят дома бинт для усов. Он принадлежал к тому типу парней, которые не особо обращают внимание на внешность, и в этом была особая прелесть.

– Ты знаешь, что означает этот фейерверк, Мари? Куда же ты, ведь я с тобой говорю!

В его голосе послышались энергичные, даже повелительные нотки. Мари, уже почти выскользнув в коридор, послушно остановилась в дверях.

– Простите, господин. Но фрейлейн приказала мне идти с ней.

Мари повернулась и осмелилась посмотреть Паулю прямо в глаза. Под ее осуждающим взглядом он слегка растерялся, а затем развел руки, иронически продемонстрировав, что желание его сестры важнее его собственных.

– К вашим услугам, господин.

Она сделала небольшой книксен и сама почувствовала, что движения получились скорее заученными, чем кокетливыми. Пока она бежала вниз по служебной лестнице, сердце бешено колотилось.

«Ничего такого не произошло, – сказала она себе. – И ничего не произойдет. Я для этого слишком жалкая».

17

В холле первого этажа царило радостное оживление. Слева от широкой парадной лестницы стояла трехметровая ель. Возле ствола Мари увидела Эльзу. Горничная укрывала ельником подставку. Роберт, стоя на стремянке и следуя указаниям госпожи, закреплял на ветках красные свечи. Августа, Йордан и повариха принесли коричневые картонные коробки и поставили их посреди холла. Видимо, в них лежали елочные украшения.

– Думаю, так хорошо, Роберт. И не забудьте расставить по углам ведра с водой. В Померании однажды сгорел целый дом…

– Ах, мама, – вздохнула Элизабет, – ты рассказываешь об этом каждый год.

– И не устану повторять, Лиза.

Мари через распахнутую дверь любовалась роскошной елью. Пахло смолой и хвоей, точь-в-точь как на рождественских службах в базилике Святых Ульриха и Афры, куда водили воспитанниц приюта. Им было предписано одеваться в самое лучшее и плотным строем, парами и держась за руки, идти по темным переулкам к церкви. Мари несколько лет ходила рука об руку со своей подружкой Додо. Как же далеко теперь все это…

– Нет, Китти, я не хочу, чтобы ты забиралась на лестницу. Оставь это Роберту. Можешь подавать ему шары.

Бедный Роберт. Красные шары из рук госпожи Катарины он принимал так, словно это были не елочные игрушки, а раскаленные ядра. Никакого счастья в такой любви не было – сплошные муки. Ни в коем случае нельзя попадаться на эту удочку.

– Мари! Что ты стоишь?

Подошла домоправительница фрейлейн Шмальцлер. Она взяла Мари за плечи подтолкнула к коробкам. Теперь они были открыты и сверкали золотыми и красными шарами, звездами из золотой бумаги, серебряным дождем, который хранили завернутым в газету.

– Возьми шар и повесь на елку, – приказала фрейлейн Шмальцлер. – Потом возвращайся на кухню к своим обязанностям.

– Да, фрейлейн Шмальцлер.

Она осторожно вынула золотой шар и поймала улыбку госпожи. По Алисии Мельцер было видно, что она наслаждается моментом, она раздавала указания, куда что повесить, ходила взад-вперед, осматривала елку со всех сторон, а бедняга Роберт таскал следом за ней лестницу. Большую часть работы делал он, поскольку женщины доставали только до нижних веток. Завтра, в сочельник, развесят пряники, которые накануне Мари под началом поварихи вырезала из теста и пекла. Ни в коем случае не раньше, потому что по опыту прошлых лет уже в первый день сладкие украшения таинственным образом исчезали – ни лошадок, ни коричневых сердец в ветвях было не найти.

– Роберт, не забудь потом раздать подарки нуждающимся, – приказала госпожа Мельцер, критически оглядывая елку.

– Простите, госпожа. Но мне поручили сопровождать фрейлейн Элизабет и фрейлейн Катарину во время прогулки на санях. Молодой господин и господин Бройер поедут верхом.

– Ну вот! – в сердцах воскликнула Алисия Мельцер. – И почему меня никто не предупредил?

– Эта грандиозная идея принадлежит Паулю, мама, – вмешалась в разговор Элизабет. – Нас с Китти не спрашивали. Не так ли, Китти?

Катарина стояла на скамеечке и развешивала по веткам серебряный дождь. Она была так увлечена своим занятием, что только кивнула.

– Так это Пауль затеял? – смягчилась Алисия Мельцер. – Что ж, чудесно, особенно в такую погоду. Фрейлейн Шмальцлер, скажите Густаву, чтобы разнес часть подарков. Если он не успеет все сам, найдите кого-то в помощь.

– Будет сделано, госпожа.

Мари уже догадалась, кого выберут на эту роль. Но сначала ей нужно почистить картошку для ужина, помыть овощи, порубить лук для поджарки. Затем отскрести противни, а после подмести и помыть полы в холле, где в своем прекрасном убранстве стоит рождественская ель. Закончив с уборкой, Мари со вздохом осмотрела сверкающую на полу плитку: теперь молодые господа вернутся с зимней прогулки и беззаботно протопают по чистому полу мокрыми сапогами.

– Мари! Иди сюда, тебе подарки разносить! – крикнула Брунненмайер из кухни.

Вчера вечером они вместе паковали их на кухонном столе. Содержимое всех пакетов было одинаковым: в бумажном мешочке с цветной печатью лежало рождественское печенье, ровно десять штук. Небольшая бутылка красного вина, на вкус, по выражению Роберта, «поздний урожай щавеля». Кусок цветного хлопка, которого, по мнению Йордан, на платье мало, а на блузку много. На фабрике всегда оставался брак, ткань с неправильно набранным узором, которую можно выбросить, а можно пустить в ход и для таких целей.

– Эти три пакета нужно отнести в Нижний город, ты ведь там все знаешь, верно?

Повариха уложила их в большую корзину, адреса были написаны отдельно. Мари разобрала названия улиц и поняла, что речь шла о самых бедных кварталах.

– Смотри, чтобы тебя не обокрали, – предупредила повариха. – Перед праздниками на улицах полно всякого сброда.

– Я буду внимательна.

Она надела теплые носки, на плечи накинула подаренный ей шерстяной платок. Холода Мари не боялась, ей часто доводилось мерзнуть, но вот вероятность встретиться с прежним хозяином ее беспокоила.

Мари вышла из флигеля для прислуги во двор, в холодном воздухе парили снежинки. Из парка послышалось ритмичный звон бубенцов, затем громкие голоса, храп лошадей. На дорожке, ведущей к вилле, показался наездник, вслед за ним скользили начищенные красные сани, запряженные парой. Второй наездник замыкал кавалькаду. Похоже, что молодые люди собирались совершить круг почета перед парадным крыльцом виллы, после чего устремиться в лес и луга.

– Эй, Мари! – услышала она голос фрейлейн Катарины. – Садись в сани, здесь есть место!

Мари впервые в жизни видела такие роскошные сани, они походили на открытую коляску, впереди на козлах восседал Роберт, барышни сидели друг напротив друга, закутанные в шерстяные одеяла и меха.

– Китти, умоляю, – услышала Мари фрейлейн Элизабет.

– Наверняка у кухарки помимо прогулок на лошадях есть другие дела.

Молодой господин приветливо махнул в окно на втором этаже, откуда, вероятно, госпожа Мельцер наблюдала за зимней забавой детей. Въехав на посыпанную галькой дорожку, которую садовник утром расчистил от снега, полозья саней, буксуя, заскрежетали. Второго наездника Мари не рассмотрела, порыв ветра бросил в лицо снегом, от чего ей пришлось зажмуриться.

– И смотри не замерзни по дороге! – ядовито бросила ей вдогонку Йордан. Никому не хотелось покидать в такой холод стены виллы. Мари мужественно пошла. Теперь она знала, что кованые железные ворота перед въездом в парк были изготовлены не по заказу директора Мельцера. Большая парковая территория, на которой сегодня стоял особняк, в прошлом веке была садом, заложенным богатым аугсбургским коммерсантом. Невдалеке Мельцер построил свою фабрику, а в последующие годы смог выторговать у наследников и сам сад.

«Как странно, – думала Мари, идя по улице в направлении фабрики. – Дворец из обожженного кирпича и парк с заморскими деревьями куплены на деньги, заработанные в темных фабричных цехах. Как возможно, что грязные деньги преобразуются в такие прекрасные вещи?»

По ту сторону ворот Святого Якова улицы были тесными, дома ветхими, на тротуарах глубокие выбоины. Никто здесь не убирал снег, вдоль домов протаптывали узкие дорожки, коляски и повозки сюда старались не заезжать, чтобы не ломать колеса и оси. Повсюду сновали дети, одни играли в снежки, другие топтались на морозе возле домов и обменивались секретами. Несколько подростков по очереди поспешно затягивались сигаретой. Когда Мари проходила мимо, они стали подталкивать друг друга, а один осмелился заговорить с ней:

– Эй, ты. Покажи-ка, чего у тебя в корзине!

Раздался смех. Мари был знаком этот тип парней, ей уже приходилось иметь с такими дело.

– Еще усы не выросли, а уже дымишь вовсю! – крикнула она в ответ. – Проваливай, не то получишь!

Первый адрес она нашла легко. Неряшливо одетая толстая женщина открыла дверь и вырвала пакет из рук Мари.

– Наконец-то!

Мари обдало алкогольными парами.

– Скажи госпоже спасибо. И с Рождеством.

– И вас с Рождеством!

Вслед за женщиной приплелся мужчина и энергично потребовал пакет.

– Это мой! Убери свои грязные руки, пьяный кобель!

У Мари не было желания здесь задерживаться, и она поспешила в следующий дом. На этот раз поиски заняли больше времени, поскольку из-за сноса здания нумерация была нарушена. Наконец она поднялась по шаткой лестнице мимо вонючей уборной и постучалась.

Открыли двое детей, белокурый мальчик и девочка с каштановыми волосами и черно-белым котом на руках.

– Мамы дома нет…

– Я только оставлю подарок. На Рождество. Положите его на стол, но не открывайте до мамы, да?

Вытаращив глаза, дети пообещали не открывать. Мари еще раз с сомнением посмотрела на дверь комнаты, на которой не значилась фамилия, и решила, что отдает подарок именно тем, кому он предназначен.

Мари с облегчением спустилась с лестницы. Еще один адрес, и дело будет сделано. Как же она мечтала сейчас о теплой печке в кухне! О чашке горячего кофе с молоком. Возможно, даже о пряничном сердечке…

Внизу, в переулке, ее чуть не сбил человек, толкавший перед собой тележку с бочонком.

– Смотреть надо! – рявкнул он.

Мари пришлось какое-то время идти за ним в поисках следующего адреса. Когда он остановился возле пивной, Мари поняла, что и она тоже пришла. На убогой вывеске перед входом значилось «Под зеленой кроной».

– Госпожа Дойбель здесь живет? – спросила она у чумазой хозяйки, с недоверием принимавшей доставленный бочонок.

– Наверху.

Поднимаясь по узкой лестнице, Мари слышала брань хозяйки, которой что-то не нравилось в привезенном шнапсе. На лестнице гулял сквозняк и было холодно. Добравшись, наконец, до нужной двери, Мари хотела было просто оставить пакет у порога и убежать из этого места. Но в тот момент, когда, обрадовавшись своей идее, она решила, что так и поступит, дверь со скрипом отворилась. Мари увидела сгорбленный старушечий нос и острый подбородок, на голове у госпожи Дойбель был завязан шерстяной платок, почти сползший на глаза. Маленькие светлые глаза смотрели довольно бойко.

– Ты от госпожи? Принесла рождественский подарок? Тогда заходи, девочка. Ты совсем замерзла.

Старуха показалась Мари немного жуткой, что, наверное, объяснялось резким несоответствием хрупкого тела и умных живых глаз.

– Благодарю, госпожа Дойбель. Но я только отдать подарок, мне нужно возвращаться.

Возможно, видела женщина лучше, чем слышала. Во всяком случае, она не обратила внимания на слова Мари и просто пошла к себе. Помедлив, Мари последовала за ней. Комната выглядела в высшей степени необычно. В печи горел огонь, и было тепло.

– Положи на комод, – велела старуха, опускаясь на выложенный подушками плетеный стул. – Я знаю, что там. Каждый год одно и то же. Колбаски хороши, вино я наливаю моему зятю. Дочери оно не нравится, она хозяйка пивной в нижнем этаже. Разбирается и в вине, и в пиве… Да садись же на скамейку, девочка. Уж несколько минут для старой женщины у тебя найдутся.

– Вообще-то мне нужно возвращаться…

Но все равно присела, слушая болтовню старухи и вбирая окоченевшим телом тепло от печки. В комнате Мари увидела странные вещи. Деревянные заготовки фигурок людей и животных. Будто бедные существа, в отчаянии пытаясь высвободиться из дерева, застряли в нем навсегда. На комоде стояла наполовину выдолбленная из камня голова молодой женщины, лицо было завершено, а волосы лишь грубо намечены. Мари смотрела на эту голову со странным ощущением, что уже видела ее однажды. Должно быть, на нее так подействовали тепло и болтовня старухи. Каждый раз, когда Мари из холода возвращалась к огню, ее сознание слегка путалось, она знала эту свою особенность.

– Вот смотрю я на тебя, девочка, и твое лицо кажется мне знакомым. Ты из Аугсбурга?

– Конечно… Я… я служила в Нижнем городе. Наверное, вы видели меня где-нибудь на улице. Я часто ходила за покупками и брала с собой детей.

– Нет-нет. Я уже сколько лет не выхожу на улицу. Сижу все время здесь возле печки и жду, когда дочь принесет мне поесть. Скажи, ты случайно не Хофгартнер?

Сердце Мари учащенно забилось. Женщина знала ее имя. Но откуда?

– Да, именно Хофгартнер моя фамилия. Мари Хофгартнер.

– Мари, – произнесла старуха и удовлетворенно закивала. – И правда. Так звали ту малышку. Мари. Несчастный ребенок. Никому не нужный, его отдали в сиротский приют…

– О ком вы говорите? – пролепетала Мари.

Старуха взглянула на нее своими светлыми глазами, смерила ясным старческим взглядом, не переставая кивать.

– Я сразу поняла. У тебя глаза твоей матери. Она была наполовину француженкой, потому и глаза такие. Черный шелк, в них можно было глядеться, как в зеркало.

– Вы знали мою мать? – прошептала Мари.

Ей сказали, что ее мать умерла, будто бы от чахотки и что похоронена на Херманфридхоф. Она была бедной, ничего не оставила после себя, даже имени отца Мари. Больше о матери ей ничего не было известно. Остальные факты Мари выдумывала, фантазировала.

– Если ты Мари Хофгартнер, то я вообще-то знала твою мать. Она жила здесь. Поначалу занимала две комнаты, потом могла платить уже только за эту каморку, да и то все время была должна нам деньги. На них она покупала бумагу и карандаши.

Все происходящее показалось Мари сном. Старуха с гротескной внешностью, странная комната, в которой якобы жила ее мать. Не может быть, что все это правда. Старуха точно говорит о какой-то другой женщине-однофамилице. Хофгартнер – не такая уж редкая фамилия. Да и ее собственное имя тоже. Скорее всего, тут какая-то путаница. Или плод старухиной фантазии. Что такое она говорит?

Дойбель между тем продолжала рассказывать. Луиза Хофгартнер рисовала, тем и жила. Поначалу она бывала в богатых домах, рисовала детей, ей платили. Позже, когда заболела, заказы стали редкими. Она много кашляла, и ее не хотели пускать в дом.

– Она всегда брала тебя с собой, когда шла рисовать. Она была хорошей матерью. И совершенно отчаялась, когда поняла, что умрет и что ее ребенок никому не будет нужен. Но человеком она была гордым и себе на уме. Не рисовала тех, кто не нравился. Даже если упрашивали. Лучше влезть в долги, покупать в кредит… Так вот однажды пришли мужчины и все у нее вынесли. Мебель, которая оставалась еще от…

Дверь с грохотом распахнулась, и старуха замолчала. На пороге стояла хозяйка пивной, которую Мари видела внизу. Она принесла поднос, на нем была тарелка с сыром и хлебом и миска чего-то горячего.

– Чего забалтываешь девчонку? – стала браниться женщина. Отодвинув подарок, она поставила поднос на комод.

– Матильда, посмотри, это же девочка Хофгартнер. Мари. Выросла, бедная малышка. И какая прелестная, точь-в-точь Луиза…

Матильда сразу поняла, в чем дело. Она уставилась на Мари, потом на свою мать, опять на Мари, которая по-прежнему неподвижно сидела на табуретке.

– Так значит ты Мари Хофгартнер?

– Меня… меня зовут Мари Хофгартнер. Но я не знаю, что…

Матильда не слушала. Она скривила лицо и смотрела на гостью.

– Ты не у фабриканта ли Мельцера служишь?

Мари кивнула и подтвердила, что служит кухаркой.

– Ты смотри, – пробормотала хозяйка. – Кухаркой. Ну, а почему бы и нет?

– Ты же помнишь, Матильда? – проскрипела старуха. – Как тогда пришли люди и забрали вещи? Мебель, платья, даже перину. И принадлежности для рисования. Луиза и бровью не повела, только ребенка к себе прижала, но с места не сдвинулась. Как несправедливо со стороны…

– Замолчи! – одернула Матильда свою мать. – Эти дела тебя не касаются. Мы ничего о том не знаем. Ничего не видали.

Старуха угрюмо посмотрела на свою дочь и пошамкала ртом. Стало видно, что зубов у нее почти не осталось.

– Несправедливо, – в сердцах произнесла она. – Был грех. Господь все видел.

Мари открыла рот, чтобы спросить, кто же вынес из дома всю мебель. Но прежде чем она вымолвила слово, Матильда взяла ее за руку.

– Давай-ка вставай и уходи! – прикрикнула она. – И больше не появляйся. Поняла? Не хочу тебя здесь видеть, Мари Хофгартнер.

Держала она жестко, видимо, останется синяк. Но еще жестче было выражение ее лица, женщина ясно дала понять, что шутки плохи.

– Я не совсем…

– И не надо. Иди!

Мари бросила вопросительный взгляд на старуху, но та уже пила кофе, макая в него хлеб, чтобы легче было жевать. Мари разозлилась. Сначала наговорили всего, а теперь выпроваживают.

– Спасибо за теплый прием, – зло сказала она. – С Рождеством вас!

Она подхватила пустую корзинку и захлопнула за собой дверь. На лестнице еще была слышна ругань матери с дочерью.

– Ты совсем сбрендила? Оговариваешь себя!

– Правда всегда правда. И пусть Мельцер рассердится. В один прекрасный день Господь спросит с него за грехи. Я старая, мне немного осталось.

– А что у меня будут неприятности, тебе все равно, да? Или ты думаешь, что я тоже собираюсь откинуть копыта? Тебе бы так этого хотелось, старая ты…

Мари остановилась на лестнице. Правильно ли она услышала? Действительно ли старая женщина произнесла «Мельцер»? И имела ли она в виду директора Мельцера? Это у них он забрал всю мебель? Перед ним они в чем-то виноваты?

Внизу распахнулась дверь, в пивную ввалилась компания мужчин, она стали громко требовать хозяйку и пол-литра пива. Мари поспешила вон из этого дома.

Холод на улице прибирал до костей. Она закутала голову платком, чтобы закрыть уши, и моментально почувствовала, как мороз пробирается по ногам. Ничего, полчаса бегом, и она окажется возле теплой плиты. Обо всей той путанице, которую ей поведала старая женщина, Мари решила не думать. Очевидно, все выдумано. Никогда ее мать не жила в нищете, она была богата и счастлива с ее отцом. Мари так для себя решила. И все же. Если бы старуха лгала, отвратительная Матильда не пришла бы в такую ярость.

«Правда всегда остается правдой, – сказала старая. – Директор Мельцер вынес все из дома некоей Луизы Хофгартнер. Потому что та была у него в долгу»…

– А вот и она! – услышала Мари радостный мужской голос.

Пребывая в своих раздумьях, Мари пропустила мимо ушей звон бубенчиков на санях. Теперь она оглянулась и увидела и как бегут рысью лошади, как из их ноздрей валит пар на студеном воздухе. Темная куртка и шапка Роберта были запорошены снегом.

– Мари! Господи, бедняга почти окоченела!

Это фрейлейн Катарина. Она склонилась вперед и затормошила Роберта:

– Стой! Останови лошадей, Роберт. Пусть Мари сядет.

Роберт послушно натянул вожжи, обе гнедые лошадки остановились неохотно, поскольку чуяли близость конюшни, где их ждали полные ясли сена.

– Господи, Китти, – простонала фрейлейн Элизабет, которая в своих мехах выглядела, как нахохлившаяся рыжая курица. – Уж несколько метров она бы и пешком прошла.

Мари тоже так думала, но ее мнения никто не спрашивал. Молодой Мельцер спрыгнул со своего серого в яблоках жеребца и крикнул Роберту, чтобы тот оставался на облучке. Он ловко открыл дверцу саней и выдвинул откидную лестницу.

– Пожалуйте, сударыня, – задорно улыбнулся Мельцер-младший Мари и даже предложил руку. – Под меховым одеялом очень уютно, а если этого мало, там есть бутылка с теплым глинтвейном и коробка рождественского печенья.

Мари ничего не оставалась, как подняться по лесенке, раздумывать было невежливо. Она проигнорировала руку Пауля и села в сани без его помощи. Но он взял у нее пустую корзину и передал Роберту.

– Иди сюда, Мари. Ох, какая же ты холодная. У тебя на зиму всего только этот тонкий платок? Как такое возможно? Я завтра же поговорю с мамой. Укутывайся, вот, возьми и часть моего шерстяного одеяла. А сверху укройся мехом. Ну? Теперь тепло? Термосы, которые повариха дала нам с собой, к сожалению, остыли. Ах, Мари, как же чудесно, что ты немного проедешься с нами. Господин Бройер, вы не находите, что мы с Мари подходим друг другу?

– Разумеется, фрейлейн Мельцер…

Голос Альфонса звучал вымученно, видимо, он не был привычен к долгим прогулкам по холоду. Сани слегка дернулись, когда лошади натянули поводья, но тотчас вновь плавно заскользили, справа и слева позванивали бубенчики, полозья тихо шуршали по насту.

– Словно летишь, – сказала фрейлейн Катарина. – Как жаль, что тебя не было с нами в лесу. Когда мы ехали под заснеженными, низко нависающими ветвями деревьев, мимо замерзшего ручья, посреди необъятной тишины…

Мари снова почувствовала свои ноги, от неожиданного тепла продрогшие пальцы заломило. Но еще неприятнее был взгляд, которым беспощадно сверлила ее фрейлейн Элизабет.

– Необъятная тишина… Только бубенцы звенят, – заметила Мари, и фрейлейн Катарина расхохоталась.

– Ты права. А представляешь, мы видели оленя. Стоял на лугу совершенно неподвижно, смотрел, как мы приближаемся, и когда в до наших саней оставалось всего несколько метров, широко, грациозно побежал в лес. Ах, нам четверым нужно больше бывать среди природы, эта искусственная городская жизнь, жизнь в четырех стенах – какое же это все ненастоящее. Я слышала, в Вене есть секта, они строят в лесу хижины и нагишом купаются в реках…

– Китти, прошу тебя! – покраснев, прикрикнула фрейлейн Элизабет.

Но фрейлейн Катарина лишь рассмеялась. На ней была белая шуба, ворот высоко поднят, а широкополую шляпу она повязалась шерстяным шарфом. Щеки нежно розовели, глаза горели – она была красивее, чем когда-либо.

– Прокати нас еще разок по парку! – крикнула она. – Люблю старые деревья под снегом. Они словно из другого мира, словно гиганты и лесные эльфы.

Мари увидела, как Элизабет закатила глаза, но ничего не сказала. Видимо, понимала, что бесполезно отговаривать, потому что молодой господин тоже хотел сделать Мари приятное. А Альфонс не посмел бы высказывать недовольство в адрес своей возлюбленной.

– Смотри, Мари. Разве не чудо скользить вот так на санях? О, господи, солнце садится. Закатывается прямо в розовые облака!

Заходящее солнце действительно придало серым облакам у горизонта красноватый оттенок, они стали прозрачными, то тут, то там за ними угадывался красный огненный шар, опускавшийся все ниже. Но вот облака вдруг раздвинулись, и сверкающий красный поток пролился над парком.

– Как же красиво! – прошептала фрейлейн Катарина.

Даже фрейлейн Элизабет была потрясена и обернулась, чтобы увидеть это небесное представление. Пауль Мельцер придержал лошадь, на какое-то мгновение все замерли и восхищенно смотрели на горящий зимний закат и сверкающий красноватый снег преобразившегося парка.

– Как будто коронация, – восторгалась фрейлейн Катарина. – Никогда еще я не видела такого заката. Ах, дорогой господин Бройер, я так благодарна, что вы убедили нас совершить эту прогулку!

– А я как же? – засмеялся ее брат. – Ведь это я предложил погулять, не так ли?

– Вы оба получите от меня орден!

Свернули к вилле, и Роберт остановил сани аккурат напротив входа, чтобы дамы сразу поднимались в дом. Только теперь фрейлейн Катарина заметила, что Мари плачет.

– Что случилось? Ты заболела? Кто-то тебя обидел? Скажи мне, Мари…

– Я… я сама не знаю, – пробормотала Мари, а слезы так и текли по щекам.

Молодой господин подал ей руку. Его серые глаза были полны беспокойства и сострадания.

– Это я виноват? – тихо спросил он. – Я не хотел посмеяться над тобой. Совсем нет. Я просто хотел, чтобы ты разделила с нами радость.

– Нет-нет, – испуганно произнесла Мари. – Вы тут ни при чем. Это… наверное, просто нервы.

– Нервы? – бесцеремонно вмешалась фрейлейн Элизабет. – Я и не знала, что у кухарки есть нервы.

Мари натянула на плечи платок, присела перед господами в книксене и убежала в кухню. В надежде, что никто ничего не заметил.

18

– Добрый вечер, Роберт.

– Добрый вечер, господин директор. Со светлым праздником Рождества вас.

– Не суетись, Роберт. Торжества еще не начались. Однако спасибо.

Роберт чуть смущенно кивнул. Он подождал, пока хозяин устроится в лимузине, и как можно тише закрыл за ним дверь. Затем обошел автомобиль и сел за руль. Мельцер бросил взгляд на часы на здании фабрики – огромный круглый циферблат висел на фасаде административного здания и был виден издалека. Через пять минут закончится рабочий день, сегодня, в сочельник, на час раньше обычного. Широкая дорога к воротам заполнится черной толпой людей, рабочие будут спешить домой.

– Чего мы ждем? Поехали!

– Да, господин директор.

Привратник тоже сорвался с места и открыл перед ними ворота. Мельцер опустил стекло, чтобы пожелать мужчине счастливого Рождества. Тот стащил с головы шапку и что-то ответил, но Мельцер не разобрал слов из-за гудения мотора, однако был уверен, что слова были приятными. Снаружи стояли женщины с детьми, они почтительно расступились перед автомобилем директора. Мельцер знал, что их сюда привело. В сочельник выдавали небольшую надбавку, и женщины опасались, что мужья прямо с фабрики отправятся в пивную.

Мельцер откинулся на мягком сиденье. Он чувствовал себя крайне неловко. Обычно домой он ходил пешком, двадцать минут бодрым шагом, глубоко дыша и насыщая легкие кислородом. В такой изумительный зимний вечер он еще позволил бы себе завернуть в свой любимый парк, но сегодня времени на это не было. Загудел фабричный гудок, и Алисия дома наверняка нетерпеливо посмотрела на часы.

Он не любил пышных празднеств. Причиной тому, возможно, были детские воспоминания: в его семье, где детей было много, а денег мало, не устраивали больших праздников. У Алисии совсем другие привычки. В их померанском имении знали толк в торжествах, почитали старинные рождественские обычаи, обильно ели и пили, приглашали гостей, организовывали веселые конные поездки в лес и в поля, даже если на письменном столе отца громоздились неоплаченные счета.

Иоганн призвал себя подумать о другом, потому что не хотел сердиться на Алисию. В конце концов, страсть сорить деньгами в его семействе шла не от нее. Он посмотрел мимо Роберта на освещенную улицу и порадовался новым фонарям, которые наконец удалось выбить у городского начальства. Смеркалось, огни вдали мерцали едва-едва. Были различимы некоторые силуэты, луковичный купол Перлахтурм возле ратуши, абрис базилики Святых Ульриха и Афры, об остальном можно было лишь догадываться. По другую сторону горел свет фабричных цехов, на соседних предприятиях тоже скоро закончится смена. Завтра Рождество, станки работают вполсилы.

Вилла вся была освещена, горели не только уличные электрические лампы по сторонам от парадного входа, но дополнительно в снег были воткнуты факелы. Завтра перед приездом гостей садовник всю подъездную дорожку уставит этими факелами. Так хотела Алисия, и Иоганн не вмешивался. Во всем, что делалось Алисией, был стиль, это производило впечатление на гостей, и Мельцер получал в свой адрес множество комплиментов. В сущности, он был благодарен супруге, поскольку сам в таких делах не разбирался. Алисия долгие годы была ему верной помощницей, всегда принимала его сторону, он мог на нее положиться.

Еще бы с детьми держала себя построже. Китти, по мнению Иоганна, было предоставлено чересчур много свободы. Но прежде всего его беспокоил Пауль. Тот вечно попадал в истории, и мать всегда вступалась за сыночка. Мельцер глубоко вздохнул. К своему неудовольствию, мыслями он опять вернулся к Алисии.

– Прошу вас, господин директор.

Роберт припарковал машину прямо у крыльца и открыл перед хозяином дверь. Мельцер вышел и еще раз приветливо кивнул водителю. Смышленый паренек этот Роберт. Он не только водил, но и разбирался в машине, уже несколько раз ремонтировал ее. И дома им были вполне довольны, даже Алисия настаивала на том, чтобы оставить его на службе и через несколько лет заменить им Шмальцлер. У Роберта были все задатки стать хорошим домоправителем, или как сейчас говорят – дворецким. Дворецкий, несомненно, добавляет дому солидности.

В холле господина директора уже ждали. Отдав Августе шляпу и перчатки, а Эльзе – пальто, он на секунду остановился полюбоваться огромной елью. Зажгли свечи и для большего эффекта выключили электричество, атмосфера и в самом деле получилась торжественно-таинственной. Все дело было в мерцании свечей, отражавшихся в блестящих шарах, что создавало золотистое сияние вокруг дерева.

– Не правда ли изумительно, Иоганн?

Алисия подошла с радостной улыбкой, и у него не хватило духу сказать, что, на его вкус, в этом году чересчур помпезно. Он только кивнул и пробормотал, что все как всегда идеально. Супруга оперлась на его руку, и они рядышком пошли к сияющей красным с золотым елке, возле которой по традиции собралась вся прислуга.

Его поприветствовали. Роберт, Густав и его дед-садовник поклонились, женщины присели в реверансе. И только Шмальцлер считала себя выше этого старомодного обычая, поэтому, как и мужчины, осталась стоять. Сзади, наполовину скрытая толстой Брунненмайер, должно быть, стояла Мари. Мельцер несколько раз сталкивался с ней в холле, когда та бежала к Китти на вечерние сеансы. Девушка похорошела и больше не похожа на голодную мышку. И как же она необыкновенно похожа на свою мать – Мельцер вдруг осознал это со всей фатальностью. Он отмахнулся от неприятных мыслей, постарался изобразить жизнерадостную улыбку и начал свое обязательное рождественское обращение.

– Мои дорогие помощники или, лучше сказать, добрые духи нашего дома. Что бы мы, семья Мельцер, делали без вашего неустанного труда и заботы – давно бы умерли от голода и холода…

Послышался подобающий моменту смех; обрадовавшись, Мельцер решил и дальше пересыпать свое поздравление шутками. Так, Шмальцлер он назвал «досточтимой хранительницей домашних ценностей», садовника – повелителем «тысячи и одного дерева», а Брунненмайер был присвоен титул «предводительницы деликатесов». Свою речь он закончил благодарностью и пожеланием и впредь сохранить друг с другом добрые отношения. Затем Алисия подошла к столу, на котором лежали обернутые в пеструю бумагу подарки. По заведенному обычаю первой подзывали к столу прислугу самого низшего ранга, в данном случае – Мари. Девочка действительно чуть поправилась, фигура приняла более женственные формы, а поскольку к празднику Мари сняла с головы платок, стали видны ее густые темные волосы. Изящная красавица в клетчатом хлопчатобумажном платье. А какая у нее походка! Не кухарка, которая, оказавшись в центре внимания, опускает плечи и втягивает голову. Нет, Мари, принимая из рук Алисии подарок, держалась прямо и излучала улыбку. Мельцером вновь овладело нехорошее чувство, быстро перераставшее в гнев. На протяжении всей церемонии он размышлял о том, какими же привилегиями пользуется эта особа в его доме. Этак она, пожалуй, сядет на голову, уже сейчас ее поступь столь величава, словно она не кухарка, а по меньшей мере домоправительница. Все может кончиться плохо, если вовремя не принять меры.

Элеонора Шмальцлер привычно выразила благодарность от имени всей прислуги, польстила господам за их благосклонность и доброту и заверила, что работать на вилле для ее подчиненных – честь. Мельцер подумал о планах жены, и в какой-то момент ему стало жаль Шмальцлер. Она всегда надежно исполняла обязанности, обмен на Роберта станет для нее тяжелым ударом. Однако зная Алисию, он был уверен, что та не бросит Элеонору на старости лет.

Затем наконец прислуга отправилась в свои комнаты, а семейство приступило к следующему пункту программы. В столовой в этот вечер по традиции был накрыт стол с холодными закусками, чтобы прислуга могла пойти в собор к рождественской службе. После ужина директор Мельцер собственной персоной собирался отвезти жену и детей к мессе.

– Ты видел, какой радостью светились их лица?

Алисия поднималась по лестнице впереди мужа и сейчас с улыбкой обернулась. Выглядела она идеально: волосы красиво завиты, седые пряди тщательно закрашены. К своим пятидесяти пяти Алисия сохранила в облике что-то девичье, что Мельцер находил трогательным и привлекательным, но порой и утомительным.

– Ты весьма великодушна, дорогая.

Во фразе сквозило легкое недовольство, Мельцер не был фанатом подарков, в конце концов, ему самому ничего не дарили, ни в детстве, ни потом. Все подарки, какие хотел, он заработал сам.

– Рождество бывает раз в году, Иоганн!

– Разумеется. И часто именно небольшие подарки доставляют большую радость.

Алисия отчетливо услышала в его словах подтекст, но не стала продолжать. Он был этому рад. Никаких ссор в сочельник. Нужно держать себя в руках. По сути, плохое настроение Мельцера объяснялось тем, что машины в цехах будут простаивать целый день, тогда как у него срочные контракты на набивные ткани, которые нужно поставить в начале года.

Столовая тоже была убрана к Рождеству, стол празднично накрыт, на буфете выстроились блюда с изысканными холодными закусками. При виде говяжьего студня и холодной курицы настроение Мельцера несколько улучшилось, он с утра ничего не ел. Элизабет ждала родителей, она бросилась отцу на шею и поздравила с Рождеством.

– Раньше мы всегда должны были читать стихи, – пошутила она. – И петь рождественские песни. Господи, как же я рада, что эти времена прошли!

Мельцер впервые за вечер искренне рассмеялся. Их попытки совместного пения вечно проваливались из-за него и его старшей дочери. Алисия стоически не обращала внимание на фальшивое исполнение, но ее столь же музыкальная младшая дочь начинала ныть, что у нее сейчас отвалятся уши.

– И где эти двое? Пауль? Китти?

– Они в ее комнате пакуют подарки, – доложила Элизабет.

– Могли бы закончить пораньше, – проворчал Мельцер.

Он не стал продолжать, но завтра вознамерился поговорить с Алисией о том, что молодым людям следует учиться пунктуальности. Кроме того, он желал бы видеть их и внизу во время поздравления прислуги, в конце концов, они тоже живут в этом доме.

– Я посмотрю, где они.

Элизабет вышла в коридор, Алисия тем временем зажигала на столе свечи. Ее улыбка была слегка омрачена, естественно, она чувствовала напряжение супруга, а вместе с тем и угрызения совести. Зная, с какой детской радостью она занималась приготовлениями, Иоганн не хотел ей портить этот вечер:

– Очень красиво, Алисия. А студнем как вкусно пахнет!

В ответ он услышал радостный благодарный смех. Она специально заказала студень, ведь он был любимым блюдом мужа.

– Будь добр, зажги оба канделябра на буфете. Мне кажется, будет приятно ужинать при свечах.

– Конечно, дорогая.

Интересно, зачем он проводил во все комнаты электрический свет, если при свечах ей было приятнее? Но он и в этот раз подавил нарастающее недовольство. К тому же один за другим появились Китти, Пауль и Элизабет.

– С Рождеством, папа! Как красиво, мама! И как здесь пахнет! Хвоей и холодной курицей – идеальный рождественский аромат!

Какими же разными были его дочери. Элизабет спокойная, полная, внешне напоминает его мать. Девушка на первый взгляд непривлекательная. Однако вместе с внешностью она унаследовала от своей бабки твердый характер. И совсем другая Китти, та пошла в Мейдорнов. Прелестная девчонка-вихрь, красивая, соблазнительная, но одновременно тонкая и склонная к быстрым переменам настроения.

– У нас для вас в красной гостиной сюрприз, папа.

Девчонка-вихрь обняла и поцеловала отца, прижала свои душистые локоны к его щеке и сообщила, что уже несколько недель с предвкушением ждала сегодняшний вечер. Пауль ограничился пожеланием родителям счастливого Рождества. Обниматься он не стал, отец не принял бы этой «фальши». С того случая на фабрике несколько недель назад отношения между отцом и сыном были напряженными.

– Посмотрим же, что приготовила нам Брунненмайер. Давай свою тарелку, Иоганн.

Он любил, когда Алисия за ним ухаживала, это и ей доставляло удовольствие. Остальные положили себе сами и с полными тарелками уселись за стол. Такой ужин Мельцеру нравился больше, чем чопорные застолья, когда нужно развлекать за столом даму и ждать, пока официант закончит сервировку.

– Мама, в очередной раз превосходная еда. Салат с птицей – просто сказка. Но ростбиф я проглотить не могу, он полусырой!

– Вкусно же, Китти, – заверил ее Пауль. – То, что нужно. Татары клали сырое мясо под седло, чтобы отбить его во время скачки.

– Спасибо. Теперь я совсем больше ничего не возьму.

– Кстати о седле, Пауль, – обратился к сыну Мельцер, отправив в рот кусок студня. – Я слышал, ты свое продал Альфонсу Бройеру.

Пауль готов был надавать себе пощечин, что сам дал отцу повод, и вынужден был ответить утвердительно. Да, он-де сделал одолжение старине Альфонсу, тот давно уже просил купить седло. А у него есть второе, дедово, которое мама когда-то привезла из Померании.

Мельцер чувствовал, что все неспроста, да и Алисия смотрела на сына изучающе, но не стал развивать тему. Поскольку и жена была не в курсе, Пауль, видимо, самостоятельно намеревался заплатить за какую-то свою глупость. Это и хорошо, и плохо. Мельцер-старший только надеялся, что Пауль, подобно своим кузенам со стороны матери, не влез в карточные долги.

Тем временем Китти на все лады расхваливала младшего Бройера. Что и милый, и благородный, и как хорошо они общались, и что идея прокатиться в санях принадлежала ему.

– Весьма толковый молодой человек, – подтвердил Мельцер.

Он уже сейчас был незаменимым сотрудником в частном банке своего отца. Несмотря на молодость, был хитер, очевидно, многому научился у Бройера-старшего.

– Так что же, он тебе нравится? Может, и он сделал тебе предложение?

Алисия рассказывала о трех кавалерах, которые просили руки их младшей дочери, но получили отказ. В случае Бройера-младшего Иоганну было бы искренне жаль.

– Ах, папа, сомневаюсь, что я приняла бы его предложение. Он мне как брат, как Пауль, только мягче и надежнее.

– Ну спасибо, сестренка! То есть я ненадежный?

Она пожала плечами и надула губки. Эта девочка была маленькая искусительница. Бедняга Альфонс.

– Тебя же никогда нет. Торчишь все время в своем Мюнхене…

Мельцер хотел бы порасспросить сына об учебе. Он навел справки, и разговор обещал быть серьезным. Однако сегодня сочельник, и он решил побеседовать с Паулем позже.

– Дорогая, пожалуйста, положи мне еще студня, – попросил он супругу.

– Конечно, дорогой.

Мельцер сосредоточился на еде, дав возможность поболтать жене и детям. Беседа велась оживленно, несколько раз поднимали бокалы за маму, потом за него, в честь Рождества. В конце концов Китти с Паулем отвели родителей в красную гостиную:

– Закройте глаза. Не подглядывайте. Только когда я скажу!

Было слышно, как шуршат спичками, зажигая свечи, шепот Китти и нервный ответ Элизабет.

– Можно!

Дети тайком нарядили маленькую елку, сейчас она вся сияла, а на полу и на столе были разложены подарки.

– Ах, как красиво. Смотри, Иоганн. Раньше мы устраивали сюрпризы нашим детям, теперь они устраивают их нам.

– Так и есть, дорогая.

Он откашлялся, его растрогала радость домашних. Да, в сущности, они могли гордиться детьми, хотя «сюрпризы» не всегда получались такими, какими их представлял себе Мельцер. И вообще, эта мания наряжать елки! В его детстве такого не было. Простого зеленого венка на двери да иногда елочной ветки в доме было вполне достаточно.

– Это тебе, папа!

Элизабет купила ему кожаный очечник с золотым тиснением. Практичный и разумный подарок. Он почувствовал радость дочери от того, что подарок пришелся по вкусу, и неловко потрепал ее по руке. Элизабет нужно было подбодрить, похоже, с этим лейтенантом у нее ничего не вышло. Она была влюблена, даже от него не укрылось. Семья продолжала разбирать подарки. Для Алисии Мельцер купил колье из белого золота с бриллиантами и аквамаринами, дочерям – по золотому браслету с рубинами. Пауль получил перо для письма – американская модель, достать которую ему помог деловой партнер. Конечно, и Алисия щедро всех одарила. Мужу достался выполненный на заказ гарнитур из запонок и булавки для галстука. На синем камне была выгравирована монограмма JM[6], изящно обвитая золотой гирляндой.

– Нравятся ли тебе наши шедевры? – обратилась к нему Китти. Паулю пришлось обойтись без денег. Он сочинил стихи, кстати, неплохие, и изящно написал их под рисунками своей сестры. Мельцер подавил в себе желание поиронизировать. Вместо этого признал за сыном некий талант к изобретательству. Рисунки Китти он оценить не мог, сам он совершенно не умел рисовать.

– Очень красиво, моя девочка, – похвалил Мельцер. – Особенно вот эта, с нашим парком, я повешу ее у себя в бюро.

К его удивлению, по лицу Китти пробежала легкая тень. Но она тотчас лукаво улыбнулась, вот же актриса!

– Это вовсе не моя картина, папа. Она очень понравилась Паулю, вот мы и решили положить ее к остальным подаркам.

– Не твоя? – ахнула Алисия. – А чья же? Не говори, что Пауля.

Китти весело ухмыльнулась. Конечно, не Пауля: у него для рисования руки не тем концом вставлены.

– Ее Мари нарисовала.

Мельцеру показалось, что он ослышался.

– Мари? Что за Мари?

– Мари, которая мне позирует. У нее большой талант, папа. Мы должны помочь ей на творческом пути, она…

– Ты говоришь о Мари, которая у нас на кухне работает, так?

Вопрос прозвучал гневно, голос был резким. Он разом притушил царившее веселое настроение. Китти замолчала. С упреком посмотрела своими большим голубыми глазами.

Но ярость, которая вскипела в Мельцере, было уже не унять. Художница. Большой талант. Девчонка и тут подмазалась к матери. А он должен всему потакать.

– Мне не нравятся эти твои странные отношения с Мари, Китти.

Она было хотела возразить, но он остановил ее жестом.

– Отныне никаких больше посиделок. Кухарке нечего делать в твоей комнате. И если выяснится, что меня ослушались, девушка будет немедленно уволена.

За вспышкой гнева последовало молчание. Голубые глаза Китти сузились до маленьких щелочек, она разозлилась. Лицо Пауля выражало конфуз, Элизабет улыбалась.

– Нам нужно переодеваться к церковной службе, – сказала Алисия, прервав молчание. – Пожалуйста, как следует задуйте свечи, дети.

19

В сочельник Мари вместе с остальной прислугой была на рождественской службе. Впервые в жизни ей не пришлось трястись от холода, стоя коленями на церковной скамье, ведь в своей подарочной коробке она обнаружила зимнее пальто и войлочные сапоги.

И то, и другое раньше, без сомнения, принадлежало фрейлейн Катарине. Едва Мари, любуясь новой одеждой, ступила на освещенный двор, ее окликнул возмущенный голос Йордан:

– Смотри-ка. Пальто молодой госпоже сшили всего два года назад. Лучшая шерсть, меховая подкладка. И сапоги почти новые. Поистине королевские дары для кухарки.

– Ваше мнение никому не интересно, Йордан, – ответила фрейлейн Шмальцлер, оказавшаяся рядом с Мари. – Мы сегодня празднуем день рождения Иисуса нашего Христа, проповедовавшего кротость и любовь к ближним.

– Я сказала это только для того, чтобы девушка ценила подарки.

– Она это сделает и без твоих напоминаний!

Мари действительно гордилась и была благодарна. Какая роскошь иметь такое пальто! Оно не только замечательно теплое, но и сшито как на нее. И изящные войлочные сапоги сидят как влитые. Значит, вот как чувствуют себя состоятельные дамы зимой. Как жаль, что у Мари не было подходящей шляпы, и ей пришлось довольствоваться шерстяным платком. Когда они вернулись на виллу, господа садились в один из своих автомобилей. По их мимолетному приветствию было видно, что они торопились. И только молодой господин приветливо улыбнулся и даже как будто поклонился.

У Мари екнуло сердце, болезненно и одновременно приятно, ее это напугало: она-то думала, что все свои чувства держит под контролем. Он насмехается надо мной, сказала Мари себе и сразу пожалела, что на ней не толстые кожаные ботинки и серое шерстяное пальто, какие полагаются кухарке.

В те дни было много работы. Готовили, обслуживали, устраивали на ночлег гостей, убирали комнаты, выполняли специальные поручения родственников хозяев. Госпожа Мельцер составила четкий план приема гостей, который предусматривал прогулки, время для бесед, посещение фабрики, совместный поход на рождественскую ярмарку и, разумеется, обеды. Никто на вилле не был рад этим визитам, однако госпожа твердо придерживалась давнего обычая. В первый день Рождества приехали родственники мужа, на второй день вилла была полна Мейдорнов. Так как благородное семейство Мейдорнов приезжало издалека, они жили на вилле несколько дней, чего не позволялось родне со стороны Мельцеров. Алисия тщательно следила за тем, чтобы семьи не пересекались, поскольку уже много лет назад стало очевидно, что они друг друга не выносят.

– На вилле часто бывают гости, – вздохнула Эльза, – но эти люди думают, что им всюду позволено совать нос. Одну из сестер господина директора я вчера застала в гладильной.

– Это еще что, – откликнулась Августа. – Какой-то вислоухий толстяк бежал за мной на четвертый этаж, хотел знать, где моя комната.

– И узнал? – саркастически спросил Роберт. – Ты показала?

– А если и показала? – прошипела в ответ Августа.

– Да как хочешь, – ответил он, пожав плечами.

Вечерами Мари валилась с ног и все же с трудом засыпала.

Что-то не давало ей покоя, в сознании всплывали какие-то образы. Давно позабытое являлось вдруг ярко и явно, будто было только вчера. Лицо молодой женщины, обрамленное темными волосами. Улыбка была до того нежной, что у Мари сердце заходилось, а подушка промокала от слез. Детская кроватка с белой загородкой. Это было в приюте? Она снова была ребенком, трясла прутья загородки, упиралась в них ножками. Еще мольберт, перед ним стоит молодая женщина и рисует на холсте. Китти? Женщина была похожа на нее и все же другая. Серая, словно тень, но в то же время живая, она смеялась, разговаривала с ней, смотрела на нее. Потом вновь становилась прозрачной и исчезала. Мари часто видела и каменную женскую головку. Проводила рукой по гладкому лицу, лбу, носу, губам своей маленькой рукой, рукой ребенка.

«Этому нужно положить конец», – решила она, когда однажды утром в очередной раз проснулась невыспавшейся.

Действительно ли та, что жила в жалкой каморке, была ее матерью? Художница, которая перестала получать заказы. Жившая одна с маленькой дочкой, без мужа. Которая влезла в долги и в конце концов потеряла все свое имущество. В долги не кому-нибудь, а к директору Мельцеру.

Мари не хотелось оказаться дочерью этой женщины. Но у нее из головы не выходила каменная фигурка в каморке старухи, а также ее слова о сходстве с матерью.

И если все правда, она должна знать больше. Даже если это знание принесет страдания, а все ее уже ставшие привычными фантазии окажутся ложными. Случай приоткрыл ей частичку правды, остальное она должна выяснить сама.

Но как? У кого спросить? Старая Дойбель будет молчать, хотя, вероятно, ей известно еще много чего. Может, попытать счастья у соседей? Но нельзя попадаться на глаза хозяйке пивной. Кто еще мог бы помочь? Не помнит ли сам директор Мельцер о художнице Луизе Хофгартнер, квартиру которой опустошили по его просьбе? Однако маловероятно, что он удовлетворит любопытство кухарки. Папперт! Вот кто может что-то знать. Но скажет ли? Начальница сиротского приюта терпеть не могла Мари, а Мари не выносила ее.

Как ни крути, наиболее перспективной выглядела беседа с госпожой Дойбель. Мари решила рискнуть тайно пробраться в комнату пожилой женщины и расспросить ее. Мари полагается один свободный вечер, им она и воспользуется. На случай, если госпожа Дойбель откажется говорить, Мари приберегла пять марок из рождественской прибавки, с их помощью она надеялась разговорить старую.

На третий день Рождества, после праздника святого Стефана, начало таять. На дорогах образовались грязные лужи, которые за ночь покрывались тонкой ледяной коркой. Снег съеживался, его первозданная белизна по обочинам дорог превратилась в желто-коричневую массу, в парке матово зеленели лужайкой прогалины. То и дело с деревьев срывались шапки снега, разлетаясь в солнечном свете легкими хлопьями, отчего освободившиеся от груза ветки, пружиня, выстреливали вверх.

Мари накинула старенький платок, в роскошном пальто в Нижнем городе она выглядела бы подозрительно. Кроме того, уже не было так холодно, с деревьев и крыш капало, а зимнее солнце отражалось в лужах.

– Что, пошла к полюбовничку? – насмешливо спросила Августа. – Передавай от меня привет.

Последние дни она снова чувствовала себя бодрой, тошнота исчезла, прекратились и внезапные обмороки. Она лишь слегка поправилась, в остальном была цветущей и румяной.

– Госпожа дала от ворот поворот? – не унималась она. – С сочельника она ни разу не звала тебя наверх.

– Госпожа больна.

Августа засмеялась, как будто что-то знала. Но, по крайней мере, отстала от Мари и пошла в кухню.

Мари старалась обходить большие лужи, но ее старенькие ботинки все равно намокли еще до того, как она миновала ворота Святого Якова. Однако ее больше занимали сейчас другие вещи. Почему, интересно, хозяйка пивной боялась Мельцера? За этим что-то крылось, какая-то тайна, которую никто, и прежде всего она сама, не должен был узнать.

В переулках было непривычно тихо, словно бы жильцы отдыхали после утомительных праздников. Лишь немногочисленные дети прыгали по сырой брусчатке, бросали камешки в пробоины и радовались, когда оттуда выпрыскивала коричневая жижа. На крыльце одного из домов спал пьяный, спиной прислонившись к холодному камню. Рядом лежал взъерошенный пес, зарычавший на Мари, когда она проходила мимо. Не доходя до пивной, Мари остановилась, чтобы оценить обстановку. В переулке никого не было, окна пивной были слишком малы, чтобы заглянуть через них внутрь. Мари надеялась, что внутри были посетители, тогда хозяйка будет заниматься ими и не придет наверх.

Пробираясь к пивной, Мари, перебегала от одного дома к другому, прячась в дверях, но последний участок ей пришлось преодолеть в открытую. Она помнила, что внутри пивной был узкий коридор, прямо от входа вела наверх лестница, справа располагалась барная стойка. В такую погоду хозяйка, вероятно, топила печку, и двери, скорее всего, были закрыты, чтобы не выпускать тепло. То есть у Мари был неплохой шанс незаметно проскользнуть к лестнице.

Удача была на ее стороне. Правда, старые ступени немилосердно скрипели, но она добралась до каморки госпожи Дойбель, не будучи замеченной.

– Входи, Мари, – послышался голос изнутри.

Госпожа Дойбель, должно быть, увидела ее еще на улице.

А Мари-то думала, что всех перехитрила. Она толкнула дверь, сжалась от громкого скрипа и быстро затворила ее у себя за спиной. Старуха сидела в той же одежде, что и в первый раз, голова точно так же была обмотана шерстяным платком.

– Здравствуйте, госпожа Дойбель. Я… я пришла, потому что…

– Тебе любопытно, так? – перебила ее пожилая женщина. – Ты приносишь несчастье, девочка. Но грех всегда тянет за собой несчастье. А я не хочу больше брать грехов на свою душу. Уж больно тяжелы они перед Страшным судом. Они могут стоить мне вечного блаженства…

Мари нетерпеливо переступала с ноги на ногу. Она досадовала на болтовню старухи, все кончится тем, что придет ее дочь, и тогда все пропало. Но Мари все же удалось ввернуть свой вопрос:

– Пожалуйста, госпожа Дойбель, расскажите мне о моей матери. Это она выточила каменную фигурку? И деревянные тоже? И отчего она задолжала именно директору Мельцеру?

Старая Дойбель уставилась на Мари своими светлыми внимательными глазами.

– Директору Мельцеру?

– Да, директору Мельцеру, – повторила Мари.

Она ведь не будет сейчас врать? Говорить неправду из страха перед дочерью?

– Ведь он забрал мебель у моей матери, – твердо продолжала Мари.

– Откуда ты знаешь? – прошамкала старуха.

– Я знаю.

Госпожа Дойбель пожевала губами, скрюченной рукой потрепала свой теплый платок и сдвинула его со лба, и стали видны ее жидкие седые старушечьи волосы.

– Это уже потом. А поначалу ей жилось хорошо. Она тут бегала с розовым комочком на руках. И все у нее было: и мебель, и ковры, и картины на стенах, и все хозяйство, которое ей было нужно для рисования. Деревянные заготовки и мрамор. Она колотила и стучала молотком. И рисовала красками. А комочек мирно себе спал.

– Но откуда у нее появились долги?

На лице старухи промелькнула странная ухмылка.

Долги у нее были постоянно, у художников всегда так. А потом, когда уже совсем ничего не осталось, она начала брать взаймы. Везде, где возможно. Господин Мельцер погашал все ее долги, а потом разом потребовал вернуть все деньги. Нельзя быть такой легкомысленной. Такой гордой, такой упрямой. Хотя бы из-за тебя. Но случилось то, что случилось. Когда он пришел за деньгами, был ужасный скандал. Она выставила его вон, вслед ему швырнула кастрюлю. И тогда он послал людей, которые погрузили все ее имущество на телегу и уехали. Оставили только матрац и одеяло, в которое она завернула тебя.

Дойбель говорила без сожаления, по ее мнению, Луиза Хофгартнер сама была виновата в столь плачевном финале. Мари прикусила губы, чтобы не сказать лишнего, но внутри у нее все клокотало. Может, от нищеты ее мать и заболела? Ей пришлось недоедать и мерзнуть, потому что Мельцер все вывез?

– Так от чего же она умерла? Ведь она была так молода.

– Так и что… от туберкулеза. Поднялась температура, потом кровь горлом пошла. Быстро она умерла. Наверно, даже лучше, что мучаться не пришлось.

Женщина тяжко вздохнула, кажется, воспоминания давались ей нелегко. Она откинулась на спинку своего плетеного кресла и вцепилась руками в потрепанные подлокотники.

– Перед самой смертью Луиза попросила нас позвать священника. Мы так и сделали – в конце концов, это по-христиански. Она исповедовалась перед пастором и умерла во Христе Господе нашем.

Мари пробрала дрожь. Да, она знала, что жизнь может быть жестокой. Она отняла у нее Додо и мать. Смерти не было важно, кто перед ней – молодой или старик, любят его или ненавидят, останется ли без матери маленький ребенок…

И преподобный отец Лейтвин отнес тебя тогда в сиротский приют…

Мари насторожилась. Имя было ей знакомо. Это был священник, бывавший несколько раз в приюте и молившийся вместе с ними. В Великий пост перед Пасхой и перед Рождеством.

Его преподобие Лейтвин знал мою мать? Но почему он ни разу…

И тут ее ударили сзади: дверь распахнулась, и Мари прилетело в спину.

– Думаешь, я не догадывалась? – завопила хозяйка. – Франц – и тот заметил, но я сперва ему не поверила. Вон отсюда, ублюдочная! Сукина дочь!

Она набросилась на Мари, намереваясь вцепиться ей в волосы, но Мари ловко увернулась и поставила между собой и Матильдой табуретку. Матильда споткнулась, ушибла колени и вульгарно выругалась.

– Убью, дрянь такая! Сейчас позову полицию, под суд пойдешь! Шлюха! Воровское отребье!

Мари воспользовалась тем, что толстуха не могла быстро подняться, и проскользнула мимо нее на лестницу. Спускаясь, она слышала, как Матильда ругается со своей матерью, которая тоже за словом в карман не лезла и отвечала на брань.

Мари оказалась в тесном коридоре перед входной дверью. Там ее ждал Франц – тот тип, что в прошлый раз катил на тачке бочонок шнапса.

– Отойди в сторону и дай мне пройти! – потребовала она, еле дыша.

У мужчины были грубые черты, нос картошкой, тонкие синюшные губы. Не моргнув глазом, он схватил Мари за руку. Она вскрикнула от боли, потому что он стащил ее с последних ступенек и прижал спиной к входной двери.

– Шпионить вздумала?

Он крепко держал ее одной рукой, а второй замахнулся, чтобы ударить в лицо. В последний миг Мари нащупала спиной дверную ручку и надавила на нее. Дверь распахнулась, удар пришелся мимо, а Мари спиной повалилась на тротуар. В первый момент она будто оглохла, затем попыталась встать на ноги. Но Франц опередил ее и склонился, намереваясь схватить за волосы.

– Эй! – послышался мужской голос. – Оставь ее!

Потом одновременно произошло несколько вещей, которые Мари осознала лишь позже. Сначала она закричала от боли: Франц все-таки вцепился ей в волосы и приподнял ее с земли. Однако в следующее мгновение он сам взвыл от боли и ярости. Нападавший взял его сзади за горло, беспощадно прижав его голову к своей груди. Захват был столь сильным, что Франц вскоре стал задыхаться.

– Это называется «шея в замке», приятель. Так что не дергайся, а то останешься калекой.

Мари схватилась руками за волосы, кожа на голове горела, но она понимала, что сейчас нужно как можно скорее вставать и убираться отсюда. Она поднялась на ноги, подобрала с земли свой испачканный в грязи платок и обомлела.

– Мари! Ах ты, господи, Мари!

– Господин…

Боже, и за что судьба так обошлась с ней? Ее спасителем стал не кто-нибудь, а Мельцер-младший. Причем он даже не сразу ее узнал. Он помог бы любой женщине, которую избивает в переулке это чудовище.

– С ума, что ли, сбрендил, Франц? – В дверях стояла хозяйка. – Отпусти. Сейчас же отпусти, идиот! Это же сын директора господин Мельцер-младший!

– Да я его отпустил, – прокряхтел Франц. – Это он не пускает!

Пауль убрал руки, мужчина, откашливаясь и изрыгая проклятия, заковылял к пивной.

– Что ты тут делаешь, Мари? Здесь! – Пауль с ужасом смотрел на нее. – Уж не в пивной ли ты была?

Она с трудом взяла себя в руки. Что она должна была ему сказать? Только не правду. Но тогда нужно быстро наврать что-то правдоподобное.

– Я… я искала подругу. Мы были вместе в сиротском приюте. Ее зовут Додо.

Бедная Додо, вероятно, простила бы ей эту ложь. Возможно, она смотрела сейчас с небес и болела за свою подругу.

– Искала здесь? – усомнился Пауль.

– Да, она работает в трактире, так она мне говорила… Молодой господин замотал головой, словно не мог это осмыслить. Потом деловито приобнял Мари за плечи и спросил, все ли в порядке.

– Я не привыкла ныть, господин. Вот только мой платок безнадежно испорчен.

– Тогда пойдем, – решительно сказал Пауль. – Я провожу тебя до ворот Святого Якова, оттуда ты в целости и сохранности доберешься до виллы.

– Вам не следует этого делать, господин. Нас могут увидеть вместе.

– Переживаешь за свое доброе имя? – раздраженно спросил он. – Тогда тебе не следовало бы ходить по темным переулкам в Нижнем городе.

Она молча шла рядом с ним. Он предусмотрительно брал ее под руку, когда им попадались на дороге выбоины, пропускал вперед в узком переулке. Мари теперь почувствовала боль в спине и плечах, ушибы еще долго будут напоминать ей об этой прогулке. Но хуже всего было то, как она выглядит в глазах Пауля. Что он о ней думал? Уж конечно, он понял, что она лжет, и в результате решил, что в пивную она ходила к своему любовнику. Куда же еще могла пойти кухарка в свободный день?

На них то и дело оглядывались прохожие: хорошо одетый молодой человек и девушка в мокром, грязном платке являли собой исключительно странную парочку. Она закрутила спутанные волосы в узел и повязала платком, но ветер выхватывал густые пряди и закрывал лицо. Уже смеркалось, когда они с Паулем подошли к воротам Святого Якова, уличное освещение еще не зажгли, но вдали был виден свет фабрик. Пауль остановился в тени ворот, Мари тоже застыла.

– Теперь я тебя отпущу, Мари, – прошептал он тихо. – Могу я тебя кое о чем попросить?

Он впервые был так близко. Так близко, что, казалось, она ощущает его тепло, запах волос, кожи. Мари вдруг охватила странная дрожь.

– Все что угодно, господин.

Она посмотрела на него и под его настойчивым взглядом осознала, что этот ее ответ он мог интерпретировать неверно. Но опасения оказались напрасными.

– Обещай мне, что никогда больше не будешь делать подобных глупостей, – произнес он и основа положил ей руку на плечо. – Слава богу, я оказался там вовремя и смог тебя защитить.

– Простите, господин, – прошептала она. – Я у вас в долгу, вы меня спасли.

– Я сделал это с радостью, Мари, и сделал бы для тебя много больше, если бы мог.

На какое-то мгновение Мари показалось, что он привлек ее к себе, и она, околдованная близостью, не сопротивлялась.

Его серые глаза очаровали ее, казалось, они полностью подчинили ее.

– Мари, – тихо пробормотал он. – Иди, пожалуйста. Иди, пока не поздно.

Она вся сжалась, испугавшись себя самой. Суетливо закуталась в свой платок и не оглядываясь побежала вниз по улице.

20

Шофер придерживал для Алисии дверь автомобиля, и она ощущала на себе его тревожный вопросительный взгляд. Это нервировало. Разумеется, прислуга так и ли иначе участвовала в жизни хозяев, что было вполне естественно, ведь все обитатели виллы были, по сути, одной большой семьей. Однако досадный инцидент с Китти Алисия предпочла бы скрыть от персонала.

– Домой, Роберт, – произнесла она приветливо, но отстраненно.

– Слушаю, госпожа.

Роберт закрыл за ней дверь, обошел машину и сел за руль, Алисия видела, что он взволнован. Рядом с ними прогремел трамвай. В вагоне стоял кондуктор в синей форме, сидели несколько пассажиров. Алисия не любила эти громкие лязгающие трамваи и с тоской думала о старых добрых конках.

– Простите, госпожа… Не хотел быть назойливым, но… Роберт обернулся. Не хотел, а все-таки оказался!

– Что такое, Роберт? Я замерзла, хорошо бы мы уже поехали.

Молодой человек промолчал, и она отчетливо видела, как заходил его кадык.

– Я полагал, доктор Шляйхер поедет с нами. Ведь дело срочное, не так ли?

– Доктор Шляйхер занят. Но он навестит нас на днях.

На лице Роберта отобразилось глубокое разочарование, и если Алисии не ошиблась, у парня даже глаза потемнели. Она констатировала это с сожалением, поскольку у нее были виды на Роберта. И как оказалось, он, к сожалению, не умел сдерживать эмоции. Не хватало самодисциплины. Качества, которое Шмальцлер было не занимать.

К счастью, ответ его удовлетворил, и машина наконец тронулась. Движение в центре города и раньше было интенсивным, однако теперь оно главным образом состояло из автомобилей, конки почти перестали встречаться.

В действительности Алисия была разочарована не меньше Роберта, на этот визит к доктору она возлагала большие надежды. Однако он лишь задавал вопросы, говорил прохладным деловым тоном и не откликался на материнскую озабоченность.

– И как долго?

– Три… нет, четыре дня. Я уже не знаю, что делать, доктор. Она мне не открывает. И не ест.

– И все из-за запрета господина директора?

– Я не могу придумать себе другую причину.

Алисия надеялась, что доктор тут же отменит всех пациентов и поедет вместе с ней на виллу. Ведь речь шла о жизни и смерти! Ее дочь была склонна к меланхолии и, как ей казалось, к саморазрушительному поведению. Во всяком случае, видимо, она решила голодать до смерти.

– Не думаю, что это необходимо, госпожа Мельцер. Я бы на вашем месте, скорее, запасся терпением. Держите меня в курсе, если возникнет срочность, я, разумеется, к вашим услугам.

Она хотела возразить, что срочность уже возникла, но легкая ирония на лице доктора удержала ее от этого. Возможно, она слишком серьезно все воспринимала. Но и смешной выглядеть перед врачом не хотела.

– Сердечно благодарю вас, господин доктор, за помощь.

Он наклонился к ее руке и галантно поцеловал, посмотрев снизу вверх своими стального цвета глазами. Раньше ей этот жест очень нравился, он выражал скрытое желание, уважительное, но куртуазное почитание ее женственности. Сегодня взгляд был неискренним.

Дома хозяйку встретила Августа, она взяла у нее пальто, шляпу и ботинки.

– Вернулся ли мой сын?

Августа просияла. В последнее время девушка просто светилась радостью, она вся была, как румяное яблоко. Что ж, если у них с Робертом дело шло к женитьбе, Алисии это было на руку. Семейное положение настроит Роберта на серьезный лад и удержит на вилле.

– Молодой господин у себя наверху.

– Позови его в красную гостиную.

– Будет сделано, госпожа.

До обеда еще добрый час, Иоганн, возможно, не приедет. На фабрике проблемы, сломались два станка. Поэтому, скорее всего, они с Паулем и Элизабет будут обедать втроем.

Идя к лестнице, Алисия мимоходом тронула еловую ветку и заметила, что хвоя уже начала осыпаться. В новогоднюю ночь свечи лучше было не зажигать. Дерево уже выполнило свое предназначение, теперь с него уберут игрушки, оттащат в парк и распилят на дрова.

Стол еще не был накрыт – Роберт, видимо, до сих пор возился с машиной. Алисия закрыла дверь и поднялась на второй этаж.

– Катарина?

Не очень надеясь на ответ, она все же постучала в комнату младшей дочери. Как и ожидалось, ответа не последовало. Катарина заперлась у себя утром в первый день Рождества, и ни просьбами, ни угрозами не удавалось заставить ее открыть дверь. Иоганн сначала пожал плечами, потом разгневался и пообещал позвать плотника.

– Папа, не волнуйся, – сказала Элизабет. – Чем меньше обращать внимания, тем раньше она прекратит весь этот театр.

Иоганн и в самом деле успокоился и перестал обращать внимание. «Ох уж эти отцы, – тихо вздыхая, думала Алисия. Разбушеваться, нагнать на всех страху, а потом перевалить всю ответственность на женщин». Ее отец был таким, таков и ее муж. А если девочка сделает что-нибудь с собой?

– Катарина! Хотя бы отзовись. Я волнуюсь.

Ни слова. Отчаяние. И откуда в ней это упрямство?

Пауль с газетой на коленях сидел в красной гостиной и ждал мать. На столе все еще стояла маленькая елочка, под которой лежали подарки, остальное Эльза убрала. Когда Алисия вошла, Пауль бросил газету на пол и поднялся навстречу матери.

– Доброе утро, мама. Какая ты бледная. Ты удачно съездила к доктору Шляйхеру?

– Нет, к сожалению.

Пауль провел ночь в городе, у одного из его друзей был день рождения. Алисия заметила, что сын был невыспавшимся. Похоже, попраздновали на славу.

Пауль подождал, пока мать сядет на диван, после чего и сам опустился в кресло, однако был напряжен. Сидел, словно перед прыжком: колени подтянуты, корпус наклонен вперед.

– Мама, прошу, не сердись, но доктор прав. Ты знаешь, я очень люблю свою младшую сестру, но она чертовски упряма.

– Девочка нездорова, Пауль. У нее слабые нервы и склонность к мрачным настроениям. Я думаю, папин запрет задел самые чувствительные ее струны. Вспомни, какая она была уравновешенная и веселая, пока могла рисовать Мари.

Пауль не мог знать из личных наблюдений, он в это время был в Мюнхене. Но если мама сказала, наверное, так оно и было.

– У отца могут быть свои причины, – сказал он осторожно, поскольку мать не допускала критики в сторону отца. – Однако стоило бы действовать более аккуратно. Ты права, мама, Катарина очень чувствительна.

– Более чем, Пауль, – подтвердила Алисия. – Я в высшей степени обеспокоена.

Пауль посмотрел на дверь и наморщил лоб.

– Мне не хочется это говорить, но, боюсь, нам придется прибегнуть к предложению отца.

Алисия тяжело задышала: настал момент, когда было необходимо принять решение. Катарина с самого утра не подавала звуков. Все еще сохранялась вероятность, что она в обмороке. Или чего похуже.

– Звать плотника со стороны, который разнесет дверь, – вымученно проговорила Алисия. – Не нравится мне эта идея. Кто знает, в каком состоянии Катарина. Нет уж, лучше пусть Густав или Роберт.

– Я не считаю Роберта удачной кандидатурой, мама. Уж лучше я сам.

– Ты?

Пауль по-мальчишечьи улыбнулся матери.

– Ты разве не знала, что я умею держать в руках молоток и стамеску?

При слове «стамеска» Алисия поежилась. В собственном доме они будут орудовать, словно грабители. Какой позор!

– Нет, Пауль, прошу, не надо. Я лучше позову Мари.

Пауль вздрогнул, услышав это имя. И хмуро спросил, что она хочет от девушки.

– Она должна подойти к двери и поговорить с Китти. Катарина ответит ей, я уверена. Если еще в состоянии.

Алисия сжала губы и, как ни старалась, не смогла сдержать слезы. После чего быстро смахнула их тыльной стороной ладони.

– Мама, я понимаю твою тревогу, – озабоченно проговорил Пауль, видимо, заметив материнские слезы. – Но я категорически против, чтобы ты втягивала в эту историю Мари.

Алисия вынула из рукава батистовый платок и промокнула щеки. Она сделала паузу и раздраженно посмотрела на сына.

– Не понимаю тебя, Пауль. Ведь именно эта девушка и есть причина всех наших несчастий! С какой стати я должна о ней беспокоиться?

Пауль неловко развел руки и случайно задел елку. Один из стеклянных шаров упал и покатился по ковру.

– Но ведь Мари не виновата, что Китти выбрала ее в качестве модели. Мари лишь исполняет наши приказания. И поэтому было бы безответственно использовать девушку.

– То есть как это – использовать? – У Алисии начинало иссякать терпение.

– Ты разве не помнишь, чем пригрозил отец? Если он еще раз заметит Мари возле Китти, Мари будет уволена.

Алисия иначе представляла себе этот разговор с сыном. Раньше Пауль всегда был на ее стороне, поддерживал ее взгляды и как мог подбадривал ее. Однако сегодня он показался ей чужим. Почему он, собственно, так уж вступается за эту кухарку?

– Хорошо, Пауль. – Она постаралась изобразить непринужденную улыбку. – Я послушаюсь тебя.

– Спасибо, мама!

Он вскочил с кресла и стал взволнованно ходить взад-вперед по комнате. Дважды останавливался и поворачивался к ней, порывался что-то сказать, но потом передумал. В конце концов подошел к двери и взялся за ручку.

– Я попробую еще раз поговорить с Китти. Пожелай мне удачи, мама.

– Разумеется…

Она осталась сидеть неподвижно, Пауль тем временем пошел на третий этаж. Неразбериха какая-то! Он ведь не предпримет никаких необдуманных шагов? Ломать дверь, например? И в результате еще и пораниться…

– Госпожа?

По своей привычке тихо в комнату вошла Элеонора Шмальцлер. Кажется, эта женщина обладала шестым чувством, которое ей подсказывало, когда нужно прийти: Алисия действительно хотела ее позвать.

– Хорошо, что вы здесь, фрейлейн Шмальцлер. Прикажите прийти сюда Мари.

– Конечно, госпожа. И я еще кое-что добавила бы.

– Добавили? В каком смысле?

Прозвучало неприятно, и Алисия рассердилась на себя за несдержанность. Экономка лучше держала себя в руках и улыбалась.

– Это всего лишь идея, госпожа. Простое предложение. Видите ли, я долго думала, каким образом мы можем помочь молодой госпоже, не нарушая запрета господина директора. И сегодня ночью меня осенило.

Алисия глубоко вздохнула, с беспокойством прислушиваясь к звукам из коридора. Не стучат ли еще молотки? Не трещит ли дерево под натиском стамески? Но нет, все было тихо.

– Рассказывайте, фрейлейн Шмальцлер, но, пожалуйста, коротко.

21

– Может, она вскрыла себе вены. Люди со слабыми нервами могут сделать с собой такое.

Реакция на черствое Августино замечание была исключительно негативной. Эльза, сидевшая рядом за кухонным столом, ткнула ее в бок, повариха сказала вслух, что Августа бесчувственная дрянь. Роберт сидел над своим кофе, словно комок нервов, и лишь мрачно посмотрел на Августу.

– Я пошутила, – стала оправдываться Августа. – Пошутить, что ли, нельзя?

– Отвратительная шутка, Августа! – сказала Эльза.

Повариха отвернулась к стоящим на плите кастрюлям: через полчаса должен быть готов обед. Свиное филе с запеченными сливами, картофельное пюре, капустный салат. На сладкое – ванильный крем с соусом мокка. Обед был рассчитан на пять персон, однако за столом, скорее всего, будут трое.

– Молодая госпожа не больна, Роберт, – заговорила Йордан. – Не беспокойся.

Йордан всегда относилась к Роберту с симпатией. Августа посмотрела зло и потянулась за рождественским печеньем. Прислуге обычно разрешалось доедать после праздников остатки рождественской выпечки. Эльза с любопытством взглянула на камеристку.

– Не больна? Но госпожа Алисия всем сообщила, что госпоже Катарине нехорошо.

Йордан подняла брови, это придало ее лицу выражение задумчивости. Конечно, ей известно больше, камеристка наиболее приближена к хозяевам.

– В любом случае, ненормально, что она не ест вот уже сколько дней, – подала голос повариха. – Все, что мне заказывали для бедной девочки, осталось нетронутым.

– И если она не больна, то почему не ест? – спросил Роберт у Йордан.

– Во всем виновата Мари, – пожав плечами, ответила Йордан.

Ее слова тоже не нашли поддержки среди прислуги. Мари ушла за дровами и не могла ничего сказать в свою защиту. Но за время службы в доме у нее появились верные союзники.

– Оставьте Мари в покое, – бросила повариха. – Никакой ее вины нет!

Она убрала с плиты жаркое и вместе с соусом выложила его в фарфоровое блюдо, стоявшее рядом с чашкой Марии Йордан.

– Осторожнее, вы мне все платье забрызгаете!

– Так отодвиньтесь. Я тут работаю.

– Что с госпожой? – наседал Роберт на Йордан. – И при чем тут Мари?

– А ты вообще-то уже накрыл в столовой? – вставила Августа, прежде чем Йордан что-то ответила.

– Разумеется, – пробурчал Роберт.

– А теперь будь добр, займись сервировкой, сейчас начнут обедать.

– Я сам знаю, что мне делать! – прикрикнул он на Августу. – Перестань командовать, всезнайка!

Все застыли от ужаса, потому как еще ни разу не слышали крика от всегда уравновешенного Роберта. Именно в этот момент с большой корзиной дров в кухню вошла Мари. Она поставила корзину на пол и, поняв, что что-то не так, замерла в дверях. Августа была бледная, словно полотно, глаза, напротив, угрожающе горели.

– Поосторожнее, Роберт Шерер. Поосторожнее, иначе пожалеешь.

Роберт уставился на нее так, будто вот-вот ударит. Затем резко вскочил со своего стула и побежал к служебной лестнице. В дверях он чуть не столкнулся с фрейлейн Шмальцлер.

– Роберт! Вы опаздываете, в столовой вас уже ждут.

– Прошу прощения. Сию секунду поднимаюсь!

Шмальцлер посторонилась, дав ему пройти, сама же обратилась к происходящему в кухне. Мария Йордан допила свой кофе, подчеркнуто медленно взяла с тарелки пряник, затем встала и пошла в прачечную выводить жирное пятно с кожаной перчатки госпожи.

– Сейчас нужно разобрать елку и вынести ее из красной гостиной во двор, – объявила экономка.

Августа с Эльзой ответили, что еще вчера хотели спросить, сколько еще елка будет там стоять, ведь весь ковер в иголках. Когда обе вышли, взгляд Шмальцлер упал на Мари. Девушка подтащила корзину с дровами к плите и стало аккуратно складывать их в специальную нишу.

– Мари, когда закончишь, вымой руки и поднимись ко мне в комнату.

– Слушаюсь, фрейлейн Шмальцлер.

Экономка удовлетворенно кивнула, сделала Брунненмайер комплимент по поводу изумительных ароматов. И ушла.

Мари молча складывала дрова. Брунненмайер носила блюда и тарелки к лифту и, дергая за колокольчик, давала знак Роберту. Мари, не отрываясь от работы, слушала легкое скольжение и постукивание лифта.

– Придираются они, девочка, – вздохнула повариха. – Не твоя вина, что молодая госпожа к тебе прикипела. А Йордан… она знает больше, чем говорит. И никогда не любила тебя, никогда. Ревнует потому что, вот и все дела.

Мари почти не слушала. В последние дни она мало спала, но усталости не чувствовала, скорее, какое-то странное ощущение – она будто парила над землей. Она пока не решилась на последний шаг – тот самый, который был необходим, чтобы не потерять самое себя. Она влюбилась. Такой несчастной любовью, на какую только способна молоденькая девушка. Кухарка влюбилась в своего господина. Ничего, кроме несчастья, это не сулило. Ни для молодого господина, ни для нее самой.

Ко всему добавилась эта горькая история ее матери, в которой директор Мельцер сыграл определенную роль. Конечно, он был вправе потребовать назад свои деньги, с этим никто не спорил. Но он поступил жестоко, забрав все, в том числе самое необходимое. Согрешил, как сказала старая Дойбель. Лучше было покинуть виллу. Возможно, тот факт, что Шмальцлер вызвала ее к себе, был знаком судьбы.

Она вымыла руки, как просила ее экономка, и сняла грязный фартук. Стоя перед дверью кабинета, она раздумывала о том, придется ли ей при увольнении оставить пальто и добротные сапоги. Платья и фартуки она обязана вернуть, но пальто и сапоги были, в конце концов, получены в дар.

Фрейлейн Шмальцлер сидела за письменным столом, разложив перед собой бумаги. Когда Мари вошла, экономка подняла на нее глаза и сунула перо в чернильницу.

– Мари. Ну наконец-то. Входи и закрой за собой дверь. Садись и слушай меня внимательно, поскольку я должна сообщить тебе кое-что, что тебя удивит.

Мари вопреки требованию сесть осталась стоять. Сейчас ей понадобится все мужество, иначе ничего не получится.

– Мне тоже нужно вам кое-что сообщить, фрейлейн Шмальцлер. Я не хотела бы с этим…

Экономка нетерпеливо отмахнулась. Дело было слишком срочным, чтобы выслушивать сейчас жалобы кухарки.

– Мы все уладим, Мари. А сейчас послушай меня.

– Нет, я хочу…

– Тихо! Госпожа Мельцер намерена изменить твой статус. Это будет другая – лучшая – позиция. Должна заметить, еще никому на моем веку не везло столь чудесным образом.

Мари на всякий случай решила сразу же отклонить это грандиозное предложение. Она хотела уйти, хотела перестать копаться в прошлом, не желала больше ничего знать о трагической судьбе ее матери. А прежде всего ей хотелось убежать от собственной тоски.

– Одним словом, госпожа Мельцер предлагает тебе позицию камеристки. Конечно, речь идет о незнакомой тебе работе, но поскольку ты показала себя как смышленая помощница, думаю, тебе не составит труда справиться и с новыми обязанностями.

Да, это было неожиданно. Мари еще могла представить себя в роли горничной, но чтобы сразу в камеристки… Коварное искушение. Ведь в конце концов молодой господин скоро опять уедет в Мюнхен учиться. Она увидит его лишь на каникулах. Но тут же одернула себя. Почему ей предложили это место? Почему именно ей?

Объяснение далось фрейлейн Шмальцлер довольно непросто, но в конце концов она подошла к сути:

– Ты будешь при фрейлейн Катарине. И я не хочу скрывать, тем самым ты сделаешь госпоже Мельцер большое одолжение. Прежде всего сейчас, когда фрейлейн Катарина заперлась у себя в комнате и никого не впускает.

– Почему она это делает?! – вырвалось у Мари, ей не очень-то интересны были подробности, которые сообщала Шмальцлер.

Домоправительница сделал глубокий вдох и смерила Мари долгим взглядом.

– Я отвечу тебе, Мари, но прошу хранить наш разговор в тайне, понятно? В сочельник господин Мельцер запретил своей дочери звать тебя к себе. По его мнению, кухарке нечего делать в комнате госпожи.

– Я… понимаю, – тихо ответила Мари.

Вслед за этим она чуть не рассмеялась. Фрейлейн закрылась в комнате в знак протеста, а госпожа Мельцер отыскала хитрую лазейку. Кухарке нечего делать в комнате госпожи. Но камеристке там работа найдется.

Мари помедлила. Собственно, настал момент для решительного шага, но вот решительность-то как раз и улетучилась. Могла ли она оставить фрейлейн? Именно в тот момент, когда та столь отважно борется за их дружбу? С риском для здоровья. Мужественное поведение, даже героическое. И Мари решила помочь молодой госпоже в ее борьбе. В конце концов, уволиться она всегда может. Весной или летом. Но не в январе, когда на дворе стоит холод собачий.

Спустя несколько минут она очутилась на третьем этаже, перед дверью барышни. Рядом, бледная из-за тревоги о своей дочери, стояла госпожа Мельцер. Ее сын побежал к садовнику за инструментом.

– Я не хочу, чтобы мой сын взламывал дверь. Прошу тебя, поговори с ней. Надеюсь, тебе она ответит.

Мари была тронута, еще ни разу она не видела госпожу в таком отчаянии. Она кивнула и подошла вплотную к двери.

– Фрейлейн Катарина? Это я, Мари. С сегодняшнего дня я ваша горничная.

Послышались торопливые шаги, звук опрокинутой табуретки, и в скважине повернулся ключ. В проеме двери показалась фрейлейн в белой ночной рубашке, волосы свисали у нее по плечам.

– Мари! Моя Мари! Входи, мне так много нужно тебе рассказать. Камеристка? Вот так идея! Замечательно. Пойдем, пойдем, что ты там стоишь? Мамочка, прикажи принести мне чего-нибудь сытного, хорошо? Я четыре дня сидела на рождественском печенье.

Фрейлейн была слегка взвинчена, хотя четырехдневная рождественская диета не очень сказалась на ее фигуре. Китти болтала больше обычного, бросилась на шею матери, а потом затащила Мари к себе в комнату. И уже там вывалила на новую камеристку все свои задушевные тайны.

– Ты единственная, с кем я могу говорить о нем. Он – как прекрасный сон, далекий принц, который улыбается мне и снова исчезает. Ах, Мари, если бы ты знала, как я страдаю и в то же время как я несказанно счастлива…

22

– Адель божественна, друзья. Голос… фигура… Нет, правда, матушка-природа была к ней щедра!

Пауля позабавила эта страстность в голосе друга. Они стояли в ложе и аплодировали артистам. Сегодня давали «Летучую мышь» Иоганна Штрауса, одна из арий в ней посвящалась шампанскому – весьма удачный выбор для новогодней ночи.

– Отойдите все, мне надо размахнуться. Вот черт!

Студент медицинского факультета Юлиус Каммер хотел бросить букет исполнительнице партии Адели, однако цветы, не долетев, упали в оркестровую яму, развеселив и музыкантов, и всю ложу. И только Юлиус расстроился. Ведь розы должны были выстлать путь к сердцу и к грим-уборной прекрасной Адели.

– Всегда так бывает, когда экономишь на посыльном!

– Смотри-ка, симпатичный паренек с тубой бросил на тебя тоскливый взгляд! И розочку твою из инструмента достал.

Друзья сыпали шуточками, и Юлиусу пришлось держать хорошую мину при плохой игре. Адель всю завалили цветами, шансов у него и так не было.

– До нового года остается полчаса, пойдемте вниз? – предложил Альфонс. – Первый бокал для всех за мой счет!

– Погоди-погоди, мне кажется, сегодня все бокалы за твой счет, а?

Подтрунивать над доверчивым Альфонсом Паулю доставляло некоторое удовольствие. Но лишь некоторое: тот не мог ответить на его колкости, пока вздыхал по Катарине. Да и требуемую сумму за седло он отдал без разговоров.

На сцене опустили занавес, кулисы быстро сдвинули в стороны, чтобы расставлять столы с выпивкой и закусками. Для исполнителей работа на сегодня закончилась, музыкантам же предстояло репетировать попурри из оперетт и играть во время танцев. Куртеатр[7] Гёггинген славился своими блестящими постановками и празднествами. Чугунное здание, первоначально курзал, использовали сегодня для театральных постановок и концертов, оно особенно нравилось горожанам и молодежи. Для респектабельной публики вроде четы Мельцеров этот помещение с высокими разноцветными витражами казалось недостаточно солидным. Госпожа Мельцер, побывав здесь, заметила, что в нем чувствуешь себя, как в цирке. Да и публика под стать…

Только хотели спускаться в партер, как служитель театра открыл дверь ложи.

– Можно? – ухмыляясь, спросил Клаус фон Хагеман. – Мы тут решили завалиться к вам. Но не волнуйтесь, друзья, сейчас будет шампанское!

Клаус явился в сопровождении своего хорошего друга Эрнста фон Клипштайна из Берлина – молодцеватого человека с усами и голубыми глазами. Типичный пруссак. С ними были две величественные блондинки, одна в сверкающем зеленом, вторая в небесно-голубом платье. Последнюю Хагеман представил как хористку.

Кельнер услужливо принес поднос с шампанским. В соседних ложах тоже угощались шампанским, было много знакомых лиц, и бокалы поднимались в знак приветствия. Зрителям партера пришлось ждать, пока уберут сцену и накроют столы.

– За все, что мы любим!

– За очаровательных артисток. Особенно за присутствующих!

– За кайзера и Отечество!

Этот тост, разумеется, поднял лейтенант фон Клипштайн. Пруссак! Один из тех, кому не терпелось вступить в войну за кайзера и отечество. Неважно с кем, главное, – воевать и отличиться.

Пауль почувствовал на себе взгляд хористки, он осушил бокал и спросил у нее, какую партию она исполняла. Ах, всего лишь в составе хора. В сцене с принцем Орловским, на рампе, перед большой арией Адель. Разве он ее не заметил? Пауль с трудом вспомнил и беседу продолжать не стал, хористка тем временем стала болтать о дирижере и репетициях, о злобных солистках и коллегах, которые поют уже лет тридцать и все никак не уйдут. Он обрадовался, когда в разговор вмешался Юлиус и отвлек на себя болтливую девушку.

– Осталось десять минут. – Клипштайн вынул карманные часы. – А ваши что показывают?

– Мои в ремонте, – буркнул Пауль.

Фон Клипштайн рассмеялся, заметив, что встречать Новый год без часов – не такая уж трагедия. Сегодняшнюю полночь в Аугсбурге не пропустишь.

– Это будет грандиозный год, – с воодушевлением продолжал лейтенант. – Он принесет победу нашему отечеству. А также мне и моей семье. В мае я женюсь.

– Поздравляю.

Какой целеустремленный тип! Вряд ли старше Пауля и невесту выбрал себе с прицелом на будущее. Адель Дойлитц, дочка промышленника из Берлина. Пауль вспомнил, что однажды уже слышал это имя в связи с машиностроительным производством. В Аугсбурге фон Клипштайн гостил у Хагеманов, у них были совместные деловые интересы.

– Возможно, вы мне не поверите. – Лейтенант Пауль сделал шаг в сторону, чтобы перекрыть шум в зале. Внизу штурмовали сцену, где наконец накрыли столы.

– Вы, возможно, не поверите, – повторил фон Клипштайн, – но это брак по любви.

– О, в самом деле? Ну, тогда тем более поздравляю.

Ну и ну. Паулю его визави разом показался вовсе не таким уж холодным чопорным пруссаком. Юноша был влюблен, глаза так и светились. Он берет в жены девушку своей мечты. Счастливчик.

– Эй, Пауль! Сейчас начнется. Давай откроем окна, чтобы фейерверк было видно! – прогорланил Юлиус.

Он потряс засов на высоком окне, но, к недовольству Альфонса и самого Юлиуса выяснилось, что открыть окно невозможно. Пауль заметил, что эти двое изрядно навеселе, поскольку угощались вином уже в антракте. Он знал, что Юлиус склонен к выпивке, однако тот факт, что солидный Альфонс сегодня выпил лишнего, вероятно, объяснялся отсутствием Китти. Тот надеялся, что она появится в сопровождении брата, но девушка проводила вечер с родителями и сестрой в доме бургомистра, где, скорее всего, умирала от скуки.

Мимо них промчался служитель театра, он попросил не ломать окно. Добавил, что на первом этаже сейчас откроют стеклянные двери, и если молодые люди желают любоваться фейерверком, то им ничто не мешает. Но здесь, наверху, к сожалению…

В этот момент оркестр заиграл туш, и служителю пришлось замолчать. Господин во фраке, которого Пауль видел впервые, заговорщически поднял руки, и шум в зале улегся.

– Десять… девять… восемь… семь…

Публика тоже считала, спешно разливали шампанское. Пауль вдруг почувствовал, что хористка прижалась к нему.

– … четыре… три… два… тысяча девятьсот четырнадцать!

Зал взорвался, и музыка потонула во всеобщем гвалте.

– Да здравствует Новый год! За хороший, чудесный, грандиозный год!

Хористка обняла Пауля за шею и не стесняясь расцеловала его в обе щеки, ему волей-неволей пришлось ответить. После этого она всем по очереди стала бросаться на шею, пить на брудершафт, без конца хихикая. Пауль поспешил в гардеробную, попросил пальто, шляпу и перчатки и сбежал в партер. Там и в самом деле были открыты двери, часть публики высыпала наружу смотреть новогодний фейерверк. Перед куртеатром тоже запускали ракеты, они со свистом взмывали в зимнее небо, взрывались, превращаясь в желтые и красные звезды. Застыв на несколько мгновений горящими сказочными цветами на темном фоне, они растворялись.

– Как красиво! – крикнул Хагеман, который вышел вслед за Паулем. – Когда эти штуки взрываются, контуры домов становятся такими резкими. Огни застывают там вверху, словно гигантские рождественские ели. Черт, мне кажется, нам и впрямь предстоит великий год.

Рядом просвистела шальная петарда, послышались испуганные крики, потом раздался смех.

– Твоя сестра говорила обо мне? – поинтересовался лейтенант у Пауля.

– Которая?

– Младшая. Катарина.

Пауль замерз, несмотря на теплое пальто. Нельзя было просто стоять на месте. А теперь еще эти вопросы о Китти. Пауль понятия не имел, что она думает о Клаусе фон Хагемане, да и не хотел.

– Не могу припомнить… Она сейчас очень много рисует… можно сказать, как одержимая.

По крайней мере, он не соврал. Китти теперь все время проводила со своей новой камеристкой и усердно рисовала. Кто бы мог подумать, что Мари станет камеристкой?

– У нее ко мне, очевидно, сильная неприязнь, – продолжал лейтенант. – Я был весьма удивлен, поскольку еще недавно она вела себя совсем иначе. Возможно, увлечение живописью стало причиной столь внезапной смены настроения?

Пауль пожал плечами. По всей видимости, его сестра опять что-то выкинула. Бедняга лейтенант, он-то уже было подумал, что близок к цели.

– Так она вообще влюблена?

Пауля рассмешил этот вопрос: буквально утром всех бальных кавалеров Китти с издевкой назвала усатыми пингвинами. Увидев, что лейтенанту его смех пришелся не по душе, Пауль быстро совладал с эмоциями.

– Да, конечно, – сказал он с ухмылкой. – Каждую неделю в нового. На этой неделе, как я понял, пришел черед какого-то Рафаэля. На прошлой – Микеланджело…

Фон Хагеман сосредоточенно проследил взглядом за зеленой ракетой – как она разорвалась и распростерлась в небе подобно сверкающему пауку. Затем пнул подвернувшийся камешек на усыпанную хвоей клумбу и, не прощаясь, зашагал ко входу в театр. Раздались первые такты мелодий из оперетты, оркестр заиграл объявленное попурри. Однако судя по общему шуму и звону бокалов, музыку вряд ли кто-то слушал. Обернувшись, Пауль увидел парочку, молодые люди стояли обнявшись и упоенно целовались.

– А, вот ты где, Пауль. Пойдем к нам в ложу.

Юлиус слегка шатался. Но это ни о чем не говорило: Юлиус мог пить литрами, особо не пьянея.

– Мы пригласили двух дам из балета, ты будешь приятно удивлен! – с наслаждением добавил он. – И потом, блондинка из хора уже дважды о тебе спрашивала.

– У меня встреча, – соврал Пауль, – подойду чуть позже.

– Ишь ты, – не без зависти сказал Юлиус. – Ну, тогда удачи.

– Тебе тоже, дружище.

Пробираясь по территории куртеатра к извозчикам и такси, Пауль почувствовал свободу. Он чуть помедлил, затем взял извозчика и, назвав адрес, сел в коляску. До виллы было недалеко, можно бы и пешком пройтись. Всего-то полчаса быстрым шагом. Местность между Аугсбургом и Гёггингеном он знал довольно хорошо. Подростком вместе с друзьями они исходили тут всю округу, летом купались в местных речушках, рыбачили, зимой любили кататься на коньках. Эти удовольствия были запрещены, но какой мальчишка не нарушал запретов?

Минут через пять после того, как отъехали, Пауль понял, что не надо было брать извозчика. Он был стар, коляска скрипела и грохотала по брусчатке, обивка на сиденьях была потрепанной, а запах – невыносимым. Пауль открыл окно и глубоко вдохнул ночной воздух, отдающий серой и гарью. Еще взлетали отдельные ракеты, рассыпавшие великолепные цветные брызги в безбрежном темном небе.

Чем дальше ехала по тряской дороге коляска, тем мрачнее становилось у Пауля на душе. Через пару дней ему предстояло вернуться в Мюнхен, в свою каморку, и засесть за учебу, но не было ни малейшего желания. К счастью, он мог теперь оплатить последствия собственной глупости и вернуть часы. Пауль стыдился своей легковерности, он вспомнил, как однажды на фабрике отец назвал его дураком. И как было обидно, когда тот распекал его на глазах у рабочих, на лицах которых читалось злорадство. В нем вновь поднялась знакомая волна негодования, он приосанился на неудобной скамейке и пошире распахнул окно.

Конечно, отец был прав, Пауль неправильно тогда сделал расчеты, не учел разные факторы. Хуже всего было разочарование, так явно прозвучавшее в отцовской отповеди. И почему он решил, что справится с задачей за пять минут? Он сильно переоценивал себя и поплатился за это. Счет ему выставили беспощадный. Более чем беспощадный.

Пауль напрасно пытался отделаться от невеселых дум. Отец был человек непростой, Пауль знал это, сколько жил. Но он любил отца. Теперь, когда на фабрике возникли проблемы и тот возвращался домой поздно, Пауль страдал от собственной бесполезности. Два станка вышли из строя, еще один сбоил, ремонт не помогал. Одновременно поджимали сроки договоров, фабрика запаздывала, клиенты были недовольны. Пауль не говорил об этом с отцом, тот по возвращении домой был молчалив, машинально проглатывал свой ужин и шел спать. Пауль об всем узнал от мастера Хунцингера, они как-то разговорились у ворот фабрики.

– Раньше такого не было! – горячился Хунцингер. – Тогда станками занимался господин Буркард, и если машина не хотела заводиться, он тут же все исправлял.

– Господин Буркард?

– Ну конечно. Почти все машины он сконструировал. Он хороший был мужик, понимал в механике. Собирал и швейные машины, и велосипеды.

Пауль задумался, где же он слышал это имя, и тут вспомнил, что речь, наверное, о бывшем совладельце фабрики Якобе Буркарде, он умер много лет назад. Да что там, дружище Хунцингер тоже был немолод.

Увидев в конце аллеи виллу, Пауль ощутил странное облегчение, в нем шевельнулось какое-то неясное предвкушение. Вход в дом освещали огни, хотя на первом этаже в окнах служебных помещений и так горел свет. На втором этаже все было темно, на третьем – одиноко светилось одно-единственное окошко. Пауль напряг глаза – должно быть, это комната Китти. Сердце заколотилось, захотелось даже насвистеть песенку.

Извозчик остановился перед лестницей портика, Пауль выпрыгнул из коляски и дал щедрых чаевых. Пусть и старик, и кляча порадуются. Было видно, что и тому, и другому недолго осталось заниматься извозом. Возраст брал свое, очевидно, оба знавали лучшие времена.

С перчатками и шляпой в руках Пауль поднялся на крыльцо, звонить в дверь он не стал, зашел в дом самостоятельно. Почему бы не попробовать? Он ничего у нее не потребует. Всего-то подойти чуть ближе, мило побеседовать, почувствовать на себе ее взгляд, окунуться в эту темную бархатную бездну. Лишь ненадолго…

В холле царил полумрак, только возле лестницы горела газовая лампа, с помощью нее персоналу было проще отыскать электрический выключатель. Кажется, никто не заметил возвращения Пауля, прислуга, верно, собралась в кухне праздновать Новый год. Он вдруг подумал, что некоторые слуги сегодня получили отгул и оправились к своим семьям и друзьям. Но кто? И не вернутся ли они вскоре? Вновь ему вспомнилась грязная пивная в Нижнем городе, тот тип, поваливший Мари на землю… Ведь Мари не ушла туда снова? Нет, она ему обещала. Но кто сказал, что обещание не будет нарушено?

– Никогда! Хоть на голову становись. Я ни за что этого не сделаю!

Пауль подходил к лестнице, когда из коридора, ведущего в кухню, донеслись гневные интонации. Голос принадлежал Роберту. Пауль помедлил, однако нашел неуместным подслушивать разговоры слуг и пошел вверх. Ковер приглушал звук его шагов.

– То есть ты лучше сядешь в тюрьму? Будешь побираться, потому что никто не возьмет тебя на работу, с такими-то рекомендациями…

А это говорила Августа. Какой бы злобной она ни была, для Пауля у нее всегда была наготове наивно-покорная улыбка.

– Давай завязывай. Никто ничего не докажет. Тем более ты.

Теперь Пауль остановился и навострил уши. Кажется, тут какая-то грязная история. И надо же – в ней замешан Роберт, от которого Пауль никак не ожидал.

– Могу поклясться перед судом, – вполголоса ответила Августа. – Ты припрятал письмо фрейлейн, а взамен положил в почту другое. Которое достал из пиджака.

– Не смеши, Августа. Зачем мне это делать? Какое мне дело до писем молодой госпожи?

Пауль услышал, как Августа отрывисто рассмеялась. Было похоже на кашель.

– Зачем? Понятно зачем. Потому что ты не хотел, чтобы она писала лейтенанту фон Хагеману любовные письма. Ты в своей слепой ревности подменил настоящее письмо своим. Может, даже почерк скопировал и подпись подделал. Ты знаешь, что за такое, если все вскроется, тебе грозит каторга?

– Ни одного слова правды! Ты сама ослеплена ревностью и выдумываешь ложь. Кто поверит в этот бред? Никто. На тебя же и свалят, Августа.

– Если женишься на мне, Роберт, тогда я тебя не выдам, – изменившимся голосом запричитала Августа. – Я вижу, что ты сгораешь от своей злосчастной любви, поэтому и предлагаю тебе. Ты всерьез думаешь…

– Тссс! – прошипел он. – Тихо. Кто-то пришел.

– Да кто пришел, света же нет!

Паулю стало неловко, когда Роберт вышел из коридора в холл. Прятаться от лакея было смешно, однако если бы Роберт понял, что Пауль подслушивал разговор, стало бы совсем уж неприятно. Он медленно опустился на табуретку и погрузился в тень балюстрады, пережидая, пока Роберт уйдет.

Затем Пауль осторожно стал подниматься и обдумывал услышанное. Он не совсем понял, но все выглядело так, будто бедняга Хагеман получил подложное письмо. Надо будет при случае спросить Китти, но зная свою младшую сестру, он с трудом мог себе представить, что она пишет любовные письма. История, в сущности, пустяковая, однако плохо, что Роберт совершил подлог. У них сложилось неверное мнение об этом парне. Надо будет обсудить с мамой. Потом. Сейчас у него другие планы.

Пауль зашел в красную гостиную, включил люстру и нажал на звонок для вызова прислуги. Не прошло и минуты, как появился Роберт.

– Господин… Мы не слышали, как вы вернулись… Поздравляю с Новым годом.

Лакей заметно нервничал, и Пауль изобразил веселье, чтобы тот успокоился:

– И тебя с Новым годом, Роберт. Пусть исполнятся все наши желания и надежды.

Роберт с улыбкой поклонился и промолчал. Думал ли он о том, что молодой господин слышал разговор, который не предназначался для его ушей?

– Остальные еще не вернулись или уже спят?

– Ваши родители, обе сестры еще в гостях. Но мы полагаем, что скоро вернутся.

– Я тоже так думаю, – кивнул Пауль. – Принесите сюда шампанского и бокалы, чтобы мы быстренько могли выпить за Новый год.

– Слушаюсь, господин.

На этот раз казалось прошла вечность, пока Роберт вернулся в красную гостиную. Он принес шампанское как положено, в серебряном ведерке со льдом.

– Поставьте, я сам разолью. Спасибо.

Пауль подождал, пока Роберт покинет гостиную, затем открыл одну из бутылок и наполнил два бокала. Шампанское еще не охладилось и сильно пенилось, пришлось несколько раз доливать. Он с тревогой подбежал к окну: не въезжал ли в ворота виллы автомобиль? Нет, к счастью, ему показалось.

С бокалами в руках он прошел по коридору, быстро и не пролив не единой капли поднялся на третий этаж и поставил свою ношу на комод.

Сердце Пауля забилось сильнее, но не от ходьбы по лестнице. Он постучал.

Ни звука. Пауль с ужасом подумал, что Китти, уходя из комнаты, просто не выключила электричество. Он постучал посильнее. Ничего. Ему стало любопытно. Он решительно надавил на ручку и открыл дверь.

Она была там! Стояла с блокнотом перед мольбертом, на котором была раскрыта книга. Оказалось, что она срисовывает репродукцию знаменитого Давида Микеланджело.

– Господин… извините, я… я была так увлечена… Очаровательные темные глаза смотрели на него с ужасом, так смотрит загнанная в ловушку серна.

– Не бойся, Мари. Это я должен извиняться, что ворвался в чужую комнату.

Без сомнения, она его слышала, но посчитала, что если не ответить, он уйдет. Пауль прошел в комнату, попытался посмотреть на рисунок Мари, но она, покраснев, спрятала его за спину и поспешно захлопнула книгу. Потому что намеревалась рисовать обнаженного юношу? Паулю понравилась ее стыдливость. Нет, все же там, в Нижнем городе, она сказала ему правду.

– Но художник не прячет свои работы. Искусство предназначено для всех. Даже для меня.

– Я не художница, господин. Я только потому рисую, что госпожа поручила мне. Она дает мне уроки, я должна выполнять задания.

Новая ипостась Китти – строгая наставница по рисованию. Она не уставала удивлять.

– Ну раз уж мы тут стоим, – непринужденно произнес Пауль, – может, выпьем за Новый год?

Как по волшебству, появились два бокала, один он протянул Мари. Она отшатнулась.

– Благодарю вас, господин. Но, пожалуйста, я бы не хотела пить алкоголь.

«Жеманничает, – подумал Пауль. – Но ничего. Господи, как же она хороша в новой одежде. Интересно, она зашнуровывает корсет? Наверняка».

– Ты не откажешься выпить всего глоток за удачный Новый год. Давай, будь хорошей девочкой и возьми бокал. Вот так…

Она так грациозно держала бокал за тонкую ножку, словно тот был создан, чтобы подчеркнуть красоту ее руки. Мари даже удалось улыбнуться. Она посмотрела на Пауля, проницательный взгляд ее темных глаз лишил его на какое-то мгновение речи. «Мари, – нашептывал ему мозг, – Мари, Мари»…

– Тогда давайте выпьем за вас, господин, – твердо проговорила Мари. – И за вашу семью. Для всех вас этот год должен стать мирным и счастливым.

– И за тебя, Мари. За долгое счастливое время, что мы проведем вместе на вилле.

Бокалы, соприкоснувшись, издали тонкий приятный звон. Пауля позабавило, что Мари, видимо, никогда в жизни не пила шампанского. Она сморщила нос и больше не притронулась.

– Расскажи мне про ваши занятия, – попросил он. – Мне было бы интересно посмотреть, что ты нарисовала.

– С удовольствием, господин. Но не сейчас. Я отвечу на все вопросы, когда госпожа вернется.

– Она вот-вот должна приехать. Подождем ее здесь и поболтаем немножко…

– Это невозможно, господин.

Пауль одним махом допил свое шампанское и преградил ей дорогу в коридор. Мари в нерешительности остановилась вплотную к нему. Она надеялась, что Пауль посторонится. Но он не двигался. Ему захотелось быть дерзким, кровь стучала в висках, ведь последние дни и ночи он только и думал о ней. Мари, Мари, Мари…

Он обхватил ее и почувствовал дрожь, его охватило желание поцеловать ее. Какой блестящей была ее кожа, как пылали губы…

– Нет! – произнесла она тоном, не терпящим возражений. – Я не хочу, чтобы вы это делали. – Она окаменела в его руках, превратилась в твердую и холодную мраморную статую, которую только что рисовала. Пауль отпустил ее, отпрянул и испугался ее горящих гневом глаз. – Я не хочу, потому что ни к чему хорошему это не приведет, господин. Доброй ночи!

Теперь ему пришлось дать ей выйти. Он еще какое-то время стоял неподвижно и слушал, как за Мари затворилась дверь на служебную лестницу. Пауль повернулся и посмотрел ей вслед в темный коридор.

Она действительно отказала.

III

Зима 1914

23

– Мне кажется, Китти, это неудачная идея.

Алисия прокашлялась, чтобы окончательно прочистить горло, и отхлебнула горячего кофе. Она проснулась почти без голоса, горло саднило, побаливала голова. Позавчера на балконе, несмотря на толстую шубу, она продрогла. Она готова была даже окоченеть, но не сдвинулась бы с места до того, как Иоганн закончит новогоднюю речь. Роберт с Густавом разливали шнапс, рабочим были предложены бутерброды и дымящийся какао. С каким теплом все эти люди приветствовали «своего» директора, как превозносили чету Мельцеров и пили с ними за Новый год! Алисия в очередной раз увидела, насколько преданны фабрике и семье были служащие. За некоторыми исключениями, конечно. Но такое есть всегда.

– Почему, мама? – спросила Китти с присущей ей настойчивостью. – Роберту всего-то нужно будет нас высадить, обратно мы возьмем такси.

Естественно, со своей идеей она подошла к матери только сейчас, когда отец закончил завтракать. Иоганн попросту запретил бы ей. Нет, и баста.

– Ты хочешь поехать с Мари в музей? – подала голос Элизабет.

– В художественное собрание церкви Святой Катарины. Что в этом такого? Мари одаренная художница, и я ее обучаю. Она должна познакомиться с разными стилями.

– Наша кухарка должна познакомиться с разными стилями! – воскликнула Элизабет и звонко рассмеялась. – Иногда я спрашиваю себя, что происходит в твоей голове, Китти. Не завелись ли в ней тараканы?

– Мари не кухарка, а горничная, – стала защищаться Китти. – И кроме того, поскольку Элизабет вечно разъезжает по своим подружкам – то к Доротее, то к Серафине, у нее нет никакого права…

– Нельзя ли обсудить спокойно? – перебила ее Алисия. – Хотя бы потому, что у меня нет голоса.

Обе дочери сейчас же озаботились состоянием здоровья матери. Элизабет предложила ей горячий лимонный сок, Китти вспомнила о теплом компрессе на горло и чае с шалфеем, как в детстве.

– Роберт! И где он застрял?

– Посмотрим, Лиза, – успокоила ее мать. – Я потом немного прилягу и выпью чаю с бузиной.

Роберт бесшумно открыл дверь. Они принес поднос со свежезаваренным чаем и маленьким сливочником.

– Скажите на кухне, чтобы подогрели лимонный сок и добавили в него меду, – распорядилась Элизабет.

– Будет сделано, фрейлейн. Хотя не уверен, что у нас есть лимоны. Даже для чая не нашлось.

Потом он проделал кунштюк, за которым Китти каждый раз наблюдала с большим интересом. Одной рукой он снял с горелки пустой чайник, держа другой рукой поднос с полным чайником. Теперь он расположил пустой чайник рядом с полным таким образом, чтобы было равновесие, и наконец, снова водрузил полный чайник на горелку. У обычного человека, по представлению Китти, поднос непременно бы перевернулся. Но Роберт проделывал этот трюк играючи, мог бы, наверное, и с закрытыми глазами.

– Ах да, Роберт, – сказала Китти. – Можно ли будет поехать в город на машине? Я имею в виду после ночного снегопада?

Элизабет метнула гневный взгляд в сторону матери, но Алисия позволила Китти говорить. Только бы не ссориться в присутствии прислуги.

– Ну, разумеется, барышня, – поспешно ответил Роберт, и поднос с пустым чайником качнулся в его руках. – Мы с Густавом рано утром уже убрали снег, а на дорогах давно уже образовались колеи. Куда прикажете вас отвезти?

– Спасибо, Роберт, – мгновенно вмешалась в их разговор Алисия. – Мы сообщим вам позже.

– Слушаю, госпожа.

Роберт скрыл свое разочарование за каменным выражением лица, попутно приняв заказ на чай с бузиной, поставил на поднос приборы, которыми пользовался за завтраком директор, и вышел из столовой.

– Но мама, это же очень удобно! – радостно воскликнула Китти. – Роберт может отвезти нас к церкви Святой Катарины и на обратном пути заехать за лимонами в магазин колониальных товаров. Убьем сразу двух зайцев. Кстати, ты права, Лиза. Лимонный сок – лучшее средство при простуде.

Элизабет закатила глаза, и Алисия, вздохнув, сдалась. Сегодня она была слишком слаба, чтобы противостоять Китти. К тому же она не забыла их последнюю ссору, после которой Китти заперлась в комнате.

– Бог с тобой, но я хочу, чтобы ты обращалась с Мари как с прислугой в случае, если вы встретите знакомых. Я говорю так не зря, Китти. Твое общение с Мари часто кажется окружающим слишком уж неформальным.

Китти радовалась предстоящей поездке и не хотела лишний раз конфликтовать. Конечно, она не будет обращаться с Мари, как с подружкой. По крайней мере на людях. Это и для Мари было бы нехорошо, она отлично знает свое место. И да, теперь она бы чего-нибудь съела, поскольку мама все время боится, что она умрет от истощения.

Элизабет налила себе чаю и с завистью смотрела, как ее сестра уплетала аппетитную булочку с маслом и вареной ветчиной. Как вообще возможно, что эта девочка может есть что пожелает и не набирает ни одного лишнего грамма? У нее самой от одного только взгляда на булочку с маслом талия увеличивалась на сантиметр.

– Я пойду, пожалуй, к себе. – Алисия снова закашлялась. – Кому-то нужна газета? Нет? Тогда я возьму ее.

Алисия ушла в свою комнату, чтобы пить горячий бузинный чай от подступающей простуды, Китти тем временем радостно подбежала к окну, чтобы убедиться, что по аллеям можно проехать на машине. Снег действительно сгребли к высоким воротам парка, и Густав сметал оставшееся с парковой дорожки. Он работал лопатой размеренными сильными движениями и, казалось, не уставал. Какой мускулистый парень! Изо рта у него валил пар. В столовую вошел Роберт, со стола он всегда убирал настолько бесшумно, что лишь изредка раздавался тихий стук или звон.

– Роберт, в одиннадцать я вместе с Мари хотела быть возле церкви Святой Катарины.

– Тогда нам нужно выезжать около половины одиннадцатого, барышня.

Она легкой походкой вышла в коридор и, поднимаясь к себе, заметила, как непривычно сильно колотится сердце. Неудивительно: она слишком уж спешила. Да и чаю выпила больше, чем нужно. Лучше пить кофе, от чая ей становилось неспокойно. Господи, как же она нервничала!

К удивлению Катарины, из ее комнаты доносились голоса. Один принадлежал Мари. Другой – Шмальцлер. Что ей там было нужно? Ко всему, еще и ругань Йордан. Невероятно! Никто не заметил, как она вошла, все трое находились, по всей видимости, в гардеробной. Китти бросила взгляд на маленькие часы на комоде – до половины одиннадцатого оставалось еще добрых два часа. Катарина немного подумала, вмешаться ли ей в перебранку в гардеробной, однако решила послушать.

– Гардеробная фрейлейн Катарины – моя епархия! – горячилась Йордан. – Так было всегда, с тех пор, как я работаю в доме.

– А теперь будет иначе, и вам придется подчиниться, Йордан! – твердо возразила Шмальцлер. – Впредь вы будете обслуживать госпожу и фрейлейн Элизабет, Мари – фрейлейн Катарину.

– Она все вещи испортит! – запальчиво выкрикнула Йордан. – Она понятия не имеет, как нужно обращаться с шелковым платьем. С бальным платьем. С дневными туалетами. А прежде всего – с бельем. Гладить-то она хоть умеет?

– Я вам несколько раз повторила, что барышня сама выбрала Мари! – В голосе экономки теперь были слышны нотки раздражения. – Вам не нужно беспокоиться на этот счет.

Китти села в голубое кресло. Весьма содержательная беседа. Она не любила Марию Йордан, эту змею, распространявшую сплетни.

– Я не одинока в своем мнении. – Йордан не собиралась уступать. – Вся прислуга восприняла ее повышение как пощечину. Добросовестно трудишься, усердно делаешь свою работу долгие годы, учишься с нуля и только потом поднимаешься на более высокую ступеньку. Но такие, как Мари – счастливчики, получают все за несколько недель. Я-то молчу. Я не завистливая. Только не я. Мне это ни к чему.

– Я тоже так думаю, фрейлейн Йордан. А теперь, пожалуйста, не могли бы вы оставить нас одних, нам нужно работать.

– Разумеется, я ухожу! Но скажу вам еще раз, фрейлейн Шмальцлер. Я не из тех дурочек, кто придет на помощь, когда новая камеристка однажды не справится со своими обязанностями!

– Я неплохо шью, фрейлейн Йордан.

Это Мари подала голос. Господи, сколько бедняге пришлось выслушать! Китти была вне себя. Если бы мама не была так привязана к Йордан, она лично выставила бы эту склочницу на улицу. По крайней мере Йордан не на шутку испугалась, когда вышла из гардеробной и увидела Китти.

– К… к вашим услугам, фрейлейн, – заикаясь, произнесла камеристка, красная от замешательства. – Я хотела… хотела только посмотреть, все ли в порядке с вашими платьями, и дать Мари пару полезных советов.

– Конечно, – холодно отреагировала Китти. – Мне было хорошо слышно. Хочу, чтобы впредь вы были вежливы с Мари.

Йордан сообразила, что Китти слышала их разговор, и скривила рот.

– Разумеется, фрейлейн Катарина, – прошелестела она. – Простите, я не совладала с нервами.

Китти снисходительно кивнула. Роль повелительницы вполне ей нравилась. Она махнула рукой в направлении двери:

– Мне вы больше не понадобитесь. А вот маме, думаю, да. Она прилегла из-за простуды.

– Тогда… тогда извините меня, пожалуйста…

Было видно, с какой радостью Йордан ретировалась с места своего позора.

Экономка куда более умело разобралась с этим неприятным инцидентом, извинилась за неудобства и даже замолвила словечко за Йордан:

– Не принимайте близко к сердцу, ей нелегко вот так вдруг отказаться от части обязанностей. Но она, конечно, привыкнет.

– Очень надеюсь!

Китти дождалась, когда Шмальцлер уйдет, и тотчас обрушилась на Мари со своими планами. Сообщила, что они обойдут все музеи Аугсбурга, ратушу и некоторые церкви. Китти решила передать весь объем своих искусствоведческих знаний. Для такого таланта, как у Мари, это важно. Она поручила Мари приготовить альбомы и карандаши, чтобы делать в музее наброски.

Таким образом Мари будет учиться, ведь и она сама так делала, будучи студенткой художественной школы. Китти решила было предложить подруге один из своих твидовых костюмов, однако передумала. С момента своего повышения Мари одевалась, как камеристка, носила простую юбку в пол и черную блузу, она могла бы позволить себе скромное украшение, но украшений у нее не было. Волосы Мари закалывала, так она выглядела более взрослой и очень хорошенькой. Но именно сегодня Мари не следовало выглядеть красивее и уж тем более походить на юную аристократку. У Катарины для этого были причины, не связанные с мамиными наставлениями.

– Отправляемся в половину одиннадцатого, – объявила она и опять взглянула на часы – неужели минутная стрелка продвинулась лишь на четверть часа? – Я перед этим приму ванну и завью волосы. Розовое масло, Мари. И мыло из навесного шкафчика. С розой на упаковке.

Мари поспешно приступила к своим обязанностям.

Господи, и почему время остановилось? В коридоре послышался мамин хриплый голос, кажется, она тоже решила принять ванну. Китти вздохнула, видимо, ей придется подождать.

Минуты капали, как густой мед. Она начала рисовать, но не могла сосредоточиться. Спустилась в красную гостиную, включила на граммофоне арию из «Турандот» и решила, что Энрико Карузо сильно переоценен. Гортань неимоверно зажата, хотя, возможно, Китти так показалось из-за граммофона или от нетерпения. Она снова поспешила наверх, попросила Мари достать несколько костюмов, перебрала свои сапожки, долго выбирала, что же надеть. Цвета кукурузы с бархатной оторочкой? Не слишком ли вычурно? Может, лучше бежевую юбку с блузкой и к ним длинный голубой жакет? Нет, в этом она будет выглядеть, как конторская служащая. Пожалуй, красную юбку, она ей шла больше всего. К ней шляпку с тюлевой вуалью, волосы заколоть повыше, чтобы мягко спадали на затылок.

Им пришлось ждать, пока повариха снабдит Роберта списком покупок, а еще ему нужно было заехать в аптеку за аспирином для госпожи Алисии.

– Мне очень жаль, барышня, – произнес он едва дыша, когда наконец появился. – Но не беспокойтесь, мы приедем вовремя.

– Ах, – подала голос Мари, – да ведь несколько минут ничего не решают. Нас же никто не ждет, правда?

Роберт старался изо всех сил. Промчался по аллее до ворот, с должной осторожностью выехал на шоссе, но был вынужден ехать медленно. Снег начал таять, брусчатка сверкала там, где не было солнца, образовалась наледь, и машину то и дело заносило.

– Не волнуйтесь, барышня. Вот въедем в город, и станет получше. Держитесь за ручки дверей, чтобы не ушибиться.

Им навстречу ехали груженые повозки, было слышно, как ругаются извозчики, когда машина опасно приближалась к лошадям.

– Если кляча понесет, твоей вонючей жестянке конец!

Сердце Китти бешено колотилось, она схватила руку Мари и с радостью ощутила, что та была совершенно спокойна.

За воротами Святого Якова езда стала более размеренной, здесь снег был утрамбован бесчисленными колесами и шинами. Роберт поехал по Якоберштрассе, поднялся до Перлахберга, и там она застряли среди других автомобилей, повозок, пешеходов и экипажей. Трамвай тоже встал, пассажиры напрасно ругались и дергали сигнальный шнур.

– Господи боже, что случилось и почему все здесь?

– Должно быть, авария, барышня. Я пойду узнаю.

– Нет! Вы не можете просто так уйти! – в ужасе воскликнула Китти, увидев, как Роберт открыл дверь и вышел.

– Он сейчас вернется, – с улыбкой успокоила ее Мари. – Посмотрите. Он говорит с другим водителем.

Китти была полна решимости идти в случае чего пешком, но Роберт вернулся и сообщил, что прямо перед ратушей опрокинулась повозка с пивом. Бочки раскатились, повредив автомобили, пешеходам тоже досталось.

– И что же нам делать? – В голосе Катарины звучал страх. – Поворачивать обратно?

Роберт сдвинул кепку на затылок и заговорщически улыбнулся. Затем сказал дамам держаться покрепче, он попробует прорваться в объезд. Он тут же проехал между такси и стоящим трамваем и нырнул в переулок. Трясясь и подпрыгивая, автомобиль пробирался по каким-то закоулкам, и – о, чудо – спустя несколько минут снова выехал на Максимилианштрассе. Их машина хитро обогнула площадь с ратушей. Вслед за ними ехали еще несколько такси и машин, водители махали друг другу, бодро гудели – Роберт весь сиял от радости.

– Здорово вы это сделали, – похвалила его Китти. – Смотри, Мари, отсюда уже видны Перлахтурм и ратуша, какие симпатичные у нее башни-луковки, правда? Здание считается величественным, но мне оно кажется неуклюжим и неинтересным. Классицизм – видишь характерные узкие треугольники над окнами? Строгие и симметричные, два крыла посередине, скукота. Но благородно…

Катарина была столь взволнована, что ей было просто необходимо о чем-то говорить. Неважно, о чем, просто исторгать из себя фразы. Она сидела, вцепившись в подлокотник сиденья, и понимала, что несет всякие глупости, и время от времени ей самой было смешно.

– Видишь, Мари, мы сейчас в Верхнем городе. Ты, наверное, нечасто здесь бывала?

– Мне особо нечего было здесь делать…

Китти не дала Мари толком ответить и продолжила болтать сама. Видела ли Мари фонтан Аугустусбруннен? Нет? Август был римский император, это нужно запомнить. А там, вдали, виднеется узкая башня Святого Ульриха. А не находит ли Мари, что Максимилианштрассе какая-то необыкновенно широкая и поражающая воображение? На одном конце ратуша, на другом – большая базилика Святого Ульриха. Это имеет символический смысл: церковное и светское суть две силы, на которых поднялся город. По крайней мере – тут Китти глупо засмеялась – им так рассказывали в школе.

Машина ехала теперь строго прямо, мимо мальчишек, убирающих снег со ступенек, женщин, которые осторожно вступали в лужи, позади протрезвонил трамвай, который успешно выбрался из аварии перед ратушей.

– Мы почти на месте, Мари. Вон фонтан Меркурбруннен, там повернем налево на Халльштрассе. Ты знаешь, кто такой Меркурий? Нет, это не римский император. Меркурий больше, чем император, он бог. Покровитель торговцев и воров. А также тот, кто приносит вести, потому что у него на сандалиях крылышки. Тебе прежде всего нужно запомнить Меркурия, Мари. Хотя бы потому, что у него исключительно красивое молодое тело. Глаза, как смоль, кудрявые волосы, в моменты страсти его зрачки играют золотыми искорками…

И опять глупо захихикала. Господи, что она сегодня несет? Что подумает о ней Роберт? Но какое ей дело до Роберта – он всего лишь на службе. А Мари, ее любимая Мари поймет, она уверена.

Церковь Святой Катарины, в которой располагалось художественное собрание, по сравнению с великолепным белым дворцом Шецлера выглядела весьма скромно. Выходя из машины, Китти рассказала, что Шецлеры были высокомерны и не особо жаловали фабрикантов-нуворишей. Их дворец походил на сказочный замок в стиле барокко, весь в золоте и хрустальных зеркалах для зрительного увеличения пространства.

Она распорядилась, чтобы Роберт ехал дальше и занимался поручениями. Нет, заезжать за ними не нужно, они возьмут такси. Китти заплатила за вход кассиру с седыми бакенбардами. Девушки остались в пальто, было прохладно, а помещения не отапливались, чтобы не портились полотна.

– Смотри, там висят великолепные картины из базилики, их рисовали еще по заказу монахинь. Две нарисованы Гансом Гольбейном. Какие монахини? Так церковь раньше принадлежала монастырю, думаю, это был доминиканский орден. Своими молитвами они могли избавить несчастного грешника от вечного проклятия, потому разбогатели и смогли заказать эти прекрасные алтарные полотна. Как видишь, в давние времена искусство всегда зависело от церкви или денег. Отвратительно. Искусство должно быть свободным, оно должно взмывать в небо подобно сияющей птице…

Служащий в синей униформе сделал Китти знак говорить тише, и она испуганно умолкла.

– Я думаю, тебе нужно выбрать одну из алтарных картин, – прошептала она Мари. – Только подумай, они датированы шестнадцатым веком и довольно старомодны. Но созданы великими художниками. Взгляни на язык тел, на мимику… Лучше всего начать прямо отсюда.

Она понятия не имела, который час, ясно было, что после одиннадцати прошло много времени. Мари была несколько удивлена тем, что Китти усадила ее рисовать уже в первом зале, она бы с удовольствием посмотрела всю выставку. Но можно и потом, картины никуда не денутся. Только не картины.

– Теперь я тебя оставлю, моя дорога Мари, чтобы ты спокойно рисовала. Не торопись и сначала сосредоточься только на глазах…

Китти попыталась избавиться от надоевшего пальто, оставив его возле Мари, иначе зачем же она так тщательно выбирала туалет? Но было холодно даже в пальто. Медленно, как истинная ценительница живописи, она прошла по высокому залу, о религиозном назначении которого в давние времена теперь сомневаться не приходилось. Готические колонны венчались стрельчатыми арками, перекрестья смыкались в свод. Она победно кивнула смотрителю и прошла во второй зал, в котором были всего две пожилые дамы. Сердце сжалось, она готова была побежать, чтобы посмотреть, не ждет ли ее кто в двух боковых залах. Но совладала с собой. Кто она, в конце концов? Глупая маленькая девочка, бегущая за золотым мячиком? Нет. Ей ни к чему было спешить. Даже лучше, если они с Мари опоздали. Так ему не придет в голову, что она влюблена. Или не может без него, как другие. Ну нет, она была Катарина Мельцер – та, которую с ее первого бала месяц назад окрестили «очаровательной маленькой принцессой». И если уж она назначила ему свидание, пусть расценивает его как незаслуженную милость.

В смежном помещении справа сидела одна из смотрительниц в синей униформе и вязала сиреневый носок. Непостижимо: сидеть среди этих шедевров на табуретке и бестолково стучать спицами. Китти вернулась во второй зал и пошла направо. Если его и там не было, значит, он или не пришел, или уже ушел. Отчего такое несказанное разочарование? Вообще-то ей должно быть все равно. Сами виноваты, месьё Дюшан. Жаль потраченного времени…

Но он был там. Стоял к ней спиной и разглядывал картину одного швабского мастера. Не оглянулся даже, когда она вошла в зал. Обернулся, только когда она остановилась.

– Как вы долго, мадемуазель, – с улыбкой сказал он. – Я уже боялся, что вы передумали.

Она тотчас утонула в идущем от него теплом потоке. Боже, в его глазах плясали золотые искорки. Невероятно, как мужчина может быть столь красив и привлекателен.

– Нас задержали, – ответила она, взяв себя в руки.

Он принял объяснение, не задав уточняющих вопросов.

– Тем больше мне повезло, если вы несмотря ни на что приехали.

У нее дрожали колени, пока она подходила ближе. Он галантно поцеловал ей руку, а ей показалось, что руку обожгло пламенем. Коснулись ли его губы ее руки или ей только показалось?

– Ну, у меня в городе были дела, – солгала она и улыбнулась ему. – А эту выставку при случае нужно посещать.

– Тут вы правы, мадемуазель Катрин…

Как красиво звучало ее имя в его устах. У него был легкий французский акцент, в остальном по-немецки он говорил блестяще, что удивительно для сына фабриканта из Лиона. Однако его мать была немкой, и уже несколько лет он руководил филиалами лионских фирм в Аугсбурге. С Катариной они познакомились на первом бале и с тех пор время от времени встречались. Последний раз – на том безумно скучном новогоднем празднике в доме бургомистра.

Молодой человек взглянул в сторону выхода, где на несколько секунд появился смотритель, но вскоре снова вышел.

– Знаю, мадемуазель, что я самонадеян, – произнес он тихо. – Но я не мог упустить возможность признаться вам, насколько я впечатлен встречей с вами. Я думаю о вас день и ночь, мадемуазель. Я живу с вашим образом в сердце, я говорю с вами, воображаю себе ваш голос, иногда мне даже кажется, что я чувствую тепло вашей изящной ручки…

Она впитывала в себя его слова, они были чистое счастье. Именно этим она грезила все последние дни. Его с золотыми искорками глаза, его мягкий, глубокий голос… Господи – да. В его словах не было большой поэзии. Она уже слышала подобное от других. Но услышать это из его уст было радостью.

– Пожалуйста, не смейтесь надо мной, Катрин. Я открываю вам свое сердце, полагая, что вы не останетесь равнодушной. Вы на это не способны, иначе не стояли бы сейчас здесь, передо мной…

В его взгляде читалась уверенность в победе, которая слегка раздражала. Он был не из тех юнцов-воздыхателей, которые докучали на вечеринках, он был взрослым мужчиной и знал, чего хочет.

– Признаюсь, мне было любопытно, – кокетливо посмотрела на нее Китти.

– Возможно, у нас много общего. Прежде всего мы ценим искусство.

В зал вошли две пожилые дамы, медленно прошли мимо них, остановились у картин, обсуждая их. Прошла целая вечность, пока они ушли. Все это время Китти и Дюшан молча стояли друг напротив друга, поглощенные друг другом.

– Любовь, – произнес он тихо, – любовь к жизни, к красоте, к искусству… Как много мне хотелось бы вам рассказать, мадемуазель. С сегодняшнего дня мир для меня совершенно поменялся, будто я только родился… Не смейтесь, пожалуйста…

Она все равно захихикала, но, скорее, нервным, а не естественным смехом, который вызвал мгновенную реакцию.

– Вы смеетесь? Вы находите меня смешным?

Он вмиг оказался очень близко, она ощутила его дыхание, запах пальто, его руки. Он искал ее губы, и тут случилось невообразимое.

– Простите, – прошептал он ей в ухо. – Я не хотел. Не сейчас, не так быстро…

Золотые искорки проникали в нее подобно стрелам, сердце стучало молотом, пульс зашкаливал. Что это было? И что он сейчас сказал?

– Вы не должны думать, что я легкомысленный распутник, мадемуазель. Я ощутил страсть. Mon Dieu[8], я влюбился. Со мной такого не случалось давно, клянусь. Coupde foudre[9] – как гром среди ясного неба. Меня буквально накрыло, и я не мог этому противостоять. Простите мне мою назойливость. Так глупо и неловко с моей стороны.

– Простите, – прервала она его. – Все слишком быстро происходит. Не могли бы вы… не могли бы вы сделать это еще раз?

Дюшан выполнял ее просьбу. Зал завертелся вокруг вместе с картинами. Ее захватил хоровод форм и цветов, святых и кающихся, ландшафтов, зверей и каменных стен. Но пьянее всего был незнакомый мужской запах, обволакивавший ее всю.

24

– Я бы выбрала этот, фрейлейн.

Мари решительно указала на один из трех рулонов тканей, разложенных на раскроечном столе. Дорогой шелковый атлас небесно-голубого цвета. Кроме него предлагались еще матово-розовый сатин и светло-зеленый атлас.

– Почему именно этот? – удивилась Элизабет.

– Потому что голубой подходит к оттенку вашей кожи и особенно к глазам. Видите?

Мари подняла рулон, ловко отмотала несколько метров ткани и перекинула через плечо Элизабет.

– Матовым наружу, блестящими сделаем манжеты и декольте. Простой крой, узкие рукава, для них нам потребуется шифон того же оттенка. Рюши только на подол юбки, шлейф можно пышный. Цветок для декольте я сошью сама.

Элизабет разглядывала себя в зеркале и понимала, что новая камеристка права. Как умело она задрапировала ткань на ее плечах, как чудесно обозначила декольте и присборила атлас на талии. У этой Мари талант. Стоило дать ей в руки несколько модных журналов, как она уже пришла с готовыми вариантами, все элегантные, в духе времени и, самое главное, смотрятся на полной фигуре.

– Сюда подойдет колье. Жемчуг или тонкая золотая цепочка с голубыми камнями.

У Элизабет была цепочка с аквамаринами, подарок отца на Рождество три года назад. Да, идея ей нравилась.

– Волосы я бы небрежно собрала на затылке. Можно заплести, но не туго. Несколько локонов пусть спадают на лоб. Если хотите, я могу вам сшить и украшение на волосы. Ленту с жемчугом или перьями.

Такого рода безделушки она умела изготавливать мастерски, однажды ей пришлось целый год шить цветы. В эти дни обе швейные машины с ножным управлением работали вовсю, поскольку платья шили также для Китти и Алисии. Для этой цели пригласили закройщицу Циммерман, она знала толк в своем деле и работала на совесть. Но идеи Мари, ее вкус и умение обращаться с тканью были бесподобны. Элизабет сначала лишь терпела Мари, для кухарки та, по ее мнению, слишком уж задирала нос. Потом этот скандал с Китти. Но теперь у Элизабет сложилось другое мнение. Девушка была настоящим сокровищем, которое чуть не заперли в кухне навсегда.

– Так и сделаем, Мари. Сделай для госпожи Циммерман рисунок, она раскроит.

– Хорошо, барышня. Позвольте, я набросаю еще цветы и аксессуары в качестве украшения на волосы. Чтобы вы посмотрели, как я это себе представляю.

– Хорошая идея, Мари.

Элизабет покровительственно кивнула и послушно дала камеристке снять с себя ткань. Мари и впрямь хорошо рисовала. Китти могла сколько угодно еще учиться, но до камеристки ей далеко. В рисунках Мари было что-то особенное. Элизабет не смогла бы точнее описать это «что-то», но оно было и приковывало к себе внимание. Удивительно для девочки, которая, как однажды проговорилась мама, выросла в сиротском приюте.

Она встала, последний раз оглядела себя в зеркале, увидев, как обычно, бледное с двойным подбородком лицо. А волосы благодаря Йордан сегодня были уложены хорошо – в последние недели она из всех сил старалась одержать верх в отчаянной и бесперспективной конкурентной борьбе с Мари.

Элизабет вышла из закроечной, перед обедом она планировала написать своей больной подруге. Они с Серафиной вместе учились в пансионате, но прежде всего она думала об ее отце, полковнике фон Зантхайме, он был начальником лейтенанта. Фон Хагеман вернулся в расположение своей части, и Элизабет пыталась предотвратить появление лейтенанта на балу в доме Мельцеров.

– Простите, фрейлейн…

– Что такое, Роберт?

Он быстро посмотрел в сторону закроечной – за дверью стучали и трещали швейные машины.

– Не здесь, фрейлейн. Это… конфиденциально.

– У меня мало времени…

– Речь идет о письме, госпожа. Письме лейтенанту фон Хагеману…

Элизабет испуганно взглянула на Роберта, но признаков паники не уловила, он абсолютно владел собой. Однако на душе стало неспокойно.

– Быстро идите сюда.

Элизабет огляделась, в коридоре никого не было, тогда она толкнула дверь в свою комнату, и они вошли. Вообще Роберту нечего было делать в будуаре девушки, но нужда заставила.

– Что случилось?

– Августа видела, как я менял письма.

Это была плохая новость. Хотя до сих пор горничная молчала. Почему Роберт только сейчас пришел к ней?

– Августе неизвестно, кто написал подметное письмо. Она подозревает меня. И возможно, она намекнет об этом вашей сестре или даже вашей матери.

– С какой стати ей так делать? Мне казалось, вы с Августой хотите пожениться.

Роберт отрицал. Августа хотела склонить его к женитьбе, но он не поддался на шантаж.

Элизабет поняла.

– Она грозится все рассказать, если вы не поведете ее к алтарю? Так?

– Именно так, госпожа, – ответил Роберт. – Не беспокойтесь. Даже если она и болтает какие-то глупости, ей никто не поверит.

Элизабет помолчала, у нее на этот счет было другое мнение. Она задумчиво стала ходить по комнате, рассеянно подвинула вазу, пощупала складки штор. Нужно унять эту мелкую шантажистку, и не откладывая.

– Спасибо, Роберт. Можете идти. Остальное я возьму на себя.

Он поклонился, но было видно, что его беспокоит еще что-то.

– Поймите меня правильно, фрейлейн. Я ценю мою работу на вилле. Госпожа всегда была добра ко мне, и, кажется, имеет на меня виды. Мне было бы ужасно жаль, если та небольшая услуга, которую я вам оказал…

– Все хорошо, Роберт. Никто ничего не узнает.

Он хотел было что-то добавить, но нетерпеливый тон Элизабет заставил его промолчать. Умно ли он поступает, доверяясь ей? Еще пять минут назад этот шаг казался ему единственно возможным для сохранения собственной репутации. Сейчас он совсем не был в этом уверен.

Роберт приоткрыл дверь и застыл.

Мария Йордан шла по коридору со стопкой выглаженного белья, с другой стороны показалась швея, которая шла наверх в уборную для прислуги. Роберт терпеливо подождал, пока обе женщины уйдут, и только потом направился к служебной лестнице.

Элизабет тут же забыла о его присутствии, ее занимали другие вещи. Из верхнего ящика комода она достала обитый зеленой кожей ящик и поставила его на туалетный столик перед трюмо. На зеленом фоне красовалось золотистое тиснение в виде цветов, переплетающихся змей, птичек и бабочек. Этот ларец Элизабет несколько лет назад выпросила у матери и теперь хранила в нем самое дорогое.

Кольца, броши, несколько жемчужных бус, две нитки настолько длинные, что вокруг шеи их приходилось обматывать три-четыре раза. Элизабет предвкушала, как она покажет свои сокровища будущему мужу. Может, она и не красавица, не одна из тех, что обольщают тонкой талией и невинными глазами. Но она станет своему супругу верной спутницей и деятельной помощницей. К тому же она не бессребреница. У Клауса фон Хагемана не будет причины жаловаться. А вот и тот самый светло-голубой аквамарин. Подвеска имела вид трехлистника, в самом центре бриллиант, аквамарины на листиках тоже усыпаны бриллиантами. Украшение висело на длинной золотой цепочке, которая также несколько раз обвивалась вокруг шеи. Элизабет приложила украшение к груди, наклонилась вперед и оглядела себя в зеркало. Понравилась бы она лейтенанту в голубом платье? Понятно, против младшей сестры у нее не было ни малейшего шанса. Для Китти шили белое атласное платье со шлейфом из розового шифона и с цветками роз, в нем она должна выглядеть как сказочная фея. Китти не нужны украшения. Нежная кожа, изящная шея, маленькая грудь – все в ней было безупречно. Драгоценности лишь утяжелили бы ее еще невинное, но пьянящее очарование.

Элизабет со вздохом отошла от зеркала и взвесила в руке аквамарины. Затем нажала кнопку вызова прислуги.

В комнату влетела Йордан.

– Пусть Августа принесет мне чаю.

Лицо камеристки отразило бесконечное разочарование. В последнее время ей действительно приходилось нелегко: ее допускали лишь до Алисии. Да и та время от времени звала к себе Мари.

– Чай и я вам могу принести, фрейлейн Элизабет.

– Я хочу, чтобы это сделала Августа!

Йордан восприняла это как очередное унижение и с горькой миной удалилась. Элизабет была рассержена на Йордан. Назойливая горничная чуть не испортила всю игру.

Августу пришлось ждать. Видимо, на кухне занимались обедом. Замену Мари пока не нашли, поэтому то Эльзе, то Августе приходилось там помогать.

– Чай, барышня.

Наконец-то. Элизабет наблюдала, как ловко Августа одной рукой удерживает в равновесии поднос с чайником и чашкой, а второй открывает дверь. Живот уже довольно заметно выпирал, хотя в основном его прикрывал фартук. Интересно, какой у нее срок? Ждать ли ребенка уже весной?

– Поставь там на стол. Нет, наливать не надо, пусть покрепче заварится.

– Как скажете, барышня.

Она присела в книксене и простодушно улыбнулась. Ох, и хитра маленькая шантажистка. Глупа и сметлива одновременно, однако мужчину этим не завлечешь. Вся штука в том, чтобы заставить его действовать по доброй воле.

– Подойти, я хочу с тобой поговорить.

Августа уже хотела выйти, возможно, она даже догадывалась о чем-то и поэтому сделала вид, что ужасно торопится. Опустив руки, она стояла перед госпожой, которая сидела на банкетке у туалетного столика. Элизабет снова взяла в руки аквамариновую подвеску, золотая цепочка свесилась на подол.

– Нравится, Августа?

Вопрос застал девушку врасплох. Она уставилась на сверкающие бриллианты и голубые камни и сделала непроизвольное глотательное движение, потом глуповато кивнула.

– Красиво, барышня.

– Я тоже так считаю. – Элизабет подняла цепочку повыше. – Одно из моих любимых, подарок отца. – Августа не знала, что ответить, она просто улыбалась и ждала, когда ее отпустят. – Тем больнее было обнаружить пропажу этой прекрасной вещицы. Сегодня, к счастью, она нашлась. – Августа уставилась на Элизабет, в широко раскрытых глазах было видно, как мечутся ее мысли. Элизабет захлопнула ловушку. – Под твоим матрацем, Августа. Что скажешь?

Августа раскрыла рот, пробормотала что-то несуразное, заголосила, стала уверять, клясться святой Девой Марией, всеми святыми, что не могла она такого сделать, чтоб ей провалиться на месте. Что не виновата, что кто-то специально навел на нее подозрения…

– Я тоже была удивлена, моя дорогая, – сказала Элизабет. – Но у меня есть свидетель, который при сем присутствовал.

– Св… свидетель?

– Роберт.

Тут Августа так побледнела, что Элизабет испугалась, что та опять упадет в обморок.

– Сядь на стул, – приказала она. – И обсудим эту злополучную историю спокойно.

– Роберт, – прошептала Августа, – говорит, что нашел украшение под моим матрацем?

– Мы вместе нашли, – бесстыдно лгала Элизабет. – Я решилась осмотреть комнаты прислуги. Мне это далось нелегко, но после пропажи ничего не оставалось.

– Роберт…

Вот теперь она разрыдалась. Кажется, ее задело, что любимый оказался причастным. Другого свидетеля, кроме Роберта, Элизабет привлечь, к сожалению, не могла. Для этого пришлось бы быстро вводить человека в курс дела, чтобы он не сболтнул лишнего.

– Прекрати реветь, Августа. Дело плохо, даже очень. Если дойдет до заявления в полицию, тебя арестуют.

– Я… не крала, – всхлипывала Августа. – Клянусь всеми…

– Хорошо-хорошо, – остановила ее Элизабет. – Послушай. С учетом произошедшего, а также с учетом того факта, что до сих пор к тебе претензий не было, я готова сменить гнев на милость. Но при условии, что ты продемонстрируешь свою лояльность.

Августа все еще не понимала до конца. Но последняя фраза подсказала ей, откуда дует ветер.

– Под лояльностью я подразумеваю то, что ты не будешь выдвигать напрасных обвинений в отношении других служащих. Прежде всего в отношении Роберта.

Каким удовольствием было наблюдать за лицом Августы в этот момент. Она не была столь глупа, какой казалась внешне. До нее дошло.

– В конце концов, вы ведь собирались пожениться, – ввернула Элизабет. – Важно, чтобы у твоего ребенка был отец.

Августа уронила голову. На какое-то мгновение Элизабет опять испугалась, что та упадет в обморок. Однако обошлось. Августа собралась с силами и встала.

– Я поняла мою госпожу, – сказала она тихо.

– Чудесно, – приветливо произнесла Элизабет и убрала подвеску в ларец. – Тогда мы заодно, не так ли? – Августа кивнула. – Налей мне чаю и иди.

25

Она была само очарование! Гомон голосов, тихая настройка инструментов, аромат парфюма и помады – вибрация, трепет ожидания. Китти остановилась перед входом в танцевальный зал, вбирая в себя красоту разноцветных платьев, розовых и белоснежных декольте, искусно заплетенных и завитых волос. Девушки, словно нежные цветы, были одеты в светлое, мужчины, наоборот, приехали в благородном черном, почти все во фраках.

– Я не опоздал, милая леди? Всего один танец с вами, и мое счастье станет окончательным.

Бройер-младший, крепкий добряк, всегда покладистый Альфонс. Господи, какой же он скучный. Однако сегодня Китти пребывала в приподнятом настроении, поэтому она достала из серебристой сумочки – самого прелестного аксессуара, который придумала и сшила Мари, – свою бальную книжку и, нахмурившись, посмотрела на ангажементы.

– В конце вечера не занята кадриль.

В этот момент в зал буквально влетели двое молодых людей и, пытаясь отодвинуть Альфонса, поспешили засвидетельствовать Китти свое почтение. Но тот стоял как скала и пока не заполучил танец, его было не сдвинуть с места.

– Тогда, пожалуйста, я хотел бы пригласить вас на кадриль. – Он нащупал в кармане фрака собственную бальную книжку и карандаш. – Хотя сразу должен заметить, что танцор из меня так себе. Особенно путаюсь в кадрилях, где важна точность.

Китти это рассмешило. Как странно, что он извиняется заранее. Другие кавалеры хвастались умением танцевать, расхваливали себя в качестве наездников, расписывали свои литературные и даже художественные вкусы. Этот же вечно скромничал.

– Ничего страшного, – бодро проговорила Китти. – Мы сами придумаем себе фигуры, и все будут брать с нас пример.

– Вы так благосклонны, милая фрейлейн Катарина.

Он называл ее «фрейлейн Катарина», что вообще-то звучало так, словно они близкие друзья. В противоположном конце зала среди гостей показалась мама. Она одарила Альфонса ободряющей улыбкой. Китти это злило: мать в который раз строила планы относительно ее замужества. Папа прав: она сама должна решать свою судьбу.

В этот момент раздался голос Пауля, он пожелал быть распорядителем сегодняшнего бала. Все устремились в танцевальный зал послушать приветствие, разговоры и смех утихли, музыканты приостановили настройку инструментов. Китти вышла в холл, она знала, какие слова произнесет брат.

Около десяти часов был запланирован большой перерыв, чтобы танцующие подкрепились в буфете. Для дам, которые не танцевали, – пожилых или непривлекательных, в библиотеке стояли диваны. Мужчины, не принимавшие участия в танцах, собирались в мужской компании в курительной комнате. Компания страдающих подагрой и обладателей козлиных бород.

Китти расправила шлейф, нежно-розовые рюши и цветы для него Мари закончила шить в ночь перед балом. Платье было просто сказка, и Китти уговорила Мари примерить его, у них были одинаковые фигуры. Мари выглядела в нем словно роза. Жаль, что ей нельзя было танцевать на балу. С другой стороны, пусть лучше так: кто знает, а вдруг ему приглянулась бы Мари? Она желала своей любимой Мари всех возможных благ и счастья на этой земле, но только не этого мужчину.

Он, разумеется, опоздает. Жерар Дюшан приезжал на домашние балы лишь ненадолго и никогда не появлялся к началу. Но он приедет, Китти не сомневалась. А пока придется довольствоваться предсказуемыми томными юнцами. Она усмехнулась про себя. Это Пауль придумал им такое обозначение. Сегодня за завтраком они с братом, который ради бала приехал из Мюнхена, так здорово прошлись по всем этим ухажерам!

Один из лакеев, нанятых на вечер, подошел к Китти с серебряным подносом, на котором красовались птифуры, и она не смогла отказаться от лакомства Брунненмайер. Та, как и в прошлые годы, все угощения для бала приготовила сама.

Мини-пирожные из бисквита, сливочного крема, цукатов и шоколадной глазури. А чтобы господа не замарали в шоколаде белые перчатки, повариха оборачивала птифуры в бумажные манжеты.

– Опять лакомишься, сестренка?

Китти с удовольствием жевала, когда подошла Элизабет. В отличие от старшей сестры ей было необязательно целыми днями сидеть на несладком чае, но свое замечание она оставила при себе. И потом, несладкий чай все-таки дал результат.

– Ты сегодня очень хорошенькая, – заметила Китти. – А твое голубое платье просто мечта. Мари – настоящее сокровище, не так ли?

– Способная, да.

К Китти со всех концов зала подбегали молодые люди и осыпали ее безыскусными комплиментами. Нет, она обещала все танцы, ее бальная книжка заполнена. Да, быть может, по крайней мере в перерыве она найдет немного времени для легкой беседы. Элизабет тоже приветствовала гостей, при этом все время поглядывала в сторону лестницы. Сейчас родители откроют бал, но тот, кого она ждала, до сих пор не появился. Маловероятно, что он вообще придет. Китти чувствовала легкие угрызения совести, хотя и не считала себя виновной в нерешительности лейтенанта фон Хагемана. По настоятельной просьбе мамы она в нескольких словах написала, что тронута его предложением, но не чувствует себя готовой для брака. Фон Хагеман симпатичный молодой человек, дарящий вдохновение, пылкий, красноречивый, с хорошим чувством юмора. Но против Дюшана он не более чем тень.

– Наверняка у него служба, и он приедет только после девяти, – предположила Китти, когда холл вновь опустел.

Она хотела утешить сестру, но Элизабет не нуждалась в утешениях Китти.

– О ком ты говоришь? – резко спросила она. – Наверное, о месье Дюшане, который, без сомнения, ради тебя приедет из Лиона.

– Из Лиона?

Элизабет просияла, всегда приятно первой сообщить младшей сестре плохие новости. Хотя она думала, что та уже знала все от мамы или прислуги.

– Конечно. Он уехал позавчера. Ты не знала?

Китти почувствовала, как откуда-то снизу потянулась, заволакивая ее всю, щемящая темень, серая мгла. Китти попробовала ей противостоять.

– Нет, я не знала, – насколько могла, равнодушно произнесла она. – Да я и не жду его, Лиза.

– Ну конечно! – с издевкой в голосе проговорила сестра.

Китти обрадовалась первым аккордам и своему первому танцу. Конечно, это был мамин любимый вальс, но танцевать его родители будут в неторопливом темпе – не так, как танцуют «Венский вальс». Мама – из-за увечья правой лодыжки, а отец вообще был худшим танцором на свете.

– Сударыня? Я уже боялся не найти вас.

Расталкивая толпу, к Китти протиснулся ее первый партнер на вальс, это был Герман Кохендорф, наследник богатого торгового дома и уже член магистрата. Распутник и завидный холостяк, давно разменявший четвертый десяток.

– О, меня довольно просто найти, господин Кохендорф. В конце концов, я здесь у себя дома.

Партнер предложил ей руку и повел в зал, где родители уже исполняли свой обязательный номер. Залом служили столовая и красный салон, между которыми убрали разделявшие их распашные двери. Мебель и ковры вынесли, осталось лишь несколько стульев для зрителей. Китти обратила внимание на мать Альфонса Бройера, на ней было лиловое платье с глубоким декольте, совершенно непозволительным в ее возрасте. На коже сплошь морщины, тут никакое бриллиантовое колье не спасет. Госпожа Бройер-старшая сидела на стуле и в лорнет с любопытством наблюдала за происходящим. Другие дамы среднего и более старшего возраста также извлекли из своих расшитых футляров очки и придирчиво разглядывали туалеты молоденьких девушек. Большинство из них были знакомы Китти по маминым благотворительным вечерам. Потом ей придется поздороваться с каждой из этих любопытных сорок, а пока они вытягивали шеи в сторону «очаровательной принцессы бала».

Мало-помалу середина зала заполнялась танцующими парами. Китти видела, с каким облегчением вздохнул отец. Он ненавидел «скакать» перед всеми, сегодня он казался еще более неловким, дважды наступил маме на шлейф. У него забот полон рот. Пауль рассказывал, что на фабрике то и дело выходят из строя станки, что производство сильно замедлилось. Вероятно, поэтому папа уже несколько недель ходил с отсутствующим видом. Он даже не злился, когда узнал, что Мари теперь камеристка. Только покачал головой и тут же забыл.

– Начнем, сударыня?

– Сейчас или никогда, господин Кохендорф!

Китти в сопровождении партнера непринужденно, в такт музыке, проскользнула между танцующими. Музыка всегда глубоко волновала ее, звуки скрипки могли довести ее до слез, сама она играла на пианофорте, хоть и далеко не так хорошо, как хотелось бы. В ее воображении музыка всегда звучала и сильнее, и красивее, чем в ее исполнении.

– Такое удовольствие с вами танцевать, сударыня! – сказал Кохендорф в перерыве. – Принести вам чего-нибудь освежающего? Мороженого? Апельсиновых цукатов? Шампанского?

– О, благодарю. Прошу вас, никакого алкоголя. Там есть лимонад.

Кохендорф заприметил Роберта и стал настойчиво протискиваться между танцующими и зрителями за лимонадом для своей дамы. Китти была рада от него избавиться. Кавалер не был ни юн, ни хорош собой, за свое слишком узкое лицо, рыжеватые курчавые бакенбарды и глубоко посаженные глаза друзья Пауля окрестили его «голодающим Германом», а Элизабет как-то сказала, что не дай бог встретиться с таким ночью возле кладбища. Однако Герман был исключительно умный и успешный бизнесмен и, к удивлению Китти, довольно хорошо разбирался в искусстве.

– Ну, маленькая принцесса? И как тебе танцульки?

Китти повернулась к брату и скорчила гримасу:

– Лучше не бывает. Во всяком случае, пока. А кто твоя избранница на вальс?

– Никто, – ухмыляясь, ответил Пауль. – Я распорядитель бала, и только.

– И поэтому ты можешь танцевать, – настаивала Китти. – Разве твоя стройная спина не ощущает на себе страстных девичьих взглядов? Как можно быть таким жестоким, дружочек?

Старший брат действительно притягивал к себе взгляды. Его белокурые волосы сегодня были замечательно уложены, черный вечерний костюм сидел как влитой, а дерзкая улыбка лишь добавляла шарма.

– Вчера я уговорила Мари померить мое платье, – как бы между прочим обронила Китти. – И ты знаешь, оно сидит, будто сшито на ее фигуру. И смотрится это…

– А вот и лимонад, сестренка, – торопливо перебил ее Пауль. – Желаю хорошего партнера на следующий вальс.

Китти натужно улыбнулась. Танец, парение под музыку, гармоничное движение двух тел – настоящий рай на земле. Но лишь когда ты в руках одного-единственного, несравненного.

– Могу я пригласить вас на следующий танец, сударыня?

– С удовольствием.

С Германом Кохендорфом до рая было ох как далеко. От него пахло порошком против моли и жирной помадой для волос, как и от многих других мужчин здесь. Китти следовала за его вращениями и поворотами и попутно разглядывала танцующих. По обыкновению, молодые люди смотрели, улыбались, кивали, приветствуя. Сожаление по поводу невозможности танцевать с ней, казалось, написано у них на лицах. Не укрылись от нее также восхищенные и ядовитые взгляды дам, блики стекол очков и лорнетов внимательных матерей, бабушек и теток. До Катарины, несмотря на музыку, то и дело долетали разные замечания:

– Нет, ну надо же какая принцесса!

– Слишком уж худа!

– Очаровательная. Просто обворожительная. И до того естественна!

– Должно быть, она больна.

– Талия как у куколки.

– И как она сможет родить?

Конечно, ей бы следовало посмеяться, но она загрустила. Откуда в них такая злоба? На маминых благотворительных вечерах они сидели в красном салоне, благостно улыбались, ели и пили за счет дома, вязали для африканских детей свои дурацкие шапки. И почему Пауль танцует с дочкой советника правительства, с этой уродиной в зеленом? Господи, какая она неуклюжая и как громко смеется, откидывая голову. Элизабет висела на руках Альфонса Бройера, танцевать польку он был не мастак. Оба старались как-то выправить танец, картина была забавная и одновременно жалкая…

– Я получил большое удовольствие, сударыня. Мне бесконечно жаль передать вас другому.

И почему время течет так медленно? Скорее бы уже перерыв. Если он сегодня появится, то во время антракта. Ах, он точно придет. Разве во время последней встречи он не дал понять на прощание, что должен еще много чего сказать? И как после этого можно было уехать в Лион?

Она танцевала как во сне, подлаживалась под партнера. На реплики отвечала машинально, смеялась, не зная точно над чем. Он придет. Он обязательно придет. Потому что если нет, она умрет.

– Дамы и господа, мы хотим дать нашим музыкантам отдохнуть и объявляем перерыв. Вас ждет буфет в комнате напротив, кроме вина и апельсинового крюшона можете попробовать аугсбургского пива…

Наконец-то. Катарина отстранилась от партнера, им был молодой адвокат Грюнлинг, улыбнулась ему и поспешила наверх, в одну из туалетных комнат, пока там было не занято. Здесь дамы могли освежиться, причесаться, почистить платье, переколоть ленты в волосах, припудриться и поправить макияж, все необходимое для этого было приготовлено. И потом, если у маленького окна встать на цыпочки, подъездная дорожка в парке видна как на ладони.

Вот оно! И Китти вытянулась как могла. К вилле приближался автомобиль, лимузин с высоко посаженными фарами. Сердце девушки бешено заколотилось. Это мог быть только опоздавший, забирать гостей было еще рано.

В дамскую комнату вошли три молодые девушки, подруги Элизабет, Китти пришлось с ними здороваться. Они защебетали о вечере, чудесном бал, музыке, туалетах. И о том, уж не влюблен ли Пауль, он кажется таким рассеянным.

Китти развеселило это предположение. Но теперь к ним присоединились две пожилые дамы, и беседа приняла другой характер. Что раньше знали толк в польке, да и кадриль исполняли с большей грацией. А сегодня все танцы превратились в вальс. И кстати, вальсов из «Мартина-рудокопа»[10] не исполняли совсем, а «Розы с юга»[11] – уже дважды и «Эспанью»[12] по меньшей мере раза четыре.

Если он вышел из машины, то сначала снимет внизу пальто и шляпу, потом пойдет наверх и поздоровается с мамой. Затем пройдет в залы и будет приветствовать знакомых, целовать ручки молодым и немолодым дамам и только потом пойдет искать ее. В конце концов, она ждала его весь вечер. Китти заговорила с одной из подруг Элизабет и пошла вместе с ней до комнаты сестры, где собрались другие девушки, и какое-то время слушала их болтовню и смех. Туалетная комната теперь была полна народу, а перед дверью собралась очередь.

Достаточно ли она держала его в напряжении? Вообще-то следовало выдержать паузу, но было бы нелепо ждать еще дольше, ведь бал вскоре продолжится, и возможности поговорить не представится. Сейчас разумнее было сойти вниз и удивиться его появлению.

«Как, вы здесь? Мне сказали, что вы уехали во Францию»… «Так и есть, сударыня. Но я не хотел пропустить бал»… Так бы он сказал? Возможно, что нет. Балу он, скорее, предпочел бы деловую встречу, подписание договора, ярмарку или что-то подобное. Жерар Дюшан не был льстецом, как другие, кто искал ее благосклонности. Ему это было не нужно.

Катарина медленно спустилась на второй этаж, приветливо кивнула идущим навстречу дамам, надеясь не встретить маму. Иначе пришлось бы здороваться с целой толпой важных персон. Но Алисии, как, собственно, и Дюшанов, не оказалось ни на лестнице, ни в холле. Китти остановилась на нижней ступеньке, внимательно разглядывая гостей. Танцевальный зал опустел, многие переместились в буфет, кто-то пошел в библиотеку, другие – в курительную комнату, самые отважные спустились в холл. Попросили пальто и шляпы и вышли в освещенный двор. Было холодно, лужайку в парке будто посыпали сахарной пудрой, галька на дорожке сверкала в свете уличных фонарей.

«Он мог быть в курительной или в библиотеке, – размышляла Китти. – Только не в буфете». Раньше или позже он выйдет в холл, нужно просто подождать. Если бы на минутку ее оставили в покое и не докучали бы назойливые кавалеры…

– Добрый вечер!

Она замерла от неожиданности, потому что перед ней стоял лейтенант фон Хагеман. Голос звучал незнакомо, с хрипотцой.

– Господин фон Хагеман. Как чудесно, что вы приняли наше приглашение.

Что с ним такое? Он так мрачно смотрит, обиделся на то, что она дала ему от ворот поворот? Бог мой, да он не один такой.

– Я долго колебался, сударыня, – произнес он вполголоса. – Но в конце концов решил, что ваше письмо заслуживает ответа.

– Мое письмо? Ах, да…

Она пыталась не упускать из виду происходящее в холле. Как неудобно, что этот человек именно сейчас решил с ней заговорить. Занялся бы, что ли, Элизабет.

– Ваше письмо ясно показало мне, как я в вас ошибался. Вы столь же прекрасны, сколь и холодны, Катарина. Холодны и бессердечны. Желаю вам ощутить на себе, каково это – быть отвергнутой так беспощадно.

Оглушенная этим заявлением, она не нашлась что ответить. Да он, кажется, и не ждал ответа, лишь иронично кивнул и пошел прочь. Что он говорит? Холодная и бессердечная? Беспощадно отвергнутый? В письме она старалась быть любезной…

Китти почувствовала, как подкралась тоска. Почему он обидел ее? Они ничего дурного ему не сделала. И почему не появлялся Дюшан? Ведь он приехал…

«Нет – пронеслось в ее голове. Это фон Хагеман приехал на своем автомобиле. Лейтенант фон Хагеман, а не Жерар Дюшан с опозданием прибыл на бал. Дюшан не появится. Он в Лионе».

Элизабет пробежала мимо нее, окликнула кого-то по имени. Китти все еще стояла на месте как вкопанная, отвечала на приветствие какого-то молодого человека, не зная, что говорит. Было неважно, она всем говорила одно и то же.

В холле фон Хагеман стоял перед Элизабет, было видно, как та сияла, говоря с ним. Лицо лейтенанта была таким серьезным и неподвижным, словно он проглотил свой штык. Затем он склонил голову, и улыбка исчезла с лица Элизабет. Офицер не собирался задерживаться возле нее.

– Никогда тебе не прощу, злобная ведьма! – прошипела Элизабет младшей сестре, когда та поднималась мимо нее по лестнице.

Китти вряд ли ее услышала. Она вся была во власти ужасного понимания, что ее желанный не появился. Вечер, которого она так ждала, теперь станет пыткой, и ничто не сможет доставить удовольствие, даже музыка. Остальные обменивались любящими взглядами, шутками, для нее же мир стал тоскливым и пустым. Только ради мамы она постарается держать лицо.

– Фрейлейн, – обратился к ней Альфонс. – Вам нужно что-нибудь съесть. Пойдемте со мной, прошу.

Какой странный парень. Он считает, ей нужно что-то съесть, потому что она так бледна. Но какая уж теперь разница. Она взяла его под руку и позволила увести себя в буфет. Господи, поскорее бы этот вечер закончился. Мари, где же ее любимая Мари? Китти ничего не желала так, как броситься на шею своей камеристке и дать волю слезам.

Мари была единственной на всем свете, способная ее утешить.

26

– Пауль? Ты уже встал?

Кто-то нетерпеливо стучал к нему в дверь. Открыв глаза, он с сожалением констатировал, что головная боль была не страшным сном, а тяжкой правдой.

– Еще не совсем, мама. Заходи.

Мать решительно толкнула дверь и, как обычно, немного раскачиваясь, пошла к окну раздвинуть тяжелые бархатные портьеры. Косые солнечные лучи ворвались в комнату, и Пауль ощутил пронизывающую боль. Зря он пытался вчера утопить свое мрачное настроение в красном вине.

– Голова болит?

Откуда она знала? У мамы до сих пор была способность с первого взгляда распознать, что у него не так.

– Хуже. Двадцать сельфакторных станков в голове одновременно. И все стучат.

Он говорил о фабричных ткацких машинах, производящих невыносимый шум. Алисия с улыбкой подошла к кровати сына и положила ему на лоб свою маленькую прохладную руку.

– Да, это чувствуется. Бедный мальчик, принесу тебе порошок.

– Да брось! – запротестовал он. – Я сейчас встану, и будет полегче.

Сам он в это не верил, но ему не хотелось, чтобы с ним – двадцатишестилетним мужчиной – носились как с ребенком.

– Как хочешь, – легко согласилась мать. – Завтрак сегодня в комнате, персонал весь занят уборкой на нижних этажах. – Он провел рукой по взъерошенным волосам, откинул одеяло и свесил ноги с кровати. Тело будто налито свинцом. А он-то думал, что вечеринки в студенческом клубе научили его переносить алкоголь. Но французское вино с мюнхенским пивом не сравнить. – Отец ждет тебя в бюро около одиннадцати.

Паулю потребовалось несколько секунд, чтобы осознать услышанное. Возможно ли? Отец решил принять его предложение? Ввиду трудного положения на фабрике хочет попросить у него совета? Правильно ли он понял?

– Он сказал, что ему нужно?

Алисия пожала плечами, но по лицу было видно, что она обеспокоена. Понятно – примирительной беседы ждать не стоит. Пауль почувствовал, как в нем закипает злость, одновременно скрутило желудок. Черт, не самый подходящий день, чтобы предстать перед отцом с открытым забралом. Возможно, тот хочет дать сыну взбучку по поводу запущенной учебы. И именно в конторе, где обе любопытные секретарши с радостью послушают их разговор под дверью.

– Спокойно одевайся, мальчик, и поешь хорошенько, – посоветовала ему мать. – Я скажу Эльзе принести чего-нибудь посущественнее.

– Спасибо, мама.

Он запахнулся в халат и прошаркал в ванную, кое-как ополоснулся и посмотрел в зеркале на свое бледное отражение. Всем мамам кажется, что сытная еда облегчит любые страдания. Однако при одной мысли о булочке с маслом его начинало мутить. Он выудил из комода свежее белье, сорочку, из шкафа достал один из костюмов, оказалось, не так-то просто натягивать носки в состоянии похмелья. Который вообще час? Пауль поискал во вчерашней одежде карманные часы, обнаружил их в сером шелковом жилете и открыл крышку. Начало одиннадцатого. Было немного времени на утренний туалет и завтрак, а затем придется предстать пред отцовские очи. Хотя бы часы свои он вызволил, с этой стороны упреков от отца не будет. Пауль оделся, взял запонки, повязал галстук. В конторских помещениях он хотел выглядеть, как молодой хозяин, а не как служащие, сидящие за письменными столами без пиджака и в нарукавниках.

Постучала Эльза, она принесла обильный завтрак. Кофе, свежие булочки, ветчину, яичницу-болтунью, мед, несколько сортов варенья, сливочное масло… Кажется, Брунненмайер решила, что он умирает с голоду.

– Спасибо, Эльза. Поставьте на стол.

Пауля зазнобило, и он хотел было отвернуться, но возле стакана с водой увидел маленький пакетик с порошком от головной боли. Наверное, все-таки нужно последовать маминому совету. Пауль с отвращением затолкал в себя половину сухой булочки – нужно было что-то съесть перед тем, как глотать порошок, и запил горькие белые крупинки водой.

Он сразу почувствовал себя лучше, что не могло быть вызвано порошком, слишком уж мало прошло времени. Скорее, это от чистой холодной воды. Короткого взгляда на изморозь на деревьях и лужайке парка было достаточно, чтобы понять, что, несмотря на яркое зимнее солнце, на улице холодно. Мороз и слепящий свет – лучшего сочетания для гудящей головы не придумать. Беда не приходит одна, угрюмо подумал Пауль. Отец, разумеется, будет в лучшем виде и полон энергии. Как и всегда, когда он бывал в роли управляющего любимой фабрикой.

Пока Пауль спускался в холл, каждый шаг отдавался в голове. На втором этаже царил полнейший хаос: двигали мебель, вешали шторы, таскали скатанные ковры. Роберт пытался закрыть двери между столовой и красным салоном, но ее заело, пришлось навалиться спиной. Эльза с Августой тащили к лифту корзину с грязными тарелками и бокалами, мимо с деловым видом пробежала Йордан, держа в руке какую-то одежду. И только Шмальцлер приветливо поздоровалась и пожелала Паулю приятного дня.

– Благодарю, фрейлейн Шмальцлер. Желаю и вам того же.

Что он несет? Никакого приятного дня у персонала сегодня не получится, им придется вкалывать с утра до ночи, чтобы привести в порядок залы. Его пожелание, вероятно, прозвучало как издевка. Пауль был рад, что не встретил Мари, в этом своем состоянии он не хотел попасться ей на глаза.

Но судьба играла в свою игру. Мари оказалась в холле, в руке только что полученный от посыльного конверт.

– Я подам пальто, господин.

Какая Мари вся была свежая! Интересно, она заметила, какой жалкий у него вид? Конечно, заметила, оттого и легкая ирония на лице. Какие же у нее красивые губы. Даже в его теперешнем состоянии ему хотелось провести по ним пальцем. Ласково, едва касаясь. Как дыханием, нежным и теплым…

– Подождите, господин Мельцер. Вот шерстяной шарф. И шапка, на улице лютый холод. Перчатки. Не помешали бы и утепленные ботинки, господин.

– Ты хлопочешь вокруг меня, как мама! – пошутил Пауль.

Она покраснела и ответила, что в ее обязанности входит обеспечивать хозяевам комфорт. Присела в книксене и убежала со своим письмом. Легконогая, словно молодая серна.

Проклиная вчерашнее красное вино, которым пытался заглушить свою тоску, Пауль натянул шапку. Мороз жалил щеки, возле рта и носа клубился белесый туман.

– Господин! – услышал Пауль взволнованный голос Роберта. – Машина через пять минут будет готова. Если подождете в холле…

Вероятно, мама оторвала его от работы. Пауля это рассердило.

– Все в порядке, Роберт. Мне не нужна машина, дойду пешком.

Уже через несколько метров Пауль почувствовал, что пешая прогулка по такой стуже хорошо действует. Он втягивал в себя свежий зимний воздух, а выдыхал винные пары. Под ногами скрипела замерзшая галька, воробьи спорили из-за кормушки, которую повесили по просьбе Китти. По улице, ведущей к фабрике, навстречу ехал автомобиль, его то и дело заносило на скользкой брусчатке. Пауль улыбнулся, он был рад, что отклонил заботливое предложение мамы ехать с Робертом. Сейчас он разбежался и с удовольствием заскользил по гладкому тротуару. Такие «катки» он в детстве прокладывал вместе со своими приятелями, для этого всего-то нужно было пару раз прокатиться по одному и тому же месту. Черт возьми, порошок подействовал, Пауль чувствовал себя много лучше.

– Доброе утро, господин Мельцер.

– Доброе, господин Грубер. Не жарко, а?

Привратник ухмыльнулся и ответил, что, мол, не так уж и холодно. Даже если и минус двадцать, небольшого глотка хватит, чтобы согреть нутро.

Пауль с понимающим видом кивнул и прошел через ворота фабрики к конторе. И надо же – среди разгружающихся повозок стоял один из их автомобилей. То есть отец, против обыкновения, не пошел сегодня пешком.

В мрачном административном здании приподнятое настроение Пауля улетучилось. Он знал эти длинные коридоры и маленькие бюро, где составляли списки, а из счетных машин доставали длинные ряды цифр. В одном из таких бюро на третьем этаже отец однажды и устроил ему битву при Ватерлоо. Пауль допустил тогда ничтожную ошибку, ставшую фатальной. Следуя его расчетам, фабрика понесла бы убытки.

– Доброго вам утра, дамы!

– Доброе утро, господин Мельцер. Ваш отец уже ждет вас.

Хофман сморгнула, словно ей что-то попало в глаз, Людерс с остервенением печатала на черной пишущей машине. Лишнее доказательство того, что атмосфера в бюро отца была не из лучших.

Генриетта Хофман засеменила к двери всемогущего шефа и вкрадчиво постучала. Господи, на ней и впрямь была юбка, открывающая лодыжки, и коричневые боты на устойчивом каблуке. При этом шнуровка лифа была столь тугой, что, казалось, ее торс изготовлен из литой стали.

– Пришел ваш сын, господин директор.

– Пусть войдет!

На приветливое приглашение было никак не похоже, скорее – на гневный приказ. Теперь Пауль не сомневался, что разговор будет не из приятных.

– Принести кофе, господин директор? – попробовала подольститься Хофман.

– Нет.

Секретарь взяла у Пауля пальто и так тихо закрыла за ним дверь, будто боялась, что от малейшего скрипа рассыпется здание.

– Садись!

Иоганн Мельцер кивнул на небольшое кожаное кресло для посетителей. Сам он остался сидеть за своим заваленным документами рабочим столом, быстро подмахнул еще какую-то бумажку, закрыл папку и снял очки.

– Половина двенадцатого, – констатировал он.

Для этого не нужно было вытаскивать карманные часы, потому что настенные висели прямо над входом.

– Я шел пешком.

Кажется, это произвело на отца некоторое впечатление, и замечание о том, что в таком случае нужно раньше выходить из дому, он оставил при себе. И немедленно перешел к делу:

– Я выбрал для беседы бюро, потому что имел в виду деловой разговор между отцом и сыном.

Ах, это многое объясняло. Он не хотел, чтобы вмешивалась мама. Как уже неоднократно случалось дома.

– Я к твоим услугам, – с легкой иронией промолвил Пауль. – Речь пойдет о моей учебе?

– Таки да.

Оставив Пауля с этой мыслью, отец аккуратно сложил свои очки в золотой оправе и сунул их в металлический, обитый кожей футляр. Захлопнув крышку, он положил футляр возле продолговатого лотка, в котором лежали авторучка и нож для вскрытия писем. Чернильница, лоток и ролик для промокательной бумаги из темно-зеленого полудрагоценного камня – мамин подарок.

– Не буду ходить вокруг да около, Пауль. Я навел о тебе справки у твоих профессоров. – Ну что же, Пауль догадывался. По крайней мере, решение отца не играть с ним в кошки-мышки делало ему честь. – Полагаю, ты и сам знаешь, каковы были отзывы, – продолжил Мельцер-старший.

– Явно не те, которые бы тебя устроили, – парировал Пауль с легкой усмешкой.

Отец никогда не был склонен шутить, а сегодня – особенно. Лицо было непроницаемым, он не начал рычать, как бывало раньше, – и то хорошо. Причина для ворчания у него была. Он полгода оплачивал сыну жилье и содержание, учебу и членство в студенческом объединении, где тот фехтовал, давал деньги на шпагу, экипировку, книги и прочее. И вот теперь узнал, что Пауль уже несколько месяцев не посещает лекций. Да и результаты письменных работ сына неудовлетворительные.

– И это все, что ты имеешь сказать?

Пауль весь подобрался. Ему давно следовало поговорить с отцом, но он все время откладывал. Глупо. Теперь у него была куда более слабая позиция.

– Нет, отец.

Он откашлялся. Снаружи раздался фабричный гудок, оповестивший наступление полудня и перерыв для части рабочих. Остальные пообедают позже, поскольку машины должны работать без перерыва.

– Дело в том, что, – начал Пауль, дождавшись, пока смолкнет проклятый гудок, – юриспруденция мне не подходит. Мне очень трудно запихать в голову все эти законы. Не книжный я человек, отец.

– Да что ты! – с едкой иронией заметил Мельцер-старший.

Он откинулся на спинку своего рабочего кресла и с прищуром наблюдал за сыном. Во взгляде читалось презрение, смешанное с разочарованием и праведным гневом.

Пауль с радостью бы встал из своего тесного кресла. Ему казалось, что стоя он говорил бы свободнее. А может быть, это просто желание укрыться от отцовского взгляда, которым тот буквально пришпилил его к стулу.

– Видишь ли, мне больше по душе электротехника. Интересны возможности, которые открываются благодаря ей, машины, новые изобретения. Уверен, скоро уйдут в прошлое паровые двигатели, отпадет необходимость даже в приводе для водяной турбины.

– В самом деле? – усмехнулся отец. – А я, знаешь ли, никак не разделяю твоей эйфории. Электротехника! Ты всерьез думаешь, что я поверю тебе и опять буду финансировать твою учебу?

Звучало как приговор. Но Пауль продолжил:

– Я уже присутствовал на нескольких лекциях по этому направлению, отец. Ни в какое сравнение не идет с зубрежкой сухих текстов законов, речь идет о технике будущего. Мы ни в коем случае не можем не учитывать эту тенден…

Иоганн Мельцер одним махом выпрямился в кресле.

– Послушай, Пауль, – перебил он взволнованную речь сына. – У меня нет ни времени, ни желания дискутировать с тобой. Отныне ты свои технические интересы будешь удовлетворять здесь, на фабрике. Я желаю, чтобы ты изучил все досконально – прядильное производство, ткачество, набивку тканей. Ты должен понимать каждый отдельный участок работы, каждый станок уметь обслуживать собственноручно, проводить профилактику, а при случае – и ремонт.

– Я не против, отец. Заводская практика – именно то, что мне нужно.

– Я не столько о практике думал, сколько об обстоятельном обучении. Ты не будешь играть в молодого хозяина, ты начнешь учеником под началом мастера. С восьми утра до шести вечера шесть дней в неделю.

Пауль был в бешенстве. То, что предлагал отец, не было похоже на обучение. Скорее, это был способ унизить, желание вытряхнуть из его головы всякую чепуху, свойственную маменькиному благородному семейству, поставить его туда, где много лет назад начинал он сам. С самых низов.

– И как же мне изучать устройство машин, если по десять часов в день я буду занят восстановлением порвавшейся нити!

– Так ты поймешь, что значит работать. Тяжелая работа, Пауль. Тот, кто собирается руководить фабрикой, должен знать, как себя чувствует простой рабочий. – Иоганн Мельцер взял очечник и открыл крышку. Этот жест означал конец разговора. – Обдумай мое предложение, потому что другого не будет. Предпочитаешь вести праздную жизнь, как твои благородные дяди, договаривайся со своей матерью. Но если однажды захочешь занять мое место, мне будет нужно доказательство твоих серьезных намерений.

– Мои намерения серьезны, отец! – в отчаянии воскликнул Пауль. – Но такое предложение никак не может…

В дверь торопливо несколько раз постучали:

– Господин директор! Господин директор! – В голосе Хофман звучали истерические нотки.

– Что такое? – проворчал Иоганн Мельцер. – Я разве не просил не беспокоить?

– В прядильной несчастный случай, господин директор!

Они услышали голос мастера Хунцингера, после чего Иоганн Мельцер встал с кресла.

– Несчастный случай? Кто-то пострадал?

Хунцингер взял на себя смелость пройти мимо Хофман и ступить на порог директорского кабинета, что свидетельствовало о серьезности положения. Его морщинистое лицо было бесстрастным, но седые усы топорщились. Несмотря на сильное волнение, он не забыл снять шапку.

– Молоденькую девчонку зацепило кареткой сельфактора, господин директор.

Иоганн Мельцер побледнел, перепугался и Пауль. Прядильные станки – сельфакторы – ужасные махины метров тридцать пять в длину. Они оборудованы кареткой, выезжавшей на несколько метров для натяжения и скручивания пятидесяти четырех нитей, которые затем превращались в прочную пряжу. Для выезда каретки требовалось от шести до восьми минут, затем она упиралась в железные буфера и с шипением и скрежетом быстро отъезжала обратно. Готовая нить наматывалась на бобину, после чего начинался следующий период скрутки. В момент отъезда каретки девушку, видимо, и затащило между кареткой и машиной.

– Ее… ее раздавило?

Хунцингер стоял перед директором, опустив голову, словно побитый пес. При этом было очевидно, что не он виноват в случившемся.

– Мы старались остановить каретку, – доложил он. – Но девочка уже застряла. Тогда я перерезал приводной ремень.

– То есть станок неисправен?

Хунцингер кивнул, сознавая вину. Ему лучше других было известно, что на фабрике задержка с поставками. Теперь встала еще одна машина…

Пауль выскочил в приемную:

– Зовите врача.

– Сию минуту, господин Мельцер… Вызвать врача, господин директор? – раздражаясь и заикаясь, спросил Хунцингер.

– Звоните медицинскому советнику Грайнеру! – скомандовал Пауль. – Шевелитесь. Чего ждете?

Секретарь беспомощно смотрела на всемогущего директора, вышедшего из бюро.

– Да делайте уже, что говорит мой сын! – проворчал Иоганн Мельцер.

– Конечно… Сейчас…

Пауль с отцом накинули пальто и побежали вслед за Хунцингером в прядильную. Первое, на что обратил внимание Пауль в прядильном зале, был адский шум от работающих машин, которые, несмотря на аварию, не остановили. Следующим впечатлением был полумрак, царивший в помещении: вероятно, из экономии не включали свет и довольствовались тусклым зимним солнцем. Но косые лучи едва освещали зал, к тому же окна шедовой кровли выходили на север.

– Где?

– Там, господин директор.

– Скажите людям, чтобы работали, а не таращились сюда.

– Будет сделано, господин директор.

Пауль и сам был взволнован, но успел заметить, что отец побелел как полотно. Интересно, он думал об испорченном станке или о покалеченной работнице? Вероятно, о том, и о другом.

Двое работников – прядильщик и главный съемщик – беспомощно стояли возле неподвижного станка, каретка застыла на полпути. Пострадавшая лежала на полу между кареткой и машиной. Вокруг тела, принявшего неестественную позу, была видна кровь, рядом с девушкой сидела другая молодая работница и пыталась носовым платком остановить кровотечение.

– О, господи, – вырвалось у Иоганна Мельцера при виде крови.

Ему пришлось опереться на машину, дышал он с трудом. Пауль, напротив, присел возле девушки, нашел пульс. Пульс был слабым, еле прощупывался. Из глубокой раны на правом предплечье сочилась кровь, платок сидевшей рядом девушки весь был ею пропитан.

– Дайте вашу косынку. Живо. Нужно перевязать, иначе она истечет кровью.

Работница вытерла руки о фартук и аккуратно сняла с головы платок.

– Не беспокойтесь, вам его заменят. Держите ее руку. Вот так хорошо. Мне нужна щепочка или что-то такое…

Пауль залез в карман пиджака и нащупал там карандаш, вставил его в петлю и туго закрутил.

– Она только хотела быстренько присучить нить, – заикаясь, пробормотала работница. – Вот и застряла и больше уже не выбралась. Придавило ее, и руки, и плечи. Я услышала, как она закричала. Хоть и шумно, а я все равно услышала. А ее лицо я в жизни его не забуду. Глаза вылезли, рот широко открыт… Дева Мария, помилуй, помоги нам, грешным, в смертный час.

– И сколько ей лет?

Пауль осторожно сдвинул головной платок со лба лежащей без сознания девушки. Его охватила ярость. Перед ним лежал, по сути, ребенок одиннадцати-двенадцати лет. Почему родители отправили ее не в школу, а на фабрику? И почему на фабрике отца нанимают детей? На публику у них и социальные учреждения, и детские сады, и квартиры, даже баня и библиотека…

– Да где же врач? – закричал отец.

– Хунцингер, бегите к привратнику и звоните врачу!

– Будет сделано, господин директор.

– Нет! – рявкнул Пауль, и Хунцингер раздраженно остановился.

– Помогите мне, – сказал Пауль работнице. – Крепко берите ее за руки. У нее есть пальто? Принесите.

Ему пришлось перебороть себя, чтобы поднять девочку из лужи крови. Сегодня пригодился его опыт фехтования в студенческом объединении, где приходилось перевязывать раны. Некоторые при виде крови падали в обморок. Пауль был не из таких.

Костюм, вероятно, уже не спасти, да и какая разница. Под ошеломленными и любопытными взглядами Пауль понес девочку на руках на улицу. Там их ждала та самая молодая работница, пожалуй, она единственная была в состоянии мыслить трезво.

– Вот ее пальто, господин Мельцер.

– Накройте ее. Хорошо. Поедемте со мной, я отвезу девушку в больницу.

– Мне ехать с вами? – робко спросила она. – Но мне нельзя. Как же моя дневная норма?

– Мы это уладим.

На поиск ключа понадобилось какое-то время: Иоганн Мельцер был столь растерян, что не смог сразу вспомнить, куда положил ключ.

– Что ты хочешь, Пауль? Везти ее в больницу?

– Да.

Отец закивал. Пауль видел, что у того тряслись руки. Все-таки как же беспомощен был отец перед лицом несчастья! И как они поменялись ролями! Теперь Пауль был тем, кто распоряжался, а отец – тем, кто выполнял распоряжения.

Работницу и пострадавшую Пауль разместил на заднем сиденье. Между тем подоспела ее мать, она тоже работала в прядильном цеху. Это была изможденная женщина с заостренным подбородком и ввалившимися щеками, она беспрестанно стенала, воздевая руки к небу:

– Глупая. Я ее предупреждала, но она же не слушала. Я вам клянусь, господин директор. Я ее предупреждала, она сама виновата…

– Идите работать! – грубо оборвал ее Иоганн Мельцер. Затем постучал в окно лимузина, Пауль уже сидел за рулем. Он с трудом опустил замерзшее стекло.

– Ну что еще? Нет времени.

– Спасибо тебе, Пауль.

Слова потонули в белом облаке пара, но Пауль их расслышал и был горд.

– Она справится, отец. Я дам знать, как только что-то прояснится.

И медленно поехал к воротам. В зеркало заднего вида был виден двор фабрики, отец стоял в своем темном пальто, без шляпы. Он так и стоял неподвижно, провожая их взглядом.

27

Мари покрутила в руках конверт. Обратного адреса не было, но она знала, чьей рукой размашисто написано: Фрейлейн Катарине Мельцер. Это было не первое письмо, как и предыдущие, его доставили с нарочным. Письмо принесли на виллу с указанием вручить строго в руки камеристке Мари. Мари то и дело передавала ответные письма – на розовой бумаге и надушенные. Сегодня посыльный уйдет с пустыми руками.

Когда Мари несла письмо на третий этаж, у нее было нехорошее предчувствие. С другой стороны, что она могла сделать? Доложить госпоже Алисии о тайной переписке? Это было бы предательством по отношению к Катарине. Нет, она не могла так поступить, особенно сейчас, когда бедняга от тоски проплакала полночи. И кроме того: письмо – всего лишь кусок бумаги. Ничего более. Не объятия и не поцелуи. Не такое, о чем могла бы пожалеть фрейлейн.

Мари постучала в дверь. Никто не ответил, тогда она осторожно нажала на ручку и заглянула внутрь. Поднос с завтраком по-прежнему стоял на столе, кофе, который она сама налила молодой госпоже, уже остыл. Мари тихо вошла и встала на цыпочки. Ага, госпожа опять легла в постель и теперь спала. Мари в нерешительности разглядывала спящую девушку и невольно улыбнулась. Катарина лежала, свернувшись калачиком, как котенок, обняв руками подушку, лицо скрыто распущенными волосами.

– Мари? – пробормотала Катарина. – Это ты?

У нее был на удивление неглубокий сон, иногда – особенно в полнолуние – Катарина не спала совсем. Во всяком случае, так утверждалось. Сейчас она потянулась, зевнула и убрала с лица волосы.

– Да, я. У меня для вас почта.

Катарина рывком вскочила и сдернула с себя одеяло.

– Почта? Что за почта? Приходил посыльный?

Вместо ответа Мари протянула конверт. Катарина вырвала его из рук камеристки, после чего ее бледное лицо расплылось в улыбке.

– Я знала, – прошептала она. – Ох, Мари, он не забыл меня.

– Он мог забыть вас, фрейлейн Катарина. Читайте спокойно, а я пока принесу вам кофе.

– Нет-нет! Останься, Мари! – взволнованно попросила Катарина, разрывая конверт. – Останься, Мари. Ты должна порадоваться вместе со мной, в одиночку я не хочу.

Мари послушно села на диван и стала ждать. Поначалу Катрина была захвачена чтением, лишь изредка глубоко вздыхала или радостно хихикала. Еще она шептала «Ох, любимый мой», или «Как же ты меня мучаешь», или «Ну нет, это уж слишком».

Мари предалась собственным мыслям. Каким кротким был сегодня молодой господин, когда она подавала ему пальто, шарф и перчатки. Бледным и невыспавшимся. Неудивительно: Роберт рассказывал на кухне, как Мельцер-младший сидел после танцев в курительной с еще двумя господами за красным вином. Под утро Роберту пришлось развозить молодых людей по домам, а возле резных книжных полок осталось немало пустых бутылок. Мари не считала, что тот, кто столь безудержно пил вино, в конце концов, заслуживает сострадания, но Пауля ей было жаль. Отец вызвал его на фабрику, все в доме – и прежде всего персонал – знали, что у отца с сыном трения. Бедный Пауль, жаль, что она ничем не могла ему помочь…

– О, Мари! – ликовала Катарина. – Я так счастлива. Хочешь знать, что он пишет? Какие он мне делает признания! Погоди, я прочту тебе кое-что. Не сердись, но целиком письмо я тебе дать не могу. Есть отрывки, которые… которые… столь интимны, что я даже тебе их показывать не хочу.

Вообще-то Мари не горела особым желанием выслушивать подробности, она уже была знакома с несколькими письмами от этого француза, на удивление прекрасно владеющего немецким. Катарина рассказывала, что мать Дюшана немка и что в доме родителей говорили на двух языках.

– Он называет меня своей самой любимой подругой, Мари. Он мечтает со мной… нет, он безумец… он хочет показать мне сад Клода Моне. Он хочет затеряться со мной в цветущем саду, смотреть в зеркальные пруды с кувшинками…

Мари уже выучила, что Моне – французский живописец. В этих письмах часто заходила речь о каких-нибудь художниках, господин Дюшан прекрасно знал, как очаровать Катрину. Интересно, что она имела в виду под «интимными» отрывками? Мари терпеливо слушала, на этот раз Катарина была в таком возбуждении, что никак не могла закончить читать. Если еще несколько минут назад она была бледна и, раздраженная, лежала в подушках, то теперь сидела по-турецки на диване, на щеках горел румянец, глаза сверкали.

«Нет, это ненормально, – с беспокойством думала Мари. – Не может одно-единственное письмо, да еще написанное так цветисто, вызывать подобные перемены настроения. Какой властью этот человек обладает над Катариной!»

– Разве не чудесно? – мечтательно произнесла Катарина и прижала листок к груди. – Одно только его слово делает меня несказанно счастливой. Если бы только вчера он был здесь, Мари, я думаю, я бы упала замертво от блаженства.

Еще сегодня утром она утверждала, что умрет, поскольку месье Дюшан не появился на бал. Мари пришлось битый час успокаивать свою госпожу.

– Не думаю, барышня, – осторожно возразила она. – Скорее, вы встретили бы его уверенно и с улыбкой.

Катарина удивленно уставилась на Мари, а потом развеселилась, представив себе такое.

– Ох, Мари! – хихикала она. – Ты думаешь, я смогла бы сохранять спокойствие?

– О, да, – ответила Мари. – Вы намного сильнее, чем думаете, фрейлейн Катарина. Тем лучше, потому что ему следует относиться к вам с уважением.

Катарина сделала небрежный жест рукой: и почему Мари все время твердит об этих скучных вещах? «Внимание, уважение, не бросаться в омут с головой, не сходить с ума…» Как же нудно все это звучит.

– Любовь – огонь, Мари. Пламя до небес, поглощающее все и вся. Мы сами сгораем и, как Феникс, восстаем из пепла в блаженном единении с любимым. – От этих рассуждений Катарины Мари не на шутку испугалась, но фрейлейн была абсолютно ими захвачена и утверждала, что только так и можно познать любовь во всей ее силе и глубине. Остальное – суета. – Принеси мне бумагу и перо. И свежего кофе, будь добра. Ах да, и, пожалуйста, булочку с земляничным вареньем… А потом ты на некоторое время свободна, моя милая Мари. Боже, уже почти полдень. Я проспала полдня, возможно ли…

В кухне Мари застала Августу и Эльзу, они пили кофе с молоком и взяли себе полчасика на отдых от перестановки в комнатах. Повариха была занята обедом для господ, который оно сооружала из остатков еды после вчерашнего буфета.

– Фрейлейн желает кофе? Сейчас? Сделай сама, Мари. У меня дела.

– Сделаю.

– Просто беда. Все приходится самой делать! – Повариха все еще не свыклась с тем, что ее лишили Мари. Ладно бы наняли другую помощницу, да где там. – У Брунненмайер крепкая хребтина, она справится без помощников – небось, так они думают!

Она замолчала, когда фрейлейн Шмальцлер явилась в кухню, а она такие разговоры не любила. Но экономка только спросила насчет Роберта.

– Он в винном погребе, делает опись.

– Эльза, сбегай и позови его сюда. Он должен отвезти госпожу на фабрику.

– На фабрику?

В кухне повисло недоумение. Что госпоже нужно на фабрике? Когда она была там последний раз? Больше года назад на тридцатилетии со дня основания. И то на какой-нибудь часок, она не переносила шум и запах машинного масла.

Шмальцлер не стала объяснять и лишь заметила, что это срочно. Августу она послала в холл, чтобы подать пальто и шляпу госпоже, которая уже там. Вслед за этим она удалилась, оставив прислугу наедине со своими мыслями.

– Не дай бог что случилось, – прошептала Мари.

– Может, у господина директора случился удар, – предположила Августа. – Так бывает, если столько работать. Он ведь уже немолодой, прошлой весной шестидесятилетие отпраздновали.

– Закрой рот! – прошипела на нее повариха.

– Я только хотела…

Августа тяжело поднялась, чтобы идти в холл, но тут явилась Мария Йордан и объявила, что госпожа уже в машине.

– Как? Без пальто и шляпы?

– Ну неужели! – огрызнулась Йордан. – Разумеется, я подала ей шубу и черную шляпу. В конце концов, это входит в мои обязанности.

Августа пожала плечами. С тех пор, как Мари стала камеристкой, Йордан жила в постоянном страхе, оказаться ненужной. Тем больше она демонстрировала свой опыт и хвасталась доверием, которое оказывала ей госпожа.

– Кто-нибудь вообще знает, что случилось? – спросила она всех.

– Смертельный случай? – предположила падкая на сенсации Августа.

– Вполне возможно!

– Я так и знала! Дева Мария, только бы не господин директор.

Йордан напустила на себя таинственности и сообщила, что с фабрики был звонок, ответила на него госпожа Алисия.

– Я еще никогда не видела ее в таком состоянии. Белая как мел и держалась за грудь.

– Не приведи господь, – прошептала Эльза.

– От вас не дождешься, Мария, – неодобрительно заметила повариха. – Хватит уже рассусоливать! Кто звонил?

– В общем, звонил господин директор.

Раздался общий вздох облегчения. То есть директор Мельцер жив. К разочарованию Августы.

– Да, и? Что в его звонке было такого?

Йордан встала налить себе кофе. Она делала это не торопясь, наслаждаясь напряженным молчанием в кухне.

– Господин сообщил, что они с господином Мельцером-младшим не приедут домой к обеду, – произнесла она и шумно отхлебнула горячий кофе.

Все присутствующие обменялись взглядами. Камеристка издевается? С чего госпожа после такого звонка, какие бывали каждый день, испытала настоящий шок? Мария Йордан поняла, что пора уже сказать как есть.

– Они не могут приехать, потому что на фабрике случилось несчастье. Молодой господин в больнице…

– Молодой господин? Он умер, что ли? – невозмутимо поинтересовалась Августа.

– Никто не знает, – мрачно подала голос Йордан. – Но если его увезли в больницу, то надежда еще есть.

– Разумеется. Иначе его бы сразу в морг увезли…

– Известно, как это случилось?

– Ужасно. Машиной раздавило.

– Пресвятые Мария и Йозеф!

– Наверное, все кости ему переломало…

– В конце концов и череп треснул…

– Разве я не предсказывала, что случится несчастье? Никто из вас мне верить не хотел. И вот оно!

У Мари закружилась голова. Она смотрела, то на одну, то на другую, слышала слова, но не понимала, кто говорит. Что-то в ней сопротивлялось верить в самое плохое, но одновременно перед глазами всплывали жуткие картины. Пауль весь в крови, машина ходит ходуном и шипит. Пауль отчаянно пытается выбраться, сопротивляется твердому металлу, который неумолимо, сантиметр за сантиметром, приближается к его телу. Ни один человек не способен силой мышц остановить железного монстра. Почему ему никто не помог? Где были все рабочие? И как можно быть столь легкомысленным?

Тем временем Августа и Мария Йордан соревновались друг с другом, чья версия ужаснее. Эльза вспомнила своего дядю, который погиб на металлургическом производстве, а Брунненмайер мрачно заметила, что худшее в этой истории – размолвка отца с сыном. Мари не выдержала. Она выбежала из кухни и помчалась по служебной лестнице на третий этаж, и только перед дверью фрейлейн ее осенило, что кофе так и остался в кухне.

«И что я накручиваю себя, – подумала она. – Может, не так уж все плохо. Шрам, сломанная рука. Но ничего, что угрожало бы жизни»…

Она сейчас возьмет себя в руки и вернется в кухню, возьмет кофейник, поставит его на серебряный поднос и понесет наверх, как и полагается. И ни слова госпоже Катарине. Ни слова, пока не прояснится, что, собственно, случилось.

Но пройдя несколько шагов, Мари почувствовала, как ее охватило отчаяние. И почему в новогоднюю ночь она была так непреклонна? Разве она сама не мечтала побыть с ним наедине, говорить с ним, ловить его нежный взгляд? Даже очутиться в его объятиях. Ах, да, она боялась потерять голову, наделать глупостей, которые им обоим вышли бы боком. А теперь он, возможно, никогда не узнает о ее…

– Китти! Элизабет! Где вы?

Мари привалилась к стене. Сердце забухало, словно барабан. Голос Пауля.

– В этом доме все с ума посходили? – бранился он полусерьезно-полушутя. – Китти?

Он взлетел по лестнице и возник в коридоре подобно привидению. Мари закрыла глаза.

– Мари? Тебе нехорошо? Мари!

Она взяла себя в руки, но сердце не унималось. Он жив и невредим. Все оказалось ошибкой.

– Господин… – тихо произнесла она.

Кажется, Мари облегченно выдохнула, потому Пауль улыбнулся и подошел ближе.

– Скажи только, ты перепугалась из-за меня, Мари? Это так? Ты поэтому такая бледная?

– Мы… мы все очень волновались.

– И ты?

Он перестал улыбаться. Он говорил на полном серьезе, смотрел ей в глаза, прося, умоляя, надеясь. Мари была слишком взвинчена, чтобы призвать себя к разумному поведению. И прежде чем она осознала это, она, заикаясь, заговорила. Слова полились сами собой:

– Сказали, что вас раздавил станок и вы в больнице. И, может, даже умерли. Я так боялась, что больше не увижу вас…

Он молчал и только смотрел. Боясь спугнуть счастливое мгновение, не смел даже руку поднять. Многое нуждалось в объяснении, но все это неважно. Важен был только ужас на лице Мари, дрожь ее тела, слезы в глазах. Только это имело для него значение, гораздо большее, чем все слова.

– Не надо бояться за меня, Мари, – только и пробормотал он. – Теперь мы будем видеться каждый день, я больше не поеду в Мюнхен.

Казалось, Мари больше испугалась этой новости, чем обрадовалась ей. Но оно и понятно. Откуда ей было знать, что он настроен серьезно. Настолько, что он и сам с трудом осознавал.

– Послушай, Мари, – произнес он и сразу почувствовал, как трудно найти нужные слова. – Я должен тебе объяснить. Знаю, мои слова покажутся странными, но я ручаюсь…

В этот момент распахнулась дверь, и в своем белом шелковом пеньюаре появилась Китти.

– Поль! – воскликнула она. – Ты хорошо спал? Ах, какой чудесный был вчера бал, правда? И кто была эта тощая в зеленом, с которой ты танцевал польку? Господи, какая некрасивая. Ну, хоть богатая?

Китти залилась смехом и бросилась брату на шею, вынудила его сплясать вместе с ней несколько тактов польки прямо здесь, в коридоре, заметив, что танцует он, как плюшевый медведь.

– Сейчас будем обедать, Поль. Пошли быстренько переодеваться, иначе мама рассердится. Мари, ты идешь?

Мари наблюдала за тем, как брат с сестрой вприпрыжку шли по коридору, и ловила беспомощные взгляды Пауля. Ее охватило странно-мечтательное настроение – сочетание блаженства, сожаления и надежды.

– Да, конечно, – тихо отозвалась Мари.

Теперь она полностью владела собой.

– Нежно-зеленое платье с широкими рукавами, фрейлейн Катарина? Или синее с матросским воротником?

Китти встала перед мольбертом и чуть склонила голову набок, она делала так всякий раз, когда что-то обдумывала.

– Лучше без матросского воротника, – решила она. – Я испачкаю его в супе.

– Тогда, значит, зеленое…

– Мари?

Камеристка уже открыла дверь в гардеробную и теперь через плечо посмотрела на Китти.

– Да, фрейлейн Катарина?

– Пауль тебе раздавал авансы? Скажи мне честно!

Мари поняла, что, видимо, тогда, в коридоре, они стояли слишком близко друг к другу. Естественно, Катарина сразу сделала выводы.

– Ваш брат очень добр ко мне.

Китти весело рассмеялась. Добр – не то слово: обходительный, превосходный собеседник, открытый и задорный парень. Настоящий, как золото. Лучший брат на свете.

– Осторожнее с ним, Мари, – заговорила она вдруг очень серьезно. – Несколько лет назад он соблазнил одну из наших горничных.

28

Элизабет не могла взять в толк, как взрослые люди могут вести себя настолько по-детски. И прежде всего мама, которая требовала от своих дочерей в любой ситуации не терять самообладания. Однако сама она, по мнению Элизабет, повела себя совершенно иррационально. И ко всему обвиняла сейчас в этом папу.

– Ты напугал меня до смерти, Иоганн! Я думала, у меня сердце остановится, когда ты сказал, что Пауль в клинике.

Папа нервно поправил перед собой тарелку и приборы, хотя стол, как и всегда, был накрыт безупречно.

– Мне бесконечно жаль, Алисия, – подавленно произнес он. – Я был взволнован и ввел тебя в заблуждение.

– Можно, конечно, и так сказать, Иоганн! Более чем неосторожно с твоей стороны, ты меня чуть в могилу не свел. Меня сих пор трясет при мысли…

Элизабет не выдержала. Она знала, что вмешиваться в споры между родителями неумно, но папино виноватое выражение лица не давало ей покоя.

– Мама, может, тебе нужно было переспросить?

Мать наградила ее упрекающим взглядом:

– К сожалению, у меня не получилось. Папа бросил трубку прежде, чем я успела проронить хоть слово.

– Тогда нужно было перезвонить.

Как и ожидалось, теперь она почувствовала материнский гнев. Или она думает, что мать не умеет пользоваться телефоном? Да она несколько раз звонила на фабрику, но никто не подошел.

– Я не могу этого понять, – покачал головой отец.

– Я тоже, Иоганн. Две секретарши, и ни одна не в состоянии…

Она замолчала, потому что в столовую вошли Пауль и Китти. Было заметно, что Пауль в отличном настроении, он прямо весь светился. Китти первым делом подлетела к маме и обняла ее, по обыкновению болтая разную ерунду. Элизабет тихо вздохнула. Она не выносила этот сумасшедший темперамент сестры.

– Бедная мама! Сколько ей пришлось сегодня пережить. Нет, папа, все-таки это непростительно. Как ты мог заставить маму так волноваться? Иногда ты и правда такой… такой… такой черствый. Такой резкий. Не отдаешь себе отчет, насколько можно ранить нежное сердце. Ох, мама, как я тебя понимаю. Ты почему ничего мне не рассказала? Я только что узнала все от Поля…

К удивлению Элизабет мама вдруг приняла сторону отца. Заявила, что среагировала слишком импульсивно, слишком необдуманно, что действовала, руководствуясь эмоциями, а не рассудком. При этом улыбнулась отцу и посмотрела на Пауля. Тот заверил мать, что теперь можно успокоиться, что он сидит за обеденным столом живой и невредимый и, кстати, очень голоден.

– Но вообще-то меня удивляет, что никто не поинтересовался пострадавшей девочкой. Бедняжке тринадцать лет, и это воспоминание останется с ней навсегда!

Теперь Элизабет удивило, насколько энергично папа кивнул в ответ на слова сына. И подтвердил, что работница заслуживает исключительного сострадания.

– Ей всего тринадцать лет? – с ужасом вскрикнула Китти.

Она рассеянно взяла с суповой тарелки салфетку, поскольку Роберт намеревался разливать бульон с омлетом.

– Верно, бедная девочка, – подала голос и Алисия.

– Как возможно, что на фабрике работают в таком возрасте, Иоганн? Разве они не должны ходить в школу?

Папа поменялся в лице. Конечно, подростки до четырнадцати обязаны посещать школу. Но тринадцатилетних девочек часто привлекают для помощи в домашнем хозяйстве, так почему бы не на фабрике? У них острые глаза, проворные руки, они смышленые и гордятся тем, что зарабатывают.

– Тебе это только кажется, папа, – возразила Китти. – Я знаю от Мари, каково стоять у станка по десять часов в день. Ты глупеешь, притупляются чувства, иссыхает мозг…

– Мари рассказывала? – спросил Пауль. – Боже!

Он вложил в свои слова столько сочувствия! Элизабет тут же спросила себя, уж не передалась ли симпатия к Мари от ее сестры и Паулю.

– Ну, ей это не повредило, – заявила Элизабет. – Мари научилась обращаться со швейной машиной, разбираться в тканях и расцветках. В сущности, работа пошла ей на пользу.

– Как ты можешь так говорить, Лиза! – возмутилась Китти. – У тебя и в самом деле характер, как у ротвейлера!

– Катарина!

Это была мама, в зародыше задушившая спор между сестрами. На несколько минут в столовой воцарилась тишина. Пауль взял Китти за руку – жест, который означал: я целиком на твоей стороне, но горячиться бессмысленно. Папа уже опять был мыслями на фабрике, мама замолчала на то время, пока Роберт сервировал главное блюдо. Есть вещи, которые не следует обсуждать в присутствии персонала.

– Я ни в коем случае не хочу, чтобы вы спорили за столом. По крайней мере, в присутствии прислуги.

– Мне придется напомнить, что именно ты настаивала на пребывании Мари в доме и даже сделала ее камеристкой. – Папа не мог себе отказать в этой ремарке, и мама проглотила его слова безо всяких возражений. Элизабет напряженно посмотрела на Китти, но и та молчала. Вместо этого отец продолжил:

– Хочу воспользоваться случаем, когда вся семья в сборе, и сделать сообщение. Оно касается тебя, Пауль. – Он отодвинул от себя тарелку, выпрямился и стал казаться выше. Пауль отложил приборы и в ожидании посмотрел на отца:

– Слушаю тебя, отец.

– Сегодня у меня к тебе было множество претензий. О чем идет речь, мы обсуждать не будем, ты и сам знаешь, что поводов для недовольства у меня было предостаточно…

Пауль потупил глаза, Китти хотела было сказать что-то в защиту брата, но отец не дал ей вставить слова.

– Однако потом ты меня удивил, если не сказать – сразил, – продолжал Иоганн Мельцер. – Ты продемонстрировал, что можешь действовать мужественно и решительно.

Я охотно сознаюсь, что не владел ситуацией сам и без быстрого вмешательства девочку, возможно, спасти бы не удалось…

За столом не шелохнулись. Редко Иоганн Мельцер столь официально говорил с домашними да и собственную слабость открыто признал впервые.

– Горжусь тобой, сын. И рад сообщить тебе это со всей прямотой.

У Элизабет возникло ощущение, что она в театре. Это и в самом деле папа? Тот, который вечно был недоволен Паулем, вечно ворчал на него? А сейчас они даже бокалами чокнулись и выпили за здоровье друг друга.

– Ты меня засмущал, отец. Я сделал только то, что должен был.

– Ровно то, чего я и ждал от своего сына!

Мама, постепенно приходя в себя, смотрела то на одного, то на другого, все еще не веря своим глазам. Потом тронула пальцами руку папы и тихо, почти со страхом, спросила:

– Так значит, досадная размолвка между вами…

– Улажена, Алисия, – кивнул Иоганн. – Пауль поступит на фабрику в качестве практиканта, он познакомится с рабочим процессом, производственными участками, будет присутствовать на переговорах и таким образом получит представление о моих обязанностях.

«Если только все пойдет хорошо», – подумала Элизабет. Китти, наивная девочка, громко радовалась и сказала, что папе давно было пора принять такое решение. Мама вытащила из рукава платочек и промокнула слезы радости.

– Ох, Иоганн, – заикаясь, произнесла она. – Большей радости ты мне доставить не мог. Ваша ссора так меня тяготила!

Какой странный день, даже растроганная Элизабет с трудом подавила слезу. Когда Роберт пришел переменить блюда, семейство пребывало в таком состоянии, что лакей невольно остановился возле дверей.

– Сегодня ты дважды вернул мне нашего сына, Иоганн, – призналась Алисия. – Первый раз, когда я испугалась, что с ним случилось несчастье, а теперь – когда вы помирились!

– Мама, – прошептала Элизабет, которая стала тяготиться этим спектаклем. – Роберт принес десерт.

Алисия дала знак, чтобы тот спокойно занимался своими обязанностями, и откинулась на спинку стула. Так она сидела очень редко, воспитание приучило держать спину прямо и никогда не касаться спинки стула. Но сегодня особенный – редкий – день, когда внезапный испуг сменился радостью. Алисия задумчиво наблюдала за действиями Роберта, он с привычной виртуозностью управлялся с грязной посудой и одновременно широкими и точными жестами сервировал десерт – консервированные груши в коньяке и яичном креме.

– Я тоже хотела бы сделать объявление, – сказала Алисия, когда Роберт вышел за дверь. – Оно касается Августы.

– Августы? А что с ней? – осведомился Иоганн. Китти воздела глаза к потолку, мама мягко усмехнулась.

Пауль спрятал ухмылку за бокалом с вином. Элизабет труднее всего удавалось сохранять серьезную мину. Конечно, папа не заметил интересного положения Августы. К чести отца, нужно сказать, что он никогда не интересовался женской половиной прислуги.

– У бедной Августы будет ребенок. А Роберт не хочет жениться, – обрисовала положение мама.

Для ситуаций, когда горничная повела себя таким образом, были предусмотрены увольнения. Никаких претензий в этом случае быть не должно. Однако после беседы с фрейлейн Шмальцлер Алисия все же призадумалась. Прежде всего потому, что семья Августы не примет ее в случае увольнения. Мать была замужем второй раз, а ртов у них и без Августы с ребенком хватало.

– Вообще говоря, ужасно жаль, что Роберт ведет себя так глупо, хотя оба они верные и надежные служащие. Если бы Роберт женился на Августе, мы выделили бы им домик в парке, и они продолжали бы на нас работать.

Иоганн Мельцер спросил, почему Роберт не хочет жениться.

– Этого никто не понимает, папа, – ответила Элизебет. – Не хочет терять свободу.

И тут же обиженно замолчала, поймав на себе упреждающий взгляд матери. Интересно, чего опасалась мама? Что Элизабет разболтает, в кого безнадежно влюблен бедняга Роберт? Да она бы лучше откусила себе язык.

– Может, ребенок вовсе не его? – предположил отец. – Что известно о похождениях этой… Августы? Может, у нее были и другие связи?

Алисия нахмурилась, вопрос супруга странным образом слишком уж затрагивал интимную сферу. Обе их дочери сидели здесь.

– Фрейлейн Шмальцлер заверила меня, что у Августы были… отношения с Робертом, – вкрадчиво объяснила Алисия, наклонившись к мужу. – Это длилось несколько недель, и весь персонал был в курсе. То есть практически не подлежит сомнению, что отец – Роберт.

– Если так…

Папа оставил дальнейшие расспросы и сосредоточился на десерте. Во всем, что касалось персонала и ведения хозяйства, последнее слово было за Алисией.

– Мои дорогие, – провозгласила Алисия и обратилась к Паулю, которому Элизабет только что скрепя сердце придвинула свой десерт. – Сегодня Господь щедро одарил меня, за что я бесконечно благодарна. Поэтому и я хочу продемонстрировать добродетель и милость по отношению к вверенным моей заботе людям.

«Только не это», – подумала Элизабет. Она так надеялась, что Августу рассчитают.

– Я сообщу Августе, что она может остаться. Относительно ребенка мы найдем решение. Кто знает, может, Роберт передумает, когда родится малыш?

Алисия с улыбкой обратилась к мужу, тот только пожал плечами и кивнул.

– Ты считаешь, это хороший пример? – ввернула Элизабет. – Теперь и другие будут надеяться на твое великодушие.

– И кто, интересно? – рассмеялась Китти. – Йордан, что ли? Или Шмальцлер? А, ты имела в виду Брунненмайер, сестренка. Но я не думаю, что она преподнесет нам незаконнорожденное дитя…

– Катарина! Как ты выражаешься?! – недовольно посмотрела на нее мать.

– Брунненмайер, пожалуй, нет, – сердито проворчала Элизабет. – А вот как насчет Мари? На нее даже гости заглядываются. И молодые, и старые. Легко может случиться.

Китти хотела возразить, но на этот раз ее опередил Пауль.

– Поаккуратней со словами, Лиза, – предупредил он необычно резким тоном. – Мари слишком умная, чтобы пускаться во все тяжкие.

– Ты абсолютно прав, Пауль. – Китти со значением посмотрела на брата. – У Мари свои представления о любви. Точнее сказать, она не верит в любовь. В ее положении это, пожалуй, и к лучшему.

– Я тоже не думаю, что Мари способна на подобную глупость, – поразмыслив, сказала мама. – Я попрошу фрейлейн Шмальцлер сообщить Августе о моем решении. А еще надеюсь услышать на вилле детский смех.

Элизабет закатила глаза. Определенно, сентиментальность досталась Китти от матери.

29

– Ханна Вебер? Минуту, пожалуйста.

Сестра в белом чепце провела пальцем по списку, сдвинула на нос очки без оправы и оглядела обоих мужчин. Они походили на благообразных католиков.

– Я привез ее сюда позавчера, – объяснил Пауль. – Несчастный случай, девушка пострадала на фабрике.

– Позавчера дежурила сестра Бенедикта. Эта Ханна Вебер, она, наверное, протестантка?

Пауль вопросительно посмотрел на отца. У него на фабрике сотни рабочих, откуда ему знать их конфессию?

– А если и так?

– Тогда пациентка находится в западной части здания, где протестанты.

– Господи!

Сестра милосердия улыбнулась хорошо одетому господину с густыми бровями и села на свое место, дав понять, что больше ничем помочь не может.

– Спросим там, отец.

Они пересекли холл главного больничного корпуса и увидели вторую сестру, которая также сидела в маленькой комнатке за стеклом. Вместо чепца с широко расставленными крылышками на манер средневекового боннэ у нее на голове был скромный белый головной убор диаконисс, напоминавший завязанный под подбородком ночной колпак.

– Ханна Вебер? Да, конечно, девушка с фабрики. Подождите…

Снова ожидание, снова движение пальцем по списку. Если Ханны Вебер и здесь нет, это будет означать только одно: ее нет в живых. Пауль почувствовал напряжение и вслед за этим облегчение отца, когда диаконисса взглянула на них и объявила:

– Палата семнадцать. Не более десяти минут. Можете подняться на лифте. Третий этаж, направо, рядом с часовней.

В лифте они ехали с двумя дамами, очевидно, матерью и дочерью, и что-то бормотавшим себе под нос пожилым господином. Пауль с любопытством отметил про себя, что у дочери не зашнурован корсет, такая мода появилась вследствие реформы женской одежды. Правда, шнуровать там было нечего, девушка была плоская, как мальчик.

– Семнадцатая палата. Вон там, отец.

Иоганн Мельцер вытащил носовой платок и вытер им пот со лба. Запах дезинфицирующих средств, формалина и других мерзких субстанций вызывал тошноту. Да еще вспомнился тот визит в клинику несколько месяцев назад, который потряс его до глубины души и заставил испытать муки совести.

В семнадцатой палате стояли десять кроватей, маленькая Ханна лежала ближе к стене между двумя пожилыми женщинами. На кровати у окна, где было светлее и уютнее, сидела толстуха в розовом пеньюаре и болтала с сухопарым старым господином, предположительно ее мужем.

Пауль приветливо кивнул всем и подошел к постели девочки. Она не спала и, раскрыв большие карие глаза, с удивлением разглядывала незнакомых людей. Обе руки были в гипсе, грудь перебинтована, на голове тоже повязка.

– Ты меня помнишь, Ханна? – заговорил с ней Пауль. – Я Пауль Мельцер. Я позавчера привез тебя в больницу. Но я думаю, ты тогда крепко спала, помнишь такое?

Понимала ли она, что ей говорят? Какое-то время она просто смотрела на Пауля, потом прищурила глаза и пошевелила губами. Что она сказала, можно было расслышать лишь наклонившись. К тому же толстуха в розовом без конца болтала.

– Я… не… знаю…

Пауль тепло улыбнулся девочке. Слава богу, она разговаривала. Понимала ли она, что произошло? Но сейчас он об этом спрашивать не будет.

– У тебя что-нибудь болит?

Она хотела помотать головой, но из-за повязки оставила попытку.

– Мне… хорошо… – выдохнула она.

– Так и должно быть, – кивнул Пауль. – Мы о тебе позаботимся, Ханна. Ты выздоровеешь. И пойдешь в школу.

Ей понадобилось некоторое время, чтобы осмыслить, что сказал молодой господин. А поняв, скорчила личико в улыбке:

– Мальчики… ходят в школу. Мы с Эрной… ходим с мамой… на… фабрику…

Пауль понял. Он уже слышал, что в многодетных семьях девочки рано начинают работать на фабрике, чтобы по крайней мере мальчики смогли выучиться.

– Ты пока отдыхай и выздоравливай.

– Да… – послушно ответила девочка.

Она закрыла глаза, кажется, их короткая беседа очень ее утомила. Пауль выпрямился и вопросительно посмотрел на отца, который опять вытирал себе лоб.

– Пошли, – сказал Иоганн Мельцер. – Не будем злоупотреблять, она еще очень слаба.

В коридоре им попался врач, и Иоганн осведомился о состоянии больной. О том, выживет ли она. Сохранит ли руки. Повреждены ли внутренние органы. Молодой доктор на все эти вопросы ответил, что на восстановление нужно время. Что пациентка молодая, у нее вся жизнь впереди.

– Она ни в чем не должна нуждаться, – хрипло произнес Иоганн Мельцер. – Я покрою все расходы.

Врач улыбнулся и добавил, что в клинике для пациентки делают все, что в их силах и что господин Мельцер об этом знает. Несомненно, им и сейчас удастся спасти его протеже. Он немного склонил голову, пожелал хорошего дня и ушел.

– И сейчас? – повторил слова доктора Пауль. – Что он имел в виду, отец?

Иоганн Мельцер помедлил с ответом. Он не был рад глупой проговорке врача, но раз уж слово сказано, придется объясняться. Раньше или позже все равно все откроется.

– Полгода назад здесь лежала Мари. Кровохарканье. Она лежала в этой же палате.

Пауль так испугался, что остановился перед открытой дверью лифта.

– Мари? Ты имеешь в виду нашу Мари, камеристку Мари?

– Ну да.

Теперь пришел черед отца удивляться, он не ожидал от Пауля такого участливого тона.

– Кровохарканье? То есть начальная стадия туберкулеза?

Иоганн поспешил успокоить сына и тихонько подтолкнул его в лифт. Нет, к счастью, туберкулез не обнаружили. Скорее, физическое истощение, девушка хрупкая, и – так объяснил врач – организм не справлялся с нагрузками на производстве. Она полгода служила швеей у Штеермана и хорошо служила. Но потом сбежала от работодателя и вскоре заболела.

– И где же она была, когда болела? Не в Нижнем городе?

Иоганн Мельцер надеялся отделаться коротким ответом, но Пауль был настойчив. Отчего его так интересовало прошлое Мари? Да, девочка красивая. Вся в мать. Но мысль о том, что Паулю нравится Мари, не добавляла Мельцеру-старшему радости.

– В Нижнем городе? Чепуха. Она была в сиротском приюте Семи мучениц. Там, где выросла.

Лифт рывком остановился, сквозь стекло были видны посетители, ждущие лифта наверх. Иоганн был рад уйти от дальнейших расспросов и толкнул дверь. Но Пауль не собирался прекращать разговор:

– А почему врач назвал Мари твоей протеже?

Вот он – вопрос, которого Иоганн боялся больше всего. Что ж, придется дать ответ, который удовлетворит любопытство Пауля, не раскрывая всей неудобной правды.

– Я немного о ней заботился, потому что знал ее отца. Он был хорошим рабочим.

У входа они встретили знакомых – двух дам из благотворительного союза Алисии, которые из человеколюбия навещали одиноких пациентов в католическом крыле клиники, носили им выпечку, Библию, беседовали. Дамы, прекрасно осведомленные о случившемся, выразили Мельцерам сочувствие и поддержку. Выйдя на улицу, Иоганн вдохнул свежего воздуха и тотчас превратился в строгого господина директора.

– А теперь поехали! – Он махнул Роберту, ждавшему их в машине. – В десять встреча с адвокатом. В одиннадцать – французы.

– А, шелкопряды из Лиона?

– Может получиться хороший гешефт, – пробормотал Мельцер-старший. – Если только война не начнется.

Пауль засмеялся. Отец в последнее время все время говорил о войне. Какая ерунда. Может, там, на Балканах, где люди привыкли воевать. Но кайзер все-таки доводился внуком королеве Виктории и с русским царем был на дружеской ноге. Да и французы в семидесятом-семьдесят первом уже получили по шапке от Пруссии.

– Я подойду, отец – бодро крикнул Пауль садящемуся в машину отцу. – Мне нужно быстро в магазин перчаток. Маме сегодня в оперу нужны лайковые перчатки.

– Вот еще, – недовольно пробурчал отец. – Тогда давай быстро. Я хотел, чтобы ты присутствовал на встрече с юристом.

– Конечно!

От Якобер Форштадт[13], где располагалась клиника, было недалеко до центра, и Пауль решил пойти пешком. Он надел шляпу и поспешил покинуть территорию больницы. Да, жители Аугсбурга гордились этим зданием, построенным еще в середине прошлого века архитектором Гольвитцером: из светлого кирпича, длинное, многоэтажное, с арочными окнами, вид оно имело импозантный. Но больница есть больница, и задерживаться здесь не хотелось.

Пауль поднялся в старый город, свернул в Барфюсерштрассе; идя к магазину, он непрерывно думал о том, что рассказал отец. Думал о болезни Мари. Даже не будучи врачом, он знал, что такой приступ запросто мог кончиться смертью. Но слава богу, Мари выжила. Какой же сильной была эта хрупкая девушка, ведь, несмотря на недавнюю болезнь, она вполне справлялась с работой на кухне. Пауль имел смутные представления об обязанностях кухарки, но помнил, что нужно таскать дрова, а утром растапливать печи во всем доме. Мари наняли на самую грязную и самую тяжкую работу.

Почему никто не подумал о ее здоровье? Отцу было известно, что она едва оправилась от тяжелой болезни. Сам Пауль тогда был в Мюнхене и, возможно, не знал подробностей. Теперь Мари камеристка и обрела для себя заступницу в лице Китти.

От быстрой ходьбы Паулю стало жарко, и он замедлил шаг. Для января погода была необычно мягкой, небо нависало над городом, Перлахтурм, верхушка которого время от времени выглядывала между крышами, был окутан дымкой. Вот уже и магазинчик Эрнстины Зауэрбир виден – две высокие витрины, по бокам светло-зеленые искусственные колонны, увенчанные нежными побегами цветков. Мама покупала перчатки только в этом магазине, возможно, потому, что здесь также принимали их в ремонт.

Пауль остановился у витрины, разглядывая выставленные товары. Перчатки на женские изящные ручки – трикотажные, с кружевной отделкой, перчатки до локтя, тончайшие и прозрачные, с открытыми пальцами, из белой козлиной кожи, сидящие на руке, будто влитые. Чтобы купить такую пару, рабочему фабрики пришлось бы не есть целый год. Пауль успел это выяснить. Он вспомнил миниатюрные, красивой формы руки Мари, разумеется, не знавшие таких дорогих перчаток. Мари выросла в сиротском приюте, ей выпала тяжелая судьба, но девушка не утратила мужества. Она была гораздо лучше молодых барышень из «высшего общества», у которых в голове кроме нарядов, гуляний и какого-нибудь вышивания было пусто.

– Господин Мельцер? Вот так встреча. Интересуетесь дамской модой?

По легкому французскому акценту Пауль понял, кому принадлежит голос, еще до того, как увидел собеседника. Месье Жерар Дюшан в Аугсбурге собственной персоной.

– Месье Дюшан, приветствую, – ответил Пауль без особого энтузиазма. – Нет, я не фанат дамских аксессуаров. Я здесь по просьбе матери.

– В таком случае нас сюда привело одно и то же, – усмехнувшись, произнес Дюшан. – Потому что я тоже намеревался купить подарки для матери и сестер. У нас любят лайковую кожу этой фирмы. А у вас в Аугсбурге все больше ценят лионский шелк. Надеюсь, мы сможем договориться.

Ну конечно: французские партнеры. Мог бы догадаться. Что ж, если те готовы поставлять приличный товар по приемлемым ценам. На шелке теперь делают оттиск, клиентам нравится. Хотя шелк из-за океана и был дешевле французского, но транспортировка значительно увеличивала конечную стоимость.

– Почему нет? В конце концов, это в наших с вами общих интересах.

Дюшан кивнул, задумчиво разглядывая в витрине белые кружевные перчатки. Пауль в очередной раз почувствовал неприязнь к этому человеку. И почему все женщины к нему липнут? Он даже не симпатичный. Ростом невысок, двигается уверенно, даже пластично, но неспортивен, Пауль был уверен. Миниатюрный и, по мнению Пауля, слишком острый нос, черные цыганские глаза, бесстыдно чувственные губы. Наверное, тем самым и притягивает дам. А может быть, его умение по любой теме сказать что-то неординарное. Этот французский сердцеед умел очаровывать. Кроме того – Пауль знал не понаслышке – он не говорил банальностей.

– Был рад, – вежливо сказал Пауль неправду. – Увидимся позже…

Он в знак прощания приподнял шляпу и хотел уже зайти в магазин, однако Дюшан его не отпустил:

– Прошу прощения, у меня еще один вопрос. – Пауль вынужденно остановился и улыбнулся. Что еще? Отчего вдруг француз так посерьезнел, что за проблема века? – Это очень личное. Я хочу узнать у вас правду, потому что доверяю.

Действительно, этот Дюшан мог быть очень убедительным. Пауль тут же почувствовал растущую симпатию и желание оправдать доверие молодого человека.

– Пожалуйста, все, что в моих силах.

У витрины магазина собрались молодые дамы, и Дюшан, привлекавший к себе их взгляды, отвел Пауля в соседний переулок.

– Мой вопрос касается вашей сестры.

– Которой?

– Фрейлейн Катарины.

Разумеется: другой ответ Пауля сильно бы удивил. Кажется, ему на роду написано постоянно отвечать на вопросы о своей очаровательной сестричке.

– Мне не очень это по душе, месье Дюшан, – стал возражать Пауль. – Вы с таким же успехом можете обратиться к моей сестре или – еще лучше – к родителям.

– С вашей сестрой мы уже давно переговорили, месье Поль.

Пауль уставился на него, не веря своим ушам. Неужели французский Казанова завоевал сердце Катарины? Или только так утверждал?

– Вопрос мой следующий: готова ли ваша семья принять зятя французского происхождения? Поймите меня: я люблю вашу сестру, у меня серьезные намерения. Я хочу жениться на Катарине.

Пауль сделал глубокий вдох. Парень хотел жениться на Катарине. И если он говорит правду, то она уже ответила согласием. Но, видимо, она сказала ему, что есть одна проблема.

– Хотите знать мое мнение? – спросил Пауль, чтобы выиграть время.

Дюшан кивнул. Его острый взгляд был неприятен. Жерар был влюблен, винить его не в чем. Он хочет жениться и забрать Китти в Лион. Вилла без Китти. Ее пустая комната. Никаких больше веселых разговоров по вечерам, звонкого смеха, никаких забав. Да и секретов, которыми они всегда делились друг с другом, больше не будет. Черт возьми, он не хотел расставаться со своей младшей сестрой.

– Если вы с Катариной все обсудили, она, верно, должна была вам сообщить, что наша мать до сих пор скорбит по своему младшему брату. Он погиб во время франко-прусской войны, когда мама еще была ребенком.

Дюшан знал. Большое горе, он понимал. Но в конце концов, жертвы были с обеих сторон, и кроме того, молодой человек умер не от французской пули, а от банального заражения крови вследствие легкого ранения.

– Вы правы, и я с вами согласен. Но моя мать в этом вопросе, к сожалению, непреклонна. И если вы решите настаивать на своем предложении, то сначала приготовьтесь к отказу.

Пауль сказал правду, он ничего не приукрашивал. Наоборот – он вежливо умолчал о лютой ненависти матери к Франции и к заклятым врагам французам. Она даже шампанское, которое на вилле очень любили, всячески отвергала и хотела заменить его крымским игристым. Но последнее оказалось чересчур сладким, от него болела голова, поэтому с сожалением пришлось вернуться к шампанскому.

– Если действительно хотите Катарину в жены, вам придется быть настойчивым, – добавил Пауль, когда увидел, как подавлен француз.

Дюшан поблагодарил Пауля, сказав, что так все себе и представлял.

– Я вас прошу забыть о нашем разговоре, месье Поль.

Он приподнял шляпу, улыбнулся и пошел прочь.

Разве он приходил не за перчатками? Что ж, возможно, это был только предлог. Пауль ощутил легкие угрызения совести прежде всего по отношению к Китти. С другой стороны, сестра заслуживала лучшего мужа, чем этот французский волокита.

30

Холод поднимался по ногам Мари от каменных плит, на которых стояли церковные скамьи. Несмотря на теплое пальто и фетровые сапоги, она начинала коченеть и думала о скором окончании мессы, одновременно стыдясь этих грешных мыслей. Три немолодые дамы, сидевшие перед ней, едва ли были одеты теплее. Однако с благоговением наблюдали за церемонией, вставая в нужный момент на колени, пели песни громкими, слегка скрипучими голосами и безукоризненно читали латинские молитвы.

Утренняя месса в Максимилианкирхе началась в шесть, на улице было темно, лишь редкие дуговые да электрические лампы на некоторых магазинах освещали дорогу. Мари около получаса шла пешком, чтобы успеть к началу, по возвращении надеясь незаметно пробраться к себе на четвертый этаж. Она никому не рассказывала о своем необычном походе в церковь, иначе пересудам не было бы конца. Что камеристка Мари забыла в церкви в такую рань? Небось пошла замаливать страшные грехи. Муки совести замучили. Или вообще к любовнику? Особенно изобретательной по части сплетен была Августа.

Высокие побеленные стены церкви затуманились от чада ладана, который постепенно достиг и заднего придела. Мари был неприятен этот запах, и она старалась дышать неглубоко. Встали на колени для причастия. Один из троих сонных министрантов позвонил в алтарный колокольчик, и Мари сквозь дым увидела его преподобие Лейтвина; причащаясь, он съел облатку и отпил из позолоченной гравированной чаши. Мари почему-то стало нехорошо то ли от ладана, то ли пустой желудок давал о себе знать. Возможно, от мысли, что этот человек много лет назад последний раз причащал ее мать.

Она собралась с силами, к счастью, наконец раздали дары и зазвучал орган, оповещавший конец службы. Его преподобие и министранты удалились в сакристию, смиренные прихожане – почти все они были женщины преклонных лет – поднялись, потеплее закутались в пальто и шали, поправили головные платки. На улице дул ледяной ветер, неся с собой снег, и путь домой обещал быть нелегким. Мари подождала, пока церковь опустела, у алтаря быстро перекрестилась на образ Марии и пошла влево, вслед за священником и министрантами. Между скамейками хлопотала служительница – дородная, страдающая одышкой женщина; она собирала оставленные молебники и ставила их в специальные деревянные ящики.

Мари повезло: она застала отца Лейтвина в тот момент, когда он собирался уходить. Он обернулся на негромкое приветствие и, нахмурившись, оглядел Мари. Разглядеть ее он не мог, потому что лампу уже затушил, а свечи на алтаре задула служительница. Он не помнил, чтобы эта хорошо одетая женщина раньше приходила на утреннюю литургию.

– Чем могу служить?

– Я… я бы хотела заказать заупокойную литургию, ваше преподобие.

Он было подумал, что она явилась для исповеди. Бывало, здесь исповедовались молодые женщины из других общин, не доверявшие своему священнику. Ну что ж, пусть будет заупокойная литургия.

– За кого мне помолиться?

– За мою мать. Луиза Хофгартнер, умерла шестнадцать лет тому назад в Нижнем городе.

Вспомнил ли он? Мари внимательно следила за лицом священника, который вернулся в сакристию и зажег на столе газовую лампу.

– Ты не Мари Хофгартнер?

– Это я, ваше преподобие.

Он поманил ее ближе, снял очки и оглядел с ног до головы.

– Как изысканно ты одета, Мари. Я бы тебя не узнал.

– Но вы помните меня?

– Конечно. Я часто видел тебя в приюте. Ты ведь у Мельцеров служишь теперь? Кухаркой? Или я ошибаюсь?

– Камеристкой.

Он посмотрел отчужденно, медленно надел очки, сомневаясь в ее словах. Ни одна кухарка за столь короткий срок не могла дослужиться до камеристки.

– Камеристкой. Смотри-ка, быстро. Еще до Рождества ты работала на кухне…

У Мари не было желания обсуждать с ним этот вопрос. Но интересно, что Лейтвин был в курсе ее дел. С чего бы?

– Я не знаю, сколько стоит литургия. У меня есть двадцать марок, этого хватит?

Лейтвин кивнул. Дальше спросил, когда он должен помянуть ее мать. Хочет ли она каких-то особых слов. Нет? Тогда, если она не возражает, он помолится за упокой Луизы в воскресенье после торжественной мессы.

Мари не возражала и выложила на стол марки и гроши. Как странно было видеть, что настоятель, еще недавно такой торжественный в своей золоченой ризе, сидел теперь за столом, седой и неприметный, и считал монеты. Мари набралась смелости и спросила:

– Вы ведь знали мою мать, верно?

Лейтвин поднял голову от книги с записями и снова снял очки. Теперь его глаза казались большими и смотрели остро.

– Да, я ее знал.

– Как она выглядела?

Вопрос показался ему столь же наивным, сколь и трогательным. Очевидно, у матери девушки были фотографии, а также ее собственные рисунки. Но видимо, ничего не сохранилось.

– Она была похожа на тебя, волосы темные, глаза карие. Возможно, чуть выше ростом. Она занималась рисованием и скульптурой. Если ты знаешь, что это…

Мари кивнула. Разумеется, она знала, что такое скульптура.

– Например, вытачивала женскую головку? – наудачу спросила она. – Лицо закончила, а волосы и плечи – нет…

Священник застыл и смотрел перед собой. Обдумывал? Пытался вспомнить эту скульптуру? Он должен был ее видеть. Но, может, и не помнит ту каморку в деталях.

– Откуда ты про нее знаешь? – наконец выдавил он.

И снова спрятал глаза за толстыми стеклами очков, так что было непонятно, разгневан он или удивлен. У Мари стало неспокойно на сердце.

– Я видела комнату, в которой умерла моя мать. В Нижнем городе. – Она сделала паузу в надежде, что Лейтвин ответит, однако он молчал. – Мне известно, что мать была в долгах, и директор Мельцер приказал вынести всю мебель.

– И это ты знаешь? Кто тебе рассказал?

– Старая госпожа Дойбель. Она сказала, что мама сама была виновата в своих несчастьях, потому что легкомысленно относилась к долгам.

Священник сделал глубокий вдох, затем так же глубоко выдохнул и покачал головой.

– Нет, Мари, это не правда. Твоя мать была особенным человеком, о ней нельзя судить мерками трактирщицы. Деньги для Луизы мало что значили.

Мари с облегчением улыбнулась. Ей было приятно слышать, что Лейтвин хорошо отзывался о матери. И что деньги для нее не играли роли, тоже импонировало.

– Мраморные и деревянные бюсты – ее работы, так? Я имею в виду вещи из каморки в трактире.

Священник опять задумался, потом кивнул. Да, особенно он помнил фигурку из мрамора, Луиза работала над ней до последних дней.

– Вероятно, она и у Дойбелей денег занимала, потому и подарила им эти вещицы.

Звучало убедительно. Жаль, что старая Дойбель не могла уступить Мари эти фигурки.

– Как бы мне хотелось вернуть вещи, которые принадлежали моей матери. Что-то, чего касались ее руки, что связывало бы меня с ней, – с тоской произнесла она. – Но ничего нет.

Она еще постояла, ожидая какого-то ответа, но Лейтвин молчал. Он не хотел продолжать разговор? Потому нечего было сказать? Или тоже боялся директора Мельцера? Не может быть: он ведь настоятель, церковный человек. Кого ему бояться?

Лейтвин захлопнул свою книгу и поднялся. Молча подошел к темному шкафу, взял пальто и шляпу, от которых шел сильный запах средства против моли.

– Сколько тебе лет, Мари? – спросил он, натягивая пальто.

– Восемнадцать. Почти девятнадцать.

Священник надел шляпу и снял с крюка большую связку ключей.

– Пойдем ко мне в дом. Я расскажу и покажу тебе, что у меня осталось от твоей матери.

Мари, ошеломленная, повиновалась. Она послушно стояла под снегопадом, пока пастор запирал снаружи ворота церкви. В темноте они пошли по свежему скрипучему снегу. Дом пастора стоял напротив церкви, при входе в нос ударил едкий запах, будто только что разводили огонь. Экономка накрывала завтрак.

– Сюда.

Лейтвин открыл дверь, прошел вперед Мари и включил лампу. Ну и чудо: в старом каменном мешке было электричество. Мари разглядела книжные шкафы, как на вилле, не с такой богатой резьбой, зато забитые фолиантами. Заваленный бумагами и книгами письменный стол из дерева красноватого оттенка. На полу штабелями громоздились книги, того гляди и наступишь. На каминной доске стояли деревянный крест и маленькая фигурка Девы Марии – красивой молодой женщины с ребенком на руках.

– Сядь там, Мари.

Пастор поднял со стула одну из папок, полную пергаментной бумаги, чтобы освободить место для гостьи, затем снял мокрое от снега пальто и шляпу. И то, и другое он аккуратно вынес в коридор, вероятно, боясь, что пятна от воды могут остаться на бумаге. Вернулся он с лопатой горячих углей и растопил камин.

– Судьба твоей матери меня очень тронула, – сказал он через плечо. – Она была искренней, мужественной и с характером. Когда я увидел ее впервые, ты еще не родилась. Я венчал твоих родителей.

Мари сильно вздрогнула. Значит, ее родители поженились – так, как она себе и представляла. То есть эта злыдня Папперт все время врала. Мари не была незаконнорожденным ребенком. А отец не был неизвестен.

– Вы… вы знали моего отца?

– Конечно…

Его преподобие перешагнул через несколько стопок с книгами и наклонился, чтобы достать с полки высокую, в темном переплете, книгу. Как он взял нужную, осталось для Мари загадкой, потому что таких книг была целая вереница, и все одинаковые. Он сдвинул на столе бумаги, раскрыл книгу, полистал и на нужной странице стал водить пальцем.

– Иди сюда, смотри. Вот запись в церковной книге.

Мари подошла и с трепетом стала разбирать написанные от руки строчки:

Сегодня, 24 января 1895 года, в десять часов утра в церкви приняли таинство брака изобретатель и конструктор Якоб Буркард и художница Луиза Хофгартнер. Свидетелями были трактирщица Альвина Дойбель и фабрикант Иоганн Мельцер.

Мари прочитала текст дважды, двигая губами, но не проронив ни звука. Постепенно до нее стал доходить смысл написанного. Ее родители венчались в этой церкви, и директор Мельцер был свидетелем.

– Но… если мои родители венчались, почему меня не зовут Буркард, как моего отца?

Пастор вздохнул и перевернул страницу. И снова стал искать нужную строчку, пока не остановил палец на мелкой записи:

Сегодня, 29 января 1895 года изобретатель и конструктор Якоб Буркард был погребен.

Ему было всего тридцать восемь лет… Упокой, Господи, его душу.

Отец умер спустя всего несколько дня после свадьбы. Господи, какая трагедия.

– Брак я записал только по доброте душевной, – сознался Лейтвин. – Это было незаконно, потому что гражданской записи не существует. Твоя мать всегда противилась процедуре брака, таковы были ее убеждения, я их принял, не разделяя. И только когда отец уже умирал, она сдалась и согласилась по крайней мере на запись в церковной книге. Перед Богом они были супружеской парой, я за это ручаюсь. Потому что закон Божий выше законов человеческих.

Священник произнес это очень убежденно и добавил, что отец Мари в свои лучшие времена был гениальным конструктором. Что она может им гордиться и что для Иоганна Мельцера его смерть стала большой потерей.

– То есть мой отец работал на директора Мельцера?

Пастор буквально рассвирепел. Они специально утаили от девочки, кто ее отец. Отправили в сиротский приют, лгали ей про родителей и в конце концов – какое великодушие – взяли в кухарки.

– Твой отец, Мари, сконструировал все машины, которые стоят на фабрике, и постоянно их совершенствовал. Без Якоба Буркарда не было бы фабрики Мельцера.

Это нужно было однажды сказать. И если директор Мельцер прекратит свои щедрые пожертвования в общину Максимилиана, ему придется употребить все свое влияние, чтобы отправить пастора на пенсию. На ошеломленном лице Мари медленно проступало выражение счастья, блаженства, и для священника это было достаточной наградой.

– Пр… правда? – заикаясь, произнесла она. – Мой отец великий конструктор… все станки… Господи!

Она и не знала раньше, что значит конструктор. Теперь знает. Конструктор придумывает и сооружает сложные механизмы. Видимо, даже такие, которые можно ремонтировать, если они вдруг перестают работать.

Внезапный скрип прервал ее размышления. Это его преподобие Лейтвин отодвинулся на своем стуле, чтобы открыть один из выдвижных ящиков стола. В ящике царил такой же беспорядок, как и в комнате – бумаги лежали вперемежку с церковной утварью, картонными и жестяными коробками. Лейтвин порылся в ящике, что-то сердито бурча себе под нос, открыл и закрыл пару коробок, пока не нашел нужную. Квадратная картонная коробочка не больше ладони, оклеенная поблекшей бумагой в розочках. Розоватую ленту, которой она была обмотана, священник нетерпеливо стащил.

– Мне дала это перед смертью твоя мать. Чтобы вручить тебе после наступления совершеннолетия. Но мне кажется, Луиза не была бы против, если бы я отдал подарок прямо сейчас.

Коробочка была выложена слоем ваты. Под ней оказалась тонкая серебряная цепочка с подвеской. Изящной работы ключик.

У Мари задрожали руки, когда она принимала коробочку. Ее касались руки мамы, мама положила туда вату и украшение. Очевидно, цепочку она носила сама и передала ее в качестве единственного наследства своей дочке, которой предстояло прожить жизнь без родителей. Луиза была умной, она доверила украшение на хранение пастору. Попади оно в руки Дойбель или Папперт, Мари никогда бы его не увидела.

– Это не драгоценность, Мари, – с улыбкой сказал Лейтвин. – Просто вещица на память. Но ты должна хранить ее.

– Я буду ее хранить, ваше преподобие. Благодарю вас от всего сердца.

Мари осторожно закрыла коробочку, завязала ленту и положила в карман пальто. Она хотела присесть в реверансе и поцеловать руку священника, но он не позволил. Дескать, он всего лишь человек, а благодарить нужно Бога и уповать следует на Его помощь.

В темном коридоре Мари столкнулась с экономкой, сухопарой женщиной с острым носом и птичьими глазками. Она несла пастору на подносе завтрак – кофе, варенье, кусочек масла и сухую вчерашнюю булочку.

– Тоже будете здесь завтракать? – недовольно спросила она.

– Спасибо, мне нужно идти.

– Тогда ступайте с Богом!

Ветер ослаб, зато снегопад усилился, так что едва ли можно было отличить тротуар от проезжей части дороги. Интересно, который час? Темень сменилась серым рассветом, но разглядеть стрелки на башенных часах было все еще невозможно. Наверное, уже семь, и Мари понадобится удача, чтобы не быть замеченной по возвращении на виллу.

Она почти не чувствовала холода, как во сне бежала сквозь предрассветные сумерки и только краем глаза видела рабочих, направлявшихся к освещенным фабрикам. Правой рукой Мари крепко сжимала коробочку в кармане пальто – память о матери и доказательство того, что ее прошлое было реальностью. В голове у Мари крутились вопросы. Директор Мельцер знал ее родителей, отец на фабрике был незаменимым человеком. Почему же директор так поступил с его женой? В то же время Мари распирала гордость от новости об отце. Директор был всем ему обязан! Так почему ей никто о нем не рассказал? Как это все уложить в голове?

У ворот перед парком к Мари вернулось ощущение себя здесь и сейчас. Она остановилась и оценила ситуацию. Кухня и служебные помещения были освещены, на третьем этаже тоже кое-где горели лампы. Это значит, что директор, его сын и супруга уже встали и в половине восьмого собирались завтракать. Фрейлейн Катарина и фрейлейн Элизабет выходили в столовую немного позже – ни одна из сестер не любила рано вставать, тем более в феврале. Мари пришла в отчаяние. Сейчас Роберт накрывает в столовой, остальные в кухне тоже быстро едят и пьют кофе. Никаких сомнений – ее давно хватились.

Был только один способ объяснить свое отсутствие правдоподобно: придется сказать, что она до раннего утра была с фрейлейн Катариной. Такое случалось уже несколько раз, Катарина часто плохо засыпала, но назначенные ей таблетки принимать не хотела. Мари придумывала, что она скажет, прокрадываясь в комнату фрейлейн в пальто и зимних сапогах. Что она пошла к заутрене в Максимилианкирхе заказать к именинам матери заупокойную литургию. Хорошее объяснение, очень хорошее. А главное, – правдивое.

Чтобы по возможности незаметно пробраться к двери прачечной, Мари старалась идти ближе к деревьям. Хорошо, что снег продолжал падать: он скроет ее следы. План сработал. В прачечной было темно и пусто, Мари нащупала дверь и прошмыгнула через холл, освещенный мерцающей газовой лампой. Отсюда, миновав кладовку, было легко попасть на служебную лестницу. Только бы не встретить Роберта с завтраком. Но ей удалось дойти незамеченной до третьего этажа. Мари тихонько сняла пальто, разулась и пошла по коридору к комнате фрейлейн Катарины. Если госпожа или директор Мельцер вдруг выйдут, то подумают, что она несет вещи Катарины. Вот только тот факт, что она в чулках и без обуви, может показаться странным.

– Фрейлейн? Это я, Мари.

Никакого ответа, видимо, фрейлейн крепко спит.

– Фрейлейн Катарина?

Скрипнула дверь, кто-то вышел из ванной. Мари поспешила затворить за собой дверь в комнату Катарины.

Внутри, как обычно, горел ночник, Катарина накрывала его шелковым платком. Она не могла засыпать при ярком свете, а в темноте засыпать боялась, потому и накрывала лампу.

Мари уставилась на лампу, потом перевела взгляд на постель. Она была в беспорядке. И пустовала.

Катарина уже в ванной? Сегодня в порядке исключения она встала пораньше? Мари огляделась в поисках пеньюара фрейлейн и на подушке увидела листок бумаги. Очевидно, впопыхах вынутый Катариной из папки, он содержал несколько строчек:

Моя милая Мари!

Как бы я хотела взять тебя с собой, но Жерар считает, ты можешь стать нам помехой. Прости мне, моя дорогая, единственная верная подруга. Как только мы найдем дом, я напишу, и ты приедешь.

Есть только любовь, остальное чепуха.

Твоя подруга Катарина

31

Не понимаю.

Листок в руках Алисии сильно дрожал. Это какая-то дурная шутка. Китти часто выкидывала фортели, она необычная девочка…

– Боюсь, она покинула виллу очень рано, госпожа. Возможно, даже ночью. Она взяла с собой белье, обувь и платья. А также угольные карандаши и альбом. Чего еще не хватает, я не знаю.

Лицо супруги фабриканта застыло, и она словно разом постарела.

– Она, верно, где-то спряталась и еще посмеется над нами, – тоненько произнесла она, но было понятно, что не верит сказанному.

Мари чувствовала себя ужасно. Она могла бы предвидеть и предупредить этот побег, вся вина лежит на ней. Но она занималась своими делами. Вся тревога, все отчаяние, которыми сейчас наполнится дом, на ее совести.

– Госпожа, можно спросить на вокзале, куда они поехали…

– На вокзале? Так ты думаешь, они… Кто такой вообще этот Жерар? Уж не…

– Месье Жерар Дюшан из Лиона, – объяснила Мари.

В эту секунду дверь столовой открылась и вошел директор Мельцер.

– Не желаю слышать это имя в моем доме, – недовольно проворчал он. – Во всяком случае, не перед завтраком.

Супруга молча протянула ему листок с запиской.

– Боюсь, – тихо произнесла она, – наша Китти совершила огромную глупость.

Иоганн прочитал, опустил лист и в замешательстве уставился на жену, перечитал и перевел взгляд на Мари.

– Но ведь адресовано тебе, верно? – набросился он на нее.

– Да, господин директор Мельцер.

– «Моя дорогая, моя единственная верная подруга», – процитировал он с тихой издевкой. – А ну выкладывай. Что все это значит?

Его тон был пугающе жестким, таким же образом он призывал к ответу подчиненных на фабрике. На фабрике, существованием которой он обязан ее отцу. Однако сейчас был не тот момент, чтобы обсуждать с ним это.

– Я не знаю. Я понятия не имела о ее намерениях.

– Не ври нам! – зарычал он, вне себя от гнева. – Здесь же написано: «моя единственная верная подруга». Если ты верная подруга мой дочери, значит, она доверила тебе, куда собралась со своим проклятым французом.

Мари не доставила ему удовольствия расплакаться от страха. Крика в свой адрес она слышала достаточно, и потому отрастила толстую кожу. Вот только неудобно, что все было слышно в холле.

– К сожалению, нет, господин директор Мельцер. Но, возможно, ответ в одном из писем…

Он обменялся взглядами с женой и снова уставился на Мари так, словно хотел ее проглотить. Вид у него был устрашающий, лицо красное, глаза под кустистыми бровями выпучены, губы посинели.

– Писем? Что за письма?

У Мари стало тяжко на душе: сейчас ей придется признаться. Но письма все равно бы нашли, очевидно, фрейлейн не забрала всю корреспонденцию с собой.

– Фрейлейн и господин Дюшан состояли в переписке. Не по почте – через посыльного.

Мари ожидала приступа бешенства. Однако директор остался на удивление спокойным.

– Тайная переписка между нашей дочерью и этим… французским выскочкой. Вчера на переговорах он нам такую бесстыжую сделку предложил. Прекрасно. Как это ты ни о чем не знала, Алисия?

– Я? – стала защищаться супруга. – Ты же слышал, они переписывались тайно, через посыльного…

Иоганн Мельцер был слишком взбешен, чтобы слушать. Он ходил взад и вперед, вытащил часы, засунул их обратно в жилет, потом остановился.

– Роберт! Алисия, вызови Роберта!

Дверь распахнулась, но вместо лакея в столовой появился молодой господин, еще в домашней куртке, но по-утреннему свеж и готов к свершениям. Увидев Мари, он улыбнулся, но через мгновение застыл на месте.

– Что тут происходит?

Отец протянул ему уже изрядно помятый листок. Пауль беспокойно посмотрел на Мари, затем пробежал глазами текст.

– Господи, – пробормотал он.

– Хочешь сказать, что тоже ничего не знал об этом… об этой связи? – гремел Иоганн Мельцер.

Пауль не успел ответить, потому что в дверях возник Роберт. Он был бледным как мел, разумеется, он знал, что произошло.

– Вы отвозили мою дочь Катарину рано утром на вокзал? С чемоданами и прочим багажом?

Мари было очень жаль камердинера, было видно, как он мучается. Да, он подтвердил, что после наступления полуночи отвез фрейлейн Катарину на вокзал. Он полагал, поездка согласована с родителями, госпожа сообщила ему, что встретится там с подругами для совместной поездки в Бад-Тёльц[14].

– В полночь! И вы поверили? – гневно набросился на него хозяин. – Не предупредив семью? Вы издеваетесь, Роберт?

– Я поверил, господин директор! – в отчаянии заверил его Роберт. – Сомнения закрались только на вокзале. Когда фрейлейн категорически не захотела, чтобы я проводил ее до поезда. Она взяла носильщика, махнула мне и исчезла в полутемном здании вокзала. Ох, я хотел догнать ее. Однако сознаюсь, я не посмел. Я боялся, что все неправильно понял и что меня поднимут на смех. Я хотел…

– Замолчите! – рявкнул Иоганн Мельцер. – Вы будете наказаны за ваш проступок. А ты, Мари, еще сегодня из этого дома…

– Подожди, отец, – вмешался Пауль. – Надо действовать трезво, а не принимать поспешных решений. Чем меньше досадных подробностей выйдет наружу, тем лучше.

– Пауль прав, – подала голос Алисия, успевшая за это время прийти в себя. – Если об этом станет известно в городе, репутация Китти будет подмочена.

Иоганн Мельцер запыхтел. О чем это она? Что скандал еще можно предотвратить?

– Я поеду на вокзал и попытаюсь выяснить, куда они уехали, – продолжил Пауль. – Потом оповещу вокзальную полицию, чтобы они задержали парочку, если те все еще на территории Германии.

– Полиция? – в ужасе вскрикнула Алисия. – Ни в коем случае! Ты хочешь, чтобы твою сестру привезли на виллу в наручниках, как какую-то преступницу?

– По мне, так на нее смирительную рубаху надеть надо, – проворчал Иоганн Мельцер и снова посмотрел на часы. – Главное, чтобы она не сбежала с этим французом. Я сейчас пойду на фабрику и попрошу телефонный разговор с Лионом. Устрою ад старому Дюшану.

Кажется, ему полегчало, когда он отправился на фабрику, где его давно ждали. Пауль быстро отпил кофе, откусил от булочки и побежал в холл, где Эльза уже приготовила ему пальто и шляпу.

– Роберт, вы по поводу произошедшего храните абсолютное молчание, – приказала Алисия. – Мари, ты покажешь мне письма в комнате моей дочери.

– Хорошо, госпожа.

В дверях они столкнулись с Элизабет, та чувствовала вину за то, что проспала завтрак.

– Что-то случилось? Папа так громко разговаривал, что было слышно аж до четвертого этажа…

– Твоя сестра сбежала с месье Дюшаном!

Элизабет пришла в такой ужас, что даже присела. Мари уже была в коридоре и услышала гневное:

– Эта тупица хочет окончательно погубить мою репутацию!

Мари поднималась по лестнице; услышав позади себя затрудненное дыхание Алисии, она замедлила шаг: у госпожи была неподвижная лодыжка.

– Иди уже! Не надо меня ждать! – погнала ее Алисия.

Мари послушно поспешила наверх, прошла в комнату и раздвинула портьеры. Утренний свет не мог полностью осветить пространство, пришлось включить электричество.

– Где? В письменном столе?

– Да, госпожа. В папке для писем. Не в зеленой, которая с краю. А в той, что дальше, в светло-коричневой…

Мари надеялась, что Китти забрала с собой или хотя бы уничтожила письма, но Алисия легко выудила на свет нужную папку, полную писем.

– Непостижимо! – простонала Алисия. – Похоже, это длилось несколько месяцев. И ты ни слова не проронила!

– Всего несколько недель…

Мари почувствовала на себе уничтожающий взгляд и опустила глаза. И как она могла столь легкомысленно относиться к этому обмену словами на бумаге? Китти и француз, видимо, уже давно обсуждали план побега. И почему она ни разу тайком не заглянула в папку? Возможностей было предостаточно…

– Она действительно собрала чемодан… шубы нет. Бежевые сапожки, серый шерстяной костюм… Господи, она даже ночную рубашку не взяла…

Алисия стала перерывать гардеробную, вытаскивала ящики и вываливала из них белье, с комода упала на пол и разбилась стеклянная бутылочка. Оказалось – французские духи, подаренные ею дочери на день рождения.

– Собери и выброси в мусор. И ни слова прислуге, слышишь?

Мари покорно кивнула. Интересно, что себе думала госпожа? Ведь на вилле и у стен были уши.

– А что у тебя в руках? Да это же вещи, которые… ну, конечно – пальто и сапоги, которые ты получила на Рождество. Объяснись, Мари!

«Пришла беда – отворяй ворота», – подумала Мари. Во всеобщей неразберихе она забыла свои вещи в комнате фрейлейн.

– Я… я ходила к мессе, госпожа. И поскольку вернулась поздно, прошла разбудить фрейлейн прямо в верхней одежде.

Конечно, Алисия не поверила ни единому слову. Перед ней лучшие доказательства того, что камеристка в сговоре со своей хозяйкой. Разумеется, Мари планировала сопровождать Китти и была готова ехать, но та в последний момент передумала. Ведь в записке так и сказано.

– Нет, все было не так! Клянусь, я не была в курсе этого побега!

– Замолчи! А что у тебя в кармане?

Мари испугалась. Коробочка с даром ее матери.

– Это мое.

Алисия открыла коробочку, вынула вату и осмотрела цепочку и подвеску. Нет, столь жалкое украшение не могло принадлежать Катарине. Кое-как закрыв крышку, она бросила коробку Мари.

– Ложь тебя не спасет, – проговорила Алисия с тихим презрением. – Если теперь с моей девочкой что-то случится, это целиком будет на твоей совести. Никогда тебе этого не забуду, Мари!

При всей вине, которую Мари за собой чувствовала, упреки госпожи были несправедливы. Почему она в одиночку должна отвечать за побег фрейлейн? Мари подумала было привлечь в качестве свидетеля его преподобие Лейтвина, он бы мог подтвердить ее присутствие в церкви. Однако отказалась от этой идеи. Ведь кто знает, возможно, у нее тогда отнимут мамин подарок. И получить она его сможет лишь через два года, после наступления совершеннолетия.

– Уйди с глаз долой! И если хоть словом с кем обмолвишься – берегись!

Мари присела в обязательном книксене и, взяв пальто и обувь, направилась к выходу. И чуть не зашибла Августу дверью: та припала ухом к замочной скважине. Ну конечно – она несла фрейлейн свежее белье и как раз хотела постучать.

Не терпелось привести в порядок хозяйские комнаты и Эльзе. Двери она, разумеется, оставила открытыми, чтобы ничто не ускользнуло от ее внимания.

Мари поднялась к себе на четвертый этаж убрать одежду. Обессиленная, она опустилась на неубранную постель и закрыла лицо руками. Мысли носились в голове, словно стая выпущенных на волю птиц. Бедная Китти, она определенно не будет счастлива с человеком, уговорившим ее пойти на такую глупость! Как же ей помочь? Но в данной ситуации Мари и сама себе помочь не могла. Ее определенно уволят. Бессрочно и с плохими рекомендациями. Придется покинуть виллу посреди зимы, без перспектив найти другое место и без денег – ведь свои сбережения она отдала за поминальную службу. Но, может, это и к лучшему, может, ее мать присматривает за ней таким образом с небес. Мари не будет видеться с Паулем. Никаких больше тоскливых взглядов, никаких шальных снов, никакого учащенного сердцебиения, когда он проходит мимо. Она будет свободна. Ее глупая, злополучная любовь принесла бы лишь несчастье.

Мари взяла коробочку и осторожно вынула цепочку. Пока никто не отнял, лучше побыстрее повесить ее на шею. Под платьем будет не видно. Она закрыла коробочку, поставила на белый комод, выдвинула ящик и достала из него платок. В нем почти пять месяцев назад она принесла весь свой скарб, вот и сейчас платок пригодится.

«Не буду ждать, пока меня с позором погонят отсюда», – думала Мари. Однако как бы там ни сложилось, у нее было право задать хозяевам вопросы. И прежде чем покинуть стены виллы, она их задаст! Они должны будут объяснить, почему утаили от нее факты о Якобе Буркарде. Об отце! Человеке, без которого не было бы фабрики Мельцеров!

Мари решительно вытащила из комода белье, носки, выглаженные платья, гребень, две резинки для волос, зубную щетку и пару обуви. Все завязала в платок на случай, если потом, покидая виллу, ей придется его развязать и предъявить содержимое. Но пока было рано.

Желудок урчал, и она решила спуститься в кухню еще раз и перед уходом поесть горячего. Ей было жаль расставаться с Брунненмайер, садовник Блиферт с внуком тоже милые люди. Эльза – та смотрела, куда ветер дует, по ней Мари грустить не станет, а уж по этой болтушке Августе и подавно. Скорее, по Шмальцлер: экономка всегда стояла за справедливость и с самого начала защищала Мари. Храп Йордан – тоже невелика потеря.

Мари медленно спустилась, прислушалась к звукам вокруг – к бою напольных часов в курительной, треску поленьев в печи, отдаленным голосам, скрипу паркета под чьими-то шагами. Как странно. Ее разом охватила тоска. Этот дом стал ей родным, каждая комната, каждый предмет мебели и обстановки были ей знакомы, и люди, которые здесь жили, стали близкими людьми.

«Может, Пауль настиг беглецов еще на вокзале, – тоскливо думала Мари. – Быть может, он привезет Китти домой, и все окажется лишь нелепым заблуждением». Однако она хорошо понимала, что этим надеждам исполниться не суждено.

В кухне пахло свежими булочками и кофе, на плите томилась говядина в овощном бульоне. К ужину снова ждали гостей.

За столом сидела Августа, красная и зареванная. Эльза пыталась ее утешить.

– Да ничего не будет, Густа. Он же не дурак. Побегает-побегает, охолонет и вернется.

– Они… они… его… рассчитают! – всхлипывала Августа. – Он отвез… отвез… эту ведьму!

– Не говори так о хозяевах! – возмутилась Брунненмайер. – Я не потерплю! Бедная фрейлейн и так несчастна.

Было слышно, как Августа вздохнула и то ли хихикнула, то ли всхлипнула.

– Эта? У нее все хорошо. Она в жарких объятиях своего француза. Вы слышали, что она не взяла с собой ни одной ночной рубашки? Правильно, они ей и не понадобятся…

– Кому как не тебе знать! – сухо заметила повариха и принялась шинковать на салат белокочанную капусту.

Мари без спроса подошла к плите налить себе кофе из светло-голубого эмалированного кофейника. С чашкой в руке она села к столу и с жадностью откусила от булочки.

– Что с Робертом? – спросила она.

Августа наградила ее ядовитым взглядом. Эльза сделала большой глоток из своей чашки. Ни одна из них не удостоила Мари ответом. Горничная Эльза была в смятении, ведь особое положение Мари на вилле, кажется, теперь под вопросом. То есть заранее нужно было переметнуться на другую сторону. На сторону Августы и Йордан – тех, что всегда были для Мари врагами.

– Сбежал он, – ответила Брунненмайер, которая никогда ни к какой группировке не примыкала. – Господин Мельцер был зол, поскольку Роберт должен был везти его на фабрику. Но тот исчез, таким образом господину директору пришлось самому сесть за руль.

Мари озадаченно молчала. Возможно, у Августы были все основания беспокоиться насчет Роберта. Из-за того, что невольно помог молодой госпоже совершить побег, он испытывал глубочайшее отчаяние. Мари живо представила себе, как Катарина запудрила ему мозги. Бедный парень был настолько влюблен, что исполнял любую ее прихоть, не слишком задумываясь. Со стороны Катарины это было некрасиво. В сущности, она была такая же эгоистка, как и Элизабет. Их обеих не заботило, причиняют ли они вред окружающим.

– Свои вещи он не забрал, – сообщила Эльза, надеясь обнадежить Августу. – Так что вернется.

– Или убьет себя, – сказала Августа и опять завыла.

У остальных тоже выступили на глазах слезы, но, скорее, от лука под ножом Брунненмайер. В кухне появилась Мария Йордан и принесла с собой кучу любопытных новостей.

– Эльза, налейте мне быстро кофе. Дева Мария, госпожа буквально заболела от отчаяния. Если бы не я, клянусь вам, она бы уже бросилась в Вертах[15]. «Моя дорогая Йордан, – сказала она мне. – Моя дорогая Йордан, я так рада, что хоть ты мне верна и не предашь меня, как другие…»

Говоря это, она смерила Мари долгим взглядом, презрительным и торжествующим одновременно. Ее соперница была повержена, ниже падать некуда, последняя собака хлеб не взяла бы из ее рук.

– Госпожа Алисия собралась в Лион, чтобы потребовать ответа у отца этого француза. Но мы с фрейлейн Элизабет ее отговорили. «Госпожа, – сказала я ей, – милостивая госпожа, такими делами должен заниматься мужчина, а не хрупкая женщина. И кто сказал, что Дюшан-старший в курсе махинаций своего сыночка? Вполне возможно, он ошеломлен не меньше вас».

– А все-таки как романтично, – вздохнула Эльза. – Двое влюбленных людей вместе путешествуют по Европе, едут в Барселону, Венецию, Лондон или Эдинбург. В нескончаемых бегах от родителей, которые не хотят их любви и их союза…

– Начиталась дешевых романов, что ли? – рыкнула на нее Августа.

– Мне кажется, это не столько романтично, сколько бездумно, – вынесла вердикт Йордан и дернула своим острым подбородком.

– Романтика закончится, когда закончатся деньги, – сухо добавила повариха.

Мари мысленно с ней согласилась. Эльза упрямо говорила, что молодой человек мог бы работать и зарабатывать на жизнь. Если он и впрямь любит фрейлейн, так и сделает. Йордан подняла ее на смех. Добавив, что, вероятнее всего, молодой француз однажды пресытится фрейлейн и бросит ее.

– Они такие, эти французы, – припечатала она и взялась за булочку с маслом. – Любому известно, что французу доверять нельзя. Однажды опозоренная и несчастная фрейлейн вернется, и тогда уж не будет ни почитателей, ни репутации, никому она будет не нужна. А если еще беременная…

– Фрейлейн Йордан!

Йордан осеклась, услышав окрик домоправительницы. Элеонора Шмальцлер подошла к столу и проигнорировала поспешно поданный Эльзой кофе.

– Как я успела услышать, сплетни цветут пышным цветом, – с осуждением констатировала она. – От вас, фрейлейн Йордан, я бы в первую очередь ждала куда большей выдержанности. Положение камеристки предполагает высокую степень близости к хозяевам, Вам известны интимнейшие подробности, которые следует держать в тайне. Подумайте об этом.

Бледные щеки и шея Марии Йордан пошли красными пятнами. В сложных ситуациях Шмальцлер все еще была ближе к своей госпоже, поскольку они знали друг друга уже несколько десятилетий.

– Да, конечно, фрейлейн Шмальцлер…

– Роберт вернулся?

На вопрос экономки ответили отрицательно. Добавив, что садовник с внуком в парке: там под снегом обломился тис, его нужно опилить и вывезти.

– Тогда всем присутствующим я хочу объяснить некоторые вещи, которые мы обговорили совместно с госпожой Мельцер. Во-первых, об отъезде фрейлейн и обо всем, что с этим связано, знать никто не должен. Во-вторых, сегодня на ужин приглашены чета Бройеров, господин доктор Шляйхер с супругой и супруги Манцингеры с двумя дочерьми. Все должно быть, как всегда, в лучшем виде. Ни слова о ночном происшествии. Фрейлейн Катарина якобы отсутствует из-за сильных мигреней – это должны уяснить себе все.

Все с готовностью закивали, в том числе и Мари. Девушка хоть и решила покинуть виллу, все же выразила готовность поучаствовать в этом спектакле.

– Что будем делать, если Роберт так и не появится? – спросила она.

– Я уже наняла на сегодня официанта, – с готовностью ответила Шмальцлер. – Мари, вы займетесь сейчас гардеробной фрейлейн Катарины. Около пяти поможете одеться фрейлейн Элизабет.

У Йордан вытянулось лицо, она надеялась, что теперь будет прислуживать и фрейлейн Элизабет. Но для молодой госпожи, очевидно, так называемый «современный шик» стоял выше лояльности и честности прислуги. К большому сожалению.

Мари металась. С одной стороны, гордость не позволяла ей больше оставаться в этих стенах, но требовала серьезного разговора с директором Мельцером. С другой стороны, в теперешней тяжелой для хозяев ситуации она не хотела усложнять ее еще больше. И если именно фрейлейн Элизабет приняла ее сторону, значит, не все считают ее виновной в побеге Катарины.

В раздумьях Мари поднималась на третий этаж для уборки гардеробной Китти. Уже взявшись за дверную ручку, она услышала такой знакомый голос и вся сжалась:

– Мари! Да подожди же! Мари! – Молодой господин шагал по коридору в распахнутом пальто и шляпой в руке. – Мари. – Он остановился перед ней. – Рад встретить тебя здесь. Я боялся уже не застать тебя в этом доме.

Она молчала, потому что его опасения не были безосновательны.

– Ты ведь не уйдешь, правда?

– А что меня удержит, господин?

Он рассерженно засопел. Она должна наконец перестать называть его «господином». Но он взял себя в руки, провел рукой по взъерошенным волосам и объяснил, что последние события совершенно выбили его из колеи.

– У вас получилось что-нибудь на вокзале?

– Да как сказать, – недовольно буркнул Пауль. – По крайней мере, я выяснил, что они уехали в Париж. Они больше не в Германии, и задержать их невозможно. А чтобы добиться их задержания на какой-нибудь французской станции, нужно заполнить кучу бумажек.

– И что теперь? Что вы намерены делать?

Он тяжело вздохнул, разглядывая свою мокрую шляпу. Дальнейшие действия будут обсуждаться в семейном кругу.

– Найти человека в Париже трудно?

Пауль улыбнулся, потому что вопрос был задан очень серьезным тоном.

– Как иголку в стоге сена. Конечно, они поселятся в каком-нибудь маленьком отеле, но кто сказал, что под своими настоящими именами?

– Может, поручить кому-то поиски? – рассуждала Мари. – Лучше француза, который там все знает. Конечно, придется заплатить.

– Ты имеешь в виду детектива?

Пауль нашел очень милым, что она не слышала раньше этого слова. Какая она неискушенная. И какая умная. Идея не так уж и плоха, но мама будет против: негоже французу шпионить за ее ребенком.

– Я бы хотела как-то посодействовать ее возвращению, – печально произнесла Мари. – Это по большей части моя вина. Я могла бы узнать об их планах раньше.

– Нет, конечно, – испуганно воскликнул он. – Никто не виноват, кроме самой Китти. Она ведь не ребенок уже, ее не привяжешь. И если уж тебе так нужно найти виновных, пожалуйста! – один из них перед тобой. Я, дурак, тоже внес свою лепту.

– Вы?

И Пауль рассказал о своей встрече с Дюшаном. Молодой человек, по всей видимости, неплохой, и намерения у него серьезные.

– Я по глупости более-менее отговорил его, хотел удержать Китти. Вероятно, это стало последней каплей, и его планы увезти сестру оформились окончательно. Господи, они, как несносные, упрямые дети. Будь моя воля, обоих перекинул бы через колено и задал взбучку!

Смех Мари поначалу рассердил Пауля. Но он тотчас и сам засмеялся над своим праведным гневом.

– Господи, – простонал он. – Просто чудо, как успокоительно ты на меня действуешь, Мари, и как умеешь рассмешить. Видишь, тебе ни в коем случае нельзя уходить отсюда, да?

Ей не нужно было подыгрывать ему. Но под его страстным взглядом она не смогла не спросить:

– Почему мне нельзя уходить?

В этот миг ей показалось, что он съест ее взглядом, и она задрожала. Всего одно движение, один шажок, и ее увлечет в пропасть. В бездну его объятий.

– А ты не догадываешься, Мари?

– Откуда же мне догадаться?

Это случилось. Быстрее, чем она предполагала, она оказалась в его руках. Ощутила бешеный ритм его сердца, от чего все вокруг заплясало. Этого она и боялась? Его нежных и одновременно крепких объятий, жаждущих губ, горячего языка на ее губах, дыхания, его дикого желания? Было так, словно она улетела вместе с ним в бездну.

– Ты должна остаться, потому что я люблю тебя и не вынесу, если ты уйдешь. – Она отдалась его пьянящим словам и обвила руками, слушая сумасшедший стук сердца. – И потом, – добавил он. – Разве Китти не написала, что сообщит тебе, где она? Ты наша последняя надежда, Мари.

IV

Весна 1914

32

– Господин директор?

Секретарь приоткрыла дверь так, что ему из-за письменного стола были видны лишь ее острый нос и тонкие губы.

– Что такое?

Хофман говорила тихо, по ее тону было понятно, что сама она к этой инициативе не имеет никакого отношения. Что она просто передаточное звено.

– Ваш сын просит узнать, пойдете ли вы вместе с ним домой обедать.

Мельцер сердито хмыкнул и недовольно посмотрел в сторону двери. С тех пор, как Пауль начал работать на фабрике, этот вопрос звучит каждый день. У сына отличный аппетит, и после обильной еды он не чувствует себя отяжелевшим. Счастливый возраст! Сам он днем не мог проглотить и куска, потому как все мысли занимала фабрика. Но пусть так – ему грех было жаловаться на Пауля. Наоборот. Сын ревностно относился к работе, быстро вникал, всем интересовался, задавал вопросы, вносил предложения, сам активно участвовал в процессе. Вот только чуть больше серьезности не помешало бы. Он дурачился с секретаршами, шутил шутки в бухгалтерии, на деловых переговорах наливал партнерам коньяка или энциана[16], что способствовало общему поднятию настроения.

Но помимо этих вольностей, которые объяснялись его молодостью, Пауль был компетентным и надежным сотрудником и вскоре мог стать отцу серьезной подмогой.

– Скажите ему, я иду. Пусть подгонит машину.

Хофман с готовностью кивнула и поспешила исполнять. Несомненно, Пауль завоевал сердца обеих секретарш, ради него они не задумываясь прошли бы сквозь воду и пламень.

Мельцер-старший со вздохом убрал лежавшие перед ним расчеты, тем более что они не сходились, поскольку один из неисправных станков не поддавался ремонту. Перед тем как покинуть кабинет, Иоганн выглянул в окно – там опять пошел дождь. Снег таял, улицы раскисли, парки превратились в болото. Настоящая катастрофа для конных повозок и автомобилей, наиболее надежным средством доставки товаров оставалась железная дорога. В начале марта погода была весьма капризной.

Пауль аккуратно, чтобы не забрызгать пальто отца, подкатил автомобиль к административному зданию.

– Рад, что согласился поехать со мной, отец! – прокричал Пауль через окно. – Сегодня форель с миндалем, а на десерт грушевый компот.

Мельцер-старший сел рядом с сыном, который повел машину коротким путем. Мальчишке это нравилось, да и было удобно, поскольку Гумберт, которого взяли вместо Роберта, на стол накрывать умел, а вот в машинах разбирался, как свинья в апельсинах. Роберта не хватало. От отчаяния, что невольно помог Китти бежать, он исчез и больше не появлялся.

С тех прошло добрых четыре недели. От младшей дочери не было ни одной весточки. Ничего. Мельцер-старший имел неприятный, мучительно долгий и дорогой разговор с отцом Жерара Дюшана, поскольку толком не говорил по-французски, а тот не владел в достаточной степени немецким. При этом старый осел был женат на немке. Все же удалось выяснить, что об авантюре сына он понятия не имел и не одобрял. Дюшан-старший был намерен заняться поисками и образумить парочку. В случае чего его сын, разумеется, поведет себя как честный человек и женится на девушке. Только этого Мельцерам не хватало: Алисия никогда не согласится стать тещей французу. Сам Иоганн после неудачных переговоров в январе окончательно убедился в том, что Дюшаны из Лиона – настоящие вымогатели и жулики.

– Отец, не хмурься так. На тебя страшно смотреть. – Пауль приветливо ему улыбнулся и плавно обогнул круглую клумбу перед входом в дом.

Гумберт вышел с раскрытым зонтом, встречавшая их возле дверей Августа присела и взяла пальто, шляпы и перчатки. И правда, девушка заметно округлилась и отяжелела. Когда ждать ребенка? К сожалению, он опять забыл, в таких вещах память его подводила. Но, видимо, осталось недолго. А потом незаконнорожденный отпрыск горничной будет воспитываться на вилле – таково решение Алисии. Что ж, репутация семьи и так пострадала, одним внебрачным младенцем больше, одним меньше – какая разница.

Мрачные чувства окончательно овладели Иоганном и испортили и так не слишком хороший аппетит. В столовой их ждала Элизабет, она, скучая, сидела на стуле и заметно обрадовалась приходу отца. По крайней мере, на старшую дочь можно было положиться. Она была слишком умна и не стала бы выкидывать фортели, как Китти. Отец улыбнулся Элизабет и сказал, что это зеленое платье ей необыкновенно идет.

– Спасибо, папа. Платье уже очень старое, Мари его немного поправила.

Мари. Каждым вторым словом в доме было «Мари». Иоганн ждал, что Алисия ее уволит. Но просчитался – супруга смягчилась. Без Мари было не обойтись: она придумывала платья, шила, чинила, все знала лучше других…

– А где мама? – спросил Пауль.

– Должна сейчас прийти, – ответила Элизабет. – Проводит одну из своих долгих бесед с Мари. О Китти, разумеется. Можно подумать, они говорят о святой!

Мельцер-старший сердито отодвинул свой стул и сел, что было крайне невежливо, ведь следовало подождать супругу. Но он считал, что домашние должны по возможности ориентироваться на его часы работы, если уж он в кои-то веки приехал обедать домой.

– Извините, что заставила ждать.

Щеки Алисии еще пылали, а веки были набрякшими. Очевидно, она опять плакала по своей младшей дочке. Разговоры с Мари не приносили ей никакого облегчения, наоборот – она еще глубже погружалась в свое горе.

Иоганн молчал, пока Гумберт разливал суп. Странный молодой человек. Белокурый, очень худой и очень высокий, униформа сидела на нем настолько идеально, словно была свежевыглаженной. И эта его изящная, мягкая манера двигаться. Но нет, все-таки Роберт нравился директору гораздо больше.

– Какой вкусный говяжий бульон, – похвалила блюдо Алисия. – Нравится тебе, Иоганн?

– Спасибо, неплохой.

Он проглотил несколько ложек, взял хлеба и, жуя, посмотрел в окно. Дождь не переставал, капли расписывали стекла причудливой сеткой узоров и стекали на карниз.

– Китти не любила говяжий бульон, – задумчиво произнесла Алисия. – Я никогда не понимала, почему, пока Мари не раскрыла мне глаза. Во время наших прогулок Китти наблюдала за коровьими стадами. Она любила животных, и мысль о том, что для этого супа пришлось убить корову…

– Звучит довольно несуразно, – недовольно проговорила Элизабет. – Нам теперь умереть от голода только из сострадания мой младшей сестренки к коровам?

Алисия сердито подняла голову:

– Никто этого от тебя не требует, Лиза. Хотя за обедом не помешало бы вести себя сдержаннее. Китти – необыкновенно тонкая и чувствительная натура, нам нужно это учитывать, когда она вернется домой. – Элизабет покраснела, было похоже, что она вот-вот заплачет. Мельцер понял, что Алисия задела ее за живое. Его старшая дочь вопреки моде была пышнотелой. Но ему фигура дочери вполне нравилась. – Мы неправильно с ней обращались, Иоганн, – продолжала Алисия. – Китти ждала от нас большего понимания, вместо этого получала одни лишь запреты.

Он оставил при себе свои возражения, пока Гумберт менял суповые тарелки и сервировал главное блюдо. Элегантно, размеренно и плавно он управлялся с судками и блюдами, казалось, он с детства привык расставлять на столе соусники. Кроме того, он называл блюда:

– Форель с миндалем. Сливочный соус, дольки лимона…

– Спасибо, Гумберт.

Мельцер поковырялся в своей рыбе. Он ненавидел рыбу, ведь прежде чем начать есть, нужно совершить столько разных манипуляций, да и потом еще попадались коварные кости. Кроме того, у него не было аппетита. Он невесело слушал, как Пауль пытался объяснить матери, что Китти отнюдь не ребенок и не требует особого обхождения:

– Она сама несет ответственность за свои поступки, мама!

– Так и есть! – вмешалась в разговор Элизабет.

– Нет, Пауль, у меня другое мнение, – упрямо возражала Алисия. – Китти художница, мне это помогла понять Мари. Китти было нужно больше свободы, мы должны были поддерживать ее талант, должны были поехать с ней в Париж, как она хотела.

Тут уж Мельцер больше не мог сдерживаться.

– В Париж? Куда еще? Может, в Рим или Венецию? А может, избалованная дочка пожелала бы предаваться своим страстям в Нью-Йорке? Дорогая моя Алисия, я никак не разделяю твоего мнения. Китти не в свободе нуждалась, а в большей строгости. Об этом я сожалею сильнее всего. Нам не удалось воспитать нашу дочь в соответствии с заповедями Божьими. «Кто любит своего сына, тот пусть чаще наказывает его, чтобы впоследствии утешаться им», – сказал Иисус, и сегодня эти слова ох как верны.

– Господи, папа! – не выдержал Пауль, пока Алисия обиженно молчала. – Иисус. Это же не модно.

Его веселость не нашла поддержки за столом. А Мельцеру-старшему было жаль, что опять всем испортил настроение, но какие-то вещи нужно говорить:

– Все ваши рассуждения о понимании и свободе! Так послушную дочь не воспитаешь, Алисия. И еще кое-что скажу: если Катарина посмеет вернуться в мой дом, я дам ей понять, что больше не считаю ее своей дочерью.

– Ты же не серьезно, Иоганн! – в ужасе прошептала Алисия.

– Еще как серьезно, Алисия. Я не позволю ей вить из меня веревки. Она решила уйти из дома, отказалась от защиты родителей, семьи. Она это сделала тайно, за нашими спинами, да еще с французом и вымогателем. Китти для меня не существует!

Выплеснув свой гнев, он почувствовал облегчение, но вместе с тем – и угрызения совести. Конечно, он позволит с собой разговаривать, он же не изверг. Но сейчас он должен был так сказать.

– Я папу очень хорошо понимаю, – сказала Элизабет и ловко отделила мякоть рыбы от хребта.

– Ты забываешь, Иоганн, – с деланым спокойствием произнесла Алисия, – что это и мой дом тоже. И я заявляю тебе прямо: если моя дочь Катарина решит вернуться в лоно семьи, я приму ее с распростертыми объятиями. Я есть и до конца жизни буду матерью моей девочке. А уж если ты в качестве аргумента приводишь строки из Библии, то вспомни притчу о блудном сыне!

Мельцер, конечно, знал эту притчу, но сейчас она была некстати.

– Думаешь, балуя свою дочку, ты приносишь ей пользу? – ярился он.

– Я не допущу, чтобы мой ребенок оказался без средств к существованию на улице!

– Я разве сказал, что дам ей умереть от голода?

Он закашлялся, проглотив маленькую кость, выпил целый стакан воды и устало откинулся на спинку стула.

– Знаешь, папа, – Пауль вскочил со своего места, чтобы похлопать отца по спине, – Китти совершила изрядную глупость, признаю, что тоже на нее зол. Но она по-прежнему моя младшая сестра, и вернись она домой, я сначала вправлю ей мозги, но потом обниму.

– Можешь поступать как хочешь, Пауль, – буркнул отец. – Я со своей стороны решение принял и надеюсь, его будут уважать.

Алисия промолчала, только слегка подняла подбородок – жест, означавший решительное несогласие. А значит, между ними вновь война. Как же он это ненавидел. И почему он рубил сплеча? Все-таки дипломатия никогда не была его сильной стороной и, вероятно, никогда не будет.

– У меня дела, – объявил Иоганн и бросил на стол салфетку. – Ты можешь спокойно доедать, Пауль. Если буду нужен, я в ткацком цеху.

Он чуть не столкнулся в дверях с Гумбертом, тот принес очередное блюдо. Лакей без усилий увернулся, не расплескав ни капли.

– Прошу прощения, господин…

– Это моя оплошность.

Идя по коридору, Иоганн пытался отделаться от мыслей о сцене в столовой и переключиться на работу. Из Англии поступил заказ на новые набивные хлопчатобумажные ткани. Это подняло бы престиж фабрики. С другой стороны, его не покидало ощущение, что мир долго не продлится. Кайзер строил военные корабли с намерением подорвать превосходство английского флота. В долгосрочной перспективе англичане такого не потерпят. И все же…

Он остановился, увидев молодую служанку, спускавшуюся с третьего этажа на второй. Она тоже замерла, вероятно, осознавая, что идти следовало по служебной лестнице. Иоганн прищурился, в ненастную погоду в коридоре было темновато. Камеристка. Несет какую-то одежду – наверное, в прачечную. Йордан? Нет, это Мари.

Она сделала книксен, когда он проходил мимо, почему-то он счел ее жест проявлением иронии.

– Мари?

Она уже прошла, но теперь остановилась и обернулась.

– Да?

Разве прислуге не надлежало отвечать «да, господин Мельцер»? Или хотя бы «господин директор Мельцер»? Он хотел было призвать камеристку к порядку, но что-то в ее взгляде удержало его. У Мари были прекрасные темные глаза, взгляд был совсем не мечтательным, а живым и острым. Ему был знаком этот взгляд. Бог мой, как летит время!

– Мне нужно с тобой поговорить. Пойдем в библиотеку, там нам не помешают.

– Конечно, господин Мельцер.

33

Иоганн пропустил ее вперед и не мог отвести глаз. Какая легкая и уверенная. Спина прямая, но не деревянная, юбка слегка покачивается, но не так, как бывает при развязной походке. Перед библиотекой Мари остановилась, обернулась и хотела открыть дверь, но Иоганн ее опередил. Он бы не смог объяснить, почему так сделал, но сам нажал на ручку и придержал перед Мари дверь, как полагается кавалеру. Так же прямо, с достоинством молодой барышни она прошла в библиотеку.

«Непостижимо, – думал Иоганн. – Эта гордость, которую она унаследовала от матери. Даже детство в приюте не смогло ее сломать».

Он подошел к нетопленому камину и зажег лампу. Он не хотел никакого сказочного освещения, своего собеседника Иоганн предпочитал видеть четко. Мари остановилась посреди комнаты. Платья, которые несла, она сложила на одно из кресел и ждала, когда хозяин заговорит. Девушка излучала спокойствие и – каким-то непостижимым образом – решительность.

– Я хотел бы обговорить с тобой две вещи. И то и другое касается моей дочери Катарины.

Мари не выказала удивления – видимо, предполагала, о чем пойдет речь. Какое-то время он смотрел на нее, завороженный контрастом между темной униформой камеристки и сиянием молодости. Мари Хофгартнер была едва ли старше Китти, она даже походила на его дочь, по крайней мере на расстоянии. И все же между ними лежала пропасть. Хотел ли он иметь такую дочь, как Мари? Он отогнал от себя эту мысль.

– Во-первых, я не хочу, чтобы ты постоянно беседовала с госпожой о Катарине. Ваши разговоры плохо действуют на мою супругу и усугубляют ее состояние.

Ее темные брови опустились, похоже, просьба ей не понравилась. Другого Иоганн и не ждал.

– Не я начинаю эти разговоры, господин Мельцер. И если госпожа Алисия задает мне вопросы, я обязана ей отвечать.

Она возразила – что ж, он был готов.

– В таком случае отвечай максимально кратко. Ты меня поняла?

– Я вас поняла, господин Мельцер, – ответила Мари, склонив голову набок. – Однако я не думаю, что госпожа страдает от наших бесед. Напротив – мне кажется, ей хорошо оттого, что у нее есть с кем поговорить о фрейлейн Катарине.

– Не тебе об этом судить, – одернул он Мари. – Выполняй указания, иначе будут приняты меры.

Мари замолчала, что бы это ни значило. Иоганн злился на самого себя, грозить девушке было неумно. Она находилась под крылом Алисии и отлично понимала, что уволить ее могут только вследствие чего-то действительно серьезного.

– Во-вторых, последнее письмо, которое моя дочь адресовала тебе. – Он беспокойно заходил перед камином. В желудке жгло – не надо было есть рыбу. А может, дело было в бульоне. Сострадание к коровам. Только Китти могла себе такое насочинять. – У тебя есть вести от моей дочери? Она ведь обещала сообщить тебе адрес. Или как?

Иоганн остановился и ждал ответа, смотря Мари прямо в лицо. У него было достаточно опыта в такого рода беседах. Ложь почти всегда написана на лице.

– Так и есть. Но вестей от нее у меня нет. И я очень надеюсь, что это хороший знак.

Да, она говорила правду. Она вообще не принадлежала к тому типу людей, которые выдумывают. В крайнем случае она бы нашла способ обойти скользкую тему.

– Как бы там ни было, – мрачно пробормотал Мельцер, – если Катарина через посыльного или еще как подаст о себе весть, я хочу узнать первым.

– Но… но госпожа Мельцер будет…

Тут его терпение лопнуло. Она в самом думает, что вправе спорить? Да кто она такая? Камеристка, а в недавнем прошлом жалкая кухарка!

– Ты слышала, что я сказал? – надавил он.

– Да, господин Мельцер.

– В таком случае жду исполнения.

Она опять замолчала. Решила таким изощренным способом вывести его из себя? А потом заявить, что ничего такого не обещала.

– Я не слышу ответа.

Сжав губы, Мари смотрела в пол. Потом подняла глаза. В них тлело что-то не поддающееся пониманию. Вероятнее всего, гнев.

– Если вам это важно, господин Мельцер, я так и сделаю.

Сделает? Можно только надеяться. Алисия вполне могла, не мешкая, сесть в поезд и помчаться по указанному адресу спасать свою драгоценную непослушную дочурку. Эта мысль не давала ему покоя: пускаясь в такое путешествие, супруга рисковала попасть в беду.

– Прекрасно, – сказал он, хотя ничего прекрасного в их разговоре не было. – Можешь идти.

Он потянулся к выключателю, но замер, поскольку Мари не сдвинулась ни на сантиметр.

– У меня к вам тоже есть два вопроса, господин Мельцер.

Он подумал, что ослышался. Она в самом деле хотела обсуждать с ним что-то? Не может быть, он, наверное, перенервничал.

– Что ты сказала?

Мари стояла на месте, сложив руки на животе. Лицо бесстрастное, глаза прищурены.

– Я больше не боюсь вас, поскольку мне все равно, выгоните вы меня или нет. Но я хотела бы знать, почему вы ни разу не сказали мне, что я дочь Якоба Буркарда.

Вот оно что. Кто ей рассказал? Старая ведьма из Нижнего города? Кто-то с фабрики? Не Папперт же, в конце концов…

– Мне это известно доподлинно, отец Лейтвин показал мне церковную книгу. Вы были свидетелем у моих родителей.

Ах, священник. Получается, Иоганн неверно его оценил, тот оказался не таким молчаливым, как надеялся Мельцер. У него ускорился пульс и выступил пот. Что ей известно? А что нет?

– Если ты видела церковную книгу, тогда, видимо, знаешь, что родители были женаты лишь по церковному ритуалу, а не по гражданскому. Их брак, по существу, недействителен.

– Действителен или нет, мой отец Якоб Буркард. Почему мне твердили, что отец неизвестен?

Упрямая, своенравная. Пришла искать истины, требует ответа.

– Послушай, Мари. У меня сейчас нет времени говорить с тобой. Вернемся к этому, когда ты достигнешь совершеннолетия.

Он погасил лампу и быстро пошел к выходу. Но Мари была быстрее. Она встала у двери и уставилась на хозяина столь решительно, что он невольно отпрянул.

– Я хочу знать, господин Мельцер. Рискуя тем, что меня вышвырнут отсюда. Я не сдвинусь с места, пока не получу ответ.

Ему просто нужно было позвать Августу или Эльзу. Или Йордан. Отпихнуть девчонку от двери. Однако тогда она перескажет всю эту запутанную историю Алисии, чего он никак не хотел. Алисия знала только часть правды.

– Если ты пытаешься давить на меня – так и быть, я отвечу. Но ответ тебе не понравится, Мари Хофгартнер. Поэтому я и советовал тебе дождаться совершеннолетия.

Мари побледнела, но продолжала стоять. Какое мужество или, лучше сказать, какая одержимость ею двигала! Как же она походила на свою мать. Он как будто видел перед собой Луизу Хофгартнер – гордую и дерзкую в своем гневе, отвергающую любое здравое предложение.

– Так почему? – стояла на своем Мари. – Почему вы умолчали о том, что мой отец сконструировал машины? Что без них не было бы текстильной фабрики Мельцеров?

Что еще рассказал ей пастор? Жжение в желудке не унималось, но мозг работал быстро и четко, как и всегда.

– Якоб Буркард действительно был толковым человеком, – медленно проговорил он. – Но он не твой отец. – Это было жестоко, Иоганн понимал, какой грех берет сейчас на душу. Один грех всегда тянул за собой другой – больший. Иоганн в эту воду вошел и выйти обратно без ущерба для себя уже не сможет. – Якоб Буркард был готов жениться на твоей беременной матери, он любил Луизу Хофгартнер и хотел усыновить ее будущего ребенка. Она никогда не открыла имя его отца. Может, и сама не знала, она была художницей, вела свободный образ жизни…

Иоганн прочел боль в глазах Мари, видел, как у нее дернулся рот и одновременно восхищался ее самообладанием. Удивительная девушка. Какая жалость, что она не родилась под более счастливой звездой.

– Это правда? – спросила она. – Или вы выдумали?

Хитрая девчонка видела его насквозь. Но он тоже умел уходить от неудобных вопросов.

– Слушай дальше. Якоб Буркард умер через несколько дней после венчания. От алкогольной зависимости, которой он, к сожалению, страдал к тому моменту много лет. Так что можешь даже порадоваться, что ты не его дочь. Такие вещи передаются по наследству.

Мари пожевала губами, во взгляде читался гнев. Он ошибся, взяв в дом это сокровище, не надо было слушать свою совесть. Он хотел протянуть сироте руку, защитить, позаботиться о том, чтобы она выучилась делу, может, даже вышла замуж. Но Мари всему противилась, упрямилась и нигде не приживалась.

– Жаль, что пришлось сказать тебе это, Мари, – лицемерно произнес он. – Но ты вынудила меня. Ну что, теперь довольна?

– Нет!

Здесь Иоганн надеялся поставить точку, но перед ним стояла дочь Луизы Хофгартнер, а она так быстро не сдавалась.

– Что еще? Мое время ограничено. Ты думаешь, у меня дел других нет, кроме как отвечать на твои вопросы?

– Почему вы вынесли у моей матери все имущество? Знаю, у нее были долги, но как можно быть таким жестоким?

Об этом ей могла поведать только старуха. Поди, она уже свихнулась. Или стала набожной и боялась вечного проклятия. Что ж, у старой ведьмы для этого были все основания.

– Не знаю, что ты имеешь в виду.

– Вы вынесли всю мебель, даже перины и платья. Вот что я имею в виду. Оставили только кровать, на которой она и умерла.

Он вспомнил мертвую Луизу, и ему стало плохо. Лейтвин сообщил Мельцеру о ее смерти, и он сразу же поехал в Нижний город. Застывшее, восковое лицо покойной, густые волосы, девочка, сидевшая рядом и не отпускавшая свою мать.

– Это какая-то ошибка, – проворчал он. – Я помог ей продать кое-что из мебели, поскольку она нуждалась в деньгах. Соседи что-то неправильно поняли.

Темные глаза Мари прямо-таки сверлили его насквозь, возможно, она опять ему не поверила. Надо бы как-нибудь прижать старуху, чтобы не болтала о том, что ее не касается. Ее дом и соседние здания он купил несколько лет назад, так что ей следует быть поаккуратнее со словами.

– А теперь довольно!

Он решительно взялся за ручку двери, и Мари отодвинулась. Мельцер рывком распахнул дверь и быстро ушел, практически сбежал.

34

Элизабет нетерпеливо вздохнула и предприняла еще одну попытку:

– Ну мама! В такой чудесный весенний день нельзя сидеть в комнате.

– Что ты хочешь, Лиза? – сопротивлялась Алисия, роясь в корзинке для рукоделия в поисках ниток нужного цвета. – Я вчера долго гуляла в парке. А сегодня хочу закончить вышивку.

– Мама, ну хоть немножко! – умоляла Элизабет. – Мне нужны вязаные перчатки, мои старые порвались. И подвязки для чулок. И нитки могли бы посмотреть.

– Возьми Мари, Густав с удовольствием увезет вас в город. Я дам тебе денег.

Громкий и протяжный вздох. И чего мама от всего отказывается и целыми днями торчит на вилле? Разве пересудов от этого станет меньше? Не станет. Весть о том, что очаровательная Катарина Мельцер, прекрасная принцесса бального сезона, сбежала с французом Жераром Дюшаном, давно обошла весь Аугсбург. Судачили за кофейком, во всех лавках и на заседаниях благотворительного общества, где, разумеется, наряду с сочувствием было место и злословию. Папа не так уж неправ: Китти донельзя избалована. Кому как Элизабет не знать – она всегда была в тени младшей сестры. Чего только той не позволяли: уроки рисования, посещение выставок, класс со скульптором. Покупали книги по искусству, папа даже не интересовался стоимостью. А когда однажды Элизабет попросила себе сборник сонат для фортепиано, ей было сказано, что ноты дорогие и для начала нужно поискать у антиквара.

– Когда ты последний раз была в городе, мама? Сколько недель уже прошло? – недовольным тоном спросила Элизабет.

Алисия провела рукой по глазам и продолжила рыться в корзинке. На диване в красной гостиной лежали мотки ниток для вышивания, аккуратно разложенные по цветам, но подходящего цвета для внешних лепестков розы не было.

– Зачем мне несколько раз на неделе ездить в город?

– А почему мы почти не зовем больше гостей? Почему сами никуда не выезжаем? Никаких вечеров, балов, даже концертов?

– Мы каждое воскресенье ходим к мессе, Лиза. А сезон балов давно прошел.

Алисия чувствовала раздражение. Чего добивалась Элизабет? Алисии с трудом удавалось сохранять самообладание и постоянно не думать о ее бедной младшей девочке. Приглашения, которые она с радостью принимала раньше, выбивали у нее из-под ног почву. За каждым замечанием она чувствовала иронию, в каждой улыбке видела злорадство или обычное сочувствие родителям, которых собственная дочь подвергла столь тяжелым испытаниям.

– Ты отлично знаешь, почему мы зовем лишь самых близких друзей, Элизабет. Зачем совершенно чужим людям давать повод смаковать нашу беду?

– Думаешь, лучше, если мы спрячемся от всего мира?

– По крайней мере, в ближайшие месяцы незачем появляться на людях. Позже, когда история порастет быльем, все станет как прежде.

Мать посмотрела на дочь с легкой просящей улыбкой, и у той не хватило духу расстраивать ее еще больше. Да и зачем? Мама и так достаточно страдала от проклятого эгоизма Китти, это младшая сестра заслуживала гнев.

– Что ж, остается надеяться, что наша дорогая Китти в скором времени образумится, – ворчливо заметила Элизабет и вернулась к вязанию крючком, которое начала несколько недель назад.

– Я молюсь об этом каждый день, Лиза!

Втайне Элизабет надеялась, что Китти подольше не появится на вилле. Если она все же выйдет замуж за своего француза и будет жить в Лионе, то не будет отсвечивать здесь, в Аугсбурге. Но к сожалению, в один прекрасный день принцесса вернется, и папа, который тут недавно так громко выступал, будет последним, кто откажет ей от дома. Ее будут кормить, ублажать, возобновят поездки к доктору Шляйхеру – теперь ей будет что рассказать, а мама вновь станет угадывать каждое ее желание. Папа чуток погорячится и простит Китти, Пауль выскажет свое мнение, но тоже быстро ее простит. Все станет как прежде. С той лишь разницей, что молодой человек, который когда-то хотел взять сестру в жены, откажется от этих планов. Она окончательно себя скомпрометировала и, отдавшись французу, поставила точку, никто больше не захочет на ней жениться.

«Так ей и надо», – с горечью думала Элизабет. Маленькая эгоистка вновь сумела разрушить ее надежды. За несколько дней до побега Китти Элизабет неожиданно столкнулась с лейтенантом фон Хагеманом у своей подруги, молодой человек был в Аугсбурге в кратком отпуске по случаю смерти одной из теток. Они с Элизабет немного поболтали, он снова стал ближе и даже попросил разрешения заехать как-нибудь засвидетельствовать почтение. Несомненно, он хотел приехать не ради Китти, поскольку разговаривал с ней с заметной холодностью. Он хотел приехать ради нее, Элизабет.

Но после того, как в городе стало известно о побеге одной из дочек Мельцеров с французом, семью, конечно, навещали любопытствующие, но не лейтенант. Он для этого был слишком осторожным. Элизабет надеялась встретить его на одном из предстоящих балов, но мать предпочитала не ездить больше на такие мероприятия. Так что и Элизабет приходилось сидеть дома.

Она в ярости дернула вязание, но лишь все испортила, спустив узор. Был конец марта, Китти отсутствовала уже два месяца, и никто понятия не имел, где она и с кем.

«Как несправедливо, – думала Элизабет. – Никто из семьи не сделал ничего неподобающего или дурного, но на всех лежат последствия побега Катарины. А мне достается больше остальных, поскольку я не могу строить свое счастье. Теперь-то лейтенант окончательно порвет с нами и будет искать избранницу на стороне».

Элизабет подергала вязание, поднесла его к свету, попыталась ослабить спицами тугие петли. Перед глазами возник образ старой девы, проводящей все дни за шитьем и вязанием. Боже, через несколько лет они будут сидеть вместе с Китти и вязать шапочки для негритянских детей в окружении резвящихся отпрысков Пауля. Потому что Пауль – мужчина и наследник отцовской фабрики, уж он-то найдет себе подходящую жену. Тетя Лиза и тетя Китти – две незамужние тетки – будут жить на вилле, каждой выделят по спаленке, где они в скромной благодарности и будут коротать до старости свои дни. Право голоса у них отнимут: им будет обладать супруга Пауля.

Ах, какую чудовищную картину она себе нарисовала! Слава богу, пришла Августа и объявила о визите. Как же она округлилась – словно на дрожжах; блуза впилась в грудь, юбка тоже заметно облегала живот. Забавно: во время беременности еще и грудь увеличивается. Впрочем, ей самой не доведется этого испытать, не будет ни мужа, ни беременности.

– Кто пришел, Августа?

Горничная протянула Алисии серебряный поднос с визитной карточкой:

– Альфонс Бройер!

Алисия неуверенно посмотрела на Элизабет. Молодой человек, который еще два месяца назад так частил с визитами, после «случившегося» странным образом пропал. Как и многие другие знакомые.

– Я, право, не знаю, – в замешательстве произнесла Алисия. – Что ему может быть нужно?

Элизабет пожала плечами. Да что? Наверное, хочет заверить, что никогда не делал Катарине официального предложения. Даже если так могло показаться, теперь он хочет подчеркнуть, что серьезных намерений по отношению к сестре у него никогда не было.

– Вообще-то я неважно себя чувствую. – Алисия покачала головой и бросила вышивание на диван.

– Нет, это трусость. Августа, скажи господину Бройеру, пусть поднимается.

Горничная сделала книксен, что при ее теперешних габаритах выглядело странно, и тяжело пошла к дверям.

– Ты хочешь подняться к себе, Лиза?

– Нет, мама. Я останусь. Всегда интересно, какие отговорки нынче придумывают себе господа. И что же нам скажет милый Альфонс.

На Бройере-младшем был светло-серый костюм для визитов, выглядел он в нем очень молодо. Еще он, кажется, похудел, так что костюм сидел почти идеально, совсем иначе, чем раньше, когда казалось, что пиджак при очередном глубоком вздохе того и гляди разойдется по швам.

– Сударыни, прошу простить мое внезапное вторжение…

– Ну что вы, господин Бройер! – с искусственной улыбкой ответила Алисия, принимая его легкий поцелуй.

– Напротив, нам нужно прощать вас за долгое отсутствие, – сердито проговорила Элизабет. – Мы соскучились, дорогой господин Бройер.

Обе дамы были наизготове. Сейчас они услышат какую-нибудь нелепую отговорку.

– Госпожа Мельцер, фрейлейн Мельцер, мне бесконечно жаль, что перестал давать о себе знать, – сказал Альфонс Бройер. – Я боялся лишний раз побеспокоить вас, потому и воздерживался от визитов. – От волнения у него вспотел лоб, он достал из кармана белоснежный платок и промокнул лоб. При этом проигнорировал приглашение Алисии сесть. – Я прямо с вокзала, мой багаж еще в машине. Но свой первый визит я должен был нанести вам: мне не дает покоя всего один вопрос.

Дамы наградили его непонимающим взглядом, и искорка надежды, которая было загорелась в его глазах, опять погасла.

– Она… фрейлейн Катарина не вернулась?

Алисия помедлила с ответом, поскольку молодой человек вел себя более чем странно. Весь город знал, что Катарины Мельцер нет в Аугсбурге. К чему этот вопрос? Чувствуя, что пауза затянулась, Элизабет решилась спасти положение:

– К сожалению, нет, господин Бройер. У нас по-прежнему нет вестей от моей сестры.

– Я так и знал, – вздохнул он и теперь сел в кресло. – Господи, я не знаю, что еще можно сделать. – Он на какое-то мгновение уперся локтями в колени и закрыл лицо руками. Затем снова посмотрел перед собой и измученно улыбнулся. – Мы искали без устали. Объехали все отели, каждый auberge[17], бистро, по договоренности с полицией внедрили агента из местных. Ничего. Не спали почти два месяца, исходили все улицы и закоулки, расспрашивали о ней в каждом магазине. Безрезультатно. В конце концов бросили, да и отец сердится, я ему нужен в банке.

Алисии понадобилось время, чтобы осмыслить эти излияния. Элизабет все поняла быстрее.

– Вы были в Париже и искали Китти?

– Так и есть, сударыня.

Теперь дошло и до Алисии. Господи, если он говорил правду, как же несправедлива она была к молодому человеку! Теперь ей стали заметны его бледность и усталость. И то, как он осунулся.

– Мой дорогой юный друг, – растроганно проговорила она. – Не могу вам передать мое волнение и удивление вашим поступком. Я тоже думала поехать в Париж на поиски моей девочки, но семья удержала…

– И очень правильно, сударыня. Город огромный, ищешь словно иголку в стоге сена. Лишь случайность может дать результат, но нас удача обошла стороной.

– Так вы были в Париже не один? Кто же вас сопровождал? – удивилась Элизабет.

– Ах, я не сказал? Простите, я слишком взволнован, сударыня. Я путешествовал вместе с вашим камердинером Робертом.

– Неужели?! – вырвалось у Элизабет. – Мы тут ужасно беспокоились по поводу его исчезновения.

Оказалось, в какой-то из дней Роберт явился в банк «Бройер и сын» и попросил аудиенции с господином Бройером-младшим. Его поначалу не приняли, но он сказал, что хочет говорить о Катарине Мельцер и дело серьезное, и тогда Альфонс распорядился пустить Роберта в свой кабинет. После недолгой беседы банкир уладил кое-какие дела, и через два часа они уже сидели в поезде до Мюнхена, а оттуда ночью отправились в Париж.

«Вот так авантюра», – думала про себя Элизабет. Двое молодых людей, оба влюбленные в одну и ту же девушку, сидят в темном купе. О чем они говорят? В чем признаются друг другу? О чем умалчивают? В чем они определенно сходились, так это в ненависти к французу, который увез Китти. А вот сердиться на Китти им в голову не пришло. Принцесса невинна и чиста, никто не мог бы поставить ей в вину этот побег.

– Я растрогана до глубины души, – повторила Алисия, и ее глаза увлажнились. – Сколько же вам пришлось испытать в поисках моей дочери! Как бы я хотела, чтобы они увенчались успехом… А что же Роберт? Где он?

– Роберт? Ах…

Альфонс Бройер был где-то далеко в своих мыслях, и чтобы дать ответ госпоже Мельцер, ему пришлось вернуться мыслями в красную гостиную.

– Мой верный друг Роберт Шерер – о, у меня не хватит слов, чтобы описать его заслуги, сударыня. Он все сделал, что было в человеческих силах, чтобы найти вашу дочь, даже рисковал жизнью, получил ножевое ранение, когда забрел в какое-то мрачное место. Я дал ему денег, поскольку сейчас он без работы. Он думал покинуть Германию и уехать искать счастья за границей.

– Бог мой! – воскликнула Алисия. – Мы возместим вам расходы на Роберта, господин Бройер. В конце концов, мы ему должны.

Элизабет подумала об Августе, которая никогда не увидит отца своего ребенка. Но ее саму вполне устраивало, что Роберт не вернется. Так он не расскажет о подметном письме. Августа в любом случае будет молчать: ведь несмотря на беременность, за ней сохранили место.

Альфонс Бройер сидел весь красный, он вытирал пот со лба и щек и безрезультатно пытался ослабить тугой воротничок. Затем он поднялся с кресла и, тяжело дыша, встал перед дамами.

– Хочу, чтобы вы правильно меня поняли, сударыня! – торжественно заявил он, обращаясь сначала к Алисии, а потом взглянув и на слегка озадаченную Элизабет. – Я люблю вашу дочь Катарину, и эти тяжелые события ни в коей мере не изменили моего к ней отношения. – На мгновение повисла тишина. Элизабет боялась дышать. Возможно ли такое? Разве только в сказках.

– Настоящим прошу руки вашей дочери Катарины.

Он произнес эти слова громко и торжественно и снова вытер себе лоб. Алисия застыла, Элизабет отчаянно боролась с подступившим приступом истерического хохота. Однако после того, как Альфонс тихо продолжил, ей стало не до смеха.

– Когда бы она ни вернулась, что бы с ней ни случилось, мое предложение остается в силе. Я хочу любить и почитать Катарину в качестве моей супруги, оберегать и охранять от всякого зла. Пока буду жив.

Дыхание у него немного сбилось, поскольку произнести эти фразы стоило труда. Но он не разу не сбился – видимо, уже в поезде их сформулировал.

– Благодарю вас, – прошептала Алисия, которая все не могла отойти от происходящего. – Благодарю вас от всего сердца, милый юный друг. Вы мужественный и искренний человек.

Теперь уже Алисии понадобился носовой платок. Элизабет снова пришлось взять себя в руки: в ней закипала злоба. Или зависть?

Непостижимо! Девчонка скомпрометировала себя, сбежала из дома, делила ложе с французом – и еще находились поклонники, которых это совсем не беспокоило. Альфонс Бройер был наследником владельца частного банка, на него облизывались все богатые дочки.

– Если позволите, сударыня, я навещу вас и завтра. Мы не должны терять надежду, – услышала Элизабет его слова.

«Да пусть бы Китти умерла», – подумала она и сама испугалась этой ужасной мысли.

35

– Четверть часа, самое большое полчаса, – думала Мари, ускорив шаги. Никто ничего не заметит. В парке возле виллы были слышны звуки ручной пилы, Густав стоял на приставленной к стволу старого кедра лестнице и опиливал с дерева сухие ветки. Он приветливо помахал Мари, она помахала ему в ответ. Внизу стояла тачка, на которую старый Блиферт складывал спиленные сучья.

Мари повторила про себя, что ей нужно купить. Пару трикотажных дамских перчаток седьмого размера, светлых, с изящным узором. Шелковые нитки для вышивания нежно-зеленого и бледно-розового цвета, образец госпожа Мельцер дала ей с собой. Несколько мотков ниток для шитья темно-зеленого, бледно-голубого и матово-белого цвета, упаковку иголок, три метра кружева для ночной рубашки. Что еще? Было что-то еще. Ах, да – моток узкой резинки.

Вообще-то они должны были поехать вместе с фрейлейн Элизабет, но после обеда у барышни началась мигрень, и ей пришлось лечь в постель. У Мари не было особой симпатии к Элизабет, но сейчас ей было жаль фрейлейн, поскольку та, очевидно, страдала от последствий необдуманного поступка Китти. Больше всех досталось госпоже Алисии, она ужасно беспокоилась о дочери, Пауль тоже переживал, хотя и старался не подавать вида. Несомненно, и у директора Мельцера душа болела, но Мари не испытывала к нему жалости.

Ей не спалось ночами, она крутилась в постели и перебирала в голове каждое слово отца Лейтвина. Мари была уверена, что священник несколько раз назвал Якоба Буркарда ее отцом. Об усыновлении речь не шла, как не было и разговора о том, что ее мать была беременна от другого. Но, возможно, Луиза утаила о своей беременности. Если верить информации из приюта, Мари родилась восьмого июня 1895 года. Таким образом, ее мать в момент замужества была на четвертом или пятом месяце… Но от кого?

Все же с каким презрением Мельцер говорил о ее матери! Художница, которая вела свободный образ жизни. Легкомысленная персона, состоявшая в отношениях то с одним, то с другим мужчиной. Стала бы она выходить замуж? Да еще за смертельно больного человека? И не говорит ли церковный обряд о большой любви? Конечно, говорит. Но не является доказательством того, что отец ребенка был тот, с кем Луиза Хофгартнер заключила супружеский союз перед Господом.

Однако… факт крещения Мари зафиксирован в церковной книге. Там же, видимо, стоит имя отца. Нужно еще раз попросить отца Лейтвина полистать церковную книгу. Он, верно, не откажет.

В этом месяце у Мари не было возможности отлучиться с виллы, но сегодня, раз уж ее послали за покупками, такой случай представился. У его преподобия церковная книга всегда под рукой, чтобы найти запись, много времени не понадобится. Вот только нужно рассчитать время на дорогу до Максимилианкирхе, но это недалеко, а ходит Мари быстро.

Но сегодня все будто сговорились против нее. В магазине Эрнестины Зауэрбир пришлось ждать целую вечность, пока госпожа Вольгемут с дочерью выбрали, наконец, белоснежные шелковые перчатки. Видимо, намечалась свадьба, поэтому продумывалась каждая мелочь. В торговом доме были нитки для шитья и резинка, но не нашлось пряжи для вышивания нужного цвета. За пряжей и за кружевом пришлось бежать в два разных магазина, и когда Мари наконец все купила, прошел уже добрый час.

«Что теперь, – думала Мари. – Четверть часа ничего не изменит». – Она направилась к церкви. При свете солнца дом пастора производил впечатление запущенного, что, вероятно, объяснялось тем, что теперь, в начале апреля, кустарники еще стояли без листьев и не прикрывали место, где обвалилась штукатурка. Ко входу вели три ступени из песчаника, Мари поднялась и потянула за колокольчик. Послышались шаркающие шаги, темная дубовая дверь приоткрылась, и в просвете показалось птичье лицо экономки.

– Добрый день, – как могла приветливо произнесла Мари. – Я бы хотела видеть его преподобие.

– Вы хотите исповедоваться?

Вопрос поставил Мари в тупик. Собственно, какое дело было экономке, с чем она пришла к пастору?

– Я Мари Хофгартнер и хотела бы поговорить с его преподобием.

Старуха рассердилась? Она с шумом втянула носом воздух и зло уставилась на Мари.

– Его преподобие Лейтвин не у себя.

Да что же такое! Сегодня какой-то несчастливый день.

– И когда же он вернется?

– Через час или два. Потом он преподает конфирмантам, а там уже и вечерня.

То есть Мари могла спокойно убираться – у пастора все равно не нашлось бы для нее времени.

– А что, если бы я хотела исповедоваться? – попыталась она еще раз.

– Хотите исповедоваться – в приходе есть капеллан, он может принять исповедь.

С этими словами птичье лицо спряталось внутрь дома, и дверь захлопнулась. Старая отвратительная ведьма! Досадуя, Мари побрела по церковному двору, глядя на апрельское солнце. Наверное, придется еще раз прийти на утреннюю службу, тогда уж она точно застанет пастора. Теперь она ни за что не отступится, слишком много ей стало известно. Или слишком мало – как посмотреть.

Пройдя два переулочка, Мари решила еще раз заглянуть к госпоже Дойбель. Это было небезопасно, но трактирщица поняла, что Мари под защитой господина Мельцера-младшего, и она не будет снова натравливать на Мари своего сторожа. В самом деле, и почему Мари сразу не пришла в голову эта мысль? Старая Дойбель много чего знала о ее матери и не рассказала и половины.

Однако тогда Мари поздно вернется на виллу и придется что-то придумывать. Но ей все равно. Она сократит путь, пройдя переулками, ведь она здесь работала, а потому хорошо ориентировалась.

Беспощадное апрельское солнце ярко освещало ветхую пивную и пришедший в упадок дом. Он никому не был нужен, фахверковые балки прогнулись, дерево кое-где сгнило, и воробьи строили в расщелинах гнезда. Эти постояльцы, по крайней мере, отличались веселым нравом, без устали порхали, собирая гнездо и споря за каждую былинку.

Мари намеревалась подняться в каморку, ни у кого ничего не спрашивая и не позволяя себя остановить. Не успела она коснуться скособоченной двери, как та распахнулась. Мария в ужасе отпрянула, перед ней стояла омерзительная кабатчица.

– Опять вздумала шпионить, Мари Хофгартнер? – с издевкой спросила она и ухмыльнулась. Хоть рот был открыт нешироко, Мари успела заметить, что один передний зуб отсутствует.

– Вам-то что? Я пришла к вашей матери. Дайте пройти.

Ухмылка сменилась смехом, от которого у Мари мурашки пошли по коже. Он был полон злости, ненависти и одновременно – тоски, какую испытывает человек, всю свою жизнь вынужденный мыкать горе.

– Поздно пришла. Сходи наверх. Оглядись. Мою мать ты там не увидишь, ее две недели назад снесли на кладбище.

Умерла. Господи боже, ну почему она раньше не подумала расспросить старую еще раз? Теперь поздно. Не воротишь.

– Мне… мне жаль, – пробормотала Мари. – Примите соболезнования…

– Да ладно, – проворчала баба и сдула с лица седую прядь. – Старуха пожила свое. Сколько лет уж не выходила из каморки, я ей все носила наверх. Под конец совсем как ребенок стала, так что хорошо, что она наконец померла.

Мари нечего было ответить, она коротко кивнула на прощание и пошла прочь. Сегодня действительно не ее день, всякое начинание кончалось плохо. Она впустую потратила время, ее за это не похвалят, да еще придется выдумывать причину опоздания. По крайней мере, хорошо, что она купила все, о чем просили. Перчатки, нитки для вышивания, кружево, резинку, нитки для шитья… О, боже, она забыла иголки.

Мари осознала это перед входом на парковую территорию виллы. И в ужасе остановилась: нет! Возвращаться в город теперь поздно, и…

– Осторожно! Господи! Мари!

Одновременно с окриком она услышала хруст и проклятия, что-то большое, темное свалилось, задев ей плечо, и она закричала от боли:

– Ах ты, болван! Смотри, что делаешь!

– Я думал, он выдержит, дед. Откуда мне знать, что он весь гнилой…

Мари стояла склонившись, уронив корзину с покупками на землю и держась за плечо. Ветка старого дуба задела ее левое плечо, пройдя в сантиметре от головы.

– Не дай бог сломала чего, – причитал старый Блиферт. – Можешь двигать рукой, Мари? Ах ты, господи, дай-ка я уберу проклятый сук…

– Да ничего, – пробормотала Мари.

И пригнулась, потому что старик так неловко его поднял, что чуть не задел ее лицо.

Густав быстро слез на землю и поднял corpus delicti[18], словно перышко. Он швырнул гнилой сук на лужайку, опустил руки и посмотрел на Мари с видом провинившегося школьника.

– Я такой осел, фрейлейн Мари. Вам… вам больно? Дед может сделать вам компресс с чудодейственным бальзамом, помогает при ушибах.

Мари осторожно повела плечом, оно странным образом потеряло чувствительность. Но руку поднять Мари могла – не было бы счастья, да несчастье помогло – второй раз за сегодня.

– Не так уж все страшно! – Мари слабо улыбнулась. – И «фрейлейн» прибереги лучше для других. Я Мари, а не «фрейлейн».

Густав усмехнулся, будто был посвящен в какую-то тайну.

– Для меня вы фрейлейн. Такому не научишься. Одна из благородного семейства, а деревенщина деревенщиной и фрейлейн никогда не станет. Другую берут в помощь поварихе, а она самая что ни на есть молодая госпожа…

– Хватит рассуждать! – прервал его дед. – Беги быстро на виллу и скажи, что Мари у нас. Что она поранилась, и я накладываю ей компресс с бальзамом.

Поручение Густаву не понравилось, да и Мари, собиравшая рассыпавшиеся покупки, была против:

– Очень мило с вашей стороны, но я уже и так опоздала, господин Блиферт. Я лучше приду в другой раз. Плечо почти не болит.

– Если его не натереть сейчас, ночью оно распухнет и будет синяк. Тогда ты несколько дней не сможешь двигать рукой.

Да, звучало неутешительно. У Мари бывали и синяки, и кровоподтеки, в приюте часто и жестоко били. Когда попадало в чувствительное место, было по-настоящему больно.

– Ну, если так, – помедлив, сказала она. – Но только быстро.

Густав глубоко вздохнул, потому что на вилле наверняка спросят, что за рана, и ему придется сказать правду. Только бы госпожа Алисия ни о чем не прознала, Густав уже давно хотел, чтобы его из помощников повысили до полноценного садовника. Удрученный, он побрел к вилле, дед тем временем взялся за тачку и сказал Мари следовать за ним.

Домик садовника был построен в те времена, когда парк еще принадлежал богатому купцу, который и создал этот маленький рай недалеко от города. Одноэтажное каменное строение, задуманное как подсобное помещение и дом для дворни. Позже новый владелец – им стал Иоганн Мельцер – поменял на доме крышу и оплатил Блиферту, въехавшему туда со своей семьей, стройматериалы.

– Раньше в этом доме кипела жизнь, – поведал садовник, когда они с Мари вошли в кухню. – Бегали мальчишки, у моей Эрны на плите всегда была еда. За столом мы сиживали вдесятером, а то и до дюжины доходило, когда ребята приводили друзей. Все из бедных семей, поэтому мы их кормили досыта. Потом дети женились, пошли внуки, и крики бывали, и ссоры, но Эрна всех брала под свое крыло. Когда внуки подросли и у нас остался только Густав, ей не хватало возни и детских голосов… А теперь умерла, оставила нас, двух мужиков…

И правда, было заметно, что в доме не хватает хозяйской руки. Мари покачала головой, увидев беспорядок на кухне, грязную посуду и испачканные стены. Подметали ли здесь полы после смерти хозяйки? Во всяком случае, окна никто не мыл, они были тусклыми.

– Садись вон туда, на скамейку, Мари, – предложил старик, заметивший ее удивленный взгляд. – О Минке не беспокойся, она спит, гости ее не волнуют.

Блиферт застенчиво улыбнулся, будто извиняясь за беспорядок, и вышел в соседнюю комнату, видимо в спальню, за бальзамом. Мари с почтением отнеслась к спящей Минке – большой полосатой кошке, свернувшейся в клубок на подушке. Услышав Мари, та повела ушами, приоткрыла глаза, чихнула и потянулась. Мари заметила, что у кошки были внушительные когти и разодранные уши. И вообще на самом деле это была не кошка, а кот. Она погладила его по мягкой шерсти, и он чуть выгнул спину и заурчал.

– Похоже, ты ей нравишься, – заметил Блиферт. – Сядь, она любит, когда ее гладят.

Старик и правда не знал, что Минка – кот, а не кошка? Странно. Как бы то ни было, Минка был ласкуша, он хрюкал, урчал и мурлыкал, тыкался лбом в руку Мари, и все ему было мало. И только когда садовник потряс и откупорил принесенную склянку, Минка прекратил нежиться, поднял нос и хвост и положил одну лапу на стол.

– Ей нравится мой бальзам, – захихикал садовник. – Но пить я его не даю, плохо будет.

В этом Мари не сомневалась, потому что запах стоял такой, что она с трудом дышала.

– Что… что за штука такая?

Блиферт понюхал содержимое, удовлетворенно кивнул, выдвинул ящик стола и вытащил кухонное полотенце.

– Чего в этой штуке только не намешано. Помогает и при кровоподтеках, и при вывихах. Льняное масло и пчелиный воск, арника и ромашка, полынь и подорожник ланцетолистный. И еще много чего, не буду все называть.

Он приложил полотенце к горлышку бутылки и смочил его снадобьем. И без того интенсивный запах стал еще сильнее, кот жадно заурчал. Видимо, садовник подмешивал к бальзаму валериану. И что-то еще, что содержится в конской моче. Фу!

– Ну-ка, покажи мне твое прекрасное плечико, девочка. Лучше, если мы закончим до того, как вернется Густав, а то у него глаза на лоб полезут…

Мари распахнула пальто, расстегнула блузу, стянула с плеча рубашку и увидела, что плечо действительно распухло.

– Ай!

– Нужно хорошо втереть, иначе не поможет. Ты храбрая девочка, потерпи немного, зато ночь проспишь спокойно, а назавтра уже ничего не почувствуешь.

Она уже ничего не чувствовала, кроме адской боли. Несколько раз порывалась вскочить и убежать, но не хотела опозориться, поэтому сидела тихо.

– Так, – наконец промурлыкал старик и отодвинулся от Мари, чтобы снять со стола кота. – Теперь быстро одевайся, чтобы плечо не остыло. Вот увидишь, это и правда чудодейственный бальзам. Все как рукой снимет.

Минка чихнул и сердито наблюдал, как хозяин закрывает бутылочку с вожделенным снадобьем. Мари оделась, плечо горело огнем. Что за чертово зелье? Как теперь объяснять обитателям виллы этот странный запах?

– Пахнет, как на конюшне, – нахмурилась Мари. – Почему так?

Садовник усмехнулся и постучал по пробке от бутылки. Он подтвердил, что из конюшни там тоже кое-что есть. Его старый знакомый держал лошадей. У господина Мельцера у самого четыре лошадки – гнедая кобыла и три мерина.

– До того, как купить автомобили, он всегда выезжал на коляске. В те времена так было быстрее, и потом, лошадь сговорчивее машины. Я часто его отвозил, директора-то.

Оказывается, Блиферт и кучером служил. Мари осторожно подвигала горящим плечом, и действительно – боли не было. Старик усадил кота на колени и чесал ему за ушами.

– Господин директор, бывало, много ездил, даже вечерами отправлялся в город, и мне часто подолгу приходилось его ждать…

Вероятно, мысли Мари были написаны у нее на лице, потому что Блиферт сразу же добавил, что было это до женитьбы директора Мельцера. После свадьбы Блиферт уже возил молодую жену за покупками или в гости к подругам.

– Как бывает у богатых дам, – сказал садовник. – Моя Эрна не больно разъезжала, все с детьми, в саду и в доме тоже дел было много.

Мари вежливо кивнула и уже хотела поблагодарить и распрощаться, но Блиферт заговорил снова:

– Вечером Мельцеров часто звали в гости, я их отвозил в разные благородные дома и сидел в пивной ждал. Помню пивную «Под зеленой кроной». Там было приятно, неплохое пиво, вот только хозяйка сволочь…

Что он сказал? «Под зеленой кроной»? Наверное, что-то перепутал, поскольку вблизи пивной не было благородных домов.

– Вы бывали в «Зеленой кроне»?

Он кивнул, сдвинул кепку на затылок, а затем снова на лоб. При этом говорил какую-то ерунду – видимо, потихоньку впадал в детство.

– Директор Мельцер навещал там женщину по имени Луиза Хофгартнер, не так ли? – допытывалась Мари.

Садовник посмотрел мутными глазами и кивнул. Да, мол, так ее и звали, эту художницу или что-то такое:

– Святой Франциск, что за дикая женщина, от нее сбежал бы сам Вельзевул.

– Почему же? – Мари задели его слова.

– Ну как… – проворчал Блиферт и основательно почесал себе затылок. – Ругались они, господин Мельцер и художница. Да так громко, что слышно было внизу, в кабаке. Мне перед людьми стыдно было, господин директор так орал, что все вокруг смеялись. Потом спустился и позвал меня, таким злым я его ни разу не видел. Весь красный, как будто его вот-вот удар хватит…

Да, история и правда отдавала какой-то дикостью. Ну хорошо, мать не могла платить по долгам, это было неприятно. Но вообще-то предсказуемо. Отчего же Мельцер так взъярился?

– Потому что бумаги ему были нужны, – продолжал Блиферт.

Что такое он говорит? Это что-то новенькое.

– Какие бумаги?

Старик пожал плечами и глубоко вздохнул. Кот Минка перестал урчать, встал и на негнущихся лапах направился к своей подушке.

– Бумаги. Рисунки. Они были очень важны для директора Мельцера. Думаю, что-то связано со станками на фабрике.

– Рисунки станков? Их он требовал от Луизы Хофгартнер?

– Да, чертежи, на которых видно, как станок устроен изнутри. Директор много денег за них предлагал. Но она, эта сумасшедшая, их не отдала.

– Почему не отдала?

– Господин директор сказал, что просто из злобы.

Мари помолчала. Правду ли говорил пожилой человек? Если у ее матери действительно хранились чертежи, то достались они ей только от Якоба Буркарда. Ведь и пастор говорил, что все станки на фабрике Мельцера были сконструированы и построены господином Буркардом. Но почему же мать не продала Мельцеру бумаги? Она ведь нуждалась в деньгах.

Одно было ясно. Если старый садовник говорил правду, значит, директор Мельцер лгал. Он не продавал мебель ее матери, чтобы помочь ей. Он заложил ее вещи и шантажировал. Но почему было не отдать ему чертежи?

– Но я заговорился. – Старик быстро встал. – А нам еще распиливать гнилой сук и укладывать в поленницу. И где носит Густава?

Было понятно, что старик хочет закончить неудобный разговор. Он доверительно склонился к Мари и сообщил, что внук, кажется, сходит с ума по этой горничной. Адель, кажется. Или Анна-Мария.

– Вы имеете в виду Августу? Но она ведь беременна.

Садовник усмехнулся. Как раз это Густаву, наверное, и нравилось. Дед уже дважды заставал его возле черного входа с этой Августой, не ожидал он такого от своего простодушного мальчишки…

Мари тоже поднялась со своего места, ей хотелось выйти на свежий воздух, маленькая кухня все еще была пропитана запахом бальзама. Какие странные повороты делает иногда жизнь. Мари дважды сегодня не повезло, и ей не удалось многого выяснить. Зато ей приоткрылась новая тайна.

Перед тем как взяться за тачку, старый Блиферт задержался и еще раз обернулся к Мари:

– Скажи-ка, а ты случайно не Хофгартнер? Или я ошибаюсь?

– Так и есть. Я Мари Хофгартнер.

Он кивнул, довольный тем, что голова еще варит, и пробормотал:

– Какое забавное совпадение!

36

– Да черт вас дери! Я хочу говорить с директором Мельцером! Сейчас же!

Резкий, требовательный голос, доносившийся из коридора, хорошо был знаком Паулю. Какая назойливая эта Грета Вебер! Но разговаривать с ней следовало исключительно деликатно, поскольку весть о несчастном случае с ее дочерью не должна стать достоянием широкой общественности. И кроме того, девочке тринадцать лет.

– Господин директор Мельцер на встрече. У него сейчас нет времени для вас.

Голос принадлежал госпоже Людерс. Нарочито холодный и отстраненный. Таким голосом вряд ли кого убедишь.

– Я вам вот чего скажу, дамочки… – Ткачиха заговорила вдвое громче и втрое агрессивнее. – Вы тут, конечно, все из себя зашнурованные да причепуренные, рук на работе не замараете. Если я говорю, что мне надо поговорить с директором Мельцером – доложите. Потому что моя дочь вообще-то пострадала в ткацком цеху. В тринадцать лет. А должна была в школу ходить. И потому что я должна об этом молчать. Вы поняли?

Пауль решил, что пора вмешаться, и широким жестом распахнул дверь. На него посмотрели три пары глаз. Госпожа Людерс – с облегчением, а Генриетта Хофман – как на архангела Михаила. И только ткачиха взглянула недобро, поскольку появление Пауля ничего хорошего ей не сулило.

– Итак, дамы, – с улыбкой произнес Пауль, – разве обеденный перерыв уже закончен? Нет, так не пойдет, настаиваю, чтобы все как следует подкрепились!

Щеки секретарей зарделись, на лицах расцвели улыбки. Фрейлейн Людерс поправила очки. Хофман положила надкусанную булочку с сыром и заметила, что всегда готова к выполнению своих обязанностей, даже в обед.

Грета Вебер тоже открыла было рот, но Пауль ее опередил:

– Госпожа Вебер! Надо же, а я как раз собирался в ткацкий цех повидаться с вами. Как дела у Ханны? Лечение помогает?

Он заговорил настолько приветливо, что ткачиха совершенно смешалась. Да, молодой господин был совсем другим, не как отец. Но право голоса оставалось за Мельцером-старшим. Пока еще.

– Помогает? Господи Иисусе! Ей хуже, господин Мельцер. Даже если врачи говорят, что ей лучше, матери-то виднее, как вы думаете?

Пауль согласился. Всем известно, материнское чутье гораздо острее.

– И что же не так? – спросил он. – Перелом не зарастает?

– Да все не так! – выкрикнула ткачиха и махнула рукой. – Какое там выздоровление! Она вся деревянная. И такая худая. И потом, деньги закончились, я не могу больше ни соков ей купить, ни сладостей. Она буквально спала с тела, девочка моя…

Пауль согласно кивал и дал понять ткачихе, что для него ее слова не пустое место. Затем добавил, что еще сегодня навестит Ханну в клинике и предоставит отцу отчет.

Ткачиха округлила глаза, результат своих жалоб она представляла иначе. Двадцать или хотя бы десять марок на руки. А уж как ими распорядиться – ее дело. И вот теперь господин Мельцер поедет в больницу с врачами разговаривать.

– Знаете, – осторожно начала она, – врачи – они стараются избавиться от Ханны. Хотят отправить ее домой. А кто там будет за ней ухаживать? Мне работать надо, мальчишки в школу ходят, а после обеда гулять убегают. Бабушка впала в детство, мы ее к кровати привязываем, иначе уйдет и потеряется.

– А муж?

Ткачиха скривилась и громко фыркнула. Нет, этот ничем не поможет. Его почти никогда нет. Да и к лучшему.

– Не беспокойтесь, госпожа Вебер. Я отвез Ханну в больницу, я же позабочусь о том, чтобы она поправилась.

Произнося свои заверения, Пауль держал ткачиху за руку и крепко тряс. Женщина была настолько огорошена тем, что такой важный господин касался ее руки, что позволяла себя тормошить, как тряпичную куклу. Перед тем как прийти сюда, она и рук не помыла, только быстро обтерла о робу машинное масло.

– Это… Вам спасибо большое, – заикалась она. – Что заботитесь о Ханне… Я только насчет двадцати марок…

– Я поговорю с отцом, дорогая госпожа Вебер. А теперь идите работать, обеденный перерыв закончен. Фрейлейн Хофман – стенографировать. И возьмите толстый блокнот, записывать придется много.

Генриетта Хофман с готовностью кинулась за блокнотом и карандашом, пока Людерс заправляла в пишущую машинку лист бумаги для написания делового письма. У нее были хорошие отношения с коллегой, но ее обижало, что господин Мельцер-младший всегда надиктовывал текст Генриетте Хофман. Разве она быстрее стенографировала? Не может такого быть. Или ему просто нос Хофман больше нравится?

За Гретой Вебер захлопнулась дверь – слава богу, назойливая особа наконец ушла.

– Это уж слишком, – проворчала Хофман, готовясь в соседней комнате стенографировать. – Господин директор слишком милосерден. Другой бы ее давно уволил.

Пауль на замечание секретаря не ответил. Вместо этого принялся надиктовывать варианты проектов, ответ на жалобу, идеи рекламных мероприятий, предложения по совместным проектам с Веной, Санкт-Петербургом и Южной Америкой. Пусть отец видит, что на фабрике он многому научился и в состоянии выдвинуть собственные идеи. Мыслить следовало глобально, только так можно делать крупный бизнес. Англия – конечно, дело хорошее, но следует торить дорожку и в Россию, и в Италию с Францией, да и по другую сторону Атлантики есть рынки сбыта. Но отец твердил о возможной войне. Русский царь усилил армию – и что с того? Германия увеличила военный флот, а англичане вообще строят самолеты, предназначенные для разведки с воздуха. Все пыжатся, стараются произвести друг на друга впечатление, но никто не осмелится напасть первым. И кроме того, монаршие семьи связаны родственными и брачными узами.

Спустя час Хофман пожаловалась, что у нее отваливается рука, и поинтересовалась, не хочет ли господин Мельцер выпить кофе.

– Мы закончили, фрейлейн Хофман. Стенографировать с вами – что брецели печь. Машинописный текст может подождать до завтра.

– Благодарю вас, господин Мельцер. С вами работать – всегда удовольствие.

Пауль на минутку заглянул к отцу, тот с мрачной миной сидел над письмом, которое в результате спихнул на сына. Пришло время показать, чему Пауль научился в университете. Речь шла об адвокатском письме, в нем конкурент обвинял Мельцера в том, что тот неправомерно использовал – читай: украл – узор с его ткани.

– У него ничего не выйдет, отец.

– Но раздражает. И стоит денег и усилий. Будто нам заняться нечем…

Отец показался Паулю дерганым и рассеянным. Это вызывало беспокойство. Ему было за шестьдесят, но в последние месяцы он заметно постарел. Борода поседела, под глазами образовались мягкие складки-полукружья.

– Я еще съезжу в больницу, взгляну на Ханну Вебер. Ее мать приходила.

Мельцер-старший кивнул, очевидно, обрадовавшись тому, что Пауль взял это на себя. Иоганн слышал ткачихину ругань даже в своем кабинете. Если бы не несчастный случай, он давно бы вышвырнул бабу на улицу. С его стороны было ошибкой несколько раз давать ей деньги…

Пауль ухмыльнулся и не стал напоминать отцу, что тот по собственной воле попал впросак. Он и так злился.

– Всё бабы, – проворчал Мельцер-старший. – Читал утром «Альгемайне»?[19] Суфражистки! Дикие фурии в женском обличье. Бесстыжий сброд. В Англии разбили окна в министерстве внутренних дел. Бросаются под конные экипажи, поджигают дома, купаются в реке в чем мать родила…

– Ух ты! – Пауля позабавил рассказ отца. – Кажется, тебя это и впрямь бесит. Дамы всего-то требуют для себя избирательного права, и я искренне недоумеваю, почему бы им не…

Директор Мельцер уставился на сына так, словно видел его впервые:

– Да понимаешь ли ты, что Европе конец, допусти женщин до избирательной урны! – гневно прикрикнул он на сына.

– Многие женщины умны и рациональны. Например, мама…

Тут сын загнал его в угол. – Иоганн вынужден был признать это. Против мамы он войной не пойдет. Но женщины вроде Алисии должны находить применение своим талантам в рамках домашнего хозяйства, на благо мужьям и семье. Чем Алисия, несомненно, и занимается. Однако же сложные дела в рейхстаге женщинам неподвластны, у них для этого – пардон – не хватает ума. Судьбы империи должны определять мужчины, так было и так будет всегда.

Пауль не стал спорить, хотя не по всем пунктам был согласен с отцом. Китти, кстати, очень поддерживала суфражисток, она вообще любила провоцировать окружающих странными идеями. Отец не поминал Китти вот уже несколько дней, но этот приступ гнева лишний раз доказывал, что беглая дочь занимала его мысли.

– Я через часок-другой вернусь, отец.

– Не разгуливай особо!

Пауль поехал на виллу, оставил машину перед дверью, пролетел мимо удивленной Эльзы и побежал наверх. В холле второго этажа столкнулся с экономкой – по обыкновению чопорной и аккуратной. На ее лице была усталая улыбка.

– Моя мать в красной гостиной, фрейлейн Шмальцлер?

– Ваша мать в постели. У нее сильная мигрень.

– Ах ты, господи! – воскликнул он и остановился. – Пожалуйста, передайте ей кое-что немного погодя.

– Разумеется…

Они оба усмехнулись. Фрейлейн Шмальцлер жила в доме, сколько Пауль себя помнил, уже тогда о его тайных «отлучках», первых сигаретах, любовных приключениях ей было известно больше, чем родителям. Чаще всего она, добрая душа, покрывала мальчика, даже в ущерб себе.

– Я еду в больницу навестить пострадавшую девочку, – объяснил он. – Хочу взять с собой Мари.

– Мари? Но… при чем здесь Мари?

Конечно, она его раскусила. Можно было утаить что-то от родителей, даже от Лизы, но не от персонала. И уж тем более не от Шмальцлер.

– Она должна будет поговорить с пациенткой, – попытался он найти причину. – Есть кое-какие неясности. Мне девочка ничего не расскажет, но Мари, возможно, ее разговорит.

– Возможно, – согласилась экономка. – Я пошлю Мари вниз.

Он смотрел на Шмальцлер и был готов броситься ей на шею.

– Благодарю, фрейлейн Шмальцлер. Я жду в машине.

После того сумасбродного и прекрасного поцелуя они больше не разговаривали. Она избегала его, по возможности пользовалась черной лестницей, задерживалась в комнатах, в которые он не имел доступа. Поначалу он чувствовал сильное разочарование, даже гнев. Что он такого сделал, что она вздумала от него бегать? Поцеловал, и все. Более того, он был почти уверен, что не принуждал ее. Мари, высоконравственная Мари, ответила на его поцелуй. Обвила руками его шею, так что он ощутил ее сладкое влечение, и ответила на поцелуй. Другой бы воспользовался моментом и отбуксировал бы девушку в свою спальню. Наверное, так и нужно было сделать.

«Нет, – стыдясь своих мыслей, думал Пауль. – Я бы все испортил. Во-первых, она бы не пошла, во-вторых, презирала бы меня как бабника. Нужно терпение, нужно дать ей время и ждать случая объяснить свои истинные намерения». Он хотел не интрижки, он хотел… другого. Вот только сам еще не понимал, что из этого может получиться.

Несколько раз они сталкивались внизу, Пауль ей улыбался и желал хорошего дня. Она отвечала серьезно, но приветливо и шла по своим делам. Несколько раз он заставал ее в красной гостиной с Лизой и матерью, Мари сидела на стульчике, вязала крючком и рассказывала какую-нибудь историю, заставлявшую улыбаться обеих дам. Но стоило ему присоединиться к их компании, Мари тут же просили уйти. Несколько недель спустя Пауль понял, что такая его плодов не принесет. Терпение – вещь хорошая, но чем дольше он тянул с объяснениями, тем более между ними укоренялось непонимание. Что неудивительно: как она могла понять, что у него на уме не интрижка. Пауль и сам удивлялся собственным ощущениям. Было необходимо поговорить с ней, один на один, без свидетелей, без чужих ушей. Салон автомобиля подходил для этого как нельзя лучше.

Пришлось ждать. Пауль нетерпеливо ерзал на водительском сиденье и барабанил пальцами по рулю. Он вспомнил рассказ Гумберта о том, как Мари вчера побывала в домике садовника. Якобы она поранилась в парке, и садовнику пришлось осмотреть ее рану. К сожалению, Гумберт не сказал, который из двух садовников обрабатывал Мари рану. Старый или молодой. Густав Блиферт, конечно, был не Адонис, и c мозгами у него не все в порядке, однако социально Мари к нему ближе. Даже если между камеристкой и садовником есть некоторая разница, она существенно меньше, чем та, что между камеристкой и сыном хозяина.

– Простите, что заставила ждать, господин.

Голос Мари вырвал Пауля из его размышлений, он посмотрел в ее серьезное, слегка встревоженное лицо. Наконец-то пришла. С сожалением объяснила – правда или выдумала? – что должна была закончить прическу Элизабет, та собиралась к подруге.

– Садись рядом со мной.

Она уже стояла, держась за заднюю дверь, но послушалась и села вперед. Одета она была в темное платье и длинный приталенный жакет из такого же материала. Если Паулю не изменяла память, вещи раньше принадлежали Китти. Волосы, как и всегда, были убраны в пучок и спрятаны под очаровательной шляпкой, которую он не видел ни на Китти, ни на ком другом.

– Выглядишь очень мило, Мари.

Она посмотрела на него искоса долгим недобрым взглядом, который сбивал с мысли. «Только бы теперь на напортачить», – подумал Пауль и повернул ключ зажигания; машина с первого раза не завелась, пришлось повторить попытку.

– Да, управлять автомобилем непросто, – констатировала Мари. – Есть женщины, которые умеют это делать?

– Конечно. Это совсем не трудно, просто я сейчас немного неуклюж.

Пауль смущенно засмеялся и обогнул цветочную клумбу, пестрящую желтыми нарциссами и красными тюльпанами. В парке на лужайках повсюду цвели фиолетовые крокусы, местами напоминавшие толстые подушки.

Мари с любопытством следила за тем, как Пауль ведет машину, пристально смотрела на счетчик скорости, старалась понять, какую роль в управлении автомобилем играют ноги. Где тормоз. Что такое переключение передач. Какая сила приводит автомобиль в движение. Не опасен ли он и не может ли взорваться.

– Если я выйду, открою бак и брошу туда горящую спичку, тогда да – произойдет взрыв.

Случалось ли ему попасть в аварию?

– К счастью, нет, – ответил Пауль. – Но я слышал, ты сама вчера пострадала, и садовник тебя выхаживал.

Мари посмотрела с удивлением, а потом, как ему показалось, развеселилась.

– Бог мой, я смотрю, сарафанное радио на вилле работает что надо. И кто же вам рассказал?

– Понятия не имею. Скажем так, до меня дошли слухи. Надеюсь, травма не серьезная.

– Ничего страшного, – ответила она с улыбкой. – Сухая ветка упала мне на плечо.

– Ветка? Ничего себе!

– И старый Блиферт намазал меня своим чудо-бальзамом.

Ага – все-таки это был старик. Натер ей плечо, понятно, что не через платье. Пауль ощутил нарастающую злость, но быстро сообразил, что ревновать к Блиферту просто смешно. Старику около семидесяти.

Они проехали под воротами Святого Якоба и свернули влево к Якобер Форштадт. Лачуги перемежались здесь с солидными городскими зданиями, попадались также складские помещения и каретные сараи. Как и на вилле, в городе зеленели кустарники, в неухоженных палисадах и садах трава росла большими пучками, виднелись белые маргаритки и желтые одуванчики.

– Этот бальзам – какое-то дьявольское снадобье, – взволнованно продолжила Мари.

Пауль слушал ее рассказ о неубранной кухне садовника и его кошке Минке, которая оказалась котом, узнал про необычный состав чудо-лекарства. Описывала она весьма забавно, поэтому приходилось прилагать усилия, чтобы не потерять контроль за машиной. Конные повозки так и норовили опрокинуть едущие навстречу автомобили в кювет, извозчики презирали новомодных конкурентов, медленно, но верно отнимающих у них хлеб. Пауль остановил машину перед вытянутым кирпичным зданием главной больницы и заглушил мотор.

– Подожди, – попросил он, когда Мари уже почти открыла дверь. – Я должен кое-что сказать тебе, Мари.

Она застыла в неестественной позе:

– Оставьте. Я знаю, что вы хотите мне сказать.

– Вот как?

Полуприкрыв веки, она смерила его неприветливым взглядом.

– Вы хотите мне сказать, что вам понравилось меня целовать. И что вы полагаете, будто мне это тоже понравилось…

– А это так?

Она повернула к нему пылающее лицо.

– Да.

Удивительно откровенное признание. Пауль не нашелся что ответить и ждал, затаив дыхание.

– Я говорю так, потому что это правда, – продолжала она. – И потому что я не хочу между нами лжи. Я высокого мнения о вас, господин Мельцер. Поэтому прошу никогда больше так не делать.

Что за девчонка! Откуда такое самообладание, смелость, серьезность? Такое доверие. О, как бы он хотел прямо сейчас заключить ее в объятия, сказать, что любит, что никто другой ему не нужен. На всю жизнь. До конца.

А что он? Вместо искреннего признания в любви стал разглагольствовать. Говорил, что тоже высоко ее ценит. Признавался, что с первого взгляда – еще тогда, осенью, когда увидел ее на вилле с узелком, – почувствовал, что его тянет к ней. Помнит ли она? Он проехал мимо в автомобиле. Заверял, что желает ей самого лучшего, хочет видеть ее счастливой и радостной. Только бы она была рядом…

Мари слушала его, наморщив лоб, и, кажется, мало что поняла из этой болтовни. Наконец она заметила, что раз уж они возле больницы, то можно бы зайти внутрь. Или эта поездка – лишь предлог?

– Конечно нет!

Пауль толкнул водительскую дверь, нехотя вышел и обогнул машину, чтобы помочь Мари. Но она уже стояла на тротуаре, он понял, что было неуместным подавать руку служанке. Чувствовал бы он неловкость? Нет. Но, очевидно, Мари было бы неприятно.

– Пойдемте…

Пауль мрачно посмотрел вперед, он злился на самого себя. Почему он такой неловкий? Отчего не сумел открыто поговорить с Мари о своих желаниях и планах, а вместо этого нес всякую околесицу? В похожих ситуациях он за словом в карман не лез, находил общий язык с непростыми людьми, мог уладить спор и внятно донести свое мнение до собеседника. И только с Мари чувствовал себя так, будто с луны свалился. Что она должна была о нем думать?

«Что я абсолютный идиот, что же еще, – накручивал он себя. – Если она когда-то и уважала меня как мужчину и как человека, сегодня я потерял в ее глазах всякое уважение. Потому что не хватило мужества принять решение и объявить о нем».

– Время для посещений заканчивается, – сообщила сестра у входа в протестантское отделение.

– Спасибо, сестра, мы поторопимся.

Он пошел по лестнице, поскольку не хотел ехать с Мари в лифте. Он так блистательно перед ней опозорился, что предпочел не смотреть ей в глаза. Пока они шли по длинному мрачному коридору, Пауль коротко рассказал Мари о визите матери Ханны.

– Если девочка действительно слаба, ей следует немного дольше остаться в клинике, – сказала она.

– Мы посмотрим. Может, поговоришь с ней немного, Мари.

Дверь семнадцатой палаты распахнулась, и трое мальчишек, оживленно болтая, направились к лифту.

– Смотри-ка, – пробормотал Пауль. – Ее братья?

Воздух в палате стоял спертый: туда поместили еще одну пациентку, и теперь в маленьком помещении находилось одиннадцать коек, одна из которых была отделена белым экраном. Болтливой дамы, в прошлый раз занимавшей место у окна, больше не было. На ее кровати теперь сидела сухопарая старуха в розовой пижамной куртке и с отсутствующим видом смотрела на улицу.

– Я на погребении, – с укором произнесла она. – Проявите уважение, господа.

– Простите, – ответил Пауль, но она его не услышала.

Постель маленькой Ханны была изрядно помята, в одном месте красовалось большое пятно. Интересно, это братья постарались? Повязку с головы девочки сняли, и стал виден побритый участок. На левой руке все еще оставался гипс.

– Здравствуй, Ханна, – сказал Пауль. – Ты меня помнишь?

– Вы господин Мельцер.

– Правильно, – улыбнулся он. – А это Мари, моя хорошая знакомая.

Девочка немного стеснялась; несмотря на покой и хорошее питание она, кажется, совсем не поправилась. Пауль некоторое время наблюдал за тем, как непринужденно, спокойно, мягко и как-то по-матерински Мари беседовала с Ханной. Было заметно, что такое обращение девочке нравилось, и Пауля это не удивляло. Бедняжке вряд ли доставалось много материнской ласки.

В коридоре Пауль остановил медицинскую сестру и спросил у нее, каково состояние Ханны. Девочка оказалась хорошей пациенткой. Всегда послушная, ни крика, ни возражений. Но братья – те совсем другие, за ними глаз да глаз нужен.

– Почему?

Они ежедневно наведываются в клинику, не соблюдают время посещений. Прокрадываются в палату Ханны и съедают у нее все. Медсестра уже выгоняла эту троицу, но они все равно приходят. Посылки от господина Мельцера – консервированные соки, яблоки, сладкая выпечка – все это оседало в пустых животах маленьких разбойников.

– Немыслимо, – сердито проворчал Пауль. Теперь ему стало понятно, почему девочка так худа. И почему Грета Вебер не хотела, чтобы дочь покинула клинику. Это недорогой способ кормить весь выводок.

– А что со сломанной рукой? С раздробленными костями? Ранами на голове?

– Спросите врача, он даст точную информацию.

– А что говорит ваш опыт, сестра?

Она улыбнулась, ей польстило, что господин высоко ценил ее квалификацию. В самом деле, хорошая медсестра часто подмечает больше, чем врач.

– Руку нужно некоторое время щадить, в остальном динамика удовлетворительная. Я бы сказала, девочке очень повезло, господин Мельцер.

– Благодарю вас, сестра.

– К сожалению, вам пора уходить, время для посещений закончилось.

Мари еще беседовала в палате с девочкой. Когда Пауль вошел, обе посмотрели на него как на возмутителя спокойствия. И что такого они могли обсуждать? Глаза Ханны сверкали, теперь она выглядела почти счастливой.

– Я на погребении, – повторила старая женщина. – Проявите уважение, господа.

Пауль подошел к Ханне попрощаться. Сказал ей, что все будет хорошо. Что скоро она выйдет из больницы, а когда снимут гипс, она опять сможет работать рукой.

– Удивительная девочка, – проговорила Мари, когда они направлялись к лифту. – Та пожилая дама совершенно потеряла рассудок, иногда она встает с постели и пытается уйти. Ханна уже дважды не дала ей этого сделать.

– Она рассказала тебе, что трое ее братьев съедают все передачи?

Пауль открыл дверь лифта и пропустил Мари вперед. К ним присоединилась пожилая супружеская пара – тоже посетители. Вслед за ними в кабину втиснулись толстая дама в широкополой бархатной шляпе и худенький школьник.

– Лифт предназначен для четверых человек! – возмутился пожилой господин.

– Да ладно уж, одним больше, одним меньше – какая разница! – отмахнулась бархатная шляпа.

– В случае Эаны нет разницы. А вы за троих сойдете!

– Хамите!

– И вам пожалуйста.

Кабина лифта спустилась на первый этаж, Пауль открыл дверь, и все вздохнули с облегчением. Супружеская пара, мальчик и толстуха в шляпе ринулись наружу, осталась только Мари. Они посмотрели друг на друга и оба вдруг прыснули со смеху.

Вид хохочущих молодых людей привел дежурную сестру протестантского отделения в недоумение: в этих стенах нечасто услышишь смех. Только миновав входную дверь, Мари и Пауль успокоились, и Мари заметила, что после такого поведения в больницу их больше не пустят.

– Да ну! – бодро возразил Пауль.

Он не преминул открыть перед Мари переднюю дверь, она села не поколебавшись, будто другого и не ждала.

– Я очень многое узнала о Ханне, – сказала Мари, сидя в машине. – Матери приходится нелегко, она одна содержит семью. Мальчики ходят в школу, и она из кожи вон лезет, чтобы купить им еду и приличную одежду. Ханна – как собаке пятая нога. Уже в десять она начала стирать, в двенадцать мать привела ее на фабрику, рассказывая всем, что девочке исполнилось тринадцать.

Пауль был поражен. Сколько всего Ханна поведала Мари за такое короткое время!

– Скажу еще больше. Деньги, которые Грета Вебер получала для дочери, никогда до нее не доходили. Большую часть пропивал муж. Из-за его пьянок они переехали из заводского поселка: директор Мельцер не терпит, когда рабочие просаживают заработок в пивной.

– Господи! Почему она никогда не рассказывала?

Мари посмотрела на Пауля с сочувствием, дав понять, что есть в этом мире вещи, не известные богатому сыну фабриканта.

– Потому что боялась. Вы не слышали, что пьяный муж может избить жену и дочь?

Мари говорила очень серьезно, глядя перед собой прищуренными темными глазами и немного выпятив нижнюю губу. Он не мог оторвать от нее взгляд: еще минуту назад она хохотала как ненормальная, теперь же сидела, полная мрачной решимости.

– Если Ханна вернется в семью, считайте, у нее нет будущего.

Пауль вздохнул. Конечно, она права. Но в то же время – разве так жили не большинство? О каком будущем может мечтать дочь работницы на фабрике? По крайней мере, девочка почти здорова, слава богу, обошлось без последствий.

– На вилле ведь требуется помощница на кухне. – Мари вопросительно посмотрела на него.

Подумать только, у нее уже и план созрел. Пауль усмехнулся. Вообще-то идея неплохая, но девочка слишком мала.

– Утром она могла бы ходить в школу, а после обеда работать.

О таком режиме работы Пауль раньше не слыхал. Посмеиваясь про себя, он завел мотор, пообещав передать предложение матери. Она заправляет и хозяйством, и персоналом, ни он, ни отец ничего не решают.

– Вот как? Я полагала, последнее слово всегда остается за вашим отцом.

Пауль рассмеялся, но от этого замечания ощутил некоторый дискомфорт. Не хотела ли она тем самым сказать, что и он во всем подчиняется воле отца? Даже в любовных делах. Даже в выборе будущей… супруги.

Он скользнул по Мари взглядом, и уловил на ее лице печать глубокой грусти. И теперь только, в это самое мгновение он ясно увидел перед собой цель.

37

У Марии Йордан душа ушла в пятки, когда она увидела на черной лестнице знакомый силуэт. Дева Мария, а ведь она всерьез надеялась, что навсегда избавилась от этого человека. Кроме них здесь никого не было – уже хорошо.

– Чего надо? – зашипела она на мужчину. – Тебе нечего здесь делать. Я тебе заплатила.

Он повернулся, и она вздрогнула, увидев его испитое лицо. Нос был распухшим и весь испещрен мелкой сеткой сосудов, губы синюшные, щеки под жидкой бородой обвисли. Когда-то он был видный мужчина, но это было очень давно.

– Чего кипятишься, Мариэла? – проворчал он. – Раньше ты дождаться меня не могла. Сидела на койке и с нетерпением ждала. Раздевалась чуть не до рубашки, чтобы доставить мне удово…

Он вдруг заговорил странным образом нараспев, видимо, желая напомнить Йордан о давних временах. Но ничего, кроме отвращения, она не почувствовала. От него несло потом, грязью и крепким спиртным.

– Заткнись! – огрызнулась она. – С этим покончено, понял? А теперь уходи! Давай отсюда. Но так, чтобы никто не видел!

На лице пьяницы появилась ухмылка, дурацкая и одновременно угрожающая. Мария Йордан поняла, что отделаться от него будет непросто.

– Я уйду, Мариэла, – прошептал он. – Но после того, как получу что мне причитается.

– Ничего тебе не причитается, проклятый шантажист. Разве, преисподняя – она тебе в самый раз.

Он осклабился и зашелся в кашле. Йордан охватил страх. Сюда в любой момент мог заглянуть кто-то из прислуги. Гумберт или Эльза. Даже Августа, хотя она охотнее сидела на кухне. Мари, к счастью, нет дома, только ее еще не хватало.

– Пошли за мной наверх. Быстро. Поднимай ноги, старый алкаш!

– Ну-ну… Раньше ты по-другому со мной разговаривала.

Она затащила его по узкой лестнице на четвертый этаж, проверила, все ли тихо, и вытолкала в коридор. Вряд ли сейчас, днем, на этаже для прислуги кто-то есть. Но лучше проверить.

– Заходи сюда!

Споткнувшись, он ввалился в спальню, и пока камеристка тихо и тщательно закрывала за собой дверь, нахально уселся на кровать. Йордан немедленно приказала ему встать с чистых простыней: посмотрел бы на себя, ведь весь в грязи, небось только из канавы.

Он послушно поднялся, сально ухмыльнулся и спросил, ее ли это постелька. Нет? А чья? Какой-нибудь милашки? С изящными бедрами и круглой грудью. И где она сейчас?

– Прикуси свой поганый язык, страхолюдина. А то сдам в полицию.

На какое-то мгновение угроза подействовала, и Мария поняла, что у него, верно, были все основания бояться полиции. Но он был слишком умный, чтобы поддаться на эти уловки.

– Если сделаешь так, Мариэла, твои хозяева узнают много нехорошего про тебя. Я-то отлично помню, как ты стояла на сцене в короткой юбке и махала ногами…

Она была у него на крючке. При этом прошло столько времени, что все сказанное было почти неправдой. Ей было семнадцать, она танцевала в берлинском варьете, исполняла куплеты с одним актером и выступала в небольших сольных номерах. Там и закрутилась их любовь – молодцеватого ефрейтора Йозефа Хоферера и изящной танцовщицы, тогда ее называли Мариэлой. Он сломал ей жизнь: она забеременела, танцы пришлось бросить, случился выкидыш. Тогда наш франт Йозеф и покинул девушку наедине с ее несчастьем. Только когда она устроилась камеристкой к одной актрисе, он появился снова. Провел с Йордан несколько ночей и стал вымогать деньги. Снова и снова. Годами не давал ей покоя. Последний раз появился на вилле летом прошлого года, тогда она сказала ему, что на этом все.

– Допьешься до смерти! – рявкнула она. – Ничего больше от меня не получишь.

– Получу, Мариэла. Не хошь платить, но будешь, а то ведь я заговорю.

«Долго тут его держать нельзя, – пронеслось у нее в голове. – На ногах еле стоит. Если вышвырнуть его из комнаты, чего доброго, упадет и совсем не встанет». Она делала это нехотя, потому что деньги, завернутые в тряпицу и спрятанные в ящике комода, были отложены на потом. На старость.

Он смотрел, как Мария копается в ящике, но она встала таким образом, чтобы не было видно, сколько у нее денег.

– Пять марок? Ты шутишь, что ли?

– Больше нет! Баста!

Он спрятал монеты, добавив, что с таким заработком завтра придется прийти еще раз. Она вновь пригрозила полицией и добавила еще пять марок, после чего закрыла ящик и повернулась к нему:

– А теперь иди своей дорогой, Зеф.

– Пожелай мне удачи, Мариэла.

– Она тебе понадобится. Вон отсюда!

С ее стороны было ошибкой выпроваживать его, не выглянув предварительно в коридор. И она поняла это, лишь услышав короткий пронзительный крик. Будто девушка обнаружила во время утреннего туалета, что за ней тайно подглядывают. Зеф буквально упал в объятия этого странного Гумберта – камердинер шел к себе.

Зеф от неожиданного столкновения потерял равновесие и обхватил испуганного Гумберта, чтобы устоять на ногах. Гумберт завизжал, вероятно, испугавшись грязного вонючего старика. К таким вещам он был очень чувствителен.

Мария Йордан крепко схватила Йозефа за шкирку и оттащила от Гумберта. Откашливаясь, мужчины в ужасе уставились друг на друга.

– Что… что ему здесь надо? – заикаясь, спросил камердинер, тщетно разглаживая жилет.

– Я и сама не знаю, – пожала плечами Мария Йордан. – Прокрался в дом.

Она подтолкнула Йозефа к лестнице, громко причитая, что от ворья даже на вилле спасу нет. Гумберт стоял как вкопанный, потом медленно попятился, развернулся и поспешил к себе.

– Проваливай уже, – зашипела она на Йозефа. – Если этот сейчас донесет на меня хозяевам, всему конец.

Выглянув на лестницу и никого там не увидев, Йордан мысленно послала благодарность небесам. Молитвы ее были услышаны: Йозеф хоть и спускался целую вечность, но в конце концов хлопнула входная дверь. Слава богу ушел. Если повезет, он упьется на эти десять марок вусмерть, и она избавится от него навсегда.

Возвращаясь в свою комнату поправить постель Мари, Йордан думала над тем, до чего может дойти человек. Когда-то высокий, стройный парень с непокорной белокурой шевелюрой и густыми усами у многих вызывал зависти. Не обученный манерам, поскольку происходил из простой семьи, не умевший льстить, он говорил напрямик, что думал. Тогда она – Мариэла – была предметом его страсти. Он приходил вечером и оставался до полудня следующего дня, угощался, пил вино, любил ее по три-четыре раза за ночь. Такой был парень. А превратился в это жалкое существо.

Мария подумала пойти в гардеробную госпожи Алисии и взять в чистку темно-красное шерстяное пальто и шляпу к нему. Послезавтра Пасха, госпоже понадобятся эти вещи для церковной мессы. Но потом вспомнила, что хозяйка лежит с мигренью, а значит, мешать ей не стоит. Лучше позаботиться о коричневых ботинках фрейлейн, она сняла их в холле, когда вернулась из гостей. Густав, хоть и был простоватым парнем, машину водил хорошо, кто бы мог подумать? Он все время увивался вокруг Августы. Подкарауливал у задней двери, когда та выносила ведро, ходил вместе с ней к компостной куче вывалить отходы. Возвратившись с пустым ведром, он получал свою награду. Он был всем доволен, беременность девушки его не смущала. При этом Августа так располнела, что, казалось, вот-вот лопнет.

– Мария? К госпоже. Немедленно! – Йордан разглядывала ботинки фрейлейн, когда услышала оклик Эльзы. Та была запыхавшаяся и говорила твердо – Йордан заподозрила неладное.

– Идите к ней сейчас же, – повторила Эльза.

– Хорошо-хорошо, я не глухая.

Был ли в доме человек, более бесхарактерный, чем эта горничная? Неприветливая старая дева держалась тех, кто на хорошем счету. Еще два часа назад она угодливо спрашивала у камеристки, будет ли та пить кофе. А сейчас строит из себя командиршу.

Фрейлейн Элизабет сидела на голубом диване с раскрытой книгой. Она еще была в выходном костюме, к которому Мари сшила слегка приталенный жакет. Это взбесило Йордан. Мари, Мари, Мари. Она обладала вкусом, понимала в моде, рисовала жакеты и платья, придавала старым шляпам новый вид, шила цветы, сумочки, безделушки…

– Мария, Гумберт сейчас был у меня, – сказала фрейлейн и положила в книгу закладку. – Что это за странная история произошла у вас наверху?

Теперь надо было хитрить и постараться вынуть голову из петли. Йордан изучающе посмотрела на фрейлейн и особого беспокойства не заметила. Какое счастье, что у ее матери была мигрень, Алисия Мельцер не оставила бы произошедшее без внимания.

– Ах да, человек заблудился. – Она умиротворенно улыбнулась. – Вы же знаете Гумберта. Мнительный и пугливый. Делает из мухи слона.

Лицо фрейлейн Элизабет оставалось неподвижным. В другой ситуации она бы посмеялась над камердинером. Как однажды в красной гостиной в присутствии матери. Мария Йордан убирала тогда корзинки с шитьем, и ее сразу попросили выйти. Но Мари сидела с дамами, они болтали всякие глупости, над которыми громко смеялись. В том числе над Гумбертом.

– Послушайте, я не считаю нормальной ситуацию, когда наверху ходят посторонние люди, – заметила фрейлейн. – Вы знаете этого мужчину, Мария?

– Никогда не видела его прежде, фрейлейн Элизабет.

Даже под оценивающим взглядом молодой барышни Йордан держала лицо. Должно случиться что-то действительно серьезное, чтобы она утратила над ним контроль.

– Как странно, – проговорила молодая госпожа, не отводя взгляд. – Гумберт сообщил, что мужчина выходил из вашей комнаты.

Йордан искренне пожалела, что на место Роберта взяли этого клоуна. Безмозглый болтун! Роберт повел бы себя умнее, такие вещи не хозяевам втихомолку доносят, а выясняют промеж собой.

– Из моей комнаты?

Она истерически засмеялась, заметив, что в ее возрасте никакие знакомства с мужчинами невозможны. Кроме того, этот тип был ужасно грязный.

– Гумберт тоже так сказал. И еще – что от него сильно пахло шнапсом.

– И я заметила, барышня. После моих уговоров он спустился и покинул виллу. Верно, мне следовало поднять тревогу, но я подумала, что излишний шум ни к чему. Люди начнут судачить…

Фрейлейн хотя и слушала камеристку, но усыпить себя этой болтовней не давала. Младшая сестра восприняла бы все иначе: фрейлейн Катарина быстро забывала и перескакивала с одной темы на другую. Фрейлейн Элизабет больше походила на отца.

– И все-таки я хочу знать, как этот человек попал в вашу комнату, Мария. И что вы сами делали наверху.

Интересно, почему она не спрашивает, что делал в это время наверху Гумберт? Ну, ничего, тут она быстро сориентировалась. Сказала, что ей потребовалось по нужде. После туалета она заскочила к себе взять свежий платок, поскольку немного простужена.

– И там вы обнаружили этого типа?

Йордан кивнула. Поклявшись всеми святыми и Девой Марией.

– Я, разумеется, испугалась за мои сбережения, барышня. Вы знаете, я всегда откладываю немного денег на старость.

– А дальше? – настаивала фрейлейн. – Наверняка, вы позвали на помощь.

– Конечно. Он не был агрессивным, барышня. И когда я закричала, он испугался и выбежал. Там и столкнулся с Гумбертом.

Фрейлейн Элизабет глубоко вздохнула, на лице было написано недовольство. Вообще-то объяснение звучало очень здраво и убедительно, оно должно было ее удовлетворить.

– Гумберт ничего не сказал о том, что вы звали на помощь или о чем-то таком. Мне кажется, вы чего-то недоговариваете.

Йордан почувствовала, как у нее перехватывает дыхание. Она недооценивала эту девушку, Элизабет гораздо опаснее своей матери. Тут поможет только нападение.

– Фрейлейн Элизабет, я на вилле служу более десяти лет. Я не заслужила недоверия!

Ее возмущение не произвело никакого впечатления. Юная леди лишь недовольно подняла брови.

– Полагаю, вы знаете этого мужчину, Мария. Если так, то для всех нас будет лучше, если вы объявите об этом открыто.

Непостижимо. Барышне удалось загнать ее в угол. Сказать правду? Хотя бы часть правды? Но тут как с вязаной шалью: потянешь за одну ниточку – распустишь всю шаль.

– Я вам клянусь, фрейлейн Элизабет, этого человека я увидала впервые. Однако я действительно кое о чем умолчала. И поступила так из христианской милости и потому, что не люблю сплетничать…

На лице молодой леди отображалась сложная игра эмоций – удовлетворение и недоверие одновременно. Она ни в коем случае не была легковерной. Действовать следовало осторожно, для Йордан это был последний шанс выйти сухой из воды.

– Выкладывайте уже, – нетерпеливо проворчала фрейлейн. – У меня сегодня еще дела.

Да какие там дела! Книжку почитать. Драгоценности в шкатулке перебрать. Прогуляться по парку.

– Мужчина приходил не из-за меня. Он хотел видеть Мари, мы ведь спим в одной комнате.

– Ма… ри? – не веря своим ушам, переспросила фрейлейн. – И что он хотел от нее?

– Он не сказал, барышня. Да я и не расспрашивала, просто вытолкала его.

– Что ж, – задумчиво посмотрела на нее Элизабет, – спрошу при случае у Мари. До тех пор храните молчание. Не хочу, чтобы моя мать узнала, нервы у нее сейчас не в лучшем состоянии.

– Само собой разумеется, фрейлейн.

Трудно сказать, поверили ей в конце концов или нет. Но одно Йордан было ясно: она сидит на пороховой бочке, которая вот-вот взорвется.

– Можете идти, Мария. Ах да, почистите мою синюю накидку. Шляпу не трогайте – ею займется Мари.

38

Генриетта Хофман постучала в дверь Пауля и вошла, не дождавшись разрешения. Ее фиалковые глаза за стеклами очков были круглыми от возмущения.

– Простите, господин Мельцер. Там… господин.

– Господин?

И она протянула Паулю визитную карточку. Руки Хофман дрожали, но имя посетителя Пауль разглядеть сумел.

– Боже праведный! – воскликнул он, вскакивая с места. – Он один? Или в сопровождении…

– Он один, господин Мельцер. Позвать или вы подождете, пока господин директор вернется со своего обхо…

– Зови! – нетерпеливо приказал Пауль.

Жерар Дюшан почти не изменился. Одет все так же по последней моде, черные вьющиеся волосы аккуратно подстрижены, маленькая бородка, обрамлявшая чувственный рот. Он напоминал моцартовского Дон Жуана. Только глаза запавшие, видимо, от недосыпания.

– Знаю, вы меня не ждали, господин Мельцер…

В его улыбке читались сразу ирония, стыд и печаль. Пауль никогда не видел, чтобы человек так улыбался.

– Да уж не ждал!

Пауль тяжело дышал. Перед ним стоял человек, этот бессовестный соблазнитель, навсегда скомпрометировавший его младшую сестру. Он с удовольствием заехал бы ему по физиономии и не сделал этого только из-за странной улыбки.

– Я запятнал честь вашей сестры, – произнес Дюшан тихим, спокойным голосом. – Пострадала репутация вашей семьи. Если вы потребуете сатисфакцию, я удовлетворю ее.

Достойное предложение. Лейтенант фон Хагеман принял бы его немедля. Братья матери тоже бы не отказались. Но не Пауль.

– Вы хотите драться на дуэли со мной? – с издевкой спросил он. – Пистолеты? Шпаги?

– Вы пострадавшая сторона, и вы выбираете оружие.

Пауль уставился в черные, с искорками, глаза француза. Его захлестывал гнев.

– Что за ерунда? – проворчал он.

Он рванул со стола мраморное пресс-папье и грохнул им об пол. Пресс-папье раскололось на три части и оставило на деревянной половице уродливую трещину.

Дюшан даже не сдвинулся с места, хотя метнуть Пауль мог и в него. Жерар смотрел на осколки, потом перевел взгляд на Пауля. Оценивающий и понимающий.

– Я о многом сожалею, господин Мельцер. Но я отвечу за все, что сделал. Я готов жениться на вашей сестре, даже если отец лишит меня состояния.

Пауль почти не удивился. Какое великодушие! Его милость были готовы взять в жены Китти. Будто Мельцеры только и ждали его предложения. С другой стороны, последнее слово за Китти.

– Где моя сестра? Я хочу поговорить с ней.

Дюшан уставился на Пауля, словно тот говорил по-китайски.

– Не понимаю… – тихо произнес француз.

– Я спросил, где Китти. Вы ведь привезли ее с собой, не так ли?

Дюшан побледнел, раскрыл рот, губы затряслись.

– Но… но я думал, она… она здесь, – заикаясь, пробормотал он.

– Здесь?

Это какой-то спектакль? От Китти уже несколько месяцев ни слуху ни духу. И этот человек утверждает…

– Mon Dieu! Je l’ai accompagné à la gare. Elle est montée dans le train, j’en suis sûre…[20]

Пауль подскочил к французу, схватил его за отворот пиджака и стал трясти:

– Говорите по-немецки. Вы отвезли Китти на вокзал? Посадили в поезд? Когда? Где?

Дюшан сердито вырвался из рук Пауля, отлетев на несколько шагов назад. Ужас, который отобразился сейчас на его лице не было поддельным. Пауль ощутил громадный страх. Китти. Сестренка. Глупая маленькая сестренка…

– В Париже. Мы поссорились, и Китти решила вернуться к семье. Она ведь как ребенок, если ей взбредет что в голову… И я купил ей билет и проводил на поезд. Во вторник после Пасхи.

В голове Пауля закружились даты и цифры. Пасхальное воскресенье было двенадцатого апреля, значит, вторник – четырнадцатое. Сегодня двадцать пятое. Пресвятая Дева Мария!

– Она могла сойти у друзей, – слабым голосом произнес Дюшан. – У родственников…

Была такая крошечная надежда. Но в этом случае Китти оповестила бы Мари.

В приемной хлопнула дверь.

– Что? Кто пришел?

Оба молодых человека вздрогнули, когда услышали голос Иоганна Мельцера. Хриплый и грозный, он предвещал грозу, которая готова обрушиться на всех, в том числе на него самого.

– Успокойтесь, господин директор. Ваш сын с ним.

– С дороги, Людерс!

– Не предпринимайте необдуманных шагов, господин директор. Умоляю вас!

– Он еще смеет сюда заявиться! Позорить мой дом своим присутствием!

Пауль инстинктивно загородил Дюшана, неподвижно стоявшего перед надвигающимся ураганом. Дверь распахнулась, Иоганн Мельцер возник на пороге в пальто и шляпе, позади – две испуганные помощницы.

– Где моя дочь? Верни мне моего ребенка, грязная скотина! Мою девочку, мою Китти…

Пауль впервые видел отца в таком состоянии. Тоска, которую он долго носил в себе, отцовская любовь, ущемленная гордость – все выплеснулось сейчас наружу. Паулю пришлось взять удар на себя, чтобы предотвратить безобразную сцену.

– Китти здесь нет, отец. Приди в себя. Жерар Дюшан тоже не знает, где она.

Иоганн Мельцер откашлялся и еще раз попытался высвободиться из крепких объятий сына, но в конце концов сдался.

– Не стоит, – прошептал он тяжело дыша. – Не стоит пачкать руки об…

– Сядь, отец. Мы должны действовать сообща, чтобы отыскать Китти. Успокойся, выпей вот.

Фрейлейн Хофман подоспела со стаканом холодной воды, фрейлейн Людерс трясущимися руками смахнула пыль со шляпы шефа, упавшей на пол во время потасовки.

– Что с Китти? Где она?

Иоганн Мельцер, нагонявший на фабрике страху на всех и вся, тяжело дыша опустился в маленькое кожаное кресло, глаза покраснели, губы побледнели. Паулю мешало присутствие секретарш, поэтому он поблагодарил их и отослал в приемную. Дюшан стоял, прислонившись к стене и прикусив нижнюю губу. Под взглядом Пауля он закрыл лицо руками. После этой сцены ему тоже изменило самообладание.

– Они поссорились, отец. Китти сразу после Пасхи села в поезд до Германии. А где вышла, мы, к сожалению, не знаем.

После того, как Пауль все обрисовал, отец на удивление быстро сориентировался в ситуации. Он заметно расслабился, поинтересовался, где останавливается поезд, были ли у Китти с собой деньги. Теперь, когда гнев улегся, Мельцер-старший заговорил даже с Дюшаном, хотя и ледяным тоном:

– Так-так, два чемодана и дорожная сумка. В таком случае ей бы потребовался носильщик.

– Нам нужно опросить родственников и знакомых, – предложил Пауль. – В результате выяснится, что она спряталась в имении дяди в Померании.

Иоганн Мельцер поднялся со своего кресла, сердито отвергнув помощь Пауля. В результате происков этого джентльмена – он бросил презрительный взгляд на Дюшана – опорочено имя семьи. Расспрашивать друзей и знакомых означает плодить сплетни.

Дюшан тоже взял себя в руки. Наморщив лоб, он слушал их разговор, давал спокойные и лаконичные ответы. Сейчас, перед тем как возразить, было слышно, как он сделал глубокий вдох.

– Мое отчаяние ничуть не меньше вашего, господин Мельцер. Я люблю Китти, я приехал, чтобы помириться с ней. Но теперь…

– Избавьте нас от ваших излияний!

– Мы должны оповестить полицию, – продолжил Дюшан, пропустив мимо ушей замечание Иоганна Мельцера. – Заявить об исчезновении. Здесь, в Германии и во Франции. Китти такая доверчивая, мне не следовало отпускать ее одну… Но она сопротивлялась.

Пауль знал, что имел в виду Дюшан, и им овладело парализующее чувство беспомощности. Все верно – нужно иметь в виду, что Китти могла стать жертвой какого-нибудь преступника. Молоденькая девушка, красивая и наивная, одна в поезде. Охочая до разговоров, она бы любому рассказала, откуда и куда едет, а также – что спасается от несчастной любви.

– Нам придется это сделать, – услышал он голос отца. – Я в Аугсбурге, а вы, месье, во Франции. Пауль, подай бумагу и карандаш. Пусть запишет все подробно. Одежда, украшения, багаж, попутчики и прочее, все, что имеет значение.

Иоганн по возможности избегал называть француза по имени. Не обращая внимания на Дюшана, он вышел в приемную, дал кое-какие указания и вернулся.

– Я еду в полицию, – бросил он Паулю. – В мое отсутствие ты на фабрике вместо меня. Когда вернусь, поедешь на виллу с дипломатической миссией. Сообщи им обо всем как можно мягче.

– Да, отец. Мне поехать с тобой в участок?

– Нет!

Записку, протянутую французом, директор взял молча и не глядя на него. Пробежав глазами по тексту, он свернул листок и сунул его во внутренний карман пальто. Неспешно взял со стойки шляпу, надел ее, кивнул Паулю и вышел.

– Все прояснится, – неуверенным голосом произнес Дюшан. – Только прошу вас сообщить мне в Лион, если вы найдете Китти.

– Конечно. В свою очередь попрошу и вас держать меня в курсе, если Китти объявится.

– Разумеется.

Пауль поймал себя на мысли, что ему хочется сказать французу что-то примирительное. Как бы там ни было, молодой человек любил Китти и – Бог тому свидетель – был не первым, кто потерял от сестры голову. Но у Дюшана был отсутствующий взгляд, от которого Пауль оробел и поэтому смолчал.

Иоганна Мельцера не было каких-нибудь полчаса. Вернувшись на фабрику, он попросил фрейлейн Людерс сообщить Паулю, что автомобиль стоит во дворе, что сын может ехать на нем домой, а сам он он вернется вечером пешком. Ему было необходимо подышать свежим воздухом.

Пауль, готовясь выполнять отцовское поручение, испытывал смешанные чувства. Мама после исчезновения Китти прихварывала, пребывала в мрачном настроении, мигрени, которыми она раньше почти не страдала, стали теперь частыми. То есть подойти к делу следовало очень осторожно. Заводя машину и направляясь к воротам фабрики, Пауль обдумывал тактику разговора.

– Доброго здравия, господин Грубер!

– И вам здоровья желаю, господин Мельцер. Какая нынче весна, а?

Пауль посмотрел на румяного сторожа и приветливо кивнул. И действительно, солнце сияло на ярко-голубом небе, в его лучах сверкали окна административного здания фабрики. Во дворах и на улицах заводского квартала апрельское солнце освещало лишь серую стену и грязные лужи. Темные низины посреди редких лужаек превратились в болото. И только одуванчику все было нипочем, он рос даже на улицах между булыжниками.

Китти рассталась в Жераром Дюшаном. Это определенно хорошая новость. Мама ненавидела француза всем сердцем. После чего Китти села в поезд, чтобы ехать домой. Это соответствовало действительности, по крайней мере Дюшан вполне достоверно все описал. Но вот дальше был тонкий лед. Почему она не поехала в Аугсбург? Не раскаялась и не вернулась к своей семье? Пауль резко затормозил перед двумя школьниками, перебегавшими улицу, на спинах у них подпрыгивали кожаные ранцы.

– Шалопаи! – прикрикнул Пауль, отвлекшись из-за них от своих мыслей.

Китти боялась возвращаться. Ведь уехала она против воли родителей. Таким образом, совершенно естественно, что она пока у какой-то своей подруги. А в отличие от Элизабет у нее практически нет подруг в Аугсбурге. Ну конечно – она пряталась у друзей, чтобы прозондировать ситуацию дома.

Пауль сбавил скорость и свернул на подъездную дорожку. Своим планом он доволен не был. Мама, может, и поверит, но Элизабет не удовлетворится такими объяснениями, станет задавать вопросы, вызывая тем самым беспокойство мамы. О заявлении в полицию нельзя было упоминать дома. И вообще – лучше всего для начала обсудить ситуацию с Мари. Спросить ее совета. Она понимала в таких вещах, может, у нее появится идея, как все представить правдоподобно и одновременно безобидно. Именно сейчас он тосковал по голосу Мари, ее ясному, спокойному подходу к жизни. Иронической улыбке, совершенно не подходившей к ее задумчивому взгляду.

Он остановил машину перед входом в дом и бросил ключи вышедшему навстречу Гумберту.

– Передайте Густаву, чтобы поставил машину в гараж.

– Будет сделано, господин Мельцер.

– Где Мари?

– У вашей матери, господин Мельцер.

Как некстати, Пауль хотел поговорить с ней наедине. Раздосадованный, он хлопнул дверью машины.

– Моя сестра дома?

– Встречается со своими двумя подругами. Кто-то хотел им показать, как водить машину.

Невероятно. Элизабет с некоторых пор вела исключительно скрытный образ жизни. Теперь еще и вождению автомобиля решила научиться.

– И кто же хотел им показать? Кто-то из знакомых?

Гумберт помедлил с ответом, он здесь работал недавно и еще не запомнил все имена.

– Лейтенант фон Хаген. Простите – фон Хагенау. Тоже нет. Фон Хагенсен…

– Лейтенант фон Хагеман?

– Да, именно он! – облегченно воскликнул Гумберт. – Фрейлейн с подругами уже второй раз встречаются с этим господином.

– Спасибо, Гумберт. Теперь отдай ключи Густаву.

И без того дурное настроение Пауля омрачилось этой новостью еще больше. Фон Хагеман не особо вежливо обошелся с Элизабет, так чего же она с ним теперь встречается? Совсем, что ли, у нее нет гордости?

Он отдал в холле пальто, шляпу и перчатки Эльзе и пошел на второй этаж. Дверь в столовую была открыта, там он обнаружил Августу, которая, вместо только чтобы накрывать к обеду, подслушивала, приложив ухо к двери, соединявшей столовую с красной гостиной. Увидев Пауля, она испугалась и опрометью бросилась к столу расставлять тарелки. Живот был таких размеров, что на него можно было водрузить кофейную чашку на блюдце.

Пауль сделал вид, что не заметил, как она шпионит, не в его правилах было постоянно отчитывать персонал. Уж тем более сегодня.

«Ну что ж, – подумал он, поправляя галстук. – Все будет хорошо. Мари здесь, она успокоит маму». – Он еще раз глубоко вздохнул, затем тихонько постучал и отворил дверь:

– Не помешаю?

– Пауль! Как ты можешь помешать! Ах, Пауль, как чудесно, прямо провидение Господне…

К его удивлению, Алисия бросилась к нему и обняла. Ее лицо пылало от возбуждения, она почти смеялась и даже назвала его Полем.

Он беспомощно кивнул Мари, она стояла возле пианино и держала в руках бумагу. Письмо? Мари тоже сияла, она чуть ли не подмигнула Паулю.

– Не хотите мне сказать, что же такого чудесного произошло?

– Садись, Пауль. – Алисия подтолкнула его к дивану. – Молчи и слушай, что прочтет Мари. Все будет хорошо. Я так и знала, что Мари – находка. Читай, Мари. Начни сначала.

Пауль чувствовал себя крайне неуютно, но решил пока что послушать и помолчать. Мама пребывала в эйфории. Давно он не видел ее в таком воодушевлении.

– Это письмо фрейлейн прислала мне из Парижа, – объяснила Мари. – Поскольку адресовано оно мне, госпожа не хотела его открывать. Она позвала меня прочесть его вслух.

– Письмо от Китти, Пауль! Подала весточку! Как же долго мы ждали! – ликовала мать.

«Из Парижа, – думал Пауль, которому теперь пришлось скрывать свое разочарование. – Китти, верно, написала его еще до Пасхи, потому что сразу после она покинула Париж. Но, возможно, письмо содержит намеки, куда она могла уехать».

Моя дорогая Мари!

Не гневайся на меня за то, что пишу только сейчас. В моих мыслях я всегда с тобой, моя подруга, и непрестанно хотела видеть тебя рядом, чтобы делиться всеми новыми фантастическими впечатлениями. Впрочем, я не совсем честна. Вначале, когда я пьяная от счастья лежала в объятиях Жерара, я думала, мне никто больше не нужен, кроме любимого человека. Я ведь говорила, что есть только любовь, остальное чепуха?

Так вот, милая моя Мари, я ошибалась. Любовь – пожар, полыхающий лишь короткое время, очень скоро он превращается в маленький уютный костерок, которого хватает, чтобы погреть руки. Однажды и он погаснет, и придет время выгребать золу.

Я решила остаться в Париже – городе искусств и поэзии. Но мне нужна ты, моя милая подружка, хочу делить с тобой все. Теперь-то я знаю, что этот город и для тебя тоже.

У меня есть сюрприз, который я приготовила и отдам тебе, лишь когда ты приедешь ко мне. Сделать это очень просто. Возьми все свои сбережения и купи билет. Сначала тебе нужно поехать в Мюнхен, оттуда скорым до Парижа. Если денег не хватит, возьми мои драгоценности из голубой шкатулки и продай их. В Париже ты пойдешь прямо к цветочному киоску возле главного выхода и спросишь Софи. Она моя хорошая подруга, она расскажет, как попасть в мою квартиру.

С нетерпением жду тебя. Жизнь прекрасна, Мари.

Твоя подруга Китти

– Все? – разочарованно произнес Пауль, когда Мари замолчала. Счастливая улыбка матери на миг погасла, но потом мама покачала головой в ответ на этот глупый вопрос. Разве он не расслышал? У Китти все хорошо, она живет в парижской квартире и – дай бог – рассталась со своим французом.

– Ее очень просто найти, Пауль. Нужно только сделать, как она описывает. Мари должна поехать с нами, одна подойти к цветочному киоску, чтобы Софи не заподозрила неладное и не утаила от нас адрес.

– Да, – грустно пробормотал он. – Кажется, довольно просто.

– Но в таком случае откуда этот скепсис, господин? – поинтересовалась Мари.

Она, конечно, почувствовала, что ему известно больше. Ее темные глаза читали его мысли, он уверен. Пауль постарался улыбнуться, а затем осторожно начал рушить обманчивые материнские надежды.

– Ну, – не торопясь, произнес он. – Все это возможно, только если Китти в Париже.

– А где же ей еще быть? – нетерпеливо спросила Алисия. – Она ведь ждет Мари. И кроме того, письмо было отправлено в прошлое воскресенье.

– В… воскресенье? Ты имеешь в виду Пасхальное воскресенье, мама?

Алисия рассердилась в ответ на подозрительность сына. Нет же – в воскресенье неделю назад.

– Мари, почему ты не прочла письмо с самого начала, как я просила?

– Прошу прощения, госпожа. Я подумала, дата не важна… И тут Пауль увидел на столе конверт и рывком взял его в руки. Парижский штемпель. От 18 апреля 1914 года.

За четыре дня до того, как она села в поезд на Мюнхен! То есть она наплела Дюшану, что поехала в Германию. В действительности она, видимо, сошла с поезда незадолго до отправления и осталась в Париже. Ах, Китти! Коварная маленькая плутовка!

V

Апрель 1914

39

Мари чувствовала себя ужасно. В нежно-зеленом костюме фрейлейн Катарины и изящных ботинках из темно-зеленой кожи она казалась себе самозванкой. Ко всему госпожа Алисия настояла на шляпе с фазаньим плюмажем, служившей аксессуаром к этому костюму.

– Первый раз? – усмехнулся Пауль и галантно помог ей подняться в вагон на вокзале Аугсбурга. Мари пришлось приподнять подол, поскольку железные ступеньки были крутыми, как на старомодных колясках.

– По железной дороге мне ездить не доводилось, – призналась она.

– Да еще сразу в Париж, – добавил Альфонс Бройер. – Всего около пятнадцати часов. Если считать от Мюнхена. Но все будет хорошо, вам просто нужно сидеть, поезд едет сам.

Прибыв вчера на виллу со своим еженедельным визитом, Альфонс Бройер узнал от Алисии потрясающую новость. Весь вечер посвятили планам. Иоганну Мельцеру в последний момент удалось отговорить жену от поездки, сам он тоже ни за что не хотел «соваться в эту авантюру», да и на фабрике было нужно его присутствие. Но Альфонс Бройер твердо решил ехать в Париж. Паулю, который так надеялся отправиться с Мари вдвоем, к сожалению или к счастью, пришлось с этим смириться.

Уже на следующее утро они встретились на городском вокзале, где Мари с недоверчивым видом принялась рассматривать локомотивы. Она впервые видела вблизи грохочущий чадящий поезд. Какой же гул производил этот монстр, эта неимоверная железная махина! Мари обрадовалась, когда Пауль взял ее под локоть. Но ей было неловко идти с ним так вдоль перрона – рука об руку, как пожилая пара; что о них подумает Альфонс Бройер?

Стены в купе первого класса были обиты деревянными панелями, а бархатные сиденья напоминали удобные кресла. Пауль придержал для Мари дверь, пригласил сесть возле окна и дал носильщикам на чай.

– В Мюнхене нам придется поторопиться, – предупредил Альфонс Бройер, занявший место напротив Мари. – На пересадку на экспресс до Парижа только десять минут.

Пауль выразительно посмотрел на Альфонса, тот слегка поклонился Мари и, прежде чем сесть, пробурчал что-то вроде «разрешите». Мари ответила скромной улыбкой и слегка кивнула.

– Десять минут? Легко успеем!

До чего же легким был Пауль. Как непринужденно спрашивал, где нужная платформа, как уверенно шел между бело-серых клубов пара, отыскивая правильное купе. Ничто не могло его выбить из колеи, поездка, очевидно, доставляла ему удовольствие. Мари же с трудом удавалось скрывать свою нервозность. Все было чужим – начиная с одежды, в которую ее нарядили, и до роскошного купе, в котором она не смела сделать лишнее движение, боясь испачкать бархатное сиденье. Но прежде всего ее тяготила ответственность, тяжелым грузом лежавшая на ее плечах.

– Ты ведь привезешь мне мою Китти? – рано утром сказала на прощание госпожа Алисия. – Я целиком и полностью полагаюсь на тебя, дорогая Мари. Господь воздаст тебе, девочка.

Что, если Китти откажется? Из ее письма следовало, что она зовет к себе Мари надолго. И, вероятно, не будет в восторге от приезда подруги в сопровождении брата и поклонника, которые намерены вернуть ее домой.

– Ты такая серьезная, – заметил Пауль, занявший место рядом с Мари.

Она заставила себя улыбнуться и объяснила это легкой усталостью.

– Ты переживаешь, верно?

Она кивнула. Конечно, он понимал ее состояние. Он был наблюдательным и понимал, что творится в ее душе.

– Ты не одна, Мари. – Он тихо коснулся ее руки. – Мы – я и Альфонс – рядом. Хоть моя сестра и крепкий орешек, мы убедим ее.

Она посмотрела на него: впервые в жизни она почувствовала, что не одна. Что рядом надежный человек. Защитник. Пусть даже на несколько дней, до тех пор, пока они не найдут Китти и не вернутся домой. Это было необыкновенное ощущение.

Дальнейшие разговоры были прерваны пассажирами, занимавшими места по соседству. Обменивались любезностями, один господин спрятался за страницами раскрытой «Альгемайне Цайтунг», пожилая дама уставилась на Мари и в конце концов поинтересовалась, где та покупала ткань для костюма.

– Это индийский шелк-сырец, госпожа.

На даме была черная широкополая шляпа, украшенная искусственными розами и перьями цапли. До самого Мюнхена дама сидела очень прямо на краешке сиденья, чтобы дорогие аксессуары не касались стенки купе.

По прибытии в Мюнхен в вагоне начался хаос. Пассажиры перекрывали друг другу выход, стояла ругань, чемоданы и сумки отпихивали, освобождая проход, повсюду слышались требования позвать «дежурного». Мари во всем слушалась Пауля, он был половчее Альфонса. Пока Альфонс, отдуваясь и бранясь, стоял на перроне, Пауль сумел найти двух носильщиков.

– Сюда. Вон там поезд, локомотив уже под парами!

– Проклятье! – причитал Альфонс, переходя на бег.

Но десяти минут на удивление хватило: когда молодые люди, еле дыша, прибежали к поезду, у носильщиков еще осталось время на то, чтобы спокойно уложить чемоданы в багажную сетку.

– Теперь можно ехать в полном покое, – удовлетворенно выдохнул Пауль, пока Альфонс вытирал себе лоб платком с монограммой.

– Надо было брать спальный, – проворчал он. – А так ехать всю ночь не очень удобно.

Мари понимала, что должна будет провести ночь в маленьком купе в компании двух мужчин. Как же все странно. Но все лучше, чем в спальном вагоне, где, наверное, пришлось бы раздеваться и лежать в ночной рубашке. Интересно, сколько человек помещается в спальном купе? Женщины в нем едут отдельно от мужчин? В их купе, по крайней мере, это не так.

Немного погодя она сидела вместе с Паулем и Альфонсом в вагоне-ресторане, ела омлет с шампиньонами и запивала его минеральной водой. Невероятный день, такое могло только присниться. В самом ли деле она сидела за этим прекрасным, под белой скатертью, столом, обедала, разглядывала проплывающие за окном леса и луга? Пауль занял место напротив, не отрывал от нее глаз и довольно улыбался:

– Тебе нравится? Омлет вкусный? Возьмем на десерт сырную тарелку, французский сыр превосходен.

– Как и красное вино, – добавил Альфонс, который после второго бокала бургундского пребывал в прекрасном настроении.

– Благодарю, – отказалась Мари. – Я предпочитаю минеральную воду, а вместо сыра хотела бы выпить кофе.

– Кельнер![21] Сырную тарелку, два бургундского и кофе для дамы, – немедленно попросил Пауль.

С тех пор, как они сели в экспресс, Альфонс пристально разглядывал Мари, часто скользил взглядом и по Паулю, и Мари понимала, что Альфонс размышлял. Он не мог взять в толк, почему его друг Пауль обращался с камеристкой своей сестры как с благородной дамой. Понятно, что воспитанный молодой человек вежлив и с прислугой, но не до такой степени. Камеристке не помогали подняться по ступенькам в вагон и не приглашали в вагоне-ресторане за один стол. Возможно, Альфонс и намеревался улучить момент и спросить Пауля, однако после обильной еды и вина его потянуло в сон. Вернувшись в купе, он объяснил свои попутчикам, что полночи не спал, сложил руки на животе и уснул. Вскоре послышался легкий храп в унисон к грохоту и стуку едущего поезда.

– Ра-тата… хррр… ра-тата… хррр…

Мари сидела рядом с Паулем какое-то время молча, смотрела в окно, где пробегали синеватые скалы и темный лес. Потом почувствовала на себе его взгляд и повернулась. Он весело улыбнулся и показал на спящего Альфонса:

– Как дите малое. Хотел бы и я так спать.

– Тогда вам надо было пить больше дорогого французского вина.

– Лучше не надо. Или ты бы предпочла, чтобы я сейчас растекся в кресле и храпел?

– Почему нет? – Она пожала плечами. – До Парижа еще далеко. Я думаю, мы все немного поспим, чтобы завтра быть в форме.

– Конечно, ты совершенно права.

Они опять помолчали, смотрели в окно, на Альфонса, только друг на друга избегали глядеть.

– Господин…

Он отреагировал сердитым ворчанием.

– Как ты должна ко мне обращаться?

– Простите… Сударь…

– Так-то лучше, – пробормотал он. – Но лучше, если бы ты называла меня по имени.

Она вздрогнула. Как он это себе представляет? Как ему пришло в голову требовать от нее такое?

– Я не стану так делать, господин Мельцер.

Она услышала его длинный глубокий вздох, наверное, он сердился. Поэтому она сжалась, когда он взял ее за руку.

– Не пугайся, Мари, – прошептал он. – Не шуми, разбудишь нашего соню. Я должен сказать тебе кое-что, что ношу в себе уже долгое время. Сегодня это должно прозвучать, иначе я остаток жизни буду считать себя трусом…

У Мари замерло сердце. Он хотел сделать ей признание, просить быть с ним, потому что она завоевала его сердце. Он произнесет эти или похожие слова, возможно, даже более прекрасные, ведь молодой господин искусный оратор. Ах, как же она ждала от него этих слов, пусть она их и не примет. Ни за что не примет. И пусть у нее разорвется сердце.

– Сколько в тебе мужества, Мари?

Вопрос прозвучал неожиданно, он диссонировал с нежными интонациями, которых она ожидала. И руку он ей сейчас сжимал до боли.

– Я? Вообще-то я не думаю, что очень уж мужественная, господин Мельцер.

– Я тоже, – признался он, – но в жизни бывают моменты, когда нужно собрать все мужество, чтобы не дать воли чувствам. Потому что только так можно достичь большой цели.

– Пожалуй, правда.

Как умно он начал. Большая цель. Закрутить с камеристкой – это было его большой целью? Возможно, его желание подогревалось ее сопротивлением?

– Посмотри на меня, – попросил он.

Она посмотрела на его взволнованное лицо. Как же он страдал от своей страсти. Понимал ли он, чего это стоит ей? И как далеко это зайдет?..

– Большая цель? – спросила она. – И какая же большая цель, господин Мельцер?

Вероятно, это прозвучало с долей сарказма, потому что дрогнули уголки его губ, словно от обиды или досады.

– Я не шучу, Мари, – сказал он. – Я спрашиваю тебя здесь и сейчас, хочешь ли ты стать моей женой.

У Мари слегка закружилась голова. Вагоны пели свое ратата, Альфонс размеренно храпел, локомотив издал длинный резкий свисток. И между всеми этими звуками Пауль произнес свои слова. Хочешь ли ты стать моей женой? И еще раз. Хочешь ли ты стать моей женой? Видимо, она сошла с ума. Он не мог такое сказать.

– Я серьезно и искренне прошу вашей руки, фрейлейн Хофгартнер, – произнес голос рядом с ней. – И я думаю, мое предложение достойно того, чтобы на него ответили.

Мари пронзил озноб, к горлу подкатил комок, навернулись слезы. Она медленно повернула к нему свое лицо.

– Ваше предложение – большая честь для меня… – Кажется, так нужно говорить в подобных случаях? Но прозвучало как-то неуверенно. По щеке скатилась первая слезинка. – Я не могу его принять.

Он посмотрел на нее каким-то диким взглядом. Мари даже испугалась необдуманных действий с его стороны – что он схватит ее за плечи, станет трясти или полезет целоваться. Но он держал себя в руках.

– Почему нет, Мари? Ты не любишь меня?

Что ей было сказать? Она любила его больше всего на свете. Но об этом лучше умолчать.

– Это принесет нам обоим несчастье, господин Мельцер. Хозяин не может взять в жены камеристку.

– Любишь ли ты меня – вот что я хочу знать, – настаивал он, пытаясь обнять. – Если ты любишь меня так же, как я тебя, мы преодолеем все препятствия.

– Нет!

– Что ты хочешь сказать своим «нет»?

– Нужно ли объяснять? Все будут против нас, ваши родители, ваши сестры, вся семья, все друзья и знакомые, весь город…

– Ты этого боишься? Я буду с тобой, Мари. Никто не посмеет обидеть мою жену, даже семья. Если ты будешь со мной, мы вместе выстоим.

– Нет, не выстоим!

– То есть ты не любишь меня! – разочарованно проговорил он и отпустил ее. – Забудь, что я сказал, Мари. Я идиот, нафантазировал себе, что ты чувствуешь то же, что и я.

У нее разрывалось сердце от того, в каком отчаянии он сидел рядом, согнувшись, уперев руки в колени и глядя в пол. Как бы ей хотелось обнять его сейчас, сказать, как сильно она его любит, много сильнее, чем он мог себе представить.

– Может быть… – осторожно начала она и запнулась. Нет, она не могла ему раскрыть причину своих мучений. Ни о Нижнем городе, ни о возможных событиях в «Зеленой кроне». Которые то ли были, то ли не были, и если так – ее страхи совершенно не обоснованы.

– Может быть? – пробормотал он. – Что может быть?

– Может быть, моя любовь в том, чтобы уберечь вас от необдуманного шага?

– Грандиозно, – выдохнул он. – Я бы скорее назвал это трусостью.

40

Вдоль улицы до кафе «Léon» по левой стороне. Входите внутрь. Entrez dans le café, Mademoiselle[22]. Montez l’escalier. Поднимитесь по лестнице. Jusqu’au cinquième étage[23]. Sous le toit. Под крышей.

– Bonne chance, Mademoiselle. Vill Gluck[24]. – Хозяин доверительно подмигнул.

– Merci beaucoup, Monsieur, – ответил Альфонс. – La facture, s’il vous plaît[25].

Пауль только кивнул, на этот раз предоставив Альфонсу оплачивать счет за три огромные чашки ужасного кофе и целую корзину хрустящих круассанов. Альфонс хорошо выспался и был нетерпелив, как молодой бычок. Почему бы им всем троим не подняться сразу к Катарине? Лучше всего пойти ему одному, но он боялся ее напугать.

– Мне кажется, будет разумнее, если Мари пойдет к Китти без нас, – решил Пауль. – Она прозондирует почву и деликатно сообщит моей сестре, что мы приехали за ней.

Альфонс не собирался спорить со своим будущим шурином, поэтому кивнул и взялся за пятый круассан. Мари с трудом проглотила половинку, Пауль, не произнесший за остаток пути ни слова, сказал, что у него нет аппетита. Он все время был очень вежлив с Мари, но избегал смотреть в лицо и обращался только в случае необходимости.

– Пока все идет отлично, – радовался Альфонс. – Со стороны Катарины было очень разумно дать этой цветочной Софи записку с адресом. Eh, patron! Encore un café, s’il vous plaît![26]

Теперь-то Альфонс мог продемонстрировать, чему научился за месяцы пребывания в Париже: он хорошо ориентировался в городе, умел пользоваться подземным трамваем, который называют «метро», и бегло говорил по-французски. Конечно, не без шероховатостей, но его понимали. Пауль, наоборот, в основном отмалчивался и хмурился, Мари было больно смотреть на него такого.

– Тогда я пойду, – объявила она. – Где я найду вас, когда мы закончим?

Альфонс вопросительно посмотрел на Пауля, тот пожал плечами. Он явно устал все время отвечать за организацию путешествия.

– Вы можете оставить хозяину кафе записку, – решил Альфонс. – А мы найдем поблизости отель и снова вернемся в кафе.

– Хорошо.

Она встала, взяла сумку и чемодан. Пауль мрачно смотрел ей вслед, Альфонс участливо спросил, не тяжел ли чемодан. Он мог бы понести его до кафе «Léon». А лучше всего занести наверх, квартира-то под самой крышей.

– Благодарю вас. Все хорошо.

Альфонс разочарованно сел на место и взял из корзинки последний круассан. Он бы с радостью поднял Мари чемодан, только бы увидеть свою Китти.

Мимо кафе «Léon» они с Робертом прошли, наверное, раз сто, ведь оно рядом с метро. Возможно, Китти их даже видела. Но тогда еще с ней был француз – этот жулик и лжец. Наверняка он не давал Китти сойти вниз поздороваться со знакомыми из Германии. Хорошо, что она послала этого юношу куда подальше…

Мари еще долго слышала позади себя голос Альфонса Бройера. Она шла прямая, уверенным шагом, прохожие смотрели на нее удивленно и расступались. Французам тоже казалось странным, что хорошо одетая молодая женщина тащит большой чемодан и дорожную сумку. При этом почти все вещи предназначались для Китти, госпожа Алисия паковала их всю ночь. Довольно большая сумма денег, которую Мари несла в кожаном футляре через плечо, также была для Катарины. Ни Иоганн Мельцер, ни Пауль не должны были о ней узнать, Алисия взяла с Мари обещание.

Какой широкий бульвар! Как же он называется? Бульвар Клиши. Улица с деревьями посередине, тумбами для афиш и торговыми палатками. Мимо прогремел трамвай. К ногам Мари подбежала собачка, обнюхала и помчалась дальше. Вообще-то парижские здания не слишком отличались от аугсбургских, за исключением открытых под углом ставень – в Германии так не делали. И мусора в Германии было поменьше, немцы в этом смысле аккуратнее.

Перед кафе «Léon» сидели просто одетые мужчины, пили пиво и курили. Помедлив, Мари вошла внутрь, за одним их столов возле стойки увлеченно беседовали и тоже курили две молодые женщины. Скорее всего, представительницы определенного ремесла, поскольку благородные дамы не курили на людях. В какую среду попала Китти?

За стойкой женщина средних лет болтала с молодым мужчиной. Ее темно-русые волосы были заколоты округлым гребнем, вокруг полной фигуры повязан не первой свежести фартук.

– Eh – Mademoiselle? Qu’est-ce qu’il y a?[27] – обратилась она к Мари.

Прозвучало не очень приветливо, что-то вроде «Чего тут потеряла со своим толстым чемоданом?».

– Мадемуазель Катарина Мельцер.

Мари пришлось повторить имя, после чего лицо хозяйки расплылось в улыбке.

– Vous êtes Marie?[28]

– Мари… oui… Мари Хофгартнер.

Одно слово она выучила. Oui означало «да».

– Мари Офгартенер… Bien! Eh Marcell![29]

Трактирщица обернулась и что-то крикнула в кухню – набор звуков, который показался Мари диким горным потоком. Что за язык – одно слово не отделить от другого. Но тут явился худощавый темноволосый паренек, без разговоров взял чемодан и ушел. И поскольку хозяйка жестом указала следовать за ним, Мари решила про себя, что красть чемодан он не собирался, а только хотел занести его наверх к Китти.

И не ошиблась. Они стали подниматься по узким скрипучим ступеням, пока не оказались в темном коридоре. От быстрого подъема Мари запыхалась, молодой человек, который теперь поставил чемодан у двери, тоже с трудом переводил дыхание.

– Большое спасибо, – сказала Мари. – Merci.

Невероятно: она знала уже целых два французских слова и правильно их употребила. В кармане жакета Мари нащупала французские монеты, которые ей с собой предусмотрительно дал Альфонс. Но молодой человек отмахнулся, что-то пролепетал насчет мадемуазель Cathérine и легко побежал вниз.

«Не взял чаевых, – подумала Мари. – Должно быть, тоже очарован мадемуазель Китти». Подойдя к двери, Мари не нашла ни таблички, ни колокольчика, поэтому просто постучала.

– Фрейлейн Катарина? Это я, Мари.

За дверью началось движение, на пол упало что-то твердое, послышался негромкий вскрик, сердито мяукнула кошка.

– Мари! Мари, я возле дверей. Да уйди же с дороги, Серафин. Я на тебя чуть не наступила, глупая ты кошка…

Дверь заело, и Мари, слыша проклятия и ругань Китти, надавила на дверь снаружи, и вот наконец преграда между девушками пала. Мари и фрейлейн стояли друг напротив друга. Катарина как всегда была хороша, хотя волосы немного спутаны и длинная белая ночная рубашка в пятнах сажи. Вероятно, девушка возилась с печкой, чему была не обучена совершенно.

– Мари! Милая моя Мари. Я знала, что ты приедешь. Нам будет хорошо вдвоем. А почему ты так рано? А, знаю – дурацкий поезд едет всю ночь и прибывает в Париж рано утром. Верно я говорю? Да?

– Да, верно.

– Да входи же. Ну и чемоданище у тебя! И еще сумка! Ты привезла все свое имущество? Молодец. О, теперь, мы заживем. Я покажу тебе Монмартр. И Монпарнас, там живут поэты и русские. И Лувр. Увидишь Мону Лизу, которую однажды выкрали, но вернули на свое место…

Мари втаскивала чемодан, Китти возилась с сумкой. Она взгромоздила ее на свою кровать, заметив со смехом, что Мари, верно, захватила с собой из Аугсбурга целую кучу гальки. Предупредила, чтобы камеристка не пугалась небольшого беспорядка, сегодня она в комнате еще не убирала и сейчас все быстренько сделает. Но сначала покажет Мари квартиру.

– Это птичье гнездышко, Мари. Две комнаты, одна – тебе, другая – мне. Кухня хоть и небольшая, но есть стол, за которым нам двоим места хватит. Вот только плита скверная, я все пальцы себе сожгла, а огонь все равно вырывается наружу…

Какой же здесь царил беспорядок! Блузы и полотенца, тюбики с краской, угольные карандаши, чашки из-под кофе, увядшие цветы, резинки для волос, разорванная перьевая подушка, незаконченные рисунки, сухой хлеб и тысяча других вещей лежали кучами на кроватях, на полу и мебели. Мари знала, что Китти не особо стремилась к порядку, но что человек мог выносить такой хаос, не укладывалось у Мари в голове. Кроме того, было ужасно грязно, по стенам висела паутина, обои и потолок над печками были закопчены.

– Мари, взгляни, какой тут вид, – мечтательным тоном произнесла Китти, такие пустяки, как чадящие печки, ей были мало интересны. – Смотри! Вон там белые купола базилики Сакре-Кёр. Символ Монмартра. Я покажу тебе его потом.

И действительно: вид из окошек каморки многое компенсировал. Между крышами виднелись улицы и переулки, по водосточным желобам скакали серые голуби и бесцеремонные воробьи, люди внизу казались маленькими, словно игрушечными. Сакре-Кёр была похожа на церковь, белоснежное здание напоминало замок из восточной сказки с множеством больших и маленьких куполов.

– Как же близко небо, – пробормотала Мари. – Кажется, протяни руку и дотянешься. И одновременно так далеко.

– Серафин, ты невозможная кошка, – хихикала Китти. – Знаешь, Мари, она приходит и уходит когда хочет. Но когда ночью холодно и одиноко, как хорошо чувствовать ее у себя под боком.

Мари нежно погладила шелковистую шерсть бродячей проказницы и сразу вспомнила Минку садовника.

– Могу я распаковать твою сумку, Мари?

– Конечно. И чемодан тоже, вещи все для вас, фрейлейн Катарина. Их упаковала ваша мать.

Китти помрачнела, отдернула руку и любопытство ее разом пропало.

– Мама? Она ведь знает, куда ты поехала?

– Да, я ей сказала. Она… очень волнуется из-за вас и подумала, что эти вещи вам понадобятся.

– Господи…

Мари согнала с сумки толстую кошку и открыла замок. На самом верху лежали ее личные вещи – белье, юбка и блузка, чулки, вторая пара обуви, длинная ночная рубашка. А под ними – все то, что посчитала необходимым Алисия. Зубная щетка, зубной порошок, порошок от головной боли, щетка для одежды, пестрая коробочка с носовыми платками, несколько бутылочек духов, душистое мыло, две шелковые сорочки, теплая рубашка из тонкой ангорской шерсти, карманный фонарик, книги…

– Моя дорогая мама, – вздохнула Китти и посмотрела на Мари большими печальными глазами. – Она в порядке? Она… она ведь не очень беспокоится?

– Она была бы очень рада вашему возвращению, сударыня.

Заплачет или нет? Мари было очевидно, что Китти на самом деле страдает от разлуки с семьей. Просто не подает вида. Она тут же сменила тему, стряхнув с себя накатившую тоску:

– Называй меня Китти. Мы больше не фрейлейн и камеристка, мы подруги. Мы вместе живем и работаем, мы равны!

– Я постараюсь, – кивнула Мари. – Непривычно, с первого раза у меня, наверное, не получится.

– Тогда давай потренируемся. Итак, как ты мне скажешь?

– Китти…

Она просияла и подарила Мари сразу три флакончика духов. Когда открыли чемодан, выяснилось, что Алисия положила туда не только платья и белье для своей дочки, но и продукты. Копченую ветчину, печенье в жестяных банках, конфеты, шоколад и марципаны, консервированную говядину, мешок кофейных зерен.

– Мама, верно, думает, что я голодаю, – простонала Китти. – Эти зерна на вес золота, Мари. Кофе во Франции плохой.

– Твоя мама очень скучает, Китти. И отец тоже…

– Я им напишу.

Прозвучало жестко, сказала как отрезала. Фрейлейн Китти ни о чем не хотела жалеть, она хотела мечтать о будущем. Мари не стала сразу отдавать ей деньги. Все-таки неумно поступила Алисия Мельцер. Все эти дары только поддержат безрассудные начинания Китти. Жить и работать в Париже! Как она себе это представляла? Чем платить за квартиру и еду? Выручкой от продажи рисунков?

– Я сейчас оденусь и покажу тебе Монмартр. По дороге съедим чего-нибудь, здесь полно кафе и ресторанов.

Она захлопнула чемодан, порылась в комоде, сбегала туда-сюда и наконец нашла что искала. Отобранные с любовью костюмы, посланные Алисией, Китти оставила без внимания, вместо этого надела довольно помятое, небрежно наброшенное на вешалку платье с поясом на талии. На бедрах ткань была посажена на широкий проволочный каркас, затем юбка постепенно сужалась и к лодыжкам была такой узкой, что ходить в ней можно были лишь мелкими шажками.

– Но… при ходьбе вашу ногу видно до колена… то есть твою ногу, – в ужасе поправилась Мари.

– И что? Мы на Монмартре, моя маленькая Мари. А не в чопорном Аугсбурге. Здесь носят стиль танго!

Выяснилось, что это непозволительно дорогое модельное платье от Поля Пуаре купил ей в начале путешествия Жерар Дюшан. Для своей претенциозной возлюбленной он тратил деньги не только на платье и обувь, но также и на отели, принадлежности для рисования, бесконечные милые штучки, которые Китти обязательно хотела приобрести, – шляпки, бутылочки, баночки, фарфоровые чашки, шелковые зонтики от солнца и тому подобное.

– В самом начале мы каждую ночь останавливались в разных отелях, – щебетала Китти, пока они спускались по лестнице. – И всегда под вымышленными именами. Приходилось осторожничать, поскольку отец Жерара объявил его в розыск…

Из одной короткой проходной фразы Мари узнала, что Жерар представил Китти отцу как свою будущую жену. И был скандал, поскольку он уже два года как был обручен с дочерью делового партнера отца. Беатрис Монье твердо решила стать мадам Дюшан, эта помолвка имела важное экономическое значение для фирмы Дюшан.

– Они ужасные люди, Мари. Про нашу семью они говорили les boches[30]. Это оскорбление.

Мари помолчала, но ей было бесконечно жаль Китти. Та, без сомнения, надеялась, что ее с распростертыми объятиями примут в семью Дюшанов. Каким горьким должно быть ее разочарование. И как нелепо было со стороны Дюшана не сказать о помолвке. Неудивительно, что любовь Китти угасла. Ведь это была любовь?

– И почему у меня такие глупые сны? – продолжала болтать Китти. – Мне до сих пор снится Жерар. А я вычеркнула его из своей жизни. Перечеркнула крест-накрест. С ним все. Только из снов не могу его вычеркнуть. Приходит ночами привидением… Смешно, правда, Мари?

– Это совершенно нормально, – с грустью произнесла Мари. – Сны делают с нами что хотят.

Когда они выходили из кафе «Léon» на улицу, хозяйка приветливо окликнула их, и Китти ответила ей на французском:

– Une petite promenade, Solange. A bientôt!

– Что ты ей сказала?

Китти гордо вскинула голову и сообщила, что довольно неплохо успела выучить французский. А хозяйке – Соланж – сказала, что они немного прогуляются и скоро вернутся.

Теплое апрельское солнце снова разогнало хандру Китти, она не переставая болтала, рассказывала о художниках, с которыми познакомилась, известных поэтах и торговцах искусством. На улице Виньон живет некий месье Канвайлер, он выставляет совершенно сумасшедшие работы:

– Они называют себя кубистами. Они все рисуют в форме квадратов и кубов, здорово, правда?

Мари это, скорее, показалось смешным. Китти доверительно взяла ее под руку и болтала как заведенная, Мари тем временем разглядывала на бульваре людей. Дамы не носили «танго-стиль», подобные экстравагантные туалеты, видимо, предназначались для богатых. Француженки, которые им встречались, одеты были, скорее, консервативно: длинные темные юбки, светлые блузы, платок, шляпка. В переулочках, куда они сворачивали, в продовольственных лавках между сыром, ветчиной и паштетами стояли картины. Совсем маленькие картинки, изображавшие цветы и травы или людей, они казались Мари простоватыми, словно ребенок нарисовал, но Китти утверждала, что это большое искусство.

– Позор, что они стоят рядом с вонючим сыром и жирными паштетами. Художники бедны и продают свои работы за пару су, чтобы просто поесть.

Об этом Мари слышала от нее еще на вилле. Художники, которые влачили жалкое существование, не имевшие ни денег, ни имени. Как несчастный Винсент Ван Гог, продавший при жизни всего одну свою картину. Мари не знала, принять это с улыбкой или начать беспокоиться. Китти и раньше бредила жизнью «святого бедного художника» и восхищалась «истинным искусством, которое достигается лишь абсолютным аскетизмом». Таким идеалам она хочет следовать совместно с Мари? С нее станется.

– Не пугайся, улица грязноватая и узкая. Это улица Габриэль, здесь есть заведения, куда женщинам лучше не заходить. Чуть дальше она вливается в улицу Равиньан, вон там стоит дом, где художники живут и работают, как в улье. Его не видно с улицы, и ателье в нем располагаются одно за другим. Большие окна, чтобы было много света. Не такие крошечные, как в моей квартире. Может быть, мы переедем, Мари. В большое ателье, где вместе будем рисовать…

Мари остановилась позади Китти как вкопанная и не могла взять в толк, как это здесь, между ветхими деревянными строениями и грязными каменными фасадами, расцветет большая, чудесная свобода творчества. Им попалась пара замызганных неуютных пивных, где, наверное, только вечером становилось многолюдно, а вино было так дешево, что и бедные художники могли себе его позволить. Ну углу яростно спорили между собой трое оборванных мужчин, а возле темной двери на стуле сидела старуха и смотрела прямо перед собой незрячими глазами. Все то же, что и в Нижнем городе. Здесь тоже по ночам девушки, прислонившись к фонарю, предлагали себя? Мари в свое время была рада уехать оттуда. Но, кажется, Китти это все – бедность, грязь, проститутки и всякий сброд – влекло. Художники? Большие мастера? Пока что Мари заметила только нищих пьянчужек, девушек-служанок да сомнительных типов. И редко – галдящих и безвкусно одетых туристов, говорящих друг с другом по-английски или по-голландски. Они занимали все кафе, громко и по-хозяйски заказывали bière[31] или du vin[32], словно им принадлежал тут весь Монмартр.

– Сейчас здесь мало художников. Пока много света, они за работой. Они покинут свои ателье только вечером, чтобы поесть и выпить.

– Ага… Женщины здесь тоже рисуют? Я имею в виду кроме нас двоих.

Китти сказала, что кое-кого знает. Но, по ее словам, они довольно самовлюбленные особы и к тому же состоят в отношениях с каким-нибудь художником, который их ревниво оберегает.

– Настанет время, когда мы изменим эту ситуацию, Мари. Вместе мы сможем обходиться без любовников. А сейчас пойдем, я обещала тебе сюрприз. Ты удивишься, моя маленькая Мари. И мне очень интересно твое мнение!

Она взяла Мари за руку и потянула за собой. На бульваре Клиши было оживленно, люди во все глаза смотрели на колонну марширующих солдат. Девушкам волей-неволей пришлось остановиться, и Китти рассказала, что на прошлой неделе Париж посетила королевская чета. С тех пор такие маршировки стали регулярными – возможно, прекрасные пестрые щелкунчики не могут найти свои казармы.

– Щелкунчики?

– Ну посмотри, как они одеты. Прямо как деревянный солдатик для колки орехов, который папа однажды привез с рождественского базара.

Сравнение довольно верное, поскольку форма французских солдат была не темно-зеленой, какую Мари видела на баварских военных. У этих были голубые пальто, спереди укороченные, а под ними – ярко-красные брюки. Только их винтовки и штыки не выглядели игрушечными.

– Дядя Рудольф, брат мамы, всегда говорил, что французы – картонные солдатики. И что от дождя они прячутся в укрытии…

Мари была рада, что никто здесь не понимал громких рассуждений Китти. Она ловко маневрировала сквозь толпу, улыбалась мужчинам, приветливо кивала женщинам. Даже уличные мальчишки перед ними расступались, а кто-то галантно поклонился.

Перед кафе «Léon» людская толпа поредела. Хозяин выставил на тротуар столы и стулья, на которых теперь сидели английские туристы. Дородная Соланж подавала гостям вино, воду и горячие паштеты. Увидев Мари и Китти, она поманила их.

– Добрая женщина оставила нам столик. Знаешь, Мари, если бы у меня не было Соланж и Леона, думаю, я бы после нашего разрыва вернулась в Аугсбург.

Мари ответила молчанием. Сейчас за стойкой стоял Марсель, рядом девушка с медными волосами мыла пивные кружки. Это была дочка Соланж и Леона Сюзанна. Сам патрон был занят на кухне, его покрасневшее лицо мелькало в проеме двери.

– Ты удивишься, когда он однажды покинет свой карцер и выйдет сюда, – сказала Китти, занимая место за столиком в углу. – Он бретонец, великан и белокурый, как викинг. Я хотела его нарисовать, но он не разрешил. Он, знаешь ли, ужасно тщеславен…

В углу, где они сели, было темновато, и прохожих на бульваре было почти не разглядеть. Зато Мари хорошо были видны фотографии в рамках, украшавшие стены, – видимо, хозяин представил здесь все свое бретонское семейство.

– Возьмем меню номер один, оно тебе тоже понравится. Вино? Нет? Тебе придется научиться пить вино, моя маленькая Мари. Французы все пьют вино, они разбавляют его водой. Даже дети. Так что давай возьмем пол-литра розе и к нему графин с водой… Eh Marcel – deux fois le numéro un, un demi de rosé et une bouteille d’eau…[33]

Интересно, чем она собиралась оплатить свой заказ? У нее были деньги? Или запишет в долг? Мари решила подождать и предложить деньги своей госпоже только в крайнем случае. У нее все равно были только немецкие деньги, их сначала было нужно обменять на французские франки.

Марсель принес напитки и наполнил бокалы. Мари в нерешительности разглядывала вино. От красного быстро пьянеешь, она выяснила это, еще работая в Нижнем городе. Однажды из любопытства она выпила остатки из бутылки, у нее закружилась голова, и ночью она ужасно страдала. Но здесь сейчас было не красное вино, а розовое. Его можно было смешать с водой.

– За нас! – торжественно произнесла Китти и подняла бокал. – За то, чтобы мы ужились, усердно трудились, однажды прославились и чтобы наши картины были нарасхват.

– За нашу дружбу, Китти!

Мари не успела долить в вино воды. Она сделала большой глоток и почувствовала, как алкоголь зажег в ее желудке маленький пожар. Стало приятно. Она сделала второй глоток, чтобы избавиться от угрызений совести. Она сказала «за нашу дружбу». А при этом обманывала Китти, водила ее за нос, пока Пауль и Альфонс нетерпеливо ждали их появления.

– Разве здесь не чудесно? – услышала она воодушевленный возглас Китти. – Мы свободны, Мари. Никто не диктует нам своих правил, мы делаем что хотим. Мы сидим, пьем вино, обедаем, потом поедем в Лувр и будем гулять вдоль Сены. Мы возьмем с собой блокноты и набросаем эскизов. Мне так интересно, что ты нарисуешь. У тебя большой талант, и скоро ты превзойдешь меня, уж я-то знаю!

По телу Мари разлилось приятное тепло, и она выпила еще. Возникло ощущение блаженства, она будто парила. Как жаль, что мечтам Китти суждено рухнуть. Вообще-то жить в такой свободе было заманчивой идеей. Вдвоем, в «птичьем гнездышке» над Парижем. Она сделала бы его уютным, убрала, выкрасила стены в светлый цвет, расставила бы горшки с растениями. Из этой квартирки можно соорудить настоящий ларец с драгоценностями. Они целыми днями ходили бы по городу и рисовали. Людей, дома, Сену, Эйфелеву башню. Квадратами и кубами… Мари ухмыльнулась. Разве Китти не говорила, что это современное искусство?

– А теперь внимание, вот мой сюрприз!

Что она опять придумала? Вскочила и убежала, видимо, в свое гнездышко, оставив Мари одну за столом. Какое счастье, что она всего лишь камеристка, а не благородная юная дама, ведь сидеть в ресторане в одиночестве было бы ужасной непристойностью. Китти со своим сюрпризом не торопилась, Мари несколько раз ловила на себе недоуменные взгляды хозяйки. Когда Китти наконец появилась, на ее платье красовались два больших пятна сажи, впрочем, в возбуждении она их не замечала. Она принесла фотографию, вытерла ее о юбку и положила перед Мари на стол.

– Господи, я уже думала не найду. А она стояла на видном месте – между чашек на кухонной полке. Посмотри, Мари. Правда, интересная?

Фотокарточка была поблекшей – видимо, довольно старой. Однако на ней можно было различить молодую пару, в несколько искусственной позе стоявшую, держась за руки возле искусственно же задекорированного столика. На женщине было светлое платье, слегка подхваченное на талии, волосы заколоты, рядом с ней усатый мужчина, одетый в темный костюм. На столике угадывалась палитра для рисования, стакан с кистями и тюбики краски. Похоже, фото было сделано в ателье какого-то художника.

– Очень мило…

– Да посмотри на нижний край, – нетерпеливо настаивала Китти. – Ты же не слепая!

Мари сделала еще глоток и затем наполнила бокал водой. По нижнему краю фотографии стояла также сильно поблекшая надпись от руки:

– Luise Hofgartner, peintre allemande, et son fiancé, M. Jakob Burkard.

Мари перечитала надпись, и буквы заплясали у нее перед глазами. Китти что-то взволнованно говорила, но смысл сказанного до Мари доходил не до конца.

– Только подумай, Мари. Мы с Жераром увидели в одном маленьком магазине рисунок – где, я даже не вспомню сейчас, может, в Сен-Жермен или еще где. Так вот, на том рисунке углем была изображена девушка – кажется, Флора, богиня весны. Мне понравилось, мы зашли узнать имя художника и цену. Каково же было мое изумление, когда я услышала немецкое – твое – имя. То есть вы еще и родственники. И неудивительно – ведь ты так талантлива, Мари.

– Что означают эти французские слова, Китти?

Китти прервала свой монолог и взяла в руки карточку.

– Это значит: «Немецкая художница Луиза Хофгартнер и ее жених месье Якоб Буркард».

– Жених? Ты уверена, что так переводится?

– Абсолютно. Мне Жерар перевел, а французским и немецким он владеет одинаково хорошо. В том магазине много ее картин, торговец сказал, что она была большая художница и работала как одержимая, но потом уехала в Германию, и с тех пор след ее потерялся. Он так воодушевленно рассказывал, что мы сразу купили рисунок и получили в подарок эту фотографию. Бог мой, эти двое такие счастливые, правда?

Отрицать было бы глупо. Иначе они не держались бы за руки. В Париже. Мари снова взяла в руки фотографию и в поблекших формах и линиях попыталась рассмотреть какие-то детали. Улыбку. Кольца на руках. Платье матери показалось Мари необыкновенно модным для того времени, а шнуровки не было из-за возможной беременности.

– Вы спросили, когда сделана фотография?

– Нет, не подумали, – покачала головой Китти. – Но она очень старая. И кстати, мы нашли еще больше ее фотографий. Три из них в галерее Канвайлера, еще одну я увидела в магазинчике на набережной Сены. Но этот ужасный скряга Жерар отказался их купить. Можешь себе представить? И еще утверждает, что любит меня…

– Рисунок, – тихо сказала Мари, и ее голос дрогнул. – Рисунок у тебя?

Китти не ответила. Потому что в это самое мгновение, подняв голову, она вдруг застыла и уставилась на распахнутую дверь. В проеме показались Пауль и Альфонс.

– Ты обманула меня! – прошептала Китти. – Ах ты, змея подколодная!

41

Более неподходящего момента для их появления трудно было себе представить. О чем они только думали? Разве они не договаривались ждать вестей от Мари в кафе возле метро?

В ответ на вопросительный взгляд Мари Пауль только беспомощно пожал плечами. Альфонс был настолько опьянен появлением Китти, что не заметил недовольства Мари. С лицом, с каким после длинных зимних месяцев встречают первое весеннее солнце, он зашагал к столу, где сидели дамы.

– Сударыня! Какой замечательный день. Я бесконечно рад видеть вас!

Китти с недобрым прищуром посмотрела на Альфонса, а на своего брата – почти враждебно.

– Какая чудесная случайная встреча! – язвительно заметила она. – Идешь по бульвару Клиши, ни о чем не подозреваешь и тут вдруг видишь в кафе свою младшую сестру.

– Так все и было! – простодушно воскликнул Альфонс. – Надеюсь, мы не помешаем дамам.

– Не волнуйтесь! – ехидно посмотрела на него Китти. – Мы тут обедаем и немножко болтаем. О чем обычно болтают женщины. Об интимной жизни. Но садитесь, интимная атмосфера все равно уже нарушена. Не так ли, Мари?

– Не знаю, что вы имеете в виду, фрейлейн Катарина, – растерянно ответила Мари. В сложившейся ситуации было лучше не обращаться к Китти на «ты».

– Отлично знаешь, лгунья!

Тут вмешался Пауль, чувствуя свою вину. Не надо было поддаваться на уговоры Альфонса. Тем самым они подставили Мари.

– Китти, у тебя нет оснований обвинять Мари! – раздраженно проговорил Пауль. – Посмотри-ка лучше на себя. Кто обманывал нас, а потом сбежал под покровом ночи?

– Ох, Поль, – с издевкой прошептала Китти. – Я так и знала, что они запрягут тебя. Но если ты думаешь, что я поеду с вами в Аугсбург, ты ошибаешься. Лучше я отправлюсь в ад!

– Погодите-погодите! – воскликнул Альфонс и примирительно замахал руками. – Мы же не хотим перессориться, друзья. Кто тут говорит об Аугсбурге? Давайте радоваться тому, что мы в Париже. В городе любви и искусства.

В ответ на эту вдохновляющую речь повисло молчание. Китти нахмурившись разглядывала Альфонса, не понимая, серьезно он говорит или как всегда вторит ей. Пауль и Мари обменялись недоуменными взглядами.

– Ce sont des amis?[34] – не поняв ни слова, спросила Соланж, молча наблюдавшая за этим выступлением.

– Mon frère Paul et son ami Alphonse…[35]

В ответ Соланж вызвалась принести два стула для господ, но Китти с благодарностью отказалась.

– У меня что-то пропал аппетит, – объяснила она и встала. – Мари, можешь есть мое порцию, ты наверняка голодна после долгой дороги. А мне теперь нужен свежий воздух.

– Смешно убегать, Китти, – рассердился Пауль. – Мы из-за тебя бросили все и приехали, потому что беспокоились.

– И напрасно!

Надменный тон Китти вывел Пауля из себя. Еще в Аугсбурге он высказывал желание перекинуть младшую сестренку через колено. А уж в этот момент он с удовольствием надрал бы ей задницу.

– Послушайте-ка, фрейлейн, – сдержанно начал он, чтобы не привлекать всеобщего внимания. – Мать заболела от тоски по тебе, а тебе все равно? Тебя не интересует, что у отца тоже дела так себе, что Элизабет страдает от твоего эгоизма, что семья благодаря тебе стала посмешищем для всего города. Подумала бы только своей глупой головой…

Китти протиснулась мимо Мари, чтобы побыстрее покинуть кафе. Она была близка к тому, чтобы расплакаться, но никогда бы не призналась в этом.

– Тебе надо было в пасторы идти, Пауль. Абрахам а Санта-Клара с крючковатым носом и капюшоном на голове. Тебе пошло бы…

– Фрейлейн Катарина, пожалуйста! – крикнула Мари. – Вы просто так не уйдете. Давайте поговорим спокойно…

Китти втянула воздух, готовясь ответить Мари метко и, без сомнения, едко, но тут у нее на пути встал Альфонс. Перед столь внушительным препятствием она остановилась в нерешительности и замолчала.

– Дорогая фрейлейн Катарина, – мягко начал он. – Немного пройтись – прекрасная идея. Я тоже не голоден…

«Если до сего момента Альфонс не лгал, теперь он сделал это», – подумала Мари.

– Я бы сходил в какую-нибудь галерею. Вы ведь знаете, я увлекаюсь коллекционированием современного искусства.

Левая бровь Китти поднялась, о его страсти к коллекционированию ей ничего не было известно. Кое-какие картины в доме Бройеров имелись, но приобрели их не из любви к искусству, а как способ вложить деньги.

– Нуу, – протянула Китти. – Кубисты, как их тут сейчас называют, распродаются за бесценок. Но через несколько лет за них будут давать большие деньги.

Альфонс улыбнулся ей блаженной улыбкой. У Мари не укладывалось в голове, как быстро этот здоровяк, этот неловкий влюбленный юноша превратился в искусного соблазнителя.

– Если бы кто-нибудь вроде вас, дорогая фрейлейн Катарина, помог мне в моих приобретениях советом и художественным чутьем, то я, верно, избежал бы многих ошибок. Не знаете ли вы здесь поблизости галерею, куда мы могли бы пойти?

– Галерея Канвайлера на рю Виньон. Но туда порядочно идти.

– Мы возьмем такси, фрейлейн Катарина. Или поедем на метро. Всего-то три-четыре остановки, если я правильно помню.

Китти смотрела на него с изумлением. Он ориентировался в Париже. Кто бы мог подумать?! Этот скучный парень не так прост, как она себе представляла.

– Насчет метро хорошая идея! Я люблю эти станции. Некоторые напоминают подземные замки…

– Могу ли я вас проводить? – спросил он и с надеждой поклонился.

– Если вы готовы посадить себе на шею эгоистичную, неблагодарную персону вроде меня, – я в вашем распоряжении.

– Вы шутите, фрейлейн Катарина…

Она громко рассмеялась, притушив муки совести. Болтая без умолку, Китти в сопровождении Бройера вышла из кафе; обернувшись, она триумфально помахала брату, взяла своего кавалера под руку и самоуверенно пошла с ним. Расставленная на бедрах юбка колыхалась при ходьбе, и при каждом шаге ее стройные ноги обнажались почти до колена.

– Господи боже, – растерянно пробормотал Пауль, глядя ей вслед.

– Это не то, чем кажется, – сказала Мари. – Она не хочет признать, что совершила ужасную глупость, и ведет себя, как упрямый ребенок. В глубине сердца она глубоко несчастна.

Пауль фыркнул и сказал, что ее детству однажды должен быть положен конец. Уж во всяком случае, когда причинен вред другим людям.

– Вы правы, – согласилась Мари. – И все же мне бесконечно жаль. Думаю, она до сих пор любит этого Жерара.

– Господи!

Пауль вздохнул и спросил, можно ли подсесть к ней за столик.

– Было бы замечательно, – обрадовалась Мари. – Китти заказала два меню номер один и вино. Одна я с ним точно не справлюсь.

– Ах, только поэтому, – сердито пробормотал Пауль и подтащил к себе стул. – Я-то надеялся, тебе доставит удовольствие побеседовать со мной.

Поскольку Мари промолчала, Пауль без спроса долил ей вина, поднял свой бокал и выпил за нее. А потом с аппетитом накинулся на закуски.

– Я ничего не имею против беседы, господин Мельцер. Напротив, нам вместе нужно подумать, как склонить Китти к возвращению домой. Она действительно вбила себе в голову остаться жить со мной на Монмартре и рисовать.

Пауль ел овощи и маринованную в чесноке рыбу, запивая вином.

– Теперь благодаря нашему недипломатичному появлению Китти, пожалуй, воздержится от этого грандиозного плана. Мне очень жаль, Мари. Я не должен был слушать Альфонса…

– Да нет, – отмахнулась она. – В какой-то момент и мне пришлось бы сказать ей правду. А теперь мы толкнули ее в объятия счастливого Альфонса, что, быть может, не так уж плохо.

Пауль пожал плечами, вид у него был не очень уверенный.

– Ты знаешь о его предложении руки и сердца?

– Я не обмолвилась ни словом.

– Какая дилемма, – пробормотал Пауль и тоскливо посмотрел на Мари. – Я бы от всего сердца желал Альфонсу удачи, и для Китти это тоже было бы хорошо. Но если ты говоришь, что она еще любит француза…

– Думаю, да, даже если прямо не говорит.

– К несчастью, кажется, и он все еще привязан к ней. Он приехал в Аугсбург мириться и просить ее руки.

Пауль рассказал Мари первой, ни Альфонс, ни родители не знают. Разумеется, это предложение сразу отвергнут, если оно вообще прозвучит.

– В таком случае Жерар чувствует то же, что и Китти. – И Мари рассказала Паулю о его невесте Беатрис и о том, как с Китти обошлись в доме Дюшанов.

– Не могу понять, как можно было до такого довести, – сердился Пауль на поруганную честь семьи. – Он ведь знал, что его родители не одобрят союза с Катариной. – Пауль в гневе швырнул на стол салфетку и опрокинул в себя остатки вина. Посмотрев на Мари, он увидел на ее лице блуждающую ироническую улыбку. – Что смешного?

– Мне радостно, что вы так думаете. Разумеется, любимого человека нельзя ставить в подобную ситуацию. Если воссоединению что-то препятствует, ничего кроме горя и стыда это не сулит. – Он широко раскрыл глаза. И когда он понял, что она хотела сказать, замотал головой: ведь это несравнимые вещи, два совершенно разных случая. И кроме того, он давно получил и принял ответ на свое поспешное предложение. И совершенно не обязательно снова об этом говорить. – Я рада, что вы так видите, господин Мельцер. – Надеюсь, мы, несмотря ни на что, останемся друзьями. Если вы вообще цените мою дружбу…

– Конечно, ценю, – ответил Пауль без особого энтузиазма. – А я надеюсь, что ты останешься в нашем доме. Даже если я… если я однажды женюсь и… у меня будет семья. Мне будет приятно, если ты займешься воспитанием моих детей…

Мысль показалась Мари абсурдной. Ах, он мстил ей за отказ. Он в самом деле полагает, что она будет обслуживать его жену и воспитывать его детей? Нет, спасибо, лучше она подыщет себе место в другом городе. Как жаль, что Китти теперь злится на нее. Иначе она бы и впрямь осталась на Монмартре. Жила бы от продажи картин. Ее мать так и жила, по крайней мере какое-то время.

– А это что?

Мари вздрогнула, поскольку забыла про фотографию. Когда Альфонс и Пауль появились столь неожиданно, она положила ее изображением вниз, а сейчас Пауль ее перевернул. Нахмурившись, он вопросительно взглянул на Мари и хотел было уже отложить карточку в сторону, но приметил надпись.

– Ничего, – поспешно ответила Мари и хотела взять у него из рук фотографию. Но он быстро отдернул руку.

– Ничего? Здесь стоит имя. Хофгартнер. Художница из Германии. А этот мужчина, это… как странно…

– Да отдайте же! – возмущенно воскликнула Мари и потянулась за фотографией через стол.

– Спокойно-спокойно, фрейлейн Хофгартнер. Мужчину совершенно точно зовут Якоб Буркард. Имя мне знакомо. Однако мне кажется более чем сомнительным, что речь идет об одном и том человеке.

– Совершенно верно, – перебила она его. – А теперь отдайте мне фотографию. Пожалуйста!

Он помедлил, возможно потому что ее «пожалуйста» прозвучало никак не вежливо, скорее повелительно.

– Это твое, Мари?

– Это Китти, она увидела фотографию в одном магазине в Сен-Жерве.

– Подожди минутку… сейчас.

Господи, молилась про себя Мари. Пусть на них упадет потолок или наступит солнечное затмение. Что угодно, что удержит его от дальнейших расспросов. Хватило бы и небольшой аварии, но так, чтобы никто не пострадал…

– Не твоя ли это мать? Луиза Хофгартнер… Ты похожа на нее, как я вижу…

Попал в точку. Откуда у него такое чутье?

– Луиза Хофгартнер, художница, – бормотал он. – Ну конечно. – Китти говорила, что у тебя талант к рисованию. В Рождество она даже приложила к подаркам одну из твоих картин. Но тогда этот человек вполне может быть Якобом Буркардом – бывшим партнером моего отца.

– Партнером? – вырвалось у Мари, и она тут же поняла, что выдала себя.

– Якоб Буркард был деловым партнером моего отца, – объяснил Пауль и пристально посмотрел на нее. – Они вместе основали фабрику, насколько мне известно. Буркард был гений по части устройства станков, а мой отец понимал, как строить бизнес. К сожалению, Буркард рано умер. – Пауль замолчал и задумчиво посмотрел на Мари. Казалось, он чего-то не понимает, что-то его волнует и смущает. – Не знал, что он был женат…

– Они не были по-настоящему женаты. Только в церкви.

Пауль кивнул. Только в церкви, стало быть – незаконно.

К сожалению. Но как бы то ни было. Пауль поднял голову и посмотрел на Мари, как смотрит человек, одержимый некой идеей.

– Законнорожденная или нет – но если ты дочь Якоба Буркарда, тогда ты не бедная церковная мышь. У тебя есть право на долю твоего отца на фабрике. А если это так, то…

Пауль провел рукой по волосам, и без того взъерошенным. Его глаза блестели от восторга.

– Если положение вещей таково, Мари, ты тем более должна стать моей женой. Моя семья заинтересована в нашем браке. Прежде чем найдешь другого и твоя доля для нас будет утрачена…

Мари медленно вытянула руку и взяла фотографию. То, что он здесь сейчас наговорил, было таким неожиданным, безумным и таким для нее непонятным. Но его последнее замечание – просто неслыханным.

– Ваше беспокойство по поводу фабрики, господин Мельцер, совершенно напрасно, – холодно произнесла Мари. – Якоб Буркард не мой отец.

– Ты уверена?

– Абсолютно, – соврала она. – Но даже если бы и так, мне в голову бы не пришло обогащаться за счет семьи Мельцер!

Он развел руки в стороны, заверив, что ничего такого не имел в виду. Что он понимает, ее не интересуют деньги, иначе она приняла бы его предложение.

– Вот именно, – огрызнулась она, поскольку он опять вернулся к этой теме. – Потому что если я и выйду замуж, то уж точно не из-за денег, а по любви.

Реакция Пауля была жесткой. Он вскочил и ёрнически перед ней поклонился, в этом жесте были гнев и боль.

– Я понял! – глухо произнес он. – Просто маленькое увлечение, правда? Нежный взгляд, признание в любви, поцелуй – девушка всего лишь хотела опробовать действо своих чар. Тот, кто ведется на такое, настоящий осел!

О, господи, да она не это имела в виду. Но он не дождался попытки Мари объясниться и направился к стойке заплатить за обед, затем нахлобучил на лоб свою соломенную шляпу и, не обернувшись, вышел вон.

42

В метро было полно народу. Китти схватилась за железный поручень, поскольку вагон шатало и дергало. От скорости, с какой здесь двигались поезда, кружилась голова. А этот скрип и скрежет… А запахи! Китти не подозревала, что люди, стоящие впритирку, могут так отвратительно пахнуть. Застаревшим жиром, потом, гнилыми зубами и, главное, чесноком.

– Вам нехорошо? – озабоченно спросил Альфонс. – Может, лучше выйдем на следующей станции и возьмем такси?

– Нет.

Ей не хотелось опозориться перед этим человеком. Жерару она бы призналась, как ей ужасно плохо. Она открывалась ему полностью, доверяла свои самые потаенные мысли и чувства. И напрасно. Он упрекал ее в легкомыслии, сегодня она хочет то, а завтра это. Никогда не знаешь, что ей взбредет в голову.

– Мы почти на месте, фрейлейн Катарина.

Бройер придвинулся и заслонил ее собой от жадного взгляда молодого парня в рабочей одежде. Китти вдруг поняла, насколько соблазнительно выглядела в своем платье. Наверное, лучше было надеть один из маминых старомодных костюмов. По крайней мере, в метро дорогой наряд от Поля Пуаре выглядел неуместным.

– Ты разве не видишь, что все мужчины на тебя смотрят? – говорил ей Жерар, когда она одевалась для прогулки.

– И что?

Она потешалась над ним, говорила, что его ревность просто смешна. Но после, когда она гуляла в одиночестве, с ней несколько раз заговаривали мужчины. Она понимала не все, но сказанное звучало отвратительно и пугало.

Альфонс Бройер был не из тех, в кого влюбляются. Но находиться рядом с ним было исключительно приятно. Когда они вышли из метро, Альфонс предложил Китти руку, и ни один из этих простолюдинов не смел даже приблизиться, не то что заговорить.

– Вы так задумчивы, фрейлейн Катарина. Не подкрепиться ли нам сначала? Вы не обедали.

В самом деле: перспектива посидеть в уютном заведении с хорошим обслуживанием показалась ей исключительно заманчивой. Она пережила несколько ужасных дней и ночей. Дурацкие печки не хотели топиться, а печенье, которое она нашла у себя в дорожной сумке, быстро закончились. Было ужасно просить у Соланж еду и не быть в состоянии за нее заплатить. Ее робкие попытки продать туристам рисунки закончились полной неудачей. Рисунков не хотели – хотели пригласить художницу в ресторан. Какой стыд!

Альфонс выбрал ресторан на Итальянском бульваре, недалеко от Оперы, интерьер в стиле Людовика V, обитые бархатом стулья, вычурные золотые рамы и сверкающие хрустальные зеркала. Это было такое место, в котором она чувствовала себя как дома, не то что в жалких переулках Монмартра или в метро. Нет, если быть честной, жизнь художника ей не нравилась совершенно. Вместе с Мари это, быть может, и романтично. Мари умна, рассудительна, с ней надежно. Китти открыла ей свое сердце, рассказала о разбитой любви и искала у нее утешения. Но к сожалению, Мари оказалась хитрой предательницей.

– S’il vous plaît, Madame…[36]

Кельнер во фраке протянул меню, и Китти принялась разбирать французский текст. Альфонс, занявший место напротив, удивительно быстро пробежал меню глазами и указал на те блюда, которые он считал вкусными.

– Escalope de veau[37] – очень рекомендую. К нему немного нежных фасолек и pommes de terre[38]. Вам должно быть известно, что картофель во Франции считается овощем…

Китти смотрела на раскрасневшиеся щеки Альфонса, радостные искорки в глазах, когда он рассказывал о блюдах, и поняла, что он любит поесть. Но откуда у него такой французский?

– Я возьму в качестве главного блюда escalope, – улыбнувшись сказала Китти. – А перед ним рыбу, маленькую порцию. Супа не нужно. На десерт экзотические фрукты, звучит неплохо.

– Белого вина к рыбе?

– Eau minérale, s’il vous plaît[39].

– Все как вы пожелаете, фрейлейн Катарина. Надеюсь, вы не обидитесь, если я возьму себе немного вина.

– Совсем нет. В галерее это может только подстегнуть вас покупать как можно больше, дорогой Альфонс.

Он просиял, когда услышал от нее «дорогой Альфонс» – вольность, на которую он не смел и надеяться. Ах, как же просто было ему угодить! Улыбочка, милое словцо, приветливый жест большего для счастья не надо. Отчего не все мужчины устроены так? Почему тот, кого она любила больше жизни, оказался гораздо сложнее? Он часами лежал на постели и размышлял. Что будет с ними. На что им жить. Разве же она не утешала его? Не поддерживала и не говорила все время, что что-нибудь придумается, и он должен только доверять и верить в ее любовь! Но он называл ее ребенком и наивной и в конце концов пообещал позвонить ее родителям. Говорил, что готов жить в Германии, в крайнем случае даже выполнять какие-то обязанности на фабрике ее отца. Китти не хотела этого ни в коем случае. Зачем она уезжала с виллы, если ей придется раскаяться, вернуться обратно и просить прощения? Она хотела остаться в Париже и жить с ним на Монмартре. Он считал это блажью. Неужели она не может наконец проснуться и начать думать рационально? А потом рассказал о Беатрис, о том, что ему жаль причинять Китти боль. Что он бросил семью и нанес ущерб отцовскому предприятию. Китти разозлилась, спросив, уж не ее ли в том вина. В тот последний день они крупно поссорились. И только когда обнялись, когда их тела свились воедино, слились в экстазе, произошло примирение. Ах, эти сладкие часы в его объятиях, когда друг от друга их ничто больше не отделяло…

– Луковый суп превосходен, фрейлейн Катарина. Жаль, что вы его не взяли. Хотите попробовать? Garçon – une deuxième cuillère, s’il vous plaît![40] – Чтобы доставить ему удовольствие, она попробовала дурацкий луковый суп, он показался ей переперченным. Альфонс смутился, поскольку в супе не было ни крупинки перца. Но спорить не стал. Китти пригубила воды, наблюдая в зеркало за французской парой, занявшей место в задней части зала.

Было очевидно, что они не бедны, одежда из дорогой ткани, однако крой Китти нашла ужасно консервативным. Неудивительно: ведь они немолоды, обоим точно за пятьдесят. Дама была покрашена под блондинку, но у корней виднелась седина. Супруг был невысоким, сухопарым, седые волосы искусно зачесаны на розовую лысину. Между собой они говорили мало, и все-таки у Китти сложилось впечатление, что они отлично понимают друг друга. И это все, что после долгих лет супружества остается от большой страсти? Молчаливое понимание и разговоры о пустяках? Боже, тогда, наверное, хорошо, что их с Жераром большая любовь завершилась в момент, когда еще была жива.

– Надеюсь, вы не скучаете. – Альфонс отодвинул пустую тарелку из-под лукового супа. – Я плохой собеседник, фрейлейн Катарина. У меня нет такого таланта, и это ужасно меня угнетает.

Вид у него был довольно несчастный, и Китти нужно было придумать причину своей задумчивости. Правду она ему доверить никак не могла.

– Знаете, Альфонс, – сказала она, – я все время возвращаюсь к тому, что мне сказал брат. Его слова о том, что мне плевать на страдания моей матери, были так несправедливы, что я готова была заплакать. Мне совсем не плевать, но что я могу сейчас сделать? Все бросить и примчаться в Аугсбург, где меня отругают и запрут? Маме от этого станет лучше?

Альфонс некоторое время задумчиво смотрел на нее, и когда Китти уже решила, что услышит какую-то банальность, он неожиданно предложил:

– Вы могли бы позвонить вашей матери, фрейлейн Катарина. На почте можно заказать телефонные переговоры, я организую, когда пожелаете. Вашей маме станет значительно легче, когда она услышит ваш голос.

– Это… это довольно разумно, – нетвердым голосом проговорила Китти.

Господи, да это почти так же трудно, как сесть в поезд и поехать домой. И вообще: что скажет мама? А если к аппарату подойдет Элизабет? Китти испугалась такой перспективы и искренне обрадовалась появлению официанта.

– Откуда вы так хорошо знаете французский? – перешла она на другую тему. – Должна сказать, я в полном восхищении. Пауль тоже говорит на французском, и я уже могу объясниться. Но вас, дорогой Альфонс, запросто можно принять за местного жителя.

– О, тут вы сильно преувеличиваете, фрейлейн Катарина!

Она видела, как рад он был услышать эту похвалу в свой адрес. Редкий экземпляр. При покупке билета на метро или заказе еды, во время прогулки по городу или когда он спрашивал дорогу, Альфонс казался ей независимым и удивительно самоуверенным. Но с ней становился робким как школьник и все время краснел. Нравилось ли ей это? Вообще-то нет. Жерар никогда не производил впечатление неуверенного человека, всегда был самим собой. То разбушуется и вспылит, то опять нежен, мягок, убаюкивает. Он мог разозлиться и поругаться с ней, но скоро жалел о своих словах и просил прощения. Ах, как же чудесно было мириться после бурного выяснения отношений. Быть с ним одним целым, ощущать его руки на своем теле, его неистовство, его силу…

– Я провел в Париже февраль и март, – сознался Альфонс.

– Что? – рассеянно спросила она. – Вы были здесь по делам?

Он помедлил, казалось, взвешивает, нужно ли отвечать. Но потом решился:

– Нет, сударыня. Мы были вместе с Робертом, искали вас.

– Меня?

– Вас. Мы два месяца прочесывали город, но так и не нашли вас. Вы хорошо скрывались.

Китти положила вилку для рыбы возле тарелки и откинулась на спинку стула. Он говорит правду? С другой стороны, зачем ему было лгать. Господи, за ними два месяца ходили по пятам. Получается, Жерар весьма разумно поступал, записывая их в отелях под разными именами.

– Скрывались? Вообще-то мы много перемещались. Вы говорите, Роберт был с вами? Вы имеете в виду Роберта Шерера, нашего камердинера?

– Бывшего камердинера – он ушел. Бедняга не мог отделаться от чувства вины по отношению к вашей семье, поскольку сам отвез вас на вокзал.

– Боже праведный!

С каким удовольствием она бы сейчас встала из-за стола и убежала. Почему она должна терзаться муками совести? Сначала мама, которая страдает, теперь вот Роберт. Он ушел, неужели и из-за этого ей уготован ад? Сейчас Альфонс скажет, что два месяца не работал и по этой причине банк понес большие издержки. Которые тоже, разумеется, на ее совести.

– Ну, все оказалось довольно поспешным предприятием. – Альфонс промокнул рот тканевой салфеткой. – Чтобы не сказать – абсолютной глупостью. Мне следовало больше верить в вас, фрейлейн Катарина.

«Смотри-ка, – подумала она, – каков льстец. Но он прав: что за несусветная глупость мчаться вслед за ней».

– Вы справились и без посторонней помощи, – продолжил он. – Избавились от легкомысленного авантюриста, более того, у вас получилось жить в незнакомом городе одной. Снимаю шляпу, фрейлейн Катарина!

Альфонс снял воображаемую шляпу и помахал ею в воздухе. Это рассмешило Китти. По всей видимости, он был довольно чутким человеком, хотя на первый взгляд не скажешь, ибо чувства свои напоказ не выставлял. И хотя выражение «легкомысленный авантюрист» разозлило, зато польстило то, как Альфонс видел ситуацию. Собственно говоря, все так и было. Жерар не хотел ее бросать, это она изъявила желание вернуться в Германию после крупной ссоры. Что она и сделала. По крайней мере, села в поезд с намерением уехать. Она сошла на ближайшей станции не потому, что непременно хотела видеть Жерара. Она вернулась в Париж, потому что боялась папу.

– Чем вы занимаетесь, дорогой Альфонс, когда не путешествуете по следам беглых девиц? Я имею в виду, чем занимается владелец банка?

За главным блюдом он добросовестно обрисовывал Китти суть банковского дела. В основе это довольно простая, но важная работа. Именно банки дают возможность промышленникам и купцам заниматься прибыльным бизнесом. Они авансируют средства предприятию, дальше происходит сделка, и авансовую сумму возвращают банку. С небольшой доплатой, конечно. Называется «проценты».

– То есть вы продаете деньги с прибылью, – пошутила она.

Ему показалось забавным это определение, раньше он такого не слышал, но все верно, так и есть. Ты отдаешь сумму и взамен получаешь большую сумму. Вот так просто и функционирует банк.

– А откуда у вас столько денег?

– Ну, их не так ужасно много, – стал отбиваться Альфонс. – Капитал по большей части в работе, не нужно думать, что подвалы банка уставлены бочками с золотыми монетами.

– Нет? Ах, как жаль!

– Вместо этого я решил часть состояния вложить в картины. Во-первых, из любви к искусству, во-вторых, – картины дорожают, чего не скажешь о золотой монете.

Особого восторга его идея у Китти не вызвала. Покупать картины, чтобы потом продать их с наценкой, – в этом было что-то варварское. Друзей ведь не продают.

– Я бы никогда не продал картину, которая вам дорога, милая фрейлейн Катарина. Напротив, – подарил бы ее вам!

Китти улыбнулась, заметив, что тогда ему пришлось бы снять со стен все, поскольку ей дороги многие картины. На что он церемонно объявил, что свое слово держит.

– Вот только не знаю, куда бы я их повесила, – вздохнула Китти. – В данный момент я живу немного стесненно. А на вилле все стены уже заняты.

– Уверен, найдется местечко, – сказал он. – Одно я могу вам гарантировать: я всегда буду рядом.

При этих словах он подался вперед, а последнюю фразу, которой, похоже, придавал особое значение, произнес медленно и с нажимом. Китти меж тем эта беседа стала утомлять, поэтому ответила она немного холодно:

– О, большое спасибо!

Она вежливо склонила голову и сосредоточилась на фруктовой тарелке. Все было так вкусно! Сладкие апельсины, ананас, темно-красный гранат, синие матовые фиги и даже белоснежное волокнистое нутро кокоса. Китти постоянно чувствовала на себе проникновенный взгляд Альфонса. Она что-то пропустила? Если и так, то повторить это вслух Альфонс не решался. Может, и к лучшему – на интимные признания Альфонса Бройера у нее сегодня не было сил.

Он оставил щедрые чаевые, тем самым произведя на Китти впечатление, поскольку и отец, и Жерар вели себя до неловкости скупо. Молодые люди рука об руку пошли по бульвару в направлении рю Виньон. Китти нравилось, что Альфонс с готовностью останавливался вместе с ней у любой витрины и обсуждал товары. Казалось, ему интересно все, вплоть до сумок и шляп, дамских перчаток и кружевных платков. С большим вниманием он смотрел и на книги, и на антиквариат, делал замечания о картинах, выставленных рядом с разнокалиберными вазочками и безделушками. Все, что он говорил, казалось Китти весьма разумным.

– Не сомневаюсь, вы никогда не купите вещь просто из прихоти, – пошутила она.

– Для себя – разумеется. Но если это кому-то доставит радость, я не задумаюсь ни на секунду…

– Хороший вы человек, Альфонс, – с улыбкой заметила она и увидела, как он покраснел.

– Да нет же, я банкир. Я отдаю что-то, что принесет мне прибыль. В данном случае речь идет не о деньгах. О… симпатии.

Господи! Это было сказано в шутку, но Китти посмотрела на мир другими глазами. Давать и брать. Покупать и продавать. Прибыль и расходы. Как можно быть столь расчетливым? Жить, словно играть партию в шахматы? Точно просчитывать каждый ход, знать, что чувствует другой, понимать, что он предпримет, и учитывать это в своих интересах. Как же отвратительно. Если принудить ее жить так, она умрет!

Катарина хорошо знала галерею Канвайлера, они часто бывали здесь с Жераром. В ней висели работы молодых художников-новаторов. Среди прочих выделялись такие имена, как Пикассо, Брак или Модильяни, поскольку их работы уже участвовали в выставках. Остальные были совершенно неизвестны, но их картины впечатляли Китти не меньше. К сожалению, Жерар и здесь оказался ужасно мелочным, он отказался купить хотя бы одну, уже потому, что по какой-то причине терпеть не мог хозяина. Запавшие глаза и узкий рот Канвайлера отнюдь не делали его красавцем, к тому же Китти он казался не слишком обходительным. Но он был одержимым, посвятившим свою жизнь художникам Монмартра, и это перевешивало в глазах Китти все остальное.

Галерея была небольшой, и месье Канвайлеру не составляло труда в выгодном свете представить картины своих клиентов. В витринах стояли лишь пустые мольберты, и осколки разбитого зеркала лежали на запыленной газетной бумаге. Внутренняя часть галереи состояла из нескольких помещений, на стенах висели кое-какие работы, другие стояли на полу, скрытые от зрителя, их нужно было повернуть, чтобы увидеть. Китти также знала, что есть склад, доступа к которому у посетителей нет. Свою сокровищницу Канвайлер открывал только для хороших знакомых. Сегодня он в компании друзей сидел за столом, они пили кофе с печеньем, спорили. Альфонс не совсем уловил предмета спора, но речь шла о запланированной в Большом дворце[41] выставке. Эти оборванцы – художники? Они с любопытством посмотрели на Китти, взгляды, которыми наградили Альфонса, были, скорее, недружелюбными. Решили, что он спекулянт? Тот, кто покупает по дешевке и перепродает с прибылью? Если так, они ошиблись.

Альфонс едва обратил внимание на очевидное неприятие со стороны сидевших за столом. Он спокойно пошел осматривать картины, поднимал с пола то одну, то другую, поворачивал к себе, оценивал и спрашивал мнения Китти. Он мог отличить ценную от пустышки, его суждения были продуманными, но категоричными. «Нет, эта не годится, в ней нет ничего особенного, здесь таких куча». Другие работы, казавшиеся Китти ужасными, он хвалил и отставлял в сторону, чтобы узнать цену. Потом спросил у Китти, есть ли у нее любимая картина. Та, что ей дорога, такая, которую она непременно хотела бы взять с собой. Таких было несколько. В конце концов он поставил четыре рядом с остальными, объявив, что у нее превосходный вкус и что на них он и сам положил глаз.

– Может быть, еще вот эту маленькую!

Катарина держала в руках рисунок с обнаженной женщиной, выполненный Луизой Хофгартнер. У женщины было вызывающее, грубое лицо, грудь она прикрывала клетчатым платком. Нарисовано в современной манере, чистыми красками, фон гладкий, без глубины, лишь красная поверхность, на которой слева выделялся бирюзовый треугольник. Предмет мебели, дверь или примитивный человеческий силуэт. Китти подумала – она ведь была зла на Мари. Но ей понравился этот рисунок. И сердце ее растаяло: ведь не может она вечно воевать с Мари.

– C’est magnif que, n’est-ce pas?[42] – услышала она рядом женский голос. – Hélas – vous ne pouvez pas l’acheter[43].

Китти посмотрела на молодую леди непонимающе, поскольку та – очевидно, знакомая галериста – попыталась сказать по-немецки.

– Она продана. Cadeau de mariage, свадебный подарок… Вы не увидели этикетку?

Теперь только Китти увидела записку, вставленную между рамой и полотном с обратной стороны.

M. G. Duchamps, Lyon.

– Il va le prendre demain. Он заберет ее завтра.

Китти посмотрела на записку, но буквы отказывались складываться в разумные цепочки, они плясали, прыгали вверх-вниз. Это чистое безумие, его имя не может быть на этикетке.

– Cadeau de mariage, говорите? Свадебный подарок?

– C’est ce qu’il a dit. Он так сказал, мадемуазель.

Подошел Альфонс, чтобы как следует рассмотреть картину.

– Продана? – с сожалением уточнил он. – Жаль, она прекрасна. Как вы думаете, фрейлейн Катарина?

Она никак не думала. Она была не здесь.

– Я… я не знаю… – пробормотала она, не понимая, что говорит.

– Вам нехорошо? Вы так бледны. Сядьте, я принесу воды.

У нее действительно стали ватными ноги, и она позволила усадить себя на стул. Альфонс принес воды, трижды переспросил, стало ли ей лучше, и только убедившись, что все в порядке, занялся покупкой картин.

– Месье Канвайлер? Je m’intéresse à quelques peintures…[44]

– Vous êtes Français, Monsieur?[45]

– Allemand[46].

– Тогда мы можем спокойно пообщаться по-немецки… Она не видела последовавшего жесткого торга. Согнувшись, она сидела в уголке на стуле и смотрела перед собой. Он купил свадебный подарок. Для своей невесты, разумеется. Для Беатрис, которая так рассчитывала за него выйти. Непостижимо, как же быстро он переметнулся! Вернулся в лоно семьи. И именно картину, о которой знал, что Китти хотела ее приобрести, он дарит Беатрис на свадьбу. Он сделал так назло, Китти была уверена. Потому что на самом деле он любил только ее. Китти. Свою очаровательную девочку, свою звездочку, свою сладкую маленькую конфетку…

Ей пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы не разреветься. Все кончилось. Отныне и навсегда. Но он увидит, что из этого выйдет. Когда поведет свою уродливую Беатрис к алтарю, а потом ляжет с ней на брачное ложе. Удачи, месье Дюшан. Надеюсь, получите наслаждение.

Когда спустя час солидная покупка наконец была подтверждена рукопожатием и чеком, Китти вновь владела собой. Похвалила Альфонса за разумное решение упаковать покупки и заказать отправку в Аугсбург.

– Я помогу вам правильно разместить ее на стене, – сказала она. – Самое главное – свет. Если картина плохо освещена, она теряет важную часть своего художественного содержания.

Вечером Китти бросилась на шею Паулю и Мари, сказав, что хочет прекратить эту глупую никчемную ссору и что ей «ужасно» жаль. Они вчетвером долго сидели в кафе у Соланж, пили вино, Китти болтала всякую ерунду. Альфонс был в приподнятом настроении, говорил больше, чем обычно, и смеялся собственным шуткам. Ни он, ни Китти не заметили молчаливость Пауля и Мари. Китти твердо решила как можно скорее вернуться в Аугсбург. Причину этой внезапной перемены она не раскрыла, и никто не допытывался, просто все были рады ее возвращению.

43

Алисия мало и очень беспокойно спала, тем не менее встала она в обычное время и позавтракала вместе с мужем. Иоганн показался ей хмурым, сразу углубился в утреннюю газету и булочку, которую она ему намазала маслом, жевал, не замечая на ней конфитюра.

– На фабрике все в порядке? – спросила Алисия, отлично зная, что о делах муж с ней говорит неохотно.

– Конечно… Почему ты спрашиваешь?

– Ты выглядишь таким строгим, Иоганн. Я беспокоюсь за тебя…

Он среагировал раздраженно, как реагируют на назойливого собеседника. Неужели она забыла, что Пауль на неопределенное время выпал из процесса? И бог знает что еще может произойти из-за Китти. Заслуживала ли она стольких жертв со стороны семьи? Нет, не заслуживала. Пусть бы поголодала и померзла, чтобы осознать, что все восемнадцать лет жила на всем готовом…

Алисия помолчала: не хотела раздражать мужа еще больше. Перед уходом Иоганн по старой привычке коротко коснулся ее лба губами, но сегодня он на мгновение задержал руки на ее плечах. Она испугалась: руки были ледяные. Он простудился? Грипп?

– Ханна справляется на кухне? – спросил он возле двери.

Вопрос показался Алисии странным, ведь муж обычно мало интересовался персоналом. Но в данном случае его, вероятно, мучила совесть – Ханна Вебер пострадала на фабрике. Поэтому предложение Пауля устроить ее на кухню помощницей упало на плодородную почву.

– Я разузнаю, Иоганн. Ты приедешь обедать?

– Сегодня не смогу. До вечера, Алисия!

Было почти восемь часов, сейчас придет поезд из Парижа. Если Китти цела и невредима, остальное подождет. Только бы она вернулась домой, только бы обнять бедную девочку…

Вошел Гумберт, принес горячий кофе и убрал куверт после господина директора. Новый камердинер был невероятно прилежным и во многом очень ловким, однако полноценно заменить Роберта не мог. Алисии было жаль умного смышленого молодого человека, она бы повысила его до дворецкого. Но, кажется, теперь он давно уже был на пути к Новому Свету. Дай бог, чтобы он был там счастлив!

– Пусть придет фрейлейн Шмальцлер, Гумберт.

– Будет сделано, госпожа.

Элеонора Шмальцлер еще вчера вечером, вздохнув, заверила, что, как и раньше, постарается держать виллу на должном уровне. Помимо Мари теперь и Августа в основном не работала: ноги у нее отекли, что мешало ей двигаться, кроме того, она не могла нагибаться.

– Вы справитесь, дорогая Элеонора. Мы сейчас почти никого не принимаем, – успокоила она экономку.

Этим утром внешний вид фрейлейн Шмальцлер был не так безупречен, как обычно: волосы выбивались из прически, лицо не бледное, как обычно, а порозовевшее.

– Прошу прощения, госпожа. Я помогала Эльзе с уборкой в спальнях.

– Вы? Почему не Мария Йордан?

Экономка слабо улыбнулась. Мария Йордан в прачечной раздавала указания прачке. Во время последней стирки та испортила две тонкие блузки госпожи Алисии.

Алисия была достаточно опытной, чтобы не обмануться этой улыбкой. Предположительно Мария Йордан отказалась выполнять обязанности горничной. Госпожа тихо вздохнула. Как же не хватало Мари на вилле! Она всегда была там, где требовалась помощь, и всегда такая приветливая.

– Как дела у нашей маленькой Ханны?

То, что Алисия услышала, ей не слишком понравилось. Девочка ходила в школу и появлялась на вилле лишь после обеда на пару часов. Мать настаивала на том, чтобы та жила дома, Элеонора считала иначе. Домоправительница рассказала, что Ханна пока не может полноценно двигать правой рукой, но, кроме того, девочка работает без охоты и прилежания. В основном сидит на кухне и смотрит на стену, то немногое, что она способна делать, можно пересчитать по пальцам. При этом она все время голодна и съедает все, что ни предложишь.

– Она ведь еще ребенок, – возразила Алисия. – Нам нужно набраться терпения.

У Шмальцлер, видимо, было свое мнение, но она промолчала. Девочка очень обязана Мари, может, у нее получится воспитать из Ханны хорошую кухарку.

В дверях появилась Элизабет – и очень вовремя: Алисия хотела было уже послать за ней экономку. Видя радостное выражение лица дочери, она решила не начинать утро с выговора, во всяком случае, не делать это в присутствии экономки.

– Доброе утро, мама. Фрейлейн Шмальцлер, Вы сегодня удивительно свежи и бодры. Ах, какое утро! Что за весна!

Элизабет поцеловала мать в щеку и села завтракать, развернула салфетку, потянулась за кофейником.

– Думаю, мы на этом закончим, фрейлейн Шмальцлер, – сказала Алисия. – И передайте Марии Йордан, пусть поможет со спальнями.

– Будет сделано, госпожа.

И благодарно кивнула, затем бесшумно затворила за собой дверь и вернулась к работе.

– Налить тебе чашечку, мама?

Элизабет еще держала кофейник в руке. Майсенский фарфор с цветочками, ручка в виде выгнутой лебединой шеи. Свадебный подарок маминых родителей, за который, как, впрочем, и за многое другое, Иоганну пришлось заплатить.

– Полчашки, Лиза. Я сегодня ужасно нервничаю. Ты ведь знаешь…

– Из-за Китти? – ответила вопросом старшая дочь. – Ах, да приедет она. Папа прав: слишком уж много вокруг этого беготни.

Алисия налила в кофе немного сливок, добавила сахара и подумала, какая же Элизабет невыносимо равнодушная, если не сказать – бесчувственная. Но так уж повелось: ее дочери всегда были словно лед и пламя.

– С потерянными детьми так. – Алисия вздохнула. – Чем больше хлопот они доставляют, тем больше мы их любим. Матери так устроены, Лиза. Однажды ты станешь матерью и поймешь меня.

Элизабет тем временем сняла верхушку вареного яйца, очевидно, не слишком обращая внимания на слова матери. Сегодня утром она была хорошенькой. Пеньюар не слишком облегал фигуру, но и не очень ее скрывал, девушка казалась в нем стройнее; голубая ткань идеально гармонировала с цветом глаз. Сшит, конечно, по эскизу Мари. Но не только это. Сегодня Элизабет излучала удивительную уверенность в себе.

– Уже десятый час. – Алисия посмотрела на часы. – Интересно, чем они заняты?

– Ты имеешь в виду Пауля и его свиту? – усмехнулась Элизабет и посолила яйцо. – Думаю, после столь долгого путешествия они снимут два гостиничных номера, чтобы прилечь.

Алисия уставилась на Элизабет. Что она говорит? Разве Пауль не отправится сразу с вокзала к Китти? С другой стороны, они действительно ехали всю ночь и, очевидно, утомились…

– Два номера в гостинице?

Элизабет подняла брови и с аппетитом вычищала ложкой нутро яичной скорлупы.

– Конечно. Один для Пауля и Мари, другой для Альфонса Бройера и Китти…

– Элизабет!

– Да, мама?

Элизабет разом стала похожа на свою младшую сестру. Как шкодливый мальчишка, который смеется, довольный своей удавшейся выходкой. Алисия сердито откашлялась и отпила кофе.

– Довольно неудачная шутка, Лиза!

– Прости, мама. Но, я думаю, мы можем доверять Паулю, уж он-то довезет Китти в целости и сохранности…

– Конечно. Без сомнения. Просто у меня связаны руки, оттого и волнение. Я ничем не могу помочь, понимаешь?

Элизабет с серьезным видом кивнула, вытерла рот салфеткой и подлила кофе. При этом заметила, что, по ее мнению, вся эта история во многом научила Китти жизни. Теперь она, вероятно, способна отличить человека с серьезными намерениями от мошенника, и вообще – ей невероятно повезло с Альфонсом, который, несмотря на все ее эскапады, все еще хотел быть рядом.

– Ну что же, – с улыбкой молвила Алисия, – если все так, как мы себе представляем, не за горами помолвка. Пресвятая Дева Мария, то-то будет пересудов!

Элизабет уверенным движением поставила чашку на блюдце.

– Кстати, мама. – Она откинулась на спинку стула. – У меня есть для тебя новости, уверена, они тебя порадуют.

Алисия, которая уже собиралась было почитать оставленную Иоганном газету, насторожилась. Не все новости, касающиеся дочерей, служили поводом для радости.

– В самом деле? Я тебя слушаю.

Элизабет поигрывала голубой подвеской – подарком отца, которую часто носила в последнее время. Потом взглянула на мать и улыбнулась. Получилось немного вымученно.

– На прошлой неделе случаю было угодно, чтобы у Доротеи я столкнулась с одним хорошим знакомым. Ты ведь помнишь лейтенанта фон Хагемана?

Алисия побледнела. Разумеется, она помнила молодого человека, хотя воспоминания и не были особенно приятными. После его ухаживаний за Элизабет он вдруг решил жениться на Китти, после чего несколько месяцев не давал о себе знать.

– Лейтенант не кажется мне тем, с кем тебе следует поддерживать близкие знакомства, Лиза!

Последовал резкий ответ. Что фон Хагеман, в сущности, исключительно человек слова, хотя в своих чувствах и немного импульсивен, что является не дефектом, а признаком честности. Безусловно, ее очень задело, когда он неожиданно переключился на младшую сестру, но с тех пор они много говорили, и лейтенант глубоко раскаялся и устыдился. К его чести, нужно сказать, что он не единственный, кто подпал под действие чар Китти, бог тому свидетель.

– Много говорили? – в ужасе спросила Алисия. – Где и когда у вас была такая возможность? У Доротеи?

– Ну вот опять, мама. Из всего, что я тебе рассказала, ты услышала только это? Что я беседовала с лейтенантом фон Хагеманом. Ну хорошо, мы виделись у Доротеи. Но мы часто выезжали на автомобиле, он учил меня водить.

Новость прозвучала для Алисии как гром среди ясного неба. Ее благовоспитанная дочь садилась в машину в мужчине. По всей видимости, они находились там вдвоем. Господи, их точно видели и узнали…

– Мама, приди в себя. Лейтенант фон Хагеман сделал мне предложение.

Алисия приняла эту новость без восторга. Предложение. Все-таки предложение. Кажется, у него серьезные намерения. И именно Хагеман.

– Он просит у вас аудиенции в воскресенье в три часа.

– То есть ты приняла его предложение?

– Да, мама.

Алисия на мгновение закрыла глаза. Почему она решила, что есть причины для беспокойства? Молодой человек имеет право на ошибку, особенно если спустя время он снова находит верный путь. Именно так и сделает ее дочь Китти, когда вернется на виллу. Так почему не признать за Клаусом фон Хагеманом право снова встать на верный путь?

– Ты любишь его, Лиза?

Она ответила матери улыбкой. Теперь, когда она признался ей в любви и они всю жизнь будут вместе, можно говорить об этом открыто. Она увидела его два года назад на первом балу в доме Манцингеров и с тех пор не могла забыть.

– Мы оба прошли испытания, мама. Тем крепче и честнее будет наш союз.

Алисия подошла к дочке, обняла и пожелала ей всего счастья мира. Затем произнесла трогательные слова о том, что любовь – это чудо, подаренное людям Господом, и что она тоже вышла замуж по любви и до сих пор ни разу не раскаялась.

– Спасибо, мама! Я так счастлива… Кажется, как никогда в жизни!

Алисия обняла всхлипывающую Элизабет, покачала ее, как маленькую, и сама была готова заплакать. Ах, все будет хорошо. Господь хранит ее и всю их семью, весь дом…

Внизу раздался крик. Мучительный крик девушки, страдающей от жестокой боли.

– Что это? – в ужасе воскликнула Алисия.

Элизабет крепче обняла мать. Она решила, что это на кухне – в доме ее подруги Софи повариха недавно отрезала себе два пальца при разделывании мяса.

– Не говори такого, Лиза. Там явно что-то упа…

И снова душераздирающий крик. На сей раз он ослаб до хрипа, потом возобновился, и усилился, и наконец перерос в стоны. Дверь в столовую распахнулась; привалившись к дверному косяку, стоял белый как мел Гумберт, зажимая рукой рот.

– Гумберт, ради всего святого! – посмотрела на него Алисия. – Что такое происходит внизу?

Горло у него перехватило, он был не в состоянии воспроизводить членораздельные звуки, лишь спустя несколько мгновений наконец смог сказать. В это время из верхних комнат по лестнице бежали Эльза и Шмальцлер.

– Эта баба… на полу на кухне… юбки задраны… все в крови… мне… мне… так плохо…

– О ком ты, Гумберт? Несчастье с Брунненмайер? Или с Ханной? Да говори же!

Алисия почувствовала руку дочери на своей руке.

– Мама, я думаю, это Августа. Наверное, она рожает.

Алисия уставилась на дочь полными ужаса глазами. Как ей самой не пришло это в голову – ей, родившей троих детей?

– Гумберт, это так?

Он только и смог кивнуть, потом согнулся пополам и стремглав побежал в служебной лестнице. Было слышно, как его там вырвало.

– Господи, – простонала Алисия. – И кого же мы пошлем за акушеркой? Лучше всего Эльзу… или Густава… Ах, кабы Роберт был здесь…

Элизабет была на удивление спокойна и заверила мать, что нет поводов для беспокойства: фрейлейн Шмальцлер все уладит, вероятно, она уже отослала Эльзу. Но Алисия не могла прийти в себя. В сопровождении ворчащей Элизабет они поспешила вниз, в холл, где чуть не столкнулась с Марией Йордан. Камеристка тащила из прачечной в кухню корзину с белыми тряпками.

– Старые простыни, госпожа. Мы хотели нашить кухонных полотенец, но теперь вот они пригодились для Августы. Какое несчастье. Она начала кричать так внезапно…

Алисия прервала этот поток болтовни и спросила, послали ли уже за акушеркой.

– Густав побежал, госпожа. Нет, какой ужас. Орет, как на вертеле, скорчилась вся посреди кухни. Только подумайте, госпожа. Повариха панировала телячий шницель, а Ханна… Нет, все же это не для детских глаз!

– Ну идите уже, Мария! – прогнала ее Элизабет. – Они там ждут тряпок. Горячая вода есть? А повязка на пуповину для новорожденного?

Алисия была весьма удивлена знаниями дочери. Сегодня молодые девушки в пансионатах изучали много такого, о чем в ее время даже говорить было не принято. О личной гигиене, уходе за младенцами, даже о физической культуре. Пройдет совсем не много времени, и ее внучкам будут рассказывать о первой брачной ночи. Не дай-то бог!

– Нам там нечего делать, Лиза. Давай вернемся наверх и подождем. Я не хочу далеко отходить от папиного кабинета, Пауль может позвонить из Парижа.

Элизабет подняла глаза к потолку и сказала, что еще рано ждать звонка от Пауля, если вообще стоит.

Крики прекратились, и обе женщины вздохнули с некоторым облегчением. Хотя, разумеется, не знали, пугаться этой тишины или радоваться ей.

– Возможно, обморок, – пробормотала Элизабет, медленно поднимаясь по лестнице. – Или она умерла от кровотечения.

– Элизабет!

Позади них перед входом в дом зазвонил колокольчик, и Эльза побежала открыть дверь. Влетел Густав, ведя за собой полную пожилую женщину.

– Да оставьте же, молодой человек, – сердито брюзжала повитуха. – Никуда не денется ваш ребенок.

– Это не мой ребенок!

– А чего вы меня тогда тащите?

Вскоре все услышали странные звуки. Бульканье и клокотание и будто кваканье лягушонка. Все громче, все энергичнее. Возмущенный крик младенца.

– Пресвятая Дева Мария, – пробормотала повитуха. – Как она быстро.

Алисия и Элизабет остановились на лестнице, прислушиваясь к необычным звукам.

– Как-то жалобно, – сказала Элизабет, хлюпая носом. – Сдавленно и тоненько. Не как настоящий младенец.

– Да он ведь только появился на свет, – улыбнулась Алисия.

Им пришлось расступиться, когда Густав понес на руках наверх молодую маму. За ними шла Эльза со стопкой полотенец и горячей водой. Она была сама не своя и все время бормотала себе под нос:

– Простите, госпожа. Но мы не можем подняться по служебной лестнице, она слишком узкая. Потому Густав несет Августу. Какой ужас. Как все быстро, раз-раз, и уже головка показалась. Повитуха только ножки вытащила. Экая толстушка. Упитанная и здоровая. Девчушка, хорошенькая маленькая девчушка. Повитуха ее сейчас моет. Потом отнесем наверх в ее кроватку. Августа соорудила ее из ящика и старой перины…

Августа была красная как рак, глаза горели, она положила голову на могучую грудь Густава и, казалось, не совсем соображала, что произошло.

– Девочка, – произнесла Алисия, и теплое чувство окутало ее всю. – Здоровая! Ох, Лиза, пусть это будет добрым знаком.

44

Пауль думал, что довольно хорошо знает младшую сестру, однако он ошибся. Китти неожиданно преобразилась: от упрямой, несговорчивой девчонки, которую он увидел три дня назад на Монмартре, практически ничего не осталось. Вместо этого с ними в купе сидела радостно щебечущая милая молодая барышня, внимательная попутчица, с явным нетерпением ждавшая возвращения домой. Ничто не напоминало о том, что еще недавно она мечтала жить художницей на Монмартре, парижская мода тоже была позабыта. Китти надела костюм винного цвета, который мама послала ей с Мари, к нему прилагалась очаровательная шляпка с цветочками и нежной розоватой вуалью.

Паулю было ясно, что эта новая ипостась Китти подействует на мать, а вот на отца не произведет никакого впечатления. И на Элизабет тоже, но это, наверное, не так уж важно. Отец, очевидно, примет меры, от которых Китти не будет в восторге. Он так и сделает, несмотря на всю любовь к младшей дочери. Именно поэтому.

На обратном пути они забронировали два купе в спальном вагоне, это означало, что Паулю придется провести ночь в купе с Альфонсом, а Китти поедет с Мари. Как бы ему хотелось хоть одним глазком заглянуть к девушкам. С еще большей охотой он послушал бы, что Китти поведает своей ближайшей подружке. Может, и Мари расскажет что-то такое, чего не поверяла ему. Возможно, но маловероятно. Мари в отличие от Китти не была болтливой, жизнь научила ее держать в себе все чаяния и надежды.

Альфонс тоже не был особо разговорчив. Он купил целую кучу картин и, видимо, считал, что совершил выгодную покупку. Пауль совсем не был в этом уверен – послушать Китти, так они повысятся в цене самое меньшее через сотню лет.

– Как прошел ваш с Китти день? – полюбопытствовал Пауль, когда они уже лежали в узких постелях, а свет еще не выключили.

Альфонс опустил газету, которую читал, и снял очки для чтения. Ответил он не сразу, подыскивал слова:

– Прекрасный был день, без сомнений. Полный впечатлений и счастливых моментов. Твоя сестра – очаровательный мотылек, Пауль. Я не хотел бы оборвать ей крылья, когда поймаю. Понимаешь, что я имею в виду?

– Да уж понимаю, – ухмыльнулся Пауль. – Ты по-прежнему намерен на ней жениться?

– Сильнее, чем когда-либо, дорогой Пауль. Но я должен дать ей время. Она прежде должна прийти в себя, справиться со своими страхами. При этом я хотел бы, насколько получится, быть рядом. И… конечно, надеюсь, что она ответит взаимностью…

Пауль глубоко вздохнул и помолчал. Он думал о том, что ему сказала Мари: Китти продолжает думать о французе. Забудет ли она его? Возможно. Но полюбит ли Альфонса? На то у Пауля были свои соображения.

Альфонс улыбнулся чему-то и зашуршал газетой.

– Глубоко в ней живет маленький пугливый ребенок, – сказал он. – Она пытается замаскировать его разными способами, изображает гордыню, самоуверенность, наряжается в клоуна, художницу – ролей не счесть. Но понять ее в состоянии лишь тот, кто под всеми масками разглядит маленькую девочку и возьмет ее на руки.

«Аминь, – подумал Пауль. – До чего же он хороший, добрый юноша. Надеюсь, Китти его не разочарует».

– Могу и я кое о чем спросить? – подал голос Альфонс.

– Почему нет?

– Может так быть, что тебе нравится красавица Мари?

Теперь Пауль задумался, как бы ответить, чтобы не сказать лишнего.

– Этого не скроешь, правда? Да, признаю, так и есть.

На лице Альфонса отобразилось недовольство, он надел очки и стал просматривать биржевые отчеты.

– Мне немного жаль девушку, – тихо проговорил он. – Но, конечно, это не мое дело.

– Спокойной ночи.

Пауля рассердила реплика Альфонса, но настроения убеждать его в искренности своих чувств к Мари у него не было. Он повернул выключатель рядом с постелью и подтянул одеяло. Ехать было далеко, а день завтра обещал быть трудным.

VI

Май 1914

45

Возвращение Китти на виллу было подобно театральному представлению. Словно вернувшаяся из далеких стран героиня, она приветствовала прислугу, собравшуюся в холле. Господи, все знали, что она сбежала с мужчиной. И, конечно, у всех на этот счет было свое мнение. Однако по Китти не было видно, что она раскаивается или стыдится – она смеялась, говорила с каждым отдельно, ей представили нового, сменившего Роберта, камердинера, и она захлопала в ладоши, узнав, что два дня назад Августа родила маленькую девочку.

– Где? Где? Я хочу ее увидеть!

Августа вышла из кухни с младенцем на руках, ее полнота еще не спала, но роды горничная, кажется, перенесла хорошо.

– Только посмотри, Мари! – воскликнула Китти вне себя от восторга. – Какая сладкая! Какие маленькие пальчики. И ротик. И ушки… Неужели из этого однажды вырастет взрослый человек?

– Желаю тебе счастья, Августа, – сказала Мари. – Ты уже дала ей имя?

Августа улыбнулась бодрой, слегка вызывающей улыбкой.

– Ее зовут Элизабет.

– Элизабет? – с тихой ревностью воскликнула Китти. – Какое красивое имя. В таком случае моя сестра, наверное, станет ей крестной, да?

– Она мне обещала, фрейлейн.

На верхней ступеньке показалась Алисия, которая не смогла усидеть в комнатах. Какая встреча! Пауль был рад, что Альфонс попрощался с ними еще на вокзале: душераздирающий спектакль, слезы, взаимные признания вины между матерью и дочерью предназначались для узкого семейного круга.

– Неужели ты опять с нами?!

Элизабет тоже встретила сестру на удивление приветливо, обняла и призналась, что скучала в ее отсутствие. И как же замечательно, что вся семья снова в сборе.

– Пауль, где ты там? – позвала Китти. – Мой Поль! Все только благодаря тебе. Тебе и Мари. Куда она исчезла?

Мари уже занималась багажом, они с Хубмертом поднимали его наверх для распаковки. Наблюдая за этим, Пауль испытывал двойственные чувства. Ему не нравилось, что Мари возится с тяжелым чемоданом. Но ведь по-другому она не захотела.

Потом он вместе с Китти, Элизабет и мамой сидел в столовой, где им накрыли обильный второй завтрак, и то и дело дополнял подробностями цветистые рассказы Китти.

– Париж – это мечта, мама. Мы непременно должны как-нибудь туда съездить, и ты тоже, Лиза. Уже ради одного только Лувра стоит. Но прежде всего – атмосфера знаменитого города, мода, магазины, люди со всего света. Конечно, французы там тоже есть…

– Пауль, позвони быстренько на фабрику, – попросила его мать. – Скажи отцу, что Китти приехала.

Пауль послушно пошел к телефону в кабинет отца и попросил соединить с ним.

– Пауль? Ты когда вернулся?

Отец говорил нервно. Неужели очередная машина вышла из строя?

– Полчаса назад, отец. Китти снова дома, сидят с мамой и Лизой завтракают. Ты, может, хочешь…

– Приходи на фабрику как можно скорее, – перебил его Иоганн. – Ты мне нужен. И скажи Алисии, что обедать я не приду. – И с легким щелчком повесил трубку.

Да уж, абсолютно в духе папы. Ни слова о возвращении Китти. Ни ответа, ни привета. Только сухое замечание, что не придет обедать. Бедная Китти, похоже, над ее головой собираются грозные облака отцовского торнадо. Курсы машинисток-стенографисток, сестер по уходу за грудными детьми или медицинских сестер стали бы для нее самым безобидным вариантом. Или он сошлет Китти к тете Хелене и дяде Габриэлю, или вообще в поместье в Померании к дяде Рудольфу и тете Эльвире.

В столовой Пауль застал обеих сестер в объятиях друг друга, тут же ему сообщили, что Клаус фон Хагеман сделал Элизабет долгожданное предложение. Для Китти это известие стало невероятным облегчением, она призналась, что все время чувствовала себя виноватой. Она всеми святыми клялась, что никогда никаких чувств по отношению к лейтенанту не испытывала, хотя Элизабет не верила ей ни на минуту.

– Лиза, между нами было так много недопонимания!

– Бог свидетель, Китти, как ты права. Но теперь с этим покончено…

– Раз и навсегда! Ты уже знаешь, что наденешь на помолвку? Голубое? Или темно-зеленое?

– Ну нет. Мари придумает мне платье, мы с мамой уже купили ткань.

Поскольку бедняжка Мари еще не знала этой грандиозной новости, сестры побежали в комнату Элизабет рассматривать ткань и всякие воздушные кружева. После того как дверь за ними затворилась, Пауль с матерью остались наедине.

– Он придет в воскресенье, – наконец произнесла Алисия и допила остатки кофе. – Официально просить ее руки.

Было непохоже, что мать в восторге по поводу предстоящего торжества. Отец, скорее всего, тоже не особо рад. Во-первых, ему претил благородный титул фон Хагеманов, во-вторых, кроме перспектив повышения по службе лейтенант мало что мог привнести в их союз с Элизабет. Но прежде всего Иоганн Мельцер не мог простить молодому человеку то, с каким пренебрежением он отнесся к его старшей дочери. После побега Китти Хагеманы, как и многие другие так называемые друзья, перестали общаться с Мельцерами. У Пауля появилось нехорошее подозрение, что в городе стало известно о планах Альфонса жениться. Банкир Бройер хотел породниться с фабрикантом Мельцером. Эта информация вполне могла подтолкнуть лейтенанта к тому, что вопреки всем прошлым конфузам он вновь стал рассматривать Элизабет как выгодную партию. Но вполне возможно, все было иначе: необязательно приписывать человеку только плохое. Быть может, фон Хагеман осознал, что Элизабет – женщина, которая ему нужна.

Женщина, которая нужна…

– Давно хотел спросить тебя, мама. Что тебе вообще известно о Мари?

Алисия удивилась вопросу сына и взглянула на него с легким беспокойством:

– Почему тебя это интересует?

Тогда он рассказал о найденной Китти в Париже фотографии матери Мари и Якоба Буркарда.

– Якоб Буркард? Ты уверен, Пауль? Это очень странно… Иоганн рассказывал, что Мари незаконнорожденное дитя одного из служащих. О матери лишь однажды упомянул, что она вела безалаберный образ жизни. Что была художницей. По крайней мере, считала себя таковой. Но отец Мари, кажется, был порядочным человеком, поэтому Иоганн всегда присматривал за девочкой. В сентябре прошлого года он предложил взять ее на кухню помощницей. Так она и сделала.

– А имя служащего он не называл?

Алисия вздохнула. Она не помнит. Мари зовут Хофгартнер, но, кажется, это имя матери.

– Так и есть, – подтвердил Пауль. – Луиза Хофгартнер, так ее звали. Скажи, что ты знаешь о Якобе Буркарде? Не он был отец Мари?

– Почему именно сегодня мы должны копаться в прошлом, Пауль? – неохотно ответила мать. – Китти вернулась, к тому же в доме родилось прелестное дитя. Сегодня радостный день.

– Пожалуйста, мама, – настаивал он.

Алисия потерла виски – признак надвигающейся мигрени – и выразила недоумение по поводу странного любопытства сына.

– Ну, расскажи, мама, – старался подольститься Пауль и взял руки матери в свои. – Или есть что-то, чего мне знать не положено?

– Какая ерунда!

Алисия иногда видела этого Якоба Буркарда, когда они с Йоанном только поженились. Среднего роста, очень худой человек с мечтательными темными глазами. Родом он из Тироля, если она правильно помнит, происходил из бедной крестьянской семьи, робкий, не знавший общества человек. Уже одно то, как он был одет, выдавало в нем простака, и Алисия была рада, когда он перестал приходить к ним в дом.

– Но он был первоклассным конструктором, – вставил Пауль. – Иначе отец не сделал бы его своим партнером.

Да, она подтвердила это. Отец основал фабрику совместно с Якобом, Буркард отвечал за станки, отец – за ведение дел.

– Однако со временем Якоб становился все более неудобным. Что там у них произошло, я точно не знаю. Но Иоганн все больше на него злился.

После очередной бурной ссоры Буркард уехал на время за границу.

– Не во Францию ли?

Алисия не знала, куда именно. Вернулся он больным.

– Он и раньше злоупотреблял алкоголем, – с сожалением заметила Алисия. – Видимо, постепенно довел свою печень. И умер в мучениях.

– Он не оставил потомства?

– Говорили, что у него дочь. По слухам. Думаю, я услышала об этом от дам благотворительного общества.

– Если у него действительно есть дочь – даже если и незаконнорожденная, – она является наследницей Якоба Буркарда, не так ли?

Алисия пристально посмотрела на сына:

– Наследница? А что наследовать после Якоба Буркарда?

– Ну как же – его долю на фабрике.

Алисия с улыбкой покачала головой. Неужели ее сын думает, что папа дело своей жизни отдал бы какому-то алкоголику? Нет, Буркард к тому моменту уже давно продал свою долю. К сожалению, деньги он растранжирил – пытался вкладываться в какие-то бестолковые изобретения, а остаток спустил на шнапс.

– Тогда… у Буркарда, когда он умер, ничего не осталось?

– Во всяком случае, не фабрика Мельцера, – улыбнулась Алисия. – Ты доволен?

Пауль кивнул и поблагодарил. Теперь ему нужно к отцу, тот просил об этом по телефону. Придет ли он к обеду, зависит не от него.

– Пауль?

Он уже взялся за ручку двери и теперь неохотно обернулся.

– Да, мама?

– Не изводи отца старыми историями. Он не любит про это вспоминать. А сейчас и так забот невпроворот.

– Конечно, мама. До вечера…

В холле этажом выше были слышны возбужденные голоса сестер, обсуждавших платье для помолвки. Голос Мари тоже иногда доносился – спокойный, приветливый и уверенный. Глубокая грусть завладела Паулем. Он все острее чувствовал, что другой нет, что Мари – женщина, которую он любит, которая предназначена ему. Черт возьми, он по всем правилам сделал предложение, а эта гордячка просто отказала. Она думает, ему легко переступить через все условности? Признаться в любви? С момента их ссоры в Париже она держала себя подчеркнуто вежливо, взгляд пренебрежительный, даже враждебный. Ему было больно терпеть подобное презрение. Еще хуже становилось от мысли, что она с ним попросту играет. Неужели он так в ней ошибся? Нет, не может быть. Сердце подсказывало, что и она его любит.

На улице шел сильный майский дождь, но Пауль решил пойти пешком. Старые деревья в парке утопали в белесоватой дымке, тюльпаны и нарциссы на клумбах опустили головки и роняли свои лепестки на незабудки и пестрые анютины глазки. Аромат цветов мешался с запахом опавшей листвы и мокрой земли. Природа обновлялась, старое увядало, почки лопались, высвобождая тысячи ростков и листочков. Пауль любил это время года, он глубоко вдохнул аромат пробуждающейся жизни и почувствовал, как в нем нарождается теплая, счастливая надежда.

46

– Как крысы, – сказала повариха и налила себе кофе из голубого эмалированного кофейника. – Сбежали с тонущего корабля, серые бестии. А теперь, когда он снова на плаву, вылезли из своих дыр.

Мари понимала, о чем говорит Брунненмайер, Ханна же испуганно посмотрела на большие кухонные шкафы и спросила, живут ли там крысы.

– Конечно, – проворчала повариха. – Одна сидит в красной гостиной и оглаживает свои усы. Других пригласили в четверг на ужин.

В красной гостиной ждал аудиенции лейтенант фон Хагеман, Гумберт относил ему кофе и нежный бисквит. И задержался наверху на случай, если господа вдруг пожелают еще что-нибудь. Гумберт симпатизировал грубоватой поварихе, всегда был на ее стороне. Брунненмайер тоже нравился этот необычный молодой человек, она сама воспитала троих сыновей.

– Я услышал, как лейтенант сказал: «Я очень обидел вашу дочь, но она меня простила».

Он весьма искусно и потому очень смешно изобразил голос и жестикуляцию лейтенанта. Тот говорил очень высокопарно. Что он переживал недели и месяцы и лишь надеждой жил все это время.

– Надеждой, что госпожа его пожалеет, – хихикнула Августа.

– Нет, – возразил Гумберт с наигранно мрачной миной. – Он надеялся, что начнется война, и он положит свою молодую жизнь на поле битвы.

– Боже, – покачала головой Мари. – Сколько пафоса. Он всерьез думает, что директор Мельцер попадется на эту удочку?

– Ни директор Мельцер, ни молодой господин не сказали ни слова, – удовлетворенно констатировал Гумберт. – Но все три дамы утопают в слезах.

Мария Йордан вздохнула. Еще ночью карты ей сказали, что брак будет несчастливым. Бедную фрейлейн Элизабет можно только пожалеть.

– Почему? – спросила Августа. – Она ведь сама этого добивалась. Непременно хотела за него выйти. Я бы до такого дотрагивалась только каминными щипцами!

Густав, который занимался в саду рассадкой гераней, притопал в кухню прямо в сапогах. Руки начал мыть в раковине, схватился за белое кухонное полотенце, чем вызвал гнев поварихи. Она вырвала у него полотенце, но он только ухмыльнулся, сел на скамейку, возле которой в самодельной кроватке спала маленькая Элизабет, и посмотрел на малышку с такой нежностью, будто это был его ребенок.

– Хочешь кофе, Густав? – В голосе Августы звучали непривычно мягкие нотки.

– Да, и побольше сливок и сахара!

Августа наполнила кружку, поставила ее на блюдце и, не спрашивая разрешения, положила ему два вкуснейших кусочка бисквита. Она объяснила, что Брунненмайер при помощи сливочного крема, цукатов и миндаля сделала из них настоящие Petit Fours, что по-немецки означает «маленький пук».

– Да что взять с этих лягушатников, – ухмыльнулся Густав и засунул в рот пирожное. – Все, хватит, – проворчала повариха. – Хозяева в любой момент могут попросить добавки.

– Тогда птифурчиков им не достанется, – пожала плечами Августа и присела на другой конец скамейки.

– Кто тянет лапы за моей выпечкой, тому половником по лбу! – предупредила повариха.

Гумберт громко хихикнул и изобразил, как уворачивается от поварихиного деревянного половника. Он с самого начала не любил Августу, но с тех пор, как она на кухне, не таясь, вынула тугую грудь, чтобы накормить ребенка, он в ее присутствии теперь прямо-таки впадал в панику. Ребенок ему тоже не нравился.

Мари сидела возле Ханны и просматривала ее тетрадь. Тонко отточенным карандашом она подчеркивала ошибки в словах, после чего спрашивала, в чем ошибка, и просила переписать страницу.

– Ты меня мучаешь хуже учителя! – жаловалась девочка. – У меня еще рука болит, когда я пишу.

– Странно, – улыбнулась Мари. – Когда ты выполняешь счет, рука не болит совсем.

– Потому что считать легко.

Ханна с короткими темно-русыми локонами походила на мальчика. Чтобы удобнее было залечивать раны, в клинике ей побрили большую часть головы. И тогда Мари состригла и остальное, утешив Ханну тем, что от этого волосы станут только гуще и красивее. Помощнице поварихи полагались три новых платья и два кухонных фартука, носки, белье и ботинки. Платья были ношеные, но Мари их подогнала под худую фигурку тринадцатилетней девочки. Вот только обувь была велика, и Ханна шаркала по кухне, чем вызывала недовольство Брунненмайер, утверждавшей, что от нее шума больше, чем от десяти голых негров в деревянных башмаках.

Над дверью зазвонил один из электрических звонков, так вызывали Гумберта. Он быстро поставил свой кофе и побежал к служебной лестнице.

– Сейчас попросят еще птифурчиков, – язвительно прохихикала Августа. – Хотя фрейлейн и так уже кругленькая.

– Однажды тебе твоя болтовня выйдет боком, – заметила Эльза.

– Да она жирная, как перепелка…

В этот момент в кухне появилась фрейлейн Шмальцлер, и Августа испуганно прижала руку ко рту.

– Августа и Эльза, наволочки для столовой постираны, их можно надевать. Кроме того, там стоит использованная посуда, а на ковре куча крошек.

Обе поспешили в столовую. Таким образом перерыв на обед был закончен. Мария Йордан тоже поднялась и, бросив торжествующий взгляд на Мари, сообщила, что пойдет украшать шляпы для госпожи. Как же: эту работу доверили именно Марии Йордан, а не камеристке Мари.

– Давай-ка убирай свои тетрадки, девочка, – услышала Мари Брунненмайер. – Тут не школа, тут делом занимаются. Принеси мне из погреба свиные ножки, мы их замаринуем.

Мари медленно поднялась по служебной лестнице в закроечную с намерением продолжить шить платье для помолвки фрейлейн. Шитье доставляло ей радость, тонкий светло-зеленый хлопок был красив, не скользил и не собирался в складки.

Нужно было занять себя чем-нибудь, чтобы отвлечься от тоски. Ссора с Паулем бесконечно тяготила ее, но Мари не знала, как помириться. Она не могла ему сказать, как сильно его любит, это привело бы к новой размолвке. Как же было мучительно проходить мимо него с равнодушным видом, ощущать на себе его тоскливые, а иногда и гневные взгляды, выслушивать насмешки. Разве он не видел, что каждое слово ранит ей сердце? Или ему нравилось бесконечно играть роль отвергнутого любовника?

Китти тоже оказалась легкомысленной и бессердечной персоной. Когда они в тот вечер примирений слегка пьяные отправились спать в комнату Китти на Монмартре, Мари спросила ее насчет рисунка матери. Китти поискала рисунок, но не нашла и смущенно сказала, что по ошибке использовала его в качестве растопки. Однажды ночью было ужасно холодно, и в потемках она не разобрала, какую именно бумажку засунула в печку… Она попросила Мари не волноваться, сказала, что купит ей другой рисунок Луизы Хофгартнер. Потом завернулась в перину и тут же заснула. Так у Мари осталась лишь фотография, которую она хранила в ящике комода между кружевными носовыми платочками, подаренными ей Китти. Когда Мари бывала в комнате одна, она вынимала фотографию и рассматривала ее. Так вот как выглядела ее мама – молодая, веселая и одновременно чужая! Поблекшие линии и тени на бумаге мало что могли сказать о том, каким она была человеком. Прекрасная художница, которая любила конструктора Якоба. Упрямая, отказавшаяся отдать Мельцерам чертежи покойного мужа. Любящая мать, которая так рано ушла.

А если директор Мельцер лгал, и она все же дочь Буркарда… Но не все ли равно, чья она дочь? Это ничего не меняет. Родители умерли, она одна в целом мире, никого рядом нет. Будь она мудрее, она бы постаралась не думать об это истории. Будь она мудрее, бросила бы сейчас же работу на вилле, чтобы забыть свое горе и не лелеять напрасных надежд. Обрести свободу, отринуть все, начать новую, ничем не обремененную, жизнь. Например, в Мюнхене. Или в Розенхайме. А может, и севернее. Чем плох Гамбург с его портом и большими судами, пересекающими океан? Пауль рассказывал о Роберте, который перебрался в Америку. Роберт храбрый. А она трусиха, она снова и снова откладывает свое решение покинуть этот дом, распрощаться с его обитателями. Словно есть какая-то тайная сила, магнит, который притягивает и не хочет отпускать.

– Мари! Моя дорогая Мари!

Едва поднявшись на третий этаж, она увидела, как к ней бежит Китти. В голосе слышались слезы – ох, любовные муки в этом доме в моде. Оказалось, что вчера она получила письмо от Жерара Дюшана, после которого несколько часов витала в облаках; она рассказала о том, что теперь все прояснилось, она безмерно счастлива, и папа непременно отнесется с пониманием. Однако что именно написано в письме, она не сообщила.

– Оставь свое дурацкое шитье, – попросила Китти, готовая расплакаться. – Пойдем ко мне, ты должна меня пожалеть. Ах, как все ужасно, Мари. Ах, если бы мы остались на Монмартре. В нашем гнездышке над крышами. У Соланж и Леона, они были так добры…

Теперь она начала всхлипывать, и Мари быстро обняла ее. Тихо успокаивала, гладила по спине, волосам, зареванным щекам. Не надо плакать, все будет хорошо. Ничего ужасного не случилось. Всегда найдется выход.

– Представь, папа запретил мне принимать предложение Жерара. Изверг! Вместо того, чтобы порадоваться, что Жерар хочет взять меня в жены, он опять все рушит. А ведь Жерар уже и свадебный подарок для меня купил – ах, я все неправильно поняла. Он никогда не собирался жениться на Беатрис, он купил картину у Канвайлера для меня…

Мари быстро повела Китти в ее комнату и закрыла дверь: из прачечной выплыла любопытная Йордан.

– Но фрейлейн Катарина, вы действительно думаете, что брак с Жераром осчастливит вас? Против воли его семьи. Мне его предложение, скорее, кажется жестом отчаяния…

Такого рода сентенции Китти сразу отвергала. Нет-нет, Жерар честен, он ее любит, а она любит его. Хотя он – тут Мари права – живя с ней на Монмартре, ужасно переживал из-за разрыва с семьей. Не знал, на что им жить, и поэтому постоянно пребывал в плохом настроении. Ну да, любовь – штука сложная. Возможно, несовместимая с женитьбой…

И все же, папа настоящий тиран, мама такого же мнения. Нет, вслух она этого не сказала, но по лицу было видно.

– Только проводили лейтенанта, папа сразу на меня накинулся. К счастью, Лизы не было, она бы получила удовольствие. Но они с фон Хагеманом спустилась в холл. Ах, как же я завидую Лизе! Какая она счастливая. Летом на празднике в саду они официально объявят о помолвке всем друзьям и знакомым. И только меня там не будет…

Китти бросилась на голубой диван и разрыдалась. Вообще-то это она должна была выйти за лейтенанта фон Хагемана, ведь ей он сделал предложение первой. Тогда она не дала ответ – не знала, как посмотрят на это родители… Но возможно, ей следовало дать согласие, и сейчас она не была бы так несчастна.

Мари понимала, какую ужасную чепуху несет Китти. Фон Хагеман был последним, с кем она могла быть счастлива, к тому же она его совсем не любила. Мари молча сидела рядом с плачущей Китти, терпеливо выслушивала ее стенания и узнала, что разгневанный Иоганн Мельцер не только запретил дочери выходить за Жерара Дюшана, но и наказал ее.

– Или к дяде Рудольфу в Померанию, или на курсы медсестер в Красный Крест… И это при том, что я не выношу вида крови, Мари.

Да, сурово. Мари опасалась, что Иоганн Мельцер сумеет продавить свое решение.

– В Померанию я ни за что не поеду. Пусть хоть свяжут меня по рукам и ногам и посадят в поезд. Лучше я брошусь в Лех. Или возьму из папиного стола пистолет и выстрелю себе в голову.

– Фрейлейн Китти! Нельзя такое говорить. Тем более в присутствие вашей матери.

– Мамы здесь нет. В комнатах в померанском поместье вечно стоит смрад. Несет как-будто старыми коврами и прошлым веком. Коровы с курами, несколько лошадей да старая кусачая собака. А люди такие ограниченные – дядя Рудольф думает только о еде и охоте. Тетя Эльвира не переставая говорит о своих детях, которые уже давно выросли и благоразумно уехали из этой глуши. Летом там навозные мухи. Отвратительно. Прямо под моим окном навозная куча…

Романтического в этом описании действительно мало. Хотя Китти, разумеется, описывала только неприглядные картины поместья, ее ведь туда отправляли в ссылку. Рудольф фон Мейдорн и его жена Эльвира приезжали на виллу на второй день после Рождества, и Мари пожилой господин показался довольно занятным. Хотя ей пришлось как следует дать ему по рукам, когда он попытался схватить ее за юбку. Но он не обиделся и оставил ее в покое.

– Поместье в глуши мне действительно кажется не самым правильным для вас местом, – покачала головой Мари. – Вероятно, там никто особо не понимает ни в искусстве, ни в живописи.

Китти нисколько в этом не сомневалась. Стены там увешаны оленьими рогами и чучелами животных. В основном совы и хищные птицы, дядя питает к ним слабость. Только в каминной висит какая-то замшелая мазня, трудно представить себе что-то более безобразное.

– И жить в окружении больных стариков я тоже не хочу, – причитала Китти. – Старые люди и так вызывают во мне брезгливость, а уж если у них короста или тремор…

– Тремор?

– Да, когда трясутся руки и голова. Ах, Мари, не знаю, что делать. Мама тоже не может мне помочь, никто не может мне помочь, я одна-одинешенька на всем свете!

Мари немного подумала. Должна ли она определять будущее Китти? Может, это и неправильно и принесет страдания. Но, возможно, это путь к долгому счастью.

– Почему вам не обратиться к Альфонсу Бройеру? – бесхитростно предложила она. – Он показался мне умным и человеком дела. Кроме того, вы ему очень нравитесь, фрейлейн Китти.

Та отняла руки от заплаканного лица и сдула со щеки прядь волос. Потом основательно высморкалась в кружевной платок, который Мари принесла ей из комода.

– Альфонс? – переспросила она еще хриплым от слез голосом. – Ты права. Он умный человек. И он обещал мне в Париже, что в трудной ситуации всегда будет рядом.

«Надо же, – подумала Мари. – Альфонс все продумал. Он, разумеется, понимал, что его прелестница, вернувшись домой, получит приличный нагоняй».

– Мари, ты на вес золота. Золотко-Мари. Альфонс – конечно, он придумает, как поступить. Позвоню ему сейчас же.

Про телефон Мари не вспомнила, им по большей части никто, кроме Иоганна Мельцера, не пользовался. Китти тем временем уже вскочила и побежала в коридор, остановилась вплотную к лестнице и поманила Мари.

– Посмотри, там пусто? – пошептала она. – Только бы папы не было в кабинете. Сегодня воскресенье, он, наверное, не пошел на фабрику.

Мари спустилась и встретила Эльзу, которая несла из столовой грязные наволочки. От нее она узнала, что госпожа и фрейлейн Элизабет уехали на машине на прогулку. Фрейлейн хотела лично провезти мать по парку, чтобы показать, чему она научилась.

– Господин директор? Он и молодой господин уехали на фабрику. Кажется, там снова беда со станком.

Мари подумала, что станки построил Якоб Буркард. Будь он жив, фабрика Мельцера была бы в лучшем состоянии. Но у Иоганна Мельцера не было даже чертежей. И почему ее мать не отдала их?

– Если быстро пойдешь на кухню, – шепнула ей Эльза, – еще успеешь отведать сладких бисквитов. Пока Августа их все не уговорила.

– Спасибо тебе, Эльза!

Горничная направилась со стопкой белья к лестнице, и Мари махнула ждавшей наверху Китти.

– Никого нет? Какая удача! – обрадовалась она. – Надеюсь, Элизабет не въедет во что-нибудь. Когда с ней рядом мама. Какая беспечность…

За отцовский стол она уселась очень уверенно и сняла с рычага телефонную трубку.

– Алло? Алло? Фрейлейн? Пожалуйста, соедините с виллой Бройеров. Номер? Я не знаю. Поищите для меня, пожалуйста. Как это вам некогда?

У Мари было нехорошее чувство, когда она выдвигала верхний ящик широкого резного шкафа: она не любила рыться в личных вещах хозяев. К счастью, «Официальный телефонный справочник главной почтовой дирекции Мюнхена – отделение Аугсбурга» лежал сверху.

– Смотри, фамилии в алфавитном порядке. Бадер… Бекер… Бартлинг…

Китти нетерпеливо вырвала книжку из рук Мари и стала водить пальцем по именам:

– Вот! Бройер… Эдгар Бройер, банкир. Его отец. Карлштрассе, все верно. Восемь, восемь, семь. Пожалуйста. Мари, теперь можешь спокойно заниматься платьем Элизабет.

Мари поняла, что Китти предпочитает говорить без свидетелей, и ретировалась. Она тихо прикрыла за собой дверь, на мгновение задержалась – не для того чтобы подслушивать, а чтобы немного успокоиться. Голос Китти звучал очень звонко, можно было подумать, что разговаривает девочка:

– Сурово – не то слово… Вы тоже считаете, что мне не нужно ехать в Померанию?.. Ни в коем случае… Совершенно верно… Рисовать? У меня не дошли руки из-за всех этих забот… Ах, да, моя сестра собирается обручиться… С Клаусом фон Хагеманом – да, наверное… Да, она очень счастлива… Я? Я умираю от тоски… Вы не можете себе представить, как я несчастна, дорогой друг… В четверг?.. На ужин?.. Сможете приехать пораньше?.. Да, буду очень рада…

Мари медленно пошла к лестнице, поднялась на третий этаж. Сердце билось неспокойно, но она была уверена, что все сделала правильно.

47

Мельцер распахнул дверь в цех и уставился на станки. Двадцать сельфакторов стояли плечом к плечу в лучах падавшего с потолка солнечного света, и ни один не двигался. Ужасная, угрожающая тишина заполняла большой зал, который в обычный день вибрировал от работы станков. Ни один работник не явился на дополнительную смену.

Позади скрипнула дверь, и в цех вошел мастер Хунцингер.

– Они устроили забастовку, господин директор.

Мельцер охнул. Перед этим он в бешенстве бегом пересек двор по направлению к первому прядильному цеху и теперь не мог отдышаться. Случилось то, чего он опасался, но не хотел до конца верить.

– Кто? – зарычал он. – Кто подстрекатель?

Хунцингер отшатнулся, и директору стало ясно, что мастер, отдавший фабрике тридцать лет, знает больше, чем он предполагал.

– Из рабочего союза, господин директор. Они рассказали работникам, что те не обязаны делать по две дополнительных смены в неделю.

– На прошлой неделе у меня вышли из строя пять машин! – Мельцер пытался унять гнев. – Прядильщики тогда стояли без дела.

– Это правда, господин директор. Но социалисты говорят, это их не касается. Они ведь пришли на работу, и если там нечего делать, это не их вина.

«Не их вина! – в гневе думал Мельцер. – Может, моя? Может, кто-то думает, мне доставляет удовольствие останавливать машины, чтобы рабочие бездельничали?» Но он хорошо понимал, чья это вина. И старая злость на эту ведьму, забравшую чертежи с собой в могилу, поднялась в нем с новой силой.

– И что теперь? Ткачи и рабочие из красильного цеха присоединятся к восставшим? Мне пора закрывать фабрику? Тогда ни у кого больше не будет работы – вы этого хотите? Этого?

Хунцингер постарался смягчить. Сказал, что не совсем так. Функционеры подбили на забастовку только рабочих из прядильного цеха. И только мужчин – женщины и девочки не захотели участвовать в забастовке.

Мельцер понял, что шум у ворот фабрики по окончании рабочего дня был не из-за обычного наплыва женщин, отбиравших у мужей зарплату. Это заблокировали вход для тех, кто пришел на смену.

– Они хотят надбавку, господин директор. Дополнительная смена должна щедро оплачиваться, они считают, что так справедливо, и на других заводах, например на механической прядильной фабрике Аумюле, то же самое.

Мельцер с недоверием посмотрел на своего верного мастера. Тот вытер седые усы и вдруг смутился.

– Вы меня просили разузнать, господин директор. Потому что я тут работаю дольше всех. Я еще Буркарда знал и других, которых уже нет с нами…

Надо же было именно сейчас упомянуть Якоба Буркарда. Мельцер почувствовал, как в нем вновь вскипает улегшаяся было ярость. Одновременно ощутил в груди колющую боль, которая, слава богу, тут же унялась.

– Ах, вот оно что, Хунцингер. И как я раньше не заметил. Вы рупор всей этой банды. На старости лет позволили социалистам понукать собой. Браво!

Хунцингер переменился в лице. Это не правда. Он не имеет никакого отношения к забастовке и никогда в жизни не подумал бы рисковать своей работой. Он помнит, чем обязан господину директору. Домик и сад – все его имущество – он получил, работая на фабрике.

Это… Сын, Макс, попросил. Только поэтому мастер и решился поговорить с директором. Лучше пусть он, чем другие. Вообще-то он хотел по-хорошему. Хотел потолковать о небольшой прибавке к зарплате. Может, еще о детском саде, он маловат, и воспитательниц не хватает… Но это можно было обсудить и спокойно.

Так вот что они задумали. Добрый Хунцингер должен как можно скорее добиться от директора уступок, пока станки не работают из-за забастовки. Но эти трусы-социалисты просчитались. Не на того напали. Когда и сколько он платит своим рабочим, пока еще решает он сам. Забастовка! За все время существования фабрики рабочие ни разу не бастовали. Эти новомодные социальные явления следовало подавлять в зародыше. Жестко. Тот, кто сейчас даст слабину, перестанет быть хозяином в своем доме, с того они снимут последнюю рубашку.

– Теперь послушайте меня, Хунцингер, – обратился Мельцер к мастеру, стоявшему с понурой головой и беспокойно глядевшему перед собой. – Все очень просто: кто не придет на работу, тот не получит зарплату. А тех, кто без причины не ходит на работу, увольняют. Желающих получить место на моем предприятии много.

Хунцингер ответил молчанием. Скорее всего, он догадывался, чем обернется этот разговор, ведь они были знакомы более тридцати лет. Но, видимо, несчастный человек беспокоился за сына и жену. Макс Хунцингер был насадчиком в прядильном цехе, жена Хунцингера тоже раньше работала там – заправщиком машины. Насколько Мельцеру было известно, она была хорошей работницей, но постепенно у нее ослабло зрение, и ее с меньшей зарплатой перевели в упаковочный цех. Макс Хунцингер был известен как болтун и отличался плохим поведением, он не раз получал предупреждения и не был уволен лишь стараниями отца.

Должно быть, Макс Хунцингер тайно стал членом рабочего союза. Но жил с родителями в рабочем поселке, где Мельцер не хотел видеть никаких социалистов. Пьяницам, воришкам и членам социалистических союзов нечего было делать в поселке, и это старый Хунцингер должен себе уяснить.

Мельцер поднялся к себе в бюро и опять почувствовал неприятную боль в груди. Надо ходить помедленнее, не прыгать через ступеньку, ему уже не двадцать. В бюро никого не было, и неудивительно: уже половина седьмого, все ушли домой. А где Пауль? Тоже отправился домой?

Иоганн подошел к окну и посмотрел на ворота. Все еще стоят там. Женщины, которые были готовы приступить к работе, и пикетчики, преградившие им путь. Надо вызвать полицию, это, конечно, вызовет скандал, и назавтра все будет в газетах. Но так он спасет дополнительную смену. Хотя бы частично, поскольку придется ждать, пока запускают машины. Проклятие. При этом неминуемо возникнут проблемы, и снова что-нибудь выйдет из строя, и именно сейчас, когда за ремонт заплачена куча денег. В среду должен быть упакован и загружен в поезд заказ для англичан. Ткацкий цех работает в полную силу, им нужны нитки. Просто отчаяние! Рабочих эти заботы не волнуют, они приходят, делают свое дело и получают зарплату. Ни бессонных ночей, ни страха, что все рухнет, ни ответственности за сотни людей, ни принятия решений в духе «быть» или «не быть». Но бастовать, бездельничать и требовать повышения зарплаты – это они могут.

Иоганн хотел отойти от окна и позвонить, но заметил возле ворот какое-то движение – какую-то суматоху, возможно, драку, точнее сказать было трудно. Ворота под напором толпы распахнулись, и людская масса хлынула на территорию фабрики. Они опомнились? Иоганну показалось, что пикетчики сдались и отошли в сторону, лишь некоторые, ругаясь, махали руками, но больше ничего не происходило.

Мельцер не мог больше оставаться в пустом административном здании, он спустился, вышел во двор и схватил одну из проходящих девушек за руку:

– Что случилось? Куда все бегут?

Она была молоденькая, не старше восемнадцати, на лице ужас от столь близкого контакта со строгим директором.

– Мы идем на работу, господин директор. И большое спасибо, господин директор. А теперь мне нужно идти, чтобы не опоздать…

Большое спасибо? За что? Он поднялся на крыльцо, чтобы не стоять на пути у тех, кто шел на смену, и рассматривал их лица. На них читалось облегчение, некоторые рабочие даже смеялись, таких, кто выглядел бы испуганно или виновато, было немного. Что, черт возьми, произошло?

Когда суматоха улеглась, он решил пойти к воротам и расспросить привратника. Ему навстречу шли четверо мужчин, среди них – Пауль, он взволнованно говорил о чем-то со своими спутниками. Кроме него там были рабочие из прядильного цеха, один – Макс Хунцингер, другого звали то ли Бруннер, то ли Боймлер. Третьим был Йозеф Миттермаер, рабочий лет пятидесяти. По всей видимости, он и есть зачинщик забастовки. Мельцер пошел прямо к ним. Сейчас он все выяснит.

– Без обид, господин директор, – обратился к нему Миттермаер. – Мы идем на работу. Все хорошо.

– Все хорошо? – рассердился Мельцер. – Будут последствия, учти, Миттермайер!

– Понял вас, господин директор!

Молодые парни, как положено, сняв шапки, поздоровались так, как делали это всякий раз при встрече во дворе. Ни проронив ни слова, они прошли мимо и затерялись в цеху.

– Пойдем наверх, – приказал Мельцер сыну. Не расспрашивать же его прямо здесь. Хватит и того, что отпрыск лучше информирован о событиях, чем он сам.

Они молча поднялись на третий этаж, и Иоганн вновь ощутил боль в груди. Появилась одышка, и он дважды останавливался, наблюдая, как Пауль легко поднимался дальше.

– Отец, тебе нехорошо? У тебя лицо совсем серое.

Обеспокоенный взгляд Пауля действовал ему на нервы. Он не болен, никогда не болел, даже при гриппе ходил на фабрику. Он построил это предприятие, он управлял им, времени на отдых и болезни не оставалось.

Пауль пододвинул отцу кресло и достал из шкафа бутылку французского коньяка.

– Что происходит? – недовольно процедил отец. – Что ты со мной как со стариком?

Пауль спокойно наполнил два бокала и заметил, что старику он предложил бы не коньяк, а чашечку ромашкового чая.

– Нахал!

Мельцер сел и выпил коньяк залпом. Это была хорошая идея – он разом почувствовал себя лучше.

– Итак, что произошло? Ты вел переговоры с этими парнями? Надавал им обещаний?

Нет, не так. Пауль рассказал, что вышел за ворота, когда узнал, что там что-то затевают. Пауль был знаком с зачинщиками и вышел к ним. В конце концов, недаром он месяцами стоял с ними в прядильной у одного станка. Пусть и не подолгу.

– Мы потолковали, и я им сообщил, что не стоит устраивать всю эту возню ради пары пфеннигов. Тут они стали болтать всякую ерунду, которой наслушались на своих профсоюзных собраниях, а я спокойно слушал. А выслушав, пообещал похлопотать об оплате дополнительных смен.

Мельцер-старший готов был возмутиться, но Пауль пояснил, что это не было уступкой с его стороны, а лишь предложением. Ведь не он директор фабрики.

– И они согласились?

– Не сразу. И не все. Но женщины и некоторые мужчины, которые готовы были идти на работу, все сильнее напирали на ворота и в конце концов добились своего. А дальше все произошло очень быстро…

Мельцер наблюдал это из окна. Он выпил еще коньяку и ощутил приятную негу, теплом растекшуюся по телу. Вообще-то Пауль молодец. Не побоялся разворошить осиное гнездо, поговорил с рабочими и, не давая никаких обещаний, добился того, что все вернулись к работе. И до рукоприкладства не дошло.

– Зачинщиков мы уволим, – решил Мельцер-старший. – Это отродье необходимо убрать.

Пауль нахмурился, казалось, он был другого мнения, но промолчал – не хотел омрачать отцовскую похвалу. И кроме того, точка в этом деле еще не поставлена.

– Ты держался безупречно, Пауль!

– Спасибо, отец.

Помолчали, долили коньяка, выпили за здоровье друг друга и с чувством взаимного признания продолжили умиротворенную беседу. Пауль признался отцу, что за прошедшие месяцы сросся с фабрикой, что связывает с ней свою жизнь. Что готов продолжать дело отца, расширять и, возможно, однажды передать своему сыну.

Мельцер-старший был впечатлен. То, как быстро легкомысленный студент превратился в серьезного сотрудника, казалось почти невероятным. Все-таки он совершил ошибку, отправив сына изучать в Мюнхен право, его истинные таланты не в теоретической плоскости, Пауль был практик. Он умел общаться с людьми, и гораздо лучше, чем сам Иоганн.

– Мне хотелось бы видеть на вилле внуков. – Мельцер с улыбкой повертел в руке пустой стакан. – Уж во всяком случае, крик собственного потомства приятнее, чем писк Августиного приплода.

Рассмеявшись, Пауль заметил, что первой на очереди по производству потомства стоит Элизабет. Если все пойдет по плану, в следующем году они сыграют свадьбу, а там и ребенок не за горами.

– А у тебя что?

– У меня? Ну, я думаю, что пока не буду торопиться…

У отца были другие виды. Он считал, что лучше жениться раньше. Пока он еще здоров, у Пауля будет возможность посвятить время молодой жене и детям. Он хорошо знает, о чем говорит, поскольку сам в этом смысле кое-чего упустил.

– Осмотрись, мальчик. Среди дочерей фабрикантов есть немало претенденток. Или взять хотя бы Тилли Бройер – младшую сестру Альфонса. Она, конечно, совсем молоденькая, но с прицелом на будущее почему нет? Или я напрасно тут мечу бисер, и ты уже сделал свой выбор?

– Совсем нет, отец. И не собираюсь его делать. Пока, во всяком случае.

Иоганн вгляделся в лицо сына и увидел, что тот избегает смотреть ему прямо в глаза. Пауль никогда не умел врать, так что предположение Элизабет оказалось правдой.

– Тебе роман с Мари покоя не дает, не так ли?

Ага, в точку. Пауль вспыхнул и сказал, что никакого романа нет, Мари приличная девушка, и ему больно, когда о ней так говорят.

– Таак, – проворчал Мельцер-старший. – Приличная девушка, значит. Тут я должен удивиться. Но девочка хороша, и если ты хочешь закрутить с ней, я не против…

– Повторяю, нет никакой интрижки, уж тем более с Мари. И я требую, чтобы ты мне верил, отец!

Как он разгорячился! Видать, дело серьезное. Что довольно досадно, и пока этот мечтатель не покончит со своей привязанностью, будет противиться всякому приличному браку. Черт, он сам во всем виноват. Взял в дом девчонку из чистого сострадания, и вот благодарность.

– Будь осторожен, Пауль. – Иоганн постарался вложить в свои слова заботливую отцовскую интонацию. – Малышка выросла в довольно необычных условиях, ей нельзя доверять. И глазом не моргнешь – она повесит тебе на шею ребенка, и будешь расхлебывать…

К сожалению, желая предостеречь сына, Иоганн добился ровно обратного. Пауль ледяным тоном заявил, что удивлен тем, как плохо отец информирован о Мари, ведь она, между прочим, дочка его бывшего партнера.

Иоганна охватил такой страх, что мучительная боль в груди моментально дала о себе знать. На этот раз она не была колющей, а коварно-тянущей, держалась дольше и не дала быстро ответить.

– Какую ерунду ты говоришь, – наконец выдавил он. – Буркард умер двадцать лет назад от алкоголизма бездетным.

Интересно, у Пауля есть какие-то достоверные сведения? Если да, значит, ему рассказала Мари. Во всем виноват чертов пастор, он разболтал.

– У него была внебрачная дочь, – отрезал Пауль. – Мама рассказала.

Теперь ответ у Иоганна буквально застрял в горле. Пауль расспросил мать. Но Алисия не могла ему рассказать много, значит, это был пастор. Возможно, кто-то из старых рабочих на фабрике. Садовник – да, он тоже знал кое-чего…

– Излишне спорить на этот счет, отец. Есть запись в церковной книге, а также в городском регистре.

Из-за одышки Мельцеру пришлось выждать минутку. Грудь тяжелым камнем сдавливали воспоминания. Но теперь в нем вскипел гнев.

– Эти записи Хофгартнер – подлог! – закричал он. – Мари не является дочерью Буркарда.

Пауль рассерженно кусал себе губы. Каков упрямец! Мысли кружились в голове Мельцера, он чувствовал, как колотит в висках. Что делать? Как справиться с надвигающейся бедой? Мари! Вот ключ ко всему. Надо постараться избавиться от нее. Дать ей денег и выслать в другой город. Подальше от Пауля…

Пауль поднялся и сказал, что едет домой, что сегодня ожидаются гости. Если надо, он чуть позже заглянет на фабрику еще раз.

– Я не оставлю это, даже если ты против. Хотя бы ради Мари, у которой есть право знать, кто ее отец.

Мельцер с трудом справился с очередным приступом гнева. Слова рвались наружу, иначе он задохнется.

– Я не потерплю, что ты суешь нос в дела, которые тебя не касаются! Ты это понял? Я костьми лягу!

Дверь захлопнулась, и он услышал торопливые шаги Пауля в приемной, а затем на лестнице. Его величество наговорили громких слов и сбежали. Хочет быть взрослым, а сам попал на удочку этой авантюристки Мари. В конце концов проходимка от него забеременеет. Но это можно уладить – не впервой.

Иоганн встал и хотел выглянуть в окно. Уже стемнело, и он видел в освещении электрических ламп, как решительно шагает его сын. Его вдруг затошнило, пришлось быстро сесть. Наверное, не нужно было так налегать на коньяк, желудок в последнее время беспокоил. Неудивительно. Сначала Китти предала свою семью и сбежала с французом. Потом Элизабет со своим переменчивым как погода господином офицером. И наконец Пауль, его сын, на которого он возлагал большие надежды. Быть может, лучше вовсе не иметь детей, у родителей от них одни беды.

В дверь постучали. Один из бригадиров доложил, что в прядильной возникли проблемы:

– Встали два станка, господин директор. Каретка не двигается, что-то заклинило.

– Иду…

Он почувствовал свинцовую тяжесть, попытался подняться с кресла, но закружилась голова. На лестнице, чтобы не упасть, он крепко держался за перила. Ничего, на свежем воздухе полегчает. Чертов алкоголь, нельзя больше пить, как раньше.

Во дворе боль в груди вдруг стала невыносимой. Он согнулся пополам, подкатила тошнота, и его вырвало. Затем провалился в темноту и со все нарастающей скоростью понесся по длинному тоннелю куда-то вниз…

– Господин директор, – позвал знакомый голос. – Господи! Господин директор Мельцер! На помощь!

Это был голос Макса Хунцингера.

48

– У тебя слишком доброе сердце, – шепнула Эльза Мари по дороге в холл, где они должны были подавать гостям шляпы и пальто. – Это не твоя обязанность, Мари.

– Ну если ей нужно кормить ребенка…

– У нее всегда причина найдется, – зло прошипела Эльза. – То ребенка кормить, то укачивать и укладывать, то у нее грудь болит…

– Тише, Эльза. Вон наверху уже стоят Бройеры и лейтенант.

Женщины вежливо присели в книксене и поспешили в гардероб. Стоял теплый майский вечер, на дамах были легкие пыльники, поскольку на автомобиле ездили уже с откинутым верхом, на мужчинах – пиджаки и соломенные шляпы. Эдгар Бройер с женой Гертрудой ненадолго остановились с Алисией возле гардероба, говорили о семейной ссоре в доме Вагнеров в Байройте[47]: Изольда Вагнер подала в суд на своего брата Зигфрида. По его словам, та приходилась ему не родной, а лишь сводной сестрой, потому как ее отец не Рихард Вагнер, а бывший муж ее матери – Ханс фон Бюлов.

Пришлось ждать Альфонса и Китти, тем временем появилась Элизабет со своими будущими свекром и свекровью. Мари поспешила подать Кристиану фон Хагеману пиджак и шляпу, Эльза тем временем приготовила пыльник и шелковый шарф для Риккарды фон Хагеман.

– Мари, – кто-то вышел из тени гардероба. – Что ты здесь делаешь?

Она вся сжалась, сердце бешено заколотилось.

– Я делаю свою работу, господин Мельцер…

– Это не твоя работа, – сердито бросил Пауль. – Где Августа? Я не хочу, чтобы ты подавала одежду нашим гостям!

Мари не ответила и прошла мимо него с пальто и кашне в руках. Нет, так не может продолжаться. Что он себе думает? Он не понимает, что подобные замечания ее сил? Да ему стоило просто пройти мимо, и она уже обмирала от боли и тоски.

– Какая жалость, что ваш отец не нашел времени присоединиться к нашей компании, – сказала Паулю Гертруда Бройер. – В таком случае ждем вас в следующий четверг, дорогой Пауль. Будем рады, наша Тилли как раз вернется из пансионата.

Мари помогла госпоже Бройер надеть пальто и подала длинный шелковый шарф, который та повязала на голову.

– Прекрасно, – с улыбкой ответил Пауль. – Мне не терпится познакомиться с Тилли, она наверняка изменилась.

– Да уж, девочка внезапно повзрослела и превратилась в юную барышню…

Пока госпожа Бройер произнесла похвалы своей дочери, Пауль не сводил взгляда с Мари. Это был вызов. Его глаза говорили: ты и правда хочешь, чтобы я стал ухаживать за этой девкой? Что ж, будешь продолжать в том же духе – я так и сделаю.

Мари опустила глаза и убежала. На лестнице показались Китти с Альфонсом, кажется, они не хотели расставаться: все стояли на лестнице и не спускались. Как им было хорошо вдвоем, Мари впервые видела, чтобы Китти общалась с мужчиной столь серьезно и доверительно. Нет, влюбленности там не было заметно, по крайней мере со стороны Китти, скорее, чувство защищенности рядом с Альфонсом. Возможно, это тоже форма любви? Любить так – не менее благородно и ценно, чем жаждать тела и испытывать это бешеное влечение, которое причиняет столько горя? Было совершенно некстати плакать, но холл поплыл перед глазами Мари. Конечно, он женится на другой, и, должно быть, скоро. Что она тут делает? Куда делось ее самоуважение? Почему она снова и снова причиняет себе эту боль?

В этот момент кто-то позвонил в колокольчик, и Эльза побежала открыть дверь.

– Ну, хотя бы поздороваемся с вашим супругом, – сказала Риккарда фон Хагеман Алисии.

Она ошиблась. За дверью стоял рабочий фабрики и мял в руках шапку, очевидно, он был в шоке от столь блестящего общества.

– Господин… господин директор… – заикался рабочий, у него внезапно перехватило дыхание, и он не мог продолжить.

Клаус фон Хагеман, который уже стоял возле двери, обратился к нему:

– Давайте соберитесь, дружище! Говорите по одному слову. Еще раз сначала.

– Давайте. – Рабочий, ссутулился, уронил шапку и неловко наклонился за ней.

– Что с моим мужем? – Алисию охватило мрачное предчувствие. – С ним что-то случилось? Говорите же!

– Господин директор Мель… Мельцер… в боль… в больнице.

– Господи!

Работника затащили в холл, окружили и засыпали вопросами. Бедняга запаниковал и не понимал, кому отвечать и на какой вопрос. Наконец удалось вытянуть из него то немногое, что он знал. Макс Хунцингер обнаружил господина директора Мельцера во дворе лежащим на земле в луже. На его крик сбежались рабочие из прядильного цеха, среди них – Хунцингер-старший. Господина директора отнесли в медицинский кабинет и уложили там на кушетку. Он находился в сознании и испытывал довольно сильные боли, поэтому Макс Хунцингер вместе с отцом отнесли господина директора в его автомобиль, и главный насадчик Карл Зуттнер, который умеет водить машину, отвез его в больницу.

– Пауль, – сказала Алисия, которая вела себя на удивление хладнокровно. – Пожалуйста, отвези меня туда сейчас же.

– Конечно, мама! Эльза! Пальто.

Алисия позвала Мари и попросила ее сопровождать. Всех охватило лихорадочное возбуждение. Элизабет решила ехать в клинику с Клаусом фон Хагеманом на машине его родителей, Китти настояла на том, чтобы взять с собой Альфонса. Эдгар Бройер позвонил своему дворецкому и приказал прислать автомобиль и развезти остальных гостей по домам.

– Умер? – послышался голос Августы у входа в подсобные помещения.

– Замолчи ты! – цыкнула на нее повариха.

– Святая Дева Мария, – проговорила экономка. – Спаси и сохрани нашего господина…

Больше Мари ничего не услышала. Она без шляпы и жакета побежала к Алисии, усадила ее на заднее сиденье, а сама заняла место рядом с Паулем. Он молча, с каменным лицом смотрел на пучок света от фар. Алисия Мельцер тоже не проронила ни слова за всю поездку по ночным улицам.

Длинное здание главного корпуса больницы казалось в темноте крепостью, несколько рядов окон были освещены. Пауль остановился перед входом, помог матери и Мари выйти, затем немного отъехал, чтобы дать место машине Альфонса. Китти дрожала, и Мари, которая должна была находиться при Алисии, подошла к фрейлейн и обняла ее за плечи.

– Это я во всем виновата, – причитала Китти. – Из-за меня он так разволновался и заболел. Ах, Мари…

– Нет, Китти, – убеждала ее Мари. – В этом несчастье никто не виноват. Так бывает, и мы все должны стараться поддержать его.

Китти кивнула и заметила, что Альфонс сказал то же самое. Тогда, наверное, так оно и есть.

Они вошли в приемный покой, и Пауль узнал у дежурной сестры в католической части, куда поместили господина директора Иоганна Мельцера.

Между тем Альфонс присоединился к Китти, и она взяла его под руку. Когда в холле появилась Элизабет с лейтенантом фон Хагеманом, Китти опять потеряла самообладание.

– Вот тебе расплата, – зашипела на нее Элизабет. – Чертова эгоистка! Ты хоть знаешь, как он страдал, когда ты сбежала со своим любовником? Ох, если это с папой из-за тебя…

– Элизабет! – осадила Алисия старшую дочь.

Элизабет, нахмурясь, замолчала, а Китти, всхлипывая на груди Альфонса, проклинала себя.

– Я прошу вас, господа, вы находитесь в больнице! – предупредила их сестра в большом чепце. – Господина Мельцера доставили всего полчаса назад, поэтому, к сожалению, придется набраться терпения.

Алисия не отступилась. Заявила, что она госпожа Мельцер и хочет сейчас же пройти к мужу, и даже если при обследовании ей нельзя быть там, она будет хотя бы рядом.

Благочестивая сестра отнеслась к просьбе с пониманием, но пройти в палату позволила лишь супруге.

В приемной стояли скамейки, сели только Элизабет и Китти, мужчины остались стоять, Мари тоже была слишком взволнована, чтобы садиться. Ее сострадание по отношению к Иоганну Мельцеру было умеренным, скорее, ее беспокоило состояние Алисии и Китти, но больше всего она волновалась за Пауля. Он не стоял вместе со всеми и не переговаривался вполголоса, а метался, как загнанный в клетку тигр.

Время тянулось мучительно медленно. Китти замерзла и согласилась накинуть на плечи пиджак Альфонса. Лейтенант попытался поговорить с дежурной сестрой, но в ответ услышал жесткий отказ. Ждать, терпеть, перебирать в голове мрачные мысли – это было мучительно. Элизабет сидела опустив глаза. Плакала ли она? Мари показалось, что у девушки слезы капают прямо на подол.

Часы на входе показали половину первого ночи, когда появилась молоденькая медицинская сестра и оживленным шепотом стала что-то обсуждать с дежурной.

– Пожалуйста, следуйте за мной, господа, – пригласила она, наконец обратившись к родственникам. – Господин Мельцер получил обезболивающее и уснул. Поэтому прошу вас не пытаться с ним заговорить и не будить.

Стали подниматься на третий этаж, мужчины пошли по лестнице, Китти, Элизабет, Мари и медсестра воспользовались лифтом. Поездка в железной кабине в этот час была чем-то невероятным, да и длинный больничный, скупо освещенный коридор словно возвращал Мари в какой-то страшный сон. Поднявшись и увидев появление мужчин, дамы вздохнули с облегчением.

– Ну вот, мы так спешили, а вы все равно нас обогнали, – попытался пошутить Альфонс. Китти слабо улыбнулась и схватилась за его руку. Взгляд, которым Альфонс наградил ее, был исполнен такой нежности, что Мари поспешила отвернуться.

– Ждите здесь!

Они послушно остановились перед палатой, в которую зашла сестра. Послышался тихий разговор. С Алисией Мельцер? Наконец дверь открылась, и их взору предстал больной.

Иоганн Мельцер лежал на спине в напряженной позе, руки по бокам, от груди и ниже покрыт простыней. Лицо было землистого цвета, он казался старше, боль оставила свои следы. Его грудь мерно поднималась и опускалась, но, видимо, сон не способствовал расслаблению, а приносил тяжелые видения. У постели на деревянном стуле сидела Алисия, она не выглядела потерянной.

– Он не похож на себя, – прошептала потрясенная Китти.

Элизабет молча, не отрываясь, смотрела на больного, и Мари спросила себя, почему ее нареченный хотя бы немного не пытался ее поддержать. Клаус фон Хагеман привалился к стене и смотрел на будущего тестя с нескрываемым отвращением. «Как странно, – думала Мари. Кажется, он его боится. При этом профессия солдата – убивать». Она почувствовала легкое прикосновение и вздрогнула, когда поняла, что Пауль провел рукой ей по плечу. Она ощутила его близость, его теплое дыхание на затылке, и то, как он нуждается в утешении. Но она не отважилась пошевелиться, и момент прошел.

Медсестра вполголоса объявила, что пора покинуть палату, что больному нужен покой. Фон Хагеман первым последовал этому требованию, за ним потянулись остальные, Китти с Элизабет вышли последними. Сестры, которые перед этим ссорились, теперь в слезах обнялись, и Элизабет попросила у Китти прощения.

Алисия на короткое время покинула свой пост у кровати мужа и вышла в коридор. Она сообщила, что, по словам врача, случился сердечный приступ, так называемый инфаркт, при котором сгусток крови закупоривает коронарную артерию и препятствует притоку крови к сердцу. Согласно недавним исследованиям после инфаркта пациенту показан двухнедельный постельный режим.

– На ночь я останусь здесь, – сказала она. – Наутро посмотрим. Дай бог, не случится повторного инфаркта, и мы сможем переправить его домой.

Все решили, что это плохая идея, что дома Иоганн Мельцер точно не будет лежать в постели. Однако спорить не стали, а Элизабет восхитилась мамой, ее невероятным мужеством. Алисия действительно полностью владела собой и как военачальник распределяла обязанности:

– Элизабет, если завтра утром я не появлюсь, ты вместе с фрейлейн Шмальцлер займешься домом.

– Хорошо, мама.

– Китти, ты принимаешь посетителей и отмени все визиты на ближайшие дни.

– Да, мама.

– Пауль, прошу тебя, пока отец болен, возглавить фабрику.

– Конечно, мама.

Алисия оглядела всех и, несмотря на обстановку, мужественно улыбнулась.

– До завтра, дорогие. Как хорошо, когда в тяжелый час можешь рассчитывать на своих детей. Отец будет вами гордиться, когда поправится!

На прощание обнялись, и Китти сказала, что раз уж мама держит вахту, можно спокойно пойти поспать. Элизабет не ответила, а фон Хагеман ласково обнял ее за плечи, пока они шли к лифту:

– Вот увидишь, он скоро встанет на ноги, Лиза.

– Безусловно.

Пары расселись по машинам, Мари машинально села в машину к Паулю. Он завел мотор и не спеша поехал за двумя другими автомобилями.

– Ну вот, я директор фабрики, – горько произнес он. – Кто бы мог подумать, что меня так быстро повысят.

– Это только на время, господин Мельцер. Ваш отец поправится.

Пауль молчал. Они миновали ворота Якова и поехали к вилле. Дуговые лампы в этот поздний час давно не горели, но справа светились огни машиностроительной фабрики, которая работала круглые сутки. Проезжая по мостику, они увидели, что ручей блестит, словно разбитое стекло на земле.

Мари смотрела на задние огни машины Альфонса. В ней был виден силуэт Китти, она сидела рядом с Альфонсом, и по ее энергичной жестикуляции можно было предположить, что они беседуют.

– Мне очень жаль случившегося, – сказала Мари и остро почувствовала, насколько сухой получилась фраза.

По лицу Пауля пробежала горькая усмешка:

– Спасибо за сочувствие. Приятно сознавать, что служащие разделяют радости и горести своих хозяев.

Его ответ задел ее. Они молча обогнули клумбу перед виллой, и Пауль остановил автомобиль у входа для прислуги.

– Доброй ночи, господин Мельцер…

Она не слышала ответа, он дал газ и поехал к гаражам.

49

– Закройте за мной дверь, Йордан. И прекратите стучать вешалками.

Мария Йордан с ненавистью смотрела на медицинскую сестру, которая уже всю неделю наводила на вилле порядки. С каким удовольствием она поставила бы мегеру на место, но, к сожалению, это было невозможно.

– Слушаюсь, сестра Оттилия, – проговорила она подчеркнуто дипломатично.

Через три дня после госпитализации директора Мельцера максимально осторожно переправили на больничном автомобиле на виллу, где на носилках подняли на третий этаж в отдельную комнату. Врач прописал строгий постельный режим минимум на две недели. Это означало, что пациента нужно кормить, мыть, помогать справлять естественную нужду и поить из бутылки с носиком. Поскольку никто из женского персонала не мог совершать эти интимные процедуры, а Гумберт стыдливо признался, что еще никогда не видел голого мужчину, Алисия нашла через агентство сестру Оттилию Зюсмут.

Оттилии было около сорока, пшеничные волосы туго заколоты, на голове белый чепец и всегда белоснежный фартук поверх голубого платья. Она ожидала, что во время ее пребывания в доме не только персонал, но и хозяева будут следовать ее указаниям, в конце концов, именно от ее знаний и опыта зависела жизнь больного. Поэтому ходила она всегда прямо, выпятив свою пышную, в тугом корсете, грудь.

В кои веки Мария Йордан была не одинока в своей неприязни. Все видели в Оттилии бедствие, которое предстоит некоторое время терпеть.

– Как она нами командует, – ворчала повариха. – Можно подумать, она тут хозяйка. Если бы не бедный господин директор, я бы вылила горячий ромашковый чай прямо ей на ноги.

Однажды Ханна топила в комнате медсестры печку, из нее вывалилось полено, за это она получила от Оттилии затрещину. И госпожа стерпела. Ханна стиснула зубы и закончила работу, но потом прибежала к Мари и пожаловалась, что боится теперь идти к этой особе.

Даже Элеонора Шмальцлер признала, что медсестра ей несимпатична.

– Если бы состояние больного хоть немного улучшилось, – озабоченно сказала она. – Но он становится все более вялым.

– Неудивительно, – проговорила повариха. – На манной каше да на ромашковом чае ни один человек не поправится. Ему бы хорошего говяжьего шницеля с капустой и картофельным салатом – другое дело было бы.

– И вообще, должно быть, ужасно, что она трогает его своими холодными пальцами, – подал голос Гумберт.

Камердинер тут же вздрогнул, услышав плач младенца. Августа и Эльза выбивали во дворе ковры, Мари взяла малышку из ее деревянной кроватки и стала носить на руках по кухне, чтобы успокоить.

– А кто это у нас так кричит? – нежно ворковала она. – Мама скоро придет…

– Тише, плакса. Сейчас притопает Оттилия, – ухмыльнулся Гумберт и очень натурально передал интонацию медсестры: «Ребенка успакойте, бальной нуждается в абсолютном пакое!»

Рассмеялась даже Элеонора Шмальцлер: у парня настоящий талант. Однако тут же опомнилась и попросила Гумберта не устраивать спектакль:

– Ввиду несчастья, которое обрушилось на семью, мне такое поведение кажется более чем бестактным.

– Простите, фрейлейн Шмальцлер.

Все молча приступили к своим обязанностям. Мари унесла маленькую Элизабет Августе. Молодая мать устроилась с ребенком на траве, дала грудь и рассеянно принялась наблюдать за тем, как Мари с Эльзой трясут ковры. Не прошло и пяти минут, и как на третьем этаже распахнулось окно. Госпожа выглянула посмотреть, что происходит во дворе.

– Мари! Эльза! Идите с коврами на другую сторону, столько шума от вас!

Мари, вздохнув, вытерла со лба пот. Видимо, госпожа целиком подчинялась новой командирше. Теперь придется тащить тяжелые ковры на северную сторону и начинать сначала.

– Дальше они запретят нам есть, потому что мы громко чавкаем, – пробубнила Августа. – А этой дуре позволено набивать себе желудок за хозяйским столом. Оттилия-Оттилия, стала как лилия частью фамилии. Приятного аппетита!

– Только бы выздоровел наш дорогой господин! – вздохнула Эльза. – Все так грустно, Мари. Я ночью не могу уснуть, все думаю…

Мари молча начала скатывать ковер, и Эльза подскочила помочь. Они вместе понесли тяжелый ковер, лежавший обычно в комнате хозяина, на маленький газон на северной стороне виллы и перекинули его через штангу. Когда вернулись, Августа все еще сидела и укачивала ребенка. Девочка наелась и, довольная, заснула.

– Я перепеленаю ее быстренько, – сказала Августа и пошла с ребенком в дом.

– Вернется, только когда все ковры мы уже перетаскаем, – начала браниться Эльза. – И почему ты это терпишь, Мари?

Мари ответила, что ей доставляет удовольствие таскать и выбивать ковры, потому она целый день сидит за швейной машиной. От этого ноет спина, а у фрейлейн Элизабет все время новые идеи.

– Ты думаешь, в июне и правда будет помолвка? – с беспокойством спросила Эльза.

– А почему нет?

Мари взяла выбивалку и начала стучать по ковру.

Наверху Алисия сидела у постели мужа и читала ему «Альгемайне». Больной безучастно лежал на спине, глаза были закрыты, лицо землистое, щеки впали. Боли почти не было, но и жизненной силы – тоже. Иоганн Мельцер, который в течение тридцати лет почти жил на фабрике, ежедневно проводил там по шестнадцать часов и больше, потерял всякий интерес к ниткам, тканям и рисункам. Осторожные попытки Пауля рассказать о ремонте двух станков закончились тем, что отец со стоном перевернулся на другой бок. Сейчас же вмешалась Оттилия, попросила молодого человека выйти и дала пациенту для успокоения валерианы и ромашкового чая. Даже газетные статьи, которые Алисия читала мужу вполголоса, подлежали контролю со стороны Оттилии. Малейшее проявление активности – движение рукой или подергивание, а это случалось часто, – и медсестра тут же очень вежливо просила Алисию прекратить чтение. Алисия была единственным человеком, с кем Оттилия обращалась исключительно вежливо, поскольку госпожа была вольна уволить или заменить ее другой медсестрой.

Человека, который в ночь с 21 на 22 августа выкрал из Лувра «Мону Лизу», медицинская экспертиза признала умственно отсталым, но он в состоянии отвечать за содеянное.

На основании этого прокурор возбуждает дело против Винченцо Перуджиа…

Алисия замерла, наблюдая за неподвижным телом мужа. Слышал ли, что ему читали? Иногда ей казалось, что он может вдруг умереть, во сне потерять сознание и, не попрощавшись, перенестись в мир иной. Не попрощавшись – это самое страшное. Весной прошлого года они отметили серебряную свадьбу, то есть прожили вместе двадцать пять лет. Были счастливые времена, но бывали и ссоры, и долгие периоды, когда они жили не друг с другом, а друг подле друга. Больше всего Алисии хотелось сказать Иоганну, как сильно она всегда любила его и как сожалеет по поводу каждой их размолвки. Но она тянула с признаниями, чтобы он не подумал о своей скорой кончине. Кроме того, ей мешало постоянное, даже назойливое присутствие сестры. Вот и сейчас сестра встала пощупать больному пульс, она измеряла его при помощи висящих на шее серебряных часов. Проверив, она с удивлением подняла брови и бодро кивнула Алисии. Той разрешалось почитать еще немного.

Осенью Россия планирует провести шестинедельные учения для трех классов резервистов. Австро-венгерский монарх выражает по этому поводу беспокойство. По его мнению, такой призыв похож на полноценную мобилизацию царской армии, увеличившей число военных до двух миллионов человек…

Дверь медленно открылась, и в проеме показалось бледное лицо Китти.

– Как дела? – прошептала она.

– Он спит, Китти. Пожалуйста, потише.

Позади младшей возникла старшая сестра, обе на цыпочках вошли в комнату, стараясь не шуметь.

– Почему он все время спит? – вздохнула Китти. – Несколько дней назад с ним уже можно было разговаривать, а теперь он опять не говорит ни слова…

– Он получает валериану, чтобы не волноваться и выздоравливать, Китти.

Китти нахмурилась и сказала, что наверняка было бы лучше рассказать ему что-нибудь веселое, чтобы он посмеялся. Никто еще не выздоравливал от лежания на спине и чтения вслух скучных газет.

– Папа? – Она подошла к постели и наклонилась, Дыхание отца было тяжелым, он почти хрипел. Китти осторожно погладила ему лоб, отчего его веки затрепетали. – Папа, я решила обучаться сестринскому делу. Хотя я там буду худшей студенткой. Я уже знаю, что все испорчу.

Элизабет тоже подошла в ревнивой озабоченности остаться незамеченной на фоне Китти.

– Хочешь, я что-нибудь сыграю тебе на пианино, отец? Может, Моцарта? Или отрывок из оперетты?

Больной кашлянул и открыл глаза. Его взгляд был другим, чем прежде. Он всегда пристально, даже строго смотрел на окружающих. Сейчас же его зрачки метались, будто его что-то беспокоило, что-то страшило.

– Папа? – сдавленно позвала Элизабет. – Папа, это мы. Китти и Лиза. Твои дочери…

Отец пошевелил губами, пробурчал что-то невнятное.

– Я должна просить вас оставить больного в покое, – строго произнесла сестра Оттилия. – Ему ни в коем случае нельзя волноваться.

Элизабет повиновалась, Китти же ближе наклонилась к отцу и попыталась разобрать его бормотание. Что-то такое… Мари… Мария… Как странно. Ведь не святую же Деву он зовет? Неужели ему уже настолько плохо? Или он имеет в виду Мари, ее верную и дорогую подругу Мари?

– Вы слышали, фрейлейн Катарина? Если вы не слушаетесь моих указаний, я ничего не могу гарантировать!

Китти осталась у постели, взяла отца за руку, погладила его ладонь. Затем прошептала, что скоро вернется, медленно выпрямилась и наткнулась на ледяной взгляд медсестры.

– Отстаньте от меня! – произнесла Китти с очаровательной улыбкой. И вышла из комнаты в сопровождении Элизабет, предоставив матери заглаживать ситуацию.

– Я не привыкла к такому обращению, госпожа Мельцер! – услышали они из-за двери голос Оттилии.

– Мы все очень обеспокоены, дорогая сестра. Будьте снисходительны к моей дочери…

Китти и Элизабет посмотрели друг на друга и захихикали. После всех треволнений, переживаний и бессонных ночей смех шел на пользу. Они смеялись от души, привалившись к стене и прикрывая ладонью рот, чтобы не рассердить Алисию.

– Солдафон!

– У нее точно на груди волосы растут.

– И она каждый день бреет усы!

Когда со стороны служебной лестницы появилась Августа с подносом, девушки затихли. Бедный папа, на серебряном подносе, который так осторожно несла Августа, стояли чайник и тарелочка с хлебом. Аромат свежезаваренного ромашкового чая наполнил коридор, и Китти, которая ненавидела этот запах, поспешила в свою комнату.

– У тебя есть немного времени? – спросила ее Элизабет.

Это было необычно: сестры всегда расходились по своим делам, Элизабет вела хозяйство, чтобы разгрузить маму, а Китти возобновила рисование.

– Есть… – с недоверием посмотрела на нее Китти. Элизабет опять будет ее в чем-то упрекать? С тех пор как старшая сестра ежедневно общалась с экономкой, она держала под контролем все служебные помещения и даже прачечную. А Китти стянула оттуда несколько полотенец для своего коллажа.

– У меня… у меня несколько вопросов.

– Ну прекрасно, – недовольно пробурчала Китти. – Несколько минут…

К облегчению Китти Элизабет не проявила никакого интереса к располосованным кухонным полотенцам, которые Китти разрисовала красками и наклеила на полотно. Вместо этого старшая сестра села на стульчик возле туалетного столика, критически оглядела себя в зеркало и выпростала из прически локон.

– Выкладывай, сестренка! – начала Китти, надевая запачканный китель и разглядывая свое новое творение. Выглядело заманчиво: разорванная красная тряпица хорошо смотрелась на светлом фоне.

– Речь… речь идет о…

Элизабет взяла в руки бутылочку с духами и снова поставила ее на место.

– Да?

Китти уже с головой ушла в работу и почти забыла о присутствии Элизабет. А той нужно было сделать глубокий вдох и собраться с силами.

– Речь идет о моем женихе.

– О лейтенанте? – рассеянно уточнила Китти.

– О ком же еще?

Китти немного подвинула мольберт к окну и стала рисовать зеленые листочки. Поникшие травы, папоротники. Может, добавить птиц?

– А что с ним?

– Ничего, – сказала Элизабет. – Вообще ничего. Он ведет себя подчеркнуто корректно, приветливо, сдержанно, уважительно.

Китти нарисовала кошачьи уши и удовлетворенно оглядела свою работу.

– А что тебя беспокоит? Лучше, если бы он сделал тебе страстное предложение? Осыпал тебя жаркими поцелуями? Затащил бы тебя в спальню?

– Нет, конечно, – возмутилась Элизабет.

– Нет? – с ироничной улыбкой спросила Китти.

– Во всяком случае, не так бесцеремонно. Если ты понимаешь, о чем я. Но он мог бы иногда… искать возможности уединиться со мной. Я имею в виду, физически… Прикоснуться ко мне… Не страстно, но хотя бы как-нибудь… нежно…

Китти нажатием кисти нарисовала насколько листочков, но сердцем она была уже далеко от мольберта. Бедная Элизабет. Что она могла ей сказать?

– Знаешь, Лиза, некоторым мужчинам приходится сдерживать себя, чтобы не поддаться неконтролируемой страсти. Вот почему внешне они кажутся холодными и отстраненными, в то время как внутри у них все пылает. Они могут потерять голову и наброситься на женщину от малейшего прикосновения…

Элизабет наморщила лоб, звучало это не то чтобы правдоподобно. Дважды Клаус фон Хагеман обнимал ее за плечи, не теряя при этом самообладания. Время от времени он обращал свой взор на ее декольте, не слишком при этом волнуясь.

– Так он относится к тебе с уважением, Лиза. Ты его невеста, он хочет на тебе жениться. Ты выйдешь за него девственницей, у вас будет настоящая первая брачная ночь…

Из уст Китти это звучало довольно тоскливо. У нее не будет настоящей брачной ночи, у нее уже все было. Она поставила на любовь и проиграла. Навсегда.

– Знаешь, Китти, – осторожно начала Элизабет. – Боюсь, что я все делаю неправильно. Нам все время рассказывают, что нужно вести себя подобающе, быть покорной, не перечить мужчине, доверять ему и всякое такое. Но о действительно важных вещах мы ничего не знаем.

Китти окунула кисть в воду и вытерла руки тряпкой. Да, тут Элизабет не так уж неправа, в пансионате такого и правда не услышишь.

– Помоги мне, Китти. Я прошу тебя. Не хочу испортить еще и свою первую брачную ночь.

В этом была вся Элизабет. То она все время упрекала, обижала ее, ныла, как она страдает от своей сестры. То сейчас вдруг ей понадобился опыт Китти. Китти хотела было ей сказать, чтобы просто спросила у Августы, но выражение отчаяния в глазах сестры задело ее за живое.

– Что ты хочешь знать?

Элизабет сделала еще один глубокий вдох, потом собралась и задала вопрос всех времен:

– Как происходит первая брачная ночь?

Китти пожала плечами, сказав, что ей это неведомо. У нее такой не было. Обычные – не брачные – страстные ночи, когда она была одно целое с любимым, сердце к сердцу, тело к телу… Глаза Элизабет постепенно расширялись, и казалось, она близка к панике.

– Нужно… раздеваться?

– Об этом позаботится твой муж…

– Он будет меня раздевать? – Элизабет была потрясена. – Совсем?

– Хотя бы верх или низ…

– Голова и ступни?

– Господи! – взмолилась Китти, изобразив, что она рвет на себе волосы. – Ты же не глупая. Он будет трогать твою грудь. А также внизу.

Элизабет покорно кивала. А что такое «внизу»?

– То, что у тебя между ног. Он захочет туда.

Не может этого быть. Еще ребенком она узнала несколько отвратительных бранных выражений, услышала их на кухне. Но этим занимались слуги. А не люди их круга, получившие хорошее воспитание…

– Господи боже, да ты знаешь об этом еще меньше, чем я предполагала, – вздохнула Китти. – Когда мы были в Померании у дяди Рудольфа, ты лошадей, что ли, не видела? На пастбище, где мы с корзинкой для пикника наступили на муравейник? Там был жеребец, помнишь? Ну вот! Примерно так же происходит и у людей.

Это сравнение не помогло Элизабет справиться со страхами. Наоборот – нарисовало в ее голове ужасные картины. Китти поняла, что нужно рассказать подробнее.

– Ты ведь знаешь, как выглядит мужчина. Я имею в виду под одеждой.

– Нет!

С сестрой было непросто. Она нарочно выставляла себя дурой. При этом детьми они часто принимали ванну вместе с Полем.

– У него спереди такая штуковина. Чтобы писать.

– Ах, это, – выдохнула Элизабет. – Это я знаю. Ты своим жеребцом порядочно меня испугала, Китти! Я уж думала, у мужчины тоже такой длинный…

– Он становится твердым, – бесцеремонно перебила ее Китти. – А также толстым и длинным. Не таким, как у жеребца. Но не таким уж маленьким.

Элизабет побледнела. Таки да. И им он хочет… Но это невозможно, там ведь слишком узко. И вообще, она представила, что ее жених будет бегать вокруг нее с этой штукой, как у жеребца… Какой ужас.

Китти постепенно поняла, что начала не с того. Если продолжать, то сестра от страха запрется в первую брачную ночь в своей комнате.

– Послушай, Лиза. – Китти пододвинула для себя стул. – Первый раз немного больно, немного. Второй раз будет замечательно. А потом ты не сможешь остановиться. Это такое чувство, как будто летишь. Лежать, тесно прижавшись, когда два существа становятся одним целым. Ласкать друг друга, отдаваться ему, вместе смеяться, вместе пройти сквозь огонь и воду.

Элизабет смотрела на нее с сомнением. Могло ли быть так, что столь отвратительные вещи могут вызвать столь сильные ощущения?

– Вот увидишь, Лиза. Ты окажешься на седьмом небе. Теперь, когда ты все знаешь, ты не будешь бояться первого раза.

– Да… – пробормотала Элизабет. – Конечно. И спасибо тебе.

Вообще-то было лучше, чтобы она ничего не узнала. Но теперь уж поздно.

50

– Оно было черное и одновременно прозрачное, – сказала Мария Йордан загробным голосом. – А когда промелькнуло рядом со светильником в коридоре, так и вовсе растворилось. Но потом, в полумраке, снова обрело очертания.

– А как оно выглядело? – спросила Августа. – Как мужчина или как женщина?

Повариха с грохотом поставила на кухонный стол кастрюлю с гороховым супом, заметив, что на вилле не водятся привидения.

– Это только сон, – не поверила Эльза.

– Сновидения – наваждение, – заявил Гумберт.

– Сновидения Марии Йордан часто сбывались.

– Пожалуйста, расскажите, как это было! – стала умолять Ханна. Она сидела за сочинением на тему «Император Вильгельм II и его семья», но обсуждать сон Марии Йордан было куда увлекательнее.

– Это был темный силуэт, ни мужчина, ни женщина. Скорее, нечто из другого мира, страшный посланник, который будет ходить кругами возле виллы, пока не выполнит свою миссию, и только тогда удалится в свою далекую обитель…

– Муха навозная, – проворчала повариха. – Жужжит-кружит, откладывает яйца, а потом усвистит в окно.

– Тссс! – остановила ее Эльза и замахала руками, словно отгоняет целый рой мух. – А с какой миссией пришел этот темный посланник?

Мария Йордан сделала глубокий вдох, приложила руку ко лбу и закрыла глаза. Очевидно, пыталась вспомнить.

– Речь шла о бремени, – пробормотала она. – Бремени, которое нам всем нести…

– Болезнь господина Мельцера? – полюбопытствовал Гумберт. – Но ему уже получше.

Йордан кивнула. Она сейчас ступила на тонкий лед, потому что хотя и видела странное видение, но что оно значит – понятия не имела. Ясно только, что это было неприятный сон, наверное, не надо было есть вечером гороховый суп. Повариха использовала прошлогодние запасы сухого гороха, пока он не «запаршивел».

– Это означает, что надвигается несчастье, – вымолвила Йордан, выдержав паузу. – Тяжелый год для дома и всех его обитателей.

Такие предсказания всегда до некоторой степени сбывались, тут она не рисковала. Кроме того, подобные предостережения производят впечатление. И на Джодан с ее снами смотрели с почтением. Хотя для Эльзы она еще ничего не напророчила, но жених для Августы, которого она предсказала, появился. Горничная выйдет за Густава и будет жить с ним и его дедом в садовом домике. Густав хотел удочерить и маленькую Элизабет, а в прошлое воскресенье ее наконец крестили.

– Дух, который шастает по темным коридорам виллы, – сдавленным голосом сказала Эльза. – Я теперь боюсь идти в туалет. Он и на четвертый этаж приходит, Мария?

– Только на второй и третий. И в холл, но туда только по ночам.

– Великолепно, – осклабился Гумберт. – Мы благополучно избавились от сестры Оттилии Грозной и взамен получили привидение. Не знаешь даже, что лучше.

– Я предпочитаю привидение. – Ханна протянула руку к половнику, чтобы налить себе супу.

– Может, подождешь своей очереди, маленькая обжора? – накинулась на нее Августа и стукнула девочке по рукам. – Обед начинается, когда фрейлейн Шмальцлер садится за стол. И Мари еще нет.

– А где вообще Мари? – поинтересовался Гумберт. – Не может же она целый день сидеть за швейной машиной?

Мария Йордан засмеялась ненатуральным смехом. Конечно, камеристка Мари не сидит целый день за швейной машиной. Частенько она у фрейлейн Катарины рисует какие-то рисунки. Да и госпожа Алисия то и дело зовет ее к себе.

– Господи, – произнесла Августа, закатив глаза. – Можно подумать, она уж прям не знаю кто. Еще несколько месяцев назад в кухарках ходила да печки топила.

– Даа, – протянула Эльза. – Быстро однако.

– Так же быстро и в обратную сторону бывает, – заметил Гумберт.

– В обратную сторону даже еще быстрее, – ухмыльнулась Августа, добавив, что господин Мельцер ни секунды не выносит Мари подле себя. Недавно она относила ему в кабинет чай, и он так громко ругался. У господина директора есть причины…

– Конечно, есть, – поддакнула ей Мария Йордан. – Вы знаете, что случилось между Мари и молодым господином в Париже? За две ночи у них была возможность сблизиться. Тогда, должно быть, произошло что-то, что не понравилось господину директору.

Предположение не было чем-то новым – все, конечно, заметили, что молодой господин положил на Мари глаз.

– Если это правда, – угрюмо сказала повариха, – тогда мне жаль Мари. Такая разумная девочка. И позволить себе такое. Ничего хорошего из этого не выйдет.

Эльза пожала плечами и пододвинула к себе корзину с хлебом.

– Если там что и было, все прошло, – возразила она. – Господин смотрит на нее так злобно, – кажется, готов сожрать.

– Тогда он людоед, – захихикала Ханна.

– Получишь вот, если будешь молоть всякую ерунду, – пригрозила ей повариха. Ханна села прямо и положила руки на колени, как полагается, когда в кухню входит домоправительница.

– Всем приятного аппетита, – поприветствовала персонал Элеонора Шмальцлер, пока все торопливо рассаживались. Явились Густав с дедом, и все терпеливо ждали, пока они вымоют руки.

– Опять гороховый суп? – простонал Густав. – Я уже вчера не знал, что делать с животом!

– Радуйся, что вообще получаешь суп! – вспылила повариха. – Повариха господина бургомистра предлагала мне двадцать марок за рецепт. Но я не…

В этот момент зазвенел электрический звонок, и Гумберту, который как раз занес над тарелкой ложку, пришлось положить ее на стол.

– Всякий раз во время еды, – заворчал камердинер. – Будто они решили уморить меня голодом.

– Мы оставим тебе тарелочку! – ехидно бросила ему вслед Августа.

Некоторое время спустя всем стало не до горохового супа. Гумберт спустился в кухню, взял за руку Густава и, заикаясь, сообщил, что тот должен немедленно отвезти его на Кенигсплатц за медицинским советником доктором Грайнером: «Госпожа звонила ему, но его автомобиль в ремонте, поэтому договорились, что мы его заберем».

– Дева Мария – что случилось? – промямлила Эльза. – Ведь вроде бы господину директору полегчало.

Гумберт вытер со лба пот белым платком, пока Густав быстро доедал свой суп и дожевывал хлеб.

– А на обратном пути мы должны заехать за святым отцом Лейтвином, – глухо добавил Гумберт.

– За пастором? – переспросил старый садовник и приложил руку к уху. – Если посылают за пастором, дело серьезное. Значит, скоро конец.

Пауль сказал Людерс, что остаток дня будет отсутствовать, если что срочное, пусть звонит на виллу. Потом прыгнул в машину, рявкнул на привратника, который не очень быстро открыл ворота. Грубер посмотрел на хозяина испуганно, не понимая, что происходит. Господин Мельцер-младший всегда был с ним исключительно добр.

Пауль поехал быстро, почти восемьдесят километров в час, взметнув за собой облако пыли. Хорошо, что верх был откинут, Пауль таким образом мог охладить разгоряченное лицо.

– Пауль, приезжай сейчас же, – сказала ему мать по телефону. Ее голос еще никогда так не дрожал, она в любую секунду могла расплакаться.

– Ради всего святого! Что стряслось?

– Папа пытался покончить с собой…

В первый момент Пауль решил, что ослышался. Но мама всхлипывала и что-то говорила про пистолет в ящике стола.

– Мама, успокойся. Я сейчас буду.

Вилла была освещена приветливым полуденным солнцем, возле крыльца пылали плетистые розы лососевого цвета, благоухал белый куст сирени. Пауль взбежал по ступеням, дверь открылась, навстречу вышел Густав, за ним Гумберт.

– Господин, – задыхаясь, выговорил Гумберт. – Мы едем за врачом. И за священником. Ваш отец господин…

– Берите машину.

Он бросил ключи Густаву и поспешил в дом. Священник. Пауль почувствовал, как по телу поднимается и разливается в груди ледяной холод. Священник. Последние причастие. Смерть. Нет, ему нельзя умирать. Только-только затеплилась надежда – он сел в кровати, сам попросил еды. Он даже стал ходить по комнате, одеваться, а сестру Оттилию, которая пыталась им командовать, уволил.

Навстречу вышла экономка и скорбно сообщила, что госпожа находится в кабинете супруга. Что Пауль должен мужаться, его отец в критическом состоянии. Хоть бы скорее пришел врач…

– Где Мари?

– С вашей матерью. Молодые леди, насколько мне известно, в красном салоне с Марией Йордан. Госпожа не разрешила им заходить в кабинет.

Последние слова Пауль до конца не расслышал, потому что побежал на второй этаж. Перед кабинетом остановился, попытался отдышаться, потом постучал.

Дверь приоткрылась, и он увидел бледное лицо Мари. Она посмотрела своими большими бархатистыми глазами. И он разом успокоился. Мари была здесь.

– Пожалуйста, не пугайтесь. Мы перенесли его на диван.

Она закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Пауль устремил взгляд на лежавшего в неестественной позе отца. Черты были искажены, рот и глаз перекошены на левую сторону, лицо бескровное, почти белое. Паулю пришлось превозмочь себя, прежде чем подойти к дивану и взять отца за руку. Пульс еле прощупывался. Отец был жив.

– Что случилось?

Пауль обернулся, мать сидела в кресле у стола, откинув голову и вцепившись руками в резные подлокотники.

– Что бы ни случилось, – проговорила она бесцветным голосом, – я прошу вас обоих хранить молчание по поводу произошедшего.

Выяснилось, что этим утром Иоганн Мельцер был особенно активен, потребовал себе ванну, оделся, позавтракал и сказал, что пойдет в кабинет разобрать кое-какие бумаги. Хотя Алисия боялась, что он переутомится, отговорить его не смогла.

– Около полудня я услышала звук упавшего предмета, возможно, стула. У меня сразу возникло ужасное предчувствие, – глухо рассказывала Алисия. – Будто Господь послал предупреждение. Я открываю дверь и вижу, как Иоганн стоит у стола и держит пистолет у виска. Бог свидетель – дальше я не знаю, что произошло. Мы стали бороться, он попытался оттолкнуть меня, но я повисла на той его руке, которой он держал пистолет, и ему не удалось меня стряхнуть. Но потом…

Она запнулась и последние фразы произнесла медленно и отрывисто. Муж вдруг рухнул, лицо ужасно перекосилось. И тут она позвала Мари. Они вместе расцепили скрюченные пальцы и вынули пистолет, а потом как-то сумели перетащить Иоганна на диван.

– У него, верно, случился удар. Перенапряжение, гнев, испуг… Ну а что я должна была делать? Скажи мне, Пауль, что я должна была делать? Я не могла просто так наблюдать, как он покончит с собой!

– Мама, ты все сделала абсолютно правильно, – с нажимом сказал Пауль. – Я бы повел себя точно так же.

Он подошел к матери и обнял ее, стал тихо уговаривать не корить себя, она столько недель посвятила отцу и сейчас хотела как лучше. Она уберегла его от тяжкого греха, он должен быть ей благодарен…

Последний аргумент особенно успокоил Алисию. Да, она спасла душу супруга от непосильной ноши, потому что грешно собственноручно лишать себя жизни, которую даровал Господь. Все трое вздрогнули от стука в дверь.

– Врач, госпожа. И священник, – сообщил Гумберт.

– Где пистолет? – шепотом спросил Пауль мать.

– Мари убрала его в стол.

Пауль кивнул и обменялся взглядами с Мари, по-прежнему караулившей у двери. Она была рядом, действовала спокойно и разумно, как и всегда. Все хорошо.

– Проходите, господа…

Пастор Лейтвин пропустил вперед врача. Медицинский советник Грайнер был невысокого роста, сухой человек в очках и с седой бородой. Он поздоровался с присутствующими, выразил Алисии свое сочувствие, пожал руку Паулю. В Мари он явно увидел прислугу и проигнорировал. Затем поманил Гумберта, который принес его медицинский кофр, и приказал расположить его на кресле. Неторопливо открыл замки: в кофре был целый арсенал из блестящих металлических инструментов, коричневых бутылочек, цветных коробочек, красных резиновых приспособлений, белых бинтов и прочих вещей, среди которых выделялись щипцы для родовспоможения.

Доктор ловко приподнял одно веко больного, расстегнул на нем рубашку, чтобы послушать сердце. Его преподобие Лейтвин все это время, скрестив руки, стоял у двери и казался весьма взволнованным.

– Похоже на апоплексический удар, госпожа, – дал свой вердикт Грайнер и убрал стетоскоп в боковое углубление в чемодане. – Его как можно скорее необходимо переправить в госпиталь для гемодилюции. Как долго он уже в таком состоянии?

Алисия хотела ответить, но в этот момент больной пошевелился. Иоганн Мельцер сделал движение рукой, будто хотел отодвинуть доктора в сторону.

– Не… нет… не госпиталь. Пастор… Лейтвин… пастора… Медицинский советник Грайнер слегка отошел, когда Мельцер опять повел рукой. Однако заметил, что раз больной в состоянии говорить, это хороший знак: после инсульта пациенты обычно теряют речь.

– Ну тогда закрывайте свой чемодан, господин медицинский советник, – добродушно сказал Лейтвин. – Теперь моя очередь.

Врач повиновался неохотно. Нельзя откладывать поездку в клинику. Даже из-за священника. Воля больного не имеет сейчас значения, для его же пользы его нужно доставить в больницу как можно скорее.

– Мой муж привык, что в этом доме всегда уважают его волю, господин доктор, – решительно произнесла Алисия. – И сегодня мы не будем это менять.

– В таком случае мне здесь больше нечего делать, госпожа Мельцер!

Он захлопнул кофр, вежливо поклонился Алисии, Пауля удостоил лишь кивком головы. На святого отца, который сел возле Иоганна Мельцера, посмотрел с презрением.

Едва он скрылся за дверью, как послышался слабый голос больного. Было заметно, что ему трудно выдавливать из себя слова. Однако указания его были понятны и четки.

– Уйдите… уйдите все. Остается… остается только святой отец. Я… хочу… хочу… исповедоваться.

51

– Мама! Прошу, скажи, что случилось!

Китти с Элизабет подбежали к Алисии, когда она в сопровождении Пауля и Мари вошла в красную гостиную.

– У него второй удар?

Элизабет была бледна как полотно, по щекам катились слезы. Все надеялись, что папа поправится. И вот теперь все обернулось таким несчастьем. А ведь она только в субботу молилась за него.

– Он исповедуется, – сказала Алисия и обняла Элизабет. – Мы все должны быть сильными, девочки. Одному Богу известно, останется ли папа с нами или уйдет в вечное царство.

Китти с рыданиями бросилась к Мари, она не могла поверить, что отец умирает. Ведь он всегда был таким сильным, так много работал, никогда не уставал, не утомлялся. Что они будут без него делать?

Пауль с тяжелым сердцем смотрел, как нежно Мари успокаивает Китти, шепчет ей утешительные слова, гладит по волосам. Вообще-то Китти можно было только позавидовать, она общалась с Мари ежедневно, могла даже обнимать и целовать. К нему самому Мари относилась с холодным равнодушием.

– И что теперь будет? – причитала Китти. – Почему нам нельзя к нему?

– Его преподобие Лейтвин позовет нас, когда папа захочет нас видеть. – Алисия в присутствии дочерей снова взяла себя в руки. – До тех пор нужно проявить терпение.

Позвали Гумберта и попросили чаю. Камердинер обрадовался этому поручению, он был очень бледен, но отважился спросить о состоянии больного.

Маленькие часы с маятником на камине пробили три, потом половину четвертого. Китти вспомнила, как папа играл с ними в парке в прятки. Когда они были маленькими. Конечно, только по воскресеньям. Элизабет опять заплакала, и разговор прекратился. Вскоре явился Гумберт и объявил, что господин директор желает видеть своего сына Пауля. А еще – Мари.

– Мари?

Все были удивлены, если не сказать – неприятно задеты.

– Меня? – уточнила Мари. – Ты правильно понял, Гумберт?

– Мне так сказал пастор. Я вообще-то переспросил, и он повторил – молодого господина и Мари.

Алисия на мгновение закрыла глаза, будто ей предстояло пережить что-то тяжелое, о чем никто не должен знать. Безусловно, она ждала, что муж захочет увидеть ее – свою жену.

– Ну иди с богом, Мари, – сказала она. – Все сейчас выяснится.

Она улыбнулась Паулю, подбодрила его и налила себе чаю. Мари провожали раздраженными взглядами, когда Пауль пропустил ее вперед себя.

До кабинета было всего несколько шагов, Гумберт объявил об их приходе и открыл дверь. Его преподобие Лейтвин находился возле письменного стола, Иоганн Мельцер полусидел в подушках, на вошедших он посмотрел так, словно стоял перед судом.

– Сядьте там, – приказал он.

Несмотря ни на что, казалось, его состояние улучшилось по сравнению с тем, что было час назад. Лицо вытянулось, только левое веко нависало и рот был искривлен, но под седой бородой это было почти незаметно.

Пауль и Мари молча сели на предложенные стулья. Мари сложила руки на коленях, ее грудь поднималась и опускалась. Пауль вдруг ощутил жгучее желание обнять Мари, как будто он должен ее защитить. Но остался сидеть неподвижно.

– Начинать всегда трудно, – произнес Лейтвин со своего места. Прозвучало как требование, и Иоганн Мельцер так это и воспринял.

– То, что я хочу сказать, – заговорил он и вытер платком левый уголок рта, – то, что я хочу сказать, касается Мари. Мари Хофгартнер – дочери моего бывшего партнера Якоба Буркарда.

Вот и сказал. Открыто признался, что лгал. Пауль видел, как лицо Мари порозовело, она открыла рот, желая что-то сказать, но Иоганн Мельцер продолжал, не обращая на нее внимания:

– Тебя, сын мой Пауль, я позвал, чтобы обо всем узнал из моих уст. Не Мари должна тебе рассказывать, я сам это сделаю. После решишь, проклянешь ли меня или сможешь простить.

Пауль не знал, нужно ли ответить, и решил промолчать. Что еще отец собирался рассказать? Ведь во лжи он уже сознался.

Мельцер снова вытер левый уголок рта, из которого текла слюна. По всей видимости, ответа он не ждал и продолжал говорить:

– Когда я тридцать лет назад пришел к Якобу Буркарду в его каретный сарай, где он собирал разные свои изобретения, я сразу понял, что нашел нужного человека. Он был один из тех, кто чувствует пульс времени, кто придумывает механизмы, в которых нуждается мир. Надо сказать, там много было всякой всячины, он даже хотел собрать телефон, который можно носить с собой. Но в первую очередь он проектировал и мог собрать прядильные и ткацкие станки. Что сказать? Мы стали партнерами, начинали с малого, ни у него, ни у меня не было денег. Но я понимал, как строить бизнес, а Якоб понимал в машинах. Банк ссудил нам денег, и за короткое время фабрика выросла до немыслимых размеров. Я купил парк, перестроил летний дом в виллу…

– Вы отвлеклись, господин Мельцер, – прервал священник его повествование. – Не ходите вокруг да около. Ближе к делу!

Никто никогда раньше не осмелился бы одернуть Иоганна Мельцера подобным образом. Но теперь он покорно кивнул и скользнул по Лейтвину усталым взглядом.

– Под моим руководством фабрика процветала, но партнер вскоре стал мне обузой. Дела его не очень интересовали, да и с деньгами он обращаться не умел. Он был до мозга костей техником, вечно ковырялся в машинах и постоянно хотел их усовершенствовать, в то время как мне нужно было выполнять обязательства по контрактам. Одним словом, через два года после моей женитьбы – в 1890 году – мы окончательно рассорились, и Буркард одномоментно исчез из города. Поначалу я беспокоился, его могли использовать конкуренты, однако этого не произошло. Он тратил свои деньги в разъездах, жил вроде бы в Англии, Швеции, потом во Франции. Вернувшись в Аугсбург, он привез с собой женщину, Луизу Хофгартнер – художницу, с которой познакомился на Монмартре. Он любил ее. Они сняли квартиру в Нижнем городе и планировали жить на доходы от фабрики. Буркарду как-никак принадлежала половина производства, а прибыль между тем была немалой, что главным образом объясняется моей деловой хваткой и неустанным тру…

– К делу, господин Мельцер! – опять вмешался пастор.

Иоганн Мельцер тяжело задышал, но повиновался требованию Лейтвина и стал продолжать:

– Вскоре я пожалел, что взял его себе в партнеры: он начал изобретать какую-то ерунду, деньги для этого брал из казны предприятия. Я думал о фабрике, стремился снизить риски, фабрика была делом мой жизни. Поэтому долю Буркарда я потихоньку прибрал себе.

Мельцер замолчал, вытер рот и попросил пить. Пауль вскочил, налил из графина в стакан воды, подал отцу. Вода вытекала у него изо рта и капала на рубашку.

Выпив полстакана, он дрожащей, будто от тяжести рукой вернул его Паулю.

– Я договорился, что он уступит мне свои акции за несколько марок, – еле ворочая языком, произнес Иоганн. – Я давно уже знал, что Якоб пил, и почем зря использовал его слабость в своих целях. Угощал вином, потом пивом – ему хватало малого. В таком состоянии он подписывал все, что я ни подсуну. Но Буркард был доброй овечкой, он доверял мне, не мог предположить, что я – его друг и партнер – окажусь подлым жадным проходимцем…

У Пауля появилось ощущение, что он стоит на краю пропасти. Его отец, которого он уважал, несмотря на всю его строгость, оказался тем, кто может злоупотребить доверием партнера, да еще столь коварным способом. Хуже того: лишив отца Мари средств к существованию, он таким образом лишил их и саму Мари, и ее мать. Пауль не смел посмотреть на Мари.

– Дальше! – Пастор был неумолим.

– Она забеременела и ради ребенка согласилась на замужество, хотя после Монмартра у нее были какие-то странные представления о свободной любви и прочем безобразии. Я тогда не знал, насколько плох Буркард, а он был плох, поэтому о гражданском браке речь уже не шла. Церковное венчание преподобный Лейтвин совершил в своей квартире, и Буркард умер сразу через несколько дней. Я тогда испугался и раскаялся, оплатил похороны и даже заказал надгробный камень. Заботился и о художнице, добывая ей через знакомых хорошие заказы. Когда родился ребенок и она восстанавливалась после родов и не работала, я понемногу давал им денег.

Мари прищурилась и пристально смотрела на Иоганна Мельцера.

– Но потом вы все у нее забрали, – сказала она ледяным тоном. – Из-за каких-то чертежей, которые она не хотела отдавать.

Его ошеломила ее осведомленность. Да, через несколько лет машины Буркарда стали барахлить, и Мельцер вспомнил, что тот, кажется, работал над усовершенствованием.

– Я проклинал себя, что на озаботился этим при жизни Якоба, он все бы отдал без разговоров. Но не она. Не важно, что я находил ей заказы и оплачивал квартиру, – она не отдала ни бумажки. Тогда я разозлился, приказал описать ее имущество, вынести из квартиры всю мебель и вещи, но она не покорилась. Она смеялась мне в лицо, говорила, что чертежи я все равно не получу, даже если я в сговоре с самим дьяволом.

– У нее для этого были все основания, – подала голос Мари. – Моя мать знала, что вы сделали с отцом.

Иоганн Мельцер не прореагировал на ее упрек, он принял его и мрачно взглянул на Мари.

– Я больше о ней не заботился и плохо говорил о ней знакомым, поэтому и работы она лишилась. В один прекрасный день придет, – думал я, – будет ползать на коленях, хотя бы ради ребенка. Но не пришла, предпочла голодать и мерзнуть. Два года спустя она, видимо, зимой заработала себе воспаление легких. Топить комнату было нечем, не на что. Потом – туберкулез, от которого она и умерла.

Пауль знал, что чувствует Мари, и с болью смотрел в пол. Ее мать не умерла бы, не забери у нее Мельцер все вещи…

И как Мари сможет теперь забыть это все его семье? Он с сестрами благополучно жил на вилле, в абсолютном достатке, Мельцеров считали в городе уважаемыми людьми.

Иоганн Мельцер устал, говорил с трудом, заикаясь. Когда Лейтвин привел его тогда в Нижний город, он очень испугался, не думал, что Луиза может умереть. И тогда он отправил в приют ребенка – Мари, но ежегодно делал приюту щедрые пожертвования, чтобы малышке жилось хорошо…

– Мари… – Он, наконец, умоляюще посмотрел на нее.

– Я… все… рассказал… правду. У меня… перед тобой… и твоими родителями… большой грех, в чистилище меня… ждут пытки. Ты можешь меня… простить?

Комната поплыла у Пауля перед глазами. Что он требовал от Мари? Насколько великодушной должна быть эта молодая женщина, чтобы простить ему такое?

Тон Мари был твердым и непривычно холодным:

– Надейтесь, что Господь простит вас, господин Мельцер. Потому что я этого не сделаю!

52

– Мари!

Она вскочила и побежала к двери. Пауль хотел бежать за ней, но его преподобие остановил его:

– Пусть идет, Пауль. Ей нужно осознать все услышанное.

– Но я не могу оставить ее сейчас одну.

Пастор энергично затряс головой и крепко взял Пауля за руку.

– Позаботьтесь лучше о себе, Пауль, – посоветовал ему Лейтвин. – Вам тоже довелось услышать вещи, которые трудно понять. Наказание и справедливость – Господа промысел. Но мы – грешные люди – должны учиться прощать.

Пауль почти не слушал: в проповедях он сейчас нуждался в последнюю очередь. Он высвободился из рук пастора и поспешил в коридор вслед за Мари. Он побежал к служебной лестнице, но девушки там не было, но на четвертом этаже услышал, как хлопнула дверь. Она спряталась в своей комнате?

– Мари! Давай поговорим. Прошу тебя, Мари!

Ответа он не услышал, но в коридоре началось какое-то движение. Мать и сестры вышли в коридор, боясь, что опять что-то стряслось.

– Пауль! Что случилось? Скажи нам что-нибудь, иначе мы умрем от волнения.

Он оставил идею бежать на четвертый этаж. Это выглядело бы более чем неподобающе, ведь в комнатах прислуги хозяевам делать было нечего. Не мог он идти в спальню Мари.

– Ничего страшного, мама, – соврал он. – Папе лучше, ты можешь пойти к нему.

– Но почему Мари убежала?

Подошли Элизабет с Китти, и Паулю срочно пришлось придумать какую-то причину.

– Папа рассказал Мари, что она дочь Якоба Буркарда – его бывшего партнера.

– Ах, – прошептала Алисия. – Ты ведь так и думал, Пауль. Бедная девочка, должно быть, совершенно сбита с толку.

– Конечно. – Пауль был рад, что такое объяснение оказалось достаточным для матери. Но, к сожалению, оно не устроило Китти.

– Но… но ведь это же чудесно, Пауль, – воодушевилась Китти. – Этот Буркард был случайно не изобретателем или конструктором? Господи, отец Мари – изобретатель. И почему ей рассказали только сейчас?

– А зачем было делать из этого такую тайну? – поинтересовалась Элизабет. – Так ли уж это важно, что Мари надо было звать к постели больного?

У Пауля не было желания погрязнуть в дальнейшем вранье, и он коротко ответил, что не знает.

– Мне все это кажется очень странным. – Элизабет с недоверием посмотрела на брата. – Ты о чем-то умалчиваешь, не так ли?

Он не стал отвечать, чтобы не ссориться. Алисия тем временем вошла в кабинет отца, было слышно, как они говорят со священником. Китти тоже побежала туда, с облегчением узнав, что папе легче.

– Но папа, – уговорила она, – если медицинский советник сказал тебе ехать в больницу, мы должны ехать в больницу. Мама совершенно права – тебе немедленно нужно в госпиталь. Ведь мы все хотим, чтобы ты выздоровел, папочка.

– Тут она обломает себе зубы, – проворчала Элизабет. – Если папа чего-то не хочет, то и не захочет.

Раздался телефонный звонок, и Пауль мысленно проклинал и фабрику, и все, что с ней связано. Он хотел найти Мари, хотел сказать ей, как потрясен откровениями отца. Сказать, что сочувствует ей и понимает ее гнев. Что он сделает все что угодно, лишь бы загладить вину…

– Пауль? Это фрейлейн Людерс с фабрики. Она хочет поговорить с тобой.

– Иду…

Людерс была в полном замешательстве. Две машины вышли из строя из-за постоянно рвущейся пряжи. Альфонс Динтер из цеха печати на тканях жалуется, что синяя краска почти израсходована, и неожиданно объявился важный заказчик. Господин Грундайс из Бремена хотел бы узнать о новой набивке. Он поселился в «Трех маврах» и надеется провести вечер в приятной компании.

С каким удовольствием Пауль послал бы ко всем чертям и старательную секретаршу, и нитки с краской, и господина Грундайса, но почувствовал на себе взгляд отца, наблюдавшего за его разговором с дивана. И если сейчас все бросить, от этого не будет пользы ни ему самому, ни Мари.

– Скажите господину Грундайсу, что я буду у него через десять минут. А пока позаботьтесь об остальном.

– Уже позаботились, господин Мельцер. У вас там все в порядке? Мы с фрейлейн Хофман беспокоимся…

– Для беспокойства нет никакого повода, дорогая фрейлейн Людерс. Я сейчас приеду.

Ему с трудом дался его привычный беззаботный тон, но все получилось. Что перед этим говорила мама? Быть сильным. Никогда еще он не чувствовал себя настолько слабым и беспомощным.

– Мне нужно уйти, кое-что уладить, – объявил он и, кажется, увидел на лице отца слабую улыбку. Алисию это не обрадовало, она надеялась, что Пауль убедит Иоганна последовать совету врача. – Пожалуйста, позаботьтесь о Мари. Она совершенно потеряна и нуждается в поддержке.

– Если тебе это так важно, Пауль, – пообещала Алисия. – Я сейчас же пошлю к ней Эльзу, она спросит Мари, чем ей помочь.

Доброе намерение матери совершенно его не успокоило.

– Пусть Эльза ей передаст, что сегодня вечером я хочу поговорить. Это крайне важно, мама.

Настойчивость, с которой он произносил свою просьбу, озадачила не только мать. Элизабет нахмурилась, заметив, что сейчас в семье вообще-то есть более насущные вещи, чем разговор с камеристкой. Китти, наоборот, улыбнулась лукаво, что было не очень-то уместно в данной ситуации.

– Скажи-ка, Поль, – растягивая слова, произнесла она. – Между тобой и Мари есть что-то, о чем мы еще не знаем?

– В другой раз… – ответил он, взявшись за ручку двери.

Идя к лестнице, он услышал возмущенный возглас матери:

– Пресвятая Дева Мария! Не может этого быть!

– Думаю, может, мама. Он по уши в нее влюблен.

Эльза вернулась и рассказала, что Мари легла и что после перенесенного потрясения имеет полное право немного отдохнуть. Алисия долго сидела возле мужа, они говорили о том, что касается их двоих, поэтому дочери сочли свое присутствие излишним. Пастор тоже попрощался, Китти с Элизабет проводили его вниз. Сестры пытались расспросить Лейтвина, но он ловко уходил от ответов: говорил много, но сказал мало и в конце концов прикрылся тайной исповеди:

– Ваш отец сегодня продемонстрировал исключительное мужество, леди. Можете им гордиться. А теперь прошу меня отпустить, в шесть я должен быть на вечерней мессе.

Элизабет заметила, что история обрастает все большими тайнами. Китти с ней согласилась.

– Ты думаешь, Пауль и Мари уже… – задумчиво начала она.

– Тссс, – перебила Элизабет. – Pas devant les domestiques![48]

Гумберт остановился в этот момент возле кухонного лифта, чтобы накрывать на стол. Китти сочла жеманство Элизабет глупым, но смолчала и размышляла про себя. Пауль и Мари. Любимый брат и лучшая подруга. Как романтично!

– Интересно, Мари все еще у себя в комнате?

– Едва ли, – предположила Элизабет. – Небось уже справилась с эмоциями.

– Тогда она, наверное, в закроечной.

Но Мари не была в закроечной. Не было ее ни в комнате Китти, ни в прачечной. Только Элеонора Шмальцлер пересчитывала белые хлопчатобумажные полотенца и связывала их по шесть штук шелковым шнуром.

– Странно, – улыбнулась она. – Не хватает трех белых полотенец. Вы не знаете, где они могут быть?

Китти почувствовала на себе быстрый взгляд сестры, после чего обе с невинным выражением лица заверили экономку, что ничем помочь не могут. Может, мама взяла их в больницу, когда навещала папу?

– Вы не видели Мари, фрейлейн Шмальцлер?

– Она еще у себя, барышня. Я слышала, ей нездоровится, и она прилегла.

– Пошлите за ней, пожалуйста, – потребовала Китти. – Еще до ужина, если можно.

– Хорошо, барышня. Могу я спросить, как чувствует себя господин директор? Мы все очень волнуемся.

– Ему лучше. Мама с ним.

– Дай Бог, чтобы он скорее выздоравливал!

– Спасибо, фрейлейн Шмальцлер. Мы тоже на это на деемся.

Сестры удалились к себе, чтобы, как обычно, переодеться к ужину. Только Китти натянула на себя темно-синее шелковое платье с белым матросским воротником, изо всех сил пытаясь красиво застегнуть ремень, как в дверь постучала Мария Йордан.

– Простите, барышня…

– Я уже готова, фрейлейн Йордан. Вы можете пойти к маме.

Йордан поджала губы, она всегда расстраивалась, когда в ее услугах не нуждались, но при этом была настойчивой.

– Простите, речь идет о Мари. Кажется, она ушла… Китти уронила ремень и в ужасе уставилась на Йордан. Та изо всех сил старалась сделать грустное лицо, но не могла скрыть радости по поводу исчезновения соперницы.

– Ушла? – заикаясь, переспросила Китти. – Что вы имеете в виду?

Тогда Мария Йордан сообщила, что везде искала Мари и решила посмотреть в комнате. Поскольку они жили вместе, она не хотела посылать туда кого-то еще.

– Когда я вошла, то сначала ничего не заметила. Комната убрана, постели заправлены, шкаф закрыт. Я уже хотела идти вниз, как вспомнила, что мне нужен свежий платок. И тогда заметила, что ящик Мари пуст.

Она взяла с собой также некоторые платья, белье, чулки и обувь. Казенные вещи она оставила – три темные юбки, две блузы, длинный жакет и…

– Она сбежала, – в отчаянии прервала Китти эти перечисления. – Не попрощавшись. О боже, мы должны найти ее. Куда она могла уйти? Где собирается жить? Что вы тут стоите, фрейлейн Йордан? Идите сообщите моей сестре и маме. Пусть Густав пригонит машину. Мы должны оповестить Пауля… Как же она меня обидела! Моя Мари! Моя любимая подружка…

Йордан, конечно, подозревала, что это известие не принесет радости, но что реакция будет такой бурной, тоже не ожидала. Она нахмурилась, вокруг рта обозначились многочисленные складки, и пошла вниз к госпоже. Сейчас она выяснит, надо ли было поднимать такой шум из-за сбежавшей горничной.

Алисия и Элизабет уже сидели за столом. И действительно, госпожа восприняла новость сдержанно, фрейлейн Элизабет даже высказалась, что так будет лучше для всех. Алисия согласилась:

– Мари умная девушка и сообразила, что пришла пора подыскивать себе другое место. – Жаль, что она ушла таким образом. Хотя мне будет ее не хватать.

– В качестве камеристки она незаменима, – подтвердила Элизабет. – Ее рисунки платьев великолепны. И прежде всего – шляпы! Я рада, что она закончила мой наряд.

Алисия обратилась к Марии Йордан, та стояла возле двери и внимательно слушала беседу дам.

– Ни слова моему мужу. Ему нельзя волноваться. Фрейлейн Шмальцлер позаботится о том, чтобы персонал хранил молчание.

– Будет сделано, госпожа.

Мария Йордан изобразила поклон и ушла распространять на кухне новые слухи. Например, что между молодым господином и Мари все кончено, и, без сомнения, с подачи господина директора. Что он вызвал к себе сына и его возлюбленную, чтобы сказать свое жесткое отцовское «нет». Очевидно, Мари сразу же сделала выводы. И тайно, втихомолку сбежала.

– Нам нужно оповестить Пауля, мама? – в раздумьях спросила Элизабет, расправляя тканевую салфетку.

– Он и сам все узнает, – решила Алисия. – Ты же слышала, у него важный клиент, не надо им мешать.

– Где же Китти?

Алисия вздохнула. Она положила себе немного холодного говяжьего языка и кружочек мясного хлеба. После всех волнений и страхов аппетита не было, но она заставила себя поесть, чтобы были силы. У Элизабет таких проблем не было, к ее огорчению, она всегда хотела есть, особенно сладкое или жирное. Еще с детства больше всего она любила торт со взбитыми сливками, мясной паштет и гусиную грудку.

– Гумберт, скажите Августе, пусть напомнит моей дочери Катарине, что ужин накрыт.

Гумберт изящно передал Элизабет мясную тарелку и вежливо ждал, пока фрейлейн положит себе.

– Простите, госпожа, – обратился он к Алисии, – но Густав только что отвез фрейлейн на фабрику.

Алисия взглянула на Элизабет, обе были ошарашены.

– Спасибо, Гумберт. Вы можете идти на кухню, мы сами справимся.

Когда дверь за камердинером закрылась, Алисия дала волю своему гневу. Это просто неслыханно, какие вольности позволяет себе Китти! Не предупредив, через ее голову она делала так, как считала нужным.

– Этого следовало ожидать, – добавила Элизабет. – Китти упрямая эгоистка, давно уже понятно. Почему она до сих пор здесь? Разве она не хотела учиться медицинскому делу?

Алисия отодвинула тарелку, желудок не принимал пищу.

– Папина болезнь помешала сделать конкретные шаги в этом направлении. Кроме того, Альфонс Бройер в доверительной беседе попросил меня повлиять на папу. Он намерен сделать Китти предложение.

Элизабет подкрепилась хорошей порцией мясного хлеба, закусила огурчиком, так искусно замаринованным Брунненмайер.

– Бедный парень, – проговорила она, пожимая плечами. – Надеюсь, он знает, что делает.

Алисия смерила дочь сердитым взглядом, и та поняла, что зашла слишком далеко. У нее не было никакого права осуждать сестру хотя бы потому, что речь шла о ее собственном замужестве. Для всей семьи Альфонс Бройер желанный будущий зять.

– Я поняла, – обиделась Элизабет. – Мой будущий муж, видимо, не столь желанный…

Алисия глубоко вздохнула. День выдался ужасным, но хуже было то, что им предстоял еще вечер.

Пауль с Китти вернулись на виллу менее чем через полчаса – уставшие и в крайнем возбуждении. Пока Пауль расспрашивал экономку, Китти пошла в комнату Мари на поиски каких-нибудь зацепок. Пауль поднялся на второй этаж, чтобы выразить матери и Элизабет свое недовольство. В красной гостиной он нашел только Элизабет, которая ему сообщила, что отец опять вызвал маму для беседы.

– Меня он явно не хочет видеть, – обиженно проговорила она. – Китти вообще-то тоже. Кстати, Мари сбежала и правильно сделала.

Пауль весь кипел от гнева. Ему было стыдно иметь такую равнодушную и бессердечную сестру. Для шитья платьев ей Мари хороша, а как человек – полностью безразлична. Неудивительно, что папа не зовет ее к себе…

Для Элизабет это было слишком, она разрыдалась. Она знала, что в этой семье ее никто терпеть не может, что она всегда была нежеланной, но надеялась, что хотя бы папа…

Вошла Алисия и резко закрыла за собой дверь.

– Что тут происходит? Элизабет, пожалуйста, соберись. Пауль, папа хочет говорить с тобой.

Однако Пауль не желал подчиняться воле матери. Папа хочет с ним говорить? Подождет. Почему это никто не уважает его желания? Он ведь настоятельно попросил позаботиться о Мари в его отсутствие. Как же могло случиться, что она ушла?

Алисия была готова к подобным упрекам, но не в таком тоне. Она ответила, что это произошло и изменить ничего, к сожалению, невозможно. Но она убеждена, что Мари рано или поздно вернется на виллу. Она умная девушка с хорошим характером.

Элизабет изумленно уставилась на мать. Боже милостивый, всем известно, что Пауль мамин любимчик, но настолько перегибать палку не стоило.

– Пожалуйста, иди теперь к отцу. Он тебя ждет.

– Пойду, но ненадолго. У меня дела! – недовольно проговорил сын.

– И не говори ему, что Мари ушла. Прошу тебя, Пауль.

– Ладно…

Иоганн Мельцер лежал в той же позе – спиной опирался на подушки и был укутан мягким шерстяным одеялом. Вид у него был неважный, но стеклянный отсутствующий взгляд исчез, Паулю даже показалось, что отцу получше. Возможно, этому способствовали его признания. Хотя на семью они легли тяжким бременем.

– У меня мало времени, отец. Грундайс из Бремена ждет в «Трех маврах».

Иоганн Мельцер кивнул, однако взглядом показал на стул рядом с диваном, на котором недавно сидела Алисия.

– Я маме тоже рассказал, как все было, – начал он. – Она приняла мужественно и сказала, что ее любовь ко мне не угаснет, несмотря ни на что. Я попросил ее передать это девочкам.

Он замолчал, сделал тяжелый вздох, как будто что-то давило ему на грудь. Он раздумывал, посвящать ли в эту историю дочерей. Плохо, когда отцу приходится стыдиться перед дочерьми, но в конце концов решил, что они все равно узнают.

Пауль ответил молчанием и нетерпеливо ерзал на стуле. Пусть отец признается в чем угодно, у него самого были другие заботы. Надо расспросить старого садовника, может, он видел Мари. Густав был за оранжереей, развешивал полотно для защиты растений от июньского солнца. Он ничего не видел.

– Ты меня слушаешь, Пауль?

Он вздрогнул. Конечно, слушает и ждет продолжения.

– Ты помнишь о нашем разговоре три недели назад?

О нем Пауль очень хорошо помнил. Ему было стыдно, что так рассердил отца. Но теперь, когда правда о прошлом вскрылась, сострадания поубавилось.

– С моей стороны было несправедливо, Пауль. Я солгал тебе, не хотел признавать вину. Но Господь наказал меня, и я повинуюсь Его воле.

Отец попробовал сесть повыше, и Пауль вскочил поддержать его.

– Оставь… – прокряхтел Мельцер. – Я хочу сам. Я должен сам.

У него действительно получилось приподняться, теперь он сидел тяжело дыша и немного сгорбившись, но, казалось, был доволен собой.

– Скоро я предстану перед Судом Божьим, Пауль, – задыхаясь, произнес Иоганн. – И дела у меня, видимо, плохи. Хочешь мне помочь?

– Чем могу…

Иоганн Мельцер удовлетворенно кивнул и подождал, пока Пуль поправит подушки.

– Скажи, как у вас с Мари, – потребовал отец. – Это мимолетная интрижка? Или это больше?

Вопрос был неожиданным, Пауль не понимал, куда клонит отец. Еще три недели назад он говорил о том, чтобы «закрутить интрижку», и предупреждал его, что Мари «повесит на него ребенка». Но болезнь изменила его.

– Больше, – ответил Пауль. – Намного больше.

Ответ отцу понравился. Он спросил, как долго это уже продолжается и не беременна ли уже Мари. Паулю пришлось подавить эмоции – что за допрос?

– Ты мне, вероятно, не поверишь, но я до Мари пальцем не дотронулся. Она не из тех, кто легко достается мужчине, кроме того, она умная и очень гордая.

Иоганн Мельцер закашлялся и снова попросил воды, он сидел перед сыном пыхтя и хватая воздух.

– Не дотронулся? Как не дотронулся? Если мне не изменяет память, раньше ты не был таким сдержанным.

Пауль подтвердил. Но с Мари по-другому, почему – он не мог объяснить, но продиктовано это было уважением. И любовью.

– С любовью, – повторил Иоганн Мельцер. – А она? Она тоже влюблена? Или ты ей теперь безразличен?

– Я не знаю, – глухо проговорил Пауль. – Было время, мне казалось, она чувствует ко мне что-то. Но потом…

– Что потом?

Пауль сомневался, рассказывать ли. Отец еще чего доброго опять разволнуется и получит второй удар. С другой стороны, он хотел говорить о своей любви.

– Потом все закончилось не начавшись. Я сделал ей предложение, она его отвергла со словами, что хозяин не может жениться на камеристке.

Отец вдруг заохал. Пауль в испуге вскочил, хотел бежать звать врача, но остановился, когда Иоганн протянул к нему руку.

– Ты… ты… сделал… предложение? – выдавил он из себя и снова принялся охать. – Но это же великолепно. Она… сказала… нет?

До Пауля дошло, что отец смеется. Он смеялся над сыном, которому камеристка Мари дала от ворот поворот. Ну что ж, хорошо, конечно, что он так развеселился.

– Послушай, Пауль! – Иоганн взял сына за плечо. – Она мне нравится, твоя Мари. Любит она тебя или нет – неважно. Я хочу, чтобы ты на ней женился. – С этими словами Мельцер-старший откинулся на подушки и устало закрыл глаза. Пауль смотрел на него и думал, не сошел ли отец с ума.

– Пойми же, – пробормотал он. – Это мой последний шанс получить прощение. Несправедливость, которую я сотворил, будет исправлена тобой. Поговори с ней, прошу…

Пауль пообещал – что он мог сделать? Он должен был найти Мари, пусть для этого придется всю ночь бродить по городу. При мысли, что она могла сесть в поезд, у него становилось темно перед глазами.

53

Утреннее солнце мерцало сквозь кружево листвы буков и кленов, его лучи падали на старые камни, высвечивая кварцевую крошку. Птицы щебетали в ветвях, прыгали по клумбам, беззастенчиво скакали по вытянутой руке надгробного ангела. В этот час на кладбище Херманфридхоф было ясно и тихо – ни вздохи, ни слезы не нарушали покой усопших, только зяблики, воробьи да синицы пели свои хлопотливые песни.

– Это здесь.

Его преподобие Лейтвин указал на маленькую могилку на перекрестье дорожек, наполовину скрытую роскошной усыпальницей патрицианских семей Аугсбурга. Между могилами и дорогой была узкая полоска земли, слишком узкая для захоронения семьи и даже одного человека.

Мари медленно подошла ближе, рассмотрела прямоугольный мраморный бордюр, три бегонии, кустик незабудок, усы плюща, обвивающие серый камень. Буквы почернели от влаги и почти не читались.

Здесь покоится

ЯКОБ БУРКАРД,

конструктор

28.2.1857-29.1.1895

Отец. Ей не довелось с ним познакомиться, но она может хотя бы постоять у его могилы. Это было горестно, но одновременно приносило избавление. Вещи обрели порядок, все вопросы и сомнения остались в прошлом – здесь лежал ее отец, здесь он обрел свой вечный покой. Она тихо плакала и чувствовала, как тоска понемногу отступает.

Лейтвин стоял молча, не мешал и не пытался утешить. Только когда она наклонилась к могиле положить розы, которые принесла с собой, пастор прервал молчание:

– Господин Мельцер делал ежегодные пожертвования администрации кладбища. Могила, как видишь, ухожена.

Мари разложила розы и не ответила. Разумеется, господин Мельцер не скупился, жертвовал и на сиротский приют – мог себе позволить. Но привел ли он на могилу Якоба Буркарда его дочь? Наоборот – старался держать ее подальше.

– Знаю, что не бог весть. – Лейтвин правильно истолковал молчание Мари. – Но это свидетельствует о том, что совесть на него давила. Он любил твоего отца, и эта смерть подкосила директора.

Мари была далека от того, чтобы сочувствовать Иоганну Мельцеру. Он исповедовался лишь перед лицом приближающейся смерти, поскольку боялся вечного проклятия за свои грехи. Возможно, Лейтвин немного помог, объяснил, что покаянное признание нужно делать в присутствии Пауля и Мари.

Понять священника было не так легко, но Мари для себя решила, что ему важна не только небесная, но и земная справедливость. Именно поэтому и обратилась к нему в минуту отчаяния, и он предоставил ей убежище, отдал одну из чердачных каморок в своем доме, чтобы она спокойно могла там подумать и прийти в себя. Два дня и две ночи она провела в одиночестве, только время от времени экономка стучала в дверь и в своей грубоватой манере говорила, что принесла поесть. Она была странным человеком, резким, отталкивающим, всегда казалось, что ей мешаешь. И все же она добросовестно три раза в день приносила Мари полный поднос еды.

– Господи, даруй усопшему вечный покой и воздай ему за добрые дела в Судный день, когда праведники воскреснут во Иисусе Христе. Аминь, – произнес над могилой его преподобие.

Мари поднялась с колен, сложила руки, пока Лейтвин молился за ее отца, которого сам же и похоронил здесь девятнадцать лет назад.

– А моя мать? – спросила она потом. – Она тоже похоронена здесь?

– Да. Но в другом месте.

Лейтвин повел Мари обратно, мимо великолепных надгробий уважаемых семейств, похожих на узкие триумфальные колонны или трехчастные алтари, украшенные ангелочками и скорбящими святыми. Разве смерть не уравнивала всех? Но было заметно, что и после смерти между состоятельным депутатом городского собрания и простым сапожником или закройщиком гигантская пропасть.

Они пошли мимо часовни Святого Михаэля на другую сторону кладбища. Под белой аркой кладбищенских ворот показались две пожилые женщины. Тихо переговариваясь, они несли корзины с цветами и садовыми инструментами. Каменный колодец был запружен слетевшимися к воде воробьями, рыжей стрелой юркнула и побежала вверх по буковому стволу белочка. Пастор остановился на лужайке у ограды. Здесь не было ни ухоженных могил, ни мраморных бордюров, ни пестрого цветочного покрова. Лишь небольшие надгробия вдоль побеленной стены, среди которых встречались даже неотесанные камни с одним лишь именем.

У Мари перехватило дыхание. Это было здесь. Для ее матери Мельцер не приобретал участок, лужайки рядом с бедняками было достаточно.

– Там. Белый камень, пятый слева.

Это был странный камень с какой-то гравировкой. Рассмотреть ее было трудно из-за тени и мха, которым порос камень. Мари отыскала веточку и стала счищать ею мох. Стала видна женская фигура в ниспадающем складками платье до колен. Как и в случае с работами по дереву, которые Мари видела в Нижнем городе, изображенная фигура, казалось, тянет руки к небу и вот-вот высвободится из камня, но все же накрепко срослась с ним.

– Имя ниже, – указал Лейтвин. – Камень со временем врос в землю.

Написано был небрежно, будто кто-то впервые взял в руки молоток и долото. Луиза Хофгартнер. Больше ничего – ни даты, ни цитаты из Библии.

– Я время от времени навещал ее в Нижнем городе, – проговорил Лейтвин. – Она не хотела никаких священников, но всегда была рада побеседовать об искусстве. Я устроил ей два небольших заказа, но она отказалась использовать библейские сюжеты, и я ничем больше не смог ей помочь. Она была гордой, бунтаркой. Быть может, ей бы даже и понравилась эта могила. На лугу, под камнем, обработанным ею самой. Она была не из тех, кто стремился под мраморное надгробие…

Мари встала с колен, чтобы принести в лейке воды. Смочила платок и оттерла с рельефа на камне землю и мох. В этом месте светлый камень потемнел и, казалось, впитал в себя воду, но теперь он высохнет и, возможно, снова обретет свой настоящий цвет. Оставшиеся розы Мари положила на камень, и Лейтвин совершил молитву также и по ее матери.

– При жизни она бы на меня, наверное, обиделась, – улыбнулся священник. – Но думаю, со временем она стала спокойнее и мудрее. Она поймет, что я произнес эти слова и для тебя тоже, Мари.

– Благодарю, ваше преподобие.

Она сполоснула платок в колодце. Вода сверкала на утреннем солнце и лилась из обоих чугунных носиков блестящим потоком. Воробышки не боялись Мари, они с любопытством прыгали совсем близко, возможно, даже надеялись сесть на край колодца. С расположенного неподалеку вокзала послышался резкий гудок локомотива.

– Что ты намерена делать, Мари?

Его преподобие стоял рядом с ней возле колодца, он снял очки и вытирал стекла платком. Лейтвин производил впечатление человека, довольного собой, и казался немного сонным. Теперь, когда он постарел, заутреня отнимала у него больше сил, после нее он часто ложился отдохнуть. Сегодня он не последовал своей привычке – хотел выполнить пожелание Мари.

– Я должна подать о себе весточку, – больше себе, чем Лейтвину призналась Мари. – Было неправильно сбегать вот так.

– Подать весть? – переспросил он, будто не понял.

– Да. Может быть, написать письмо.

– Письмо, – пробормотал старик. – Хорошая идея. Написать – значит прочитать. Прочитать – значит утешиться…

– Можно бы и позвонить, – размышляла Мари. – Пойти на почту и позвонить на фабрику.

Его преподобие покивал и подтвердил, что это еще лучше, чем писать. Можно объясниться, выразить поддержку, дать клятву и даже признаться в любви… Все-таки телефон – грандиозное изобретение нового времени, по телефону даже исповедоваться можно.

Мари с сомнением посмотрела на священника и решила, что он шутит.

– Что вы мне посоветуете, ваше преподобие Лейтвин?

Он поднял брови вверх, словно о чем-то раздумывал. На самом деле ответ был давно готов:

– Ты ушла не попрощавшись. Не правильнее было бы вернуться и кое-что объяснить?

Они кивнула. Конечно, он прав. Она трусиха, хочет воспользоваться письмом или телефонным аппаратом. Из-за ее исчезновения у всех есть причина сердиться на нее. Начиная с госпожи Мельцер и фрейлейн Элизабет до Ханны, которой, конечно же, очень не хватает Мари. И прежде всего – Китти! Она, верно, была вне себя.

И Пауль. Прийти к нему сейчас будет самым трудным. Она холодно отвергла просьбу его отца. В ней проснулся необузданный и, как она полагала, справедливый гнев. Нет прощения для человека, оболгавшего ее отца и обрекшего на нищету и смерть ее мать. Ей не было жаль, и все же она боялась глубоко разочаровать Пауля. И почему бы ей не повести себя деликатно и гибко, как и подобает женщине? Простить раскаявшемуся грешнику его вину? Да, она унаследовала это от матери. Луиза Хофгартнер тоже не смогла простить Мельцера.

– Мир принадлежит сильным! – проговорил Лейтвин и с улыбкой добавил: – Это касается и девушек.

Мари вздохнула и молча пошла за священником через белые ворота в город. Здесь уже кипела жизнь: мимо проехал трамвай; улицы наводнили шумом машины и телеги; широкая повозка с молоком заставила Мари вплотную прижаться к стене дома. Только во Францисканергассе стало поспокойнее, дорогу обрамляли высокие деревья, виднелась верхушка башни Максимилианкирхе.

– Я с полчасика посплю, – сказал Лейтвин, когда они подошли к его дому.

– Счастливого пути, Мари. Или лучше сказать – иди с Богом.

Вообще-то она собиралась еще зайти в дом, но поняла, что пора. Полчаса медленным шагом. Дольше тянуть она не сможет.

– Я благодарю вас, ваше преподобие, за все, что вы для меня сделали! Я никогда этого не забуду.

Он кивнул и закрыл за собой дверь. Мари медленно пошла через двор в сторону ворот Святого Якова. Она многократно пересекала маленькие притоки Леха, протекавшие между домами и под мостами. Нижний город с его узкими переулками и домишками вдруг показался ей знакомым и защищенным валом и старой городской стеной. Бедное, но безопасное жилое пространство, разросшееся за много веков. С другой стороны ворот располагались фабрики, в небо тянулся дым из их труб, гарь оседала в светлых ручьях, а во дворах неизменно грузили на подводы товар, который затем отправляли на ближнюю товарную станцию.

Мари очень хорошо помнила свой первый день на вилле. Все тогда было ей чужим – большой парк, большой дом из кирпича. Но прежде всего, люди, которых она встретила. Служащие, подчинявшиеся жесткому порядку, и хозяева, перед которыми она испытывала священный ужас.

Перед входом в парк она остановилась. По бокам подъездной дорожки росли платаны, сейчас на них распустились нежные листья. Вилла проглядывала сквозь деревья красным пятном, на клумбе перед входом росли бархатцы, разноцветные анютины глазки и голубые незабудки. Каждого, кто сюда заходил, должно было охватить желание пойти вдоль платановой аллеи, которая вела к прекрасному зданию вдалеке.

«Не прошло и года, как я впервые увидела это место, – подумала Мари. – И, возможно, сегодня я вижу его в последний раз».

– Мари! – позвал кто-то неподалеку.

Это был Блиферт, он обрабатывал платан смолой. Она остановилась, поздоровалась с садовником, радуясь, что он с ней так приветлив. Хоть кто-то не держит на нее зла.

– И правда, ты вернулась, девочка. – Он помешал кистью в жестянке, чтобы смола не застывала.

– Да, – смущенно подтвердила Мари. – Пришло время… Она не знала, что еще сказать, и пошла дальше. Автомобиль, припаркованный перед виллой, ожил и с грохотом поехал ей навстречу. В нем сидел Густав в шоферской фуражке, он помахал Мари. Странно, но сиденья сзади пустовали. Мари остановилась возле клумбы, чтобы подышать. Здесь в октябре прошлого года мимо нее проехала машина, и Пауль с любопытством смотрел на нее из окна. Их первая встреча. Начало любви. И что теперь?

«Надо быть сильной, – думала она. – Так или иначе, я не буду ни унижаться, ни лгать. Даже ради любви. Прежде всего ради любви, потому как кроме несчастий, это ничего не сулит».

Мари уже хотела пойти к расположенной слева двери для прислуги, но в этот момент открылась центральная дверь портика с колоннами. На пороге возникла Августа в темном платье и белом фартуке, на волосах аккуратно заколот чепчик. Ее лицо раскраснелось от волнения.

– Наконец-то ты пришла! Господи, как мы тебя ждали! Входи, все уже с ума сходят от радости. Ах, теперь ведь мне нужно называть тебя на «вы» и говорить «госпожа»…

Мари не сдвинулась с места. У бедной Августы горячка? О ней свидетельствовал румянец.

– Мари! – крикнул кто-то в глубине холла. – Мари, ах ты негодная, непослушная девчонка! Я бы тебе сейчас надавала по щекам и потаскала бы за волосы. Как ты могла такое выкинуть? Как? Скажи что-нибудь! Ох, Мари, как же я счастлива, что ты вернулась!

Это была Китти. Мари быстро поднялась по ступенькам и, поднявшись, поймала подругу в свои объятия. Иначе Китти от волнения свалилась бы с лестницы.

– Китти, – пробормотала Мари. – Фрейлейн Катарина… Успокойтесь, прошу вас. Сожалею, но я просто не могла иначе…

Китти плакала и прижимала ее к себе, ее горячие слезы капали Мари на жакет. Она говорила, что все так и поняла и никто на нее зла не держит.

– Папа все нам рассказал, Мари. Какой стыд, я не хотела верить. Какой же дьявол в нем жил, если он одновременно был нашим отцом, любил нас и играл с нами в парке… Ох, Мари, мы так виноваты перед тобой…

Мари не знала, как ей отвечать на эту экзальтированную речь. Иоганн Мельцер действительно посвятил в эту историю и супругу, и дочерей? То есть он правда раскаялся? Но на Мари ему в этом смысле рассчитывать не стоит.

В холле тем временем собралась прислуга, даже обе прачки, работавшие на вилле раз в неделю, стояли вместе со всеми.

– Добро пожаловать, Мари, – торжественно проговорила экономка и протянула Мари руку. – Я сразу поняла, что ты особенная.

– Фрейлейн Шмальцлер… я хотела… – смущенно заикалась Мари. Но продолжить не смогла.

– Ну наконец-то, дай-ка обниму тебя, девочка, – улыбалась во весь рот повариха. – Какая глупость – прятаться от собственного счастья!

Гумберт ничего не сказал, но сиял почему-то как начищенный пятак; по немолодому лицу Эльзы текли слезы. Даже Мария Йордан вышла вперед и приветливо улыбнулась.

– Ай, я знала! – трещала Эльза. – Она вернется. Священник как сказал, так оно и случилось…

Мари прислушалась. Ах, вот в чем разгадка. Этот хитрец Лейтвин все разболтал.

– Мари, пойдем наверх, – нетерпеливо подталкивала ее Китти. – Да дайте же дорогу, Господи боже, не видите, что ли, что нам надо пройти? Она же не ваша собственность. Что вы тут стоите, будто его величество император у нас гостях. – Она говорила это, смеясь и плача одновременно, схватила подругу за руку и потащила вверх по лестнице.

– Мама сама на своя, – рассказывала Китти. – Потому что папа сказал, что надеется на вашу женитьбу. Вы с Полем, моя сладкая Мари. Не могу поверить, что ты станешь моей невесткой…

Мари не перебивала, потому что когда Китти пребывала в таком волнении, ее все равно было не остановить. То, что она говорила, не могло быть правдой, поскольку Иоганн Мельцер категорически запретил Паулю думать о женитьбе на ней. Он передумал? Нет, это существенно выходило бы за рамки покаяния. Гораздо вероятнее, что Китти просто пребывала в своих фантазиях, как это было ей свойственно.

– Но Китти… – пыталась что-то сказать Мари, но та ее не слушала.

– Элизабет уехала чуть свет с фон Хагеманом и двумя подружками на прогулку. Представь, на следующей неделе он должен возвращаться в полк, и отпуска пока не предвидится. Но мама здесь, и она непременно хочет тебя видеть.

Китти хотела открыть дверь в красную гостиную и уже нажала дверную ручку, но тут замерла и обернулась.

– Ты уже здесь?

Пауль стоял у лестницы, еще не отдышавшись после быстрого бега, пиджак распахнут, шнурки развязаны.

– Да! – рассердилась Китти. – Не думала, что Густав так быстро привезет тебя. Теперь ты захочешь видеть Мари.

Он посмотрел с сомнением, пытаясь понять выражение лица Мари, но так и не понял.

– Я хотел, – ответил он тихо. – Но не знаю, хочет ли Мари.

– Конечно, иначе она бы не вернулась, не так ли? – Китти глубоко вздохнула. – Ну что, идите уж. Не ссорьтесь, помиритесь. Мари, я ведь уже говорила, Альфонс сделал мне предложение. Я еще не знаю точно, но, думаю, я его приму…

Она застыла, будто ждала мнения Мари, но поняла, что Мари ее не слышала – она утонула во взгляде Пауля.

– Да, – произнесла Мари. – Думаю, нам нужно поговорить, Пауль.

Он вздохнул с облегчением и показал на дверь в библиотеку:

– Ну пойдем… Пожалуйста…

Мари любила библиотеку, хотя возможность побыть здесь выдавалась редко. На высоких резных полках, установленных на вычурных деревянных колоннах, стояли бесконечные книги, практически все в разноцветных кожаных переплетах. Левое окно выходило в зимний сад, где росли заморские растения в горшках и вазонах – дремучий лес; здесь стояли плетеные стулья, и можно было читать. Пауль остановился возле двери. Проходя мимо него, Мари почувствовала у себя на плече легкое прикосновение его руки. Она затрепетала. Он излучал необыкновенное притяжение, и ей приходилось сдерживаться.

– Это были тяжелые дни, Мари, – начал он. – Я боялся, что потерял тебя навсегда.

Разве он когда-то обладал ею? Она обернулась, и сердце остановилось, когда она заглянула в его тоскующие глаза.

– Прости меня, Пауль, я испугалась и убежала. Это его преподобие рассказал, куда я спряталась?

Пауль улыбнулся своей мальчишеской непосредственной улыбкой. Да, Лейтвин под большим секретом рассказал семье, что Мари поселилась у него. Тем не менее на следующий вечер Пауль исходил полгорода и всерьез стал опасаться, что Мари покинула Аугсбург.

– Что бы ты тогда предпринял?

Он замотал головой, сказав, что, вероятно, бросился бы в Лех.

– Тогда хорошо, что я пришла вовремя, – улыбнулась Мари. – Скажи, это правда, о чем говорила Китти?..

Теперь, когда беседа стала более непринужденной, Пауль подошел ближе. Если бы он знал, как он притягивал к себе. Но, возможно, и он был под властью этой магии, которая неумолимо влекла их друг к другу.

– Китти много чего говорит, – усмехнулся он. – Что ты имеешь в виду?

Мари опасалась сказать что-то глупое или нетактичное, но ей нужно было знать.

– Что твой отец изменил свое мнение…

– Это правда, Мари. Он даже попросил меня сделать тебе предложение. Так он надеется вымолить прощение.

– Прощение… – тихо повторила Мари и отступила на шаг.

Наступил тот самый момент. Она должна быть честной с ним и с самой собой. Никакой лжи, любовь на лжи не построишь.

– Пауль, мне бесконечно жаль. Но я не могу ему простить. Как бы сильно я тебя ни любила.

Больше его ничто не держало, он схватил ее за плечи и прижал к себе. Что она говорит? Он последний, кто потребовал бы от нее подобное, и прекрасно понимал ее гнев, он и сам был зол и стыдился признаний отца.

– Он обманом лишил тебя собственности. Твой отец владел половиной фабрики, он обманным путем…

– Ах, эта фабрика! – воскликнула Мари и высвободилась из его объятий. – Дурацкая фабрика и ваши идиотские деньги – все это мне безразлично. Моя мать не умерла бы, если бы он не отнял у нее все. Я никогда не прощу ему этого, я буду ненавидеть его до самой смерти!

Пауль опустил руки, на лице читалось такое отчаяние, что у Мари защемило сердце. Обязательно ли быть такой жестокой? Так наказывать его, Пауля, за деяния отца?

– Я не требую, чтобы ты простила его, Мари, – тихо произнес Пауль. – Я боюсь только, что тень прошлого омрачит нашу любовь. Мы не должны этого допустить.

– Что нам делать? Я должна выйти за тебя, потому что так захотел твой отец?

– Нет! – закричал Пауль. – Совершенно не важно, что там захотел мой отец, потому что я женился бы на тебе вопреки его воле. Но теперь я даже не смею спросить тебя, согласна ли ты стать моей женой.

– Почему не смеешь?

Он поднял руки и беспомощно уронил их.

– Потому что я не знаю, хочешь ли ты быть со мной.

Мари посмотрела в его несчастное лицо, и ею завладела глубокая нежность. Она вдруг решила, что они вместе уже бесконечно долгое время, дольше, чем позволяет человеческая жизнь, дольше, чем существует Вселенная. И лишь один-единственный ответ был возможен, остальное было бы ложью.

– Хочу, – улыбнулась она, исполненная любви. – Я хочу быть с тобой, Пауль. Очень. Навсегда.

VII

Июнь 1914

54

Ночью шел дождь, и Алисия волновалась, не будут ли дорожки в парке слишком сырыми и не развезет ли их. Но Блиферт ее успокоил. На утреннем солнце влага испарилась, правда, перед домом остались лужи, но он велел внуку засыпать их песком и галькой.

– Тогда рискнем, – решила госпожа. Иоганн Мельцер на удивление быстро восстанавливался, снова ел с аппетитом, читал газету и утро проводил в кабинете. Он молча принял факт исчезновения пистолета из ящика стола и, как выяснила Алисия, даже не пытался его искать. Вечерами он сидел с Паулем в курительной – тот рассказывал ему об успехах на фабрике – и позволял себе выпить бокал красного. Табакерка с сигарами стояла закрытой, медицинский советник настоятельно рекомендовал отказаться хотя бы от одной вредной привычки, и Иоганн запретил себе сигары.

Алисия пристально наблюдала за выздоровлением мужа. Впервые за двадцать шесть лет Иоганн был с ней целый день, это редкое явление шло на пользу их браку. Что-то, что создавало между ними напряжение, было проговорено, недоразумения и скрытое недовольство были забыты и теперь стало ясно, что их союз крепче, чем они думали.

– Любовь – великое слово, – сказал ей Иоганн. – И я, конечно, никогда не был нежно любящим или вообще влюбленным мужем. Ты для меня как правая рука. Ты не говоришь себе ежедневно, что хорошо, что она есть. Но попробуй отними ее.

Сегодня Алисия решилась на первую короткую прогулку по парку. Свежий воздух и умеренная нагрузка были настоятельным требованием медицинского советника. Через несколько недель можно было подумать о лечении на водах. На Балтийском море – оно не такое суровое, как Северное. Может быть, остров Рюген – лучшее место для купания.

– Что ты постоянно советуешься с этим типом? – недовольно бурчал Мельцер. – Он наверняка зол, что я и без его дурацкой клиники выздоравливаю.

Алисия засмеялась. Она теперь могла весело и беззаботно смеяться, как делала это, будучи молодой девушкой.

– О да, он весьма удивлен.

Иоганн спускался, прихватив соломенную шляпу и опираясь на трость своего покойного тестя. Гумберта, которого Алисия отрядила помогать хозяину, он в сердцах отослал. Не думают ли они, что он совсем уж старик, который не в состоянии дойти до двери?

Июньское солнце серебрило тополя и освещало лужайки парка. Темнели узкие кипарисы, некоторые из них потрепал весенний ветер, обломив ветки и верхушки, но они храбро продолжали стоять, а из стволов пробивалась свежая поросль.

Иоганн Мельцер решил взять Алисию под руку, ходьба по камешкам давалась ему с трудом, но он не хотел волновать супругу и продолжал идти.

– Будет театральное представление, – рассказывала ему Алисия. – За домом уже строят сцену. Будем надеяться, погода не подкачает: если целый день будет дождь, не представляю, что тогда делать. Китти с Мари нарисовали чудесные кулисы.

Она говорила о празднике в саду, который состоится уже послезавтра. Приглашены более сотни гостей, нужно будет обслуживать большое количество людей, но поскольку праздник устраивался в честь всех троих детей, усилия того стоили. Всех троих. Даже Китти наконец нашла того, кто ей нужен, и устроила по этому поводу чудесную вечеринку. Настоящий чертенок его Китти. Теперь она, видимо, избежит курсов медсестер, потому что ее жених всерьез боится, что она там может чем-нибудь заразиться.

– Все замечательно, правда? – улыбнулась ему Алисия, надежно поддерживая мужа, когда он неловко ступал или спотыкался.

– Великолепно, – брюзжал он. – Дочка вывела столетнего деда на свежий воздух.

Алисия хихикнула и предложила дойти до большого кипариса. А оттуда виден садовый домик, в который скоро переедут Августа с ребенком. Они с Густавом тихо поженились, Эльза с Брунненмайер были свидетелями, Мельцер пошутил, что ему теперь ясно, почему в воскресенье ему подали холодную кашу. Неудивительно – весь персонал праздновал свадьбу.

– Ощущаю себя старцем, – признался он и остановился отдышаться. – Все женятся, обручаются, вьют гнездышко. Живешь буквально в окружении молодых, готовых вступить в брак, теперь осталось только обручиться Гумберту с Ханной.

– Это вряд ли, – бодро сказала Алисия. – Но посмотри, как прелестно смотрится покрашенный домик. Кажется, что они чуть ли не новые окна поставили. И повесили деревянные ставни.

Иоганн Мельцер посмотрел на яркое солнце и сделал несколько шагов в направлении большого кипариса, широко раскинувшего ветви. В самом деле, домик, в котором когда-то складывали садовый инструмент и всякое старье, превратился в настоящую игрушку.

– Эльза рассказала, что Августа купила новую мебель. Кроватку для малышки, плюшевый диван, бархатные гардины и даже новую плиту, – поделилась Алисия. – Наверное, пустили в ход дедовы сбережения.

Иоганн Мельцер пожал плечами. Он сомневался, что старик много скопил: в основном все раздал детям, те время от времени наезжали и с пустыми руками не уезжали. Как и родня Мельцеров – просители, которых нужно было облагодетельствовать и избавиться от которых было нельзя.

– Старый Блиферт все равно на седьмом небе от счастья, что в доме снова появилась жизнь, – продолжала Алисия. – Хорошо себя чувствуешь, Иоганн? Лучше нам сейчас вернуться, для первой прогулки достаточно.

Он подчинился, еще раз стукнул палкой по потрескавшемуся серому стволу кедра и направился с Алисией к дому. Отсюда была видна задняя часть виллы – там, где терраса примыкала к французскому садику и круглому пруду с фонтаном. Прямо перед прудом располагалась импровизированная сцена, для которой Гумберт с Густавом уложили доски на деревянные балки и закрепили гвоздями. Теперь они крепили брус, который будет держать кулисы. Удары молотков были слышны до самого парка.

– Придется нам вытащить пианино, – вздохнула Алисия. – Подруги Элизабет решили представить публике отрывки из «Сна в летнюю ночь» и еще попурри из оперетты «Лисистрата» Пауля Линке.

– «Лисистрата», – пробормотал Иоганн. – Это предводительница диких баб?

Алисия мягко улыбнулась. Нет, это Пентезилея – амазонка. Лисистрата призывала женщин отказывать мужьям в исполнении супружеского долга, пока они не прекратят войну.

– А, мегера, которая за мир. Как Зутнер[49], – пошутил он и попытался разглядеть вдали дым из труб его фабрики. В принципе мир – штука хорошая, можно только надеяться, что он продлится. Что в данный момент никак не гарантировано – особенно плохо делу мира способствуют громкие речи императора.

– Ты определенно прав, Иоганн, – улыбнулась Алисия. – Кому нужна война? Кто в трезвом уме поверит, что война может принести человечеству пользу?

Он помолчал. Разговаривать с женщинами на эту тему было абсолютно бессмысленно, они ничего не понимали в политике и судили «по ощущениям».

– Смотри, думаю, это Мари идет. И Китти с ней. Хотят повесить кулисы. Погляди, настоящий греческий храм.

«Мари, – подумал Иоганн и почувствовал, как в нем поднимается отвращение. – Прекрасно, она дочь Буркарда и теперь может стать совладелицей фабрики. Она женит на себе моего сына и однажды установит на вилле матриархат. И это справедливо. Дочь Буркарда получила то, что я отнял у ее отца. Баста. Восстановительное правосудие. Теперь я и Буркард квиты».

– Я очень рад, что именно Мари станет нашей невесткой, – примирительно сказала Алисия. – Она давно мне полюбилась. Умная, рассудительная девушка. И к тому же с характером. С самого начала…

Иоганн Мельцер кивнул. Верно, он заметил это, когда она приняла свой подарок на Рождество. Он снова почувствовал отвращение и не пытался его подавить. Все-таки умная и рассудительная. Унаследовала у матери высокомерие. Ох, какой праздник был бы у Луизы Хофгартнер, если бы она наблюдала сцену в кабинете. Он, директор Мельцер, унижался перед ее дочерью, и эта злючка еще посмела дать ему отповедь, что, мол, никогда не простит! Пинок человеку, который и так валяется у нее в ногах. Теперь, когда ему день ото дня становилось лучше, он жалел о своих признаниях. Нужно ли было открываться семье? Не хватило ли бы одной Мари? Или нужно было рассказать не всю правду? Лейтвин, хитрый пастор, воспользовался его страхом смерти и явил миру то, что должно было умереть вместе с ним.

Но теперь уж дело сделано. Решили, что Мари покинет виллу, потому что в качестве невесты она не может жить с Паулем под одной крышей. Люди и так судачили почем зря. На помощь пришел Альфонс Бройер и предложил поселить Мари в городском доме родителей. Китти настояла на том, чтобы дать будущей золовке одежду, шляпки и другие вещи, тогда внебрачная дочь Хофгартнер может поселиться там как знатная дама. Альфонс Бройер, этот чудесный человек, пожал Паулю руку и поздравил его с выбором. Добавив, что во всем Аугсбурге и окрестностях лучшей жены не сыскать.

– Как ты думаешь, Иоганн? Не сыграть ли нам свадьбы уже осенью, а не будущей весной? Элизабет очень даже «за» и хотела бы перенести свадьбу на более ранний срок.

– Элизабет? Ей не терпится связать себя узами брака со своим лейтенантом? Боится, что он сбежит, красавчик Клаус-фон-барон?

Алисия невольно покачала головой. И как только он мог говорить такие обидные вещи. Ведь именно Элизабет приходится трудно, потому что у нее нет обаяния и легкости Китти.

– Зато у нее есть то, что называют здравым смыслом, – попытался он успокоить жену.

– Да, это в ней есть, – с улыбкой подтвердила Алисия. – Знаешь, Иоганн, я подумала: если они женятся раньше, у нас раньше будут внуки. Я так мечтаю о том, чтобы вилла снова наполнилась детскими голосами. Ведь это знак, что жизнь продолжается, не правда ли?

– Да. – Он растрогано и нежно взял жену за руку. – Ты права, Алисия. Внуки, прежде всего мальчики – вот о чем они должны позаботиться. Чтобы дело моей жизни оставалось семейным делом.

Однако Иоганн был решительно настроен взять в свои руки руководство фабрикой и не передавать Паулю маршальский жезл слишком рано.

– Пойдем в дом, – предложил он и указал палкой к главному входу. – Меня немного знобит, да и ноги не совсем слушаются.

В холле он сел. Несмотря на протесты, Алисия позвала Густава с Гумбертом, чтобы подняли хозяина в комнату на стуле.

– Не в спальню! – раздражался Иоганн. – В библиотеку. Газету. Кофе! Тому, кто мне еще раз принесет ромашковый чай, я выплесну его в лицо!

Ковры в библиотеке были скатаны, растения в горшках из зимнего сада стояли посреди комнаты. Эльза с Ханной для лучшего блеска чистили стекла глицерином. Элизабет стояла со списком в руках, считала, скольких гостей можно будет здесь разместить в случае дождя.

– Будет ужасно тесно, мама, – сказала она. – Максимум тридцать человек. И кабинет для буфета слишком мал…

– Лиза, не волнуйся, – успокоила ее Алисия. – Дождя не будет. Мне об этом говорит моя больная нога.

– Надеюсь, она не обманывает, – вздохнула Элизабет. – Ты думаешь, пяти нанятых официантов будет достаточно?

– Конечно, Лиза. У нас ведь еще есть Гумберт, а на буфет встанут Августа и Эльза. Мария Йордан позаботится о подарках и потом поможет с пуншем. Шмальцлер обсудила с Блифертом цветочные украшения на столы?

В этот момент вошла запыхавшаяся Августа, она принесла выбитый коврик и ведро чистой воды для уборки.

– Фрейлейн, это принес посыльный.

Она бросила коврик на пол и опустила ведро, потом сунула руку глубоко в корсаж и вытащила письмо.

– От вашего жениха, – произнесла она сладким голосом. Элизабет вырвала письмо из рук горничной.

– В следующий раз засунешь письмо в фартук или отдашь Гумберту! – сердито зашипела на нее Элизабет.

– Простите, фрейлейн.

Тут Иоганн Мельцер попросил, чтобы его все-таки перенесли в спальню. Когда женщины затевают уборку, это опасно для жизни.

– Ах, Иоганн, – мягко проговорила Алисия. – У нас такое перед каждым большим праздником. Просто ты никогда этого не видел, потому что все время был на фабрике.

Конверт обжигал Элизабет руки, но она никак не хотела читать письмо посреди этого хаоса.

– Я на минутку в свою комнату, мама.

– Конечно, дорогая. Не спеши. Я позабочусь о цветах. А потом и Мари подойдет…

Элизабет плотно закрыла за собой дверь и пошла к окну выглянуть в сад. Китти с Мари были поглощены работой – укрепляли кулисы на деревянной сцене. Она осмотрела конверт – он выглядел абсолютно стандартно: адрес, отправитель, почтовая марка – ничего необычного. Штамп проставлен в Мюнхене, именно там сейчас стоял полк фон Хагемана. Почему он вдруг написал ей письмо перед помолвкой? Бедная Элизабет дрожащими руками вскрыла конверт, ожидая самого плохого.

Моя дорогая!

Я с большой радостью жду дня нашей помолвки. Она станет началом – надеюсь не долгого – срока испытания, мы лучше узнаем друг друга, уверен, наша взаимная привязанность станет еще сильнее и крепче.

Однако при всей радости меня угнетает новость, которую мне вчера передал товарищ из Аугсбурга. Возможно, это всего лишь слухи, и все же я не хочу скрывать своей обеспокоенности. Если твой брат намерен жениться на камеристке, я опасаюсь за столь необходимый для нашего союза мир в семье. Мои родители определенно воспротивились бы подобному мезальянсу, тем более что твоя сестра Катарина и так уже устроила громкий общественный скандал. Я очень надеюсь, что стал жертвой ошибки и заранее прошу простить за это письмо. Привет от всего сердца, моя любовь.

С нетерпением жду нашей помолвки и остаюсь твой

Клаус фон Хагеман

Элизабет опустила руку с письмом и попыталась унять зашедшееся сердце. Она предчувствовала. По существу, Клаус был прав: со стороны Пауля заключать этот брак, да еще праздновать обе помолвки одновременно было абсолютной наглостью. Китти тоже могла бы выбрать для обручения другой день. Но так хотели родители: если уж помолвка, то лучше все и сразу, это сэкономит затраты и силы персонала. Элизабет уселась на диванчик и еще раз пробежалась глазами по тексту. Он угрожал последствиями? И, в конце концов, решит ли он уйти, если Пауль действительно женится на Мари?

…опасаюсь за столь необходимый для нашего союза мир в семье…

Он ставит условие? Ее накрыло волной страха. Она так за него боролась, их любовь не должна разбиться из-за этой досадной истории. Из-за этой камеристки, даже если она оказалась дочерью пьяного конструктора, который когда-то собирал станки для папиной фабрики. Разве она виновата в событиях прошлого? Тем не менее это она, Элизабет, снова вынуждена страдать из-за семейных дрязг.

Но она не позволит. Речь идет о ее счастье, о любви всей жизни. Была еще одна маленькая подробность, которую она до сих пор утаивала от семьи.

55

– И из-за такого пустяка ты специально пришла сюда и отрываешь меня от работы?

Пауль добрых десять минут держал ее в приемной, она сидела и пила кофе под старательный стук пишущих машинок обеих секретарш. Какие пальцы надо иметь, чтобы нажимать на эти тугие клавиши. Но они так проворно стучали по этим черным, с металлическим обрамлением, штукам, что невозможно было уследить за их работой. Этой участью папа время от времени и грозил дочерям – каким же ужасным однообразием было настукивать деловые письма на машинке.

– Я хотела переговорить с глазу на глаз, на вилле это вряд ли возможно, потому что там ты вечно пропадаешь со своей невестой.

Как она и предполагала, Пауль не был рад этому замечанию. Но вообще-то ему полезно будет узнать об каких-то вещах еще до помолвки.

– Если тебя так уж бесит, что я люблю Мари, – он раздраженно бросил нож для писем на кипу бумаг, – то хотел бы напомнить, что мне твой избранник тоже не по душе. Но я никогда бы не стал распространять о нем гнусные слухи.

Она встала с неудобного стула, который он ей притащил. Зернышко в землю упало, надо ждать всходов. Хоть бы недолго.

– Мой дорогой Пауль, – кротко начала Элизабет. – Меня никоим образом не беспокоит, что ты влюблен, это чудесное состояние, от которого ты, надеюсь, никогда не проснешься в холодном поту. Я, разумеется, принимаю Мари в качестве моей будущей невестки, и ты знаешь, что я о ней высокого мнения.

– Тогда я не понимаю, чего ты добиваешься своим визитом, – прервал он ее. – У меня много дел, поэтому я попросил бы тебя…

– Конечно, – поспешно согласилась Элизабет. – Я не хочу злоупотреблять твоим временем. Я просто сочла своей обязанностью заблаговременно сообщить тебе эту маленькую деталь, чтобы не выслушивать впоследствии упреки. В остальном, убеждена, все выяснится к твоему удовлетворению.

– Большое тебе спасибо, сестра. И хорошего дня!

Когда она покидала приемную, он уловил в ее вызывающем движении бедрами что-то от Китти. Но то, что у Китти выглядело по-девичьи грациозно, у Элизабет напоминало покачивания молодой слонихи. Нехорошо так думать про сестру, но эта интриганка заслужила.

Он попытался сосредоточиться на переписке с фирмой из Венесуэлы, но перед глазами невольно всплывала сцена, разыгравшаяся перед пивной в Нижнем городе. Страшно подумать, что могло с ней случиться, не подоспей он вовремя. Когда он потом спросил, что Мари там делает, она сказала о какой-то подруге. У него сразу закралось подозрение, что это неправда, но он не стал переспрашивать. А почему, собственно? Она была кухаркой, мог он поинтересоваться, кого она тут навещает в свой выходной?

Теперь же он очень заинтересован. Ее спрашивал мужчина, довольно оборванный на вид человек, от которого пахло алкоголем и который до смерти напугал Гумберта. Тот человек даже имел наглость вторгнуться в ее спальню. Это вполне могло означать, что он ориентировался в доме.

Пауль отогнал от себя мучающие его вопросы: его фантазия сейчас была на руку Элизабет. Ревность, недоверие, разрыв с Мари накануне помолвки. Нет, такого удовольствия он сестре не доставит.

Он решительно вернулся к письму одного торгового дома со штаб-квартирой в Венесуэле.

«…особенно нам понравился цветочный узор. Поэтому в случае более крупного заказа надеемся, что вы пойдете нам навстречу с точки зрения цены…»

Список заказа и цены расплывались у него перед глазами. Мари точно ни в чем не виновата. Но ему придется быть с ней честным, задать вопрос и выслушать ответ. Он был обязан этим ее любви, Мари наверняка поймет. Сегодня вечером, после ужина, перед тем, как Густав отвезет ее в дом Бройеров, он спросит. Китти, этот надоедливый репейник, согласится оставить их на некоторое время наедине.

Это намерение его успокоило, теперь можно было вернуться к работе, и лишь иногда, как надвигающаяся болезнь, возвращалось неприятное ощущение, грозившее омрачить счастье грядущих дней.

Когда он вечером поехал на виллу, пошел легкий дождь. Перед зданием парковались автомобили, две груженые подводы ждали перед въездом. В холле репетировали, все было заставлено кулисами, их установили здесь, спасая от дождя. Незнакомый человек играл на пианино, кто-то из подружек Элизабет распевал во все горло:

– Glühwürmchen, Glühwürmchen, schimmre…[50]

Перед входом в кухню было видно, как Брунненмайер и Мария Йордан покачиваются в такт музыке – они, видимо, знали эту музыку Пауля Линке. Китти выбежала навстречу Паулю и с волнением зашептала, что этот дождь нарушил все их планы и в крайнем случае, сцену придется устанавливать прямо в холле.

– Не правда ли, мы с Мари нарисовали чудесные кулисы?

– Очень красивые, сестренка. Ты знаешь, где Мари?

Китти слегка надулась, как будто его интересует только Мари.

– Ну говори уже, – торопил он.

– Ну ладно, ради любви не буду обижаться. Мари наверху у мамы, она заканчивает для нее платье. Папочка уже, наверное, сидит в столовой ждет нас. На первом, кто к нему войдет, он и сорвет свою злость. Знаешь что, Поль? Чем старше он становится, тем неумолимее…

Пауль обрадовался, когда две певицы подбежали к Китти обсудить, куда поставить пианино, которое, по ее мнению, плохо звучало. Протискиваясь между кулис и девушек и раздавая комплименты, Пауль сказал, что звук прекрасный, и побежал на второй этаж. Навстречу ему попался Гумберт, лицо камергера раскраснелось, губы поджаты.

– Господин уже в столовой и начал ужинать, – объявил он.

– Один?

Именно так. По словам Гумберта, господин директор весьма раздражен приготовлениями к празднеству и всеобщим беспорядком.

– Ну ничего, – похлопал Пауль Гумберта по плечу. – Послезавтра он будет доволен.

– Конечно, господин…

Гумберт спешно удалился звать к ужину обеих сестер – они пропадали в холле, и Пауль понял, что именно на нем отец и отыграется. Но тут удача повернулась к нему лицом.

– Мари!

Она спустилась с третьего этажа и побежала прямо в его объятия. Он не отказал себе в удовольствии обнять ее и чмокнуть в лоб, а потом и поцеловать в губы.

– Пауль, отпусти. Вдруг кто увидит…

– Мы жених и невеста и проверяем свои чувства, дорогая.

– Станем ими только послезавтра, – но позволила продолжить проверку чувств.

«Почему не спросить сейчас же, – подумал он. – Чем быстрее, тем лучше, и ничто не будет больше омрачать этот вечер».

– Мари, зайди сюда. На пару слов.

Она не хотела заходить с ним в кабинет. слишком хорошо его знала: пара слов закончится делом, для которого еще не настало время. Ни в статусе невесты, ни тем более сейчас, до помолвки.

– Клянусь, я тебя не трону.

– Пара слов?

– Один вопрос.

Только сейчас она поняла, что Пауля интересует что-то серьезное. Она молча прошла и остановилась посреди комнаты, пока Пауль закрывал дверь. В ее темных глазах блеснула искорка беспокойства.

– Слушаю тебя.

Он улыбнулся, чувствуя себя глупо. Вероятнее всего, она его высмеет. Все это было лишь фантазией, выдумкой его злобной сестрички. Он бы закончил, так и не начав. Но все же…

– Мари, до меня дошла одна очень странная весть, которую я не могу утаить…

Она спокойно его выслушала и с удивлением покачала головой, сказав, что не понимает, о чем речь. Она не знает этого человека, и если он действительно заходил в ее спальню, надеется, что он ничего не украл. Спросила, сообщили ли об этом Марии Йордан.

– Конечно сообщили, – ответил Пауль. – Но оказалось, что и она не знает. Вот только… у меня вопрос…

Она смотрела на него во все глаза. Сверкающие черные глаза. Ему казалось, он видит в них свое отражение.

– Скажи, – потребовала она. – Выговорись, Пауль. Я же чувствую, тебя это гнетет.

Он сделал долгий глубокий вздох и смущенно улыбнулся.

– Я вспомнил, как ты говорила тогда в Нижнем городе о подруге. Ты помнишь? В тот день, когда мы встретились у пивной «Под зеленой кроной».

– Как я могла забыть? – улыбнулась она. – Ты спас меня от того типа. А потом проводил до ворот Святого Якова…

– Мне так безумно хотелось поцеловать тебя на прощание, Мари…

Они несколько мгновений смотрели друг на друга, вспоминая ту первую встречу, в обоих пробудившую томление.

– Глупо с моей стороны. – Он покачал головой. – Но я думал, этот мужчина, возможно, какой-то знакомый твоей подруги.

– Ах, вот в чем дело! – воскликнула она и хитро взглянула на него. – Ты думал, ко мне тайно пришел тот, к кому я тогда ходила в Нижний город? Ты это предполагал, не так ли? Ты подумал – у кухарки любовь в Нижнем городе?

Он попробовал все отрицать, но так вяло и неискренне, что в конце концов во всем признался. Да, он так тогда и решил и ужасно разозлился, поскольку считал, что она заслуживает лучшего, чем какой-нибудь босяк или сомнительные приключения.

– Ты ревновал, – хихикнула она.

– Ну да, что тут скажешь. Признаю!

– О, это так мило, дорогой!

– Не смей надо мной потешаться!

И она засмеялась, а потом взяла его руки и приложила к своим щекам.

– Тогда тебе придется выслушать мое признание, дорогой. Но не пугайся. Твоя Мари прожженная лгунья, потому что нет никакой подруги в Нижнем городе.

Что ж, он с самого начала знал, он видел ее насквозь. И пусть она не мнит себя аферисткой, это, к счастью, совершенно не так.

– Я и не собиралась обучаться этому искусству, – призналась она. – На что и с твоей стороны рассчитываю, мой дорогой.

Он заверил ее, что с детства был никуда не годным обманщиком. Но понять, что же она делала в Нижнем городе, все равно хотел бы.

– Ах, Пауль, – вздохнула она. – Разве тебе не известно? Над пивной когда-то жила моя мать. Я случайно это выяснила и хотела узнать побольше.

Нет, он не знал. Но, конечно, мог бы и догадаться. Ведь отец говорил, что Луиза Хофгартнер и Якоб Буркард жили в Аугсбурге. То есть там, над «Кроной» и была их квартира.

– Этот дом даже, наверное, принадлежит нам. Отец купил те дома в Нижнем городе.

Она ошеломленно посмотрела на него. Иоганн Мельцер приобрел этот дом. Зачем? Может, думал, что чертежи спрятаны где-нибудь в стене или полу?

– Ты уверен, что он купил именно этот дом, Пауль?

Нахмурив лоб, он задумался. Отец ведь недавно рассказал, что планировал купить несколько домов, снести их и построить там склад или контору.

– Я тогда сдавал выпускные экзамены в школе. Погоди, договоры купли-продажи у него здесь, в кабинете. Вон в тех папках, наверху…

Мари взглянула на стопку серых папок на полке за письменным столом и попросила Пауля не рыться в отцовских документах. Можно ведь просто спросить. Хотя бы затем, чтобы вернуть то, что осталось от ее матери – мраморный бюст и изделия из дерева, которые старая фрау Дойбель хранила в своей комнате. Но Пауль уже просматривал папки, пытаясь понять, каким образом они упорядочены, упомянув, что он теперь практически во всем является партнером отца, несколько недель руководил фабрикой в одиночку, сам принимал решения и теперь ему полагается все знать о недвижимости семьи. В первую очередь о той, которая касается его будущей жены.

– Должно быть, это оно…

Он потянулся и отделил на полке стопку папок, осторожно вынул их одной рукой, собираясь положить на стол.

– Мари, отодвинь-ка графин. Мы это сейчас ап… ап… чхи!

Всему виной была пыль. Пауль еще пытался удержать папки, но тщетно. Черные папки разлетелись, подобно вороньей стае, из некоторых высыпались листы бумаги, другие, завязанные лентой, хлопнулись об стол. Мари отпрянула, но прекрасный хрустальный графин с водой принял удар на себя и разлетелся на тысячи осколков.

– Ах, ты, – чертыхнулся Пауль.

– Чудесное вознаграждение, – прошептала Мари.

Именно в этот момент в дверь постучали.

– Пауль? Мари? Пожалуйста, ужинать. Отец очень сердится.

Алисия из деликатности не вошла в комнату. Чем бы эти двое ни занимались, она не желала играть роль хранительницы нравов, ее сын, в конце концов, взрослый человек и знает, что делает.

– Мы сейчас, мама.

Они посмотрели друг на друга, как двое нашкодивших детей. Теперь, чтобы привести бумаги в порядок, понадобится целый день. Не говоря уже о том, что некоторые промокли и были засыпаны битым стеклом.

– Хороший письменный стол, Пауль. Теперь вода протечет в ящики.

Пауль перешагнул через бумажный хаос и выдвинул один из ящиков, чтобы спасти его содержимое. Но увидел, что в этом смысле никакой опасности нет: ящики были существенно короче столешницы.

– Сзади должно быть еще отделение, – решил он и присел на корточки, чтобы поближе осмотреть стол.

– Пауль, осторожно, ты ходишь по бумагам и мнешь их.

Но папки и листы, покрывавшие стол и пол, вдруг потеряли для него всякий интерес. Вода сочилась через щель столешницы, уходя внутрь. Пауль полностью выдвинул ящики и поставил их на диван. Они были сухими.

– Дай мне спички, – попросил он Мари.

Она тоже поняла, что этот старый стол таил в себе секретное отделение. Пауль посветил туда – задняя стенка была отделана фанерой и тоже была сухой.

Он протянул руку и постучал; звук был гулким, как будто там пусто.

– Может, попробовать подойти с другой стороны, – предложила Мари и обошла стол.

– Осторожно, тут полно осколков!

– Пауль. Задняя стенка стола приподнимается. Помоги… ай!

– Я же говорил. На, возьми мой платок!

Их обоих словно захватила золотая лихорадка. Мари замотала кровоточащий указательный палец платком, подоткнула юбку и белым подъюбником убрала воду и осколки с нижней части столешницы.

– Любимая, ты еще никогда мне столько не показывала. Можно еще разок?

– Тихо! Подожди, я возьму нож для вскрытия писем. Древесина рассохлась, и теперь она еще и разбухнет в воде. Аккуратно. Не так резко. Оно перекосилось…

– У меня сейчас пальцы сломаются, – простонал Пауль.

– Если войдет твой отец…

– Спокойно. Вставляй нож для писем. Зафиксируй. Сейчас…

Стенка подалась, сдвинулась вверх и отделилась. За ней оказалась вторая стенка, тоже из фанеры, которая слева была закреплена шарнирами, а справа заперта на замок. Вода капала на ковер.

– Ну надо же, – с досадой произнес Пауль. – Без ключа не открыть. Если только сломать замок.

– Ключ, – пробормотала Мари.

В холле послышался веселый голос Китти, а потом и Элизабет:

– Мы идем, папочка. Ты нам оставил что-нибудь, или мы умрем с голода?

– А где Пауль с Мари?

– Ну, а где им еще быть, нашим голубкам? Посмотрите в красной гостиной.

– Там их нет…

Пауль сжал губы и разочарованно выдохнул. Если бы у них получилось открыть, это было бы слишком большой удачей.

– Что ты делаешь?

– Не смотри. Когда девушка раздевается, нельзя смотреть!

Он перестал что-либо понимать. Почему его милая Мари вдруг расстегивает блузу? Она решила раздеться прямо здесь, среди мокрых бумажек и битого стекла? Когда в любой момент может войти кто-то из семьи или персонала?

– Вот. Попробуй этим.

Она вытянула из корсажа маленький ключик. Серебряный ключик, который она носила на цепочке на шее. Сколько еще у нее тайн от Пауля?

– Ключ подходит. Но повернуть не получается. Подожди, нет, там, видимо, немного заржавело. Получилось!

Когда деревянная дверка открылась, изнутри полилась вода, а из отсека вывалились длинные бумажные рулоны. Толстые и тонкие, некоторые обернуты в коричневую бумагу, другие без обертки, только перехваченные шнурком.

– Это… это…

– Чертежи, которыми так хотел завладеть твой отец, – тихо пояснила Мари. – Этот письменный стол, видимо, принадлежал моей матери. Твой отец, ничего не подозревая, годами хранил их у себя под боком.

56

Директору Мельцеру пришлось подождать, пока утихнет всеобщий гомон, чтобы начать торжественную речь. Вопреки опасениям день выдался ясным, терраса и парк поместья украсили вазонами с цветами, между ними расставили небольшие диваны, барные стойки, воткнули зонтики от солнца. Гости прохаживались, общались, обменивались любезностями и сплетнями; дамы демонстрировали новинки летнего гардероба, на мужчинах были светлые костюмы и соломенные шляпы. Те, кому хотелось поиграть в крокет – одно из британских развлечений, ставшее модным и здесь, мог сделать это на лужайке слева от парковой зоны, там же располагалась игровая площадка для детей. О малышах заботилась нанятая на этот вечер воспитательница заводского детского сада, а некоторые гости привели с собой собственных нянь.

– Дорогие наши гости…

Большинство гуляющих по саду все же удалось собрать на террасе; для пожилых поставили стулья; молодежь, чтобы лучше слышать, расположилась на каменном бордюре рядом с цветочными ящиками. В глубине сцены колыхался импровизированный бархатный занавес: за ним до сих пор шли интенсивные приготовления.

– Мои дорогие гости, – повторил Иоганн Мельцер, после чего гул голосов резко стих. Еще перешептывались, в буфете стучали тарелками, где-то упал и разбился бокал, и один из приглашенных официантов появился с совком и веником убрать осколки, чтобы никто не порезался.

– Для меня большая радость видеть вас здесь…

Голос Мельцера, немного тусклый поначалу, обрел теперь твердость. Он был почти тем Мельцером, которого все знали, хотя и заметили, как он осунулся, особенно лицо красноречиво говорило о недавно перенесенной болезни.

– …небо к нам благосклонно, и это означает, что наш традиционный летний праздник в этом году пройдет под знаком любви и будущего семейного счастья.

Алисия дала знак Гумберту, чтобы он на всякий случай придвинул стул ее мужу по возможности незаметно, конечно. Гумберт сообразил прикрыть стул подаренной Китти цветочной гирляндой, как будто с целью продемонстрировать гостям прекрасное цветочное подношение. И вообще цветы были повсюду, можно было подумать, что каждый явился на праздник со своим букетом. Не все, кого позвали, пришли: кто-то занимался приготовлениями к летнему путешествию, а кто-то уже уехал. Из тех, кто в прежние годы охотно приезжал на виллу, были такие, кто не принял приглашения из-за болезни или в силу важных обстоятельств. Среди них, к сожалению, – бургомистр и несколько членов городского совета. Обручение Мельцера-младшего с бывшей камеристкой, как и ожидалось, не всем пришлось по вкусу, люди боялись себя скомпрометировать.

– Брак – институт, который иногда может существовать долго…

Послышался подобающий моменту смех, особенно откликнулись мужчины средних лет, дамы воздели глаза к небу, где в безупречной синеве кружили голуби.

– Drum prüfe, wer sich ewig bindet, ob sich das Herz zum Her zen findet! Der Wahn ist kurz, die Reu ist lang[51], – процитировал Иоганн Мельцер, но продолжение забыл, поэтому остановился.

– Тут он прав, – это сказала бабушка Альфонса Бройера, сидевшая в плетеном кресле прямо перед Мельцером-старшим. – Моя мать всегда говорила: «Деньги закончатся, а муж останется».

– Бабушка, пожалуйста, – покраснев, прошептал Альфонс. – Ты мешаешь говорить речь.

– В моем возрасте можно спокойно говорить, когда захочешь, – возразила дама. – Когда я буду лежать под плитой, у меня такой возможности не будет.

Сегодня она приехала в сиреневом муслиновом платье, шляпу украшал плюмаж из перьев цапли.

– То, что Шиллер хотел сказать своими бессмертными стихами, самым пожилым из нас может показаться чуждым и даже неумным. В наше время родители выбирали супругов для своих детей, честно и по совести взвешивая, будет ли этот союз успешным. Так делали мои тесть и теща, и я не люблю вспоминать их критические взгляды в свою сторону во время первого визита в Померанию…

Публику вновь охватило веселое оживление, мужья выражали понимание, высказываясь в том духе, что, черт возьми, за гадкое ощущение, когда родители просвечивают тебя до печенок, особенно на предмет места работы, происхождения и банковского счета. С крокетной площадки были слышны детские восторженные крики: мальчишки, вооружившись в отсутствии молодых господ молотками и шарами, играли на лужайке.

– Но что действительно важно в браке, так это привязанность и любовь между двумя людьми, которые поддерживают друг друга до самой старости. Ни деньги, ни имущество, ни социальное положение не могут обеспечить эту гармонию, это дар небес и великое благословение. Поэтому я рад, что мои дети следуют зову сердца.

«Каков притворщик», – смеясь, про себя подумала Мари. Еще несколько недель назад он назвал это мезальянсом и запретил Паулю жениться. Но с тех пор многое произошло, и, возможно, мысли Иоганна Мельцера действительно совпадали с тем, что он сейчас проповедовал. Он всю ночь сидел над чертежами, изучил каждый в отдельности и утром с ликованием объявил, что Буркард был гений. Изобретения ее отца, которые Мельцер на протяжении лет считал бесполезной забавой, решали все проблемы разом. Теперь станки можно было настроить на новый лад, завтра же он вызовет своих инженеров и засадит их за работу. Кроме того, невзирая на протесты семейства, вчера он поехал на фабрику. Вечером был черным от усталости, но на виллу вернулся счастливым и за столом утверждал, что теперь все повернется к лучшему, ведь его сын женится на дочери Буркарда. Мари спросила себя, надолго ли Иоганну Мельцеру хватит этого счастливого настроения, но она давно привыкла, что с ним никогда не было просто.

– Итак, я имею огромное удовольствие представить сиятельной публике сразу три молодые пары…

Китти заметила тень на лице Мари и незаметно взяла подругу за руку. Платье из темно-красного индийского шелка они придумали вместе, оно было длинным в пол, узкого кроя, подчеркивало осиную талию Мари и украшено широкой, до колен, оборкой из тонкого шифона, которая развевалась на ветру подобно крыльям бабочки. Для себя она выбрала тот же фасон, но розé – ее любимого цвета. Они смотрелись словно сестры, в то время как Элизабет в своем небесно-голубом из хлопчатобумажной ткани казалась дальней родственницей. Пауль предварительно показал Китти свой подарок для Мари – золотое кольцо с рубином. Он попросил сестру примерить его, поскольку размер пальцев у них с Мари был одинаковый. Ах, Альфонс, должно быть, преподнесет ей кольцо с бриллиантом, он уже говорил что-то про «символ вечной любви». Она не любила бриллиантов, они холодные и прозрачные и только при свете искрятся своим многоцветным пламенем. Китти размышляла, хочет ли она «вечной любви» с Альфонсом. Вообще-то нет. По крайней мере, не так, как этого хочет он. С другой стороны, что бы она без него делала. Альфонс оказался лучшим другом, он ей советовал, утешал ее, подбадривал, когда она грустила. Был всегда на ее стороне и еще симпатизировал ее лучшей подруге Мари. Он единственный искренне поздравил Пауля с его выбором. Да что там – она нуждалась в нем, Альфонс был ей другом, братом и отцом одновременно.

– Число три обладает особой магией. Бог троицу любит, и поэтому мы трижды выпьем сегодня за наших молодых. За моего сына Пауля и Мари Хофгартнер. За мою дочь Китти и ее жениха Альфонса Бройера. И, наконец, за мою дочь Элизабет, которая обручится с лейтенантом фон Хагеманом…

«Ну, конечно, – думала Элизабет. – Конечно. Сначала сын, потом, разумеется, Китти, а я после всех». – Однако своему гневу она воли не дала, поскольку чувствовала завистливые взгляды подруг. Клаус фон Хагеман не привел в исполнение свои угрозы и прибыл на праздник вовремя. В парадной униформе – белом мундире с эполетами и парадной лентой, шлем надевать не стал, что, впрочем, не испортило впечатления от его внешности. Он приехал в сопровождении приятелей, среди них – небезызвестный Эрнст фон Клипштайн с женой. Они поздравили Элизабет с помолвкой и пригласили их обоих в свое поместье где-то в Бранденбурге. Элизабет сразу решила, что не поедет – ей не понравилась жена Клипштайна. И кроме того, у Клауса в ближайшее время не предвидится отпусков. Фон Клипштайн самозабвенно рассуждал о том, что скоро долгожданное вооруженное выступление. Что вчера в Сараево был застрелен наследник австро-венгерского престола, все газеты только об этом и пишут. Вечно эти сербы, неймется им. Папа сказал однажды, что все несчастья с востока. Однако фон Клипштайн заверил, что их наступление будет легкой прогулкой. Сначала они возьмут Париж, чтобы утихомирить французов, потом можно и на восток выдвигаться для поддержки союзников австро-венгров против Сербии. В случае вмешательства русских их тоже разобьют. Главное, чтобы Англия вела себя тихо. Но император уверен, что ему не придется выдвигаться против внука королевы Виктории. «Кровь гуще воды», – любил он повторять.

– В целом все это довольно скверно, моя дорогая, – шепнул Элизабет ее жених. – Однако не будем портить этот день.

Он увидел, как Пауль встал, чтобы обратиться к гостям со своей речью. Официант в красивой синей ливрее с золотыми пуговицами разносил напитки тем, у кого их еще не было. В глубине французского сада возле одной из овальных клумб кто-то вскрикнул как будто от боли, оказалось, молодая дама зацепилась платьем за розовый куст. Пауль помедлил, но поскольку маленькое происшествие оказалось безобидным, он начал говорить:

– Этот день для меня и моей невесты – настоящий триумф. – Он взял Мари за руку. – Мари, в присутствии гостей я объявляю, что для меня нет более достойной и прекрасной невесты, чем ты. Что я полюбил тебя с первой встречи и буду любить всегда, до конца жизни. Прошу тебя принять это кольцо в знак брачного обета, который я даю тебе со всей серьезностью и огромной радостью.

Публика была взбудоражена. Стали перешептываться, кто-то растрогался до слез, не обошлось и без возмущения и насмешек. Всем хотелось рассмотреть подарок, кто-то вполголоса заметил, что рубин довольно дорогой камень, чтобы дарить его камеристке.

Чтобы Альфонс Бройер и лейтенант фон Хагеман также имели возможность сказать свои слова и подарить своим невестам кольца, гостей пришлось призывать к порядку. После чего все поспешили к помолвленным, поздравляли, передавали приветы от общих знакомых, которые не пришли сегодня, но прежде всего хотели поближе рассмотреть кольца и оценить их стоимость. В этом соревновании всех заткнула за пояс Китти, потому что, как она и предполагала, Альфонс подарил ей бриллиант: обрамленный в белое золото, он сверкал на солнце, словно фейерверк.

– На этом мы благополучно завершаем официальную часть и открываем увеселительную, – с облегчением произнес Иоганн Мельцер.

После своей речи он сел и не встал, даже когда молодые подошли к нему. Он потребовал себе пунша и попросил Алисию взять ему в буфете лакомств, она знает его предпочтения. Театральное представление он смотрел с террасы и заметил сидевшему рядом Эдгару Бройеру, что Шекспир вполне подходит для сегодняшнего праздника. А вот без песенок из оперетты можно было и обойтись. Тема довольно странная.

– «Лисистрата»? – переспросила Риккарда фон Хагеман. – Мне кажется, в оперетте должны быть весьма откровенные сцены. Любовная забастовка с препятствиями, если я правильно понимаю.

– Но это ведь противоестественно, – не согласился с ней муж. – Мы, мужчины, должны воевать, а вы, женщины, пардон, созданы для любви.

Посмеялись, причем смех Риккарды прозвучал довольно резко.

Мари какое-то время сопровождала Пауля, присоединяясь то к одной, то к другой группе. Ее завертело в калейдоскопе имен и лиц, говорили любезности, демонстрировали жесты вежливости, проявляли любопытство, делали иронические замечания, а кто-то и холодно ее проигнорировал. Спустя время к ним присоединились Китти с Альфонсом, и Мари восхищалась непосредственностью Китти. Но та выросла в семье уважаемого фабриканта, ни титулы, ни награды ей были не важны, а над строгими взглядами пожилых дам она только смеялась.

– Должно быть, они все языки себе стерли, обсуждая нас с тобой, – шепнула она Мари. – Им ведь нечем, бедным, заняться. Пойдем в буфет, пока там не закончились бутерброды с лососем и лимонный сорбет.

Мари прилагала огромные усилия, чтобы не показывать, как глубоко ее ранили оценивающие взгляды и двусмысленные замечания. Конечно, Пауль ее защищал, как мог, Альфонс тоже выручал. Где бы ни появлялся наш банкир, ему отовсюду сыпали комплименты, улыбались, рассказывали истории, чтобы показать себя в лучшем свете. Мари быстро поняла, что это внимание он заслужил не только своим дружелюбием и деликатностью. Банк Бройеров многим из присутствующих оказывал непосредственную финансовую поддержку.

– Вон там стоит Герман Кохендорф, – сказала Китти Мари, поедая сорбет. – Мерзкий тип, ему уже за сорок, денег куры не клюют, и он член магистрата. Рядом с ним адвокат Грюнлинг, страшный, как кошмарный сон, но мнит себя Адонисом. Там же и медицинский советник Грайнер. Он непременно хотел уложить папочку в больницу, но ему не повезло. Дальше доктор Шляйхер, к которому меня все время таскала мама из-за моей бессонницы… Мари, не хочешь попробовать сорбет? Возьми себе быстро, не уверена, что через некоторое время здесь останется хотя бы малиновое мороженое.

У Мари закружилась голова – наверное, зря выпила пунша, она была непривычна к алкоголю. Что за день сегодня! До сих пор она участвовала в подобных празднествах лишь в качестве прислуги, когда для удовольствия хозяев и их гостей приходилось весь вечер бегать и только ночью можно было не чуя ног упасть в постель. Она всегда думала, что для людей, которым не нужно работать, эти сборища – чистое удовольствие. Теперь она видела, что это не так, и чувствовала себя как выжатый лимон.

– Извини, Китти, – тихо проговорила она. – Я сейчас вернусь.

Она пошла в холл, чтобы поправить прическу за одним из импровизированных туалетных столиков, но все места были заняты, а желания вступать в разговоры с дамами у нее не было. Почти всегда дамы при ее появлении умолкали, натужно улыбались и меняли тему, и ей было неприятно. Вообще-то она вовсе не волосы хотела поправить или брызнуть на себя духов – она желала побыть наедине с собой. Насколько же комфортнее она чувствовала себя на кухне среди персонала. Конечно, и там бывали ссоры, но большая плита с голубым кофейником и отведенное ей место за длинным столом для прислуги с самого начала стали для нее своего рода убежищем. Недолго думая, она открыла дверь в подсобные помещения и вошла в кухню. Там царил привычный хаос, какой бывает во время больших праздников. Стол был заставлен судками и блюдами с готовыми и полуготовыми закусками, на плите дымились кастрюли, и надо всем этим господствовала повариха – запыхавшаяся, неприветливая, колпак набекрень.

– Что стряслось, лентяи? – проворчала она, не глядя на Мари. – Когда-то тут помогал Роберт, он бы вам ноги повыдергивал, можете мне поверить…

И только потом заметила, что перед ней стоят не лакеи, а Мари. Она оставила половник и уперла руки в боки.

– Госпожа фрейлейн Мари! – произнесла она полусвирепо-полунасмешливо. – На кухне господам не место. Она для прислуги!

Гумберт протиснулся мимо Мари, чтобы отнести в буфет два блюда со сладкими ореховыми треугольниками и миндальными сладостями. Он тоже встал как вкопанный, вслед за ним пришла Ханна с подносом, полным грязных тарелок и пустых бокалов.

– Мари! – просияв, закричала она. – Ах, Мари, как же мне тебя не хватает!

– Замолчи! – прикрикнула на нее повариха. – Теперь ты должна говорить «госпожа фрейлейн». Наша Мари теперь на вилле молодая госпожа!

В ее последних словах звучало столько гордости. Она сказала «наша Мари». После всех оценивающих и недобрых взглядов их высокоблагородий проявление такой верности было очень приятно.

– Как это на кухне господам не место? – смеясь, заметила Мари. – Даже если я «госпожа фрейлейн», я могу прийти к вам и посмотреть, все ли хорошо.

– Но так, чтобы не говорить мне под руку, фрейлейн, – предостерегла ее Брунненмайер.

– Я и раньше так не делала.

– Ну тогда я согласная!

Мари посторонилась, пропуская Гумберта, и поняла, что только мешает. Эльза вместе с двумя камердинерами вытаскивала в парк фонари и факелы – в надвигающихся сумерках огни создадут празднику романтическую атмосферу. Пришли музыканты, Алисия указала им на террасу, где они будут музицировать во время танцев. Мари решила пару минут побыть в комнате Китти, перед тем как подвергнуться очередному испытанию. Китти научила ее нескольким основным бальным танцам, в первую очередь – вальсу, который дался Мари легко, польке и галопу. Китти сказала, что поскольку на террасе ни коллективных танцев, ни французской кадрили, ни контрданса, скорее всего, не будет, трудностей возникнуть не должно.

И кроме того, у Мари была природная грация, и этого было достаточно.

На третьем этаже, к счастью, было очень тихо. Лишь несколько девушек, все подруги Элизабет, они занимали туалетные комнаты и оживленно обсуждали свое удачное выступление. Мари хотела юркнуть в комнату Китти, но тут услышала знакомый мужской голос:

– Кто-нибудь знает об этом?

Голос принадлежал Клаусу фон Хагеману. Но что он делал здесь, в туалетной комнате?

Подслушивать чужой разговор было неприличным. Но Мари задержалась в холле. Не Августа ли с ним?

– Никто, кроме Густава. Ему я должна была сказать.

– Но почему?

Вопрос молодого человека прозвучал нервно. Он говорил сдавленным голосом, который, однако, было отчетливо слышно:

– Потому что он мой муж, от него у меня нет тайн. И потому что иначе он бы удивился, откуда у меня деньги…

– Тогда позаботься о том, чтобы он молчал. Я не хочу скандала.

– Ну а как вы думаете? Это нам самим бы только навредило. Деньги-то нам нужны.

Мари услышала длинное проклятие.

– Был бы мальчик, я бы взял его. Но девочку…

– А мне девочка в самый раз, Густав еще наделает мальчиков…

Возможно ли в такое поверить? Эта проходимка выклянчила себе у жениха Элизабет содержание на их ребенка. Мари поспешила закрыть за собой дверь комнаты Китти, она не хотела, чтобы лейтенант увидел ее в холле.

Если он ей платит, для этого должна быть причина. То есть у Августы не только с Робертом была связь, она и фон Хагеману открывала дверь. Отчего же она назвала дочь Элизабет и даже позвала сестру Пауля в крестные? Ох, как это было подло. Будто она за что-то хотела отомстить.

Кто-то постучался в дверь, и Мари испугалась, подумав, что фон Хагеман ее заметил. Но это был Пауль.

– Ты где, дорогая? – озабоченно спросил он. – О тебе все спрашивают.

– Правда?

Он обнял ее, и они вместе подошли к окну. Уже опустились сумерки, и парк, словно волшебную страну, освещали маленькие лампочки и факелы. Деревья отбрасывали гротескные тени, цветные огоньки танцевали на лужайке, шныряли какие-то странные существа, дети играли в прятки, парочки уединялись, желая ускользнуть от родительского ока. Маленький оркестр заиграл вальс из какой-то оперетты, и Мари почувствовала на своей талии руку Пауля.

– Этот первый наш танец, Мари, – прошептал он ей на ухо. – Только для тебя и меня, вдали от назойливых глаз, не дававших нам покоя в саду.

Она прижалась к нему и вторила его движениям в такт музыке, они двигались как единое целое.

– Я знаю, как тебе тяжело, любимая моя, – прошептал он. – Но я рядом. Я поддержу тебя и буду бороться за тебя. Вместе мы справимся, верь мне.

– Я всегда верю, Пауль. – Она закрыла глаза. Он сделал ей признание в присутствии этой чванливой публики. Он был ее судьбой, любовью всей жизни. Ничто теперь не может разлучить их. Что в сравнении с этим какие-то люди в саду?

Они танцевали, не отрываясь, отдаваясь звукам музыки, вдыхая сладкую близость друг друга. Все ближе, все теснее, пока наконец не слились в поцелуе.

– Пойдем, – прошептала Мари, отстранившись.

И они пошли вниз рядом, рука об руку.

Примечания

1

Augsburger Tagblatt – аугсбургская ежедневная газета.

2

Не в присутствии слуг! (фр.)

3

Механическая машина для прядения (англ.).

4

Пряное печенье, которое в Германии традиционно пекут во время адвента и на Рождество.

5

Традиционная австрийская рождественская выпечка.

6

Johann Melzer.

7

Театр при курхаузе – гостинице в курортном местечке.

8

Боже мой (фр.).

9

Удар молнии (фр.).

10

Оперетта австрийского композитора Карла Целлера.

11

Вальс из оперетты «Кружевной платок королевы» Иоганна Штрауса-сына.

12

Вальс французского композитора Эмиля Вальдтейфеля.

13

Историческая часть Аугсбурга.

14

Курорт в долине реки Изар, Бавария.

15

Река на юге Германии, протекает по территории Швабии (Бавария).

16

Баварский шнапс из корня желтой горечавки.

17

Гостиница, постоялый двор, трактир (фр.).

18

Вещественное доказательство, улика (лат.).

19

Deutsche Allgemeine Zeitung (DAZ) – «Немецкая всеобщая газета».

20

Боже мой! Я проводил ее на вокзал. Уверен, она села в поезд… (фр.)

21

Kellner – официант (нем.).

22

Войдите в кафе, мадемуазель.

23

На пятый этаж.

24

Viel Glück – желаю удачи (искаж. нем.).

25

Счет, пожалуйста.

26

Эй, шеф, еще кофе, пожалуйста!

27

Эй, мадемуазель? Чего надо?

28

Вы Мари?

29

Замечательно! Эй, Марсель!

30

Немчура.

31

Пиво.

32

Вина.

33

Эй, Марсель – два меню номер один, пол-литра розé и бутылку воды…

34

Это друзья?

35

Мой брат Поль и его друг Альфонс…

36

Пожалуйста, мадам…

37

Телячий эскалоп.

38

Картофель.

39

Минеральную воду, пожалуйста.

40

Официант, пожалуйста, вторую ложку!

41

Grand Palais (фр.).

42

Прелестно, не правда ли? (фр.)

43

Но увы – она не продается (фр.).

44

Меня интересуют некоторые картины… (фр.)

45

Вы француз, месье? (фр.)

46

Немец. (фр.)

47

Город в земле Бавария.

48

Не в присутствии прислуги! (фр.)

49

Берта фон Зутнер, деятель международного пацифистского движения, первая женщина-лауреат Нобелевской премии мира (1905).

50

«Маленький светлячок, сверкай» (нем.) – песня из оперетты «Лисистрата».

51

Ф. Шиллер, «Песнь о колоколе».

Content

Анне Якобс
Девушка с характером
Роман

I Аугсбург, осень 1913

I

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

II Декабрь 1913

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

III Зима 1914

23

24

25

26

27

28

29

30

31

IV Весна 1914

32

33

34

35

36

37

38

V Апрель 1914

39

40

41

42

43

44

VI Май 1914

45

46

47

48

49

50

51

52

53

VII Июнь 1914

54

55

56

Примечания