Сара Нович

Кроме шуток

Учащимся Школы для глухих Роки-Маунтин,

Пенсильванской школы для глухих,

Флоридской школы для глухих и незрячих,

Школы Святой Риты для глухих

и глухим людям во всем мире.

Те, кто рожден глухими, лишены чувств и способности к рассуждению.

Аристотель, 384–322 гг. до н. э.

Те, кто, как и я, полагает формирование неполноценной человеческой расы страшным бедствием для всего мира, тщательно изучат причины, приводящие к бракам между глухими, с тем чтобы исправить положение дел.

Александр Грэм Белл, 1883 г.

Производитель удивительных медицинских приборов под названием кохлеарные импланты, которые возвращают глухим слух, годами продавал детям и взрослым неисправные устройства – даже после того, как выяснилось, что значительная их часть не справилась со своей задачей.

“Эн-би-си ньюс”,14 марта 2014 г.

© Sara Noviс´, 2022

All rights reserved

© Tree Abraham, cover illustration

© Illustrations by Brittany Castle

© А. Гайденко, перевод на русский язык, 2024

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2024

© ООО “Издательство Аст”, 2024

Издательство CORPUS ®

Фебруари Уотерс было девять, когда она – посреди урока математики, на глазах у всех – воткнула себе в ухо “тикондерогу” номер два. Учительница писала мелом на доске таблицу умножения на двенадцать, поэтому у Фебруари появилась возможность заточить карандаш, скрежет которого привлек внимание витавших в облаках детей, и их взгляды устремились на нее, пока она шла через весь класс к учительскому столу. Фебруари неловко влезла на вращающееся кресло с тканевой обивкой, потом взобралась на стол, расставив ноги пошире, и всадила карандаш глубоко в левое ухо.

Класс дружно ахнул, и это вывело завороженную доской учительницу из задумчивости. Она сняла Фебруари со стола – кровь шла сильнее, чем учительница ожидала – и взвалила ее себе на плечо; всю дорогу до медицинского кабинета за ними тянулся тонкий алый след.

Вытащив грифель и определив, что рана поверхностная, медсестра остановила кровотечение и отвела Фебруари через холл в кабинет директора, где секретарша подготовила приказ об отстранении от занятий за “агрессивное и буйное поведение, неподобающее ученику”. Потом, едва только было решено, как именно связаться с родителями Фебруари, ее отправили домой на неделю.

Одноклассники Фебруари, оставшиеся в кабинете 4‐Б, провозгласили ее героиней, собственной кровью купившей им двадцать пять минут безнадзорного блаженства. Администрация школы, напротив, сочла этот инцидент криком о помощи, учитывая “семейные обстоятельства” Фебруари, как их называл директор. На самом деле, объяснила Фебруари отцу, когда он приехал за ней, она совсем не злилась, а просто устала слушать таблицу умножения, жужжание лампочки в разбитом плафоне над партой и скрежет металлических стульев по полу. Он не знает, каково это – постоянно что‐то слышать, сказала она. И с этим он поспорить не мог.

Окончательно Фебруари сорвалась, когда Дэнни Браун, сидящий у нее за спиной, прокричал нараспев: “Февралька-вралька, желтый снег пожуй давай‐ка!” Только глухие люди могли назвать свою дочь Фебруари, подумала она тогда. Названия некоторых месяцев были вполне приемлемы в качестве имен для девочек – Эйприл, Мэй, Джун, – а ее родители явно что‐то недопоняли в этой традиции. С другой стороны, они всегда предпочитали зиму, безмолвное великолепие снега, укутывающего чинкапинские дубы, а красоту в кругу глухих, где росла Фебруари, было принято ценить. Друзей ее родителей безвкусица не смущала, и Фебруари никогда не замечала, чтобы кто‐нибудь из них иронизировал над ее именем. Ей не хотелось уходить из этого круга и уж тем более менять его на такую враждебную среду, как четвертый класс.

Ты можешь считать себя частью мира глухих, – сказала тем вечером мама, подтыкая ей одеяло. – Но никогда больше так не делай.

Конечно, теперь все по‐другому, думает Фебруари, глядя на двор школы для глухих Ривер-Вэлли и щурясь от утреннего солнца. Интернет открыл для глухих людей целый мир, и их культура обогатилась, вобрав в себя множество популярных шуточек и сленговых слов. Да и какие только имена не дают своим детям слышащие люди – названия фруктов, животных, сторон света.

Мир глухих больше не убежище для нее, а место работы, и сейчас она здорово влипла. Как директор школы она должна держать руку на пульсе. А она совершила худший из возможных поступков – потеряла чужих детей. Двух мальчиков, Остина Уоркмана и Элиота Куинна, учеников десятого и одиннадцатого классов, соседей по комнате.

Перед Клерк-холлом полиция припарковала фургон с мобильной системой наблюдения, с помощью которой они получают доступ к камерам Министерства внутренней безопасности в Цинциннати и Колумбусе. Они пытаются определить местоположение мальчиков по GPS, но это только возвращает их в общежитие, где под столом в комнате отдыха обнаруживаются три сложенных аккуратной стопкой телефона. Наличие третьего телефона приводит к еще одному кругу проверки комнат, но все ученики на месте. Приезжают родители Элиота и Остина и кричат на смеси языков на Фебруари, на полицейских, друг на друга. Приезжает Суолл, начальник окружного управления образования, и тоже кричит, требуя у Фебруари ключи от ее кабинета, чтобы он мог войти туда и написать обращение. На все мобильные номера в ближайших окрестностях будет разослано оповещение. А Фебруари придется выступить в утренних новостях.

Она сбегает в туалет для младших классов, закалывает волосы и красит губы перед низенькой раковиной. Переживает, нормально ли выглядит эта рубашка, и тут же упрекает себя за то, что думает об одежде в такой момент.

Она возвращается во двор и останавливается около полицейского фургона. Уже видно, что для месяца, в честь которого ее назвали, день будет не по сезону теплым – снега нет, в каплях росы на траве отражается солнце. Красивый и ухоженный газон засеян иглтонским мятликом, который уже зазеленел, хотя весна еще не наступила, – этот выносливый сорт она выбирала сама, потому что он отлично подойдет для пикников и игры в “разрывные цепи”. Она всегда прилагала все усилия, чтобы ученикам здесь жилось как можно лучше.

Фебруари пытается собраться с духом перед выступлением, подыскать слова, которые могли бы утихомирить истерику или, по крайней мере, не подливали бы масла в огонь. “Потерялись” – это неправильно, не стоит так говорить: она их не теряла. Скорее уж они сбежали, хотя в таком случае школа будет ассоциироваться с тюрьмой. Слово “беглецы” заряжено тревожными смыслами, намекает на жестокое обращение. В конце концов она останавливается на “пропали” – пассивном варианте, позволяющем ни на кого не возлагать ответственность.

Появляется Суолл и вручает Фебруари обращение, школьные фотографии Элиота и Остина размером восемь на десять дюймов и большую кружку. Глотая кофе, она разглядывает фотографии – оба мальчика одеты в рубашки, выглядят опрятно и смотрят доброжелательно, хотя и не то чтобы улыбаются. Глаза у Остина знаменитого зеленого цвета Уоркманов, светлого, почти мятного оттенка. У Элиота – такие темные, что кажутся практически черными, и она пытается не отводить от них взгляда, чтобы не видеть шрамы на его щеке. На мгновение ее охватывает чувство, что мальчики смотрят на нее в ответ, и она часто моргает, чтобы отогнать эту мысль. Потом она отдает кружку Суоллу и поднимается на импровизированную трибуну.

Когда их выводят в прямой эфир, Фебруари показывает фотографии и откладывает их, чтобы одновременно вслух и жестами кратко описать приметы каждого мальчика, а потом переходит к обращению начальника управления образования: Школа для глухих Ривер-Вэлли круглосуточно сотрудничает с шерифом округа Колсон и делает все возможное, чтобы вернуть своих учеников в целости и сохранности как можно быстрее. Если вы увидите этих детей, пожалуйста, позвоните по номеру на экране. Когда она произносит последнюю фразу, в кармане у нее вибрирует телефон. Отвлекшись, она выдерживает паузу чуть дольше, чем стоило бы. Репортеры обрушивают на нее шквал вопросов, в основном неразборчивых, за исключением вопроса от стоящего ближе всех к ней человека:

Не беспокоит ли вас судьба мальчиков, учитывая их особенность?

Фебруари ощетинивается. Она знает, что сейчас не время рисоваться, но надо что‐то сказать.

Да, меня беспокоит судьба моих учеников, – говорит она. – Как беспокоила бы судьба любого пропавшего подростка.

Но если они не слышат…

По уровню интеллекта они ничем не уступают своим слышащим сверстникам.

У них есть импланты?

Фебруари ошеломлена тем, как беззастенчиво он требует от нее ответа, но старается этого не показывать.

Я не уполномочена разглашать информацию о здоровье несовершеннолетних по телевидению, сэр, – говорит она.

Репортер краснеет, но еще не готов лишиться внимания публики:

Есть какие‐нибудь свидетельства преступления? Ожидаете ли вы уголовного преследования?

Он прижимает микрофон к ее подбородку и бросает на нее сочувственный взгляд, в котором сквозит фальшь.

Прошу прощения, я должна поговорить с полицией, – отвечает она.

Она отходит от трибуны, но лицо репортера так и стоит у нее перед глазами. Он прав – Элиот и Остин подвергаются большей опасности, чем если бы были слышащими, хотя и не в том смысле, который он имел в виду. Что, если патрульный увидит их и окликнет, но они не остановятся? Что, если им действительно нужна помощь, но у них нет возможности позвонить в полицию? Что, если все кончится хорошо и они вернутся невредимыми, но органы опеки используют этот инцидент как повод усилить свое влияние в дебатах о кохлеарной имплантации? Она читала, что такое происходило в других штатах. Фебруари приходится прикусить губу, чтобы не поддаться панике, – она снова забегает вперед. Она проверяет телефон. Сообщение было от Мэл: ты как? Она не знает, что ответить. Засовывает телефон обратно в карман и, подняв глаза, видит еще одного родителя, отца Чарли Серрано, прислонившегося к полицейскому фургону.

Доктор Уотерс? – говорит он, и его голос оказывается гораздо тоньше, чем можно предположить по его фигуре.

Не сейчас! – хочется закричать ей. – Ваш случай отложим до другого раза.

Но она держит себя в руках и вместо этого говорит:

Мистер Серрано, у нас тут небольшая проблема. Кампус сегодня закрыт, так что пусть Чарли еще побудет дома.

Он бледнеет.

Вы хотите сказать, что ее здесь нет?

Нет, а… у вас все в порядке?

Просто, кажется, вчера вечером она ушла из дома, и она не с моей бывшей женой, так что я подумал, может быть…

Он обводит взглядом двор.

Мать твою, – бормочет она себе под нос. Три телефона.

Что? – говорит отец Чарли.

Он наваливается на машину всем телом, сжимает руки.

Я сейчас, – Фебруари указывает на опознавательные знаки полиции, наклеенные на кузов, – только введу их в курс дела.

Подождите…

Я быстро, правда, сэр, – говорит она. Потом обходит фургон, и ее выворачивает на переднее колесо только что выпитым кофе.

Шестью месяцами ранее

Летом перед тем, как Чарли пошла в деcятый класс, долгий бракоразводный процесс ее родителей подошел к концу, отец выиграл битву за право опеки и отдал ее в школу для глухих.

В августе в Колсоне, штат Огайо, было так душно и так много комаров, что погода стояла почти как в тропиках; все вспотели, пока шли от парковки до суда, и в атриуме отец снял пиджак, а мать промокнула лоб носовым платком c “турецкими огурцами”. В зале судья огласил свое решение, но Чарли слышала только шум промышленного вентилятора, стоявшего на подоконнике рядом с ними. Он выдувал прядки из ее хвоста, и в конце концов она оставила попытки пригладить их и занялась подсчетом панелей в деревянной обшивке стен.

Когда судья закончил, ей потребовались все силы, чтобы не закричать: НУ И ЧТО ТАМ? Но она просто вышла за родителями на улицу, где оказалось, что спрашивать не нужно. Глаза и матери, и отца блестели от слез, но отец улыбался.

Обе их команды дорогих адвокатов шли нос к носу, и в конце концов Чарли решила, что именно паршивая успеваемость – еще один семестр, который она закончила только благодаря тому, что никого не оставляли на второй год, – больше всего повлияла на вердикт судьи. За ней числилось и много дисциплинарных нарушений еще с начальной школы, хотя на бумаге проблемы выглядели давно решенными. В реальности это было не совсем так, но большинство взрослых мало интересовались реальным миром, за исключением тех случаев, когда угрожали подросткам предстоящим изгнанием в него. Что бы ни подтолкнуло судью к его решению, Чарли просто радовалась, что свалит из своей прежней школы. В Джефферсоне малейшая оплошность могла привести к тому, что над человеком издевались годами. Насколько она поняла, одного мальчика до сих пор дразнили за роковой пук на физкультуре в шестом классе, так что, сколько ни представляй себе, что могло ждать глухую-но-не-немую девочку-киборга, на самом деле все было еще хуже. Девочкам всегда хуже.

Теперь все будет по‐другому, – сказал отец, когда они возвращались в его квартиру.

Конечно, решение суда сопровождалось оговорками. Чарли все равно придется носить имплант во время занятий, даже несмотря на то, что от него болит голова, даже несмотря на то, что именно его бесполезность стала одной из причин развода ее родителей, хотя они никогда бы в этом не признались. “Никто не виноват” было у них в семье мантрой. Но никто в это не верил.

Когда Чарли была маленькой, ее отец однажды прослушал на Ютубе серию симуляций слухового восприятия после кохлеарной имплантации. Чарли стояла рядом, пока он смотрел одно видео за другим, но звук из динамиков был неразборчивым.

Это ужасно, – сказал он. – Как в “Изгоняющем дьявола”.

Ей не страшно, – сказала ее мать. – Она не знает, как оно должно звучать.

В какой‐то степени она была права. Куда страшнее для Чарли оказалось то, что мать говорила о ней так, будто ее вообще не было.

Мать Чарли была консультантом на конкурсах красоты и музыкантом, но никогда не испытывала тех же чувств, что и герой “Опуса мистера Холланда”, хотя, если бы и испытывала, легче не стало бы. Отец Чарли, программист, регулярно имел дело с новейшими разработками, и, видимо, как раз по этой причине ему было легче смириться с их недостатками. Он рос с глухим двоюродным братом Антонио, которому, как думала Чарли, повезло родиться в семидесятых годах в семье, работающей на ферме. Родители Антонио недавно переехали в США и сами пока не очень хорошо знали английский, поэтому их не терзал страх, что он не сдаст экзамен или что двуязычие может ему навредить. Его семья выучила некоторое количество слов на жестовом языке, которые он узнал в школе; он закончил учебу, получил специальность паяльщика или что‐то в этом роде и превзошел родителей, даром что они были слышащие, в лучших традициях американской мечты.

Чарли гадала, обращались ли ее родители к Антонио, когда узнали, что она глухая, спрашивали ли, что он думает об имплантах и специальном обучении, или же первые годы ее жизни прошли под безраздельной властью материнского страха. В любом случае возможность такого разговора давно осталась в прошлом – Антонио погиб в автокатастрофе, когда Чарли было четыре, и вспоминала о нем в основном только мать, да и то когда проклинала гены своего мужа. Других глухих людей Чарли не знала. Врач сказал, что она должна избегать общения с ними; ей нужно было стать на сто процентов зависимой от импланта, чтобы научиться слушать. Устройство могло только передавать звуки в мозг – оно не могло ни расшифровывать их, ни отделять важную информацию от простого шума. Тем не менее жестовый язык в их семье никогда даже не обсуждался – это был бы чит-код, костыль. Если бы она выучила жестовый язык и смогла говорить о своих потребностях и понимать других, что бы тогда мотивировало ее заниматься звучащим английским?

Многие эксперты утверждали, что лучший способ максимально раскрыть потенциал импланта – это практиковаться, и именно в обычной школе, среди слышащих людей, она будет практиковаться больше всего, пусть и по принципу “бросили в воду – выплывай как знаешь”. В сочетании с терапией это вооружило бы ее инструментами для анализа смысла, скрытого в звуке.

Чарли поставили имплант в три года – возраст не идеальный, но у нее оставалось достаточно времени для формирования новых нейронных связей. По всем стандартам операция прошла успешно, и, хотя никто никогда не говорил ей этого прямо, она понимала: выходит, она сама виновата, что никак не приспособится к импланту. Может, просто недостаточно старается.

Официально в школе ее проблема называлась “оральная дисфункция” (вот повеселились бы ее одноклассники, если бы узнали), и, насколько Чарли понимала, в общем и целом это означало, что когда она говорит, это звучит глупо. Но Чарли не была глупой. Ей просто пришлось всему учиться самостоятельно, причем в обстановке обычной средней школы, совсем не способствующей обучению: мебель бесконечно скрипит, ученики болтают, учителя изрыгают из себя материал, стоя спиной к классу и что‐то записывая на доске. Вообще‐то, думала она, тот факт, что она со своим робо-ухом понимает процентов шестьдесят, а при возможности читать по губам даже, пожалуй, и больше, уже впечатляет сам по себе. Но в школе шестьдесят процентов – это все еще D.

Ей очень хотелось избавиться от импланта, хотя она знала, что требование носить его было для ее матери своего рода утешительным призом, лучиком надежды на то, что в один прекрасный день Чарли проснется и начнет улавливать смысл в этих бесконечных помехах, которые он вдалбливает ей в голову. Но передача права опеки отцу, несомненно, стала для Чарли победой. Она поступит в Ривер-Вэлли, будет жить в общежитии, и они вдвоем будут ходить на занятия по жестовому языку, которые школа проводит после уроков. Может, все наконец изменится к лучшему.

Мать не стала обжаловать решение суда, и Чарли почувствовала облегчение, но в то же время немного расстроилась. В передачах по телевизору матери всегда боролись за своих детей; это был смысл их жизни и все такое. С другой стороны, все они уже очень устали от походов в суд.

Теперь Чарли складывала сумки, чтобы перевезти большую часть своих вещей в квартиру, где ее отец жил уже почти год, – новостройку на берегу реки с большими окнами и кухней-студией, типичную “холостяцкую берлогу”, которая – в качестве бонуса – еще и страшно бесила мать, любительницу стиля прованс. Уже оттуда еще часть вещей Чарли собиралась взять с собой в общежитие.

За две недели до начала семестра они с родителями пошли на встречу с директором ее новой школы. Директриса оказалась высокой, фигуристой женщиной с туго стянутыми на затылке черными волосами. Ее внешность показалась Чарли внушительной даже после того, как все сели и разница в росте между ними уменьшилась. Она говорила на жестовом и на звучащем языке одновременно, и ее руки двигались с грацией и скоростью человека гораздо более миниатюрного. Говорить на двух языках сразу – это не самая удобная стратегия, предупредила директриса, и после сегодняшнего Чарли вряд ли часто будет видеть такое в Ривер-Вэлли. Чарли отчаянно хотелось найти смысл в изгибах ее рук, но для этого требовалось отвести взгляд от ее губ, чего Чарли себе позволить не могла. Пока не могла.

Директриса вытащила из принтера несколько распечаток и ознакомила Чарли и родителей с учебным планом. Чарли пересдаст алгебру, и ее запишут на углубленный курс английского. Ходить к логопеду все равно придется.

Но как она будет изучать жестовый язык? – спросила мать.

Мы записались на курсы, – ответил отец.

Отлично, – сказала директриса. И снова посмотрела на Чарли. – _____ будет ключевым, – сказала она. – Как и с любым другим языком.

Что? – спросила Чарли.

Директриса достала из‐под груды бумаг блокнот.

ПОГРУЖЕНИЕ, – написала она.

Чарли пожала плечами.

Попасть в среду, – сказала директриса. – Жестовый язык придет, если приложить немного усилий.

Чарли прочла на лице матери сомнение – вполне резонное, учитывая ее успеваемость. И разве врачи не говорили то же самое про английский? Еще одно занятие, или еще один сеанс терапии, или посещение еще одного специалиста могут все изменить. Директриса, впрочем, тоже заметила этот скептицизм.

С жестовым языком все иначе, – сказала она. – Твое восприятие запрограммировано на визуальный язык.

Она улыбнулась, и Чарли понимала, что она пытается ее подбодрить, но слово “запрограммировано” напомнило ей о приеме у аудиолога. Чарли видела, как мать роется в сумочке в поисках гигиенической помады – сигнал, который, как она знала, означал, что дискуссия окончена.

С тобой все в порядке? – спросила директриса.

Сначала Чарли не поняла, почему она спрашивает, но потом осознала, что снова потирает шрам за ухом – место вживления импланта. В последнее время шрам побаливал; Чарли даже заставила мать осмотреть его, потому что не могла толком разглядеть его в зеркале сама. Но все выглядело нормально.

Имплант барахлит, – сказала мать с наигранной веселостью и пробормотала что‐то о предстоящем приеме у врача.

Уже лет двенадцать, – сказала Чарли, и директриса попыталась подавить улыбку.

После встречи с Серрано настроение у Фебруари испортилось. Девочка неглупая, это несомненно, но как понять, какой у нее уровень? В ее справке об успеваемости даже указано, что она завалила несколько предметов; в последнее время это редкость в общеобразовательных школах, где принято вытягивать трудных и плохо подготовленных учеников только для того, чтобы от них избавиться, и переводить их в следующий класс, чтобы результаты их выпускных экзаменов были головной болью других учителей.

Дисциплинарных проступков за Чарли числилось не так много. Фебруари даже удивилась, учитывая, сколько в этой девочке отчаяния, но хотя бы можно не волноваться за педагогический коллектив. Среди лингвистов существует теория, что способность мозга к изучению языка – языка как концепции, как способа мышления – ограничена. Ученые назвали период с рождения до пяти лет “критическим окном”: в это время ребенок должен свободно овладеть по крайней мере одним языком, любым, иначе ему грозят необратимые когнитивные нарушения. Как только окно закрывается, учиться становится трудно, если не невозможно – как думать или даже чувствовать без языка?

Теория “критического окна” так и осталась теорией – главным образом потому, что специалисты по этике сочли намеренное лишение детей языкового окружения слишком жестоким экспериментом. И тем не менее Фебруари наблюдала результаты таких опытов каждый день – в детях, чьи родители боялись, что жестовый язык станет для них клеймом, но клеймом в итоге стало его незнание. Эти дети никогда не представляли язык таким, какой он есть на самом деле, за дверью кабинета логопеда, живым и необузданным, никогда ни с кем не болтали на детской площадке или за обеденным столом.

Сообщество глухих зачастую обращало свою злость на импланты, хотя на самом деле специалисты призывали к языковой депривации задолго до того, как появилась эта технология. Для Фебруари привлекательность имплантов была очевидна, но ложная дихотомия, которую они порождали, представляла реальную опасность.

Не было никаких оснований считать, что вспомогательные технологии и жестовый язык исключают друг друга; некоторые из ее самых сильных учеников раз за разом доказывали, что, когда дело доходит до языка, чем больше ты знаешь, тем лучше. Часто, вступая в педагогические диспуты с коллегами из других школ, она объясняла это так: представьте, каково это – сказать родителю, что изучение французского помешает ребенку говорить по‐английски и создаст лишнюю нагрузку для мозга. Обычно люди фыркали в ответ, и Фебруари кивала. Это действительно звучало нелепо. И все же, хотя опасение, что билингвизм может навредить слышащим детям, воспринималось как ксенофобная чушь, хотя теперь было даже желательно, чтобы они знали два языка, медицина по‐прежнему продолжала порицать жестовый язык.

Может, это было не так уж и важно. Фебруари подозревала, что родители найдут причину отказаться от жестового языка независимо от того, предоставят им псевдонаучные доказательства его вреда или нет. Всему виной элементарный стыд, страх неудачи или перемен. За годы ее работы в Ривер-Вэлли туда поступило много детей, которые не могли поддержать разговор с собственными родными.

Ничего удивительного, что ученики, выросшие в таких условиях, часто имели взрывной характер. Для некоторых было уже настолько поздно, что даже АЖЯ[1] оказывался им не по силам, хотя трудно было сказать, что у них атрофировалось: языковые центры в мозгу или стремление к контакту с другими людьми.

Фебруари доводилось видеть куда более запущенные случаи, чем у Чарли. Язык у нее был. Ей просто пришлось приложить к этому слишком много усилий. Тем не менее, когда Фебруари заполняла документы о переводе, ей стало обидно за Чарли – все эти годы столько энергии тратилось на то, чтобы девочка получала видимость образования, а не на то, чтобы на самом деле чему‐то научиться.

В конце дня Фебруари побрела по жаре домой, в Новую резиденцию, как ее ласково называли сотрудники. Сейчас в школе круглосуточно жили только несколько дежурных по общежитию и охранники, но на рубеже XIX–XX веков, когда Ривер-Вэлли только начала свою работу, почти все преподаватели жили в кампусе вместе с учениками. Директор жил в квартире-студии над своим кабинетом – это длилось до тех пор, пока у директора Арбегаста и его жены не родились две пары близнецов одна за другой. После этого школа приобрела семь акров земли, прилегающей к кампусу, и в дальнем углу была построена Новая резиденция – домик в стиле крафтсман[2].

В семидесятые, когда Ривер-Вэлли настиг экономический кризис, бóльшую часть территории продали девелоперам, которые проложили от ворот две улицы и застроили их типовыми домами. Но Новая резиденция осталась в собственности школы, и ее строгую покатую крышу было хорошо видно из центральной части кампуса, даже несмотря на втиснувшиеся перед ней дома-ранчо. Фебруари любила этот старый коттедж и была благодарна за возможность жить в нескольких минутах ходьбы от работы: дорога домой позволяла ей проветрить голову. Иногда, правда, она только продолжала себя накручивать. Сегодня был именно такой день.

К тому времени, как она дошла до дома, ее раздражение достигло пика, хотя машина Мэл уже стояла на подъездной дорожке, и обычно эта картина ее радовала.

Как же это тоскливо, – сказала Фебруари, толкая боковую дверь. – Когда самая большая мечта некоторых людей – это чтоб их ребенок “выглядел нормально”.

Да ты прямо излучаешь позитив! – сказала Мэл.

Извини, просто…

…все плохо? У вас там всегда так, разве нет?

Фебруари бросила сумку на кухонный стул.

Ты сегодня рано, – сказала она.

Мэл сменила свой костюм на майку и спортивные шорты и, вооружившись прихваткой, помешивала в кастрюле картофельное пюре быстрого приготовления. Рядом со стопкой ее бумаг чудесным образом обнаружился цыпленок-гриль в пакете из “Крогера”.

А ты поздно, – сказала Мэл. – Особенно учитывая, что сейчас в школе нет детей.

Сегодня был один! – возразила Фебруари и огляделась. – Как мама?

Вроде сегодня хороший день, – сказала Мэл. – Она на крыльце.

Читает? О, это хорошо.

Состояние ее матери в последнее время было нестабильным – этого следовало ожидать, все врачи так говорили, – но Фебруари все равно привыкала с трудом. Да и можно ли привыкнуть к постоянным переменам? Все, что она могла сделать, – это черпать силы в хороших днях и стараться не слишком задумываться о том, сколько их осталось. Фебруари прижалась к спине Мэл, обхватив ее руками за талию.

Из-за тебя, – сказала Мэл, поворачиваясь, чтобы встретиться с губами Фебруари, – я буду вся потная. Иди переоденься, ужин готов.

Спасибо, что взяла его на себя. Я знаю, сегодня моя очередь.

Только ты можешь работать больше, чем юрист.

Ну слушай, мне же тоже нужно вести уроки. Я уже давно не составляла программу занятий. Но как ты приехала раньше меня?

Я вернулась, когда заседание кончилось. Подумала, что почитать показания могу и тут.

Ага! Так ты берешь работу на дом! – сказала Фебруари.

Как и ты, – сказала Мэл, постучав пальцем по виску Фебруари. – Иди переоденься.

Фебруари надела шорты и футболку, вышла на террасу и обнаружила, что ее мать устроилась на качелях и читает триллер в мягкой обложке, который Мэл купила в аэропорту. Она топнула ногой, чтобы привлечь мамино внимание. Та завернула уголок страницы, подняла голову и, возвращаясь из мира, куда книга увлекла ее, одарила Фебруари широкой улыбкой.

Хочешь есть?

Привет, милая. Как дела в школе? Все готово?

В процессе.

Как прошла встреча?

Да, когда она соображала, что к чему, то соображала прекрасно. Фебруари даже не помнила, что упомянула при ней семью Серрано, и теперь жалела об этом. Мама плохо разбиралась в кохлеарных имплантах, поскольку принадлежала к поколению, для которого слуховые аппараты выглядели как коробки, работавшие на транзисторах и крепившиеся к груди ремнями. Фебруари не хотела ее расстраивать – врачи утверждали, что важно поддерживать в доме спокойную, стабильную обстановку, – а рассказ о печальной участи еще одного глухого ребенка, которого лишили языка собственные родители, однозначно все испортил бы. Фебруари глубоко вздохнула.

Хорошо, – сказала она. – Девочка с трудом училась в обычной школе. Ничего удивительного.

Я уверена, вы быстро все исправите.

Исправим. Пойдем есть.

Фебруари помогла маме дойти до кухни и до самого конца ужина забрасывала их с Мэл бесконечными вопросами о книге, погоде, судебных делах – о чем угодно, лишь бы не рассказывать о том, как прошел день у нее. Наконец, когда они вымыли посуду, а мама ушла в свою комнату смотреть телевизор, Фебруари и Мэл сели на диван, положив каждая свои бумаги на колени и поставив между собой пакетик “Гриппос” со вкусом барбекю. Фебруари снова открыла папку с документами Серрано, провела ладонями по лицу.

Ну и что там? – спросила Мэл.

Да просто так бесит! У нее имплант, но он явно не прижился нормально, она всю жизнь мучается с пониманием устной речи, завалила в Джефферсоне чуть ли не все предметы, а ее мать, похоже, все равно больше переживает о том, как все это выглядит со стороны!

Потрясающий нарциссизм, – сказала Мэл.

Если мы в ближайшие три года ничего с этим не сделаем, то пиши пропало. Я должна открыть ее матери глаза.

Даже не рассчитывай, зай.

Ты же не думаешь, что…

Я знаю, что ни одна лекция в мире не заставит мать перестать хотеть, чтобы ее ребенок был таким же, как она сама. И никто еще ничего не добился с позиции “уж мне‐то лучше знать”.

Но…

Слушай, я понимаю, ты беспокоишься за этих детей. Но мать мыслит по‐другому.

Фебруари знала, что Мэл права. И хотя это не имело отношения к делу, такого рода вещи всегда ощущались болезненно, будто обнажая ее собственный вечный страх, что ее рождение лишило родителей какого‐то важнейшего опыта. Что, если они тоже хотели иметь такого же ребенка, как они сами? Она вздохнула, глядя на их фотографию на каминной полке.

Ой, даже не начинай, – сказала Мэл.

Эти переживания она считала по меньшей мере утомительными.

Я ничего не говорила.

Ты больше гордишься принадлежностью к сообществу глухих и лучше знаешь грамматику АЖЯ, чем половина твоих глухих сотрудников, и новенькая уже к вам зачислена, так что все у нее будет хорошо.

Мэл легонько поцеловала Фебруари, пошла на кухню и вернулась с парой салфеток, чтобы вытереть пальцы от жирных чипсов.

Ее родители в разводе, – сказала Фебруари, указывая на бумаги Мэл.

Ну естественно, – сказала Мэл.

На первое занятие по АЖЯ Чарли с отцом опоздали. Они в буквальном смысле недоглядели, не увидев ту часть письма, где говорилось, что во внеучебное время въезд открыт через боковые ворота, и без толку простояли пять минут у главных. Сначала отец высовывался из окна машины и жал на кнопку звонка. Потом взял телефон, чтобы перечитать письмо на электронной почте, и еще пять минут они ехали вдоль периметра кампуса в поисках боковых ворот, которые, конечно же, оказались не с той стороны, куда отец сначала свернул. Кованая железная ограда с острыми пиками в угасающем дневном свете имела зловещий вид, но трава во внутреннем дворе выглядела густой, а фасады из песчаника – знакомыми. Рыжевато-коричневый камень, который добывал в Восточном Огайо отец ее отца, встречался повсюду – из него были сделаны опоры подвесного моста Роблинга, здание суда, даже стены Джефферсона.

Правда, камнем сходство между ее старой школой и Ривер-Вэлли и ограничивалось, и то здесь он казался другим. В Джефферсоне он был холодным и неприветливым, а в Ривер-Вэлли – теплым, и даже следы времени на нем создавали впечатление скорее уюта, чем обветшалости. Раньше Чарли слышала о Ривер-Вэлли только плохое: здесь учились дети с низкой успеваемостью, и это была последняя надежда для тех, кто не справился с программой обычной школы. Но сейчас, в красноватом вечернем свете, все здесь выглядело почти волшебным, как будто это старинный замок. Чарли хотелось стоять и вбирать в себя пейзаж, любоваться тем, как солнце скрывается за большим зданием, где они встретились с директрисой, – как оно называется? Клерк-холл? Но с этим придется подождать. Ее отец держал перед собой мятую карту, которую дала им директриса, как будто это был магнит, способный притянуть их в нужную аудиторию, если дать ему такую возможность, и Чарли пришлось бежать трусцой, чтобы догнать его.

Наконец они добрались до Кэннон-холла и обнаружили, что, к счастью, дверь не заперта. Но внутри карта была бесполезна, и они заглядывали в один пустой кабинет за другим.

Ты ничего не слышишь?

Отец покачал головой. Нужный кабинет нашелся за последней дверью слева. Там уже сидели другие ученики – странное собрание взрослых, которые выглядели неуместно в школьном классе, причем некоторые явно с трудом умещались на стульях с откидными столиками. Хотя Чарли так и не смогла понять, где здесь учитель, ученики уже приступили к занятию, и их руки двигались с разной степенью уверенности. Было тихо.

Стулья были расставлены полукругом, чтобы все видели друг друга, – что имело смысл, но, оказавшись в этом полумесяце, Чарли почувствовала себя так, словно попала на сеанс групповой терапии. Вскоре пришел мужчина с небольшим брюшком и покрасневшим кончиком носа, чем‐то похожий на чисто выбритого Санту, и сразу же начал что‐то рассказывать, хотя Чарли узнавала только отдельные иконичные жесты: смотреть на часы, бежать, тяжело дышать, чашка, пролить на рубашку. Если учитель и был слышащим или владел речью, он ничем не выдавал ни того, ни другого.

Курс был рассчитан на начинающих, но ясно было, что Чарли сильно отстает от всех. Она знала дактильный алфавит, но только потому, что успела наскоро глянуть кое‐какие уроки в интернете перед занятием, хоть они и оказались менее полезными, чем она себе представляла. Алфавит был костылем, позволяющим прибегнуть к помощи английского, и Чарли наблюдала, как ее одногруппники опирались на него, с трудом воспроизводя цепочки слов по буквам. Но учитель никогда ничего не дактилировал, даже когда ученики смотрели на него полными ужаса глазами, как это сейчас делали Чарли и ее отец. Если большинство взглядов становились непонимающими, он возвращался к началу и разыгрывал искусную пантомиму того, что сказал: вот он садится в автобус, уступает место старику с тростью, остаток пути проводит стоя и изо всех сил вцепляется в поручень, когда автобус резко поворачивает. Напряжение в классе рассеивалось. Может быть, все‐таки получится, думала Чарли.

Учитель повернулся к доске и написал: Как вы?

Постучал мелом по “как” и сказал жестами:

Как.

Вращательное движение, как будто разбираешь что‐то на части, чтобы посмотреть, как оно устроено внутри.

Он постучал по “вы”.

Вы.

Тут несложно – показать на собеседника.

Он постучал по вопросительному знаку, потом показал на собственные приподнятые брови.

Как + вы + брови

Когда пришло время Чарли отвечать, она просто подняла большой палец вверх.

Учитель повторил все то же самое, написав: Как ваше имя? – и продемонстрировав соответствующие жесты, хотя на этот раз они были в другом порядке:

Вы.

Имя: дважды стукнуть сомкнутыми указательным и средним пальцами одной руки по указательному и среднему пальцу второй.

Как похоже на жест, которым пользуются слышащие люди: поднять руки ладонями вверх и развести в стороны, как будто пожимаешь плечами.

Опять брови, на этот раз нахмуренные.

Вы + имя + как + брови

Тут‐то алфавит и пригодился, и Чарли порадовалась, что может хотя бы продактилировать собственное имя.

Мое имя Ч-а-к-л-и, – ответила она.

Учитель покачал головой и указал на свою руку.

Ч.

Указал на Чарли.

Ч.

А.

А.

Р.

Черт.

Р, – повторила она.

Он поднял большой палец.

Еще раз, – сказал он.

Все ждали, глядя на нее.

Мое имя Ч-а-р-л-и.

Учитель кивнул и продолжил спрашивать остальных по кругу. Когда все представились, он вернулся к доске и написал: глухой, слышащий, сын, дочь, брат, сестра, потом указал на каждое слово и воспроизвел жестами его эквивалент.

Ее одногруппники стали рассказывать о себе. Большинство из них были родителями или родственниками самых маленьких учеников Ривер-Вэлли:

Я слышащая. Мой сын глухой.

Некоторые, судя по всему, либо приняли глухоту своего ребенка, либо смирились с ней, а другие еще не дошли до этой стадии, хотя все они в любом случае значительно опережали родителей Чарли, как минимум мать, – они‐то хотя бы пришли на это занятие. Одна девушка выглядела так, что вполне могла еще учиться в старших классах:

Я слышащая. Моя сестра глухая.

Но, насколько Чарли могла судить, из всех присутствующих она была единственной ученицей Ривер-Вэлли. Потому что, если вдуматься, это нелепо – глухой ребенок в школе для глухих, который не знает жестового языка.

Я глухая, – сказала она, когда подошла ее очередь.

Учитель подмигнул. Настала очередь отца, и он посмотрел на Чарли, когда пытался воспроизвести комбинацию девочка + ребенок, означавшую дочь, – ей было приятно и неловко видеть, с какой нежностью он произнес это слово. Но, наблюдая за другими учениками, Чарли обнаружила, что что‐то в этих фразах ее настораживает. Что‐то было не так. Почему они не совсем естественные? Что за “как ваше имя” вместо “как вас зовут”? Может, это слишком сложно для начинающих?

Остаток урока они провели, указывая на предметы в комнате и выясняя, как они называются, но это только обострило любопытство Чарли – почему жестовый язык устроен так непохоже на звучащий? Почему в нем другой порядок слов? Она хотела спросить учителя, но ей не хватало слов, чтобы сформулировать вопрос. В ту ночь она не спала, просматривая онлайн-словари АЖЯ, бесконечные ленты гифок и схематичные рисунки человечков, чьи руки застыли в разных положениях. На некоторых сайтах она даже прочитала, что в АЖЯ не существует жеста для глагола “быть”, но не нашла удовлетворительного объяснения его отсутствию.

Фебруари родилась на окраине Восточного Колсона в обшитом голубыми досками доме, в зад- ней спальне, которая позже стала ее собственной. Как только интервалы между схватками сократились до шести минут, ее мать отправила мужа в город за своей сестрой Мэй, а сама тем временем ходила туда-сюда по кухне и пыталась вытереть околоплодные воды с линолеума кухонным полотенцем, возя его по полу ногой. Телетайпы, неуклюжие электромеханические пишущие машинки, подключаемые к городскому телефону, сделали возможным обмен сообщениями еще с шестидесятых годов, но тогда они были по‐прежнему дорогими. В то время мать Фебруари сочла такие траты ненужными, поскольку бóльшая часть ее близких жила в нескольких минутах езды от города. Однако схватки, которые она пережила в одиночестве в тот жаркий день в конце августа, видимо, ей запомнились – одним из самых ранних воспоминаний Фебруари было то, как она тыкает по клавиатуре телетайпа.

Мать Фебруари была худощавой и страдала астмой, и медицинское наблюдение во время родов, безусловно, ей бы совсем не помешало, но она давно приняла решение рожать дома. Было бы гораздо страшнее и даже опаснее рожать там, где никто не знает жестового языка. Среди глухих ходило множество страшилок о больницах, особенно о том, как там принимают роды. Лу, подругу ее матери, привезли на каталке в операционную, даже не предупредив, что ей собираются делать кесарево; женщина в Лексингтоне умерла от тромба, потому что медсестры проигнорировали жалобы на боль, которые она нацарапала на салфетке. До принятия Закона о защите прав граждан с ограниченными возможностями, который обяжет больницы создать глухим пациентам необходимые условия, оставалось еще более десяти лет. Так что мать Фебруари не собиралась рисковать – пусть ей не сделают эпидуральную анестезию, но, по крайней мере, она будет знать, что вообще с ней происходит.

В мире слышащих бытует ложное представление о том, что глухие люди тихие. Если соседи Уотерсов раньше не осознавали ошибочности этого стереотипа, то явно разуверились в нем в день рождения Фебруари: ее мать кричала так громко, что мистер Коллхорн со всех ног кинулся через улицу и влетел в парадную дверь, уверенный, что там кого‐то убивают.

Мать Фебруари всегда с огромным удовольствием рассказывала эту историю в день рождения дочери, перевоплощаясь в мистера Коллхорна так, как это позволял только АЖЯ: изображала его движения, когда он крадучись входил в спальню, и выражение ужаса на его лице, когда он понял, что происходит.

Он бы, наверное, предпочел увидеть убийство!

Эту фразу она тоже говорила каждый год, и хотя Фебруари теперь боялась, что повторение одних и тех же рассказов свидетельствует об ухудшении состояния матери, истории своего рождения она была рада.

Фебруари взяла отгул во второй половине дня, чтобы пообедать с матерью в Колсоне, – ежегодная традиция, которая в этот раз казалась ей просто необходимой. Пока они ехали по городу, она искоса поглядывала на маму, которая, в свою очередь, смотрела в окно на проплывающие мимо улицы. В последнее время Фебруари ловила себя на том, что хочет расспросить ее об их с отцом детстве, об их свиданиях, о своих собственных ранних годах, пока деменция все не поглотит. Каким был Колсон, когда они переехали туда? Ходил ли тогда троллейбус Север – Юг, о котором Фебруари знала только понаслышке?

Фебруари и сама застала серьезные перемены в облике Колсона, причем это происходило скачками, волнообразно, как всегда бывает в Ржавом поясе. Когда‐то город был окружен промышленными предприятиями – “Дженерал электрик” с запада и “Гудиер” с востока, – но за последние несколько десятилетий численность жителей неуклонно сокращалась, а кварталы горели и опять восставали из пепла.

Сейчас завод “Дженерал электрик” продолжал работать на последнем издыхании вопреки здравому смыслу. Люди в главном офисе в Цинциннати, видимо, очень привязаны к Южному Огайо, думала Фебруари. Та же самая солидарность стала причиной поджогов в Колсоне в 2001 году, когда полиция Цинциннати убила девятнадцатилетнего Тимоти Томаса, который нарушил правила дорожного движения. Фебруари тогда училась там в аспирантуре и в тот день вышла на мирный марш. Но когда протесты в Цинциннати переросли в беспорядки, то же самое произошло и в Колсоне – она вернулась к себе после вечерних занятий и, включив телевизор, обнаружила, что Восточный Колсон горит.

В этом хаосе “Гудиер” увидел долгожданный предлог, чтобы прекратить свою деятельность. Беспорядки продолжались всего четыре дня, но завод так и не открылся снова. Начальство вернулось в Акрон, контракты передали в Бразилию, а колсонские сотрудники остались ни с чем. Когда пришло время восстанавливать город, власти прикрылись нехваткой средств, и, хотя налоговые поступления действительно снизились без вклада шинного гиганта, Фебруари была не так глупа, чтобы не понимать: причины в том, что пострадали рабочие районы Восточного Колсона. В следующий раз, подумала она, надо провести акцию протеста в центре и посмотреть, найдутся ли тогда у города деньги на восстановление.

Потом произошел отток белого населения, и после этого власти быстро сократили финансирование везде, где только могли. Так что выбоины никто не залатал, а перегоревшие лампочки уличных фонарей никто не заменил. Государственную среднюю школу закрыли, здание продали какой‐то чартерной школе[3], которая прекратила свое существование через четыре года. Все, кто мог, переезжали в центр или в пригород. Но ее родители остались жить в маленьком голубом домике, и даже после того, как Фебруари выросла и съехала из Восточного Колсона, он все равно занимал особое место в ее сердце. Она любила этот район с неистовством, свойственным рьяным спортивным фанатам.

Двадцать лет спустя одно крыло старого шинного завода занял филиал какой‐то фармацевтической компании, на окраинах стали вырастать мелкие кустарные предприятия, но большая часть Восточного Колсона все равно пустовала. Когда Территориальное управление пассажирских перевозок Огайо отменило остановки троллейбусов у “Гудиер” и на Вайн-стрит, люди шутили, что общественный транспорт просто подстроился под свою аббревиатуру. Как организовано его движение? ТУППО! В народе этот район стали называть “бесполетной зоной”, что Фебруари считала неостроумной и сомнительной шуткой, хотя на самом деле не ей было возмущаться – она тоже не была там уже несколько месяцев, с тех пор как мать переехала к ней.

Но во внутренней части Восточного Колсона, там, где он граничил с центральным районом, располагалось местечко, в котором Фебруари любила обедать, – “Чумовая чашка”. Это была непритязательная закусочная, где кружки различались по цвету и размеру, кофе подавали крепкий, а официанты были вооружены внушительными кофейниками. Более того, эту закусочную отличало то, что Фебруари считала самым важным критерием качества еды, – она закрывалась в 15.00. Если у них получалось зарабатывать только на завтраках и сэндвичах, можно было не сомневаться, что сэндвичи там отличные.

Фебруари включила парковочный счетчик, помогла маме выйти из машины и посадила ее на диванчик у окна. Мэл предпочитала сидеть подальше, но Фебруари и ее мать любили наблюдать за людьми. Интерьер “Чумовой чашки” был старомодным, сплошь винил и пластик, но не то чтобы это была претензия на винтажный стиль. Скорее владельцы просто не потрудились сделать ремонт. Пока мама изучала меню, подошла официантка и автоматически налила им кофе, как будто ни один гость никогда от него не отказывался. Мама подняла свою кружку, и они чокнулись.

Твое здоровье! – сказала она. – И не забудь, плачу я.

Ну уж нет. Я угощаю.

Сегодня твой день рождения.

Но потрудилась‐то ты.

Ее мать рассмеялась глубоким гортанным звуком, не имеющим абсолютно никакого отношения к тому, каким, по мнению окружающих, должен быть смех.

Пожалуй, да.

Расскажи мне еще раз, как вы познакомились с папой, – сказала Фебруари чуть погодя.

И мать поставила кружку и стала рассказывать.

Чарли с самых ранних лет понимала, что она не та дочь, которую хотела ее мать. Она начинала осознавать, что виной всему не ее глухота (которая, впрочем, делу явно не помогала). Они просто не сошлись характерами, и это было еще хуже.

Когда Чарли была маленькой, злиться из‐за их отношений и возмущаться, что мать никогда ее не понимает, было легко. Но в последнее время она ловила себя на том, что иногда испытывает к матери сочувствие. Бывало, что на мгновение она видела себя такой, какой, вероятно, была в глазах матери, – пацанкой, которая растоптала все надежды превратить ее в королеву красоты, которая ходит в рваных джинсах с пятнами от травы, с карманами, полными камней, забивающих сушилку, и которая отчаянно сопротивляется всем попыткам заставить ее надеть в гости к бабушке и дедушке платье, пока кто‐нибудь из них – Чарли или мать – не начнет плакать. У матери была стройная фигура и тонкие черты лица, и держалась она бодро независимо от того, была ли счастлива на самом деле или нет. Она когда‐то была такой же, как те девочки, которые пользовались популярностью в Джефферсоне, которые издевались над Чарли. Как‐то Чарли пришло в голову, что, пока она не родилась, ее матери уже долго никто ни в чем не противоречил.

Единственное, что их объединяло, – склонность подавлять эмоции, и обычно это и определяло их взаимоотношения, но в прошлом году все вылилось в типичную ссору, какие бывают между родителями и детьми, причем не где‐нибудь, а в торговом центре. Было как раз Рождество, и Чарли не могла припомнить, из‐за чего они спорили, но запах тел, аромат духов и крендельков с корицей, крики, доносившиеся из фотобудки Санты, – все это подлило масла в огонь, и мать выпалила:

Ты не знаешь, что такое родить человека, который тебя ненавидит!

А потом, увидев, что ее крик привлек внимание других покупателей, побежала через весь фуд-корт в туалет.

Чарли была ошеломлена. Ее мать никогда не выходила из дома без грима дебютантки, впервые появляющейся в светском обществе, – волосы осветлены, зубы отбелены, французский маникюр, сумка в тон обуви. Даже на протяжении многих лет, в течение которых ее родители бесконечно орали друг на друга, Чарли никогда не видела, чтобы мать выходила из себя на публике. Чарли зашла в туалет и остановилась перед кабинкой, из‐под двери которой виднелись удобные лоферы матери.

Я тебя не ненавижу, – сказала она двери.

Но что делать дальше, она понятия не имела. С тех пор они не ходили в этот торговый центр.

Поэтому, когда мать написала и спросила, не хочет ли она закупиться к школе, Чарли пожалела, что не может сказать нет. Она хотела остаться у отца и закончить разбирать свои вещи, а не тащиться в пригород, чтобы спорить с матерью о том, куда пойти сначала – в “Олд нэви” или в “Хоум сенс”. Но теперь, когда они больше не жили вместе, Чарли чувствовала себя виноватой – разве она вообще может отказаться? К тому же от Ривер-Вэлли на почту только что пришел список школьных принадлежностей и вещей, которые понадобятся в общежитии, а у нее ничего из этого не было. И вот Чарли стояла рядом с матерью возле исполинского отдела “Эйч энд Эм”, и мать, фальшиво изображая воодушевление по поводу ее новой школы, рассказывала о важности первого впечатления. Тот срыв в туалете был не таким уж и беспричинным: трудно было представить, что они с Чарли когда‐то были единым целым.

Ты могла бы найти себя в новом качестве! – сказала мать.

Чарли подумывала ответить, что она еще и в старом‐то не нашла. Правда, в Джефферсоне она выбрала определенный стиль, нечто среднее между тем, как выглядели панки и моды, и в рамках этой эстетики должна была носить в основном темную одежду и мрачное выражение лица. Она демонстрировала довольно вялую приверженность своему стилю (и не демонстрировала вообще никакой, если просыпала), но он служил ей своего рода визуальной броней. Это был знак солидарности с другими отверженными и намек популярным одноклассникам, что, возможно, она не совсем чокнутая, просто увлекается искусством или чем‐то таким, чего они не понимают. В качестве бонуса это еще и бесило мать, вызывая у нее мучительную ностальгию по ее собственным школьным дням, белым кроссовкам и плиссированным юбкам.

Когда они вошли в главный холл торгового центра, Чарли не питала никаких особых надежд, но через некоторое время между ними с матерью воцарилась редкая гармония. В “Босков” они купили постельное белье с длинными простынями, мешок для стирки и полотенца. И хотя вкусы в одежде у них были прямо противоположными, мать виртуозно умела находить джинсы, хорошо прилегающие в области талии. В какой‐то момент они даже вместе посмеялись над теми сумасбродами, которые носят джинсы с ширинкой на пуговицах.

Наконец, когда их утомило блуждание по магазинам и общество друг друга, они добрались до фуд-корта.

Может, возьмем замороженный йогурт? – спросила мать.

О-к.

Мать на мгновение застыла, и Чарли испугалась, что разозлила ее. Она этого не хотела. Каждый вечер после того первого урока жестового языка, перед сном, она садилась за компьютер и учила новые слова, а днем бродила по квартире отца, воспроизводя пальцами названия случайных предметов в комнате, чтобы попрактиковать дактильную азбуку. Теперь, хотя в глубине души Чарли гордилась тем, что эти две буквы отложились в ее мышечной памяти, она положила руки на колени и сцепила их в замок.

Покажи мне, – тихо сказала мать.

Чарли продактилировала буквы, взяла мать за руку и помогла ей изобразить “к”.

Они взяли два апельсиновых рожка и сели за столик. Шрам Чарли снова побаливал, но она не хотела поднимать эту тему. Лицо матери тоже выглядело страдальческим, как будто она пыталась решить в уме математическую задачу.

Получается, – сказала мать через некоторое время, – тебе приходится просто все показывать по буквам?

Нет, – сказала Чарли, стараясь сохранить нейтральное, терпеливое выражение лица. Несколько дней назад она знала о жестовом языке примерно столько же. – Как раз почти ничего не приходится показывать по буквам.

Тогда слова целиком…

У слов и понятий свои обозначения. Они никак не связаны с английским.

Мать кивнула и с сожалением посмотрела на свой рожок. Чарли поняла, что это будет большим отступлением от ее обычно строгой диеты.

Знаешь, – сказала Чарли минуту спустя, – ты тоже можешь прийти на занятия по АЖЯ, если хочешь.

Может быть, – сказала мать тоном, который означал “нет”.

Рожок Чарли размокал, и она смотрела, как апельсиновый йогурт капает на стол. В голове что‐то жужжало, как слепень, скорее на уровне ощущения, чем звука, и она не знала, имплант это или недобрая мысль.

по буквам не считается

Хотя первый учебный день всегда наступал раньше, чем Фебруари успевала к нему подготовиться, она его любила. Но после окружного совещания она поняла, что это чувство разделяют немногие. Правда, не в ее школе – уж об этом она позаботилась, хотя специфика работы здесь была такова, что сюда почти все приходили по призванию. Большинство ее учителей были глухими, и ими двигала если не любовь к детям, то, по крайней мере, преданность сообществу. Как директору ей повезло: мало что мотивирует сильнее, чем страх уничтожения общности, к которой принадлежишь, а глухие люди уже были на грани исчезновения. Они проиграли в культурной войне, исход которой некоторые члены педсостава называли просто Концом.

У девяти из десяти глухих детей родители были слышащими, и эти родители держали судьбу глухих в своих руках – разумеется, в первую очередь судьбу собственных детей, но еще и будущее всего сообщества. Проблема была в том, что большинство родителей понимали глухоту только так, как им ее представляли медики: как вероломство генов, как то, что нужно исправить.

Как и учителя, Фебруари боялась того дня, когда ученые разработают какую‐нибудь методику трансплантации стволовых клеток или внутриутробной коррекции, которая избавит мир от глухих людей и сделает ее родной язык ненужным, когда не станет учеников, ждущих у подножия холма, чтобы она открыла ворота школы. Не раз она даже эгоистично молилась, чтобы Конец подождал до тех пор, пока она не умрет, и тогда ей хотя бы не придется с болью его наблюдать.

Но сейчас у Ривер-Вэлли впереди был еще год. По правде говоря, закрытие ей грозило меньше, чем большинству школ для глухих, хотя это было связано скорее с неблагоприятным положением местного населения, чем с ее успехами. В округе Колсон людям жилось тяжело как в сельской, так и в городской местности, а высокий уровень бедности привел к уменьшению числа операций по установке имплантов, нехватке денег на частных логопедов, сокращению разрыва в показателях успеваемости между Ривер-Вэлли и обычными школами с низкими результатами, а также к тому, что родители, которые с трудом могли прокормить своих детей, отправляли их в “специальную” школу с проживанием, не беспокоясь о том, как это будет выглядеть в глазах соседей. В некоторых случаях трехразовое питание и готовность учителей уделить внимание конкретному ученику были роскошью, на которую не могли рассчитывать другие дети из той же семьи.

География тоже была на стороне Ривер-Вэлли – от Кентукки их отделял один мост, а до границы с Западной Вирджинией было всего пятьдесят минут езды. Другая ближайшая школа для глухих, школа Святой Риты в Цинциннати, была католическая и к тому же маленькая. Поскольку остальные учебные заведения в Огайо и Кентукки находились в трех часах езды от приграничных городов, родителям легче было отдать ребенка в Ривер-Вэлли. Так что Фебруари стала своего рода монополистом, а ее школа оказалась центром притяжения широкого круга людей, которым она была необходима. Хотя сокращение численности глухих казалось неизбежным, как минимум на Ривер-Вэлли это пока что не повлияло.

Теперь на главную дорожку въезжала колонна машин, доверху набитых вещами, в которых ученики не нуждались, а вот того, в чем нуждались, чаще всего там не было. Младшие братья и сестры тащили валики постельных принадлежностей больше их самих, потому что хотели увидеть это волшебное переплетение школы и лагеря, в котором им не было места. Одни родители стояли в слезах, другие ждали расставания с детьми с душераздирающим безразличием.

Этим детям Фебруари уделяла особое внимание, потому что их родители выбрали школу-интернат не из необходимости, а из соображений удобства, чтобы избежать лишних трудностей и не учиться общаться со своим ребенком. Конечно, в такой ситуации языковая депривация практически неизбежна, поэтому Фебруари и родители сходились на том, что общежитие действительно лучший вариант. Но это не мешало ей испытывать к детям сочувствие. Мать есть мать, и это не изменится вне зависимости от того, где ночует ребенок.

Она заставила себя перевести глаза на экран. Пару минут назад доктор Суолл разослал всем проект окружного бюджета, который вызывал у нее серьезное беспокойство. Рядом на столе лежал сворованный у Мэл блокнот, где Фебруари составила список запланированных нововведений. Теперь большинство из них она будет вынуждена вычеркнуть. Никакого нового оборудования для компьютерных классов (но, может, получится хоть Windows обновить?). Закупать графические калькуляторы придется родителям. Футбольные шлемы детям понадобятся в любом случае – не дай бог кто‐нибудь проломит себе голову, она за них отвечает.

Обновить учебники истории получится только через год, как и заменить шаткие парты, которые стоят ровно только благодаря подложенным под них картонкам. Ковер в общежитии для мальчиков-младшеклассников обязательно надо убрать; этот пункт она оставила в списке, равно как и переход на новую программу по испанскому языку, в которую наконец‐то не будет входить аудирование.

Она вздохнула. Если Суолл не встретит отпора, он попытается сэкономить на учителях. И так далее по цепочке – меры жесткой экономии приняли городской совет, сенат штата, Министерство энергетики. Помимо всего прочего, это означало, что сама Фебруари впервые за почти десять лет вернется к преподаванию, чтобы заменить ушедшую в декретный отпуск Дайану Кларк. Быстро выяснилось, что найти на длительный срок специалиста по истории, свободно владеющего АЖЯ, невозможно, а если нанимать еще и команду переводчиков, это истощит резервный фонд на случай непредвиденных обстоятельств. Поэтому она наспех придумала план: два курса Дайаны дала учительнице средней школы, третий спихнула на учительницу английского, а коррективный взяла на себя. Она тщательно изучала учебный план, составляла и переделывала программу, беспокоилась, сможет ли справляться как с преподавательскими, так и с административными обязанностями. Все это очень на нее давило, и в какой‐то момент она пожалела, что лето закончилось слишком рано.

Эту ночь она проведет на территории школы, в Старой резиденции над своим кабинетом. Это помещение долгое время служило складом – Фил, помощник директора, в шутку называл его “архивом”, хотя документы в коробках (тоже любезно предоставленных Мэл) содержались в таком беспорядке, что этого названия оно явно не заслуживало. Мэл считала, что ночевать там глупо, и говорила так каждый год. Их дом в двух шагах, Фебруари могут мгновенно вызвать по видеофону, если она понадобится, да и в любом случае, когда чего‐то ждешь, это никогда не происходит. Но Фебруари слишком уважала традиции и поэтому осталась в своем кабинете, глядя из окна на дорогу и наблюдая за родительской процессией, которая теперь двигалась в обратную сторону, пока Уолт не запер ворота на ночь.

Она поднялась с ноутбуком и сумкой по винтовой лестнице и, лавируя между коробками, подошла к старой односпальной кровати с железными спинками, как у больничных коек. Кровать была застелена свежим бельем, и она улыбнулась заботливости дежурных по общежитию. Хорошие ребята. На кухонной стойке ей оставили немного банок “Кэмпбелла”, молоко и кофе из столовой. Она открыла томатный суп и разогрела его на плитке, а из рам на нее сверху вниз смотрели глаза прежних директоров. Поглядывая на эту подборку дурацких усов и бород, она вдруг придумала, как помочь девочке Серрано.

Хотя в принципе Фебруари уже определилась с материалами своего курса, ей хотелось привнести в него что‐то новое, и теперь, стоя перед портретами своих предшественников, она точно поняла, что именно. Чарли была неприкаянной; она совсем не разбиралась ни в культуре, к которой принадлежала, ни в истории, которая принадлежала ей. Такими были почти все ученики, для которых предназначался коррективный курс, – большинство из них пришли в Ривер-Вэлли уже после того, как не справились с учебой в обычной школе. Фебруари напишет для них свою собственную учебную программу, курс о культуре глухих. Так они узнают больше, чем мог бы им дать приглашенный на замену учитель, рассуждала она, и в любом случае, как можно ожидать, что человек будет изучать историю, если он ничего не знает о самом себе?

Что касается Чарли, если ее языковой пробел еще можно восполнить, то АЖЯ она выучит скорее благодаря взаимодействию с одноклассниками, чем из учебных пособий. Но что, если она застенчива? Что, если ученики будут избегать ее из‐за того, что она не знает жестовый язык? Такое ведь случается – в мире глухих, безусловно, тоже существует травля, и здесь часто делят других на касты по степени “чистоты” АЖЯ. Чарли не единственная новенькая в этом году, но единственная старшеклассница, не владеющая языком. Наклонив тарелку, чтобы собрать остатки супа, Фебруари решила, что знает надежный способ устроить Чарли языковое погружение, – она назначит ее учителем Остина Уоркмана.

Воздух к ночи наконец‐то остыл, как будто присутствие учеников в школе навеяло погоде осеннее настроение, и Фебруари распахнула мансардные окна. Ветерок был освежающим, но в комнату сразу же налетели бабочки, поэтому она выключила верхний свет и зажгла ночник у кровати. Она написала маме “спокойной ночи”, позвонила Мэл, которая не взяла трубку, сделала пометку в календаре утром поговорить с Остином. А потом, повинуясь духу этой старомодной комнаты, отложила телефон и взялась за роман, который в последнюю минуту бросила в сумку.

Это была французская книга о морских путешествиях и кораблекрушениях, и, хотя Фебруари ждала, что ночь будет беспокойной – непривычная обстановка, важный день впереди, – ее убаюкал ритм океана на страницах, и вскоре она погрузилась в сон.

Для Остина Уоркмана-Бэйарда глухота была семейной реликвией. Историю его прапрадедушки и прапрабабушки рассказывали в сообществе глухих с тем же почтением, с каким слышащие люди говорят о доблести героев войны: одной дождливой октябрьской ночью 1886 года, под покровом темноты и тумана, Герберт Уоркман и Клара Хэмилл бежали из Мичиганского приюта для глухих, немых, слепых и душевнобольных. Там с ними делали всевозможные жуткие вещи – им связывали руки, чтобы они не могли общаться жестами; их лишали еды и воды в наказание за то, что они все равно общались; их избивали палками и ремнем за каждую неудачную попытку украсть еду или выбраться на свободу; однажды учитель попытался засунуть руку Герберту в штаны. И они еще легко отделались. Они сбежали только после того, как их друг Баки предупредил их об операциях.

Баки не был глухим – он был из сумасшедших. Они любили шутить, что Герберта и Клару заперли здесь, потому что они не слышат голоса, а Баки – потому что он слышит слишком много голосов. Но он слышал еще и крики. Шесть человек в моем крыле стерилизовали, – написал он на широкой ладони Герберта за ужином, – и кто знает, не займутся ли потом и крылом глухих. Баки был старше их и знал, что такое случалось и раньше.

Клара и Герберт обдумали это предупреждение в своем укромном уголке под лестницей. С одной стороны, Баки считался чокнутым. С другой – их и самих отправили в психиатрическую лечебницу, а он, по их мнению, никогда не делал ничего странного. В конце концов, опьяненные молодой любовью и промышленной революцией, они четыре дня запасались едой, а потом бежали на юг через границу с Огайо и дошли пешком до самого Колумбуса. Они спали на ступенях церкви, просили милостыню и искали работу, пока бригадир одной текстильной фабрики не решил, что ему подойдут работники, которые не могут ему перечить.

Клара научилась ткать на станке, а Герберт пошел в истопники, топить углем бойлер. Они сняли дешевую комнату над пабом, потому что шум драк их не беспокоил. И нашли себе место под солнцем.

Они переехали в Цинциннати и устроились в “Дженерал электрик”, двое их сыновей – Джек и Джон – окончили среднюю школу, а потом тоже пошли работать на фабрику. Братья купили два соседних дома и поселились рядом; во время Великой депрессии им урезали зарплату, но они хорошо себя зарекомендовали и даже помогали фронту: по выходным работали на почте, искали вражеские микрофиши, спрятанные под марками.

Джек, любитель выводить из себя членов клуба глухих Цинциннати, выбрал жизнь холостяка; Джон женился, и его сын Уиллис чувствовал себя как дома и у родителей, и у дяди. Уиллис окончил школу и тоже устроился на фабрику, как и остальные члены семьи. Он завел роман с рыжеволосой стенографисткой начальника цеха, но продлилось это недолго – он и сам несколько удивился, когда осознал, что ему все же нужен кто‐то, с кем он мог бы поговорить. Поэтому, как бы неприятно ему ни было это делать, он попросил мать и тетку замолвить за него словечко на рождественской вечеринке Общества глухих женщин.

И тут на сцене появляется Лорна Левин. Лорна окончила колледж и преподавала историю в Ривер-Вэлли, которая гораздо меньше походила на психиатрическую лечебницу и гораздо больше – на настоящую школу. Она хорошо владела речью – по крайней мере, слышащие люди понимали ее, когда она ходила с ними в ресторан. Она была умнее Уиллиса, и его это немного пугало, но в то же время вызывало желание ни за что ее не упустить. Его мать предложила ему свое обручальное кольцо, но он накопил денег и купил в рассрочку новое бриллиантовое.

Об их свадьбе говорил весь клуб (к тому времени Уоркманы стали знаменитостями) – это была пьянка всю ночь напролет. Не прошло и года, как у них родилась дочь Бет. Лорна серьезно относилась к ее образованию и экономила на всем, чтобы отправить ее в Галлодетский университет. Учеба давалась Бет легко, и на втором курсе она стала представлять факультет когнитивных наук в студенческом совете. И именно там, на собрании Ассоциации студенческого самоуправления, в университете для глухих студентов, мать Остина влюбилась в слышащего мужчину.

Генри Бэйард учился в магистратуре, работал сурдопереводчиком, свободно владел АЖЯ и с большим энтузиазмом относился к культуре глухих, как это бывает при ассимиляции, но все это было слабым утешением для совершенно глухой семьи Бет Уоркман.

Они сменили гнев на милость после рождения внука, Остина, – они радовались тому, что ребенок Уоркманов глухой в пятом поколении, точно так же, как любой человек гордился бы сходством новорожденного со своей семьей. У Остина было прекрасное детство среди горячо любящих его людей, говорящих с ним на жестовом языке, его обожали все местные глухие, и он рос таким жизнерадостным, уверенным в себе мальчиком, каким можно быть, только если чувствуешь, что тебя понимают.

Теперь всякий раз, когда у Остина что‐то не получалось в школе или его ругали за своенравие, история его семьи превращалась в нечто вроде легенды, а его предки представали эталоном терпения и стойкости в мире, где они были изгоями. И вывод каждый раз был один и тот же: Остину очень повезло.

Он знал, что это правда. Он понимал это из разговоров в школе – с учителями, с другими ребятами. Многим его друзьям действительно приходилось нелегко – они были заперты у себя дома, как в одиночной камере; матери плакали, что у них неправильные дети; их постоянно таскали на осмотры к хирургам и терапевтам. А мать Остина то и дело говорила ему, что он само совершенство.

Но этим летом Остин стал казаться ей не таким уж и ангелом и раздражал ее тем больше, чем больше рос ее живот и чем чаще подступала утренняя тошнота, которая сопровождала его увеличение. Залетела, как‐то сказала она и тут же попросила Остина не повторять это слово. Конечно, они хотят ребенка, просто из‐за этой крыши сейчас туговато с деньгами, но ему не о чем беспокоиться. Потом она заплакала. Отец нашел расстроенного Остина на заднем дворе и успокоил, объяснив, что это все гормоны, но тот все равно чувствовал себя неловко, потому что из‐за его ненасытности они слишком много тратили на продукты.

Теперь на юге Огайо подходил к концу август, мать Остина была на восьмом месяце беременности, и ей было очень жарко. Она обливалась потом, когда готовила, или когда ковыляла от машины к дому, или когда неподвижно лежала на диване в гостиной и ее волосы облепляли голову, как шелуха лук. Даже отцовские футболки туго обтягивали ее живот, а вокруг выступающего пупка темнело кольцо пота.

Все это очень беспокоило Остина. Он поймал себя на том, что с нетерпением ждет начала учебы, возвращения в общежитие и смены обстановки. Их дом был всего в получасе езды от кампуса, но его мать, когда училась в школе, тоже жила в общежитии, как и ее родители – все четыре поколения Уоркманов, если считать Герберта и Клару, – и это было их семейной традицией. Родители говорили, что для формирования социальных навыков важно жить с глухими сверстниками. Учителя говорили, что детям, у которых, в отличие от него, не было счастливой возможности всю жизнь общаться на жестовом языке, будет полезно у него учиться. Сам Остин всегда думал, что это немного глупо – оставаться в общежитии, когда его семья живет совсем рядом и у них прекрасные отношения, но теперь он был даже рад такому раскладу.

Он начал собирать вещи за две недели, чего никогда не делал раньше и что, как оказалось, было неосмотрительно делать сейчас. У него быстро кончилась чистая одежда, главным образом потому что за стирку отвечали они с отцом, и теперь он каждое утро копался в своем чемодане в поисках то трусов, то новой футболки, но там все лежало настолько вперемешку, что в конце концов он вывалил содержимое чемодана на пол.

В то утро, когда Остин должен был ехать в школу, отец обнаружил его без штанов среди кучи вещей. Он окинул комнату оценивающим взглядом, словно решая, ругать ему сына или нет. Потом наклонился, выудил с дальнего склона горы шорты и бросил их Остину.

Спасибо.

Выезжаем через полчаса. Положу твои постельные принадлежности в машину.

Остин натянул шорты, раскрыл чемодан и начал запихивать одежду обратно. Только подойдя к пикапу, он вспомнил о неприятностях, наверняка поджидающих его в школе. Из-за этой напряженной атмосферы ему так не терпелось вырваться из дома, что он совсем забыл о любви, в которой когда‐то признавался, и о разыгравшейся драме.

Ты идешь?

Остин открыл перед мамой дверь, потом забрался на заднее сиденье.

Извините за беспорядок в комнате.

Не переживай, тебе в эти выходные все равно заняться нечем.

На мгновение Остину показалось, что отец заглянул ему в голову и дразнит его по поводу расставания с девушкой, но он не мог припомнить, чтобы говорил об этом кому‐то из родителей. Даже если отец и узнал обо всем через сарафанное радио, больше он ничего не сказал, просто повернул ключ в замке зажигания. Другой рукой он продактилировал х-а-х-а – визуальное сопровождение смеха, привычное для большинства говорящих на жестовом языке, – и Остин уже не в первый раз задумался, как бы это могло звучать.

Три функции одного жеста: существительные, глаголы и наречия в ажя

Чарли вспоминала первые годы обучения с некоторой ностальгией – больше времени под надзором взрослых, а следовательно, меньше травли, частые перерывы на перекус, а еще раскрашивание и вырезание фигурок, с которым она справлялась ничуть не хуже сверстников. Но быстро овладеть языком, как обещали врачи после имплантации, у нее не вышло. Некоторое время она даже делала успехи, занимаясь в маленькой белой комнате с доброжелательной блондинкой, которая постоянно брызгала слюной. Чарли провела с ней много часов: они изучали положение губ и направление струи воздуха, задувая свечи, зажимая нос или прижимая к языку перевернутую ложку. Но за пределами кабинета врача большинство звуков по‐прежнему оставались непостижимыми. В классах было шумно, и среди этого гама она не могла разобрать слова, которые они отрабатывали.

Это стало отражаться на ее успеваемости. Дети начали учиться читать, писать по буквам, даже складывать, повторяя или подхватывая за учителем, – но для Чарли это была трясина звуков, через которую она пробиралась со страхом. Учителя ругали ее, когда она соображала медленно или отвлекалась, а на родительских собраниях высказывали опасения, что у нее “еще какие‐то отклонения”. Чарли не знала, как объяснить, что она не может дать ответ, если не поняла вопрос.

У нее часто случалось то, что ее мать называла “приступами”. Учителя же называли это “выходками”, как будто любой поступок ребенка, не вписывающийся в рамки абсолютного подчинения, считается чем‐то плохим. Чарли, конечно, вообще никак это не называла, что делу не помогало.

Сейчас она почти ничего не помнила об этих срывах, только отдельные фрагменты: кафельный пол, с которого учительница пытается ее поднять, а Чарли вырывается у нее из рук; жар слез и комок в горле от истерики; но ярче всего – то жгучее чувство, которое спускается со лба прямо в живот, когда нужное слово вертится на кончике языка, но ты не можешь его поймать. Только вот для Чарли такими были все слова. И поэтому ее временно перевели в класс коррекции.

Там Чарли проводила бóльшую часть времени в одиночестве. Ей выделили парту, рабочие тетради, крендельки и воду в стакане-непроливайке с носиком, который, похоже, предназначался для детей гораздо младше. Возможно, сначала на нее были другие планы, но изо дня в день учительница и ее ассистенты были поглощены множеством неотложных дел – кормили, мыли и приучали к туалету, а также постоянно присматривали за мальчиком, который начинал стучать передними зубами о стену, когда его что‐то расстраивало.

У одной из ее новых одноклассниц был блокнот с картинками, прикрепленный к шлевке ремня, – мультяшные изображения туалета, различных продуктов и напитков, игрушек в классе. Чарли нравились эти яркие, четкие картинки, и она мечтала, чтобы кто‐нибудь сделал и ей такую книжку, но никто так и не сделал. Иногда после обеда девочка с блокнотом подходила к Чарли, показывала ей картинку с лего, они шли на ковер для групповых занятий и строили башню. Кроме нее, Чарли почти не общалась с другими учениками, за исключением одного мальчика, который поцарапал ее, когда она по незнанию заняла его любимое место за столом для рукоделия. Учительница отправила Чарли вниз к медсестре, приколов к ее рубашке записку с просьбой обработать ранку антисептиком – неприятной штукой, от которой щипало щеку.

Сама Чарли сначала тоже продолжала устраивать “выходки”: это были срывы из‐за непостижимых учебников по фонетике. Коррекционная программа была рассчитана на такие случаи, и Чарли отводили в Комнату тишины – пустую каморку, застеленную синими матами. Чарли ее ненавидела. Тишина была для нее привычной и поэтому, конечно, нисколько не успокаивала. В двери каморки было маленькое окошко, но оно располагалось слишком высоко, Чарли не могла выглянуть наружу и боялась, что учителя отвлекутся на какое‐нибудь происшествие и забудут о ней. Она знала, что единственный способ не остаться там навсегда – это справиться с приступами, поэтому мало-помалу научилась преодолевать их, поджимать пальцы ног в кроссовках и крепко стискивать зубы, когда злилась. Ее визиты в Комнату становились все реже и реже, но на занятия отводилось мало времени, друзей у нее не было, и ее успехи в учебе по‐прежнему оставляли желать лучшего. Иногда логопед был единственным человеком, с которым она общалась.

Удивительным образом в конечном счете спасло ее то, что мать переживала, как это выглядит со стороны. В Колсоне начали ходить слухи, а одна соседка как‐то увидела Чарли на автобусной остановке в оранжевом сигнальном жилете, который ей выдали в коррекционном классе. Взгляды, сплетни, назойливые расспросы о психическом здоровье Чарли – для ее матери это было слишком, и в конце концов она явилась в школу и потребовала прекратить эксперимент. Ей и возражать особенно не стали – учителя коррекционной программы с самого начала были против перевода, – и вскоре Чарли отправили в обычный класс. Но и ученики, и учителя помнили о ее временном отсутствии. Одноклассники уделяли ей такое внимание, какого она бы предпочла не удостаиваться, а учителя поступали наоборот. В государственной школе, где всегда не хватало ресурсов, дополнительные занятия и эмпатию приходилось дозировать, и никто не мог позволить себе тратить их на нее. Все смирились с тем, что придется переводить ее из класса в класс, пока она не окончит школу.

Как могла бы сложиться ее жизнь, если бы она с самого начала поступила в Ривер-Вэлли? – подумала Чарли, когда они с отцом встали в очередь на заселение. Оживленный кампус выглядел иначе, чем вчера вечером. На главной дороге были толпы, лужайки по обе стороны от нее заняли маленькие дети и их встревоженные родители, сидевшие рядом на траве, а дети постарше играли в футбол или передавали друг другу мобильные телефоны. Повсюду мелькали летающие туда-сюда руки: наверняка все рассказывали, как провели лето, хотя это происходило с такой скоростью, что Чарли ничего бы не поняла, даже если бы подошла ближе. Очарование огромных каменных зданий, которые так заворожили ее в вечер их первого занятия по АЖЯ, несколько ослабло, зато в этой мешанине жестов она увидела магию другого рода.

Чарли с отцом получили ее пропуск и папку, в которую были вложены номер ее комнаты, расписание занятий и еще одна карта кампуса, а потом подъехали к площадке перед общежитием для девочек, где дежурная подтолкнула к ним брезентовую бельевую тележку. Чарли стояла у багажника машины, делая вид, что помогает, пока отец выгружал два ее чемодана, рюкзак, набитый школьными принадлежностями, три прозрачных пластиковых пакета с новым постельным бельем, одеялом и подушками, мешок для прачечной с полотенцами, феном и новыми галошами, а также нераспечатанную коробку, в которой лежал ноутбук, подарок от родителей.

Внутри общежитие оказалось темнее, чем Чарли себе представляла: все было погружено в зеленоватый свет люминесцентных ламп, и она постаралась не дать себе разочароваться. Сейчас проход для заселяющихся учеников был открыт, но Чарли увидела в небольшом холле стойку охраны и турникеты, куда ей предстояло в будущем вставлять карточку. Она почему‐то занервничала. Раньше у нее никогда не было ключей от дома; мать всегда оставляла боковую дверь незапертой. Чарли отдала охраннику листок с номером ее комнаты, и он указал на длинный центральный коридор. Отец катил тележку за ней, пока она шла, читая таблички, к комнате 116. К двери были приклеены составленные из картонных букв имена КЭЙЛА и ШАРЛОТТА.

Фу, – сказала она вслух.

Она ненавидела свое полное имя. Она сунула карточку в щель замка. Ничего не произошло. Дверь открылась только с четвертой попытки.

Чарли считала, что у нее довольно мало вещей; хотя по выходным она собиралась возвращаться домой, с собой она взяла не так уж много, если учесть, что это на целый год. Но когда она наконец открыла дверь и втолкнула свою тележку внутрь, то обнаружила, что ее соседка по комнате уже сидит, скрестив ноги, на голом матрасе, и не видно, чтоб у нее было с собой хоть что‐то. Девочка была сухощавой, темнокожей, с черными как смоль волосами, заплетенными в косички-жгуты. Чарли отметила, что соседка намного выше ее, хоть та и сидела.

Привет, – сказала соседка. – Мое имя К-э-й-л-а.

Слава богу, что ее имя было на двери – она дактилировала так быстро, что Чарли ни за что бы не успела понять.

Ч-а-р-л-и.

Жестовое имя?

Они обсуждали жестовые имена на уроке АЖЯ – дать такое имя глухому может только другой глухой. Чарли покачала головой.

К-на-щеке, – сказала Кэйла, рисуя букву на щеке, в том месте, где бывает ямочка.

Очень приятно, – ответила Чарли.

Мне тоже, – сказала Кэйла, но вид у нее был не очень довольный.

Тебе помочь? – спросил отец, указывая на тележку.

Нет, спасибо, – сказала Чарли.

О-к, – ответил отец.

Он посмотрел на собственные ботинки.

В общем, думаю, я…

Да, хорошо. Спасибо, папа.

Они обнялись, и Чарли почувствовала, что его сердце бьется слишком часто.

Напиши, если тебе что‐нибудь понадобится.

О-к.

Люблю тебя.

Я тоже тебя люблю, – сказала она.

На мгновение она застыла, подавляя желание пойти за ним. Она спала не дома всего несколько раз – у нее не было настолько близких друзей, чтобы часто заваливаться к ним с ночевкой. Может, надо было остаться в Джефферсоне.

Все о-к?

Чарли кивнула.

Дверь?

Она закрыла дверь и огляделась. В комнате были два шкафа и по кровати с каждой стороны, один письменный стол у двери и второй у окна; все симметрично, за исключением небольшого телевизора на левой стене. Неудивительно, что Кэйла выбрала именно ту сторону. Но где все ее вещи? Может, привезут позже, подумала Чарли, хотя заметила штанину, торчащую из одного ящика, а рюкзак Кэйлы висел на спинке ее стула.

Ты ________?

Что?

________?

Что?

Чарли почувствовала, что начинает паниковать.

Я не понимаю, – сказала она вслух. – Ты читаешь по губам?

Кэйла вздохнула.

Б-о-г-а-т-а-я, – продиктовала она по буквам. – Богатая.

Она указала на тележку Чарли и нарисовала в воздухе между ними большую кучу.

Богатая, – повторила Чарли. – Я? Нет.

Кэйла больше ничего не сказала, а Чарли не знала жестового языка, поэтому вытащила свои чемоданы из тележки и положила их на кровать.

Над головой вспыхнул свет. Чарли вздрогнула, думая, что это сработала пожарная сигнализация, но Кэйла встала и открыла дверь, за которой стояла дежурная с охапкой постельного белья. У нее было свежее жизнерадостное лицо, внешностью и манерой держаться она напоминала тех девушек, с которыми обычно работала мать Чарли, хотя мир конкурсов красоты сейчас казался Чарли таким далеким, будто их разделяло много световых лет. Кэйла бросилась к дежурной, та обняла ее в ответ свободной рукой, и между ними произошел быстрый и бурный обмен репликами, в котором Чарли не поняла ни слова. Потом дежурная вручила Кэйле комплект белья с выцветшим синим штампом “Ривер-Вэлли”.

Дежурная посмотрела на Чарли и что‐то сказала. Чарли улыбнулась и помахала рукой, что, видимо, показалось ей удовлетворительным ответом, потому что она повернулась, чтобы уйти.

Подожди, – сказала Кэйла и добавила еще что‐то, что Чарли не поняла.

Дежурная кивнула и, оторвав кусок малярного скотча от рулона, который носила на запястье наподобие браслета, протянула его Кэйле.

Спасибо.

Она подняла вверх большие пальцы и ушла. Чарли увидела, как Кэйла достала что‐то из кармана и осторожно развернула: это были две фотографии женщины в ярко-желтой баскетбольной майке, вырезанные из журнала. Кэйла разорвала скотч на восемь частей и приклеила фотографии к стене. Она начала застилать постель, потом остановилась.

Что?

Ничего, – сказала Чарли, осознав, что пристально смотрит на нее. – Извини.

Кэйла пожала плечами, и Чарли тоже начала стелить постель. Она еще развешивала одежду в своем шкафу, когда Кэйла щелкнула выключателем, чтобы привлечь ее внимание.

Еда-вечер?

Точно, ужин! Чарли еще не была голодна, но знала, что есть в столовой можно только в определенное время, а еще она понятия не имела, где эта столовая находится, поэтому вытащила из‐под груды одежды свою карточку и пошла за соседкой по коридору во двор.

Чарли предполагала, что большинство учеников живут в школе, но столовая, когда они туда пришли, оказалась полупустой: там было всего, наверное, человек семьдесят пять. За несколькими столами сидели младшие школьники со своими дежурными по общежитию; у самых маленьких глаза были еще припухшие от слез, но дети постарше, видимо, знали друг друга и легко возвращались к привычной жизни. Чарли стало интересно, какой бы она была в их возрасте – плакала бы, расставаясь с родителями, или радовалась, что находится там, где ей все понятно? Она вгляделась в лица старших учеников начальной школы: на них не было слез. Учебная неделя будет казаться им намного короче, чем малышам, и в любом случае они наверняка привыкли к прощаниям. Или, возможно, для них изменилось само значение слова “дом”, и дом, где живет семья, теперь считается домом чисто формально.

В другом конце зала стоял стол учеников средних классов; большинство из них тесно сгрудились вокруг девочки, включившей на телефоне какое‐то видео, и толкали друг друга локтями, чтобы подобраться ближе. А еще там были ее одноклассники – некоторые пары отделились от группы и держались за руки, другие просто болтали вдвоем, но все они столпились вокруг парня, которого Чарли могла видеть только со спины, – как созвездия, удерживаемые силой его гравитации.

Директриса рекомендовала Чарли поселиться в общежитии, чтобы ускорить процесс изучения языка, но, насколько Чарли могла судить, многие исполняли жесты быстро и плавно, и она недоумевала, зачем они выбрали обучение с проживанием. Она решила спросить об этом Кэйлу, когда они вернутся к себе, но после ужина ее соседка ушла в комнату отдыха смотреть сериал на ноутбуке подружки. Чарли постояла на пороге, наблюдая, как после летней разлуки все приветствуют друг друга объятиями и выразительными жестами, но, когда одна из девочек встретилась с ней взглядом, смутилась и захлопнула дверь. Сидеть одной было ничуть не лучше, стены давили, но выйти Чарли не осмеливалась. Она еле‐еле понимала свою соседку по комнате в диалоге один на один, что уж говорить о целой компании девочек, которые общаются на предельной скорости. Теперь они, наверное, считают ее последней скотиной, но, по крайней мере, хоть дурой не считают. Это будет завтрашняя проблема.

Она достала из глубины рюкзака упаковку с последними мармеладками с марихуаной – Кайл, парень из Джефферсона, с которым она встречалась, дал их ей в их последний раз, когда они виделись. Ей стало интересно, что он сейчас делает, и она подумала, не написать ли ему, но удержалась. В одном ее мать была права: приезд в Ривер-Вэлли – шанс окончательно порвать с прошлым. Она сунула маленького желтого медвежонка в рот, переоделась в пижаму и стала ждать, когда отступит тревога или когда ее одолеет сон, смотря что наступит раньше.

Родители Остина оба приехали его проводить, и пока Остин с папой выгружали вещи, мама си- дела на диване в комнате отдыха и ковыряла шелушащуюся обивку. Спальня Остина была теперь на другом этаже, но выглядела так же. Он всегда заселялся пораньше и выбирал ту сторону, где был установлен видеофон. В любом случае он пользовался им чаще, чем его соседи по комнате; большинство детей были из слышащих семей и редко звонили домой. Родители поцеловали его в лоб и собрались уходить, но он дошел с ними до машины.

Пообещайте, что позвоните, когда начнутся роды?

Они пообещали, он отошел с дороги и проводил их взглядом, а потом вернулся в общежитие, уже чудовищно скучая по ним. Он проходил через это много раз, и тоска по дому длилась все меньше, хоть и оставалась такой же глубокой. В начальной школе он плакал каждый раз, когда родители уезжали, а в первом классе целых два дня был практически безутешен. Если сосредоточиться на воспоминаниях, он мог бы перенестись в прошлое и вновь пережить гложущую тревогу, которую испытывал тогда, но он подавил это желание и попытался вспомнить своих одноклассников в их первые часы в школе. Переживали ли они тоже, или Остину расставание давалось труднее из‐за того, что ему было что терять? Он вызвал в воображении свой первый завтрак в столовой, попытался разглядеть лица других ребят, но все они были как в тумане.

Вернувшись в общежитие, он открыл дверь, и в лицо ему ударил поток влажного воздуха и запах сигаретного дыма. У окна стоял Элиот Куинн, который снял сетку и, высунувшись наружу, стряхивал пепел на газон.

Когда в конце прошлого учебного года директор Уотерс обратилась к Остину с просьбой поселиться вместе с Элиотом, он с радостью согласился. Он не очень хорошо знал Элиота – тот был на класс старше, но с годами Остин понял, что гораздо лучше просто поддерживать с соседом хорошие отношения, чем быть с ним близкими друзьями. Это снижает вероятность того, что вы будете выносить друг другу мозг. До Остина доходили слухи о том, что случилось с Элиотом, и он соглашался с друзьями, когда они обсуждали, какая это жесть, но теперь он боялся, что проблемы человека, с которым он делит комнату, вот-вот станут и его проблемами тоже.

Что ты делаешь?

Элиот посмотрел на него как на инопланетянина.

Курю. Ты против?

Остин обдумывал, как ответить, не показавшись занудой. Хотел ли он получить нагоняй или заработать какую‐нибудь гадость в легких от пассивного курения? Не особо, хотя на самом деле вопрос был не в этом. На самом деле Элиот спрашивал, настучит он на него или нет.

Тебя засекут.

Он кивнул на сигнализацию над дверью.

Нет, – сказал Элиот и снова повернулся к окну, чтобы выдохнуть дым.

Остин изучал участок бугристой кожи, начинающийся под ухом Элиота. На краю его щеки не росла щетина, а под ворот футболки уходила уродливая россыпь пятен. Но и что с того? Даже если все эти истории были правдой, это не давало ему права быть мудаком.

Как хочешь. Я иду ужинать.

Слышал, она уже ищет тебя.

Что? Кто это сказал?

Элиот рассмеялся – как показалось Остину, прямо‐таки злорадно.

Да шучу я. Я еще ни с кем не разговаривал. Хотя видел бы ты свое лицо.

Элиот бросил окурок в старую бутылку из‐под “Гаторейда”, и Остин не спускал с него глаз, пока не убедился, что он полностью догорел.

Утром первого учебного дня Чарли почистила зубы дважды. У нее был такой пунктик, потому что она слишком привыкла смотреть на рот говорящих людей. Из-за этого она опоздала, что было особенно обидно, учитывая, что она вообще почти не спала и в конце концов задремала незадолго до рассвета. А уже пару часов спустя ее разбудил будильник – он был более старой модели, чем та, которая была у нее дома, с такой мощной вибрацией, что она даже испугалась. Она не учла, что в ванную будет большая очередь – там было четыре раковины на двенадцать девочек, и некоторые шли умываться вдвоем, но Чарли не знала, как об этом договориться. И тем не менее она все равно вернулась, чтобы почистить зубы еще раз. Потом побежала по дорожке к корпусу старшей школы. Найти его было просто – общежития для старшеклассников, мужское и женское, располагались по обеим сторонам от Кэннон-холла, где проходили занятия по АЖЯ. К счастью, она без труда нашла свой класс, но, когда вошла, остальные ученики уже расселись по местам.

Она подошла к учительнице, которая говорила что‐то так быстро и плавно, что все жесты, которые Чарли помнила с вечерних занятий, тут же вылетели у нее из головы.

Простите, что? – спросила она, и теперь настала очередь учительницы выглядеть озадаченной.

Господи, подумала Чарли, она же тоже глухая. Черт. Учительница повторила свою фразу, но медленнее – это был эквивалент того покровительственного тона, которым с ней разговаривали слышащие учителя в Джефферсоне. Чарли была уверена, что видела один из этих жестов раньше – может, это говорила дежурная? – но не могла вникнуть в смысл.

Черт, – сказала она вслух.

Учительница подъехала на вращающемся кресле к доске.

Представьтесь, – написала она.

Мое имя Ч-а-р-л-и, – сказала Чарли.

Но я, как видите, девочка, так что… – добавила она.

Несколько ребят, умеющих читать по губам, захихикали. Учительница снова исполнила жест представиться, и Чарли растерялась – что она сделала не так? Но потом учительница улыбнулась и написала: Приятно познакомиться, Чарли, – под своей первой строчкой.

Она указала мелом на надпись “приятно познакомиться” и опять повторила жест. Забавно, подумала Чарли, что один и тот же жест имеет два значения. В школе для слышащих, когда она представлялась, знакомство с ней никто не считал приятным.

К обеду глаза у Чарли разбегались в разные стороны от бесконечно мелькающих рук. Одно дело понимать разговор взрослых, медленно и старательно объясняющих, что они ели на завтрак, но здесь Чарли попала в совершенно другой мир, и ей больше всего хотелось хоть несколько минут просто отдохнуть, глядя в стену. В Джефферсоне ей тоже не нравился обед – вся эта болтовня доходила до нее абсолютно исковерканной, – пока она не научилась отключать имплант и наслаждаться тишиной. Но возможности закрыть глаза у нее не было – по крайней мере, она подозревала, что не сможет при этом продолжать есть.

Все хорошо, – сказала она себе вслух в холле, чтобы почувствовать, как ее голос отдается в груди.

Как и вчера за ужином, она сделала заказ, ткнув в еду пальцем – проблема заключалась не в языке, просто она совершенно не понимала, что это за блюда, – и выбрала пустой стол в углу. Она провела пальцем по надписи МОЛЧАНИЕ – ЗОЛОТО, вырезанной на столешнице, и невольно улыбнулась.

Потом она сосредоточилась на попытках нарезать лежащий перед ней кусок мяса, густо намазанный соусом и ставший таким жестким от времени, химических добавок и запекания в духовке, что пластиковому ножику он был не под силу. Она сдалась, подняла глаза и увидела какого‐то парня, который листал ее блокнот.

Эй, – сказала она, но, конечно, ничего не произошло.

Она протянула руку и захлопнула блокнот. Он удивленно поднял голову, как будто это она вторглась в его личное пространство. Глаза у него были зеленые, как искусственный газон, такие яркие, что можно было бы подумать, что это линзы, но по остальным деталям его внешности создавалось впечатление, что он не из тех, кто станет их носить. Она уставилась на него.

Он вытащил из‐за уха ручку и написал на салфетке:

Чарли, да?

Она кивнула.

Я искал тебя сегодня утром, – написал он.

Меня? Я… О-п-о-з- д-а-л-а.

Опоздала.

Опоздала, – повторила она.

Он перевернул салфетку.

Директриса хочет, чтобы я показал тебе школу.

Чарли снова кивнула, не зная, что сказать.

Сегодня не могу. Хочешь экскурсию завтра?

О-к.

Экскурсия.

Экскурсия, – повторила она.

О-к.

Он опять перевернул салфетку той стороной, где написал ее имя.

Я…

Он сложил ладонь в букву Ч и постучал ею по подбородку, потом снова указал на имя на салфетке. Чарли почувствовала, как ее сердце застучало быстрее. Неужели он дает ей имя?

Я?

Он кивнул.

Она взяла его ручку и другую салфетку: Что это значит?

Он написал: Ты слишком много говоришь.

Она постаралась скрыть разочарование. Конечно, ее жестовое имя будет намекать на ее зависимость от устной речи. Что же еще в ней примечательного?

Нет, – сказала она.

Но он приложил палец к губам, и она почувствовала, как сквозь нее прошел какой‐то электрический разряд, не похожий на обычные помехи в голове.

Чарли, – сказала она, пробуя новое имя.

Он улыбнулся, обнажив крупные белые зубы с такой большой щелью между передними, что стало понятно: брекеты он не носил. Его улыбку, в отличие от ее, не подвергали пыткам, чтобы добиться идеала.

Чарли, – снова повторил он, указал двумя пальцами на свои глаза, а потом на нее, намекая, что будет за ней следить, и встал со скамейки.

Когда он ушел, она некоторое время сидела неподвижно, обрадованная и взволнованная этой встречей. В Джефферсоне она научилась не доверять таким вот благопристойным типам, хотя этот парень – вот черт, она даже не спросила, как его зовут, – скорее только что вышел из душа, чем специально так уложил волосы. Может, в Ривер-Вэлли все по‐другому. Да еще и эти глаза.

Остаток дня она не понимала практически ничего и мучительно хотела поскорее вернуться к вечерним занятиям, где все происходило медленно и четко.

Ну что? – спросил отец после урока АЖЯ, провожая ее обратно в общежитие.

Что?

Как прошел первый день?

Тяжело, хотела сказать она. Тяжело, странно и интересно. Но за весь день она произнесла всего несколько фраз, и горло было как будто чем‐то забито. Она пожала плечами.

Ночью, когда Кэйла уже спала, Чарли снова открыла онлайн-словарь АЖЯ, не ища ничего конкретного, просто открывая видео в алфавитном порядке и тренируясь перед экраном в темноте, как ненормальная, в надежде, что хоть что‐нибудь останется в памяти. Она так и задремала перед ноутбуком и очнулась в час ночи, с туманом в голове и с больной шеей, где‐то между языками, бодрствованием и сном.

Это был один из тех вечеров, когда ссора была неминуема: атмосферное давление упало, и Мэл еле‐еле дошла домой после работы. Фебруари взяла за правило приходить пораньше, оставлять маму в гостиной наедине с головоломкой, где нужно было искать спрятанные слова, а самой идти готовить ужин, думая, что атмосфера домашнего уюта поможет разрядить обстановку. Но на Мэл это не действовало – она ко всему придиралась, пока Фебруари готовила, а потом с мрачным видом сидела за столом, прихлебывая крем-суп из цуккини и даже не говоря спасибо.

Что‐то тлело между ними всю неделю, с той самой ночи, которую Фебруари провела в школе. Она лелеяла надежду, что обойдется без открытого конфликта, но когда Мэл в раздражении ушла из‐за стола, даже не потрудившись счистить с тарелки остатки еды, миролюбие Фебруари начало таять. Тем не менее она дочиста отдраила посуду, замочила кастрюлю, помогла маме дойти до спальни. Когда она вернулась в гостиную и достала свой ноутбук, Мэл вздохнула настолько тяжело, что это могло бы показаться комичным, если бы так не бесило. Фебруари захлопнула ноутбук.

Что с тобой происходит? – сказала Мэл.

Со мной? Это ты пыхтишь, как астматик хренов.

Тут, похоже, умереть надо, чтобы ты соизволила обратить внимание.

Я приготовила тебе ужин.

Ты все время разговаривала только со своей мамой.

Вообще ты могла бы и сама начать разговор. Танго танцуют вдвоем, ты же знаешь.

Сказала женщина, которая ночует там, где ее душеньке угодно.

Милая, – сказала Фебруари. – Этой традиции уже сто двадцать три года. Всего на одну ночь.

И?

И ничего! Я съела суп! Потом почитала книгу и заснула.

Вообще‐то это было даже романтично, своего рода побег от реальности, но Фебруари не осмелилась в этом признаться. Мэл опустила взгляд на собственные руки, лежащие на коленях.

Ты вроде говорила, что она уезжает, – сказала она тихим голосом.

Так вот оно что. А Фебруари так надеялась, что дело не в этом. Год назад учитель естественных наук в старшей школе ушел на пенсию, и Фебруари взяла на замену миссис Ванду Сайбек. Ванда и Фебруари много лет назад работали вместе в институте в Колумбусе, когда Фебруари сама еще преподавала. Пригласив Ванду в Ривер-Вэлли, Фебруари радостно сообщила Мэл, что наняла давнюю коллегу, которую знает как преданного своему делу учителя. Она сочла неблагоразумным и лишним добавлять, что Ванда по‐прежнему может похвастаться той же красивой фигурой, которая была у нее в две тысячи седьмом, и что ее кожа осталась не тронутой годами, за исключением разве что пары пятнышек на щеках. Она также не упомянула об их четырехмесячной интрижке, случившейся в том же году, о горячем и бурном романе, когда они сами вели себя как подростки, которых учили, и однажды даже опустились до перепихона в лаборантской во время классного часа Ванды. Мэл была склонна к ревности, да и в любом случае это было давным-давно. Ванда теперь была в браке. С мужчиной.

Фебруари немного нервничала из‐за того, что их пути должны были пересечься на корпоративе, но Мэл была в хорошем настроении, и к тому времени, когда подали ужин, Фебруари расслабилась. Ванда была глухой, поэтому ее общение с Мэл было очень скудным – большинство жестов, которые Мэл выучила благодаря маме Фебруари, оказались неприменимы в светском разговоре. Ванда, со своей стороны, много улыбалась Мэл, а во время десерта Мэл даже прошептала Фебруари, что та милая.

Подавали вино, потом эгг-ног, и Мэл не возражала, когда Фебруари с Вандой танцевали, почти соприкасаясь щеками – они же старые друзья, – но в конце концов Деннис, тупица-муж Ванды, обо всем проболтался. Ванда, судя по всему, поделилась с ним подробностями их с Фебруари отношений, чтобы расшевелить его фантазию, и он мимоходом отпустил какой‐то комментарий, причем Фебруари так и не знала наверняка – специально ли он пошутил в разговоре с Мэл о прошлой жизни их жен или она невольно подслушала. Все, что Фебруари помнила, – это то, что, подняв глаза, она увидела, как Мэл выбегает из столовой.

Они были в ссоре несколько дней, Мэл переходила от молчания к тирадам, сначала обвиняя Фебруари в том, что та абсолютно не умеет врать, а потом жалуясь, что ей ведь даже понравилась эта женщина – это, казалось, было для Мэл обиднее всего. Никакие разумные доводы не помогали. Хотя теоретически Фебруари не сделала ничего плохого, ее вероломство подготовило благодатную почву для взращивания сомнений, а Мэл была талантливым садоводом. Если у Фебруари не было далеко идущих планов, почему она не рассказала об их отношениях? На этот вопрос у Фебруари не нашлось удовлетворительного ответа, и она провела пару ночей в Старой резиденции.

Так я ведь и думала, что она уезжает, – сказала Фебруари. – Но у Денниса с работой все сорвалось.

И?

И я не могу уволить ее только потому, что она тебе не нравится!

Ой, да не она, – сказала Мэл, поднимаясь по лестнице. – Это ты мне не нравишься!

Она торжествующе хлопнула дверью спальни. Даже после стольких лет жизни со слышащей партнершей Фебруари не могла заставить себя закричать на весь дом. Она пошла за Мэл и подергала ручку, но дверь была заперта.

Да ну какого хрена, она уже практически натуралка! – крикнула Фебруари в дверь.

Мэл с той стороны фыркнула.

Фебруари вернулась вниз, чтобы поработать, но не могла сосредоточиться. Она сунула ноутбук обратно в чехол. Когда стало ясно, что Мэл не собирается спускаться и начинать второй раунд, она пошла в комнату к маме. Беспокоить ее так поздно было не лучшей идеей: вечерами она часто принимала Фебруари за свою любимую сестру Филлис. Если мама ее не узнает, ей станет только хуже. Но, услышав из‐за двери приглушенные звуки главной музыкальной темы из “Семейной вражды”, Фебруари решила попытать удачи.

Мама нас зовет?

Фебруари вздохнула.

Нет, мама, я твоя дочь, Фебруари.

Мать сняла очки, как будто проблема была в зрении, и потерла переносицу. Надев их обратно, она улыбнулась.

Точно. Фебруари. Прости!

Извини за беспокойство. Мне просто нужно взять книгу.

Фебруари подошла к шкафу в дальнем углу комнаты и выбрала наугад томик, который оказался книгой под названием “Если не кормить учителей, они съедят учеников!” – подарком от Мэл в честь официального назначения Фебруари на пост директора. До того как они поселили здесь мать Фебруари, это был их домашний кабинет. У них было два письменных стола, и они часто работали допоздна, пусть и не разговаривая, – им было приятно сидеть рядом.

Фебруари без особого энтузиазма взяла книгу. Мама похлопала по кровати, приглашая подойти и сесть с ней.

Обожаю этот сериал.

Я думала, ты больше любишь “Колесо фортуны”.

Нет, там слишком много говорят. Это твоему отцу нравилась В-а-н-н-а[4].

При упоминании об отце в прошедшем времени Фебруари почувствовала облегчение. Ее мама стала прежней – по крайней мере, хоть на несколько минут.

Где моя Мэл?

Наверху, в спальне. Немножко злится на меня.

У твоего отца был тот еще характер.

Знаю, – сказала Фебруари, хотя в тот момент не могла припомнить, чтобы хоть когда‐нибудь по‐настоящему его разозлила.

Он стал поспокойнее, когда ты родилась. Мы же можем сходить на фермерский рынок в выходные?

Конечно, если хочешь. В субботу утром?

Да, хорошо. И Мэл возьмем.

Если я завоюю ее расположение.

Она сказала последнюю фразу крупно и размашисто, как будто говорила несерьезно, но в каждой шутке есть доля правды.

Утро вечера мудренее, – ответила мама.

В этом и была вся она – давала советы, прямо противоположные тем, которые дают все остальные. А как же “не ложись спать в раздражении”? Впрочем, у ее родителей почти никогда не было таких серьезных ссор, которые происходили у них с Мэл. Фебруари придвинула стул к маминой кровати и перевела взгляд на телевизор, где в очередной раз показывали сериал “Вражда”.

Если бы в Ривер-Вэлли существовала такая вещь, как осенний бал, Остин Уоркман и Габриэлла Валенти были бы его королем и королевой. Когда эта мысль пришла Остину в голову, он не нашел в ней ничего тщеславного. Ведь так оно и было бы.

По всеобщему мнению, Габриэлла была красива – рыжевато-русые волосы, нежная россыпь веснушек на переносице, – и Остин тоже был хорош собой, по крайней мере хорош настолько, что Габриэллу он устраивал. Они играли Керли и Лори в прошлогодней постановке “Оклахомы!”, несмотря на негласное правило, что главные роли должны оставаться за выпускниками. Но он знал, что настоящая причина их популярности не связана с внешностью или талантом; она заключается в их фамилиях. Пусть Валенти не были Уоркманами, но Габриэлла и ее младшая сестра были глухими во втором поколении, и привилегия иметь родителей, владеющих жестовым языком, давала им еще больше привилегий – Остин и Габриэлла хорошо учились, потому что родители читали им, когда они были маленькими; они неплохо играли, потому что в детстве ходили на театральные постановки глухих; их плавная, уверенная манера исполнения жестов вызывала у сверстников восхищение.

Итак, все знали Остина и Габриэллу, и все знали, что они должны быть вместе. В каком‐то смысле они и были вместе еще с дошкольного возраста, с того момента, когда Остин, взобравшись на детскую горку, сделал Габриэлле предложение. Тот факт, что сам Остин ничего не помнил, не помешал глухим по всему Огайо сплетничать об этом, и хотя они с Габриэллой фактически начали встречаться только спустя десять лет после помолвки, в прошлом году, когда Остин пригласил Габриэллу поесть мороженого, их союз считался предрешенным. Вот почему все, включая самого Остина, были потрясены, когда в День посвящения в старшеклассники, на глазах у всех, в городском бассейне, их отношениям пришел конец.

Он чувствовал себя виноватым – он не хотел портить празднование окончания учебного года, которого они оба с нетерпением ждали. И уж точно не хотел ставить Габриэллу в неловкое положение, тем более перед всем классом. Но Габриэлла отличалась не самым приятным характером. Она постоянно злилась на Остина, обижаясь на невнимание всякий раз, когда он недостаточно активно демонстрировал ей свою любовь. Она была еще и крайне самовлюбленной, что, впрочем, имело свои преимущества: она всегда шикарно одевалась, могла похвастаться идеальным “инстаграмным” телом и часто позволяла Остину наслаждаться им. Но эта одержимость внешностью не ограничивалась ее собственной персоной, и ее любимым занятием было критиковать всех вокруг, что Остин считал проявлением дурного вкуса и очень скучным способом проводить время. Он то и дело поражался ее готовности проехаться по кому‐нибудь, кого они знали всю жизнь, и той непринужденности, с которой оскорбления слетали с ее пальцев. Лично Остину было абсолютно все равно, кто во что одет, у кого неудачная стрижка или кому – как ее жертвам в тот день – не стоит с таким целлюлитом ходить в купальнике.

Они с Габриэллой стояли в бассейне, прислонившись к стенке на мелководье, и Остин, долго терпевший ее злорадное перечисление безобразных ямочек на чужих бедрах, почувствовал, как у него начинает гореть обожженная на солнце шея, и наконец выпалил:

Господи, да замолчи ты уже!

Потом он сожалел, что не увел ее куда‐нибудь, чтобы поговорить наедине. Но они стояли у всех на виду, и глаз, устремленных на них, стало еще больше, когда Остин сказал ей, что как‐то у них в последнее время ничего не ладится. Габриэлла перенаправила всю энергию, которую обычно тратила на перемывание костей, на него – он не уделяет ей внимания, он холоден, у него плохо пахнет изо рта. Он лишил ее девственности и вышвырнул, как подержанную вещь. Остин ошеломленно молчал на протяжении большей части ее тирады, но последнее обвинение заставило его устыдиться, и он попытался схватить ее за руки, чтобы остановить или, по крайней мере, заставить ее жестикулировать не настолько размашисто, но она вырвалась и завизжала так, что напугала спасателя. Спасатель, который был всего на несколько лет старше их, и без того нервничал из‐за глухих детей в бассейне, поэтому тут же подбежал и бросил Габриэлле спасательный буй, который ударил Остина по затылку. Тут настала очередь Остина кричать, и появился еще один спасатель. Когда их с Габриэллой вытащили из воды, он чувствовал, что должен что‐то сказать, но на ум пришло только одно:

Ты была девственницей?

Занятия закончились через два дня; после инцидента в бассейне они больше не разговаривали. Остин смутно подозревал, что она ждет подходящего момента, чтобы привести в исполнение тщательно продуманный план мести, но, когда они увидели друг друга за ужином в первый вечер после возвращения в школу, она просто села за дальний конец стола и уставилась на него.

Потом директриса попросила его показать школу новенькой. Сначала в этом не было ничего особенного. Он подошел и представился без особой помпы, но поймал себя на том, что весь остаток дня не может перестать думать о Чарли, а особенно о ее глазах – о том, как она украдкой осматривалась, как наконец подняла на него взгляд и его окутал теплый ореховый цвет.

Увидев ее на следующий день, он сунул ей записку, где назначал место и время встречи для экскурсии, но от дальнейшего общения воздержался – он пока не мог пригласить ее к ним за стол. Он почувствовал себя трусом, когда она села в дальнем конце столовой рядом с этими помешанными на покемонах, но все места за его столом были заняты, и он просто не готов был к очередной вспышке ярости Габриэллы. Да и с Чарли пока ничего не понятно. Обычно старшеклассников переводят к ним только в том случае, если они недавно переехали в этот район или если их исключили откуда‐то еще. Кто знает, что там у нее?

Большинство сверстников Остина научились жестовому языку здесь, в школе – для них Ривер-Вэлли была сродни надежной гавани, где они понимали других и могли быть понятыми. Но он знал, как сказывается на людях жизнь без подобного убежища, и слышал множество рассказов о совершенно неуправляемых детях, которые перевелись из обычных школ: несколько лет назад один четвероклассник дал пощечину учителю во время контрольной по математике, а в прошлом году ученик средней школы поджег ковер в общежитии.

Но истерики, которые он видел своими глазами, всегда были вызваны скорее болью, чем яростью. Самым ярким воспоминанием было утро во втором классе, когда один мальчик почти час стоял посреди комнаты и безутешно рыдал. Остальным велели выбрать себе игру и перебраться на коврик для групповых занятий, пока учительница и ее ассистентка пытались выяснить, в чем дело. Продавливая пластилин через пресс, Остин наблюдал, как его одноклассник завывает и показывает на свой живот. Учителя сняли и проверили его имплант, потом дали ему печенье в форме зверюшек и яблочный сок, и он тут же выблевал все это в розоватую лужицу на полу, забрызгав учительнице брюки. Ассистентка отвела его к медсестре.

В то время Остину не верилось, что родители забыли научить своего ребенка основным жестам, которыми он мог бы дать понять, что ему плохо; сам он был уверен, что знал их всегда. Только позже он выяснил, что этого мальчика, скорее всего, не учили АЖЯ намеренно, чтобы стимулировать навык устной речи. Жестовый язык был настолько стигматизирован, что, пытаясь избежать его, родители неосознанно выбирали изоляцию, запирая детей в их собственной голове, как раньше их запирали в специализированных учреждениях. Остин думал, что такой жестокий подход стоило бы запретить законодательно, но в мире слышащих людей было много непонятных вещей.

Мысль о дружбе с кем‐то вроде Чарли одновременно привлекала его и заставляла нервничать. Он провел в Ривер-Вэлли всю жизнь, знал здесь всех, но за пределами школы не был знаком почти ни с кем. Помимо родственников по отцовской линии, которых он видел всего пару раз в год, Чарли была наиболее близким к слышащему миру человеком, с кем он мог бы нормально общаться. Но если она не знает жестовый язык, насколько нормальным может быть их общение?

На самом деле глухота редко бывала абсолютной – все глухие чувствовали вибрацию, и большинство умело различать громкие звуки. Некоторые даже могли слышать речь, а слуховые аппараты и импланты расширяли эти возможности. Но если многие дети разговаривали вслух дома или во время поездок в Колсон, у Остина не было никаких вспомогательных аппаратов, и он совершенно не владел своим голосом. Он знал, что во многом поэтому директриса и назначила его сопровождать Чарли. Он не сможет говорить вслух, а значит, и она тоже.

Как дела? – спросил он, когда они встретились после уроков у входа.

Она пожала плечами, переступила с ноги на ногу. Они оба уставились на ее кеды – красные высокие “конверсы”. За исключением их, она была во всем черном, на руке красовались три браслета с шипами. Ему не был виден ее имплант, хотя из любопытства он попытался его разглядеть. У нее были блестящие и такие темные волосы, что почти сливались с футболкой. Она казалась ему просто потрясающе красивой, но из‐за мрачности ее наряда ему было трудно придумать комплимент, который не прозвучал бы сомнительно.

Ты готова? – спросил он вместо этого.

Она кивнула. Он зашагал вперед, и она последовала за ним, держась очень близко. Слишком близко. Да уж, она действительно совсем ничего не знает. Он отступил на середину дорожки, чтобы между ними было больше пространства. Вид у нее стал как будто разочарованный, или ему показалось? В любом случае она, наверное, поняла, что так им легче будет видеть друг друга, и дальше шла вдоль края.

Кампус был разделен пополам, а спортивные площадки и административное здание, Клерк-холл, разграничивали старшую и начальную школы. Ученикам младших классов не разрешалось ходить на половину старших, но старшеклассники, как правило, могли свободно гулять по кампусу и часто ходили к младшим помогать после уроков или проводить с ними индивидуальные занятия. Так что Остин сначала повел Чарли в сторону начальной школы, вдоль оврага к футбольным полям. Он не вполне понимал, что из себя должна представлять экскурсия, и просто указывал на разные здания – общежитие, учебный корпус, тренажерный зал, – но с этой задачей справилась бы любая карта. Что директриса имела в виду, когда назначала его сопровождать Чарли? Они добрались до дорожки, которая шла по периметру кампуса вдоль ограды, и двинулись обратно на половину старшей школы. Солнце было теплым и ласковым. Остин перестал нервничать и решил рассказывать обо всем, что приходило в голову:

Это общежитие назвали в честь первого глухого бейсболиста. В восьмидесятые годы ученики проводили тут демонстрации солидарности с протестующими Галлодета. Здесь я сломал ногу на прыгалке-“кузнечике”, когда мне было девять.

Он остановился перед своим общежитием.

Это мое.

Тут ее лицо изменилось, как будто пелена спала с глаз. Она ничего не поняла из того, что он говорил, да?

Твое?

Ну, значит, только последнюю фразу.

Я живу в кампусе с шести лет.

Чарли серьезно кивнула, но блеск в ее глазах снова угас. Он достал телефон.

мы живем в колсоне, но это такая традиция, – написал он. – моя мама тоже жила в школе.

Подожди. Твои родители глухие?

Моя мама. И ее родители. Мой папа – переводчик.

ты понимаешь? – напечатал он. – у тебя удивленный вид.

Чарли начала набирать несколько разных сообщений, потом удалила каждое, и все это время ее губы сжимались сильнее и сильнее. Он провел ладонью по экрану.

Что? – спросил он.

Я…

Она вздохнула, закончила печатать.

просто кое‐что вспомнила. я думала, что вырасту и стану слышащей, потому что никогда не встречала глухих взрослых.

Остин расхохотался. Он не хотел ее обидеть, но это, конечно, было феерично.

такое часто бывает, – написал он. – многие дети приходят сюда и думают так же.

Ты вообще можешь говорить?

Что?

Извини, – сказала она, снова краснея. – Я имею в виду…

какое‐то время занимался с логопедом

Но?

получается так себе, – написал он. – для тебя… это важно?

Нет.

по‐моему, это здорово, – написала Чарли.

Она застенчиво посмотрела на него, и теперь настала его очередь смущаться. Редко случалось, чтобы он терялся от комплимента, если это можно было так назвать. Чарли, казалось, увидела его замешательство. Она перекинула волосы через плечо.

О-к, – сказал он. – Круто.

Конфета, – попыталась повторить она.

Нет, к-р-у-т-о. Круто.

Он потянулся к ладони Чарли, придал ее пальцу правильное положение и поднес его к ее лицу. Ее щека была загорелой и шелковистой, и он задержал свою руку на ней дольше, чем намеревался, очарованный теплом, исходящим от ее кожи и пронизывающим кончики его пальцев.

Круто, – сказала она.

Ты что, запал на эту девушку? – спросил Элиот, когда Остин вернулся, и почти неохотно оторвал взгляд от окна – можно было подумать, что не он сам начал этот разговор.

Нет. Ты про кого?

Про новенькую. С шипастыми браслетами.

Директриса заставила меня провести ей экскурсию, вот и все.

“Заставила”. – Элиот рассмеялся.

Вообще‐то да!

Она симпатичная. Надо тебе к ней подкатить.

Я ее почти не знаю.

Давай, пока тебя кто‐нибудь не опередил. Всем интересно свеженькое.

А что, ты сам заинтересовался?

Элиот закатил глаза, глубоко затянулся и указал на бугристые шрамы на своем лице. В этом‐то и заключался главный недостаток разговоров на жестовом языке – они требовали зрительного контакта и давали мало возможностей скрыть свои истинные чувства.

Извини.

Забей.

Элиот отвернулся и выдохнул дым во двор.

С чего ты взял, что она мне нравится?

Элиот ухмыльнулся.

Я глухой, а не слепой, – сказал он.

Визуальный синтаксис и искусство повествования

Атмосфера в доме в течение нескольких недель после ссоры оставалась очень напряженной и особенно накалилась на четвертые сутки, когда Фебруари назвала все произошедшее Вандапокалипсисом.

Вот только не надо, – сказала Мэл.

Что? – спросила она, стараясь принять невинный вид.

Делать из меня сумасшедшую.

И все началось заново. Так и выглядели их ссоры – достаточно было одного крупного скандала, чтобы истощить запас взаимного расположения, который они накапливали месяцами. Конечно, у них случалось недопонимание, но ничего такого, что могло бы подорвать саму основу их отношений, и при наличии этой подушки безопасности они могли быстро справиться с паршивым настроением или истолковать любые сомнения в пользу друг друга.

Но теперь все рушилось. Каждая мелочь – не та интонация, случайно испорченная при стирке вещь – могла бросить их в штопор, и они стремительно летели на дно, где уже ждала Ванда. Один раз Фебруари даже спросила Мэл, как, по ее мнению, она должна была поступить. Не то чтобы по Огайо в ожидании ее звонка слонялось множество квалифицированных, дипломированных учителей естественных наук, свободно владеющих жестовым языком, не говоря уже о том, что Ванда даже не сделала ничего плохого. Мэл все это знала, но логика отправилась туда же, куда и взаимное расположение.

Так что Фебруари выбрала тактику, которой теперь и придерживалась, – не думать о проблеме. Она пыталась с головой уйти в работу, но если ее семейная жизнь дала трещину, то в Ривер-Вэлли все шло настолько гладко, что она просто недоумевала. Спокойствие нарушили разве что несколько истерик в младших классах и сообщение о том, что в мужском общежитии для старшеклассников иногда пахнет сигаретами. Курильщика они скоро поймают, об этом она не волновалась. На самом деле она была ему даже благодарна – без него идиллия этого семестра стала бы очень уж подозрительной.

После обеда она оставалась в школе, составляя планы уроков, и задерживалась допоздна под предлогом работы над своим курсом, хотя обычно делала все это дома. И даром что Фебруари стойко терпела все колкости Мэл (сформулированные с тщательностью юриста), она начала чувствовать себя так, словно ее травят медленно действующим ядом, каждая новая доза которого усиливает эффект предыдущей. Тем не менее она все игнорировала, в том числе тот факт, что игнорируют ее саму, пока однажды вечером, спросив Мэл, что та хочет на ужин, и получив в ответ только сердитый взгляд, она не взорвалась.

Да что за хрень! – закричала она. И рассмеялась, как было ей свойственно, когда ситуация становилась такой невыносимой, что она не могла реагировать иначе, – в таких случаях она хохотала, выпучив глаза, что придавало ей немного шальной вид, хотя Мэл утверждала, будто считает это милым. Фебруари смеялась не для того, чтобы изобразить истерику и вызвать к себе жалость – на это ей не хватало актерского таланта; но Мэл подняла взгляд от стопки бумаг, и в конце концов нежность, наполнившая ее глаза, начала выплескиваться через край, пока она тоже не заулыбалась, хоть и не настолько безумно.

Иди сюда, – сказала Мэл.

Фебруари, теперь уже тяжело дыша и чувствуя спазм в животе, подошла и положила голову к Мэл на колени. Та поглаживала ее по лбу, пока она не успокоилась.

Господи, – сказала Фебруари через некоторое время. – Подумать только: все, что нужно было сделать, чтобы ты снова меня полюбила, – это пережить нервный срыв.

Я всегда люблю тебя, Феб. Это не отключается. В том‐то и проблема.

Я знаю, – сказала она.

Некоторое время они сидели молча, как часто делали после крупной ссоры, ожидая, когда пройдет неловкость от осознания того, что они обнажили друг перед другом свои самые уродливые стороны, что они вели себя как дети.

Как дела на работе? – отважилась спросить Фебруари.

И тут плотину прорвало. Они были так заняты ссорой, что им не хватало времени на разговоры, и теперь нужно было многое наверстать. Мэл подробно рассказала о последних исках, которые рассматривались в суде по семейным делам, один хуже другого. В некоторых случаях речь шла о жестоком обращении с детьми или о домашнем насилии, но те истории, которые пугали Фебруари сильнее всего, были еще мрачнее – они заставляли ее гадать, не ухудшает ли ситуацию вмешательство суда в частную жизнь. В отношении работы Мэл была толстокожей – в отличие от Фебруари, которая всегда и поражалась, и завидовала беспечности, с которой Мэл могла об этом всем говорить.

А ты как? – спросила Мэл. – Как новый курс?

Да вроде хорошо. Приятно вернуться к преподаванию.

А девочка Серрано?

Еще слишком рано что‐то говорить, – сказала Фебруари.

Ухо против глаза: мифология глухих

Эльдоглядо – понимаете, в чем суть?

Утопический мир в культуре носителей жестового языка называется Эльдоглядо, потому что это общество, которое ставит во главу угла зрение, а не слух, как принято в реальности.

В мире глухих очень популярна легенда о стране, где люди пользуются жестовым языком и все рассчитано на визуальное восприятие. В одних рассказах слышащие составляют меньшинство и учат язык большинства, в других эта страна полностью населена глухими. Кто‐нибудь из вас видел рассказы об Эльдоглядо?

Само его название основано на каламбуре, но это не шутка, а миф.

Миф (сущ.):

1) предание, в котором раскрывается отдельная сторона мировосприятия того или иного народа или воплощаются общественные идеалы и институты;

2) притча; короткая вымышленная история, иллюстрирующая ту или иную моральную установку или принцип.

Роль Эльдоглядо в культуре глухих двояка. Во-первых, это легенда о наших ценностях: о жестовом языке, о свободной коммуникации, о доступной среде, о взаимной поддержке. Она выражает наши мечты о равенстве, об особом пространстве, которое мы могли бы назвать своим и которое не было бы подстроено под потребности слышащего общества, о признании нашей культуры.

Эльдоглядо важно еще и потому, что оно формирует культуру глухих как таковую. Фольклор и мифология – неотъемлемая часть того, что делает нас людьми, и они присущи любому этническому сообществу.

💡 А вы знали?

• Глухие ученые доказали, что глухота соответствует всем критериям, необходимым, чтобы считать сообщество глухих отдельным этносом.

• Долгое время эта теория была общепринятой, пока устный метод обучения практически не уничтожил жестовые языки.

• Даже Александр Грэм Белл, который хотел избавить общество от глухоты, говорил о “расе глухих людей”.

Сделай сам

Вместе с партнером придумайте, что Эльдоглядо значит для вас:

1. Какие архитектурные и технологические разработки или другие элементы дизайна, созданные для удобства глухих, вы бы хотели там видеть?

2. Как бы вы обеспечили доступную среду для слышащего гостя Эльдоглядо?

К тому времени, как Фебруари наконец запихнула в портфель последние на сегодня документы, сумерки уже были на исходе – а все из‐за того, что в мужском общежитии для начальных классов прорвало трубу и на решение проблемы ушло много времени. Она надеялась, что все равно вернется домой раньше Мэл. Она не хотела ничем нарушать воцарившийся между ними мир.

Однако, если не считать трубы, день выдался хорошим. Она наконец‐то влилась в преподавательскую деятельность (и больше не путала базовые команды для интерактивной доски), а ее ученики прекрасно справились с заданием – представили Эльдоглядо как мир, где ничего не мешает обзору: стеклянные здания с балконами, автоматическими дверями и широкими коридорами, где две пары людей могут разойтись без необходимости прерывать разговор, чтобы протиснуться мимо друг друга. Ребята решили, что слышащим гостям надо выдавать очки, которые будут переводить им простейшие фразы с жестового языка на английский, но для полноценного общения придется воспользоваться услугами переводчика. Им также должны предоставляться затычки для ушей. В Эльдоглядо, сказали ученики, люди будут кричать, когда им захочется, и никто не будет пугаться, услышав их голос, или просить их замолчать. Фебруари посмеялась тогда и снова улыбнулась, вспомнив об этом сейчас. В Ривер-Вэлли и так было шумно, и она попыталась представить, во что превратилась бы школа, если бы ученики не уезжали на ночь и на выходные к родителям, где привыкали вести себя тихо.

Фебруари услышала, как зазвонил ее телефон, но звук был приглушенным, и она с тоской поняла, что он доносится со дна ее только что собранного портфеля. Она выругалась и сунула туда руку, но без толку. Пришлось вытащить большую часть бумаг, чтобы высвободить телефон, и на экране она увидела незнакомый номер. Обычно она не отвечала на звонки неизвестных людей, но теперь, приложив столько усилий, чтобы достать телефон, решила, что можно и ответить.

Алло! – сказала она.

Фебруари? – спросил мужчина на другом конце.

Голос был знакомым, но она никак не могла его вспомнить.

Да.

Это Эдвин Суолл. Извините, это я вам на мобильный звоню?

Да, сэр.

Я хотел позвонить на рабочий телефон и оставить сообщение.

Ничего страшного, сэр.

Ну ладно, слушайте, мне нужно с вами встретиться.

Хорошо, сэр. По какому поводу?

Суолл откашлялся.

На следующий год грядет небольшая реструктуризация. Бюджет и все такое.

Конечно, сэр.

Когда вам удобнее? Завтра или на следующей неделе?

Фебруари взглянула на свой настенный календарь. В понедельник у нее было меньше дел, но она не хотела ждать все выходные, чтобы выяснить, что происходит. За свою карьеру она несколько раз слышала слово “реструктуризация”, и оно никогда не означало ничего хорошего.

Завтра в обед я свободна, – сказала она.

Отлично, встретимся в “Панере” в Оукли. В половине первого.

Хорошо, – сказала она.

Но в этом не было ничего хорошего: ни внезапность встречи, ни ее слегка пугающая тема, и уж точно не “Панера” – это заведение Фебруари терпеть не могла. Она шла домой в темноте и старалась не позволять своим мыслям уходить в штопор.

Все в порядке? – спросила Мэл.

Фебруари добралась домой раньше нее, но не настолько, чтобы успеть стереть с лица тревогу.

Да, в порядке. Просто у меня был странный разговор с Суоллом. Он завтра хочет со мной пообедать.

Суолл – это который из управления образования?

Он самый.

Сказал зачем?

Нет.

Ну хоть пообедаешь бесплатно.

Я бы не стала на это ставить, подумала Фебруари.

Как насчет пиццы? А то я хотела приготовить свиные отбивные, но что‐то сил нет.

Давай. Ты закажи, я заберу, – сказала Фебруари и пошла проведать маму.

Фебруари? Вы слышите?

Фебруари усиленно заморгала.

Конечно, сэр, – сказала она.

Ей все никак не удавалось ни на чем сконцентрироваться, кроме неровной капли новоанглийского клэм-чаудера прямо в центре начальственного галстука.

Вы сохраните наш разговор в тайне? – спросил Суолл. – Это крайне важно.

До сих пор Суолл лишь туманно намекал на “изменения, затрагивающие весь округ”, и она никак не могла понять, к чему он клонит. Едва ли она смогла бы повторить хоть что‐то из того, что он говорил.

Конечно, – сказала она.

Хорошо, потому что я убежден, что вы должны узнать эту информацию пораньше. В силу вашей жизненной ситуации.

Что? – спросила она, наконец оторвав взгляд от пятна.

Хотя Суолл никогда не подавал к этому повода, Фебруари поймала себя на том, что боится услышать какой‐нибудь гомофобный выпад.

Моей ситуации?

Ну, вы же там живете, – сказал он.

Где?

В кампусе.

Формально мы живем за пределами кампуса, сэр.

Да, но…

Доктор Суолл вздохнул и склонился над своим супом. Судя по всему, этот галстук ему придется выбросить.

Послушайте, Фебруари. Вы же знаете, я восхищаюсь тем, как вы работаете с этими детьми. Ничего личного, поймите.

Сэр?

С первого июля округ больше не сможет финансировать Ривер-Вэлли.

Фебруари почувствовала, как тот кусочек багета, который она успела съесть, свинцом оседает в желудке.

Я не понимаю.

Честно говоря, бюджета еле‐еле хватит даже на этот учебный год, но его мы уж постараемся довести до конца.

Фебруари с грохотом поставила кружку, кофе плеснулся через край, и Суолл поспешно придержал столик.

Вы что, увольняете меня прямо в “Панере”?

Что? – Суолл огляделся, словно желая убедиться, что они действительно все еще здесь. Он подался к ней. – Я вас не увольняю, – прошептал он. – И прошу вас говорить тише.

А как же дети?

Я предупреждаю вас заранее, потому что знаю, что у вас возникнут проблемы с жильем. Но все дальнейшие подробности придется отложить до окружного совещания.

Вы не можете так поступить. Должен быть другой способ.

Вы знаете, что Ривер-Вэлли обходится бюджету намного дороже всех остальных школ. Одни только общежития…

Мы могли бы перейти на дневной формат обучения.

…все ваши коррекционные программы… у вас слишком много учителей на такое количество учеников с особыми потребностями.

Вы думаете, что будет дешевле перевести этих детей на обычную программу? Учитывая количество переводчиков, которое вам понадобится, вы потратите в разы больше денег, чем на зарплаты моим учителям.

Мы сможем отправить часть учеников в их родные округа, чтобы сократить расходы.

Конечно, просто вышлите их в Кентукки и притворитесь, что они не ваша забота.

Честно говоря, Фебруари, я и не обязан заботиться об учениках из других штатов.

Господи, – рявкнула Фебруари. – И вы еще называете себя педагогом?

Я пытаюсь найти наилучший для всего округа выход.

Вы несете ответственность за самых уязвимых учеников. А как насчет слепоглухих детей? Тех, у кого другие особенности? Это же будет катастрофа.

Опять же, с этим правда нужно подождать до совещания…

Фебруари так угрюмо посмотрела на Суолла, что он умолк на полуслове. Если хочет увильнуть от ее пристального взгляда, пусть сам отводит глаза. В конце концов так он и сделал, притворившись, что закашлялся.

Не могу поверить, что вы это делаете, – сказала она.

Это несправедливо. У меня связаны руки.

Вы правы. Это совсем несправедливо.

Фебруари, мне очень жаль.

Для вас я доктор Уотерс, – сказала она.

Она встала и с силой задвинула свой стул. Тот ударился о стол, и еще одна капля супа плеснула Суоллу на галстук. Предоставив ему убирать ее грязную тарелку, она вылетела из ресторана, быстро пересекла парковку торгового центра, села в машину, включила радио и зарыдала.

Весь день она провела в нервном напряжении и большую часть времени потратила, придумывая и отбрасывая разные способы обжалования смертного приговора Ривер-Вэлли – может, подать заявку на грант? – хоть и понимала с самого начала, что они не сработают. Потом пришла домой и села на террасе рядом с матерью, вязавшей шарф, который предназначался для Мэл и, по прикидкам Фебруари, достиг уже футов двадцати в длину. Фебруари подождала, пока мама опустит глаза, чтобы пересчитать петли, и не будет смотреть на нее, и сказала вслух:

Это случилось, мам. Ривер-Вэлли закрывают.

И тогда, погруженная в молчание матери, она почувствовала облегчение – по крайней мере на несколько минут. Мама, удовлетворенная своим подсчетом, начала новый ряд.

Стемнело. Фебруари c особой педантичностью нарезала болгарский перец. Как сказать Мэл, что ее увольняют, что они лишатся дома? Как объяснить, что для нее худшей частью новости оказалось вовсе не выселение? Ей нужно время – еще несколько дней, чтобы убедиться, что она абсолютно ничего не может сделать, отойти на безопасное расстояние от их с Мэл последней ссоры, увериться, что они стоят на твердой почве. А самое главное, мама ни в коем случае не должна узнать. Мэл вернулась домой в приподнятом настроении, увидела, что Фебруари помешивает еду в воке, и принялась расхваливать ее кулинарные таланты.

Так чего хотел Суолл?

Фебруари постаралась, чтобы на ее лице не отразилось ничего вызывающего подозрение.

Ой, да ерунда, – сказала она. – Всякая хрень про бюджет.

Мама подняла голову, желая поучаствовать в разговоре.

Сегодня была встреча с С-у-о-л-л-о-м. По поводу бюджета.

Ну, если кто и умеет выжимать воду из камня, так это ты, – сказала Мэл.

Что?

Фебруари слабо улыбнулась. Мэл повернулась к ее матери.

Я думаю, что она Супервуман, – сказала Мэл.

Я тоже, – сказала мама.

Мэл нарисовала у себя на груди букву S, похожую на эмблему из комиксов – жест, обозначающий “супер”, – и Фебруари задумалась, выучила она это где‐нибудь или догадалась сама. В любом случае слова Мэл были крайне далеки от правды, и Фебруари поклялась не тянуть слишком долго, прежде чем рассказать ей обо всем, иначе придется добавить пункт “лгунья” в свой постоянно растущий список личных изъянов.

2:34 ночи – вспышка сверхновой в ногах кровати. Остин ошалело бросился к своему будильнику, потом сообразил, что это сигнал видеофона. Он никак не мог нажать на кнопку пульта. Скрученные рулоном гетры пролетели через всю комнату и ударили его точно между лопаток. Он резко повернулся в ту сторону, откуда был выпущен снаряд: Элиот держал одну руку в воздухе, снова и снова спрашивая одно и то же: Ч-З-Х.

Видеофон! – сказал Остин.

Хотя, конечно, звонить могли только ему. Когда он ответил, это оказался его папа, в одной майке, с всклокоченными волосами. Позади него на кухне сидела мама, тяжело дыша и пытаясь надеть туфли.

Началось!

Уже? Что мне делать?

Это надолго. Давай я заеду за тобой утром, когда ребенок родится? В больнице все равно делать нечего.

Но…

Надо довести маму до машины, пока нет новых схваток. Позвоню, как будут новости!

Папа повесил трубку, и по темному экрану пошли полоски шума.

Прости. Мама рожает.

Элиот ничего не сказал, и Остин подумал, что он уже спит. Он вернулся в кровать, но понимал, что заснуть больше не сможет. Он хотел быть с ними. Наверное, можно уговорить Уолта отвезти его в больницу. Уолт работал в Ривер-Вэлли начальником службы безопасности всю жизнь Остина – он знал его родителей и играл в домино с членами клуба глухих в Лексингтоне, когда этот клуб еще существовал. Остин натянул джинсы, слазил под стол за кроссовками, сунул кошелек и телефон в карман толстовки и сбежал вниз по лестнице к стойке охраны.

Можете позвать мне Уолта? – попросил Остин.

Новенький охранник оторвался от своего ноутбука и, к ужасу Остина, заговорил вслух. Черт. Он что, не знает АЖЯ? Остин застонал и потянулся через перегородку за стикером.

Мне нужен Уолт, – написал он. – Мне нужно в больницу.

Тебе плохо? – написал охранник.

У меня мама рожает.

Тебе там делать нечего, – написал охранник.

Позвоните ему! – крикнул наконец Остин вслух, невнятно, неумело и очень громко.

Он так и не научился регулировать мощность своего голоса и понимал только, есть звук или его нет, – и теперь это ему пригодилось. Вздрогнув, охранник снял с пояса рацию и вызвал помощь. Уолт подъехал на своем гольф-каре несколько минут спустя, взъерошенный, – видимо, спал у себя в будке. Остин выбежал к двери ему навстречу.

Мама рожает!

Хочешь поехать?

Да! Спасибо!

Залезай. Возьмем патрульную машину.

Остину удалось на прощание бросить на охранника убийственный взгляд.

Они забрались в машину – подержанный “крузер”, купленный у окружной администрации, с гербом Ривер-Вэлли, наклеенным над логотипом полиции Колсона. Небо было темно-синее, а дороги – пустынные. Уолт вел машину быстрее, чем ожидал Остин. Радио работало так громко, что он чувствовал ритм музыки через кожаное сиденье. Родители Остина решили не узнавать пол ребенка заранее, но теперь, глядя в окно, он вспомнил эпизод, случившийся осенью много лет назад, когда он вернулся домой весь в грязи и без подошвы на новенькой кроссовке. Пока мама причитала, бабушка Лорна похлопала ее по плечу, засмеялась и сказала: Слава богу, что у меня девочка! Он послал в отступающую ночь пожелание о сестре; его мама заслужила передышку.

Когда они подъехали к больнице, Остин разглядел знакомую фигуру отца, который суетливым, поспешным шагом шел через парковку.

Мой папа, – сказал он.

Он указал на фигуру и выпрыгнул из машины.

Спасибо!

Уолт поднял большой палец, и Остин бросился за папой, размахивая руками, но не желая опять пользоваться голосом. Он догнал его в вестибюле и схватил сзади за запястье.

Как ты…

Папа обнял его, крепко обхватив руками, и Остин поразился, насколько он еще уступает ему в росте, несмотря на то что за лето вырос из своих старых джинсов. Он снова почувствовал себя маленьким, защищенным, пока папа не отстранился и не поспешил прочь.

Расскажешь позже. Мне надо найти маму!

Остин пошел за ним по коридору в родильное отделение, где папа велел ему подождать. Так что он сел, а папа начал пятиться по коридору, указывая на Остина и крича медсестре за стойкой: Он глухой, он глухой, просто чтобы вы знали. Медсестру, казалось, это нисколько не заинтересовало.

Люблю тебя! – сказал он и исчез.

Остин устроился в приемной, где сидел только пожилой мужчина с многочисленными пигментными пятнами – возможно, будущий дедушка. Все эти холлы были одинаковыми: в углу телевизор с вечной кулинарной передачей, пол слишком сильно блестит, словно в доказательство его чистоты, в кафеле отражаются лампы, похожие на блюдца. За эти годы он побывал во многих приемных – в основном у аудиолога, где делали все новые и новые слепки, чтобы изготовить ушные вкладыши для слуховых аппаратов, которые вставляли в его быстро растущую голову, пока всякая надежда сохранить остаточный слух не растаяла окончательно.

Он полистал стопку журналов, из тех, что бывают только в кабинетах врачей. Все они были либо взрослыми в худшем смысле этого слова – “Современное здоровье”, “Гольф для джентльменов”, – либо слишком детскими. В последнее время такая ерунда преследовала его везде. Книги, одежда, сериалы – все было или уже не для него, или еще не для него. Он любил пересматривать мультфильмы, которые смотрел в детстве, хотя никогда никому об этом не рассказывал, стыдясь того, что его вкусы не выросли вместе с ним после перехода в старшую школу. Но сейчас была середина ночи, и, кроме старика, в приемной больше никого не было. Он взял “Хайлайтс”. Что не так на этой картинке? А на этой? Через некоторое время все картинки начали выглядеть одинаково нелепо. Подумаешь, пальто с пуговицами разного размера, и что тут не так? Остин отложил журнал. Он заснул на широкой скамеечке, завалившись набок, и проснулся оттого, что над ним стоял папа.

Малыш родился! Хочешь посмотреть?

Мальчик или девочка? – Cпросонья руки плохо слушались Остина.

Сюрприз, – сказал папа.

Остин пошел за ним, увидел, что мама сидит в постели, держа в руках розовый сверток, и обрадовался – девочка! Судьба все же проявила к его маме благосклонность.

Хочешь? – спросила она свободной рукой, кивая на ребенка.

Его восторг быстро сменился тревогой. Никогда еще он не видел новорожденного так близко. И все же поймал себя на том, что отвечает:

Хочу.

Но вообще‐то он не очень хотел. Вдруг он ей что‐нибудь сломает? Он сел на стул рядом с маминой кроватью, и папа переложил ребенка ему на руки.

Поддержи голову, – сказала мама.

Такая красная, морщинистая и пахнет мылом. Такая крохотная. Остин ощутил, как что‐то в нем раскрывается, и это чувство наполненности превосходило радость от хорошей оценки или от главной роли, было даже приятнее, чем когда он лежал голым под одеялом рядом с Габриэллой на пикнике, который устроили ее родители в День поминовения. Он будет защищать этого крошечного человечка, который смотрит на него, щурясь. Свою сестренку.

Как ее зовут? – спросил Остин через некоторое время, когда смог отвести взгляд от ребенка.

С-к-а-й-л-а-р. Увидишь, когда она проснется, какие у нее большие и голубые глаза.

Скайлар. Остин не знал никого с таким именем; это слово он никогда раньше не дактилировал. Он попробовал его на ощупь, чувствуя, как буквы перекатываются по руке, словно океанская волна. Однажды на уроке естествознания он узнал, что глаза младенцев с возрастом могут менять цвет, но это имя показалось ему красивым, поэтому он не стал возражать.

Привет, С-к-а-й, – сказал он малышке, хотя она спала. – Добро пожаловать.

В конце концов мама тоже заснула, и Остин передал ребенка папе.

Удивительно, да?

Такая маленькая. Как игрушка.

Это хороший рост для ребенка, родившегося на две недели раньше срока. Ты был ненамного больше.

Остин попытался представить первые мгновения собственной жизни, родителей, которые тогда были на полтора десятка лет моложе и радовались своему первенцу. Неужели он родился в этой больнице? Наверное, да, хотя он никогда не спрашивал.

Скайлар проснулась и заплакала; папа разбудил маму, чтобы та ее покормила; появилась медсестра и коротко поговорила о чем‐то с папой, но Остин не мог уследить за их беседой.

Что она сказала?

Что она сказала?

Остин с мамой оба посмотрели на папу, когда медсестра подхватила ребенка и унесла его по коридору. Папа вздохнул.

Что? – спросила мама. – Не заставляй меня нервничать.

Она хотела знать, как ты будешь слышать плач ребенка.

Тьфу ты.

Мама с облегчением улыбнулась – Остин тоже ожидал чего‐то худшего.

Она просто проведет стандартные обследования.

Не понимаю, как можно быть такой неотесанной после стольких лет учебы!

Что ты ей сказал?

Что у нас в доме больше световых сигнализаторов, чем в пожарной части. Что глухие люди воспитывают детей на протяжении тысячелетий.

И что нечего совать нос куда не просят?

Если хочешь, могу сказать и это, когда она вернется.

Они рассмеялись, и все беспокойство Остина по поводу ребенка растаяло. Они включили телевизор, где шли утренние новости… Уже утро! Он совершенно потерял счет времени. Он должен быть на математике.

Не волнуйся. Я напишу тебе записку.

Надеюсь, Уолт не забудет сообщить директрисе.

На. – Папа вытащил кошелек. – Иди поищи автомат. Возьмешь “Читос” на завтрак?

Никаких “Читос”! Восемь утра.

Или картошку фри!

Остин взял деньги и вприпрыжку побежал по коридору с глупой улыбкой на лице. Он купил “Читос” и свиные шкварки, а когда вернулся, Скайлар опять была на руках у мамы. Медсестра что‐то сказала, папа уже заканчивал переводить, но что бы это ни было, мама побледнела, а папа весь раскраснелся – он буквально излучал энергию, какую Остин никогда в нем не видел. Медсестра проскользнула мимо Остина и ушла.

Все о-к?

Да, – сказал папа. – Она сообщала результаты анализов.

Все хорошо?

Идеально.

Остин поднял оба больших пальца вверх, но сразу понял, что что‐то не так. Мамин лоб был нахмурен, губы поджаты.

Он поднял бровь:

И?

Ну…

Ребенок слышащий, – сказала мама.

Ого.

В сообществе глухих ходила поговорка “провалить тест на глухоту”, что означало “успешно пройти проверку слуха”: это была шутка, придуманная в качестве ответа на все те случаи, когда перед слышащими родителями извинялись, говоря, что их дети родились неправильными. Но сначала Остину это показалось не таким уж важным. Его отец был слышащим, он любил своего отца, тот все время говорил на жестовом языке, и у Остина не было никаких сомнений, что ребенок тоже будет на нем говорить. Множество слышащих детей глухих родителей свободно владели жестовой речью и были носителями языка, как директор Уотерс. Но потом, снова взглянув на папу, на его сияющее лицо, на улыбку, которую он даже сейчас безуспешно пытался скрыть, Остин понял.

Подожди, так вот почему ты так счастлив?

Что?

Остин обвиняюще ткнул в него пальцем.

“Идеально”, да?

Я не это имел в виду.

А что ты имел в виду?

Но, когда в первые несколько секунд папа ничего не смог ответить, Остин сделал то, чего не делал с детства, – вылетел из палаты в коридор, сполз на пол, прижавшись спиной к стене и подтянув колени к груди, и крепко зажмурил глаза, отгораживаясь от идущих мимо ног, от ужасных ламп дневного света, от тайных надежд и мечтаний своего отца, которые теперь стали явными, и от своей идеальной младшей сестры, которая за несколько коротких часов жизни уже разрушила более чем столетнюю семейную традицию.

Через полтора месяца Чарли уперлась лбом в стену, и не только в переносном смысле. Поначалу все шло хорошо – благодаря вечерним занятиям и круглосуточному погружению в языковую среду ее АЖЯ заметно улучшился, а еще она получила B+ за контрольную по алгебре. Но как‐то в среду вечером, когда они ложились спать, Кэйла сказала что‐то, чего Чарли не поняла, и когда Чарли попросила ее повторить, она закатила глаза и произнесла слово, которое страшно раздражало Чарли: забудь.

На звучащем английском обычно говорили “неважно”, но посыл и ощущение были одинаковыми: ты не стоишь того, чтобы объяснять. К утру Кэйла забыла свое “забудь”, но Чарли забыть не могла – ни когда снова оказалась одна за обедом, ни когда директор Уотерс раздала им первые сочинения и Чарли увидела, что получила D, ни уж тем более когда несколько минут спустя директор Уотерс попросила ее ответить на вопрос, который она пропустила.

Я не знаю, – сказала она, указывая на сочинение на своей парте, которое отвлекло ее внимание.

Но директриса упорствовала и жестом пригласила ее к доске. Чарли встала, помялась.

Поторопись.

Иду, – сказала она.

И что ты ко мне привязалась, сучка.

Прошу прощения?

Черт. Неужели она сказала это вслух? Она и забыла, что директор Уотерс слышит.

Ничего.

Выйди из класса.

И Чарли вышла, но она была так зла, что стояла за дверью и, уперевшись лбом в стену, пинала ее, пока большой палец на ноге не онемел, а директриса не высунула голову в коридор и не указала в сторону вестибюля.

Мой кабинет. Быстро!

Чарли пошла в Клерк-холл и принялась расхаживать по приемной, несмотря на неоднократные попытки секретарши усадить ее.

У нее сейчас урок, – сказала секретарша.

Я знаю, – сказала Чарли.

Знаю, блядь.

Если секретарша и услышала ее, то не подала виду. Чарли было все равно. Она вполне могла бы повторить это кому‐нибудь в лицо. Она нервничала, паниковала – ее опять ждал коррекционный класс.

Через некоторое время появилась директриса и движением руки пригласила ее в кабинет. Чарли стояла перед огромным дубовым столом, переминаясь с ноги на ногу, опустив голову так низко, как только было возможно, чтобы не переставать видеть директрису.

Что это было? – спросила та.

Ничего.

Ты не называла меня сучкой?

Чарли нерешительно покачала головой.

Пожалуйста, садись.

Чарли села.

Честно говоря, – сказала директриса, – я этого ожидала.

Ожидали?

Ну, не совсем этого, но… Смотри.

Директриса написала два слова в блокноте и повернула его так, чтобы Чарли могла видеть: Языковая депривация.

Языковая депривация, – повторила она жестами. – Слышала о таком?

Чарли покачала головой. Директриса опять взяла блокнот и написала: Люди выучивают свой первый язык примерно к пяти годам. В противном случае начинаются проблемы.

Она отложила ручку и постучала себя по виску.

Вот здесь, – сказала она.

Отлично, – сказала Чарли.

Люди в твоем положении очень часто имеют поведенческие ________.

Что?

Р-а‐с‐с-т-р-о-й‐с-т-в‐а.

Вы думаете, у меня языковая депривация?

А ты?

Чарли подумала о своих приступах, о Комнате тишины, о ярости, которая опять вскипела в ней из‐за того, что Кэйла от нее отмахнулась.

Не знаю.

Я тоже не знаю. Но знаю, что общение дается тебе с огромным трудом.

Это точно, подумала Чарли.

Тебе нужно быть терпеливее к себе, – сказала директриса. – Язык не приходит мгновенно.

А если слишком поздно?

Я видела, как выглядит слишком поздно. Это не твой случай.

И хотя, скорее всего, учителям просто положено было так говорить, директриса ответила не задумываясь, и это заставило Чарли поверить ей.

Но это не значит, что ты можешь срываться на учителях.

Чарли кивнула.

Три консультации у психолога, среда, 15:00, – написала директриса в блокноте.

Поняла?

Да.

И еще кое‐что.

Чарли прикусила язык.

Я хочу, чтобы ты походила на внеклассные занятия. В театральную студию.

Чарли покачала головой.

Спектакль будет зимой. Они ставят “П-и-т-е-р-а П-э-н-а”.

Спектакль? Ни за что.

Это не предложение, – сказала директриса.

Я не актриса, – сказала Чарли.

Ты можешь быть _______ _______.

Кем?

Т-е-х-н-и-ч-е‐с-к-и-м р-а- б-о-т-н-и-к-о-м. Техническим работником.

Техническим работником?

Помогать за кулисами.

А если я не справлюсь?

Там нельзя не справиться.

Ну наверное.

Опять же, это не по желанию.

Хорошо. О-к.

Над столом директрисы вспыхнул световой сигнализатор, сообщая о конце рабочего дня.

И я никогда больше не хочу слышать таких оскорблений. Ни на одном языке.

О-к.

Директриса кивнула на сигнализатор.

Тогда иди.

Чарли поблагодарила ее, встала и направилась обратно в корпус старшей школы – она оставила свои учебники на парте в кабинете истории. Она чувствовала себя неловко, но могло быть и хуже. Директриса обошлась с ней мягко, и она надеялась, что большинство других учеников не поняли, что она сказала. Хоть она и сопротивлялась, мысль о театральной студии ее заинтересовала. Шансов заниматься в какой бы то ни было студии в Джефферсоне, и уж тем более в театральной, у нее не было. Но здесь все по‐другому. Вдруг когда‐нибудь она даже сможет выступать на сцене – что сказала бы об этом ее мать?

Она шла по дорожке к общежитию, все еще фантазируя о другой жизни, в которой они с матерью разделяли бы интерес к театру, и эти мечты настолько увлекли ее, что она даже не заметила стоящий у входа белый “вольво”, где сидела ее мать собственной персоной.

Чарли!

Мать высунулась до пояса из окна машины и отчаянно махала рукой.

Что ты здесь делаешь?

Я тоже рада тебя видеть.

Извини, – жестом сказала Чарли.

Что?

ИЗВИНИ! – закричала она.

Чарли, успокойся.

Извини. Привет.

Залезай, мы опаздываем.

Опаздываем?

На проверку импланта. Ваш охранник никак не хотел меня пускать! Можно подумать, что у вас тут Форт-Нокс.

Разве это плохо, когда в школе есть охрана?

Хорошо. – Мать вздохнула. – Ты можешь просто сесть в машину?

Чарли села, и мать поехала обратно к главным воротам.

Зимой мы ставим спектакль, – сказала Чарли, пытаясь заполнить паузу, пока они ждали, чтобы охранник проверил пропуск ее матери. – Я буду техническим работником.

Она решила не упоминать, что это наказание.

Спектакль? – сказала ее мать. – Это будет что‐то.

Что‐то?

Мать подняла глаза на два старых дуба, которые нависали над будкой охранника.

Здесь очень красиво, – сказала она.

Да, – ответила Чарли, пытаясь скрыть свою неуверенность.

Колсонская детская больница была громадным зданием, но Чарли здесь все было знакомо, и она знала, где что находится, даже не глядя на указатели. Они с матерью зарегистрировались в Центре имплантации, и Чарли наклонилась к окошку регистратуры.

МОГУ Я ПОПРОСИТЬ ПЕРЕВОДЧИКА?

Что ты кричишь, как в мегафон? – спросила мать.

Чарли пожала плечами, но потом поняла, что в школе уже несколько недель никто не велел ей говорить тихо.

Я посмотрю, здесь ли он еще, – сказала администратор.

Для чего тебе переводчик? – спросила мать.

Чтобы я могла понять врача.

Администратор подняла телефонную трубку.

Переводчик сидел на складном стуле в центре смотровой, и, пока ее мать и врач обменивались любезностями, Чарли почти ликовала: хоть она и привыкала общаться на жестовом языке с другими глухими, раньше у нее никогда не было переводчика. Теперь она могла сосредоточить все свое внимание на этом человеке в мятой синей рубашке – не нужно достраивать фразы и пытаться уследить за губами нескольких людей одновременно. Наверное, подумала она, это в гораздо большей степени, чем железка у нее в голове, позволяет понять, что значит слышать.

Чарли представилась переводчику, с гордостью назвав ему свое жестовое имя. Он потер пятно молока на галстуке, извинился, сказал, что у него дома новорожденный ребенок. Врач листал ее карту, а мать сидела, сложив руки на коленях, и вид у нее был растерянный.

Когда врач заговорил, манера переводчика резко изменилась. Он сел прямее, и с его лица исчезла непринужденность, которую они с Чарли позволили себе при знакомстве. Было удивительно наблюдать, как он отодвинул себя на задний план, временно освобождая пространство для другого человека.

Итак, Чарли, расскажи мне, что происходит?

Врач удивленно уставился на переводчика, когда тот задал его вопрос на жестовом языке.

Я чувствую какое‐то ж-у-ж-ж-а-н-и-е в голове, – сказала Чарли.

Она следила за тем, как ее слова слетают с губ переводчика. Ее голос был укутан в его голос.

У меня болит голова.

Ты слышишь звуки так же, как раньше?

По-моему, хуже.

В каком смысле хуже?

Ну, нечетко.

Переводчик поерзал на стуле, поджал губы.

Как под водой? – передал он бестактный вопрос матери.

Не знаю. Я никогда не слышала звуки под водой.

После этого в течение нескольких секунд все молчали.

Хорошо, давайте проведем тесты.

Врач что‐то сказал в свой интерком; появился ассистент, и Чарли провели в звуковую кабину для обследования. Она поднимала руку в ответ на серию сигналов, повторяла слова, которые ей называли – “Бейсбол. Самолет”, – и пожимала плечами, когда они становились слишком неразборчивыми. Это было, наверное, самое идиотское упражнение, которое Чарли приходилось выполнять (а это говорило о многом). Какая разница, может ли она услышать сигнал, направленный прямо ей в голову в звуконепроницаемой кабине? Или различить одни и те же десять слов, которые они неизменно повторяли ей с тех самых пор, как она научилась ходить на горшок? Это было совсем не похоже на восприятие звуков в реальности, и результаты, как и следовало ожидать, были бесполезными.

_______ как раньше. _______ звуков немного ниже твоего обычного уровня.

Чего звуков? – спросила Чарли и посмотрела на врача.

ДИФ-ФЕ-РЕН-ЦИ-А-ЦИ-Я, – повторил он, театрально артикулируя губами.

Так он работает? – спросила мать.

Он никогда не работал!

Видимо, это и-з-н-о‐с. Провод выглядит слегка потертым. Мы можем заказать новый _______. Займет где‐то недели три.

Недели? Разве их не делают тут же, рядом?

Не спешите, – сказала Чарли. – Мне это не нужно.

Я вижу.

Переводчик перевел это спокойно, без намека на раздражение, но Чарли все равно возмутилась. Мать свирепо посмотрела на нее.

Чего вы от меня хотите, он сломан! – сказала Чарли вслух.

Вы можете продолжать носить этот, пока ждете. Администратор в _______ запишет вас на повторное обследование, но оно будет быстрым. Я _______ ваш новый ________, и дальше мы сможем все отрегулировать.

Чарли заставила переводчика продактилировать, а потом повторить жестами слова, которых она не знала, точно так же, как это делала директор Уотерс.

Регистратура. Перепрограммировать. Процессор.

Она повторила их несколько раз, закрепляя в памяти. Врач вернул ей процессор, и она снова прикрепила его к голове, наблюдая, как они с матерью обмениваются благодарностями (нет, это вам спасибо!). Уходя, переводчик подмигнул ей.

Как только они вышли из смотровой, Чарли резко ощутила, как ей не хватает жестового языка, – это было похоже на пустоту внутри. Она, наверное, никогда еще не понимала так много в разговоре с несколькими людьми сразу, причем на любом языке. К тому времени, когда ее записали на следующий прием, в этой пустоте накопилось раздражение, и, забыв, что это она должна показывать дорогу на парковку, Чарли пошла следом за матерью, которая так плохо ориентировалась в пространстве, что привела их не к тем лифтам. Они спустились в вестибюль, украшенный фотографиями улыбающихся детей, чудесным образом исцеленных, и каждый снимок был для нее как соль на рану. Выйдя на тротуар, Чарли сориентировалась и вывела их обратно к машине.

Эй, притормози на секунду, – сказала мать. – Не хочешь выпить кофе или чего‐нибудь еще?

Она указала на “Старбакс” на другой стороне улицы. Когда Чарли была маленькой, мать покупала ее сотрудничество с врачом обещанием мороженого, и теперь Чарли из принципа хотела отказаться от этого утешительного кофе, но мать выглядела искренне расстроенной, поэтому Чарли кивнула, и они перебежали улицу, не потрудившись найти переход.

Она окинула взглядом череду магазинов – фастфуды, салоны сотовой связи, магазин “Все по доллару”, товары для дома. В Северо-Восточном Колсоне они обычно не задерживались и из больницы выезжали сразу на шоссе. Чарли часто мечтала переехать в большой город, куда‐нибудь с прекрасным видом на что‐то более живописное, чем медлительная бурая река Огайо. В первую очередь ей хотелось найти место, где она могла бы затеряться. Здесь люди на улице иногда странно косились на аппарат у нее на голове, что смущало ее почти так же сильно, как и ее мать. Но в таком городе, как Нью-Йорк, никому не было бы дела ни до провода, торчащего из ее волос, ни до ее искаженного голоса, особенно если рядом ходят куда более интересные люди – художники, модели, знаменитости, голые ковбои[5] и жутковатые персонажи из “Улицы Сезам”. Анонимность – вот чего хочется больше всего, подумала она, когда они вошли в “Старбакс”.

Хотя теоретически Чарли была не против выпить кофе, его вкус она все равно не любила, поэтому заказала фраппучино в надежде, что лед и сахар перебьют горечь, и встала у стойки, рассеянно дактилируя названия напитков из меню, пока они ждали.

Получив заказ, они сели за маленький столик у окна.

У тебя вот это вот, – и мать Чарли покрутила рукой в воздухе, – хорошо получается.

У нее был особый талант к двусмысленным комплиментам. Чарли видела, как она сражала наповал своих знакомых на вечеринках для элиты, будто Серена Уильямс на “Уимблдоне”.

Жестовый язык, – сказала Чарли.

Да, хорошо.

АЖЯ.

Послушай, я понимаю, почему ты расстроена.

Ну спасибо.

Но подумай логически. Все же могло сложиться по‐другому.

В смысле? – Чарли принялась тыкать в кубики льда в своем стакане.

Мы ставили тебе имплант не для того, чтоб над тобой издеваться. Предполагалось, что он поможет. Он мог бы сработать.

Чарли кивнула и стала яростно жевать трубочку. Этот разговор повторялся из раза в раз. И где‐то в глубине души Чарли знала, что мать хочет как лучше. Но так получилось, что имплант не оправдал возложенных на него надежд: проблемы возникали одна за другой. И теперь придется начинать все сначала – новый процессор, опять все та же тягомотина с настройкой и сопутствующая головная боль – и все потому, что ее мать не может отказаться от этой идеи. Бороться не было никакого смысла. Она еще два года будет собственностью родителей, куклой вуду, с помощью которой они пытаются избавиться от своих невзгод. Она резко отодвинула стул и вышла на улицу. Шла она обратно к машине, но ей хотелось хоть немного отдохнуть от матери.

Врач говорил, эти провода все время изнашиваются, – сказала мать, когда они обе сели в машину. – Может, с новым процессором что‐то изменится.

Чарли ничего не ответила: в этот момент они выезжали из Колсона, и она смотрела в окно на проплывающий мимо “Эдж Байоникс”. На этом заводе производили все виды протезов, включая компоненты для КИ, – возможно, прямо в эту секунду там отливали ее новый процессор. Чарли иногда думала, что соседство завода с их домом – это своего рода знак, и задавалась вопросом, не считает ли так же и ее мать, не видит ли она счастливую случайность в том, что сама Чарли всегда воспринимала как нависшую над ней угрозу. Название “Эдж Байоникс” было написано заглавными темно-синими буквами, но под ним все еще можно было разглядеть след логотипа “Гудиер”: кирпич там остался ярко-красным и чистым из‐за того, что долгие годы его прикрывали огромные наклонные буквы из листового металла. Какие еще маленькие города постигла подобная участь, когда “Эдж” облекал в плоть скелеты старых складов и промышленных предприятий, вселяя сияющую надежду на новое будущее?

Она взглянула на мать, которая решительно смотрела на дорогу перед собой. Они ехали по шоссе, городская застройка быстро сменилась таунхаусами и жилыми комплексами.

Не забудь отвезти меня обратно в школу, – сказала Чарли.

Я знаю.

Это третий съезд.

Я знаю.

Налево.

Хватит, Чарли. Я умею водить машину.

Мать поправила солнечные очки и потерла переносицу. Чарли ковыряла заусенец и думала, как несправедливо быть глухой и все равно мучиться от неловкого молчания.

Я думала, ты будешь рада, что я участвую в спектакле, – сказала она через некоторое время.

С чего ты взяла, что я не рада? – сказала мать.

Остин провел выходные дома, разрываясь между любовью к сестре и все возрастающим разочарованием в отце, который, как он видел, составлял плейлисты детских песен на телефоне и шептал Скайлар что‐то, когда укачивал ее. Остин злился и увеличивал громкость телевизора настолько, насколько это было возможно. Скай плакала.

Мама, которой удалось в разговоре по видеофону со своими родителями обойти тему слуха Скайлар, теперь по‐своему нервничала перед их неминуемым приездом – пыталась готовить, хотя ей, конечно, надо было отдыхать.

Если постоянно открывать духовку, эта птица никогда не приготовится, – сказал отец.

Отлично, ужин отменяется! – сказала она.

Пожалуйста, сядь посиди. Ужином займется Остин.

Отец указал на банки с зеленой фасолью на кухонной стойке. Остин провернул в одной из них открывалку, думая, сможет ли когда‐нибудь Скайлар объяснить ему, какой звук получается при прокалывании металла. Он гадал, есть ли у мамы план, как сказать бабушке с дедушкой. Гадал, расстроена ли она. Но, несмотря на всю интимность их общего языка и на ту эмоциональную пуповину, которую Остин все еще часто ощущал между ними – мать и сын, связанные тишиной, – он не мог заставить себя спросить ее. Так что он просто высыпал фасоль в кастрюлю и отнес банки в мусорное ведро в гараже.

Он увидел, как бабушка с дедушкой подъезжают к дому, и подумал: может, выложить им все и покончить с этим? Но они увидели его и вышли из машины такие счастливые – сияющие улыбки искусственных зубов, удушающие объятия от дедушки Уиллиса и приторные, надушенные от бабушки Лорны, – что малодушие быстро одержало верх. Конечно, мама лучше знает, как это преподнести.

Вышло так, что Скайлар сообщила новость сама. Остин, которому было поручено достать из машины подарки, купленные бабушкой и дедушкой для внучки, хлопнул дверью, и Скайлар поморщилась и заплакала. Бабушка Лорна сразу заметила. Она родилась в слышащей семье, присматривала за своими братьями и сестрами, когда они были детьми, и все это время несла в себе их частичку, генетическую бомбу замедленного действия, которая, как она знала, рано или поздно должна была рвануть. После рождения Остина она немного расслабилась, и в течение пятнадцати лет ее дочь больше не искушала ни судьбу, ни решетки Пеннета, чтобы выявить еще одну вариацию семейной ДНК. Однако теперь Лорна бросила на Остина и его мать понимающий взгляд, который они не могли не заметить.

Дедушка Уиллис, наоборот, никогда не имел дела со слышащими младенцами и ни о чем не догадался, хотя через минуту даже он понял, что с остальными что‐то не так.

Что случилось?

Слышащая, – ответила бабушка Лорна и указала на Скай.

Кроме шуток?

Мать Остина кивнула. Остин внутренне приготовился. Но дедушка Уиллис только склонился над кроваткой.

Поздравляю, С-к-а-й, – сказал он. – Тебе будет легче жить.

Потом он вышел на улицу и выкурил две сигареты одну за другой, и никто из них не говорил об этом до конца вечера.

Улегшись в постель, Остин наконец открыл сообщение от новенькой: она спрашивала, как у него дела. Всего несколько дней назад это бы его обрадовало, но теперь он не мог заставить себя ответить или просто извиниться за то, что не ответил, хотя сообщение пришло еще вчера. Что он мог написать в свое оправдание? Что раньше он считал свою жизнь идеальной, но теперь, когда у него появилась слышащая сестра, это вдруг оказалось не так? Он вспомнил о Габриэлле, начал было писать ей, но передумал. Даже если бы она поняла, как важна для него их наследственная глухота, поговорить он хотел не с ней. В конце концов он не написал ни той, ни другой, поставил телефон на зарядку, достал учебник химии и заснул за домашним заданием от Сайбек.

В понедельник отец отвез Остина в школу. Утро тянулось очень долго. Остин так и не ответил Чарли, но ему не терпелось ее увидеть, и поэтому он расстроился, когда она не пришла на обед.

Он не мог заставить себя рассказать друзьям, что Скайлар слышащая, хотя сам не до конца понимал, чего боится. Ни для кого не секрет, что именно история его семьи сделала его популярным или как минимум стала той причиной, по которой все в кампусе его знали, но неужели он правда думает, что нравится людям только поэтому? Он ходил рассеянным весь день и страшно разозлился, обнаружив, что забыл домашнее задание для Сайбек дома на кровати, хотя знал, что отец на этой неделе, скорее всего, приедет в кампус по работе и привезет тетрадь, если его попросить. Весь день насмарку. Вернувшись к себе в комнату, он так толкнул дверь, что она широко распахнулась и ударилась о спинку стула Элиота. Хотя Остин ушел из корпуса старшей школы одним из первых, Элиот все равно опередил его и теперь, развалившись на кровати, тыкал в телефон.

Привет. – Элиот помахал ему, не поднимая глаз.

Остин плюхнулся на свою кровать, но никак не мог успокоиться. Он посмотрел на голую стену напротив, на пачку сигарет на тумбочке Элиота. Тот даже не потрудился ее спрятать, и это раздражало – если бы в общежитии провели внезапную проверку, у них обоих были бы неприятности. Хотя, конечно, проверки проводили каждый вечер в одно и то же время, это не то чтобы бином Ньютона. Остин встал, осмотрел пачку и вытащил из нее сигарету.

Можно взять? – спросил он.

Прежде чем Элиот успел ответить, он засунул сигарету за ухо, как в кино.

Бери.

Спасибо.

Ты куда?

На улицу.

О-к, красава.

Заткнись, – сказал Остин.

Он распахнул окно, спрыгнул вниз и пролез через живую изгородь.

Возвращаясь через двор после совещания с учителями средней школы, Фебруари наткнулась на главную тайну семестра – на курильщика. Сначала она услышала покашливание, доносящееся из‐за общежития для мальчиков. Так они всегда и попадались – по звукам, которые им не приходило в голову приглушать. Ловить их на этом иногда казалось Фебруари жульничеством, пока она не вспоминала, что она тут главная.

Обойдя здание, она с изумлением обнаружила Остина Уоркмана, который, согнувшись пополам от кашля, держал двумя пальцами отяжелевшую от пепла сигарету. Увидев ее тень, он резко выпрямился, и она подняла руки в жесте “сдаюсь” и начала подходить к нему очень медленно, как к испуганному животному. Приближаясь к среднему возрасту, она набрала лишние килограммы, и теперь ей явно не угнаться за этим долговязым парнем, если он попытается улизнуть. Тогда пришлось бы вызывать охрану, писать заявление, звонить его родителям – делать все то, чего она хотела избежать почти так же сильно, как и он.

Фебруари, по ее собственному мнению, была в некотором роде прогрессивным директором – по крайней мере для Колсона. Подростков считают неуправляемыми только по той причине, думала она, что никто не понимает, почему у них бесконечно меняется настроение. А всему виной отсутствие языка. Словарный запас и способы восприятия мира, которыми они пользовались в детстве, оказываются недостаточными перед лицом новых, гораздо более сложных задач и эмоций. Подростковые годы, по сути, повторение кризиса трех лет.

Чтобы бороться с этими истериками великовозрастных детей, Фебруари придумала кодовую фразу “кроме шуток”, чтобы заставить учеников выложить всю правду, когда они что‐то натворили. Эта фраза подразумевала, что их будут ждать не такие серьезные последствия, если они расскажут, почему сделали то, что сделали; Фебруари, скорее всего, в любом случае наказала бы их одинаково, но им‐то не нужно было этого знать. Кроме того, ей почти никогда не выпадала возможность проверить это на практике – дети всегда хотели объясниться.

За те несколько секунд, пока Фебруари подходила ближе, Остин овладел собой и раздавил сигарету кроссовкой.

Что вы здесь делаете так поздно?

Когда ты босс, можешь себе это позволить.

В юности Фебруари считала, что жестовое слово “босс” рифмуется с “чемпионом” из‐за похожих движений руки, но теперь для нее стало гораздо более очевидным сходство между “боссом” и “бременем”.

Главный вопрос – это что здесь делаешь ты.

Кроме шуток?

Он сказал это как осведомитель, который согласился рассказать кое‐что “не под запись” и хочет убедиться, что сделка еще в силе. Она кивнула.

Валяй.

У меня родилась сестра. С-к-а-й-л-а-р.

Я слышала от Уолта. Она здорова, все в порядке?

Да, здорова.

Поздравляю!

Остин ничего не сказал.

И почему это вдруг побудило тебя травиться сигаретами?

Он посмотрел себе под ноги.

Знаешь, обычно, когда рождается ребенок, мужчины все‐таки курят сигары.

Она слышащая.

Фебруари изо всех сил старалась сохранить бесстрастное выражение лица. Эта ситуация была почти комической противоположностью тем частым случаям, когда в ее кабинете появлялись слышащие родители, страшно расстроенные, что у них глухой ребенок. Но клан Уоркманов в сообществе глухих стал практически мифом, идеальным воплощением социолингвистической изоляционистской фантазии. А теперь…

Мой папа. Он с ней разговаривает. Поет ей и все такое.

Она будет двуязычной, как и ты.

Я так и не научился читать по губам. Я хуже всех в классе!

Но ты же читаешь и пишешь по‐английски. А С-к-а-й-л-а-р будет говорить на жестовом языке.

Я не могу понять, что он ей говорит.

Фебруари разрывалась между желанием обнять Остина и напомнить ему, что именно так почти все его сверстники чувствуют себя дома. Она решила сделать и то, и то. Остин не пытался отмахнуться от нее, как это сделали бы другие дети. Он смотрел внимательно, когда она напомнила ему, что все члены его семьи свободно говорит на АЖЯ, что дети глухих родителей тоже часть сообщества глухих, и то, что Скайлар слышащая, ничего не меняет. Конечно, поверил он ей или нет – это уже другой вопрос. Она даже не знала, верит ли сама себе.

В какой‐то момент ей пришло в голову, что Остин, скорее всего, не тот курильщик, которого она искала. У него был сухой, надрывный кашель новичка. Стукачество в любой школе-интернате было неприемлемым, не говоря уже о том, что в мире глухих все стояли друг за друга горой. Он ни за что не скажет, кто настоящий виновник. Но какой из нее директор, если она хотя бы не попытается?

Две недели уборки в столовой. Одна, если ты скажешь мне, кто у вас в общежитии курит.

Это я стрельнул у парня в торговом центре, – сказал он и глазом не моргнув.

Так можно устроить пожар.

Извините, но я не знаю, кто курит.

Значит, сосед по комнате, подумала Фебруари и вздохнула. Ей не хотелось наказывать Куинна, учитывая, через что ему пришлось пройти. И она специально поселила их двоих вместе, потому что считала, что Остин не поддастся влиянию Элиота, когда тот неизбежно начнет бунтовать. Но, возможно, это было нечестно с ее стороны. В некотором смысле она его подставила.

О-к. Значит, две недели.

Вы не будете звонить моим родителям?

Не в этот раз, – сказала она. – Но ты получил предупреждение.

Остин поблагодарил ее и остался стоять, не зная, что делать дальше.

Давай, иди, – сказала она, потом указала на сигарету у него под ногой. – И выбрось это.

Она проводила его взглядом и достала телефон. Что будут такие, как Остин, делать в следующем году в такой школе, как Джефферсон или Ковингтон-хай? Отправят ли Уоркманы его в Святую Риту или к родственникам, чтобы он мог поступить в какую‐нибудь школу-интернат на севере или за пределами штата? В любом случае его мир рухнет, и с этим ничего нельзя поделать. За маленькую Скайлар можно было только порадоваться, хотя она и почувствовала себя виноватой, когда эта мысль только пришла ей в голову. Но что ей оставалось делать – притворяться, что слышащим детям живется не легче, чем глухим?

Кстати, ей же еще надо что‐то решить с Серрано. С ней Фебруари тоже обошлась мягко, но не питала иллюзий, что занятия в театральной студии окажут на нее волшебное действие. Да и в любом случае, будет девочка называть ее сучкой или не будет – это наименьшая из ее забот, Чарли не первая и не последняя. Но остается вопрос с ее учебой. Фебруари придется позвонить Виктору Серрано. Они должны разработать план.

Образно говоря

💡 А вы знали? Как и в любом языке, в АЖЯ есть идиомы, которые в определенном контексте могут иметь значение, отличающееся от значений отдельных жестов и форм руки, из которых они состоят.

Чарли мечтала, чтобы эта трудная неделя поскорее кончилась. В Джеффе она всегда с нетерпением ждала выходных, возможности отдохнуть от школы и от звуков, но к вечеру четверга заметила, что некоторые ученики договариваются поесть мороженого в городе или подделывают подписи на разрешениях остаться друг у друга в гостях, и поймала себя на том, что хочет больше времени проводить с одноклассниками.

Давай куда‐нибудь сходим в выходные? – спросила она Кэйлу вечером.

Не могу. Мы едем в Кентукки. У моей двоюродной сестры свадьба.

О-к, круто.

Чарли почувствовала, как ее лицо заливается румянцем – она была не из тех, кто обычно проявляет инициативу. Кэйла, несомненно, тоже это заметила, потому что через минуту сказала:

Может, в другой раз?

Да, обязательно, – ответила Чарли.

Ободренная этим разговором, в пятницу утром она проснулась с твердым намерением предложить Остину составить ему компанию на выходные, но на обеде его не было, а когда она наконец сдалась и отправила сообщение, он не ответил. Позже ей стало стыдно за то, что она вообще ему написала. Не то чтобы они были друзьями; ему фактически поручили быть с ней любезным. В итоге, когда она сидела одна на диване в квартире отца, ее мысли вернулись к Кайлу.

Кайл был долговязым и невзрачным, и, если уж на то пошло, она мало что еще о нем знала – он учился в двенадцатом классе второй год, когда она была только в девятом, у них не было ни общих друзей, ни совместных занятий, а их пути пересекались только в читальном зале. С одной стороны, она знала, что для него она еще малолетка, и знала, что он это знает; с другой стороны, ей было все равно, а читальный зал давал возможность обходить вопрос возраста стороной. Обычно девятиклассники там не сидели, но Чарли была исключением, поскольку у нее оставалось свободное время между занятиями с логопедом и учителем чтения – так что, возможно, Кайл просто решил, что она старше.

На Чарли в школе редко обращали внимание, но лучше бы этого не делали вовсе. Строго говоря, Кайл не был у нее первым. Она разменяла свое самоуважение на защиту или на то, чтобы ее просто оставляли в покое, когда она опускалась на колени в темных классах и кладовках. Хотя ни одна из этих встреч не была приятной, бывали моменты, когда она чувствовала себя сильной: она могла дать другим то, чего они так хотели.

С Кайлом все было иначе. Она пришла в восторг, когда он впервые начал обращать на нее внимание. Их общение было вполне дружеским, потом в нем появился флирт – он нежно держал ее за руку и рисовал дурацких человечков на ее коже. Чем больше времени они проводили вместе – в основном занимаясь сексом и накуриваясь на диване у него в подвале, – тем яснее становилось, что у них нет почти ничего общего и что ее радость от того, что она с ним, вероятно, была бы точно такой же, окажись на его месте любой другой парень, который хорошо к ней относится. А Кайл относился к ней хорошо, хотя и любил говорить, что они просто трахаются и больше ничего. Они встречались время от времени в течение всего года, а потом он, наверное, окончил школу. Она писала ему пару раз летом, но так и не получила ответа.

Она знала, что не должна писать ему сейчас, пыталась убедить себя, что Ривер-Вэлли – это ее шанс оставить Джефферсон и все, что он собой представлял, позади. Субботний вечер она провела в Инстаграме: скроллила ленты бывших одноклассников и подписывалась на новых из Ривер-Вэлли. В какие‐то моменты их фотографии становились неразличимы – девушки в кроп-топах, позирующие для селфи, держа пальцы в форме буквы V, футбольные матчи, чирлидеры, смузи, – но время от времени монотонность этого листания прерывалась видео от какого‐нибудь ученика Ривер-Вэлли, где он говорил на жестовом языке так легко, небрежно и быстро, что Чарли опять ничего не понимала. Она заснула около полуночи и проснулась рано, держа в руке разряженный телефон. Она сунула шнур в розетку, посмотрела, как телефон включается – от Остина по‐прежнему ничего не было, – а потом поплелась на кухню.

Доброе утро, – сказал отец.

На кухне приятно пахло его фирменными французскими тостами. Чарли села и позволила отцу положить на ее тарелку три ломтика, снова чувствуя себя маленьким и немного избалованным ребенком. Ей вдруг стало интересно, как проходит завтрак в доме Кэйлы.

Сходим потом куда‐нибудь пообедать?

Да, отлично, – сказала она.

Но в итоге ее отец-трудоголик уселся за компьютер и полдня не отрывался от экрана, пропустив время обеда. Он не раз говорил, что лучше всего ему работается по выходным, когда никто не отвлекает его вопросами. Поэтому Чарли оставила его в покое, сделала себе сэндвич с арахисовой пастой и нашла в телефоне номер Кайла. Может, у нее получится хотя бы достать еще травы.

привет, – написала она.

Че! хорошо, что ты написала. я как раз хотел сменить номер. как ты? как джефф?

хз. я ушла оттуда.

переехала?

нет, перешла в школу для глухих.

ясно. я щас в вост колсоне.

давай встретимся?

вечером у нас концерт… но все равно приходи!

Концерт, подумала Чарли. Она не могла припомнить, чтобы Кайл играл на каком‐нибудь инструменте. С другой стороны, она и не спрашивала.

канистра, в 7. это на вайн.

ок, – написала она.

Она включила телевизор, вполглаза глядела в экран и раздумывала, как поступить. В конце концов она остановилась на классической тактике детей разведенных родителей: сказала отцу, что собирается навестить мать, а на следующее утро прямо оттуда поедет в школу.

Ты останешься у мамы… по собственному желанию? – спросил он.

Чарли пожала плечами.

Помогаю ей с костюмами для “Юной мисс Огайо”, – сказала она.

Ты что, наглоталась капсул для стирки? Я видел такое в новостях.

Чарли закатила глаза и сказала, что поедет на автобусе – что, в общем‐то, было правдой, – а потом села на ТУППО и отправилась в Восточный Колсон.

Она вышла на стоянке возле казино, чувствуя, как ее мутит от тряски автобуса и от резкого торможения. На улице уже стемнело, и, хотя Чарли не хотелось в этом признаваться, она боялась. Дело было не в том, что нервная мать регулярно кормила ее страшилками из вечерних новостей – точнее, дело было не только в этом, – страшнее всего казались пустыри, когда рядом не было вообще никого. Участок Вайн-стрит между магазинами в Центральном Колсоне и “Канистрой” выглядел полностью заброшенным. Хотя она знала, что всего через две улицы отсюда хипстеры выстраиваются в очередь за мясом на гриле и пивом из мини-пивоварен, здесь здания квартал за кварталом были заколочены, опечатаны и снабжены светоотражающими вывесками “Посторонним вход воспрещен”. На фанере яркими красками были нарисованы окна, двери и цветочные кашпо, будто в вымершей пряничной деревеньке, – чья‐то продиктованная благими намерениями попытка создать праздничное настроение стала метафорой злосчастного города: развалины под маской красивого фасада.

Чарли еще не родилась, когда в городе шли протесты, но она знала о них или, по крайней мере, слышала; все ее детство Восточный Колсон регулярно попадал в список самых опасных районов Огайо, а говорящие головы из телевизора то и дело назначали виноватых. Все время возникали какие‐то проекты по возрождению этой части города – налоговые послабления привлекали то пивоварни, то завод бионических протезов, то казино, владельцы которого прощупывали здесь почву. Ходили даже слухи, что в этом месте будет строиться жилой комплекс, похожий на тот, где жил ее отец. Хотя серьезная криминальная деятельность теперь была оттеснена к самым границам города, вечером это кладбище таунхаусов оставалось неспокойным районом.

“Канистра” выглядела закрытой, и у входа стояло всего несколько подростков в облаке дыма, но когда Чарли потянула за ручку, дверь открылась, и внутри обнаружились некоторые намеки на грядущий концерт: барная стойка со стульями, свисающие с потолка лампы и диванчики по периметру зала; напротив двери – закрытое ставнями окошко с выведенной баллончиком надписью “ГАРДЕРОБ”; пластиковый столик, а на нем две картонные коробки с оторванными клапанами, на которых кто‐то написал: “Футболки по 15 долл.”. Чарли прошла вдоль бара и открыла черную двойную дверь, которая вела в большое помещение со сценой, тоже пустое. На заднике висела черная ткань с надписью “РОБЕСПЬЕРЫ”, неровно выведенной белой краской.

Она посмотрела на свой телефон – было 19.06. Появились два парня – один лохматый, другой с ирокезом, – тащившие через сцену огромный черный усилитель. Она явно пришла куда‐то не туда, если ничего еще не подготовлено. Она повернулась, чтобы уйти, но увидела, что лохматый парень заметил ее. Он прикрыл глаза ладонью от света софитов и позвал:

Эй! Ты же знаешь, что семь означает восемь, да?

Парень с ирокезом хихикнул.

Я, э-э, ищу Кайла.

Они переглянулись, потом расхохотались.

Черт! – сказал лохматый.

Он здесь?

Парень спрыгнул со сцены.

Ты сказала “Кайл”?

Она кивнула.

ЧЕРТ!

Парень с ирокезом, оставшийся на сцене, теперь согнулся пополам от смеха, положив руки на колени. Второй, стоявший рядом с Чарли, повернулся и сказал ему что‐то, чего она не могла разглядеть. Мудаки, подумала она и направилась обратно к двери. Он схватил ее за плечо.

Нет-нет, – сказал он. – Он тебя ждет. Слэш! – крикнул он в сторону кулис и снова разразился смехом, увлекая Чарли вверх по ступенькам в гримерку сбоку от сцены.

Там было темно и дымно. Девушка с короткими голубыми волосами смерила Чарли с ног до головы таким прожигающим взглядом, что Чарли заранее почувствовала себя неловко за то, как ей предстоит опозориться этим вечером.

Твоя малолетка здесь, – сказала девушка.

Парень, который когда‐то был Кайлом, поднял взгляд от путаницы проводов и улыбнулся. Его можно было узнать по глазам, но в остальном мало что в нем осталось прежним. Он сильно похудел, но и одежда на нем была более облегающей, а волосы стали длиннее и грязнее. В Джеффе его стиль ничем особенным не отличался, и он выглядел почти благопристойно – парень в поло среди моря других парней в поло. Теперь на нем была черная майка, открывающая слегка изгибающиеся татуировки в виде черно-красных флагов, по одной на каждом плече, которых Чарли точно не видела в прошлом году. Внезапность его преображения ошеломляла – что могло изменить его так быстро и так разительно? Она подумала, уж не зря ли пришла сюда.

Че! – сказал он. – Давно не виделись.

Он встал, обнял Чарли за плечи и предложил ей свою сигарету. Она покачала головой. Он пожал плечами.

Ладно, еще _______ впереди. Народ, это Чарли.

Кайл указал на лохматого, на парня с ирокезом, на девушку.

Грег, Сид, Лем, – сказал он.

Лем? – спросила Чарли. – Как… лемур?

Да, – сказал Кайл, но девушка энергично замотала головой. – Да, именно так это и звучит, не обращай на нее внимания.

Почему они так психанули, когда я назвала тебя Кайл? – спросила она.

Он покраснел.

Долгая история. Но теперь я Слэш.

Это прозвище было настолько дурацким, что Чарли даже почувствовала облегчение, и ей захотелось закатить глаза, но когда свет по‐другому упал на его лицо, она заметила рубец, который шел по диагонали через лоб к переносице и оставил проплешину на брови.

Я не малолетка, – сказала Чарли, хотя, по правде говоря, она точно не знала, сколько Кайлу-Слэшу – девятнадцать? Двадцать? Значит, это было незаконно?

Все равно мелкая, – сказала Лем, поднимая взгляд от кучи косметики, которую вывалила на пол. В этом и заключалась проблема со слышащими людьми – никогда нельзя было понять, слушают они тебя или нет.

На мелкую не тянет, – сказал Сид.

Кайл-Слэш рассмеялся. Девушка вскочила и шлепнула Сида по переднему шипу ирокеза, который безвольно свесился набок.

Да чтоб тебя! – закричал он, явно разрываясь между желанием дать Лем сдачи и привести прическу в порядок.

А ты. – Она ткнула пальцем в Кайла-Слэша. – Если ты не сядешь в тюрьму за то, что трахался с ней, это не значит, что тебе надо _______ наркоту.

Да остынь ты, это просто ________, – сказал он. Повернулся к Чарли: И ты же останешься на ночь?

Чарли почувствовала, что краснеет.

Ну, может быть, – сказала она, хотя уже приняла решение.

Хотя стоп, – сказал он, ткнув ее локтем в ребра. – Разве тебе не надо в школу?

Завтра не надо, – сказала Чарли.

Да? И с чего бы?

С того, что школа идет в жопу.

Это я одобряю, – сказал Кайл-Слэш.

И он поцеловал Чарли в губы, скорее от избытка ненависти к школе, чем от тяги к ней самой, но тем не менее это было приятно. Потом он порылся в кармане, вытащил пакетик с полупрозрачными кристаллами, высыпал их на сиденье стула и ловко раскрошил пластиковой карточкой.

Ты уже пробовала экстази, да? – спросил он Чарли, разделяя порошок на пять маленьких порций.

Она не пробовала.

Конечно, – сказала она.

Кайл-Слэш прищурился, оглядывая комнату. Нашел полупустую бутылку “Гаторейда” и высыпал в нее одну из горок.

Заказ готов, – сказал он.

Остальные подошли к стулу, аккуратно взяли пальцами каждый свою дозу и положили под язык. Он встряхнул бутылку и протянул ее Чарли.

На. Новичкам лучше так.

Чарли неуверенно посмотрела на бутылку, потом сделала глоток. Грег вертел в руках лист бумаги, весь покрытый чем‐то похожим на миниатюрные наклейки с Дональдом Даком. Чарли вытянула шею, чтобы лучше видеть, но Кайл-Слэш вырвал листок из рук Грега и сунул его в передний карман своего чехла для бас-гитары.

Не мешать перед концертом!

Ну чтоб быстрей подействовало, – заныл Грег.

Не канючь, – сказала Лем. – Потом получишь обратно.

Чарли не совсем понимала, что происходит, но вскоре лицо Кайла-Слэша опять просветлело, и он обратился к ней.

Чуть не забыл, – сказал он, опять засовывая руки в карманы. – Принес тебе кое‐что.

Тебе нужна поясная сумка, – сказала Чарли и увидела, как Лем фыркнула.

Он достал что‐то похоже на вытащенный из упаковки презерватив, и Чарли поморщилась, когда он протянул это ей.

Господи, извращенка! Это воздушный шарик! – сказал он.

Чарли взяла предмет большим и указательным пальцами, но держала его на расстоянии от себя.

Эм. Ну спасибо, – сказала она.

Я видел такое в документальном фильме. Про панков в _______, и там показывали, как они арендовали клуб глухих для своих концертов. Надуваешь шарик и можешь чувствовать через него вибрацию.

Концерты в клубе глухих? – сказала она.

Он пожал плечами.

И глухие туда ходили?

Конечно. Это же их клуб.

Она взяла шарик и сунула его в задний карман.

Спасибо.

Ты же понимаешь, что его нужно надуть, да?

Я не собираюсь стоять как дура с этим воздушным шариком.

Это не Джефф. Они не будут над тобой смеяться.

Можешь остаться тут, за кулисами, – сказала Лем. – Если хочешь.

Как знаешь, – сказал Кайл-Слэш. – Минут через двадцать тебе будет на все насрать.

Он похлопал по бутылке “Гаторейда” в ее руке, взял гитару и жестом пригласил свою группу на сцену. Чарли залпом допила остатки и стала искать выход в зрительный зал.

Она не сказала Кайлу-Слэшу, что прекрасно знает, как распространяется звук внутри воздушных шариков. Логопеды в Колсонской детской больнице изобрели множество способов использовать их против нее: заставляли ее надувать шарики, втягивать воздух обратно, держать их в руках, чтобы почувствовать громкий или тихий, высокий или низкий звук. Такие сеансы всегда вызывали у нее сочувствие к врачам, которые упорно называли эти занятия “играми”. Она недоумевала, неужели этих мило улыбающихся женщин действительно так веселят шарики.

Обычно Чарли ассоциировала музыку с матерью: изящные танцы под аккомпанемент оркестра, нежные баллады, которые та разучивала со своими конкурсантками. Чарли могла слышать звуки, из которых состояла музыка, но у нее всегда было ощущение, что она что‐то делает неправильно – музыка для нее была монотонной, когда должна была взмывать вверх и нырять вниз, раздавалась вдалеке, вместо того чтобы проникать внутрь.

Сейчас все было не так. Когда она вернулась на танцпол, музыка вспорола ее, как тысяча ножей, скрежещущих по тарелкам. Она поспешно сняла процессор, отключая звук в голове, но даже без него зал действовал на нее ошеломляюще – она стояла в дальнем конце, с немалым ужасом наблюдая, как зрители сталкиваются в круговой давке, как парни с самозабвением налетают друг на друга, будто их несет центробежной силой. В зале уже стоял едкий запах – пота, пивных дрожжей и травки, – а пол был покрыт пятнами разной степени свежести, скользкими в одних местах и клейкими в других, так что от алкоголя и газировки подошвы ее “конверсов” стали липкими.

Она подумывала уйти, но, когда толпа нахлынула на нее, проще было не сопротивляться. Ощущение было даже приятным (за исключением того момента, когда она получила локтем в грудь): ее увлекала за собой чужая энергия. Вот на что, наверное, похож океан или те церкви, где люди падают в обморок, подумала она, когда рукав спиральной галактики затянул ее внутрь.

В конце концов водоворот вытолкнул ее вперед, и она оказалась у самого края сцены, так что музыканты прыгали прямо перед ней – Слэш потел и мотал головой в такт басовой партии, голубые волосы и фиолетовая гитара Лем сливались в неясное пятно.

Зрение Чарли стало размытым, как будто она попала в какой‐то арт-проект по ночной съемке с длинной выдержкой – она видела ореолы вокруг софитов, за каждым движением Слэша и его друзей тянулся след. Она чувствовала музыку кожей, но только добравшись до переднего края, когда колонка оказалась прямо над ней, ощутила музыку внутри: в животе защекотало, в горле застучало, пульс участился в такт игре Слэша. Это вызывало одновременно восторг и легкую тошноту. Она вырвалась из потока и прижалась к сетчатому динамику колонки. Музыка билась в ее грудной клетке, музыка, похожая на сердечный приступ. Она закрыла глаза, почувствовала вспышки огней на веках и музыку на коже и стояла так, пока не зажегся свет.

Следующее, что она помнила, – толпа рассеялась, она сползла на пол и сидела, прислонившись спиной к проводам, а Слэш оказался перед ней и пинал ногой ее кед.

Господи, ты одна такая, кто может отрубиться во время трипа, – сказал он.

Я не спала, – сказала она.

Слэш протянул руку, Чарли вложила в его ладонь свою, и он с неожиданной силой прижал ее к себе. Она медленно подняла глаза. Он опустил руку ей на поясницу, потом ниже, и она почувствовала, как по всему телу пробежали мурашки, как будто часть музыки еще оставалась у нее внутри. Она просунула палец в шлейку его ремня, и их тела слились сами собой – во всяком случае, у нее это точно получилось само собой, – бедра и животы стали единым целым, его губы коснулись ее губ. Но когда Чарли приподнялась на цыпочки, чтобы поцеловать его крепче, он отшатнулся назад и что‐то крикнул через ее плечо. Помолчал, потом раздраженно всплеснул руками.

Да там, блядь! В кармане!

Чарли обернулась и увидела, что Грег роется в чехле от бас-гитары Слэша.

Если ты так обдолбался, что даже найти их не можешь, они тебе и не нужны, – сказал Слэш. – Я тебя больше домой не потащу.

Грег только улыбнулся, оторвал от листа один из квадратиков с изображением Дональда Дака и сунул его в рот.

Ты придурок, – сказала Лем и выхватила у него оставшуюся часть листа.

Сердце Чарли бешено колотилось, на лбу выступил пот, но почему‐то это вызывало приятное волнение: ощущения были скорее как в парке аттракционов, чем как при панической атаке. Поле ее зрения расширилось, сознание развернулось, как будто во лбу распахнулась дверь. Она снова надела процессор, и звук хлынул в ее голову теплым приливом.

Так мы идем или нет? – спросила Лем.

Из всей группы она была единственной, кого как будто не накрыло.

Куда? – спросила Чарли.

Кайф совсем не тот, если не пойти танцевать! – сказал Слэш и снова притянул Чарли к себе.

Вайн-стрит преобразилась у нее на глазах – теперь пустота вселяла надежду на будущее, а крашеная фанера обрела праздничный вид. У каждого светофора вырос хвост, как у воздушного змея, а каждая фара напоминала падающую звезду.

Видите кометы? – рассеянно спросила Чарли.

Вот это тебя вштырило, – сказала Лем.

Идя по улице, Слэш и Чарли раскачивали сцепленными руками. Чарли больше не могла уследить за разговором, но ей было все равно, она получала удовольствие от туманной смеси голосов и от звуков города.

Они остановились у ряда складов, на каждом из которых красовалось предупреждение о камерах и штрафах. Табличка на последнем здании гласила, что оно подлежит сносу. Но Чарли чувствовала, как что‐то жужжит внутри, и когда Слэш запрыгнул на погрузочную платформу и потянул на себя металлические двери, электронная музыка выплеснулась наружу, словно открыли вакуумный затвор. Внутри какая‐то женщина нарисовала маркером у них на руках крестики, а потом дала каждому по порции алкогольного желе. Лем выпила свой шот и повесила пластиковый стаканчик на один из шипов Сида; Слэш и Чарли последовали ее примеру. Грег отстал от них, прислонившись к стене, и пристально разглядывал собственные руки.

Сид махнул рукой, показывая, что Грега надо оставить в покое, мотнул головой, чтобы стряхнуть стаканчики с волос, и они упали на пол, где уже валялось несколько десятков других. Чарли нравился хруст под ногами – это напоминало ей о тех редких случаях, когда у них в Колсоне выпадал снег, и она представляла, как давит льдинки, пока Слэш тащил ее к центру склада. Под пульсирующими огнями уже танцевало около сотни человек.

Шикарное место, – сказала Чарли.

Что?

Если уж и нарушать закон, то только так!

Я не понимаю! – сказал Слэш.

Я не понимаю! – передразнила она.

Он притянул ее к себе и яростно поцеловал. Покачиваясь вместе с ним в такт движениям всего зала, она начала тереться о его бедра, пока не почувствовала, как у него встает. В конце концов они перестали целоваться, но продолжали танцевать, крепко прижавшись друг к другу, Слэш осторожно раздвинул рукой колени Чарли, чтобы она могла оседлать его ногу. От этого трения она почувствовала себя пьяной – тело пылало, кожа была горячей и зудела при малейшем прикосновении, как будто все нервы обнажились. Чарли снова подумала о конкурсантках, с которыми работала ее мать: интересно, чувствуют ли они такую же невесомость, когда танцуют, но эта мысль не задержалась у нее в голове надолго. Теперь она поймала такой сильный приход, что даже воспоминания о матери не могли помешать ей кайфовать.

Рядом замаячили Лем и Сид, и они со Слэшем оторвались друг от друга и смешались с другими танцующими, большинство из которых теперь прыгали, как на рок-концерте, необузданные и потные, вскинув руки в воздух, выкрикивая слова песни и двигаясь как единое целое.

Чарли на время потеряла Слэша из виду, но ее мимолетное беспокойство быстро сменилось очередным приливом эйфории, и она продолжала прыгать. Он вернулся с новыми порциями алкогольного желе и показал ей свою руку, на которой написал маркером:

Хочешь свалить отсюда?

Она выпила свой шот и увлекла его на улицу.

Язык тела

На следующее утро Чарли проснулась голой поверх одеяла. Сквозь сломанные жалюзи Слэша пробивались лучи яркого зимнего солнца. Она торопливо огляделась в поисках упаковки от презерватива, заметила ее и облегченно выдохнула, впервые осознав, что задерживала дыхание. Когда паника улеглась, она стала рассматривать комнату. Кроватью Слэшу служил лежащий на полу матрас, никакой мебели не было, только стопки книг вдоль пустых стен. Она почувствовала руку на своем плече и, повернувшись, обнаружила, что Слэш смотрит на нее с беспокойством: он, видимо, услышал, как она вздохнула.

У тебя все норм?

Горло саднило, будто она наглоталась песка. Она несколько раз попыталась откашляться, но в итоге просто улыбнулась и кивнула.

Залезай сюда, – сказал Слэш, поднимая одеяло и подзывая ее к себе.

Она придвинулась к нему, но он отстранился. Она постаралась не показывать свое разочарование. Понятно было, что он сделал это ради нее; он хотел поговорить и хотел, чтобы она могла видеть его лицо. Он всегда был к ней внимателен, даже когда они просто встречались ради секса, как будто интуитивно знал, что делать, и в разговоре шел ей навстречу. Изменилось бы что‐нибудь, думала она, если бы больше людей в Джеффе поступали так же?

Ну что, – сказал он, убирая волосы с ее лица, – тебе было хорошо вчера?

Да, – сказала она.

Он провел рукой по ее шее и затылку, поднимаясь к тому месту, где под кожей находился магнит. Она позволила ему погладить пальцем шрам, который всегда его интересовал.

А это что? – спросила она, дотрагиваясь до проплешины на его брови, до блестящего рубца на переносице.

А, ерунда.

Что случилось?

Получил бутылкой в лицо. На акции протеста.

Чарли поморщилась.

Да ничего особенного, – сказал он. – Просто на лице кожа тонкая, остаются шрамы. Когда мне от копов прилетело, было намного хуже.

Копы тебя избили? За что?

Издержки профессии.

Из-за группы? – спросила Чарли.

И не только.

А что еще?

Да так, – небрежно сказал он. – Революция.

Слэш вздернул брови, как будто поддразнивал ее, но она видела, что он серьезен. Он стал другим, и дело было не только в шраме, новой одежде и татуировках. В Джеффе он был эдаким раздолбаем, обычным любителем травки, который разыгрывал дежурных в читальном зале и громко хохотал. Теперь его имидж стал куда более вызывающим, но сам он держался спокойнее, и в этом спокойствии было что‐то слегка пугавшее Чарли.

Что случилось с тобой летом? – спросила она.

Просто начал кое‐что замечать, вот и все, – сказал он.

За все время, что они были вместе, Слэш, насколько она помнила, никогда не заводил разговоров о политике. Никто из тех, кого она знала в Джеффе, об этом особенно не говорил – во всяком случае, до активных действий не доходило, если не считать футболок со слоганами или наклеек на тетрадях. Чарли, со своей стороны, была слишком занята собственным выживанием, чтобы думать о политических вопросах. Но теперь слово “революция” что‐то в ней задело. Она вспомнила баннер с названием группы, который видела прошлым вечером; это слово, кажется, должно было что‐то означать, но из тех обрывков школьных знаний, которые остались у нее в голове, ничего не складывалось.

Скажешь название своей группы?

Сначала он явно растерялся, но когда она положила ладонь на его шею, поперек кадыка, он понял.

Ро-бес-пьер, – сказал он.

Она повторила звуки.

Да, так. Только помягче, по‐французски.

Почему именно они? – решилась спросить она.

Кто?

Ро-бес-пьеры, – сказала она.

Чарли видела, что он чуть было не засмеялся, но потом понял, что она говорит серьезно.

Нет, Робеспьер. Это человек такой, главный деятель Французской революции. Брал штурмом тюрьмы, перебил кучу богатых мудаков. В общем, наcтроен был радикально.

У нее в голове всплыло смутное воспоминание о прошлогоднем уроке истории, презентация о каких‐то беспорядках, и…

Подожди, – сказала она. – Это тот, который с…

Что это было за слово? Она попыталась представить его на слайде, но даже если бы смогла, все равно не знала, как произнести его вслух.

Короче, такая штука для отрубания голов.

А, так ты его знаешь!

Но он убил кучу народу!

Иногда перемены невозможны без насилия, – спокойно сказал Слэш. – Ты так не думаешь?

Не знаю, – сказала она. – А как же, например, Мартин Лютер Кинг?

Слэш закатил глаза.

Лютер Кинг вообще‐то идей хиппи не проповедовал, – сказал он. – Это белые его _______ и сделали из него какую‐то овечку.

Белые его что? – спросила Чарли.

Пришили. П-р-и-ш-и-л-и. Ну, убили.

Я не понимаю.

Чарли теряла нить разговора. Она не знала, при чем тут овечка, и вдобавок ее озадачило то, как Слэш говорил о белых, учитывая, что сам он был даже белее ее матери, почти прозрачный, так что под кожей у него проступали яркие зеленоватые вены. Она пожала плечами.

Смотри, – сказал он. – Предположим, что у тебя рак. Огромная опухоль! Ее же надо как‐то убрать. Что ты будешь делать?

Операцию? – сказала она.

Вот именно. Вырежешь все плохое. Наверняка в твоей жизни есть что‐то, без чего тебе было бы лучше?

Пожалуй, даже много чего, подумала Чарли – имплант, уроки математики, может быть, даже мама, – хотя она сомневалась, что готова вырезать эти вещи из своей жизни навсегда, как предлагал Слэш.

Наверное, – сказала она.

Ну вот для этого и нужна гильотина.

Гильотина. Она протянула руку, чтобы снова коснуться его шеи, заставила его повторить, пытаясь примирить Робеспьера в понимании Слэша с той намного более одиозной личностью, образ которой выводил на экран проектор на уроках мистера Брюэра.

Знаешь, Робеспьер был еще и _______, боролся с церковной коррупцией…

Был кем?

А-бо-ли-ци-о-нис-том. Это значит противником рабства. Хотя, думаю, в Джеффе ты бы этого не узнала, даже если бы могла слышать.

Чарли провела пальцем по контуру его татуировки и почувствовала внезапный прилив нежности к нему, сладкое жжение в глубине горла. Хотя она все еще не до конца понимала, что вызвало такое преображение, оно было, несомненно, интригующим. Она свесилась с края кровати, порылась в карманах джинсов в поисках телефона и дала ему. Он посмотрел на нее удивленно.

Ты сказал, что у тебя новый номер телефона?

Он посмотрел на ее протянутую руку, внезапно смутившись.

Извини, Че. Я не могу.

Ясно, – сказала она.

Это не из‐за тебя.

Она соскользнула с кровати и подобрала с пола одежду, но у нее закружилась голова, и ей пришлось снова сесть, чтобы вывернуть джинсы лицевой стороной наружу. У Слэша был такой вид, словно он хотел сказать что‐то еще, но Чарли отвернулась; она унаследовала отцовский цвет кожи, но все равно заметно краснела, когда расстраивалась, и особенно – когда чувствовала себя неловко. Как она всегда умудряется попадать в идиотское положение? Если бы он хотел встречаться с ней и дальше, он бы сказал сам. Она подумала, уж не права ли, в конце концов, была мать с ее представлениями об отношениях и о скромности.

Серьезно, – сказал он, становясь перед ней, чтобы она могла его видеть. – Я на время ухожу в подполье.

Как знаешь. Я не пытаюсь тебе навязываться.

Слэш посмотрел через ее плечо на мятые простыни.

В смысле, я не встречаюсь со слышащими парнями.

Больше не встречаюсь, – добавила она.

Слэш опустил взгляд на ее руки. Чарли видела, что ее слова привели его в замешательство.

А. Ну тогда ладно.

Ее вещи – кошелек, ключи, телефон, процессор – были разбросаны по полу, и она с трудом собрала их. Невероятно, как все это умещалось в карманах джинсов.

Хочешь позавтракать? – сказал он.

При упоминании о еде похмелье немедленно дало о себе знать, и у нее скрутило желудок.

Нет, спасибо. Мне лучше уйти.

Она снова надела процессор, чтобы нести на одну вещь меньше, и дернулась, когда вой проезжающей сирены просверлил ей голову. Без наркотиков звук снова стал ее врагом, утратил бархатистость и пьянящий эффект. Слэш натянул боксеры и проложил вдоль ее ключиц дорожку поцелуев, от которых колени у нее превратились в желе.

Ну дай я хоть выпущу тебя, – сказал он. – ________ довольно тяжелая.

Что? – переспросила она.

Слэш не ответил, но когда они вышли в прихожую, она увидела, что пол в доме снят до чернового, а окна заколочены снаружи. Толстый оранжевый шнур тянулся по всей длине комнаты к единственному источнику света – лампе, стоящей на картонной коробке.

На диване, обитом уродливым коричневым вельветом, спал Грег, свесив с подушки голову над ведром. В комнате воняло рвотой, но Слэш, казалось, этого не замечал.

Здесь вся группа живет?

Слэш кивнул и оглядел Грега.

Хорошо, что кто‐то притащил его домой, – сказал он и открыл входную дверь, за которой оказался кусок фанеры.

Слэш отодвинул его в сторону и нырнул под него. Снаружи, на крыльце, было слишком светло, но зато достаточно прохладно, чтобы тошнить перестало. Она наблюдала, как по груди Слэша ползли мурашки.

Иди внутрь, – сказала Чарли.

Придешь еще в “Канистру”?

Может быть, – сказала она.

Он попытался поцеловать ее на прощание, но она подставила ему щеку. Потом она ушла. Слэш провожал ее взглядом до конца улицы, обхватив себя руками, и она видела, как он нырнул обратно под фанеру, спасаясь от утреннего холода, когда она заворачивала за угол. Кожа у нее была липкой, во рту было сухо и мерзко. Она зашла в “Серкл Кей” и купила бутылку воды, потом зашагала в сторону центра, пока не добралась до автобусной остановки.

Хотя Чарли, вероятно, пропустила бы только первый урок, она не могла заставить себя вернуться в школу, поэтому поехала к отцу и очень долго стояла под душем.

После этого она включила телефон в розетку, и он сразу же поприветствовал ее кучей сообщений от матери, которые становились все более истерическими и в основном сводились к вопросу “ты где?”.

в школе, – решила рискнуть Чарли.

ага позвонил какой‐то робот и сказал что тебя нет.

тебе позвонил робот?

ГДЕ ТЫ

у папы. плохо себя чувствую.

господи

прости. не хотела тебя пугать.

пусть отец с тобой посидит.

ок, – ответила Чарли.

Она написала сообщение отцу, легла поперек кровати, набрала в гугле “Робеспьер” и долго плакала, уткнувшись в рукав рубашки, пока не заснула.

Робеспьер, Максимильен

Материал из Википедии – свободной энциклопедии

Запрос “Робеспьер” перенаправляется сюда; см. также другие значения.

Максимильéн Мари´ Изидóр де Робеспьéр (6 мая 1758–28 июля 1794) – адвокат, влиятельный деятель Великой французской революции. Он выступал от имени граждан, которых считал “безгласными” – как правило, тех, у кого не было собственности, образования или других ресурсов, – и отстаивал их право носить оружие, служить в армии и занимать государственные должности. Он также выступал за всеобщее избирательное право среди мужчин, отмену рабства и отмену целибата для духовенства.

Во многом именно в результате его усилий 10 августа 1792 года пала французская монархия и был созван Национальный конвент. Робеспьер призвал положить конец феодальным порядкам, обеспечить всеобщее равенство перед законом и прямую демократию, хотя впоследствии его обвинили в попытке установить диктатуру.

К 1793 году Робеспьер воплотил в жизнь идею армии санкюлотов (буквально это означает “бесштанные”: армия состояла из простых людей, а не из представителей бывшего правящего класса), чтобы та следила за соблюдением новых законов. В июле 1793 года Робеспьер был назначен членом Комитета общественного спасения; в октябре Комитет объявил себя действующим революционным правительством.

Хотя Робеспьер не доверял католической церкви, атеистом он не был и поэтому внедрил особую форму деизма, культ Верховного Существа, который должен был стать новой государственной религией Франции, поскольку Робеспьер считал веру в “высший моральный кодекс” важнейшим принципом справедливой республики.

Хотя эксперты расходятся во мнениях относительно начала Периода террора во Франции, большинство соглашается, что его разгар пришелся на период с лета 1793‐го по лето 1794 года, в течение которого было вынесено 16 594 смертных приговора и еще 10 000 заключенных умерли в тюрьмах. Казни обычно были публичными, приводились в исполнение с помощью гильотины, а их жертвами становились богатые люди, священнослужители и те, кто подозревался в контрреволюционной деятельности.

Хотя формально Робеспьер был только одним из членов Комитета наравне с остальными, в то время никто другой во Франции не обладал настолько огромным влиянием. Именно из‐за мощного воздействия его основополагающих убеждений, а также из‐за насильственной пропаганды культа Верховного Существа на него возлагается такая большая ответственность за Период террора.

В конце концов стремление Робеспьера к идеологической чистоте внутри республики настроило народ против него, и он вместе с союзниками был арестован и выдворен из парижской ратуши. Казнь Робеспьера и еще около девяноста его единомышленников фактически положила конец Террору.

Робеспьер был обезглавлен и похоронен в братской могиле на кладбище Эрранси. Его наследие и та пропасть, которая пролегает между его идеалами на бумаге и их воплощением в реальности, и по сей день остаются предметом исторических дискуссий.

Фебруари уже неоднократно звонили в четыре часа утра, но легче подобные звонки от этого не воспринимались – отчаянная трель, пробивающаяся сквозь сон, ощущение, что сердце застряло где‐то в горле, а ноги и руки стали чужими. Она отвечала на такой звонок в ночь, когда умерла ее бабушка, и еще на один несколько лет спустя, когда какой‐то пьяный водитель “лендровера” насмерть сбил ее дядю, впечатав его в дерево. Тогда она спускалась по лестнице на кухню, чувствуя босыми ступнями холод линолеума, и хрипло говорила в трубку. Оба раза она была ребенком, но звонки были предназначены ей – по крайней мере, только через нее информация могла поступить к отцу и матери.

Теперь ее телефон тонким прямоугольником светился в иссиня-черном мраке спальни, и на экране горело “Служба безопасности Ривер-Вэлли”. Ее прошиб пот еще до того, как она успела ответить. Лежащая рядом Мэл хлопнула ладонью по своему собственному телефону, потом повернулась и с недовольством посмотрела на Фебруари, сообразив, что для будильника еще слишком темно.

Извини, – сказала Фебруари и ткнула в зеленую кнопку.

Мисс Уотерс? – раздался встревоженный голос начальника службы безопасности. – У нас проблема.

Кто это? – зашипела Мэл.

Фебруари подняла указательный палец – подожди, мол.

Что случилось, Уолт? – сказала она в трубку. – Никто не пострадал?

С детьми все в порядке. Это ваша мать.

Что? Зачем она вам понадобилась? Который час?

Нет-нет, – сказал Уолт. – Она здесь. В кампусе.

Что?

Фебруари соскочила с кровати, но запуталась в простыне. Она дернулась назад и ударилась пальцем ноги о кровать.

Да чтоб тебя! – сказала Фебруари.

Мэл застонала.

Мэм? – сказал Уолт.

Извините, это не вам. То есть да, вам тоже. Просто…

Она подбежала к лестнице и, посмотрев вниз, обнаружила, что входная дверь нараспашку.

Я сейчас приду.

Мисс Уотерс?

Да.

Возьмите с собой халат, хорошо?

Уолт повесил трубку, а Фебруари похромала в ванную, бросила телефон на кучу грязных полотенец, обернула кровоточащий палец салфеткой и вытащила вчерашнюю одежду, лежавшую в корзине сверху.

Что происходит? – спросила Мэл.

Моя мама. Она в кампусе.

Что?

Она у Уолта. Я возьму твой халат.

Что мне сделать?

Я не знаю, – сказала Фебруари и поспешила вниз по лестнице в ночь.

Фебруари обнаружила свою мать в кабинете Уолта, завернутую в его куртку.

Слава богу, ты здесь! Он отказывается зачитывать мне мои права! Скажи ему, что я требую адвоката.

Извините за… – Уолт указал на куртку. – На ней нет штанов.

Тебя не арестовали. Это Уолт, помнишь? Из Ривер-Вэлли.

Ее мать стала разглядывать Уолта, и на мгновение Фебруари показалось, что она увидела проблеск узнавания.

Моя сестра внесет за меня залог и засудит весь ваш отдел.

Фебруари вздохнула и одними губами извинилась перед Уолтом. Он кивнул.

Пойдем домой, – сказала Фебруари матери, протягивая ей халат.

Уолт вышел из кабинета, и Фебруари сняла с нее его куртку. Одетая только в старую отцовскую футболку “Кливленд кавальерс”, мама выглядела очень маленькой. Фебруари укутала ее в халат Мэл и взяла под локоть.

Еще раз спасибо, Уолт, – сказала она, когда они выходили. – Я вам позже позвоню.

Спокойной ночи, мэм.

Нам нужно поговорить, – сказала Мэл несколько дней спустя, после того как с ужином было покончено и мать Фебруари благополучно уложили в постель.

Все это время Фебруари работала из дома – присутствовала на встречах по видеофону, отвечала на электронные письма, – а потом взяла маму с собой в “Холденс”, где купила два замка и вставила их в главную и боковую двери на такой высоте, чтобы мама не могла до них дотянуться.

Я понимаю, – сказала Фебруари. – Думаю, нам нужна система безопасности – и, возможно, какие‐нибудь крышечки на ручки плиты. Как вот для детей делают.

Феб…

Есть системы с камерами, все такое, – сказала Фебруари. – Мы могли бы приглядывать за ней на работе…

Ты же знаешь, что это ничего не изменит, – сказала Мэл. – Все могло быть намного хуже. Что, если бы она вышла на проезжую часть?

Но…

Ты не можешь просто запереть ее в доме на весь день.

Фебруари поджала под себя ноги, мечтая, чтобы диван поглотил ее целиком. Принимая главные решения в своей жизни, она всегда спрашивала маму, и та неизменно давала хорошие советы. Мама научила ее бороться с теми, кто травил ее в старших классах, помогла ей осознать, что она хочет стать учительницей, уговорила вернуться в школу на должность директора. Она не возражала, когда Фебруари таскала ее по всем ювелирным Цинциннати, пытаясь найти идеальное кольцо для Мэл, высказывала свое мнение и примеряла кольца на собственную руку. Фебруари нравились более крупные камни – в конце концов, предложение должно быть своего рода широким жестом. Но ее мама выбрала камень поменьше, желтый бриллиант.

Не знаю. Тебе не кажется, что это… слишком просто?

Она будет носить его каждый день всю жизнь, так что не стоит доставлять ей лишние неудобства, – сказала мама.

Фебруари попросила сотрудницу салона достать кольцо из футляра, повертела его в пальцах.

Ей в любом случае понравится все, что бы ты ни выбрала, потому что это подарок от тебя.

Я знаю.

Но купи платиновое кольцо, она никогда не носит золото.

И как только Фебруари не замечала? Это показалось таким очевидным, как только ее мать об этом упомянула.

Слава богу, что ты пошла со мной, – сказала Фебруари.

Я возьму это, – обратилась она к продавщице.

Мама оказалась права: кольцо Мэл понравилось. Но это было много лет назад. Теперь, даже если бы мама была в здравом уме, что Фебруари должна была ей сказать – не возражаешь, если мы отправим тебя в дом престарелых?

Я думаю, тебе надо позвонить дочери этой, как ее там, – сказала Мэл.

О да, так сразу понятно, о ком речь.

Лучшая подруга твоей мамы с самого детства.

Лу?

Вроде да.

Ни за что, – сказала Фебруари. – Я не хочу отправлять ее в Спринг-Тауэрс.

Это новое здание. Там чисто, все лучшие врачи рядом.

Это аж в Цинциннати!

Но разве для нее не было бы хорошо побыть с подругой? С кем‐то глухим?

Это было бы не только хорошо, но и необходимо. Без АЖЯ мать окажется полностью изолированной от мира, что усугубит деменцию, что…

Может, их поселят вместе, – сказала Мэл.

По ее тону было слышно, что она это повторяет уже не в первый раз.

Извини, – сказала Фебруари.

Я знаю, что это тяжело.

Я не готова. Она так хорошо держалась.

Как насчет такого варианта? – сказала Мэл. – Давай я завтра съезжу в Спринг-Тауэрс, просто посмотрю, что да как. Задам им пару вопросов.

Не знаю.

Проведу расследование, хорошо? – сказала Мэл.

Хорошо, – сказала Фебруари.

В качестве расплаты за прогул Чарли получила тираду от побагровевшего отца (Ты что, хочешь все испортить? После всего, что я для тебя сделал?), по возвращении в кампус – нотацию на жестовом языке с разъяснениями на стикерах от директора Уотерс, а также еще одну неделю отработок в дополнение к предыдущему наказанию, с обязательным посещением театральной студии.

Она добралась до актового зала и, пройдя через служебный вход, робко помахала ребятам, весело крутившимся вокруг стола, на котором был разложен реквизит; они явно были здесь не в наказание. На всех были походные фонарики, чтобы видеть друг друга за кулисами, и, когда Чарли подошла к ним, кто‐то протянул фонарик и ей. Одна из девочек показала, как обращаться с механизмом занавеса, каким цветом скотча размечены разные декорации, с каким реквизитом она будет работать и какие костюмы готовить.

Хочешь? – спросила девочка, размахивая пластиковым мечом. – Это для Остина.

Ну давай, – сказала Чарли, растерявшись под ее проницательным взглядом.

Я подумала, раз вы с ним, похоже…

Похоже на что?

Школа маленькая, глаза большие, – сказала та.

Чарли взяла меч и положила его на свою полку для реквизита.

Мы просто друзья.

Как знаешь. Но будь осторожнее.

В смысле?

Он хороший парень. Просто он тут как _______.

Как кто?

К-о-р-о-л-е-в‐с-к-а-я о‐с-о-б-а. Он привык получать все, что хочет.

…О-к.

Она не была уверена, хочет ли знать, что это означает, но в любом случае ей не хватало словарного запаса, чтобы спросить.

Чарли, да?

Да.

Я дружу с твоей соседкой по комнате. Я А-л-и-ш-а.

Она назвала Чарли свое жестовое имя, и Чарли его повторила.

Кэйла классная, – робко сказала она.

Она говорила серьезно – Кэйла действительно была классная, и за последние несколько недель они сблизились. Но Кэйла говорила так быстро, что Чарли все равно то и дело за ней не поспевала, а разрушать их зарождающуюся дружбу, прося повторить ту или иную фразу, ей не хотелось.

Да, она супер. Я все говорю, что ей надо попробовать себя на сцене, но она больше любит спорт.

А ты сама играешь?

Я? Ни за что. Я лучше побуду тут.

Я тоже, – сказала Чарли и, когда эти слова слетели с ее рук, поняла, что это правда.

Добро пожаловать на темную сторону, – сказала Алиша.

Шли недели, и Остин, хоть это и было ему не свойственно, поймал себя на том, что переживает по поводу репетиций, поскольку там придется иметь дело с Габриэллой. Кастинг прошел ровно так, как он и ожидал, – он получил роль Питера и поначалу был доволен, пока не сообразил, кто, скорее всего, будет исполнять главную женскую роль. Он побежал к доске объявлений возле комнаты Фикмана, и его страхи оправдались: Венди играет Габриэлла.

В последние дни он не мог заставить себя даже взглянуть на нее через стол в столовой и проводил бóльшую часть времени, приободряя себя напутственными речами о ценном опыте игры бок о бок с бывшей – конечно, профессиональным актерам приходится так делать постоянно. Однако иногда просыпался другой внутренний голос и предлагал ему отказаться от участия в пьесе, чтобы избежать драмы в реальной жизни. Но каждый день после того, как мигал последний звонок, он послушно шел в актовый зал, и вот теперь он ждал за кулисами, глядя на Габриэллу, уже переодетую в ночную рубашку и стоявшую в центре сцены в окружении ребят, которые должны были играть Джона и Майкла. Наверху, на рабочей галерее, техническая команда возилась со светофильтрами, окуная Габриэллу в круги разного цвета – сначала призрачно-голубого, потом красного, который окутывал ее волосы багряным ореолом.

Она действительно была красива, и его тревожило, что при виде нее он по‐прежнему испытывает смутную тоску. Ее слова, будто он использовал ее для секса, задели его, хотя он надеялся, что она сказала это только для того, чтобы вывести его из себя. У него Габриэлла была первой, но про нее ходили слухи, что она еще в восьмом классе переспала с капитаном команды по плаванию, который теперь уже окончил школу. Он потер глаза, как будто это могло избавить его от влечения к ней, и отвернулся от сцены. Какой бы привлекательной она ни была, они просто не подходят друг другу. Он наблюдал из кулис, как ребята сортируют старый реквизит, выбирая тот, который может пригодиться в мире Питера Пэна. Тут‐то он и заметил Чарли.

Она стояла к нему спиной, но это явно была она – ее волосы были собраны в неаккуратный хвост, открывая крошечный индикатор процессора, светящийся зеленым. Он подошел к ней и взял ее за запястье; она резко развернулась и выкрикнула то, что даже Остин с его отвратительными навыками чтения по губам мог расшифровать без труда: “Блядь”.

Прости.

Ты меня напугал.

Простите, – сказал он снова, теперь уже и ей, и Алише – он видел, что прервал их.

Алиша отмахнулась, как бы говоря, что не будет им мешать, и он повел Чарли в заднюю кулису, где, как шар, светилась напольная лампа. Они были одни.

Хотел извиниться за то, что не ответил тебе в эти выходные. Семейная драма.

Выражение ее лица, которое до этого было безразличным, почти строгим, смягчилось.

Все нормально.

Значит, ты участвуешь в спектакле?

Не совсем. Я технический работник.

Ты ходила в театральную студию в старой школе?

Она рассмеялась.

Да ты что. Если кроме шуток, меня директор Уотерс заставила.

В смысле, в качестве наказания?

Что?

Н-а-к-а-з-а-н-и-е.

Ага. Я недавно на уроке назвала ее сучкой.

Что?

Остин попытался представить себе ситуацию, в которой он мог бы так сказать про директора Уотерс, но тщетно пытался. Он, кажется, никогда не видел, чтобы кто‐нибудь на нее ругался, ни другие учителя, ни гости на вечеринках его родителей.

Это было случайно, – сказала она.

Она опустила взгляд в пол. Остин подошел на шаг ближе, покрутил в пальцах бегунок молнии на ее толстовке. Кажется, он никогда не видел Габриэллу в толстовке. Он подумал, каково было бы поцеловать Чарли. Может, с ним что‐то не так, раз его швыряет от одной девушки к другой в течение нескольких минут, как будто он совершенно не контролирует свои желания? И будет ли поцелуй с ней стоить неизбежных социальных потрясений?

Чарли не дала ему шанса это выяснить – хотя она слегка подалась к нему, пока он играл с ее толстовкой, он был почти на голову выше, а она по‐прежнему смотрела себе под ноги. И именно в этом положении – рассеянно глядя поверх головы Чарли на сцену, сжимая в пальцах бегунок ее молнии, – он и встретился глазами с Габриэллой.

Он сделал это не нарочно, но знал, что Габриэлла воспримет это как вызов. А может быть, в глубине души он этого и хотел. Когда она направилась к ним, он попытался предупредить Чарли, но она не поняла жеста осторожно, и вскоре Габриэлла схватила ее за хвост и потянула.

Какого хрена?

Чарли резко обернулась, вырывая свои волосы из хватки Габриэллы.

Надеюсь, ты знаешь, с кем связываешься, – сказала Габриэлла.

С какой‐то сучкой в ночнушке? – сказала Чарли.

Остин не смог удержаться от улыбки. А она за словом в карман не лезет.

Тебе здесь не место.

И что ты мне сделаешь?

Я тебя предупреждаю. Оставь нас в покое.

Она сказала “нас”, но смотрела на Остина.

Я…

А ты не встревай, – сказала Габриэлла Остину.

Она снова повернулась к Чарли.

Тебе же хуже будет. Ущербная.

Габриэлла гордо вышла из‐за кулис, и Остин в ужасе посмотрел на Чарли.

Твоя бывшая?

Ага.

Милая.

Извини, пожалуйста.

Что это было за слово в конце?

Остин пожал плечами, делая вид, что забыл, но Чарли примерно воспроизвела жест. Он вздохнул.

У-щ-е-р-б-н-а-я, – сказал он.

Чарли что‐то произнесла вслух. Она выглядела скорее разозленной, чем задетой, но он все равно не мог избавиться от ощущения, что ему хочется ее утешить. Пусть она и не нуждалась в его защите, ему нравилось, что она нуждалась в нем самом – конечно, пока что он в основном служил ей ходячим словарем жестового языка, но разве потребность не граничит с желанием?

Пойдем? – сказал он.

Она кивнула, и Остин взял ее за руку и повел к запасному выходу.

Закулисье напоминало пещеру и оказалось больше, чем Чарли себе представляла; она долго шла за Остином в темноту, пока они не добрались до двери. На ней висел оранжево-белый знак: “Внимание! Установлена сигнализация”, но Остин открыл ее, даже не вздрогнув, и рассмеялся, увидев изумленное лицо Чарли.

Половина из них не работает, – сказал он.

Хоть она и почувствовала себя немного глупо, ему удалось произвести на нее впечатление. Одной из вещей, которые Чарли нравились в Остине больше всего, было то, с какой уверенностью он передвигался по кампусу. Он приспособился к этому пространству и все здесь знал, как сама Чарли знала расшатанные половицы и погнутые петли дома, в котором выросла. Он мог бы показать ей каждый уголок и тайный проход, какие только есть в Ривер-Вэлли.

Однако этот выход вывел их только на бетонную погрузочную площадку. Они сели на край платформы и свесили ноги вниз. Под ними были трап и парковка, а дальше простиралось открытое поле того бурого цвета, какой бывает в конце октября. Осень в Колсоне была бурной и капризной – духота мгновенно сменялась прохладой, а с реки часто налетал шквалистый ветер. Чарли была поражена, насколько сейчас холоднее, чем утром. Теперь над ними нависли плотные серые облака, и она натянула на голову капюшон толстовки.

Прости, что с ней так вышло, – сказал он.

Ты не в‐и-н-о-в-а-т.

Не виноват, – сказал он, показывая ей жест. – И все равно она не должна была этого делать.

Чарли кивнула и снова посмотрела на поле, позволив Остину приобнять себя. Долгое время они молчали.

Она положила голову ему на плечо, охваченная тем же чувством, которое испытала в тот момент, когда они познакомились: ее тянуло не только к нему самому, но и к тому, что в нем воплощалось, к жизни, которая могла бы быть и ее жизнью, если бы у нее были его манера держаться, его самодостаточность и столетний опыт владения жестовым языком, вошедший в плоть и кровь. Прижавшись к нему теснее, она почувствовала явственное желание – быть с ним, да, но еще и вобрать в себя его знания, уверенность, ощущаемую в каждом его жесте, впитать его удачливость и блеск в его глазах, поглотить его целиком.

Течение времени

Тревогу в преддверии отъезда матери Фебруари заглушала, нагружая себя работой до такой степени, что у нее почти не оставалось времени беспокоиться о чем‐то еще. Держа слово, она никому ничего не сказала о предстоящем закрытии Ривер-Вэлли, даже Мэл, хотя гордиться здесь было нечем. Сначала она убедила себя, что отложит это до окончания экзаменов; возможно, у нее получится заставить их передумать с помощью старого доброго метода – акции протеста. В течение нескольких недель она тратила каждую свободную минуту на составление ходатайств в законодательное собрание штата, даже пыталась участвовать в агитационной кампании какого‐то прогрессивно настроенного Комитета политических действий. Но первая неделя ноября пришла и прошла, а Генеральная ассамблея стала только краснее.

Не то чтобы Фебруари сомневалась, что для Огайо все тем и кончится – она знала, что страх – это сильный мотиватор, и сама была свидетелем тому, как легко он может повлиять на человека. При общении с ее родителями раздражительные банковские клерки часто сыпали оскорблениями, которые она всегда слышала и всегда запоминала, даже когда была еще слишком маленькая и высокая стойка закрывала ей обзор. К тому времени, как Фебруари поступила в колледж, она уже видела и тело убитого мужчины на крыльце винно-водочного магазина, и горящие районы, восстановление которых раз за разом откладывалось, пока их почерневшие останки не стали частью привычного пейзажа. Даже здесь, в наиболее синей части округа, кто‐то дважды вешал табличку “Бог ненавидит педиков” в садике возле дома, где Мэл выращивала зелень. Так что, хоть консервативный поворот и не был для Фебруари таким уж неожиданным, он все равно ее огорчил.

В сфере образования, как и во всем остальном в Америке, бал правили деньги, и с появлением кохлеарных имплантов образование для глухих стало очень зависеть от социального статуса семьи. Дети, чьи состоятельные родители могли заплатить за операцию и реабилитационную терапию, вполне успешно учились в обычных школах, а те, чьи семьи не могли себе этого позволить, оставались глухими. Но даже несмотря на то, что благодаря программе медпомощи неимущим сами импланты стали доступнее, к терапии и обучающим материалам это не относилось. Слышащие люди очень удивлялись, когда выяснялось, что ребенок из рабочего класса, чья мать-одиночка не имела возможности сидеть с ним дома и вдалбливать в его голову звуки или целый день водить его по врачам, не “излечивался”, как обещали менеджеры по продаже имплантов. Этих детей часто переводили в школы для глухих, только теперь с серьезными когнитивными нарушениями. Чем более уязвимыми были ученики Фебруари, тем меньше политики заботились или даже делали вид, что заботятся об их судьбе. Она продолжала писать новым членам Генеральной ассамблеи, но ответов почти не получала.

В то же время она разрабатывала запасные варианты – мини-программы обучения для глухих, которые могли бы применяться в обычных школах. Она хотела подготовить все заранее, хотела иметь возможность выдвинуть свои требования и внедрить в эти школы свою команду, которая помогла бы ученикам адаптироваться. Переход на новую программу должен пройти как можно более гладко для детей, особенно для самых маленьких, которые еще учатся читать. Как они будут общаться со слышащими учителями и сверстниками, если не знают английского? Уж наверняка она сможет надавить на чувство вины Суолла и выпросить у него пустые классы в новых школах, где ее учителя и дети могли бы заниматься дополнительно.

Но продумывать все эти детали было трудно, когда она не могла ни к кому обратиться за помощью, да и в любом случае ее внимание часто было поглощено неотложными делами: она выставляла оценки и готовила презентации для своего класса, присматривала за Серрано и Куинном и занималась дюжиной других мелких проблем, которые возникали каждую неделю: то мальчики-третьеклассники заключили какой‐то уговор и спустили свои слуховые аппараты в унитаз; то ей пришлось два дня ругаться по телефону с методистами, которые вместо набранных шрифтом Брайля экзаменационных материалов для слепоглухих детей прислали аудиозаписи.

Кроме того, ей надо было заполнить кучу бумаг, чтобы определить маму в Спринг-Тауэрс, – вопросы о ее потребностях и предпочтениях были настолько подробными, что Фебруари одновременно радовалась, что их додумались задать, и переживала, что именно ей выпало писать ответы за свою очень категоричную мать. C отцом она избежала негласной смены ролей, присущей всем детско-родительским отношениям – он умер слишком внезапно, – и поэтому с матерью, несмотря на давно поставленный диагноз, она была до сих пор не готова к такой смене.

Однажды она попыталась обсудить с мамой документы, но от шквала вопросов та только разволновалась. Фебруари видела: ее пугает то, что она не может ничего сказать о своих простейших повседневных привычках, о том, что делала годами, о том, что должна бы знать. Фебруари не стала больше спрашивать, и оставалось только пытаться угадать, что мама захочет съесть или посмотреть по телевизору в обозримом будущем.

Так она и жила в течение нескольких недель, отвлекаясь на грядущее закрытие своей школы, чтобы не думать об отъезде матери, а отъезд матери используя как предлог, чтобы не говорить с Мэл о школе. Когда мама устроится на новом месте и будет под надежным присмотром, а они с Мэл снова останутся наедине, тогда она и расскажет. До окружного совещания остается месяц с небольшим. У нее еще есть время.

Мэл укачивало в машине, и само собой подразумевалось, что именно она сядет за руль. Но когда пришло время уезжать, Фебруари поняла, что не может посадить маму на заднее сиденье рядом с чемоданом и одеялом, как будто ее отправляют в летний лагерь, поэтому устроила ее впереди, а сама втиснулась рядом с багажом. Мама почти ничего не говорила по дороге, а на волне альтернативного рока, которую включила Мэл, звучала такая заунывная акустическая музыка, что Фебруари чуть было не попросила выключить радио, но побоялась, что в тишине будет еще хуже.

Они проехали по окраине Колсона, миновав серые здания завода, когда‐то “Гудиер”, а теперь “Эдж Байоникс”, и несколько пустынных улиц, пока город наконец не перетек в поля и вдоль дороги не начали мелькать плакаты с религиозными сентенциями, то размещенные на билбордах, то приклеенные к стенам амбаров на соевых плантациях. Некоторое время пейзаж оставался ровным и монотонным. Мама дважды спрашивала, куда они едут, но Фебруари была ей благодарна за то, что, когда они напоминали ей о Спринг-Тауэрс, она, казалось, понимала, что они имеют в виду.

Потом поля сменились пригородами, появились жилые комплексы и склады, которые сообщали о приближении к границам Цинциннати. Когда Мэл свернула с шоссе, Фебруари почувствовала, что ее мысли начинают лететь с бешеной скоростью, и испугалась, что у нее может начаться паническая атака, поэтому выхватила одну мысль из потока и попыталась зациклиться на ней: как только она потеряет работу, она сможет забрать маму домой и заботиться о ней. Эта идея ненадолго успокоила ее, но оставила горькое послевкусие.

Спринг-Тауэрс весь сверкал – светлые стены, свежевымытая плитка и хромированные лифты. Они поднялись вслед за медсестрой на третий этаж, и Фебруари покатила два маминых чемодана к комнате в конце коридора, где, сгорбившись в глубоком кресле, смотрела телевизор маленькая женщина. Медсестра щелкнула выключателем, чтобы привлечь ее внимание. Лу подняла голову, и медсестра подошла к большой маркерной доске на боковой стене.

Угадайте, кто здесь? – написала она крупно.

Лу посмотрела на них с восторгом. На Фебруари нахлынуло облегчение – здесь знают, как ухаживать за глухими людьми. С ее матерью все будет в порядке.

Кто это? – спросила мама, нарушив недолгое спокойствие Фебруари.

Это твоя подруга Л-у.

Л-у?

Из школы.

Лу поднялась на ноги, шаркая, подошла к ним и заключила мать Фебруари в объятия.

Я очень рада, что ты здесь, – сказала она.

Я тоже, – сказала мать Фебруари.

Мэл пошла к машине, чтобы забрать последние сумки, а Фебруари стала помогать маме распаковывать вещи, аккуратно убирая стопки одежды в комод и вешая халат и блузки в шкаф. Пока ее мать и Лу болтали об условиях в Спринг-Тауэрс, Фебруари раскладывала на прикроватном столике подборку головоломок и книги в мягких обложках. Потом вернулась Мэл, а за ней и медсестра, которая принесла Фебруари на подпись заключительный набор документов.

Сейчас время обеда, – сказала медсестра. – Ей было бы полезно спуститься вниз и со всем ознакомиться.

Фебруари понимала, что это не очень тонкий намек на то, что им пора уходить и что еда и встречи с новыми людьми помогут ее матери адаптироваться. Она кивнула, подошла к маме, которая теперь сидела в кресле напротив Лу, и опустилась перед ней на колени.

Мы с Мэл поедем, чтобы не мешать тебе обедать, – сказала она. – Но я вернусь за тобой, как только смогу. И ты опять приедешь домой.

Мама просто кивнула и сказала “хорошо”.

Я так тебя люблю.

Я тоже тебя люблю!

Фебруари встала и поцеловала ее в лоб. Мама лучезарно улыбнулась, и Фебруари стало немного больно, что она так спокойно все это восприняла.

Осторожней за рулем!

Мэл показала ей поднятый вверх большой палец, взяла Фебруари за руку и вывела из комнаты. Фебруари с силой надавила языком на верхние зубы, чтобы не расплакаться. Она вспомнила, как уезжала в аспирантуру, как родители стояли в конце подъездной дорожки и отчаянно махали ей, как глаза матери были наполнены слезами, которые казались больше за толстыми стеклами очков. Как радовалась Фебруари в тот день, что уезжает из родительского дома и из Колсона, пусть и не очень далеко. Что же она была за дочь, если бросала их чуть ли не с удовольствием?

На стойке регистрации администратор вручила Фебруари папку для членов семьи, в которой была брошюра с перечислением праздников и прочих мероприятий в Спринг-Тауэрс и визитка с номером комнаты ее матери и номером видеофона. Фебруари крепко прижала папку к груди и не выпускала ее всю дорогу домой.

Ты в порядке?

Да, – сказала Фебруари. – Наверное. Не знаю. Я просто чувствую себя виноватой.

Я понимаю, зая, но это самое безопасное место для нее.

Фебруари кивнула.

А что ты сказала ей перед тем, как мы ушли?

Что я люблю ее.

А, ну ладно.

Что?

Мне показалось, ты что‐то говорила о том, что вернешься за ней, – сказала Мэл.

У Фебруари по спине поползли мурашки. За те месяцы, что ее мать жила с ними, Мэл стала намного лучше понимать АЖЯ.

Да. Говорила.

Вот тут‐то и надо было все рассказать. Это был идеальный момент – Мэл могла бы даже пожалеть ее в таком состоянии, а не ругать за то, что она держала все в секрете.

На День благодарения, я имею в виду, – вместо этого сказала Фебруари.

Трусиха. Она начала ковырять кожу вокруг ногтей, отдирая тонкую полоску от одного пальца, пока Мэл не потянулась к ней через подлокотник и не взяла ее за руку.

Не делай так, – сказала она.

Слушай, – сказала Фебруари.

Что?

Я, э-э…

Слова не шли.

Спасибо, – сказала она наконец. – Правда, спасибо за все, что ты сделала, чтобы все это организовать. Ты знаешь, как много она значит для меня.

Знаю, зайка, – сказала Мэл.

Она нежно похлопала Фебруари по плечу, совсем как это могла бы сделать ее мать, положила руку обратно на руль и свернула на шоссе в сторону Колсона.

Известие о том, что Скай слышит – как и все новости в среде глухих, – разлетелось быстро. Остин иногда думал, что, если бы слышащие люди изучили скорость распространения сплетен в сообществе глухих, они бы, пожалуй, подумали дважды, прежде чем называть глухоту “коммуникативным расстройством”.

Однако большинство его друзей пока ничего не знали, поскольку их родители не были глухими. Так что, хотя Остин и не пытался ничего скрывать, причин поднимать эту тему он не видел. В любом случае подросткам обычно не до разговоров о детях, если не считать страха случайно ими обзавестись и желания этого избежать. Потом новость просочилась через родителей Валенти.

Однажды днем Габриэлла появилась возле шкафчика Остина, и он вспомнил времена, когда, увидев ее, пришел бы в восторг, но теперь его сердце замерло разве что от страха.

Слышала, у тебя родилась сестра.

Он кивнул.

Поздравляю.

Спасибо.

Габриэлла улыбнулась, но ее глаза сузились, и Остин знал: это означало, что она вот-вот нападет. Он подождал немного, потом сдался.

Что?

Я слышала, кое‐кто провалил тест на глухоту.

И?

Ничего. Просто забавно видеть, как трон зашатался.

Ты о чем?

Да ладно – в образцово-показательной семье глухих родился слышащий ребенок? Согласись, это забавно.

Что это вообще значит?

Конечно, Остин знал, что его семья имеет некоторое влияние в сообществе глухих, но не был уверен насчет “образцово-показательной”. Не то чтобы он разгуливал по школе, следя за остальными учениками, как иногда делала Габриэлла, и отпуская ехидные комментарии в адрес тех, кто неправильно строил фразу или губами произносил английские слова, когда говорил на жестовом языке. Большую часть времени – по крайней мере до появления в его жизни Чарли и Скай – он редко задумывался об “идеальном” варианте глухоты. Не ходил же он по улицам с лозунгами, как какой‐нибудь антипод Александра Грэма Белла. С другой стороны, возможно, символами не всегда становятся по собственной воле.

Ау? – Теперь Габриэлла хихикала. – Есть кто дома?

Я…

Короче, скажи малышке, что я передавала ей привет.

Она с невинным видом похлопала ресницами.

Ну, если сможешь.

Ой, отвали, – сказал он.

Она только рассмеялась еще громче. Он захлопнул дверцу шкафчика и пошел обедать, сразу направившись в тот угол столовой, где, как он знал, найдет Чарли.

Садись с нами, если хочешь, – сказал он.

Чарли успешно осваивала жестовый язык. В течение учебного дня она замирала на краешке стула, как безумная, перебегая взглядом с рук учителей на доску или на слайды презентации в поисках подсказок. Вечерние занятия с их неторопливым темпом и методичным повторением по‐прежнему приносили пользу; они с отцом работали в паре и медленно пересказывали друг другу события прошедшего дня. А в столовой ее ждал совсем другой АЖЯ.

Чарли всегда любила ругательства. В обычной школе дети учили ее говорить всякие гадости, а она повторяла как попугай, стараясь их рассмешить. Она была согласна даже стать посмешищем, если это отвлечет их внимание от других способов над ней поиздеваться.

В Ривер-Вэлли ругательства тоже оказались легким способом найти общий язык. После того инцидента с бывшей Остина Чарли больше не разговаривала ни с ним, ни с ней. Но через некоторое время Остин пригласил Чарли посидеть с ним за обедом. Устроившиеся на дальнем конце стола Габриэлла и еще одна блондинка многозначительно смотрели на нее и смеялись, но остальные их соседи – пара мускулистых футболистов, два долговязых парня, которые выглядели так, словно никогда не занимались спортом в принципе, Алиша и еще одна девочка из театральной студии – быстро восполнили языковые пробелы Чарли и научили ее своим любимым словечкам: “отстой”, “пиздец”, “шлюха”, “сука”, “придурок” и еще нескольким вариациям на тему “мудака”.

Английский язык, негибкий и хрупкий, ломался у нее прямо на глазах – понятия, которые требовали целых фраз, теперь помещались в одном жесте. Некоторые жесты нельзя было перевести даже с помощью нескольких слов: один мог означать то “я вижу”, то “понимаю”, то “да, интересно” в зависимости от контекста, а мог просто служить подтверждением того, что говорящий следит за ходом беседы; другой, судя по всему, был более экспрессивным синонимом выражения “честное слово”, и ей переводили его как “кроме шуток”.

В АЖЯ существовали жесты для названий соцсетей и для интернет-сленга, а также для эмодзи – те изображались с помощью жестовых каламбуров. Вместе с этим Чарли узнала о множестве технологий, раньше ей совершенно незнакомых. В прошлом телефон казался ей по большей части бесполезным, пригодным только для переписки с родителями или для игр, когда ей было скучно. Но теперь она могла использовать АЖЯ в любой соцсети с функцией загрузки видео или гифок.

Кевин, один из долговязых парней, завладел ее телефоном и скачал для нее разные приложения – одно включало вспышку при звонке, другое позволяло отправлять видеосообщения, не загромождая память, и еще несколько преобразовывали устную речь в текст с точностью, варьирующейся от сносной до комически ужасной. Чарли подумала, как эти вещи пригодились бы в Джефферсоне, но, конечно, там не было никого, кто мог бы ей их показать.

У девочек были еще собственные тайные жесты, которыми они обменивались за спинами и под столом. Впервые этот жест Чарли адресовала Кэйла. Она двинулась к Чарли через всю столовую таким целеустремленным шагом, что та уже подумала, не сделала ли ей что‐то плохое. Но когда Кэйла подошла ближе, ее манера изменилась, и она незаметно сделала несколько жестов, которые не могли видеть остальные сидящие за столом.

Что? – сказала Чарли. – Я не понимаю.

После третьей попытки Кэйла сдалась и повторила ту же серию знаков Алише. Чарли краем глаза наблюдала за их тайным обменом репликами и поняла, что та просила тампон.

Извини, – сказала она, когда Кэйла повернулась, чтобы уйти.

Да ничего.

Отчасти Чарли все равно внутренне готовилась к нападению, боясь, что в любую секунду ее одноклассники из Ривер-Вэлли могут отвергнуть ее дружбу, невзлюбить ее из‐за того, что она вторглась на их территорию, или просто устать от ее никудышного АЖЯ и объединиться с Габриэллой, чтобы сделать ее жизнь невыносимой. Сначала над ней посмеивались, когда она коряво изъяснялась на уроках, а одна девочка в туалете как‐то раз сорвала процессор с ее головы и захихикала. Когда она повернулась, Чарли заметила, что у нее тоже имплант – таких учеников в школе было довольно много, – но понятно было, что внимание к ней привлекало не само это устройство. Все остальные дети с имплантами говорили на АЖЯ бегло – или, по крайней мере, бегло по сравнению с Чарли. Ее раздражало, что из‐за этого над ней смеются, как будто она виновата в том, что не знает язык. Но после того, как она несколько раз посидела за одним столом с Остином, издевки почти сошли на нет. Теперь к ней относились снисходительно, хотя такая терпеливость была нехарактерна для всех знакомых ей подростков, да и для нее самой тоже.

Постепенно она начинала осознавать, насколько сильно верила слышащим людям, насколько глубоко все эти тысячи мелких проявлений враждебности проникли в ее существо. Теперь – когда она смотрела через стол на Остина или когда кто‐то относился к ней доброжелательно, – у нее вызывало отвращение чувство собственной ничтожности, которое по‐прежнему ее охватывало, и воспоминания о том, как она вела себя в Джеффе, чтобы стать одной из них. Но с каждым разом, когда Чарли удавалось с кем‐нибудь поговорить, она по крупицам обретала уверенность в себе. Через некоторое время она даже набралась смелости (и навыков понимать жестовую речь) и спросила своих соседей по столу об отсутствующем глаголе “быть”.

Вчера у тебя тоже пицца? – Она указала на поднос одного из мальчиков.

Да, – ответил кто‐то.

Вчера у тебя тоже б-ы-л-а пицца? – сказала она.

Она продактилировала слово с нажимом, вопросительно изогнув брови. Остин догадался первым. В его глазах вспыхнуло понимание, он нахмурился и укоризненно погрозил ей пальцем.

Б-ы-л-а – ни-ни, – сказал он.

Чарли была разочарована – значит, глагола “быть” просто… нет? Как язык может существовать без настолько фундаментальной концепции? Возможно, неохотно подумала она, ее мать и врачи правы насчет неполноценности АЖЯ. Разве можно представить естественный язык без понятия бытийности?

Но Остин просто указал на руку Чарли, а потом сделал большой жест, описав дугу от живота через всю комнату. Чарли повторила за ним, но, похоже, это было не то, чего он хотел. Она уставилась на него.

Я, – сказал Остин, указывая на себя.

Он похлопал себя по груди, потом по плечам, вытянул руки, согнул и разогнул пальцы.

Ты, – сказал он.

Он взял ее за запястья и вытянул перед ней ее собственные руки.

Она посмотрела на свои ладони и поняла – подразумевалось ее бытие, ее еще не высказанные мысли и уже переживаемые чувства, названия всего, что она знала и чего еще не знала, неизменно существующие на кончиках ее пальцев.

Шли недели, и Чарли из центра всеобщего внимания переместилась в ранг обычной участницы беседы – она выучила все ругательства, какие только можно было выучить, и у нее все лучше получалось следить за ходом разговора. Она стала держаться свободнее и позволяла себе улыбаться.

Когда один из футболистов скаламбурил, мешая жестовый язык со звучащим – изобразил ухо под столом, чтобы показать слово под-слушать, – она рассмеялась, и Остин удивленно поднял бровь.

Ты поняла?

Да.

Неплохо для слышащей.

Только когда он сказал это, она поняла, что вообще ничего не слышит, даже обычных помех, как будто сняла процессор на ночь. Она отсоединила его и осмотрела, но батарейка была исправна – по крайней мере, индикатор по‐прежнему горел. Она снова прикрепила процессор к голове и почувствовала, как что‐то незнакомое затрепетало внутри, когда звук вернулся. По коже побежали мурашки, но это было не больно, и к тому времени, как она дошла до театральной студии, она уже обо всем забыла.

Мартас-Винъярд: Эльдоглядо в реальной жизни

В 1694 году глухой плотник Джонатан Ламберт и его жена Элизабет прибыли на Мартас-Винъярд в числе переселенцев из колонии Массачусетского залива. У многих колонистов, происходивших с юга Англии, из Кента, были общие предки, а передвижение между островом и материком было затруднено, и поэтому в течение почти целого столетия в это сообщество практически не привносилось нового генетического материала. Каков результат? Высокая распространенность наследственной глухоты.

Цифры

• Численность глухих на Мартас-Винъярде достигла своего пика в 1850‐х годах.

• В то же время в Америке примерно 1 человек из 5700 был глухим.

Но

• На Мартас-Винъярде это соотношение было 1 к 155.

• В городе Чилмарк оно было 1 к 25.

Цифры (продолжение)

• 1 из 25 – это 4 % всего городского населения.

• 1 из 155 – это всего лишь 0,6 % населения острова, но по сравнению со средним показателем по всей стране (0,018 %) разница большая.

Как вы думаете, что произошло дальше?

Жизнь в настоящем Эльдоглядо

• Глухие жители острова создали свой собственный, чилмарский жестовый язык, который теперь называется жестовым языком Мартас-Винъярда.

• Этим языком владели как глухие, так и слышащие жители.

• Они свободно общались и работали вместе.

• Слышащие люди иногда даже пользовались жестовым языком в отсутствие глухих людей поблизости.

Существует ли сейчас жестовый язык Мартас-Винъярда? Не совсем. В 1817 году в Коннектикуте открылась Американская школа для глухих, в которую поступило множество детей с Мартас-Винъярда. Они привезли свой язык с собой, со временем он смешался с французским и другими жестовыми языками, и так родился АЖЯ, на котором мы говорим сегодня.

Многие глухие после окончания учебы решили остаться на материке, а транспортное сообщение с островом наладилось, что привело к преодолению генетической изоляции и сокращению численности глухого населения. К 1952 году жестовый язык Мартас-Винъярда уже считался мертвым.

Подумайте:

Считается ли глухота инвалидностью в сообществе, где все знают жестовый язык и не существует таких проблем, как дискриминация при приеме на работу? Почему?

Всеобъемлющая боль в голове – боль, начинающаяся в ухе, идущая к виску, застилающая глаза и спускающаяся вниз по шее. Давило так, будто кто‐то наложил жгут на ее мозг, пока она спала.

Чарли легла обратно, крепко зажмурила глаза, снова открыла их, но повторная попытка не принесла ей облегчения.

Папа! – крикнула она, надеясь, что это прозвучало достаточно громко, чтобы он услышал через дверь. Он так и не пришел, поэтому она нащупала телефон и попыталась отправить ему сообщение, но буквы перед глазами расплывались. Хуже того: щурясь, она поняла, что вообще не дома. Она повернулась к кровати Кэйлы. К счастью, ее соседка еще не ушла и натягивала носки.

Ты опоздаешь.

Потом она внимательно посмотрела на Чарли:

Ты о-к?

Чарли могла только указать на собственную голову. К ее удивлению, Кэйла подошла и пощупала ее лоб.

Температуры нет. Это хорошо.

Чарли поморщилась. Она была рада, что Кэйла здесь, но в то же время жалела, что та прикоснулась к ней – боль теперь сосредоточилась в том месте, где только что была рука Кэйлы, словно под воздействием магнита.

Позову дежурную.

Спасибо, – выдавила из себя Чарли.

Первый раз болеть в школе хреново. Держись, все будет в порядке.

У Чарли ничего не было в порядке, и хотя ей это и в голову не приходило, пока Кэйла не сказала, тот факт, что родителей нет рядом, еще больше усилил ее страх. Их дежурная, Мишель, проводила ее в медпункт, и Чарли шла, вытянув руки перед собой, как лунатик, – боялась широко открывать глаза на утреннем солнце.

Имея за плечами десятилетний опыт общения со школьными медсестрами, ничего хорошего Чарли не ожидала. Она помнила известную шутку времен средней школы: если принести медсестре О’Лири собственную отрубленную руку, первым делом она все равно предложит тебе таблетки от желудка. Когда Чарли поступила в Джефф, там было принято подозревать учеников в пристрастии к наркотикам – вне зависимости от жалоб медсестра требовала озвучить список запрещенных веществ, которые употреблял пациент, как будто другой причины для плохого самочувствия у подростков не было. Так что Чарли ожидала, что ей дадут тайленол, и то если повезет, а в прошлый раз он ни хрена не помог. Но ее цинизм мгновенно испарился, когда медсестра встала со своего вращающегося кресла и спросила:

Чем я могу тебе помочь?

Если не считать общения через переводчика во время ее последнего визита в Колсонскую детскую больницу, Чарли никогда не удавалось понять, что говорят медицинские работники. Она вспомнила записки, которые прикалывали к ее рубашке в начальной школе, приемы, на которых врачи и ее мать разговаривали, игнорируя ее присутствие.

Эй? – Медсестра помахала рукой.

Голова болит, – сказала она. – Сильно.

Медсестра открыла большой белый шкафчик с лекарствами, взяла одну из бутылочек, начала откручивать крышку, но передумала и поставила ее на стол.

Ты что‐нибудь принимала за последние сорок восемь часов?

Несмотря на бороздящую голову боль, Чарли слегка улыбнулась. Некоторые вещи были неизменными.

Нет.

Медсестра жестом подозвала ее подойти ближе, надела на термометр пластиковый чехольчик и велела ей открыть рот.

37, идеально.

Мне холодно, – сказала Чарли.

Но медсестра просто высыпала две таблетки ей в ладонь и сказала, что она может полежать, пока они не подействуют.

Спасибо.

Чарли отдернула шторку, отгораживающую три койки, накрытые одноразовыми простынками. Она легла, но люминесцентный свет резал сквозь веки.

Простите? – позвала она медсестру, надеясь, что та сможет выключить лампы.

Нет ответа. Придется снова вставать. Может быть, подумала Чарли, если сделать это как можно быстрее, ее тело не успеет осознать, что оно двигается. Она бросилась к шторке, и ее немедленно вырвало на серый кафельный пол вчерашним куриным салатом. Когда она снова открыла глаза, перед ней стояла медсестра, старавшаяся скрыть свое раздражение из‐за того, что ей придется отмывать блевотину в такую рань.

Я позвоню твоим родителям, – сказала она.

Дома отец помог ей лечь в постель и велел не шевелиться.

Папа! – сказала она, когда он повернулся, чтобы уйти.

Ее собственные слова показались ей фантастическими еще до того, как она произнесла фразу полностью:

Ты можешь позвонить маме?

Он вернулся через несколько минут с водой, таблетками и пакетом замороженного шпината. Помог ей приподнять голову и приложил ледяной пакет к затылку.

Я поговорил с твоей матерью, – сказал он. – В твоем возрасте у нее часто бывали мигрени. Что‐то связанное с гормонами.

Чарли никак не могла определиться, что казалось ей самым невероятным: то, что ее мать когда‐то была подростком, то, что у них есть хоть что‐то общее, или то, как сильно Чарли хотела, чтобы она была сейчас здесь, – боль просверлила в ней дыру в форме матери, которую не могла заполнить забота отца. Но боль была еще и утомительной, и вскоре – несмотря на холод льда и непривычную позу, потому что она никогда не спала на спине, – Чарли погрузилась в сон.

Она проснулась оттого, что ей приснилось что‐то страшное. У нее было такое ощущение, что она куда‐то опаздывает. Который час? Она попыталась дотянуться до телефона, но рука была тяжелая, вялая. Она снова задремала и очнулась некоторое время спустя, вся в поту. На плече у нее лежала отцовская ладонь, наволочка была испачкана растаявшим шпинатом.

Как ты себя чувствуешь, милая?

Она помедлила. Перед глазами стоял туман, но боль перестала сжимать голову клещами. Она теперь распространилась шире, но стала не такой острой.

Лучше.

Хочешь, я отпрошу тебя на завтра?

Чарли покачала головой и сказала, что не хочет пропускать учебу, когда будут давать задания на каникулы, но на самом деле просто хотела вернуться к своим одноклассникам. Она подумала о людях, которых уже начинала считать своими друзьями – Остине, Кэйле и даже ребятах из театральной студии, – и понадеялась, что не пропустила ничего интересного.

В тот вечер она открыла телефон и обнаружила незнакомый значок на панели уведомлений. Когда она нажала на него, открылось небольшое видео с Остином.

Ты о-к? Скучал по тебе сегодня.

Она поставила телефон на комод вертикально, пригладила волосы.

Заболела и сижу дома, но все о-к.

А как насчет пиццы во вторник? Сможешь?

Давай.

Чарли отправила сообщение и долго стояла, уставившись в экран, пока он не потемнел и отражение ее собственной глупой улыбки не вывело ее из задумчивости. Она гадала, считается ли приглашение на пиццу свиданием, хотя даже если нет, то, что Остин о ней беспокоится, должно что‐то значить. Что именно, она не знала. Она даже не знала, какое значение хотела бы в этом видеть. Тем не менее этот разговор приободрил ее, и она отправилась спать, окрыленная надеждой на завтрашний день.

И они точно хорошо за тобой ухаживают? Честное слово?

Фебруари сидела на диване, закатывая и расправляя рукав рубашки, пока мама рассказывала ей по видеофону последние новости Спринг-Тауэрс. Мать была довольна жизнью, каждый день у нее был расписан по минутам, и Фебруари снова ощутила противоречивые чувства – в основном, конечно, радость, но не без укола ревности. Она знала, что это по‐детски – хотеть, чтобы мама скучала по ней так же, как она скучает по маме. Эгоистично. Избавиться от этого чувства она не могла, но могла хоть попытаться быстро его приглушить.

Мы с Лу отлично проводим время! – сказала мама. – Так хорошо, что она здесь.

Я пыталась дозвониться до тебя вчера.

Я видела, но понимаешь, утром мы играли в шаффлборд, а потом полдня не могли найти пульт, чтобы посмотреть сообщение. И знаешь, где он был? В моем тапочке!

Услышав смех матери, Фебруари почувствовала, как ее собственная улыбка наконец становится искренней.

Я рада, что тебе весело.

Я как будто помолодела!

Очень хочу увидеться с тобой на следующей неделе, – сказала Фебруари.

И я! Жду не дождусь пирога от Мэл.

Я тоже.

Так ты заедешь за мной в четверг утром?

Да. Думаю, в районе десяти.

Отлично. А теперь не позовешь мне отца? Хочу кое‐что у него спросить.

У папы? – переспросила Фебруари, чтобы потянуть время.

Только не опять. Она сообщала матери эту новость неоднократно, и каждый раз та была потрясена и растеряна, точно так же, как и в тот вечер, когда он умер. Как жестока болезнь, подумала Фебруари, которая крадет у человека его лучшие моменты и заставляет его каждую ночь заново переживать худшие. Которая вынуждает его близких наносить ему эти удары памяти до тех пор, пока и его самого тоже не поглотит эхо горя.

Он отдыхает.

Фебруари услышала звяканье ключей Мэл: та вошла в боковую дверь и бросила их на кухонный стол.

Привет, зая, – крикнула Мэл. – Хочешь, я приготовлю эту лазанью?

Съел слишком много пирога? – спросила ее мать.

Фебруари кивнула.

Он всегда так делает!

Мама снова улыбнулась, и Фебруари тоже. Он всегда так делал.

Ну, мне пора идти ужинать. Жду не дождусь, когда тебя увижу!

Я тоже. Люблю тебя.

Фебруари отключила связь и пошлепала на кухню, потому что после стольких лет так и не научилась вести беседу из разных комнат. Мэл вздохнула.

Я тебе кричала как раз для того, чтобы ты не вставала, – сказала Мэл.

Но так же приятнее, правда? – Фебруари просунула палец в шлевку пояса Мэл, притягивая ее ближе. – Лицом к лицу?

Тут спорить не буду. Что‐то случилось?

Но Фебруари не хотела говорить ни о деменции, ни о своем умершем папе. Поэтому вместо ответа она поцеловала Мэл и почувствовала облегчение, когда та поцеловала ее в ответ. Она расслабилась в объятиях Мэл, положила руки ей на поясницу и притянула ее ближе, пока между ними совсем не осталось пространства. Мэл провела рукой по бедру Фебруари.

Лазанья готовится сорок пять минут, – сказала Фебруари и повела ее в спальню.

Классификаторы

Классификатор (КЛФ) в АЖЯ – форма руки, которая функционирует как особый тип местоимения. Говорящий сначала произносит конкретное слово, а потом вводит в качестве его заменителя классификатор, с помощью которого можно описать размер, форму, местоположение объекта, а также его перемещение в пространстве и характер этого перемещения. Например, говорящий может сказать “учительница”, а потом использовать классификатор “человек”, чтобы показать, как учительница шла по классу. В отличие от местоимений в звучащих языках, классификаторы – это не просто статичные заменители слова: они могут перемещаться в пространстве, позволяя создать трехмерное повествование.

Самые распространенные классификаторы

Теперь попробуйте сами!

Английский: Красная машина быстро едет по улице слева направо.

АЖЯ: автомобиль + красный + КЛФ: транспортное средство (демонстрируется быстрое перемещение вправо)

Английский: Мальчик идет по улице в школу.

АЖЯ: школа + КЛФ: невысокое здание + мальчик + КЛФ: человек (демонстрируется движение пешком)

После репетиции во вторник они собрались ехать в Колсон всей толпой – это и было то самое приглашение на пиццу от Остина, и Чарли пыталась понять, разочарована она или испытывает облегчение. Они вышли из театра и зашагали через двор.

Черт. Мне надо вернуться за кошельком.

В глубине души она ожидала, что ребята уйдут без нее, но все без возражений пошли к общежитию и остановились подождать ее у входа, отчего ей было приятно и немного неловко – она все равно оставалась для них новенькой, еще не влилась в компанию. Кэйла сидела в комнате с книгой на коленях, но безучастно смотрела в стену. Ее слуховые аппараты – громоздкие аналоговые устройства коричневого цвета – лежали рядом с ней на кровати, и она одной рукой щелкала допотопным рычажком, то включая, то выключая их.

Ты о-к?

Да, нормально.

Мы с ребятами из театра едем в Колсон есть пиццу. Фикман отказался. Хочешь с нами?

Нет, спасибо.

Будет весело, наверное.

Кэйла указала на свою книгу.

Завтра важный тест.

Все равно ужинать‐то надо.

Кэйла вздохнула.

Я могу и здесь бесплатно поесть.

У тебя точно все о-к?

Все нормально! – сказала она резко.

Чарли подняла руки, чтобы показать, что не настаивает.

Просто не очень хочется ехать домой на День благодарения.

Извини, – сказала Чарли, хотя и не вполне понимала, за что извиняется.

Ты тут ни при чем. Могло быть и хуже. Бойфренд моей мамы – просто придурок. Но у меня хотя бы есть глухая тетя.

Кажется, у меня был глухой дядя.

Кажется?

Я его никогда не видела. Твоя мама говорит на жестовом языке?

Так себе.

Моя вообще нет.

Я так и думала.

Ну, папа пытается.

Ага, когда ты уже выросла.

Ты точно не хочешь пойти? Я могу за тебя заплатить.

Ой, Б-о-г-а-т-е-н-ь-к-и-й Р-и-ч-и, – сказала Кэйла, хотя и беззлобно.

Чарли порылась в той помойке, которая царила в ящике ее стола, и вытащила кошелек.

Значит, ты запала на короля Остина, да?

Что? Нет.

А Алиша говорит другое.

Чарли раздражало, что все в Ривер-Вэлли почему‐то знали о ней больше, чем она сама, но она постаралась этого не показывать.

С чего она это взяла? Мы просто друзья.

Понимаешь, он такой…

Кэйла начала что‐то говорить, но остановилась и вместо этого продактилировала:

C-а-м-о-в‐л-ю-б-л-е-н-н-ы-й, короче.

Вот и Алиша так говорит.

Великие умы мыслят одинаково. Ну а чего ты хочешь, он же весь из себя золотой мальчик.

Он ко мне хорошо относится.

Еще бы.

Что ты хочешь сказать?

Я просто за тебя переживаю.

Покажи мне жест. C-а-м-о-в‐л-ю-б-л-е-н-н-ы-й.

Она показала.

Так ты пойдешь? – спросила Чарли.

Я думал, ты там утонула, – сказал Остин, когда Чарли и Кэйла вышли.

Я пойду с вами, о-к? – спросила Кэйла.

Несколько человек закивали, Алиша особенно энергично: она была рада видеть подругу. С Кэйлой их было восемь: Остин, Динь-Динь и двое Потерянных мальчишек, плюс Алиша и прыщавый парень по имени Тим, который отвечал за свет. Габриэлла, как заметила Чарли, демонстративно отсутствовала.

Может, и твоего соседа прихватим? – сказала Кэйла.

Она смотрела на Остина, но потом так быстро ткнула Алишу локтем в бок, что это почти стало частью ее фразы.

Он… это все не любит.

Он секси и постарше, – объяснила Кэйла Чарли.

Только вот товар порченый, – сказал один из Потерянных мальчишек.

Тебе “порченый”, а мне “плохой парень”.

Чарли была заинтригована, но видела, что Алиша очень смущена и держится в стороне, поэтому не стала расспрашивать. Скоро Кэйла опять обратила свое внимание на Остина.

Мне нужно что‐то подписать? Список?

Остин кивнул, вытащил из заднего кармана список тех, кто едет в Колсон, а из‐за уха – ручку.

Вся компания зашагала по подъездной дорожке, разделившись на маленькие группы, чтобы удобнее было разговаривать. Остин, оставшийся без пары, вышел вперед и вручил листок Уолту. Чарли заметила, как непринужденно Остин подошел к посту охраны, заметила, что Уолт не задал никаких вопросов по поводу их массового ухода и без колебаний открыл ворота. Возможно, неприязнь Кэйлы к Остину была вызвана ревностью, но это вовсе не означало, что они с Алишей неправы насчет него. А если Остин король Ривер-Вэлли, что ему нужно от нее, помимо очевидного? Чарли недавно поймала себя на том, что задумывается об этом перед сном, в те моменты, когда веки начинали слипаться и стена спальни расплывалась перед глазами. В Джефферсоне ее положение было понятным – она не вписывалась в общество, и причиной этому была ее вызывающая глухота. Теперь, в Ривер-Вэлли, где глухота была нормой и многие дети ходили с имплантами, ее индивидуальность оказалась размыта – кто она теперь, если больше не “та глухая девочка”?

Они спустились с холма к остановке ТУППО, дождались автобуса, и одни оплатили проезд карточкой, а другие – мелочью. Водитель с недовольством наблюдал за происходящим, хотя раздражало его появление группы школьников вообще или этих конкретных школьников, осталось неясным. Чарли всю дорогу поражалась умению своих одноклассников сохранять равновесие в кренящемся автобусе, оставляя руки свободными. Некоторые держались одной рукой и участвовали в разговоре второй, обмениваясь быстрыми и непонятными (по крайней мере для Чарли) движениями, другие обхватывали вертикальный поручень локтем для устойчивости, но большинство могло балансировать и без поддержки, широко расставив ноги и согнув колени, чтобы смягчить тряску на выбоинах. Это гипнотизировало Чарли, и когда автобус свернул на главную улицу Колсона, она протерла глаза, уставшие от слишком долгого разглядывания.

Они вышли из автобуса в центре. Теперь, в обществе друзей, Чарли увидела Колсон другими глазами. Город был залит солнцем, кирпичные фасады на Стейт-стрит купались в оранжевом свете “золотого часа”, и для конца ноября было еще тепло – вполне хватало ветровки. Ее одноклассники вели себя буйно, врезались друг в друга, прыгали и забегали вперед, потом возвращались назад, вступая то в один, то в другой разговор.

Витрины некоторых магазинов были забиты сплошным китчем – садовыми гномами и ветровыми конусами, – но здания, служившие основными центрами притяжения в городе, отличались вполне симпатичными деталями – старая алюминиевая вывеска в “Чумовой чашке”, навес в театре Мурлин; даже “Старбакс” и “Скайлайн чили” приглушили цвета своих логотипов, чтобы вписаться в архитектуру квартала. Если бы Чарли была здесь с родителями, то сочла бы это лицемерием, но сейчас она почувствовала внезапную гордость за свой город. Она была рада, что живет здесь.

Но если Чарли видела Колсон по‐новому, сам он тоже смотрел на нее по‐другому. Поначалу ей почти нравилось ощущать на себе чужие взгляды. Конечно, они не были похожи на других детей, но зато их было много, и в этом была их сила. И Чарли была с ними заодно. К сожалению, продавцов в “Стилз кэнди” их коллективная сила не вдохновила, и их быстро выставили из магазина. Свернув за угол, они опять разбились на группы. Чарли похлопали по плечу. Она обернулась и увидела, что Остин жует толстую лакричную улитку. Он протянул ей кусочек.

Ку-ку.

Ку-ку.

Скучал по тебе вчера. Как ты себя чувствуешь?

Лучше, спасибо, – сказала она.

Она взяла конфету, сунула один конец в рот.

Что новенького?

Остин пожал плечами, протянул руку, чтобы убрать прядь волос с ее глаз. Нежность этого жеста заставила ее горло сжаться. Так скорее поступил бы заботливый человек, а не избалованный.

Я хочу знать о тебе все. Кроме шуток, у меня к тебе очень серьезный вопрос.

У нее сжалось горло. Что бы это ни было, она надеялась, что он будет говорить так, чтобы другие не видели.

Какая твоя любимая пицца?

Чарли рассмеялась.

Серьезнее некуда.

Не смешно! Это к-р-и-т-и-ч-е‐с-к-и важная информация.

Это просто. Пепперони.

Любишь классику?

Классика проверена временем.

Ты пробовала с беконом?

Пиццу? Фу, нет.

Так он тоже из свинины!

Ты еще и пиццу с а-н-а-н-а‐с-а-м-и любишь?

А что плохого в ананасах?

Чарли скорчила гримасу и шутливо ткнула его в плечо, но у него оказались такие твердые мускулы, что она помедлила, не убирая ладонь. Он накрыл ее руку своей, провел пальцами по ее запястью. Ее затянуло в зеленый водоворот его глаз. Может, зря она уклонилась от его поцелуя, когда у них была такая возможность на погрузочной платформе несколько недель назад. Больше всего на свете ей хотелось, чтобы в этот самый момент он наклонился и…

Но в этот самый момент вклинилась Кэйла.

Он сказал, что ест пиццу с ананасами? – спросила она, явно ничего не заметив. – А я что тебе о нем говорила?

Чарли улыбнулась, но заметила в глазах Остина проблеск беспокойства.

Что она тебе обо мне говорила?

Не твое дело. Девичьи секреты.

Ладно, а ты какую пиццу любишь?

С _______, – сказала Кэйла.

Что?

С к-у-р-и-ц-е-й. Курица.

Чарли начала копировать жест Кэйлы, но Остин поднял руку, останавливая ее.

Надо вот так, – сказал он.

Его движения были совсем другими – Кэйла пользовалась обеими руками, собрав вместе указательный, средний и большой пальцы, как будто пара клювов наклоняется вниз, а Остин задействовал одну руку, изобразив указательным и большим пальцами тонкий клюв рядом с носом. Чарли скептически поднесла руку к собственному лицу, повторяя жест Остина.

Курица и курица. Какая разница.

У тебя похоже на _______, – сказал Кэйле Остин. Затем, повернувшись к Чарли: – П-а-м-п-е-р‐с.

Динь-Динь, привлеченная нарастающим накалом беседы, подавила смешок, и Чарли вынуждена была признать, что курица у Кэйлы выглядела почти неотличимой от того жеста, который только что показал Остин.

Пошел ты со своим памперсом, – сказала Кэйла и резко зашагала вперед.

Знаешь, ты тут не единственный из глухой семьи! – сказала Алиша Остину.

Она посмотрела на Чарли.

Это афроамериканский ЖЯ. Ее жест.

Такое существует? – спросила Чарли.

Конечно. ________ существовала и в школах для глухих тоже.

Что?

С-е-г-р-е-г-а-ц-и-я. Язык чернокожих глухих развивался по‐другому.

Но это же было очень давно?

Это их культура, – сказала Алиша и снова посмотрела на Остина. – А ты ведешь себя как расист.

Чарли не знала, как будет “расист” на жестовом языке, но Алиша произнесла английское слово губами с таким напором, что ошибиться было невозможно. Остин застыл на месте, и Чарли видела, что он хотел возразить, но опустил руки. Алиша поравнялась с остальной группой, помахав Чарли, чтобы та последовала за ней. Чарли сначала поколебалась, но, когда догнала Алишу, та притворилась, что ничего не заметила.

Чарли пыталась вникнуть в разговор между Алишей и одним из Потерянных мальчишек, но не могла сосредоточиться. Она знала, что это нереально, но ей так хотелось, чтобы Ривер-Вэлли отличалась от остального мира. Здесь почти все относились к ней дружелюбно, и она думала, что это преимущество школы, где учатся изгои. Но узнав, что в обществе глухих тоже существуют сегрегация и расизм, она поняла, что оно устроено так же непросто, как и весь остальной мир.

Она оглянулась через плечо в поисках Остина, но его там уже не было – в какой‐то момент он обошел их и догнал Кэйлу. Они с ней вели быстрый и эмоциональный разговор, и Чарли сомневалась, что поняла бы его, даже если бы шла рядом. В пиццерии Чарли оказалась на противоположном конце стола от них обоих, рядом с Динь-Динь, которая хотела говорить исключительно о бродвейских мюзиклах, которых Чарли никогда не видела. Подошедший официант с раздраженным видом бросил на середину стола ворох меню, а поверх них стопку салфеток, предоставив гостям заботиться о себе самим.

К тому времени, когда принесли пиццу, Динь-Динь оставила попытки завязать с ней разговор, и Чарли довольствовалась тем, что смотрела в окно. Были сумерки, и народу на улице уже стало меньше. Вдруг за окном появилась Габриэлла, которая с неприятной ухмылкой уставилась прямо на Чарли и показала на нее пальцем.

Я? – сказала та.

Габриэлла кивнула, назвала имя Остина и выжидающе приподняла брови. Чарли помахала через стол, чтобы привлечь его внимание – просить кого‐нибудь постучать друга по плечу или подать ему знак было обычной практикой в мире, где окликать по имени бесполезно, – но пожалела об этом, как только он поднял глаза. Чарли было досадно, что ее руки выбрали такой неподходящий момент, чтобы помимо ее воли извлечь эту культурную норму из мышечной памяти; помогать Габриэлле она совершенно не хотела. К тому же теперь все уставились на нее.

Твоя девушка… твоя бывшая, она хочет тебя…

Несколько человек захихикали, но на лице Остина появилась растерянность.

Я имею в виду, она на улице. Стоит у окна.

Остин побледнел, встал и подошел к той части стола, где сидела Чарли. Увидев его, Габриэлла помахала рукой, и он неохотно кивнул в знак приветствия. Потом она притянула к себе мускулистого светловолосого парня – он выглядел слишком взрослым, чтобы быть учеником Ривер-Вэлли, – и засунула свой язык ему в рот. Остин покраснел и сбежал в туалет.

Кое у кого день не задался, – сказала Алиша.

И хотя Остин получил по заслугам, Чарли почувствовала облегчение, что он не услышит, как его одноклассники разражаются смехом.

Кэйла понимала, что Остин сделал это инстинктивно, что он не специально повел себя как мудак. Но какая разница‐то? Обиделась она тоже инстинктивно.

Так же вышло и с жестом. В смешанной компании Кэйла обычно старалась выбирать более безликие, стандартные версии жестов, чтобы до нее не докапывались оскорбленные белые – не для того, чтобы ублажить их или что‐то в этом роде, а просто потому, что не хотелось с ними связываться. По крайней мере в этой части Огайо. Когда ее семья жила в Техасе, было попроще. Там больше народу говорило на афроамериканском ЖЯ, а значит, на чернокожих не смотрели с таким ужасом и возмущением, когда они вставляли в речь собственные слова.

Но в этом‐то и состояла проблема Севера в целом – расизм никуда не делся, люди просто щеголяли показной толерантностью, потому что, видите ли, жили по “правильную” сторону какой‐то невидимой черты.

Как бы то ни было, на этот раз Кэйла решила быть с Остином помягче. Она могла бы устроить ему веселую жизнь, если бы захотела. Она могла бы пойти поговорить с Сайбек или даже с директором Уотерс – она знала, что для них это не шутки. Но Остин уже был сурово наказан: он выставил себя дураком перед Чарли, которая посмотрела на него так, словно у нее все сердечки в глазах потухли.

Впрочем, это не означало, что Кэйла не собиралась использовать авторитет Остина в своих целях, а он согласился, потому что чувствовал себя виноватым. Так что она сняла для Тиктока видео, где дает ему пощечину. Выглядело это так: Кэйла говорит “курица”, Остин ее поправляет; Кэйла залепляет ему пощечину, Остин драматически разворачивается и падает на пол, а потом в кадре оказывается его увеличенное лицо и подпись “ААЖЯ отправляет в нокаут”. Остин ненадолго приходит в себя, чтобы нетвердыми жестами сказать: Уважайте ААЖЯ, и опять отключается.

Это было не лучшее ее видео, но вполне себе неплохое. И оно уже набрало четыре тысячи просмотров.

У нее были планы на целую серию видео – про историю ААЖЯ, а может, лучше про то, как в некоторых случаях сегрегация облегчала чернокожим детям доступ к языку, потому что, когда в школах для белых глухих распространился устный метод, глухих учителей отправили в школы для черных – никого не волновало, научатся черные дети говорить или нет. Правда, Кэйла пока не придумала, под каким углом это все преподнести. Большинство людей сразу же пролистывали несмешные видео. С другой стороны, само существование настолько поганой системы, что она лишила языка белых и случайно дала его черным, было даже забавным.

Кэйла любила интернет. Тикток, Инстаграм, Ютуб, Твич – у нее были аккаунты везде. Интернет напоминал ей, что там, за каменными стенами и железными воротами Ривер-Вэлли, есть и другая жизнь. Иногда она мечтала стать популярным блогером, настолько популярным, чтобы зарабатывать деньги, которые могли бы избавить ее маму и тетю от бесконечных уборок чужих домов и мытья чужих тарелок. Она бы платила кому‐нибудь, чтобы он убирал у них дома, и водила бы маму с тетей в рестораны; она бы сама покупала постельное белье в общежитие; она бы наняла личного переводчика, который сопровождал бы ее повсюду, и говорила бы слово курица так, как ей заблагорассудится.

Даже если Тикток ее не спасет, через два года она отсюда уйдет. Окончит школу, получит диплом с отличием и поступит в Галлодет, или в Рочестерский технологический, или, в конце концов, даже в Университет штата Огайо или в Уилберфорс. Ее прощание с этой школой и со всем Колсоном пройдет без слез и будет таким же заурядным, как и сам город. Она научится всему, чему только сможет, и сделает все, чтобы разобрать эту ни на что не годную систему кирпичик за кирпичиком, вручную, если понадобится. Но сами кирпичики она оставит. И построит из них что‐нибудь новое.

Фебруари считала, что организовать отъезд учеников из общежитий на каникулы – одна из самых трудных задач для директора. Это был сплошной хаос: всюду мельтешили дети и родители, мечтающие поскорее уехать и недовольные мерами безопасности, которые их тормозили. Втайне Фебруари разделяла их чувства – все семьи ее учеников были ей хорошо знакомы, – но протокол был спущен им сверху от Суолла: после событий в Колумбайне, Виргинском политехническом, Сэнди-Хук и Паркленде этот порядок действий стал обязательным для всех школ округа. Даже самые старшие из нынешних учеников не вспомнили бы, как все было организовано раньше.

Однако не все спешили покидать Ривер-Вэлли. Некоторые семьи опаздывали по простительным причинам: у одних было слишком много забот с работой или детьми, а другие – представители глухих кланов, как Уоркманы, – жили по так называемому “стандартному времени глухих”, хронически опаздывая всюду минут эдак на сорок пять. Фебруари оглядела толпу и не увидела в ней Уоркманов. Остин, наверное, еще был в своей комнате, зная, что нет смысла выходить заранее и ждать на улице.

В обычные выходные все было проще – дети, которые не хотели или не имели возможности возвращаться домой, могли получить разрешение переночевать у друзей. Но на время каникул эти разрешения были недействительны, а значит, учеников, в чьи районы не ходили автобусы, должны были забирать родители. Неудивительно, что эти дети обычно были наиболее уязвимыми. В их число входили плачущие малыши из подготовительного класса и первоклассники, которые начали общаться только в школе и устраивали демонстративную истерику при мысли о возвращении домой. Фебруари чувствовала одновременно и желание защитить этих детей, и едкую смесь жалости и гнева по отношению к родителям, которые смотрели на нее несчастными глазами, как будто такова судьба и они ничего не могут изменить. Надо было попытаться! – хотелось закричать ей, хотя она знала, что с ее стороны несправедливо предполагать, что они не пытались. Самое большее, что она себе позволяла, – это напомнить им о бесплатных занятиях по АЖЯ для друзей и членов семьи. Но обычно она ничего не говорила, изо всех сил старалась никуда не лезть и заниматься логистикой: подсказывала родителям, куда проехать, распределяла по общежитиям бригады, которые проводили генеральную уборку, или крутила в руках рацию, демонстрируя, что следит за безопасностью.

Были в школе и дети, находящиеся под временной опекой в разных приемных семьях, и это означало, что автобус за ними не приедет и они ждут появления какого‐нибудь издерганного соцработника. А еще были так называемые “Мэллои” – семьи, которые не спешили, а иногда и вовсе отказывались забирать своих детей. Фебруари встретила тех самых Мэллоев, с которых все и началось, много лет назад, но они были первыми такими людьми, с которыми она столкнулась за свою карьеру, и эта фамилия стала у нее именем нарицательным для родителей, которые предпочли бы, чтобы у них не было ребенка. У Мэллоев был милый, очень восторженный сын по имени Джейми, который, как нарочно, отличался от своих светловолосых и веснушчатых родителей еще и всклокоченными черными волосами, как будто мало было одной глухоты. Первые пару раз, когда они не приехали, Фебруари думала, что это неудачное стечение обстоятельств. Тогда она еще и предположить не могла, что родители могут не заботиться о своем ребенке. Но к концу первого года обучения Джейми, когда Мэллои так и не объявились, чтобы забрать своего сына и его вещи на летние каникулы, Фебруари поняла: это не случайность. Она звонила и звонила по номерам, указанным в его карточке с контактами для экстренных ситуаций, и ждала до пяти вечера, когда все остальные давно уже разъехались, так как это был короткий рабочий день. А потом позвонила в полицию.

Появился заместитель шерифа и отвез Джейми в участок, где, как она позже узнала, Мэллоям угрожали органами опеки. На следующий День благодарения все повторилось. Фебруари беспомощно наблюдала за тем, как они сбагривали Джейми из одной семьи в другую, пока он наконец не подал официальное заявление об отказе от опеки. Из сплетен сообщества глухих она узнала, что теперь он живет в Рочестере и стал электриком. Судя по всему, счастлив. Судя по всему, это исключение из правил.

В этом году Мэллоями были Шнайдеры: их дочь Эмили ходила туда-сюда вдоль дороги, ускоряя шаг по мере того, как толпа редела, и явно боясь, что ее опять заберут последней.

Как и у Мэллоев, у Шнайдеров был еще один ребенок, слышащий, и контраст между ним и Эмили только усугублял ее положение. Джейми кочевал из одной приемной семьи в другую, а его братья и сестры жили в родном доме. Что же касается Эмили, то ее почти всегда одевали в вещи старшего брата, которые были ей велики, и это, конечно, не было преступлением само по себе, но в свете упорных попыток родителей забыть о ее существовании выглядело особенно издевательски. К пяти вечера Фебруари пребывала в очень мрачном расположении духа и недоумевала, почему Шнайдеры так обращаются с дочерью, если учесть, что Эмили хорошо владеет устной речью и входит в число детей, лучше всех освоивших импланты. Но разве все эти вещи повышают ценность ребенка? Разве ребенок, которого можно сделать более-менее “слышащим”, больше заслуживает любви?

Фебруари вытащила из заднего кармана мобильный и позвонила шерифу, упрекая себя за то, что ей вообще пришло в голову ранжировать детей. Но что бы она там ни думала, это все равно не помогло бы ни Эмили, ни другим детям, если любовь родителей к ним зависела от того, насколько хорошо их ребенок мог сойти за нормального. К тому времени, как она повесила трубку, ее гнев остыл и перетек в отчаяние при мысли о том, что может случиться с Эмили и подобными ей учениками в следующем году, когда родителям придется заботиться о них полный рабочий день.

Пошли, – сказала Фебруари через некоторое время. – Можем подождать в моем кабинете. У меня есть печенье.

Уводя девочку внутрь, она услышала вдалеке вой сирен и догадалась, что это уже едет шериф, хоть она и не звонила на линию экстренной связи. Видимо, сегодня день в округе Колсон выдался спокойным.

Я спросил, как дела в школе. Если я говорю жестами, это не значит, что ты можешь меня и-г-н-о-р-и-р-о-в‐а-т-ь!

Чарли была поражена тем, насколько хорошо отец научился говорить на жестовом языке. Его словарный запас был невелик, но суть он уловил быстро и прекрасно обходился тем, что дактилировал неизвестные слова или объяснял их через другие. На их вечерних занятиях он уже обошел некоторых одногруппников, которые занимались АЖЯ дольше, – мам, для которых изучение нового языка явно было непростой задачей. Чарли была рада, что отец делает успехи, но в то же время злилась, что он не пытался научиться раньше. Она гадала, чего он боялся – неудачи? своей жены? – и как могло бы выглядеть ее детство, будь у нее прибежище языка, пусть и маленькое, где она могла бы укрыться.

Извини, я задумалась.

Ты имеешь в виду – замечталась.

Скорее тону в болоте стыда, подумала Чарли, все еще прокручивая в голове события их поездки в Колсон. Она так и не нашла в себе смелости по‐настоящему поговорить с Кэйлой о том, что произошло между ней и Остином, разве что извинилась, что ничего не знает про ААЖЯ. Кэйла отмахнулась от нее со словами: Да ты и про АЖЯ ничего не знаешь, и они обе посмеялись, но на этом все и кончилось. Чарли чувствовала себя виноватой из‐за Остина – в конце концов, именно она уговорила Кэйлу пойти с ними.

Тем не менее, вытащив из кармана телефон, Чарли ощутила разочарование, а потом отвращение к самой себе из‐за этого разочарования, когда увидела, что ни одно из четырех новых сообщений не от Остина.

Приеду к вам кое что привещти, ладно?

*привезти

Ты дма?

*дома!

Черт, – сказала Чарли отцу. – К нам едет мама.

Сейчас?

Она говорит, что хочет кое‐что привезти.

Что?

Без понятия.

Мать припарковалась перед домом и стояла, облокотившись на машину и тыча в телефон длинным акриловым ногтем. У нее был такой растерянный вид, как будто это Чарли и ее отец явились к ней в гости, а не наоборот.

Извини, я решила, что ты уже… – она снова взглянула на свой телефон, – будешь дома. В общем, просто хотела отдать тебе это.

Чарли не понимала, о чем она, но видела, что отец снимает очки и трет глаза – нервный жест, который означал, что он пытается скрыть раздражение. Мать начала рыться в своей сумочке и наконец вытащила маленькую белую коробочку, которую Чарли сразу узнала.

Заскочила в клинику, чтобы забрать это. Так что сможешь теперь ходить с ним на учебу и не только.

Папа привез меня домой на каникулы в честь Дня благодарения. Мы сейчас не учимся.

А. Ну, в общем, вот, – сказала она.

Чарли пыталась сохранить нейтральное выражение лица, но чувствовала, что ее разочарование все равно заметно. Мать не могла не знать, что у нее каникулы; она просто хотела, чтобы Чарли появилась на ужине в честь Дня благодарения с имплантом. Почему она никогда не может сказать то, что думает на самом деле? Неужели после стольких лет надо продолжать играть в эту гребаную игру?

Однажды в клинике Чарли увидела мальчика с имплантом, говорившего по телефону. Сначала она прокручивала в голове разные теории заговора. Может, он актер, работающий на “Эдж”, и этот разговор заранее отрепетирован. Может, он только делает вид, что звонит. Это не казалось слишком уж надуманным, учитывая, каким довольным выглядел этот мальчик и как плохо выполняла свою задачу такая же штука в ее собственной голове, учитывая все, что она знала о менеджерах по продаже имплантов.

В той же больнице она столкнулась еще с двумя женщинами в юбках-карандашах и с бейджиками на груди, которые выщипывали брови перед зеркалом в туалете. Одна хвасталась другой, сколько приборов она продала, приглашала ее съездить на выходные в Билокси и обещала, что выпивка будет за ее счет. В то время Чарли мало что поняла, разве что вкрадчивый тон этой женщины вызвал у нее интуитивное отвращение, но, вспоминая эту историю позже, догадалась, что та, должно быть, заработала немало денег на худшем кошмаре ее матери.

Поэтому сейчас ей было тяжело видеть, как мать осторожно вынимает из чехла процессор, ради которого поехала туда, куда ей было не по пути. Она обращалась с ним как с семейной реликвией, но Чарли она больше напоминала алкоголика, заказавшего всего одну кружку пива.

Его запрограммировали с учетом твоего последнего обследования, – сказала мать. – Но я записала тебя на прием для корректировки, если нам это понадобится.

Нам это не понадобится, подумала Чарли, хотя вслух ничего не сказала. Вместо этого она взяла процессор, надела его на ухо, откинула волосы назад и прикрепила головной передатчик к магниту.

Ну как?

Чарли привыкла, что ее расспрашивают о глухоте, но вопрос: “Каково это – слышать с имплантом?” ужасно ее бесил. Это был еще не самый тупой вопрос в ее жизни – кто‐то в Джефферсоне однажды спросил, мерзнут ли у нее уши зимой, – но его она ненавидела больше всех, наверное, потому, что ее мучило, что ответа она никогда не узнает. Откуда она может знать, каково это, если ей не с чем сравнить? Но сейчас, когда они смотрели друг на друга – Чарли, от неприятных ощущений склонившая голову набок, и ее мать, полная надежды, как воздушный шарик гелия, – Чарли почувствовала скорее грусть, чем раздражение.

Да вроде хорошо, – сказала Чарли. – Но мне нужно время, чтобы понять.

Конечно, – сказала ее мать. – Надо же привыкнуть.

Чарли кивнула, переступив с ноги на ногу. Она гадала, чувствуют ли другие люди себя так же неловко перед своими матерями.

Ну, мне пора. Костюмы для “Мисс пирог с бататом” ждать не будут.

Будь у Чарли другое настроение, она, возможно, отпустила бы шуточку о конкурсах красоты, названных в честь мучных блюд.

Тогда я приеду в среду вечером, – сказала она.

Мать потянулась к ней одной рукой, что, как знала Чарли, было ее версией объятия, потом села в машину и выехала задним ходом с парковки так быстро, как будто ее освободили из плена.

Твоя мама просто пытается помочь.

Хреново получается.

Отец вздохнул.

Целью этого импланта всегда было…

Облегчить ей жизнь?

Облегчить жизнь тебе.

Вот что облегчает мою жизнь.

Чарли повертела руками перед глазами отца.

Да, она ошиблась, – сказал он. – Но она хотела как лучше. Она переживает.

Переживает? У меня в голове кусок металла!

А если бы тебе его не поставили? Если бы ты так и не научилась говорить?

Многие люди вообще не разговаривают, – сказала она, хотя на самом деле Остин был единственным таким человеком, которого она знала. – И у них более нормальная жизнь, чем у меня.

Нормальная? – сказал он. – Разве не против этого ты всегда бунтовала?

Почему ты ее защищаешь?

Я просто говорю, что она тебя любит. Может быть, это суровая любовь…

Это у вас с ней так было? “Суровая любовь?”

О нет, меня она ненавидела, – сказал он.

Чарли застонала.

Но тебя она не ненавидит. Несмотря на все усилия, которые вы обе прикладываете.

Пойду делать уроки, – сказала Чарли.

Сейчас?

Чарли закатила глаза и ушла в свою комнату. Раньше она считала большой несправедливостью то, что у нее такие отношения с матерью, но в последнее время стала думать, что настоящая несправедливость – это ждать, что мать будет понимать другого человека только потому, что она его родила. Чарли постоянно прощала своему папе беспомощность. Почему же маме не позволено ошибаться? Может, “Питер Пэн” каким‐то образом повлиял на нее всеми этими разговорами о потерянных и добытых матерях. В любом случае, сегодня Чарли не включала процессор, а ее мама ни о чем не догадалась, и пока что, подумала она, это очень хорошо.

Способы лечения

С древних времен слышащие люди пытались “вылечить” глухоту, и одни методы были успешнее (или опаснее), чем другие. На протяжении всей истории человечества существовали целители-шарлатаны, которых обвиняли в мошенничестве за то, что они якобы возвращали глухим слух.

Древние времена

• В египетском рецепте, датируемом 1550 годом до н. э., говорится, что в “ухо, которое плохо слышит”, нужно вводить оливковое масло, красный свинец, крылья летучей мыши, муравьиные яйца и козью мочу.

• Это самое раннее письменное упоминание о глухоте.

Древние времена – начало нашей эры

• В Новом Завете есть сюжет о том, как Иисус исцелил глухого человека с помощью слюны.

• “Исцеления верой” остаются популярными на протяжении всей христианской фундаменталистской традиции.

• Ритуалы исцеления распространены и в других религиях.

Начало нашей эры – XVII век

• По-прежнему используются травяные настои и духовные практики.

• Этот период считается расцветом мануального (жестового) обучения, поэтому поиску лечения уделяется меньше внимания.

• Начинается использование слуховых трубок.

XVIII век

• Слуховые трубки набирают популярность.

• Появляются акустические кресла, в которые встраивается скрытое устройство усиления звука.

• Варианты слуховых трубок теперь включают двусторонний рупор и акустический ободок.

XIX век

• Агрессивные химические вещества, такие как ртуть и нитрат серебра

• Катетеризация – попытка добраться до “преград” в ушах через нос

• Электрический ток, ультрафиолетовое излучение и вибрации, которые воздействуют на различные части уха

• Искусственные барабанные перепонки, помещенные в слуховой проход

• Желание скрыть приборы для улучшения слуха

XX век

• Полеты на самолете, особенно вниз головой, для “коррекции” ушного давления

• Электромагнитная шапочка

• Гипноз

• Слуховые аппараты: аналоговые, которые крепятся к телу, заушные, внутриушные, костной проводимости, а также цифровые с возможностью индивидуальной настройки

• Появление первых кохлеарных имплантов

XXI век

Расцвет кохлеарных имплантов:

• состоят из внешнего и внутреннего компонента

• встраиваются во внутреннее ухо, стимулируя слуховой нерв, а не усиливая звук

• более ранние модели уничтожают остаточный слух

• успешность применения варьируется от низкой до высокой

В стадии разработки:

• реабилитационная терапия стволовыми клетками

• редактирование генов и генома

Хотя слышащие люди веками пытались вылечить глухоту, важно отметить, что в XXI веке произошел технологический скачок, возраст пациентов снизился, а некоторые методы лечения стали необратимыми, что поднимает проблемы этики и получения согласия.

Глухим детям уже устанавливают КИ без их согласия, но что произойдет, когда младенцам будут вводить стволовые клетки или когда плод будет “редактироваться” внутриутробно?

Вопросы для обсуждения:

1. Каковы этические обязательства медицинского сообщества, когда речь заходит о сохранении человеческого разнообразия?

2. На каком этапе практика “проектирования” младенцев становится неэтичной, и кто должен принимать решение?

Остаток вечера вторника и весь короткий учебный день в среду Остин провел, мучаясь стыдом и прокручивая в голове Инцидент, – каким он был глупым, каким невежественным, каким отвратительно белым. Он чувствовал себя настолько ужасно, что поспешил немедленно извиниться, хотя во время разговора с Кэйлой его не покидала мысль о том, что Чарли все видела. Скажет ли ей Кэйла, что он попросил прощения? Что он встретился с ней после школы, чтобы записать ее тикток, и пообещал больше не вести себя как мудак?

С тех пор он не разговаривал с Чарли. Он с тревожным предчувствием обнял ее тем вечером, когда они расставались на дорожке между общежитиями, и ощутил ее отстраненность, тончайшую трещинку, пробежавшую между ними в сумерках.

В семье тоже было не все гладко. Что‐то изменилось. С тех пор как родилась Скай, Остин мало разговаривал с родителями – по‐настоящему разговаривал. Выходные он проводил на диване, вполглаза смотря повторы старых сериалов про врачей и фильмов о Человеке-пауке, или сидел в своей комнате за уроками; он даже ходил к Коулу поиграть в видеоигры, хотя никогда их особо не любил, – что угодно, лишь бы избежать долгого общения с отцом. Мама очень уставала и была поглощена уходом за Скай, но отношения с ней более-менее вернулись в нормальное русло. Однако с отцом ему по‐прежнему было тяжело.

По понедельникам он возвращался в школу с облегчением. У них с родителями был давнишний чат, куда они писали только для того, чтобы сообщить друг другу, что у них все в порядке, спросить его о школе и назначить время для видеосозвона. Но, если не считать время от времени появлявшихся в этом чате фотографий без подписи – Скай в боди “Огайо стейт бакайз”, или в комбинезончике, или лежит на животике и снята сбоку, – в последние недели там стало тихо. Наконец отец позвонил, но только для того, чтобы сказать Остину, что ехать домой ему придется на ТУППО. Остин надеялся, что они заедут за ним, чтобы он мог взять с собой хоть какие‐то вещи в стирку, но ничего не сказал. В конце концов, они были заняты малышкой.

Он приехал домой и обнаружил, что там никого нет. Он отнес сумку в свою комнату и направился на кухню, где набросился на остатки холодного мяса с овощами прямо из контейнера, выковыривая кусочки из застывшего жира. Так его и застали родители, с появлением которых по всей кухне, как волна холода, прокатилось напряжение. Мать даже не упрекнула его за то, что он ест стоя – хотя ее это раздражало, – и стиснула его в объятиях крепче обычного. Через ее плечо Остину показалось, что папа закатил глаза.

Рада тебя видеть, – сказала мама.

Скайлар, все еще сидящая в автомобильном кресле на полу, завозилась. Остин посмотрел на отца, ожидая, что тот споет ей колыбельную или начнет ворковать, но отец ничего не произнес вслух, просто вытащил малышку из кресла и, устроив ее на сгибе руки, жестами сказал, что сейчас подогреет смесь.

Как прошли экзамены? – спросил он, подставляя бутылочку под горячую воду.

Хорошо. Только по тригонометрии был тест. Остальное – письменные работы. И Сайбек всегда забывает снять баллы за грамматику.

Отлично, – сказал отец.

Все о-к?

Все хорошо, – сказала мать.

Где вы были?

У врача. – И отец кивнул на Скай.

С ней все в порядке.

Делали прививки? А рост у нее до сих пор выше среднего?

Выше, чем у 70 % детей!

Ух ты!

Он потянулся к Скай, осторожно взял ее на руку так, как держал ее отец, и поздравил с тем, что она может стать первым в истории Уоркманом, который будет хорошо играть в баскетбол.

Хочешь покормить ее? – сказала мать. – Капни на запястье.

Он взял бутылочку и стал смотреть, как Скай жадно пьет. Краем глаза он видел, что родители о чем‐то говорят; их жесты у него за спиной становились все более энергичными, но он был заворожен широко раскрытыми глазами Скайлар – по‐прежнему голубыми – и той сосредоточенностью, с которой она поглощала еду. Он поднял глаза, только когда отец топнул ногой по полу. Он хотел привлечь внимание матери, но и Остин, и Скай тоже ощутили вибрации и оба повернулись к нему.

Скажи ему ты.

И он, помрачнев, ушел в кабинет.

Сказать мне что?

Твой отец просто расстроен. Он не любит перемены.

Что случилось?

Мы были не у педиатра. Мы были у аудиолога.

Со Скай? Я думал…

Твой папа заметил, что она меньше реагирует на голоса и звуки. Я подумала: она же совсем маленькая, как тут поймешь? Но они провели тестирование, и ее порог восприятия повысился примерно до 40 децибел.

Она… слабослышащая?

Похоже на то. Но с помощью современных слуховых аппаратов слух можно усилить. Мы как раз делали слепки для вкладышей.

И папа расстроен?

Дай ей отрыгнуть, – сказала мама, протягивая салфетку.

Остин положил салфетку на плечо и, подняв Скай повыше, похлопал ее по спине.

Еще.

Он хлопнул сильнее; влажная отрыжка сотрясла их обоих.

Она рыгает, как старый дед! – сказал он, и они с мамой рассмеялись.

Не будь слишком строг к отцу. Когда родился ты, я была счастлива, что мне есть с кем поделиться культурой глухих. У него так было со Скай.

Культура слышащих?

Ну, знаешь, все эти подкасты, восхищение рифмами, ненависть к субтитрам?

Мать подмигнула.

Ну папа‐то не ненавидит субтитры.

Папа очень старается, чтобы для нас все было доступно.

Я знаю, – сказал Остин.

Ему просто нужно время.

Остин поднес к губам Скайлар бутылочку с остатками смеси.

А тебе?

Я как любила Скайлар, так и люблю. Я, конечно, боюсь, что ей придется трудно, и точно так же я боялась за тебя. Но…

Остин приподнял брови.

Это традиция, – сказала она.

И улыбнулась легкой озорной улыбкой. Бутылочка опустела, Скайлар заплакала, и Остин вернул ее маме.

И смотри, будь с папой поласковее.

Он кивнул и пошел в кабинет. На экране компьютера было открыто несколько таблиц, но его отец крутил в руках игрушку-пружинку.

Эй, – сказал Остин вслух.

Ты поговорил с мамой?

Да.

Порадовались за клан Уоркманов?

Что? Нет.

Извини. Я хватил через край.

Мама сказала, что ты расстроен.

Это меня не оправдывает.

Остин опустил глаза.

Конечно, это не имеет значения – глухая, слышащая. Но когда в тот день пришла медсестра с результатами, я начал вспоминать песни, которые моя мама пела мне в детстве. То, что я не мог дать тебе.

Мама сказала, что ты мне пел.

Отец улыбнулся.

Пел.

Мама сказала, что с аппаратом она будет хорошо слышать.

Будет.

С ней все будет о-к.

Папа жестом пригласил его подойти к нему и обнял его одной рукой. Остина охватило чувство гордости за то, что в этот раз он утешает своего отца.

Знаешь что?

Что?

То мясо, которое ты ел, было приготовлено очень давно.

Класс.

Я серьезно, ОЧЕНЬ давно.

Остин театрально застонал и стряхнул папину руку.

Как думаешь, мы сможем уговорить маму на бургеры? Перед большими праздниками, где надо много готовить, она обычно не против фастфуда.

И мы оба посмотрим на нее грустными щенячьими глазами.

А потом еще и Скай научим. Бедная женщина не сможет устоять!

Остин с папой вернулись на кухню в хорошем настроении, и мама просияла, увидев их вместе. Скайлар повернула голову, пытаясь на них посмотреть, и ее крошечная кривая улыбка даже отвлекла Остина от мыслей о Чарли, по крайней мере на время.

Чарли всегда относилась к праздникам неоднозначно. С одной стороны, ей доставляло немалое удовольствие видеть, как ее мать нервничает от перспективы приезда своей собственной матери. С другой стороны, это означало, что сама она тоже должна была терпеть присутствие бабушки.

Бабушка отличалась тем, что ее везде и всегда было слишком много. Она пользовалась духами с приторным, почти похоронным запахом лилий, совсем не похожими на легкий цитрусовый аромат матери Чарли. Ее волосы, тоже осветленные и подстриженные под каре, были начесаны на макушке, а туфли (цвета фуксии, на каблуке “рюмочка”) были менее практичными, чем любимые лоферы матери Чарли. И характер у нее был не подарок.

Шарлотта! – пронзительно взвизгнула бабушка, когда Чарли открыла дверь.

Она обхватила лицо Чарли, по‐французски запечатлела по поцелую на каждой ее щеке и сбила с ее уха процессор, так что он покатился по полу в прихожей.

Что ты сделала со своими волосами?

Ничего, – сказала Чарли.

Бабушка потянула за выцветшую бирюзовую прядь у основания ее шеи – летний эксперимент, о котором Чарли уже забыла. А эта ничего не пропустит.

А, ты об этом.

Чарли накрутила тускло-синюю прядь на палец и заправила ее обратно под остальные волосы. Бабушка уже потеряла к ней интерес и, стуча каблуками, направилась на кухню. Чарли повесила бабушкину шубу – бордовый мех, она очень надеялась, что искусственный, – на крючок и пошла следом.

Вкусно пахнет, – сказала бабушка, провела рукой по подоконнику, глянула на свои пальцы.

Мама, ну пожалуйста. Еще рановато для осмотра места преступления.

Бабушка спрятала руки за спину.

Я не сказала ни слова.

Я все вымыла.

Конечно, дорогая. Уайетт здесь?

Мать Чарли кивнула в сторону гостиной, где ее бойфренд, с которым она встречалась почти год, стоял почти вплотную к телевизору и смотрел футбол. Уайетт, как решила Чарли после тщательного анализа, был кретином. Так‐то в нем не было ничего плохого, кроме того, что ему нравилась ее мать, хотя, конечно, отцу когда‐то тоже. Но Уайетт был весь какой‐то рыхлый, бледный и лицом, и характером, и однажды она видела, как он целый вечер смотрел “Мартовское безумие”, так и не сняв туго затянутый галстук. Тем не менее он мог бы ей пригодиться, пусть даже в качестве живого щита, чтобы отвлечь на него часть бабушкиного внимания. Через кухонную стойку Чарли видела, что ее матери пришла в голову похожая мысль, хотя приманку она выбрала другую:

Во сколько придет твой отец? – спросила она.

Не знаю. Могу ему написать.

Чарли вытащила из заднего кармана телефон и отправила отцу SOS.

Нужна помощь? – сказала она матери.

Займешься картошкой?

Хорошо.

Чарли достала из бокового ящика овощечистку и стала наблюдать, как бабушка о чем‐то расспрашивает Уайетта, но о чем, она не могла понять. Она почистила всю картошку, разрезала ее на четвертинки и положила в кастрюлю с подсоленной водой, а потом принялась накрывать на стол. Когда она продевала льняные салфетки в кольца, мать встретилась с ней благодарным взглядом. Это нравилось Чарли в визитах бабушки больше всего – они с матерью выступали единым фронтом, хотя бы на время.

Ясно было, что потом бабушка захочет допросить и Чарли, и это только вопрос времени. Отец появился как раз в тот момент, когда они садились ужинать, и привлек к себе на удивление мало внимания, если не считать фирменного бабушкиного взгляда, призванного лишить жертву уверенности в себе, и вопроса – хотя и обернутого в свойственную южанам вежливость, – почему он до сих пор тут околачивается.

Чарли живет со мной.

О, это похвально. Честно говоря, я всегда предполагала, что ты ______ с другими женщинами, когда вы жили с Линнет.

Вообще‐то нет, – сказал отец. – Ни с кем я не ___лся.

Мама!

Что-что с другими женщинами? – спросила Чарли.

П-у-т-а-л‐с-я, – сказал отец. – Изменял то есть.

Чарли сделала это не нарочно. Она рассчитывала избежать разговора о своей новой школе. Мать не стала бы об этом упоминать – это означало признать поражение, – а отец вообще молчал бы, если бы так было можно. Оставался Уайетт, который не знал, что эта тема под запретом, и был единственным человеком, кто мог проболтаться.

Но Чарли взяла и выдала себя сама. Она уже успела привыкнуть, что понимает все происходящее вокруг, после того как в течение многих лет во время разговоров отдавалась на волю стихии и чужие слова просто перекатывались через нее, как волны. Она знала, что эта перемена к лучшему, просто жалела, что решила задать вопрос в такой неподходящий момент. Она приготовилась к неизбежному нападению.

Шарлотта, где ты этому научилась? – спросила бабушка, покрутив руками перед собой.

В интернете? – сказала Чарли.

Но родители строго посмотрели на нее.

И… в моей новой школе. Ривер-Вэлли.

Это частная школа? – спросила бабушка.

Ну что ж, – вздохнула мать.

Это школа для глухих, – наконец сказала Чарли.

Бабушка застыла, не донеся бокал вина до губ, передумала и поставила его обратно.

Серьезно? – сказала она.

Чарли кивнула. Ее мать тоже кивнула. Уайетт, который даже не заметил, что в какой‐то момент взял не свою ложку, а сервировочную, жадно выедал из индейки начинку, не поднимая глаз. Бабушка встала.

Ну, Шарлотта, это же замечательно! Как ты скажешь “замечательно” на своем языке?

Чарли усиленно заморгала, чтобы прийти в себя.

Замечательно, – сказала она.

Бабушка повторила ее движение, притянула Чарли к себе и обняла. Чарли изумленно подняла брови, глядя на родителей через ее плечо.

Наконец‐то, – сказала бабушка. – Почему вы все смотрите на меня, как на волос в печенье?

Вовсе нет, – сказала мать. – Меня просто удивила твоя реакция.

Да ладно тебе, Линнет. С ней же все сразу было понятно.

Мама!

Вот именно, – сказал папа Чарли.

А как тебе, Шарлотта? В новой школе?

Там здорово, – ответила она с полным ртом зеленой фасоли. – Я уже многому научилась.

Не говори с набитым ртом, Шарлотта, боже мой, – сказала бабушка, улыбаясь и шлепая очередную порцию картофельного пюре на тарелку из лучшего фарфорового сервиза своей дочери.

К шести часам они расправились с десертом, а еще через час стояли на пороге, прощаясь с бабушкой.

Можно мне пойти с тобой? – спросила Чарли у папы, когда он надевал ботинки.

День благодарения за твоей мамой, – сказал он.

Что? – переспросила мать, вваливаясь в прихожую.

Ничего, – сказала Чарли.

Спокойной ночи, – сказал отец.

Он поцеловал Чарли в щеку, и она закрыла за ним дверь и повернулась к матери, стараясь не выдать своего разочарования. Но та, очевидно, была слишком пьяна, чтобы держать лицо, и бросила на Чарли угрюмый взгляд. Она заваливалась набок, как будто одна нога у нее была длиннее другой.

Ты, – сказала она.

Что?

Зачем ты это сделала?

Я не хотела. Оно само.

Мать фыркнула.

У тебя и правда цель всей жизни – ставить меня в неловкое положение, да?

Чарли так привыкла ссориться с матерью, что это стало для нее почти второй натурой. Но что‐то в этом искреннем пьяном вопросе ужалило ее.

Нет, – тихо сказала она.

Она наблюдала, как мать, пошатываясь, вернулась на кухню и зацепилась ногой за барный стул, выкрикнув что‐то, чего нельзя было разглядеть по губам, но Чарли решила, что это ругательство. Ее мать никогда не ругалась, и Чарли почти пожалела, что не разобрала это слово.

Что бы она ни сказала, все явно было настолько плохо, что Уайетт даже встал с дивана, налил стакан воды и взял ее за руку.

Пошли‐ка наверх, – сказал он.

Мать не стала спорить, но успела смерить Чарли испепеляющим взглядом, пока Уайетт вел ее через прихожую к лестнице. Чарли стояла и некоторое время просто смотрела на входную дверь, не зная, что делать.

Для Фебруари интуиция была разновидностью интеллекта, и ее инстинкты были, пожалуй, единст- венным, что она считала в себе исключительным. С детства ей часто снились тревожные сны, непонятные образы, какой‐то шифр, который она пока не разгадала. Однажды, когда ей было семь лет, ей приснилось, что их собаку похитили инопланетяне, и, проснувшись, она обнаружила ее на кухонном полу мертвой, с вывалившимся из открытого рта языком. Она думала, что, когда вырастет, ее сны станут настоящими предсказаниями, из которых она сможет извлечь полезную информацию. Однако, когда умер отец, она ничего не почувствовала заранее, и это привело ее в замешательство. Почему подсознание не предупредило ее? Она утешалась тем, что, по словам врачей, отец тоже почти ничего не почувствовал – инфаркт был настолько обширным, что смерть наступила мгновенно, – но все же это заставило Фебруари усомниться в инстинктах, которыми она так гордилась.

На этот раз никаких оправданий у нее не было. В День благодарения она проснулась на рассвете, хотя в этом не было ничего особенного – она давно утратила умение спать подолгу. Мэл, от которой не было никакого толку, если она спала меньше восьми часов, перекатилась на теплое место, где до этого лежала Фебруари.

Фебруари приняла душ, оделась, заколола волосы, отправила Суоллу электронное письмо с просьбой встретиться с ней и с ее помощником Филом на следующей неделе, чтобы ввести его в курс дела. Ей нужна была помощь в составлении планов будущих программ для учеников. Когда ей пришел автоматический ответ, сообщавший, что получатель в отпуске, она заставила себя закрыть ноутбук. Сегодня она наконец выполнит часто даваемое (себе, Мэл) обещание провести сутки без работы.

На кухне она достала из холодильника индейку и поставила на стол. Обычно от запаха сырого мяса ее мутило, но Мэл натерла индейку солью и ароматными специями, так что чеснок и тимьян заглушали металлический привкус крови. Она вытащила из птицы пакетик с потрохами и высыпала их на сковородку, чтобы обжарить, прежде чем браться за подливку, – тут от запаха никуда не денешься, и Фебруари пришлось по‐детски натянуть на нос футболку, чтобы ее не стошнило.

Ни она, ни Мэл не были любителями начинки для индейки, но их родителям – отцу Мэл и матери Фебруари – в последние годы она нравилась. Проще есть с зубными протезами. Фебруари положила ложкой немного смеси, которую Мэл приготовила накануне, во внутреннюю полость. А теперь надо связать ей ножки, да? Она попыталась вспомнить, что делала Мэл в предыдущие годы, но в ящике для мелочей у них не было ниток, да и в любом случае птица была слишком большой и занимала всю форму целиком, поэтому Фебруари решила, что начинка не вывалится. Она разложила полоски бекона крест-накрест на спинке индейки и разогрела духовку.

Теперь можно было перейти к хорошему. Интересно, как вообще появилась традиция готовить индейку? Фебруари не встречала никого, кому нравился бы ее вкус, разве что в сэндвиче. Но гарниры ее вполне устраивали. Пирог с бататом, кукурузный хлеб, макароны с сыром. Она помешала на сковородке подрумянивавшиеся потроха, чтобы не слипались.

В дверях появилась Мэл со сбившейся набок челкой и окинула труды Фебруари взглядом, который, как та уже знала, выражал благодарность, хотя вслух подобные вещи Мэл говорила редко, а в первые пятнадцать минут после пробуждения практически вообще не произносила ни слова. Ей бы понравился жестовый язык, часто думала Фебруари.

Доброе утро, милая.

Мэл кивнула, достала из шкафчика две кружки, сделала им кофе. Одну кружку она протянула Фебруари, которая рассеянно поставила ее на стойку.

Спасибо, – сказала она и вернулась к плите.

Что‐то не так? – спросила Мэл.

Все так. А что?

Мэл указала на кружку.

Не будешь кофе?

Я просто хочу все подготовить.

Ты же обычно пьешь кофе не переставая.

Вот я и подумала, что мне не помешает детокс.

И ты считаешь, что начать очищать организм надо именно в День благодарения?

Когда Мэл произнесла это вслух, идея показалась действительно нелепой.

Наверное, нет, – сказала Фебруари.

Она взяла свою кружку и сделала глоток. Кофе всегда был вкуснее, когда его готовила Мэл.

Другое дело, – сказала Мэл.

Она чокнулась с Фебруари кружками, поцеловала ее в уголок рта и исчезла в соседней комнате. Фебруари услышала, как она включает телевизор, а потом до нее донесся шум нью-йоркского парада надувных фигур.

Ты не собираешься мне помочь?

Феб, сейчас половина девятого. Какая тут жуткая рожа! Иди посмотри!

Я хочу закончить до того, как поеду за мамой. Как думаешь, нам нужно еще что‐то овощное? Салат?

Разве ты не слышала, что я сказала про очищение? Никто не приходит на ужин в честь Дня благодарения ради салата.

Твой папа во сколько подойдет?

В три.

Может, позвать соседей напротив?

О, смотри, там Снупи!

Мэл!

Я уверена, что у них свои планы.

У нас этой индейки фунтов двадцать.

Вот что я тебе скажу, – отозвалась Мэл. – Если ты вспомнишь их фамилию, тогда да, мы их позовем.

Э-э… Нечестно, ты же знаешь, у меня плохая память на имена…

И вообще на все связанное с соседями.

У них красный минивэн.

Это ты сейчас в окно посмотрела?

Муж работает в “Амазоне”. В Хевроне.

Ну да, это считается.

Джексоны! – выкрикнула Фебруари.

Браво, – сказала Мэл.

Ты все это время знала, да?

Конечно, – сказала Мэл. – Они же наши соседи.

Фебруари направилась в гостиную, но Мэл встретила ее в дверях.

Ты любишь меня и считаешь остроумной и очаровательной, – сказала Мэл.

Именно, – сказала Фебруари.

Она прижала Мэл к дверному косяку и поцеловала ее со страстью, которая удивила их обеих. И тут ожил домашний телефон.

Сначала они не обращали на него внимания. Никто из их знакомых не стал бы звонить по этому номеру. Фебруари уже несколько месяцев собиралась отключить телефон, но все время забывала, отчасти потому, что он звонил очень редко. Но после нескольких трелей игнорировать телефон стало уже трудно, поэтому она потащилась обратно на кухню и сняла трубку, собираясь попросить маркетолога, кем бы он там ни был, удалить их номер из базы.

Возможно, все‐таки именно предчувствие заставило ее ответить. В конце концов позвонили бы ей и на мобильный, но Фебруари была благодарна за эти несколько секунд форы, пока ее любимая медсестра из Спринг-Тауэрс объясняла, что ее мать нашли без сознания, когда разносили по номерам завтрак, что у нее был обширный инсульт, что ее стабилизировали с помощью комбинации обезболивающих и транквилизаторов и что Фебруари должна приехать немедленно.

Транквилизаторов? – сказала Фебруари, вбегая в спальню и натягивая джинсы. – Она в сознании?

Медсестра откашлялась.

Это облегчает ее состояние, не угнетая дыхание, – сказала она. И добавила с такой осторожностью, что это прозвучало почти шепотом: – Для пациентов в состоянии терминальной ажитации.

Я сейчас приеду, – сказала Фебруари.

Она надела толстовку и обошла весь дом в поисках своей сумочки. Медсестра сказала “терминальной”?

Езжай, – сказала Мэл. – Я приберусь и поеду за тобой.

Когда Фебруари приехала в Тауэрс, медсестра в приемной дала ей указания, как добраться до отделения хосписа, куда перевезли ее мать, – указания, которые Фебруари сразу же забыла или, скорее всего, даже не запоминала: слово “хоспис” в ее сознании разрослось настолько, что ни для чего другого места не оставалось.

Когда она пришла, мама была без сознания. Конечно, а чего Фебруари ожидала? Медсестра сказала, что она уже вряд ли придет в себя. Но Фебруари тем не менее отчаянно вцепилась в руку матери и стала покрывать поцелуями ее лоб в надежде, что сможет заставить ее очнуться хотя бы на мгновение, просто чтобы она знала, что Фебруари рядом.

Она вспомнила тот день, когда в начальной школе узнала о Хелен Келлер[6], когда вернулась домой, потрясенная тем, что в классе обсуждали глухого человека, который мог понимать жестовый язык через осязание. Маму порадовал ее восторг, и они тренировались дактилировать друг другу в руку: к-о-ш-к-а, Ф-е-б, м-а-м-а. Теперь Фебруари проговорила пальцами Я люблю тебя в мамину ладонь и услышала тихий стон в ответ.

Фебруари не ожидала, что звук этого голоса вызовет в ней такую боль. Ее мать редко говорила вслух – только когда была разозлена или напугана. Фебруари знала, что ей будет не хватать не речи матери, но ее смеха и хмыканья. Горе разрасталось в ней до тех пор, пока не подступило к самым глазам, и тогда она забралась на больничную койку и разрыдалась с такой силой, что мамины веки затрепетали, а губы слегка вытянулись в поцелуе, который задел ее щеку. Затем руки ее матери приподнялись, как у лунатиков на рисунках, словно кто‐то потянул их за ниточки, и Фебруари почувствовала одновременно благоговение и стыд перед силой инстинктивного стремления утешить своего ребенка. Она опустила мамины руки обратно и гладила ее по волосам, пока та снова не успокоилась.

Появилась Мэл с кофе и двумя упаковками острых “Читос”, которые они обычно ели в стрессовых ситуациях. Она придвинула себе стул и села рядом с Фебруари, которая по‐прежнему лежала рядом с матерью, следя за ее вдохами и выдохами по секундной стрелке. Обе очень долго молчали.

Фебруари вроде бы и не засыпала, но каким‐то образом наступил вечер, и Мэл уговорила ее встать и размять ноги. Фебруари неуклюже выбралась из кровати, пошла в туалет, умылась и купила в торговом автомате кока-колу. Ее рука онемела, шея затекла от того, что она лежала в неудобной позе, чтобы смотреть на часы. В полутемной палате матери она чувствовала усталость, но сейчас, под ярким светом в холле, начала нервничать, и ей как будто не хватало воздуха. Она попыталась пройтись по коридорам, но от резкого запаха антисептика ей стало еще хуже, поэтому она спустилась по лестнице в главный вестибюль, вышла на улицу и постояла на тротуаре; холод пощипывал щеки, а автоматические двери со скрежетом открывались и закрывались за ее спиной. Она подождала, пока у нее не онемеют пальцы на ногах – холод проник в кроссовки всего за несколько минут, – повернулась обратно к вестибюлю, и двери снова открылись, приглашая ее войти.

Ладно, я иду, – сказала она вслух.

Она села на место Мэл, пока та отправилась за едой, но примерно через полчаса после ухода Мэл мама начала издавать ужасные звуки, влажно хрипя при каждом вдохе. Фебруари высунула голову в коридор, чтобы позвать медсестру.

Мне кажется, она задыхается, – сказала она.

Медсестра покачала головой, но все равно пошла за ней в палату и достала из кармана стетоскоп.

Да на хера вам стетоскоп, это и так слышно! – крикнула Фебруари. – Извините, это было… я просто…

Медсестра положила руку на плечо Фебруари.

Все нормально, – сказала она.

Фебруари хотела сказать, что это уж точно не нормально, что вспыльчивой обычно бывает Мэл и что сама она ругается редко, а еще что чужеродный звук, вырывающийся из груди ее матери, никоим образом нельзя назвать обычным, но промолчала и кивнула, когда медсестра заверила ее, что матери не больно. Фебруари опустилась на колени у кровати и молилась, пока Мэл не вернулась с пакетом из “Вендис”, от которого пахло сладко и маслянисто, так что ей стало немного дурно.

Тебе лучше встать, а то ты завтра ходить не сможешь, родная, – сказала Мэл и протянула ей руку.

Ну и пусть.

Почему бы тебе не лечь обратно?

Ей трудно дышать. Я не хочу к ней прижиматься.

Но она бы хотела, чтобы ты к ней прижималась.

Тогда Фебруари как можно осторожнее легла рядом с матерью. Она взяла ее ладонь и продактилировала имя М-э-л.

Что ты ей сказала? – спросила Мэл.

Что ты здесь. Ты же знаешь, что тебя она любит больше.

Мэл улыбнулась.

Да ну. Таких маминых дочек, как ты, во всем Огайо не найдется.

Мэл перегнулась через бортик кровати и, взяв ладонь матери Фебруари, вдавила в нее еще несколько букв.

А ты ей что сказала?

Что все хорошо.

Ничего не хорошо.

Конечно, нет. Но я не хочу, чтобы она беспокоилась о тебе. Я с тобой.

О-к, – сказала Фебруари. – О-к.

Бортик глубоко впивался Фебруари в бедро, но она пролежала так несколько часов, слушая дыхание матери, которое становилось все более поверхностным и редким, и наконец понять, что та еще жива, стало возможно только по дрожанию пульса на шее. Около полуночи медсестра еще раз прослушала ее легкие, попрощалась на ночь и велела Фебруари нажать кнопку вызова, если им что‐нибудь понадобится. Мэл, которая принесла еще один стул, чтобы положить на него ноги, наконец заснула, и хотя ее присутствие по‐прежнему служило утешением, в каком‐то смысле Фебруари понимала, что именно этого – момента наедине с дочерью – ее мать и ждала. В конце Фебруари услышала только выдох, слабый шипящий звук, который длился настолько дольше всех маминых вдохов, что она удивилась, где хранился весь этот воздух и могла ли мама уже давно держать его в себе. Потом его не стало, он смешался с сухим и едким больничным воздухом, перестав быть чем‐то особенным, и ее матери не стало, и Фебруари понятия не имела, что делать. Ее родители были с ней гораздо дольше, чем у большинства людей, и они прожили хорошую жизнь; это должно было хоть немного облегчить ее будущие страдания. Однако пока что боль не могли унять ни проведенные вместе годы, ни молитвы, ни последние прощания, ни даже утешения Мэл. Эта рана была похожа на плод, разодранный надвое, красный, битый, со сладковатым привкусом гнили и зияющей пустотой на месте косточки. И Фебруари предстояло провести в таком состоянии – опустошенной, распяленной в этой гнилостной боли – еще несколько недель. Было 4:04 утра, Черная пятница, и Фебруари чуть не рассмеялась, когда медсестра записала это для протокола, – как будто она может забыть.

Слова обвинения, брошенные матерью, так больно укололи Чарли, что она застыла как вкопанная в прихожей, и только когда Уайетт спустился обратно и покосился на нее с подозрением, она поняла, что стоит здесь уже очень долго. Наконец стряхнув оцепенение, она вернулась на кухню, где Уайетт аккуратно расставил винные бокалы сушиться на разложенных полотенцах, а потом ушел в подвал заниматься своими делами. Было всего половина восьмого, но казалось, что гораздо больше. Чарли попыталась поискать что‐нибудь на любимых каналах Уайетта, чтобы отвлечься, но везде шли одни повторы и реклама завтрашних распродаж, и вскоре она выключила телевизор. Ей стало интересно, что делает Остин, и она взяла телефон, чтобы отправить ему видеосообщение, но стоило нажать кнопку записи, как она поняла, что не знает, что сказать. Она представила, как Остин и его родные оживленно беседуют за обеденным столом, как большая глухая “Семейка Брэди”, и нисколько не сомневаются, что они именно те, кем должны быть. Она остановила запись видео, зашла в интернет и вбила в поиск “Канистру” – если верить часам работы, там было открыто. В конце концов, сейчас четверг. Считается ли День благодарения праздником у анархистов? Вот она и выяснит.

Она ни разу не видела, чтобы длительное общение с бабушкой не заканчивалось для ее матери мучительным похмельем, и завтрашний день обещал не стать исключением. Пробравшись в спальню матери, она наговорила какой‐то чепухи ее бессознательному телу, пока мать не сказала: “Хорошо, Чарли, хорошо”, – и не перевернулась на другой бок. Утром она будет вынуждена поверить Чарли на слово по поводу любого разрешения, которое Чарли от нее якобы получила. Ее мать, приличная женщина, никогда не признается в том, что была пьяна.

Чарли надела кроссовки и села в автобус до Восточного Колсона. Она уже радостно предвкушала встречу со Слэшем, когда вдруг ощутила угрызения совести – разве она не должна испытывать какие‐то чувства к Остину? – но тут же подавила их. Вообще‐то, сказала она себе, проблема не в том, что ей нужно выбрать между Слэшем и Остином, а в том, что она сразу представляла их как диаметрально противоположных людей. Почему бы не дружить с несколькими парнями сразу, если ни одному из них она ничем не обязана, да и что такого в том, что она считает обоих привлекательными? Она вышла у казино и зашагала к “Канистре”.

Внутри было тепло и почти пусто. В другом конце зала за отдельными столиками сидело несколько человек, в основном взрослые мужчины, которые выглядели так, словно пьют тут уже давно, но Слэша и его команды нигде не было. Она села на стул с краю стойки, и бармен с вопросительным выражением на лице протянул ей пиво.

Спасибо, – сказала она.

О, ты разговариваешь?

Что?

Слэш тем вечером говорил, что ты глухая, так что я не знал, – сказал бармен.

Слэш говорил обо мне?

Ага.

Я разговариваю.

Об этом он не говорил.

Бармен взял пива и себе.

Твое здоровье, – сказал он.

Они чокнулись бутылками, и он уставился на нее так пристально, что она вытерла рот рукавом, подумав, что у нее что‐то на лице.

Что? – сказала она.

Ничего, извини. У меня двоюродный брат глухой.

Чарли никогда не знала, что ей делать с такого рода информацией. Поздравить его, что ли?

Круто, – сказала она.

Но у него есть эта штука, имплант. Он, ну, все слышит.

Молодец.

Ты… когда‐нибудь думала такой поставить?

Она поднесла бутылку к губам, сделала большой глоток. Эти разговоры были ей знакомы – если ее одноклассники в Джефферсоне снисходили до общения с ней, то лишь для того, чтобы сообщить, что у них когда‐то была глухая собака, или спросить, почему она не хочет вылечиться, как те младенцы из видео на Ютубе, которые впервые услышали голоса своих матерей. А она‐то надеялась, что мир за пределами школы окажется другим.

У меня он уже есть.

Губы бармена слегка дрогнули, так что человек, менее привычный к изучению чужой артикуляции, мог бы и не заметить.

Видите?

Она сняла с головы передатчик.

Ясно, – сказал он и поднес бутылку с пивом к губам, словно пытаясь заставить себя замолчать.

Вы удивлены, – сказала она.

Нет.

Что нет?

Да просто ты… он… неважно.

Я что? Говорю не так хорошо, как он?

Просто… по‐другому, – вяло сказал бармен.

Ясно, – сказала она, снова прищелкивая передатчик к магниту.

Извини, – сказал он. – Это и правда было грубо.

Ну да.

Настала очередь Чарли запивать свои слова пивом. Потом она почувствовала чью‐то руку на бедре и, повернувшись, обнаружила на соседнем стуле Слэша. Его прикосновение принесло ей облегчение, и не только из‐за перспективы избавить ее от этого разговора.

Что было грубо? – спросил Слэш.

Да я тут глупость ляпнул, – сказал бармен.

Все в порядке, – отозвалась Чарли. – Мой имплант работает отстойно, это не секрет.

Она стала привычно поправлять волосы, чтобы спрятать его.

Что за херню ты ей наговорил?

Забудь, – сказала Чарли. – Привет.

Привет, – сказал он и поцеловал ее в щеку.

Я не знала, будете ли вы здесь сегодня.

Каждый четверг, – сказал он.

Чарли не была уверена, понимает ли он, что сегодня праздник. На мгновение она представила себе его мать, которая стоит на крыльце их большого дома, скрестив руки на груди, и вглядывается в ветреную ночь, и почувствовала к ней легкую жалость.

Пойдем, – сказал он, взяв ее за руку. – Мне нужно настроить инструменты.

Он подошел к Чарли после концерта, и она оторвалась от переднего левого динамика.

Так что, тебе пора домой, или…

Или что?

Хочешь остаться? У нас тут будет весело. И кстати, ты могла бы нам пригодиться.

Пригодиться? – спросила Чарли.

У нас есть один проект. Не хочешь помочь?

О-к, – сказала она.

О-к.

Стой. Ты умеешь дактилировать?

Может, она успела научить его, пока они были под кайфом? Она почувствовала себя уязвленной, как будто это был секрет, который он от нее скрывал, хотя, справедливости ради, дактильная азбука не пригодилась бы им во время их отношений эпохи Джефферсона – если это можно так назвать, – потому что тогда она сама не знала жестовый язык.

Я знаю только то, что выучил в воскресной школе. Вот алфавит знаю. Библия, Бог, Иисус…

ГРЕХ, – театрально сказал он жестом, оскалив зубы.

Чарли рассмеялась. Она не могла представить себе Слэша, даже когда он еще был Кайлом, просто рядом с церковью.

Пойдем, – сказала она.

Выйдя на улицу, Слэш расстегнул молнию на рюкзаке, вытащил несколько шерстяных шапок, одну надел, а остальные вручил Грегу, Чарли и Сиду, который пригладил шипы своего ирокеза и стал почти неузнаваемым.

Мы что, идем кататься на коньках? – сухо спросила Чарли.

Не совсем, – сказал Слэш.

Он спустил шапку на лицо, и она оказалась лыжной маской. Чарли развернула свою шапку в руках и почувствовала, как у нее сжался желудок.

Где Лем? – спросила она.

Слэш снова поднял маску на лоб.

А, мы всегда оставляем одного на случай, если нам понадобится поручитель.

Что?

Дополнительная мера предосторожности. Совершенно ненужная.

В “бесполетной зоне” можно быть на расслабоне, – весело сказал Грег.

О чем ты? – в отчаянии спросила Чарли.

К тому времени, как они сюда доберутся, мы будем уже далеко.

Она оглянулась через плечо. Позади светилась неоновая вывеска “Канистры”. Еще было время отказаться от… чем бы это ни было. Ей не нужно было знать, что должно произойти, чтобы понять, что это что‐то нехорошее.

И вы проверили все дважды? – сказал Грег.

Трижды.

_______, – сказал Сид. – Все эти медные ________.

Вообще у них есть камера. Но только у входной двери. И на системе сигнализации написано _______.

И что? – спросил Грег.

Эта охранная компания обанкротилась в 2015 году.

Чарли разрывалась между попытками разобрать, о чем они говорят, и просто сбежать с места преступления, пока оно не превратилось в настоящее место преступления.

Ладно, что мы делаем? – сказала она наконец.

“Х-о-л-д-е-н‐с”, – сказал Слэш.

Что?

Они продают бытовую технику и хозяйственные товары.

Разве они не закрыты? – спросила Чарли.

Она не была наивной – она догадывалась, что они планируют что‐то украсть, но взлом – это совсем не то же самое, что просто кража.

Ты не хочешь помогать? – сказал Слэш.

Не особо.

Да ладно, я думал, ты за гильотину.

Я…

В те недели, что они со Слэшем не виделись, Чарли, конечно, размышляла над его посткоитальным мастер-классом по революционной деятельности, но не знала, что об этом и думать. Начать с того, что если Слэш собирался “уйти в подполье”, то какой для него интерес в том, чтобы подставлять других?

Я не понимаю, зачем для этого надо отчистить хозяйственный магазин, – сказала она наконец.

Обчистить, – мягко поправил он. – У нас есть для тебя непыльная работенка.

Я не смогу понять вас в масках.

Сейчас я тебе все расскажу. Да и в любом случае разговаривать на работе – дурной тон.

У тебя есть телефон? – спросил Грег.

Чарли кивнула и вытащила его из заднего кармана.

Выключи, – сказал он.

Прежде чем войти в магазин, они натянули на лица маски. Чарли просунула руку под свою маску, чтобы снять имплант, который трещал, когда терся о ткань. Вывеска “Холденс” все еще горела, хотя в самом магазине было темно, если не считать красного свечения таблички с надписью “Аварийный выход”. Слэш засунул руку поглубже в рюкзак, потом ударил по стеклянной панели двери. Она треснула, но не разлетелась вдребезги, и он колотил по ней снова и снова, пока не пробил насквозь. Он повернул замок изнутри и впустил их внутрь. Когда они открыли дверь, парни слишком долго смотрели друг на друга, и Чарли поняла, что они что‐то говорят, но не могла разглядеть, что именно. Грег и Сид прошли мимо нее, и Слэш указал на бочку, в которой стояли лопаты для снега, потом на камеру наблюдения, потом на Чарли.

Она взяла лопату и подняла ее над головой, чтобы заслонить камеру. Слэш кивнул и пошел по проходу следом за другими. Ее периферийное зрение было ограничено маской, а руки дрожали от нервного напряжения и от веса лопаты, так что она даже не могла толком осмотреться, хотя несколько раз чувствовала, как что‐то падает на пол. Конечно, они слишком шумят. Кто‐нибудь из соседей вызовет полицию, да? Что ей делать, бежать или дождаться приезда полиции и прикинуться глухонемой?

Прежде чем она успела принять решение, парни с полными руками труб и коробок с бытовой техникой побежали мимо нее в сторону выхода. Она бросилась за ними, думая, что они направляются обратно к дому, но они резко свернули с Вайн-стрит, пересекли Йорк и нырнули в темноту подземного перехода. Чарли почувствовала, как ее сердце сбилось с ритма в знак протеста против этого забега, но ужас заставлял ее двигаться дальше, пока они не добрались до железнодорожных путей. Слэш, Сид и Грег остановились, бросили свою добычу на землю и сняли маски.

Придурок! – закричал Грег. – Ты же говорил, что у них нет сигнализации!

Какая разница? Мы сбежали раньше, чем подъехали копы!

Что случилось? – спросила Чарли.

Небольшой косяк, – сказал Слэш. – Оказывается, там была охранная сигнализация. Впрочем, все обошлось.

У меня в ушах звенит! – сказал Сид.

Они продолжали препираться, но Чарли больше не обращала на них внимания, наблюдая за тем, как на краю ее поля зрения вырастает какая‐то тень: рядом материализовался старик в распахнутом зимнем пальто, под которым не было никакой рубашки, и с прической как у Эйнштейна. Чарли застыла, но Слэш явно узнал его, улыбнулся, и они обменялись секретным рукопожатием.

Эй, ребята, Робин пришел! – насколько она смогла разобрать, сказал незнакомец.

По его знаку на краю темноты появились еще люди, большинство из которых были одеты кто во что горазд и неприятно пахли. Несколько человек заговорили с ребятами или друг с другом, и Чарли больше не могла за ними уследить. Ее глаза привыкли к темноте, и она разглядела лагерь: жилища из гофрированного металла, картона и синего брезента, примыкающие друг к другу, как пестрый ряд таунхаусов. Под ногами – россыпь битого стекла, куриных костей и оранжевых поршней от шприцев. Один за другим люди окружали кучу наворованных предметов, выбирали какую‐нибудь водопроводную трубу или деталь и уходили обратно в темноту вдоль путей. Когда кучу разобрали, Слэш и Грег забрали оставшуюся добычу – две одинаковые коробки, которые были отложены в сторону, явно для того, чтобы их не взяли, – и Сид жестом пригласил ее следовать за собой.

У тебя такой вид, словно ты увидела призрака, – сказал Слэш, как только они вернулись на освещенные тротуары.

Это моя первая кража.

Со взломом, – добавил он.

Этот мужик называл тебя Робином?

Да, – сказал он, улыбаясь. – Робин Гуд.

Значит, ты просто крадешь вещи для них?

Это был… бонус, – сказал он.

Он постучал по крышке коробки, которую держал под мышкой.

Вообще мы ходили ради этого. Но медные трубы – это хорошее ________

Что?

П-р-и-к-р-ы-т-и-е.

Ну… – Слэш на мгновение задумался. – Отвлекающий маневр. Копы автоматически думают, что это наркоманы.

Но разве у этих людей не будет неприятностей? – сказала Чарли.

Не-а, – сказал Грег. – Они знают, что продавать надо за мостом.

А если они расскажут?

Все трое рассмеялись.

Они не доносчики, – сказал Сид.

Давайте, – сказал Слэш. – Отнесем это в дом.

Они хорошие ребята, – сказал Слэш, когда они вернулись домой, как будто их разговор и не прерывался. – Те, что у железной дороги. Выручили меня, когда мне нужно было жилье.

Чарли не могла представить себе Кайла спящим под эстакадой, но, очевидно, многое изменилось с тех пор, как он стал Слэшем. Грег открыл одежный шкаф и водрузил свою коробку поверх втиснутых друг на друга штук десяти таких же. На каждой Чарли увидела изображение белокурой женщины, смутно похожей на ее мать, которая склонилась над дымящейся кастрюлей.

Ты украл мультиварку? – недоверчиво спросила она.

Скороварку! – сказал Слэш.

Две скороварки, – сказал Грег.

Он оглянулся на шкаф.

Ну, теперь их у нас десять.

Они же никому не нужны! – сказала Чарли.

Это кому как, – сказал Слэш.

Ты мог бы просто купить такую в “Мейджере” баксов за двадцать.

Вот тут ты ошибаешься, неофит, – сказал Сид. – Мы, – и он потянул себя за один из повисших шипов, – не можем зайти куда угодно и просто купить скороварку. Может быть, ты и можешь. Или Лем в парике.

И мы уже задействовали Лем в парике, – сказал Слэш.

Но что ты собираешься с ними делать?

Тебе нужно почаще выходить в люди, – сказал Слэш, смеясь, и протянул ей вейп.

Она сделала две затяжки, и он повел ее в свою спальню.

Анархистские движения в США

Материал из Википедии – свободной энциклопедии

Эта хронология – часть серии статей. Вернуться к основной статье: Анархо-коммунизм

Начало 1800‐х годов: появляется американский индивидуалистический анархизм, который полагает, что частной собственностью может являться только то, что человек производит своим трудом. Первоначально связанное с трансцендентализмом и аболиционизмом, это направление анархизма развивается во время Гражданской войны, а также в эпоху освоения новых территорий и экспансии на запад.

Конец 1800‐х/рубеж веков: возникают анархо-феминизм и свободная любовь как соединение идей индивидуального анархизма с концепциями сексуальной свободы. (Чтобы ознакомиться с историей свободной любви и применением этого понятия в других контекстах, перейдите к серии статей “Свободная любовь”.) Анархо-феминизм, будучи частью феминистского движения, выступает против законов, основанных на половой принадлежности, а также против брака и против запрета абортов, потому что это тяжким бременем ложится на плечи женщин.

Свободомыслие – родственное ему антирелигиозное движение.

Конец 1800‐х/рубеж веков: как часть рабочего движения конца XIX века зарождается анархо-коммунизм. Анархо-коммунисты ратуют за социализм и базовые права женщин, политических заключенных, цветных и бездомных, а также выступают против милитаризации и призыва на военную службу.

Анархо-коммунистическая демонстрация в мае 1886 года привела к летальным исходам: на площади Хеймаркет в Чикаго во время митинга за права трудящихся взорвали бомбу, в результате чего погиб полицейский. В ходе последовавших беспорядков были убиты еще семь сотрудников полиции и четверо рабочих.

Начало XX века: Луиджи Галлеани выступает за “пропаганду действием”, то есть устранение всех институтов, поддерживающих угнетение, насильственным путем. В 1901 году американский анархист Леон Чолгош убивает президента Уильяма Маккинли. Галлеанисты продолжают совершать убийства и устраивать взрывы, включая взрыв на Уолл-стрит в 1920 году.

Период после Второй мировой войны: появляются группы анархо-пацифистов, христианских анархистов и первых энвайронменталистов, которые оказывают влияние на контркультуру 1960‐х годов и студенческие антивоенные протесты.

Конец XX века – настоящее время: анархизм продолжает влиять на левые течения двадцатого и двадцать первого веков. Эти идеалы лежат в основе движения за гражданские права чернокожих и ЛГБТ, акции “Захвати Уолл-стрит” и формирования антифашистских организаций в ответ на рост популярности ультраправых после выборов 2016 года. (Перейти к “Антифа”.)

Проснувшись утром, Чарли обнаружила, что Слэш пристально смотрит на нее. Она вздрогнула.

Извини, – сказал он. – Я не хотел тебя напугать.

О-к.

Она опять улеглась на его руку, но, когда прилив адреналина от испуга сошел на нет, почувствовала неприятное ощущение в животе и мерзкий привкус во рту. Она попыталась вспомнить, сколько выпила, но прошедшая ночь была как в тумане, и от нее оставалось только гнетущее чувство. На мгновение в голове у Чарли всплыла картинка, как они откуда‐то убегают, но не была уверена, не приснилось ли ей это.

Ты нам здорово помогла прошлой ночью.

Да?

В “Холденс”.

Название магазина вернуло ночным событиям четкость, хотя Чарли все еще не до конца их осознала. Она не могла припомнить другого случая, когда бы нарушила закон, – по крайней мере так, чтобы это затрагивало не только ее собственное тело.

Наверное, это врожденный талант, – сказала она, пытаясь улыбнуться.

Слэш тоже попытался, но тоже не совсем убедительно.

Ты о-к?

Он кивнул.

Да, все хорошо. Просто думаю о том, что мне нужно сделать сегодня.

Чарли потянулась к своим джинсам и достала телефон. Когда она включила его, он непрерывно завибрировал, принимая сообщения после ночного перерыва. Она не открыла ни одно из них, но увидела несколько раз всплывшее “мама” и застыла, потому что тревога нахлынула на нее сразу с нескольких сторон – она наверняка напугала родителей, но еще могла случайно подвергнуть опасности Слэша и его друзей. А вдруг ее мама протрезвела и вызвала полицию, когда поняла, что Чарли пропала?

А у тебя все в порядке?

Да, мне просто, – она указала на свой телефон, – пора идти.

Ну, приходи на Новый год, – сказал он. – Фейерверк пропускать не стоит.

Да, посмотрим.

Будет большая тусовка на складах. Они, наверное, откроются около десяти.

Слэш встал и натянул джинсы, но Чарли отмахнулась от него.

Я выйду сама.

Она отодвинула фанеру плечом и остановилась на крыльце, просматривая цепочку сообщений от матери, последнее из которых представляло собой строчку вопросительных знаков.

я у папы, – рискнула Чарли.

ври лучше. уже звони. ла. ему.

Чарли отмотала назад и увидела, что отец тоже писал ей. Она поспешила к автобусной остановке у казино, на ходу придумывая легенду, которая не вызвала бы у матери вопросов:

завтракала с другом. еду домой на автобусе.

Ее мать любила поздний завтрак – это было единственное отступление от тех диетических ограничений, которыми она себя истязала. Однажды на пасхальном фуршете Чарли даже видела, как ее мать с удовольствием приканчивает киш. Она села в автобус, и тот, покачиваясь, отъехал от остановки. Мать не отвечала.

извини, что напугала тебя, – написала Чарли.

В дом Чарли вошла, готовясь к битве, но мать полулежала на диване с одеялом на коленях и выглядела относительно спокойной. Чарли с немалым ужасом отметила, что на ней спортивные штаны. Мать протянула ей упаковку попкорна с чеддером. От него пахло грязными носками, но Чарли все равно взяла горстку.

Ну и кто же это? – спросила мать через некоторое время.

Кто?

Мальчик, с которым ты завтракала.

Какой мальчик? Это так, никто.

Чарли представила, как Слэш пожимает руку ее матери и придвигает к обеденному столу дополнительный стул, а мать в ужасе разглядывает тоннели в его ухе.

Скажи мне, или я заставлю тебя поговорить об этом с отцом.

Мальчик из школы, – выпалила она. – Остин.

Глухой?

Чарли закатила глаза. Остин был самым безобидным вариантом, который она могла назвать, и даже это для ее матери было слишком.

Нет, мам, он слышит. Он просто ходит в школу для глухих.

Не начинай.

Он Питер Пэн, – сказала Чарли, думая, что его актерские таланты могли бы расположить мать к нему. – В нашем зимнем спектакле. Но на самом деле мы просто друзья.

Если вы просто друзья, то почему ты никому не сказала, что собираешься с ним встретиться?

Я говорила тебе. Прошлым вечером. Но ты была… уставшей.

Мать посмотрела на свои руки, как будто ожидая, что ее родительские инстинкты внезапно проснутся и тогда она поймет, врет ли Чарли. К счастью, ничего такого не произошло.

Прости, мам. Можно мы пока не будем об этом? У меня болит голова.

Мать поднесла руку к собственному виску. Чарли показалось, что она просияла, услышав, что ее дочери больно. Нет, надо отогнать эти мысли.

Как поживает новый процессор?

Мы можем поговорить об этом позже?

Мать поджала губы, резко встала, и наэлектризованное флисовое одеяло прилипло к ее спортивным штанам. Она сделала несколько шагов в сторону кухни, скомкала упаковку из‐под попкорна, ловко бросила ее в мусорное ведро и вернулась на диван.

Чарли ретировалась в свою комнату и проспала весь день. Потом приняла душ, изо всех сил растеревшись мочалкой, и вышла, чувствуя себя такой обновленной и легкой, как будто ее могло унести порывом ветра. Она спустилась вниз, помогла матери с ужином и даже не подумала плохо об Уайетте, который сонно сидел перед телевизором. Пошел он, этот Слэш. Больше никаких наркотиков и воровства, никаких парней, которые боятся обязательств и держат в шкафу дурацкие ворованные кастрюли. Ну и что с того, что он привлекательный и временами даже милый? Оно того не стоит. Теперь она будет хорошей девочкой.

Той ночью она свернулась калачиком в кресле и читала, пока мать и Уайетт не легли спать, потом достала телефон и с удивлением и радостью обнаружила сообщение от Кэйлы.

готова к учебе?

Чарли оглядела пустую гостиную.

вообще да лол. как дела дома?

норм. мама капец скучная.

моя тоже, – написала Чарли. – а ее бойфренд еще хуже.

лучше не будем.

короче… просто я хотела сказать, что правда сожалею обо всей этой истории с Остином. мне стыдно.

ты ни при чем. и по‐любому он извинился.

хорошо

даже разрешил мне дать ему пощечину в тиктоке лол

это успех?

есть над чем работать, – сказала Кэйла.

Впервые дни после смерти матери Фебруари чувствовала себя настолько глухой, как никогда в жизни, – ее окружала плотная и вязкая оболочка горя, сквозь которую не проникал внешний мир. Даже Мэл, которая заказывала цветы, договаривалась с похоронным бюро, общалась со священником и стояла рядом с ней на похоронах, не могла проткнуть эту оболочку.

Когда умер отец, Фебруари горевала, чувствовала усталость и злость и плакала до полного опустошения. По мере того как состояние матери ухудшалось, она иногда пыталась уцепиться за воспоминания об этом горе, готовясь к его неизбежному повторению. Но, как оказалось, душевная боль, которую Фебруари пережила из‐за потери отца, не дала ей никаких защитных механизмов, чтобы справиться с новой потерей. Остаться без матери – это совсем не то же самое, что остаться без отца. Это было нечто глубинное, сравнимое разве что с невозможностью найти на небе Полярную звезду, архетип человеческого страдания. И вот, пожимая руки друзьям и коллегам родителей, а также родственникам из Джорджии, она задавалась вопросом, существует ли, образно говоря, возрастная граница, за которой уже нельзя называться сиротой. Конечно, чувство одиночества, которое испытываешь, когда из всей семьи остаешься только ты, не знает никаких границ.

Похороны были самой легкой частью: траурный ритуал со всеми его атрибутами позволял отвлечься. Куда труднее было вернуться домой и проживать один за другим мрачные зимние дни, которые становились все темнее и темнее.

Их дом ломился от всевозможных блюд из индейки – запеканки, начинки для сэндвичей, супы, которые друзья и соседи делали из того, что осталось после Дня благодарения. От этого запаха Фебруари тошнило, хотя пироги она съела. Она пыталась работать и читать, включала фильмы из списка отложенных, которые они с Мэл давно хотели посмотреть, но никак не могла сосредоточиться. Так что она несколько дней подряд пролежала на диване, просматривая все сезоны “Большого брата” и изредка прерываясь на “Американского воина-ниндзя”, еду клала на бумажные тарелки, а потом выбрасывала все нетронутым.

Мэл заботилась о ней и помогала, но не могла заполнить пустоту, оставшуюся после смерти матери. Поначалу Фебруари это не беспокоило. Как могла жена дать ей то же самое, что давала мама? Да и хотела бы она этого вообще? Радости детства казались диаметрально противоположными всему, что связано с романтическими отношениями. А потом в дверях ее дома появилась Ванда с ростбифом.

Я подумала, тебя уже тошнит от индейки, – сказала она как ни в чем не бывало, пользуясь свободной рукой.

Фебруари слегка улыбнулась: непринужденность и чувство юмора Ванды оставались неизменными в любой ситуации. Но когда Ванда передала ей блюдо и вошла, Фебруари ощутила нечто иное, чем то, что чувствуют к другу или к давнишней любви: она как будто наконец вернулась к самой себе, обрела минутный покой. Своими жестами, которые походили на жесты матери Фебруари, пусть и были немного резче, Ванда приподняла завесу ее тоски. Тогда Фебруари поняла, что все будет в порядке.

Но осознание того, что туман рассеяла именно Ванда, встревожило ее. Почему же это была не Мэл? И насколько сильно взбесится Мэл, если, придя с работы, обнаружит дома Ванду?

Предлагая гостье кофе, Фебруари посмотрела на часы. Ей нужен небольшой запас времени, учитывая, что прощание у глухих традиционно длится не менее получаса. Но Ванда по‐прежнему не обращала внимания на беспокойство Фебруари или, по крайней мере, делала вид, что не обращает, прихлебывая кофе и рассказывая, как ужин в честь Дня благодарения с родственниками ее мужа закончился стычкой на политические темы, в результате которой ее деверь опрокинул соусницу. И вот это случилось опять – на мгновение история Ванды, мир, который она так живо создала перед собой, отвлек Фебруари от ее горя, и она рассмеялась.

Как дела в школе? – робко спросила Фебруари.

Последние несколько дней она очень мало думала о Ривер-Вэлли, и теперь ей было стыдно, что она бросила своих учеников как в реальности, так и в мыслях.

Мы справляемся. Фил ходит ошалелый, как олень в свете фар, но держится.

Кажется, это самое долгое мое отсутствие на работе.

Прошло всего четыре дня! Вы что, никогда никуда не ездите с Мэл?

Ездим во время летних каникул.

Знаешь что, тебе лучше взять отпуск и на следующей неделе тоже.

Ванда рассмеялась и похлопала Фебруари по руке, но теперь Фебруари начала думать о школе и уже не могла остановиться: она представляла, какой начнется хаос, как только все узнают о грядущем закрытии. Суолл предупредит директоров школ всего округа на декабрьском совещании, которое состоится уже через две недели. И даже если это каким‐то образом останется в секрете на время каникул, уж после собрания всего педсостава в новом году точно начнется настоящий ад. Она положила свою руку поверх руки Ванды и долго не убирала.

Да, наверное, – сказала она.

Позже, когда Фебруари снова сникла и вернулась на диван, Мэл пришла с работы и устремилась прямиком к холодильнику.

Как прошел день? – спросила Фебруари.

Все по‐старому. Знаешь, вообще это не очень полезно – лежать круглые сутки.

Конечно, не полезно. Вообще‐то у меня горе.

Горе горем, но не обязательно при этом вести нездоровый образ жизни, – сказала Мэл. – Ты могла бы, например, начать заниматься йогой как одержимая. Или чем‐то еще.

Может ли одержимость быть здоровой?

Ладно, уела.

Ага, – сказала Фебруари, приподнимаясь на локтях, чтобы заглянуть на кухню. – Это Ванда принесла.

Фебруари увидела, как Мэл застыла, не дожевав, но потом взяла себя в руки и продолжила есть.

Это мило с ее стороны, – сказала Мэл.

Да.

Почему ты так на меня смотришь?

Ничего. Я не смотрю. Я просто подумала…

Она принесла нам еду. Серьезно, Феб, я же не какой‐нибудь монстр.

Хорошо. Извини.

А еще это вкусно, – сказала Мэл, накладывая себе на тарелку еще мяса с картошкой.

Надо купить салат, – отозвалась Фебруари. – Никто никогда не приносит салат.

Салатом никого не утешить.

Мэл принесла тарелку с собой в гостиную и села на диван.

Я не знаю, смогу ли вернуться к работе, – сказала Фебруари.

Какие глупости, конечно, вернешься.

Мне все напоминает о ней.

Может, это даже хорошо. Частичка ее повсюду. Во всех этих детях.

Наверное.

Ты всегда можешь взять еще отпуск, – сказала Мэл. – Видит бог, ты сейчас не готова к работе.

Не могу, – сказала Фебруари.

Я знаю.

Тем вечером Фебруари наконец достала из портфеля свой ноутбук и с опаской наблюдала, как он с жужжанием оживает. В рабочей почте скопилось 176 непрочитанных писем – от учителей, от начальства, от учеников. Судя по темам, некоторые из писем были соболезнованиями, но большинство писало по обычным деловым вопросам: мир, стремительный и жестокий, двигался дальше без нее.

В школе все пошло по‐старому. Или не совсем – стало лучше. Чарли с Кэйлой поболтали о том, как провели каникулы (хотя Чарли не упомянула о скороварках), и Кэйла пригласила (настоятельно пригласила) Чарли в комнату отдыха, чтобы вместе с другими девочками, живущими на их этаже, посмотреть видео на Ютубе. Она ходила на все уроки, даже по истории, как только директриса наконец вернулась из отпуска. На следующей неделе на репетиции, когда Остин пришел за своим мечом, он поцеловал ей руку, и она почувствовала, как в ней снова расцветает любопытство. С Остином все было по‐другому – это был не голод, который она испытывала со Слэшем, но она и сама была другой. Что бы ни происходило между ними, это чувство было гораздо спокойнее. Может, это и к лучшему. В конце концов, помимо влечения и злости есть и другие эмоции. Может быть, она наконец нашла себя. Потом, однажды вечером, когда репетиция подходила к концу, Остин вернулся сказать ей, что у их футбольной команды вечером будет матч в Мейсонвилле.

О-к?

Она не знала, что делать с этой новостью, но эффект от нее был похож на дырочку, через которую понемногу вытекали зарождающиеся в ней чувства. Чарли думала, что за последние несколько недель они с Остином сблизились – по крайней мере как друзья. То, что он видит в ней девушку, которая хотела бы пойти на футбол – а значит, практически вообще ее не понимает, – разочаровало ее.

Я к тому, что… это выездная игра. Моего соседа не будет в комнате, – сказал он, переплетая свои пальцы с ее.

А! – сказала Чарли.

Она хихикнула. Ей казалось, что она слишком нетерпелива, особенно когда мысль о комнате, где они останутся вдвоем, немного пугала. Разве всего несколько дней назад она не обещала себе измениться? С другой стороны, что, если быть с Остином и есть измениться? Он предлагал то, что Чарли никогда раньше не привлекало, – нечто настоящее, без игр, без манипуляций, без корыстных побуждений.

И кроме того, Чарли нравился секс. А почему бы и нет? Каждую неделю она заставляла свое тело выполнять бесчисленные неприятные задачи: рано просыпаться, слушать и читать по губам, выполнять круговые тренировки на уроках физкультуры, пользоваться зубной нитью. Разве она не может себе позволить заняться чем‐нибудь приятным, не испытывая навязанного ей чувства стыда? Мальчики ее возраста говорили только о сексе, и за это их никто никогда не упрекал. Поэтому, когда Остин спросил, не хочет ли она зайти посмотреть его комнату, Чарли согласилась.

На улице было холодно и ясно, хотя солнце проходило по небу заметно ниже, чем в то же время еще вчера, и все близилось к солнцестоянию. Они почти не разговаривали, когда он вел ее по дорожке, но это была уютная тишина, и вот наконец он остановился в нескольких футах от входа.

Что случилось?

Ничего. Иди сюда.

Он огляделся, взял ее за руку и повел за здание. Там была живая изгородь, и им пришлось боком протискиваться в зазор между кустами и стеной.

Подожди, – сказал он.

Чарли видела, как он выскользнул с противоположной стороны и побежал обратно тем же путем, которым они пришли. Холод, исходивший от здания, просачивался сквозь куртку, и она попыталась отодвинуться, чтобы не касаться камня.

Как раз в тот момент, когда Чарли уже вообразила, что ее бросили, она увидела протянувшуюся к изгороди ладонь. Она подобралась ближе и обнаружила Остина, стоящего у открытого окна со снятой сеткой. Он схватил ее за руки и втащил внутрь.

Его комната выглядела так же, как ее и Кэйлы, только в зеркальном отражении. На стене в изножье кровати Остина висел такой же телевизор с выпуклой камерой наверху, только с ним было что‐то не так; он мигал слепящими вспышками. Чарли отшатнулась, но Остин только вздохнул и направил пульт на экран, чтобы погасить свет.

Это еще что такое?

Наверное, родители, перезвоню им позже.

Но что…

Она указала на экран.

Что? ________?

Что?

В-и-д-е-о. Телефон. Видеофон. У тебя в комнате тоже есть такой.

Боже, какая же она идиотка. А она все думала, почему Кэйла и ее подруги всегда смотрят сериалы только на своих ноутбуках.

Нам… некому звонить.

Ты можешь звонить и слышащим людям тоже. Есть служба перевода.

Правда?

И есть способ говорить голосом. Переводчик просто повторяет ответы собеседника на жестовом языке.

Правда?

Такой можно бесплатно установить дома. Их дают всем глухим.

Правда?

Он тебе не пригодится, если ты знаешь только одно слово.

Чарли смущенно рассмеялась и представила себя в детстве с таким телефоном и со знанием языка, на котором по нему можно говорить. Сейчас переписываться стало легко, но так было не всегда. До того как она научилась читать и писать, до того как у детей появились собственные мобильные, она не могла разговаривать с теми, чьих лиц не видела. Она вообразила себя десятилетней – все той же неуклюжей девочкой с непослушными волосами, но уверенной в себе, как Остин, может быть, даже общительной. Она звонила бы папе, чтобы напомнить ему не опаздывать на ужин, или одноклассникам, чтобы пригласить их поиграть. Одноклассники стали бы друзьями, а возможно, кто‐то из них даже превратился бы в то мифическое существо, которое она видела только издалека или по телевизору: в лучшую подругу, в ту, кто звонил бы ей первой.

Я тебя дразню, – сказал Остин с таким выражением лица, словно повторял это уже не раз. – Д-р-а-з-н-ю.

Прости. Я думала о том, каково это – звонить людям.

И кому бы ты позвонила?

Не знаю, – сказала она через некоторое время. – Своей семье. Наверное, маме.

Она слышащая, да?

Очень. И у нее ногти…. – Чарли изобразила материнский заостренный коготь с маникюром. – Она плохо печатает. Может, звонить ей было бы проще.

Это очень мило.

Что?

Ты думаешь о том, что для нее проще.

Чарли улыбнулась, но чего она не сказала, так это того, что видеозвонок с переводом ее мать, скорее всего, разозлит, и это было по‐своему приятно. Она знала, что это какое‐то извращение – находить удовольствие в вещах, которые могут взбесить ее мать, и не хотела, чтобы Остин думал о ней в таком ключе, но понимала, что он видит ее насквозь, заглядывает под маску ее улыбки.

Или… это бы ее страшно перепугало, – сказала Чарли.

Остин рассмеялся.

Это бонус, – сказал он.

Остин сел на свою кровать, и Чарли сцепила руки, наблюдая за тем, как он наблюдает за ней.

Ты знаешь, кому еще ты могла бы позвонить, – сказал он через некоторое время.

Кому?

Он взял ее за запястье и притянул ближе, так что их колени соприкоснулись. Она пыталась придумать причину, по которой ей не стоит с ним встречаться. Если это разрушит их дружбу, она может снова стать изгоем. Но Ривер-Вэлли вселяла в нее надежду – да и в любом случае она уже много раз бывала на самом дне. А вот на вершине – еще ни разу.

Он взял ее за бедра и ловко опрокинул их обоих на кровать, так что Чарли оказалась сверху. Он никогда не говорил и не делал ничего, что указывало бы на недостаток опыта, но она была поражена той уверенностью, с которой он провел ладонями по ее спине. Она позволила ему расстегнуть ее лифчик – еще один плавный маневр, – ее бедра подались ему навстречу, шов джинсов надавил на чувствительное место, и тут стена рядом с ними вздрогнула. Оба широко раскрыли глаза от толчка; Остин вытянул шею, чтобы видеть происходящее за спиной Чарли, а она быстро слезла с него и, съежившись, подтянула колени к груди. Рядом с кроватью, все еще держа руку на дверной ручке, стоял высокий парень в футбольной майке Ривер-Вэлли, а в другой руке у него были сумка, наплечники и шлем.

Закрой дверь!

Остин вскочил с кровати, чтобы поднять лифчик Чарли, и бросил его ей.

Это мой сосед по комнате, Э-л-и-о-т. Элиот.

Привет, – сказал тот.

Чарли кивнула. Элиота, казалось, ее присутствие не удивило и не смутило.

Я думала, у тебя игра.

Отменили. Сегодня вечером будет снег. Ты же знаешь, как они психуют из‐за дорог.

Кэйла и Алиша были правы – Элиот был красив; мускулы у него на руках перекатывались под одеждой, когда он открыл окно и закурил сигарету. Но стоило ему повернуться, чтобы стряхнуть пепел с подоконника, как она увидела толстые полосы рубцовой ткани, тянущиеся от его уха вниз по шее и исчезающие под воротником рубашки. Шрам был бугристым, бледно-розовым и смотрелся жутко. Было трудно отвести от него взгляд.

Извини, – сказал Остин, указывая на свою кровать. – Это Чарли.

Элиот пожал плечами, стряхнул пепел в траву.

Извини, – снова сказал Остин, на этот раз обращаясь к ней.

Все в порядке. Мне пора.

Остин поцеловал ее в щеку. Он натянул толстовку, пока Чарли завязывала шнурки. Элиот отошел в сторону, и Остин подал ей руку, когда она вылезала обратно в окно.

Увидимся, – сказала она.

Она слегка улыбнулась ему, не разжимая губ и стараясь выглядеть настолько соблазнительно, насколько это возможно, когда стоишь в кустах.

Может, в другой раз?

Она кивнула, помедлила немного, поймала взгляд Элиота и зацепилась взглядом за его шрам, придя в себя только тогда, когда Остин потянулся закрыть окно.

Я теперь знаю, где ты живешь, – сказала она.

Я сегодня видела Элиота, – сказала она Кэйле в тот вечер.

Они сидели на своих кроватях, обложившись домашними заданиями. Чарли собрала волосы в высокий пучок на макушке – на эту прическу она никогда не осмеливалась в Джефферсоне из‐за того, что так был виден имплант.

Симпатичный, правда?

Да, но… что с ним случилось?

Чарли изобразила очертания его шрама у себя на щеке.

Ну… – Кэйла подалась к ней. – Я слышала, что это была его мама.

Чарли видела, что Кэйла изо всех сил старается не вывалить на нее все известные сплетни, но в ее глазах плясали искры чего‐то зловещего.

Его мама?

Кэйла кивнула.

Но от чего мог остаться такой след?

Говорят, она его подожгла! – выпалила Кэйла.

Что? Да ну.

Но ведь похоже на ожог.

Это же невозможно.

Я тоже так думала. Но потом я решила, что, может быть, она это не нарочно.

Она подожгла его случайно?

Ну нет, но она не хотела причинять ему боль.

Чарли потерла виски. Либо в словах Кэйлы не было никакого смысла, либо Чарли так плохо понимала АЖЯ, что утратила нить разговора.

Она не хотела причинить ему боль… когда подожгла его?

Кэйла окинула Чарли взглядом, словно ждала, что на нее снизойдет какое‐то озарение, но ничего так и не снизошло.

Я не понимаю.

В любом случае это просто слухи.

В общем, ты права. Он секси.

Она видела, что Кэйла о чем‐то догадалась: блеск ее глаз теперь выражал что‐то похожее на озорство.

Стой. Ты что, была у них в комнате?

Чарли только покраснела.

Ну даешь!

Кэйла вскочила со своей кровати и хлопнула ее по ладони.

В следующий раз замолви словечко за Алишу, – сказала она.

Постараюсь, если получится.

Кэйла прикрыла рот ладонями в притворном возмущении, и они с Чарли смеялись всю дорогу до ужина.

Александр Грэм Белл, миланская конференция 1880 года

И почему ваша мама не знает жестовый язык

В конце XIX века выбор между мануальным и устным способом обучения глухих детей был горячей темой для дебатов среди педагогов: одну сторону представлял Томас Х. Галлодет, соучредитель Американской школы для глухих, другую – наш старый знакомый, любитель евгеники Александр Грэм Белл.

Галлодет, который выучил жестовый язык у француза Лорана Клерка, преподававшего глухим детям, воочию убедился в успехе французских жестовых школ и стал убежденным сторонником жестовых языков. Но Белл считал, что глухих людей надо учить говорить, а жестовый язык следует исключить из программы.

Вопрос: Почему человек, у которого жена и мать глухие, хочет избавиться от жестового языка?

Ответ: евгеника

Евгеника (сущ.) – пропагандистская и практическая деятельность по контролируемой селекции людей в определенном сообществе (например, путем стерилизации) для улучшения генофонда популяции.

По его словам:

“Те, кто, как и я, полагает формирование неполноценной человеческой расы страшным бедствием для всего мира, тщательно изучат причины, приводящие к бракам между глухими, с тем чтобы исправить положение дел”.

Александр Грэм Белл, 1883

В то время евгеника была популярной псевдонаукой в США, и Белл был ее активным сторонником. Эти убеждения использовались для оправдания насильственной стерилизации людей с ограниченными возможностями – программы, которой восхищался Гитлер и из которой, как говорят, он извлек уроки.

Белл сам был против принудительной стерилизации, но считал избавление от жестового языка ключом к искоренению глухоты. Без жестов глухие люди скорее будут интегрироваться в слышащее общество, чем вступать в брак друг с другом, и тем самым будет рождаться меньше глухих детей.

Помимо того, что эта теория этически несостоятельна, Белл ошибался еще и с научной точки зрения – в большинстве случаев глухота не передается по наследству напрямую, – но его идеи остаются распространенными в кругах педагогов, занимающихся образованием глухих, и по сей день.

Делегаты на Миланской конференции 1880 года:

В 1880 году педагоги собрались в итальянском Милане, чтобы обсудить состояние образования глухих. Делегаты были отобраны спонсирующими конференцию сторонниками устного метода с явной целью исключить из школ мануальный язык.

На конференции было принято восемь резолюций, фактически запрещающих использование жестового языка в школах для глухих по всему миру, и они действовали около 80 лет. Некоторые школы, включая ту, которая впоследствии станет Галлодетским университетом, выступили против этих резолюций, но большинство их одобрило.

Первая Миланская резолюция:

Учитывая, что артикуляция имеет неоспоримое превосходство над жестами в деле возвращения глухонемого в общество и дает куда более полное представление о языке, Конвенция заявляет, что устному методу надлежит отдавать предпочтение перед методом жестовым в образовании и просвещении глухонемых. (За – 160, против – 4)

Вторая Миланская резолюция:

Учитывая, что одновременное использование артикуляции и жестов имеет недостаток, который состоит в ухудшении артикуляции и способности читать по губам, а также в снижении точности передачи мыслей, Конвенция заявляет, что следует отдавать предпочтение исключительно устному методу. (За – 150, против – 16)

Там, где решения Миланской конференции были приведены в исполнение, глухим детям запретили использовать жестовый язык в классе и за его пределами. В качестве наказания нарушителям связывали руки, били по ним линейками или прищемляли их ящиками. Период с 1880 по 1960 год считается темными временами в образовании глухих.

Национальная ассоциация глухих, основанная в США в 1880 году в ответ на принятые в Милане резолюции, стала первой организацией по защите прав людей с ограниченными возможностями, которой руководили и продолжают руководить глухие.

Боясь, что АЖЯ перестанет существовать, они использовали новейшую технологию записи на кинопленку для его документирования, и это стало одним из первых материалов такого рода.

Последствия Миланской конференции

1. Глухих учителей увольняют, потому что они не могут преподавать устно.

В США евгеника утратила популярность после того, как ее стали ассоциировать с нацизмом. В ходе последующих конференций, посвященных образованию глухих, были принесены извинения за ущерб, нанесенный миланскими резолюциями. С тех пор наука доказала, что АЖЯ является полноценным языком и что его использование не препятствует изучению речи. Тем не менее евгеника бросает свою тень на медицину и образование и сегодня. Ассоциация Александра Грэма Белла продолжает выступать за устный метод обучения глухих детей.

Спросите себя:

1. Каким был бы мир, если бы АЖЯ вымер?

2. Какое еще влияние на жизнь глухих оказали принятые резолюции? Вместе с партнером дополните схему “Последствия Миланской конференции”.

3. Где еще в современном обществе можно увидеть наследие евгеники?

4. Глухота стигматизируется еще больше.

3. Меньше успешных глухих специалистов.

2. Глухие ученики лишены языка, и некому их научить.

Всю первую неделю в Ривер-Вэлли Фебруари разгребала завалы на работе и каждый вечер возвращалась домой в полном изнеможении – в тот момент, когда что‐то происходило, оно казалось очень важным, но к концу дня она ничего не могла вспомнить, только то, что ей было трудно, что она боялась и понятия не имела, как помочь ученикам. В ту пятницу, когда они с Филом входили в здание окружного управления образования, она знала, что ей придется рассказать все Мэл и наконец признать, что их ждет неопределенное будущее.

Суолл поднялся на трибуну, чтобы призвать собрание к порядку, и ей стало невыносимо смотреть на него. Она перевела взгляд на Генри Бэйарда, который сидел рядом с Суоллом и переводил для Фила. Генри был хорошим переводчиком, и ему приходилось работать в самых трудных и непредсказуемых обстоятельствах – когда учителя вызывали родителей на неприятный разговор или когда ученикам становилось плохо и их увозили на машине скорой помощи. Она никогда не видела, чтобы он изменился в лице, даже если садился в “скорую” на середине фразы. Но теперь, когда Суолл начал оглашать обширный список программ, от которых надо будет отказаться “в свете новых финансовых ограничений”, она заметила, как глаза Генри слегка сузились. В основном сокращения были небольшими и касались школьных программ, с которыми Фебруари не была знакома, хотя и не сомневалась, что нуждающиеся в них ученики пострадают, лишившись их. Но когда Суолл объявил о закрытии учреждения для детей с особыми образовательными потребностями Ривер-Вэлли, она увидела: плечо Генри быстро дернулось, как только он услышал, что школа его сына скоро прекратит свое существование.

После этого Суолл завел какую‐то фальшиво бодренькую речь о том, что они, педагоги, должны воспринимать перемены как новые возможности, что это победа интеграции и инклюзивности. Он призвал директоров начать “сбор данных” о том, что им может понадобиться, чтобы оказать ученикам Ривер-Вэлли поддержку в их новых школах, но попросил их сохранять эту информацию в тайне до собрания всего педсостава в феврале. Он оставил мало времени на диалог с коллегами, явно с целью сократить количество вопросов, на которые ему пришлось бы отвечать вслух.

Пишите на электронную почту, – сказал он сквозь гул возмущенных голосов. Хотя основная тяжесть потери легла на плечи Фебруари и Фила, по остальным школам в округе тоже был нанесен довольно серьезный удар, и все собравшиеся были разозлены и напуганы. Фебруари попыталась пробиться к Генри, но он ускользнул прежде, чем она успела до него добраться.

Ты о-к? – спросила она Фила, когда они возвращались к своим машинам.

Фил кивнул, но ничего не сказал.

Я бы правда хотела об этом не распространяться до окончания каникул. Нет смысла портить всем Рождество, так ведь?

Еще один кивок.

Ладно, осторожней за рулем.

Фебруари стояла, облокотившись на капот, и провожала взглядом машину Фила, пока он не выехал со стоянки. Потом она села на водительское сиденье и достала телефон. Она твердо намеревалась позвонить Мэл, сообщить ей, что уже едет домой, и, может быть, предложить купить что‐нибудь на ужин, но поймала себя на том, что бросает быстрый взгляд в зеркало заднего вида, а потом набирает Ванде. Ванда ответила после второго гудка, как будто ждала ее звонка.

Как дела? – растерявшись, спросила Фебруари.

Обычно глухим людям требовалось несколько минут, чтобы заметить вспышку телефона и ответить; Фебруари ожидала, что у нее будет больше времени, чтобы собраться с духом.

Хорошо, – сказала Ванда, указывая на стопку бумаг на столе рядом с собой. – Проверяю лабораторные работы. Ты в машине?

Да, только что вышла с совещания в управлении.

Ах да. Как все прошло?

Ну…

К горлу Фебруари подступил комок, и она была рада, что ей не придется бороться с ним и говорить вслух. Но ее глаза начали наполняться слезами, и она смущенно вытерла их.

Ох, я же говорила тебе, что надо взять еще неделю. Это все слишком.

Нет, – сказала она, качая головой. – Не в этом дело.

А в чем? Что не так?

Ванда побледнела. Фебруари старалась не думать о том, что от этого ее веснушки стали еще заметнее.

Ривер-Вэлли? – спросила она.

Фебруари кивнула.

Ничего хорошего.

Нас закрывают, да?

Она снова кивнула. Теперь она уже плакала в полную силу и выудила из подстаканника старую салфетку, чтобы высморкаться.

Да. Со следующего учебного года.

Хреново.

Она ждала вспышки ярости, но Ванда просто уронила руки на колени.

Ты выглядишь… спокойной.

Нет, я просто не удивлена.

Но мы ведь набираем много учеников! И результаты тестов улучшились по сравнению с тем, что было два года назад…

Ты же знаешь, что дело не в этом.

Обычно Фебруари восхищалась тем, как хорошо Ванда умеет оценивать ситуацию, но сейчас эта проницательность раздражала. Потеря Ривер-Вэлли застала ее врасплох, и она злилась, что для Ванды это почему‐то не так. С другой стороны, Фебруари никогда бы не смогла понять, каково это – долго стоять в карауле перед лицом наступающего врага, видеть, как на тебя несется кавалерия, и не иметь возможности остановить ее. Если бы она была на месте Ванды и понимала, что ее сообщество на грани вымирания, она бы уже очень давно догадалась, что это когда‐нибудь произойдет.

Я знаю, знаю. Все решают деньги.

Деньги, да. Но не только.

Фебруари вздохнула. Было бы намного проще, если бы речь действительно шла только о деньгах – будь то деньги вообще или в том смысле, в каком средства, выделяемые на образование, распределяются исходя из политических соображений.

Я просто думала, что Конец будет связан с технологическим прогрессом.

Они всегда этого хотели. Больше они не имеют права вынуждать нас делать операции – по крайней мере не в этой стране. Значит, будут нагнетать панику и изолировать нас. Будут отнимать у нас деньги и власть до тех пор, пока последний глухой не пойдет к хирургу добровольно.

Мне просто нужно было больше времени. Я боюсь за детей.

Я тоже.

Какое‐то время они молчали, глядя друг на друга, и неловкость ощущалась не потому, что им было некомфортно вместе, а потому, что они не могли быть ближе друг к другу – недостаток видеосвязи, когда пытаешься установить зрительный контакт, но натыкаешься только на свой собственный взгляд.

Подожди, – наконец сказала Ванда. – Вам же придется съехать.

Придется.

Хреново.

Это у нас припев такой.

Когда ты скажешь учителям?

Только после праздников, если они не узнают раньше.

Правильно.

Может быть, даже подождать до собрания. Пусть Суолл им рассказывает.

Ванда кивнула.

Спасибо, – сказала Фебруари.

За что?

Не знаю.

Она указала на окно со стороны пассажира, как будто за ним было что‐то, в чем вещественно воплощалось их бедственное положение. Но там были только не по сезону теплый день и пустая автостоянка в последних лучах заходящего солнца.

Они с Вандой попрощались, Фебруари позвонила в любимый китайский ресторан Мэл и по дороге домой забрала заказ. Мэл приехала через несколько минут после нее и приятно удивилась при виде еды.

Я думала, сегодня моя очередь отвечать за ужин, – сказала она.

Что, я не могу иногда тебя побаловать?

Можешь, – сказала Мэл, наклоняясь, чтобы поцеловать ее.

Они поставили коробки на стол и разложили по тарелкам ло-мейн, свинину в кисло-сладком соусе и блинчики с зеленым луком.

Вкусно, – сказала Мэл, жуя блинчик. – Ты в порядке? У тебя красные глаза.

Фебруари кивнула. Обычно чем больше она замыкалась в себе, тем настойчивее Мэл уговаривала ее поделиться своими проблемами. Иногда это приводило к ссорам, но чаще всего Фебруари потом становилось легче, так что сегодня она ждала этого сеанса экзорцизма, почти надеялась на него. Но на этот раз Мэл была ласковой и уступчивой, а у Фебруари не было ни сил начать эмоционально тяжелый разговор, ни желания нарушать спокойствие.

Прошла еще одна неделя, а она по‐прежнему ничего не рассказала. Чем дольше она молчала, тем легче было увязать в складках лжи. Да и ложь ли это вообще, если она ничего не говорила?

Найти себе оправдание было легко: до февральского собрания у нее еще оставалась возможность притворяться, что она ничего не знает. Так ли нечестно с ее стороны хотеть насладиться последними неделями нормальной жизни в своем доме, со своей женой? У них с Мэл никогда не было другого общего дома, кроме этого. Но настоящая причина заключалась в том, что Фебруари со свойственным ей магическим мышлением нужно было еще немного оттянуть наступление будущего. Как только Мэл все узнает, она начнет строить планы, судьба Ривер-Вэлли определится окончательно, и пути назад не будет.

Это долгий процесс, – сказала Мэл как‐то воскресным вечером, неся в гостиную пару жареных сэндвичей с сыром.

Что?

Проживание горя, – сказала она.

Так вот в чем дело – Мэл думала, что она все еще оплакивает мать. И она конечно же оплакивала. Но, помимо горя, Фебруари начала испытывать беспокойство совсем иного рода. Сначала она думала, что это стыд за то, что она поставила Ванду выше собственной жены, но, поразмыслив, поняла, что не сожалеет об этом.

Ванда однажды уже видела конец света. Ей было семь, а ее старшему брату семнадцать. В тот вечер он открыл входную дверь, чтобы вынести мусор, и получил два выстрела в шею. С годами они пришли к выводу, что его убили по ошибке: было еще рано, и солнце даже не полностью село – не слишком подходящее время для неудачной попытки ограбления, а ребята, с которыми он тусовался, ничего из себя не представляли. Но он почти сразу умер от потери крови, и никто ничего не видел, так что им остались только догадки и нераскрытое дело.

Ванды в тот день там не было. Это был вторник, и она спала в общежитии школы для глухих в часе езды от дома. Она ничего не почувствовала, когда ее брат покидал этот мир, и связаться с ней не было никакой возможности.

Утром ее запиской вызвали в кабинет директора, где ждали мать и отец. Ее родители не знали жестового языка – это переводчик сказал ей, что ее брат погиб. Ей не дали возможности задать вопросы. Она вернулась домой на две недели и видела, как горе поглощает ее родителей целиком.

До убийства Эрика отношения Ванды с родителями были нейтральными – так можно было бы общаться с соседями или дальними родственниками: они обменивались любезностями и демонстрировали чуть больше интереса друг к другу во время каникул, но настоящей близости между ними не было. Да и как могло быть иначе? Их язык был для нее непостижим, а выучить ее язык они никогда не пытались. Правда, теперь Ванда отчетливо читала в их лицах одно: они предпочли бы потерять ее. После этого многое стало для нее яснее.

И хотя это было не очень‐то логично, Эрик был первым человеком, о котором она подумала сейчас, услышав новость о закрытии Ривер-Вэлли. Смерть брата стала той призмой, через которую Ванда видела все потери – жестокие, неизбежные и беспричинные. Более того, эта смерть дала ей понять, что учеба в школе для глухих спасла ей жизнь; иначе она никогда бы не пережила того, что читала в глазах своих родителей.

Если кто и мог ее понять, так это Феб. Но у той было много своих забот, включая ее собственное горе, и Ванда не могла рассказать ей об Эрике, не рискуя обнажить другую часть своей души и выдать те чувства, которые все еще испытывала к ней. Так что Ванда прагматично заговорила о Конце. Она предположила, что именно поэтому Фебруари и позвонила ей – да, как подруге, но еще и как человеку с научным складом ума, оперирующему фактами. Наука была еще одной безответной любовью Ванды. Попытки искоренить мир глухих шли волнами; первые атаки на них совершали еще древние мистики, но теперь их судьбу крепко держали в своих руках врачи, исследователи, инженеры со своими кохлеарными имплантами и новейшими методами лечения, предназначенными для изъятия глухих из человеческого генофонда еще до того, как они появятся на свет.

И тем не менее, рассказывая, что их сообщество прошло многовековой путь, в конце которого их ждет вымирание, Ванда надеялась, что Фебруари поймет, что на самом деле она говорит: Это не твоя вина; так было всегда; никто из нас ничего не может сделать; я очень люблю тебя за то, что ты пытаешься помочь.

В ночь перед началом рождественских каникул атмосфера в общежитии была напряженной: то, что значило возвращение домой для многих учеников Ривер-Вэлли, портило праздничную эйфорию. Кэйла, Чарли и остальные девочки с их этажа провели весь вечер в комнате отдыха, где дежурные все для них подготовили, чтобы они сделали подарки для своих близких – елочные игрушки в технике оригами и открытки из картона. Даже Кэйла, казалось, с нетерпением ждала окончания семестра, но Чарли никак не могла проникнуться духом Рождества. Еще один праздник, который ей предстоит провести, сидя за столом, недоумевая, скучая и пытаясь прочитать по губам, что ей говорит жующая мать. Прежде ей и в голову не приходило желать чего‐то лучшего.

Что с тобой? – спросила Кэйла.

Просто думаю о возвращении домой… и о сегодняшнем занятии с директрисой.

Она же не будет давать вам контрольную в короткий день? Это была бы полная жесть.

Нет. Просто то, что было в М-и-л-а-н-е, – это такой пиздец. И этот А-Г-Б-е-л-л.

А, история глухих. Значит, вы ее изучаете? А я все думала, почему Кевин на днях говорил про Мартас-Винъярд.

Разве ты не то же самое проходишь?

Ну, я‐то все это учила…

На секунду Кэйла замолчала, словно смутившись, хотя Чарли видела, что эта заминка ради нее.

…когда была маленькой. Сейчас мы на Второй мировой. Но да, Б-е-л-л был мудаком.

Мы проходили его в школе для слышащих, и никто никогда не упоминал ничего подобного!

Кэйла рассмеялась.

Если ты думаешь, что это ужас, ты еще об Отцах-основателях не слышала.

Ну да.

Чарли покраснела и снова повернулась к своей сумке, куда как попало закидывала одежду на неделю.

Вот почему я хочу быть учительницей, – сказала Кэйла. – Исправить всю эту херню уже в следующем поколении. Может, даже директором стану.

И каким директором ты бы стала?

Наверное, как Уотерс, но, может, пожестче. Она слишком добренькая.

Слово “добренькая” никак не ассоциировалось у Чарли с директором Уотерс: она ее побаивалась, хотя та очень снисходительно обошлась с Чарли после истории с “сучкой”.

И я бы включила в учебную программу историю чернокожих глухих, причем не только на один месяц. Может, даже сделала бы целый курс ААЖЯ.

Это было бы круто, – неуверенно сказала Чарли.

Ее раздражало то, как неловко она себя чувствовала, когда сталкивалась с любым упоминанием расизма. Не то чтобы она не знала, что это плохо. У нее просто не было подходящих слов, чтобы сказать по этому поводу что‐то осмысленное. С другой стороны, это относилось ко многим темам. Во время учебы в Ривер-Вэлли она узнала, как называются явления, которые ее угнетали – эйблизм, устный метод, – и это дало ей ощущение свободы. Теперь у нее появился язык, чтобы описать то, с чем она столкнулась. Но чем больше она узнавала, тем запутаннее все становилось – та же расовая и классовая борьба внутри сообщества, что и вне, те же категории власти и подчинения, и все тесно переплетено, как резинки в шарике, который она сделала отцу на прошлое Рождество.

Можно тебя кое о чем спросить?

Кэйла кивнула.

Как думаешь, в Ривер-Вэлли тоже есть расизм, как и везде?

Конечно. Почему нет?

Не знаю. Наверное, я просто немножко надеялась, что тут будет… лучше.

Ага, белые глухие всегда так думают. Это потому, что здесь вы чувствуете себя в безопасности.

А ты нет?

Иногда да, иногда нет.

Чарли, поникшая и растерянная, опустила взгляд на собственные руки. Она хотела спросить, не может ли чем‐нибудь помочь, но понятия не имела, что конкретно она могла бы сделать, чтобы что‐то изменить.

Извини, – сказала она через некоторое время.

Вот теперь, когда ты знаешь, могла бы взять и почитать книгу. Или, по крайней мере, статью в Википедии.

Чарли кивнула.

Что ты посоветуешь?

Кэйла бросила на нее многозначительный взгляд, как будто собиралась сказать что‐то укоризненное, но потом подошла к своему ноутбуку и нажала несколько клавиш.

Отправила тебе письмо.

Быстро ты.

У меня оно всегда под рукой. Назовем это моим базовым руководством для белых.

Чарли не смогла удержаться от улыбки.

Урок второй: в следующий раз ищи информацию сама. Мне пока еще не платят за преподавание.

Ты хочешь пойти в Галлодет, чтобы учиться на педагога?

Да, но… зависит от денег.

Чарли кивнула, хотя и знала, что ей самой поступить в колледж помешают не деньги.

Им с тобой повезет.

Я знаю, – сказала Кэйла.

Она достала из шкафа джинсы и туго скатала их, чтобы запихнуть в свой и без того лопающийся рюкзак.

У меня есть еще одна сумка, если хочешь.

Да нормально. Так проще в автобусе.

Она надавила на рюкзак коленом, чтобы соединить две стороны молнии.

Чарли подошла к своему столу и взяла тетрадь, все еще открытую на сегодняшнем конспекте с урока истории. Она захлопнула ее и бросила в сумку.

Как думаешь, каким был бы мир, если бы эти добились своего?

Кто, Б-е-л-л и все остальные?

Чарли кивнула.

Да. Мир без жестовых языков.

Кэйла посмотрела на нее, удивившись впервые за все время их разговора.

А разве ты не знаешь?

Афромериканский жестовый язык (ААЖЯ)

Материал из Википедии – свободной энциклопедии

Вернуться к основной статье: Американский жестовый язык (АЖЯ)

Афроамериканский жестовый язык (ААЖЯ) – это диалект АЖЯ, используемый чернокожими американцами в США и в большей степени распространенный в южных штатах. АЖЯ и ААЖЯ разошлись в результате сегрегации по расовому признаку в школах. Поскольку группы учеников были изолированы друг от друга, языковые ветви развивались независимо, каждая со своими фонологическими, синтаксическими и лексическими особенностями.

ААЖЯ часто подвергается стигматизации в сравнении со “стандартным” АЖЯ. Вычленение “стандартных жестов” особенно проблематично, поскольку оно основано на жестах, используемых в Галлодетском университете, а он был сегрегированным учебным заведением.

Убеждение в том, что один вариант языка лучше других, называется прескриптивизмом, и его сторонники часто считают использование нестандартных жестов ошибкой. В Соединенных Штатах лингвисты, придерживающиеся прогрессивных взглядов, утверждают, что прескриптивизм и престижные языки – это инструменты сохранения существующих иерархий и структур власти, связанных с европоцентризмом и идеологией превосходства белой расы.

Лингвистические различия

Фонологические

Люди, говорящие на ААЖЯ, чаще используют двуручные знаки, в среднем задействуют большее пространство для жестов и, как правило, исполняют больше жестов в нижней половине лица.

Синтаксические

В многочисленных исследованиях ААЖЯ выявляется более высокая частотность синтаксических повторов. Исследование, проведенное в 2011 году, также показало, что среди чернокожих глухих больше распространено использование сконструированного диалога и сконструированного действия.

Лексические

Некоторые жесты, сформировавшиеся в школах для чернокожих глухих, полностью отличаются от жестов стандартного АЖЯ: в основном это жесты для повседневных предметов и действий, часто обсуждаемых учениками. Лингвисты также отметили увеличение числа заимствований слов и идиом из звучащего афроамериканского английского среди молодежи.

Из-за преобладания устного метода в системе образования после Миланской конференции многие белые глухие дети были лишены доступа к АЖЯ, место которого занял звучащий английский. Однако на образование чернокожих глухих выделялось значительно меньше ресурсов, в результате чего многие школы продолжали использовать мануальный язык. В связи с этим ученые отмечают, что некоторые типичные для ААЖЯ вариации, такие как более высокая частотность двуручных жестов, – это на самом деле cохранившиеся лингвистические особенности раннего АЖЯ. (Перейти к “Происхождение АЖЯ”.)

ИЗВЕСТНЫЕ ЛЮДИ

Платт Г. Скиннер, аболиционист и основатель школы для цветных глухонемых и слепых детей, около 1858 года. (Перейти к “Списку школ для чернокожих глухих в США”.)

Карл Кронеберг, глухой лингвист шведско-американского происхождения, был первым человеком, который описал различия между АЖЯ и ААЖЯ в качестве соавтора вышедшего в 1965 году Словаря американского жестового языка, основанного на лингвистических принципах (см. также: Уильям Стоуки).

Книга доктора Кэролин Маккаскилл “Клад ААЖЯ: его история и структура” (2011) содержит результаты серии исследований, проведенных Маккаскилл и ее командой, и считается основополагающей работой в этой области.

Дополнительное чтение: Джозеф Хилл, Джон Льюис, Мэлани Мецгер, Сьюзан Мэтер, Эндрю Фостер, Ида Хэмптон.

Рождество для Остина всегда было окрашено горечью, потому что они были вынуждены отмечать его с абсолютно и безнадежно слышащими членами семьи его отца. Когда Остин был маленьким, его двоюродные братья выучили с десяток жестов, и этого им хватало, чтобы вместе поиграть в футбол или в прятки на заднем дворе. Но теперь братья предпочитали оставаться за столом после того, как с едой было покончено, время от времени отрываясь от телефонов, чтобы принять участие в очередном жарком споре – родственники Остина по отцовской линии считали кровавые битвы на политические темы объединяющим семью занятием, – пока Остин и его мама растерянно смотрели друг на друга поверх стоявшей между ними горы картофельного пюре. Обычно на таких посиделках он жалел себя, но сегодня он подумал о Чарли и понял, что это редкий момент, когда он вынужден открывать для себя мир – или, скорее, не открывать – так, как это делали дома большинство его друзей.

Скай заерзала, и мама повернулась, чтобы поиграть с ней. Остин сдался, вытащил из кармана телефон, отправил Чарли сообщение с пожеланием счастливого Рождества, полистал Инстаграм, где его одноклассники выложили десятки фотографий своих кошек и собак в колпаках Санты. Отец, который сначала переводил им семейный спор, теперь вступил в побоище сам, раскрасневшись и размахивая руками вместе со своими братьями.

Скучаю, – написал Остин Чарли и целую вечность наблюдал за тремя точками, обозначающими, что она печатает ответ.

Я тоже, – написала она через некоторое время.

Остин улыбнулся, воспрянув духом при мысли о ней.

Что? – сказала мама.

Что? Ничего.

Ты весь красный.

Здесь жарко. Слишком много криков.

Ну да, – сказала она, но он видел, что она рада за него.

Остин провел ладонью по щекам, как будто мог стереть с них румянец.

Пригласи ее как‐нибудь в гости.

Кого?

Ту, из‐за которой у тебя лицо такого цвета.

Как‐нибудь.

Он перестал говорить – некоторые из гостей с интересом наблюдали за ними. Почему им можно было трепать языком целую вечность, но стоило Остину и его маме начать собственную беседу, все смотрели на них так, будто это какое‐то представление?

Приятно было вернуться домой после встречи с родственниками и всю холодную неделю от Рождества до Нового года провести на диване, пересматривая нескончаемый поток фильмов категории B про карате и не замечая, как дни перетекают один в другой, пока мама наконец не гнала его в душ.

Однако канун Нового года проходил совсем иначе – это был его любимый праздник. Бабушка и дедушка приезжали на ужин с запоздалыми рождественскими подарками, а потом оставались на ежегодную вечеринку его родителей, на которую съезжались глухие семьи со всей округи. Целую неделю он размышлял, стоит ли приглашать на эту вечеринку Чарли – праздновать Новый год с семьей было как‐то по‐детски, и уж конечно у нее были другие, куда более интересные планы. Но в то же время эта ночь всегда казалась ему особенной, и он хотел разделить ее с ней. Каждое утро он начинал писать сообщение, в котором рассказывал о своей семейной традиции и звал ее в гости. Потом сохранял его в черновиках, откладывая ее неизбежный отказ на другой день.

Наконец, за день до Нового года, он решился. Когда он смотрел, как рядом с сообщением материализуются галочки, подтверждающие его доставку, у него в животе все сжалось – от страха, но и от радости тоже. Ну и что с того, что это скучная вечеринка для взрослых? Может, им удастся стащить выпивку и незаметно проскользнуть в его спальню. Он только начал фантазировать о том, что могло бы между ними произойти, когда телефон завибрировал от ее ответа – она сказала да. Остин не удержался и станцевал на кухне маленький победный танец. Мама наблюдала за происходящим, приподняв брови и пытаясь подавить смех.

Я пригласил ее!

Кого? – сказала мама.

Девушку, которая заставила меня покраснеть.

Пригласи ее и на ужин тоже!

Остин нахмурился. Иногда родителям удавалось так виртуозно испортить ему настроение, что он гадал, уж не ходили ли они на курсы, где этому учат. Он совершенно не хотел, чтобы на их первом свидании, если это можно так назвать, Чарли была вынуждена бесконечно слушать его бабушку и дедушку.

Ну уж нет, – сказал он.

Ладно, ладно. Просто предлагаю.

Остин отправил Чарли сообщение со своим адресом и самыми удобными маршрутами ТУППО, а потом ретировался в свою комнату, чтобы поскорее выяснить, куда могут его завести фантазии об их встрече.

Счастливого Рождества! – воскликнул отец, когда Чарли вошла на кухню.

Ты сегодня веселый, – сказала Чарли, протирая заспанные глаза.

Ну извините, мистер C-к-р-у-д-ж, – ответил он.

Счастливого Рождества, – сказала она.

Кофе?

Чарли кивнула, хотя и знала, что кофе отцовского приготовления для нее будет очень крепким. Он протянул ей кружку, она плюхнула туда слишком много сахара и с неудовольствием выпила смесь с крупинками. Ей было интересно, на что похоже рождественское утро Кэйлы или Остина. Она надеялась, что Остин предложит ей сходить с ним куда‐нибудь на Новый год, пыталась намекнуть на это во время последней репетиции перед каникулами, но пока безуспешно.

У тебя точно все о-к?

Все нормально. Просто меня не вдохновляет этот хаос.

Чарли увидела растерянность в глазах отца.

Мама и бабушка не самая приятная компания, – сказала она вслух.

Добро пожаловать во взрослую жизнь.

Он обнял ее за плечи и повел в гостиную, где в углу поникла маленькая голая сосенка. Игрушки ее мать забрала с собой.

Пошли, – сказал он. – Откроем‐ка мы с тобой подарки.

В тот день Чарли получила в некотором роде отсрочку от рождественского семейного ужина – когда они с отцом приехали к матери, Чарли вышла из машины и упала в обморок прямо на дорожке.

Она очнулась несколько секунд спустя, по‐прежнему лежа на земле, хотя теперь над ней склонилась мать, которая держала ее голову у себя на коленях. Чарли оценила ситуацию – поморгала, пошевелила пальцами рук и ног – и пришла к выводу, что с ней все в порядке. Она попыталась вспомнить, видела ли когда‐нибудь свою мать сидящей на земле, но безрезультатно.

Ой, – сказала она. – Я не знаю, что произошло.

С тобой все о-к? – спросил отец. – Хочешь, я вызову врача?

Чарли покачала головой, чувствуя, как руки матери плотно обхватили ее голову.

Нет, вроде все нормально.

Мать сказала что‐то, что она не смогла прочитать по губам вверх ногами. Отец протянул руку, чтобы помочь ей подняться. Она видела, как мать спрашивает: Что она сказала?

Чарли ухватилась за руку отца и, опираясь на нее, медленно встала. Родители начали препираться, надо ли кому‐нибудь позвонить, и она никак не могла уследить за их разговором, но потом они внезапно замолкли, и мать Чарли посмотрела куда‐то за спину отца. Чарли знала: это означало, что приехала бабушка.

Они вчетвером вошли в дом, и мать Чарли с нехарактерной для нее заботливостью предложила ей отдохнуть на диване, пока разогревается ужин. Краем глаза Чарли увидела, как отец выскользнул в прихожую и кому‐то позвонил. Уайетт, который не отрываясь смотрел баскетбольный матч между неизвестными Чарли командами, отодвинулся в дальний конец дивана, чтобы освободить для нее место. Она быстро заснула глубоким сном, а когда проснулась, все уже сидели за столом и ели без нее.

Днем тридцать первого родители Остина повели Скай к аудиологу. Мать, раздосадованная тем, что отец записался на прием в канун Нового года, когда к ним собиралась прийти куча народу, не постеснялась продемонстрировать свое недовольство, хлопнув боковой дверью, когда они выходили к машине. Остин очень тщательно привел себя в порядок и выполнил весь мамин список заданий – пропылесосить и разложить складные столы, на которых они должны были расставить закуски. Потом приехали бабушка с дедушкой; бабушка Лорна осыпала его поцелуями цвета фуксии, дедушка Уиллис слишком сильно похлопал его по спине. Остин принес им напитки и включил гирлянды на елке. Он старался не смотреть на часы над головой – не хотел казаться слишком нетерпеливым и навлекать на себя расспросы бабушки и дедушки, чтобы речь не зашла о Чарли.

Куда твои родители опять потащили ребенка? – спросила бабушка Лорна через некоторое время.

Я думаю, примерять новые вкладыши, – сказал он, но тут же понял, что на самом деле не знает, для чего назначен прием.

Пора дать ее ушкам передышку. Праздник на пороге!

Бабушка Лорна сменила тему и расспросила Остина о школе, спектакле, девочках. Он был рад, что решил не приглашать Чарли на ужин. За последние несколько месяцев она добилась больших успехов в языке, но со старомодными жестами его бабушки и дедушки и их скованными артритом движениями она бы не справилась. Наконец вернулись мать с отцом, бабушка бросилась к двери, чтобы забрать Скай из переноски, родители коротко обняли их и направились на кухню. Остин наблюдал, как бабушка с дедушкой стали играть с ребенком: бабушка Лорна посадила Скай себе на колени лицом к дедушке Уиллису, и он начал рассказывать сказку о Златовласке и трех глухих медведях, которую Остин помнил с детства.

Он пошел на кухню, чтобы помочь. Мама стояла у плиты, склонившись над кастрюлей с кипящим маслом. Она выглядела бледной, но при виде Остина тут же начала лучиться радостью; впрочем, эта радость, как он знал, была фальшивой, хоть и не из‐за самой эмоции – которая была подлинной, вполне в характере его матери, – а из‐за того, как быстро изменилось ее настроение.

У тебя все о-к?

Ее лицо вытянулось, потом снова оживилось, так стремительно, что никто другой, возможно, и не заметил бы.

Можешь проверить, принесла ли я посуду? Я не помню.

Конечно.

Она снова отвернулась. Из боковой двери появился отец, который нес несколько больших пакетов со льдом и украшенный золотыми блестками пакетик на молнии, где лежали слуховые аппараты Скай с новыми вкладышами.

Вернувшись в гостиную, Остин увидел, как отец вынимает аппараты, осторожно вставляет их ей в уши и поправляет шнурок, который обычно надевают младенцам, чтобы аппараты не потерялись, если они сорвут их с головы. Но Скай, казалось, не обращала на них внимания – после короткого прикосновения к уху, чтобы ощупать новое устройство, она продолжила грызть пульт, как будто ничего не произошло. Отец вздохнул.

Я видел, как Скайлар пыталась что‐то говорить жестами! – сказал дедушка Уиллис.

Она точно уже лепечет, – сказал отец.

Это рано, да?

Она просто машет руками.

Все равно.

Она учится, – сказала мать, появившись как раз вовремя, чтобы свирепо посмотреть на мужа.

У вас все о-к? – спросила бабушка Лорна.

Остин вспомнил, как мама говорила, что никогда не видела, чтобы ее родители ссорились. Бабушка Лорна была сторонницей строгой политики “закрытых дверей” в отношении детей при семейных склоках, и дедушка Уиллис ее слушался. Было непонятно, придерживаются ли родители Остина прямо противоположных убеждений или же просто не дают себе труда скрывать от него свои чувства, но в любом случае он много раз видел, как они ссорились, и понимал, что это не изменится сейчас – ни ради него, ни ради Скай, ни даже ради бабушки с дедушкой.

Мама кивнула, но было очевидно, что и с ней, и с папой не все в порядке – по крайней мере, они вели себя очень странно. Они были молчаливы, держались напряженно, общались рублеными жестами. Остин попытался вспомнить, видел ли признаки конфликта раньше или же что‐то произошло на приеме у врача. Какими они были этим утром? А два дня назад? На Рождество же все было нормально, да? Во время политических диспутов отец бросил переводить для них быстрее обычного, но, если честно, ни Остин, ни его мать на самом деле и не хотели ввязываться в эти обсуждения.

Ну что, подарки?

Давайте сначала поедим, – сказала мать.

Отец внес тарелку с огромной жареной курицей, корочка которой еще местами блестела от масла. Они уселись за стол, пустили по кругу гарнир. Скай стукнула светящейся погремушкой по боку своего кресла-качалки, а потом старательно засунула ее в рот.

Симпатичные слуховые аппараты, — сказал дедушка Уиллис. – Не такие, как когда мы учились в школе.

И он описал аппараты, которые Остин видел на старых фотографиях: большая коробка с микрофоном, прикрепленная ремнями к груди, и два провода, поднимающиеся к ушам.

Даже не такие, как когда мы были молодыми! – сказала бабушка.

Никто из его родителей не ответил.

О-к, что случилось? – спросил Остин, многозначительно глядя на отца.

Ничего.

Тебе не нравятся розовые слуховые аппараты?

Они мне нравятся. Только они не работают.

Они сломаны? Я думал, ей просто нужны новые вкладыши. Что сказал врач?

Папа покачал головой и откусил настолько большой кусок курицы, что Остин понял: он пытается потянуть время. Но на АЖЯ можно говорить и с набитым ртом.

Порог восприятия левого уха повысился, – сказала мама. – Аппарат с той стороны больше не работает.

Врач считает, что со временем то же самое произойдет и с другим ухом, – сказал папа.

Так она глухая?

Формально да.

Сильные гены, – сказал дедушка.

Бабушка похлопала дедушку Уиллиса по руке, словно пытаясь заставить его замолчать, но было ясно, что она тоже немного рада.

Что ж, может, это и к лучшему, – сказал Остин.

Он подумал о Чарли, о том, как она всегда переживала из‐за своих родителей, как ей приходилось ходить в коррекционный класс, хотя она, несомненно, была умной. Он почувствовал облегчение: Скай хотя бы с самого начала будет точно знать, кто она такая.

Лучше быть полностью глухим, чем ни то ни се.

Бабушка и дедушка одобрительно закивали, но Остин сразу заметил, что родители опустили глаза в свои тарелки.

Теперь все изменилось, – сказал отец Остину через стол. – Даже с тех пор, когда ты был маленьким.

И с девочками все иначе, – сказала мать.

Что иначе? – спросила бабушка. – Что случилось?

Ничего не случилось. Я просто имею в виду, что люди могут этим воспользоваться.

О чем ты? – спросил Остин.

Сообщество уменьшается, – сказал отец. – В округе идут сокращения бюджета…

Эй, подожди! Мы не настолько стары! – сказал дедушка Уиллис в своей непринужденной шутливой манере. – Не спеши нас хоронить.

Она хороший кандидат на кохлеарную имплантацию, – выпалил отец.

Остин уронил вилку, картофельное пюре у него во рту стало клейким, и его было трудно глотать.

Что? Я не понимаю.

Мы думаем, что так будет лучше, – сказал отец. – Она уже несколько месяцев слышала речь естественным образом, у нее хорошая база. Чем меньше будет пауза в восприятии звуков, тем проще.

Он прервался, чтобы откусить еще курицы, как будто у них был совершенно обычный разговор. Остин не мог ясно мыслить; он вдруг ощутил удушающе густой запах жира. Бабушка Лорна посмотрела сквозь его отца и переключила внимание на дочь.

Как ты могла это допустить?

Мать Остина, которая ничего так и не съела, поправила приборы на столе рядом со своей тарелкой.

Соображения безопасности? Школьные бюджеты? Глухие люди подвергались нападкам на протяжении веков. Кого ты пытаешься одурачить? – сказала бабушка Лорна.

Я хочу дать ей больше возможностей.

Я знал, что это случится, – сказал дедушка Уиллис, который теперь хмуро смотрел на отца Остина. – Мы тебя не так воспитывали.

Не так – это как? Чтобы я не пыталась обеспечить своему ребенку все самое лучшее?

Это чтобы ты не шла на поводу у слышащих!

Голова Остина, в которой не осталось ни одной мысли после упоминания об импланте, теперь была ими переполнена, но они мелькали слишком быстро.

Ты поступаешь вопреки всему, чему меня учила, – сказал он. – Как же гордость глухих? Победа глухих? Ты просто сдаешься?

Его мать выглядела задетой за живое, но она что, ждала, что он будет вести себя дипломатично? Прагматично? Она сама вырастила его таким.

Скайлар все равно останется глухой, – сказал отец. – Она все равно будет говорить на жестовом языке. А импланты сильно изменились с тех пор, как ты был ребенком. Они очень эффективны.

Почему вы не любите ее такой, какая она есть? Зачем нужно просверливать какую‐то сраную дырку у нее в голове?

Конечно, мы ее любим, – сказала мать. – Мы хотим дать ей самую лучшую жизнь, на какую только способны. Самое лучшее образование.

О чем ты вообще? Ривер-Вэлли – прекрасная школа.

Остин вскочил со стула, инстинктивно желая сбежать от этого разговора. Но при упоминании Ривер-Вэлли его родители обменялись взглядами, от которых он застыл на месте. Было очевидно, что они не хотели затрагивать эту тему. Отец попытался отвести глаза, но мать продолжала смотреть на него в пронзительной тишине комнаты.

Что? – сказал Остин.

Этот пристальный взгляд матери.

Я не могу! – сказал отец скупым, скованным жестом. – Это нарушает этический кодекс.

Что такое? – спросил Остин вслух.

Отец, который как раз собирался придумать очередную отговорку, услышал его голос и замер. Он уронил руки на колени и посмотрел на мать Остина.

Твой отец переводил на совещании в окружном управлении. Ривер-Вэлли закрывают.

Что?

Он посмотрел на отца, который лишь слегка кивнул. Дедушка Уиллис тоже отодвинулся от стола и теперь рылся в ящике для мелочей в поисках зажигалки, как догадался Остин.

Закрывают? Навсегда?

Эта информация не должна разглашаться. НИКОМУ НЕ ГОВОРИ.

Мы не хотим сеять панику.

Вы правда думаете, что это удастся сохранить в тайне? – сказала бабушка Лорна.

Больше никто пока не знает. На совещании были только Фебруари и Фил.

Остин почувствовал, как ужин ворочается у него внутри, и подумал, что его сейчас вырвет, поэтому бросился по коридору в туалет и склонился над унитазом. Ничего не произошло, и его родители не пошли за ним. Он сбежал в свою комнату, но чувствовал себя запертым в клетке. Они вообще собирались ему рассказать или просто оставили бы это в качестве сюрприза на следующий учебный год? Что будет с его одноклассниками? И почему он всегда куда‐то засовывает эти гребаные кроссовки? Наконец он нашел их под своим столом и надел, подумывая метнуться в столовую, схватить Скай и сбежать вместе с ней, хотя умом он понимал, что это нелепо. Вместо этого он тихонько двинулся обратно по коридору – медленным и извилистым путем, избегая скрипучих половиц. Но отец все равно уже ждал его, загораживая входную дверь.

Ты куда?

На улицу.

Остин никогда не пропускал новогоднюю вечеринку и ждал, что встретит больше сопротивления или, по крайней мере, вынужден будет объяснять, куда именно он собрался, но отец не стал расспрашивать.

Я серьезно про Ривер-Вэлли. Это не должно никуда просочиться.

Тебе‐то какое дело?

Дело не во мне, не в тебе и не в Скай. Пусть директор расскажет всем в свое время. Не нам об этом говорить.

Как хочешь.

Остин попытался дотянуться через отца до дверной ручки, но отец не двигался с места.

О-к. ХОРОШО, – сказал он.

Отец отошел, и Остин открыл дверь. На пороге, держа в руке телефон, который озарял ее лицо голубоватым свечением, стояла Чарли.

Привет, – сказала она. – Я как раз тебе писала.

Остин только покачал головой и, взяв ее за руку, повел прочь от дома.

Свежий воздух и присутствие Чарли немного успокоили его взбунтовавшийся желудок. Он забыл дома куртку, но ветер утих, да и в любом случае было уже слишком поздно. Он указал на остановку ТУППО на противоположной стороне трассы, и они подождали, пока в череде фар не появится длинный промежуток, и рванули через дорогу.

С тобой все о-к? Что происходит?

Да, я просто… мне просто нужна пара минут, чтобы прийти в себя. Ничего?

Конечно, – сказала Чарли.

Появился автобус, и они сели в него. Остин видел, что водитель не в духе, как это свойственно тем, кому приходится работать в праздники (не то чтобы он их винил), поэтому он постарался побыстрее расплатиться и убраться с дороги. Но он случайно вставил свои купюры не той стороной, и водитель начал кричать, давая какие‐то указания, которые Остин с трудом разобрал бы по губам, даже если бы не был так растерян. Остин повернулся к Чарли, но она рылась в кошельке и пропустила первые слова водителя; она точно так же ничего не понимала, как и Остин.

Слышащие люди так быстро становились агрессивными, стоило хоть чуть‐чуть замешкаться с ответом, что иногда Остин говорил вслух то, что их сразу успокаивало, пусть даже получалось очень громко и невнятно. Слово “глухой”, к счастью, было несложным, и он указал на свое ухо и произнес его. Водитель покраснел, вернул Остину деньги и жестом предложил им с Чарли садиться.

Трудно было представить, каким мог бы стать мир, если бы глухие так же остро реагировали на неспособность слышащих общаться жестами, на то, что те не считают нужным, а то и отказываются делать субтитры для телепередач или даже пускать бегущую строку с названиями остановок в автобусе. Конечно, это их привилегия – отождествлять численный перевес с превосходством. Остин часто сталкивался с проявлениями их гнева в тысяче будничных ситуаций: продавец с презрением посмотрел на них с матерью, когда она протянула ему список нужных им продуктов; сотрудники автокафе “Попайз” возмутились, когда они проехали мимо интеркома прямо к окошку; его мать проигнорировали в транспортном управлении, когда она пропустила свой номер очереди, который объявляли вслух; в банке снова и снова вешали трубку, когда она пыталась дозвониться до них по видеофону.

Когда люди понимали, что его мать или сам он глухие, их враждебность чаще всего, хоть и не всегда, проходила. Однако раскаянием она никогда не сменялась – только жалостью, что было еще хуже. Теперь почти все в их районе Колсона знали его семью и часто пропускали стадию гнева, но жалость никуда не делась.

Даст ли имплант Скайлар возможность избежать гнева незнакомых людей? Если так, то, возможно, он не так уж и плох. Остину на минуту удалось убедить себя в этом, пока он не вспомнил, что через несколько часов наступит следующий год, а в следующем году Ривер-Вэлли больше не будет, и ни он, ни его родители, ни директор Уотерс ничего не смогут сделать.

С тобой точно все о-к? – спросила Чарли через некоторое время. – Ты меня немного пугаешь.

Он снова кивнул и опустил голову ей на плечо.

Куда мы едем?

Остин не хотел говорить ей, что понятия не имеет.

Наблюдая за тем, как Мэл наклоняется к зеркалу, чтобы накрасить ресницы, Фебруари в глубине души пожалела, что у нее нет привычки пользоваться косметикой. Сейчас ей бы пригодился макияж, возможность замаскировать выражение лица тональным кремом или толстыми линиями подводки для глаз. Химическая броня.

Если не считать тюбика лиловой помады, которой она неизменно красила губы перед встречами, где нужно было выглядеть внушительно, ее последней настоящей вылазкой в мир макияжа был густой слой морозно-голубых теней, которыми они с тогдашней лучшей подругой на заднем сиденье машины тайком намазали друг другу веки. И это было аж в восьмом классе, а сейчас она даже не знала бы, с чего начать. Она подумывала попросить Мэл накрасить ее, но это повлекло бы за собой новые проблемы. Почему, спросит Мэл, Фебруари вдруг заинтересовалась макияжем? Это из‐за Ванды? Другие гости на вечеринке обязательно заметят, если она явится при полном параде, а это никак не поспособствует исполнению ее желания не вызывать к себе излишнего интереса. Она остановилась на лосьоне и бальзаме для губ, присела на краешек кровати и стала ждать, пока Мэл закончит.

В эти минуты ничегонеделанья у Фебруари возникла новая забота. Она доверяла трезвым Ванде и Филу, зная, что они ничего не скажут о Ривер-Вэлли, но алкоголь всегда мог повлиять на людей непредсказуемо. И они, конечно, будут думать, что Мэл уже знает – что, если они решат ей посочувствовать? Фебруари ощутила, как подмышки становятся липкими.

Знаешь, мы можем не ходить, – сказала она.

Я только рада вытащить тебя из дома, – ответила Мэл.

Я знаю, что вечеринки глухих не совсем для тебя.

Если там есть алкоголь, они для меня.

Стуча каблуками, Мэл подошла к двери ванной и положила руку на бедро.

Теперь можешь сделать мне комплимент, – сказала она.

Фебруари улыбнулась и встала с кровати.

Милая, – сказала она, проводя рукой по изгибу талии Мэл, подчеркнутому облегающим черным платьем. – Выглядишь сногсшибательно.

Угу.

По-моему, со временем ты становишься еще сексуальнее, – сказала Фебруари.

Как хорошее вино, – сказала Мэл.

Точно. Ты знаешь, мы могли бы остаться дома.

Кстати, о…

Мэл резко выпрямилась и вышла из спальни, оставив Фебруари в шлейфе своих духов, так хорошо ей знакомого апельсинового аромата, янтарного и теплого.

…мы должны взять с собой вино.

Фебруари услышала, как Мэл открывает бар, и беспомощно пошла за ней.

Они явились с опозданием даже по меркам глухих, чему Фебруари была рада. Она не выходила в люди с похорон матери, и развязная праздничная атмосфера шла вразрез с ее затворническим образом жизни, так что в глубине души она чувствовала себя предательницей. Хотя думать о предательстве было глупо – маме бы понравилась новогодняя вечеринка глухих, поэтому Фебруари попыталась преодолеть дискомфорт. Было ясно, что им нужно наверстать упущенное на алкогольном фронте. К счастью, прежде чем они успели пройти из прихожей дальше, появилась Бет Уоркман с парой своих фирменных коктейлей “Космополитен”, которые Фебруари и Мэл с удовольствием выпили.

Добро пожаловать в мир живых, – сказала Ванда, когда они добрались до кухни.

Она говорит, что рада, что мы выбрались в свет, – перевела Фебруари для Мэл.

Мэл достала телефон из висевшей на запястье сумочки, которую брала с собой всякий раз, когда надевала платье.

я тоже, – напечатала она. – нельзя же столько смотреть чужестранку и не окосеть.

Глаза Ванды расширились.

Вам что, нравится “Ч-у-ж-е‐с-т-р-а-н-к-а”?

Мне – нет, – сказала Фебруари. – Я не фанат путешествий во времени.

Взгляд Ванды переместился на экран Мэл, где та написала:

Феб нет. путешествие во времени оскорбляет ее рационализм.

Они обе понимающе рассмеялись, и Ванда потянулась к телефону Мэл, чтобы набрать что‐то в ответ. Сначала Фебруари попыталась заглянуть ей через плечо, но у нее не было очков для чтения, поэтому она могла только наблюдать, как они склонились над экраном.

Под прикрытием кухонной стойки Фебруари ткнула Ванду в бедро.

Молчи, – сказала она, когда Ванда подняла голову.

Либо Ванда так и не поняла, о чем Фебруари, либо ей было все равно. Она вежливо улыбнулась и вернулась к разговору на экране.

Нет, ну ничего себе, подумала Фебруари. А ведь она говорила Мэл, что Ванда ей понравится, если только дать ей шанс. Она обвела взглядом комнату, рассматривая остальных гостей. Пары глухих, многие из которых были учителями в ее школе, делились своими новогодними обещаниями, наливали друг другу напитки и смеялись. Эти бесконечные улыбки. Она помахала Уиллису и Лорне Уоркманам, которые выглядели слегка подавленными, но помахали в ответ и улыбнулись. Люди они были приятные, но Фебруари надеялась избежать общения с ними, чтобы не пришлось снова вспоминать о смерти матери. Она чувствовала себя неприкаянной, пока не посмотрела в другой угол комнаты и не заметила единственных людей, которые не выглядели бессовестно веселыми: Бет Уоркман и учительница актерского мастерства, Деб Фикман, вели быстрый разговор, нахмурив брови.

Так это “К-р-а-м-е-р против К-р-а-м-е-р-а”? – спросила Фикман.

Нет, но знаешь, отчасти я действительно с ним согласна, – сказала Бет. – Разве это делает меня ужасным человеком?

Конечно, нет. Вы сказали Остину?

Фебруари видела, как Бет взяла со столика бутылку “Титос” и налила немного в оба стакана. Они чокнулись и выпили.

Как дела? – поинтересовалась Фебруари, когда они обе сделали глоток.

Это было непохоже на нее – встревать в чужой разговор, но она бы не смогла вести светскую беседу с теми, кто выглядел довольным жизнью, а для того, чтобы устроиться в углу в одиночестве, она была еще недостаточно пьяна. Бет и Деб укоризненно посмотрели на Фебруари. Деб поджала губы и начала вытирать пятно на блузке.

Извините. Не хотела мешать.

Нет-нет, все в порядке. Мы говорили про Скай.

Кстати, поздравляю! И какие вы молодцы, что решились на вечеринку с грудным младенцем.

После нескольких месяцев недосыпания уже все равно, – сказала Бет, слабо улыбаясь.

Деб продолжала демонстративно тереть блузку. Фебруари уже начинала думать, что она влезла куда‐то, куда не стоило влезать. Что‐то не так со Скай? С Генри?

С тобой все о-к? Тебе что‐нибудь нужно?

Все в порядке. Просто небольшая семейная драма. Генри упорно настаивает на имплантации, и все это всплыло за ужином…

Бет указала на диванчик, где сидели ее родители; Уиллис громко храпел, одноразовая тарелка с закусками почти выскользнула из его ослабевшей руки. Фебруари была потрясена.

Имплант? Для Остина?

Бет и Деб рассмеялись.

Для Скай! – сказала Деб. – Остин? Вот это был бы нонсенс.

Скай? Но Остин сказал… Я думала, она слышащая.

Мы тоже так думали, – сказала Бет.

И какого вы мнения по поводу импланта?

Я вот даже не знаю. Можно и так и так. У многих детей в Ривер-Вэлли есть импланты, правда же, Феб? Это сейчас обычное дело.

Это да.

Вообще мы с Беном как раз говорили о том, что надо превратить эту кладовку за кулисами в своего рода “аудиокомнату”. Чтобы они могли приходить туда играть на музыкальных инструментах, экспериментировать с приложениями для обработки музыки на айпэде – было бы круто, да?

Ага, – без энтузиазма сказала Фебруари.

Она посмотрела на Бет, которая сделала глоток из своего стакана. Чем дольше Фебруари не отводила взгляд, тем больше Бет пила. Она знала о закрытии. Конечно, знала. Какой человек не поделился бы такой информацией со своей женой?

Снова охваченная страхом, что Ванда проболтается Мэл, Фебруари извинилась и вернулась на кухню, где Мэл, улыбаясь, поманила ее с противоположной стороны барной стойки. Ее улыбка успокоила Фебруари; она подняла указательный палец, чтобы Мэл ее подождала, и направилась к сервировочной тележке с напитками. Она приготовила коктейль, худо-бедно похожий на тот, что делала Бет, и присоединилась к Мэл и Ванде, к которой, в свою очередь, теперь присоединился муж.

Кто‐то включил телевизор, и, хотя Фебруари и Мэл смотрели в экран под неудобным углом и не видели, как спускается шар[7], они начали обратный отсчет и поцеловались одновременно с остальными гостями. Потом Мэл ушла искать туалет, а Фебруари осталась одна в водочном тумане, на долю секунды почувствовав облегчение от того, что матери больше нет. По крайней мере, она не увидит, что будет дальше.

Ну давай же, – сказала Чарли. – Расскажи.

Она старалась быть терпеливой и позволила Остину положить голову ей на плечо, пока автобус мчался в темноте неизвестно куда. Старалась не злиться из‐за того, что столько промучилась над выбором наряда, который выглядел бы одновременно соблазнительным и приемлемым для встречи с его родителями, только для того, чтобы ее не пустили на порог и потащили обратно в автобус.

Может, я смогу помочь.

Она видела, что он что‐то взвешивает; он тщательно подбирал слова. Наконец он вздохнул.

Моя сестра.

Малышка? С ней все о-к?

Она глухая.

Чарли не могла удержаться от смеха, и Остин явно опешил.

Извини, – сказала она, проводя рукой по губам, чтобы скрыть усмешку. – Но разве ваша семья не знаменита именно этим?

Она родилась слышащей, но теряет слух. Мои родители – мой папа – хотят поставить ей имплант.

Что? Зачем?

Остин сжал губы.

Они переживают за ее будущее, потому что…

Он прервался. Посмотрел себе под ноги.

Я не знаю.

А что твоя мама?

Она с ним согласна! Выдала какую‐то чушь, что с имплантом девочке безопаснее.

Настала очередь Чарли отводить взгляд.

Это не… На самом деле это так не работает.

Она снова посмотрела на Остина, чтобы он увидел в ее глазах то, чего она не могла сказать. Ее ладони стали влажными, и она вытерла их о джинсы.

Неважно.

Я думаю, они уже все решили.

Это так глупо.

Это абсурд. Не понимаю, зачем им надо делать ей операцию только для того, чтобы она стала более слышащей. Если это вообще сработает!

Он указал на Чарли, как будто она была доказательством его доводов. Теперь настала ее очередь взвешивать свои слова – несмотря на то что она была с ним согласна, она хорошо знала и другую сторону этой медали. Может, аргументы в пользу имплантов его немного утешат. Учитывая, насколько он расстроен, это, скорее всего, не повредит.

Это ведь не конец света. Я в том смысле, что импланты у большинства людей не такие отстойные, как у меня.

Да, я знаю.

Она всегда может его снять.

Ну да.

И она все равно будет говорить на жестовом языке.

Наверное.

И она все равно будет учиться в Ривер-Вэлли.

Остин поднял руки, словно собираясь что‐то сказать, но остановился.

Я не знаю, – сказал он через некоторое время.

Да точно!

Она отцепила от головы передатчик, погрузилась в тишину.

Видишь? Совсем глухая!

Он улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз.

С ней все будет о-к. С тобой тоже.

Я бы не отказался выпить.

Я слышала, Кевин устраивает тусовку.

Они, наверное, просто будут всю ночь рубиться в видеоигры.

Моего папы нет дома. Мы могли бы поехать к нам. Я уверена, что у него найдется что‐нибудь в баре.

О-к, давай.

Она достала из кармана телефон и открыла гугл-карты.

Сначала надо выяснить, куда мы заехали.

Они уже миновали центр Колсона и теперь двигались в “бесполетную зону”. Придется выйти и сесть на обратный автобус, чтобы добраться до дома ее отца. Или…

На самом деле я знаю еще одну тусовку. На восточной стороне.

Глухие?

Слышащие.

Из Джефферсона?

Типа того. Они немного странные. Но алкоголь у них точно будет.

Пойдем.

Ты уверен?

Остин кивнул, приободрившись, и Чарли нажала на желтую резиновую полоску, чтобы автобус остановился, и стала ждать, когда водитель выпустит их в ночь.

Остин почувствовал музыку задолго до того, как они добрались туда, куда шли. Он не хотел в этом признаваться, но идти по пустынной улице от автобусной остановки было страшновато, и он обрадовался шуму, потому что это значило, что там есть люди, пусть даже слышащие. В конце ряда складов одна из решеток была наполовину поднята, и он последовал за Чарли, которая толкнула массивные металлические двери и впустила их.

Внутри Чарли что‐то сказала женщине устрашающего вида со штангой в носу; женщина указала на дальний левый угол, а потом протянула им обоим крошечные пластиковые стаканчики, похожие на те, которыми пользовался стоматолог Остина. Содержимое пахло примерно как листерин, но Остин все равно опрокинул стаканчик в рот. Чарли уже пробиралась сквозь толпу, и он взял ее за руку. Она посмотрела на него через плечо, белки ее глаз и зубы в ультрафиолетовом свете отливали синим. Здесь, в темноте, в удушающей жаре, он почувствовал, как ночь широко распахнулась навстречу возможностям. Он был рад, что не рассказал Чарли о закрытии школы, пусть даже только из трусости.

Они добрались почти до самой сцены, когда Чарли остановилась, и оказались перед динамиком в человеческий рост, от которого у Остина колени стали ватными. Она отпустила его руку, обняла парня с неровно подстриженными черными как смоль волосами, стукнулась кулаками с другим, у которого был фиолетовый ирокез, и осторожно кивнула в знак приветствия девушке, стоявшей между ними.

С-л-э-ш, Л-е-м, С-и-д, – сказала она через некоторое время, по очереди указывая на каждого из них.

Остин помахал им. Тот, кого звали Слэш, протянул руку, и они обменялись рукопожатием. Остин назвал свое жестовое имя и посмотрел на Чарли, чтобы та перевела.

А, – сказал Слэш и повторил его жест. – Отлично.

Между Слэшем и Чарли было что‐то такое, чего Остин не мог себе объяснить: как будто воздух приобретал вязкость, когда они приближались друг к другу, а это на танцполе происходило все чаще. Он принял вызов: выпил им назло два шота и затянулся тем, что было в вейпе парня с ирокезом, но их динамика все равно его раздражала.

Спокойно, подумал он. Расслабься. Он провел пальцами по шее Чарли так невесомо, как только мог, и почувствовал, как она вздрогнула.

Еще раз, откуда ты знаешь этих ребят?

Долгая история, – сказала Чарли.

Из школы для слышащих?

Они старше нас.

Церковь?

Чарли нахмурилась, но непонятно, было ли это вызвано мыслью о церкви или продолжающимися расспросами.

Колония для несовершеннолетних?

Она вздохнула.

Они – группа, – сказала она наконец.

Типа музыкальная?

Я познакомилась с одним из них в Джеффе. Ты знал, что панк-группы раньше арендовали клубы глухих и давали там концерты?

Я слышал об этом, – сказал он.

Ну конечно.

Она закатила глаза, словно поддразнивая его, но он видел, что она немного задета. Его мама любила хвастаться тем, что видела “Клэшей” в клубе глухих в Каламазу, но он решил, что об этом лучше пока не говорить.

Я так сильно отстаю во всем. Даже самый глухой ученик в школе знает о музыке больше меня.

Нет, не знаю.

Ну да, конечно.

Я не знаю, как это звучит.

Она помедлила.

Ну и как?

Нашел у кого спросить.

Нет, правда – ты же что‐то слышишь, да?

Не так, как слышащие люди.

Все равно. Каково это?

Чарли подняла глаза к потолку, как будто ответ был написан у нее над головой. Весь зал вокруг них был пронизан музыкой.

Это раздражает. То есть идет поток информации, и я очень стараюсь в нем разобраться, но все равно ничего не понимаю. И она ускользает – движется, меняется, так что, когда я понимаю одну вещь, еще три проходят мимо. А еще, когда люди видят КИ, они ждут, что я буду слышать как нормальный человек, поэтому говорят быстро, прикрывают рот…

Да, звучит… не очень.

Ага.

Но пытаться уследить за разговором – это не то же самое, правильно?

Он указал на динамики. Музыка казалась ему немного однообразной, но он понимал, что кому‐то эта равномерность может нравиться.

Это…

Она повторила движение его руки.

Офигенно. Но здесь я отключаю имплант.

Ты никогда не слушаешь?

Зачем портить то, что и так хорошо?

Потом были еще шоты, еще затяжки из вейпа Сида. Следуя примеру Чарли, Остин проглотил маленькую белую таблетку, которую ему передал кто‐то из ребят. Чем больше он пил, тем более приятными ему казались новые знакомые – они были уверены в себе и двигались так, будто не сомневались, что делают все как надо, хотя многое из того, что они вытворяли на танцполе, выглядело довольно неуклюже.

Когда Слэш выцепил себе какую‐то девушку из толпы – им ее не представили, – настроение Остина значительно улучшилось. Он крепко прижимался к Чарли, пока они танцевали, стараясь не обращать внимания на то, что она трется о него все яростнее каждый раз, когда Слэш засовывает язык в рот той девушке. Остин не мешал ей изгонять из себя то, что было между ней и Слэшем. Зал кружился, время тянулось лениво, он закрыл глаза и ограничился двумя чувствами – обонянием и осязанием, чтобы ощущать только запах соли и тепло.

Но потом, когда действие наркотиков начало ослабевать, ревность вспыхнула снова. Слэш похлопал Чарли по плечу и спросил ее о чем‐то, чего Остин не смог разобрать.

Он говорит, у них есть сюрприз. Хочешь пойти? – спросила Чарли.

О-к, – сказал он, стараясь не выглядеть слишком заинтересованным.

Отлично, – сказал Слэш и протянул им обоим еще по стаканчику.

Хотя на складе куртка, к счастью, не понадобилась, снаружи было холодно, и Остин натянул шапку пониже на уши.

Куда мы идем?

В их дом.

Он видел, как Слэш и Лем пробрались за лист фанеры и скрылись в одном из заколоченных домов, на что Чарли никак не отреагировала. Они вернулись, неся с собой каждый по коричневому бумажному пакету, и с ними вышел третий парень.

Г-р-е-г, – сказала Чарли.

Слэш сунул свой пакет под мышку, свободной рукой изобразил пару маленьких взрывов. Грег и Сид бросились бежать, Сид махнул Чарли и Остину рукой, чтобы те следовали за ними. Чарли что‐то сказала вслух, Слэш возразил и пустился догонять своих друзей, которые уже добрались до конца улицы.

Может, нам не стоит идти.

Кайф схлынул, Чарли выглядела встревоженной.

С тобой все о-к?

Да, – сказала она. – Просто С-л-э-ш и все остальные бывают… непредсказуемыми.

Новогодний фейерверк?

Да, – сказала она. – Конечно.

Судя по ее виду, она сама не очень в это верила, но Остин все еще был под кайфом и хотел доказать ей, что не против немного подурачиться. Он перешел на бег, увлекая ее вслед за остальными.

Они с Чарли догнали их у какого‐то съезда на эстакаду, где все остановились и, казалось, о чем‐то спорили. Он посмотрел на знак, запрещающий движение пешеходов.

Ты понимаешь, о чем они?

Не совсем. Они что‐то ищут.

Сид топнул ногой, остальные закатили глаза, но, судя по всему, его демонстративное упрямство подтолкнуло их к какому‐то решению. Слэш подозвал Остина и Чарли к себе.

Г-о-т-о-в‐ы?

К чему? – спросила Чарли.

Но Слэш просто рванул вверх по бетонному склону. Чарли посмотрела на Остина, потом побежала за Слэшем.

Эта трасса была самой пустынной из всех, которые Остину доводилось видеть. Скорее всего, была уже почти полночь, люди сидели по домам и смотрели на крошечный стеклянный шарик в телевизоре. Грег и Сид пробежали по дороге футов пятьдесят: там стояла брошенная машина, к боковому зеркалу которой была привязана грязная майка. Грег высадил стекло с пассажирской стороны куском битума, а потом вместе с Сидом начал толкать машину, раскачивая ее из стороны в сторону.

Что они делают?

Без понятия.

Остин увидел, как Слэш вздохнул, сунул свой коричневый пакет Лем и стал помогать. Втроем они немного наклонили машину, но этого было недостаточно. Они повернулись к Остину.

Ты не обязан, – сказала Чарли.

Я знаю, – сказал он, но уже шагал к ним.

Вчетвером они быстро перевернули машину на бок, так что она рухнула на дорогу, перегородив правую полосу. Лем и Чарли подоспели с пакетами, и Остин заглянул внутрь – насколько он мог судить, там были римские свечи и другие фейерверки. Мимо пронеслась одинокая машина.

Слэш засунул руку поглубже в пакет и вытащил со дна пару красных цилиндриков. Он показал их Остину, ожидая, что это произведет впечатление.

М-8–0! – сказал он, когда Остин промолчал.

А, – ответил Остин, кивая, хотя ничего о них не знал. – Круто.

Грег высыпал то, что осталось в пакете, внутрь машины через разбитое окно, и Лем сделала то же самое со своим пакетом. Потом Слэш щелкнул зажигалкой, пламя которой заколыхалось на ночном ветру, и вскрыл топливный бак.

Бежим! – крикнул он, засунул петарду в бак и поджег фитиль. Все поспешно бросились обратно к съезду на шоссе. Остин почувствовал взрыв прежде, чем успел обернуться и увидеть это зрелище – красные, белые и зеленые искры, прорезающие ночное небо. Восторг от ярких всполохов на фоне темноты был неудивителен: люди привыкли восхищаться пиротехническими эффектами. Потом фейерверк сменился огнем. Поднялся столб дыма, лишь на тон светлее неба, и Слэш с друзьями помчались прочь по улице, мимо своего дома, вглубь города.

Остин и Чарли бежали за ними до первого квартала, где обнаружились признаки жизни. Там вся компания нырнула в какой‐то бар. Они протиснулись в заднюю комнату сквозь новогоднюю толпу, которая выглядела отнюдь не празднично, и устроились на диванах в углу.

Они все еще тяжело дышали, когда официантка поставила поднос с запотевшим пивом на их столик и покачала головой.

Охренеть, – сказала Лем, когда женщина ушла.

Я же тебе говорил! – сказал Сид.

Друзья чокнулись бутылками, и Остин некоторое время сидел, наблюдая за тем, как они веселятся, и не пытаясь понять, о чем они говорят или даже что именно только что произошло. Бармен принес каждому по порции виски. Они выпили.

Зачем? – спросил Остин, глядя на Слэша.

А? – сказал Слэш.

Остин прочистил горло:

Зачем вы это сделали?

Он был благодарен им за то, что его сильный акцент их, казалось, не смутил. Это заставило его задуматься, как звучит голос Чарли.

Две причины, – сказал Слэш, подняв вверх пальцы, но больше Остин ничего не понял и посмотрел на Чарли.

Он говорит, что это протест, – сказала она.

Протест против чего?

Ну, скорее общее проявление недовольства.

Но разве это не чья‐то машина?

Чарли перевела.

Он говорит, что С-и-д за ней наблюдал и она долго там стояла. Он говорит, что, если городу придется потратить деньги на уборку, до них дойдет.

Что дойдет?

Гнев, – сказала она.

Остину захотелось пить, и он сделал несколько больших глотков пива. Он надеялся, что кто‐нибудь предложит ему еще травки. Он был склонен надумывать лишнего и ожидал, что будет нервничать в окружении стольких слышащих людей, поэтому старался не курить слишком много. Но неловкости не возникло – ребята были не такими уж и плохими, и на самом деле в их действиях даже был некоторый смысл. Сейчас он бы поддержал какой‐нибудь всплеск ярости – к тому же он был довольно сильно пьян и хотел затянуться еще раз.

А вторая причина? – спросил он.

Почему бы и нет? – ответил Слэш, ухмыляясь.

Остин пожал плечами, сказал травка – он знал, что это универсальный жест, – и Грег рассмеялся и протянул ему вейп.

Чарли вернулась домой ранним утром первого января, все еще пьяная, и забралась в постель. Проснувшись с раскалывающейся головой, она была удивлена тем, что ее не вырвало, но немного об этом сожалела.

Вот это была вечеринка, – сказал отец, когда она спустилась вниз.

Чарли могла только застонать.

Хочешь бекона?

Я не голодная.

Это поможет.

Ладно, – сказала она.

Отец стал жарить ей яичницу с беконом, и она сидела и смотрела на шипящий жир, пока картинка не начала расплываться.

Не хочешь ни о чем поговорить? – сказал он, пододвигая к ней тарелку.

Например?

Не знаю, о вечеринке? Чем вы занимались? Были ли там мальчики?

Фу, папа, нет.

Не было мальчиков?

Я не буду говорить с тобой о мальчиках.

Х-а! Значит, кто‐то есть!

Чарли потерла виски.

Твоя мама сказала, что ты встречалась с мальчиком в День благодарения.

А вы кто, полиция счастья?

Я просто хочу убедиться, что ты…

Чарли видела, что он пытается придумать, как сказать жестами оставшуюся часть предложения.

…п-р-о-я-в‐л-я-е-ш-ь с-о-з-н-а-т-е-л-ь-н-о‐с-т-ь.

О БОЖЕ, папа, прекрати.

Отцам положено п-е-р-е- ж-и-в‐а-т-ь из‐за парней своих дочерей.

У меня нет парня, – сказала Чарли.

Но она почувствовала, как у нее запылали щеки при мысли о том, что он мог бы и появиться. Прошлой ночью Остин удивил ее. Он не возражал против наркотиков и участвовал в веселье, но, что еще важнее, он предстал перед ней уязвимым, чего никогда не делали ни Кайл, ни Слэш.

Мне надо делать уроки.

Удачи, – сказал он.

Чарли была рада, когда каникулы подошли к концу, но расстроилась, обнаружив, что первый день в школе тоже тянется мучительно долго. Лучше стало только после репетиции, когда они с Остином остались наедине и, держась за руки, пошли через двор. Потом она увидела машину матери, припаркованную перед ее общежитием, и пожалела, что не может вернуться на урок математики.

Остин, который научил ее жесту, означающему “похмелье”, теперь выразительно описывал, как у него стучало в голове, когда он вернулся домой, где царила напряженная атмосфера из‐за недавней ссоры, и был вынужден наводить порядок после вечеринки. Он не заметил, как она побледнела. Она затащила его за колонну.

Я должна идти. Там моя мама.

О, могу я познакомиться с твоей мамой?

Не надо тебе с ней знакомиться.

Это займет всего минутку!

Она не знает жестовый язык.

И что? Я помашу ей.

Чарли задумалась. Мать всегда находила изобретательные способы ее унизить, но в том, чтобы нарочно продемонстрировать ей очень глухого мальчика, было что‐то приятное. В конце концов она кивнула и повела Остина к машине, откуда вышла ее мама и сунула руку ему прямо в лицо. Они пожали друг другу руки.

Привет, – сказала она. – Ты, должно быть…

Мой друг Остин, – сказала Чарли и продублировала это жестами.

Приятно познакомиться.

Он говорит, что рад с тобой познакомиться, – сказала Чарли.

Поздравляю со спектаклем, – сказала ее мать.

Она сказала, что поздравляет с “Питером Пэном”.

Спасибо.

Ее мать нервно теребила ключи.

Ладно, нам пора. Вдруг там пробки, – сказала она.

Пора ехать туда, где мне будут ковыряться в голове, – сказала Чарли.

Остин рассмеялся, чем напугал ее мать, и Чарли тоже рассмеялась.

Увидимся, – сказал он.

На секунду Чарли испугалась, что он попытается ее поцеловать, но вместо этого он просто направил в ее сторону жест “поцелуй” и подмигнул.

Что он сказал? – спросила мать.

“Увидимся”.

Мать выглядела так, словно хотела выудить из нее правду, но просто открыла и закрыла рот. Чарли представила ее золотой рыбкой и снова рассмеялась, когда они подъезжали к воротам.

Переводчик ждал их, сидя у окошка регистратуры Колсонской детской больницы, листая журнал “Тайм”. Пока ее мать разговаривала с администратором, Чарли болтала с переводчиком о рождественских каникулах и о школе.

Ривер-Вэлли? Мой сын туда ходит, – сказал переводчик. – Может быть, вы его знаете. Остин.

Щеки Чарли вспыхнули.

Я знаю Остина, – сказала она. – Мы вместе участвуем в спектакле. И…

Администратор распахнула дверь, и Чарли была рада, что ее прервали, пока не вспомнила, что ждет в конце коридора.

Улыбка отца Остина застыла. Чарли старалась не думать о разногласиях в его семье, о том, что ее мнение по этому вопросу может отличаться от его. В этом кабинете она в нем нуждалась. Появился врач, пожал ее матери руку.

Я слышал, ты на каникулах напугала свою семью, – сказал врач через переводчика.

У меня немного закружилась голова.

Она потеряла сознание! – сказала мать через переводчика.

А в этот раз голова болела?

Я не помню, – сказала Чарли. – Все произошло слишком быстро.

Врач натянул перчатки, снял ее процессор и провел пальцем вдоль шрама. Чарли поморщилась.

Больно, когда я нажимаю?

Немного.

И никакого улучшения дифференциации речи с новым процессором?

Чарли покачала головой. Переводчик погладил подбородок. Врач вбил что‐то в компьютер, стоящий в углу комнаты.

Хорошо, давай сделаем снимки.

Какие?

Начнем с рентгена и КТ.

Так что Чарли провела час в недрах больницы, дрожа от холода в носках и паре халатов мятного цвета – один надет нормально, второй задом наперед, чтобы ничего не было видно, если первый распахнется (этой хитрости она научилась за годы обследований), – а отец Остина передавал ей инструкции через окно. Теперь, когда он ей помогал, она и представить себе не могла, как раньше проходила через все это без него.

К сожалению, я думаю, наши возможности тут ограничены, – сказал врач, когда они вернулись наверх.

Он переключал на экране снимки головы Чарли, рисуя в воздухе круг в области улитки ее внутреннего уха.

Учитывая, что серия импланта Чарли была изъята из продажи…

Подождите, – сказала мать. – Та штука, которая у нее в голове, изъята из продажи?

Кивок.

Почему нам никто не сказал?

Это недавнее нововведение – добровольное изъятие из продажи. Вы должны были получить письмо…

Письмо?

Компания сначала рассматривает сообщения о неисправностях, поступающие от самих пользователей, чтобы избежать ненужной паники.

То есть негативных отзывов, – сказала Чарли незаметным жестом у коленей.

Она с намеком посмотрела на отца Остина, и он не стал переводить.

Я не понимаю, – сказала ее мать.

Пользователи предоставляют наиболее достоверную информацию об эффективности. Наглядный пример. – Он указал на Чарли. – У вас возникли проблемы, вы пришли. Ни о каких опасных последствиях не сообщалось, и их не ожидается.

Письмо.

А как насчет младенцев? – сказала Чарли.

Что? – спросил кто‐то из них, а может быть, и оба.

Младенцы не могут ни о чем сообщить.

По какой именно причине его отозвали?

Врач поерзал на стуле.

Некоторые пользователи столкнулись с попаданием жидкости в прибор.

Что?

Ой, это, наверное, опасно? – спросила мать.

А чем вызваны мои головные боли?

Отец Остина жестом изобразил невнятное бормотание врача.

Так что нам делать?

Мы вытащим внутренние компоненты, удалим все поврежденные ткани.

Опять операция? Ну уж нет.

Посмотрите, – снова круги в воздухе, – у нее тут рубцовая ткань. Это абсолютно нормально. Мы попробуем установить новую электродную матрицу и приемник, но, если повреждения серьезные, у нас может не получиться. А этого мы не узнаем, пока не окажемся внутри.

Я не дам.

А что, если вы не сможете их заменить?

Тогда мы рассмотрим возможность установки с другой стороны.

МАМ, НИ ЗА ЧТО! – закричала Чарли.

Чарли, не психуй.

Ей хотелось не только кричать – кипящая ярость, как в Комнате тишины, затопила ее целиком, когда она увидела, как они обсуждают ее в третьем лице.

Ей понадобится пара дней на восстановление. От трех до шести недель до реактивации. Мы могли бы запланировать операцию на весенние каникулы.

Эта штука у нее в голове оказалась говном, и виноваты в этом были они. Они знали, но никто ничего не сказал. Все головные боли, все трудности в школе – это были не ее неудачи, а тех, кто был слишком труслив, чтобы признать это.

Врач плавно переключился в режим маркетолога, и они выслушали короткую презентацию об успехах, которые были достигнуты с тех пор, как ей поставили имплант, то есть за последние десять с лишним лет: больше каналов в матрице, подключение через блютус и перезаряжаемые батареи для внешнего процессора. Учитывая меньшие размеры деталей и повысившуюся точность хирургических методов, был даже шанс, что новый имплант не лишит ее остаточного слуха. Врач вручил ее матери брошюру с новейшими моделями “Эдж Байоникс”, а потом еще одну от компании-конкурента, когда мать усомнилась в надежности первой.

Когда они вышли к стойке регистрации, мать попросила контакты хирурга для консультации, а Чарли попрощалась с переводчиком, который, казалось, уже забыл, что упоминал о своем сыне. Изменил ли этот прием его мнение о том, что будет лучше для его дочери? Чарли с матерью вышли из больницы и направились прямиком в “Старбакс”.

Не могу поверить, что никто нам ничего не сказал. Я должна подать в суд на эту чертову компанию. Большой ванильный латте на обезжиренном молоке, пожалуйста. Чарли, ты что будешь?

Горячий шоколад.

Взбитые сливки? – спросил бариста, указывая на фотографию.

Чарли кивнула. Ее мать, казалось, испытала облегчение от того, как легко они сделали заказ.

Я на это не пойду, – сказала Чарли, как только они сели за столик.

Чарли, не начинай.

Я не хочу еще одну операцию.

Ты же не можешь оставить у себя в голове кусок ржавеющего металла.

Это было справедливо, но она не собиралась доставлять матери удовольствие, соглашаясь с ней. Она сделала большой глоток из своего стакана.

Тогда я не буду ставить новый имплант, – сказала она. – Тем более с другой стороны.

Кажется, ты не понимаешь, что значит быть несовершеннолетней.

Тебе повезло, что я вообще что‐то понимаю! – сказала Чарли слишком громко.

Она резко поставила стакан на стол и почувствовала, как его содержимое начало плескаться. Другие посетители покосились на них; мать порозовела, Чарли откинулась на спинку стула и перевела дыхание.

Извини, – сказала она. – Но это моя голова, а не нефтяное месторождение. В ней нельзя просто сверлить дырки, пока вы не найдете то, что ищете.

Ужас на лице ее матери был едва заметен благодаря многолетней практике подавления эмоций, но она не упрекнула Чарли за мелодраматизм, а это значило, что она тоже потрясена.

Мы поговорим об этом позже, – сказала она. – С твоим отцом.

Они молча допили кофе и шоколад, обе начали нервно покусывать клапаны в крышках для стаканов и с тревогой посмотрели друг на друга, когда заметили свою общую привычку. С каждым шагом обратно к парковке голову Чарли пронизывали неразборчивые звуки.

Немануальные компоненты и мимическая грамматика

Утром в день спектакля, когда Чарли проснулась, у нее опять двоилось в глазах. Кэйла уже ушла в душ, и, не зная, что еще сделать, Чарли позвонила папе по фейстайму.

Очень больно, – сказала она и по выражению его лица поняла, что он подумывает позвонить ее матери.

Он велел ей выпить воды и прилечь и перезвонил, должно быть, через несколько минут, хотя Чарли показалось, что прошло гораздо больше времени.

Мне сказали, чтобы ты пока отдыхала, а в спектакле можешь поучаствовать, если придешь на занятия к обеду. Твоя мама звонит врачу.

Я не хочу еще один имплант, – сказала она. – Можно, они просто вытащат сломанный и оставят меня в покое?

Отец потер висок, как будто она передала ему свою головную боль. Его познания в жестовом языке были почти исчерпаны.

Летом нам повезло. Этот с-у-д, потом школа для глухих, – сказал он через некоторое время. – Я не уверен, что мы выиграем бой за К-И.

Я просто избавлюсь от него, когда мне исполнится восемнадцать, – сказала она. – Это пустая трата денег.

Может, новый будет лучше.

И ты туда же.

Постарайся поспать. Я перезвоню тебе в полдвенадцатого.

Чарли, пошатываясь, добрела до ванной, намочила тряпку, вернулась в постель и положила ее себе на лоб. Ей не хватало отцовского замороженного шпината.

Позже она проснулась от вспышки его звонка.

Как ты?

Чарли села. В глазах все еще туманилось, но не двоилось, и она чувствовала себя немного лучше.

О-к, – сказала она.

На занятия пойти сможешь?

Она кивнула. Они разъединились, и она опять пошла в ванную, чтобы намочить волосы в раковине и собрать их в хвост. Потом она оделась во все черное, как полагалось работнику сцены, и отважилась выйти во двор, сильно щурясь от солнца.

Ей удалось пережить вторую половину дня без потерь; учителя, видимо, замечали, что она неважно себя чувствует, и практически ее не беспокоили. На последнем прогоне они отрепетировали световые сигналы и выход на поклоны, разделались с дюжиной пицц, и слишком скоро пришло время надевать костюмы и расходиться по местам. Фикман несколько раз нажала на выключатель света, отчего, как показалось Чарли, комната закружилась, как волчок, который, шатаясь, делает последний оборот.

В раздевалке девочки, играющие Потерянных мальчишек, размазывали по лицам друг друга коричневые тени для глаз, изображающие грязь, а за другим концом стола Габриэлла надевала лифчик с пуш-апом, чтобы показать как можно больше в декольте ночной рубашки. И не мечтай, подумала Чарли и пошла за кулисы искать Остина.

Она нашла его возле лампы дежурного света: он возился с пером на шляпе.

Сексуально выглядишь в лосинах.

Заткнись, – сказал он слишком резко.

Но притянул ее к себе за шлейку на поясе.

Где ты была?

Плохо себя чувствовала, – сказала она и указала на свою голову.

За угол завернула Фикман, теперь уже с включенным налобным фонарем, и отчаянно замахала рукой.

Готовы? Готовы!

С тобой все будет о-к?

Иди! – сказала Чарли.

Она указала на видеомонитор, который они установили: освещение в зале уже было приглушено. Остин поцеловал ее в щеку и побежал за задником к правой кулисе. Чарли подождала, пока дети Дарлингов не замрут на сцене, и подняла занавес.

Все шло гладко, но где‐то ближе к концу первого акта голова у Чарли опять разболелась в полную силу. Во время антракта она высунулась из‐за кулис и заметила в четвертом ряду своих родителей, а также Уайетта и бабушку, которые выглядели растерянными. Чарли была потрясена не только тем, что мама явилась на спектакль, но и тем, что она пригласила еще и свою мать. Неужели она и правда гордится ею? Чарли смягчилась, вытащила из кармана процессор, снова прикрепила его на голову в целях примирения и спрыгнула со сцены, чтобы поздороваться с ними.

Спасибо, что пришли, – сказала она.

Хорошая шляпа, – сказал ее отец, указывая на налобный фонарик.

А вот и наша маленькая театральная сердцеедка, – сказала бабушка Чарли. – Я слышала, ты очаровала самого Питера Пэна?

Вы что, издеваетесь? – спросила Чарли, бросив свирепый взгляд на своих родителей. Отец засунул руки в карманы.

Мы с твоим отцом просто заботимся о тебе, – сказала мать.

Ага, – сказала Чарли. – Можно мы обсудим это как‐нибудь в другой раз?

Но мать было не остановить.

Эмоции в этом возрасте зашкаливают, – сказала она. – Ей-богу, мне в твои годы всегда казалось, что сейчас наступит конец света. Мыслить здраво очень трудно.

Мы просто друзья, – сказала Чарли, адресуя свои слова бабушке, потому что это было проще, чем смотреть на родителей.

Ой, да чего уж, наслаждайся жизнью, – сказала бабушка.

Мать Чарли в ужасе посмотрела на свою мать, потом положила руку Чарли на плечо.

Лучше вам так и остаться друзьями, – сказала она.

Чарли знала: надо прикусить язык, чтобы этим все и кончилось. И она старалась, правда старалась. Но оно все равно вырвалось наружу.

И с чего бы это? – сказала она. – Что, по‐твоему, меня никто не может полюбить?

Не надо вот этого пафоса. Я говорю о нем.

Какая ты добрая.

Ты думаешь, что принадлежишь к их миру? Это не будет длиться вечно, ты же знаешь.

Так вот в чем дело? В том, что я встречаюсь с глухим парнем?

О, теперь ты с ним уже встречаешься?

Тебе‐то какое дело? – Для пущей убедительности Чарли щелкнула по голове резинкой от налобного фонарика. – Тебе только и надо набить мою голову металлом и показать своим долбаным подружкам, что я нормальная!

Мать продолжала что‐то говорить, но Чарли не знала, что именно, потому что ушла от них и проскользнула обратно за занавес.

К тому времени, когда они добрались до “Я никогда не повзрослею”, Чарли чувствовала, что все ее тело дрожит – как будто электрические разряды один за другим шли от головы вниз по шее. Она сорвала процессор, но это ни на что не повлияло. Рот как будто набили ватой, челюсть свело. Чарли представила, как она бледнеет, или зеленеет, или, может, сильно краснеет, но что бы это ни было, другие ребята странно косились на нее, когда бегали по сцене и за ее пределами. Ее тело подрагивало, как крылышки колибри.

А потом из кулисы появилась Динь-Динь, и рядом закачалась ее пышная юбка, украшенная светящимися палочками. Неоновые розовые, желтые и зеленые цвета слились воедино, и за ней потянулась коса света, когда она опять ушла на сцену. Чарли ухватилась за эту косу, попыталась пойти за ней, перебирая руками, – наверняка спасательный круг на другом конце этой фосфоресцирующей веревки вытащит ее из моря боли. Но свет был скользким; он уплывал и преломлялся в ее руке, пока она вообще не перестала его видеть, потому что все стало слишком ярким. Она осмотрела свои руки и подняла глаза, осознав, что находится на сцене в лучах прожектора. Пираты разбежались, и лицо Габриэллы-Венди исказилось от ужаса при ее приближении, но Остин остался на месте. Она протянула к нему пустые ладони, и он перевел взгляд с них на ее лицо, совершенно растерявшись, но продолжая улыбаться.

Разглядеть что‐то становилось все труднее, но в центральном проходе Чарли заметила стремительно бегущий силуэт, который, скорее всего, принадлежал Фикман. Однако она смотрела на четвертый ряд – или, по крайней мере, на то место, где, как она помнила, он находился. Даже ее мать должна была понять, что что‐то не так – на этого потерянного ребенка были устремлены все взгляды, – и Чарли ощутила в груди какую‐то мощную волну, прежде чем грохнуться на пол.

В экстренных случаях

Послушайте, я не монстр. Я просто пыталась сделать так, как было бы лучше для нее. Дать ей все возможности. Компенсировать несправедливость. Исправить свои ошибки.

Когда она родилась, я изучала ее крошечные ладошки, ее пальчики, сжатые так крепко, и думала: Совершенство, она само совершенство, как мог кто‐то вроде меня создать что‐то настолько прекрасное? Я была измучена, и в то же время меня переполняли любовь, восторг и страх. В первую ночь я боялась выпустить ее из рук и прижимала к груди до рассвета. И сразу поняла, что сделаю все, чтобы защитить ее.

Когда в два года она все еще молчала, я запаниковала. Мы начали ходить по врачам – специалисты по работе с детьми с особенностями развития, скрининговые тесты на аутизм. Наконец, аудиология, отоларингология, патология речи. Результаты были очевидны: я ее подвела. Виктор ее подвел. Особенно он.

Врачи говорили о чудесной новой технологии, буквально обращали в свою веру, и их энтузиазм был заразителен. Все это стоило очень дорого – операция, само устройство, предстоящая терапия, но за надежду можно заплатить любую цену. Чарли и так потеряла слишком много времени. Я знала, что мы должны загладить свою вину перед ней. Я пустила в ход наследство, полученное от деда. Виктор взял несколько подработок. Мы собирались сделать все возможное. Мы собирались открыть для нее двери.

Это врачи сказали мне не учить жестовый язык, не позволять ей его учить, вы знали об этом? По их словам, это ее только запутало бы и привело бы к дальнейшим задержкам в развитии. Ваши же коллеги – медицинские эксперты. Я вам доверяла.

Когда я была совсем маленькой, моя мать посылала меня участвовать в конкурсах красоты. Я ненавидела все это – ранние подъемы по утрам и долгие поездки, танцевальные залы незнакомых отелей, обжигающие и болезненные издевательства над моими волосами, – но была слишком мала, чтобы понимать, что не все девочки так проводят выходные. Моя мать говорила, что для меня это полезно. Что я так нарабатываю уверенность в себе. Может, даже поступлю куда‐нибудь со стипендией.

Я никогда не выигрывала, но однажды заняла второе место. Я была довольна собой. Наконец‐то я была одной из последних девочек, оставшихся на сцене. Мне подарили букет и надели на голову диадему, точно такую же, какую носила мисс Теннесси на фотографии с автографом, которая висела над моей кроватью. Но потом, встретив мать у служебного входа, я сразу увидела, что она не рада.

Ну что ж, почти, – сказала она, когда мы шли к машине. И на этом все. Так что, пожалуйста, не судите меня. Никто не разочаровывал меня больше, чем я сама.

Мэм, я очень прошу вас отойти от стойки, – сказала медсестра, жестом приглашая следующего посетителя пройти вперед. – Сейчас ее переводят из отделения интенсивной терапии, и вам разрешат увидеться с ней через пару минут.

Фебруари работала в школе уже достаточно долго, чтобы понимать, что она не может винить себя за страдания своих учеников – за боль, причиненную их семьями и друг другом. И все же. Всякий раз, когда ученик оказывался в тяжелой ситуации, она не находила в себе сил остаться в стороне, и вечер спектакля не был исключением. Она даже села в собственную машину и помчалась за “скорой”, хотя, добравшись до больницы, поняла, что ничего не может сделать, кроме как толкаться в приемной.

За время своего пребывания на посту директора она потеряла только одного ученика, третьеклассника Бенджамина, больше десяти лет назад. У него случился припадок во сне – обширное кровоизлияние в мозг, никто ничего не смог бы сделать, но это был второй год ее директорства, и его смерть стала для нее чертой, разделяющей все на “до” и “после”. У Фебруари, как и у всех, в жизни было несколько определяющих событий, плохих – потеря отца, а потом и матери, и хороших – день, когда она совершила каминг-аут перед родителями, и вечер, когда она встретила Мэл. Она представляла себе эти моменты как силовые поля: как только новое поле активировалось, вернуться к прошлому себе было уже трудно, и оставалось только меняться и двигаться вперед. Хотя период “после Бена” длился уже долго, легче не становилось.

Так что Фебруари предложила принести родителям Чарли что‐нибудь из столовой, а потом вернулась домой и принялась мерить шагами коридор второго этажа, с каждым поворотом думая: Недолго этому коридору оставаться твоим. Мэл пыталась заставить ее поспать или хотя бы присесть, в итоге уговорила выпить чаю в гостиной, но это заняло всего несколько минут. Так и не сумев заснуть и поворочавшись с боку на бок, Фебруари занялась электронной почтой, потом вымыла посуду. Еще походила туда-сюда. В 5:30 утра она отправилась в душ.

Когда она вышла из дома, было еще темно, но к тому времени, как она добралась до кампуса, из‐за Клерк-холла выглянули первые лучи солнца. Она напугала сонного Уолта в будке охранника у ворот: он вскочил, отдал ей честь, и она не смогла удержаться от смеха. Она посмотрела на верхние этажи общежитий, представила себе учеников, спящих в своих постелях. Это ей нравилось в Ривер-Вэлли больше всего – даже не видя во дворе ни души, она знала, что не одна. Это чувство придавало ей сил – по крайней мере настолько, чтобы дойти до своего кабинета с чашкой кофе и ноутбуком и открыть пустой вордовский документ, где, как постукивающая нога, замигал курсор, ожидая, когда она подберет слова, которые ей предстояло произнести на собрании преподавателей уже через три дня.

Той ночью Чарли приходила в себя дважды: один раз на каталке по дороге в операционную, когда свет ламп на потолке пронзил ее насквозь и вынудил тут же закрыть глаза, потом второй раз в более спокойной обстановке палаты, в полумраке, рядом с отцом, который уснул на стуле, склонившись вперед и положив голову ей на ногу. А мать здесь? Она хотела спросить или, по крайней мере, сказать отцу, что не спит, но ничего не двигалось – ни губы, ни пальцы. Два языка, и оба бесполезны, подумала она, прежде чем снова погрузиться в темноту.

Она очнулась утром. К тому времени отец, мать и бабушка разбили лагерь вокруг ее кровати. Мать первой заметила, что она проснулась, вскочила со стула, выпалила череду каких‐то фраз, которые Чарли не поняла, и поцеловала ее в лоб. Следующим был отец, который попытался подкрепить свои слова какими‐то жестами, но Чарли была настолько одурманена, что это не помогло. Бабушка ограничилась похлопыванием по руке и вообще ничего не сказала.

Мать приподняла кровать, поправила Чарли подушки и подала ей пластиковый стаканчик, чтобы она могла попить через гнущуюся соломинку. Вода оцарапала ей горло и обожгла пустой желудок.

Все трое уставились на Чарли с таким предвкушением, что она поймала себя на мысли – они что, хотят, чтобы я показала какой‐нибудь трюк? Но она не могла сразу отпустить саркастичный комментарий, как обычно это делала, и после небольшой заминки в итоге сказала только:

Что случилось?

В общем, – сказала мать.

Но в глазах у Чарли все тряслось, и она не могла считать с губ матери смысла слов. Наверное, имплант помогал больше, чем она думала. Она посмотрела на отца, надеясь, что он сможет объяснить жестами, но в медицинских терминах он совсем ничего не понимал. Поэтому она указала на ручку; мать достала из сумочки стопку салфеток и начала писать.

Я пойду поищу переводчика, – сказал отец.

Чарли смотрела, как он выходит за дверь. Ей хотелось, чтобы он остался. Мать протянула ей салфетку.

Помнишь проблему имплантов с жидкостью?

Чарли кивнула. Следующая салфетка:

Что‐то вроде короткого замыкания.

Меня ударило током?

Глаза ее матери расширились.

Мой имплант ударил меня током. В голову.

Мать по‐прежнему не отвечала. Чарли посмотрела на бабушку.

По сути, да, – сказала бабушка.

Но его вытащили? Со мной все будет в порядке?

Еще одна салфетка.

Да, – написала ее мать. – Его больше нет.

Вернулся ее отец, но, к большому ужасу Чарли, вместо переводчика за его спиной стоял Остин. Она хотела пригладить волосы, но ее рука наткнулась на комок марли, и она вскрикнула. Мать, бабушка и отец вздрогнули, а Остин прикусил щеку, когда увидел рану, но Чарли заставила себя улыбнуться, и он улыбнулся в ответ.

Я очень беспокоился о тебе, – сказал он.

Что ты здесь делаешь?

Я очень беспокоился о тебе.

Ты был здесь все это время?

Появилась медсестра в лавандовом халате, наклонилась слишком близко и что‐то сказала Чарли, шевеля губами так утрированно, что они с Остином оба аж скривились.

НУ СМОТРИТЕ, КТО ПРОСНУЛСЯ, – сказала она.

Сегодня недолго. Я заходил вчера.

Вчера?

Медсестра просунула свой стетоскоп под рубашку Чарли, и холод металла на груди заставил ее ахнуть. Она закрыла глаза – не могла смотреть на Остина, когда руки этой женщины были у нее под рубашкой. Потом медсестра выпрямилась, показала Чарли поднятый большой палец и начала возиться с пакетом с жидкостью на стойке, делая пометки на маркерной доске.

Ты была без сознания два дня.

Жесть.

ГОЛОДНАЯ? – спросила медсестра, театрально изображая, как ест ложкой.

Немного, – ответила Чарли, стараясь не смеяться над идиотским выражением ее лица.

Как ты себя чувствуешь?

Сейчас о-к. Я думаю, здесь какие‐то обезболивающие.

Она постучала по капельнице, спускающейся к ее руке.

Весело.

Я ПРИНЕСУ МЕНЮ, – сказала медсестра.

Все в школе меня ненавидят?

Ненавидят? Нет! Почему?

Я испортила спектакль.

Это был самый интересный финал “Питера Пэна” за всю историю.

Чарли улыбнулась.

Габриэлла разозлилась?

О, она просто взбесилась. Приятный бонус.

Остин быстро набрал сообщение на своем телефоне и сунул его обратно в карман. Чарли рассмеялась, потом поморщилась. Телефон Остина вспыхнул, и он посмотрел на него с досадой.

Мама приехала. Мне пора идти.

Иди, – сказала она, подгоняя его к двери.

Напишешь мне, когда зарядишь телефон?

Она огляделась, недоумевая, где все ее вещи, и заметила висящий на дальней стене пластиковый пакет с логотипом больницы, из которого торчала одна штанина ее черных джинсов.

Напишу.

Остин наклонился и прямо у всех на глазах поцеловал ее в губы, потом помахал ее семье и ушел. Ее мать начала демонстративно раскладывать вещи, чтобы привлечь к себе внимание. Наконец Чарли перевела на нее взгляд.

Что это было? – спросила мать.

Что?

Она кивнула в сторону двери.

Мама, ты с ним уже знакома.

Да, но…

Но что? То, что я встречаюсь с глухим парнем, мешает тебе жить в мире твоих фантазий?

Мать покраснела, и Чарли подняла руку, не давая ей ответить, что бы она ни собиралась сказать.

Нет, больше никаких разговоров об этом, пока я не узнаю у врача, насколько сильно поджарились мои мозги.

Нашли переводчика? – спросила она отца, который опять вошел в палату.

Мать резко откинулась на спинку стула, как будто ее толкнули.

Думаю, с твоими мозгами все в порядке, – сказал отец.

Не благодаря тебе, подумала Чарли, хотя и понимала, что он, скорее всего, прав: сейчас ей все стало яснее, чем когда‐либо прежде. Старые битвы продолжали бушевать, и отец не мог ее защитить. Никто не мог.

Фебруари была в душе, когда ее разоблачили. Она стояла под пульсирующими струями, готовя речь, с которой выступит на собрании, когда Мэл просунула голову в наполненную паром ванную и сообщила почти ласково:

Пришел риелтор, который хочет сделать фотографии нашего дома для продажи. Он говорит, что его прислал школьный округ. Не хочешь это прокомментировать?

Фебруари закрыла воду и с потерянным видом выбралась из душа. Неудивительно, что приторный тон Мэл никак не сочетался с выражением ее лица.

Я…

Фебруари потянулась за полотенцем, которое висело на крючке на внутренней стороне двери. У нее на руке была мыльная пена, и она вытерла ее.

Что за хрень происходит?

Фебруари опустила голову.

Извини, Мэл.

На кой хрен мне твои извинения? Что происходит?

Ривер-Вэлли закрывается. Я не знала, как тебе сказать.

Не знала как?

Я пыталась! Я просто не справилась.

“Справляться” надо было, рассказав своей жене жизненно важную новость.

Да, ты права.

Или, по крайней мере, надо было проявить элементарное уважение и сообщить мне, что меня вышвыривают из моего собственного дома!

Ты права.

Как давно ты знаешь? – спросила Мэл.

Фебруари содрогнулась.

С окружного совещания, – сказала она, хотя на самом деле знала еще раньше.

Господи боже. С декабря?

Прости меня, милая. Пожалуйста.

Кто еще знает?

Никто. Фил. И Генри. Он переводил на совещании.

А ваши учителя?

Фебруари покачала головой.

Мы с Суоллом должны рассказать им об этом завтра на собрании педсостава.

Ванда?

Она смотрела себе под ноги, но чувствовала тяжесть взгляда Мэл.

Я…

Да чтоб тебя, – сказала Мэл.

Выходя, она хлопнула дверью ванной. Фебруари поспешила накинуть халат и бросилась за ней, но, когда она спустилась вниз, там был только растерянный мужчина с рулеткой и фотоаппаратом в руках.

Мэм? Если сейчас неподходящее время, я могу вернуться позже.

Нет, прошу вас, – сказала Фебруари с яростью в голосе и широким жестом указала на гостиную. – Сейчас просто идеальное время.

После того, как риелтор ушел, Фебруари написала Мэл длинное и путаное сообщение, в котором извинилась, объяснила, что собирается пока пожить в Старой резиденции, чтобы дать Мэл время, пока та не будет готова поговорить, и извинилась еще раз. Трудно было сказать, воспримет это Мэл как любезность или как еще один эгоистичный поступок, но Фебруари не знала, что еще сделать. В понедельник ей предстояло разбираться со своими учителями, и она не могла вести войну на два фронта. Она собрала чемодан и покатила его по улице в сторону кампуса.

Глухого в президенты

Большинство из вас, вероятно, видели эту фразу, но что вы знаете о движении “Глухого в президенты”? Несмотря на то, что Галлодет был первым университетом для глухих в мире, раньше у него никогда не было глухого президента, и в марте 1988 года это наконец должно было измениться. Попечительскому совету предстояло выбрать следующего президента из списка трех кандидатов-финалистов: двух глухих и одного слышащего.

В преддверии заседания Совета студенты и преподаватели проводили агитацию и митинги в поддержку глухого президента.

Кандидаты

Доктор Элизабет Зинсер, слышащая, вице-канцлер Университета Северной Каролины по академическим вопросам

Доктор Харви Корсон, глухой, директор Луизианской школы для глухих

Доктор И. Кинг Джордан, глухой, декан Колледжа искусств и наук в Галлодете

6 марта Совет выбрал Зинсер. Никакого объявления не было. Студенты узнали об этом только после обращения в отдел по связям с общественностью.

Они прошли маршем к отелю “Мэйфлауэр”, чтобы выразить свое возмущение. Председатель Совета Джейн Спилман выступила в защиту принятого решения и, по некоторым данным, заявила, что “глухие люди не могут функционировать в мире слышащих”.

Что было дальше?

7 марта: студенты угоняют автобусы, замыкая провода на замке зажигания, и перегораживают ворота кампуса, пропуская внутрь только определенных людей. Они встречаются с Советом, но тот отказывается идти на уступки. Протестующие маршируют к Капитолию.

8 марта: студенты жгут чучела и формируют орган самоуправления в составе 16 человек, состоящий из учащихся, преподавателей и сотрудников.

Четыре требования:

1. Отставка Зинсер и избрание глухого президента

2. Отставка Джейн Спилман

3. Среди членов Попечительского совета 51 % должны быть глухими

4. Никаких санкций для протестующих

Что было дальше?

9 марта: движение растет, получает широкую огласку. Протест показан в ночном эфире “Эй-би-си”.

10 марта: Джордан, который сначала согласился с назначением Зинсер, присоединяется к протестам, заявляя, что “четыре требования справедливы”. Протесты находят поддержку у национальных профсоюзов и политиков.

Глухого в президенты!

10 марта: Зинсер уходит в отставку.

11 марта: 2500 человек проходят маршем по Капитолийскому холму с плакатом “У нас все еще есть мечта”.

13 марта: Спилман уходит в отставку, Джордан объявлен президентом. Протестующие никак не наказаны, движение “Глухого в президенты” завершается успешно и становится важным шагом на пути к принятию Закона о защите прав граждан с ограниченными возможностями.

Чарли провела несколько дней дома, приходя в себя после больницы, и учителя присылали ей по электронной почте наилучшие пожелания и задания, чтобы она не отставала. Директриса даже создала специальный видеочат, чтобы провести с ней индивидуальный урок, посвященный протестам в Галлодете. Чарли поразилась способности студентов так быстро организовываться, и ей даже удалось вытянуть из директора Уотерс пространный рассказ о том, как именно угоняли автобусы. Она могла бы поспорить, что Слэш знает, как это делается, но раньше ей и в голову не приходило, что среди глухих могут быть свои Слэши.

Она скучала по школе, но радовалась, что пока остается дома; у нее была лысая проплешина на голове и достойные чудовища Франкенштейна швы, которыми она не спешила хвастаться. И она все время очень уставала. Даже такие простые дела, как загрузить посудомойку или сделать задание по математике, утомляли ее, и она ложилась обратно на диван, натянув одеяло до подбородка. Врач предупредил, что действие наркоза полностью пройдет только через несколько дней. И к тому же нужно было дать организму самому восстановиться.

Через неделю она почувствовала себя лучше, и ей даже хватило сил попытаться быть с матерью вежливой по дороге в больницу. Врач осмотрел рану, сказал, что та заживает хорошо, и отпустил глупую шутку о том, что в последнее время очень модно выбривать часть головы. Казалось, что уж на этот раз обойдется без скандалов. Но когда врач давал рекомендации по уходу за раной – советовал чаще обрабатывать ее до тех пор, пока не будут сняты швы, – Чарли краем глаза заметила, что ее мать напряглась, как будто затаила дыхание.

Мама? У тебя все о-к? – спросила Чарли, перебивая врача.

Просто у меня вопрос, – сказала мама через переводчика.

Врач кивнул, чтобы она продолжала, но у Чарли свело живот; она уже знала, что это за вопрос. Она закрыла глаза на несколько секунд, надеясь, что либо ошиблась, либо переводчик продолжит разговор и ей не придется это видеть, но когда она опять включилась в беседу, врач как раз говорил:

…слишком сильное повреждение тканей для повторной имплантации. Но мы, безусловно, можем рассмотреть такую возможность с правой стороны.

Да ты издеваешься надо мной, что ли? – сказала Чарли и вышла.

Она добралась до дома Слэша, не совсем понимая, как нашла его – она никогда не искала его днем (не говоря уже о том, чтобы делать это в трезвом состоянии), но дом каким‐то образом запечатлелся в ее памяти, и она просунула руку под фанеру и постучала в дверь.

Кто‐то приоткрыл ее так, что был виден только один бегающий глаз, но вскоре человек завозился с цепочкой, и Лем – это была она – со вздохом распахнула дверь.

Привет, малолетка. Ну ты меня и напугала.

Она втащила Чарли внутрь за локоть и щелкнула замком. В доме слегка пахло горелым пластиком. Чарли почувствовала, как Лем пробежалась взглядом по лысому участку ее головы и уже открыла было рот, но потом заметила швы и не стала поднимать тему.

Все внизу, – сказала она.

Чарли последовала за ней к двери в подвал, и Лем что‐то крикнула вниз, в полосу неясного света. Чарли следила за ней, ловя любые признаки того, что Слэш ответил, но лицо Лем ничего не выдавало.

Можешь спуститься, если хочешь, – сказала она.

Лем вернулась в гостиную, выглянула наружу через маленькое отверстие, просверленное в одной из досок, закрывающих окно, и уселась на диван, по‐прежнему не сводя глаз с двери. Чарли стало не по себе. Она понимала, что происходит что‐то странное. К тому же она знала, что даже ее мать к этому времени сумела найти дорогу обратно к машине и наверняка страшно паникует, как истинная южная леди, не обнаружив там Чарли. Однако в конце концов любопытство взяло верх, и она спустилась по лестнице.

В подвале с низкими потолками было полутемно, пахло плесенью и наполнителем для кошачьего лотка. Чарли чувствовала, как бетонный пол дрожит от громкой музыки. В дальнем углу она заметила движение и направилась туда, но из темноты материализовался Слэш и перехватил ее.

Привет, Че! Что ты здесь делаешь?

Чарли заметила, что он пытается засунуть в задний карман потрепанную книгу, но она была слишком большая, и в конце концов он сдался.

Что это такое? – спросила она.

Он посмотрел на книгу чуть ли не с подавленным видом, но протянул ей.

Рецепты? – сказала Чарли, читая обложку.

В некотором роде.

Тоже фейерверки?

Типа того. Но это старый экземпляр. От новых изданий никакого толку. “Как организовать сообщество” или какая‐то хрень в этом духе.

Чарли видела, как в его глазах опять вспыхнул огонь.

Это, конечно, и так в интернете есть. Вся хитрость в том, как найти нужное, чтобы тебя не засекли. Раньше у нас была возможность брать разовые читательские билеты, но наш человек… ну, в общем…

Слэш умолк, и Чарли посмотрела через его плечо в дальний конец подвала, где Грег и Сид склонились над чем‐то, чего она не могла видеть. Рядом с ними были аккуратно сложены сплющенные и перевязанные бечевкой коробки из‐под скороварок. Грег был в бинокулярных очках, какие надевал ортодонт Чарли. Сид что‐то делал с мотком проволоки внутри того, что, как теперь поняла Чарли, было одной из скороварок.

Я лучше пойду, – сказала она. – Моя мама здесь. Я просто хотела повидаться.

Да, – сказал Слэш. – Мы тут как бы заняты. А что случилось с твоей головой?

Меня ударило током.

Слэш заулыбался было, но резко замер, отчего его потрескавшаяся губа, криво приподнявшись, обнажила зуб сбоку.

Господи, – сказал он.

Ты серьезно.

Чарли кивнула.

Сейчас все нормально.

Как ударило током? Что?

Фармацевтический гигант, – сказала Чарли.

Пиздец. Ты в порядке?

Вопрос прозвучал весомее, чем она ожидала. Она на мгновение задумалась.

Я пока не знаю, – ответила она.

Слэш сказал, чтобы она возвращалась, если ей что‐нибудь понадобится, и обнял ее на прощание. Поднявшись наверх, она кивнула Лем и вышла.

Вернувшись в больницу, она обнаружила на парковке мать, которая что‐то орала в телефон. Чарли помахала рукой, как только подошла ближе, и увидела, как беспокойство на ее лице сменилось злостью. Мать ткнула в кнопку отбоя своим нелепым акриловым ногтем и перешла улицу, даже не посмотрев по сторонам.

Чарли, что за фокусы! Где тебя носило? Ты думаешь, что можешь просто исчезнуть куда‐то в центре города?

Чарли понимала, что на самом деле это не вопросы, хотя на мгновение она с наслаждением представила, какой была бы реакция матери, если бы она сказала правду, что была в подвале с кучкой укуренных анархистов и их рецептами бомб.

Да что с тобой не так?

ТЫ со мной не так! – выкрикнула Чарли. – Ты пытаешься убить меня этими, – она указала на свой шрам, – гребаными штуковинами!

Я просто спрашивала, какие у нас варианты.

У тебя – никаких.

Имей хоть немного уважения, Чарли, господи.

Никаких операций. Я буду…

Чарли умолкла. Недавно на уроке у директрисы она выучила слово, ровно то, которое сейчас было нужно, но понятия не имела, как произнести его вслух. Она достала телефон и набрала:

я буду устраивать тебе обструкцию, пока мне не исполнится 18.

Она поднесла экран к лицу матери, и та замерла, застигнутая врасплох, хотя чем именно – ее неповиновением, печатанием вместо произнесения вслух или тем фактом, что Чарли знала такое сложное слово, – трудно было сказать.

Садись в машину, – сказала мать.

И Чарли села в машину, но ее мысли оставались в городе, возвращались к тому, что она видела. Конечно, приготовления Слэша немного напугали ее, но не вызвали такого отвращения, как та ночь в “Холденс” или даже Новый год. Может, она просто начинала привыкать, а может, наконец‐то дошла до такой степени ярости, что увидела в этом смысл.

Мать отвезла ее обратно к отцу, но на него Чарли злилась не меньше. Если встанет вопрос об операции, он не будет перечить матери – либо он все еще питает к ней романтическую привязанность, либо он совершенно бесхребетный, либо втайне согласен с ней, но что бы это ни было, все это увеличивает вероятность появления еще одной дыры в голове Чарли.

Я хочу вернуться в школу, – сказала она.

О-к, – сказал он. – Я отвезу тебя утром.

Нет, сегодня.

Чарли, давай не будем из‐за этого ссориться. Иди сделай уроки и собери свои вещи, а завтра мы поедем рано утром.

Прекрасно, – сказала она.

Ты хочешь ужинать?

Я поела, – соврала она.

Ну ладно, я пойду, – он указал через плечо на свой кабинет, – мне нужно кое‐что закончить.

Делай что хочешь.

Люблю тебя.

Она поднялась наверх и запихнула все, что могла, в свой рюкзак, надела шапку, прокралась обратно вниз и вышла, надеясь, что щелчок закрывающейся двери был недостаточно громким, чтобы вывести из транса отца, прилипшего к голубому экрану.

Из “Революционных рецептов: руководство активиста по приготовлению перемен”

Теперь, когда вы определились с контейнером для вашего взрывчатого вещества и рассчитали время срабатывания устройства, вы можете перейти к изготовлению настраиваемого детонатора с длинным запалом. Гарантированный способ задать нужное время детонации – использовать аналоговые часы. (Информацию о детонаторах с коротким запалом смотрите в Главе 8.)

Взрыватель на основе лампочки – это один из самых простых и надежных детонаторов с длинным запалом, который можно изготовить из относительно небольшого количества компонентов.

Необходимые материалы:

• Клещи для зачистки проводов

• Проволочный припой

• Паяльник

• Лампа накаливания

• Аккумулятор

• Восковой герметик

• Порох с низкой скоростью детонации

• Аналоговые часы

• Дополнительно: зажимы типа “крокодил”, канифоль

Инструкция:

1. Припаяйте провода к контактам на цоколе лампочки. (Пошаговое руководство по пайке смотрите в Главе 7.) Убедитесь, что контакты работают от аккумулятора. Прежде чем продолжить, отсоедините устройство от аккумулятора.

2. Проделайте небольшое отверстие в верхней части лампочки, чтобы заполнить ее взрывчатым веществом. Здесь подойдет любое ВВ малой мощности – черный или бездымный порох можно легально приобрести во многих штатах США, где действуют нестрогие законы о фейерверках.

Внимание: даже порох с низкой скоростью детонации может обеспечить мощный взрыв. Обращайтесь с ним осторожно.

3. Запечатайте отверстие в лампочке с помощью воскового герметика.

4. Присоедините свободные концы проводов к часам или часовому устройству, и детонатор готов.

Примечание: взрыватель будет наиболее эффективен, если разместить его по центру.

Во вторник вечером Фебруари вернулась в Старую резиденцию очень уставшей. Прошло двадцать четыре часа с собрания, где они с Суоллом сообщили, что Ривер-Вэлли закрывается. В ответ она получила в основном ледяные взгляды, в которых, как ей показалось, читалось негодование. Она понимала, что куда более вероятными реакциями должны быть удивление и огорчение – ее учителя были умными, понимающими людьми, и они прекрасно знали, что ничего хорошего от этой системы ждать не приходится. Они не стали бы делать из нее козла отпущения, пусть она и винила себя сама.

Теперь распространение новости среди учеников было только вопросом времени. Она запланировала общешкольное собрание на пятницу, но сомневалась, что до этого момента все останется в секрете. Было бы трудно скрыть от детей разговор в зале, не предназначенный для них. Она подготовила список действий на ближайшее будущее: составить расписание приемных часов Фила, школьного психолога и своих собственных; разослать семьям руководство по взаимодействию со своими школьными округами. Этот список, уместившийся на одном листке бумаги, выглядел смехотворно и, конечно, смехотворным и был.

Прошло три дня с тех пор, как она в последний раз разговаривала с Мэл. Это ее немного пугало. Обычно, когда они ссорились, Мэл не могла удержаться и писала уже через несколько часов, пусть даже просто для того, чтобы нарушить молчание новой порцией оскорблений. С другой стороны, это была не обычная ссора. Здесь Фебруари оказалась кругом неправа, и в глубине души она знала, что ей придется первой сделать шаг к примирению. Она просто понятия не имела, как объяснить свой обман.

Прошло пять часов с тех пор, как Фебруари в последний раз видела Чарли Серрано, – правда, в тот момент она об этом не задумывалась и подсчеты будет проводить намного позже. Она пообщалась с Чарли в видеочате и прочитала ей последнюю лекцию из своего курса, посвященную движению “Глухого в президенты”. Чарли выглядела заметно лучше; она выразила желание поскорее вернуться в кампус и пришла в полный восторг от того, как студенты захватили собственный университет. Ее интерес порадовал Фебруари – это было знаковое событие, центральный элемент мифологии глухих и мастер-класс по политическому акционизму. Когда Чарли начала задавать один вопрос за другим — Как студенты смогли завести автобусы? Откуда они узнали, как это делается? Что такое с-а-н-к-ц-и-и? – Фебруари даже позволила себе немного возгордиться: девочка прошла огромный путь. Думать о том, что через несколько месяцев Чарли придется вернуться в Джефф, было мучительно.

Фасад Старой резиденции был неотделанным, неоштукатуренным, и Фебруари подошла к стене, чтобы прикоснуться к знакомому камню, холодному и изрезанному бороздами. Она провела пальцем по ложбинке раствора. Под ноготь набились песчинки, и она расстроилась, а потом почувствовала себя дурой – разве опасность для Ривер-Вэлли в крошащемся растворе? Она гадала, что станет с этими зданиями, с кораблями, которые выстояли в стольких бурях. Она представила, как городская администрация сносит их, чтобы построить торговый центр, или превращает общежития в лофты, и не могла решить, что из этого хуже. Она надеялась, что их оставят в покое – по крайней мере хоть на время, чтобы крыши успели провалиться, а стены обросли толстыми одеревеневшими побегами, чтобы следы жизни здесь поглотила земля, как это было со всеми исчезнувшими цивилизациями. Она нежно похлопала стену, словно желая поблагодарить ее за хорошо проделанную работу, и стала смотреть, как садится солнце.

Ролевой сдвиг: как вжиться в свою историю

Ролевой сдвиг – это особый грамматический компонент АЖЯ, который применяется, когда говорящий использует положение тела, наклон головы и направление взгляда наряду с характерными выражениями лица, чтобы изобразить другого человека или объект повествования.

Например, при стандартном ролевом сдвиге плечи и корпус смещаются влево, чтобы обозначить одного персонажа рассказа или участника беседы, а потом вправо, чтобы обозначить другого.

Остин смотрел на мигающий курсор в своем по‐прежнему пустом отчете по лабораторной работе, думал: если завалить все экзамены, наверное, его выгонят из школы и не переведут в Джефф, и вдруг заметил за окном резкий луч света.

Ты это видишь?

Элиот, сидевший ближе к окну, поднял голову.

Да, это твоя девушка, – как ни в чем не бывало сказал он.

Остин вскочил с кровати, пошел открывать окно и был приятно удивлен, обнаружив Чарли, которая стояла в живой изгороди и светила ему в лицо фонариком телефона.

Что ты делаешь? – сказал он, щурясь от света.

Извини, – сказала она, опуская телефон. – Ты занят?

Она потянулась к нему и поцеловала его. Он помог ей забраться в окно.

Когда ты приехала?

Только что.

Ты… уже готова вернуться?

А что, ты не рад меня видеть?

Конечно, рад.

Он закрыл окно и задвинул шторы, подвел ее к своей кровати. Они снова поцеловались, и она позволила ему провести рукой по ее бедру. Элиот на другом конце комнаты опять уставился в свой ноутбук. Остин махнул рукой, привлекая его внимание.

Не оставишь нас на минутку?

Конечно, – сказал Элиот.

Он взял ноутбук и неторопливо вышел в комнату отдыха, а Остин и Чарли продолжили с того места, на котором остановились: Остин скользнул рукой ей под футболку, медленно, словно пересчитывая позвонки, пока не добрался до лифчика.

О-к?

Она кивнула. Он расстегнул застежку, и Чарли забралась на него сверху и стянула с себя футболку.

Потом они несколько драгоценных минут лежали поверх одеяла, и Чарли устроилась на сгибе его руки. Это было безрассудно, учитывая, что близилась вечерняя проверка, но оттого особенно приятно. Он бы никогда никому не признался, но на самом деле именно это ему нравилось в сексе больше всего – эйфория, наступающая после, такая яркая, что затмевает весь окружающий мир. Было неудобно говорить, лежа рядом, но они все еще находились так близко друг к другу, что в этом не было необходимости.

Ему показалось, что это длилось совсем недолго. Остывающий пот холодил кожу, и Чарли поежилась. Он почувствовал, как она дактилирует прямо у него на груди:

П-р-о‐с-т-и.

Он немного подвинулся, чтобы они могли видеть друг друга.

Что такое?

Кажется, я не могу здесь оставаться.

Она снова натянула лифчик и футболку.

Я что‐то сделал не так?

Нет, в смысле, оставаться в Колсоне.

О чем ты?

Мои родители хотят опять поставить мне имплант.

Что? После того, как…

Остин указал на ее швы, и она кивнула.

Вот именно. Они все уже решили, и я ничего не могу сделать, чтобы остановить их.

В дверном проеме появился краешек Элиота. Он, казалось, был рад, что не вошел в неподходящий момент.

Сэм говорит, что на восточной стороне начались проверки.

Черт, спасибо.

Элиот кивнул и сел на свою кровать. Они оделись, Остин открыл дверцу своего шкафа и сдвинул одежду в сторону. Чарли удивленно посмотрела на него.

У тебя есть идея получше?

Она забралась внутрь, и он аккуратно прикрыл ее рядом вешалок со своими рубашками, потом закрыл дверцу. Шкафы никогда не проверяли, но его сердце все равно колотилось так сильно, что он боялся, как бы дежурная не увидела это сквозь рубашку. Он прижал к груди учебник истории, как броню.

Ну даешь, – сказал Элиот, когда проверяющие ушли.

Что?

Элиот рассмеялся.

Ничего. Видок у тебя был тот еще.

Да и фиг с ним, они же ушли.

Остин открыл шкаф. Чарли выбралась наружу и уселась на его постель.

Ты о-к?

Нормально. Ну, если не считать того, что я не знаю, что делать со своей жизнью.

Остин хотел сказать, что не надо ей уходить из дома, что он найдет способ защитить ее, но знал, что это неправда. Хуже того, через несколько месяцев никто из них не будет в безопасности.

Куда ты пойдешь?

Не знаю, может, поживу со Слэшем и остальными, пока не придумаю, что делать.

Я с тобой.

Что? Ни за что. Мне же придется бросить учебу.

И?

И? Ты не можешь так поступить.

Он поддел ковер пальцем ноги.

Я должен тебе кое‐что сказать.

Ему трудно было заставить свои руки двигаться, но выражение лица Чарли заставило его собраться с силами. Она выглядела такой перепуганной, как будто боялась, что он вот-вот сдаст ее полиции.

Что?

Ривер-Вэлли закрывается.

Что? – воскликнул Элиот, вскакивая с кровати.

Остин совсем забыл о его присутствии, но это уже не имело значения.

Что? Когда?

В конце учебного года. Мой отец переводил на окружном собрании, и там объявили об этом. Вот почему они хотят поставить Скай имплант.

И ты знал это с тех пор, как…

С каникул.

Господи.

Пиздец.

Чарли по своей привычке нервно провела рукой по волосам, но задела рану и дернулась.

И что мы будем делать?

А что мы можем сделать? Они не послушают. Никто не послушает.

Мы можем заставить их послушать.

Чарли застыла. Это было даже эффектно – то, как она замерла на последнем слове, держа руку у глаз, как он ее учил, а не у уха, как это делали слышащие люди. Уже потом он понял, что это был переломный для нее момент, что в течение многих лет люди, обладающие властью над ней, подчиняли себе ее тело, а теперь оно сбрасывало все данные и перезагружалось. Однако в то мгновение он испугался, что случилось что‐то плохое – осложнение после операции, какой‐то приступ. Он подбежал к ней и взял за руку, пытаясь усадить обратно на кровать.

С тобой все о-к?

Я в порядке, – сказала она.

А потом он увидел ее улыбку, такую широкую, что можно было разглядеть серебристую пломбу в заднем зубе. В этой улыбке было столько силы, что у нее сморщился нос.

Ты красивая, – не удержался он.

У меня есть идея. Поедем в Колсон.

О-к… прямо сейчас?

Она кивнула.

Мы устроим протест. В духе движения “Глухого в президенты”.

Но на улице темно. Никто нас даже не увидит.

В этом‐то и смысл.

Я не понимаю. Это же был грандиозный марш. Акция сработала только потому, что о ней писали во всех новостях.

Чарли покачала головой.

Не в марше дело, – сказала она. – А в захвате университета.

Щеки Остина покалывало, что иногда с ним бывало, когда он очень нервничал. И тем не менее он уже знал: что бы она ни задумала, он в деле.

Кроме того, если мы все сделаем правильно, то попадем в новости.

Мне посмотреть расписание автобусов?

Не надо. У меня есть машина.

Чарли и Остин оба удивленно посмотрели на Элиота.

Вы не против, если я присоединюсь?

Если хочешь, но…

Элиот вытащил из кармана телефон и выжидающе протянул руку.

Я оставлю их в комнате отдыха.

Чарли и Остин выключили свои телефоны и передали их Элиоту.

Подожди, – сказала Чарли, хватая Элиота за руку. – Почему ты нам помогаешь?

Я расскажу тебе по дороге, – ответил он.

Вот что случилось с Элиотом Куинном.

Летом перед поступлением в одиннадцатый класс, на обочине трассы I-64, Элиот впервые встретился со смертью. В Колсоне было настоящее пекло, и они с родителями поехали на день в лес, чтобы спастись от жары. Все складывалось идиллически – он был в хорошем настроении, уже оторвался от прошлого учебного года и еще не добрался до будущего, а значит, мог отвлечься от подростковых терзаний, которые иногда овладевали им: от беспокойства по поводу экзаменов и футбольных матчей и – что нервировало его больше всего – от мыслей о девушках. Он не был увлечен какой‐то конкретной девушкой, но это почему‐то только ухудшало ситуацию – он не мог перестать думать обо всех сразу, и его одноклассницы крутились у него в голове, как чемоданы на конвейере, сводя его с ума. Но в тот день они с родителями были счастливы. Они купили огромное ведро крылышек баффало и съели их на берегу Пендлтонского озера, обмакивая в соус блю-чиз. Было влажно, но с воды дул приятный ветерок, и Элиот с наслаждением подставлял солнцу незагорелые места, которые раньше были скрыты одеждой. Позже они с отцом играли в мяч у самой воды и шутили о влюбленностях в кумиров – красота, прямо как в пятидесятые.

Даже когда пошел дождь, настроение у них было приподнятое. Они вернулись к машине под прохладной моросью, освежившиеся и довольные прошедшим днем.

К тому времени, как они выехали на шоссе, дождь превратился в ливень. И вот теперь, по прошествии времени, Элиот понимал, что это он во всем виноват. Отец включил подсветку в салоне, чтобы Элиот мог их видеть и они все могли разговаривать. Асфальт был скользкий, слепило глаза, отец должен был смотреть на дорогу.

Может, кто‐то их подрезал? Может, под колеса выскочило животное, или там стоял оранжевый дорожный конус? Элиот не помнил. Он не обратил внимания – никто из них не обратил, – наверное, он был поглощен тем, что говорил что‐то бессмысленное, а его родители – тем, что были ему такими охренительными родителями. Что бы это ни было, отец нажал на тормоз, но машина не остановилась. Они влетели в лужу, их занесло на встречную полосу, а потом они перевернулись.

Обычно говорят, что “все случилось так быстро”, но это полная херня. Все случилось в реальном времени. Не было ничего, кроме мучительного осознания происходящего и его неизбежности. Оно притупилось только тогда, когда Элиот ударился лицом о стекло: кувыркаясь, они перелетели через обочину и оказались в канаве.

Потом был прилив адреналина, когда он пришел в себя вверх тормашками и ремень безопасности впился ему в трахею. Он отстегнулся, вылез через окно с противоположной стороны и подбежал к той стороне машины, с которой сидела мать. Она кричала, но, увидев сына, умолкла, и он отогнул деформированный кусок металла, когда‐то бывший дверью, и поддерживал ее, пока она выбиралась наружу.

После этого Элиот снова сунул голову в машину, но отца внутри не было. Его мать сказала что‐то вслух, но он не видел ее губы, а потом побежала обратно к дороге. Элиот вытащил из кармана телефон и набрал номер.

Авария, авария! – прокричал он в трубку и не сбросил вызов, как их учили в школе.

Он бросился в том направлении, куда побежала мать, пока не увидел их рядом друг с другом в свете фар: мать сидела на земле и гладила отца по волосам. Его лицо было все в порезах и уже распухло. Отец был таким упрямым, что никогда не пристегивался.

Элиот опустился на колени рядом с ними. Из шеи отца торчал толстый кусок стекла, повсюду была кровь – кровь, умноженная дождем.

Папа! – сказал он, и веки отца дрогнули и открылись.

Увидев Элиота, он поднял дрожащую руку и попытался что‐то ответить.

Все хорошо, – сказал Элиот, но папины пальцы продолжали судорожно сжиматься от желания что‐то сказать. – Поговори со мной. Что такое?

Разве ты не видишь? Там ангелы.

Что? – спросила мать Элиота.

Ангелы с небес. Они такие красивые. Зажигают дерево.

Элиот оглянулся через плечо на деревья, но ничего так и не увидел, а потом подъехала машина скорой помощи – но тогда его отца уже не было в живых, – и еще долгое время после этого он не видел ничего красивого.

После похорон Элиот и его мать просидели три недели в похожей на тундру гостиной с приглушенным светом и включенным на полную мощность кондиционером, и наконец мать спросила его, верит ли он в рай.

В смысле ангелы и все такое? То, о чем говорил папа?

Да.

Я не знаю. А ты?

Я думаю, может быть, нам стоит сходить в церковь, – сказала она.

Они не привыкли ходить в церковь, и таких, как они, в Огайо было мало. Элиот всего несколько раз бывал в церкви – в детстве, на собраниях юных скаутов. Его отец никогда не отличался религиозностью, и тем не менее перед смертью он говорил так убежденно. Элиот не знал, что и думать, но эта мысль, казалось, немного приободрила его маму, поэтому они поискали в интернете разные варианты и нашли евангельскую церковь с внушительной колокольней и эффектным сайтом: “Новое рождение. Начните с чистого листа уже сегодня”.

На сайте было написано: “Приходите такими, какие вы есть”, и внутри атриум совсем не походил на церковь. Помещение было круглым и светлым, с окнами от пола до потолка и высокими столиками и стульями, как в кафе, расставленными вдоль стен. В центре стоял автомат с пепси и висел огромный баннер с надписью “Бесплатный кофе! Бесплатная газировка! Бесплатный Wi-Fi! Пароль: jesus1”. В главный зал вели две толстые деревянные двери.

Здесь все выглядело немного более привычно – скамьи, помост с пугающим распятием в натуральную величину. Но вскоре стало ясно, что и сюда тоже проникли приметы современности: прожекторы, которые давали рассеянный фиолетовый свет, гигантский светодиодный экран, подвешенный к потолку. На возвышении перед алтарем выступала рок-группа с электрогитарами и ударной установкой; на полу стояли большие усилители, и к пастве были обращены три гигантских динамика на подставках. Все стояли, улыбаясь, подпевая и хлопая в ладоши, и Элиот подумал: Что‐то они все тут беспричинно счастливы, но ладно, как‐нибудь переживу.

Они с матерью уселись на скамью. Музыка прекратилась, и все остальные тоже сели. Человек, который, как понял Элиот, был священником, вскочил на помост, победоносно вскинув руки. Когда он начал свою проповедь, на экране возникло и стало медленно увеличиваться его лицо. Элиот пытался слушать, но чтение по губам было делом непростым, и вскоре он потерялся где‐то в пустыне, где некий Иаков боролся (боялся? бодался?) с ангелом.

Именно тогда он увидел ее, через проход, на несколько рядов впереди: непослушные темно-рыжие волосы ниспадали на спину, белая футболка открывала веснушчатые руки. Он никогда еще не был так очарован чужим профилем, и ему хотелось, чтобы она повернулась, хоть на чуть‐чуть. Потом мать толкнула его локтем – пора уходить. Сколько же он пялился? Когда девушка вышла в проход, он мельком увидел ее белое веснушчатое лицо и ореховые глаза – даже красивее, чем он себе представлял. Элиот почувствовал, как в его груди что‐то перевернулось, и горе на мгновение отступило. Его мозг, когда‐то терзаемый мыслями о девушках вообще, отныне будет поглощен ей одной – безымянной веснушчатой загадкой.

Так продолжалось несколько месяцев; воспоминания об отце отступали, а мать отдалялась, превращаясь в совершенно другого человека. Она купила Библию и стала молиться, каждый вечер стоя у кровати на коленях. Она говорила о чудесах, о том, что женщины должны одеваться скромно, называла Хэллоуин и рэп путями к сатане. Но главное – она была бесконечно послушна священнику, как будто в его присутствии ее личность исчезала, освобождая место для него. Каждую неделю Элиот шел в церковь, потому что беспокоился за мать и потому что хотел еще раз взглянуть на ту девушку, но ни с кем не обсуждал то, что узнавал из Библии: что глухота – это болезнь, наказание за грехи, а он плод былого безрассудства, Элиот среди Иоаннов, Петров и Ноев. Иисус на глазах у толпы исцелил глухого, засунув ему пальцы в уши, как в шутку делают дети, и плюнув ему на язык. После того как Элиот узнал об этом, ему снилось, какой может быть на вкус чужая слюна.

Однажды в воскресенье после службы пастор Шерман поймал мать Элиота в дальнем углу часовни. Элиот попытался подобраться ближе, чтобы посмотреть, о чем они говорят, но увидел только, как его мать кивает, повторяя: Разумеется, разумеется. Когда Элиот увел ее, оказалось, что она хочет вернуться в церковь вечером на специальную службу – “пробуждение”, как она это назвала. Остаток дня они провели, выполняя поручения преподобного Шермана и бегая по магазинам в поисках вещей, названия которых были вполне достойны какого‐нибудь мифологического списка покупок. В аптеке они взяли целый набор эфирных масел; в продуктовом – то, что выглядело не очень‐то съедобным: шиповник, семена базилика и ладан. Все это заняло два пакета, и Элиот отнес их в багажник.

К тому времени, когда они вернулись в церковь, вторая служба уже началась, и на экране ярко-пурпурным трехмерным шрифтом WordArt было написано “ПРОБУЖДЕНИЕ”. Они с матерью уселись на ставшую для них привычной скамью, но всего через несколько минут Элиот увидел, что та самая девушка встает. Проходя мимо, она встретилась с ним взглядом.

Он подождал, пока она выйдет из зала, и последовал за ней. В атриуме ее нигде не было видно, но тут он почувствовал руку – ее руку – на своей. Она потянула его в какую‐то кладовку.

Девушка дернула за шнурок над головой, и в кладовке загорелась голая лампочка. Комната была заставлена металлическими стеллажами, которые, в свою очередь, были заполнены большими пластиковыми контейнерами с гостиями. Он чуть не рассмеялся, когда увидел ряды этих контейнеров, и представил, как преподобный Шерман идет в “Костко” покупать коробку хлебцев Иисуса. Но девушка подошла ближе и приложила палец к губам, призывая к тишине.

Элиот, – сказала она, – я рада, что ты пришел.

Он так нервничал перед тем, как поцеловать ее, что ощущал в буквальном смысле тошноту, но как только они начали, его тело расслабилось, двигаясь так, словно всегда знало, что делать. Она была мягкой и пахла детской присыпкой, и он провел пальцами по ее шее и вниз по изгибу талии, потом снова вверх по животу под футболкой. Девушка резко выдохнула, но не отстранилась.

Однако, стоило ему расстегнуть пуговицу на ее джинсах, как она быстро оттолкнула его. Элиот ударился локтем об одну из полок с гостиями и прикусил губу, чтобы не издать ни звука. Он потянулся к ее руке, чтобы сказать, что просит прощения, но ее взгляд изменился, глаза расширились уже от чего‐то другого, не от расстегивания джинсов.

Тебя зовут, – сказала она.

Элиот приподнял бровь: о чем ты?

Он мог бы поклясться, что она сказала: У тебя все получится, – хотя эти слова не имели смысла, по крайней мере сейчас. Она повела его обратно в главный зал, где все уже вскочили на ноги и вскинули руки, гитаристы неистово били по струнам, а три пары гигантских губ священника на экране произносили:

Подойди и будешь исцелен!

На помосте били руками по голове какого‐то старика, и Элиот застыл посреди прохода, недоумевая, как кто‐то мог узнать, что он ударился локтем, но уже через пару секунд все прояснилось. Люди подняли старика на ноги.

Исцелен! – воскликнул Шерман. – Исцелен и спасен! И Господь сказал: “Будьте тверды, не бойтесь; Он придет и спасет вас. Тогда откроются глаза слепых, и уши глухих отверзутся!”[8]

Как только Шерман произнес эти слова, желудок Элиота начала разъедать желчь, и он шагнул было назад, но быстро почувствовал руки на своей спине и на всем теле, и это было не так, как с девушкой, они были намного сильнее. Он попытался найти в толпе свою мать, но наверху, на помосте, горели ослепительные огни, такие же ослепительные, как тот свет, который видел его отец. Такие яркие, что он вообще ничего не мог разглядеть.

Его повалили на пол. Преподобный Шерман навис над ним, крича непонятно что, и придавил коленом плечо Элиота, и когда его голову повернули набок, он попытался сопротивляться, но теперь их было очень много, и они навалились ему на руки, ноги и грудь. Ему влили что‐то в ухо, и это что‐то было обжигающим, маслянистым и пронзило его насквозь. Элиоту показалось, что он увидел силуэт своей матери, или, может, это была девушка, но, как бы то ни было, он высвободил одну руку и сказал: Помогите! Пусть они перестанут! – пока его снова не прижали к полу.

Прожекторы пылали жгучим белым светом, раскаленное масло резало его слуховой проход и ввинчивалось глубоко в голову, и Элиот понял, что кричит.

В какой‐то момент рассказ Элиота становится настолько душераздирающим, что Чарли больше не может слушать и идти одновременно и застывает посреди дороги. Остин нежно берет ее под локоть и уводит в темный угол двора, где они и выслушивают всю историю до конца. Когда Элиот заканчивает, она порывается обнять его, но он не похож на человека, который хочет, чтобы его обнимали. Он похож на человека, готового к бою.

Это ужасно, – не выдерживает она.

Остин проводит руками по лицу, как будто хочет стереть стоящую перед глазами картину плавящейся кожи своего соседа. Элиот ничего не говорит и ведет их через неосвещенную парковку.

Они забираются в пикап Элиота, и Чарли втискивается между парнями; им слишком тесно втроем и они слишком напряжены, чтобы устроиться поудобнее. Остин включает свет в салоне, и Элиот вздрагивает, но кивает, показывая, что надо его оставить. Чарли объясняет, как добраться до дома Слэша, и рассказывает им о своем плане.

Подождите здесь, – говорит она.

Она взбегает по ступенькам, колотит по фанере. Нет ответа. Если они хотят, чтобы все получилось, нужно, чтобы их никто не увидел. Она возвращается к машине и говорит в окно:

Есть еще одно место. Но пикап надо оставить тут.

Элиот паркуется в переулке, и она отводит их к “Канистре” – на дороге нет ни уличных фонарей, ни других признаков жизни.

Чарли догадывается, что “Робеспьеры” только что закончили выступление, потому что они все потные, и к тому же она видит, как Слэш, пожав плечами, возвращает Грегу его пакетик с дозой. Она поднимает руку, чтобы привлечь внимание Слэша. Он собирался выпить шот, но, заметив ее, удивленно моргает.

Че! – говорит он. – Не знал, что ты придешь сегодня.

Планы изменились, – отвечает Чарли.

Она забирает у него стаканчик и опрокидывает в рот коричневый напиток, что бы это ни было. Слэш улыбается.

Привет, – говорит он Остину.

Остин кивает.

Чарли показывает на Элиота:

Э-л-и-о-т.

С-л-э-ш, – отвечает Слэш.

Они с Элиотом стукаются кулаками.

Хочешь повеселиться? – спрашивает Грег. – Что празднуем?

Но Чарли просто игнорирует его, и ее спутники не понимают, что он сказал.

Слушай, я все придумала, – говорит она. – Но нам нужна ваша помощь.

Слэш непонимающе смотрит на нее.

Те штуки! – говорит она.

В смысле?

Гильотина. Чтобы убрать то, без чего нам было бы лучше.

Когда они добираются до бара, Элиот задается вопросом, не совершил ли он ошибку. План Чарли и так достаточно опасен, чтобы втягивать в него еще больше людей. С другой стороны, без помощи им не обойтись. Он следит за взглядом Чарли, устремленным на Слэша и его приятелей, которые устроились на диванах в дальнем углу. Он даже не может вспомнить, когда в последний раз был в этой части Колсона. Бар грязный, и он недоумевает, как его одноклассников занесло в такой притон. Он знает, что Чарли раньше ходила в Джефф, но эти ребята явно окончили школу уже давно.

Чарли представляет их друг другу. Один парень умеет дактилировать, но, по мнению Элиота, выпивка всегда лучше светской беседы. С каждым шотом он чувствует себя все увереннее.

Они возвращаются в дом, и Слэш проверяет, нет ли у них телефонов – еще один хороший знак, они тоже осторожны, – а потом отодвигает фанеру, чтобы впустить их внутрь. Они идут за ним в подвал.

Охуеть, – говорит Элиот, когда они спускаются по лестнице.

Несмотря на то что теоретически он согласен с идеей Чарли, все воспринимается иначе, когда он видит расставленные на столе скороварки. Он пытается следить за разговором между Чарли и Слэшем, потом между Слэшем и его командой. Он видит, что они обсуждают, стоит ли откладывать то, что они изначально запланировали, чтобы перераспределить запасы взрывчатки. Его переполняет нервное возбуждение, из‐за которого хочется кричать или просто бежать отсюда куда подальше, но что хорошего ему до сих пор приносило бегство?

У тебя все о-к? – спрашивает Чарли.

Если ее и беспокоит тот факт, что они стоят в подвале, полном самопальной взрывчатки, она этого никак не показывает. Он смотрит на Остина, который тоже кажется невозмутимым.

Да, – говорит Элиот и понимает, что это правда. – Просто задумался.

Мы никому не причиним вреда.

Ты можешь вернуться, если хочешь, – говорит Остин. – Мы знаем, что ты никому не скажешь.

Чарли ободряюще кивает ему, скользит взглядом вниз по его шее.

Нет, – говорит он через некоторое время.

Она опять улыбается все той же свободной улыбкой. Остин тоже.

И вы доверяете этим ребятам?

Да.

Да.

Слэш отрывается от группы своих друзей и подходит к ним.

Вы же не на автобусе приехали?

Остин смотрит на Чарли, ожидая перевода. Элиот и Чарли качают головами.

На его машине.

Где она?

Элиот указывает на заднюю стену подвала, описывает узкий переулок позади дома.

Ладно, дайте подумать.

Лем отрывается от своей работы и протягивает Элиоту рулон синей изоленты, который он берет сам не зная зачем.

Иди переделай номер, – говорит она.

Что? – спрашивает Элиот.

Он первый раз за долгое время говорит вслух и поначалу даже не уверен, что издал хоть какой‐то звук.

Твой номерной знак. Ну, например, из 3 можно сделать 8, из D – B, что‐то в этом роде, понимаешь?

Она изображает, как отрывает, а потом клеит маленькие полоски изоленты.

D… сделать B, – пытается перевести Слэш.

Ладно, – говорит Элиот.

Грег наверху, – говорит Слэш, указывая на потолок. – Он впустит тебя, когда ты закончишь.

На улице в глаза Элиоту бьют лучи утреннего солнца. Он чувствует себя глупо, занимаясь этим средь бела дня, но не похоже, чтобы район стал более оживленным, чем был, когда они приехали. Последний шанс, думает он. Ты еще можешь уйти. Но он не знает, правда ли может.

Когда он возвращается, Грег предлагает ему сигарету и теплое “Нэтти айс”, и, затянувшись, он понимает, что все правильно и что вообще‐то давно уже пора ответить ударом на удар. Он допивает пиво, и Грег указывает в угол комнаты, где стоит ящик с другими банками. Элиот относит его вниз.

Завтрак для чемпионов, – говорит Лем. Она достает пиво из ящика и опустошает банку в пять больших глотков.

У Остина, как они быстро выяснили, самая уверенная рука. Он выпивает одно пиво за другим, при- слонившись к стене, но алкоголь никак не влияет на его способности, и Слэш все чаще подзывает его к столу, чтобы он помог соединить провода в труднодоступных местах.

Слэш машет рукой, Остин подходит к нему. Склонившись над старым дорожным будильником, Слэш говорит что‐то, чего он не видит.

Что?

Остин ищет глазами Чарли. Слэш зовет ее по имени, тут же хлопает себя ладонью по лбу, и Остин смеется. Абсурд ситуации в том, что Чарли давно уже самая глухая из них – электродная матрица КИ уничтожила ее остаточный слух. Слышащие люди, боясь глухоты, создали лекарства, которые только делают глухоту абсолютной. Теперь, когда импланта нет, Чарли уже не услышит то, что так хотели дать ей родители, – ни голосов, ни музыки, ни даже странного призрачного эха очень громких звуков, которые иногда слышит он сам. Тишина – это не так уж плохо, думает он. За исключением того, что Чарли чуть не умерла, чтобы в ней оказаться. За исключением ее шрамов. Он не смог защитить Чарли, но он никогда не допустит, чтобы то же самое случилось со Скай. Он подходит к Чарли, хлопает ее по плечу.

Помоги, – говорит он. – Не хочу все испортить.

Она улыбается, идет за ним к столу и переводит инструкции Слэша.

Остин кивает. Он гордится тем, что у него такие руки. Он прижимает два провода друг к другу, а Слэш включает паяльник.

после того как Фебруари выворачивает на колесо полицейского фургона, она стучит в их дверь и просит внести изменения в оповещения “Эмбер алерт”, включив в них еще одну ученицу, Чарли Серрано. Потом она пытается ввести мистера Серрано в курс дела, но в конце концов его так раздражают ее уклончивые ответы, что он обходит ее по широкой дуге и сам стучит в дверь фургона. Она знает, что и они ничем ему не помогут, но понимает – на его месте, вероятно, поступила бы так же.

Весь остаток утра она мечется между телефонными разговорами с журналистами, родителями, администраторами школьного округа и технической командой шерифа. Они взломали телефоны детей, но из переписок выяснилось только, что Чарли и Остин бурно флиртовали. Помимо Ривер-Вэлли, есть всего три места, где они побывали одновременно. Одно из них быстро идентифицируется как дом Уоркманов, а два других адреса – один на Стейт-стрит, второй в Восточном Колсоне – передаются патрульным для дальнейшего расследования. Тем не менее Фебруари склоняется над столом в полицейском фургоне и на всякий случай как можно более незаметно фотографирует список координат.

Занятия отменены, у учителей выходной. Одни разбираются с бумажной волокитой, другие помогают в общежитиях ученикам, оставшимся в школе, третьи слоняются по кампусу, пытаясь помочь, но толку от них мало. Такое поведение Фебруари обычно раздражает, но сегодня она не может их упрекнуть – она и сама не знает, что делает. В дверях ее кабинета появляется Генри.

Есть новости? – спрашивает она.

Нет, но…

Он осекается.

Что?

Я думаю, это моя вина, что он сбежал. Мы сказали ему, что хотим поставить Скай имплант, и он выбежал из дома, и, в общем, мы так по‐настоящему и не помирились.

Имплант? – переспрашивает Фебруари, изображая удивление.

Ясно, что Бет не пересказала Генри их новогодний разговор, и Фебруари не собирается влезать в чужие семейные споры.

Это сложно, – говорит Генри.

Конечно, – отвечает Фебруари. – Я бы никогда не подумала…

Фраза повисает в воздухе. Конечно, она бы подумала; прямо сейчас она много чего думает, но толку‐то.

Есть кое‐что еще, – говорит Генри. – Он знает, что школа закрывается.

Господи. Это плохо. Так, ладно.

Извини. Я не хотел ему говорить.

Фебруари не знает, что сказать. Она не может отчитывать Генри, как бы серьезно он ни нарушил этические нормы, когда сама не уследила за его сыном.

Это нам пригодится, – говорит она наконец. – Спасибо, что дал мне знать.

Генри кивает и задерживается в дверях. Она видит, что он не хочет уходить – может быть, просто не хочет оставаться один, – но в конце концов уходит, и она бежит по коридору к лаборатории Ванды, выключает и включает свет, чтобы привлечь ее внимание.

Они знают, что школа закрывается. Дети знают. По крайней мере Остин. Наверное, он рассказал Чарли и Элиоту.

Скоро все узнают.

Но ты не думаешь, что это может быть как‐то связано с тем, что они сбежали?

Может. Он что, только что узнал?

Она качает головой. В этом вся загвоздка – если Остин узнал о закрытии Ривер-Вэлли больше месяца назад, то почему все произошло сейчас? Могли ли они втроем так давно планировать побег, и чтобы этого не заметили учителя или родители? Только вчера она разговаривала с Чарли, когда занималась с ней историей, и, учитывая все, что недавно произошло, с ней все было в порядке. Очевидно, Фебруари что‐то упустила. Задача в том, чтобы выяснить, что связывает этих троих, помимо учебы в одной школе. Она чувствует, как зарождается серебристая нить догадки, но все еще скользкая и тонкая, и Фебруари пока не может за нее ухватиться.

Генри сказал, что он знает с декабря.

А что‐нибудь еще он сказал? Как Остин все воспринял?

Очевидно, что плохо, – говорит Фебруари.

Она обводит рукой комнату, как будто пустая лаборатория каким‐то образом доказывает ее правоту.

И еще ему не понравилась идея поставить ребенку имплант.

Что? Скай? Я думала, она слышит.

Я тоже так думала.

Ну, это уже кое‐что.

Что кое‐что?

Остин и новенькая девочка на днях довольно активно заигрывали друг с другом возле моего кабинета.

Да, техническая команда шерифа взломала их телефоны. Похоже, они встречались.

Ванда встает со своего вращающегося стула и начинает расхаживать по комнате.

Но какое это имеет отношение к делу? Они никогда не говорили о побеге.

Ванда нетерпеливо вздыхает, как будто Фебруари из упрямства не хочет видеть логику.

Остин неравнодушен к девочке, которую только что на глазах у всех шарахнул током имплант. Ты думаешь, он спокойно воспримет тот факт, что его сестренке поставят такую штуку?

Фебруари кивает, хватается за подбородок, как она делает, когда задумывается. Ладно, значит, Остин и Чарли вместе, и они возмущены.

Но все равно, куда бы они пошли? И зачем брать с собой Элиота?

Но когда она произносит его имя, в ее памяти всплывает картина, как почти ровно год назад Элиот появился у ворот на рассвете, вне себя от боли, и умолял ее позволить ему жить в общежитии. Она держала его за руку, когда медсестра обрабатывала ожог, и разрешила ему остаться в Старой резиденции, пока не оформят документы. С закрытием школы Элиоту придется вернуться к матери или попасть в приемную семью и стать бездомным.

Ему есть что терять.

Или нечего терять.

Фебруари достает из кармана телефон, выводит на экран фотографию с GPS-координатами, которую сделала утром. Изображение размытое, ей приходится увеличивать масштаб, и это делает его еще более размытым.

Загугли это, – говорит она и зачитывает первую строку цифр.

Это в центре, – говорит Ванда. – “Т-ь-е‐с-т-о‐с”.

Пиццерия? О-к, попробуй вот это.

Она зачитывает Ванде вторую строчку.

Восточный Колсон, – говорит Ванда, глядя на карту. – Если речь идет об имплантах, это может быть клиника. Колсонская детская больница?

Но что им там делать?

Не знаю. Протестовать? Устраивать сидячую демонстрацию? Разве ты только что не рассказывала своим про “Глухого в президенты”?

Приблизь.

Ванда увеличивает изображение. Сначала карта по‐прежнему выглядит пустой, но когда она дважды щелкает мышью, появляется маленький оранжевый значок. Когда она наводит на него курсор, всплывающее окно сообщает: “«Канистра». Часы работы: закрыто”. Другой информации об этом заведении нет – что это такое и когда оно закрылось? – но одного названия достаточно, чтобы заставить Фебруари занервничать.

Как ты думаешь, надо сообщить полицейским?

Ванда качает головой, берет свою сумочку.

Мы должны добраться до них первыми.

Влог 87: серийный убийца в Колсоне?!

#спаситедетейколсона

http://youtube.com/gabbysdeafworld/watchv_87

Привет, народ, как у вас там дела? Это опять “Габби и ее глухой мир”.

Сегодня я к вам со срочными новостями, и, честно говоря, я сейчас просто в ужасе: этой ночью трех моих самых лучших друзей похитили прямо из их кроватей в школе для глухих Ривер-Вэлли.

Конечно, я в шоке, мне очень страшно. А вдруг по кампусу бродит серийный маньяк? На их месте легко могла оказаться я или вообще кто угодно. Вы же понимаете, я ужасно люблю своих друзей.

[Габриэлла вытирает глаза салфеткой.]

Даже думать не хочу, какой извращенец мог их похитить.

Спасибо всем, кто писал в директ, чтобы спросить, как я. Мы все знаем, что Остин разбил мне сердце, но я решила, что буду выше этого, потому что сейчас нам очень надо объединиться.

Если у вас есть информация о моих друзьях, можете позвонить в офис шерифа округа Колсон или написать мне, я передам.

О-к, думаю, на сегодня все. Не забудьте лайкнуть, оставить комментарий и подписаться на мой канал или смотрите сториз в инсте, где будут свежие новости. Берегите себя!

Слэш говорит, что закончат они уже через пару часов, хотя придется подождать, пока снова стемнеет, чтобы выдвинуться в путь. Лем и Слэш спорят, можно ли посмотреть карту через какой‐нибудь браузер, работающий в приватном режиме, но Слэш решительно запрещает им это делать.

Если бы речь шла только о нас, может быть, – говорит он, – но…

Он показывает на Чарли.

Вместо этого он велит Чарли самой нарисовать максимально точную карту маршрута от дома до завода. Они все запоминают ее, чтобы потом не запутаться и чтобы не пришлось рисковать и обсуждать дорогу на людях.

После этого она садится перед небольшой горкой пластиковых пакетиков. В каждом из них лежит комплект шурупов и гвоздей, которые, по словам Слэша, им пригодятся, хотя скороварка сама по себе будет лучшей шрапнелью. Эта работа – открывать пакетики и делить их содержимое на равные части – позволяет глазам отдохнуть, а мыслям уйти в другом направлении.

В представлении ее матери любовь всегда существовала в единственном числе – если она и не была вечной, то, по крайней мере, новая могла возникнуть только после того, как умрет прежняя. Теперь Чарли видит, что любовь может иметь множественное число и даже несколько воплощений одновременно. Она наблюдает за тем, как Слэш и Остин припаивают новые провода, и видит, что каждый из них по‐своему красив. Удивительно, как жизнь дала ей именно то, что нужно.

Когда приходит время выходить, они торжественно поднимаются по лестнице из подвала, каждый прижимая к себе скороварку. Перед дверью Чарли осторожно ставит свою ношу на пол и завязывает шнурки кроссовок двойным узлом. Слэш отодвигает фанеру и выводит их наружу.

Фебруари ведет машину, Ванда строит маршрут с помощью гугл-карт. Длинные тени добавляют заброшенным улицам мрачности.

Сворачивай! – неожиданно говорит Ванда.

Она указывает на ответвляющуюся от Вайн улицу с односторонним движением, и Фебруари еле успевает повернуть руль.

Извини. Я просто… эта поездка навевает воспоминания.

Я понимаю, – говорит Фебруари, хотя не понимает.

Она знает, что Ванда не местная, хотя вполне вероятно, что у Восточного Колсона есть множество двойников по всему Ржавому поясу, по всей стране. До нее вдруг доходит, что они с Вандой почти не говорили о своем детстве. Для Фебруари присутствие Ванды настолько всепоглощающе, что всякий раз, когда она с ней, трудно думать о чем‐то еще, кроме этого момента. За это она и любит Ванду – точно так же, как любит Мэл за то, что наизусть знает все ее детские триумфы и неудачи. Она не может определиться, считать ли влечение сердца к противоположностям – не только своим собственным, но и противоположностям тех, кого оно любит, – его величайшей силой или главным недостатком.

Она паркуется, и дальше они идут по кварталу пешком, пока Ванда не указывает через дорогу на полностью черное здание, на парапете которого от руки написано: “Канистра”. Когда они входят и обнаруживают внутри бар, Фебруари на мгновение надеется, что исчезновение детей – это какое‐то заурядное происшествие по пьяни, хотя и на фоне мрачных событий.

Мы не обслуживаем несовершеннолетних, – сдержанно отвечает бармен на вопрос Фебруари.

И с легавыми не разговариваем! – кричит кто‐то с кухни.

Мы не ле… Мы не копы, – говорит Фебруари. – Вообще‐то мы из школы для глухих.

Тогда я скажу вам то же самое, что сказал копам, – говорит бармен. – Я бы заметил, если бы здесь была компания глухих детей.

Ну, на самом деле это не ответ, – говорит Фебруари.

Пожалуй, что так, – говорит он.

Фебруари пересказывает Ванде их разговор, когда они возвращаются к машине, хотя Ванда и так уловила суть. Они приближаются к детской больнице и объезжают вокруг всей территории, включая парковку, но детей нигде не видно. Более того, тут вообще никого не видно. Ванда бессильно обмякает на сиденье.

Я правда думала, что они будут здесь.

Она – человек формул, расчетов. Она ненавидит ошибаться. Фебруари успокаивающе гладит ее по плечу.

Здесь никто не живет. Не самое подходящее место для протеста.

Если только они не хотят, чтобы именно так и было.

Зачем устраивать акцию протеста, которую никто не увидит?

Улыбка Ванды едва заметна, но в уголках ее рта проглядывает озорство. Фебруари одолевает желание прикоснуться к ней, и она проводит пальцем по ее щеке. В этот момент она видит собственное обручальное кольцо и опускает руку обратно на колени.

Какой им смысл что‐то делать в пустом районе?

Не знаю. Может, они собирались пойти другим путем. Нарисовать граффити, или поджечь пакеты с говном, или что‐нибудь в этом роде.

Вандализм?

Фебруари пытается сохранить невозмутимое выражение лица, но эта мысль ее пугает. Она не хочет, чтобы ее ученики имели дело с полицией. Даже в случае пакета с говном существует потенциальная опасность смертельного исхода, пока полиция вольна прикрываться фразой “не реагировал на устные команды” в качестве оправдания.

Не надо делать такое возмущенное лицо. Они подростки. И в любом случае я ошиблась.

Ванда указывает на пустую улицу.

Может, они действительно просто напиваются где‐нибудь в лесу.

Может, – говорит Фебруари.

Но она в это не верит. Теория Ванды нашла в ней отклик. Сначала она не может понять почему, но теперь снова и снова прокручивает в уме свой последний разговор с Чарли, вспоминает блеск в глазах девочки, когда она объясняла про замыкание проводов.

Давай на всякий случай проверим здание управления образования.

Как по мне, С-у-о-л-л заслуживает горящего мешка с говном, – говорит Ванда.

Фебруари кивает, выезжает с парковки и сворачивает в сторону шоссе. Когда они подъезжают к окраинам Колсона, трудно сказать, кто из них догадывается первым.

Стой!

Ты же не думаешь… – говорит Фебруари.

Но, судя по всему, сама она именно так и думает, потому что сворачивает с шоссе и едет к огромному кирпичному заводу, на фасаде которого, как маяк, горят четкие синие прописные буквы: “ЭДЖ БАЙОНИКС”.

Они дважды объезжают здание, паркуются на боковой улочке и еще раз обходят завод пешком по широкой дуге. Но там никого нет – ни работников, ни ее учеников. Одна большая камера наблюдения восьмидесятых годов висит над входной дверью, а другая – над погрузочной площадкой, но они выглядят настолько древними, что Фебруари готова поспорить, что это оборудование времен “Гудиер”. Впереди, у главных ворот, датчик движения включает свет при появлении полосатой кошки. Фебруари и Ванда переходят улицу, чтобы он не сработал при их приближении.

Они стоят, прижавшись друг к другу, под стеной закрытого турагентства и дышат на ладони, чтобы согреться. Фебруари нервничает и чуть не подпрыгивает на месте, когда появляется полицейская машина, но та даже не притормаживает, проезжая мимо, и она изо всех сил старается унять бешеный стук крови в висках.

Наконец, когда мигалки опять скрываются за горизонтом и они с Вандой уже собираются покинуть свой наблюдательный пост, Фебруари замечает их. Они в квартале к северу, и лица у них скрыты под черными банданами, но она знает, что это они: Чарли, в армейской куртке, прижимает к груди что‐то цилиндрическое и блестящее, по бокам от нее трое парней. У Фебруари сводит желудок – кто четвертый?

Она хочет поймать их до того, как они попадут в луч прожектора, поэтому переходит на легкий бег, а потом переходит улицу и перерезает им путь. Она встает прямо перед ними, хотя по дороге ей приходит в голову, что ее фигура выглядит внушительно и, возможно, не стоило бы их пугать.

Слишком поздно. Чарли пятится назад, натыкаясь на Остина, который, как видит Фебруари, несет такой же цилиндр, при ближайшем рассмотрении немного напоминающий мультиварку Мэл от “Инстант пот”. Элиот застывает как вкопанный, обхватив руками свою кастрюлю, а неизвестный парень разворачивается в попытке убежать и пугается еще раз, когда обнаруживает на пути Ванду. Фебруари указывает на пустырь через дорогу, и вся компания переходит на другую сторону под их с Вандой конвоем.

Это еще что такое? – Фебруари кивает на то, что они держат в руках.

Вы их знаете, слава богу, – говорит третий парень незнакомым голосом, в котором нет и следа акцента глухих, и Фебруари тоже вздыхает с облегчением. – Не рассказывай им ничего! – обращается он к Чарли, но на улице темно, его лицо закрыто, и никто, кроме Фебруари, его не слышит.

А ты стой спокойно, – говорит она ему.

Она пытается придать своему голосу взрослую суровость, но у нее нет опыта в авторитарном английском. Она видит в его глазах не страх, а вызов. Она поворачивается к своим ученикам. Остин встает перед Чарли, словно защищая ее от гнева Фебруари, и прижимает свою кастрюлю к бедру, чтобы освободить одну руку.

Что происходит?

Кроме шуток? – говорит он.

Когда Остин заканчивает, Фебруари не знает, что сказать. Она бросает взгляд на Ванду, которая выглядит скорее впечатленной, чем рассерженной. В конце концов Фебруари выбирает прагматизм.

Вас ищут через “Эмбер алерт”, – говорит она. – Вас поймают так быстро, что вы и моргнуть не успеете. Как вам вообще такое в голову пришло?

Мальчики ничего не говорят, но оба искоса смотрят на Чарли, которая, в свою очередь, смотрит прямо на Фебруари. И Фебруари понимает: Чарли – та нить, которая связала их вместе. А она‐то надеялась, что они смогут повлиять друг на друга. Вот и повлияли.

Глухим нужен политический акционизм, как вы и сказали, – говорит Чарли.

Но это… Что, если пострадают люди? Вы попадете в тюрьму!

Похоже, эта мысль не так их волнует, как ей хотелось бы. С другой стороны, благоразумие – это для людей, которым еще есть чего бояться. Слышащий мальчик пожимает плечами.

Это чисто для того, чтобы нанести материальный ущерб, – говорит он. – Ночью там никого нет.

Ты‐то, мать твою, откуда взялся? – бормочет Фебруари.

На самом деле ей не нужен ответ, и он не пытается его дать. Она смотрит на своих детей, на их шрамы, блестящие в свете единственного уличного фонаря: на узловатые синюшные рубцы на голове Чарли, на гладкие глянцевитые ручейки на щеке Элиота, исчезающие под банданой. И на Остина, невредимого, но пылающего, наверное, самой сильной яростью из всех четверых.

Фебруари показывает на кастрюлю в руках Остина, и он отдает ее. Она переводит взгляд на Ванду.

Отведешь их в машину?

Элиот и Чарли осторожно ставят свои кастрюли на тротуар у ног Фебруари и, низко опустив головы, следуют за Вандой. Слышащий парень колеблется, глядя на взрывчатку и подергивая ногой. Она знает, что он хочет сбежать, что он пытается прикинуть, сколько сможет унести. Она ловит себя на том, что говорит:

Подожди.

К ее удивлению, парень действительно поднимает глаза, и их взгляды встречаются. Он высокий; теперь, когда он не горбится, она видит, что он, вероятно, старше ее учеников, хотя и ненамного. У него тоже есть блестящий шрам – порез, рассекающий лоб. Парень смотрит на кастрюлю в руках Фебруари, и она отдает ее ему. Она переводит взгляд на остальные кастрюли, и он качает головой, чтобы избежать дальнейших расспросов. Ее внимание привлекает движение за его спиной – в темноте прячется кто‐то долговязый, в маске, натянутой на нос и рот.

Не сегодня, – говорит она.

Парень кивает, и Фебруари переходит улицу, возвращаясь к машине. Она не оглядывается на него и его друга, не видит, как они подхватывают скороварки под мышки, словно родители – своих детей. Она не знает, в каком направлении они уходят обратно в ночь.

Перчатки и маски, – говорит она, протягивая руку к заднему сиденью.

Дети отдают ей банданы, и Фебруари засовывает их в свою сумочку.

Где…

Я все выкинула, – говорит Фебруари.

Это безопасно… выбрасывать? – спрашивает Ванда.

Там все разъединено. Теперь это просто металлолом.

Говоря это, Фебруари смотрит в зеркало заднего вида, но о чем бы ни думали ее ученики, их лица ничего не выдают. И ее тоже.

Поехали домой, – говорит она.

Неделю спустя Остин встает на рассвете, чтобы пойти на дежурство в столовой, и просматривает новости в телефоне: в Восточном Колсоне произошел взрыв, причинивший значительный ущерб заводу “Эдж Байоникс”. Он будит Элиота локтем, и они оба, протирая глаза, нетвердым шагом подходят к столу Остина и открывают сайт “Десятого канала”. На месте происшествия находится вертолет, но за серыми клубами мало что видно: квартал дымится. Капитан 14‐й роты сообщает журналистам, что пожар был ликвидирован и обошлось без жертв, и благодарит коллег из 3‐й и 5‐й рот за помощь. Дым будет держаться еще некоторое время, в зависимости от погоды. Причину пожара, по его словам, сейчас выясняют.

Остин и Элиот знают, что писать рискованно, но эти новости трудно держать при себе, и после некоторого обсуждения они придумывают сообщение, которое можно отправить Чарли. Они хотят чего‐то такого, что было бы одновременно знаком их победы и предупреждением, поэтому выбирают те же слова, которые нацарапаны по всей территории школы – в кабинках туалетов и раздевалках, на партах и скамейках в столовой. В случае чего это даст им возможность выкрутиться – это просто беззубая шутка, которая ходит по всему кампусу. Остин набирает текст и делает паузу, ожидая кивка Элиота, прежде чем нажать “отправить”:

молчание – золото

Наверху, в Старой резиденции, Фебруари сидит у окна и ловит обрывки утренних новостей, доносящихся из телевизора с комнатной антенной. Она подносит чашку с кофе к губам, чтобы скрыть улыбку, потом спускается по винтовой лестнице и идет к своему дому. Не желая пугать Мэл, она сначала звонит в дверь. Появляется Мэл в пижаме, тоже с кружкой в руках.

Мы можем поговорить? – спрашивает Фебруари.

Мэл открывает дверь пошире, чтобы впустить ее.

На противоположной стороне двора солнечный свет, перепрыгивая через дорожку, проникает в комнату Чарли через щель между шторой и подоконником. Приходит сообщение, и прикроватная тумбочка вибрирует вместе с телефоном. Ребята с нетерпением ждут, когда она проснется, но Чарли спит крепко. Вокруг нее кружатся отголоски ста пятидесяти лет всевозможных розыгрышей и потерянных любовей, ободранных коленок и желудочных вирусов, приготовленных завтраков и выкуренных сигарет. Экспериментов, проводимых над горелкой в лаборатории или в темноте под одеялом, когда учащается дыхание. Беззвучных разговоров, приводящих воздух в движение, историй, возвращающихся в камень. Если бы эти стены могли говорить, что бы это изменило? Кто мог бы услышать секреты, которые мы храним? У

Примечание автора

Быть частью сообщества глухих для меня большая радость – благодаря этому я стала лучше как писатель, мыслитель, родитель и друг. Хотя школа для глухих Ривер-Вэлли вымышлена, значимость школ для глухих как общественных центров, которые хранят наш язык, нашу историю и наши мечты о будущем, очень даже реальна.

Так же реальна и угроза их закрытия, а вместе с прекращением их работы – медленного угасания богатой культуры и традиций. Главенствующий сегодня подход к образованию основан на принципах совместного обучения со слышащими детьми, но какой ценой? Многие глухие и слабослышащие ученики в результате получают видимость “инклюзивности” без подлинного равенства. Общество хвалит слышащих детей за их уникальность, а глухим в то же самое время внушает, что они – искалеченная версия своих сверстников и что они должны прикладывать все силы, чтобы вписаться в общество. Изолированные друг от друга, глухие дети часто получают не только некачественное образование без полного доступа к языку, но и ложное представление о себе, которое может быть исправлено только репрезентацией в культуре и чувством принадлежности к сообществу.

Я надеюсь, что мы найдем союзников в мире слышащих, готовых поддержать нас и бороться за наше право на самоуправление, за наше достоинство и за ценность человеческого разнообразия, прежде чем последствия образовательной изоляции и генетических манипуляций станут необратимыми.

Алабамская школа для слепоглухонемых негров, 1891–1968

Брейдвудское училище для глухонемых (школа Коббса), 1812–1821

Вайомингская школа для глухих, 1961–2000

Детройтская дневная школа для глухих, 1893–2012

Джорджианская школа для глухих негров, 1882–1975

Кентуккийская школа для глухих негров, 1884–1963

Мэрилендская школа для цветных слепых и глухонемых, 1872–1956

Национальная академия для глухих, 2000–2016

Оклахомское ремесленное училище для цветных глухих, слепых и сирот, 1909 —?

Отделение для цветных в школе для глухих Арканзаса и Мэдисона, 1887–1965

Остинская школа для глухих, 1904–2014

Теннессийская школа для цветных глухонемых, 1881–1965

Техасская школа для слепых, глухонемых и сирот, 1887–1965

Училище для глухонемых и слепых в Южной Каролине, отделение для цветных, 1883–1967

Флоридское училище для слепых и глухонемых цветных, 1882–1967

Школа для глухих в Кротчед-Маунтин, 1955–1979

Школа для глухих в Небраске, 1869–1998

Школа для глухих в Центральной Северной Каролине, 1975–2000

Школа для глухих в Южной Дакоте, 1880–2011

Школа для цветных глухих и слепых в Западной Вирджинии, 1919–1955

Школа для цветных глухих и слепых в Северной Каролине, 1869–1967

Южная школа для цветных глухих и слепых, 1938–1978

Благодарности

Я в огромном долгу перед очень многими людьми, которые помогали мне с этим проектом. Спасибо:

Сообществу глухих, благодаря которому я обрела АЖЯ и уверенность в себе, – без вас я бы не смогла написать ни эту, ни любую другую книгу.

Блистательной Кейтлин Маккенна – моя книга стала умнее, точнее и во всех отношениях лучше благодаря вам. Спасибо за вашу увлеченность и за ваше терпение.

Прекрасной команде из Wiley – Джин, Алексу, Альбе и Элизабет, а также моему доброму гению Кристине: вы лучшие агенты и защитники моих интересов.

Эмме и всем сотрудникам Random House, которые поддерживали этот проект в смутные и трудные времена. Вдумчивым дизайнерам и верстальщикам, благодаря которым трехмерный АЖЯ хоть немного ожил на этих страницах. Командам отделов рекламы и маркетинга, которые уже прилагают все усилия, чтобы выпустить эту странную маленькую книжку в большой мир.

Спасибо Бриттани за чудесные иллюстрации и за лингвистическую эрудицию. Эта книга не могла бы быть закончена без вашего участия.

Спасибо Тераке Флоренс за проницательный отзыв о достоверной репрезентации интерсекциональной идентичности в сообществе глухих.

Ученикам школ для глухих по всей стране, которые составляли мне компанию за обедом и делились со мной своими историями и мечтами. Глухим взрослым, которые рассказали мне о своем опыте обучения, в частности Розе Ли Тимм, Джозефу Тьену, Александру и Дрю Болсли.

Кэтлин Брокуэй – за ее обширные исторические познания и готовность поделиться ими. Теду Эвансу – за его короткометражный фильм “Конец”, который произвел на меня неизгладимое впечатление и в результате повлиял на мировоззрение некоторых героев книги.

Спасибо писательским резиденциям, где меня приютили, накормили и подарили мне радость общения на различных этапах создания этой книги, – Центру Андерсона, Хеджбруку и Чивителле. Я многому научилась там у своих коллег.

Друзьям за то, что успокаивали и поддерживали меня, особенно Сэму, Элизе, Лорен и Джами.

Родителям и сестре за то, что они всегда с энтузиазмом принимали мою сторону, даже когда моя позиция менялась по несколько раз в день. (Хоть бы раз пожаловались!)

Заку за то, что направлял и приободрял меня, за то, что ты всегда был готов перечитать очередную главу еще раз. Я люблю тебя.

Салли за то, что каждое утро учишь меня видеть мир по‐новому. За твой смех.

И девочкам из Святой Риты, которые в тот вечер улизнули из общежития, чтобы поболтать со мной, – спасибо вам за вдохновение. Я надеюсь, вы выбрались в Нью-Йорк.

Примечания

1

Американский жестовый язык. – Здесь и далее прим. перев.

2

Архитектурный стиль, который был вдохновлен английским движением “Искусства и ремесла” и обрел популярность в США в начале XX века. Для домов в этом стиле характерны многоскатные крыши, мансарды, открытые террасы с колоннами, а при строительстве обычно используются натуральные материалы: дерево и камень.

3

Бесплатная независимая школа, которая финансируется государством, но не входит в школьный округ и не управляется школьным советом.

4

Ванна Уайт – ведущая телевизионного шоу “Колесо фортуны”.

5

“Голым ковбоем” называет себя уличный музыкант Роберт Джон Берк, который выступает на Таймс-сквер в одних трусах, ковбойской шляпе и сапогах.

6

Хелен Келлер (1880–1968) – писательница и политическая активистка, которая в раннем детстве после тяжелого заболевания лишилась зрения и слуха.

7

В новогоднюю ночь на Таймс-сквер в Нью-Йорке с вершины небоскреба опускается светящийся шар, который достигает нижней точки ровно в полночь.

8

Ис. 35:4–5.

Content

Сара Нович
Кроме шуток

Шестью месяцами ранее

Примечание автора

Благодарности

Примечания