Фредерика де Грааф

Открытость сердца. Встреча: «сквозь себя» к Богу и человеку

Допущено к распространению Издательским советом Русской Православной Церкви ИС Р21-134-3465

© ООО ТД «Никея», 2021

© Грааф Ф. де, 2021

© Metropolitan Anthony of Sourozh Foundation, 2021

© Инина Н.В., предисловие, 2021

Фредерика де Грааф

Фредерика де Грааф по происхождению голландка, уже 20 лет живет и работает в России.

После окончания филологического факультета (кафедра славистики) Университета Гронингена в Нидерландах стажировалась в 1976 году в Московском государственном университете им. М. В. Ломоносова. В 1977 году крестилась в Москве с именем Мария. Затем переехала жить в Лондон и более 20 лет была прихожанкой лондонского собора Успения Божией Матери и Всех Святых, где служил митрополит Антоний Сурожский.

В это же время Фредерика получила медицинское образование, после чего четыре года училась в Международном медицинском университете по специальности «акупунктура». Окончив учебу, 12 лет работала в собственной клинике в Лондоне, где лечила взрослых и детей с самыми разными заболеваниями, а также обучала студентов акупунктуре.

В Москве на факультете психологии МГППУ получила второе высшее образование под руководством профессора Федора Ефимовича Василюка. В 2001 году по благословению митрополита Антония Сурожского Фредерика переехала в Москву. Владыка Антоний благословил ее работать в Московском хосписе № 1. С тех пор она там и работает в качестве волонтера, облегчая страдания людей и их родственников как рефлексотерапевт и психолог.

Помимо работы в хосписе Фредерика участвует в многочисленных конференциях в разных странах, читает лекции для медиков, психологов и священников по всем вопросам, связанным с ситуациями, в которых человек и его близкие переживают серьезный кризис, страдание и смерть. Она – частая гостья на радио и телевидении.

Фредерика де Грааф – автор книги «Разлуки не будет. Как пережить смерть и страдание близких» (М.: Никея, 2019), в которой она рассказывает о том, что испытывают близкие тяжелобольного или умирающего человека, как им помочь и как способствовать тому, чтобы они поняли своего страдающего ближнего и смогли быть с ним вместе в словах и молчании. А еще о том, как донести до близких весть, что они могут встретиться с дорогим им человеком в Боге, ибо он жив во Христе.

Митрополит Антоний Сурожский

Митрополит Антоний Сурожский, в миру Андрей Борисович Блум (1914–2003) – епископ Русской православной церкви, ее выдающийся пастырь, проповедник милостью Божьей. Автор многочисленных книг и статей о христианстве, Православии и духовной жизни. Его труды до сих пор привлекают сердца и умы не только православных, но и приверженцев других конфессий и религий, и даже неверующих людей.

Слово владыки Антония оказало благотворное влияние на очень многих людей, направив их на путь спасительный. И хотя сам он не считал себя богословом, но вся его жизнь и деяния свидетельствуют об обратном, заставляя вспомнить его собственные слова: «Богослов – это тот, кто знает Бога, а не тот, кто о нем имеет сведения». Очень верно сказал о нем митрополит Минский и Белорусский Филарет: «Владыка и отец, брат и сослужитель, мудрый наставник и пастырь-душепопечитель».

После средней школы будущий епископ окончил биологический и медицинский факультеты Сорбонны. В 1931 году был посвящен в стихарь для служения в храме Трехсвятительского подворья, единственном тогда храме Московского Патриархата в Париже.

Осенью 1939 года, перед уходом на фронт хирургом французской армии тайно принес монашеские обеты; в мантию с именем Антоний (в честь преп. Антония Киево-Печерского) был пострижен 16 апреля 1943 года.

Во время немецкой оккупации Франции был врачом в антифашистском подполье. После войны продолжал медицинскую практику до 1948 года, когда был призван к священству, рукоположен и направлен на пастырское служение в Англию – духовным руководителем Православно-англиканского содружества святого Албания и преподобного Сергия. С сентября 1950 года стал настоятелем храмов Святого апостола Филиппа и Преподобного Сергия в Лондоне. В 1957 году был хиротонисан во епископа Сергиевского, викария Экзарха Патриарха Московского в Западной Европе, а в 1962 году назначен на вновь образованную на Британских островах Сурожскую епархию (в составе Западно-Европейского Экзархата). В 1966 году возведен в сан митрополита и утвержден в должности Экзарха в Западной Европе.

За годы служения владыки Антония в Великобритании единственный небольшой приход, объединивший эмигрантов из России, превратился в многонациональную епархию, канонически организованную, со своим уставом и многообразной деятельностью.

И до сих пор живой голос митрополита Антония звучит со страниц его и сегодня переиздаваемых большими тиражами книг, из аудио– и видеозаписей, помогая людям найти себя и Бога, обрести смысл и спасительную цель в нашем сложном, часто погибельном мире. Благое влияние владыки доходит до нас через его духовных детей.

Вот и читая книгу «Открытость сердца», написанную духовной дочерью митрополита Антония Фредерикой де Грааф, вы вскоре поймете: автор у этой книги не один. Беседу с читателем ведет не только Фредерика, но и ее духовный отец, наставник, друг – владыка Антоний.

Предисловие

Книга, которую вы, дорогой читатель, держите в руках, написана замечательным человеком.

Ее автор Фредерика де Грааф родом из Голландии. Еще студенткой университета, она услышала выдающегося богослова и подвижника XX века митрополита Русской православной церкви Антония Сурожского, впоследствии оказавшего на нее огромное влияние. Их первая встреча повернула судьбу Фредерики самым решительным образом. Она переехала в Лондон, получила медицинское образование и много лет работала рефлексотерапевтом в медицинской клинике, одновременно являясь постоянной прихожанкой храма Успения Божией Матери и Всех Святых, настоятелем которого был владыка Антоний.

Впервые Фредерика приехала в Москву в 1976 году, в 1977 году приняла крещение, а в начале 2000-х окончательно переехала в столицу России, получив благословение митрополита Антония Сурожского на оказание помощи хосписному движению.

Вот уже почти два десятилетия Фредерика работает в Московском хосписе № 1 имени В. В. Миллионщиковой, находясь рядом с безнадежно больными людьми и их родными, поддерживая их в страданиях и в горе утраты. Надо обладать не только знаниями в области медицины и психологии, но и особым даром сердца и глубокой верой, чтобы в эпицентре человеческих страданий и скорби не утратить отзывчивости, человечности и доброты.

В чем же феномен этого мужественного и открытого сердца, способного пропускать сквозь себя боль и страдания других людей, излучая при этом неугасимый свет и неисчерпаемую любовь? Ответом на этот вопрос во многом является данная книга. Книга о Жизни, о Боге и о Человеке.

Мы живем в век информации, наш интеллект, оснащенный знаниями, помогает нам выстроить дорогу к успеху и богатству, но он никогда не приведет нас в мир любви и доброты. Компасом, который безошибочно ведет нас в этот «Эдем», может быть только наше сердце. Сердце любит, верит, надеется, творит, радуется, благодарит. Оно плачет, сострадает, горюет, болеет, но преодолевает скорбь силой любви и светом веры. Наше сердце открывается сердцу другого человека, и тогда мы переживаем подлинную встречу, в которой чувствуем дыхание Бога. Именно сердце открывает нам живую суть вещей, трепетную целостность этого мира, в отличие от разума, способного лишь к сухому анализу. Но часто ли мы прислушиваемся к тихому стуку нашего сердца, к его призыву «быть живым»? Увы, нет. На этом пути нам не обойтись без тех проводников, которые обладают даром «живого» сердца, способного пробить наши «защиты» и страхи и помочь осуществиться благословенной встрече с нашим прекрасным и любящим сердцем, в котором живет Бог.

Одним из таких проводников и является Фредерика де Грааф, автор данной книги, в которой она, опираясь на свой уникальный жизненный опыт, бережно и уверенно поведет нас навстречу к самим себе. За каждым словом книги слышен ее живой голос, виден ее уникальный жизненный путь, чувствуется особая интонация, исполненная любви и веры в Бога и в Человека.

Книга написана на основе лекций, организованных факультетом психологии Российского православного университета святого Иоанна Богослова в 2018 году. Но темы, которых касается автор, не могут оставить равнодушным любого ищущего человека.

Наталия Владимировна Инина,

христианский психолог и психотерапевт,

преподаватель факультета психологии МГУ им. М. В. Ломоносова,

факультета психологии РПУ святого Иоанна Богослова,

Сретенской духовной академии

Вступление

Книга, которую вы сейчас держите в руках, появилась после трех лекций, прочитанных мною в мае 2018 года для христианских психологов. Лекции назывались «Открытость сердца», и мы говорили о том, что мешает нам быть открытыми во встрече с самими собой, с Богом и с каждым человеком – особенно со страдающим, болеющим, стоящим на пороге смерти.

Я выбрала эту тему не случайно. Много лет работая в хосписе с больными и их родственниками и встречаясь с разными людьми, я ясно осознаю, насколько необходимо, чтобы наше сердце было открыто для подлинной встречи с другим человеком. В моем опыте ключ к настоящей встрече, к пониманию нужд человека – это то, что мы «излучаем». Иными словами, то, как сердце откликается на глубокую боль, которую мы чувствуем и в себе, и в другом. Иногда кажется: это так просто, лишь бы сердце было открытым! Но очень часто близкие и знакомые тех людей, которые находятся в тяжелых кризисных ситуациях, не знают, как реагировать на их горе и страдание. Часто я слышу: «Что сказать? И как быть?»

Когда сердце открыто, проще понять, как быть рядом с горюющим человеком. Тогда, по моему опыту, будет дано, как поступать, что говорить… Или, может быть, лучше помолчать.

Первая глава – о нас самих. О встрече с собой, об открытости сердца к самому себе. Без встречи с собой мы никогда ничего не сможем дать другому человеку. Владыка Антоний Сурожский подчеркивал, что встреча является главной темой Евангелия, его сердцевиной.

Если у человека нет открытости к себе, к своему глубинному «я», если нет честности, если он не может правдиво признаться себе в том, что в нем на самом деле происходит, он никогда не станет настоящим.

Легко увидеть в себе хорошее. Но осознать зло – то зло и все то неприглядное, что всегда в нас есть, и поставить под вопрос смысл своей жизни и собственную значимость в свете промысла Божия – это трудно, это требует усилия и мужества.

Вторая глава о том, как мы относимся к Богу и какова наша вера. Мне кажется, что многие христиане любят говорить про Бога, но быть с Ним не умеют. В этой главе мы побеседуем о том, как наша вера влияет на нашу повседневную жизнь.

В третьей главе мы обсудим, в чем состоит суть встречи с другим человеком. Мы посмотрим, как опыт встречи с собой и с Богом неизбежно отражается на глубине и подлинности отношений с людьми, с которыми мы встречаемся. И особое внимание уделим встрече с человеком, который находится в кризисе, который серьезно болен и страдает.

В конце каждой беседы слушатели задавали вопросы, делились впечатлениями. Их реплики и комментарии, а также мои ответы помещены в конце каждой главы.

В этой книге часто цитируется митрополит Антоний Сурожский, который сам был врачом, стал священником и пятьдесят лет служил в православном соборе в Лондоне. У него был огромный, глубокий опыт жизни. Встречаясь с разными людьми (часто – по пятнадцать часов в день), он умел в каждом человеке увидеть Самого Христа. Владыка страстно верил в возможность взрастить тот свет, который та́инственно живет как образ Божий в душе каждого из нас.

И именно этим он помогал людям поверить в себя и найти смысл жизни.

Еще владыка неоднократно подчеркивал, насколько глубоко и жертвенно верит в человека Бог. Именно благодаря Божией вере в человека и в его высокое призвание владыка Антоний на полном основании просит и нас быть мужественными, честными и решительными в борьбе за то, чтобы во Христе и со Христом стать самими собой, стать теми, кем замыслил нас Бог. Если вы не знакомы с владыкой Антонием, то для вас мы привели краткую биографическую справку о нем в конце книги.

* * *

Хочу от всей души поблагодарить психолога Дарью Зайцеву, которая при обсуждении текста существенно помогла мне своими ценными советами. С ее помощью и стало возможным превратить эти три беседы в книгу.

Также хочу поблагодарить внимательных и отзывчивых слушателей моих лекций, которые задавали мне вопросы. Ответы на них вы прочтете в этой книге.

И далеко не в последнюю очередь я благодарю за размышления и советы митрополита Антония Сурожского, чья жизнь является действенным примером того, как можно приобрести веру во Христа и открыться в Нем себе и каждому человеку.

1. Встреча с собой

«Каждый из нас призван так углубиться в общение с Богом – молитвой, таинствами, верностью Евангельским заповедям, чистотою сердца и ума, охранением тела, слова, чувств и всего в себе, – чтобы все, кто бы нас ни встретили, глядели на нас и задумывались: что я видел сегодня такого, чего еще никогда не встречалось на моем пути? Я видел взор небывалый; я видел черты, в которых сияла неземная любовь; я слышал голос, который звучал, как правда небесная; я встретил свидетеля Живого Бога…» [1]

«Есть в нас другой, глубинный слой, который поднимается в нас тогда, когда перед нами встает что-то большое, трагическое: будь то радость, слишком большая, чтобы вместиться в душе, или горе, слишком глубокое, чтобы найти слова или слезы для своего выражения. На этой глубине живет мое настоящее „я“ – то „я“, о котором один писатель говорил: мы должны помнить, что наша настоящая природа не в нас, а выше нас, и мы как бы больше себя самих; что если мы ставим вопрос о том, что же есть я? – то мы должны ответить: образ Божий, икона» [2].

Личность и индивидуум

Вспоминаю, как в первый раз встретилась с владыкой Антонием в Лондоне. После Литургии он сказал мне: «Мы с тобой должны поговорить». Я ответила: «Но у меня нет вопросов». А он: «Нет, нет, будем встречаться…» Я приехала к нему и помню, что задала единственный вопрос: «Все у меня хорошо, но как можно найти путь к своему сердцу?» Он, помолчав немножко, посмотрел на меня – он умел очень глубоко смотреть внутрь человека – и сказал: «Ничего, найдем вместе». С тех пор прошло очень много времени. Нашла ли я свое сердце?.. Не знаю. Но что-то, думаю, все-таки во мне изменилось. И мне важно поделиться с вами опытом, который я приобрела в течение многих лет общения с людьми.

Никакая подлинная встреча невозможна без открытости сердца с обеих сторон. Настоящая встреча с другим человеком не может состояться, пока ты не стал самим собой. Мой опыт общения с больными в хосписе показал мне: когда они понимают, что кто-то их по-настоящему видит, принимает их личность, тогда даже потребность в лекарствах может уменьшиться. Когда больные ощущают, что произошла подлинная встреча, у них ослабевает чувство одиночества.

Итак, встреча с самим собой – первое, к чему мы должны стремиться, над чем стоит работать… Но если речь зашла о встрече с собой, то вы, наверное, спросите: «А кто есть „я“?» Владыка говорил о двух типах «я»: об индивидууме и о личности. Это его собственное определение. Индивидуум – это человек, который думает о внешнем, это наша внешняя сторона. Я-индивидуум всегда противопоставляет себя другому человеку, всегда самоутверждается.

Я живу как индивидуум, когда ставлю себя в центр мира: «Я в центре, я не такой или не такая, как вон тот человек. Я-то ведь блондинка. Я-то брюнетка. Я-то толстая. Я-то умная. Я-то не очень умная…» Владыка же говорил, что в этом как раз и заключается суть греха: противопоставление идет против любви, самоутверждение всегда происходит за счет другого человека. Пока в нас действует я-индивидуум (иными словами, наше эго, «я-сам»), мы не можем сблизиться с другим человеком. Нам еще предстоит борьба. Нам предстоит сражаться против я-индивидуума для того, чтобы приобрести свое другое «я» – я-личность. Борьба против индивидуума за личность! Процитирую владыку: «Я-индивидуум себя утверждает, себя противополагает, отвергает и отрицает другого. Я-индивидуум не хочет видеть всего себя таким, как он есть, потому что стыдится и боится своего безобразия. Я-индивидуум не хочет быть реальным, потому что быть реальным – значит стать перед судом Бога и людей» [3].

Владыка не раз говорил мне: «Стань самой собой!» Но я тогда еще не понимала, что значит стать «самой собой». А он имел в виду, что стать самим собой человек может только во Христе и со Христом.

«Грех – это отрыв от Бога, потому что Бог является как бы ключом к нашей цельности, нашей целостности. Если мы от Него отрываемся, то теряем саму возможность быть целыми. А отрываемся мы каждый раз, когда по отношению к другому человеку поступаем так, как не поступил бы Спаситель Христос. Он нам показал, что значит быть настоящим человеком: цельным, носящим в себе Божественную тишину и Божественную славу. Он нам показал путь» [4].

Владыка говорил про образ Божий, который в каждом из нас есть, про личность, а не про индивидуума!

Он был уверен, что «всякий человек в себе чувствует какую-то глубину, какую-то та́инственность, что-то, что превосходит его просто животное существование. Но если ему не открыто благодатью и словом познание о Боге, он свое восприятие облекает в нереальные формы, идолы» [5]. Поэтому я думаю, что наша борьба состоит именно в том, чтобы свергнуть я-индивидуума и, войдя в глубь себя, стяжать наше подлинное «я» – то, что называется личностью.

По словам владыки, «личность находит свое удовлетворение, свою полноту и свою радость только в раскрытии своего первообраза…» [6]. Первообраз – это образ Божий. Это печать Божия, которая в каждом из нас есть и которую мы должны найти.

Но задача эта нелегка, потому что увидеть в себе образ Божий нам мешают множество наслоений. «Дело не в том, чтобы видеть себя как личность, – мы ведь этого не можем. Личность, персона – это то, чем мы призваны стать, преодолев индивидуума [эго, ветхого Адама. – Авт. ], которого мы можем в себе наблюдать на своем опыте» [7]. Индивидуума наблюдать легко, потому что он, в отличие от нашей личности, во Христе находится на поверхности. «Личность может быть раскрыта только в Том, Кто ее знает, то есть в одном Боге. В нас есть личность, которая есть образ Живого Бога. Извне эта личность представляется под видом индивидуума» [8].

Я думаю, эти слова владыки крайне важны. В третьей главе мы будем говорить о тяжелобольных, которые как раз, теряя все черты, которые когда-то были для них очень значимы, теряют своего индивидуума. Например, внешний облик: волосы выпадают, грудь отнята, меланома и распад по всему телу или, например, невозможность разговаривать. Телесный облик – в обыденной жизни он так важен для большинства людей! Для нас обычно крайне ценно то, как мы выглядим, чем занимаемся, чего достигли. Но когда все это – все, что относится к индивидууму, – отпадает из-за тяжелой болезни, что тогда остается?

У нас много лет работала красивая молодая медсестра. Все любовались ее красотой, особенно ее длинными светлыми волосами. Она ярко красилась и всегда была центром внимания из-за своей внешности.

Однажды она обратилась ко мне и в ужасе сказала, что у нее подозревают рак груди. Она заплакала, посмотрела на меня и в отчаянии сказала, что если из-за химиотерапии и облучения она потеряет свои волосы, то покончит с собой!

К счастью, диагноз не подтвердился. Но мне стало грустно, что человек до такой степени живет своей внешностью, что ее внутренний мир, мир души при этом как будто не играет никакой роли.

Ее настоящее «я» было так глубоко спрятано, что только внешность «индивидуума» определяла ее жизнь.

Владыка объясняет, как обнаружить свою я-личность, как найти образ Божий, как увидеть печать Божию, которые в каждого из нас заложены и познаются как жизнь, переливающаяся через край. Он приводит в пример икону или картину: «Вот картина мастера, которая из столетия в столетие подновлялась, пока не стала совершенно неузнаваемой… Когда мы расчистим эту картину слой за слоем, нам удается вернуться к первообразу, освобожденному от накопившихся искажений… Именно это мы и должны сделать над самими собой» [9].

Предстоит работать над собой, удалять слой за слоем, убирать все, что мешает нам найти это сокровище, эту жемчужину. Суть не в том, что неделание такой «расчистки» считается грехом, а в том, что, только убирая слой за слоем, мы можем испытать настоящую радость и вдохновение, обрести смысл. Но сделать это нелегко, и прежде всего из-за того, что мы постоянно заняты чем-то другим: мы отвлекаемся на внешнее и почти никогда не живем внутри себя.

Процитирую владыку: «Заботы, тревоги, страхи и желания обступают нас со всех сторон, и такое смятение у нас в душе, что мы почти не живем внутри себя – мы живем вне себя. Мы настолько сбиты с толку и одурманены, что требуется прямое Божие вмешательство или продуманная дисциплина, чтобы мы пришли в себя и пустились в тот путь внутрь, которым мы пройдем сквозь себя к Самому Богу… Все делается, что возможно человеческими силами при содействии темных сил, чтобы искоренить из человеческих душ не только знание о Боге, но саму способность Его воспринимать» [10].

Доступная нам святость

Итак, наша задача состоит в том, чтобы найти ту нашу внутреннюю реальность, которая никогда не исчезнет и всегда будет. Даже если живешь плохо, недостойно себя, даже если вдруг стал преступником, все равно Божья печать в тебе пребывает. Владыка Антоний советует читать Евангелие каждый день, ибо только в Евангелии мы можем узнать себя во Христе. Христос – образ совершенного Человека. Если хочешь понять, что значит быть человеком, надо глубоко всматриваться во Христа. Не подражать Христу внешними действиями, а внутренне стать тем, что Он есть, приобщиться Ему всей своей жизнью. Измениться должно сердце человеческое, внутренний человек.

Владыка советует читать Евангелие не «благочестиво», но с таким настроем, как мы читаем обычную книгу. Читать, чтобы познакомиться с героем, не соглашаясь с ним во всем заранее. Читать и быть открытыми, чтобы узнать: «Кто Он – Христос? Что с Ним и вокруг Него происходит? И что значит происходящее и Его слова лично для меня? Какие выводы я должен сделать для себя? Что для Христа дорого? Что для Него важно? Хочу ли я быть с Ним? Хочу ли быть Его другом?»

Владыка продолжает: «Если мы вполне честны, мы скажем: нет, на это я не пойду… У меня есть честная прихожанка. Читал я лекцию о Заповедях блаженства, после которой она подошла ко мне и сказала: Владыко, если вы это называете блаженством, пусть оно вам и будет. Голодным быть, холодным быть, покинутым быть, гонимым быть – нет… Так вот, если у вас есть хоть четвертая часть ее честности, вы отвергнете три четверти Евангелия – и я еще не пессимист» [11].

Ответ этой прихожанки по крайней мере правдив! Мы смотрим на Христа – гонимого, непонятого, отверженного, Который в конце концов был распят на Кресте. Если точно так будет со мной, можно честно сказать: «Нет, не хочу этого…» Мы должны научиться быть честными, читая Евангелие: кое-что непонятно, кое-что безразлично, а что-то трогает сердце.

Наверняка одна-две мысли или фразы упадут нам в душу, согреют сердце. Наверняка будут места, которые нас глубоко тронут: «Ох, как это красиво! Ох, вот это меня вдохновляет! Хочу научиться жить так!» «Это те места или те фразы, может быть, от которых озаряется ум, освещается, загорается сердце, воля собирается в желании следовать слову… Бороться уже не надо, это наша природа. И достаточно следовать своей природе, но природе подлинной, не ложному образу…» [12]

Живите этими местами, потому что в них мы зачаточно уже едины со Христом, мы уже в гармонии с Ним. Если жить этими начатками гармонии, тогда будет свет, и свет нам покажет, где еще темно, и осветит то зло или то неприглядное, которое в нас еще есть. Владыка советовал никогда не поступать против таких евангельских мест, потому что в них – та живущая в нас святость, которая укоренена в Боге, которая с Ним созвучна. Противиться ей было бы самоубийством! Никто не может обретенную святость у нас отнять, только мы сами. Но отнимать ее у себя – именно самоубийство, потому что мы поступаем против себя самих. Однако если мы, напротив, будем верны этим местам, то начнем бороться радостно и вдохновенно! Как часто я слышу, что люди говорят о своих отношениях с Богом: «Надо делать то… Надо делать это…» Но суть не в том, чтобы постоянно себя принуждать и заставлять, а в том, чтобы искренне захотеть познакомиться с Ним ближе, стать Его друзьями: только тогда мы сможем идти по жизни с радостью и ликованием. Христос ищет себе именно друзей!

Каким нам представляется индивидуум? Индивидуум всегда хочет что-то получить. А вот у личности речь идет совсем о другом. «Дело не в том, чтобы поступать наперекор всему, что вам хочется сделать… а в том, чтобы сказать: вот один, два пункта, в которых я нашел, что есть во мне самого подлинного. Я хочу быть самим собой самым истинным образом» [13]. Владыка приводил интересный пример, связанный с представлениями об индивидууме. По-моему, он жил тогда в Париже. Однажды он увидел пожилую женщину. Была весна, раннее утро, пели птицы, солнце светило, везде красота… А женщина рылась в мусорном баке. Прямо головой в него залезла: хотела узнать по обрывкам бумаг, что происходит в соседних квартирах. Вот какая любопытная! Владыка говорил: это образ того, как мы ныряем в собственную душу. Мы хотим видеть все, что не так, и все, что не то. Он же считал, что это бесполезно: такой способ никогда не принесет плодов.

Владыка советовал прежде всего всматриваться в то светлое, что уже в нас есть, и прямо сейчас начинать жить этим светом. Ведь чтобы узнать, что в нас еще не принадлежит Царствию Божию, чтобы увидеть зло, которое в нас кроется, надо сначала впустить свет! Что мы делаем, когда в комнате темно? Включаем свет или открываем шторы. Что толку говорить: «Так надо… А так нельзя… А это грех…»? Если речь идет о любви – к человеку или к Богу, – принуждения быть не может, а может быть только искреннее желание увидеть в себе то, что мешает, что несовместимо с дружбой и любовью.

Всегда в каждом человеке владыка взращивал свет! Он не сосредотачивался на греховности, на зле, которое тоже видел в человеке. Незадолго до его смерти я спросила: «Как же ты не видишь зло в человеке?» А он ответил: «Я вижу. Но мне легче взращивать свет, чем останавливаться на зле». И владыка действительно был как садовник, который ухаживает за растением: вместо того чтобы все время что-то у него отсекать и искоренять, он с любовью его выращивал. Он глубоко верил в свет и возможности, которые кроются в душах людей. И верил, что Духом Святым все возможно. Поэтому каждый человек, который с ним встречался, чувствовал: он для владыки единственный. В момент общения митрополит Антоний стопроцентно существовал только для этого человека и был живым свидетельством любви Христа к нему, к нам. «Воплощением Своим Христос нам говорит: в каждого из вас, кто здесь, в каждого из вас, кого здесь нет, кто Мне будто чужд, кто Меня не познал, кто образ Божий как будто потерял, – в каждого Я верю так, что готов всю Свою жизнь истощить и отдать, чтобы он поверил в Божию веру в человека» [14]. «Мера любви Божией к каждому из нас, к последнему грешнику и к самому святому праведнику – это жизнь и смерть Сына Божия, ставшего Сыном Человеческим» [15].

Однажды я спросила владыку: «Как у тебя хватает сил?..» С ним всегда говорили на «ты», потому что для него все мы – сестры и братья во Христе. «Как у тебя хватает сил принимать людей по пятнадцать часов в день, когда каждый человек приходит со своим горем, со своей печалью?» На что он мне ответил: «Может, ты подумаешь, что это легкий выход, но бо́льшую часть этого груза я перекладываю на Христа».

Это значит, что, во-первых, владыка имел живую связь со Христом. А во-вторых, что он глубоко доверял Христу, безусловно верил: Христос помогает и поддерживает. Думаю, таково и наше призвание – так срастись со Христом, чтобы делиться с Ним, как с другом, с братом, всем, что с нами происходит. Чтобы обсуждать с Ним всё. Мне кажется, об этом стоит думать. К этому стоит стремиться. Иначе невозможно нести боль и горе столь многих людей.

А еще владыка добавил: «Знаешь, если бы я по пятнадцать часов в день говорил с людьми и не общался со Христом, мне было бы ужасно скучно». И он действительно общался со Христом! Общался с Его образом, вживленным в каждого из нас. Владыка говорил с каждым новым человеком – верующим или неверующим – почти с жадностью. Так интересно было ему узнать что-то новое о Христе! Его последние, прочитанные незадолго до смерти лекции [16] – о том, что в нашей жизни есть два пути познания Христа. Первый путь – узнавать Бога напрямую через молчание, созерцание и молитву. Второй путь, более длинный и сложный, – познавать Его через созданный Им мир, где Бог присутствует и действует; через каждого человека и каждую тварь.

Владыка никогда не говорил, что мир целиком погружен во зло, хотя и ужасался злу, которое в мире творится. Он научился смотреть глубже. Он считал, что мир прекрасен, только мы не умеем эту красоту увидеть, уловить.

В подтверждение своего мнения владыка приводил мысль из рождественской проповеди святителя Филарета (Дроздова) (1783–1867), митрополита Московского и Коломенского: «Тот, у кого сердце чистое, глядя на мир, видит почивающую на нем благодать Божию, видит как бы сияние благодати; тот мир, который мы видим тусклым, потухшим, оскверненным, может быть путем к созерцанию через тварь Божия присутствия. Это не чистое созерцание Божественной природы, сущности, но это ви́дение Бога, потому что сияет в твари – именно благодать» [17].

Представляете – на Рождество весь наш город лежит в сиянии Божием! А владыка умел узреть Божие сияние в каждом человеке. И искренне, горячо верил в этот сияющий свет. Верил – и обращался именно к нему, к этому свету. Он ясно осознавал зло, но не сосредотачивался на нем. Для нас это – пример. Нам тоже надо научиться не останавливаться на зле в себе или в другом человеке, но верить, что внутри каждого из нас есть что-то более глубокое, более ценное, чем тот психологический слой, в котором мы обычно застреваем. А свет Божий живет именно в глубине. С него-то и надо начинать.

Вместе с тем касательно зла владыка говорил, что надо торопиться. Надо спешить увидеть то зло, которое в нас еще есть. Но смотреть на него – при свете, сквозь призму веры: ведь Бог верит в каждого из нас. Все, что есть в нас свет, – уже принадлежит Царствию Божию. Однажды на исповеди я что-то плохое о себе рассказывала… И владыка ответил: «Радуйся! Радуйся, ведь если ты будешь с этим бороться, ты сама освободишься. И всех твоих предков, у кого, возможно, тоже было это зло, и они не сумели его перебороть – их ты тоже освободишь! Борись не только ради себя!» А еще он сказал, что если я буду бороться и побеждать зло в себе, то уменьшится и космическое зло: ведь когда один человек переборол свое зло, меньше стало зла и тьмы в целом мире.

Я думаю, это очень важная мысль. Она подвигает нас бороться вдохновенно. Не только ради себя, не потому, что «надо», не потому, что «не соответствует морали», и даже не потому, что «это грех»: суть не в этом! Цель – мужественно познать то неприглядное, что в нас еще есть. Но опять-таки, начинать надо со света: быть верным тому свету, который сияет во Христе, и никогда не поступать против этого сокровища! А если мы все-таки против этого света поступили, тогда, по словам владыки, следует нести этот проступок на исповедь: ведь мы согрешили против света – против святости Христа, Который в нас перебывает. Я думаю, что, живя так, мы будем расти совсем по-другому…

Однажды на исповеди владыка мне сказал: «Знаешь, Господь никогда не даст тебе увидеть твое зло, если знает, что у тебя недостаточно веры и любви, чтобы его перенести». Я думаю, психологам важно это осознать. Если человек не обрел еще достаточно веры и любви, не дозрел до них, опасно показывать ему его собственное зло во всей его неприглядности. Ибо он еще не способен разглядеть в себе ту красоту, которую вложил в него Господь. Об этом следует всерьез задуматься. Ведь если раскопать и показать зло без вид́ ения глубинной красоты, можно совершенно разрушить человека. Увидев себя вне света Божия, вне Его любви, он может впасть в уныние, потерять себя. Это зрелище может стать для него настолько невыносимым, что он впадет в глубокую депрессию. И изначальной причиной этой катастрофы будет именно недостаток веры в себя (то есть в глубинную свою личность) и в Бога.

Оставить человека в депрессии, которая развилась после того, как он психологическими методами обнаружил в себе зло и ненависть, и не помочь ему – это преступление. Это идет против Христа. Но такое может случиться, когда психолог сам еще не в состоянии увидеть Божию красоту в себе и в другом человеке. Владыка говорил, что к каждому человеку надо относиться с большим трепетом и с осторожностью, так как Христос умер за каждого из нас. «Нам завещал Христос жизнь; Он нас научил тому, что, кроме любви, кроме готовности в своем ближнем видеть самое драгоценное, что есть на земле, – нет ничего. Он нас научил тому, что человеческое достоинство так велико, что Бог может стать человеком, не унизив Себя. Он нас научил тому, что нет ничтожных людей потому, что страдание не может разбить человека, если только он умеет любить. Христос научил нас тому, что в ответ на опустошенность жизни можно ответить, отозвавшись только мольбой к Богу: приди, Господи, и приди скоро!.. Только Бог может Собой заполнить те глубины человеческие, которые зияют пустотой и которые больше ничем не заполнишь. Только Бог может создать гармонию в человеческом обществе; только Бог может превратить страшную пустыню жизни в цветущий сад» [18].

Что значит поверить в себя

По словам владыки, очень трудно уверовать в себя, уверовать в то, что у тебя есть уникальный смысл в жизни, если нет конкретного человека, который в тебя верит. О себе могу сказать: я начала верить в себя только потому, что владыка верил в меня безусловно – как верил он в каждого человека. И сумел взрастить во мне тот свет, который самой мне не был виден.

«Воплощением своим Христос нам говорит: в каждого из вас, кого здесь нет, кто Мне будет чужд, кто Меня не познал, кто даже образ Божий как будто потерял, – в каждого Я верю так, что готов всю Свою жизнь истощить и отдать, чтобы он поверил в Божию веру в человека… Один современный писатель заметил: сказать другому „я тебя люблю“ – это значит сказать ему „ты никогда не умрешь“… Полюбить и расти в этой любви подвижнически, порой героически, это значит утвердить вечное значение другого человека» [19].

Поверить в то, что жизнь каждого имеет свой уникальный смысл, что каждый крайне важен для Бога, – задача нелегкая. А ведь Богу важны не столько дела любого человека, сколько то, кем тот является. Богу важно – находится ли он в свете Христовом. Ибо сказано:…во свете Твоем узрим свет (Пс. 35: 10). Подумаем: есть ли такая вера в нас? Может быть, да. Может быть, нет. Но когда случится в жизни кризис, этот вопрос встанет особенно остро. Об этом мы будем говорить в следующих главах.

Владыка говорил: когда мы верим в себя, в свое глубинное «я», верим, что в каждом из нас есть образ Божий, что наша личность уникальна, что каждый человек неповторим и не похож ни на кого другого, тогда зависть, ревность, всякое оценочное сравнение становятся напрасными! Помните: нет другого такого, как я; нет другого такого, как ты. Так происходит потому, что для Бога каждый человек имеет свое особое значение. Но, конечно, нам, христианам, крайне необходимо бороться, чтобы не было в нас ни зависти, ни ревности. Это еще и борьба против индивидуума, борьба за нашу «личность во Христе».

Владыка жил со Христом и знал Его как своего друга. Он опытно знал, что в Боге каждый из нас неповторим, уникален, ни на кого не похож: «Каждого из нас Он… из небытия вызывает к существованию; без Его воли не рождается никто, и поэтому с первого момента нашего существования между Богом и нами очень глубокая связь. Он нас позвал – мы встали перед Ним; Он произнес слово, которое оказалось силой, приведшей нас к бытию… В книге Откровения нам сказано, как в конце времен, после Второго пришествия Господня каждый из нас получит имя, которое знают только Бог и тот, кто это имя получает. Не означает ли это имя, не известное больше никому, что каждый из нас для Бога – единственный, неповторимый и что отношения с Богом каждого из нас абсолютно неповторимы, ни с чем не сравнимы?» [20]

Когда видишь, что у Господа такое к нам отношение, тогда возможно начать жить мужественно и вдохновенно. Однако осознать это надо не только умом, но и душой, и сердцем – всем своим нутром. Каждый из нас родился, потому что он значим и желанен для Господа.

И Господь надеется, что мы будем жить с Ним и в Нем, что станем такими, какими Он нас задумал. «Но если такая вера Божия в нас есть, это значит, что каждый человек для Него так важен, что Он распинается за каждого рожденного человека… В одном житии рассказывается, как праведной жизни священник, в ужасе от того, что он видел вокруг себя, как-то в молитве воззвал: „Господи, когда же Ты накажешь этих людей?“ И Христос перед ним стал и сказал: „Молчи! Так – не молись! Если только один-единственный человек был бы грешен, лишен Бога, отчужден от людей, погибал, Я был бы готов вновь стать человеком и тысячи раз перестрадать то, что перестрадал однажды на Земле“» [21].

Вот цена, которую Он заплатил и готов вновь заплатить за каждого из нас. Наше призвание – идти навстречу Ему! Но Христос в Своей жертвенной любви так велик, что Он дает нам свободу выбора: быть с Ним – или нет. Каждый волен отвергнуть Его, поступить с Ним, как сам хочет.

Владыка говорил: «Вера Божия нам не может быть понятна… Но эта вера Божия нас обязывает. Если Он в нас верит… то мы должны вырасти в меру Его веры в нас… Если Бог так в нас мог поверить, то мы должны верить в себя, но не в свои человеческие силы, не в свои способности. Мы не должны быть ослеплены теми кажущимися нам драгоценными качествами, которые у нас есть, качествами ума, воли, творчества; мы должны быть внимательны к тому сокровенному сердца человеку, который является тайной нашей» [22]. Найди ключ от собственного сердца – и увидишь, что это ключ от врат в Царствие Божие.

О внутреннем пребывании

Владыка советовал: «Сиди под своей кожей. Ничего другого от тебя не требуется». Но достичь такого состояния крайне трудно, потому что мы привыкли постоянно реагировать на все, что происходит вне нас. Митрополит Антоний приводит в пример осьминога, чьи щупальца простираются во все стороны. В метро тебе наступили на ногу, и ты сразу хочешь на это отреагировать. Но ведь можешь этого и не делать! Человек смотрит на тебя злобно – конечно, трудно ему улыбаться. Другой ест что-то вкусное: ох, а мне-то как хочется! Небольшие примеры, но они показывают: мы все время вне себя и, едва возникает какой-то стимул, сразу на него откликаемся, реагируем.

А владыка был мастер пребывать «под своей кожей» и прекрасно собой владел. Мне казалось, что он мог быть внутри себя почти все время. Когда владыка был уже очень старым и больным, он все-таки продолжал дважды в месяц проводить с нами беседы в храме. Он жил в маленькой квартирке при храме и к нам, сидящим в ожидании беседы, обычно выходил из боковых дверей. До его появления мы разговаривали, общались, были не очень собранны… Но как только он появлялся, на нас, словно одеяло, ложилась тишина: он передавал нам свою внутреннюю тишину и предстояние перед Богом. Чем больше владыка физически уставал, тем сильнее сиял сквозь него свет Христа. Возможно, сам он этого не осознавал, хотя говорил иногда: «Я такой дряхлый!» Но когда у него почти не осталось физических сил, Сам Господь, Его тишина и мир вливались во владыку беспрепятственно, и тогда почти вещественно ощущался Божий свет. Я думаю, что владыка призывает нас к тому же: чтобы мы стали прозрачными, чтобы свет Христов мог переливаться через нас беспрепятственно. Он часто говорил мне: «Когда находишься рядом с человеком, важнее всего (важнее даже, чем любовь) твоя тишина и вера».

«Мы должны искать той чистоты разума, той чистоты сердца, той всецелой чистоты, которую Отцы называют целомудрием, которая позволила бы свету и теплу Божию проливаться через нас так, чтобы мы сами оставались как бы незамеченными – как окно, через которое льется свет. Мы должны научиться творить Божию волю наперекор своей, несмотря на наше непонимание, недоумение – для того чтобы сломилось в нас своеволие, для того чтобы гибкой стала наша воля, для того чтобы Божественный замысел мог осуществиться и через нас» [23].

Мы не сможем дать другому тишину и веру, если их в нас нет. Мы не сумеем никому существенно помочь, если мы не в себе, то есть если не владеем собой: ведь человек в состоянии дать только то, чем владеет. Иначе никак. Поэтому начнем с самих себя! Конечно, можно сделать вид, что что-то даешь, но это всегда будет фальшиво, неубедительно. Когда человек в кризисе, когда очень болен и страдает, он непременно чувствует обман и замыкается в себе. Об этом мы поговорим в третьей главе.

Владыка часто говорил: если у нас есть вера в себя, а именно вера в свою личность, во внутренний свет – в Божий Свет и Жизнь в нас, тогда мы можем жить без страха, без защит. Тогда можем научиться жить и жертвовать собой, рискуя всем. Чаще всего мы живем в страхе, то и дело трусим: а вдруг что-то пойдет не так, а вдруг мне будет трудно, или больно, или опасно! Мы защищаемся, говорил владыка, защищаемся от боли, от страданий – от страданий своих и страданий других людей. В результате мы «сужаемся» и в своей защищенности умираем…

Может быть, психологам кажется, что это не так… Но когда психологи приходят в хоспис, я отношусь к этому с некоторой опаской: бывает, им кажется, что они все знают: как себя вести, что сказать, какой совет дать. Однако владыка был убежден: никто не будет благодарен за советы, данные человеком, у которого нет опыта. Мы не можем подготовить человека к смерти, так как опыта смерти у нас нет! Хорошо бы осознать: на самом деле мы ничего не знаем! Не знаем, что значит тяжело болеть. Да, мы тоже болеем. Возможно, опыт болезни есть и у нас. И это очень хорошо… Но мы совсем не знаем, что значит стоять перед смертью, перед огромным кризисом – кризисом страдания… Если кто-то пришел с уверенностью, что может помочь, – это для меня «красная лампочка», потому что чем дольше я работаю с тяжелобольными людьми, тем глубже осознаю: я ничего не знаю. Но именно в тот самый момент, когда мы осознаём, что ничего не знаем, появляется возможность раскрыться Богу. И уже с распахнутым сердцем, безо всяких защит молча ждать, не зная, что сказать, каким быть, – но просто быть!

Суть не в психологических приемах, а в растущей открытости, беззащитности и гибкости перед лицом Божиим. Владыка говорит об уязвимости, незащищенности, хрупкости, которые позволяют человеку быть прозрачным. Говорит о податливости, которая позволяет Богу действовать через человека. Мы, помогающие, в каком-то смысле стоим ниже страдающего человека, потому что мы многого не знаем. По словам Федора Ефимовича Василю-ка, больной – он профессор, а мы – всего-навсего его ученики. Обучить нас, дать нам что-то может именно больной, а не наоборот.

Выгорание

Порой я смотрю на наших врачей в хосписе. Большинство из них – хорошие. Но бывает, встречаешь врача, который не желает впускать в сердце боль другого человека и сам честно это признает. Это свидетельствует о мощной защите против боли. Грустно! И так же грустно видеть, что врачи почти никогда не сидят со своими умирающими пациентами. Как будто это «дело», «задача» медсестер или волонтеров, а не врачей: «Это не входит во врачебные обязанности!» «А почему бы и нет?» – спрашиваю я себя. Мне кажется: больной доверил врачу свое тело и открыл ему свое сердце, так неужели, когда он умирает, ты скажешь: «Нет, я не буду с тобой сидеть! У меня слишком много работы с документацией. И вообще, сидеть рядом с умирающими не входит в мои профессиональные обязанности». Мне кажется, это просто-напросто защита от страха, боязнь, что мне будет больно. И вот я превращаю свой белый халат в бронежилет, призванный отразить страдания другого человека, не впустить их в мое сердце.

А еще я часто слышу от медиков: «Уходя домой, я всех и все оставляю в стенах хосписа». И я спрашиваю себя: «А происходит ли встреча этих врачей и сестер с больными, с которыми они каждый день общаются? И какая она?» И о верующих психологах у меня тот же вопрос. Владыка говорил, что заступничество за людей не заканчивается с окончанием рабочего дня, оно продолжается всегда. Я часто слышу: так работать нельзя – возникнет проблема выгорания. А я думаю, что это неверно. Существует проблема усталости, но не выгорания. Я уверена: выгорание происходит как раз тогда, когда человек не отдает всего себя, все свое сердце. Не отдает себя на сто процентов. А если отдавать наполовину, то как раз и может случиться выгорание.

Кроме того, есть другая причина выгорания – еще не прожиты до конца собственные проблемы. Человеку с непрожитыми, непроработанными проблемами трудно находиться рядом с больным, с его тревогой: у него самого на душе лежит тяжкий груз тревог, страданий и горя. Но корень выгорания, мне кажется, в том, что мы стараемся помочь исключительно своими силами. А по словам владыки, у нас всегда должно быть в уме и в сердце осознание, ощущение того, что без Христа мы ничего не можем.

Мне больно смотреть, как люди помогающих профессий порой прячутся за своими ролями, за своим профессиональным облачением. Причем такое случается довольно часто. Прятаться могут и священник, и врач, и медсестра, и психолог… Обидно, когда священник, придя к страждущему, формально читает молитвы, читает на церковнославянском языке, который человек, скорее всего, мало понимает. Священник вроде бы делает свое дело, но я думаю, что важнее сначала быть с человеком – сесть рядом, узнать про него побольше: какая у него жизнь, кем он работал, чего боится… И открыть ему свое сердце.

То же самое относится и к врачам: некоторые читают историю болезни отстраненно, формально – не более того. Как-то в хоспис уже во второй раз перевели молодую женщину. Мне позвонила ее мама: «Помоги, пожалуйста, положить ее в хоспис, она задыхается». Саркома, метастазы в легких. Я сидела с этой больной, и мне вдруг стало ясно: когда человек задыхается, ему очень страшно! Страшнее любой боли! Боль можно как-то перетерпеть, можно применить обезболивание. А вот существенно облегчить одышку бывает трудно. После укола, после того как поставлен кислород, можно отстраниться от больного и больше к нему не заходить – все сделано! Мне кажется, что такое поведение говорит о защите или просто о безразличии – о закрытости сердца. Ведь человеческое присутствие само по себе помогает другому расслабиться и телом и душой. В присутствии другого уменьшается чувство страха. Благодаря уменьшению страха ослабевает мышечное напряжение, и дышать становится значительно легче. Когда человек задыхается, нельзя уходить, пока ему не станет лучше! Ведь если рядом никого нет, если больной оставлен наедине с собой, у него от страха сжимаются все мышцы и из-за этого усиливается одышка.

Вообще, когда кому-то плохо – физически или душевно, – нужно побыть рядом, пока ему не станет легче. Поделюсь личным опытом. Однажды после беседы в Лондонском соборе у меня на душе было очень тревожно. Я хотела поскорее уйти. Но владыка как-то уловил мое состояние. Он сказал мне: «Сядь рядом». И стал беседовать со мной о чем-то очень незначительном. Это было ему совсем несвойственно, потому что он никогда не говорил о пустяках. Я совершенно не помню, о чем владыка со мной беседовал, но в какой-то момент он, поглядев на меня, понял, что тревога моя улеглась, и сказал: «Ну, теперь до свидания!» Встал и ушел. Я поехала домой. Я не сразу поняла, что сделал владыка. А он, уловив мою тревогу, чтобы вернуть мне душевный мир, усадил меня рядом с собой и, пока говорил со мной, наверняка молился… И как только увидел, что тревога ушла, сказал: «До свидания».

Для меня это стало огромным уроком: если кому-то плохо – не обязательно физически, а душевно, когда человеку просто не по себе, – надо побыть с ним в молитвенной тишине и не уходить, пока ему не станет лучше.

Владыка говорил: пока у нас есть защита против боли, против страдания, против ви́дения зла в самих себе, мы не готовы пожертвовать собой, мы боимся. «Если у нас нет желания рисковать, то мы не живем, а постепенно умираем. Без риска ничего не приобрести. Трусость, нерешительность относятся не только к материальным вещам, на которых мы, образно выражаясь, сидим», – не раз говорил митрополит Антоний.

И приводил забавный пример: «Мы сидим, как курица на яйцах. Но, в отличие от курицы, ничего не высиживаем. Страх способен отнять в нашей жизни все – вплоть до самой жизни».

Думаю, многие боятся жизни во всей ее полноте и мощи. Но если мы поймем свое призвание и научимся жить во Христе и со Христом, то тогда нам нечего бояться. Ведь что бы ни случилось, жизнь не прекращается. Она продолжается после смерти, ибо Христос воскрес – и мы с Ним. А если нас одолевают страхи, владыка советует просто, честно и четко говорить об этом со Христом и просить Его помощи.

Владыка писал: «Трусость может отнимать все в нашей жизни, самую жизнь. Стремясь пройти по жизни целыми и невредимыми, мы укрываемся в башне из слоновой кости, закрываем ум, подавляем воображение, сердцем делаемся жесткими, как можно более бесчувственными: лишь бы нам не причинили боль, не ранили нас» [24].

В России я часто слышу: «Не говори мне об этом, у меня и своего горя хватает». Я понимаю, что исторически российское общество много страдало. Но как это жестоко – сказать: «Не говори мне про его страдания, мне хватает своих». Это тоже мощная защита от боли другого человека. Владыка проводит интересное сравнение: «Мы становимся подобны хрупким и легко ранимым морским существам, которые создают вокруг себя твердое покрытие. Оно обеспечивает их безопасность, но держит их, словно в тюрьме, в жестком коралловом панцире, который постепенно их удушает. Защищенность и смерть взаимосвязаны. А с жизнью совместимы только риск и незащищенность» [25].

Но жить без страха можно лишь тогда, когда есть связь с собой-личностью и через себя-личность – связь со Христом. Тогда мы знаем, что смерть лишь успение, а не конец. Я думаю, что иначе мы всегда будем бояться: «А вдруг я буду страдать? А вдруг мне будет больно? А вдруг я умру?»

Научиться быть

Перед нами встает проблема, связанная со всем, о чем мы говорили выше: «научиться быть». Именно быть, а не делать. Но на самом деле все не так просто. Я по своим больным вижу, что это крайне сложная проблема (подробнее мы поговорим об этом в третьей главе). С ней тесно связан и вопрос эвтаназии: человек хочет умереть, чтобы не быть обузой. Почему он считает себя обузой? Потому что, серьезно болея, он больше ничего не в состоянии делать.

Чтобы пояснить, что значит быть, приведу большую цитату из митрополита Антония: «Лет тридцать тому назад в больнице очутился человек, как казалось, с легким заболеванием. Его звали Александр. Его обследовали и нашли, что у него неоперабельный, неисцелимый рак. Это сказали его сестре и мне, ему не сказали. Я его навестил. Он лежал в постели, крепкий, сильный, полный жизни, и он мне сказал: „Сколько мне надо еще в жизни сделать, и вот я лежу, и мне даже не могут сказать, сколько это продлится“. Я ему ответил: „Сколько раз вы говорили мне, что мечтаете о возможности остановить время, так, чтобы можно было быть вместо того, чтобы делать. Вы никогда этого не сделали. Бог сделал это за вас. Настало вам время быть“. И перед лицом необходимости быть, в ситуации, которую можно было бы назвать до конца созерцательной, он в недоумении спросил: „Но как это сделать?“

Я указал ему, что болезнь и смерть зависят не только от физических причин, от бактерий и патологии, но также от всего того, что разрушает нашу внутреннюю жизненную силу, от того, что можно назвать отрицательными чувствами и мыслями, от всего, что подрывает в нас внутреннюю силу жизни, не дает жизни свободно изливаться чистым потоком. И я предложил ему разрешить не только внешне, но и внутренне все, что в его взаимоотношениях с людьми, с самим собой, с обстоятельствами жизни было „не то“, начиная с настоящего времени; а когда он выправит все в настоящем, идти дальше и дальше в прошлое, примиряясь со всем и со всеми, развязывая всякий узел, вспоминая все зло, примиряясь – через покаяние, через приятие, с благодарностью – со всем, что было в его жизни; а жизнь-то была очень тяжелая. И так, месяц за месяцем, день за днем мы проходили этот путь. Он примирился со всем в своей жизни. И я помню, в самом конце жизни он лежал в постели, слишком слабый, чтобы самому держать ложку, и он мне сказал с сияющим взором: „Мое тело почти умерло, но я никогда не чувствовал себя так интенсивно живым, как теперь“. Он обнаружил, что жизнь зависит не только от тела, что он – не только тело, хотя тело – это он; обнаружил в себе нечто реальное, чего не могла уничтожить смерть тела.

Это очень важный опыт, который я хотел напомнить вам, потому что так мы должны поступать снова и снова, в течение всей жизни, если хотим ощущать силу вечной жизни в самих себе и не страшиться, что бы ни случалось с временной жизнью, которая тоже принадлежит нам» [26].

Я привела этот пример, чтобы показать, как человек научился быть, причем быть именно внутри себя. Все свои отрицательные чувства – обиды, страхи, непрощение и прочие – Александр пережил, сбросил. Он освободился от них и нашел свое подлинное «я». Конечно, чтобы научиться быть в нашем мире, от нас требуется многое! Каждый из нас наверняка думает: то, что я делаю – как помогаю людям, как к ним отношусь, – это самое важное, именно в этом и заключается весь смысл жизни со Христом. Нам кажется, что наша ценность, наша значимость измеряется лишь тем, чего мы достигли в жизни. На самом же деле важнее то, кем мы являемся во Христе: то есть обрели ли мы в Нем личность. Суть в том, чтобы мы уступали место Христу – не мы действовали по своей воле, а в нас мог действовать Он! Нет ничего важнее, чем найти во Христе свою сокровенную внутреннюю личность, о которой мы говорили в начале главы. Только при этом условии мы перестанем быть рабами жизненных обстоятельств, в том числе серьезных страданий и болезней.

О молчании

Для того чтобы научиться пребывать с людьми, особенно с теми, которые страдают, нужно овладеть искусством молчания. В этом владыка был мастер. Молчать он умел. Он стремился к молчанию и не раз подчеркивал: нам крайне важно научиться этому и в молитве, и в жизни. К сожалению, молчания в нашем мире практически нет, как нет и тишины – не только внешней, но и внутренней. Нас уводят от молчания внешние стимулы: айпады, смартфоны, компьютеры, всевозможные развлечения…

Однажды владыка сказал: «Собираясь молиться, а тем более – молясь, никогда не отвечай ни на телефонный звонок, ни на стук в дверь. Ты в это время стоишь перед живым Богом, перед Царем мира. Встреча с Ним важнее. Остальные могут подождать. Десять минут, полчаса, час – они подождут, ничего не случится». И я могу подтвердить, что это действительно так. Едва я встаю на молитву, вдруг начинается громкий шум у соседей, звонит телефон… Такое происходит очень часто. Поэтому перед молитвой хорошо сказать себе: «Не стану ни на что реагировать и отвлекаться! Буду оставаться сейчас в себе и с собой – перед лицом Божиим».

Если нет молчания, то нет молитвы, и невозможно познать ту сокровенную личность, которая в нас живет. Молиться для владыки не значило читать молитвы, «молитвословить». Целью молитвы для него было стяжание безмолвия: глубокого молчания тела, мыслей, чувств. В этом состоянии все ненужные мысли и чувства утихают, а тело приходит в собранное и очень тихое, мирное состояние. Но важно, чтобы тело не было слишком расслабленным, а стало бы помощником в молитве. Владыка – единственный человек в моей жизни, который настолько высоко ценил тело, подчеркивал его важность. Прочитайте его книгу «Материя и дух» – и вам станет очевидно, что тело столь же важно, как и наша душа, и наш дух [27].

Тело выражает то, что происходит в душе – невидимое. Владыка мог посмотреть на человека – сидящего, стоящего или ходящего – и увидеть, что с ним происходит на уровне духовном. Тело – не механическая оболочка. Тело – это мы сами, это я. Нам необходимо научиться быть в своем теле и относиться к нему с трепетом и с уважением, так как в нем живет Сам Дух Святой (см. 1 Кор. 6: 19).

Давайте посидим минут пять-десять – молча, закрыв глаза. Прочувствуем сначала, как мы сидим, как ощущаем свое тело. Может быть, чувствуется напряжение в ногах, в коленях? Сильное напряжение в глазах и в лице? Попробуем глубоко-глубоко расслабиться – и наверняка увидим, что есть множество мыслей и чувств, которые мешают нам обрести глубокий внутренний покой. Можно постепенно вмолчаться в себя, найти себя на глубинном уровне. Возможно, десять минут для этого и маловато, но давайте сейчас помолчим хотя бы столько! Я тоже буду сейчас молчать с вами…

Что вы почувствовали? Внутреннее безмолвие – это отсутствие всякого внутреннего движения, любых мыслей или чувств. Но одновременно это и состояние предельной бдительности, открытости Богу. Постараемся хранить полное безмолвие… Однако никогда не следует допускать, чтобы оно перерождалось в чувство простого покоя и внутренней удовлетворенности…

«Мы очень мало знаем по опыту, что такое глубокое безмолвие тела и души, когда тело наполняет совершенный мир, когда в душе царит совершенная тишина, когда прекращается всякая суета и движение и мы стоим перед Богом до конца открытыми в акте поклонения… Греческие Отцы считали это безмолвие, которое они называли „исихия“, исходным моментом и венцом молитвенной жизни. Безмолвие – это состояние, когда все силы души и тела пребывают в полном мире, спокойствии, собранности, в состоянии совершенной бдительности и в то же время – свободы от всякой суеты и движения. В творениях многих Отцов мы находим образ пруда: пока на поверхности пруда рябь, ничто не может в нем верно отразиться – ни деревья, ни небо, когда же поверхность его совсем спокойна, в нем совершенно точно отражаются небо и деревья на берегу, и все в этом отражении так же четко, как в действительности… Это сравнение относится к состоянию человеческого сердца. Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят (Мф. 5: 8)» [28].

Владыка говорил, что настоящее общение друг с другом начинается только тогда, когда мы обрели молчание. Пока у нас есть потребность говорить, говорить, говорить, мы не сможем общаться друг с другом на глубинном уровне. Сам владыка любил уединение: чтобы были только он и Бог. Но Господь поставил перед ним задачу встречаться ежедневно с очень многими людьми. Владыка признавал, что ему трудно было научиться раскрывать свое сердце, раскрывать свое самое сокровенное. Но он должен был это делать, раз уж решил проповедовать Христа. В течение многих лет он учился раскрывать сердце и душу, избывая последствия своего трудного детства. Для него это было настоящим подвигом, потому что, по его собственным словам, в детстве он выживал, ощущая себя в джунглях с дикими зверями.

Я думаю, мы тоже можем научиться молчанию! Лишь бы не бояться и не убегать от себя! Молчание особенно важно, когда мы предстоим перед лицом Божиим или встречаемся с другим человеком.

Нам часто дается возможность войти внутрь себя. Но мы сознательно решаем оставаться вовне и искать развлечений. Например, ждешь автобус или едешь в метро… У тебя достаточно времени, чтобы вмолчаться в себя. И так можно тренироваться каждый день, почти каждый час, каждую свободную минутку. Я советую себе и вам так и поступать. А когда появится привычка молчать в течение рабочего дня, тогда и на вечерней молитве не будет столь трудно снова оказаться в тишине перед Богом. И тогда можно будет сразу же войти в себя и находиться перед лицом Божиим.

Поделюсь с вами забавной историей. Я работала в Англии, в одной крупной лондонской больнице. Там было очень много пациентов. Они постоянно чего-то от меня хотели, требовали. В какой-то момент я почувствовала, что теряю себя. Тогда я решила на несколько минут спрятаться в туалете и побыть там, чтобы снова найти себя и почувствовать связь с Богом. Однако уверенности в том, что так можно, у меня не было.

Я решилась спросить у митрополита Антония: «Владыка, можно ли молиться Христу в туалете?» Он засмеялся и ответил: «Да, можно». Потом еще что-то добавил (что именно – я, к сожалению, забыла), но благословил молиться даже в туалете. Когда человек теряет себя, молиться можно и нужно где угодно.

По этому поводу владыка приводил пример из собственной жизни. Когда он работал врачом, он иногда говорил больному: «Послушай, пожалуйста, я сейчас теряю себя. Я на три минуты встану на колени и помолюсь своему Богу. Если ты не веришь в Бога, то просто полежи и помолчи, хочешь – послушай, как я говорю со своим Богом. А если веришь, помолись со мной». Вот как он поступал! Владыка знал, насколько важно оставаться внутри себя и не терять это драгоценное и необходимое состояние души, иначе исчезнет связь со Христом. Он понимал, что вне этого состояния никто ничего существенного людям дать не может, ибо не может увидеть и услышать, что происходит с другим человеком.

Это касается и нас: важно научиться молчанию – молчать телом, умом и чувствами. Такое молчание – основа для подлинной встречи с самим собой, с Богом и с человеком.

Мне кажется, что работа над достижением молчания необходима. Она гораздо важнее всяческих психологических знаний, потому что затрагивает совсем другой, более глубокий слой души. Молчание позволяет войти внутрь себя, погрузиться в этот глубинный слой, узнать себя во Христе и через себя – познать Бога.

О внутреннем пребывании владыка говорил так: «Внутрь-пребывание, которому нас учит молитвенная жизнь… превосходит психологический уровень. Это не самонаблюдение, не самоуглубление и не обращенность к себе: это внутрь-пребывание, углубленное настолько, что оно достигает точки, где мы уходим корнями в тайну присутствия Божия. Это то, что отцы Церкви называют сердцем человека. Сердце – конечный пункт этого искания, последняя глубина, на которой человек обнаруживает свой абсолютный центр и в то же время открывает, что именно здесь он – лицом к лицу с Богом» [29].

Итоги

Итак, мы с вами обсудили, насколько важна открытость сердца, чтобы состоялась настоящая встреча. Как открыть свое сердце? Для этого нужно:

• Стать самими собой во Христе.

• Через молчание и молитву узнать правду о себе: ведь чтобы найти свое настоящее «я» во Христе, нам предстоит борьба против индивидуума.

• Постепенно двигаться в глубь себя, приблизиться к своей подлинной личности и дать себе шанс отыскать свою личность во Христе и со Христом.

• Познавать свою я-личность через ежедневное чтение Евангелия: найти в нем два-три светлых места – они и станут основой нашего единства, единения со Христом.

Чтение Евангелия столь значимо, что, хотя выше мы о нем достаточно подробно говорили, завершая главу, приведу еще одно высказывание владыки Антония: «С этого каждый из нас может начать – взять Евангелие, прочесть. Читать спокойно, не ища мудрости, не ища ничего. Просто читая открытым умом, открытым сердцем, с желанием просто понять. Читать, как читаем письмо, в котором повествуется о ком-то, как читаем рассказ и вдруг замечаем то или другое.

Так и Евангелие. Если бы мы читали его с такой же открытостью, то минутами наше сердце вдруг согревалось бы, минутами горело бы, минутами нас обдавали бы свет и пламя. Вот эти места нам и надо отмечать. Отмечать непременно и не забывать никогда: Бог напрямую говорил с моей душой и сказал нечто, на что душа была способна отозваться. И душа ответила, ожив радостью. Надо эти места отмечать, потому что они указывают, что в этом как будто малом моя душа и Бог уже соединились: мои мысли – Его мысли, мои чувства – Его чувства, моя воля – Его воля.

Быть послушным Богу в этом отношении не требует от меня полного самоотречения. Достаточно стать самим собой в чем-то одном, в чем я уже похож на Христа. Если мы твердо, с верностью, благоговейно будем так поступать, то постепенно эта искорка разгорится в нас, станет пламенем, которое согреет, растопит наше сердце, озарит светом ум. И жизнь начнет меняться. Мы, конечно, будем грешить – больше или меньше – против всех других заповедей. Мы, вероятно, не всегда будем выполнять и эту заповедь, которая есть закон нашей собственной жизни, явленный Христом. Но мы должны держаться этого» [30].

От нас требуется – никогда не поступать против этого единства со Христом. Ведь такой поступок будет убийством нашего настоящего, светлого, вдохновенного, глубинного «я» во Христе. В том-то и заключается поиск своего «я», путь к своей личности. «И вот на этом пути начинается борьба с грехом, но не со грехом вообще, а конкретная, нам лично необходимая борьба» [31].

А не найдя себя – мы никогда в себя не поверим. Без этого поиска мы не позна́ем на собственном опыте, что Господь нас любит, что в нашей жизни есть особый смысл, что для Христа мы ценны, значимы и уникальны и что у каждого из нас есть своя задача. Владыка не раз повторял: Господь каждого из нас создал по любви. Он создал меня, чтобы совершить в жизни то, что дано сделать только мне – не кому-то другому, а именно мне! Осознав все это, мы легче оставим всякую зависть, ревность, стремление быть «хорошим», успешным, заслуживающим любви, ибо христианское призвание – оно намного глубже. Более того: по сути своей оно совсем иное.

• И, наконец, мы обсудили, как трудно верить в себя: не в поверхностное, мелкое «я», а в «я» глубинное.

Как и в предыдущем пункте (о чтении Евангелия), чтобы подчеркнуть важность такой веры, приведу слова владыки Антония: «Жизнь, воплощение Христово нам говорит вот о чем: человек даже в его падшем состоянии настолько глубок, настолько потенциально свят, что он может вместить в себя присутствие Божие, может быть местом боговселения. Как говорит апостол, вся полнота Божества обитала во Христе телесно (см. Кол. 2: 9). Это значит, что каждый из нас призван и способен вместить в себя Бога. Причем не как сосуд, который остается чуждым тому, что он содержит, не как чаша, которая не делается причастной той влаге, которую в нее вливают, – нет! Мы можем быть пронизаны Им так, что – неслиянно, несмешанно, но реально – мы соединены с Божеством» [32].

Когда мы верим в себя во Христе, легче отбросить всяческие защиты. Отбросить защиту, которая создает иллюзию всеведения. И защиту против страдания и против горя – своего и других. Мы перестанем бояться риска. Ведь если у нас еще не состоялась личная встреча со Христом и мы всего боимся, то, по словам владыки, мы еще не христиане! Ибо мы не готовы идти за Господом и рисковать до конца, вплоть до смерти. Владыка Антоний часто вспоминал слова: «Жив ты или мертв – неважно. Самым важным для тебя должно быть то, ради чего ты готов жить и умереть».

У нас в хосписе лежит художник и писатель, которому я удивляюсь: ему 88 лет, ум у него уже не очень ясный, он не до конца понимает, что с ним происходит. Однако недавно он искал листочек бумаги, чтобы записать свою мысль. И не нашел. Тогда то, что хотел выразить, он написал карандашом на белом подоконнике: «Любить в человеке Бога, и тогда все образуется». Как удивительно! «Любить в человеке Бога, и тогда все образуется». Точно так жил владыка!

Беседа со слушателями

Реплика:

– Я за пять минут молчания так хорошо отдохнула!

Фредерика де Грааф:

– Очень важно осознать свое состояние при погружении в молчание! Однажды в Москве была конференция фонда «Духовное наследие митрополита Антония Сурожского», где в том числе проходили группы. Одна из групп выбрала своей темой молчание. Мы решили молчать не менее пятнадцати минут. В начале чувствовалось, что людям неловко, не по себе. Но постепенно тишина углублялась. К концу трудно было выйти из этого состояния. Не хотелось. Потом кто-то сказал: «Я словно вернулась в детство! Такой я была тогда!» Другой человек поведал нам: «У меня спина болела – и прошла». Вот доказательство, что наш внутренний мир и тело – едины. Если бы мы научились побольше молчать – не только умом и чувствами, но и телом, – то смогли бы многое дать и себе, и людям. Мы смогли бы пребывать с человеком в полном покое и тишине.

Когда владыка выходил с нами беседовать, поражало его глубокое молчание и собранность его тела, которые изливались на нас. Я уже говорила, что нас словно окутывало одеялом тишины, причем так ощутимо!

Я навсегда запомнила такой случай. У нас в хосписе лежал пожилой человек с болезнью Паркинсона и онкологией. Жена вертелась, суетилась вокруг него, будто курица. Вела себя противоположно тому, о чем говорил владыка: «Наша задача – дать больному человеку свою тишину, свою веру, он нуждается в этом больше всего». Очень часто на больного, который и сам испытывает страх, изливаются еще и наши страхи, защиты, тревоги. Кроме того, если мы не укоренены в себе и в Боге, наша энергия иссякает. Оставаться внутри себя трудно, но при желании этому можно научиться. И тогда мы сможем помочь многим людям!

Вопрос:

– Что значит – вмолчаться в себя? Как понять, что ты приближаешься к своему подлинному «я»?

Фредерика де Грааф:

– Молчание – это только начало длинного пути. Чтобы пройти весь путь целиком, необходимо мужество: придется встретить самое некрасивое, самое неприглядное в самом себе. Тут дело не в том, чтобы себя осудить, но в том, чтобы открыто встретить то зло, которое еще в нас есть, и с ним бороться. Ведь нужно не только познать себя, но увидеть и преодолеть все, что мешает нам раскрыться Христу. А когда в нас становится видно что-то хорошее и светлое – это уже область Божия.

На этом пути можно увидеть и понять: без Христа и вправду ничего нельзя сделать. По своему опыту скажу: от такого понимания может родиться тоска по Господу, а вслед за ней – желание побольше молчать, читать Евангелие и научиться жить с Ним так, как Он надеется, что мы будем жить.

«Только Бог может заполнить Собой те глубины человеческие, которые зияют пустотой и которые ничем больше не заполнить. Только Бог может создать гармонию человеческого общества; только Бог может превратить страшную пустыню жизни в цветущий сад» [33].

Бог начинает заполнять наши пустоты, когда мы – без психологизации, не анализируя – углубляемся в себя, когда просто пребываем в себе перед лицом Божиим, даже если и не ощущаем Его в этот момент. Помню, как говорил про присутствие Христово владыка: «Если Ты хочешь быть со мной, буду Тебе благодарен… Если нет, тогда тоже буду стоять перед Тобой…»

Вопрос:

– Когда в тишине погружаешься в молчание, углубляешься в себя, чтобы встретиться с Богом, как ощущается эта встреча? Как понять, что это не игра ума или что-то другое, не от Него?

Фредерика де Грааф:

– Я не знаю. Но думаю так: если произойдет настоящая встреча – это будет ясно. Преподобный Серафим Саровский учил: если на душе стало радостно, если стало мирно, тихо и ты хочешь любить каждого – тогда это от Бога. Если на душе по-другому, а тем более если есть раздражение, тревога, беспокойство, это не от Него! Не принимай это за истинную встречу! Но как именно Господь захочет Себя проявить и захочет ли вообще, зависит от Него.

Вопрос:

– Правильно ли я понимаю, что мы можем сделать шаг навстречу всякому своему страху – страху болезни, горя, жизни, – лишь обратившись сначала к Богу? И вообще, если столкнулся с трудностями, надо просить Его: «Помоги мне!»?

Фредерика де Грааф:

– Конечно, Бога о помощи нужно и можно просить всегда. Но в первую очередь – о чем мы сегодня много говорили – надо смотреть на себя, в себя. Самое важное – найти свою настоящую личность во Христе. А потом уже обращаться к Нему с просьбой о помощи!

Вопрос:

– Почему я боюсь?

Фредерика де Грааф:

– Мне кажется, что мы больше всего боимся встречи с собой. Мы боимся через себя встретить Бога. Но думаю, без связи с Ним мы всегда будем бояться. И даже когда связь есть, но мы еще не знаем, что Он рядом – рядом как Друг, – мы тоже будем бояться. Страхи чаще всего появляются, когда чувствуешь: я – один.

Вопрос:

– Как быть, если отсутствует ощущение, что во мне есть любовь к Богу? Что делать? Фредерика де Грааф:

– Тогда надо работать над собой и молиться. Чем достигается тот свет, который в вас есть? Молитвой. Молчанием. Но прежде всего – чтением Евангелия. Нужно искать этот свет. Ваш свет! И радоваться этому свету, и жить им. И дальше всматриваться в себя…

Чтение Евангелия крайне важно! К сожалению, мало кто это делает. Как печально! Ведь Евангелие дышит Духом Самого Христа. Читая Евангелие, можно узнать, каков наш Господь и какой Он нам Друг! А что значит «друг»? По жизни мы знаем, что делать, когда хочешь познакомиться с человеком, хочешь, чтобы он стал твоим другом. То же самое можно сказать и о дружбе со Христом.

Вопрос:

– Вы кратко затронули проблему выгорания. Раскройте ее подробнее в связи с сегодняшней темой.

Фредерика де Грааф:

– Если у нас нет истинной связи с самими собой, если мы не ищем в глубине себя собственную личность, а застреваем на уровне индивидуума, то проблема выгорания встанет перед нами неизбежно. Причина обычная: мы думаем, что способны помочь людям только своими силами. Напомню, что на мой вопрос, как владыка по пятнадцать часов в день выслушивает истории о людских страданиях и боли, он ответил, что бо́льшую часть груза передает Христу. Владыка по опыту знал: без Божией помощи мы ничего не можем сделать.

Так же и мы: по-настоящему служить и помогать людям можно только вместе со Христом. В каждой конкретной, реальной ситуации – вместе с Ним. Если же мы думаем, что способны служить самостоятельно, только своими силами, то выгорание наступит неизбежно: ведь у нас не хватит любви на стольких людей! Наша цель – раскрыться Христу, дать Ему место внутри себя, чтобы именно Он, Он Сам в нас любил каждого человека.

Я уверена, что выгорание наступает, когда мы уповаем только на себя, живем без молитвы, без молчания, без веры в тот Божий свет, который есть в нас, есть в каждом человеке. К сожалению, мы часто думаем, что все можем сделать самостоятельно. Но ведь нет! Не можем!

Есть и другие причины выгорания: не проработаны свои проблемы, ты слишком замкнут или не отдаешь себя целиком. Владыка советовал мне перед началом работы обращаться ко Христу примерно так: «Господи, будь моими глазами, будь моим сердцем, моими пальцами… Приведи меня к тому, кто нуждается в Тебе больше всех». А в конце дня сказать: «Господи, то, что было неправильно и ненужно, что не пошло на пользу людям, – вынь это из их сердец и прости меня! А за то, что было хорошо и во благо, – благодарю Тебя». Таким образом все, что произошло в течение дня, можно отдать в руки Божии. По своему опыту могу сказать: это действует.

Подумать только: если мы забудем о себе, выгорания не случится! Конечно, наступит усталость, но не выгорание! В конце дня, когда делать уже ничего не хочется, а люди еще появляются с какими-то просьбами, я стараюсь все равно идти и делать то, что требуется. Мне кажется, что Господь в такие моменты смотрит: будешь ли ты это делать или нет? Часто приходится через не могу, через не хочу делать чуть-чуть больше, чем желаешь сам. Делать для того, мне кажется, чтобы тренироваться. Чтобы, даже когда нет сил, не думать о себе. Владыка Антоний говорил: духовная жизнь начинается, когда человек перестает ставить себя в центр жизни и овладевает способностью забывать о себе. Моя работа связана с реальным человеческим страданием, поэтому мне легче забыть о себе. Для меня ключ к самоотрешению – в сострадании. Если страдание неявное, мне труднее. Бывает, я сильно устаю, но если больной человек подлинно нуждается в помощи, тогда, по моему опыту, силы всегда будут даны…

Когда владыка был уже болен, крайне обессилел, через него на нас часто изливался свет Божий. Изливался, ибо ничто не мешало сиянию этого света. То же самое важно и для нас: когда мы открыты Христу – сердцем и даже телом, – Он делает все! Так что наша задача – научиться раскрываться и не бояться, не защищаться, а идти со Христом до конца.

Вопрос:

– Вы сказали, что если есть встреча с собой, то проблема выгорания не возникает, встает только проблема усталости. А что делать с усталостью? Как быть с ней?

Фредерика де Грааф:

– Во-первых, нужно выспаться. Иногда я прихожу домой очень усталая, ничего не хочется. Тогда молюсь и ложусь спать. И утром уже лучше. Я думаю, что молитва тоже помогает. По моему опыту силы можно восстановить только молитвой. Не обязательно читать какие-то молитвы, но просто побыть со Христом, помолчать в Его присутствии…

Владыка советовал довольно долго помолчать, прежде чем начать молиться. Эта подготовка так же важна, как и сама молитва. Нужно, чтобы улеглись чувства и мысли, уменьшилось напряжение в теле. Тело здесь играет крайне важную роль. Если вы чувствуете, что шея, глаза, тело напряжены, – расслабьтесь. Но это не расхлябанность. Это состояние, подобное вешалке: она прямая, а одежда на ней висит свободно. Достичь такого состояния не очень легко, поскольку у нас бывает множество разных мыслей, много напряжения в теле. Но достичь его очень важно, потому что без молчания тела, ума и чувств мы не услышим, не увидим ничего: ни самих себя, ни Бога, ни другого человека. В этот момент очень важно не анализировать себя, не рефлексировать, ничего не искать и не желать – наоборот: как будто, оставляя себя, сквозь себя идти к Богу. Говорить с Ним обо всем, что лежит сейчас у тебя на душе! Самое важное, чтобы была связь с Ним. Без этого мы ничего не можем.

Так что, если очень устали, поспите! Владыка однажды сказал: «Я, как старая собака, сплю у ног своего Хозяина». Я иногда приезжаю домой настолько уставшая, что уже нет сил долго молиться, молюсь покороче и говорю: «Господи, завтра утром я помолюсь побольше».

Я думаю, тут обязательно надо быть честным с самим собой. Если молиться мешает лень – откладывать полноценную молитву не годится. Но если ты и вправду устал, тогда помолись кратко и спи. А вот если клонит в сон по другой причине (к примеру, только начнешь молиться: ох, как хочется спать… тьфу ты, звонок… и так далее), то с этим надо бороться. Тогда можно умыться холодной водой или поклоны класть, как угодно. Надо честно разобраться: от чего у меня сонливость, почему хочется спать? Может быть, вы так много всего сделали за день, что уже нет сил? Тогда, конечно, спите. Проверьте себя: если бы в эту минуту вы сидели с другом, сказали ли бы вы ему: «Слушай, я тебя очень люблю, но сейчас так устал, что просто не в состоянии с тобой говорить. Я пойду спать».

И еще: если появилась усталость от многочисленных встреч с людьми, сделайте что-то, от чего вам станет хорошо на душе! Например, позанимайтесь спортом, сходите в музей, пообщайтесь с друзьями или почитайте книгу. Можно просто погулять! Надо сделать что-то совсем другое, лично вам приятное. Это важно! Разрешите себе порадоваться: бегать, танцевать, петь.

Вопрос:

– Разве тело может быть помощником в молитве?

Фредерика де Грааф:

– Может! И прекрасным помощником! Тело – это не механическая оболочка. Оно важная составная часть человека. Можно сказать, незаменимый «инструмент». Например, если в вас нарастает гнев, ваше тело сразу же меняется: губы сжимаются, глазные мышцы сокращаются, взгляд становится напряженным. Словом, все тело выражает то, что происходит внутри. Если у человека боли, можно помочь ему расслабиться телом. И когда напряженность уйдет, боли будут уменьшаться…

Тело – это огромная и важная часть нашей жизни. Владыка, ссылаясь на Исаака Сирина, говорил, что вечная судьба человека не может определиться раньше воскресения тела. Поэтому, когда мы смотрим на тело, мы смотрим на него с благоговением. Научимся же относиться к своему телу с трепетом, так как оно свято, оно – дом Духа Святого (см. 1 Кор. 6: 19). Оно – наш верный помощник. Тело спокойно – успокаиваются чувства и мысли. Мысли неспокойны – и тело неспокойное, напряженное. Здесь совершенно явная взаимосвязь.

Вопрос:

– Из нашей сегодняшней беседы выходит, что встрече с собой всегда сопутствует встреча со Христом. Задам взрывной вопрос: а для мусульманина возможна встреча с собой? И для представителей других религий? И что в таких случаях есть истина? Где она? То есть Бог – един для всех? Он и христианский, и мусульманский, и какой-нибудь племенной южноафриканский?

Фредерика де Грааф:

– Когда человек останавливается и входит в себя, он прежде всего становится, если можно так выразиться, более настоящим. Он вступает в контакт со своей глубиной. И тогда у него появляется возможность встретиться с Богом истинным. Я полагаю, это дано каждому человеку, будь то мусульманин или адепт любого другого вероисповедания – здесь все зависит от Бога. Я думаю, любому человеку дана возможность узнать сущность Бога через Христа и через Его жертвенную любовь. Дух дышит, где хочет (Ин. 3: 8). И если человек встретил Бога – значит, он Его встретил, и не нам это отрицать. А уж как человек воспринял эту встречу и Самого Господа, какие отношения у них складываются, нам знать не дано.

«Бога никто выдумать не может. Можно выдумать идолов, можно выдумать чудовищ, которые на самом деле представляют собой человека, не ограниченного ничем ни в добре, ни во зле; но Того Бога, Который касается глубин души, Который может душу взволновать и наполнить, выдумать невозможно.

И всякий человек, который говорит, что он познал Бога – в какой бы то ни было мере, в какой бы то ни было форме, – это человек, который коснулся края ризы Божественной, человек, которому Господь открылся, может быть, неуловимо, но открылся» [34].

«Нам дано знать Христа, Сына Божия, пришедшего плотью в мир, ставшего Человеком, освятившего всю видимую и невидимую тварь» [35].

Наше знание о том, что Бог во Христе стал Человеком, из сострадания к нам стал нашим Другом, людям других вероисповеданий совершенно непонятно. Но думаю, что далекого Бога намного труднее узнать и полюбить, чем Христа, Который стал одним из нас.

Я не могу судить о мусульманах или буддистах. Но думаю, что в каждом человеке живет стремление к глубине, то есть к Богу и в конечном счете – к Любви. Могу только сказать, что существует огромная разница между людьми других вероисповеданий и христианами. Она в том, что Христос – это Бог, Который воплотился и стал Человеком. И Христос, в отличие от богов других религий, знает, что значит быть человеком. К Нему можно относиться с доверием: ведь Он, будучи Человеком, разделил с нами буквально все, кроме греха. Ради нашего спасения Христос прошел все, включая распятие. И самое трагичное, по словам владыки Антония, что Он – Сын Божий! – реально испытал богооставленность: Боже Мой, Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил? (Мф. 27: 46).

Я не знаю другого Бога, кроме Христа, который разделил бы с нами всю человеческую жизнь, включая страдания, богооставленность и смерть.

«Если надо было бы определить какую-то основную черту в Боге христианском, можно было бы сказать, как Он Сам через пророков говорит о Себе в Ветхом Завете, что Он верен (см. Втор. 7: 9; 32: 4) – верен до конца, верен до крестной смерти. Вызвав из небытия тварь – нас, каждого из нас, всех нас, миллионы и миллионы до нас и после нас, – Он дал нам свободу. Потому что не будь свободы – не было бы и любви» [36].

Вопрос:

– В свете Евангелия, в свете того, что ждет от нас Христос, призыв митрополита Антония «быть самим собой» не очень понятен. Христос говорит нам: Покайтесь! (см. Мф. 4: 17). По-гречески покаяние, метанойя, означает: обновитесь умом, обновитесь духом, изменитесь. Христос сказал: Кто любит Меня, тот соблюдет слово Мое (Ин. 14: 23). И тут возникает вот какой парадокс: для кого-то быть самим собой – это быть не таким, каким хочет меня видеть Христос. Христос говорит – чтобы спастись, соблюдайте слово Мое. А вы с владыкой Антонием говорите – будь самим собой. Как совместить одно с другим?

Фредерика де Грааф:

– Во-первых, когда Христос говорит про соблюдение слова Своего и в другом месте – про соблюдение Своих заповедей (см. Ин. 14: 21), то, по словам владыки, это не приказ: «Этого не делай, делай вон то, причем так-то и так-то». Если соблюдение Христовых заповедей лишь внешнее поведение, то получается только пустота. Дело не в том, чтобы подражать Христу внешне. Дело в том, чтобы так измениться внутренне, что уже не сможешь поступать иначе. Мы будем соблюдать слово Его не потому, что Он говорит «делай так», а потому, что Ему это дорого и это Его обрадует. Потому, что мы срослись с Ним и по-другому поступать уже не можем.

Христос сказал: Я есмь путь и истина и жизнь (Ин. 14: 6). Иначе говоря: «Если ты будешь поступать так, то будешь жить. И если ты хочешь быть со Мной, делай так. Но не потому, что Я этого требую, а потому, что Жизнь – это Моя сущность».

Он призывает нас приближаться к Его сущности не потому, что «надо» или «до́лжно», но именно потому, что мы хотим стать Его друзьями, братьями и сестрами, сонаследниками Царства Отца. Потому, что хотим быть с Ним и в Нем. Речь идет не о том, чтобы поступать против себя, а чтобы найти свою настоящую личность, настоящего себя во Христе. Но как стать «самим собой»? Это возможно, только глядя на Него и живя соответственно. У кого, как не у Него, можно научиться быть Человеком?!

«Среди людей есть один Человек, Который является Человеком в полном смысле этого слова – совершенным Человеком. И совершенен Он потому, что Он одновременно и совершенный Бог. Потому что до того момента, пока человек не соединился неразлучно, навсегда, до самых глубин своих с Богом, он еще не в полном смысле человек, он только на пути своего очеловечения» [37].

Стань человеком! Совершенным Человеком был только Христос. И Он говорит каждому: «Если хочешь быть человеком, посмотри на Меня, услышь Мои советы и заповеди: в них живу Я». Заповеди Христовы, как говорил владыка, это путь. Я не вижу здесь никакого парадокса или противоречия. Повторюсь: не внешне подражать Христу надо, а внутренне стать таким, как Он. И тогда я действительно стану самим собой. Но возможно это только с Ним и в Нем.

Вопрос:

– Наша встреча посвящена отношениям с собой, обращению к себе. Но в то же время мы говорим и о работе со страдающими людьми – о том, как пребывать с тяжелобольным человеком. Как вам удается одновременно быть и с собой, и с человеком? Есть ли граница в этой двойственности? Как не потерять себя, не уйти слишком глубоко в себя, когда вы – с человеком? Даже не только с больным, но с любым человеком?

Фредерика де Грааф:

– Это возможно только с помощью внутренней дисциплины. Если выработается привычка, проснувшись утром, некоторое время спокойно и тихо пребывать в присутствии Божием, то в течение дня это поможет вам «оставаться под своей кожей». Тогда, встречаясь с людьми, мы сможем не утратить внутренний мир. Владыка говорил, что есть жизнь деятельная и жизнь созерцательная. Для него они составляли единое целое. Можно быть в миру и одновременно быть со Христом. Чем больше вы будете в молчании и молитве искать опору во Христе, тем больше будете с Ним и в жизни мирской. Это возможно. Но получится не сразу и не без труда и крика души о помощи.

Мы не можем все время любить. Мы этого не умеем! У нас не хватает любви на всех. Наступает выгорание. Но от нас требуется совсем другое: открыться, чтобы в нас мог пребывать Христос. Чтобы Христос мог любить через нас. Это не та «любовь», о которой все время твердят: «Надо любить, надо, надо…» Ничего не надо! Суть в том, чтобы раскрыться Христу – тогда Он будет действовать Сам. Тогда мы будем и с Ним, и с человеком.

Во встрече с человеком, который сильно страдает, сочетание деятельной жизни и созерцания достигается легче, потому что происходит нечто великое, подлинное. И тогда мы будем общаться с человеком с готовностью, с трепетом, с благоговением, со смирением – причем еще раз подчеркну, что такое возможно только вместе со Христом. А если дело не очень серьезное, мелкое, то лично мне труднее. Может появиться раздражение. Но тогда надо постараться войти внутрь себя, остановиться и взять себя в руки.

Владыка был в постоянном общении со Христом. Мне кажется, он жил так, как говорил о Себе Христос: Сын ничего не может творить Сам от Себя, если не увидит Отца творящего (Ин. 5: 19). Благодаря этому Христос был и созерцательным, и деятельным. Он активно действовал в миру, но делал то, что услышал, увидел, уловил от Бога Отца. Он жил в недрах Отца (см. Ин. 1: 18) и был до конца Ему открыт. Такими после Пятидесятницы стали и апостолы.

Именно поэтому так важно войти внутрь себя и бороться против индивидуума, который мешает нам услышать и увидеть Бога, людей и себя – подлинного! Индивидуум – это ветхий Адам, это наше эго, с которым мы должны бороться, чтобы стяжать свою личность во Христе.

Вопрос:

– Открываясь другому человеку, прикасаясь к нему, к его душе, мы видим не только светлые, но и темные его качества. Как справиться с этой тьмой?

Фредерика де Грааф:

– Хороший вопрос. Справиться можно только молитвой и состраданием в молчании. Если человек пребывает в унынии или в злобе, можно сокрушаться, что он далек от себя и от Бога, но при этом помнить: сейчас он в лапах темных сил. И тогда увиденное зло не будет иметь над нами власти. Если нам жалко, что человек такой вот безблагодатный – причем мы испытываем жалость не отстраненную, как бы «сверху вниз», а жалость-сострадание, – то это помогает нам не отвратиться от него. Может помочь Иисусова молитва или молитва: «Господи, помоги нам, ему и мне!» А еще можно честно, правдиво сказать Богу все как есть: «Господи, он мне отвратителен, но дай мне силы его нести». Бывает, что и в нас кипят такие же страсти, что у того человека. Тогда мы можем просить: «Господи, прости его и меня!» Люди и ситуации – разные, но в целом справиться можно только молитвой, только обращением ко Христу: взмолиться, возопить всей душой, позвать Его, чтобы Он был с нами и со страдающим человеком в самой сердцевине этой тьмы.

«Как редко бывает, что мы друг друга умеем слушать, и какой это бесценный дар от Бога, когда мы встречаем человека, который способен забыть собственные заботы, не вспомнить о себе, не спешить никуда, не следовать за ходом собственных мыслей, а слушать – благоговейно и трепетно слушать. Слушать и, открываясь душой говорящему и открывая свою душу Богу, быть как бы открытой дверью, через которую мы общаемся с вечностью, с Богом, с той Любовью, которая превышает всякие человеческие силы. Но это дается нелегко, мы должны этому учиться. Но мы этого не делаем, потому что нам страшно бывает видеть, страшно бывает слышать. Так легко связаться с человеком поверхностно и развязаться – и так бывает страшно связаться с чужим горем навсегда» [38].

2. Встреча с Богом

«Любить всегда значит в какой-то мере умереть, потому что тот, кто любит, уже не живет для себя, не живет собой, он живет для другого, в другом, ради другого. Но живет-то он вечной жизнью, а не только жизнью временной и земной, в самой смерти он живет жизнью вечной, отдавая свою жизнь для того, чтобы другие могли жить. Вот радость Христова, которой никто у нас не отнимет. Никто не может отнять этого у нас, никто не может нам помешать любить, и любить так, чтобы быть готовыми не только жить, но и умирать для того, чтобы другие жили, и познали Бога, и вошли в Царство Господне» [39].

«Нельзя стать лучше без того, чтобы кто-нибудь нас не полюбил и не поверил, что все возможно, что мы не обязательно погибнем в нашем грехе; что мы не обязательно останемся изуродованными злом и страданием; что мы можем ожить и встать во всей красоте и славе, к которой нас призвал Господь» [40].

О психологии

Человек отличается от всех других тварей. Он создан по образу и подобию Божию (см. Быт. 1: 26). У него высокое призвание: Бог призывает нас перерасти нашу тварность через общение с Собой. Через соединение с Богом в нас вливается Божественная жизнь. Но мы стремимся стать причастниками Божественной природы не только ради себя. Как говорил владыка Антоний, «мы призваны быть вождями того мира, который Бог создал, чтобы, по слову апостола Павла, Бог стал все во всем, то есть мы призваны привести всю тварь к Богу, через свое тварное творчество соединить всю тварь, все творение с Богом так, чтобы все было пронизано Божеством, все воссияло вечностью» [41].

Если серьезно задуматься над этими словами владыки, то станет ясно: суть жизни, смысл жизни – не в психологической адаптации к ее обстоятельствам, к миру в целом и не в стремлении к успехам. С человеческой точки зрения Христос был самым большим «неудачником»: жил, как бродяга, и будто бы ничего «не добился». У Него не было постоянного жилья, не было спокойной жизни. Его ненавидели, Его не принимали. В конце концов Его осудили на смерть, причем Он и не защищался! Христос говорил, что Он – Царь, что Он – Сын Божий, а был распят на Кресте: «Вот ведь неудачник! Несостоявшийся человек!»

Поэтому необходимо почаще задавать себе вопрос: «Какова цель психологии? Особенно – христианской психологии?» Неужели она в том, чтобы быть успешным в этой быстропреходящей жизни и жить всего лишь в земном измерении? Если суть именно такова, то это антихристианство! Это идет против всего, за что стоял Христос: Он был открыт, не защищался от зла, был уязвим в Своей любви и открытости. А раз наша задача – стать такими, чтобы через нас Христос присутствовал на земле, мы должны стремиться быть открытыми, беззащитными, как Он.

Вот еще одно высказывание владыки Антония: «Спаситель сказал: Я вам даю пример, которому вы должны последовать (ср. Ин. 13: 15)… Он дает не только учение, но и пример; не только слова, которые должны нас наставить на то, как мы должны жить, но Он нам показал на Своем опыте, в Своем лице, что Его учение и Его пути жизни – это учение и пути доступные, возможные. Хотя, конечно, какой-то ценой, но они нас делают, по слову Спасителя, сынами, детьми Божиими и открывают для нас область жизни и область истины» [42].

Речь идет не о психологических методиках, а совсем о другом уровне бытия! О другом измерении! Размышлять об этом надо очень серьезно, иначе нам грозит опасность застрять в психологическом слое, что как раз и мешает нам раскрыться Христу. Здесь же речь идет о такой тесной близости, о таком единении со Христом, о такой дружбе с Ним, которые позволили бы нам вырасти в Нем и с Ним. Вырасти в человека в размер Христа – в размер настоящего человека. И по опыту владыки Антония, вовсе не обязательно, чтобы человек был психически здоровым – «нормальным».

Дружба со Христом

Кто такой друг? По словам владыки, друг – это человек, который понимает нас без слов. Мы думаем, что коммуникация всегда происходит через слова, вербально. Это не так! Пока мы нуждаемся в словах, мы еще неглубоко едины друг с другом… Процитирую владыку: «Мы обманываемся, когда думаем, что общаемся друг с другом через слово. Если между нами нет глубины молчания, то слова ничего не передают – они пустой звук. Понимание происходит на том уровне, где два человека встречаются глубинно именно в молчании, за пределами всякого словесного выражения» [43].

Уверена, что владыка общался со Христом именно так. В первой главе мы говорили о том, что для владыки цель молитвы состояла в стяжании молчания: так вмолчаться в себя, чтобы услышать внутри себя Слово Божие. Это касалось и созерцательной, и деятельной жизни. Созерцание и деятельная, активная жизнь для владыки одно целое. Корень всякого деяния лежал для него в молитвенном молчании и слушании. Владыка чутко слышал, что происходит глубоко внутри него, и это внутреннее подсказывало ему, как действовать.

Во время Великого поста молодая девушка спросила у владыки: «Моя семья каждый год заставляет меня пойти на исповедь и причаститься, потому что Пасха. А я не верю в Бога. Что мне делать?» Он ответил: «Не бойся… Я все равно не допущу тебя к Причастию». Девушка: «Но все-таки – что же мне делать?»

Владыка встречался с ней в течение всего Великого поста, и ему никак не удавалось доказать ей существование Бога. И тогда он сказал: «Скоро Страстная пятница, приходи. Мы будем вместе стоять перед плащаницей и молиться, чтобы узнать, что скажет Сам Господь. Раз ни твоя семья, ни я, ни другие священники не сумели помочь тебе найти Христа, мы будем просить Его Самого. И ждать, как Он тебе откроется».

Девушка пришла. Владыка, стоя на коленях перед плащаницей, неожиданно для себя самого спросил у нее примерно так: «Для тебя важно знать Христа? Для тебя это вопрос жизни и смерти?» – «Да, да! – ответила она, – если Бога нет, то нет и смысла в жизни. И я покончу с собой. Что мне делать?» После долгого молчания владыка ответил ей: «Не знаю!» И опять надолго замолчал, а потом спросил: «Будешь ли делать то, что я тебе скажу?» – «Да, – ответила она, – а что делать?» – «Не знаю…» – промолвил владыка и снова замолчал.

Он молча углублялся в себя, чтобы услышать, что говорит ему Сам Господь. И, расслышав в глубине души Его слова, сказал девушке: «Ко мне пришла мысль… такая страшная, что я твердо знаю: она не моя… Подходи к Причастию, ко Христу, Который сейчас лежит в гробу, и скажи Ему: „Ни Твои священники, ни моя семья – никто не смог донести до меня, что Ты жив, что Ты есть!

Я буду причащаться, но если Ты не дашь мне знать, что это Ты, что Ты есть, тогда я раз и навсегда кончаю с Тобой“».

Она возразила владыке: «Но если Бог есть, это же кощунство! Я так не могу!» Владыка сказал: «Я за это отвечаю». И на Пасхальном богослужении она подошла к Чаше и произнесла эти страшные слова. Владыка ее причастил. А через несколько дней получил от нее записку: «Я пока не знаю, существует ли Бог или нет, но точно знаю, что эти Вино и Хлеб не были просто хлебом и вином». С этого момента началось выздоровление девушки и познание ею Христа.

Меня этот случай трогает до слез. Каково сострадание владыки и каково его страдание из-за того, что он своим присутствием, своей личностью не сумел передать девушке, что Христос жив! Меня вдохновляет, что владыка сумел так войти внутрь себя, так молчать – чтобы услышать! Он передал услышанное, не зная, что будет дальше, – а ведь это тоже свидетельствует о его глубокой вере и доверии Христу. Все вместе это и привело к спасению души девушки. Но ведь к такому служению призваны и мы: научиться так вмолчаться в себя, чтобы услышать слова Божии… Мне бы очень хотелось, чтобы я и вы полюбили молчание, чтобы смогли действительно услышать что-то, а потом из этого молчания начать действовать.

Цель молитвы для владыки Антония – молчание в присутствии Божием, перед Ним, перед Его лицом. В третьей главе мы с вами обсудим, что делать, когда умер близкий, родной человек. По словам владыки, тот, кто остался на земле, может встретить своего любимого, перешедшего в вечность, только в глубине своей души, только там, где Бог. Ибо человек, который умер, жив в Боге. Здесь нам и становится предельно ясно, почему мы должны начать с самих себя. Если мы не умеем быть наедине с собой, не знаем, как в глубоком молчании найти себя, то никогда не сможем через себя найти Бога и уже в Нем соединиться с нашими усопшими родными.

Живой пример, как можно быть совершенно открытым Богу и тому, что «творит Отец», – Сам Христос. Иисус сказал: …истинно, истинно говорю вам: Сын ничего не может творить Сам от Себя, если не увидит Отца творящего: ибо, что творит Он, то и Сын творит также (Ин. 5: 19).

Я думаю, что научиться молитвенному молчанию и открыть самому себе и Богу свое сердце способен каждый человек, потому что любая человеческая душа, осознаём мы это или нет, стремится к своему Отцу. В Евангелии от святого Иоанна в Синодальном переводе написано: Слово было у Бога, а в греческом тексте: Слово было – к Богу (см. Ин. 1: 1). Мне кажется, оригинальная греческая фраза говорит нам именно о внутреннем стремлении человека к Богу. Мы стремимся к Нему, чтобы доподлинно уловить то, что происходит у нас в душе, и услышать то, что Он нам говорит.

Процитирую владыку: «Если мы имеем право по справедливости, согласно Священному Писанию, называть Христа Словом Божиим, то мы можем сказать, что Бог – это то бездонное молчание, из которого Оно рождается в чистоте… Христос – Слово, которое до конца выражает содержание такого молчания. Не слово, которое рождается из внутренней тревоги (как часто мы говорим не из глубины, а от какой-то поверхностной ряби в нашей душе), а то слово, которое рождается, когда… человек или сам войдет внутрь, в глубокую молчаливость, или когда, бывает, молчание нам дается» [44].

На практике наше призвание – так вмолчаться в себя, чтобы, пребывая с человеком, который болеет или находится в кризисе, передать ему свой мир. Он не нуждается в наших эмоциях. Он не нуждается, чтобы мы плакали с ним. Он больше всего нуждается в нашем молчании. Ему нужно, чтобы мы в глубине души его принимали, и уже потом – говорили с ним или помогали ему. Но, как говорил владыка, своими силами мы этого не можем, а только в Духе Святом.

В нашей вере и в нашей тишине нуждается практически любой человек. Но мы не сможем передать ему веру и тишину, если в нас все бурлит, да и молчать мы не умеем… Серафим Саровский наставлял: «Стяжи дух мирен, и тысячи вокруг тебя спасутся». Если человек мирен, это состояние его души изливается на всех вокруг.

Ради стяжания Святого Духа, ради того, чтобы найти свою личность во Христе, надо по-настоящему бороться против индивидуума. И тут перед каждым из нас во всей остроте встает вопрос: «Кто для меня Христос? Некое дополнение, добавка ко всем тем благам, которые мне уже даны? Или важнее Него для меня ничего в жизни нет?» И отсюда – следующий вопрос, не менее острый: «Я всерьез готов бороться с индивидуумом – или нет?» Надо хорошо понимать: если Христос для нас – всего лишь дополнение ко всему, что нам уже дано, тогда мы Его не найдем.

Если же важнее Христа никого и ничего в нашей жизни нет, то Он должен стать для нас столь же реальным, как любой друг. И даже больше. Владыка говорил: «Все мы знаем, что значит любить кого-нибудь всем сердцем. Мы знаем, как радостно встретиться с любимым. Мы знаем, как радостно всего лишь думать о нем. Какую это дает отраду! Именно так нам надо стараться любить Бога. И каждый раз, когда упоминается Его имя, оно должно наполнять наше сердце и душу бесконечным теплом. Бог всегда должен быть в наших мыслях. А мы думаем о Нем лишь от случая к случаю» [45].

По отношению к Богу, ко Христу я часто слышу: «Надо! Надо! Надо!» Как это печально… Представьте, вы вечером решили зайти ко мне, а про себя думаете: «Ох, надо с ней повидаться, но так не хочется! Лучше книжку почитать. Как я не хочу к ней идти!» Если бы я это настроение почувствовала или узнала о ваших мыслях, то сказала бы: «Тогда не приходи! Зачем приходить по обязанности? Мне это очень больно! Не приходи!»

Но не так ли мы относимся ко Христу? Мы предпочитаем посидеть за компьютером, поиграться с айфоном, почитать – что угодно, но не пойти помолиться. Наверное, это свойственно почти каждому из нас. Но тогда какой Он нам Друг? Да и Друг ли вообще? Разве мы относимся к Нему как к Другу?

Если у нас есть друг и мы хотим его узнать, мы дарим ему свое время. Мы молчим, чтобы услышать, узнать его. Что он любит? Что его радует? А почему мы не поступаем так со Христом? Почему читаем Евангелие редко, с трудом? А ведь Евангелие – это Его жизнь! В Евангелии Он общается с нами напрямую. Евангелие – это Его слова, и в них дышит Сам Дух Святой! И тут встает вопрос: а любим ли мы Христа, если не хотим Его знать?

Владыка часто говорил: «Надо обрадовать Христа». Действительно, надо постараться жить так, чтобы Ему было радостно, чтобы Он знал: Он умер на Кресте не напрасно. Суть, я думаю, в этом. Первоочередная цель – не в постах и не в поклонах. Они лишь помощники в трепетной, сердечной молитве и в желании предстоять перед Господом.

А ведь Бог реален. Реален так же, как мы с вами, и даже более нас. И Он, по словам владыки Антония, ищет себе друзей. Каждый из нас может стать другом Божиим. Ради этого Он и пришел на землю.

Сам владыка жил со Христом. Для него воскресший Христос был реальностью. В конце жизни владыка был уже очень слаб и болен, но в Пасхальную ночь вдруг возродился, как феникс. Откуда у него силы взялись? Он стал совсем другим. Он изменился даже внешне: он был невысок, но, когда служил в ту Пасхальную ночь, показался нам гигантом! Это было отчетливо видно.

Для владыки воскресший Христос был Другом. И его дружба со Христом была самой настоящей. Он встретил Христа в четырнадцать лет. После этой встречи вся его жизнь изменилась. Он никогда не сомневался, есть ли Христос, потому что он Его, как и апостол Павел, встретил. Эта встреча была личным опытом владыки. Читая митрополита Антония, вы поймете, что личная встреча со Христом является центральной темой всех его книг: ведь, как говорит сам владыка, без такой встречи мы еще не христиане.

О страдании

А что делать, чтобы с Ним встретиться? Вновь приведу слова владыки: «Из всех мировых исторических событий Воскресение Христово принадлежит в равной мере к прошлому и к реальности сегодняшнего дня. Это единственное евангельское событие, которое может стать частью нашего личного опыта. Все остальное мы воспринимаем из письменного или устного предания: но Воскресение мы знаем лично; в противном случае нам неведом изначальный, основополагающий факт жизни Церкви и христианской веры» [46].

Однако познать Христа и познать радость Его Воскресения мы можем, только если, подобно Ему, готовы принять свой крест: «Мы тоже должны опытно познать радость Воскресения, но это возможно, только если сначала познаем трагедию Креста. Для того чтобы возродиться, мы должны умереть – умереть для связывающей нас самости, для наших страхов, умереть для всего того, что делает мир столь узким, холодным, бедным, жестоким» [47]. Говоря «должны умереть», владыка подразумевает: умереть именно для индивидуума, умереть для самости, для эго, для ветхого Адама.

«Умереть, чтобы наши души могли жить, могли радоваться, могли открыть весну жизни. В таком случае Воскресение Христово дойдет и до нас. Но без смерти на Кресте нет Воскресения и его радости – радости возрожденной жизни, радости жизни, которую никто больше не в силах у нас отнять! Радости жизни преизбычествующей, которая, словно поток, устремляется с высоты и несет с собой само Небо, которое отражается в его сверкающих водах» [48], – продолжает владыка Антоний.

С Крестом неразрывно связан вопрос: как мы относимся к страданию?

Воспринимаем ли мы страдание как конец всего? Как наказание свыше? Как некий урок? Во время серьезной болезни перед человеком встает выбор: или принять все происходящее как возможность расти, как новый этап жизни – или всему противостоять и замкнуться в себе, сочтя себя жертвой.

И еще ряд важных вопросов: играют ли особую роль в нашей жизни Воскресение Христово и тот факт, что Он жив? То, что Христос воскрес, – действительно ли для нас важно? Знание, что Он воскрес и с Ним воскреснем и мы, – преображает ли нашу жизнь? Дарит ли нам это знание радость? Меняются ли под влиянием этой радости наши взгляды на жизнь, на страдание, на умирание и смерть? Это очень существенные вопросы, ведь мы кричим: «Воистину воскресе!» За все семнадцать лет работы в хосписе я встретила всего двух-трех человек, которые действительно стремились после смерти оказаться со Христом. Остальные чаще всего говорили: «Ну, может быть, что-то и есть…» И они все были православными христианами, регулярно причащались, принимали Тело и Кровь Христову!

Итак, Кто для вас Христос? Как влияет Его жизнь и Его Воскресение на вашу повседневную жизнь? Владыка Антоний ставит этот вопрос следующим образом: «Живой Бог по жалости к нам, по любви к нам захотел разделить с нами всю нашу обездоленность, и трагичность нашей судьбы, и тусклость земной жизни, и уродство ее во всех отношениях – доходит ли это до нашего ума и сердца? Как мы на это отзываемся?.. Бог великий, Бог неприступный в Своей славе делается уязвимым, беззащитным ребенком и говорит нам: „Я отдаюсь вам – делайте со Мной, что сами хотите…“ И вопрос перед каждым из нас: а что же я делаю с Ним, с этой любовью Божией, которая мне дана?.. Как могу я так спокойно жить землей, забывая Небо, когда Бог пришел на землю, чтобы эта земля и небо соединились и мы стали бы уже на земле как бы небожителями, посланниками с Неба, чтобы град человеческий стал Градом Божиим?» [49]

Если вы считаете, что жизнь, смерть и Воскресение Христа не играют никакой особой роли, тогда, по крайней мере, давайте будем честны. Ибо, по слову апостола Павла, если Христос для нас не воскрес, тогда вера наша тщетна (см. 1 Кор. 15: 14). И тогда мы самые несчастные из людей… И тогда – зачем долго стоять на службе, когда «колени болят, спина болит»? Есть ли в этом смысл, если мы не хотим все глубже и глубже быть со Христом?

Христос говорит Марфе, стоящей у гроба, у тела умершего брата ее Лазаря: Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня, если и умрет, оживет. И всякий, живущий и верующий в Меня, не умрет вовек. Веришь ли сему? (Ин. 11: 25–26). Христос спрашивает Марфу: «Веришь ли ты сему?» А мы? Верим ли мы сему?! Когда умирает близкий нам человек, каково тогда наше отношение к страданию, к горю, к смерти и к разлуке?

«Воскресение Христово вместе со Страстной седмицей говорит нам о том, как любит нас Господь… Воскресение Христово – это победа любви: оно говорит нам, что любовь, которая принимает смерть, тем самым делается бессмертной, делается сильнее смерти. Ветхий Завет нам говорит: „крепка, как смерть, любовь“ (Песн. 8: 6): любовь – единственная сила, которая может сразиться со смертью и не быть побежденной» [50].

Среди православных часто слышатся рассуждения про ад, про мытарства. Однажды я спросила владыку: «Почему ты никогда не говоришь об аде?» Он помолчал, посмотрел на меня глубокими карими глазами и сказал: «Такого Бога я не знаю». Он не утверждал, что такова догма Церкви, но надеялся на милосердие Божие. Он надеялся на такого Бога, каким Его познал. Владыка не раз говорил, что мы забываем слова Самого Христа: «Человек, который верит в Меня, не умрет вовек. Даже если умрет, оживет». К сожалению, для нас это чаще всего не является реальностью. Спросите себя: а я? Как я отношусь к этим словам?

Христос действительно стал Одним из нас. Меня всегда трогают Его ласковые слова после Воскресения: Не бойтесь; пойдите, возвестите братьям Моим, чтобы шли в Галилею, и там они увидят Меня (Мф. 28: 10). Мы тоже Его братья и сестры! Но почему Галилея? При чем здесь Галилея? «Галилея, – говорил владыка, беседуя с нами, – это было то место, где все началось. И началось тогда, когда еще ничего страшного не происходило. Была весна. Только-только началась жизнь будущих апостолов со Христом. Все было радостно и просто. А потом случился этот ужас – их Учителя осудили и распяли. Но тогда – в Галилее – все было еще красиво, просто и радостно». И нам хорошо бы обрести этот навык – возвращаться в свою Галилею, в то место, где нам было просто и радостно со Христом. И когда бывает трудно, когда жизнь становится слишком сложна, давайте жить этой радостью!

Свидетельство

Да, Христос стал реальным человеком, нашим Другом и Братом. Но тогда почему христианство сбилось с пути? Почему оно так неубедительно для людей? Почему мы такие бессильные, боязливые, сомневающиеся? Почему мы не становимся авангардом, воинами Христовыми? Почему не можем показать людям, как с Ним встретиться, как узнать, что Он жив, воскрес и любит каждого человека?

Владыка однажды сказал очень страшные и очень важные для нас слова: «Мир жаждет людей, которые именно знают Христа, – тех, кто не словами, а своей личностью, всей своей жизнью безмолвно свидетельствуют о Воскресшем Христе, о Его любви». Я думаю, что наше призвание именно в этом – не в том, чтобы говорить о Христе, а прежде всего в том, чтобы быть с Ним, о чем мы уже беседовали выше. Как-то раз в одной здешней больнице молодые православные девушки – сестры милосердия – сказали мне: «Мария (в крещении я Мария), скажите этому человеку, чтобы он исповедался!» Я спросила: «А знает ли он Христа?» – «Нет, не знает, но надо, чтобы он исповедался». И я подумала: если человек не знает Христа – как можно исповедоваться? Ведь грехи видны по-настоящему лишь в свете святости Христа, на фоне всего того, что для Него ценно.

Владыка не очень любил богословие: по его мнению, богословием можно убить живую веру во Христа. Дело не в том, чтобы говорить о Нем, а в том, чтобы через борьбу с собой, через молчание, через молитву соединиться с Ним и познать Его на личном опыте. Вот что убеждает! Говорить-то легче всего. Однако слова почти никогда не убеждают, а, наоборот, часто могут отвратить человека. Ведь столько слов уже сказано!

Приведу пример. Как-то раз одна молодая женщина рассказала мне о себе: «Вы знаете, я не была верующей. Маленькой девочкой я, возвращаясь домой, никогда не знала, кто у нас будет сидеть за столом: то ли пьяница, то ли наркоман, то ли бродяга, то ли какие-то дети. Я совсем не понимала маму. И не принимала. Я говорила: „Мама, он же курит, пьет, он такой, он сякой“. А мама отвечала: „Нет, ты не видишь! В нем есть изюминка, он такой красивый!“ Так она относилась к каждому человеку… К нам домой ходили, мне кажется, тысячи людей.

Когда мама умирала, она лежала дома. У нее был колокольчик, чтобы позвать, если что-то нужно. Но позвонила она всего три раза… Один раз: „Покорми брата“. Второй: „Покорми гостя, который сейчас пришел“. Третий раз – не помню… А когда мама умерла, я нашла у нее под подушкой незнакомую книгу, Евангелие какое-то… Но решила, что почитаю ее потом, так как в то время я увлекалась восточными практиками, йогой и понятия не имела, о чем эта книга».

Недавно эта молодая женщина окончила Свято-Филаретовский православный институт и стала глубоко верующей. А для меня рассказанная ею история – потрясающий пример: ее мама жила, как Христос, не говоря дочери о Нем ни слова. Просто жила с Ним и молча поступала по заповедям Его. Какая женщина! Ее звали Марфой. Помолитесь за нее.

Честность с собой

Когда мы говорим об открытости сердца перед Богом, стоит отдавать себе отчет: ради чего мы к этому стремимся? Разве не ради того, чтобы стать настоящими? Ибо с «призраком» Господь не может иметь никаких дел. Пусть мы будем какими угодно: плохими, хорошими, добрыми, злыми, но главное – реальными, ведь только с настоящим человеком Господь может вступать в отношения и действовать. Важно говорить правду о себе самих. Даже если правда уродлива, даже если за нее осудят. Главное – быть настоящим!

Владыка был настоящим, честным, правдивым человеком. Он глубоко переживал трагедию нашего мира. Его не оставляли равнодушным то зло, тот ужас, которые здесь творятся. И владыка ясно понимал причину этой трагедии: «Наш мир не только трагичен, когда в нем совершается зло, когда разражается война, когда льется кровь, когда ужас до глубин пронизывает… Наш мир трагичен своей оторванностью от Бога; это – основной ужас земли, это – основная трагедия» [51]. Но именно потому, что владыка был другом Христа, он мог с Ним поспорить, мог возразить Ему: «Господи, Ты допустил это! А мог бы не допускать!»

В своей книге «Уверенность в вещах невидимых» владыка рассуждал так: если есть тьма, значит, есть и свет, иначе не было бы тьмы; мы живем пока в сумерках, но свет победит. Прочитайте его книгу. Эта небольшая книга, последние беседы владыки 2002 года, итог его жизни [16]. Там все очень честно… Надо быть настоящими и честными перед собой, перед Богом и особенно перед тем, что происходит в мире!

В Ветхом Завете рассказывается о людях, которые лично знали Бога и поэтому могли с Ним спорить. Ведь говорить серьезно и спорить можно только с другом, с тем, кого хорошо знаешь. Господь ищет себе друзей, которые умеют мыслить, стремятся стяжать ум Христов (см. 1 Кор. 2: 16), не боятся ошибаться и – жить. Иногда бывает, что за словами «Да будет воля Твоя!» скрывается страх столкнуться лицом к лицу с трагедией реальной жизни. Бывает также страх увидеть то, что на самом деле происходит у нас в душе. Суть не в том, чтобы сомневаться в существовании Христа. Суть в том, чтобы задавать Ему вопросы, спорить с Ним; чтобы с болью, иногда с криком души обсуждать происходящее и стараться с Его помощью увидеть тот свет, который царит в мире несмотря ни на что.

Владыка очень любил Ветхий Завет и героев Ветхого Завета, которые не старались из себя что-то изобразить, а были реальными, живыми людьми: иногда плохими, иногда хорошими, но самое главное – настоящими. Он писал: «В каждый момент нашей жизни мы можем быть подлинными и реальными, если только решаемся на риск быть тем, что мы есть, а не пытаемся подражать чему-то или подгонять себя под заранее надуманный образ. Но наша истинная сущность не может быть открыта путем простого наблюдения над нашим эмпирическим „я“, а только в Боге и через Него» [52].

Первое, чего следует избегать – это лжи Богу. Надо быть честными. Надо пытаться увидеть, кто мы есть на самом деле. Господь, конечно, и так все знает, но Он ждет, что и мы познаем себя такими, какие мы есть, и будем просить Его помощи, чтобы бороться с тем, от чего нужно избавиться. Встреча с Ним возможна, только если мы искренни:

«Молитва в своей сути – встреча, встреча души и Бога; но для того, чтобы встреча стала реальной, обе личности, которые в ней участвуют, должны быть действительно самими собой. Между тем мы в огромной степени нереальны, и Бог в наших взаимоотношениях для нас так часто нереален: мы думаем, что обращаемся к Богу, а на деле обращаемся к образу Бога, созданному нашим воображением. И мы думаем, что стоим перед Ним со всей правдивостью, тогда как на деле выставляем вместо себя кого-то, кто не является нашим подлинным „я“, – актера, подставное лицо, театральный персонаж» [53].

Очень важно, чтобы мы и Бога видели правдиво, то есть чтобы наши представления о Нем были непредвзятыми. У нас много образов, икон и самых разных представлений о Боге, о святых… Когда мы молимся, можно закрыть глаза, чтобы не мешал тот образ, который у нас уже есть. То же самое советовали и преподобный Серафим Саровский, и святитель Феофан Затворник: в храме стой с закрытыми глазами…

Бывает, что мы всецело сосредотачиваемся на чем-то, что уже узнали о Христе, и именно это мешает нам быть открытыми тому новому, что Он может явить нам сегодня. Владыка говорил: «Когда нам предстоит с кем-нибудь встретиться, подлинность встречи зависит не только от того, чем являемся мы и чем является другой, но во многом и от предвзятого представления, которое мы создали себе о другом человеке. В таком случае мы говорим не с реальным лицом, а с тем представлением о нем, которое сами себе создали, и жертве этой предвзятости обычно приходится употребить большие усилия, чтобы пробиться через это представление и установить подлинные отношения» [54].

То же самое относится и к встрече с Богом: если мы решаемся к Нему обратиться, надо обращаться к реальному Богу. Мы думаем, что обращаемся к Богу, а на самом деле – к Его образу, созданному нашим воображением, так как у нас имеется некий запас мысленных и зрительных образов Бога. И все эти образы не дают нам встретить реального Бога (как и реального человека).

Это крайне важно. Мы можем закрыть глаза, не смотреть на иконы, а просто как-то ощущать, что они с нами. Так же и при встрече с человеком следует отказаться от всяких представлений о нем и спросить себя: что это за человек, который сейчас передо мной? Где он находится? Что у него на душе? Не анализировать его психологически, а почувствовать, в каком он состоянии, что с ним происходит. Думаю, что такую чуткость вполне можно развить.

В связи с ложными представлениями о себе и о Боге, которые могут помешать прийти к Нему, владыка дал нам две краткие молитвы.

Первая: «Помоги мне, Боже, освободиться от всего поддельного и найти мое подлинное „я“».

Здесь речь идет не об индивидууме, а о личности. По словам владыки Антония, мы можем стоять в присутствии Божием, сознавая, что частично реальны, а частично нет, исповедуя, что все еще не способны обрести целостность, и принося Ему все это в покаянии. О таком предстоянии говорят мало, хотя именно оно и помогает встретиться с Богом.

И вторая молитва владыки: «Помоги мне, Боже, освободиться от всякого ложного Твоего образа, чего бы мне это ни стоило».

Кроме того, владыка не раз подчеркивал, что нам надо научиться «быть здесь и сейчас», в настоящем, ведь встреча может произойти только в настоящий момент. Не в будущем и не в прошлом. И не в мыслях и чувствах наших о том, что было или что будет. «Быть здесь и сейчас» очень трудно, потому что обычно мы отходим далеко от настоящего: мысленно мы или в прошлом – думаем о том, что было раньше, или боимся того, что произойдет в будущем.

Редко кто умеет или желает жить в настоящем, в «здесь и сейчас».

Это требует мужества, так как с этим непременно связано отсутствие страха быть наедине с собой и встретить себя честно, каким я есть. Не только встретить, например, плохой диагноз, встретить факт, что я тоже могу сейчас умереть, что я как все – смертник, но и встретить самого себя, состояние своей души и все, что предшествовало этому состоянию и могло бы стать причиной болезни.

Это нелегкая задача. Страхи, обиды часто держат нас в своих тисках и мешают жить здесь и сейчас. Однако только в настоящем мгновении, в этот миг мы можем, со всеми своими хорошими и плохими качествами, встретить Бога и всякого человека.

Мне на ум приходит пример Наташи. Она сумела совершить переход от обиды, непрощения в прошлом к полноте жизни в «здесь и сейчас».

Ей было сорок с лишним лет. Очень одаренная, живая, писала глубокие стихи. У нее был девятилетний сын и любящий муж Антон. В один день она мне рассказала, откуда она и что она пережила в Сибири, где она жила до переезда в Москву. Она была влюблена в молодого парня – Иоанна, они планировали жениться. А ревнивый друг в ярости убил ее любимого Ваню. «Я не могу его простить, живу все время в этом периоде прошлого, в том, как он его убил, – я его ненавижу, хотелось бы его убить!» И хотя она была счастлива с Антоном, ее теперешним мужем, она осталась в тисках своего тяжелого прошлого. Мы потом обсуждали, что, пока она не простит обидчика, он до сих пор имеет власть над ней, они пойманы в одной паутине. «Хочешь ли ты этого?» – спросила я ее. «Нет – но не могу и не хочу его простить», – честно ответила она мне.

Дальше мы обсуждали, что все, что происходит на душе, прямо отражается на физическом состоянии ее тела. Все отрицательное, как в ее случае – обида, злоба, непрощение, отнимает у нее самой, а не у обидчика, жизненные силы, и лежит как тяжесть на ее душе, и мешает ей жить полностью сейчас, в настоящем, с собой, с сыном и с Антоном.

«Ну как это сбросить?» – спросила она. Тогда я ей осторожно говорила про священника, который есть у нас в хосписе. Она не была воцерковлена. Я рассказывала немного про него, какой он человек, и что она может при желании просто познакомиться с ним, поговорить так, как она говорила со мной – в первую очередь как с человеком, а не как со священником. Она согласилась, и они нашли общий язык друг с другом.

Спустя некоторое время я дала ей пример из собственной жизни, как мне легко стало после того, как я исповедалась перед лицом Христа о темном в своей душе. Она внимательно слушала и потом решила сама так поступить.

После ее встречи с нашим священником и ее исповеди она мне говорила с сияющими глазами: «Знаешь, удивительно, как будто реально огромный камень свалился с моей души, сейчас никакой обиды нет!»

Уметь слышать

Владыка рассказывал о своем друге-священнике. Однажды этот священник вошел в свой маленький храм и увидел старика, который сидел там долго-долго и вроде бы ничего не делал. Он просто сидел: не перебирал четки, даже губы его не шевелились. И священник спросил: «Дедушка, что ты здесь делаешь?» А старик с сияющими глазами ответил: «Я смотрю на Него, а Он на меня, и нам так хорошо вместе!» Владыка часто вспоминал этот случай, потому что для него это было сутью созерцания, сутью молитвы: «Я смотрю на Него, а Он на меня, и нам так хорошо вместе». Без слов, в молчании, безо всего – просто встретиться, как с Другом, и побыть вместе.

Но вернемся к молчанию. Способность молчать играет огромную роль во всякой встрече и с человеком, и с Богом. Встреча с Богом не подразумевает, что говорим только мы. Тем не менее мы чаще всего не ожидаем, что будет какой-то ответ, а молимся: говорим, говорим, говорим… И не умеем глубоко молчать, чтобы услышать то, что отвечает Бог. Вот что пишет владыка о встрече, в том числе и с Богом: «Встреча не означает одностороннюю речь с нашей стороны. Беседуя, мы не только высказываемся, но и выслушиваем то, что имеет сказать собеседник. А для этого надо научиться молчать: хотя этот момент и кажется пустяком, он очень важен» [55].

Итак, ответ можно услышать только в молчании. Однако иногда, даже если мы молчим, ответа как будто нет, Бог не отвечает, Он словно нас не слышит. Но Бог есть всегда, Он слышит нас постоянно, просто порой молчит. Владыка говорил, что отсутствие немедленного ответа бывает по разным причинам. Например, потому, что Бог хочет, чтобы мы вгляделись в себя, или чтобы научились молчать еще глубже, или потому, что Он доверяет нам бороться самим, или потому, что мы еще не готовы к Его ответу, не готовы к встрече с Ним: ведь, как неоднократно говорил и писал владыка, каждая встреча – для нас суд.

Владыка считал, что кажущееся отсутствие Божие – это тоже реальность общения с Ним (порой очень полезная!). Оно тоже говорит о наших с Ним взаимных отношениях. Очень важно помнить, что Бог – так же, как и мы, – свободен прийти или уйти в любой момент. Свобода эта имеет огромнейшее значение! Ибо она является признаком и неотъемлемым свойством подлинных взаимных отношений. Если субъективно Господь отсутствует – это тоже свидетельствует об отношениях с Ним, которые вроде бы сейчас и не близкие. Обращаясь к Богу, мы часто (и скорее всего, неосознанно) подразумеваем что-то в таком роде: «Вот, я стою перед Тобой. Давай, скажи мне хоть слово! Ну что Ты молчишь?» Но это же не дружеские отношения! Когда есть настоящая дружба, мы даем другу свободу: быть с нами или отдохнуть от нас и какое-то время к нам не приходить.

В этой связи владыка дает нам примерное молитвенное обращение ко Христу: «Если Ты молчишь, то я не буду сердиться, потому что я и сам постоянно так делаю». И поясняет: «Мы часто молимся, воображая, что мы уже находимся в Царствии Божием, что мы уже принадлежим Божией семье, что мы уже среди тех, кто могут ликовать в Его присутствии. Как часто должны бы мы отдавать себе отчет, что всей своей жизнью мы ушли из этого Царства, что в нашей жизни Бог не Царь, Он не Господь, Он не Хозяин, Он даже не Друг, Который в любую минуту может постучаться и ради Которого мы способны все забыть» [56].

И еще одна молитва владыки: «Господи, дай мне быть в Твоем присутствии. Если Ты захочешь, чтобы я познал, что Ты здесь, – тогда я Тебя благословлю и поблагодарю Тебя. А если нет, я приму это как то, что я сам делаю, как я все время поступаю с Тобой».

В действительности сами-то мы очень часто проходим мимо Христа! А хотим от Него немедленного ответа: раз уж я стою перед Тобой, говори со мною. Давайте подумаем: сколько времени в течение дня мы бываем со Христом? Или как часто читаем Евангелие? Обычно очень мало! Если так, то следует покаяться в том, что мы так слабо хотим общаться с Ним по-настоящему.

Кроме того, чтобы быть подлинными, настоящими, реальными, есть еще одна важная черта – трезвость. Владыка говорил, что трезвость – самая настоящая черта православной духовности. «Мы призваны в этой жизни быть носителями Святого Духа; в нас должна бы ликовать вечная жизнь. Божия жизнь должна сиять в нас через край восторгом, любовью, творческим вдохновением. Но как часто мы ищем вдохновения, опьянения в чем-то другом – в вещественном вине, которое дает человеку иллюзию, что ему хорошо, что он крепок, что он силен, что ему море по колено, что горе отошло, что он вошел в мир, где все ему доступно, где он – царь, где он властен. И еще чаще мы опьяняемся всем тем, чем подменяем Бога, и тем, на что опираемся, чтобы жить: потому что чем-то надо жить. Нельзя жить без вдохновения – и вот, люди упиваются: упиваются всем доступным, стараясь чем-то заменить истинное вдохновение, которое не приходит» [57].

Открытость сердца

Вот как много требуется для подлинной встречи, для настоящей дружбы! И, конечно, еще нужна открытость сердца. Но именно ее мы боимся: боимся страдания и сужаем, закрываем свое сердце. Мы уже говорили о кораллах: одни из наиболее уязвимых живых существ, они создают вокруг себя защитный панцирь. Однако для человека эта защищенность, закрытость равна смерти. Дам вам пример. У нас в хосписе умирал молодой мужчина, и одна медсестра серьезно сказала мне: «Хотя бы он не умер в мое дежурство! Я не могу и не хочу такое пережить!»

Я ей тогда ответила: «Думай о нем, не о себе». А когда он умер, она сказала: «Я не смогу быть с его родственниками». И ушла: ей было слишком больно переживать смерть молодого человека примерно ее возраста. Я ее не осуждаю, вообще она – хорошая и добрая женщина. Но так бывает, что человек прячется: «Хоть бы мне не было больно, с меня уже хватит». Я думаю, что без Христа и в самом деле трудно (если вообще возможно) забыть о себе, о своих эмоциях и своей боли – забыть так, чтобы поставить в центр нужду другого человека. И пережить собственную боль только потом – дома, и особенно во время богослужения в Церкви, когда можно без осуждения приносить свою боль, всего себя и всех без исключения ко Христу.

Имея немалый опыт работы в хосписе, могу утверждать: встречаясь с горем и страданием многих людей, у всякого из которых свои особенности и нужды, без Христа не выдержишь. Из каждодневной своей практики я все больше понимаю, что с Ним как с Другом можно поделиться всем: и горем, и болью, и радостью. Он есть, Он все знает, все видит и слышит. И помогает. Например, если мы совсем не знаем, как поступать, можно попросить: «Помоги мне, вразуми меня!» И Он поможет. Я вам советую вести себя именно так: при встрече с людской болью всегда будьте со Христом! Не сомневайтесь: если мы просим Его, Он будет присутствовать и поддерживать нас.

Находясь рядом с умирающим человеком, вообще с человеком в какой-то нужде, скажите: «Господи, будь здесь!» Владыка мне посоветовал: «Пригласи Его. Да, Он всегда рядом. Но пригласить – это иное!» Однажды я сказала об этом некоему человеку, и он попробовал пригласить Господа. А потом с удивлением сказал мне: «Как поразительно, совсем другое дело!» Бог подскажет, как быть, о чем сказать или не сказать, или лучше вообще молчать. Попросите Его именно как близкого Друга, не просто как какой-то образ, но действительно как Человека и как Бога, с Которым вы общаетесь.

Владыка говорил мне: «Если бы я не видел образ Божий, образ самого Христа в каждом человеке, то мне было бы ужасно скучно общаться ежедневно с таким большим количеством людей». Но ведь к этому призван каждый из нас: встречаться не поверхностно, не эмоционально, не «психологически»: «Ах! Как ему сложно, как тяжело!» Нет, мы призваны идти дальше, глубже, действительно стремясь уловить в страждущем человеке образ Божий, не давать ему утонуть в своем горе, а помогать смотреть ввысь. Владыка однажды спросил у меня с недоумением: «Что тебе мешает увидеть этот образ?» Для него это было так явно, так очевидно: видеть образ Божий во всяком человеке… Потому он и недоумевал: «Что тебе мешает увидеть образ Божий?» И добавлял: «А если не видишь – тогда скажи: „Господи, помоги мне его увидеть. Прости, не вижу, я слепа! Верю, Господи, помоги мне увидеть образ Твой в людях!“». Просите Господа об этом. И просите Его дать вам стремление углубляться в себя и в человека, чтобы найти его личность и суть, его подлинное «я» во Христе!

Сам владыка всегда действительно напрямую обращался к сердцевине человека. Именно это он и растил, взращивал – самое уникальное, самое светлое в человеке. Перед нами стоит такая же задача, однако исполнить ее возможно лишь во Христе, вместе с Ним, через молитву. Мы боимся страданий и часто суживаем, а то и вовсе закрываем свое сердце. Владыка говорил: «Главное препятствие, которое стоит на пути воспитания сердца, это наш страх перед страданием, перед душевной болью, перед духовной трагедией. Мы боимся страдания и поэтому суживаем и защищаем свое сердце. Мы боимся смотреть и видеть; мы боимся слушать и услышать; мы боимся видеть человека в его страдании и слышать крик его души. И поэтому мы закрываемся. И, закрываясь, мы делаемся все уже и уже. И делаемся пленниками этой нашей закрытости» [58].

Мы закрываемся – потому что если мы услышали крик души человека, то приняли ответственность за него. Приняли не просто на этот краткий момент, а навсегда. (У владыки, кстати, был удивительный дар: встретив человека, например, во время своего приезда в Россию один лишь раз в метро и увидев этого человека лет через пять, вспомнить его и ту встречу!)

Я думаю, если Христос действительно стал нашим Другом, то нам нечего бояться ни болезни, ни боли, ни страдания. Если Он Друг наш, такой Друг, Который не только человек, но и Царь мира, тогда нам по силам начать без страха жить глубинной жизнью и не бояться рисковать до конца, вплоть до смерти. Ибо ничего не может случиться вне Его. Важно не просто верить, что Он вместе с нами, что Он – истинный Бог и подлинный наш Друг – стоит рядом, но знать это в глубине души и жить в соответствии с этим знанием. И тогда постепенно мы сможем начать жить в бесстрашии, как настоящие христиане, и полюбить Христа такой любовью и с таким доверием, какие были у апостолов и у мучеников. Ведь они глубинно знали Его, они Его встретили, как призван встретить Господа каждый из нас.

«Будем радоваться величию нашего призвания, будем радоваться о том, что мы призваны поистине приобщиться Богу. Но будем также помнить, что случиться это может, если мы совершим подвиг веры, останемся Богу верными, станем подвижниками по образу древних подвижников, которые сумели отдать кровь и принять Дух. Да даст нам Господь и вдохновение, и силы, и желание – и даст Он нам и плоды. Человек настолько велик, что, как бы далеко мы ни отпали от нашего призвания, как бы недостойны его мы ни были, Бог никогда не установит с нами таких отношений, которые были бы меньше, чем Его отцовство и наше родство с Ним как сыновей и дочерей Всевышнего» [59].

Итоги

Итак, здесь перед нами встает вопрос веры Богу. Вера включает в себя и верность, и доверие – именно потому, что мы познали Бога опытно. Наша верность Ему особенно важна, когда нам сложно, когда больно, когда мы в кризисе. Однажды владыка, переживая человеческую трагедию, сказал Христу: «Я Тебе доверяю, но не понимаю!» Мы можем быть верными именно потому, что встретились с Ним и узнали: Он наш Друг. Но встретиться и узнать Его возможно только с открытым сердцем.

Вопрос о вере порождает множество других вопросов:

• Какова наша вера?

• В каком опыте она укоренена?

• Почему христианство и мы, христиане, так редко бываем для людей источником вдохновения?

• Почему для многих христиан Христос не является реальностью и сердцевиной их ежедневной жизни?

• Почему, глядя на нас, никто не может уверовать во Христа?

• Почему в нас столько страхов, почему, если Христос реально с нами, мы такие боязливые?

Нам надо с великой болью говорить – даже кричать, пусть это будет крик души! – что мы действительно сбились с пути и пора нам начать жить по-другому, жить со Христом. Владыка говорил: «Мы должны найти в себе путь к встрече со Христом, мы должны до огромной и значительной степени исправиться, настроиться и научиться молчанию, глубочайшему молчанию, еще до того, как мы начинаем молиться. Необходимо настроиться и поставить себя в реальном присутствии Бога» [60].

Я себе, как и вам, задаю вопрос: отсутствие веры в живого, воскресшего Христа, отсутствие встречи с Ним – не это ли настоящая причина наших страхов, закрытости сердца, защит, которые мешают нам встретиться друг с другом и с Ним? Я очень переживаю, что сейчас между людьми почти нет глубокого общения – наоборот, царит разобщенность. И думаю, что перед нами как христианами стоит важная задача: своим присутствием делать все, чтобы люди не боялись встретиться друг с другом, не боялись быть беззащитными и рисковать. Мне кажется, что мир настолько отчаялся именно потому, что без настоящей встречи с Богом, с людьми и с самими собой жизни нет.

Требуется, чтобы мы работали прежде всего над собой – работали так, чтобы, встретив нас, любой человек мог встретиться со Христом. Только таким образом можно передать людям Его радость, можно не бояться быть собой при всякой встрече с любым человеком. Если нет настоящего общения, то нам остается только отчаянное одиночество, депрессия, уныние, потеря смысла жизни. Отсутствие подлинного общения – серьезнейшая проблема, которая стала особенно грозной в современном обществе, где виртуальный мир так часто заменяет подлинное общение и реальную жизнь. Давно пора признать, что эта проблема существует и усугубляется.

Как уже говорилось в первой главе, обычно мы находимся вне себя. Я наблюдаю за пассажирами в метро: почти все погружены в телефоны, смартфоны, планшеты – и ничего и никого вокруг себя не замечают. Становится не по себе: как быстро эти внешние кумиры стали столь мощной, охватившей множество людей зависимостью! И она сильнейшим образом мешает нам войти внутрь себя, чтобы, не застревая в индивидууме, узнать, кто мы есть на самом деле, найти в Боге свою подлинную личность. Кажется, сейчас все делается для того, чтобы разобщенность между людьми и Богом возрастала.

Я думаю, что наша задача – если мы называем себя христианами – работать именно над тем, чтобы убрать все, что отвлекает нас от обретения себя. Нам надо обрести себя, иначе наша встреча с собой, людьми и Богом не состоится.

Владыка сказал: «Нам столько Богом дано: нам дано знать Его как Бога – а сейчас миллионы людей лишены этого дара не только потому, что Христос Бог не проповедан в их среде, а потому, что человеческими силами при содействии темных сил делается все возможное, чтобы искоренить из человеческих душ не только знания о Боге, но и способность Его воспринимать. Нам дано знать Христа, Сына Божия, пришедшего плотью в мир, ставшего человеком, освятившего всю видимую и невидимую тварь. Нам дана глубокая по мысли и по чувству Православная вера, дано все Евангелие, дана Церковь, даны Таинства, дана жизнь» [61].

Хочу закончить эту главу словами, которые часто повторял мне владыка: «Не бойся! Не бойся, стань самой собой». Но лишь спустя много лет я поняла, что я могу стать сама собой только во Христе – только в Нем и с Ним. Владыка сказал: «Найди Христа в себе и себя во Христе». И вам я пожелаю то же самое:

Не бойтесь! Станьте самими собой! Ведь только тогда вы сможете помочь людям.

Беседа со слушателями

Вопрос:

– Мне кажется, найти Бога в себе и в другом человеке очень сложно, потому что страшно принять на себя такую ответственность. Из сказанного я поняла, что, встретившись с Богом, ты возьмешь эту ответственность навсегда. Но я боюсь ее взять. Что с этим делать?

Фредерика де Грааф:

– Спасибо за честность. Я думаю, этот страх есть в каждом из нас, потому что встреча требует не только взять на себя ответственность, но и действовать творчески. Действительно, прежде всего надо признать в себе этот страх, сказать себе: «Мне страшно» – и это уже шаг вперед. А потом сказать: «Господи, избавь меня от трусости. Ты же со мной! Чего мне тогда бояться? Помоги мне, действуй во мне». Думаю, очень важно не выжимать из себя какое-то чувство, например милосердие или мужество, а так раскрыться Богу, так открыться Ему сердцем, чтобы Он мог в нас действовать Сам. Для меня цель и суть христианской жизни не в подражании Христу, а в том, что нужно так молчать, так раскрыться, чтобы стать с Ним единой, чтобы во мне Он мог любить, действовать и подсказывать, как поступить.

По поводу ответственности: в моем опыте, когда состоялась настоящая встреча и я увидела человека и во всей его красоте, и во всей его уродливости, – это было что-то до того глубокое и реальное, что хочешь не хочешь, оно остается навсегда. В этом суть ответственности. Помню, однажды я должна была встретиться с человеком, которого не любила. И я сказала: «Господи, я не хочу этой встречи! Я же его не люблю. Покажи мне, как Ты его любишь!» И Бог открыл, показал мне в моей душе, какая любовь у Него есть для этого человека, которого я недолюбливала. И мне стало легче, хотя одновременно и стыдно.

Вопрос:

– Фредерика, расскажите, пожалуйста, если можно, о своем личном опыте встречи со Христом.

Фредерика де Грааф:

– Это трудно, мне даже не очень хочется. Ведь это нечто сокровенное между мной и Христом. Но я могу рассказать вам один случай. Когда моя пятидесятилетняя сестра умирала от рака, она была в Голландии, а я – в России. Мне не давали визу на выезд, так как я тогда еще была студенткой, училась у Федора Ефимовича Василюка. А студентам разрешали выезжать только раз в год. Сестра умирала, но поехать к ней мне было невозможно. Когда она была совсем близка к смерти, я поехала в храм. Поднимаюсь на «Павелецкой» по эскалатору, а на душе невыразимо тяжело… Я не мистик, но мне неожиданно показалось, что наверху эскалатора стоит Христос. Невидимо, но каким-то образом Он там стоит и внутри меня говорит: «Но она же ко Мне идет!» Я думаю, это не было от лукавого, потому что на душе вдруг стало легко: «Да, я Тебя люблю и знаю, к Кому идет моя сестра». Все в душе изменилось. Когда сестра умерла, Господь показал мне – я не могу передать это словами, – но Он показал мне, что она где-то в вышине, окруженная любовью. И это тоже ответ – встреча с Богом в связи с другим человеком.

Большего не могу рассказать, потому что это слишком личное… Только между Ним и мною. Владыка однажды сказал мне: «Никогда не говори о том, что происходит между тобой и Богом, это – только твое». Владыка не хотел, чтобы об этом говорили даже на исповеди, потому что это сокровенное. Но я живу со Христом, ведь иначе я не выдержала бы.

Вопрос:

– Я долго работал в рамках аналитической психологии, юнгианского подхода. Там, как и в возрастной психологии, личностный аспект понимается по-другому: внешнее действие становится внутренним. Мне представляется, что в психологии все же больше действия внешнего. Что вы об этом думаете?

Фредерика де Грааф:

– Психология занимается определенным уровнем человеческой души. Но знание Христа – это намного глубже. И психология способна помочь убрать то, что препятствует войти в самую глубь себя. Но может и, наоборот, – помешать. Преградой часто становится стремление сделаться самодостаточным, независимым. Именно оно противостоит стремлению найти свою личность во Христе, быть открытым, беззащитным, гибким под рукой Божией.

Порой психология теряет трепетное отношение и уважение к человеку и его высокому призванию во Христе и со Христом и откровенно идет против христианства. Если сам психолог не пребывает подлинно во Христе и со Христом, он не способен увидеть настоящий образ Божий в глубине человека, и тогда возникает непримиримое противоречие со всем и со всеми, за что и за кого страдал и умер Христос. Важно помнить, что психологические установки могут помешать Христу войти в жизнь человека. Если все в нашей жизни направлено на то, чтобы состояться и преуспеть лишь в этом мире, то мы резко отличаемся от того, как жил Сам Христос: в глазах мира сего Он не был успешным. Напротив, Он был неудачником, Он никак «не состоялся». А в конце жизни Его убили, при этом никто за Него не заступился. Все сочли, что Он умер. Но Он-то Воскрес!

Вопрос:

– Обычно католики сильнее подчеркивают страдания Христа, а православные пасхальную радость, то есть Его Воскресение. Какой из этих подходов вернее?

Фредерика де Грааф:

– Владыка всегда говорил, что между нами и инославными стоит стена, но, когда люди становятся святыми, она упраздняется. Святые выше всяких земных разграничений, они все уже едины в Боге.

В католических или протестантских житиях святых описано, как они стремятся разделить со Христом Его страдания. Таким образом они опытно приближаются к тому, что Он пережил как Человек, к тому, как Он страдал, ведь Он стал истинным Человеком со всеми нашими переживаниями и болями. В этом смысле они узнают Его очень глубоко.

А в Православии мы обычно хотим, чтобы была радость – радость Воскресения. У католиков и у протестантов размышлений о Воскресении существенно меньше. На самом же деле жить этой радостью в повседневной жизни призваны все христиане. Однако владыка предупреждал, что нет радости, если мы не принимаем на себя Крест Христов. Надо быть готовыми не только быть с Христом Воскресшим, но и страдать за Него. А готовы ли мы страдать за Него – страдать по любви? Страдать не потому, что так «надо», но потому, что мы Его любим? Готовы ли мы разделить с Ним все-все: не только радость, не только то благо, что Он может нам дать, но и страдание? Владыка как-то спросил у одного священника: «Что такое Церковь?» Тот ответил: «Это Тело Христово, гонимое за спасение мира».

Когда Христос с учениками были уже на пути в Иерусалим, незадолго до Распятия, Он рассказал им о предстоящих Ему страданиях, смерти и Воскресении. А ученики о страданиях будто и не услышали, двое из них попросили: Дай нам сесть у Тебя, одному по правую сторону, а другому по левую в славе Твоей. Но Иисус сказал им: не знаете, чего просите. Можете ли пить чашу, которую Я пью, и креститься крещением, которым Я крещусь? Они отвечали: можем. Иисус же сказал им: чашу, которую Я пью, будете пить, и крещением, которым Я крещусь, будете креститься (Мк. 10: 37–39).

Владыка пишет: «Мы должны выйти, как шел Христос: забыв себя, взяв свой крест, следуя за Ним, ибо Он сказал, что если мы хотим куда бы то ни было прийти, то идти надо вслед за Ним. Это – вызов нам; то, что происходит в дни телесной жизни Христа, должно происходить теперь, когда мы – воплощенное Тело Христово. И если мы неспособны на это, то должны ставить себе прямые и жесткие вопросы и отвечать на них безжалостно, без само-сожаления, и стать такими христианами, какими мы должны быть, какими мы призваны быть: христианами, в которых люди могли бы узнать Христа Самого» [62].

Я думаю, что, стремясь к радости Христова Воскресения, нельзя забывать, что к ней ведет путь крестный, путь страдания. С другой стороны, идя по этому пути и сораспинаясь Христу, всегда надо помнить, что Сам Он уже прошел весь этот путь и что Он с нами до скончания века. Только следуя за Ним и неся свой крест, мы будем ощущать пасхальную радость.

Вопрос:

– Фредерика, считаете ли вы, что регулярное посещение храма, участие в богослужениях, Причастие облегчают путь к Богу?

Фредерика де Грааф:

– Да, облегчают и помогают. Владыка говорил, что храм – это Дом Божий, Он Сам там Хозяин. Он там живет. Там царит Его Дух. Несмотря на наши перешептывания и хождения во время службы, чтобы поставить свою свечечку (и это сильно мешает сосредоточиться на молитве), Он в храме, Он – Хозяин, и Он нас там встречает.

Люди, вошедшие в храм впервые, говорят: «Знаешь, здесь на душе становится легче». Они приобщаются к благодати, которая в храме, несомненно, есть. И если сердце у нас не совсем закрыто нашими собственными мыслями и чувствами или если мы не заняты во время службы разговорами и хождением (что, как считал владыка, недопустимо!), то мы можем ощущать присутствие Божие. Если бы мы осознали, что мы на приеме у Царя, то не вели бы себя так вольно. Я предпочитаю в храме стоять молча, молчать как можно глубже с более открытым сердцем. И тогда мне порой даруется ощутить Его присутствие, Его любовь, Его свет.

Но бывает и так, что в первую очередь нам показывается не Его любовь, а Его обличение. Владыка говорил, что это тоже встреча с Ним.

Однако нередко мы мешаем встрече с Богом своим поведением. Даже подпевание хору иногда мешает: мне кажется, тогда неизбежно теряешь внутрь-пребывание, исчезает возможная глубина, все поднимается на поверхность. Надо научиться внутренне молчать, особенно в храме. Пребывание в храме – большая помощь и радость. Не потому, что мы «должны» или так кому-то «надо», а потому, что в первую очередь это нужно именно нам самим, ведь душа наша тоскует по Богу. Для меня быть в храме – жизненная необходимость, как кислород. А потом обязательно нужно выйти из храма в мир – выйти во Христе и со Христом. Владыка всегда призывал, чтобы мы выходили со Христом в мир – туда, где темно, где страдания и нет надежды.

Вопрос:

– Я часто плохо себя чувствую. Вот и сегодня я так боялась, что разболеюсь! Но все-таки рискнула, подумала: «Я сделала, что могла, приняла все нужные лекарства. Поеду. Будет плохо – уйду». Как преодолеть эти страхи?

Фредерика де Грааф:

– Если есть доверие к Богу, можно идти. Дам вам пример. На меня однажды хотел напасть некий человек, но в конце концов все обошлось. Позже я спросила у владыки Антония: «Что делать в подобных случаях?» Он мне ответил: «Скажи: „Господи, да будет воля Твоя“». Проще говоря – что будет, то будет. Если Бог действительно нам Друг, Он поможет, что бы ни происходило.

Наши страхи показывают, насколько мы доверяем Богу, насколько мы Его знаем. Верить, доверять Ему – единственный способ, единственный путь, чтобы бояться меньше или даже вообще не бояться. Причин испытывать страх – множество. Но какова бы ни была причина, не бояться, я думаю, можно только со Христом: ведь Он рядом, и Он внутри нас.

В случае страха стоит работать над молитвой и над глубинным молчанием. Если доверие наше мало, можно сказать: «Господи, я недостаточно Тебе доверяю, помоги мне доверять Тебе больше, помоги не бояться».

Конечно, очень трудно решиться выйти из дома, когда боишься, что с тобой что-то случится в метро или в другом месте. Доверие Богу снижает страх, но тут есть и доля собственной ответственности: если вы чувствуете себя физически очень плохо и понимаете, что в дороге можете упасть, то лучше остаться дома. Однако Богу доверять можно и нужно, особенно если приходится идти на риск. Потому что Он всегда с нами. А когда плохо, Он тем более с нами.

Вопрос:

– Несколько последних лет я знаю, что такое тяжело болеть. При очень сильной боли бывает настолько страшно, что даже вера не всегда спасает.

Я знаю, какой страх испытывают люди, когда они стоят на пороге смерти, я его испытала в полной мере… Я научилась преодолевать страх смерти, но не полностью – только когда боль отпускала. Умом я все понимала, но сердце мое все равно боялось. Как научиться преодолевать этот страх даже и в боли? У меня не получилось. Мне кажется, у меня просто не хватило на это сил, у меня их недостаточно…

Фредерика де Грааф:

– Я думаю, когда очень больно, человек не может делать ничего другого, кроме как мужественно переносить боль или применить обезболивающее средство. Владыка говорил, что если при напряжении тела есть еще и страх смерти, то напряжение возрастает и боли увеличиваются. Надо стараться войти внутрь самой боли, а не сопротивляться ей. Однако бывают такие сильные боли, что терпеть их невозможно, тогда необходимо обезболивание.

В повседневной жизни можно потренироваться переносить не очень сильную боль, например когда болит голова. Не бороться против боли, но, я бы сказала, прочувствовать ее цвет. Цвет боли! Если боль еще не слишком сильна, есть возможность познакомиться с ней с интересом. Владыка говорил о себе, что он принимал обезболивающие лекарства лишь в том случае, когда боль сильно мешала, не давала работать. А пока мы в состоянии действовать, можно набраться мужества и научиться не только терпеть боль, но и жить с нею. Сейчас большинство людей, едва что-то заболит, тут же глотают обезболивающее. И от этого, по словам владыки, мы становимся трусливее, начинаем бояться боли, которой еще нет. А страх боли хуже, чем сама боль. Это касается не только физической, но и душевной боли.

Еще владыка Антоний говорил, что не нужно быть пленниками прошлой душевной или физической боли. Когда нам больно, мы думаем: «И в прошлом году тоже было больно! И в позапрошлом…» Но таким образом мы лишь напрасно преумножаем сегодняшнюю боль, которую вполне могли бы перенести. Мы вспоминаем: «О, как было тогда тяжело! И сейчас тоже тяжело! Невыносимо!» В другом случае мы со страхом ожидаем того, что может принести нам будущее, которое еще не наступило. Мы говорим себе: «Будут мучения, которые никогда не прекратятся, они навсегда». Иными словами, мы уже сейчас живем в страхе того, что может случиться в будущем, которого еще нет. Мы могли бы совершенно спокойно понести нашу теперешнюю боль, физическую или душевную, но делаем ее невыносимой из-за страха того, что может нас ожидать.

От нас не требуется, чтобы мы весь ужас воспоминаний прошлой боли или ожиданий будущих бед переносили в день сегодняшний. Мы призваны претерпевать только ту боль или те душевные страдания, которые есть сейчас. Нам крайне важно научиться жить «здесь и теперь», особенно это важно при болях. Владыка, еще будучи врачом в Париже, лечил девятилетнего мальчика, у которого были сильные боли. Мальчик очень страдал, но при этом был весел. Владыка спросил у него: «Как же тебе удается быть веселым, когда у тебя такие боли и ты уже так много пережил?» И девятилетний ребенок ответил: «Я не думаю о том, что было. И не думаю о том, что будет. Только о том, что происходит сейчас».

Исходя из собственного опыта скажу: чтобы быть собранным и научиться следить за своими мыслями, чувствами и напряжением в теле, требуется самодисциплина. Однако, если боль очень сильна, думаю, необходимо прибегнуть к обезболиванию, так как в этом случае возможен болевой шок. Когда человек долго терпит сильную боль (например, больной раком), тело не выдерживает, изнемогает, и тогда надо обезболивать. Но здесь многое зависит от внутреннего настроя человека.

Однако существует много болей, которые вполне можно терпеть. Конечно, я говорю только о себе! Нельзя этого требовать или ожидать от других. Многое зависит от состояния души человека, от его отношения к жизни и к самому себе. Например, когда у нас есть что-то более важное, чем боль – например, когда мы влюблены, – мы забываем, что у нас спина болит: «Ерунда, вполне терпимо». В подобных случаях мы легко отключаемся от боли. Но, к примеру, в состоянии депрессии то малое, что нам по силам терпеть, становится невыносимо.

На мой взгляд, следует честно посмотреть на то, что с нами происходит, и спросить себя: что я могу переносить мужественно, а что нет? И таким образом растить в себе мужество.

Важно сказать, что страх смерти и страх боли и страданий перед смертью – разные вещи. Собственно смерть происходит в один миг – казалось бы, можно не бояться. Но мы все равно боимся, и единственное, что уменьшает или даже совсем уничтожает страх смерти, – это живая вера и/или опытное знание, что Христос есть – что Он воскрес, что Он с нами навсегда.

К великому сожалению, я по своим больным вижу: почти никто не верит по-настоящему, что мы будем жить после смерти, что мы воскреснем! На Пасху мы всегда кричим: «Христос Воскресе!» – «Воистину Воскресе!». Но, как ни печально, эти прекрасные слова почти никак не влияют на нашу жизнь. Насколько это трагично! Зачем тогда все эти службы? Зачем кричать на Пасху «Христос Воскресе!», если мы возглашаем о Его Воскресении лишь внешне, а наши взгляды на жизнь и смерть остаются неизменными?

Апостол Павел говорит: Если нет воскресения мертвых, то и Христос не воскрес; а если Христос не воскрес, то и проповедь наша тщетна, тщетна и вера ваша (1 Кор. 15: 13–14). Эта мысль чрезвычайно важна для нашей каждодневной жизни. Нам стоит серьезно задуматься, существует ли у нас подлинное, сильное желание быть со Христом? Стремимся ли мы к встрече с Ним? Является ли для нас смерть входом во врата Жизни? Владыка не мог дождаться, когда он встретится с Господом еще ближе, еще теснее! Но ему пришлось дожить до 89 лет, хотя он и в 14 лет, когда встретил Христа впервые, уже хотел быть с Ним максимально близок. Владыка всеми силами души желал быть с Ним – и с любимым Человеком, и с Богом!

Только такая любовь ко Христу как к Другу способна снять страх смерти. Часто люди боятся, что «произойдет что-то страшное, и будет ужасная встреча…». Однако мало кто думает, что встреча со Христом – посмертная встреча с Богом-Человеком, Который нас любит, – будет не страшной, а радостной. Но владыка также предупреждал, что встреча с Богом – это суд! Суд состоит в том, что после смерти мы увидим в глазах Христа Его любовь и Его сострадание к нам. Ад для владыки – это наш стыд за то, что нам было дано все, а мы жили так плохо и недостойно.

Страхи бывают разные и по разным причинам. Пока больные находятся в хосписе, им можно объяснить про страх боли: «Здесь не стоит бояться физических болей, так как до 80 процентов боли будет купировано». Несколько по-иному стоит вопрос об одышке. Ее не всегда возможно эффективно облегчить, но тогда обязательно надо, чтобы кто-то был рядом с задыхающимся человеком. Именно присутствие может как-то успокоить больного, а по мере того, как он расслабляется, уменьшается напряженность, и ему становится легче дышать.

Был у нас пациент, который категорически не желал продолжать химиотерапию. Весь медперсонал считал: «Вот неразумный, лечиться не хочет. Просто глупость какая-то!» Я у него спросила: «Почему вы не хотите продолжать лечение?» Он ответил: «Потому что у нас в роду семь человек уже проходили химиотерапию, и все они скончались в жутких страданиях». Стало понятно, что страх лечения может быть связан с предыдущим негативным опытом, поэтому так важно выяснить у человека, в чем состоит именно его страх смерти. Некоторые говорят: «Не знаю, просто страшно». Но бывают люди, которые в прошлом пережили, как в ужасных обстоятельствах и болях умирал их родственник.

Возможно, в каком-то роду было много страданий, и у его представителей возникли страхи, которые передаются из поколения в поколение, чуть ли не на генетическом уровне. Я думаю, на это обязательно следует обратить внимание и дать человеку возможность выговориться.

3. Встреча с человеком

«Господь вошел в жизнь, и творит дело, и зовет нас стать участниками этого дела – дела преображения жизни, преображения мира, превращения земли в Царство Небесное. Но это требует большого сердца и широко раскрытой любви; это требует, чтобы не только свое, но и чужое дело считать своим, чтобы так открылась наша душа, чтобы дело Божие стало бы нашим делом и чтобы мы могли забыть свои поделки для большого дела Божия» [63].

«Господь нас при всей нашей хрупкости, всей нашей худости посылает в жизнь творить добро, посылает во тьму, чтобы быть искрой света, свечкой, которую, собравшись против нее, не может погасить вся тьма мира; посылает нас туда, где есть злоба, чтобы нести туда любовь, где есть гнев – нести терпение, где есть обезбоженность – чтобы через нас Бог мог войти в эту обстановку» [64].

Встреча в сострадании

Выше мы обсудили, как важно при встрече с людьми, особенно с людьми больными, иметь открытое сердце. И увидели, что именно нам мешает.

А мешает нам ветхий Адам. Но мы увидели также, что можем постепенно расти в общении с нашим подлинным «я». Мы не найдем свою истинную личность нигде, кроме как во Христе – через молчание, вмалчивание в себя, через углубление в чтение Евангелия. Именно при чтении Евангелия мы, обнаруживая те места, в которых находимся в гармонии со Христом, увидим свою настоящую святость, узнае́ м, что общее со Христом у нас уже есть. Владыка предупреждал, что мы никогда не должны поступать против того святого и светлого, которое в себе открыли, так как это – самоубийство.

Мы говорили и о том, что в каждом из нас глубоко, под множеством различных наслоений спрятан образ Божий – он не исчезает никогда, даже в смертный час. Наоборот, в человеке, стоящем перед смертью и как будто бы потерявшем все, этот глубинный и иногда – сияющий образ Божий проявляется особенно ясно. Его не может убить в нас никто и ничто: ни злоба, ни плохая жизнь, ни серьезная болезнь, ни ненависть, ни одиночество – никто и ничто, и это очень важно осознавать.

Каждый из нас уникален, и в этом кроется смысл жизни. Каждый любим Богом неповторимо, любим навсегда. Каждый для Него свой. Владыка Антоний однажды сказал мне: «В основе всех проблем, с которыми люди ко мне приходят, лежит неверие в себя». В этой связи мы говорили, что прежде всего должны научиться верить в себя. И особенно мы, христиане: ведь нам дано на своем опыте постичь, что мы созданы Богом, Его любовью. Созданы, чтобы жить с Ним, зная, что о всяком человеке у Него имеется уникальный замысел. Господь готов в любой миг войти к любому из нас, чтобы быть с нами: Се, стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему, и буду вечерять с ним, и он со Мною (Откр. 3: 20). Более того, мы знаем: Господь радуется, когда мы желаем быть с Ним, стать в Нем едины и жить по Его замыслу о каждом из нас.

Верить в себя, потому что я безусловно любим Богом, становится чрезвычайно важно во время тяжелой болезни, когда человек вынужден пересмотреть свою жизнь и найти свое отношение к вставшему перед ним страданию.

Я неоднократно подчеркивала, что Христос воскрес подлинно, воскрес воистину. Если Его Воскресение не стало для нас реальностью нашей повседневной жизни, то мы никогда не сможем сколь-нибудь существенно помочь людям, находящимся на пороге смерти. Не сможем, потому что останемся на их уровне: мы будем бояться, что смерть – это абсолютный конец жизни, после которого ничего нет. Даже если на интеллектуальном уровне мы прекрасно знаем катехизис, но изнутри, опытно, не знаем, что Христос воскрес, мы никогда никому не сможем помочь.

Мы также говорили, что Господь для нас прежде всего Друг, Спаситель и только потом – Судья. Но раз это так, то мы должны относиться к Нему с не меньшим чувством, чем ко всякому другу. Такое отношение очень важно, когда мы находимся с умирающими или с людьми, которые переживают серьезный жизненный кризис. Ведь они очень часто задают вопрос: «Почему? Зачем? За что? За что Господь меня так наказывает?» Тогда можно спросить: «В какого Бога вы веруете?» – так как в их крике души слышится убеждение, что Бог не Друг, а Судья или даже жестокий каратель.

Еще мы много говорили о встрече с собой, Богом и другим человеком. Я уверена: во встрече друг с другом важнее всего, что именно мы излучаем, без слов передавая то, чем наполнены наши души и сердца. Я работаю с тяжелобольными людьми уже много лет и на своем опыте могу подтвердить, насколько важно при общении с ними наше внутреннее содержание. Во время тяжелой болезни люди часто становятся более чуткими, способными считывать внутреннее состояние собеседника по языку тела и другим невербальным проявлениям. И перед нами встает серьезный вопрос: способствуем ли мы нашей настоящей встрече с человеком или нет? Иными словами, эта встреча происходит благодаря нам в глубине сердца – или она мимолетна и поверхностна? Не мешаем ли мы встрече тем, что сами еще не способны пребывать достаточно глубоко внутри себя в безмолвии?

Подлинная встреча с человеком, особенно когда он в кризисе, невозможна, пока у нас самих еще есть свои страхи и защиты. Мы не встречаемся с ним, потому что сами боимся. А если встречи не происходит, то последствия самые серьезные: все симптомы у больного (физические, душевные и духовные) могут усилиться. Он остается один на один с собой, со своим горем, болью, страданием и одиночеством. Мы лишь ухудшаем положение дел… Верно сказал Христос: Вы взяли ключ разумения: сами не вошли, и входящим воспрепятствовали (Лк. 11: 52). Надо отчетливо понимать: претендуя на то, чтобы помочь человеку, мы берем на себя огромную ответственность, особенно если называем себя христианами.

Встреча с другим может состояться, только когда мы сами – настоящие, искренние и принимаем каждого человека безусловно, безо всякого осуждения. Но быть такими в обыденной нашей жизни нам наряду со страхами может сильно мешать наша неуверенность в том, как вести себя перед лицом горя, страдания и смерти – своей собственной и других людей. Я часто слышу вопрос: «Как правильно себя вести?» Но ведь желание получить «рецепт» «правильного» поведения как раз и является защитой. Суть не в «рецепте», а в сердце: только оно может подсказать самое верное поведение в зависимости от каждой конкретной уникальной ситуации. Не надо бояться, требуется только одно: быть самим собой – и это, на мой взгляд, единственный «рецепт».

Бывает, что от страха и чувства неловкости мы избегаем встречи с людьми, которые находятся в серьезном кризисе, особенно с теми, кто стоят перед неизлечимой болезнью или смертью. Или – что, возможно, еще хуже – мы делаемся «добренькими», все знаем, все понимаем и даем совершенно неуместные советы. Они обычно усугубляют боль: «Никто меня не понимает, я один» – вот что чувствует человек в этом случае.

Владыка рассказывал эпизод из своей жизни: бабушке, которая только что потеряла четырехлетнего внука, кто-то сказал: «Я так вас понимаю!» И она ответила с гневом: «Что вы можете тут понимать?! Ведь внуков у вас нет! Вы же даже не отец!»

Владыка Антоний считал, что умение сострадать зависит от нашей готовности впустить в свое сердце горе другого человека и прочувствовать своей собственной болью, насколько ему плохо:

«И вот, чтобы воспитать свое сердце живым, надо очень остро поставить перед собой вопрос: готов ли я допустить в свое сердце любое страдание? Готов ли сострадать всякому человеку, которому больно, которому страшно, которому холодно, голодно, который ранен жизнью каким бы то ни было образом? Готов ли я сострадать, не разбираясь, прав он или виноват, а ставя лишь один вопрос: страдает человек или нет? И вместе с тем – отзываясь на это страдание всем состраданием, на которое мы способны и которое, если мы только даем ему волю, будет расти, шириться и охватывать все большее и большее количество боли земной, трагедии земной.

Но это нам всем в той или другой мере страшно. И поэтому мы отзываемся двояко. Мы или закрываемся, закрываем глаза, зажимаем уши, не хотим видеть; или мы перетолковываем: страдает, да! – но кто же в этом виноват? Страдает, да, – но почему я должен отозваться? Разве нет никого другого? Разве он мне самый близкий человек или я ему? Разве нет никого, кто бы естественно был ему близок?

А второй способ, который мы употребляем для того, чтобы страдание не было таким острым, таким душу разрывающим, это его перестройка на гнев. Легче гневаться на неправду земную, легче гневаться на виновников страдания, а порой на того, кто страдает и требует сострадания, которого мы не хотим давать. Страдать – пассивное состояние; страдать – это значит себя отдать и, как говорится в Евангелии, допустить, чтобы над нами душевно другие сделали все, что только они захотят. А гневаться легко; в гневе есть активность, есть правда, есть мнимая, но все же сила…

Если мы хотим быть Христовыми, мы должны научиться по отношению к страданию каждого человека вокруг нас, каждой твари вокруг нас, всего мира вокруг нас, подобно Христу, допустить это страдание во все наше сознание, чтобы это проникло до глубин нашего сердца…

И перед каждым из нас стоит вопрос о нашем страхе перед страданием – своим, не чужим; страхе из-за того, что нам кажется: если только я откроюсь, если только я услышу, только увижу, только осознаю – мою душу раздерет боль…

Начинается же наше соучастие в жизни мира, в жизни человека и в жизни Христа с момента, когда мы говорим: „Да! Пусть будет так…“ Потому что – будь то мир, будь то отдельный человек, будь то какая-то измученная группа людей – принять других значит, употребляя образ Христа, взять другого человека, чужое как будто страдание на свои плечи и этого человека донести до Отчего дома» [65].

Но человеку в горе можно помочь и практически. Он не нуждается в наших поверхностных эмоциях: «Ох! Ах! Как печально!» Ему нужно, чтобы мы, не закрывая сердца, были рядом с ним – физически рядом. Человеку, потерявшему близкого, не стоит говорить по телефону: «Позвоните, когда понадобится». Он не позвонит! Важно конкретно и лучше всего молча (мой опыт показывает: если я не знаю, что сказать, лучше всего помолчать) помогать практически – например, водить детей в школу, приготовить ужин или просто погулять вместе.

Я дам вам пример. У нас в хосписе лежал умирающий ребенок, и с ним его мама Надежда. Они долго у нас были. Надя с болью рассказала мне, что к ней приходила подруга и все время разговаривала о даче, о цветах, помидорах и так далее. Надя сказала: «Не это мне нужно! Я так хотела бы поговорить с кем-то о своем больном ребенке и о том, что со мной происходит!» Очевидно, что подруга не знала, как себя вести, и лихорадочно, беспрерывно говорила обо всем, что приходило ей в голову.

Суть сострадания не в том, чтобы выжимать из себя какие-то чувства, вздохи, слезы. Мы не в состоянии по-настоящему почувствовать боль другого человека, и не это с нас спросится. Не наша задача унять чье-то горе и боль. Единственное, что мы можем делать – болеть сердцем, что человеку так плохо. Слова и особенно всякие советы чаще всего неуместны. Но мы можем помочь человеку нести страдание мужественно и достойно, можем помочь ему найти смысл в том, что происходит. Во многих работах Виктора Франкла звучит очень верная мысль: если мы не можем изменить ситуацию, особенно когда речь идет о неизбежной смерти, – тогда от нас требуется, чтобы изменились мы сами.

После смерти любимого человека боль утраты неизбежна. Эта боль – тоже выражение любви, которая при жизни выражалась радостью. И когда человек переживает горе разлуки, развлекать его не надо. Цель, на мой взгляд, быть рядом и помочь горюющему или тяжелобольному человеку своим присутствием, своей верой и тишиной. Не стараясь заполнить, утолить его горе чем-то мелким. Наоборот: задача наша помочь ему нести зияющую пустоту, вдруг возникшую в душе. Передать ему веру в Жизнь, уверенность в том, что смерть – это не конец.

«Расставание всегда бывает грустное; но вместе с тем где-то глубоко – расставания нет. Расстаются окончательно, бесповоротно, безнадежно, только когда сердца хладеют; пока сердце тепло, пока есть живое сердечное воспоминание – расставания настоящего нет, люди друг друга потерять не могут. Ум может помешаться, ослабеть – сердце не мешается и не слабеет» [66].

И здесь опять возникает принцип: научиться быть. Быть, а не делать. От нас требуется быть самими собой, быть настоящими и быть в «духе мирном». Цитата из владыки Антония: «Людям порой больше нужен свет, чем наша деятельность; нужен свет, нужно молчание, нужна тишина, нужно то глубокое, безмолвное понимание, которое можно дать человеку только тогда, когда сам внутренне успокоишься, не путем застоя, а путем углубленной внутренней тишины» [67].

Больной и без слов знает, как мы к нему относимся, знает, что у нас на душе. Состояние нашей души, наша тревога, фальшь, ложная веселость неизбежно переливаются в него и влияют на его физическое, душевное и духовное состояние.

Американский психотерапевт, который работал в паллиативной медицине, рассказал мне, как воздействует на умирающего внутреннее состояние медсестры. Медсестра сидела в углу палаты, где умирал тяжелобольной. Возле его кровати находились близкие. Она вдруг подумала с досадой: «Какой дурак! Не хочет признавать свой диагноз и не знает, что умирает!» И тут больной открыл глаза и сказал: «Пусть она уйдет! Она мне мешает!» Другой случай. Медсестра сидела рядом с умирающим больным и молча его жалела, думала: «Как печально! Я не могу ему помочь. Он умирает, он такой одинокий…» Она словно переливала в него свое состояние. Умирающий открыл глаза и попросил: «Пусть она останется со мной, мне с ней хорошо!» Вот свидетельство, что наши мысли становятся реальностью, о чем говорил и Иоанн Кронштадтский.

Если речь идет о верующих и о молитве, то, по моему опыту, не стоит, стремясь подавить собственную неловкость и страх, с внутренней тревогой и суетой читать вслух молитвы или акафисты. Ведь передается именно тревога, слова молитвы тут ничего не значат. Кроме того, при «вычитывании» молитва до Бога не доходит. Лучше, мне кажется, просить Христа, чтобы Он был здесь, в данной ситуации, или просто молчать. Как мы уже обсуждали, Христос присутствует всегда, но пригласить Его – совершенно другое дело. Владыка говорил мне: «Твердо знай, что Христос всегда в тебе, и не надо ничего искать, просто будь молча там, где есть нужда».

Когда спадают маски

А теперь подробнее обсудим встречу с людьми, которые находятся в экзистенциальном кризисе. С людьми, стоящими перед серьезной болезнью, умиранием и смертью. Конечно, нельзя тут же не вспомнить об их близких, о родственниках и друзьях, потому что близкие составляют со страждущим одно целое. Когда умирает близкий человек, родственникам часто бывает хуже, чем самому умирающему. Он знает (даже если и не говорит об этом), что уходит, но близким предстоит пустота разлуки, переживание горя и беспомощность перед всем, что происходит с родным человеком.

Итак, родственники и страдающий, умирающий человек – одно целое. И состояние души близких неизбежно влияет на состояние души и тела больного. Поэтому нужно заботиться и о родственниках, надо обсуждать с ними, как они могут действенно помочь близкому своим спокойным присутствием. Увы, нередко бывает, что они отрицают происходящее. И тогда между ними и больным встает стена лжи, фальши: «Тебе уже лучше! Ты поправишься! Все будет хорошо!» Тогда больной человек остается один на один с собой и со своими страхами, тревогами, а его одиночество углубляется скрытым отчаянием тех, кто рядом.

После смерти близкого для человека, переживающего горе разлуки, самая светлая задача, которая поможет ему не замкнуться в своем горе, – выявить все самое хорошее и светлое, что было в жизни усопшего. И решить воплотить это хорошее и светлое в своей собственной жизни. Тогда мир не оскудеет от того, что человек умер, ушел. Тогда оставшийся, живя таким образом, будет глубоко единым с усопшим. Кроме того, после собственной смерти он получит право сказать Господу: «Возьми все светлое как плоды жизни моего близкого». Мне кажется, в таком случае можно, несмотря на горе, продолжать жить – полноценно и с вдохновением.

У нас в хосписе умерла Анна. Ей было всего 26 лет, и она никак не хотела признавать, что умирает. Девушка была с нами долго, и ее то и дело мучила одышка. Мама Анны все время говорила ей: «Есть еще такой-то курс химиотерапии, сделаешь, и все будет хорошо». Для мамы это была защита, которая так и не дала ей по-настоящему встретиться с умирающей дочерью. (Сама же Анна, как мне казалось, знала, что умирает, хотя постоянно твердила: «Я буду жить». По моему опыту, все умирающие знают, что умирают, но здесь речь идет о надежде, которую никогда нельзя окончательно утратить.)

Мы уже неоднократно говорили, как важно стать самими собой. Стать настоящими, реальными людьми. С больными это особенно важно прежде всего потому, что с человека, который серьезно болеет, часто спадают и защиты, и маски, и всякая фальшь. По простоте и восприимчивости он становится подобным ребенку: очень чутким, открытым, все ощущает по-другому.

Кроме того – по крайней мере, так происходит в хосписе, – больные изучают всех окружающих: медперсонал, посетителей, других больных. Просто наблюдают: что за врач, медсестра, сосед по палате. Они знают, что вон тот врач сам боится, а вот этот больной еще не стал самим собой, он прикрывается ложной веселостью.

Больные остро чувствуют, когда медики, психологи или священники боятся и защищаются: «А-а, у этой докторши свои страхи. Она только делает вид, что все хорошо». Перед такими специалистами больные не раскрываются, напротив, замыкаются в себе, боятся говорить о том, что творится у них в душе, о своих страхах и одиночестве. До болезни они, наверное, никогда не думали, как важно в жизни стать самими собой, а не жить поверхностно в качестве индивидуума.

Если в нас, помогающих людях, есть фальшь, если в нас живет собственный страх, то мы виноваты, что человек страдает больше, чем в случае, если бы мы были настоящими. Если в окружении пациента нет никого, кто не боится, кто уже стал настоящим человеком, без защит, живущим с Богом, то больной неизбежно замыкается, и симптомы болезни могут усугубиться. Тогда бывает, что мы пытаемся применить обезболивание – а оно не действует. И мы в этом виноваты: ведь это наша ответственность. Он один, наедине с собой, со своими страхами, перед страданием, перед умиранием.

Очень важно научиться владеть собой и «сидеть под своей кожей». Ибо, если мы не владеем собой, то никогда и ничего не сможем дать находящемуся в кризисе или умирающему человеку, не сумеем существенно ему помочь. Это ощущается особенно ясно, когда серьезно заболевают и умирают дети: в таких случаях нас часто захлестывают эмоции, полностью овладевая нами и препятствуя собранному подходу к умирающему. Тогда мы находимся вовне, в поверхностном слое, в нас живет наше поверхностное «я», индивидуум, который реагирует на все происходящее пассивно, механически. В центре – не человек, который перед нами, а мы сами со своими эмоциями. Понаблюдайте за собой в критических ситуациях и попытайтесь понять: что (или даже кто) именно отзывается в вас, руководит вами в такие моменты? Осознать это крайне важно.

Подчас я улавливаю у медсестер и у врачей такое состояние: «Я больше не могу! Я больше не стану заходить в эту палату, потому что мне слишком больно». Но ведь больно тебе или не больно – твоя задача быть там. И не думать о себе. Владыка часто говорил мне: «Если есть трагедия, не думай о себе. Отрекись от себя. О себе подумаешь позже. Сейчас ты должна быть там, где тяжело, где нет света. Быть там, причем быть спокойно. И не преумножать своими эмоциями боль и горе». Речь не о том, чтобы сердце у нас стало каменным. А о том, чтобы не усугублять своими чувствами тяжесть уже происходящей трагедии, но, наоборот, молча, со Христом и во Христе, принести в нее свет и ту помощь, которая нужна в данный момент. Владыка называл такое состояние «творчески подходить к тому, что происходит».

Если же мы ставим в центр себя, то неизбежно будем прятаться за своими ролями. Бывает, медсестра очень бодренько, очень жизнерадостно говорит: «Укольчик! Давайте! Он вам поможет! Одышка уменьшится! Все будет хорошо…» И быстро уходит. Не остается с больным, чтобы увидеть, подействовал ли этот «укольчик» на самом деле. Такое поведение свидетельствует о безразличии или о крайней нечуткости к человеку, который испытывает боль или страх, особенно когда задыхается. Я ей посоветовала бы: побудь с человеком, пока ему не станет легче! Особенно при одышке, когда возрастает напряжение, когда все как бы сжимается. Если человек задыхается и рядом с ним никого нет, то от страха все сжимается еще больше, и одышка усугубляется. Или если, например, высокое давление, оно еще выше поднимается. Наше присутствие – присутствие именно со Христом, в тишине – может существенно облегчить и физическое, и душевное страдание больного. Вот что мы можем дать страдающему человеку!

Я очень часто вижу, как прячутся за своей ролью даже священники! Как правило, люди с ними мало знакомы. В целом больные воспринимают появление священнослужителя как предвестие смерти: «О! Священник… Причастие… Какой ужас! Смерть близко…» К сожалению, многие пациенты отождествляют священника со смертью.

К нам в хоспис пришел незнакомый священнослужитель, его пригласили родственники одного пациента. Молоденький, еще неопытный и, как мне показалось, сам боится. Он вошел в палату в черном облачении, навис над больным и начал совершать Таинство Соборования. Больной был при смерти. И при чтении четвертого Евангелия я увидела, что он умер. Священник ничего не заметил и продолжал молиться о здравии раба Божиего… Я ему сказала: «Батюшка, он уже умер». Священник, даже не взглянув на покойника, сказал: «Да? Тогда будем служить панихиду». Это яркий пример, как страхи мешают по-настоящему быть с человеком, увидеть его, утешить. И как от страха люди неизбежно прячутся за своей ролью.

Я иногда думаю: если бы здесь был владыка Антоний, все происходило бы совсем по-другому. Он прежде всего сел бы рядом с больным, именно как человек с человеком. И первым делом познакомился бы с ним и узнал, какая у него жизненная ситуация, чтобы страдающий человек понимал: священник не только хочет исполнить обряд, а интересуется им самим.

Работая с тяжелобольными или с людьми, находящимися в крайне тяжелой жизненной ситуации, всегда старайтесь увидеть картину их жизни целиком, узнать, чем они живут, какую поддержку получают от родных. Я убеждена, что для любого специалиста, будь то врач, медсестра, священник или соцработник, да кто угодно, важнее всего быть рядом с больным – не прячась, то есть по-настоящему быть именно самим собой. Сесть поближе и не пожалеть времени, присутствовать на все сто процентов, не отвлекаясь на другие мысли, чтобы узнать, с кем ты встречаешься.

Прежде всего отнесись к каждому больному по-человечески. Тогда больной может начать доверять, может открыться сердцем и поговорить с тобой о том, что лежит у него на душе. И тогда ему станет легче не только душевно и духовно, но и физически. Вот почему от нас зависит столь многое. Я все время подчеркиваю: то, какие мы есть, имеет огромное значение для подлинной встречи с людьми.

Если мы хоть в какой-то степени укоренены во Христе, то через молчание и молитву сможем передать Его веру в нас каждому человеку, особенно когда тот в кризисе. Но если у нас нет веры в свое глубинное «я», если мы не познали на своем опыте, что Господь тоже в нас верит, если не постигли, что у каждого из нас есть в жизни свое уникальное задание, тогда мы не сумеем передать такую веру другому человеку. Мы можем сколько угодно говорить обо всем этом самыми прекрасными словами, но все они не затронут сердца.

Владыка всегда говорил своим священникам о проповеди: «Если будешь сидеть и рассуждать: „Вот это полезно для паствы, об этом я скажу. А вот это людям ничего не даст, об этом говорить не стану“, то твоя проповедь никогда не дойдет до людских сердец. Говори только о том, что трогает твое собственное сердце, – и тогда сердца людей отзовутся».

Точно так же, общаясь с человеком, который переживает горе или болеет, мы не сможем ничего ему передать, если наши слова не идут от нашего сердца и от нашего опыта. Если у меня нет веры в себя, крайне трудно явить и передать мою веру в человека, который сейчас со мной. Найдись на земле хотя бы один человек, который в нас верит, верить в себя начнем и мы. Надо взращивать в человеке тот свет, тот образ, который живет в его глубине, и общаться именно на этом уровне. Если мы в какой-то момент переживаем, если на своем опыте понимаем, что, несмотря на всю нашу поверхностную шелуху, кто-то верит в нас до конца, тогда поверим в себя и мы. И тогда для нас возможно таким же образом дать веру и жизнь другому человеку.

Однажды владыка сказал мне: «Когда ты находишься с умирающим человеком или вообще с людьми, важнее всего твоя вера и тишина. Важнее даже, чем любовь или ласка». Я думаю, что наша вера и наша тишина передаются другому человеку тем же путем, по которому без слов передается ребенку душевное состоянии мамы.

Подчеркну еще раз: вера в себя связана именно с нашей личностью, поэтому очень важно узнать, кто мы есть на самом деле. Кто мы не на поверхности, а в глубине. Такой опыт помогает нам увидеть образ Божий в каждом человеке, который с нами. Удивительно, но близко к смерти этот образ часто проступает более отчетливо. Я не знаю почему – возможно, отпадает все, что связано с индивидуумом, который мешает проявиться личности. Остается лишь самая суть. Если у вас есть возможность побыть с умирающим или тяжелобольным, будьте с ним как можно дольше, и вы многому научитесь. По крайней мере, таков мой опыт. Даже если человеческое тело изуродовано болезнью, в нем вдруг проявляется такая красота – она сияет поверх болезни, поверх распада и всяких физических симптомов. Наблюдение этой реальности вселяет в меня огромную надежду, так как в здоровых людях из-за множества внешних наслоений мне намного труднее увидеть образ Божий, суть человека.

О теле

Скажу еще несколько слов о теле. Тело – это не внешняя оболочка: это мы сами. Болея, мы часто думаем только о том, как страдает, искажается, уродуется наше тело. Когда я смотрю на наших пациентов, мне становится мучительно больно, что именно тело человека так изменяется, что оно так страдает. Тело, которое создано быть прекрасным, но из-за грехопадения, из-за отпадения человека от Бога и из-за последствия этого отпадения – болезни – оно стало таким изуродованным, искалеченным!

У нас лежала скрипачка Полина, очень красивая женщина. У нее была меланома (рак кожи). Однажды во время обхода я заметила, как Полина быстро закрылась простыней: очевидно, из-за того, что остро стыдилась вида своего тела.

Серьезно заболевший человек теряет очень многое, в том числе и облик своего тела, что немаловажно, особенно для женщин. Бывает, удаляют грудь, или происходит распад опухоли, или из-за лечения выпадают волосы и так далее – во всех этих случаях человек теряет тот внешний облик, с которым он себя всегда отождествлял. У него ничего не остается от своего привычного «я».

Кроме того, он утрачивает привычный образ жизни. Одна больная сказала мне однажды: «Я так хотела бы пойти купить буханку хлеба!» Кажется, такой пустяк, но если его невозможно сделать, он становится крайне важным. Для большинства тяжелобольных людей обыденная жизнь приобретает особую ценность. Например, человек, которому отказали ноги, говорил мне: «Хоть бы до туалета дойти». И он часто видел сны, в которых ходил и бегал.

Нам сложно понять, невозможно представить, как трудно человеку, когда его не слушаются ноги или само тело. Больной теряет все: облик, работоспособность, сексуальную активность. Он не может зарабатывать деньги, играть с детьми или внуками. Ему кажется, что его как будто уже и нет: он потерян.

И все это относится к той области души, которую мы определили как индивидуума. А индивидуум считает, что самое важное в жизни – активность, деятельность. Но ведь это не так! И тут становится ясно, насколько необходимо нам, специалистам, которые помогают людям, найти свою личность, чтобы мы могли передать эту глубину другому человеку, особенно тяжелобольному.

Работая с тяжелобольными людьми или даже с обычными клиентами, помните: происходящее в вашей душе напрямую влияет на состояние души и тела ваших подопечных. Вот какие крайне важные взаимосвязи существуют между людьми и между душой и телом!

В хосписе лежал мужчина лет шестидесяти с трахеостомой, из-за которой он разговаривал с трудом. От трахеостомы часто исходит дурной запах и выделяется много слюны, что не очень-то приятно ни для больного, ни для родственников, ни для сотрудников хосписа. Он написал мне записочку: «Я уже ни на что не гожусь, я – никто». Я постаралась хоть как-то поговорить с ним о том, что он намного больше своей болезни и страданий тела и что его значимость куда как выше всех земных дел.

С серьезно больными людьми надо говорить о том, что их значимость несоизмеримо больше и выше, чем то, что они делали и делают в жизни. Ведь наша ценность не в делах, а в том, кто мы есть, она в нашем бытии. Нам, специалистам помогающих профессий (а психологам, возможно, особенно), очень трудно самим стать беспомощными, вдруг оказаться в положении, когда мы ничего не можем сделать самостоятельно и зависим от других. И тогда стоит крепко задуматься: в чем для меня моя значимость – только ли в том, что я в состоянии действовать и быть полезным для других? Впрочем, эти размышления не следует откладывать до критической ситуации – свою подлинную ценность надо обнаружить уже сейчас.

В первой главе я привела рассказ владыки о том, как он помог узнать больному раком человеку, что значит быть, помог ему научиться быть. Больной, общаясь с владыкой, учился быть на собственном опыте, постепенно сбрасывая с души все отрицательные чувства: ненависть, непрощение, страхи, обиды – словом, все, что мешает полноценной жизни. Все, что в жизни было «не то», не по любви к себе, к Богу и к людям. Этот человек постепенно научился честно смотреть на то, что происходило в течение всей его жизни, работать над собой и отпускать отрицательные чувства.

И незадолго до смерти у него не осталось на душе никакой тяжести, и, хотя его тело стало таким слабым, что он даже не мог держать ложку, его наполнило ощущение переливающейся через край жизни, жизни с избытком (см. Ин. 10: 10).

О смысле страданий

Задам еще один важный вопрос: есть ли смысл в страдании? Или, подобно большинству людей, вы считаете, что страдание бессмысленно? Что его не должно быть вообще? Что страдания и боли всегда надо избегать, стремясь, чтобы их вовсе не было в нашей жизни?

Я очень люблю Виктора Франкла, о котором уже упоминалось в этой главе. Он был психиатром, психологом, неврологом. Во время Второй мировой войны Франкл попал в концлагерь. Вместе с некоторыми другими узниками он помогал людям не только выжить, но и жить в тех ужасных, бесчеловечных условиях. Работая, Франкл наблюдал за собой и окружающими и втайне вел записи, которые, к счастью, уцелели. Вскоре после окончания войны в свет вышли книги Виктора Франкла «Сказать жизни „Да!“: психолог в концлагере» и «Человек в поисках смысла» [68]. Они переиздаются на разных языках до сих пор.

Книги эти просты, автор не философствует, он делится своим уникальным, бесценным опытом. Одну из наиболее важных мыслей, звучащих в них, можно сформулировать так: если в жизни вообще есть смысл, то должен быть смысл и в страдании. И он есть! «Смысл страдания – лишь неизбежного страдания, конечно, – самый глубокий из всех возможных смыслов… Оно может иметь смысл, если оно меняет к лучшему тебя самого», – пишет Франкл [69]. По сути, когда владыка говорил, что страдания – это возможность расти, возможность приблизиться ко Христу, если только мы не закрываем свое сердце, – он говорил то же самое. Когда ты страдаешь, это твоя неповторимая, уникальная задача: так страдать можешь только ты. Мы призваны к тому, чтобы научиться страдать с достоинством.

Чтобы глубже вскрыть смысл страдания, приведу цитату из дневников молодой голландки Этти Хиллесум (1914–1943). Она родилась в еврейской семье, отец – голландец, мама из России. Этти изучала славянские языки, у нее была мечта – стать писательницей. Когда началась Вторая мировая война, ей было 25 лет. В марте 1941 года Этти начала вести дневник, а в октябре 1942-го записи в дневнике прекратились: девушку и всю ее семью отправили в концлагерь, где погибли и ее родители, и брат Миша, талантливый пианист, и она сама. Этти отчетливо понимала, что ей предстоит…

Вот что Этти, предчувствуя свою судьбу, пишет о страдании 2 июля 1942 года – в то время, когда амстердамские евреи с минуты на минуту ожидали депортации в нацистские концлагеря:

«Страдание всегда было с нами. Неужели важно, в какой форме оно появляется? Единственное, что важно, как мы его переносим и как делаем частью нашей жизни. Иногда я склоняю голову перед тяжелым бременем, которое висит надо мной. Но как только я склоняю голову, я заодно почти неизбежно испытываю потребность молиться. И так я могу сидеть часами и знать все, и переносить все, и все более укрепляться в принятии происходящего. И одновременно всем своим нутром я верю, что жизнь красива, имеет смысл и жить – стоит».

И это пишет молодая девушка, которая знает, что впереди – неизбежная смерть! Есть свидетельства, что, когда Этти с товарищами по несчастью уже сидели в вагоне на пути к газовым камерам, они пели песни. Я думаю, это прекрасный и предельно наглядный пример стойкости духа и достоинства человека, о которых говорит Виктор Франкл. Жизнь и смерть Этти Хиллесум ясно показывают, что человек действительно может стать выше своей судьбы и жить в другом измерении.

Владыка часто говорил о том, что у каждого человека есть свое высокое призвание. Каждый имеет для Бога абсолютную ценность и настолько для Него значим, что Бог готов снова умереть на Кресте. Владыка пишет: «В житии одного святого говорится, как один священник, возмущенный греховностью, которую он видел вокруг себя, стал молить Бога, чтобы наконец пришло возмездие. И Христос ему явился и сказал: не молись так, не молись о возмездии! Если бы была нужда спасти хоть одного человека, Я готов снова пережить все страсти, и распятие, и смерть» [70]. Вот какова ценность каждого из нас! Вот каково наше призвание и наша уникальность, вот как мы любимы Богом! Это надо осознать не только умом, но и сердцем. И начать жить этим знанием. При встрече с людьми нет ничего важнее этого знания.

По словам владыки Антония, нам нужно научиться относиться к страданию творчески. Творчески прежде всего значит относиться к человеку с благоговением и трепетом, поскольку он – человек, имеющий свое конкретное имя. Человек, у которого есть своя жизнь, свое призвание, своя семья. Человек, который любим Христом вплоть до крестной смерти. Именно поэтому владыка относился с трепетом и благоговением к каждому человеку, понравился ли ему тот или не понравился: «Господь умер за него».

Зная хотя бы зачаточно, что в нас есть свет, мы должны научиться видеть и взращивать этот свет в другом человеке. Но если мы не в состоянии хоть как-то обратиться к свету, живущему в человеке, он будет чувствовать, что его страдания бессмысленны, а сам он никому не нужен, как наш больной с трахеостомой, о котором я рассказала выше. И в таком случае перед человеком встает серьезный соблазн, за который несем ответственность и мы: у него возникает вопрос об эвтаназии. Если человек не видит смысла в страдании и ощущает себя обузой, он часто думает: «Поскорее бы все это закончилось!»

Расскажу о больном, который лежал у нас в хосписе и никак не мог найти смысл в своем страдании. Его звали Семен, лет ему было немного за сорок, и из-за опухоли позвоночника у него отказали ноги. Он находился у нас длительное время. Жена ежедневно приезжала к нему после работы. Внешне все было тихо и спокойно: вечером они пили чай, и для медсестер она приносила что-нибудь вкусненькое. Казалось, все хорошо и даже как-то уютно.

Но в один далеко не прекрасный день Семен неожиданно сказал мне: «Фредерика, сил моих больше нет, хочу покончить с собой». Я лишь ответила: «Семен, но это ведь не выход из положения» – и ушла. На следующий день он сказал: «Фредерика, я уже не хочу покончить с собой». Мне стало интересно, и я спросила: «А что случилось?» Он ответил: «Знаешь, Бог показал мне, что у меня есть задача». (Обратите внимание: об этом в связи с осмыслением страдания говорил Виктор Франкл.) «Какая же у тебя задача?» – спросила я, и Семен сказал: «Бог показал мне, что после смерти я стану проводником для тех, кто переходят туда, в мир иной». Хотите верьте, хотите нет – для него этого оказалось достаточно, чтобы утратить желание покончить с собой. Семен не был особо верующим человеком. Однако, найдя для себя конкретную задачу, он увидел смысл в своих страданиях и смерти и перестал думать о самоубийстве.

Без осмысления страдания почти невозможно нести скорби достойно до самого конца. Для христиан смысл страдания может быть укоренен вот в чем: из любви ко Христу они согласны не только Его любить и все от Него получать, но и страдать за Него и вместе с Ним во спасение мира: Ныне радуюсь в страданиях моих за вас и восполняю недостаток в плоти моей скорбей Христовых за Тело Его, которое есть Церковь (Кол. 1: 24). Мы всегда ответственны за наше отношение к тому, что происходит. И у нас всегда есть выбор: завязнуть и замкнуться в своем горе – или определить свое отношение к событиям и увидеть в них некую задачу. В книге «Человек в поисках смысла» Виктор Франкл приводит афоризм немецкого мыслителя Фридриха Вильгельма Ницше (1844–1900): «Если есть зачем жить, можно вынести почти любое как».

Человек, из-за болезни прикованный к постели, уже не способен действовать, быть активным, как раньше. Но мужественно и спокойно принимая свою участь, он может стать примером для всех окружающих. Или может помочь людям, которые за ним ухаживают, делать это с радостью.

Призвание в болезни

Вдумайтесь:

«Если есть зачем жить, можно вынести почти любое как».

Действительно, когда в страдании обнаруживается смысл, человек способен перенести почти все. Если вы сумеете помочь человеку отправиться на поиски этого смысла, у него появится возможность переносить свое горе, свои страдания с мужеством и без ропота. Очень важно, что смысл своего страдания каждый человек должен найти сам! Ни мы с вами, ни кто-либо другой его не знаем, мы не можем указать человеку: «Вот твой смысл». Кстати, со временем этот смысл для него может меняться.

Расскажу еще один любопытный случай. У нас лежал Николай Иванович – обыкновенный человек средних лет, рабочий. Однажды он обратился ко мне: «Фредерика, я хочу, чтобы вы сделали мне укол». – «Укол? – переспросила я. – Чтобы вас убить?» – «Да, – подтвердил Николай Иванович, – я больше не могу». На это я ему ответила: «Нет, Николай Иванович, здесь мы такими делами не занимаемся».

Он глядел на меня с глубоким разочарованием, и я спросила: «А вы знаете своего святого покровителя – Николая Чудотворца?» – «Знаю!» – кивнул он с достоинством. Я до сих пор не уверена, что он действительно знал святого Николая, но сказала: «Тогда, если вы и в самом деле готовы из-за того, что устали болеть, перейти в иной мир не только телом, но и душой, то попросите святого Николая быть вашим заступником, ему виднее». Николай Иванович в знак согласия кивнул. Я посмотрела на него – мне показалось, что он вроде бы даже обрадовался, – и сказала: «Я тоже буду молиться ему о вас». Через два дня больной спокойно умер своей смертью. Этот случай – еще одно свидетельство, как страдание оборачивается во благо, если человек вместо того, чтобы пассивно, безо всякого смысла лежать и ждать конца, не зная, когда он наступит, приобрел задачу.

Виктор Франкл (на основе опыта пребывания в концлагере, своего и других заключенных) считает, что одно из самых трудных испытаний для человека – неопределенность срока страдания. Если мы знаем, что страдать нам полмесяца, месяц, полгода или даже год, то можно перенести все. Не зная же, когда закончатся наши муки, да еще и не видя в них смысла, намного труднее их выдержать.

Просьба об эвтаназии – это в первую очередь крик души, мучительный, отчаянный крик: «Помоги мне! Я совершенно одинок, мне больно, мне страшно!» Эта просьба далеко не всегда говорит о том, что страдающий человек в данный момент действительно хочет покончить с собой. Он просто больше не может оставаться в одиночестве, и наше присутствие – присутствие именно в качестве личности – имеет в этой ситуации огромное значение! Рядом с отчаявшимся больным чрезвычайно важно уметь пребывать спокойно.

Отчаяние возникает почти всегда. Попробуйте представить себя в такой ситуации: вы день за днем лежите в постели и ничего не можете делать. Инсульт, инфаркт – мало ли что бывает. Ваши близкие месяцами должны за вами ухаживать. Я рано или поздно почувствовала бы себя обузой. Думаю, что нечто подобное испытывал бы каждый из нас.

На мой взгляд, этот вопрос особенно остро стоит в России, потому что здесь всем необходимо работать, иначе трудно выжить. И недееспособный человек в семье, который ощущает себя обузой, – реальная проблема. Эту проблему необходимо обсуждать с больным. Можно, например, спросить у него: «А если бы была обратная ситуация, ты бы считал своего больного близкого обузой?» Об этом, а также о чувствах больного обязательно нужно говорить!

Так, человеку, который считает себя обузой, надо сказать, что у него могут быть самые разные задачи:

Во-первых, сейчас он может «научиться быть».

Во-вторых, он может доставлять радость всем, кто за ним ухаживают, а именно с благодарностью принимать то, что ему дают. Вместо того чтобы говорить: «Ну зачем ты пришел? Уже так поздно, а ты после работы, не надо было тебе приезжать!» – можно, наоборот, выразить свою признательность: «Уже так поздно, а ты все равно ко мне пришел, да еще после работы! Спасибо тебе огромное, как хорошо мне стало!» Тогда у человека, который посещает больного или ухаживает за ним, будет легко на душе, и ему захочется еще больше помочь. Ответственность больного как раз и заключается в том, что он тоже может давать. Франкл писал, что суть не в том, что я могу еще взять от жизни, а в том, что я могу отдать.

В-третьих, если больной верующий, то его задача может состоять в молитве за всех тех, кто ему помогают, его окружают, да и вообще обо всех живых и усопших, которых он помнит.

В юности с владыкой произошел интересный случай. Его духовный отец монах Афанасий спросил у него: «Ты любишь молиться?» – «Да, люблю». – «А если ты почему-то не можешь молиться, тебе становится больно, печально?» – «Да». И неожиданно отец Афанасий – такой вот странный монах! – сказал юноше: «Тогда я на год запрещаю тебе молиться! Ты уповаешь не на милость Божию, а на свои молитвы. Ложишься спать – просто вспоминай всех тех, кто тебя любят, и говори: „Господи, благодарю тебя за этого человека! Благослови его! И за этого человека благодарю тебя! Благослови его!“ Вспоминай не только живых, но и усопших. И тех святых, кого ты любишь и которые любят тебя. И, уповая на их молитвы, перекрестись и засыпай».

Мне кажется, что то же самое можно сказать человеку, прикованному к постели: «Вспоминайте всех людей, которые вас любят, в том числе и усопших, и святых. Благодарите Бога за каждого из них и просите, чтобы Он их благословил». К сожалению, по моему опыту, мало кто хочет молиться. А я уверена, что все мы, пока еще здоровы и пока у нас есть силы, должны научиться и полюбить молиться. Если мы не привыкли молиться, то, когда болеем, ослабли, находимся под влиянием лекарств, вряд ли будем это делать. Но если человек действительно знает силу молитвы и молится, это дает ему очень многое – и в первую очередь благодарность, радость и ощущение, что он не один: есть к кому обратиться и с кем поговорить.

В-четвертых, болеющий человек может стать источником мира, покоя и любви для детей, внуков и всех своих близких, чтобы они могли приехать и спокойно ему рассказывать обо всем, что сегодня с ними происходило. Если у больного сердце открыто, а не замыкается и не тонет в своей болезни, он может дать очень многое.

Вот сколько может сделать, казалось бы, недееспособный человек! Если он возьмется хотя бы за одну из названных мною задач, это поможет ему больше не ощущать себя обузой.

О победе над страхом

У серьезно больного лежачего человека бывает много страхов: страх болей, страх потери контроля, страх разлуки, страх небытия. А у человека верующего нередко появляется страх не только за свою жизнь, но и за встречу с Творцом, Которого человек еще не знает как Друга. Мы можем помочь ему справиться с этими страхами своим личным опытом и присутствием (о чем уже неоднократно говорилось выше), но только не словами и советами. Бывает, что у человека, который заболел внезапно или страдает долгое время, начинается депрессия.

Позволить больному самому контролировать ситуацию, пусть даже в мелочах, – необходимо! Например, лежит мужчина в постели, а жена все время вокруг него суетится. Нянечка приносит обед и спрашивает: «Какой вам хлеб? Черный или белый?» Он не успевает рот раскрыть, как жена за него отвечает: «Он всегда ест белый хлеб». – «А суп какой? Лапшу или овощной?» – «Он любит овощной». Я думаю, именно поэтому у больного усиливается ощущение «я – никто, от меня ничего не зависит».

Я уверена, что, даже если у человека инсульт, и он едва держит ложку, и еда падает, ему все равно надо дать возможность справиться самому, чтобы он оставался самостоятельным и как можно полнее мог контролировать ситуацию.

Сказанное относится не только к физической, но и к душевной самостоятельности. Нам надо делать все, чтобы человек мог высказать свое мнение. Мы должны внимательно выслушивать больных, особенно при инсульте, когда многие говорят медленно и с трудом. А мы порой торопимся сказать за больного еще до того, как он произнес все слова, что для него унизительно и вызывает глубокую фрустрацию.

Если человек вообще не в состоянии говорить, то догадаться, что происходит в его душе, можно по языку тела. У нас лежал Сережа, совсем молодой человек, вчерашний подросток. Он не мог разговаривать из-за трахеостомы. Мама, обращаясь к нему, постоянно повторяла одно и то же. Было видно, как ему это надоело, как сильно раздражает. Тогда я выразила словами то, что, как я чувствовала, происходит у него в душе: «Тебе, наверное, тяжело. Если бы ты сейчас мог говорить, то, наверное, послал бы нас всех… Ты сказал бы: „Вы совершенно не понимаете, что сейчас со мной происходит!“». И Сережа взглядом дал мне знать, что это именно так.

Если человек находится в инвалидном кресле, нельзя разговаривать с ним, стоя за его спиной: важно, чтобы во время общения он вас видел и при этом вы находились бы на его уровне. Кажется, мелочь, но на самом деле именно так у больного создается ощущение, что он контролирует ситуацию. Важно дать ему почувствовать, что он человек, с которым считаются. Можно сесть не просто рядом, а пониже, чтобы у него было ощущение, что он выше вас.

Мы с вами уже не раз ставили вопрос: как мы можем помочь страдающему, умирающему человеку? Речь не о наших эмоциях, а о творческом подходе к его горю. Что мы можем ему сказать? Чаще всего сказать нам нечего. Ведь мы не знаем, что значит стоять перед смертью. Не знаем, что значит тяжко болеть.

Еще раз напомню слова Федора Ефимовича Василюка: «Больной – он профессор, а мы – всего-навсего его ученики». Мы ничего не знаем. Иногда я спрашиваю у больного: «Чему вы научились благодаря вашей болезни?» И мне почти всегда отвечают: «Терпению. Хотя у меня, когда я был здоров, его совсем не было». Терпение – очень ценное качество, которое люди приобрели благодаря болезни.

О жертвенной любви

Каково наше отношение к серьезной болезни? Смотрим ли мы на умирание с точки зрения Христа и Его Воскресения? Или мы относимся к болезни, умиранию и смерти поверхностно? Видим ли смысл в страданиях? Ставим ли мы себя в положение жертвы: «Господи! Зачем? Я всегда старался быть хорошим! За что Ты меня так наказываешь?» Или же мы готовы чему-то научиться и идти за Христом, веря, что благодаря Ему жизнь продолжается?

Когда мы пытаемся найти смысл страданий, возникает вопрос: смотрим ли мы на них в евангельском свете, знаем ли, что после Воскресения Христа смерть – всего лишь успение? Да, страдание, безусловно, имеет смысл. Но какой именно – это способен понять только сам страдающий человек. Мы же можем лишь показать ему, какими могут быть ключи к осмыслению его страдания. Встретить все, что происходит, включая страдание, лицом к лицу, чтобы фальшь не стояла, как стена, между умирающим и близкими. Осознать, что душа и тело – одно целое и что больной призван найти внутренний мир и работать над всем отрицательным, что происходило в его жизни. Осознать, что выход есть: не быть жертвой и в ситуации, которую болеющий не в силах изменить, измениться самому, как говорил об этом Виктор Франкл. Использовать остаток времени, чтобы стараться больше давать, чем что-то брать от жизни. В предстоящей разлуке с близкими знать, что любовь всегда есть и всегда будет. А верующему важно помнить, что разлука временна, и жить в реальном событии Воскресения Христова. Тогда и больной, и его близкие смогут найти мужество не отчаиваться до конца, но сквозь боль и слезы, сквозь пустоту поднимать голову и заново ждать встречи с любимым человеком. Владыка Антоний говорил, что усопший человек жив в Боге. И по мере того, как мы в глубине души (в нашей молитве) общаемся с собой и с Богом, мы найдем там нашего ушедшего близкого, найдем еще в нашей земной жизни.

Если мы встретили Христа благодаря открытости нашего сердца и нашей вере в Него и поэтому у нас есть опыт Его Воскресения, тогда мы можем говорить: да, Христос воскрес. И в этом случае весьма вероятно, что сердце другого человека уловит эту нашу безусловную веру и что смерть, которой мы все боимся, – не конец, а успение, переход в иной мир.

«Победа над смертью одержана смертью и Воскресением Христовым, и гроб уже не зияет для верующего ужасом. Как говорится в Ветхом Завете, смерть для человека – покой: мы, хотя и плачем о разлуке, но плачем не без надежды; мы знаем, что смерть – это временный сон, сон для плоти, которая воскреснет в последний день, что смерть – время ликования для освобождения души» [71].

Если же такого опыта у нас нет, то никто из тех людей, с кем мы общаемся, не сможет поверить в Христову победу над смертью. Часто от страха смерти все симптомы – физические, душевные, духовные – усиливаются. Вот почему вопрос, является ли Воскресение Христово для нас реальностью (в том смысле, что мы сами изменились до основания) или формальным, поверхностным понятием, действительно чрезвычайно важен.

Задавайте себе этот вопрос почаще, потому что при встрече с людьми, которые стоят перед умиранием и смертью, именно то, какими вы являетесь, – самое главное. Владыка проповедовал:

Бог «нас не вырывает из скорби земли, из той жизни, которая чередуется радостью и горем, чтобы наше сердце стало глубоко, чтобы сгорело все, что не есть любовь, верная, неколеблющаяся любовь, чтобы не осталось в нашей душе и в нашей жизни ничего, кроме любви. И нам тоже говорит Господь: „Не плачь!“ – не в том смысле, что Он требует от нас горе свое забыть, а в том смысле, чтобы мы верой в Него, уверенностью в вещах невидимых могли перерасти себя, перерасти время, перерасти горе и вырасти в меру подлинного, истинного человека, который способен жить любовью к усопшим и любовью к земным, равной любовью, любовью ничем не различающейся, потому что и на земле она вечна, и после смерти она остается неколебима» [72].

В то же время необходимо осознавать, что Воскресение Христа неотъемлемо связано с Его Крестом, то есть с Его страданием: «Обетование Христа обращено не к нашим духовным вожделениям, не к мечтам о небесной славе, а к готовности любовь проявить делом: если вы Меня любите, то вы со Мной до конца разделите Мою земную трагическую судьбу. Если вы ее не хотите, значит, вы не хотите делить судьбу со Мной, а хотите только трагедией Моей жизни и смерти извлечь себе пользу, выгоду» [73].

Как мы уже говорили во второй главе, если мы хотим разделить с Ним Его радость, нам надо быть готовыми к тому, чтобы за Него пострадать – пострадать именно по любви к Нему. Бывает, что бессознательно мы желаем получить пасхальную радость, но без креста: «Дай нам радость, креста не нужно!» Конечно, мы так не говорим, но «креста не нужно» подспудно присутствует. Однако без креста нет радости Воскресения. Нет радости! Ибо ничто высокое, драгоценное не дается в жизни просто так. В любви всегда есть и трагическая сторона, когда ради любимого надо забыть о себе до конца, вплоть до смерти. Владыка как-то сказал – любовь в наше время потеряла свою суть, потому что мы не понимаем: в любви есть жертвенная сторона.

«Любить по-Христову – это значит войти в самую глубь жизни, войти в самые ее трущобы, самую ее трагическую, страшную глубину и там встретить тех, к кому никто не подойдет, кроме Бога, – потому что они отвержены людьми. В конечном счете любить – это значит так себя забыть, будто мы для самих себя умерли, будто нет уже нас, а существует только тот, только те, которых мы любим любовью Господней» [74].

Принятие

Как мы на самом деле смотрим на страдание – будь то страдание тяжелобольных, умирающих или их близких? Считаем, что это всегда зло? Как относимся к страданиям, неизбежно сопровождающим подлинную любовь? О ее жертвенной стороне, которая выражается в страдании, сейчас не принято ни говорить, ни даже думать. Но как бы мы ни прятались от этой реальности, сколько бы ее ни замалчивали, она никуда не денется.

Приведу несколько примеров жертвенной любви.

У нас в хосписе умирал пятилетний мальчик Ваня. У него была опухоль мозга в терминальной стадии, он ослеп. Мама неотлучно сидела рядом с ним. Ваня все время был в полузабытьи.

И вдруг открыл глаза. Почти полчаса мальчик смотрел на потолок и губы его шевелились: он с кем-то разговаривал. Смотрел радостно, не тусклыми, а ясными, яркими, словно прозревшими глазами и разговаривал с кем-то из иного мира. Мы с мамой сидели, не шевелясь, и благоговейно молчали.

Потом Ваня снова ушел в себя и тихо лежал с закрытыми глазами. Я вышла из палаты, чтобы дать маме возможность побыть наедине с сыном. Через некоторое время пришла обратно и увидела, что Ваня уже при смерти. Он испустил последний вздох и умер, и я услышала, как мама тихо произнесла: «Спасибо Тебе, Господи». Я никогда в жизни не слышала, чтобы мама, когда умер ее ребенок, сказала: «Спасибо Тебе, Господи».

Вечером мы сидели с ней вдвоем, и вот что она мне рассказала: «Когда вы ушли, я увидела, что Ване было там так хорошо и радостно! И я ему сказала: „Ванечка, если ты сейчас с Боженькой, возьми Его за руку, я тебя отпускаю“. Сразу после этого Ваня умер».

Такое выражение жертвенной любви встречается редко. Мама смогла полностью забыть о себе и отпустить сына, поняв, что ему там, с Богом, лучше. Она поступила так ради человека, чьи страдания были для нее важнее собственного горя. Это большая редкость, особенно когда дело касается детей: отпускать своих близких умеют далеко не все.

Отказ принять реальность, то, что происходит здесь и сейчас, часто мешает отпустить близкого, страдающего человека. Часто страх будущего, «как я могу жить без него», не дает умирающему мирно перейти в иной мир.

Помню Сережу, молодой парень, всего жить ему было двадцать лет. Он был спортсменом, страстно любил кататься и прыгать на скейтбордах. В один день он особенно высоко прыгнул, упал на свой копчик и так сильно ударился, что разошлись кости на крестце. Операции и лечение были удачными, и он снова мог ходить безо всякой боли. Но когда Сережу перевели в хоспис, уже ничего не было возможно делать для него. На крестце выросла саркома, и ни операция, ни химиотерапия, ни облучение не могли ее убрать.

Он уже не ходил, похудел, и боли были сильные, не давали ему спать. Облегчение он мог найти, только лежа на боку, но мы не сумели до конца облегчить его боли. Сам Сережа знал, что идет к концу, что он умирает. Но он мучился долго: его родители никак не могли это принять и отпустить его.

Несколько раз нам показалось, что вот-вот Сережа перейдет в иной мир, и всякий раз его родители тянули его назад в мир страшных болей и страдания. За день до его смерти отец взял опухшую ногу Сергея в свои руки и раздраженно говорил: «Не допускаю, чтобы эта ножка, ножка сына моего, не ходила! На дворе двадцать первый век! Найдем, непременно найдем таблетки, чтобы вылечить сыночку моего!»

Сережа все это слышал, был еще в сознании и сильно смутился словами своего отца, даже сделал ему замечание. Сережа измучился: до самого конца его родители не сумели дать ему мир и покой и, еще хуже, ссорились между собой.

В бессознательном состоянии Сережа наконец-то перешел в вечность – в этот раз его родителям не удалось утянуть его назад: улетела его мужественная и юная душа.

Есть люди, которые хотят, чтобы родной человек ради них жил еще хотя бы несколько часов. Иногда я спрашиваю: «Для чего? Чтобы он еще несколько часов мучился?» – «Хочу, чтобы еще побыл со мной!» Родственники часто не готовы отпустить близких, потому что слишком велика боль разлуки. Поэтому медперсоналу очень важно выстраивать доверительные отношения с родственниками, чтобы те не остались без поддержки и помощи. Однако не забывайте, что сострадать другим в их горе мы можем, только если у нас самих нет страхов и защит, так как мы уже поработали над собой.

«Мы не можем достичь уровня тех знамений верующих, которые перечисляются в конце Евангелия от Марка; но мы можем сделать хотя бы одно – то, что Господь Иисус Христос повелел сделать своим ученикам: приведите его ко Мне!.. И это мы могли бы сделать в отношении каждого, кто вокруг нас находится в нужде, в муке душевной или физическом страдании и в опасности для жизни. Приведи его ко Христу, чтобы он встал перед лицом Господним во всем своем страдании. И чем больше отчаяние, чем безнадежнее положение, тем больше будет его способность встретить Бога, если только мы сами прозрачны, как свет, если только мы – те предвестники Христа, каким был Иоанн Предтеча или какими были апостолы: те предвестники, которые открывают путь ко Христу, чтобы дать Богу действовать» [75].

Другой очень яркий пример. У одного четырехлетнего мальчика спросили: «Готов ли ты отдать свою кровь сестричке?» А сестре его было два годика, она находилась при смерти, и ей срочно требовалось переливание крови.

И мальчик ответил: «Я готов». После переливания крови он тихо и испуганно спросил: «А через сколько минут я умру?» Он думал, что, отдав кровь, должен умереть – но согласился ее отдать! Это тоже проявление жертвенной любви, которая встречается так редко…

И еще один прекрасный пример, я им буквально любуюсь. Анатолий – военнослужащий, примерно сорока лет. Его двадцатидевятилетний брат Владимир умирал от саркомы, ему оставалось недолго.

Анатолий явил себя удивительным человеком. Сердце этого мужчины, военного, оказалось более чутким, чем у иной женщины. Когда Владимир был уже близок к смерти, Анатолий молча сидел с ним рядом, держа его за руку. Братья ни о чем не говорили. Но они общались друг с другом глазами, почти не отводя взгляда. Анатолий был рядом с братом в течение многих часов, до последнего мига. Когда Владимир начинал задыхаться, Анатолий его подбадривал: «Вов, давай поглубже подышим. Нет, так не годится. Дыши! Дыши! Побольше, поглубже, нет-нет, давай еще!» На словах он вроде бы даже шутил с Владимиром, но они встречались глазами, и взгляд старшего брата говорил без слов: «Не бойся, я с тобой до конца».

Мы с вами уже говорили, что если у нас нет страха, а есть вера и тишина, то мы можем многое дать. Анатолий понял страхи брата и сидел с ним до самой его смерти, до утра. Я была с ними до позднего вечера и, пока не ушла, с удивлением смотрела, как Анатолий держит брата своей любовью, общаясь о главном, то есть о его приближающейся смерти, молча, только своими глазами, и не давая ему бояться. Для меня эта любовь была подобна Покрову Божией Матери, распростертому над ними. (Мама братьев находилась вне этого поля любви, чувствовала себя потерянной. И я, чтобы ей было легче и она тоже могла что-то сделать для сына, дала ей четкую задачу: попросила время от времени смачивать губы и язык Владимира, чтобы облегчить его страдания.)

Оба брата знали, что приближается смерть, но словами об этом не говорили, а Анатолий своей любовью каким-то непостижимым образом держал брата внутри себя. Какой это был покров любви! Какое таинство!

Утром я увидела тело Владимира: лицо его было спокойно, он без страха перешел в иной мир.

Важно, чтобы умирающий человек не оставался со своим страданием один на один. Большинство людей хотят, чтобы кто-то был с ними рядом, потому что страшно. Но суть не только в физическом присутствии. Если уж быть с человеком – то надо именно быть! Находясь рядом с больным, надо держать его внутри себя, в своем сердце перед лицом Божиим. Владыка говорил, что страдающего человека можно взять к себе в сердце и держать, «как ребенка в утробе»: таким образом он родится в тебя и остается близок с тобой в духовном лоне. Он находит прибежище в твоем сердце, и все это в присутствии Божием, в молитвенном обращении к Господу: «Пусть он живет в моем сердце ради Тебя».

Сам владыка обращался к Богу так: «Господи, это Твой ребенок, он страдает, помоги!» Без лишних слов. Мой опыт показывает, что вслух молиться не следует, так как большинство людей не привыкли к молитве и их страх может возрасти из-за того, что слова молитвы часто им непонятны. Лучше внутренне молчать и молиться в сердце своем. Молчание крайне необходимо: тогда человек чувствует, что может заговорить. Или же мы можем держать его в глубине молчания и тишины в присутствии Самого Христа.

Митрополит Антоний давал замечательный пример Альберта Швейцера. Однажды владыка увидел фотографию, на которой был запечатлен эпизод врачебной работы Швейцера в Африке: маленькая мама-негритянка протягивает стоящему перед ней высокого роста человеку – Швейцеру – своего умирающего ребенка и без слов молит: «Возьми его, ты врач, исцели!» На этой фотографии – образ заступничества, к которому призваны и мы с вами, когда находимся со страдающим человеком. Наша задача – молча держать его перед лицом Божиим. Но, конечно, исполнить это призвание возможно, лишь если мы знаем Христа и доверяем Ему как Другу. Мы можем просто сказать Ему: «Посмотри, этому человеку так плохо! Пожалуйста, приди и помоги!»

К сожалению, на практике такое случается далеко не всегда. Бывает, что просят медсестру посидеть с умирающем больным, и она действительно сидит, но при этом погружена в свои мысли или, хуже того, в смартфон. Значит, она вовсе не с больным, и его одиночество становится еще глубже.

Наши страхи и беспомощность перед умиранием и горем укоренены в том, что у нас нет критериев страдания, нет своего отношения к нему. Чаще всего мы не принимаем болезнь, умирание и смерть как неизбежную часть жизни. Поэтому неожиданная встреча с серьезным страданием застает нас врасплох, мы теряемся. Особенно если страдают дети.

Расскажу вам о Саиде, мальчике лет шести, мусульманине. Он умирал у нас в хосписе. Мама, сидя рядом, пела ему его любимые песни… Я с трепетом и изумлением смотрела на маму: внутри она рыдает, но силою жертвенной любви спокойно сидит рядом с умирающим сыном и поет его любимые песни, чтобы ему стало легче. Это было так прекрасно! Вокруг стоит глубокая тишина, а она тихо поет, видя, что времени жизни у сына почти не осталось, он неотвратимо уходит. И вдруг в палату ворвался дядя мальчика – шумный, возбужденный – и заорал: «Надо срочно перевозить его в больницу, в реанимацию!» Я ему ответила почти с негодованием: «Но он же умирает, он уже вот-вот уйдет!» Дядя закричал: «Что вы такое говорите?! Не надо слова „смерть“!»

Я почувствовала, как во мне поднимается гнев, и решила уйти. Вышла из палаты и попросила главврача, чтобы она побыла с этой семьей. На следующее утро я спросила у нее: «Что с Саидом?» Она ответила: «Родные отвезли его в реанимацию». Значит, Саид умирал в одиночестве, оставленный любимой мамой. (Тогда еще не было разрешено пускать родственников в реанимацию.) Я возмутилась: «Как ты могла такое допустить?!» Она посмотрела на меня: «Ты не понимаешь, у тебя нет детей». Мне эта ситуация еще раз отчетливо показала: когда страдает ребенок, часто происходит перенос его страданий на своих детей примерно того же возраста («это мог бы быть мой ребенок»). Наша главврач потеряла себя, потеряла точку опоры. Полагаю, будь у нее осознанные критерии отношения к страданию, включая умирание детей, такого не случилось бы.

Сегодня широко распространено мнение, что страдание – зло, что его надо всеми силами избегать, облегчать, отстранять. Такой взгляд на страдание приводит к трусости. Люди боятся страдания, и страх этот порой более разрушителен, чем само страдание. Владыка Антоний писал: «Страдание – не всегда зло… Боль – момент, когда нам дается предупреждение, что что-то не в порядке. Иначе мы оказались бы в трагическом положении безо всякого предупреждения. Начинающего медика учат, что, если пациент страдает, не следует облегчать его боль, пока не найдена ее причина: если снять боль, у врача порой не остается никаких данных. То же самое относится к душевным страданиям» [76].

У родственников безнадежно больных часто присутствует страх встретиться лицом к лицу с неизбежностью умирания. Но когда родные не принимают происходящее и отрицают диагноз, между ними и больным встает стена лжи. И от наличия этой невидимой стены ухудшаются все симптомы – ведь фальшь чувствуется неизбежно. А если стена сохраняется до самой смерти больного, то у родных обязательно возникает огромное чувство вины. Бывает, только после его смерти они осозна-́ ют, что именно им надо было сделать, а они не сделали: близкий умер без их поддержки, один на один со своими страхами и переживаниями. Когда родственники говорят, что больной не выдержит правды о своей болезни, это чаще всего свидетельствует не о страхах больного, а о их собственном страхе.

По моему опыту, все больные знают, что умирают. Они чувствуют, как уменьшаются жизненные силы, но обычно молчат, желая уберечь своих родных: так и продолжается эта фальшивая игра с обеих сторон.

У нас в хосписе долго лежал Виктор, у него был рак позвоночника, и он уже не мог ходить. Жена Нина приходила к нему каждый день: поплакав в коридоре и тщательно вытерев слезы, она как-то очень неестественно улыбалась мужу. И ни о чем серьезном с ним не разговаривала. Так продолжалось довольно долго. Однажды я уловила тревожный взгляд Виктора, направленный на жену: он понимал, насколько ей тяжело и горько. Супруги никогда не говорили об истинном положении вещей. Мы с Ниной сблизились, поэтому я у нее спросила: «Может быть, лучше поговорить о том, что с Витей и с вами происходит на самом деле?»

У Виктора я несколько раз спрашивала: «Витя, какой у тебя диагноз?» – и он всегда отвечал: «Остеохондроз». Этот ответ означал, что он не готов признать свой диагноз. Однажды я спросила в присутствии Нины: «Остеохондроз?» – «Да, остеохондроз». Я сказала: «Нина, может быть, вам с Витей сто́ит сейчас обсудить ваше истинное положение?» Она согласилась: «Да, конечно, но я очень боюсь, побудьте с нами».

Я не помню весь наш разговор, но зато прекрасно помню, как Виктор сказал: «Но я же с первого дня знал, что у меня не остеохондроз, а рак позвоночника». И тут оба они заплакали, обнялись, и разделявшая их стена лжи рухнула, исчезла. Стало чисто и просторно. Я тихонько вышла. С этой минуты между ними не осталось никаких преград: все стало так открыто и просто!

Несомненно, одна из наших с вами задач – способствовать тому, чтобы человек мог принять свой диагноз, принять все, что с ним происходит. Выбора-то все равно нет! Хочет ли человек того или нет, признаёт ли или не признаёт, но смерть придет. Чудеса изредка случаются, но это исключение. Зато нам вполне доступно великое чудо – исцеление души: она исцелится, если человек примет свою болезнь, начнет работать над собой, над своей душой и раскроется Богу.

Владыка говорил: «Но если я живу ради чего-то, если я готов умереть за что-то, если для меня существуют ценности бо́льшие, чем я сам, вещи более значительные для меня, чем то, что со мной случается, у меня есть опора и я могу смотреть в лицо страданию» [77].

Эти слова владыки можно в полной мере отнести к любому самому серьезному диагнозу, к любому страданию. И это не геройство. Вспомним пример жертвенной любви мамы, которая смогла отпустить своего ребенка, передать его в руки Божии, потому что состояние сына было для нее важнее собственного горя. Для христианина опорой, якорем должен быть Христос, наш Друг и Спаситель. Он пережил с нами все человеческое и дал нам образец, каким Человеком можно стать. Я думаю, что жертвенная любовь Христа может и должна вдохновлять нас в нашей повседневной жизни.

В хосписе лежал Георгий, человек пятидесяти с лишним лет. У него была саркома легких, сильнейшая одышка. Историк по образованию, после перестройки Георгий стал боксером, обучал детей, в основном бедных. Мужчина невероятно грузный, он все время сидел: во-первых, из-за проблем с легкими, а во-вторых, у него так сильно отекли ноги, что он уже не мог передвигаться. И поэтому он, недели три не спавший, просто сидел, облокотившись на тумбочку и задыхаясь.

Георгий был человеком удивительным, редкостным. К нему приходили друзья, много друзей, и им было с ним очень весело, а он был всегда в центре.

Я спросила у него: «Как же вы, так страдая, можете настолько спокойно переносить свои страдания?» Он ответил: «Страдая? Я не страдаю», – хотя дышал с трудом. Я видела, что он чуть ли не задыхается. «Я не страдаю!» Я спросила: «Почему?» И Георгий еще раз подтвердил: «Нет, я не страдаю. Я – воин Христа! Когда я умру, я не буду стоять на коленях, а сразу же попрошу у Христа стать Его воином».

Так трогательно: человек, в действительности тяжко страдающий, говорит: «Я – воин Христа!» А еще он мне сказал: «И я буду говорить с сыном (у него был четырехлетний сын Юрий). Скажу ему, чтобы он жил достойно, как настоящий мужчина. И чтобы жил достойно примера Георгия Победоносца. Я ему скажу, что у него в жизни вот такая задача. Предупрежу, что буду смотреть оттуда, так ли он живет».

Две старшие дочери Георгия, семнадцати и двадцати лет, очень боялись, и отец готовил их, что скоро умрет и уйдет в мир иной. Жена поддерживала его во всем. Когда Георгий умирал, я сидела с ним по одну сторону, жена – по другую, а дочери впереди нас, ближе к отцу. Он действительно очень страдал. Восемь раз врачи старались найти вены, чтобы ввести лекарство и облегчить его одышку. Но из-за того, что он был таким тучным, ничего не вышло. Процедура эта не очень приятная и болезненная, но он все восемь раз спокойно давал руку, не сказав ни слова против. И ни капли раздражения в нем не чувствовалось, хотя он задыхался все сильнее.

И вдруг Георгий неожиданно глубоким, сильным, громким голосом сказал: «Дети! Дети!» Поразительно: он не был там, где боль и одышка. Он сумел отстраниться от всех физических симптомов, ушел в себя и переживал за своих детей. Вот вам еще один пример жертвенной любви: Георгий думал лишь о близких.

Когда он умер, потребовалось пять человек, чтобы перенести его с кресла на кровать. Я глядела на его тело: на кровати лежал настоящий богатырь! Действительно, он еще при жизни стал воином Христа – человек, который смог не жалеть себя, нашел смысл жизни, думал только о своих близких. Он лично знал Христа, у него были свои отношения с Ним. Христос стал для Георгия стержнем. Ярчайший пример, как можно реально жить и умереть со Христом.

Итоги

Заканчивая, я еще раз задам вопросы, ключевые для нас, христиан:

• Знаем ли мы Христа благодаря своему личному опыту? Причем в первую очередь – как Друга, как Спасителя, и только потом уже – как Судью?

• Веруем ли мы подлинно, что Он воскрес, что Он жив?

• Имеет ли Воскресение Христово главное, основополагающее значение для всей нашей жизни, включая страдание, умирание и смерть?

Если мы знаем Его как Друга, то тогда вместе с апостолом Иоанном Богословом имеем право сказать о том, что было от начала, что мы слышали, что видели своими очами, что рассматривали и что осязали руки наши, о Слове жизни (1 Ин. 1: 1). Тогда мы можем и желаем делиться этим опытом, этой радостью с теми, кто во тьме и отчаянии.

Владыка часто подчеркивал, что мы не можем подготовить человека к смерти, но только к Жизни. Иными словами, к Жизни во Христе, к Жизни в Воскресении, к тому, что смерть – всего лишь успение. Но если сами мы не имеем такого опыта, не знаем изнутри, что Христос жив – Он воскрес, то никогда не сможем передать человеку без слов: «Не бойся, потому что Жизнь продолжается».

Наша задача – бороться против индивидуума за личность, все шире и глубже раскрывая свое сердце себе самому, Богу и в Нем – каждому человеку. Владыка пояснял, что когда Христос говорит об очищении внутренности чаши и блюда (см. Мф. 23: 26), то «конечно, речь здесь идет не о чашах и блюдах, а о том, чтобы человек очистил свое сердце, свой ум, выправил свою волю и чтобы та правда, которая живет в глубинах его души, нашла себе выражение вовне». Царство Божие находится «всецело в человеческих сердцах и определяется пока только тем, что в чьих-то сердцах – немногочисленных или многих – единственным Царем является Господь Бог» [78].

Христос всегда с нами, и мы можем ничего не бояться, ибо Он будет нашим Заступником всегда: Я с вами во все дни до скончания века (Мф. 28: 20). Нам даровано вместе со Христом нести человеческую боль и в своем сердце приносить людей ко Христу и Божией Матери. Именно к Ней, так как если речь идет о страдании и боли разлуки, то никто не страдал так, как Она: Она безмолвно со-умирала со своим Сыном на Кресте.

Наша задача – быть там, где темно, где страшно, где нет Бога. И свидетельствовать своей личностью, что смерти нет, потому что ХРИСТОС ВОСКРЕС!

Беседа со слушателями

Вопрос:

– Подскажите, как мне быть. Мама умерла двадцать лет тому назад. У меня осталась боль. Сначала была вина, она вроде бы прошла. А боль осталась, потому что я не сделала то, что должна была сделать.

Фредерика де Грааф:

– А чувство вины в какой-то мере все-таки осталось?

Слушательница:

– Если и осталось, оно ощущается как боль, ведь я не сделала того, что должна была. Мама умирала очень тяжело. Обезболивающие не помогали, уколы делали, а боль не проходила.

Фредерика де Грааф:

– Конечно, вам было очень трудно. Родственникам, находящимся рядом со страдающим человеком, боль которого не получается облегчить, очень тяжело из-за чувства собственной беспомощности. Я не знаю, что вам сказать. Можно подумать о том, что сейчас ваша мама жива в Боге, сейчас у нее нет боли, нет страданий. Все это было в прошлом, но сейчас ничего этого уже нет! Верить в это крайне важно, иначе можно навсегда застрять в том, что было. Если вы христианка и верите, что жизнь продолжается, то знаете: теперь мама там, у Бога, и у нее больше ничего не болит. И ей хорошо.

Я помню, у нас умерла совсем молоденькая девушка тринадцати лет, Вера. Она не хотела близких отношений с медперсоналом, только с мамой, только с ней. Вера умерла, и мама плакала, плакала, плакала… Потом вдруг плакать перестала и рассказала нам, что Вера явилась ей во сне и сказала: «Мама, перестань плакать! Мне здесь так хорошо! Мне пора! У меня много дел!» И убежала. Прекрасный пример, что все страдания происходили в прошлом, а сейчас их нет. Помните об этом, живите этим! Скажите себе: «Маме было больно тогда, но сейчас-то нет!»

Слушательница:

– В чем-то моя боль мне помогает… У меня даже возникает благодарность Богу, ведь я понимаю, что мама ушла к Нему. Я очень в это верю. И в то же время эта боль – она меня и держит…

Фредерика де Грааф:

– Прошлое можно сбросить, можно раскрыться тому, что дается здесь и сейчас. Мамина боль уже в прошлом, сейчас ее нет. Можно сказать чувствам, которые держат вас в плену, сказать своей несвободе: «Отойди от меня! Я хочу быть открыта тому, что дается мне в этот момент!» И в молчании, с трепетом ждать. Возможно, это ожидание будет долгим, возможно, нет – никто не знает.

Вопрос:

– У меня тяжело больна подруга – рассеянный склероз. Мы иногда встречаемся, она часто мне звонит, даже когда я на работе. И начинает мне выплакивать какие-то свои проблемы. А я невольно раздражаюсь. Я прекрасно понимаю, что сердце мое должно быть ей открыто, что я должна ей помочь, с ней поговорить… Но не могу! Я защищаюсь, скрываюсь, говорю, что мне сейчас некогда, вечером перезвоню – и не перезваниваю.

Во время вашей лекции я осознала, насколько ей больно. Как я могу помочь подруге? Что ей нужно? Просто выговориться? Или в ней говорит ее заболевание, с которым она не может справиться? Или она меня просто использует? Я ведь часто подолгу с ней разговариваю. Но и закрываюсь от нее тоже часто. Куда мне деть мое страдание за подругу? Оно остается во мне, я очень переживаю… Ведь это неправильно – прятаться, как улитка, в свою раковину?

Фредерика де Грааф:

– Больные тоже могут манипулировать окружающими. Однако примем во внимание, что манипуляции – это искаженное выражение подлинной нужды. Нужды в любви, которой не хватало и не хватает в жизни человека. К тому же рассеянный склероз – страшная болезнь, при которой больной теряет контроль во всех сферах жизни и потому бессознательно стремится контролировать окружающих.

Вы сказали о своем раздражении. Думаю, в его основе лежит страх перед своей душевной болью. Мне кажется, что вы еще недостаточно открыты. Вам следует поглубже заглянуть в себя, чтобы узнать, почему вы так боитесь своей боли, что стоит за этим страхом. Начните с себя! Это универсальный подход не только в случае вашей подруги, но и любого другого человека.

Конечно, случай печальный: ведь ваше призвание христианки – быть со Христом и встретить подругу в Нем. Может быть, для глубокого единения со Христом вам надо по-другому молиться. Вы можете говорить с Ним обо всем: и о себе, и о подруге. Владыка советовал: когда с человеком трудно, честно скажи Богу: «Этот человек мне очень неприятен, но я все равно буду ему служить. Помоги!» Со Христом надо быть честным: «Помоги мне, потому что мне отвратительно, как она (он) себя ведет, но я все равно буду встречаться и помогать». И тогда Господь придет на помощь. Только будьте честной во всем! Честной в первую очередь с самой собой, иначе не понять, что мешает вашему состраданию к подруге. Всмотритесь в себя! И просите: «Господи, покажи мне…» Буквально кричите к Богу, пока не станет ясно, что в вас мешает состраданию.

Вопрос:

– Я, как и несколько моих коллег в этом зале, работаю на телефоне доверия для онкологических больных. Нам звонят люди в кризисе, у которых умирает близкий. Может позвонить и человек, который знает, что в ближайшее время умрет, и ему очень одиноко. Но по телефону мы лишены возможности дотронуться до человека. И молчать иногда очень сложно: когда я изо всех сил вслушиваюсь и во мне наступает то молчание, о котором вы говорили, мой собеседник, бывает, пугается: «Алло, вы меня слышите? Вы со мной?» Что делать, если возможность со-бытия с человеком сильно ограничена?

Фредерика де Грааф:

– Опыта работы на телефоне доверия у меня нет, поэтому ничего конкретного я вам не посоветую. Но в целом скажу так: можно молчать внутренне, а внешне – говорить. Молчать внутри себя, чтобы быть со Христом и спрашивать у Него: «Подскажи, что сказать?» В глубине быть и общаться с Ним, оставаясь в телефонном разговоре. Цель – настолько углубиться в себя и оставаться на этой глубине, чтобы услышать Христа и узнать, что ответить.

Важно быть как можно более спокойной внутри. Сделать все, что от вас зависит, а там – что будет, то будет. Сказать себе: «Я постараюсь». И внутри: «Господи, помоги! Я не знаю, что говорить». Быть молитвенно со Христом и с человеком. Но молчать, разговаривая с кем-то по телефону, конечно, нельзя.

Наша задача до начала и после окончания работы молиться. Можно, например, сказать: «Господи, прости, если я чего-то не сделала, помоги этому человеку! Ты все знаешь, помоги ему! Даже если я что-то сказала не так, пусть он это забудет, а если о чем-то не сказала, скажи за меня Ты. Пожалуйста, доделай то, что я не сделала». И, помолившись, оставить этого человека в руках Божиих.

Вопрос:

– Я работаю с тяжелыми детьми, страдающими генетическими заболеваниями нервной системы. Очень часто большинство родителей не принимают реальное положение дел: изо всех сил стараются сделать все, что возможно и невозможно, но в действительности с этими патологиями ничего сделать нельзя. Как помочь родителям таких детей? Как им сопереживать? Каким образом, в какой форме?

Фредерика де Грааф:

– Думаю, и в вашей ситуации надо признать, что человеку действительно тяжело, и быть рядом с ним. И ни в коем случае не говорить: «Ничего страшного! Все пройдет». Прежде всего признайте: да, горькая у него доля. А если у вас есть какой-то личный опыт осмысления страдания, когда вы сумели найти в болезни какой-то смысл и даже какую-то радость, то можно сказать: «Я не знаю, что вам сказать, потому что судьба вам выпала нелегкая. Я могу просто побыть с вами. И если способна чем-то помочь, скажите мне сами». Дайте родителям возможность самим сказать, что им нужно.

Людям очень трудно, когда из-за болезни близких, особенно детей, они не могут общаться с ними словесно. У них складывается впечатление, что к близкому человеку нет доступа. Но чем больше на каком-то глубинном уровне своей души мы будем пребывать в молчании с Богом, тем вероятнее встретимся там с нашими больными близкими. Нам дано встретиться за пределами слов и с детьми, и со взрослыми. Вне слов возможна глубокая, полноценная коммуникация. Можно быть так близко со Христом, что это ощутят все, в том числе, безусловно, и неспособные говорить больные. С родственниками стоит говорить о том, что наше состояние души, наш мир переливается в наших близких. Если родители больного ребенка постараются быть в мире в самих себе, они смогут дать своим детям многое, но не через слова.

Не надо лезть из кожи вон, чтобы общаться вербально, тогда этого точно не получится. Передать отношение, связь, ощущение единства можно и через телесный контакт, через прикосновение к телу – объятие, поглаживание, поцелуй, массаж. Попробуйте сделать массаж родителям, чтобы они почувствовали, как через прикосновение передается внутренний мир другого человека. (Но если они не любят прикосновения, тогда массаж делать не надо.)

Попытайтесь донести до родителей, что помимо слов есть и другие способы общения. Владыка говорил, что чем глубже родственники умеют войти внутрь себя, в глубину своей души, где сокрыт образ Божий, где обитает Сам Господь, тем легче они встретятся там со своими детьми. Не секрет, что именно тяжелобольные люди, а особенно дети очень открыты Богу. Но говорить обо всем этом с родителями можно, только если у вас есть подобный опыт, иначе ваша весть до них не дойдет. А чтобы обрести такой опыт, постарайтесь молчать, чтобы все пережить самой.

Вопрос:

– Вы часто общаетесь с уходящими, умирающими людьми. Не сложилось ли у вас впечатления, что, как это ни парадоксально, чем больше любви между мужчиной и женщиной, мужем и женой было при жизни, тем легче отпускать?

Фредерика де Грааф:

– Думаю, это вопрос о качестве любви, о том, какова она. Бывает любовь собственническая, заключающая любимого в плен. При такой любви отпустить его в смертный час очень трудно. А бывает любовь жертвенная. И если она у нас есть, мы можем отпустить близкого, понимая, что для него уход означает конец страдания, что смерть для него – это врата в новую жизнь. Владыка говорил, что, когда человек переходит в иной мир и нам очень больно, важно не забывать: после смерти ему будет хорошо, ведь там нет страдания и болей. Одна лишь Жизнь! И еще владыка говорил о памяти смертной: речь идет не только и не столько о том, чтобы, помня о смерти, постоянно жить под дамокловым мечом. Наоборот, память смертная дает нам основание жить во всей полноте, во всей глубине, на которые мы только способны. Она не позволяет жить мелко. Горе разлуки неизбежно, оно тоже выражение нашей любви, лишь бы не горевать отчаянно, безнадежно: ведь человек, перешедший в мир иной, жив. По словам владыки, если мы хотим быть сейчас с ним, то надо глубже уходить в Бога и в Боге встретиться с любимым, так как он жив во Христе.

Вопрос:

– Как вы объясните страдания ребенка или молодого человека? Взрослый уже способен осознать, для чего ему это страдание, и очиститься. А ребенку – зачем очищаться? Для чего Бог призывает его к Себе так рано?

Фредерика де Грааф:

– Я не Бог, я не могу ответить, почему Он допускает страдания детям и молодым людям, для чего призывает их к Себе в самом начале пути. Владыка удивлялся: «Неужели мы не осознаем, что ребенок общается с Богом на уровне своей души?» Общение ребенка с Богом происходит не на уровне разума, а глубже. Происходит встреча живой души с живым Богом. Ребенок в любом состоянии – будь то умственно неполноценный (как мы считаем) или находящийся в коме – знает Бога и продолжает с Ним общаться.

Я много раз присутствовала при смерти детей и могу свидетельствовать: они не боятся, они действительно видят тот мир – мир иной. Страхи появляются, если боятся родители, тогда их страх передается детям и влияет на них. По моему опыту, у детей есть прямая связь с Богом.

На вопрос, почему страдают дети, ответа у меня нет. Это тайна. Когда ребенок умирает, меня утешает одно: для него это конец страданий и начало новой жизни. А наша задача – сделать все возможное, чтобы поддержать родственников в их горе и облегчить страдание детей. Единственное, что можно сказать перед лицом страдания: «Господи, я Тебя не понимаю, но я доверяю Тебе». В это время можно и нужно делать все, что от меня зависит, бороться со всем, с чем следует бороться, и в душе говорить: «Я не понимаю этого, не могу вместить, это выше и огромнее меня».

Вопрос:

– Может быть, дети страдают, чтобы выросли духовно их родители?

Фредерика де Грааф:

– Это очень упрощенное понимание. Хотя почти все родители, с которыми я встречалась через несколько лет после утраты ими детей, говорили, что у них все стало по-другому, произошла переоценка смыслов и ценностей. Люди стали жить глубже, начали дорожить временем. Но такие перемены наступают не сразу, а через один-два года. Часто у родителей появляется желание помогать тем, кто переживает такое же горе. Из-за смерти ребенка что-то в сердце раскрывается… Я думаю, Господь не дает смерть конкретно ради чего-то, это слишком упрощенный взгляд. Владыка говорил, что Христос не наблюдает за нашими страданиями издалека, а и Сам переживает с нами наше горе.

Вопрос:

– Стать личностью, стать настоящей – я называю это «найти сердцевину себя». Но я не чувствую ее в себе. Мне не позволяет к ней проникнуть нечто напускное, внешнее. А так хочется стать настоящей не перед лицом смерти, а перед лицом жизни! Как понять, что мне мешает найти эту сердцевину? И как избавиться от этих преград?

Фредерика де Грааф:

– Согласна с вашей постановкой проблемы. Знаете, почему вы сейчас не умираете? Вам дано время, чтобы искать свою сердцевину.

О том, что именно нам препятствует стать личностью, мы с вами как раз и говорили в наших беседах. Что еще можно сказать? Скорее всего, вам мешает многое. Во-первых, тут очень важна честность с самой собой: признать, что во мне есть такие-то и такие-то преграды, как бы неприятны они вам ни были. Тогда появится возможность вывести их в свет Божий и от них избавиться.

Во-вторых, бывает: «Опять вышла из себя, забыла, что надо оставаться внутри». Осознав это, соберитесь и сжимайте распрямившуюся пружинку, тяните ее внутрь себя. Как только вы заметили, что теряете себя, остановитесь. Я уже рассказывала, как поступал владыка в то время, когда работал врачом. Почувствовав, что утрачивает связь с собой, он говорил больному: «Послушай, пожалуйста. Я сейчас теряю себя. Я на три минуты встану на колени и помолюсь своему Богу. Если ты не веришь в Бога, то просто полежи и помолчи, хочешь – послушай, как я говорю со своим Богом. А если веришь, помолись со мной». И вставал на несколько минут на колени и молился.

Конечно, речь не о том, чтобы, едва ощутив, что теряете себя, прилюдно падать на колени. Но в любых обстоятельствах зорко наблюдайте, что в вас происходит: не потеряли ли вы себя? Не стали ли вы, как осьминог, который выходит из себя всеми своими щупальцами, распространяя их во все места, повсюду? Если заметите за собой такое, попробуйте болезненно ощутить свою внутреннюю пустоту, ощутить очень глубоко, чтобы на собственном опыте познать то печальное состояние, которое наступает, когда вы выходите из себя. Вследствие осознания такого состояния может родиться тоска по Христу, жажда быть с Ним. Тоска по Христу – «я теряю Тебя, Господи, теряю своего Друга» – великая поддержка в борьбе за свою личность, за свою сердцевину. И, конечно, в этой борьбе нам помогает чтение Евангелия. Помогает именно потому, что в Евангелии Сам Христос, и там царит Его Дух.

Заключение

Темой своей книги я выбрала разговор об открытости сердца. Для меня открытость сердца – это суть жизни не только христианина, но и каждого человека. Единственное, что мы можем дать Богу, – это наше сердце. Все остальное и так принадлежит Ему. Хочется снова и снова цитировать владыку Антония:

«Что мы можем Богу дать? Все – дело Его собственных рук, все принадлежит Ему. Но одно мы можем Ему дать, над чем Он не имеет власти, – это наше сердце, потому что любовь не может быть получена иначе, как дар, как подарок… Значит, сердце человеческое можно отдать, любовь можно дать Богу… Но любовь не ограничивается принесением дара. Апостол Павел в одном из своих посланий, повторяя слова Христа, которые не записаны в Евангелии, пишет: как говорит Господь, блажен-нее давать, нежели принимать (Деян. 20: 35)… Для того чтобы быть в состоянии принять дар сердцем открытым, сердцем радующимся, надо не только любить, но надо верить в любовь того, кто дает» [79].

Без открытости сердца нет встречи ни с Богом, ни с человеком. А если нет встречи – встречи глубинной, которая передает нашу веру в уникальность человека, веру в то, что он любим Богом, что именно в Боге его корни, – тогда нет и подлинного смысла жизни. Ведь главное в нашей жизни то, что мы созданы Богом, появились на свет по Его воле и благодаря Его любви:

«Любить ближнего, как самого себя, – это призыв научиться видеть в каждом ближнем не ничтожество его, а возможное его величие, и этому величию служить, чтобы вырос человек в полную меру своего величия и красоты. И тогда исполнится заповедь, и тогда сольются обе заповеди, потому что, служа этому глубинному человеку, которого апостол Петр называет сокровенный сердца человек (1 Петр. 3: 4), мы просто служим Богу, мы Ему поклоняемся в Его образе и помогаем этому живому образу стать тем, что задумал Господь, чтобы из мечты Божией выросла полная, торжествующая и дивная реальность» [80].

Мы обсуждали, как бороться против всего мелкого и поверхностного, что мешает найти в себе свет Божий, увидеть Божию печать в нас. Мы говорили о борьбе против индивидуума за обретение личности, то есть своего настоящего, глубинного «я». Я-личность невозможно найти через психологические наблюдения. Она постигается через Таинства Церкви и, что крайне важно, через вдумчивое чтение Святого Писания. Ведь именно в Писании мы знакомимся со Христом-Другом, Которому можно доверять в любой ситуации.

Наша задача – так приблизиться ко Христу, чтобы быть в гармонии с Ним и постепенно приобщаться к Его жизни. Ведь только Он может показать нам пример того, что значит быть Человеком. Он для нас воистину Путь, Он дает нам Истину и Жизнь. Только в Нем и с Ним мы можем обрести веру в себя, уразумев, что для Бога каждый из нас уникален и значим. И ценность наша измеряется не степенью внешнего подражания, а ценой единства с Ним, ценой Распятия Сына Божьего. Он умер, чтобы мы были с Ним едины.

Такая вера в себя необходима: ведь нельзя же передать другому то, чего не имеешь сам. А наша задача – передать каждому человеку, с которым мы встречаемся, весть о том, насколько он ценен и любим. Если поверишь в другого человека, это может стать началом его возрождения.

Хотя у нас всегда есть выбор. Господь дает нам полную свободу. Свободу – не захотеть быть со Христом и свободу – постепенно так сродниться с Ним, чтобы, по словам владыки Антония, стать «продлением Воплощения Самого Христа в миру».

Если мы согласимся стать детьми Божьими во Христе, то перед нами встанет задача: облекшись в Него, выйти в мир и пойти туда, где темно, где страшно, где нет света и нет веры в себя.

И суть не в том, чтобы проповедовать о Христе. А в том, чтобы через молчание и молитву быть с Ним едиными, соединиться с Ним так глубоко, чтобы одним своим присутствием, без слов передать другому, что жизнь имеет смысл. Она имеет смысл, так как мы – любимые чада Божии!

«Один из писателей Древней Церкви сказал: Слава Божия – это человек, когда он до конца станет человеком… Станем же настоящими людьми по образу Христа, будем жить Его жизнью и войдем в этот мир во имя Христово. И без слов иногда можно проповедовать с силой и властью. Иногда наши слова слишком громкие: люди, видя нашу жизнь, сомневаются в их правде. Будем проповедовать жизнью, любовью, чистотой, правдой, трезвостью, будем проповедовать сиянием наших глаз» [81].

«Ты действуй во мне»

Интервью Фредерики де Грааф с Константином Мацаном

Константин Мацан: – Фредерика, ваш путь из филологии в медицину, помощь людям, потом в хоспис… почему вы пошли именно туда? Было ли это связано с мыслью, что, если ты христианин – надо идти помогать людям, и другие профессии уже не котируются?

Фредерика де Грааф: – Нет-нет, я вообще не люблю такое: «Надо быть добренькой, надо делать добрые дела»… Это не по мне. Даже в голову не приходило. Но у нас в роду много врачей, и я всегда хотела быть врачом. У меня сестра (мы близнецы) на год раньше получила высшее образование и тоже хотела стать врачом. Я думала: «Не хочу быть, как она». Не слишком-то уважительная причина, верно? Я тогда проходила по телевидению курс русского языка, и мне очень понравилось. Я уже была записана на медицинский факультет, но потом, летом – помню, это было полнолуние, может быть, оно как-то повлияло на мозги – я решила поехать в Сорбонну, в Париж, чтобы продолжить изучение русского языка. Родители были не очень довольны и сказали: «Ну, пустим тебя во Францию, но сначала учись в Голландии». И тогда я начала обучение в Гронингене, при старом университете на севере Голландии. Однако тяга стать врачом у меня всегда была. Думаю, что это желание было первично.

Но мне кажется, что в филологию я действительно пошла по Божьей воле – потому что без знания церковнославянского я не могла бы быть в нашем храме, не понимая, о чем речь идет. Это так важно! Я была тогда некрещеная, а у нас был профессор, который очень любил старославянский язык, и мы сдавали экзамены по старославянскому языку. Голландцы – протестанты, а протестанты знают наизусть Псалтирь. И наш экзамен по старославянскому был по чтению Псалтири, – и они, конечно, сдали экзамен на отлично! Так что я в первый раз читала Псалтирь именно на церковнославянском.

К Православию, к крещению в Православной церкви я пришла постепенно. Я искала много лет, но никогда до встречи с владыкой Антонием не видела, чтобы у кого-то был такой огонь, такая внутренняя убежденность и убедительность. Я с ним впервые встретилась в университете в Гронингене, это старый университетский город, и он читал лекцию про молитву и медитацию для студентов. Впервые я видела настолько «огненного» человека. Он заинтриговал меня – кто он? И с этого началось.

К. М.: – То есть в первый раз вы видели его как лектора?

Ф. Г.: – Как лектора, да. И мне было страшно, потому что он был в черном, и такие глаза… Я до сих пор помню – это было в 1973 году или даже раньше, – как он тогда говорил, что если у тебя что-то в руке, монетка например, то ты оказываешься в плену у этой монетки и теряешь свою руку, уже не обладаешь ей… С этого началось наше знакомство.

К. М.: – Это то, что он потом называл в текстах «свободой от обладания».

Ф. Г.: – Да, и у него была эта свобода, нестяжание было одной из его черт. Он пятьдесят лет ходил в одной рясе! Но я таких вершин не достигла.

К. М.: – А откуда вообще интерес к русскому языку?

Ф. Г.: – Все началось с курса по телевидению. У нас был курс русского языка. Человек мог каждую неделю или, я не помню, два раза в неделю сидеть и изучать…

К. М.: – То есть была программа на голландском телевидении про русский язык? Это интересно. Почему именно про русский язык?

Ф. Г.: – Да, удивительно, ведь у СССР были плохие отношения с Голландией. Не было даже никаких коммерческих договоров между этими странами, поэтому так трудно было попасть в Россию.

Я могу рассказать очень смешную историю. У меня второй язык, после церковнославянского, был чешский. Я была девять месяцев в Праге, учила там чешский язык, и потом вернулась. Перед отъездом в Прагу увидела в газете объявление: пожилая голландка ищет человека, который мог бы поехать с ней в Россию, «пишите, если это вам интересно». Я просто на авось послала письмо – и через девять месяцев я приехала домой, а там лежит конверт с ответом: «Я вас избрала, чтобы вы со мной поехали в Россию». Я обрадовалась, потому что очень трудно было туда попасть.

К. М.: – Какой это был год?

Ф. Г.: – Семьдесят второй, если не ошибаюсь. Я ничего не знала, не понимала опасности… Я была совсем зеленая! Эту женщину звали Цицилия, она жила в Роттердаме, в очень бедном районе, я туда приехала, позвонила в дверь, зашла к ней. Поднялась по широкой лестнице наверх. Стоит женщина в короткой юбке, довольно полная. И она говорит: «Я вас избрала, потому что я хотела, чтобы вы были моим голосом». Я говорю: «Хорошо-хорошо!» Она говорит: «Мы поедем через Хук-ван-Холланд в Харидж, а потом в Петербург на пароходе». Моя бабушка, как я потом узнала, ходила выяснять, что это за женщина. И оказалось, что ею уже давно интересовался Интерпол, потому что она каждый год ездила в Россию, и никто не знал, зачем. Думали, что она шпионка, хотя мне думается, слишком уж она была глупой для этого занятия. Глупой и жадной – взяла нам каюту на двоих, и, к сожалению, мы с ней спали в одной каюте, а был сильный шторм, и ее очень тошнило, и я все время провела на палубе… а было полнолуние!..

К. М.: – Вы плыли на корабле в Петербург? Из Голландии?

Ф. Г.: – Из Хариджа. Она везла большой чемодан для «бедных русских» и серебряную медаль для какого-то «очень хорошего голубоглазого капитана», которого встретила в прошлом году. И она говорит: «Наша задача – найти этого капитана». Мы прибыли в Петербург, в порт, и она говорит: «Я хочу найти этого капитана, а вы – со мной!» У нее было очень много вещей и много рублей, которые ввозить в Россию было запрещено (можно было только обменять валюту на рубли уже в России). Она их прятала в декольте. Мы сошли с парохода последними, и она говорит: «Я оставлю свои чемоданы на корабле», – хотя нам было сказано, что надо взять все с собой. «Нет-нет-нет, оставлю здесь». Проходим таможню. Там мне говорят: «Спросите, есть ли у нее рубли?» – «У вас рубли есть?» – «Нет!» – И она покраснела. Говорят: «Спросите еще, рубли есть у нее?» – «Нет». И еще больше покраснела. Они: «Давайте ее обыщем». Но тут в последний момент подошел человек и говорит: «У них еще есть чемодан!» И нам пришлось возвращаться обратно на пароход. Я до сих пор помню, как на палубе стоял весь экипаж с капитаном, и все кричат, ругаются: «Почему вы оставили свой чемодан?!» – «Мы не знали…» Весь экипаж расхохотался!.. Мы забрали чемоданы, вернулись обратно на таможню, и там хотели еще посмотреть чемоданы, – но мы все-таки прошли.

Потом мы остановились в гостинице в Петербурге. Она так нервничала, лежала пластом. А я была рада – потому что я могла гулять в первый раз по Петербургу, все смотреть. У нее было очень много рублей, но она была жадная, ничего не покупала и ничего не отдавала бедным. И все повторяла: «Хочу найти капитана, хочу рубль серебряный ему подарить. Его зовут Николай, но фамилию и отчество не знаю». И мы пошли в какую-то огромную комнату в здании порта, я до сих пор помню – сидит там такой большой, важный человек. И мы входим, и я – робко: «Мы ищем капитана Николая, но фамилию и отчество не знаем». Он говорит: «Вон!» Так смешно было! Теперь я понимаю, как было опасно все, что с нами происходило, потому что нас могли просто посадить, если бы нашли ее рубли!

На обратном пути у нее осталось очень много рублей, она говорит: «Не знаю, что делать с ними. Я повешу их в туалете в порту, там есть бачок наверху, и в следующем году я их заберу». Я думаю: «Хорошо, но делай это сама, и, к счастью, меня с тобой не будет». Но в следующем году она говорит: «Я хочу в Москву, вы хотите со мной?» А я так хотела в Москву! Я говорю: «Давайте поедем». В первый раз я тогда в Россию летела на самолете. Еще она хотела проверить здоровье и ходила в Москве в поликлинике из кабинета в кабинет. Целый день мы этим занимались, мне было интересно за этим наблюдать. И тут в конце осмотра она говорит: «Ах, ерунда, не люблю я этого всего» – и ушла. Я так разозлилась на нее! Потому что все врачи занимались ею, и все без толку. И она вдруг, к моему ужасу, говорит: «Я хочу в Питер, забрать свои рубли». Я думаю: «О-хо-хо, зимой!..» Мы поехали на поезде, потом на такси в порт. Она говорит: «Скажите таксисту, что я хочу в туалет». Он с таким недоумением на меня посмотрел – в порту пароходов нет, все покрыто льдом… Приехали в порт, она ушла – и все не возвращается и не возвращается. Я рассказываю морякам, что у нас в Голландии, что в мире происходит, а сама думаю: «Где же ты, Цицилия?» И она приходит через десять-пятнадцать минут, выглядит хмуро, садится в такси и говорит: «Нашла! Но, знаешь, так трудно было, потому что дверь туалета не открывалась, и надо было влезть на бачок…»

К. М.: – Детективная история…

Ф. Г.: – Ну, в третий раз я с ней не поехала.

К. М.: – Потрясающе. После этого уже, видимо, любые другие поездки в Россию были для вас не такими страшными?

Ф. Г.: – Я тогда не понимала, что это страшно и опасно, я никому не говорила об этом, дома даже не рассказывала.

К. М.: – Я знаю, что владыка Антоний, когда вы с ним обсуждали ваше желание переехать в Россию, не сразу вас благословил. А почему? Что он говорил? И как в итоге он вас благословил все-таки поехать в Россию?

Ф. Г.: – Он говорил: «Я думаю, что ты переедешь, но пока рано. Будем думать». Если он говорил «думать», это значило: «я буду молиться». И вот он семь лет молился! А потом, наверно, увидел, что у меня хватит на это сил. У нас была ежегодная конференция, и после литургии мы сидели на завтраке. Он разговаривал с русскими, они все вокруг него сидели. И я сидела, слушала. Он говорил о том, что так хотел жить в России, но Господу не было это угодно… И я опасливо спрашиваю: «А что ты думаешь про меня?» Он посмотрел на меня и сказал: «Поезжай! Ты там нужна». И продолжал разговаривать с другими и жевать бутерброд!

К. М.: – Ничего себе!

Ф. Г.: – Через несколько дней у нас было приходское собрание, и я спрашиваю: «Ну как – это было серьезно?» – «Да, серьезно». Тогда я еще сказала: «Но как быть с мамой?» Потому что мама моя жила в Голландии, одна, почти слепая, и с трудом ходила. «А что с мамой?» – спрашивает владыка. Я говорю: «У нее депрессия, и я для нее единственная радость в жизни». Он говорит: «Ну, подумаем, помолимся». И потом повторяет: «Да, да, я серьезно». А потом еще через месяц он говорит: «Нет, не переезжай, потому что мне так стало жалко твою маму». Я говорю: «Ничего себе! Я только что сказала в институте студентам, что в следующем году меня уже не будет». Я там преподавала акупунктуру. Он посмотрел на меня своими карими глазами и спросил: «А ты можешь обратно вернуться в институт?» Я сказала, что могу. Он: «Ну иди тогда обратно». Вот так…

Не помню, сколько времени после этого прошло, я уже побывала в России, потом работала в клинике. И вот сижу с моим пациентом, ни о чем не думаю, и вдруг в голове вспыхнула мысль – удивительно, так никогда не было: «Надо попросить благословения у мамы». Я думаю: это же не наш язык! Мама не была православной, у нее взять благословение – это не наш язык. Через некоторое время я приехала из Лондона в Голландию. Мы сидим с мамой в саду, и я думаю: сначала помолюсь, пока не буду об этом говорить. И вдруг слышу свой собственный голос: «Мама, что ты думаешь, если я перееду в Россию?» И моя мама, – которой было довольно страшно одной, потому что она была почти слепая, ходила с трудом и жила одна в своем домике, – говорит: «Переезжай! Если это так тебе нужно, переезжай, потому что ты уже не молода». И в этот момент я видела вокруг нее такой свет! И пронеслась мысль: «Ты можешь сейчас умереть – потому что ты отдала самое драгоценное, единственное для тебя важное в жизни, отдала в Россию». Притом, что она ничего не знала про Россию. И потом моя сестра спросила: «Ну что?» – «Я, может быть, перееду в Россию». Она посмотрела на меня как на какую-то чудачку. Я приехала обратно самолетом в Англию, оставила владыке записку, что мама дала согласие, и потом он благословил меня, сказал: «Ну, в добрый час».

И за два дня до переезда в Россию мама умерла от инфаркта. Когда владыка об этом узнал – это было на приходском собрании… Я думала, что он знал, потому что отец Иоанн знал, и я думала, что он передал владыке – а он не передавал. И отец Иоанн сказал на приходском собрании: «Давайте помолимся за маму Фредерики, она умерла». И я посмотрела на владыку – никогда не видела в жизни, чтобы он прямо позеленел! Я думаю, он сильно молился за нее… Не знаю, но такой реакции я никогда не видела у него.

К. М.: – А реакция была именно такой потому, что он был очень расстроен, или потому, что не ожидал этого? Или он, может быть, чувствовал, что это по его молитвам так ее забрал Господь?

Ф. Г.: – Думаю, что да, по его молитвам. Мне так показалось. Это было необычно для него – так реагировать.

Не помню, сколько времени прошло. Я жила тогда уже в России, приезжала в Англию, потому что каждые шесть месяцев надо было пересекать границу. И я, к счастью, еще могла бывать на службе в приходе. И владыка неожиданно подходит ко мне и говорит: «Я каждый вечер молюсь за твою маму, я с ней разговариваю и прошу, чтобы она тебя охраняла. Почему я это делаю, не знаю, но она – до того жива!..» И ушел. Это было для него очень необычно, он никогда не говорил о том, что он знает о том мире. Он общался с душами всех, кто уже перешел в иной мир, – но так об этом открыто говорить было для него очень нетипично. И он явно стеснялся, потому что тут же ушел, чтобы не было вопросов. Для меня это было большим утешением, потому что я думала, что наверняка она умерла из-за меня и моего переезда в Россию. А с другой стороны, я сейчас понимаю, что это было по воле Божией! Потому что я наивно думала, что могла бы прилетать к ней каждые пару месяцев. Ничего подобного – здесь меня только раз в год отпускали, потому что я тогда в России училась психологии и в течение учебного года нельзя было уезжать!

К. М.: – Вы произнесли фразу: «Может быть, мама умерла из-за меня»… Понятно, в каком контексте вы ее произносите, но все-таки это страшные слова. Думаю, что человеку, который так о себе может сказать, очень легко скатиться в чувство вины, которое просто может свести с ума. Вы, видимо, не так это переживаете?

Ф. Г.: – Я – нет. Во-первых, потому, что я уверена, что владыка молился за нее, верю тому, что он сказал, что ей хорошо, что она «до того жива». Мне это большое утешение, иначе, может быть, я чувствовала бы себя иначе…

К. М.: – «Она жива» – в смысле он ее присутствие переживает так, как будто она жива? Вы это имеете в виду?

Ф. Г.: – Да. Она жива там, у Бога. И это для меня утешение, больше, чем утешение, потому что на земле ей было труднее. Кроме того, так как она ушла так внезапно, то я смогла остаться здесь, в России. Я доверяю Богу и верю, что ей хорошо. Когда владыка сказал, что «она до того жива», тогда я успокоилась. Я молюсь за нее, конечно, хотя Герардина – это не православное имя, я не могу за нее молиться в храме. Но как есть, так есть. Чувства вины нет, только благодарность. Бог освободил ее от довольно тяжелой жизни.

Моя сестра умерла через три-четыре года, владыка умер через год, и потом умер отец. Так никого почти не осталось, и я смогла быть здесь и делать то, что нужно. В течение пяти лет все мои близкие умерли.

К. М.: – Знаете, мне одна мысль пришла в голову. Не знаю, может быть, она спорная, но я просто хочу поразмышлять. Вот мы с вами уже произнесли сегодня слова, которые владыка любил, – про свободу от обладания. А можно ли это применить к ближним: что и ближние иногда, уходя, в каком-то смысле освобождают нас для чего-то, и через это можно и их уход переживать более светло?..

Ф. Г.: – Согласна. Я знаю: то, что я сейчас делаю, это в каком-то смысле подарок от моей мамы, ее дар для тех, с кем я буду встречаться, кому помогать. Ведь я могу этим заниматься во многом благодаря ей.

К. М.: – Мне кажется, это очень совмещается с мыслью владыки о том, что наша память об ушедшем человеке – это продолжение его добрых дел. То, что ушедший человек зажег во мне свет, которым я дальше буду светить, – это будет моя за него молитва. И даже в этом смысле он не ушел, он продолжается во мне. Вы это имеете в виду?

Ф. Г.: – Да. Хотя у моей мамы роль была более пассивная: она дала мне возможность просто быть здесь, жить в России. И моя благодарность – это все, что я делаю, и я приписываю это ей, ну и владыке, конечно, и в первую очередь Богу. Но владыка всегда настаивал на том, чтобы мы вышли в мир и передали то, что знали опытно, то, что было нам дано. И в моем случае это больше относится к владыке, который во многом сделал меня той, кто я есть, и я могу стараться это передать другим. Да, он глубоко влиял на меня. Я была как губка, которая все впитывала в себя!

К. М.: – А как бы вы сформулировали, в чем главное, чему он вас научил?

Ф. Г.: – Я бы сказала – стремлению к молитве, к предстоянию перед Богом. Я всегда помню, как он стоял в алтаре, когда служил Литургию. Смотришь на него – полнейшая тишина, и даже тишина его тела, никаких лишних движений не было, и видно, как он молится даже телом. Предстоит перед Богом – и телом, и душой, и духом. Он стал и телом единым с молитвой… Я сознательно переехала в Лондон, чтобы научиться тому, как молиться, как быть «православной», то есть встать на этот путь к Богу, путь познания Христа. И владыка очень много нам давал. Я не так часто с ним встречалась, но из его личности, из его отношения к молитве, к людям, ко всему, многое, как мне кажется, как-то почти неосознанно вливалось в меня.

К. М.: – А в личном общении чем были ваши отношения духовного чада и духовника? Даже в своем рассказе вы упоминаете, что он сначала благословил, потом, из-за переживаний о вашей маме, не благословил… Ведь часто отношения с духовником очень легко можно воспринять как отношения подчинения. «Что мне делать?» – «Делай то-то и то-то». Каким владыка был в этом смысле духовником, в личных отношениях?

Ф. Г.: – Совсем другой! Он всегда настаивал, чтобы человек думал сам. Он даже не хотел быть духовником. Он говорил: «Я человек, который прошел какой-то путь, до какой-то точки, и я могу помочь дойти только до того пункта, где я сам нахожусь». Он всячески старался не быть идолом для людей. Это было трудно, потому что он был очень харизматичным человеком. Советов он мне почти не давал. На исповеди всегда так радовался, когда я рассказывала о чем-то плохом в себе, говорил: «Радуйся, потому что ты это в себе видишь – и от этого в мире будет меньше космического зла». Он всегда вдохновлял людей на то, чтобы видеть самое светлое в себе – то есть начинать со светлого, того, что уже в гармонии со Христом, и не копаться в том, что в тебе «не то». Не «нырять в мусорный бак», а начинать со света, чтобы с вдохновением работать над тем, что еще не принадлежит Царству Божьему. Советов не давал, потому что призывал думать самому, через молчание и молитву к Христу самому жить и узнавать, как поступать, то есть духовно расти и не оставаться навсегда детьми. Может быть, другим он и давал советы, но мне – никогда. Даже когда я решила учиться акупунктуре, он долго не хотел говорить «да» или «нет». И только как-то «через не хочу» все-таки благословил. Но очень интересно, что единственный раз, когда он на чем-то настаивал, был уже перед моим переездом в Россию, – у нас была конференция, и он подходил ко мне три раза и просил: «Поговори с отцом Христофором». «Ты будешь говорить с ним?» Отец Христофор служит уже более двадцати лет в Первом Московском хосписе. Через полчаса: «Ты уже с ним говорила?» – «Нет еще». Три раза! Это для него было очень нетипично. И в первые довольно трудные годы в России единственное, что было стабильно, – это именно работа в хосписе. Потом из-за нее все началось. Ведь я не собиралась лекции читать, я не собиралась книги писать – вообще ничего не хотела! Я хотела только быть с больными, тихо там работать и их лечить.

И еще, помню, я недавно переехала в Лондон, и он меня попросил: «Ты за меня прочитай лекцию!» Я говорю: «Нет, владыка, не могу, пусть Ирина прочитает». Ирина была его помощницей. Он был так разочарован! Он так посмотрел на меня! И больше никогда не просил.

К. М.: – Вы сказали одну вещь, которая меня очень зацепила: вам просто хотелось быть с больными и тихо работать. В вашей книге «Открытость сердца» три части: «Встреча с собой», «Встреча с Богом» и «Встреча с человеком». Насколько это желание просто быть с больными, тихо работать и их лечить, уединиться в этой работе связано со встречей с собой, с поиском себя? Вы там себя искали и нашли?

Ф. Г.: – Я ничего не искала! Я в жизни почему-то ничего не искала. Правда, я искала Христа, и до сих пор ищу, чтобы быть глубже с Ним. Но я заметила, что когда ты с больными и не с собой, то мало можешь давать и очень быстро устаешь. Я бы не смогла двадцать лет работать с умирающими людьми и с их родственниками, если бы не была в какой-то степени со Христом. Я, конечно, не говорю, что все время пребываю с Ним глубоко, – но как-то стремлюсь быть с Ним. И поэтому я знаю, что без отношений с Ним невозможно ничего, и все больше и больше понимаю, что я действительно никто. Это не просто слова. Действует именно Он. Бывает, что я так устаю (по-настоящему устаю, а не в силу лени), что говорю: «Ты действуй во мне и будь с человеком, который нуждается больше всего в Тебе». Это молитва, которой я молюсь до начала работы, – я прошу, чтобы Он показал, привел меня к тому, кто в чем-то нуждается. Когда человек серьезно страдает, волей-неволей ты будешь со Христом, то есть забудешь о себе. Потому что я могу смотреть, могу стараться лечить, но только со Христом я могу как-то узнать, что надо сейчас делать для больного и для его родственников. Господь дает найти легкий контакт с большинством людей. Может быть, не со всеми, но большинство людей как-то очень легко отзывается, раскрывается. Но это Он делает, конечно, а не я. Суть, мне кажется, в стремлении все глубже раскрыться Христу, чтобы Он мог Сам действовать.

К. М.: – Мне кажется, тут есть парадокс. Для человека, который не относит себя к Церкви, для скептика или просто человека, не знакомого с миром религиозной веры, – то, что вы говорите, парадоксально. Вы сказали: «Я никто, действует Христос». Получается, что человек себя умаляет – и одновременно себя обретает. Как это работает? Как вы это объясняете? Почему, чтобы найти себя в подлинной глубине, нужно себя немножечко умалять?

Ф. Г.: – Я никто – в том смысле, что мне дано, это не я, не моя заслуга. Это очень явно и ясно ощущается. Все, что во мне есть, дано Богом, и владыкой, и жизнью. Когда я говорю, что я никто, это не значит, что я мышь, как владыка говорил. Я действительно знаю, что Христос во мне, я христианка, Он во мне, и в этом смысле я личность во Христе и с Ним – но это не моя заслуга. Это не ложное смирение, как бывает очень часто: это просто осознание себя перед Богом и перед Божией Матерью.

Особенно в последнее время я ощущаю – какая сверкающая Божия Матерь!.. Чувствуешь себя действительно – не люблю слово «грешницей», но – недостойной, потому что нам явлено такое величие Христа, Божией Матери!.. Не потому, что я мышь, но потому, что они такие. А кто я? Я всегда удивляюсь, что Господь хочет быть с нами и нас любит. Почему Он хочет быть с нами, почему Он хочет жить в каждом из нас? Не просто символически, но реально, в Причастии – Он в каждом из нас! Я не вижу парадокса, я чувствую, что все нам дано. И можно раскрыться с трепетом, и тогда будет дано больше. Конечно, не ради этого надо раскрываться, но тогда будет возможность принять больше. Пока я думаю, что это я что-то хорошо сделала, когда приписываю себе заслуги, то тогда вокруг меня кокон, нет доступа для Духа Святого. Это большие слова, но так мне кажется. А если ничего не приписывать себе, то можно увидеть, кто ты на самом деле, – со всеми страстями и всем, что в тебе есть, – но также и с тоской по Богу, по Христу. Тогда крик души стоит за всем, что ты делаешь. Я думаю, что, когда чувствуешь, что все тебе дано, все есть дар, то ты от благодарности можешь больше открыться. И только в открытости можно глубже действовать, можно увидеть, услышать и Бога, и человека, и себя тоже.

К. М.: – Потрясающая мысль: чтобы тебе было больше дано (в хорошем смысле слова), нужно понять, что тебе именно дано, нужно принимать, а не воображать, что это из тебя растет.

Ф. Г.: – Да, но не раскрыться, чтобы больше получить, а раскрыться, потому что иначе не можешь…

К. М.: – То есть здесь нет корыстного стремления, здесь есть соответствие своей человеческой природе.

Ф. Г.: – И с годами у меня все больший трепет перед всем, что происходит, и греховность в себе, все то, что мешает быть и идти ко Христу, становится более ясной. Это касается не только поступков. Владыка говорит: надо исповедоваться прежде всего не только про поступки, но про то, какая или какой ты есть. И несмотря на это – сколько нам дано! Просто удивительно.

К. М.: – Я помню, где-то у Сергея Аверинцева есть такая мысль: он обращает внимание на один из гимнов, по-моему, Симеона Нового Богослова, где есть слова: «Мне все дано, но все это дар». То есть я обладаю всем, на самом деле, – но именно от Бога, а не от себя. И в этом смысле это и есть парадокс: что у меня все есть, но все это не мое.

Ф. Г.: – И все может быть также и отнято. Может быть, так и будет в жизни – что все будет отнято, как на последнем экзамене, по словам Иоанна (Крестьянкина).

К. М.: – У меня все есть как дар, но я должен еще этот дар усвоить. У меня все это есть, но как бы пока и нет, потому что я еще должен это принять. А чтобы принять, видимо, нужно как раз то, о чем вы говорите, – открыть сердце.

Ф. Г.: – Да. И принять, и делать. Владыка всегда говорил: если только молиться и все принимать, но не воплощать в жизни, то все это ни к чему. И это важно.

К. М.: – А почему вы сказали, что сейчас как-то особенно переживаете красоту Божией Матери?

Ф. Г.: – Недавно был праздник Успения, и я как-то особенно ярко ощутила величие Божией Матери. Когда Она взошла на небо, то все небо ликовало, и Ее свет был таким ясным… Сложно говорить о Божией Матери, пока мы не найдем свое личное обращение, какое-то слово личное… Меня, например, в семье называли Фрог [лягушка. – Прим. ред.]. А для Христа часто нет личного обращения, а только – Вседержитель, Царь мира… Это уже отстраненно немножко. И «Божия Матерь» – Она ведь и наша Мать… Я не очень люблю это обращение, «Божия Матерь», оно отстраняет от сердца как-то, но и фамильярно обращаться тоже нельзя. И недавно я особенно ясно ощутила Ее неописуемую красоту и свет. От этого еще больший трепет, но вместе с тем почему-то сердце больше открылось. «Мати Божия» мне легче говорить, чем «Божия Матерь»…

К. М.: – Понимаю, о чем вы говорите.

Ф. Г.: – Личное отношение… как вот я с вами могу говорить. Что-то лично между нами.

К. М.: – Может быть, даже не слово, а просто какое-то…

Ф. Г.: – Не слово, обращение…

К. М.: – Как, помните, в одном тексте у владыки – он рассказывает, что много лет служил Литургию, и только в какой-то момент обратил внимание, что в одной из священнических тайных молитв к Богу Отцу обращаются одним словом: «Ты». Без дополнения, просто: «Ты». И владыка говорит: ничего больше не скажешь!

Ф. Г.: – Да, именно так.

К. М.: – Мы немного поразмышляли о первой части книги, о встрече с собой, хотя это сквозная тема, которая проходит через всю книгу. Но вторая часть – «Встреча с Богом» – важнейшая тема для владыки.

Свидетельствую как журналист, что как только в разговоре, в интервью возникает словосочетание «встреча с Богом», то все, конечно, сразу вспоминают историю владыки, как он в четырнадцать лет прочитал Евангелие, как отец Сергий Булгаков читал им, подросткам, лекцию… У меня даже есть такое ненаучное наблюдение, что в современном православном дискурсе все, что касается темы «встречи с Богом», корнями уходит к этому эпизоду. Не будь этого эпизода в жизни владыки, может, мы бы сегодня про встречу с Богом так много бы и не говорили. Но это только мое интуитивное наблюдение. Однако у меня не было возможности никогда вас спросить: когда произошла ваша встреча с Богом в этом смысле? Та встреча, по которой жизнь делится на «до» и «после»? Или у вас такого не было?

Ф. Г.: – Не было. Единственное – когда меня крестили, здесь, в России, в 1975 году, я почувствовала, что с меня снялась какая-то большая тяжесть. Это было так явно – такая тяжесть, которую я даже не осознавала, была сразу снята! И даже сейчас думаю – это все на Христе лежит, Он эту тяжесть взял на себя. Может быть, это не встреча… У меня не было такой явной встречи, но, возможно, внутренний рост и с самого начала тоска по тому, чтобы быть с Христом. Владыка говорит, что это тоже встреча, потому что я не могла бы тосковать по Тому, кого еще не знаю. Не могу сказать, что это явная встреча, она больше выражается в тоске по Христу. И в доверии – удивительное доверие у меня к Нему. Я смотрю на свою жизнь – у меня было не очень легкое детство, и удивительно, что все-таки дано такое доверие ко Христу и людям. Я в один миг решила переехать из Голландии в Англию – не зная, где я буду жить, что я буду делать. И то же самое было, когда, уже в возрасте, переехала просто так, с одним чемоданом, в Россию, не зная, что будет. Какое-то доверие мне дано. Это тоже не моя заслуга. Кто-то в моем роду, наверное, очень доверял Ему. И в этом смысле я просто иду и иду… Мне кажется, что я знаю Его внутри, но явной встречи, как у владыки, у меня не было. Люди думают, что встреча – это все. Но это больше чем внешнее осознание, что стоишь перед Ним, – это метанойя (покаяние, перемена ума, греч. – Прим. ред.), сразу же или постепенно, всей жизни. Это внутренний переворот.

К. М.: – Владыка много раз рассказывал про свою встречу с Богом, о том, как он прочитал Евангелие, и в одном из рассказов есть, как мне кажется, очень важное продолжение. Он говорит, что после этого ему «хотелось только молиться», ничего другого не хотелось. И я спрашиваю себя – а я способен на такую же перемену? Я тоже про себя рассказываю, что у меня была встреча с Богом. Но у меня после этого не было такого непреодолимого желания молиться. Я продолжил жить как раньше, просто теперь у меня еще был Бог. А вот владыка способен был на такую перемену.

Ф. Г.: – Мне кажется, он обладал такой глубиной и всю жизнь хотел бы быть наедине со Христом, но должен был говорить со многими людьми и раскрывать перед ними свою душу, это было для него, я думаю, трудно. Он сам об этом говорил. По сути, он был замкнутым человеком, и ему было нелегко делиться сокровенностью, которая в нем есть. Он сдержанно говорил «встреча», но за этим наверняка стоит намного больше, чем мы можем знать.

К. М.: – Переходя к теме третьей части книги, «Встреча с человеком», – у владыки часто звучит мысль, что мы можем встречать Бога в другом. «Если ты видел своего брата, ты видел своего Бога». Есть такой монашеский афоризм, не знаю, честно говоря, кто его первым произнес. Наверняка в вашей работе в хосписе были случаи, когда в глазах другого – может быть, больного, может быть, родственника, может быть, врача – вы видели то самое сияние вечной жизни и могли сказать, что через другого человека встретили Бога?

Ф. Г.: – Да, так и есть. Пока я занята собой, ничего не видно. И владыка однажды сказал: «Когда не видишь образ Божий, скажи: Господи, я не вижу, помоги мне увидеть!» Когда человек не очень серьезно болеет, это труднее увидеть, потому что на поверхности обычно какая-то шелуха. Когда же человек страдает, умирает, то его маски чаще всего спадают, и тогда перед тобой оказывается более настоящий человек. Даже если у человека искажено его тело или лицо, все равно бывает так, что вдруг в нем становится видна красота, которая не зависит ни от болезни, ни от искажения тела, ни от умирания… Иногда в детях можно увидеть эту красоту, которая не зависит ни от чего. Образ Божий, по словам владыки, это не статический, это динамический образ, и поэтому бывает, что ты смотришь на человека с трепетом. Ведь мы-то не умираем, мы не знаем, что такое умереть. А и в умирающем человеке есть красота, свет… Но не всегда она видна. Я недавно сидела с человеком, у которого были татуировки по всему телу, возможно, он когда-то сидел в тюрьме. Он тяжело умирал, и в нем не было видно ничего. Но тогда можно сострадать, что человек так далеко от благодати. Это другой, противоположный опыт.

Я думаю, что человек становится более настоящим, когда уже ничего другого не осталось. Уже нет красивых волос, способности работать… Весь социум, все отпадает, и остается суть. И когда человек не ропщет, тогда это видно, и видно мужество и терпение человека. И у детей это очень ярко бывает видно. Они не боятся ничего! У нас был период, когда у нас в хосписе были дети, и они так явно были уже Там… Они разговаривали с тем миром! Они видели Божию Матерь, они видели святых, которые им даже были не знакомы. Обычно все больные знают Матрону – она помогает всем. А был мальчик, которого мама спрашивала: «С кем ты разговариваешь?» – «С Даниилом Московским». А я спрашиваю: «Вы знали его?» – «Нет, не знали». – «А как он выглядит?» – спросила мама ребенка. «Он юный такой, в белом». – «А что говорит тебе?» – «Не бойся, я с тобой». И для детей это нормально, просто.

Но бывает, что даже неверующий человек видит тот мир. Вдруг он смотрит (обычно вверх) – и общается, с удивлением, не со страхом. И тогда так видно, что Господу не важно – верующий, неверующий. Для Него все Его дети.

К. М.: – Потрясающе. В книге есть такая мысль. Вы цитируете владыку Антония, он рассказывает про свою прихожанку или слушательницу его бесед, которая очень честно отреагировала на заповеди блаженств и сказала: если быть брошенным, плачущим, холодным, голодным – это и есть блаженство, то возьмите его себе! И владыка делает потрясающий вывод: если бы в нас была хотя бы четверть этой честности, мы бы отвергли три четверти Евангелия. А у вас было такое? Владыка говорит, есть места, против которых мы восстаем в Евангелии и которые не можем принять, и нужно их оставить на время, сконцентрироваться на тех местах, которые нас вдохновляют. Вы можете к себе это применить? Проходили ли вы тоже через этот этап честного непонимания, неприятия, вопросов к Богу?

Ф. Г.: – Конечно, были сомнения, вопросы.

К. М.: – А как это было? Что у вас вызвало неприятие?

Ф. Г.: – Когда Он говорит «не противься злу» – это трудно для меня. Я понимаю, что это нужно, то есть нужно внутренне и внешне не реагировать на зло, особенно «мелкое» зло, иначе ты теряешь мир в душе и зло только умножается, – но это трудно. Когда вижу хамство – а в нашем двадцать первом веке много хамства, даже на улице, – мне сложно внутренне не реагировать. Я думаю, это пока не по мне, но молюсь, чтобы научиться этому.

К. М.: – Бывают ли у вас в связи с работой в хосписе вопросы – может быть, от усталости, – «Господи, за что это людям?». Ведь это вопрос, который атеисты особенно часто задают…

Ф. Г.: – И верующие тоже.

К. М.: – «Если бы Бог был, Он бы не попустил таких страданий». И верующие, конечно, тоже не могут этим вопросом не задаваться.

Ф. Г.: – Задают. Когда такая боль, что даже тело человека бывает искажено до неузнаваемости… Я не задаю себе вопросы: «За что? Почему так?» Но я сижу рядом с человеком, прошу, чтобы Господь был с ним в этом страдании, и облегчаю как могу его симптомы. Почему у меня нет этого вопрошания, я не знаю – может быть, из-за доверия к Нему. Владыка говорит: «Господи, я Тебе доверяю, но не понимаю». Я тоже так могу сказать. Я не понимаю, почему дети страдают. Но даже когда у меня все близкие умерли за пять лет, не было этих вопросов. Просто боль, что так случилось… Но задача – быть там, где боль и страдание. Это для меня не просто задача, я уже иначе не могу. Когда видишь настоящее страдание, то можешь забыть про себя до конца, потому что там нужно, чтобы кто-то был рядом. Пока они живы – надо быть рядом, если они этого хотят. Но когда они умерли, я передаю их Христу, и я уверена, что им там хорошо. И продолжаю молиться за них в храме и дома.

К. М.: – Но есть еще один аспект. Ведь когда мы наблюдаем страдания другого или какую-то несправедливость…

Ф. Г.: – Несправедливость – это неправильное слово! Несправедливость – это значит, что Господь несправедливо поступает и мы осуждаем Его. Он поступает непонятно. Но не несправедливо! Кроме того, это говорит о том, что мы считаем себя «жертвой» злого Бога или злой судьбы.

К. М.: – Наше восприятие чего-то как несправедливости может быть ошибочно, но в момент переживания мы это как-то внутренне маркируем, обозначаем, что это несправедливо. И поэтому в нас что-то восстает. А ведь у кого-то, я думаю, в этот момент может возникнуть сомнение в Самом Боге. Не в том, есть Он или нет, а в том, такой ли Он, как я до этого думал? Могу ли я Ему так же доверять, нет ли тут какой-то моей ошибки в понимании, каков Бог, если такое происходит? Судя по тому, что вы говорите, даже в эти моменты вы не сомневаетесь в Боге. На чем основано это доверие? На опыте какого-то внутреннего личного отношения? На том, что вы знаете, что Христос, которому вы молитесь, поскольку вы Его знаете, не обманывает? Или на чем-то еще? Что помогает не терять доверие Богу и не сомневаться в Нем?

Ф. Г.: – Не знаю. Я просто доверяю Ему. И как-то… ну, люблю Его – но это большое слово.

К. М.: – Но может быть, это единственное возможное слово в этой ситуации? Иногда других слов, кроме больших, нет.

Ф. Г.: – Не знаю, перед страданием человека слова часто неуместны… Но обращаться ко Христу – да, Он единственный, кто дает мне смысл. И это не просто «от ума», это глубже. И мне так ясно, что Он все мне давал и дает. Даже если будет страдание, надеюсь, что и тогда буду все равно это принимать, потому что это от Него. Не знаю, почему у меня такое убеждение. Не знаю, почему я так легко переезжала из Голландии в Англию, из Англии в Россию… И не понимаю, откуда это отношение к страданию, своему страданию в первую очередь. Но я действительно уверена, что Бог хочет только спасти человека. Владыка где-то говорит, что когда человек серьезно заболеет, то от Бога зависит, от Его решения, как Он будет его исцелять – исцелит его от болезни или возьмет Его к себе. В чем спасение человека – только Бог решает. Мир после смерти так реален! Когда человек страдает, надо быть с ним. Но восстать против того, что он страдает, – это другое. Я не говорю, что страдание дает отпущение грехов. Владыка никогда не говорил об этом. Он даже говорил, когда моя мама неожиданно умерла: «Она, по крайней мере, не страдала». Некоторые верующие бы сказали: «Надо было ей пострадать, чтобы было отпущение грехов». Думаю, что это не всегда так. Но страдание имеет смысл; осмысление страдания – это крайне важно. Я не могу говорить человеку, который страдает, в чем состоит смысл его страдания. Что я могу «делать» – это дать своему сердцу раздираться болью за человека, который так страдает. Но человек может расти. Я это вижу у детей и у взрослых. Иногда спрашиваю: «А чему вы научились, когда вы болели?» Частый ответ: «Терпению». И это уже много.

Мало кто молится, я думаю. И поэтому так трудно. Когда не знаешь Бога… Очень много людей говорит: «Я больше Богу не верю, раз Он дает такое страдание – моим близким или мне…» Владыка говорит: Бог может это принять. Гнев на Бога – это еще не потеря веры. Это выражение боли.

К. М.: – У меня тогда последний вопрос. Вы пессимист или оптимист?

Ф. Г.: – Думаю, оптимист. Хотя часто оптимист – это человек, который, может быть, недостаточно глубоко живет и не видит реальности и трагедии мира. Скорее я реалист, который верит в Воскресение!

К. М.: – Как говорят, пессимист – это просто хорошо информированный оптимист.

Ф. Г.: – Но я не пессимист! Иначе я бы не жила здесь столько лет.

К. М.: – Знаете, почему я об этом спрашиваю? Может быть, пессимист, оптимист – термины не самые удачные, слишком уж они широкие и многозначные. Но мы буквально недавно в беседе с одним священником обсуждали эту тему. Я замечаю, что среди христиан, да и, думаю, вообще среди людей, даже не обязательно церковных, верующих, есть два типа. Все мы понимаем, что жизнь сложна. Но кто-то делает акцент именно на этом – «посмотрите, как много вокруг боли, страдания, и надо как-то через это прорваться». А вторые делают акцент скорее на том, что «да, боли и страдания много, но мы все равно прорвемся, Бог все равно сильнее!» Что вы об этом думаете?

Ф. Г.: – Я читаю газеты, смотрю новости в интернете и вижу, что страдания в мире очень много. Иногда говорят: нас это не касается, это не в России, это в Европе, это в Америке и так далее. Я думаю, это ошибка. Мы здесь, чтобы быть в миру – в миру, где очень много страдания. Надо это принимать как факт и по возможности научиться сострадать. Я молюсь за людей, которые убиты, которые погибли в какой-нибудь катастрофе… Особенно на Литургии молюсь за них. Потому что мы часть всего мира, не только христиан, Тела Христова. Надо не закрывать глаза, а увидеть до конца, что есть много страдания а мире, и да, можно стоять перед Богом и понимать, что «Господь сильнее», но наша задача в том, чтобы что-то делать – или молиться, или конкретно что-то делать, как-то помочь, физически помочь, если есть возможность. Если здесь, в России, люди страдают, им нужно каким-то образом помочь. Молитвой прежде всего, я думаю, потому что молитвы не хватает, не хватает глубины молитвы. И крик души к Богу – не в том, чтобы сказать «Ты делай», но: «Действуй в моем сердце, помоги, пошли меня!» Как раз у нас не хватает того, чтобы действовать самим во Христе и с Ним.

Я, наверное, реалист больше, чем оптимист. Но оптимист в том смысле, что все в руках Божиих. И это не просто слова. Не очень люблю, когда говорят: «На все воля Божия» – в этом слышится как будто отсутствие своей ответственности. «На все воля Божия» – но мы-то где? Я вижу реальность страдания и, бывает, плачу из-за того, что происходит. Но в этом тоже есть Господь. Однако наша задача очень большая. Владыка говорит, цитируя, по-моему, отца Сергия Булгакова: «Мы – продолжение воплощения Христова на Земле». И это именно так, потому что Христос в нас. Но надо не говорить: «Господи, делай», надо самим что-то делать. Внутренне или внешне, или даже лучше и то и другое: изнутри молитвы, изнутри связи со Христом – действовать.

К. М.: – Спасибо огромное за нашу беседу.

* * *

Фонд «Духовное наследие митрополита Антония Сурожского» – некоммерческая организация, которая занимается собиранием, сохранением и распространением наследия митрополита Сурожского Антония (1914–2003).

Реквизиты для финансовой поддержки Фонда:

Фонд «Духовное наследие митрополита

Антония Сурожского»

ОГРН 1077799008561 / ИНН 7743087580 /

КПП 77430100 / ОКПО 81532888

Р/с 40703810600030006610

в ПАО АКБ «АВАНГАРД» г. МОСКВА

К/с 30101810000000000201, БИК 044525201

Назначение платежа: «Благотворительная помощь»

Официальный сайт Фонда:

https://antsur.ru

FB: facebook.com/mitrasfund

VK: vk.com/mitrasfund

Друзья!

Теперь все наши книги можно увидеть в книжном магазине издательства «Никея».

Здесь можно спокойно их полистать, ведь порой так важно подержать книгу в руках, прежде чем решиться на покупку.

А еще позволить себе выпить чашечку вкуснейшего кофе в уютном кафе.

И прогуляться в окрестностях нашего книжного по старым улочкам Москвы.

Счастье – это просто!

Также здесь можно получить заказы, сделанные в интернет-магазине nikeabooks.ru. Доставка бесплатна.

Надеемся, что теперь покупка наших изданий станет для вас еще проще и приятнее.

Адрес: Москва, ул. Маросейка, д. 7/8, вход в красную дверь, код домофона 31в, 3-й этаж.

Приходите! Будем рады!

Список литературы

1

Митрополит Антоний Сурожский. Любовь всепобеждающая. Проповеди, произнесенные в России. Стояние христианское. Слово, произнесенное после акафиста священномученику Макарию митрополиту Киевскому 20 декабря 1973 г. во Владимирском соборе в Киеве.

URL: http://www.mitras.ru/lubov/lub_vse_73. htm (дата обращения: 15.06.2019).

2

Цит. по: Митрополит Антоний Сурожский. Духовный азбуковник. Сияние вечной жизни. М.: Благочестие, 2017. С. 111.

3

Митрополит Антоний Сурожский. Уход в глубины. О самопознании. Отношение к Евангелию. URL: https://azbyka.ru/otechnik/Antonij_Surozhskij/uhod-v-glubiny/#0_13 (дата обращения: 15.06.2019).

4

Цит. по: Митрополит Антоний Сурожский. Духовный азбуковник. Сияние вечной жизни. М.: Благочестие, 2017. С. 47.

5

Митрополит Антоний Сурожский. Пути Божии. «Я хочу поделиться с вами всем, что накопилось…» Беседы в лондонском приходе. Сентябрь 1998 г. – сентябрь 1999 г. URL: https://azbyka.ru/otechnik/Antonij_Surozhskij/puti-bozhii/#note 23 (дата обращения: 15.06.2019).

6

Митрополит Антоний Сурожский. Уход в глубины. О самопознании. Отношение к Евангелию. URL: https://azbyka.ru/otechnik/Antonij_Surozhskij/uhod-v-glubiny/#0_13 (дата обращения: 15.06.2019).

7

Митрополит Антоний Сурожский. Уход в глубины. О самопознании. Принятие самого себя. URL: https://azbyka.ru/otechnik/Antonij_Surozhskij/uhod-v-glubiny/#0_12 (дата обращения: 15.06.2019).

8

Там же.

9

Там же.

10

Цит. по: Митрополит Антоний Сурожский. Духовный азбуковник. Сияние вечной жизни. М.: Благочестие, 2017. С. 18.

11

Митрополит Антоний Сурожский. Уход в глубины. О самопознании. Принятие самого себя. URL: https://azbyka.ru/otechnik/Antonij_Surozhskij/uhod-v-glubiny/#0_12 (дата обращения: 15.06.2019).

12

Митрополит Антоний Сурожский. Уход в глубины. О самопознании. Отношение к Евангелию. URL: https://azbyka.ru/otechnik/Antonij_Surozhskij/uhod-v-glubiny/#0_13 (дата обращения: 15.06.2019).

13

Там же.

14

Цит. по: Митрополит Антоний Сурожский. Духовный азбуковник. Сияние вечной жизни. М.: Благочестие, 2017. С. 31.

15

Там же. С. 117.

16

Митрополит Антоний Сурожский. Уверенность в вещах невидимых. Последние беседы. М.: Никея, 2015.

17

Митрополит Антоний Сурожский. Человек перед Богом. Созерцание и деятельность. Видение Бога в мире. Разные уровни жизни. Человеческий опыт и Божественная эсхатология. URL: http://www.mitras.ru/pered/pb_132.htm (дата обращения: 15.06.2019).

18

Цит. по: Митрополит Антоний Сурожский. Духовный азбуковник. Сияние вечной жизни. М.: Благочестие, 2017. С. 16.

19

Там же. С. 31–32.

20

Митрополит Антоний Сурожский. Пути христианской жизни. Вера Божия в человека. URL: https://azbyka.ru/otechnik/Antonij_Surozhskij/puti-hristian-skoj-zhizni/#0_7 (дата обращения: 15.06.2019).

21

Цит. по: Митрополит Антоний Сурожский. Духовный азбуковник. Сияние вечной жизни. М.: Благочестие, 2017. С. 25.

22

Митрополит Антоний Сурожский. Пути христианской жизни. Вера Божия в человека. URL: https://azbyka.ru/otechnik/Antonij_Surozhskij/puti-hristian-skoj-zhizni/#0_7 (дата обращения: 15.06.2019).

23

Митрополит Антоний Сурожский. Пути Божии. День седьмой. URL: https://azbyka.ru/otechnik/Antonij_Surozhskij/puti-bozhii/#0_2 (дата обращения: 15.06.2019).

24

Митрополит Антоний Сурожский. Духовное путешествие. (Размышления перед Великим Постом). Притчи о суде. Притча о талантах. URL: http://www.mitras.ru/soul_put/put_6.htm (дата обращения: 15.06.2019).

25

Там же.

26

Митрополит Антоний Сурожский. Жизнь, болезнь, смерть. Смерть. Жизнь вечная. URL: https://azbyka.ru/otechnik/Antonij_Surozhskij/zhizn-bolezn-smert/2_11 (дата обращения: 15.06.2019).

27

Митрополит Антоний Сурожский. Материя и дух. М.: Фонд Духовного наследия митрополита Антония Сурожского, 2011.

28

Цит. по: Митрополит Антоний Сурожский. Духовный азбуковник. Сияние вечной жизни. М.: Благочестие, 2017. С. 138.

29

Митрополит Антоний Сурожский. Человек. Внутренняя устойчивость. URL: https://azbyka. ru/otechnik/Antonij_Surozhskij/chelovek/(дата обращения: 15.06.2019).

30

Митрополит Антоний Сурожский. Пути Божии. День седьмой. URL: https://azbyka.ru/otech-nik/Antonij_Surozhskij/puti-bozhii/#0_2 (дата обращения: 15.06.2019).

31

Там же.

32

Митрополит Антоний Сурожский. Пути Божии. О Воскресении Христовом. URL: https://azby-ka.ru/otechnik/Antonij_Surozhskij/puti-bozhii/#0_3 (дата обращения: 15.06.2019).

33

Цит. по: Митрополит Антоний Сурожский. Духовный азбуковник. Сияние вечной жизни. М.: Благочестие, 2017. С. 16.

34

Там же. С. 18.

35

Митрополит Антоний Сурожский. Проповеди. На разные темы. Предостережение. URL: https://azbyka.ru/otechnik/Antonij_Surozhskij/propovedi/7_5 (дата обращения: 15.06.2019).

36

Митрополит Антоний Сурожский. Пути Божии. О творении и спасении мира. URL: https://azbyka.ru/otechnik/Antonij_Surozhskij/puti-bozhii/#0_1 (дата обращения: 15.06.2019).

37

Митрополит Антоний Сурожский. Пути Божии. День седьмой. URL: https://azbyka.ru/otechnik/Antonij_Surozhskij/puti-bozhii/#0_2 (дата обращения: 15.06.2019).

38

Митрополит Антоний Сурожский. Пути Божии. О творении и спасении мира. URL: https://azbyka.ru/otechnik/Antonij_Surozhskij/puti-bozhii/#0_1 (дата обращения: 15.06.2019).

39

Цит. по: Митрополит Антоний Сурожский. Духовный азбуковник. Сияние вечной жизни. М.: Благочестие, 2017. С. 107.

40

Митрополит Антоний Сурожский. Любовь всепобеждающая. Проповеди, произнесенные в России. Святитель. Слово, произнесенное на всенощной под праздник святителя Петра Московского 5 сентября 1972 г. в храме Святителя Николая, что в Кузнецах (Москва). URL: http://www.mitras.ru/lubov/lub_vse_72.htm (дата обращения: 15.06.2019).

41

Митрополит Антоний Сурожский. Войду в Дом Твой. Встреча с Богом Живым. URL: http://www.mitras.ru/voidu/voidu.htm (дата обращения: 15.06.2019).

42

Митрополит Антоний Сурожский. Пути христианской жизни. Беседы. Крестный путь Христов. URL: http://www.mitras.ru/pouty/crestny.htm (дата обращения: 15.06.2019).

43

Митрополит Антоний Сурожский. Человек. Созерцание и деятельность. URL: https://azbyka.ru/otechnik/Antonij_Surozhskij/chelovek/#0_14 (дата обращения: 15.06.2019).

44

Там же.

45

Цит. по: Митрополит Антоний Сурожский. Духовный азбуковник. Сияние вечной жизни. М.: Благочестие, 2017. С. 105.

46

Митрополит Антоний Сурожский. Духовное путешествие. (Размышления перед Великим постом). Цель Великого поста. Воскресение и крест. URL: http://www.mitras.ru/soul_put/put_7. htm (дата обращения: 15.06.2019).

47

Там же.

48

Там же.

49

Митрополит Антоний Сурожский. Беседы о вере и Церкви. О воплощении Христовом. URL: https://azbyka.ru/otechnik/Antonij_Surozhskij/besedy-o-vere-i-tserkvi/#0_17 (дата обращения: 15.06.2019).

50

Митрополит Антоний Сурожский. Беседы о вере и Церкви. О Воскресении Христовом. URL: https://azbyka.ru/otechnik/Antonij_Surozhskij/besedy-o-vere-i-tserkvi/#0_23 (дата обращения: 15.06.2019).

51

Цит. по: Митрополит Антоний Сурожский. Духовный азбуковник. Сияние вечной жизни. М.: Благочестие, 2017. С. 299.

52

Митрополит Антоний Сурожский. Духовное путешествие. (Размышления перед Великим постом). Подготовка к путешествию. «Препоясав чресла наши». URL: http://www.mitras.ru/soul_put/put_1.htm (дата обращения: 15.06.2019).

53

Цит. по: Митрополит Антоний Сурожский. Духовный азбуковник. Сияние вечной жизни. М.: Благочестие, 2017. С. 182.

54

Митрополит Антоний Сурожский. Молитва и жизнь. Безмолвная молитва. URL: https://azbyka.ru/otechnik/Antonij_Surozhskij/molitva-i-zhizn/#0_9 (дата обращения: 15.06.2019).

55

Митрополит Антоний Сурожский. Молитва и жизнь. Молитва для начинающих. URL: https://azbyka.ru/otechnik/Antonij_Surozhskij/molitva-i-zhizn/#0_10 (дата обращения: 15.06.2019).

56

Цит. по: Митрополит Антоний Сурожский. Духовный азбуковник. Сияние вечной жизни. М.: Благочестие, 2017. С. 232.

57

Митрополит Антоний Сурожский. Проповеди. Триодь постная (часть III). О трезвости. URL: https://azbyka.ru/otechnik/Antonij_Surozhskij/propovedi/10_4 (дата обращения: 15.06.2019).

58

Митрополит Антоний Сурожский. Путь подвига. Воспитание сердца. Воспитание сердца, а не тренировка воли. URL: https://azbyka.ru/otechnik/Antonij_Surozhskij/put-podviga/#0_9 (дата обращения: 15.06.2019).

59

Цит. по: Митрополит Антоний Сурожский. Духовный азбуковник. Сияние вечной жизни. М.: Благочестие, 2017. С. 30.

60

V Международная конференция, посвященная наследию митрополита Антония Сурожского. Фредерика де Грааф (Москва, Россия). «Бог реален. Так же реален, как мы с вами. Он ищет Себе друзей, и надо постараться стать другом Божиим». URL: http://www.mitras.ru/conf 5/conf_graaf.htm (дата обращения: 15.06.2019).

61

Митрополит Антоний Сурожский. Проповеди. На разные темы. Предостережение. URL: https://azbyka.ru/otechnik/Antonij_Surozhskij/propovedi/7_5 (дата обращения: 15.06.2019).

62

Цит. по: Митрополит Антоний Сурожский. Духовный азбуковник. Сияние вечной жизни. М.: Благочестие, 2017. С. 196.

63

Там же. С. 174.

64

Там же. С. 8.

65

Митрополит Антоний Сурожский. Любовь всепобеждающая. Радость встречи. Слово, произнесенное в Риге в июне 1971 г. URL: https://azbyka.ru/otechnik/Antonij_Surozhskij/ljubov-vsepobezhdajushhaja/4_6 (дата обращения: 15.06.2019).

66

Митрополит Антоний Сурожский. Путь подвига. Воспитание сердца. Воспитание сердца, а не тренировка воли. URL: https://azbyka.ru/otechnik/Antonij_Surozhskij/put-podviga/#0_9 (дата обращения: 15.06.2019).

67

Митрополит Антоний Сурожский. Радость покаяния. Из бесед во время Рождественского поста 31 декабря 1983 г. URL: https://azbyka.ru/otechnik/Antonij_Surozhskij/radost-pokajanija/#0_2 (дата обращения: 15.06.2019).

68

Франкл Виктор. Сказать жизни «Да!»: психолог в концлагере. М.: Смысл, 2004.Франкл Виктор. Человек в поисках смысла. М.: Прогресс, 1990.

69

Франкл Виктор. Человек в поисках смысла. Часть III. Основы логотерапии. URL: https://predanie.ru/book/216396-chelovek-v-poiskah-smysla/(дата обращения: 15.06.2019).

70

Митрополит Антоний Сурожский. Беседы о вере и Церкви. О воплощении Христовом. URL: https://azbyka.ru/otechnik/Antonij_Surozhskij/besedy-o-vere-i-tserkvi/#0_17 (дата обращения: 15.06.2019).

71

Цит. по: Митрополит Антоний Сурожский. Духовный азбуковник. Сияние вечной жизни. М.: Благочестие, 2017. С. 178.

72

Митрополит Антоний Сурожский. Проповеди. Воскресные Евангельские чтения по Пятидесятнице (часть III). Воскрешение сына вдовы наинской. 1958 г. URL: https://azbyka.ru/otechnik/Antonij_Surozhskij/propovedi/14_3 (дата обращения: 15.06.2019).

73

Митрополит Антоний Сурожский. В Доме Божием. Беседы о Божественной литургии – II. URL: https://azbyka.ru/otechnik/Antonij_Surozhskij/v-dome-bozhiem/#0_4 (дата обращения: 15.06.2019).

74

Цит. по: Митрополит Антоний Сурожский. Духовный азбуковник. Сияние вечной жизни. М.: Благочестие, 2017. С. 108.

75

Там же. С. 233.

76

Митрополит Антоний Сурожский. Материя и дух. Перед лицом страдания. URL: https://azbyka.ru/otechnik/Antonij_Surozhskij/materija-i-duh/#0_7 (дата обращения: 15.06.2019).

77

Там же.

78

Митрополит Антоний Сурожский. Слово Божие. Начало Евангелия Иисуса Христа, Сына Божия. Беседы на Евангелие от Марка. Главы 1–4. URL: https://azbyka.ru/otechnik/Antonij_Surozhskij/slovo-bozhie/#0_7 (дата обращения: 15.06.2019).

79

Митрополит Антоний Сурожский. В Доме Божием. Беседы о Божественной литургии – II. URL: https://azbyka.ru/otechnik/Antonij_ Surozhskij/v-dome-bozhiem/#0_4 (дата обращения: 15.06.2019).

80

Цит. по: Митрополит Антоний Сурожский. Духовный азбуковник. Сияние вечной жизни. М.: Благочестие, 2017. С. 112.

81

Там же. С. 326.

Content

Фредерика де Грааф
Открытость сердца. Встреча: «сквозь себя» к Богу и человеку

Фредерика де Грааф

Митрополит Антоний Сурожский

Предисловие

Вступление

1. Встреча с собой

Личность и индивидуум

Доступная нам святость

Что значит поверить в себя

О внутреннем пребывании

Выгорание

Научиться быть

О молчании

Итоги

Беседа со слушателями

2. Встреча с Богом

О психологии

Дружба со Христом

О страдании

Свидетельство

Честность с собой

Уметь слышать

Открытость сердца

Итоги

Беседа со слушателями

3. Встреча с человеком

Встреча в сострадании

Когда спадают маски

О теле

О смысле страданий

Призвание в болезни

О победе над страхом

О жертвенной любви

Принятие

Итоги

Беседа со слушателями

Заключение

«Ты действуй во мне» Интервью Фредерики де Грааф с Константином Мацаном

Список литературы