Дон Пендлтон

Кровавые сборы

Если вы хотите служить Богу, вы должны принять Его атрибуты. Это включает в себя тяжелую ответственность за осуществление мести.

Норман Мейлер

Некоторые называют мафию вторым правительством. Верно. Что ж, если это так, то будет вторая гражданская война — Палач против мафии.

Мак Болан

Пролог

Воин чувствовал себя как дома в темноте, ему было комфортно в мире скользящих теней. Не двигаясь, он прислушивался к ночным звукам вокруг себя, различая жужжание насекомых, ночных птиц, аллигатора, ищущего свою пару на болотистых кочках. Солдат слился с окружающей средой дымящихся Эверглейдс, такой же хищник, как и окружающие его люди, ищущий добычу во мраке.

Но он не нашел бы его там.

Территория в джунглях была давно заброшена. Сорняки и цепляющиеся лианы заросли вокруг обшитых вагонкой казарм, лианы запутались в стойках единственной уцелевшей смотровой вышки. Ограда из колючей проволоки, местами обвалившаяся и прогнившая, чтобы обеспечить ему легкий доступ, превратилась в ржавую решетку для вьющегося подлеска.

Да, комплекс был заброшен, но он все еще жил. Разрушенные непогодой здания теперь кишели вороватыми ползучими тварями, а в единственной уцелевшей башне гнездились болотные птицы. Человек уступил там неумолимому натиску Матери-Природы, но он также оставил свое клеймо на Эверглейдс.

И там были призраки.

Воин почувствовал их, когда проходил за ограду, вторгаясь на их территорию. Если бы он закрыл глаза, ему почти показалось, что он мог бы увидеть их, входящими и выходящими из казарм, несущих вечную вахту по заросшему периметру.

Он слышал их голоса, шепчущие ему на ночном ветру, здесь замаскированные под шелест листьев, там — под нежный скрип переплетенных стволов болотных деревьев. Они говорили с ним в настоятельных выражениях: о чести, долге, мести, называя его по имени.

Воин ответил им и успокоил их мягкие требовательные голоса обещанием.

Скоро, soldados.

Он снова был дома, среди призраков, и ему нужно было заплатить свой долг.

Кровью.

1

Встреча началась. Джон Хэннон готовился к ней уже шесть долгих недель и не мог отрицать, что испытал легкое волнение, узнав, что она действительно назначена. Если повезет, у него будет достаточно денег, чтобы скрыть все это сегодня вечером. Возможно, достаточно, чтобы оторвать задницу от окружного прокурора и приступить к делу.

Ожидая лифта, Хэннон нетерпеливо еще раз проверил свой цифровой таймекс. На пять минут позже, чем в прошлый раз, и осталось убить два часа. Поездка израсходовала бы половину этой суммы, и он мог бы найти ресторан по пути, чтобы убить оставшийся час.

Хэннону пришло в голову, что он плохо ел уже несколько дней, но скоро он наверстает упущенное. Давнее возбуждение от охоты вернуло ему аппетит.

Это было как в старые добрые времена — ну, почти — расставить все разрозненные кусочки по местам и разобраться в беспорядочных, фрагментарных зацепках. Это так отличается от рутинных проверок биографии и безвкусных брачных расследований, которые в основном занимали его с тех пор, как он ушел на пенсию из отдела убийств.

На этот раз, похоже, это что-то значило.

Он никогда не встречался с кубинцем, даже не слышал его голоса до того, как днем ему позвонили, но он сразу же согласился на встречу. Риск, конечно, был — в Хэнноне осталось достаточно от полицейского, чтобы подготовить его к худшему, — но он был чертовски близок к тому, чтобы проехать мимо.

Наконец лифт прибыл, и Хэннон в одиночестве спустился на пять этажей вниз. На подземной парковке офисного здания атмосфера была затхлой; пахло бензином и моторным маслом. Выходим из лифта. Хэннон огляделся по сторонам, не увидел ничего необычного и быстрым шагом направился к своему «Бьюику» через три прохода.

Он добрался до машины, вставив ключ в замок, прежде чем почувствовал врага у себя за спиной. Что-то вроде покалывания гусиной кожи на спине сигнализировало о близкой опасности. Он внезапно почувствовал себя загнанным в угол на парковке. Он был уже наполовину готов развернуться, когда к затылку прижалась полированная сталь.

Джон Хэннон узнал запах оружейного металла и замер. В подземном гараже больше не пахло застоявшимися выхлопными газами; вместо этого ему показалось, что здесь пахнет смертью.

«Ты знаешь правила игры», — сообщил ему хриплый голос.

Хэннон знал правила игры, все в порядке. Он был с другой стороны, наверное, тысячу раз. Обе руки на крыше «Бьюика», ноги далеко отведены назад и на ширине плеч. Пара рук умело исследовала его, забрав двухдюймовый револьвер 38-го калибра, который он носил на бедре, и все еще прижимая пистолет к его черепу.

Итак, их было двое.

«Он чист», — объявил второй голос.

Сильная рука на его плече развернула его, затем толкнула обратно к «Бьюику». Их было двое, похожих на смертоносных форзацев в своих костюмах под копирку и модных стрижках. Хэннон узнал старшего из двоих — его звали Джоуи как-то там — но его попыткам вспомнить остальное мешало их оружие.

Джоуи Как-там-его-там держал «Смит и Вессон» 357-го калибра, направленный ему в грудь. Его напарник сжимал короткий кольт, который он вытащил из кобуры Хэннона. На таком расстоянии, понял Хэннон, не имело значения, что они использовали.

«Мы собираемся прокатиться», — сказал ему бандит постарше. «Ты поведешь».

Хэннон кивнул.

«Садись за руль и не пробуй нести всякую героическую чушь».

Хэннон сделал, как ему сказали, понимая, что на мгновение оказался в безвыходной ситуации. Если бы он попытался сбежать пешком или преждевременно завести двигатель, они открыли бы по нему смертельный перекрестный огонь. У него не было бы ни единого шанса.

Имя пожилого боевика по-прежнему оставалось неизвестным, но кое-какие фрагменты его судимости просочились обратно. Вымогательство… поджог… убийство.

Он был из мафии, «состоявшийся парень», верно.

Это имело значение.

Джоуи Нечто заполз со стороны пассажира, в то время как его напарник устроился на заднем сиденье, прикрывая Хэннона сзади.

«Куда?»

«Я дам тебе знать», — сказал ему стрелок с переднего сиденья. «Садись на седьмую, едешь на юг. И будь осторожен».

Хэннон завел «Бьюик» и, следуя указаниям, выехал из гаража, слившись с потоком машин. Гладкий черный «Файрберд» почти подрезал его, но Хэннон вырвался вперед, не желая, чтобы его загоняли. Sportster пристроился в очередь позади него, любой прощальный жест водителя был скрыт за тонированным лобовым стеклом.

Направляясь на юг, они миновали двадцатиэтажный «Омни», неофициальную достопримечательность нью-Майами. Водитель с дробовиком провел его под развязкой 395 и мимо мягко растущих зеленых насаждений парка Двухсотлетия, океан теперь был слева от них.

Группа загорелых девушек в бикини играли во фрисби на траве, и Хэннон почувствовал острую боль, которая пронзила его, как нож. Ему показалось непристойным, что дети играют в игры, в то время как он находится на пути к смерти.

Канониры намеревались убить его, Хэннон был уверен. Это имело все признаки классической поездки в один конец, единственным утешением было окончательное доказательство того, что он был близок к цели. Итак, закрываемся…

Выживание было главным приоритетом, и мысли Хэннона были заняты механикой побега. Они направлялись за город — подальше от толпы — и был шанс, что он сможет уехать, когда они расчистят плотное движение в центре города. Он мог выскочить, рискуя столкнуться со встречными машинами. Был шанс, если бы ему удалось застать мафиози врасплох.

Если их реакция была достаточно медленной, чтобы позволить ему покинуть мчащуюся машину живым.

Если никто, возвращаясь домой с работы, не задавил его, как кролика на шоссе.

Мрачной альтернативой была верная смерть, и Хэннон уже смирился с этой реальностью. Если все остальное не удастся, он был полон решимости забрать бандитов с собой. Он бы разбил «Бьюик» обо что угодно — об опору моста или полукруг, — прежде чем позволил бы им вести себя, как ягненка на заклание.

Внезапно до него дошло.

Стрелка звали Джоуи Стомпанато.

Воспоминания нахлынули на Хэннона, как будто папка лежала открытой на столе перед ним. Они называли его Джоуи Стомпс, прозвище, восходящее к тем временам, когда он работал мускулатурой на местных шейлоков, ломая ноги и черепа в качестве силовика элитного коллекторского агентства мафии. Его подозревали в дюжине убийств только во Флориде, но Стомпанато сидел за решеткой всего тридцать дней, которые он отсидел за нанесение побоев в шестидесятых.

Джоуи Стомпс был смертельно опасен, верно. И в данный момент он принадлежал Томми Дрейку.

Это сказало бывшему детективу все, что он должен был знать, и укрепило его мрачную решимость взять убийц с собой в качестве последнего средства.

Они выезжали на Флэглер, двигаясь на запад, когда Хэннон заметил хвост. Его пассажир на заднем сиденье переместился, и Хэннон увидел, что за ними следует «Жар-птица». Возможно, это было совпадением, или Стомпанато был достаточно профессионален, чтобы привести резервную команду на случай какой-нибудь неудачи. Если за ними стояли другие орудия, то его прыжок на свободу был обречен еще до того, как он предпринял попытку. Даже если бы в аварии пострадали Стомпанато и его напарник, номер два свернул бы и лишил жизни Хэннона, когда тот отскакивал через улицу.

Хорошо. Враг закрывал ему все возможности, оставляя ему только одну альтернативу.

Поток машин начал редеть, и Хэннон воспользовался этим, вдавив педаль газа. Стомпанато сильно ткнул «Магнумом» 357-го калибра бывшему детективу в ребра, отводя большим пальцем курок.

«Притормози, черт возьми! Мы не берем никаких билетов».

Хэннон ухмыльнулся и нажал на педаль. Не волнуйся, Стомпс, ты купил билет, когда поднимался на борт. Билет в один конец, до конца очереди.

Хэннон чувствовал, как дуло его собственного кольта все еще упирается ему сзади в плечо, и приготовился принять пулю.

«Отстань, ублюдок!»

Хэннон рассмеялся над Стомпанато, распознав нотки зарождающейся истерии в его голосе.

Напарник Стомпанато заблокировал зеркало заднего вида, его лицо превратилось в искаженную маску паники, но теперь Хэннон поймал «Жар-птицу» в боковом зеркале, приближающуюся и готовую обогнать их слева.

Иллюминатор по правому борту опустился, и Хэннон мельком увидел блеск стали внутри, когда пистолет навел на цель. У бывшего полицейского мелькнуло воспоминание о единственном серьезном лице, пряди волос цвета воронова крыла, упавшей на лоб, когда водитель прицелился в ствол.

Подкрепление Стомпанато было одно, и даже когда Хэннон осознал странность этого, он выбросил загадку из головы. В четверти мили впереди на эстакаде автострады было то, в чем он нуждался, — массивные бетонные опоры, ожидающие, чтобы принять мчащийся «Бьюик».

Хэннон ссутулил плечи, наклонившись к рулю, как будто его поза могла выжать еще одну-две мили в час из работающего двигателя. Он так и не почувствовал удара Стомпанато по ребрам.

Краем глаза он увидел, как гладкий нос «Жар-птицы» поравнялся с носом «Бьюика», и стал ждать, когда пуля пробьет ему череп. Человек, подстраховывающий его, запаникует, попытается остановить его метким выстрелом, и бывший полицейский будет рад узнать, что это не будет иметь ни малейшего значения. Когда он умер, «Бьюик» проехал еще сотню ярдов или около того, прежде чем его мертвый вес заблокировал руль и отправил их в сокрушительный бочкообразный крен.

Все это промелькнуло в голове Хэннона за одно мгновение, ярко отразившись на экране мысленного просмотра — и ничего из этого не произошло.

Выстрела не было. Вместо этого «Файрберд» тронулся с места, обогнав «Бьюик» и оставив их позади.

Внезапно впереди перед ним вырулил sportster с включенными стоп-сигналами. Инстинктивно Джон Хэннон ударил по тормозам и вывернул руль, чтобы избежать столкновения, свернув вправо и съехав с тротуара. Они перевалили через обочину, и перед ними замаячил поросший травой берег, прежде чем он успел осознать, что теряет его.

«Бьюик» начал подниматься, ведущие колеса жевали дерн и выплевывали гравий. Они дрейфовали, скользили, медленно теряя почву под ногами, двигатель захлебывался, заглохал.

Он был у них в руках.

Хэннон знал это, и что-то оборвалось у него внутри. Он ударил Стомпанато слева, ободрав костяшки пальцев о зубы стрелка. Затем бывший полицейский нащупал дверную задвижку, дернул ее и вывалился на траву.

Позади него взревел «Смит и Вессон», и он почувствовал его огненное дыхание на своей щеке, прежде чем на мгновение отскочил за пределы досягаемости. Тяжелая пуля ударной волной прошла мимо его лица.

И теперь он карабкался на четвереньках, изо всех сил пытаясь подняться на ноги и зная, что если он это сделает, то станет идеальной мишенью для пистольерос.

В панике Хэннон видел третьего человека только как тень, поднимавшуюся по берегу размашистыми шагами. Бывший детектив попытался уклониться и, потеряв равновесие, растянулся, перекатившись на спину.

Новоприбывший догнал его, обогнал и бросился к «Бьюику» с самозарядным пистолетом в руке. Позади него из водительской двери появился неуклюжий силуэт Джоуи Стомпанато, его «Магнум» прощупывал воздух.

Новичок присел на корточки и вытянул свой автоматический пистолет на полную длину вытянутой руки, глушитель оружия издавал приглушенные хлопающие звуки. Топтун рухнул навзничь, оставляя на внутренней стороне лобового стекла свои жидкие следы.

Незнакомец развернулся, захватив цель номер два, прежде чем стрелок на заднем сиденье понял, что именно происходит. Единственная пуля попала в окно «Бьюика», просверлила его насквозь и расплющила лицо киллера. Он исчез без единого звука.

Единственный выживший стрелок отступил назад, уже убирая автомат заряжания в кобуру под курткой.

«Пора уходить», — сказал он. «Ты готов, Хэннон?»

2

«Мы знаем друг друга?»

Мак Болан, сидевший за рулем, взглянул на своего пассажира.

«Мы никогда не встречались», — ответил он.

Они никогда не встречались лицом к лицу, но в первые дни войны Болана против мафии их пути пересеклись. Джон Хэннон тогда был капитаном детективов, решившим пресечь последние попытки воина адского пламени, который в одиночку сражался с Мафией. Капитан возглавлял отряд по борьбе с беспорядками, отреагировав после того, как Болан без приглашения заявился на съезд синдиката в Майами. Но шкипер полиции прибыл слишком поздно, прибыв как раз вовремя, чтобы помочь собрать осколки забастовки, которая привела в замешательство мафиози на местном уровне и по всей стране.

Человек, который сейчас сидел рядом с Маком Боланом, был другим, постаревшим. Это было заметно по его глазам, седеющим волосам и плотно сжатым губам. Он был человеком с проблемами, верно, и проблемы Хэннона были частью того, что снова привело Палача в южную Флориду.

«Ты спас мою задницу там,» — сказал Джон Хэннон. «Я твой должник».

«Ты мне ничего не должен».

«Что ж, по крайней мере, я хотел бы пожать вам руку». Они пожали друг другу руки, и рукопожатие Хэннона было крепким. «Рискую показаться неблагодарным… зачем ты это сделал? Я имею в виду, кто ты, черт возьми, такой?»

У Болана был готов ответ. «Фрэнк Ламанча. И ты казался достойным спасения».

«Вы из федеральной полиции?»

«Не совсем», — ответил Болан, стараясь быть настолько близким к искренности, насколько осмелился. «Я думаю, у нас есть общие интересы».

Хэннон некоторое время обдумывал это, глядя в окно, и наконец решил не настаивать.

Когда он нарушил молчание, Хэннон сказал: «Мне придется позвонить по поводу стрельбы. Метро не займет много времени, чтобы отследить мою машину».

Палач опередил его.

«Я высажу тебя у телефона-автомата, но нам нужно поговорить, прежде чем ты сделаешь этот звонок».

«Это верно?» Тон бывшего детектива был скептическим.

«Меня интересует, почему эти две гориллы взяли тебя покататься».

«Ну, а теперь, если вы не из правоохранительных органов…»

«Разве я это говорил?»

Хэннон выглядел смущенным.

«Я спросил… Я имею в виду…»

«Это не для протокола», — сказал ему Болан. «Назови это «нужно знать».

«Я вижу». Интонация бывшего детектива отдела по расследованию убийств ясно давала понять, что он вообще ничего не видел.

«Ты знаешь этих парней?»

«Один из них», — ответил Хэннон, явно колеблясь. «Стрелок по имени Джоуи Стомпанато. Он принадлежит — принадлежал — Томми Дрейку. Это говорит вам о чем угодно».

«Это так».

Мак Болан порылся в своем досье на ментального грабителя и нашел запись о некоем Томми Дрейке. Он был мафиозо среднего ранга, поднявшимся за счет истощения, чтобы добиться превосходства в хаотичной торговле наркотиками. Хотя он и не был боссом, у него была возможность заключить контракт. Но все еще оставался вопрос, зачем он связался с бывшим капитаном детективов.

«Какая тут связь?»

Хэннон провел еще одно молчаливое мгновение, уставившись на дорогу, прежде чем ответить.

«Поскольку вы знаете мое имя, вы должны знать, что я раньше работал в полицейском управлении Майами». Он дождался подтверждающего кивка Палача. «Я сорвал чеку два года назад, и с тех пор в основном работаю частным образом».

«Ветер несет что-то особенное?»

«Все началось не так». Еще одна задумчивая пауза. «Я провожу некоторые расследования для Майами по взаимным претензиям и проверяю случаи мошенничества, такого рода вещи. Около шести недель назад меня обвинили в краже фургонов для дальних перевозок.»

Бывший капитан детективов поерзал на своем стуле и откашлялся, прежде чем продолжить.

«Фургоны были украдены у одной фирмы, но когда я начал проверять это, я узнал, что они были не единственными. Оказывается, за последние два месяца у нас украли дюжину движущихся фургонов и полукругов прямо здесь, в Дейде.»

«Это необычно?» Спросил Болан.

«Чертовски верно. Имейте в виду, эти платформы были пустыми, ничего стоящего для угона, и они слишком заметны, чтобы их можно было долго хранить. Я имею в виду, что никто не ездит на полуночные увеселительные прогулки на полуприцепе.»

«Кто-то перевозит контрабанду?»

«Так и написано, но все крупные заборы используют коммерческие линии. Это сводит риск к нулю».

«Итак, вы смотрите на особый груз».

«Подтверждаю». Он бросил пронзительный взгляд на Болана. «Что-то вроде груза украденного оружия».

«Спекуляция?»

Хэннон покачал головой.

«Хотел бы я, чтобы это было так. Когда я проверял фургоны, я просмотрел всевозможные другие сообщения о кражах, включая боеприпасы из Кэмп-Блэндинга, к югу от Джексонвилла, и с военно-морской учебной базы в Орландо. Оба в течение последних восьми недель.»

Мак Болан почувствовал, как внутри у него все сжалось.

«Что за боеприпасы?»

«Назовите это. Стрелковое оружие, боеприпасы, ручные гранаты и ракетные установки. У кого-то достаточно оборудования, чтобы создать частную армию».

«Вы предполагаете какую-то связь с грузовиками?»

Хэннон нахмурился.

«Уличные разговоры здесь подтверждают это», — сказал он. «В Южной Флориде существует бездонный рынок оружия — террористы, торговцы наркотиками, изгнанники со всей Центральной Америки. Они покупают все, что стреляет.»

«Ладно. Ты все еще в миле от Томми Дрейка».

«Не обязательно. Я должен был встретиться с информатором, который мог бы собрать все воедино, но….» Он посмотрел на часы. «Похоже, мне будет его не хватать».

«Это тоже хорошо», — сказал ему солдат. «Если он не подставил тебя сам, возможно, он уже в розыске. Если с ним все в порядке…»

«Он свяжется», — закончил за него Джон Хэннон. «Да, я думал об этом».

Они проехали небольшой пригородный торговый центр, и Болан срезал дорогу через почти пустую парковку, направив свой «спортстер» на ряд телефонов-автоматов рядом с аптекой на углу.

«Придется обойтись этим».

«Все в порядке. Я пришлю кого-нибудь сюда в течение пяти». Он заколебался на полпути к двери, его честное лицо глубоко нахмурилось. И что-то происходило в глубине его глаз.

«Твое железо… разве это не новая «Беретта»?»

Болан почувствовал, как короткие волоски встают дыбом у него на шее. Он кивнул.

Хмурый взгляд Хэннона смягчился, став задумчивым.

«Парень, которого я когда-то знал, клялся пистолетом «Люгер»».

Болан выдавил из себя улыбку.

«У него есть мощность, но переключатель слишком открыт», — сказал он. «Он заедает».

«Думаю, моя дурь была подержанной. Этот парень… ну, мы никогда по-настоящему не встречались».

Последовала еще одна многозначительная пауза, и Болан подождал, пока упадет вторая туфля. Когда Хэннон заговорил снова, его голос был мягче, осторожнее.

«Думаю, мне лучше позвонить», — сказал он. Он вышел из машины, глядя на телефоны, затем повернулся лицом к Палачу.

Болан почувствовал, что расслабляется, когда пожилой мужчина продолжил, теперь уже улыбаясь.

«Если бы у меня было хоть какое-то представление о том, что ты ищешь…»

«Я сам точно не уверен», — честно ответил солдат.

«Ну, если есть что-нибудь…»

«У меня есть твой номер», — сказал ему Болан.

«Ммм». Ничего удивительного. «Что ж, еще раз спасибо».

Он захлопнул дверцу, и Болан увел оттуда «Жар-птицу», Джон Хэннон быстро уменьшался в зеркале заднего вида. У частного детектива в руке была телефонная трубка, и он уже говорил в нее.

И судьба миссии Болана также была в руках Хэннона. Если бы он рассказал полиции о своих подозрениях — о том, что он знал, — Майами мог бы быть списан со счетов. Если бы они ожидали его…

Возможно, вспышка узнавания была неизбежна, но Хэннон все равно был опытным боевым конем. Ничто не проходило мимо него незамеченным, не исследованным острым глазом детектива. Здесь таилась потенциальная опасность, если чувство долга заставило Хэннона сообщить об их близком столкновении.

Но Болан доверял детективу. Естественно. Инстинктивно.

Пока они разговаривали, между ними было гораздо больше, чем просто признание. Да, было понимание, и кое-что еще со стороны детектива.

Одобрение?

Неохотное восхищение?

Болан нахмурился. Если бы Хэннон решил сыграть роль союзника, он мог бы стать выигрышным активом — или обременительной обузой. Однако в данный момент у Палача были другие проблемы на уме.

Его расследование в Майами было реакцией на грохот в метро, намеком на неприятности в опасной близости от точки воспламенения. У него были кусочки головоломки, и была надежда, что Хэннон, который сейчас работает в частном секторе, поможет ему собрать их все воедино. Теперь, вместо этого, он задал новые загадки.

И указатель, да. По крайней мере, столько.

Он указал Болану прямо на Томми Дрейка.

3

Томми Дрейк — урожденный Томас Дракко, был единственным оставшимся в живых сыном чикагского ростовщика. У папы Драко были «связи», но его принадлежность к мафии не гарантировала разведданных — и они не смогли спасти его, когда он встал на сторону проигравшего в восстании местной мафии. Действующий босс устроил папе разнос, и когда его старшие сыновья отправились на поиски мести, они бесследно исчезли.

Все трое.

И юный Томас, более мудрый, чем его братья и сестры, внезапно почувствовал вкус к путешествиям.

Он переехал в Майами, стремясь держаться подальше от Чикаго. Он получил работу мускулистого человека — Томми Дрейка — у местного мафиози Винни Балдероне. Майами был «открытым» городом, полным возможностей для тех, кто мог выполнять приказы. Для тех, кто не боялся раскроить головы и переломать ноги по пути.

Когда Бальдероне пал перед «пушками Болана», Дрейк оцепенело перешел на сторону растущей группировки, возглавляемой Ники Фаско. Потеря родственников научила его гибкости, и Томми искал «усыновления» в семье Фаско, приняв на себя обязанности первого лейтенанта, обучаясь наркобизнесу у мастера. Позже, после того как Ники проиграл все в очередном блице Болана, его протеже отправился по магазинам в поисках спонсора.

И обнаружил дона Филиппо Сакко.

Склонность Томми нанимать начальников не свидетельствовала об отсутствии личных амбиций. Напротив, опыт научил его позволять другим брать на себя ответственность, связанную с лидерством. Он был доволен тем, что находился в чьей-то тени, радуясь выгоде от устрашающей репутации своих номинальных начальников. Они защищали его, пока он зарабатывал им деньги.

Никто не убивал золотого гуся, если был какой-либо выбор, а у Томми Дрейка было полно вариантов. Он имел дело с кем угодно, беспристрастно, до тех пор, пока его безопасность и прибыль были разумно гарантированы.

Наркотики пошли на пользу Томми Дрейку. Он преуспел в торговле ими и стал миллионером, сумев при этом оградить себя от повального хаоса, который превратил Майами в американскую столицу убийств.

Зонтик мафии в какой-то степени приютил его, как и его легендарная готовность выйти победителем первым. По большей части он оставлял в покое мелких независимых операторов, но кокаиновые ковбои, которые слишком охотно вторгались на его территорию, быстро становились известным вымирающим видом.

Наркотики купили Дрейку поместье в испанском стиле в пригороде Холландейла, в нескольких минутах езды от Гольфстрим-парка. Такие люди, как Фрэнк Костелло и Майер Лански, любили наблюдать за бегом своих лошадей в Гольфстриме, и хотя Томми Дрейк испытывал нежность к пони, он не стремился к показной власти. Он оставался в безопасности, оставаясь в тени, позволяя другим попадать в заголовки газет, разжигать огонь.

За исключением того, что тени не укроют Томми Дрейка этой ночью. Его убежище разрушалось, а мастер-дилер еще даже не знал об этом.

Сегодня ночью тени служили прикрытием для врага. Неумолимого. Решительного.

И сегодня вечером в меню был золотой гусь.

Болан один раз объехал квартал и нашел незаметное место для парковки. Его Firebird подходил для этого района, но он не планировал задерживаться достаточно долго, чтобы вызвать любопытство.

Быстрый зонд, верно, со всеми необходимыми мышцами, чтобы извлечь некоторые ответы из своей цели.

Палач был снаряжен для битвы, когда покидал «Жар-птицу». Он был одет в полуночно-черное, его лицо и руки уже потемнели от боевой косметики. Под его левой рукой в кожаном чехле на плече лежала Beretta 98-R. Серебристый автомат Big Thunder висел на армейской лямке на бедре солдата, дополнительные магазины к обоим пистолетам висели у него на поясе. В разрезанных карманах скафандра midnight skins лежали шпильки, удушающее снаряжение — инструменты тихой смерти.

Поместье окружала декоративная стена. Она не была построена с расчетом на защиту, и Болан легко взобрался на нее, приземлившись на ухоженную траву внутри. На другой стороне затемненной лужайки, примерно в пятидесяти ярдах от нас, виднелось беспорядочное строение гасиенды, освещенное огнями. Пока Болан наблюдал, в поле его зрения появился часовой, исчезнувший за углом в темноте.

Воин повернул направо и прижался спиной к низкой подпорной стене, пока не достиг ивовой рощи, которая скрывала его от дома. Он вытащил гладкую «Беретту» из ножен и снял с предохранителя, прежде чем скрыться за деревьями.

Его обход привел его за дом, и Болан увидел внутренний дворик с бассейном, домиками для переодевания и барбекю в глубокой яме. Вышка для прыжков в воду высотой двенадцать футов стояла на одном конце бассейна, и она была занята. Наблюдательный сидел верхом на трамплине для прыжков, положив на колени обрезанный Remington 870. С этой позиции человек и рассеивающее ружье могли бы прикрывать задние подходы к дому, подняв такой шум, что другие часовые прибежали бы при малейшем признаке опасности.

Дозорному пришлось уйти.

Он был препятствием, и у Болана не было времени обойти его. Он не мог позволить себе иметь живого стрелка за спиной, когда въезжал на саму гасиенду.

Болан большим пальцем перевел курок на автомате заряжания Beretta. Он был способен стрелять двойным действием, но одиночное действие давало ему лучшую точность первого выстрела. Он просунул большой палец под слишком большую спусковую скобу 93-R, обхватив рукой складывающуюся переднюю рукоятку, чтобы обеспечить уверенный выстрел.

Он прошел дистанцию в тридцать ярдов, приноравливаясь к высоте цели, израсходовав всего один патрон от «парабеллума». Специально разработанный глушитель изящной «Беретты» кашлянул, неслышимый на расстоянии дюжины шагов, и безмолвная смерть поглотила брешь, вонзившись часовому под нос и раздробив лицо прежде, чем тот успел выразить удивление.

Безликий человек свалился боком с трамплина для прыжков в воду и соскользнул в приводнение, сопровождаемый своим дробовиком. От его удара поднялся столб брызг, которые застучали по палубе и трамплину для прыжков в воду, как летний дождь, и он исчез.

Но не забытый.

Часовой номер два материализовался напротив Болана, на дальней стороне внутреннего дворика. Возможно, он реагировал на всплеск или просто совершал обход, но он никак не мог пропустить тело, покачивающееся на глубине. Он отреагировал автоматически, вытаскивая железо из-под куртки и мчась к бассейну.

Болан вел движущуюся цель, выслеживая, затягивая в кольцо. Автомат дважды прошептал. Внизу его цель споткнулась в неловком пируэте, отскочив от шезлонга в неловкой позе смерти. Он остановился у кирпичной подпорной стены вокруг глубокой ямы для барбекю.

Болан в тишине подождал, пока другой боевик не покажет себя. Когда через шестьдесят секунд никто не появился, он пересек внутренний дворик, осознавая, что находится под светом уличных прожекторов.

Это был просчитанный риск. Если в темноте скрывался снайпер, Палач был открыт.

Болан беспрепятственно добрался до задней двери и заколебался, обдумывая свой подход. Быстрыми шагами он обошел дом, скользящей тенью остановившись на решетке из плюща, установленной у южной стены.

Он проверил решетку, решил, что она выдержит его вес, и проворно вскарабкался наверх, к кованому балкону и освещенному окну в дюжине футов над его головой. Легкий шаг через перила, и он оказался за раздвижными окнами в луже искусственного света.

Окна были открыты в теплую ночь, ветерок шевелил занавески до пола. Со своего места Палач слышал приглушенные голоса за занавеской.

Шепот.

Уговаривание.

Мольба.

Черная «Беретта» была холодным продолжением его самого, и Болан раздвинул ее дулом шторы достаточно широко, чтобы заглянуть внутрь, осматривая комнату.

Как он и предположил снизу, это была хозяйская спальня, и оформлена она была как декорация к сюрреалистическому порнофильму. Эротические «рисунки» были расклеены по стенам, а фрагменты наводящих на размышления скульптур были расставлены тут и там по комнате, как слепые, скрюченные часовые.

Огромная кровать в форме сердца в центре сцены была занята. Мужчина и женщина, сцепившиеся там, не подозревали о пристальном взгляде Болана. Они так и не заметили, как он проскользнул сквозь занавески и бесшумными шагами встал на расстоянии вытянутой руки от кровати.

Мужчина стоял на коленях между раздвинутыми бедрами женщины, спиной к Болану и окну. Глядя на сгорбленное плечо, Болан получил фрагментарный снимок женщины: упругая грудь, мелькнувшее бедро, запрокинутая голова и отвернутое ангельское личико, тяжело дышащая.

Болан протянул руку, запустил пальцы свободной руки в волосы жеребца и резко откинул его голову назад. Стоя на коленях на кровати, его жертва испуганно вскрикнула, сфокусировав взгляд на автомате заряжания, направленном ему в лицо.

«Джон Хэннон передает тебе привет», — тихо сказал ему воин.

Томми Дрейк напрягся в поисках ответа, но быстро ничего не добился. Девушка приподнялась на локте, уставившись на мужчину в черном. Она не предприняла немедленных попыток скрыть свою наготу.

«Должно быть, произошла какая-то ошибка», — сказал мафиози.

«Ты сделал это».

— Успокойся, приятель. У тебя это никогда не получится». В глазах Дрейка вспыхнула искорка надежды. — У меня внизу дюжина человек.

«Я насчитал двоих», — сказал солдат. «Они не в курсе».

Палач увидел, как у мужчины дернулось Адамово яблоко, когда он попытался сглотнуть.

«Это двадцать вопросов, Томми. Играй правильно, ты выживешь. Если нет…»

Дилер напрягся в его руках.

«Я не испражнитель».

«Хорошо».

Болан отвел курок «Беретты» назад, давая Томми это услышать, и приставил дуло своего оружия с глушителем к носу гангстера. Палач услышал испуганный вздох женщины Томми и проигнорировал его.

И его палец уже сжимался на спусковом крючке, когда его добыча согнулась, прогибаясь.

«Эй, погоди секунду!» Дилер бросил взгляд в сторону своей партнерши по постели. «Она может прогуляться?»

«Она нравится мне такой, какая она есть».

«Ладно, ты принимаешь решения».

И Томми поморщился, как будто его выбор слов мог натолкнуть человека в черном на определенные мысли.

«Ты послал Топтуна и его мальчика с битой за Хэнноном. Почему?»

Секундное колебание, закончившееся выстрелом из «Беретты».

«Это частная сделка», — сказал гангстер. «Внешний контракт».

«Кто покупатель?»

«Я не знаю».

Солдат нахмурился и устало вздохнул.

«Прощай, Томми».

«Нет, подожди!»

Болан опустил дуло автомата на долю дюйма.

«Зачем мне это?»

«Все, что у меня есть, — это кодовое имя. Что-нибудь для телефона, понимаешь?»

«Ты принимаешь ставки от незнакомцев, Томми?» Болан не пытался скрыть своего скептицизма.

«Ну, мы занимались кое-какими другими делами… То-то и то-то».

Не нужно настаивать на подробностях. То и это, возможно, наркотики, которыми Томми торгует.

— Кодовое название, — подсказал Болан.

«А? О, да… его зовут Хосе 99». Слабая попытка рассмеяться. «Клянусь тебе, это все имя, которое я знаю. Эти латиноамериканцы…»

«Как ты с ним связываешься?»

«Он связывается со мной. Как в этот раз… говорит, что какой-то частный детектив вмешивается в его действия. Хочет знать, могу ли я это исправить».

Палач ничего не сказал. Его ледяной взгляд, пустой взгляд «Беретты» развязал язык бандиту.

«Я сказал ему, что позабочусь об этом, хорошо? Мы помогаем друг другу… одна рука моет другую».

Верно. Но никакое количество скребков не могло стереть пятно крови.

«Контракт расторгнут», — сказал Болан своему обнаженному пленнику. «Стомпер не вернется домой».

«Ладно, чувак. Как скажешь».

Слишком быстро. Слишком просто.

Томми Дрейк уловил проблеск дневного света. Он бежал навстречу. Болан крепко держал поводья.

«У тебя белый флаг, Томми. Отсрочка приговора. Если я узнаю, что ты солгал мне…»

«Эй, чувак, я бы не стал тебя просвещать».

Человек в черном отпустил своего пленника и попятился, выставив из-за пояса изящный автомат «Беретта».

«Будь умнее», — предостерег он. «Тебе есть что терять».

И он был на полпути к балкону, когда Томми потерял все это.

Мафиози собрался с духом, встал на ноги и вскочил с кровати. Он перепрыгнул через распростертую женщину, спрыгнул с матраса и рванулся к ближайшей тумбочке. Болан позволил ему добраться туда, наблюдал, как он возится с богато украшенным ящиком и шарит внутри; он увидел блеск хрома, когда Томми нашел свое оружие.

Достаточно далеко.

93-R пролетел через спальню, фиксируя прицел. Спусковой крючок поддался постоянному, мягкому нажатию указательного пальца, и 9-миллиметровый «парабеллум» закрыл пространство между ними.

Томми споткнулся, тяжело сел, и из дырки рядом с кадыком потекла алая кровь. Он безуспешно пытался заговорить, от усилий на его губах появились багровые пузыри, а по груди потекли кровавые ручейки. Солдат всадил еще одну пулю между остекленевших глаз и отшвырнул его тело назад, за пределы кадра.

Девушка стояла на коленях и смотрела на кровавую бойню. Она наконец оторвала взгляд от того, что осталось от Томми Дрейка, и сосредоточилась на Маке Болане. Что-то было в ее глазах, скрывающееся за шоком и страхом, но у Болана не было времени изучать это.

«Одевайся и убирайся отсюда», — сказал он. «Вечеринка окончена».

И он оставил ее на произвол судьбы, уйдя тем же путем, каким пришел. Палача было мало. Теперь каждый был сам за себя — каждый человек.

Его дела в эстансии Дрейков были закончены, верно, но он не был полностью откровенен с этой женщиной. Томми Дрейк ушел, но вечеринка в Майами еще не закончилась. Ни в коем случае.

Нутром солдат понимал, что это только начало.

4

Майами — такой же кубинский мегаполис, как и американский. Более двадцати лет сердце города было испаноязычным, пульсирующим в латиноамериканском ритме, переполненным беженцами революции Кастро. Более восьмисот тысяч из них прибыли с Нового 1959 года — даты окончательного триумфа Кастро в Гаване.

Их приезд безвозвратно преобразил Майами, хорошо это или плохо. Пригороды Хайалиа и Корал Гейблз почти за одну ночь превратились в испаноговорящие анклавы, но живая сердцевина кубинской жизни сосредоточена в самом Майами, в районе, известном как Маленькая Гавана.

Зажатый между центром Майами на востоке и Корал Гейблз на западе, с северной границей Флэглер-стрит и южной демаркационной линией на Юго-западной 22-й улице, этот район представляет собой кусочек Кубы, физически перенесенный в штаты.

Рекламные щиты там, как правило, на испанском, но магазины с англоязычными вывесками усеивают бульвары. Центральной артерией района является Юго-западная 8-я улица, текущая в одну сторону на восток, более чем в тридцати кварталах от магазинов и уличных кафе, тележек и угловых фруктовых киосков. Местные жители называют главную улицу драг-стрит Золотой, но золото давно потускнело; среди блеска виднеется грязь.

Ледяные ветры перемен обрушились на Кубинскую Флориду после визита Болана в начале его войны с мафией и снова несколько лет спустя, и многое из того, что было приличным, теплым, романтичным, было уничтожено взрывом. По иронии судьбы, эпидемия возникла из-за той же любви к свободе, которая в первую очередь привела кубинцев в Майами.

В апреле 1980 года полдюжины диссидентов искали убежища в перуанском посольстве в Гаване. Когда сотрудники посольства не захотели их выдать, Кастро принял ответные меры, отозвав всех своих часовых с территории комплекса. В течение двух дней около семи тысяч кубинцев блокировали посольство, пытаясь спастись от железной власти коммунизма.

Превратив конфуз в пропагандистское оружие, Кастро публично объявил, что любой, кто недоволен Кубой, может свободно покинуть ее. Он открыл порт Мариэль для лозунговой «флотилии свободы», базирующейся в Южной Флориде. Изгнанники из Майами стекались в Мариэль, пытаясь забрать своих родственников и друзей, но пока они закупоривали портвейн, кубинский лидер ждал, чтобы раскрыть свою закрытую карту.

Каждое судно, покидавшее Мариэль с беженцами на борту, было вынуждено перевозить нескольких пассажиров, отобранных кубинским правительством для депортации в Америку. Поскольку во Флориду прибывали новые лица со скоростью четырех тысяч человек в день — к середине июня того же года их было более ста двадцати тысяч, — вскоре стало очевидно, что Кастро очищает свои тюрьмы и приюты, избавляя Кубу от нежелательных лиц, отправляя их напрямую в Соединенные Штаты. Если нужны были доказательства, статистика ясно давала понять: в течение нескольких месяцев после кражи лодок уровень крупных преступлений в Гаване снизился на тридцать три процента, в то время как в столичном Майами произошел соответствующий скачок числа тяжких преступлений.

Наркотики были процветающей современной индустрией в южной Флориде, и с появлением кокаиновых ковбоев произошел радикальный рост насилия в городах. В отчете ФБР за 1980 год шесть городов Флориды вошли в десятку самых смертоносных городов страны, причем Майами занял первое место. По меньшей мере треть всех убийств во время бума убийств в Майами были связаны с наркотиками, и недавние кубинские иммигранты — отверженные мариэлисты — во все возрастающем количестве заполняли местные тюрьмы. Вскоре их имена и лица появились в книгах учета правоохранительных органов даже в Нью-Йорке, Чикаго, Сиэтле и Лас-Вегасе.

В Майами назревала негативная реакция, подпитываемая гневом и разочарованием, приправленная расовой враждой. Продажи оружия стремительно росли, и жители старой линии начали искать безопасности в пригородах, некоторые из них полностью покинули штат.

Избиратели округа Дейд запретили использование государственных средств для поощрения использования любого иностранного языка, похоронив референдум, который официально сделал бы Майами двуязычным городом.

Активная группа террористов, выступающих против Кастро, в последние годы увеличивала число жертв насилия, совершая взрывы, избиения и убийства. В любой момент времени было вооружено и организовано полдюжины группировок, все они планировали рейды против материковой части Кубы, стремясь освободить свои дома.

Мак Болан когда — то присоединился к ним, приветствовал солдадос в своей собственной войне как союзников, но времена изменились для всех, кого это касалось.

Сегодня, озлобленные тем, что Америка «бросила» Кубу после ракетного кризиса, некоторые изгнанники считали свою приемную страну врагом. Нападения были направлены на ФБР и местные правоохранительные органы, офисы авиакомпаний и самолеты в полете, против дипломатов стран, признавших Кастро.

Они были связаны с убийствами президента США и посла Чили. Список был длинным и кровавым, и он продолжал расти.

Болан знал кубинских изгнанников — по крайней мере, знал до «морского подъема», — и горечь отравляла все, к чему они прикасались. В другие дни, на другой войне, он полагался на их помощь на заключительных этапах своей мрачной бойни в Майами. Они спасли ему жизнь — не один, а дважды, — когда он был ранен, загнан в угол, а гончие мафии наступали ему на пятки.

И одна из них, прекрасная Маргарита, оказала Болану совершенно иную помощь и утешила, в результате отдав свою жизнь.

Воин был им чем-то обязан, верно, но обстоятельства меняли дело. Он приехал в южную Флориду в ответ на сообщения о растущем терроризме, слухи о каком-то участии КГБ. И если движение изгнанников, которое он когда-то уважал и которым восхищался, было извращено, скручено во что-то другое…

Воин сдержался, отказываясь предполагать худшее. Некоторые изгнанники, несомненно, вернулись к терроризму. Некоторые из них могут быть в сговоре с мафиози, кубинскими агентами или советами.

Некоторые из них, верно.

Но в войне Мака Болана вы не убивали стада овец, чтобы найти притаившегося волка. Солдат отличался в выборе своих целей. Там были союзники, враги и случайные свидетели — каждый из них был проиндексирован и подшит для обработки по индивидуальным критериям.

В бесконечной войне Болана не было места для неизбирательных нападений, необоснованного ответа. В каждой боевой ситуации были необходимы определенные шаги для уничтожения противника.

Проникновение.

Идентификация и подтверждение цели.

Разрушение.

Воин еще не выполнил первую фазу своего плана атаки. У него было кодовое имя, но без каких-либо дополнительных зацепок он мог вечно гоняться за своим хвостом по Майами. Он должен был бы найти разгадку этой головоломки, что-нибудь в этом роде….

Кто-то в Майами знал истинное имя Хосе 99. Это был простой вопрос применения некоторого стратегического давления, расшатывания некоторых клеток, ожидания правильных ответов.

И Томми Дрейк был отправной точкой. Его смерть ничего не завершила. Это было начало новой войны Болана в Майами, и Дрейку предстояло побывать в компании многих людей в аду, прежде чем кампания Палача во Флориде завершится.

Он нес очистительный огонь мафиози, террористам и предателям в Майами. Кто-то наверняка должен был сгореть.

5

Кошмар был знакомым, потертым по краям, как старинный снимок, который часто вынимают и трогают. Он никогда не менялся.

Там была вода, темная и шелковисто-гладкая, плоская обсидиановая плоскость под кутикулой луны. Лодка была изящной и быстрой, несмотря на груз обтянутых брезентом ящиков. Пилот умело управлялся с ней, перебирая Клавиши, двигаясь без огней из-за страха перед агентами по запрещению.

Мечтатель, как всегда, ехал впереди, зажав под мышкой пистолет-пулемет «Томпсон». Он почувствовал вкус соленых брызг и запах болотистой почвы окружающих холмов.

Они были почти на месте. Еще сотня ярдов — и они окажутся у причала, после чего смогут избавиться от груза. Ром и виски, загруженные в кубинских доках, принесут огромную прибыль джиновым заводам Майами. Нарезанный и разлитый по бутылкам под фальшивыми этикетками ром стоимостью в двадцать долларов может легко вернуть инвестору тысячу долларов. Все, что вам нужно было сделать, это доставить ром вовремя, избегая каких-либо помех.

Отсюда и Томпсон.

Он воспользовался им однажды, недалеко отсюда, когда приемная команда достала табельное оружие и двинулась забирать груз. И ничто не могло стереть память о стробоскопических вспышках в темноте, о тяжелых пулях, пронзающих полых людей и опрокидывающих их, как стебли зерна.

Это было ужасно — и волнующе.

Он ждал, надеясь на еще один шанс попробовать свои силы.

Мигающий во мраке фонарик, и вот пилот взял курс, сбросив газ и притормозив у разрушенного пирса. «Паккард» и обычный крытый грузовик были припаркованы у берега.

Грузчики, заняв очередь и неуклюже вскарабкавшись на борт, уже двигались к грузу. Один из них держался сзади, чуть медленнее остальных. Там что-то было….

Когда он поворачивался, блуждающий луч лунного света упал на его лицо. Холодные, знакомые черты, все еще влажные после погружения, с рваным, бескровным шрамом от пули на одной щеке. Проводник открыл рот, чтобы заговорить, и морская вода потекла между резиновых, безжизненных губ.

Мечтатель попытался поднять свой «Томпсон», но обнаружил, что он налился свинцом в его безжизненных руках. Он нажал на спусковой крючок, но замороженный ударно-спусковой механизм посмеялся над ним, и теперь существо схватило его. Его липкие пальцы сомкнулись на его бицепсах, поднимая его и тряся, тряся…

Кто-то тряс его, чтобы привести в смутное полубессознательное состояние. Он дернулся, яростно отпрянув от руки, лежащей на его плече, и подавил испуганный крик, узнав домработника Солли Кусамано.

Филип Сакко сел на огромной кровати и отряхнул руку.

«Извините, босс. Не хотелось вас будить». Голос Солли был напряженным, встревоженным.

«Который, черт возьми, час?»

«Без четверти четыре».

«Утром? Надеюсь, это будет вкусно, Солли».

Домашний петух отступил на шаг, когда Сакко выбрался из постели и нашел свой халат.

«Я не хотел тебя будить, — снова сказал Солли, — но я не мог рисковать. Никогда не знаешь наверняка об этих парнях».

«Какие парни?» Гангстер почувствовал, как растет его раздражение, и позволил этому проявиться.

«У вас внизу посетитель. Он ждет в библиотеке. Говорит, что его зовут Омега».

Сакко почувствовал покалывание в коже головы, как будто его волосы медленно вставали дыбом.

«Что это за имя такое, ради всего святого?»

«Ну, он дал мне это».

В руке Солли материализовалась карточка, и он протянул ее Сакко, держа между большим и указательным пальцами, словно опасаясь, что дальнейший контакт может заразить его.

Сакко уставился на него, понимая, что это такое, и неохотно принял его от Кусамано. Он был сделан как игральная карта, но меньшего размера, и символ, напечатанный на его лицевой стороне, смотрел на Сакко, как одинокий, бестелесный глаз.

Это был пиковый туз.

Карта смерти.

Символ элитного гестапо мафии.

В старые времена, когда братья Талиферо, Пэт и Майк, были живы и действовали из нью-йоркского хедшеда, черные тузы были сами по себе законом в закрытом сообществе мафии. Они отвечали только перед братьями, а братья отвечали только перед Комиссионером.

Поговаривали, что Пэт и Майк, или любой из их смертоносных эмиссаров, имели право арестовать капо по собственной инициативе, при условии, что они смогут позже оправдаться перед комиссарами мафии. И, насколько известно Сакко, однажды они уже использовали эту мощь прямо там, в открытом городе Майами.

Это было, когда Мак, Ублюдок Болан, был в городе и вышибал дерьмо из братства. С тех пор многое изменилось, и мало что к лучшему, но сильнее всего пострадали «тузы». Они находились в постоянном движении, их статус был расплывчатым и нечетко определенным. Почти наверняка, их сила была радикально урезана. И все же….

Никогда не знаешь наверняка об этих парнях.

Чертовски верно.

«Он дал тебе какое-нибудь представление о том, чего он хочет?»

Домоправитель покачал головой.

«Просто сказал, что ему нужно тебя увидеть. Прямо сейчас».

«Тогда пойдем к нему. Я бы не хотел заставлять его ждать».

Солли последовал за ним по лестничной площадке, вниз по изогнутой лестнице в библиотеку и кабинет на первом этаже. У двери стоял часовой. Он коротко кивнул по знаку Кусамано и посторонился, пропуская их внутрь.

Незваный гость Сакко стоял спиной к двери, разглядывая полку с первыми изданиями. Он обернулся не сразу, хотя, должно быть, услышал, как они вошли, и капо воспользовался возможностью, чтобы осмотреть его.

Он был высоким, широкоплечим, с темными волосами и атлетическим телосложением. На нем был дорогой костюм, сшитый на заказ, чтобы дать ему место для оборудования под прикрытием.

«Что все это значит?»

Незнакомец повернулся к ним лицом. Несмотря на поздний час, на нем были солнцезащитные очки, его глаз не было видно за стеклами. Лицо было нестареющим, словно высеченным из камня.

Надгробный камень, верно.

«Это все о твоей жизни, Фил. Хочешь спасти ее?»

Фил? У ублюдка была передозировка нервов.

«Мы знаем друг друга?»

«Я знаю тебя», — сказал незнакомец. «Я знаю, что у тебя серьезная проблема».

«Это так? Должно быть, я это пропустил».

«Что слышно от Томми Дрейка сегодня вечером?»

Капо нахмурился. Снова это проклятое покалывание в коже головы.

«Сегодня вечером я ни от кого ничего не слышал», — ответил он. «Все, кого я знаю, сейчас спят».

«Даю тебе шанс, что Томми не проснется».

Мафиози напрягся, когда ледяной палец провел по его позвоночнику. Его кулаки были крепко сжаты в карманах халата. Он повернулся к Солли Кусамано.

«Позови Томми к телефону».

Хаусмен колебался, переводя взгляд с Сакко на туза и обратно.

«Эй, босс…»

«Продолжай», — рявкнул он. «Здесь я подстрахован».

«Хорошо».

Когда они остались одни, мафиози потянулся, чтобы налить себе выпить, потягивая его и намеренно игнорируя незваного гостя, ожидая, когда тепло жидкости прогонит его внутренний холод.

«Ты теряешь время», — сказал ему Омега. «И у тебя не так уж много свободного времени».

«Я воспользуюсь шансом».

Омега улыбнулся и присел на край просторного стола Сакко, украшенного ручной резьбой. Прошло еще одно молчаливое мгновение, прежде чем снова появился домоправитель. Сакко поднял бровь.

«Ну?»

«Ответа нет. Хочешь, я продолжу попытки?»

Сакко подумал об этом и покачал головой.

«Я хочу, чтобы кто-нибудь был там. Позаботься об этом».

Уходя, Кусамано бросил еще один прощальный взгляд на незваного гостя. Фил Сакко подождал, пока закроется дверь, прежде чем заговорить.

«Ты уверен?»

Омега кивнул. «Ты тоже».

«Хорошо. Итак, что за история? Кто за этим стоит?»

«Ты должен знать».

Он напрягся, проглатывая первое непристойное замечание, которое пришло на ум.

«Я даю своим людям возможность дышать. Они справляются с любыми проблемами самостоятельно».

Туз ответил кривой улыбкой.

«Я бы не сказал, что Томми Дрейк справлялся с этим. Он даже не дышит».

У капо не было ответа, и Омега его не ждал.

«Мы слышали, что у вас проблемы с кубинцами».

Сакко фыркнул и сделал еще один глоток виски.

«У всех проблемы с кубинцами. Я могу с этим справиться».

«Мы надеемся на это».

Мы? На лице Сакко появилось выражение недоумения.

Омега не оставил его в догадках.

«У тебя есть друзья в комиссии, Фил. Они беспокоятся о твоем благополучии. Большинство из них хотели бы, чтобы ты выпутался».

Большинство из них, верно. Мафиози знал нескольких старых ублюдков в Нью-Йорке, которые были бы рады увидеть, как он падет. Ага. Некоторые из них танцевали вокруг его гроба, когда он покупал ферму.

Но Филип Сакко пока ничего не покупал.

«Скажи моим друзьям на севере, что все в порядке».

«Им нужен знак», — сообщил ему туз.

«Он у них будет», — категорично ответил Сакко.

«Хорошо». Омега соскользнул с угла своего стола и двинулся в направлении двери. Он добрался до нее, помедлил, положив руку на дверную ручку. «Ты когда-нибудь имел дело с термитами, Фил?»

Сакко нахмурился.

«Не могу сказать, что видел».

Омега задумчиво покачал головой.

«Если они проникают в такой дом, как этот, их никогда не увидишь, пока не станет слишком поздно. Есть только один способ наверняка избавиться от них».

«О, да?»

— Ты поджигаешь дом, разбиваешь тех, кто пытается прорваться. Убейте все, что движется, и начните все сначала, с чистого листа». Он помолчал, разглядывая Сакко из-за жалюзи. — Надеюсь, у тебя нет термитов, Фил.

«Я могу справиться с этим», — снова сказал Сакко, и ему стало противно за внезапную дрожь в своем голосе.

«Хорошо». Дверь теперь была открыта; туз пролез в нее наполовину. «Вы могли бы начать с Jose 99».

Капо выгнул бровь.

— Что это, черт возьми, такое? Какой-нибудь сорт кубинского пива?

Омега рассмеялся, и Сакко почувствовал, как краска заливает его щеки.

«Мне нравится чувство юмора», — сказал ему незнакомец, мгновенно снова став серьезным. «Проверь это, Фил. Выясни, что твой парень делал со своей комнатой для дыхания. Не позволяй термитам разрушить твой дом».

Филип Сакко стиснул зубы.

«Я хорош в борьбе с вредителями», — сказал он закрывающейся двери. Если злоумышленник и услышал его, он не подал виду.

И в отсутствие Омеги Сакко заставил свои мышцы расслабиться, вернувшись в бар за еще одним виски. Чертовски рано для выпивки, но, черт возьми, не каждый день к тебе заглядывает туз, чтобы угрожать тебе и всему, что у тебя есть.

И это было угрозой. Все эти разговоры о его друзьях на севере, кубинцах, термитах в стенах — он читал это громко и ясно.

У Сакко на руках была зарождающаяся революция, и Томми Дрейк, вероятно, был первым в очереди на поражение. Нью — Йорк знал об этом все — или, по крайней мере, достаточно, чтобы послать свою ищейку принюхиваться, — и факт очевидного невежества Сакко свидетельствовал о том, что он беспечный капо, которого можно легко сместить.

Что ж, у этих ублюдков был припасен большой сюрприз, если они верили, что Майами станет легкой добычей. Томми Дрейк откусил кусок, который не мог прожевать, но у Сакко хватило сил отомстить за своего первого лейтенанта.

Он выяснит, что, черт возьми, происходит — среди кубинцев или гаитян, в его собственной чертовой семье, если до этого дойдет, — и он наступит на ногу. Прямо кому-нибудь на горло.

Что касается этого Хосе 99-го — он мог быть кем угодно. Филипа Сакко это устраивало. Он был достаточно умен и силен, чтобы уничтожить любого в южной Флориде. Это была относительно простая работа — дергать за ниточки и нажимать на нужные кнопки.

Правильно.

И вы могли бы нести чушь об открытом городе в Майами. Все, что это значило для Сакко, — это открытая могила.

Его «друзья» на севере искали знак? Хорошо. Сакко приготовил его для них.

Там будет написано «Посторонним вход воспрещен».

И любой, кто пересечет границу без приглашения, уйдет в мешке для трупов.

6

Мак Болан — псевдоним Омега — припарковал свою арендованную машину за штормовым ограждением лагеря для содержания под стражей средней строгости. Для посетителей было еще рано, и Болан знал, что все остальные автомобили на стоянке принадлежат тюремному персоналу. Его четырехдверный «Додж», временный дублер Firebird, идеально сочетался со всеми другими семейными седанами вокруг него.

Изменился не только автомобиль, но и Мак Болан. Он больше не носил сшитый на заказ костюм, который полагается носить мафиозному тузу. Вместо этого более дешевая модель, явно купленная в готовом виде, помогла бы ему слиться с представителями закона, у которых на работе было больше часов, чем дохода. Единственной постоянной величиной была его гладкая автоматическая «Беретта» без глушителя, спрятанная в кожаном чехле под мышкой.

Воин был мастером маскировки ролей, искусным менять свою личность без сложной маскировки. Опыт научил его, что человеческий разум чаще всего видит то, что ожидается, обычное. Искусством наблюдения пренебрегали, часто полностью игнорировали.

Образ черного туза был идеален для Болана — окутанный тайной, как гестапо мафии, и облеченный такой устрашающей репутацией, что сомневающиеся редко высказывали свои вопросы открыто. «Омега» служил ему с самого начала его войны с мафией, и он служил, чтобы запугать Филипа Сакко, но сейчас требовалось другое лицо.

Выходите из одной Омеги.

Входит Фрэнк Ламанча, федеральный чиновник.

Болан двигался по огороженной колючей проволокой взлетно-посадочной полосе, поднимаясь по ступенькам, чтобы войти в небольшое здание приемной лагеря. Сидящий за столом мускулистый сержант оторвал взгляд от газеты, которую читал, и хмуро уставился на вновь прибывшего.

«Рано», — заметил он. «Никаких посетителей до часу дня».

Болан сохранял невозмутимость, положив бумажник с поддельным удостоверением личности на стол.

«Я здесь, чтобы увидеть Антонио Эспарсу».

«Никто мне ничего об этом не говорил», — раздраженно сказал сержант.

«Почему бы тебе не проверить это? У меня нет времени на весь день».

Искра гнева вспыхнула в выцветших глазах, и на овальном лице заиграл румянец. Массивная рука быстро поискала телефон и нашла его.

«Придержи язык, приятель. Это может занять некоторое время».

На звонок сержанта явился аккуратно выглаженный лейтенант, который изучил документы Болана и, наконец, вернул их.

«Обычно нам звонят», — сказал худощавый лейтенант.

«Это произошло за одну ночь, но если ты хочешь это проверить…»

Командир стражи поколебался, наконец покачал головой.

«Думаю, что нет. В любом случае, чего ты хочешь от Торо?»

«Мы проверяем его группу на наличие связей с террористами между штатами. Мой босс думает, что мы можем его завербовать».

Лейтенант усмехнулся про себя.

«Удачи. Этот ублюдок тверд, как гвоздь».

Болан последовал за лейтенантом через двойные ворота и дальше по узкому коридору. В другом конце их ждал охранник и еще несколько железных ворот.

«Ты собираешь вещи?» спросил лейтенант.

Болан кивнул, вытащил запасной детективный пистолет из кобуры на поясе и передал его через стол. Охранник запер его в своем столе; они не обыскивали Болана на предмет другого оружия.

Они прошли через последние ворота и оказались во внутреннем дворике, поросшем травой, окруженном тюремными зданиями. Болан узнал столовую, прачечную, мастерские. За центральными зданиями располагались казармы, а за ними мужчины в выцветшей униформе работали на возделанных полях под наблюдением конной охраны.

Он последовал за лейтенантом к квадратному блокгаузу, и они вошли внутрь. Стерильный вестибюль с несколькими небольшими комнатами, открывающимися по обе стороны, показал, что это здание для посещений. Лейтенант подозвал охранника и отдал краткие инструкции.

«Вызовите Эспарзу, номер 41577».

«Да, сэр».

Болан последовал за своим гидом в ближайший конференц-зал, обставленный простым деревянным столом и парой складных стульев.

«Они доставят его прямо сейчас», — сказал лейтенант. «И если вам что-нибудь понадобится…»

«Просто Торо», — сказал ему Болан. «И немного уединения».

Несколько минут спустя узкий дверной проем заполнила тень. Стул Болана заскрежетал по бетону, когда он поднялся и повернулся лицом к человеку, которого знал как Торо.

Время изменило Антонио Эспарсу, очертило его лицо вокруг рта и глаз, но Болан сразу узнал его. Волосы по-прежнему были черными как смоль, взгляд по-прежнему прямым, жестким, челюсть по-прежнему твердой. В тюремных белых халатах оливковый цвет кожи Эспарзы казался глубоким загаром.

И этот человек по-прежнему двигался как командир, которым он был, с прямой спиной и расправленными плечами. Тюрьма не сломила его и никогда не сломит, не больше, чем тюрьма Кастро сломила его в молодые годы.

Эль Торо был бойцом. Твердый, как гвоздь, сказал молодой лейтенант. Чертовски верно.

Но в этом человеке было что-то новое, чего Болан раньше не видел. Возможно, нотка горечи. Гнев, кипящий в котле его души.

Палач протянул ему руку, и Торо прошел мимо него, направляясь к свободному стулу через узкий стол от него. Болан кивнул сопровождающему, и тот удалился, заперев за собой дверь, оставив их одних. Болан сел напротив кубинца, некоторое время молча наблюдая за ним, прежде чем заговорить.

«Они прослушивают эти комнаты?» спросил он.

Кубинец поднял бровь и, наконец, покачал головой.

«Больше никаких. Адвокаты по защите гражданских свобод угрожают судебными исками».

Болан рискнул.

«Прошло много времени, Торо».

Лицо его спутника менялось, на нем появилось задумчивое выражение, его темные брови нахмурились. Он изучал Палача, изучал измененное лицо, которого никогда не видел, как будто хотел заглянуть за плоть и в разум Болана. Еще мгновение, и кубинец, казалось, пришел к какому-то выводу.

«Лицо может измениться, — сказал он наконец, — но не глаза, а душа. Я слышал, что ты мертв».

Воин ухмыльнулся, начиная немного расслабляться.

«Это небольшое преувеличение. Возможно, принимаю желаемое за действительное».

«А война?»

«Сегодня это в Майами».

«Это всегда было здесь».

Солдат кивнул и огляделся по сторонам.

«Трудно продолжать бой отсюда. Что произошло?»

Болан знал ответы на эти вопросы, или их часть, но его интересовала версия Торо.

«Кто-то говорит, что у меня есть взрывчатка, оружие».

«Я понимаю».

Кубинец нахмурился.

«Ты не спрашиваешь?»

«В этом нет необходимости».

Торо с отвращением покачал головой.

«Это иронично, не так ли? Годами я имею дело с оружием, переправляю беженцев контрабандой, наношу удары за «Куба либре». Теперь они говорят, что я прячу взрывчатку у себя дома, где ее может найти любой дурак. Esta loco.»

«Кто-то тебя подставил».

Кубинец развел руками.

«Como no. Ночью полицейские приходят с ордерами. Они точно знают, где искать и что они могут ожидать найти».

«У вас есть кандидатура?»

Улыбка борца за свободу была неожиданной и обезоруживающей.

«Есть кое-кто, кого я подозреваю», — неопределенно ответил он. «Десять месяцев, возможно, год, и я навещу его».

«Возможно, у тебя нет свободного времени».

Кубинец изучающе посмотрел на Болана, нахмурился и наконец откинулся на спинку своего металлического складного стула.

«Объясни».

Солдат передал ему все, хотя и фрагментарно — украденные грузовики и оружие, слухи о связи кубинского эмигранта с наркобизнесом мафии и покушении на Джона Хэннона. Закончив раскладывать кусочки мозаики, Болан подождал, надеясь, что кубинец сможет разобраться в них, подсказать ему, что делать.

Слова Торо не были обнадеживающими.

«Этот Хосе 99-го года, он может принадлежать кому угодно. Ваш друг — капитан — он уверен, что его информатором был кубинец?»

Воин кивнул.

«Уверен настолько, насколько это возможно. Они никогда не встречались».

Эль Торо перегнулся через стол, заговорщически понизив голос.

«Ты должен понять, амиго… интрига… она стала образом жизни… самоцелью. Двадцать лет мы сражаемся за освобождение нашей родины. Во — первых, ваше правительство поддерживает нас — затем оно говорит нам набраться терпения, подождать до мананы. ЦРУ вербует наших людей, обучает их… и знакомит их с лидерами мафии. Затем идут мариэлисты и их наркотики….»

Болан чувствовал, что выдыхается.

«Мне нужна помощь, Торо. Все, что угодно».

Кубинец поколебался, наконец заговорил:

«Возможно, я смогу что-то сделать», — сказал он. «Но отсюда…»

Его пожатие плечами было красноречивым, и Болан понял намек. Громко и четко. Он просмотрел возможности в чем-то вроде второй квартиры, быстро придя к решению.

«Мы можем с этим разобраться», — сказал он.

7

Джон Хэннон положил телефонную трубку и держал ее поверх ладони, как бы для того, чтобы она не выскользнула. Или чтобы его рука не дрожала. Он ожидал чего угодно, но даже при этом от глубокого знакомого голоса у него по спине пробежала дрожь.

Это был голос откуда-то из-за края Ада.

Голос воина.

Были сомнения, несмотря на кроваво-громовую встречу, которая спасла ему жизнь, но сейчас Хэннон не сомневался. Он был убежден без тени сомнения.

Он только что разговаривал с мертвецом.

Хэннон вел священную войну солдата в городских джунглях Майами. Он прошел огненный путь коммандос через континент и обратно, пока не достиг огненной кульминации промозглым днем в Центральном парке Нью-Йорка.

Бывший капитан детективов ожидал какой — то реакции, чего угодно, кроме внезапного чувства потери.

Смерть солдата оставила после себя пустоту… в Ганноне.

Но солдат не погиб в далеком Нью-Йорке. Он был жив и сражался в Майами. Сражался, весьма вероятно, за саму жизнь.

А за что еще?

Утренний звонок был сокращенным, загадочным. Воин назвал кодовое имя, стоически выслушал, когда Хэннон ничего не ответил, и пообещал, что будет поддерживать связь.

О, да. Джон Хэннон не сомневался на этот счет.

Тем временем все, что ему нужно было сделать, это выследить безликого кубинца, скрывающегося где-то в Майами или окрестностях, точно определить его местоположение, подставить его — для чего?

Он нахмурился. На этот счет тоже сомнений нет.

Этот коммандос не был известен тем, что брал пленных.

Хэннон отогнал эту болезненную мысль прочь. Война пришла к нему; он не искал ее, но раз уж ввязался, был доступен единственный выход. Капитан детективов будет продолжать до тех пор, пока не увидит проблеск дневного света на другом конце провода или пока враги не остановят его насмерть.

Прямо сейчас его ограниченной целью был кубинский стукач, известный как Хосе 99. И найти его могло быть проблемой, если только…

Он снял телефонную трубку, набрал номер по памяти, представился и подождал, пока установят пластырь. Еще мгновение, и к нему обратился второй сильный знакомый голос.

«Доброе утро, Джон. Как дела?»

«Держусь. Не тороплюсь».

«Это хороший способ принять это», — серьезно сказал ему капитан Роберт Уилсон.

Было очевидно, что Уилсону хотелось бы подробнее расспросить его о вчерашнем фиаско. Хэннон достаточно долго проработал с Уилсоном в отделе убийств, чтобы интерпретировать интонации его голоса. В первую очередь он был детективом отдела по расследованию убийств, но также был самым близким другом Хэннона.

«Мне нужна услуга, Боб».

«Итак, стреляй».

«Я ищу кубинца, и он может быть в ваших файлах. У меня есть только название улицы».

«Да?»

«Его зовут Хосе 99. Это немного, я знаю…»

В голосе детектива отдела убийств послышалось подозрение. «Это как-то связано со вчерашней перестрелкой?»

Хэннон ненавидел лгать своему другу, но это было неизбежно. Он старался казаться искренним.

«Это не связано. Я работаю над отслеживанием пропуска, и у меня ничего быстро не получается».

«Понятно». В его голосе на другом конце провода слышался скептицизм. «Я расскажу об этом, но не ожидайте слишком многого».

«Ценю это. Послушай, Боб, я хотел бы помочь тебе с другим делом».

«Ну, если у вас нет никакой информации….»

Уилсон оставил заявление без внимания, дав ему шанс проболтаться, но Хэннон промолчал.

«Знаешь, если бы там вообще что-то было, я бы посвятил тебя в это».

«Я надеюсь на это, Джон».

И в голосе Боба Уилсона было что-то очень похожее на грусть.

«Если ты выяснишь что-нибудь об этом Хосе…»

«Я тебе позвоню», — сказал ему Уилсон. «А пока почему бы тебе не взять небольшой отпуск? Отдохни немного».

«Я намного опережаю тебя. Просто нужно прояснить несколько вещей, прежде чем я потрачу время».

«Ага. Джон?»

«Да?»

«Следи за своей задницей».

Бывший капитан детективов улыбнулся.

«Я всегда так делаю».

* * *

Боб Уилсон откинулся на спинку своего вращающегося кресла и сердито уставился на молчащий телефон. Он почувствовал желание перезвонить Джону Хэннону, но отбросил его. У него не было времени играть в кормилицу, особенно когда столичный Майами находился в эпицентре бушующей волны преступности. Стопки папок из манильской бумаги, сложенные на его столе, безмолвно свидетельствовали о том, с какой нагрузкой столкнулся отдел убийств в эти дни.

Раньше это был письменный стол Джона Хэннона… Офис Джона Хэннона. Уилсон понимал, что многим обязан пожилому человеку. Бывший капитан детективов научил его большей части того, что он знал о выживании на улицах — тому, о чем никогда не упоминали в полицейских академиях. И однажды Хэннон буквально спас ему жизнь. Да, об этом нельзя забывать.

Они работали над чередой убийств проституток, в результате которых Джек Потрошитель выглядел гуманным. Улик было мало, но благодаря череде удачных случаев они, наконец, сузили круг подозреваемых до одного существенного: большого и плохого, шестикратного неудачника, психопата-женоненавистника с чередой жестоких инцидентов за плечами. Ходили слухи, что он взял в руки нож, чтобы самостоятельно провести небольшую гражданскую реконструкцию.

Они выследили его до захудалой ночлежки, и Хэннон занял переднюю позицию, Уилсон ехал с дробовиком, а униформа была выставлена для прикрытия отступающих. Прежде чем они успели добраться до комнаты субъекта, он встретил их на грязной, узкой лестнице, шестое чувство психа предупредило его об опасности, подтолкнув к нападению.

Воспоминания о той отчаянной битве в темноте все еще вызывали у Уилсона тошноту. Он поднимался по лестнице, на шаг опережая Хэннона, когда перед ним в воздухе замаячил рычащий человекоподобный монстр. Пальцы-когти сомкнулись на трахее Уилсона, и мясницкий нож метнулся к его лицу, когда ревущий «Магнум» Хэннона опустил занавеску.

Итак, он был в долгу у Джона Хэннона, верно. Он волновался, когда старик подстерегал опасность. Не то чтобы Хэннон не выдержал своего веса, но на этот раз его задница болталась на расстоянии мили. Теперь он ввязался в какой-то смертельно опасный бизнес, и не обращай внимания на чушь о каких-то хулиганах, пытающихся отомстить за старый арест. Боб Уилсон ни на секунду не купился на это, и если Хэннон лгал ему, должно быть, было что-то, что он стремился скрыть.

Теперь эта кубинская штука — что это было? Хосе 99. Название улицы, конечно, предназначенное для сокрытия истинной личности того, кто торговал оружием, наркотиками или простой информацией. Любой из этих продуктов может привести к тому, что вас быстро разделают.

Кубинская сцена в эти дни была смертельной. Добавьте гаитян и колумбийцев, изрядную порцию кока-колы и heroine и запустите блендер. То, что выяснилось с другой стороны, было внезапной смертью, и в качестве доказательства этого окружной морг был заполнен телами.

Хэннон мог сдуться, даже не пытаясь. Все, что ему нужно было сделать, это задать неправильный вопрос — или правильный, не тому человеку. Он мог оказаться в канаве или кормить аллигаторов в Эверглейдс. Это происходило каждый день в окрестностях Майами.

Тем не менее, он был в долгу у капитана, и Уилсон расспросит его о кубинце. Если он наткнется на что-нибудь, что сможет использовать по пути, что ж, тем лучше.

Он бы многое сделал для Хэннона, верно. И, возможно, если немного повезет, он смог бы сохранить жизнь другу в процессе. Возможно.

8

«Мы почти на месте».

Пилоту пришлось повысить голос, чтобы его было слышно сквозь рев двигателя вертолета. Болану, сидевшему рядом с ним, не нужно было смотреть на часы; он знал, что они пришли вовремя. Скоро они доберутся до места сбора.

Джек Гримальди водил Болана в горячие точки с самого начала своей личной войны против мафии. Сначала неохотно, а позже с рвением новообращенного он оказывал жизненно важную поддержку с воздуха в некоторых из самых сложных миссий Болана, используя все навыки летчика, чтобы вывести «Палача» на дистанцию поражения.

Гримальди пережил шторм, который разрушил командный центр Болана «Каменный человек» и унес часть его жизни. Итало-американский летчик дал молчаливое обещание помогать большому парню, который указал Гримальди правильный путь, везде, где зло поднимало голову.

Два воина, объединенные духом, сражаются за общее дело.

Но ничто из того, что они когда-либо делали вместе, не могло сравниться с абсолютной дерзостью утренней миссии Болана на окраине Майами.

Гримальди держал Колокол на крейсерской скорости в ста футах над шоссе, двигаясь параллельно движению в северном направлении. Поля лугов и пальметто простирались по обе стороны двухполосного асфальта.

Палач был одет в камуфляжную форму и прыжковые ботинки, на щеках и лбу у него была боевая раскраска джунглей. Тяжелые патронташи с боеприпасами висели у него на груди и врезались в плечи.

На тот момент оружием Болана было портативное артиллерийское орудие — полуавтоматическая пусковая установка XM-18. Ничто так не напоминало старомодный автомат Tommy gun в комплекте с барабаном для выпечки пирогов, но время внесло некоторые радикальные изменения в формулу. Гладкоствольное оружие содержало патроны калибра 40 мм и могло стрелять с точностью до ста пятидесяти ярдов. Умелая рука может в течение пяти секунд всадить в цель дюжину смертоносных патронов — что угодно, от бризантных и зажигательных элементов до смертоносных иглообразных наконечников.

Но на данный момент пусковая установка warrior Bolan была оснащена боеприпасами другого характера. Баллончики с дымовым и слезоточивым газом чередовались в барабанном баллоне с несмертельными патронами batton, специально разработанными для сдерживания толпы в ситуациях массовых беспорядков. В то время как нынешняя смесь позволила бы ему ослепить врага и заткнуть ему рот кляпом или ударить его по заднице с ошеломляющей силой, она не нанесла бы смертельного удара ни одному человеку со средним здоровьем.

Палач был подготовлен к бою, верно, но с решающим отличием. На этот раз никто не должен был умереть. Если прольется кровь, Мак Болан не хотел нести ответственность.

И все же, конечно, он был бы им.

Он уже прокрутил в уме все варианты, изучил каждый аспект. Это был просто, бесспорно, единственный выход.

Он вытаскивал Торо из тюрьмы.

Это был первый раз, когда он пытался освободить заключенного из «дружеских» рук, и он поклялся сделать это без кровопролития. По мнению Болана, тюремные охранники были чем — то вроде полиции — солдатами одной стороны в его войне против дикарей, которые охотились на цивилизованное общество.

Их методы радикально отличались, и многие люди в форме бросили бы его, если бы он дал им хоть малейший шанс, но солдат Болан соблюдал одностороннее перемирие с сотрудниками правоохранительных органов с самого начала своей войны с мафией. Независимо от того, что они делали или пытались сделать при исполнении своего долга, независимо от того, какой налет коррупции остался на некоторых отдельных значках, Болан не опустил бы молот на товарища по борьбе.

Но солдат был реалистом. Он прекрасно понимал, что для эвакуации Торо из тюрьмы по воздуху потребуется некоторое огневое прикрытие. Что-нибудь такое, что могло бы вызвать замешательство, немного дезориентировать охранников и, возможно, немного побить их.

XM-18 с его боевыми зарядами решил за него проблему. Если бы он умело разыграл свою партию, они могли бы войти и выйти до того, как подоспеет подкрепление и подтянется более тяжелая артиллерия.

Мак Болан выбросил все из головы и сосредоточился на сельской местности внизу. Они больше не ехали по шоссе, а узкая асфальтовая лента пересекала пейзаж слева от Болана. Перед ними тюремный комплекс представлял собой крошечную группку зданий, которые с каждой минутой становились все ближе.

Когда они пересекали внешнее ограждение, конный охранник установил визуальный контакт и отчаянно замахал руками, предупреждая их об опасности. Когда они проигнорировали его, он снял с седельной луки рацию и начал быстро говорить в микрофон.

Болан пометил гонщика и уволил его. Теперь он никогда не сможет догнать их, и если они сыграют правильно, у подкрепления, которое он вызывал, не будет времени или возможности отрезать их.

Теперь все зависело от Джека Гримальди и от их небольшого оставшегося элемента внезапности. Если предположить, что конная гвардия связалась по рации непосредственно с командным пунктом, вместо того чтобы предупреждать дежурный персонал на полях, у них был шанс.

Болан зарядил гранатомет, сунув его под мышку. Он снял ремни безопасности и вернулся на свое место в грузовом отсеке вертолета. Под Колоколом мелькали ряды зерновых культур, почти так близко, что можно было дотронуться.

Они перелетели через другого всадника, и он развернулся, чтобы последовать за ними, размахивая пистолетом.30–30, который был стандартным. Заключенные, разбросанные взад и вперед по рядам, в полной мере воспользовались перерывом, опершись на свои мотыги и лопаты и наблюдая за вертолетом.

Теперь под ними еще больше врагов, еще больше всадников быстро приближается, доводя коней до бешенства. Болан заметил Торо среди остальных. Палач знал, что кубинец теперь в руках Гримальди, поскольку птица начала кружить, парить, готовясь приземлиться. Промывка ротора измельчителя выровняла ряды листовой капусты и вынудила людей внизу прикрывать глаза.

Они были в дюжине футов от тачдауна, когда Мак Болан открыл огонь. Он вскинул XM-18 и произвел три быстрых выстрела, изрыгающее дула покачивалось на дорожке слева направо. На поле появились два столба дыма, и посреди этого взорвался баллончик со слезоточивым газом, смешав ядовитые пары с искусственным туманом Болана.

Гримальди опустил измельчитель среди зелени, и теперь за них работала роторная мойка, разгоняя клубы дыма и газа по полю расширяющимся экраном.

Возникла массовая неразбериха, когда зеки начали кричать, давиться и разбежались в поисках дневного света. Болан увидел пару всадников, направлявшихся к вертолету, затем дымовая завеса скрыла их из виду. Он швырнул в их сторону еще одну брызжущую банку.

Сквозь общий гам он услышал, как охранник пытается навести порядок в хаосе, кричит на своих подопечных, стреляет в воздух. Справа от Болана в ответ затрещала еще одна винтовка, пуля пробила дымовую завесу.

В поле зрения ворвался конный охранник, его животное столкнулось с испуганным заключенным, сбросив его на землю. Всадник сражался одновременно с поводьями и винтовкой, изо всех сил пытаясь удержаться на борту и выстрелить в незваных гостей. Он выслеживал цель, когда «мерин» вырвался в укрытие в дыму и сбросил его с правого борта.

Он сильно приземлился, револьвер калибра 30–30 выскочил у него из руки при ударе.

Упавший заключенный пополз к пистолету калибра.30–30, подобрал его и, повозившись с рычагом, наконец вставил патрон в патронник. Не обращая внимания на Болана и вертолет, он прицелился в охранника, находящегося в полубессознательном состоянии, и уже держал палец на спусковом крючке, когда взревел XM-18.

Дальность стрельбы составляла тридцать футов, и целиться было почти не нужно. Снаряд «хард баттон» попал заключенному под мышку и отбросил его в сторону, в грязь, его трофейная винтовка свободно вращалась.

Бегущая фигура рассеяла дым, и Болан узнал Эль Торо, бегущего к вертолету. По пятам за ним еще трое заключенных старались не отставать, ближайший из них угрожал настичь его в попытке вырваться на свободу.

Болан развернул свою легкую артиллерию, чтобы перехватить их, но кубинец оказался прямо на линии его огня. Чтобы убрать лидера, ему пришлось бы свергнуть Торо, и двое других сейчас отступали, двигаясь гуськом, чтобы позволить своему разыгрывающему принять удар на себя.

Кубинец сделал ложный выпад влево, и Болан уже собирался уступить своему ближайшему сопернику, когда Эль Торо развернулся и заехал кулаком в потное лицо осужденного. Инерция довершила остальное, и сопротивление Торо коснулось плеч первого, кувыркающейся тряпичной куклы.

Его спутники заколебались, сбившись с шага, и окружили Торо, словно зажав его в клещи, на мгновение забыв о Болане и вертолете. Один из них бросился на Торо с вытянутыми руками, цепляясь когтистыми пальцами за трахею кубинца.

Торо завалил его низко и внутрь, сбив с равновесия ударом колена, который раздавил его гениталии. Мужчина согнулся пополам, его вырвало, и нос его был расплющен носком ботинка Торо. Он отскочил назад, потеряв сознание еще до того, как ударился о газон.

Его подстраховка обдумывала угол атаки, но у него так и не было шанса довести дело до конца. Раздался выстрел из винтовки, и Болан увидел, как соломенный человек взлетел в воздух и упал ничком под смертельным ударом пули калибра 30–30.

Палач отреагировал быстро, развернувшись лицом к источнику стрельбы. Примерно в тридцати шагах справа от себя он заметил тюремного охранника. Стрелок искал другие цели, ослепленный паникой и отчаянно желая что-то сделать, что угодно, пока не стало слишком поздно.

Пусковая установка дернулась и взревела, выпустив еще один станнер, чтобы сократить разрыв между ними. Цель Болана с меньшей дистанции отлетела назад, растянувшись на земле от удара снаряда баттона. Болан снова полностью переключил свое внимание на Торо, сосредоточившись на миссии.

И его пассажир был там, протянув руку помощи, которую предложил Болан. Джек Гримальди увидел, как кубинец поднялся на борт, и пилот отреагировал мгновенно. Корабль оторвался, поднимаясь вертикально, измененный угол вращения их несущего винта рассеивал дым и газ.

Внизу стрелки искали стрельбище и нашли его. Пуля просвистела рядом с ухом Болана и просверлила выходное отверстие позади него, пробив плексигласовое стекло. Еще один ударился о фюзеляж и отлетел в сторону.

Гримальди забрал их оттуда, Колокол откликнулся на руку мастера и стал подниматься, крениться, подниматься по спирали, которая должна была вывести их из зоны досягаемости ружей.

Палач и Торо вскарабкались на сиденья и пристегнулись, преодолевая шторм. Вскоре Гримальди заставил их мчаться во весь опор прямо над кустарником, а тюремный комплекс оставался позади.

Сидевший напротив Болана Торо начал расслабляться, но его избавитель не мог позволить себе разделить это чувство. Они улетали от сиюминутной опасности навстречу большей, и жара неумолимо преследовала их. Искра, которую он высек тем утром, могла разжечь смертельный пожар в Майами.

Прекрасно.

Воин Болан был знаком с жарой; он преуспевал в ней.

И на этот раз он нес огонь, очищающее пламя, чтобы опалить дикарей и загнать их под землю.

Некоторые из его врагов уже почувствовали на себе жар Болана. За этим последуют другие. В Майами воцарился Ад, и очищающему пламени предстояло пройти свой жестокий путь.

Умелая рука может раздуть пламя, попытаться направить его в нужное русло, но конечный результат будет под сомнением до тех пор, пока не прозвучит последний выстрел. Были все шансы, что воин Болан будет причислен к павшим, но он знал, насколько велики шансы, и они его не остановили.

Палач стремительно приближался.

9

Торо стоял перед открытым кухонным окном, облокотившись на раковину и глядя через грязный двор в сторону облупленного дощатого забора. Ближайшим соседом было кладбище автомобилей, его ржавеющие остовы громоздились высоко над забором.

«Извините, мы не смогли организовать что-нибудь с видом».

Ухмыляясь, кубинец повернулся лицом к Маку Болану.

«Вид прекрасный, амиго. В любом случае, я начал уставать от открытых пространств».

Он взял с кухонной стойки кружку кофе и сел за узкий обеденный стол лицом к Палачу.

«Я еще не поблагодарил тебя за то, что ты освободил меня».

«Не стоит благодарностей», — сказал ему Болан.

«А. Значит, в этом нет необходимости. Gracias, amigo.»

«Добро пожаловать».

Они сидели в совмещенной столовой и кухне арендованного бунгало в Опа-лока, пригороде Майами. Это было в пяти минутах езды от аэропорта Опа-лока и довольно далеко от Маленькой Гаваны. И Болан знал, что именно там будет сосредоточен основной пыл предстоящих поисков Торо. Если повезет, охота пройдет мимо них полностью.

Не то чтобы Болан или кубинец планировали прятаться, пока вокруг них идут поиски. Далеко не так.

Они задержались на арендованной конспиративной квартире ровно настолько, чтобы согласовать план действий.

В Майами еще предстояла работа, и, прежде чем приступить к ней, Болану нужна была информация.

«Вы упомянули о предполагаемой распродаже в вашей группе».

Торо поднял взгляд от своей кофейной чашки, нахмурившись. Он колебался, а когда заговорил, его голос был торжествен.

«Я разберусь с ним сам».

«Я понимаю твои чувства».

Торо поднял бровь.

«А ты?»

Болан кивнул.

«Малодушные… предатели… они вредят всем нам».

Он не говорил об Эйприл Роуз или о кроте, который сделал все, что было в его силах, чтобы сорвать программу Болана «Феникс». Хорошие жизни идут насмарку и меняются, возвращая Болану хладнокровие и возвращая его имя, его одинокую войну.

Кубинец был поглощен личными мыслями, собственными мрачными воспоминаниями, но голос Болана прорезал туман.

«Мне нужна ваша помощь», — сказал он. «Если это связано, я не могу позволить себе стрелять вслепую».

Еще одно колебание, затем Торо, наконец, кивнул.

«Рауль Орнелас». Он произнес это имя так, словно оно оставило кислый привкус у него на языке. «Моя правая рука. Mi hermano.» В его голосе слышалось отвращение. «Ты знаешь, что я работал с Альфой 66?»

Болан кивнул. Компьютерные файлы «Каменного человека» содержали его в курсе множества военизированных группировок, их персонала — всего, что имело отношение к тайной войне с терроризмом. Пока это продолжалось, он следил за продвижением Торо по кубинскому подполью в изгнании, испытал облегчение, когда тот присоединился к умеренной фракции, видел, как он поднялся на руководящую должность, помогая направлять энергию солдат, которые в противном случае могли бы сойти с ума.

«Рауль, он не был удовлетворен. Больше действий… всегда больше. Он обвиняет ваше правительство во всех наших проблемах. ФБР или ЦРУ, они все одинаковы от Кастро до Рауля».

Кубинец допил свой кофе, затем встал, чтобы снова наполнить свою кружку.

«Мы поссорились из-за политики. Я узнал, что Рауль действовал независимо, вербуя других. Бомбят то здесь, то там… ему все равно».

«Он бросил тебе вызов?»

Глаза кубинца сверкнули в ответ.

«Я вышвырнул его». Внезапная улыбка была почти задумчивой. «Бесполезно. Мужчине всегда есть куда пойти».

«Орнелас тебя подставил?»

Небрежное пожатие плечами.

«Рауль или один из его солдат», — ответил Торо. «Перед судом он уже встречается с моими людьми, напоминает им, что они не могут доверять правительству, и приглашает их присоединиться к нему».

Болан ясно увидел картину, все уродливые фрагменты встали на свои места.

«Вы знаете EAC — изгнанников против Кастро?»

«Да».

Палач был слишком хорошо знаком с движением отколовшихся изгнанников. Известная правоохранительным органам с 1975 года, EAC была численно крошечной группировкой — публично было идентифицировано менее ста закоренелых членов, — но она оказывала влияние, несоизмеримое со своей численностью.

EAC заручился поддержкой ведущих членов антикастровского блока. Успешные бизнесмены-изгнанники поддерживали партизан деньгами, оружием, своевременным словом в определенных кругах.

И за свои усилия они получили действие, верно.

Солдаты EAC были связаны со взрывами от Майами до Манхэттена, случайными актами насилия и запугивания. Они были неразборчивы в выборе целей: федеральные, государственные или местные офисы; дома и предприятия представителей оппозиции; иностранные посольства и авиакомпании. Голоса, поднявшиеся против террора, были заглушены бомбой или пулей снайпера, и EAC получила мрачное признание как самая жестокая, самая скрытная фракция расколовшегося движения кубинских эмигрантов.

За свободу выражения мнений в южной Флориде пришлось заплатить страшную цену, и платили все. То есть все, кроме коммунистов и фиделистов, для борьбы с которыми, предположительно, был создан EAC. Как ни странно, несмотря на растущую волну кубинского насилия, мало что из этих действий, казалось, было направлено на классическую цель освобождения Кубы от пагубного влияния кастроизма.

«Рауль влиятелен в группе. Некоторые говорят, что он и сейчас возглавляет ее, за исключением названия».

«Я понимаю».

EAC.

Оружие, грузовики и наркотики.

Мафия.

Болан знал, что связь не выходила за рамки возможного, но ему требовалось гораздо больше надежной информации о поле боя, прежде чем выбирать цели для уничтожения. Среди изгнанников все было не совсем так, как казалось; случиться могло все, что угодно, и Палач не мог позволить себе ошибок, которые могли стоить жизни.

«Что ты собираешься делать?» — спросил кубинец, его голос вторгся в мысли воина.

«Начинай греметь клетками», — сказал ему Болан. «У меня пока нет ручки, но кто-нибудь может мне ее дать».

«Рауль?»

Палач пожал плечами. «Я признаю твое требование», — сказал он. «Но если ты вытрясешь что-нибудь полезное…»

Торо развел руками.

«Como no. Конечно. Ты мой друг. Я обязан тебе своей свободой».

«Ты мне ничего не должен», — торжественно сказал ему Болан. «Все долги аннулируются. С этого момента я не могу предсказать, к чему это меня приведет».

Торо нахмурился.

«Ты боишься, что это приведет тебя к моему народу. Mis hermanos.»

«Я обдумывал это», — откровенно признался Палач.

«И я.» Кубинец наклонился к Болану, и в глазах Торо была печаль, смешанная с болью. «Я понимаю Орнеласа, его солдат. Они всю жизнь сражались с фиделистами. Сначала ваше правительство поощряло их, а затем наказало».

Ваше правительство. Мак Болан громко и ясно прочитал не слишком тонкое послание. Смысл дошел до нас — они были разными, он и Торо. Разные воины, которым — возможно — предстоит вести разные войны.

«Я испытываю тот же гнев», — продолжал Торо. «Но даже так…»

Он колебался, борясь с проблемой, которая явно мучила его долго и упорно.

«Человек должен знать своих врагов», — сказал наконец кубинец. «Крови недостаточно. Здесь…» — он постучал себя по груди над сердцем, — «… человек может умереть раньше времени. Брат может предать свою кровь.»

Палач на мгновение замолчал. Когда он заговорил снова, его тон был торжественным.

«Кровь не всегда делает нас братьями».

Торо кивнул.

«Si. Comprendo. Я помогу тебе… если смогу.»

Болан почувствовал, как тень снова пробежала между ними, но ненадолго. Он отмахнулся от нее, зная, что не может предугадать за кубинца ход действий. Он доверял инстинктам Торо, его чувству чести.

Болан поднялся, собираясь уходить.

«Я рассчитываю на цифры, Торо. Подвезти тебя куда-нибудь?»

Кубинец покачал головой и кивнул в сторону кухонного телефона.

«Я делаю вызов», — сказал он. «Все еще есть солдаты, которым я могу доверять».

«Хорошо. Я могу где-нибудь оставить сообщение?»

Торо на мгновение задумался, наконец назвал по памяти номер, и Болан запомнил его.

«Я буду на связи», — пообещал он.

Торо встал и, пожимая ему руку на прощание, тепло пожал ее.

«Vaya con dios, amigo.» И внезапная улыбка кубинца была ослепительной. «Да здравствует гранде, Матадор».

Живи на широкую ногу. Чертовски верно.

Палач вышел оттуда и начал выслеживать Торо, предоставив его самому себе. Они были разными солдатами, на разных войнах.

Мак Болан надеялся, что они снова встретятся как союзники или, по крайней мере, как дружественные нейтралы. У него не было желания лишать жизни храброго сольдадо или рисковать своей собственной в попытке.

Но сейчас он двигался, и пути назад не было.

Охота.

Ищу дикарей в цивилизованном Майами.

Гремящие клетки, верно.

И жизнь на широкую ногу.

10

Хендлер bolita потряс своей джутовой сумкой, наполненной пронумерованными шариками для пинг-понга. Он дважды взмахнул ею над головой и пустил в полет. В зале посаженный «ловец» оттолкнул плечом двух мужчин поменьше и, подхватив кувыркающийся мешок в воздухе, поднял его над головой и триумфально потряс. Затем он развязал мешочек, сунул руку внутрь, достал один из шариков и, едва взглянув на него, бросил его куратору на помосте.

Хэндлер демонстративно уставился на мяч, как будто ему было трудно прочесть единственную цифру, нарисованную на его поверхности. Наконец, он поднял его между большим и указательным пальцами, чтобы небольшая толпа могла рассмотреть.

«Nueve. Номер девять.»

Внизу, на площадке для ставок, двое или трое постоянных посетителей вяло приветствовали друг друга; остальные стояли молча или тихо стонали, комкая пронумерованные бланки для ставок, которые держали в руках.

Трое победителей, может быть, двадцать проигравших. Это была примерно правильная пропорция для толпы такого размера, подумал Эрнесто Варгас.

В тридцать шесть лет Варгас был боссом и управляющим скромной, но прибыльной территорией «болита», охватывающей Корал Гейблз и прилегающие районы. Примерно через три года после выхода из игры у него уже были дела лучше, чем он когда-либо мечтал, что это возможно на Кубе.

Благодаря связям он начал работать в болите и сделал ставку на свой первый успешный салон красоты — долг, который он давным-давно выплатил с процентами.

Здравый смысл вовремя привел бы его к вершине, если бы по пути он не наступил ни на одну смертельную ногу.

Эрнесто Варгас учился с того момента, как ступил на материковую часть Америки. Изучал людей, которые были здесь до него, и англичан, которые были там до них всех. Он специально изучил местные законы и способы их обхода с минимальным риском.

На самом деле все было просто. Вы купили франшизу у мафии, вы подмазали копов… и, вообще говоря, вы могли спокойно действовать в южной Флориде до тех пор, пока не привлекали к себе излишнего внимания.

Эрнесто Варгас владел искусством жить незаметно. Возможно, в Корал Гейблз его знали как человека, заслуживающего определенных милостей, но его имя не мелькало в заголовках газет, как у проклятых кокаиновых ковбоев с их быстрыми машинами и пулеметами, убивающих людей на улицах, как бешеных собак.

Если Варгасу нужна была чья-то забота… возможно, его немного или, возможно, сильно избили… он позаботился об этом в частном порядке, без фанфар, которые сопровождали так много недавних актов насилия в Майами. Коленная чашечка здесь, локоть вывихнут там. Его должники заплатили, по большей части вовремя, и жизнь продолжалась.

Это была американская мечта.

Он уже научился обманывать крестьян на «болите» и кубинской лотерее, в которой баловался, выбивая из них крутые сто тысяч в год. Неплохо для бывшего заключенного, которого не так давно погрузили на лодку под дулом пистолета в гавани Мариэль.

Сидя на помосте, позади своих помощников, Варгас оглядывал небольшую толпу игроков. Еще не рассвело, и оставалось несколько часов, прежде чем темнота принесет настоящие деньги, но для утренней смены толпа была далека от разочарования. Если хоть немного повезет, Варгас заработает легкую тысячу до обеда, половину для себя, остальное разделит между своими хэндлерами, кэтчерами и мускулами, которые он поддерживал в каждой игре, чтобы избежать неприятностей.

Они встречались в частном доме, одном из полудюжины, которые Варгас арендовал для своих плавучих игр. Он регулярно менял локации, помогая полиции нравов сохранять лицо, поддерживая шараду. За свои хлопоты и неудобства, связанные с приходом незнакомцев, часто пьяниц, которые играют в азартные игры в их домах, настоящие жильцы зарабатывали по сто долларов в день.

Это была дешевая страховка, чертовски намного дешевле, чем его личный кабинет в местном управлении шерифа. Если бы существовал способ устранять копов и политиков с протянутой рукой, Варгас был убежден, что мог бы ежемесячно получать еще двадцать пять процентов от выручки, чтобы оставить себе и инвестировать в другие проекты.

Он отбросил эту мысль, слегка улыбнувшись про себя. Система существовала два столетия, и она устояла, как гранитная плита устояла против ветра и дождя. Со временем это может быть изменено, но наблюдать изменения за одну жизнь невозможно….

Ведущий снова тряс своей сумкой, и по залу разносились ставки. Сценаристы работали быстро, делая вид, что ведущий, скорее всего, бросит, прежде чем у них появится шанс выкачать из аудитории все до последнего цента. Теперь в мужской аудитории было шумно, каждый выкрикивал свои ставки, некоторые из них копали деньги глубже, чем раньше, но все равно придумали только эту мелодию.

И в следующий раз, правильно. И в следующий.

Варгас знал свой народ, знал, что они любили болиту и лотерею так, как чернокожие должны были любить цифры, или богатые старые еврейки — свои игровые автоматы на севере, в окрестностях Атлантик-Сити.

Все играли в азартные игры, и тот факт, что это может быть противозаконно, никогда не изменит природу человека. В глубине души Эрнесто Варгас видел себя частью некоего великого общественного служения, дающего мужчинам и женщинам то, чего они хотят, то, что бессердечные политики объявили недопустимым.

Он был героем, верно. Человеком своего сообщества, народа.

Хэндлер взмахнул мешком над головой, выпустил его, точно целясь в другого кэтчера, засевшего в другом углу комнаты. Варгас наблюдал, как джутовый мешок взмыл в воздух, неуклюже кувыркаясь, темное бесформенное пятно на фоне окон гостиной.

Окна, которые внезапно взрывались, рушась внутрь в ливне осколков стекла. Кто-то закричал, затем все заговорили разом, повернувшись, чтобы посмотреть на окна.

Кэтчер поворачивался вместе с ними, промахнулся мимо сумки и даже не заметил, как она ударила его по плечу и упала на пол. Завязки на нем развязались, и пронумерованные мячи рассыпались повсюду — все, кроме несчастливого тринадцатого, прикрепленного к мешковине крошечной липучкой для удобства ловца.

Игра впустую, но Эрнесто Варгас был занят другими вещами, на мгновение забыв об упущенной выгоде, когда он встал, опрокинув свой складной металлический стул и протиснувшись мимо своих помощников к передней части помоста.

«Что за…»

И он увидел овальный предмет посреди пола гостиной, все еще вращающийся от силы удара, извергающий цветной дым теперь в виде ослепляющего облака. Игроки разбегались от гранаты, на бегу выискивая доступные выходы. Некоторые из них роняли деньги на протяжении всего пути, и Варгас сделал мысленную пометку забрать их, как только сможет разобраться, что именно, черт возьми, происходит.

Это не могла быть полиция, он был уверен в этом. Они были смазаны, и в любом случае, они всегда звонили заранее. Всякий раз, когда приходилось жертвовать игрой ради соблюдения приличий, Vice следила за тем, чтобы Эрнесто не было в игре и чтобы львиная доля его ежедневной выручки была благополучно изъята до того, как они вступят в игру, арестовывая хэндлеров и игроков, делающих ставки, по различным обвинениям в мелком правонарушении.

Нет, это были бы не копы.

Но кто?

Со стороны примыкающей к дому кухни раздалась автоматная очередь. Внезапно раздался крик, резко оборвавшийся, и Варгасу показалось, что он узнал голос своего наблюдателя у задней двери, Эстебана.

Он увидел, как его артиллеристы, Рамон и Пако, быстро двигались в том направлении, доставая пистолеты, которые носили под куртками. Они были молоды и проворны, и тот, у кого хватило бы наглости испортить эту вечеринку, пожалел бы о том дне, когда встретил их.

Варгас обошел вокруг, поставив деревянный подиум между собой и дверным проемом кухни, опустив одну руку в направлении пистолета, который он носил за поясом. Рамон и Пако были почти у двери, когда она распахнулась, показав высокую темную фигуру, одетую в камуфляжную форму, с дымящимся пистолетом-пулеметом «Узи» в руках.

Стрелки разбежались в стороны, но незваный гость был быстрее, и его оружие прочертило стремительную дугу через задымленную комнату.

Варгас видел, как Рамон и Пако корчились, сраженные потоком 9-миллиметровых пуль «парабеллум». Ни один из них не успел выстрелить перед смертью, и теперь хозяин болиты в Корал Гейблз остался один.

Он сделал вдох и, почти давясь дымом, сделал свой ход. Коммандос заметил это, развернулся и дал еще одну короткую очередь из «Узи». Больше всего досталось подиуму, но Варгас получил пулю в плечо, затем еще одну в бедро, отчего его развернуло, как от удара гигантского кулака, и он упал лицом вниз на помост.

Его пистолет исчез, сознание быстро угасало. Теперь он почувствовал грубую руку на своем плече, переворачивающую его на спину. Он стиснул зубы от боли, но не издал ни звука, кроме хныканья.

Дуло «Узи» находилось в нескольких дюймах от его лица, и он чувствовал его жар, видел маленькие струйки дыма, поднимающиеся из плоского вытаращенного глаза.

Стрелок возвышался над ним, как гигант в цветном клубящемся дыму, наклонившись и что-то тихо говоря, едва достаточно громко, чтобы Варгас разобрал его слова.

«Я вернулся. Кто-то знает почему. Расскажи всем».

Что-то упало на грудь Варгаса, заставив его вздрогнуть и закрыть глаза, готовый к смерти, но когда он открыл их мгновение спустя, он был совсем один.

Наедине с мертвецами.

Напрягшись, превозмогая боль в плече, он вытянул шею и посмотрел вниз, прищурившись на предмет, блестевший на его окровавленной рубашке, пытаясь разглядеть его сквозь туман, затуманивший разум.

И в одно мгновение Варгас точно понял, что это такое, хотя и не надеялся уловить его значение.

Предмет на его груди был медалью стрелка.

* * *

Лерой Уизерс — он же Мустаффа бен-Келади — сидел, развалившись, за обшарпанным столом в своем заднем кабинете клуба «Ухуру». Он изучал портфель на своем столе, нервно хрустя костяшками пальцев.

Он ждал, когда человек, которого он никогда раньше не видел, заберет сумку у него из рук… и оставит что-нибудь еще взамен.

Клуб «Ухуру» был закрыт, и один из его людей стоял у входа, чтобы встретить связного, когда тот появится. Еще один пистолет был рядом с Уитерсом, в офисе — на всякий случай.

В наши дни парню приходится быть осторожным, размышлял он, учитывая все то плохое, что творится в Майами. Дело доходило до того, что бизнесмены больше не могли заключать свои сделки без сопровождения. Как человеку, у которого было много незавершенных сделок, ему было чего опасаться.

Удар по Томми Дрейку был шоком, но Уитерс привык отвечать на удары по мере их поступления. Он рано узнал об этом, вырос на улицах гетто, и был страстным учеником выживания. Повсюду были новые связи, и поиск нового поставщика не занял много времени.

Совсем недолго.

На самом деле убийство Дрейка может оказаться полезным для бизнеса — по крайней мере, для его собственного бизнеса. Находчивый человек может быстро продвинуться в вакууме, и ЛеРой уже некоторое время думал о том, что вся эта чушь про Коза Ностру изжила себя. Возможно, настало время для праведного брата заявить о себе, надрать кому-нибудь задницу и завоевать уважение, которого он заслуживал так чертовски долго.

Конечно, ему придется проявить немного стиля на этом пути. Немного стали и мускулов, если уж на то пошло.

И Лерой Уизерс знал, что он справится с этой задачей.

Раздался резкий стук в дверь кабинета. Человек Лероя, стоявший рядом с ним, сунул руку под свой вельветовый пиджак и обнаружил под мышкой железо. Удовлетворенный, Уитерс откинулся на спинку своего вращающегося кресла.

«Внутрь!»

Дверь распахнулась, чтобы впустить высокого белого парня, одетого в дорогую резьбу, темные очки-авиаторы и с портфелем в руках.

Лерой ухмыльнулся.

И ухмылка превратилась в лучезарную улыбку, когда он подумал о том, что именно у белого человека было бы внутри этого портфеля, упакованного и приготовленного для него. «Снег» в середине лета, чертовски верно.

«В чем дело, дружище?»

«Это бизнес», — ответил незнакомец без улыбки, и Уитерс в очередной раз подумал, что у белых, похоже, напрочь отсутствует чувство юмора.

Новоприбывший положил свой кейс на стол Уитерса, затем огляделся и обнаружил, что подкрепление ЛеРоя наблюдает за ним из открытой двери кабинета, уперев руку в бедро, в шести дюймах от оружейной кожи.

«У тебя есть то, что мне нужно, чувак?» Спросил его Лерой.

И Лерой заметил, что впервые с тех пор, как чувак вошел в офис, он улыбнулся — леденящая душу гримаса.

«Прямо здесь», — ответил он.

Щелчки защелок портфеля прозвучали как взрывы, нарушив тишину в комнате. Крышка была поднята, чувак залез внутрь — и Лерой вытянул шею, желая взглянуть на кокаин, о котором он договорился по телефону, но еще не попробовал.

Возможно, пару глотков, просто чтобы убедиться, что это было достаточно хорошо для его дорогостоящей клиентуры.

Но ни белого порошка, ни пластикового пакета из портфеля не было. Вместо этого мужчина размахивал длинным серебристым пистолетом, который казался больше фута длиной, поскольку висел в ярде от лица Лероя. Казалось, он смотрел на это, разинув рот, целую вечность, но на самом деле прошло всего несколько секунд, прежде чем натюрморт взорвался взрывным действием.

Высокий незнакомец повернулся, протягивая руку со своим бластером и почти касаясь дулом щеки ближайшего стрелка, прежде чем тот нажал на спусковой крючок. Оглушительный взрыв эхом прокатился по клубу «Ухуру», и лицо и голова стрелка разлетелись на мелкие осколки по всей комнате. Его обезглавленное тело отлетело назад, ударившись об пол с оглушительным стуком.

За дверью другой запасной пистолет Лероя уже рылся в поисках железа, отступая и ища укрытие. Пушка снова взревела, сбивая его с ног, сила одного тяжелого снаряда ударила его в грудь, отбросив на несколько ярдов назад. Он приземлился у пустой стойки одним движением, прежде чем окончательно успокоиться.

У Лероя за поясом был пистолет, а другой лежал в ящике стола на случай подобных чрезвычайных ситуаций. За исключением того, что подобного инцидента никогда не было, и в панике момента он мог думать только об одном.

Выживание.

Очевидно, что напасть на этого крутого чувака было верным самоубийством. А Уизерс не испытывал суицидальных настроений. Ни в малейшей степени.

Теперь дуло пушки было прямо ему в лицо, и в упор казалось больше бочки из-под масла. Уизерс наполовину представлял, что мог бы заползти внутрь, если бы попытался, и спрятаться там от человека, который явно намеревался его убить.

Но стрелок не стрелял. Вместо этого он порылся во внутреннем кармане своей кричащей куртки, достал что-то маленькое и серебристое, которое бросил на заваленную бумагами столешницу Лероя.

«Распространи информацию», — прорычал мужчина кладбищенски холодным голосом. «Я вернулся. Кто-то знает почему».

И Лерой наблюдал, как он отступает оттуда с сумкой — чертовой сумкой Лероя, набитой двадцатками и пятидесятками, — бластер так и не сдвинулся с места, когда он расчищал дверной проем, пятясь прямо через клубную комнату по пути к выходу.

Уитерс не сводил глаз с пистолета, пока чувак не вышел оттуда. Он не сделал ни малейшего движения, чтобы последовать за ним, никогда всерьез не рассматривая возможность пойти за ним и попытаться вернуть деньги.

ЛеРой оглядел изуродованные тела своих солдат, затем опустил взгляд на растекающуюся влагу в промежности его собственных темно-бордовых брюк.

Чертовски приятная каша, да. Черт возьми! Но он был жив, все еще брыкался, и теперь его работа заключалась в том, чтобы оставаться таким. Его рука дрожала, когда он потянулся к телефону и начал набирать номер.

Распространение информации.

11

Десятилетний «Кадиллак» медленно двигался на восток по Восьмой авеню. Водитель внимательно следил за другими автомобилистами и потоком беспорядочных пешеходов вокруг себя, в то время как трое его спутников рассматривали каждую деталь бульвара.

Восьмая авеню.

Местные называли ее Калле Очо, и она проходила прямо через сердце района Маленькая Гавана в Майами. Это была артерия, питавшая пульсирующее сердце кубинской общины, наполненное цветом, звуком и движением.

«Кадиллак» медленно катил по проспекту, четверо пассажиров осматривали тротуары, забитые мужчинами в накрахмаленных гуаяберах — белых хлопчатобумажных рубашках тропиков — и женщинами в ярких юбках и блузках, покуривающими сигары. Вдоль улицы тянулись магазины и семейные предприятия: бутики и фабрики, где низкооплачиваемые работники вручную сворачивали сигары; прилавки на тротуаре продавали ароматный кубинский кофе и чуррос, длинные спирали из сладкого теста, обжаренного во фритюре.

Они проехали мимо монумента в заливе Свиней, высокого и гордого на Кубинской мемориальной площади, и один из мужчин на заднем сиденье перекрестился, торопливо пробормотав благословение. Его спутник, сидевший на переднем сиденье с дробовиком, просто нахмурился и отвернулся.

Это было так давно, так много лет и потраченных впустую жизней, но воспоминание все еще было острым, болезненным. Он задавался вопросом, отступит ли оно когда-нибудь, перестанет ли вызывать комок в горле.

Возможно, когда-нибудь. Когда все долги будут погашены полностью.

Когда-нибудь.

Но не в этот день.

Они свернули с Калле Очо в жилой переулок, проезжая мимо аккуратно ухоженных домов, на лужайках многих из них стояли святыни, посвященные святому Лазарю.

Теперь это всего лишь притча для католической церкви, Лазарь был живым героем для изгнанников за свою способность выстоять, несмотря на бедность и боль. Они увидели себя в Лазаре и разделили надежду на то, что сломанные жизни однажды возродятся на Кубе либре. Святой Лазарь был живым символом возрождения, упрямого отказа человеческого духа оставаться внизу.

Еще несколько кварталов, дома теперь поменьше, без святынь, все такие же аккуратные, но уже не живописные. Сидевший рядом с водителем Торо осматривал дома в поисках номера и, наконец, выбрал тот, который искал.

Краткое указание водителю, и они проехали мимо нужного дома, даже не сбавив скорость. Ничто в их позах не подсказало бы наблюдателю, что мужчины охотились и что они нашли свою добычу на этой тихой улице.

На следующем перекрестке водитель повернул направо, припарковался вне поля зрения и заглушил двигатель. Они разрядили оружие, и Торо потратил время, чтобы поправить пистолет за поясом, ожидая, пока остальные встанут плотным полукругом у обочины. Четверо мужчин были настороже, стараясь смотреть во все стороны одновременно, как будто ожидали засады на этом безмятежном жилом бульваре.

В последние годы кубинское сообщество стало раздробленным, различные группировки яростно враждовали. Маленькая Гавана погрузилась в атмосферу города, находящегося в осаде, но изнутри. За воротами не было врага; жители города вступили друг с другом в молчаливую — иногда смертельную — идеологическую войну.

И на первый взгляд все было едино, народ единодушно объединился в своей оппозиции Кастро и его режиму на Кубе. Но под внешним спокойствием партизаны строили козни и нападали друг на друга больше, чем на общего врага. Они торговали секретами, наркотиками и смертью, каждое отколовшееся движение стремилось стать голосом народа в изгнании.

Торо знал, что война может добраться и до них, несмотря на кажущуюся тишину в окрестностях. Его группу, возможно, уже видели, она проезжала мимо дома-мишени; вооруженные люди могли расставлять ловушки, чтобы уничтожать их по частям.

С его крошечным отрядом кубинский воин не мог рисковать быть обманутым. Он не мог позволить себе пожертвовать ничтожным преимуществом внезапности. Если бы им сопутствовала удача, они могли бы входить и выходить в считанные мгновения, выполнив свою миссию.

Он отправил одного из стрелков, Мано, обратно тем путем, которым они пришли, незаметно наблюдать за фасадом дома-мишени. Мано был заряжен — у него под курткой был пистолет — пулемет Ingram — чтобы отрезать путь к отступлению всем, кто находился внутри, как только Торо проникнет с тыла.

Водителю Рафаэлю было приказано оставаться с машиной, следя за тем, чтобы никто не трогал ее в их отсутствие. Им срочно понадобились бы колеса, без кого-то, скорчившегося на заднем сиденье, или пакета с проводами, способного взорваться от щелчка выключателя зажигания.

Торо распознал признаки зарождающейся паранойи и быстро отмахнулся от них. Его страхи не были бредом; они были фактами жизни в воюющем лагере, которым была современная Маленькая Гавана.

Последний стрелок, Эмилиано, шел в ногу с Торо, когда его лидер пересекал ухоженную лужайку, затем спускался по узкому переулку между рядами домов.

Они считали дома, идя по задней стороне жилой улицы, по которой только что проехали, и, наконец, остановились перед деревянными воротами, вделанными в забор заднего двора. Торо встал на цыпочки, чтобы заглянуть внутрь, тихонько свистнул, подзывая собаку, и не получил ответа. Наконец он протянул руку через калитку, нащупал защелку и отпустил ее, проходя внутрь, его пистолет прощупывал путь впереди.

Эмилиано последовал за ним по заросшему травой двору, украшенному почтовыми марками, и быстро приблизился к задней части дома с его крытым патио. Они пронеслись мимо переносного барбекю, и подкрепление Торо свернуло в сторону, теперь его пистолет был наготове. Он остановился достаточно надолго, чтобы проверить открытую дверь, которая вела в гараж на одну машину, примыкающий к дому. Убедившись, что внутри никто не прячется, Эмилиано кивнул и снова пошел в ногу с Торо.

Они пересекли внутренний дворик, обошли дом сбоку и поднялись по трем бетонным ступенькам, чтобы добраться до кухонной двери. Стоя спиной к стене, Торо протянул руку, чтобы проверить ручку — и обнаружил, что она заперта.

Он решил, что насильственного проникновения не избежать. Они и так уже потратили впустую достаточно времени. Еще одно промедление может привести к их смерти.

Взгляд и кивок Эмилиано, и Торо обошел вокруг кухонной двери, держа пистолет наготове, мысленно готовясь к тому, что пули начнут пробивать хлипкую дверь. Он с размаху ударил в дверь ногой, отчего она с грохотом слетела с петель, а куски дешевого металлического запорного механизма с грохотом рассыпались по полу внутри.

Они вошли, пригнувшись, Торо стрелял слева, Эмилиано справа, их оружие было взведено и отслеживало, выискивая любые признаки враждебной жизни.

Пустая кухня насмехалась над ними, но приглушенное шарканье в глубине дома насторожило Торо. Быстро пройдя через кухню по узкому коридору, он приблизился к тому, что, очевидно, было спальнями. В коридоре были две двери, одна из них приоткрыта, за ней виднелась пустая комната.

Другая дверь была закрыта, и кубинец в мгновение ока определил ее как источник подозрительных звуков.

Торо толкнул панель плечом и протиснулся в крошечную спальню. Напротив двери стройная фигура боролась с оконной сеткой, пытаясь отбросить ее в сторону и освободить проход.

Торо и Эмилиано бросились вперед и схватили его, когда он перекинул одну ногу через выступ открытого окна, и, наконец, втащили обратно в комнату. Стройный мужчина боролся, пиная их обоих, с его губ срывался непрерывный поток испанских ругательств. Вместе они прижали его к смятой кровати.

Эмилиано поднял пистолет и ударил им бегуна по черепу. Мужчина обмяк. Алый кровавый червяк выполз из-под линии роста волос упавшего бегуна и пополз вниз по его лицу.

Кубинский воин взглянул на своего спутника и кивнул в сторону открытой двери спальни.

«Ла кокина», рявкнул он, получив ответный кивок от Эмилиано.

Каждый мужчина схватил пленника за руку, стаскивая его с кровати, к дверному проему, через него, обратно по темному коридору.

Он медленно начинал приходить в себя, когда они добрались до маленькой кухни. Вдвоем кубинцы усадили его на стул с прямой спинкой, голова его упала вперед, обе руки безвольно свисали по бокам.

Торо достал пару наручников из кармана куртки и закрепил сначала одно запястье, затем другое, продев цепочку наручника через металлическую перекладину сзади. Кандалы удерживали своего пленника низко согнутым в кресле, неспособным встать или поднять руки.

Эмилиано схватил его за волосы и сильно встряхнул окровавленную голову, постепенно приводя пленника в сознание. Мужчина моргал, с трудом сглатывая, когда на его лице промелькнуло узнавание. Затем его взгляд переместился на пистолет в кулаке Торо.

«Торо», — просто сказал пленник.

«Julio.»

Торо вспомнил пронырливое лицо Хулио Риверы из других дней, когда они вместе сражались за свободную Кубу. Тогда они были союзниками, но, несмотря на это, в Ривере было что-то неуместное, что-то неопределимо неправильное, что заставляло Эль Торо скрипеть зубами и следить за этим человеком более пристально, чем за другими солдадос в его маленькой подпольной армии. Когда Рауль Орнелас начал агитировать за мятеж в рядах, Ривера был одним из первых новообращенных.

«Я хочу Рауля», — просто сказал ему Торо.

«Рауль?»

Этот человек тянул время, пытаясь придумать что-нибудь, с помощью чего он мог бы выторговать свою жизнь.

«Si, pendejo. Donde esta? Diga me, pronto.»

Ривере удалось изобразить гримасу вызова, выпятив челюсть и скривив губы в усмешке.

«Чинга ту…»

Эмилиано сильно ударил его по затылку открытой ладонью, оборвав непристойный ответ, отчего зубы Хулио резко щелкнули.

«Una vez mas… Рауль, — терпеливо повторил Торо.

Ривера настороженно оглянулся на Эмилиано и покачал головой, словно пытаясь избавиться от звона в ушах.

«No se.»

Торо пожал плечами, кладя свой автоматический пистолет на столешницу рядом с раковиной. Он начал рыться в ящиках, выбирая кухонные принадлежности, осматривая каждый по очереди, прежде чем разложить их в ряд на столешнице.

Мясницкий нож.

Нож для колки льда.

Шампур.

Нож для разделки мяса.

Глаза Риверы расширились, а рот приоткрылся, когда он увидел, как Торо прошел перед ним и встал перед кухонной плитой. Кубинец включил одну из передних конфорок, и голубое газовое пламя с шипением вспыхнуло в нескольких дюймах от его руки.

Он вернул мясницкий нож к плите и прислонил его лезвие к конфорке так, что широкий кончик исказил пламя. Через несколько мгновений его острие, как бритва, загорелось красным, зажгло свой собственный огонь и отразило его в глазах кубинца.

Торо повернулся и прислонился спиной к стойке, скрестив руки на груди, рядом с его бедром зашипела горелка.

«Итак, Хулио… Рауль».

Хулио не ответил. Вместо этого он захныкал, борясь с наручниками, натягивая их до тех пор, пока стальные браслеты не оставили кровавые бороздки на обоих запястьях.

«Спасибо, Ривера». Улыбка Торо была полностью лишена каких-либо человеческих чувств.

И Хулио Ривера поговорили.

О Рауле Орнеласе… Хосе 99… и многое другое.

Когда они закончили, сорок минут спустя, Торо понял, что ему нужно связаться с Боланом. Скоро.

Жизнь воина — и всех их жизней — вполне может зависеть от исхода этого призыва.

12

Мак Болан направил свою «Жар-птицу» на восток, оставив сумку, набитую наличными, на сиденье рядом с собой, когда покидал клуб «Ухуру», проезжая через сердце Либерти-Сити к своему следующему целевому пункту назначения. Теперь цифры падали, оставалось сделать с полдюжины остановок, и терять время было нельзя.

Либерти-Сити был гетто Майами, спрятанным к югу от аэропорта Опа-лока, вне поля зрения большинства белых Майами и, по большей части, из памяти. На многих городских картах это было пустое место, улицы игнорировались, как игнорировалась и большая часть населения района до самого недавнего времени.

Черная ярость разорвала район на части в последние месяцы, и шрамы от того взрыва все еще были видны. Фитиль все еще тлел, и каждый государственный чиновник в Майами знал, что это только вопрос времени, когда в этом районе произойдет еще большее насилие. Подозрительность, ненависть и паранойя с обеих сторон превратили этот район в скороварку, и крышка была готова взорваться, если кто-нибудь увеличит температуру, даже немного.

Целью Болана была касса с номерами примерно в шести кварталах от клуба «Ухуру». Палач знал, что все подставные лица и игроки будут чернокожими, но это все равно была мафиозная франшиза, которой за кулисами управлял некто Дюки Айуппа.

Настоящее имя Айуппы было Винченцо, но он получил свое уличное прозвище за серию поединков в полусреднем весе, в которых он участвовал профессионально, прежде чем обнаружил, что нанесение ударов мужчинам — или женщинам и детям — за пределами ринга приносит более высокую оплату.

Теперь вместо нокаутов у него за плечами было тридцать пять арестов без единого обвинительного приговора. Бруклинский трансплантолог, пробившийся по карьерной лестнице в местных кругах, Айуппа правил своей вотчиной в гетто как колониальный военачальник, окруженный штурмовиками всех национальностей и цветов кожи, получая заоблачные прибыли от людей, погрязших в бедности и грязи.

Контора Айуппы располагалась над бильярдным залом, который часто посещали сутенеры и толкачи. Болан нашел свою цель и припарковал «Файрберд» в полуквартале отсюда, не имея возможности подъехать ближе из-за «кадиллаков» и «линкольнов», выстроившихся вдоль тротуара по обе стороны улицы. Он пошел обратно, чувствуя на себе враждебные взгляды прохожих, которые оборачивались, чтобы посмотреть на его дорогой костюм коричневого цвета, темно-коричневую шелковую рубашку и белый шелковый галстук. Он черпал мрачное утешение в «Беретте 93-R», которую носил под левой рукой в плечевом ремне.

Он добрался до бильярдного зала, прошел через вращающиеся двери впереди. Сам бильярдный зал был погружен в полумрак, но он все еще мог различить игроков, сгруппированных вокруг двух столов слева от него. Они наблюдали за ним, перешептываясь между собой, но Болан не обращал на них внимания, двигаясь между другими пустыми столами к деревянной лестнице, приставленной к задней стене длинного, узкого зала.

Чернокожий мужчина стоял на страже у основания лестницы, наблюдая за приближением Болана. Он стоял, скрестив руки на груди, спиной к перилам, готовый преградить путь Палачу.

«Что происходит?»

«Я ищу герцога», — сказал ему Болан.

«Он не ждет никаких посетителей».

Болан сверкнул каменной усмешкой.

«Что ж, давайте устроим ему сюрприз».

«Он не любит сюрпризов, чувак».

Палач пожал плечами, улыбка смягчилась.

«В таком случае…»

Он двинулся так, как будто собирался подняться по лестнице мимо сильной руки, затем молниеносно развернулся, когда парень попытался блокировать его. Болан нырнул под петляющий правый кросс, вонзив негнущиеся пальцы одной руки глубоко под грудную клетку чернокожего, выбив из него дух и согнув его пополам.

Палач схватил руку бьющего и заломил ее за спину, высоко между лопаток. Затем Болан вложил в это движение весь свой вес, впечатывая мужчину в стену рядом с лестницей. Одно сильное колено врезалось, раз, другой задело почку, и мышца безвольно растянулась на полу, оставив кровавый след на стене в том месте, где его лицо соприкоснулось со штукатуркой.

Болан поднялся по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки за раз, и ворвался в неохраняемую дверь на верхней площадке.

Пять испуганных лиц повернулись к нему, только двое из них были черными. Мужчины окружили небольшой стол, заваленный деньгами — как банкнотами, так и монетами — и несколькими тысячами смятых бланков для ставок. Болан быстро узнал герцога Либерти-Сити по его сломанному носу и уху в виде цветной капусты.

Солдат, ближайший к двери, был в рубашке без пиджака, с обнаженным железом под мышкой. Он уже двинулся наперерез Болану, но Палач пронесся мимо него, не дав никому из них возможности мыслить связно.

«Эй, что это за чушь?» — потребовал он, ухитряясь звучать возмущенно, указывая жестом на бланки для ставок и наличные. «Ты должен был все упаковать и подготовить».

Айуппа взглянул на ближайшего из своих помощников и, нахмурившись, снова перевел взгляд на Болана.

«Что собрать? Где Джексон? Кто ты, черт возьми, такой?»

Болан знал, что Джексон будет отсыпаться после их короткой встречи внизу лестницы.

«Ты не получил известия?»

«Какое слово?»

Болан впился взглядом в герцога. Его голос звучал одновременно подозрительно и растерянно, но сейчас он говорил, а не стрелял, и это означало, что у Болана был шанс провернуть это дело.

Небольшой, да, но все же шанс есть.

«Федералы подготовили рейд», — отрезал Болан, для убедительности взглянув на часы. «Если повезет, у вас может быть двадцать минут».

Айуппа поднял руку, как бы прося разрешения покинуть класс.

«Держись, ловкач. Ты не можешь просто ворваться сюда и…»

«Ты хочешь пошалить и спустить этот банкролл в сортир?» Яростно спросил его Болан. «Ты думаешь, что можешь себе это позволить, Дукев?»

Айуппа ощетинился.

«Думаю, тебе лучше сказать мне точно, кто ты, черт возьми, такой, гай».

Болан полез во внутренний карман своего пиджака, видя, как все они напряглись, потянувшись к оружию в кобурах. Он достал черного туза и бросил его через стол Айуппе. Он приземлился на стопку двадцаток и пятидесятых, прямо перед полусредневесом.

Айуппа на мгновение уставился на него, словно пытаясь осмыслить то, что увидел. Глядя сейчас на Болана, Айуппа казался нерешительным, в его горящих глазах читался страх.

«Прошло некоторое время с тех пор, как я видел что-то из этого», — сказал он наконец, его голос был немного приглушенным.

«Они снова в моде».

Правая рука Айуппы скользнула вниз, ниже выступа крышки стола, и Болан приготовился к его движению, но теперь рука поднялась, все еще пустая, лежа ладонью вниз на столе среди банкнот и монет.

«Для этого мне понадобятся полномочия», — сказал гангстер.

«Ты смотришь на это».

Айуппа выпрямился, его плечи расправились.

«Этого недостаточно», — решительно сказал он.

Болан попытался вложить нотку сочувствия в свою насмешливую улыбку.

«Ладно. Ты хочешь сказать человеку, которого ты разозлил — сколько там, четверть миллиона?»

Айуппа снова заколебался, но нашел в себе мужество разоблачить высший блеф Болана.

«Мне придется рискнуть».

Болан беспомощно развел руками.

«Ты сам это назвал, герцог», — сказал он. «Живи с этим, если сможешь».

Болан повернулся, чтобы покинуть переполненный маленький офис, одна рука уже потянулась к расстегнутому клапану куртки, когда дверь кабинета с грохотом распахнулась и в комнату, пошатываясь, ввалился чернокожий часовой.

В его руке был пистолет, и он брызгал слюной от ярости, что-то растерянно бормоча разбитыми губами.

Болан не дал ему времени отточить свою речь. Он рубанул по руке мужчины с пистолетом своей сильной правой, одновременно схватив руку капюшона и развернув его к себе. Человеческий снаряд пролетел через комнату, ударившись о стол и разбросав людей, деньги и бланки для ставок во все стороны.

Избитый стрелок оказался на столе, его окровавленное лицо оказалось почти на коленях дюка Айуппы, отбросив капо мафии назад, сильно прижав его к стене.

Все они пытались прийти в себя после внезапного перерыва, когда Болан вырвал 98-R из бокового кожаного чехла и пронесся справа налево по комнате. Сгоряча он понял, что сейчас нет времени ни на какие фантазии. Это было убить или быть убитым.

Бодикок в рубашке без рукавов держал свой револьвер 38-го калибра наготове, парень рядом с ним все еще боролся с аппаратурой под прикрытием. Болан уложил их обоих быстрым двойным ударом, 9-миллиметровые дробовики просверлили черепа, разбрызгав кровь и мозги по стене позади них в виде ужасного абстрактного рисунка.

Палач поймал другого стрелка, который рвался к боковой линии, хватаясь за пистолет 45-го калибра, заткнутый за пояс. Болан выстрелил ему в грудь из «парабеллума», заставив его корчиться на полу.

Человек по имени Джексон с трудом поднялся, скатился со стола и встал на четвереньки рядом с ним, мотая головой, как раненое животное. Следующий выстрел Болана снес Джексону половину лица.

За письменным столом Айуппа шарил в поисках железа под курткой. Оружие было наполовину извлечено, когда посреди его лба появился третий невидящий глаз, и герцог Либерти-Сити отшатнулся назад, кровь хлестала из рваной дыры.

Последний стрелок Слик выхватил оружие и сделал единственный выстрел, выбив штукатурку на голове Болана, прежде чем Палач прижал его к картотечному шкафу смертоносной 9-миллиметровой пулей.

Болан быстро подобрал карту смерти с черным тузом, оставив вместо нее медаль стрелка среди банкнот и монет.

Когда он отступал из этой зоны поражения, он знал, что их количество закончилось, и единственное, на что он мог надеяться, это на легкий выход из бильярдной.

Он спустился вниз по лестнице и обнаружил, что бильярдная пуста. Он быстро пересек узкую комнату, направляясь к парадным дверям, когда заметил какое-то движение на улице снаружи. Он колебался всего мгновение, когда заметил полдюжины солдат, выходящих из бара на другой стороне улицы. Все они направлялись в его сторону, двое впереди с помповыми ружьями в руках, остальные вытаскивали пистолеты из потайных кожаных карманов.

Внезапно что-то щелкнуло, и Болан проклял себя за то, что не сообразил, что именно происходит, когда Айуппа сунул руку под крышку стола. Мужчина нажал тревожную кнопку, подключенную для подачи сигнала тревоги в соседнем здании, где на всякий случай будут ждать пистолеты Айуппы.

Болан сжал свою «Беретту» обеими руками, быстро прицелившись через зеркальное стекло в окно на ведущего, одного из дробовиков. Палач выстрелил в тот момент, когда обнаружил цель. «Парабеллум» просверлил аккуратную дырочку в стекле, не очень аккуратную — в груди стрелка, и он упал, бесцельно стреляя из дробовика в канаву.

Снаружи мгновенно загремели пять пушек, выпустив по бильярдному залу бешеные, рефлекторные залпы, круша окна, стены и мебель, не имея четкого представления о том, кто или где их цель — человек. Картечь и револьверные пули изуродовали столы, бар, плакаты, висевшие на грязных, немытых стенах.

Стоять и сражаться было равносильно самоубийству, а у Болана, каким бы хитрым воином он ни был, были другие планы.

Он попятился назад по всей длине комнаты, пробегая в боевой присядке. Он не открывал огня, зная, что ему понадобятся все патроны в «Беретте», если его план провалится, если они догонят его там или когда он выберется наружу.

Болан обнаружил, что задняя дверь заперта изнутри, и пробился через нее в переулок. Повернув направо, он увидел дневной свет в полуквартале от себя. Он сломался ради этого, промчавшись по переулку с «Береттой» в кулаке и готовый ответить на любой вызов в любой момент.

Он слышал голоса, шаркающие шаги по гравию переулка у себя за спиной и знал, что никогда не доберется до «Жар-птицы», ожидающей его на обочине. Они уже гнались за ним, первые бешеные выстрелы врезались в мусорные баки и подняли облака кирпичной пыли, рикошетом отскакивая от стен по обе стороны.

Грохнул дробовик, и Болан инстинктивно нырнул за мусорный контейнер, едва не оглохнув, когда в мусорный контейнер попал заряд картечи, отдавшийся эхом, как огромный басовый барабан, рядом с его ухом.

Еще двадцать футов по ничейной полосе, свистящей от разрывных пуль, и он доберется до улицы. Был шанс, правда, ничтожный, что они не решатся последовать за ним туда, на дневной свет.

Зная о подавляющем перевесе сил, Болан чувствовал, что у него нет другого шанса, кроме как попытаться. Он выскочил из укрытия и бросился к выходу из переулка, готовый принять обжигающий залп, который сбил бы его с ног и отправил в окончательную темноту.

Но его движение, очевидно, удивило артиллеристов. Они были застигнуты врасплох, думая, что он останется за мусорным контейнером достаточно долго, чтобы они смогли окружить его плотным кольцом. Теперь они начали беспорядочную стрельбу.

Болан добрался до начала переулка, зная, что солнечный свет делает его силуэт идеальной мишенью. Он вильнул вправо в поисках укрытия, когда перед ним с визгом вырулил огненно-красный автомобиль с откидным верхом, чуть не отбросив его назад к кирпичам.

За рулем сидела женщина, потрясающей красоты — и воину потребовалось не более секунды, чтобы опознать в ней ту, кого он впервые увидел в объятиях Томми Дрейка.

Теперь она была одета, верно, но все еще ослепляла. Когда она посмотрела на него, Палач наполовину ожидал, что она откроет по нему огонь из своего собственного оружия.

Вместо этого она жестом подозвала его и настойчиво позвала взволнованным голосом.

«Садитесь! Пожалуйста, поторопитесь!»

Большой воин быстро прикинул шансы. Возможно, он перепрыгивал с одного поля боя на другое, но в данный момент у него не было выбора. И если бы Болану пришлось сегодня днем попытать счастья с врагом, он в любое время предпочел бы одинокую женщину вооруженному взводу мафиози.

Она нажала на газ и затормозила, «спортстер» выехал первым, с визгом выруливая с дымящимися задними шинами. Задолго до того, как отряд pistoleros добрался до перекрестка, Болан и женщина поворачивали на север, на главную боковую улицу, и вой двигателя звучал затихающей насмешкой над расстроенными боевиками.

Сидя на ковшеобразном сиденье рядом с ней, Болан позволил себе немного расслабиться. Но он крепко сжимал горячую «Беретту», направив ее на половицу между коленями. Он мог снова воспользоваться им в любой момент, а Палач в эти дни ничего не принимал на веру.

Посмертная маска может быть красивой, черт возьми, верно, и если бы он попал в эту ловушку, Болан шел бы с широко открытыми глазами, готовый убивать.

13

«Со мной это тебе не понадобится», — небрежно сказала ему женщина, взглянув на «Беретту», зажатую в кулаке Болана.

Воин на мгновение заколебался, затем медленно убрал 93-R.

«Я все равно сохраню это», — ответил он. «Куда мы идем?»

«Где-нибудь в безопасном месте».

«Такого места не существует».

«Возможно. Но я не мог позволить, чтобы тебя убили там».

Палач рискнул осторожно улыбнуться.

«Я не жалуюсь, просто удивлен», — сказал он. «Ты не держишь зла на Томми Дрейка?»

Молодая женщина издала гортанный звук отвращения и сплюнула в открытое окно спортстера с откидным верхом.

«Дрейк был свиньей!»

Мак Болан поднял бровь, заинтересованный и удивленный ее реакцией.

«Если ты так говоришь».

Она прочла невысказанный вопрос в тоне солдата, но медлила с ответом. Они ехали по 103-й Северо-западной улице, направляясь в пригород Майами-Шорс. После них гетто Либерти-Сити осталось уродливым угасающим воспоминанием.

Они проехали еще квартал или два, прежде чем молодая женщина снова обрела дар речи.

«Я делаю то, что должно быть сделано, — сказала она, — как и ты, Матадор».

Болан почувствовал предупреждающее покалывание в основании черепа.

«Нас представили?» спросил он ее, стараясь говорить небрежно.

Она одарила его легкой загадочной улыбкой.

«В этом нет необходимости. Ты такой, как сказала моя сестра».

Болан нахмурился, изучая ее лицо. И что-то медленно прокрутилось в глубине его сознания, сначала вяло шевельнувшись, все затуманенное прошедшими годами. Что-то было в ее лице, вокруг глаз…

«Твоя сестра?»

«Маргарита».

В голосе женщины звучала извечная печаль, и одно-единственное слово ударило Болана, как твердый кулак под сердце. Он молчал бесконечно долго, сначала наблюдая за ней, затем повернулся, чтобы посмотреть на проплывающие мимо витрины магазинов, уставившись сквозь них, ничего не видя.

В своем воображении он представил Маргариту, храбрую солдату дела изгнания. Он увидел ее такой, какой она была, когда он держал ее в последний раз — безжизненной, изуродованной бандитами, которые тщетно пытали ее, пытаясь выяснить местонахождение Болана. Он нашел ее, нашел их всех вовремя, и жаркое пламя его мести зажгло последовавшую за этим резню в Майами.

Маргарита.

Храни ее небеса.

«Она была храброй солдаткой», — сказал Болан и знал, что даже когда он произносит эти слова, они звучат неубедительно, неадекватно.

Некоторая доля печали женщины сменилась гордостью, когда она ответила.

«Si. Я веду другую войну против животных, которые напрасно убили ее.»

«Ты работаешь под прикрытием?»

Она кивнула.

«Меня поместили к Томми Дрейку для сбора информации. Вскоре ему было бы предъявлено обвинение».

«Я не мог дождаться», — сказал воин.

«Неважно. Он не заслуживал жизни, и это стоило того, чтобы присутствовать при его смерти».

Она говорила с напором, который вызвал бы беспокойство, если бы Болан не понимал его источника и мотивации. Он мог прочесть мрачную решимость в ее тоне. Все в ней говорило о целеустремленности.

Некотораясолдада сама по себе, да.

Воин прочистил горло и сменил тему.

«Пока ты намерен спасти меня, я должен знать твое имя».

Она улыбнулась ему милой молодо-старой улыбкой.

«Эванджелина».

Болан ответил своей собственной легкой усмешкой.

«Что теперь, Эванджелина? Тебя видели там сзади — по крайней мере, твою машину видели — и теперь твое прикрытие раскрыто».

Она пожала плечами.

«Это ерунда. Квартира арендована на другое имя. Я свяжусь со своим управляющим по поводу переезда, когда мы закончим».

«Мы»?

«Я могу помочь тебе», — сказала она ему, ясно прочитав внезапную отстраненность в его голосе.

Болан покачал головой, выражая твердое решительное отрицание.

«Ты и так уже достаточно помог. Спасибо, но нет, спасибо».

Она упрямо держалась… как другая кубинская тигрица, которую он знал. Ее глаза сверкнули в его сторону.

«Ты думаешь, я не могу драться, потому что я женщина».

«Вовсе нет». Перед его мысленным взором внезапно возникло лицо Маргариты, искаженное бесконечным, беззвучным криком. «Я думаю, ты заплатил достаточно взносов в бою, который не твой».

«Это моя борьба. Ты думаешь, я боюсь того, что они сделали с Маргаритой? Нет. Я делаю это из за нее».

«Это было в другое время, Эванджелина, и на другой войне. Теперь враги другие. Ставки выше».

«Эти ставки… могут ли они быть выше, чем жизнь?» — спросила она его. «Выше, чем достоинство?»

Палач ненадолго задумался над этим, понимая, что имела в виду леди, что именно она чувствовала… и отчаянно желая уберечь ее от этого.

«Ты говоришь очень похоже на Маргариту», — сказал он наконец.

«Тогда ты знаешь, что я так легко не сдаюсь».

«Хорошо».

Она колебалась, сомневаясь в свидетельствах собственных ушей.

«Ты позволишь мне помочь?»

«Перво-наперво, — ответил он. «Я там потерял колеса. Мне нужно сделать остановку».

«Просто скажи мне, куда тебе нужно идти. Я отвезу тебя туда».

«Угу».

Он назвал домашний адрес Джона Хэннона, и она повторила его, запоминая. Некоторое время они ехали молча, каждый был занят своими мыслями, и Болан испытывал определенное чувство вины, даже печали из-за того, что задумал обман.

Но он мог жить с чувством вины, с гневом, печалью.

Но он не знал, сможет ли жить с кровью этого человека на своих руках, на своей душе.

Он уже обошелся ей слишком дорого. Его война лишила эту женщину семьи, когда она была ребенком. Его борьба лишила ее юности и толкнула очертя голову навстречу опасности, к действиям, которые подорвали ее достоинство и самоуважение.

Мак Болан был о ней не меньшего мнения из-за того, что она использовала свое тело в поисках улик, чтобы убрать каннибалов. На самом деле, он восхищался ее мужеством и решимостью. Он знал, что любая вина была на нем за то, что она стоила этой девушке собственной жизни за пределами зоны боевых действий. Она могла бы быть новобрачной, осесть где-нибудь, чтобы создать семью с мужчиной, который любил ее. Вместо этого, из-за Болана, она ехала по улицам Майами с беглецом, за голову которого мафия назначила награду.

Солдат проклял свою бесконечную войну за то, что она лишила эту женщину ее прошлого и, очень возможно, будущего. Не оставалось ничего, с чем можно было считаться, кроме настоящего, и будь он проклят, если уведет ее из опасности в еще большую опасность.

Сестра Эванджелины — храбрая солдада — выплачивала семейные взносы на протяжении еще не родившихся поколений, и на этот счет больше не поступало бы авансовых платежей, если бы Болану было что сказать по этому поводу.

Если бы потребовался обман, чтобы поместить эту женщину-ребенка в безопасное место, он мог бы жить с этим, черт возьми, верно. Его война приближалась, падение численности набирало обороты, но ему нужно было выкроить время, чтобы вывести ее из опасности.

В безопасное место, да.

За исключением того, что такого места нет.

Итак, постройте его. Вырежьте его из живой плоти и крови. Плоть и кровь каннибалов и дикарей.

Болан был не просто разрушителем, он был строителем, складывая чистые новые камни на руинах старых, возводя нечто вроде крепости для отражения следующей атаки. По крайней мере, внутри стен можно было бы чувствовать себя в безопасности. Снаружи…

Он закрыл глаза и позволил ритму спортивной машины унести его прочь.

Снаружи должен был быть Болан.

14

Дом Джона Хэннона был скромным, расположенным посреди тихой жилой улицы в пригороде к северу от Майами. Болан заранее позвонил из телефона-автомата, и бывший капитан детективов ожидал их. Когда Эванджелина завела свой автомобиль с откидным верхом на подъездную дорожку, Болан заметил Хэннона, ожидавшего их под навесом для машины, примыкающим к дому.

Хэннон приветливо поприветствовал их, выказав легкое удивление при первом взгляде на попутчика Болана. Бывший полицейский провел их через боковой вход в небольшую гостиную, где жестом пригласил их сесть. Когда Мак Болан пододвигал стул, он заметил короткий охотничий карабин, прислоненный в углу, и понял, что Хэннон готов к неприятностям.

И он задавался вопросом, достаточно ли готов Хэннон.

«Ты был занятым парнем», — сказал бывший детектив, устраиваясь в шезлонге на расстоянии вытянутой руки от помпового ружья.

«Я не закончил и наполовину», — ответил Болан. «Ты слышишь грохот?»

Хэннон фыркнул.

«Пусть это шокирует. Ради всего святого, они врываются в мыльные оперы со вспышками новостей. Снимайте в одиннадцать — на целых девять ярдов».

Болан усмехнулся.

«Рад это слышать. Я хочу, чтобы об этом узнали».

«Дело идет к тому», — заверил его бывший полицейский. «Ты что-нибудь придумал?»

Болан заколебался, взглянув на Эванджелину. Через мгновение она поняла сообщение, извинилась и спросила у Джона Хэннона, как пройти в ванную. Детектив проводил ее взглядом, и Болан заметил, что он следит за покачиванием ее бедер, оценивающе изучая ее.

«Где ты ее подобрал?»

«У Айуппы». Болан увидел, как поднялись брови Хэннона. «А все было наоборот».

«Что у нее за позиция?» Спросил Хэннон.

Болан объяснил ему это в двух словах, стремясь наилучшим образом использовать их сокращающееся время.

«Федерал, под прикрытием. Она работала на Томми Дрейка».

«Я бы сказал, что она без работы». Хэннон сменил тему. «Что у тебя есть?»

«Я работаю над вашим кубинцем», — сказал ему Болан. «Пока ничего конкретного, но я связался с кем-то, кто, возможно, имеет к нему отношение».

Хэннон нахмурился, глубокие морщины прорезали его обветренное лицо.

«Твой кто-то, случайно, не парень по имени Торо, не так ли?»

Болан прямо посмотрел бывшему детективу в глаза, ни разу не дрогнув.

«Никогда не знаешь наверняка».

«Забавно», — задумчиво произнес Хэннон. «Кто-то выдернул его с окружной фермы этим утром. Вышел сухим из воды. Они обшаривают каждый куст отсюда до Таллахасси».

Болан молчал, наблюдая за Хэнноном и ожидая, когда тот продолжит. Когда он заговорил снова, голос бывшего капитана детективов был медленным, низким.

«Знаешь, я встречался с ним однажды, когда работал в отделе по расследованию убийств. Мне пришлось расспросить его об одном буйном солдате, который тряс умников».

«Он был полезен?» Спросил Болан.

«Как камень. Он рассказал мне все, что я должен был знать, и никогда не сказал ни единого чертова слова».

«Кубинцы ценят лояльность».

«Думаю, и некоторые другие тоже».

Болан развел руками.

«Англоязычный гражданин не может быть незаметным среди изгнанников. Если Торо сможет помочь мне добраться туда, куда мне нужно, я поблагодарю его за поездку».

Глаза Хэннона сверкнули в его сторону.

Болан нахмурился. «Что сказали твои контакты».

Хэннону потребовалось некоторое время, чтобы ответить.

Болан продолжал изучать лицо мужчины. Очевидно, его отталкивала мысль о том, чтобы вызволять заключенных из тюрьмы. Парень всю жизнь упорно трудился, пытаясь посадить их туда и удержать там. Это было вполне понятно, но никак не повлияло на боевую ситуацию Болана.

Хэннон наконец скорчил кислую мину, прежде чем ответить на вопрос Болана.

«Паршивый ноль. В файлах слишком много названий улиц, чтобы они могли отследить Хосе 99. Я не мог давить слишком сильно, не вызывая вмешательства».

«Неважно. В любом случае, это был рискованный шаг». Мак Болан колебался, не желая еще глубже вовлекать Хэннона, но не видя никакого выхода из положения. «Мне нужна услуга», — наконец сказал Палач.

«Стреляй».

Но в тоне звучала осторожность, и Болан знал, что он балансирует на грани доверия Хэннона, его терпения.

Прежде чем он успел ответить, Эванджелина вернулась из туалета. Теперь ее волосы до плеч были аккуратно зачесаны назад, и Болан снова поразился ее сходству с Маргаритой. Он удивлялся, что не заметил этого в ней, когда они встретились в первый раз, несмотря на обстоятельства… и так же быстро он задался вопросом, насколько это могло быть просто продуктом его собственного воображения.

В любом случае, леди была живым памятником чему-то из прошлого, еще одной остановкой на адском пути личной, бесконечной войны Болана. Частичка Маргариты жила в ней, через нее, и он сделает все, что в его силах, чтобы сохранить эту частичку, позволить ей расцвести и вырасти во все, чем она могла бы быть.

«Куда мы идем дальше?» — спросила она, обращаясь сразу к обоим мужчинам, но сосредоточив свое основное внимание на Палаче.

Он посмотрел ей прямо в глаза, прежде чем ответить.

«Не мы, Эванджелина… Ты останешься здесь ненадолго… ради безопасности».

Он заметил испуганный взгляд Хэннона, но сейчас не было времени просить об одолжении. Теперь Болан сосредоточился на леди, прочитав на ее лице гнев и предательство.

«Остаешься?» недоверчиво спросила она. «Нет! Я спасла тебе жизнь. Я привела тебя сюда».

Солдат кивнул.

«И я ценю это. Это одна из причин, почему я не могу рисковать, беря тебя с собой».

Под мрачным гневом промелькнуло удивление.

«Одна причина? Какова другая?»

«Я лучше двигаюсь сам по себе. Ты замедлишь меня, убьешь одного или нас обоих».

Сначала леди выглядела немного обиженной, но она быстро оправилась, вспыльчивость и раздражение взяли верх над уязвленной гордостью.

«Я могу защитить себя, сеньор. Я воин, una soldada, как и вы».

«О, нет, ты не такая». Болан поднялся со стула, приближаясь к ней, довольный тем, что она не отшатнулась от него. «Ты совсем не такая, как я, Эванджелина. Когда вы в последний раз убивали человека? Можете ли вы вспомнить, как пахла кровь? Как выглядели его мозги, когда вы приставили пистолет к его голове и опустили курок?»

Говоря это, солдат ткнул указательным пальцем в ее хорошенькое личико, кончик пальца остановился у нее между глаз.

Она вздрогнула от его прикосновения, но не отстранилась.

Болан вонзался в нее безжалостно, ненавидя боль, которую он причинил ее глазам, зная, что мягко обойти препятствие невозможно.

«Ты когда-нибудь перерезала горло, Эванджелина? Ты знаешь, каково это — распиливать плоть и хрящи, словно разделываешь жаркое, только жаркое все еще борется за свою жизнь?»

Одинокая слеза прочертила блестящую дорожку на одной щеке.

«Я никогда не убивала человека», — сказала она тихим, дрожащим голосом. «Но я могла бы. Я знаю это».

«Не торопись», — сказал ей Болан, позволив мягкости прокрасться в его голос.

Он нежно взял ее лицо в ладони, нежно вытирая слезу.

«Я солдат», — повторила она.

«Прекрасно. Так что живи, чтобы сразиться в другой раз».

Она сопротивлялась, но теперь уже более слабо.

«Я выбираю свои бои», — сказала она тихо, со слезами на глазах.

И Болан знал, что теперь она у него в руках.

«Извини. Это занято».

«А если я откажусь остаться?»

Это был скорее вопрос, чем вызов. Он чувствовал, что сейчас большая часть борьбы покинула ее.

«У меня сейчас нет времени с тобой спорить», — сказал он. «Ты знаешь, что я говорю правду». Он сделал паузу, давая этому осмыслиться, ожидая, пока она кивнет, едва заметным движением головы. «Мне понадобятся ключи от твоей машины».

Еще мгновение поколебавшись, она порылась в сумочке, наконец достала их и передала Болану. Он повернулся к Хэннону, нахмурившись, понимая, что поставил бывшего капитана детективов в неловкое положение.

«Я вернусь, когда смогу», — сказал он.

Если смогу.

И Болан отогнал от себя мрачные, пораженческие мысли, пожимая руку Хэннону у двери. За спиной бывшего полицейского он видел, что Эванджелина наблюдает за ним, но она не ответила, когда Болан помахал рукой на прощание.

«Мы будем здесь», — сказал ему Хэннон, мельком взглянув на леди.

Эванджелина, наконец, кивнула.

«Si.»

И Болан оставил этот дом позади, надеясь, что эти два хороших человека будут в безопасности на полях его войны. Он знал, что гарантий нет, но в то же время он сделал все возможное, если не считать того, что полностью отступил, провожая леди в какое-нибудь убежище за городом или за пределами штата.

Времени отступать не было, воин знал это по своему мрачному опыту. Битва разгорелась там, в Майами, и хотя он все еще не мог твердо разобраться в ситуации, он знал, что есть только одно направление, в котором он может двигаться — по тропе адского пламени.

Его курс был прямо вперед, и будь проклята оборона врага. Палач пришел потрясти Майами, и ничто, кроме смерти, не остановит его в достижении этой цели.

Он сотрясал Майами, посмотрите, что выпало из гадючьего гнезда.

И он увидит Эванджелину, когда у него будет такая возможность.

Если бы у него был шанс.

Тем временем на свободе были каннибалы, требующие полного внимания Болана. Он нес огонь. И кто-то в Майами вот-вот почувствует жар.

15

Рауль Орнелас слушал телефонные звонки на другом конце провода, его гнев и разочарование нарастали с каждой минутой.

Семь.

Восемь.

Девять.

На десятом гудке он швырнул трубку, выругавшись себе под нос. Этот жест был неуместен при обычном чувстве контроля этого человека, но он чувствовал, как хладнокровие ускользает, уступая место сдерживаемым эмоциям, которые он чувствовал внутри.

Он пытался дозвониться до Хулио Риверы, своего заместителя, все утро, с тех пор как начали поступать сообщения в новостях, и до сих пор ответа не было.

Разочарование уступило место недоумению, и Орнелас нахмурился. Это было не похоже на Хулио — отсутствовать дома в утренние часы; даже когда он проводил вечер с женщиной, Хулио никогда не оставался на ночь, предпочитая безопасность дома.

Здоровая паранойя поддерживала жизнь его заместителя. И та же паранойя, помноженная на темп текущих событий, снова подсказала Орнеласу, что, должно быть, что-то не так.

Теперь под его гневом скрывалось что — то еще — беспокойство, граничащее со страхом. Кубинцу было непривычно чувствовать что-либо, кроме уверенности в себе, но, с другой стороны, в эти дни ему было о чем беспокоиться.

Слишком много странных и неожиданных вещей происходило в Майами, чтобы человек мог чувствовать себя в безопасности. За последние двенадцать часов ему случайно открылись зловещие кусочки мрачной мозаики, и теперь он чувствовал, как сама ткань его мира начинает распадаться вокруг него.

Орнелас остановил себя, оборвав ход мыслей прежде, чем они смогли дойти до логического завершения. Сольдадо знал, что ему понадобится вся его сообразительность, если он хочет справиться с несколькими загадками, которые подкинули ему за последние полдня.

И быстрое решение этих загадок может оказаться жизненно важным. Для завершения плана, который он вынашивал месяцами… для самого его выживания, если до этого дойдет.

Ему нужны были ответы в срочном порядке — но хуже всего было то, что до сих пор он все еще не был уверен в вопросах.

Перво-наперво. Прошлой ночью произошла смерть — нет, покушение на Томми Дрейка. Кто-то проник на эстансию Дрейка и убил его вместе с несколькими его подручными, после чего снова скрылся, судя по всем сообщениям, ничего не потревожив вокруг. Ни грабежа, ни вандализма — ничего.

Это делало его убийством, совершенным профессионалами. Это также на некоторое время прекратило поставки кокаина Орнеласу и поставило его в неудобное положение, когда ему пришлось искать новые контакты. Он мог с этим справиться, но это было просто еще одним неудобством, чем-то еще, что занимало его разум в тот самый момент, когда концентрация была так важна.

Он задавался вопросом, могло ли покушение на Дрейка быть связано с почти упущенным Джоном Хэнноном. Каким-то образом лучшим людям Дрейка не удалось поймать любопытного частного детектива, и в придачу они сами были убиты. Орнелас не верил в простое совпадение. Он понимал, что события, вероятно, связаны, но дальше этого осознания идти не мог. Без каких-либо зацепок, по крайней мере, ключа к личности убийц Дрейка…

Независимо от того, как это читалось, неудача с устранением Хэннона оставила несколько опасных недоделок. Ему придется попытаться обрубить их, прежде чем у них появится шанс размножиться, как тараканы в лесу.

Побег Торо из тюрьмы, естественно, был худшей новостью дня — черт возьми, года. Выбор времени накануне смелого плана Орнеласа нельзя было автоматически списывать на случайность. Если бы за этим стояла какая-то темная направляющая рука…

Вкратце он рассказал о череде инцидентов с применением насилия в Майами в утренние часы и после полудня, которые, по-видимому, были связаны с операциями, к которым приложили руку Дрейк и Филипп Сакко: наркотики, азартные игры, женщины.

Рауль Орнелас не продержался бы так долго на задворках подполья, доверяя случайности или позволяя другим думать за него. Теперь он волновался, и не без оснований. Что-то происходило в Майами, и прямо сейчас он понятия не имел, что может происходить.

Невежество — это не способ выжить на войне. И именно война научила его выживать. Он уставился на телефон, вспоминая прошлое.

Подростком он сражался за Кастро против зверя Батисты, сражаясь за освобождение своей родной Кубы от тирании, которая угнетала ее народ на протяжении целого поколения. Он потерял брата в бою и считал это небольшой ценой за то, чтобы войти в историю.

Он выжил, чтобы увидеть, как народная революция исказилась и превратилась во что-то другое, с появлением советских «советников» и признанием Фиделем, что он действительно был тайным коммунистом.

Когда изгнанники начали бежать со своей родины на побережье Флориды, Орнелас отправился с ними, поклявшись, что когда-нибудь вернется и завершит то, что начал молодым партизаном в горах.

Он присоединился к движению против Кастро в Майами в то время, когда правительство США с улыбкой смотрело на это. Он чувствовал себя преданным движением, ради которого рисковал своей жизнью, и искал способ отомстить своим предателям. ЦРУ помогло ему отточить свои боевые навыки, и в то же время они научили его всем мрачным реалиям силовой политики, работе с мафией для достижения конечных результатов, использованию кого угодно и чего угодно, что могло бы помочь делу.

Затем семью Орнелас снова постигла трагедия. Рауль потерял еще одного брата в заливе Свиней, убитого артиллеристами Кастро на пляже, когда американская воздушная поддержка не прибыла по графику. Он видел, как движение изгнанников предали так называемые друзья, как США прекратили поддержку и закрыли тренировочные лагеря во Флориде и Луизиане, преследовали лидеров движения, наконец, разорвали отношения с Фиделем.

Для Рауля Орнеласа ракетный кризис, как и все остальное, начиная с 1961 года, был показухой. Он быстро понял, что значение имеет только конечный результат. Не обращайте внимания на меняющийся идеологический покров, который можно надеть, а затем сбросить в одно мгновение, для удобства.

Власть и богатство были ключами, и он был полон решимости заполучить их любой ценой.

Теперь Орнелас служил сам себе, работая бесплатно на любого, кто платил ему цену. Сегодня цену принесли наркотики и терроризм за правое дело.

Но его беспокоил завтрашний день. В Майами явно надвигался сильный шторм, и он не мог сказать, с какой стороны дует ветер. И теперь, каким-то образом, Торо снова оказался на свободе, возможно, уже разыскивая его.

Когда-то они были друзьями, Орнелас и Торо, когда оба были молодыми, идеалистичными солдатами за свободную Кубу. Так или иначе, Торо так и не перерос наивный идеализм. Он все еще верил в справедливость капитализма для людей. Он сопротивлялся всем попыткам прозреть. Это сделало его препятствием, которое нужно было устранить, чтобы Рауль Орнелас смог продвинуться вперед.

Снять его было на удивление легко. Доверие Торо, его чувство чести и лояльности в конце концов сработали против него. Он отказывался видеть, что вокруг него были те, кто предал бы его, если бы цена была подходящей.

Орнелас отказался убивать Торо. Это была тактическая ошибка, о которой, как теперь полагал Орнелас, он вскоре пожалеет. В то время этого казалось достаточным, чтобы подставить Торо и отправить его в тюрьму. К тому времени, когда Орнелас добьется освобождения, солдаты Торо будут надежно заперты в частной армии Рауля. Они будут видеть больше действий, зарабатывать больше денег. И когда-если— Торо выиграет условно-досрочное освобождение, он будет забыт.

За исключением того, что прямо сейчас он отсутствовал, и внезапно дела у Рауля Орнеласа начали идти наперекосяк.

Он чувствовал, что с каждым мгновением возбуждается все больше и больше, отчаянно пытаясь сохранить контроль над своими эмоциями, над своими людьми. Он знал, что сама его жизнь зависит от его способности руководить, вселять в своих людей уверенность и заставлять их с радостью выполнять его приказы.

До сих пор все шло по генеральному плану Орнеласа, части становились на свои места, словно по воле судьбы. В последний час все было готово. Деньги — во всяком случае, большая их часть — уже были переведены на подпольный банковский счет Орнеласа.

Мысль о его работодателе только заставила Орнеласа волноваться еще больше. Он принял оплату, пообещал выполнить… и теперь у него появились смертельно опасные сомнения. Конечно, слишком поздно отменять операцию; остановить ее было бы невозможно. Но впервые за долгую карьеру, когда Орнелас сражался за разные цели, у него возникли сомнения в собственной способности выполнить задание.

И почему прорыв Торо наступил сейчас, когда до крупнейшей операции Орнеласа оставалось меньше дня? Торо может все испортить — сбив шумиху из-за своего побега на Литтл-Гавану или сам, в своем стремлении отомстить.

Орнелас знал, что Торо винил Рауля в том, что Торо провел в тюрьме. Хитрому лидеру изгнанников не потребовалось много времени, чтобы понять, кто именно его подставил. Пока он был в карцере, ярость Торо была бессильной, растраченной на стены, которые держали его в плену. Теперь он мог свободно выслеживать Орнеласа, предпринимать любые действия, какие только мог придумать его разъяренный разум.

Орнелас гадал, кто помог его бывшему другу сбежать. Кто-то поддерживал его, по крайней мере, оказывая тактическую помощь при самом побеге — и это беспокоило Орнеласа больше всего. В одиночку Эль Торо был занозой в боку. Но с войсками поддержки, собственной секретной армией, он мог оказаться кинжалом в сердце.

Орнелас почувствовал, что его самоконтроль еще больше ослабевает, и понял, что быстро проигрывает битву за сохранение рассудка. Он знал, чего ожидать, если что-то пойдет не так с операцией на таком позднем сроке.

Он решил проконсультироваться по этому поводу со своим начальством, кратко проинформировать его о том, что происходило в окрестностях Майами за последние двенадцать часов. Если этот человек был достаточно туп, чтобы каким-то образом пропустить ежедневные новости, у него были припасены для него кое-какие потрясения. И, возможно, у него были бы какие-то идеи о том, как Орнелас мог бы уберечь все от распада в хаос.

Возможно.

Его рука дрожала с частотой одного удара сердца, когда он потянулся к телефонной трубке. В последний момент он заколебался, решив в последний раз позвонить Хулио Ривере, прежде чем сделать последний шаг.

Если бы он смог связаться с Риверой, они могли бы собраться вместе и что-нибудь придумать сами, не привлекая спонсоров Орнеласа.

Он начал медленно набирать номер. Но его разум лихорадочно работал, проверяя непредвиденные обстоятельства, альтернативы. Под всем этим он задавался вопросом, где человек может спрятаться, когда его мир превращается в дым.

16

Посольство Кубы, расположенное в Майами, представляет собой мини-крепость, построенную для того, чтобы держать своих обитателей внутри, а всех незваных гостей снаружи. Примерно в девяноста милях от дома, в окружении тысяч враждебно настроенных соотечественников, сотрудники консульства не рискуют безопасностью.

Садовники, которые так заботливо ухаживают за двором и цветниками, на самом деле являются вооруженными охранниками. С наступлением темноты их место занимают часовые в более традиционной форме, готовые сначала стрелять, а потом задавать вопросы.

Богато украшенные кованые ворота, за которыми следят патрули в форме и телекамеры, укреплены, чтобы останавливать — или, по крайней мере, замедлять — большинство транспортных средств, доступных рядовым гражданским лицам.

Десятифутовая каменная стена вокруг компаунда увенчана мотком колючей проволоки, защищенной электронными датчиками. Стратегически расположенные деревья скрывают посольство от взглядов туристов или снайперов; его окна сделаны из специального пуленепробиваемого стекла с проволочной сеткой для отражения винтовочных гранат и сдерживания первоначального взрыва в пределах запретной зоны. Внутри заставы Фиделистов никто никогда не чувствует себя по-настоящему в своей тарелке.

В случае нападения на посольство ни один уважающий себя террорист не стал бы беспокоить кабинет Хорхе Ибарры на втором этаже. Ибарра был хорошо известен в Майами как атташе по культуре кубинской миссии, человек, разбирающийся в более тонких вещах, чем политика, — таких как искусство, хорошая литература, марочное вино.

Но агенты ФБР и ЦРУ поняли, что Ибарра на самом деле был начальником резидентуры тайной полиции Кастро в Майами, генерального управления разведки. Это была тайная организация, печально известная во всем западном полушарии своей причастностью к экспорту революции Кастро неохотным клиентам. Во многих случаях организация была не более чем продолжением советского КГБ; в других случаях ее офицеры разрабатывали собственные планы и учения, неизбежно направленные на ослабление престижа Соединенных Штатов, продвижение коммунизма в Латинской Америке или Карибском бассейне.

Агенты DGI появлялись повсюду, где у кубинцев было военное присутствие — в Гренаде, когда-то давно, в Африке, в Никарагуа.

Ранний кастроит, Хорхе Ибарра выбрал службу, как осторожный покупатель выбирает костюм, который, он знает, будет сидеть ему всю жизнь. Он сразу попал в подпольный мир, естественно. Он сражался бок о бок с Геварой в Боливии, прежде чем рухнула крыша и Че был продан в плен и казнен предателями. Как член-корреспондент DGI, он служил Фиделю в Чили, Сальвадоре и других местах, прежде чем его назначили в консульство Майами.

Специальностью Ибарры был терроризм и повстанческое движение. Он обучался у мастеров в Гаване, закончил обучение в Университете Патриса Лумумбы на территории Советского Союза. Теперь в народной революции были задействованы террористы, и победа висела на волоске у дюжины стран Третьего мира. И Ибарра был тем человеком, который разбирался в организации инцидентов, убийств — всего, что угодно, в духе грубой партизанской войны в городских условиях.

Приближался полдень, когда начальник отдела DGI был один в своем кабинете, обдумывая последние детали своего величайшего переворота на сегодняшний день. Все было готово; до недавнего времени все шло гладко, и он начал испытывать некоторое беспокойство, что что-то может пойти не так.

Хорхе Ибарра никогда не волновался. Иногда он был озадачен, но ненадолго; иногда он беспокоился, но только до тех пор, пока не мог выработать план действий по устранению сиюминутных неудобств. Он ни разу всерьез не рассматривал провал в качестве варианта своих планов.

Ибарра был ничем иным, как эффективным специалистом. По его мнению, проблемы существовали для того, чтобы их решать. Они были испытаниями его врожденной изобретательности, и большую часть времени он их приветствовал.

Но ему не нравилось ничего из того, что он слышал от своих знакомых на улицах Майами. Его агенты в сообществе изгнанников и в синдикате передавали тревожные новости.

Другой человек, возможно, был бы обеспокоен, даже обескуражен. Ибарра и так чувствовал беспокойство.

Да, на горизонте собирались небольшие грозовые тучи, но он был уверен, что все пойдет по графику.

Личный телефон на его столе пронзительно зазвонил, и атташе по культуре нахмурился. Он подождал три гудка, прежде чем осторожно потянулся к трубке.

Только горстка мужчин в городе знала этот номер, и в данный момент он не ожидал звонков ни от кого из них. Неожиданные новости часто бывают плохими, и теперь Ибарра готовился к тому, что почти наверняка станет еще одной проблемой.

«Si?»

«Это Хосе».

«Я узнаю ваш голос», — сказал он звонившему.

«Безопасна ли эта линия?»

«Конечно».

Ибарра поручал своим людям проверять линию каждое утро, тщательно проверяя ее на наличие любых признаков прослушивания, любого вида перехвата, который мог бы указывать на то, что ФБР прослушивало его личный телефон. В последнее время, во времена кризиса, он проверял линии несколько раз в день — и по состоянию на три часа назад они были чистыми.

«Могут возникнуть проблемы», — загадочно сказал звонивший.

«О?»

Ибарра сохранял спокойствие в голосе, отметив неуверенность, удивление своей реакцией в собственном дрожащем тоне звонившего.

«Ты слышал новости?»

«Я слышу много новостей. Будьте конкретнее».

«Торо. Дрейк. Все остальное».

«Какой отдых?»

Он чувствовал беспокойство, но старался скрыть его в своем голосе.

«Были перестрелки, инциденты…»

Ибарра устало вздохнул.

«Инциденты происходят каждый день», — сказал он, позволив нотке раздражения проявиться в его тоне.

«Не такой. Я боюсь…»

«Я понимаю».

«Я боюсь, что план может оказаться под угрозой срыва», — продолжил звонивший.

«Ты преувеличиваешь».

«Но, Торо…»

«Один человек. Преследуемый. Изгой. Он ничто».

«А Томми Дрейк?»

Еще один вздох, на этот раз слышный по ту сторону линии.

«Эти гангстеры регулярно убивают друг друга. Зачем беспокоиться об их несчастьях?»

«Но если есть какая-то связь…»

«Basta! Хватит! Ты создаешь в своем сознании проблемы там, где их нет». Сделав выговор, он позволил своему тону смягчиться. «Будь спокоен. Все готово. Были учтены все возможности. Ты сам мне сказал».

Звонивший откашлялся, а когда заговорил снова, его голос звучал спокойнее, но все еще неуверенно в себе.

«Я знаю, но…»

«Больше никаких». Ибарра оборвал его. «Вы представляете народную революцию. Все массы верят в вас. Будьте достойны их доверия. По крайней мере, будь достоин той цены, которую ты получил.»

Звонивший чуть не подавился ответом.

«Si. Comprendo.»

«Bien.»

Прежде чем другой мужчина смог придумать, что еще сказать, Ибарра положил трубку на рычаг. Он был уверен, что «Хосе» понял смысл сказанного, тонко завуалированный его словами. Конечный успех или провал проекта лежал на его плечах, и если он провалится, то ему придется нести это бремя.

Атташе по культуре подумал о Томми Дрейке и его убийстве. Это помешало бы торговле наркотиками на юге Флориды, но ненадолго, практически незаметно на уровне улиц, где торговцы и потребители заключали свои сделки. Появится еще один Томми Дрейк, возможно, до конца дня, и поток чистого кокаина и героина с Кубы продолжится, как и прежде.

Что касается человека по имени Торо, то его побег из тюрьмы может вызвать некоторое беспокойство — но только у звонившего.

Хорхе Ибарре нечего было бояться Торо, как и любого из бесчисленных других правых изгнанников, живущих в Майами. Любой из них убил бы его, но он не дал им такой возможности.

Ибарра был выжившим благодаря инстинкту и обучению. Он намеревался продолжать выживать ради дела, которое выбрал для себя сам.

Неважно, должны ли эти несколько странных событий быть связаны какой-то более прочной нитью, чем простое совпадение. Это была тревожная мысль, но Ибарра в конце концов отмел ее как маловероятную — или, в любом случае, слишком маленькую и слишком позднюю, чтобы сорвать его планы. Колеса были смазаны, они уже пришли в движение, и в течение двадцати четырех часов они перемелют любого, кто попытается противостоять ему.

Была подготовлена сцена для окончательного унижения англо-капиталистических свиней, и очень скоро они отведают того вида террора, который был основным продуктом питания стран Третьего мира.

Ибарра улыбнулся и закурил тонкую сигару, вдыхая едкий дым и выпуская его к потолку. Еще день, меньше, и он увидит, что его генеральный план выполнен. Ничто, никто не мог встать у него на пути.

Если что-то пойдет не так, он переложит ответственность на своего заместителя, обеспокоенного звонившего. И если этот человек, Торо, все еще охотился за тем, кто называл себя Хосе, Ибарра просто мог позволить им найти друг друга. Это было бы забавно.

Внезапный смех вырвался у него спонтанно и заполнил офис. Его секретарша, если бы услышала его, могла бы заподозрить, что он пьян, но Ибарре было все равно.

Он был близок к тому, чтобы совершить переворот в своей карьере, и никаких препятствий не было видно.

Его враги, англосы, собирались в точности узнать, каково это — существовать в условиях террора. И Ибарре понравилась бы его роль учителя на этом уроке.

17

На большом расстоянии от панорамного окна дома Джона Хэннона, вне поля зрения посторонних, сидела Эванджелина, наблюдая за улицей.

Низкий голос Хэннона прогрохотал по комнате.

«Вы давно его знаете?» спросил бывший детектив.

Молодой женщине потребовалось мгновение, чтобы понять, о ком он говорит.

«Ненадолго», — сказала она. «Мы встретились только прошлой ночью».

Она на мгновение вернулась к сцене у Томми Дрейка, невольно покраснев при виде себя, обнаженной на кровати, навалившегося на нее бандита, человека в черном, нависающего над ними обоими, сжимающего в руке смерть. Она все еще помнила прилив страха, думая, что это было нападение мафии, и ее саму включили в список жертв. Страх, а затем сладкое, почти виноватое чувство облегчения, когда это было сделано и она была избавлена от смерти.

«Я так понимаю, вы помогли ему сегодня утром», — сказал Хэннон, стараясь говорить небрежно.

Эванджелина пожала плечами.

«Это была мелочь».

Хэннон кивнул, одарив ее понимающей улыбкой.

«Конечно. Со мной все было наоборот. Мелочь. Все, что он сделал, это спас мне жизнь».

Эванджелина посмотрела на него с новым пониманием.

«Ты заботишься о нем, не так ли?»

Хэннон выглядел смущенным и сбитым с толку одновременно.

«Леди, я не знаю точно, что меня волнует в эти дни». Его голос смягчился, когда он спросил ее: «Вы?»

«Моя сестра знала его давным-давно». Она колебалась, изо всех сил пытаясь придумать, что еще сказать, как закончить это. «Она… умерла».

На лице бывшего капитана детективов промелькнуло понимание.

«Я… Я понятия не имел….»

Зазвонил телефон, прежде чем кто-либо из них смог продолжить разговор.

Хэннон встал со своего стула и подошел к телефону, сняв трубку после третьего гудка. Со своего места у окна Эванджелина могла наблюдать за ним и подслушивать его часть разговора.

Хэннон долго молчал, слушая звонившего. Наконец, нахмурив брови, он сказал: «Я слушаю».

После еще одной двадцатисекундной паузы он взглянул на Эванджелину с выражением, которое могло означать озабоченность — или вину.

«Я могу найти это», — сказал он наконец, поворачивая запястье, чтобы взглянуть на часы. «Да… без проблем».

Хэннон выглядел обеспокоенным, когда положил трубку. Вернувшись в гостиную, он долго молча стоял у окна, глядя на тихую улицу, прежде чем заговорить снова.

«Я должен ненадолго выйти», — просто сказал он ей. «Ты будешь в безопасности здесь, если останешься внутри».

Эванджелина покачала головой.

«Я иду с тобой».

«Я сказал этому человеку, что позабочусь о твоей безопасности», — сказал он.

«Ты сказал, что останешься со мной», — возразила она, прочитав раздражение на лице крупного мужчины, отказываясь поддаваться ему.

Хэннон выглядел взволнованным, его лицо покраснело.

«Я не могу позволить себе взять тебя с собой. Я не могу гарантировать твою безопасность».

Эванджелина одарила его загадочной улыбкой.

«Ты никак не можешь гарантировать другого». И тогда она разыграла свой козырь. «Ты оставляешь меня здесь, я следую за тобой. Ты ничего не можешь сделать, чтобы удержать меня здесь».

Он на мгновение задумался над этим, наконец приняв решение.

«Хорошо. Я хочу, чтобы ты дал слово, что будешь держаться меня и делать в точности то, что я тебе скажу, когда я тебе скажу. Согласен?»

«Si. Я так и сделаю.»

Хэннон исчез в узком коридоре, ведущем к спальням. Когда он вернулся, на нем была куртка, а в руке он сжимал револьвер. Он сломал цилиндр и проверил заряд, затем сунул его в кобуру, которую носил под курткой, на поясе. Глаза, которые встретились с ее глазами через всю комнату, были сделаны из кремня.

«Ты вооружен?»

Эванджелина кивнула. Она достала маленький автоматический пистолет, который носила в сумочке.

Пока Хэннон провожал ее и запирал за ними дверь, мысли Эванджелины были устремлены вперед. Она задавалась вопросом, хватит ли у нее силы и мужества, необходимых, чтобы убить человека; способна ли она принять вызов, брошенный ей человеком, которого она знала как Эль Матадора. Возможно, у нее сдадут нервы, и она убьет себя и Хэннона из-за трусости или глупости.

Молодая женщина напряглась, стряхивая страхи. Внутри она знала, что сделает все возможное, чтобы отомстить за свою сестру, стать частью бесконечной битвы Матадора.

И наконец-то показалось, что, несмотря ни на что, она может сыграть активную роль в этом крестовом походе. Она с нетерпением ждала этой возможности — и не без тени страха, — но она не позволила бы Джону Хэннону, кому бы то ни было, лишить ее ее судьбы.

Ее сестра Маргарита погибла за это дело. Теперь у Эванджелины был шанс жить ради этого, и она держалась обеими руками, отказываясь отпускать, пока оставалась жизнь.

* * *

«Шевроле» был взят напрокат. Машину Хэннона не отремонтируют до понедельника, а пока он настаивал на том, чтобы оставаться мобильным. Теперь, толкая взятые напрокат колеса на юг по шоссе Дикси, он был благодарен судьбе за то, что настоял на машине, когда его отбуксировали с места перестрелки.

Он не узнал голос звонившего. Это был другой голос, не тот, что обманул его накануне, но Хэннон знал, что личность отдельных звонивших, вероятно, почти ничего не значит.

Именно это сообщение мгновенно приковало его внимание, заставило рискнуть устроить еще одну засаду, нарушить доверие, которое было возложено на его плечи. Он слышал эти слова в своем сознании, как будто звонивший сидел на заднем сиденье и шептал ему на ухо.

«Ты ищешь какие-нибудь грузовики? Какое-нибудь оружие? Я знаю, где ты можешь их найти».

Звонивший сообщил, как пройти к встрече, и Хэннон, черт возьми, согласился на все.

Конечно, встреча могла оказаться еще одной ловушкой. Он осознавал риск; воспоминания о том, как он столкнулся со смертью, были живы в его памяти. Он знал возможность — черт возьми, вероятность, — что он шел навстречу смертельной опасности… но, по крайней мере, на этот раз он пойдет на это с открытыми глазами, вооруженный и готовый.

Эта женщина, так вот, она была для него проблемой. Болан удивил его ею, бросив ее к себе на колени таким образом. И теперь Хэннон усугубил проблему, втянув ее в то, что могло оказаться смертельной погоней за дикими гусями.

По собственному признанию Болана, леди была своего рода ветераном. Хэннон присматривал за ней, как мог, но, в конечном счете, каждый мужчина или женщина сражались бы в одиночку за выживание.

Конечно, так было всегда.

Они ехали по шоссе Дикси, пересекая округ Бровард и направляясь в Дейд, когда Хэннон заметил в зеркале заднего вида фургон Caddy crew. Он почувствовал, как по спине пробежал знакомый холодок, а ладони, сжимавшие руль, внезапно увлажнились.

Хвост догонял. Он мог разглядеть враждебные лица за широким тонированным лобовым стеклом. Сунув руку за пазуху, он вытащил из кобуры кольт Python.357 Magnum и положил его на сиденье рядом с собой.

Женщина заметила его движение и повернулась на своем сиденье, проследив за взглядом Хэннона, заметив хвост в окне.

И Хэннон был удивлен выражением мрачной решимости на ее лице, когда она вытащила из сумочки маленький никелированный автоматический заряжатель и передернула затвор, чтобы вставить заряженный.

Их взгляды на мгновение встретились, и он обнаружил в них нечто такое, что редко видел в глазах закаленных в боях ветеранов. Сила, жесткая, неукротимая воля — все это смягчалось здоровым страхом перед тем, что надвигалось.

Какая-то дама, верно.

Они обменялись мимолетной улыбкой, а затем его взгляд устремился на дорогу, его мысли были полностью заняты их непосредственным затруднительным положением. Он выжал еще немного скорости из работающего двигателя «Шевроле», но более мощный «Кадиллак» сокращал расстояние между двумя машинами. Решетка радиатора фургона экипажа теперь была в нескольких дюймах от их бампера, и Хэннон заигрывал с мыслью ударить по тормозам, вынудить их к столкновению и выскочить наружу со всем оружием наперевес, пока они все еще были ошеломлены.

Так же быстро он увидел дула пистолетов, склонившиеся над приборной панелью, узнал там автоматическое оружие и отказался от этой идеи.

Теперь у них был хоть какой-то шанс остаться в полете. Стоя на месте, они могли быть порезаны на ленточки только орудийным расчетом.

Внезапно «Кадиллак» обогнал их, поравнявшись со стороны водителя. В боковом зеркале, а затем и в самом окне Хэннон мог видеть оружие, торчащее из стеклоподъемников, когда они опускались, открывая поле для обстрела.

Джон Хэннон отчаянно дернул ручку своего окна, используя всю свою силу, и стекло опустилось почти наполовину, прежде чем ручка с громким треском оторвалась у него в руке. Дико ругаясь, он бросил бесполезную рукоятку и схватил своего Питона с соседнего сиденья, поднял его и безнадежно попытался заглянуть в полуоткрытое окно.

Он сжимался в объятиях, когда из «Кадиллака» выстрелили пушки, разнеся его «Шевроле» сокрушительным залпом по борту. Стекло разлетелось во все стороны, зазубренные осколки вонзились ему в щеку и горло. Пули пробили дверь и кузов, одна из них прожгла бедра, другая глубоко вошла в бок, попутно повредив жизненно важные органы.

Хэннон потерял контроль над «Шевроле», вывернув руль вдвое, когда машину выбросило на обочину, съехав с тротуара на гравий и, наконец, на траву. «Кадиллак» пронесся мимо них, одна прощальная очередь превратила лобовое стекло в кристаллы, стекло внезапно разлетелось на тысячу мелких осколков.

Сидя рядом с ним, он услышал крик Эванджелины, затем машина подмяла кустарник, натянула лиственный барьер и, наконец, остановилась среди руин разрушенной живой изгороди.

Сквозь пелену боли Джон Хэннон осознавал все вокруг. Он чувствовал, как кровь растекается лужей у него на коленях, пульсирующую боль в ранах, ползущий холод, который мог означать только одно.

Как будто издалека он слышал, как двигатель тикает, медленно остывая, а из-под капота непрерывно капает из шлангов, перерезанных бортовым залпом. Он знал, что это может быть бензин, но внезапно это перестало иметь значение.

Что-то удерживало его ноги, и Хэннон понял, что его рука с пистолетом также прижата к боку. Взглянув вниз, зрение затуманилось из-за крови, струящейся по его лицу из рваных ран на голове, он узнал девушку.

Она упала на него, когда «Шевроле» остановился. Теперь ее голова покоилась у него на коленях, плечо прижималось к его предплечью, прижимая его к сиденью.

Ветерану отдела по расследованию убийств хватило одного взгляда, чтобы понять, что она ушла. Входное отверстие от пули над глазом было крошечным, но выходное отверстие размером с кулак за ухом забрало все содержимое внутрь и разбросало по заднему сиденью его машины.

Она была чертовски мертва, и, поднимаясь, превозмогая боль, Джон Хэннон внезапно ощутил неудачу. Он обещал Болану, что защитит девушку, и теперь он был непосредственно ответственен за ее убийство. С таким же успехом он мог лично нажать на чертов спусковой крючок.

Пальцы его правой руки все еще сжимали хватку Питона, и Хэннон попытался высвободить свою руку из-под нее. Он должен был выбраться оттуда, пока раненые ноги и кровоточащие вены все еще были в силах унести его.

Девушка была вне игры, и Хэннону приходилось думать о личном выживании.

Наклонившись, он попытался приподнять ее голову и в процессе увидел, что большая часть крови, стекающей между его ног, принадлежит ей.

Он уже потянулся к ручке дверцы, когда рядом с машиной возникла неуклюжая тень. Человеческая фигура заслонила заходящее солнце и внезапно погрузила раненых и мертвых во тьму.

Они, конечно, вернулись, чтобы проверить свой счет.

Он должен был предвидеть это, знать, что после второго удара они не рискнут допустить еще один промах.

Хэннон потянул за «Магнум». Его мушка зацепилась за материал окровавленной блузки Эванджелины, впившись в безжизненную грудь. Он попытался выругаться, но в данный момент не смог выдавить из себя ничего громче, чем хныканье.

Нападающий поднял оружие — Хэннон узнал в нем «Узи» — и перевел рычаг взведения назад, дослав патрон в патронник.

«Пришло время проверки», — сказал ему нападающий, ухмыляясь.

Хэннон закрыл глаза и позволил темноте унести его прочь.

18

Болан увидел впереди мигающие разноцветные огни и начал тормозить, пропуская другие машины, уже подыскивая место для парковки темного седана без опознавательных знаков. Час назад он обменял машину на видный спортивный автомобиль Эванджелины, намереваясь вернуть ее позже, но теперь боялся, что у него никогда не будет такой возможности.

Его привлекла трансляция стрельбы по портативному полицейскому монитору, который он носил с собой в машине. Диспетчер назвал Джона Хэннона жертвой, судьба которой неизвестна, и упоминалось о неназванной женщине в машине.

Этого было достаточно.

Теперь он ехал со свинцовым грузом в центре груди, именно там, где должно быть сердце. Он нашел место на поросшей травой обочине шоссе и осмотрел место происшествия впереди: скорая помощь, задние двери открыты; машины полиции штата и другие транспортные средства без опознавательных знаков, принадлежащие людям из отдела по расследованию убийств в метро. Полицейские в форме и штатском столпились на обочине шоссе, наблюдая, как двое санитаров несут завернутое в простыню тело к открытой задней части фургона с мясом. Внутри было видно еще одно тело, уже привязанное к носилкам и готовое к отправке.

Болан чувствовал, как жизнь покидает его. Пульс отдавался в ушах. На узкой полоске подстриженной травы невзрачный «Шевроле» уткнулся носом в живую изгородь, и с того места, где он сидел, Палач мог видеть разбитые стекла, пулевые отверстия, видневшиеся на выцветшей краске.

К нему приближался полицейский на мотоцикле в шлеме, темных очках и ботинках, предупреждающе подняв руку, когда Болан вышел из машины, его лицо было искажено гримасой.

«Извините, сэр, вам придется поторопиться. Это официальное дело».

Болан позволил ему мельком взглянуть на поддельные удостоверения, захлопнув бумажник и убрав его во внутренний карман, прежде чем офицер успел изучить его в деталях.

«Ламанча, правосудие», — рявкнул он. «Это настолько официально, насколько это возможно. Кто здесь главный?»

«Это капитан Уилсон, сэр». Офицер-моторист указал сквозь небольшую толпу шевелящихся тел. «Вон там».

Болан прицелился в мужчину в сером костюме-тройке. Он стоял чуть в стороне от остальных, глядя на изрешеченный пулями «Шевроле». Это имя зазвенело в его памяти, вызвав фрагментарные образы другого времени, другого Майами.

Уилсон работал под началом Хэннона в отделе по расследованию убийств, если он правильно помнил. И теперь он был на финише.

Финиш, за который воин Болан был, по крайней мере частично, ответственен, да.

Болан двинулся к Уилсону, протиснувшись мимо пары патрульных в форме. Он прошел мимо машины скорой помощи, отказываясь смотреть внутрь на окровавленные фигуры в саванах.

При его приближении капитан обернулся, прервав свои размышления. Он приветствовал вновь прибывшего, нахмурившись.

«Помочь тебе?»

Болан помахал поддельными документами перед носом и снова сунул их в карман.

«Фрэнк Ламанча, правосудие».

Уилсон не сдвинулся с места; во всяком случае, нахмурился еще сильнее.

«Боб Уилсон, Метро», — ответил он. «Вас здесь что-то заинтересовало?»

«Я прочитал бюллетень о вашем мужчине».

Когда Уилсон заговорил снова, в его голосе слышались сдерживаемые эмоции.

«Не мой», — сказал он наконец. «Он был на пенсии».

«Но работающие».

Уилсон выглядел настороженным, когда отвечал.

«Строго конфиденциально».

«Похоже, кто-то предал это огласке».

Уилсон ответил не сразу. Теперь он смотрел мимо Болана, на пробитую пулями машину, в которой Джон Хэннон совершил свою последнюю поездку.

«Наверное».

«Ты уже сделал девушку?» Спросил Болан.

Уилсон покачал головой.

«Латиноамериканец, вероятно, кубинец. Молодые. У нее был пистолет, но документов не было. Мы это проверяем».

«Может быть, тебе стоит обратиться в федеральное здание», — сказал ему Болан.

Детектив отдела убийств поднял бровь. «Да? Кем она была, информатором?»

«Это не мне решать. Я бы попросил SOG».

На суровом лице Уилсона отразилась немедленная реакция, быстро скрывшаяся за хмурым выражением лица. Для Болана было очевидно, что капитан был знаком с федеральной группой секретных операций. Когда-то ведомство возглавлял Хэл Брогнола, но оно все еще находилось под пристальным наблюдением крупного Федерального резерва из Страны чудес в Вашингтоне, занимаясь делами, слишком деликатными, чтобы другие федеральные агентства могли с ними комфортно обращаться.

«Итак, — сказал Уилсон, — все обстоит именно так, не так ли?»

Болан хранил это в тайне.

«Могло быть».

«Это твой интерес?»

«О, меня интересуют многие вещи — например, грузовики и оружие». Он сделал паузу, давая этому осмыслиться, прежде чем «сбросить вторую туфлю». «Как Хосе 99».

Еще одна реакция Уилсона, которую труднее скрыть.

«Тебе знакомо это имя?» Подтолкнул Болан.

«Я это слышал».

Болану было очевидно, что офицер что-то недоговаривает.

«Знаешь, где я могу его найти?» — спросил он, допытываясь.

Уилсон скорчил гримасу отвращения.

«Если бы я знал, он был бы сейчас в центре города». Он заколебался, явно не желая говорить больше, но, наконец, продолжил, как будто вопреки собственному здравому смыслу. «ФБР говорит, что у него есть на него что-то из рутинной прослушки в кубинском посольстве. Он время от времени звонит тамошнему атташе по культуре. Они пока не смогли его отследить».

«Ты связываешь его с этим?» Спросил Болан.

«Я бы не исключал этого», — ответил детектив отдела по расследованию убийств. Он бросил почти задумчивый взгляд в сторону машины скорой помощи. «Похоже, Джон все-таки что-то заподозрил».

«Он не знал и половины всего этого», — сказал Палач.

«А ты веришь?»

«Я добираюсь туда».

Но даже говоря это, Болан знал, что сейчас он не ближе к разгадке головоломки, чем когда только начинал. Пока все, что у него было, — это разрозненные, перемешанные кусочки головоломки, и собирать их оказалось очень дорогостоящим процессом. Кому-то придется дорого заплатить, чтобы Болан был безубыточен.

И теперь он с нетерпением ждал получения этого долга.

«Вы готовы координировать действия?» — спросил его детектив из отдела по расследованию убийств, прерывая ход мыслей Болана.

«Это преждевременно», — ответил он.

«Понятно». Боб Уилсон уставился на Болана. «Мне не нравится, когда меня вымораживают, Ламанча. Этот удар бьет слишком близко к цели».

Мак Болан прочел эмоции в его голосе и понял, что они были искренними.

«На вашем месте, — сказал он, — я бы взглянул на Томми Дрейка».

«Вы опоздали», — ответил офицер. «Он — история».

«У него были связи», — ответил Болан. «Некоторые из них интересовались работой Хэннона».

«Я знаю о Топтуне», — сказал Уилсон.

«Тогда ты знаешь, что он действовал по приказу».

Уилсон изобразил недоверие.

«Правда? Какова была твоя первая подсказка?»

«Без обид, капитан. Никогда не стоит упускать из виду очевидное».

«Мы ничего не упустим из виду», — ответил Уилсон, но его голос и лицо уже смягчились.

Болан переключил передачу, перейдя на другой курс.

«Вы знаете кубинского активиста по имени Рауль Орнелас?»

Уилсон поднял бровь, услышав смену темпа.

«Все знают Орнеласа. Он Омега 7. Ты связываешь его с этим?»

Болан снова пожал плечами. «Омеге-7 нужно оборудование. Возможно, Хэннон был слишком близко».

Уилсон покачал головой с обескураживающим выражением на лице. «Ты плывешь по течению. Сначала мафия, потом кубинские изгнанники. Что за угол?»

«Сакко и изгнанники прошли долгий путь вместе. Ты знаешь это так же хорошо, как и я. Они могли бы быть рука об руку».

«Да, я думал об этом», — признал офицер. «Но зачем Сакко военное оружие?»

«Это могло бы быть одолжением для друга».

Болан понял, насколько неубедительно прозвучало его объяснение.

Скептическое выражение лица Уилсона показало солдату, что его сомнения были примерно такими же.

«Я сомневаюсь, что Сакко точно знает, кто его друзья сегодня».

Болан слегка улыбнулся.

«Это профессиональный риск».

«Наверное. Где я могу с тобой связаться?»

«Я в деле», — неопределенно ответил ему воин. «Я позвоню тебе завтра, если мои люди найдут что-нибудь, что тебе может пригодиться».

«Ценю это».

Но тон Боба Уилсона выражал другое чувство. Очевидно, детектив все еще думал, что его отстраняют от участия в какой-то тайной операции на федеральном уровне. Он вполне мог позвонить, чтобы проверить это, начать расследование самостоятельно, но Маку Болану пришлось бы смириться с таким риском. В любом случае худшим, что могло случиться, было бы открытие Уилсоном того, что на самом деле он не был нанят Правосудием.

У солдата на уме было множество других проблем, каждая из которых была более насущной, и он отверг риск как минимальный. Его прикрытие было расходным материалом; его нарушение не приблизило бы человека из Метро ни на шаг к тому, чтобы посадить Палача в клетку. Во всяком случае, это только усугубило бы неразбериху, в условиях которой он сейчас действовал.

Они мрачно пожали друг другу руки, как скорбящие, прощающиеся на похоронах общего друга. Когда Болан возвращался к темному седану без опознавательных знаков, он чувствовал, что Уилсон провожает его взглядом по заросшей травой обочине дороги мимо изрешеченного пулями «Шевроле», который несколько мгновений назад был гробом для Хэннона и Эванджелины. Однако к тому времени, когда он добрался до машины и рискнул оглянуться, Уилсон был погружен в беседу с несколькими своими офицерами.

Болан завел двигатель и выехал с места, разбрызгивая гравий из шин. Он проехал милю, прежде чем позволил своему разуму заняться вопросом о том, кто убил Джона Хэннона и женщину.

Это был вопрос, на который он должен был ответить в своих собственных интересах, если планировал продержаться достаточно долго, чтобы завершить то, что начал в Майами. Он многим обязан Хэннону, этой женщине, да, и он доведет до конца то, что они вдвоем начали до его приезда.

Худшее свершилось. Еще две жизни оборвались на душе Болана, присоединившись к другим, которые восходили к зачаточному периоду его личной войны с мафией. Теперь у Болана было две сестры, и он с мучительной уверенностью знал, что никогда не сотрет их лица из своей памяти, даже если проживет тысячу лет.

И для него пришло время немного распространить агонию, ад, по всему Майами, верно. Делиться временем, черт возьми.

Палач имел в виду список, и кто-то в этом списке точно знал, что здесь сегодня произошло и почему. Мак Болан должен был получить это знание сейчас, прежде чем его кампания сможет сделать еще один шаг к разрешению проблемы.

У него будет достаточно времени, чтобы расквитаться, когда он рассортирует цели и занесет их в каталог, все аккуратно расставив для массового уничтожения.

Он с нетерпением ждал грядущего судного дня, верно.

Но сначала он должен был связаться с Торо.

Если бы еще не было слишком поздно.

19

Болан свернул на живописный поворот с Оушен Драйв и припарковался лицом к Атлантике. За пляжем вода уже была темной, неприступной в своей безбрежности. За его спиной, за горизонтом Майами, догорал тропический закат в розовых и лавандовых тонах. В зеркале заднего вида угасающие лучи отражались от машин, сновавших по подъездной дорожке.

Он сидел там, курил, часто поглядывая на свои наручные часы, на сиденье рядом с ним лежал заряженный пистолет-пулемет Ingram MAC-10. Он знал, что в эти дни в Майами не было такой вещи, как перестраховываться. Не тогда, когда половина преступного мира работала сверхурочно, чтобы найти и убить тебя.

Палач была более чем готова, когда «Кадиллак» свернул с дороги, плавно отделяясь от потока машин, фары плясали, когда водитель осторожно вел ее по ряду лежачих полицейских. Яркий свет фар на мгновение заполнил обзор сзади, и Болан отвел глаза, сосредоточившись на боковом зеркале. Он затушил сигарету в пепельнице на приборной панели, затем небрежно потянулся за Ingram и положил его себе на колени. Он держал одну руку на рукоятке пистолета и наблюдал, как «Кадиллак» вкатился на свободное парковочное место рядом с ним со стороны пассажира.

Другой водитель выключил фары и двигатель, остался сидеть за рулем и смотрел прямо перед собой. Внутри «кадиллака» теперь другие лица поворачивались, чтобы рассмотреть Болана, разглядывая его машину и окрестности, нерешительные, осторожные.

Машине было десять лет, и она напоминала об ушедшей эпохе. Каким-то образом она, казалось, подходила своим пассажирам именно таким образом. Они тоже не соответствовали истории, были живыми анахронизмами, которые отказывались идти на компромисс с меняющимися временами. Они напомнили Болану о самураях, преданных кодексу чести; военном стиле жизни, который устарел для всех окружающих.

Они все еще продолжали сражаться, и Болан сочувствовал им, в глубине души сознавая, что их собственная бесконечная битва была такой же безнадежной, как и его собственная.

Потребовалось несколько звонков, чтобы связаться с Эль Торо и договориться о встрече.

Задняя дверца «кадиллака» открылась, и один из стрелков, находившихся внутри, прикрыл плафон ладонью, когда Торо вылезал наружу. Оглядевшись в ночи, он подошел к машине Болана и сел внутрь, бросив взгляд на «Ингрэм», который Палач сжимал на коленях. Торо устроился на пассажирском сиденье и закрыл за собой дверь.

«Как продвигается грохот клеток?» спросил он.

«Это проходит. А ты?»

«Я выследил лейтенанта Рауля». Торо слегка заговорщически улыбнулся. «Сначала он неохотно доверялся мне. Мне пришлось быть с ним довольно суровым».

Мак Болан знал, насколько суровым может быть латинское soldado, и он почти сочувствовал заместителю Орнеласа. Почти, верно, но не совсем. Он молча ждал, пока Торо продолжит по-своему и в свое время.

«Ты все еще интересуешься этим Хосе 99?»

Мак Болан почувствовал непроизвольное покалывание в затылке.

«Я верю».

Торо сделал короткую паузу, затем сказал: «Это Рауль».

И Болан увидел, как пара частей сложилась вместе, с треском встав на свои места. Он вспомнил слова капитана Уилсона, когда они стояли вместе на месте убийства Хэннона и Эванджелины.

«ФБР говорит, что у него есть на него что-то из рутинной прослушки в кубинском посольстве. Время от времени он звонит тамошнему атташе по культуре».

Тогда Болан ответил: «Я понимаю».

Кубинец приподнял бровь.

«Вы не удивлены?»

«Допустим, это подходит».

Он быстро пересказал Торо то, что сказал ему Уилсон, и лицо кубинца само по себе претерпело некоторые изменения, пока он переваривал слова Болана. Когда Палач закончил говорить, Торо скорчил гримасу отвращения.

«Я недооценил предательство этого человека», — сказал он.

Некоторое время он смотрел на потемневшую воду на другом конце пляжа, наблюдая за восходом луны.

«Этот атташе по культуре, о котором вы говорите, Хорхе Ибарра, он из DGI».

Болан напрягся, хотя и не был удивлен, услышав то, о чем уже начал подозревать. Тем не менее, он был зол на себя за то, что не собрал все воедино раньше, вовремя, чтобы спасти несколько хороших жизней на этом пути.

DGI, конечно. Секретная служба Кастро — по сути, испаноязычный придаток КГБ.

Это подходит, чертовски верно.

Это слишком хорошо подходило.

«У Рауля есть грузовики и оружие, которые ищет твой друг», — рассеянно сказал Торо. «Рауль несет ответственность за их кражу».

Болан подавил желание использовать Джона Хэннона в прошедшем времени, рассказать Торо все об Эванджелине. Они рассчитывали на цифры, и теперь на счету была каждая секунда. Нельзя было терять время на агонизацию по поводу боевых потерь.

«Вот уже несколько недель, — продолжил Торо, — этот pendejo вербует боевиков. Омега-7 прячет их, но у них особая миссия. Я думал, что это был Рауль, но теперь я вижу, что это нечто большее».

«Какая миссия?» подтолкнул Болан.

«Ки-Бискейн».

Что-то вяло перевернулось в животе Болана, но он держал себя в руках, ожидая продолжения Торо.

Когда кубинец заговорил снова, его голос был лишен эмоций, когда он начал излагать это по буквам.

«Один грузовик, начиненный взрывчаткой, чтобы взорвать дамбу, си? Трое, четверо других с мариэлистами, оружием. Всем занять позиции пораньше, пока люди спят».

И Торо больше ничего не нужно было говорить. Мак Болан ясно представил себе эту картину, и, как бы он на это ни смотрел, это выглядело как кровавая баня на улицах.

«Когда они переезжают?»

«Завтра. На рассвете».

Воин почувствовал, как за глазами начала пульсировать головная боль, и коротко поднял руку, чтобы помассировать виски, очищая разум от того, что ждало его впереди.

«У нас много дел», — просто сказал он.

Торо повернулся к нему лицом, его черты терялись в тени внутри затемненного салона седана. Его глубокий голос, казалось, доносился из бездонной пропасти.

«Мои люди работают над Раулем», — сказал он. «Думаю, он скоро будет у меня».

Болан коротко кивнул.

«Хорошо. Он твой. Мне нужно сделать несколько остановок. Нам лучше синхронизироваться».

«Согласен».

Следующие четверть часа они потратили на составление планов приближающейся битвы. К тому времени, когда они разошлись в разные стороны, уже совсем стемнело. Душевная тьма была такой же, как и все остальное.

Это точно передало убийственное настроение Болана, когда он вел арендованную машину сквозь стигийскую черноту, следуя вдоль береговой линии, с дикой, неукротимой Атлантикой по правую руку.

В глубине души воин знал, что единственный способ прогнать тьму обратно — это использовать очищающее пламя, достаточно яркое и яростно горячее, чтобы заставить каннибалов убраться обратно под землю, где им самое место.

Теперь внутри него горел огонь, и он был готов выпустить его наружу, высечь искру, которая в конце концов поглотит Майами, прежде чем тот превратится в пепел.

Палач нес свой факел в темноту.

20

Рейд на Ки-Бискейн имел для Болана омерзительный смысл. Будучи сам искусным тактиком, он мог оценить стратегическое чутье заговорщиков. Это был жесткий план, хорошо продуманный, чрезвычайно практичный, несмотря на его безумный подтекст.

Похоже на что-то из ночных кошмаров сумасшедшего, верно. Но этот кошмар должен был сбыться завтра средь бела дня.

Тот факт, что это было явным самоубийством для задействованных войск, ничего не значил. Планировщики рассчитывали бы на большие потери, и каждый человек, которого они потеряли бы до финального занавеса, стал бы одним говорящим ртом меньше, чтобы помочь полиции вернуться по кровавому следу заговора. Что бы ни случилось с ударными отрядами после того, как они вступят в бой, у них будет достаточно времени, чтобы посеять кровавый хаос на улицах, прежде чем последние из них будут уничтожены силами противодействия.

Времени достаточно, чтобы организовать кровавую бойню, чертовски верно, и ввергнуть богатое общество Майами в вопиющую панику.

Черт возьми, это было почти идеально.

Болан лишь мимоходом задумался о мотивах сюжета. В конце концов, мало что значило, был ли Рауль Орнелас оппортунистом, добивающимся выкупа за себя, убежденным правым, наносящим ответный удар Кастро и Америке, или перебежчиком, работающим рука об руку с кубинскими агентами. Каким бы ни был исход — ситуация с заложниками или случайная резня, — конечным результатом неизбежно должна была стать кровавая баня.

Орнелас нанимал преступников и наркоманов, все человеческие отбросы, которые только мог собрать, в качестве своих передовых войск. Он ни за что на свете не мог надеяться обуздать их, как только они почуяли кровь. Орнелас должен был это знать, и из этой ужасающей уверенности Мак Болан понял, что резня — это то, что Хосе 99 планировал с самого начала.

DGI и его контролеры в КГБ получили бы двойную выгоду от холокоста. Хаос, убийства, насилие — цели глобального терроризма — все это были самоцелью, но в этом заключался больший потенциал.

Предположим, что Орнелас был разоблачен в суде и через прессу как вдохновитель заговора, это, при осторожном обращении, отразилось бы на движении против Кастро, а не на коммунистах, которые вынашивали заговор. Конечный результат, позор для всех кубинских эмигрантов, которые были воинственными или даже открыто выступали против нынешнего режима Гаваны, приведет к жестким репрессиям на государственном и федеральном уровнях, удвоив безопасность Кастро без каких-либо затрат для самого кубинского правительства. Главные враги Кастро в Соединенных Штатах будут допрошены, возможно, заключены в тюрьму… и прошли бы годы, прежде чем движение против Кастро вернуло себе хоть малую степень видимой респектабельности.

Мак Болан в данный момент не интересовался политикой. Его мысли были заняты бесчисленными жизнями, которые будут потеряны, если он не найдет способ сорвать план на его начальных этапах.

География и экономика помогли террористам выбрать свою цель. Шестьдесят триста богатых жителей Ки-Бискейна жили на острове площадью всего в четыре квадратных мили. Бывший президент США содержал там свой зимний Белый дом, но в настоящее время большинство туристов направляются прямиком в парк штата Флорида на мысе Билла Бэггса, чтобы увидеть исторический маяк. И их приезжает огромное количество, верно.

Ки-Бискейн соединен с материком единственной дамбой — и ее разрушение, как описано Торо, уничтожило бы ее или, по крайней мере, сделало бы непроходимой на часы, даже дни. Если этот маршрут будет перекрыт, помощь придется доставлять по воде или по воздуху… и в любом случае, войска помощи высадятся под огнем вражеских орудий, как только террористы захватят остров.

Болан знал, что если террористы захватят плацдарм на Бискайне, их будет уже не остановить, пока у них не появится шанс отомстить сонному населению.

По возможности Болан и войска, которые мог бы нанять Торо, должны были остановить «джаггернаут» до того, как он начнет приближаться к своей цели.

До сих пор Палачу мешало отсутствие информации о поле боя. Он не знал количества своих врагов, их огневой мощи или точного местоположения. Каждая частичка информации, которой ему не хватало, повышала вероятность того, что небольшие оборонительные силы потерпят неудачу.

Но то самое, что делало Бискейна заманчивой мишенью, также работало в пользу Болана. Используя грузовики для транспортировки, захватчики были ограничены единственным путем въезда на остров: по дамбе Рикенбакер до Вирджиния-Ки, затем по дамбе Беар-Кат до самого места убийства на Ки-Бискейн. Помня об этом, Мак Болан мог бы наметить различные подходы к дамбе, сузив маршрут противника до полудюжины вариантов.

И что потом?

В одиночку или с летающим прикрытием Гримальди, даже с оружием, которое Торо мог бы нанять, он не смог бы перекрыть все подходы достаточными силами, чтобы развернуть вооруженную бригаду. Блокпост должен быть достаточно незаметным, чтобы проскользнуть мимо внимания полиции, но в то же время достаточно прочным, чтобы хладнокровно остановить конвой убийц, не позволив даже одному из них добраться до целевой зоны.

Очевидно, Болану срочно требовалось подкрепление.

Внезапное вдохновение осенило его, и это была сама простота.

Внезапно он точно понял, что должен сделать и где найти необходимое подкрепление. Это потребовало бы смелости и нервов — двумя качествами, которыми Палач обладал в избытке, — но если бы Болану удалось это провернуть, он, возможно, смог бы уложить двух стервятников одним выстрелом.

Все, что ему нужно было сделать, это снова сменить личность на ходу, не теряя инерции. Всего лишь простое прощупывание вражеского лагеря, верно.

Это, а затем снова выйти невредимым, имея в запасе время до того, как ему придется нанести последний удар по Ки-Бискейну.

Простой вопрос, верно.

Не парься.

За исключением того, что он мог потерять его где угодно на этом пути, сделав один неверный шаг.

И если он его потеряет… тогда он умрет вместе с другими, а дикари беспрепятственно доберутся до своей цели. Это будут часы или дни хаоса.

Мак Болан выбросил эту мысль из головы и сосредоточился на своих действиях в следующие несколько мгновений.

Поражение не было приемлемой альтернативой.

В этой попытке его ждала победа или смерть. И если бы он умер, с ним ушло бы много диких душ.

21

Филиппу Сакко не приснился его обычный кошмар в ночь после визита Омеги. Вам нужно спать, чтобы не видеть кошмаров, а для стареющего капо сна внезапно стало очень не хватать. Впервые в своей взрослой жизни он усомнился в своей способности контролировать собственное окружение.

И это было пугающее ощущение.

Прошло двадцать четыре часа, и он все еще не мог получить ни строчки об убийцах Томми Дрейка. Омега был на свободе, но звонки Сакко в Нью-Йорк, Чикаго и на Западное побережье не смогли подтвердить или опровергнуть связь черного туза с La Commissione. И что хуже всего, город Сакко взрывался вокруг него, циркулировали ужасные слухи.

Слухи о медалях стрелка, черт возьми, верны, и истории о том, что Мак, ублюдок Болан, может вернуться в город, черт возьми.

Теперь там был повторяющийся кошмар, от которого Сакко, казалось, не мог очнуться, как ни старался.

Фил Сакко, как и все его окружение в уважаемом обществе мафии, был убежден, что Болан, наконец, погиб в своей нью-йоркской драке некоторое время назад. Конечно, с его уходом не все было гладко; он оставил братство в нечестивом состоянии, когда исчез со сцены, и недавно прошла волна наступательных действий штатов и федеральных сил — но все лучше, чем ложиться спать со страхом, что ты можешь не проснуться утром.

Конечно, все лучше, чем подпрыгивать каждый раз, когда вокруг тебя движется тень, каждый раз, когда человек в черном может пересечь твой путь.

Все, что угодно, да, за исключением, может быть, того, что я вообще не сплю.

Если Мак Болан вернулся, сказал себе Сакко, то этот чертов парень совершил серьезную ошибку, вернувшись в южную Флориду прямо сейчас.

Фил Сакко хотел, чтобы Болан заплатил за эту ошибку своей жизнью.

Зазвонил телефон в его кабинете, но Сакко не ответил на него. Он подождал, пока Солли Кусамано, слуга, разберется с ним, сняв трубку после третьего гудка.

Сакко полагал, что любой звонок в такой поздний час ночи просто обязан быть плохой новостью — если, конечно, это не одна из его охотничьих бригад, сообщающая информацию о бродягах, которые прикончили Томми Дрейка.

Последовала долгая пауза, затем Солли постучал в дверь его кабинета, просунув голову в ответ на вызов Сакко. Кусамано выглядел обеспокоенным и извиняющимся.

«Это тот самый Омега, босс. Хочешь с ним поговорить?»

Сакко на мгновение уставился на молчащий телефон, позволив себе роскошь притвориться, что у него есть выбор.

«Да, я приму это. Спасибо, Солли».

Кусамано нырнул обратно и закрыл за собой дверь. Сакко снял телефонную трубку и молча слушал, пока дежурный не повесил трубку на другой добавочный номер.

«Хорошо».

Голос черного туза донесся до него через линию, глубокий и кладбищенский холод.

«Я рад слышать твой голос, Фил».

«Да?»

Омега усмехнулся, издав шипящий звук рептилии.

«У меня была мысль, что я могу опоздать».

«Слишком поздно для чего?»

Сакко не пытался скрыть раздражение, которое медленно прокрадывалось в его голос.

«Чтобы попрощаться», — ответил туз.

Теперь раздражение переросло в полномасштабный гнев.

«Чертовски поздно играть в игры», — отрезал капо.

«Ты становишься мудрее».

«Черт возьми…»

Омега не повышал голоса, но все же его словам удалось заглушить вспышку гнева Сакко.

«Томми Дрейк мочился на тебя, Фил. Он подставлял тебя».

«Это чушь собачья».

Но теперь сомнение поселилось в его сознании. Сакко слишком долго жил в параноидальных джунглях мафии, чтобы автоматически исключать любую измену, любое предательство.

«Вы знаете, что он был связан с кубинцами», — ответил Омега почти безразлично. «Вы знаете, над чем они работали?»

«Конечно, я знал», — выпалил он, блефуя. «Что за вопрос…»

«Тогда ты знаешь о переезде на Ки-Бискейн».

На обоих концах провода на мгновение воцарилось молчание, Сакко ломал голову, не желая признавать свое невежество, но не придумал ничего, что имело бы смысл.

Омега продолжил, не дождавшись его ответа, прочитав все, что ему нужно было знать, в напряженном молчании капо.

«Это безумное предложение, Фил. Такое ощущение, что твой парень придумал это, чтобы умиротворить кубинцев. С другой стороны, он поручил им проложить тропы, которые приведут прямо к тебе».

Рука Сакко, сжимавшая трубку, так крепко, что побелели костяшки пальцев, что она дрожала.

«Я… наверное, я не понимаю, что ты имеешь в виду».

И Омега рассказал ему страшную историю, говоря сухим, отрывистым тоном, тяжесть его слов давила на обитые кожей подушки его мягкого кресла. Когда Омега услышал все это, он предложил ему выход, объяснив, как он может спасти ситуацию — по крайней мере, часть ее, — если будет действовать достаточно быстро и решительно.

«Ты думаешь, что сможешь справиться со всем этим, Фил?»

Сакко хмуро посмотрел на трубку в своей руке, ненавидя человека на другом конце провода, ненавидя Томми Дрейка за то, что тот поставил его в это невыносимое положение.

«Хорошо, я разберусь с этим».

«Я надеюсь на это. Все рассчитывают на тебя».

Сакко напрягся, зная обратную сторону медали. Все ждут, когда ты облажаешься; ждут, чтобы разделить твои операции, когда ты умрешь и будешь похоронен.

«Скажи им, что это в сумке».

Омега повесил трубку, не сказав больше ни слова, и Сакко ненадолго положил трубку, свирепо глядя на нее, не двигая рукой. Затем он снова поднял ее и начал быстро набирать номер.

Сакко призывал войска, черт возьми, совершенно верно.

И у капо-мафиозо Майами было не так уж много времени, чтобы терять его.

* * *

Капитан Роберт Уилсон допил остатки кофе из своей кружки и отодвинул ее от себя через заваленный бумагами стол. Он откинулся на спинку своего вращающегося кресла, потянулся, намеренно закрыл глаза и повернулся к настенным часам, отказываясь признавать, который час и как мало он конкретно достиг этой ночью.

За стеклянной перегородкой, за которой находился его личный кабинет, команда скелетов дежурила в комнате отдела по расследованию убийств в кладбищенскую смену. Избитая шутка часто использовалась офицерами отдела по расследованию убийств, чтобы рассмешить их, но Уилсону в данный момент было совсем не до смеха.

Первые отчеты о смерти Хэннона были открыты на столе перед ним. К этому времени он мог пересказать их почти слово в слово, и все же они ничего ему не сказали.

Конечно, там было все, что касается процедур. Баллистика и траектории, точки входа и выхода. Уилсон точно знал, как погиб Джон Хэннон, и у него было четкое представление о том, кто несет за это ответственность… но ничто из этого не приблизило его к раскрытию преступления.

Он пошел по следу Ламанчи в деле о мертвой девушке и неожиданно нанес удар по федеральному зданию. Ее звали Эванджелина, и в ее досье в Министерстве юстиции была информация о семейных отношениях — в частности, о сестре.

Умерший.

И это было потрясением, черт возьми, верно. Уилсону вспомнились другие времена, когда Хэннон был капитаном, а солдат, недавно вернувшийся домой из Вьетнама, сводил семейные счеты с мафией. Охота на Болана сама по себе была поучительной; она показала Роберту Уилсону ту сторону Хэннона — и его самого, — о которой он никогда до конца не подозревал.

Сторона, которая, да, временами может быть чертовски пугающей.

И Уилсон не упустил из виду зловещие параллели между тем другим случаем убийства и его нынешней ситуацией.

Одна сестра, Маргарита, убита синдикатом, когда Болан впервые был в городе; другая попала в засаду сейчас, вместе с Хэнноном, как раз тогда, когда кто-то выбивал концессии у мафии, оставив медали стрелка в качестве визитной карточки.

Не кто-то, поправил себя Боб Уилсон. Это был Мак Болан. Каким-то образом он все еще был жив, несмотря ни на что. Это было подтверждено сообщениями ФБР и прессы.

Ублюдок был жив, и он вернулся, в этом нет сомнений. И на этот раз ответственность за него нес Уилсон.

На его столе зазвонил телефон, и Уилсон рассеянно схватил трубку, его мысли все еще были сосредоточены на текущей проблеме, когда он отвечал.

«Капитан Уилсон, Отдел по расследованию убийств».

«Ты работаешь допоздна».

Он узнал голос Фрэнка Ламанчи, хотя до этого они разговаривали всего один раз. В тоне было что-то такое, от чего у него по спине пробежал холодок.

«У меня много дел», — ответил он.

«Тебе лучше завернуть это. Занавес опускается».

«Это верно?»

В голосе детектива отдела по расследованию убийств слышался скептицизм, но он сдержал его осторожностью.

«Ставь на это. Сакко и Орнелас вот-вот сцепятся. Ты захочешь быть там».

Уилсон порылся в мусоре, наваленном на его столе, и, наконец, достал карандаш и блокнот.

«Где и когда?»

«Пока нет», — сказал ему Ламанча. «Мы должны позволить этому идти своим чередом».

«Я понимаю».

Картина в его сознании была ужасной, усеянной мертвецами и умирающими.

«Ты говоришь мне, что вот-вот начнется перестрелка, и просишь меня участвовать в ней».

«Вы ничего не потеряете, если только не попытаетесь закрыть дело преждевременно».

«Лучше мне подождать, пока в окружном морге не останется только свободных мест? В Майами так не работает, мистер».

«Полегче, капитан. Все, что я говорю, это то, что вы можете все испортить, если будете слишком нетерпеливы».

«Возможно, мне придется воспользоваться этим шансом».

«Я не хочу. Прощай».

Уилсон почувствовал внезапный прилив сил, сродни панике, когда увидел, что его шанс начинает ускользать.

«Подожди, черт возьми! Я все еще слушаю».

Голос «федерального агента» сейчас звучал по-своему осторожно.

«Пока никаких подробностей. Тебе придется довериться мне».

«Это редкий товар». Уилсон заколебался, ненадолго задумавшись. «Я бы хотел взглянуть, во что я ввязываюсь».

«Достаточно справедливо».

Ламанча быстро ввел его в курс дела, придерживаясь основ, но этого было достаточно, чтобы во рту Уилсона появился кислый привкус, а желудок скрутило. Внезапно, из ниоткуда, у него возникла догадка, которая переросла во вдохновение, откровение.

Ламанча уже собирался повесить трубку, когда капитан выпалил: «Эй, Мак!»

Едва заметное колебание на другом конце провода.

«Меня по-прежнему зовут Фрэнк».

«О… точно». Уилсон внезапно почувствовал себя глупо, ослино. «Э-э… послушай… спасибо за подсказку, хорошо?»

«Не парься. Просто не опаздывай».

Линия оборвалась, и Уилсон положил трубку, на мгновение задумавшись над своей догадкой, но в конце концов отбросил ее. Он приступил к своему делу, будя людей и убеждаясь, что они будут именно там, где он в них нуждается, именно тогда, когда потребуются их услуги.

Как и Фил Сакко на другом конце города, Боб Уилсон собирал свои силы, верно, готовился к старой доброй войне со стрельбой.

* * *

Водитель Торо затормозил Cadillac под деревьями, частично заслонив машину от ближайшего уличного фонаря. Лица его солдат внутри машины терялись в тени.

Уже почти рассвело, но восход еще не коснулся северной части Майами. Он задержался над океаном, окрасив пляжи в серый, затем в розовый и золотой цвета, наконец, прокрался мимо прибрежных отелей и только затем опустился на жилые кварталы своим согревающим прикосновением, оживляя мир.

Этим утром, в авангарде рассвета, Торо и его люди пришли не с жизнью, а со смертью в сердцах. Они выполняли военную миссию, и обстановка тактически не влияла ни на их процедуры, ни на их цели.

Они пришли за Раулем Орнеласом, и они получат его, или все шестеро погибнут при попытке.

Целью был дом в стиле ранчо в фешенебельной части Северного пригорода Майами. Сидя в «Кэдди» с оружием на коленях, Торо с горечью размышлял о том, что Орнелас не только предал общее дело, но и физически покинул свой народ, оказавшись вне их досягаемости из-за похлебки в Маленькой Гаване. Орнелас был человеком обособленным, пытавшимся отстоять для себя место над битвой.

Но в этот день Эль Торо намеревался свергнуть его.

Это место было построено ради статуса и внешнего вида, а не для защиты. Акр территории был окружен декоративной стеной высотой в шесть футов, а сам дом находился далеко позади ухоженной лужайки, частично скрытой деревьями. Но это была не крепость. Там они могли столкнуться с опасностью, даже со смертью, но не раньше, чем проберутся внутрь.

За считанные секунды все они покинули «Кадиллак» и взобрались на стену, перегруппировываясь в тени и ожидая указаний от своего лидера. На всякий случай Торо прошел через все это снова, заменяя слова жестами, когда это было возможно, держа глаза и уши настороже, чтобы не допустить опасности со стороны собак или сторожей.

Он намеренно приурочил рейд к восходу солнца, зная о планах Орнеласа на утро, а также потому, что раннее утро приносило людям на вахте естественную вялость. Естественная защита часового ослабевает на рассвете, и, имея за спиной свои скудные силы, Торо знал, что может использовать каждое доступное преимущество.

Орнелас выставил часовых, но все они находились непосредственно вокруг дома и не были достаточно бдительны, чтобы спастись от смерти, когда она подкрадывалась к ним сквозь утренний туман.

Торо и его пятеро воинов рассыпались веером, низко и быстро двигаясь по лужайке, как бесшумные тени, скользя перед лицом восхода солнца, приближаясь к дому молниеносными шагами.

Эмилиано застрелил одного часового из своего автоматического пистолета «Ругер» с глушителем. Один выстрел, громоздкий глушитель почти коснулся основания черепа цели, и маленькая пуля 22-го калибра прошла через кость и мышцы, задев ствол мозга.

Второе убийство Торо совершил сам, накинув петлю из фортепианной проволоки на голову молодого человека и туго затянув ее вокруг его горла. Проволока глубоко впилась, перекрыв ему дыхание и выпустив Ниагару крови, когда солдат некоторое время боролся в хватке Торо, наконец расслабившись и умерев.

Группа Торо обошла дом, не встретив больше сопротивления, и они нашли служебный вход в задней части. Орнелас выходит в свет, подумал кубинский воин. Давно пора, чтобы кто-нибудь вернул его к мрачным реалиям их бесконечной войны за свободу.

На войне казнили предателей, да. Но иногда, при наличии возможности, судебный процесс мог быть поучительным.

Они прошли через служебный вход, ворвавшись в помещение, совмещенное с кухней и кладовой, Хуанито шел впереди, его «Узи» выискивал цели. Он нашел их на кухне, еще троих пистольеро, поглощавших завтрак перед тем, как сменить своих товарищей, несущих наружную вахту.

За мгновение до того, как все погрузилось в хаос, Торо узнал одного из мужчин, бывшего последователя, который перешел на сторону Орнеласа, соблазненный его обещаниями активных действий и материального вознаграждения.

Охранники шарили в поисках оружия, быстро и профессионально рассредоточившись веером. Хуанито зарычал и нажал на спусковой крючок своего маленького израильского автомата, прочесывая кухню слева направо и обратно, изрешетив кастрюли и сковородки, пробив микроволновую печь и холодильник 9-миллиметровыми пулями «парабеллум».

Он поймал одного из охранников, отступавшего через смежный дверной проем, и помог ему добраться туда пылающей восьмеркой, которая рассекла ему позвоночник и унесла его прочь. Вторая фигура отделилась слева, пригнувшись за обеденным столом, когда он наводил пистолет на небольшие силы вторжения, но он был недостаточно быстр. Еще одна очередь из «Узи» снесла ему лицо с чем-то меньшим, чем хирургическая точность, разбросав мозги по стене.

Третий человек действительно успел выстрелить до того, как оружие всех шестерых захватчиков обрушилось на него, открыв огонь как один и отбросив его назад, изрешеченного, истекающего кровью соломенного человечка, внезапно лишившегося всякой жизни.

Они пронеслись мимо человеческих руин, теперь лишенные преимущества внезапности, зная, что могут наткнуться на что угодно за дверью кладовой. Чего Торо не совсем ожидал, так это роскошной гостиной в комплекте с изогнутой лестницей, ведущей на верхний этаж, и спальнями. Все было из твердого дерева, темного, мятого бархата, ковер был достаточно глубоким, чтобы в нем можно было спрятаться, если лечь на живот.

С лестницы приветственно прогремел выстрел дробовика, и отделение Торо рассыпалось, прячась за богато украшенными предметами мебели. Мано был медлителен, и второй выстрел из дробовика застал его на полпути, сбив с ног и развернув, прежде чем бросить лицом вниз на ковер. Он был мертв еще до того, как упал на пол, и из своего укрытия Торо уже мог видеть, как кровь маленького сольдадо впитывается в нейлоновую ткань.

Над ними и в другом конце комнаты стрелок становился чересчур самоуверенным. Он показал себя, ища другую цель. Это была его последняя ошибка. Торо поднял пистолет. 45 он нанес, быстро прицелившись вниз по стеклу и выжав двойной удар, в то время как Хуанито выпустил очередь из своего смертоносного «Узи» с другой стороны комнаты.

Стрелок был распят на стене, оставляя за собой длинные потекшие следы, когда он соскальзывал прочь, в конце концов кубарем скатившись вниз и приземлившись неопрятной кучей у подножия лестницы.

Торо и его выжившие в спешке взбежали по лестнице, быстро поднимаясь по ней. Они были готовы к опасности, но последний стрелок застал их врасплох, появившись из-за угла лестничной площадки второго этажа и ударив почти им в лицо никелированным револьвером, который у него был.

Хуанито получил пулю между глаз, еще одну в кадык, умер прежде, чем его палец сжался на спусковом крючке, разрядив магазин «Узи» последней, длинной неровной очередью. Он забрал с собой стрелка, изрешетив мужчину прямо на месте и сметя его прочь. Его работа была выполнена, маленький Хуанито рухнул лицом вниз на ступеньки, его «Узи» застрял под его безжизненным телом, когда он падал.

Они брали спальни одну за другой, обрушиваясь на каждую по очереди, пока не добрались до того, что явно было комнатой хозяина. Торо с размаху пнул дверь, и они отступили от открытого портала, ожидая вспышки огня, которой так и не последовало.

Комната была пуста, смятая постель и разбросанное ночное белье свидетельствовали о том, что их жертва была здесь всего несколько минут назад. Не говоря ни слова, Эль Торо начал быстрый обыск комнаты, заглянул под кровать, в примыкающую мраморную ванну, вышел на веранду, с которой открывался вид на бассейн сзади.

Ничего.

Кубинский спецназовец нахмурился, когда вернулся в спальню, но выражение его лица сразу изменилось, когда он увидел складывающиеся дверцы шкафа. Быстро подойдя к шкафу, он поднял автомат 45-го калибра, обхватил его обеими руками и выпустил три патрона на высоту пояса через двойные дверцы.

Это была азартная игра, но его цель была верной. Сдавленный вскрик из глубины чулана вознаградил его, и Торо закрыл щель, широко распахнув дверь, больше не боясь, что Орнелас может представлять какую-либо физическую угрозу для его людей.

Предатель забился в угол шкафа, спрятавшись среди, возможно, пятидесяти дорогих на вид костюмов. И Торо не нужно было спрашивать себя, откуда взялись деньги на эту одежду, на этот дом. Орнелас продал свой народ и свою честь, продал себя тому, кто заплатит больше, как путана на улице… и ему пришло время начать платить свои взносы.

Торо наклонился к шкафу, схватил в пригоршню волосы своей жертвы и выволок его на середину комнаты. Теперь Орнелас хныкал, плакал, как человек, боящийся смерти, когда она постучала в его дверь. Он переводил взгляд с одного лица на другое, постоянно возвращаясь к Торо, все еще боясь заговорить, хотя ему явно хотелось молить о пощаде.

За него говорил Торо.

«Встань, Рауль», — рявкнул он. «Пришло время познакомиться со своими людьми».

22

Дон Филипп Сакко беспокойно заерзал на заднем сиденье серебристого «Роллс-ройса». Сакко хотел сигару, но боялся, что у него затрясутся руки, если он попытается ее зажечь. Он скорее сделал бы все, чтобы подавить это желание, чем позволил бы своим солдатам увидеть его нервозность накануне битвы. Поэтому он успокоился и стал ждать приказа, который подтолкнул бы его к бою, как какого-нибудь младшего наемного убийцу.

С ним в «Роллс-ройсе» было шесть пистолетов: по одному с каждой стороны от него сзади, пара на откидных сиденьях и еще пара спереди. Все они были вооружены до зубов, их руки держались поближе к оружию в кобурах, им не терпелось воспользоваться им. Они были настроены убивать, чертовски верно, и желали этого так сильно, что могли попробовать это на вкус.

Они были хорошими парнями, эти друзья. Некоторые из них были моложе, чем ему хотелось бы, но все опытные стрелки в эти дни ушли на пастбище. Во всяком случае, служба в армии — дело молодых людей, думал он, хотя такой старый конь, как он, все еще мог бы научить их кое-чему, когда дело доходило до надирания задниц.

В угольно-черных «Линкольнах Континенталл», припаркованных по обе стороны от «Роллс-ройса» Сакко, находились идентичные контингенты его «хардменов» — всего восемнадцать пушек. Это было ядро его ударной группы, и они ждали на парковке возле круглосуточного супермаркета уже почти девяносто минут, ожидая вестей от одной из машин «пойнта», как только был достигнут первый решающий контакт с врагом.

На этот раз Сакко был генералом, и он ни за что не стал бы прятаться где-то в тылу. Он был полон решимости повести свои войска в бой, закрывая «бутылочное горлышко» своими врагами, запертыми внутри.

Это была легкая схватка, поскольку к дамбе Рикенбакер подходили только три основных маршрута. И независимо от того, с какой стороны пришли кубинские артиллеристы, им пришлось бы выбрать один из маршрутов, которые Сакко уже пикетировал наблюдателями в стратегических точках.

Каким бы способом они ни поступали, они были у него, и его собственное центральное местоположение позволяло ему мгновенно реагировать на любую точку контакта в течение нескольких секунд после первого обнаружения.

План был прост, и именно поэтому он ему понравился.

Сакко не до конца понимал, что делал Томми Дрейк со своими кубинскими контактами, и в данный момент ему было на самом деле наплевать. Черт возьми, пришло время свести счеты.

Пришло время сохранить лицо, навести порядок в своем доме, верно, и восстановить часть своего пошатнувшегося престижа в комиссии.

Когда он закончит сегодня надирать задницу, у него будет достаточно времени, чтобы осмотреться и увидеть, как далеко распространилась измена в его семье. Возможно, этого времени достаточно, чтобы показать некоему хитрожопому Тузу Пик, как старые профи справлялись с революциями в рядах.

Между стрелками на передних сиденьях ожила портативная рация. Сакко щелкнул пальцами, потянулся к рации и забрал ее из рук водителя.

«Это Диггер, вызывает базу. Ты там, шеф?»

Сакко узнал в нем своего скаута на Брикелл-авеню.

«Я слушаю», — отрезал он. «В чем дело?»

«Четыре фургона направились в вашу сторону, за рулем были кубинцы».

«Задержи их, насколько сможешь. Мы приближаемся».

«Ты справишься, босс».

Сакко удерживал нажатой кнопку передачи, вызывая другие машины «пойнта», зная, что ему понадобится каждое оружие, которое у него было.

«Всем машинам построиться на позиции третьего. На север по Брикелл. Шевелись!»

Он не стал дожидаться их ответов. Его водитель уже выезжал со стоянки. Артиллеристы вокруг него разматывали оружие, проверяя заряды.

Капо сунул руку под куртку и вытащил пистолет из нержавеющей стали.45-метровый «Хардболлер» из боковой кожи. Он отвел затвор, чтобы выстрелить в живого, ослабив удар подушечкой большого пальца.

Прошли годы с тех пор, как он стрелял в гневе, но он не потерял хватку, черт возьми, нет. Он научит этих детей кое-чему, начиная с этого момента.

На Брикелл-авеню практически не было движения, поскольку караван из трех автомобилей двигался на север, «Роллс-ройс» впереди, и им потребовалось всего несколько минут, чтобы добраться до места назначения. Сакко без проблем определил зону поражения с расстояния в три длинных квартала.

Фургон «Кэдди крю» Диггера был припаркован по диагонали через две полосы движения, автоматчики притаились за ним, уже стреляя поверх капота и багажника в направлении нескольких стоящих фургонов. Один из солдат был распростерт мертвым на асфальте, вокруг него постепенно растекалось кровавое пятно.

За «Кадиллаком» посреди улицы остановились три грузовика, из которых высыпали кубинцы, разворачиваясь под огнем. Четвертый грузовик был припаркован под углом, который указывал на то, что он пытался объехать «Кадиллак», но разбитое лобовое стекло и протекающий радиатор были немым свидетельством ярости обстрела, который остановил его насмерть.

Фургон Фила Сакко с визгом остановился позади «Кадиллака», из него высыпало подкрепление, которое уже находилось под огнем противника, когда они выдвигались на позицию. Стареющие кости Сакко протестовали, когда он бежал, стараясь пригнуть голову и уйти с линии огня.

Он добрался до убежища в Кадиллаке и нашел место рядом с начальником бригады, Диггером Фонтенелли. Сакко рискнул выглянуть из-за крыши лимузина, едва не лишившись носа, когда пуля отскочила от кузова в нескольких дюймах от его лица. После этого он стал более осмотрительным в поиске точки зрения на драку.

«Кэдди» получал повторные попадания, раскачиваясь в такт приближающемуся автоматному огню. Казалось, против них была сотня стволов, и Сакко уже сомневался в мудрости своего плана, вступая в бой с противниками таким образом средь бела дня, когда копы, федералы или кто угодно другой мог нагрянуть в любой момент.

К черту все это. Сейчас они были в самой гуще событий, и был только один выход: прямо через врага, прямо вперед.

Диггер выпрямился, готовясь выстрелить из своего короткоствольного охотничьего ружья, и снайпер прикончил его, всадив пулю из «парабеллума» прямо в левую глазницу, размочив всю заднюю часть черепа кровавыми брызгами. Его тело откинулось назад, ударившись об асфальт со звуком мрачной обреченности.

Сакко отреагировал быстро, старые рефлексы взяли верх, когда он поднялся во весь рост, нацелив нержавеющий пистолет 45-го калибра на цель. Он заметил стрелка, который уронил Экскаватор, и Сакко выпустил единственную гулкую очередь, которая сбила кубинца с ног и отбросила его назад к крылу ближайшего движущегося фургона.

Новые выстрелы загнали капо обратно в укрытие, но теперь его пульс участился. Он был взволнован близостью смерти, кайфом от пролитой крови на большой высоте.

Еще один стрелок завалился направо, повалившись поперек капота «кадиллака», его пистолет со звоном упал на тротуар. Сакко видел, как упал его собственный шофер с кровью, хлещущей из рваной раны на горле, задыхаясь, в то время как те, кто был вокруг него, занимались своими делами, убивая и будучи убитыми по очереди.

И внезапно всплеск адреналина превратился в страх. Капо увидели, что их безнадежно превосходят численностью, и теряют позиции. Они ни за что на свете не могли надеяться победить кубинцев и уйти невредимыми.

У «Кадиллака» лопнула шина, затем еще одна, и Сакко пригнулся пониже для защиты. Теперь он слушал, как пули барабанят по кузову, словно дождь по жестяной крыше, угрожая в любой момент прорваться и найти его с другой стороны.

Он подавил желание броситься наутек, спасаясь бегством за своим бронированным «Роллсом». Теперь у него не было водителя, его не было слышно за грохотом стрельбы, и ему внезапно пришло в голову, что он больше не сможет отменить сражение, даже если бы захотел.

И он действительно хотел этого, больше, чем мог осознать из-за паники, затуманивающей его разум.

Он приподнялся со своего боевого приседания, готовый приказать любому, кто окажется в пределах слышимости, отступать и пробираться к другим машинам, но прежде чем он успел что-либо сказать, со стороны обочины раздался мощный выстрел, наполнивший воздух грохотом.

Сакко на самом деле видел, как его снаряд попал в самый задний движущийся фургон, и внезапно грузовик взорвался, разваливаясь по швам и превращая все внутри в настоящий ад. Дым, пламя и шрапнель взметнулись до небес, и разлетелись тела, некоторые из них были расплющены контузией.

Ударные волны сотрясли «Кадиллак», и Сакко, споткнувшись, растянулся ничком. Нержавеющий пистолет 45-го калибра выпал из его руки, и прежде чем он успел его подхватить, раздался еще один резкий взрыв, и еще один, казалось, прошелся вдоль линии движущихся фургонов, приближаясь к его собственной незащищенной позиции.

Кто-то рядом с ним кричал — звук слепой, беспричинной паники посреди ада на земле. И он взял КАПО Майами несколько бесконечных секунд, чтобы осознать, что пронзительный голос был его собственный.

* * *

Мак Болан летел на skywatch вместе с Гримальди, кружа высоко над дамбой Рикенбакер на их Bell executive whirlybird, направляясь вглубь страны. Их рация была настроена на прослушивание частоты, используемой портативными рациями Филиппа Сакко, в ожидании сообщения, которое подтвердило бы какой-либо контакт с врагом.

Сидя верхом на дробовике рядом с Гримальди, Болан был снаряжен для «адского пламени». Он был одет в камуфляжную форму в тигровую полоску, с армейскими ремнями, с изящной «Береттой» под левой рукой и серебристым автоматом на правом бедре. Он держал на коленях 40-мм гранатомет XM-18; патронташи, пересекавшие его грудь, были набиты чередующимися HE, дымовыми и противопехотными патронами, координируемыми на ощупь для легкого доступа в пылу боя.

Они скользили по длинному пустынному пляжу, когда с шипением ожило радио.

«Это Диггер, вызываю базу. Ты там, шеф?»

«Я слушаю. В чем дело?»

«Четыре фургона направились в вашу сторону, за рулем были кубинцы».

«Задержи их, насколько сможешь. Мы приближаемся».

«Ты справишься, босс».

Короткое замешательство, и когда командный голос возобновился, в нем безошибочно угадывались интонации Сакко.

«Всем машинам построиться на позиции третьего. На север по Брикелл. Шевелись!»

Болан быстро взглянул на Гримальди, и пилот кивнул, закладывая вираж, направляясь к Брикелл-авеню и следуя курсом вдоль береговой линии. Через несколько мгновений они заметили небольшую колонну, серебристый «Роллс-ройс», ведущий за собой два «Линкольна». Сзади, только что присоединившись к параду, но двигаясь быстро, чтобы наверстать упущенное, тянулись два других фургона экипажа, прикрывая фланги.

Сорок артиллеристов, прикинул Болан, может, и больше, если их упаковывать, как сардины. Палач поинтересовался, сколько кубинцев потребуется, чтобы заполнить три движущихся фургона, оставив четвертый пустым, если не считать смертоносного груза взрывчатки. Как бы он ни подсчитывал, итог получился кровавым.

Они скользнули взглядом по линиям перестрелки, где черный «кадиллак» блокировал четыре грузовика, а войска уже вступили в бой друг с другом на улице. Гримальди широко размахнулся, ища чистый ЛЗ, и наконец вывел Болана из-за небольшого торгового центра, выходящего на улицу.

Ace flier завис в пяти или шести футах над плоской крышей Прачечной самообслуживания, и Болан показал поднятый большой палец перед прыжком. Он приземлился на бегу, нырнув под несущий винт, чтобы занять свою позицию на переднем краю крыши, откуда открывался вид на поле боя примерно в пятидесяти ярдах от него.

Высадив своего пассажира, Гримальди взлетел и занял позицию на стропилах, вне досягаемости стрелкового оружия. При необходимости он мог связаться с Боланом с помощью крошечного головного приемопередатчика, который воин включил в свой боевой костюм.

Подкрепление прибыло, когда Болан добрался до своего наблюдательного поста, и теперь артиллеристы высыпали из разномастных экипажных фургонов, «Роллс-ройсов» и копийных «Континентов», обмениваясь огнем с рассеянными кубинцами. С того места, где он стоял, Мак Болан мог разглядеть подпрыгивающую фигуру Фила Сакко, который искал укрытия за импровизированным дорожным заграждением, образованным пробитым пулями кадиллаком.

Он позволил им получше узнать друг друга, наблюдая, как солдаты падают с обеих сторон, ища наилучший угол атаки для себя. Наконец, он решил, что кубинцы, скорее всего, спрятали свою взрывчатку в крайнем заднем фургоне в целях безопасности, а также для облегчения перекрытия дамбы позади трех бронетранспортеров.

Он поднял гранатомет XM-18 и объявил о своем вступлении в бой, выпустив HE снаряд, который попал в самый задний движущийся фургон. Вторичный взрыв разорвал утреннюю сцену на части. Это был оглушительный взрыв, выбивший окна на полмили вдоль бульвара, сравнявший с землей каждое стоящее тело на поле боя мощной ударной волной, которая потрясла другие фургоны и транспортные средства, оглушив участников и оставив их потрясенными, оглушенными.

После взрыва стрельба из стрелкового оружия внизу на мгновение полностью прекратилась, и Болан двинулся к пролому, его гранатомет изрыгал огонь и дым, когда он выбирал новые цели, проводя обход вдоль линии импровизированных десантных машин. Фургоны взлетали на воздух, как вереница гигантских фейерверков, разлетая своих пассажиров на куски, заставляя выживших отчаянно метаться в поисках любого укрытия, которое могло бы спасти их от огненного дождя.

Он развернулся и бросил еще одну фугасную банку прямо на «Сильвер Роллс Сакко», уничтожив ее огнем и дымом, которые быстро распространились, уничтожив и «Кэдди». Внизу теперь царил хаос, артиллеристы с обеих сторон бесцельно стреляли, и никто из них, по-видимому, точно не определил источник их внезапной катастрофы.

Патроны Болана были израсходованы, но он продолжал стрелять, разбрасывая по потрясенным, оглушенным выжившим заряд за зарядом картечи, проделывая рваные дыры в распадающихся рядах, разрывая плоть и ткани на пределе эффективной дальнобойности своей гаубицы. Ответного огня не последовало, и к тому времени, когда он израсходовал свой первый барабан, солдату стало очевидно, что никакого огня не последует.

Крошечный наушник его радиоприемника потрескивал, и знакомый голос Джека Гримальди, казалось, исходил откуда-то из его звенящего черепа. Болан ослабил нажим на спусковой крючок гранатомета, приложив ладонь к другому уху, чтобы заглушить доносящиеся снизу крики раненых и умирающих.

«Пора уходить, Нападающий. Кавалерия приближается».

Болан ухмыльнулся и покачал головой. Да, он знал лучше.

Кавалерия уже прибыла.

И теперь вдалеке он мог слышать приближающийся вой сирен. Это, должно быть, Боб Уилсон, возглавляющий группы спецназа на операции по зачистке. Болан отступил, оставив останки Уилсону и его войскам.

Мысли Палача уже уносились прочь от дымного места убийства к конечной остановке в его адском путешествии по Майами.

Солдату еще предстояло уладить кое-какие последние дела с Торо, прежде чем он расторгнет контракт и начнет искать другое адское поле.

Торо ждал его, верно, и Мак Болан не мог позволить себе опоздать. Судьба его миссии могла висеть на волоске, все еще не решенная, а солдат никогда не оставлял работу незаконченной.

Болан закрыл глаза и стал ждать, когда Гримальди найдет его сквозь дым.

23

Рауль Орнелас знал, что его время приближается. Он сидел на заднем сиденье древнего кадиллака Торо, а один из коммандос Торо находился рядом с ним. Торо и его рулевой впереди, ренегат, искали способ спастись до того, как его похитители приступят к своему последнему делу на сегодня.

Они не связали ему руки или ноги, оставив его свободным двигаться, но у сольдадо справа от него на коленях лежал 9-миллиметровый автоматический пистолет Браунинг, небрежно направленный дулом в пол. Теперь стрелок делал вид, что рассеянно смотрит в окно, но Орнелас не сомневался в том, что произойдет, если он попытается освободиться.

Они бесцельно колесили по Майами больше часа и наконец въехали в Луммус-парк, расположенный к западу от скоростной автомагистрали Север-Юг. Водитель направил «Кадиллак» на явочную площадку, нависшую над деревьями; прямо перед ними были барбекю и несколько пустых столов для пикника.

Это была мирная сцена — и они привели его туда, чтобы убить.

Орнелас был уверен в этом. Другого объяснения не было. Если бы они намеревались доставить его в полицию, он бы прямо сейчас выглядывал через решетку, а не пялился через грязное лобовое стекло на заброшенные столики для пикника.

Осознание того, что они намеревались казнить его, вынудило Орнеласа предпринять отчаянные действия. Они застрелили бы его, если бы он попытался сбежать — и если бы он не предпринял никаких усилий, они все равно убили бы его.

Теперь, когда все шансы были против него, он не видел причин не попытаться. То, что они, похоже, ждали кого-то или чего-то, могло предоставить ему ничтожную возможность, необходимую для побега.

Люди Торо обыскали его дом, но не заметили спрятанный нож, который он обычно носил с собой. Он был замаскирован под пряжку ремня, и его двухдюймовое обоюдоострое лезвие плотно входило во встроенные ножны, параллельно линии талии. Один простой поворот, легкое натяжение….

Орнелас беспокойно заерзал на своем стуле, сложив обе руки на коленях. Стрелок рядом с ним не пошевелился, но Орнелас заметил, как один из глаз водителя в зеркале заднего вида на мгновение пригвоздил его к месту, а затем отвел взгляд. Правая рука Орнеласа медленно потянулась вверх, чтобы нащупать пряжку, и, наконец, обхватила ее, зафиксировав.

Выбор времени имел решающее значение; у него была ничтожная доля шанса, если он был достаточно быстр и скоординирован — если у него все еще было умение, которым он когда-то обладал, сражаясь бок о бок с Торо в джунглях.

Теперь джунгли были другими, о да, и они больше не были товарищами. Мир перевернулся, и один из них остался далеко позади.

Орнелас глубоко вздохнул и задержал дыхание, напрягая мышцы и молясь, чтобы стражник рядом с ним не почувствовал его дрожи и не встревожился. Кровь стучала у него в ушах, оглушая его. Он чувствовал, что может упасть в обморок в любой момент.

Поворот и рывок. Лезвие из нержавеющей стали высвободилось, и он начал двигаться, поворачиваясь на своем сиденье, размахивая коротким кинжалом из стороны в сторону в яростном выпаде двумя руками. Стрелок реагировал, скорее почувствовав, чем увидев смертельный удар, когда начал свой контрнаход.

Острие бритвы исчезло в темной плоти, его проход смазала алая струйка, когда Орнелас инстинктивно нащупал яремную вену, с яростной силой дернув взад-вперед, вскрыв вены стрелка и дыхательные пути, наблюдая, как из раны выходит единственный блестящий пузырь.

Пузырь лопнул, когда Орнелас вытащил клинок, уже вытянув шею вперед, чтобы ударить Торо в профиль, когда воин повернулся к нему лицом. Нож скользнул по скуле, рассек глазное яблоко, задел переносицу Торо, прежде чем вырваться на свободу. Торо дернулся в сторону, подняв руку, чтобы зажать кровоточащую рану.

Орнелас, не колеблясь, снова повернулся на своем сиденье, глубоко вонзая кинжал в волосатое основание черепа рулевого. Водитель закричал, его спина выгнулась дугой в агонии, обе руки взметнулись вверх и назад, пытаясь вытащить лезвие, которое застряло глубоко между его позвонками.

Орнелас оставил его там, потянувшись за Браунингом, который упал между ног ближайшего к нему похитителя. Он добрался до нее, большим пальцем взвел курок, уже отталкиваясь назад, к двери, одной рукой цепляясь за защелку, в то время как другой вытаскивал пистолет.

Он выстрелил в висок боевику, сидевшему на заднем сиденье, не надеясь, что тот все еще может быть жив. Череп молодого человека взорвался, и алые полосы вылетели в открытое окно рядом с ним.

Теперь Орнелас открыл дверь, размахнулся с пистолетом и приставил его к черепу умирающего водителя.

Он дважды нажал на спусковой крючок, взрывной волной отбросив мертвеца вперед, с оглушительным стуком ударив его изуродованным лицом о рулевое колесо. Орнелас был оглушен выстрелами в тесном заточении, у него звенело в ушах.

Торо снова повернулся к нему лицом, его пистолет уже торчал из-за спинки сиденья, когда Орнелас кувыркнулся назад в открытую дверь. Он яростно выстрелил через подушки сиденья в изуродованное лицо Торо, целясь в его единственный оставшийся глаз и найдя его выстрелами в упор. Уже мертвый или умирающий, Торо сделал единственный выстрел, который оставил кровавую борозду под левой рукой Орнеласа, вынудив его выскочить из машины.

Орнелас мгновение сидел, ошеломленный, затем медленно поднялся на ноги. Он прижал одну руку к боку, чтобы остановить поток крови из проникающей раны в боку.

Ругаясь, он откинулся назад в машину и всадил еще три пули в безжизненную голову Торо, наконец отступив, пошатываясь. У него кружилась голова от восторга из-за близкого спасения, он уже испытывал шок от потери крови. Он был жив, черт возьми, верно, но ему скоро придется искать врача.

Он выскочил на узкую дорогу, которая вилась через парк, бросив «Кадиллак» и его безжизненных пассажиров. Был звук, движение, что-то, что, как он знал, он должен был распознать и принять во внимание, но его расстроенный разум не мог усвоить информацию, обрушившуюся на него.

* * *

Мак Болан проехал поворот на Луммус-парк и сбавил скорость, плавно переключая передачи на маленьком автомобиле Evangelina с откидным верхом, входя в плавный поворот. Он с нетерпением ждал встречи с Торо и Орнеласом. Это был бы его последний шанс получить ответы на некоторые вопросы в Майами.

Он получит окончательные доказательства, связывающие кубинское посольство и DGI с почти совершенным злодеянием на Ки-Бискейн, черт возьми, совершенно верно, и как только они у него будут, он сможет возложить всю ответственность на того, кому это принадлежит.

Были власти, с которыми он мог связаться, тайно, конечно. Несколько репортеров, которые подложили бы материал, не задавая слишком много неловких вопросов источнику. Но ему понадобились бы доказательства, а Рауль Орнелас был его билетом в финальный турнир большого шлема в Майами.

Болан повел маленький зажигательный спортстер по извилистой дорожке, которая вилась через парк, миновав по пути пару отдыхающих ранним утром. Тропическое солнце уже прогоняло утренний туман, и он знал, что день обещает быть прекрасным.

Для кого-то, верно.

Дорога сузилась до двух полос, когда он заметил впереди «Кадиллак». С пятидесяти ярдов он увидел, что внутри машины происходит какая-то неистовая борьба. На расстоянии сорока ярдов мужчина вывалился назад через заднюю дверь со стороны водителя, обмениваясь выстрелами то с одним, то с другим пассажиром.

Стрелок поднялся, снова открыв огонь внутри машины, затем повернулся, чтобы вырваться на свободу.

В мгновение ока Палач точно понял, что происходит и кто этот незнакомец. Он знал, что уже чертовски поздно расставлять все по местам, и слепая, искажающая разум ярость овладела им в одно мгновение.

Он нажал на педаль газа в кабриолете, откинутый назад внезапным приливом мощности, удерживая руль ровно и целясь прямо в вооруженного пешехода, который каким-то невероятным образом, казалось, не слышал и не видел его.

Поправка в последнюю секунду, и он ударил парня прямо в центр, перекатив его через капот так, что его череп ударился о лобовое стекло, разбив защитное стекло и испачкав его своей кровью. Орнелас лежал поперек капота, как какой-то ужасный охотничий трофей, когда спортстер остановился еще в шестидесяти футах от дороги.

Болан вышел из машины и трусцой вернулся к «Кадиллаку», наклонившись, чтобы заглянуть через открытую дверь на скотобойню внутри. Ему не нужно было проверять пульс или передвигать тела, чтобы понять, что он смотрит на вагон с трупами.

Палач видел все это раньше, верно, чертовски много раз.

Болан выпрямился, отворачиваясь от этого орудия смерти и глядя назад, на след маленькой спортивной машины. Там его ждала огненно-красная акула с Раулем Орнеласом на носу, который никуда не направлялся.

Палач чувствовал себя опустошенным. На его вкус, битва за Майами обошлась слишком дорого — и все же он не дошел до конца.

Это все еще был счет, который нужно было оплатить за всю бойню, все еще долг, который нужно было погасить. Он с мрачной уверенностью знал, куда именно отправить чек.

Широкими решительными шагами он направился обратно к спортивному автомобилю.

Эпилог

Хорхе Ибарра пригубил шампанское и сделал мысленную пометку рекомендовать покупателям embassy в будущем попробовать другой бренд.

Он подавил желание скорчить кислую мину при виде этого невыносимого пойла, вместо этого улыбнувшись ничего не понимающей жене африканского посла низшей лиги. Никто точно не знает, что развивающиеся страны могут расценить как оскорбительный жест; лучше напустить на себя храбрый вид и быть общительным, несмотря на поздний час и бесконечные, усыпляющие разговоры.

Ибарру начинало тошнить от посольских обязанностей, он почти тосковал по более простым дням, когда все было урезано и высушено, жизнь проходила на грани катастрофы, борьба за то, во что веришь. Он знал, что посиделки без дела, словесные перепалки — это то, к чему атташе по культуре никогда не привыкнет.

Он не был обескуражен провалом своих планов относительно Ки-Бискейна. Мариэлисты, конечно, были расходным материалом, и никто в Гаване — или, если уж на то пошло, в Москве — вряд ли стал бы протестовать против его денежных расходов, учитывая пропаганду, которую они могли бы извлечь из открытой войны на улицах.

Это не было полной потерей времени, хотя осознание своей неудачи выбило его из колеи. Нельзя продвигаться по служебной лестнице, наблюдая, как рушатся долгосрочные планы.

Он задавался вопросом, как именно мафия раскусила его план и почему высокопоставленный местный капо решил вмешаться. В этом не было никакого смысла, но опять же, присутствие гангстера на месте убийства гарантировало несколько заголовков о неудачном перевороте.

Естественно, не так много, как можно было бы ожидать при успешных казнях, но все же это было лучше, чем ничего.

Появился официант Андрес, чтобы прервать его бесконечную шутку, которую африканцы безуспешно пытались закончить. Ему позвонили по телефону, и звонивший не назвал никакого другого имени, кроме Хосе, настаивая на том, что он должен немедленно поговорить с атташе по культуре.

Ибарра любезно извинился и, изобразив легкое раздражение, принес свои извинения африканской делегации. По правде говоря, он с нетерпением ждал возможности перекинуться парой слов с Раулем Орнеласом, возможности избавиться от ужасного шампанского раз и навсегда.

Он коротко сказал Андресу, что ответит на звонок в своем кабинете, и уже направился к лестнице, быстрым шагом протискиваясь сквозь толпу в смокингах.

Он поднимался по лестнице, мысленно прокручивая в голове, что именно он собирался сказать Орнеласу. Этот человек заслужил выговор, но все же, если он избежит ареста в результате этого фиаско, он все еще может быть полезен в будущем.

Ибарра добрался до двери своего кабинета, отпер ее специальным ключом, который был у него одного. Ни один другой атташе по культуре в мире так ревниво не хранил свои секреты, как стройный мужчина из Гаваны.

Он закрыл за собой дверь, на мгновение потерявшись во мраке, пока не нашел выключатель и не включил его. После темноты гробницы его глазам потребовалось мгновение, чтобы привыкнуть, но он сразу увидел, что что-то не так.

Его глаза сузились от внезапного яркого света, и он различил что-то на своем столе, громоздкий предмет… похожий на футбольный мяч. Он подошел ближе, нахмурившись… и он узнал отрубленную голову некоего Рауля Орнеласа, широко раскрытые глаза невидяще смотрели на него, рот искривился в последней гримасе, волосы слиплись от засыхающей крови.

Ибарра почувствовал, как крик подступает к его горлу, но рвота заглушила его. Его тошнило, он отступал от стола на нетвердых ногах, когда тихий царапающий звук позади предупредил его об опасности.

Он резко обернулся, открыв рот при виде высокого мужчины, одетого в облегающее черное, выходящего из-за открытой двери офиса. Лицо злоумышленника было замазано косметикой, глаза холодны, как сама смерть, а автоматический пистолет в его поднятом кулаке был снабжен глушителем.

Хорхе Ибарра так и не услышал выстрела, который убил его.

Content

Дон Пендлтон
Кровавые сборы

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

Эпилог