Евгений Нейштадт

Роман в сонетах

Сборник

Роман в сонетах

Предисловие

Герою пушкинского романа в стихах повезло:

«…И он не сделался поэтом,

Не умер, не сошел с ума…»

Пушкин точен: для нормального человека «сделаться поэтом» равносильно смерти или сумасшествию.

Что же говорить тогда о «клинической форме» редчайшего «заболевания человеческого духа», которое Гете в свое время назвал «сонетным безумием»?

Герой «романа в сонетах» — молодой человек, далекий от поэзии вообще и от сонетов в частности, но не обладающий, видимо, в достаточной степени иммунитетом к «сонетному безумию», заболевает им под влиянием личной драмы, ход которой, так или иначе отражаясь в его сонетах, и становится «сюжетом» романа.

Часть первая

«Суровый Дант не презирал сонета,

В нем жар любви Петрарка изливал,

Игру его любил творец Макбета,

Им скорбну мысль Камоэнс облекал.

И в наши дни…».

А. Пушкин

1

Тебе, любимая, подносит твой поэт

Букет из моды вышедших сонетов.

Сонеты — лирика давно минувших лет,

Язык давно умолкнувших поэтов.

Формального отличия здесь нет,

И автор верен духу их заветов.

Лишь время здесь оставило свой след,

Не сохранив известных им секретов.

Пусть скажет критик (не желая зла):

«Классическая форма умерла,

В наш век ракет — ей следовать позорно».

Но ты, любимая, ты знаешь цену слов,

И ты простишь мне скованность стихов:

В них рифмам — тесно, чувству в них — просторно.

2

Я верен той, душа которой

Душе поверила моей,

Чьи упоительные взоры

Сказали это мне ясней,

Чем все слова и разговоры…

Но что нас разлучило с ней?

Печален был разрыв наш скорый,

Конец таких счастливых дней.

Конец!.. Но сердце не забыло,

Того, что между нами было,

В нем воскресают вновь и вновь

Среди мучительных страданий

Надежда робкая свиданий

И безнадежная любовь.

3

Прости мне то, в чем я виновен

И то, в чем я не виноват.

Мой путь был долог и неровен

И радостями не богат.

Прости, что не был хладнокровен

Я, видя твой пьянящий взгляд,

Прости, что был немногословен,

А говорил все невпопад.

Прости тоскующую нежность

Моей измученной души,

Ее отвергнуть не спеши —

Не обрекай на неизбежность.

Прости ей все и не жалей,

Что ты — необходима ей.

4

Как я существовал, тебя не зная?

Не жил, а, именно — существовал.

И ждал тебя, надеясь и мечтая,

Мой воплощенный женский идеал.

И я нашел тебя, не выбирая

Среди других, которых я встречал.

Так путь к теплу находит птичья стая

Среди ей незнакомых волн и скал.

Здесь все так просто и… необъяснимо,

Как будто было решено судьбой

Мне ждать тебя и встретиться с тобой…

Так почему же ты проходишь мимо?

Не знаю я… но знаю почему

Все словно погружается во тьму…

5

В разлуках тонет мелочь увлечений,

Сменяемая мелочью других,

Таких же мимолетных настроений,

Для сердца и ума недорогих.

Я это знал: «они прошли, как тени»,

(Есенинский употребляя стих) —

Из жизни, из надежд, из сновидений

Сейчас одна ты вытеснила их.

В бесплодной суете минувших лет

Я не подозревал, что я — поэт,

Но мне глаза открыл счастливый случай:

Твой милый облик предо мной возник,

И я постиг поэзии язык,

Язык певучий ритмов и созвучий.

6

Тогда еще поэтом не был я…

Сидели мы на берегу залива.

Была зима, и снежные поля

Пред нами расстилались, молчаливо

Загадку бесконечности тая.

А ты была близка и так красива,

Что я не верил в то, что ты — моя,

Что можно жить так сказочно счастливо…

Тот день растаял в снежной белизне,

Оставив вечной памятью во мне

То яркое, слепящее мгновенье,

Когда в пустыне снежно-голубой

Я видел бесконечность пред собой

И чувствовал твое прикосновенье.

7

Я знаю, не заменят строки

Тебе ни ласки, ни тепла.

Ты, презирая стиль высокий,

Слова не примешь за дела.

Я для тебя теперь далекий.

А ты, по-прежнему мила,

Наверно, близкого нашла,

И я остался одинокий.

Но я живу тобой одной

И жизни не хочу иной.

Так пусть украсят строки эти

Твой отдых или твой досуг,

Когда, задумчивая, вдруг

Ты вспомнишь о своем поэте.

8

Словам любви не веришь ты:

Слова — разменная монета.

Обмен стирает их черты,

Лишая их тепла и света

И их звенящей чистоты.

Лишь вдохновение поэта

Их плавит в пламени мечты,

Чеканя золото сонета.

Но даже ценного металла

Здесь для поэта слишком мало:

Он — нищ при всем запасе слов.

А под рукой нетерпеливой

Чеканка может стать фальшивой

И у монет, и у стихов.

9

Любят не «за что», а «вопреки» —

Вопреки всем временам и нравам,

Вопреки всем приступам тоски,

Вопреки всем бешеным забавам.

Время, как летучие пески,

Беспощадно и к цветам и к травам,

Но находят солнце их ростки

Вопреки расправам и отравам.

Так тебя душа моя нашла

В постоянных поисках тепла,

Ласкою твоей была согрета,

И с тех пор, рассудку вопреки,

Верит в то, что будем мы близки,

Ждет тебя, как солнечного света.

10

В путанице будничных забот,

Где, конечно, все необходимо,

Вспомни, что живет на свете тот

Человек, которым ты любима.

Он — не рыцарь и не Дон Кихот

(Жизнь его не так невыносима),

Но его любовь неугасима,

Ей он верен, ею он живет.

И не тратя сердца своего

В хаосе дешевых наслаждений,

С затаенной мукою сомнений

Ждет, когда заметишь ты его.

Но и незамеченный тобой,

Он всегда и всюду только твой.

11

Мечта моя, прекрасная мечта!

Мучительная милая загадка!

Рассудок говорит, что ты — не та,

Благоразумно требуя порядка:

«Все надо ставить на свои места,

Тогда все будет и легко и гладко,

И не иссушит душу красота

И вызванная ею лихорадка».

Рассудок говорит: «Не суждено.

Найдешь другую — это все равно.

Насильно мил не будешь — это ясно».

А сердце ждет, впервые полюбя,

Одну тебя, всегда одну тебя.

И сердце над моим рассудком — властно.

12

Рожденный, чтобы встретиться с тобой,

И, зная, что родился не напрасно,

Я встречи ждал, обещанной судьбой,

Искал ее упорно и пристрастно.

Не каждому дано, и не любой

Готов понять, насколько ты прекрасна.

Не удивительно: такое знать опасно —

Я это знаю, и теперь я — твой.

Подвластная таинственной судьбе

Душа моя обязана тебе

Всей радостью и мукой возрожденья.

Не каждому дано достичь вершин,

И счастлив тот, кто хоть на миг один

Увидит свет и избежит паденья.

13

Я одинок, и никому нет дела

До сердца, недоступного другим,

А ты, одна владеющая им,

Принять его любовь не захотела.

Влюбленный горячо и неумело,

Тебе кажусь я странным и смешным,

А я еще не в силах быть иным

В любви, еще не знающей предела.

И вот сейчас, подавлен пустотой,

Я сам смеюсь над собственной мечтой,

Оправдываясь низменным и пошлым.

Хоть этот смех не может мне помочь

Тоскливое унынье превозмочь,

Признав, что дорогое стало прошлым.

14

Жизнь это жизнь, а не роман,

И тяжелы ее уроки:

Из нанесенных ею ран

Уходят жизненные соки.

Не знаю, прав ли Мопассан,

Когда-то написавший строки,

О том, что все мы — одиноки,

Родство и близость душ — обман.

Некстати здесь его услуга,

И жить не стоит не любя.

Я верю: мы найдем себя —

Я верю: мы найдем друг друга.

Друг друга мы найти должны —

Мы друг для друга рождены.

15

Мы все идем по жизни первый раз

Различными путями заблуждений,

И улыбнется редкому из нас

Всю Истину предчувствующий гений.

Но дорог нам внушенный им экстаз,

Волнение волшебных вдохновений,

Единственный источник наслаждений

Без фальши и обманчивых прикрас.

Ни в ангелов, ни в демонов не веря,

Я верю в добрых гениев любви,

Смиряющих волнение в крови

Бунтующего в человеке зверя,

Освобождающих «вершину мирозданья»

Для чистого восторга созиданья!

16

Не повезло тебе: ты встретила поэта,

А жизнь так прозаична и трудна,

Что даже для поэта ясно это

Сквозь «грезы поэтического сна».

Но наша жизнь немыслима без света

И хоть порой бывает холодна,

Упрямо продолжается она,

Любовью и поэзией согрета.

И я пишу стихи не для забавы,

Не для сомнительной известности и славы,

Давая выход нежности своей,

И вслед за Баратынским повторяя:

«Душа певца, согласно излитая

Разрешена от всех своих скорбей».

17

Меня ты принимала за другого,

Далекого, неведомого мне.

Не заменил тебе я дорогого,

А если заменил, то не вполне.

Ты ждешь его, надеясь встретить снова,

Я жду тебя, оставшись в стороне.

Все в этой ситуации не ново

Не по твоей, не по моей вине.

Я знал, что я — далек от идеала

И недостоин нежности твоей.

Я знал: ты не меня во мне искала,

Другой тебе нужнее и милей…

Но доводов ума для сердца мало —

Любовь не ищет правил и цепей.

18

Нет! Никогда тебя мне не забыть.

И я тебе за это благодарен.

Любви я недостоин, может быть,

В любви, как и в своих стихах, бездарен.

Но пусть мой слог порой высокопарен,

И чувство мне ни выразить, ни скрыть,

И пусть я — не поэт, а просто парень,

Ты мне не запретишь тебя любить.

Отчаявшись понравиться любимой,

Ей не напоминая о себе,

Я молча покорюсь неумолимой

Жестокой и насмешливой судьбе.

Но сердце, веря призрачной надежде,

Останется влюбленным, как и прежде.

19

Мы друг о друге знаем слишком мало,

Чтоб можно было что-то утверждать.

А что от человека можно ждать,

Его не зная до конца с начала?

Но я предчувствовал, и сердце подсказало,

И разум попытался доказать,

А это так легко, когда совпало

Все то, о чем я только мог мечтать.

Мечтать всю жизнь, то явственно, то смутно,

То на земле, то над землей паря,

Мечтать всю жизнь и помнить поминутно,

Что все мечты сбываются не зря:

Все покоряет непонятной властью

Извечное стремленье жизни к счастью.

20

«Но даль пустынна и спокойна,

А я все тот же — у руля,

И я пою все так же стройно

Мечту родного корабля».

А. Блок

О, если бы ты знала,

Как я тебя люблю…

Тесна вода канала

Большому кораблю.

Все тот же — у штурвала,

Я взглядом даль ловлю:

О, если бы ты знала,

Как я тебя люблю.

Как все начать сначала?

Разлуки не стерплю:

В таверне у причала

Рассудок утоплю…

Но если бы ты знала,

Как я тебя люблю.

21

Отчаянье не властно надо мной:

Я для него давно уже не молод.

Давно простившись со своей весной,

Я постепенно погружался в холод.

Но ты вошла, и стала жизнь иной,

И лед, покрывший сердце, был расколот,

И ожил в нем сосущий душу голод

И жажда, жажда жгучая, как в зной.

Ты душу озарила новым светом

И, к новой жизни воскресив меня,

Легко, как в сказке, сделала поэтом —

Жрецом тобой зажженного огня.

И я храню в душе моей, как в храме,

Таинственное жертвенное пламя.

22

Конечно, «женщин много есть на свете»,

И среди них — красива не одна,

Но ни одной я до сих пор не встретил,

Которая была тебе равна.

Я субъективен в избранном предмете,

Но здесь мне объективность не нужна:

«Любовь слепа» — нелюбящий заметил,

Влюбленный возразил — «Любовь сильна».

Не стану спорить: каждый прав отчасти.

Я не специалист по этой части,

И мне не разрешить такой вопрос,

Как не забыть мне радость нашей встречи,

Твое лицо и узенькие плечи,

И мягкую волну твоих волос.

23

«Что имеем — не храним …»

Как мало я ценил те дни,

Когда я был с тобою рядом.

Как быстро пронеслись они

Весенним солнечным каскадом,

Рассыпав радость, как огни,

Как лепестки цветущим садом,

Оставив восхищенным взглядам

Воспоминания одни.

Очнувшийся во тьме разлуки,

Я понял, что я потерял.

Но тщетны были скорбь и муки,

Смешон трагический финал:

Я слишком поздно понимал

Простой урок простой науки.

24

Ты далеко, как солнышко зимою,

Оставившее мир безумству вьюг,

И не согреть искрящеюся тьмою

Застывших губ, окоченевших рук.

Мой север ты обходишь стороною,

Лаская светом свой любимый юг.

Но солнце возвращается весною,

И ждет тебя тобой забытый друг.

Он ждет оставшись без тепла и света

Во тьме печали, в холоде тоски.

А где-то свет, а у кого-то лето,

Любовь и счастье у кого-то где-то,

И дни легки и ночи коротки,

И ни одной надуманной строки.

25

Вот для начала двадцать пять сонетов.

Букет ли это — эти двадцать пять?

Боюсь, попросишь ты таких букетов

Тебе не подносить, не посвящать.

Боюсь, ты предпочтешь других поэтов —

Я сам предпочитаю их читать.

Боюсь категорических ответов,

Боюсь, что не захочешь отвечать…

Зачем же я доверился бумаге?

Зачем себя поэтом возомнил?

И в дерзкой, легкомысленной отваге

Мараю чувство пятнами чернил?

Я так хочу быть понятым тобою,

Что пользуюсь возможностью любою.

Часть вторая

«Муки любовной та песня полна:

Слышны и смех в ней и слезы…»

Г. Гейне

26

Среди сокровищ, созданных культурой,

Немало дивных песен о любви.

Представь себя, любимая Лаурой,

Меня своим Петраркой назови,

И это будет не литературой,

Как не литературны соловьи,

И станет для меня «второй натурой»

Поющее волнение в крови.

Я знаю: я — несчастный графоман.

Мне далеко до признанных поэтов.

Но для тебя я вновь создать готов

Не песню, не поэму, не роман,

И не букет, и не венок сонетов,

А целый мир несорванных цветов.

27

Как остров счастья в миражах морей,

Далекий и таинственно прекрасный,

Ты — цель моих желаний-кораблей,

Ведущих поиск трудный и опасный.

Любовь, как вещь, не сделаешь своей.

Любовь, как жизнь, мы удержать не властны.

Потонет все в потоке быстрых дней.

Желанья и иллюзии — напрасны.

Но я готов всегда идти к тебе,

Навстречу неизведанной судьбе,

Как аргонавт — опережая мифы.

А как не очень опытный пловец,

Готов принять заслуженный конец:

Увидев берег — налететь на рифы.

28

Все живые живут для любимых.

Оттого так прекрасна Земля.

Все чудесные песни и гимны

В этом маленьком ласковом для.

О любви говорят пантомимы,

Для любви расцветают поля,

И сменяются веснами зимы,

Невлюбленным влюбляться веля.

Я уйду, как ушли те, что были,

Те счастливцы, которых любили,

Люди в детях живущие вновь.

Пусть мне жить, одиноко страдая,

Я уйду, лишний раз подтверждая,

Смертно все, но бессмертна Любовь.

29

Все относительно, все неопределенно…

Великие умы — Эйнштейн и Бор.

Для «классики» осталось «время оно» —

Двадцатый век расширил кругозор.

Для творчества, для мысли — нет канона.

Всем поискам — свобода и простор.

Парадоксальность нового закона

Не приведет счастливца на костер.

Но человеческие ценности все те же.

Не все невежды в физике — невежи.

И нет ума, владеющего всем.

И я, упрямо повторяя что-то,

Горжусь своей «системою отсчета»:

Все относительно, но — для других систем.

30

Стремленье к Истине открыло людям атом,

Как в древней сказке — запечатанный сосуд.

И этой сказкой овладевший труд

Мир может сделать сказочно богатым.

Но мир опять рискует быть распятым

Всемирным злом, творящим самосуд.

И вверен мир опять одним солдатам,

И верит, что они его спасут.

И снова льется кровь, вновь брат воюет с братом

На сказочно губительных мечах.

Как в страшной сказке вновь Мир может быть распятым

Не на крестах — на ядерных смерчах!

Но если сказкам повторяться вновь —

Будь сказочно сильна и ты — Любовь!

31

Я без тебя — не человек.

Мне с этим — не смириться.

Я обречен на целый век

К тебе душой стремиться.

Как вниз стремится легкий снег,

Как ввысь стремится птица,

Как воды сотен мелких рек

Стремятся вместе слиться.

Я без тебя — не человек.

Ты мне нужна, как воздух.

Как Ною нужен был ковчег,

А капитанам — звезды…

Ведь только звезды милых глаз

От гибели спасают нас.

32

Когда тебя постигнет вдруг

Неправое гоненье,

Когда тебя покинет друг,

И посетит сомненье,

Когда погибнет дело рук,

Плод мук и вдохновенья,

И неудач замкнется круг —

Не придавай значенья:

Тоска не властна над тобой,

Пока тебе дано судьбой

Испытанное средство —

Прийти к тому, кто только твой,

Как возвращаются домой —

В мир нежности и детства.

33

У меня есть отличная книжка:

«Афоризмы» великих людей.

Я питаю свой слабый умишко

Геркулесовой кашей идей.

Голова не вмещает излишка,

Как ни мучайся, как ни радей:

Для тебя я — тщеславный мальчишка,

Не Радищев и не Фарадей.

Но один афоризм я усвоил,

Он немного меня успокоил,

Кем теперь ты меня ни зови,

Вот оно — оправданье мое:

«Женщина знает смысл любви,

Мужчина — лишь цену ее»[1].

34

Наглец всегда смелей на вид,

Чем есть на самом деле.

Подлец о чести говорит,

Когда стремится к цели.

Обжора хвалит аппетит,

Лентяй — простор постели.

Глупец себя поэтом мнит

В азарте пустомели.

А я — как будто — не глупец,

И не наглец, и не подлец.

Ленив, но не обжора,

Хотя охотно — хоть сейчас —

Я съел бы ссорящие нас

Все яблоки раздора.

35

Любовь в стихах, как и в кино:

Тут — стансы, там — сеансы,

И главное — отражено,

И найдены — нюансы…

Но для игры не все ль равно:

Кино, стихи, пасьянсы?

Найти, что найдено давно,

Всегда имеешь шансы.

И лишь с тобой наедине,

Вдруг растворяясь в тишине,

Все проплывает мимо,

И остается только то,

Чего не выразил никто —

То, что неповторимо.

36

Планета мчится по орбите,

Чертя гигантскую спираль:

За Солнцем на незримой нити

Земля послушно мчится вдаль.

Вот нить — загадка для открытий:

Незрима, а порвешь едва ль.

Как говорится, нечем крыть, и

Напрашивается мораль:

Я — не планета и не планер,

Быть может, «сел в чужие сани»,

Но я привязан между тем

К тебе не нитью, а канатом:

Недаром же мой каждый атом —

Подобье солнечных систем.

37

Я всегда боялся громких слов:

У меня от них — мороз по коже.

Так ножом скоблимое стекло

Вызывает приступ нервной дрожи.

Прав был, как всегда, поэт Светлов:

Шепот часто громких слов дороже,

Чтобы душу фальшью не свело,

К слову нужно относиться строже.

Презирая громкие слова,

Ты не веришь мне, и ты — права.

Но непонятый тобой, я буду все же,

Проклиная кожу и мороз,

Повторять и в шутку и всерьез,

Шепотом и вслух одно и то же:

38

Ты — единственная женщина на свете,

Для которой я забыл себя,

И мои стихи — не для столетий:

Я вложил в них душу — для тебя.

Что мне время? — Посторонний третий.

Равнодушно строчки теребя,

Не поймет он правды о поэте:

Все на свете познают — любя.

Вспомни то, что было между нами:

Нежную неловкость первых встреч,

И не пробуй погасить то пламя,

Что ты так легко смогла зажечь —

Поздно: как его ты не топчи —

Не остановить его лучи.

39

Как я могу искать другую,

Когда мне всех роднее — ты?

Ты — воплощение мечты.

Люблю тебя, как есть, такую.

И только о тебе тоскую,

Стихами пачкая листы,

И только для тебя рискую

В них не достигнуть высоты.

И если ты меня забудешь,

Стихи напомнят обо мне,

Когда на радиоволне

Ты слушать передачу будешь

И как далекий мой привет,

Услышишь…чей-нибудь сонет.

40

А я возьму и стану меланхоликом:

Пойду в кафе, в тот самый уголок,

И проведу за тем же самым столиком

С самим собой приятный вечерок.

С самим собой я — единица с ноликом

(Весьма многозначительный итог!)

С самим собой я стану алкоголиком,

А буду думать, что я царь и бог.

Я — властелин: мои воспоминания

Покорны мне, как стройные войска.

У них — победоносная кампания,

Но все завоевания — тоска.

Насколько легче было мне и веселей

Покорным быть в компании твоей.

41

Ты меня не хочешь помнить.

Хочешь прошлое забыть,

Настоящим жизнь наполнить,

Чтоб и в будущем любить.

Я — не «настоящий», что мне

Перепало — с тем и жить.

Хоть и будет нелегко мне —

Буду прошлым дорожить.

Дорожить воспоминаньем

О тебе, любовь моя.

Дорожить своим страданьем,

Боль глубоко затая,

Шутка ли? Ведь это боль —

Причиненная тобой.

42

Зима ли это, осень ли

Всю кровь мне заморозила?

Любовь моя, не очень ли

Меня ты рано бросила?

Любовь моя, не очень ли

Меня ты поздно бросила?

Случайно ли, нарочно ли,

Как головой — да в озеро.

И жив ли, оставленный,

Отравленный, подавленный,

Заброшенный — не поднятый,

Покинутый — потерянный,

Тобой совсем не понятый,

Такой совсем растерянный?

43

Человек ко всему привыкает.

Мне знаком этот «анабиоз»:

Стынет кровь, буйство чувств иссякает,

И в конце — ни кошмаров, ни грез.

То, что в юности так увлекает,

В зрелом возрасте — просто курьез,

Словно с опытом в нас проникает

Понимающий все дед-мороз.

Вот и сердце, как хрупкая льдинка:

Чуть подтаяв, разбилось легко.

Ты ушла, и его половинка

От оставшейся здесь — далеко…

Может быть, на ледышке-ладошке,

Может, брошена в снег — под подошвы.

44

Нет поэзии без прозы.

Мир таков, и жизнь такая:

Любит «грозные курьезы»,

Губит, весело лаская.

Я смеюсь, я несерьезен,

А поодаль — скорбь мирская.

Плачу я, а смех сквозь слезы

Снова радугой сверкает.

От таких противоречий

Можно потерять рассудок.

Он дрожит, как хвост овечий

От твоих обидных шуток.

Но обидеться серьезно

Не могу: доходит поздно.

45

Я писать не перестану

Для тебя и о тебе.

Не поможет — тайно стану

Предаваться ворожбе.

Может быть, пойду к цыгану

По вопросу о судьбе.

Может, вообще застряну

На метле в печной трубе.

Жаль, я против чертовщины,

Колдовства и штурмовщины:

Я — за планомерный труд.

Ибо знаю: ни кудесник,

Ни шабаш и ни воскресник

До добра не доведут.

46

Не знаю, зря или не зря

Я против суеверий:

Тринадцатого декабря

Ты отворила двери…

Был красным лист календаря,

Воскресным — день недели[2],

И мы, короче говоря,

Друг друга разглядели.

Тринадцатого мая я

Тобою был отринут.

Тринадцатого декабря

Тобою снова принят.

А в январе сего числа

Ты ручку мне преподнесла.

47

Наверно, чтобы не было старо

То, что пишу я, своему поэту

Ты подарила вечное перо,

Похожее по форме на ракету.

Ракета: современно и остро.

Я понимаю современность эту —

Ракетой мысль взлетела над костром,

Сжигавшим тех, кто так же рвался к Свету.

Костер, зажженный Разумом в пещере,

Рассеял мрак, и отступили звери.

Но Разум вечно окружен зверьем,

И много жизней пламя погасило.

Так кто же победит в игре с огнем?

Добро иль зло? Рассудок или сила?

48

Как мой отец ухаживал за мамой?

Смешной вопрос, какой уж тут рассказ:

Нам не понять, какой бывала драмой

Любовь, что к жизни вызвала всех нас.

Но голос крови, властный и упрямый,

Живет во мне: я весь в отца сейчас.

И мне идти дорогой той же самой

К своей любви и тоже — в первый раз.

И вновь проблемы долга и морали,

И мне сомненье душу тяготит,

Что тот же путь я обрету едва ли:

Была война. На ней отец убит.

А мама, вспоминая говорит,

Что ей таких сонетов не писали.

49

Мы так близки: каких-то три квартала,

Всего каких-то семь минут ходьбы.

Не так уж много — и не так уж мало:

«Рукой подать» и все ж — «рука судьбы».

Пожмем ее и все начнем сначала,

Забыв про «если» и отбросив «бы»,

Мне мало идола, мне мало идеала —

Как женщина пойми мои мольбы.

Пойми меня, как понимала прежде,

Простив неугомонному невежде

Его желанье дерзкое посметь

Тебя любить не будучи любимым…

Все в жизни поправимо. Только смерть

Все в жизни делает непоправимым.

50

«Кто любит — идет до конца»[3].

Есть строчка такая у Грина…

А я — только-только с крыльца,

И где-то еще середина.

И много во мне от юнца —

Едва ли я — зрелый мужчина,

Но мне не скрывает лица

Зато никакая личина.

Я весь пред тобою раскрыт,

Как эти стихи — на ладони.

Не очень красивый на вид

Твой самый последний поклонник:

Личина не скроет лжеца —

Ему не дойти до «конца».

Часть третья

«Опять двадцать пять».

Поговорка

51

«Певец Давид был ростом мал…»

А. Пушкин (а Бетховен?)

С медицинской точки зрения

Объяснить все очень просто:

Все великие творения

Вызваны задержкой роста.

Если так, то без сомнения

Я совсем еще подросток:

Ты — мой первый день рождения,

У других их было по сто.

Ты — мой первый и единственный

День любви длиною в годы

В бесконечной и таинственной

Жизни матушки-природы.

Сомневаюсь только: та ли я

В этой жизни аномалия?

52

Ты меня не бойся: я — не гений.

Ты меня не бойся: я — не бог.

Вся моя поэзия — итог

Мне тобой подаренных мгновений.

Вся моя поэзия — поток

Вызванных тобою вдохновений,

А любовь — бурлящий кипяток

С паром в пузырьках стихотворений.

Во влюбленном в женщину мужчине

Страсть к стихам — весьма обычный дар.

Много может сделать страсти жар

По пути к заоблачной вершине,

Лишь заставь работать этот пар

В самой мощной паровой машине.

53

Вокруг во всю бесчинствует весна:

Все ожило — и листики, и птички.

И ожил я. Мне тоже — не до сна.

А до чего же мне? — До электрички.

Я не смеюсь, и шутка — не смешна.

(Не зря здесь не поставлены кавычки).

Мне без тебя весна так тягостна,

Что за тобой — хоть к черту на кулички.

И мне, представь себе, совсем не лень

На электричке ездить каждый день

И думать, что ты едешь где-то рядом,

И знать, что нам с тобою по пути,

И незаметно дать тебе пройти,

И провожать тебя влюбленным взглядом.

54

То утро было солнечным.

То утро было чудным.

Вагон был переполненным.

Перрон был многолюдным.

Я был доволен очень им —

Хоть разговор был трудным —

Как ты, таким же солнечным

Весенним ранним утром.

А после было пасмурно,

И было все напрасно, но

Я рассуждал, как взрослый,

И сразу понял разницу:

То утро было — к празднеству,[4]

А это — было после.

55

Поставлю «largo appassionato»

Бетховенской сонаты номер два.

Я знаю к этой музыке слова:

«Гранатовый браслет» читал когда-то,

И все приемлю. Жизнь всегда права.

И вечная любовь не виновата.

И цвет кроваво-красного граната

Красив, как горы, море и трава.

Не для меня торжественность трагедий.

И если я, оставшись одинок,

Целую след твоих прекрасных ног,

То потому, что радуюсь победе:

Победе Солнца над холодной тьмой,

Твоей, Любовь, победе надо мной.

56

«Если бы глупец был последователен в своей глупости, то он стал бы мудрым».

В. Блейк

Воспоминанья наших прежних встреч

Меня тревожат яркостью своею,

Как будто то, что не сумел сберечь,

Беспомощный, я возвратить сумею.

Глупец! Зачем я дал себя увлечь?

С тех пор я только с каждым днем глупею,

Стремясь безумной музыкой облечь

Такую же безумную идею.

Но мне давно и хорошо знаком

Простой диалектический закон,

Что делает возможной невозможность:

Все надо до предела довести —

Там даже глупость сможет перейти

В свою прямую противоположность.

57

Я был навязчив. Ты меня прости.

Я «слишком щедр» и — «получаю сдачи» —

И должен справедливость соблюсти —

Не стать беднее и не стать богаче.

Я надоел. Ты говоришь: пусти.

Я надоел. Но я не мог иначе.

Откуда знать мне, как себя вести,

Чтоб избежать подобной неудачи?

Я надоел. Я был красноречив.

В тщеславном поэтическом угаре

Я цену набивал себе, забыв,

Что я — не зазывала на базаре.

Что ставший из товарища — товаром

Сгниет, но взят не будет даже даром.

58

Тогда я волновался, но не так.

Тогда все было как-то проще, легче.

Теперь же я теряюсь, как дурак,

Боясь значенья каждой нашей встречи.

Боюсь огня, который сеет мрак

В безжалостной борьбе противоречий.

Боюсь, как сознающий слабость враг

Боится неизбежности увечий.

Мне жаль себя: мне жаль, моя любовь,

Пролить тобой наполненную кровь

Без пользы для тебя и — значит — даром.

Я жить сейчас хочу, как никогда.

Так пощади меня, моя беда,

Не торопись с губительным ударом.

59

Портик музея Арктики:

Классика и колонны.

Как далеки от практики

Прежних веков каноны.

Физики, математики,

В технике чемпионы,

Мы позабыли аттики

Портики и канцоны.

Но здесь, в ресницах взор тая,

Утром ты ходишь мимо,

Как итальянка гордая

Мимо развалин Рима…

И вновь я — в какой-то мере —

Данте Алигиере.

60

Ты, как земная женственность, красива,

А женственна, как тысяча богинь.

Такая красота, как блеск залива

В сгущенном зноем мареве пустынь.

Такая красота тоской призыва

Влечет к себе, как высота и синь,

Когда целует ноги нам крапива,

Когда дурманит голову полынь.

Достаточно взглянуть, чтоб убедиться,

Что для меня — ты слишком хороша:

Что должен не молить я, а молиться,

Благоговейно и едва дыша.

И я молюсь. Но ты мне, как ни странно,

Становишься все более желанна.

61

«Одной любви музыка уступает,

Но и любовь мелодия…»

А.Пушкин

Без тебя я к стихам был бы глух —

Ты вдохнула в меня вдохновенье:

Ты наполнила дух мой и слух

Ароматом, похожим на пенье.

Я ослеп: мир померк и потух,

Фоном став твоего появленья.

Только музыкой выразишь тут

Впечатление от впечатленья.

Только музыка, только любовь

В людях делает радостью боль

И познанием — горечь страданья.

Ей владея, владеет мудрец

Абсолютным паролем сердец,

Возведенным в закон мирозданья.

62

Страдая, люди обращались к музам,

И музы утоляли боль людей:

Страданье становилось легким грузом,

Как камень, вес теряющий в воде.

И вдруг забыв о собственной беде,

Сердца повиновались тайным узам,

Чтоб по чужим слезам, как вверх по шлюзам,

Преодолеть рубеж-водораздел.

И музыка, безбрежная, как море,

Умела растворить любое горе

И боль слезами превращала в соль.

И сколько этой выплаканной боли

Таят в себе диезы и бемоли,

Закрытые на ключ скрипичный «соль».

63

Повторяясь от альф до омег,

Подтверждая и норму и случай,

Все проходит, как тающий снег

Вслед за тающей в воздухе тучей.

Все проходит, проходит навек,

Как себя ни казни и ни мучай.

Все, что мнит удержать человек,

В ход пустив бумеранги созвучий.

Все пройдет — ветер только поет,

Все пройдет — вечен только полет…

И до тех пока жизнь дорога,

На больших скоростях проза — прах:

Говорить можно долго и много,

Но сказать можно только в стихах.

64

Совсем недавно, год назад, вдвоем

Мы «Шербургские зонтики» смотрели.

Французский фильм. Красивый. Только в нем

Живые люди, как артисты, пели.

А мы, как не артисты, не поем.

Но все-таки всю жизнь от колыбели

В душе с такой же музыкой живем.

Да мне ли говорить о том? — тебе ли?

Печальный фильм. И хоть красив экран,

Мелодией любви Мишель Легран

В конце переворачивает душу…

Я этот фильм смотрел сейчас один…

Ты не клялась… Терзаться нет причин.

А я?… Я все же клятвы не нарушу…

65

Как мне узнать, что за стеною слов,

Которую воздвиг я между нами?

Об стены слов разбито много лбов,

Желавших знать, что скрыто за словами.

Но ты молчишь. Твой приговор суров.

И я томлюсь в темнице слов, как в яме.

И мне не заплатить своих долгов

И не расстаться с этими цепями.

Я у тебя в пожизненном долгу,

Без права, без надежды, без исхода.

Но ты не бойся: я не убегу —

Мне не нужна «постылая свобода»:

Я не хочу расстаться с этим дном,

Откуда звезды видно даже днем.

66

«Спутник по небу летает

Знаменьем среди комет.

Спутник спутнице читает

Шестьдесят шестой сонет».

М. Дудин

В наши дни счастливый дар, но

Нас счастливей будут внуки,

Не пожар и не удар, но

Беспощадней смертной муки,

Как себя к ней не готовь —

Все равно — неблагодарна,

Гениально и бездарно

Портя нервы, чистя кровь,

То хитро, то популярно

Повторяясь вновь и вновь

Парадоксами науки,

Не боясь тоски и скуки,

Начинается с разлуки

Настоящая любовь.

67

«Ответь же, ради бога!

Ответь же, будь добра!

Я — Магомет (немного),

Но ты же — не гора».

Шутка

Я от тоски могу сойти с ума,

А от тебя по-прежнему — ни звука.

Ни звука, ни звонка и ни письма.

Ах, боже мой, за что такая мука?

Ты сразу не убьешь — ты бьешь плашмя:

А я-то все ж — не мотылек, не муха…

Мне эта бесконечная разлука,

Как непрерывно длящийся кошмар.

Ни жив я и не мертв, а где-то между:

Я потерял последнюю надежду…

А форму у сонета сохранил.

И ты не веришь в чувство графомана.

Ты ждешь, пока в пустых строках романа

Кровь не размоет высохших чернил.

68

Пожертвовал бы я своим «героем»,

Когда б «героем» этим не был сам.

Приятно кончить барабанным боем

И облегченно волю дать слезам:

«Покойник был поэт, а каково им

Всю жизнь, как в детстве, верить чудесам?

Во имя бреда жертвовать покоем

Своим и не давать покоя нам?»

«Покойник был вообще довольно мил.

Жаль только, что бедняга поспешил —

Не дописал своей последней строчки.

Покойник был вообще довольно смел.

Жаль только, что бедняга не сумел

Не в жизни, а в стихах дойти до точки».

69

Только в воскресенье я тебя не вижу.

Только в воскресенье — незачем спешить,

Чтобы встать пораньше, чтобы быть поближе,

Чтобы сам не знаю, что тебе внушить.

Выжил из ума я или просто — выжил?

Это ты лишь можешь правильно решить.

А пока что, молча, на судьбу обижен,

Я стою в сторонке, чтоб не мельтешить.

Ты проходишь мимо. В понедельник — мимо,

И во вторник — мимо, и в субботу — вновь.

И тебя не тронет участь нелюдима,

Только, чуть нахмурясь, изогнется бровь.

А ему-то надо — все и ничего —

Ласкового взгляда, взгляда твоего.

70

С точки зренья посторонних,

Знаю, я — ничтожен:

Как отвергнутый поклонник,

И как верный — тоже.

Я для них — живой покойник,

Сколько бы ни прожил

В областях потусторонних,

На Парнас похожих.

Знаю: в том, что я — поэт,

Удивительного нет:

Говорят, всегда излишек

Эдаких поэтов…

Кто ж из них тебе напишет

Семьдесят сонетов?

71

Я томился, как в копилке,

Но твоею лаской

Извлечен был из бутылки,

Как Хоттабыч в сказке.

Чудеса! Чешу в затылке:

Колобродят в пляске

Поэтические жилки

Вековой закваски.

Но тебе — не до чудес.

Зря я из бутылки лез.

И из кожи — тоже.

Джинн обижен, но ему

«Лезть в бутылку» — ни к чему:

Это не поможет.

72

За стальной полтинник на Кузнечном рынке

(Это по пути мне и не далеко),

Может, по привычке, может по старинке,

Но купить цветы мне — для тебя легко.

Не торгуясь долго, с ходу, без волынки,

Не задумываясь слишком глубоко,

Я куплю цветочки у седой грузинки,

Даже вспомню что-то вроде «Сулико»…

А потом я вспомню, что цветов — не надо,

Так как ты не любишь долго быть в долгу.

Что стальной полтинник! Всю казну Багдада

Я бы отдал, только чем тут помогу?…

Может быть, поможет выслать заказным

Тысячу сонетов из своей казны?

73

Тысяча сонетов! Это слишком много.

Тысяча сонетов!.. Тут простой подсчет:

Если в день по штуке — нужного итога

Я смогу достигнуть лишь на третий год.

Ну, а если взяться честно, без подлога,

То на этот «подвиг» десять лет уйдет!

Замысел достойный, но в душе тревога:

Станешь ли ты ждать-то? Время-то не ждет.

В век преодоленья звуковых барьеров

Нет таких рекордов, нет таких примеров,

И, наверно, все же это неспроста.

Да и я бы, право, рассуждал иначе,

Если бы талантом был я побогаче…

Может быть, поладим мы на первых ста?…

74

Всегда я был смешон, застенчив, робок,

Всегда я пред тобой благоговел.

Скрывая дрожь священного озноба,

Его преодолеть я не умел.

Как это точно сказано: «зазноба» —

«Озноб» здесь от «заноз» любовных стрел.

Недаром только в лексиконе сноба

Эпитет этот места не имел.

Я мог бы вскрыть связь нравственных основ

С лингвистикой, с корнями разных слов…

Но это лишь обманчивая внешность,

Но это только — призрачный покой:

В разлуке — неистраченная нежность

Становится мучительной тоской.

75

«Человек, хоть будь он трижды гением,

Остается мыслящим растением…»

С. Маршак

Как зимой наступившее лето,

Как восторг ставшей явью мечты,

Мне как будто приснилось все это:

Замок в пушкинском парке и ты.

В ботиках и в пальтишко одета,

Ты читала стихи про цветы,

Не мои, а другого поэта, —

Я был нем, как под снегом кусты.

А теперь весь покрытый листами

В кровеносных прожилках стихов

Я тянусь к тебе всеми ветвями,

Нежным лепетом всех лепестков.

И как солнышко светом сквозь тучи,

Ты меня то ласкаешь, то мучишь.

Часть четвертая

«Не говори, водитель, гоп,

Увидев на асфальте: стоп».

Правило уличного движения

76

«Мечтанью вечному в тиши

Так предаемся мы, поэты,

Так суеверные приметы

Согласны с чувствами души».

А. Пушкин

Московское шоссе, дом двадцать пять,

Автобус триста восемьдесят третий… —

Стихи — твой точный адрес — и опять

Ты пробуждаешь музыку в поэте.

Случайно ли так музыке подстать

Все, что с тобою связано на свете?

Я это не пытался объяснять:

Я этому поверил как примете.

Есть множество загадочных примет.

Одни — приметы неудач и бед,

Другие — счастья, скажем — две макушки.

Я верю в них, надежду затая,

Я верю, что не зря, любовь моя,

Тебя зовут — Любовь, а город — Пушкин.

77

«В ожидании тебя

Я промок до нитки.

Ты должна, меня любя,

Возместить убытки».

Шутка

Мне снилась ты, любимая моя,

Мне снилось, что ты ласкова со мною,

И с трепетом надежд проснулся я

И грезил целый день тобой одною.

Тобой одной, избравшею меня,

Тобой одною, ставшею родною…

Но холод и сырая трезвость дня

Смеялись над иллюзией ночною.

И вновь я был, как прежде, одинок

И никому, как прежде, был не нужен,

Как скомканный и брошенный листок,

Гонимый непогодою по лужам…

Но, как и он, промокнув под дождем,

«Мы солнышка, — шептал я, — подождем».

78

Сквозь гравий и асфальт росток бамбука

Шлет к солнцу жизнь из сумрачных глубин.

Такою же стрелой того же лука

Я чувствую себя не без причин:

Как жажду счастья умножает мука,

А тьма подвалов — крепость старых вин,

Как мощь потоков — высота плотин,

Мою любовь умножила разлука.

Я жду тебя и буду ждать, как ждал.

Неважно, что вокруг опять вокзал.

Предчувствуя, что я тебя увижу,

Я жду давно, а все уже бегут…

Ну, где же ты, любимая, иди же!

Ты опоздаешь: поезда не ждут.

79

Все началось с твоей легкой руки:

Сам я не ездил ни в Пушкин, ни в Павловск,

Сам я стихов не писал ни строки —

Мне до тебя это не удавалось.

Пусть я — не тот, пусть стихи — пустяки,

Пусть для тебя — это все, что осталось.

Все ж не напрасно мы были близки,

Все ж ты не зря так со мной целовалась.

Нет, не напрасно: стихи — лишь покров,

Страсть лишь подернулась пеплом стихов,

Чтоб от сияния ты не ослепла:

Ласковый жест той же легкой руки —

Страсть раскалит добела угольки

И возродится, как феникс из пепла.

80

С надеждою — в союзе,

С отчаяньем — в борьбе

И я доверил музе

Свою любовь к тебе.

Певец своих иллюзий,

И я в своей мольбе

Не думал о конфузе,

А думал о судьбе.

Я просто, как умел,

Понравиться хотел,

Завидуя при этом

Любому удальцу,

Забыв, что быть поэтом —

Не каждому к лицу.

81

Давно ты запретить могла

Писать мне, но не запрещала:

Ты лучшей музыки ждала,

А за хорошую — прощала.

Ты так внимательна была:

Я все писал — ты все молчала,

И муза, верная сначала,

Потом — поэта подвела.

Ты запрещаешь мне писать,

Единственный мой адресат

Такой далекий и… так близкий.

Но кто ж тебе велел читать

Пустые бредни — результат

Односторонней переписки?

82

Прости меня, прости и, ради бога,

Не прогоняй — мне некуда идти.

Оставь меня у своего порога,

Не бойся — я не стану на пути.

Не прогоняй и не суди так строго:

Я все-таки не ангел во плоти,

Хотя во мне и ангельского много,

Но ты и это тоже мне прости.

Язык — мой враг, но должен неизменно

Я пользоваться помощью врага.

Поэт — как матадор, чья жизнь — арена,

А лира — так похожа на рога:

Малейший промах — оставляет шрам,

Малейший промах — это стыд и срам.

83

Я тебя обижать не имел никогда

Никакого морального права.

Оттого-то мне глаз не поднять от стыда,

Оттого-то и мыслить стал здраво:

Вдоль дороги поют на ветру провода.

Вдоль дороги проходит канава.

А дорога ведет неизвестно куда,

Неизвестность — и слева и справа.

И бывает, что вдруг на крутом вираже,

Нарушая весь перечень правил,

Забываешь совсем выбирать выраже —

ни…и…булькаешь где-то в канаве.

И потом ни за что не уйти от суда:

Редко чистой бывает в канавах вода.

84

Не повезло настырному поэту,

И, как нарочно, на его беду

Ты приняла за чистую монету

Совсем не то, что он имел в виду.

Поверила фальшивому сонету,

Написанному в тягостном бреду.

Поверила в «литературу» эту

И сразу перестала верить в ту.

Но разве нам не кажется прекрасным

Все в мире лишь благодаря контрастам?

Ты это понимаешь и сама.

И так ли уж парадоксален довод,

Что грубость или глупость — только повод

Для проявленья такта и ума?

85

На вулкане был лежачий камень.

Он лежал. Но вот пришла Она.

Просверлила дырочку в вулкане —

Где же камень? — Он теперь — Луна.

Так и я заговорил стихами

От извергнувшегося огня.

Как Луна — почти не сплю ночами

И… совсем… «теряюсь» — в свете дня.

Я «под Гейне» подгоняю строки,

Но под гений — строк не подогнать.

Я из сердца выжимаю соки —

Много ли осталось выжимать?

Выжмет все поэт — глядишь — и он

Выброшен, как выжатый лимон.

86

Я тебя не люблю — разве любят так долго,

Замирая от страха, томясь от тоски,

Без причин и без следствий, без прока и толка,

Вопреки всем словам, всем делам вопреки?

Разве голод любви сходен с голодом волка?

Разве слезы любви — так постыдно горьки?

Разве нежность любви сходна с нежностью шелка,

С той, что вихрем паденья не рвет на куски?

Я тебя не люблю — разве любят свой страх,

Боль души, горечь слез, стук в висках, дрожь в руках?

Разве может отчаянье быть торжеством?

Возвышая себя и себя унижая,

Я тебя не люблю — я тебя обожаю

Каждой клеточкой тела и всем существом.

87

Завидую, как все мы, тому, что не имею.

Завидую счастливцам, имеющим семью.

Завидую счастливцам, которые своею

Спокойно называют любимую свою.

Которым удается «собой» остаться с нею,

Беспечно доверяя ответному «люблю»

И на нее в невзгодах надеясь, как на фею,

У древних под бушпритом хранившую ладью.

Свобода — это сфера, где Верность — Божество,

А Красота — лишь средство познания Его…

Извечна эта тема: она всегда в работе

И все в ней современно, и все, как мир, старо:

Петрарка о Лауре, а Гете о Шарлотте,

А мистер Артур Миллер о Мэрилин Монро.

88

Я вспоминаю все без напряженья,

Не рыская ни в дебрях, ни в глуши:

Твой каждый шаг и все твои движенья

Оттиснуты на чистоте души.

Не серебром, не золотом тисненье,

Том не переплетен и не прошит,

И это не тисненье, а стесненье

Сведенной первой нежностью души.

Отчаянная судорога счастья —

Как в песне — побежать за поворот.

И гордость, не просящая участья,

И совесть, что покоя не дает.

Тяжелый стыд и страстная мольба,

И всюду, в каждой черточке — судьба.

89

Тихо облетая под дождем,

Золото сгибает ветки клена.

Золотая, как корона, крона

Делается легче с каждым днем.

Клену не остаться королем,

Не нарушить общего закона…

Золото валяется у трона,

Но никто не думает о нем.

Без короны — легче, но ведь это —

Все, что оставляет жизни лето:

Дорого, но удержать, увы,

Невозможно… Исключенья — редки.

Осень. Тяжесть золота листвы

Обнажает тоненькие ветки…

90

«Кто первый был монарх?

— Удачливый солдат».

Вольтер

Сдавайся! Ты окружена!

Кольцо сонетов с бою,

Теряя в спешке ордена,

Сомкнулось за тобою!

Сдавайся! Ты побеждена!

Их — девяносто, ты — одна!

Приказ: любой ценою

Тебя взять в плен живою!

Ты говоришь: «Не будь ослом:

Здесь побеждают не числом».

Так это ж мне известно!

Здесь каждый — чудо красоты,

Ума и чувств… Куда же ты?…

Ну, знаешь, так — нечестно…

91

Чему обязан жизнью я?

Случайности рожденья.

Мой первый день — судьба моя.

Но мой последний день — я.

Над бездною небытия

Вся жизнь — как блеск мгновенья:

Мгновения наития,

Мгновенья вдохновенья.

И — как ты ни кончай нас,

Великая Случайность —

Любовь дается на века

К Единственной, к Любимой.

Любовь — как Жизнь, а Жизнь пока —

Процесс необратимый.

92

Ты занята делом. Я тоже — работой.

Потом ты — в театре. Я тоже — в кино.

Ты смотришь на сцену — как любят кого-то.

Я тоже — завистливо — на полотно.

Но вновь в зале свет, свет труда и заботы.

Ни мне, ни тебе — третьего не дано.

И мне ли сердиться, что любишь его ты:

Ведь в этом я тоже — с тобой заодно.

И не променяем мы радость труда

С тобой — ни на что, ни за что, никогда!

И я, не завидуя радостям прочим,

Забуду скорей то, что видел в кино,

И буду трудиться, как проклятый, но…

Но все-таки нам друг без друга не очень…

93

Скрепив любовь своею

Печатью на устах,

Я то сказать не смею,

О чем пишу в стихах.

Я пред тобой — немею,

И этот странный страх

Едва ли я рассею

Страницами в строках.

И ты — махнешь рукой:

Меня — сменит другой.

И скажет он на это,

Не пряча торжества:

«Безумие поэта —

Издержки мастерства».

94

Меня ввела и «выведет» в расход

Моя манера счастья домогаться:

Я разорюсь, как нравственный банкрот,

Вложивший душу в пачку облигаций.

Переоценка и переучет…

Моим «бумагам» некуда деваться

От катастроф духовных девальваций…

Какой сонет мне счастье принесет?

Сонеты…Да…Вот так же — без помарки

«Не удался эксперимент» Петрарки…

Чего же я-то большего хочу?

Жизнь — это жизнь. Все остальное — блажь, но

Я все смеюсь, я все еще шучу…

Лишь иногда мне делается страшно…

95

Мне другую бы завлечь бы

Сотней собственных сонетов:

Ведь другие любят речи

Больше, чем самих поэтов.

Мне для них себя беречь бы,

Мне бы слушаться советов,

И — со мной искали б встречи,

И — глядишь — не без букетов.

Мне б заняться жизнью личной,

Бросив вызов безразличной,

Сразу, как тоска накатит…

Но гляжу на свет в окошке…

Хоть «скребут на сердце кошки» —

В сердце — «пороха не хватит».

96

Есть женщины — добрее и нежней,

Есть девушки — красивей и моложе.

Но ни единой нет тебя нужней.

И ни единой нет тебя дороже.

На комплимент такое не похоже:

Все это и серьезней и важней,

Но все-таки, я повторю ясней:

Ты лучше всех, любимая, и все же

Есть женщины, а я — один, заметь.

Я вслед им не могу не посмотреть.

Спроси же: почему тебя любя,

Я не перестаю смотреть на женщин?

— Да потому, что больше или меньше,

Но все они похожи на тебя.

97

Я понял, почему мы не вдвоем:

Ты властно обрекла меня на муки,

Заботясь о талантике моем.

Какой ничтожный повод для разлуки!

Не так ли подают друг другу руки

И сразу разнимают их потом

Два спорщика, держа пари от скуки,

Настаивая каждый на своем?

Один из них (конечно, я) — дурак:

Не знал, с кем спорил, и попал впросак,

Не знал, с кем спорил, чьей руки коснулся.

Так учат плавать: вдруг сказав «Пари!»,

Ты отошла… Я проиграл пари

И только раз чуть-чуть не захлебнулся.

98

Ты привыкла писать наискось —

Очень кратко — по диагонали…

Для меня у тебя не нашлось

Лишних слов и найдется едва ли:

Если все слова лишними стали,

Не найдется ни слова, небось…

Только я, оттого что мы врозь,

Многословен и сентиментален.

Многословен взахлеб и навзрыд,

От своей немоты и обид

Музыкальным прикинувшись ловко.

Но стихи — это не просто так:

Музыка — бог любовных атак,

И стихи — тоже — ARTподготовка[5].

99

Я пробовал, мне не уйти:

Нельзя идти вперед спиною —

Я спотыкаюсь на пути,

И все смеются надо мною.

А мне — и глаз не отвести:

Я — как лунатик, я — Луною —

Повернут лучшей стороною

К ближайшему из всех светил.

К ближайшему… Да, если живы —

К тебе — глубин моих приливы,

И если, счастья ждать веля,

Ты светишь над моей пустыней

Прекрасной голубой святыней,

Совсем как над Луной — Земля.

100

ВОТ И СТО СОНЕТОВ. И по вертикали

О чень точно вышел этот акростих.

Т олку в них немного, только все ж едва ли

И нтересней было б обойтись без них.

С удорожно-страстных, (например, в начале),

Т ерпеливо-нежных, ласково-смешных,

О ткровенных в шутках, искренних в печали

С та стихотворений, кроме остальных.

О тчего ж смущает автора итог?

Н е букет сонетов — сто сонетов — стог!

Е сть над чем подумать, глядя на него…

Т олько нет желанья перечесть их снова:

О чень уж их много, а мораль — три слова —

В ОТ И СТО СОНЕТОВ. Только и всего.

Остальные

1

Мой труд бесплодный, бесполезный,

Бесславно кончен наконец:

Я строил мост к тебе над бездной,

Лежащей между двух сердец.

А ты спокойно наблюдала

С недостижимой высоты,

Твой хохот грохотом обвала

Похоронил мои мечты.

Внизу, как черепки кувшина,

Обломки долгого труда…

Но … близкой кажется вершина

Далекая, как никогда.

2

Какое счастье быть красивым!

Красивых любят, а за что?

Всем кажется, что как никто,

Красивый должен быть счастливым.

Красивому должно везти,

Ему должно все удаваться,

И все, что призвано цвести,

Должно красивым отдаваться.

Красивый создан для любви,

О красоте тоска и слезы.

И как горды собою розы,

И как невзрачны … соловьи.

Посвящение

Тебе, которую забыть

Нет ни желания, ни силы,

Тобой покинутый, унылый,

Решил я сказку посвятить.

Недолго ты со мной была

И терпелива и мила,

Но нежностью короткой ласки

Надолго в жизнь мою внесла

Глубокий смысл и прелесть сказки.

Младший брат

По мотивам сказки Ганса Христиана Андерсена «Дикие лебеди»

Стихотворная речь обладает особой магией: пересказ в стихах, как увеличительное стекло, открывает в известной сказке великого Ганса Христиана Андерсена новый и глубокий смысл.

Почему дети летают во сне?

Откуда именно у детей такая сильная — и всегда взаимная — любовь к «братьям нашим меньшим»?

И, наконец, почему, подчиняясь необходимости, мы всегда жертвуем самым дорогим?

Удивительная естественность стихотворной речи воспринимается как органичное выражение взволнованности рассказчика.

Над городом — ночная тишь…

Над морем черепичных крыш

Бесшумной белою ладьей

Ныряет месяц в тучах черных…

Чуть слышен в трубах ветра вой,

Ему — за крепостной стеной —

Чуть слышно вторит крик дозорных…

Ночь утомляет сонный взор

Мерцающим, неверным светом…

На главной площади собор

Чернеет мрачным силуэтом,

И тень, отброшенная им,

Пересеклась концом своим

С резным дворцовым парапетом…

Все в городе объято сном…

Лишь за решетчатым окном

Совсем одна во мраке ночи,

Заветный умысел тая,

Не спит супруга короля —

Напрасно тяжесть забытья

Смыкает бдительные очи.

Ей не до сна. Она должна

Сегодня полночью одна

Нарвать кладбищенской крапивы.

Она преодолеет страх,

И ничего, что на руках

Горят ожоги и нарывы,

Что пальцы — в гнойных волдырях,

Сегодня — долгожданный случай:

Готовы только семь рубах,

Сплетенных из крапивы жгучей.

Готовы только семь рубах,

А братьев у нее — двенадцать!

Их, превращенных в лебедей

Колдуньей-мачехой своей,

От чар избавить надо ей.

Ни говорить и ни смеяться

Она не может с тех минут,

Как ей открыт секрет их муки,

Ей в тягость роскошь и уют —

Она спешит закончить труд,

Крапивой обжигая руки…

Но скоро полночь. Вот ключи.

О, тише, сердце, не стучи…

Страшась случайного дозора,

Она по площади спешит,

Не зная, что за ней следит

Епископ из окна собора…

Епископ будит короля.

Едва губами шевеля

От нетерпения и гнева,

Он произносит: «Королева!

Она обманывает нас!

Вы мне не верили — проверьте!

Что делать ей в полночный час

На кладбище — в покоях смерти?!

Она — колдунья! Повели —

Немедленно костер готовить!»

И — как нередко короли —

Король не смеет прекословить…

Да, он женился на немой,

Так что-ж, она же так красива!

Да, он привел ее домой,

И с ней была ее крапива.

Охотясь девять дней подряд,

Ее он встретил, словно фею,

И был необычайно рад

Такому дивному трофею.

Вопросов он не задавал —

Он был счастливейшим из смертных:

Он в ней нашел свой идеал

И воплощенье дум заветных!..

И что же? — Грешная мечта

Его вводила в заблужденье?

Он видит: только красота —

Не опровергнет подозренье!

А между тем, среди могил,

В дремучих зарослях крапивы

Элиза не щадила сил

На лоне этой страшной нивы.

Количество пучков растет —

Ей будет нелегко забрать их,

Но страх покоя не дает:

Вдруг нарванных пучков нехватит?

Тревогою о младшем брате

Ее предчувствие томит…

И ей не слышен стук копыт

И звон доспехов и мечей

Там — за кладбищенской оградой.

Она не знает, что за ней

Явились стражников отряды.

Безмолвно в зарослях густых

Она работу продолжает,

И только грубый окрик их

Ее, как громом, поражает.

Ошеломленная, вокруг

Она глядит… Ее хватают.

Но неожиданность, испуг

Ее сознанья не лишают:

Поражена, потрясена,

В слезах, с мольбою молчаливой

Руками тянется она

За в землю втоптанной крапивой

Но неужели тяжкий труд

Пропал — бесплодный, бесполезный?…

При свете факелов ведут

Элизу через мост железный

В подземную темницу — там

Она должна ждать страшной казни…

Но здесь судьба готовит праздник

Ее надеждам и мечтам!

Какой сюрприз в сырой тюрьме,

В глубоком и зловещем мраке! —

Наощупь узнает во тьме

Она крапивные рубахи!

Весь пол в темнице устлан злой,

Сырой кладбищенской крапивой,

Ее довольно толстый слой

Элизу делает счастливой:

Пускай весь жгучий яд ее

Ожогами покроет тело —

Элиза завершит свое

Любовью вверенное дело!

Но только бы она успела!

Но, ослабев от потрясений,

Она впадает в забытье…

А во дворце в плену сомнений

Сидит подавленный король.

С ним — торжествующий епископ

Король в душе скрывает боль —

Он все-таки боится риска:

Колдунью от костра спасти —

Наверняка проститься с властью.

Любимую на казнь вести —

Сказать «прости» любви и счастью!

Он хочет счастье сохранить

И должен власть не опорочить.

Он казнь не может отменить… —

Он может лишь ее отсрочить…

Очнувшись от гнетущих дум,

Встает он, бледен и угрюм,

В одном плаще поверх сорочки,

Велит епископу уйти

И в сад идет, и по пути

Пытается изобрести

Причину длительной отсрочки..

Бьют зорю где-то в вышине,

И слабый свет в темнице брезжит.

Элиза спит. Ее во сне

Тепло воспоминаний нежит.

И снится ей: король-отец,

И братья-принцы, и дворец,

И по соседству сад огромный,

Где в играх с братьями она

Любила прятаться одна

За гротом, в уголок укромный…

Ей снится аромат вокруг,

Журчанье струй и птичье пенье,

И ласка материнских рук,

И… злобной мачехи шипенье…

Когда отец женился снова,

Она была совсем мала,

Но злая мачеха сурово

Из-под родительского крова

Ее в деревню отдала.

Особенно ей тяжела

Была разлука с самым младшим.

Она крепилась, как могла,

Он разразился горьким плачем.

Она в большой семье своей

Была двенадцатый ребенок,

И с детства приходилось ей

Возиться с младшеньким — с пеленок

Ей полюбился младший брат,

Малыш приветливый и милый.

Она не раз его кормила,

За ручку выводила в сад,

Играла в прятки и в лошадки,

Учила чтенью и письму,

И пела песенки ему,

Укладывая спать в кроватке…

Ей снится люлька в той избе,

Где жили бедные крестьяне,

Ее от мачехи к себе

Принявшие на воспитанье…

В борьбе с жестокой нищетой

Элиза стала им опорой,

Но, повзрослевшая так скоро,

Необычайной красотой

Она их взоры поражала,

Всегда ко всем добра, мила,

Она сама их уважала,

И их любимицей была.

Но ей исполнилось пятнадцать.

Единственную дочь отец

Ждет с нетерпеньем во дворец,

И им приходится расстаться.

И долго не было конца

Там поцелуям и объятьям.

Но вот по лестнице дворца

Она спешит в покои к братьям…

Но братьев нет… Выходит к ней

Навстречу мачеха и сразу

Велит вести ее в бассейн

И смыть «крестьянскую заразу».

Колдунья ошеломлена

Цветущей прелестью принцессы,

И злобно вслед шипит она:

«Помогут ей мои компрессы!

Не зря пришлось мне в эту ночь

За жабами в болото лазить:

Они сумеют мне помочь

Красавицу обезобразить

И сделать жабою точь в точь!

Такой отцу представить дочь

Уже спокойно я могла бы…

Однако мне пора взглянуть,

Что сделали с принцессой жабы…»

Она — в купальню… Но ничуть

Не подурневшая принцесса

Там смотрит не без интереса

На три огромные цветка.

«Они упали с потолка! —

Она смеется, — вот потеха!»

Но злой колдунье не до смеха:

Ей жаль цветами ставших жаб,

Но если яд их слишком слаб,

То есть сок грецкого ореха.

И натирает им она

Лицо принцессы дочерна…

Отцом неузнанная, в горе

Ушла принцесса из дворца

И ключевой водою вскоре

Зловонный черный сок с лица

Над зеркалом ручья отмыла

И стала так же хороша:

Ей колдовство не повредило.

И потихоньку, неспеша,

Она пошла, сама не зная

Куда, меж елок и берез,

И лишь ее узнавший пес

За нею долго посох нес,

Но вдруг отстал, тревожно лая,

И смолк… Тут яблоня лесная

Попалась по дороге ей.

Она поела яблок сочных

И для согнувшихся ветвей

Наставила подпорок прочных.

Но становилось все темней,

И утомленная принцесса

Заночевала в чаще леса.

Ночь пролетела в легких снах:

Ковер из мха был мягче пуха.

Она проснулась, смотрит — ах! —

Над ней склонилася старуха!

Но тотчас ласковой улыбкой

Старушка разогнала страх

С остатками дремоты зыбкой.

«Поешь, красавица, немножко», —

Принцессе говорит она

И ставит перед ней лукошко:

В нем ягоды — к одной одна!

Принцесса, оправляя платье

И приготавливаясь есть,

Спросила: «Бабушка, а здесь

Не проходили принцы, братья?»

Старушка отвечала ей:

«Давно здесь не было людей.

Ты — первая. Да будут вскоре

В году всего двенадцать дней

Двенадцать диких лебедей

В коронах принцев там, на море.

Ты слышишь, как шумит прибой?

Возьми все ягоды с собой,

Иди — посмотришь, что такое…»

Сказав, пропала меж стволов…

И тут принцесса слышит зов

Вдали шумящего прибоя

Но здесь вернемся к королю.

Он, кажется, нашел решенье.

Нашел, как милую свою

Ему избавить от сожженья.

Король епископа зовет

И, восседая на престоле,

Он ждет, собравшись наперед

Не уступать его злой воле.

Епископ входит. С торжеством

Король ему: «Крепка темница!

Пусть королева колдовством

Попробует освободиться!

Немного — лишь двенадцать дней

Дадим колдунье мы на это.

Ты будешь сам следить за ней

С захода солнца до рассвета.

Иди и помни: ни чему

Не возместить моей потери,

Но я до гроба предан вере

И укреплю свою тюрьму!»

И с нетерпением ему

Он указал рукой на двери…

Там на крапиве в бледном мраке

Элиза спит уже давно.

Епископ в тайное окно

За ней следит: где ж вурдалаки?

Где оборотни, упыри? —

Здесь только узница в халате.

Спит крепко, сколько ни смотри…

Ей снится море на закате,

И лебеди в лучах зари,

Вдруг превратившиеся в братьев…

Назвав их всех по именам —

Не сразу узнанная ими —

Она объятьями своими

Их чуть не задушила там…

Ей снится море под луною…

Перед костром они сидят

И, вторя вечному прибою,

Поют, играют и … грустят.

И ей за долгую разлуку

Так повзрослевший младший брат

Про их рассказывает муку:

«Пошел уже девятый год,

Как мы летаем лебедями,

Боясь, чтоб солнечный заход

Нас не застигнул над волнами:

Его последние лучи

Нам возвращают облик прежний,

Но нам от этого в ночи

Еще тоскливей, безнадежней.

Колдунья-мачеха навек

Нас милой родины лишила

И всех двенадцать человек

В птиц перелетных превратила

За синим морем нам теплей,

Но мы о родине мечтаем,

Но только на двенадцать дней

На родину мы прилетаем:

Наш путь на родину далек,

И нам не пересечь бы море,

Когда б не малый островок

В его бушующем просторе.

Но только в самый длинный день

До островка мы долетаем

И, превращенные в людей,

Там до рассвета отдыхаем.

И послезавтра нам пора:

Последний день уж должен минуть

С последней ночью, и с утра

Должны мы родину покинуть…»

Она их стала умолять

Ее взять за море с собою,

Ее одну не оставлять

Глухому лесу и прибою.

Ее в тот край перенести

Все братья молча согласились

И сразу же заторопились

Из прутьев ивы сеть сплести.

И к сроку сеть была готова,

Она легла в нее. Взвились

Они в заоблачную высь

И прочь от берега родного

С принцессой в сетке понеслись…

И ощущение полета

Принцессу вновь томит во сне,

И дух в ней замер отчего-то,

Как в те минуты в вышине…

За горизонтом берег вскоре

Чертой туманною исчез —

Под ними было только море,

Над ними — только свод небес…

Порой под ними проплывал

Случайный парус, бел и мал,

Как чайка на воде — недвижен.

Стремителен был их полет,

Но остров был далек, и вот

Смертельный солнечный заход

Стал становиться ближе, ближе…

Все время опускаясь ниже,

Коснулось солнце края вод —

Все замерло в кровавом свете…

И… белой пеной окаймлен

Стал виден островок, но он

Был сверху лишь едва заметен.

Но стая ринулась к нему,

Как камень, пущенный пращою,

Чтоб настигающую тьму

Успеть оставить за спиною.

Как павший с кручи снежный ком,

Они на остров опустились,

И сразу в принцев превратились —

С последним солнечным лучом.

Был остров голым, словно камень,

И ничего там не росло,

А что росло — давно волнами

В пучину море унесло.

Вокруг стихия бушевала:

Всю ночь толпой на остров малый

Шли волны и в немой тоске

Шипели пеной на песке.

Но крепко сжав свои объятья,

Стеной у волн стояли братья,

И под защитой их сестра

Проспала мирно до утра…

Зарделось небо на востоке.

Там — родина: она детей

Прощальной ласкою своей

Вновь превращает в лебедей

И провожает в путь далекий.

И впереди редеет мрак.

Теперь на юг летит косяк.

Теперь они летят спокойней.

И солнце им наперерез

Пересекает свод небес

И приближает полдень знойный.

Теперь ровней они летят…

Элиза в сетке задремала…

Над ней летящий младший брат

Ей заменяет опахало…

Сквозь дрему чудятся вдали

Принцессе голубые горы,

Прекрасный замок, корабли…

Но миражи пропали скоро,

Сменившись полосой земли.

Во всей красе открылся взорам

Прекрасный берег с высоты:

Под зеленеющим убором

Горели пятнами цветы,

Сияли синие озера,

Виднелся город, и над ним,

Гордясь величием своим,

Сверкали башенки собора…

Они спустились на ковер

Поляны, от ромашек белой.

За нею зеркалом блестело

Одно из множества озер.

Здесь, под прибрежною скалой,

В просторном гроте их жилище.

Принцессе собственный покой

В нем отвели, потом за пищей,

Пока не наступил закат,

Куда-то братья полетели.

Остался только младший брат.

Нарвав цветов Элизе в дар,

Он носит их к ее постели —

Так неуклюже ковыляет…

«Как мне избавить вас от чар?…»

Принцесса тихо повторяет

И незаметно засыпает…

И снится ей чудесный сон:

Над нею — синий небосклон.

Уже привыкшая летать,

Она летит в воздушный замок,

Где вдруг встречается опять

С бабусей ласковой, с той самой,

Которая сказала ей

О диких лебедях в коронах.

Она — добрейшая из фей:

Хранительница всех друзей,

Спасительница всех влюбленных…

Знаком Элизе этот сон:

Он снился, он был вещим прежде:

Он силы дал ее надежде.

И вновь ее волнует он.

И говорит ей фея снова:

«Для братьев ты на все готова,

Но ты не знаешь, как трудна

И как длинна твоя дорога:

Тобой любимых братьев много,

А ты — одна, совсем одна.

Волна разглаживает камень,

Но за волной идет волна,

А ты со слабыми руками

Что можешь сделать? — Ты одна.

Волне неведом страх и боли

Она не знает, холодна,

Тебе ж ожоги и мозоли

Покроют руки: ты — одна.

Но, как волна, быть молчалива

И терпелива ты должна —

От чар есть средство: ты одна

Твое молчанье и … крапива.

Забыв о боли и о страхе,

Ты из нее сплетешь рубахи,

Накинешь их на лебедей

И превратишь их вновь в людей.

Все это — молча: их убьет

Тобою сказанное слово.

Крапива быть должна сурова:

Она на кладбищах растет…»

И фея, показав пучок,

Крапивой рук ее коснулась,

И, вдруг почувствовав ожог,

Элиза, как тогда проснулась

И, как тогда, не веря диву,

В руках увидела крапиву!..

Но, боже, что это? … Ужель

Она не спит, и ей не снится?…

Под ней — крапивная постель…

Вокруг — зловещая темница!

Под самым потолком окно

Решеткой забрано тяжелой,

И сырость плесенью давно

Покрыла свода камень голый…

Вновь промелькнули перед ней

События минувшей ночи,

Непоправимостью своей

Туманя горестные очи.

Без мыслей, вся оцепенев,

Минуты три она сидела,

Потом с трудом преодолев

Унынье и бессильный гнев,

Поспешно принялась за дело:

Рубах здесь семь — боялись их

Оставить, видно, там. Осталось

Сплести еще на пятерых,

Сплести во что бы то ни стало!

Каков бы ни был приговор,

Но выход есть из заточенья:

Пусть это — выход на костер,

Надежду на освобожденье

Он оставляет, и она

Воспользоваться им должна.

В назначенный для казни день

Она возьмет с собой рубахи

И у костра или у плахи

Накинет их на лебедей.

Ее спасут, ее в беде

Родные братья не покинут.

Они найдут ее везде

И копья стражников раздвинут…

В труде прошел остаток дня,

И было сделано немало,

Но и во мраке без огня

Она работу продолжала.

В окно темницы к ней проник

Лишь отраженный лунный блик,

На потолок отбросив четкий

Рисунок кованой решетки

И бледно осветив тюрьму…

Сквозь тайное окно во тьму

Епископ смотрит с изумленьем:

Сейчас бесплотным привиденьем

Элиза кажется ему.

Полны ужасного значенья

Однообразные движенья

Ее неутомимых рук…

Могильной тишины вокруг

Ни шорох, ни единый звук

Не нарушает, ни единый!

Внезапным холодом облит,

Как зачарован, он глядит,

И ужас тихо шевелит

Его почтенные седины:

«Сомнений нет! Здесь — колдовство!

Оно таинственно и грозно!

Колдунья с помощью его

Уйдет! Тогда уж будет поздно:

Война, холера, голод, мор —

Не счесть губительных последствий!

Костер! Немедленный костер

Их мог бы уберечь от бедствий!.».

Но воля короля — закон,

И, мрачен, отступает он…

Прошло два дня. Она кончает

Бессонный труд… На третий день

Вдруг неожиданная тень

Ее работу прерывает.

Она глядит из темноты:

Окно закрыли крылья птицы —

То младший брат в окно темницы

Ей в клюве подает цветы.

Едва их приняла она,

Как лебедь прянул от окна, —

Вокруг раздались шум и крики,

И стражники ворвались к ней.

Епископ, мертвеца бледней,

Схватил цветы и как улики

Понес их прямо во дворец.

Элиза поняла: конец …

Но лебедь, младший брат? Успел ли

Он улететь от рук и стрел,

Или они достигли цели

И он подняться не успел?!..

Почти лишившись чувств от страха,

Стоит Элиза под окном…

У ног ее — крапивный ком —

Одна — последняя — рубаха …

И через несколько минут

Ее уже на казнь везут,

Туда, откуда нет возврата.

Ей все равно: в ее руках

Всего одиннадцать рубах —

Ей не спасти меньшого брата.

Но жив ли он?!.. Гудит набат,

Доспехи стражников гремят,

Храпят под стражниками кони,

Тесня сбежавшийся народ —

Зевак, которых так влечет

Вид самой страшной из агоний.

Вот и костер. Она взяла

Свою крапиву и взошла,

И на колени опустилась,

И руки к небу подняла:

Она ждала… она ждала…

И вместе с ней толпа молилась.

И средь внезапной тишины

Слепящим чудом с вышины,

Ошеломив ожесточенных,

Слетели с неба прямо к ней

Двенадцать белых лебедей

В блестящих золотых коронах.

Они спустились у костра,

И ими спасена сестра,

И спасены они сестрою,

Но, как лебяжий пух бледна,

Их в принцев превратив, она

Глядит на младшего с тоскою:

Ее любимый младший брат!

Он понимает этот взгляд —

Остался лебедем один он.

Он улетает на восход

И песнь прощальную поет,

И все прощает ей с высот

В последнем клике лебедином…

Пушкинская — Коломенская

«Коломенская улица — это прямое продолжение Пушкинской…»

Из объяснений прохожего

«Четырехстопный ямб мне надоел,

Им пишет всякий, мальчикам в забаву

Пора его оставить. Я хотел

Давным-давно приняться за октаву.

А в самом деле: я бы совладел

С тройным созвучием. Пущусь на славу!

Ведь рифмы запросто со мной живут —

Две придут сами — третью приведут…»

А.Пушкин «Домик в Коломне»

Но первоначальное вступление к «Домику в Коломне» было другим, вот 5-я октава:

«Поэты Юга, вымыслов отцы,

Каких чудес с октавой не творили!

А мы, ленивцы, робкие певцы,

На мелочах мы рифмы заморили.

Могучие нам чужды образцы.

Мы новых стран себе не покорили,

И наших дней изнеженный поэт

Чуть смыслит свой уравнивать куплет…»

(Поэты Юга — Ариосто, автор «Неистового Роланда» и Тассо, автор «Освобожденного Иерусалима» — наиболее известных поэм, написанных октавами.)

1

Все гении в своем искусстве — правы:

Они себе позволить могут все.

Не остановит колесницы славы

Ни клеветы, ни зависти лассо.

Камоэнс, Байрон, Пушкин — все октавы —[6]

Все вертится фортуны колесо,

И видно, что поэты, как и все,

В нем вертятся, как белки в колесе.

2

Перебирая лапками по кругу

И тешась мыслью повернуть судьбу,

Пущусь и я: быть может с перепугу,

Что ношу взял себе не по горбу,

С октавами я справлюсь, хоть в заслугу

Не ставят трусам дерзкую борьбу.

И трудно ли последнему идти

По пройденному предками пути?

3

Не лучше ли подальше и скорее

Послать, как нам велят «ко всем чертям»[7]

Все ямбы, все октавы, все хореи

И уподобясь ловким рифмачам,

Заслуженно считать себя мудрее,

Шагая по нехоженным путям

И вслушиваясь чутко в диссонансы,

Ловить неуловимые нюансы?

4

Я не сторонник точных рифм. Отнюдь.

Я лишь стараюсь слышать рифмы точно.

И все, что в них фальшиво, хоть чуть-чуть,

По-моему, — искусственно, непрочно.

Хоть часто даже диссонанс блеснуть

Созвучием способен очень сочно.

Но был бы я сейчас не прав, поправ

Гармонию классических октав.

5

Бывает, что и правильность — суха,

Но, вечно претендуя на законность,

В искусстве лишь искусственность плоха

И неуместна только изощренность.

Мой идеал — естественность стиха,

Мой идеал — его непринужденность.

«Завоеванья» моды далеки

От обаянья пушкинской строки.

6

И то, признаться, как легко писать,

Задавшись строгой ясностью размера:

И «печка» есть и знаешь, как «плясать»

И никого не удивит манера.

Здесь мастеру не могут изменять

Ни вкус, ни такт, ни техника, ни мера.

Короче, дело только за сюжетом,

И можете считать себя поэтом.

7

О чем же мне писать?… Сюжетов — тьма,

Но как мне выбрать самый интересный?

Ну, если не такой, как у Дюма,

Занятный, то хотя б не очень пресный?

Но не такой, чтоб он сводил с ума,

Чтоб жертвовать прогулкой в день воскресный

И временем свободных вечеров:

В здоровом теле — дух и так здоров.

8

И кроме книг есть масса развлечений:

И среди них любимые — хоккей,

Футбол и бокс — немало наслаждений

Приносят знатокам: сиди — болей!

Болей же на здоровье! Обострений

Не пропускай! Не то, глядишь, ей-ей

Не избежать тоски и беспорядка:

Здоровой голове нужна разрядка.

9

Я сам не прочь, забыть, который час

У телевизора в голубоватом свете.

С экрана не сводить влюбленных глаз,

Как зачарованный, томиться и болеть и

Вдруг восклицать: Какой пассаж! и Пас!

То при игре в хоккей, то при балете.

То просто наблюдать жизнь разных стран

С ногами сев на собственный диван.

10

Да! Фантастичны техники дары!

Ткнешь пальцем — и мелодии польются.

А то глядишь — страдают три сестры,

А ты сидишь и хлещешь кофий с блюдца,

И можешь встать во время их игры,

И можешь лечь и можешь потянуться,

Зевнуть и, с разрешения гостей,

Переключить программу на хоккей.

11

Такая жизнь! Найти в ней ретроградам,

Таким, как я, сюжетик — мудрено.

Давно ли Петербург был Ленинградом?

И домика в Коломне нет давно…

Но с Пушкинской — Коломенская рядом:

Все новою поэзией полно

И новой прозой… Мой сюжет банален,

Но для меня — бесспорно актуален.

12

Так обратимся к нашему герою.

На первый взгляд, он странный парень был:

Застенчивый, угрюмый, но порою

Казалось мне, что он избыток сил

Обуздывал искусственной хандрою,

Давно не модной, — как он говорил,

Когда мы как-то на досуге взялись

За утомительный психоанализ.

13

Он сохранил «моральные устои»,

Как это мы привыкли называть,

Он верил в идеал и все святое,

Но это все предпочитал скрывать

Под маской равнодушного покоя,

И маску эту не давал срывать:

Смеялся тем же самым анекдотам

И был таким же «ТЕЛЕВИДИОТОМ».

14

Но все ж его единственною страстью

Остались книги — сказочный мир книг.

К нему с его магическою властью

Он пристрастился с детства, но привык

Читать все без разбора, и, к несчастью,

Он поздно в тайники его проник —

В волшебную стихию вдохновений —

По глупости, а, может, из-за лени.

15

Он начал сочинять стихи тогда,

Когда другие переходят к прозе,

Когда в других все музы навсегда

Уснули мертвым сном, почили в бозе,

И люди даже вспомнить без стыда

Не могут о «лирическом психозе»,

Упоминая о своих стишках,

Как о вполне простительных грешках.

16

Что мы собратья по перу и лире,

(Но я пишу не так, как он, тайком)

Узнал он от соседей по квартире,

С которыми был коротко знаком.

С соседями тогда мы жили в мире,

Он стал и к нам заглядывать мельком

Отнюдь не из корыстных побуждений:

Нас с ним сближала общность убеждений.

17

Мы часто с ним, о том, о сем болтая,

Гуляли вдоль по Пушкинской вдвоем.

Сейчас там, перспективу замыкая,

Стоит убогий двухэтажный дом.

«Снести б его, — мечтали мы, вздыхая, —

Построить небоскреб на месте том,

И Пушкин здесь на современном фоне[8]

Смотрел бы на потомков благосклонней…»

18

Страдать из-за такого пустяка,

Как снос свой век отжившего строенья,[9]

Не стал бы он теперь наверняка,

У нас теперь иные настроенья.

И он привык, наверно, за века,

Здесь стоя в атмосфере поклоненья,

К тому, что все не вечно под Луной,

Что мир все тот же, то есть, все иной.

19

А смертному живому не смириться

И не привыкнуть к этому никак.

А смертный все к бессмертию стремиться

И потому себе и людям — враг.

И мой знакомый был, как говорится,

Такой же неисправленный чудак —

Как тысячи других, достойных славы,

Он был бы прав, когда они — не правы.

20

Его смущало слово «графоман»,

Как браконьера — логика запрета.

Он, веря, что ему природой дан

Талант незаурядного поэта,

Считал, что это все — самообман,

И все-таки надеялся на это.

И от меня он, вероятно, ждал,

Чтоб я в нем гениальность угадал.

21

А я, признаться, вел себя нескромно.

Я говорил однажды, свысока

Немного тупо и немного томно

На парня глядя, как на новичка,

«Жизнь коротка, а море книг — огромно

И не было такого моряка,

Который в нем не сделал бы открытий,

На корабле и даже на корыте.

22

Но, все равно, там — непочатый край

Неведомых невеждам откровений.

Пойми, там только для бессмертных рай,

Для смертных — там лишь море огорчений.

Во тьме с огнем священным не играй,

Не опьяняйся ядом вдохновений:

Пучина знаний поглощает всех,

Кого случайный не спасет успех.

23

Но кто владеет тайною успеха,

Тот — гений — на год или на века,

Он или идол моды или веха,

Он — искра или пламя маяка.

А неудачник здесь достоин смеха:

Его удел — забвенье и тоска.

И будь он трижды прав — его труды

Не скоро и едва ль дадут плоды…»

24

Меня он, видно, начал ненавидеть —

Я долго в том же духе продолжал —

И он взял книгу… Надо было видеть,

КАК брал он в руки книгу, КАК держал,

Как будто бы боясь ее обидеть

Небрежным обращеньем. Так кинжал

Когда-то воин извлекал из ножен,

Священнодействуя, заботлив, осторожен.

25

То был, конечно, Пушкин. Полистав,

Он медленно и словно бы назло мне

Прочел на выбор несколько октав

Из пушкинского «Домика в Коломне»

(Им неопубликованных), уняв

Гармонией мой гонор неуемный.

Вы помните: «…изнеженный поэт

Чуть смыслит свой уравнивать куплет»[10].

26

И стал прощаться. Но перед уходом

Он вдруг сказал: «Я все-таки поэт

И не имею отношенья к модам.

За пять минут классический сонет,

Как Эдуард Багрицкий мимоходом,[11]

Я напишу на речь твою в ответ.

Пусть это будет маленьким уроком

Подобным доморощенным пророкам.

27

Итак, начнем. Дай тему мне. Скорей!»

Я почему-то дал ему — «оратор».

Он весь преобразился, ну ей-ей,

Оживший пушкинский импровизатор

Из пушкинских «Египетских ночей».

Я пожалел, что у меня не театр.

Он взял листок бумаги, сел за стол

И ровно через пять минут прочел:

28

«Зал смолк. Оратор вышел на трибуну.

И вот уже он в тысячах зрачков:

И стал и млад, и пожилой и юный

За ним следят в очках и без очков.

А у него язык-то — как чугунный —

Его задача — не из пустячков —

Заставить зазвучать в их душах струны

Без молоточков, клавиш и смычков…

29

Но что для них его „искусство слова“?

Риторикой сердца не покорить.

Их души правды требуют сурово.

Им надо только правду говорить.

А правды всей не знает он, и снова

Оратор начинает воду лить…»

…Сонет был каноническим вполне,

Но на орехи в нем досталось мне.

30

В ту ночь я спать не мог от огорченья:

Я презирал свой постоянный труд,

Я презирал свои стихотворенья:

Писать — и лучше — скоро все начнут.

Иди — заткни фонтаны вдохновенья!

Классический сонет за пять минут!

И так уверенно… Нет — это слишком —

Давать так унижать себя мальчишкам!

31

Кто он такой? Я хоть имею вес.

А что ему? Ему и горя мало.

Он — рекордсмен. Он думает — прогресс,

Он думает — здоровое начало

В поэзии — спортивный интерес

Любителя и профессионала.

Он — мастер, но что стоит мастерство

Без цели, направляющей его?…

32

Так между нами пробежала кошка,

А вслед за нею — пропасть пролегла,

Так в бочку меда влита дегтя ложка

И мед теперь чернее, чем смола.

Как говорится, скатертью дорожка.

Была, как говорится, ни была…

Нам часто помогает мудрость предков,

А вот своя — нам помогает редко.

33

И до сих пор никак я не пойму,

Чего мы с ним тогда не поделили.

И взвесив сто различных «потому»

И столько же от них отличных «или»,

Я больше чем уверен, что ему

Меня мои соседи очернили.

Недаром отношение соседей —

Источник всех известных нам трагедий!

34

Но я еще надеюсь, что Парнас,

Хоть общая квартира, да не эта,

И там мы разберемся, кто из нас

Заслуживает звания поэта!

Я взялся за октавы первый раз —

Я принял вызов. Буду ждать ответа.

Покамест этим удовлетворюсь.

А комнату сменяю — помирюсь.

35

Уеду я с Коломенской, видать.

Вчера мне предлагали на Марата.

На новом месте буду снова ждать

К себе по вдохновению собрата.

Пойдем опять по Пушкинской гулять,

Жаль будет до нее далековато…

Уж эти мне соседи и соседки!

Пока еще хорошие — так редки![12]

Солнечное вещество

«Природа работает только на основе небольшого количества основных принципов… Наиболее различные проявления жизни должны осуществляться в результате приложения одних и тех же основных процессов…Это не является чистой спекуляцией. Эти идеи сейчас могут иметь практические последствия. Если вы их примете, как вашу рабочую гипотезу, то с вами могут произойти интересные вещи. Вы можете начать, как это случилось со мной, с изучения мышечного сокращения и кончить вирусной теорией».

Альберт Сент-Дьердьи, лауреат Нобелевской премии

Нет в мире сказки фантастичней Истины

И нет поэмы поэтичнее Ее:

Волшебницей Она выходит из стены,

О грань которой бьется «бытие».

И вслед за Ней вступая в «невозможное»,

Мы с восхищеньем думаем о том,

Насколько фантастично просто сложное

И сколько непонятного в простом.

Я — фантазер, «охотник за идеями»,

Как это называется сейчас.

Фантазии бывали и не раз

Совсем не безнадежными затеями,

Но как необходимы нам они,

Понятно стало только в наши дни.

Что нам дороже собственной Мечты?

Мечта и цель, как сказка и реальность,

Как неправдоподобность красоты

И, все-таки, ее материальность.

Мечте подвластны время и среда,

Мечта преображает лик Вселенной

Своей волшебной палочкой труда,

Еще недавно столь несовершенной.

Но в просвещенный двадцать первый век,

Век Творчества, идущий к изобилью,

Любая сказка делается былью,

И новых сказок жаждет человек.

И так же, как умение читать,

«Штудируется» в школах детворою

Нелегкое умение мечтать,

Искусство управлять своей мечтою.

Конечно, подлинное мастерство

Дается в этой области немногим,

И жизнь, как прежде, остается строгим

Единственным критерием его.

Но как разнообразна жизнь во всех

Бесчисленных деталях и аспектах,

И сколько непредвиденных помех

Мешают здесь судить об интеллектах.

Мыслительный процесс, мы это знаем,

Процессов термоядерных сложней,

И может ли быть так же управляем

Взрыв творческой энергии людей?

Беззвучный взрыв, в котором дорог каждый,

В буквальном смысле слова, каждый квант,

Освобожденный гением однажды

И сотни раз рождающий талант?

И что же, наконец, такое — гений?

Как возникает в душах у людей

Источник плодотворных вдохновений,

Родник предвосхищающих идей?

Толчком для многочисленных открытий

Здесь послужил один эксперимент:

Сравнение истории легенд

С историей развития событий…

Все началось с попытки объяснить

Воздействие классических шедевров,

Способность их творцов соединить

В один аккорд все струны наших нервов,

И наши чувства формою облечь,

И сквозь туман и сумерки предчувствий

Нас за собой в грядущее увлечь,

Предвосхищая жизнь в своем искусстве…

Предчувствия, надежды и мечты —

Единственный для нас контакт с грядущим,

И открывает путь туда идущим

Лишь гений, превратив мечты — в мосты.

Мосты, нас выводящие из тьмы

Загадочными формами движенья

Со скоростями, при которых мы

Испытываем головокруженье.

То, о котором говорил Роден,

Когда душа, стесненная волненьем,

Благославляет свой волшебный плен,

Который называет откровеньем…

«Лишь гений может гения понять» —

Сказал когда-то признанный мыслитель.

Давно творили Фидий и Пракситель,

Но так же продолжают нас пленять

Шедевры их как вечная загадка,

Как мысль и чувство высшего порядка…

«Лишь гений может гения понять»…

Но то, что я способен воспринять

Хотя бы часть его произведений,

Не значит ли, что и во мне есть гений?

Не значит ли, что именно его

Во мне искусство к жизни пробуждает,

И что творец шедевров созидает

Меня — как творческое существо?

Не значит ли эффект произведенья,

Что в «центре поля» — в «полюсе» творенья

Заложен некий творческий запал,

Освобождающий вдруг молнией прозренья

Мой скрытый творческий потенциал?…

Прозрение — как молнии эигзаг —

Извилистый поток ассоциаций…

Но что им управляет, что и как?

Вот в чем здесь предстояло разобраться…

Для этого воссоздана была

История Духовного Прогресса,

История, которой не вела

Ни летопись, ни хроника, ни пресса.

История бессмертия мечты,

История борьбы и вечной муки

Во имя Истины и Красоты,

История Искусства и Науки.

Особенно в ней поразила нас

Поэзия чудесных совпадений,

Вошедших постепенно в целый класс

Привычных и загадочных явлений:

Что значил Достоевский для Эйнштейна,

Читавшего его благоговейно?

Чем современен контур Ботичелли?

А Павлов со свои «рефлексом цели»?…

Типичное прибежище творца —

Тупик, экологическая ниша —

Ведет, как анфиладами дворца,

Мансардами над крышами Парижа.

Внизу начавшись, завершался там

Трагический «экспериментум кризус»

Усмешкою химеры с Нотр Дам,

Улыбкою Джоконды Моны Лизы.

Безумие — искуснейший палач —

И сказочно крылатый ангел — Случай!

О, торжество над бездной неудач

Единственной возможности быть лучше!

Быть лучше — это значит быть умней

Чуть больше, чем в привычном смысле слова,

Быть может, просто удивиться снова…

Но символ этой пытки — Прометей!

Сомнение — орел, клюющий печень,

Материю исследующий Дух…

Но, полно, так ли он бесчеловечен,

Конфликт нерасторжимых этих двух?

И — да, и — нет… Конфликт — изобретатель.

И гений — производное его,

Как гелий — солнечное вещество —

И так созвучно названное, кстати.

Открытое на Солнце вещество —

Продукт сверхсжатия и сверхнакала

И первое слияние того,

Что только что Природа разделяла.

И — в результате — беспредельный свет —

И жизни беспредельное развитье —

И, наконец, материальный след —

Квант «солнечного вещества» — наитья!

Два кванта «солнечного вещества» —

И ты — талант, тройная доза — гений:

Ты видишь то, что только что едва

Угадывалось в хаосе сомнений…

Лишь были бы сомнения, а там —

Уже легко — как обезболить роды…

Но творчество — процесс сомнений сам —

Пока еще бесценный дар Природы…

Сказочник

«…Что сказочник — простой моряк

на корабле своих фантазий,

плывущем сквозь бездонный мрак

от берегов европ и азий,

когда по курсу корабля…».

— Стихия песен безымянна,

как безымянна суть вещей —

мир странных капелек тумана

блестящих в солнечном луче.

Мир этот, призрачный и тесный,

не замечательный ни в чем,

пронзенный солнечным лучом

звучит таинственною песней,

напомнив стрельчатый витраж

и полный тайны звук органа,

наполнив музыкой и наш

похожий на цветной мираж

мир солнца и … телеэкрана.

Пылинка в солнечном столбе

на краткий миг сверкнет алмазом

и поэтическим рассказом

подобным музыкальным фразам

напомнит о своей судьбе.

Но повинуясь вдохновенью,

как зову дальнего родства,

пойму ли я ее слова —

СУДЬБЫ НА ГРАНИ СВЕТА С ТЕНЬЮ?

Найду ли ключ к ее игре,

игре причудливой и хрупкой,

как мудрый комиссар Мегре,

слегка попыхивая трубкой,

бесплодный поиск прекратив,

послушен смутному наитью,

как сказочник и … детектив

влеком единственною нитью?

Что сказочник — простой моряк

на корабле своих фантазий,

плывущем сквозь бездонный мрак

от берегов европ и азий,

когда по курсу корабля

встает вдали, светлея бледно

ОБЕТОВАННАЯ ЗЕМЛЯ

ЖИВЫХ, ИСЧЕЗНУВШИХ БЕССЛЕДНО…

«Земля!» — воскликнул капитан,

и, вздрогнув, сказочник очнулся.

Пред ним пустынный океан

пустынным берегом замкнулся.

Как все, не отрывая глаз,

глядит и он перед собой, а

у странно правильных террас

не видно и следа прибоя!

Отвесно в зеркало воды

уходят мощные ступени

и пропадают их ряды

в их бесконечном отраженьи.

А воздух возле корабля

наполнен странным эхо, странно

коверкающим крик «Земля!»,

слетевший с губ у капитана.

— Напоминает Дантов ад, —

подумал сказочник со страхом, —

Не повернуть ли нам назад

от этих каменных громад,

воздвигнутых с таким размахом?

Хоть в экипаже корабля

Здесь тридцать два энтузиаста,

Но им подобная земля

Встречалась, думаю, не часто…

Но к ней приблизившись совсем,

корабль его скользил меж тем

вдоль гладких вертикальных стен

непостижимого масштаба,

скользил как будто взятый в плен

старинным пением сирен,

скользил, не опуская трапа,

скользил три ночи и три дня

сквозь полумрак без дня и ночи,

где только эхо болтовня,

смеясь, рыдая и звеня,

пришельцам головы морочит…

Непостижим, необитаем,

чем был он — адом или раем —

тот мир, который камень скрыл,

сплошной, без швов и стыков, камень?

…Но сказочник пока курил

и разводил, как все, руками…

Как все он тоже был смущен

им непредвиденным барьером,

как все, не постигал и он

пути к барьером скрытым сферам.

И хоть он знал, что не найти

к ним по поверхности пути,

ему не нравился банальный,

хоть и единственный здесь ход —

СВЕТЯЩИЙСЯ ВОДОВОРОТ

на неподвижной и зеркальной

иссиня-черной глади вод.

Но он возник на их пути

огромной гибельной воронкой

совсем внезапно… и сторонкой

его уже — не обойти.

Так долгожданные ворота

открылись перед кораблем

воронкою водоворота,

ведущей вниз — сквозь водоем!

И хоть подобного не ждали

ни капитан, ни экипаж,

в организованном аврале

был мигом убран такелаж.

Молниеносно те же руки

задраили стальные люки

и сказочник был среди них,

работая за четверых.

Своей физической работой

владел он так, как пианист

владеет, глядя в нотный лист,

любою клавишей и нотой.

В такой ответственный момент

он вел мелодию оркестра —

был экипажем диксиленд,

был капитаном их маэстро.

И заскользивший по спирали

его корабль пошел ко дну,

врезаясь в светлую волну

голубоватым блеском стали,

пошел почти по вертикали

в неведомую глубину

и дно имевшую едва ли…

Но в полости водоворота

пучина не была темна —

ее струистая стена

слегка светилась отчего-то.

При этом сам водоворот

воронкою им лишь казался —

диаметр потока вод,

образовавших этот ход,

как замкнутый гигантский свод,

не убывал, не сокращался,

и только в глубине, вдали,

сверкающим калейдоскопом

сливались струи и цвели

то астрой, то гелиотропом.

И так прекрасен был узор,

в который складывались пятна,

что, отвести не в силах взор,

никто уж не смотрел обратно,

забыв мгновенно мир иной

над этой радужной могилой,

влекомый чудной глубиной,

хранимый центробежной силой.

А сказочник?…Он взял пример

со сказки Кэрролла — с Алисы —

и в область неизвестных сфер

вступал, совсем не глядя вниз, и…

и лишь глазел по сторонам,

наскуча медленным паденьем,

как-будто, как Алиса, там

надеялся увидеть сам

шкаф с апельсиновым вареньем,

в котором был и мармелад…

И так должно было случится,

что он случайно бросил взгляд

сквозь выпуклую чечевицу

иллюминатора — назад.

Он вверх взглянул, как из колодца,

и там над стенами воды

увидел то, что удается

немногим видеть — ЛУЧ ЗВЕЗДЫ!

И сказочника осенило —

Он понял, что водоворот

Образовала этой вот

ЗВЕЗДЫ ТАИНСТВЕННАЯ СИЛА,

которая лучом пронзила

тяжелый панцирь черных вод.

И понял он, что только так

здесь свет пронизывает мрак!

И что совсем, совсем иное

здесь — за светящейся стеною!

И тотчас гулким коридором

помчался он к тому окну,

завороженные которым

смотрели все безумным взором

в сияющую глубину…

По неестественности поз

и моряков и капитана

он понял, как силен гипноз,

как глубока его нирвана,

напомнившая, как ни странно,

ему все то, что перенес

он у органа и экрана —

боль неосуществимых грез,

непреходящих, как преданья,

единственно святой закон

для каждого, кто наделен

ВЫСОКИМ ДАРОМ СОСТРАДАНЬЯ.

Блюститель этого закона,

судья, болельщик и игрок

в безумном реве стадиона —

вновь сказочник был одинок.

И вновь, стряхнув с души кольцо

видений ящика Пандоры,

одной рукой закрыв лицо,

другою он задернул шторы…

Но не исчез глубинный свет —

он все пронизывал, как-будто

светилась им сама каюта,

а мрака не было и нет…

И вновь вошел во вкус работы

в себя пришедший капитан —

был тотчас им команде дан

приказ — прибавить обороты!

И сказочник был поражен

его насмешливой отвагой,

(хоть тот, кто стал морским бродягой,

тот сказочником был рожден).

Откуда мог он знать сейчас

здесь без намека и подсказки,

что все они на этот раз

бессмертны, как герои сказки?

Догадываться, что не зря

они здесь вместе в океане —

все тридцать два богатыря

из сказки о царе Салтане?

Нет! Он не знает ничего!

И никакой здесь нет загадки —

он просто смел, как большинство —

без пониманья, без ОГЛЯДКИ.

Ему неведома ЗВЕЗДА,

хранящая их в этой бездне,

он просто знает, что всегда

организованность полезней.

… И все-таки, здесь движет им

не любопытство, не бравада,

он дерзок и неутомим

не потому, что это — надо!

Нет! Им владеет вечный зов,

заложенный в людской природе,

влекущий Разум из оков

непонимания — к Свободе!

Пусть здесь освобожденья нет,

пусть этот путь к нему неверен,

для может быть идущих вслед

он должен, должен быть измерен!

… Но можно ли измерить мрак

за стенами круговорота?…

— Нет! Но всегда найдется кто-то,

кто сделает здесь первый шаг.

Но к этой тайне прикоснуться?

Но сделать шаг и … не вернуться?

Из Мрака в Свет, из Света в Мрак

не переходят просто так.

Хоть все идут по их границе,

хоть Мрак идет за Светом вслед,

но всем, живущим в Свете, снится,

что Мрака не было и нет…

И капитан не потому ли

прикрикнул бодро: Что? Заснули?

Не потому ли им забыта

единственная здесь орбита?…

Корабль, как искру, отнесло

от радуги водоворота —

и — сразу — тьма, застой, болото…

Давление так возросло,

сжав корпус так невероятно,

как будто их обнявший мрак

все силы черные напряг,

чтоб их не выпустить обратно!

… Корабль фантазии увяз…

А сказочник?… Он неизменно

смотрел назад, и в этот раз

его увиденным потряс

взгляд на СВЕТЯЩУЮСЯ СТЕНУ!

Взгляд с этой — с этой — стороны

открыл ему ее секреты —

скользили кверху вдоль стены

ЗАГАДОЧНЫЕ СИЛУЭТЫ!..

Спиной и в профиль, реже в фас,

напоминая чем-то вроде

фигурок нимф с античных ваз

в прекрасном вечном хороводе…

Так вот откуда взят мотив!

Но кто же был здесь в океане?

И тени — словно на экране —

НИКТО НЕ СМОТРИТ В ОБЪЕКТИВ!

Но что тут странного, однако?

Никто не смотрит! — Ведь живым

бездонный мрак невыносим —

без проблеска, без Зодиака!

Другое дело — НЕБО, но…

зато живущим суждено

плясать под жутким взглядом Мрака!

Так пляшут в солнечном столбе

пылинки, так от смертной муки

спастись пытаются, в мольбе

друг к другу простирая руки!

Развеян миф — загробный мир!

Смешны нам ангелы и черти.

И что такое жизнь? — пунктир,

пунктир на черном фоне смерти!

В петле рождений и смертей,

которую стянуть все туже

стремиться Мрак, из всех страстей

одна Любовь спасает души,

всегда рассеивая Мрак

Невидимым Духовным Светом,

Любовь — немеркнущий маяк

всем сказочникам и поэтам!..

И как ни черен панцирь вод,

и как пучина ни бездонна,

он знал уже, что их спасет

Любовь царевны и Гвидона…

Мост

«Абсурд — есть метафизическое состояние человека в мире».

А.Камю «Миф о Сизифе»

1

«Жизнь — это поиски созвучий

В абсурде, заданном судьбой,

И здесь тому подвластен случай,

Кто властен над самим собой…»

Так начал он беседу с нами,

Обычный с виду человек,

Сверкая умными глазами

Из под слегка прикрытых век.

Мы, затаив дыханье, ждали…

Уже темнело за окном,

И розовеющие дали

Тонули в сумраке ночном…

Прервав минутное молчанье,

Он продолжал: «Давным-давно

Возникло странное преданье,

Но живо до сих пор оно…

На лоне девственной природы

Среди пустынных сонных вод

Жил в незапамятные годы

Простой бесхитростный народ.

Еще сыны его работой

Не создали избытка благ

И только женскою заботой

Согрет был их родной очаг.

Трудолюбивые, как пчелы,

И дружные, как муравьи,

Они делили труд тяжелый,

Пиры и горести свои.

Но от идиллии далеким

Был мрачный быт таких племен:

Законам грозным и жестоким

Покорно подчинялся он.

Повсюду ждали их вопросы,

Как исполинские колоссы

Их грозных идолов во мгле

На неприветливой земле.

Жизнь до сих пор полна загадок,

И только разуму дано

Постичь таинственный порядок,

Предчувствуемый им давно.

И первобытный человек

Под гнетом тягостных лишений

Игрой наивных украшений

Предвосхищал счастливый век:

Он слышал зов шестого чувства,

И в первых проблесках искусства

Он то старался удержать,

Чего еще не мог понять,

К чему стремился всей душою,

На что с надеждой уповал —

Тот недоступный Идеал,

Владевший жизнью и судьбою.

Но окружающая глушь

Не утоляла голод душ…

В то время жил один художник,

Поклонник Солнца и Огня.

Его «магический треножник»

И ночью и при свете дня

Чуть освещал сквозь мрак пещеры

Ту стену, на которой он,

Исполнен вдохновенной веры,

Чертил узор своих «икон».

Кто из людей не поражался

Способности искусных рук

Запечатлеть мир так, что вдруг,

Как в зеркале он отражался —

Естественно и без следа

Воссоздающего труда?

Был гением художник этот:

Его неповторимы метод

Давал бессмертный результат

И вызывал священный трепет,

Когда происходил обряд,

И дерзким становился лепет

Покорных пасынков судьбы

Им вдохновленных для борьбы.

Но он в своем стремленьи к счастью

Своей таинственною властью

Не пользовался никогда

И, вопреки своим невзгодам,

Делил с родным ему народом

Всю тяжесть жизни и труда.

Так жил он годы. Но все чаще

В душе, над хаосом парящей,

Искала выхода одна

Идея Тайного Звена.

Того Звена в цепи созвучий

Недостающего уму

И превращающего тьму

В поток гармонии певучий.

Он знал, что значит вдохновенье,

Когда единое мгновенье,

Рассеяв трудности, как дым,

Вдруг открывало перед ним

Задуманное им творенье,

И неожиданно простым

И поразительно прекрасным

Был результат, но путь к нему

Всегда был погружен во тьму —

Секрет шедевра был неясным…

И он искал его — одно

Необходимое звено,

Как к сокровенной тайне ключ,

Как света бесконечный луч,

Соединяющий мгновенно

Сквозь хаос тьмы концы Вселенной…

И в замкнутом кругу вопросов

Он то ходил в священный храм,

То обращался к мудрецам

И, наконец, один философ,

Все выслушав, сказал ему:

«Ты сын искусства — не напрасно:

Желаешь знать ты, почему

Все то, что видишь ТЫ — прекрасно.

Тебя волнует красота,

ТЕБЕ открытая в природе,

И к тайне путь твой — на исходе:

Сейчас стоишь ты у МОСТА —

МОСТА над бездною пространства,

МОСТА над вечностью самой,

МОСТА Законов Постоянства

Побед Гармонии над Тьмой!..

Что ненадежней и капризней

И мимолетней наших жизней? —

Мы — лишь на миг оживший прах.

Но мир, который мы вмещаем,

Безмерен и неисчерпаем,

И ключ к нему в моих руках!..

Кто я? — Ни в прошлом, ни в грядущем

Ты не ищи моих следов:

Я сам всегда иду на зов

К немногим правильно идущим.

И наши встречи не случайны.

И здесь — ты первый из людей,

Кому свои откроет тайны

ВОЛШЕБНАЯ СТРАНА ИДЕЙ!»

2

На улице совсем стемнело…

Внизу зажглись огни реклам,

Передвигая то и дело

По потолку оконных рам

Слегка трепещущие тени

И пропадая в их сплетеньи…

В прозрачном сумраке, мерцая,

Блуждали отблески и мы,

Их свет невольно созерцая,

Совсем не замечали тьмы,

Нас обступившей… Сказка длилась..

Казалось он, как чародей,

Рассеял мрак, и нам открылась

Волшебная Страна Идей,

Страна Волшебных Вдохновений,

Страна Пророчеств и Прозрений…

…Быть может, это был Парнас?

Как зачарованные слушать

Не уставали мы, боясь

Случайным шорохом нарушить

ТУ ГАРМОНИЧЕСКУЮ СВЯЗЬ.

ТУ МУЗЫКАЛЬНУЮ ФАТАЛЬНОСТЬ

ОСВОБОЖДЕНЬЯ КРАСОТЫ,

КОТОРОЙ ИМЯ — ГЕНИАЛЬНОСТЬ…

Казалось призрачной реальность

И, став реальностью мечты

Вдруг растворили материальность

Нас окружавшей темноты.

Здесь не найти другой причины,

Не объяснить, не передать:

Мы так привыкли наблюдать

Одни трехмерные картины,

Воспринимая с полнотой

Лишь относительный покой.

А чтобы воспринять такое,

Душа должна была взлететь,

Должна была преодолеть

Барьер инерции покоя…

Мгновенья краткие наитий!

Куда так быстро вы летите?

Зачем не день, зачем не час

Тревожите вы души в нас

Прекрасных истин ярким светом?

Зачем всегда и только к ним

Вы возвращаетесь — к одним

Природой избранным Поэтам?

А остальным зачем нельзя

Достигнуть Истины прекрасной?

Зачем к ней так узка стезя,

Что только гений, не скользя,

Пройти способен путь опасный

Над безднами безумья, над

Водоворотами пороков,

Чтоб принести нам результат —

Плод данных Истиной уроков?…

Пытались воспроизвести

Потом не раз мы сказку эту,

Надеясь снова обрести

Путь к ускользнувшему секрету.

Но тщетно … Оборвалась нить

Потока чистых откровений:

НАМ НЕ ДАНО СОЕДИНИТЬ

В ОДНО БЕССВЯЗНОСТЬ ВПЕЧАТЛЕНИЙ …

Так музыкальный оборот

Мы воспроизвести не властны,

Когда забыт его прекрасный —

Единственный — порядок нот.

Порядок не значков условных,

Не обертонов череда —

Порядок стройный струн духовных,

Звучащий музыкой всегда…

Могла ль его запомнить твердо

Ошеломленная душа?…

Но все-таки два-три аккорда

Остались отзвуком в ушах…

Итак, Художник и Философ —

Эмоция и Мысль — не раз

Пред ликом мировых вопросов

Они объединялись в нас.

О чем же говорил мудрец,

Хранитель вечного секрета,

Питомцу муз, питомцу света,

Властителю людских сердец?

Он говорил (жаль речь поэта

Здесь только слабый перевод):

«Ты видишь неба купол синий

И зеркало лазурных вод —

Все совершенство красок, линий

В тебе твой дух воссоздает.

Ты слышишь мерные хоралы

Прибоя, бьющего о скалы,

И в ритмах сердца своего

Ты снова узнаешь его.

Во всем ты сходство замечаешь,

Всем существом ты ощущаешь

Связь всех явлений бытия

И мера их — душа твоя.

И бытия потоком полный,

Своих страстей смиряя волны,

Ты жизнь стараешься постичь,

Чтоб цели избранной достичь.

Гармония — вот цель святая

Искусства, Разума жрецов,

Они, храня завет отцов,

Стремятся к ней, о ней мечтая.

Но жизнь от цели далека,

Как далека ЗЕМЛЯ ОТ НЕБА!

Пройдут года, пройдут века,

Пока извечный поиск хлеба

Не перестанет заслонять

От человека цель познанья

И Красота напоминать

Должна ему его призванье!

Единство свойственно Природе

И мысль, постигшая его,

Приобретает естество

Пленительнейшей из мелодий.

Тебе узнать ее дано.

Ты внемлешь ей благоговейно.

Мысль — однозначна и линейна,

А бытие — объемно, но

И у него, как у бассейна,

Должны быть берега и дно.

Извечно заключали люди

Смысл в слове, как вино в сосуде,

Но очень часто слишком мал

Оказывался здесь бокал.

Тогда сосуд-определенье

Вмещал чудесное явленье,

Но очень часто ключ от чуда

Покоился на дне сосуда.

Не угадать по форме чаши

В ней содержащийся секрет,

Лишь посмотреть ее на свет,

Поймешь, что суть — полней и краше.

Лишь в свете Знания всегда

Сверкает мысль, теплеет слово!

Лишь это Солнце вечно ново

И гибельно для тьмы и льда!

Его восход еще далек,

Но сгинет холод вечной ночи,

А ты сгоришь, как уголек,

Чтоб сделать людям ночь короче.

Здесь ждут тебя и брань, и смех,

Побоев боль и женский ропот,

Но помни: ГЕНИЯ УСПЕХ —

ДАР ДЕЛАТЬ ДОСТОЯНЬЕМ ВСЕХ

СВОЙ ИНДИВИДУАЛЬНЫЙ ОПЫТ.

Пусть на вопросы вековые

Ты не способен дать ответ,

Твоя гармония, как свет,

Влечет к себе сердца людские,

И твой художественный гений

В них оставляет вечный след

Неизгладимых впечатлений.

Страх, стыд и скорбь, гнев, боль и ложь —

Все человеческие страсти

Душою чуткой ты поймешь,

И человеческое счастье

Тебе покажется мечтой

Несовместимой с темнотой!

Служить гармонией ты будешь

Освобождению от тьмы

И тьмой объятые умы

Загадкой Красоты разбудишь!..»

Как кончил он и как исчез,

Мы не заметили… Казалось,

Все в комнате, утратив вес,

Взлетело и не опускалось,

Казалось, он в нас вновь зажег

Страсть первобытного сознанья,

Как вопрошаемый им Бог,

Пропав из сферы пониманья…

Во тьме были, как кроты,

Давно обжитой высоты,

А у подножья НЕБОСКРЕБА

Не иссякал азарт труда

И поражение всегда

Терпела — как ни странно — злоба…

Предвосхищение

Весна… которая по счету?

Все весны — верстами вдали…

Жизнь помнит вечную работу

По обновлению Земли.

Жизнь помнит путь свой в этом мире

От вещества до существа.

Весной глаза раскрыты шире

И пахнет памятью листва.

И вспыхнет в памяти как где-то

В далеких веснах Бытия

Передавалась эстафета —

Судьба твоя и жизнь твоя.

Там, может быть, минуя гибель,

Росло, страдая и любя,

В на сушу выползшей прарыбе

Предвосхищение тебя.

И вновь просторней неба просинь,

И вновь влечет куда-то вдаль

Невозвратимых прошлых весен

Неизъяснимая печаль.

Запечатленная искусством,

В грядущее устремлена,

Она в былые времена

Звалась религиозным чувством

Любви к тому, что лучше нас,

Но постижимо лишь мечтою,

Что пробуждает в нас экстаз

Гармонией и красотою,

Но далеко, как божество —

Созданье боли и блаженства —

Загадочное существо

Таинственного совершенства.

Пролог

«В начале было слово…»

Библия

Был хаос. Все тонуло в море

Бессмысленных

Фантасмагорий.

ФАНТАСМАГОРИЯ — итак,

В начале было это слово,

И Бог-Поэт твердил, чудак,

Его и вновь, и вновь, и снова.

Его тринадцать знаков Он

Твердил, хоть с чертом не был дружен,

А просто был непросвещен

Насчет чертей и всех их дюжин.

И вот, унынья не тая,

В ФАНТАСМАхровом ГОРЕ

Твердил:

«Фантасмагор и Я,

С Фантасмагором мы — друзья,

Я у него в фаворе».

Тринадцать букв,

Тринадцать бук,

Те буквы были буки,

Твердил Бог вслух,

Как добрый дух,

Но явно — был не в духе.

И — ЭВРИКА — случайно вдруг

Он переставил в слове звук,

Оставив первые два слога:

ФАНТАСГОРМА, ФАНТАСГАРМО…

Оно пришло! Пришло само!

«Ни я», — лишь вырвалось у Бога.

ФАНТАСГАРМОНИЯ — и в миг

Нет хаоса, потоки света!

Так в муках творчества Поэта

Волшебный мир — наш мир — возник!

Стихи о стихах

«Поэта рождает не дар творческого вымысла, а дар одухотворения».[13]

Томас Манн

Стихосложение — не «действие сложенья» —

Процесс стихосложения — сложней:

Стихи — цветы СТИХИИ ПОСТИЖЕНЬЯ,

Гармония эмоций и идей.

Поэт не просто «говорит стихами» —

Поэт владеет ТАЙНОЙ ЕСТЕСТВА

И, как алхимик в философский камень,

Сплавляет в строфы вечные слова.

Похожие структурой на кристаллы,

Возникшие в таинственном огне,

Стихи в своей прозрачной глубине

Вмещают мир, как солнце в капле малой.

В удавшихся стихах рисунок четок,

Как драгоценность, он ласкает глаз —

Узор их кристаллических решеток

Напоминает строгостью алмаз.

Непостижима эта первозданность!

Я каждый раз ей изумляюсь вновь,

И эта неистраченная странность,

Наверно, просто страстная любовь.

И жадно перечитывая строки,

Их повторяя много раз подряд,

Я словно слышу близкий и далекий

Звучащий и беззвучный аромат:

«Я Вас любил, любовь еще, быть может,

В моей душе угасла не совсем,

Но пусть она Вас больше не тревожит,

Я не хочу печалить Вас ни чем.

Я Вас любил безмолвно, безнадежно,

То робостью, то ревностью томим,

Я Вас любил так искренно, так нежно,

Как дай Вам Бог любимой быть другим».

Стихосложение — не «действие сложенья»:

Таинственно к строке легла строка.

О пушкинская «роскошь выраженья»,

Пленительная пластика стиха.

Выбор

1

Я не имею прав жить так, как я хочу,

Я вас не заслужил — минуты вдохновенья,

Я должен пить и есть, а чем я оплачу

Досуг для творческой игры воображенья.

Я должен пить и есть и содержать семью,

Я должен быть как все обутым и одетым,

Когда же мне питать иллюзию свою,

Зачем себя считать непризнанным поэтом?

Затем ли, что поэт поставлен выше всех,

И люди чтут его искусство как святыню,

И, в глубине души надеясь на успех,

Стремлюсь насытить я голодную гордыню?

Затем ли, что в другом я хуже остальных,

И ничего другого мне не остается,

Как только повторять в душе возникший стих

И ждать, когда он там с другим стихом сольется?

Затем ли, что бежать от жизни в сферы грез,

Где музы ждут певцов с божественной любовью,

Приятней, чем решать любой земной вопрос,

Платя за все своей испорченною кровью?

У Кафки есть рассказ «Певица Жозефина»

О том, как жрица муз боролась за досуг.

Там ставится вопрос: законна ли причина

Иметь талант, чтоб жить за счет своих подруг?

Иметь талант, а кто таланта не имеет?

Кто не бывал влюблен? Кто не писал стихов?

И кто бы не достиг? Но жизнь увлечь умеет

Нас в мир серьезных дел от милых пустяков.

Вся жизнь — борьба за жизнь, простая подоплека:

Чтоб жить, нам надо пить, чтоб жить, нам надо есть,

И как бы нас Пегас не уносил далеко,

За пищей и питьем с Пегаса надо слезть.

И тут-то у «певца» кусок застрянет в горле

При виде тех, кто слаб и голоден и бос,

И горьким станет хлеб, своим — чужое горе,

И кровным и больным любой земной вопрос.

Так мне старик Шекспир и не помог с ответом

На свой «What is the question» — быть или не быть?

Быть — значит быть, как все, тогда не быть поэтом,

Ну а не быть, как все, так горя не избыть.

2

«А музыка мне хлеба не дает, —

Сказала тетка: собственная дача,

Сдает и огород дает доход,

— Я жить хочу, я жить хочу богаче,

А музыка мне хлеба не дает».

«А скука есть зевок небытия, —

Писал Маршак, — любая механичность —

Небытие». Она глядит, жуя,

Она — жива, а, может быть, и личность,

А скука есть зевок небытия.

Скончавшийся безвременно поэт:

«Не может быть, чтоб ничего не знача,

В земле цветы рождались. Нет и нет!

Я здесь стою. Я не могу иначе!»[14]

Скончавшийся в безвестности поэт.

Как одухотворенность ни редка,

Но с каждым годом реже и бесценней,

Моя надежда, молния, строка,

Пронзи сырые сумерки сомнений,

Как одухотворенность ни редка…

Случайно ли нет правды на земле

«Все говорят: нет правды на земле,

Но правды нет и выше, для меня

Так это ясно, как простая гамма…»

А.Пушкин «Моцарт и Сальери»

Случайно ли «Нет правды на земле,

но правды нет и выше»? Почему

Всевышний справедливостью не занят?

Так мало зная о добре и зле,

мы были б так признательны Ему —

несправедливость, что больнее ранит?

Кому-то все, кому-то ничего,

И это продолжается и длится.

Неужто Высший Замысел Его,

Так над своим подобием глумиться?

Конечно, нет! И зависть — смертный грех.

Тебе дан шанс, единственный и чудный,

и только ты, и только лучше всех

сумеешь справиться с твоей задачей трудной.

Сумея с благодарностью принять

условия поставленной задачи,

в несправедливости не станешь обвинять

свои удачи или неудачи.

И станет в радость груз твоих забот,

и смертный грех тебя уже не гложет,

и вдруг тебе так странно повезет,

и Он тебе таинственно поможет.

Плесень

«Грибы размножаютя спорами…»

БСЭ

«Случайно забытая плесень привела к открытию пенициллина, спасшего сотни тысяч жизней…»

Там же

Я был бы русским, если бы судьба

Дала другому метрику еврея,

И я не знал бы участи гриба,

На все родное права не имея.

Кто знает точно, что такое «гриб»?

Известно, что не плод он и не мясо.

Но сытность мяса и полезность рыб

Приправлены в нем вкусом ананаса.

Грибы то погребают, то гребут,

Сердясь, когда червивыми находят,

Но так же перед ними спины гнут,

А жадные — на чевереньках ходят.

Гриб прячется в тени и у корней,

Поодаль от болота на полянке.

Как человек, хороший гриб скромней,

Чем издали заметные поганки.

На первый взгляд — гриб точно — человек,

Но приглядись: здесь лишь сапог и шляпа,

А сапогу — не совершить побег,

А шляпе — не отбиться от нахрапа.

Но вновь, дождя дождавшись, лезет гриб,

Рождаемый таинственной грибницей.

Он вечно пропадал, он вечно гиб,

Но прорастал над каждою гробницей.

Во тьме лесов в любые времена

Блуждает он, не находя опоры,

Обычно жизнь рождает семена,

А эта — почему-то — только СПОРЫ.

Он, как пеницеллин, целителен

И, как процесс брожения, полезен.

Он по своим достоинствам — значителен,

А по происхождению он — плесень.

Культ-проспект

Ленинград 1982.

В телеобращении к французскому народу Леонид Ильич Брежнев сказал буквально следующее: «Работа Президента Франции трудна и ответственна, но не идет ни в какое сравнение с работой Генерального секретаря ЦК КПСС. Потому что, в отличие от Президента Франции, Генеральный секретарь ЦК КПСС решает все вопросы, возникающие на необъятных просторах нашей великой Родины».

Как отнеслись к этому французы, мы не знаем. Но как относился советский народ к культу личности Брежнева нам известно. И необычайно живым и ярким свидетельством этого является данная книжка, вышедшая в самиздате в самый пик застоя, в начале 1982 года.

Культ-проспект

История повторяется,

по словам Маркса,

сначала в виде трагедии,

потом в виде фарса.

Культ Сталина — трагедия,

культ Брежнева — фарс.

Что дальше? — мы в неведеньи,

но «Человечество, смеясь,

расстается с прошлым», —

пишет Маркс.

Культ-привет[15]

Нет и не будет в мире человека

Приветливее генсекретаря.

Ответить на приветствие генсека

Мечтают доктора и токаря.

И вот в борьбу вступают коллективы:

Приветствие — достойней цели нет!

Быть экономным — значит быть счастливым:

Все сэкономил — получи привет!

Указом учрежден ЦНИИ приветствий[16].

Решает он, кому с приветом быть[17].

Приветствия важнее всех последствий,

И массы их не могут не любить.

Какой подъем — ответы на приветы!

Все счастливы — зал с грохотом встает!

Когда же нас? Приветствие, ну где ты?

Нам одного тебя недостает!

Культ-просвет

(частушки о культе)

1

Вы, ребята, не тоскуйте,

Я открою вам секрет:

Даже в беспросветном культе

Наступает культ-просвет.

2

Шла собака по роялю,[18]

Что-то модное бренча,

Получалось: «ПОЗДРАВЛЯЮ

ЛЕОНИДА ИЛЬИЧА!»

3

Мы от счастья так и млеем,

Стали ярче кумача:

«ПОЗДРАВЛЯЕМ! С ЮБИЛЕЕМ!

ЛЕОНИДА! ИЛЬИЧА!»

4

Врут, что культ, что Брежнев старый,

Он всегда — в расцвете лет.

Заходила в культ-товары:

Никакого культа нет.

5

С продовольственной проблемой

Все буквально сбились с ног.

Кто увлек нас этой темой?

Леонид Ильич увлек.

6

Я вчера искала масла,

Мяса больше не ищу.

Благодарна в гуще масса

Леониду Ильичу.

7

В очереди инвалида

Долбанули сгоряча.[19]

Ох, забота Леонида!

Эх, забота Ильича!

8

Я не зря была на съезде:

Отоварилась лещом.

Хорошо тому, кто вместе

С Леонидом Ильичом!

9

Нет картошки, нету луку,

Где товары? — В группе «Бе»[20].

Ах, спасибо за науку,

Леонид Ильич, тебе!

10

Что фуражная корова[21]

Хочет вымолвить, мыча?

— Обожаю дорогого

Леонида Ильича!

11

Мы на санкции ответим,

Нам эмбарги[22] по плечу,

И обязаны мы этим

Леониду Ильичу.

12

Рейган, с нами шутки плохи

Для желающих взять верх.

Все ковбойские наскоки[23]

Леонид Ильич отверх.

13

В парке города Калуга

Воробей __ет грача.

Даже в этом есть заслуга

Леонида Ильича.[24]

14

Скажет — строим, скажет — пашем,

Потому что ни по чем

Нам любое дело с нашим

Леонидом Ильичом.

15

Милый мой любовью дышит.

Он серьезен, я шучу.

Пригрозил мне, что напишет

Леониду Ильичу![25]

16

Полюбила кукуруза

Кукурузника Хруща,

А писатели Союза

Леонида Ильича!

17

Брежнева произведенья

Поразили всю страну:

Там «Земля» от «Возрожденья»

Превратилась в «Целину»[26]!

18

Лев Толстой писал за плату.

(Я про Пушкина — молчу):

Премию — лауреату[27]

Леониду Ильичу!

19

Из-за острова на стрежень

На простой речной волны,

Указал товарищ Брежнев

На страницах «Целины»…

20

Контингент (он — ограничен)[28]

Гибнет за Афганистан.

Это Леонид Ильич им

Обнял мерзких янки стан[29]!

21

Ордена орденоносец

Чистит только кирпичом:

Накренился миноносец

С Леонидом Ильичом[30]!

22

Сняли все начальство склада:

Потерялся, говорят,

Орден Брежнева — награда

За количество наград.

23

При вручении награды

Леониду Ильичу

На деревне две бригады

Разобрали каланчу.

24

Выпрямляется сутулый,

Хворый вышел погулять:

Это пролетел над Тулой[31]

Леонид Ильич опять.

25

Все мы нового — не хочем:

Проще — старый инвентарь:

Долго был простым рабочим[32]

Генеральный секретарь.

26

Стоит «пять», а будет «восемь»[33],

Все равно мы пить не бросим,

Передайте Ильичу:

Нам и это — по плечу.

27

Стало худо нам с партнером

От стакана первача.

Вот бы выбрать контролером[34]

Леонида Ильича.

28

Вся планета смотрит, стоя,

На торчащий из плюща

Бюст на родине героя

Леонида Ильича.

29

Бюст на родину герою

Поставляется без рук,

Чтоб вечернею порою

Он не начал хлопать вдруг.

30

Ветерок качает ветку

И дорожный знак кирпич.

«На раскачку время нету»,

Учит Леонид Ильич.

31

Как нам сделать экономной

Экономику[35]? — Ответ

Брежнев скромно дал двухтомный:

«Уходя — гасите свет!»

32

Почему в хозяйстве хаос?

Отвечаем на вопрос:

Брежнев думает: что Лаос,

Остальные: что Лаос[36].

33

Если слишком много снега,

Образуется завал.

На аэродроме негра

Брежнев трижды целовал[37].

34

На работе мы с рассвета,

С первым солнечным лучом.

А зовется солнце это

Леонидом Ильичом!

35

Думал Брежнев, сидя в кресле:

«Ревизионисты врут:

Труд — ударен, даже если

Каждый день — ударный труд»[38]

36

«Каждый труженик — ударник, —

Брежнев дал коммюнике, —

Не должно быть безударных

Гласных в русском языке!»[39]

37

Отработал и с поличным

Не задержан в проходной[40]!

Это Вам спасибо, лично,

Леонид Ильич, родной!

38

Я субботник отработал[41]

В сэкономленный четверг.

Всех, кто против хозрасчета,

Брежнев критике подверг.

39

Снова «красная суббота».

Я в трамвае не плачу:

Вся бесплатная работа

Дорогому Ильичу.

40

Говорят, повсюду голод,

Только мы здесь не причем:

Орден к знамени приколот

Леонидом Ильичом.

41

Породнен работник каждый

С овощною базою[42].

В яркой речи Брежнев дважды

Указал на Азию.

42

Я на Брежнева глядела,

Сидя в сто седьмом ряду[43].

Дело не в труде, а дело

В уважении к труду!

43

Ты, печник, гордись не печью

Из простого кирпича,

А приветственною речью

Леонида Ильича.

44

В магазин заходишь — пусто:

Не заходишь в магазин[44].

Леонид Ильич искусно

Это в речи отразил.

45

Утром, находясь в кровати,

Брежнев попросил боржом.

Издано в Политиздате

Миллионным тиражом[45]!

46

Говорят, признал в Тобольске,

Даже без магарыча,

Римский папа — папой польским

Леонида Ильича[46].

47

Ликвидировать угрозу!

Культивировать овцу!

Не иметь скота совхозу, —

Учит Брежнев — не к лицу…[47]

48

Поработал днем за пультом,

В семь — послушал скрипача,

В девять — наслаждался культом

Леонида Ильича[48].

49

Все погрязли в ротозействе,

Абсолютно весь народ.

Четкую программу действий

Только Брежнев всем дает!

50

Несмолкающих оваций

Знаю, не перекричу,

А куда ж от них деваться

Леониду Ильичу[49]?

51

Нет нигде пенициллину.

Мы с претензией к врачу.

Оказалось: колют в спину

Леониду Ильичу![50]

52

В дверь стучат. Мы не на Пряжке

И не верим чудесам,

Но — читает по бумажке —

Леонид Ильич: «Кто там?»[51]

53

— Вы в туфле другого цвета!

— Знаю: пары я сверял —

Та такая же, как эта, —

Леонид Ильич сказал..[52]

54

«Легче быть в бумажной гуще,

Тяжелее — в гуще масс!»[53]

Вспомнил: так нас Брежнев учит,

Я в автобусе давясь.

55

55. Покорилась нам природа!

Цыц, ученый, не химичь!

Партия — душа народа!

Душка — Леонид Ильич!

56

Псих согласен с папой римским,

Шизик — с лечащим врачом.

Ну, а мы живем в единстве

С Леонидом Ильичом.

57

Подала на алименты,

Может, деньги получу.

Бурные аплодисменты

Леониду Ильичу!

58

Собирать велят в бутылку

Для анализов мочу.

Всенародную копилку —

Леониду Ильичу!

59

Из ворот кремлевской башни

Выезжает членовоз[54]:

Чтой-то труженикам пашни

Леонид Ильич повез?

60

Брежневу пришло на склады

Из Америки зерно[55].

Он сказал: «Спасибо, гады.

Но вы — гады все равно!»

61

Диалог мы не нарушим, —

Леонид Ильич сказал, —

Говорите, мы вас глушим[56].

И противник продолжал.

62

Озадачен академик,

Озабочен постовой:

Что им делать в понедельник?

Леонид Ильич … забыл[57].

63

«Надо нам работать лучше», —

Брежнев учит, учит, учит,

Закружилась голова:

Все слова, слова, слова…

64

Всех работать интенсивней

Учит Леонид Ильич.

Ах, не стал бы прогрессивней

Прогрессивный паралич.

65

На витринах — сплошь консервы,

А продукты — втихаря.

Брежнев говорит: «Резервы

Скрыты, мягко говоря»[58].

66

Не хочу ходить на курсы

Лучше сразу посвящу

Все резервы и ресурсы

Леониду Ильичу.

67

Собственность всегда конкретно

Или чья, или ничья:

Даже в космосе — портреты

Леонида Ильича.

68

Овощные базы верно

Отражают бытие:

Скрытые ничьи резервы

Превращаются в гнилье.

69

Как жить на одну зарплату?

Спрашивают неспроста:

Леонид Ильич по штату

Занял сразу два поста[59].

70

По бригадному подряду

Получают сообща.

Вот бы нам включить в бригаду

Леонида Ильича.

71

Наплевать нам на статейки

В газетенках разных стран.

Едет Брежнев в тюбетейке

В солнечный Узбекистан.

72

Наплевать нам на Европу,

Еврокоммунизим — чушь.

Миллион кубинцев хлопал

Леониду Ильичу ж!

73

«Получилось как-то странно, —

Думал Брежнев на Неве, —

Правит снова здесь Романов[60]

И к тому ж еще: Ге, Ве».

74

К кельнеру пристал Буденный:

«Не служил ты в Первой Конной?

Где встречались мы, вопрос?..»

— Я ж вам первое принес.[61]

75

Простояла я за луком, —

Не досталось камбалы.

Даже Брежневу по слухам

Зашивают ампулы.

76

Не выдерживают нервы:

Всюду в очереди стой!

Брежнев понял: Леня Первый

Лучше, чем Ильич второй.

77

Мы строительство прикроем,

Строить больше нет нужды:

Леонид Ильич героем

Скоро станет шестьюжды![62]

78

Мы полны железной веры

В то, что ждет нас впереди —

Принимает Брежнев меры:

Расширение груди.

79

На трибуне еле стоя

И оглядывая зал,

«Разве то я — развитое?»[63]

Леонид Ильич сказал.

80

Мы не бились лбом об стенку:

Сэкономили кирпич.

И преемником Черненку

Ставит Леонид Ильич.

81

Нам почин великий дорог,[64]

И задачу по плечу

Дал, дав дуба, идеолог

Леониду Ильичу.

82

Провалиться мне на месте,

Подавиться калачом,

Если не начнут известий

Леонидом Ильичом!

83

— Голодовка? Город Горький?

Сахаровы? Всех к врачу!

— Двух поправил Брежнев горько, —

Город Горький я лечу.[65]

84

От инфаркта, от инсульта,

Рака и паралича

Средства нет смешнее культа

Леонида Ильича.

85

От Онегина награда

Брежневу, ведь Брежнев вдруг

Вспомнил: золота не надо,

Если есть простой продукт.

86

Вспоминает, между прочим

Леонид Ильич не раз,

Что когда-то был рабочим

Наш господствующий класс.

87

У Соединенных Штатов

От коррупции — разлад.

А у Брежнева есть Блатов,[66]

А у Блатова есть блат.

88

Брежнев всех призвал бороться

За конечный результат.

А кому не удается —

Получает свой оклад.

89

Я вчера пришла на пленум[67]

И смотрела, трепеща,

Как показывали член нам

Леонида Ильича!

90

Все проблемы — чепуха!

Брежнев всех утешит:

Поменяет «Же» на «Ха» —

Брехневым забрешит.

91

Чем заткнуть окно в Европу?

Все решили сообща:

Выдвигаем лично …

Леонида Ильича.

92

Нам с эпохой допетровской

Все сравненья нипочем:

Мы живем в днепропетровской

С Леонидом Ильичем.[68]

93

Рейган был обезоружен —

Брежнев с Рейгана сбил спесь,

Заявив, что мир нам нужен,

И добавив твердо: «Весь!»[69]

Моратория

(для смеш (ан) ного хора)[70]

Обсуждают все газеты

Нашу мораторию:

Леонид Ильич ракеты

Сдал в консерваторию.

Консервируем ракеты

Мы в консерватории,

Чтоб в любую часть планеты —

С нашей территории.

Не поможет мораторий,

Если хватит паралич:

По путевке в санаторий

Едет Леонид Ильич.

Не поможет санаторий,

Скажут: больше не болей, —

Едет дальше — в крематорий

Или лучше — в мавзолей.

Говорят ему: финита!

Но, есть опыт, говорят,

Подключим мы вас, как Тито,

В специальный аппарат[71].

Будут легкие и печень,

Будут даже две ноги,

Организим — обеспечен,

В дефиците лишь мозги.

Но без них намного проще

По бумажке все читать,

А проверенный помощник

Будет челюсть открывать.

Не поможет борматолог,

Пусть помогут снова США:

И воскреснет идеолог —

Ваша бывшая душа.

Те, что пали — не воскреснут.

От свободы братских стран

Им, во-первых, будет тесно,

Во-вторых, как вам известно,

Им не так уж интересно

Гибнуть за Афганистан.

С воскресением закончим

Нашу мораторию.

Пусть продолжит, кто захочет

Угодить в Историю[72].

Сказка про зубрежку

Раньше большую часть суши

Покрывали чащи, дебри.

Дебри-джунгли были глуше,

В дебрях-рощах жили вепри,

В дебрях-пущах жили зубры.

Не страшны им были зубы,

Не боялись и клыков

Ни медведей, ни волков:

Потому что каждый зубрик

Хищни-ка ко-пытом в зуб брык —

И поднимет на ро-га

Аг-рессивного врага!

Под деревья древних рощ:

Папоротник, плющ и хвощ,

И деревья древних пущ:

Папоротник, хвощ и плющ,

Приходили к зубрам в дебри

Полосатенькие зебры,

Полосатенькие тигры

С зубрами вступали в игры,

С ними не были свирепы

Полосатенькие вепри,

Полосатые бобры

Были с зубрами добры,

А над зубрами колибри

Пели так, что все охрипли.

Из-за зубров даже жабы,

Навсегда забросив жабры,

Вылезали из болот,

Заползали в хоровод

И пускали пузыри

От зари и до зари.

И со всеми очень добрыми

Были зубры, даже с кобрами.

Вобщем, дружно,

как в республике,

Жили-были в дебрях зубрики.

…Но, однажды, понарошку,

Кто-то к ним занес зубрежку…

Поднялся у них галдеж!

Начался у них падеж!

Каждый зубр не ел, не пил,

Только знай себе зубрил,

И при том ни стар, ни мал

Ничего не понимал!

Стали спать они урывками,

А весь день трясли загривками:

В дебрях, выстроившись в ряд,

Все зубрили —

— все подряд!

Стар —

— зубрил, и мал —

— зубрил,

Сер —

— зубрил, и сед —

— зубрил,

Сдал —

— зубрил, и нет —

— зубрил…

Так и выбились из сил…

Так и вымер зубров род…

А зубрежка-то живет!

Только в Беловежской пуще,

Там, где дебри были гуще,

Где зубрежке дан отпор,

Зубры живы до сих пор!

Рассказ атланта

Посвящается Т.Б.

«…владеть не искусством поэзии,

а искусством жизни».

М.Цветаева

Я ждал ее у Эрмитажа….

Я тосковал, скучал и чах…

А рядом — мраморная стража

Держала небо на плечах…

Я ждал давно, шагая нервно,

На них стараясь не смотреть:

Им все равно, а мне, наверно,

С тоски придется помереть.

Им безразлично все на свете:

Изваяны и холодны,

Они — для будущих столетий,

А не для жизни и весны…

(…Не сразу смысл последней фразы

Был понят так, как прозвучал,

Я понял далеко не сразу,

Что, отрицая — утверждал!..)

Прекрасны их тела нагие!

Казалось, тронь — и оживут…

Уже давно считал шаги я

И долго вел отсчет минут…

Не будучи таким гигантом —

Своею вахтой утомлен,

Я позавидовал атлантам

И проклял жизнь как лживый сон!

Но только страшное проклятье

Слетело с оскверненных уст,

Как чье-то жуткое объятье

Сомкнулось, вызвав в ребрах хруст:

Плененный каменной рукою,

От ужаса — ни мертв, ни жив,

Услышал я над головою

Атланта мощного призыв:

«Я уступаю это место

Тебе, но только уговор:

Твоя строптивая невеста

Моею станет с этих пор!

Исполнится твое желанье:

Бессмертен, молод и красив

Ты превратишься в изваянье,

На плечи н е б о водрузив!

Спеши ценить мое участье!

Благодарить меня спеши!

Беру себе твое несчастье

И бренность тела и души!

Беру чудесный день весенний

За муки и тоску любви,

За нежный аромат сирени,

За птичий гимн: „живи, живи“

Теперь иди — прощайся с нею,

Но не пытайся убежать —

Я удержать тебя сумею

И клятву научу держать!»

…Он отпустил меня…Под сводом

Повторен эхо замер звук…

Ошеломленный эпизодом

Я приходил в себя не вдруг…

Бессмысленно чесал в затылке,

Моргал, как клоун у ковра,

Зачем-то вспомнил о бутылке,

Зачем-то купленной вчера…

Но стуком каблучков внезапно

Был выведен из забытья:

Ее духи… О! этот запах

С тех пор забыть не в силах я!

Как исступленный я прощался

С моей любимой навсегда!

И в чем я только не сознался

Под знаком страшного суда!

Горел надеждой все исправить!

Горел надеждой все вернуть!..

Но — поздно! — Я не мог заставить

Себя ногой пошевельнуть…

И — разыгралась пантомима:

С похожим на меня вполне

Моя любимая шла мимо,

Лукаво улыбаясь мне…

Я плечи мощные подставил

Под эрмитажный архитрав

И мой сосед меня поздравил

С приобретеньем новых прав.

С тех пор, огромный и угрюмый,

Познавший тайну бытия,

Стою, одной объятый думой:

Поймать того, каким был я…

Кто придумал сделать небо синим?

Кто придумал сделать небо синим?

Кто придумал сделать белым снег?

Мог ли мир быть более красивым?

Видеть это — значит быть счастливым:

Для тебя мир создан, человек!

Формула счастья

Счастье — каждое мгновенье

бесконечного пути,

если это ощущенье,

раз почувствовав, нести

Шоколад «Золотой якорь»

Всех нас держит якорь,

Якорь золотой.

Он владеет всякой

Жизнью и мечтой.

Якорные цепи

Тянут в глубину,

Не пускают к цели,

Приковав ко дну.

Свет для многих желтый,

Свет не белый стал:

Очень уж тяжелый

Золото металл.

Одному пустяк он,

Для другого — клад,

Ну, а этот якорь —

Просто шоколад.

Съешь — ведь он девчонкам

Нравится давно,

И оставь подонкам

Золотое дно.

Смелым и свободным —

Парус и штурвал.

В плаванье негодным —

Якорный металл.

Если бы впрягали лошадь

Если бы впрягали лошадь

В каждый экипаж, то

Упряжь было б тяжело шить

Лошади-то каждой.

Правда, было время — шили,

Но в конце-концов решили

Упряжь порознь не шить

Каждой лошадиной силе,

А все силы вместе слить.

И придумали хитро:

Все троллейбусы, метро,

Ну не все, так половину,

Запрягли в одну турбину.

И сегодня вместо бричек

И оттуда и туда

Тянут сотни электричек

То-о-о-ненькие провода.

Когда летишь на самолете…

Когда летишь на самолете

В наш ко всему привыкший век,

Нелепо повторять в полете,

Какой волшебник — человек!

Когда летишь над облаками,

Пересекая небеса,

Смешно кричать, махать руками

И повторять: вот чудеса!

С тобой летят земные люди

Своих земных забот полны

И мысли о каком-то чуде

Для них нелепы и смешны.

И человек, оставшись прежним,

Таким же, как и был, земным,

Уже почти «на ты» с Безбрежным

И на пути к мирам Иным.

Генри Лонгфелло. Псалом жизни

Не тверди мне в дни печали:

В жизни место только снам —

Спит душа, и мир едва ли

То, чем кажется он нам.

Жизнь серьезна, жизнь реальна,

Гроб — не цель, и, путь сверша,

В прах вернуться изначальный

Не должна твоя душа.

Не печаль, не наслажденье

Суть пути и цель конца,

Только действие, стремленье

Открывает в нас Творца!

Время мчится, как на крыльях,

Стоек дух, но под конец,

Глуше, глуше марш к могиле

Барабанщиков-сердец.

На биваке, в битве ль честной,

Совершая жизни путь,

Не скотиной бессловесной —

Будь борцом, героем будь!

Не прельщай себя грядущим,

Прошлому оставь покой,

Действуй! С действием живущим

Сердцем, с ясной головой.

Нам пример пути Великих,

Как трудиться, чтоб в веках

Свой оставить след на диких,

Зыбких Времени песках.

След, которого значенье

Даст на жизненном пути

Потерпевшему крушенье

Снова сердце обрести.

Так, давай, займемся делом

Пред любой судьбой всегда

Постигая сердцем смелым

Смысл терпенья и труда!

PSALM OF LIFE

What the Heart of the Young Man Said to the Psalmist

Tell me not, in mournful numbers,

Life is but an empty dream! —

For the soul is dead that slumbers,

And things are not what they seem.

Life is real! Life is earnest!

And the grave is not its goal;

Dust thou art, to dust returnest,

Was not spoken of the soul.

Not enjoyment, and not sorrow,

Is our destined end or way;

But to act, that each to-morrow

Find us farther than to-day.

Art is long, and Time is fleeting,

And our hearts, though stout and brave,

Still, like muffled drums, are beating

Funeral marches to the grave.

In the world’s broad field of battle,

In the bivouac of Life,

Be not like dumb, driven cattle!

Be a hero in the strife!

Trust no Future, howe’er pleasant!

Let the dead Past bury its dead!

Act, — act in the living Present!

Heart within, and God o’erhead!

Lives of great men all remind us

We can make our lives sublime,

And, departing, leave behind us

Footprints on the sands of time;

Footprints, that perhaps another,

Sailing o’er life’s solemn main,

A forlorn and shipwrecked brother,

Seeing, shall take heart again,

Let us, then, be up and doing,

With a heart for any fate,

Still achieving, still pursuing,

Learn to labor and to wait.

Перевод И. Бунина

Не тверди в строфах унылых:

«Жизнь есть сон пустой!» В ком спит

Дух живой, тот духом умер:

В жизни высший смысл сокрыт.

Жизнь не грезы. Жизнь есть подвиг!

И умрет не дух, а плоть.

«Прах еси и в прах вернешься», —

Не о духе рек господь.

Не печаль и не блаженство

Жизни цель: она зовет

Нас к труду, в котором бодро

Мы должны идти вперед.

Путь далек, а время мчится, —

Не теряй в нем ничего.

Помни, что биенье сердца —

Погребальный марш его.

На житейском бранном поле,

На биваке жизни будь —

Не рабом будь, а героем,

Закалившим в битвах грудь.

Не оплакивай Былого,

О Грядущем не мечтай,

Действуй только в Настоящем

И ему лишь доверяй!

Жизнь великих призывает

Нас к великому идти,

Чтоб в песках времен остался

След и нашего пути, —

След, что выведет, быть может,

На дорогу и других —

Заблудившихся, усталых —

И пробудет совесть в них.

Встань же смело на работу,

Отдавай все силы ей

И учись в труде упорном

Ждать прихода лучших дней!

Льюис Кэрролл. Чудак

Был чудак знаменитый, потому что забыты

Были им при подъеме на борт

Весь багаж: зонтик, шляпа — что осталась у трапа —

Все, с чем думал он плыть на курорт.

Был багаж подходящий: пятьдесят один ящик

И на каждом написано — чей —

Его полное имя, но забыв его с ними,

Он отплыл на курорт без вещей.

Он забыл весь багаж и им потеряны даже

Были туфли, пиджак и белье.

Но ужасной пропажей было то, что с поклажей

Он забыл так же имя свое.

Начал он откликаться на «Парнишку» и «Братца»,

На «Эй, ты!» и на «Эй, ты, малыш!»

Ему нравилось: «Рыжий!» и «Эй, ты, что поближе!»

Но особенно — «Как тебя, бишь!»

Постепенно он начал понимать, что иначе

Называть его просто нельзя:

Всем врагам и задирам был он «Плавленым сыром»,

«Свечкой» звали его лишь друзья.

LEWIS CARROLL. AN ODD FELLOW

There was one who was famed for number of things

He forgot when he entered the ship

His umbrella, his watch, all his jewels and rings,

And the clothes he bought for the trip.

He had forty-two boxes, all carefully packed,

With his name painted clearly on each;

But, since he omitted to mention the fact,

They were all left behind on the beach.

The loss of his clothes hardly mattered, because

He had seven coats on when he came,

With three pairs of boots — but the worst of it was,

He had wholly forgotten his name.

He would answer to «Hi» or to any loud cry,

Such as «Fry me!» or «Fritter my wig!»

To «What-you-may-call-um!» or «What-was-his-name!»

But especially «Thing-um-a-jig!»

While, for those who preferred a more forcible word,

He had different names from these:

His intimate friends called him «Candle-ends»

And his enemies «Toasted-cheese».

Из «Книги бессмыслиц» Эдварда Лира

Эдвард Лир был известным художником-анималистом и сам иллюстрировал свою «A BOOK OF NONSENSE». Этим воспользовался переводчик, стараясь сделать перевод больше подходившим к смешному рисунку Лира, чем к непереводимому поэтическому тексту его лимриков (или «лимериков», как их обычно называют, копируя оригинал. Сам же Лир называл свои лимрики — «лирики»).

Из Книги бессмыслиц

1

Рисунки Эдварда Лира

Жил-был бородач, как ни где

В просторной его бороде

Любили гнездиться

Щеглы и синицы,

В его бороде, как ни где!

There was an Old Man with a beard,

Who said, ‘It is just as I feared!

Two Owls and a Hen,

Four Larks and a Wren,

Have all built their nests in my beard!’

Из Книги бессмыслиц

2

Жил-был старичок из восточной страны,

Которому снились кошмарные сны.

Он стал спозаранку

Съедать по баранку,

И сны его стали светлы и ясны.

There was an Old Person of Rheims,

Who was troubled with horrible dreams;

So, to keep him awake,

They fed him with cake,

Which amused that Old Person of Rheims.

Из Книги бессмыслиц

3

Жила-была леди, на туфлях которой

Шнурки развязаться могли так нескоро,

Что с парой щенков,

Щенков без шнурков

Она преспокойно могла выйти в город.

There was a Young Lady of Ryde,

Whose shoe-strings were seldom untied;

She purchased some clogs,

And some small spotty dogs,

And frequently walked about Ryde.

Из Книги бессмыслиц

4

Жил-был старичок, чья нога онемела:

На ней он стоял, повторяя Гомера,

С поджатой другой

Над бездной морской,

Поскольку был остров такого размера.

There was an Old Person of Cromer,

Who stood on one leg to read Homer;

When he found he grew stiff,

He jumped over the cliff,

Which concluded that Person of Cromer.

Из Книги Бессмыслиц

5

Нам встретилась дама в огромной панаме,

Панама так крепко держалась на даме,

Что то, что все птицы

Привыкли садиться

На эту панаму, не трогало даму.

There was a Young Lady whose bonnet,

Came untied when the birds sate upon it;

But she said: ‘I don’t care!

All the birds in the air

Are welcome to sit on my bonnet!’

Из Книги Бессмыслиц

6

Жила-была девушка, чей подбородок

Был очень остер, но не очень короток.

Она его прятала в шарфе

И, только играя на арфе,

Брала подбородком по несколько ноток.

There was a Young Lady whose chin,

Resembled the point of a pin;

So she had it made sharp,

And purchased a harp,

And played several tunes with her chin

Из Книги Бессмыслиц

7

Жил-был джентльмен. Он с ветлы

Сбежал от жужжавшей пчелы.

Спросили: «Что — жало?» —

«Нет, просто жужжала —

Обычное хамство пчелы!»

There was an Old Man in a tree,

Who was horribly bored by a Bee;

When they said, ‘Does it buzz?’

He replied, ‘Yes, it does!’

It’s a regular brute of a Bee!’

Из Книги Бессмыслиц

11

Жила-была леди с изысканным вкусом,

Питавшая слабость особую к бусам,

А также съедавшая за год

Большое количество ягод,

Что очень шло леди и всем ее бусам.

There was an Old Person of Leeds,

Whose head was infested with beads;

She sat on a stool,

And ate gooseberry fool,

Which agreed with that person of Leeds

Из Книги Бессмыслиц

12

Нам встретилась юная леди

В буквально  СМЕШНОМ туалете:

На ней был МЕШОК,

На мешке реМЕШОК,

сМЕШОК был на личике леди.

There was a Young Person of Crete,

Whose toilette was far from complete;

She dressed in a sack,

Spickle-speckled with black,

That ombliferous person of Crete.

Из Книги Бессмыслиц

13

Жила-была юная леди креолка,

Сметавшая с лиры аккорды метелкой.

Сметенный метелкой

Звук был очень долгий,

И все восхищались способной креолкой

There was a Young Lady of Tyre,

Who swept the loud chords of a lyre;

At the sound of each sweep

She enraptured the deep,

And enchanted the city of Tyre.

Из Книги Бессмыслиц

14

Лир писал для детей, а для детей тот, кто старше 20 — Old Man — старичок.

Жил-был старичок. Он с огромным упорством,

Жуя бутерброды, боролся с обжорством.

Но он так спешил,

Что его задушил

Огромный кусок, оказавшийся черствым.

There was an Old Man of Calcutta,

Who perpetually ate bread and butter,

Till a great bit of muffin,

On which he was stuffing,

Choked that horrid Old Man of Calcutta.

Из Книги Бессмыслиц

15

Жил-был джентльмен, в жертву моде

Жену запиравший в комоде.

«Она там, как в спальне, —

Сказал он, — и жаль мне,

Что мода так быстро проходит».

There was an Old Man on some rocks,

Who shut his wife up in a box;

When she said, ‘Let me out!’

He exclaimed, ‘Without doubt,

You will pass all your life in that box.’

Из Книги Бессмыслиц

16

Жил-был джентльмен. С ним творилось такое,

Что он не мог быть ни минуты в покое.

Пришлось его носом

Писать цифру восемь

И, всыпав по первое, дать под седьмое.

There was an Old Man of the West,

Who never could get any rest;

So they set him to spin

On his nose and chin,

Which cured that Old Man of the West.

Из Книги Бессмыслиц

17

Жил-был бородатый жокей.

Конь встал на дыбы под ним. «Эй!

Держись, бородатый, —

Кричали, — куда ты!

Почтеннейший, слезьте скорей!»

There was an Old Man with a beard,

Who sat on a horse when he reared;

But they said, «Never mind!

You will fall off behind,

You propitious Old Man with a beard!»

Из Книги Бессмыслиц

18

Жил-был старичок под Берлином.

Он был таким тонким и длинным,

Что кончил дни в тесте

С начинкою вместе,

Таким он был тонким и длинным.

There was an Old Person of Berlin,

Whose form was uncommonly thin;

Till he once, by mistake,

Was mixed up in a cake,

So they baked that Old Man of Berlin.

Из Книги Бессмылиц

19

Жила-была странная леди: привычкой

Ее было петь, сидя в кустиках, птичкой.

Но платья в лоскутья

Порвали ей прутья,

И стала привычка ее неприличной.

There was an Old Lady whose folly,

Induced her to sit on a holly;

Whereon by a thorn,

Her dress being torn,

She quickly became melancholy.

Из Книги Бессмыслиц

20

Один старичок, потерявший корову,

Кричал ей: «Вернись, подобру-поздорову!»

Корова же в кроне,

Подобно вороне,

Сидела на клене и сверху — ни слова.

There was an Old Man of Aosta,

Who possessed a large cow, but he lost her;

But they said, ‘Don’t you see

She has rushed up a tree?

You invidious Old Man of Aosta!’

Из Книги Бессмыслиц

21

Жил-был старичок. Он свой нос на весу

Держал еле-еле, пока на носу

Сидели нахалки

Сороки и галки

Как будто на елке, на палке в лесу.

There was an Old Man, on whose nose,

Most birds of the air could repose;

But they all flew away

At the closing of day,

Which relieved that Old Man and his nose.

Из Книги Бессмыслиц

24

Рисунки Эдварда Лира

Жил-был старичок, чьи кадрили

С вороною всех возмутили:

«Так с хищною птицей

Нельзя веселиться

И тем потакать ей», — решили.

There was an Old Man of Whitehaven,

Who danced a quadrille with a raven;

But they said, ‘It’s absurd

To encourage this bird!’

So they smashed that Old Man of Whitehaven.

Из Книги Бессмыслиц

26

Рисунки Эдварда Лира

Один господин, так как сам он был вор,

То дочь посадил на замок под запор.

Но к вору в обитель

Пробрался грабитель,

И дочь, выйдя замуж, живет с ним с тех пор.

There was an Old Man of Bohemia,

Whose daughter was christened Euphemia,

Till one day, to his grief,

She married a thief,

Which grieved that Old Man of Bohemia.

Из Книги Бессмыслиц

28

Рисунки Эдварда Лира

Жила-была старая дама в Провансе,

Так быстро вертевшаяся в реверансе,

Что в землю, как штопор,

Вошла… и вот с тех пор

Чтит память ее каждый житель в Провансе.

There was an Old Lady of Chertsey,

Who made a remarkable curtsey;

She twirled round and round,

Till she sunk underground,

Which distressed all the people of Chertsey.

Из Книги Бессмыслиц

29

Рисунки Эдварда Лира

Жил-был джентльмен, опасавшийся все,

Что транспорт его — серый с белым осел

Ушами ослиными

Длинными — длинными

Прихлопнет его по дороге … и все.

There was an Old Man of Madras,

Who rode on a cream-coloured ass;

But the length of its ears,

So promoted his fears,

That it killed that Old Man of Madras.

Из Огдена Нэша

«Смеемся мы…»

Смеемся мы: ГИП-ПО-ПО-ТАМ,

Забавным кажется он нам.

Хотя на взгляд гиппопотамий

Забавны, может быть, мы сами.

Но пусть и в профиль и анфас

Гиппопотам смешон для нас,

Ему всегда ласкает взгляд

Наружность гиппопотамят.

Ogden Nash

The Hippopotamus

Behold the hippopotamus!

We laugh at how he looks to us,

And yet in moments dank and grim,

I wonder how we look to him.

Peace, peace, thou hippopotamus!

We really look all right to us,

As you no doubt delight the eye

Of other hippopotami.

Котенок

Забыть бы, играя с котенком,

О ТОМ,

Что это создание станет

КОТОМ.

Ogden Nash

The Kitten

The trouble with a kitten is

THAT

Eventully it becomes a

CAT.

Термит

Не знал термит, что на обед

Грызет он будущий паркет,

И вот сегодня вдруг в гостиной

Пол провалился под кузиной.

The Termite

Some primal termite knocked wood

And tasted it, and found it good,

And that is why your Cousin May

Fell through the parlor floor today.

Литературная игра

Условие игры: на ряд данных Вам (и лучше кем-то) совершенно случайных и не связанных друг с другом слов написать стихотворение.

Как в любой игре, результат непредсказуем и часто совершенно неожиданно интересен.

Пример 1

ряд: дорога, искать, конец, душа, нить, разрушить.

ДУША связует нас с Всевышним

пусть НИТЬю бесконечно длинной,

как мать с ребенком пуповиной,

отрежь — и сразу станешь лишним,

самостоятельным, конечно,

но станет дорога ДОРОГА,

где каждый грешный и безгрешный

все просит помощи у Бога.

Отрезанный КОНЕЦ утрачен,

и был ли он? — никто не знает,

и мир удобно однозначен,

и даже если вспоминает —

как у беспроводной системы

ИСКАТЬ конец и не РАЗРУШИТЬ

невидимую связь, где все мы

младенчески слепые души?

Пример 2

Ряд: поиск, туман, ясный, выдумка, конец.

Как Шерлок Холмс, Эйнштейн играл на скрипке.

Для макромира — микромир — туман:

теории и призрачны и зыбки,

а выдумка почти самообман.

И в поиске одной нейтрино-тау

многокилометрового кольца

коллайдера и гения Ландау

не хватит для поимки беглеца.

Как хорошо, что мне конец не виден

у мира макро, микро и везде,

не все мне ясно, но я не в обиде,

как волосок у Бога в бороде.

Пример 3

ряд: моя, симпатия, сборной, Испании, безосновательно

Испания, симпатия

моя испанской сборной,

безосновательно и я —

фанат ее бесспорный.

Везенье, точно, не при чем,

там, где достоинств — масса,

здесь и владение мячом,

и точность паса.

Опережает Север Юг

в век технологий,

но все ж важнее всех наук

в футболе ноги.

Тем удивительней итог

Чемпионата

Есть, значит, что важнее ног

для результата.

Все дело в качестве голов,

как оказалось,

и на количестве голов

оно сказалось.

Пример 4

Ряд: табурет, торчит, пыль, топорщится, душный, край.

Я на кухонном ТАБУРЕТЕ

сижу, уставясь в ноутбук,

который в чудном Интернете

втянул меня в порочный круг.

На Интернет я, как на чудо,

смотрю, он мне велит: играй!

ТОРЧИТ немытая посуда,

из мойки лезет через КРАЙ,

и кОпится или копИтся

ПЫЛЬ, вытирай, не вытирай,

что там ТОПОРЩИТСЯ, тупица?

Потом найдешь, скорей вставляй!

Чем только мы себя морочим

здесь в ДУШНОМ городе опять?

а с ноутбуком, между прочим,

на травке можно полежать.

Пример 5

ряд: Лувр, дождь, туман, звонок, катер, зонт, Мастроянни

В тумане Лувр. Звонок не слышен.

Мой  Мастроянни не звонит.

Мы СМС друг другу пишем,

Но видимо, эфир забит.

Придется в  дождь идти на катер,

И пересечь сей Геллеспонт,

Мой Мастроянни, где ты?… Кстати,

Ты прошлый раз забрал мой зонт!!!

Пример 6

Ряд: Южное полушарие, пингвины, Эрмитаж, Гоген, жара, кто виноват.

(На этот ряд написан стих: слова, слова, но как без них?)

Гоген поссорился с Ван Гогом,

Была жара… Кто виноват,

Что в Эрмитаже их немного,

Хотя пока еще висят.

Пингвины в этом неповинны

И пусть живут на_ Южном по —

лушарии,_ но не пингвины,

а гип-по-по — на Лимпопо.

Пример 7

ряд: пешка, ферзь, слон, конь, ладья, король

Пусть возражают мне, дерзя,

Что не свою играю роль,

И что не может без ферзя

Корону сохранить король.

Я молодец, я сдал ЕГЭ,

И подо мной мой верный конь

С ним на ладье мы буквой ГЭ

Пройдем сквозь воду и огонь.

Но если конь со славой пал,

Я повелю слону: Вези!

Но если слон везти не стал,

Я пешкой проползу в ферзи

И матом возвещу финал,

Без всяких «сорри» и «мерси».

Пример 8

ряд: взгляд, синева, завет, гора, старость.

Что СТАРОСТЬ Ветхому ЗАВЕТУ?

Когда пророчеству пора?

ГОРА навстречу Магомету

Идет, но медленно: гора!

Ты к небу обращен и ныне,

Твой ВЗГЛЯД ласкает СИНЕВА,

И что с того, что здесь, в долине

Ты жив пока и жив едва…

Пример 9

ряд: случайно, дебют, двое, огонь, церемонно

У нас давно уже не тайна:

тех, кто «решился на дебют»,

случайно или неслучайно,

но обязательно добьют.

Ему в плащах и шляпах двое

знакомы, но отводят взгляд.

Соображение простое:

досье, улики, компромат.

Под маской Юрия Живаго

он не укрылся, Пастернак,

не сметь от культа ни полшага,

ни вверх, ни в сторону, никак!

Расправились бесцеремонно,

единогласьем заручась…

и было это все законно,

тогда законно и сейчас.

Таких стихов огонь погашен,

его как пеплом замело…

А может, все же, стал он нашим

и мы привыкли: нам тепло…

Пример 10

ряд: палочки, дым, побережье, ожерелье, Фаберже, бланманже.

На этот ряд сначала написать казалось просто невозможно, но —

Здесь жил в искусстве ювелира непревзойденный ФАБЕРЖЕ…

По зову своего кумира в салон на первом этаже

Сюда с единственною целью …а вы подумали — яйцо? —

Нет! Прикоснуться к ОЖЕРЕЛЬЮ и с ним сравнить свое кольцо…

На ПОБЕРЕЖЬЕ у ЧэнЧжоу — я это вижу, как сквозь ДЫМ —

Не зная языка чужого, в кафе с проводником седым,

Сижу, отчаянно пытаясь есть ПАЛОЧКАМИ БЛАНМАНЖЕ,

Когда подсевший к нам китаец кольцо мне отдает уже …

Пример 11

ряд: кукла, коробка, печенье, живая, устала, спать

Я — КУКЛА, воле кукловода, когда кончается завод,

послушна и, не зная брода, иду, как водится, вперед.

УСТАЛА, пожевав ПЕЧЕНЬЕ, иду в свою КОРОБКУ — СПАТЬ:

я не ЖИВАЯ: жизнь — мученье: я не хочу переживать.

Пример 12

ряд: выпуклость, лопнул, тяга, шипенье, пустой.

Как поразился Левенгук,

создавший ВЫПУКЛОСТЬю линзу,

когда взглянув, увидел вдруг

что в капельке, лежавшей снизу

и всем казавшейся ПУСТОЙ,

кишат какие-то микробы…

Вот путь к открытию простой

без ТЯГИ к славе и без злобы!

От зависти не ЛОПНУЛ я —

давлю в себе ее ШИПЕНЬЕ —

за что его, а не меня

нашло такое откровенье?.

Пример 13

ряд: шашни, будить, голос, возвращение, костер

Опять «горит КОСТЕР рябины красной»

Поэта ГОЛОС пробует БУДИТЬ.

Не стоит — ВОЗВРАЩЕНИЕ напрасно —

Поэзию уже не возродить.

Над Петербургом — призрак бизнес-башни —

Прекрасный город — гениальный труд —

Ничтожеств политические ШАШНИ

Его неповторимость зачеркнут.

Пример 14.,

ряд: годовщина, зачем, бюджет, пнул, фильм, Паратов

Кто себе свой ФИЛЬМ умело из БЮДЖЕТА заказал,

нам, как Чехов, «делать дело», манифестом наказал,

перед камерой мальчишку сапожищем ПНУЛ в лицо

(тот ЗАЧЕМ позволил лишку — бросить в барина яйцо).

Сколько б не было парадов в быстрой смене ГОДОВЩИН

Будет, есть и был ПАРАТОВ идеалом для мужчин.

Пример 15

Ряд: марка, букет, город, неверно, сизый.

(плюс сатирик, для тех, кто не боится трудностей.)

Сатирик — маленький сатир:

но эту МАРКУ держит,

хотя для нимф он не кумир

и Дафну не удержит.

Копыта, шерсть и СИЗЫЙ нос

НЕВЕРНО все в одежде —

по городу с букетом роз

за ней в слепой надежде…

Пример 16

Ряд: устал, дума, сизый, звенит, игра.

Так лунатик по ночам

бродит по карнизу…

где-то строчку я встречал:

«только голубь СИЗЫЙ…»

и ЗВЕНИТ она с утра

в сутолоке шума…

я УСТАЛ… прошла ИГРА.

Черт! осталась — ДУМА

Пример 17

Ряд: дитя, зайчик, дует, пузырь, хлопнул.

На воздушном шарике нарисован ЗАЙЧИК,

Радуется зайчику малое ДИТЯ.

А потом за шариком наблюдает мальчик,

Мысленно за шариком в воздухе летя.

ДУЕТ ветер, но летит шарик выше, выше

И в далекой высоте ХЛОПНУЛ, как ПУЗЫРЬ,

Но мы этого совсем здесь внизу не слышим

И готовы запускать новые разы.

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения правообладателя.

© Е. Нейштадт, 2014

© ООО «Написано пером», 2014

www.napisanoperom.ru

Примечания

1

М. Ларни.

2

13.12.64.

3

А.С. Грин «Четырнадцать футов».

4

30 апреля.

5

ART (англ.) — искусство.

6

Луис Камоэнс — великий португальский поэт, автор эпической поэмы «Лузиады», изданной в 1572 году. Эта поэма повествует о путешествиях Васко да Гама и португальцев, потомков короля Луза, и состоит из 1102 октав. Байрон написал октавами шутливые поэмы «Дон Жуан» (1700 октав) и «Беппо» (99 октав). Пушкин написал октавами «Домик в Коломне» (40 октав) и «Осень» (11 октав).

7

Имеются в виду строчки С.Щипачева: «Хореи, ямбы надоели — Ломайте их, черт побери!»

8

Имеется в виду памятник Пушкину работы скульптора Опекушина на Пушкинской улице в Петербурге.

9

Имеются в виду следующие строфы из «Домика в Коломне»:

10.

Дни три тому туда ходил я вместе

С одним знакомым перед вечерком.

Лачужки этой нет уж там. На месте

Ее построен трехэтажный дом.

Я вспомнил о старушке, о невесте

Бывало тут сидевших под окном.

О той поре, когда я был моложе.

Я думал: живы ли они? — И что же?

11.

Мне стало грустно: на высокий дом

Глядел я косо. Если в эту пору

Пожар его бы охватил кругом,

То моему озлобленному взору

Приятно было пламя. Странным сном

Бывает сердце полно; много вздору

Приходит нам на ум, когда бредем

Одни или с товарищем вдвоем.

12.

Тогда блажен, кто крепко словом правит

И держит мысль на привязи свою,

Кто в сердце усыпляет или давит

Мгновенно прошипевшую змею…

10

Цитируется 5-я октава из первоначальных набросков вступления к «Домику в Коломне» (см. эпиграф).

11

Подлинный случай, описанный Юрием Карловичем Олешей в конце второй части его книги «Ни дня без строчки».

12

Парафраз стихов из «Домика в Коломне»

«Где взять кухарку? Сведай у соседки,

Не знает ли? Дешевые так редки».

13

Понять, что такое «одухотворение» можно, сравнив то, что сделано с тем, что создано. Созданное — всегда результат одухотворения, в нем «не прибавить, не убавить» и эта цельность, эта «первозданность» поражает.

14

Роальд Мандельштам

15

Перифраз спортивного советского приветствия: «Физкульт-привет!» В годы застоя приветствие генсека стало официальной формой поощрения трудовых коллективов, тщетно пытавшихся сделать «экономику» экономной.

16

ЦНИИ — Центральный научно-исследовательский институт.

17

«Быть с приветом» — идиома, означающая «быть не вполне нормальным». Здесь «с приветом быть» значит быть удостоенным приветствия генерального секретаря.

18

«Шла собака по роялю» — название юмористической повести В.Токаревой, ставшее популярным. Юбилей Брежнева торжественно отмечала вся страна и «все прогрессивное человечество».

19

Инвалидов полагалось пропускать вне очереди, но не подряд, а через три человека.

20

К группе «А» относилась продукция тяжелой промышленности. К группе «Б» — товары народного потребления.

21

Фуражная корова — это не корова в фуражке, а представительница государственного национального поголовья крупного рогатого скота, получающего фураж.

22

Эмбарго — экономические санкции мирового сообщества к странам, нарушающим права человека. Множественное число этого слова (которого оно не имеет) усиливает юмористический эффект.

23

«Ковбойские наскоки» — это выражение было взято нашей прессой на вооружение.

24

А вот эта частушка — действительно народная, а не авторская.

25

И — представьте себе — писали.

26

И в самом деле: «Малая ЗЕМЛЯ» => «ВОЗРОЖДЕНИЕ» => «ЦЕЛИНА».

27

За написанные за него спичрайтерами «произведения» Леонид Ильич был удостоен Ленинской премии 1 степени по литературе. Всюду продавались пластинки с этими произведениями в исполнении артиста Тихонова (Штирлица). И, конечно, анекдоты: например,

«Брежнев вызывает Черненку.

Брежнев: — Ты читал мою книгу, эту, как ее?

Черненко: — Конечно, Леонид Ильич, читал.

Брежнев: — И как?

Черненко: — Очень понравилась, Леонид Ильич, очень!

Брежнев: — Гм… Надо будет и мне прочитать».

28

«Ограниченный контингент» — официальное название советских воинских частей в Афгане.

29

Здесь же каламбур:

Стенька Разин «обнял персиянки стан»,

А Леонид Ильич «обнял мерзких янки стан».

Совпадение, как видим, почти дословное, хотя стан, конечно, разный.

30

Маниакальная страсть Брежнева к получению наград была темой многих анекдотов (см. частушку № 78).

31

Пролетая над Тулой, Леонид Ильич по обыкновению направлял телеграмму тульским рабочим, которая каждый раз начиналась словами: «Пролетая над Тулой…»

32

Факт биографии Леонида Ильича, которым он заслуженно гордился. Гене альный — не опечатка: генеральный секретарь — всегда гениальный секретарь, разве не так?

33

Речь идет о повышении цен на водку.

34

Речь идет о «рабочем контроле».

35

Всюду висели огромные лозунги-призывы: «Экономика должна быть экономной!» Но как эту экономику сделать экономной не знал никто. Так может быть этого не знали потому, что никакой экономики-то и не было? Была «экономика» в кавычках, то есть, просто хозяйственная политика номенклатуры: сперва — коллективизация, затем — индустриализация, потом — электрификация, химизация, мелиорация, типизация, унификация, милитаризация, интенсификация и т. д. и т. п. А что такое экономика, номенклатура, так и оставшаяся у власти, так до сих пор и не понимает.

36

Дело не столько в неправильном ударении в слове Лаос, а в том, что этому Лаосу или Лаосу больше внимания, чем своей стране.

37

Целовал смачно, троекратно. Показывали по телику.

38

Действительно, всюду висело: «Каждый день — ударный труд!»

39

Намек на то, что гласность в русском языке всегда под ударом.

40

Выносивших с производства начальство называло не ворами, а «несунами», наверно, потому, что само начальство вывозило вагонами.

41

Академик Сахаров в своей работе «О стране и мире» писал о том, что в СССР дни бесплатной работы становятся нормой. Возможно, это считалось признаком приближения коммунизма, когда вся работа должна была стать бесплатной, так как труд должен был стать потребностью «нового человека».

42

Сейчас прекрасными овощами завалены бесчисленные рынки и лотки и почему-то больше не требуется проектных работников для переборки гниющих овощей на овощных базах.

43

По телику постоянно показывали переполненные заседающими делегатами и депутатами огромные залы. По их лицам было видно, что им это занятие очень нравится.

44

Сейчас не заходишь в магазин, потому что дорого. Что лучше? Если пусто или если дорого? Наверно, все-таки, если дорого. Хотя бы потому, что бывают распродажи, да и производительные силы общества совершенствуются, развиваются. А развитие — это жизнь. А пока есть жизнь — есть и надежда.

45

«Партийная номенклатура и партийная макулатура» — так жизнь откорректировала название работы Ленина «Партийная организация и партийная литература». Партийная макулатура печаталась тоннами.

46

Правда ли, что Брежнев встречался с паном Войтылой, которого кардиналы избрали Папой Римским?

47

Какой прогресс по сравнению со Сталиным: вместо того, чтобы просто расстрелять совхозное начальство, Брежнев терпеливо объясняет, что совхозу к лицу, а что нет.

48

По телику в девять вечера программа «Время» начиналась: «Сегодня генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев…» (см. также частушку № 82). Неужели сейчас все повторяется?

49

Иногда его становилось по-человечески жалко.

50

Иллюстрация популярного тогда анекдота: Чукча догадливый: «Везде написано: все для человека, все для блага человека, и я даже знаю имя этого человека».

51

Как-то перед выступлением Брежневу по ошибке дали два экземпляра одного и того же текста. Он с трибуны прочитал оба, и только под конец сказал: «Кажется, я это уже говорил».

52

Пример номенклатурного, нетворческого мышления: установленный раз и навсегда порядок поменять невозможно, не стоит и пытаться.

53

Цитата из речи Брежнева.

54

Членовоз — автомобиль, возивший членов Политбюро.

55

«Да не оскудеет рука дающего!» И до сих пор мы во главе с нашей уже мно-о-о-го нахапавшей номенклатурой так и не можем понять: откуда у этого Запада столько?

56

Значительная часть вырабатываемой в стране электроэнергии тратилась на глушение «вражеских голосов»

57

В иерархии инициатива наказуема. Разве кто-то (от постового до академика) может делать что-то, не получив указания свыше?

58

Это о кампании борьбы за скрытые резервы, чем-то очень напоминающей казалось бы давно забытую продразверстку.

59

Вопрос на засыпку: какие должности одновременно занимал генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев?

60

У Г. В. Романова в Ленинграде тоже был свой «культик»: по телику постоянно показывали крупным планом его самодовольное лоснящееся лицо.

61

Наверно, это и называется «геронтократия» — власть старых склеротиков.

62

Ходили слухи, что шестая звезда Героя Социалистического Труда, приравненная к Герою Советского Союза, дает право на место в мавзолее.

63

Как правильно: развитый социализм или развитой социализм? Развитое общество или развитое?

«Разве то я — развитое?» — спросил Леонид Ильич, но его не поняли, подумали, что он просто два раза повторил слово «развитое».

И этот — самый главный — вопрос, заданный Брежневым, так и остался без ответа.

64

Почему «великий почин?»

После смерти идеолога КПСС Михаила Суслова появился анекдот:

«Очередные правительственные похороны. Человек пытается пройти через оцепление. Офицер его останавливает: „Ваш билет?“

— У меня — абонемент, — следует ответ».

65

Брежнев лечил всю страну продовольственной программой. А эти Сахаровы в своей ссылке в Горьком своей голодовкой только мешали.

66

Человек по фамилии Блатов действительно был в окружении Брежнева, но кем был и почему с такой фамилией — установить не удалось.

67

Подряд три хулиганские до неприличия частушки.

68

Днепропетровск — родина Леонида Ильича.

69

«Нам нужен мир! Весь мир!» Только по-русски слово «мир» можно употреблять сразу в двух противоположных значениях. Хотя так ли уж они противоположны?

70

МОРАТОРИЯ — новая форма, возникшая на стыке трагического реквиема с комической ораторией. Сочиняется впервые.

71

Такая попытка продлить жизнь маршала Тито действительно имела место.

72

Желающих угодить в Историю не оказалось.

Content

Евгений Нейштадт
Роман в сонетах

Роман в сонетах

Предисловие

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

Часть вторая

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

Часть третья

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

Часть четвертая

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

Остальные

1

2

Посвящение

Младший брат

Пушкинская — Коломенская

Солнечное вещество

Сказочник

Мост

Предвосхищение

Пролог

Стихи о стихах

Выбор

Случайно ли нет правды на земле

Плесень

Культ-проспект

Культ-проспект

Культ-привет

Культ-просвет

Моратория

Сказка про зубрежку

Рассказ атланта

Кто придумал сделать небо синим?

Формула счастья

Шоколад «Золотой якорь»

Если бы впрягали лошадь

Когда летишь на самолете…

Генри Лонгфелло. Псалом жизни

Льюис Кэрролл. Чудак

Из «Книги бессмыслиц» Эдварда Лира

Из Книги бессмыслиц 1

Из Книги бессмыслиц 2

Из Книги бессмыслиц 3

Из Книги бессмыслиц 4

Из Книги Бессмыслиц 5

Из Книги Бессмыслиц 6

Из Книги Бессмыслиц 7

Из Книги Бессмыслиц 11

Из Книги Бессмыслиц 12

Из Книги Бессмыслиц 13

Из Книги Бессмыслиц 14

Из Книги Бессмыслиц 15

Из Книги Бессмыслиц 16

Из Книги Бессмыслиц 17

Из Книги Бессмыслиц 18

Из Книги Бессмылиц 19

Из Книги Бессмыслиц 20

Из Книги Бессмыслиц 21

Из Книги Бессмыслиц 24

Из Книги Бессмыслиц 26

Из Книги Бессмыслиц 28

Из Книги Бессмыслиц 29

Из Огдена Нэша

«Смеемся мы…»

Котенок

Термит

Литературная игра

Пример 1

Пример 2

Пример 3

Пример 4

Пример 5

Пример 6

Пример 7

Пример 8

Пример 9

Пример 10

Пример 11

Пример 12

Пример 13

Пример 14.,

Пример 15

Пример 16

Пример 17

Примечания