Рубен Маркарьян

Кортик фон Шираха

© Маркарьян Р.В., 2020

© ООО «Яуза-Каталог», 2020

Глава 1

— Если бы эта Зинаида имела хоть чуточку женской души, если бы на самом деле любила этого любовничка-генерала и если бы хоть чуть-чуть понимала и ценила сердце мужа, легко бы распутала положение!

Тина, рыжеволосая помощница адвоката Каховского, выполнявшая одновременно функции секретаря, поставив чай на стол перед шефом, заглядывала через его плечо в монитор.

— Да? — читавший материалы дела с экрана адвокат повернулся. — Интересно!

Тина важно поправила челку, зажмурилась от удовольствия. Шеф был явно расположен к беседе, что ей всегда импонировало. Пользуясь моментом, затараторила:

— Конечно, муж бы пострадал чуть-чуть, но сама Андреева достигла б желаемого без катастрофы для себя, осталась бы жива. Подготовила бы сначала мужичка, издалека, а потом сказала, например, так: «Миша, со мною случилось горе. Я полюбила другого. Не вини меня. Ведь и ты когда-то пережил то же самое. И твоя бывшая простила. Прости же меня и ты. Я тебе отдала лучшие годы. Не принуждай меня быть такой же любящей, какой знал до сих пор. Это уже не в моей власти. Счастья у нас не будет. Отпусти меня, Миша. Ты видишь, я сама не своя. Что же я могу сделать?»

Тина торжествующе посмотрела на адвоката, ожидая оваций.

— Это обезоружило бы Андреева? — с сомнением произнес Артем. — Тебе не кажется, что в этом случае он, вероятно, покончил бы с собой?

— Может быть, — Тина разочарованно пожала плечами. — Но тогда не было бы никакого преступления.

— Ну да, самоубийство — не преступление. Просто смертный грех, — согласился Артем. — Есть еще доведение до самоубийства, хотя… Не слышал, чтоб кого-то осудили по этой статье…

— В Японии, знаю, самоубийство вообще не грех. Это способ не выплачивать ипотеку, — Тина тряхнула рыжей копной волос. — Артем Валерьевич, я что хотела сказать-то. Она и генерала этого тоже не любила ведь. Я думаю, вы легко присяжных убедите. Тут же все очевидно. Она взбесилась, что муж осмеливается перечить ее капризу. Слишком самоуверенна. А Андреев этот, видать, тихоня. Она и поступила с ним, как дикое существо, забывшее о всем человеческом. Вообразила себя знатной дамой с властью Путина…

Артем строго взглянул на девушку, затем провел взглядом по углам потолка, намекая на незримое присутствие всевидящего ФСБ, и приложил палец к губам.

— Ой! — Тина прихлопнула рот обеими ладошками.

Артема забавляли эти детские непосредственность и реакция на шутки.

В пустой приемной зазвонил телефон. Тина зацокала каблучками по паркету, чуть не падая. Через пару секунд ее испуганный голос прозвучал из динамика аппарата на столе Артема:

— Артем В-в-валерич… Вам из ФСБ звонят…

— Доигралась? — строго сказал Артем, еле сдерживая смех. — Вместе в Сибирь поедем, Валя?

Смена Тины на Валю в исполнении шефа означала, что он сердится.

— Соединять? — упавшим голосом спросила Валентина.

— Ну, а что теперь делать? Не бежать же мне через окно, как твои японцы.

В динамике заиграла музыка. Артем переключился на трубку. Знакомую мелодию прервал незнакомый мужской голос.

— Артем Валерьевич?

— Да, это я, чем могу помочь?

— С вами говорит генерал Майоров. Слышали, наверное?

— Слышал. Здравия желаю, товарищ генерал.

Артема мало удивляли подобные «неожиданные» звонки.

«Когда ведешь дело, не удивляйся ничему, а уж тем более ожидаемому», — любил говорить один из старых адвокатов-учителей Артема.

— Артем Валерьевич. Полагаю, вы понимаете, что вопрос деликатный, поэтому нам необходимо встретиться и переговорить.

— Понимаю.

— Можем пересечься сегодня вечером? В районе 20-ти? Можно даже в вашем районе, на Арбате. Там напротив вашего дома есть неплохой ресторанчик грузинской кухни.

«Ненавязчиво показывает осведомленность. Где я, что я, кто я, все, мол, знаем», — подумал Артем, а вслух произнес:

— Ну не на Лубянку же ехать к вам? Раз уж вопрос хоть и важный, но не государственный.

В трубке раздался короткий командирский смешок. Оценил, значит.

— Добро! Решили. До встречи.

Генерал повесил трубку первым.

В приоткрытую дверь заглянул на полфазы солнечный диск лица Тины.

— Все в порядке? — осторожно спросила она.

— Увидим, — с напускной строгостью ответил Артем. — Вызывают. Будут допрашивать. Уж не знаю, «сдавать» тебя или нет…

— Артем Валерич, если виновата, сдавайте, конечно, — самоотверженно произнесла Тина, показав вторую часть «диска».

— Если будут пытать или вколют «сыворотку правды», сдам! А так нет! Никогда! — не глядя на Тину, сказал Артем и начал собирать портфель. — Пойду домой, за вещами. На всякий случай.

Вышел из офиса, улыбнулся солнцу. Запах весны защекотал ноздри строительной пылью сменяемого тротуарного покрытия. Москва боролась за красоту, играя накачанными бюджетными мускулами. Скоро будет лучше чем «у них». Артем двинулся к дому, по дороге размышляя о деле и обдумывая предстоящий разговор с генералом. Сверкая глазами современных тройных стеклопакетов, мимо проплывали нарядные отреставрированные фасады старых доходных домов. В одном из таких Артем вчера провел полдня, допрашивая своего подзащитного с браслетом домашнего ареста на ноге.

— А ведь она слала сообщения, как и прежде: «Милый Миша», «Добрый Миша…», — всхлипывал, вспоминая подробности, Андреев. — Как всегда просила денег на мелкие расходы… Я же сам настоял, чтобы они поехали с дочерью в Монако на все лето… А как в Монако без денег? Не то это место…

Михаил Андреев был вполне состоявшимся и состоятельным господином, работавшим в банке всю жизнь. И вот надо же, удивил господ полицейских, явившись с повинной. Убийство.

Артем живо себе представил, как отвисли челюсти у стражей порядка в местном отделении полиции, когда Андреев пришел сам, в домашней рубашке и тапках, аккуратно положив перед дежурным завернутый в пакет кинжал, на окровавленном лезвии которого отчетливо читалась надпись готическим шрифтом «Blut und Ehre»[1].

Весьма странное увлечение для банкира — коллекционирование холодного оружия Третьего рейха — было предметом колкостей коллег. Но Андреев спокойно относился и к шуткам, и к подозрениям в почитании нацизма, ибо клинки собирал исключительно из интереса к истории, немецкий период которой с 1933 по 1945 год остался мало изученным в его советском образовании.

Кортик с надписью «Кровь и честь» был оружием командного состава молодежного союза «Гитлерюгенд», которым руководил имперский лидер молодежи рейхсюгендфюрер Бальдур фон Ширах. Никакого значения в выборе орудия преступления ни надпись, ни нацистские символы на рукоятке не имели. Просто этот предмет коллекционер Андреев только что удачно купил в антикварной лавке на Арбате, место в коллекции он еще не занял, лежал в портфеле в том же самом пакете, в котором потом окровавленным и был доставлен в отделение.

— В самом последнем смс написала: «Сожалеем, что ты не с нами…» Где уж тут догадаться, что с ее приездом вон что… — Андреев вздохнул. — Об этом генерале-любовничке я только слыхал от жены, где-то давно с ним познакомилась. Сам я с Майоровым разговаривал раз в жизни на какой-то выставке, уж не помню, что меня туда занесло… Или его… В квартире у себя я его никогда не видел, и вообще все, что тянулось между Майоровым и моей женой около трех лет, было скрыто, так что об этом генерале я думал столько же, как о всяком прохожем на Арбате…

Андреев тогда замолчал, уставился в окно своей дорогой московской квартиры, машинально наклонившись к электронному браслету на ноге, почесал щиколотку.

Каховский благодарил Бога, что ему, адвокату, не нужно выстаивать очереди в СИЗО для встречи с «пациентом» под домашним арестом, а всего-то пройтись по свежему воздуху арбатских переулков. Они с Андреевым были соседями, жили в параллельных домах.

— Жена приехала, и…? — попытался Артем вернуть Андреева к рассказу.

— Да… Извините. Жена приехала. Знаете, одна изумительно циничная подробность: в первую же ночь она мне отдалась. Не выполнила супружескую обязанность, а именно отдалась. Вы в курсе, как это бывает?

Артем понимающе улыбнулся.

— Хотя сказала, что заболела. Да и по прилете не выглядела совсем здоровой, — продолжил приободренный улыбкой собеседника Андреев. — Непременно требовала ласки! Этого поступка я не пойму… В самом деле. Где логика? Ведь это новое и последнее сближение со мной неминуемо должно было удвоить мою будущую ревность после ее признания. Она, вероятно, думала, что после секса «её Миша» будет добрее? Действительно, на следующее утро, за завтраком, развязно так посмеиваясь, вдруг брякнула:

— А знаешь? Я выхожу замуж за генерала Майорова…

— В этом непостижимость женской души, Михаил, — предположил Артем. — Она так прощалась. На прощание сделала подарок.

Андреев хмыкнул.

— Ну, в ее понимании — подарок, — попытался разъяснить мысль Артем. — Женщины — романтики. Даже разрыв отношений должен быть обставлен красочно, ужин, свечи, секс и расставание… такое романтичное… Чтоб потом вспомнить, как было красиво.

— Очень красиво вышло, ага, — грустно сказал Андреев, качая головой. — Нереальная красота!

— Ну, перестаньте, Михаил, — адвокат снова попытался развернуть Андреева от эмоций к делу. — Если после этих слов вы схватились за нож, то присяжные могут не поверить в аффект. А мы решили, что это наша позиция. Вы действовали в состоянии аффекта.

Андреев как-то странно посмотрел на Каховского. Взгляд остекленел, зрачки сузились.

— Не после этих слов, конечно, — выдавил из себя. — Она сказала что-то про высокое положение в обществе, которое ей даст статус генеральши; про возможность, наконец, утереть нос своим подругам, какой-то еще бред… Последнее, что помню, это слова: «Если попытаешься помешать, я тебя уничтожу!»

— Ну, это почти угроза, Михаил, — адвокат черкнул что-то на листе бумаги.

Зрачки Андреева из булавочных головок превратились в колодцы, будто его внезапно обуял ужас. Он понизил голос и произнес:

— Артем Валерьевич… Это звучит странно, но готов поклясться, не я схватился за нож!

— Да!!? — адвокат радостно подался вперед. — Она? Она первая? Как это было, рассказывайте! Это ведь в корне меняет дело! Это может быть самозащита, в крайнем случае превышение пределов необходимой обороны…

Андреев продолжал смотреть на Артема широко раскрытыми, полными ужаса глазами.

— Нет, Артем… Валерьевич… Она не хватала. Клинок… понимаете… сам прыгнул в руку.

Глава 2

В ресторане Артем появился за десять минут до времени встречи. Как будет опознавать генерала не тревожился. Тот сам подойдет. И мобильный Артема наверняка Майорову известен.

Подошел к свободному столику, сопровождаемый услужливым официантом с лейблом «Гиви» на белой рубашке. Заказал кувшин тархуна. Сел, огляделся по сторонам. Улыбнулся интерьеру, ресторан был разделен на зоны с именами: «Дворик Мананы», «Веранда прокурора района», «Шашлычная у Бичо». Пахло соответственно, как в шашлычной, дымно и вкусно.

Генерал появился, как и положено генералу, в дорогом костюме и сопровождении порученца в костюме формата «приличный». Майоров, среднего роста спортивный пятидесятилетний мужчина, с чуть тронутой сединой копной каштановых волос, олицетворял новую волну руководителей «конторы».

В меру властный; не сказочно, но весьма состоятельный, непримиримый к врагам отечества генерал-майор ФСБ Кирилл Майоров картинно передал принесенную зачем-то с собой папку сопровождающему офицеру и протянул руку Артему для рукопожатия.

— Кирилл, — вежливо представился генерал.

— Артем, — в аналогичном тоне ответил адвокат.

Присели за стол. Порученец с папкой под мышкой удалился. Официант принес кувшин с зеленым напитком и разлил по бокалам.

— Будем что-то есть? — по-приятельски осведомился генерал.

Такая постановка фраз «не на Вы» и «не на Ты» выдавала неплохого психолога.

— Само собой. Не кофе же пить двум статным красавцам. Не поймут окружающие, — подыграл Артем.

Майоров улыбнулся. В силу должности он любил тонкие гомофобные шутки.

Заказали шашлык и овощи. От спиртного отказались, с пониманием подмигнув друг другу.

— Артем, я навел справки, вы считаетесь в наших кругах толковым и честным адвокатом, — все-таки решился «на Вы» генерал.

— Спасибо, — Артем улыбнулся. — Для адвоката, тем более в «ваших кругах», такие эпитеты весьма лестны.

Генерал в ответ тоже воссиял циркониевыми зубами.

— Вы защищаете Михаила Андреева. Об отношениях погибшей со мной в курсе? Эту женщину я любил. Поэтому хочу, чтоб мы поняли друг друга. Убийца должен получить по максимуму. Дело принципа, — Майоров проговорил текст, будто готовил заранее.

После короткого спича лицо генерала олицетворяло эталон решимости и искренней любви к женщине в его личном понимании.

Артем отхлебнул тархуна, покрутил бокал, разглядывая на просвет. Зеленое внутри было мутным, как болотная жижа.

— Слишком приторно, — сказал Артем.

— Что, простите? — нахмурился генерал.

— Говорю, сахара в тархуне много.

— А…, — генерал почувствовал в словах собеседника издевку. — Артем, вы меня понимаете?

— Понимаю, — кивнул Артем. — Только не возьму в толк, в чем проблема? Получит ваш «злодей» срок, максимум или не максимум — суд решит, как говорится. Вам бы не ко мне, а к вашему «смотрящему» за судом. Я-то что? Всего лишь защитник. Вы с судом не можете решить, что ли?

Генерал посмотрел на Артема с праведной неприязнью.

— У нас нет «смотрящих» за судами. Кураторы есть, но это иное.

Артем пожал плечами, мол, «какая разница».

— Мы можем «решить» с судьей, Артем, — продолжил генерал. — Но суд присяжных… А вы в этом деле, знаю, специалист. Могут ведь и оправдать… Случайно. Такое же бывало в вашей практике?

Каховскому надоела эта игра. Вечер можно было испортить и по-другому, например, посмотреть футбол в исполнении российской сборной.

— Товарищ генерал… Кирилл… извините, — Артем заметил, как дернулись брови Майорова при упоминании звания. — Давайте лучше начнем разговор с другого конца. Я понимаю ваши принципы. Вы любили эту женщину. А она вас? Достойна ли она того, чтобы вы шли на принцип?

— О мертвых либо хорошо, либо…, — генерал опять посуровел.

— Да я не собираюсь говорить о ней плохо. Я хочу объективности. Вы ведь не коррумпировать меня собрались, верно? Объективности же хотите? Чтоб справедливо все…

Майоров кивнул, соглашаясь.

— Ну, так убедите меня? Я ведь знаю о ней только со слов ее мужа. Ну и пары-тройки свидетелей… Да материалов дела чуть-чуть…

— Она была честной, правдивой, умной и скромной женщиной. И я ее любил за это. Кажется, этого достаточно. Можете поверить на слово, — сказал, как отрезал, генерал.

«И любовь у них какая-то уставная… Как к Отчизне», — подумал Артем и разозлился. Портить вечер, так уж портить по-настоящему.

— Кирилл… Давайте тогда я расскажу, что думаю. Чтоб нам было легче вести диалог.

Генерал молча кивнул.

— Тяжело говорить о мертвых, — начал Артем. — Гнусно было бы лгать, потому что возразить не могут. Но, как сказал князь Святослав тысячу лет назад, «мертвые срама не имут», а значит, высказывать о них правду не только возможно, но даже необходимо. Для справедливости. Как урок живым.

Подошел официант, поставил перед мужчинами блюдо с шашлыком. Оба даже не взглянули на призывно дымящееся мясо.

Артем продолжал:

— Андреев был счастливо женат десять лет, как вам известно, когда в его жизни появилась Зина.

Генерал чуть заметно опустил уголки губ.

— Связавшись с Андреевым, прижив от него ребенка и переманив его к себе на правах мужа, Зинаида Николаевна сообразила, что приобрела семейное положение, но нисколько не утратила свободы. Она все так обставила, что, как ей думалось, ничем не рисковала. Почти весь день был в ее распоряжении, так как муж работал в городе с утра дотемна. Кроме того, ей удавалось ездить одной, куда хотела, включая клубы и театры, куда муж не заглядывал. Наконец, она усвоила привычку жить летом в Монако, куда муж приезжал только два раза в месяц на выходные. Везде, где она появлялась, производила эффектной наружностью впечатление на мужчин. Это ей нравилось. Легкость обращения с ними у нее с юности. В деле есть свидетельские показания, что добиться внимания Андреевой было нетрудно. Возможно, поэтому она не раз обманывала мужа. Но присяжных будет интересовать только один ее роман, весьма длинный — с вами, Кирилл. Хотя, впрочем, вынужден добавить, что лично я подразумеваю здесь роман только с вашей стороны, вы, вероятно действительно были влюблены.

А она? Я не заметил из тех материалов, с которыми ознакомился, что в ее жизни был хоть один случай, где бы она любила кого бы то ни было, кроме себя. И как это не покажется прискорбным для вас, думаю, что и вас она не любила.

Генерал сжал кулаки и злобно посмотрел на адвоката.

— Вы же просили о встрече? Мы должны говорить откровенно, ведь правда? — попытался Артем смягчить резкость своих слов.

Майоров неохотно взял вилку, ткнул в кусок остывающей баранины и отправил в рот. Запив тархуном, откинулся на спинку стула, демонстрируя готовность слушать дальше.

— Вот вы, Кирилл, аттестуете покойную с наилучшей стороны: правдивая, честная, умная, скромная… Так ли это? Правдивая? Она же солгала вам еще при первой встрече что замужем? Честная? Она еще пару лет назад, живя в достатке с мужем, взяла от вас бог знает на что двадцать тысяч долларов. Припоминаете? Не шубку попросила, не туфельки, а денег! Об этом тоже есть свидетельские показания. Умная? В практическом смысле да, она была не промах. Но в смысле развития она была ужасно пуста и мелочно тщеславна. Разве нет? Или вы с ней по театрам да по выставкам ходили? В Милан вроде пару раз не в «Ла Скала» ездили, а по магазинам. Верно? Наконец, «скромная»… Вы, Кирилл, были очень влюблены и потому слепы.

Майоров по ходу речи адвоката мрачнел. Снова взял вилку, нанизал еще два сочных куска. Медленно начал жевать, глядя на Артема.

Каховский решил добить «любовные принципы» генерала окончательно.

— Знаете, Кирилл, бесцеремонность в двойной игре между вами — любовником — и мужем прям изумительна. Возьмите хотя бы ее венчание с Андреевым после того как она уже получила деньги от вас и сообщила, что замужем. Религиозный, счастливый Андреев обводит вокруг аналоя свою избранницу. Благодарит Бога, что, наконец, узаконил пред Всевышним свою любовь. Новобрачные в присутствии приглашенных целуются… А в ту же самую минуту блаженный генерал Майоров, извините уж, ничего не подозревающий об этом событии, думает: «Конечно, она должна развестись с мужем. Она непременно развяжется с мужем для меня…» Неправда ли, вы оба были жалки, вы оба — просто любовники! Андреев строит с ней узаконенное счастье, вы — по уши влюбленный — пытаетесь отбить ее у Андреева, думая, что ваши чувства взаимны, и только ваша любовь настоящая. А ей кажется, что уход от мужа и замужество с вами — самая обыкновенная сделка относительно нее между двумя мужчинами — и ничего более. Она даже додумалась до нелепости, что вы оба будете одинаково рады, так как этот переход весьма выгоден и приятен, и что теперешний муж даже может подружиться с новым…

— Хватит, Артем Валерьевич, — видно было, что генерал еле сдерживается. — Довольно. Возможно, вы правы, возможно, нет, сейчас не узнать. Я просто прошу, все, что вы сейчас рассказали, просто не говорите присяжным. Бог ей судья, Зинаиде. Оставьте присяжным только то, что он взял кухонный нож, всадил ей в сердце в порыве ревности. Просите снисхождения. Больше ничего не требуется. Ведь именно так и было, разве нет?

— Именно так и было, Кирилл, — Артем задумался. — Но речь перед присяжными довольно скучная получится, не находите? Бытовуха какая-то. Да и нож не кухонный, если вы не в курсе.

— Нож, Артем Валерьевич, кухонный, — генерал вытер губы салфеткой и встал. — Простой кухонный нож. Читайте внимательно материалы дела.

Не прощаясь, Майоров двинулся к выходу, где все это время маячил сопровождающий в «приличном» костюме и с генеральской папкой под мышкой.

Глава 3

Каховский держал в руках командирский кортик «Гитлерюгенд», аналогичный изъятому у Андреева.

— Да, уважаемый, это хоть и называется холодным оружием, но на самом деле, скорее оружие церемониальное. Никто с ним в бой не ходил, никто с его помощью не убивал.

Напротив Артема в потертом кожаном кресле сидел антиквар, специалист в области холодного оружия времен Третьего рейха, шестидесятилетний Сигизмунд Робертович Причалов. Антикварные роговые очки подчеркивали принадлежность Сизи, как его звали близкие друзья, к элитарному сословию потомственных искусствоведов. Отец Сизи, Роберт Карлович Причалов специализировался, правда, на произведениях живописи, во время Второй мировой войны какое-то время провел в нацистском концлагере в Польше, так что выбор специализации сына до своей кончины терпел исключительно по соображениям бизнеса.

«Никто таким не убивал… — подумал Артем. — Конечно же, откуда? Если нож — кухонный. Хм.…»

Сразу после встречи с Майоровым Артем направился в офис, проверил фото из материалов уголовного дела: ни о каком кухонном ноже речи там не шло, Андреев принес в полицию клинок «Гитлерюгенда». Показания на допросах давал тоже о нем, да и судебные экспертизы проводились по кортику образца 1937 года.

«Чушь», — снова подумал Артем, но какая-то заноза все же не давала покоя. Если бы слова о кухонном ноже прозвучали не от сотрудника всезнающего ведомства, Артем и значения бы не придал. Но в тоне генерала чувствовалась такая уверенность, что Каховский, как говорится, напрягся. Поэтому и сидел сейчас в запыленной антикварной лавке в цокольном этаже дома по Скатертному переулку.

— Я так понимаю, Сигизмунд Робертович,… — начал было Артем.

— Ох, Арти, прошу, зовите меня Сизи, — перебил Причалов. — Мы — интеллигентные люди, зачем тратить время на выговаривание сложных имен, лучше потратим его для пользы дела.

— Странно просто, Сизи… — Артему не нравились эти сокращения, но решил не спорить, раз уж сам пришел за бесплатной консультацией. — Я поискал в Интернете, о ноже «Гитлерюгенда» информации много, а вот про командирский кортик этот почти ничего…

— Это правда… — довольно улыбнулся Причалов. — Потому он крайне редко встречается, да и стоит на порядок дороже ножа.

Антиквар протянул руку, принял оружие. Взялся за обтянутую плотной серебристой нитью рукоять и вынул узкий граненый обоюдоострый клинок из иссине-черной кожи ножен. Поднял острием вверх, травленная надпись на клинке заиграла бликами отраженного света настольной лампы. Крестовина с орнаментом веревочного каната изогнулась, так что кортик напоминал одновременно бандитский стилет и римский меч.

— Красивая вещь, не правда ли? — глянул Сизи на Артема сквозь отражение в холодной стали клинка.

Каховский согласно кивнул.

— Кортик командиров «Гитлерюгенд» был учрежден в 1937 году для взрослых руководителей, имеющих звание от штаммфюрера и выше, работающих профессионально с молодежью Третьего рейха. Каждый день такой никто не носил, выдавали только во время особых церемоний в специальном футляре из красной кожи. — Антиквар откровенно любовался то ли кортиком в руках, то ли своей речью, наполненной знанием предмета.

— Организация ведь — «Гитлерюгенд» — была создана гораздо раньше? — осведомился Артем. — Гитлер пришел к власти в 1933-м, а молодежный союз этот, кажется, в двадцатых?

— Если быть точным, то 3–4 июля 1926 года в Веймаре, как национал-социалистическое молодёжное движение. В последние годы Веймарской республики «Гитлерюгенд» очень постарался внёсти свой вклад в эскалацию насилия на улицах немецких городов. Организованные группы юношей нападали на кинотеатры, где шли показы антивоенного фильма «На Западном фронте без перемен». Насилие против владельцев кинотеатров и зрителей привело к тому, что фильм даже сняли с проката. Надо сказать, молодежь была, как говорят сейчас, креативная. Их же закрывали неоднократно, школьникам не разрешалось вступать в уже запрещенную организацию, но это только раззадоривало. А нацисты, то есть их старшенькие, использовали репутацию гонимых властями народных борцов для привлечения новых членов в свои ряды. Как только власти запрещали какую-нибудь ячейку «Гитлерюгенда», как та тут же появлялась под другим именем, типа «Друзья природы» или «Юные народные филателисты». В Киле, например, по улицам маршировала группа учеников из мясных лавок в заляпанных кровью фартуках, когда власти запретили ношение формы «Гитлерюгенда». Как свидетельствовали очевидцы тех событий, враги трепетали при появлении этой группы, знали — у каждого под фартуком здоровенный нож.

— Нож…, да… Все-таки о ноже. Что вы можете рассказать об этом клинке? — Артем взглядом показал на предмет, находящийся в руках Сизи.

— В то время руководителем организации был Бальдур фон Ширах. Рейхсюгендфюрер. Интересная личность, странно, как он так долго удержался на столь высоком посту.

— Почему? — просил Артем. — Приставка «фон» ведь означает принадлежность к знатному немецкому роду?

— Потому что папа и мама у него — американцы! — Сизи улыбнулся. — Сам он родился в Берлине, род и правда знатный — серболужицкий. Отец, имея американские корни, был офицером гвардейского полка Вильгельма Второго, позднее вышел в отставку и стал директором театра, сначала в Веймаре, затем в Вене. А вот мать Шираха, Эмма, — чистая американка из Филадельфии. Сам Бальдур начал изучать немецкий язык лишь в пятилетнем возрасте, поскольку дома родители разговаривали исключительно по-английски. В детстве писал стихи и играл на скрипке, мечтал о карьере музыканта. В возрасте 10 лет родители отправили его в закрытый интернат, в котором принципы воспитания детей основывались на идеях воспитания духовной элиты. Правда, не доучился. Закончил обучение дома, после того как брат покончил жизнь самоубийством. В 1918 году фон Ширах вступил в Германский молодёжный союз, потом закончил веймарскую гимназию и поехал в Мюнхен изучать искусства и германистику. Вступил в народный союз «оруженосцев», которым руководили бывшие офицеры из нелегальной организации «Черный рейхсвер». Бальдур находился среди «оруженосцев», когда те в марте 1925 года охраняли зал, где выступал недавно освободившийся из тюрьмы Гитлер. После собрания Ширах был лично представлен вождю. Ну, дальше с карьерой понятно. Взлет, потом в сороковом понижение до гауляйтера Вены, ну и посадка в 1945-м на 20 лет после Нюрнберга.

— А что такого произошло в 1937-м? — спросил Артем. — Когда кортик учредили этот… Ритуальный…

— Ритуальный? — оживился Сизи и внимательно всмотрелся в клинок. — Хотя… Пожалуй, да… Ну, просто в Рейхе у всех служб были клинки. Меня почему эта тема и увлекла в свое время. Более семидесяти видов холодного оружия, у каждой службы свой парадный кортик. Пойдемте, покажу.

Антиквар поднялся и жестом призвал следовать за ним. Артем послушно встал.

Вышли из кабинета, прошли по коридору офиса-лавки и вошли в круглое помещение, оборудованное под выставочный зал элитных образцов для продажи. Сизи подошел к двум стойкам немецкого холодного оружия, стоящим особняком за ширмой.

— Вот! — с гордостью произнес. — Моя личная коллекция. Кстати, больше чем в музее Золингена.

— Угу, конечно! — Артем не удержался от фамильярного тона, раз уж он — «Арти» и говорит с «Сизи».

— Нет, ну в запасниках Золингена нацистского металла, конечно, поболе будет, но в музее для туристов — смотреть нечего, это точно. Ну, вы же в курсе, конечно, — напускную фамильярность Артема Причалов воспринял за осведомленность.

Сизи взял с самого верха стеллажа черный кортик с подвесом из металлических пластин с изображением черепов с костями и двойной руны «Зиг».

— Это кортик старшего офицера «SS», — антиквар понизил голос. — Хотя это и так понятно.

С характерным «цыкающим» звуком вынул промасленный клинок из ножен.

— Вот тут надпись, видите, «Meine Ehre heißt Treue» — «Моя честь — верность!» Это девиз охранных отрядов «СС». Кстати, Гитлерюгенд планировался как основной поставщик воинов для СС, Гитлер в одной из речей сказал: в Гитлерюгенде мы воспитываем мальчишек и девчонок четыре года, а затем мы отдаем их не в руки старых родителей и школьных воспитателей, но сразу же принимаем в партию или Трудовой фронт, в СА или СС! А если они там пробудут полтора или два года и не станут совершенными национал-социалистами, тогда их призовут в «Трудовую повинность» и будут шлифовать в течение шести-семи месяцев с помощью кое-какого символа — немецкой лопаты. А тем, что останется через шесть или семь месяцев от классового сознания или сословного высокомерия, в последующие два года займётся вермахт. А когда они вернутся через два, или три, или четыре года, мы их тотчас же возьмём в СА, СС. И они больше никогда не будут свободными — всю свою жизнь.

Понимаете, Арти? Смысл нацистской идеологии как раз в этом: не быть свободным, а быть винтиком в государственной машине. Трудиться или умирать во благо страны.

— Это неплохой принцип, если при этом не уничтожать других, — вставил Артем.

— Само собой, без идеи уничтожения или порабощения других народов нацизм ничем не отличается от патриотизма, — согласился Причалов. — Так вот, кстати, о лопате, о которой говорил Гитлер.

Он снял с подставки тяжелый кортик с символом лопаты на ножнах.

— Это парадный тесак рядового члена «Рабочего фронта». Глядите!

Со звуком нескольких стальных лопат, одновременно воткнутых в мерзлую землю, вылетел из ножен клинок в форме мачете.

— А? Видите? Кто вот у них такое выдумывал? — Сизи держал мачете так, будто собрался рубить толстые ветви лиан в непроходимых джунглях Амазонки.

— Это похоже на… мачете? — неуверенно сказал Артем.

— Похоже, и даже поставлялось в Южную Америку тысячами. «Arbeit adelt» — «Труд облагораживает», вот какой девиз вытравлен на лезвии, видите? Но я на другое хотел обратить внимание. Смотрите!

Причалов взял мачете-клинок в правую руку, а ножны в левую и расположил параллельно перед лицом Артема. Нетрудно было увидеть, что ножны — прямые с округлым навершием, а клинок изогнутый, с основанием тоньше острия, и поэтому оба предмета диссонировали друг с другом. Но в то же время они как-то одновременно друг друга и дополняли.

— Видите? — настойчиво и по-мальчишески озорно спросил Сизи. — Ну, Арти?! Правда не видите? На что это похоже?

Артем присмотрелся. Почесал в затылке, пожал плечами.

— Да ладно вам! — Сизи надул губы. — Не стройте из себя ханжу. Это же пенис! Член! Ножны — это вид сверху, видите головку? А клинок — тот же член, только вид сбоку!

— Черт, точно! — Артем удивился. — Надо же… И кому пришло в голову такое… И зачем?

— Искусство, геноссе! Над дизайном гитлеровских клинков работали лучшие искусствоведы. Первый клинок — штурмовых отрядов СА, такой же, как эсэсовский, только коричневый, Гитлер лично утверждал. Копия мистического швейцарского кинжала Гольбейна с гравюр «Пляски смерти».

Артем оглядел остальные предметы, выставленные на стеллаже. Поймал себя на мысли, что ищет взглядом кортик «Гитлерюгенд», но вспомнил, что тот остался на столе в кабинете Сизи.

— Сигиз… Сизи… Так что по поводу «Гитлерюгенда»? Почему в 1937-м появился этот клинок офицера? Ножи-то были, и я читал, это были уменьшенные копии винтовочных штыков с символикой и всем прочим, как положено. Просто потому что надо было выделить офицеров-воспитателей молодежной организации?

— Скорее всего. В 1936 году фон Ширах сблизился с Гиммлером, главой СС, и заключил с ним соглашение, по которому члены «Гитлерюгенда», отвечавшие требованиям, рассматривались как главный источник пополнения СС. А в декабре 1936-го фон Шираха ввели в состав имперского кабинета в качестве руководителя молодёжи. Тогда же на основании гитлеровского декрета «Гитлерюгенд» был признан единственной молодёжной организацией Германии. Я знаю, что лично Бальдур фон Ширах согласовывал форму кинжала со специалистами из «Аненербе» по протекции Гиммлера; тот был повернут на теме мистики, как известно. Но документов об этом не видел. Слышал только от родственников фон Шираха.

Артем удивленно вскинул брови.

— От кого?

— Чего вы удивляетесь? Фон Ширах отсидел в Шпандау 20 лет, освободился в 1966-м, книжку написал. У него осталась куча родственников, близких и дальних. Вот, с одним из них я и знаком. Когда бываю в Берлине, встречаемся иногда. Пиво пьем.

Причалов вдруг скорчил обиженную мину.

— Арти, вот вы меня уже час пытаете! Конечно, я не без удовольствия мучаюсь, но все-таки, может, просветите, вам зачем такие подробности? Вы этот предмет купить хотите или, наоборот, хотите продать чей-то? Покажите тогда?

Артем подумал секунду, потом достал из кармана мобильный смартфон и показал фотографию кинжала из материалов дела. Конечно, он потрудился над фото, размыв фон и убрав с помощью фоторедактора все атрибуты уголовного дела, так что снимок выглядел вполне обыкновенно для антиквара.

— Позволите? — Сигизмунд Робертович взял смартфон Артема в руки и раздвинул пальцами поверхность экрана для увеличения изображения. Внимательно осмотрел лезвие, затем рукоять. Сосредоточил взгляд на крестовине.

— Ох ты, батюшки мои, неужели? — воскликнул взволнованно.

— Что такое? — волнение антиквара передалось Артему мгновенно.

— Вот, смотрите! Две буквы «BS» как бы вкраплены в орнамент каната на крестовине?

Артем вгляделся в увеличенное изображение. Качество снимка было хорошим, так что при увеличении буквы были видны отчетливо.

Каховский оторвал взгляд от экрана и посмотрел на Сизи. Тот кивал головой и улыбался.

— Арти, колитесь! Где этот предмет? Я знаю, кому его можно продать. Это же личный кортик Бальдура фон Шираха! У него их, конечно, было несколько, такие вещи было принято дарить. В коллекционном исполнении, с золотом, серебром, с клинком из дамасской стали и прочая. Но этот может оказаться той самой первой моделью из «Аненербе».

Глава 4

— По-твоему, сын мой, жечь книги прямо под дверьми храма — это нормально? Это соответствует вашей идеологии?

— Библию же никто не сжег, падре? Это во-первых. А во-вторых, инквизицию для книг не мы придумали. Церковь это сделала раньше. Разве нет?

Шестнадцатилетний берлинский школьник Отто Шульц ходил в храм Святой Ядвиги, главный католический храм Великого рейха, скорее по привычке и из уважения к родителям. Никто из друзей-одноклассников и особенно товарищей по членству в «Гитлерюгенд» не одобрил бы бесед-исповедей с пастором. Конечно, дело было не только в привычке и уважении, просто по дороге из школы он забегал в кондитерскую на Жандарменмаркт, где с удовольствием предавался слабости съесть эклер на деньги, регулярно выдаваемые матерью, и встретиться взглядом с дочерью хозяина лавки — Оттилией Шмук.

Пастор, мужчина средних лет, в традиционном католическом повседневном облачении беседовал с Отто не в кабинке для исповеди, а в своем маленьком кабинете. Их беседы не были похожи на исповедь, мальчик, очевидно, проходил испытание веры и с юношеским абсолютизмом метался от принятия Христа как Бога до полного отрицания, нередко граничащего с богохульством.

— Падре, разве Иисус запретил жечь книги? Как раз наоборот. Разве не он сказал, «Всякое дерево, не приносящее плода доброго, срубают и бросают в огонь»?

Священник по-отечески улыбнулся, глядя на юношу добрыми серыми глазами сквозь линзы роговых очков.

— В этом стихе из Нагорной проповеди, как и в предыдущих, Иисус Христос выражается аллегорически. Под деревом, не приносящим плода доброго, подразумеваются плохие люди, грешники, а также лжепророки.

Отто, торжествуя, посмотрел на святого отца.

— То есть Иисус поддержал бы нас? Раз говорит о людях, которых нужно, не стесняясь, сжечь, раз они сеют ложь, то уж книги, написанные такими людьми, и подавно?

— Эти слова не нужно принимать буквально, сын мой. Это ведь аллегория. В этих словах сформулировано много понятий, связанных с участью грешника. А также с тем, кто их должен срубать и бросать в огонь.

— Наш вождь Адольф Гитлер — это тот, кто должен направлять нашу руку! Он должен определить как вождь всего народа, кто вреден для немцев! А мы, выполняя его волю, должны срубать и бросать в огонь! — с жаром воскликнул Отто.

— Добропорядочные христиане живут в окружающем мире, полном зла, и вынуждены общаться с грешниками. Добропорядочные христиане должны исполнить заповедь Божью о любви к ближнему, пусть он даже и грешник. Нужно наставить грешника на путь истинный, а не сжигать его.

— И что, можно всех образумить? Все понимают слова? Даже психи и коммунисты? — усмешка скривила губы юноши.

— Не все. К закоренелым грешникам такая забота неприемлема. Но речь не идет о казни. Пойми, мальчик мой, Спаситель говорил не об огне как таковом. Праведные люди должны просто прекратить с грешниками, не понимающими заповедей, всякие отношения. «Бросить в огонь» означает, что как огонь уничтожает дерево с дурными плодами, так и порядочный человек должен сжечь в себе, то есть полностью прекратить все отношения с закоренелым грешником. Так, как будто бы он сгорел в огне, как дерево с дурными плодами.

— Это где такое написано, падре? — юноша на секунду превратился в того любопытного мальчика, которого несколько лет назад привели в храм родители.

— Это не написано. Как не написано про людей и книги, которых можно сжигать. Написано про дерево, которое должно бросать в огонь.

— Наш вождь, Адольф Гитлер, — начал было Отто, но святой отец мягко остановил его, сделав красноречивый жест рукой.

— Наш вождь, — пастор намеренно выделил слово «наш», — Адольф Гитлер прежде всего крещеный католик, а его мать истинная католичка.

Отто насупился. Его глаза бегали из стороны в сторону, он уважал авторитет пастора и слова о настоящем крещеном католике Гитлере несколько охладили его пыл в этом споре.

— Фюрер, — неуверенно сказал Отто, — и я лично это читал в газете, сказал, что нацизм является светской идеологией, основанной на науке, для которой немыслимо сосуществование с религией.

— Фюрер сказал «в долгосрочной перспективе», — опять улыбнулся пастор. — В долгосрочной перспективе немыслимо существование с религией. Так он сказал. Вероятно, имел в виду, что все станет единым — религия и идеология. Фюрер также сказал…

Пастор встал из-за стола, скрипнув старинным стулом, на котором сидел, и прошелся по кабинету, сделав всего лишь три шага к окну и обратно, как бы раздумывая, продолжать ли цитировать Гитлера или вернуться к Священному Писанию.

Отто ждал продолжения с явным нетерпением.

— Фюрер сказал также… И я лично это слышал в 1928 году, а не просто читал: «Мы не потерпим никого в наших рядах, кто нападает на идеи христианства, в действительности наше движение — христианское!»

Священник испытующе посмотрел на юношу. Тот выглядел совсем растерянным.

Почесал бритый затылок, поправил светлый чуб, затем черно-коричневый галстук «Гитлерюгенда». Встал с табурета, подтянул короткие форменные штаны.

— Падре, я должен идти. У нас сегодня много дел. Готовим город к Олимпиаде.

— Олимпиада — это хорошо… — сказал святой отец, благословляя жестом. — Это лучше, чем рыть окопы.

«Надо будет — и окопы выроем, и могилы для врагов, и там их закопаем», — прорычал сквозь зубы Отто, спускаясь по ступеням церкви на площадь перед университетом.

«Срубают и бросают в огонь», — подумал он, бросив взгляд на брусчатку площади, где два года назад полыхал костер из книг университетской библиотеки, и уверенно зашагал в сторону Унтер ден Линден.

По бедру приятно постукивал черный нож «Гитлерюгенд», закрепленный подвесом на кожаном ремне.

Глава 5

Второй час Артем ковылял по московским пробкам в сторону Технического переулка, где на перекрестке с улицей Радио возвышалось здание Следственного комитета России. Водитель Артема Евгений, здоровенный детина свыше 120 килограммов, ругал мэра и его потуги сделать Москву китайской Европой.

— Кому нужны тут эти велосипедные дорожки? Вот с какого, спрашивается, хрена он решил, что москвичи пересядут на велики или вылезут из метро? Зачем эти раскопки? Сузил улицы и без того, узкие, как… как это… — Евгений не договорил, глядя на шефа в зеркало.

— Угу, — поддержал с заднего сиденья праведный гнев Жени Артем.

— Нет, правда… Видели, кто ездит по этим дорожкам? Только гастарбайтеры. Для них, что ли, старается? Плитку опять перекладывает тротуарную… Это сколько ж деньжищ зарывают в землю! Спрашивается, чем был плох асфальт? Поменяли на бетонную плитку. Миллиарды ушли ведь. Теперь бетонную плитку меняют на гранитную. Еще десятки миллиардов. Потом на какую поменяют? На золотую?

Евгений, чувствуя одобрение шефа, пытался болтовней сгладить вину за неверно выбранную дорогу. Артем ведь говорил неоднократно, ехать в СК нужно по Садовому кольцу. Евгений же повернул из переулков на Бульварное и, естественно, попал на реконструируемые и наглухо забитые машинами улицы.

— Угу… — мрачно повторил Артем. — Чего ты возмущаешься? Сам говорил — все разворовывается, весь бюджет Москвы.

— Разворовывается, мягко сказано, — согласился Евгений.

— А раз разворовывается, значит, и эти миллиарды бы украли, которые в плитке сейчас, — улыбнулся Артем.

— Ну, так вот и воруют же! На стройке всегда воровать легко. Скрытые работы и все такое!

— Правильно, но плитку-то кладут. Вот она! Гранитная. Не шоколадная. Деньги все равно бы украли. Шоколад растаял бы или слизали туристы. А эта плитка останется на века, — Артем хитро улыбнулся зеркалу заднего вида.

— Лучше бы поликлиники построили, где людей лечат, — ворчливо дал совет правительству Москвы Евгений. — А то ходим по красивому граниту в эти бесполезные поликлиники, вот радость-то?

— Радость в том, что мы пока еще по эту сторону гранита, Жень…

Подъехали к зданию СК, ощетинившемуся пиками забора. Евгений резко притормозил у ворот, чем вызвал гневно-настороженный взгляд стража-полицейского с пистолетом-пулеметом «Кедр» на груди.

Увидев выкарабкивающегося из проема задней двери машины адвоката, тот немного успокоился. Поправил ремень оружия и сделал небрежный шажок в сторону, вроде как дежурно прогуливался.

Артем вошел в бюро пропусков, где обычно многолюдно, долго и потно. В этот раз тут томились в ожидании лишь двое посетителей: мужчина и женщина (явно адвокат), вероятно, явились на допрос. Мужчина в костюме и галстуке вздыхал, смотря на спутницу с блеском надежды коровьих глаз. Адвокатесса занималась своими делами в смартфоне, прикусив нижнюю губу, внимания на «пациента» не обращала.

Артем просунул адвокатское удостоверение в щель тонированного бронестекла дежурной. Внутри зашипел принтер, печатали временный пропуск. Заявка на адвоката Каховского в бюро пропусков имелась, Тина позаботилась. Щель вернула красную книжицу адвоката вместе с пропуском. Артем набрал номер следователя Весло.

— Здравия желаю, Алексей Сергеич, Артем Каховский, адвокат Андреева.

— Пропуск получили? Сейчас за вами выйдут.

Худой молодой сотрудник провел Артема по знакомым коридорам главного сыскного ведомства страны. Прошли мимо знаменитого выхода на пожарную лестницу, где год назад прыгнул головой вниз арестованный полицейский генерал из Главка по борьбе с коррупцией. В прессе писали, что генерала могли и специально выбросить, уж слишком много знал. Но Артем как раз понимал, что это — журналистские и обывательские версии. В самом деле, расстояние от мужского туалета до выхода на пожарную лестницу — пять шагов. Двери там всегда открыты, ибо отягощенные борьбой с преступностью следователи снимали стресс курением табака, с чем как раз вдруг стала бороться верховная власть. Поэтому курить по-сталински в кабинетах было резко запрещено.

Вероятнее всего, генерал и не собирался кончать с собой. Просто пытался сбежать, да не рассчитал. Площадка пожарной лестницы слишком мала, а перила низкие. Вот и вылетел, не удержавшись. В одном можно было быть уверенным: если бы его захотели заставить «уйти из жизни», это сделали бы в СИЗО. Там такое рядовое происшествие можно было списать на что угодно, от «подрался с сокамерником» до «не выдержало сердце от стресса».

— Здравия желаю еще раз! — Артем поприветствовал майора Весло.

— И вам не хворать, — Весло приподнялся с кресла, протянул руку.

Весло был заместителем начальника отдела, молодой толковый майор с периферии, странным образом оказавшийся в фаворитах у руководства. Сейчас он был, как обычно, улыбчив, розовощек и одет по-парадному, в белую рубашку. Сколько Артем ни встречался с этим оппонентом, тот всегда был одет, будто на календаре — День российского следователя. На вопрос, с чего такой нарядный, Весло неизменно отвечал, что просто любит белые рубашки и золотые погоны.

— Чего пожаловали? — поинтересовался Весло.

— Да вот, хочу заново отснять 19-й том, там, где экспертиза ножика. Начал читать, а фотографии вышли мутные, ничего не разобрать.

— Что? Весь том?

— Нет, частично, конечно. Дадите?

— Чего же хорошим людям-то не помочь… — Весло хитро улыбнулся. Достал из пачки «Мальборо» сигарету, закурил.

— Это чего? — картинно вытаращил глаза Артем. — Курить в кабинете в нарушение закона? Кто разрешил?

— А! — Весло махнул рукой незримому начальству. — После того как «этот» сиганул, выход на лестницу закрыли. Где курить-то?

— Так не курите! — Артем подмигнул.

— Так, а с преступностью как бороться? С жульем этим вашим? — Весло подмигнул в ответ.

— Генерал — не наше жулье, а ваше! — ехидно заметил Артем.

— Не наше, а ментовское! Прошу не путать! — майор следственного комитета гордо поднял подбородок. Углядел краем глаза частичку пепла на белоснежном рукаве рубашки, смахнул картинно.

— Правоохранительное все равно, — Артем опять подмигнул. — Я вот сколько работаю адвокатом, все удивляюсь. Сегодня ты — генерал, завтра — мой клиент. Сами-то как, Алексей Сергеич? Не боитесь? Небось, тоже не ангел?

— Нету ангелов среди нас. И я не ангел. Понимаю, что 286-я статья плачет по всем. Но, что делать? Приходится с этим жить.

— Конечно… Чего вам от 286-й? Подумаешь, ерунда какая, иногда грань между превышением должностных полномочий и подвигом весьма тонка. Эх… Нету на вас 58-й, сталинской… — Артем решил, что подмигивать в третий раз не стоит и просто возвел глаза к потолку, к незримому отцу народов Иосифу Сталину.

Следователь решил, что пора заканчивать упражняться в колкостях с адвокатом. Стянул с лица улыбку, принял деловой вид, спросил:

— Артем Валерич, вы сняли копии всех материалов дела. Когда закончим знакомиться? Мне это дело вообще сто лет не приснилось, чего оно именно мне досталось, непонятно. Других дел будто нет. Подпишите «ознакомление», получите свой 19-й том.

— Сделка тут неуместна, товарищ майор, — Артем прищурился. — Если я правильно помню УПК[2], я могу при ознакомлении в любое время обращаться к любому тому дела. Мне нужно сейчас вернуться к 19-му тому. А когда я буду готов подписать протокол об ознакомлении, я с радостью это сделаю.

Видя, что Весло нахмурился, Артем немного растопил льдинку в голосе:

— Да ладно вам, Алексей… чего вы в самом деле? Может статься, я быстро закончу и подпишу вам все что хотите. Не давите на меня. Разве не достаточно, что мой «пациент» сам пришел с повинной?

— На фиг он мне сдался, ваш «пациент»? — повторил Весло свое отношение к делу Андреева, добавив пару крепких словечек.

Снял трубку телефона, набрал номер.

«Киря, принеси мне 19-й Андреева. Да… Вернулся? Неси давай».

Весло потушил остаток сигареты в пепельнице, вздохнул и посмотрел на дверь. Артем молчал. После минутной паузы, во время которой оба молча наблюдали за дымным издыханием окурка, в дверь постучали.

— Да! — Весло на всякий случай помахал рукой, разгоняя зависшее марево сизого дыма.

Сотрудник «весловского» отдела принес просимый кирпичик 19-го тома. Положил на стол перед начальником, заодно подсунув что-то подписать. Весло пошептал подчиненному в ухо, тот кивнул и удалился.

— Вот, держите, наслаждайтесь! — следователь протянул двухсотстраничную папку адвокату.

Артем привстал, вынул из кармана смартфон, включил фотокамеру. Начал листать. 111-я страница, 112-я, вот оно — заключение эксперта. Фототаблица. Перелистнул страницу, ожидая увидеть на фото знакомые очертания кортика «Гитлерюгенд».

Весло делал вид, что занимается своими делами, внимательно изучая экран компьютера. Переведя взгляд на Артема, спросил:

— Что-то не так, Артем Валерич?

Лицо Артема имело такое выражение, что вопрос прозвучал к месту.

Каховский таращил глаза на следователя, смартфон застыл в руке, так и не произведя снимок.

— Что-то не так? Вам плохо, что ли, товарищ защитник? — проявил Весло беспокойство.

— Я не понял, — выдавил из себя Артем.

— Чего вы не поняли? — участливо спросил следователь.

— Я не понял, это что? — Артем повернул к следователю фототаблицу из материалов дела. — Где кортик?

На фотографиях был запечатлен кухонный нож.

Следователь, не моргнув глазом, ответил:

— Ну, а это что по-вашему?

— Это — кухонный нож, — с дрожью в голосе сказал Артем.

— Ну и? — следователь подпер ладонью щеку.

— Что значит «ну и?», — Артем поперхнулся. — Где кортик «Гитлерюгенда»?

— Какого «Гитлерюгенда»? — взгляд Весло похолодел. — Артем Валерич, вы меня не путайте. Делайте ваши фото и не отнимайте у меня время.

Артем не мог собрать разбежавшиеся мысли. Пролистнул папку, вчитался в заключение эксперта: «На исследование поступил… лезвие… длина… ширина лезвия… рукоять деревянная…» Что за ерунда?

— Алексей Сергеич, мой подзащитный на допросе говорил о кортике «Гитлерюгенда». Вы хотите сказать, что и в его показаниях — кухонный нож? — Артем уже закипал от злости.

— В его показаниях то, что он говорил. Но мы не обязаны руководствоваться показаниями, а обязаны их проверять. Вот ножик, который Андреев принес в ментовку. Мы сделали экспертизу. Это — орудие преступления. Чего вам надо-то?

— Алексей Сергееич, но у меня есть фотографии этого тома и там… — Артем не успел договорить, Весло перебил.

— Если сделали что хотели, я вам пропуск подпишу на выход. Давайте.

Артем на автомате протянул следователю бумагу. Весло черкнул время выхода, поставил подпись.

— Я вас сам провожу, — сказал он, взял пачку сигарет со стола и встал.

Артем тоже поднялся.

— Пойдемте, — сказал Весло и пригласил к выходу. Артем повиновался.

Вышли из кабинета, Весло запер дверь на ключ.

— Пойдемте по лестнице, лифта ждать долго, — сказал он и двинулся по коридору к зеленой надписи «Выход».

Шли по внутренней лестнице без окон. Никогда сам Весло не провожал адвокатов, посылал подчиненных. Артем понял, тот хочет что-то сказать, и решил проявить инициативу.

— Алексей Сергеич, я буду вынужден писать ходатайство. Буду просить разобраться с кортиком. Дополнительно допросить моего подзащитного, допросить эксперта, приложу к ходатайству имеющиеся у меня фотографии кортика из вашей же экспертизы. Буду просить ознакомиться с вещдоком. Немедленно! Вы понимаете?

Весло, не останавливаясь, лишь искоса взглянув на Артема, сказал:

— Подавайте ходатайство, конечно, ваше право.

Выйдя в холл первого этажа, прошли мимо дежурного офицера и вышли на крыльцо главного здания, от которого до КПП и бюро пропусков было не более 30 метров. Преодолевая это расстояние, Весло вдруг, не глядя на Артема, сказал:

— Но я вам не советую. Я вам все равно откажу. И можете жаловаться куда хотите. Но… Я вам не рекомендую… Дружески рекомендую не писать и не жаловаться. Вы даже не представляете, насколько не рекомендую…

Глава 6

Артем проснулся от дикой головной боли. Вчера, после посещения следственного комитета, он сознательно напился. Адвокат Каховский никогда не напивался после выигрыша дела, даже крупного или важного. Тем более он и его коллеги никогда не топили в вине горе поражения. Злоупотребил Артем для того, чтобы отключить сознание на время. Оба полушария мозга. Он называл это перезагрузка.

«За работу логики отвечает левое полушарие мозга. Язык, чтение, письмо, анализ, интеллект — все это левое полушарие мозга. Развивайте его, бестолочи! Вы же юристы!» — говаривал университетский преподаватель логики.

— А правое полушарие зачем? — как-то спросил Артем.

— Как второе яичко мужчине. Про запас. Поработаешь чуть-чуть юристом, поймешь! — ответил наставник.

И действительно, через примерно десять лет работы адвокатом Каховский без всяких ученых книг понял, для чего второе — правое полушарие мозга. Именно оно, похоже, отвечало за образное восприятие, мышление аналогиями и интуицию.

Но в этот раз оба полушария Артему отказали. Будто въезд на мозговую Тверскую улицу, ведущую на Красную площадь понимания, был наглухо перекрыт со всех переулков «КамАЗами» и толковыми майорами, как перед парадом 9 Мая.

Артем в таких случаях старался перезагрузить систему, попросту напиваясь. Что в общем-то тоже было нелогичным из-за последствий следующего утра, но все-таки работало.

Повращался в постели, пытаясь найти удобную безболезненную позу. Небольшое облегчение доставил упор носом в подушку. Застыл на минуту. Запахло ночным потом и стыдом. Боль начала возвращаться.

Пошарил левой рукой по полу у кровати в поисках пластиковой бутылки с водой. Вчера сил и остатков сознания хватило, чтобы обеспечить себе утренний водопой.

С трудом открутил крышку, прильнул губами к горлышку, выпил до капли. Отшвырнул бутыль, снова приладил «квадрат» головы в квадрат подушки. Приоткрыл глаз, настроил резкость туда, где лежали снятые вчера по привычке часы.

«Ну, что за…?» — циферблат смотрел в другую сторону.

Совершив усилие, Артем потянулся рукой к часам с целью развернуть и посмотреть время. По дороге пальцы наткнулись на смартфон.

Выбор между мужским аксессуаром и смартфоном был очевиден, последний тоже показывал время.

Поднес аппарат к глазам, провел по экрану пальцем, включая. Как это ни странно, от привычного движения головная боль немного утихла.

Без пяти одиннадцать. 4 пропущенных звонка, 18 непрочитанных смс, примерно четверть из которых было электронно выраженное родительское волнение мамы.

«Ты где?», «Почему вчера не позвонил?», «Ты где???», «Все в порядке???» «Позвони мне, я волнуюсь!»

«Все ок!» — только и хватило сил написать в ответ.

Одна смс из офиса: Тина, немного разбираясь в привычках шефа и зная о вечере в «Жигулях», уточняла время прибытия и «будет ли сегодня вообще». Остальные сообщения были от Оксаны.

«Ты как?»

«Ау?»

«Ку-ку?»

«Ты где?»

«Я что-то не поняла, ты где?»

«Мы идем?»

«Артем, что происходит?»

«Артем, я вижу что ты читаешь мои сообщения, ты в порядке?»

«Ладно, пока…»

«Вообще, так не делают люди, мужчины тем более…»

«И кто ты после этого?»

Артем взглянул на время отправления сообщений. Господи, как он мог забыть? Оксана…

Пальцы сами набрали: «Извини» и грустный смайлик. Голова отказывалась соображать, что еще можно написать. Про перезагрузку? О правом и левом полушарии? О следователе Весло и нацистском «кухонном» кортике?

Боль напомнила о себе снова. Артем застонал и нажал на «Отправить сообщение».

Не прошло и двух минут, как экран смартфона высветил новое сообщение Оксаны. Потом еще одно. И еще…

«Ты был так занят вчера и не мог взять трубку? Ответить хотя бы на смс мог? Мы ведь вчера договаривались о встрече. Забыл?»

«Зачем так, Артем? Вероятно, я не в списках дорогих тебе людей. Попробуй не ответить на звонок мамы… Слабо? На мой можно?»

Артем сделал усилие и написал еще раз «Извини» и поставил два грустных смайлика. Хотел написать, что все постарается объяснить при встрече, но автоматически нажал на «отправить».

«Черт…» — собрался было написать еще, но в ответ уже прилетело. «Что написал «извини» дважды — это уже хорошо…. Прогресс, я бы сказала. Хотя… Ты сказал — мыслишь образами? Вот образ насчет извинений. У тебя дома человек сел и нагадил в центре зала в момент детского праздника. Если просто вытрет руки салфеткой и удалится, это — НЕ «извини», это навсегда испорченный праздник, это воспоминания всех об этом. Если даже этот человек, уходя, крикнет с лестницы «извини», он не извинен. Это НЕ извинения. Извинения — это уборка в твоей квартире, покупка нового ковра, и бутылка коньяка, как минимум, плюс мороженое всем детям-гостям до совершеннолетия. Чтобы забыли эту неприятность…»

«Господи, ну что ж такое-то…» — Артем отбросил телефон на кровать. Закрыл глаза.

Проснулся через два часа. Голова была туманна, но не болела. Снова взял телефон в руки. Еще три сообщения от Оксаны примерно того же содержания, смысл которых ясен: Артем — скотина, но он ей нужен и потому готова простить. Надо извиниться, но не в смс.

Оксана была 30-летней художницей с прекрасной фигурой и образованием. В 15-летнем возрасте эмигрировавшие родители увезли ее в Великобританию, где она, закончив частную школу, поступила в Сант Мартинс колледж Лондонского университета искусств. Потом работала в Америке, писала портреты на набережной в Санта Монике, больше для развлечения и прак тики, чем для денег. Потом написала пару удачных портретов для вип-персон и тут же пошли заказы. Жила в Ницце год, расписывала стены в каком-то отделении банка, параллельно создавая портреты всей семьи вице-президента этого кредитного учреждения.

Надоевшую Ниццу сменила на Москву, где пришлась ко двору придворного художника, выделившего ей мастерскую на «Соколе» и поручившего писать портреты именитых россиян. Сам «придворный художник» с заказами давно перестал справляться, поэтому их выполняли в основном талантливые ученики, где рука мастера отмечалась лишь в виде пары мазков и подписи.

Артем познакомился с Оксаной год назад в бизнес-классе рейса Аэрофлота «Ницца — Москва».

— На кочку наехали, — сказал Артем, когда самолет резко тряхнул турбулентный поток.

Милая девушка в кресле рядом испуганно, но улыбнулась. За короткий полет Артем успел наговорить девушке кучу приятных слов, угостить бесплатным шампанским и пригласить поужинать где-нибудь и как-нибудь. По прилете в «Шереметьево» подвыпившая парочка пассажиров по-европейски расцеловалась в обе щеки на прощанье, чтобы, пройдя паспортный контроль, снова встретиться при получении багажа.

— Девушка, а я вас знаю! — сказал Артем. — Вы — знаменитая художница из Англии.

— А вы — известный российский адвокат, — подыграла Оксана и развела руки для объятий.

Снова расцеловались, но уже чуть более тепло, чем это принято при первом знакомстве.

Получив багаж, Артем, как и следовало в такой ситуации, проявил настойчивость:

— Оксана, раз уж мы с вами давно знакомы и неоднократно встречаемся, как на Родине, так и в небесах, я был бы не прав, если бы не предложил подвезти. Скажите, куда?

Неожиданно девушка сказала:

— К тебе! — и игриво выстрелила в Артема карими глазами.

Артем опешил.

— Что, Артем? Неожиданный поворот? Жена, небось, будет не особо рада? — Оксана засмеялась.

Артем в ответ тоже улыбнулся.

— Не знаю. Я уже лет двадцать, как разведен. Просто, дома не прибрано…

— Ну, а что? Вот, заодно продемонстрирую навыки домохозяйки. Приберу, приготовлю утром завтрак… Кстати, что любишь на ужин? Завтраком мы же не ограничимся? Ты что-то говорил про ужин?

Оксану искренне веселило происходящее и особенно — глупеющее с каждой минутой лицо обретенного друга.

Артем стойко выдержал тему перспективы совместной жизни, которую Оксана развивала всю дорогу. Встретивший шефа Евгений, ведя автомобиль по направлению к Арбату, молчаливо кидал взгляды сквозь зеркало, ожидая команды на «выброс» щебечущего художника с розовым чемоданом.

— Завтра подъезжай к 9 утра, — нарочито громко сказал Артем. — У меня суд.

Никакого суда у него, конечно, не было запланировано, просто перспектива провести завтрак, обед и ужин в обществе оказавшейся столь навязчивой Оксаны Каховского не прельщала.

Однако, напрасно волновался. После весьма приятной ночи вчерашняя попутчица встала по будильнику Артема и в 8.30 уже накрашенной и одетой жарила обещанную яичницу. В 9.00 Артем выволок розовый чемодан из квартиры и погрузил в такси, которое Оксана вызвала сама.

— Я бы тебя подвез, Оксан, но… — начал было Артем.

— Артем, прекрати, какие проблемы? — Оксана одарила его искренне дружеской улыбкой. — Нормально покуражились вчера. Спасибо, кстати. Мы, интеллигентные барышни, в Европах не особо избалованы нормальными человеческими отношениями. У нас мужчины чемодан поднести в аэропорту не пытаются. Правила безопасности аэропорта и все-такое… А тут в России все такое милое… И ты — особенно.

Звучно чмокнула Артема в щеку и, помахав рукой, села в такси.

После этого они встречались довольно часто. Это было совсем ненавязчиво для Артема, всегда боявшегося серьезных отношений. Он даже выдумал слоган для своего «публичного одиночества»: «Относитесь серьезно к серьезным отношениям, избегайте их!»

Но Оксана и не настаивала на отношениях, не задерживалась в квартире Артема более одной ночи, даже когда Артем этого хотел.

Она говорила: «Милый, у меня с собой комплект только для одной ночевки. Все нужные вещи расположены по месту постоянного гнездования. Хочешь, чтоб я переехала к тебе?»

Артем отвечал в игривом тоне: «Не дай Бог!»

Так они и встречались год. Правда, за это время ни разу Артем так не «лажался», как вчера.

«Угораздило же меня…» — вслух подумал Артем, вставая с постели, и подумал, что произнесенная фраза имеет двоякий смысл. Угораздило вчера так напиться или угораздило связаться с Оксаной? Даже улыбнулся, впервые за это больное утро.

— Как посидели? — ехидно осведомилась Тина, как только Артем наконец вошел в приемную.

— Волшебно! — ответил Каховский, направляясь сразу в кабинет. — Нарисуешь газированной воды?

— С лимоном? — уточнила Тина.

— А что, есть лимон? Богато живут известные адвокаты… Может, найдется бутерброд? — Артема подташнивало.

— Могу заказать еды в офис. Суши? Пицца? Лапша?

— Суши — бэээээ, — Артем брезгливо поморщился. — Лапша горячая — хорошая тема. И суп. Лучше суп с лапшой.

Сел в кресло у рабочего стола, включил компьютер, открыл почтовый мессенджер.

Первое же высветившееся непрочитанное письмо привлекло внимание. Отправитель — «Общество «Немецкий клинок»»:

«Уважаемый господин Каховский!

Наше общество «Немецкий клинок», созданное по инициативе и при содействии ряда известных немецких, американских и российских коллекционеров холодного оружия, приглашает вас на дружескую встречу-ужин в дворцовом комплексе Сан-Суси г. Потсдам.

Вы сможете насладиться авторской кухней известного берлинского шеф-повара Андреаса Штольца, в приятной дружеской атмосфере увидеть старых и завести новых друзей и, главное, ознакомиться с уникальными творениями немецких оружейников из частных коллекций, которые будут доступны только для вас в этот вечер в хранилище музея.

С дружеским приветом,

Президент общества — Манфред Шермер».

К письму было приложено цветное приглашение в формате pdf с картой проезда к месту проведения мероприятия.

«Я-то тут каким боком? — подумал Артем. — Меня ничего не связывает с немецкими клинками, кроме… кроме дела Андреева. С чего это они?»

Артем просмотрел почту в надежде увидеть разъяснение от кого-то из друзей. Иногда подобные приглашения, никак не связанные с Артемом, присылали друзья или клиенты, являвшиеся спонсорами или организаторами мероприятия. С некоторых пор Артем стал, как он сам выражался, сеньором из общества; его воспринимали как вип-гостя, поэтому приглашения на подобные «тусовки» не были чем-то экстраординарным.

Не найдя пояснений во «входящих», Артем вспомнил, кто мог его осчастливить подобным приглашением. Конечно же, коллекционер Сизи Причалов, ведь Артем был у него на днях, и именно по вопросу «немецкого клинка».

«Да, однозначно Сигизмунд свет Батькович», — подумал Артем и набрал номер телефона коллекционера.

«Абонент временно недоступен», — сообщил автоматический голос в трубке.

Артем набрал номер антикварной лавки.

— Антикварный салон, чем могу помочь? — трубку сняла секретарь Сигизмунда, она же продавец, консультант, менеджер и уборщица.

— Это адвокат Артем Каховский. Я бы хотел поговорить с…

Артем не договорил, так как девушка перебила:

— Сигизмунда Робертовича сейчас нет, он улетел, но просил передать, если вы позвоните, что он вас очень ждет в Потсдаме. Сказал — вы знаете. Мне поручено купить вам билет на самолет и забронировать отель. Артем Валерьевич, я могу получить копию вашего паспорта, пожалуйста?

— Честно говоря, я… — опять начал Артем, но бойкая помощник Сигизмунда оказалась не менее настырной, чем его Тина.

— Вы пришлите мне копию мейлом, или «Вацап», или «Вайбером», я закажу все. Сигизмунд Робертович сказал, что вы обязательно должны быть на этом мероприятии, так как это «для вас» очень важно.

Она произнесла «для вас» таким тоном, что не оставляла сомнений в необходимости прямо хоть сейчас ехать в аэропорт.

Артем, глянул на электронный календарь. Эта пятница занята только до обеда, ужин планировался в субботу, так что вполне можно вылететь в пятницу вечером или в субботу утром, и провести время в приятной атмосфере дворца Фридриха Великого, авторской кухни какого-то повара Андреаса и любителей старого металлолома.

— А если я полечу не один? — вдруг вспомнил о необходимости «искренних» извинений перед Оксаной Артем. Полет на ужин в один из самых красивых уголков мира — вполне мог стать альтернативой «мороженому до совершеннолетия» обиженных детей.

— Нет проблем, Сигизмунд Робертович предупредил о таком возможном желании. Пришлите и её паспорт тоже.

«Её… — подумал Артем. — Почему её? Может, я полечу с другом, братом или сыном? Её…» — Но вслух только буркнул: «Хорошо, спасибо, я пришлю», попрощался и закончил звонок.

«Окси, принимаются ли мои извинения в виде ужина в Сан-Суси (Потсдам) в субботу? Летим в пятницу? В воскресенье обратно. А?» — написал Артем сообщение обиженной подруге.

Через минуту прочел короткий ответ: «Негодяй! Целую!»

Только сейчас Артем заметил, что рядом стоит Тина со стаканом газированной воды с лимоном и укоризненно на него смотрит.

Глава 7

Штаммфюрер Клаус фон Шерер — руководитель отряда — стоял за кафедрой в лекционном зале школы, где после занятий обычно проводились сборы членов «Гитлерюгенд». Будущее Рейха ровными рядами сидело за школьными партами ниже лидера, как было принято в любой немецкой школе. Красные линии нарукавных повязок ножами свастик резали пространство на шесть ровных рядов.

Штаммфюрер любил это зрелище: три десятка парней в коричневых рубашках с одинаковыми прическами внимали ему, как и тысячи молодых людей зажигали огонь сердец искрами слов Адольфа Гитлера.

— Провести XI Олимпийские игры изъявляли желание тринадцать городов из трех континентов. Впервые в истории за право организовать Олимпиаду боролось так много кандидатов. При голосовании в Международном олимпийском комитете одержал победу Берлин! Выбор был справедлив! Вы еще не родились, когда Берлин должен был стать хозяином VI Олимпийских игр в 1916 году. Из-за войны, спровоцированной нашими врагами, Олимпиада не состоялась. И сейчас враги Рейха не дремлют. Они всячески пытаются сорвать планы нашего фюрера сделать Олимпийские игры в Берлине самыми величественными, чтобы показать всему миру наши великие планы и доказать торжество идей национал-социализма.

Чернокожее меньшинство в Америке, пользуясь еврейскими деньгами и влиянием, пытается давить на истинных патриотов спорта в Олимпийском комитете, стараясь превратить олимпийское движение в свою мелкую лавочку, где они бы ставили завышенный ценник на свои идеи.

Еврейское мировое лобби призывает вынести внутригерманские дела на олимпийский уровень, это в их подлом стиле.

Наш фюрер считает, что неграм и евреям нечего делать на Олимпиаде. Почему свободный человек вынужден оспаривать пальму первенства у подневольного чернокожего? Это беспримерное оскорбление и бесчестье для олимпийской идеи, и древние греки перевернулись бы в гробу, если бы узнали, во что превратили современные люди их священные национальные Игры. Но! Германия находится в разгаре национальной революции, которая пока еще не нашла поддержки во всем мире из-за евреев и их прихвостней.

Наша революция характеризуется исключительной, невиданной прежде дисциплиной немецкого народа. Именно поэтому мы не имеем права дать повод нашим врагам сорвать Олимпиаду, как бы они ни старались.

Поэтому фюрер поставил задачу перед нами временно, на период до и во время Олимпиады, приостановить праведную активность по искоренению из нашей жизни евреев и иных недочеловеков, вроде негров и цыган.

Враги Рейха, зная о том, что Международный олимпийский комитет обязан формально реагировать на еврейские обращения и проводить проверки на так называемую лояльность к евреям и прочим недочеловекам, могут организовать провокации на улицах наших городов. В частности, они могут специально устанавливать лозунги и объявления в местах общественного досуга, магазинах, ателье и прочих, например, такие как «Евреи нежелательны», «Евреям вход запрещен» и другие… В этой связи в вашу задачу входит предупреждение хозяев заведений, где вы обнаружите подобные провокационные надписи, о необходимости убрать их в кладовые, а в случае отказа можете осуществить действия по демонтажу или их сокрытию самостоятельно, с обязательным докладом мне, где, когда и при каких обстоятельствах вынуждены были это сделать.

Юный Отто Шульц сидел за второй партой у окна и внимал командиру, не пропуская ни слова. В то же время мысли то и дело перелетали из класса, где дыхание десятков товарищей звучало в унисон с дыханием всего народа в преддверии великого для Рейха события, в кондитерскую на Жандарменмаркт, где, вероятно, сейчас Оттилия раскладывала на прилавке эклеры и прочие сладости. И даже не подозревала, что еврейские провокаторы могут подло наклеить на витринное стекло какую-нибудь антисемитскую табличку. Отто аж заерзал на стуле в волнении, так живо себе представил мерзкого жидовского провокатора в роговых очках, с мясистым крючковатым носом и большими волосатыми ушами, рядом с которыми вьются рыжеватые пейсы.

— Наши враги, враги Рейха, призывают бойкотировать Олимпийские игры в Берлине, — продолжал ораторствовать штаммфюрер. — Им нужен повод! Наша задача — не дать евреям ни малейшего шанса использовать спортивные игры как оружие против идей национал-социализма.

В мыслях Отто к еврею, клеящему провокационную табличку на витрину кондитерской, прибавился второй еврей-фотограф, этакий проплаченный журналист, налаживающий свой еврейский фотоаппарат, чтобы сделать фотоснимок и отправить в Олимпийский комитет для срыва Олимпиады. Отто сжал кулаки в бессильной злобе и очень захотел немедленно бежать к Оттилии или ее матери с предупреждением о возможных провокациях. Представил себе, как даже среди ночи сможет подкараулить врагов у кондитерской Шмук, помешать коварным замыслам, а то и задержать врагов и сдать полиции.

— Задача, которую ставит перед нами фюрер, — продемонстрировать миру новую, возрождённую и — главное — миролюбивую Германию. Мы затмим все предыдущие игры и по размаху соревнований, и по числу участников и зрителей.

Нам предстоит участвовать в осуществлении этих замыслов. Вы знаете о развернутых масштабных строительных работах в нашем городе. И прежде всего о реконструкции спортивного комплекса «Олимпиа-Парк», возведённого еще в преддверии несостоявшихся VI Олимпийских игр. В комплексе возводится стадион на 90 000 мест, отдельный хоккейный стадион, манеж для верховой езды, плавательный бассейн, открытая спортивная арена и Олимпийская деревня на 140 домов. Работы в разгаре. Наша задача — вынос строительного мусора и благоустройство территории. Конкретные объекты для работы станут известны уже завтра. Так что завтра сбор после уроков здесь же, но в рабочей форме одежды. Будьте готовы засучить рукава и потрудиться, как этого требует от нас наш народ и наш вождь Адольф Гитлер. Хайль Гитлер!

Все подскочили, выбросили руку в приветствии.

Через пять минут Отто уже крутил педали старенького велосипеда по Фридрихштрассе в сторону Жандарменмаркт. Весенний воздух был полон ароматом распустившихся липовых листочков, приятно щекочущим ноздри, сменяя привычный зимний запах дыма угольных печей берлинских квартир.

Сегодня двухколесный семейный транспорт был в распоряжении Отто, он делил велик с младшей сестрой под строгим контролем родителей. Отец Отто — Рихард Шульц служил архитектором в ведомстве Альберта Шпеера. Мать — Брунхильда работала у самого Бальдура фон Шираха, фюрера «Гитлерюгенда» в машинописном бюро. Никакого значения для отношения к Отто в коллективе организации ни место работы матери, ни тем более отца не играли. Среди одноклассников были дети и старших офицеров вермахта, и даже элиты немецкого общества — офицеров «СС». Отто мечтал когда-нибудь, так же, как эти тевтонские рыцари, получить черный кортик офицера «СС» 9 ноября, в годовщину подавленного баварской полицией и рейхсвером «путча Гитлера-Людендорфа» в 1923 году. Представив, как ему — СС-анвертеру[3] вручает кинжал сам рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер, крепко вцепился в руль велосипеда и ускорил вращение педалей. Вот он, Отто Шульц, берет оружие двумя руками, подносит ко лбу, как распятие… В этот момент, потянув двумя руками руль на себя, пытаясь прикоснуться холодным металлом к разгоряченной мечтами голове, Отто на секунду закрыл глаза и, наехав на бордюр, звучно шлепнулся с велосипеда.

Стоящие на тротуаре две особы в синих юбках Союза немецких девушек захихикали. Отто встал, отряхнул форму и нахмурил брови в их сторону. Девчонки засмеялись в голос.

Отто с сердитым видом вновь влез на своего двухколесного скакуна и быстро удалился под звуки звучащего вдали военного марша и топот маршевой колонны.

Пересек Унтер ден Линден, потом Берен Штрассе, повернул на Францёзише штрассе, где рядом с большим заведением «Борхард» приютилась кондитерская Шмуков.

Уже подъезжая, снизил скорость и зорко оглядел окрестности в поисках затаившегося коммуниста или еврея с фотоаппаратом. У входной двери спешился, прислонил велосипед к стене и подошел к витрине. Пару минут любовался выставленными сладостями: разнообразными пирожными, эклерами, ягодными тортиками и тающими во рту маленькими безе. Вспомнив, ради какой великой цели здесь, Отто нахмурил брови и вгляделся в глубь витрины. За прилавком Барбара Шмук обслуживала покупателя. Оттилии видно не было. Отто оглядел стекло. Никаких провокационных надписей или вывесок. Постоял минуту в раздумье, затем решительно вошел внутрь. Густой аромат ванили и свежей выпечки мягко обволок лицо, вполз через ноздри и уютно расположился в легких, мгновенно успокоив ритм бьющегося между ними сердца.

— До свидания, хэрр Грубер, заходите еще к нам, всегда рады! — прощалась Барбара с пожилым господином в видавшем виды, но все же приличном костюме.

— До свидания, фрау Шмук, — господин приподнял шляпу над головой в прощальном приветствии и пошел к выходу, как-то неодобрительно взглянув на юношу в форме «Гитлерюгенд».

Отто осмотрел форму, расценив этот взгляд пожилого господина как адресованный последствиям недавнего падения с велосипеда. На всякий случай отряхнулся еще раз.

— Добрый день, молодой человек! Что вам сегодня? Эклер? — поинтересовалась Барбара приветливо.

— Добрый день, фрау Шмук! — Отто взглянул в сторону шторки, отделяющей торговую зону кондитерской от подсобной. Показалось, что уловил какое-то движение. Вероятно, сейчас Оттилия должна выйти и вынести товар.

Фрау Шмук перехватила взгляд Отто и улыбнулась.

— Так что сегодня? С ванильным кремом или шоколадным?

— Я… Да…

— Да, что? С ванильным или шоколадным?

— С ва… с шоколадным… Да. Спасибо. Один.

Отто протянул фрау Шмук несколько пфеннингов.

— Выбирай! — фрау Шмук сделала жест в сторону прилавка со сладостями.

Отто ткнул пальцем в первый же с краю. К вкусному запаху снаружи и внутри себя он адаптировался. Он здесь не для эклеров! У него — миссия!

Фрау Шмук взяла серебрянными щипчиками аппетитное лакомство, положила в тончайшую скрипучую бумагу и протянула Отто. Даже не предложила обычную в таких случаях картонную коробочку, зная, что эклер будет уничтожен немедленно. Она улыбалась.

Отто принял из рук Барбары вожделенное пирожное, с достоинством поблагодарил и отошел в сторону, где стояли два круглых столика для таких же сладкоежек. Эклер растворился в мгновение. Отто не хотел, чтобы кто-то увидел его за этим занятием. Сладкое пирожное — слабость. Будущий офицер СС должен быть воздержан от таких способов ее проявления.

Вытер губы салфеткой и снова с надеждой взглянул на шторку. Теперь уже сомнений не было, шторка качнулась и с подносом сладких проявлений слабости появилась она. Оттилия грациозно поставила поднос с обратной стороны прилавка и принялась пополнять истощенное за утро его содержимое. Она была в клетчатом платье и белом фартуке, на котором красовались пара свежих пятнышек ягод и шоколада.

— Добрый день! — дежурно приветливо, как и любому другому посетителю, сказала Оттилия.

— Добрый день, фроляйн Оттилия! — придав голосу офицерскую солидность, ответил Отто.

Из-за нее, но в большей степени из-за снова выскакивающего из груди сердца, он не услышал дежурных ноток в словах Оттилии. Ее голос звучал слаще, чем все эти пирожные на прилавке.

Фрау Шмук посмотрела на детей, улыбнулась и сказала:

— Оттилия, я отлучусь на пять минут. Побудь с покупателями.

Она удалилась. Отто минуту стоял молча, хотя понимал, что такой возможности поговорить с Оттилией наедине может скоро и не представиться. Наконец, решился, откашлялся.

— Меня зовут Отто Шульц.

— Я знаю, — улыбнулась Оттилия, продолжая раскладывать пирожные.

— Да… Я уже говорил, видимо, — Отто опять на минуту замолчал.

— Вы всегда в этой форме? — спросила вдруг Оттилия.

Отто не ожидал вопроса, растерялся.

Оттилия заметила это и, улыбнувшись, добавила:

— Вы всегда такой официальный? Хотя форма вам идет…

Отто пришел в себя, расправил плечи и отчеканил:

— Фроляйн, мы в «Гитлерюгенде» всегда готовы вас защитить. А потому всегда в форме и всегда на страже.

— От кого защитить? И кого это — нас? — спросила Оттилия, продолжая улыбаться и раскладывать пирожные.

— Нас, то есть вас — гражданских. Мирное население. От врагов! — убежденно ответил Отто.

— А враги — кто? — добродушно спросила Оттилия.

Отто почувствовал, что начинает злиться. Что за вопрос? Оттилия не знает, кто враги немецкого народа? Как такое может быть?

— Наши враги — евреи. И коммунисты!

— Ну и как вы будете нас защищать? — Оттилия посмотрела ему в глаза очень серьезно.

— Вот я, например, тут… У нас задание. Мы сейчас должны помочь вам… Чтобы евреи и коммунисты не спровоцировали. Они хотят сорвать Олимпиаду! — Отто тщательно подбирал слова из утренней речи штаммфюрера.

— И как вы собираетесь помочь? — спросила Оттилия, продолжая смотреть прямо в глаза.

— Мы… Я вот… Тут мой пост. Чтоб не спровоцировали и не сделали фотографию.

— Отто, вы не обидитесь, если я скажу вам честно, я ничего не понимаю, — Оттилия перевела взгляд с его лица на поднос и выложила оставшиеся пирожные на прилавок.

Отто проследил взглядом движения ее рук, несколько раз скользнул по вновь прибывшим эклерам.

— Фроляйн Оттилия! Евреи хотят повесить на вашу кондитерскую вывеску «Долой евреев!» Я должен им помешать!

— Зачем евреям писать «Долой евреев?» — спросила вышедшая из подсобного помещения Барбара. — И почему у нас в витрине?

— Они хотят сорвать Олимпиаду! — повторил Отто теперь уже для матери Оттилии. — Они замыслили такую подлость, хотят показать миру, что у нас не любят евреев. Чтобы на Олимпиаду в Берлин никто не приехал. Мы им должны помешать, потому что Олимпиада должна быть в Берлине и мы должны показать миру, что…

— Что мы любим евреев? — спросила фрау Шмук.

Оттилия едва заметно улыбнулась. Барбара Шмук не улыбалась, а просто с любопытством смотрела на юного оратора.

— Мы? — Отто аж задохнулся. — Мы не можем любить евреев! От них все зло! У них вся собственность, которую они забрали у немцев! Они во всех театрах, они во всех банках, они мечтают о захвате мира!

— Отто, я ничего не поняла. Нет, конечно, если так надо, то обязательно нужно помешать евреям вешать лозунги «Долой евреев». Я просто не понимаю, зачем? Допустим, евреи повесят такие лозунги. И к нам на Олимпиаду кто-то не приедет. Но ведь если на Олимпиаду не приедут те, кого раздражают такие лозунги, значит, они любят евреев? А раз они любят евреев, то они либо сами евреи, либо проплачены евреями. В любом случае, зачем они нам на Олимпиаде?

— Фюрер приказал, чтобы Олимпиаду не сорвали евреи и их прихвостни! — Отто понял, что самое простое для солдата — выполнять приказ, потому и ответил фрау Шмук именно так. — Вся немецкая нация сейчас, как сказал наш штаммфюрер, солдаты фюрера, значит, надо просто выполнять приказ и не рассуждать.

— Тогда конечно! — Фрау Шмук всплеснула руками. — Это бесспорно, молодой человек! Приказ Фюрера — закон! Хотите еще эклер? За счет заведения?

Отто хотел было принять сладкий подарок, который хозяйка кондитерской уже протянула, но одернул руку и только сказал твердо:

— Благодарю! До свидания, фрау Шмук! До свидания, фроляйн Оттилия!

Отто развернулся и вышел на улицу. Выйдя за дверь, повернулся и снова окинул взглядом витрину. Провокационных лозунгов не было. Сквозь стекло ему помахала рукой Оттилия. Она улыбалась.

Отто оседлал велосипед и двинулся в сторону церкви святой Ядвиги. Ветер липовых листочков и ванили дул теперь в спину, так что Отто его не чувствовал.

Глава 8

В пятницу с утра Артем подготовил кучу обещанных Весло ходатайств. Живо расписал необходимость допроса эксперта, которому уже придумал с десяток вопросов. Клинок «Гитлерюгенда» в деле волшебно превратился в кухонный нож? Это ж надо было заменить протокол выемки, осмотра, постановление о назначении экспертизы и само заключение эксперта. Бесследно такие фокусы вряд ли проходят.

Подумав немного, Каховский решил не подавать ходатайств, ибо Весло все равно в них откажет. Написал жалобу. Отправил на печать Тине. Через минуту та не замедлила явиться.

— Артем Валерич! — удивленно смотрела она на адвоката. — Я не поняла? Мне что печатать? Ходатайства или жалобу? Всё напечатала на всякий случай…

— Ну, наверное правильно… — промычал Каховский. — Я еще не решил.

— Не решили, просить следователя или жаловаться на него? — Тина хмыкнула, как умела только она. Этакая смесь удивления и гордости, выраженная одним звучным выдохом легких.

— Ну… — Артему выдох Тины всегда грел самолюбие. — Следователь представил адвокату вместо ранее собранных доказательств какую-то липу! Потому и жалоба… Хотя…

Артем задумался на секунду.

— Хотя эту жалобу начальник все равно распишет для рассмотрения тому же Весло, а сам даже читать не будет, — сказал он с раздражением.

— Почему? — скорее для поддержания разговора с шефом, чем от непонимания, спросила Тина.

— Пикантная особенность выстроенной на сегодня правоохранительной системы заключается в рассмотрении жалоб как раз теми, чьи действия и обжалуются, — Артем с важным видом поднял вверх указательный палец.

— А я читала, Медведев сказал, это «откровенное безобразие»! — Тина сделала серьезное лицо, стараясь изобразить премьера, говорящего с трибуны.

— Если Медведев сказал, значит, безобразие. Хотя это и ежу ясно. Просто так системе удобно, — Артем потянулся в кресле. — Следователь зависим от своего начальника, тот — от своего, а тот в свою очередь от еще большего начальника и так до самого архиважного начальника.

— А архиважный начальник разве не должен проверять безобразия? — Тина театрально нахмурила брови.

— Должен, но не будет. Тем более такого придворного следака, как этот. Отправит жалобу вниз до самого Весло, которому «спустит» жалобу для рассмотрения его непосредственный начальник. А Весло просто напишет проект ответа и начальник подпишет. В лучшем случае скажет следователю что-то типа: «Долго еще они будут жалобы строчить, эти твои адвокаты?», потом оба посмеются и на этом рассмотрение жалобы можно считать законченным.

Артем не в первый раз пересекался с Алексеем Весло по делам. Как-то из-за настойчивости Каховского у Весло были реальные неприятности. Он установил слежку за адвокатом, дав об этом поручение полиции. А такие вещи допускаются только с санкции суда, о чем Весло, конечно же, «забыл». Артем, узнав о «неспортивном поведении» следователя, тут же накатал заявление о возбуждении против того уголовного дела за превышение полномочий. Конечно, Весло все традиционно сошло с рук, как и при рассмотрении обычной жалобы, но разговор с начальником он имел серьезный. Заявление о возбуждении уголовного дела против следователя всегда под контролем прокурора, а тот не всегда в настроении.

Весло тогда сделал все возможное, чтобы надавить на подзащитного Каховского. У следователя тысячи способов внушить сидящему в камере человеку, что тот сидит исключительно из-за «плохого» и «жадного» адвоката, а не из-за хорошего и честного следователя. В итоге подзащитный Артема отказался от услуг своего адвоката. Весло лично позвонил Каховскому и сообщил об этом, не скрывая радости.

— С чего такая честь, Алексей Сергееич? — спросил Артем. — Неужели целый следователь, аж по особо важным делам, будет звонить какому-то адвокатишке, чтобы сообщить простую новость? Ну, отправили бы просто по почте бумажку, как обычно вы любите.

— Посчитал, что будете рады поскорее узнать, что больше не в деле, — ехидничал Весло.

— Ну, спасибо, конечно. Уважили. Теперь мы сможем подружиться, — съязвил Артем.

— А мы и не ссорились, — поправил Весло.

— Да, как же? Я же писал жалобы на вас? Даже заявы строчил!

— Ну и что? А я плевал в телевизор, когда вас там показывали! — победно парировал Весло.

— Ну, это ваш телевизор… Небось, весь экран заплеванный… — дружески закончил тогда разговор Артем.

Вспомнив тот случай, Каховский решил повторить маневр.

— Знаешь, Тина, я все-таки напишу на него донос, а не жалобу. Точнее заявление о возбуждении уголовного дела за превышение полномочий. Иди к себе, я скоро отправлю на печать.

Тина удалилась, а Артем вскарабкался на подаренный в прошлый день рождения электроборд. Умная двухколесная машина что-то непонятно сказала по-английски, мигнула огоньками и покатила Артема по кабинету. Артем старался держать равновесие, регулируя траекторию движения нажатием на платформу носком или пяткой. Сделав в задумчивости три десятка кругов и ощутив боль в ступнях от постоянного напряжения, осознал, что заявление о привлечении Весло к уголовной ответственности так же, как и жалобы, будет выброшено в мусор.

Соскочив с волшебного самоката, норовившего съездить на прощание колесом по голени, Артем подошел к шкафу, где за дверкой прятался внушительный сейф для самых важных бумаг. Набрал цифровой код, открыл массивную дверь. Из дальнего угла сейфа рука привычно извлекла шкатулку. Осмотрел шкатулку со всех сторон, нажал едва заметную выпуклость. Шкатулка беззвучно зевнула крышкой. Внутри лежал ключ, цифры на котором свидетельствовали о принадлежности к замку банковской ячейки. В одном из банков Москвы Артем хранил другой ключ от ячейки в хранилище старинного швейцарского банка. Раньше в Швейцарии Артем хранил ту красную коробку из-под китайского чая, где лежала кадильница Корея, волею случая сделавшая Артема хранителем. Вновь обретя кадильницу, после противостояния с Глыбой — псевдоофицером ФСБ, Артем вывез ее в Швейцарию и поместил под замок. Но оказалось, что странным образом восстанавливать справедливость адвокату Каховскому стало гораздо сложнее. Не так легко давались победы в суде, не особо-то рассматривались жалобы, да и приглашений для интервью в СМИ стало гораздо меньше. Сила кадильницы значительно уменьшилась лично для Артема по мере ее удаления. Артем тогда крепко задумался над своим предназначением хранителя такого серьезного артефакта. Если кадильница оказалась у него, в России, значит, и хранить ее надо не просто для сбережения от всяких Глыб и потомков Корея. И место хранения должно быть не в альпийской стране, а на родине Достоевского, там, где исторически со справедливостью проблемы.

Артем перевез кадильницу обратно в столицу и поместил в ячейку, но в другом банке. Получилась странная конструкция — в офисе у Артема лежал ключ от банковской ячейки московского банка, где хранится ключ от швейцарского сейфа. В Швейцарии теперь лежал ключ и пароль от другого московского хранилища, куда Артем поместил красную коробочку с кадильницей. А само хранилище было оформлено не на имя Артема, а на имя мамы, у Артема была только доверенность для доступа. В любом случае, чтобы Артем смог прикоснуться к хранимому артефакту в Москве, надо слетать в Швейцарию за ключом.

Повертел ключ в руках. Лететь в Швейцарию не хотелось. Да и кадильница, как Артем успел уяснить, не была некой волшебной лампой, исполняющей желания. Как и молитва не является почтовым отправлением к Богу. Артем припомнил разговор годичной давности со своим духовным отцом, ставшим особенно в последние годы его лучшим другом, отцом Петром.

— Отец Петр, в церкви приняты молитвы на все случаи жизни. На всякую потребу, за здравие, за упокой, о болящих, о раненых, о проблемных детях… Целые сборники продаются прямо в церковных лавках… Но ведь если я правильно помню Евангелие, то… Иисус был против разных и длинных молитв?

— Верно, сын мой, Иисус сказал: «Молясь, не разглагольствуйте, как язычники; ибо они думают, что в многословии своем будут услышаны», — отец Петр процитировал евангельскую заповедь дословно, поглаживая небольшую, но густую бороду.

— Ну вот, отец Петр, получается все эти сборники молитв не нужны? Нужна только одна, которую мы называем «Отче наш»? — спросил Артем.

— Иисус так говорил, да…, — отец Петр улыбнулся.

— Ну, и…? — Артем ждал продолжения.

— Что «и», Артем? Ты ждешь от меня чего?

— Жду ответа на вопрос! Зачем длинные молитвы и толстые сборники, если Иисус учил молиться только одной молитвой?

— В Евангелие также сказано, что Иисус молился буквально перед своим распятием: «Отче Мой! Если возможно, да минует Меня чаша сия; впрочем не как я хочу, но как ты…» Так что слова у молитвы могут быть разные. Это просьба к Отцу небесному, а не заклинание. Это во-первых. А во-вторых, мы молимся не только Отцу, но и самому Иисусу. Если ты внимательно читал Писание, то помнишь, как говорил сам Иисус: «Если чего попросите во имя Мое, Я то сделаю».

Отец Петр замолчал на секунду и сказал, понизив голос:

— Хочешь, я тебе открою одну тайну. По поводу молитвы?

— Насчет того, что она не сработает без веры? — Артем улыбнулся.

— Это не тайна, это все знают, — отец Петр улыбнулся в ответ, но тут же посерьезнел. — Молитва — это скорее освобождение места под Божью благодать. То есть… Давай я тебе твоими категориями, ты же у нас компьютерный корифей?

Артем пожал плечами не без гордости. Отец Петр продолжил:

— Так вот, молитва — это способ освободить место в твоем информационном пространстве, занятом чем-то ненужным. Тебе нужно что-то от Господа? Он даст тебе, если веришь. Но! Ты сам говорил мне неоднократно: «Человек — это цифровая программа: нолик, нолик, единичка…» Ты же мне рассказал про двоичный код и как Всевышний все устроил? И как по-твоему тогда он должен дать просящему, если «память» у того и все информационное пространство вокруг заполнены всяким мусором? Так вот, молясь, ты освобождаешь место. А суть твоей просьбы Бог и так знает. Как сказано в Евангелии: «Когда молитесь, не уподобляйтесь многословным язычникам, ибо знает Отец ваш, в чем вы имеете нужду…»

Артем после того разговора с отцом Петром долго не мог прийти в себя. Православный священник так образно привел пример о значении молитвы, так удачно подобрал язык для понимания, что не понять смысла сказанного было невозможно.

Сейчас Артем продолжал держать ключ от сейфа в руках. Теперь-то он понимал, что с силой кадильницы информационное пространство вокруг значительно расширилось. Как это произошло, было непонятно, да и не столь важно, просто стало очевидным. Поэтому в образовавшееся новое место, в новые ячейки памяти хлынул поток божественной силы; Артему даже просить не пришлось ни о чем. Все работало по установленным кем-то законам, Артем с библейским артефактом значительно расширил свою «память» и «быстродействие», и пустота заполнялась. И чем ближе артефакт был к Артему, тем шире пространство вокруг него было свободно для восстановления справедливости, чем адвокат в общем и занимался ежедневно.

— Тина, я лечу в Берлин. Мне в Потсдам надо в субботу, — обратился Артем к Валентине, приоткрыв дверь кабинета. — Посмотри пожалуйста на воскресенье рейсы Берлин — Цюрих — Берлин. Скинь расписание. Может, из Берлина метнусь в Швейцарию на пару часов. У меня там встреча с одним клиентом. Одним днем обернуться надо.

— А в Берлин из Москвы смотреть билеты? — Тина уже набивала в поисковой строке браузера слова «Берлин — Цюрих — авиабилет».

— Нет, в Берлин и обратно клиенты уже вроде билет заказали.

— Чего так срочно? Один летите? — Тина как-то странно взглянула не него, словно в чем-то подозревала.

— Валя… Тебе обязательно все знать? — Артем почувствовал раздражение.

— Да нет… Необязательно. Вам и отель наверняка «клиенты» заказали, — язвительно выделила Валентина слово «клиенты». — Просто обычно это я делаю.

— Бывает по-разному, знаешь ли, — Артем закрыл дверь кабинета, вновь посмотрел на ключ от сейфа и сунул его в карман.

Нужно было ехать в банк за ключом от швейцарского тайника. Артем вздохнул по поводу сложности придуманной им схемы хранения.

«Надо менять концепцию. Так не наездишься», — подумал он уже третий раз в этом году.

Глава 9

Артем приехал в аэропорт «Шереметьево», набравшись по дороге гнетущих впечатлений от перестроенной по вкусу нового градоначальника Тверской улицы. Главный исторический тракт Москвы стал похож на большую аллею мемориального кладбища. Гранитные тротуары, мраморные цветочные клумбы-гробницы в отсутствие больших деревьев играли в голове депрессивной музыкой «Лакримозы». Большие деревья москвичам обещали со временем, но ходили слухи, что их не будет, ибо клумбы задуманы летом под юные деревца и цветы, а зимой под елочки.

«Москва — зимний город, елки с лампочками — будет красиво», — думал Артем. Летом все равно москвичи на дачах со своими клумбами, планктон катается в скоростных лифтах офисов, депутаты и сенаторы в отпуске на яхтах в Ницце, а город остается для туристов. Для китайцев и прочих шведов Москва — это мавзолей из мрамора, стереотип незыблемости тоталитарной власти, так что все правильно.

Быстро пройдя формальности и предполетный досмотр, Артем оказался в бизнес-лонже Jazz, где было битком ожидавших пассажиров рейсов в Нью-Йорк и Токио. Огромные лайнеры с большим количеством посадочных мест категории «бизнес» перед полетом обеспечивают лаунжи аэропорта посетителями до полного исчезновения чипсов в буфете. Артему было предложено либо подождать, пока пассажиры какого-нибудь из рейсов освободят места и двинутся на посадку, или попытаться посидеть за буфетной стойкой, где еще сохранились пустыми пара вертящихся стульев. Артем решил пошататься по магазинам беспошлинной торговли, хотя уже давно там ничего не покупал. Раньше заходил опробовать новые ароматы мужских одеколонов, щедро брызгая на запястья, шею, ладони и щеки. Прохаживался вдоль стеллажей, принюхивался, впитывал через ноздри истекающее перед полетом время. В этот раз летел с Оксаной, а она не любила букет запахов «чужих мужиков от своего мачо», как она выражалась. Поэтому Каховский с утра использовал традиционный парфюм, остатки которого заботливо упаковал с собой.

Оксана примчалась в аэропорт за пятнадцать минут до окончания посадки. Артема уже начало посещать легкое чувство разочарования, совмещенное с радостью от ее опоздания. Он вообще испытывал к Оксане странное чувство, как он его называл, — «чувство одного шага». Как от любви до ненависти. Судя по всему, Оксана отвечала взаимностью. Она была слишком прямой в выражении чувств и уж когда ненавидела, то как врага. Правда, надо отдать ей должное, и любить умела, как никто не умел.

«Хочу стать для тебя облачком любви, чтобы окутать полностью», — так она выражалась, залюбливая его до обморока. Хотя чаще Артем всё же чувствовал себя не в облаке, а в туче, причем понять, когда туча станет грозовой, было непредсказуемо.

— Это ужас просто какой-то! — задыхаясь, поприветствовала Оксана Артема у выхода номер 29. — Собрала все пробки, этот идиот поехал по «трешке», ты мне с этой идеей, как снег на голову, я не успела собрать чемодан толком, я не знаю, какой план, пришлось брать два платья, мало ли что, а джинсы я, похоже, забыла, вот и приперлась в своем рубероидном костюме на все случаи жизни, тут эти еще не хотели брать багаж, я ноготь сломала, как ты мой маленький? У тебя-то все в порядке?

— У меня все — ок. Паспорт и посадочный дай дяде? — улыбнулся Артем и взглядом показал на сотрудника авиакомпании, уже несколько секунд тянущего руку.

Оксана осознала, что от нее требуется, и уже через мгновение смогла продолжить историю сегодняшнего дня, семеня за Артемом сквозь посадочный рукав к самолету.

Услужливая стюардесса «Аэрофлота» сразу предложила напитки. Артем взял шампанское, Оксана попросила белого вина, которое тут же принесли.

— Ну, в общем, конец недели перестает быть томным, — сказала она и сделала глоток.

Артем тоже пригубил.

— Какой у нас план? — спросила Оксана.

— План пятилетки? Или этого года? — съязвил Артем, хотя прекрасно понимал, о чем его спрашивают.

— Поездки. Мне надо знать. Мы сразу в отель? Обниматься? Я тебя не видела неделю. Или тебе надо куда? Я с тобой? Тогда мне нужно время на прическу и глажку. Чего ты улыбаешься?

Артем пространно попытался объяснить спонтанный план.

— Окси, сегодня мы в нашем распоряжении. Остановимся в Westin Grand на Фридрихштрассе, может, поедим в итальянском ресторане, там рядом.

— Мы поедим сейчас, тут же бизнес-класс. И накатим тоже. Так что из номера не пойдем никуда, я тебя давно не видела. «Цезарь» тебе закажем в номер, если начнешь умирать с голоду, — перебила Оксана. — Дальше что?

— Ладно, хорошо! — Артем понял, что девушка сегодня будет тем самым облачком из любви. — В субботу мы до вечера в нашем распоряжении, ужин в Сан-Суси в двадцать ноль-ноль. Но тут есть проблема: мне надо слетать в Цюрих на пару часов. Это я должен сделать или завтра днем, или в воскресенье. Обратный рейс в Москву у нас вечером в воскресенье, так что я должен успеть туда-сюда.

— А я? — Оксана нахмурилась.

— А ты? Ты… ну, как хочешь?! Можешь лететь со мной, можешь походить по магазинам в Берлине. Купишь платьишко в горошек.

— У меня есть платьишко в горошек! — сердито сказала Оксана. — У меня нет… У меня нет…

— Все у тебя есть! — вспомнил Артем анекдот.

— Пошляк! — Оксана демонстративно отвернулась к иллюминатору. — Ой, мы сейчас полетим!

Она начала креститься и что-то бормотать под нос. Артем глянул в иллюминатор, выруливали на взлетку.

Во время набора высоты Оксана крепко держала Артема за руку и пришла в себя, только употребив еще пару бокалов белого. Обычно после третьего она начинала гладить Артема за щеку, чесать за ухом, говорить ласковые слова и откровенно приставать. В такие минуты, находясь на людях, Артем старался отвлечь подругу от непристойностей разговорами. Оксану цепляло всего несколько тем: кино, религия и классическое искусство (живопись и скульптура). Об искусстве Артем начинал разговор крайне редко, так как Оксану быстро раздражал дилетантский взгляд Артема, различающий только два вида — «нравится» и «не нравится». Чаще всего они говорили о кино. И то, только потому, что смотрели разные фильмы, рассказывая друг другу их содержание, приправленное собственным мнением.

— Ты смотрела… — начал, было, Артем, пытаясь подобрать название фильма.

— Не заговаривай мне зубы, милый, — Оксана улыбнулась и погладила его по щеке. — Мы летим в Цюрих. С тобой. В субботу ведь нам лучше не отлучаться из Берлина, у нас твой званый ужин. Негоже куда-то улетать, мало ли… Погода, отмена рейсов или диарея путешественников. Так что сначала ужин, потом в воскресенье в Цюрих и назад в Берлин. В воскресенье, милый…

Оксана легонько щелкнула Артема по носу.

— В воскресенье никакого шоппинга в Берлине не получится, магазины закрыты. Платьишко я посмотрю в аэропорту Цюриха. В крайнем случае купишь мне швейцарские часы, часовые бутики работают.

Она опять улыбнулась и потрепала Артема за щеку. Несмотря на простоту поведения, начиная еще от первого дня знакомства, перетекшего в ночь, Оксана была далеко не простушкой. Она умела включать и «хабалку», и распутную стерву, но и светскую даму. У нее было прекрасное образование, здоровая наследственность и врожденный вкус принцессы. С самого первого мгновения Оксана вела себя так, как обычно себя с Артемом женщины не вели. Дурочки пытались казаться умными, что его веселило; у умных зашкаливала высокомерность, что раздражало; скромные недотроги отпугивали целомудренностью из-за вечной нехватки времени и нежелания Артема «серьезных отношений». Оксана была такая, какая нужно, этакая Татьяна из аксеновского «Остров Крым», только не отягощенная замужеством и детьми.

— Ты что-то хотел сказать о кино? — спросила Оксана в заключительной части полета и бутылки белого. — Мы летим в Германию. Давай что-то об этом? Поспорим, а то найду другой повод тебя позлить.

Артем задумался на секунду.

— Смотрела фильм Никиты Михалкова «Утомленные солнцем 3: Цитадель», про Вторую мировую войну?

Оксана утвердительно кивнула.

— Помнишь эпизод, когда немецкий солдат насиловал девушку в какой-то деревне, а никто из жителей не пришел на помощь?

— Побоялись. Нормальная реакция обывателей.

— И только одна женщина, убив фашиста, помогла сбежать и обе спрятались в поле. Помнишь, что сказали каратели, когда выгнали всех из хат, ища убийцу?

— Предложили ее выдать, иначе всех сожгут.

— Да, — подтвердил Артем. — А она, спрятавшись в высоких стеблях, хотела признаться, что-то крикнуть. Чтобы спасти ни в чем не повинных людей. А спасшая ее женщина вдруг говорит: «Ты что? Хочешь меня выдать? Никто из них тебе не помог, только я. Ты хочешь сдать меня, ради них?» В итоге всех жителей деревни сожгли.

— Они просто садисты были, эти каратели. Что ты такого нашел в этом эпизоде? Мне кажется, «Цитадель» — плохой фильм про войну, бывали и лучше.

— Да он вообще не про войну, а про людей. Про человеческую психологию в условиях войны. Смерть жителей должна была состояться в любом случае, а попытка выявить убийцу — просто находка режиссера, чтоб заставить зрителя задуматься: «Как бы поступил я?».

— Что значит в любом случае жители бы погибли? С чего ты взял? Ведь очевидно, сдай они убийцу — их бы не сожгли, — Оксана пожала плечами.

— Окси, вовсе не очевидно. И Михалков это знает. А зритель — нет. Слышала о признаке избыточного насилия, что отличало Вторую мировую войну на территории СССР от той же войны на территории Европы? — продолжил диспут Артем.

— Нет. Что такое избыточное насилие?

Артем потянулся к иллюминатору, слегка отстранив сидящую у окошка подругу. Глянул вниз на проплывающие подушки облаков, отбрасывающих пузатые тени на ровные границы сельхознаделов. С этой высоты не видно людей, просто кластеры разноцветных полей, предназначенные для кого-то высшего. Будто этот кто-то, большой такой, взял линейку и кисть с красками, все расчертил и раскрасил, до самого горизонта нарезал себе лакомые куски, чтобы потом по очереди прожевать и запить из колодцев сверкающих чуть поодаль озер. Будто это создали вовсе не люди, эти маленькие злобные существа, готовые друг друга уничтожить, ради вот этих самых кусочков пирога для пропитания. А кто-то добрый и милый, питающийся желтыми квадратиками там внизу.

— Эй, сладкий? Уснул? — Оксана подала голос. Ей стало некомфортно сидеть в ожидании, пока Артем насмотрится в окно.

Артем чмокнул ее розовую щеку и занял свое место.

— Не хватит на всех еды. Вот этих самых полей внизу.

Оксана тоже глянула вниз. Артем продолжил:

— Признак избыточного насилия — это пересчёт жизни одного высшего человека на значительное число жизней представителей низшей расы. Нацисты не вели войну против большевизма, как представляла их пропаганда. Они вели обычную колониальную войну за территорию. Как Колумб в Новом Свете: именно он впервые оценил жизнь одного христианина в сто индейских.

— И они были просто садисты, вот и все! — возразила Оксана.

— Э, нет! — не согласился Артем. — Убийство женщин и детей для целей колониальной войны делает больше, чем убийство мужчин. Это подрыв биологической силы противника. Это не просто садизм. Это — умышленный геноцид. Я тебе сейчас все легко докажу. Вот, смотри, в июле 1916 года британцы в битве против немцев при Сомме потеряли 60 000 человек в первый же день, а всего в сражении почти полмиллиона. Война длилась еще два года, миграция и болезни выкосили еще сотни тысяч. Но! К 1921 году население Британии не уменьшилось, а, наоборот, выросло на 2 миллиона человек по сравнению с 1911 годом. Почему? Потому что в обычной войне непропорционально гибнут мужчины и женщины. Уложили миллион мужчин, но кто-то остался. И эти кто-то могут произвести потомство через миллион оставшихся в живых женщин. Дети вырастут и тоже плодятся. Но совсем другая картина, когда гибнут женщины и дети, тогда толку от оставшихся в живых мужчин мало. В колониальной Южной Америке в XVI веке конкистадор Франсиско де Чавес, покоряя империю инков, приказал убить шестьсот индейских младенцев младше трёх лет. Где теперь эти инки?

— Арти, ну ты правда считаешь «Цитадель» хорошим фильмом? — спросила Оксана.

— За этот только эпизод — да, — уверенно ответил Артем.

— Весь фильм за один удачный эпизод? — усмехнулась Оксана. — Забавный ты, Каховский. Михалков попытался в этом кино постичь тайну советской жизни. Иррациональная советская жизнь: кузов с ранеными, баба какая-то изнасилованная, младенец, названный Иосифом в честь вождя, частушки вечные посреди, как ты говоришь, колониальной войны на уничтожение. Абсурд какой-то с гармошкой и частушками среди ада. И все это под управлением мрачных тиранов, один нападает, другой обороняется. У обоих работает только зверская логика целесообразного насилия. И этот еще эпизод со взятием цитадели… Обязательно им было взять эту цитадель, или что там автор имел в виду? Поразить Германию? Кровавый диктатор Сталин посылает солдат в атаку с деревянными кольями на пулеметы. Перед ними Цитадель-Германия впадает в ступор и взрывается. Чтобы всем было понятно почему, автор стреляет в глаза зрителю кадрами, будто из пулемета строчит. Немецкий снайпер целится в смелого генерала Михалкова, но ему мешает паук на прицеле. Пока снайпер возился с пауком, его уложил советский снайпер, и тут мертвый падающий фашист разливает керосин на газетку, а там очки, и через их линзы солнечный луч поджигает керосин, что-то начинает гореть и цитадели настает пипец, все взлетает на воздух. На самом деле заслуга паучка или нашего снайпера — непонятно, но философия простая — с кольями тоже можно победить врага. Безумие какое-то!

К концу полета Оксана изрядно «накидалась» вином. Сказались небольшое расстояние от Москвы до Берлина, скромная величина порционной еды и излишняя щедрость «Аэрофлота» на напитки.

В итоге Артем грузил в такси три места багажа, вместо двух.

В номере «Westin Grand» Оксана пришла в себя и сделала несколько робких попыток «приставания», но отключилась, как только услышала первый хруст чистого постельного белья под ухом.

Уложив свою пассию, Артем присел у окна за рабочий стол полулюкса, открыл банку Berliner Kindl из мини-бара и проверил электронный почтовый ящик. Среди мелкой дисперсии деловых писем внимание привлекло одно — Сигизмунда Причалова.

Антиквар писал:

«Дорогой Арти! Простите великодушно, что не позвонил Вам сам, закрутился. Надеюсь, долетели хорошо. Завтра жду Вас в Сан Суси, ужин под звездами обещает быть весьма приятным. Я Вас представлю руководству общества «Немецкий клинок», Вам будет интересно, уверен. Единственная просьба, когда объявят о просмотре коллекции раритетов, постарайтесь объяснить Вашей спутнице, что она не сможет составить Вам компанию. Это мероприятие крайне закрытое, так что ей придется поскучать под звуки музыки в обществе других дам, для которых в это время запланирован показ дизайнерских шляпок фрау Тирбах. Скажите что-то о заранее составленных списках для посещения хранилища или что-то такое. До встречи.

Обнимаю. Ваш Сизи».

Глава 10

— Ты на меня не сердишься за вчерашнее? — Оксана с утра уже сделала все возможное, чтобы Артем не сердился. Но повторять словесные извинения доставляло ей видимое удовольствие.

— Да с чего? — Артем только что принес себе тарелку с омлетом и сосисками.

Они сидели за столиком в ресторане отеля, где был накрыт завтрак-буффет. Приятная особенность некоторых звездных отелей в том, что за завтраком можно налить себе игристого вина сколько душе угодно. Конечно, мало кто злоупотребляет таким гостеприимством, но основная масса постояльцев, — от пузатых отцов семейства до пенсионерок с одинаковыми прическами, — не брезгует повысить себе настроение этим способом. В домашних условиях нормальному человеку не придет в голову с утра откупорить шампанского и влить в себя двести граммов перед утренним кофе. А вот в отеле, хотя бы и перед деловой встречей, это в порядке вещей.

— Я тебе налил, — Артем взглядом показал на призывно пузырящуюся янтарную жидкость, подвигая бокал.

— Ой, надо с этим завязывать! — Оксана притронулась к голове.

— Что? Болит? — участливо спросил Артем.

— Да нет… Просто дурная какая-то… Я вчера погорячилась.

— Ну, вот и полечись, — Артем заботливо подвинул бокал поближе.

— Змей-искуситель… — Оксана взялась за тонкую ножку, лукаво посмотрела на Артема. — Хочешь меня напоить и…

— Воспользоваться беспомощным состоянием потерпевшей… — Артем улыбнулся.

Оксана сделала глоток.

— Мммммм… Черт, как вкусно! Не зря за тобой увязалась в Берлин… Так… Мне уже лучше. Какие планы?

— Какие скажешь? Тебе надо что-то до ужина? Купить платьишко…

— Артем, ты начинаешь повторять шутки. Про платьишко мне неинтересно. Пошли погуляем. Погода хорошая. Покажешь мне свой Берлин. Он же отличается от моего?

— Твой — это галереи и открытие выставок? — Артем закатил глаза.

— Да, только не путать с гламурными пошлыми тусовками, — Оксана протянула руку через стол и погладила его по щеке. — Ты хоть разницу понимаешь?

— А что есть разница? — Артем красноречиво поднял бокал с игристым и скосил глаза к переносице.

— Слушай, не думай, что мы там только напиваемся! — было видно, что Оксана начинает закипать. — Если ты не ходишь на светские мероприятия, то это потому, что тебя туда не зовут!

— Да ладно, Окси, остынь. Я ж шучу! — Артем сделал бокалом встречное движение, предлагая чокнуться.

Оксана смерила его оценивающим взглядом и улыбнулась.

— А и ладно! Чего с тебя взять? Адвокат! Уже звучит оскорбительно!

— Это до того момента, пока в СИЗО не окажешься! — парировал Артем. — А потом адвокат становится единственным другом.

— Повезло, если верным другом! — Оксана никогда не сдавала последнего слова в споре.

— А и правда… — Артему надоело спорить. — Трудно найти друга-адвоката, а уж верного друга среди адвокатов — если очень повезет.

Оксана победоносно посмотрела на Артема и поддержала инициативу чокнуться. Они сделали по глотку и Артем, подмигнув, сказал:

— Значит, тебе очень-очень повезло! Со мной повезло!

Оксана хмыкнула утвердительно.

После завтрака пара вернулась в номер, Оксана попросила «пять минут» на сборы. Через час они наконец вышли на улицу.

— Обычно я останавливаюсь на Ку-Дамме, — капризно заметила Оксана. — Что это за район?

— Митте. Исторический центр Берлина, — ответил Артем. Он любил этот район. — Тут долго была только одна достопримечательность — бетонная стена. Поэтому многие забыли, что красивый город Берлин — это не Курфюрстендамм с бутиками. Берлинская стена — это же не просто бетонный забор. Это — заколоченные дома, заложенные кирпичами окна, контрольно-следовая полоса и вышки с автоматчиками и прожекторами. А теперь посмотри, что тут?

Он сделал жест рукой. Погода стояла по-настоящему летняя, солнце брызгало лучами из стеклянных фасадов современных домов, в которых отражались растущие вперемежку с ними исторические здания. Воздух пах липами и ванилью.

— Пошли! — Артем взял Оксану за руку и потащил через дорогу.

Прошли по Берен штрассе, свернули за угол, прошли мимо Regent отеля с вечным стокилограммовым букетом из лилий в холле, остановились на светофоре Францезише штрассе. Впереди блестели золотые купола башен церквей-близнецов Жандарменмаркт.

Выйдя на брусчатку одной из красивейших площадей Европы, Оксана запричитала по поводу каблуков.

— Ну, я ж говорил — будем гулять, сама же просила! — Артем изобразил умиротворенное раздражение. Вроде как, показывая, — «я предупреждал, ты не слушала, сейчас не ной».

— Тут брусчатка! — Оксана осмотрела туфли.

— Удивительно, правда? — съязвил Артем. — Вот, тут красные ровные камни, иди по ним. Надо же фото для Инстраграмчика твоего сделать, терпи уж!

Оксана остановилась.

— Где-то я видела что-то похожее?

— За образец для башен-близнецов Фридрих Великий в XVIII веке взял римскую площадь Пьяцца дель Пополо. Название «Жандарменмаркт» появилось благодаря полку жандармов элитной прусской кавалерии, — Артем изобразил акцентом голос немецкого гида. — Тут конюшни были.

— Надеюсь, не вляпаюсь в конские подарки! — Оксана сняла туфли и взяла их в руку, оставшись босиком. — Пошли уж твое фото делать!

Босая Оксана и Артем подошли к памятнику Шиллеру в центре площади. Как Артем ни старался, смартфоном панораму всей площади снять не смог. Зато с разных ракурсов наснимал. Казалось, Оксана тоже увлеклась. Даже присела, позируя, на ступени драматического театра, хамски прогнав стайку китайских туристов, чтобы не загораживали фон.

Заняв значительное количество памяти фотогалереи мобильников, Артем с Оксаной вернулись к центру площади, где Артем попытался сделать эксклюзивное фото фасада театра сквозь кованую ограду памятника немецкому поэту.

— Может, пойдем? — нетерпеливо сказала Оксана. — Твоей девочке скучно!

— Сейчас, малыш! — Артем иногда позволял себе называть Оксану так, хотя ей это не очень нравилось.

Женщина тёплым, колдующим взглядом

Манит безумца к домашним усладам,

В тихие будни, от призраков прочь.

Нравом застенчива, в хижине отчей

Путника днём поджидает и ночью

Доброй природы покорная дочь.

Но мужчина в рвенье рьяном

Беспощаден и упрям,

В жизнь врываясь ураганом,

Рушит всё, что создал сам.

Страсти вспыхивают снова,

Укрощённые едва,

Так у гидры стоголовой

Отрастает голова.

— продекламировала Оксана.

— Это современная женская поэзия? — осведомился Артем.

— Это Шиллер. За фото памятника которому тебе наверняка дадут приз, — ответила Оксана и принялась обуваться.

Артему стало стыдно. Он взял Оксану за плечи, прижал к себе и поцеловал в губы.

— Ого! — сказала Оксана. — Это за стихи? Я тебе еще почитаю. Все время будешь целовать?

— Копи поцелуи! — Артем засмеялся. — Это ценный капитал.

— Если копить поцелуи, можно накопить на хороший секс! — Оксана засмеялась в ответ.

Они обнялись и Артем направил их тандем в сторону собора святой Ядвиги на Бебельплатц.

Глава 11

Отто прислонил велосипед к каменным глыбам основания собора святой Ядвиги. Обычно он парковался с тыльной стороны, так как пользовался особым отношением пастора Лихтенберга и входил в храм через заднее крыльцо. Хотя, конечно, дело было не в отношении к нему падре, а в том, что Отто просто стеснялся появляться в церкви с центрального входа, где на широкой лестнице его фигура в коричнево-черном обмундировании «Гитлерюгенд» была заметна издалека. В Германии, через год после прихода к власти Адольфа Гитлера, католическую церковь не жаловали, как и любую другую. Нацисты терпели католическую церковь с ненавистью, но расправиться окончательно не решались. К собору святой Ядвиги железная реформаторская рука Рейха добралась бы в любом случае в последнюю очередь. Этот храм был главным католическим приходом Пруссии с XVIII века, построенным с разрешения самого Фридриха Великого. К тому же Гитлеру — этому любителю величественных архитектурных строений — приходилось по вкусу здание собора, спроектированное по образцу римского Пантеона. Вообще признаки римского искусства встречались в Рейхе практически везде — от имперских орлов на штандартах легионов «СС» на параде до булавок и запонок офицеров, марширующих во главе колонн.

Все это было ярко, стильно, завораживающе и, главное, красиво. Внешняя мишура и зрелищность производили неизгладимое впечатление на молодых людей, а те, кто постарше, кому посчастливилось выжить во время Великой войны 1914–1918 годов, сегодня с особой гордостью или маршировали сами под краснобелыми знаменами с пауком свастики, либо восторженно вздымали руку в нацистском приветствии при виде марширующих легионеров.

Гордость за нацию, обида за поражение в почти выигранной войне, ненависть к предателям, укравшим победу, злость на свалившуюся нищету — все эти чувства нового поколения немцев заставляли вибрировать каменные мостовые. Тяжелые сапоги штурмовиков и звуки военного марша только усиливали вибрацию, но не являлись ее причиной.

Войдя внутрь, Отто вежливо поздоровался с проходящим мимо священником, который, узнав его, сделал приветственный жест.

— Пастор Лихтенберг у себя? — спросил Отто. — Я с поручением…

Даже в помещении храма Отто стеснялся сказать, зачем он здесь. В последнее время ему все труднее давалось понимание необходимости общения с падре. В Германии появился новый Бог. Он был во плоти и крови, он взывал с каждой афиши, с первых газетных полос. Его голос звучал по радио, из динамиков на площадях и улицах, его имя скандировали все от мала до велика, здороваясь и прощаясь; его именем клялись в верности и любви, на него молились и ему поклонялись. «Он даже больше, чем Иисус, — думал Отто. — Иисус говорил, что он сын человеческий и доказывал божественное происхождение делами: исцелением больных, превращением воды в вино и кормлением пяти тысяч человек пятью хлебами. Но никто в его родном отечестве не верил ему. Его преследовали и не раз хотели побить камнями. А вот Гитлеру — верят. Гитлер накормил не тысячи, а миллионы. Его не преследуют, а за ним идут. Гитлер — дух, глас и сердце всего народа, ему не нужно говорить, что он — мессия, это и так ясно!»

Зачем же юный член «Гитлерюгенда», мечтающий о карьере в СС, Отто Шульц ходит к католическому пастору Бернхарду Лихтенбергу? Отто все чаще задавал себе этот вопрос, но неизменно ответ был один — родители. Он их любит и пока не готов их расстроить отказом посещать церковь. Тем более его никогда не спрашивали о тех пфеннигах, которые тратились на эклеры в кондитерской Оттилии. Мать полагала, что деньги идут на пожертвования в храм и относилась спокойно к тому, что после каждого визита в церковь Отто приходил домой без единой мелкой монеты в кармане.

— Падре у себя. Но ты подожди, он сейчас занят, у него посетители. Иностранный журналист. Посиди тут, если не торопишься, — священник указал рукой на скамью у дверей комнаты пастора Лихтенберга.

Отто послушно присел. Посидев минуты две, встал и подошел к двери. Она — старая и рассохшаяся, со следами червоточин, давно не умела закрываться плотно, оставляя щель, через которую можно было отчетливо слышать каждое слово разговора внутри.

— Святой отец, вы же знаете, я к вам с благословения Его высокопреосвященства кардинала Конрада фон Прейзинга. Пишу книгу о великой Германии. Точнее о нынешнем периоде жизни великой Германии.

Приятный мужской голос, произнесший эти слова с ударением на слово «нынешнем», принадлежал явно французу. Вероятно, это и был тот самый журналист-иностранец, о котором Отто предупредили.

— Я понимаю, дорогой мой Ксавье, со своей стороны отвечу на любой ваш вопрос. Но, вы должны понять, я не могу давить на уважаемого аббата Штурма. То, что вы просите, может существенно навредить ему. И нам… Вы же понимаете…

Отто сразу узнал голос падре. Тот говорил с французом как с другом, называя его «дорогой». Отто передернуло. Его командир штаммфюрер Клаус фон Шерер никогда при упоминании о Франции или французах не забывал добавлять ругательство.

«Французские свиньи убивали на войне моих товарищей. И если бы не чертовы политики, продавшиеся чертовым французам, мы бы сейчас были в Париже, а не выплачивали контрибуцию до XXI века!» — четко формулировал основания ненависти к соседнему государству и его населению штаммфюрер.

— Месье Отклок… — раздался незнакомый тихий голос. — Я очень хочу помочь, но факты, о которых вы просите рассказать, могут навредить и вам… Если вы их опубликуете, то вряд ли сможете просто пройтись по Берлину в следующий приезд… Без последствий пройтись…

— Отец Штурм, — ответил французский голос. — Давайте так, вы мне рассказываете о перевоспитании священников, которое испытали на себе, а я не публикую материал без вашего согласия и благословения. Я просто его подготовлю. Я лишь надеюсь, что с вашей помощью буду иметь представление о том, что тут происходит, и я смогу писать о других фактах, тем более в преддверии Олимпиады, объективно. Если вы благословите публикацию, люди узнают правду. Если нет, они ее почувствуют.

Отто, до этого сомневавшийся в праведности своего поведения подслушивающего чужую беседу, при упоминании французом Олимпиады, отбросил сомнения и превратился в слух.

— Они называют это концерт-лагерем, — с горечью произнес человек, названный отцом Штурмом. — Будто это смешно. Его пресса пишет, что Дахау — это место наказания, а в Хойберге, где я оказался, условия курортные.

— Я читал интервью штурмбанфюрера — начальника лагеря, что в Хойберге политических заключенных «не карают, а перевоспитывают», — произнес француз с уже явной интонацией интервьюера. — Что думать о таких заверениях? Этот вопрос мог бы особенно заинтересовать католические круги нашей страны. Ведь именно туда в основном отправляют священников, заподозренных в… скажем, в не слишком восторженном отношении к режиму.

— Я служил в Вальдхайме, — аббат Штурм явно поверил французу и решился на рассказ. — За мной пришли в январе. Зимой, триста километров до этого курорта кажутся вечностью. Я думал, самое сложное — это дорога. Я ошибался… Из вагонов нас выгрузили на станции Балинген. Не на центральном вокзале само собой. Потом на машинах. По каменистой дороге вверх на плато. Оттуда и правда дивный вид. Синие гребни Альп до самого горизонта, даже не поймешь — это еще горы или уже облака… Курорт для перевоспитания… Наверное…

Аббат Штурм замолчал. Никто не прервал молчания, Отто слышал даже тиканье настенных часов в комнате пастора, в промежутках между биением собственного сердца.

— На первый взгляд — неплохо, подумал я. Не может же быть, чтобы посреди этой божественной красоты кому-то пришло в голову соорудить ад.

— Как он выглядит, этот ад? — спросил француз.

— Полтора десятка двухэтажных бетонных бараков. На первом этаже — два помещения, разделенные вестибюлем. Эти домики строились еще до войны для летнего детского лагеря. Поэтому в них ни отопления, ни туалетов. Нижние комнаты рассчитаны, ну, максимум на десять человек. Точнее детей. А они умудрились поселить туда взрослых… Точнее не поселить, а втолкать вдвое больше. Железные кровати. Постельного белья нет. Все спят на мешках, набитых соломой, которую меняют раз в месяц, когда она совсем уж превращается в вонючую труху. Брать с собой личные вещи запретили, даже туалетные принадлежности. Не важно, надолго ли вы отправились отдыхать: месяц или полгода — ни мыла, ни расчески. Перед дверями каждого барака установлена рогатка, так что остаются только узкие проходы справа и слева, которые постоянно стерегут два охранника с пистолетами. Рогатка обмотана электрическим проводом. Так что, если захотите вырваться, то вас или поджарит током, или пристрелят охранники. Умывальники и туалеты расположены в нескольких метрах от бараков, но туда только по расписанию и под конвоем. И еще: в некоторых бараках окна зарешечены, но кто там живет — им повезло, у них есть окна. Это привилегированные узники. В остальных бараках окна заколочены, внутри полная темнота.

— Отец Штурм, вы сказали «привилегированные узники»? В лагере есть деление на привилегированных и других? — опять подал голос француз.

— Вообще заключенные в Хойберге делятся на три класса. Распределяют всех сразу по прибытии в соответствии с личным делом узника, поступившем из гестапо. Первый класс охранники, шутя, называют раем. Туда попадают те, кто не является открытым политическим врагом нацистов. Они хотят таких переделать в своих, в себе подобных.

Потому и не слишком жесткие меры. У них-то как раз и окна в бараке. Даже посылки с воли разрешены — еда и белье.

У заключенных первого класса подъем в шесть, пять минут на умывание. Потом чашка кофе и хлеб. Потом, как величайшая милость, — работа. Не особо трудная: уборка территории, ремонт, по хозяйству что-нибудь. В час дня обед по баракам. На комнату выдают одну общую лохань, из которой все едят одновременно. Но разрешены вилки и ложки. После обеда снова работа или физические упражнения. Вечером — еще кусок хлеба. В восемь часов все лежат на своих соломенных тюфяках. Я бы не поверил, что это рай, если бы сам не оказался в аду. Есть с чем сравнить.

— Второй класс заключенных намного хуже? — это уже спросил пастор Лихтенберг.

— Они называют это чистилище. Режим такой же, как в первом, только работа гораздо более тяжелая: мощение дорог, пахота земли, сами понимаете, для людей, получающих в день глоток жидкого супа, чашку кофе и два куска хлеба, очень тяжело. Заключенные — в основном рабочие, из социалистов, но не из лидеров. Просто работяги, сочувствующие красным. В бараках чистилища есть окна, но подходить к ним запрещено. И не вздумайте нарушить, стоит кому-нибудь выглянуть сквозь решетку, ему в лицо уже целится охранник…

— Кто попадает в третий класс? — спросил журналист Ксавье де Отклок.

— Такие, как вы, — журналисты, пишущие против них, рабочие-коммунисты, резко критиковавшие власть, и еще… самые опасные враги. Католические священники.

— Отец Штурм, — слышно было, что француз старательно подбирает слова. — Я понимаю, вам крайне неприятно это вспоминать…

— Мы виновны в том, что почитаем записанный в Евангелии долг милосердия! — воскликнул аббат. — Заключенный третьего класса в Хойберге первым делом оказывается в бараке с заколоченными окнами. И там отдыхает две недели. Две недели в зловонной темноте, тесноте, с десятками незнакомых, невидимых, обезумевших от ужаса людей, которые стонут, плачут, ругаются шепотом, потому что в этой земной преисподней запрещен не только свет, но и звук! И еще голод, звериный голод. Охранники, как зверям в клетку, вносят общее корыто, из которого нужно что-то зачерпнуть руками. Каждый день заключенным ада положены три прогулки по полчаса под охраной вооруженных штурмовиков, не для того, чтобы мы смогли вдохнуть свежего воздуха, а для того, чтобы сравнить наш ад с чистилищем второго класса и раем первого. Я посчитал 21 час за две недели… Думаю, это был самый чистый свет и самый свежий воздух в моей жизни, хотя грешно так думать…

— И триста пятнадцать часов самой смрадной тьмы, — быстро сосчитал француз.

— Вы правы… — в голосе аббата Штурма заскрежетал металл. — Самый последний, триста пятнадцатый час, самый ужасный. Надо сидеть, сжав зубы. Стоит охраннику услышать возмущенное восклицание, и ты не перейдешь вместе со всеми во второй класс. Еще две недели в аду. И так до тех пор, пока твоя воля не превратится в труху, которой наполнены вожделенные тюфяки узников из рая.

— Были ли случаи побега? — поинтересовался журналист.

— Я слышал из Дахау кому-то удалось сбежать. Из Хойберга — нет. Помимо штурмовиков и электрических рогаток в бараках весь лагерь окружен колючей проволокой под высоким напряжением. И у всех входов — часовые.

— Даааа… — задумчиво протянул француз. — Странно, что они в своих газетах не говорят, как полезно электролечение. Бесплатное электролечение в Хойберге. Радикальный метод лечения от самого страшного недуга — жизни в стране, где вас считают лишним.

— Уже цитируете будущую книгу? — спросил пастор Лихтенберг. — Не забудьте упомянуть, что этот курорт не бесплатный. По закону каждый заключенный обязан платить две марки, или 12 ваших франков за день, заполненный этим разнообразным отдыхом.

Отто Шульц отошел от двери. В процессе всего подслушанного интервью в голове рождались, сталкивались друг с другом, со скрежетом терлись о черепную коробку, пытаясь вырваться наружу, противоречивые мысли.

Аббат врет? Такого ведь не может быть! Но он говорил таким голосом, с таким чувством, что не поверить было нельзя. Если не врет, тогда что? Врет штурмбаннфюрер СС в интервью немецкой народной газете? Как такое возможно?

Отто растерялся. На мгновение показалось, что сейчас потеряет сознание. Ослабил галстук, расстегнул пуговицу на коричневой рубашке. Пальцы нащупали ткань, насквозь мокрую от пота. Отто даже не заметил, что пот уже давно залил глаза, приклеил рубашку к телу, так что боец «Гитлер-югенда» стал больше похож на мокрую мышь, чем на будущего защитника Отечества.

Шатаясь, двинулся к выходу. Открыл дверь, сделал пару шагов по ступеням к ожидавшему велосипеду, споткнулся, упал на колени, оперся руками о холодные булыжники мостовой. Его вырвало.

Глава 12

— Я не могу просто так войти сюда!

Артем и Оксана остановились у центрального входа в собор святой Ядвиги. Уже поднимались по ступеням, когда Оксана неожиданно заартачилась.

— Я не могу просто войти! — повторила она.

— Почему? — меланхолично спросил Артем, уже привыкший к резко возникающим капризам подруги.

— Потому что это храм. Я же не могу сюда войти как турист? Я — верующая. Надо подготовиться, посидеть и подумать, о чем просить у Бога.

— Это католическая церковь, а ты… Ты же вроде говорила — православная?

— Без разницы! Мне надо присесть и подумать!

Оксана сказала это таким тоном, что для полного эффекта не хватило только топнуть ножкой. Сдержало видимо только нахождение на ступенях святого места.

Артем, прежде легонько тянувший девушку за руку вверх, спустился на ступеньку ниже и заглянул ей в глаза. Оксана ответила серьезным взглядом, без тени шутки. Стало ясно, она придает посещению храма действительно важное значение.

— Окей! Пошли поищем скамейку, посидим, — предложил Артем.

Огляделись по сторонам. Перед ними рассыпалась брусчаткой площадь Бебельплац с редкими вкраплениями туристических групп, но без единой лавочки, на которую можно было присесть.

— Пошли кружок сделаем! — Артем повлек Оксану за собой. — Обойдем эту стройку, там за углом «Оперн» — кафе, где Бакунин ел пирожные. И сквер.

В центре площади у группы испанских туристов Артем остановился. Люди стояли, склонив головы, и слушали гида.

— Прикольный памятник, да? — Артем кивнул в сторону испанцев.

— Где? — не поняла Оксана, окинув взглядом людей и прощупав местность сквозь них.

— Вот! — Артем кивнул опять. — Сейчас эти уйдут — покажу.

Подождали три минуты, пока немецкий гид не расстрелял весь запас испанских слов. Группа двинулась в сторону Унтер-ден-Линден, освободив пятачок, который так внимательно рассматривала.

— А где памятник? — удивилась Оксана.

— Вот он! — Артем показал рукой вниз.

Оксана подошла ближе и только тут увидела окно, вмонтированное прямо в гранитные камни. Стекло уже было изрядно зашаркано множеством ног, но все же сквозь его толщу отчетливо было видно подземное помещение. Его стены состояли из квадрата пустых книжных полок.

— Это памятник? — удивилась Оксана.

— По-моему, очень оригинальный! — Артем был доволен произведенным впечатлением.

Оксана сделала шаг в сторону к поблескивающей медными буквами табличке, также встроенной в гранит площади.

— Аааа, — протянула она, прочтя надпись. — Ясно. Тут нацисты жгли книги в тридцать третьем. Да, оригинально… Символично очень.

Оксана задумалась. Вновь посмотрела сквозь толстое стекло на пустые книжные полки. Подземный памятник освещался изнутри, что по замыслу авторов, видимо, символизировало свет знаний даже при уничтоженных источниках.

— Ну, с Марксом и Энгельсом понятно… коммунисты. И евреи. С Фрейдом тоже все ясно — просто еврей. Чем им не угодил Джек Лондон? Или Драйзер? Они коммунисты или евреи? Я не помню.

— У нацистов критериев запрета авторов и книг было несколько, — Артем пожал плечами. — Коммунизм, бульварное чтиво, книги антирелигиозные, аморальные и поливающие грязью фронтовиков Первой мировой. Составлением списка изначально занимался 29-летний библиотекарь по фамилии Херман. Я его фамилию легко запомнил, как ты понимаешь. «Плохой парень» в переводе на простой русский… Поручили ему составить список, он и составил.

— Ты что-то читал из запрещенного списка? Ну, кроме коммунистов, которых ты очевидно изучал. — Оксана улыбнулась.

— Издеваешься? — Артем картинно надул губы. — Драйзера и Лондона, конечно, читал. И Гашека, само собой. И Ремарка. Кстати, «На Западном фронте без перемен» в юности когда прочел, чуть не стошнило. Настолько реалистично описаны ужасы войны, что военным сразу расхотелось быть.

— Ты хотел стать военным? — Оксана засмеялась. — Какой из тебя военный? Разве что судья военного трибунала бы получился…

Образ военного судьи Каховского почему-то ее изрядно развеселил. Оксана жестами изобразила важного Артема: надула щеки и рубанула воздух воображаемым молотком.

— Младшего сержанта Оксану Бурмистрову за дезертирство — расстрелять!

— В камеру пыток, а затем расстрелять! — подхватил шутку Артем.

— А я, кстати, смотрела фильм «На Западном фронте без перемен», черно-белый, американский. Он же два «Оскара» взял в 30-м году. Я всех «оскароносцев» смотрела, — гордо заявила Оксана. — Ну, почти…

— Это кино, как и книгу Ремарка, нацисты запретили, чему я, кстати, совсем не удивляюсь.

— Я помню, там актер такой красавчик — Лью Эйрс, что главную роль сыграл. После этого отказался во Вторую мировую воевать с оружием в руках, настолько проникся образом своего героя. Служил санитаром, — поделилась Оксана знаниями о кино.

Ей нравилось, когда они обсуждали фильмы, это их с Артемом очень сближало.

— Все-таки фильм не то… в нем чувств не передашь, а книга… — протянул Артем.

— В кино очень даже можно передать чувства. Просто нужно внимательно смотреть, а не жевать попкорн! — рассердилась Оксана. — Я хорошо помню этот фильм и парня этого, новобранца, попавшего на фронт, помню отлично. И оторванные руки, висящие на колючей проволоке, это для фильма того времени было очень даже страшно. Я тоже понимаю, почему фильм в Германии запретили. Народу прививают патриотизм, героизируют войну и ее участников, а тут сплошная пацифистская пропаганда. Ремарк же сам вроде воевал и ему нетрудно было описать личные переживания. Он видел войну из окопов, а не на карте. Потому и книга получилась, и фильм!

Артем уважительно посмотрел на Оксану. Даже слишком картинно уважительно, что она, конечно же, заметила и опять разозлилась.

— Ну, чего опять? Не знал, небось? Завидуешь? — грозно нахмурилась.

— Малыш, нет, я реально не помню, кто там играл главную роль, — Артем взял ее за руку. — Да и зачем мне это помнить? У меня же есть ты!

Оксана улыбнулась примирительно.

— И есть интернет с Википедией, — Артем подмигнул.

— Вот гад! — Оксана шлепнула Артема по мягкому месту. — Прекрати немедленно сравнивать меня с кем-то и тем более с чем-то!

— Ну, не злись! — Артем в очередной раз за сегодня привлек ее к себе и поцеловал в сомкнутые губы. Оксана игриво их надула и на поцелуй не отвечала.

Двинулись дальше. Артем знал, что после «игрушечной обидки» пауза не должна затягиваться. Оксана обладала удивительной способностью ненастоящую обиду трансформировать в настоящую и развить ее до скандала. В такие моменты Артем приноровился заполнять паузу разговором, пока подруга еще помнила, что дуется понарошку.

— Кстати, Ремарк написал такую яркую антивоенную книгу не потому, что сам воевал, а потому что воевал очень мало. Всего два месяца.

— Это как? — Оксану заинтересовали слова Артема. — За два месяца так проникнуться?

— В том-то и дело! — Артем прищурился с видом знатока литературы. — Если бы воевал дольше, он бы привык и не смог так написать об ужасах войны и ненужности человека. Многие фронтовики, выжившие в войну, вспоминают не ужасы, а что-то хорошее, что тоже ведь случалось на фронте. Психика человека устроена так, чтобы привыкать и забывать, иначе можно рехнуться. Вот смотри, кого из писателей ты…

Артем не успел договорить, Оксана резко вскинула смартфон, блеснув стразами розового чехла, принялась делать «селфи» на фоне берлинского «Дома» — евангелического собора на углу Унтер ден Линден и Музейного острова.

— На питерский Исаакий похож, правда? — спросила она, пытаясь поймать нужный ракурс.

— Окси, тебе разве неинтересно? — удивился Артем очередной резкой смене фокуса внимания подруги.

— Очень интересно, Арти, — передразнила Оксана и переключила камеру на лицо Артема. — Я сейчас сделаю твое фото, подожди, замри!

— На фоне чего? — поинтересовался Артем, понимая, что стоит рядом с невзрачным строительным забором ремонтируемого оперного театра.

— На фоне вооон того мудака, который преследует нас от самого отеля, — неожиданно жестко произнесла Оксана. — Не вертись!

Оксана сделала снимок, посмотрела в экран, приблизила изображение.

— Не видно ничего, — недовольно произнесла она.

Артем с видом потерявшегося туриста медленно повернулся. Успел заметить, как один из прохожих в черной панаме сделал такое же движение, и вроде как озирался по сторонам, изыскивая верный путь.

— Просто турист какой-то, как и мы, — Артем снова повернулся к Оксане.

— Да? Это легко проверить! — Оксана потянула Артема за руку в сторону подозрительного типа.

Артем подчинился и они сделали несколько шагов. «Панама», заметив их порыв, решительно зашагал в направлении под углом 90 градусов по Бебельплац, откуда они пришли десять минут назад. Оксана остановилась.

— Видал? Я его давно заметила. Азиат, одет по-крестьянски, ракурсы профессионально брал только там, где мы, а фотоаппарат у него — огого! Не наши с тобой мыльницы!

Артем, не отрываясь, наблюдал за «панамой». Тот замедлил шаг, продолжая озираться по сторонам, но откровенно не смотрел в их сторону. Поднял фотоаппарат, висевший на шее, сделал снимок фасада университета.

«Боковым зрением наблюдает», — подумал Артем, а вслух сказал:

— Обычная мыльница, допотопная к тому же. Не думаю, что лучше чем наши камеры для селфи. Что удивительного?

Оксана осматривала туфли, опасаясь, видимо, что за эти несколько быстрых шагов могла потерять каблуки.

— Ты, я смотрю, специалист в фотоаппаратах! — язвительно сказала она.

— Ну, уж смогу отличить современную «зеркалку» от пленочной мыльницы из прошлого, — обиженно заявил Артем.

— Да? — Оксана не смотрела на него, наклонившись к туфлям. — Вот же черт, поцарапала!

Резко выпрямилась и закрыла глаза.

— Ох… Сейчас… В глазах потемнело… — задышала Оксана учащенно.

Простояв минуту, держась за руку Артема, чтобы не упасть в обморок, открыла глаза и улыбнулась.

— Милый, это немножко лучше «зеркалки». Сааамую малость! — она легонько потрепала Артема по щеке, как учитель ученика. — Это «Лейка Эм 9». Цифровой дальномерный фотоаппарат. Дальномер совместим с объективами, которые были выпущены начиная с 1954 года. Полностью совместим с любой оптикой, разрешение изображений — 18 мегапикселей. И знаешь, сколько он стоит?

Артем не нашел что сказать и только пожал плечами.

— Да, ты и не догадаешься! — Оксана еще раз взглянула на туфли, но Артем увидел, как метнула взгляд в сторону «панамы» с «Лейкой».

— «Эм девятые» начинаются от шести тысяч долларов. А этот… Судя по раритетной кожаной отделке, этот, очевидно, «Эм 9 Ньюман Маркус Эдишн», лимитированная серия, выпущенная только в Штатах в количестве 50 штук. И стоил он в новогоднем каталоге 17500 долларов. На эти деньги твоих смартфонов можно купить десяток.

Артем ошарашенно уставился на подругу. Конечно, она жила в Америке и наверняка могла знать об американском дорогом фотоаппарате. Тем более суперэксклюзивном. Тем более работая в сфере искусства, где полно фотохудожников, фотокорреспондентов, да и просто любителей фотографироваться на фоне яхт. Просто все это было странно. Оксана, а не Артем, заметила преследующего их невзрачного человека в панаме, проверила его, как заправский шпион, определила марку фотоаппарата и цену, и все это так ненавязчиво, рутинно, вроде и не придавая большого значения странностям происходящего, как будто ее интересовали только испорченные туфли и поиски скамейки перед посещением храма.

— Оксана, я… — Артем хотел сформулировать восхищение ее эрудицией, но Оксана опередила.

— Я жила в Америке, среди моих друзей много любителей хорошей техники. Этот фотоаппарат не исключение, — повторила она только что созданную Артемом мысленную модель. — Не хочу в храм. Пошли, покажу один музей. Он вроде тут недалеко, через остров музеев только пройти. Хватит «твоего» Берлина, я поняла уже. Теперь — «мой». Пошли!

Они пересекли Унтер ден Линден на временном светофоре перед основным зданием университета имени Гумбольта, прошли мимо исторического музея с дикой длинной очередью на выставку «Гитлер и немцы», в которую Артем попытался тут же пристроиться. Оксана оттащила, повторив заветные слова: «Теперь мой Берлин!»

Пройдя мимо Пергамского музея, прячущего за стенами выкопанный и перевезенный в Берлин целый античный город, вышли на мост у «Боде музея», под звуки уличного баяниста пересекли его и пошли дальше в сторону новой синагоги. Свернув сразу за еврейским храмом и пройдя милые полуподвальные кондитерские, цветущие дворики с галереями художников и уличными кафе, наевшись по дороге запахами ванили, кофе и весны, оказались перед зданием музея современного искусства, который Оксана вычислила без адреса, по развевающимся флагам на фасаде.

— Пришли! — сказала она и толкнула тяжелую стеклянную дверь.

Внутри, сразу при входе оказалось кафе с грубыми деревянными лавками и длинными столами, за которые могли уместиться мелкие отряды древних воинов или крупные группы азиатских туристов. На прилавках были разложены брутальные сэндвичи с ветчиной, столь аппетитные на вид, что Артем немедленно заказал две порции с графином белого вина. Усевшись на наконец найденные скамьи, Артем и Оксана долго делали фото этих монстров, представлявших из себя две поджаренные краюхи хлеба с хрустящей корочкой, между которыми небрежно было набросано розовато-белое мясо свежайшей ветчины, украшенное кружками ярко-красных помидоров и зелеными листиками салата. Под мозельское вино рты Артема и Оксаны дружно погрузились в эти шедевры кулинарного минимализма, так что десять минут тишину пустого кафе нарушало только чавканье и мычание.

— Какая же вредная и вкусная гадость! — глядя на Артема слегка окосевшими глазами, сказала Оксана. Вытерла салфеткой губы и соорудила ими призыв к поцелую.

Артем потянулся к ее лицу, не прожевав как следует откушенный кусок, и звучно чмокнул.

— Еще! — призвала Оксана. — Жлоб!

Артем еще раз чмокнул ее влажные от жирной ветчины губы.

— Всеравно жлоб! — сказала Оксана и подняла бокал, разглядывая прозрачность вина.

Сделала еще один глоток и закатила глаза.

— Чего-то я спьянилась с тобой. Так и до женского алкоголизма недалеко.

— Тогда пошли, мой друг! Не вином и хлебом единым жив человек! — Артем взял девушку за руку, когда она попыталась прилечь на скамью.

Поднявшись по невзрачной лестнице на второй этаж, который в Германии считается первым, они оказались в огромном зале, где были развешаны произведения живописи современных художников. Сразу взору предстало огромное полотно, на котором была изображена гигантская ядовито-желтая клякса, из которой росли лапы и хвост. Клякса была коронована, так что изображение очень отдаленно и крайне ассоциативно напоминало короля в мантии. Очень отдаленно и крайне ассоциативно.

Артем и Оксана, не сговариваясь, посмотрели друг на друга и сначала прыснули от смеха, а затем громко рассмеялись. Гулкое эхо подхватило смех, стукнуло пару раз о высоченный потолок и потревожило задремавшую смотрительницу. Та, видимо привыкшая к подобным проявлениям восторга, только улыбнулась.

— Мне кажется автора просто случайно вырвало на холст! — задыхаясь от смеха предположил Артем.

— А потом он придумал дорисовать лапки и корону! — еле выговорила Оксана. — Это живопись, мой друг! Это она, современная живопись!

Парочка руссо туристо раскатисто прокатилась по другим залам музея, комментируя особенно яркие произведения. Около земного шара, сделанного из настоящих мышиных черепов, Оксана присела на корточки и попросила отнести ее в туалет. Артем еле уговорил даму дойти до лифта мелкими шагами, стараясь не наследить.

Ожидая у двери в WC «спьянившуюся» подругу, Артем осоловевшим взглядом целился сквозь фойе музея в гигантское фасадное окно.

На секунду в нем мелькнул азиат в панаме с элитным фотоаппаратом на шее.

Глава 13

По пути в отель Оксана сделала все, чтобы поссориться. Артем понимал, что барышня вовсе не жаждала скандала, просто врожденные «тараканы» в голове не уживались с «бабочками в животе», как однажды сама и подметила.

Ядовитые колючки в слоновью шкуру терпения Артема полетели сразу по выходу из музея, когда легкое вино еще не выветрилось.

Началось все с гомофобной шутки, которую Артем позволил отпустить. Неожиданно Оксана вступилась за геев, и Артем был вынужден защищаться, сообщив, что против геев ничего не имеет, а лесбиянок вообще искренне уважает, но категорически против пропаганды гомосексуализма.

— Не хочу чтобы это стало моей обязанностью, вот почему я против! — сказал Артем, улыбаясь.

Затем развил тему, предположив, что пропаганда гомосексуализма однозначно кем-то управляется, есть лидеры, которые засели в правительствах мировых держав, так что речь вовсе не о свободе выбора партнера, а элементарно о борьбе за власть.

— Для захвата власти нужны понятные лозунги, поддерживаемые простыми людьми. Так было при Ленине, опиравшемся на беднейшее крестьянство; так было при Гитлере, использующем национальные струнки; так и сейчас, когда кто-то обращает в политический капитал нетрадиционную ориентацию, — победно заключил Артем.

Оксана в ответ неожиданно выдала целую лекцию по социологии, сопровождая ее непарламентскими выражениями в адрес неразумно увеличенного эго своего друга.

— Арти, ты говоришь абсолютную чушь. Какие лидеры? Какой захват власти геями? Ты историю, что ли, не изучал? Тут же очевидно работает неумолимая логика исторических процессов. Как искусствовед со стажем тебе говорю, — Оксана говорила это с таким напором, что Артем перестал улыбаться. — Смотри, в эпоху модерна существовали три идеологии: либерализм, коммунизм и фашизм, и каждая из них боролась за право представлять модерн, как единственная правильная идеология.

— Я слышал об этом, — попытался Артем избежать льющегося на него водопада слов.

— В либерализме… А, ладно, потом о либерализме. В коммунизме субъект истории — кто? Класс! В фашизме — раса или государство, — не слушая его, продолжала бушевать Оксана. — Либерализм с коммунизмом победили фашизм в 1945-м, а потом либерализм победил коммунизм в 1991-м году. Я утрирую, конечно. Но! Вот скажи, кто в либерализме субъект истории?

— Ну, кто? — нехотя спросил Артем.

— Личность! Не класс и не нация! Личность! Типа, свобода от всего! От всех традиций и групп. Никаких тебе религий или наций. «Я» — это я, вот смысл либерализма!

Оксана взглянула в непонимающие глаза Артема.

— Взять женщин! Например, женщина — тоже личность! Не улыбайся так гнусно…

Оксана выстрелила глазами в Артема, который и правда улыбнулся.

— Да, я не… — начал было оправдываться, но Оксана продолжила.

— Свобода женщин от традиционных домашних обязанностей в форме западного феминизма; вот тебе, кстати, и низкая рождаемость! Именно здесь родились эти долбаные западные «права человека». Именно здесь и появилась массовая миграция в Европу из стран третьего мира: ведь либерализм считает, что нерожденного немца можно заменить сирийским арабом, как человеческой единицей (и налогоплательщиком).

Артем начал потихоньку улавливать в пьяном щебетании спутницы неумолимую логику и знание предмета, странным образом сочетавшиеся с практически идеальной по красоте внешностью Оксаны.

— Я слышал, нынешняя наша эпоха называется уже не модерном, — решил проявить себя под стать собеседнице Артем.

Оксана внимательно посмотрела на него, как бы раздумывая, издевается он или дружески подтрунивает. Артем добродушно смотрел на девушку голубыми глазами бравого солдата Швейка, так что Оксана только улыбнулась и смягчила тон.

— После 1991 года мы перешли в период постмодерна, другого названия я не знаю.

— Тогда и либерализм стал постлиберализмом? — лукаво спросил Артем.

— Вот именно! — глаза Оксаны опять наполнились огнем, в голосе снова зазвенела сталь. — Поэтому, достигнув свободы «от чего-то», теперь личность бесконечно делится на части. Например, один и тот же человек может быть католиком и геем одновременно, можно менять пол, сексуальную ориентацию и всё такое. Теперь же политика «прав человека» — это политика меньшинства против меньшинств, и их становится все больше: трансвеститы, бисексуалы, радикальные мусульмане на Западе, одно противоречит другому, и все качают «права». И весь этот дурдом происходит в обществе потребления, ведь либерализм пришел вместе с капитализмом, в котором один человек отличается от другого только в плане вкусов шоппинга, «фэшн» и голливудских фильмов. Кожа разного цвета, но думаем одинаково. И тупеем.

— Грустно… — согласился Артем. — Может плохо кончиться.

Оксана кивнула.

— Этот процесс может остановить только очень серьезный экономический кризис, когда вдруг кончится нефть, например. Или вода. Может, это и приведет к некому переосмыслению ценностей и возвращению к традициям. Ну, или война. Как обычное явление в человеческой истории. Блин, я зря надела туфли, ты был на редкость прав!

С этими словами Оксана сняла двух убитых немецкими тротуарами итальянцев и оставила их сиротливо лежать на холодной брусчатке.

— Бомжи доносят, — ответила она на вопросительный взгляд Артема.

— Мы идем на ужин сегодня, помнишь? Тебе надо купить туфли? — разумно поинтересовался Артем.

— У меня есть. Думаешь, с чего ты так надрывался, таская мой огромный чемодан. Там туфлей на эмиграцию хватит, а не просто на уикенд! — Оксана громко икнула.

— Энтшульдиген зи битте! — сказала она, приложив ладонь к животу. — Я тут с тобой отьелась и обпилась. Надо меньше жрать! Кстати, помнишь моего друга, который гонщик на раритетных тачках. Лёху? Он нас катает на «Руссо-Балте».

Лёха был другом из тусовки Оксаны, состоящей из нескольких семейных пар и просто мужчин и женщин, иногда собирающихся вместе на дни рождения, пикники и зарубежные поездки: от гонок раритетных вёдер до посещения премьеры оперы в Ла-Скала. Публика там была разношерстная, люди разных профессий, но все с лишним высшим образованием и потребностью к общению без корыстных интересов.

Артем не был допущен в круг избранных, Оксана никогда его не приглашала, то ли по причине понимания краткосрочности их отношений, то ли в этой компании у нее был свой такой же временный «Артем», с которым неудобно было сводить адвоката Каховского. Артем допускал, что этот самый Лёха, пилот «Руссо-Балта», и есть временный ухажер.

— С Лёхой не знаком, но много слышал, — ответил Артем. — Ты часто о нем говоришь с придыханием.

— И, кстати, есть почему! — воскликнула Оксана. — Ты знаешь, какой он молодец! Он похудел на двадцать килограммов! Просто взял и за полгода похудел! Был такой толстый, а сейчас просто Ален Делон! А ему 42, кстати! Просто красавец! Ммммм…

— И что? — Артем посмотрел на Оксану, понимая, что ссора неизбежна.

— Как что? — Оксана продолжала себя заводить. — Сила воли, понимаешь! При этом он не вываливает в Фейсбук всякие фото в спортзале, как твои друзья, он просто сделал себя! Молча, никому не говоря, мы все обалдели, когда его увидели!

— Ну, я тоже не вываливаю фото в Фейсбук из спортзала, — Артема тоже начинала заводить тональность разговора. — И мои друзья, кстати, если и выкладывают там что, делают это для примера. Чтобы показать себя. Среди них есть и мастера спорта, кстати, и пожилые сенаторы. Для чего иначе соцсеть?

— Они просто кичатся друг перед другом! А вот Лёха не выходит в соцсеть! Лёха просто самодостаточный и наполненный смыслом. Он стал ходить к батюшке через день, понимаешь? Человек вдруг взял и все переделал в жизни. Начал изменять и тело, и душу. И не кичится этим! Не то, что твои мастера спорта, айронмэны недоделанные. В каждой картинке самолюбование. «Я пробежал 40 километров сегодня, а мне пятьдесят!», «У меня сопли на финише длиннее, чем у Бьёрндаллена», тьфу… Противно! Да и ты! Ты не постишь в Фейсбуке физкультурные достижения на велотренажере, честь тебе и хвала! Но ты вечно цитируешь Евангелие! К месту и не к месту. Нашелся тоже, грешник, познавший истину и возомнивший себя Иисусом.

Артем с нескрываемым раздражением посмотрел на Оксану. В голове мелькнула шальная мысль снять другой отель и сбежать от нее, пока день окончательно не был испорчен. С чего она так завелась, было непонятно. Такое часто случалось, но обычно Оксана быстро приходила в себя и становилась самым нежнейшим существом на свете после подобного поведения. Но именно такое поведение Артему нужно было сначала пережить, чтобы не совершить убийства или другого неразумного поступка.

— Оксана, ты же сама говорила, что связалась со мной, потому что я, в отличие от других твоих знакомых мужчин, гораздо шире. И не в плечах, а в ином измерении. Что-то такое ты говорила про «глубины моего интеллекта», «силу моей воли», будто с морем сравнивала. Было такое?

— Было! — не задумываясь ответила Оксана. — Но…

— А твой Лёха, он кто? — спросил Артем. — Я о нем ничего не знаю, кроме того, что он катается на раритетной тачке и душа вашей компании.

— Он… Ну, я ж сказала! Он сейчас занялся собой, стал религиозен…

— Я понял, — Артем перебил. — Я спрашиваю, кто он? По жизни. Семья, дети, работа. Кто он, кроме того, что смог заняться собой, измениться и начать участвовать в гонках старых машин?

— Он… Ну, у него нет детей и он никогда не был женат. А работает он… В какой-то крупной полугосударственной компании суперкрутым программистом. Я точно не знаю. Но он очень непростой, вдумчивый и глубокий парень. Абы каких детей ему не надо! Хочет только по любви, большой и чистой. А любовь, как понятно, не ищется, она сама приходит.

Артем улыбнулся. Ему стало очевидно, что Оксана пьяна. В этом состоянии ее агрессия была неумолима, как пролетарская ненависть к буржуазии. Понятно, что Оксана высказалась и иссякла. Лёха — бессемейный, бездетный мужик в кризисе среднего возраста, с непонятной профессией, работающий в непонятной и неизвестной Оксане конторе, вдруг явился для нее идеалом мужской воли и внутренней духовной полноты. Такие слагаемые сформировали в голове у Артема образ.

Не без удовольствия он решил поделиться им с подвыпившей подругой, от которой пока еще не решил, бежать или нет.

— Малыш, почему ты восхищаешься прозрачностью лужи, но всегда ищешь и находишь мусор в прибрежной линии моря?

Оксана остановилась.

— Что? — посмотрела на Артема, не понимая пока его мысли. — Объясни-ка? Опять твои образы?

— Мне непонятно, почему ты так восхищена мужчиной, который к зрелым годам не стал никем, не обзавелся ни семьей, ни детьми, ни известностью и который всего лишь навсего перестал жрать на ночь, узнав, что напротив дома есть церковь.

Оксана задохнулась от желания высказать что-то резкое, но слова так и застряли в горле.

— Я… — только и смогла произнести.

— Ты! — понимая, что одерживает победу, сказал Артем. — Нет, я не против, верю, что Лёха классный парень. Вероятно, даже умный и увлеченный мэн, раз уж ездит на «Руссо-Балте». Но… Меня другое интересует, как так можно восхищаться прозрачностью лужи, находясь рядом с морем? И как можно ругать море за прибрежную грязь, ставя ему в пример чистые края лужи? Не понимаешь? Как у тебя, такой умной для твоей красоты барышни, возникает мысль сравнивать? Как можно морю говорить — «Да, ты вот глянь, у тебя загажены берега и вода мутная. Глянь на Лёху! Он втихую похудел на 20 кг, он — красавец! Наполненный смыслом жизни и сиянием Бога человек. А ты, ходячий цитатник Евангелия, ты, конечно, — море, но тебе и твоим друзьям обязательно надо этим кичиться! Вам обязательно нужно грохнуть грязной волной о берега Фейсбука, чтоб доказать, что вы все — крутое море. Бери пример с Лёхи!» То есть с лужи! Так?

— Я… — опять задохнулась Оксана, а Артем продолжал.

— Правда жизни в том, малыш, что морю абсолютно наплевать на лужу и её прозрачность. Лужа — это всего лишь маленький выдох моря в тёплую погоду, случайно пролитый дождиком на сушу. Не более того! Поэтому ни я, ни мои друзья — состоявшиеся люди, с детьми, семьями и своими страницами в Википедии — не будем брать пример с твоего Лёхи. Хотя он, повторюсь, наверняка классный парень, особенно на шашлыках.

Оставшиеся до отеля двести метров шли молча. До званого ужина оставалось чуть более трех часов. Артем пытался заговорить с замкнувшейся подругой, но та после двух молчаливых ответов на вопросы, только процедила сквозь зубы:

— Сейчас самое время нам обоим выдохнуть и помолчать.

Придя в номер, Оксана быстро скинула с себя платье, плюхнулась на застеленную кровать прямо в нижнем белье, и, отвернув край покрывала, прикрыла им тело, образовав что-то вроде кокона.

— Я посплю часок. Разбуди меня.

Артем походил немного по номеру, снимая с себя по очереди рубашку, брюки и носки, погрохотал дверками шкафа и падающими вешалками, но Оксана уже спала.

Взял ноутбук и прилег рядом на кровать. Посмотрел внимательно на лицо Оксаны, задумался. Красивая женщина, вызывающая противоречивые чувства от любви до ненависти в очень короткий промежуток времени. Такой, как сегодня, она была всегда. Может быть, именно в этом был секрет ее столь долгого пребывания рядом с Артемом. Никого из знакомых дам он более не брал с собой в зарубежные поездки, только ее, несмотря на возможность скандалов и неожиданных смен настроения. Сама Оксана говорила, что он ее терпит не потому, что очень добрый, а потому, что она «в отличие от его крашеных дур не заглядывает ему в рот и кошелек». Действительно, Оксана никогда не разводила его на «туфельки и платьишки», а если и отдавалась шоппингу, то только «за свои», и тогда, когда Артема не было рядом.

«Жениться вам надо, барин!» — вспомнились Артему вечно повторяемые его помощницей Тиной слова.

«Да, щас! — мысленно огрызнулся он. — Чтоб мне вот так, как сегодня, выносили мозг ежедневно?»

Вновь посмотрел на спящее лицо Оксаны. Бабочка губ чуть заметно шевелила розовыми крыльями, ресницы слегка вздрагивали, волосы, ручейком перебежав розовую щеку, нарисовали причудливый узор на подушке. Выглядела эта картина так мило и безобидно, что Артем тут же забыл о резком разговоре десять минут назад и невольно залюбовался.

«Вот же, засранка… — примирительно подумал он. — Сейчас проснется как ни в чем ни бывало, начнет щебетать…»

С усилием отлепил взгляд от бабочек и ручейков, повернулся на живот и открыл ноутбук.

Экран автоматически показал почтовый сервис с тремя непрочтенными электронными посланиями.

Артем открыл то, что было помечено «от Сизи»:

«Арти, просто напоминаю, барышня Ваша не должна удивляться, что ее покинут на время. Лучше бы ее вовсе не брать, но дело Ваше… Просто, если есть возможность, то…. В любом случае буду рад встрече. До скорого! Обнимаю, Сизи».

Артем снова перевел взгляд на Оксану.

«Чего это Сизи так настойчиво ее отваживает? Не дай Бог потому… О, Господи!» — Артема передернуло от мысли, что Сизи его просто кадрит.

В это время Артемов смартфон разразился мелодией из кинофильма «Джентльмены удачи». Артем обозначал ею своих «пациентов» по уголовным делам. Подскочил к лежащему на столике аппарату, боясь разбудить Оксану, но та даже не шевельнулась.

Звонил находящийся под домашним арестом Андреев. Ограничения, наложенные судом на его телефонные звонки, не касались общения с адвокатом.

— Артем Ва. Валерич, — Михаил говорил, явно волнуясь. — Вы за границей? Когда назад?

— В воскресенье. Что-то случилось?

— Нет, просто надо это дело заканчивать, 217-ю подписывать побыстрее. Ну, или как это у вас называется, когда заканчиваешь знакомиться с материалами?

— Вы овладели терминологией, Михаил. Все верно. Подписать 217-ю, значит, закончить выполнение требований статьи 217 Уголовно-процессуального кодекса, то есть закончить ознакомление с делом. А куда вы вдруг заторопились?

— Ну, просто вечно это же не должно тянуться…

— Михаил, всему свое время. Там есть в этом деле кое-что… Не хочу вам по телефону это говорить, а то слушающий нас сейчас «майор Пронин» тут же все сообщит следователю, — Артем подмигнул невидимому собеседнику.

— Да, я понимаю… Артем Ва. Валерич, я… А как мне можно откорректировать показания? Сейчас это возможно?

— Мы с вами корректировали показания сто раз, с точки зрения позиции они идеальны. Ничего не надо корректировать. Да сейчас и не получится, следственные действия закончены, мы читаем дело. Это другая стадия процесса, — Артем насторожился.

— Мне Весло… Алексей Сергеич сказал, что я всегда могу написать ходатайство и «допроситься», — сказал Андреев, понизив голос.

— Вы с ним говорили? Когда? — спросил Артем раздосадованно.

— Вчера. Он звонил…

— Он сам звонил? Зачем? Что предложил?

— Ничего, он… Это я… Я просто вспомнил… Точнее, я немного напутал…

— Напутал что? — Артем начал злиться.

— Ну, там по поводу ножа. Напутал с ножом. Ошибся. Я же кухонным ножом-то… А сказал какую-то глупость… В общем, надо бы исправить…

Глава 14

Михаил Андреев положил трубку на рычаги допотопного аппарата. До «домашнего ареста» он не пользовался стационарным квартирным телефоном, хотя платил за него ежемесячно. Мобильный ему запретили, об Интернете Андреев мог только вспоминать. Телевидение тоже не разрешили, но Андреев смотрел телек каждый день. Откровенно не мог взять в толк, почему под домашним арестом нельзя смотреть какое-нибудь «Поле чудес» по Первому каналу, когда в каждой камере современного СИЗО арестанты сквозь голубой экран буквально изучают все новостные и правовые программы. Что уж говорить о постоянном пребывании зеков в социальных сетях через мобильные смартфоны.

Через минуту после разговора с адвокатом пластиковая коробка телефона затренькала ожидаемым звонком следователя Весло.

— Поговорили со своим защитником? — деловито осведомился он. В голосе не чувствовалось ни малейшего оттенка выходного дня.

«Очевидно у следователей нет выходных», — подумалось Андрееву.

— Да, он сейчас не в России, — начал было он, но следователь не дал ему закончить.

— Мы знаем! И плевать он хотел на вас и на ваше дело! Пьет пиво в Берлине, а-а-адвокат, отдыхает. Со своей да-а-а-мой.

Весло нарочито протяжно протянул «а-а-а-а», вложив в этот звук личное презрение и изрядную порцию ненависти к адвокатам, отдыхающим за счет клиента со своими дамами в Европах.

Андреев ничего не ответил. Что тут можно было возразить? Очевидно, что у адвоката — своя жизнь, у обвиняемого — своя доля. Только вздохнул.

— Слушайте, Михаил, — Весло изобразил дружеский тон. — Мне вообще наплевать, если честно, посадят вас и насколько надолго. Мне начальство скажет — передать дело в суд по 105-й[4], я передам. Но по странной причине начальство решило, если убийство кухонным ножом, то это, бытовуха. Вероятнее всего — аффект. За убой в состоянии аффекта больше трешки не получите. Даже если судью матом обложите. А вот за фашистский кинжал огребете часть вторую 105-й, а там пожизненное. Ритуальное убийство. Уверены, что вам нужен адвокат для принятия решения?

— Я читал, что нет такого в кодексе — ритуальное убийство, — попытался возразить Андреев. — Почему вы решили, что у меня вторая часть сто пятой? Вы же меня по первой части обвиняете…

Весло опять не дал закончить.

— Вторая, первая, какая разница? Ну, получите по своей «первой» части «десятку». Потом туберкулез. До «звонка» не доживете. Михаил, поверьте, мне на-пле-вать! Можете ждать, пока ваш адвокат проедет всю Европу. Это ваша жизнь.

— Что вы предлагаете? — Андреев сдался.

— Предлагаю не быть идиотом. Мне нужно в отпуск. Начальство сказало — передавай дело в суд и иди себе. Если бытовуха, пусть этот Андреев катится с аффектом. Если ритуальное убийство нацистским кинжалом, выясняй — что за кинжал, откуда, есть ли пропаганда фашизма и тому подобная лабуда. Все просто. Если вы хотите поменять показания, Михаил, я сейчас же к вам пришлю следователя из группы, он вас передопросит, и можете идти в магазин за коньяком.

— В смысле? — спросил ошарашенный Андреев. — Что значит идти в магазин? Мне можно?

— Ну, так мы же сразу переквалифицируем 105-ю на 107-ю и отменим домашний арест. Идите куда хотите. В пределах Москвы, конечно. Подписочку я с вас, конечно, возьму. О невыезде.

Андреев недолго колебался. Перспектива выйти на улицу без опостылевшего электронного браслета на ноге мгновенно превратила следователя в друга, а адвоката — в мошенника, разъезжающего по Европам за счет андреевских гонораров.

— Согласен! — возбужденно воскликнул он. — Присылайте!

— Вот и славно! — обрадовался Весло. — И я в отпуск пойду. Спасибо вам, Михаил! Большое человеческое спасибо!

Андреев опустил трубку на рычаг во второй раз за последние десять минут. В этот раз звук удара трубки о пластик аппарата прозвучал весело, как звонок окончания урока в школе.

Быстро зашагал взад-вперед по комнате. Подошел к телевизору и выключил на всякий случай. Очень не хотелось сейчас, в эту минуту, показаться незримому наблюдателю арестантом-нарушителем. Все ведь может измениться. Сейчас главная задача — снять с себя этот ненавистный браслет! И сразу на улицу! К черту всех этих адвокатов, следователей, прокуроров, судей, незримых наблюдателей из ФСИН[5], которые как-то умудрялись помещаться внутри электронного браслета на ноге арестанта. К черту всех! Свобода! Андреев даже забыл, что виновен в убийстве, что сам признался в этом совсем недавно, и даже был готов понести самое суровое наказание. Перспектива выйти на улицу, пройтись по Пречистенке, перейти Крымский мост и оказаться в Парке культуры с его очарованием, дорожками, газонами, цветами, снующими в ветвях деревьев белками оказала на Андреева влияние, как не оказали бы многолетние молитвы об отпущении греха смертоубийства в церкви. Гранитные губы набережной Москвы-реки целовали воздух свободы, позволяя гулять у кромки воды свободным людям, и Андреев рвался к ним. Он считал себя верующим человеком, особенно после провозглашения судебного решения об избрании домашнего ареста, но сегодня, сейчас, в эту минуту, он был невиновен вообще ни в чем! Конечно же! Кухонный нож, это ведь мелочь! «Бытовуха»! Как он со своими образованиями сразу не додумался? Зачем надо было тащить в полицейское отделение кортик «Гитлерюгенда», ведь сам только усложнил себе жизнь. То, что он совершил, на самом деле происходит в каждом российском городе каждый день, а то и чаще, в зависимости от численности и плотности населения в коммунальных квартирах. Кому нужны были его правдивые показания о нацистском кортике 1937 года, когда все закончилось бы сразу, принеси он обычный кухонный нож, которые на кухне всегда найдутся. Кто бы там что проверял? Идиот! Наивный идиот с комплексом вины!

«Идиот! — вслух повторил Андреев. — И Каховский этот, харя адвокатская. Мог бы подсказать!»

Неожиданно ненависть к адвокату усилилась. Покосился на телефон, ощупывая мозговыми извилинами еще не созревшую идею позвонить и все высказать защитнику.

Мысли прервал дверной звонок. Андреев подошел, глянул в глазок. Растянутый линзами смотрового прибора у порога переминался с ноги на ногу следователь Богданов. Андреев раньше видел его, поэтому без колебаний открыл.

Богданов вошел, вежливо поздоровался, снял обувь и попросил тапочки. Это был худосочный старший лейтенант, прикомандированный из Тамбова к следственной группе Весло не столько для помощи в сложном деле, сколько для практики. За хорошие показатели следователи из провинции получают в Москве порцию удобрений в виде навыков «суперследователей», чтобы, вернувшись, лучше расти.

Андреев, тщетно пытался уговорить старлея Степу вновь надеть туфли, но потом выдал-таки ему белые тапочки с надписью «Club Med», прихваченные когда-то из турецкого отеля.

Богданов в синем офицерском мундире и белых тапках прошлепал к кухонному столу, держа в руке увесистый портфель. Сел на стул, отказался от предложенного чая. Достал переносной компьютер, зарядное устройство к нему и даже переносной небольшой принтер. Поискал глазами розетку, полез под стол, подключил свои приборы к электропитанию. Андреев присел напротив и только наблюдал.

Закончив приготовления к допросу, Богданов поднял глаза.

— Ну, значит, сейчас мы с вами проведем допрос. Только сначала прошу вас подписать вот тут. Это ваше ходатайство о допросе. Вы же сами хотите, чтобы мы вас допросили? Ваша же инициатива?

Речь Богданова юридически изобиловала личными местоимениями, видимо, чтоб потом не было путаницы в стенограмме аудиозаписи. Андреевский браслет добросовестно все запоминал и транслировал куда следует.

— Да, да! — поспешно согласился Андреев, схватил протянутую бумагу, посадил синие фиалки подписей в указанных местах.

Следователь аккуратно принял подписанный обвиняемым документ и, положив его в отдельную папку, сунул в портфель.

— Так! Приступим! — сказал Богданов и начал впечатывать в протокол установочные данные допрашиваемого.

Андрееву ужасно не терпелось спросить, когда же с него снимут браслет и можно ли это сделать прямо сейчас, но боялся обидеть следователя глупым вопросом. Поэтому терпеливо ждал.

— Ну? — сказал Богданов, глядя Андрееву в глаза. — Что вы нам хотите сообщить по данному делу?

Андреев удивился. Ему казалось, что его должны спрашивать, а он отвечать, но потом вспомнил, что «сам ходатайствовал» о допросе и шлепнул себя ладонью по лбу.

— Да! Конечно! Я хотел сообщить, что… — Андреев задумался. — Я напутал, когда сообщил изначально, что убийство совершил кортиком. На самом деле это был кухонный нож. С нашей кухни.

— Кухонный нож. Из нашей кухни, — повторил вслух и отстучал на клавиатуре Богданов.

— Да…

— Всё? — спросил следователь.

— Всё! — подтвердил Андреев.

— Так не пойдет! — разочарованно сообщил Богданов.

— Почему? А что еще?

— Давайте объясним, почему на первоначальном допросе вы сказали про некий кортик.

— Ах, да… Я… В общем, я сказал про кортик на первом допросе… Степан… Как вас по отчеству?

— Степан Вячеславович.

— Степан Вячеславович, а как правильно сказать? Ну, я перепутал… Вроде как…

— Так и запишем. При первоначальном допросе, я перепутал кортик с ножом, потому что находился в состоянии сильного душевного волнения…

— Да, верно! — облегченно улыбнулся Андреев. — В состоянии сильного душевного волнения. А… Принес я в полицию… Ээээ. Я же в полицию принес…

Андреев прекрасно помнил, что принес в отделение полиции окровавленный кинжал старшего командира «Гитлерюгенда» образца 1937 года в прекрасном состоянии, купленный недавно в антикварной лавке за вполне разумные деньги для этого раритета — 5 тысяч долларов. Хотя подобные вещи встречались на рынке вдвое дороже и в худшем состоянии.

— Что вы принесли, неважно. Вы же находились в состоянии сильного душевного волнения, ведь верно? — участливо спросил следователь.

— Да, верно… — согласился Андреев.

— Ну, вот! Раз вы помните, что удар наносили кухонным ножом в состоянии внезапно возникшего сильного душевного волнения, значит, и в полицию вы пошли с тем же предметом и в том же состоянии? Сильного душевного волнения?

— Ну, да, — отрешенно согласился Андреев. — Экспертиза только…

— Это вопрос второй. Давайте сейчас закончим допрос, потом будем говорить об экспертизах. Вы еще что-то желаете добавить?

— Нет! — твердо сказал Андреев, догадавшись по тону следователя, что ничего добавить не желает. — Не желаю!

— Славно! — сказал Богданов и нажал кнопку печати.

Переносной принтер, скрипя ушатанным механизмом, медленно прокатал через себя и выплюнул два листочка протокола допроса.

Андреев, не читая, подписал.

— Да, вот тут еще подпишите? — следователь указал на фразу «Желаю проводить следственное действие (допрос) в отсутствие моего защитника Каховского А.В.»

— Конечно, — согласился Андреев и поставил подпись.

Богданов еще раз внимательно осмотрел протокол, положил в отдельную папку и отправил вслед за предыдущей в недра портфеля.

— Теперь вот, еще подпишите! — с этими словами Богданов достал из портфеля новую папку и вынул из нее увесистую кипу бумаг. — Это протокол осмотра, постановление о назначении экспертизы, заключение эксперта, протокол ознакомления. Тут галочки стоят. Подпишите, где галочки.

Андреев пролистнул переданные документы. Подобные он уже подписывал, только на тех были фотографии кортика «Гитлерюгенд», а на этих в фототаблицах был запечатлен кухонный нож. Андреев никогда не видел этого ножа, но это было неважно. Весло выполнял свои обещания, ибо хотел в отпуск, Андреев должен выполнить свои, так как хочет на свободу.

Подписал, не читая, протянул подписанные документы следователю.

Богданов просмотрел все страницы, чуть заметно улыбаясь.

— Отлично. Все на этом!

Следователь встал и начал собирать портфель. Андреев наблюдал, как прыгнули в него только что подписанные бумаги, как, свернувшись калачиком, занял свое место зарядный шнур, как грузно упаковались ноутбук с принтером.

Андреев с собачьей преданностью посмотрел в глаза следователю Богданову, после того как тот защелкнул замки своего передвижного кожаного офиса.

— А… Насчет вот этого? — показал рукой на браслет на ноге. — Домашний арест. Мера пресечения… Мне Весло… Мне Алексей Сергеевич сказал…

— Да! Конечно! Но сегодня суббота. Раньше понедельника никак. Опять же я должен все это показать Алексею Сергеевичу. Он проверит, мало ли что, может придется переделать. В понедельник! — Богданов зашлепал белыми тапками пятизвездного турецкого отеля к выходу.

Андреев засеменил следом.

— Мне ему позвонить когда? В понедельник во сколько? — спросил заискивающим тоном.

— Он сам наберет. Вы не волнуйтесь.

Следователь сменил обувь на более подходящую к его форме.

— Ну, всего доброго. До свидания.

Андреев пожал протянутую худую холодную руку.

Закрыв за Богдановым дверь, повернулся и пошел на кухню, где только что сделал все для своего освобождения. Покосился на телефон, раздумывая, не сообщить ли о происшедшем защитнику.

«А и черт с тобой, — зло подумал он о Каховском. — Позвоню в понедельник. Когда эту хрень снимут».

Он наклонился и почесал ногу под надоевшим электронным браслетом.

Глава 15

Прошло больше месяца с тех пор, как Отто Шульц в полуобморочном состоянии вывалился из собора святой Ядвиги, впечатленный рассказом неизвестного священника о «концерт-лагере» в Хойберге.

После того случая он не появлялся в храме, несмотря на гнев отца и увещевания матери. Каждый раз, пытаясь выполнить родительский наказ о визите в церковь, Отто заканчивал маршрут в кондитерской фрау Шмук: ел эклеры, общался с Оттилией, но в сторону храма старался даже не смотреть. Спустя время впечатления от подслушанного потеряли яркость, их сменила пестрая смесь красно-белых знамен, ярких факельных шествий, грандиозных строек и отчетливого понимания значимости происходящего вокруг и роли самого Отто в этом. Со временем родители перестали беспокоить увещеваниями, скорее не потому, что смирились с непреклонностью сына, а в связи с событиями вокруг пастора Лихтенберга.

Бернхард Лихтенберг, еще до официального прихода партии Гитлера к власти, вел себя довольно смело и попал в поле зрения нацистов, призывая посетить фильм «На Западном фронте без перемен» по роману Ремарка, а в этом году дошел до того, что написал письмо второму человеку в Рейхе — Герману Герингу, в котором призвал прекратить насилие в концлагерях. После этого письма Гестапо наведалось с обыском домой к пастору и в его кабинет в храме, так что Брунхильда и Рихард посчитали разумным избегать контактов сына с опальным святым отцом.

Сегодня вся семья необыкновенно рано собралась после дневных забот за вечерней трапезой. Отто сидел, насупившись, напротив ерзала на стуле долговязая, веснушчатая сестра Марта, скрестив руки и приготовившись к молитве. Отец, Рихард Шульц, быстро листал журнал, нахмуренными бровями показывая Марте неудовольствие ее торопливостью. Если бы Марта не скрестила руки для молитвы, он бы успел дочитать статью, прежде чем супруга поставит на стол главное блюдо.

Брунхильда резала хлеб. Каждый раз, делая это, она вспоминала, как страшный сон, голодные обмороки десятилетней давности, когда она, не доедая и не досыпая, убиваясь на двух работах, пыталась прокормить двоих детей и мужа, не оправившегося от фронтовой контузии и не могущего найти работу. Курс немецкой марки тогда рос так, что недельный заработок, на который можно было в понедельник купить продуктов на три дня, к пятнице с трудом покрывал один ужин. Сегодня Брунхильда и Рихард были прилично трудоустроены: она в штабе «Гитлерюгенда», он — в архитектурном ведомстве Шпеера. Зарплаты теперь хватало не только на ежедневные вечерние трапезы, но и на карманные расходы. Да и Рихард, будучи настоящим католиком, никогда не встречался с друзьями после работы в пивных, чем существенно сохранял семейный бюджет.

Брунхильда, собирая на стол, обычно молитвой воздавала хвалу господу Богу Иисусу Христу. После того как на обеденном столе помимо хлеба и супа стали появляться колбаса, а то и десерты, она все чаще вставляла в слова молитвы пожелания здоровья вождю нации Адольфу Гитлеру, с каждым разом убеждаясь, что он ниспослан немецкому народу Всевышним. После голодного времени конца двадцатых годов видеть своих детей сытыми и улыбающимися Брунхильда считала наивысшим счастьем.

Хлеб был установлен на стол, вслед за ним заняла свое место тарелка с нарезанной толстыми кусками жирной свиной колбасой, и уж затем гордо украсила съестной натюрморт белоснежная супница с дымящейся густой ароматной массой.

Тончайшего фарфора супница была особой гордостью семьи и в какой-то степени символом начала новой жизни. Произведенная на аллаховской мануфактуре близ Мюнхена, она была вручена Брунхильде за усердие на службе. Мануфактуру в Аллахе открыли только в этом году приближенные Гиммлера. Они знали об увлечении лидера СС арийским мистицизмом, так что создание нового фарфорового завода «от СС» было весьма дальновидным поступком. Германия издавна славилась в мире качеством производимого фарфора, а имея фарфоровую фабрику, эсэсовцы могли производить изделия, отражавшие их собственную концепцию германского искусства.

Эсэсовцы прошерстили всю Германию в поисках художников самой высокой квалификации для работы в Аллахе. Лишь немногие посмели отказаться от приглашения на работу к рейхсфюреру. Так что изделия мануфактуры были изящны, с прекрасно проработанными деталями, превосходно отглазурованы, а качество производства контролировалось специальным отделом штаба рейхсфюрера СС, курировавшим дела искусства и архитектуры.

Брунхильда несколько секунд любовалась этим произведением искусства, которое совсем недавно сменило за семейным столом почерневшую кастрюлю.

Теперь уже вся семья скрестила руки в молитве.

— Благослови, Господи Боже, нас и эти дары, которые по благости Твоей вкушать будем, и даруй, чтобы все люди имели хлеб насущный. Просим Тебя через Христа, Господа нашего. Аминь.

Рихард Шульц, произнеся эти слова, перекрестился одновременно со всеми.

— Сегодня в храме святой Ядвиги опять был обыск, — сообщил он вдруг. — Отца Лихтенберга увезли на допрос.

— Боже, спаси и сохрани его, — Брунхильда, отложив ложку, осенила себя крестным знамением.

— Зря он все-таки насчет концлагеря с письмом этим, — вздохнул Рихард. — Эх, зря. Что он может сделать? Тем более…

Он покосился на детей. Марта беззаботно ела, глядя в тарелку. Отто задумчиво застыл с ложкой на весу.

— Тем более что все это вранье насчет концлагерей. Наш сотрудник из проектного бюро был на днях в Эстервегене, никаких ужасов там не наблюдал. Сам рассказывал.

Отец еще раз бросил взгляд на детей. Марта продолжала уплетать суп. Насупленный взгляд Отто отцу не понравился.

— Как дела в школе сегодня? — поинтересовался он у сына после небольшой паузы.

— Все хорошо! — ответил Отто, нехотя.

Было видно, что сегодня традиционно хороший аппетит его покинул.

— Что-то случилось, Отто? — забеспокоилась мать. — Тебе нездоровится?

— Нет, мама, все хорошо! — Отто не поднимал глаз.

Он уставился на поверхность начинающего остывать супа и начал соскребать с нее ложкой чуть заметную пленочку жира.

Аппетит улетучился не в связи с поглощенными буквально час назад эклерами фрау Шмук, а из-за вдруг нахлынувших воспоминаний о подслушанном рассказе в кабинете пастора Лихтенберга. Отто взглянул на аппетитную мамину стряпню. Картофельная масса, украшенная кубиками розоватых шкварок, вдруг посерела, превращаясь в черную жижу из лохани арестантов третьего класса концлагеря в Хойберге. Отто посмотрел на свою руку, держащую серебряную ложку. Эта рука, наряду с другими, грязными и дрожащими от холода, сейчас зачерпнет вонючую похлебку в надежде выловить хотя бы что-то, кроме воды.

Отто отложил столовый прибор. Подташнивало.

— Сын, в чем дело? — Рихард окончательно понял: с наследником что-то не так.

— Отец, я просто…, — Отто не знал что сказать. — Я просто думаю…

Юноша пошарил взглядом по столу, наткнулся на хлеб.

— Вот, я хлеба еще возьму, можно?

Отец молча подвинул тарелку с хлебом, продолжая внимательно вглядываться в лицо сына.

— Я сегодня относила документы лично господину фон Шираху! — поделилась важной новостью Брунхильда. — Одна из его личных помощниц в больнице, мы ее по очереди подменяем. Хотя, возможно, она не выйдет больше и место освободится.

— Что-то серьезное? Болезнь заразная? — встревожился отец семейства.

Брунхильда улыбнулась.

— Нет, дорогой. Разве что этим может заразиться женщина от мужчины. И исход будет вот таким.

Она кивнула головой в сторону детей и снова улыбнулась.

Марта оторвала глаза от тарелки, взглянула на мать и тоже чуть заметно хитро улыбнулась, показав понимание взрослого иносказательного разговора.

— Ааа… — Рихард кивнул. — И что? У нас есть шанс, что ты… Ты можешь занять ее место? Это было бы совсем нелишне.

— Нам грех жаловаться, — сказала Брунхильда и укоризненно посмотрела на мужа.

— Я и не жалуюсь, дорогая, — Рихард нахмурился.

— Я понимаю, — извиняющимся тоном произнесла Брунхильда. — Прибавка к жалованью была бы кстати. Вот, сын, кроме формы, ничего и не носит уже, из всего вырос.

— Мне нравится форма, — прервал молчание Отто и сверкнул глазами из-подо лба.

— Не груби матери, — резко сказал Рихард.

— Я ничего не сказал грубого, — возмущенно парировал Отто.

— Сын! — отец постучал ложкой по столу. — Не повышай голос!

Отто насупился и уткнулся в тарелку.

Рихард легонько постучал ложкой по столу еще раз.

— Извини, папа! — не поднимая глаз, понял намек отца Отто. — И ты, мама, извини!

Отец и мать довольно переглянулись. Рихард благосклонно в знак прощения взъерошил волосы на голове Отто. Брунхильда подвинула ему тарелку с колбасой поближе. Она улыбалась. Марта, взглянув на родителей и на Отто, не проявила никаких признаков интереса: подобные сцены случались в доме довольно часто.

— У тебя есть вопросы по Священному Писанию? — спросил Рихард, глядя на Отто. — Ты перестал ходить в церковь, мы с матерью понимаем, ты сейчас очень занят.

Брунхильда кивнула, всем видом показывая, что они с отцом понимают — под причиной отсутствия сына в храме не опасность связи с опальным пастором, а рост масштабов и сложность задач, выполняемых в настоящее время германской молодежью.

— Но изучение Священного Писания — это ежедневная обязанность каждого католика… — продолжил отец. — Если есть вопросы, спрашивай.

— Он все вопросы выясняет в кондитерской фрау Шмук у Жандарменмаркт, — хихикнула Марта.

Отто метнул в сестру уничтожающий взгляд. Отец стукнул ложкой по столу, и Марта тотчас рухнула взглядом в почти пустую тарелку.

— Я… — Отто задумался.

В последнее время действительно было некогда читать Евангелие, а уж тем более задумываться о его смысле. После выступлений командира о сегодняшних и предстоящих великих свершениях простых немцев; после пламенных речей вождя нации, от которых кровь стыла в жилах, рассказы пастора о всепрощении, о покаянии, о жизни Иисуса представлялись Отто чем-то больше похожим на рождественскую сказку, читаемую на ночь для хорошего сна.

— Когда наш народ живет в окружении врагов: внешних и внутренних, как можно возлюбить ближнего своего? — Отто вдруг заговорил спокойно и твердо, практически цитируя штаммфюрера. — А ведь это главная заповедь?

Рихард серьезно посмотрел на сына.

— Это вторая главная заповедь, — поправил он. — Первая все-таки «возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим, и всею крепостью твоею». Это первая и наибольшая заповедь. Вторая же подобная ей: «возлюби ближнего твоего, как самого себя». То есть, если мы любим ближнего, то мы его и не можем обидеть, обмануть, тем более убить или ему позавидовать и вообще не можем пожелать чего-либо худого ему, а, наоборот, жалеем его, заботимся о нем и готовы жертвовать для него всем.

— Потому Иисус Христос и сказал: «Другой большей заповеди, чем эти две, нет», — вступила в разговор Брунхильда.

— Да, вот именно! — Отто посмотрел на мать и на отца, по очереди переводя взгляд. — Получается, мы не имеем права обманывать, — я согласен. Мы не имеем права обижать, наверное, это тоже верно. Но нельзя убивать? А как же с врагами? Их тоже прощать, любить, заботиться и щадить? Подставлять вторую щеку, если тебя бьют?

— Потому я и говорю, читать Писание нужно каждый день и искать ответ на интересующий вопрос, — спокойно ответил Рихард. — Иисус это говорил не своим ученикам, а отвечая на вопрос законника, то есть фактически своего врага. Тот ведь задавал вопрос о заповедях с тайной мыслью, не назовет ли Иисус себя сыном Божиим и Богом? Тогда его можно было бы обвинить в богохульстве и убить.

— То есть Иисус обманул? — спросил Отто.

— Нет, он просто ответил на вопрос так, чтобы показать фарисеям, что они вечно спорят, какая заповедь больше, ибо не понимают самого духа Божьего закона, а только измеряют важность заповедей, не выполняя их на деле.

Рихард немного помолчал.

— Просто надо читать внимательно, сын! — добавил он.

— Я внимательно читал, отец. И не уверен, что так было на самом деле, как ты говоришь! — вдруг в голосе Отто появилась сталь.

— Что? — Рихард грозно нахмурился.

— Я говорю, что ты процитировал эту историю из Евангелия от Матфея. Там действительно сказано, что Иисус именно так ответил законнику. Тот его спросил про заповеди, Иисус и ответил, ровно так, как ты сказал, отец. Но вот в Евангелии от Луки эта же история описывается иначе. Сейчас!

Отто вскочил, подошел к окну, где на подоконнике лежала толстая книга с крестом на обложке.

Открыл нужную страницу и прочел:

— Однажды какой-то законник захотел испытать Иисуса. «Учитель, — спросил он, — что я должен еще сделать, чтобы жить вечно?»

«А что написано об этом в законе? — спросил его Иисус. — Что ты там читаешь?»

Тот ответил: «Люби Господа Бога твоего всем сердцем своим, всей силой своей и всем умом своим и ближнего своего, как самого себя».

Иисус сказал ему: «Ты ответил верно. Поступай так и будешь жить вечно.»

Отто поднял взгляд на отца и победоносно резюмировал:

— Не Иисус это говорил, папа. Иисус лишь ответил, мол, «все правильно»!

— Как было на самом деле мы точно знать не можем, но смысл сказанного тобой и мной — одинаков, разве нет? — спросил опешивший отец.

— Смысл в том, отец, что и ближние у Иисуса не все, а только некоторые.

Отто опять открыл книгу на той же странице и прочел.

— Законник, желая оправдать себя, спросил: «А кто мой ближний?»

На это Иисус ответил: «Один человек шел из Иерусалима в Иерихон и попал в руки разбойников, которые ограбили его, избили и ушли, оставив полумертвым лежать на дороге. Случайно той же дорогой проходил священник: увидев лежащего, прошел мимо. Также и левит, увидев раненого, прошел другой стороной дороги. Проезжал там и самаритянин. Он сжалился, увидев раненого, перевязал его раны, полив их оливковым маслом и вином. Затем, подняв его на своего мула, привез его на постоялый двор и там еще ухаживал за ним. На следующий день этот самаритянин, вынув из кошелька два динария, отдал их хозяину постоялого двора и сказал: «Позаботься об этом человеке. А если что издержишь сверх того, то на обратном пути я возмещу тебе». Как ты думаешь, кто из этих троих оказался ближним человеку, попавшему в руки разбойников?»

«Тот, — ответил законник, — кто проявил к нему милосердие». Тогда Иисус сказал ему: «Иди, и поступай также».

— И что ты хочешь этим сказать, Отто? Все верно написано… — Рихард явно не ожидал от сына такого знания Священного Писания и не мог понять, как себя вести.

— Я хочу сказать, отец, что ближний — это не всякий, а только свой! Враги нашего народа, даже если они живут с нами через дверь, останутся врагами, и любить их я не обязан, как самого себя. А вот убивать их можно и дОлжно! Вот о чем заповедь Иисуса!

Отто сияющим взглядом штаммфюрера посмотрел на родителей. Оба оцепенели. Тикали на стене часы, ветер постукивал в окно плохо прижатым к раме стеклом, где-то далеко эхом звучала речь фюрера через уличный динамик, топали сапоги по брусчатке.

Рыжая Марта катала по столу шарик из хлебных крошек.

Брунхильда первая нарушила молчание.

— Давайте не будем упоминать имя Господа всуе. Сменим тему. Я хочу рассказать, что сегодня слышала на службе. Тебе это будет интересно, Отто!

Отто недовольно посмотрел на мать. Он был готов дальше продолжать дискуссию, которую вдруг так запросто прекратили, когда он явно побеждал.

— Я носила сегодня бумаги рейхсюгендфюреру. Он при мне их раскладывал на столе. И даже спросил, что я думаю по этому поводу, — гордо сообщила Брунхильда.

— Имеешь ли ты право об этом говорить, Хильда? — забеспокоился отец семейства. — Нам, конечно, интересно, но…

Брунхильда ласково положила руку на ладонь супруга.

— Успокойся, Рихард, это не секретно. Это были эскизы нового парадного кортика «Гитлерюгенда». Вероятно, скоро у вас… — она обратилась к Отто, — точнее, у ваших командиров появится новый аксессуар к форме. Очень красивый.

Глава 16

— Идиот, черт бы тебя взял! — Артем со злостью отшвырнул трубку телефона после разговора с Андреевым.

Подошел к мини-бару, не задумываясь, как это иногда бывало, открыл, достал пятидесятиграммовый «мерзавчик» виски. Решительным движением открутил стальную головку, вылил содержимое в широкий бокал. Оценив мизерность количества жидкости, растекшейся по дну, достал еще одну порцию, не обращая внимания на то, что виски в минибаре был разномастным. Обезглавив вторую бутылочку, смешал бурбон с односолодовым скотчем, залпом выпил.

— Мааась… — услышал Артем голос проснувшейся подруги. — Пьешь без меня?

Оксана приподнялась на локте, не вставая с кровати, стараясь настроить фокус взгляда на застигнутого за непристойным занятием Артема.

— Я… — Артем на вдохе закашлялся, не успев до конца проглотить созданный коктейль.

— Что-то случилось? На кого ругаешься? — Оксана зевнула и, видимо устав держать тяжелую голову, рухнула на кровать, потирая виски пальцами.

Артем вместо ответа плюхнулся рядом. В минуты злости на клиентов Оксана была для него громоотводом и, несмотря на то, что взбесила буквально полчаса назад, сейчас стала самым нежным и близким существом.

— «Клиент твой — враг твой», — процитировал Артем слова своего учителя, адвоката с «неприлично большим стажем». — Дебил, блин…

— Иди ко мне, мой маленький… — Оксана сгребла Артема в охапку и прижала его голову к груди.

Глубоко вдохнув аромат женского тела, прислонившись губами к бархатной коже и ощущая щеками обе груди, собранные вместе бюстгальтером, Артем мяукнул.

— Котенок мой… — Оксана еще сильнее прижала его голову к себе.

Так и пролежали с минуту, по истечении которой Артем вдруг правой рукой начал поступательное движение от колена девушки вверх по внутренней стороне бедра. Бархат ее кожи вскипел мурашками.

— Ну, ты просто не можешь полежать, обнявшись? Просто полежать! — недовольно проворчала Оксана. — Тебе обязательно вот «это вот»? Дикарь!

Мягко, но решительно взяла его руку и отстранила от себя. Не без труда снова приподнялась на локте, приняла сидячую позу, подложив под спину подушку и прислонившись к изголовью кровати.

— Сколько у меня времени на сборы? — осведомилась деловито.

— Ехать час, — ответил Артем.

— Блин, Арти, вот что ты за человек? — раздраженно сказала Оксана. — Ты можешь ответить нормально на простой вопрос?

— Ну, а я как ответил? — Артем улыбнулся. — Ты должна быть готова в 19.00, если мы хотим успеть в Сан-Суси в восемь вечера. Сейчас время — сама смотри…

С этими словами Артем вытянул руку, показав циферблат.

— Кстати, да…, хорошо что напомнил. Мне нужны хорошие часы, только женские. Завтра же в Цюрих? А сейчас мыть голову и в Потсдам!

Оксана скатилась с кровати и через секунду за ней захлопнулась дверь в ванную.

Пока шумела вода и жужжал фен, Артем свернул голову еще двум «мерзавцам» — водке и кампари.

«За ужином только бокал вина» — поклялся мысленно.

Посмотрел на часы, прислушался к звукам из ванной. В его распоряжении было еще чистых полчаса до начала одевания, так что можно было просто поваляться на кровати и потупить в «Фейсбук» и «Инстаграм». Чем и занялся. Привлекло внимание обсуждение слов министра культуры о поддержке российского кинопроката. Глава Минкульта сообщил о возможности переноса выхода в прокат иностранных картин в праздники. Так называемое «раздвижение релизов» произойдет в том случае, если зарубежные картины будут мешать российским. Артем вспомнил, что первая практика подобного «сдвига» пару лет назад показала интересный результат: российская премьера фильма «Мстители: Эра Альтрона» была перенесена, чтобы накануне майских вышла военная драма «А зори здесь тихие…». В итоге «Мстители» собрали в России и СНГ 1,7 млрд рублей, а фильм Давлетьярова — 272 миллиона. Позже министерство еще не раз вмешивалось в отечественный прокат, называя это «государственным протекционизмом».

Крупнейшие представители рынка кинопрокатов написали в ведомство коллективное письмо, на что как раз министр и ответил: «Жаловаться на Минкульт неприлично, так как половина сборов остаётся у нас, а судьба проката голливудских фильмов мне глубоко безразлична». Злые комментаторы под словами чиновника от культуры упражнялись в словесности:

«Средняя заполняемость кинозалов по стране на российское кино — 22 зрителя на сеанс. А если в зале сидят 10 человек, для кинотеатра это убыток!»

«Поколение миллениалов, родившееся «с планшетом в руках», вовсе кинотеатры не балует».

«В году кассовых периодов не так много, и приходится сильные зарубежные фильмы сваливать в кучу».

«Для расчистки проката для «Т-34» были перенесены премьеры «Аквамена» и «Гринча». А каждый из них мог собрать кассу, но их попросту отправили в топку. Наверное, «Т-34» того стоил, но вот вопрос: стоило ли из-за «Воина» Алексея Андрианова на неделю передвигать выход «Марсианина» Ридли Скотта, если первый собрал в РФ и СНГ 208,5 млн рублей, а второй — 1,2 млрд и номинации на «Оскар»?»

Оксана вышла из ванной минут через сорок. На ней было надето ничего, кроме макияжа. Грациозно проплыла мимо Артема к раззявившему рот чемодану. Извлекла кружевное бикини и, вероятно, специально грациозно изогнувшись, надела каждый аксессуар по очереди, искоса наблюдая за реакцией своего мужчины.

Артем принял игру, потянулся руками в сторону одевающейся дамы, вполне ожидая не замедлившую последовать реплику: «Так, мужчина! Ручонки прибрал!»

Через полчаса Артем, держа за руку Оксану, удобно расположился на заднем сиденье черного Мерседеса S350, двигающегося в сторону Потсдама. Периодически вращал головой, пытаясь привыкнуть к мешающей и сдавливающей шею бабочке, галстуку, который в Германии иначе называют «мухой».

Добрались довольно быстро. Уже через 40 минут водитель присланного организаторами мероприятия авто, эдакий крутоусый щелкунчик из сказки Гоффмана, свернул налево у ветряной мельницы, расположенной напротив дворца, и въехал непосредственно на территорию комплекса Сан-Суси, как раньше, видимо, въезжал на карете сам Фридрих Великий.

— Круто, если честно, — сказал Артем, выходя из машины. Оглядел примыкающую к северному фасаду полукруглую галерею колонн. Мысленно посчитал — 88 штук! Окси, вон, кстати, глянь, видишь? Напротив — развалины!

Артем рукой показал вдаль, сквозь незакрытое галерей пространство. Оксана прищурилась, вглядываясь.

— Вижу. Что это? Римские? — спросила она.

— Под римские, — ответил Артем с видом знатока. — Фридрих повелел соорудить развалины, чтобы было видно из окон. Вроде напоминания, что каждой, даже самой великой империи придет конец, останутся только вот… камни.

Оксана порылась в маленькой сумочке и, извлекши оттуда смартфон, сделала снимок развалин. Затем пристроилась делать селфи на фоне дворцовых колонн, но Артем вежливо взял ее за руку и прошептал на ухо:

— Окси, давай будем вести себя как вип-гости, а не туристы?

Оксана на секунду картинно надула губы, но тут же улыбнулась.

— Ведите меня, мой принц! — девушка призывно согнула руку в локте.

Увлекшись экскурсом в историю, молодые люди и не заметили, что их терпеливо дожидается лакей в парике и ливрее, будто они и вправду были приглашены ко двору. Учтиво улыбнувшись, лакей предложил следовать за ним и двинулся ко входу во дворец, шурша каблукастыми туфлями по каменной крошке, которой был выстлан двор.

Оксана подобрала подол темно-синего вечернего платья и осторожно ступила на красную ковровую дорожку, которой, будто великанским фломастером, был обозначен путь почетных гостей. Артем, одетый под стать спутнице в иссине-черный смокинг и темно-синюю бабочку, важно ступал рядом.

Встретивший вестибюль не поражал великолепием. Впрочем, как Артем справедливо отметил про себя и не преминул шепнуть на ухо Оксане, пока ехали, он всегда путался в великолепиях, которые приходилось видеть ранее: от дворцов в Питере до парижского Версаля.

— Шарлоттенбург в Берлине, Шёнбрунн в Вене и музей-усадьба Кусково в Москве тебе тоже кажутся одинаковыми? — съязвила в ответ Оксана.

— Я не говорю — одинаковые, я говорю — я в них путаюсь, — ответил Артем без тени раздражения. — А ты, можно подумать, видишь различия? В смысле, прям по памяти можешь различить лепнину на стенах, все эти золотые завитушки?

— В общем, да, смогу, — девушка игриво улыбнулась, глядя на скорчившего скептическую мину Артема. — Хотя ладно… не по завитушкам. По картинам на стенах. Они точно разные, Арти, и я ее запоминаю, как ты запоминаешь наверное разницу в следственных изоляторах, которые для меня как раз одинаковые. Тюрьма и тюрьма…

Лакей, обернувшись к паре, заговорил по-английски:

— Дворец Сан-Суси по замыслу Фридриха Великого должен был стать хоть и официальной, но всё же частной резиденцией, этаким одноэтажным виноградарским домиком, не нарушающим окрестный пейзаж. Так что его изначальные помещения не предполагали размещения здесь гостей, как это обычно бывает во дворцах, здесь предусмотрены лишь помещения для проведения официальных приёмов. Мероприятие, на которое вы приглашены, проводится в мраморном зале, он с южного фасада, и мы сейчас туда придем.

Оксана улыбнулась и поблагодарила лакея по-английски, Артем учтиво кивнул, как ему показалось, такой жест соответствовал статусу почетного гостя.

— Herzlisch willkommen! Welcome! — встретил их при входе в мраморный зал высокий голубоглазый мужчина лет сорока пяти, одетый, как и Артем, в безупречно сидящий смокинг и «муху».

— Мы рады приветствовать вас, Артем, и вашу очаровательную спутницу, Оксану, — он поклонился даме, — на нашем скромном собрании. Надеюсь, вам доставит удовольствие сегодняшний вечер.

Представившийся Карлом Пригнитцем мужчина, говорящий также по-английски, сообщил, что он помощник президента общества «Немецкий клинок» господина Альберта фон Арнсберга.

— Господин фон Арнсберг сейчас подойдет. Пока можете насладиться шампанским и великолепным убранством этого зала.

Карл сделал жест рукой, подошедший лакей с подносом застыл в ожидании. Артем с Оксаной и Карл одновременно взяли по бокалу игристого напитка.

— Предлагаю сделать по глотку за нашу встречу и это замечательное место, приютившее нас сегодня, — призывно чуть приподняв бокал, сказал Пригнитц. Почти не прикоснувшись к напитку, продолжил:

— Да, вероятно, вы знаете, это — мраморный зал, главный парадный зал дворца. Прообразом для него послужил римский Пантеон. Именно над этим овальным залом возвышается золотой купол дворца Сан-Суси, а полы здесь выложены редчайшим каррарским и силезским мрамором, символически подчёркивая присоединение Силезии к Пруссии. Прообраз же Пантеона был выбран за то, что для Фридриха Второго римский «Храм Всех Богов» символизировал тему толерантности в государстве.

Артем и Оксана огляделись. Зал действительно поражал великолепием. Над украшенным богатым орнаментом и статуями карнизом поднимался купол, декорированный позолоченными мотивами, в центре которого было расположено овальное окно. По своду восемь утончающихся декорированных полос продолжали вертикальное членение пространства колонами. Инкрустация пола повторяла архитектурную идею свода: овальная середина была украшена ромбовидными узорами с четырехлистными розетками, по кругу же сменяли друг друга абстрактные и натуралистические мотивы. В плоских полукруглых нишах были расположены двери в вестибюль, а в соседних с ними — статуи бога искусств Аполлона, держащего раскрытую книгу «О природе вещей» Лукреция с золотыми буквами, и богини природы и жизни Венеры Урании.

В зале, где Фридрих Великий встречался с дипломатами, беседовал с учеными, философами, художниками, сейчас находилось более двух десятков нарядно одетых пар, среди которых Артем отметил чересчур избыточное количество светловолосых, высоких мужчин, причем довольно зрелого возраста. Артем представлял себе коллекционеров холодного оружия разномастным сообществом людей, более похожих на Сигизмунда (Сизи) Причалова — невысокого коллекционера в очочках. А эта публика скорее напоминала общество ветеранов какого-нибудь подразделения почетного караула, вроде московского Преображенского полка.

— Мы с утра уже были в одном Пантеоне — соборе святой Ядвиги в Берлине, — сообщила Оксана. Заметив укоризненный взгляд Артема, поправилась. — Точнее, шли мимо.

— Замечательно! — воскликнул Карл. — А вот и господин фон Арнсберг.

К ним приближался статный, высокий, седовласый мужчина, которого язык не повернулся бы назвать стариком, хотя цвет кожи, глубокие морщины и пигментные пятна на руках говорили о весьма солидном возрасте. Как и присутствующие, фон Арнсберг был одет в смокинг с черной бабочкой, а по выправке было видно, что носить мундир старик привык давно.

Он протянул руку для рукопожатия Артему, глядя прямо в глаза, не обращая ни малейшего внимания на Оксану. Пахнуло дорогим парфюмом, смешанным с невозможным скрыть запахом благородной старости.

— Я очень рад видеть вас нашим гостем, — проговорил фон Арнсберг, не отрывая взгляда от Артемовых глаз, будто заглядывал в душу, пытаясь отыскать или рассмотреть там что-то. — Вас очень рекомендовали ваши друзья, нашему обществу часто приходится иметь дело с судебной системой в разных странах, и дружеские связи с хорошими юристами нам очень нужны.

— Я тоже очень рад, — Артем старался показаться крайне учтивым и с трудом подобрал немецкие слова, так как фон Арнсберг говорил на весьма вычурном языке. — Я был бы рад помочь и сделаю все, что в моих силах, если вы обратитесь ко мне за помощью в России.

— Обратимся, не постесняемся, — фон Арнсберг улыбнулся идеально сделанными зубами — чудом немецкой стоматологии. — Вы же не еврей!

Последняя фраза прозвучала очень неожиданно. В Германии после Второй мировой войны не принято допускать антисемитских шуток в обществе. В любом обществе. Тем более в последнее либерально-толерантное время услышать «Вы же не еврей» в исполнении одетого в смокинг солидного немца в окружении великолепия обстановки и соответствующего дресс-кода было более чем странно.

Отметив удивленную реакцию собеседника, фон Арнсберг хохотнул и по-отечески хлопнул Артема по плечу.

— Я шучу, конечно, — сообщил он дружеским тоном, улыбаясь уголками губ, но не взглядом. — Хотя…

Он сделал серьезное лицо, но затем снова улыбнулся, явно довольный произведенным эффектом.

— Хотя, если бы вы были еврей, мы бы знали об этом. Для человека вашей профессии иметь эту национальность вполне естественно. Или наоборот… Я опять шучу. Шампанское в мои без малого сто лет, знаете ли, дает далеко не толерантный эффект. Простите уж меня, старика… Осмотритесь еще тут и через пять минут можно выйти на воздух, там будет ужин. Я жду вас за моим столиком. Он в центре. Увидимся скоро…

Фон Арнсберг хлопнул Артема по плечу еще раз и удалился в сторону вошедшей пожилой пары. Его помощник Карл, кивнув головой Артему и Оксане, проследовал за ним.

Оксана залпом опрокинула в себя содержимое бокала и взяла с подноса проплывающего мимо лакея еще один.

— Какой мерзкий старикашка, — прошипела она. — Нацист долбаный…

— Тебя обидело отсутствие внимания к твоей персоне или его шуточка? — поинтересовался Артем.

Оксана зло сверкнула глазами. Артем примирительно взял даму под руку, поцеловал, едва коснувшись губами, пылающую негодованием щеку. Остановив губы у уха девушки, прошептал:

— Окси, не заводись. Дед в таком возрасте, что или давно выжил из ума, или думает, что вправе говорить что хочет, раз уж дожил до возраста, когда из ума выживают. Давай наслаждаться красотой? Тем более что самая красивая тут — ты! Помимо Данаи конечно…

Артем кивнул в сторону скульптур.

— Это — Венера, балбес! — Оксана легонько боднула лбом задержавшего голову у ее лица Артема.

— Да? Видимо, Даная — еврейка, потому ее тут нет? — пошутил Артем и через секунду уже уворачивался от гневного щипка за ягодицу.

Через несколько минут, как и было обещано господином фон Арнсбергом, открылись двери южного фасада дворца и два лакея, ставшие по бокам дверного проема, всем своим видом показали, что гостям можно, наконец, выйти на воздух.

Мужчины в смокингах и дамы в вечерних платьях неторопливо потянулись к выходу.

— Мне одной кажется, что на нас все глазеют? — спросила спутника Оксана.

— Это — тусовка. Ради «поглазеть» и «познакомиться» сюда и приходят, — ответил на удивленный возглас подруги Артем.

— Ну, я в курсе, что такое тусовка, малыш! — немного раздраженно сказала Оксана. — Эти не так смотрят, как если бы мы были просто незнакомыми членами клуба, куда тебя только что пригласили. У тебя тут какая-то роль, иначе уже по правилам тусовок нам кого-то бы представили, познакомили, навязали бы общение. Ощущение, что все это ради нас затевалось. Поэтому вся публика держится от нас в стороне. Пока нет команды…

— Какой команды? — Артема забавлял нетрезвый бред Оксаны. — Броситься на нас и сожрать? Или… Как в том фильме про «широко закрытые глаза», сексуально надругаться…?

Через минуту они уже сидели за одним из дюжины сервированных круглых столов, покрытых белоснежными хрустящими скатертями. Услужливый лакей посадил Артема и его спутницу первыми, как и было обещано, за центральный «хозяйский» стол, что подчеркивало их особый статус. Официант услужливо предложил шампанского, Оксана не отказалась. Артем с интересом разглядывал рассаживающихся гостей, ловя на себе короткие мужские и любопытные женские взгляды. Действительно, какие-то все тут одинаково красивые…

— Арийцы, — услышал Артем голос своей подруги, прочитавшей его мысли. — Истинные арийцы. Как на подбор все. И посуда еще. Что-то им очень надо от тебя, Арти?

— Что с посудой не так? — Артем взглянул на разложенные слева и справа от тарелок серебряные столовые приборы: вилки, вилочки, ножи, ножички, ложки и ложечки начищенными боками стреляли в глаза отраженными предзакатными бликами.

Вместо ответа Оксана перевернула маленькую тарелку, венчающую стоящую на столе перед каждым гостем горку из трех фарфоровых дисков, готовых вскоре принять какие-то эксклюзивные блюда.

— Аллаховская мануфактура. Объяснить, что это за производитель? — Оксана постучала свежим розовым маникюром по двум зеленым рунам с надписью Allach на обратной стороне тарелки.

— Да, я слышал про этот «идеологический фарфор» Гиммлера, — задумчиво ответил Артем. — Что тут такого удивительного? Мы ж в музее.

Оксана хмыкнула.

— Это не музей истории нацизма, — язвительно сказала она. — Это дворец Фридриха Великого, и последнее, что я тут думала встретить, так это поляну, накрытую посудой времен Третьего рейха. Причем в таком объеме.

Артем заерзал на стуле. Он уже давно начал нервничать, Оксана только подогревала волнение своими наблюдениями.

— Замечательный закат, не находите? — подошедший фон Арнсберг не по-стариковски легко отодвинул стул и присел рядом с Артемом.

Оксана от неожиданности явления неприятного старика громко звякнула тарелкой, вернув ее на место. Фон Арнсберг лишь мельком взглянул на даму и, глядя в глаза Артему, предложил попробовать вина.

— Из моей личной коллекции, специально для сегодняшнего мероприятия расщедрился, знаете ли! — широко улыбаясь, похвастался он.

Сделал жест официанту, который тот понял правильно, так как тут же удалился, несмотря на то, что в руках держал бутылку «Гран крю Шабли».

За «хозяйский стол» больше никто не присел, хотя остальные столы заполнились точно по графику на три пары за каждый.

Пока официант нес вино, фон Арнсберг кратко поведал историю создания Сан Суси, повторно похвалил закат и отпустил комплимент Оксане, как бы извиняясь за неудачную шутку, отпущенную ранее.

— А я тут должна буду скучать, наслаждаясь закатом, — спросила Оксана, сделав красноречивый жест в сторону пустых стульев за столом. — Как-то не по этикету, господин фон Арнсберг. — Замечательная посуда, чудесное шампанское, закат опять же, а с кем мне болтать, пока мужчины обсуждают глобальные вопросы?

— Прошу прощения, милая фроляйн, — шутливо-учтиво произнес фон Арнсберг. — Моя супруга умерла от старости лет двадцать назад, а новой я не обзавелся. Так уж вышло. Да и я уже в таком возрасте, что мне многое можно простить. Кстати, зовите меня Альберт, а то я и так чувствую себя раритетом рядом с вами.

— Довольно странно, что вы, Альберт, не произнесли приветственного капитанского слова о мероприятии. Вы же тут капитан? — почти дружелюбно пожурила Оксана нового знакомого. — Пришли, сели, пьем, едим. О чем, собственно, сегодняшний сбор? Такие тем более все нарядные…

— У нас такой формат, собрались мы тут не для общения… А в большей степени… для просмотра раритетов, которые будут представлены позже.

Казалось, фон Арнсберг заволновался, не ожидая подобных вопросов от спутницы Артема. Но не останавливался, отвечая, просто делал паузы, которые по мере рождения ответной мысли становились все короче и короче.

— Люди все увлеченные… Большинство предпочло бы сразу ринуться глазеть и щупать, как вы должны догадаться, холодную сталь немецких клинков, нежели чем ковырять вилкой в тарелке. Но… Увлеченность редко дружит с устоявшимися традициями, если только традиции не есть предмет увлечения. Вот, например, если вы любите светские тусовки, то вам наплевать должно быть, по какому поводу собирается народ, главное, как нынешнее поколение выражается, — потусить. Если же вы любите, например, театр, то предпремьерная тусовка с буфетом или послепремьерный ужин вас заботят меньше, чем сам спектакль. Вы, кстати, любите театр, Оксана? Вообще искусство? Кино, живопись, поэзию?

Оксана утвердительно кивнула и хотела было что-то сказать, но Альберт на вдохе поймал ее новым вопросом:

— Что вы знаете, например, о немецком искусстве Третьего рейха? Я спрашиваю об этом потому, что наверняка вы осведомлены о немецкой литературе и философии довоенных лет, весьма вероятно, что-то знаете о современном немецком искусстве, хотя, честно говоря, я лично, говоря о современном немецком искусстве, почему-то вспоминаю лишь «Мерседес» и футбол.

— Нет, ну почему, есть много интересных художников — немцев, — как-то неуверенно сказала Оксана, но фон Арнсберг снова перебил.

— Интересных в узких кругах, но отнюдь не великих! После падения Третьего рейха ничего приличного мы не создали, кроме уже упомянутых машин, футбольных команд и лагерей для азюлянтов.

— Ханс Циммер! — коротко взглянув на хозяина вечеринки, сказала Оксана, отвела взгляд в сторону и поднесла бокал к губам. — Это — композитор!

Фон Арнсберг, казалось, скатал внутри себя комок шерсти, как давно облизывавший себя кот, пытаясь выплюнуть его наружу.

— Ханс? — Фон Арнсберг явно хотел сказать что-то очень личное, но сдержался и лишь произнес: — Да, «Король Лев», конечно, ибо «Миссия невыполнима». Какое может быть сомнение в таланте «Темного рыцаря», если его сослали в виде «Кунг-фу Панды» на «Мадагаскар»?

«Слишком остроумно и слишком со знанием предмета для столетнего старика. Или лично знает Циммера, автора музыки к оскароносным фильмам», — отметил про себя Артем.

— Нам с вами будет интересно общаться, — глядя теперь уже на Оксану, с ноткой фальшивого дружелюбия сообщил фон Арнсберг. — Надеюсь, времени будет достаточно…

Глава 17

— Вы сказали, что после Третьего рейха Германия в искусстве ничего не создала? — держа в руках бокал искрящегося в закатных лучах шипучего напитка, спросила Оксана, с явным недружелюбием глядя в голубые глаза фон Арнсберга. — А что же создали в Третьем рейхе, кроме факельных шествий во имя диктатора и газовых камер в концлагерях?

Фон Арнсберг был явно готов к подобному вопросу, вероятно, слыша его неоднократно за всю свою долгую послевоенную жизнь, и с предвкушаемым удовольствием откинулся на спинку стула.

— Клеветники хорошо умеют с помощью маленьких трюков достигать большого эффекта. Сотни миллионов людей знают Адольфа Гитлера чуть ли не с вечной плеткой в руке, с диким лицом и с грязной свисающей на лоб челкой. Понятно, что тот, кто знаком только с этой карикатурой, уверен, что имеет дело с кровожадным человеком, который вполне мог быть инициатором самых больших преступлений.

— А он, значит, никакой не диктатор? И вовсе не инициатор самых больших преступлений? — резко спросила Оксана.

— Так уж вышло, что я лично видел Адольфа Гитлера, — фон Арнсберг улыбнулся. — В 1937–1938 годах время от времени встречался с ним, в большинстве случаев в частном порядке, очень часто вечерами. Это было спокойным временем его дня, которое он охотно проводил вместе со своими хорошими друзьями. Перед началом войны, правда, мы практически не встречались, а во время войны я его вообще ни разу не видел. Но, милая фроляйн! Могу сказать, что я никогда не видел Гитлера с плеткой. Также я ни разу не видел его с челкой, свисающей на лоб. У него всегда были хорошо лежащие, подстриженные и причесанные волосы. Я, конечно, видел его и в ярости, но крайне редко, ну и только тогда, когда он был очень рассержен. Кстати, если такое случалось в присутствии женщин, он сразу просил у них прощения за свою резкость.

— Милейший человек, — процедила сквозь зубы Оксана.

— Зря вы ерничаете, Оксана, — фон Арнсберг был само спокойствие. — Кстати, одно очень яркое качество фю… Гитлера… не упоминается почти никем из историков: его чувство юмора. Например, если Геббельс должен был идти к Гитлеру с плохими новостями, он всегда приносил с собой пару новых анекдотов, которые действовали на Гитлера как успокоительное. Геббельс хорошо умел рассказывать анекдоты.

— Вы встречали и Геббельса? — вставил вопрос Артем, которого диалог фон Арнсберга и Оксаны явно интересовал как человека, увлекающегося историей. Ему, конечно, было неловко от резкости Оксаны, но еще более от вольно излагаемого фон Арнсбергом материала, явно противоречащего итогам Нюрнбергского трибунала. Как юрист, также неплохо знавший тему того судебного процесса, Каховский конечно хотел аргументированно разделать фон Арнсберга, так как того сугубо личное мнение или даже симпатия к общеизвестному мировому преступнику не могли соревноваться по значимости с многотомным обвинительным заключением нацизму и сотням допрошенных свидетелей.

— Геббельса тоже встречать приходилось. В большей степени потому, что я работал на него. Точнее, я был на побегушках у его адъютанта. А, как вы знаете, именно ведомство Геббельса занималось искусством, в том числе театром, кино и средствами массовой информации. Кстати, — фон Арнсберг вновь повернулся к Оксане. — Многие известные актеры, прежде всего из кино, написали мемуары. Большинство из этих людей я встречал лично и поэтому знаю точно, что они думали «тогда» о Гитлере и Геббельсе и что они выдумали «после этого», чтобы пройти денацификацию. То есть стать вновь любимым ребенком власти, так же, как они это делали в свое время у Гитлера и у отвечавшего за театр и кино имперского министра Геббельса.

Известный метод. В мемуарах эти люди просто путают свои переживания ужасных двадцатых годов с воспоминаниями тридцатых годов, так как в тридцатые годы с ними уж слишком хорошо обращались. О некоторых «дамах» я могу сказать, что их прилипчивость граничила с бесстыдством. Часто мы — молодые адьютанты и помощники — буквально прятались от них, когда, появляясь в министерстве, они начинали голосить, как сильно восторгаются Гитлером и Геббельсом и каким благом был национал-социализм для всего немецкого народа. А Гитлер любил кино. И хотел, чтобы немецкое кино в мире знали. И вынужден был договариваться с этими людьми, терпя их назойливость. Для него назойливость не была достаточной причиной, чтобы отказываться от хороших актрис.

— Актеров-коммунистов он тоже терпел? — еще более зло спросила Оксана.

Фон Арнсберг был готов и к этому вопросу, потому ответил, не раздумывая:

— Да, представьте себе, были весьма приличные люди искусства, которые сделали карьеру, будучи, скажем так, не совсем удобными. В Германии все тогда знали о гениальных актерах, которые даже не скрывали, что были коммунистами. Генрих Георге, Ойген Клепфер, Эмиль Яннингс, Вернер Краус, Матиас Виманн, Густав Грюндгенс, Александр Голлинг, почти все они (за исключением певцов) — не были национал-социалистами, многие даже были открытыми противниками национал-социализма.

Гитлер и Геббельс были согласны не мерить актера по политическим критериям, иначе настоящий, хороший театр прекратит свое существование как таковой, а это в свою очередь принесет вред народу, потому такое делать нельзя. Народ был на первом месте!

Оксана хмыкнула. Фон Арнсберг, наклонившись к ней, тихо и победоносно выдал домашнюю заготовку:

— В одном можно быть уверенным: политики понимают в театре больше, чем актеры в политике. Пожалуй, так было и будет во все времена и у всех народов.

Артему надоело слушать этот нацистский бред, и он решил, наконец, вмешаться.

— Я лично не готов спорить с вами, господин фон Арнсберг, насчет актеров немецкого кино времен Гитлера, — начал он с расстановкой. — Не уверен, что их кто-то помнит. Все помнят режиссера Ленни Рифеншталь и то, не за «Триумф воли», а за фильм об Олимпиаде 1936 года. Но, как и вы уверены в том, что политики понимают в театре больше, чем актеры в политике, так и я уверен в том, что ни Гитлер, ни Геббельс не потерпели бы среди актеров Рейха евреев, какими бы гениальными они ни были. Все ваши выводы, возможно, даже основанные на личных наблюдениях, становятся лишь частным случаем, если просто прочесть брошюрку «Untermensch» — «Недочеловек». Эта книжица была выпущена в 1942 году и разошлась тиражом в три с половиной миллиона экземпляров, кстати, не только через пропагандистские каналы в воюющий Вермахт, но и через книжные магазины. Вы наверняка ее читали?

Фон Арнсберг улыбнулся.

— Не только читал, дорогой мой Артем, но и приложил руку к написанию. Время было сложное, скажу я вам. Это — пропагандистский продукт. Не придавайте этому значения.

— Как это? — Артем подсел на любимого конька — спор. В конце концов — юрист. — То есть ваше мнение о Гитлере как о человеке, принимающем инакомыслие среди актеров, надо воспринять как заслугу Гитлера. А его возвеличивание одной расы, хотя нет… даже не возвеличивание, а понимание иных рас в виде недочеловеков, начиная с «Майн Кампф», написанной задолго до этой вашей брошюрки, на это не стоит обращать внимания?

Оксана с любовью смотрела на своего Арти, одобрительно кивая головой.

Фон Арнсберг понял, что немного перегнул палку, и попытался смягчить тональность спора.

— Да ладно вам, Артем. Что вы старика пинаете? В конце концов ваше старшее поколение тоже боготворит Сталина, хотя был еще тот гусь, нашему вождю не чета. При Гитлере немцу жилось отлично, если не коммунист, не священник и не еврей. Коммунист или еврей — уезжай из страны. Священник — сними сутану. И все будет хорошо. У вас же в СССР тогда вообще было непонятно, кем лучше не быть. Репрессивная машина Сталина во всех видела врагов народа и расправлялась с ними. Так что давайте лучше закончим эту щекотливую тему. Вы же юрист, вы меня сейчас будете бить цитатами Нюрнбергского процесса, потому что вы кое-что читали. А я вам буду возражать, как почти участник этого процесса, и к чему мы придем? Опять же дама ваша и так расстроена, приехали в такое место, в такую погоду, а говорим о таких вещах… Извините меня, фроляйн Оксана, просто что-то нахлынуло. Возраст, знаете ли… Я просто очень хорошо помню то время, это был подъем.

Голос фон Арнсберга дрогнул. Он заговорил очень быстро, было видно, что хочет досказать мысль и на этом закончить зашедший слишком далеко диспут.

— Немецкое радио получило тогда такое высокое положение в мире, что Германия стала председательствовать во Всемирном союзе радио. Немецкие симфонические оркестры прославились именно во времена Гитлера. Немецкий спорт только при Гитлере действительно пришел к своему большому мировому значению, это продемонстрировала Берлинская Олимпиада. А немецкая юриспруденция, вам ли не знать, Артем, добилась как раз при Гитлере такого уважения в мире, что Всемирный совет судей переместился в Германию. Руководителем этого совета стал доктор Роланд Фрайслер. Немецкими локомотивами, немецкими автомобилями, немецкими кораблями в мире исключительно восхищались, их покупали или заказывали. Немецкие врачи начали играть всемирно значимую роль. Из всех частей мира прибывали иностранные эксперты, чтобы увидеть автобаны Гитлера и попытаться подражать им у себя дома. Эх, да что там…

Фон Арнсберг махнул рукой. Казалось, еще пара слов и он проронит скупую нордическую слезу.

Артем и Оксана переглянулись. Это не ускользнуло от внимания фон Арнсберга. Он поправил галстук-бабочку и сделал знак кому-то. Через несколько секунд этот кто-то вырос рядом с фон Арнсбергом и согнул свои двести сантиметров роста, приблизив ухо к шепоту босса. Выслушав указания, «гренадер», как его мысленно назвал Артем, удалился, а фон Арнсберг встал и постучал ножиком по хрустальному бокалу, привлекая внимание.

— Дорогие дамы и господа! Наконец, думаю, пора нам заняться тем, ради чего мы собрались. Взглянуть на произведения искусства, которые любезно были предоставлены нашими коллегами-коллекционерами из разных стран. К моему великому сожалению, ни одна из присутствущих здесь дам не является членом нашего общества, и не потому, что наш Устав это не позволяет, а видимо, потому, что женщинам вообще чуждо холодное оружие. Женщины — существа, обладающие ядерным, химическим и психотропным оружием, да, я не оговорился, иначе они бы не смогли обаять нас, таких красавцев, видимо, видят что-то архаичное в нашем увлечении клинками, потому ни одна не вступила до сих пор в наш скромный союз.

Площадка перед дворцом разразилась скромным одобрительным смехом и короткими аплодисментами.

— А посему, милые дамы, вы продолжаете наслаждаться закатом в этом прекрасном дворце и скромными кулинарными изысками, которые вот уже вносят. Одновременно вашему вниманию будет представлена коллекция шляпок фрау Тирбах, так что это еще одна причина, по которой мужчины покинут сие действо весьма поспешно. Я не встречал ни одного мужчины, который добровольно бы посетил шляпный магазин.

Сообщество за столами снова дружно засмеялось и зааплодировало шутке. При последних словах говорящего через центральные двери главного зала потянулась вереница официантов с серебряными подносиками, на которых были водружены какие-то экзотические закуски, расставляемые на столы.

— Мужчины, члены общества, как предписано Уставом, должны лицезреть выставку только на голодный желудок, как перед причастием. Шучу конечно.

Торжественное собрание вновь ответило непродолжительным смехом и хлопками.

— А посему, дорогие мои коллеги по «Немецкому клинку», прошу за мной, предадимся нашим тайным увлечениям на полчасика, а потом вернемся к неуспевшим еще соскучиться пассиям.

Фон Арнсберг отодвинул стул и тронул Артема за плечо:

— Артем, вы, как потенциальный член общества, имеющий рекомендации, конечно же, идете с нами. Я думаю, вашей милой спутнице не составит труда какое-то время провести без вас, тем более я познакомлю вас, Оксана, с прелестными дамами, которые тоже не разделяют нашу страсть к средневековой дикости. Не удивляйтесь, есть тут и мужчины, кто не является членом общества, но приглашены, — это эксперты. Их мнение мы выслушиваем, когда надо, но на показы специально не пускаем. Таковы правила.

В этот момент две почти одинаковые пары смокингов с платьями из-за соседнего столика одновременно встали и пересели за «хозяйский», мило улыбаясь лицами их носителей.

Оксана пожала плечами на вопросительный взгляд Артема и взяла бокал шампанского, всем своим видом демонстрируя, что протестовать не намерена, а немецкие клинки ей чужды, как и сообщил фон Арнсберг.

Президент клуба пригласил Артема следовать за ним, большая часть мужчин также поднялись с мест, и все потянулись в распахнутые двери дворца. Артем и фон Арнсберг возглавили колонну. Пройдя главный зал, где Артем перепутал Данаю с Венерой, они оказались в коридоре, и фон Арнсберг вдруг остановился у резной двери.

— Давайте на минутку зайдем в королевский кабинет, Артем. Мне вам нужно что-то сказать прежде.

Артем послушно последовал за хозяином, но на мгновение обернулся. К удивлению, коридор был пуст. Никто из гостей не последовал за ними. Видимо, все эти люди знали, что фон Арнсберг и Артем идут по своим делам, и не решились беспокоить. Это показалось Артему уже не просто странным, а подозрительным, но он спокойно шагнул в раскрытую дверь «королевского кабинета». Этот момент впоследствии Артем будет неоднократно вспоминать и пытаться смоделировать по-разному свое поведение, прояви он чуть больше интуиции.

Кабинет оказался далеко не королевским, это вообще трудно было назвать кабинетом. Закатное солнце, только что ласково светившее в глаза на веранде великолепного дворца Фридриха Великого, как по велению злого колдуна, превратилось в яркий круг настольной лампы, горевшей в этом мрачном помещении без окон. Одну из четырех стен занимало зеркало, как в допросной комнате, хорошо знакомое Артему по встрече с Анатолием (Глыбой) Агарковым в Москве годом ранее; а лампа, заменившая закатное солнце, стояла на таком же столе, который полицейские, освободившие тогда Артема, определили как «большой детектор лжи». Артем до деталей помнил ту встречу с Глыбой, представителем потомков Корея, предлагавшим обмен кадильницы на деньги и прочие блага. Принимая на себя обязанности хранителя артефакта, дающего власть над судебной системой и не позволяющего системе уйти от принципа божественной справедливости, Артем понимал, что эта его миссия не будет простой прогулкой. Столкнувшись с перемещением во времени (о котором он и сегодня вспоминал лишь как о странной игре воображения), с убийством «курьера из прошлого», с изменениями, произошедшими в его адвокатской жизни, с таинственной смертью потомка Корея — высокопоставленного сотрудника ФСБ Анатолия Агаркова, Артем каждый день ждал возникновения эсктремальной ситуации, когда или получит по голове, или будет отравлен, как тогда. От постоянного нервного напряжения Артема сначала спасал алкоголь, потом спорт, а затем все же пришлось по совету врачей пропить курс легкого антидепрессанта, хотя этому он отчаянно сопротивлялся.

Дверной замок за спиной щелкнул. И это был не ожидаемый скрежет зубцов двухсотлетнего ключа в тронутой ржавчиной личинке, это был характерный пневмощелчок современной двери шлюзового типа. Лампа, слепящая глаза авиационным прожектором, не давала возможности разглядеть, что творится в полумраке этого пугающего пространства, но Артем явно чувствовал, что они с фон Арнсбергом здесь не одни.

— Артем, не пугайтесь, что вы так побледнели? — участливо и чересчур вежливо осведомился фон Арнсберг. — Я хотел вас представить одному нашему другу. Другу нашего общества. Хотя, вы, вероятно знакомы.

Темнота пространства за настольной лампой ожила, и через мгновение знакомый холодный муравей страха побежал по спине Артема. Перед ним материализовался 64-размерный Анатолий Агарков, по-детски поправивший очки, ткнув в дужку у переносицы толстым пальцем.

— Ну, вот и снова свиделись, Артем Валерич, — низким грудным голосом с оттенками дружелюбия сказал Глыба. — Хорошо выглядите, спортивно.

Артем попытался справиться с приступом ужаса и кашлянул. Получилось нелепое крякание. Глыба и фон Арнсберг заулыбались.

Понимая, что в эту минуту бить по голове или травить его никто не будет, Артем справился с волнением и как можно язвительнее ответил:

— Здравствуйте, Анатолий Александрович. Вы тоже выглядите для покойника весьма свежо. И костюмчик у вас все той же марки, значит, пребываете в достатке.

Глыба еще шире улыбнулся и снова ткнул пальцем в переносицу, поправляя очки.

Глава 18

Рихард Шульц вернулся домой в приподнятом настроении и с порога крикнул:

— Брунхильда! Жена! Дорогая! Ты не поверишь!

Фрау Шульц вышла из кухни, вытирая мокрые руки о передник. Она давно не видела обычно внешне спокойного супруга таким возбужденным.

Рихард снимал обувь, продолжая бормотать «Ты не поверишь!» и «Сейчас, сейчас!»

На шум выглянула из спальни рыжеволосая голова Марты. Отто дома не было, он вместе с товарищами по «Гитлерюгенду» совершал трудовой подвиг в оставшиеся до Олимпиады недели.

Наконец, Рихард справился со своими ботинками и волнением, выпрямился и торжественно произнес:

— Я получил повышение! Мы переезжаем в Вевельсбург!

Брунхильда непонимающе смотрела на мужа. Марта скривила рот, очевидно, силясь вспомнить, где это — Вевельсбург? Для столичной девушки наименование незнакомого городка в любом случае ничего хорошего не предвещало.

Вместо Марты на вопрос решилась Брунхильда:

— Вевельсбург? Где это? И что такое повышение? Ты же служишь у Шпеера в Берлине, куда уж выше?

Рихард снисходительно глянул на супругу с дочерью, показывая таким образом превосходство мужчины над мало понимающими в жизни женщинами.

— Вевельсбург — это община в округе Бюрен, в Вестфалии. Там для СС реконструируется средневековый замок. Рейхсфюрер Гиммлер лично курирует тему, он решил там сделать Имперское училище руководящих кадров СС. Хотя на самом деле… Но об этом… пока… В общем, мой друг по Лейпцигу, Ганс Коудрес, ты его должна помнить…

Брунхильда неуверенно кивнула. Рихард увлеченно продолжал:

— Он был назначен в прошлом году начальником будущих учебных курсов для эсэсовских офицеров. Он вообще толковый парень, юрист, сотрудник нескольких научных библиотек. Даже был администратором в Саксонском Имперском ведомстве содействия немецкому печатному делу. И тут ему поручили создать специальную «библиотеку СС» в замке Вевельсбург. Комендант замка, Кнобельсдорф, руководит реконструкцией библиотеки. Это даже не библиотека, это — храм. Там уже 18 тысяч томов книг, десятки журналов, первопечатных изданий и даже несколько рукописей, в основном по истории германских, индогерманских народов и религии. Ганс пытается собрать все дубликаты интересных книг из разных немецких библиотек. Он лично ведет отбор, чтоб туда не попал какой-то хлам. И, знаешь, он выбил специальное финансирование у рейхсфюрера, чтобы скупать для СС книжные собрания умерших ученых.

— Рихард, ты же не библиотекарь? Ты-то тут причем? — удивилась жена.

— Ха! Я — архитектор. А они хотят не просто стеллажи с полками. — Шульц понизил голос. — Они хотят не просто библиотеку. И не просто училище. Это… это будет… штаб-квартира ордена СС, точно тебе говорю. Храм… Потому что замок этот…

И Рихард Шульц обстоятельно поведал своим женщинам историю замка, изредка переходя на полушепот. Рассказал, что замок было заложен еще в X веке, когда король Генрих Первый вел войну против гуннов. Затем старый саксонский замок разрушили, но в 1123 году граф Фридрих фон Арнсберг его воссоздал. Потом замок был куплен епископом Падерборна и на многие века стал собственностью церкви, там даже находилась резиденция падерборнских епископов, пока замок не купили дворяне фон Бюрен и фон Бренкен. Потом замок снова разрушили, и сегодня это треугольное трехбашенное строение на вершине холма было приобретено СС всего за одну рейхсмарку.

— Жена коменданта замка Кнобельсдорфа — родная сестра Вальтера Дарре, руководителя Расового управления СС. Ей не понравился интерьер, она считает его недостаточно нордическим. А в замке должен быть «нордический дизайн». И…? Кто же будет создавать нордический дизайн для библиотеки Штаб-квартиры ордена СС? А? Конечно, Рихард Шульц!

Шульц приложил два пальца к виску, отдавая честь. Подумав секунду, выбросил руку вперед и вверх в нацистском приветствии.

— Но как же Шпеер? Это же совсем другое ведомство. Тебя отпустят? И как же мы все? Переезд — это затраты…

Брунхильда с волнением смотрела на мужа.

Шульц опустил руку и вновь, еще более снисходительно глянул на жену.

— Не волнуйся, дорогая моя жена. Из архитектурного бюро меня отпускают, ибо это личная просьба Гиммлера. Похлопотал Кнобельсдорф. Кто откажет Гиммлеру в реализации его идей? И еще, меня включают в научный штаб замка Вевельсбург, а все сотрудники «научного штаба» принимаются на работу с автоматическим присвоением звания обершарфюрера СС!! Ты понимаешь, что это значит?! Через пару-тройку лет я могу дослужиться до хаупштурмфюрера СС! Вот, комендант замка Кнобельсдорф, если бы не стал комендантом этого объекта, разве б получил в этом году чин штурмбаннфюрера? Говорят, с января следующего года его полномочия будут соответствовать командиру эсэсовского штандарта, то есть штандартенфюрера!

— Звания, это, конечно, хорошо! — вздохнула Брунхильда, теребя передник и с волнением глядя на Марту, которая пока мало что поняла из сообщенного отцом, кроме того, что придется уехать из Берлина в какую-то глушь под Ганновером.

— Звания — это для них! Нам главное — достаток в семье, дорогая! — воскликнул Шульц. — С переходом в эсэсовскую структуру мое жалованье удваивается! Сейчас я, как сотрудник архитектурного бюро Шпеера, получаю 300 рейхсмарок, а в Вевельсбурге мне предложили 600! В Вевельсбург вкладываются деньги, даже в «Аненербе»[6] есть с проблемы с финансированием, а тут — нет. И все это, заметь, под грифом «секретно».

Тут Шульц наконец обратил внимание на разинувшую рот Марту и наклонился к уху супруги, прошептав:

— Замок Вевельсбург я встречал в разных проектных документах нашего бюро и всегда под разными наименованиями. «Расовая школа СС», «Имперское училище руководящих кадров СС», «Мировоззренческая школа СС», «Школа при рейхсфюрере СС»… Мне предложили должность в «Школа-доме СС Вевельсбург», хотя это то же самое. А под рапортом о моем переводе стоит подпись не коменданта замка штурмбанфюрера Кнобельсдорфа, а «замкового капитана» Кнобельсдорфа, какая-то, прям, средневековая должность.

Шульц торжествующе посмотрел на супругу, ища в ее глазах одобрения.

Брунхильда слегка улыбнулась. Несмотря на нордический характер, все же она была женщиной, а потому логические рассуждения мужа пока не вызвали у нее позитивных эмоций. Да, новость об увеличении жалованья остановила порыв разрыдаться, когда она представила себе переезд и связанные с этим проблемы. Но никакие деньги не вызовут ни у одной женщины радости, пока не почувствуется их волшебное воплощение в новом платье дочери, ботинках сыну и сытном ужине на семейном столе.

— Наверное, ты прав, — осторожно сказала Брунхильда. — Повышение — это хорошо. Для мужчины это важно. И для семьи тоже. Мы должны это отпраздновать.

Брунхильда поцеловала мужа в щеку и, кивнув Марте сделать то же самое, удалилась готовить ужин.

Ближе к вечеру появился Отто. С порога уткнулся лицом в плотную пелену праздничных ароматов утиного жира, корицы и печеных яблок. Едва успел снять усталые ботинки, потяжелевшие от строительной пыли, как выскочившая из комнаты Марта выстрелила в него новостью:

— Мы переезжаем в Вевельсбург. Папа получил повышение и стал эсэсовцем! Можешь попрощаться со своей эклерной принцессой.

Из кухни вышла Брунхильда, своим появлением остановив словесный поток дочери. Строго взглянула в ее сторону. Марта опустила голову, развернулась и ушла обратно к себе. Взгляд матери смягчился и обратился к сыну одновременно со словами:

— Здравствуй, сынок. Хорошо, что ты сегодня не поздно. Сейчас будет праздничный ужин. Переодевайся, отец уже дома.

— Что это за история с переездом? Куда?

Мать вздохнула.

— У твоей сестры не держится. Переодевайся, за столом все обсудим, — и Брунхильда погладила сына по щеке.

— Мама, пожалуйста. Мне сейчас надо знать. Мне надо… Мне надо уйти… В церковь. Я хотел пойти в церковь, — голос Отто дрогнул.

— Сначала ты сядешь за стол, мы все обсудим, а потом пойдешь, — твердо сказала Брунхильда.

— Но, мама, я… — Отто хотел еще что-то сказать.

— Отто, тебя ждет отец. Ты поешь, мы поговорим и ты сможешь идти, — сказала Брунхильда тоном, не терпящим возражений.

Отто молча прошел в свою комнату, быстро снял пыльную одежду, прихватил чистую и заперся в ванной. Через пять минут, причесанный и умытый, он уже сидел за столом. После традиционной молитвы и начала трапезы разговор начал отец.

— Итак, все уже в курсе, что мы переезжаем в Вевельсбург.

В течение нескольких минут Рихард пересказал то, что уже слышали Брунхильда и Марта, но в этот раз Шульц смаковал каждое слово, ему явно доставляло удовольствие рассказывать об этой новости. Он гордился собой.

— Что ты думаешь об этом? — спросил Рихард, обращаясь к сыну.

Что должен был Отто ответить? Что горд за отца, но меньше, чем тот сам? Что переезд в Вевельсбург означал разлуку с Оттилией, которая буквально вчера ответила ему взаимностью, согласившись сходить в кино в конце недели? Что это он, Отто, хотел в будущем пополнить ряды СС, пройдя путь от юнца «Гитлерюгенда» до офицера высшей рыцарской касты, глотая строительную пыль на стройках сейчас и вероятно кровь на полях будущих сражений, чтобы гордо сообщить об этом отцу и матери, а теперь получается, его отец станет обершарфюрером СС просто потому, что будет рассчитывать напряжение балок в книгохранилище? Да ладно бы это звание для отца что-то значило, кроме дополнительных трех сотен рейхсмарок. И само звание — всего лишь унтерофицерское, что-то вроде старшего ефрейтора Вермахта, но стоит ли это всё — переезда из столицы в какой-то захолустный городок, где Отто придется пойти в сельскую школу и сидеть за партой с какими-то крестьянскими детьми?

— Я бы хотел остаться в Берлине, — сказал Отто несмело.

Отец с матерью переглянулись. Рихард нахмурил брови и спросил:

— Ты не рад за отца, Отто?

— Рад, отец. Просто… Тут мои друзья по «Гитлерюгенду», так что…

Рихард внимательно посмотрел на сына. Чуть заметная улыбка заиграла у него на лице, будто он ожидал такого ответа и был к нему готов.

— Это единственная причина, сынок? — спросил он.

Отто пожал плечами.

— Отто, я спрашиваю тебя, потому что твое мнение нам с матерью небезразлично. В твоем возрасте любой переезд — это травма. Новые друзья, не всегда приличная публика, непонятные для тебя перспективы, опять же девушка твоя…

При упоминании об Оттилии лицо Отто залилось румянцем.

— Да, ладно, мы все знаем, что уж? — Отец похлопал сына по плечу. — Так вот, слушай. Я знаю, что разлука с девушкой для тебя будет большой неприятностью. Но, как мы все понимаем, ты еще юн, а потому речь не может идти о свадьбе, так что твоих планов мы не разрушим. Если ваши чувства сохранятся, то мы с матерью будем только рады. Считай это испытанием. Опять же, мы переезжаем не в Алжир, а в Вевельсбург. Несколько часов на поезде — и ты в Берлине. У меня к тебе вопрос: что тебе кажется более важным — твоя барышня из кондитерской или дело великого Рейха?

Отто посмотрел на отца, не понимая. К чему этот лозунг?

— Отец, ты же знаешь ответ, — голос мальчика звучал твердо.

— В том-то и дело, что знаю. И знаю, что твои друзья по «Гитлерюгенду» важны для тебя не как Ганс и Дитер, а как твои товарищи, идущие рядом с тобой по пути, начертанном нашим фюрером, верно?

Отто выпрямился и утвердительно кивнул головой.

— А потому, главное значение имеет то, что рядом с тобой будут твои товарищи, в одном строю вместе с тобой выполняющие трудовые и боевые задачи, где бы их не пришлось выполнять, так?

Отто снова кивнул головой утвердительно.

— Так вот, слушай! — Рихард таинственно понизил голос. — В замке Вевельсбург создана исследовательская структура во главе с археологом и куратором музея, расположенного в замке, Вильгельмом Йорданом, Бернхардтом Франком и Руди Бергманом. Молодой парень, Руди Бергман, еще в 1930 году стал членом «Гитлерюгенда», а с 1933-го уже числился в СС. Сейчас ему нет и двадцати пяти, а он — главный эксперт по расовым исследованиям в проекте Вевельсбург, его задача — изучение генеалогии и составление родословных высших эсэсовских офицеров. Так вот, я поговорил с ним. Он сказал, что с помощью коменданта выхлопотал отдельное подразделение «Гитлерюгенда» в самом Вевельсбурге. И ты, Отто, туда точно попадешь, сам понимаешь, почему. Бергман, недавно только носивший такую же форму, как твоя, обещал взять тебя под крыло. Ты понимаешь, какая перспектива открывается перед тобой?

Брунхильда с гордостью посмотрела на мужа, глаза ее заблестели. Такой сюрприз он притаил напоследок! Повышение в должности, в деньгах, а тут еще такое! Возможность для сына иметь отношение к высшим чинам СС в самом начале карьеры, об этом можно было только мечтать. Вот тебе и глушь под Ганновером, вот тебе и переезд в провинцию из столицы. Переведя взгляд на Отто, Брунхильда не сдержалась и проронила слезу.

Глава 19

— Мне положить руки на стол? — спросил Артем, обращаясь к Агаркову.

Глыба вновь поправил очки, смешно ткнув в переносицу, так что казалось, огромный палец должен был ее сломать или по крайней мере погнуть дужку очков. Переносица и очки геройски выдерживали подобные атаки пальца Анатолия Агаркова ежедневно десятки раз, не ломаясь и не изгибаясь, словно были сделаны из высокопрочного материала.

— Можете, если хотите, Артем Валерич, — спокойно ответил Глыба. — Но я от вас этого не требую. А почему вы спросили?

— Ну, как же? — Артем решил похвастаться знанием темы. — Оборудование тут, как в той «запаленной» по моей милости явке в Москве. А стол этот — большой «детектор лжи», вся поверхность. Так положить?

Глыба улыбнулся.

— Нет необходимости, Артем Валерич, — сказал он почти дружелюбно. — Во-первых, нам сейчас от вас не нужна правда. А во-вторых, технологии не стоят на месте, детектор в виде столешницы уже архаизм. Ваше вранье мы можем вычислить другим способом.

Артем огляделся по сторонам. Ранее мешавший свет настольной лампы сейчас бил в стол, Глыба посчитал достаточным произведенный первоначальный эффект и свернул ей шею, направив световой пучок вниз. Как и в московской «допросной» убранство этой было неприхотливым — стол, зеркало во всю стену, четыре стула.

На один из стульев присел фон Арнсберг, с любопытством разглядывая обоих русских, и тоже весьма довольный произведенным на Артема впечатлением от встречи с соотечественником.

— Что ж вы стоите? — картинно спохватился он. — Присаживайтесь.

Глыба, повинуясь, придвинул к себе игрушечный для его габаритов стул и беззвучно присел. Артем на секунду задумался, но посчитал нелогичным стоять, когда эти оба заняли места на стульях. Сел напротив Глыбы, понимая, что разговор будет вести тот, положил руки на стол, забарабанил пальцами.

— Итаааак? — поддразнил Артема в такт барабанной дроби его пальцев Агарков. — Желаете задать вопросы?

— Итак, вы вторично незаконно лишили меня свободы и просите, чтоб я спросил, почему? — спокойно ответил Артем.

Глыба поправил очки.

— Ну, почему незаконно лишили свободы? Вы самостоятельно зашли сюда. А дверь заклинило. Эти современные технологии, сами знаете. Скачок напряжения, а оно вот — рраз и закрылось. И найдут вас через неделю, когда выяснят, что вы дверь случайно спутали. Умрете от жажды. В музеях такое редко бывает, но если случится, то после вашей смерти дворцовые гиды добавят в рассказы легенду о бродящем тут призраке адвоката, а Голливуд снимет очередную «Мумию».

Артем поежился, что не ускользнуло от глаз собеседников, которые как-то особенно садистски улыбнулись.

— Ладно, — Артем снова взял себя в руки. — Что вам от меня нужно? Вам, Анатолий, понимаю, что. А вам, херр фон Арнсберг (Артем, говоря по-немецки, сделал ударение на начальном звуке Хе, делая его оскорбительно русским), видимо, нужно то же самое? Вы тоже из потомков взбунтовавшегося Корея?

При упоминании Корея Глыба чуть сжал огромные кулаки.

Фон Арнсберг ответил на вопрос, откинувшись на спинку стула:

— Нет, мой друг, у меня свои планы. Просто они совпали с планами господина Брауншвайгера.

Фон Арнсберг перевел взгляд на Глыбу, тот утвердительно кивнул в ответ.

— Господина… как? — Артем чуть не прыснул от смеха, вспомнив, как смешно голливудский актер Арнольд Шварценеггер исковеркал свое имя в фильме «Последний киногерой». — Это же вроде как «сосиска из Брауншвайга»? Анатолий Александрович, а как ваше имя, если вы из Брауншвайга? Мне угадать?

Глыба, нисколько не смутившись, ответил:

— Вы вроде умный малый, Артем Валерич. Меня здесь зовут Арнольд. Сами понимаете, с моей комплекцией и таким именем мне несложно завязывать знакомства, всегда есть возможность улыбнуться. Улыбка — главное оружие при знакомстве.

— Вы всех потенциальных знакомых затаскиваете в чулан для пыток? — спросил с язвой Артем. — Чтоб улыбнулись? Тогда вообще все равно, как вас зовут. Антураж не располагает к шуткам.

— Скажу вам честно, Артем, — спокойно ответил Глыба-Брауншвайгер. — Вы — уникальный персонаж, дважды попадающий в мои сети. Первый раз выбрались живым. Не заставляйте меня нервничать.

— А вы дайте жертве улыбнуться, — ответил Артем. — Сами же ратуете за улыбку.

Фон Арнсберг перебрасывал взгляд с одного собеседника на другого, как судья в пин-понге.

— Что вам от меня нужно? — Артем начал злиться. Он окончательно справился с волнением, испугом и неожиданностью. В такие минуты его успокаивал мысленно повторяемый совет, данный врачом-неврологом, прописавшим год назад пациенту Каховскому легкий антидепрессант.

«Не бойтесь диагноза, что я тут написал в карточке, это всего лишь буквы. Не бойтесь лекарства, что я вам прописал от панических атак, это всего лишь химическая формула. Бойтесь главного: погаснет солнце и нам всем — пипец».

— Видите ли, Артем! — произнес господин Брауншвайгер, обращаясь к Каховскому по-европейски без отчества. — Я не просто так сказал, чтоб не нервировали меня. Вам тогда удалось меня разозлить в Москве. Из-за вас мы лишились дорогущей явки в центре, я потерял должность в ФСБ и любимый костюм «Бриони»… и очки. Костюм я вам могу простить, но к должности в ФСБ я ковылял годы, чтобы было удобно работать и пользоваться благами суперспецслужбы для своих целей. Из-за вас мы потеряли кучу денег и времени. И когда ваша фамилия мелькнула в сфере интересов наших партнеров (Глыба выразительно взглянул на фон Арнсберга), я, конечно же, предложил свои услуги по получению от вас нужных нам предметов. Я, так сказать, неплохо знаю специфику региона, да и вас успел изучить, потому мы с вами сейчас здесь и больше ошибок не совершим.

— Я только не пойму, чем я помешал вашей службе в ФСБ? — спросил Артем, правда до сих пор не понимая, что произошло и почему Глыба «самоликвидировался».

Глыба секунду подумал, стоит ли вообще выдавать Каховскому какую-либо информацию, но сказал:

— Никогда не стоит недооценивать предсказуемость глупости. Я думал, вы, как умный человек, не будете писать директору ФСБ всю эту чушь про меня, так как понимаете, что вам никто не поверит. Но вы написали и это сработало. Это было глупо, но сработало. А так как у нас есть служба собственной безопасности, у которой в голове 16 этажей, то, видимо, ваше письмо попало на нужный. И мне пришлось уйти в отставку раньше времени. Без медальки и пенсии.

— Сожалею, — вежливо сказал Артем.

— Не стоит, Артем. Можете извиниться материально. Я так понимаю, человек вы деловой, но странный. Потому я не буду с вами торговаться. Скажем так, никакого китайского меню, выбор будет невелик. Мне нужна кадильница, которая у вас. Полагаю, в Цюрихе. Господину фон Арнсбергу нужен кортик «Гитлерюгенда», который в уголовном деле фигурирует вещдоком, а вы в этом деле адвокат. Вы приносите мне кадильницу, а господину фон Арнсбергу — клинок. После этого вы продолжаете защищать своих злодеев, больше мы вас не потревожим.

Артем неотрывно смотрел в глаза Глыбе-Брауншвайгеру. Когда тот закончил говорить, Каховский произнес, пожав плечами:

— Делов-то. А взамен?

Глыба, перехватив довольный взгляд фон Арнсберга, ответил тому:

— Господин фон Арнсберг, не думайте, что господин Каховский пытается торговаться. У него в голове этажей не меньше, чем у службы собственной безопасности ФСБ. Сейчас он сам не знает, на каком этаже находится и как больно будет с него падать.

Обращась к Артему, Глыба произнес, чеканя каждое слово:

— Я же сказал вам, Артем, про бизнес-ланч вместо китайского меню. Я не буду предлагать деньги, я уже предлагал, имел глупость. Вы не цените хорошего отношения. Теперь все по-другому. Вы в Германии, тут нет ФСБ. Может быть, тут есть независимая полиция и суд, но вам это не поможет, даже если прибежите туда в радужных шортах. Я вам говорю: мы вас оставим в покое. Вас всех.

— Кого это — нас всех? — спросил Артем неуверенно, понимая, что Глыба подготовился к разговору.

— Вас всех: это вас лично, прежде всего, хотя я бы вас высек для порядка. Но еще вашу подругу Оксану Бурмистрову, которую вы бросили на произвол судьбы только что. Вашего приятеля Сигизмунда Причалова, уж не знаю, что вас с ним связывает, раз он с такой любовью о вас отзывался. Ну, и так, по мелочи, типа вашей рыжей помощницы Тины или Вали, как вы там ее называете.

— Эти-то тут причем? — недоуменно спросил Артем. — Что значит вы оставите их в покое?

Глыба совершил очередную атаку пальцем в переносицу. Хитро улыбнулся.

— Эти-то как раз ни при чем, но из-за вас пострадают. Оксану вашу мы хоть сейчас будем вам выдавать частями. Скажем по пальцу в день. Сизи Причалов, я так понимаю, вам мало ценен, но его пальцы будут плавать в вашем супе, который вы будете рады съесть уже через 30 дней голодовки. А рыжая Тина, скорее всего, сохранит свои скрюченные и обгоревшие после пожара в вашем офисе пальцы, пытаясь безуспешно его потушить. Как вам такие условия контракта? Желаете обсудить?

Артем сидел, не двигаясь, понимая, что, какое бы решение ни принял, конец будет одинаково печален. Вопрос лишь в том, пострадают ли друзья. Конечно, всех перечисленных Глыбой людей трудно было назвать друзьми, с каждым из них Артема что-то связывало, но нельзя сказать, что близко. Оксана… Она была ближе всего. Почему-то Артему вспомнилась их беседа в самолете о фильме Михалкова «Цитадель». Сейчас Артему нужно сделать выбор: жертвовать собой или ни в чем не повинными людьми, которые ему близки, дороги, но без которых он вполне может спокойно продолжить жить дальше.

— Безумие какое-то, — автоматически повторил Артем вслух фразу Оксаны из того разговора.

— Безумие — что? — деловито осведомился Глыба. — Бросьте, Артем. Соглашайтесь быстрее. Хотите, прямо сейчас вам принесут пальчик подруги?

Брауншвайгер сделал едва заметный знак фон Арнсбергу. Тот кивнул, достал из кармана нечто похожее на пульт и нажал кнопку.

Мгновенно зеркало во всю стену превратилось в экран, разделенный на десяток квадратов, каждый из которых проецировал изображение с камер наблюдения. Фон Арнсберг увеличил тот, который давал картинку с веранды, где стояли столы и где Артем оставил свою спутницу.

Артем, хоть и увлекся происходящим на стене-экране, тем не менее наблюдал за похитителями и обнаружил, что лица обоих изменились при включении полного изображения с веранды. Артем всмотрелся в него и понял: что-то пошло не по сценарию фон Арнсберга с Глыбой.

Часть столов была перевернута, разбросанные стулья ощетинились ножками в стороны, как испуганные ежи; белоснежные скатерти, серебряная посуда, алаховский фарфор беспорядочно разбежались по светлой каменной крошке, покрывающей площадку перед дворцом. Но главное, Артем заметил, как двое смокингов помогали идти третьему, который всё норовил сложиться и присесть. Еще один распластался горизонтально перед объективом камеры, раскинув руки, не подавая признаков жизни.

— Что за… — воскликнул фон Арнсберг и с усилием нажал клавишу пульта, переключая картинку. Гневно заорал:

— Ханс, что у вас там, черт возьми, происходит?

В одном из квадратов экрана появилось взъерошенное лицо истинного арийца с кровоподтеком под глазом и разорванным воротом рубашки, из-под которого грустно свешивалась бабочка-галстук, непонятно как зацепившаяся атласной ленточкой завязки.

— Господин фон Арнсберг, эта… Эта русская сука убила Клауса, выстрелила ему в грудь. Выбила глаз Паулю. Мы вообще не понимаем…

— Это я вообще не понимаю! Она еще жива? — заорал фон Арнсберг своим старческим криком с нотками былого командного голоса.

— Мы… ее усыпили транквилизатором… — неуверенно ответил Ханс, видимо, не уяснив, что хочет босс услышать: новость о мертвой русской или живой.

Фон Арнсберг со злостью отбросил пульт, вернув настенный экран в состояние зеркала и повернулся к Артему.

— Вам и вашей подруге придется очень постараться, чтобы остаться в живых, Артем, — зло прошипел он.

«Философия простая — с кольями тоже можно победить врага», — промелькнула в сознании Артема фраза Оксаны второй раз за последние пару минут.

— Артем, — немного прийдя в себя после явно скверных новостей, обратился к Каховскому фон Арнсберг. — Полагаю, вы видите, что мы с самыми серьезными намерениями. Благие они или нет, вопрос спорный, но то, что серьезные, вы не можете отрицать. Соглашусь… Эффект немного смазался вашей подругой. Я рассчитывал показать несколько иное шоу. Но, скажем так, спектакль не отменяется, просто начало вышло не очень. Я повторю свое предложение. Вы привозите мне кортик, а господину Брауншвайгеру то, что он просит. При этом вы точно следуете нашим инструкциям.

— А гарантии? — начал торговаться Артем, понимая, что сейчас не самое подходящее время и место для подвига.

— Гарантии чего? — холодно спросил фон Арнсберг. — Вашей безбедной старости? Это вы к своему пенсионному фонду обращайтесь пожалуйста. Мы можем гарантировать жизнь, во всяком случае в данную минуту. Вы же еще живы? И подруга ваша жива.

— Мы живы только потому, что вам что-то от меня нужно, а не потому, что вы тут гуманисты собрались, — парировал Артем. — Мне нужны гарантии на будущее, когда я выполню ваше… скажем, поручение.

Фон Арнсберг укоризненно покачал головой.

— Артем, вы меня удивляете. Я вам что, на вашу жизнь аккредитив оформлю? Выполните поручение, откроется аккредитив и вы вечно жить будете? Не глупите. Вы не представляете для нас опасности. Устранить мы вас можем в любой момент, дам я вам честное слово или бумагу оформлю. Другое дело, ваша лояльность может натолкнуть нас на мысль о вашем использовании в будущем. В мире полно идиотов, просто откровенно глупых людей, и в вашей адвокатской среде их хватает. А вы — не идиот. Если так сложится жизнь, что вы станете нашим «НЕидиотом», какой смысл вас убивать? Ну, сами подумайте? Хотя, если вы мне сейчас мгновенно поклянетесь в верности, я, конечно же, не поверю, исходя из знаний о вашем прошлом поведении.

С этими словами фон Арнсберг, усмехнувшись, кивнул в сторону Агаркова-Брауншвайгера. Глыба атаковал дужку очков, но ничего не сказал.

— Опять же, на всякий случай, помятуя о вашей непредсказуемости, мы дадим вам провожатого, а подруга ваша погостит пока у нас.

— Провожатого? — Артем улыбнулся. — Она хоть будет хорошенькая? Или приставите ко мне амбала?

— Ни то, ни другое, Артем, — улыбкой на улыбку ответил фон Арнсберг. — Ваш друг Сизи Причалов будет вашей тенью и верным помощником.

— Как Санчо Панса, — наконец нашел как присоединиться к разговору Глыба.

— Скорее, как Ламме Гудзак у Тиля Уленшпигеля, — поправил фон Арнсберг. — Все-таки господин Каховский и Причалов одного социального слоя ягоды. Им проще будет партнерствовать.

Артем уже понял, что Сигизмунд Причалов один из «этих».

«Надо же, скотина какая, — думал Каховский. — Выманил, сволочь, даже не заподозришь ничего. Да и откуда? Я ж сам к нему пришел за консультацией… Как же они ловко все проворачивают, спецслужбы позавидуют…»

— Кстати, не думайте о вашем Ламме плохо, он к нам отношения не имеет, — будто прочитал мысли Артема фон Арнсберг. — Да и не может иметь, в силу своей национальности. Мы просто подумали, что неплохо приставить к вам человека, скажем, более предсказуемого. Который сигнализирует нам, если что. А во-вторых, мы же понимаем, какие сложности могут возникнуть у вас в следственном комитете России. А Причалов — эксперт по оружию, придумаете что-нибудь. Ходатайство какое-нибудь заявите, вы ж — адвокат.

«О том, что кортик «Гитлерюгенд» превратился в уголовном деле в кухонный нож, они не знают. И о том, что кадильница не в Цюрихе, тоже, — догадался Артем, — И не надо им пока этого знать. А то какой от меня толк?»

Артем снова поежился.

— Похоже, вы не оставили мне выбора, кроме как сотрудничать? — невесело усмехнулся он.

— Ну, мы просто искренне верим, что вы не идиот, — серьезно сказал фон Арнсберг и добавил. — Я рад, что мы нашли общий язык. Сейчас отдохнете и завтра с вашим другом в путь. Сначала в Цюрих, туда-сюда, потом в Москву. Все по вашему плану. И еще одна деталь. Вам обязательно надо из Цюриха вернуться сюда, Артем. Не в Москву, не в Каракас, а сюда. Мы понимаем, что господин Причалов сможет только лишь сообщить нам об отклонениях от маршрута. И мы допускаем, что вы можете в душе попрощаться навсегда с вашей подругой Оксаной, все-таки она вам никто. Поэтому на всякий случай мы предпримем еще одну меру предосторожности. В вас и в вашем друге будет лекарство, которое через 36 часов приведет к летальному исходу, если не принять противоядие. Слетаете в Цюрих, вернетесь, оба получите право на жизнь еще на 36 часов. Поедете в Москву и каждые 36 часов будете отмечаться у нашего человека, который будет давать вам антидот.

— Я… — Артем хотел было подняться, но что-то больно укололо в ягодицу, совсем как в детстве, когда маленький Тёма сел на скамейку в парке, не заметив уже сидящую там пчелу.

Артем «ойкнул», совсем как тогда. Только жало было не пчелиное. Сиденье стула, на котором Артем разместился, выстрелило в тело струйкой жидкости через отверстие толщиной с хоботок комара со скоростью звука.

— Ваше согласие на прививку не требуется, Артем, не волнуйтесь, — глаза фон Арнсберга смотрели на Артема с холодным блеском удовольствия. — Безыгольный магнитный инъектор, новое изобретение Массачусетского технологического института. Не читали в новостях? Дети теперь не будут бояться прививок. Пришли в класс, сели за парты, ой! — и уже привиты. Правда здорово? Ладно, Артем, отдыхайте.

Перед глазами Артема уже давно плыли круги, он терял сознание.

Глава 20

«Cave, cave, Deusvidet!»[7] — услышал Артем незнакомый шепот. Сквозь полузакрытые веки увидел незнакомую сельскую местность. Вдали взгляд различал изогнутые спины холмов с зелеными пятнами лесов, среди которых возвышалась церковь, призывно рассылая колокольный звон по окрестностям. Метрах в ста стоял средневековый деревенский дом, больше похожий на сарай. Рыжая соломенная крыша отражала лучики солнца; обшарпанная, покрытая известью и навозом боковая стена приютила прислонившийся нехитрый крестьянский инвентарь — треугольную борону с острыми деревянными зубцами. Перед входной дверью не было крыльца, лишь пустая скамья сообщала о бедности владельца дома. Одинокое маленькое окошко по-соседски ютилось рядом с дверным проемом, так что если в дом и попадал дневной свет, то только через полураскрытую дверь. В сумраке дома Артем различил человеческую фигуру, придерживающую дверь рукой, в готовности в любой момент ее захлопнуть. Артем не мог разобрать, мужчина это или женщина: скорее всего испуганная крестьянка выглянула на лай собаки. Беспородный пес что-то кричал на своем собачьем языке, брызжа слюной в сторону большого дуба, росшего напротив. На стволе дерева Артем увидел зверька: то ли испуганная кошка стала причиной собачьего волнения, то ли белка, обустроившая дупло.

Вдруг буквально в двух шагах Артем обнаружил людей. Они и раньше тут были, но почему-то Артем не обратил на них внимания, всматриваясь вдаль. Вероятно, фраза «Cave, cave, Deusvidet» принадлежала невысокому коротковолосому мужчине средних лет в синем платье, напоминающем то ли мантию, то ли плащ. Мужчина, сжимая в правой руке черную шляпу и рыжий кошель из дубленой кожи, наклонившись, что-то проникновенно шептал на ухо собеседнику. Тот, кому был адресован шепот, восседал на деревянной скамье, был одет в длиннополую розовую атласную плащ-мантию с откинутым капюшоном и черную шляпу, из-под которой свисали пряди длинных седых волос. На веревочном поясе, сдерживающем пытающиеся распахнуться полы мантии, висел большой дорогой кошель из темно-розового бархата, отороченный золотой нитью. Мужчина сжимал в руке тонкую черную палку, примерно метр длиной, равномерно украшенную серебряными кольцами.

«Символ власти! — догадался Артем. — Он — судья!»

На эту мысль Артема также натолкнула раскрытая толстая книга в кожаном переплете и с завязками, лежащая перед властным мужчиной на небольшом деревянном ящике.

Слева от судьи, чуть поодаль на скамье, сидели еще двое мужчин. Один был одет в широкий плащ-пальто, отороченный черным бархатом, и черный бархатный чепец, похожий на солдатский шлем. В руках держал раскрытый лист пергамента, скрепленный красной сургучной печатью, и с молчаливым укором смотрел на своего соседа. Тот, рыжеволосый, одетый в дорогой коричневый плащ, отороченный черным мехом, и коричневую шляпу, смотрел на собеседника с явным непониманием и насмешкой.

«Истец и ответчик, — заключил Артем. — Судятся по поводу купчей. Этот в синем, видимо, адвокат одной из сторон».

И тут Артем заметил позади судьи крестьянина. Тот, одетый в традиционную у бедноты просторную рубаху — котту, подпоясанную кожаным ремешком, сжимая в левой руке шляпу, крадучись, подошел к судье и… протянул ему золотой. Судья, не отворачивая лица от адвоката, погрозил крестьянину палкой, как бы отгоняя. Но вдруг судья отвел левую руку за спину и из широкого обшлага его мантии незаметно для всех показалась белоснежная кисть руки, соорудив ковшик для приема золотого.

«Вы что! — закричал Артем. — Это же взятка! Вы не видите, что ли, вы — адвокат! А ты, истец, что рот раззявил? Взятка! У вас в суде взятка!»

«Бойся, ибо Господь все замечает!» — громко сказал кто-то.

«Ибо они народ, потерявший рассудок, и нет в них смысла», — вторил говорящему хор голосов.

«Avaricia!»[8] — закричал Артем и хотел схватить крестьянина за шиворот, но рука только просвистела в пространстве, не дотянувшись до взяткодателя.

«Артем! Каховский! Адвокат! Очнитесь!»

Артем узнал голос Сигизмунда Причалова. Ра зум подсказывал, что все только что увиденное — сон и надо проснуться. Но судья-взяточник, крестьянин, истец, ответчик и адвокат никуда не делись. Артем снова схватил руками воздух.

— Артем, очнитесь вы наконец! Или я вызову врача! — испуганно затараторил Сизи. — Хотя нет, не вызову. Я не могу вызвать врача. Нас убьют.

Причалов всхлипнул. Артем повернул голову на голос. Сельская местность и средневековый суд сменились гостиничным номером. Артем лежал на кровати, рядом с ним в кресле сидел Сигизмунд Причалов и держал в дрожащей руке стакан воды.

Артем повернул голову обратно. Взгляд уперся в репродукцию картины Иеронима Босха «Семь смертных грехов и четыре последние вещи», точнее в один из ее увеличенных фрагментов — «Алчность».

Он раньше видел эту картину в Мадриде, в музее «Прадо». Тогда музейный гид рассказала, что «Семь смертных грехов» — самая загадочная картина Босха. Необычная форма картины гласила о каком-то ее практическом применении, правда, непонятно каком. По одной из версий, «Семь смертных грехов» могли служить столешницей, по другой — крышкой крестильной купели. Но в действительности картина выполняла третью функцию — медитативную: король Испании Филипп II разглядывал ее в спальне, готовясь к исповеди, буквально как несколько минут назад это бессознательно сделал Артем.

— Я… — Каховский подумал, что от звука собственного голоса должна прийти головная боль, как это бывало с ним раньше после потери сознания. Он предусмотрительно зажмурился. Боли не было. Наоборот, Артем находился в состоянии легкой эйфории и с ощущением абсолютной выспанности. Похожее испытывают люди под десятиминутной седацией после проведения гастроскопии.

— Я, — повторил Артем и, глядя на испуганного Сигизмунда со стаканом в руке, улыбнулся. — Нас не убьют, Сизи. Хотели бы, убили б уже.

Стакан выскользнул из рук анктиквара и почти бесшумно шлепнулся на ковролиновое покрытие гостиничного номера, расплескав воду, мгновенно выпитую миллионом жадных ворсинок. Артему почему-то пришло в голову отметить в опроснике гостиничного агрегатора Booking.com высокое качество полового покрытия отеля и небьющихся стаканов. Следующей мыслью было то, что он понятия не имеет, что это за отель и можно ли его заказать через Booking.com.

— Чушь какая, — уже вслух произнес Артем в ответ собственным мыслям.

— Вы считаете это чушью? — воскликнул Сизи, продолжая держать в руке воображаемый стакан. Он даже не заметил его потерю. — Эти люди, думаете, шутники? Всадить в задницу отраву и практически нас с вами посмертно поженить, это вы считаете чушью? Или шуткой?

Артем приподнялся на кровати, сел. Боли не было, просто чуть кружилась голова после пробуждения из глубокого сна.

— Дайте попить, пересохло в горле.

Сигизмунд молча протянул несуществующий стакан. Увидев удивленные глаза Артема, Сизи перевел взгляд на свою пустую руку и резко ее одернул.

— Ай, — выдохнул он и огляделся в поисках пропажи.

Артем встал. Чуть сильнее закружилась голова, но не до желания присесть снова.

— Хорошая отрава, — подумалось. — Как наркота, эйфория, перед тем как сдохнуть.

Огляделся. Номер как номер, приличный, но явно не был рассчитан на поселение двух незнакомых мужчин. Большая двуспальная кровать, пошлые розовые абажуры прикроватных ламп.

— Господи, о чем я? — подумал Артем, вспомнив, что он в стране процветающего либерализма и толерантности.

Бросив взгляд на испуганно наблюдающего за ним Сигизмунда, поискал взглядом минибар. Угадав по большой дверце телевизионной тумбы его точное местонахождение, уверенно ее распахнул. В минибаре оказался приличный запас напитков, включая содовую.

Звякнувшая жестяная пробка из откупоренной бутылки заставила Сигизмунда вздрогнуть. Пока Артем опрокидывал содовую себе в пересохшее горло, взгляд Сизи осмыслился и уперся в незакрытую пасть минибара.

— А мне можно виски? — заискивающе попросил антиквар. — И этой… водички.

Артем опустошил бутылку воды и перевел взгляд на Сизи. Причалов смотрел в глубь холодильника, облизывая губы, как бы ожидая разрешения.

«Так, — подумал Артем. — Он может врать. Я здесь по его милости. Заманил, подставил, а сейчас контролирует. Думают, я совсем идиот?»

Ногой закрыл дверцу минибара. Сигизмунд вздрогнул и просяще посмотрел на Артема.

— Что? — спросил Артем, прищурясь. — Вам не выдали денег на этот номер? Кто за него платит? Не вы ли? Так пользуйтесь чем хотите!

Причалов непонимающе уставился и зачем-то похлопал себя по карманам, как бы ища кошелек.

— Я… Я вас не понимаю, Артем Валерьевич, — промямлил он. — Я здесь оказался так же, как и вы.

Артем презрительно улыбнулся. Попался, антиквар!

— Позвольте осведомиться, Сизи? Или господин Причалов? Или, как вас там? А как я здесь оказался?

Сигизмунд смотрел на адвоката и не моргал, не понимая вопроса.

— Да налей ты уже себе, — зло сказал Артем и снова открыл минибар.

Не ожидая реакции Причалова, вынул 50-граммовую бутылочку «Johnny Walker», чуть задумавшись, достал вторую и заодно пару таких же минипузырьков с надписью «Beefeater». Все четыре алкогольных патрона уместились в одну руку, второй рукой Артем прихватил тоник и содовую. Захлопнул дверцу ногой, принялся разливать напитки, не глядя на Причалова.

Смешав свой джин с тоником, поднес стакан к губам и тут только заметил, что Причалов сделал тоже самое и уже почти опорожнил свой.

— Сизи, — в голосе Артема это имя прозвучало новым металлом из таблицы Менделеева. — Перестаньте дурака включать. Я тут по вашей милости. Извольте вести себя подобающим образом и не пытаться выставить меня идиотом. Нас пишут, нас слышат, нас видят. Ваши друзья.

— Какие друзья? — Причалов чуть не поперхнулся остатками последней выдавливаемой со дна стакана капли.

— Ваши! Вы меня пригласили, вы организовали перелет, вы оплатили отель, перестаньте паясничать.

Артем открыл дверцу минибара и начал рассматривать оставшееся содержимое.

«Я не рекомендую вам, Артем, так много пить после прививки. Лучше езжайте в аэропорт», — представил слова Причалова Артем в ответ. Но настоящим ответом было всхипывание и завывание.

Сигизмунд сидел на полу и раскачивался из стороны в сторону.

Артем подошел к антиквару, заглянул в его темные зрительные колодцы. Кроме страха, там ничего не было до самого дна.

«Так не сыграешь», — подумал Артем и тронул Сизи за плечо. Тот перестал раскачиваться и перевел щенячий взгляд на адвоката.

— Сигизмунд, сядьте в кресло, вы странно выглядите. Мне сказали, вы будете моим Ламме Гудзаком, верным спутником, а не сидящим на полу китайским болванчиком. — Артем придал голосу строгость. — Сядьте, я вам кое-что расскажу, хотя уверен, вы и так знаете все.

Причалов повиновался, кряхтя перевернулся, встал на колени и так дополз до кресла. Вскарабкался в него, будто преодолел крепостную стену.

— Мы с вами должны слетать в Цюрих, — деловито сказал Артем. — Потом в Москву. В Цюрихе я должен из банка забрать одну антикварную вещицу и привезти сюда. А в Москве мы должны с вами выкрасть из хранилища вещдоков клинок «Гитлерюгенда». И отдать вашим друзьям.

— Каким моим друзьям? — опять повторил Причалов вопрос.

— Господину фон Арнсбергу, или как его на самом деле? Все просто, не правда ли? О последствиях прививки в наши задницы вы уведомлены. Хотя насчет вашей я не уверен.

— Артем, почему вы мне не верите? — плаксиво произнес Причалов. — Я знаю, что общество коллекционеров немецких клинков пригласило нас с вами на закрытую выставку и заседание клуба. Я знаю, что меня попросили обеспечить вашу явку, денег перевели прилично мне на счет, на оплату всех расходов, вот и все. А потом, как и вам, мне укол в задницу и наставление, что я должен вас сопровождать везде и явиться через 36 часов к ним за антидотом. Вот и все, что я знаю.

— Сигизмунд, вам не кажется странным, что вас — антиквара — просят выманить меня на это мероприятие? Я даже не коллекционер! И вы даже не спросили, зачем я им нужен? Что за бред, Сизи?

Артем начал выходить из себя.

— Не бред! Это я им сказал про кортик «Гитлерюгенда». Я с ними давно сотрудничаю, ну, в смысле они попросили им подкидывать информацию об интересных вещицах. Иногда что-то у меня покупали. Когда вы появились с клинком фон Шираха, я им и сообщил, что есть вот такой. Не более того. Они заинтересовались и попросили вас пригласить в Потсдам, только не говорить, в связи с чем им нужны именно вы. Я подумал, вам должно быть нужно с ними пообщаться, раз уж вы пришли ко мне за советом, а им нужны вы, вероятно, через вас хотят выйти на владельца редкого кортика. Что такого-то?

— Укол яда в задницу — ничего такого по-вашему? — съязвил Артем.

— Откуда я знал про укол? Они не производили впечатление гангстеров, Артем. Вы более опытный человек, чем я в таких делах, и то купились!

«Купился! — Артем заерзал на побаливающей еще ягодице. — Ужин на закате, перелет бизнес-классом, отель пять звезд… Купился…»

Встал, снова подошел к минибару, открыл. Некогда здоровый рот холодильника зиял щербинами вырванных из него зубов-бутылок. Артем решительно выбил еще два коренных, извлекши две банки пива. Взглядом предложил Сигизмунду. Тот кивнул. Артем сделал бросок. Причалов изобразил начинающего голкипера, пытаясь поймать брошенную банку. Как и ожидалось, не поймал. «Berliner Kindl» покатился по ковролину, заставив горе-вратаря Причалова снова принять привычную позу. На коленях догнал катящийся цилиндр с напитком, схватил двумя руками и сразу открыл. От встряски пена выстрелила в лицо, окатив одежду и намочив седые волосы.

— Ну, Артем, — укоризненно захныкал Сигизмунд.

— Извините, Сигизмунд, — смягчился Артем. — Простите. Нервы. Есть от чего.

Осторожно отогнул рычажок, открывая свое пиво. Сделав глоток холодной горькой газировки, сел в кресло. Сизи так и остался на полу, вытирая левой рукой липкую жидкость со лба.

— А вам сообщили, что я должен забрать в Цюрихе?

Причалов отрицательно замотал головой.

— Хотите узнать? — снова спросил Артем своего друга по несчастью.

— А можно? — спросил тот. — В смысле, не убьют меня за эти знания?

— А вы рассчитываете остаться в живых? — Артем грустно улыбнулся.

Причалов всхлипнул вместо ответа.

— Дело в том, что после случившегося — единственное, что нас удерживает на этом свете, — наша нужность вашим коллегам-коллекционерам. Как только мы выполним работу, ценность наша явно будет снижена. Черная пятница. Так что, все равно, узнаете вы или нет.

Конечно, Артем не желал выкладывать Сигизмунду фантастическую историю о кадильнице Корея просто, чтобы развлечь. Адвокат рассчитывал в ходе разговора по каким-либо признакам определить: в курсе Причалов этой истории, талантливый ли он актер из стана врагов или просто забредший случайный прохожий.

Не дожидаясь ответа, Артем начал рассказ, больше похожий на сценарий минисериала.

Глава 21

(Эту главу можно пропустить тому, кто внимательно читал «Ключевую фразу».)

Артем рассказал Сигизмунду Причалову, как он, циничный и бессемейный адвокат, в силу специфики работы мало интересующийся чем-либо, кроме работы, оказался втянут в какой-то мистический триллер.

— Увлекшись изучением способов воздействия на умы присяжных с целью принятия вердикта в мою пользу, начитавшись книг и насмотревшись фильмов, я пришел к простому выводу, к которому рано или поздно приходят все книгочеи и киноманы жанра фантастики, — сказал Артем. — Изначально весь мир создан как компьютерная программа, матрица. А раз так, то все люди — части этой программы, обладающие своей персональной страницей сознания. То есть должна существовать «ключевая фраза», как в интернете, которая может по определенному словесному коду быть «адаптирована» с программой в голове присяжных. Мой хороший знакомый, можно сказать, духовник, отец Петр — настоятель вечно строящегося храма, с которым я поделился мыслями, подтвердил их истинность и добавил, что о программе было сказано еще в Евангелии от Иоанна: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог». Понимаете, Сизи? Слово — это байт информации. Значит, все, что создано Богом из слова — программа. Отец Петр рассказал и известную библейскую историю о бунте Корея, восставшего против власти Моисея и его старшего брата Аарона и уничтоженного Богом вместе со всеми его соратниками за этот бунт. Вы что-то знаете об этом?

Сигизмунд неопределенно пожал плечами. Ни да, ни нет.

— К своему стыду, я тоже практически об этом ничего не знал, хотя считал себя эрудированным человеком, — продолжил Артем. — Получалось, старший брат Моисея — Аарон, по сути, адвокат, то есть «представитель». Advoco — «приглашать» — это ж с латыни. Аарон был приглашенным Богом представителем Моисея, практически везде говорил вместо него: и с фараоном при исходе из Египта, и с иудеями, уговаривая их уйти в пустыню, так как Моисей по преданию был косноязычен и говорить не мог. Аарон также творил чудеса, это его посох превратился в змею, и некоторые из казней египетских тоже его рук дело.

Артем живо описывал свой разговор с отцом Петром сидящему на полу с открытым ртом Сигизмунду.

— Полушепотом отец Петр сказал тогда, что пришедшие свергать Моисея и Аарона иудеи принесли с собой медные кадильницы, но «разверзлась земля и всех поглотил огонь». По преданию, все медные кадильницы уничтоженных Богом сторонников Корея были переплавлены для покрытия храмовой скинии, тем не менее осталась серебряная кадильница самого Корея, которая обладает чудесными свойствами, а ее обладатель имеет неограниченную власть над правосудием. Аарон стал первосвященником и Верховным судьей иудеев, так как завладел кадильницей.

— А где эта кадильница? — тоже полушепотом спросил Причалов.

Артем посмотрел на него и, ничего не ответив, продолжил.

— Я тогда защищал в суде молодую девушку, Лизу Вульф-Мышкину, обвиняемую в организации заказного убийства мужа, Федора Вульфа. Исполнитель преступления, любовник Лизы, студент МГУ Валерий Игнатьев, пригласил этого Вульфа в ресторан, напоил, а потом, когда тот дошел до нужной кондиции, вместо водки влил ему в рот азотной кислоты. Но Вульф чудом выжил, получив лишь ожог гортани и пищевода. Мне в этом деле все показалось странным с самого начала. Во-первых, сам потерпевший отказался предъявлять супруге претензии, считая ее невиновной. И потом, обвиняемая эта — Лиза, скромная девушка из провинции, прожившая с мужем пять лет, не была похожа на жестокого и расчётливого убийцу. И исполнитель преступления — студент-историк, с одной стороны, вроде бы отрицал, что действительно травил Вульфа азотной кислотой, а с другой, предлагал взять вину на себя. Но самое необычное — это то, что дело Елизаветы Вульф странным образом до деталей повторяло уголовное дело стопятидесятилетней давности некой Евдокии Вольфрам, которая так же, с помощью своего любовника Игнатьева, пыталась отравить законного супруга Федора Вольфрам азотной кислотой.

— Мистика какая-то! — завороженно сказал Причалов, до которого начало доходить действие выпитого спиртного и смысл адвокатского рассказа.

— Я ж говорю, мистика, — согласился Артем. — Но, терпение, Сизи, это еще цветочки… То дело, которое вел известный адвокат конца XIX — начала XX веков Сергей Аркадьевич Андриевский, я изучал еще в университете. Но откуда о нем может знать швея из ателье Лиза Вульф, чтобы до деталей спланировать аналог спустя сто пятьдесят лет? И главное, зачем? И тут на меня неожиданно вышел некий Николай, который сообщил, что имеет важную информацию по делу Лизы. Мы с ним встретились в кафе, и он предложил купить переписку моей подзащитной со своим мужем. За три тыщи баксов, представляете, Сизи? Якобы переписка может помочь делу.

— Три тыщи баксов, наверное, дорого за переписку? — согласился Сигизмунд. Видно было, что рассказ Артема его захватывал.

— Да не в цене дело, Сизи! — Каховский улыбнулся. — Я удивлён был наглости этого предложения. Это — моя подзащитная, я с ней в контакте, а мне предлагается купить ее электронные письма, которые она мне может и сама дать почитать, если в них есть смысл. Я платить отказался, подумал, что навещу Лизу в СИЗО и спрошу. И вот… Не сложилось тогда. Дальше, слушайте внимательно. Дома, после встречи с Николаем, я неожиданно почувствовал себя плохо, все признаки отравления налицо. Вызвал «Скорую помощь», а потом… В общем, не смейтесь, но… Скорее всего, это игра воображения или гипноз какой, я до сих пор не могу понять… В общем, я пришел в себя в больнице, в Санкт-Петербурге, в 1907 году. У моей постели сидел посетитель, известный юрист того времени, член императорского Сената, судья Анатолий Фёдорович Кони.

Каховский внимательно посмотрел в глаза Причалова, пытаясь там разглядеть то, ради чего и затевал этот рассказ: подтверждение осведомленности Сизи в происходящем. Но в глазах антиквара не читалось ничего, кроме любопытства и страха. Артем продолжил.

— Кони обращался ко мне как к другу, называл Сергеем Аркадьевичем и болтал на дружеские темы, которые мне не были знакомы. Вроде как я устрицами отравился, когда мы вместе обедали, и потерял память. Представляете? Я догадался, что в этом сне или бреду, меня почему-то принимают за того самого Сергея Аркадьевича Андриевского, который защищал Евдокию Вольфрам. Андриевский же был другом Кони. Из больницы Кони отвез меня к себе на дачу под Петербургом на отдых, где пару дней мы беседовали о механизмах мироздания, пили чай на террасе, а потом он сообщил, что прекрасно понимает, что я совсем не Андриевский, и что наша встреча не случайна.

— Неужели кадильница была у него? — совсем уже шепотом спросил Сигизмунд.

Артем вновь вгляделся в глаза Причалова и спросил довольно резко:

— Так вы в курсе, да? Как я и предполагал!

Сигизмунд отрицательно замотал головой и замахал руками.

— Боже, Артем, в курсе чего? Вы рассказали про кадильницу Корея, принадлежащую верховному судье Израиля — Аарону, а потом вдруг перескочили с нее на ваше перемещение во времени и встречу с давно умершим судьей Анатолием Кони. Трудно разве догадаться, что эти события связаны?

Артем посмотрел на Причалова уважительно.

— Извините меня, Сизи.… Вы правы. Оказалось, Кони являлся хранителем того самого библейского артефакта, дающего власть над правосудием. Чаша передаётся от хранителя к хранителю ещё со времён Моисея и его старшего брата Аарона. Через 100 лет кадильница должна попасть ко мне, адвокату Каховскому, потому что я… тоже… избранный хранитель. Кони продемонстрировал мне кадильницу, я прикоснулся к ней и потерял сознание. А пришел в себя в своем офисе, в Москве, в XXI веке.

— Так все же вам это привиделось, так получается? — спросил Сигизмунд.

— Я тоже так подумал, — задумчиво, как бы снова переживая свое пробуждение, сказал Артем. — Но… когда я очнулся, передо мной на столе лежал конверт. Там было два письма. Одно написано от руки, чернильным пером. Это было письмо от Кони, который подтвердил, что мое путешествие во времени и наша встреча — не сон и не бред. Во втором письме, уже печатном, сообщалось, что мне хотят передать некую ценную вещь, а далее инструкция по ее получению. Нужно было подать условное объявление в интернет-газету и оставить свой телефон. Если честно, я был почти на 100 процентов уверен, что свихнулся на этой работе. Даже собрался обратиться к психиатру. В этот вечер пришел домой и обнаружил, что в квартире все буквально перевёрнуто вверх дном. Пока стоял с открытой варежкой у двери, получил сзади по голове и снова ушел в астрал. Очнулся связанным, с мешком на голове в неизвестной допросной комнате. Меня развязал и стал вежливо допрашивать здоровенный детина в дорогом костюме и галстуке, смешно поправляющий очки.

— Это не господин Арнольд Брауншвайгер ли? — воскликнул Причалов. — Тот, который меня…? И из-за которого я тут?

— Именно он, уважаемый! Тогда он был офицером ФСБ Анатолием Агарковым. Он предложил отдать серебряную кадильницу, как только я ее заполучу. Взамен предложил деньги или пытки — на выбор. Ясно дал понять, что ему, или им все известно о моей встрече с Кони в 1907 году.

— Им? — спросил Причалов. — Кому им? ФСБ?

Артем усмехнулся.

— Если бы… Агарков этот, или как его там?.. Глыба, как я его окрестил для себя, объяснил, что представляет один очень древний род жрецов — коэнов, у которых во времена Моисея и Аарона артефакт был отнят, родственники убиты якобы Богом по просьбе Моисея.

— Та самая библейская история про бунт Корея? — догадался Сизи.

— Да, именно. И уже на протяжении многих веков они пытаются вернуть кадильницу обратно. Мне удалось прямо во время беседы послать сигнал в полицию о своем похищении и через полчаса полицейский спецназ меня освободил, но Агарков ушел. Я решил полиции ничего не говорить, все равно бы не поверили. Подумал заполучить эту кадильницу, дал объявление в интернет-газету с целью контакта со связным из прошлого. Неизвестный позвонил сразу, назначил встречу в бизнес-центре в Романовом переулке, там еще спортклуб, куда я хожу. И вот под видом курьера из прошлого приходит… тот самый Николай, кому я и был обязан отравлением и комой.

— Ого! — только и сказал Причалов.

— Ага! — только и нашел что ответить Артем.

Причалов встал с пола и переместился на кресло. Было очевидно, рассказ Артема выветрил остатки хмеля и страха из головы антиквара.

— В общем, отдал он мне коробку из-под китайского чая с серебряной кадильницей внутри и ушел. А я… Я побоялся выйти с этой штукой на улицу и спрятал ее в шкафчике раздевалки фитнес-центра. Выхожу, а у входа лежит зажмурившийся Николай.

— В смысле? — не понял Причалов.

— В прямом. В жмура превратился. Только вышел из дверей бизнес-центра и умер. Инфаркт.

— Инфаркт? Правда? — Причалов искренне недоумевал.

Артем еще раз внимательно посмотрел ему в глаза.

— Да, таким же способом он заработал инфаркт, как и мы с вами заработаем через сутки, если сюда не вернемся из Цюриха. Способ заражения инфарктом у них одинаковый — укол. Только время для оставшейся жизни разное. Николаю подарили быструю смерть, ибо живым он более ценности не представлял. Не распродажа, а ликвидация. Обвал цены.

— Откуда вы знаете такие подробности? — настороженно спросил Причалов.

— На допросе в МУРе показали видео с камеры бизнес-центра. Я же последний, кто говорил с Николаем, а трупы молодых и здоровых мужиков среди бела дня в Москве не так часто встречаются, не 90-е же. Вот и допрашивали. На экране видно было, что Николая убил прохожий смертельной иньекцией в ногу. Когда меня в МУРе пытали, в кабинет вдруг входит наш с вами Анатолий — Глыба — Брауншвайгер. Он же из ФСБ, во всяком случае все полицейские перед ним по струнке… Понятное дело, он хотел кадильницу, видел же, что я ее получил. А я не дал.

— Почему? — недоуменно спросил Сигизмунд. — Надо было отдать и…

— И зажмуриться, как Николай? — перебил Артем.

Причалов икнул. Артем продолжал:

— В общем, вышел я из здания МУРа, не пойму, что делать. И тут мне звонит некая Света, подруга покойного Николая. Предлагает встретиться. Я так понял, о смерти приятеля она без понятия, и как раз пытается выяснить, что с тем случилось. Я, конечно, решил воспользоваться случаем и хоть что-то прояснить, встретился с ней. Оказалась проституткой, работавшей на сутенера Николая в интим-салоне. Рассказала, что Николай не только ее сутенер, но и сожитель, и она знает про артефакт (но не знала, что это такое и зачем). Серебряную кадильницу Николай получил от какого-то незнакомого человека для передачи мне. Про предыдущую нашу встречу с Николаем, когда тот меня чаем траванул, она ничего не знала, равно и про отравление тоже. Сообщила мне пароль от странички Николая в соцсети. Я тогда решил немного поиграть в Роберта Лэнгдона, затеял свою игру. Решил сдать в полицию и Светлану, и артефакт, рассказать все в СМИ и будь что будет. Попросил Свету подождать в кафе, где встречались, а сам отправился в фитнес-центр забрать кадильницу из своего шкафчика. Но ее там не оказалось!

— Глыба или его коэны забрали? — догадался Причалов.

Артем поморщился.

— Нет, Сизи. Я тоже так подумал сразу, но тут как раз вдруг мне сам Агарков и набрал, начал орать, что ждет передачи артефакта. Я вернулся за Светой, а она тоже исчезла. В общем, решил все-таки пойти в полицию, без артефакта и без Светы. Думаю, все расскажу, включая путешествие в 1907 год, и про тайный допрос представителя древних жрецов Агаркова «из ФСБ». Мне вроде даже поверили поначалу.

— Да ну? — искренне удивился Причалов.

— Ну, меня там знакомый допрашивал. Однокашник. Он меня хорошо знает… Я ж говорю, поначалу поверили… Но тут технари взломали страницу Николая в соцсети и выяснили, что мое отравление, оказывается, заказала моя же подзащитная Лиза Вульф, а исполнил Николай. Для меня круг замкнулся: получается, Николай отправил меня в кому и в 1907 год, а потом сам принес мне артефакт и поплатился жизнью. Но причем тут моя подзащитная Лиза, сидящая в СИЗО?

— О-фи-геть! — взволнованно произнес Причалов. — Знаете, Артем, чем бы ни кончилось то, что с нами происходит, но это того стоит. Я всю жизнь торгую предметами старины, антиквариатом, мне нравится это занятие, но, как ни крути, это рутина. Это не «Мумия» и не «Приключения Индианы Джонса», где тоже про антикваров-историков, но там ведь какой эпос! А у вас не хуже, да, Артем, ведь бывают же такие истории на самом деле, а мы думаем, только в кино такое возможно…

— Сизи, вы меня удивляете, — недоуменно сказал Артем. — Вы рыдали тут полчаса назад, сидя на уколотой заднице, которой осталось жить чуть больше суток. А сейчас радуетесь этому факту?

Сигизмунд нахмурился, но продолжил.

— Артем, прошу вас, расскажите, что было дальше, и мы найдем выход, я уверен. Вы же как-то выбрались из этой истории? Живым и цветущим?

Артем в очередной раз нырнул в глаза антиквара, пытаясь вычислить его истинные намерения. Теперь там не было страха, но было неприкрытое любопытство, граничащее с азартом. Артем продолжил:

— Я не мог понять, зачем моей подзащитной «заказывать» собственного адвоката. Из переписки Николая следовало, что Лиза искренне любила мужа — Федора Вульфа, пьяницу и тунеядца. Это чувство разрушило психику девушки, и она решилась на убийство, так как исправить ничего не смогла. После неудавшегося покушения, понимая свою вину, она решила наказать сама себя и получить в виде наказания максимальный срок лишения свободы. Решила разозлить присяжных и судью неадекватным поведением на суде и, отравив адвоката, хотела признаться и в этом, чтобы показать, как адвокаты, защищающие настоящих преступников, тоже должны быть наказаны и каждому должно воздасться.

В такой бред я никак поверить не мог, потому и поехал в СИЗО на встречу с Лизой. Неожиданно для меня она начала отрицать, что заказывала мою смерть. И также неожиданно призналась, что не покушалась и на жизнь мужа и никакой азотной кислоты своему любовнику Игнатьеву не передавала, хотя раньше давала признательные показания об этом. Представляете мое состояние? Взрыв мозга, ей-Богу! Оказалось, Лиза любит мужа, а отношения со студентом Игнатьевым были только для того, чтобы возбудить у мужа ревность и вернуть ему желание жить. Я, совершенно ошарашенный, поехал в мужской изолятор, где сидел сообщник Лизы, этот студент Игнатьев. Думал, он сможет объяснить, что же произошло на самом деле. Он мне рассказал, что очень любит Лизу, и, когда та переехала к нему, уже представлял себе полное счастье, но Лиза ночи напролет проводила за компьютером в совершенно безумной переписке с собственным мужем. Игнатьев понял тогда, что, пока Вульф жив, у него с Лизой ничего не будет. Я спросил, почему он выбрал столь странный способ убийства — азотная кислота. А он ответил, что это не его идея, а одной женщины. Оказывается, Игнатьев иногда пользовался услугами проститутки, так как интимных отношений у него с Лизой не было, несмотря на то, что они жили вместе. И именно проститутка посоветовала ему расправиться с Вульфом и даже принесла для этого азотную кислоту.

— Светлана?! — ошарашенно спросил Причалов. — Эта подопечная того Николая?

— Да, проститутку звали Светлана, он описал ее до деталей. Как вы понимаете, Сизи, эта новость сразила меня наповал. Получается, Светлана, сожительница погибшего Николая, убедила Игнатьева отравить Вульфа и передала ему азотную кислоту, а потом она же убедила Николая отравить и меня. Два отравления, и в обоих замешана проститутка Светлана. А так как именно Николай передал мне кадильницу, то получается, что Светлана была в центре всех событий, которые происходили вокруг меня, и все знала изначально.

— О-фи-геть! — снова произнес Причалов.

— Погодите, Сизи. В общем, выхожу я из СИЗО, включаю мобильный и тут же получаю звонок от Светланы. Она извиняется, что пропала, и предлагает встретиться. И из полиции мой приятель звонит, говорит, приезжай, мол, тут товарищ Агарков очень хочет тебя видеть. Я поехал в МУР, думал, там меня «примут» наконец, а потом на Лубянку и с концами. Но… Я встретился в МУРе с этим Агарковым, и он сообщил лишь, что знает об артефакте в раздевалке спортклуба, знает, что его там больше нет, но не знает, куда он делся. Получается, что за кадильницей охотится еще какая-то третья сила? В общем, выпустили меня — иди мол, ищи кадильницу, иначе… Встретился со Светланой. И во время встречи случайно увидел в ее телефоне переписку с Анатолием Глыбой. Стало понятно, что Светлана заодно с ним. И тут я взял и сделал то, что удивило всех. Написал письмо в электронную приемную директора ФСБ России, где подробно описывал противозаконную деятельность сотрудника ФСБ Анатолия Агаркова. Про Светлану, про Николая.

— А Светлана-то что вам сказала? Вы ей сообщили, что в курсе ее общения с ФСБ — Глыбой? — спросил Причалов.

— Да, я ее там чуть не убил. Сказал, что все знаю и про азотную кислоту, и про ее знакомство с Анатолием из ФСБ. Она испугалась и рассказала, что действительно передавала Игнатьеву азотную кислоту, но убивать Вульфа не подговаривала. С Анатолием из ФСБ она давно работала, выполняла отдельные поручения по сбору информации. Про историю с Игнатьевым и то, что он планирует убить мужа своей пассии, Светлана тоже Агаркову рассказала. Агарков тогда, якобы, неожиданно оживился и стал выяснять подробности. Сказал еще странную фразу, мол, «тут он может и проявиться, хранитель». А что он имел в виду, непонятно. Оказывается, идея моего отравления, — это идея Анатолия Глыбы. После таких откровений я отвез Светлану к себе в офис. Только приехали, как мой приятель из МУРа позвонил и сказал, что взорвана машина Агаркова, и тот погиб. А буквально через минуту пришел оперативник ФСБ, сказал, что директор ФСБ лично прочитал мое письмо и мгновенно поверил. Я бы удивился, если бы не все эти предыдущие события. В общем, сразу после гибели Глыбы в его кабинете был проведен обыск и обнаружен листок со странной записью, которую оперативник попросил расшифровать. Листок найден в книге известного российского адвоката Андриевского, 1909 года издания, на странице с речью адвоката на процессе по делу Евдокии Вольфрам.

— Что было на листке? — задыхаясь от волнения спросил Сигизмунд.

— Схема с именами. Я пришел к совершенно фантастическим выводам. Анатолий Агарков вычислил меня как будущего хранителя артефакта, а затем подстроил все это уголовное дело Елизаветы Вульф, по аналогии с делом Евдокии Вольфрам, только для того, чтобы открылась некая дверь времени, которая позволила бы мне побывать в 1907 году и представиться хранителю Кони. Это ускорило процесс появления артефакта в нашем времени, а за ним уже сотни лет охотятся наследники Корея и… Анатолий Агарков. Безумие, конечно. Только вот артефакт исчез, и кто его похитил, непонятно. Я своими выводами с оперативником не поделился, промычал только, что ничего не понимаю, мол. Он ушел. А Светлана эта опять пропала. Но меня это уже не трогало. Глыбы — нет, кадильницы — нет, дело на контроле у директора ФСБ, а там вряд ли поверят в фантастические версии. В общем, я порадовался, что все закончилось. Но тут вдруг понеслось: сначала позвонил прокурор по делу Лизы Вульф и сообщил, что прокуратура снимает обвинения с Лизы и ее выпустят. Секретарь моя сообщила, что, пока меня не было, в офис повалили приглашения на великосветские юридические тусовки, куда меня в жизни бы не позвали. Еще по трем делам неожиданно были удовлетворены мои жалобы и дела были прекращены. И еще в этот же день мне поступили два предложения от федеральных структур стать членом Общественного совета при этих ведомствах и оборвали звонками журналисты ведущих СМИ с просьбой об интервью по совершенно вроде рядовым делам. То есть я вдруг стал всем нужен, мое мнение важным, а дела успешными.

— Ну, а кадильница? Кадильница-то нашлась? — спросил Причалов.

— Она и не пропадала, — Артем улыбнулся. — Я попросил Тину, помощницу мою, заварить зеленого чая. А она вдруг такая: «А можно я заварю из той коробочки вашей. У нас чай кончился зеленый». Оказалось, что в моем офисе уже несколько дней живет эта самая коробка из-под чая, в которой Николай передал кадильницу.

— Как? Как такое возможно? — опешил Сигизмунд.

— Вот так… Тина объяснила, что ее подруга работает на ресепшн в фитнес-клубе и видела, как я оставил в шкафчике-сейфе у входа коробку чая и не забрал, видимо, забыл. Так как шкафчики всегда проверяет охрана перед выходными, чтобы забытое не пропало, подруга позвонила и отдала коробку моей секретарше, а та просто забыла об этом сообщить, посчитав неважным.

— Все это время волшебный предмет находился в вашем офисе? — выдавил из себя Причалов.

— Да, в связи с чем все разрешилось в мою пользу. Власть над правосудием, помните?

— О-фи-геть! — только и повторил в очередной раз антиквар. — Тогда вам срочно нужно снова взять этот предмет в руки и тогда…

Глава 22

— Вообще-то они могли бы оплатить нам перелет в Цюрих. Почему мы должны платить, если летим по их вопросу? — проворчал Зигизмунд Причалов, застегивая ремень пассажирского кресла самолета совместного рейса «Свисс Эйр» и «Люфтганза», выполняющего полет по маршруту Берлин — Цюрих. — Им сотку евро жалко? Они власть над миром хотят получить, а зажали «хундерт ойро». И аэропорт этот? Хлев какой-то… Как он называется?

— «Тегель», — спокойно ответил Артем. — В Берлине два аэропорта — этот хлев маленький и еще один «Шёнефельд», тот хлев побольше. Нормального аэропорта у них до сих пор нет.

— «Шёнефельд» я помню, мы туда прилетали. Час стояли на паспортном, один пограничник. Но этот «Тегель», я такой аэропорт видел последний раз в Сочи до Олимпиады. Нет… Не в Сочи. В Иркутске в 90-е. Вот, такой же был сарай. Столица Европы, блин. У них денег нет на нормальный аэропорт?

Артем улыбнулся.

— У них есть деньги на аэропорт. Они его даже построили. «Бранденбург» называется. Но что-то пошло не так. Пожарные его не приняли, так и стоит уже несколько лет, ветшает.

— Пожарные не приняли? — удивился Сигизмунд. — Аэропорт стоимостью, небось, в миллиард евро не принял какой-то брандинспектор? Вот, такие же, небось, жлобы не дали сотку евро пожарному, он и не подписал акт приемки.

Стюардесса с бейджиком «Мари» и небритостью на щеках, с мужским кадыком из-под воротника форменного женского платья баритоном информировала пассажиров о выполняемом рейсе. Артему и Сигизмунду она (или он) была прекрасно видна, так как места достались в передней части салона, сразу за бизнес-классом. Бизнес-класс тут тоже был очень условный, просто передние три ряда размещали по два пассажира вместо трех с пустым креслом между ними.

— Я не пойму, она женщина или он… Женщина? Это ж мужик в платье? Нет?

Сигизмунд прищурился, пытаясь разглядеть детали стюарда-стюардессы.

— Сигизмунд, ведите себя по-европейски спокойно! — Артем улыбнулся в этот раз шире. — То вам бандиты денег не дали на перелет, то аэропорт не нравится, ибо народу много. Теперь трансвестит-стюардесса не по душе. Вы зажрались в стране победившего капитализма, а наверное до сих пор Путина ругаете.

— Я начинаю понимать его… Точнее, я перестаю понимать Европу. Что делает трансвестит в самолете? — Причалов продолжал щуриться на Мари.

— Сизи, вот представьте, у нас катастрофа, самолет садится на воду. Или просто аварийно садится. В кукурузное поле. Хрупкая стюардесса плачет, ибо не может открыть тяжелую дверь, а ее уже пытаются затоптать паникующие пассажиры. Вполне вероятно, такая вот Мари, весом под 80 кг, спасет вам жизнь. Вы, как честный человек, вынуждены будете на ней жениться. Или будете проклинать ее за помощь в вашем спасении, потому что она — это бывший он?

Сигизмунд задумался. Почесал затылок, глянул в иллюминатор, у которого сидел, снова повернулся к Артему.

— Наверное, вы правы, Артем. Мне будет все равно, даже если у нее рога и копыта. Лишь бы спасла. Но почему тогда бы не брать мужчин в стюарды? В смысле, только мужчин? Понадежнее-то будет. Почему женщин большинство?

— Мужчин тоже хватает, Сизи, сами видите, — ответил Артем, кивнув в сторону прошедшего мимо бортпроводника в мужской одежде. — Хотя откуда вы знаете, что это не вчерашняя женщина?

Глядя в растерянное лицо Причалова, Артем продолжил:

— Кстати, недавно было одно дело в суде, мои коллеги участвовали. Авиакомпания перевела несколько стюардесс на внутренние рейсы с зарубежных, ибо они с возрастом располнели. Те посчитали такой перевод дискриминационным и подали в суд. Так вот, в ходе процесса стало понятно, почему стюардесса — женская профессия.

Сигизмунд оживился и его взгляд приобрел то самое, знакомое уже Артему выражение любопытства.

— В гражданской авиации с ее зарождения кто-то должен был разносить напитки, а толку в обеспечении безопасности было мало. Но этот кто-то должен был мало весить, ибо всегда авиакомпании считали расход топлива по загрузке самолета. Женщины и напитки лучше разносят, и весят меньше, когда молодые. Так вот и прижилось. Кстати, меня в том суде удивила позиция юристов авиакомпании. Они так и заявили, что не было никакой дискриминации толстых и пожилых женщин, просто из-за их лишних килограммов самолет сжирает больше топлива в полете.

Причалов выпучил глаза:

— Вы прикалываетесь, Артем? Что за чушь? Кто там считает хотя бы вес ручной клади пассажиров после посещения «Дьюти Фри». Везут с собой одних бутылок на несколько жирных стюардесс!

— Я не шучу, такая позиция была в суде. Суд, конечно, не принял эту глупость. Смешно, экономия на одной стюардессе составила 700 рублей за год или что-то такое. Потому суд женщины выиграли.

В полете мужчины купили у Мари по банке пива и упаковку сэндвичей. Жевали и пили молча. Сигизмунд смотрел в иллюминатор, Артем размышлял над тем, как вести себя, когда Глыба выяснит, что в Цюрихе кадильницы нет, а есть только ключ от московского банковского сейфа, где она хранится.

«Сказать сразу, где искомый предмет, они придут туда сами, и я им больше не нужен», — разумно полагал Каховский. То, что можно посетить любую банковскую ячейку в любом российском банке, Артем знал из своей практики. И с липовыми доверенностями приходили, и с поддельными паспортами, а у оппонентов Артема к неуемной фантазии еще и денег полно. Вряд ли менеджер банка устоит перед сотней тысяч долларов в упаковке, чтобы всего-то не особо вчитываться в липовый документ, дающий право открыть сейф. А что уж говорить о следователях, которые могут явиться в банк с постановлением об обыске и выпотрошить все хранилище. Ищи потом…

«А не сказать заранее, так прямо на выходе из банка вколют что-то и сумку заберут, думая, что артефакт там. Им потом не понравится результат, но и мне будет не до смеха», — Артем продолжал мозговой штурм.

Посмотрел на сидящего справа Сигизмунда, упершегося лбом в холодное стекло иллюминатора, подсчитывая овечки-облака.

«Вот тут ты мне и пригодишься, Ламме Гудзак!» — подумал Артем, пытаясь поймать и оформить в логическую конструкцию пришедшую в голову мысль.

Через час приступили к снижению. Сигизмунду приспичило в туалет как раз тогда, когда бортпроводники привязались к креслам ремнями. Артем встал, пропуская Сигизмунда, но подскочивший к ним бывший мужчина по имени Мари грозно приказал сесть на место. Сигизмунд повиновался, растерянно глядя на Артема и как бы ища поддержки.

Артем молча протянул ему гигиенический пакет. Сизи вздохнул и отвернулся снова считать облака, сжав колени.

После посадки Сигизмунд сразу метнулся в туалет самолета, добрая девушка Мари разрешила. Артем ждал попутчика в «рукаве», разглядывая выходящих из самолета пассажиров и пытаясь понять, кто из них «дополнительный сопровождающий». В том, что Артема не доверят одному Сигизмунду, сомнений не было. Наконец, появился Причалов, счастливой миной демонстрируя, что его недовольство трансвеститами уже улетучилось.

— Ну, Сизи, Мари вас все-таки спасла в этот раз, — не сдержался Артем.

— И не говорите, Артем. Душа-человек. Много ли вообще надо для счастья человеку, скажите? Особенно если он из России? Увидеть туалет и успеть добежать до него, а если закрыт — достучаться.

— Вы прямо сыплете евангельскими притчами, Сизи, «стучите, да отворят вам»? — Артем улыбнулся.

— Я — еврей, мне Евангелие, сами понимаете, — улыбнулся в ответ Сигизмунд. — Но доля правды в словах моего земляка, сказанные 2000 лет назад, конечно, есть. На то он и земляк.

Сели в вагончик маленького состава, курсирующего между терминалами аэропорта. Тронулись. Сигизмунд тщетно завращал головой в поисках водителя-машиниста.

Артем только начал говорить о скором вымирании профессий водителей и летчиков из-за замены их компьютерными алгоритмами, как в окнах вагончика замелькали альпийские луга, сопровождаемые звоном колокольчиков и мычанием коров. На стенах тоннеля по ходу движения проецировалось изображение, оживающее из-за правильно подобранной скорости поезда — 24 кадра в секунду.

— Нет, ну, ведь мило как, да? — умилялся Сизи аэропортовым дизайнерам, создавшим в подземном тоннеле между терминалами иллюзию швейцарской природы.

Пройдя пустынный зеленый коридор таможни, оказались в шумном зале прилета. Артем посмотрел на часы.

— Так, Сигизмунд, как понятно, в банк мы сегодня не едем. Не успеваем. Завтра к открытию, а потом бегом в аэропорт, пока не сдохли.

— Что значит, не сдохли? — Сизи выпучил испуганные глаза. — У нас же 36 часов!

— А вы проверяли? — язвительно спросил Артем. — Желаете протестировать? А может они нам вкололи просроченный препарат? Или дозу не рассчитали? Вы поручитесь за бандюков?

Сигизмунд поправил ворот рубашки, как бы ослабляя хватку костлявой старухи с косой. Послушно поплелся за Артемом, видя, как тот уверенно двинулся к стоянке такси.

Поселились в отеле Альден Сьют Шплюгеншлосс, в 300 метрах от озера. Не сговариваясь, взяли разные номера. Отдавая свою кредитку девушке на ресепшен, Сигизмунд не переставал ворчать на жадность преступников, отправивших их в командировку за свой счет.

— Может, вы оплатите, Артем? — не надеясь на положительный ответ, спросил Причалов. — Все-таки мне в Цюрих не надо было, это ж по вашей милости.

— А мне не надо было в Потсдам, Сизи. Это по вашей. Так что наслаждайтесь. Это называется туризм. Что еще может связывать двух мужчин, посещающих Цюрих? Деньги или туризм. Денег мы с вами тут не поднимем, но хоть по городу пройдемся. Вы хоть знаете, что тут, кроме банков, интересного? Вы хоть в курсе, что именно с вокзала Цюриха уходил паровоз в апреле 1917-го, увозя малоизвестного тогда Ленина в Россию, где он сотворил революцию? В опломбированном почтовом вагоне. Как бандероль. Креативные швейцарцы решили, что дешевле эту посылку отправить на Родину, чем хлебать последствия мировой революции на своей вечно нейтральной территории.

Сигизмунд насупился.

— Артем, Вы меня за деревенщину-то не держите. Я прекрасно знаю, что тут делал Ленин и даже где жил. Через меня проходили как-то его письма, написанные из квартирки у университета.

— Простите, Сизи, — Артем примирительно тронул Причалова за плечо. — Я на нервах, как и вы. Позволяю себе лишнего. Простите. Пойдемте-ка лучше выпьем чего-то и съедим. Сразу предупреждаю, тут не Берлин, все втрое дороже. Я оплачу ужин, только не заказывайте «Дом Периньон».

Пройдя пару-тройку переулков, спутники оказались на Банхофштрассе, главной улице Цюриха. Делая фото в сердце паутины трамвайных путей на площади Парадеплац, Сизи чуть не угодил под муравьиного вида трамвай. Громко звякая, эти привязанные к проводам железные монстры с усиками-зеркалами, бегали по городу с пустыми освещенными брюшками, без пассажиров, символизируя, видимо, идеал европейского богатства под лозунгом «У нас лучший общественный транспорт, но никому не нужный».

— Забавно, если бы вас переехал трамвай, Сизи, не находите? Сверху на вас глядят вывески самых крупных мировых банков: «UBS», «Credit Suisse» и кто тут еще? Снизу на вас через торсионные поля воздействуют мировые запасы золота, ибо тут огромное хранилище, откопанное троллями и награбленное пиратами и нацистами за века. А вас бы тупо переехал трамвай. Как булгаковского Берлиоза.

Артем уже забыл, что извинялся перез Сигизмундом, но уж больно потешно тот выглядел, делая селфи на фоне банковских вывесок за несколько часов до назначенной смерти.

Зашли, наконец, поужинать в «Цойгхаускеллер», отстояв минут 20 в очереди из традиционных китайских туристов в душном тамбуре. Запах тушеной капусты, пивных дрожжей и шумные китайцы чуть не отправили обоих непривыкших россиян в нокдаун на свежий воздух. Но этот ресторан — главная гастрономическая метка путеводителя, потому оба стойко держали удары. Заказали килограмм мяса-гриль, намотанный слоями на рыцарский меч — примечательное подаваемое в этом ресторане блюдо. Сигизмунд отщипывал мясо с горячего клинка маленькими кусочками, раздражая Артема этим действом.

— Хорошо. Нет, хорошо, правда, только не люблю я эту вредную пищу, — сказал Сизи, облизывая жирные пальцы.

— Чего ж мучиться? — усмехнулся Артем. — Заказали бы зеленый чай. С зеленым салатом.

Сигизмунд отщипнул еще кусочек. Обмакнул в кетчуп, отправил в рот. Взял кружку пива, сделав знак Артему чокнуться. Артем нехотя поднял свою. Звякнуло стекло, напомнив трамвайные сигналы с площади неподалеку. Выпили.

— Часы вам надо купить, — неожиданно сказал Сигизмунд.

Артем поставил свой литровый сосуд на стол. Если Причалов — актер, то гениальный.

— Что, простите? — Каховский показал левую руку. — У меня есть часы.

— Часы — это аксессуар, дорогой мой Артем, — ответил Сигизмунд, явно под впечатлением нескольких глотков пива, легших на ранее выпитое спиртное весьма удачно. — Вы — адвокат. Не юрисконсульт какой-то. У вас должны быть часы. Брендовой марки, а не это, что у вас.

— Это брендовая марка, Сизи. «Бом и Мерсье». В них плавать можно, каучуковый ремень, — Артем повертел запястьем перед носом Причалова.

— Эта брендовая марка, небось, куплена в «Дьюти Фри» Шереметьево несколько лет назад. Тыщи три евро, не больше, — Сигизмунд снял свой потертый золотой «Ролекс» и положил на стол перед Каховским.

— Вы хотите мне его подарить или поменяться? — ехидно спросил Артем.

Сигизмунд резко забрал часы, снова надел на руку.

— Нет, Артем, я вам хотел показать, что такое аксессуар. Это не то, что отсчитывает время, это то, что подчеркивает ваш статус. Часы уже давно не нужны, вот, пожалуйста, на смартфоне, на микроволновке, на приборной панели авто, время вам покажут везде. Но аксессуар — это ваше второе «я», это ваша реклама. Вы же публичный человек, у вас должны быть хорошие часы. А мы в Цюрихе, их тут делают. И можно купить недорого. Я вам помогу.

Сигизмунд сделал мощный глоток пива, оценил объем оставшейся янтарной жидкости, подозвал официанта для повтора. Было видно, что к вечеру алкоголь на средних лет антиквара действовал активнее.

— Завтра с утра пойдем и купим вам часы. Тут прям, на Банхофштрассе. Я видел пару бутиков по дороге и знаю пару секретов. Я ж антикварный еврей, точнее… еврейский антиквар, я вас научу торговаться… Купим часики за хорошую цену, поверьте.

Артем пригубил из своей кружки.

— А что такое хорошая цена, Сизи? Может, лучше вы мне подберете пожеванный «Ролекс» как у вас в вашем антикварном салоне? Заработаете на этом? Тем более, я вам напомню, мы тут по делам, а с утра нам в банк, а потом на самолет и принимать лекарство.

Сигизмунд вместо ответа полез в Интернет в смартфоне. Полистав страницы, перевернул картинку, показывая Артему находку.

— Вот, Арти. «Улисс Нардан», последние модели. От 22 до 100 тысяч евро. В Москве. Посмотрите, вам какая нравится? И какая по карману?

Артем мельком взглянул на экран.

— Никакая, — ответил он кратко.

— Никакая что? — настаивал Сигизмунд. — Никакая не нравится или никакая не по карману?

— Никакая от слова «никак», — упрямился Артем.

— Арти, вы сами сказали, мы завтра сдохнем. Чего вы жлобитесь? — уже почти промычал Сигизмунд.

— Я не жлоблюсь. И я сказал, что мы можем сдохнуть, хотя не факт. Часы тут ни при чем, — Артем начал раздражаться.

— Перестаньте, Артем. Вы прекрасно знаете, что сдохнуть можем в любую минуту. Только мои оставшиеся минуты отсчитывает золотой «Ролекс», а ваши — какое-то г… с распродажи в аэропорту, — Причалов поднял кружку в знак победы в споре, выпил.

Артем задумался. Может, Причалов прав. Экономишь на билетах в бизнес-класс самолета, покупаешь недорогие вещи, потому что деньги понадобятся завтра. А оно раз — и не наступит. Потому что так решил какой-то Глыба Брауншвайгер в костюме от «Бриони» и в очках «Картье».

— Сизи, покажите ваши часы, — Артем дружелюбно протянул руку.

Причалов улыбнулся. Снова снял аксессуар, передал Каховскому. Артем вгляделся в потертое золото известного бренда и что-то для себя решил.

— Сизи, мне не нравится «Ролекс». Что-то вы говорили про «Улисс»?

Сигизмунд торжествующе подвинул Артему смартфон с открытой страницей официального дилера.

Артем полистал картинки.

— Сигизмунд, у меня нет в наличности столько денег на понравившуюся модель. Да и быть не может. Но вот одну из недорогих, вот, например, то, что стоит в пределах 35000 евро. Это ужасно дорого, ей-богу, но вы что-то говорили про ваш талант к торговле?

Антиквар рассмеялся. Вытер слезу, скопившуюся в уголке левого глаза. Отхлебнул пива.

— Артем, я вам обещаю, завтра, прям утром, у вас будут такие часы, ну, может, с каким-то отличием небольшим, за десятку! Поспорим? На тысячу евро? Вы получите часы, я окуплю этот дурацкий перелет. По рукам?

Артем протянул руку. Идея, как использовать Ламме Гудзака — Сизи Причалова, оформилась окончательно.

Глава 23

— Значит, ты долгое время посещал храм святой Ядвиги в Берлине? Кто там настоятель? До сих пор Лихтенберг?

Отто стоял, вытянувшись по струнке перед комендантом Вевельсбурга Манфредом фон Кнобельсдорофом. Тот, в штатском костюме, сидел в кожаном кресле, положив ногу на ногу. Рядом в такой же позе сидел незнакомый Отто молодой человек. Тоже в штатском, только очень дорогого покроя, с наградным партийным значком НСДАП на лацкане пиджака: красный круг вокруг черной свастики в обрамлении венка из чистого золота.

— Так точно, господин штурмбанфюрер! Но в последнее время я редко посещал церковь.

— Вот как? Отчего же? — фон Кнобельсдорф потянулся за чашкой кофе, стоявшей рядом на кофейном столике.

Отто покосился на второго.

— Мы готовились к Олимпиаде. Было много работы. Но и…

— А если б не было Олимпиады, ты бы продолжал истинно верить и молиться? Исповедоваться? Причащаться? Читать «Отче наш» перед сном?

Отто промолчал, не зная, что ответить.

— Тебя родители приобщили к церкви? — не унимался фон Кнобельсдорф. — Они истинные католики?

— Мама — да, католичка. Отец, не сказать уж, насколько, — Отто не понимал, что от него требуется, но слышал, что фон Кнобельсдорф относится к христианству как к устаревшей, а то и ложной религии. Потому и решил быть немногословным, чтобы не навредить родителям.

— Да ничего плохого нет, что твоя мама — католичка. Мать нашего фюрера, Адольфа Гитлера, — тоже. Но это не помешало ему понять, как устроен мир, а скорее наоборот. Так и тебе, возможно, придется кое-что переосмыслить, наш юный друг.

Фон Кнобельсдорф посмотрел на господина со значком. Тот кивнул. Фон Кнобельсдорф продолжил:

— Я рад сообщить тебе, за этот месяц, пока ты здесь, мы присмотрелись к тебе и считаем, что ты трудолюбивый и честный сын своих родителей, юноша, преданный делу великого Рейха. Мы доверим тебе нечто важное. Пока я не могу раскрыть тебе все детали, но Его Высочество Принц Фридрих Кристиан цу Шаумбург-Липпе, референт Министерства пропаганды и личный адъютант министра, доктора Геббельса, введет тебя в курс дела завтра с утра.

Отто перевел взгляд на принца. Настоящий принц! Светловолосый молодой человек с острыми, филигранно выточенными чертами лица. Один из первых аристократов Германии, вступивший в национал-социалистическую партию Германии, поддержавший Адольфа Гитлера, его личный друг, адъютант Йозефа Геббельса.

— Отто, я не скрою, мы выбрали тебя и потому в том числе, что ты неплохо знаешь Писание. От тебя потребуются эти знания. Сейчас можешь идти. Завтра в 8 утра ты будешь здесь. Захвати с собой Библию.

Принц выстрелил команду так, как и положено его статусу, привычно повелевать людьми. Отто выбросил руку в приветствии, развернулся и вышел.

— Это интересный проект, ваше высочество! — сказал фон Кнобельсдорф и встал. Подошел к шкафу, открыл дверцу, достал початую бутылку французского коньяка и два бокала.

— Манфред, я же просил не упоминать титулов, — рассержено ответил принц цу Шаумбург-Липпе. — Мы с вами товарищи по партии. Зовите меня по имени — Фридрих Кристиан, или просто Фридрих.

— Хорошо, Фридрих, — согласился фон Кнобельсдорф, разливая коньяк. — Для меня это честь, как вы понимаете.

Они пригубили ароматного напитка.

— Как вам идея Гиммлера о Вевельсбурге? — спросил фон Кнобельсдорф.

— Вы о чем? Об Имперском училище руководящих кадров? — улыбнулся принц.

— Шутите, Фридрих? Я о главном смысле, вход в Валгаллу. Вы верите в это?

— А вы? Я знаю, вы большой сторонник ирминизма, — принц улыбнулся еще шире.

— Да, я действительно считаю, что это — истинная германская религия. Библия не писалась ни масонами, ни иудеями. Эта книга была написана за десять тысяч лет до так называемого Рождества Христова, а нынешний текст в переводе Мартина Лютера при всем моем уважении к его реформаторству изначально был написан древними германцами и посвящен не Иисусу из Назарета, а древнегерманскому богу по имени Бальдур Крестос, распятому вотанистами в 9600 году до н. э.

— Мы с вами мыслим почти одинаково, Манфред, — сказал принц цу Шаумбург-Липпе. — С той лишь разницей, что я больше верю в науку, а не в религию. А наши последние исследования показывают, что… Хотя это пока не проверено, но… Скажем так, Бог умер!

Настала очередь улыбнуться фон Кнобельсдорфу. Конечно, он читал Ницше, в Третьем рейхе не нашлось бы сколь-нибудь приличного человека, кто не читал хотя бы главного произведения о сверхчеловеке — «Так говорил Заратустра».

— Фридрих, я не говорю, что Бог жив, я, как и наш фюрер, разделяю точку зрения, что его нет точно в настоящий момент, и мы сами творим историю и сами творцы своей жизни. Мы — тот самый мост от человека к сверхчеловеку, и наша задача если не стать сверхлюдьми, то хотя бы родить их. Мы и есть в каком-то смысле боги. Но ведь есть какая-то связь между потусторонним миром и миром нашим? Не просто так же мы здесь с вами находимся, не просто так мы воссоздаем замок Вевельсбург как главную святыню, место соприкосновения миров? Разве не в этом смысл?

— Не совсем так. Вевельсбург — один из углов треугольника, — спокойно ответил принц. — Но не главный.

Фон Кнобельсдорф с удивлением посмотрел на принца, потянулся за бутылкой, но тот сделал останавливающий жест.

— Фридрих, вы меня интригуете. О каком треугольнике речь? — умоляюще сказал фон Кнобельсдорф. — Это секретно?

— Совершенно. Но не для вас. Хотя я бы не рекомендовал вам кому-то повторить то, что я скажу. Точнее, не сообщенные мной известные факты, а вывод, к которому вы сами придете, — Принц на секунду задумался. — Хорошо, Фридрих, плесните мне еще пару капель.

Фон Кнобельсдорф охотно выполнил просьбу.

— Вы наверняка слышали о переговорах в январе 1933 года в доме банкира Курта фон Шрёдера, когда фюрер встречался с бывшим рейхсканцлером фон Папеном. Так вот, вечером после встречи фюрер, Гесс и Гиммлер приняли участие в предвыборных митингах, проходивших в Бёсингфельде и Детмольде. Я не исключаю, что именно это и повлияло на исход выборов, которые закончились нашей победой. Так вот, во время визита фюрера его, по поручению гауляйтера, сопровождал директор «Объединенных дворянских архивов Вестфалии» Генрих Гласмайер. 5 января мы встретились в Грефенбурге — замке, в нескольких километрах о границы моего княжества. Мой друг, хозяин замка барон Адольф Эйнхаузен и его жена устроили, помнится, шикарный прием. Представьте: полночь, обвитые плющом стены замка, мерцающий огонь камина. Сидя у камина, Гиммлер высказал мысль о том, что для Расового управления СС, возможно, потребуется замок, расположенный в «землях Германа Херускера».

Принц задумался, всматриваясь в янтарно-бежевую жидкость в бокале.

— Мы все обязаны национальным самосознанием и чувством единения сражению непобедимого фюрера Германа Херускера с римским легионом в Тевтобургском лесу, — попытался вернуть принца к беседе фон Кнобельсдорф.

— Да, Манфред, потому и на следующее утро Гласмайер пригласил рейхсфюрера совершить поездку к памятнику Герману на краю Тевтобургского леса. После этого и было принято решение о создании треугольника силы.

— Треугольника силы? — недоуменно спросил фон Кнобельсдорф.

— Странная вещь, Манфред, не находите? Все знают о силе треугольника, но, когда говоришь о треугольнике силы, люди обычно удивляются и переспрашивают.

— Нет, я понимаю, просто какое это имеет отношение, — начал было фон Кнобельсдорф.

Принц не дал ему закончить, ответив:

— Манфред, подойдите к карте. Вот, у вас на стене. Хорошая карта местности. Подойдите…

Фон Кнобельсдорф подошел к висевшему на стене разноцветному квадрату плотной бумаги, на котором за пунктирами границ районов, жирными кружочками больших городов и маленькими черными горошинами деревень прятались невидимые люди. Всмотрелся. Повернулся к принцу в ожидании подсказки.

— Возьмите булавки с флажками, я видел у вас есть, — принцу явно доставляло удовольствие командовать более пожилым собеседником. — Помечайте точки, о которых я буду говорить. Мы все решили помочь Гиммлеру с реализацией его проекта, тем более мы все знали кое-что, о чем мне сейчас трудно рассказать, чтобы вы поверили. Так вот, барон Эйнхаузен предложил свой замок в Грефенбурге, я — наш семейный замок в Шваленберге и, собственно, Вевельсбург был предложен, как я помню, общим мнением. Помечайте, не стесняйтесь. Втыкайте булавки.

Манфред фон Кнобельсдорф безошибочно вставил треугольные флажки «знамени крови» в указатели замков на карте. Получился почти равносторонний треугольник.

— Теперь воткните флажок в мое родовое поместье — замок в Бюккебурге, — скомандовал принц.

Фон Кнобельсдорф пронзил булавкой плотную бумагу в центре родового поместья княжества Липпе.

— Это тоже треугольник, только вершина его у вас дома, Фридрих, — констатировал он. — Н-да… Вы, ваше высочество, большой молодец! Ваша земля, вы уж извините, если разместит у себя штаб-квартиру ордена СС, а мы с вами понимаем, что СС — это не просто организация, а именно Орден, то ваше княжество станет основной землей в Третьем рейхе!

Принц цу Шаумбург-Липпе еще раз взглянул на невидимых людей, спрятавшихся среди обозначений карты, только теперь через стекло коньячного бокала, прищурив один глаз, будто прицеливаясь.

— Манфред, вы, наверное, удивитесь, но я вам расскажу то, что на поверхности, но этого никто не видит. Открыть вам глаза?

— Сделайте одолжение, — сказал фон Кнобельсдорф и сел в кресло, грея в руках свой бокал.

— Вы читали Гюстава Лебона? На мой взгляд, это самый выдающийся психолог. Он много писал о способности людей к реагированию. Его слова: «Масса легко становится палачом, но так же легко она идет и на мученичество». Понимаете, Манфред, наш народ уже долгое время отдан на произвол врагам. Наш народ — сам не понимая этого — уже давно стал мучеником. Немцы во все времена были слишком доверчивы, слишком приличны и слишком честны, но прежде всего слишком откровенны — особенно тогда, когда у них все было хорошо. Тогда они всем рассказывали о своем счастье. И это приводило к непредвиденным последствиям. Лебон, которого я упомянул, написал, что толпа в интеллектуальном отношении всегда стоит ниже изолированного индивида, но с точки зрения чувств и поступков, вызываемых этими чувствами, она может быть лучше или хуже его, смотря по обстоятельствам. Все зависит от того, какому внушению повинуется толпа. У нас, немцев, издавна была странная тяга к тому, чтобы в случае беды всегда винить самих себя. Это широко открывает ворота клевете. Если что-то пойдет не так в Третьем Рейхе, мы, немцы, сами его уничтожим.

Фон Кнобельсдорф отставил коньяк, видно было, что он напряжен.

— Манфред, я закончу, вы поймете, что никакой крамолы в моих словах нет, — принц был само спокойствие и господин «логика».

Он продолжал:

— Доказательством того, что успех составляет одну из главных основ обаяния, является одновременное исчезновение обаяния с исчезновением успеха. Герой, которого толпа превозносила только накануне, может быть на другой день осмеян ею, если его постигла неудача. Реакция будет тем сильнее, чем больше было обаяние. Толпа смотрит тогда на павшего героя как на равного себе и мстит за то, что поклонялась прежде его превосходству, которого не признает теперь. Когда Робеспьер посылал на казнь своих коллег и множество современников, он пользовался огромным обаянием. Но стоило лишь перемещению нескольких голосов лишить его власти, и он немедленно потерял свое обаяние, и толпа провожала его на гильотину градом таких же проклятий, какими она осыпала его прежние жертвы. Верующие всегда с особенной яростью разбивают богов, которым поклонялись некогда. Под влиянием неудачи обаяние исчезает внезапно. Оно может прийти в упадок и вследствие оспаривания, но это совершается медленнее. Однако именно такой способ разрушения обаяния гораздо более действенен. Обаяние, которое подвергается оспариванию, уже перестает быть обаянием. Боги и люди, сумевшие долго сохранить свое обаяние, не допускали оспариваний. Чтобы вызывать восхищение толпы, надо всегда держать ее на известном расстоянии.

— Фридрих, я все-таки не понимаю, — начал было фон Кнобельсдорф, но принц остановил его жестом руки.

— Я сейчас уже закончу, вы все поймете. Вы знаете, я жил во времена монархии, как сын правящего князя. Ребенком я испытывал, как тесно, откровенно и верно наш народ чувствовал свою связь с нашей семьей — и наоборот: наша семья чувствовала себя связанной с нашим народом. Самым явным доказательством этого был тот факт, что Ландтаг княжества Шаумбург-Липпе еще за несколько дней до отречения от престола моего самого старшего брата единогласно просил своего суверена, чтобы тот не отказывался от трона, а оставался. Тогда СДПГ в нашем местном парламенте была самой сильной партией! Но давление со стороны императора, а также имперского правительства было слишком сильным — а наша земля слишком маленькой — чтобы этот единичный ход был бы возможен. От обороны родины все отказались. Наш фюрер Адольф Гитлер старается сейчас осуществить государственную реформу в Империи. Это означает присоединить маленькие государства к большим, т. е. включить их в состав земель, «внутри» которых они находились, но пользовались традиционной автономией, чтобы управление стало лучше и дешевле и чтобы укрепить единство рейха. Я недавно получил аудиенцию с фюрером и рассказал ему о том, что я в 1928 году с самым большим успехом сделал для нашего Шаумбург-Липпе. И знаете, его это настолько воодушевило, что он немедленно вызвал имперского министра внутренних дел и со словами: «Этот молодой принц — самый лучший демократ из всех нас, ему нужно помочь!», попросил как можно скорее проверить, можно ли сохранить автономию Шаумбург-Липпе. Так вот, фюрер сообщил мне потом лично, что моя родина останется вольным государством, т. е. самостоятельным в рамках Рейха. Понимаете? Гитлер сделал исключение по отношению к своей собственной имперской государственной реформе, пошел против собственного принципа, теперь вам понятно, что резиденция рыцарского ордена СС находится вне рейха, а значит, даже если что-то произойдет с рейхом, то орден останется в неприкосновенности. Хоть на маленькой земле, но независимой. Гитлер и Гиммлер строят новый Ватикан на территории Римской Империи, если говорить образно. И пока это все, что я могу вам рассказать сегодня. Со временем вы все узнаете, Манфред, — произнес принц и допил свой коньяк.

Глава 24

«Артем, поднимайтесь! Идем покупать часы», — гласила смс в мессенджере. Каховский уже как двадцать минут завтракал в отеле, когда Сигизмунд соизволил напомнить о себе.

«Антиквар перебрал вчера, но все помнит», подумал Артем, делая глоток капучино. — Время — 9.20, магазины откроются через сорок минут. Банки уже открыты».

Созревший в голове план об использовании Ламме Гудзака, он же Сизи Причалов, состоял в следующем: вдвоем они идут в часовой бутик, находящийся вблизи банка, где Артем хранил ключ. Там, как и обещал Сигизмунд, торгуются, и пока Причалов будет на кураже, Артем пойдет в банк. Выйдя из хранилища, Артем наберет по телефону и мессенджеру Сигизмунда и скажет, что из банка не выйдет, пока Сизи не свяжется с Глыбой. Или еще кем. И сообщит, что кадильницы здесь нет, но зато есть ключ. И Артем намерен лететь в Россию за артефактом, но не намерен возвращаться в Берлин, даже если сдохнет от отравы, так любезно доставленной в организм через левую ягодицу. Артем рассчитал, что если Сизи — человек Глыбы, то сразу передаст эту информацию. Если люди Глыбы следят за Артемом, им не составит труда прочесть его мессенджер или прослушать телефон. И уж сто процентов они не дадут ему умереть, пока не нашли искомое. А потому должны привезти препарат для продления жизни прямо в Цюрих. Вся эта история с возвращением в Берлин, да и с кортиком тоже, была, по мнению Артема, для отвлечения внимания. Не нужен им никакой кортик, им нужна кадильница, и они не уверены, что предмет в швейцарском банке. Не настолько они глупы. А раз так, то не будут рисковать и значит где-то рядом ходит их человек с лекарством. Если вообще история с ядом не блеф, который трудно проверить. И Сигизмунд им не нужен, если только он не их агент или просто персонаж психологического эксперимента, ради жизни которого Артем, как порядочный человек, должен вести себя порядочно.

«Сизи, я давно уже встал, поел, выпил кофе и готов оценить ваш талант переговорщика», — вложил Артем двоякий смысл в ответ, посылая смс.

Через двадцать минут мужчины встретились в холле отеля. От Причалова пахло забродившим пивом, голодным утром и изрядной дозой одеколона. Видимо, Сигизмунд понимал, что воздух своим присутствием не освежает, потому перестарался с отдушкой.

— Сизи, вы успеваете позавтракать! — Артем невольно отвернулся от выдоха «доброго утра, Артем».

— Нам надо торопиться! Не до глупостей. Тем более я не хочу есть, — сообщил Причалов.

Каховский поморщился, не скрывая отвращения.

— Сизи, Вы думаете, что с таким запахом вам часы подарят, лишь бы ушли? С вами не будут даже говорить, выпроводят с порога приличного магазина. И пойдем мы в торговый центр покупать вам мятную жвачку, вместо «Улисс Нардан» мне. Не валяйте дурака, выпейте кофе и съешьте чего-нибудь. Круассан или мюсли. Омлет. Не продадут мои часы за ближайшие двадцать минут, сами говорите, это — Цюрих. Тут их полно.

Сигизмунд повиновался. Вошли в пахнущий пафосом и жареным беконом пятизвездочный ресторан. Под скороговорку девушки «Haben sie gut geschlafen?»[9] прошли к столику с накрахмаленной скатертью. Артем с интересом понаблюдал, как Причалов уплетает некошерный классический английский завтрак с сосисками, омлетом, бобами и беконом.

После двух чашек кофе глаза Причалова перестали сиять маньячным блеском и приобрели осмысленное выражение.

— Вы были правы, Артем. Все-таки совет адвоката, данный вовремя, может спасти жизнь человека, уберечь его от неразумных поступков. Сейчас я в форме и намерен заработать тысячу евро. Вы готовы?

— К чему? Начать отсчитывать оставшиеся мгновения золотой стрелкой швейцарского циферблата? — Артем улыбнулся грустно.

— Артем, перестаньте меня пугать, я только что поел. Меня в детстве тошнило на нервной почве. Я уверен, вы что-то придумаете, когда возьмете артефакт. Отправите смс генеральному прокурору Швейцарии или в их местную ФСБ. И нас всех спасут. Если вы правы и эта штука работает, то прилетит спецназ и нас эвакуируют, а господина Брауншвайгера снова взорвут.

Артем с уважением посмотрел на Сигизмунда. Актер! Талантище! «Все-таки он один из них», — уверенно заключил Артем.

Через 10 минут и два переулка они уже входили в часовой бутик на Банхофштрассе, где в витрине красовались выставленные «Улисс Нардан». Швейцарские бутики представляют не одну марку элитных часов, а несколько. Но, например, там, где есть «Ролекс», может не быть «Улисс», а там, где представлен «Бреге», не окажется «Пате Филипп», все зависит от дилерских договоров.

— Гутен Морген, — поприветствовал их прилично одетый мужчина, которого назвать продавцом не поворачивался язык. — Чем я могу быть полезен. Вы хотели бы выбрать часы?

— Да, покажите нам «Улисс Нардан», пожалуйста, — ответил по-английски Сигизмунд. — Моему другу нужны новые часы под новый костюм. Что-то из новинок.

— О, понимаю, айн момент, битте! — продавец пригласил потенциальных покупателей присесть за отдельный столик с мягкими кожаными креслами, распорядился о кофе, воде, соке и печенье и ретировался, чтобы вернуться с подносом часов и каталогом.

Далее началось волшебство торговли. Только это был не восточный базар, но удовольствие получали все: покупатель Артем, представитель покупателя Сигизмунд и продавец бутика по имени Марио, швейцарец с тремя основными языками этой уникальной европейской страны.

— Вот, эти могли бы подойти, верно, Артем? — Сигизмунд вертел в руках хронометр, выдержанный в стиле «крутой адвокат в дорогом костюме».

Артем одновременно пожал плечами и утвердительно кивнул. Марио внимательно следил за реакцией потенциального покупателя, прикидывая, что зависит от него, а что от его представителя.

— Сколько стоит эта красота? — спросил Сигизмунд.

Марио взял со стола большой калькулятор, развернул к себе и что-то начал вбивать в него наманикюренными пальцами.

Развернул к Сигизмунду экран, раскрыл каталог, показал цену часового шедевра. Как и следовало ожидать, она оказалась на три процента больше, чем предлагал Марио, только что сыгравший на jewish piano[10]. Улыбнулся идеальными белыми зубами.

Сигизмунд посмотрел на калькулятор и попросил листок бумаги. Марио мгновенно расстелил белое полотно формата А4, а вместо палитры и красок вручил ручку с логотипом бутика.

Сигизмунд движениями, достойными Рафаэля, начал наполнять холст жизнью и эмоциями. Аккуратно списал цену с каталога, потом цену минус 3 процента, предложенную Марио. Обвел получившуюся цифру. Постучал по ней ручкой и спросил:

— А что насчет наличных? Если мы заплатим наличными?

Марио, не отрывая глаз от мимических морщин Артема, придвинул к себе калькулятор, поиграл какую-то мелодию на клавишах. Развернул экран к покупателям.

Предыдущая цифра уменьшилась весьма внушительно, процентов на пятнадцать. Но до вожделенных десяти тысяч не дотягивала, так что Сигизмунд рисковал не заработать свои проценты.

Он небрежно взглянул на болотного цвета экран. Движением мастера, не собирающегося так быстро заканчивать сложную работу маслом на холсте, записал результат. Обвел цифру. Посмотрел на Артема тусклым взглядом. Артем пожал плечами и отвел глаза.

— Дорого, — сокрушенно сказал Сигизмунд.

Марио уважительно посмотрел на антиквара и спросил:

— Но, может быть, я могу предложить эту же модель, но с другим ремешком? Этот каучуковый, с золотой застежкой. Но дешевле на 2 тысячи будет ремешок со стальной застежкой из крокодиловой кожи. Мы можем заменить. Это будут те же часы, просто ремешок будет из крокодила, он дешевле за счет золота.

Сигизмунд вновь посмотрел на Артема, прибавив яркости взору.

— Артем, у вас нет аллергии на крокодила?

Артем отрицательно покачал головой.

Сизи кивнул. Марио упорхнул и вернулся с аналогичными часами, только с другим ремешком.

Артем сразу понял, что этот вариант ему нравится больше. Не из-за того, что дешевле, просто крокодиловая кожа выглядела солиднее каучука и отнюдь не удешевляла аксессуар, а скорее наоборот.

Сигизмунд посмотрел на принесенный товар, показал Артему, предложил примерить. Артем просто взял в руки и всмотрелся в циферблат. Что говорить, красиво…

— Что насчет НДС? — бросил небрежный мазок краски на холст торговли художник Причалов. — Это ж цена с НДС?

Марио судорожно схватился за цифровой прибор, побарабанил пальцами по клавишам. Развернул. Получилось минус еще 8 процентов.

Артем, сделав недовольное лицо, сказал Причалову, что НДС в России гораздо больше. Причалов кивнул, будто речь шла не о скидке за часы, а об изменении налоговой системы России.

Сигизмунд все опять торжественно отразил на получающейся картине бумажного листа. Затем взял смартфон и сделал фото получившегося шедевра. Окончательная цена выглядела вменяемо, но на 4 тысячи дороже рекорда, который он был намерен установить.

— Марио, мы должны пойти проверить, что у нас с кэшем. У моего друга только пара тысяч с собой, остальное на карте. Но мы можем снять без процентов, ибо у него черная «Мастер кард» платинум. Где тут банкомат? Если там есть вся сумма, мы ее сейчас же снимем и вернемся.

Марио забеспокоился. В школах бизнеса учат не отпускать клиента просто так. Тем более если потратился на кофе и печенье.

— Конечно, нет проблем, — сказал Марио. — Вы можете оставить сейчас аванс, мы мигом все оформим. Сколько там у вас? Две тысячи? Момент маль! Я сейчас выпишу… Вернетесь с остальной суммой в любое время.

— Марио, друг мой, — по-отечески сказал Сигизмунд. — Мы не будем оставлять залог. Мы сейчас вернемся, как только банкомат за углом выдаст нам требуемую сумму. Не волнуйтесь, мы ваши клиенты навеки!

С этими словами Сигизмунд легонько похлопал опешившего продавца по руке и встал. Артем поднялся за ним. Мужчины двинулись к выходу. Марио предпринял последнюю отчаянную попытку остановить уходящий гонорар.

— Но, если вы не оставите аванс, может оказаться, что этот экземпляр мы вынуждены будем продать!

Тут настала вмешаться очередь Артема.

— Значит, не судьба. Закажем часы по Интернету без скидок, — с напускной грустью в голосе сказал он.

Марио ничего не оставалось, как кивнуть охраннику на входе. Тот молча нажал кнопку открывания электрозамка.

Выйдя на звенящую трамваями Банхофштрассе, Сигизмунд потянулся и сказал:

— Как видите, я еще в форме!

Артем улыбнулся.

— Вижу. Ну, что, идем в банк?

Артем не ожидал такого стремительного развития событий. Его план подлежал корректировке, но он рассчитывал придумать что-то по дороге, хотя расстояние, которое надо было преодолеть, не оставляло шансов на гениальность, так как было весьма ограничено.

— Артем! — укоризненно сказал Причалов. — Мы потратили всего 20 минут. Дайте мне еще 10, будьте снисходительны! Давайте зайдем еще в один бутик?

Артем удивился, но идея не менять задуманное вчера позволила произнести только:

— Хорошо, Сизи, только вы мне дадите шанс выйти из бутика одному. Натирайте часы, пробуйте их на зуб, но отпустите меня. Например, пойти карточку проверить к банкомату? Договорились?

Сигизмунд кивнул. Было очевидно, что для него заработать тысячу евро сегодня стало кармической задачей, о которой он узнал из телеграммы с небес.

Через триста шагов по самому чистому и дорогому тротуару мира они зашли в очередной бутик с вывеской «Улисс Нардан» на фасаде. Встретили такой же радушный прием, кофе, печенье, только вместо патлатого Марио их приветствовал наголо бритый Карл. Шоу продолжилось, но начало было креативнее некуда. Артем сразу оценил талант Сигизмунда.

— Нам бы вот такие часы! — Причалов открыл на экране смартфона последнюю фотографию, где были запечатлены часы, каталог и бумага с цифрами, на которой было жирно обведено в круг 14000.

Карл кивнул, удалился, вернулся с часами с каучуковым ремешком, взял калькулятор и сказал:

— Могу предложить вам хорошую цену, 16000 франков.

Артем понял фокус Сизи и улыбнулся. Сигизмунд сидел с кислой миной.

— Нам тут в другом бутике недалеко предложили 14000, если заплатим наличными, — картинно расстроился он. — А мы дураки отказались. Придется вернуться.

Карл схватился за «jewish piano». Начал играть. Артем еле сдерживался от смеха. Он уже знал, что дальше от мастера торговли посыпятся вопросы типа НДС, кожаного ремешка и так часы из 20 тысяч превратятся в заветные 10. Тем более что швейцарские франки дешевле евро, если верить кросс-курсу.

— Сизи, я схожу проверю карту? — спросил Артем, как договаривались. А вы тут решите… Будем на связи, ок?

Сигизмунд кивнул, увлеченно разглядывая каталог. Когда Артем встал, Сизи схватил его за рукав и, прильнув губами к уху, спросил:

— Если я решу дешевле десятки, давайте к моему косарю еще половина от разницы с десяти тысяч? Ок?

Артем согласно кивнул.

Выйдя на трамвайную улицу, Артем почувствовал небывалую уверенность в том, что все получится. Сигизмунд Причалов, кто бы мог подумать, этот не самый звездный московский антиквар, своим поведением вселил в Артема не то что надежду, но уверенность в победе.

«Ну, красавец, а?» — подумал Артем, заходя в банк, где намерен был осуществить гениальный план, не хуже плана Сигизмунда Причалова по зарабатыванию тысячи евро.

Пройдя формальности посещения ячейки, Артем набрал знакомый номер телефона.

— Сигизмунд, вы…

— Артем, у вас есть 9500 во франках? Это примерно 9000 евро. Надеюсь, есть. Помните наш уговор?

— Сизи, я помню, но у меня к вам просьба. Вы не могли бы позвонить нашим друзьям и сказать, что я выполняю их требование, но в этом банке нет искомого ими предмета. Здесь только ключ от того места, где он находится. Ключ я возьму через пять минут. Через десять я выйду в холл банка, но не выйду на улицу, пока мне не позвонит Глыба Агарков или кто там еще у них. Условия контракта я озвучу.

— Артем, вы что? Охренели? — голос Причалова дрогнул. — Нас же с вами…

— Сизи, занимайтесь часами. Пусть упаковывают. Но если вы не сделаете того, что я сказал, мне часов не носить, а вам не стать богаче на косарь.

— На полтора, — поправил Причалов.

— На полтора, Сизи, полагаю, вы понимаете.

— Как я им позвоню? — буквально заорал в трубку Причалов. У меня нет с ними связи, как и у вас. Артем, не валяйте дурака. На хрен мне ваш косарь!

— Полтора! — съязвил Артем.

— Полтора! — задыхался в волнении Причалов. — Артем, как я им позвоню?!!

В этот момент разговор по WhatsApp был прерван звонком с неизвестного номера. Как и предположил Артем, звонил Анатолий Агарков Глыба.

— Артем, ну что же вы как маленький? Ну что ж вы опять заставляете меня нервничать?

— Анатолий, или как вас… Хэрр Брауншвайгер, концепция изменилась, ваш соглядатай Сигизмунд наставил меня на путь истинный. Слушайте условия контракта. Я выхожу из банка, вы меня не валите, ибо бесполезно. Товара у меня нет. В банке, как вы слышали, наверное, ключ от ячейки в другом городе. Мне надо вылететь в Москву с этим ключом. Могу вам его отдать, могу сказать, где товар, но только если вколете сыворотку правды. Поверьте, я захеджировался от вас, хотя был уверен, что вас уже нет в живых. Тем не менее. Я прилечу в Москву, поеду домой спать. Утром подайте мне машину к подъезду, лучше «Майбах». Такая услуга есть в вип-такси. Поеду в банк и отдам вам ваше искомое сокровище. Черт с вами, вершите судьбы мира. Да! И еще. Пополните мне карту на 9000 евро. Иначе никуда не поеду. Мне нужны часы. Без них опоздаю на рейс. И последнее: я не полечу из Цюриха экономом. Или купите мне бизнес-класс, или пополните мою карту на пару тысяч евро еще. Вашего Сигизмунда можете дать мне с собой, он прикольный. Я ясно выразился?

Собеседник ответил мгновенно.

— Нам ясно. Вы все получите. Не глупите только. И не рассчитывайте уйти в мир иной так быстро. С вас — кортик, Артем Валерьевич. Не знаю, чем вы очаровали господина фон Арнсберга, он сейчас слышит нас, но он любезно попросил, чтобы сначала вы решили вопрос с кортиком, а потом занялись кадильницей. Мы — партнеры, и, выполняя его просьбу, я прошу вас начать с уголовного дела, где вещдоком проходит кортик. Вам ясно?

— Мне ясно, Анатолий, — ответил Артем, еще не веря, что все удалось, во всяком случае он еще поживет, и поживет красиво.

— И да, Артем… Я вас очень прошу, не играйте с нами. Поверьте, мы сможем доставить вам неприятности, если заиграетесь. Вам просто везет, уж не знаю по какой причине. Идите за часами, деньги уже на счете. 30 тысяч. С запасом. Можете не мучиться у банкомата, оплатите картой. Мы как-то переживем потерю.

— И главное, — твердо сказал Артем. — Верните Оксану. Я хочу получить доказательство того, что она жива, прежде чем сяду в самолет в Москву. И второе, она должна прилететь в Москву. Я меняю ее на артефакт прямо там, в банке. Или на кортик. В зависимости от того, что добуду быстрее.

В трубке зазвучал голос фон Арнсберга, что-то говорящего Глыбе по-немецки.

— Артем, слышите господина фон Арнсберга?

— Слышу, но не различаю слов, — ответил Каховский.

— Он говорит, что бабу вашу получите там, где оставили. Целой. Но после того, что она учудила тут, никто ее в Москву не повезет, это не обсуждается, Артем. Привезете кортик, получите вашу Оксану. Целой.

— Анатолий, вы дважды повторили — целой. Мне не нужна мертвая, но целая Оксана. Она мне нужна живая и невредимая. И что значит я привезу кортик? Я что, специалист по контрабанде?

— Нет, Артем. Вы — хороший юрист. Как-то оформите, как-то привезете. Наши люди будут рядом, если что — помогут. Если честно… — Глыба чуть приглушил голос. — Если честно, я не совсем понимаю, зачем ваша персона господину фон Арнсбергу. По мне, так я бы кортик вывез сам и без вашего непредсказуемого старания. Но, еще раз повторю, мы с ним партнеры, так что я уважаю его желания.

Глава 25

Артем разглядывал отливающий богатством циферблат новеньких швейцарских часов, сидя в кресле бизнес-класса рейса Аэрофлота Цюрих — Москва. Стюардесса любезно принесла шампанского в высоких бокалах, делая уже третий заход к двум командировочным мужчинам: Артему Каховскому и Сигизмунду Причалову. Сизи задумчиво в улыбке шевелил губами, видимо, что-то покупая себе на заработанные полторы тысячи евро от сделки с артемовым хронометром.

— Странно, — сказал Артем. — Цифра четыре римская, но она же пишется не так? Тут четыре палочки.

Он обратил циферблат к лицу Причалова.

— Римская четверка обозначается обычно как вертикальная палочка и буква Ви[11].

Сигизмунд вгляделся в золотое кольцо циферблата, отстранив руку Артема подальше из-за близорукости.

— Это совсем неудивительно, Арти, — спокойно ответил он с видом знатока. — Это не подделка, не волнуйтесь. Такая же четверка на часах на площади Сан-Марко в Венеции. Красивые такие, там на углу пощади, видели, наверное.

Артем ответил, что видел, только четверки не помнит. Возможно, Сигизмунд и прав.

— Прав, прав, — повторил Сигизмунд. — В конце XVI века часики те открыли.

— А почему четверка такая? — продолжал интересоваться Артем.

Сигизмунд зевнул.

— Кто знает? Может, для симметрии, может, чтоб не путали с шестеркой (VI), в средние века ж дело было, народ — темный, а часы только на площадях и стояли. Я еще слышал, какой-то король отругал часовщика за правильную четверку, которую тот сваял, тогда как сам король не знал верного написания, с тех пор и пошло так — неправильно, просто четыре палочки.

— Вот эта версия больше похожа на правду. Короли не ошибаются, — с усмешкой сказал Артем. — Не часовщикам указывать королям, как четверки пишутся.

Мужчины чокнулись. Звон бокалов заглушило сообщение из динамиков о готовности к полету. Милая стюардесса предложила опорожнить содержимое до взлета, обещав сразу вернуться с добавкой после набора высоты.

— Артем, получается, оппоненты нас «развели» насчет яда в задницах? Не было никакого яда? Блеф?

— Этого следовало ожидать. Этим людям грохнуть нас не представляет никакого труда. Потому так морочиться с каким-то ядом, чтоб 36 часов, явка за антидотом… Чушь. Это как с пропагандой: охотнее веришь в ложь, чем она больше. То есть абсолютный бред люди воспринимают за правду, так как нормальный человек внутренне сравнивает свои таланты ко лжи и подаваемую ему лапшу. Если он приходит к выводу, что так бы сам соврать не смог, не хватило бы наглости, то значит услышанное — правда. Мы с вами тоже поверили.

— Наши друзья были очень убедительны, когда вырубили нас. Тут уж нельзя не поверить.

За весь полет выпили бутылку шампанского, заполировали коньяком, хотя Сигизмунд под холодную закуску — лосося с крем-сыром и каперсами — выпил еще и рюмку водки, доверительно сообщив, что всегда так делает, когда летит на Родину.

— Вы знаете, Артем, я водку обычно не пью. Но как из-за границы еду, так меня прям разрывает от патриотизма. Не знаю, почему.

— А меня под закуску. Если на столе селедка, картошечка, шпроты какие-нибудь с капустой, то коньяк с шампанским никак не входит. Приходится пить водку. Хотя, соглашусь с вами, тоже не моя тема.

— Как будете добывать кортик? — спросил Сигизмунд, после того как Каховский полностью посвятил антиквара в условия контракта. — Он же в уголовном деле, я полагаю, выкупить его не получится?

Артем внимательно посмотрел на Причалова. Как бы ему объяснить, что и кортика в уголовном деле уже нет, а есть кухонный нож? Провернуть такой же фокус, как в Цюрихе с ключом и кадильницей? А что? Ну, пусть «партнеры» предложат варианты. Если кортик в уголовном деле как вещдок, то проблема лишь в том, как его оттуда достать. Эта задача практически невозможна к решению, но теоретически решаема. Но если нет кортика, то даже теоретическая возможность отсутствует. Артем ничего еще не придумал, а алкогольные возлияния и перепад давления в самолете на креативность рассудка влияли негативно.

«Об этом я подумаю завтра», — пронеслось в голове Артема.

По прилете они вызвали себе представительские авто. Сигизмунда вез домой черный Мерседес S350, Артем заказал «Майбах», который пришлось бы ждать 40 минут. Благо, время выдачи багажа на ленте практически совпало с прибытием лимузина.

— Артем, а почему бы вам не включить идиота, как вы это сделали в Цюрихе? Скажете, мол, нет тут никакого кадила или кортика, он, типа, в Лос-Анджелесе. Полетим с вами в Калифорнию: бизнес-класс, лимузин с бухлом и тому подобное. Оттуда на острова. И так будем путешествовать, как миллионеры, пока печень не откажет, — предложил Сигизмунд, прощаясь. — Жду сигнала. Всегда готов. Ваш эксперт по холодному оружию, он же оруженосец Санчо Панса.

Сигизмунд уехал. Через минуту вежливый водитель уже открывал дверцу престижного авто перед адвокатом Каховским.

На въезде в столицу пришлось потолкаться в пробке. Артем почувствовал, как соскучился по городу. Ругай его, уезжай из него с удовольствием, маши ему крыльями самолета, салютуй прощальным щелчком фотокамеры смартфона, а возвращась, понимаешь — все-таки соскучился. Вот справа сквозь тонированную роскошь дорогого авто сверкает огнями очередной гигантский торгово-разлекательный центр, шевелится муравьиное царство машин перед въездом. Торгово-развлекательный центр — это такой слоеный пирог с жестким и кое-где пригоревшим коржом подземного паркинга, взбитым кремом слоем косметических салонов, шоколадной крошкой бутиков и карамельной попкорновой корочкой верхнего этажа кинотеатра. Это какой-то совершенно новый рецепт, неожиданно объединивший в одном месте свекольный сахар рядовых граждан, цитрусовые нотки среднего класса и галлюциногенный эффект мускатного ореха звёзд театра и кино.

Здесь можно, находясь в публичном облаке тысяч глаз, остаться незамеченным, просто слегка припудрившись занятостью. И до тебя нет никому дела, кроме тех, с кем ты общаешься виртуально через мессенджер или соцсеть. И возникает неизбежный вопрос: а где настоящая жизнь? Та, что бурлит вокруг, составляя вместе с тобой рецепт слоеного общественного пирога, или та, что внутри твоего монитора подмигивает экранными пикселями смайликов?

Вдруг дал о себе знать мир настоящей жизни, на смартфон пришло видеосообщение от Оксаны. Явно не с первого дубля его подруга дала понять, что с ней все ок.

«Артем, со мной все хорошо. Тут вкусная еда, напитки, и, как обычно, все мужики вокруг — конченные козлы», — видимо, это единственная фраза, которая прошла цензуру и была отправлена Артему с телефона Оксаны.

«Значит, правда, жива. Ну, хорошо, господа… Дайте мне только выспаться…» — подумал Артем, глядя на вечернее мелькание московских огней за окном.

Проснувшись утром, Артем долго смотрел в потолок и на маленькую паутинку, сотканную паучком в завитках ажурной люстры над головой в спальне. Артем откуда-то помнил технологию работы паука по созданию паутины, подсмотрел на каком-то телеканале. Самое трудное что для человека, что для паука — начать. Как начать строить паутину, если тебе надо перебросить первую нить не в ажурной люстре, где все завитушки рядом, а с одного дерева на другое? Паук в отличие от человека-паука из комиксов не стреляет паутиной на гигантские расстояния. Пауки с помощью прядильных органов на животах выпускают жидкий шелк, который превращается в длинную нить. Когда нить готова, остается только ловить порыв ветра или даже испарение земли; движение воздуха подхватит нить и перенесет в нужное место. Хотя сами нити паутины не клейкие, они всеравно цепляются за какие-то выступы, щербины, трещины в коре либо приклеиваются из-за статического электричества. Сделай шаг, дорога появится. Выпусти паутину, приклеится куда надо.

Как построить паутину для добычи кортика, которого уже нет? Выпустить паутинку и подождать, как она приклеится к дереву? Сама? Надо только выбрать дерево и напрячь прядильные органы, которые у адвоката называются мозг.

Артем встал, вошел в ванную, взял зубную щетку и долго чистил зубы, внимательно глядя на себя в зеркало. Иногда он замечал, что может по-диспетчерски на радаре лица наблюдать прилет гениальной мысли. Как по лицам игроков на футболе можно увидеть их настрой на игру. Если взгляд осоловевший, мутный, с признаками испуга, то пусть это хоть сборная Бразилии играет с Исландией, видно, что может проиграть. Если «глаз горит», то проиграет скорее всего соперник. Отражение в зеркале Артема порадовало. Глаз горел изнутри подогреваемый азартом, что всегда является хорошим знаком. Все получится!

Звонить следователю Весло? Встретиться с ним? Напугать жалобами? Пошлет подальше, скажет, «начальство велело вас послать». Никакой самостоятельности столичный следователь, а особенно — «важняк», не имеет давно. Может, где-то в провинции еще живет Порфирий Петрович из «Преступления и наказания», и то только потому, что начальству просто нет дела до его рядовых «уголков». Но в столице, где крутятся миллиарды долларов, а на площади выходят какие-то оппозиционеры, финансируемые врагами мировой революции, ни один следователь не проявит никакого энтузиазма к правде. Если только за очень большие деньги. Но их еще надо уметь давать, а адвокат Каховский не умел. Да и Весло не выглядел хапугой, ему нравилась его работа, хотя и не нравился формат.

«Генерал Майоров. Вот единственный персонаж, который и в теме, и с влиянием. Это он первым мне сказал про кухонный нож вместо кортика. Вопрос — почему?» — продолжал Артем надраивать свои клыки мыслей. Если это связано с интересом ФСБ к кортику, то и обращение Артема в «контору» должно быть в тему. Если Майоров просто убрал нацистский символ из уголовного дела своей пассии, чтоб не привлекать внимания к своей персоне лишним символизмом, то как-то надо дать ему стимул вернуть все на место. Или просто попросить отдать экземпляр хорошего клинка. Если только он уже не на дне Истринского водохранилища. Вопрос только — рассказать генералу правду и сделать союзником в игре против мирового зла или сыграть втемную, напугать оглаской, если не отдаст кортик взамен на молчание. Второй вариант был предпочтительней, но играть втемную с генералом ФСБ слишком рискованно. Эти люди до полковника доживали только потому, что умели играть втемную, а уж генерал — просто гений этой игры.

«Надо будет попробовать и то и другое, а там по реакции поймем, — решил Артем. — Но сначала…»

Артем решил сначала проведать артефакт в банке. Не для того, чтобы проверить, хотя это бы не помешало, а зарядиться энергетикой. Влияние этого предмета Артем уже ощущал и в его силе не сомневался. А потому прикосновение к святыне будет совершенно не лишним в такой ситуации.

Через час он уже крутил вращающийся цилиндр входа в банк, где хранил символ мирового правосудия. Еще через десять минут держал в руках серебряный сосуд, извлеченный из ячейки. Предусмотрительно переместился из-под видеокамер, наблюдающих за сейфохранилищем, в отдельную кабинку с одиноко стоящей в ней машинкой пересчета купюр. В этих кабинках, не выходя из подземного бункера, считали деньги в сделках с недвижимостью счастливые покупатели и продавцы.

Не удержался, сел в кресло за столиком, кадильницу поставил перед собой рядом со счетчиком купюр, долго всматривался в старинное серебро, испещренное черными отметинами времени. Представил, как Аарон с Моисеем после казни Корея с товарищами держат этот сосуд своими мозолистыми руками, и, как и раньше, холодные муравьи побежали по спине, а горло сдавил спазм. Да, современный человек, адвокат Артем Каховский находится в подземном хранилище современного банка в Москве, где люди разных национальностей и религий хранят в основном своих золотых тельцов. Он — житель современного мегаполиса с современными новыми часами на руках и мобильным офисом в кармане, благоговеет, глядя на предмет древних веков, который даже на подлинность проверить невозможно. Только вера делает его тем — чем он есть на самом деле, и, возможно, поэтому Артем и избран хранителем. Потому что верит. Без веры машиниста в силу пара будет работать паровая машина, без веры летчика в подъемную силу крыла будет летать самолет, но только вера конструктора создала эти машины, которыми могут управлять люди, лишенные веры.

Артем взял кадильницу в руки, каждой молекулой кожи ощущая движение молекул ее серебра. Хотел что-то попросить вслух, помолиться на святыню, но вдруг вспомнил, что Иисус говорил о словах молитвы: «Молясь, не говорите лишнего, как язычники, ибо они думают, что в многословии своем будут услышаны; не уподобляйтесь им, ибо знает Отец ваш, в чем вы имеете нужду, прежде вашего прошения у него».

Также вспомнил Артем, как однажды, будучи в однодневном туре в Израиле, барышня-гид перед посещением стены плача в Иерусалиме, картавя в плохонький динамик автобуса, заученно жевала туристам текст: «Стена плача — место святое. Она-таки сложена из камней, а камни скреплены не раствором, а просто стоят друг на друге. В щели между камнями принято вкладывать записки с желаниями, ибо это самое близкое место к Богу. Я рекомендую вам скатать ваши записки с желанием заранее и как можно тоньше, ибо все щели забиты посланиями других верующих за много десятилетий».

«Это не почтовый ящик к Богу, доставки не будет, потому не важен размер бумаги или количество слов», — не по возрасту умно ответила девушка на какой-то глупый вопрос подопечного туриста.

Артем, глядя в тусклое серебро кадильницы снаружи и черноту вечности внутри, понимал, что ему нужно просить у Всевышнего.

Выйдя из банка, Артем взглянул на экран смартфона. Тот, немного подумав пунктирной линией отсутствия сети, наконец нарисовал знакомые буквы LTE.

18 сообщений, пять пропущенных звонков, три из которых от средств массовой информации. Еще один от генерала Майорова с просьбой о встрече. Артем поднял глаза к небу и почти вслух сказал — «Я не знаю, как ты это делаешь, но это работает!»

Каховский проигнорировал интервью, понимая, что все это лишь дополнительный бонус к главной просьбе к Богу, и нажал на «Перезвонить» Майорову.

Пять гудков Артем прослушал, нажал отбой. Майоров перезвонил с неизвестного номера через секунды.

— Артем Валерьевич, давайте увидимся. Можете? Там же, через час? — по-генеральски спросил генерал.

— С радостью, — ответил Артем коротко.

Через час Каховский сидел за знакомым столиком в грузинском ресторане. В этот раз, имея неограниченный в разумных пределах бюджет и риск для жизни, происходящие из одного источника, Артем заказал бутылку дорогого шампанского и фирменный шашлык-ассорти с запеченными и свежими овощами, тарелку сыров и еще всякой грузинской мелочи для украшения стола.

Появившийся генерал, традиционно со своим помощником в костюме и с папкой, был явно удивлен такой богатой поляне.

— Что празднуем, Артем Валерич? — деловито осведомился Майоров.

— Можно сказать, у меня отпуск, — ответил, как можно веселее, Артем. — Путешествия, приключения, новые впечатления…

— Везет вам, адвокатам, — генерал отказался от предложенного шампанского, но согласился на тархун. — А мы всё на страже.

— Так у вас — то же самое. У вас не работа, а хобби. Впечатления, приключения, романтика. Не за станком же стоите, ради Родины, — съязвил Артем.

Генерал посуровел. Видно было, что разговор с адвокатом, тем более в таком фамильярном тоне, удовольствия ему не доставляет.

— Артем, давайте о деле.

— О каком? О нашем, Кирилл? — дурашливо переспросил Артем. Шампанское немного раскрепостило или это просто влияние артефакта, но, главное, Артем понимал, что его план срабатывает, а оттого веселился.

— Я о присяжных. Мы с вами прошлый раз расстались как-то скомканно, — выдавливая из себя слова, сказал генерал. — Я бы хотел вернуться к конструктиву. Вы ведете себя паинькой. У меня предложение. Вы что-то просите взамен, а я постараюсь это вам дать, или мы сделаем так, что вы будете просить, а я подумаю потом, чем вам помочь. Ваш выбор.

Артем глотнул шампанского, макнул лаваш в густую жижу соуса чахохбили и начал жевать, как бы обдумывая предложение. Для придания видимости мозговой деятельности по поставленному вопросу Артем переводил взгляд в разные стороны, как бы давая понять, «я думаю».

— Кирилл, у меня два желания. Не знаю, какое вы можете исполнить, а какое — нет. Оба из одной оперы. Но третьего у меня нет. Насчет вашего второго предложения, я понимаю, ваши возможности велики, но если что-то вы сделаете со мной, или, как вы выразились, заставите меня просить, мое прощальное письмо, которое вам не найти сейчас, будет опубликовано в разных СМИ и в интернете. Со всеми пикантными подробностями. Ваши люди устанут нажимать на кнопки, чтобы этот позор не распространился по сети. Но, думаю, до этого не дойдет и мы договоримся.

Генерал молча смотрел на Артема.

— Итак, у меня два желания, как я сказал, — Артем продолжил, — Первое, я хочу, чтобы ваша служба помогла мне бороться с Вселенским злом в лице тайной организации, которая хочет захватить власть на земле. Для чего они держат в заложниках, видимо, на своем дирижабле, мою подругу, а мне поручили какие-то непристойности, типа сфальсифицировать материалы одного уголовного дела. Я готов дать подробные показания по этому поводу кому-то на уровне не ниже заместителя директора конторы, ибо речь идет о Вселенском зле, так что тут просто начальника управления недостаточно…

Артем выждал паузу и посмотрел в глаза генерала, ища там хоть какой-то признак реакции. Генерал смотрел на Артема, как фотография Дзержинского на стене его кабинета, молча и не моргая.

— А второе желание такое же идиотское, Артем? — генерал произнес эту фразу, не изменив выражения лица ни на одну морщину.

— Хуже, — сказал Артем. — Я хочу миллион долларов США, мне позарез надо. Никогда не просил деньги, но раз такой повод…

Генерал сделал движение, чтобы подняться. Артем жестом попытался его остановить, сказав при этом:

— Нет, нет, вы меня неверно поняли. Я не прошу вас ехать на дачу и с огорода откапывать бидон с наличкой. И из бюджета мне денег не надо. Я просто оценил ваше желание насчет кухонного ножа. Вы испортили мне речь перед присяжными, я вас понимаю. Я понимаю, зачем вам это. Если вы не хотите помогать мне бороться с Вселенским злом и международной преступной группировкой, тогда дайте мне заработать, я сам с ними справлюсь. Я, работая над делом, узнал, что этот кортик, ну тот, который сейчас кухонный нож в уголовном деле, — весьма ценная вещь, и я смогу за него выручить какую-то сумму. Раритетный экземпляр, со своей спецификой. Отдайте мне его, только не тут, а хотя бы пронесите мне его в самолет «Москва — Берлин», а то я таможню не пройду. Я вам клянусь, я никогда ни словом не упомяну об этом.

Майоров внимательно посмотрел на Артема. Что в голове у генерала, было абсолютно непонятно. Во всяком случае по его взгляду ничего невозможно было определить. Одно было очевидно: откапывать бидон с кэшем генерал не намерен.

Артем продолжил:

— Если я вас подведу, вы всегда можете зафиксировать мое преступление. Кто-то передаст мне без декларации антикварную вещицу с нацистской символикой плюс холодное оружие на борту самолета. Мне на 10 лет лишения свободы хватит, ваши люди смогут ведь все это качественно снять на видео.

— С вами свяжутся, — генерал поднялся и, не прощаясь, ушел.

Ответная фраза генерала не означала ничего, но в то же время Артем понимал, что она означает многое. Майоров должен переварить информацию, посоветоваться с кем-то или просто понять, как выловить кортик, если и правда тот утонул в Истре.

Во всяком случае Артем сделал, как планировал, подбросив обе темы для осмысления.

Если генерал действует по своей инициативе, то, вероятно, скоро Артем будет снова пить шампанское в бизнес-классе «Аэрофлота». Если нет, то еще быстрее.

Глава 26

Утром Отто, как было приказано, явился в бюро коменданта замка. В приемной его сразу развернули, передав указание отправиться на подготовительные работы к завтрашнему празднику.

— Принц цу Шаумбург-Липпе пришлет за тобой, когда освободится, просто никуда не теряйся, — сказал помощник коменданта замка, не отрывая телефонной трубки от уха и не прерывая разговора с кем-то.

Вместе с товарищами по «Гитлерюгенду» Гюнтером Тирбахом и Франком Зиппельмайером Отто до обеда устанавливал «солнечные колеса» на ярмарочной площади, таскал принадлежности для «солнечной машины», смолил факелы для ночного шествия.

Завтра, 21 июня, в Вевельсбурге праздновался День летнего солнцестояния. Руководству замка поручили использовать этот языческий праздник для того, чтобы подружиться с крестьянами-католиками местной общины, с которой складывались непростые отношения. Главный архитектор замка Вальтер Франциус, непосредственный начальник отца Отто — Рихарда Шульца, сам руководил работами. По замыслу ночью на площади должен разлиться поток «священного» огня. С «солнечной машины» должны быть произнесены «солнечные речи», а вся площадь оформлялась «солнечными колесами», свастиками и различными рунами. Окончание праздника по плану завершалось факельным шествием в сопровождении музыки и фанфар.

Отношения между обитателями замка из СС и крестьянской общиной с самого начала нельзя было назвать дружеско-соседскими, начиная с 3 ноября 1933 года, когда Генрих Гиммлер впервые посетил Вевельсбург. Тогда рейхсфюрер одобрил предложение о Вевельсбурге как штаб-квартире руководящих кадров СС и сразу поручил приступить к разработке плана реконструкции замка. Уже через три дня пропагандистская машина Рейха заработала на местном уровне и газета «Бюренер цайтунг» опубликовала новость:

«Бюрен. 6 ноября рейхсфюрер СС Гиммлер в Бюрене и в Вевельсбурге.

В пятницу рейхсфюрер СС Гиммлер в сопровождении начальника окружного управления Эйнхаузена и баронессы Эйнхаузен, а также оберфюрера СС Хайсмайера (Мюнстер) и трех господ из штаба рейхсфюрера посетил замок Вевельсбург. Визит проходил под патронатом советника ландтага барона Золемахера. После подробного осмотра замка, краеведческого музея и северной башни, в которой вновь начались восстановительные работы, делегация направилась в Бюрен, где продолжила беседу в здании ландрата. Замок Вевельсбург является одним из предположительных мест, где, возможно, будет размещаться Имперское училище руководящих кадров. Для общины Вевельсбурга создание Имперского училища СС было бы хорошим подспорьем, поскольку это не только дало бы работу, но и содействовало бы сохранению на долгие времена монументального сооружения».

Передача замка в ведение СС означала, что местным властям надо будет закрыть молодежную туристическую базу, а также подыскивать новое помещение для краеведческого музея, плюс священнику, проживавшему в замке, надо найти новое место жительства.

И еще, как назло, смотритель замка, служивший там уже полтора десятка лет и которому надо было подыскать новое место работы, был инвалидом Первой мировой войны. В общем, несмотря на величие черного ордена СС и могущество его лидера, свободолюбивые крестьяне-католики не сказать, что были рады новым владельцам замка, но уж точно их не боялись. В связи с чем еще с 1934 года архитектор Вальтер Франциус с титаническими усилиями выполнял ответственное задание по обращению местных жителей в национал-социализм, а для того и нужна была вся эта внешне яркая мишура новых праздников, мифов, символов, как-то связанных с крестьянским календарем.

— Шульц! — властный голос офицера СС заставил Отто вздрогнуть и застыть на месте. Он катил деревянную тачку, наполненную просмоленными факелами.

— Передайте имущество товарищу и срочно к коменданту!

Отто поискал глазами друзей, ближайший — полноватый, в очках, Гюнтер, запыхавшись, катил такой же обоз. Отто попросил, точнее, даже не попросил, а просто показал глазами на свою поклажу с просьбой принять, на что Тирбах только вздохнул.

Через пять минут, едва отряхнувшись от сельской дорожной пыли, Отто предстал перед принцем цу Шаумбург-Липпе. Тот восседал в привычной позе, нога на ногу, в кожаном кресле в кабинете коменданта замка фон Кнобельсдорфа. Самого «замкового капитана» не было: либо было слишком много дел перед праздником, либо принц просто в помощи не нуждался.

— Отто, мальчик мой, присядь, — принц сделал королевский жест.

Отто повиновался и сел в предложенное кресло, которое, казалось, еще хранило тепло штурмбанфюрера.

— Отто, что ты знаешь об Иоанне? — спросил принц.

Отто секунду поразмышлял о каком именно Иоанне его спрашивают: Иоанне Крестителе или авторе одного из Евангелий, как принц задал уточняющий вопрос:

— Я говорю об Иоанне Крестителе, что ты знаешь о нем?

Отто кратко рассказал историю, которую знал прекрасно из подробного описания бытия Иоанна Крестителя в Евангелии от Луки: начиная от явления ангела к Захарии, беременности праведной Елизаветы, заканчивая отсечением головы Иоанну по прихоти Иродиады.

— Отлично! — сказал принц. — Ты, конечно, в курсе, когда католическая церковь отмечает день рождения Иоанна?

— 24 июня, — твердо ответил Отто.

Принц одобрительно качнул головой.

— Так вот, Отто. Только что ты готовил площадь к празднику летнего солнцестояния, который мы отмечаем завтра. Это — наш новый праздник. Ты — католик, но ты — представитель нового поколения, новой Германии, великого Рейха, которому должны быть чужды глупые истории древних иудеев. Но! Это наши традиции. Мы не имеем права забывать о традициях. Миллионы наших соотечественников чтут их. Мы намерены оставить традиции, но заменить в них содержание. И праздник по поводу Иоанна Крестителя, по своему внешнему выражению с огнями, факелами и прыжками через костры, разве не похож на тот праздник, который готовишь ты с товарищами? Только на нашем празднике будет присутствовать дух новой Германии, который олицетворен в тебе и таких как ты, согласен?

— Яволь, господин цу Шаумбург-Липпе! — уверенно ответил католик Отто Шульц, член молодежного союза «Гитлерюгенд» и поднялся с кресла.

— Вот и отлично, — сказал принц, делая повелительный знак рукой присесть. — Твоя задача сейчас почистить мундир и явиться вот с этим конвертом и приглашением на праздник к католическому священнику Вевельсбурга Францу Йозефу Тушу. Ты не просто должен вручить конверт, ты должен рассказать ему о своих отношениях с пастором Лихтенбергом в Берлине, о своей католической семье, о том, как твои товарищи ждут праздника солнцестояния, и как ты видишь в нем сходство с празднованием дня рождения Иоанна. Ты должен показать важность обоих праздников и убедить святого отца обещать прийти на праздник завтра, потому что тебе и твоим товарищам, твоей семье это крайне важно. Это ведь так на самом деле?

Отто замялся. Видя его замешательство, принц сказал:

— Это, конечно, так, Отто, нечего тут стесняться. Мы хотим объединить нацию. Мы — немцы! Мы делаем общее дело, наш фюрер строит сильное государство, и католическая церковь не должна оставаться в стороне, ибо церковь — это не здание храма, церковь — это люди. Долгие века церковь хранила традиции и сплачивала людей, но сейчас настало время перехода от просто людей к сверхлюдям, и этот переход осуществляем мы — немцы!

Отто вскочил, так как по тону принца стало понятно, что его миссия сейчас должна осуществиться немедленно и он был готов.

Принц тоже встал и вручил Отто конверт, запечатанный замковой печатью с орлом и свастикой.

Через час в освеженном обмундировании, над которым поколдовала Брунхильда Шульц, Отто уже сидел в маленькой комнате пастора Туша и от души рассказывал историю своего общения с настоятелем главного католического храма Германии — святой Ядвиги в Берлине.

— Я очень хорошо знаю пастора Лихтенберга, — недоверчиво разглядывая униформу Гитлерюгенда, сказал священник. — Он очень, очень достойный человек и истинный католик. Я уважаю его искренне. И, конечно, я очень рад, что ты, как член его паствы, пришел ко мне… Я, правда, немного смущен целью твоего визита и вот этим вот…

Туш нашел в себе силы сдержаться, чтобы не высказаться насчет языческих символов на мундире Отто.

— Святой отец, я, если честно, тоже смущен этим поручением. Я думаю, мне поручили передать вам приглашение, не зная, что я знаком с пастором Лихтенбергом, — не моргнув глазом, сказал Отто.

Лишь легкий румянец на щеках юноши мог бы подсказать собеседнику о лжи, которую так откровенно Отто произнес впервые. Но такой окрас лица бывает и от волнения, и от стыда, так что у священника не возникло никакого подозрения.

— Мы с друзьями, Гюнтером и Франком, католики, — продолжал врать Отто. Он не знал точно о принадлежности к конфессии своих товарищей, но был уверен, что пастору все равно это не проверить. — И нам очень нравится праздник дня рождения Иоанна Крестителя. Мы с сестрой и родителями, например, всегда его отмечали, и мне он особенно запомнился с детства, когда мне впервые дали подержать факел. А сегодня… Сегодня я перевез сотни факелов для завтрашнего праздника!

— Завтра 21 июня, — напомнил священник. — День рождения святого Иоанна — 24 июня.

— Да, святой отец, я знаю, но… Я и мои товарищи не сможем быть 24 июня на празднике, который обычно мы отмечали с огнями… Всей семьей. И мой отец и мать, они — католики, мы отмечаем все праздники, мы чтим традиции, но 24-го ни я, ни они, ни моя сестра Марта не смогут быть на празднике, который наверняка вы организуете в деревне. Как бы мне хотелось, чтобы вы смогли быть на празднике завтра! Ведь мы старались. И разве плохо, если вы благословите нас всех, кто старался, кто придет на праздник. Я не знаю… Может, отмечать День летнего солнцестояния — это грех, но…

— Нет, сын мой, это не грех… во всяком случае не твой… — ответил священник.

Он распечатал конверт, пробежал глазами по приглашению. Оно было подписано не комендантом замка, а главным архитектором Вальтером Франциусом, тем самым организатором мероприятия. Он был выходцем из местных чиновников, руководителем местного отделения национал-социалистического проекта «Красота труда» и даже умудрился сплотить жителей общины Вевельсбург для участия в общеимперском конкурсе на образцовую деревню «Украшение села», потому приглашение также не вызвало отторжения или неприязни священника.

— Хорошо, — сказал он. — Я буду на празднике. И завтра на утренней службе объявлю об этом прихожанам. Можешь это передать своему начальству и, главное, своей семье и друзьям.

На следующий день замок Вевельсбург пребывал в праздничном убранстве. Школьники украсили ворота замка венками, готовясь отметить старый праздник, которому теперь было суждено новое, великое предназначение. Слева и справа от главных ворот на высоту крепостных стен были натянуты вертикальные полотнища красных флагов с черной свастикой солнца в центре белого круга. Воздух благоухал цветущими вокруг полями с древесным привкусом прилегающих лесных массивов.

К пяти тридцати часам вечера к замку из Миндена прибыл начальник окружного управления Эйнхаузен. Вместе с ним пришли представители органов власти: советник ландрата Золемахер, пятеро членов районного комитета, бургомистр доктор Вандт и другие достойные члены общины. Партийные органы, как потом написала «Бюренер Цайтунг», «были представлены множеством значительных личностей, среди которых можно было заметить советника по вопросам культуры Бартельса, крайсляйтера Гембирса, гауарбайтсфюрера Циммермана, группенфюреров трудовой службы Массмана и Дрибурга».

В семь вечера начался официальный праздник внутри замкового комплекса, который должен был после заката огненной рекой факельного шествия подразделений национал-социалистической трудовой службы, «Гитлерюгенда» и Союза немецких девушек перетечь на ярмарочную площадь.

Во дворе замка выстроился штурм СС из Бюрена и подразделение «Гитлерюгенда», заиграл эсэсовский оркестр из Падерборна. В рыцарском зале произошла торжественная церемония открытия праздника, которую с короткой приветственной речи начал замковый капитан Манфред фон Кнобельсдорф. После его выступления советник ландтага Золемахер подвел некоторые итоги и рассказал собравшимся, как с осени 1933 года районное управление постоянно вынашивало мысль сделать замок Вевельсбург полезным для идей и целей Новой Германии.

— Замок Вевельсбург был выбран для размещения Имперского училища руководящих кадров СС не только в силу своего положения и не только из-за его помещений, но и потому, что тесно связан с историей нашего народа. Как гласит летопись XII века именно здесь был заложен замок лично величайшим германцем — королем Генрихом I Птицеловом», — сообщил собравшимся Золемахер.

Далее советник ландрата в своей речи изобразил исторические события, которые происходили вокруг замка, поведал о его развитии, что вплело это здание в ткань народных поверий и даже сказок.

— Мысль сделать замок общественно полезным объектом была ранее высказана советником ландрата бароном Бренкеном. Но его планам не было суждено сбыться, так же, как и начинаниям советника Савиньи. Теперь с Божьего благословения, под надзором лично рейхсфюрера СС, замок служит духу Третьего рейха, всей стране, партии и государству, народу и фюреру! — закончил речь Золемахер, не преминув напомнить таким образом о своей личной роли в передаче замка Вевельсбург в ведение СС.

Комендант фон Кнобельсдорф поблагодарил раскрасневшегося от пламенной речи советника и сказал несколько слов о ходе восстановления замка и его предполагаемом использовании в следующем году.

— Я имею честь передать вам личные слова рейхсфюрера о том, что он благодарен вестфальцам, среди которых в окрестностях Вевельс бурга он чувствует себя как дома. Кроме того, рейхсфюрер выражает отдельную благодарность районному комитету за помощь в реконструкции и подготовке сегодняшнего мероприятия.

После этого фон Кнобельсдорф представил собравшимся принца цу Шаумбург-Липпе и попросил сказать несколько слов.

— Мы знаем, насколько необходимо нашему народу уважать и не забывать предков и великих людей, помнить их заветы. Но, как говорит рейхсфюрер, эта очевидная мудрость повторяется настолько часто, что на нее перестают обращать внимание. Сейчас мы находимся в том месте, которое сделал оплотом обороны от венгров великий немецкий король Генрих I. Это был один из самых величайших и в то же время один из самых несправедливо забытых создателей немецкой империи. Когда тысячу лет назад Генрих, герцог саксонцев, был избран старейшинами немецким королем, он принял наследие, которое едва ли можно было назвать немецкой империей. Тогда на протяжении почти трехсот лет слабовольные наследники Карла Франкского отдали весь германский восток славянам. Древние германские поселения, в которых веками появлялись лучшие германские роды, находились во владении славян. Немецкая империя была почти уничтожена, а имперская власть не признавалась племенами. Север отошел датчанам. На западе от империи откололась Эльзас-Лотарингия и примк нула к империи франков. Баварское и швабское герцогства на протяжении жизни одного поколения их жителей не признавали немецких королей.

Принц сделал паузу и обвел собравшихся ищущим взглядом и, как бы не найдя искомого, продолжил:

— Повсюду кровоточили раны насильственного насаждения христианства. Империя была внутренне ослаблена вечными притязаниями на власть духовных отцов и вмешательством церкви в светские дела. Центральная власть, которая должна была управлять германскими крестьянами, саксами, баварцами, швабами, тюрингцами, а также франками и прочими племенами, была возведена на чужеродном фундаменте. Таково было положение, когда Генрих I принял тяжкую ношу в качестве короля. Во время королевских выборов, которые проходили в мае 919 года, он отказался быть помазанным церковью на царство, но сделал это не в оскорбительной форме. Он не желал, чтобы церковная власть могла принимать участие в политических делах Германии, которая находилась под его правительством.

И он стал строить Империю! На протяжении нескольких поколений слабая немецкая нация была добычей для чужаков. Но, как полководец, Генрих понимал, что имевшихся войск немецких племен и герцогств было недостаточно, чтобы одержать верх над противником. Для этого не подходила и обыкновенная тактика. В 924 году во время очередного набега венгров Генриху удалось взять в плен венгерского военачальника. Венгры предлагали огромные сокровища в качестве выкупа, но наш гордый король, несмотря на советы близоруких сановников, обменял венгерского полководца не на богатство, а на девятилетний мир для всей империи при условии выплаты дани венграм. Он имел мужество, чтобы начать проводить в жизнь непопулярную политику. Ему хватило власти и уважения, чтобы суметь осуществить ее. Именно тогда началась его великая деятельность по формированию армии, созданию замков и городов, которые имели военное значение. Одним из таких замков стал Вевельсбург, где мы сейчас и находимся. Тысячу лет назад замок наряду с другими, построенными по приказу Генриха I, помог противостоять борьбе с казавшимся непобедимым неприятелем. Эту же миссию замок Вевельсбург после возрождения будет осуществлять и впредь, но уже как главный бастион этой борьбы!

Грянул национальный гимн. После все хором спели «Хорст Вессель». Через час огненный поток мистического праздника, как и планировалось, поджег главную праздничную площадь и сердца собравшихся крестьян со всей округи. Священник Туш, как обещал 16-летнему католику из «Гитлерюгенда» Отто Шульцу, пришел на праздник, проигнорировав лишь посещение мероприятия в самом замке.

То ли огненное действие понравилось пастору, то ли и впрямь нашел в нем сходство с огнями св. Иоанна Крестителя, а может просто хотел сохранить паству и не ссориться с СС, но после праздника Вальтер Франциус получил от пастора ответное приглашение посетить церковь, сквозь строки которого читалась готовность священника заключить союз католичества с новым Орденом из замка Вевельсбург.

Глава 27

Артем собрался посетить своего клиента, сидящего под домашним арестом, но никак не мог определиться окончательно. Андреев принял решение, судя по всему, угодное генералу Майорову и следователю Весло. Не было кортика. Убийство кухонным ножом. Бытовуха. Значит, суда присяжных тоже не будет, Андреев на него не пойдет, признал вину, покаялся, адвокат в данном случае лишь статист, собирающий характеризующий материал для федерального судьи. Мол, Ваша честь, парень он хороший, запутался. Говорить о состоянии аффекта, внезапного сильного волнения, когда подзащитный признает вину, нет смысла. Аффект было бы возможно доказать перед присяжными, этой общественной совестью, случайно собранной для решения одной судьбы. Но перед федеральным судьей, у которого дел в производстве на два года вперед…

Если Артем будет настаивать на существовании кортика, Андреев откажется от его услуг как адвоката, и тогда никакой сделки с генералом не состоится. И это опасно как для самого Артема, так и для его подруги Оксаны, непонятно сейчас где находящейся.

«Надо топать к Андрееву. Но не напрягать его, пусть всё идет, как идет. Всем дать понять, что я принял правила игры, иначе меня из нее просто исключат. Пусть и клиент, и его обвинители знают, что я просто статист. Веду себя мирно, резких движений не делаю. Остаюсь в деле. Мечта правоохранительной системы — молчаливый адвокат, трясущимися от старости руками подающий прошение о помиловании».

Каховский, живущий в двух кварталах от места домашнего заточения Андреева, пошел к нему пешком, не предупреждая о визите по телефону. Шел медленно, огибая фортификационные сооружения вечно ремонтируемых московских улиц, лихо уворачиваясь от боевых машин московской перестройки — маленьких таких шустрых подьемников с желтыми помпонами мигалок на крышах. Жилистые загорелые работники из соседних солнечных стран бойко вколачивали в мостовую Пречистенки гранитные плиты взамен бетонных кирпичиков грандиозного бюджетного эксперимента программы городского переустройства «Моя улица». В сотне метрах по ходу движения другая группа гастарбайтеров, видимо, увлеченная перерывом, устроила соревнования по прыжкам в длину с места, шлепаясь по очереди в песчаную подушку, подготовленную под укладку вечным камнем. Прохожие с энтузиазмом снимали эту Олимпиаду на свои мобильные камеры, щедро делясь экзотическим зрелищем в социальных сетях.

У подъезда дома Андреева Артем громко затопал ногами, пытаясь стряхнуть собранную по дороге строительную пыль. Пошаркал старательно о коврик у входа в подъезд. Набрал код домофона, под традиционное бульканье звукового сигнала открываемой двери вошел.

— Артем Валерич, ну, не знаю, как вам сказать, но… — Андреев был удивлен появлению адвоката, открыв дверь в квартиру.

— Михаил, я же ваш защитник и связан вашей волей, для меня кодекс профессиональной этики — свят, — с порога успокоил клиента адвокат. — Если вы еще не успели отказаться от моих услуг, то предлагаю вам выслушать, как вам надо себя вести, чтобы не получить большой срок, который вам неминуемо гарантирован.

Андреев пару секунд колебался. Потом пригласил войти.

— Я не отказался от вас, Артем Валерич, просто… Ну, я подумал, как-то неудобно перед вами. Я же признаю вину. А вы старались меня защитить.

— Я и сейчас стараюсь. А вы и раньше вину признавали, вопрос только в чем. Мы с вами обсуждали состояние аффекта, мы к этому и готовились, — Артем деловито прошел в гостиную, не снимая обуви, покосившись лишь на белые тапки Clubmed, недавно служившие средством передвижения для молодого следователя Богданова.

По-хозяйски сел за обеденный стол в кухне-гостиной, открыл портфель, вынул планшетный компьютер и несколько листов бумаги. Андреев молча наблюдал, стоял, будто команды ждал. Артем взглядом показал на стул рядом и нахмурился. Андреев спохватился.

— Артем Валерич, может чаю? Я сейчас вскипячу.

— Я уж думал не предложите, — как можно дружелюбнее сказал Артем. — Но, собственно, почему чаю? Вам под домашним арестом никто алкоголь не запрещал. Нет такого ограничения в судебном постановлении. Телек и интернет, телефон и смс, то есть все блага современной цивилизации, возможные в СИЗО, запрещены, а вот выпить и закусить, это — пожалуйста!

— Да, это правда, — Андреев пошуршал своими мохнатыми тапками по глянцевому полу в сторону шкафа с напитками. — Странное дело, я под домашним арестом на всякий случай ни телек не включаю, ни в Интернет не вхожу. По телефону только с вами и со следователем. Ну, с родными иногда, с его разрешения. А в СИЗО бы, наверное, из Одноклассников не вылазил, в вацапе бы песни пел.

— Вот, и я о том, — Артем взглядом следил за рукой Андреева, шарящей по полкам бара со спиртным: что он выберет? — Получается, если вы одинокий и бездетный, вам в СИЗО будет веселее, чем дома. Одному тут без общения с ума сойдешь быстро. А инстинкт свободы обязывает к дисциплине, в СИЗО в любом случае не хочется, хотя бы ради вот этого.

Последние слова были адресованы пузатым коньячным бокалам и французскому ХО в красивой початой бутылке. Андреев торжественно поставил разрешенную продукцию на стол.

Выпили темного янтаря. Слезливые дорожки по внутренним стенкам бокалов ко дну вернуться не успели, Андреев еще плеснул: «Хорошо пошло!» Видно было, не позволял он себе в одиночестве. Артем молча предложил чокнуться. Андреев также молча согласился звоном стекла. Через пару минут глаза подзащитного приняли форму и оттенок всеобщего согласия, потому Артем и заговорил:

— Нет, ну а что? Все верно. Редкий случай, когда я со следователем согласен. Не то что я его вдруг возлюбил, просто тут есть волшебная правда логики. Кому нужен этот немецкий кортик, будь он неладен. Бытовуха и бытовуха. Будем вести себя смирно, Весло замолвит словечко, шесть лет дадут. А по закону то, что меньше восьми, можно и условно. Так что все верно, Михаил.

Андреев неуверенно кивнул, как только умеют мертвецки пьяные и виноватые. Вроде и не кивок даже, а попытка удержать голову от падения с плеч. Она падает, но напряжение неразрубленных шейных мышц ее сдерживает.

Андреев пересел на стоящий рядом диван. Только сейчас Артем заметил дымчатого жирного кота, пузом кверху растекшегося между подушками. Андреев погладил животное, оно замурлыкало и лениво положило лапу на руку хозяина.

— Артем Ваалерич, так мы будем готовиться? — заплетающимся уже языком промямлил Андреев.

Артем удовлетворенно хмыкнул:

— А мы еще разве не готовы? — и по-хозяйски взяв бутылку, сцедил маслянистого здоровья еще пару капель себе и пациенту.

Андреев оставил кота, к радости последнего, встал с дивана, залпом выпил коньяк, и, заложив руки за спину, вышел из гостиной в раскрытую дверь спальни. Через несколько мгновений он вернулся и быстро проследовал мимо Артема в прихожую. Там развернулся и двинулся обратно, скрывшись в спальне. Маршрут Андреев повторил трижды, пока Артем не поинтересовался, отчего сквозняк?

— Я так гуляю. Благо, квартира большая. Там еще выход на балкон, я посчитал, что с выходом на него 50 шагов туда обратно — получается 80 метров, — поделился секретами здорового образа жизни обладатель титула домашнего арестанта. — За день десять тысяч шагов нагуливаю. Иногда следователь разрешает на улицу, тогда вообще отлично.

Артем засобирался. Задачу он выполнил. Браслет на ноге Андреева уверенно записал весь разговор для передачи «кому следует». Если не в прямой эфир транслировал.

Провожавшие Артема мохнатые тапки Андреева, тащившие его не по-спортивному обмякшее тело за собой, остановились у двери.

— Аррртем Вааалерич….

Туловище Андреева качалось, сдерживаемое упорными тапками, вросшими в пол.

Артема тоже штормило, но, конечно, не так сильно, как его подзащитного.

— Артем Валерич… Артем Валерич…. — собираясь с мыслями, повторял Андреев имя адвоката.

Каховский в упор смотрел на него и ждал.

— Артем Валерич… А можно на суде я все-таки скажу… Этот кинжал… Ну, то есть кухонный нож… Сука… Он сам впрыгнул мне в руку и сжал пальцы…

* * *

Выйдя из подъезда, повернув в арку и, оказавшись на израненной ремонтом Пречистенке, Артем столкнулся с каким-то японским туристом в панаме.

Артем дружески вспомнил про пардон, японец парировал «Сумимасэном». Артем остановился и поискал телефон, который перед приходом к своему подзащитному по привычке выключил. Нашарил в боковом кармане твердое-плоское, достал, надавил ему по кнопкам-ушам слева и справа одновременно, дожидаясь восхода солнца-яблока.

Краем глаза за японцем смотрел. Тот делал вид, что озирается, как положено туристу. Что-то в его облике было знакомое.

Никогда в жизни обладающий плохой памятью на лица Артем не узнал бы человека, даже если бы с ним встречался трижды ранее. Да и вообще, адвокат Каховский плохо помнил новые лица, если ему не заплатили за разговор-консультацию. Японца среди клиентов Артема вообще не было никогда, это он точно помнил. Но что-то знакомое в этой панаме было. Панама! Взгляд Артема сполз чуть ниже редкого в этих широтах головного убора, миновав раскосое однотипное лицо. Фотоаппарат. «Допотопная» Leica за полтора десятка тысяч долларов с убойным зумом!

Японец будто поймал взгляд Артема, как ниндзя выпущенную стрелу. Поднял к глазам окуляр, прицелился в Артема, нагло выстрелил снимком, улыбнулся идеальными зубами, развернувшись, пошел в сторону Садового.

«Лейка»… Пьяная Оксана на Бебель-плац… Турист с дорогим фотоаппаратом, как в Берлине, до поездки в Потсдам. Следят, сволочи», — прочел Артем короткие сообщения мыслей.

Кто следит и кто — сволочи? Может, фон Арнсберг, этот новоявленный Урфин Джюс со своими дуболомами, может, Глыба в надежде приватизировать силу судебной власти и как следствие — власть мировую, может, генерал Майоров, в зрелом возрасте попавший в капкан большой любви и огромных проблем, с ней связанных, лояльность проверяет. Или вездесущая ФСБ, по привычке следящая за всеми.

В условиях слежки мозг работает иначе, не беспорядочно активируя различные участки, а вроде кто шлепает по теннисному мячику мысли, и скачет тот между полушариями, от левого к правому, отбивая из копилки правого знания о фактах, чтоб доставить их в левое для логического анализа.

Анатолию Агаркову и его родственникам-кореянам нужна кадильница, плевать он хотел на нациста фон Арнсберга. Получит артефакт, Артема в расход пустит. А фон Арнсберг Оксану не пожалеет. Значит, Артем должен доставить кортик немцу в Берлин, не раздражая Глыбу отсутствием обещанного. В этом случае надо сделать Глыбу гарантом, чтоб живым в Москву вернуться. С Оксаной. Потому как хэрр фон Арнсберг, получив ножик заветный, тоже не будет церемониться ни с Артемом, ни с Оксаной, ни, может, даже с Глыбой.

В общем, Артему очень надо постараться остаться в живых. Как минимум, самому, чтобы спасти остальных. Как в анекдоте: если вы путешествуете с адвокатом, наденьте кислородную маску вначале на адвоката. Кто-то должен ваши права отстаивать, если что.

Но для начала хорошо бы раздобыть кортик. Где же ты, Кирилл Батькович Майоров, где вы, товарищ генерал?!

Еле прорвались сквозь строительный шум улицы трезвучие смс. «Сигизмунд Причалов».

«Арти, вы про меня не забыли?»

«Вот, еще один кандидат в покойники. Этот в любом случае в расход, слишком много узнал», — подумал Артем, просчитывая результаты теннисного турнира в голове.

Провел пальцем по гладкому стеклу айфона, выпустил в пространство буквы:

«Я наберу скоро».

Посмотрел на экран, полистал страницы влево-вправо, передвигая разноцветье иконок. Мелькнули знакомые Фейсбук, Инстаграм, Одноклассники. Давно не заходил. Только палец к квадратику FB потянулся — звонок. С неизвестного ID.

— Артем Валерич, здравствуйте, — голос генерала Майорова звучал без враждебных ноток, по-деловому.

— Рад вас слышать, — так же вежливо ответил Артем.

— Мы подумали над вашим предложением. Судя по всему, вы свои обязательства выполняете.

Артем невольно поднял голову, глядя на окна квартиры Андреева: спасибо вам, звукозаписывающие устройства! Товарищу генералу доложили, значит, о поведении адвоката.

— Да, я стараюсь. Мне проблемы не нужны, моя работа — решать проблемы, а не создавать. Тем более себе, — Артем придал голосу еще больше правдивости.

— Вот и хорошо. Постарайтесь, чтобы и клиент ваш не болтал лишнего. Сдерживайте его порывы.

— О’кей.

— То, что вы просите, получите в Берлине. В самолет ничего вам не передадим. В ваших же интересах. А то примут вас немецкие таможенники, потом международный скандал случится. В отеле получите. Послезавтра. На ресепшн.

— В каком отеле и во сколько?

— В вашем отеле, где остановитесь. Вам в номер наберут до обеда, сообщат, что посылка для вас. Заберете свой клад.

— Мне сообщить вам, в каком отеле я буду? Куда?

Трубка хмыкнула.

— Артем, Берлин — не дремучий лес. Мы сами узнаем, где вы. До связи.

Артем постоял, вгляделся в погасший экран. К шлепанью теннисного мяча мыслей в голове прислушивался. Вроде пошла игра.

Надо выйти на связь с немцем. Немец поглавнее Глыбы будет, он ведь Артема в Потсдам заманил. Предложить ему сделку: кортик в обмен на Оксану. А потом с Оксаной в Москву за кадильницей для Глыбы. Как только выйти на связь? Они сказали, сами свяжутся.

«Очень просто», — подумал Артем и набрал номер Причалова.

Через два гудка Сизи бодро приветствовал его цифровым звуком мобильника. Гулкое эхо подсказывало, что Сигизмунд в кафельном помещении, в ванной или туалете заперся.

— Артем Валерич! Мы с вами что-то будем предпринимать? Если нет отравы в наших задницах, это не означает, что их приключения закончились.

— Искренне соглашаюсь, — Артем невольно улыбнулся. — Сизи, тут такое дело. Мучиться с доставкой предмета из уголовного дела не надо, нам его передадут прямо в Берлине. Я договорился. Ну, надеюсь, что договорился.

— Когда летим?

— Сизи, а зачем вам лететь, скажите на милость? Я думаю, наши друзья избавят вас от лишних путешествий. Вы-то им зачем?

В динамике прозвучал торжественный марш слива воды унитазом. Сигизмунд от волнения забыл в этот интимный момент микрофон отключить.

— Арти, вы меня хотите бросить? Вы думаете, мне тут безопаснее? Да, я им совсем не нужен, получается, это правда. И что со мной теперь будет? — голос Причалова неподдельно дрожал.

— Сизи, я не понимаю, зачем нам вместе ехать? Как я буду выкручиваться, вам ведь фиолетово. Получится у меня — все будет ок и с вами. Не получится — плохо будет нам всем, и неважно, будете ли вы со мной или в своей антикварной лавке покупателей принимать.

— Я хочу с вами, Артем. Возьмите меня с собой. Не знаю… Ну, может я вам пригожусь? Мало ли? За вещичками приглядеть ценными или еще что. Вы поймите, я тут изведусь. Каждый день буду ждать, когда за мной придут, вздернут на веревке в моей же этой лавке антикварной. С вами я хоть поживу, как человек, если уж мой конец от вас зависит. Дайте мне возможность вам помочь, не бросайте меня тут. Если меня ваши враги не повесят, я сам от страха вздернусь.

Причалов начал всхлипывать. Артему стало его жалко. Может, и правда он не при делах, просто попавший в неудачную компанию в неудачное время антиквар. В конце концов за Артемом и так следят, и без соглядатая Сизи. В подтверждение мыслей телефон известил о втором звонке, рвущемся сквозь плач Сигизмунда.

— Сизи, повисите на линии, возможно, мы решим ваш вопрос сейчас.

Артем переключился на новый входящий.

Трескучий голос старика фон Арснберга невозможно было спутать ни с кем.

— Артем, не морочьтесь, берите этого Сигизмунда с собой. Я в курсе ваших планов и сомнений. Меня устраивает сценарий. Возьмете нужную мне вещь у ваших друзей, привезете ее мне. Скажу куда.

— Откуда вы знаете про друзей? — Артем неприкрыто удивился.

— Артем, мы же с вами по телефону говорим? Не азбукой Морзе? Я ваши слова различать умею, если вы не сильно шуршите вашим телефоном о карман с внутренней стороны.

Артем уловил саркастические нотки в словах старика. Действительно, прослушать телефон может кто угодно. От производителя, до дворового хакера. Чего уж ждать от фанатичных нацистов, гоняющихся за…

В этот момент Артем вдруг понял, что для фон Арнсберга кортик лидера «Гитлерюгенда» Бальдура фон Шираха имеет не только коллекционное значение. Этот предмет ему или им важен так же, как кадильница Корея его потомкам. У этого оружия есть какое-то иное предназначение, нежели чем висеть на стене в домашнем кабинете старого нациста.

— Господин фон Арнсберг! Я понимаю, вам этот предмет дорог. Возможно, как память. Возможно, он для вас дороже памяти, я-то не знаю. И не мое дело — знать. Но вот господина Агаркова, точнее, господина Брауншвайгера я очень расстрою, если не отдам ему просимый им артефакт. Он ведь тоже коллекционер, только он больше по бытовым предметам интерьера, нежели чем по оружию.

Фон Арнсберг с той стороны захохотал противным старческим смехом. Ненадолго совсем позволил себе веселье. Через секунды уже совершенно спокойным голосом сообщил:

— Вы правы, для нас этот предмет имеет такое же значение, как для наших оппонентов в Москве револьвер господина Дзержинского. Может, чуть большее. Но мы рады, что сможем хоть таким витиеватым способом, но посотрудничать с ними. Странная история, да?

Артем согласно промолчал в трубку.

— Ваши отношения с господином Брауншвайгером — это ваши отношения. Но они не должны мешать нашим планам. Я с ним решу вопрос. Но вы должны предоставить мне гарантии, что он получит то, что просит. Как вы намерены это сделать?

— Гарантии? Какие я могу предоставить гарантии? Предмет у меня в сейфе, сейф в утке, утка в зайце… — Артем почему-то произнес эти слова из русской сказки в беседе на английском языке. Как-то само собой вырвалось.

— Что? — переспросил фон Арнсберг. — У Вас все в порядке, Артем?

— Да, все хорошо, это традиционные русские выражения, извините. Сленг. Я имел в виду, что требуемая вещица в надежном месте. И если я ее оттуда выну, то ее безопасность не гарантирована. Как и моя. А потому, какие гарантии я могу дать господину Брауншвайгеру? Не понимаю.

— Артем, вы умный, вам и думать положено. Я — старый и мудрый, я могу договориться с господином Брауншвайгером. Дайте мне только о чем договариваться. Не могу же я быть и старым, и мудрым, и умным одновременно?

Артем оценил мудрость старика и его логику. Согласился сквозь зубы.

— Дайте подумать. Как вам перезвонить?

— Да просто направьте личное сообщение в Фейсбук на странице «Немецкого клинка». Что-нибудь напишите. Мы перезвоним.

Глава 28

Стук колес убаюкивал. Но Отто неотрывно смотрел в окно на проносящиеся мимо деревья, поля и полустанки, стараясь выхватить взглядом детали уходящих вдаль кадров реальности. С такой фантастической скоростью он не ездил никогда, а потому старался запечатлеть в памяти всю эту поездку, каждую ее деталь. Тормозить глазами убегающий со скоростью две сотни километров в час пейзаж, казалось чем-то вроде увлекательной игры.

«Летучий Гамбуржец» — этот новейший чудо-дизель с электроподачей встал на рельсы Рейхсбана в 1933 году и уже через три года, к Олимпиаде, соединил основные города Германии со столицей, установив мировой рекорд скорости на железной дороге.

— Достойная альтернатива самолету, не так ли? — услышал Отто голос принца, обращавшегося к собеседнику — офицеру Люфтваффе, сидящему напротив.

Офицер был одет в парадную форму, серо-голубой китель поверх белой рубашки с черным галстуком. Красивое серебро погон и одинокий орел на петлицах подсказывали, что перед ними — лейтенант. Кортик на ремне гордо сигнализировал о принадлежности к летному составу. Отто невольно залюбовался кортиком, этой уменьшенной копией римского меча в ножнах из синей кожи. Лейтенант, заметив взгляд юноши, улыбнулся. Вынув кортик из ножен, протянул Отто, глазами давая понять, чтоб тот не стеснялся принять оружие для более пристального изучения.

Принц тоже улыбался и ждал, когда лейтенант вступит в дискуссию.

Они с Отто ехали из Кельна в Берлин, как раз к открытию Олимпиады. После того, как Отто блестяще справился с заданием принца и практически помирил католическую общину Вевельсбурга с новым Орденом, поселившимся в замке, принц взял юношу с собой в качестве помощника-посыльного. На календаре гордо занял свое место июль, занятия в школе закончились, так что Брунхильда и Рихард ни капли не волновались по поводу сына, тем более что стать помощником адъютанта имперского министра пропаганды, аристократа в нескольких поколениях, было весьма почетно и полезно для будущей карьеры.

За эти три недели принц с Отто исколесили полстраны, наматывая километры автобанов, железных дорог и воздушных линий на катушку своих впечатлений. Отто впервые посетил Нюрн берг — эту колыбель партийных съездов, где грандиозный замысел архитекторов воссоздал древний Рим, только в разы масштабнее. Отто не раз видел фильм Лени Рифеншталь «Триумф воли», поражаясь снятому талантливым режиссером величию Нюрнберга, но то, что он увидел воочию, превзошло ожидания.

Побывали они также в Кведлинбурге на мистической процедуре возложения венков к могиле Генриха Первого Птицелова, ровно тысячу лет назад похороненного в тех местах. Впервые Отто увидел рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера. Тот произнес речь, которую транслировало радио на всю страну. В словах Гиммлера Отто уловил абсолютную схожесть с речью принца во время праздника летнего солнцестояния неделей ранее в Вевельсбурге. Сообразительный Шульц понял, что речь для рейхсфюрера готовилась в министерстве пропаганды, а принц цу Шаумбург-Липпе просто использовал ее тезисы для покорения сердец собравшихся в замке Вевельсбург. Но, конечно, Гиммлер выглядел эффектнее принца, произнося слова гордости о великом немце, которого рейхсфюрер считал своим предыдущим воплощением. Стоящий за белой трибуной главный рыцарь ордена СС в своей черной, отороченной серебряным шитьем униформе на фоне белого тканого экрана с гигантскими черными молниями зиг-рун казался и вправду воплощением Генриха Первого, вещающего на всю империю.

— Клинок нашего кортика сделан из стали, как наши сердца, а ножны из алюминия, как крылья наших самолетов. Но когда-то мы сделаем их из золота, как говорит наш главнокомандующий Герман Геринг, — сказал лейтенант, продолжая наблюдать за восторженным взглядом Отто Шульца.

— И все-таки? — попытался вывести летчика на разговор принц. — Не кажется ли вам, что скоростные поезда составят альтернативу «Люфтганзе»? Не по числу пассажиров, а по скорости доставки? Вы ведь учились на пилота в «Люфтганзе»?[12]

Пилот обратил дружелюбный взгляд на принца:

— Лейтенант Люфтваффе Вальтер Зигель, — представился он.

Принц чуть наклонил голову в приветствии. Представился. Офицер, услышав имя принца, выпрямился и резко качнул головой вверх-вниз, как бы отдавая честь.

— Я слышал о вас, — коротко сказал он. — Польщен знакомству с вами.

Принц снова наклонил голову, отвечая на любезность.

— Лейтенант, будьте добры, ответьте на вопрос. Моему юному другу и мне крайне интересно ваше мнение. Этот поезд развивает более 200 км/ч, и это не предел. А поезда будущего будут нестись со скоростью вдвое большей, и это время не за горами, насколько я знаю, проект создания таких поездов уже прошел согласование и скоро все немцы будут перемещаться на огромные расстояния в супервагонах суперсоставов. А что с авиацией?

Лейтенант принял протянутый Отто кортик и вставил обратно в ножны.

— Я военный летчик, хотя еще год назад служил в пехоте. На поездах поездил немало. Сейчас еду в Берлин учиться на «Юнкерс-87». Новая Штука[13] развивает 500 км/час при потолке в 9000 метров. Сколько лет авиации и сколько железным дорогам? Это разные виды транспорта, я думаю, никогда поезда по земле не будут двигаться быстрее самолета в воздухе по понятным физическим причинам. Очевидно, и самолет не возьмет на борт столько пассажиров, как поезд. Но учитывая, что через океан рельсы не проложишь, значит, будущее за авиацией!

Лейтенант улыбнулся. Принц был удовлетворен ответом, собственно, он не был намерен спорить, а лишь собирал материал, выполняя свою работу в министерстве пропаганды. Если бы летчик ответил иначе, значит, что-то надо было менять в работе соответствующего отдела ведомства Геббельса.

— «Юнкерс 87»… — протянул принц. — Я присутствовал как-то на испытаниях этой машины. Оторопь берет, когда он пикирует с каким-то дьявольским ревом. Неплохо придумано с ревуном, психологическое воздействие на врага — это залог победы.

— Ревун там не только для психологии, — гордо поделился информацией Зигель.

Принц приподнял брови, высказывая таким образом удивление. Лейтенант продолжил, больше обращаясь к Отто, на лице которого читалось восторженное любопытство:

— Пикирование применяется для точного бомбометания. Куда я направлю самолет, туда полетит выпущенная бомба. Сирена, или «Иерихонская труба», как ее еще называют, во время пикирования из-за потока набегающего воздуха производит вой. Чем больше скорость пикирования, тем выше тональность звука, так что я могу не смотреть на приборы, оценивая скорость.

Отто представил себя за штурвалом воющего железного дракона, распугивающего врагов и извергающего огонь на их головы, и восторженно зажмурился. Лейтенант довольно улыбнулся.

— А почему вы решили из пехотинца переучиться на пилота? — поинтересовался принц.

— Я — солдат, мне отдан приказ, я выполняю! — четко отрапортовал Зигель.

— Это я понимаю, но внутренние причины же есть? Романтика полета или…? — принц продолжал настаивать, собирая по крупицам информацию для анализа.

— Если честно? — лейтенант на секунду задумался, откровенничать с важным чиновником или нет. — Как говорил наш командир 10-го пехотного полка, где я служил фенрихом[14] в 34-м году, «Хорошо быть летчиком, убивая врага, — трупов не видишь».

Отто невольно вздрогнул. Принц улыбнулся кривой улыбкой, но все же одобрительно кивнул.

По прибытии двухвагонного состава «Летучего Гамбуржца» на Хауптбанхоф[15] Берлина, Отто посмотрел вслед уходящему красивому лейтенанту Люфтваффе и задумался над его словами. Убивая врагов — не видишь трупов. Действительно, ведь ты даже не знаешь, убили твои бомбы кого-то или это просто цифры военных сводок. Но можно ли считать себя чище от этого? Есть ли вообще кровь на твоих руках, если ты не испачкал их теплой алой жидкостью из вспоротого живота врага, а лишь нажал на кнопку открытия бомболюка? И как это соотнести с библейской заповедью «Не убий»? Может, прав лейтенант и его пехотный командир? Во времена писания не было летающих машин, сбрасывающих бомбы. Убийство было очевидным личным делом, непосредственно производимым тем, кто причинял смерть жертве. Если, конечно, не считать приказа на убийство, но это отдельная тема, которая Отто пока не занимала. Как бы он, Отто Шульц, чувствовал себя, воткнув штык в тело неприятеля? И как бы отличались эти чувства от тех, когда он просто нажал бы на кнопку, убивая сотни людей?

«Наверное, нельзя считать себя убийцей, раз не видишь глаза жертвы или ее конвульсии от твоих действий, — подумал Отто. — Но можно ли считать себя воином без этого? Нет никакой разницы между нажатием кнопки включения радио и сбросом бомб. Мускульная сила одного пальца делает и то и другое: заставляет колебаться воздух от музыкальных аккордов или прекращает колебания воздуха от дыхания погибших во время бомбежки. А где же восторг победы? «И справа в глотку, и слева в глотку, и третьим ударом глубоко в живот разит Шмар. Проткните водяную крысу, и вы услышите такой же звук, какой издал Везе. — Все! — сказал Шмар и далеко отшвырнул свой нож, этот уже ненужный ему окровавленный балласт.

— О восторг убийства! О чувство облегчения и окрыленности при виде потока чужой крови!» — вспомнил Отто почти дословно рассказ запрещенного в рейхе чешского писателя Франца Кафки, писавшего только на немецком. Брошюрку с рассказами этого еврея он нашел на подоконнике в спальне родителей и рассказ о братоубийстве произвел на него тогда сильное впечатление.

— Отто, бери чемоданы, хватит ловить ворон, — вывел его принц из мысленной воронки, затягивающей всё глубже. — Шевелись, пожалуйста.

Шульц послушно взял два фибровых чемодана: большой — принца, маленький — свой, и поспешил вслед начальнику, бодро шагавшему по перрону.

Престижный черный Horch 830 довез спутников на Унтер ден Линден, где в доме на углу с Фридрихштрассе принц обычно останавливался в шикарных апартаментах какого-то своего то ли родственника, то ли друга. За полтысячи лет династии цу Шаумбург-Липпе было бы удивительно не накопить их. Принцу, как адъютанту доктора Геббельса, предстояли непростые дни XI Олимпиады. Нужен был не просто пропагандистский успех, а триумф! По расчетам статистов ожидалось рекордное количество зрителей на стадионах, более трех миллионов. Все спортивные сооружения были построены в короткий срок, а радиорепортажи соревнований с них должны были транслироваться на 41 страну мира. Впервые в истории, ведомство Геббельса организовало телетрансляции наиболее важных спортивных событий, так что счастливые обладатели телеприемников имели возможность увидеть не только спортсменов, но и торжество идей национал-социализма, несущего мир народам Земли. Для этого телекамера должна была выхватывать флаги со свастикой вместе с олимпийскими кольцами. Каждый день министерство пропаганды должно было готовить новостной бюллетень, рассылаемый на 3500 газет и журналов, причем Гитлер лично приказал обеспечить перевод не только на основные языки, но и на экзотические, так что пришлось набрать дополнительных переводчиков.

— На сегодня — свободен, завтра в 7 утра у меня, — коротко бросил принц, закрывая дверь апартаментов.

Отто досталась чистая уютная комната на нулевом этаже, в помещении для прислуги, по соседству с поваром и консьержем. Получив свободу на вечер, как понятно, юноше не терпелось побежать знакомым маршрутом в кондитерскую фрау Шмук в двух кварталах отсюда, чтобы увидеть Оттилию. Отто почистил и погладил мундир, с сожалением посмотрел на маленький нож в стальных черных ножнах, не шедший ни в какое сравнение с тем клинком, который он держал в руках часом ранее. Приладил нож подвесом к ремню, расправил складки форменной рубахи. Зачем-то вынул нож из ножен, прочел надпись «Кровь и честь», вытравленную почерком рейхсюгендфюрера Бальдура фон Шираха на лезвии. «И справа в глотку, и слева в глотку, и глубоко в живот…» — промелькнула в мыслях знакомая цитата. Отто спрятал нож в ножны, еще раз осмотрел себя в зеркало.

Выйдя на улицу, минуту стоял, как завороженный. Унтер ден Линден утопала в зелени, флагах со свастиками, толпах гуляющих празднично одетых людей. В парадной форме не спеша шли эсэсовцы, летчики, пехотинцы, все весело смеялись. Люди передвигались группами и по одиночке, мужчины под ручку с дамами в ярких платьях и шляпках, с детьми с воздушными шариками и мороженым. Туристы с фотоаппаратами, в каких-то причудливых нарядах, велосипедисты с флажками, беспричинно динькающие в свои звоночки, машущие руками пассажиры проезжающих лакированных авто, все это было приправлено отовсюду раздававшейся музыкой духовых оркестров и смехом, присыпано запахом липы и праздника.

Отто двинулся в сторону площади Жандарменмаркт, вращая головой по сторонам и не переставая восторгаться. Он улыбался. Встретив стайку синих юбок из Союза немецких девушек, помахал им рукой, вспомнив, как упал здесь с велосипеда на глазах таких же вот белокурых девчонок. Ему помахали в ответ.

Не доходя пары десятков шагов до кондитерской фрау Шмук, резко остановился. Из распахнувшейся двери вышла Оттилия. Точеная фигурка, облаченная в легкое ситцевое белое платье в черный горошек, распущенные светлые волосы, подхваченные ветром, это была она. Но восторг на лице Отто сменился гримасой ужаса: вслед за Оттилией следовал молодой человек, также, под стать ей празднично одетый в белые широкие брюки и рубашку, и он… он приобнял Оттилию за талию, она не отстранилась, а лишь весело засмеялась и молодые люди, держась за руки, бодро зашагали куда-то, удаляясь от замершего парня в форме Гитлерюгенда.

Оркестры на улицах начали играть в разнобой, смешивая звуки музыки в какофонию, ветер принес откуда-то запах гари, на светящее солнце набежала туча, придав серый оттенок праздничным нарядам прохожих. Сквозь туман перед глазами видел Отто движения уходящей Оттилии, сквозь вату в ушах слышал он ее удаляющийся смех. Она никогда не ходила с ним, как с этим в белых штанах, смеющаяся, держащая за руку, счастливая. А ведь буквально два месяца назад они встретились перед его отъездом, чтобы сходить в кино. Как такое могло случиться? Отто чувствовал стук в висках, ощущал тяжесть в груди, он впервые пил этот горький коктейль из тоски и беспомощности.

— Молодой человек, если вы будете так стоять посреди тротуара, не удивляйтесь, что вас когда-то пнут, — вывел Отто из оцепенения чей-то голос.

Рядом с Отто остановился капитан Вермахта. Увидев потухшие глаза парня, он тронул его за плечо и спросил:

— С тобой все в порядке?

Отто пришел в себя и ответил по-военному:

— Так точно, все в порядке, господин капитан, я просто задумался!

— Будешь так надолго задумываться в бою, враг снимет с тебя скальп, — серьезно сказал офицер. — Читал, небось, про апачей? Вот, прямо твоим ножом разрежет кожу, дернет за волосы и снимет.

Юноша автоматически левой рукой взялся за висевший на поясе нож, правой за волосы. Офицер хохотнул, на прощание еще раз хлопнул Отто по плечу и продолжил свой путь.

Оцепенение из-за уходящей Оттилии сменилось злостью к белым штанам ее ухажера.

— Враг снимет с меня скальп? Моим же ножом? — с ненавистью подумал Отто, всматриваясь в еле различимый силуэт удаляющейся пары. — Ну, пусть попробует.

Холодные пальцы крепко стиснули черную рукоять оружия.

Глава 29

Сизи, простите, что заставил висеть на линии. Разговор важный, — Артем переключил погасшего немца на слушающего мелодию ожидания Причалова.

— Нет проблем! — отозвался послушно тот. — Решили что-то?

— За нас решили, Сизи. Можете лететь со мной. Побухаем перед смертью. Бизнес-класс беру. И отель пять звезд. «Хилтон» устроит?

— Артем… — Сигизмунд, только что успокоившийся, не хотел возвращаться в пещеру страха. — Ну, все же будет ОК? Вы же для своих преступников столько дел разруливали? Неужто для себя не разрулите?

Артем в очередной раз улыбнулся. Мячик мыслей, мечущийся между полушариями мозга, завис. Есть такие моменты, когда мозг отключается от логики и опыта, а просто зависает вне времени и пространства. Как спящий компьютер, в ожидании команды пользователя, вывешивает на застывший экран картинку с рыбками и медитирует на нее, тупо улыбаясь зубами клавиатуры.

— Сизи, не волнуйтесь. Все будет так, как надо, даже если будет иначе, — Артем действительно хотел успокоить своего Санчу Панса. — Я вам пришлю билеты на почту. Полагаю завтра вечером полетим. Или днем.

— Мы в Хилтоне? Вы уже забронировали номер?

— Сизи, «Хилтон» — большой дворец маленьких опочивален. Там они всегда есть. Сейчас закажу. Ждите на почту подтверждения царских апартаментов в 18 кв. метров с собственной ванной и феном.

Артем двинулся в сторону дома, выбрав длинный маршрут. Прыгать по воронкам Пречистенки не хотелось. Вышел на Садовое и свернул направо к МИДу. Огромные, уложенные гранитной плиткой тротуары выглядели немецкими автобанами для одиноких пешеходов, редко гуляющих по Садовому кольцу. Садовое кольцо Москвы все-таки не то же самое, что Золотое кольцо России; это — не изящное шейное украшение юной девушки, а скорее дорогой ошейник на жирной шее бультерьера-олигарха. Надо очень не любить здоровье, чтобы устраивать тут спортивные пробежки или быть родителем-садистом, чтобы выгуливать детей в колясках. Ну, или сумасшедшим стариком, чтоб просто регулярно тут гулять среди грохота автомобилей и тонн угарного газа летом, приправленных ядовитыми испражнениями реагентов зимой. Ну, или надо быть редким адвокатом, выбравшим маршрут «для подумать».

«Думай, Артем, думай. Ты же — умный. Вот, старый фон барон тебя похвалил, как барин холопа — «Ты же умный, Ванька, починяй телегу!»

Гарантии для Глыбы. Гарантии дай, а он, старый мудрый воин, договорится. Какие гарантии можно дать, чтобы Глыба поверил в получение заветного артефакта?

И тут Артем осознал реальную мудрость старика. Любые гарантии. Старик договорится. Почему ты, Артем, думаешь, что гарантии это только такие, которые устроили бы тебя самого? Ты же умный, тебя никакие гарантии не устроят. Но фон Арнсберг сказал — придумай гарантии, я договорюсь. Это означает, дай хоть что-то, остальное не твоя забота.

Артем посмотрел на ползущего по Садовому черно-желтого удава автомобилей, подмигивающего красными глазками стоп-сигналов. В последнее время московские автомобильные потоки приобрели такие причудливые оттенки старого имперского флага: наводнившие город желтые такси существенно раскрасили традиционно-любимый москвичами престижный черно-белый цвет авто для богатых.

«Ты ж юрист! — сказал себе Артем, мысленно перекрикивая гулкое дыхание Садового. — Ты же знаешь, что получить из банковской ячейки вожделенный предмет Глыба может в трех случаях:

— либо ты сам его возьмешь и передашь (считай, ты покойник сразу)

— либо он получит сам по твоей доверенности (считай, ты потенциальный покойник, как только он получит доверенность)

— либо ты составишь договор о доступе Глыбы или его поверенного к ячейке при определенных обстоятельствах. Например, при предоставлении выписки из реестра недвижимости о праве собственности Артема на квартиру в центре Лондона или Макао, заверенной в присутствии нотариуса и лично живого Артема.

Последний вариант показался Артему забавным и достойным быть предложенным фон Арнсбергу для переговоров с Глыбой.

«Не, ну а что? — смеялся внутренним гадким адвокатским смешком Артем. — Я получаю квартиру в Лондоне, Москве или в Китае. Даже если меня грохнут, то по наследству перейдет. Неплохой план. Хотя детали еще можно продумать, чтоб и недвижку приобресть, и артефакт приберечь.

Артем зашагал быстрее, теперь уж улыбаясь. Мясистый сверкающий гад Садового кольца сжался и застыл в замкнутой пробке, пытаясь задушить центр. Водители стоящих машин, освещая лица голубым огнем смартфонов, испражнялись ругательствами в Яндекс навигаторе.

Дойдя через полчаса до дома, вдоволь надышавшись смрадом, Артем послал в «личку» «Немецкого клинка» фотографию кортика СС, скачанную из Интернета. На фото предусмотрительно в рамках закона о запрете нацистских символов были затерты «зиг» — руны и свастика в лапах орла.

Через пять минут телефон снова просигналил звонком с неизвестного номера.

— Я был в вас уверен, Артем, — фон Арнсберг звонил лично. — И чувство юмора у вас отменное. Итак? Есть предложения?

Артем рассказал об идее доступа к ячейке, с условием покупки большой квартиры в Лондоне.

Фон Арнсберг в этот раз смеялся дольше. Откашлялся. Непросохшим голосом квакнул в трубку:

— Артем, давайте сразу условимся. Я буду вести переговоры с вашим другом Брауншвайгером, но увольте меня от Лондона. Считайте, что мы не договорились. Где угодно, только не Лондон.

— Почему? — игриво надул губы Артем.

— Ну, хотя бы потому, что вы не получите права собственности в Лондоне ни на один объект. Это исключено.

— Я в курсе, — поделился осведомленностью Артем. — Право аренды максимум на 999 лет. Но, это почти собственность.

— Нельзя быть почти беременным, друг мой, — парировал фон Арнсберг. — Англичане могут похвастаться продажей образования и неплохой судебной системой, хотя и излишне распиаренной, и крайне дорогой. Но для нас право собственности — священная корова. А они предлагают жвачку на 1000 лет, а не вечное право.

Артем хмыкнул.

— Я вас понимаю, Артем, — продолжил фон Арнсберг. — Вам, людям, воспитанным в СССР, понятие права собственности вообще чуждо. Большевики сломали хребет вашему народу. Вам хватит для счастья 12-ти квадратных метров. Такой минимум определен вашим правительством?

Артем не хотел злить немца. Он был не в восторге от общероссийской любви к государственным подачкам, но и идеализировать западные ценности тоже не собирался.

— Господин фон Арнсберг! Я не настаиваю на квартире в Лондоне. Пусть это будет видовая квартира на храм Христа Спасителя в Москве. У нас, в отличие от Лондона, существует право собственности, во всяком случае на бумаге. И 20 квадратных метров, не облагаемых налогом. А что касается минимума квадратов, так не мы в этом виноваты, а плоские экраны азиатских телевизоров, которым не нужно пространство, американский интернет из роутера и скандинавская ИКЕА, впихнувшие наше представление о счастье в 12 квадратов.

Немец отключился. Артем удивленно посмотрел на сияющие квадратики ожидающих окон-приложений. Видимо, оборвалась связь. Набирать было некуда, вызов пришел из пространства под условным обозначением: ID неизвестен.

Звонок снова вернулся. Номер питерский. Голос знакомый.

— Артем, простите, я старый человек, мне так много эмоций вредно. Пришлось отсмеяться. Простите, — фон Арнсберг, казалось, извинялся искренне.

— Я рад вас повеселить, — поддержал хорошее настроение старика Артем. — Но, мне, если честно, не до смеха. Вы мои гарантии принимаете?

— Я — да. Но с оговоркой. Никакого Лондона. Выбирайте себе гнездо в Москве, я знаю, там у вас быстро оформят. Миллион евро, полагаю, вас устроит. Я договорюсь с вашим другом, он поймет. Но, насколько быстро будет оформлен договор купли-продажи и регистрация, это ваша история. Не моя. Я могу лишь ускорить ваше рвение. Если господин Брауншвайгер согласится, то оформляйте, хоть за час. Хоть за месяц. Я ждал годы. Господин Брауншвайгер — тысячелетия. Мы — терпеливые люди. Не волнуйтесь за нас.

Артем опешил. Так легко все? Они соглашаются?

Но стальные пули слов немца вернули Артема с небес на землю, что абсолютно несвойственно пулям, но подходит к словам.

— Но, пока вы будете возиться с документами, ваша подруга Оксана будет лишена сладостей. Скажем так, она вдруг сядет на жесткую безводную диету с целью испытания возможностей организма. Сколько там рекорд без пищи и воды? Три, пять дней? Семь? Не помню. А если без сна, и сидя. Ну, вы понимаете. Мы тут ни при чем. Вы ж юрист. Вы ж в России. В Европе или Англии вы не оформите сделку менее, чем за месяц. А в вашей продвинутой стране, я слышал, реально. Тем более, если идете на рекорд голодания. Дерзайте. Считайте, что согласие господина Брауншвайгера вы получили. От него вам только нужен человек для доступа в ячейку.

Фон Арнсберг выждал эффектную паузу.

— Я думаю, его человеком будет ваш друг — Сигизмунд, этот ваш еврейский Ламме Гудзак. Вы же ему доверяете?

Артем не нашел ничего умнее, чем согласно угукнуть.

— И мы найдем стимул ему довериться. Так что, решайте со сделкой, оформляйте, выбирайте квартиру, походите по риелтерам, присмотритесь, не продешевите, — казалось, фон Арнсбергу нравилось издеваться. — Деньги — не проблема. Что это? Блажь. Бумажки! А квартира в Москве — это на века!

Квадратики неактивных приложений на экране радостно показали себя, так как разговор был окончен, немец вышел из эфира.

«Сука, старый недобитый нацист», — мысленно выругался Артем.

Позвонить что ли своим бывшим клиентам, бородатым конкретным ребятам, обещавшим душу и жизнь? Пусть поедут, вытрясут фон Барона из его винтажных трусов, освободят Оксану, а по дороге подожгут Рейхстаг… Нет, бородатые благодарные клиенты хороши только в ресторане. Там, где подсматривает за томящимся барашком красновато-пьяный глаз углей из черноты мангала. Но в реальном деле, вся их бравада обычно оказывается пустыми словами.

Оксана, привязанная к стулу, без еды и воды, как обещал этот садюга фон Арнсберг, видимо сигнализировала Артему немым криком: «Ты ж юрист!», родившим мысленную схему:

1. Выбираю квартиру в приложении ЦИАН. Звоню риелтеру. Срочная покупка, миллион евро.

2. Комиссионные риелтеру обычно платит продавец, но тут плачу я — двойная комиссия, пусть решает вопрос с регистрацией за один день.

3. Оформляю в ячейку с кадильницей доступ на Сигизмунда. Условие доступа — представление выписки из реестра недвижимости квартиры на мое имя. Выписка должна быть заверена нотариально в моем присутствии. При этом нотариус делает справку о нахождении меня в живых (есть такая форма, умные бандиты такой справкой себе алиби гарантируют). Приглашу нотариуса к Шереметьево, прямо ко входу в зеленый коридор перед паспортным контролем. Заверим выписку, отдам Сизи. Я в самолет в Берлин, а он в банк. Заберет кадильницу, отдаст Глыбе. Прямо на выходе из банка.

«Тут его и грохнут», — додумал Артем. — Нет, уж».

Пальцы снова зашуршали по просторам Интернета в поисках подходящей картинки. Отправил карикатуру на Гитлера времен 2-й мировой войны в личку «Немецкого клинка». Ответили сразу. Не фон Арнсберг. Голос молодой, незнакомый.

— Вы просили позвонить? — говорил баварец по-английски, как только мог скрывая акцент.

— Просил. Передайте там дедушке, меня не устраивают условия. Никакого Сигизмунда. Пусть пришлет кого понадежнее. А Причалова я возьму с собой. Давайте имя, я его завтра впишу в разрешение о доступе в мою ячейку под условием. И в схему покупки квартиры. Мне всеравно какого бомжа вы пришлете.

— Бомжа? — баварец явно не понял.

— Плевать. Кого хотите, — грубо окончил разговор Артем и отключился.

Вечером, выйдя из ванной, кутаясь в махровый халат, Артем поднял заскучавший планшетный компьютер и тут же получил сообщение через «Фейсбук» от «Немецкого клинка».

«Сообщите, когда будет нужен кредит на покупку. Рекомендуем банк. На связи».

Почти до утра Артем ползал пальцами по карте недвижимости, нажимая синие кружочки предлагаемого к покупке московского счастья ценой в десять килограмм валютой и отправляя смс риелтерам.

Вот та профессия, которую Артем выбрал бы, не стань адвокатом. Потому он с удовольствием всегда общался с этой интеллигентной публикой, ни разу не встретив в ее среде профессиональных агентов недвижимости, у которых бы такая специальность была указана в дипломе. Обычно, это люди совершенно разных профессий: от школьных учителей, ушедших на вольные хлеба подальше от неблагодарных детей и нищенской зарплаты, до отставных военных, для которых мечта о собственном жилье превратилась в доходный бизнес. Несмотря на позднее время, эти патриоты квадратных метров, отвечали на смс Артема, договариваясь о просмотре уже завтра, присылали поэтажные планы и прочие важные документы, клялись в быстром выходе на сделку.

На следующий день, пробегав полдня по центру, протерев до дыр несколько бахил, предусмотрительно приносимых риелтерами на просмотры, уже к вечеру в своем офисе Артем подписывал договор купли-продажи небольших апартаментов с видом на Храм Христа Спасителя. Когда хозяин узнал, что деньги будут наличными, без закладки в ячейку, да еще стопроцентным авансом, прискакал, с легкостью сделал пятипроцентную скидку и почти час расхваливал качество дома и отделки, перечисляя достоинства современных апартаментов перед квартирами с тараканами. Вся Москва застроена апартаментами. Покупаются, как горячие пирожки. И название ж придумано такое красивое. Апартаменты! Какой-то аристократический, благородный привкус во рту, когда говоришь: апартаменты. Прям, такое слово, будто из хрустальной икорницы серебряной ложечкой берёшь чёрные солоноватые зернышки икры и ровным слоем на мягкий белый хлебушек… А рядом запотевший лафитничек с водочкой, напротив — жена-красавица, дети с бантами и щекастые, вид из окна на фонтанчик. Только в реестре недвижимости — это «нежилое помещение». Так прям противно и написано, как кабачковой икрой чумазый сын испачкался, а какая-то баба на него «батон крошит».

Нежилое кабачковое счастье продаётся для жилья со скидкой при молчаливом согласии городской власти. Вроде дешевле на 20 %, народ активно покупает. Только вот, Артем, в отличие от рядовых граждан, знал, что за эти самые апартаменты нужно платить налог на имущество в 10 раз выше, чем за жилье. Не на 10 %, а в 10! раз выше! И ещё надо платить налог на землю, потому что только квартиры освобождены от такого вида налога. Надо также платить на треть больше за коммуналку и свет, чем просто в жилье. И нельзя получить налоговый вычет. Регистрация в нежилом помещении тоже запрещена. Отсюда — проблемы с записью в школу, поликлиники, уж извините. И главное, никто не даст гарантии, что власти города завтра не скажут: а чего это вы, товарищ, живете в нежилом? Тут мы нормы не устанавливали для жизни, а значит… выселяйтесь! То есть, платите. Иначе придем с проверочкой, увидим кроватку, оштрафуем и выселим, особенно если детей обнаружим. Негоже нашему будущему счастью жить в нежилом помещении, как его в рекламе ни назови. Забота о детях, знаете ли…

Но сегодня Артему было наплевать: деньги не его, так что риска никакого. А если жив останется, то хоть апартаменты, хоть коровник, всему возрадуешься.

Еще в обед Артем, как Дубровский Маше, положил в дупло дерева «Фейсбука» записку для «Немецкого клинка»: «Нашел хороший вариант. В 18.00 жду курьера с пакетом. Как договорились».

В 18.01 Тина, помощница адвоката и самый добросовестный офис-менеджер, впустила в помещение коробейника-курьера «Яндекс Еда», с желтой котомкой за спиной. Представитель солнечной республики достал коробку пиццы «Маргарита» «Для адвоката Каховского», деловито заполнил какой-то бланк, выдал чек, получив 500 рублей.

— Артем Валерич… — удивленно таращила глаза Валентина. — Вы и пицца? После шести?

Артем молча улыбнулся и отказался от помощи «распаковать». Пицца не пахла ни сыром, ни свежеиспеченным коржом. Артем, запершись в небольшой офисной кухоньке, открыл коробку и извлек оттуда пакет с двадцатью брикетами фиолетовых евро купюрами по пятьсот. Всего — один миллион.

Торжественно внес в переговорную, небрежно брякнул на стол.

Продавец, потеющий то ли от счастья, то ли от волнения пятидесятилетний крашеный блондин, в молодежных джинсах и ветровке с черепом, украшенным стразами, и его риелтер — миловидная средних лет брюнетка в роговых очках училки, уважительно притихли.

Пересчитали деньги, с трудом вскрывая вакуумные упаковки. Дрожащими руками блондин-переросток написал расписку в получении. Риелтер прибрала в сумочку свой гонорар, мысленно потратив его на Бали.

— Завтра мы все подадим. Ускоренная регистрация. За один день сделают. Послезавтра утром я вам привезу выписку, — щебетала «училка».

— Вас не затруднит привезти мне выписку в Шереметьево. Я уже буду там. Часов в 11 утра. Ок? Такси оплачу.

— Какие проблемы? — дама улыбнулась. — Я на своей машине. Не извольте беспокоиться.

После ухода счастливцев с деньгами, Артем сел за рабочий стол в кабинете и уставился на маленькую пачку сэкономленных средств от сделки. Пятьдесят тысяч евро. Достал нож для вскрытия конвертов, ткнул острием сквозь упаковку, впустил воздух внутрь, выгнав притаившийся вакуум. Отсчитал десять тысяч. Крикнул Тину.

— Хотите чаю? — привычно не входя полностью телом, произнесла голова Тины сквозь приоткрытую дверь.

— Войди целиком, — попросил Артем.

Тина прицокала каблучками к рабочему столу шефа. Артем протянул ей «десятку».

— Это на что? — Тина спокойно взяла деньги. — Что-то заказали? Когда привезут?

— Это тебе, — улыбнулся Артем. — Я послезавтра в Берлин на пару дней. Вдруг задержусь. Купишь себе что-нибудь приятное.

Глава 30

Отто все олимпийское время провел в Берлине с принцем цу Шаумбург-Липпе.

В основном относил приглашения в ложу руководства Рейха на соревнования иностранным гостям, кто селился в отеле «Адлон» у Бранденбургских ворот. Бывало по часу просиживал в приемной Министерства пропаганды в ожидании поручений, и тогда мог видеть выдающихся личностей империи, что приходили к доктору Геббельсу. Трижды приносил цветы для Ленни Риффеншталь во время ее визитов. Главная кинорежиссер Германии, автор «Триумфа воли» теперь получила неограниченный бюджет для съемок фильмов об Олимпиаде и неисчерпаемый кредит доверия Геббельса и лично Адольфа Гитлера.

Ни одному члену Гитлерюгенда не могло и присниться такого количества событий и тайн рейха, к которым приобщился волею судьбы Отто. Реши он в будущем написать книгу, она точно побьет рекорды продаж.

Как-то Отто стал свидетелем общения принца с генеральным секретарем подготовительного комитета Олимпиады-1936 профессором Карлом Димом. Министерство Геббельса задолго до открытия игр объявило внутренний конкурс на лучшие идеи, отличающие Олимпиаду в Берлине от предыдущих. Рядовой сотрудник, имени которого Отто не расслышал, предложил провести эстафету проноса олимпийского огня. Маршрут начинался в Олимпии, греческой долине — священном месте Олимпийских игр, потом проходил через Афины, Дельфы, Салоники, Софию, Белград, Будапешт, Вену, Прагу, Дрезден и заканчивался в Берлине. В эстафете приняли участие более трех тысяч спортсменов, каждый из которых нес факел один километр пути.

— Полезно вам, дорогой профессор, будет упомянуть в интервью, как вы родили идею эстафеты, — сказал принц, сидя за рабочим столом в министерском кабинете.

Отто в этот момент стоял рядом, пока его начальник ставил подписи на приглашениях. Рука принца с пером зависла и ждала, видимо, окончания беседы со спортивным функционером. Ждал и Отто.

— И как же я ее родил? — поинтересовался профессор Дим.

— Вы… Факелы. Факельная эстафета…, — принц размышлял вслух. — Факельное шествие. Огонь, священный огонь… Солнечное колесо, колесница…

Он отложил перо. Капля чернил, мечтавшая стать подписью, уныло засыхала за невостребованностью.

— Нет, ведь это — Греция. Эллада! — Принц взял лежащий перед ним фотокаталог Старого музея Берлина[16].

Полистал, остановился на коллекции классического античного искусства. Развернул понравившееся фото профессору. — Ну, вот! Помню, что где-то видел!

Профессор Дим взглянул на фото древнегреческой вазы с изображенными на ней атлетами с факелами в руках.

— Ну, да. Кто сказал, что они все бегут одновременно? Могут и по очереди, — согласился профессор. — Вы имеете в виду, что я когда-то ходил в музей, увидел античную вазу, и меня осенило. Так и буду говорить?

Принц одобрительно улыбнулся.

01 августа 1936 года Отто получил разрешение принца увидеть олимпийский огонь в центре Берлина на последнем участке эстафеты в составе своего бывшего подразделения Гитлерюгенда, которое покинул совсем недавно. 30 тысяч молодых людей, выстроившись в шпалерные ряды, встречали последнего факелоносца Зигфрида Айфрига радостными криками и аплодисментами. Никогда еще Отто не был так горд за себя, своих друзей, свою страну, как в этот день на Унтер-ден-Линден. Все с упоением слушали речь Адольфа Гитлера, объявившего в прямом радиоэфире XI Олимпийские игры открытыми. Установленные на каждом углу города радиорепродукторы транслировали слова фюрера на всю нацию и на весь мир, а потом зазвучали фанфары и музыка Вагнера, в исполнении оркестра, которым дирижировал Рихард Штраус.

В приподнятом настроении шел Отто Шульц по окончании мероприятий по Унтер-ден-Линден. Улица полыхала огнями установленных стальных чаш-факелов, как было сказано доктором Геббельсом: «Чтоб олимпийский огонь Берлина горел и не гас в веках». Тротуары были заполнены восторженными людьми, так что кое-где приходилось протискиваться сквозь толпу или плыть вместе с ней по течению. Сам не понимая как, Отто оказался на Фридрихштрассе и тут же свернул на Францёзишештрассе к кондитерской фрау Шмук. За витринными стеклами горел свет, Барбара обслуживала покупателей. Видимо, Шмук решили работать все дни Олимпиады в усиленном режиме допоздна, что для дела было весьма выгодно. Разглядел Отто и объект своего вожделения — Оттилию, привычно хлопочущую по украшению стеллажа быстро раскупаемыми сладостями.

Он потоптался у порога, но, вдруг решившись, уверенно вошел внутрь, подставив ноздри удару знакомого ванильного шторма.

— О! Кто к нам пожаловал?! — дружелюбно воскликнула Барбара Шмук. — Смотри, Оттилия, кто это к нам?

Отто вытащил из глубины своей воли улыбку и надел на лицо. Этому приему он научился у потомственного аристократа принца цу Шаумбург-Липпе, тот с легкостью профессионала проделывал подобную процедуру ежечасно, что стало наглядным пособием для юноши.

Оттилия взглянула на Отто, глаза ее, казалось, засияли радостью.

— Отто! — тоже улыбнулась она. — Я так рада тебя видеть? Когда ты приехал? Ты вернулся навсегда?

Это «навсегда» щелкнуло парня по носу, будто первая капля начинающегося ливня. Неожиданно и не больно. Вроде как, готовился, что может начаться сильный холодный дождь, вот же — черные тучи, вот — гром вдалеке и вспышки молнии где-то там в облаках предвещали серьезные неприятности, но первая теплая капля, ласково ударившись о переносицу, будто сказала — «Привет! Я соскучилась».

От неожиданности уголки рта юноши по старой привычке потекли вниз, но улыбчивое лицо принца из мысленной инструкции вновь вернуло их на место.

— Я тут по делам, фроляйн! — произнес самую идиотскую из возможных фраз Отто и сконфузился.

Оттилия улыбнулась еще шире.

— Да, по делам! Я понимаю. Отто! Ты наверное забыл, мое имя созвучно твоему. Не фроляйн.

Мать, глядя на дочь, одобрительно кивнула на это кокетство.

Отто совсем растерялся. Оттилия дважды назвала его на «Ты», несмотря на официальный тон, который он, хоть и по глупости, но все же задал.

Барбара, видя замешательство молодого человека, взяла серебряными щипцами эклеры:

«Раз! Два! Три! Зиг Хайль!» и с этими неожиданными словами три разноцветных сладких солдатика оказались на блюдце в ее протянутой руке.

Отто не смог не принять такого угощения. В его голове окончательно смешался мир, только что при входе в кондитерскую разделенный на черное и белое, вновь обретя олимпийские краски и радость. А эта маршевая речевка в исполнении Барбары уж точно не смогла бы отвести руку от давно не пробованных сладостей.

— От нашего заведения для успешного разрешения ваших дел в Берлине! — с пафосом произнесла Барбара.

Буквально несколько часов назад, порученец принца, допущенный в святая святых Третьего Рейха — Министерство пропаганды, посвященный во многие тайны Империи, теперь скромно отошел к столику с маленькой тарелочкой, как тот самый Отто Шульц из Гитлерюгенда, в испачканных пылью от падения с велосипеда коротких форменных штанах.

Отто медленно жевал и так таящий без особых усилий эклер, стоя у столика, наблюдал за Оттилией. Девушка суетилась за прилавком, помогая матери, но и не забывая кидать взгляд на него. Когда был прикончен последний сладкий кусочек, Оттилия, будто почувствовав это, подошла, оперлась локтями о столешницу и подперла ладошками лицо.

— Ну? Пойдем на легкую атлетику? На стадион, — дружески спросила она.

— Это как? — не понял Отто.

— Как ходят на стадион? — рассмеялась Оттилия. — Покупают билет и ходят.

— А когда?

— Соревнования каждый день. Финалы интереснее. Ну? Пойдешь? Я билеты куплю, у меня есть хороший знакомый в кассах.

— Парень? — выдал очередной дурацкий вопрос Отто.

Оттилия никак не среагировала и просто ответила:

— Да, парень. Хороший. Прибережет лучшие места.

— А почему? — спросил Отто.

— Что почему? — не поняла Оттилия. — Ты какой-то странный, Отто. У тебя все в порядке?

Отто насупился. Он не странный. Просто она должна сказать ему правду, кто этот парень, почему он оставляет Оттилии лучшие места, и тот ли этот юноша, что в обнимку с ней куда-то пошел на глазах у Отто. С другой стороны, размышлял он, Оттилия ничего не должна объяснять. С какой стати?

— Да, нет, все в порядке, — Отто натянул на лицо подобие улыбки. Получилось не очень. — Я просто занят со своим начальником и не знаю, отпустит он меня или нет. И когда. Он — большая шишка в Министерстве пропаганды, а я, как бы его помощник. И сейчас очень много дел.

— Ну, ладно, как освободишься, дай знать, — девушка выпрямилась, поправила передник. — Мне надо работать. Пока!

И она снова упорхнула за прилавок, оставив Отто в одиночестве.

Подошедший усатый господин в клетчатом костюме бесцеремонно водрузил на столик купленный торт в коробке и чашку кофе. Пробуравил юношу взглядом, как бы намекая, чтоб тот убрался, раз уж просто стоит.

Отто отошел, громко сказал «До свидания», обращаясь к фрау Шмук, и, не оглядываясь, вышел на улицу навстречу шумной толпе и музыке.

Побрел в направлении своей временной гавани, как маленький кораблик впритирку расходясь бортами с прохожими-кораблями и прохожими-эскадрами. Странное чувство овладевало им. Он хотел одновременно забыть Оттилию и обнять ее, сидя на трибуне стадиона. Попросить принца цу Шаумбург-Липпе разрешить сводить даму сердца на олимпийский стадион и, наоборот, выпросить побольше поручений, чтобы оправдать самого себя за бездействие. Наплевать на этого ухажера Оттилии в его модных широких штанах и разыскать его, чтобы… Чтобы что? Отто задумался над этим желанием, представляя, как он встречает этого «гражданского» и… А что, собственно, он ему должен сказать? Или что спросить? Предупредить, чтобы не лез к Оттилии? Иначе… Иначе, что? Отто живет в Вевельсбурге, катается по всему рейху с принцем, а Оттилия тут кокетничает с такими вот кассирами-билетерами. Наверное, ему сейчас помог бы разговор с пастором Лихтенбергом. Во всяком случае, в сложные периоды, когда не клеилась учеба или отношения со сверстниками, Отто шел к падре и тот как-то умудрялся вытаскивать из парня его проблемы, умело подбирая к ним евангельские притчи или библейские заповеди. Но сейчас, после общения с комендантом замка, знакомства с принцем, особенно после той его речи в Вевельсбурге на празднике, и уж тем более после мистического действа в замке Кведлинбург, где Отто увидел рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера, идти к католическому священнику было сравнимо с предательством.

Войдя в подъезд, не дойдя до своей «кельи», Отто получил распоряжение подняться к принцу от дежурившего внизу унтер-офицера.

— Отто, завтра ты должен прибыть к 10-ти утра в штаб-квартиру Гитлерюгенда к господину Бальдуру фон Шираху, — принц в атласном халате стоял в дверном проеме, не приглашая войти. — Заберешь там коробку. Учти, в ней новый кортик руководящего состава организации, в которой ты состоишь. Личный экземпляр имперского руководителя молодежи. Принесешь его сюда, потом доставишь в Вевельсбург. Это на тот случай, если я задержусь здесь. В любом случае, ты отвечаешь за оружие. Все ясно?

Отто повторил приказ слово в слово.

Глава 31

— Встаньте на фоне вывески «Зеленый коридор», — помощник нотариуса, строгостью в пятьсот евро в час, не очень торопилась, выбирая ракурс.

Девушка лет 25-ти держала в руках зеркальный фотоаппарат, одновременно дублируя снимок своим более надежным «Айфоном».

Артем олимпийским факелоносцем торжественно сжимал в руках полученную только что выписку из реестра прав на недвижимость, где в скупых строчках уместились его апартаменты за миллион. Идея представить для доступа в ячейку с кадильницей выписку с одновременной справкой от нотариуса, что он — Артем еще жив, вполне стоила таких денег. Фотоснимок Артем не заказывал, но нотариус посчитал, что при столь странной просьбе клиента лишним не будет запечатлеть его в цифре, пока он не скончался. Чтоб избежать судебных проблем.

Аэропорт «Шереметьево-D», своим снующе-гудящим, вечно торопящимся терминалом пробегал мимо странной группы нотариуса-фотографа и адвоката с другом-евреем, позирующих на фоне входа в таможенную зону вылета.

— Поднимите документ на уровень лица, — скомандовала строгая реестровая отчетность в джинсах и деловом пиджаке, сковавшим грудь 4-го размера.

— Вообще, Артем, это стоило того, чтобы жить! — промурлыкал Сигизмунд. — Боже мой, такую красоту я видел в последний раз на фарфоровой лисичке Ленинградского завода шестидесятых годов прошлого века. Они думали в басне Крылова такая должна быть «душа» у Патрикеевны.

Сигизмунд зацокал языком. Артем поднес бумажные апартаменты к глазам под прицелом объектива фотоаппарата. Потешно скосил глаза к переносице, будто вглядываясь в окна и пытаясь разглядеть Храм Христа Спасителя сквозь строки выписки из реестра. Девушка, исполняющая роль нотариуса в его отсутствие, нахмурилась. Вздохнула, заставив понервничать пуговицу на пиджаке. Та, с последними усилиями еле сдерживала рвущуюся душу хозяйки. Артем снова принял выражение лица для фото на официальный документ. Щелкнул затвор. Птичка вылетела. Артем и его светлый лик на фоне выписки из росреестра могли бы украсить выставку современной фотографии.

Расписались в реестровой книге о производстве нотариального действия. Артем отсчитал по тарифу, девушка добросовестно пересчитала, не стесняясь проходящих мимо пассажиров. Она даже не обратила внимания на туриста в панаме и с фотоаппаратом «Лейка», который дублировал ее фото, стоя в 10 метрах в стороне. Зато Артем его рассмотрел хорошо. «Коннитива!» Теперь ясно, это человек Глыбы. Пас Артема с Оксаной в Берлине, сейчас прислан посыльным за выпиской. Вечером предыдущего дня Артем получил сообщение от «Немецкого клинка»: «Ваш друг пришлет Вам человека в аэропорт. Его узнаете. Впишите его имя в разрешение на доступ к ячейке завтра с утра. Не ошибитесь, Артем».

«Умеют они писать так, чтобы без обвинений в вымогательстве. И угрозы какие милые: не ошибитесь. Черт его знает, в чем не ошибитесь? В написании имени что ль?»

Имя японца было указано и вправду экзотическое.

Жугдэрдемидийн Гуррагча. Гражданин России.

Артем это имя помнил — это первый и последний монгольский космонавт, впоследствии министр обороны Монголии. Сложное имя Артем просто выучил на спор, потому и запомнил на всю жизнь. Никакого отношения к Японии.

Артем помахал выпиской псевдороссиянину с монгольским именем. Японец подошел, молча отвесил традиционный поклон, взял бумаги, еще раз кивнул в пол, гордо удалился.

Сигизмунд посмотрел на Артема с недоверием.

— Ваш человек? — спросил он.

— Их человек, — ответил Артем. — И не спрашивайте чей — их. Чей-то их.

Сигизмунд пожал плечами и полез за паспортом в карман. Пора была двигаться на посадку.

Все процедуры — от входа в зеленые врата таможни до посадки в самолет — Артем потел от волнения. Уколоть приворотным зельем в толпе — раз плюнуть. Потому старался стоять в очереди на паспортный контроль чуть в стороне, наблюдать у окна за взлетной полосой, вместо похода в оплаченный лаунж. Сигизмунд потел за компанию, волнуясь и не понимая одновременно. Его историческая память, растворенная в крови, чувствовала угрозу вибрацией ДНК. Потому он молча терпел артёмовы предосторожности, не задавая лишних вопросов.

Садясь в кресло бизнес-класса «Аэрофлота», Причалов внимательно осмотрел продавленные кожаные сидения на предмет инородных предметов. Артем улыбнулся.

— Сизи, если мы не сдохли в аэропорту, значит, нас оставили на время в покое. Следующий сеанс шоковой терапии в Берлине. Так что, расслабьтесь, будем наслаждаться жизнью и приятным полетом.

Сигизмунд грузно шлепнулся в кресло. Потом все-таки поерзал в волнении, пытаясь нащупать вражеское копье, притаившееся в глубине.

Марина, стюардесса в оранжевом, присев на корточки, чтобы не нависать над вип-пассажиром, предложила легкие напитки. После взлета обещала чего покрепче. Выпили по бокалу игристого. Потом еще по одному. Стало легче потеть.

Набирая высоту, лайнер трясся всем своим стальным скелетом. Сильный ветер пытался развернуть его домой. Если раньше такая вибрация доставляла нервы к окончаниям, то сейчас кроме удовольствия Артем ничего не испытывал. Погибнуть в самолете — это красиво. Это — не быть пырнутым где-то в толпе отравленным зонтиком, и умереть от кишечных коликов в 4-й инфекционной, в отделении для бомжей и невезучих. Это все-таки — в новостях по всем каналам ТВ и в топе Гугла.

В полете, после 3-х коньячных залпов, приглушенных монотонным воем турбин, горячим миндалем и холодным пломбиром, стало совсем хорошо.

— Как будем действовать, — заплетающимся языком спросил Сигизмунд. — Поедем освобождать вашу подругу?

Артем ковырял ложечкой плошку, выуживая оставшиеся капли растаявшего мороженого.

— Угу, поедем. Но потом.

— А что это за история с фото у таможни? — поинтересовался Сизи, вспомнив наконец, что хотел спросить до танцев под облаками с коньяком.

— Да… Мой друг, этот Глыба. Ну, помните…

Сигизмунд кивнул.

— Очень попросил гарантии, чтоб нас еще оставить пожить. Они хотели вас отправить с нотариальными бумагами для важной миссии, но я пожалел.

— Спасибо, — на автомате сказал Причалов. — А о чем пожалел? В смысле, я имею в виду, почему пожалел. Точнее… Меня пожалел? Ну, вы поняли мой пьяный базар, почему меня не отправили?

Артем удивленно посмотрел на Сизи.

— А с кем я бы пил сейчас? Сам?

Сигизмунд нажал на кнопку вызова девушки в оранжевом, желая продолжить отмечать новый день рождения.

Мягкая посадка в Берлине ознаменовалась туманным касанием шасси о полосу со второй попытки. Видимость от 200 до 400 метров — посадка на усмотрение капитана. В этот раз он с первого раза не решился, во второй, видимо, садился по приборам или доверился удаче.

Выползли из аэропорта после нудного паспортного контроля. Берлин существенно отличается от других европейских аэропортов медлительностью этой процедуры. Если французы в Ницце штампуют страницы со скоростью укладчиков кондитерского конвейера, даже не глядя на визы, то немцы вымучивают каждую букву, опасаясь оккупации нелегалами, которых миллионами приняли в последние годы вообще без документов.

Сигизмунд перед паспортным контролем напялил кипу на затылок. Подмигнул Артему. Артем понимающе улыбнулся. Через 20 секунд Сигизмунд уже стоял по ту сторону границы, немец его почти не проверял. Сигизмунд показал не российский, а израильский паспорт.

— Не, ну, а что? — гордо сказал Сизи. — Так положено. Почет и уважение.

Артем, проведший минуты две, отвечая на вопросы пограничника, только пожал плечами.

— Надену кипу в следующий раз, как и вы.

— Вам больше пойдет казацкая папаха. Только вас тогда вообще не пустят в Европу.

Турецкое такси примирило обоих, уснули. Выгрузились у «Хилтона» на Жандарменмаркт. Бесшумно проехались колесиками своих чемоданов по ковролину коридоров, разбрелись по номерам. Попрощались до утра.

Утром сквозь щель под дверью в номер Артема вползли два конверта. Сонный Каховский по дороге в ванную обнаружил гостей, поднял, распечатал.

В одном сообщалось о предмете, ожидающем на рецепции, второй был просто информацией о проверке пожарной сигнализации в дневное время. Не успел одеться, незнакомый звук потревожил тишину номера. Артем отвык от трели стационарного телефона, потому не сразу смог понять, что происходит, расценив звонок за обещанную пожарную проверку.

— Allo? — сказал он в трубку, привязанную скрученным поводком к коробке на прикроватной тумбочке.

— Артем, гутен морген, — голос старика фон Арнсберга звучал бодро. — Выспались? Отдохнули от перелета?

— Да, что тут лететь. Пара часов всего.

— Ну, дело молодое. Мне и пара часов — наказание в моем возрасте. Стараюсь не летать.

Оба собеседника выждали паузу, подышав в трубку.

— Ну, и? — спросил Артем по-немецки.

— Ну, возьмите предмет, садитесь в машину, мы вам пришлем. Езжайте в Вевельсбург.

— Куда?

— Вевельсбург. Вы же хотите посетить хороший и мало раскрученный музей? Музей нацизма. Вход бесплатный. Это под Падерборном, от Берлина недалеко. Симпатичный замок, очередей нет. Там вас будет ждать гид. Если захотите, подарите музею раритет. Может, свою подругу там тогда и встретите.

— А когда? Ехать когда? — спросил Артем.

— Да, как хотите. Я ж говорил. Вопрос диеты. Ваша подруга уже в хорошей форме, талия видна лучше. Пить только полезно больше, а то кожа обвисает. Надо больше пить. Вы ей посоветуйте, эти бабы ж такие… Думают, что так лучше, если не пить. А пить надо больше. А уж не пить совсем вредно.

— Я понял, понял…, — прервал издевательства старика Артем. — Возьму экспонат, сяду в «Трабант», поеду в ваш музей.

— Я рад, что мы друг друга поняли, — старик фон Арнсберг усмехнулся. — «Трабант» я не заказывал, думал, вас устроит не этот пережиток социализма с мотоциклетном двигателем, а БМВ 760 — лимузин. Если хотите поменяю на «Трабант»?

Артем молчал.

— Ладно, я понял, — фон Арнсберг кому-то дал указание по-немецки. — Приказал подать вам «Майбах». Надо прожить каждый день, как последний. Особенно, если чувствуешь вину.

Артем не реагировал. Просто громко дышал в трубку.

— Кстати, Артем. Наш общий друг, господин Брауншвайгер не получил просимого имущества сегодня.

— Что-то не так с документами? — наконец подал голос Артем.

— Да нет, были закрыты посещения в хранилище для всех. Никого к ячейкам не допускали. Ваша работа?

— Вы думаете, я могу командовать банком из десятки системообразующих банков России?

— Смотря кого попросили об этом, — фон Арнсберг снова включил тяжелый металл в голосе.

— Господин фон Арнсберг, подгоняйте свой катафалк к отелю. Мы с моим Ламме Гудзаком поедем смотреть музей. И по подруге я соскучился. Проблемы господина Брауншвайгера — его проблемы, не мои и не ваши. Я свои обязательства выполнил. Если бы упал самолет и я бы не доехал к вам, это тоже были бы не мои проблемы, согласитесь.

Другая сторона телефонной связи незримо согласно кивнула Артему короткими гудками.

Артем спустился вниз на «ресепшн», где девушка в форменной одежде Хилтона с радостью вручила ему сверток.

ФСБ России не особо морочилась, сверток был обычным конвертом DHL — международной курьерской почты. Отправление — Берлин-Берлин. То есть, кортик неизвестно как прибыл в столицу Германии, а в отель в центре города был доставлен официально курьером.

Артем, поднявшись в номер, распаковал бандероль. Достал из пузырчатой антидепрессивной пленки клинок. Это было то, что он ожидал увидеть. Разглядел на гарде и буквы B.S. — инициалы Бальдура фон Шираха. Что в нем такого, что так надо убиваться и пытаться убить из-за него? Хотя, что такого в старом серебряном сосуде, который тщетно пытается получить из российского банковского хранилища потомок Корея — взорванный пару лет назад, но воскресший псевдоофицер ФСБ Анатолий Агарков — ныне Арнольд Брауншвайгер? Ничего особенного во всех предметах нет и быть не может. Вопрос веры, как сказал бы духовник Артема — отец Петр. Не будет веры — ничего не будет работать, ни двигатель ракеты, ни кадильница Корея, ни этот кортик. Хотя, как работают кортик или кадильница, Артему было неизвестно, в отличие от ракетного двигателя.

На выходе из отеля, строго клацающего стеклянной челюстью входных дверей на красоту площади ЖандарменМаркт, выстроились «Трабанты». Будто выставка советских раритетов вдруг приехала сама ко входу в главную гостиницу капитализма. Машины из пластика, в целях экономии производимые в ГДР не из металла, в нынешней столице Германии стали музейным экспонатом и туристическим транспортом, как велорикши. Перед «Хилтоном» припарковались розовые, желтые, синие, голубые и традиционно пепельно-белые «Трабики» в цветочек, раскрыв водительские дверки, как эротичные губы из рекламы помады.

Артем не удивился. Достал «Айфон», увидел сообщение в WhatsApp.

«Выбирайте из лучшего», — сообщение с неизвестного номера, понятно кому принадлежащего.

— Мы поедем на этом? — спросил зевающий и всклокоченный Сигизмунд. Он стоял рядом, опершись о хлипкую выдвижную рукоять своего дорожного чемодана.

— Если хотите, да. Вы берете себе вон тот, в цветочек. А я, вон тот невзрачный.

И Артем покатил свой чемодан к хвосту строя веселых «Трабантов», где неоновыми бровями хмурился черный «Майбах».

Сизи поплелся следом, радостно ускоряясь при виде благородного скакуна среди стада овец.

Чокнулись хрустальными бокалами из мини-бара автомобиля. Сизи не постеснялся откупорить двойняшек виски, Артем ограничился пивом, беспардонно наполнив пенным напитком рифленый аристократический сосуд.

Ехали, пили, смотрели в окна. Иногда Артем оборачивался, пытаясь засечь «хвост». В потоке автомобилей немецкого автобана с востока на запад это было невозможно. Какие-то машины их обгоняли, потом отставали, а в периодических пробках вообще было не понять, кто чемпион в гонке. Через час пути Артем плюнул на это занятие и сосредоточился на изучении давно не использованного Фейсбука. К вечеру добрались в Падерборн. Шофер притормозил у какого-то отеля.

Артем осмотрелся: проезжая часть, современные дома, все это даже отдаленно не напоминало мистический замок Вевельсбург.

— Простите, а мы по адресу? — спросил Артем у молчавшего всю дорогу водителя.

— По адресу, — сухо ответил тот, не оборачиваясь.

В этот момент телефон Артема тренькнул пришедшим сообщением.

«Выходите уж, заселяйтесь. Музей до 16.00. Вы опоздали. Свободные номера в этом отеле есть. Можете выбрать любой другой поблизости, если хотите. Завтра в 10.00 вызывайте такси, езжайте в замок. Гида зовут Штефан. Хорошего вечера».

Глава 32

Конечно, к самому руководителю немецкой молодежи посланника принца не пропустили. Отто даже не дошел далее пропускного пункта у входа в здание штаб-квартиры. Полчаса в ожидании провел за листанием журналов «Der Pimpf» и созерцанием плакатов на стене. Пимпфом когда-то был и Отто, находясь до 14-ти лет в самой младшей группе Гитлерюгенда «Дойчес Юнгфольк». Даже сдавал экзамен на право называться Пимпфом: бежал 60 метров, метал мячик на дальность и выполнял другие нормативы, самым приятным из которых был поход в лес с ночевкой. Тогда они все дружно пели «Хорст Вессель» и песни «фенляйна» Гитлерюгенда у костра. То, что слово «пимпф» было буквально полсотни лет назад бранным и означало «пукающего малыша», никого из ребят, да и самого Отто, не волновало ни капли.

Стоя у стола, рядом с черным пятном висевшего на стене телефонного аппарата внутренней связи, Отто поворошил стопку журналов, пытаясь обнаружить свежий номер. Не найдя, перевел взгляд на противоположную стену, где на него пыталось шагнуть с плаката, будто из зеркала, изображение самого Отто Шульца, только рисованное и до деталей на него похожее. Позади плакатного героя в форме офицера Вермахта также шагал Отто, только постарше. Надпись на плакате звучала в унисон мыслям большинства членов Гитлерюгенда — «Offi ziere von morgen»[17].

Наконец, адъютант фон Шираха вынес сверток, проверил документ — членский билет Гитлерюгенда Отто Шульца, и со словами: «Лично в руки господину принцу цу Шаумбург-Липпе» передал ценный груз юноше. Отто всмотрелся в переданное. Под слоями грубой серой бумаги, перевязанной бечевкой, должен быть кортик самого Бальдура фон Шираха, абсолютно новый образец парадного оружия командного состава, о котором говорила мать и которого еще никто не видел.

Отто вышел на улицу и направился быстрой походкой к их временному пристанищу, надеясь еще застать принца. Но дорога опять как-то сама собой вывела к кондитерской Барбары Шмук. В этот раз Отто вошел внутрь, не колеблясь. Деловито поздоровался с хозяйкой и кивнул дружески-сдержанно Оттилии.

— Стакан молока, пожалуйста, — произнес Отто тоном аристократа, заказывающего кофе. — И один шоколадный эклер.

— Пожалуйста, господин будущий офицер, — ласково сказала Барбара, невольно повторив плакатный лозунг, увиденный Отто буквально четверть часа назад.

— Оттилия, можно тебя на минуту? Вы позволите, фрау Шмук? — решительно сказал Отто.

Барбара кивнула головой дочери. Оттилия вышла из-за прилавка и подошла к Отто, расположившемуся за вчерашним столиком.

— Как дела? — спросила девушка, в ее глазах читалось любопытство.

— Все отлично, спасибо! — Отто вынул из-под мышки сверток и положил на стол перед собой. Все это время он его так и держал, отчего на коричневой рубахе отчетливо расплылось потное пятно.

— Идешь на почту? — поинтересовалась Оттилия. — Посылка?

Отто неторопливо отхлебнул молока, оставив чуть заметные белые усики над верхней губой.

— Нет, выполнял поручение своего начальника. А это я только что получил лично от имперского руководителя молодежи, рейхсюгендфюрера Бальдура фон Шираха, — гордо произнес он, особо бережно прикоснувшись к свертку.

Оттилия сделала губы дудочкой и нахмурила брови. Такая гримаса означала только одно: «Хвастун, не лопни от важности!»

Отто снисходительно посмотрел на нее сверху вниз и сказал:

— Я понимаю, что ты не веришь. Но я могу доказать!

Важно постучал пальцем по свертку. «А если она…» — вдруг подумал Отто, испугавшись, что Оттилия может все-таки потребовать доказательств, но уже было поздно.

— Ну, докажи! — игриво сказала девушка.

Отто растерянно оглянулся по сторонам. В кондитерской были посетители, некоторые из них откровенно пялились на молодых людей.

— Я тут не могу. Я могу только тебе по секрету, — заикаясь, произнес.

Оттилия сделала жест рукой, мол, «сейчас все устрою», и упорхнула к матери. Что-то начала ей шептать на ухо. Трусливая мысль немедленно уйти, пока не поздно, пробежала в голове, но не успел Отто взяться за сверток, как Оттилия вернулась и заговорщически кивнула головой, приглашая следовать за ней.

Молодые люди зашли в подсобное помещение, заставленное стеллажами с кондитеркой, бидонами с молоком и прочими важными предметами для небольшого семейного гешефта. Запах ванили, до этого казавшийся штормом, здесь превратился в ураган, так что у Отто даже слегка закружилась голова.

— Ну, — требовательно сказала Оттилия, показывая рукой на стол, слегка украшенный то ли мукой, то ли сахарной пудрой.

Отто пальцем прочертил на белой поверхности стола темную бороздку, не решаясь водрузить туда сверток.

Оттилия поняла, взяла тряпку и быстро протерла столешницу. Вытерла руки чистым полотенцем, повторила пригласительный жест.

Молодой человек бережно поставил свое доказательство на стол, вздохнул, вынул из ножен нож Гитлерюгенда и срезал бечевку. Шуршание разворачиваемой бумаги, казалось, должны были услышать и принц цу Шаумбург-Липпе, и Бальдур фон Ширах, и рейхсминистр пропаганды Йозеф Геббельс. А может и сам Адольф Гитлер, настолько Отто казалось предательским то, что он делает ради этой кокетки. Что он ей хочет доказать? На секунду заколебался, прекратил разворачивать сверток, так что грохот шуршащей бумаги сменился набатом сердца в висках.

— Ну, и чего боишься? — спросила Оттилия язвительно.

— Ничего я не боюсь, — буркнул Отто и сорвал остатки упаковки.

Взорам молодых людей предстал футляр из красивой красной кожи. Оттилия с интересом наблюдала, как Отто взялся за крышку и потянул ее вверх. Внутри, на атласном белом сукне возлежал, именно по-королевски возлежал, кортик имперского руководителя молодежи. Отто прикоснулся к серебряной нити, обвившейся вокруг рукояти, провел пальцами по иссине-черной коже ножен и двум дорожкам кожаного подвеса с серебряными пряжками и зацепами. Вынул оружие осторожно двумя руками, потянул за рукоять. Металл лезвия плавно потек из глубины ножен и перед взором молодых людей буква за буквой сложилась травленная надпись «BLUT UND EHRE»[18].

— На моем ноже такая же надпись, — нашел, наконец, что сказать Отто. — Только тут печатные буквы, а у меня — прописные.

Оттилия смотрела на кортик без восхищения, но с нескрываемым любопытством. Очевидно юной фроляйн, занятой целыми днями эклерами и ванильным кремом, не престало восхищаться оружием, это ведь не платье в горошек. Видя восторженные глаза своего друга, Оттилия сказала:

— Примерь!

Отто не понял, посмотрел на девушку вопросительно.

— Я говорю, примерь это! — требовательно повторила она. — Сними свой ножик и примерь этот.

Сказано это было тоном, которого Отто никогда не слышал. Это была музыка Вагнера и колыбельная матери одновременно. Оттилия говорила, будто посвящала в рыцари, в ее голосе не было ни капли кокетства, тут было что-то мистическое, сакральное, было то, ради чего Отто мог броситься в бой с несметными полчищами врагов. Это говорила не просто юная девушка из кондитерской, это была Валькирия, которая вручала ему меч. И не юноша с молоком на губах стоял сейчас в маленькой каморке городской кондитерской, а король Генрих Первый должен был принять меч рыцаря великой Германии.

Отто растегнул пряжку, быстро снял свой детский нож и бережно ввел змеиное тело ремня в петлю подвеса кортика рейхсюгендфюрера.

Мурашки по телу, муравьи, бегающие под кожей, а то и мыши, — все это не могло бы описать того, что произошло с юным Отто, когда он защелкнул пряжку ремня с новым оружием на левом бедре. Странное неоформившееся существо, вчера буквально ходящее в церковь за нравоучениями, падающее с велосипеда, который делил с сестрой через день, сейчас был вооружен мистическим оружием великого рейха и посвящен в рыцари самой Валькирией. Окутанный облаком дурманящей ванили, очарованный восторженным взглядом девушки, он должен бы что-то сделать именно сейчас, потому что еще секунда и эта волшебная сила уйдет, испарится это торжество мига, ускользнет что-то важное, могущее изменить историю человечества, если сейчас он — Отто Шульц просто продолжит стоять в оцепенении.

— Я люблю тебя, Оттилия, — сорвались с его губ слова, предательски дрогнувшим голосом.

Он точно знал, что не хотел их произносить. Конечно, понимал, что когда-то это сделает, раз уж так заведено, но чтобы вот так, само собой вдруг? От этих слов его подкожные мыши, бежавшие сверху вниз, от затылка до пяток, изменили направление, а точнее просто разбежались в разные стороны. Ждал ли он ответа? Хотел ли вернуть вылетевшие слова обратно? Ожидал ли реакции от Оттилии? Скорее всего, он просто выдохнул словами, чтобы снова набрать воздуха в легкие, как новорожденный, который не хочет кричать, но другого способа начать дышать не знает.

— Ну, да, конечно, — сказала Оттилия.

Она была красивой девушкой, не обделенной вниманием. В последние два года ее красота удвоилась: во-первых, она стала старше и расцвела, а во-вторых, традиционно яркие для мальчиков две жгучие брюнетки из ее класса убыли в разных направлениях подальше от новой Германии за океан по причине далеко не арийского происхождения. Так что, Оттилия осталась самой красивой в классе, в связи с чем ее чуть ли не каждый день провожали из школы домой ребята, стараясь произвести впечатление. Драться за право нести ее школьный ранец или просто идти рядом — она считала глупостью, но это было лучше, чем когда с ней шел лишь один ухажер. В таких случаях он обычно вел себя грубо, или дергая за косу или платье, или просто надоедая глупыми разговорами. Эти знаки внимания, схожие с голубиными танцами вокруг самки, раздражали, но хотя бы не требовали ответа. До сегодня. Никто никогда до сегодняшнего дня не признавался ей в любви. И Отто тоже не просил об ответе, но слова «я тебя люблю» по какой-то божьей прихоти хоть и не являются вопросом, но на ответе настаивают сами по себе. Потому Оттилия и выдавила из себя какую-то глупость. Что она хотела сказать этим? Выразить сомнение в искренности его чувств? Попросить доказать их? Сообщить о своей осведомленности? Ни одно, ни второе, ни третье. Она просто выдохнула, как и он, уподобившись новорожденному дитя, только что впервые официально признанному объектом высшего из человеческих чувств — любви.

Так они и стояли друг против друга: белокурый король Генрих в коричневой рубашке со свастикой на рукаве, черных коротких штанах выше колен, и кортиком рейхсюгендфюрера на поясе, и светловолосая Валькирия в фартуке поверх платья, с пятнами шоколада и засохшего крема. На стене отсчитывали время их молчания часы, грохоча механизмом времен кайзера; из-за двери слышался шум голосов покупателей, шелест бумаги и шарканье ног по мраморному полу. Монеты, падающие на стальное блюдце у кассы, казалось своим звоном оплачивали дополнительные секунды, необходимые юноше, оцепеневшему в замешательстве. Слегка его ухо улавливало победные звуки духовых оркестров с улицы круглосуточного праздника. Отто попытался сделать шаг навстречу Оттилии, и даже подался вперед, следуя скорее какому-то природному инстинкту, нежели логике, и, казалось, Оттилия готова была сделать то же самое, как вдруг:

— Оттилия! Пришел Михаэль, выйди на минуту, — прервал встречный ветер дыхания молодых людей голос Барбары.

Валькирия, превратившись в девчонку из кондитерской, промолчала. Щеки ее покрылись румянцем то ли стыда, то ли страха. Она попятилась, затем развернулась и выскочила из комнаты.

Отто оцепенел. Он, Генрих Первый, великий король великой империи стоял вооруженный своим маленьким волшебным мечом посреди крепости-кладовки, окруженный закованными в металлические латы рыцарями-бидонами, взявшими его в плен. Он был жалок и осознавал это всем своим существом. Его унизил какой-то билетеришка-кассир со стадиона. Его — порученца принца, хранителя священного кортика лидера немецкой молодежи, вынудил сдаться какой-то Михаэль в белых штанах.

Отто схватил футляр из-под кортика, сунул в него свой детский нож, и решительно вышел из подсобки в зал кондитерской. Оттилии не увидел, фрау Шмук занималась покупателями, не обратив на него внимания. Отто вышел из-за прилавка незамеченным и остановился, осматриваясь. Оттилии не было ни у столиков, ни у выхода, ни на улице, которая хорошо просматривалась сквозь стекла витрин и входной двери. Звякнув дверным колокольчиком, юноша оказался на улице. Опять огляделся. Тротуар полон народу, не видно ничего из-за толпы. Перешел дорогу. Появилась перспектива для обзора. Вот она, стоит на углу, о чем-то весело болтает с этим… С ним, блондином в белых штанах. Отто теперь знал имя своего врага. Михаэль. Для Отто не звучали больше оркестры; голоса веселых людей тоже не долетали до ушей, слух улавливал лишь одну фразу, услышанную вчера на этом же месте: «Будешь так задумываться в бою, враг снимет с тебя скальп. Твоим же ножом».

Отто вновь схватился за нож у пояса, но вместо него рука нащупала лямки кожаного подвеса кортика Бальдура фон Шираха. Через секунду кортик будто сам прыгнул в руку и замер в ожидании приказа.

Отто разжал ладонь, испугавшись. Оружие безвольно рухнуло вниз, но подвес не дал упасть. Парадный кортик, не предназначенный для боя, просто вспылил. Как и Отто. Юноша провел ладонью по лбу и волосам, как скальп на месте проверил. Мокро. Отряхнул капли пота с кисти, будто дождем тротуар оросил. Надо успокоиться. Стоял, смотрел на парочку на углу. Что такого? Сейчас этот Михаэль отдаст ей билеты на стадион, раз обещал. И все. Она возьмет, принесет ему, тому самому Генриху Первому, кто остался в подсобке. Ничего страшного не случилось. В этот момент Отто понял, что его, того самого Генриха Первого, великого рыцаря Германии в подсобке кондитерской нет, сбежал он, испугавшись молочных бидонов. Сейчас туда вернется Оттилия, и именно так и решит. Сбежал! Она придет с билетами, вместе они должны пойти и насладиться спортивным праздником на глазах у всего мира, а он сейчас, как последний идиот, стоит тут и потные ладошки отряхивает. Надо вернуться. Срочно.

Отто сделал уже шаг в том направлении, откуда сбежал пару минут назад, но вдруг… Оттилия, встав на цыпочки, чмокнула рослого Михаэля в щеку, повернулась и, на прощанье помахав рукой, быстро пошла в сторону кондитерской. Никаких билетов этот Михаэль ей не дал. Она просто с ним поговорила и поцеловала. Да кто она такая? Как она может себя вести так с ним, с Отто, только что признавшемся ей в любви и признавшей ее своей богиней? И кто такой этот Михаэль, поганый билетер, так бесцеремонно обращающийся с ней и его, Отто, чувствами?

Не двигался с места. Никак. Стоял и смотрел, как ее легкая фигурка скрылась за стеклянными дверями кондитерской. Сейчас она войдет в подсобку и будет искать его, Отто Шульца, может вернется обратно, чтобы опознать среди прохожих. Перевел взгляд на Михаэля. Тот спокойно развернулся и, не оборачиваясь, быстро пошел в сторону площади Кайзера Франца Иосифа. Отто двинулся за ним, снова повинуясь какому-то инстинкту. То, что у него важная миссия, касающаяся церемониального имперского оружия, Отто совсем не трогало. Символ новой империи болтался на ремне, как обычный детский ножик, годный лишь для нарезки колбасы или заточки карандаша.

Михаэль вышел на площадь и двинулся прямиком к храму святой Ядвиги, слишком хорошо знакомой дорогой, видимо, для обоих. Отто шел в 20-ти шагах, не боясь быть замеченным. Даже если Михаэль обернется, откуда он знает, что парень в форме Гитлерюгенда следует именно за ним. Улицы полны народу, на Отто никто не обращал внимания, и тем более никого не заинтересовал странный нетипичный клинок, висящий на его ремне. Зачем Отто следовал за Михаэлем все эти пятьсот шагов от кондитерской? Этот вопрос юный Шульц задал себе лишь тогда, когда Михаэль вошел в храм. Отто остановился, не решаясь подняться по ступеням, задумался. Что он здесь делает? И он — Отто, и этот Михаэль? Михаэль — прихожанин церкви? Такой же, как Отто? Может, он и у пастора Лихтенберга исповедуется и причащается? Рассказывает ему о своих проблемах, о своих чувствах? Как-то Отто рассказал святому отцу о чувствах к Оттилии. Неумело так, невнятно, сказал, что нравится одна, и он не решается к ней подойти. Падре тогда ласково приобнял его, погладил по голове и что-то процитировал из писания… О любви к женщине, о ценности семьи, о том, что придет время и у Отто будет семья, любящая жена, дети, много чего хорошего тогда рассказал Лихтенберг. И вот, сейчас, он то же самое, наверное, рассказывает этому Михаэлю, даже не подозревая, что и он, и Отто, посвящают падре в свои чувства к одной и той же особе.

Постоял еще минуту. Потом присел на ступени храма. Кортик негодующе звякнул о камень.

«Ах, ты… — вспомнил Отто о главной цели своего сегодняшнего поручения. Взялся за ножны, попытался рассмотреть ущерб от поцелуя оружия с каменными ступенями. Едва заметная точка на стальном навершии ножен. Ничего страшного, никто и не заметит. Надо бы вернуть кортик на место, в его краснокожий саркофаг, который притаился подмышкой. Но не решился. Людей вокруг полно, всем сразу станет интересно, как только начнет снимать с себя ремень. Отто встал. Решил обойти храм, там другой выход, откуда он обычно покидал пасторскую обитель. Где его тогда стошнило на мостовую, после рассказа святого отца — узника концлагеря. Прошел тридцать шагов за угол, оказался в том самом месте. Почудился запах рвоты, замутило. Присел на ступени заднего входа, они весь день в тени, холодом быстро обняли голые ноги, успокаивали.

Просидел несколько минут, разглядывая узоры каменной мостовой, сплетенные вокруг форменных ботинок. Тяжело дышал, стараясь унять тошноту. Слишком много событий сегодня: штаб-квартира Гитлерюгенда, кортик высшего руководителя в руках, встреча с богиней, признание в любви, измена, все это на фоне бравурных духовых мелодий и витающих в воздухе радости и величия.

Начал приходит в себя. «Михаэль этот просто пришел в церковь, никакого отношения к пастору Лихтенбергу он не имеет». Сейчас Отто отдышится, вернет кортик Бальдура фон Шираха в положенное ему хранилище, принесет принцу и забудет этот день навсегда. Завтра он будет снова выполнять поручения, только еще с большим усердием, особо старательно, не так как сегодня, проявив детскую слабость. Завтра он снова станет Отто Шульцем, порученцем адъютанта министра пропаганды, оруженосцем доблестного рыцаря, а послезавтра уже будет носить черную форму ордена СС. И если надо убивать врагов рейха, совершенно не стесняясь видеть их трупы. Не то, что этот летчик, лейтенант Зигель из «Летучего Гамбуржца». Он — Отто, готов к этому. Потому что, если он не убьет врага, то враг снимет с него скальп. Его же ножом.

Отто в очередной раз почувствовал в руке воинственный холод серебра рукояти кортика.

В этот момент позади скрипнула входная дверь. Отто обернулся и оторопел. Михаэль, этот господин «белые штаны» выходил из храма не через главный вход, как обычный прихожанин, а отсюда, из двери, расположенной рядом с комнатой настоятеля. Получается, Михаэль копирует его жизнь, ворует ее. Он украл Оттилию, он украл святого отца, духовного наставника Отто. Он здесь в Берлине вместо него, пока Отто занят делами во имя великой Германии, этот здесь очищает карманы его души, как мелкий воришка на базарной площади в праздник. Из звуков духового оркестра, игравшего неподалеку, Отто отчетливо слышал лишь гулкие удары большого барабана. Сердце, стучавшее в висках, обгоняло его темп втрое: на каждый удар барабана приходилось три сердечных. Бам-бам-БАМ! Бам-бам-БАМ! Два сердечных выстрела в висок, контрольный залп в унисон третьим. Бам-бам-БАМ!

— Слезь со ступеней, Пимпф! — услышал Отто презрительный голос Михаэля. — Дай пройти человеку!

Бам-бам-БАМ! Бам-бам-БАМ!

— Глухой? Ты, Пимпф? Найди другое место справить нужду, вали отсюда! — Михаэль стоял на узкой каменной лесенке, перегороженной сидящим Отто.

Бам-бам-БАМ! Бам-бам-БАМ!

Раз-два-ТРИ! Раз-два-ТРИ!

Маршевая мелодия барабана. Два коротких, один погромче, протяжный.

Бам-бам-БАМ! Бам-бам-БАМ!

«И справа в глотку, и слева в глотку, и третьим ударом глубоко в живот».

Бам-бам-БАМ!

Михаэль охнул, затем — хрип, бульканье, всхлип.

«Проткните водяную крысу, и вы услышите такой же звук».

Бам-бам-БАМ! Бам-бам-БАМ!

Белые штаны потекли по окровавленным ступеням храма, превращаясь из праздничной щегольской одежды в больничные бинты хирургического отделения.

«Все!» — сказал себе Отто и «далеко отшвырнул свой нож, этот уже ненужный ему окровавленный балласт».

Никакого восторга убийства, о котором писал Кафка. Никакого чувства облегчения и окрыленности. Булькающий кровью, дергающийся в судорогах уже почти труп, Михаэль не просочится в щели мостовой и не затеряется в темном грунте. Это Отто понимал отчетливо. Он как-то вдруг почувствовал мир иначе. Этот жалкий белоштанный кассир никогда не снимет с него скальп. Отто победил, но никакой обещанной эйфории не испытал. Теперь перед ним лежит тело, которое только что пыталось украсть его жизнь. А он, Отто не дал. Просто защитил себя. Завтра Отто защитит свою семью, свою страну, своего вождя, оставив тысячу таких тел. Тут нечем восторгаться. Это его работа. Он сделал то, что должен был сделать. Без ожидания похвалы, восторга или облегчения. Просто так надо.

Под хриплую мелодию уходящей жизни, аккомпанемент бульканья крови, толчками струящейся из распоротого горла Михаэля, под ритм большого барабана оркестра с площади, Отто спокойно подошел к отброшенному в сторону кортику. Поднял, осмотрел. Алые разводы на лезвии красиво дополняли вытравленный девиз «Кровь и честь». Серебряная нить рукояти местами потемнела. Отто осмотрелся. Взгляд поймал стальную поверхность забытой ночным ливнем лужи. Окунул кортик полностью, освятил водой, растворил в ней кровь. Пополоскал, изредка звякая металлом о камни на дне. Вымыл руки. Снова окунул орудие убийства в лужу. Вынул, осмотрел. Кортик ни единой морщиной не признался в только что совершенном. Отто снял ремень, вынул рубаху из шорт, протер нижним краем лезвие и рукоять оружия, заправил рубаху вновь. Держа ремень в руках, вернулся к ступеням, не взглянув на бездыханное тело. Поднял краснокожий футляр, вынул оттуда свой детский нож Гитлерюгенда. Вернул на почетное место клинок, только что вкусивший крови. Надел ремень, вставив подвес своего ножа, заправил рубаху. Взглянул наконец на бездыханное тело. Михаэль лежал головой почти на мостовой, оставив ноги на верхней ступени. Высокий был парень, красивый. Светлые волосы поменяли цвет, в тени, казалось, на мазутный. Волосы прилипли ко лбу, составив причудливую руническую надпись.

Отто осмотрелся. Никого. Сунув футляр подмышку, уверенно зашагал в сторону Фридрихштрассе.

Глава 33

— Я вчера прошелся по этому Падерборну, — сообщил Сигизмунд, уплетая свой утренний омлет в ресторане отеля.

— Да? Приличное место? — поинтересовался Артем.

— Да ни о чем. Ну, центральная площадь, улицы пустынные с магазинчиками. Просто поглазел в витрины. Речушка, скорее ручеек, полные местными бюргерами ресторанчики с местным же пивом около какого-то мостика. Важные такие сидят. Провинция.

— А вы чего ждали, Сизи?

— Да, ничего, собственно. Может, в иные времена тут было бы побогаче.

Артем молча кивнул. Глянул в окно, серость снаружи презирала путешественников. Откуда возьмется любовь у серости к радостной желтизне омлета, украшенного спелыми томатами?

В 10 ровно вышли и сели в заказанное такси. Минут двадцать ехали. Небо плакало в окна, слезы ползли по стеклу, надеясь на сочувствие пассажиров внутри. Те, занятые своими мыслями, на грустные окрестности внимания не обращали.

Подъехали к замку. Мрачное строение с цилиндрическими шахматными фигурами по бокам треугольника. Спешились, как странствующие рыцари. На блестящей от дождя булыжной мостовой стоял одинокий гид под зонтиком цвета радуги.

— Штефан, — представился молодой человек в очках и сережками в обоих ушах. — Как добрались? Вы прямо из Берлина сегодня?

— Нет, мы приехали вчера. Решили тут переспать недалеко, напитаться волшебной аурой. — съязвил Артем.

— О! — Штефан уважительно посмотрел на спортивного вида адвоката и его более грузного пожилого спутника. — Тут есть о чем переспать.

Сигизмунд открыл было рот, пытаясь возразить, но Артем взял его за руку и крепко сжал. Это не ускользнуло от взгляда гида, он понимающе улыбнулся.

— Вы отдохнуть? Или по делу?

— Романтическое путешествие, — доверительно признался Артем и еще сильнее сжал руку Сигизмунда.

Тот кивнул.

Штефан заулыбался.

— Ну, что ж! — радостно начал он экскурсию. — Я вам расскажу об истории замка. И если что-то особенно будет интересно, готов ответить на вопросы. Наша экскурсия заказана на два часа.

— Если честно, Штефан, нас больше интересует музей нацизма, — сообщил Артем.

Штефан ткнул пальцем в дужку очков, глубже насаживая их в сторону мозга.

«Совсем, как Глыба», — невольно подумал Артем.

— Мы должны пройти сквозь замок, раз вы тут впервые. Музей с другого входа. Но как не посетить замок? — негодующе обратился он к странной парочке.

— Ладно, конечно, — согласился Артем. — Вам виднее.

Артем не сомневался, что ни водитель «Майбаха», ни таксист, ни этот странный гид в клетчатых штанах и разноцветным зонтиком на фоне серого неба, не имеют ни малейшего понятия об истинной цели их визита в Вевельсбург. Это просто нанятые люди, потенциальные свидетели того, что ничего преступного не происходит.

Вошли сквозь арочные ворота в треугольный внутренний двор.

— Здесь в 1936 году проводились построения штурма СС из Падерборна с оркестром. Вот, здесь стоял сам Генрих Гиммлер, произнося речь. Вообще, первичный замок был заложен в 930 году, когда Генрих I вел оборонительные бои против венгров, или гуннов. Это подтверждается первым письменным летописным преданием XII-го века, в котором упоминается замок Вевельсбург. Документ назывался «Annalista Saxo». В нем утверждалось, что в 1123 году властолюбивый граф Фридрих фон Арнсберг повелел начать возведение замка на месте ранее разрушенного Валльбурга.

— Граф… фон Арнсберг? — Артем опешил. — Вы сказали фон Арснберг?

— Да, был такой. Впрочем, после его смерти восставшие местные крестьяне уничтожили недостроенный замок. Так что, следующее сообщение о Вевельсбурге датируется 1301 годом, то есть почти через 177 лет спустя.

Голос Штефана потерялся, войдя вслед за хозяином внутрь замка. Артем и Сигизмунд последовали за ним. Каменная винтовая лестница, вывернувшись змеей, как-то умудрилась вползти в первый музейный зал. Неожиданно кончилась, превратившись в деревянные ступени с перилами, расходящимися в разные стороны. Взору Артема предстала композиция средневековой сказки с выбеленными стенами, в центре которой сидели сказочные дети вокруг закопченного казана. Присмотревшись, туристы поняли, что дети настоящие. Шептались, щипали друг друга, поправляли складки волшебных одеяний. Ребятишки в оранжевых, черных, желтых, зеленых мантиях и традиционно черных ведьминых остроконечных шляпах с серебряными пряжками, шумно сидели кругом в центре зала, стараясь слушать пожилую даму-гида в обычной вязаной кофте и платке. Совершенно не волшебная, она подбрасывала сухую траву в пустой казан, видимо, таким образом иллюстрируя средневековое колдовство и варение зелья. Что-то говорила по-немецки.

Артем и Сизи спустились по ступеням и, минуя детский урок магии, перешли в следующий зал. Очкастый Штефан подозвал их к стеклянному стенду, внутри которого, по его мнению, должна была удивлять посетителей главная достопримечательность — раковина наутилуса, обрамленная серебром, на серебряной ажурной ножке.

— Это работа с маркой HN — Хайнрих Нидерштадт Падерборн, выполнена для Архиепископа Херманна Вернера Франца Готлиба Ассебургского в 18-м веке.

— Оу! — артистично удивился Сигизмунд. — Надо же? Такая красота и для такой деревни!

— Наверное, вы и вправду хотели бы больше посвятить времени музею нацизма? — обиженно догадался, наконец, Штефан.

Мужчины кивнули. Артем автоматически поправил сумку, перекинутую через плечо, в которой уютно устроился кортик, выглядывая глазком рукояти наружу. Сквозь пузырьки защитной пленки он ничего не мог рассмотреть, потому скучал.

Вышли из замковой сырости наружу. Гид повел в сторону магазина сувениров.

— Простите, а куда мы идем? Разве нет прохода через замок? — спросил Артем.

— Нет, только из магазина напротив. Там отдельный подземный проход в музей, а оттуда в северную башню и зал группенфюреров. Надо беречь детей, понимаете? Им — про колдунов, а взрослым — про правду истории.

Прошли сквозь невзрачный магазин, стеклянными витринами глядящий на величественного каменного соседа. При магазине скромный кафетерий со стойкой, такие же невзрачные, как и все вокруг, люди пили удивительно пахучий кофе. Вывеска «Вход в музей нацизма» одиноко заманивала редких гостей куда-то вниз по лестнице.

— Как-то мне не по себе, — поежился Сигизмунд, дергая Артема за рукав куртки.

— Не волнуйтесь, Сизи, — успокаивающе сообщил Артем. — Мне тоже, если вас это утешит. Но, давайте смотреть позитивнее. Вы хотя бы раз задумывались, что в современной Германии есть музей нацизма? Да и где? В главном замке черного ордена СС!

Сигизмунд согласно вздохнул.

Спустились по современным бетонным ступеням и оказались в огромных подземных залах без окон. Низкие потолки подчеркивали мрачность. Один, второй, третий. Залы, полные стеклянных стеллажей, витрин, набитых атрибутикой СС, документами, образцами формы одежды, флагами. Гид рассказал о том, как Гиммлер решил сделать из замка училище руководящих кадров, как приезжал сюда неоднократно, следя за ходом ремонта, как менялись замковые коменданты, как замок за чуть более полвека приобрел мистический ореол, благодаря популярным книгам о нацизме.

Внимание Артема привлекла яркая контрастная фотография на стенде. 1936 год. На фоне черных мундиров офицеров СС стояла улыбающаяся невеста: в белом платье, опоясанном ремнем с легкой серебряной пряжкой. Темные волосы, из-за черно-белого фото не разглядеть, наверное каштановые. Заплетенные в косы по бокам, пробор наискось. Очаровательная улыбка, открытый взгляд. Она была просто красива, как с пропагандистской открытки. Имени девушки на прилагаемой информационной табличке не указывалось. Надпись гласила лишь, что в 1936 году состоялась свадьба кого-то из главного управления по делам рас и поселений, слева от невесты рейхсминистр Генрих Гиммлер, у правого плеча девушки глава управления Рихард Вальтер Дарре. Гиммлер на фото весело смеялся, Дарре счастливо улыбался и сжимал в руке букетик белых гвоздик. Кто на этой свадьбе был женихом снимок не сообщал. Но точно не Гиммлер и не Дарре.

— Что за девушка на снимке? — спросил Артем у Штефана.

Тот пожал плечами.

— Наверное, ее многие аристократы знают, но молчат. Гиммлер и Дарре не на каждую свадьбу приезжали. У этой явно королевская кровь. Офицерам СС было приказано получать согласие на свадьбу у рейхсминистра. Вот, на стенде, кстати, есть оригинал приказа, подписанный Гиммлером, видите?

Желтоватый листок бумаги отпечатанными на машинке буквами сообщал:

Рейхсфюрер СС Мюнхен, 31 декабря 1931 г.

Приказ СС А-№ 65.

1) СС является избранным по особым признакам объединением германских нордически определенных мужчин.

2) В соответствии с национал-социалистским мировоззрением и осознанием того, что будущее нашего народа основывается на отборе и сохранении расовой и наследственно здоровой хорошей крови, с 1 января 1932 г. я ввожу для всех неженатых членов СС «Разрешение на брак».

3) Этим преследуется цель создания наследственно здорового ценного рода германского и нордически определённого вида.

4) Разрешение на брак выдается или не выдается только лишь по расовым и наследственно здоровым признакам.

5) Каждый член СС, который намерен вступить в брак, должен получить разрешение на брак от рейхсфюрера СС.

6) Те члены СС, которые женятся несмотря на отказ в получении разрешения на брак, вычеркиваются из списков СС; им предоставляется возможность выхода из членов СС.

7) Деловое производство рассмотрения ходатайств о вступлении в брак является задачей «расового ведомства» СС.

8) Расовое ведомство СС ведёт «Родовую книгу СС», в которую вносятся семьи членов СС после получения разрешения на брак или утверждения ходатайства о занесении в книгу.

9) Рейхсфюрер СС, руководитель расового ведомства и референты этого ведомства обязуется под честное слово хранить тайну.

10) СС осознает, что этим приказом оно сделало шаг огромного значения. Насмешки, издевательства и недопонимания нас не касаются; будущее принадлежит нам!

Рейхсфюрер СС, Гиммлер.

— Насмешки не принимаются, будущее принадлежит им…, — закончил Артем перевод вслух.

— Ну, что ж, пройдем в главные залы? Сейчас мы войдем в основание северной башни, обратите внимание на то, как она выполнена внутри. То, что вы увидите, это не винный погреб, — сообщил Штефан.

Заглянули в сырое помещение осмотреть внутренности. Кирпичные светлые стены ровными рядами круглых отверстий и вправду навевали мысль о винном погребе. Заполняй отверстия бутылками, будет все как на картинках старых замковых винных хранилищ, даже вьющаяся вокруг бойниц вверх дорожка зеленой плесени. Но ни одной бутылки не наблюдалось.

— Зачем дырки-то, если бутылок нет? — поинтересовался наконец Сигизмунд у гида.

— Вот! — торжествующе сказал Штефан. — Заметили? Это — не винное хранилище!

Артем и Сигизмунд кивнули головами, в очередной раз демонстрируя понимание.

— Не догадались? — продолжал тянуть интригу гид.

Туристы пожали плечами.

— Это акустическое чудо. Над ним — священный зал входа в Валгаллу. Эта труба создает мистический звук. Пойдемте!

Они поднялись по лестнице и вошли в странное сооружение — крипту. Круглый кирпичный ее зал двигался вверх, завершаясь конусом, как уменьшенный потолок римского Пантеона. С разницей в том, что вершина потолка здесь — круглое отверстие для солнечного света было заменено нацистской свастикой, испускающей дополнительные лучи. Окна-бойницы, выгрызенные в толстых стенах башни, пропускали небольшое количество света. В основном зал освещали современные фонари, направленные на стоящие вдоль стен картины без рам. Формально — это была временная выставка антифашистского искусства, но десяток аляпистых картин современных авторов с мрачными подобиями изображенных людских фигур и разрушенных домов, только подчеркивали величие этого зала по сравнению с творчеством малоизвестных творцов. Но главным здесь были не потолок, не стены и не свастика. Главным было сооружение в полу — круглая ниша диаметром метров в шесть со входными ступенями с одной стороны. Вокруг по периметру медленно прогуливались двухметровые невзрачные типы, те, что пили ароматный кофе в невзрачном кафе сувенирного магазина при входе. Или такие же. Подобный калибр взрослых дядей высокого роста Артем наблюдал на приеме «Немецкого клинка» в Сан-Суси. Двоих Оксана умудрилась уложить в драке.

— Спуститесь вниз, встаньте в центре круга, — приказал гид. — Топните ногой или уроните монету.

Артем повиновался. Вошел в центр круга, стал в углублении, как попавшая в десятку пуля в центре мишени. Топнул ногой. Услышал отраженный от стен звук. И тут понял, что другие звуки внутри центра круга просто отсутствуют. Сделал шаг в сторону, понял, что раньше фоном звучал чей-то голос, который он и не заметил, увлеченный созерцанием. Голос из динамика просто сопровождал выставку, что-то говоря по-немецки. Звук растекался по стенам, создавая эхо, потому было непонятно, о чем речь. Но в центре круга его не было слышно совсем.

— Да, забавно, — согласился Артем и уступил место Сигизмунду.

Тот тоже затопал ногами и начал хлопать в ладоши, ловя отраженные звуки.

— Здесь должен был быть алтарь. Видимо, вечный огонь входа в Валгаллу! — излишне торжественно произнес гид Штефан.

Артем посмотрел на то место, где только что стоял.

— Вы уверены, что это должен был быть вечный огонь? А отсутствие вентиляции? И зачем эти ступени вниз, к вечному огню?

— Вы совершенно правы, мой дорогой друг! — раздался знакомый голос фон Арнсберга.

Старик в твидовом пиджаке в охотничьем стиле и вельветовых серых брюках бодрой походкой вошел в зал. За ним следовали двое невзрачных высоких. Остальные — те, что туристами осматривали полы и потолок, вдруг остановились и приняли одинаковые позы, скрестив руки в районе паха.

— Вы совершенно правы, — повторил фон Арнсберг. — Это не вечный огонь.

— Последние исследования ученых, специализирующихся на мистике Третьего рейха, говорят о том, что… — вступил в разговор гид Штефан, не заметив странности в изменении поведения присутствующих.

— Врут ваши ученые, — спокойно перебил его фон Арнсберг. — Да и мистика была в Третьем рейхе больше для отвода глаз. Фундаментальные научные исследования и открытия, вот что создало успех империи. Вы думаете, автобаны, железные дороги, скоростные поезда, реактивные самолеты, радары, ракеты «Фау», все это было создано заклинаниями? С 1933-го года из разрухи и кризиса всего за семь лет немцы покорили всю Европу. Думаете, потому что Гитлер реквизировал копье Лонгина в Вене, а Гиммлер варил волшебное зелье для своих рыцарей?

Штефан хотел было возразить, но фон Арнсберг уже повернулся к Артему. Двое громил оттеснили гида, один из них что-то шепнул ему на ухо и сунул в руку двести евро. Штефан удивленно-обрадованно ретировался.

— Не вечный огонь это, — продолжил фон Арнсберг. — И не погребальный костер. И не боксерский ринг. Сами, небось, уже догадались, что?

Глава 34

Утро звоном трамваев вкатило в распахнутое окно. Отто повернулся в постели, глаза солнечному свету подставил, зажмурился. Темнеет сейчас поздно, а в шесть утра уже солнечный зайчик из окна дома напротив в комнату впрыгнул, заплясал по стенам. Город еще спал, как усталый олимпиец после вчерашних полуфинальных забегов, копя силы к сегодняшним стартам.

Почему-то Отто улыбнулся. Только сейчас он уловил то, о чем писал Кафка. Он — победитель. И это не было работой, как он почувствовал вчера. Спортсмен ведь тоже на работе, тренировался годы, чтобы получить свою медаль. Но чемпион радуется победе, а не относится к ней, как к части работы. Он просто лучший, а не хороший. И он — Отто, лучший.

Встал, подошел к раковине в углу, весело скрипнул головкой крана. Холодная вода освежила щеки, прогнала тепло подушки и прилипшие лучи солнца. В зеркало на Отто смотрели суровые голубые глаза воина. Вчера, вручая кожаный футляр с кортиком принцу, Отто, на вопрос — почему он без упаковки, не моргнув глазом, ответил: «Не было ее». Не станет же принц проверять и звонить имперскому лидеру молодежи, спрашивая, а чего вдруг не упаковали? Не по статусу, да и некогда аристократу, другие задачи есть, поважнее. Вчера вот, полуфинал в беге на 100 и 200 метров выиграл какой-то американский чернокожий Джесси Оуэнс. Обычно, Адольф Гитлер лично поздравлял чемпионов в своей ложе на стадионе, так что Министерство пропаганды разумно предложило фюреру перестать допускать к себе спортсменов, если он не уверен, что готов каждому пожать руку. Идея пожать руку негру, если он станет чемпионом, Гитлеру не понравилась, так что от его имени кто-то должен был это делать. Подбором кандидатур занимался принц, пытаясь никого не обидеть, определяя рукопожатника.

Весь день Отто был озабочен обычными делами: разносил приглашения, таскал цветы, ожидал в приемной. Екнуло в груди только один раз, когда нес кроваво-красные розы, завернутые заботливой цветочницей в белую бумагу. Под звук уличного духового оркестра и удары большого барабана Бам-Бам-БАМ! Отто споткнулся о тротуарный камень, выронил цветы, и они растеклись сгустками-бутонами крови сквозь белую порванную бумагу на серую мостовую.

«Совсем, как Михаэль» — безучастно сказал кто-то и кольнул Отто кортиком в грудь изнутри.

К вечеру поручения иссякли. Принц и вообще все руководство рейха на трибунах стадиона улыбались миру под вспышки фотоаппаратов и холодные зрачки кинокамер. А Отто от безделья во вчерашнее время все возвращался и возвращался, разматывал окровавленный бинт воспоминаний, соскребал его со ступеней храма.

«Кто-то нашел Михаэля, — думал Отто. — Возможно сам пастор Лихтенберг. Вышел из своей комнаты, привычно перекрестился на распятие напротив, отдал последние указания сторожу, дверь открыл, а там… Достойный член паствы, его прихожанин Отто Шульц подарочек на ступенях оставил. В виде не менее достойного прихожанина, Михаэля… Кстати, как его фамилия-то?»

Отто задумался. Человека, которого он вчера на тот свет отправил, ведь не знал абсолютно. Просто Михаэль. Любитель чужие жизни красть, да белые штаны носить. Билетами на стадион чужих девушек угощать. Зайти к пастору? Исповедоваться по-привычке? Спросить?

«Простите, святой отец, грешен. Человека убил. Нарушил заповедь, понимаю. Как его, кстати, фамилия, тут у вас у запасного выхода лежал?»

Отто наконец вышел на улицу, держа на привязи рук служебный транспорт. Сквозь Тиргартен он сегодня дважды велопробег устраивал. Труппенфаррад[19] — войсковой велосипед в олимпийском 1936-м году был утвержден в Вермахте, как главный вид транспорта для связных и снабженцев. Один такой двухколесный черный скакун Отто и достался сегодня для пары поручений, да задержался до завтра.

Картина вечера была будто со вчерашнего срисована. Те же праздничные люди, смех, выдуваемые ноты духовых оркестров. Берлин — маленький город, праздник отовсюду слышен, но истинные хозяева города о нем не знают. Хозяева Берлина — белки, лисы и кролики в парке Тиргартен. Они в самом центре живут, город вокруг обосновался, так что центр как раз на кроличью нору приходится. Улицы от нее проложили, для ориентира Колонну Победы поставили.

Сейчас Отто нечего было делать и он просто закружил на велосипеде по парковым аллеям, то разгоняясь на прямых участках, то уворачиваясь от норовящих съездить по лбу ветвей деревьев на извилистых тропинках вдоль ручья. От пощечины молодого кустарника, надевшего перчатку из белых цветов, Отто чуть не рухнул на землю. Нарисовал зигзаг по влажному грунту протектором, но равновесия не потерял. Испуганные птицы шрапнелью из кустов в разные стороны рванули. Оперся ногой, дыхание перевел.

Ну, а что если поехать к Оттилии, да и узнать? Ведь ради нее он вчера кровь пролил. Чужую, не свою, но ведь ради нее. Зайти, как ни в чем ни бывало, молока с эклером попросить. Не собака ж пропала, наверняка расскажут, что человека не стало. Опять же, Оттилия приглашала на стадион, странно будет, если он не спросит, когда, мол, идем. Тут и станет ясно, что случилось. И как его фамилия была, этого кассира.

Педали снова заскрипели, зашуршали колеса войскового велосипеда по хрустящему грунту. Отто сквозь парк прямиком на Беренштрассе выехал и уже спокойно по правой стороне дороги покатил в сторону Фридрихштрассе.

У кондитерской фрау Шмук спешился, прислонил транспорт к стене дома. Этот не украдут, даже приглядывать не надо, на черной раме имперский номерной знак о статусе сигнализирует.

Звякнул дверной колокольчик, под его дружеское приветствие Отто вошел в знакомый ванильный запах. Как-то не празднично тут сегодня. Посетители приглушенно шепчутся, фрау Шмук в черном переднике и с черной лентой в волосах. Взгляд потухший, глаза ввалившиеся, сетка морщин вокруг них. Будто вчера еще упругая кожа полна влаги была, а сегодня высохла вся, выплакалась за ночь.

Отто подошел к прилавку, взглядом Оттилию поискал. Привычный порядок среди эклеров и прочих сладостей сегодня нарушен, вразнобой все лежит, да и свежесть явно вчерашняя. Фрау Шмук заметила Отто, кивнула, не пошутила как обычно, не поздоровалась, не предложила ничего. Просто голову опустила, будто и не ему совсем приветствие адресовано было. Хотя взгляд этот, полный тоски, Отто на вдохе почувствовал, аж горло свело.

— Здравствуйте, фрау Шмук! — сказал Отто предательски дрогнувшим голосом. — Оттилия здесь?

Фрау Шмук отрицательно покачала головой, достала платок из кармана передника, смахнула случайно оставшуюся слезу.

Стоявший в короткой очереди к кассе пузатый господин, сделав шаг к юноше, шепнул на ухо:

— Горе у них в семье случилось. Вчера убили племянника фрау Шмук, кузена Оттилии, значит. Вот прямо тут недалеко, у храма святой Ядвиги зарезали.

— Коммунисты постарались… — очередь начала стрелять одиночными выстрелами новостей. — Сволочи… Рейхстаг… пожар… праздник… Олимпийские игры… храм… язычники… дикари…

— Как ппп…племянник? — Отто не узнал звука собственной речи. Не голос, а писк какой-то комариный. — Чей кк. кузен?

Очередь уверенно ответила короткими очередями:

— Фрау Шмук племянник.

— Оттилии Шмук кузен.

— В церковном хоре не так давно.

— Голос тренировал…

— Студент музыкального училища.

— Говорят, неплохой оперный певец вышел бы.

— Хороший парень.

— Девушка у него в Кройцберге, говорят, сегодня чуть руки на себя не наложила, из петли вынули, — пальнула длинной очередью слов пожилая дама, позади пузатого.

На ватных ногах, еле передвигая форменными ботинками, Отто вышел на улицу. Механически взялся за руль велосипеда, не попытавшись сесть в седло, покатил рядом с собой, глядя в землю. Вот он, Отто идет, а точнее падает вперед, и чтобы не упасть, ногу предупредительно выставляет. Это и есть ходьба — падения вперед, предупреждаемые выставлением ног. А вот колесо велосипеда едет. Как описать движение колеса Отто не понимал. Для велосипедной шины — это карусель вечная, круговое соприкосновение точек поверхности резины с поверхностью земли. А для велосипедной рамы это полет. И как там себя шины чувствуют, ни стальную раму велосипеда, ни его седока ни капли не интересуют. Совсем как у военного летчика: никакого интереса, как там себя чувствуют те внизу, на кого его бомбы из чрева самолета нацелились.

Отто шел, глядя на череду своих ботинок: левый, правый, левый, правый и на мельтешащий узор велосипедного колеса. Какой-то белый лоскуток к колесу прилип, и каждую секунду, с новым оборотом, он Отто обгонял. Появлялся откуда-то, обгонял и стекал вниз, чтобы снова появиться.

* * *

Отто плохо помнил, как прошли оставшиеся олимпийские дни в Берлине. Механически выполнял поручения принца. Безвкусно ел иногда.

Помнил еще, как тупо смотрел сквозь окна автомобиля на пейзаж за окном, фокусируя взгляд то на нем, то на дождевых каплях, устроившихся на боковом стекле, когда министерское авто везло их по автобану в Бюккебург, столицу княжества Липпе.

Отто почему-то очень отвлеченно думал об Оттилии и фрау Шмук. Они буквально сразу после выхода его из дверей кондитерской будто растворились из памяти, оставив лишь две вспышки-картинки: целующая Михаэля в щеку Оттилия и траурный передник фрау Шмук. Это Отто видел отчетливо, все остальное либо не всплывало из глубин памяти, либо выглядело, как глаза под водой открыть — очертания и цвета есть, а цельности картинки — нет.

Чаще, сквозь сумрак воспоминаний, Отто видел кортик Бальдура фон Шираха, — этот парадный, не предназначенный для убийств клинок, по воле Отто, вкусивший человеческой крови. Как он оказался в его руке? Отто был уверен, что не вынимал его из ножен. Оружие просто само впрыгнуло в кисть и сжало пальцы. Отто неотрывно следил за его перемещениями: красный футляр в шкафу в апартаментах принца, фибровый дорожный чемодан с такими же, как он несколькими соседями — кортиками лидеров Империи, сейф в родовом замке цу Шаумбург-Липпе, и наконец, церемония в родовой часовне, под строжайшим секретом, в присутствии кого-то из общества «Аненербе».

Отто понимал, что церемониальные клинки должны были как-то зарядиться энергией, а может, соединить умерших рыцарей, находящихся в Валгалле, с рыцарями черного ордена СС, но не зная деталей ритуала, и не будучи посвященным в его идею, не ощущал ровным счетом ничего. Единственное, о чем он думал, но в большей степени не с волнением, а с любопытством, может ли кровь студента Михаэля, фамилию которого он так и не узнал, впитавшись в серебро и сталь клинка, помешать священнодействию во имя великого рейха в мистическом замке цу Шаумбург-Липпе.

Глава 35

— Не вечный огонь? А что? — непонимающе подал голос Сигизмунд, выйдя из центра круга.

Фон Арнсберг бросил на него презрительный взгляд, будто крысу увидел, выползшую из норы.

В этот момент Артем понял, что его оруженосец Сизи точно не агент этого странного сообщества, удерживающего Оксану.

— Оксана где? — жестко спросил он.

Фон Арнсберг вместо ответа спустился в каменное кольцо ниши, занял место в центре и демонстративно приложил руку к уху.

— Вы хотели узнать, что это? — будто не слыша вопроса, произнес.

Учитывая акустические особенности, он вполне мог и не расслышать.

— Где Оксана? — Артем настаивал.

— А? — снова приложил ладонь к уху старик.

Артем понял, что играть бессмысленно. Пусть выскажется. Тем более, изнутри все-таки отчетливо скребся коготок любопытства, прорываясь сквозь туман страха, кирпичную стену логики поведения и запертую бурю других эмоций.

— Да, господин фон Арнсберг, что это? — спросил он, подыгрывая.

— А вы сами как думаете? — фон Арнсберг уже сделал пару шагов в сторону, чтобы расслышать голос снаружи.

— Я думаю, это — ванна.

Фон Арнсберг взошел по ступеням. Двинулся к собеседнику, говоря:

— Вы совершенно правы, мой русский друг. Это святой бассейн. Никакого огня, костра или ринга. Надо было не платить этому экскурсоводу.

Артем пожал плечами.

— Я и не платил. И не выбирал его. Ваши дровосеки постарались.

Артем обвел взглядом мрачную толпу вокруг.

— Вы слишком умны для славянина, Артем. Не там родились.

— А вы, видимо, не в то время, — парировал Артем.

Фон Арнсберг улыбнулся.

— Да, вот, не повезло. Или повезло родиться, но не пришлось гордиться, так у вас говорят? — последнюю фразу фон Арнсберг произнес по-русски.

— Похоже.

— Это бассейн. Он и есть вход в Валгаллу. Только вода нужна сюда особенная. И еще кое-что. Вы привезли, полагаю, нужную мне вещь?

Артем тронул рукой сумку через плечо, пошевелил ремнем.

— Буду драться, но не отдам, — с полуулыбкой ответил он.

Короткие очереди трескучего старческого смеха полоснули по каменным сводам главной нацистской башни, заглушив на время равномерный гул динамиков антинацистской выставки.

— Конечно, конечно. Да я и не настаиваю, Артем. Носите с собой. Оружие пачканное. Оно ж орудие убийства, верно? На нем кровь. Вы думаете, прикасаясь к такому, вы не подцепите его негативной ауры? Я не хочу.

— Зачем сюда пригласили тогда? Где Оксана? Я свои обязательства выполнил.

— Так и я выполнил, — жестко сказал фон Арнсберг. — Я вашу барышню и пальцем не тронул. А сюда вы приехали на экскурсию. Место знаковое, безопасное. Сюда даже полиция Германии не суется по каким-то причинам, а уж ваших тут за милю унюхают. Где нам еще поговорить о делах?

Все это время Сигизмунд стоял в трех шагах и внимательно слушал.

— Вы, уважаемый, можете походить по выставке. Вон, сколько картин вокруг. Или поднимитесь в зал Группенфюреров, там на пуфике можно поваляться. Устали, небось, с дороги, — стальные пули голоса фон Арнсберга отскочили рикошетом от стен прямо в Сигизмунда. Тот скорчился от попаданий.

Двое «дровосеков» встали за спиной у Причалова. Один его легонько подтолкнул. Сигизмунд умоляюще взглянул на Артема. Артем скорчил гримасу повиноваться.

Увели Сизи, как на расстрел.

— Артем, тут такое дело, я ведь не коллекционер, — доверительно сообщил фон Арнсберг. — Вы же поняли, что эта вещь мне нужна по другим причинам.

Артем кивнул.

— Я вижу у вас он с собой, — сделал жест старик в сторону подглядывающего сквозь пузыри защитной пленки клинка, торчащего из сумки.

— Вы уже сказали об этом. Я свои обещания выполняю, — сухо ответил Артем.

— Да, да…, — фон Арнсберг сложил руки за спиной. Зашагал по периметру ванны. Сделав три шага, развернулся к Артему, сделал два навстречу.

— Слушайте, Артем. Поедем со мной? Тут недалеко. Там кортик передадите. А то мне его брать как-то… Я верующий человек.

— Кому передам? — спросил Артем. — И где Оксана? Слушайте, господин фон Арнсберг, был уговор, я вам ножик, вы мне подругу. Так? Я вам ножик привез. Где моя Оксана?

— Артем, вы так кипятитесь, будто эта баба — ваша жена, и будто вы не получили миллион евро от меня? — чуть повысив градус общения, сказал старик. — Вы не в той ситуации, чтобы диктовать условия. Вы еще живы, потому что я мудр, и потому что мой партнер господин Брауншвайгер еще не получил искомого артефакта. Кстати, мне наплевать — получит он его или нет, я не верю в эту библейскую лабуду.

— Вы не ответили на вопрос, Оксана жива? И как мне ее увидеть? Я могу бросить тут этот долбанный кортик к вашим ногам, будете подбирать его с пола, может на священных камнях он очистится от скверны. И можете меня грохнуть, у вас тут, небось, и свиноферма в подвале, для уничтожения трупов. Действующий крематорий вам не разрешили в музее? — Артем злился.

— Ваша смелая дерзость, вот еще одна причина, почему вы еще живы, Артем. Вы мне нравитесь. Мы можем быть друг другу полезны. Но не рекомендую злоупотреблять моей симпатией. Все-таки подруга голодает, Сигизмунд этот ваш вообще ни при чем, ну и об остальных ваших близких подумайте, — фон Арнсберг говорил твердо, но без злости, чувствуя свое превосходство.

— Хорошо, — смягчился Артем, сделав над собой усилие. — Куда мы поедем, и как мне увидеть Оксану. Дайте мне с ней поговорить.

— А, другой разговор. Я вам все охотно объясню, — старик дружески тронул Артема за рукав куртки. — Мы сейчас поднимемся в зал группенфюреров и заберем вашего еврейского друга. Не оставлять же его ночевать под черным солнцем? Поедем в Бюккебург, там есть приличное место — замок принца цу Шаумбург-Липпе. Не слыхали о таком?

Артем отрицательно покачал головой.

— Ну, вот, там вы мне передадите кинжал. Только сначала я попрошу вас кое-что сделать с ним. Скажем, пройти процедуру дезинфекции. Да, и вам не помешает, кстати. Вы с вашей профессией должны регулярно чистить ауру, а то хватаете там среди заключенных всякого дерьма.

— Оксана? — напомнил Артем.

— Да, Оксану вашу посетите сегодня в местном полицейском участке, камере предварительного заключения. Убедитесь в ее целости, поговорите о жизни. Спросите о питании. У вас же есть удостоверение европейского адвоката?

— За что она задержана? Что вы с ней сделали? — Артем еле сдерживался, чтобы не схватить старика за лацканы его зеленого охотничьего пиджака и вытрясти оттуда.

— Да ничего я с ней не сделал, успокойтесь. Наоборот. Если вы помните, ваша женщина отличилась в Сан-Суси. Один человек погиб, еще один официант получил тяжкое телесное повреждение, лишился глаза. Вы что думаете, такие вещи разрешены в демократическом обществе?

«Старая скотина», — взбешенно думал Артем. Получается, все это время Оксана находилась в полиции по подозрению в совершении тяжких преступлений, а Артем, как идиот, вместо стандартных адвокатских процедур, повелся на ультиматум и пытался ее освободить, привезя сюда кортик для старика, в чем не было совершенно никакого смысла?

Фон Арнсберг угадал мысли Артема и попытался успокоить:

— Не отчаивайтесь, мой друг, не все так плохо. Ваша подруга только сегодня утром была задержана на вокзале в Бюккебурге. На нее указали, как на ту, которая выбила глаз официанту в Сан-Суси. Об убийстве ничего никому неизвестно, а вот насчет частичной потери зрения в полицию Бюккебурга обратился потерпевший. Вчера вечером. И полиция так удачно задержала некую Оксану Бурмистрову, очень похожую по описанию на даму с того злосчастного приема, где пострадал официант. У вас, мой дорогой друг, есть шанс посетить сегодня вашу теперь уже подзащитную, обсудить тактику защиты. Завтра очная ставка с потерпевшим. Если он своим оставшимся глазом ее опознает, то полиция продолжит расследование и скорее всего найдет видео-запись, где преступница запечатлена в режиме High Defi nition. И вряд ли даже у самого крутого адвоката Германии получится ее оправдать, в лучшем случае получит лет пять вместо десяти. Я видел эту запись, на самооборону непохоже, просто гостья перебрала шампанского. Медосвидетельствование-то у нас имеется, как вы понимаете, его полиция тоже получит.

— Вы хотите сказать, что одноглазый официант может ее и не узнать? — предположил Артем.

— Вы поразительно толковы для адвоката, — фон Арнсберг в очередной раз показал свои безупречные зубы, чудо немецкой стоматологии. — Все будет зависеть от ряда факторов. Так что, давайте насладимся продолжением экскурсии, которую вам проведет лучший гид. Так сказать участник событий, происходящих здесь в те далекие, но славные годы.

Они в сопровождении группы туристов-переростков прошли в зал группенфюреров.

«Мой дом называется домом молитвы»[20] — прочел Артем надпись над входной дверью.

Фон Арнсберг вдруг заговорил, подражая голосу гида:

«Зал группенфюреров» — особое место в замке, на его мраморном полу мозаикой вы видите выложен символ «чёрного солнца», а вокруг установлены двенадцать колонн, поддерживающие массивный потолок. По замыслу Гиммлера после смерти тела группенфюреров должны были быть сожжены, а пепел выставлен в двенадцати урнах.

Старик улыбнулся и перешел на свой обычный голос:

— Гиммлер вообще был большой поклонник легенды о короле Артуре и его рыцарях «Круглого стола». Так что там, где эти оранжевые мешки-пуфы для медитации, на одном из которых спит ваш Сигизмунд, должен был быть круглый дубовый стол. Гиммлер переворачивается в гробу, наверное, видя этот кошмар.

Артем с интересом оглядел это место для собраний двенадцати верных — огромное, метров тридцать пять в длину и пятнадцать в ширину. Сквозь множество арочных окон помещение заливалось солнечным светом до краев. Представил посредине артуровский стол и двенадцать массивных кресел с обивкой из свиной кожи с личными гербами.

— Для великого магистра Ордена — рейхсфюрера СС были предусмотрены апартаменты в южном крыле замка, — голосом гида продолжил фон Арнсберг. — А подвал был оборудован собственным крематорием: там в печах должны были предаваться очистительному огню гербы умерших членов высшего совета. Так что, Артем, если бы мы захотели, у нас был бы и сегодня крематорий, музей все-таки. Не обольщайтесь насчет запретов.

Артем прошел по пепельно-серому мрамору пола к центру, где дюжиной ног ощетинился паук свастики. Только ноги паука-солнца не были черными, как это принято считать. Паук был темно-зеленым, из какого-то редкого мрамора и сидел аккурат над потолочной четырехлучевой свастикой в крипте, откуда они только что поднялись. Получалось, все свастики, от пола подвала до потолка, составляли ось, пронизывающую мистический бассейн и этот, наполненный естественным светом зал.

Вокруг, как акулы, барражировали рослые туристы в темных одеяниях, разглядывая потолки и всматриваясь в витражи окон. В глубине оранжевого мешка-пуфа диссонировал с серой мистической композицией Сигизмунд Причалов, потешно вытянув свои пухлые нижние конечности в рыжих туфлях. Он явно спал.

— Жив, ваш друг, не волнуйтесь, — сказал фон Арнсберг. Просто спит. Минут десять еще проспит.

Судя по всему, Сигизмунд не очень хотел спать, поэтому уснул насильно.

— Господин фон Арнсберг, — обратился Артем к своему странному гиду. — Зачем вам кортик? Зачем вообще все это? Слишком сложно все, не находите? Какой-то обычный, пусть даже раритетный клинок, и столько всего наворочено? Сан-Суси, похищение людей, трупы, отравления, шантаж, миллионы евро, да ради чего это все?

Фон Арнсберг внимательно посмотрел на собеседника. Казалось, думал, отвечать или нет. Глянул, как на покойника, перед которым можно и раскрыть карты. Заговорил:

— Вы же верующий человек, Артем?

Артем кивнул.

— А как верующий человек, вы понимаете, что мир создан Богом. Просто его по-разному называют. Ни одна религия не может претендовать на истинную. Гитлер не был религиозен, например, хоть мать и была католичкой.

Артем скривил губы, разведя руки в стороны и усмехаясь, мол, а это тогда что?

— Да, бросьте, Артем. Гитлер был озабочен властью и верховенством немецкой нации. Он просто умел поставить людей на значимые для рейха места. Геббельс отвечал за пропаганду, кто скажет, что она была неэффективна? Современное телевидение до сих пор пользуется сеткой вещания радио рейха. Гиммлер создавал новую религию. Религия, говоря вообще отвлеченно, это связь человека и того мира, где все началось и все существует. То, что принято называть Богом. Очевидно, если Бог есть, или был, то все содержание человеческой жизни и сознания, зависит от него. Все точки жизненного круга человека должны соединяться с Богом равными лучами. Посмотрите на свастики в полу и на потолке.

Артем невольно повиновался.

— Только тогда является единство, цельность и согласие в жизни и сознании человека, только тогда все его дела и страдания в жизни превращаются из бесцельных и бессмысленных явлений в разумные, необходимые события. В действительности же для современного человека, даже такого, кто верит в Бога, религия не имеет этого центрального значения. Она прячется в маленький чулан нашего внутреннего мира, просто один из множества различных интересов. Очень жалкая вещь — современная религия. Точнее, ее нет совсем, как центра духовного тяготения.

— А что есть? — спросил Артем. Его начал интересовать рассказ этого человека.

— Религиозность. Как личный вкус: одни имеют этот вкус, другие нет, вроде как, я люблю театр, а вы — нет. Как увлечение, хобби. В обществе господствует нравственный разлад и безначалие, да что в обществе?! В голове и сердце каждого отдельного человека — каша с изюмом и курагой!

Старик заложил руки за спину и двинулся по часовой стрелке мелкими шажками вокруг свастики на полу.

— Это безначалие — очевидный факт. Но мы также знаем, что человечество не может жить без начала, оно его всегда ищет. Современная западная цивилизация, отвергнувшая религиозное начало, стремится заменить чем-нибудь отвергнутых богов. Взять наш социализм, например.

— Какой наш? — спросил Артем.

— Да тот наш-ваш, пролетарский или национальный, который заменил веру в Бога на какое-то время, — ответил фон Арнсберг. — Социализм — относится к практическим интересам общественной жизни. Он оправдан, как последнее слово западного исторического развития. Французская революция, с которой обозначился характер западной внерелигиозной цивилизации, провозгласила как основание общественного строя — права человека вместо прежнего божественного права. Свобода, равенство, братство. Пустые слова!

— Почему? Разве у вас сейчас не торжество свободы, равенства и братства? — съязвил Артем.

Фон Арнсберг подошел к спящему Сигизмунду и пнул ногой мягкий мешок под ним, служивший ложей. Сигизмунд даже не вздрогнул, продолжая равномерно сопеть.

— Вот оно, торжество свободы и равенства, — зло сказал фон Арнсберг. — Свободный гражданин разлегся там, где ему спать вообще не положено. В святом месте. Н-да…

Он обошел вокруг Причалова, всмотрелся в его лицо.

— Когда-то тут спал монарх. Потом наступила свобода. Власть монархии и феодалов заменилась властью капитала и буржуазии. Вот, лежит тут и спит, буржуа, мелкий капиталист. Мог спать и пролетарий. Только вот… Или капиталист, или пролетарий. Одна свобода еще ничего не дает народному большинству, если нет равенства. Революция провозгласила его. Но в нашем мире, основанном на борьбе, на неограниченном соревновании личности, равенство прав ничего не значит без равенства сил. А что силы равны у всех? Равноправность оказалась действительною только для тех, кто имел в данный исторический момент силу. У буржуев деньги, потому они и сильнее. Победила буржуазная революция не в интересах народа, а в интересах того, у кого деньги. Для чего? Чтобы они накопили еще больше. Революция, утвердившая в принципе демократию, на самом деле произвела плутократию. Народ управляет собою только Де-юре, а Де-факто же верховная власть принадлежала ничтожной его части — богатой буржуазии, капиталистам. При всей своей свободе в действительности рабочие превратились в порабощенный класс пролетариев, в котором равенство — это равенство нищеты, а свобода, чаще просто — свобода сдохнуть с голоду. Если же говорить о справедливости, то не справедливо ли, чтобы богатство принадлежало тому, кто его производит, то есть рабочим? Разумеется, капитал, то есть результат предшествовавшего труда, столь же необходим для произведения богатства, как и настоящий труд, но никем и никогда не было доказано, что одни лица должны быть только капиталистами, а другие только рабочими. Таким образом, стремление социализма к равноправности материального благосостояния, стремление перенести это материальное благосостояние из рук меньшинства в руки народного большинства является совершенно естественным. Но социализм неизбежно, роковым образом вступает в противоречие с самим собою, он хочет осуществить правду в обществе, а в чем же состоит эта правда?

— В равномерности материального благосостояния, — ответил Артем. — Это само собой.

— Верно! — воскликнул фон Арнсберг. — Но, получается, материальное благосостояние — это идеальная цель? Стремление к материальному благосостоянию — это ведь только натуральный факт человеческой природы. Значит, что? Социализм провозгласил, что материя имеет свои права, и стремление к осуществлению этих прав очень естественно, но это и есть только одно из натуральных стремлений человека, и, конечно, не самое лучшее! Провозглашать восстановление прав материи, как нравственный принцип — все равно что провозглашать восстановление прав эгоизма! Если же материальное благосостояние не есть цель для социализма, то целью является только справедливость в распределении этого благосостояния, как вы верно заметили. Между христианством и социализмом, получается, только та небольшая разница, что христианство требует отдавать свое, а социализм требует брать чужое.

Настала очередь улыбнуться Артему.

Фон Арнсберг увлеченно продолжал.

— Если допустить, что требование экономического равенства со стороны неимущего класса — это требование только своего, справедливо ему принадлежащего, то и в таком случае это требование не может иметь нравственного значения. Брать свое — есть только право, а не заслуга. Очевидно, что если общественный строй основывается на эгоизме отдельных лиц, то общественная правда должна основываться на принципе самоотрицания или любви. Но в пользу кого каждый человек должен жертвовать своей волей? Кого любить? Всех? Весь мир? Или кого-то отдельного? Того, у кого власть? По природе люди неравны между собою, так как обладают неодинаковыми силами, вследствие же неравенства сил они необходимо оказываются в насильственном подчинении друг у друга, следовательно, по природе они и несвободны; по природе люди чужды и враждебны друг другу.

Фон Арнсберг показал рукой в окно.

— Если осуществление правды невозможно в царстве природы, то оно возможно лишь в царстве благодати, то есть на основании божественного начала? Так? Получается, социализм, если последовательно развивать его принцип, приводит к требованию религиозного начала в жизни и знании.

Религия — это воссоединение человека и мира с безусловным и всецелым началом. Понимаете? Великий смысл отрицательного западного развития, нашей западной цивилизации — полное и последовательное отпадение человеческих природных сил от божественного начала, стремление на самих себе основать здание вселенской культуры. А потом, через несостоятельность и провал такого стремления — воссоединение с божественным началом.

Старик стал в центр свастики-черного солнца — на полу.

— Так вот! Наша идея была в том, чтобы создать справедливость не для всех, а только для одной нации, что, согласитесь проще, чем для всех. Идеальная модель, как по Аристотелю, так как допускается одна простая и естественная вещь — класс рабов. А так как справедливость в любом обществе невозможна без божественного начала, мы должны были дать нашей нации новую религию. И вы сейчас находитесь в ее сердце, где она зарождалась.

Глава 36

Прошуршало перо шариковой ручки, наследив русскими буквами «Каховский» в подписи. Журнал посещений задержанных полицейского участка маленького Бюккебурга, бывшей столицы княжества Липпе, впервые встретился с адвокатом из России. Грузный полицейский не выглядел сурово и с любопытством рассматривал гостя, изучал документы. Часто вытирал потеющий лоб и затылок. Взял у Артема журнал, где только что Каховский оставил свой автограф.

Артем уперся локтями в деревянную стойку, израненную царапинами нервных ногтей визитеров, приходящих в полицию последние лет тридцать. Наблюдал за кропотливой возней дежурного полицая.

— Фрау Бурми-стерефа! — вымучил тот сложную фамилию Оксаны.

— Бурмистрова, — подтвердил Артем. — Оксана. Иногда только стерва. Все верно.

— Кахоффски, рехьтсанвальт[21], — в который уже раз сверился с документом человек при исполнении.

Вздохнул, откинулся на спинку стула, куда-то вглядываясь в сторону, где сквозь приоткрытую дверь был виден смежный с дежуркой кабинет.

— Ханс! — крикнул туда. — Адвокат к задержанной. Проводи.

Судя по всему, задержанных в этом городе водилось негусто. По лицу стража порядка было видно, он не очень понимает, что с ними вообще делать: приковывать к батарее наручниками или поить кофе. Оксана здесь явно пребывала в одиночестве.

Вышел некто Ханс, тоже полицейский, званием пониже. Серые брюки, кремовая рубашка с галстуком, такой же не злой, только худой. Призывно звякнул связкой ключей.

— Простите, — поинтересовался Артем у дежурного. — Я бы хотел знать, как можно выйти отсюда нам вместе?

— Куда? — не понял немецкого немец. — С кем?

— Я имею в виду, — Артем подбирал слова. Юридический немецкий давался с трудом, а по-английски в этой провинции мало кто из местных говорил. — Я имею в виду… Отпустить. На свободу! Да, что надо сделать, чтобы фрау Бурмистрова вышла на свободу?

— А! — наконец расслышал смысл полицай. — Это завтра. Утром. Или в обед. Приедет следователь, прокурор даст добро на залог или вообще отпустит. Надо чтоб опознание прошло. Мое дело пока продержать до их приезда. Не я решаю.

Он улыбнулся как-то неуверенно. Артем понимающе кивнул. Атмосфера полицейского участка подтверждала неуверенность дежурного: старая кофемашина у окна, полупустой шкаф, где главным украшением являлась полицейская фуражка, скучавшая на полке рядом с двумя папками-скоросшивателями. На шкафу пыльно вздыхал никому не нужный чемодан криминалиста.

Ханс провел адвоката по коридору, где со стены таращились настоящие бандиты из федеральных ориентировок. Артем поискал глазами Оксану, но не нашел.

— Сюда, пожалуйста, — сказал провожатый. — Я сейчас приведу задержанную.

Артем вошел в небольшую комнату без окон, но с традиционным зеркалом во всю стену. Сел за стол. Здесь мебель была вообще нетронута, будто Артем первый посетитель.

Через пару минут дверь распахнулась и шумным ветром в глухое пространство допросной ворвалась Оксана.

— Артем, блин, ты дольше не мог? — она потрясла перед его лицом руками, скованными наручниками. — Ты думаешь, это — сексуальные игры такие? Мне это удовольствие доставляет?

Артем сделал было движение навстречу, инстинктивно намереваясь обнять девушку, но ее претензии сразу остудили пыл.

Полицай расковал Оксану, она потерла запястья.

— Идти по коридору десять метров, он меня в наручники, чудо перепуганное, — она говорила это в лицо полицейскому по-русски, но улыбалась приветливо.

Немец улыбнулся в ответ. Кивнул Артему и вышел.

— Кофе мне принеси, битте? — крикнула ему вслед Оксана.

Из-за двери что-то пробурчало.

Артем снова сделал движение в сторону Оксаны.

— Ни хрена тебе, мой друг, — отодвинулась она. — Ты мой адвокат. А у меня немытая голова неделю. И пахну я дерьмово.

— Окси, прости, я не понимаю, как это вышло все, я тебе все сейчас расскажу, но сначала ты скажи, как ты? — голос Артема звучал встревоженно и слегка дрожал.

Оксана смягчилась.

— Не дождутся! — твердо сказала она. — Клоуны. Там в Сан-Суси, сам наверное слышал уже, немного повздорили. Потом меня вырубили. Держали в какой-то комнате, я без понятия где. Кровать, тумбочка, стены обитые мягким. Психушка, видимо, частная и дорогая. Еда была приличная.

— Мне обещали тебя не кормить, пока я вожусь с их требованиями, — сообщил Артем. — Чтоб я ускорился. Блефовали?

— Само собой. Я в первый день и не ела ничего сама. Думала отравят. Потом решила, захотели бы убить — убили бы. А еда сносная была. И даже вино. Каждый день, бутылочка белого. Монтраше, не рислинг какой-нибудь.

Артем, похоже, зря волновался. Подруга не сидела в подземелье, прикованная цепью к сырой стене, как ему представлялось.

— Не скучно тебе было? Телевизор или?.. — спросил он уже с язвой.

— Телевизора не было. Музыка играла и пачка женских дебильных журналов. И старик приходил пару раз, фон Арнсберг этот, мозг мне взрывал своей нацистской философией.

— Что он говорил? — поинтересовался Артем.

Оксана почесала ногтями где-то в глубине собранных в пучок волос, пытаясь добраться чуть ли не до мозга. Зажмурилась.

— Черт, катастрофа какая-то просто. Не могу уже, хочу в ванную.

— Там не давали мыться? — спросил Артем.

— Давали. Сама не мылась. Так… местами. Камеры везде, не было желания доставлять им удовольствия.

— Так что говорил старик? — повторил вопрос Артем.

— Арти, тебе всю теорию пересказать? Про религию новую, про кризис социализма?

— А…, — Артем улыбнулся. — Это он мне успел поведать. Я тоже что-то такое читал. Ницше, видимо. Или смесь чего-то с чем-то.

— Да, именно смесь. Извращенцы в общем, хотя мне было прикольно с ним поспорить. Он просто старый, потому кое-где его мозг монолитный, трудно воспринимающий новую информацию. Плюс он — фанат. Не важно. Они что от тебя хотели?

Артем вкратце рассказал о своих приключениях, не вдаваясь в подробности о кадильнице, но про кортик рассказал все.

— Да, ампулы в задницы — это ты сильно купился, — она улыбнулась. — Кортик старику нужен, значит… Для чего?

— Я не знаю, — Артем пожал плечами. — Наверное ритуал какой-то. Я должен принять в нем участие.

— Когда? — заерзала на стуле Оксана.

— Вечером, чтоб тебя отпустили завтра. Он сказал, что одноглазый может тебя и не опознать. Тогда поедем домой. Правда, есть нюансы.

— Какие?

— Да, там еще они кое-что хотят получить. В Москве. А у меня нет желания это отдавать.

Оксана обиженно надула губы.

— Ты всегда был жлобом. Тебе жаль для меня чего-то? Мою свободу и молодость ты готов положить на алтарь своей алчности! — она картинно запричитала.

— Окси, прекрати! — раздраженно сказал Артем. — Долго объяснять. Отдать я им требуемое всегда успею. Если на кортик мне наплевать, то это… Давай иначе, с другого конца. Я же адвокат. Ты — задержана. Кто-то там написал на тебя заявление, есть видеозапись. Но! Как мы с тобой видим, блефовать эти черти — мастера. Не будут же они выдавать запись полиции, где все их рожи запечатлены? Придется всех таскать на допросы, а они вряд ли захотят светить всю свою банду. Опять же возникнет вопрос: а почему сразу не обратились в полицию? Почему не в Потсдаме? Ждали пока глаз вылечится? Ладно, одноглазый сам не мог, но его же где-то лечили? Врачи по таким травмам всегда ставят полицию в известность, к бабке не ходи. Почему раньше тебя никто не искал? И что с трупом? Ты ж не только искалечила одного, но и… Кстати, как тебе это удалось? Я не видел, как ты там разбиралась, но знаю, что кого-то ты сняла с довольствия. А выглядишь так, будто просто таракана раздавила и забыла. Я тебя плохо знаю?

— Ты меня вообще не знаешь, Артем, — серьезно сказала Оксана. — Это я с виду дура с косичками, но видишь, даже убить могу. А эти сами нарывались.

— Как это произошло? — Артем достал из сумки блокнот и ручку.

Оксана обратила внимание на торчащий предмет в пузырчатой пленке.

— Арти, это то, что я думаю? — удивилась она.

Артем кивнул.

— Ты с этим так спокойно ходишь? — удивилась она еще больше.

— Старик отказался брать. Я ж говорю, какой-то ритуал, видимо. Что-то он сказал про ауру. А эти там… — Артем махнул в сторону двери, намекая на полицаев. — Какие-то малохольные. Даже не проверили, допустили к задержанному, хоть с оружием, хоть с наркотой.

— Тут еще верят вашему брату — адвокату, — предположила Оксана. — Ладно, ты чего хочешь спросить?

Артем открыл блокнот. Расписал ручку, оставив причудливые линии. По-привычке по-русски написал вверху листа «Адвокатское производство». Поставил дату.

— Очень интересно, — сказала Оксана. — Я тебе много должна? У тебя ж почасовка?

— Pro bono, — хмыкнул Артем. — Потом отбатрачишь. Первого, который зажмурился, чем приложила?

— Он был второй, — поправила Оксана. — Первый как раз этот, орлиный глаз. Подошли вдвоем, пытались под локотки вытащить. Третий там еще чуть в стороне, со шприцем. Я — бежать. А что делать? Ткнула ножиком в глазик. Обычный ножик, на столе лежал. Для мяса, видимо.

— Так, — Артем записывал. — Нож для стейков. Ну, тут явная самооборона. Может, с превышением пределов, но не страшно. А второго? Тоже ножом?

— Ну, да…, — ответила Оксана. — Ну, не совсем. Я в него выстрелила. В грудь попала. Наверное, не мучился.

Артем завис, как компьютер от нераспознанной команды.

— Выстрелила?

— Выстрелила. Пальнула. Жахнула. Как тебе еще?

— Из чего?!!

— Из охотничьего мушкета. Со стены сняла во дворце, не помнишь? За спиной у меня висел, на кожаном ремне. Артем, что ты не рубишь совсем? Из чего я могла в него выстрелить?

— Уж, прости, не понимаю, — откровенно признался Артем.

— Из «Глока». У того, который без глаза теперь, на поясе кобура с «Глоком». Я вынула и пальнула во второго. Что тут непонятного? Потом не помню. Меня вырубили. Наверное, электрошокер, а потом снотворное. Или наоборот. Не помню. Очнулась уже в заточении с идиотскими журналами и музыкой.

— И с вином, — напомнил Артем.

— С ним, — согласно кивнула Оксана.

— Ты хочешь сказать, что тебя два лба берут под локотки, а ты, как Джейсон Стэйтем, сначала одному в глаз ножом, потом из его же пистолета валишь второго? За пару секунд? Ты где этому научилась?

— Я ж говорю, ты меня не знаешь совсем. Я в школе легкой атлетикой занималась. И танцами. Есть грамоты. Могу показать как-нибудь.

Артем внимательно всмотрелся в подругу. Что-то тут не так. Не клеилось что-то.

Оксана разглядывала ногти, явно нуждавшиеся в маникюре. Тут только Артем догадался, что сидящая перед ним девушка напоминает любую другую из его подзащитных, очутившихся в СИЗО. И дело не в зачесанных волосах, и не в привычке разглядывать ногти. Она была в спортивном костюме и кроссовках. Хотя Артем ее оставил в коктейльном платье, там в Сан-Суси.

— Окси, откуда у тебя спортивный костюм? Это ведь твой костюм? А прихватили тебя в вечернем наряде.

— Попросила — привезли, — спокойно ответила Оксана, не отрываясь от ногтей. — А что? Ты меня в чем-то подозреваешь?

— Нет-нет… Просто странно.

— Они привезли мой чемодан из номера в отеле. По-моему, вполне разумно поступили, освободив номер.

Артем облегченно вздохнул. Да, на секунду он заподозрил Оксану в сговоре с похитителями. Это все нервы… Встряхнул головой, стараясь привести мысли в порядок.

— Да, извини, я просто все пытаюсь выяснить досконально. Тут ведь все важно, каждая деталь. Мало ли… Может, придется тебя вытаскивать отсюда через суд, понимаешь?

— Да, понимаю, спрашивай, не стесняйся. Глупых вопросов только не задавай, — Оксана наконец оторвала взгляд от ногтей, встала, подошла к зеркалу и начала себя разглядывать. Оттягивала кожу у глаз, разглаживала брови, поворачивая холодному стеклу то одну сторону лица, то другую.

— Окси, но ведь… Ты выхватила пистолет из кобуры за мгновение. Это не просто ножик, с ним все ясно. Но ты достала «Глок». Ты выстрелила из «Глока», названия которого многие женщины и не слыхали. Понимаешь, о чем я?

— Это был «Глок-26». Такой, миниатюрный, — уточнила Оксана.

Артем вскочил и подошел к зеркалу. Стал рядом, смотря на девушку через отражение.

— «Глок-26»? — спросил он. — То есть, ты еще разбираешься в моделях?

— Ну, да, что тут такого? «Глок-26». Разумно в смокинге носить эту модель. Не такой здоровый. Слушай, что такого, не пойму? Этот пистолет простой, как нож. Кстати, ты должен знать, фирма Глока до пистолета выпускала всякий хлам, типа ножей и саперных лопат.

— Оксана…, — Артем не знал, что сказать.

Оксана вернула через зеркало взгляд, пожала плечами.

— Ладно, — проворчал Артем. — Будем считать, что ничего странного тут нет. Подумаешь, девушка разбирается в искусстве и заодно в стрелковом оружии. Хотя я, например, ничего не понимаю в губной помаде или пилинге. Могу и с пилатесом спутать.

— Значит, тебе не надо было, — Оксана вернулась к столу, присела на стул.

— Да, а тебе, значит, надо было разбираться в стволах… Хм… Похоже, я правда ничего о тебе не знаю.

— Артем, давай заканчивай уже? Знаю, не знаю. Ты привел барышню на светскую тусовку. Сам ушел. Ко мне пристали гопники. Я просто девушка, которая смогла за себя постоять. Пусть смотрят видео, слушают «слышео», будет видно и слышно, что официант тоже не простой парень, раз у него «Глок 26» в кармане, нет?

Артем согласно кивнул. «Конечно, они отрежут момент с «Глоком», оставят только удар ножом в глаз. Но это не так страшно, тут или самооборона, или уж максимум — убийство без отягчающих. Блефует старик фон Арнсберг.

— Но все-равно, мне вечером с ними встречаться. В покое не оставят.

Оксана кивнула.

— Попроси мне тут душ? Помыться? Не могу уже. Тут-то камер нет, все-таки государственное учреждение. Завтра придешь, заберешь меня отсюда. Не опознают меня — выйдем, поедем напьемся. Опознают — попросим под залог. Я не боюсь. Показания давать завтра не буду никаких. Молчу и все. Правильно?

— Правильно, — Артем встал, подошел к двери. Кнопки вызова не было. Толкнул — не заперто. Выглянул в коридор. Немец стоял в метрах десяти, у дежурной комнаты, наблюдал. Увидев Артема, помахал рукой, двинулся к нему.

— Alles[22]? — спросил, подойдя.

— Genug (достаточно — нем.) — ответил Артем.

Щелкнули наручники, Оксана позвенела ими и погрозила Артему пальцем. Артем спросил насчет душа. Полицай обещал после ужина организовать.

Артем вышел из участка, уже совсем стемнело. Мертвый город, пустые улицы. В зашторенных окнах бликует голубое пламя телевизоров. Бюргеры пьют пиво и смотрят местные новости. Наискосок через дорогу моргнул фарами и фыркнул двигателем черный «Мерседес», любезно предоставленный фон Арнсберогом. Тот же, что привез его сюда из Вевельсбурга, где Артем оставил спящего Сигизмунда. Артем в очередной раз набрал номер Причалова. Услышал голос автоответчика.

— Увязался же ты за мной! — с досадой подумал Артем. — Захотелось приключений?

Перешел пустынную проезжую часть и сел в поданное авто.

Глава 37

Молчаливый водитель вез Артема по пустым улицам Бюккебурга. Окна машины тонированы наглухо, только тусклый свет фонарей в стекло скромно стучал, не пытаясь проникнуть. Чуть потряхивало на булыжной мостовой, но вскоре вибрация прекратилась. Тяжелый «Мерседес» выбрался на асфальтированную дорогу, казалось, не касается шинами земли, просто парит над ней.

Артем попытался опустить стекло, кнопка позволила себя потрогать, но на ласки не реагировала.

Решил спросить у водителя. Тот молчал минуты две, затем коротко бросил: «Ок».

Стекло поехало вниз, взору предстали въездные ворота в замковый комплекс Бюккебурга. Над ажурной красного мрамора аркой языкастые драконы пугали прячущуюся в темноте скульптурную мужскую фигуру. Одинокого фонаря над воротами было недостаточно, чтобы понять — кто там изображен.

Артем достал мобильный, вошел в интернет. Набрал в поисковой строке: «Бюккебург замок». Быстро пробежал по строкам туристического гида:

«Дворец Бюккебург в федеральной земле Нижняя Саксония и в наши дни является родовым гнездом княжеской династии Шаумбург-Липпе и считается одним из самых примечательных архитектурных памятников региона Шаумбург. Яркий пример архитектуры эпохи Ренессанс, что особенно подчеркивают фронтоны с круглыми башенками, а также украшающие фасад ракушечные орнаменты. Дворец построен из песчаника региона Обернкирхен, который в то время считался одним из самых популярных строительных материалов. Часовня дворца и Золотой зал украшены причудливой резьбой по дереву. Парадный зал 1893 г. высотой 9 м и шириной 24 м занимает два этажа и производит неповторимое впечатление. Члены княжеской семьи и сегодня принимают здесь гостей. Прекрасный парк с беседками, фонтанами и лабиринтами отличают элементы барокко. Недалеко от дворца расположен Мавзолей. Над великолепным внутренним убранством здания с куполом высотой 42 м работал берлинский архитектор Пауль Баумгартен. По своим размерам — это второй в мире склеп, находящийся в частном владении, и Мавзолее и в наши дни происходят погребения членов княжеской семьи».

На последних строках машина, чуть скрипнув о старинную поверхность дорожки, проложенной вокруг фонтана, остановилась. Не дожидаясь команды, Артем дернул рычаг. Дверь подалась, никакого лакея для помощи не наблюдалось. Хотя в этом месте присутствие человека в ливрее было бы уместно. Выйдя из машины, огляделся. «Мерседес» плавно покатил по кругу, мигнул красными огнями и скрылся в темноте. Артем остался в окружении каменных стен. Красиво. Центральный фасад светло-золотого цвета с белыми колоннами немного диссонировал с серокаменными крыльями-строениями вокруг, больше напоминавшими средневековые традиционные замки с башенками.

— Вон в том справа — земельный и городской архив. А вон там, в левом крыле живет нынешний глава княжеского дома цу Шаумбург-Липпе — принц Александр. Видите, окна светятся? Небось, приехал с охоты. Отдыхает.

Раздавшийся из темноты голос принадлежал фон Арнсбергу. Старик незаметно вышел из ворот в часовню, чуть левее парадного входа. Стоял рядом, на Артема не глядя, показывал рукой, как бы продолжая экскурсию, начатую в Вевельсбурге.

— Мы разве к нему не пойдем? — спросил Артем. — Или он сам подойдет?

Старик наконец взглянул на собеседника. Улыбнулся. Покачал головой, то ли укоризненно, то ли с сожалением.

— Нет, мы тут в гостях. Принц Александр весьма далек от своих дедушек, с кем мне приходилось встречаться в юности. Я служил под началом принца Фридриха Кристиана цу Шаумбург-Липпе, двоюродного деда нынешнего главы дома. Славные были времена… Теперь нам приходится арендовать эту красоту для проведения мероприятий. Нынешний принц плохо помнит родственников, разве что точно знает, что они не были антифашистами.

Фон Арнсберг горько усмехнулся.

— Господин фон Арнсберг, я привез то, что вы просили. Мне был хотелось, чтобы Оксана вышла на свободу. Желательно немедленно, — Артем постарался придать голосу твердости, хотя обстановка вряд ли к этому располагала.

— Да, обязательно. Завтра. Завершим процедуру, расстанемся удовлетворенными.

— В чем заключается процедура? — поинтересовался Артем.

— А давайте сразу и начнем, — предложил фон Арнсберг и двинулся в сторону ворот, откуда так незримо появился. Артем последовал за ним.

За воротами оказался внутренний дворик, окруженный увитыми плющом стенами. Фон Арнсберг прошел его насквозь, отворил дверь. Вошли в темноту. Ноздри защекотал традиционный для всех средневековых замков плесневело-древесный запах. Щекотка длилась недолго, так как пройдя буквально несколько шагов, Артем снова почувствовал свежесть ночи. Фон Арнсберг распахнул деревянную дверь, ведущую в сторону рва-реки, окружавшей комплекс. На берегу воткнутые в землю пара факелов в человеческий рост тускло освещали раскладной стол, покрытый темным сукном. Артему стало не по себе, он остановился.

— Дорогой мой, не волнуйтесь, человеческих жертвоприношений не предвидится. Мы цивилизованные люди в цивилизованной стране, — сказал фон Арнсберг.

Глаза привыкли к темноте, Артем различил мрачные мужские силуэты. Двое стояли каменными истуканами у стола. Вдоль реки, на дистанции двадцати шагов друг от друга, в скульптурных позах замерли явно тоже не каменные изваяния. Всего Артем насчитал с десяток молодцов, готовых выйти из камня и оказать помощь старику, если что-то пойдет не так.

Подошли к столу. В тусклом мерцании Артем различил коробок спичек, металлическую чашу, наполненную углем, три тонких восковых свечи и небольшой мешочек, завязанный бечевкой.

Фон Арнсберг встал около стола, жестом предложил Артему встать напротив. Каменные истуканы растворились в темноте, сделав пару шагов назад.

— Я вам расскажу, что сейчас должно произойти. Дело в том, что кортик, который я вижу в вашей сумке, должен перейти ко мне чистым. То есть очищенным. Сами понимаете, оружие впитывает плохую энергию. А на этом — кровь. Да и не одного человека.

— Не одного? — удивился Артем. — Откуда вы знаете? Я слышал об одном.

— Дорогой мой, этот предмет всего на полтора десятка лет моложе меня. Как вы думаете, мог он стать орудием преступления за это время?

Артем кивнул. Старик прав.

— Я лично знаю о двух жертвах. С одной вы связаны, как защитник убийцы, а другая жертва — случайность. В 1936-м году впервые этот клинок вкусил крови.

— Может расскажете? — поинтересовался Артем. Чувство страха не покидало его, что было неудивительно. Какие мысли у старика крутятся в голове, что он затеял, в чем смысл ритуала, все это из-за отсутствия информации не могло не напугать. А разговор — лучшее лекарство от страха.

— Не хотелось вспоминать, — отозвался старик. — Но придется. Вы ж адвокат, может что и посоветуете. Давайте приступим, а я вам расскажу по ходу действия. То, что мы с вами сейчас должны сделать, это ритуал очищения оружия. Очищение производится четырьмя стихиями: огнем, воздухом, водой и землей. На восходящую Луну, которая любезно предоставила нам такую возможность сегодня.

Артем поднял глаза к небу.

— Не трудитесь, Луна — там где-то, из-за замка не видно, — фон Арнсберг махнул рукой в сторону каменного исполина за спиной.

Взял со стола три свечи и начал плести из них косичку.

— Доставайте клинок, Артем. Разворачивайте. Кладите на стол вместе с упаковкой. Сейчас надо будет очистить металл огнем со всех сторон, пламенем этой вот тройной свечи. С клинком можете не стесняться, ему только на пользу. Ножны старайтесь не особо жечь, жалко кожу. Вопрос очищения в большей степени зависит от смысла, а не от материального воплощения. Пламя заговоренных свечей действует мгновенно. Тут еще главное — верить. А вы, я знаю, человек верующий.

— Смотря во что, — ответил Артем.

— В высшие силы ведь верите, верно? — улыбнулся сквозь блики на морщинистом лице старик. Было в нем что-то дьявольское, в свете факелов он был похож на мумию, восставшую из ада.

Артем снял защитную пленку, освободив кортик. Протянул старику.

Тот отрицательно замотал головой.

— Нет, нет, я же говорю — вы делайте. Я не приму у вас грязное оружие.

С этими словами фон Арнсберг чиркнул спичкой, пламя ухватило свечные фитили, добавив человеческого румянца его восковому лицу. Протянул зажженную косичку Артему. Артем вынул клинок из ножен и вопросительно посмотрел на фон Арнсберга, демонстрируя занятые обе руки.

— Положите ножны на стол, — скомандовал старик. — Обработайте по очереди.

Артем повиновался, положив ножны, взял пламенеющий трехсвечник из рук старика и начал аккуратно водить пламенем по лезвию кортика. Огонь лизал травленные буквы Blut und Ehre, щекотал узор гарды, впивался раскаленными зубами в серебряную нить рукояти, когда Артем перехватывал клинок за лезвие.

Старик фон Арнсберг благоговейно наблюдал.

— Я был слишком молод, чтобы понимать, — заговорил он. — Мне было поручено всего лишь доставить этот клинок от лидера немецкой молодежи Бальдура фон Шираха моему патрону — принцу цу Шаумбург-Липпе. Доставить чистым, хотя мне этого не объясняли. Да и кому могло прийти в голову, что в олимпийском Берлине, когда вокруг праздник, мне — шестнадцатилетнему образцовому члену Гитлерюгенда попадется под руку какой-то… В общем, я был юн, влюблен, горяч и… глуп. Глупость и сотворил. Хотя, до сих пор могу поклясться, клинок сам сжал мои пальцы…

Артем вздрогнул.

— Но то, что я вспорол кому-то брюхо этим оружием, не было главной глупостью, — ничего не заметив, продолжил старик. — Главной было то, что я скрыл этот позорный факт. Надо было сказать, надо было сделать то, чем мы с вами заняты сейчас, тогда все пошло бы иначе, вся мировая история. Не стояли бы мы сейчас с вами, как воришки в темноте под стенами чужого замка, все было бы иначе… Всё. Абсолютно всё.

Артем осмелел, не ожидая команды фон Арнсберга, положил клинок на стол и принялся за ножны. Побегал пламенем свечей по иссине-черной коже, задержался на металлических частях подольше. Посчитав дело сделанным, застыл и взглянул в глаза старику.

— Погасите свечи пальцами, не задувайте, — проговорил тот повелительно.

Артем плюнул на пальцы, сдавил пламя, которое с шипением погасло.

— Положите свечи сюда, к упаковке. Мы потом сожжем все, — с этими словами старик подвинул к центру стола чашу с углем.

Чиркнул спичкой во второй раз, пламя быстро схватило угли, видимо, они были пропитаны горючей жидкостью заранее. Скрестил руки на груди, глядя на разгорающийся огонь, заговорил:

— Сейчас мы окурим клинок специальным составом. Это вторая стихия. Воздух. Благовония.

Он взял мешочек, развязал стягивающую горловину бечевку, сунул нос внутрь, втянул аромат.

— Состав секретный? — спросил Артем.

— Совсем нет. Мхи, тертый можжевельник — ветви, ягоды; ладан из смол пихты и сосны и гриб Polyporus fomentarius (лат.). Гриб этот, если слышали, был обнаружен среди вещей мумии Этци в Тироле, вмерзшего в лед самого старого европейского человека, жившего около пяти тысяч лет назад.

— Не слышал, — признался Артем.

— Да не важно. Этот гриб использовался ранее в медицине, как кровяная губка для впитывания крови, потому он нам и нужен. А древние люди его больше для розжига огня применяли.

Тем временем, языки пламени спрятались внутрь углей, подмигивая оттуда красными злыми глазами. Фон Арнсберг убедился, что все готово к продолжению ритуала и запустил внутрь мешочка свои пораженные артритом и пигментными пятнами пальцы. Порошок небольшими порциями стал покрывать раскаленные угли, превращаясь в пахучий дым.

— Берите оружие, Артем, держите над дымом, — сказал фон Арнсберг.

Артем снова повиновался. Взял в обе руки — кортик и ножны, поднес к дымящейся чаще, начал вращать над углями. Едкий дым поднимался вверх в безветренную ночь, щипал глаза, щекотал ноздри, зудел в горле. Артему очень хотелось бросить это занятие, но, взглянув на оппонента, сдержался. Старик смотрел на ритуальный мангал, не мигая, казалось, пребывал в трансе.

— Господин фон Арнсберг! — решился на вопрос Артем. — Ваше имя происходит от древнего рода аристократов, владевших Вевельсбургом? Я слышал, фон Арнсберг — это князь, кто построил первый замок в том месте.

Старик очнулся, перевел осмысленный взгляд на Артема.

— Нет… К сожалению, нет. Это… Считайте это — псевдоним. У меня слишком простые имя и фамилия для миссии, которую я на себя принял смелость взять.

— А как вас зовут на самом деле? — поинтересовался Артем.

Фон Арнсберг пристально посмотрел на него. Задумался.

— На самом деле… На самом деле мою девушку звали Оттилия. Оттилия Шмук, — вдруг не ответил он таким странным способом. — Из-за нее я и пришил того парня. Он оказался ее кузеном. Можете себе представить? Я-то думал это — ухажер. А он — родственник. И их поцелуи были всего лишь родственными. Кто б мне сказал тогда? Как это несправедливо, Артем, согласитесь? Тебе в шестнадцать лет поручают дело планетарной важности и просто забывают об этом сказать. А для тебя вселенская важность — какая-то баба из кондитерской. И ты готовишься к чему-то архиглавному в своей жизни, которое должен совершить через сколько-то лет, как ты себе вообразил, а, оказывается, твоя задача всего лишь принести, не уронив, простую коробку из пункта А в пункт Б. Ты уверен, что это всего лишь перемещение, тупой набор падений вперед, предупреждаемых выставлением ноги, что принято называть шагами, или соприкосновение резины колеса твоего велосипеда с велосипедной дорожкой. А будущие твои свершения еще впереди! А, оказывается, ты просто тупой идиот, и тот, кто тебя оболванил, призывал к подвигам, тоже тупые идиоты, ведь твоя задача планетарного масштаба всего лишь без подвигов, без приключений, без геройского идиотизма или идиотского геройства перевезти простую коробочку из одного места в другое. Хоть пешком, хоть на трамвае, хоть ползком, просто доставить. От тебя ничего не требуется, чтобы история пошла по другому сценарию… Ничего не требовалось, понимаете, Артем? Как и от вас. Всего лишь без приключений, без фокусов привезти предмет, который я тогда не смог доставить, не запачкав.

Артем положил клинок и ножны на стол.

— Достаточно? — спросил он. Слова прозвучали как-то двояко. Артем решил поправиться и добавил игриво:

— Я говорю, достаточно дыма? У меня щиплет глаза, теряю веру.

Фон Арнсберг включил осмысленный взгляд снова. Вздохнул.

— Да, Артем, достаточно. Теперь — проточная вода.

Старик щелкнул пальцами и махнул рукой в темноту. От замковой тени отделилась человеческая. Двухметровый стандартный помощник фон Арнсберга подошел, неся в руках стальной рыболовный садок.

Старик дал знак, детина остановился рядом, раскрыл стальную пасть снасти. Артем положил аксессуары, только что прошедшие огонь и благовония, внутрь. Человек, видимо, проинструктированный заранее, отошел, забросил садок в текущую реку. Казалось, кто-то среди ночи просто решил наловить рыбы. Стоит, держит в руках невод. Тишина, ночь, блики фонарей, отражение замка от поверхности воды, кувшинки — идиллия.

— А что значит — изменить ход истории? — спросил Артем. — Вы сказали, если бы не ваша глупость, уж простите, история пошла бы по-другому? Что это значит?

— После того, как проточная вода смоет остатки кровяной губки и впитавших негативную ауру частиц, кортик мы упакуем в соляной мешок и положим в морозильную камеру. На этом очистительный ритуал будем считать законченным.

Фон Арнсберг снова не ответил на вопрос. Артем понял, пока старик не захочет, не расскажет больше ничего. Молча показал руками на оставшиеся на столе предметы. Старик снова щелкнул пальцами. Очередная тень подплыла, материализовалась рядом. В этот раз вместе с ней прибыли два раскладных стула. Артем и не заметил, как тело провалилось в мягкое матерчатое сиденье. Только теперь почувствовал, как устал. А каково было старику, которому явно под сто лет?

— Долго будем сидеть? — поежился Артем от ночной прохлады.

— Торопитесь? — спросил фон Арнсберг.

— Похоже, до утра я совершенно свободен, — в тон ответил Артем.

— Ну, и отлично. Полчасика посидим. Все ведь течет, все изменяется.

— Гераклит, — сообщил Артем о своей осведомленности. — Панта рей[23].

— Да, да, — согласился фон Арнсберг. — Артем, вы мне нравитесь. Я бы не хотел вас топить в этой реке.

Нечто подобное Артем давно рассчитывал услышать, потому даже не удивился.

— Только в этой? Или вообще лишать жизни? — спросил он, как можно спокойнее.

— Мне не река нравится, а вы, — будто не заметив сарказма, ответил фон Арнсберг. — Жалко будет расставаться. Вы бы вполне могли пригодится для наших целей.

— Каких?

— Ясно каких. То, что не доделал Гитлер, надо доделать. Во имя человечества, — старик говорил явно серьезно.

— А я чем могу помочь? Я не истинный ариец.

— Откуда вы знаете? — лукаво блеснул глазами старик.

Артем сразу не нашел, что ответить. Помедлил минуту. Фон Арнсберг молча смотрел на него.

— Я не знаю, — наконец, нашел, что ответить. — Может, вы меня просветите?

— Так я тоже не знаю, — сообщил старик доверительно. — Не проверял. Просто вы мне нравитесь. А ваш Сигизмунд — нет. Понимаете, о чем я?

— Нет.

— Ладно, — согласился старик. — Допустим, не понимаете. Не в этом дело. Я вам объясню охотно, что я имею в виду. Да и вообще, я могу вам ответить на любой вопрос, задавайте. На свете не так много людей, которые имеют смелость мне задать вопрос, и еще меньше тех, кому я готов ответить.

— Я так понимаю, что у меня выбор, как у космонавта-исследователя черной дыры, — предположил Артем. — Если там в черной дыре что-то есть, то я стану первым, кто оттуда притащит новости всему человечеству. Если меня размажет ее сила тяготения, то я хотя бы попытался. Вопрос в черной дыре. Не захочет ответить — расщепит на молекулы, захочет — раскроет свою тайну и впустит внутрь. Так и вы?

— Я уже устал повторять, что вы слишком умны для адвоката, — снова улыбнулся старик. — И, главное, как в тему привели пример! Поразительно! Кот Шредингера!

Артем тут же вспомнил этот парадокс, но фон Арнсберг воспроизвел его почти дословно из статьи самого ученого Эрвина Шредингера:

— «Man kann auch ganz burleske Fälle konstruieren. Eine Katze wird in eine Stahlkammer gesperrt, zusammen mit folgender Höllenmaschine (die man gegen den direkten Zugriff der Katze sichern muß): in einem Geigerschen Zählrohr befi ndet sich eine winzige Menge radioaktiver Substanz, so wenig, daß im Laufe einer Stunde vielleicht eines von den Atomen zerfällt, ebenso wahrscheinlich aber auch keines; geschieht es, so spricht das Zählrohr an und betätigt über ein Relais ein Hämmerchen, das ein Kölbchen mit Blausäure zertrümmert. Hat man dieses ganze System eine Stunde lang sich selbst überlassen, so wird man sich sagen, daß die Katze noch lebt, wenn inzwischen kein Atom zerfallen ist. Der erste Atomzerfall würde sie vergiftet haben. Die ψ-Funktion des ganzen Systems würde das so zum Ausdruck bringen, daß in ihr die lebende und die tote Katze (s.v.v.) zu gleichen Teilen gemischt oder verschmiert sind.

Das Typische an solchen Fällen ist, daß eine ursprünglich auf den Atombereich beschränkte Unbestimmtheit sich in grobsinnliche Unbestimmtheit umsetzt, die sich dann durch direkte Beobachtung entscheiden läßt. Das hindert uns, in so naiver Weise ein «verwaschenes Modell» als Abbild der Wirklichkeit gelten zu lassen. An sich enthielte es nichts Unklares oder Widerspruchsvolles. Es ist ein Unterschied zwischen einer verwackelten oder unscharf eingestellten Photographie und einer Aufnahme von Wolken und Nebelschwaden».

(Можно построить и случаи, в которых довольно бурлеска. Некий кот заперт в стальной камере вместе со следующей адской машиной (которая должна быть защищена от прямого вмешательства кота): внутри счётчика Гейгера находится крохотное количество радиоактивного вещества, столь небольшое, что в течение часа может распасться только один атом, но с такой же вероятностью может и не распасться; если же это случится, считывающая трубка разряжается и срабатывает реле, спускающее молот, который разбивает колбочку с синильной кислотой. Если на час предоставить всю эту систему самой себе, то можно сказать, что кот будет жив по истечении этого времени, коль скоро распада атома не произойдёт. Первый же распад атома отравил бы кота. Пси-функция системы в целом будет выражать это, смешивая в себе или размазывая живого и мёртвого кота (простите за выражение) в равных долях. Типичным в подобных случаях является то, что неопределённость, первоначально ограниченная атомным миром, преобразуется в макроскопическую неопределённость, которая может быть устранена путём прямого наблюдения. Это мешает нам наивно принять «модель размытия» как отражающую действительность. Само по себе это не означает ничего неясного или противоречивого. Есть разница между нечётким или расфокусированным фото и снимком облаков или тумана — пер. нем.).

— Я выучил эту статью наизусть еще в 1935 году, когда она впервые вышла, — сообщил фон Арнсберг. За год до того, как предмет, что сейчас смывает с себя остатки ненужной ауры в этой чудной речушке, появился на свет, — завершил длинную тираду старик.

Артем взглянул на реку, на берегу которой неподвижно возвышалась темная статуя странного рыбака с неводом.

— Мне лестно, что вы меня считаете умным адвокатом, и слишком умным для представителя этой профессии, но честно говоря, я не очень понял, о чем вы?

— Я вам обещал объяснить? Я и объясняю. Но давайте сначала разожжем поминальный костер? — старик рукой показал на остатки упаковки, в которой Артем носил с собой кортик, и на огарок свечи-косички.

Артем под строгим взглядом старика бросил пузырчатую пленку и сплетенный воск к изредка еще мигающим углям в чаше. Те, почувствовав добычу, принялись радостно жевать полиэтилен и быстро растворили в кашицу воск свечей, наслаждаясь своей угасающей силой.

— Зачем это все? И как это связано с историей и Адольфом Гитлером? Вам же это интересно узнать? — спросил фон Арнсберг, всматриваясь в голубоватые всполохи пламени.

— Любопытно, — уклончиво ответил Артем. — А о коте из коробки, могу сказать только, что Шредингер явно не любил кошек, как и я, кстати. Иначе бы не стал мучать именно кота, придумал бы крысу или мышь.

Фон Арнсберг издал нечто наподобие смешка.

— Вообще, первым начал Декарт, со своим «Я мыслю, а значит, существую». Потом старик Ньютон со своей последовательностью событий. Сначала яблоко бьет по голове, потом рождается мысль. Механистическая теория строения мира, знаете ли…

Артем молча смотрел на старика, который явно замыслил сказать нечто важное.

— Декарт и Ньютон определили вектор развития человечества в направлении невозможности влиять на материю, которая подчинена принципам механики. Но…

Артем не смог не вставить:

— Но есть квантовая механика…

Фон Арнсберг утвердительно и как-то даже слишком резко качнул головой. Старая морщинистая шея, казалось, может и не выдержать столь интенсивной нагрузки.

— Через пару веков после Ньютона Энштейн доказал, что энергия вполне может заменить материю, так что оказалось, природа не так уж и материальна. Вы же знаете, что свет является и волной, и частицей одновременно, в зависимости от наблюдателя. Как такое может быть? Не смОтрите на свет, он — волна, смОтрите — частица. По сути, вы и создаёте частицу из волны. То есть, творите материю.

— Я читал об этом, — остановил Артем поток ненужной ему информации.

Он так пока и не мог взять в толк, зачем все эти странные ритуалы, и причем тут изменение хода истории.

— Атом — это энергия. Атом состоит из непонятных вихриков чего-то там на одну стотысячную процента, а остальное — чистая энергия. Значит, материальный мир состоит из 99,99999 процента энергии и только на одну стотысячную процента непонятно чего. Посмотрите, что вы сейчас видите?

Старик показал рукой на останки, умирающие в объятиях углей мангала.

— Угли, — ответил Артем.

— Верно, только отчасти. Но их энергию вы видите по их возможности превратить материю в ничто. Нет больше полиэтиленовой пленки, нет свечей. Есть чистая энергия.

Артем пожал плечами. Старик говорил очевидные вещи. Но явно хотел высказаться.

— Наши ученые, не смейтесь, не те, кого пытались выставить душегубами в концлагерях, выяснили, что вся материальная вселенная состоит из субатомных частиц, на которые пока не обратишь внимания, существуют в волновом состоянии. То есть, они потенциально «всё» и «ничто», «везде» и «нигде».

Старик помолчал. Дернулся было чем-нибудь поворошить угли в мангале, но вспомнив о негативной ауре, одернул руку и просто уставился в их почти потухшие глаза.

— То, что мы привыкли называть материей — всего лишь потенциальная ее возможность, пока мы не обратим на нее внимание. Отсюда вывод: то, из чего соткан мир одновременно существует во множестве мест и времен. А, значит, мы обладаем способностью материализовывать одну из множества вероятных реальностей. В квантовом поле уже существует событие, которое мы хотим увидеть. Просто ждет нашего внимания.

— Я кажется начинаю понимать…, — признался Артем. — Вы хотите вернуть прошлое? Но как?

Фон Арнсберг улыбнулся.

— Если я бы хотел вернуть прошлое, то только чтоб снова стать молодым. Нет, вернуться в прошлое не получится. А вот изменить его, или чуть подправить… С тем чтобы вызвать нужное будущее — это вполне реально.

Мы способны влиять на материю, так как на самом элементарном уровне сами из себя представляем лишь энергию, наделенную разумом. Мы — разумная материя. Мы подключены ко всему, что содержится в квантовом поле, то есть во вселенной.

— Нолик, нолик, единичка, нолик…, — задумчиво сказал Артем. — Мы запись где-то, ничтожный байт информации. Это я давно уже понял и даже проверил на практике.

— Да, мой юный друг, мы действительно в каком-то смысле подключены к огромному информационному полю, то есть мы и есть его часть. А чтобы влиять на поле, не надо его лапать, трогать или пробовать на зуб. От меня и от вас исходит излучение с уникальными характеристиками. Если между двумя частицами изначально имеется связь, то она будет сохраняться всегда, независимо от времени и пространства. Как следствие, при воздействии на одну из частиц аналогичное воздействие ощутит и другая, даже если они находятся в разных точках пространства. А так как мы тоже состоим из частиц, значит, сами понимаете…

— Ка вы собираетесь изменить прошлое…? Точнее, что вы там хотите подправить, чтобы изменить будущее? — поинтересовался Артем.

— Гитлера я оживлять не намерен, не волнуйтесь. Хотя это возможно, но при нынешнем уровне развития науки и технологий, пока что не получится без искажений. Если бы нас, я имею в виду Германию, не завоевали вы — варвары, вместе с англосаксами, мы бы уже давно выполнили предназначение человека на земле.

Артем удивленно посмотрел на старика. Бредит. Нашел главный ответ на основной вопрос человечества: зачем мы здесь? Раскрыл замысел творца?

Артем воспроизвел вслух свои вопросы.

— Ну, для нас очевидно, для чего мы тут. Чтобы в результате эволюционного процесса человечество вышло на божественный уровень и присоединилось к предкам. Оставив, в конце концов, этот жалкий материальный носитель — тело. Мы обязаны до конца света успеть переместиться в ту часть информационного поля, где не нужно материального носителя. Просто мы должны стать, как творец, научиться быть им. Не гамбургеры жарить и не песни орать, а слиться с мировым разумом.

Старик говорил так увлеченно, будто это не вековой старец с артритом на пальцах, а молодой научный сотрудник НИИ, внезапно прозревший насчет мироустройства.

— Я все-таки не понимаю, как можно подкорректировать прошлое? — настаивал Артем.

— Может вы знаете об одном исследовании, которое провели в Израиле в 2000 году? Мы такие опыты ставили еще до того, как эта страна появилась на свет. Но этот еврейский эксперимент стал достоянием гласности. Неужели не слышали о влиянии молитвы на выздоровление больных?

Артем отрицательно покачал головой.

Старик продолжил:

— Некий врач Леонард Лейбович провел исследование более трех тысяч пациентов. Случайным образом распределил их на две группы. Хотел доказать, что молитва или заклинание, ритуал, если угодно, влияет на их состояние. Лейбович отобрал больных, у которых началось заражение крови при госпитализации. Так вот, за одну группу молились набожные евреи, за другую — нет. Потом он сравнил показатели и оказалось, что пациенты из группы, за которую молились, выздоравливали быстрее.

— А те, за которых молились, знали об этом? — спросил Артем.

— И не могли знать, — живо ответил старик. — В том и дело, что участники эксперимента молились за пациентов, которые лежали в этой больнице в период с 1990 по 1996 год, то есть за несколько лет до эксперимента. Иными словами, люди в 1990 году быстрее выздоравливали, если за них молились в 2000-м. Молитва в будущем влияла на прошлое, понимаете?

— Получается, вы хотите помолиться за Гитлера, чтобы что? — недоуменно спросил Артем. Он начал подозревать, что старик окончательно спятил.

— Артем, я хочу, если вам нравится такая терминология, помолиться за немецкий народ, который несправедливо находится в угнетенном состоянии. Я намерен подправить прошлое, чтобы нынешнее наше состояние слегка изменилось, и повлияло на будущее. Говоря научным языком, я передам электромагнитный сигнал квантовому полю. А поскольку все потенциалы Вселенной существуют в форме волн вероятности, обладающих электромагнитным полем и по своей сути являющихся энергией, то мои мысли, или молитвы исключения не составляют. Мысль — электрический потенциал квантового поля, чувства — потенциал магнитный. Мысли передают полю электрический сигнал, а чувства, словно магнит, притягивают требуемое событие и генерируют состояние материи, обладающее электромагнитным излучением, которое влияет на каждую атомную частицу нашего мира. Я понятно объясняю?

— Для человека вашего поколения, уж извините, слишком научно и современно, — ответил Артем.

— Это потому, что нас принято считать мистиками и шарлатанами. А вам — обществу потребителей, американцы впарили жвачку из фильма «Матрица», чтобы продать очки фирмы «RayBan», как у Киану Ривза. А наши научные разработки, которые смогли найти и украсть, пытаются использовать и внедрить в производство микроволновок. До сих пор ворованных технологий хватило только на полеты в космос, спасибо гению нашего же Вернера фон Брауна. Мы-то делали ракеты не для покорения космоса, а для других целей. Перемещение между мирами невозможно на ракетном двигателе, это нам было понятно сразу.

— Кортик-то вам зачем? — наконец осмелился Артем на давно назревший вопрос. — С вашими мыслями и теорией квантового поля, мне, более менее понятно, но кортик? Ритуальный кинжал для какой цели?

Старик подал знак «рыбаку». Тот, перебрав несколько раз руками по веревке, выдернул садок из воды. Стальная сетка в полете разбросала вокруг себя брызги, словно внутри лежал не мертвый клинок, а бьющая хвостом выловленная рыба. С шумом взлетели перепуганные утки, дремавшие в прибрежном кустарнике. Где-то вдали беспокойно залаяла собака.

Старик недовольно что-то проворчал подошедшему громиле с уловом.

— Достаньте кортик, Артем. Давайте уже заканчивать, пока весь город не разбудили.

Руки вновь ощутили знакомый металл. Он был теплый, немотря на то, что пролежал в холодной воде прилично. Видимо, не успел остыть от окуривания над углями. Артем держал в руках почти очищенное «оружие возмездия» и почувствовал жгучее желание забросить его подальше в реку, чтобы спасти человечество. Но здравым умом понимал, что и старик несет ерунду, и его, артемово, желание спасения мира, тоже лишено всякого смысла. В то же время, Артем не мог не верить в силу кадильницы Корея, хранителем которой являлся сам, и которую так настойчиво пытался добыть господин Глыба-Брауншвайгер. Если этот предмет обладает силой, то почему не может оказаться прав насчет возможностей кортика старик фон Арнсберг? Ведь механизм взаимодействия кадильницы в руках Артема тоже абсолютно непонятен. Она просто работает и все. Может, она работает также, как и поведал старик: желания материализуются из квантовой вероятности, так как Артем в это верит и притягивает, как магнит. Как частица света становится таковой, превращаясь из волны в материю под взглядом наблюдателя, в том месте и в то время, где наблюдатель находится.

Старик извлек откуда-то из темноты металлический бокс. Аккурат под размер кортика. Во мраке ночи Артем его раньше не замечал.

Звякнувшая крышка, открываясь, обнажила внутреннее кристаллическое наполнение. Бокс был полон соли.

— Закопайте клинок и ножны отдельно, чтобы соль полностью закрыла поверхность, — в очередной раз скомандовал фон Арнсберг.

Металл с хрустом раздвинул соляные слои. К мокрым рукам прилипли кристаллы соли, Артем, закопав оружие, стряхивая их, хлопал ладонями друг о дружку.

— Ну вы хоть не шумите, дорогой мой, — раздраженно бросил старик. — Ни к чему аплодисменты. Закройте коробку, возьмите и пошли.

Мужчины двинулись в сторону замка: фон Арнсберг первым, Артем за ним, держа в руках столь необходимый для реабилитации немецкой нации предмет, возлежащий в соляной подушке, как приготовленный для запекания целиком карп.

Глава 38

Вернувшись сквозь замок во внутренний дворик, фон Арнсберг не прошел его насквозь, а свернул налево. При тусклом освещении одинокого фонаря Артем различил дубовую дверь, почти скрытую плющом.

Старик погремел ключами. В этой обстановке он выглядел совсем как средневековый монах, хранитель библиотеки из «Имя розы» Умберто Эко, только без рясы, а в современном стиле casual.

Дверь со скрипом отворилась, пропуская ночных гостей, и Артем замер от неожиданной красоты внутреннего убранства помещения, в котором оказался. Это была та самая знаменитая «часовня с причудливой резьбой», о которой хвастал путеводитель. Тот, кто его составлял, видимо, очень торопился, ибо то, что предстало перед глазами Артема скорее было уникальным, шедевральным, ранее никогда не встречавшемся в его жизни.

Относительно небольшая часовня представляла из себя прямоугольное помещение, сплошь состоящее из узоров и переплетения мрамора, золота и ценного дерева. Розового мрамора пол перетекал ступенями в золото алтаря с девятью арочными нишами, украшенными изнутри разноцветной эмалью. Золотые венки, вензеля, цветы, все это великолепие ослепляло, разило, поражало, захватывало, влекло за собой, заставляя глаза в буквальном смысле разбегаться, будучи неподготовленными к такому зрелищу. Золотые скульптуры ангелов охраняли алтарь по бокам, в центре традиционно занимал свое место престол в виде квадратного стола, опорой для которого также служили золотые ангелы, держащие в руках резные факелы.

Артем разглядел, что каждая из девяти арок снизу была украшена разноцветными досками с цитатами из Евангелие от Иоанна, обрамленными золотыми венками, уникально выполненными. Противоположная алтарю стена выглядела не менее великолепно: золотые рифленые евангельские сюжеты, картины и трубящий в горн золотой ангел как бы оповещал о небывалом богатстве предыдущих хозяев замка. Но, наверное, главной достопримечательностью часовни был многоуровневый арочный потолок, сплошь исписанный разноцветьем цветов, листьев, лиан и ангелов.

— Впечатляет? — увидев раскрытый рот Артема, спросил старик.

— Еще как! — прошептал Артем, вдруг потерявший голос.

— В XIV-м веке это было отдельное здание, потом где-то в веке XVI-м, помещение стало внутризамковым. Тут проходят крестины и свадьбы, наверное, самые роскошные свадьбы в этой части Германии, — похвастался в очередной раз своей эрудицией старик.

— Это, — Артем взглядом указал на коробку, которую еще держал в руках. — На престол?

— Нет, конечно, — спохватился фон Арнсберг. — Это вот сюда.

Он прошел к левой части алтаря, где за полураскрытой красной тяжелой шторой был спрятан проход к органной группе и кафедре. Часовня освещалась люстрой с электрическими свечами и точечными настенными светильниками, направлеными на основные золотые фигуры, потому Артем не сразу заметил странный современный аксессуар, диссонировавший с роскошью часовни. Это был переносной холодильник, точнее морозильная камера. Тоненькая змея шнура тянулась от прибора куда-то в темноту, где видимо, впилась зубами в электророзетку.

— Давайте положим ваш груз сюда, — фон Арнсберг поднял крышку морозильной камеры.

Артем аккуратно опустил цинковый гроб с кортиком в раскрытую ледяную пасть. Старик закрыл крышку.

— Ну вот…, — сказал он удовлетворенно. — Соль впитает остатки влаги и если где-то сохранилась молекула крови невинной или виновной жертвы, она не сможет нам более помешать.

— Нам? — спросил Артем.

— Вы же хотели узнать, в чем заключается моя миссия, — лукаво ответил старик.

— А вы расскажете?

— Я подумаю до утра, Артем. Может, и разрешу вам присутствовать при самом таинстве в Вевельсбурге.

— До утра? Мы тут будем до утра? — удивился Артем.

— Нет, мы уже с вами устали. Я во всяком случае точно, — старик демонстративно потер обеими руками поясницу. — Мы встретимся утром в Вевельсбурге. Завершим ритуал, прочтя нужные слова. Потом вернетесь к своей красавице сюда, в Бюккебург, в участок. Спасете ее и полетите в Москву. Со своим Санчо Панса — Сигизмундом. Кстати, я надеюсь, завтра утром господин Брауншвайгер сообщит мне, что у него тоже все получилось с банковским хранилищем и мы все расстанемся довольными и счастливыми. Господин Брауншвайгер со своей властью над правосудием, я с уверенностью в завтрашнем дне моей нации, а вы со своей бабой в дорогих апартаментах в Москве.

Фон Арнсберг гадко улыбнулся. Артем никогда не бил стариков, но тут был готов сделать исключение. «Набить бы тебе морду, но Заратустра не позволяет» — вспомнил он крылатое выражение Остапа Бендера.

— В своих апартаментах перечитаю Ницше. Заратустру, — крайне завуалировано произнес он вслух. — Стану еще умнее.

Настала очередь улыбнуться старику. Он хлопнул Артема по плечу, приглашая к выходу.

— Что с Сигизмундом, кстати? — спросил Артем, когда они вышли из ворот часовни. Друг за дружкой перед ними стояли, тихо урча моторами, два черных «Мерседеса», прищурившись ксеноновыми фарами. — Его телефон не отвечает.

— С вашим другом все в порядке. Просто он потерял телефон. Такое бывает. Сидит в номере отеля в Падерборне, ждет вас. Поезжайте туда, отдохните, завтра за вами пришлю машину и встретимся в замке Вевельсбург в 9 утра. За час до открытия музея. Спокойной ночи, Артем.

Старик нырнул в открытую для него дверь первого «Мерседеса». Артема приютил второй. Тот же молчаливый водитель.

Пока выбирались из спящего Бюккебурга, Артем не думал ни о чем, просто смотрел на мелькание огней во мраке тонировки стекла. Нащупав шинами автобан, машина понеслась, разрывая корпусом редкие облачка сгущающегося тумана, в сторону Падерборна. На скорости 180 съедаемых в час километров Артем начал размышлять. В сон совсем не клонило.

Идеальный план, каким нарисовал его фон Арнсберг, не складывался в голове. Хотя бы потому, что господин Глыба-Брауншвайгер не получит завтра удовлетворения своих желаний. Перед отъездом Артем позаботился о том, чтобы в хранилище ни монгольский космонавт, ни сам господин Агарков пожаловать не смогли. Не трудно было сообщить «куда-следует», что в одной из ячеек хранится в разлагающейся на воздухе капсуле боевое отравляющее вещество. Пока будут проверять, на пару дней сейфы будут недоступны точно. Это была спонтанно возникшая мысль, которую Артем родил, просто чтобы выиграть время. Сейчас задача заключалась в том, чтобы вытащить Оксану. Кортик и идеи старика фон Арнсберга насчет будущего мирового господства немецкой нации его мало интересовали. Может, старик действительно что-то такое сделает с кортиком и ход истории изменится, но как этому помешать и надо ли это делать, Артем не знал. Что-то внутри говорило: «Это важнее спасения Оксаны, ибо мир в опасности», но Артем старательно гнал от себя такие мысли. Подумаешь, кортик… «Гитлерюгенд. Молодежная организация. Ритуальный кинжал. Старик из Вевельсбурга. Бывший член Гитлерюгенда, участник строительства замка. Помощник принца цу Шаумбург-Липпе, как он сказал? Франца Кристиана? Адьютанта Геббельса? Наука Третьего рейха, квантовая теория строения Вселенной, вера, заклинания, материализация идей…»

Вдруг Артем мысленно что-то нащупал. «Кортик сам прыгнул мне в руку» — вспомнил он слова своего подзащитного Михаила Андреева перед убийством жены. Старик фон Арнсберг тоже убил кого-то этим кортиком. По ошибке. Оружие само «сжало пальцы». Что-то сверхъестественное все-таки в нем было. Артем и сам это почувствовал, когда прикасался к клинку во время ритуала. Сейчас начинал понимать. Металл оружия никак не реагировал на изменение температуры. Когда Артем нагревал его пламенем, перехватывая со всех концов, те части, что были подвержены воздействию огня, ничем не отличались на ощупь от других. Вынутый из воды, кортик не был холодным, он был таким же, как Артем его положил в садок, теплым, как человек.

Артем вспомнил историю, случившуюся во время одного судебного процесса, с которой, по сути, начались его приключения со сверхъестественными предметами. Тогда адвоката пытался околдовать свидетель, биоэнергетик-экстрасенс во время допроса, посылая сигналы через «волшебную» палочку-трость. Как объяснил дядя Вова, родной дядя Артема, заведующий лабораторией функциональной диагностики государственного НИИ, волшебная палочка — всего лишь антенна, либо передающая сигнал, либо принимающая. Это то, о чем говорил фон Арнсберг, о передаче биоэнергии для материализации идеи. Вот для чего ему кортик. Это — антенна! Вероятно, выполненная из особого металла и по особой технологии учеными из Аненербе.

Старик же говорил о науке, о достижениях ученых рейха, и он совершенно не был мистиком. Одновременно, Артем вспомнил о тех исследованиях, которые его дядя Вова и проводил со своими коллегами. Они делали «живую» воду, то есть матрицу из воды, на которую можно было записать любую информацию. Ученые хотели записывать на воду информацию о здоровом человеке, чтобы потом ему же давать выпить пару капель во время болезни и запрограммировать себя на здоровье. Тогда на встрече в лаборатории Артем пошутил, что можно было бы сделать из воды — водку, просто наделив Н2О информацией о С2Н5ОН. Вопрос ведь, как объясняли ученые, не в химической формуле, а в кластерах молекул воды, выстраиваемых в определенные аккорды нужной мелодии. Есть у воды такие свойства, трудно объяснимые пока нами — современными людьми. Но мы состоим из воды на 90 процентов, а значит, информация о нас иначе, чем на воду, нигде не может быть записана, если говорить языком материалиста. Дядя Вова ответил тогда, что можно на воду записать что угодно, можно записать информацию о спирте, только пока они не научились определять дозу.

«Записать в рюмку матричной воды можно информацию о водке, но может оказаться, в одной рюмке воды — информация о ведре спирта, и тогда — смерть от одной рюмки неминуема», — подняв вверх указательный палец, торжественно произнес дядя Вова, смотрящийся крайне несерьезно в своем белом халате на фоне пыльного окна государственной научной лаборатории.

«Бассейн!» — вспомнил Артем предназначение круглой ниши в крипте Вевельсбурга. — Это — бассейн, а не вечный огонь. Что, если его наполнить матрицей-водой, туда поместить кортик из особого металла, несущий в себе нужную информацию для его хозяина и потом эту воду добавить в… Да куда угодно. Хоть в водопровод. В одной рюмке — ведро водки, в одном бассейне — океан информации. Кортик Бальдура фон Шираха — лидера немецкой молодежи, значит, когда его делали, понимали о воздействии на будущие неокрепшие молодые умы. Что-то в нем такое есть… И что-то такое есть в Вевельсбурге! И это надо остановить!»

Артем заерзал в кресле, вспоминая ось из свастик, пронизывающую северную башню замка и центр мистического бассейна.

«Завтра поеду в Вевельсбург, прикинусь ветошью, признаюсь, что готов служить старику верой и правдой, лишь бы показал, что это за ритуал. И тогда смогу помешать! — подумал решительно Артем. — А Оксана… Ничего, обвинение — ерунда, тем более, если смогу заснять на видео саму мистерию, возможно, вынырнем из этого дерьма живыми и Оксану вытащу…»

Достал смартфон, нажал иконку приложения «Гугл карты». Голубой кружок геолокации мчался по нарисованному в цифре автобану в сторону Падерборна, стараясь угнаться за материальным Мерседесом.

«Старик не поехал? — продолжал размышлять Артем. — Подъедет завтра? Живет, наверное, там в этом Бюккебурге, в этой дыре. Хотя, надо отметить, замок и часовня впечатляют».

Привычным движением пальца открыл экранные врата поисковика «Яндекс».

Набрал: «Бюккебург. Принц. Цу Шаумбург-Липпе».

Прочел о Фридрихе Кристиане, адьютанте Йозефа Геббельса, под патронажем которого служил старик фон Арнсберг, если верить его словам. Откровенный нацист, член партии задолго до прихода NSDAP к власти в Германии, партийный билет аж с 1929 года.

«Интересно» — подумал Артем. Он был уверен, что Гитлера поддерживали иностранные деньги, местные лавочники и крестьяне, но не аристократы. Получается, одна из богатейших и монарших семей Германии не просто поддерживала, но создавала нового лидера.

Артем просмотрел заголовки статей о Бюккебурге. В основном, упоминания о туристическом маршруте и жемчужине Нижней Саксонии — замке принца цу Шаумбург-Липпе. «Причудливая резьба часовни… конные прогулки… великолепные места вокруг замка».

Артем вернулся к поисковой строке и набил слова:

«Бюккебург нацисты».

Умный «Яндекс» высветил много заголовков с одним источником о «Крайне редких фото». Артем собрался было открыть первый из них, но машина вдруг остановилась и водитель сообщил об прибытии.

— Номер 323, если забыли. Вот вам карта от номера, если потеряли, — слишком многословно и информативно сообщил ранее почти немой водитель «Мерседеса» и протянул Артему магнитную карту.

— Данке, — буркнул в ответ Артем.

Взял кусочек поцарапанного пластика, небрежно сунул в карман. Вышел из машины. Ничего он забыть не мог, потому что с Сигизмундом они из этого отеля выезжали в Вевельсбург. Причалова оттуда спящим, видимо, доставили сюда.

Поднялся на 3-й этаж, бесшумно прошел по ковровому покрытию коридора.

323-я дверь клацнула приветливо от прикосновения к магнитному замку, приглашая войти.

— Боже мой, Артем, я так испугался! Как же я рад вас видеть! Я просто боюсь выйти из номера, представляете, я еду сегодня заказывал трижды прямо сюда! Они забрали у меня мой телефон! — затараторил знакомый голос испуганного Сигизмунда.

Причалов встретил друга в белом махровом халате четырехзведного «Best Western» и белых тапках с вышитым золотом напоминанием о звездном статусе отеля.

— Сизи, с вами все в порядке? — Артем радостно обнял теплый махровый халат, приветливо уткнувшийся в него всем весом пожилого антиквара. — Вы здоровы?

В объятиях Артема Сигизмунд затрясся в рыданиях. Артем гладил его по мягкой спине, ощущая вибрацию махровых волокон кончиками пальцев в унисон всхлипам. Скосив взгляд, обнаружил доказательства преждевременной смерти всего запаса спиртного из минибара, умноженного на бутылку вина, видимо, любезно доставленного в номер при заказе обеда.

— Сигизмунд, прекращайте обниматься, я привык к женщинам! — постарался шутливо привести в норму своего попутчика по несчастьям Артем.

— Простите, — отпрянул Сигизмунд, отвернулся и с тоской оглядел выпитые запасы. — Мне так было страшно!

— Я вижу, — сказал Артем и прошел к одной из кроватей, где стоял его дорожный чемодан, выпустив в виде антенны выдвижную рукоять.

Артем собрал его на случай скорого отъезда. Сейчас, взявшись за торчащую рукоять, ловким приемом самбо, уложил чемодан на пол и вспорол ему брюхо-молнию. Извлек бутылку виски, приобретенную еще в дьюти-фри Шереметьево. Тоже на случай непредвиденных обстоятельств.

Сигизмунд сглотнул слюну и кинулся к полке над минибаром, где призывно поблескивали стеклом стаканы.

— Льда нет! — с грустью произнес он, ставя сосуды для возлияний на журнальный столик у окна. — Но могут принести!

— Переживем! — ответил Артем и отвинтил крышку 12-го летнего «Маккалана».

Плеснул в стаканы, устало сел в кресло. Сигизмунд занял второе. Чокнулись. Потом еще раз. Ощутив небольшое облегчение, мозг потребовал питания. Артем вспомнил, что давно не ел. Попросил Сигизмунда принести что-нибудь из минибара. Тот виновато потупил глаза.

— Что? Все сожрал? — рявкнул Артем. Больше не было сил ругаться.

Сигизмунд еще ниже опустил голову, почти уткнувшись носом в махровую ткань халата.

— Они могут принести, — пробурчали его губы куда-то в себя.

— Да, блин…, — Артем плеснул себе еще, вытянул ноги. Остановил взглядом Сигизмунда, попытавшегося было наполнить и свой стакан. Тот виновато отпрянул.

В двух словах Артем описал то, что с ним происходило. Не стал описывать ритуал очищения оружия, просто сообщил о встрече с фон Арнсбергом и о намеченной на утро очной ставке с Оксаной. Нельзя было исключать, что их разговоры слушает старик, который Сигизмунду явно не симпатизировал.

— Да, дела…, — только и сказал Сизи в ответ и, не спрашивая, взял бутылку, капнул себе на два пальца в стакан, залпом выпил.

— С вами спокойно, Артем. Я больше никого не боюсь.

Антиквар встал и, покачиваясь, понес свой белый халат в ванную, освобождая от него тело по дороге, видимо, намереваясь принять душ.

Когда в ванной зашумела вода, Артем вновь открыл браузер смартфона, вернувшись к поиску информации о Бюккебурге и нацистах. Кликнул на ссылку «Фото, которые мало кто видел». Взору предстало цветное фото уходящей к горизонту огромной народной массы, разделенной посредине оцеплением офицеров СС. В центре фото, в окружении черных мундиров высшего состава ордена, отчетливо выделялся горчичный мундир Адольфа Гитлера. За черными спинами оцепления белыми блузами стояли в два ряда светловолосые барышни из Союза немецких девушек, так что граница, отделяющая фюрера от разноцветья толпы, напоминала траурную черно-белую ленту. Передний план фотографии пестрел ярко-красными знаменами NSDAP на римских флагштоках со свастикой и навершием из орлов. Величие происходящего на снимке подчеркивалось вытянутыми в нацистском приветствии сотнями тысяч рук в сторону своего вождя.

Надпись под фото гласила:

«Эта демонстрация была устроена по случаю праздника Reichserntedankfest (День благодарения) в 1934 в Бюккебурге. Число участников оценивается в 700 тысяч человек. Даже те немцы, которые не поддерживали нацистов, по их собственным рассказам, были потрясены грандиозностью мероприятия. До этого никто из них ничего даже отдаленно похожего не видел. Свидетели рассказывали о «чувстве огромного эмоционального подъема», «национального единения», восторга и ожидания «близких перемен к лучшему». Маршируя обратно к своим палаткам поздно вечером, немцы всё ещё видели гигантские зарницы в небе над Бюккебургом».

«Первое масштабное сборище нацистов почти в миллион человек в маленьком Бюккебурге, где и тридцати тысяч населения не наберется?» — подумал Артем. — Через год после прихода партии к власти?»

Тупо полистал скудную информацию в Википедии. Открыл страницу какого-то форума о нацистах и о принце Фидрихе Кристиане цу Шаумбург-Липпе.

Фридрих Кристиан цу Шаумбург-Липпе, принц (Friedrich Christian Wilhelm Alexander Prinz zu Schaumburg-Lippe)

(5.01.1906, Бюкебург — 20.09.1983, Вассербург на Инне)

Сын князя Георга цу Шаумбург-Липпе (1846–1911), правящего князья Шаумбург-Липпе, и Марии Анны, урожд. принцессы Саксен-Альтенбургской. Рано осиротев, он вырос под руководством своего старшего брата Адольфа, последний правящий князь Шаумбург-Липпе.

Изучал право в Бонне.

С 1928 г. — активный деятель в НСДАП.

С 09.1929 — член НСДАП.

Деятель гауляйтера гау Кельне-Кобленце Р. Лея, редактор газеты «SA-Tagespresse».

С 1930 директор общества (с ограниченной ответственностью) нацистских газет.

В 1931–1933 — организатор компании «Dietrich u Co» в Кельне, глава нацистского печатного ротациона.

Имперский оратор НСДАП, член СА.

С 1.04.1933 — адъютант министра пропаганды Й. Геббельса.

С 1.11.1934 — референт в иностранном отделе министерства пропаганды.

Золотой почетный знак НСДАП.

Во время войны — танковский гренадер; штандартенфюрер СС.

После войны — интернирован в советскую часть Германии, с 1945 по 1948.

В 1950 в Мюнхене — классифицирован как «правонарушитель группы IV».

Автор мемуаров».

«Так ты тут жил до 1983 года? — подумал Артем. — Здесь, где в свое время разместил почти миллион нацистов под праздник!»

Артем вдруг отчетливо осознал одну простую вещь. Никакого ритуала завтра в Вевельсбурге не будет. Старик опять обманул его. Кортик остался в Бюккебурге, в родовом имении принца цу Шаумбург-Липпе, того, кто был наставником и духовным отцом господина фон Арнсберга. Там Артем провел очистительную процедуру, там где это было нужно! Ни в каком музее нацизма в Вевельсбурге не будет наполняться бассейн для ритуала. Поэтому фон Арнбсерг с ноткой презрения отзывался о Гитлере и о Гиммлере. Никакой мистики, просто наука. Для ритуала с матрицей воды и кортиком, если Артем прав, не нужен бассейн в Вевельсбурге. Зарядить воду старик может и намерен там, где впервые собрались сотни тысяч нацистов. Вевельсбург, это гнездо, штаб и библиотека рыцарского ордена СС, игрушка Гиммлера, место для сбора высшего руководства. Но Бюккебург — это совсем иное. Исторически независимое княжество, вдруг в 1934 году приютившее под праздник семьсот тысяч молодых людей из почти 70-ти миллионной Германии, это один процент всего населения, и 20 процентов всех немцев активного возраста.

Эти люди были объединены одной идеей, одной верой, одним фюрером. Им просто нужно было создать Бога и передать информацию о нем своим детям, чтобы через буквально одно поколение в Рейхе возникла и закрепилась новая религия.

«Ах, ты, старая хитрая скотина!» — зло подумал Артем, открывая мобильное приложение местного такси, в твердом желании срочно возвращаться в Бюккебург. Пока не поздно.

Глава 39

«Сизи, простите, вынужден вас срочно покинуть. Не волнуйтесь, я скоро. Виски можете прикончить. Только закажите какой-нибудь еды. Закусывать надо» — Артем оставил бумажную записку своему попутчику, пока тот плескался в душе.

Тихонько щелкнул дверью, выходя. Коридор был пуст. Не стал использовать и лифт, спустился по лестнице. Миновал рецепцию, бросив ответное «Abend»[24] улыбнувшемуся сонному менеджеру.

«Мерседес» цвета сгущенного молока — традиционный цвет немецких такси, стоял в ожидании. Артем снова огляделся. Пустые улицы, спящие припаркованные автомобили, темные окна. Вероятно, откуда-то наблюдают за ним люди фон Арнсберга. Потому надо действовать быстро и решительно. Может даже нагло. Назвал таксисту адрес полицейского участка в Бюккебурге. Достал смартфон, попросил у водителя шнур зарядного устройства. Повезло, нужный аксессуар нашелся. Энергетический напиток от генератора авто потек через провод в прожорливое чрево смартфона. Остаться без связи в такой момент — непростительная оплошность, так что Артем внутренне ликовал, что хоть в этом он пока одерживает небольшую победу. Он на связи. По дороге в Бюккебург аккумулятор будет сыт по горло.

Минут пятнадцать путался в мыслях и пил предложенную таксистом воду. Машина свернула с трассы А33 и по автобану А2 помчалась к конечной цели путешествия. Ехать оставалось минут сорок, самое время вздремнуть. Как ни странно, усталости Артем не ощущал. Только злость и еще что-то такое, не дававшее покоя. Ощущение какой-то недоделанности, недодуманности. Что-то надо было сделать, чтобы выйти из этой истории победителем, но что?..

Мысленно вернулся в часовню в замке. Великолепие золота и резьбы. Цитаты из Евангелие. Представил, как фон Арнсберг достает кортик из морозильной камеры и кладет его… Куда кладет? Вероятно на престол, куда же еще. Какая-то цитата была начертана на золотом полотне, которое держали в руках ангелы, служащие опорой престола?

Артем набрал в поисковой строке Яндекс: «Бюккебург интерьер часовни». Открыл самое качественное фото, приблизил изображение готических букв. Прочел:

Denn mein Fleisch ist die rechte Speise, und mein Blut ist der rechte Trank[25].

Артем уже давно с помощью отца Петра уяснил, что под вкушением Его плоти и питием Его крови, которые так необходимы и благотворны, подразумевается не что иное, как верование в Христа.

Как сказал отец Петр, во время одной из бесед: «Верование во Христа включает в себя все то же, что пища и вода. Как наши тела извлекают из пищи необходимое для них питание, мы сказать затрудняемся, но то, что они на самом деле получают из нее все для них необходимое, мы знаем и обнаруживаем на опыте; так же обстоит дело и с нашим духовным питанием. Потому Спасителю настолько понравилось это сравнение, что при учреждении видимых знаков нашего приобщения к благословенным преимуществам, даруемым Его смертью, Он выбрал знаки вкушения и пития и сделал их актами священнодействия».

«Надо создать новую религию!» — отчетливо прозвучали в ушах слова фон Арнсберга, произнесенные в зале группенфюреров мистического замка СС в Вевельсбурге. — Вы находитесь в месте ее зарождения».

А ведь обманул старик! Слишком хитер. Место зарождения новой религии не замок Вевельсбург, сегодня затоптанный туристами всего света. А всего лишь 100 километров на север — Бюккебург, родовое гнездо принца Фридриха Кристиана цу Шаумбург-Липпе, адъютанта Рейхсминистра пропаганды Йозефа Геббельса, идейного нациста, тайного финансового спонсора Адольфа Гитлера, организатора первого столь массового сборища победившей партии.

Вот, что задумал старик. Питие. Нечто для священнодействия. Святая вода, могущая заменить то, что имел в виду Христос. Только научно подкованный фон Арнсберг не просто собирается использовать иносказание, как в Евангелие, он намерен давать сторонникам новой веры воду, созданную из некой матрицы, несущую в себе какую-то программу. Просто старик использует всем знакомый ритуал, похожий на привычное священнодействие, как питие крови Иисуса.

«Хочешь поиграть? — зло подумал Артем. — Давай поиграем!»

Открыл текстовый редактор. Пальцы сами запрыгали по буквам экранной клавиатуры, набирая слова обращений на имя всех трех главных прокуроров при земельных судах Нижней Саксонии, также шефа полиции земли, и заодно министра внутренних дел Германии. Артем написал, что в замке Бюккебург сегодня будет проводиться нацистский ритуал. Добавил: «Возможно, с человеческими жертвоприношениями».

«Подумают, что — псих, но ведь могут хотя бы патруль с ленивыми полицаями выслать», — отметил он про себя. Подумал минуту. Написал по-русски еще одно обращение, на имя директора ФСБ России. Когда-то они поверили в его бред. Может и сейчас поверят. Что они могут в Германии? Что-то наверное могут. По своей линии. Если захотят.

Все написанное быстро разлетелось по электронным адресам приемных чиновников-правоохранителей.

Через предсказанное навигатором время такси въехало в Бюккебург. Ранее Артем не видел этого города из-за тонированного стекла машины, предоставленной стариком фон Арнсбергом. И сейчас прозрачные стекла такси никакой новой информации не принесли. Темные окна домов, уличные фонари, вымершие улицы.

Подъехали к полицейскому участку. Сквозь нитки стеклопакетов там пульсировало блеклое сияние жизни. На что рассчитывал Артем, указав адрес полиции водителю такси? Что тут мгновенно сколотят дружину спецназа по просьбе какого-то русского и двинутся арестовывать престарелого солидного немца в замке у наследного немецкого принца, самого авторитетного жителя округа?

Артем рассчитался с водителем наличными. Щедро дал на чай. Предложил постоять поблизости, если не лень, не закрывая поездку. Водитель молча кивнул, складывая деньги в карман жилетки. Протянул свою визитку с мобильным номером. «Dieter Thorein. Taxi Führer».

«Я очень постараюсь вернуться, мой фюрер», — сказал Артем, выходя. Водитель покачал головой и криво улыбнулся.

Дверь полицейского участка приветливо раскрыла объятия гостю из России, как старому знакомому. Артем вошел в дежурное помещение, прошел к стойке. Никого. Полицейская фуражка, живущая в шкафу, молча подмигнула кокардой. Пыльный чемодан криминалиста сверху, казалось, сонно шмыгнул носом замка.

— Entschuldigen sie bitte[26]? — сообщил Артем о своем прибытии.

На голос из смежного кабинета вышел полицай, с которым Артем был знаком по утреннему посещению своей подопечной Оксаны. Он ожидал увидеть того же мятого толстяка, с потной шеей и кружкой кофе в руках, но, к величайшему удивлению, толстяк был в бронежилете, с оружием и решительным блеском приключений в голубых глазах.

— Что-то случилось? — спросил Артем по-немецки.

— А у вас? — ни капли не удивившись посетителю, ответил полицай.

— У меня случилось. Мою подзащитную незаконно задержали, она содержится у вас. И я обоснованно считаю, что ей угрожает опасность. Потому я здесь.

— Вашу подзащитную Оксану Бурми-стерфу, — немец, похоже, выучил сложную русскую фамилию. — пятнадцать минут назад выпустили по решению главного прокурора суда Нижней Саксонии. Она уехала.

Артем опешил.

— Куда уехала? С кем уехала? — задал он традиционные в этой ситуации вопросы.

— Могу сказать лишь, что уехала не одна.

Полицай сел на скрипучий стул.

— Scheiße[27], — устало произнес он, явно недовольный свалившимся приключением.

— С кем уехала? И где мне ее искать? — без особой надежды на разумный ответ спросил Артем.

Немец пожал плечами.

— Я не могу говорить, но вам, вероятно, виднее, — он лукаво подмигнул.

Артем понял. Надо ехать в замок принца цу Шаумбург-Липпе.

Выскочил из участка, оседлал привязанного молочного скакуна по имени Дитер. Тот и не собирался никуда уезжать.

Артем ткнул пальцем в адрес на навигаторе смартфона. Дитер, не забивая в свой гаджет координат, тронулся. Видимо, не первый раз бывал в этих краях.

Через 10 минут подъехали к замку. Для скучного провинциального городка здесь было на удивление многолюдно. Темные окна домов все также безлико сливались с ночным небом, но мрачная замковая стена дополнительно бликовала холеными боками припаркованных рядом автомобилей. И это были не традиционные «Фольксвагены» или «Пежо» с недорогим кредитом, это полировали глянцем ландшафт аристократы немецкого автопрома — «Мерседесы S класса», «Майбахи», «Порше», седьмые «БМВ» и восьмые «Ауди». Светомаскировочные мероприятия, видимо, не позволяли сидящим внутри авто водителям не то, что включать реснитчатые фары, но даже смотреть любимые ТВ передачи на дисплеях приборной доски.

Артем попросил остановиться. Вышел из машины, сделав знаменитый шуршащий пальцами знак оплаты, означавший — «подожди, оплачу». Водитель, понимающе ответил не менее известным приложением оттопыренных пальцев к уху: мол, «позвонишь мне».

Пешком прошел вдоль припаркованных престижных черных монстров. Вошел в знакомые ворота, так и не разглядев, чья скульптурная фигура прячется во мраке ночи над аркой. На мостике через речушку, ведущем в замковый комплекс явно дежурили несколько молодцов из охраны. Артем понимал, что вход по приглашениям. Не зная пароля, дальше мостика не пройдешь. Снял с плеча сумку, с которой не расставался. После того, как кортик ее покинул, она стала значительно легче, неудобство почти не доставляла. Снял пиджак, перекинул ремень сумки через плечо, снова надел пиджак поверх ремня. Вроде, как подплечная кабура скрытого ношения вышла. Если не присматриваться, можно и не заметить. Сделал вид, что сам является чьим-то охранником и ленивой походкой, медленно двинулся вдоль речки, огибавшей замок. Внимательно всматривался в берег, может обнаружится что-то полезное. И точно, расчет оказался верным. Среди кувшинок дополнял идиллический пейзаж водной глади темный силуэт благородной лодочки. Рядом, привязанным мулом переминался с борта на борт двухместный педальный катамаран. Не долго думая, Артем отвязал и оседлал мула.

Аккуратно зашлепали по воде лопасти гребного винта, Артем крутил педали крайне осторожно и медленно. Предательски скрипел в руках рычаг руля. Со стороны освещенного мостика катамаран на темной воде точно не видно, но люди фон Арнсберга скорее всего дежурили по всему периметру замка. Артем пришвартовался метрах в пятидесяти от мостика на другой стороне реки, рассчитывая, что оцепление выставят чуть дальше, а на мосту и так народу достаточно.

Выйдя на берег схвачен не был, значит, и тут расчет оказался верным. Снова вошел в роль охранника и медленно двинулся в сторону знаменитого парадного крыльца основного здания.

Во дворе комплекса, огибая центральную скульптуру фонтана, ползла разноликая змея очереди, состоящая из солидных мужчин, в возрасте от 30 до 60-ти лет. Змеиная голова пряталась как раз там, где слева от главного входа притаились ворота входа во внутренний двор и в часовню.

Люди в очереди были одеты в дорогие черные костюмы и белые рубашки без галстука. У каждого в нагрудном кармане пиджака — кровавое пятно шелкового платка. Классическое сочетание черного, красного и белого цветов, как на нацистском знамени крови. Мужчины стояли, в основном, молча, изредка что-то шептали друг другу на ухо. Одеяние Артема — темно-серые брюки, серо-голубой пиджак и рубашка в мелкую голубую клетку, не позволяли встать в очередь незаметным. Потому он двинулся вдоль людской колонны все той же походкой охранника, медленно, периодически останавливаясь, чтобы повертеть головой по сторонам. В понимании Артема, так должен был вести себя охранник, следящий за порядком. Такой маневр снова удался. Никто не обратил на него внимания, так что Артем успешно финишировал в месте, куда вползала очередь. У ворот стояли два конкурента, судя по всему, настоящие стражи порядка на этом странном мероприятии. Одеты они были под стать гостям, только вместо платка левую часть груди украшала живая красная гвоздика. Ну, и конечно, имели они традиционные отличительные знаки охраны — вьющийся проводок от уха куда-то за воротник рубашки и оттопыренный пиджак там, где у Артема размещалась сумка.

Артема они конечно заметили, но не подходили, просто вопросительно смотрели, видимо, ожидая объяснения.

Артем встал, повернулся лицом к входящим людям, как бы высматривая кого-то. Боковым зрением отмечал изменения в положении этих двоих у ворот. Простояв с минуту, Артем повернул голову в их сторону и чуть заметно кивнул, приветствуя и мимикой показывая, что все в порядке. Спокойно двинулся в обратном направлении, как бы прогуливаясь вдоль очереди и продолжая осуществлять какую-то важную порученную ему миссию. Так же периодически останавливался, спокойно и важно вращал головой. Дойдя до хвоста очереди и отметив, что люди продолжают подходить, Артем повторил маневр. Дойдя до стражи у ворот, снова развернулся и снова двинулся к хвосту колонны дорогих костюмов, изображая мистера «внимательность и сосредоточенность». Подобный маневр Артем повторил трижды. На четвертый подход к воротам, прочтя в глазах привратников спокойствие и рассеянное внимание к своей персоне, он подошел сам и, стараясь говорить очень тихо, заученной фразой по-немецки попросил провести его в уборную.

— Мне еще тут долго, а сил терпеть более не имею, — добавил Артем и грустно улыбнулся, глядя прямо в глаза одного из охранников.

Эти фразы на немецком языке Артем неоднократно тренировал, будучи частым гостем на разных светских мероприятиях в Берлине. Они работали безупречно, так как ничто так не смягчает сердце и не притупляет бдительность любого стража порядка, как просьба о спасении, которую так легко выполнить.

Мужчина, к которому обращался Артем, улыбнулся глазами, сделал знак напарнику. Тот понимающе кивнул. Первый указал Артему следовать за ним, вошел в ворота, куда стремились попасть все пришедшие сегодня. Во внутреннем дворике охранник остановился, рукой показал на ту дверь, через которую буквально недавно они с фон Арнсбергом проходили к реке сквозь замковые помещения со средневековым запахом.

— Там, сразу за дверью налево. Выйдете так же, отсюда, — охранник показал рукой нужные направления и вернулся к своему посту у входа.

Артем остался во внутреннем дворе. Очередь вползала в часовню. Теперь он понял, куда пропадают все эти люди. Ведь пока Артем прогуливался возле фонтана, изображая гарда, люди только входили в ворота часовни, но никто не выходил. Здесь, во внутреннем дворе, стало ясно, гости входят внутрь, затем выходят из часовни, но движутся не обратно к выходу, а пропадают в той же двери, куда охранник показал, как на спасительные врата туалета. Видимо, все они, либо проходят насквозь, как это сделал Артем несколькими часами ранее, либо теряются где-то в глубине замка. Артем, изучая внутренний интерьер дворца принца цу Шаумбург-Липпе в путеводителе, конечно обратил внимание на описание главного зала, где проводятся основные торжественные мероприятия, включая новогодние карнавалы. Вероятно, собираются все там.

Присмотревшись к выходящим, Артем обратил внимание, что покидают они часовню не с пустыми руками.

«Вот оно, — радостно отметил он успех своих умозаключений. — Святое питие».

Каждый выходящий держал в руке красный стальной термос, объемом примерно в четверть литра.

Глава 40

Артем воспользовался любезностью, предоставленной охраной, и проследовал в открытую дверь, где бесследно исчезали в темноте гости мероприятия, получившие заветный термосок.

Как и следовало ожидать, некоторые, прежде чем раствориться во мраке, посещали то заведение, куда попросился Артем. Несмотря на мистическую торжественность и святую ношу в руках, человеческая природа требовала своего, особенно у лиц старшей возрастной категории.

Замковая уборная значительно превосходила средневековые нормы удобств, тут не было ни ведер, ни дыры в полу: обычный кафель, современная недорогая сантехника и соответствующий запах смеси ароматизаторов, моющих средств и аммиака. Артем подергал ручки двух имеющихся кабинок и обнаружил их занятыми. Постоял, глядя на себя в зеркало, также из разряда современных аксессуаров, не тронутое благородной патиной. Из одной кабинки вышел пожилой человек, кивнул в приветствии головой, пристроился мыть руки у раковины. Артем занял освободившееся место в узком пространстве, отделенном от стены тонкой пластиковой перегородкой, запер дверь. Надо было что-то придумать. Не используя по назначению унитаз, просто нажал кнопку слива, произведя нужный звуковой эффект. Вышел, сменил немца у раковины. Тот тщательно вытирал руки бумажным полотенцем, держа термос подмышкой. Артем сделал вид, что ждет своей очереди. Смотрел сквозь отражение в зеркале за излишне долгим уходом за руками, раздражаясь. Вытрешь ты их, наконец? Внезапно пришла мысль: с размаху врезать немцу по затылку, обязательно от удара голова влетит в держатель для бумажных полотенец, и, скорее всего, мозг выключится. Втащить тело в кабинку туалета, комплекция у мужичка подходящая, скорее всего размер подойдет, так что переодеться в его костюм. И потом… Что потом? Увидят заплечную сумку под смокингом, опознают знакомое лицо. Схватят и утопят в реке, как обещал старик фон Арнсберг. Глупая мысль о насилии, пришедшая в голову, не найдя понимания, также быстро ушла.

Парадно одетый бюргер не унимался, продолжая тщательно вытирать руки. Артем понял, что уйти сейчас будет очень странно, раз уж так долго ждал своей очереди. В это время грохнул водопад слива в соседней кабинке. Оттуда вышел здоровенный детина, выше Артема на голову. Артем обмер: неужели сам господин Глыба-Брауншвайгер? Не может быть!

Вглядевшись в розовощекое лицо снизу вверх, смутился. Так пялиться на незнакомых в мужском туалете даже в Европе неприлично. Здоровяк ни одной морщиной не напоминал мистера Агаркова. Поймав взгляд Артема, вежливо улыбнулся и, не моя рук, быстро покинул тесное для него помещение.

Артем остался один на один с «чемпионом» по использованию бумаги. Мысль расколоть пластик держателя полотенец его головой снова вернулась.

— Я думал он там утонул, блин, — неожиданно прозвучала фраза на чистом русском языке. Отражение в зеркале дружелюбно улыбалось Артему.

— Вы…, — Артем запнулся. — Говорите по-русски?

Мужчина улыбнулся.

— С детства, Артем. Как и вы, — эта фраза ударила под дых. Артем только открывал рот, не найдя слов для реакции.

— Отдышитесь, — посоветовал русскоязычный земляк.

— Вы…, — каркнуло горло само. — Вы… Вы…

— Артем, успокойтесь, что вы так разволновались, будто не вы проникли сюда, как заправский шпион? Отдаю вам должное. Так нагло пройти все кордоны… Вы где учились? Я учился в правильном месте, именно этому, разрабатывал операцию по внедрению с коллегами почти год, а встретились мы у финишной черты с вами, хотя вы — любитель, а я профессионал. И до вашего появления мы так и не понимали, что они затевают.

— Вы…

— Артем, хватит «выкать». Я бы вас выгнал взашей отсюда, чтобы не мешали работать, но не могу этого сделать, чтоб не сорвать операцию. Именно вы, по-сути, ее спровоцировали. Мы с немецкими коллегами, намерены были проследить за этой историей дальше, но теперь… Действуем почти без подготовки.

— Какой историей? — к Артему вернулось самообладание. Он понял, его сейчас бить не будут, арестовывать тоже, и похоже, тот кто с ним говорит, вовсе не враг, а скорее наоборот.

— Артем, давайте выйдем. Руки я уже вытер. Идите за мной.

Незнакомец скрипнул дверью, покидая надоевшее место. Вышли во внутренний дворик. Движение там было самоорганизованное: очередь вползала внутрь часовни, срыгивая обратно одиночные фигуры выходящих с красными термосами в руках. Те не обращали внимания на стоящих у дверей, молча проходили мимо, замок ненасытно сжирал их.

Незнакомец перешел на английский.

— Слушайте диспозицию. Я год состою в этом обществе, знаю чем занимается наш милейший старик фон Арнсберг. Сколачивает ячейки нового ордена, объединяет их идеей возрождения Рейха. О сегодняшнем мероприятии люди оповещались буквально накануне, все прибыли, как видите, при параде, но что будет происходить — нам неизвестно.

— Да кому нам-то? — перебил говорящего Артем.

— Нам, тем, кому вы написали сегодня электронное обращение.

— Я много кому писал.

— Кому по-русски написали. Наши немецкие коллеги на подхвате, тоже здесь. Вы им тоже написали, мы в курсе. Я ж говорю, мы знали о сборище, не знали только о цели. Так что, в принципе, операцию по задержанию старика фон Арнсберга сейчас проведем. Заодно, перепишем этих всех господ. Решение принято на самом верху и, к удивлению, быстро. Так что, спасибо.

— Что спасибо? А мне, что делать? Я здесь, чтобы помешать…

— Чему? Мы помешаем, обещаю. Но вы лично как собрались помешать, Артем? Вы знаете, что происходит?

— Примерно.

— Хотите узнать?

— Спрашиваете! Конечно! Но, как?

— Выходите отсюда, как пришли. Для вас задание.

— Какое?

— Возьмите это, — псевдонацист, повернувшись спиной к людям из очереди, протянул термос. — Спрячьте это под пиджак, вынесите отсюда. Там снаружи, в районе городского фонтана, что за воротами, припаркован черный минивэн с номером 299. В нем наши коллеги. Отдайте им.

— Никуда я не пойду. Я старался не для получения работы посыльного, — Артем обиделся. — Я даже не знаю, как вас зовут, и почему я должен вам верить.

— Можете звать меня Михаэль, в миру Михаил. Теперь вы меня знаете. Верить вы мне должны, потому что больше некому. Оглянитесь вокруг, у вас выбор есть?

Артем виновато опустил глаза.

— И потом, Артем, откуда я бы знал, что вы написали доносы и куда? Если бы я был вашим врагом, вы бы утонули в унитазе пять минут назад, а не выполняли важную миссию — перенести вещественное доказательство из пункта А в пункт Б.

Артем вздрогнул, вспомнив слова фон Арнсберга: «И ты готовишься к чему-то архиглавному в своей жизни, которое должен совершить через сколько-то лет, как ты себе вообразил, а, оказывается, твоя задача всего лишь принести, не уронив, простую коробку из пункта А в пункт Б».

Взял протянутый термос, сунул в пригодившуюся сумку.

— Отлично, — улыбнулся Михаил. — Идите, как пришли. Уходить легче. Вы в своем повседневном прикиде тут только мешаете, старик или еще кто знакомый вас увидит, все сорвется. Под видеокамерами ходите, странно, как вас еще не спалили.

— Что мне сказать вашим коллегам? Какой-то пароль или…? От кого я? Как они меня опознают?

— Артем, — Михаил вздохнул и смахнул невидимую пылинку с лацкана пиджака в районе декоративной петли. — Неужели не догадываетесь. Они вас видят и слышат прямо сейчас.

Артем уставился на пиджак собеседника, стараясь разглядеть невидимое око видеокамеры.

— А Оксана? — вспомнил он важную часть своего приключения, помимо спасения мира от коричневой чумы. — Где Оксана?

— Артем, идите ради бога уже, мы и так тут с вами долго болтаем, не находите?

Михаил повернулся и исчез внутри замка. Артем пару секунд сомневался, следовать ли за ним или выполнить поручение. Разум все же возобладал над эмоциями. Задачи надо решать по мере поступления. Задачу привлечь внимание к нацистской мистерии он выполнил. В замок проник. Остался невредимым. Сейчас нужно сделать то, что поручено этим новым знакомым, потом заниматься Оксаной. Очень хотелось хоть одним глазком взглянуть, что происходит внутри часовни и что будет происходить потом. Но… Михаил прав, не в этом «прикиде». Артем вздохнул. Ладно. Это же не мистический триллер, это жизнь.

Двинулся в обратный путь. Вышел из ворот к центральной площади дворцового комплекса, благодарно кивнул охранникам, пропустившим внутрь. Оба кивнули в ответ. Побрел привычной деловой походкой вдоль строя черных костюмов. Змея умирала — очередь потеряла внушительность, поток прибывающих иссяк. Такими темпами, еще пятнадцать минут и последний получит заветную влагу из рук адепта фон Арнсберга.

Переходя мостик через реку, кивнул обосновавшимся там охранникам. Те с подозрением посмотрели, но ничего не спросили. Вероятно, приняли его за людей принца, который вроде как живет в этом замке, в правой пристройке с готическими башенками. Артем подумал: как этот принц, потомок столь именитого среди нацистов предка, да не знает, что творится у него под окнами, в его родовом замке? Получается, сдал в аренду недвижимость, а какая тут отмечается свадьба, чей шабаш — без разницы?

Прошел мраморную арку ворот, не взглянув в этот раз на драконов и прячущуюся в темноте фигуру неизвестного на вершине. Слева от серого здания городской ратуши, прямо под буквами RATHAUS примостился черный минивэн с указанными Михаилом номерами.

Взвизгнула шарнирами открывающаяся боковая дверь автомобиля, изнутри выглянула мужская голова в синей бейсболке.

«Садитесь!» — произнесла голова и спряталась.

Артем повиновался, влез, а скорее, вошел внутрь салона машины. Вот он, мистический полицейский блокбастер. Все как в кино — приборные панели, мониторы с видами нескольких камер, ботаник в наушниках и бейсболке и двое в пиджаках с умными лицами.

— Guten Abend! — сообщил Артем подробности вечера.

Ботаник промолчал, как уже знакомому. Штатский ответил по-немецки кратко «Na, Ja»[28]. Второй угукнул по-русски и, оторвав взгляд от мониторов, спросил:

— Донесли поклажу?

Артем молча достал термосок. Русский взял, положил в прозрачный пакет для вещдоков, заклеил пластиковый замок.

— Ну, все, спасибо. Можете отдыхать.

Настала очередь угукнуть Артему, только с иной интонацией.

— Да, конечно, угу! Я вам операцию спровоцировал, я заявление писал. Я, кстати, свидетелем пойду, вы же меня собираетесь допрашивать? Или за что вы будете фон Арнбсерга вязать? За то, что он воду раздает людям? Я вам нужен! С такой ерундой, как нацистский ритуал, вам его не взять, остальных — тем более. А вот похищение человека, моей подруги Оксаны, плюс вымогательство, контрабанда оружия и культурных ценностей, это тяжкие составы, тут вам и карты в руки.

Русский что-то сказал второму пиджаку. Тот кивнул. Бейсболка в наушниках на происходящее внутри салона никак не реагировала, пристально глядя в экраны.

— БОрис, — вдруг представился русский. — Присаживайтесь. Простите за резкость — служба! Можете наблюдать, только не мешайте.

Артем буркнул спасибо. Присел на вращающийся табурет.

Четыре экрана транслировали изображение высокой четкости со скрытых камер. Одна была установлена в часовне и вперила взгляд в происходящее, расположившись где-то слева от входа. Вероятно, ее стеклянное око на время сделало зрячим одного из гипсовых ангелов, коих в часовне было в изобилии. Ангел безучастно наблюдал за бесовским таинством, не в силах этому помешать лично, но, видимо, понимал, что божественная сила наказания за поругание священных символов сейчас копится где-то снаружи, куда уходил видеосигнал.

Две камеры спрятались в главном зале, куда стекались гости с термосами, почти полностью покрыв черным колером своих костюмов золотистый паркет пола.

Одна камера видела все, что видел Михаил, передвигаясь вместе с ним, поливала огнем съемки окрестности.

Артем вгляделся в экран, транслирующий мистерию в часовне. Фон Арнсберг, одетый так же, как и остальные, торжественно наполнял металлические термоса, вливая в них жидкость стальным черпаком с длинной изогнутой рукоятью. Откуда он черпает влагу Артем разглядеть не мог, сосуд был расположен между престолом и алтарем, так что ангелы и их широкие крылья, служащие опорой престола, закрывали обзор камере. Старик, наливая жидкость в узкое горло термоса, проливал значительную часть, которая вероятно падала обратно в источник. Артем предположил, что там, за престолом, широкий чан или ванна. Фон Арнсберг, шевелил губами, произнося какие-то слова, которые были доступны только ушам «бейсболки», снаряженных наушниками. Старик ставил наполненный термос на престол, помощник из числа знакомых Артему дуболомов закрывал крышку и подавал подошедшему гостю. Тот, принимая ношу, выбрасывал руку в нацистском приветствии. Помощник подавал старику новый термос, вынимая его из черного ячеистого ящика у ног.

Достаточно насладившись монотонностью процесса, Артем решился обратиться к Борису.

— Можно задать вопрос, Борис? — тронул он того за плечо.

Соотечественник среагировал не сразу, так увлекся наблюдением за экранами. Нехотя повернул голову, даже не повернул, а подставил край уха для вопроса.

— Точнее два, — Артем приблизил губы поближе к голове Бориса, переходя на шепот. — Какой у вас план? И где моя Оксана?

— Наберитесь терпения. Увидите все скоро. Надеюсь, будет интересно.

Трудно было рассчитывать на более развернутый ответ. Артем вздохнул. Достал смартфон, хотел проверить сообщения от Сизи, которого так невежливо бросил коротать ночь с бутылкой. Многоточие индикатора сигнала на экране сообщило о мертвой зоне для связи.

«Ну, а ты чего ждал? — догадался Артем. — Уверенного приема, сидя в «подводной лодке»?

Артем перевел взгляд на мониторы, транслирующие происходящее из главного зала. Статичное изображение стационарно установленных камер позволяло с двух ракурсов насладиться впечатляющим убранством редкого образца Везерского ренессанса. Огромный зал опоясывали арочные проемы с колоннами розового мрамора, поддерживающие на 9-ти метровой высоте ажурный, расписной потолок. Роскошные люстры, брызгами горного хрусталя залили все пространство ярким светом, не оставив тени ни единого шанса спрятаться в завитушках лепнины, украшающей стены, потолок, арочные дверные проемы и оконные ниши.

Перемещения мобильной камеры дали возможность до деталей рассмотреть некоторые элементы декора. Михаил, видимо, оказался любителем живописи и долго транслировал ростовые портреты бывших князей Липпских, вывешенных над каминами слева и справа от центральной ниши, где были установлены три королевских трона хозяев замка.

Борис ткнул пальцем в изображение из часовни. В очереди перед престолом остались трое последних посетителей, таинство подошло к концу. Немец что-то сказал «ботанику в бейсболке», для чего оттянул от его уха один из наушников. Тот кивнул и сказал в микрофон по-немецки:

— Локация один, завершение трансляции. Приготовится локация два. Выдвижение на позиции.

Фон Арнсберг выдал последний сосуд. Обоюдное нацистское приветствие завершило главную часть мистерии. Старик что-то сказал помощникам. Оба стали возле престола, явно не собираясь уходить. Фон Арнсберг двинулся к выходу, вслед последнему ушедшему.

Немецкий напарник Бориса надел вторые наушники, поправил торчащее дуло спаренного с ними микрофона, прицеливаясь в эфир. Борис сделал то же самое.

«Группа три, ваша локация один, по сигналу. Две цели внутри. Третья за алтарем».

Помолчав пару секунд, добавил:

«Группа один и два, локация два. По сигналу. План альфа».

Артем похлопал себя по ушам, вопрошая о наушниках. БОрис вздохнул, выдвинул какой-то ящик, протянул хрустящий прозрачный пакет, внутри которого Артем обнаружил требуемый слуховой прибор, только невооруженный микрофоном. Водрузил на себя, взял в руки штекер, жестом попросил прикурить его куда-нибудь. Борис снова вздохнул, указал на гнездо. Звук полился в уши, наполняя смыслом изображение.

Видно было, как старик фон Арнсберг появился на балконе зала, аккурат над тронной группой. Оперся руками о перила, поставив рядом с собой термос, выглядящий кровавой каплей на белом мраморе.

Заговорил:

— Товарищи. Братья. Прежде всего, спасибо всем, что так быстро среагировали на приглашение. Сегодня — важный день, с которого начинается отсчет новой эры. День, который мы так долго ждали. Вы все или большинство из вас знает об истинной цели нашего объединения. Мы завершим то, что начали наши великие предки почти восемь десятилетий назад.

Черные костюмы молча внимали лидеру. Ни кашля, ни шепота, просто гробовая тишина ночи в розово-белом гламуре дня парадного зала под водопадом хрустальных люстр. Артем смотрел на экран монитора и вдруг представил себе этот же зал, украшенный разноцветьем бальных платьев прекрасных дам. Для этих целей архитекторы трудились десятилетиями над вычурным убранством, ради божественной радости не спали ночами художники, расписывая картинами ажурный потолок; для восхищения жизнью покрывали золотом крылья ангелов скульпторы, расставляя их десятками по периметру, а вовсе не для распространения этой черной плесени, сжирающей торжество красоты и умиротворения.

— Все присутствующие здесь понимают, что назначение западной цивилизации — служить для человечества переходом от религиозного прошлого к религиозному будущему. Мы можем получить представление об этом будущем, если поймем, в чем главная неправда религии прошлого. Наше прошлое — христианство, прежде всего римское католическое. Пока не совершился переход от христианства к новой и лучшей религии, оно сохраняло свою силу.

Старик сделал паузу.

— Прошлое можно упразднить, но не просто отрицая его, а только заменив чем-то. Тем, что даст больше! Может ли человечество жить без религии? Нет! Не может, это исторический факт. Нет ни одного общества, начиная с первобытного, нет ни одного народа, где не было бы религии, а значит, она в природе человека. Но! Новая религия не может просто отрицать старую, она должна дать новое, должна объяснить людям, почему надо следовать именно ее канонам. Наша новая религия не должна быть основана только на мифах, она должна быть основана на научных достижениях, которыми мы можем объяснить все ранее существовавшие мифы. В начале двадцатого века мы осуществили попытку создания новой религии для немецкой нации, как наиболее подготовленной к ней. Поэтому-то католичество и еврейство повело упорную борьбу против нашего умственного, социального и научного прогресса! Они понимали, что прогресс получит только тогда неодолимую силу над старым началом, когда достигнет положительных выводов, когда получит такие основы, на которых возможно будет создание нового мира не только более свободного, но и более богатого духовными силами.

Старик обвел взглядом молчаливую черноту паствы. Указал на расписанный библейскими сюжетами потолок и стены зала.

— Старые религии стремились создать лишь внешние земные формы для духовных божественных предметов.

Сделал жест рукой в окно, как бы вынося свою речь за пределы замка, туда, где буквально в километре звенящие автобаны соединяли друг с другом огромные торговые центры — новые храмы потребительского общества.

— Современная внерелигиозная культура, отказавшись от христианства и религиозных начал в пользу стремления к материальному благосостоянию и богатству, уже предала своего бывшего бога за тридцать сребреников. Что же произошло после победы еврейства и христианства в 1945-м? Светское общество не слилось с духовным, вот что произошло. А могут ли внешние гражданские интересы человека быть отделены от его внутренних духовных интересов, не нарушая этим жизненности тех и других? Такое отделение — смерть и разложение!

Эти слова старик произнес с надрывом, взмахнув рукой так, как это делал Гитлер в своих речах, завораживающих толпу.

— Начиная с немецкого протестантства, западная цивилизация постепенно освобождает человеческую личность. Великий смысл исторического процесса состоит в том, что он обособил личность, предоставил ее самой себе, чтобы она могла сознательно и свободно обратиться к божественному началу, войти с ним в совершенно сознательную и свободную связь. Свободная же внутренняя связь между божественным началом и человеческой личностью возможна только потому, что сам человек имеет безусловное значение. Человеческая личность только потому может свободно соединяться с божественным началом, что она сама — божественна. Западная цивилизация освободила человеческое сознание от всех внешних ограничений, провозгласила права человека. Современное сознание признает за человеческой личностью божественные права, но не дает ей ни божественных сил, ни божественного содержания. Человеческое Я потенциально может все и ничтожно в действительности. В этом противоречии зло и страдание, в этом — внутреннее рабство человека.

Прежде чем человек может познать бога, как действительность вне себя, он должен осознать его как идею в себе. Нельзя верить в реализацию идеи, если не убежден в существовании самой идеи. Неосуществляемая идея — это призрак! Обман! Если не верить в бога, то еще безумнее верить в него наполовину. Старая традиционная форма религии исходит из веры в бога, но не проводит этой веры до конца. Современная цивилизация исходит из веры в человека, но тоже непоследовательно. Не до конца! Последовательно же проведенные и до конца осуществленные обе эти веры — вера в бога и вера в человека — сходятся в единой полной и всецелой истине богочеловечества. И только мы — немцы, можем предложить такую веру и такую религию!

Так как наш народ был так хорош, прилежен, умел, уважаем, то он почти столетие числится у еврейских клеветников первым номером в списке подлежащих уничтожению целей. Европа без Германской империи — это больше не «Западная Европа». А как раз в «Западной Европе» больше всего нуждается человечество, все больше становящееся жертвой материализма. Позволю себе напомнить слова Кристиана Фридриха Хеббеля, сказанные в средине XIX века: «Возможно, что немец еще раз исчезнет с мировой сцены; ибо у него есть все качества, чтобы завоевать себе небо, но нет никаких качеств, чтобы утвердиться тут, на Земле, и все нации ненавидят его, как зло ненавидит добро. Но если им, однако, действительно однажды удастся изгнать его, то возникнет состояние, когда они снова захотят своими ногтями вырыть его обратно из могилы».

Старик говорил по-немецки, причем настолько просто, что Артем, не обладающий в совершенстве этим языком, понял почти все. Он понимал, какой эмоциональный заряд проникает в сознание и сердца собравшихся, говорящих с оратором на одном языке и связанных с ним схожим мироощущением.

Фон Арнсберг продолжил.

— Все вы держите в руках каплю новой религии. Как Иисус предложил апостолам питие, так и я предлагаю вам схожий ритуал по форме, но совершенно иной по содержанию. Питие из вашего сосуда, это не чистый символизм и не мистика. Это научно доказанный способ соединения с божественным началом не одного человека, а общества, группы людей, происходящих от богов. В далеком 1936 году наши ученые из Аненербе создали живую воду, матрицу, на которую можно записать божественное начало. Еще не существовало компьютеров, еще не были открыты языки программирования, но мы уже выяснили из какой ткани высший разум соткал мироздание. Мы просто не умели говорить с ним на одном языке. Старая религия дала нам молитвы, но механизма их воздействия на настоящее и будущее не объяснила. Тем более, никакая религия не смогла бы никогда объяснить воздействие молитв для изменения прошлого. Времена изменились! Мы нашли объяснение. Вся информация в материальном мире записана на воду. Мы состоим из воды. Во всяком случае, в материальном мире мы привыкли так считать, назвав ткань, соединяющую нас — водой. В отличие от предыдущих религий мы нашли способ не просто крестить людей водой, как это делал Иоанн и последователи христианства, объединяя их, не просто обращаться к их слепой вере в ритуалы, а реально объединить богочеловеков, приблизить их к высшему существу, создавшему все и требующему объединения с ним.

Фон Арнсберг взял в руки свой сосуд со святой водой. Отвернул крышку. Поднял ее, показывая остальным. Звуковая волна от двух сотен одновременно откупориваемых кроваво-красных стальных капель захлестнула зал. Артем вздрогнул от слишком громкого звука, ударившего через наушники.

Фон Арнсберг, оглядел присутствующих, будто проверял их готовность к единовременному действу.

— Братья! Достаточно нескольких капель этой воды, чтобы наша внутренняя структура стала единой, и воссоединилась с божественным началом прошлых поколений нации. Это — наш вход в Валгаллу. Сейчас мы сделаем то, что не смогли сделать наши предшественники в 1936-м! Потом вы разнесете святые капли и распространите среди ваших родных, близких, друзей и всех тех, кого считаете истинными сыновьями нашей нации. И вы увидите, уже через пять лет, мир изменится, а через поколение, мы осуществим наше божественное предназначение на земле. Через два поколения мы покорим пространство и время, мы соединимся с создателем! Насмешки, издевательства и недопонимания нас не касаются; будущее принадлежит нам!

«Группа один, два, три! Вперед! Вперед!» — дослал в микрофон патроны слов немец в наушниках, получив одобрительный кивок Бориса.

Глава 41

Черная плесень, оккупировавшая парадный праздничный зал, уложена на пол, руки на затылках. По периметру рассыпан смертельный для плесени порошок — упакованные в броню и шлемы рыцари правопорядка держат под дулами автоматов перепуганных нацистов. Вот оно, торжество правды и победа добра над злом! Вот она дезинфекция, очищение от смертельно опасного грибка.

Так себе представлял Артем работу групп захвата. Затаив дыхание, он вперился в изображение на экранах. Но увидел нечто совсем иное.

Слева и справа к фон Арнсбергу спокойно подошли по паре человек в штатском. Один из них предъявил удостоверение, судя по всему, сотрудника полиции. Другой громко сообщил собравшимся, что в настоящее время проводится спецоперация по задержанию подозреваемого в преступлении и просил всех разойтись.

— Это что такое? — недоуменно спросил Артем.

Собеседники в наушниках не услышали. Артем повторил вопрос громче. Снял свои ушные приборы, короткий шнур держал его на привязи. Придвинулся к Борису, постучал по плечу.

— Это такая спецоперация? — прокричал Артем ему в ухо сквозь пластик наушника. — Это, типа, что?

Борис мельком взглянул, отмахнулся, как от мухи. Артем перевел взгляд на монитор трансляции из часовни, ожидая хоть там увидеть традиционное для боевика действие. Но экран просто залился черной краской.

— А что тут происходит? — обратился Артем к парню в бейсболке. — Почему экран погас?

Тот расслышал вопрос и не постеснялся ответить.

— Не знаю, сигнал идет. Может, свет вырубили или объектив камеры поврежден. Или залеплен.

— А где изображение с камер на ваших людях? — спросил Артем.

— Камеры не у всех, операция готовилась в спешке, — последовал скорбный ответ.

— Да, блин… — только и смог сказать на весь этот цирк Артем.

Взялся за ручку двери, потянул на себя. Штатские напряглись. Борис снял наушники.

— Вы куда собрались, Артем? — спросил он строго.

— А вы как думаете? Спасать мир!

— Оставайтесь на месте! — голос Бориса звучал не очень уверенно.

— Останусь, если объясните, что происходит. Почему эта банда еще не задержана? Почему не изъяты сосуды с жидкостью?

Борис жестом попросил Артема отодвинуться от двери. Артем только крепче взялся за дверной рычаг.

— Артем, мы не можем арестовать этих людей. Это не Россия. В Москве мы бы уже всех уложили мордой в пол, отвезли в автозаках в ОВД, изъяли бы все термоса. Но это — Европа. Тут нельзя задерживать людей только потому, что они собрались на приватную вечеринку в замке и держат в руках термос. Вы же сами благоразумно это нам сообщили двадцать минут назад.

— Да, но… — Артем подбирал слова.

— Артем, старика мы задержим, вероятно, на несколько часов, пока его не выпустят под залог. Потом и он выйдет.

— Да что это за спецоперация? Кому она нужна такая? — Артем взбесился. — Вы вообще зачем это все затеяли тогда? Сами бы встали, хлебнули святой водицы, зиганули бы в приветствии…

— Артем, не зарывайтесь!

— А то что? Арестуете меня? Давайте! — Артем дернул дверь.

— Остановитесь! — попытался скомандовать Борис. — Вы совершаете ошибку.

Артем уже вышел из минивэна.

— Я пойду погулять по замку. Это преступление? Знакомых поищу! Можете меня задержать? — съязвил Артем. — Это вам не Россия, Борис! Хожу, где хочу! В данном случае хочу пройтись к часовне. И если меня кто-то может остановить, так это вон тот товарищ в окне второго этажа пристройки. Принц, хозяин заведения. И то сомневаюсь. Ему вообще фиолетово, лишь бы аренду платили.

Борис выскочил за Артемом.

— Артем, не делайте глупостей. Вы нам нужны, и мы вас можем привлечь за контрабанду. Кортик вы же привезли? Вы сами об этом написали.

— Предъявите кортик — задерживайте! А пока я пойду его поищу, раз у вас кишка тонка! — резко оборвал Артем.

Вдруг остановился. Задумался.

— Слушайте, Борис. А откуда вынырнули эти ваши спецназовцы в пиджаках? Они ведь не из гостей, и вряд ли бы их кто-то пропустил. Вы меня тут не разыгрываете часом?

Борис ответил не сразу. Подумал, имеет ли смысл раскрывать карты.

— Ну, тайна спецоперации, сами понимаете. Хотя… По странному стечению обстоятельств нам дали людей для захвата из тех, кто неделю назад участвовал в учениях по освобождению заложников. Учения проводились тут, в замке. Полиция арендовала помещение для занятий. Потому люди знают все ходы и выходы.

Артем хмыкнул. Молодец нынешний владелец. Все в аренду. Черным, белым, красным, хоть голубым…

Прибавил шагу. Впереди на мосту охрана сменилась сгустками тумана. Видны были первые гости, покидающие вечеринку. Черные костюмы торопились к своим черным машинам у ворот замка. Некоторые несли в руках красные капли термосов.

— А что, они так и уйдут с матрицей воды? — спросил Артем у преследовавшего его Бориса.

— А как вы предлагаете ее изъять? — ответил тот вопросом на вопрос. — Это их частная собственность.

Артем сплюнул с досады, прибавил шагу.

— А, да и черт с вами! — разозлился Борис, остановившись. — Будете выходить обратно, не забудьте заглянуть в фургон. Дальше него все равно не уйдете. Пока тут гуляете, ордер на ваше задержание получим.

Артем не ответил. Да пошли вы! Импотенты с плоскостопием, а не спецслужба.

Мимо мелькали злые лица людей в черном, покидающих неудавшуюся вечеринку.

Артем знал, куда идет. Его манил погасший экран монитора. Узнать, что произошло в часовне. Для чего нужен был кортик Бальдура фон Шираха? Откуда старик черпал воду? Где он ее хранит? Где производит? Почему надо было отвлечь внимание от Бюккебурга и потащить Артема в Вевельсбург? Чего он боялся? И где в конце концов Оксана? Если бы Артем не появился здесь сейчас и не привлек полицию, то у старика все бы удалось, а утром Артема в Вевельсбурге ждал просто пустой музей.

Артем, не стесняясь и не прикидываясь охранником, быстро шел ко входу в часовню, не обращая внимания на встречных. Вошел в знакомые ворота, повернул направо, в открытую дверь, оттуда в полумрак дворика стучался рассеянный свет. С электричеством все в порядке, значит. Вошел внутрь. Что за вечер? Шоу с фокусами. Цирк без коней. В часовне можно было ожидать такой же беззубый немецкий спецназ, мирно беседующий с «дуболомами» фон Арнсберга. Но то, что Артем увидел, совсем уж было неожиданным. Два «пиджака» и правда присутствовали. Только один сидел на стуле для прихожан, в противоположном алтарю крыле. Второй перевязывал ему разбитый лоб. Из-под бинта тонкими красными линиями изрисовала лицо струящаяся кровь. Артем взглянул на алтарь. У престола острыми носками туфель разглядывали потолок лежащие тела «дуболомов». Артем направился к ним. Черные вороны фон Арнсберга явно окончили жизненный полет. Стеклянные глаза одного созерцали нарисованное в сводах часовни Царствие Небесное, вероятно, прощаясь с душой, только что убывшей туда. На белой рубашке в районе груди расплылся кровавый цветок, как бы копируя гвоздику в нагрудном кармане пиджака.

Его напарник буровил потолок единственным глазом. Вместо второго — темно-бордовая клякса.

Артем перевел взгляд с застывших тел на то место, которое раньше не мог разглядеть в цензурированном изображении видеокамеры. Так вот откуда черпал живую воду новой истории фон Арнсберг! Серебряный круглый чан-ванная с четырьмя ручками по периметру. Литров пятьдесят-шестьдесят объемом, явно тяжелый, если наполнен. Потому и четыре ухвата, каждый в виде скобы с узором дубовых листьев. Дно сосуда, покрытое на пару сантиметров оставшейся водой, не оставляло сомнений в мистическом предназначении. Черный четырехногий паук свастики зло просматривался сквозь прозрачность жидкости. В месте примыкания каждого луча свастики к стенке мини-бассейна имелось крепление, скоба-держатель. Все четыре луча заканчивались воткнутыми в них кинжалами. Артем без труда определил парадные кортики Третьего рейха — СС, Вермахта (сухопутные войска), Кригсмарине (военно-морской флот) и Люфтваффе (военно-воздушные силы).

В центре свастики тоже имелось приспособление, очевидно, служащее для водружения чего-то…

Артем понял. Если по лучам — кинжалы, то центр черного солнца — не исключение. Вот для чего старику был нужен кортик! Он должен был занять свое место в сердце этой композиции. Четыре луча — четыре стихии: огонь, вода, воздух, земля, а центр черного солнца — молодежь, сверхлюди, будущее нации… Миниатюрная копия бассейна в крипте Вевельсбурга.

Артем повернулся к горе-спецназу.

— Я — представитель российской службы безопасности. Член общественного совета, общественный наблюдатель, участник операции. Я вам не представлен. Что произошло? Говорите быстро!

Голос Артема звучал уверенно, обстановка была очевидно нервная, должность, озвученная Артемом, для немцев незнакомая, а головы этих двоих явно пострадали.

— Мы потеряли картинку на мониторе! Куда пропал ритуальный кинжал отсюда вот, вы мне можете ответить? Быстро! — настаивал Артем, тыча пальцем в центр культового сосуда.

Немец, возившийся с головой напарника, почувствовав начальственные нотки в русском акценте, не связываясь по радио с руководством, просто ответил:

— Мы вошли по плану. У нас не было задачи стрелять. Эти двое, у них оружие… Я не знаю, откуда она взялась. Уборщица. Какая-то баба, в одежде горничной. Появилась вон оттуда!

Немец показал рукой на штору, справа от алтаря.

— Она… Она их вырубила. Одного в глаз палкой, прямо до мозга засадила. Второму пулю в грудь из его же пистолета. Я даже не понял, как она его выхватила… Быстрая, сука… Как молния.

Артем вернулся глазами к трупам. И правда, на бордовом мраморе пола сразу и не заметишь подсыхающие пятна крови, ведущие к отброшенному орудию убийства — куску черенка от метлы.

— А вы что? — скорее на автомате спросил Артем. И так понятно, что.

Немец пожал плечами.

— Я ж говорю, быстрая, сука… А нам сказали: только без стрельбы. Да мы бы и не успели.

Артем снова осмотрел серебряный сосуд.

— А кортик? — понимая, каков будет ответ, все же спросил.

Немец пожал плечами. Второй застонал.

Артем достал смартфон, сделал снимок ритуального бассейна со всех сторон. Зачем? На всякий случай. Может, хотел успокоить травмированных немцев, чтоб ничего не заподозрили. А может, нужно было просто что-то делать, время себе выкроить, подумать, что дальше. А что дальше? А ничего!

Вышел из часовни. Прошел знакомой дорогой к мосту. Переходить не стал, свернул вправо в темноту. Там, привязанный, жевал кувшинки педальный мул-катамаран. Никуда не ушел, дождался. Артем снова оседлал своего скакуна, заскрипел педалями. Выглядело все это ужасно глупо. Торжественные нацисты в гламурном розовом зале, уборщица, навалявшая четырем мужикам, Артем, спасающий мир на педальном катамаране, рвущем винтом стебли кувшинок.… Выполз на середину речки, поплыл вокруг замка. Выйти на берег в районе главного входа? Задержат. Возможно. Выйти с обратной стороны, просто уйти через поле и лесок к дороге? Там вызвать Uber. И что? Поехать в гостиницу? Или сразу в аэропорт? Или на Uber в Москву? Или взять машину в прокате? Хотя бы до польской границы… Что делать? И, главное, зачем? Задержанный старик пока ему опасности не представляет. Разбежавшиеся со святой водой Четвертого рейха немцы — тем более. Каждый из них теперь под колпаком у немецких «кого-следует».

Глыба? Глыба ищет кадильницу в Москве, его подручные поджидают там. Но так было и раньше. И ничего страшного. Забавно вышло с кадильницей…

Задумавшись, Артем бросил крутить педали. Без внимания погонщика мул застыл, лениво покачиваясь. Только хлюпал водой о борта, нарушал тишину. Замок из темноты нависал мрачным монстром, но больше не пугал. Хоть и странная, но все же спецоперация полиции вспорола замку кишки, и он еще долго будет приходить в себя. Зазвенел в ухо комар, Артем хлопнул ладонью. Насекомое ускользнуло, звон от хлопка поселился внутри ушной раковины. Артем достал мобильный. Связь имелась. Пять непрочитанных сообщений. Сигизмунд волнуется.

Два непринятых вызова на WhatsApp. Номер незнакомый, префикс +49, немецкий.

Набрал обратный вызов. Два гудка. И вдруг в трубке:

— Мася! Ты?

Меньше всего Артем ожидал услышать голос подруги.

— Оксана! Ты… Как? Ты в порядке?

— Да, вроде. Меня спасли. Ну, ты в курсе. Сказали — ты постарался. Написал кому следует, — голос Оксаны звучал как обычно, уверенно и слегка подшофе. — Как тебе удается, чтоб тебе верили? Мыслимое дело, здесь, в столице мировой бюрократии, чтоб так ррраз — невиновные на свободе, виновные задержаны. Только ты так можешь, мася!

— Ты где?

— Да тут, недалеко. Тебя жду. В машине. Сняла по случаю. Хорошая. Красная. Ауди семерка. Шустрая. Думаю, поехать в сторону Родины. Маршрут через Польшу на Брест проложила, но попутчик нужен, скучно одной и дорого. Поедешь со мной, мой бензин — твоя аренда?

— Ты… Ты же? Ты… — Артем пытался найти слова.

— Мася, я тебе сейчас наберу через «Телеграм», связь плохая.

Прервалось. Через минуту затренькало приложение «Телеграма». Другой номер.

— Мася, это я опять. Машина не красная, я ошиблась. Белый Фольксваген. Без понтов.

— Ошиблась? Ты точно в машине?

— Да, в машине. Вижу теперь — Фольксваген. И маршрут изменился, что нам делать в Бресте, я так подумала? Ты мне обещал в Цюрих? Поехали в Цюрих. Ты мне часы обещал. А я тебе подарок прихватила по случаю. Ты такое любишь, я знаю.

Артем понял, подруга вводит кого-то незримого в заблуждение. Через Вацап рассказала об одном, в Телеграме совсем иначе. При встрече может оказаться, что едут не в Брест и не в Цюрих, а на мотоцикле в Прагу. Оксана… Кто же ты на самом деле?

— Солнце, а ты так и поедешь, не переодеваясь? — Артем подыграл интонацией. — Будешь горничной?

— Ну, ты же любишь разнообразие? — Оксана не удивилась его осведомленности. — Горничной у тебя, небось, не было. Все сплошь принцессы?

— Или ведьмы. Я тут метлу видел неподалеку, кстати. Ты потеряла?

— Сломала о каких-то гопников. Приставали. Я ж говорю, я просто девушка, умеющая постоять за себя.

— Приставали? Где? Ты такая случайно шла по улице и пристали гопники? Оксана, ты кто на самом деле? Скажи, иначе не поеду.

— На самом деле Оксана Бурмистрова. Честное слово.

— Как ты оказалась здесь?

— Ты привез. Забыл? На сборище каких-то уродов, коллекционеров ножиков.

— Я не про Потсдам. Я о том месте, где сейчас я. Где твоя метла, где эти гопники зажмурившиеся!! Я серьезно, Окси! Отвечай! Ты понимаешь, что твоего друга фон Арнсберга они отпустят без твоих показаний!?

— Не отпустят!

— Откуда знаешь?

— Я уже дала показания. Все в протоколе, Артем. Пока ты там мир спасал. Я все успела. Так что теперь я под защитой свидетелей, на суд только приду. Но это не завтра.

Артем никак не мог переварить всю эту информацию, каша в голове была ужасной консистенции, комочки мыслей надо было срочно размешать.

— Окси, но… Ты ведь тут… Метла, горничная…

— Артем, ладно… Ты не тупой, все поймешь. Ты же видел спецоперацию?

— Да, не операция, а какой-то позор.

— Да перестань, Арти. Смотря кому и что надо. Немцам нужен результат борьбы с нацистскими ячейками. И матрица воды, как бонус, ее теперь — целое море. А моим работодателям нужен металл. Вот этот, что ты привез. Ножик.

— Кортик? — выдохнул Артем. — Тебе нужен кортик? Прости, кому твоим? Ты тоже участвовала в операции?

— Так уж вышло, Арти. Просто ножик этот «Гитлерюгенда», он не из стали. Совсем другой материал, с уникальными свойствами. В природе не встречается. У него температура 36,6 постоянно, не обратил внимания?

— Оксана… На кого ты работаешь?

— Арти, я — патриот. На кого мне работать?

Комочки каши мыслей, которые Артем так старательно размешивал в голове, никак не поддавались. Оксана — сотрудник ФСБ? И ФСБ гоняется за кортиком? Но ведь генерал ФСБ Майоров сам организовал передачу Артему этого оружия, сам вывез его из страны, чтобы потом снова вернуть таким странным способом?

— Оксана, я не понимаю! — расписался в бессилии Артем. — Если ты какой-то майор Пронин…

— Наверное, уже подполковник, — поправила Оксана не без гордости.

— Поздравляю… Так вот, если ты… или вы… — Артем никак не мог сформулировать вопрос. — Зачем мне кортик-то отдали, чтобы потом за ним гоняться?

Оксана засмеялась. Причем от души. Заливисто так, по-честному.

— Арти, ты же сам знаешь, спецслужбы не управляют миром и всеми событиями в нем. Мы же не боги. Задача другая, вовремя реагировать на ситуацию. Твой ножик никому не был нужен, пока мы не узнали, что он интересен старику фон Арнсбергу. А старик нам был как раз интересен, потому я за тобой и увязалась. Мы же знали, что это за «Немецкий клинок» такой. А вот дальше все стало интересней. Я не ожидала, что они меня спеленают. Так и сидела бы сейчас, как стреноженный конь. Не отдай мы кортик, как бы меня вытащили? Да и как узнали бы, зачем он вообще, ножик этот? Если старику нужен кортик, то нам надо знать, зачем. А вышло, что без него водичка не получается. А живая вода — вещь полезная, сам понимаешь…

Ну вот и пришлось реагировать на ситуацию. Спасибо тебе за сигналы. Все к месту и вовремя. Теперь ножик у нас, так что все в порядке.

— А немцы? — спросил Артем. — Зачем был этот вот фокус в часовне? Твое мастерство «НикитЫ»? Спокойно изъяли бы в рамках операции и все дела.

— Ну, на всякий случай. Могли и не изъять. Ты же видел этот спецназ? Да и зачем немцам кортик? У них потом не выклянчишь. Они не особо о нем и знают, так, в общих чертах. Изъяли бы оружие в ходе спецоперации, признали бы вещдоком по уголовному делу, мы бы замучались выпрашивать хотя бы поглазеть. А так, все счастливы. Ну, кроме тех гопников, которых ни чуточки не жалко. Немцам дала, конечно, по лбу, но не убила же. А могла. Так что страховку получат, в отпуск съездят.

Артему вроде удалось размешать последний комочек. Поежился.

— Ну, хорошо! А я вам теперь зачем? У вас все есть!

— Арти, ну что ты как не родной? Во-первых, ты — важный свидетель, если что. Во-вторых, мы не знаем, о чем ты там беседовал со стариком и зачем был ему нужен. Надеюсь, расскажешь? Нам все интересно.

Артем взглянул на берег, где не так давно участвовал в ритуале очищения. Да, кроме него и фон Арнсберга об этом никто досконально не знает.

Оксана продолжила:

— А мне лично, если честно, интересно больше всего… Как тебе это все удается?

— Что все?

— Ну, вот это все. Ты разрулил ситуацию. Смотри, ты цел, сейчас мы тебе помогаем, ты нам нужен, старик тебя не убил, твои письма произвели впечатление, операция удалась, меня спасли, волшебный предмет в наших руках…

— Да, и еще у меня апартаменты в Москве за миллион евро, — добавил Артем к списку своих достижений за последние недели. — И дорогие часы со скидкой.

— Завидный ты жених, Артем Валерич! Ну, я на все вопросы ответила? Твоя очередь? Давай, где ты там? Ползи ко мне! Только не через центральные ворота, там тебя наши злые коллеги ждут. Они не в курсе, какой ты хороший. Эти ребята из команды совместной операции, у них своя задача. Не разучился через заборы лазить? Я тебе пришлю свою геолокацию, подожду уж тебя. Ползи давай. Целую! И да… Я соскучилась! Честно!

Артем нажал отбой. Взглянул на подсвеченные зубцы замковых башен на фоне черноты неба, поставил ноги на педали. Прежде чем крутануть, задумался. В голове всплыл голос Оксаны: «Как тебе все это удается?» Передвинул заплечную сумку, с которой свыкся, как с частью тела. Расстегнул молнию. Нырнул рукой внутрь, вынул картонную коробку из-под китайского чая. Приподнял крышку. Бережно достал серебряную чашу, хранителем которой являлся. Кадильница Корея.

«Кто бы мог подумать… «Как тебе все это удается?»… Действительно, как?»

Упаковал ценный груз на место. Надавил на педали катамарана. Медленно поплыл вдоль берега, огибая замок.

На втором этаже тускло светились окна резиденции его нынешнего хозяина, наследного принца цу Шаумбург-Липпе. Всполохи на стекле отражали экран телевизора с новостями о какой-то спецоперации полиции в Бюккебурге. Подозреваемый в похищении человека задержан. Имя в интересах следствия не разглашается. Никто не пострадал.

Сноски

1

«Кровь и честь» (нем.). — Здесь и далее прим. авт.

2

Уголовно-процессуальный кодекс.

3

Кандидату в члены СС.

4

Ст. 105 УК РФ «Убийство».

5

Федеральная служба исполнения наказаний.

6

Эсэсовское исследовательское общество изучения наследия предков.

7

Бойся, ибо Господь все замечает (лат.).

8

Алчность (лат.).

9

«Хорошо ли спали?» (нем.).

10

Сленг, досл. Еврейское пианино — калькулятор.

11

IV.

12

В нарушение Версальского договора, когда для Германии было запрещено иметь ВВС, боевые экипажи Люфтваффе проходили подготовку в четырёх лётных школах гражданской авиакомпании «Люфтганзы», приобретая опыт в ночных и всепогодных условиях.

13

Нем. название «Юнкерс», рус. прозвище «певун», «лаптёжник», реже — «лапотник» (нем. Stuka = Sturzkampffl ugzeug — пикирующий бомбардировщик) — одномоторный двухместный (пилот и задний стрелок) пикирующий бомбардировщик и штурмовик).

14

Фенрих — прапорщик.

15

Главный вокзал (нем.).

16

Нем. Altes Museum.

17

Офицеры завтрашнего дня (нем.).

18

Кровь и честь (нем.).

19

Нем. Truppenfahrad.

20

Нем. «Mein Haus wird ein Haus des Gebetes genannt».

21

Адвокат (нем.).

22

Всё (нем.).

23

Все течет (греч.).

24

Сокр. Добрый вечер (нем.).

25

Ибо Плоть Моя истинно есть пища, и Кровь Моя истинно есть питие (нем). — Ин. 6:55.

26

Простите, пожалуйста (нем.).

27

Дерьмо (нем.).

28

«Угу» (нем.).

Content

Рубен Маркарьян
Кортик фон Шираха

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Сноски