Роберт Гэлбрейт

Неизбежная могила

Аннотация

Гэлбрейт Роберт

Неизбежная могила: роман / Роберт Гэлбрейт ; пер. с анг. Елены Попко, Софии Заика, Дарьи Кузнецовой, Натальи Кривошеевой, Евгении Поповой, Елизаветы Золотаревой; под ред. Сергея Калашникова – ТГ-канал «Denmark St», 2024.

С частным детективом Кормораном Страйком связывается обеспокоенный отец, чей сын Уилл присоединился к религиозному культу, образовавшемуся в глубинке Норфолка.

Всемирная гуманитарная церковь, на первый взгляд, безобидная организация, которая борется за лучший мир. И все же Страйк обнаруживает, что за внешней мишурой скрываются зловещие секреты и необъяснимые смерти.

Чтобы попытаться спасти Уилла, напарница по агентству Страйка, Робин Эллакотт, решает внедриться в ряды культа и отправляется в Норфолк, чтобы жить инкогнито среди его последователей. Но она оказывается неподготовленной к опасностям, которые ее там ожидают, а также к тому, какую цену ей самой придется заплатить…

Перелистывая страницы романа «Неизбежная могила», читатели погрузятся в историю Корморана Страйка и Робин Эллакотт в этой потрясающей, незабываемой седьмой книге серии романов Роберта Гэлбрейта.

Пролог

Не все люди одинаково способны советоваться с оракулом. Это требует ясного и спокойного ума, восприимчивого к космическим влияниям, скрытым в скромных пророческих стеблях.

Ричард Вильгельм

Введение. «И цзин, или Книга перемен»

Переписка между сэром Колином и леди Эденсор

с их сыном Уильямом

13 марта 2012

Уилл,

Мы были потрясены, узнав вчера от твоего куратора, что ты бросил университет и присоединился к какому-то религиозному движению. Еще более мы были поражены тем, что ты не обсудил это с нами или хотя бы не побеспокоился сообщить нам, куда направляешься.

Если женщина, которая отвечает на звонки в главном офисе Всемирной гуманитарной церкви, не солгала, бумажные письма являются единственным средством связи с членами церкви. Она дала мне слово, что это письмо будет тебе передано.

Мы с твоей матерью не понимаем, почему ты сделал это, почему ты не поговорил сначала с нами и что могло убедить тебя бросить обучение и твоих друзей. Мы ужасно беспокоимся за тебя.

Пожалуйста, свяжись с нами, КАК ТОЛЬКО получишь это письмо.

Папа

16 апреля 2012

Дорогой Уилл,

Дама в главном офисе Всемирной гуманитарной церкви говорит, что папино письмо до тебя дошло, но мы так и не получили от тебя ответа, так что мы все еще очень обеспокоены.

Мы думаем, ты можешь быть на ферме Чапмена в Норфолке. Мы с папой будем в пабе «Нью Инн» в Роутоне в эту субботу в 13:00. Пожалуйста, Уилл, приходи на встречу с нами, чтобы мы могли все обсудить. Папа разузнал побольше о Всемирной гуманитарной церкви, кажется, это очень интересная организация с достойными целями. Мы однозначно понимаем, почему она тебя привлекла.

Мы не пытаемся управлять твоей жизнью, Уилл, мы действительно просто хотим увидеть тебя и убедиться, что с тобой все в порядке.

С огромной любовью,

Целую,

Мама

29 апреля 2012

Дорогой Уилл,

Вчера я посетил Центральный храм ВГЦ в Лондоне и говорил с женщиной, которая настаивает, что наши предыдущие письма были тебе переданы. Однако, поскольку ты не пришел на встречу в субботу и не прислал ни слова в ответ, у нас нет ни единого способа выяснить, говорит она правду или нет.

Следовательно, ради твоего блага или блага того, кто незаконно вскрывает твои письма, я считаю необходимым сообщить, что точно знаю, что ты на ферме Чапмена, что ты никогда не покидаешь ее без сопровождения и что ты значительно потерял в весе. Мне также известно, что посещение фермы невозможно ни для кого, кроме членов церкви.

Ты — высокоинтеллектуальная личность, Уилл, но правда в том, что у тебя есть расстройства аутистического спектра и тобой не впервые манипулируют. Если я не дождусь от тебя звонка по телефону или не получу письма, написанного тобой собственноручно, до пятого числа, я звоню в полицию.

Я общался с бывшим членом Всемирной гуманитарной церкви, которого я хотел бы тебе представить. Если церкви нечего скрывать и ты остаешься на ферме Чапмена по своей воле, там не должны быть против нашей встречи с тобой и разговора с этим человеком.

Уилл, повторяю, если я не получу от тебя ответ до пятого мая, я позвоню в полицию.

Папа

1 мая 2012

Дорогие Колин и Салли,

Спасибо за ваши письма. Все в порядке. Я очень счастлив в ВГЦ, и теперь я осознаю многие вещи, которые не понимал раньше. На самом деле у меня нет РАС^1. Это ярлык, который вы повесили на меня, чтобы оправдать уровень собственного контроля, который вы установили над моей жизнью. Я не ваша живая собственность и, в отличие от вас, меня не вдохновляют деньги или материалистические взгляды.

Я понял из ваших прошлых писем, что вы установили слежку за фермой Чапмена. Я взрослый человек, и тот факт, что вы продолжаете обращаться со мной как с младенцем, за которым надо шпионить, просто-напросто доказывает, насколько мало вам можно доверять.

Я также знаю наверняка, какого «бывшего члена» ВГЦ вы хотите мне представить. Он очень опасный, злобный человек, причинивший вред множеству невинных людей. Я советую вам не иметь с ним дела.

Да благословит Утонувший пророк тех, кто верует.

Уилл

2 мая 2012

Уилл, дорогой,

Мы были так счастливы получить от тебя письмо, но мы слегка им обеспокоены, потому что все это совершенно не похоже на тебя, мой дорогой.

Уилл, пожалуйста, давай встретимся. Если бы мы могли встретиться лично, мы бы убедились, что ты счастлив и осознаешь, что делаешь. Все, о чем мы просим, это о личной встрече.

Милый, я хочу быть полностью с тобой честна. Папа действительно установил слежку за фермой Чапмена, потому что очень сильно беспокоился о тебе, но, я обещаю, с этим покончено. Папа разорвал эту договоренность. Никто не шпионит за тобой, и мы не хотим тебя контролировать, Уилл. Мы всего лишь хотим увидеть тебя и услышать из твоих собственных уст, что ты счастлив и что действуешь по собственной воле.

Мы любим тебя, и я обещаю, что мы хотим только лучшего для тебя.

Целую,

Мама

12 мая 2012

Дорогие Колин и Салли,

Встретимся в Центральном храме на улице Руперт-корт^2, Лондон, 23 мая в полдень. Не приводите с собой никого, особенно какого-то бывшего члена церкви, потому что его не впустят.

Да благословит Утонувший пророк тех, кто верует.

Уилл

24 мая 2012

Дорогие Колин и Салли,

Я согласился прийти на встречу с вами, чтобы доказать, что абсолютно счастлив и полностью контролирую свои поступки. Каждый из вас повел себя в высшей степени эгомотивно и неуважительно по отношению ко мне, а также оскорбительно по отношению к людям, которых я ценю и люблю.

Если вы обратитесь в полицию или возобновите слежку за мной, я обращусь с иском в суд. Церковь организовала мне медицинское обследование, доктор подтвердит, что я отдаю полный отчет своим действиям и что это вы пытаетесь оказать на меня неправомерное влияние. Я также консультировался с юристами ВГЦ. Мои трастовые фонды принадлежат мне, и поскольку дедушка оставил эти деньги мне, а не вам, у вас нет ни малейшего права препятствовать мне в использовании моего наследства во благо.

Да благословит Утонувший пророк тех, кто верует.

Уилл

16 марта 2013

Уилл, милый,

Я знаю, что пишу это в каждом письме, но прошу тебя, пожалуйста, ответь нам. Мы понимаем и принимаем то, что ты хочешь быть с ВГЦ. Все, что мы хотим, это знать, что с тобой все хорошо и ты счастлив. Больше всего мы хотим встретиться с тобой лично. Прошло больше года, Уилл. Мы очень сильно скучаем по тебе.

Я отправила твой подарок на день рождения на ферму Чапмена. Надеюсь, ты получил его в целости и сохранности.

Пожалуйста, Уилл, ответь. Никто не будет пытаться уговорить тебя покинуть ВГЦ. Все, чего мы желаем, чтобы ты был счастлив. Папа глубоко сожалеет о некоторых словах, которые он сказал в нашу последнюю встречу. Мы не злимся, Уилл, мы просто отчаянно тоскуем по тебе.

Папа собирается дополнить пару строк от себя, но я просто хочу сказать, что люблю тебя всем своим сердцем и лишь хочу знать, что ты в порядке.

Целую,

Мама

Уилл,

Я приношу искренние извинения за свои слова о церкви в прошлом году. Надеюсь, ты сможешь простить меня и связаться с нами. Мама очень сильно скучает по тебе, так же как и я.

С любовью,

Целую,

Папа

Отрывки из писем юридической фирмы

«Кулидж и Фэрфакс» мистеру Кевину Пёрбрайту,

бывшему члену Всемирной гуманитарной церкви

18 марта 2013

ЧАСТНАЯ И КОНФИДЕНЦИАЛЬНАЯ ЮРИДИЧЕСКАЯ ПЕРЕПИСКА

НЕ ДЛЯ ПУБЛИКАЦИИ, ПЕРЕДАЧИ И РАСПРОСТРАНЕНИЯ

Уважаемый сэр…

Это письмо написано с пониманием того факта, что вы несете ответственность за блог «Разоблачение Всемирного Культа», который вы ведете под именем «Бывший член ВГЦ»…

Сообщение в блоге от апреля 2012 г.:

«Связь с Эйлмертоном»

2 апреля 2012 года вы опубликовали сообщение в блоге под названием «Связь с Эйлмертоном». Сообщение содержит несколько ложных и клеветнических заявлений о ВГЦ. Вступительные абзацы гласят:

Членов церкви, привлекаемых посылом о равенстве, разнообразии и благотворительности, становится все больше. И для многих из них является тайной, что истоки ВГЦ лежат в печально известной Коммуне Эйлмертон в Норфолке, которая в 1986 году была раскрыта как прикрытие для действий педофилического характера семьи Краузер.

Большинство членов Коммуны Эйлмертон были арестованы вместе с семьей Краузер, но те, кому посчастливилось избежать судебного преследования, остались на землях коммуны, которую они переименовали в «Ферму Чапмена». Эта несокрушимая группа и включает отцов-основателей ВГЦ.

Любой здравомыслящий читатель поймет из этого, что ВГЦ, по сути, является продолжением Коммуны Эйлмертон под другим названием и что деятельность ВГЦ напоминает деятельность Коммуны Эйлмертон, в частности, это касается педофилии. Оба утверждения являются ложными и в крайней степени клеветническими в отношении наших клиентов.

Кроме того, фразы «кому посчастливилось избежать судебного преследования» и «несокрушимая группа» подсказывают здравомыслящему читателю, что те, кто остался на землях коммуны, ранее совершали незаконные действия, подобные тем, за которые семья Краузер и другие были заключены в тюрьму. В этом утверждении, которое является ложью и явной клеветой на членов ВГЦ и Совет Глав, нет ни капли правды.

Истинное положение вещей

В действительности, только один член ВГЦ когда-либо был частью Коммуны Эйлмертон: миссис Мазу Уэйс, жена основателя и лидера ВГЦ, Джонатана Уэйса.

Мазу Уэйс было пятнадцать лет, когда Коммуна Эйлмертон была распущена. Она дала показания против братьев Краузер в суде. Это общеизвестный факт, и его легко обнаружить в судебных документах и сообщениях прессы о деле.

Миссис Уэйс открыто рассказывала о своем травмирующем опыте в Коммуне Эйлмертон, в том числе на церковных собраниях, на которых вы лично присутствовали. Нельзя утверждать, что миссис Уэйс «посчастливилось избежать судебного преследования», она сама стала жертвой семьи Краузер. Обвинение в том, что она была соучастником гнусного незаконного поведения Краузеров или каким-то образом одобряла его, носит крайне дискредитирующий характер и причиняет миссис Уэйс существенную боль и страдания. Это также нанесло и, вероятно, продолжает наносить серьезный ущерб репутации миссис Уэйс и ВГЦ. Это налагает на вас значительную ответственность.

Сообщение в блоге от 28 января 2013 г.:

«Большая благотворительная афера»

28 января 2013 года вы опубликовали пост под названием «Большая благотворительная афера», в котором заявляете:

На самом деле единственная цель ВГЦ — зарабатывание денег, и в этом она исключительно преуспевает. В то время как более известным членам разрешается просто проповедовать, раздавая интервью для прессы, ожидается, что рядовые члены каждый день будут выходить на улицы со своими банками для пожертвований и бродить по улицам, невзирая на погоду или состояние их здоровья, столько времени, сколько потребуется, чтобы насобирать на свое «подношение». Минимум сто фунтов в день каждый «пехотинец» должен принести с собой, если только он или она не боятся нарваться на гнев склонного к агрессии церковного стража порядка Тайо Уэйса, старшего из двух сыновей Джонатана и Мазу Уэйс.

По описанию мистера Тайо Уэйса как «склонного к агрессии церковного стража порядка» он будет воспринят вдумчивым читателем как агрессивный, непредсказуемый бандит. Такая классификация носит крайне дискредитирующий характер для мистера Тайо Уэйса и может нанести серьезный ущерб его репутации как Главе Церкви, а также самой ВГЦ.

Вы далее пишете:

Куда идут все деньги? Хороший вопрос. Посещая «ретрит» ВГЦ на ферме Чапмена, можно заметить, что в то время как обычные члены церкви «наслаждаются», занимаясь традиционным земледелием до его механизации, ночуя в неотапливаемых сараях и меняя периодически жестянки для пожертвований на мотыги и конные плуги, Главам Церкви и знаменитым членам предлагается жилье гораздо более комфортное.

Главный дом фермы был расширен и отремонтирован в соответствии со стандартами XXI века: в нем есть бассейн, джакузи, тренажерный зал, сауна и частный кинотеатр. Большинство Глав церкви ездят на новых автомобилях высшего класса, а глава церкви Джонатан Уэйс (которого члены церкви зовут «Папа Джей»), как известно, владеет недвижимостью на Антигуа. Посетители Центрального храма на Руперт-корт также могут отметить появление там все более роскошных светильников и фурнитуры, не говоря уже о расшитых золотом мантиях, которые носят Главы. «Простота, смирение и милосердие»? А может, «Продажность, двуличность и тщеславие»?

Опять же любой здравомыслящий читатель этого поста поймет из данного текста, будто Совет Глав незаконно присваивает средства, пожертвованные на благотворительность, и перенаправляет их либо в свои карманы, либо на роскошное жилье или одежду для себя. Это абсолютно ложное заявление, носящее крайне дискредитирующий характер для Совета Глав.

Истинное положение вещей

Общеизвестно, что миссис Маргарет Кэткарт-Брайс, богатая и давняя прихожанка, при жизни пожертвовала церкви значительные средства на ремонт фермы Чапмена, и что после ее смерти в 2004 году Совет Глав был единственным бенефициаром ее завещания, что позволило церкви приобрести подходящую недвижимость в центре Лондона, Бирмингема и Глазго для собраний прихожан.

Ваше сообщение в блоге содержит несколько откровенно ложных сведений. На ферме Чапмена нет ни джакузи, ни бассейна, а мистер Джонатан Уэйс не владеет и никогда не владел недвижимостью на Антигуа. Все автомобили, принадлежащие Главам Церкви, были куплены на их собственную зарплату. Ваше утверждение о том, что члены церкви должны собирать по сто фунтов в день, иначе они столкнутся с «гневом» мистера Тайо Уэйса, также полностью ложно.

Церковь открыта и прозрачна во всех своих финансовых делах. Никакие деньги, собранные на благотворительные цели, никогда не использовались для содержания или ремонта фермы Чапмена, для покупки или модернизации главного офиса ВГЦ в Лондоне или для личной выгоды Глав в том или ином виде. Повторим, предположение о том, что ВГЦ или ее Совет Глав являются «продажными», «двуличными» и «тщеславными», носит крайне дискредитирующий характер как для Церкви, так и для Совета Глав и может нанести серьезный ущерб репутации. Вы можете понести ответственность за свои слова.

Сообщение в блоге от 23 февраля 2013 г.:

«Утонувший пророк»

23 февраля 2013 г. вы опубликовали сообщение под названием «Утонувший пророк», в котором вы сделали ряд клеветнических и глубоко оскорбительных утверждений о смерти в результате утопления в 1995 г. первенца мистера и миссис Уэйс по имени Дайю, которая считается пророком в ВГЦ.

Члены ВГЦ хорошо знают, что, хотя теоретически все пророки равны, один из них намного равнее других. Утонувший пророк стал ядром культа ВГЦ со своими собственными ритуалами и отдельными обрядами. Несомненно, первоначально у Мазу Уэйс было желание сохранить свою мертвую дочь [Дайю Уэйс] в каком-то смысле «живой», но она нещадно использует в своих целях связь с Утонувшим пророком при каждой возможности. Очень немногие из тех, кому промыли мозги, достаточно храбры, чтобы спросить (даже шепотом), чем утонувший семилетний ребенок заслужил статус пророка. Еще меньше тех, кто осмеливаются отметить странное совпадение, что первая жена Джонатана Уэйса (навечно вычеркнутая из истории ВГЦ) также утонула на пляже Кромера.

Утверждения и намеки, содержащиеся в этом абзаце, вряд ли могут быть более оскорбительными, вредоносными или клеветническими в отношении мистера и миссис Уэйс и ВГЦ в целом.

Предположение, что миссис Уэйс «нещадно использует в своих целях» трагическую смерть своей маленькой дочери, является гнусной и грязной клеветой на миссис Уэйс как на мать, так и на Главу Церкви.

Более того, здравомыслящий читатель, скорее всего, сделает вывод из того, что вы используете фразу «странное совпадение» при упоминании случайного утопления миссис Дженнифер Уэйс, будто есть нечто подозрительное либо в смерти миссис Дженнифер Уэйс, либо в том факте, что Дайю Уэйс встретила свой конец трагически схожим образом.

Истинное положение вещей

29 июля 1995 года семилетняя Дайю Уэйс утонула в море недалеко от пляжа Кромера. Как известно, и это легко обнаружить в судебных протоколах и освещении в прессе расследования ее смерти, рано утром член церкви взял на пляж Дайю, не спросив разрешения у ее родителей. Мистер и миссис Уэйс были опустошены, узнав, что их дочь утонула, плавая без присмотра.

Частью системы верований ВГЦ является то, что некоторые умершие члены церкви после смерти становятся пророками. Религиозные убеждения защищены английским законодательством.

Правдивый отчет о трагической смерти миссис Дженнифер Уэйс также доступен в судебных протоколах и сообщениях прессы о расследовании. Миссис Дженнифер Уэйс умерла во второй половине выходного дня в мае 1988 года. У нее случился эпилептический припадок в воде, и, несмотря на все попытки отдыхающих рядом людей спасти ее, она утонула. Опрос многочисленных свидетелей показал, что мистера Джонатана Уэйса не было в море в тот момент, когда миссис Уэйс утонула, и что он бросился в воду, когда понял, что происходит, но было слишком поздно, его жену было не спасти. Мистер Уэйс был убит горем из-за безвременной кончины своей первой жены и вовсе не хотел «вычеркнуть» ее из своей биографии, он публично отметил тот факт, что трагедия углубила его растущую религиозную веру, к которой он обратился за утешением. Любое предположение об обратном является ложным, злонамеренным и носящим крайне дискредитирующий характер для мистера Джонатана Уэйса.

Более того, в высшей степени клеветническим является описание церкви как «культа» или предположение, что ее членам «промыли мозги». Все члены ВГЦ посещают церковь по собственному желанию и могут покинуть ее в любой момент.

В заключение…

Переписка по электронной почте

между бывшим членом ВГЦ мистером Кевином Пёрбрайтом и сэром Колином Эденсором

Кевин Пёрбрайт

20 марта 2013 г.

Тема: Письмо юриста из ВГЦ

Кому: сэру Колину Эденсору

Дорогой Колин,

Этим утром я получил письмо от юриста из ВГЦ, в котором он приказывает мне закрыть блог или они заставят меня заплатить, подадут на меня в суд и т.д. и т.п., обычное дело, которое они проворачивают со всеми бывшими членами. Отлично! Я хочу, чтобы дело попало в суд. Но у меня нет денег на адвоката, поэтому я подумал, что вы могли бы помочь мне с этим, так как я не уверен, что можно получить бесплатную юридическую поддержку в деле о клевете. Я делаю это ради всех с промытыми мозгами, включая Уилла. Нужно пролить свет на то, что творят эти ублюдки.

Книга движется очень хорошо. Плюс все, что они сейчас делают против меня, лишь добавляет новые главы!

С наилучшими пожеланиями,

Кевин

Сэр Колин Эденсор

20 марта 2013 г.

Ответ на: Письмо юриста из ВГЦ

Кому: Кевину Пёрбрайту

Дорогой Кевин,

Я буду счастлив помочь с оплатой судебных издержек. Я рекомендую своих собственных адвокатов, Рентонов, которые уже осведомлены о бесчестных действиях ВГЦ в отношении моего сына. Держите меня в курсе событий. То, что книга продвигается хорошо, это замечательная новость. Я думаю, она внесет большой вклад.

С уважением,

Колин

Отрывок из интервью актрисы Ноли Сеймур

журналу Zeitgeist, январь 2014 г.

Я спросила о двух маленьких китайских иероглифах, вытатуированных прямо под левым ухом Сеймур: новые дополнения к ее и без того обширной коллекции боди-арта.

— О, я сделала их в прошлом месяце. Они означают «чинцы», «золото» в переводе на английский. Это отсылка к Золотому пророку Всемирной гуманитарной церкви.

Мне сказали, что Сеймур не будет отвечать на вопросы о ее членстве в противоречивой ВГЦ, но, поскольку она сама подняла эту тему, я спросила, что она думает о настойчиво распространяющихся негативных слухах о церкви.

— Ноли не хочет это обсуждать, — говорит пиарщик Сеймур, но его клиент это игнорирует.

— О, пожалуйста, — говорит она, закатывая эти сногсшибательные голубые глазки. — Есть что-то НАСТОЛЬКО зловещее в желании помочь бездомным и дать возможность отдохнуть участникам проекта «Молодые опекуны», верно? Если серьезно, неужели у людей нет занятий поважнее, чем ругать тех, кто не приносит ничего, кроме добра?

— Поистине, — говорит она, впервые наклоняясь ко мне с серьезным видом, — Всемирная гуманитарная церковь это, типа, самая прогрессивная религия всех времен. В ней все интегрировано. Она ищет универсальности, потому что это и есть жизнь и человечество: поиск единства и целостности. Это одна из причин, которая действительно меня привлекает. Это, типа, во всех религиях есть осколки истины, но пока мы не проведем синтез, мы не увидим этого. Таким образом, там вы получаете колоссальное разнообразие. Мы изучаем каждую Священную Книгу. Вы должны прийти на встречу. Куча людей приходит из любопытства и остаются навсегда.

Совсем не удивительно, что в этот момент вмешался пиарщик Сеймур, напоминая Ноли, что мы здесь, чтобы обсудить ее последний фильм.

Переписка по электронной почте

между сэром Колином Эденсором

и его адвокатом Дэвидом Рентоном

Сэр Колин Эденсор

27 мая 2014 г.

Тема: Трастовый фонд Уилла Эденсора

Кому: Дэвид Рентон

Дорогой Дэвид,

Прошу прощения за то, что вспылил во время нашего утреннего разговора. Надеюсь, ты принимаешь во внимание, что вся сложившаяся ситуация берет свое, особенно в свете недавнего диагноза Салли.

Я полностью осознаю, что Уилл уже достиг совершеннолетия и что он отказывается проходить дальнейшее психиатрическое освидетельствование, но мне досаден этот спор о том, что было раньше — курица или яйцо^3, который мы ведем. Ты говоришь, что нет оснований для того, чтобы судья признал Уилла психически нездоровым. Он присоединился к опасному культу и оборвал все отношений с семьей и бывшими друзьями. Наверняка это само по себе является доказательством его нестабильности и дает основания для дальнейшей оценки.

Сам факт того, что доктор Энди Чжоу является Главой ВГЦ, должен лишить его права лечить или давать оценку здоровья членов церкви. Я понимаю, что Чжоу является практикующим психологом, но можно предположить, что членство Чжоу в ВГЦ представляет собой в лучшем случае вопиющий конфликт интересов, когда дело доходит до оценки психического здоровья уязвимых членов церкви, владеющих крупными трастовыми фондами.

Как ты знаешь, мое предложение было отклонено на собрании попечителей фонда Уилла в четверг, где большинство сочло, что нет законных оснований отстранить его от распоряжения средствами. Таким образом, общая сумма денег, которую Уилл вывел из своего фонда с момента присоединения к ВГЦ, составляет 95 тысяч фунтов стерлингов. Я не верю, что Уилл когда-либо собирался вносить залог за дом или покупать машину, потому что он все еще живет на ферме Чапмена и нет никаких доказательств того, что он берет уроки вождения.

Как я сказал тебе по телефону, Кевин Пёрбрайт готов дать показания в суде, что богатым людям, таким как Уилл, выдаются шаблоны писем, которые они должны переписать своим почерком для подачи заявлений на получение средств. Никто из тех, кто знаком с Уиллом, не может поверить, что последние два письма, отправленные в Попечительский совет, написал он сам. Также замечу, что он не упоминает Утонувшего пророка в вопросах получения наличных средств.

Буду признателен за любые советы о том, как выйти из тупика, в котором мы оказались. Я считаю, что болезнь Салли была вызвана стрессом последних двух лет, и мы оба по-прежнему отчаянно беспокоимся о нашем сыне.

Твой Колин

Дэвид Рентон

27 мая 2014 г.

Ответ на: Трастовый фонд Уилла Эденсора

Кому: Сэру Колину Эденсору

Дорогой Колин!

Спасибо за извинения. Я прекрасно понимаю, что это очень напряженная ситуация для вас с Салли, и я искренне тебе сочувствую, особенно в свете недавнего диагноза Салли.

Хотя у нас с тобой могут быть сомнения и вопросы относительно Всемирной гуманитарной церкви, она является юридически зарегистрированной организацией и никогда не подвергалась успешному судебному преследованию.

К сожалению, у меня есть опасения по поводу репутации Кевина Пёрбрайта, если мы представим его как свидетеля в суде. Он уже неоднократно был принужден к исправлению неточностей в своих постах в блоге о ВГЦ, и некоторые из его утверждений о церкви усиливают недоверие к нему, особенно его рассказы о Явлении пророков, которое он продолжает приписывать сверхъестественным силам.

Если ты знаешь каких-либо других бывших членов ВГЦ, которых можно убедить дать показания относительно применения принудительного контроля, шаблонных писем и так далее, я думаю, у дела есть шансы на успех, но, боюсь, они очень невелики, если Кевин будет выступать в качестве единственного свидетеля.

Прошу прощения за такой мрачный прогноз, Колин. Если сможешь разыскать других бывших членов церкви, я буду рад изменить свое мнение.

С наилучшими пожеланиями,

Дэвид

Отрывок из интервью с писателем Джайлзом Хармоном, журнал ClickLit, февраль 2015 г.

ClickLit (CL): Некоторые читатели заметили действительно глубокий сдвиг в ваших взглядах на религию в этом последнем романе.

Джайлз Хармон (ДХ): На самом деле это вовсе не сдвиг. Это развитие, эволюция. Я продвинулся всего на несколько шагов дальше по пути, по которому двигался ранее. Единственное, что случилось, я наткнулся на уникальный способ удовлетворения, как мне кажется, всеобщей потребности в божественном, который не влечет за собой никакого зла, сопровождающего традиционные религии.

CL: Вы собираетесь пожертвовать все гонорары от романа «Один священный рассвет» Всемирной гуманитарной церкви?

ДХ: Я так и сделаю, да. Я был глубоко впечатлен, как ВГЦ изменила жизни многих, очень многих уязвимых людей.

CL: На вашем первом чтении произошел инцидент, когда бывшего члена ВГЦ вывели со встречи. Можете ли вы это прокомментировать?

ДХ: Полиция сказала мне, что бедняга довольно серьезно психически болен, и больше я ничего не знаю.

CL: Известно ли вам о публичных комментариях сэра Колина Эденсора по поводу ВГЦ? В частности, что это культ?

ДХ: Это чистейшая чепуха. Я с трудом могу представить себе какую-либо группу, менее похожую на культ. В этом месте полно людей интеллектуальных профессий — врачей, писателей, учителей, — и весь дух ВГЦ пронизан идеей, что надо свободно исследовать любые философские и религиозные системы, включая атеизм. Я бы посоветовал любому непредубежденному, умному человеку, разочаровавшемуся в традиционных религиях, заглянуть на собрание ВГЦ, потому что, думаю, они могут быть очень удивлены тем, что там найдут.

Переписка по электронной почте

между сэром Колином Эденсором

и мистером Кевином Пёрбрайтом

Сэр Колин Эденсор

2 марта 2015 года

Тема: Чтения Джайлза Хармона

Кому: Кевину Пёрбрайту

Дорогой Кевин,

Я был крайне огорчен, узнав о вашем поведении на чтениях книги Джайлза Хармона. Мне сложно понять, как, по вашему мнению, кому-либо из нас помогло ваше публичное выступление с оскорблениями в адрес уважаемого автора. Учитывая, что они также публикуют книги Хармона, я не удивлюсь, если Ропер Чард расторгнет контракт с вами.

Колин

Кевин Пёрбрайт

20 марта 2015 года

Ответ на: Чтение Джайлза Хармона

Кому: Сэру Колину Эденсору

Если бы вы были там, вы бы точно поняли, почему я встал и сказал Хармону то, что о нем думаю. Эти гребаные богатые придурки вроде него и Ноли Сеймур никогда не увидят, что происходит на ферме Чапмена. Их используют как инструменты вербовки, а они слишком тупы и самонадеянны, черт их возьми, чтобы осознать это.

Работа над книгой застопорилась, так что Ропер Чард, вероятно, все равно меня кинет. Я разбираюсь сейчас со многими вещами, мысли о которых я подавлял ранее. Была ночь, когда всем детям дали напитки, в которые, как я теперь думаю, были подмешаны наркотики. Мне снятся кошмары о наказаниях. Также есть большие временные промежутки, о которых я ничего не могу вспомнить.

Я чувствую присутствие Утонувшего пророка повсюду вокруг себя. Если со мной что-нибудь случится, знайте - это сделала она.

Кевин

Письма сэра Колина и леди Эденсор

сыну Уильяму

14 декабря 2015 года

Дорогой Уилл,

Только что врачи сказали, что маме осталось жить три месяца. Я настоятельно прошу тебя связаться с нами. Маму мучает мысль о том, что она, возможно, никогда больше тебя не увидит.

Отец

14 декабря 2015 года

Дорогой Уилл,

Я умираю. Пожалуйста, Уилл, позволь мне тебя увидеть. Это мое предсмертное желание. Пожалуйста, Уилл, мне больно покидать этот мир, не увидев тебя снова. Уилл, я очень сильно люблю тебя и всегда-всегда буду любить. Если бы я могла обнять тебя еще раз, я была бы счастлива.

Целую,

Мама

2 января 2016

Дорогой Уилл,

Мама умерла вчера. Врачи думали, что у нее будет больше времени. Если ты хочешь посетить ее похороны, дай мне знать.

Отец

ЧАСТЬ I

«Цзин» / Колодец

КОЛОДЕЦ.

Меняют города,

но не меняют колодец.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

1

…идеальный человек осторожен в своих словах

и умерен в еде и питье.

«И цзин, или Книга перемен»

Февраль 2016 года

Частный детектив Корморан Страйк стоял в углу небольшого, душного, набитого людьми шатра с плачущим ребенком на руках. Сильный дождь лил на холщовый потолок над головой, неровный барабанный стук капель был слышен даже сквозь болтовню гостей и крики новоиспеченного крестного сына Страйка. Обогреватель за его спиной работал чересчур активно, но Страйк не мог сдвинуться с места, поскольку три светловолосые сорокалетние женщины, держа в руках пластиковые бокалы с шампанским, загнали его в угол и по очереди атаковали вопросами о его самых известных расследованиях. Страйк согласился «немного» подержать ребенка, пока его мать сходит в уборную, но та не возвращалась, как ему казалось, уже целый час.

—  Когда, — громко спросила самая высокая из блондинок, — вы поняли, что это было не самоубийство?

— Спустя какое-то время, — крикнул полный негодования Страйк в ответ, потому что ни одна из этих женщин не предложила взять у него ребенка. Ведь наверняка они знают какую-нибудь тайную женскую уловку, которая могла бы успокоить малыша? Он попытался осторожно покачать ребенка на руках вверх-вниз. Тот зарыдал еще сильнее.

Позади блондинок стояла брюнетка в ярко-розовом платье, которую Страйк заметил еще в церкви. Она громко разговаривала и хихикала со своей скамьи перед началом службы и привлекла к себе много внимания, громко сказав «О-о-о», когда святая вода полилась на головку спящего ребенка, так что половина прихожан смотрела на нее, а не в сторону купели. Теперь их взгляды встретились. Ее глаза ярко-синего цвета моря были умело накрашены так, что они выделялись, как аквамарины, на фоне ее оливковой кожи и длинных темно-каштановых волос. Страйк первым отвел взгляд. Как съехавшая набекрень шляпка и замедленная реакция гордой бабушки виновника торжества подсказали Страйку, что та уже слишком много выпила, так и этот взгляд брюнетки говорил ему, что от этой женщины в розовом следует ждать неприятностей.

— А Шеклуэллский потрошитель, — спросила блондинка в очках, — вы его прямо реально поймали?

«Нет, блин, виртуально», — подумал Страйк.

— Извините, — ответил Страйк, потому что только что увидел Илсу, мать своего крестника, через застекленные двери, ведущие на кухню. — Нужно вернуть его маме.

Он протиснулся мимо разочарованных блондинок и женщины в розовом и направился к выходу из шатра, остальные гости расступались перед ним, как будто вопли младенца были сиреной спецмашины.

— О боже, прости меня, Корм, — сказала Илса Герберт, светловолосая женщина в очках. Она стояла, прислонившись к стене, и разговаривала с партнером Страйка, детективом Робин Эллакотт и ее бойфрендом, офицером уголовного розыска Райаном Мёрфи. — Давай его сюда, его нужно покормить. Пойдем со мной, — добавила она, обращаясь к Робин, — поболтаем... Захвати, пожалуйста, для меня по пути стакан воды.

«Зашибись», — подумал Страйк, наблюдая, как Робин уходит, чтобы наполнить стакан у раковины, оставляя его наедине с Райаном Мёрфи, таким же высоким, почти два метра ростом, как и Страйк. На этом сходство заканчивалось. В отличие от частного детектива, который напоминал Бетховена со сломанным носом, темными густыми курчавыми волосами и от природы угрюмым выражением лица, Мёрфи был классически хорош собой, с высокими скулами и волнистыми светло-каштановыми волосами.

Прежде чем кто-либо из мужчин смог найти тему для разговора, к ним присоединился Ник Герберт, старый друг Страйка, гастроэнтеролог и отец ребенка, который только что терзал барабанные перепонки Страйка. Ник, чьи песочного цвета волосы начали редеть в двадцать с небольшим, сейчас уже был наполовину лыс.

— Итак, каково это — отречься от Сатаны? — спросил Ник у Страйка.

— Конечно, это было нелегко, — сказал детектив, — но мы с ним неплохо потрудились над этим.

Мёрфи рассмеялся, и то же самое сделал кто-то еще, стоявший прямо за Страйком. Он обернулся: женщина в розовом вышла вслед за ним из шатра. Джоан, покойная тетя Страйка, сочла бы ее розовое платье неуместным для крестин: облегающее, с глубоким V-образным вырезом и с подолом, открывающим загорелые ноги.

— Я хотела предложить подержать ребенка, — сказала она громким, слегка хрипловатым голосом, улыбаясь Страйку, который заметил, как взгляд Мёрфи скользнул вниз к декольте женщины и обратно к ее глазам. — Я люблю детей. Но ты ушел.

— Интересно, что делать с крестильным тортом? — спросил Ник, разглядывая большой покрытый глазурью фруктовый пирог, который лежал неразрезанный, увенчанный голубым игрушечным мишкой, на столе посреди кухни.

— Съесть? — предложил голодный Страйк. Он успел ухватить всего пару бутербродов, прежде чем Илса вручила ему ребенка, и, насколько он мог видеть, гости уже уничтожили большую часть угощений, пока он стоял в шатре. Женщина в розовом снова рассмеялась.

— Да, но сначала надо с ним сфотографироваться, или как? — задумался Ник.

— Обязательно сфотографироваться, — сказала женщина в розовом.

— Тогда нам придется подождать, — ответил Ник и, оглядев Страйка с ног до головы сквозь очки в тонкой оправе, спросил: — Сколько ты уже сбросил?

— 19 килограммов, — ответил Страйк.

— Молодец, — сказал Мёрфи, стройный и подтянутый в своем однобортном костюме.

«Иди ты на хер, самодовольный ублюдок».

2

Слабая черта на пятом месте. Этот сообщник прокусит кожу. Если выступишь, то какая же может быть хула?

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Робин сидела на краешке двуспальной кровати в спальне хозяев дома. Комната, оформленная в голубых тонах, была опрятной, за исключением двух выдвижных ящиков у основания шкафа. Робин была знакома с Гербертами достаточно долго, чтобы понимать, что это Ник оставил их открытыми: его жена постоянно жаловалась, что он не задвигал ящики и не закрывал дверцы шкафов.

Илса, адвокат по профессии, удобно устроилась в кресле-качалке в углу, и ребенок уже жадно сосал ее грудь. Робин родилась в семье фермера, ее совершенно не беспокоили сопящие звуки, которые издавал ребенок. Вот Страйк счел бы их несколько неприличными.

— От этого испытываешь жуткую жажду, — сказала Илса, которая только что выпила большую часть своего стакана воды. Передав Робин пустой стакан, она добавила, — думаю, моя мама уже пьяна.

— Понятное дело. Я никогда не встречала более счастливую бабушку, — сказала Робин.

— Верно, — вздохнула Илса. — Чертова Бижу, однако.

— Чертова — что?

— Громкоголосая женщина в розовом! Ты ее не могла не заметить, ее сиськи практически вываливаются из платья. Я ее ненавижу, — яростно заявила Илса. — Она все время хочет быть в центре внимания, черт возьми. Я приглашала на крестины двух других людей, сидящих в том же кабинете, что и она. И она решила, что я также приглашаю и ее, а я не смогла придумать, как сказать ей «нет».

— Ее зовут Бижу? — недоверчиво переспросила Робин. — Это как гостиницу?4

— Это как изголодавшуюся по мужикам занозу в заднице. Ее настоящее имя Белинда, — сказала Илса, которая затем изобразила раскатистый, знойный голос, — «но все зовут меня Бижу».

— Почему все они ее так зовут?

— Потому что она всем так велит, — сердито ответила Илса, и Робин рассмеялась. — У нее роман с женатым королевским адвокатом^5, и я молю Бога, чтобы в ближайшее время я не встретилась с ним в суде, потому что она рассказала нам в подробностях о том, чем они занимаются в постели. Она совершенно открыто говорит о попытках забеременеть от него, заставить его уйти от жены... но, может быть, мне завидно... что ж, да, мне завидно. Мне сейчас не нужны женщины сорок четвертого размера рядом со мной. Это пятидесятого размера, — сказала она, указывая взглядом на свое темно-синее платье. — Я никогда в жизни не была такой большой.

— Ты только что родила и выглядишь просто замечательно, — твердо сказала Робин. — Все так считают.

— Видишь, вот почему ты мне нравишься, Робин, — сказала Илса, слегка поморщившись от активного причмокивания своего сына. — Как у тебя с Райаном?

— Хорошо, — сказала Робин.

— Сколько вы вместе? Семь месяцев?

— Восемь, — ответила Робин.

— Хм, — Илса теперь улыбалась своему малышу.

— Что это значит?

— Корму это не нравится. Это было видно по его лицу, когда вы с Райаном держались за руки возле церкви. И я вижу, что Корм потерял тонну веса.

— Ему пришлось это сделать, — сказала Робин, — потому что в прошлом году у него сильно болела нога.

— Как скажешь... Райан вообще не пьет?

— Не пьет, я же говорила тебе. Он алкоголик. В завязке уже два года.

— Вот как… что ж, он кажется милым. Он хочет детей, — добавила Илса, бросив взгляд на свою подругу. — Он как-то говорил мне об этом.

— Вряд ли мы будем пытаться завести ребенка, если знаем друг друга всего восемь месяцев, Илса.

— Корм никогда не хотел детей.

Робин проигнорировала это замечание. Она прекрасно знала, что Илса и Ник в течение нескольких лет надеялись, что они со Страйком станут друг для друга чем-то большим, чем просто напарниками-детективами и лучшими друзьями.

— Ты видела Шарлотту в газете «Мейл»6? — спросила Илса, когда стало ясно, что Робин не собирается обсуждать отцовские инстинкты Страйка или их отсутствие. — С этим, как его, Дормером?

— М-м-м, — отозвалась Робин.

— Я бы сказала «бедняга», но он выглядит достаточно крепким, чтобы справиться с ней… хотя, Корм тоже так думал, и это не помешало ей испортить ему жизнь по полной программе.

Шарлотта Кэмпбелл была бывшей невестой Страйка, с которой он то сходился, то расходился в течение шестнадцати лет. Пережив недавно развод, Шарлотта стала героиней колонок светской хроники вместе со своим новым бойфрендом Лэндоном Дормером, трижды женатым американским отельером-миллиардером с крепкой челюстью. Увидев фотографии пары, сделанные папарацци, единственное, о чем подумала Робин, было то, что Шарлотта, как всегда прекрасная в своем красном облегающем платье, казалась странно пустой, ее глаза словно остекленели.

Раздался стук в дверь спальни, и вошел муж Илсы.

— Сообща все решили, — сказал Ник своей жене, — что надо сфотографироваться перед тем, как разрезать крестильный торт.

— Что ж, вам придется немного меня подождать, — сказала устало Илса, — потому что он поел только с одной стороны.

— И еще одна новость: твоя подруга Бижу пытается уболтать Корма, — добавил Ник, ухмыляясь.

— Она мне, черт возьми, не подруга, — парировала Илса, — и тебе лучше предупредить его, что она чокнутая. Ой, — сердито добавила она, глядя недовольно на сына.

Внизу, на переполненной кухне, Страйк стоял рядом со все еще неразрезанным крестильным тортом. В это время Бижу Уоткинс, имя которой Страйк попросил повторить, потому что с первого раза не поверил, что оно настоящее, обрушивала на него поток сплетен, касающихся ее работы, прерываемый взрывами смеха над собственными шутками. Говорила она очень громко. Страйк не сомневался, что на кухне ее слышали все.

— ...с Харкнессом — ты знаешь Джорджа Харкнесса? Королевского адвоката?

— Да, — солгал Страйк. Либо Бижу думала, что частные детективы регулярно посещают судебные заседания, либо она была из тех людей, что воображают, будто всем интересны их коллеги и подробности их профессиональной деятельности.

— Так вот, я участвовала в деле Уинтерсона, знаешь Дэниела Уинтерсона? Инсайдерская торговля^7?

— Угу, — сказал Страйк, оглядывая кухню. Райан Мёрфи исчез. Страйк надеялся, что он ушел.

— ...и мы, очевидно же, не могли позволить себе проиграть еще одно судебное разбирательство, поэтому Джерри сказал мне: «Бижу, ты придешь в своем бюстгальтере с пуш-ап, у нас будет судья Роулинс…»

Она снова хихикнула, и несколько гостей мужского пола оглянулись на Бижу, а некоторые ухмыльнулись. Страйк, не ожидавший поворота, который принял разговор, поймал себя на том, что смотрит вниз, на ее декольте. У нее была, бесспорно, потрясающая фигура — женщина с тонкой талией, длинноногая и большегрудая.

— ... ты знаешь, кто такой судья Роулинс, верно? Пирс Роулинс?

— Угу, — снова солгал Страйк.

— Ладно, значит, он падок до женщин, так что я прихожу в суд в таком виде....

Она прижала свои груди друг к другу движением плеч и снова издала гортанный смешок. Ник, который только что появился на кухне, поймал взгляд Страйка и ухмыльнулся.

— Так вот, да, мы делали все возможное, и когда огласили вердикт, Джерри сказал мне: «Ладно, в следующий раз пойдешь без трусиков и просто будешь наклоняться, чтобы поднять упавшую ручку».

Она расхохоталась в третий раз. Страйк, который мог только представить, как отреагировали бы две его коллеги-женщины, Робин и работавшая ранее в полиции Мидж Гринстрит, если бы он начал предлагать подобные стратегии получения информации от свидетелей или подозреваемых, ограничился натянутой улыбкой.

В этот момент Робин снова появилась на кухне, уже одна. Страйк проследил за ней взглядом, пока она пробиралась сквозь толпу к Нику, чтобы что-то ему сказать. Он редко видел, чтобы Робин укладывала свои светлые, чуть рыжеватые волосы наверх, и это ей шло. Ее светло-голубое платье было гораздо скромнее, чем у Бижу, и выглядело новым: куплено в честь виновника торжества Бенджамина Герберта, подумал Страйк, или специально для Райана Мёрфи? Пока он наблюдал за ней, Робин обернулась, увидела его и улыбнулась поверх моря голов.

— Извини, — сказал он, обрывая Бижу на полуслове, — мне нужно кое с кем поговорить.

Он взял два заранее наполненных бокала с шампанским, стоявших рядом с крестильным тортом, и проложил себе путь сквозь толпу смеющихся, выпивающих друзей и родственников туда, где стояла Робин.

— Привет, — сказал он. В церкви не было возможности поговорить, хотя они стояли бок о бок у купели, совместно отрекаясь от Сатаны. — Хочешь чего-нибудь выпить?

— Спасибо, — ответила Робин, беря бокал. — Думала, ты не любишь шампанское.

— Не смог найти светлого пива. Ты получила мое электронное письмо?

— О сэре Колине Эденсоре? — спросила Робин, понизив голос. Поняв друг друга без слов, они оба отошли от толпы людей в угол помещения. — Да. Как ни странно, на днях я читала статью о Всемирной гуманитарной церкви. Ты понимаешь, что их штаб-квартира находится примерно в десяти минутах от нашего офиса?

— Да, на Руперт-корт, — сказал Страйк. — В прошлый раз, когда я был там, по Уордор-стрит ходили девушки с ящиками для сбора пожертвований. Не против, если мы вместе встретимся с Эденсором во вторник?

— Конечно, не против, — ответила Робин, которая надеялась, что Страйк предложит это. — Где он хочет встретиться?

— Он член «Реформ-клуба»8. Мёрфи ушел? — небрежно спросил Страйк.

— Нет, — ответила Робин, оглядываясь по сторонам, — ему нужно было позвонить по работе. Может быть, он на улице.

Робин возмутило чувство неловкости, когда она это произнесла. Ей стоило непринужденно говорить о своем парне со своим лучшим другом, но, учитывая отсутствие эмпатии у Страйка в тех редких случаях, когда Мёрфи заходил к ней в офис, ей было трудно это сделать.

— Как вчера себя вел Литтлджон? — спросил Страйк.

— Хорошо, — ответила Робин, — не думаю, что когда-либо встречала кого-то более спокойного.

— Приятный контраст после Морриса и Нэтли, верно?

— Ну, да, — неуверенно сказала Робин, — но немного не по себе сидеть рядом с человеком в машине три часа в полной тишине. И если ты ему что-нибудь скажешь, то в ответ услышишь ворчание или односложный ответ.

Месяцем ранее Страйку удалось найти нового сотрудника для детективного агентства. Клайв Литтлджон, чуть старше Страйка, тоже раньше работал в армейском отделе специальных расследований и лишь недавно уволился из армии. Он был крупным и плотно сложенным, с тяжелыми веками, которые создавали впечатление вечной усталости, и темными волосами с проседью, которые он продолжал по-военному коротко стричь. На собеседовании он объяснил, что они с женой хотели более стабильной жизни для своих детей-подростков после постоянного стресса и работы без выходных в армии. Судя по последним четырем неделям, он был добросовестным и надежным, но, и Страйк вынужден был это признать, крайне молчаливым, также Страйк не мог припомнить, чтобы Литтлджон хоть раз улыбнулся.

— Пат он не нравится, — сказала Робин.

Пат была офис-менеджером агентства, с волосами неестественно черного цвета, заядлой курильщицей пятидесяти восьми лет, которая выглядела по меньшей мере на десять лет старше.

— В обязанности Пат не входит оценка характера, — отозвался Страйк.

Он замечал теплоту, с которой их офис-менеджер относилась к Райану Мёрфи всякий раз, когда этот сотрудник уголовного розыска появлялся, чтобы забрать Робин из офиса, и ему это не нравилось. Вопреки здравому смыслу он чувствовал, что все в агентстве должны относиться к Мёрфи так же враждебно, как и он сам.

— Похоже, Паттерсон действительно запутал дело Эденсора, — сказала Робин.

— Ага, — сказал Страйк с нескрываемым удовлетворением. Он и глава конкурирующего детективного агентства Митч Паттерсон терпеть не могли друг друга. — Они были чертовски небрежны. Получив электронное письмо от Эденсора, я почитал об этой церкви, и думаю, недооценивать их было бы большой ошибкой. Если мы возьмемся за эту работу, это может означать, что один из нас будет работать там под прикрытием. Я не могу это делать, нога слишком заметна. Наверное, это должна быть Мидж. Она не замужем.

— Я тоже, — быстро сказала Робин.

— Однако здесь все будет не так, как с Венецией Холл или Джессикой Робинс, — сказал Страйк, имея в виду персонажей, которых Робин изображала во время предыдущих расследований. — Это будет происходить не только в рабочее время, с девяти до пяти. Может статься, что какое-то время ты не сможешь поддерживать контакт с внешним миром.

— И что? — спросила Робин. — Я бы согласилась на это.

У нее было сильное ощущение, что ее проверяют.

— Что ж, — сказал Страйк, узнав то, что в действительности хотел знать, — мы еще не получили эту работу. Если мы за нее возьмемся, нам придется решить, кто подойдет по всем параметрам.

В этот момент на кухне снова появился Райан Мёрфи. Робин автоматически отодвинулась от Страйка, к которому стояла вплотную, чтобы сохранить их разговор в тайне.

— Что вы двое замышляете? — спросил Мёрфи, улыбаясь, хотя глаза его были настороженными.

— Ничего, — сказала Робин. — Просто обсуждаем рабочие дела.

Илса вошла на кухню, держа на руках своего наконец-то насытившегося, спящего сына.

— Торт! — крикнул Ник. — Крестные родители, бабушки и дедушки, пожалуйста, давайте сфотографируемся.

Робин оказалась в центре толпы, когда люди из шатра хлынули на кухню. На мгновение она вспомнила о напряжении, царившем во времена ее прежнего брака: ей не понравился ни вопрос Мёрфи, ни то, что Страйк давил на нее, пытаясь выяснить, предана ли она работе так же сильно, как одинокая Мидж.

— Держи Бенджи, — сказала Илса, когда Робин подошла к ней. — Тогда я могу встать у тебя за спиной. Я буду выглядеть похудевшей.

— Ты ведешь себя глупо, выглядишь великолепно, — пробормотала Робин, но взяла своего спящего крестника и повернулась лицом к камере, которую держал краснолицый дядя Илсы. За столом, на котором стоял крестильный торт, было много толкотни и перестановок, телефоны с камерами были подняты высоко. Подвыпившая мать Илсы больно наступила Робин на ногу, но извинилась почему-то перед Страйком. Спящий ребенок был на удивление тяжелым.

— Сыр! — проревел дядя Илсы.

— Тебе идет! — воскликнул Мёрфи, обращаясь к Робин.

Краем глаза Робин заметила пятно ярко-розового цвета: Бижу Уоткинс прокладывала дорогу к Страйку с другой стороны. Вспышка сработала несколько раз, ребенок на руках Робин пошевелился, но продолжал спать, и момент был запечатлен для потомков: затуманенная улыбка гордой бабушки Бенджамина, встревоженное выражение лица Илсы, отражавшийся от очков Ника свет, отчего тот казался похожим на злодея, и слегка вымученные улыбки на лицах обоих крестных родителей, которые прижались друг к другу на фоне игрушечного мишки из голубой глазури, Страйк размышлял над тем, что только что сказал Мёрфи, а Робин заметила, как Бижу прижалась к ее напарнику, желая попасть в центр фотографии.

3

Опасливо возглашай. В сумерки и ночь

будет действие оружия — не бойся.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

В тот же день в восемь вечера Страйк вернулся в свою мансарду на Денмарк-стрит, до сих пор испытывая неприятные ощущения от пузырьков шампанского в своем организме и чувствуя смутную подавленность. Обычно он покупал еду навынос по дороге домой, но в прошлом году он провел три недели в больнице, и при выписке ему были даны строгие инструкции по снижению веса, физиотерапии и отказу от курения. Впервые с тех пор, как ему оторвало ногу в Афганистане, он делал то, что предписали ему врачи.

И вот, без особого энтузиазма, он положил овощи в недавно купленную пароварку, достал из холодильника филе лосося и отмерил немного цельнозернового риса, все это время стараясь не вспоминать о Робин Эллакотт, но преуспел лишь в том, что стал размышлять, как трудно не думать о ней. Возможно, он и покинул ту больницу с намерением вести здоровый образ жизни со многими хорошими намерениями. Но одновременно у него появилась проблема, которую нельзя было решить изменением образа жизни. Проблема, которая, по правде говоря, мучила его гораздо дольше, чем он хотел признать, но которую он, наконец, осознал, лежа на больничной койке и наблюдая, как Робин уходит на свое первое свидание с Мёрфи.

Вот уже несколько лет он твердил себе, что роман со своей напарницей-детективом не стоит того, чтобы рисковать самыми важными для него дружескими отношениями или бизнесом, который они построили вместе. Пусть жизнь, проведенная в полном одиночестве в маленькой квартирке в мансарде над собственным офисом, была трудна и полна лишений, Страйк считал это оправданной ценой, которую стоило заплатить за независимость и покой после бесконечных бурь и душевной боли, связанных с его долгой историей расставаний и воссоединений с Шарлоттой. И все же шок, вызванный известием о том, что Робин собирается на свидание с Райаном Мёрфи, заставил Страйка признать, что влечение, которое он испытывал к Робин с того момента, как она впервые сняла пальто в его офисе, трансформировалось медленно, против его воли, во что-то другое, чему он в конце концов был вынужден дать название. Любовь пришла неузнанной, и, несомненно, именно поэтому он слишком поздно осознал опасность и не смог ее избежать.

И впервые с тех пор, как он встретил Робин, Страйк не искал сексуальных отношений на стороне в качестве отвлечения и сублимации любых неудобных чувств, которые он мог испытывать к своей напарнице. В последний раз, когда он искал утешения у другой женщины, как бы красива она ни была, все закончилось тем, что его ногу прокололи каблуком-шпилькой и к нему пришло чувство мрачной безнадежности. Он все еще не знал, будет ли он, если отношения Робин с Мёрфи прекратятся (на что он искренне надеялся), настаивать на разговоре, которого избегал изо всех сил, с целью выяснить истинные чувства самой Робин. Аргументы против романа с ней оставались. Но этот придурок Мёрфи, увидев Робин с ребенком на руках, крикнул: «Тебе идет!» И Страйк опасался, что деловое партнерство в любом случае может распасться, потому что Робин решит, что брак и дети привлекательнее карьеры детектива. Итак, Корморан Страйк, похудевший, подтянутый, с чистыми легкими, стоял один на своем чердаке, сердито ковыряя брокколи деревянной ложкой и думая о том, что не стоит думать о Робин Эллакотт.

Страйк даже обрадовался, когда зазвонил телефон, который отвлек его от этих мыслей. Сняв с плиты лосось, рис и овощи, он нажал «Ответить».

— Все в порядке, Бунзен? — произнес знакомый голос.

— Штырь, — сказал Страйк. — Как дела?

Говоривший по телефону был его старым другом, хотя Страйку уже было трудно вспомнить его настоящее имя. Штыря, оставшегося сиротой, шестнадцатилетнего неисправимого хулигана, ударили ножом, и Леда, мать Страйка, подобрала его с улицы и привела домой, в их сквот. Впоследствии Штырь стал для Страйка чем-то вроде сводного брата и, вероятно, единственным человеком, который никогда не видел никаких недостатков в неизлечимо взбалмошной, находящейся в вечной погоне за новизной Леде.

— Нужна помощь, — ответил Штырь.

— Продолжай, — сказал Страйк.

— Нужно найти одного чувака.

— Зачем? — спросил Страйк.

— Нет, это не то, что ты думаешь, — уточнил Штырь. — Я не собираюсь устраивать с ним разборки.

— Хорошо, — сказал Страйк, затягиваясь электронной сигаретой, которая теперь утоляла его никотиновый голод. — Кто он?

— Отец Энджел.

— Чей отец?

— Энджел, — сказал Штырь, — моей падчерицы.

— О, — удивился Страйк. — Ты женился?

— Да нет, — нетерпеливо ответил Штырь, — но я же живу с ее мамой, верно?

— И что от него нужно, алименты на ребенка?

— Да нет, — сказал Штырь. — Мы только что узнали, что у Энджел лейкемия.

— Черт, — выругался пораженный Страйк. — Сочувствую.

— И она хочет увидеть своего настоящего папашу, а мы понятия не имеем, где он. Он подонок, — объяснил Штырь, — но не моего круга.

Теперь Страйк понял, почему Штырь обращается с этой просьбой к нему, ведь, имея обширные связи в криминальном мире Лондона, профессионального мошенника, он с легкостью мог бы найти и сам.

— Хорошо, назови мне имя и дату рождения, — Страйк потянулся за ручкой и блокнотом.

Продиктовав данные, Штырь спросил:

— Сколько будет стоить?

— Нисколько, потом расплатишься, — сказал Страйк.

— Серьезно? — удивленно переспросил Штырь. — Тогда ладно. Бывай, Бунзен.

Всегда нетерпимый к ненужным долгим телефонным разговорам, Штырь повесил трубку, и Страйк вернулся к своим брокколи с лососем, сочувствуя больному ребенку, который хотел повидаться со своим отцом, но, тем не менее, размышляя о том, что было бы полезно оказать услугу Штырю. Получаемые Страйком от старого друга небольшие наводки и крупицы информации были очень полезны во время переговоров Страйка с полицией, но резко дорожали по мере того, как агентство Страйка становилось все более успешным.

Приготовив ужин, Страйк отнес свою тарелку на маленький кухонный стол, но прежде чем он успел устроиться поудобнее, его мобильный зазвонил во второй раз. Звонок был переадресован со стационарного телефона офиса. Корморан не спешил отвечать, потому что подозревал, что знает, кого сейчас услышит.

— Страйк.

— Привет, Блюи, — произнес слегка заплетающийся голос. На фоне было шумно, слышны какие-то голоса и музыка.

Шарлотта звонила ему уже второй раз за неделю. Поскольку у нее больше не было номера его мобильного, связаться с ним ей удавалось только по телефону агентства.

— Я занят, Шарлотта, — сказал он холодно.

— Знала, что ты так скажешь... я в ужасном клубе. Тебе бы здесь не понравилось...

— Я занят, — повторил он и повесил трубку. Он ожидал, что она перезвонит, и она перезвонила. Снимая пиджак, он перевел звонок на голосовую почту. В этот момент он услышал, как что-то шуршит в его кармане, и вытащил оттуда листок бумаги, которого там не должно было быть. Развернув его, он увидел номер мобильного телефона и имя «Бижу Уоткинс». Должно быть, она довольно ловкая, подумал он, раз сунула это ему в карман так, что он не почувствовал. Он разорвал листок бумаги пополам, выбросил его в мусорное ведро и сел есть.

4

Сильная черта на третьем месте. Когда среди домашних суровые окрики, то будет раскаяние в строгости…

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

В последний вторник февраля в одиннадцать часов утра Страйк и Робин отправились вместе на такси из своего офиса в «Реформ-клуб», расположенный в большом сером здании XIX века на улице Пэлл-Мэлл.

— Сэр Колин в кофейной комнате, — сказал облаченный во фрак служитель, который еще у двери выяснил их имена, и провел через обширный холл. Ранее Робин казалось, что она выглядит достаточно элегантно в своих черных брюках и свитере, которые вполне подойдут для запланированной позже слежки, но теперь она чувствовала себя одетой чересчур скромно. Вокруг, словно на страже, на квадратных постаментах стояли бюсты из белого мрамора, а написанные маслом большие портреты выдающихся вигов^9 благосклонно взирали на посетителей из своих золотых рам, в то время как колонны из рифленого камня поднимались от выложенного гранитом пола к балкону следующего этажа, а затем уходили вверх к сводчатому стеклянному потолку.

Ожидалось, что кофейная комната будет небольшим и уютным пространством, но она оказалась не менее величественной столовой с зелеными, красными и золотыми стенами, высокими окнами и позолоченными люстрами, украшенными сферами из матового стекла. Занят был только один столик, и Робин сразу узнала их потенциального клиента, потому что почитала о нем накануне вечером.

Сэр Колин Эденсор, родившийся в семье рабочего из Манчестера, сделал выдающуюся карьеру на государственной службе, кульминацией которой стало получение рыцарского звания. Ныне являясь покровителем нескольких благотворительных организаций, занимающихся вопросами образования и защиты детей, он пользовался скромной репутацией умного и честного человека. Его имя, появлявшееся ранее только в скучных деловых газетах, в течение последнего года часто упоминали в таблоидах благодаря язвительным высказываниям Эденсора о Всемирной гуманитарной церкви, вызвавшим критику со стороны широкого круга людей. В их числе — известная актриса, уважаемый писатель и куча журналистов, пишущих о массовой культуре, которые изображали Эденсора как богача, крайне недовольного тем, что его сын растрачивает свой трастовый фонд на помощь бедным.

Богатство сэр Колин обрел, женившись на дочери владельца сети магазинов одежды, ставшего благодаря этому бизнесу миллионером. Судя по всему, пара была счастлива вместе, учитывая, что брак продлился сорок лет. Салли умерла всего два месяца назад, оставив после себя троих сыновей, из которых Уильям был младше среднего сына на десять лет. Робин предположила, что двое мужчин рядом с сэром Колином были его старшими сыновьями.

— Ваши гости, сэр Колин, — сказал служитель, фактически не кланяясь, хотя тон его был тихим и почтительным.

— Доброе утро, — улыбнулся сэр Колин, поднимаясь на ноги и по очереди пожимая руки детективам.

На голове их потенциального клиента была густая копна седых волос. На его лице, вызывающем симпатию и доверие, были заметны мимические морщинки, свойственные часто улыбающимся людям, уголки рта были естественно приподняты, а карие глаза за бифокальными очками в золотой оправе тепло светились. В его речи до сих пор ощутимо слышался манкунианский акцент^10.

— Это братья Уилла, Джеймс и Эдвард.

Похожий на отца, но менее добродушный и темноволосый Джеймс Эденсор встал, чтобы пожать руку, в то время как светловолосый и голубоглазый Эдвард остался сидеть. Робин заметила шрам, идущий по виску Эдварда. К его стулу была прислонена трость.

— Очень любезно с вашей стороны встретиться с нами, — сказал сэр Колин, когда все расселись. — Не хотите ли чего-нибудь выпить?

Когда Страйк и Робин отказались, сэр Колин слегка откашлялся, затем сказал:

— Что ж... Наверное, мне следует начать с того, что я не уверен, что вы сможете нам помочь. Как я говорил по телефону, мы уже ранее прибегали к услугам частных детективов, но из этого ничего хорошего не вышло. Возможно, даже ухудшило ситуацию. Однако семья Чизл^11, с которой я издавна знаком, настоятельно рекомендовала мне вас. Иззи заверила меня, — если вы поймете, что не сможете помочь, то сразу скажете нам об этом, и я счел это большим комплиментом.

— Мы, конечно, не беремся за дела, которые считаем безнадежными, — ответил Страйк.

— В таком случае, — сказал сэр Колин, сложив пальцы вместе, — я обрисую ситуацию, и вы сможете высказать мне свое экспертное мнение. Да, пожалуйста,  — добавил он, отвечая на незаданный вопрос Страйка, когда детектив потянулся за своим блокнотом.

Даже если бы Страйк не знал о прежней профессии сэра Колина, то понял бы, что тот умеет хорошо, структурированно и убедительно излагать информацию, поэтому он просто приготовил ручку.

— Думаю, что лучше всего начать с рассказа о Уилле, — сказал чиновник. — Он наш младший ребенок, и он... мне не хотелось бы говорить о нем как о случайности, но Салли было сорок четыре года, когда она забеременела им, и довольно долго она не подозревала о своем состоянии. Но мы были в восторге, как только оправились от потрясения.

— Мы с Джеймсом не были в восторге, — вставил Эдвард. — Никому не нравится думать, что их сорокалетние родители занимаются этим, когда их никто не видит.

Сэр Колин улыбнулся.

— Ладно, что ж, давайте просто скажем, что для всех это было шоком, — продолжил он. — Но мы все души не чаяли в Уилле, как только он появился. Он был милым маленьким мальчиком. Уилл всегда был очень сообразительным, но к тому времени, когда ему исполнилось шесть или семь лет, мы забеспокоились, что с ним что-то не так. У него были страстные увлечения — можно даже сказать, навязчивые идеи на грани с одержимостью — и он не любил нарушать свой распорядок дня. То, к чему другие дети относились спокойно, выбивало его из колеи. Ему не нравились большие компании. На детских праздниках его можно было найти в комнатах наверху за тихим чтением или игрой в одиночестве. Мы немного беспокоились за него, поэтому отвели его к психологу, и Уиллу поставили диагноз «легкая степень аутизма». Нам сказали, что в этом не было ничего страшного, ничего серьезного. Психолог также сказал нам, что у него очень высокий IQ. На самом деле это не было неожиданностью: его способность обрабатывать информацию и его память были экстраординарными, а его читательские интересы по меньшей мере на пять лет опережали его реальный возраст.

— Я рассказываю вам все это, — продолжал сэр Колин, — потому что считаю, что особое сочетание способностей и причуд Уилла объясняет, по крайней мере частично, почему ВГЦ смогла завербовать его. В его детстве произошел инцидент, который нас очень обеспокоил и который должен был послужить нам предупреждением.

— Когда Уиллу было четырнадцать, он подружился в школе с двумя мальчиками, которые сказали ему, что они радикальные социалисты, ведущие что-то вроде тотальной войны с властью. Уилл был довольно уязвим перед людьми, которым, казалось, он нравился, потому что на тот момент у него еще не было много близких друзей. Он проникся их философией всеобщего разрушения и начал читать о всевозможных социалистических теориях. Только когда они убедили его поджечь часовню, мы поняли, что происходит что-то серьезное. Он был на волосок от исключения из школы, и только заступничество в последний момент со стороны одноклассницы спасло его. Она знала, что эти мальчики ради забавы постоянно дразнили Уилла, желая посмотреть, насколько далеко они смогут убедить его зайти.

— После этого мы сели вместе с ним, Салли и я, — продолжил сэр Колин, — и очень долго разговаривали. Нам стало ясно, что Уиллу было трудно понять, что люди могут быть двуличными. Он видит мир в черно-белых красках и ожидает, что другие люди будут такими же прямолинейными, как он, поэтому для тех мальчиков стало непреодолимым искушением подбить его на поджог.

— Однако, если не считать этого инцидента, Уилл никогда не попадал в неприятности, и чем старше он становился, тем легче, казалось, заводил друзей. Характерно, но он пошел и сам купил книги об аутизме и даже шутил на эту тему. К тому времени, когда наступил его последний год обучения в школе, мы с Салли были уверены, что в университете с ним все будет в порядке. Он уже доказал, что может заводить хороших друзей, и его оценки были превосходными.

Сэр Колин сделал глоток кофе. Страйк, который оценил то, как государственный служащий излагал информацию, не задавал лишних вопросов, а ждал, когда тот продолжит.

— Затем, — сказал сэр Колин, ставя свою чашку, — за три месяца до того, как Уилл должен был уехать в Даремский университет, Эд попал в очень серьезную автомобильную аварию.

— У грузовика отказали тормоза, — объяснил Эд. — Он снес несколько светофоров и врезался в мою машину.

— Боже, — отозвалась Робин. — Как вы...?

— Он пробыл в коме пять дней, — сказал сэр Колин, — и ему пришлось заново учиться ходить. Как вы понимаете, все наше с Салли внимание было приковано к Эду. Салли фактически жила в больнице.

— За то, что произошло потом, я виню себя, — продолжил сэр Колин. Оба его сына попытались запротестовать, но сэр Колин настоял: — Нет, позвольте мне сказать. Уилл уехал в университет, и я не общался с ним так часто, как должен был. Мне следовало задавать больше вопросов, не стоило принимать все за чистую монету. Он упоминал людей, с которыми выпивал, рассказал мне, что вступил в пару обществ, что его курсовая работа несложная, но потом он исчез. Просто собрал вещи и испарился.

— Его куратор известил нас об этом, и мы очень встревожились. Я сам поехал в университет и поговорил с его друзьями, которые рассказали, что Уилл был на лекции ВГЦ, состоявшейся в университете, разговаривал с членами церкви, те дали ему почитать некую литературу и пригласили его на свою службу, куда он и пришел. Потом он появился в колледже, собрал вещи из своей комнаты и сбежал. С тех пор его никто не видел.

— Мы искали его в храме на Руперт-корт и выяснили, что он на ферме Чапмена в Норфолке. Именно там зародилась ВГЦ, и там до сих пор находится их крупнейший идеологический центр. Членам церкви запрещено пользоваться мобильными телефонами, поэтому единственным средством связи были рукописные письма, и мы писали ему. В конце концов, угрожая обращением в полицию, нам удалось заставить церковь разрешить нам встретиться с Уиллом в их Центральном храме на Руперт-корт.

— Та встреча прошла крайне неудачно. Казалось, мы разговаривали с незнакомцем. Уилл был совершенно не похож на себя. На все, что мы говорили, он отвечал, как я теперь понимаю, стандартными тезисами на сленге ВГЦ и наотрез отказался уходить из церкви или вернуться к учебе. Я вышел из себя, это было большой ошибкой, и сыграло на руку церкви: позволило им изобразить из меня врага Уилла. Мне стоило поступить, как Салли: просто выразить свою любовь и показать, что мы не пытались контролировать его или вводить в заблуждение, так, конечно, говорили о нас Главы церкви.

— Если бы я позволил Салли решить это дело, у нас, возможно, был бы шанс вытащить его. Но я был зол, очень зол на то, что он бросил университет, и на то, что он вызвал столько беспокойства, и это в такое время — мы еще не знали, что будет с Эдом, останется он прикован к инвалидному креслу на всю оставшуюся жизнь или нет.

— Какой это был год? — спросил Страйк.

— 2012, — ответил сэр Колин.

— Значит, он пробыл там почти четыре года?

— Примерно так.

— И вы видели его только один раз с тех пор, как он присоединился к церкви?

— Лицом к лицу только один раз, а в остальных случаях только на фотографиях, сделанных детективным агентством Митча Паттерсона. Еще его видел Эд.

— Мы не разговаривали, — пояснил Эд. — В прошлом году я попытался подойти к нему на Уордор-стрит^12, но он просто струсил и убежал обратно в храм на Руперт-корт. С тех пор я несколько раз обходил этот район и видел издалека, когда он выходил со своей жестянкой для сбора пожертвований. Он выглядит больным. Истощенным. Он самый высокий из всех нас, но, судя по всему, весит на десяток килограммов меньше.

— Очевидно, на ферме Чапмена их постоянно недокармливают, — подхватил сэр Колин. — Они много постятся. Я многое узнал о внутренней жизни церкви от молодого бывшего прихожанина по имени Кевин Пёрбрайт. Кевин вырос в этой церкви. Жил там с трехлетнего возраста.

— У него, — сказал Джеймс, который последние несколько минут производил впечатление человека, изо всех сил старающегося держать язык за зубами, — хотя бы была уважительная причина.

На мгновение воцарилась напряженная тишина.

— Извините, — сказал Джеймс, хотя и не совсем искренне, но затем, очевидно, все же не в силах сдержать себя, яростно продолжил: — Послушайте, возможно, в детстве Уилл был слишком большим идиотом и не понимал, что поджог школьной часовни не решит проблему бедности во всем мире, но сейчас… Право же! Он решает присоединиться к культу именно в тот момент, когда мы находимся в неведении — останется ли Эд парализованным на всю оставшуюся жизнь или нет?

— Уилл так не думает, — сказал Эд.

— Не думает, потому что он эгоцентричный, страдающий манией величия маленький засранец, — эмоционально возразил Джеймс. — Он прекрасно знает, что делает, и у него была уйма возможностей это прекратить. Не думайте, что он какой-то невинный недоумок, — бросил он Страйку и Робин. — Уилл может вести себя чертовски высокомерно с любым, кто не так умен, как он, и вам стоит увидеть — как он умеет спорить.

— Джеймс, — тихо произнес Эд, но брат не обратил на него внимания.

— Моя мать умерла в первый день Нового года. Одним из ее последних сознательных поступков было письмо Уиллу, в котором она умоляла его позволить ей увидеть его еще раз. И никакого ответа. Никакого. Он позволил ей умереть, охваченной беспокойством о нем, отчаянным желанием его увидеть, и даже не пришел на ее похороны. Это было его решение, и я никогда не прощу ему этого. Никогда. Вот так. Я все сказал, — Джеймс, хлопнув себя руками по бедрам, поднялся на ноги. — Извините, я не могу это вынести, — добавил он и, прежде чем кто-либо еще успел заговорить, вышел из комнаты.

— Я так и думал, что это произойдет, — пробормотал Эд.

— Извините, — сказал сэр Колин Страйку и Робин. Его глаза увлажнились.

— Не волнуйтесь, — сказал Страйк. — Мы видели гораздо худшее.

Сэр Колин снова откашлялся и сказал с легкой дрожью в голосе:

— Самое последнее желание Салли — чтобы я вытащил оттуда Уилла... Прошу прощения, — добавил он, когда из-под его очков потекли слезы, и он потянулся за носовым платком.

Эд с трудом поднялся, чтобы пересесть ближе к отцу. Когда он обходил вокруг стола, Страйк заметил, что тот все еще сильно прихрамывает.

— Брось, папа, — сказал он, кладя руку на плечо сэра Колина. — Все в порядке.

— Обычно мы не ведем себя подобным образом на публике, — сказал сэр Колин Страйку и Робин, стараясь изобразить улыбку и вытирая глаза. — Просто Салли... ушла так недавно… и это по-прежнему очень...

В этот, по мнению Робин, весьма неподходящий момент, к их столику подошел официант и предложил пообедать.

— Да, очень хорошая идея, — хрипло произнес сэр Колин. — Давайте поедим.

К тому времени, когда принесли меню и блюда были заказаны, к сэру Колину вернулось самообладание. Как только официант отошел за пределы слышимости, он сказал:

— Конечно, Джеймс в какой-то степени прав. Уилл обладает потрясающим интеллектом, и в спорах он настоящий дьявол. Я просто пытаюсь объяснить, что у Уилла тревожная наивность сочетается с очень развитым умом. У него исключительно благие намерения, он действительно хочет сделать мир лучше, но он также любит определенность и правила, которых нужно придерживаться. До того, как он нашел пророков ВГЦ, это был социализм, а до этого он был большим занудой среди скаутов-волчат^13 — утомительным для командиров, потому что он не любил подвижные игры, но не менее надоедливым для нас со своими бесконечными добрыми делами и желанием обсудить: можно ли считать поступок хорошим, если его попросили совершить, или он должен самостоятельно придумать некое действие, приносящее добро и соответствующее требованиям скаутов.

— Но настоящая проблема Уилла, — продолжил сэр Колин, — в том, что он не видит зла. Для него оно умозрительно, безликая мировая сила, подлежащая уничтожению. Он совершенно не замечает зло, когда оно находится вблизи.

— И вы думаете, что ВГЦ — это зло?

— О да, мистер Страйк, — тихо сказал сэр Колин. — Да, боюсь, я так думаю.

— Вы пробовали навестить его? Договориться об еще одной встрече?

— Да, но он отказался. На ферму Чапмена допускаются только члены церкви, и когда мы с Эдом попытались посетить службу в храме на Руперт-корт, чтобы поговорить с Уиллом, нам запретили войти. Это помещение официально зарегистрированной религиозной организации, так что у них есть законное право не пускать посетителей. Из того факта, что нас не пустили внутрь, мы сделали вывод, что у церкви есть фотографии членов семьи Уилла, и сотрудникам церкви дали инструкции не пускать нас.

— Как я уже рассказал вам по телефону, именно так детективное агентство Паттерсона все испортило. Они послали в храм того же человека, который следил за фермой Чапмена. На ферме Чапмена по всему периметру установлены камеры, так что церковные власти уже знали, как выглядел этот человек, и когда тот пришел на Руперт-корт, они сказали ему, что знают, кто он такой и на кого работает, и что Уилл был в курсе, что я поручил частным детективам следить за ним. В этот момент я расторг свой контракт с Паттерсоном. Они не только не нашли никакой информации, которая помогла бы мне вытащить Уилла, но и усилили агрессивную позицию церкви против нашей семьи.

— Значит, Уилл все еще находится на ферме Чапмена, верно?

— Насколько нам известно, да. Иногда он собирает деньги в Норидже и Лондоне. Иногда он остается на ночь в храме на Руперт-корт, но остальное время он проводит на ферме. Кевин сказал мне, что новообращенные, которым не удается достичь успехов на семинарах и молитвенных собраниях, обычно остаются в идеологических центрах — или «духовных ретритах», как их называет церковь. Очевидно, на ферме Чапмена надо много и тяжело трудиться.

— Как вы познакомились с этим... — Страйк сверился со своими записями, — Кевином Пёрбрайтом?

— Я связался с ним через его блог о ВГЦ, — объяснил сэр Колин.

— Согласится ли он поговорить с нами?

— Уверен, согласился бы, — тихо ответил сэр Колин, — но он мертв. Его застрелили в августе прошлого года.

— Застрелили? — одновременно переспросили Страйк и Робин.

— Да. Одна пуля в голову. Прямо у него дома, в квартире в Каннинг-Тауне. Это не было самоубийством, — сказал сэр Колин, предвосхищая вопрос Страйка. — На месте происшествия не было найдено оружия. Паттерсон поговорил с представителем полиции: они полагают, что это было убийство, связанное с наркотиками. Очевидно, Кевин приторговывал.

— Вы знали об этом?

— Нет, я бы и не мог знать об этом... Полагаю, бедняга хотел произвести на меня впечатление, — печально сказал сэр Колин. — Хотел казаться более уравновешенным, чем был на самом деле. У него больше никого не было, потому что остальные члены его семьи все еще состоят в ВГЦ. Я никогда не посещал его квартиру, и только ближе к концу он признался, как тяжело это далось ему — написать обо всем, что с ним случилось, пытаться собрать воедино свои воспоминания для книги о ВГЦ. Я должен был это понять. И мне надо было сделать так, чтобы он обратился к кому-нибудь за психологической помощью. Следовало помнить, что он был травмированным человеком, а не относиться к нему как средству, которое можно использовать против этой церкви.

— Я с ним не общался где-то месяц до того, как его застрелили. Стало известно, что Салли неизлечимо больна, и я отчитал Кевина за то, что он вел себя непредсказуемо и бесцельно. Я имею в виду, он наносил ущерб самому себе, что шло в разрез с моим желанием вытащить Уилла из ВГЦ. Он устроил сцену на автограф-сессии Джайлза Хармона, ругался и кричал. Я постоянно пытался внушить ему, что подобная тактика может привести только к отрицательным результатам, но он был очень разозлен, очень ожесточен.

— Вы думаете, его убийство связано с наркотиками?

Эд искоса взглянул на своего отца, который поколебался, прежде чем ответить:

— Я был в довольно взвинченном состоянии, когда услышал, что его застрелили, и... если честно, мое первое подозрение, конечно, что это дело рук ВГЦ.

— Но вы изменили свое мнение?

— Да. Им не нужно стрелять, у них есть дорогие адвокаты. Они мастера пресекать критику: статьи сочувствующих журналистов, пиар знаменитостей... На самом деле Кевин был очень мелкой сошкой, даже если бы ему удалось закончить свою книгу. Они уже заставили его опровергнуть все серьезные заявления, которые он сделал в своем блоге, и они также выдвинули против него обвинения в жестоком обращении.

— Какого рода жестокое обращение?

— Сексуального плана, — сказал сэр Колин. — Они утверждали, что он совратил своих сестер. Согласно письму, полученному Кевином от Совета Глав церкви, обе девушки выдвинули против него довольно подробные обвинения. Теперь я, как и все, хорошо знаю, что сексуальное насилие широко распространено. Одна из благотворительных организаций, с которой я работаю, помогает пережившим насилие. Так что я слишком хорошо знаком со статистикой и не обольщаюсь: множество внешне обаятельных людей совершают ужасные поступки за закрытыми дверями. Очевидно, я не могу отрицать возможность того, что Кевин действительно домогался до этих девушек. Но подумайте, если в церкви действительно верили в его виновность, они бы пошли в полицию, а не писали Кевину письмо с угрозами. В целом, я думаю, что это была просто еще одна попытка напугать его, и, учитывая то, что Кевин рассказал мне о внутренней работе церкви, я думаю, что, скорее всего, его сестер запугали, чтобы они подписали эти заявления... Я хотел присутствовать на похоронах Кевина, — печально произнес сэр Колин, — но это было невозможно. Я навел справки: его мать, которая все еще находится в церкви, решила похоронить его на ферме Чапмена. Должен признаться, меня это очень расстроило... Кевин так упорно боролся за то, чтобы уйти оттуда...

Принесли еду. Страйк, заказавший сибаса, а не стейк, который на самом деле хотел, спросил:

— Можно ли что-нибудь сделать в правовом поле в отношении Уилла?

— Поверьте мне, я пробовал все, — сказал сэр Колин, беря нож и вилку. — Уилл владеет трастовым фондом, который оставил ему отец Салли. Теперь он снял оттуда половину денег и отдал их ВГЦ. Я хотел, чтобы его осмотрел психиатр, но когда в церкви пронюхали об этом, они организовали ему встречу с одним из своих людей, который выдал Уиллу справку о том, что тот здоровее некуда. Он совершеннолетний, и его признали психически здоровым. Это полный тупик.

— Я пытался заинтересовать политических деятелей этой церковью и тем, как она работает, но, похоже, все боятся браться за это дело, учитывая количество знаменитостей среди ее сторонников и ее хваленую благотворительную деятельность. Есть один член парламента, которого я сильно подозреваю в том, что он является членом этой церкви. Он агитирует за них в парламенте и становится очень агрессивным по отношению ко всем, кто ее критикует. Я пытался заинтересовать некоторых из моих знакомых журналистов подробным расследованием, но они тоже опасаются судебных преследований. Никто не хочет с ними связываться.

— Кевин хотел подать на ВГЦ в суд на основании их жестокого обращения с ним и его семьей. Салли и я были более чем счастливы поддержать финансово его начинание, но мои адвокаты считали, что шансы Кевина на успех очень малы. Дело было не только в том, что он уже был вынужден признать ошибки в своем блоге. У него были некоторые очень странные убеждения.

— Например?

— Он был уверен, что мир духов реален. И всерьез думал, что ВГЦ может вызывать мертвых. Паттерсон попытался найти других людей, которые могли бы дать показания против церкви, но никого не нашел.

— Вы когда-нибудь рассматривали возможность насильственного возвращения Уилла? Схватив его на Уордор-стрит?

— Мы с Салли обсуждали это в качестве крайней меры, — признался сэр Колин, — но нас напугала история одного молодого человека, семья которого так поступила в далеком 1993 году. Его звали Александр Грейвс. Он тоже происходил из богатой семьи. Его отец буквально похитил его с улицы, когда он собирал деньги. Грейвс был в очень плохом психическом состоянии, когда его вытащили, и пару дней спустя он повесился в семейном доме.

— За последние несколько лет я много читал о манипулировании сознанием, — не останавливался сэр Колин, хотя его еда остывала. — И теперь знаю гораздо больше, чем раньше, о методах, которые использует ВГЦ, и о том, насколько они эффективны. Кевин рассказал мне многое о том, что там творится, и это классическая манипуляция, которая происходит в культах: ограничение информации, контроль мыслей, эмоций и так далее. Теперь я понимаю, почему Уилл так быстро изменился. Он сейчас явно не в своем уме.

— Он сам не свой, — согласился Эд. — Не прийти, когда мама умирала, не посетить ее похороны. В прошлом году у Джеймса и его жены родились мальчики-близнецы, а он даже их не видел.

— Итак, чего именно вы хотите добиться, нанимая нас? — спросил Страйк.

Сэр Колин отложил нож и вилку, потянулся под стул за старым черным портфелем, из которого извлек тонкую папку.

— Прежде чем юристы ВГЦ заставили Кевина почистить его блог, я распечатал его материалы. Здесь также есть два длинных электронных письма от Кевина, в которых рассказывается об участии его семьи в церкви и некоторых инцидентах, свидетелем которых он был или в которых был замешан. Он перечисляет людей и места, а также заявляет по крайней мере об одном уголовном правонарушении, совершенном Джонатаном Уэйсом, основателем ВГЦ. Если бы кого-нибудь из людей, упомянутых Кевином в этих текстах, можно было убедить заговорить, а, может, даже дать показания, особенно о принуждении или манипулировании сознанием, я, возможно, смог бы что-то сделать на законных основаниях. Как минимум, я хотел бы убедить ВГЦ позволить мне снова встретиться с Уиллом.

— Но в идеале вы хотели бы вытащить его оттуда?

— Конечно, — сказал сэр Колин, — но я осознаю, что это мало достижимо.

— Отчет агентства Паттерсона, какой бы он ни был, тоже в этой папке. Они сосредоточились главным образом на наблюдении за передвижениями Уилла, а также за теми, кто приходит и уходит на Руперт-корт и на ферму Чапмена. Их идея состояла в том, чтобы заснять на камеру оскорбительное или запугивающее поведение или какое-то свидетельство, что Уилл несчастлив или подвергается принуждению. Пара людей из агентства подошли к нему на улице под прикрытием и попытались завязать с ним разговор, но он настаивал, что совершенно счастлив, и пытался завербовать их или убедить сделать пожертвование… Итак, что вы думаете? — спросил сэр Колин, переводя взгляд со Страйка на Робин и обратно. — Неужели наше дело безнадежно?

Прежде чем Страйк успел ответить, Робин протянула руку за документами, которые принес с собой сэр Колин.

— Нет, — ответила она. — Мы будем очень рады помочь.

5

Слабая черта на пятом месте. Будешь постоянным в своих достоинствах. Стойкость. Для жены — счастье.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

— Все в порядке, — сказал час спустя Страйк в ответ на извинения Робин за то, что она согласилась взять дело, не посоветовавшись с ним. — Я бы и сам это сказал, но я в тот момент пережевывал картошку.

Покинув Эденсоров, оба партнера уединились в пабе неподалеку. «Золотой лев» был маленьким, викторианским и богато украшенным заведением, они сидели за круглым столом на высоких кожаных барных стульях.

— Вчера вечером я просматривала сайт ВГЦ, — сказала Робин, которая пила апельсиновый сок, потому что ей вскоре нужно было отправляться на обычную работу — слежку. — Они владеют первоклассной недвижимостью. Это здание на Руперт-корт, должно быть, обошлось им в целое состояние, оно расположено в самом центре лондонского Вест-Энда, и это еще не говоря о расположении храмов и филиалов в Бирмингеме и Глазго. Как можно заработать такие деньги легально?

— Ну, они устраивают тренинги по саморазвитию по всей стране за пятьсот фунтов в день и молитвенные ретриты по тысяче фунтов за курс. У них есть десять с лишним тысяч членов, которые собирают для них деньги, жертвуют пятую часть своей зарплаты и оставляют наследство в их пользу. Все это накапливается. Надо думать, что налоговая инспекция следит за ними весьма пристально, так что либо они чисты, либо у них реально крутой бухгалтер, который знает, как скрывать сомнительные вещи. Но, к сожалению, брать наличные у идиотов — это не преступление.

— Ты согласен с Джеймсом, получается? Уилл — идиот?

Страйк отхлебнул пива, прежде чем ответить.

— Я бы сказал, что людям, которые присоединяются к культам, обычно чего-то не хватает.

— А как насчет Джайлза Хармона? Богатый, успешный писатель, по-настоящему умный…

— Я согласен с Оруэллом, — сказал Страйк. — «Некоторые идеи настолько глупы, что в них верят только интеллектуалы»... знаешь, я не вижу другого способа решить это дело, кроме как отправить кого-нибудь на ферму Чапмена под прикрытием.

Последние пару дней Робин провела, готовясь к такому повороту разговора.

— Это означает, что сначала нужно посетить храм на Руперт-корт. Я обдумала это: ты не можешь просто так появиться на ферме Чапмена, тебя должны туда пригласить, а это означает, что тебя вербуют в одном из храмов. Тому, кто придет на Руперт-корт, понадобится полностью проработанная легенда с предысторией, которую можно использовать при первом контакте с членами церкви, и я думаю, что надо выглядеть так, как будто у тебя уйма денег, чтобы тебя посчитали действительно стоящим вербовки.

Страйк, прекрасно понимая, что выслушивает самопрезентацию Робин на роль человека под прикрытием, сказал:

— И я предполагаю, ты не допускаешь мысли, что Барклай, Шах или Литтлджон были бы убедительны в роли богачей, настойчиво ищущих бога?

— Ну, — ответила Робин, — я сомневаюсь, что Барклай продержался бы дольше часа, прежде чем вышел из себя при виде всего безобразия. А Литтлджон был бы идеален, если бы в этой церкви принимали обет молчания…

Страйк рассмеялся.

— ...у Дэва маленькие дети, так что он вряд ли захочет уехать на несколько недель. Мидж — вполне вероятная кандидатура, но она никогда раньше не работала под прикрытием. Я знаю, что тоже не работала, не погружалась полностью и надолго в образ, — быстро произнесла Робин, прежде чем Страйк успел что-то сказать, — но никто не раскрывал мое прикрытие, даже когда я целый день была в образе Венеции Холл в Палате общин^14.

— А что, если работа займет несколько недель? — спросил Страйк.

— Тогда я буду под прикрытием все эти недели, — слегка пожала плечами Робин.

Так уж вышло, что Страйк уже решил, что Робин лучше всего подходит для этой работы, но у него была еще одна причина принять ее кандидатуру. Вынужденная разлука на несколько недель, пока она будет на ферме Чапмена, могла бы немного осложнить ее отношения с Райаном Мёрфи, а о большем Страйк и не мечтал. Однако, поскольку он не хотел соглашаться слишком охотно, чтобы его не заподозрили в скрытых мотивах, он просто кивнул и сказал:

— Хорошо, что ж, это может сработать. Однако все нужно хорошенько обдумать.

—Согласна. На ферме Чапмена я не смогу носить парик, поэтому предлагаю радикальную смену стрижки.

— Это как? — не сразу сообразив, переспросил Страйк. Ему нравились ее волосы.

— Мне придется, я уже несколько лет хожу рядом с Руперт-корт. Нам совсем не нужно, чтобы кто-нибудь узнал меня, особенно если они видели, как я входила или выходила из нашего офиса.

— Ладно, справедливое замечание, — сказал Страйк, — но нет необходимости брить голову.

— Я не пытаюсь попасть в кришнаиты, — возразила Робин. — Я подумала, может быть, подойдет короткая стрижка и окраска в приятный яркий цвет. Девушка, получившая частное образование, хочет выглядеть немного альтернативно, но не настолько радикально, чтобы напугать своих родителей и заставить их перестать оплачивать ее счета. Может быть, у нее недавно был тяжелый разрыв отношений, и, например, теперь ей нужно обрести цель в жизни и заполнить душевную пустоту, которую, по ее планам, должна была занять несостоявшаяся свадьба.

— Ты уже успела хорошо все продумать, — усмехнулся Страйк.

— Конечно, продумала. Я хотела заполучить эту работу.

— Почему? — спросил Страйк. — Почему ты так сильно этого хочешь?

— Меня всегда интересовало манипулирование сознанием. Мы чуть-чуть затрагивали эту тему в университете.

Робин изучала психологию до того, как бросила обучение. То, что они со Страйком оба не получили высшее образование, было одной из их общих особенностей.

— Звучит неплохо, проработай полную легенду, и мы сможем скорректировать наше расписание так, чтобы с утра по субботам ты смогла посвятить время работе в той церкви.

— Единственная проблема — это одежда, — заметила Робин. — Не похоже, что у меня куча денег, если судить по одежде.

— Ты всегда выглядишь великолепно, — сказал Страйк.

— Спасибо, — сказала Робин, слегка покраснев, — но если я собираюсь убедить ВГЦ, что у меня много денег, то такие вещи, как эта, — она подняла свою сумку, которую купила шесть лет назад, — не помогут. Полагаю, я могла бы взять напрокат пару дизайнерских нарядов и сумочек. Я никогда этого не делала, но я знаю, что это возможно.

— Вероятно, я могу помочь с этим, — неожиданно сказал Страйк.  — Ты могла бы позаимствовать кое-что у Прю.

— У кого?

— У моей сестры, — сказал Страйк. — Пруденс. Она психотерапевт.

— О, — отозвалась заинтригованная Робин.

До того момента она встречалась только с двумя из восьми сводных братьев и сестер Страйка, да и то мельком. Отношения в его семье были, мягко говоря, непростыми. Страйк был незаконнорожденным сыном рок-звезды, которого он видел всего два раза за свою жизнь, его покойную мать пресса обычно называла супергрупи^15. Робин знала, что Страйк, наконец, согласился несколько месяцев назад встретиться со своей сводной сестрой Пруденс. Но она понятия не имела, что у них теперь такие отношения, что та может одолжить дорогую одежду для напарницы своего брата-детектива.

— Я думаю, у вас примерно одинаковый…. — Страйк сделал неопределенный жест, вместо того чтобы сказать «размер». — Я спрошу ее. Возможно, тебе придется заехать к ней домой, чтобы все примерить.

— Нет проблем, — сказала Робин, слегка озадаченная. — Это будет здорово, если Пруденс будет не против пожертвовать чем-нибудь из своего гардероба совершенно незнакомому человеку.

— Ты не совсем незнакомый человек, я все ей о тебе рассказал, — сказал Страйк.

— Что ж... значит, все хорошо? — спросила Робин. — Вы с Пруденс ладите?

— Да, — ответил Страйк. Он сделал еще глоток пива. — Она нравится мне гораздо больше, чем кто-либо из других детей моего отца — хотя было бы с кем сравнивать, надо признать.

— Тебе нравится Ал, — сказала Робин.

— Отчасти. Он все еще зол на меня за то, что я не пошел на эту чертову вечеринку в честь Рокби. Куда ты сейчас направляешься?

— Сменяю Дэва в Бекслихите^16, — сказала Робин, проверяя время на своем телефоне. — Вообще-то, мне пора идти. А ты куда?

— После обеда я свободен. Отсканирую эти материалы в офисе и отправлю тебе по электронной почте, — сказал Страйк, указывая на картонную папку с документами, которую Колин Эденсор вручил Робин.

— Отлично, — сказала Робин. — Тогда увидимся завтра.

6

Слабая черта на четвертом месте. Завяжи мешок. Хулы не будет, хвалы не будет.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Робин прошла пешком примерно шесть минут от «Золотого льва» до станции метро «Грин-парк», занимаясь тем, чего она решительно приучала себя не делать последние восемь месяцев: размышляла о Корморане Страйке в контексте, не связанном с работой и дружбой.

Долго не признаваемое понимание того, что она влюблена в своего делового партнера, обрушилось на Робин Эллакотт в прошлом году, когда она узнала, что у того был тщательно скрываемый от нее роман. В тот момент Робин решила, что единственный выход — это разлюбить его, и именно поэтому несколько недель спустя она согласилась на первое свидание с Райаном Мёрфи.

С тех пор она делала все возможное, чтобы держать свое сознание крепко закрытым от того, что она могла испытывать к Страйку, надеясь, что любовь увянет и умрет из-за недостатка внимания. На практике это означало, что она решительно старалась не думать о нем, когда оставалась одна, и отказывалась даже пытаться сравнивать его с Мёрфи, как это на крестинах делала Илса. Когда, несмотря на все ее усилия, вторгались некоторые нежелательные воспоминания — о том, как они обнялись со Страйком в день свадьбы или об опасном «пьяном» моменте возле бара «Ритц» в тридцатый день рождения Робин, когда он наклонился к ней для поцелуя, — она напоминала себе, что ее напарник-детектив — совершенно счастливый холостяк, периодически наслаждающийся романами с женщинами, как правило, очень красивыми. Ему сорок один год, он никогда не был женат, по своей воле жил один в спартанского вида мансарде над офисом и имел глубоко укоренившуюся склонность возводить барьеры на пути к душевной близости. Хотя с Робин он немного ослабил оборону, она не забыла, как быстро он снова закрылся от нее после того вечера в «Ритце». Короче говоря, Робин теперь пришла к выводу, что если она чего-нибудь когда-нибудь и хотела, то Страйк вообще никогда и ничего не хотел.

Поэтому было приятно и легко находиться рядом с Мёрфи, который так явно хотел быть с ней. Кроме того, сотрудник уголовного розыска был красив и умен, у них была общая следственная работа, что составляло очень приятный контраст с ее бывшим мужем Мэтью, хорошо оплачиваемым бухгалтером, который никогда не понимал выбора профессии Робин и считал его эксцентричным и небезопасным. Также в жизнь Робин снова вернулся секс. Более того, сексуальная жизнь приносила ей больше наслаждений, чем во времена ее замужества.

И все же между ней и Райаном оставалось что-то такое, что ей было трудно определить. Возможно, лучше всего это можно было назвать настороженностью, и она была уверена, что это объяснялось тем, что в прошлом у каждого из них был распавшийся брак. Оба знали, как сильно люди, находящиеся в близких отношениях, могут ранить друг друга, и поэтому относились друг к другу бережно. Наученная опытом жизни с Мэтью, Робин старалась не слишком много говорить с Райаном о Страйке, не упоминала его военный послужной список и не рассказывала никаких историй, которые выставляли бы его в слишком забавном или привлекательном свете. Теперь они с Мёрфи делились многими деталями своего прошлого, но Робин понимала, что она, как и Райан, рассказывает слегка «отредактированную» версию жизни. Возможно, это было неизбежно, как только тебе перевалило за тридцать. Было так легко открыть свое сердце Мэтью, с которым она познакомилась в школе. В то время она верила, что рассказывает все свои секреты, хотя, оглянувшись назад, поняла, как мало в то время она могла рассказать. Робин потребовалось шесть месяцев, чтобы рассказать Райану о жестоком изнасиловании, положившем конец ее обучению в университете, и она не упомянула о том, что основной причиной, приведшей к краху ее брака, были постоянные подозрения и ревность Мэтью к Страйку. Со своей стороны, Райан никогда много не рассказывал о своих годах пьянства и озвучил ей то, что, как она подозревала, было урезанным отчетом о расставании со своей бывшей женой. Она предполагала, что в конце концов они еще вернутся к этим темам, если их отношения продолжатся. Тем временем личная жизнь без скандалов из-за ревности и мучительных обид стала очень приятной переменой.

Учитывая все это, размышления об эмоциональном подтексте разговора со Страйком не привели бы ни к чему хорошему и могли бы заставить Робин почувствовать, будто она изменяет Мёрфи. Страйк, вероятно, мог без опаски говорить «Ты всегда великолепно выглядишь» и «Я все рассказал о тебе своей сестре», потому что теперь у нее были постоянные отношения с другим мужчиной. Спускаясь в метро, она твердо сказала себе, что Страйк — ее лучший друг, не более того, и заставила себя вернуться мыслями к работе в Бекслихите.

7

В переносном смысле слова здесь намечается возможность концентрации всего того зла, которое было на предыдущих ступенях еще не окончательно побеждено. На время это зло получает возможность действовать вновь.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Страйк собирался вернуться в офис, как только допьет свою пинту пива, но в «Золотом льве» было так комфортно, что ему пришло в голову, что он мог бы с таким же успехом прочитать документы, предоставленные Колином Эденсором, здесь, где вдобавок продают пиво. Поэтому он купил себе еще одну пинту, воспользовался первой же возможностью, чтобы пересесть со своего барного стула на освободившийся кожаный диванчик у стола, расположенного чуть ниже, и раскрыл папку. Внутри нее на самом верху стопки бумаг лежала распечатка объемного электронного письма сэру Колину от покойного Кевина Пёрбрайта.

Дорогой Колин,

Заранее приношу извинения, если письмо будет длинным, но вы спрашиваете о том, как моя семья была связана со Всемирной гуманитарной церковью, о том, как я решил уйти от них и прочее. Итак, дело обстоит следующим образом.

Моя мать вступила в ВГЦ, когда мне было три года, а моим сестрам было шесть и восемь лет. Важно отметить, что моя мать — меня учили называть ее Луизой, потому что ВГЦ запрещает называть близких родственников не по именам — неглупая женщина. Она росла в бедности, и у нее никогда не было шанса поступить в университет или что-то в этом роде, но она умная. Она вышла замуж за моего отца совсем юной, но он ушел из семьи, когда мне исполнился один год. Я помню, что Луиза была красивой, когда была моложе.

Я не знаю, когда она впервые услышала речь Джонатана Уэйса, но знаю, что она влюбилась в него. Многие женщины в ВГЦ от него без ума. Как бы то ни было, она собрала все вещи в нашей квартире, предоставленной муниципалитетом, и увезла нас на ферму Чапмена. (Мне пришлось собрать все это воедино из того, что мои сестры рассказали мне позже, потому что я ничего не помню о нашей жизни до ВГЦ).

После этого у нас не осталось других вариантов, кроме проживания в общине ВГЦ. На самом деле это обычное явление. Люди отдают все свои средства церкви, чтобы доказать свою решимость следовать правилам новой жизни. Некоторые прихожане даже продают свои дома и отдают все деньги церкви.

Ферма Чапмена — это место, где была основана ВГЦ. Там похоронены пять пророков, и поскольку это место находится в сельской местности, а не в городе, туда, как правило, направляют прихожан для дополнительной идеологической обработки, если они в этом нуждаются. Есть и другие филиалы, и моя старшая сестра Бекка провела три года в Бирмингеме в одном из них (сейчас она занимает довольно высокое положение в церкви), а Эмили разрешили ходить собирать деньги, но мы с Луизой никогда не покидали ферму.

ВГЦ учит, что обычные семейные связи или моногамные сексуальные отношения являются формой материалистического обладания. Если ты хороший человек, ты духовно связан со всеми членами церкви, и ты всех их одинаково любишь. Луиза старалась придерживаться этого, как только мы оказались там, но мы трое всегда знали, что она наша настоящая мать. В коммуне по большей части обучение детей состоит из чтения и заучивания наизусть книг, одобренных ВГЦ, но Луиза украдкой учила меня, Бекку и Эмили таким вещам, как таблица умножения, например, когда мы чистили цыплят.

Когда я был совсем маленьким, я действительно думал, что Джонатан Уэйс — мой отец. Мы все называли его «Папа Джей», и я знал о семейных отношениях, потому что они упоминались в Библии и других священных книгах, которые мы изучали. Осознание, что я на самом деле не имею отношения к Папе Джею, пришло не сразу. Маленькому ребенку понять такие вещи было очень сложно, но ты просто живешь с этим, потому что так поступали все остальные.

Мазу Уэйс, жена Папы Джея, выросла на ферме Чапмена. Она жила там во времена Коммуны Эйлмертон…

Страйк перестал читать, уставившись на последние четыре слова.

Во времена Коммуны Эйлмертон.

Времена Коммуны Эйлмертон.

Коммуны Эйлмертон.

Ветхие сараи, хулиганистые дети, разгуливающие по двору братья Краузер, странная круглая башня, одиноко стоящая на горизонте, как огромная шахматная фигура — он увидел все это снова. Его обкуренная мать, пытающаяся сплести венки из ромашек для маленьких девочек, ночи в обветшавших помещениях без замков на дверях, постоянное ощущение, что все вышло из-под контроля, и детский инстинкт подсказывает: что-то не так, где-то рядом таится неясная и незримая опасность.

До этого момента Страйк понятия не имел, что ферма Чапмена — то самое место. Когда он жил там, оно называлось ферма Форджмена, и обитали там очень разные семьи, которые обрабатывали землю, размещаясь в нескольких захудалых домишках, а их деятельностью руководили братья Краузер. Хотя в Коммуне Эйлмертон не было и намека на религию, презрительное отношение Страйка к культам основывалось непосредственно на опыте, полученном в ходе проживания в течение шести месяцев на ферме Форджмена. Это был самый несчастливый период его нестабильного и трудного детства. В коммуне над всеми властвовал старший брат из семьи Краузеров, поджарый, сутулый мужчина с сальными волосами, длинными черными бакенбардами и загнутыми вверх длинными усами. Перед глазами Страйка как живое вставало восхищенное лицо его матери, слушающей выступление Малкольма Краузера перед членами коммуны при свете камина, излагающего свои радикальные убеждения и личную философию. Он также помнил свою собственную неистребимую неприязнь к этому человеку, которая переросла в интуитивную антипатию.

К тому времени, когда полиция нагрянула на ферму, Леда уже перевезла свою семью в другое место. Шесть месяцев — это самый долгий срок, который Леда могла вынести, оставаясь на одном месте. Вернувшись в Лондон и прочитав в газетах о действиях полиции на ферме, она отказывалась верить, что Коммуна преследуется отнюдь не за пацифизм, легкие наркотики и философию возвращения к истокам. Долгое время она настаивала на том, что Краузеры никак не могли совершить то, в чем их в конечном итоге обвинили, не в последнюю очередь потому, что ее собственные дети говорили ей, что они остались невредимыми. Только прочитав отчеты о судебном процессе, Леда неохотно согласилась с тем, что ее семье просто повезло. И с тем, что эта якобы пасторальная идиллия на деле оказалась рассадником педофилии. Характерно, что она посчитала всю эту историю скорее исключением из правил, а затем продолжила свое беспокойное существование, которое означало, что ее сын и дочь, когда их не оставляли на попечение тети и дяди в Корнуолле, постоянно переезжали из одного небезопасного жилища в другое и попадали в непонятные ситуации, когда ей заблагорассудится.

Страйк выпил треть от второй пинты пива, прежде чем снова вернуться к чтению письма.

Мазу Уэйс, жена Папы Джея, выросла на ферме Чапмена. Она жила там во времена Коммуны Эйлмертон, и теперь это место стало похоже на ее личное королевство. Я не думаю, что она когда-либо бывала в филиалах ВГЦ в Бирмингеме или Глазго, и она лишь изредка ездит Лондонский храм. Я всегда боялся Маму Мазу, как полагается называть ее прихожанам церкви. Она похожа на ведьму: очень белое лицо, черные волосы, длинный заостренный нос и странные глаза. Она всегда надевала мантии вместо спортивных костюмов, которые мы все были вынуждены носить. Когда я был маленьким, мне снились кошмары о Мазу, в которых она подглядывала за мной через замочные скважины или наблюдала за мной сквозь окна.

Для Мазу был важен контроль. Это действительно трудно объяснить тому, кто с ней не встречался. Она могла заставить людей делать что угодно, даже причинять себе боль, и я ни разу не видел, чтобы кто-нибудь отказывался. Одно из моих самых ранних воспоминаний о ферме Чапмена — это подросток по имени Джордан, хлещущий себя по лицу кожаным кнутом. Я помню его имя, потому что Джонатан Уэйс обычно пел духовную песню «Кати свои волны, Иордан, кати»17 всякий раз, когда видел его. Джордан был намного крупнее Мазу, и он стоял на коленях, его лицо было покрыто рубцами, и он продолжал хлестать себя, пока она не сказала, что можно остановиться.

Несмотря на то, что все говорили мне, какой хорошей и святой была Мазу, я всегда считал ее ужасным человеком. Оглядываясь сейчас назад, я понимаю, что ненависть к Мазу стала исходной точкой в моих сомнениях в идеях всей церкви, хотя в то время я просто думал, что Мазу была плохой, а совсем не о том, что вся эта церковь с ее культом была гнилой изнутри.

Мазу никогда не любила Луизу, и всегда старалась, чтобы ей давали самую сложную работу на ферме: на улице в любую погоду. Когда я стал старше, я понял, что это произошло потому, что Джонатан и моя мать спали вместе. Мазу никогда не нравились женщины, с которыми спал Джонатан.

Объяснить, как я перестал верить, сложно.

Через несколько лет после того, как мы присоединились к ВГЦ, на ферму Чапмена переехала новая семья, по фамилии Доэрти: мать, отец и трое детей. Дейрдре Доэрти снова забеременела, пока они жили на ферме, и родила четвертого ребенка, эту девочку Мазу назвала Линь. (Мазу имеет право давать имена всем детям, родившимся на ферме Чапмена. Она часто ищет в «И цзин, или Книге перемен», как следует назвать ребенка. «Линь» — так называется одна из гексаграмм^18).

Мне было 12 лет, когда отец семьи, Ральф, сбежал из коммуны посреди ночи, забрав с собой троих старших детей. На следующее утро нас всех вызвали в храм, и Джонатан Уэйс объявил, что Ральф Доэрти был материалистом и эгомотивным человеком, в то время как его жена, которая осталась с Линь, была ярким примером чистой духом. Помню, что мы все аплодировали ей.

Я был очень смущен и шокирован уходом Ральфа и детей, потому что я никогда не видел, чтобы кто-то поступал так раньше. Нас всех учили, что уход из церкви разрушит нашу жизнь, что материалистическое существование буквально убьет тебя после того, как ты был чистым духом, что в итоге ты сойдешь с ума и, вероятно, совершишь самоубийство.

Затем, через несколько месяцев после ухода Ральфа, Дейрдре была исключена. Это потрясло меня даже больше, чем уход Ральфа. Я не мог себе представить, какой грех могла совершить Дейрдре, чтобы вынудить ВГЦ выгнать ее. Обычно, если кто-то делал что-то не так, его наказывали. Если человек действительно заболевал, ему могли разрешить уехать, чтобы обратиться за медицинской помощью, но из ВГЦ обычно не отпускали людей, если только они не были настолько сломлены, что не могли работать.

Дейрдре оставила в коммуне Линь, когда ушла. Мне следовало бы радоваться тому, что Линь вырастет чистой духом, а не погубит свою жизнь в материалистическом мире. Именно так на эту ситуацию смотрело большинство членов церкви, но не я. Хотя наши отношения с Луизой не были идеальным примером родственных связей, я знал, что она моя мать, и это было важно для меня. Втайне я думал, что Дейрдре следовало взять Линь с собой, и это была первая серьезная трещина в моих религиозных убеждениях.

Я узнал, почему Дейрдре была исключена, абсолютно случайно. Меня наказали за то, что я пнул или толкнул другого ребенка. Не могу вспомнить подробностей. Меня привязали к дереву, и я должен был остаться в таком положении всю ночь. Мимо прошли двое взрослых. Электрические фонарики на ферме запрещены, так что я не знаю, кто это был, но они перешептывались об исключении Дейрдре. Один рассказывал другому, что Дейрдре написала в своем дневнике, что Джонатан Уэйс изнасиловал ее. (Предполагается, что все члены церкви старше девяти лет должны вести дневники. Это часть религиозной практики. Наставники читают их раз в неделю).

Я знал, что такое изнасилование, потому что нас учили, что это одна из ужасных вещей, которые случаются в материалистическом мире. Внутри церкви люди занимаются сексом со всеми, кто этого хочет, и это способ укрепления духовных связей. Нас учили, что изнасилование — это нечто иное, насильственная форма материалистического обладания.

Не могу передать вам, что я почувствовал, услышав, что Дейрдре обвинила Папу Джея в изнасиловании. Все объясняется тем, какие идеи мне привили: помню, я тогда подумал, что предпочел бы остаться привязанным к этому дереву на целую неделю, чем услышать то, что я только что услышал. Меня воспитывали в убеждении, что Джонатан Уэйс был самым близким к Богу существом на земле. Церковь учит, что позволять себе плохие мысли о нашем лидере или о самой церкви означает, что Враг работает внутри тебя, чтобы воскресить ложное «я», поэтому я попробовал петь молитвы там, в темноте, что является одним из приемов, которым тебя учат останавливать негативные мысли, но я так и не смог забыть то, что я услышал о Папе Джее.

С тех пор мне становилось все хуже и хуже. Я никому не мог поведать об услышанном: во-первых, если бы Мазу узнала, что я рассказываю подобную историю, одному Богу известно, что она заставила бы меня сделать с собой. Я пытался подавить все свои плохие мысли и сомнения, но трещина в моей вере становилась все шире и шире. Я начал замечать лицемерие, контроль, несоответствия в учении. Они проповедовали любовь и доброту, но были безжалостны к людям за то, что те не могли исправить. Например, Линь, дочь Дейрдре, начала заикаться, когда была еще совсем маленькой. Мазу постоянно насмехалась над этим. Она сказала, что Линь может перестать заикаться, если захочет, и ей нужно усерднее молиться.

К этому времени моя старшая сестра Бекка прошла совершенно другой курс обучения, отличный от всех нас, путешествуя по стране вместе с Уэйсом и помогая проводить семинары и тренинги по саморазвитию. Моя другая сестра Эмили очень завидовала Бекке. Иногда ей удавалось присоединиться к миссионерским выездам, но не так часто, как Бекке.

Они обе смотрели свысока на меня и Луизу, недотеп, которые годились только для того, чтобы жить на ферме.

У меня было очень много прыщей в подростковом возрасте. Когда члены ВГЦ выходят на публику, они должны выглядеть ухоженными и симпатичными, но Линь, Луизе и мне не разрешали выходить даже для сбора денег на улице, потому что мы не соответствовали светлому образу церкви, мне все портили мои прыщи, а Линь — ее заикание. Луиза рано поседела и выглядела намного старше своих лет, вероятно, из-за того, что все время работала на улице.

Что было дальше — сложно описывать. Теперь я понимаю, что стал планировать покинуть церковь, когда мне было почти 23, но поскольку ты никогда не отмечаешь там дни рождения, я узнал, в какой день родился, только когда ушел и отыскал официальные бумаги о своем рождении.

Мне потребовалось больше года, чтобы действительно решиться уйти, отчасти потому, что мне нужно было набраться смелости. Я не могу не подчеркнуть, как настойчиво церковь внушает тебе, что ты не сможешь выжить снаружи, что ты обязательно сойдешь с ума и покончишь с собой, потому что материалистический мир испорчен и жесток. Но главное, что меня сдерживало, это то, что я хотел, чтобы Луиза поехала со мной. Что-то было не в порядке с ее суставами. Я раньше не слышал об артрите до того, как ушел из церкви, но думаю, что у нее эта болезнь. Суставы были опухшими, и я знаю, что она часто испытывает боль. Конечно, ей сказали, что это признак духовной нечистоты.

Однажды, когда мы с ней работали на ферме с домашним скотом, я стал рассказывать ей о своих сомнениях. Она начала буквально трястись, а потом сказала мне, что я должен пойти в храм и помолиться о прощении. Затем она начала читать мантру, чтобы заглушить мои слова. Ничто из сказанного не доходило до нее. В конце концов, она просто сбежала от меня.

Я боялся, что она расскажет Главам Церкви о моих сомнениях, и понял, что нужно немедленно уходить, поэтому перелез через забор ранним утром следующего дня, предварительно украв немного наличных из одного из ящиков для сбора пожертвований. Я искренне боялся, что упаду замертво, как только попаду во внешний мир, а если пойду один по темной дороге, то Утонувший пророк выйдет из-за деревьев и будет гнаться за мной.

Раньше я надеялся, что Луиза последует за мной, что мой уход пробудит что-то в ней, но прошло почти четыре года, а она все еще там.

Извините, за слишком длинное письмо, но это вся история целиком.

Кевин

На этом распечатка первого электронного письма закончилась. Страйк взял вторую и, отхлебнув еще пива, продолжил чтение.

Дорогой Колин,

большое спасибо за ваше письмо. Я не чувствую себя храбрым, но действительно ценю, что вы так говорите. Но, возможно, вы больше так не будете думать, прочитав следующее.

Вы спрашивали о пророках и Явлениях. Мне действительно трудно писать об этом, но я расскажу столько, сколько смогу.

Мне было всего шесть лет, когда Дайю Уэйс утонула, так что я почти ничего не помню о ней. Знаю, что она мне не нравилась. Она была принцессой для Мазу, и к ней всегда относились по-особому, и предоставляли гораздо больше свободы, чем остальным маленьким детям.

Однажды рано утром одна из девочек-подростков, живущих на ферме, взяла Дайю с собой на овощной рынок (церковь продавала продукты с фермы в местные магазины), и на обратном пути они пошли на пляж Кромера. Они обе пошли купаться, но с Дайю что-то случилось, и она утонула.

Очевидно, что это огромная трагедия, и неудивительно, что Мазу была опустошена, но после этого она стала довольно странной и мрачной, и, оглядываясь назад, я думаю, что именно этим объясняется ее жестокость по отношению к моей матери и детям в целом. Особенно ей не нравились девочки. У Джонатана была дочь от предыдущего брака, Эбигейл. Мазу отправила ее с фермы Чапмена в другой филиал ВГЦ после смерти Дайю.

Не могу точно сказать, когда возникла идея о том, что Дайю является своего рода божеством, но со временем она стала им, благодаря усилиям Джонатана и Мазу. Они называли ее пророком и утверждали, что она говорила все эти духовные прорицания, которые затем стали частью церковной доктрины. Даже смерть Дайю стала в некотором роде священной, как будто она была чистой духом и растворилась в материальном мире. Моя сестра Бекка порой утверждала, что Дайю обладала даром быть невидимой. Не знаю, действительно ли Бекка верила в это или просто хотела выслужиться перед Джонатаном и Мазу, но идея о том, что Дайю могла исчезать еще до того, как утонула, тоже стала частью мифа.

На момент смерти Дайю на ферме Чапмена уже были похоронены два человека. Я никогда не знал первого парня. Это был американец по имени Расти Андерсен, который раньше жил на клочке земли на окраине Коммуны Эйлмертон. Он когда-то служил в армии и был тем, кого, кажется, в наши дни называют «выживальщиком»19. Мазу и Джонатан утверждали, что Андерсен присоединился к церкви перед смертью, но я не знаю, правда ли это. Однажды ночью пьяный водитель сбил его насмерть на дороге за пределами фермы, и они похоронили его на ферме.

Другого человека, похороненного на этой земле, звали Александр Грейвс, он умер, когда ему было лет двадцать. Он точно был членом церкви. Я смутно помню, что он был странным и все время напевал мантры. Семья Грейвса похитила его, когда он ходил по улицам и собирал деньги для ВГЦ, но вскоре после того, как они отвезли его в дом семьи, он покончил с собой. Он оставил завещание, в котором говорилось, что он хочет быть похороненным на ферме, так оно и было исполнено.

Мы все знали истории Андерсена и Грейвса, потому что Джонатан и Мазу использовали их в качестве наглядных уроков, иллюстрирующих опасность ухода с фермы, то есть из церкви.

Со временем Андерсен и Грейвс тоже стали пророками — похоже, Дайю нуждалась в компании. Андерсен стал Раненым пророком, а Грейвс — Украденным пророком, и их якобы священные изречения тоже стали частью церковной доктрины.

Четвертым пророком стал Гарольд Коутс. Он был лишенным практики врачом, который тоже работал на этой земле со времен общины Эйлмертон. Несмотря на то, что церковь запрещает все лекарства (наряду с кофеином, сахаром и алкоголем), Коутсу разрешалось выращивать травы и лечить незначительные травмы, потому что он был одним из нас. Они сделали Коутса Исцеляющим пророком почти сразу же, как только он был похоронен.

Последним пророком была Маргарет Кэткарт-Брайс, которая была неприлично богатой вдовой какого-то бизнесмена. Ей было за 70, когда она приехала на ферму, и она была без ума от Джонатана Уэйса. Ее лицо подтягивали столько раз, что оно стало упругим и блестящим, и она носила такой большой серебристый парик. Маргарет дала Уэйсу достаточно денег, чтобы капитально отремонтировать ферму Чапмена, которая действительно нуждалась в ремонте. Маргарет, должно быть, прожила на ферме семь или восемь лет, прежде чем умерла и оставила все свое состояние Совету Глав. Так она стала Золотым пророком.

Как только они получили в свои руки все деньги Маргарет, они построили бассейн со статуей Дайю в центре, в новом внутреннем дворе. Затем они выкопали четыре тела, которые уже были похоронены, и перезахоронили их в новых могилах вокруг бассейна. На новых захоронениях были написаны не их настоящие имена, а только их звания как пророков. Для Дайю не было могилы, потому что ее тело так и не нашли. Следствие установило, что она попала в сильную приливную волну^20 недалеко от берега, и ее просто унесло прямо в море. Так что в ее честь была установлена статуя в бассейне.

Все пять пророков были включены в доктрину религии, но Дайю, то есть Утонувший пророк, всегда была самой важной из них. Она была единственной, кто мог благословить тебя, но она прокляла бы тебя, если бы ты сбился с пути.

То что я, скажу сейчас, будет трудно понять людям, которые не видели это собственными глазами.

Духи реальны. Существует иной мир. Я знаю это точно. ВГЦ — плохая и коррумпированная организация, но это не значит, что часть из того, во что они верят, не соответствует действительности. Я видел сверхъестественные события, которые не имеют «рационального» объяснения. Джонатан и Мазу — плохие люди, и я не уверен, вызывали они светлых духов или демонов, но я видел — как они это делали. Разбивались бокалы, к которым никто не прикасался. Предметы парили в воздухе. Я видел, как Джонатан пел молитвы, а затем без посторонней помощи поднял грузовик прямо с земли. Они предупреждали нас, что нарушение правил приведет к тому, что Враг пошлет демонов на ферму, и, думаю, однажды я их видел: человеческие фигуры с головами свиней.

День смерти каждого пророка отмечается его Явлением. Не разрешается присутствовать на Явлении, если тебе не исполнилось 13 лет, и рассказывать об этом посторонним категорически запрещено. Мне неудобно описывать подробности этих Явлений, могу только сказать, что я видел абсолютное доказательство того, что мертвые могут возвращаться. Это не значит, что я считаю их по-настоящему святыми. Знаю только, что они возвращаются в годовщину своей смерти. Явление Украденного пророка всегда довольно пугающее, но Явление Утонувшего пророка, безусловно, самое худшее. Даже осознание того, что это скоро произойдет, меняет атмосферу на ферме Чапмена.

Не знаю, может ли Утонувший пророк материализоваться еще где-то, помимо фермы, но знаю, что она и другие все еще существуют в потустороннем мире, и я боюсь призвать ее, перестав верить в Явления.

Может быть, вы думаете, что я сумасшедший, но я говорю правду. ВГЦ — зло, они опасны, но есть другой мир, и они нашли путь туда.

Кевин

8

Движение вперед на пятой позиции означает... благоприятствует необходимость возносить жертвы и моления.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Через два дня после того, как они взялись за дело Эденсора и долго раздумывали над тем, с чего лучше начать, Страйк позвонил Робин из офиса. У нее был выходной, и она только пришла в парикмахерскую. Извинившись перед стилистом, уже взявшим в руки ножницы, Робин ответила.

— Привет. Что случилось?

— Ты просмотрела все документы Эденсора, которые я прислал?

— Да, — сказала Робин.

— Я тут немного поразмыслил, и первым делом неплохо было бы раздобыть данные переписи населения, чтобы выяснить, кто жил на ферме Чапмена последние двадцать лет. Если мы сможем разыскать бывших членов ВГЦ, вероятно, нам удастся подтвердить некоторые утверждения Пёрбрайта о том, что там происходит.

— У тебя есть право доступа только к записям переписи до 1921 года, — сказала Робин.

— Знаю, — подтвердил Страйк, который просматривал сайт «Национального архива»21, — вот почему сегодня вечером я угощаю Уордла карри. Хочешь прийти? Я слил ему того идиота, который платит за все фальшивыми десятками, и в ответ он согласился попытаться раздобыть полный полицейский отчет об убийстве Пёрбрайта. И, чтобы подмаслить его, мне придется раскошелиться на хороший карри, потому что я хочу убедить его достать нам еще и данные переписи.

— Извини, я не смогу прийти, — сказала Робин. — У Райана билеты в театр.

— А, — произнес Страйк, потянувшись за электронной сигаретой. — Ладно, подумал, что стоит спросить.

— Извини, — сказала Робин.

— Без проблем, у тебя сегодня выходной, — ответил Страйк.

— Вообще-то сегодня я собираюсь подстричься, — сообщила Робин из желания показать, что она все же работает над этим делом, даже если в этот вечер ей не удастся встретиться со знакомым полицейским Страйка.

— Да? Какой цвет выбрала?

— Не знаю, — ответила Робин. — Я только что села.

— Окей, что ж, собирался еще спросить, не могла бы ты завтра вечером зайти к Пруденс. Она с радостью одолжит тебе кое-что из одежды.

«Если только у Мёрфи не окажется на завтра билетов на гребаную оперу», — подумал Страйк.

— Это было бы здорово, — сказала Робин. — Где она живет?

— Строберри Хилл. Пришлю тебе адрес в сообщении. Нам придется встретиться там, до пяти я веду наблюдение за Йети.

Обговорив с Робин детали, Страйк завершил разговор и, нахмурившись, глубоко затянулся своей сигаретой. Мысль о том, что Мёрфи покупает билеты в театр, раздражала его, потому что это предполагало опасную степень прилагаемых усилий. Спустя восемь месяцев после начала отношений полицейскому, несомненно, следовало перестать притворяться, что он предпочел бы посмотреть пьесу вместо приличного ужина с последующим сексом. Оттолкнувшись от стола партнеров, Страйк вышел в приемную, где офис-менеджер Пат что-то печатала за своим столом. Очевидно, сквозь открытую дверь она слышала часть его разговора с Робин, потому что спросила с зажатой, как обычно, в зубах электронной сигаретой:

— Почему ты называешь его Йети?

— Потому что он выглядит как снежный человек, — сказал Страйк, наполняя чайник.

Мужчина, о котором шла речь, был состоятельным владельцем компании по разработке программного обеспечения, чья жена считала, что он посещает секс-работниц. Будучи вынужденным во время последней слежки ехать вместе с ним в переполненном лифте, Страйк мог засвидетельствовать тот факт, что объект был не только чрезвычайно высок, волосат и неопрятен, но и пах так, словно последнее посещение душа для него было далеким воспоминанием.

— Забавно, как борода то появляется, то исчезает, — сказала Пат, продолжая печатать.

— Это называется бритье, — пояснил Страйк, потянувшись за кружками.

— Ха-ха, — произнесла Пат. — Я говорю о моде. Бакенбардах и всем прочем.

В сознании Страйка всплыло неприятное воспоминание о Малкольме Краузере, сидящем у костра на ферме Форджмена: рядом с Краузером стояла маленькая девочка, и он уговаривал ее погладить свои усы, напоминающие руль.

— Хочешь чашечку чая? — спросил Страйк, отгоняя мысленный образ.

— Почему бы и нет, — ответила Пат низким, скрипучим голосом, из-за которого звонившие часто принимали ее за Страйка. — Кстати, женщина из Харгривз до сих пор не оплатила свой счет.

— Позвони ей, — распорядился Страйк, — и скажи, нам нужно, чтобы она рассчиталась до конца месяца.

— Конец наступит уже в понедельник.

— А у нее миллионы.

— Чем люди богаче, тем дольше они платят.

— В этом есть доля правды, — признал Страйк, ставя кружку Пат на ее стол, прежде чем вернуться в свой кабинет и закрыть дверь.

Следующие три часа он провел, пытаясь разыскать отсутствующего отца падчерицы Штыря. За последние пять лет этот человек сменил множество адресов, но поиски Страйка в конце концов привели к заключению, что мужчина теперь использует свое второе имя, вероятно, чтобы его не разыскивали в связи с алиментами, и проживает в Хакни. Если действительно это был тот самый человек, то работал он дальнобойщиком, что, несомненно, подходило мужчине, стремящемуся уклониться от родительских обязанностей.

Отправив своему сотруднику Дэву Шаху электронное письмо с просьбой установить наблюдение за одним домом в Хакни и сфотографировать всех, кто входил или выходил из него, Страйк отправился на встречу с Эриком Уордлом.

Страйк решил, что обычного дешевого индийского ресторана будет недостаточно, чтобы задобрить друга-полицейского, которого он намеревался попросить об одолжении, связанном с переписью. Поэтому он забронировал столик в ресторане «Синнамон клаб», который находился в нескольких минутах езды на такси.

В здании ресторана когда-то была Вестминстерская библиотека, поэтому накрытые белыми скатертями столики располагались в большом просторном зале с выстроенными вдоль стен книжными шкафами. Страйк, пришедший первым, снял пиджак, ослабил галстук, заказал пинту пива и сел читать в телефоне дневные новости. Он понял, что Уордл появился, только когда тень полицейского упала на стол.

— Тут получше, чем в «Бомбей Балти», — прокомментировал Эрик, усаживаясь напротив Страйка.

— Да, что ж, в последнее время дела идут неплохо, — сказал тот, засовывая телефон в карман. — Как у тебя дела?

—  Жаловаться не на что, — ответил Уордл.

Во время их первой встречи друг Страйка Эрик Уордл был по-мальчишески красив. Сейчас, хотя он все еще был хорош собой, его некогда пышная шевелюра начала редеть, и выглядел он так, словно постарел больше, чем на прошедшие с момента той встречи шесть лет. Страйк знал, что морщинки вокруг рта и глаз Уордла появились не только из-за тяжелой работы: он потерял брата, а полгода назад от него ушла жена Эйприл, забрав с собой их трехмесячного малыша.

Разговор шел в обычном русле, пока оба изучали меню, и только после того, как официант принес Уордлу пинту пива и принял их заказ, полицейский протянул через стол папку.

— Это все, что я смог разузнать об убийстве Кевина Пёрбрайта.

— Твое здоровье, — произнес Страйк. — Как поживает наш друг-фальшивомонетчик?

— Арестован, — сказал Уордл, поднимая в тосте бокал, — и, думаю, удастся уговорить его помочь нам выйти на рыбку покрупнее. Вполне возможно, что ты обеспечил мне долгожданное продвижение по службе, так что ужин за мой счет.

— Я бы предпочел, чтобы ты отплатил мне бартером, — ответил Страйк.

— Я знал, что ты забронировал это место не ради прихоти, — вздохнул Уордл.

— Давай дождемся еды, и я все объясню.

Как только они приступили к еде, Страйк попросил об одолжении, ради которого пришел: о помощи Уордла в получении доступа к записям переписи населения, недоступных широкой публике.

— Откуда такой интерес к ферме Чапмена?

— Это главный штаб Всемирной гуманитарной церкви.

— О, — сказал Уордл. — Вот оно что. Несколько лет назад Эйприл ходила на одну из их встреч. Подруга по йоге заинтересовалась этой церковью и взяла ее с собой. Закончилось тем, что подруга к ним присоединилась. А Эйприл ограничилась всего одним визитом.

Уордл прожевал и проглотил кусок, прежде чем добавить:

— Впоследствии она вела себя немного странно по этому поводу. Я разозлился, и ей это не понравилось, но высказался я об этом только потому, что мне не нравилась та баба, которая ее туда отвела. Она увлекалась кристаллами, медитацией и всякой подобной чушью. Ты знаком с такой категорией людей.

Страйк, который хорошо помнил, как Леда периодически повторяла мантру, скрестив ноги, перед нефритовым Буддой, подтвердил, что знаком, и спросил:

— Значит, Эйприл решила, что в этом что-то есть?

— Думаю, она заняла оборонительную позицию, потому что знала, как сильно ее друзья по йоге действуют мне на нервы... Вероятно, мне не стоило быть таким засранцем, — признался Уордл, угрюмо пережевывая. — Так какие данные переписи тебе нужны?

— Все, начиная с 91-го года.

— Черт подери, Страйк.

— Пытаюсь отследить бывших членов церкви.

Уордл приподнял брови.

— Ты должен быть осторожным.

— Что это значит?

— У них репутация людей, жестоко преследующих тех, кто пытается их дискредитировать.

— Это я слышал.

— Какую надуманную причину я назову бюро переписи населения? Там не так просто получить информацию.

— Пока что у меня есть принудительный контроль, физическое насилие, одно обвинение в изнасиловании и изрядная доля жестокого обращения с детьми.

— О, господи. Почему бы не добавить убийство и не получить полный комплект?

— Дай мне время, я занимаюсь этим делом всего два дня. Кстати говоря, насчет убийства Пёрбрайта…

— Тот же пистолет был использован в двух предыдущих перестрелках, связанных с наркотиками. Я не участвовал в расследовании, никогда не слышал об этом парне, пока ты мне не позвонил, но просмотрел материалы, — Уордл кивнул на папку. — Выглядит довольно однозначно. Судя по состоянию его комнаты, он, похоже, был не в себе. Взгляни на фотографию сверху.

Страйк отодвинул пустую тарелку, открыл папку и достал фотографию.

— Вот дерьмо.

— Да, и, вероятно, под остатками этого дерьма что-то скрыто.

На фотографиях была изображена маленькая и убогая комната, по которой были разбросаны предметы одежды и всякий мусор. Тело Пёрбрайта, накрытое полиэтиленом, лежало посреди пола. Кто-то — Страйк предположил, что Пёрбрайт — нацарапал на всех стенах какие-то слова.

— Прекрасный образец наркоманского декора, — сказал Уордл, когда официант ушел, забрав их тарелки.

— Что-нибудь пропало? Предполагалось, что он писал книгу о ВГЦ.

— Похоже, что он писал ее на стенах, — съязвил Уордл.

— Комната в точности в том виде, в каком обнаружил ее домовладелец. На дне шкафа нашли пакетик с гашишем и пачку двадцаток.

— В полиции считают, что его убили из-за пакетика с гашишем?

— Возможно, это все осталось без внимания. Вероятно, он стащил барахло у кого не должен был или разозлил не того клиента.

— Где находится это место?

— Каннинг-Таун.

— Отпечатки пальцев?

— Только Пёрбрайта.

— Как убийца проник внутрь и вышел, есть какие-нибудь идеи?

— Мы думаем, чтобы открыть входную дверь, воспользовались отмычкой.

— Продуманно, — Страйк достал блокнот и начал записывать.

— Да, весьма ловко. Парень с того же этажа утверждал, что слышал, как Пёрбрайт с кем-то разговаривал, прежде чем того впустить. Вероятно, думал продать товар. Сосед услышал тихий хлопок, и музыка у Пёрбрайта смолкла. Убийца, должно быть, использовал глушитель, потому что в противном случае половина улицы услышала бы выстрел, но вполне понятно, что его услышал сосед, потому что стены в здании не толще обычной фанеры. И вполне объяснимо, почему музыка затихла: пуля прошла сквозь Пёрбрайта и то старое радио, которое, как ты видишь, разлетелось на куски.

Страйк еще раз внимательно изучил фотографию комнаты Пёрбрайта. Разбитый вдребезги радиоприемник лежал на очень маленьком письменном столе в углу. Два провода были подключены к розеткам рядом с ним.

— Там было что-то еще.

— Да, похоже на провод для ноутбука. Пожалуй, ноутбук был единственной вещью в комнате, которую стоило украсть. Не знаю, для чего он возился с радиоприемником, если у него был ноутбук.

— Он был на мели, и, может быть, не знал, как скачивать музыку, — предположил Страйк. — Судя по тому, что я узнал о ферме Чапмена, с таким же успехом он мог бы воспитываться в конце восемнадцатого века, судя по опыту в области технологий.

Тут им подали карри. Страйк отодвинул полицейское досье в сторону, но оставил рядом с собой раскрытый блокнот.

— Итак, сосед слышит выстрел, музыка обрывается. Что потом?

— Сосед идет и стучит в дверь, — промычал Уордл, набивая рот пасандой из баранины, — но не получает ответа. Мы думаем, что стук напугал убийцу, и он ушел через окно, которое было обнаружено открытым, со следами на внешнем подоконнике, характерными для рук в перчатках.

— Насколько высоко расположено окно?

— Второй этаж, но прямо под окном — большой мусорный бак, в который можно удобно приземлиться.

— Никто не видел, как он вылезал из окна? — спросил Страйк, все еще делая пометки.

— Все жильцы, чьи окна выходили на задний двор, либо отсутствовали, либо были заняты чем-то внутри.

— Камеры видеонаблюдения как-то помогли?

— Есть небольшой фрагмент видеозаписи, на котором видно, как из этого района уходит коренастый парень в черном, который, возможно, несет ноутбук в сумке для продуктов, но нет четкого изображения лица. Вот, собственно, и все, что мне известно, — сказал Уордл.

Страйк убрал фотографию в полицейское досье, когда Уордл спросил:

— Робин все еще встречается с Райаном Мёрфи?

— Да, — сказал Страйк.

— Ты знаешь, что он алкоголик?

— Правда? — спросил Страйк, скрывая выражение своего лица за глотком пива. Робин так мало рассказывала ему о своих отношениях, что раньше он этого не знал. Возможно, подумал он (с проблеском чего-то сильно напоминающего надежду), Робин тоже не знала.

— Да. Однако сейчас в завязке. Но он был жутким пьяницей. Настоящим мудилой.

— В каком смысле?

— Агрессивно настроенным. Приставал к любой юбке. Однажды пристал к Эйприл. Я, черт подери, чуть не врезал ему.

— Серьезно?

— О, да, — повторил Уордл. — Неудивительно, что жена ушла от него.

Но выражение его лица погрустнело после того, как он произнес это, возможно, потому, что он вспомнил, что Мёрфи был не единственным человеком, от которого ушла жена.

— Но сейчас он уже не пьет? — спросил Страйк.

— Не пьет, — сказал Уордл. — Где здесь уборная?

После того как Уордл встал из-за стола, Страйк отложил нож и снова открыл полицейское досье, продолжая тыкать вилкой в говядину под соусом Мадрас и отправлять ее в рот. Он извлек результаты вскрытия трупа Кевина Пёрбрайта, пропустив описание смертельной травмы головы и сосредоточившись на строках, касающихся токсикологии. Патологоанатом обнаружил низкий уровень содержания алкоголя в организме, но никаких следов запрещенных веществ.

9

Но при искоренении зла не следует слишком торопиться. Это кончится плохо, потому что зло существовало так долго.

«И цзин, или Книга перемен»

Следующим вечером, когда Робин ехала на поезде к дому Пруденс в Строберри-Хилл, она чувствовала холодок на чересчур открытой шее. Она искренне надеялась, что бухгалтер агентства позволит возместить как деловые расходы хотя бы половину стоимости ее новой стрижки, потому что это был самый дорогой поход в парикмахерскую в ее жизни. Стрижка до подбородка, с длинной градуированной челкой, концы обесцвечены, а затем окрашены в бледно-голубой цвет. После первого удивленного взгляда, Мёрфи просиял и сказал, что ему очень нравится, когда они встретились накануне вечером. Правда это была или нет, но это помогло ей почувствовать себя более уверенно, когда они вошли в Театр Герцога Йоркского, чтобы посмотреть спектакль «Отец».

— Синий? — первым делом отметил Страйк, когда Робин села в «БМВ» возле станции Строберри-Хилл. — Выглядит неплохо.

— Спасибо. Я надеюсь, что это также несет послание: «Привет, у меня больше денег, чем мозгов».

— Может, так и будет, когда ты наденешь дорогую одежду, — сказал Страйк, выезжая с автостоянки.

— Как там Йети? — спросила Робин, когда они проезжали мимо длинной вереницы солидных вилл в эдвардианском стиле.

— Удручающе целомудрен, — ответил Страйк. — Но от человека с состоянием в пару миллионов ожидаешь, что он может позволить себе расческу.

— Тебе не нравится неряшливость, верно? — позабавилась Робин.

— Если дело касается человека, у которого есть выбор. Так тяжело, черт возьми, помыться?

Страйк повернул направо и сказал:

— Кстати, Дэв нашел того парня, которого разыскивает Штырь.

— О, отлично, — сказала Робин. Хотя она не питала иллюзий относительно глубоко преступной натуры Штыря, однажды он помог ей избежать нападения человека, подозреваемого в громком убийстве, за что она была ему благодарна. — Как поживает малышка?

— Он не сказал, но, надеюсь, встреча с отцом поднимет ей настроение… приехали…

Раньше, чем Робин ожидала, они свернули на подъездную дорогу к особенно большому дому в эдвардианском стиле, вид которого заставил Робин не только почувствовать себя неловко, но и с грустью вспомнить о своей собственной скромной квартирке, в которой ей приходилось почти постоянно терпеть громкую музыку от соседа сверху.

Входная дверь открылась прежде, чем они подошли к ней, и показалась сводная сестра Страйка, дочь известной актрисы и рок-звезды, отца Страйка. Пруденс была одета в простое черное платье, которое, по мнению Страйка, выглядело заурядно, но, как предположила Робин, его стоимость равнялась ее месячному платежу по ипотеке.

Как и у сэра Колина Эденсора, у Пруденс было лицо, которое не может не нравиться, по крайней мере, так показалось Робин. Хотя и не столь красивая, как ее мать-актриса, она была очень привлекательной, с веснушками на коже и длинными волнистыми черными волосами. Слегка раскосые с приподнятыми вверх уголками глаза и маленький улыбающийся рот придавали ей немного озорной вид. Она не была полной, скорее пышной. Робин, которая боялась, что она окажется худой и плоскогрудой, отметила это с облегчением.

— Входите, входите! Очень приятно познакомиться, — сказала Пруденс, улыбаясь и пожимая руку Робин.

— Мне тоже. Обычно у меня не такая прическа, — сказала Робин, сразу же пожалев об этом. Она только что увидела свое отражение в зеркале прихожей Пруденс. — Это все часть моего прикрытия.

— Ну, выглядит замечательно, — сказала Пруденс, прежде чем повернуться к Страйку и обнять его.

— Черт возьми, братец, молодец. Каждый раз, когда я тебя вижу, тебя становится все меньше.

— Если бы я знал, что это всех так осчастливит, ампутировал бы вторую ногу.

— Очень смешно. Проходите в гостиную. Я только что открыла бутылочку вина.

Она провела двух детективов в большую изысканную комнату. С прекрасными пропорциями, большими черно-белыми фотографиями на стенах, книжными шкафами и низким черным кожаным диваном на трубчатом металлическом каркасе, гостиная выглядела одновременно стильно и уютно.

— Итак, — сказала Пруденс, жестом показывая Страйку и Робин на диван и усаживаясь в большое кресло кремового цвета, прежде чем налить еще два бокала вина, — одежда. Могу ли я спросить, для чего она нужна?

— Робин надо выглядеть похожей на богатую девушку, которая достаточно свободна, чтобы присоединиться к культу.

— Культу?

— Ну, некоторые люди назвали бы это именно так, — помедлила Робин. — У них есть что-то вроде резиденции в сельской местности, я надеюсь, что меня завербуют, и я смогу проникнуть туда.

К удивлению обоих детективов, улыбка на лице Пруденс сменилась обеспокоенным выражением.

— Скажите мне, что это не ВГЦ, пожалуйста.

Вздрогнув, Робин взглянула на Страйка.

— Это очень быстрое умозаключение, — сказал он. — Почему ты думаешь, что это они?

— Потому что все началось в Норфолке.

— У тебя есть клиент, который был там? — спросил Страйк, внезапно догадавшись.

— Я не разбрасываюсь личными данными клиентов, Корморан, — сказала Пруденс насмешливо-строгим голосом, протягивая ему через кофейный столик бокал.

— Жаль, — беспечно бросил Страйк. — Нам бы найти бывших членов.

Пруденс пару секунд пристально смотрела на него, а затем сказала:

— Ну, поскольку я обязана сохранять конфиденциальность, я не могу…

— Да шучу я, — успокоил ее Страйк. — Я не выпытываю имя и адрес.

Пруденс с хмурым выражением лица сделала глоток вина.

Наконец она сказала:

— Я сомневаюсь, что вам легко удастся разговорить бывших членов. С такого рода принуждением связано много стыда, и зачастую имеется серьезная травма.

Увидев Корморана и Пруденс лицом к лицу, Робин впервые заметила сходство своего делового партнера с Джонни Рокби. У него и его сводной сестры были схожие четко очерченные челюсти и одинаково посаженные глаза. Она задавалась вопросом — у нее было три родных брата — каково это, впервые встретиться с кровным родственником, когда тебе за сорок. Но между братом и сестрой было нечто большее, чем едва заметное физическое сходство: они, казалось, пришли к негласному взаимопониманию.

— Хорошо, — сказала Пруденс в ответ на полушутливый вопрос Страйка, — я и правда лечу бывшего члена ВГЦ. На самом деле, когда он впервые рассказал о том, что с ним произошло, я подумала, что я не тот человек, который сможет помочь. Это отдельный вид работы, депрограммирование людей^22. Некоторые из них начинают злоупотреблять тем, чего были лишены внутри культа — например, едой и алкоголем. Некоторые предаются рискованному поведению в качестве реакции на высокий контроль и отслеживание всех их действий в прошлом. Приспособиться к свободной жизни непросто, и когда их просят снова вспомнить о своих страданиях и поступках, которые их заставляли совершать, это может вызвать чрезвычайное беспокойство.

— К счастью, я знакома с одним американским психотерапевтом, который работал со многими жертвами культов, поэтому я связалась с ним. Он провел несколько онлайн-консультаций с клиентом, которые ему очень помогли, и теперь уже я занимаюсь его терапией с некоторой помощью со стороны американца. Вот откуда я знаю о ВГЦ.

— Как клиент выбрался? — спросил Страйк.

— А что? Вас для этого наняли — вызволить кого-нибудь?

Страйк кивнул.

— Тогда вам необходимо быть очень осторожными, — серьезно сказала Пруденс. — Если этот человек чем-то похож на моего клиента, то он будет в крайне нестабильном состоянии, и если вы будете действовать жестко, то принесете больше вреда, чем пользы. Вы должны понять: люди в культах перепрограммированы. Ожидать, что они просто вернутся в нормальное состояние, нереалистично.

— Как твоему клиенту это удалось?

— Он… ушел не по своей воле, — нерешительно ответила Пруденс.

— Ты имеешь в виду, что его исключили?

— Дело было не… у него начались проблемы со здоровьем, — сказала Пруденс, — но большего я сказать не могу. Достаточно сказать, что ВГЦ не позволяет своим членам уйти по собственной воле, пока они не перестанут приносить пользу. Ты должна быть очень осторожной, Робин. Ты когда-нибудь читала Роберта Джея Лифтона? Его труд «Преобразование мышления и психология тотализма»23? Или книгу «Борьба с контролем культа над разумом» Стивена Хассена^24?

Робин покачала головой.

— Я одолжу тебе свои экземпляры. Отдам их тебе перед уходом. Способность распознавать их методы поможет тебе противостоять им.

— Робин умна, — сказал Страйк. — Она не купится на все это.

— Быть умным само по себе не достаточно для защиты, — возразила Пруденс. — Ограничение в еде, принудительное пение мантр, жесткий контроль над физическим окружением, копание в твоей душе в поисках мест, на которые стоит посильнее надавить, сильная любовь в одно мгновение и моментальное последующее унижение… мы все уязвимы, умны или нет…

— Ладно, — сказала Пруденс, вставая, — пойдем, примерим кое-какую одежду.

— Это так любезно с твоей стороны, Пруденс, — поблагодарила Робин, когда психотерапевт повела ее наверх.

— Это не совсем любезность, — сказала Пруденс, снова улыбаясь. — Мне до смерти хотелось познакомиться с тобой, учитывая, что ты явно самый важный человек в жизни Корма.

Эти слова вызвали у Робин ощущение удара электрическим током.

— Он… он тоже очень важен для меня.

Они миновали открытую дверь очень захламленной спальни, которая, как Робин сказала бы наверняка, принадлежала подростку. В этот момент из нее выскочила черноволосая девушка в мини-юбке, держа в одной руке кожаную куртку, а в другой — сумку.

— Ой, — сказала она, увидев Робин. — Классные волосы!

Не дожидаясь ответа, она проскочила мимо них и сбежала вниз. Пруденс крикнула ей вслед:

— Напиши мне, когда тебя нужно будет забрать!

— Напишу, — крикнула девочка, и они услышали ее оклик: «Пока-пока, новый дядюшка», прежде чем хлопнула входная дверь.

— Это была Сильви, — сказала Пруденс, ведя Робин в большую, роскошной простоты спальню, а затем в зеркальную гардеробную, оборудованную вешалками для одежды. — Корм сказал, что тебе понадобится два или три наряда?

— В идеале, — сказала Робин. — Я обещаю, что буду с ними очень аккуратна.

— О, не волнуйся об этом, у меня слишком много одежды… это моя слабость, — призналась Пруденс с виноватой улыбкой. — Сильви только-только подросла, чтобы брать у меня вещи, которые мне больше не подходят, так что я вроде как перестала отдавать все это на благотворительность. Какой у тебя размер обуви?

— Тридцать девятый, — сказала Робин, — но…

— Идеально. Как и у меня.

— …правда не обязательно…

— Если ты пытаешься выглядеть богатой, аксессуары имеют значение, — сказала Пруденс. — На самом деле очень интересно готовить кого-то к работе под прикрытием. Корм мало рассказывает о том, чем вы двое занимаетесь — в профессиональном плане, я имею в виду, — добавила она.

Она начала доставать повседневные платья и различные топы и передавать их Робин. На ярлыках были фирмы, которые детектив никогда не могла бы себе позволить: Валентино, Шанель, Ив Сен-Лоран.

— …и вот это тебе очень подошло бы, — сказала Пруденс пять минут спустя, добавляя платье от Клоэ к тяжелой ноше, которую уже держала Робин. — Итак, примерь все это и посмотри, что подойдет. Здесь ты будешь в полном уединении, Деклана не будет дома еще час.

Когда дверь спальни закрылась за Пруденс, Робин положила стопку одежды на двуспальную кровать, затем сняла свитер и джинсы, оглядывая комнату. От дубовых половиц и широкой кровати из красного дерева до гладкой современной люстры, длинных газовых занавесок и настенного телевизора с плоским экраном — все говорило о хорошем вкусе и достатке. Страйк мог бы жить так, подумала Робин, если бы проглотил свою гордость и гнев и начал пользоваться щедротами отца — хотя, конечно, она не могла быть уверена, что этот дом купил именно Джонни Рокби.

Пруденс вернулась вниз в гостиную к Страйку, держа в руках две книги.

— Для Робин, — сказала она, кладя их на кофейный столик между ними.

— Спасибо, — ответил Страйк, когда она наполнила его бокал вином. — Слушай, могу я тебя кое о чем спросить?

— Продолжай, — сказала Пруденс, садясь напротив него.

— Этот твой клиент когда-нибудь был свидетелем сверхъестественных событий на ферме Чапмена?

— Корм, я не могу ответить.

— Я не собираюсь разыскивать твоего клиента, — заверил он ее. — Мне просто интересно.

— Наверное, я и так сказала слишком много, — сказала Пруденс.

— Понимаю, — сказал Страйк. — Больше нет вопросов.

Наклонившись вперед, он взял книгу «Борьба с контролем культа над разумом», перевернул ее и прочитал аннотацию на обороте.

— Ты заставила меня начать больше, чем раньше, беспокоиться о том, что Робин собирается проникнуть туда, — признался он.

— Хорошо, — сказала Пруденс. — Извини, я не имела в виду «хорошо, что ты волнуешься», я просто думаю, лучше, чтобы она понимала, во что ввязывается.

— Какого черта люди вступают в культы? — размышлял вслух Страйк. — Зачем давать кому-то такой контроль над своей жизнью?

— Потому что они не осознают, что в конечном итоге все окончится тотальным контролем, — сказала Пруденс. — Это происходит постепенно, шаг за шагом, после того, как их окружают всеобщим одобрением и похвалой, а также дают ощущение цели… разумеется, ты понимаешь привлекательность ощущения, что тебе открываются тайны бытия? Что ты получаешь ключ от вселенной?

Страйк пожал плечами.

— Ладно, а как насчет веры в то, что ты можешь реально изменить мир: облегчить страдания, искоренить социальные проблемы, защитить слабых?

— Почему ты должен вступать в культ, чтобы делать это?

— Не должен, — ответила Пруденс, улыбаясь, — но они очень хорошо умеют убеждать людей, что присоединение к ним — лучший способ достичь рая на земле, не говоря уже о рае после смерти.

— Единственный тип людей, от которых в ВГЦ, вероятно, не смогли бы многого получить, — и не то, чтобы они охотно их вербовали, — это апатичные лежебоки. ВГЦ охотится за идеалистами, которых они смогут превратить в евангелистов. Хотя я полагаю, что для рекрутов на ферму Чапмена у них стандарты ниже, они нужны только для того, чтобы заниматься непосредственно хозяйством… мой несчастный клиент слишком хорошо знает, что окружающие считают его глупым и безвольным, раз он купился на все это. Вот одна из причин, почему ему так стыдно. Но правда в том, что люди с идеалистическими ценностями, которым свойственна интеллектуальная любознательность, оказываются гораздо более уязвимыми для таких идеологий вроде ВГЦ. Вы двое останетесь на ужин? Просто паста, ничего особенного.

— Тебе не обязательно еще и кормить нас, — сказал Страйк.

— Но я хочу. Пожалуйста, останьтесь, Деклан скоро будет дома. Кстати, Робин кажется очень милой.

— Да, так и есть, — ответил Страйк, бросив взгляд на потолок.

Наверху Робин выбрала себе три наряда, хотя все еще чувствовала робость, заимствуя такую дорогую одежду. Она как раз снова надела свои джинсы и топ, как в дверь постучала Пруденс.

— Заходи, — позвала Робин.

— Выбрала?

— Да. Если ты не возражаешь, я бы хотела одолжить вот это.

— Отлично, — ответила Пруденс, собирая остальную одежду и направляясь обратно к рейкам, чтобы развесить ее на вешалки. — Знаешь что? — сказала она через плечо. — Просто оставь их себе. Так будет проще.

— Пруденс, я не могу, — слабо возразила Робин. Она прекрасно понимала, что выбранная ею одежда стоит не менее двух тысяч фунтов, даже подержанная.

— Почему нет? Если бы ты выбрала вот это, — сказала Пруденс, держа в руках платье Клоэ, — я бы попросила вернуть его, потому что Деклану я в нем очень нравлюсь, но, честно говоря, я легко могу обойтись без того, что ты выбрала. У меня уже слишком много вещей, как ты сама могла заметить. Пожалуйста, — сказала она, когда Робин снова открыла рот, чтобы возразить, — впервые кому-либо из нас позволено дать что-то Корму, пусть даже косвенно. Теперь давай подыщем обувь.

— Я правда не знаю, что и сказать, — сказала Робин в замешательстве. Она беспокоилась, что Страйк не обрадуется, что она приняла подарок. Словно прочитав мысли Робин, Пруденс сказала:

— Я знаю, что для Корма это больная тема, брать что-то у папы, но Джонни Рокби ничего из этого не покупал, поверь. Я зарабатываю очень хорошие деньги, и Деклан получает кругленькую сумму. Подойди сюда и выбери туфли, — добавила она, подзывая Робин обратно в гардеробную. — Они отлично смотрятся с этим платьем. Примерь.

Когда Робин вставила ногу в туфли-лодочки от Джимми Чу, она спросила:

— Вы с отцом близки?

— Мм… — протянула Пруденс, стоя на коленях и перебирая свою обувь, — …я полагаю, настолько близки, насколько это вообще возможно с кем-то вроде него. Он немного незрелый. Говорят, ты навсегда застреваешь в том возрасте, когда стал знаменитым, не так ли? А это значит, что папа так и не вышел из подросткового возраста. Весь его образ мышления заключается в мимолетных наслаждениях, и пусть другие собирают осколки. Конечно, я люблю его, но его нельзя назвать отцом в обычном смысле этого слова, потому что ему никогда не нужно было заботиться о себе, не говоря уже о заботе о ком-либо еще. Я прекрасно понимаю, почему Корм в бешенстве от него. Вряд ли можно себе представить двух более разных людей. Примерь вот это, — добавила она, протягивая Робин пару ботинок. Когда та натянула их, Пруденс добавила:

— Папа действительно испытывает чувство вины по поводу Корма. Он знает, что повел себя очень плохо. Пару лет назад он пытался наладить отношения. Я не знаю точно, что было сказано…

— Рокби предложил ему деньги за встречу, — прямо сказала Робин.

Пруденс поморщилась.

— О боже, я этого не знала… Папа наверное посчитал, что это щедро или что-то в этом роде… чертов идиот… он так привык решать проблемы деньгами… Кажется, немного маловаты.

— Да, немного, — призналась Робин, снова расстегивая молнию на ботинках. — Знаешь, — добавила она импульсивно, — я очень рада, что вы с Кормораном поддерживаете отношения. Я думаю, ты можешь дать ему...ну не знаю...то, чего ему всегда не хватало.

— Правда? — спросила Пруденс с довольным видом. — Я ведь хотела познакомиться с ним на протяжении нескольких лет. Лет! Это непросто — быть внебрачным ребенком, да еще и смешанной расы среди остальных. Мы все хорошо ладим, не пойми меня неправильно, но я всегда была в клане Рокби только наполовину, и, зная, что где-то есть Корм, которому наплевать, он идет своей дорогой…

— Конечно, он постоянно боится, что я начну заниматься его психоанализом, — добавила Пруденс, передавая Робин следующую пару от Маноло Бланик. — Я неоднократно объясняла ему, что не смогла бы, даже если бы захотела. Отношения слишком… слишком сложная вещь… он для меня долгое время был своего рода талисманом. Просто сама идея о нем. Невозможно быть объективным с кем-то вроде такого человека, никогда... Вы останетесь на ужин, правда? Я только что спросила Корма.

— Я… ты уверена? — спросила Робин, чувствуя себя слегка ошеломленно.

— Боже, да, будет весело. Деклану очень нравится Корм, и он будет счастлив познакомиться с тобой. Хорошо, ты возьмешь эти три пары, верно? — сказала Пруденс, откладывая в сторону еще пару обуви стоимостью несколько сотен фунтов. — Теперь давай выберем сумочку…

Внизу, в тишине гостиной, Страйк снова изучал фотографию комнаты Кевина Пёрбрайта, которую ему передал Уордл и которую он взял с собой, чтобы показать Робин. Несколько минут он щурился, пытаясь рассмотреть несколько мест, которые его озадачили. Наконец он оглядел комнату и заметил именно то, что было ему нужно: антикварное увеличительное стекло, лежащее для украшения на стопке книг по искусству.

Десять минут спустя Робин снова вошла в гостиную и с удивлением рассмеялась.

— Что? — спросил Страйк, поднимая глаза.

— Шерлок Холмс, я полагаю?

— Не издевайся, пока сама не взглянешь, — сказал Страйк, протягивая фотографию и увеличительное стекло. — Это комната Кевина Пёрбрайта в том виде, в котором ее обнаружила полиция. Уордл раздобыл это для меня.

— О, — сказала Робин и снова села на диван рядом со Страйком, взяла у него фотографию и увеличительное стекло.

— Взгляни на то, что он написал на стенах, — сказал Страйк. — Попробуй разобрать, что там написано. К сожалению, это все, что у нас есть, потому что сегодня я звонил домовладельцу. Как только полиция закончила работы в комнате, он ее перекрасил.

Робин перемещала увеличительное стекло в разные стороны, пытаясь разобрать нацарапанные слова. Она так сильно сосредоточилась, что вздрогнула от звука открывающейся входной двери.

— Привет, новый дядюшка, — сказал смуглый мальчик-подросток, просунув голову в комнату. Похоже, он смутился, обнаружив там еще и Робин.

— Привет, Джерри, — сказал Страйк. — Это мой партнер-детектив, Робин.

— О, — сказал мальчик, с виду слегка смущенный. — Круто. Привет.

Он снова исчез.

Робин продолжила пристально рассматривать фотографию. После минуты напряженного внимания она начала читать вслух.

— «Пять пророков»… что это над зеркалом? Это «возмездие»?

— Думаю, да, — сказал Страйк, придвигаясь ближе к ней на диване, так что их бедра почти соприкасались.

Многие каракули на стенах Пёрбрайта были неразборчивыми или слишком мелкими, чтобы их можно было прочитать на фотографии, но кое-где слова выделялись.

— «Бекка», — прочитала Робин. «Грех»… «соло...» что-то…солома? И мне кажется, это «сговор», не так ли?

— Да, — сказал Страйк.

— «Ночь накануне»... «ночь накануне» … остальное я не могу прочитать…

— И я не могу. Что думаешь об этом?

Страйк указывал на что-то на стене над незаправленной кроватью. Когда оба наклонились, чтобы посмотреть поближе, волосы Страйка коснулись волос Робин, и она почувствовала еще один небольшой электрический разряд.

— Похоже, — сказала она, — как будто кто-то пытался что-то стереть… или… отколоть штукатурку?

— Я тоже так подумал, — сказал Страйк. — Выглядит так, будто кто-то буквально вырвал часть надписи со стены, но не всю. Уордл сказал мне, что сосед Пёрбрайта постучал в дверь, услышав, что у него стихла музыка. Возможно, поэтому убийце пришлось вылезти в окно, прежде чем он успел убрать всю надпись полностью.

— И он оставил это, — сказала Робин, глядя на кусочек того, что скорее всего было предложением или фразой.

Написанное заглавными буквами и много раз обведенное в круг одно единственное разборчивое слово: СВИНЬИ.

10

Слабая черта на втором месте. Созерцание сквозь щель. Благоприятна стойкость женщины.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Во многом благодаря предупреждениям Пруденс Страйк провел следующие два вечера за чтением «Борьбы с контролем культа над разумом» в своей квартире в мансарде. В результате он настоял на том, чтобы Робин потратила больше времени, чем обычно, на создание своего образа под прикрытием, прежде чем впервые появиться в храме на Руперт-корт. Хотя он был полностью уверен в способности Робин мыслить здраво, кое-что из того, что он прочитал, и особенно предупреждение Пруденс о том, что церковь ищет слабые места в душах прихожан, чтобы лучше манипулировать ими, вызвало у него тревогу.

— Между твоей собственной жизнью и жизнью Ровены не должно быть никакого сходства, — говорил он ей, поскольку Робин выбрала псевдоним Ровена Эллис (всегда легче, особенно когда ты устала или застигнута врасплох, иметь псевдоним, который был бы смутно знаком). — Не зацикливайся на своем истинном прошлом. Придерживайся чистого вымысла.

— Я знаю, — терпеливо ответила Робин, — не волнуйся, я уже думала об этом.

— И не слишком меняй свой акцент. Это из тех вещей, которые сложно имитировать, когда ты измотана.

— Страйк, я знаю, — сказала она одновременно раздраженно и весело. — Но если я не приду туда в ближайшее время, эта стрижка отрастет, и мне придется ее обновлять.

В пятницу, перед ее запланированным появлением в образе в лондонском храме ВГЦ, Страйк настоял на том, чтобы протестировать Робин в офисе, задав вопросы об учебе Ровены, университетской жизни, семье, друзьях, хобби, домашних животных, бывшем женихе и деталях ее предположительно отмененной свадьбы. На все вопросы Робин ответила без запинки и не колеблясь. Наконец Страйк спросил, почему «Ровена» пришла в храм на Руперт-корт.

— Моя подруга показала мне интервью с Ноли Сеймур, — сказала Робин, — та говорила об универсальности и разнообразии, поэтому я согласилась прийти. Это показалось интересным. Конечно, я ни к чему себя не обязываю! — добавила она, убедительно демонстрируя нервозность. — Я здесь только для того, чтобы посмотреть!

— Черт, отлично получается, — признался Страйк, откидываясь на спинку стула за столом партнеров и протягивая руку за кружкой чая. — Все в порядке, все готово.

На следующее утро Робин проснулась пораньше в своей квартире в Уолтемстоу, позавтракала, надела брюки от Валентино, рубашку от Армани и пиджак от Стеллы Маккартни, перекинула через плечо сумку от Гуччи и отправилась в центр Лондона, чувствуя себя одновременно нервной и возбужденной.

Руперт-корт, как Робин уже знала, проработав в этом районе много лет, представлял собой увешанный стеклянными фонарями узкий переулок, который соединял Руперт-стрит и Уордор-стрит в том месте, где сходились Чайнатаун и Сохо. По одну сторону прохода располагались различные мелкие заведения, в том числе кабинет китайского рефлексотерапевта. Большую часть другой стороны занимал храм. Вероятно, когда-то это было невзрачное коммерческое здание, в котором размещались рестораны или магазины, но сейчас окна и двери на первом этаже были заложены, и остался только один большой проход. Насколько Робин могла видеть поверх голов толпы людей, терпеливо стоявших в очереди, чтобы попасть внутрь храма, тяжелые двойные двери были украшены резной рамой красного и золотого оттенков, перекликающейся расцветкой с китайскими фонариками, развешанными по Уордор-стрит позади нее.

Пробираясь ближе к двери вместе с остальной толпой, она украдкой разглядывала своих «собратьев-прихожан». Хотя среди верующих были и пожилые люди, средний возраст прихожан, по-видимому, все же составлял от двадцати до тридцати лет. Некоторые выглядели немного эксцентрично — среди них был один молодой человек с синими дредами, но большинство посетителей были примечательны только своей заурядностью: не было ни фанатичных взглядов, ни отсутствующего выражения лица, ни экстраординарной одежды, ни странного бормотания.

Подойдя достаточно близко, чтобы хорошо разглядеть вход, Робин увидела, что на украшающей дверь красной и золотой резьбе были изображены животные: лошадь, корова, петух, свинья, фазан, собака и овца. Только ей пришла мысль, не является ли это косвенным намеком на то, что ВГЦ зародилась на сельскохозяйственных землях, как она заметила дракона с ярко-золотыми глазами.

— Добро пожаловать… добро пожаловать… добро пожаловать... — говорили две улыбающиеся молодые женщины, когда прихожане переступали порог. Обе были одеты в оранжевые толстовки с логотипом церкви, который изображал две сложенные в форме сердца руки и вписанные внутри буквы «ВГЦ». Робин заметила, как обе женщины внимательно изучали лица приближающихся людей, и задалась вопросом, пытались ли они вычислить тех, кого считали нежелательными персонами, например, членов семьи Уилла Эденсора.

— Добро пожаловать! — пропела блондинка справа, когда Робин проходила мимо нее.

— Спасибо, — сказала Робин, улыбаясь.

Интерьер храма, фотографии которого Робин уже видела в интернете, в реальности был еще более впечатляющим. Проход, ведущий между рядами скамей с подушками, был устлан алым ковром и вел к приподнятой сцене, за которой находился большой, как в кинотеатрах, экран. В данный момент он демонстрировал статичное изображение десятков тысяч людей, одетых в разные цвета, преимущественно красный и оранжевый, стоящих перед чем-то похожим на здание храма или дворец в Индии.

Робин не знала, были ли стены и карнизы, от которых исходило легкое сияние, украшены настоящим сусальным золотом, но их покрытие мягко отражало свет, исходящий от низко висящих стеклянных шаров со множеством лампочек, похожих на гроздья светящегося винограда. Сверху все стены были вручную раскрашены безыскусными рисунками держащихся за руки фигурок, похожих на бумажные куклы, которые Робин когда-то в детстве научила вырезать ее мама. Были изображены представители всех национальностей, и Робин вспомнился парижский Диснейленд, который она посетила в 2003 году со своим тогда еще бойфрендом, а позже мужем Мэттью, а именно — аттракцион под названием «Этот маленький мир», в котором механические баржи катались по каналам, а куклы, изображающие людей со всего мира, пели для посетителей под заранее записанную фонограмму.

Скамейки быстро заполнялись людьми, поэтому Робин скользнула на свободное место рядом с молодой чернокожей парой. Мужчина выглядел напряженным, а его девушка что-то шептала ему на ухо. Хотя Робин не могла расслышать всего, что говорила девушка, ей показалось, что она уловила слова: «Не делай поспешных выводов».

На небольшой полке, прикрепленной к скамье перед Робин, лежало несколько одинаковых брошюр, одну из которых она взяла в руки:

«Добро пожаловать во Всемирную гуманитарную церковь!

Наша миссия, Наши ценности, Наше видение»

Робин сунула брошюру в сумку, чтобы почитать позже, и огляделась по сторонам, пытаясь разглядеть Уилла Эденсора. По всему храму суетливо двигалось много симпатичных молодых служителей в оранжевых толстовках, показывающих людям места, болтающих или шутящих с посетителями, но Уилла нигде не было видно.

Заметив, что несколько прихожан смотрят вверх, Робин обратила свое внимание на потолок. Там была нарисована фреска, которая сильно отличалась по стилю от изображений кукольных человечков на стенах. Она выглядела так, словно студия Диснея выполнила заказ, предназначенный для Микеланджело. Пять гигантских фигур в развевающихся одеждах летели по разноцветному фону, и Робин пришла к выводу, что это были пять пророков, о которых Кевин Пёрбрайт написал в своем длинном электронном письме сэру Колину Эденсору.

Фигура прямо над головой Робин была темноволосой, бородатой и одетой в оранжевое. Казалось, у него шла кровь из пореза на лбу, а на одежде были пятна крови. Несомненно, это был Раненый пророк. Затем шел благожелательного вида старик с белой бородой и в синих одеждах, который держал жезл Асклепия — обвитый змеей посох: Исцеляющий пророк. Золотой пророк был изображен в виде женщины с серебряными волосами, чьи желтые одежды развевались за ее спиной, у нее было блаженное выражение лица, и она рассыпала драгоценности по земле.

Четвертым был изможденный, неулыбчивый молодой человек с темными кругами под глазами. На нем была малиновая мантия, и, к легкому ужасу Робин, на шее у него была петля, а за спиной развевалась веревка. Робин предположила, что это был Похищенный пророк, Александр Грейвс, который повесился через неделю после насильного похищения своей семьей. Ей показалось одновременно странным и зловещим, что церковь решила изобразить его с осунувшимся лицом и с орудием самоубийства на шее.

Однако именно центральная фигура привлекла больше всего внимания Робин. Меньшего роста и худощавее, чем четверо других, с длинными черными волосами, в белом одеянии, она была изображена летящей в воздухе, хотя за ней тянулись волны. Овальное лицо Утонувшего пророка отличалось суровой красотой, но, то ли из-за игры света, то ли по другой причине, в узких глазах не было радужной оболочки, они казались полностью черными.

— Ты здесь одна? — раздался голос рядом с Робин, и она вздрогнула. Молодая блондинка, которая встретила ее у двери, улыбалась ей, стоя у ее скамьи.

— Да, — сказала Робин, — моя подруга должна была пойти со мной, но у нее похмелье!

— О боже, — сказала девушка, все еще улыбаясь.

— Я знаю, это так неприятно, — сказала Робин со смехом. — Это именно она хотела сюда прийти!

Конечно, она все это спланировала: лучше не выглядеть слишком заинтересованной, слишком уж жаждущей ответов на свои вопросы; гораздо лучше, чтобы твоя одежда и сумочка стоимостью в несколько сотен фунтов сами производили соблазнительное впечатление.

— Случайностей не бывает, — сказала блондинка, лучезарно улыбаясь Робин. — Я уже научилась этому. Никаких случайностей. Ты выбрала действительно благоприятный день, чтобы прийти, если это твой первый визит. Ты поймешь, как только начнется служба.

Блондинка ушла, все еще улыбаясь, когда громкий хлопок в задней части храма возвестил о закрытии дверей. Где-то зазвенел колокол, издав один-единственный глубокий звук, и прихожане замолчали. Служители в оранжевых толстовках встали в ряд вдоль стен.

Затем, к удивлению Робин, из скрытых динамиков зазвучали первые ноты хорошо известной поп-песни «Heroes» Дэвида Боуи.

Статичное изображение на киноэкране начало двигаться, и одетые в оранжевое служители храма начали хлопать в такт и подпевать песне, как и некоторые прихожане.

На экране камера перемещалась по смеющимся людям, бросающим друг в друга разноцветные порошки, и Робин, которая достаточно долго прожила в многокультурном Лондоне, чтобы понять, что это, узнала на кадрах фестиваль Холи. Освещение в храме медленно гасло, и через минуту единственным источником света остался киноэкран, на котором радостные индусы обоих полов продолжали смеяться и гоняться друг за другом, а в воздухе летали цвета радуги, и казалось, что они танцуют под песню Боуи и олицетворяют ее текст, что каждый из них король или королева, которые в этой славной массе могли бы «победить их», кем бы те ни были…

Экран отбрасывал мерцающие разноцветные блики на лица собравшихся. Когда песня закончилась, то же самое произошло и с фильмом, который сменился статичным изображением индуистского бога Шивы, сидящего, скрестив ноги, со змеей, обвившейся вокруг его шеи, и гирляндой оранжевых цветов, свисающей с его обнаженной груди. Теперь на сцене появился яркий белый луч прожектора, на свет которого вышел мужчина, и поскольку теперь окружающая его темнота казалась такой глубокой, создавалось ощущение, что он появился из ниоткуда. Некоторые из зрителей разразились аплодисментами, включая всех радостно улыбающихся служителей, которые даже издали несколько восторженных возгласов.

Робин сразу узнала человека, оказавшегося в центре внимания: это был Джонатан Уэйс, известный своим приверженцам как «Папа Джей», основатель Всемирной гуманитарной церкви, личное появление которого в одном из своих храмов было весьма необычно. Красивый, высокий и подтянутый мужчина лет шестидесяти пяти, при таком освещении он мог бы сойти за человека на пару десятков лет моложе, с его густыми темными волосами до плеч, в которых пробивалась седина, большими темно-синими глазами и квадратной челюстью с ямочкой на подбородке. Его улыбка была очень обаятельной. В том, как он ответил на аплодисменты, не было и намека на напыщенность или театральность, напротив, у него была теплая и скромная улыбка, и он сделал примирительный жест, как бы пытаясь унять волнение. Он был одет в оранжевую, длиной до пят, мантию, расшитую золотой нитью, и гарнитура с микрофоном легко разносила его голос над толпой из двухсот человек перед ним.

— Доброе утро, — сказал он, сложив руки в молитвенном жесте и поклонившись.

— Доброе утро, — хором ответила по меньшей мере половина прихожан.

— Добро пожаловать на это служение, которое, как некоторые из вас, наверное, знают, является особенно важным для членов Всемирной гуманитарной церкви. Сегодня, девятнадцатого марта, начинается наш новый год. Сегодня День Раненого пророка. Это, — сказал Уэйс, указывая на изображение на экране, — тот образ, который у большинства из нас ассоциируется с божеством. Здесь мы видим Шиву, милостивого и благодетельного индуистского бога, чей образ содержит много противоречий и двусмысленностей. Он аскет, но в то же время Бог плодородия. Его третий глаз дарует ему прозрение, но также может разрушать.

Изображение Шивы исчезло с экрана, сменившись размытой черно-белой фотографией молодого американского солдата.

— Это, — сказал Уэйс, улыбаясь, — не то, о чем большинство из нас думает, представляя себе святого человека. Это Расти Андерсен, который в молодости, в начале семидесятых, был отправлен на войну во Вьетнам.

Изображение Расти Андерсена исчезло и сменилось зернистыми кадрами взрывов и бегущих людей с винтовками. Из громкоговорителей храма теперь звучала негромкая, зловещая музыка.

— Раст, как называли его друзья, был свидетелем и участником зверств. Он был вынужден совершать поступки, о которых сложно рассказать. Но когда война закончилась... — Музыка стала более легкой, обнадеживающей. — Он вернулся домой, взял свою гитару и пожитки и отправился странствовать по Европе.

Теперь на экране чередовались старые фотографии, на каждой из которых волосы Андерсена становились длиннее. Вот он выступает на проспектах, чем-то похожих на улицы Рима, вот делает жест, символизирующий мир и покой, перед Эйфелевой башней, идет с гитарой за спиной под лондонским дождем мимо парада конной гвардии.

— Наконец, — сказал Уэйс, — он прибыл в маленькую норфолкскую деревушку под названием Эйлмертон. Там он услышал о коммуне, живущей за счет обрабатывания земли, и решил присоединиться к ним.

Экран потемнел, музыка стихла.

— Коммуна, к которой присоединился Раст, к сожалению, оказалась не такой, какой он надеялся ее видеть, — сказал Уэйс, — но простая жизнь, близость к природе оставались его идеалом. Когда та первая коммуна распалась, Раст продолжал жить в хижине, которую он построил, самодостаточный, уверенный в себе, все еще переживающий травму, нанесенную войной, в которой он был вынужден участвовать. Именно тогда я впервые встретил его, — сказал Уэйс, когда храм наполнила новая музыка, теперь радостная, поднимающая настроение, а на экране появилась фотография Расти Андерсена и тридцатилетнего Джонатана Уэйса. Хотя Робин предположила, что разница в возрасте между ними была не так уж велика, но обветренное лицо Андерсена сильно старило его.

— У него была чудесная улыбка, у Раста, — сказал Уэйс с дрожью в голосе. — Он изо всех сил охранял свое уединенное существование, хотя иногда я ходил к нему через поле, чтобы уговорить его прийти и поужинать с нами. На этой земле начинало формироваться новое сообщество, в центре которого была не только близкая к природе, но и духовная жизнь. Но духовность не привлекала Раста. Он сказал мне, что слишком много повидал, чтобы верить в бессмертие человеческой души или Божью доброту.

— Затем, однажды ночью, — рассказывал Уэйс, когда фотография медленно увеличивалась, так что лицо Раста Андерсена заполнило весь экран, — мы с этим побитым жизнью воином отправились вместе прогуляться после ужина на ферме обратно через поля к его хижине. Мы, как всегда, спорили о религии и потребности человека в Благословенном Божестве, и наконец я сказал Расту: «Можешь ли ты знать наверняка, что за пределами этой жизни нет ничего? Можешь ли ты быть уверенным, что человек возвращается во тьму, что никакая божественная сила не действует ни вокруг нас, ни внутри нас? Неужели ты даже не допускаешь возможности подобных вещей?» И Раст посмотрел на меня, — сказал Уэйс, — и после долгой паузы ответил: «Я допускаю такую возможность».

— «Я допускаю такую возможность», — повторил Уэйс. — Сила этих слов, произнесенных человеком, который решительно отвернулся от Бога, от божественного, от возможности искупления и спасения! И когда он произнес эти удивительные слова, я увидел в его лице нечто такое, чего никогда раньше не видел. Что-то проснулось в нем, и в тот момент я понял, что его сердце наконец открылось Богу, и я, которому Бог так сильно помог, смогу показать ему, чему я научился, что я увидел, что заставило меня знать — не думать, не верить, не надеяться, но знать, что Бог реален, и что помощь всегда рядом, хотя мы можем не понимать, как ее достичь или как даже попросить о ней.

— Тогда я и не подозревал, — продолжил Уэйс, когда музыка снова стихла, а улыбающееся лицо Андерсена начало исчезать с экрана, — что у нас с Растом никогда не будет этого разговора, что у меня никогда не будет шанса указать ему путь... потому что в следующие двадцать четыре часа он умрет.

Музыка прекратилась. Тишина в храме теперь была абсолютной.

— Его сбила машина на дороге возле нашей фермы. Пьяный водитель сбил Раста ранним утром следующего дня, когда Раст совершал раннюю прогулку, как он часто делал, потому что страдал бессонницей, и лучше всего ему думалось в одиночестве. Раст умер мгновенно.

Экран заполнила другая картинка: группа людей стояла, склонив головы, над свежевырытой и засыпанной землей насыпью возле хижины Раста Андерсена.

— Мы похоронили его на ферме, где он нашел некоторое утешение — в природе и одиночестве. Я был в отчаянии. Это было первым испытанием моей веры, и я свободно признаю, что не мог понять, почему Благословенное Божество допустило, чтобы это произошло сразу после того, как оно открыло Свою благодать такой беспокойной душе, как Раст. Именно в таком состоянии отчаяния я принялся за работу, чтобы прибраться в хижине Раста... и на его кровати я нашел письмо. Письмо, адресованное мне, написанное почерком Раста. Спустя столько лет я все еще помню его текст наизусть. Вот что написал Раст за несколько часов до своей смерти:

«Дорогой Джонатан,

Сегодня вечером я помолился, впервые с тех пор, как был маленьким мальчиком. Мне пришло в голову, что если есть вероятность, что Бог реален, и что я могу быть прощен, то я был бы дураком, если бы не поговорил с Ним. Ты сказал мне, что он подал бы мне знак, если бы был там. Знамение пришло. Я не скажу тебе, что это было, потому что ты можешь подумать, что это глупо, но я осознал это, когда оно случилось, и я не верю, что это было совпадением.

Сейчас я испытываю то, чего не испытывал уже много лет: умиротворение. Возможно, оно останется со мной, возможно, нет, но даже испытать это чувство еще раз перед смертью было подобно проблеску рая.

Как ты знаешь, я не очень хорошо умею говорить о своих чувствах, и я даже не знаю, отдам ли тебе это письмо, но изложить все это кажется правильным поступком. Сейчас я собираюсь прогуляться, после бессонной ночи, но в этот раз я не спал по самым веским причинам.

Твой Раст»

Рядом с Робин молодая чернокожая женщина вытирала слезы.

— А всего через несколько часов после этого, пока я спал, Раст обрел покой, — сказал Джонатан Уэйс. — Он умер через несколько часов после того, как ему был дан знак, подаривший ему ночь радости и мира, в которых ему было отказано так долго… Позже, когда я все еще горевал по нему, все еще пытался осмыслить события той ночи, я понял, что Раст Андерсен умер во время Холи, важного индуистского праздника.

Теперь на экране кинотеатра за спиной Уэйса снова показывали фильм о радостных людях в разноцветных одеждах, которые бросали друг в друга порошком, смеялись и танцевали, тесно сбившись в кучу на улице.

— Раст не любил толпы, — объяснял Уэйс. — После Вьетнама он скитался из города в город в поисках покоя. В конце концов он поселился на клочке необитаемой земли и избегал человеческого общества. Радость общения с другими людьми он ощущал редко и обычно неохотно, только из-за нужды в деньгах или еде. И когда я думал о Холи, думал о Расте, я подумал, как нелепо было то, что он вернулся к Богу в такое время... но потом я увидел, насколько я был неправ. Я все понял.

— Раст нашел бы Холи в загробной жизни. Все, по чему он скучал: общение, смех, радость, — все это есть там, на небесах. Благословенное Божество послало Расту знак, и, взяв Раста в тот день, Божество говорило через него со всеми, кто его знал. «Расту больше нечего искать. Он достиг того, для чего был послан на землю: обрел знание обо мне, которое, в свою очередь, учит вас. Празднуйте божественное в твердой вере в то, что однажды вы тоже обретете счастье, к которому он стремился».

Буйные краски снова исчезли с экрана кинотеатра, и их место заняли изображения многих божественных фигур, включая Шиву, Гуру Нанака, Иисуса и Будду.

— Но что такое Благословенное Божество? О ком я говорю, когда говорю о Боге? Кому вы должны молиться — ему или бесчисленному множеству других? И мой ответ таков: всем или никому. Божественное существует, и люди с незапамятных времен пытались нарисовать божественное по своему собственному образу и с помощью своего собственного воображения. Не имеет значения, какое имя вы ему дадите. Не имеет значения, в какой форме слов вы выражаете свое поклонение. Когда мы заглядываем за границы, которые разделяют нас, границы культуры и религии, созданные человеком, наше зрение проясняется, и мы, наконец, можем увидеть запредельное.

— Некоторые из присутствующих здесь сегодня неверующие, — Уэйс снова улыбнулся. — Некоторые из вас пришли сюда из любопытства. Некоторые сомневаются, многие не верят. Некоторые из вас, возможно, даже пришли посмеяться над нами. А почему бы и не посмеяться? Смех и есть радость, а она исходит от Бога.

— Если я скажу вам сегодня, что я знаю — знаю без сомнения, — что есть жизнь после смерти, и есть божественная сила, которая стремится направлять и помогать любому человеку, который ищет ее, вы потребуете доказательств. Что ж, я говорю, вы правы, что требуете доказательств. Я лучше встречусь с честным скептиком, чем с сотней людей, которые верят, что знают Бога, но на самом деле находятся в плену своего собственного благочестия, своей уверенности в том, что только они и их религия нашли правильный путь.

— И некоторые из вас будут обескуражены, если я скажу вам — ничего на этой земле не дается без терпения и борьбы. Вы ведь не ожидали, что узнаете и поймете законы физики в одно мгновение. А насколько сложнее сам создатель этих физических законов? Насколько более непостижим?

— И все же вы можете сделать первый шаг прямо сейчас. Первый шаг к доказательству, к абсолютной уверенности, которой я обладаю.

— Все, что нужно, это произнести слова, произнесенные Раненым пророком четверть века назад, давшие ему знак, в котором он нуждался, и приведшие его к ликованию и вознесению на небеса. Скажете ли вы это: «Я допускаю такую возможность»?

Уэйс помолчал, улыбаясь. Никто не произнес ни слова.

— Если вам нужен знак, произнесите сейчас фразу: «Я допускаю такую возможность».

Несколько отдельных голосов повторили эти слова, и последовал нервный смешок.

— Все вместе! — весело произнес Уэйс. — Вместе! «Я допускаю такую возможность!»

— «Я допускаю такую возможность», — повторили собравшиеся, включая Робин.

Служители начали аплодировать, и остальные прихожане последовали их примеру, увлеченные общим ликованием, некоторые из них радостно смеялись.

— Хорошо! — сказал Джонатан, лучезарно улыбаясь им всем. — А теперь, рискуя показаться самым низкооплачиваемым фокусником, — снова смех раздался в ответ на его слова, — я хочу, чтобы вы все кое о чем подумали. Не произносите это вслух, никому больше не рассказывайте, просто подумайте: придумайте цифру или слово. Число или слово, — повторил он. — Любое количество. Любое слово. Но решите это сейчас, внутри храма.

«Сорок восемь», — наугад подумала Робин.

— Скоро, — сказал Уэйс, — вы покинете этот храм и продолжите свою жизнь. Если случится так, что это слово или это число попадется вам на глаза сегодня до полуночи — что ж, это может быть совпадением, не так ли? Это может быть случайностью. Но вы только что допустили возможность того, что это может быть чем-то другим. Вы допустили возможность того, что Благословенное Божество пытается заговорить с вами, сообщить вам о своем присутствии сквозь хаос и отвлекающие факторы этого мирского шума, заговорить с вами единственным средством, которое есть в его распоряжении на данный момент, прежде чем вы начнете изучать его язык, прежде чем вы будете способны отбросить весь мусор этого бренного мира, и увидеть Высшее так же ясно, как это делаю я и многие другие…

— Во всяком случае, — сказал Уэйс, когда изображения божеств на киноэкране позади него исчезли и снова появилось улыбающееся лицо Раста Андерсена, — я надеюсь, что история Раненого пророка напомнит вам, что даже самые беспокойные могут обрести покой и радость. Что даже те, кто совершил ужасные поступки, могут быть прощены. Что есть дом, к которому могут быть призваны все, если только они верят в эту возможность.

С этими словами Джонатан Уэйс слегка склонил голову, прожектор исчез, и, когда прихожане начали аплодировать, храмовые светильники снова зажглись. Но Уэйс уже ушел, и Робин снова поневоле восхитилась скоростью, с которой он исчез со сцены, что, действительно, было похоже на прием фокусника.

— Спасибо тебе, Папа Джей! — крикнула светловолосая девушка, которая ранее разговаривала с Робин, поднимаясь на сцену и продолжая радостно аплодировать. — А теперь, — сказала она, — я хотела бы сказать пару слов о миссии ВГЦ здесь, на земле. Мы стремимся к созданию более справедливого и равноправного общества и работаем над расширением прав и возможностей наиболее уязвимых слоев населения. На этой неделе, — она отошла в сторону, чтобы на экране кинотеатра появилось новое видео,  — мы собираем средства для проекта ВГЦ «Молодые опекуны», который предоставляет возможность отдохнуть молодым людям, являющимся опекунами хронически больных членов семьи и инвалидов.

Пока она говорила, на экране один за другим появлялись видеофрагменты, изображающие группу подростков, сначала бегущих вместе по пляжу, затем поющих у костра, занимающихся скалолазанием и катающихся на каноэ.

— В ВГЦ мы верим не только в индивидуальное духовное просвещение, но и оказываем помощь переживающим сложные времена людям, состоящим в нашей церкви, а также не являющимся ее членами. Если у вас есть возможность, пожалуйста, подумайте о том, чтобы сделать пожертвование на наш проект для молодых опекунов на выходе из храма, и если вы хотите узнать больше о церкви и нашей миссии, не стесняйтесь задать свои вопросы нашим служителям, которые будут рады помочь. Сейчас я оставлю вас с этими прекрасными фотографиями некоторых из наших последних гуманитарных проектов.

Она сошла со сцены. Поскольку двери не открылись, большая часть прихожан осталась сидеть, наблюдая за экраном. Огни в храме все так же неярко горели, и Дэвид Боуи снова начал петь, в то время как неподвижная паства смотрела другие отрывки видео, показывающие бездомных, которые едят суп, радостных детей, поднимающих руки в африканской школе, и взрослых людей разных рас, проходящих своего рода групповую терапию.

«Мы могли бы стать героями, — пел Дэвид Боуи, — всего на один день».

11

Слабая черта на пятом месте. Молния отходит и приходит. Ужасно! Хотя бы и в стотысячный раз,

не утратишь умения действовать.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Страйку не терпелось узнать, как прошел первый визит Робин в храм, но он не смог ответить на несколько ее звонков, поскольку находился в тот момент в метро с большой сумкой магазина игрушек «Хэмлис» на коленях. Пятая попытка Робин связаться с ним наконец увенчалась успехом, в это время он сошел с поезда на станции Бромли-Южный и уже сам собирался набрать ее номер.

— Извини, — первым делом сказал он. — Был вне зоны доступа. Я как раз направляюсь к Люси.

Люси приходилась Страйку сестрой, с которой он вместе рос, у них была одна мать, но разные отцы. Хотя он любил Люси, у них было очень мало общего, и посторонние люди, как правило, очень удивлялись, узнав, что они родственники, учитывая, что Люси была невысокой и светловолосой. Страйк решился на этот визит из чувства долга, а не ради удовольствия, и приготовился, что ближайшая пара часов будет не простой.

— Как все прошло? — спросил он, идя по дороге, в небе над которой уже собирались дождевые тучи.

— Все не так, как я ожидала, — призналась Робин, которая прошла несколько кварталов от храма, прежде чем нашла кафе со столиками на улице, где, благодаря прохладной погоде, ее разговор никто бы не стал подслушивать. — Я думала, что будет побольше всякой чертовщины, но все было совсем не так, говорили о тотальной социальной справедливости и свободе выражать сомнение. Однако устроили все очень ловко — на экране крутили фильмы, и Дэвид Боуи играл на фоне...

— Боуи?

— Да, его песня «Heroes», но самое интересное, что Папа Джей был там лично.

— И какой он?

— Он очень харизматичен.

— Это следовало ожидать, — проворчал Страйк. — Кто-нибудь пытался тебя завербовать?

— Не напрямую. Блондинка, которая, я думаю, в курсе стоимости одежды Пруденс, перехватила меня на выходе. Сказала, что надеется, что мне понравилось, и спросила, есть ли у меня какие-нибудь вопросы. Я сказала, что все это было очень интересно, но я не проявила особого к ней интереса. Она ответила, что надеется увидеть меня там снова.

— Прикидываешься неприступной, — сказал Страйк, который только что почувствовал на лице первые капли ледяного дождя. — Хорошая тактика.

— На выходе мне пришлось бросить двадцатифунтовую банкноту в ящик для сбора пожертвований, — сказала Робин, — учитывая, что у меня сумочка за пятьсот фунтов. Однако я позаботилась о том, чтобы мальчик у двери увидел, сколько я кладу.

— Возьми эту сумму из нашей жестяной банки с наличностью, — сказал Страйк.

— И я... ух ты, — Робин засмеялась и удивилась одновременно.

— В чем дело?

— Э... ничего.

Двое молодых американцев — высокие, упитанные, бородатые, в бейсболках — только что заняли место через два столика от Робин. На одном была рубашка поло, на другом — футболка с логотипом гоночной серии NASCAR^25 и надписью «Джимми Джонс»26 с большим номером 48.

— Ничего особенного, расскажу тебе позже, — сказала Робин. — Хотела поделиться первыми впечатлениями. Ну давай пока, если ты идешь к Люси. Увидимся в понедельник.

Страйк, который был бы рад возможности отвлечься на разговор с Робин, направляясь на не самую желанную встречу, попрощался и продолжил путь, чувствуя, как им овладевает дурное предчувствие. Люси, судя по голосу, была в восторге от того, что он приедет, и это делало перспективу сообщить ей свою новость еще менее приятной.

На большой магнолии в саду у дома Люси и Грега, естественно, не было цветов в этот прохладный мартовский день. Страйк постучал в дверь, и ему почти сразу же открыл его любимый племянник Джек.

— Черт возьми, — сказал Страйк. — Ты вырос примерно на двадцать сантиметров с тех пор, как я видел тебя в последний раз.

— Было бы странно, если бы я уменьшился, — ухмыльнулся Джек. — А ты похудел.

— Да, мне нужно уменьшаться, — сказал Страйк, вытирая ноги о коврик у двери. — Ты поймешь, когда доживешь до моих лет... Я купил это для тебя, Люка и Адама, — добавил он, протягивая Джеку большую сумку.

В этот момент в холле появилась Люси и, услышав последние слова, радостно улыбнулась, глядя на Страйка. Ранее она была всегда недовольна, когда он особо выделял только ее среднего сына.

— Какой приятный сюрприз, — сказала она, обнимая брата. — Люк ушел на футбол с Грегом, но Адам наверху. Проходи, я только что достала банановый хлеб из духовки.

— Пахнет великолепно, — похвалил Страйк, следуя за ней на кухню, сквозь стеклянные двери которой виднелась лужайка. — Мне небольшой кусочек. Я еще не на сто процентов достиг своего желаемого веса.

— Я так рада, что ты позвонил, потому что немного беспокоюсь за Теда, — продолжила Люси, доставая из буфета пару маленьких тарелочек. Тед был их овдовевшим дядей, который проживал в Корнуолле. — Я позвонила ему сегодня утром, и он рассказал мне ту же историю, что и в прошлый раз, когда мы созванивались, слово в слово.

— Думаю, ему одиноко, — ответил Страйк, усаживаясь за кухонный стол.

— Может быть, — с сомнением ответила Люси, — но я подумала, что стоит поехать и повидаться с ним. Ты поедешь со мной?

— Да, если ты меня заранее предупредишь, — сказал Страйк, который испытывал знакомое чувство скованности, которое часто вызывала у него Люси, когда просила его немедленно заняться каким-нибудь делом и частенько раздражалась, когда он не мог сразу согласиться с ее планами. Однако сегодня Люси просто положила перед ним ломтик бананового хлеба, а потом поставила рядом кружку чая.

— Итак, зачем пожаловал? Не то чтобы я не рада тебя видеть. — Прежде чем Страйк успел ответить, появились Джек и Адам, у каждого в руках были арбалеты «Файртэк», которые Страйк купил специально для того, чтобы отправить сыновей Люси в сад, пока он с ней будет разговаривать.

— Это потрясающе, — сказал Адам Страйку.

— Рад, что вам понравилось, — ответил Страйк.

— Корм, тебе не следовало этого делать! — сказала Люси, явно обрадованная тем, что он сделал именно это. Учитывая, сколько раз он забывал о днях рождения своих племянников, Страйк прекрасно понимал, что эти знаки внимания можно считать оказанными с небольшим опозданием. — Жаль, что идет дождь, — сказала Люси, выглянув в окно на сад.

— Не очень сильный, — ответил Страйк.

— Я все равно хочу испробовать арбалет, — сказал Джек, подтверждая свое звание любимца дяди. — Я надену резиновые сапоги, — бросил он матери, снова выбегая из кухни. К облегчению Страйка, Адам последовал за своим старшим братом.

— Итак, почему ты здесь? — снова спросила Люси.

— Я бы предпочел рассказать, когда мальчики нас не услышат, — сказал Страйк.

— О боже, ты заболел? — в панике воскликнула Люси.

— Нет, конечно, нет, — сказал Страйк. — Я просто...

Джек и Адам поспешно вернулись на кухню, оба в резиновых сапогах.

— И куртки не забудьте, мальчики, — сказала Люси, разрываясь между предчувствием того, что Страйк ей скажет, и необходимостью присмотреть за своими сыновьями.

Наконец, когда оба мальчика в своих куртках исчезли под дождем, Страйк откашлялся.

— Хорошо, я хотел поговорить с тобой о деле, за которое я только что взялся.

— О, — сказала Люси, немного успокоившись. — Почему со мной?

— Потому что, если мы добьемся успеха, что на данный момент маловероятно, но если так случится, есть шанс, что это попадет в прессу. И в таком случае есть вероятность, что там будет информация о нас — о тебе и обо мне. То, что они смогут откопать.

— Например, что? — спросила Люси слегка надтреснутым голосом. — Они это и раньше делали, не так ли? В газетах уже все писали: «сын супер-группи», «печально известная любительница повеселиться Леда Страйк».

— Это может быть связано не только с мамой, — сказал Страйк.

Он заметил, что выражение лица Люси слегка напряглось. Она не называла Леду «мамой» с тех пор, как ей исполнилось четырнадцать, и с тех пор открыто говорила, что считает их покойную тетю Джоан своей настоящей матерью.

— С чем же тогда? — спросила Люси.

— Ну, — сказал Страйк, — меня наняли расследовать деятельность Всемирной гуманитарной церкви.

— И что?

— Их штаб-квартира находится там, где раньше была Коммуна Эйлмертон.

Люси откинулась на спинку стула, как будто ее ударили этими словами, выражение ее лица стало пустым. Наконец, она сглотнула и сказала:

— О…

— Я был просто в шоке, когда понял, что она находилась именно там, — сказал Страйк. — Я узнал об этом только после того, как мы взялись за это дело, и...

К его ужасу Люси начала беззвучно плакать.

— Люси, — произнес он, потянувшись к ее ладони. Она убрала ее и обхватила себя руками. Реакция сестры оказалась гораздо сильнее, чем Страйк мог себе представить. Он ожидал вспышку гнева и негодования из-за того, что у ворот школы снова будут сплетничать о ее необычном прошлом.

— Господи, — сказал Страйк, — я не...

— Что ты не…? — переспросила Люси чуть сердито, и слезы потекли по ее лицу.

— Мне жаль, — сказал Страйк. — Я сам был в шоке, когда увидел...

Люси поднялась на ноги и, спотыкаясь, направилась к столу, где на металлической подставке стоял рулон с бумажными полотенцами. Оторвав несколько листов, она вытерла лицо, глубоко вздохнула и сказала, явно стараясь взять себя в руки:

— Прости. Я просто... я не ожидала...

Она разрыдалась. Страйк поднялся из-за стола и подошел к ней. Он подумал было, что она оттолкнет его, но она позволила крепко обнять себя и зарыдала на груди у брата. Они простояли так меньше минуты, когда открылась входная дверь.

Люси тут же оттолкнула Страйка, поспешно вытирая лицо. С напускным весельем она крикнула:

— Как все прошло, Люк, вы победили?

— Да, — отозвался Люк из коридора, и Страйк заметил, что с тех пор, как он видел мальчика в последний раз, его голос начал по-юношески ломаться. — 3:1 в нашу пользу. Они такие слабаки.

— Замечательно! Если ты весь в грязи, иди сразу в душ, — посоветовала Люси. — И здесь дядя Корм, — добавила она.

Люк ничего не ответил, а сразу побежал наверх.

Муж Люси вошел в кухню, брючины его спортивок были влажными. Страйк предположил, что Грег, должно быть, тренировал или руководил командой своего сына. По профессии Грег был сметчиком, и чувства, которые питал к нему Страйк, никак нельзя было назвать симпатией.

— Все в порядке? — спросил он, переводя взгляд со Страйка на Люси.

— Говорили о Теде, — ответила Люси, чтобы объяснить свои заплаканные глаза и раскрасневшееся лицо.

— О. Ну, я уже говорил ей, это вполне естественно, что он стал немного забывчивым, — пренебрежительно сказал Грег Страйку. — Сколько ему сейчас, восемьдесят с лишним?

— Семьдесят девять, — уточнила Люси.

— Ну, это почти восемьдесят, верно? — ответил Грег, направляясь к столу за кусочком бананового хлеба.

— Пойдем в гостиную, — сказала Люси Страйку, беря свою чашку чая. — Мы можем обсудить все там.

Грег, очевидно, не горел желанием обсуждать здоровье дяди своей жены и не возражал, чтобы разговор продолжали без него.

Гостиная, где стояли бежевый диван и два таких же бежевых кресла, не изменилась с последнего визита Страйка, разве что обновились школьные фотографии его племянников. На полке на почетном месте стоял большой фотоснимок дяди Теда и тети Джоан, сделанный еще в восьмидесятые годы. Страйк хорошо помнил, как выглядела эта пара на фотографии: пышные, насколько позволял лак «Эльнетт», волосы Джоан и огрубевшее от морского бриза лицо Теда, самого крупного и сильного в окрестностях водного спасателя. Усевшись на диван, Страйк подумал, не стоит ли ему повернуть фотографию лицом к стене, прежде чем ворошить воспоминания о Коммуне Эйлмертон, потому что его тетя и дядя посвятили большую часть своей жизни попыткам защитить своих племянников, которых Леда могла сначала подкинуть им, а затем непредсказуемо, как всегда, увезти с собой.

Тщательно закрыв дверь от остальных членов своей семьи, Люси села в кресло и поставила кружку с чаем на журнальный столик.

— Прости, — повторила она.

— Не извиняйся, — сказал Страйк. — Поверь мне, я понимаю.

— Правда? — спросила она со странной ноткой в голосе.

— Это было просто ужасное место, — ответил Страйк. — Не думай, что я это забыл.

— Там еще остался кто-нибудь из тех, кто был в Коммуне Эйлмертон?

— Насколько я знаю, только один человек, — сказал Страйк. — Она утверждает, что стала жертвой Краузеров. Она замужем за лидером церкви.

— Как ее зовут?

— Мазу, — сказал Страйк.

— О боже, — сказала Люси и снова закрыла лицо руками.

Ужасные подозрения овладели Страйком. Он считал самыми тяжелыми чувствами, которые они испытали в Коммуне Эйлмертон, страх и чувство голода. Считал, что они чудом избежали того, о чем позже писали в прессе. На его памяти он всегда был с Люси, держался рядом, стараясь оберегать ее от приглашений братьев Краузер. Лежа на соседних матрасах на полу, брат и сестра шептались по ночам о том, как сильно они ненавидят это место, о том, как сильно им хочется, чтобы Леда увезла их отсюда. Это же было так, верно? Он так считал в течение многих лет.

— Люси? — позвал он.

— Разве ты ее не помнишь? — свирепо спросила Люси, опуская руки. — Разве ты не помнишь ту девочку?

— Нет, — честно ответил Страйк.

Он не жаловался на память, но Эйлмертон был для него скорее размытым пятном, смутным ощущением, чем реальным фактом, зловещей черной дырой в памяти. Возможно, он намеренно пытался забыть отдельных людей: теперь, когда все прошло, лучше погрузить всех в безликое болото, через которое уже никогда не придется ходить.

— Ты помнишь ее. Очень бледная. Острый нос. Черные волосы. Всегда вызывающе одевалась.

Что-то сдвинулось в памяти Страйка. Он увидел очень короткие шорты, тонкую майку с завязанными на шее бретелями и растрепанные, слегка сальные, черные волосы. Ему было двенадцать: его гормоны еще не достигли подросткового пика, когда даже намек на грудь без лифчика вызывает неудержимое, иногда унизительно заметное возбуждение.

— Да, что-то вспоминается, — сказал он.

— Так она все еще там? — спросила Люси, теперь уже учащенно дыша. — На ферме?

— Да. Как я уже сказал, она вышла замуж за...

— Если она и была жертвой, — процедила Люси сквозь стиснутые зубы, — то уж точно сделала так, что не остаться единственной жертвой.

— Почему ты так говоришь? — спросил Страйк.

— Потому что она... потому что она...

Люси трясло. Пару секунд она ничего не говорила, затем из нее словно вырвался поток слов.

— Ты знаешь, как я радовалась каждый раз во время УЗИ, когда говорили, что у меня будет мальчик? Каждый раз. Я не хотела девочку. Я знала, что была бы никудышной матерью для девочки.

— Ты бы была...

— Нет, я не была бы, — яростно возразила Люси. — Я бы почти не отпускала ее от себя! Я знаю, что это случается и с мальчиками, я знаю, что так бывает, но так сложилось — сложилось! — что в Эйлмертоне это происходило только с девочками. Только с девочками.

Люси продолжала очень тяжело дышать, периодически промокая глаза бумажным полотенцем. Страйк знал, что с его стороны это было проявлением трусости, потому что он осознавал, что Люси нужно ему все рассказать, но он не хотел больше задавать вопросов, потому что не хотел слышать ответы.

— Она отвела меня к нему, — наконец сказала Люси.

— К кому?

— Доктору Коутсу, — сказала Люси. — Я упала. Ей, должно быть, было пятнадцать-шестнадцать лет. Она держала меня за руку. Я не хотела идти. «Тебе следует показаться врачу». Она почти волокла меня.

В комнате снова наступила одна короткая пауза, и Страйк чувствовал, как ярость Люси борется с ее привычной сдержанностью и решимостью притворяться, что жизнь, на которую обрекла их Леда, давно мертва, как и сама Леда.

— Он, — медленно произнес Страйк, — прикасался к...

— Он засунул в меня четыре пальца, — грубо сказала Люси. — У меня два дня шла кровь.

— О черт, — сказал Страйк, закрывая лицо рукой. — А где был я?

— Играл в футбол, — ответила Люси. — Я тоже играла. Там я и упала. Ты, наверное, думал, что она помогает мне.

— Черт, Люси, — сказал Страйк. — Я такой...

— Это не твоя вина, это вина моей так называемой матери, — выпалила Люси. — Где она была? Накурилась где-нибудь? Трахалась с каким-нибудь длинноволосым чудиком в лесу? А эта мерзавка Мазу заперла меня с Коутсом, и она знала. Она знала. И я видела, как она делала так с другими маленькими девочками. Отводила их в комнаты Краузеров. На терапии я об этом чаще всего говорю, о том, почему я никому не рассказала, почему я не вмешалась и позволила страдать другим маленьким девочкам…

— Ты проходишь терапию? — удивился Страйк.

— О, господи, конечно, я хожу к психотерапевту! — сказала Люси таким яростным шепотом, пока кто-то, вероятно насытившийся банановым хлебом Грег, прошел мимо двери гостиной и направился наверх. — А ты после такого проклятого детства не ходишь?

— Нет, — ответил Страйк.

— Нет, — с горечью повторила Люси, — тебе это, конечно, не нужно, ты такой самодостаточный, такой цельный...

— Я так о себе не говорю, — возразил Страйк. — Я не... черт возьми...

— Не надо, — отрезала она, снова обхватив себя руками. — Я не хочу... Неважно. Это не имеет значения. Но что действительно важно, — сказала она, и слезы снова потекли по ее лицу, — то, что я не могу простить себя, что промолчала тогда. Там были другие маленькие девочки, которых уводила эта сучка Мазу, и я никогда ничего не говорила, потому что не хотела говорить о том, что случилось со мн…

Дверь гостиной открылась. Страйк был поражен внезапной переменой в Люси, когда она насухо вытерла лицо и мгновенно выпрямила спину, и при появлении запыхавшегося Джека с мокрыми волосами она уже улыбалась.

— Они крутые, — улыбнулся Джек Страйку, поднимая вверх свой арбалет.

— Рад это слышать, — ответил Страйк.

— Джек, иди умойся, а потом можешь съесть немного бананового хлеба, — сказала Люси так, словно была совершенно счастлива, и впервые за всю их взрослую жизнь Страйку пришло в голову, что приверженность его сестры к стабильности, ее представление о нормальности, твердое нежелание бесконечно размышлять об ужасных вариантах человеческого поведения были проявлениями необычайного мужества.

Как только дверь за Джеком закрылась, он повернулся к Люси и произнес тихо и почти искренне:

— Тебе стоило рассказать мне об этом раньше.

— Это бы тебя только расстроило. В любом случае тебе всегда хотелось верить, что Леда была замечательной.

— Это не так, — сказал он, теперь уже абсолютно честно. — Она была... такой, какой она была.

— Она не годилась на роль матери, — сердито сказала Люси.

— Не годилась, — тяжело вздохнул Страйк. — Думаю, в этом ты права.

Люси несколько секунд смотрела на него в полном изумлении.

— Я так долго ждала, когда ты скажешь это. Так долго.

— Понимаю, что ждала, — ответил Страйк. — Послушай, я знаю, ты думаешь, что я считаю ее идеальной, но, черт возьми, конечно, я так не считаю. Неужели ты думаешь, что я смотрю на то, какая ты мать, вспоминаю, какой она была, и не вижу разницы?

— О, Стик, — со слезами на глазах выдохнула Люси.

— Она была такой, какой была, — повторил Страйк. — Я любил ее, я не могу утверждать, что это не так. И, возможно, она во многом была сущим кошмаром, но я также знаю, что она любила нас.

— Любила? — переспросила Люси, вытирая глаза бумажным полотенцем.

— Ты же знаешь, что любила, — сказал Страйк. — Она не защитила нас, потому что сама была настолько наивна, что была едва ли способна самостоятельно открыть входную дверь. Она пренебрегала нашей учебой, потому что сама ненавидела школу. Она втягивала ужасных мужчин в нашу жизнь, потому что всегда думала, что этот мужчина станет любовью всей ее жизни. Все это не было злонамеренным, это было просто ужасно легкомысленно.

— Легкомысленные люди причиняют много вреда, — сказала Люси, все еще вытирая слезы.

— Да, так и есть, — сказал Страйк. — И она его причиняла. В конце концов, в основном самой себе.

— Я не... я не хотела ее смерти, — всхлипывала Люси.

— Господи, Люси, я знаю, что ты не хотела!

— Я всегда думала, что однажды мы с ней во всем разберемся, а потом было слишком поздно, и она умерла.… и ты говоришь, что она любила нас, но...

— Ты же знаешь, что она любила, — повторил Страйк. — Ты знаешь, Люси. Помнишь ту почти сериальную историю, которую она обычно придумывала для нас? Как, черт возьми, она ее называла?

— Лунные лучи, — сказала Люси, все еще всхлипывая.

— Семья Лунных лучей, — сказал Страйк. — С мамочкой Лунным лучом и...

— ...Бомбо и Монго...

— Ее любовь была не похожа на ту, что свойственна большинству матерей, — сказал Страйк, — и вела себя она не как другие люди. Это не значит, что любви не было. И не значит, что она не была совершенно безответственной.

На пару минут снова воцарилась тишина, если не считать постепенно затихающего шмыганья Люси. Наконец, она вытерла лицо своими ладонями и подняла покрасневшие глаза.

— Если вы расследуете дело, связанной с этой так называемой церковью, то как она теперь называется?

— ВГЦ.

— Тогда убедись, что ты прищучишь эту сучку Мазу, — тихо сказала Люси. — Мне все равно, подвергалась ли она сама насилию. Прости, но мне все равно. Она позволяла им делать это с другими девочками. Она была как сутенерша.

Страйк подумывал объяснить ей, что его наняли не для того, чтобы прищучить Мазу, но вместо этого сказал:

— Если у меня будет такая возможность, я обязательно это сделаю.

— Спасибо, — пробормотала Люси, все еще вытирая опухшие глаза. — Тогда тебе стоит браться за эту работу.

— Послушай, я хотел тебе еще кое-что сказать, — сказал он, сам удивляясь, когда услышал собственные слова, как он, черт побери, на это решился. Этот порыв каким-то непонятным образом был вызван желанием быть таким же честным, как она, и перестать скрывать. — Я... м-м-м... я связался с Пруденс. Ты ее знаешь. Она одна из незаконнорожденных детей Рокби.

— Вот как? — спросила Люси, и, к его изумлению — а ведь он скрывал от нее то, что начал общаться с Пруденс, из страха, что она почувствует ревность или подумает, что ее пытаются заменить, — она улыбалась сквозь слезы. — Стик, это здорово!

— Неужели? — он был сбит с толку.

— Ну, конечно! — ответила она. — Давно вы общаетесь?

— Не знаю. Несколько месяцев. Она навестила меня в больнице, когда я... ну, ты знаешь...

Он указал большим пальцем на легкое, которое проткнул один загнанный в угол убийца.

— Какая она? — спросила Люси, которая казалась любопытной и заинтересованной, но ни в коей мере не обиженной.

— Она хорошая, — сказал Страйк. — Я имею в виду, она не похожа на...

— Тебе не обязательно это говорить, — сказала Люси с дрожащим смешком. — Я знаю, через что мы прошли вместе, я знаю, что никто другой никогда этого не поймет. Знаешь, Джоан всегда хотела, чтобы ты помирился с Рокби.

— Пруденс — это не Рокби, — заметил Страйк.

— Я знаю, — сказала Люси, — но все равно хорошо, что ты с ней общаешься. Джоан была бы счастлива.

— Я не думал, что ты это так воспримешь.

— Почему бы и нет? Я встречаюсь с другими детьми своего отца.

— Встречаешься?

— Конечно! Я не хотела рассказывать тебе об этом, потому что...

— Ты думала, что обидишь этим меня?

— Наверное, потому, что я чувствовала себя виноватой из-за того, что я поддерживаю отношения со своим отцом, сводными братьями и сестрами, а ты — нет, — сказала Люси.

Помолчав, она сказала:

— Я видела Шарлотту в газете с новым бойфрендом.

— Да, — сказал Страйк, — ну, ей нравится определенный образ жизни. То, что я был на мели, всегда было проблемой.

— Ты бы не хотел?..

— Господи, нет, — сказал Страйк. — Все мертво и похоронено.

— Я рада, — сказала Люси. — Я действительно рада. Ты заслуживаешь гораздо лучшего. Ты останешься на ланч, верно?

Учитывая пережитые этим утром моменты откровений, Страйк понял, что у него нет другого выбора, кроме как согласиться.

12

Это — время, когда, вопреки обычаю, действует не царь, а царица, на ее стороне сила.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Во время ланча Страйк прилагал нехарактерные для него усилия казаться веселым, терпя мужа Люси и старшего племянника с дружелюбностью, которую редко проявлял раньше. После он не поспешил ретироваться, а оставался до тех пор, пока дождь не прекратился, и вся семья не вышла на задний двор, где он наблюдал, как Люк, Джек и Адам играют с арбалетами «Файртэк», даже изобразив добродушие, когда Люк — по мнению Страйка, вряд ли случайно — разрядил свой дротик в щеку дяди, вызвав у Грега взрыв смеха.

Только покинув дом, Страйк позволил мышцам лица расслабиться, стерев подобие улыбки, не сходившей большую часть последних двух часов. Решительно отказавшись от предложения Люси подвезти его, он направился обратно на станцию под серыми тучами пешком, размышляя обо всем, что только что услышал.

Страйк был психически устойчивым человеком, пережившим много злоключений в своей жизни, и в первую очередь потерю правой ноги. Одним из инструментов самодисциплины, который он выковал в юности и отточил в армии, была привычка к отделению одного от другого, которая редко подводила его, но в данный момент она не помогала. Эмоции, которые он не хотел испытывать, и воспоминания, которые обычно подавлял, нахлынули на него, и он, презиравший все, что отдавало потаканием своим желаниям, ехал на Денмарк-стрит, погруженный в такие глубокие размышления, что почти не замечал попутные станции и чуть не пропустил свою остановку, едва успев осознать, что он уже на станции «Тотнем-корт-роуд».

К тому времени как он вернулся в свою квартиру в мансарде, он чувствовал себя таким неумолимо несчастным, каким не был уже долгое время. В результате он налил себе двойной виски, заправил электронную сигарету, сел за кухонный стол и уставился в пространство, попеременно потягивая скотч и выдыхая пары в сторону сквозившего окна.

Он редко так злился на свою мать, как сегодня. Страйку было девятнадцать лет, когда она умерла, как было установлено, от случайной передозировки наркотиков, введенных ей, по мнению Страйка, мужем, который был намного младше нее. Его реакцией на эту новость было решение бросить университет и поступить на службу в военную полицию — решение, которое, как он знал, его неординарная мать сочла бы необъяснимым и слегка комичным. «Но почему? — требовательно спрашивал он у Леды в своей голове. — Ты знала, что я хотел порядка, четких границ и жизни без бесконечной гребаной неразберихи. Если бы ты не была той, кем была, возможно, я не был бы тем, кто я есть. Может быть, я пожинаю то, что посеяла ты, так что, к черту, не смейся ни над армией, ни надо мной со своими приятелями-педофилами, сквоттерами и наркоманами…»

Мысли о Леде неизбежно привели к мыслям о Шарлотте Кэмпбелл, потому что, насколько ему было известно, масса доморощенных психологов, включая близких друзей и членов семьи, считали — воспитание Леды нанесло ему такой непоправимый ущерб, что его неизбежно потянуло к такой же хаотичной и неуравновешенной женщине. Это всегда ранее раздражало Страйка, раздражало и сейчас, когда он сидел со стаканом виски, уставившись в окно своей мансарды, потому что его бывшая невеста и покойная мать все же кардинально друг от друга отличались.

Леда обладала безграничным состраданием к неудачникам и неизлечимым оптимизмом в отношении человеческой натуры, которые никогда не ослабевали в ней. В этом-то на самом деле и заключалась проблема: ее наивная, непоколебимая убежденность, что подлинное зло таится в консерватизме провинциальной благопристойности. Возможно, она бесконечно рисковала, но не была склонна к саморазрушению: напротив, она вполне рассчитывала дожить до ста лет.

Шарлотта, с другой стороны, была глубоко несчастна, и Страйк подозревал, что он был единственным человеком, который по-настоящему понимал всю глубину ее страданий. Внешне жизнь Шарлотты могла выглядеть гламурной и легкой, потому что она была необычайно красива и происходила из богатой и заслуживающей внимания прессы семьи, но настоящую ценность для колонок светской хроники представляла ее нестабильность. В прошлом Шарлотты было несколько попыток самоубийства и длинная череда психиатрических обследований. Он видел в прессе ее фотографии в красном облегающем платье с потухшими глазами, и единственной его мыслью было, что она, вероятно, что-то приняла, чтобы пережить еще одну ночь безудержного веселья — предположение, подкрепленное тем фактом, что она позвонила ему в офис в ту полночь, оставив бессвязное сообщение на автоответчике, которое он удалил прежде, чем кто-либо еще смог его прослушать.

Страйк прекрасно понимал, что Люси и некоторые из его друзей считали, будто он постоянно находится в тени, отбрасываемой этими двумя темными кариатидами^27: Ледой и Шарлоттой. Хотели, чтобы он, наконец-то освобожденный, вышел на солнечный свет, нашел менее замысловатую женщину и любовь, незапятнанную болью. Что должен был сделать человек, решивший, что, возможно, наконец-то готов к этому, но, как оказалось, уже слишком поздно? Единственная из женщин, вторгавшихся в его мысли — Робин — вызывала теплые чувства, хотя и с оттенком горечи, с которой тоже было непросто, потому что виноват в ней был он сам. Ему следовало высказаться, он должен был завязать разговор об их чувствах, прежде чем ворвался Райан Мёрфи и унес трофей, который Страйк самодовольно считал своим.

«К черту это».

Небо за окном быстро темнело. Он встал из-за стола, прошел в спальню, вернулся на кухню с блокнотом и ноутбуком и открыл их. Работа всегда служила ему самым большим убежищем, и значок непрочитанного письма от Эрика Уордла, озаглавленного «Информация о переписи населения», в верхней строчке входящей почты показался ему мгновенной наградой за то, что он отодвинул стакан и вернулся к расследованию.

Работой Уордла можно было гордиться. К письму были приложены данные трех последних переписей жителей фермы Чапмена: 1991, 2001 и 2011 годов. Страйк напечатал Уордлу краткое сообщение с благодарностью, и открыл первое вложение, просмотрев приведенный список имен.

После полутора часов онлайн-поиска среди перекрестных ссылок и обнаружения в качестве бонуса интересной статьи о церкви, датируемой 2005 годом, начали сгущаться сумерки. Страйк налил себе вторую порцию виски, снова уселся за стол и задумался над непосредственными результатами своего исследования: списком имен, в котором был указан адрес только одного человека.

Он посмотрел на мобильный, вспоминая те дни, когда он время от времени звонил Робин домой, пока та еще была замужем. Ему было известно, что эти звонки иногда приводили к неприятностям, учитывая недовольство Мэтью растущей преданностью жены своей работе. Сейчас был вечер субботы: Робин и Мёрфи могли быть в ресторане или снова в чертовом театре. Страйк сделал еще один глоток виски и набрал номер Робин.

— Привет, — произнесла она, сняв трубку после второго гудка. — В чем дело?

— Есть минутка поговорить? Я накопал информацию из переписи.

— О, отлично! Уордл отправил?

Страйк услышал дребезжание чего-то, напоминающего кастрюлю.

— Ты точно не занята?

— Нет, все в порядке, готовлю. Райан придет на ужин, но его еще нет.

— Возможно, у меня есть пара зацепок. На ферме Чапмена жила женщина по имени Шейла Кеннетт со своим покойным мужем до девяностых годов. Она сейчас уже в годах, но мне удалось найти ее адрес в Ковентри. Хотел спросить, не могла бы ты съездить к ней и расспросить. С пожилыми женщинами ты лучше ладишь, чем я.

— Без проблем, — ответила Робин, — но только через неделю, потому что Мидж со среды уезжает, а я ее заменяю.

— Хорошо. Еще я нашел статью, написанную журналистом по имени Фергюс Робертсон, который в 2006 году попросил бывшего члена ВГЦ анонимно поговорить с ним. В ней упоминаются многочисленные преступления, предположительно совершенные церковью: насилие, примененное к членам церкви, незаконное присвоение средств. Журналисты защищали таким образом свои источники информации, но я подумал, что, вероятно, есть материал, который Робертсон не смог опубликовать, опасаясь судебного разбирательства. Не хочешь пойти вместе на встречу с ним, если он согласится поговорить?

— Зависит от того, когда это произойдет, — сказала Робин. — У меня тяжелая неделя в связи с новым делом о преследователе, но... ой...

— Ты в порядке?

— Обожглась... Извини, я... подожди, это Райан.

Он услышал, как она направилась к двери. Слегка презирая себя, Страйк оставался на связи: он и правда хотел, чтобы Райан Мёрфи пришел и застал Робин разговаривающей с ним по телефону.

«Привет», — услышал он ее голос, а затем послышался приглушенный голос Мёрфи и явный звук поцелуя. «Ужин почти готов», — сказала она. Мёрфи что-то ответил, Робин рассмеялась и произнесла: «Нет, это Страйк», — в то время как ее напарник-детектив, нахмурившись, сидел перед своим ноутбуком.

— Извини, Корморан, — сказала Робин, снова приложив к уху телефон, — продолжай.

— Я пока не нашел контакты кого-либо еще, проживавшего на ферме Чапмена, но продолжу поиски, и отправлю по электронной почте все, что у меня есть, — сказал Страйк.

— Сейчас суббота, — сказала Робин. — Сделай перерыв. Нет! — добавила она, смеясь, и он предположил, что это было адресовано смеющемуся вместе с ней Мёрфи. — Извини, — повторила она.

— Без проблем, давай, пока, — повторил он услышанное утром от Робин, и, прежде чем она успела ответить, повесил трубку.

Донельзя разозлившись на себя, Страйк захлопнул ноутбук и встал, чтобы изучить содержимое своего холодильника, забитого полезными для здоровья продуктами. Когда он достал упаковку того, что уже начал называть «еще одной долбаной рыбой», чтобы проверить срок годности, зазвонил его мобильный. Он вернулся к столу, чтобы проверить номер перед тем как взять трубку, потому что не собирался отвечать на еще один звонок, переадресованный с рабочего телефона: последнее, что ему сейчас было нужно, — это Шарлотта. Вместо этого он увидел незнакомый номер мобильного.

— Страйк.

— Привет, — произнес дерзкий, хрипловатый голос. — Сюрприз.

— Кто это?

— Бижу. Бижу Уоткинс. Мы познакомились на крестинах.

— О, — сказал Страйк, воспоминание о декольте и ногах вытеснило мрачные мысли, и, в конце концов, это было неплохо. — Привет.

— Полагаю, у тебя планы, — произнесла она, — но я уже приготовилась к выходу, а моя подруга, с которой я должна была встретиться сегодня вечером, заболела.

— Откуда у тебя мой номер?

— От Илсы, — ответила Бижу с тем же хихиканьем, которое он помнил по кухне Гербертов. — Сказала, что мне нужен детектив для дела, над которым я работаю… Не думаю, что она мне поверила, — добавила она, снова хихикнув.

— Да, она быстро соображает, — сказал Страйк, держа мобильник чуть дальше от уха, чтобы ее смех не был таким резким. Он сомневался, что сможет его долго выносить.

— Итак... не хочешь ли выпить? Или поужинать? Или что-нибудь еще?

Он посмотрел на упакованного в целлофан тунца, которого держал в руке. Вспомнил декольте. Он бросил курить и перестал питаться едой навынос. А Робин готовила ужин для Райана Мёрфи.

— Что ж, — сказал он. — Почему бы и нет?

13

В начале сильная черта. Нырнувший дракон, не действуй.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Крайняя неразговорчивость Клайва Литтлджона, нового сотрудника агентства, начинала раздражать окружающих, за исключением, пожалуй, Робин.

— С ним что-то не так, — сказал Робин в среду утром коллега Литтлджона Барклай, когда они оба сидели в машине Барклая, наблюдая за входом в многоэтажку в Бекслихите.

— Лучше он, чем Моррис или Нэтли, — Робин преданно повторила реплику Страйка.

— Нашла с кем сравнивать, — сказал Барклай.

— Он хорошо справляется со своей работой, — заметила Робин.

— Он просто, черт побери, пялится, — сказал Барклай. — Не моргает. Как гребаная ящерица.

— Я почти уверена, что ящерицы моргают, — поспорила Робин. — Подожди, это один из них?

— Нет, — Барклай наклонился вперед, чтобы разглядеть сквозь ветровое стекло мужчину, который только что вышел из здания. — Этот толще, чем наш.

В многоквартирном доме, за которым они наблюдали, жили два брата лет сорока, которые, к несчастью для текущего расследования агентства, были очень похожи друг на друга. Один из них — по результатам нескольких дней наблюдения еще не было установлено, кто именно — преследовал актрису по имени Таша Майо. Полиция отнеслась к этому делу недостаточно серьезно для клиентки, которая начинала, по ее собственным словам, «сходить с ума». Серия тривиальных, поначалу просто надоедливых, инцидентов в последнее время приобрела зловещий характер: в почтовый ящик женщины бросили мертвую птицу, а затем заклеили замочную скважину на ее входной двери.

— Я знаю, что полиция перегружена работой, — объясняла Таша, пока Робин записывала подробности дела в офисе. — Я понимаю это и знаю, что напрямую мне никто не угрожал, но я сказала в полиции, кто, по моему мнению, это делает, я описала его внешность, сказала, где он живет и все такое, потому что он сам поведал мне почти всю историю своей жизни с подробностями. Он всегда околачивается у входа на сцену, и я подписала для него около пятнадцати постеров и клочков бумаги. Все стало совсем плохо, когда я сказала ему, что у меня нет времени на еще одно селфи. И он продолжает появляться в тех местах, куда я хожу. Я просто хочу, чтобы это прекратилось. Прошлой ночью кто-то взломал мою машину. С меня хватит. Мне нужно, чтобы вы поймали его с поличным.

Это было не первое дело о преследовании, которым занималось агентство, но ни в одном из них еще не фигурировали мертвые птицы, и Робин, которая сочувствовала клиентке, надеялась поймать преступника как можно быстрее.

— Мидж тащится от нее, — сказал Барклай, наблюдая за окном подозреваемого.

— От кого? От Таши Майо?

— Да. Ты видела фильм, в котором она снималась, о тех двух лесбиянках, живших в викторианскую эпоху?

— Нет. Хороший?

— Отвратительный до жути, — сказал Барклай. — Полтора часа поэзии и садоводства. Жене очень понравилось. Мне нет, потому что, очевидно, я бесчувственный придурок.

Робин рассмеялась.

— Мидж могла бы подкатить к ней, — продолжал Барклай. — Таша Майо бисексуалка.

— Правда?

— По словам жены. Это ее любимая тема в «Мастермайнде»28: сексуальная жизнь звезд. Она ходячая гребаная энциклопедия по таким вопросам.

Несколько минут они сидели молча, потом Барклай, все еще глядя на четвертый этаж, спросил:

— Почему они не работают, как все обычные люди?

— Понятия не имею, — ответила Робин.

— Было бы удобно, если бы мы смогли уличить их в мошенничестве с социальными льготами. Суд приговорил бы его к общественным работам. Тогда у него не было бы времени за ней таскаться.

— Общественные работы рано или поздно закончатся, — сказала Робин, потягивая кофе. — Проблема в том, что я не знаю, как можно остановить чью-то одержимость.

— Врезать ему? — предложил Барклай и, немного подумав, добавил: — Как ты думаешь, Литтлджон что-нибудь скажет, если я его ударю?

— Может быть, сначала попробуешь найти тему, которая будет интересна и тебе, и ему? — предложила Робин.

— Это крайне странно, — продолжал Барклай, — никогда не разговаривать. Просто сидеть молча.

— Вот один из них, — Робин поставила свой кофе обратно в подстаканник.

Из здания только что вышел мужчина, держа руки в карманах. У него был необычайно высокий лоб, как и у брата, из-за чего Барклай прозвал эту пару братьями Франкенштейнами, что было быстро сокращено до Фрэнка Первого и Фрэнка Второго. Неряшливо одетый в старую ветровку, джинсы и кроссовки, он направлялся, как догадалась Робин, к вокзалу.

— Ладно, я иду за ним, — она потянула к себе рюкзак, который обычно брала с собой на слежку, — а ты можешь остаться здесь и присмотреть за другим.

— Да, хорошо, — сказал Барклай. — Удачи.

Робин, надевшая шапку бини^29, чтобы скрыть свою необычную новую стрижку, последовала за Фрэнком Первым пешком до станции Бекслихит и после недолгого ожидания поезда села в тот же вагон, чтобы следить, сидя неподалеку.

Через пару минут у Робин зазвонил мобильный, и она увидела номер Страйка.

— Доброе утро. Где ты?

— С одним из Фрэнков, — тихо сказала она. — Мы направляемся в Лондон.

— А, ясно. Ну, я просто хотел тебе сказать, что убедил того журналиста, о котором упоминал, поговорить со мной. Фергюс Робертсон, встречаюсь с ним позже в «Вестминстер Армз». Ты уже читала его статью?

— Да, — ответила Робин, — и я читала его статью-продолжение о том, что церковь сделала с ним после публикации первой. Они не любят критику, не так ли?

— Не то слово — сказал Страйк. — Что касается других новостей, то я только что видел Уилла Эденсора. Сегодня он снова собирает деньги в Сохо.

— О, ничего себе, правда?

— Да. Я не подходил к нему, просто на всякий случай, но выглядит он весьма херово. В нем роста больше метра восьмидесяти, а весит он, похоже, меньше тебя.

— Он выглядел счастливым? Все служители храма улыбались не переставая.

— Нет, определенно не был счастлив. Я еще попросил Пат взглянуть на наш график. Ты можешь съездить в Ковентри в конце следующей недели? Ты не против? У меня есть номер Шейлы Кеннетт  — пожилой женщины, которая много лет жила на ферме Чапмена. Если я скину тебе смс-ку, можешь ей позвонить? Посмотрим, согласится ли она поговорить с нами?

— Да, конечно, — сказала Робин.

Едва она убрала телефон в карман, как он зазвонил снова: Илса.

— Привет, — сказала Робин, — как дела?

— Во что, черт возьми, он играет? — эмоционально спросила Илса.

— Во что кто играет?

— Корм!

— Я не пони...

— Он переспал с чертовой Бижу Уоткинс! Ну, я говорю «спал» — но, очевидно, это было сделано стоя, прислонившись к стене ее спальни.

Робин поняла, что сидит открыв рот, и закрыла его.

— Он... не упоминал об этом при мне.

— Нет, я готова поспорить, что он, черт возьми, не упоминал об этом, — сердито сказала Илса. — Она придумала какую-то дурацкую причину, чтобы выудить у меня его номер, и я не смогла найти ни одной причины отказать ей, но я надеялась, что после той первой встречи у него хватило ума понять, какая она, и за сто километров ее обходить! Ты должна предупредить его: она сумасшедшая. Она не может держать свой чертов рот на замке, половина адвокатов Лондона уже наверняка слышала все подробности...

— Илса, я не могу указывать ему, с кем спать. Или трахаться, прислонившись к стене спальни, — добавила Робин.

— Но она же абсолютно чокнутая! Все, чего она хочет, — это богатого мужа и ребенка, она говорит об этом во всеуслышание!

— Страйк небогат, — отметила Робин.

— Возможно, она этого не понимает после всех тех громких дел, которые он продолжает раскрывать. Ты должна предупредить его...

— Илса, я не могу. Ты предупреди его, если хочешь. Его сексуальная жизнь вряд ли меня касается.

Илса застонала.

— Но почему именно она, если он хочет трахаться с замещением^30?

— Я не знаю, — совершенно честно ответила Робин, а затем, понизив голос, спросила:— И что ты подразумеваешь под «трахаться с замещением»?

— О, пожалуйста, — раздраженно сказала Илса. — Ты прекрасно понимаешь, что... черт, идет адвокат, которого я ждала, мне пора. Пока.

После этого разговора Робин наблюдала за отражением Фрэнка Первого в грязном окне поезда, и была совсем не уверена, что хочет разбираться во всех противоречивых эмоциях, которые ее охватили. Пока Илса говорила, перед ней возникла очень яркая мысленная картина: Бижу в своем шокирующем розовом платье, ее длинные загорелые ноги обвивают Страйка, и Робин не сразу удалось стереть этот образ, тем более что ее воображение нарисовало Страйку довольно волосатую задницу.

Наконец поезд остановился на станции «Ватерлоо-Ист». Робин последовала за объектом своей слежки пешком, а затем зашла за ним в метро, из которого он вышел на станции «Площадь Пикадилли».

Теперь они были очень близко от театрального района в центре лондонского Вест-Энда, и у Робин зародилась надежда, что она выбрала для преследования правильного брата. Однако вместо того, чтобы направиться к Шафтсбери-авеню и театру, где показывали пьесу Таши Майо, Фрэнк Первый направился в Сохо и десять минут спустя зашел в магазин комиксов.

Поскольку все, кого она могла видеть через окна, были мужчинами, Робин решила, что, следуя за ним, она привлечет к себе внимание, поэтому отступила на несколько метров и достала телефон, чтобы позвонить по номеру, который прислал ей Страйк.

Ответил голос, в котором слышалась одышка, слегка надтреснутый то ли от возраста, то ли от курения, то ли от того и другого вместе.

— Алло?

— Алло, это миссис Кеннетт? — спросила Робин.

— Да. Кто это?

— Меня зовут Робин Эллакотт. Я частный детектив.

— Вы кто? — переспросила пожилая женщина.

— Частный детектив, — ответила Робин.

По понятным причинам последовала короткая пауза.

— Чего вы хотите? — подозрительно спросил голос на том конце провода.

— Меня нанял человек, который очень беспокоится о своем родственнике, члене Всемирной гуманитарной церкви. Я надеялась, что вы могли бы поговорить со мной о ВГЦ. Просто для понимания ситуации. Вы раньше жили на ферме Чапмена, не так ли?

— Откуда вы это знаете? — резко спросила Шейла Кеннетт. Похоже, она действительно до сих пор мыслила ясно и разумно.

— Только из отчетов, — сказала Робин намеренно расплывчато: она не хотела распространяться о том факте, что Страйк получил доступ к данным о переписи населения.

— Это было очень давно, — сказала Шейла Кеннетт.

— На самом деле нам просто надо знать общую картину, — сказала Робин. — Я думаю, вы были там в то же время, что и семья Пёрбрайт?

— Да, я была там, — сказала Шейла, все еще с подозрением в голосе.

— Ну, мы изучаем некоторые заявления Кевина Пёрбрайта о церкви, поэтому мы подумали, не...

— Он мертв, не так ли?

— Я... да, он мертв, — сказала Робин.

— Да, я читала в газете. Подумала, не наш ли это Кевин, — сказала Шейла. — Они уже нашли того, кто это сделал?

— Насколько я знаю, нет, — ответила Робин.

Последовала еще одна короткая пауза.

— Хорошо, — сказала Шейла. — Я не против поговорить. Мне больше нечего терять.

— Это замечательно, — сказала Робин, потом подумала, как бестактно это прозвучало, и добавила: — Я имею в виду, спасибо вам. Вы ведь живете в Ковентри, не так ли?

— Да.

— Вас устроит следующий четверг? Через неделю?

— Да, хорошо, — сказала Шейла. — Вы сказали, вас зовут Робин?

— Совершенно верно. Робин Эллакотт.

— Мужское имя, — сказала Шейла. — Почему ваши родители дали вам мужское имя?

— Я никогда их не спрашивала об этом, — сказала Робин со смехом.

— Хм. Ну что ж. Во сколько?

— В полдень вас устроит? — спросила Робин, быстро прикидывая расстояние до Ковентри.

— Да. Хорошо. Я поставлю чайник.

— Большое спасибо. Тогда увидимся! — сказала Робин.

Робин написала Страйку сообщение о том, что договорилась о встрече с Шейлой Кеннетт, затем перешла дорогу, чтобы лучше видеть витрину магазина комиксов.

День был прохладный и пасмурный, и Робин была рада, что надела шапку бини. Она осознала, насколько близко находится к храму на Руперт-корт, только когда заметила четырех молодых людей с жестянками для сбора пожертвований, направлявшихся на Бервик-стрит.

Робин сразу узнала среди них Уилла Эденсора. Он выглядел больным, разбитым и очень сильно похудевшим. Темные круги под его глазами, которые Робин могла заметить даже с другой стороны улицы, придавали ему неприятное сходство с изображением Украденного пророка, которое она видела на потолке храма. Как и его спутники, он был одет в оранжевую накидку с логотипом церкви, который также был изображен на их жестянках для сбора пожертвований.

В группе был еще один мужчина, который, казалось, давал указания. В отличие от остальных троих, он был полноват, и его волосы были растрепаны. Он махнул в сторону улицы, и две девушки послушно направились в указанном направлении, в то время как Уилл остался на месте. Своим поведением он напомнил Робин осла, привыкшего к жестокому обращению и больше не способного протестовать.

Второй мужчина повернулся к Уиллу и говорил что-то, как будто читал лекцию, во время которой Уилл механически кивал, не глядя ему в глаза. Робин очень хотелось подойти поближе, чтобы услышать, что происходит, но она боялась показаться кому-то из них знакомой. Еще до окончания «лекции» Фрэнк Первый вышел из магазина комиксов, и Робин ничего не оставалось, как последовать за ним.

14

Сильная черта на втором месте. Проникновение находится ниже ложа. Применение писцов и применение волхвов вызовет смущение.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Бар «Вестминстер Армс», где Страйк договорился встретиться с журналистом Фергюсом Робертсоном, находился рядом с Вестминстерским аббатством и зданием Парламента. Направляясь к пабу, Страйк почувствовал боль в нижней части культи. У него уже ранее было порвано подколенное сухожилие, но в последние время оно не доставляло никаких проблем, потому что теперь ему приходилось переносить гораздо меньший вес. Он точно знал, что вызвало эти болезненные симптомы: необходимость поддерживать Бижу Уоткинс, которая, как только они вошли в ее квартиру в субботу вечером, громким пьяным голосом высказала желание, чтобы они занялись сексом у стены спальни.

Из-за боли в ноге он мысленно вернулся к тому вечеру. Он предположил, что два с половиной часа бессмысленной беседы прошли не зря в свете последовавших за этим десяти минут секса без обязательств. Выглядела она лучше, чем была на самом деле — ее впечатляющие груди, как он обнаружил в спальне, были силиконовыми. Но из-за того, что он считал ее несносной, он абсолютно не чувствовал себя виноватым за то, что не ответил на три усыпанные смайликами сообщения, которые она отправила ему после того вечера. Его самый старый друг Дейв Полворт назвал бы эту ситуацию «сыграли вничью», и Страйк был склонен согласиться с этим определением.

Войдя в «Вестминстер Армс», Страйк заметил, что Фергюс Робертсон, фото которого он нашел в интернете, сидит в углу за столиком на двоих и печатает что-то в своем ноутбуке. Это был невысокий, полный и почти полностью лысый мужчина, макушка головы которого блестела от света лампы, висевшей над столом. Закатав рукава рубашки, Робертсон жевал жвачку за работой. Покупая себе выпивку, Страйк заметил в баре заместителя министра^31, а потом направился к Робертсону, который продолжал печатать до тех пор, пока Страйк не подошел совсем близко к столику.

— А вот и он, — сказал журналист, поднимая голову. — Знаменитый детектив.

— Пришел к бесстрашному репортеру, — сказал Страйк, усаживаясь.

Они пожали друг другу руки, пока любопытные голубые глаза Робертсона изучали Страйка. Он казался грубовато добродушным. Рядом с ноутбуком лежала пачка жевательной резинки «Никоретте».

— Я слышал, ты знаком с Домиником Калпеппером, — сказал Робертсон, упомянув журналиста, которого Страйк недолюбливал.

— Ну да. Есть такой дурачок.

Робертсон рассмеялся.

— Говорят, ты трахнул его двоюродную сестренку?

— Не помню такого, — солгал Страйк.

— Что думаешь о Брексите?

— Абсолютно ничего, — ответил Страйк.

— Какая жалость, — сказал Робертсон. — Мне нужно еще триста слов.

Он опустил экран своего ноутбука.

— Итак... ты взялся за ВГЦ, верно? — Робертсон откинулся на спинку стула, продолжая жевать, сцепив короткие пальцы на большом пивном животе. — Получу ли я эксклюзивные права на публикацию, если найдете скелет под полом их храма?

— Не могу этого гарантировать, — сказал Страйк.

— Тогда что мне за это будет?

— Чувство глубокого удовлетворения, — сказал Страйк.

— Я что, похож на бойскаута?

— Если я узнаю что-нибудь стоящее, что не скомпрометирует моего клиента, — сказал Страйк, который подготовился к такому повороту разговора, — ты сможешь это опубликовать.

— Ловлю на слове, — Робертсон расцепил пальцы, чтобы вытащить из пачки еще одну никотиновую жвачку, запихнул ее в рот и снова отхлебнул пива.

— Значит, тебе не будет страшно писать о них? — спросил Страйк.

— Нет, если ты сможешь раздобыть мне какую-нибудь достоверную информацию. Они просто сборище придурков. Я был бы чертовски рад помочь их прижучить.

— Как я понимаю, у тебя из-за них уже были какие-то неприятности?

— Я чуть не потерял работу из-за этой статьи, — объяснил Робертсон. — Их адвокаты терзали меня, в газете началась истерика, моей бывшей жене звонили с неизвестных номеров...

— Вот как?

— О, да. И ты бы видел, что эти ублюдки сделали с моей страницей в Википедии.

— У тебя есть страница в Википедии? — удивился Страйк.

— Не было до того момента, как я связался с ними. Но как только моя статья вышла в свет, ВГЦ создали ее. «Опозоренный журналист Фергюс Робертсон». «Известный алкоголик Фергюс Робертсон». «Избивающий жену Ф...». Я и пальцем не тронул свою бывшую, — добавил Робертсон, словно оправдываясь. — Так что, если ты найдешь неопровержимые доказательства, я, черт подери, напечатаю о них, и они проклянут тот час, когда со мной связались.

Страйк достал блокнот и ручку.

— Во-первых, что заставило тебя взяться писать о них?

— Я начал собирать информацию о богачах и селебах, которые присоединились к ним.

— А это им зачем?

— Что касается богачей, то им нравится тереться среди селебов. А для последних ВГЦ организует фотосессии: ни хрена делать не надо, просто приходи и фотографируйся с молодыми опекунами или бездомными. Знаешь, такие люди, как Ноли Сеймур, любят показывать, что думают о духовном. У ВГЦ для этого есть как раз доктор Чжоу.

— До твоей статьи ничего не слышал о нем.

— Я так понимаю, ты не включаешь телевизор по утрам.

Страйк отрицательно покачал головой.

— Он вечно мелькает в одном телевизионном шоу. Похож на Брюса Ли, попавшего в автомобильную катастрофу. В своей клинике в Белгравии принимает людей, у которых денег больше, чем мозгов. Лечит чушью всякой собачьей. Кровопусканием. Гипнозом. Регрессией в прошлую жизнь.

— В твоей статье сказано, что он набирал адептов ВГЦ с помощью клиники.

— Думаю, что он тот, кто как раз приводит самых «жирных» клиентов. Это был один из фактов, перечисленных в официальном опровержении, которое заставили меня написать юристы ВГЦ.

— Бывший член церкви, с которым ты беседовал для статьи...

— Та бедная телочка, — по-доброму хмыкнул Робертсон. — Она единственная согласилась поговорить со мной.

— Долго она там пробыла?

— Пять с половиной лет. Случайно пришла на их собрание со своим бывшим одноклассником. Тот ушел от них через неделю, а она осталась. Она лесбиянка, — сказал Робертсон, — и ее папаше было не по душе, что ей нравятся женщины. ВГЦ рекламировала себя как организацию, пропагандирующую инклюзивность, и, понятное дело, она купилась на это. Она из очень богатой семьи. Церковь лишила ее большей части наследства, прежде чем позволила уйти.

— Это она рассказывала тебе, что ее там избивали?

— Избивали, морили голодом, заставляли с мужиками таскаться, да, но я не смог найти никаких подтверждений этому, вот почему каждое второе утверждение публиковалось со словом «предположительно». — Робертсон отхлебнул еще пива, затем продолжил. — Я не мог обнародовать большую часть из того, что она мне рассказала, потому что понимал, что за это газете могут предъявить крупный судебный иск. Конечно, примерно так оно и случилось. Надо было послать к чертям это дело, все равно ничего не изменилось.

— Она утверждала, что деньги в ВГЦ незаконно присваивались?

— Да, в основном наличные. Она сказала мне, что если они собирали пожертвования, то должны были набрать определенную сумму, прежде чем им разрешат отдохнуть. Имей в виду, что у ВГЦ есть люди в Лондоне, Бирмингеме, Глазго, Мюнхене, Сан-Франциско… Ты знал, что эта церковь есть даже в Германии и Штатах?

— Да, я читал об этом на их веб-сайте.

— Так вот, она сказала, что молодые люди, собирающие пожертвования, должны набрать сто фунтов, прежде чем им разрешат сесть или поесть. Она сказала мне, что никто не знает, куда уходят все деньги, но старина Папа Джей устроился очень хорошо. По слухам, у него есть собственность на Антигуа, куда Главы Церкви уезжают для духовного ретрита. Им-то не нужна эта чертова ферма Чапмена.

— Ты самое горячее попридержал, верно?

— Мне пришлось так сделать. Я хотел защитить свой источник информации. Знал ведь, люди решат, что она чокнутая, если я напишу все, о чем она рассказывала.

— Она говорила о сверхъестественном?

— Ты уже слышал об этом? — спросил Робертсон, продолжая усердно жевать никотиновую жвачку. — Да, все верно. Об Утонувшем пророке.

— Бывшие участники, похоже, очень боятся этого Утонувшего пророка.

— Ну, понимаешь, она якобы приходит за теми, кто покидает церковь.

— Приходит, — повторил Страйк.

— Да. Членов церкви учат, что если они раскроют Божественные тайны, она придет и заберет их.

— А в чем заключаются Божественные тайны?

— Этого она мне не поведала.

Робертсон допил остатки своего пива.

— Через два дня после разговора со мной ранним утром она увидела Утонувшего пророка, парящего за окном ее комнаты. Она позвонила мне в истерике, говорила, что наболтала слишком много и за ней пришел Утонувший пророк, но я все равно должен напечатать эту историю. Я пытался успокоить ее. Сказал, что ей нужен психотерапевт, но она не хотела и слышать об этом. Она все время повторяла: «Есть кое-что, чего ты не знаешь, есть кое-что, чего ты не знаешь». Потом повесила трубку, заперлась в ванной комнате своих родителей и перерезала себе вены. Едва успели спасти.

— Черт, — выругался Страйк.

— Да. Ее отец обвинил в этом меня, гребаный придурок. Он ужасно к ней относился, винил, что она присоединилась к культу и отдала им все свои деньги. Так что, с одной стороны — ее семья утверждала, что я подтолкнул ее к самоубийству, а с другой стороны — ВГЦ угрожала обанкротить газету за лживые, по их словам, заявления. И я был словно между молотом и наковальней, мог запросто лишиться работы.

— Где сейчас эта девушка?

— Слышал, где-то в Новой Зеландии. После ее попытки самоубийства семья запаниковала. Отец, наконец, перестал издеваться над ней и оказал какую-то помощь. Отправил к каким-то дальним родственникам. Чтобы начала все с чистого листа.

— Ты объяснил ей, что все сверхъестественное, что она видела в церкви, скорее всего подделка?

— Да, но ее это не успокоило, — Робертсон вытащил изо рта большой кусок жвачки, вставил его в одно из пустых отверстий в упаковке, достал новый кусок и снова начал жевать. — Она клялась, что видела призраков и магию, ну они, очевидно, не называли это «магией». «Чистые духом» — так они их называли. Чистые духом могли творить сверхъестественные вещи.

— Так что же было слишком горячо для печати?

— Я бы выпил еще пинту, — сказал Робертсон, подвигая свой пустой стакан к детективу.

Страйк тяжело вздохнул, но поднялся на ноги. Его подколенное сухожилие пульсировало.

Когда он вернулся к столу и поставил перед Робертсоном пинту пива, журналист сказал:

— Ты знаешь, кто такая Маргарет Кэткарт-Брайс?

— Богатая старушка, которая завещала все свое состояние ВГЦ в 2004 году, похоронена на ферме Чапмена, ныне известна как Золотой пророк.

— Она самая, — сказал Робертсон. — Ну, только это была нехорошая смерть.

— Что это значит?

— В ВГЦ не верят в медицину. Мой источник рассказала мне, что Кэткарт-Брайс умерла в страшных муках, умоляя позвать врача. По ее словам, Уэйсы боялись, что если бы они вызвали к ней врача, ее бы отвезли в больницу, а это означало бы, что ближайшие родственники были бы предупреждены о ее состоянии. Они не хотели, чтобы появился какой-нибудь дальний родственник и убедил ее изменить завещание. Если бы я мог это доказать... но никаких подтверждений. Нельзя такое публиковать без веских доказательств. Я пытался связаться с кем-нибудь из родственников Кэткарт-Брайс, но самым близким оказался какой-то внучатый племянник из Уэльса. Он уже смирился с тем фактом, что не получит ни гроша из ее денег, и ему было наплевать, что с ней случилось. Он много лет не видел свою дорогую старушку.

Страйк записал все это, прежде чем спросить:

— Что-нибудь еще?

— Да, — сказал Робертсон. Он огляделся по сторонам и понизил голос. — Секс.

— Продолжай, — сказал Страйк.

— Они называют это «духовной связью», что, по сути, означает трахаться с тем, с кем тебе скажут. Девушки должны доказать, что они выше корыстных мотивов, отдаваясь любому, на кого им покажут.

— Вот как? — спросил Страйк.

— Это для тех, кто уже не новичок в Церкви. Не хотят отпугивать слишком рано. Но моя птичка напела мне, что, став полноправными членами церкви, они не должны отказывать никому, кто их захочет. Я написал об этом в статье настолько обтекаемо, насколько мог: вставлял «ходят слухи» и «источники утверждают». Но мой редактор не хотел, чтобы кто-нибудь из известных членов церкви подал на нас в суд за наши статьи о том, что они якобы кого-то насиловали, поэтому мне пришлось все это убрать.

Страйк сделал еще одну пометку, а потом сказал:

— А твоя птичка была единственным бывшим членом ВГЦ, которого ты смог убедить заговорить?

— Да, — сказал Робертсон. — Все остальные, к кому я обращался, посылали меня куда подальше. Некоторым из них было стыдно, — сказал он, делая еще один глоток пива, — стыдно, что они вообще повелись на это. Некоторые вернулись к нормальной жизни и не хотят, чтобы их прошлое попало во все газеты. Невозможно их за это винить. Были такие, в жизни которых царил настоящий бардак. Пару людей я не смог отследить. Должно быть, умерли.

— Полагаю, что у тебя остался список бывших участников?

— Да, остался, — ответил Робертсон.

— Поделишься?

— Возможно… услуга за услугу, верно? Я тебе список, ты мне — то, что раскопаешь?

— Совершенно верно.

— Хорошо, я посмотрю, смогу ли я его найти...

Робертсон некоторое время жевал свою жвачку, потом спросил:

— Ну, и когда сэр Колин Эденсор нанял тебя?

— Я не раскрываю имен своих клиентов журналистам, — сказал Страйк, не меняя выражения лица.

— Все равно стоило спросить, — сказал Робертсон, сверкнув глазами. — Эденсор довольно резко высказывался о церкви в последние два года.

— Вот как?

— Хотя, полагаю, там могут быть замешаны и другие богатые детишки, — сказал Робертсон, внимательно наблюдая за Страйком. — Кроме Уилла Эденсора.

— Могут, — уклончиво ответил Страйк, просматривая свои записи. — Она сказала тебе: «Есть кое-что, чего ты не знаешь»? И это было не о том, что Кэткарт-Брайс отказали в помощи врачей, верно?

— Да, о старушке она рассказала мне до того звонка, — сказал Робертсон, снова открывая свой ноутбук. — Уверен, что не хочешь прокомментировать Брексит? Если мы покинем ЕС, что изменится в профессиональной деятельности частного детектива?

— Нет, — сказал Страйк, поднимаясь на ноги.

— Значит, я могу выставить Корморана Страйка сторонником Брексита?

— Пойти на хер, вот что ты можешь сделать, — ответил Страйк и направился к двери, слыша смех журналиста за своей спиной.

15

Нельзя последовать одновременно и за развитым, и за отставшим. На этой позиции кризиса должен быть произведен решительный выбор. Но всякий выбор, по сути своей, связан с утратой отвергнутого.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

— Боже, на улице просто ужасно, — первым делом сказала Робин, когда они со Страйком встретились в следующий раз в Пасхальный понедельник.

В это время ураган «Кэти» бушевал в Лондоне, валя деревья и опоры, на лице Робин был яркий румянец, ее волосы растрепались от ветра. Окна офиса тихонько дребезжали, когда ветер завывал на Денмарк-стрит.

— Я отправил тебе сообщение, предложил поговорить по телефону, — сказал Страйк, ставя чайник.

— Я, наверное, уже была в метро, — Робин сняла пальто и повесила его на вешалку. — Я была не против заскочить. Очень бодрящая погода, правда.

— Ты бы так не говорила, если бы тебя ударило по голове летящим мусорным баком, — ответил Страйк, который только что наблюдал, как пластиковые дорожные конусы катились по Черинг-Кросс-роуд. — Кофе?

— Очень кстати, — сказала Робин, пытаясь распутать волосы пальцами. — У Пат выходной?

— Да. Государственный выходной. Одно хорошо в этой погоде — она, вероятно, удержит братьев Фрэнков дома.

— Будем надеяться, — согласилась Робин. — Что касается других хороших новостей, то, думаю, я близка к тому, что меня завербуют.

— Правда? — Страйк взглянул не нее.

— Да. Та блондинка, с которой я встречалась в прошлый раз, направилась прямиком ко мне, как только я там появилась в эту субботу. «О, я так рада, что ты вернулась!» Я сказала ей, что прочитала их брошюру и она меня заинтересовала...

— А она заинтересовала?

— Нет. В основном это общие фразы о самореализации и изменении мира. Я все еще прикидываюсь неприступной. Я сказала ей, что мои друзья пытались предостеречь меня от посещения ВГЦ, говорили, что о них ходят разные слухи, что здесь все не то, чем кажется.

— И что она на это ответила?

— Ну, она уверена, что я не настолько ограничена, чтобы не дать церкви возможность быть услышанной, и что она видит, какой я свободомыслящий и независимый человек.

— Очень проницательно с ее стороны, — ухмыльнулся Страйк. — Папа Джей там был?

— Нет. Очевидно, мне очень повезло увидеть его в прошлый раз, потому что в последнее время он не часто появляется лично. Вместо этого к нам заходила Бекка Пёрбрайт — старшая сестра Кевина.

— Да? — Страйк открыл холодильник и достал молоко. — Какая она из себя?

— Очень ухоженная и жизнерадостная. Идеальные зубы — выглядит как американка. По ней вообще не сказать, что ее брату прострелили голову несколько месяцев назад. Если бы не оранжевая мантия, можно было бы подумать, что она оратор-вдохновитель. Расхаживает взад-вперед, много размашистых жестов. О, и там была Ноли Сеймур. Актриса. Присутствующие были поражены ее появлением. Много шептались, показывали пальцем.

— Особое отношение?

— Абсолютно. Один из служителей храма подбежал к ней и попытался усадить ее в первом ряду. Она начала горячо отказываться и проскользнула на свободное место посередине. Очень скромная. Она навела такую суету из-за своей так называемой скромности, что к тому времени, как она заняла свое место, все смотрели на нее.

Страйк ухмыльнулся.

— Я прочитала твои заметки о встрече с Фергюсом Робертсоном, — продолжила Робин.

— Хорошо, — Страйк вручил Робин кружку и направился в кабинет. — Я и хотел поговорить с тобой об этом.

Робин подозревала, что сейчас произойдет. Одной из причин, по которой она была так решительно настроена пробиться сквозь ураган «Кэти» и поговорить со Страйком лицом к лицу, было подозрение, что он собирался предложить — несмотря на время, которое она потратила на создание образа Ровены Эллис, и новую дорогую стрижку, — чтобы кто-то другой из сотрудников работал под прикрытием на ферме Чапмена вместо нее.

— Итак, ты прочитала о так называемой «духовной связи»? — спросил Страйк, когда оба заняли свои места друг напротив друга за столом партнеров.

— Мы сейчас используем эвфемизм, принятый в ВГЦ, правильно? — спросила Робин, приподняв брови.

— Хорошо, если тебе так больше нравится: ты читала о том, что женщин принуждают спать с теми, с кем, по мнению церкви, они должны спать?

— Да, я прочитала, — сказала Робин.

— И что?

— И я все равно хочу проникнуть туда.

Страйк ничего не ответил, только почесал подбородок, глядя на нее.

— Они используют эмоциональное принуждение, а не физическую силу, — сказала Робин. — Я не поддамся идеологической обработке, правильно? Так что со мной это не сработает.

— Но если тебя там запрут, и это будет условием поддержания твоего прикрытия...

— Если дело дойдет до настоящей попытки изнасилования, я уйду и направлюсь прямо в полицию, — спокойно произнесла Робин. — Миссия будет выполнена: у нас появится кое-что на церковь.

Страйку, который ожидал такого ответа, он все равно не понравился.

— А Мёрфи что думает по этому поводу?

— Какое, черт возьми, это имеет отношение к Райану? — спросила Робин с раздражением в голосе.

Осознав свою стратегическую ошибку, Страйк сказал:

— Никакого.

Повисла неловкая пауза, во время которой дождь барабанил по окну, а ветер свистел в водосточных трубах.

— Ладно, что ж, я подумал, что нам следует распределить между собой этих бывших членов церкви, чтобы мы могли разобраться с ними, посмотрим, заговорит ли кто-нибудь, — сказал Страйк, отводя взгляд, чтобы открыть файл на своем компьютере. — Я уже отправил тебе имена участников переписи. Робертсон прислал мне список вчера вечером. Там только одно новое для нас имя: Шерри Гиттинс. Ему так и не удалось отследить ее, но я кое-что узнал о ней в Интернете. Это девушка, которая возила Дайю Уэйс купаться в тот день, когда та утонула, но я не могу найти никаких ее следов после 1995 года.

— Хочешь, я поищу? — спросила Робин, открывая свой блокнот.

— Это не повредит. Есть и хорошие новости: я нашел семью Доэрти — отца, который уехал с тремя детьми, и мать, которую позже исключили.

— Правда?

— Да, но я получил жесткое «нет» насчет встречи от отца и двоих детей. Отец был очень агрессивен по этому поводу. Другой ребенок — я говорю «ребенок», но они все уже взрослые — еще не перезвонил мне. Это Нив, старшая дочь. Я не могу найти никаких следов матери, Дейрдре, и мне интересно, сменила ли она имя или уехала за границу. Свидетельства о ее смерти я не нашел. С Джорданом мне тоже не очень повезло — это тот парень, которого, как утверждает Кевин Пёрбрайт, бил себя по лицу кожаным кнутом. Его нет ни в одном отчете о переписи, так что он, должно быть, появился и исчез в промежутках между проведением переписи.

— Но я, возможно, нашел старшую дочь Джонатана Уэйса, Эбигейл. Если я не ошибаюсь, она теперь носит девичью фамилию своей матери, Гловер, после того, как ушла из церкви, и она пожарный.

— В буквальном смысле?..

— Шланг, сирена, все как положено, если это именно та женщина. Не замужем, детей, насколько я могу судить, нет, и она живет в Илинге. Я также думаю, что установил девушку-лесбиянку, которая присоединилась к ним в подростковом возрасте, ту самую, с которой Робертсон беседовал для своей статьи.

— Уже?

— Да. Она внесена в перепись населения за 2001 год, и ее зовут Флора Брюстер. Возраст и даты совпадают. На ее странице в Фейсбуке полно фотографий Новой Зеландии, и она происходит из очень богатой семьи. Ее дед основал крупную строительную компанию «Дома Хаусонов».

— «Ты будешь о-о-очень счастлив в ”Доме Хаусонов”», — пропела Робин, она и не подозревала, что помнит мелодию из рекламы девяностых годов.

— Пока не рухнут стены, ага. «Дома Хаусонов» не славятся качеством строительства.

— Ты связался с ней?

— Нет, ее аккаунт в Фейсбуке неактивен. Она ничего там не публиковала больше года, но я нашел парня по имени Генри Уортингтон-Филдс, который у нее в друзьях в Фейсбуке и живет в Лондоне. Я думаю, вполне возможно, что он тот парень, который втянул ее во все это, а сам пробыл там всего неделю. Он рассказывает о том, что у него есть давний друг, которого церковь чуть не уничтожила. Очень озлобленные, очень печальные, мрачные намеки на преступления. Я отправил ему сообщение, но пока ответа нет. Если он захочет поговорить, я, возможно, смогу выяснить, что стояло за фразой, которую Флора сказала Фергюсу Робертсону: «Есть кое-что, чего ты не знаешь».

— Я думала об этой девушке, Флоре, после того, как прочитала твое электронное письмо, — сказала Робин. — Получается, что два человека покончили с собой или пытались это сделать сразу после выхода из церкви. Это как если бы они ушли, надев на себя невидимые жилеты смертников. Затем появляется Утонувший пророк и заставляет их взорвать себя.

— Причудливо выражаешься, — сказал Страйк, — но да, я понимаю, что ты имеешь в виду.

— Я говорила тебе, что Александр Грейвс изображен на потолке храма с петлей на шее?

— Нет, не говорила.

— Это отвратительно, не так ли? Они близки к тому, чтобы прославить самоубийство, изобразив его на потолке. Выставляя Грейвса мучеником во имя церкви.

— Я полагаю, что ВГЦ вполне устроило бы, чтобы ушедшие дезертиры сами себя прикончили. Проблема решается сама собой.

— Это подтверждает слова Пруденс, не так ли? О том, что не стоит слишком быстро забирать оттуда Уилла Эденсора, ожидая, что он просто вернется к…

В этот момент они услышали звяканье на лестничной площадке, и дверь в приемную открылась. Страйк и Робин удивленно оглянулись: там никого не должно было быть, учитывая, что Мидж была в отпуске, а все остальные сотрудники на заданиях.

В дверном проеме стоял Клайв Литтлджон, коренастый и плотный, в своем забрызганном дождем пальто, его короткая стрижка не пострадала от сильного ветра. Глаза с тяжелыми веками моргнули, увидев партнеров через открытую внутреннюю дверь. В остальном он оставался бесстрастным и неподвижным.

— Доброе утро, — сказал Страйк. — Я думал, ты занимаешься мужем новой клиентки?

— Болен, — сказал Литтлджон.

— Да?

— Прислала сообщение.

— Ясно... тебе что-то было нужно?

— Чеки, — сказал Литтлджон, засовывая руку во внутренний карман пиджака и вытаскивая оттуда небольшую стопку чеков, которую он положил на стол Пат.

— Хорошо, — ответил Страйк.

Литтлджон постоял еще секунду или две, затем повернулся и вышел из кабинета, закрыв за собой стеклянную дверь.

— Такое впечатление, что он с каждого слова налог выплачивает, — тихо заметила Робин.

Страйк ничего не ответил. Он все еще хмуро смотрел на стеклянную дверь.

— В чем дело? — спросила Робин.

— Ни в чем.

— Тогда почему у тебя такой вид?

— Как он планировал войти внутрь? Вчера вечером я изменил расписание, чтобы мы могли наверстать упущенное, иначе я бы следил за Фрэнком Вторым, и у тебя не было бы никаких причин находиться здесь — особенно во время приближающегося урагана, — добавил Страйк, в то время как дождь барабанил по окну.

— О, — сказала Робин, тоже провожая Литтлджона непонимающим взглядом. — Ты слышал звук ключей перед тем, как открылась дверь?

— У него нет ключа, — сказал Страйк. — По крайней мере, не должно быть.

Прежде чем кто-либо из них успел сказать что-то еще, у Робин зазвонил мобильный.

— Извини, — сказала она Страйку, посмотрев на телефон, — Это Райан.

Страйк встал и направился в приемную. В его размышления о странном поведении Литтлджона вмешался звук голоса, а потом смеха Робин. Очевидно, планы на вечер менялись из-за погоды. Затем зазвонил его собственный мобильный.

— Страйк.

— Привет, — послышался голос Илсы. — Как ты?

— Прекрасно, — сказал Страйк, в то время как Робин понизила голос во внутреннем кабинете, и его раздражение усилилось. — В чем дело?

— Послушай, надеюсь, ты не думаешь, что я вмешиваюсь.

— Скажи мне то, что собиралась, а потом я скажу тебе, не вмешиваешься ли ты, — ответил Страйк, не утруждая себя тем, чтобы его голос звучал слишком дружелюбно.

— Что ж, тебе сейчас позвонит Бижу.

— И ты это знаешь, потому что...?

— Потому что она только что сказала мне. На самом деле, она рассказала мне и еще трем людям, с которыми я разговаривала.

— И что?

— Она говорит, что ты не ответил на ее сообщения, так что...

— Ты позвонила, чтобы отчитать меня за то, что я не отвечаю на сообщения?

— Боже, нет, наоборот!

Во внутреннем кабинете Робин смеялась над чем-то еще, сказанным Райаном. Этот человек просто не может быть таким охренительно забавным.

— Продолжай, — сказал Страйк Илсе, направляясь к внутренней двери и закрывая ее несколько плотнее, чем было необходимо. — Говори, что хотела.

— Корм, — тихо сказала Илса, и он понял, что она старается, чтобы ее не услышали коллеги, — она сумасшедшая. Она уже рассказала...

— Ты позвонила, чтобы дать непрошеный совет по поводу моей личной жизни, верно?

Робин, которая только что закончила разговор с Райаном, поднялась на ноги и открыла дверь как раз вовремя, чтобы услышать, как Страйк сказал:

— ...Нет, не хочу. Так что, да, не вмешивайся.

Он повесил трубку.

— Кто это был? — удивленно спросила Робин.

— Илса, — коротко сказал Страйк, проходя мимо нее и садясь обратно за стол партнеров.

Робин, которая подозревала, что знает, по какому поводу только что звонила Илса, откинулась на спинку стула, ничего не сказав. Заметив это необычное отсутствие любопытства, Страйк сделал правильный вывод, что Илса и Робин уже обсуждали его ночь с Бижу.

— Ты знала, что Илса собиралась указывать мне, что я должен делать со своей личной жизнью?

— Что? — переспросила Робин, пораженная и вопросом, и тоном. — Нет!

— Правда? — спросил Страйк.

— Да, правда! — сказала Робин, и это было правдой: возможно, она и посоветовала Илсе поговорить со Страйком, но не была уверена, что та все же сделает это.

Мобильный Страйка зазвонил во второй раз. Он не потрудился сохранить номер Бижу в своих контактах, но, уверенный, кого он сейчас услышит, ответил.

— Привет, незнакомец, — произнес ее безошибочно узнаваемый громкий, хрипловатый голос.

— Привет, — сказал Страйк. — Как ты?

Робин встала и вышла в соседнюю комнату под предлогом того, что ей нужно принести еще кофе. Позади себя она услышала, как Страйк сказал:

— Да, извини, был занят.

Поскольку в последнее время у Робин вошло в привычку думать о своем партнере не иначе как о друге и коллеге, она предпочла поверить, что смешанные чувства огорчения и обиды, овладевшие ею сейчас, были вызваны раздражительностью Страйка и тем, что он чуть не хлопнул дверью офиса, пока она разговаривала с Райаном. Если он хочет спать с этой мерзкой женщиной, это полностью его дело, и он сам дурак, если не понимает, что она охотится за его состоянием, которого у него нет, или хочет от него ребенка, который ему не нужен.

— Да, хорошо, — услышала она голос Страйка. — Увидимся там.

Приложив решительные усилия, чтобы выглядеть безразличной, Робин вернулась к их столу со свежим кофе, игнорируя сердитое выражение лица своего партнера.

16

В начале сильная черта. К счастью. Слабая черта на втором месте. Слабая черта на третьем месте. Беспорочному — бедствие. Сильная черта на пятом месте. Болезнь беспорочного.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Следующие пару дней Страйк и Робин обменивались только сообщениями по делу, без шуток и лишней болтовни. Робин больше злилась на саму себя, зациклившуюся на Страйке, который хлопнул дверью и упрекнул ее в пересудах с Илсой за его спиной, чем на самого Страйка за то и другое.

Страйк, осознавая, что вел себя неразумно, не извинился. Однако к его раздражению на Илсу добавилось мучительное чувство самобичевания, и оба эти чувства усилились во время второго свидания с Бижу.

Он понял, что совершает ошибку, уже через пять минут после того, как снова встретился с ней. Пока она смеялась над собственными анекдотами и громко рассказывала об известных адвокатах, которым она нравилась, он сидел почти молча, спрашивая себя, во что, черт возьми, он играет. Будучи преисполнен решимости получить хотя бы то, за чем пришел, он покинул ее квартиру через несколько часов со слабым чувством отвращения к себе и сильным желанием никогда больше ее не видеть. Единственным небольшим утешением было то, что на этот раз его подколенное сухожилие не пострадало, потому что он предпочел находиться в горизонтальном положении во время секса.

Хотя это был далеко не первый раз, когда Страйк спал с женщиной, в которую не был влюблен, никогда раньше он не трахал ту, которая ему так сильно не нравилась. Весь этот эпизод, который он теперь считал окончательно завершенным, скорее усилил, чем облегчил его плохое настроение, снова заставив его сопротивляться своим чувствам к Робин.

Страйк даже не подозревал, что отношениям Робин и Мёрфи уже был нанесен первый серьезный удар, и Робин совершенно не собиралась делиться этим фактом со своим деловым партнером.

Ссора произошла в среду вечером в баре возле площади Пикадилли. Робин, которая на следующий день в пять часов утра должна была уехать в Ковентри, вообще-то не очень хотела идти в кино в середине недели. Однако, поскольку Мёрфи уже купил билеты, она решила, что не может отказать. Похоже, он был полон решимости не скатиться к модели отношений, согласно которой они бы просто встречались на квартирах друг друга, чтобы поесть и заняться сексом. Робин предположила, что это произошло из-за страха принять ее как должное или впасть в рутину, на что, как она поняла из косвенных комментариев, жаловалась его бывшая жена.

Поводом для их спора стало случайное замечание Робин о ее предполагаемой поездке на ферму Чапмена. Стало ясно, что Мёрфи пребывал в заблуждении. Он думал, что ее не будет всего семь дней, если ей удастся завербоваться, и был потрясен, обнаружив, что на самом деле она взялась за работу под прикрытием, которая могла продлиться и несколько недель. Мёрфи был раздражен тем, что Робин не объяснила всю ситуацию полностью, а Робин была разгневана тем фактом, что он не слушал ее должным образом. Возможно, Мёрфи был не виноват в том, что из-за него вернулись неприятные воспоминания о том, как ее бывший муж считал себя вправе диктовать границы ее профессиональных обязательств, но сравнение было неизбежным, учитывая, что Мёрфи, похоже, думал, что это Страйк заставил Робин пойти на это сложное задание, а она не была достаточно настойчива, чтобы отказаться.

— Мне очень хочется это сделать, — сказала Робин сердитым шепотом, потому что бар был переполнен. Им надо было выйти уже двадцать минут назад, чтобы успеть в кино, но они даже не заметили этого. — Я вызвалась добровольно, потому что знаю, что лучше всех подхожу для этой работы, и, к твоему сведению, Страйк активно пытался отговорить меня от нее.

— Почему?

— Потому что это может затянуться, — сказала Робин, умолчав об истинной причине.

— И он будет скучать по тебе, ты это хочешь сказать?

— Знаешь что, Райан? Иди к черту.

Не обращая внимания на любопытные взгляды группы девушек, стоящих неподалеку и бросавших косые взгляды на красавчика Мёрфи, Робин надела пальто.

— Я иду домой. Мне нужно вставать рано на рассвете, чтобы поехать в Ковентри.

— Робин…

Но она уже направилась к двери.

Мёрфи догнал ее через сотню метров. Его многословные извинения были произнесены вблизи мемориального фонтана Шафтсбери с купидоном, где ее бывший муж сделал предложение, что никак не развеяло ощущение дежавю у Робин. Однако, поскольку Мёрфи галантно взял всю вину на себя, Робин почувствовала, что у нее нет другого выбора, кроме как сдаться. Учитывая, что уже половина «Да здравствует Цезарь!»32 прошла, вместо кино они пошли перекусить в недорогую итальянскую забегаловку и расстались, по крайней мере на первый взгляд, на доброй ноте.

Тем не менее, Робин была не в духе, когда на следующее утро она отправилась на север на своем старом «лендровере». Ей опять пришлось столкнуться с трудностями при попытке совместить нормальную личную жизнь и выбранную ею профессию. Она думала, что с Райаном будет проще, учитывая его род деятельности, но вот она снова в той же ситуации: оправдывается за то, что должна выполнить свои обязанности, при том, что свои он бы исполнял не задумываясь.

Ее путешествие по М1 протекало гладко, без происшествий, и поэтому почти ничего не отвлекало ее от неприятных размышлений. Однако, когда она подъехала к заправочной станции Ньюпорт-Пагнелл, где планировала сделать остановку и выпить кофе, позвонила Илса. «Лендровер» не был оснащен беспроводной связью, поэтому Робин перезвонила ей, только когда доехала до Старбакса.

— Привет, — сказала Робин, стараясь казаться более веселой, чем она была на самом деле, — как дела?

— Нормально, — ответила Илса. — Просто хотела узнать, вдруг Корм тебе что-то сказал.

— Насчет Бижу? — спросила Робин, которая не удосужилась притвориться, что не понимает, о чем говорит Илса. — Если не считать обвинений меня в том, что я разговаривала с тобой за его спиной, ничего.

— О боже, — простонала Илса. — Мне жаль. Я всего лишь пыталась его предупредить…

— Я знаю, — вздохнула Робин, — но ты же знаешь, какой он.

— Ник говорит, что мне следует извиниться, и это, черт возьми, милая мужская солидарность со стороны моего мужа, должна сказать. Я хотела бы увидеть лицо Ника, если Бижу намеренно забеременеет. Полагаю, ты не знаешь…?

— Илса, — сказала Робин, перебивая подругу, —  если ты собираешься спросить меня, расспрашиваю ли я Страйка о том, как он предохраняется…

— Ты понимаешь, что она рассказала мне — между прочим, но так, что еще пять человек ненароком ее услышали, — что, когда у нее был роман с одним женатым адвокатом, она достала из мусорного ведра использованный презерватив и ввела себе его содержимое?

— Господи, — сказала Робин, пораженная и очень пожалевшая о том, что стала обладательницей этой информации, — ну, я… я полагаю, что Страйк начеку?

— Я пытаюсь быть хорошим другом, — объясняла Илса разочарованно. — Каким бы придурком он ни был, я не хочу, чтобы он платил алименты чертовой Бижу Уоткинс в течение следующих восемнадцати лет. Из нее вышла бы кошмарная мать, почти такая же плохая, как Шарлотта Кэмпбелл.

К тому времени, когда Робин вернулась в «лендровер», она чувствовала себя еще более несчастной, чем когда-либо, и потребовалось немалое усилие воли, чтобы снова сосредоточить свое внимание на предстоящей работе.

Она подъехала к дому Шейлы Кеннетт без пяти двенадцать. Закрывая «лендровер», Робин вспомнила слова Кевина Пёрбрайта о том, что члены церкви отдают все свои деньги в ВГЦ, и задалась вопросом, как Шейле удавалось позволить себе даже такое маленькое бунгало, каким бы убогим оно ни выглядело.

Позвонив в дверь, она услышала быстрые шаги, что удивило ее, учитывая, что Шейле Кеннетт было восемьдесят пять лет.

Дверь открылась, и появилась крошечная старушка, чьи редеющие седые волосы были собраны в пучок. Ее темные глаза, в обеих радужках которых виднелась выраженная роговичная дуга, казались просто огромными за парой мощных бифокальных очков. Слегка сутулая Шейла была одета в свободное красное платье, темно-синие войлочные тапочки, кроме того, на ней были огромный слуховой аппарат, потускневшее золотое обручальное кольцо и серебряный крест на шее.

— Здравствуйте, — сказала Робин, улыбаясь ей. — Мы говорили по телефону. Я Робин Эллакотт…

— Частный детектив, да? — спросила Шейла слегка надтреснутым голосом.

— Да, — Робин протянула свои водительские права. — Это я.

Шейла несколько секунд моргала, глядя на права, а затем сказала:

— Все в порядке. Заходи, — и отошла в сторону, пропуская Робин в коридор, устланный темно-коричневым ковром. В доме немного пахло затхлостью.

— Сюда, — сказала Шейла, указывая Робин на гостиную. — Хочешь чаю?

— Спасибо. Я могу помочь? — спросила Робин, наблюдая за хрупкой на вид Шейлой, направляющейся шаркающей походкой на кухню. Шейла не ответила. Робин надеялась, что ее слуховой аппарат включен.

Отслоившиеся обои и редкая потертая мебель говорили о бедности. Зеленый диван стоял под прямым углом к креслу с обивкой из выцветшей клетчатой ткани и с такой же подставкой для ног. Древний видеоплеер находился под таким же древним телевизором, напечатанные крупным шрифтом книги виднелись в шатком книжном шкафу. Единственная фотография в комнате на полке книжного шкафа запечатлела свадьбу в стиле 1960-х годов. Шейла и ее муж Брайан, чье имя Робин знала из отчетов переписи населения, были сфотографированы стоящими возле зала регистрации браков. Шейла в юности была очень хорошенькой: темные волосы собраны в пучок, ее свадебное платье с пышной юбкой спускалось чуть ниже колен. Фотографии придавал трогательность слегка бестолковый вид Брайана, который улыбался, словно не веря своему счастью.

Что-то коснулось лодыжки Робин: серый кот только что вошел в комнату и уставился на нее своими ясными зелеными глазами. Когда Робин наклонилась, чтобы пощекотать его за ушами, Шейла вновь появилась, держа в руках звенящий старый металлический поднос, на котором стояли две кружки, кувшин и тарелка с пирожными Бейквелл марки «Мистер Киплинг»33, как поняла Робин.

— Позвольте мне, — сказала Робин, поскольку немного горячего чая уже пролилось на поднос. Шейла позволила Робин забрать поднос из ее рук и поставить на маленький журнальный столик. Шейла взяла свою кружку, поставила ее на подлокотник кресла в шотландскую клетку, села, положила свои крошечные ножки на табуретку и сказала, глядя на чайный поднос:

— Я забыла сахар. Я пойду...

Она снова начала с трудом выкарабкиваться из кресла.

— Все в порядке, мне не надо, — поспешно сказала Робин. — Если только вам?

Шейла покачала головой и расслабилась в кресле. Когда Робин села на диван, кот прыгнул рядом с ней и потерся о нее, мурлыкая.

— Он не мой, — сказала Шейла, наблюдая за ним. — Он живет по соседству, но ему здесь нравится.

— Ясно, — сказала Робин, улыбаясь, и провела рукой по выгнутой спине кота. — Как его зовут?

— Смоки^34, — сказала Шейла, поднеся кружку ко рту. — Ему здесь нравится, — повторила она.

— Не возражаете, если я буду делать записи? — спросила Робин.

— Записывать? Да, пожалуйста, — сказала Шейла Кеннетт. Пока Робин доставала ручку, Шейла издала звук поцелуя в сторону кота Смоки, но он проигнорировал ее и продолжал тереться головой о Робин. — Неблагодарный, — заметила Шейла. — Вчера вечером я дала ему консервированного лосося.

Робин снова улыбнулась, прежде чем открыть блокнот.

— Итак, миссис Кеннетт…

— Можешь звать меня Шейла. Зачем ты сделала это со своими волосами?

— А, это... — застенчиво сказала Робин, поднеся руку к синим краям своей стрижки. — Я просто экспериментирую.

— Панк-рок, да? — спросила Шейла.

Решив не говорить Шейле, что та отстала от жизни примерно на сорок лет, Робин сказала:

— Что-то вроде этого.

— Ты красивая девушка. Тебе не нужны синие волосы.

— Я подумываю вернуться к натуральному, — ответила Робин. — Итак… когда вы с мужем переехали жить на ферму Чапмена?

— Тогда она еще не называлась фермой Чапмена, — начала старушка. — Это была ферма Форджмена. Мы с Брайаном были хиппи, — сказала Шейла, моргая на Робин сквозь толстые стекла очков. — Ты знаешь, кто такие хиппи?

— Да, — сказала Робин.

— Ну, именно такими мы с Брайаном были. Хиппи, — сказала Шейла. — Жизнь в коммуне. Хиппи, — повторила она, как будто ей нравилось звучание этого слова.

— Вы помните, когда..

— Мы пришли туда в шестьдесят девятом, — сказала Шейла. — Когда все только начиналось. Мы выращивали травку. Знаешь, что такое травка?

— Да, знаю, — сказала Робин.

— Раньше мы много курили, — сказала Шейла с еще одним легким смешком.

— Вы помните, кто еще был там, изначально?

— Да, я все это помню, — гордо сказала Шейла. — Раст Андерсен. Американец этот. Он был там. Жил в палатке в полях. Гарольд Коутс. Я все это помню. Иногда не могу вспомнить вчерашний день, но все это я помню. Коутс был противным человеком. Очень противным человеком.

— Почему вы так говорите?

— Дети, — сказала Шейла. — Разве ты не знаешь обо всем этом?

— Вы имеете в виду арест братьев Краузер?

— Ага. Неприятные люди. Ужасные люди. Они и их друзья.

Комнату наполнило мурлыканье кота, которого Робин гладила левой рукой, пока тот лежал на спине.

— Брайан и я не знали, чем они занимаются, — сказала Шейла. — Мы не знали, что происходит. Мы были заняты выращиванием и продажей овощей. У Брайана были свиньи.

— Правда?

— Он любил своих свиней и своих цыплят. Дети бегали повсюду… Я не могла иметь своих. Выкидыши. Всего у меня их было девять.

— Ой, мне очень жаль, — сказала Робин.

— Своих у нас никогда не было, — повторила Шейла. — Мы хотели детей, но не смогли. На ферме бегало множество детей, и я помню твоего друга. Большой парень. Больше, чем некоторые старшие мальчики.

— Простите? — смутилась Робин.

— Твой партнер. Кондоман^35 Страйк или что-то в этом роде, не так ли?

— Правильно, — сказала Робин, глядя на нее с любопытством и задаваясь вопросом, в своем ли уме эта пожилая леди, которая хоть и много повторялась, но казалась в основном здравомыслящей.

— Когда я сказала соседке, что ты придешь ко мне, она прочитала мне статью о тебе и о нем. Он был там со своей сестрой и мамой. Я помню, потому что моему Брайану нравилась Леда Страйк, и я признаю, что у нас были ссоры по этому поводу. Я ревновала. Видела, как он все время пялился на нее. Ревновала, — повторила Шейла. — Мы ничего не знали Однако я не думаю, что Леда посмотрела бы на моего Брайана. Он не был рок-звездой, мой Брайан.

Шейла еще раз рассмеялась. Изо всех сил стараясь скрыть свое потрясение, Робин сказала:

— У вас очень хорошая память, Шейла.

— О, я помню все, что произошло на ферме. Иногда не помню вчерашнего дня, но я все помню о том времени. Я помогла маленькой Энн родить. Гарольд Коутс был там. Он был врачом. Я помогала. Ей было тяжко. Ну… ей было всего четырнадцать.

— Правда?

— Да… свободная любовь, понимаешь. Это было не так, как сейчас. Все было по-другому.

— А ребенок...

— Все было в порядке. Мазу, так назвала ее Энн, но вскоре после этого Энн ушла. Оставила дочь в коммуне. Ей не нравилось быть матерью. Она была слишком молодой.

— Так кто присматривал за Мазу? — спросила Робин. — Ее отец?

— Не знаю, кем был ее отец. Я так и не узнала, с кем была Энн. Люди спали с кем попало. Но не я и Брайан. Мы пытались завести собственных детей. Занимались фермой. Мы не знали всего, что происходит, — еще раз сказала Шейла. — Полиция пришла на ферму без предупреждения. Кто-то настучал. Нас всех допросили. Мой Брайан несколько часов находился в участке. Они обыскали все комнаты. Перебрали все наши личные вещи. После этого мы с Брайаном уехали.

— Правда?

— Ага. Ужасно, — сказала Шейла и еще раз подчеркнула: — Мы не знали. Мы никогда не знали. Они не делали это прямо у всех на виду. Мы были заняты сельским хозяйством.

— Куда вы направились, когда ушли оттуда?

— Сюда, — сказала Шейла, указывая на стены дома рукой, усыпанной пятнами. — Это дом моих мамы и папы. Ох, они были недовольны всем, что писали в газетах. И Брайан не мог найти работу. Я нашла. Офисный клерк. Мне не нравилось. Брайан скучал по ферме.

— Шейла, вы помните, когда вы вернулись?

— Два-три года прошло… потом Мазу написала нам. Она сказала, что все стало лучше и у них появилась новая коммуна, хорошая. Брайан был хорошим работником на ферме, вот почему она хотела его вернуть… поэтому мы приехали обратно.

— Вы помните, кто был там, когда вы вернулись?

— Не хочешь выпечки?

— Спасибо, с удовольствием, — солгала Робин, потянувшись за пирожным Бейквелл. — А вы?

— Нет, я купила их для тебя, — сказала Шейла. — О чем ты меня только что спросила?

— О том, кто был на ферме Чапмена, когда вы вернулись туда жить.

— Я не знаю всех имен. Появилось несколько новых семей. Коутс все еще был там. О чем ты меня спросила?

— Речь идет о людях, — сказала Робин, — которые были там, когда вы вернулись.

— Ох… Раст Андерсен все еще жил в своей хижине. А мальчик Грейвс — худой мальчик, из богатеньких. Он был новеньким. Он приходил к Расту и курил до середины ночи. Травку. Ты знаешь, что такое травка? — снова спросила она.

— Да-да, — Робин улыбнулась.

— Некоторым людям это не приносит никакой пользы, — мудро сказала Шейла. — Юный Грейвс не мог вовремя остановиться. Вел себя нелепо. Некоторым людям не следует курить.

— Джонатан Уэйс был на ферме, когда вы вернулись? — спросила Робин.

— Верно, со своей маленькой дочкой Эбигейл. И у Мазу родилась дочь: Дайю.

— Каким он вам показался? — спросила Робин.

— Очаровательным. Тогда я так подумала. Мы все к нему тянулись. Очаровательный, — повторила она.

— Знаете, почему он приехал жить на ферму?

— Нет, я не знаю, зачем он приехал. Мне было жаль Эбигейл. Ее мама умерла, потом отец привез ее на ферму, и тут же у нее появилась сестра…

— А когда возникла идея церкви, вы помните?

— Это все потому, что Джонатан рассказывал нам о своих убеждениях. Он заставлял нас медитировать, ходить по улицам и собирать деньги. Люди приходили и слушали его речи.

— На ферму стало приходить гораздо больше людей, не так ли?

— Да, и они давали денег. Некоторые из них были богатыми. Затем Джонатан начал путешествовать, выступать с лекциями. Он оставил Мазу за главную. Она отрастила волосы до талии — длинные черные волосы — и всем говорила, что она наполовину китаянка, но из нее такая же китаянка, как из нас с тобой, — язвительно сказала Шейла. — Ее мама была белой, да и не было никакого китайца на ферме Чапмена. Однако мы никогда не говорили ей, что знаем, что она лжет. Мы с Брайаном были просто счастливы вернуться на ферму. О чем ты меня спросила?

— Просто о церкви и о том, как она зародилась.

— О… Джонатан вел курсы медитации, всех этих религий и восточных штучек и прочего, а потом он начал организовывать службы, поэтому мы построили храм на ферме.

— И вы были счастливы? — спросила Робин.

Шейла несколько раз моргнула, прежде чем сказать:

— Иногда мы были счастливы. Иногда да. Но происходили плохие вещи. Однажды ночью Раста сбила машина. Джонатан сказал, что это было наказание за все те жизни, которые Раст отнял на войне... а потом семья этого парнишки Грейвса похитила его на улице, когда он был в Норидже, и мы узнали, что он повесился. Джонатан сказал нам, что именно это произойдет со всеми нами, если мы уйдем. Он сказал, что Алекс увидел проблеск истины, но не смог справиться с внешним миром. Так что это было для нас предупреждением, как сказал Джонатан.

— Вы ему поверили? — спросила Робин.

— Тогда да, — сказала Шейла. — Я тогда верила всему, что говорил Джонатан. Брайан тоже. У Джонатана был способ заставить вас поверить… способ заставить вас захотеть делать так, как было нужно ему. Хотелось позаботиться о нем.

— Позаботиться о Джонатане?

— Да… Ты бы видела, как он плакал, когда Раст и Алекс умерли. Кажется, он переживал это тяжелее, чем все мы.

— Вы сказали, что иногда на ферме было хорошо. Были ли другие случаи, когда...?

— Начали происходить ужасные вещи, — сказала старушка. Ее губы начали дрожать. — Это была Мазу, а не Джонатан… это был не Джонатан. Это была она.

— Что за ужасные вещи? — спросила Робин, держа ручку над блокнотом.

— Просто… наказания, — сказала Шейла, ее губы все еще дрожали. После нескольких секунд молчания она сказала, — Пол случайно выпустил свиней, а Мазу заставила людей его избить.

— Вы можете вспомнить фамилию Пола?

— Дрейпер, — сказала Шейла после небольшой паузы. — Все называли его Дупи^36. Он не был нормальным. Немного заторможенным. Им не следовало заставлять его присматривать за свиньями. Он оставил ворота открытыми. Глупый Дрейпер.

— Вы знаете, где он сейчас?

Шейла покачала головой.

— Помните, как мальчик по имени Джордан хлестал себя?

— Было много раз, когда людей хлестали. Да, я помню Джордана. Подросток.

— Шейла, вы случайно не помните его фамилию?

Шейла немного подумала, а затем сказала:

— Рини. Джордан Рини. Он был сложным подростком. У него были проблемы с полицией.

Когда Робин записала фамилию Джордана, кот рядом с ней, которому надоело, что она не обращает на него внимания, легко спрыгнул с дивана и вышел из комнаты.

— После смерти Дайю все стало еще хуже, — сказала Шейла без подсказки. — Вы знаете, кем была Дайю?

— Дочерью Джонатана и Мазу, — ответила Робин. — Она утонула, не так ли?

— Верно. Шерри отвезла ее на пляж.

— Шерри Гиттинс? — спросила Робин.

— Верно. Она была глупой девчонкой. Дайю ею командовала.

— Вы случайно не знаете, что случилось с Шерри после смерти Дайю, Шейла?

— Она была наказана, — теперь Шейла выглядела очень несчастной. — Все причастные к этому были наказаны.

— Кого вы имеете в виду, говоря «все», Шейла?

— Шерри и те, кто не остановил это. Те, кто видел, как они уезжали в грузовике тем утром — но они не знали! Они думали, что Дайю разрешили! Мой Брайан, и Дупи Дрейпер, и маленькая Эбигейл. Они все были наказаны.

— Избиты? — осторожно спросила Робин.

— Нет, — Шейла внезапно занервничала. — Хуже. Это было ужасно.

— Что…

— Да какая разница? — сказала Шейла, ее маленькие руки сжались в трясущиеся кулаки. — Не нужно об этом говорить… но они знали, что Брайан болен, когда с ним это сделали. У него была проблема с координацией. Джонатан советовал ему пойти и помолиться в храме, и тогда ему станет лучше. Но после того, как его наказали, ему стало гораздо хуже. Он не мог нормально видеть, а его все равно заставляли вставать и побираться на улице… и в конце концов, — сказала Шейла, ее волнение усиливалось, — Брайан кричал и стонал. Он не мог встать с кровати. Его отнесли в храм. Он умер на полу храма. Я была с ним. Он молчал целый день, а потом умер. Весь одеревенел на полу храма. Я проснулась рядом с ним и поняла, что он мертв. Его глаза были открыты…

Старушка начала плакать. Робин, которой было отчаянно жаль ее, оглядела комнату в поисках салфетки.

— Опухоль, — рыдала Шейла. — Вот что у него было. Они вскрыли его, чтобы узнать, что это было. Опухоль.

Она вытерла нос тыльной стороной ладони.

— Позвольте мне… — сказала Робин, вставая и выходя из комнаты. В маленькой ванной рядом с коридором, где стояли старая розовая раковина и ванна, она оттянула кусок туалетной бумаги и поспешила обратно в гостиную, чтобы передать его Шейле.

— Спасибо, — сказала Шейла, вытирая глаза и сморкаясь, пока Робин снова садилась на диван.

— Это тогда вы ушли навсегда, Шейла? — спросила Робин. — После смерти Брайана?

Шейла кивнула, слезы все еще текли из-под бифокальных очков.

— И они угрожали мне, пытаясь помешать мне уйти. Они сказали, что я плохой человек, и всем расскажут, что я была жестокой с Брайаном, и сказали, что знают, что я брала деньги, и видели, как я обижала животных на ферме… Я никогда не обижала животных, я никогда этого не делала… Злые, — сказала она, всхлипывая. — Злые они. Я думала, он такой хороший, Джонатан. Он сказал мне: «Брайану стало лучше, Шейла, но он еще не был чистым духом, и поэтому он умер. Ты помешала ему стать чистым духом, кричала на него и была плохой женой». Ему было ничуть не лучше, — сказала Шейла, снова всхлипывая. — Ничуть. Он плохо видел и не мог нормально ходить, с ним делали ужасные вещи, а потом кричали на него, потому что он не собрал достаточно денег на улице.

— Мне очень жаль, Шейла, — тихо сказала Робин. — Правда. Мне очень жаль.

Тишину разорвало громкое мяуканье. Кот Смоки появился снова.

— Он хочет есть, — сказала Шейла со слезами на глазах. — Еще не время, — сказала она коту. — У меня будут проблемы с соседкой, если я покормлю тебя.

Шейла выглядела утомленной. Робин, которая не хотела оставлять ее в таком состоянии, осторожно перевела разговор на кошек и их склонность к бродяжничеству. Примерно через десять минут Шейла обрела достаточно самообладания, чтобы поговорить о своей собственной кошке, которую сбили на улице, но Робин видела, что Шейла все еще очень расстроена, и чувствовала, что было бы жестоко давить на нее дальнейшими расспросами.

— Спасибо, что поговорили со мной, Шейла, — сказала она наконец. — Последний вопрос. Вы знаете, когда Шерри Гиттинс покинула ферму Чапмена? И где она сейчас?

— Она ушла вскоре после смерти Брайана. Я не знаю, куда она ушла. Это ее вина, что все это произошло! — сказала она с новой вспышкой гнева. — Это она была во всем виновата!

— Могу ли я что-нибудь сделать для вас перед уходом? — Робин убрала блокнот в сумку. — Может, позвонить соседке? Возможно, было бы неплохо, если бы кто-то сейчас составил вам компанию.

— Вы собираетесь остановить их? — со слезами на глазах спросила Шейла, игнорируя предложение Робин.

— Мы постараемся, — ответила Робин.

— Вы должны остановить их, — яростно произнесла Шейла. — Мы с Брайаном были хиппи, вот и все. Хиппи. Мы никогда не знали, во что это все выльется.

17

Для юношеской глупости самое безнадежное — запутаться в пустых фантазиях. Чем упорнее цепляешься за нереальные фантазии, тем более неминуемо приходит унижение.

«И цзин, или Книга перемен»

— Ты просто до хрена из нее выудила, — сказал Страйк. — Превосходная работа.

Робин, сидя в припаркованном «лендровере» и перекусывая сэндвичем с тунцом, купленным в ближайшем кафе, не смогла удержаться и позвонила Страйку после того, как рассталась с Шейлой. Его голос звучал уже менее раздраженно, чем во время их последнего разговора.

— Но это ужасно, не правда ли? — сказала она. — Никто не оказал ее бедному мужу медицинской помощи.

— Да, ужасно. Проблема в том, что он сам решил отказаться ехать в больницу. Поэтому было бы трудно выдвинуть обвинение в совершении уголовного преступления. Это не то же самое, что случай с Маргарет Кэткарт-Брайс, которая настойчиво просила врача.

— Предположительно просила, — вставила Робин. — У нас нет этому подтверждений.

— Да, в том-то и проблема, — сказал Страйк, который в данный момент стоял на улице перед многоквартирным домом братьев Фрэнков. — Нам нужно что-то по-настоящему противозаконное, и чтобы было много готовых выступить в суде и дать показания свидетелей, и это, как я начинаю думать, определенно будет трудной задачей.

— Знаю, — ответила Робин. — Не могу представить, чтобы спустя столько лет рассказам Шейлы об избиениях и наказаниях кнутом поверили бы без каких-либо подкреплений. Но я займусь поисками Пола Дрейпера и Джордана Рини.

— Отлично, — сказал Страйк. — Если повезет, они смогут подтвердить информацию о самоистязаниях и насилии в отношении других… О, вот и он.

— Кто?

— Один из Фрэнков. Не могу отличить одного от другого.

— Фрэнк Первый немного косоглазит, а Фрэнк Второй лысеет.

— Значит, это Второй, — сказал Страйк, наблюдая за мужчиной. — Надеюсь, он направляется в центральную часть Лондона, иначе придется попросить Дэва сменить меня пораньше. В шесть я встречаюсь с другом наследницы недвижимости Флоры Брюстер из Фэйсбука. Он позвонил мне вчера вечером.

— О, прекрасно. Где ты с ним встречаешься?

— Паб «Гренадер» в Белгравии, — сказал Страйк, выдвигаясь вслед за Фрэнком, который направлялся на вокзал. — Генри его выбрал. Очевидно, неподалеку от места его работы. Еще он утверждает, что у нас есть общий друг.

— Видимо, клиент, — предположила Робин. Число очень богатых лондонцев, обратившихся в агентство за помощью, из года в год неуклонно росло, а недавно они выполнили заказ для пары миллиардеров.

— Так это все, о чем рассказала Шейла? — спросил Страйк.

— Э-э... думаю, да, — сказала Робин. — Я перепечатаю свои заметки и отправлю их тебе на электронную почту.

— Отлично. Ну, мне пора, мы подходим к поезду. Доброго пути.

— Хорошо, пока, — сказала Робин и повесила трубку.

Она посидела немного, разглядывая последний суховатый кусочек сэндвича, прежде чем положить его обратно в бумажный пакет и вместо этого достала йогурт с пластиковой ложкой. Ее легкое колебание перед ответом на последний вопрос Страйка было вызвано тем фактом, что она не упомянула о том, что ей рассказали о его жизни в общине Эйлмертон. Робин предположила, что Страйк не хотел говорить об этом, раз он сам ее в это не посвящал.

Не подозревая, насколько близко он подошел к разговору, которого определенно не хотел, во время поездки к центру Лондона Страйк чувствовал себя после восстановления дружеских отношений с Робин уже не таким обиженным на весь белый свет. Настроение его стало еще лучше, хотя и по менее сентиментальным причинам, когда Фрэнк Второй повел его в Ноттинг-Хилл, а затем направился к той самой террасе домов пастельных тонов, где жила их клиентка, актриса Таша Майо.

— Он прятался за припаркованными машинами, заглядывая в ее окна, — сказал Страйк Дэву Шаху час спустя, когда тот появился, чтобы взять на себя наружное наблюдение. — Я сделал несколько снимков. Замочную скважину он пока не заклеивал.

— Наверное, ждет наступления ночи, — сказал Шах. — Так более романтично.

— Ты в последнее время разговаривал с Литтлджоном? — спросил Страйк.

— «Разговаривал», — задумчиво повторил Шах. — Не думаю, что это можно назвать разговором. А что?

— Что ты о нем думаешь? — спросил Страйк. — Между нами.

— Он странный, — ровным голосом произнес Шах, глядя прямо на своего босса.

— Да, я начинаю...

— Вот и она, — сказал Шах.

Дверь дома актрисы открылась, и на тротуар вышла худощавая коротко стриженная блондинка с сумкой на плече. Она быстрым шагом направилась в сторону метро, на ходу читая что-то в своем телефоне. Младший Фрэнк бросился в погоню, подняв мобильник: казалось, он снимал ее на видео.

— Гад ползучий, — успел сказать Шах, уходя за ними и позволив Страйку беспрепятственно отправиться к пабу «Гренадер».

Генри Уортингтон-Филдс выбрал местом своей встречи со Страйком паб, в котором детектив бывал много лет назад, потому что он был любимым местом Шарлотты и ее состоятельных друзей. Фасад был изящно выкрашен в красные, белые и синие цвета; возле окон висели корзины с цветами, а перед дверью стояла алая будка охранника.

Интерьер был точно таким, каким Страйк его помнил: изображающие войну гравюры и картины на стенах, отполированные до блеска столы, сиденья из красной кожи и сотни банкнот в разных валютах, приколотые к потолку. Предполагалось, что в пабе обитает призрак солдата, которого забили до смерти, обнаружив, что он жульничает в карточных играх. Деньги, оставленные посетителями, предназначались для оплаты долга привидения, но это не помогало, и призрак солдата продолжал посещать паб — по крайней мере, так гласила история для туристов.

За исключением пары немцев, которые обсуждали банкноты на потолке, клиентуру составляли англичане. Мужчины в основном были одеты в костюмы или цветные брюки-чинос, предпочитаемые высшими классами, женщины — в элегантные платья или джинсы. Страйк заказал себе пинту безалкогольного пива и сел за столик, читая в телефоне статью Фергюса Робертсона о предстоящем референдуме по Брекситу, регулярно поднимая глаза, чтобы посмотреть, подошел ли его собеседник.

Страйк узнал Генри Уортингтона-Филдса, как только тот вошел в паб, главным образом потому, что у него был настороженный вид, обычный для тех, кто собирается на встречу с частным детективом. Генри было тридцать четыре года, хотя выглядел он моложе. Высокий, худой и бледный, с копной волнистых рыжих волос, он носил очки в роговой оправе, хорошо сшитый однобортный костюм в тонкую полоску и яркий красный галстук с рисунком подков. Он выглядел так, словно работал либо в художественной галерее, либо был продавцом предметов роскоши: и то, и другое было типичным для Белгравии.

Купив себе что-то похожее на джин с тоником, Генри секунду-другую разглядывал Страйка, затем подошел к его столику.

— Корморан Страйк? — У него было произношение представителей высшего класса, в речи чувствовалась легкая манерность.

— Да, это я, — сказал Страйк, протягивая руку.

Генри опустился на сиденье напротив детектива.

— Я думал, вы будете прятаться за газетой, с прорезью для глаз или что-то в этом роде.

— Я делаю так только, когда следую за кем-то пешком, — сказал Страйк, и Генри нервно рассмеялся, чуть дольше, чем того требовала шутка.

— Спасибо, что встретились со мной, Генри, я это ценю.

— Все в порядке, — сказал Генри.

Он сделал глоток.

— Знаете, когда я получил ваше сообщение, то был немного напуган, как бы, кто этот парень? Но я навел о вас справки, и Шарлотта сказала, что вы хороший человек, так что я...

— Шарлотта? — повторил Страйк.

— Да, — сказал Генри. — Шарлотта Росс? Знаком с ней по антикварному магазину, где я работаю: «Арлингтон и Блэк». Она делает ремонт в своем доме, мы нашли для нее пару действительно красивых вещей. Поискав вас в сети, я узнал, что вы раньше встречались, поэтому позвонил ей… она милая, как бы, одна из моих любимых клиенток… и я спросил: «Эй, Шарли, мне поговорить с этим парнем?» или что-то в этом роде, и она ответила: «Да, определенно», так что… да… вот я здесь.

— Отлично, — сказал Страйк, стараясь, чтобы и тон, и выражение лица были как можно более приятными. — Ну, как я уже сказал в своем сообщении, я заметил, что вы довольно откровенно высказывались о ВГЦ на своей странице в Фейсбуке, поэтому я...

— Да, было такое, хорошо, — произнес Генри, неловко ерзая на стуле, — я должен сказать... я хотел сказать, как бы, прежде чем мы перейдем к этому... вообще-то, это своего рода условие... вы ведь не будете встречаться с Флорой, правда? Потому что с ней до сих пор не все в порядке. Я разговариваю с вами только для того, чтобы ей не пришлось этого делать. Шарлотта сказала, вас это устроит.

— Ну, в общем-то, это решать не Шарлотте, — заметил Страйк, все еще заставляя себя говорить вежливо, — но если у Флоры проблемы с психикой...

— Так и есть, она все никак не может прийти в себя с тех пор, как ушла из ВГЦ. Но я действительно чувствую, что... кто-то должен привлечь ВГЦ к ответственности, — объяснил Генри. — Так что я рад поговорить, но только если вы не будете приближаться к Флоре.

— Она до сих пор в Новой Зеландии?

— Нет, из этого ничего не вышло, она вернулась в Лондон, но… серьезно… вы не можете с ней встретиться. Потому что, думаю, это выбьет ее из колеи. Она больше не может выносить разговоров об этом. В последний раз после того, как она поделилась историей о случившемся, она пыталась покончить с собой.

Несмотря на симпатию Генри к Шарлотте (мужчины-геи, по опыту Страйка, чаще всего не видели изъянов в его красивой, веселой и безукоризненно одетой бывшей невесте), Страйку следовало уважать желание Генри защитить свою подругу.

— Хорошо, согласен. Итак, у вас самого когда-нибудь был прямой контакт с ВГЦ?

— Да, когда мне было восемнадцать. Я познакомился с одним парнем в баре, и он сказал, что я должен поехать с ним на ферму Чапмена, чтобы пройти курс обучения. Йога, медитация и все такое прочее. Он был очень сексуальным, — добавил Генри с очередным нервным смешком. — Симпатичным парнем постарше.

— Он говорил о религии как таковой?

— Не совсем... скорее о духовности, понимаете? В его устах это звучало интересно и круто. Как бы, он говорил о борьбе с материализмом и капитализмом, но еще он добавил, что можно было бы научиться… знаю, это звучит безумно, но что-то вроде обучения… не магии, а способности творить что-то своими силами, если ты хорошо это изучишь… Я только окончил школу, так что… И подумал, что соглашусь и посмотрим что к чему, и… да, я попросил Флору поехать со мной. Мы были школьными друзьями, вместе учились в Мальборо. Мы были вроде как... мы оба были нетрадиционной ориентации или что-то в этом роде, и нам нравилось то, что других не интересовало, поэтому я сказал Флоре: «Поехали со мной, просто проведем там неделю, будет весело». Это было просто развлечение на каникулах, понимаете?

— Вы не против, если я буду делать заметки?

— Э-э... да, хорошо, — сказал Генри. Страйк достал ручку и блокнот.

— Итак, к вам подошли в баре… где это было, в Лондоне?

— Да. Бара там больше нет. Вообще-то, он находился недалеко отсюда.

— Можете вспомнить, как звали человека, который пригласил вас?

— Джо, — ответил Генри.

— Это был гей-бар?

— Нет, не гей-бар, — сказал Генри, — но парень, который там заправлял, был геем, так что да… это было классное место, и я подумал, что этот парень, Джо, должно быть, тоже классный.

— И это было в 2000 году?

— Да.

— Как вы с Флорой добрались до фермы Чапмена?

— Слава Богу, я сел за руль, — пылко добавил Генри, — потому что благодаря машине, я смог оттуда уехать. Большинство других людей приехали на микроавтобусе, поэтому им пришлось ждать, пока микроавтобус отвезет их обратно. Я был просто безумно рад, что поехал на машине.

— И что произошло, когда вы туда добрались?

— Э-э... ну, нужно было сдать все свои вещи, и нам выдали спортивные костюмы, и после того, как мы переоделись, нас заставили всех рассесться в амбаре или где-то там, и мы с Флорой искоса смотрели друг на друга, и, как бы, чуть ли не лопались от смеха. Мы думали: «Какого хрена мы наделали, приехав сюда?»

— Что случилось потом?

— Потом мы отправились на большую общую трапезу, и перед тем, как принесли еду, включили песню «Heroes» Дэвида Боуи. Слышно было через динамики. Да, а потом… вошел он. Папа Джей.

— Джонатан Уэйс?

— Да. И он говорил с нами.

Страйк ждал.

— Имею в виду, тогда я понял, почему люди клюют на подобное, — смущенно произнес Генри. — Говорил он о том, что люди всю свою жизнь гоняются за вещами, которые никогда не сделают их счастливыми. Люди умирают несчастными и разочарованными, и они вроде так и не осознают, что все самое важное здесь, рядом. Как бы, истинный путь или что-то в этом роде. Но он сказал, что люди как бы погружаются во всю эту материалистическую чушь... и действительно было… в нем что-то такое, — сказал Генри. — Он не был каким-то обычным пустословом… не тем, за кого вы могли бы его принять. Нам с Флорой казалось — мы обсуждали это потом — что он был как бы одним из нас.

— Что вы хотите этим сказать?

— Как бы, он понял, каково это — быть… и каково — не быть… другим, понимаете? А может, и нет, не знаю, — добавил Генри, рассмеявшись и пожав плечами. — Но мы с Флорой больше не насмехались над всем, вроде как... Да, в общем, мы пошли в свои общежития. Они были, ясное дело, раздельными. На самом деле это очень напоминало возвращение в школу-интернат, — сказал Генри с очередным легким смешком.

— На следующий день нас разбудили примерно в пять утра или что-то в этом роде, и до завтрака нам следовало пойти позаниматься медитацией. Затем, после того как мы поели, нас разделили на отдельные группы. Я оказался не с Флорой. Тех, кто знал друг друга, разъединяли. И после этого все стало по-настоящему напряженным. У тебя едва ли была минута на раздумья, и ты никогда не оставался один. С тобой всегда находились люди из ВГЦ, которые заводили разговор. Ты был либо на лекции, либо медитировал в храме, либо помогал обрабатывать землю, либо кормил скот, или делал что-то для продажи на улицах, или готовил, и люди постоянно читали тебе литературу о ВГЦ… Ах, да, и были дискуссионные группы, где все сидели вокруг и слушали выступление одного из людей ВГЦ и задавали вопросы. Делами мы занимались примерно до одиннадцати часов вечера, и к концу дня уставали так, что едва могли думать, а потом в пять утра все начиналось снова. И нас научили таким приемам, что, например, если у тебя возникали негативные мысли, допустим, о церкви или о чем угодно, на самом деле, ты должен был повторять мантру. Называлось это убийством ложного «я», потому что, как бы, ложное «я» будет бороться против добра, так как общество внушило ему думать, что определенные вещи истинны, хотя это не так, и ты должен постоянно бороться со своим ложным «я», чтобы сохранить свой разум достаточно открытым для принятия правды. Это длилось всего несколько дней, но мне показалось, что прошел целый месяц. Я так устал и большую часть времени был по-настоящему голоден. Нам объяснили, что это было сделано намеренно, что голодание обостряет восприятие.

— А как вы относились к церкви, пока все это происходило?

Прежде чем ответить, Генри выпил еще джина с тоником:

— Первые пару дней думал: «Не могу дождаться, когда это, черт возьми, закончится». Но двое парней, постоянные члены церкви были по-настоящему дружелюбны ко мне и помогали во всем, и, казалось, они были действительно счастливы… и словно это был… другой мир, где ты вроде как… потерял ориентиры, полагаю. Например, тебе постоянно говорят, какой ты замечательный, и ты начинаешь нуждаться в их одобрении, — неловко сказал Генри.  — Ты ничего не можешь с собой поделать. И все эти разговоры о чистых духом… звучали так, будто ты стал бы супергероем или кем-то в этом роде, если бы был чистым духом. Знаю, это звучит безумно, но… когда ты находишься там то, что они говорят, не казалось безумием.

— На третий день Папа Джей произнес еще одну большую речь в храме — храм был не таким, как у них сейчас, потому что все это происходило до того, как начали поступать по-настоящему большие деньги. Фермерский храм тогда был просто еще одним амбаром, но его превратили в самое красивое здание и разрисовали изнутри всеми возможными символами разных религий, а туда, где мы все сидели, постелили старый ковер. Папа Джей говорил о том, что произойдет, если мир не проснется, и основной посыл был в том, что традиционные религии разделяют, а ВГЦ объединяет, и когда люди разных культур объединяются, когда они становятся самой лучшей версией самих себя, они становятся непреодолимой силой и могут изменить мир. На ферме Чапмена было много темнокожих и людей с индийской внешностью, а еще белых, так что это казалось своего рода подтверждением того, о чем он говорил. И я... просто поверил ему. Казалось… не существовало ничего, с чем ты мог бы не согласиться… покончить с бедностью и все такое, стать самим собой… а Папа Джей словно был тем, с кем ты просто хотел бы пообщаться. Словно, он был таким сердечным, и казалось будто... он был отцом, который был бы у тебя, если бы ты мог выбирать, понимаете?

— Так что же заставило вас передумать? Почему спустя семь дней вы ушли?

Улыбка сползла с лица Генри.

— Кое-что произошло, и это как бы... как бы изменило мое отношение к ним. На ферме была одна беременная женщина на позднем сроке. Я не могу вспомнить ее имя. Как бы то ни было, однажды днем она работала с нашей группой, когда мы пахали на шайрах^37, а это была чертовски тяжелая работа, и я все смотрел на нее и думал, стоит ли ей это делать? Но, знаете, мне было восемнадцать, что я мог понимать? И мы только закончили все, что должны были сделать, и тут она как бы согнулась пополам. Она упала на колени на землю, в своем спортивном костюме, и держалась за живот. Я был в ужасе, решил, что она вот-вот родит прямо здесь. И один из представителей церкви опустился рядом с ней на колени, но он не помог ей или что-то в этом роде, а просто начал громко петь мантру ей в лицо. И тогда остальные тоже начали петь. А я наблюдал за этим и думал: «Почему они не помогают ей подняться?» Но меня как бы... парализовало, — сказал Генри со смущенным видом. — Словно бы... они так со всем поступают, и, может быть… может быть, это сработает? Так что я не двигался… но казалось, ей было по-настоящему больно, и в конце концов один из них побежал в сторону фермерского дома, в то время как все остальные продолжали ей петь. Парень, который пошел за помощью, вернулся с женой Уэйса.

Впервые Генри заколебался.

— Она… она была жутковатой. В то время мне нравился Уэйс, но в ней было что-то такое… Я не мог понять, почему они вместе. В любом случае, когда она подошла к нам, все перестали петь, а Мазу встала над этой женщиной и только... смотрела на нее. Даже не произнесла ни слова. А беременная женщина словно бы испугалась. Она с трудом поднялась, и казалось будто ей до сих пор очень больно или она вот-вот потеряет сознание, но она, пошатываясь, ушла вместе с Мазу. И никто не хотел смотреть мне в глаза. Остальные вели себя так, словно ничего не случилось. В тот вечер за ужином я искал беременную женщину, но она так и не появилась. На самом деле до отъезда я ее больше не видел. Я хотел поговорить с Флорой о том, что произошло, но не смог подойти достаточно близко, а ночью она, естественно, находилась в другом здании. Потом, в последний вечер, в храме у нас была еще одна беседа с Папой Джеем. Потушили свет, и он встал перед большим корытом с водой, которое было освещено изнутри, как бы подводной подсветкой, и стал проделывать всякие фокусы с водой. Например, она поднялась, когда он приказал ей, и приняла спиралевидную форму, а затем разделил потоки и заставил снова собраться вместе…

— Это напугало меня, — объяснил Генри. — Я все время думал: «Должно быть, это какой-то трюк», — но я не мог понять, как он это делает. Потом он заставил воду принять форму лица, человеческого лица. Одна девушка закричала. А потом вода снова опустилась, в храме включили свет, и Папа Джей произнес: «В конце нам явился дух. Иногда они приходят, особенно если собралось много Восприимчивых». И добавил, что, по его мнению, новоприбывшие должно быть особенно восприимчивы, раз это произошло. А потом нас спросили, готовы ли мы возродиться. И люди один за другим пошли вперед и стали залезать в корыто, их окунали и вытаскивали оттуда, а остальные хлопали и поддерживали. Папа Джей обнимал их, и они вставали возле стены вместе с другими членами церкви.

— Я прямо обделался от страха, — сказал Генри. — Даже не могу объяснить… тебя словно заставляли примкнуть к остальным, чтобы все эти люди одобрили тебя, оказывалось такое сильное давление, когда все наблюдали за тобой, и я не знал, что произойдет, если я скажу «нет». А потом Флору вызвали вперед, и она просто подошла прямо к корыту, залезла в него, нырнула под воду, ее вытащили, и она, улыбаясь, встала у стены. И я клянусь, я не знал, хватит ли у меня сил сказать «нет», но, слава Богу, впереди меня оказалась девушка, чернокожая девушка с татуировкой Будды на затылке, и я никогда ее не забуду, потому что, если бы ее там не было... Произнесли ее имя, и она сказала: «Нет, я не хочу присоединяться». Прямо громко и отчетливо. И атмосфера просто превратилась в лед. Все, типа, уставились на нее. А Папа Джей был единственным, кто продолжал улыбаться, и выдал ей целую тираду о том, что он знает, насколько сильным очарованием обладает материальный мир, и, по сути, намекал, что она хочет пойти работать в «Биг Ойл»38 или что-то в этом роде, вместо того чтобы спасать мир. Но она не передумала, хотя вот-вот готова была расплакаться. А потом произнесли мое имя, и я сказал: «Я тоже не хочу присоединяться». И увидел лицо Флоры. Она выглядела так, словно бы я дал ей пощечину.Потом вызвали последних двух человек, и они присоединились к остальным. Потом, пока все приветствовали и хлопали новым членам церкви, Мазу подошла ко мне и девушке, ответившей «нет», и произнесла: «Вы двое пойдете со мной», а я сказал: «Сначала я хочу поговорить с Флорой, я пришел с ней», и Мазу ответила: «Она не хочет с тобой разговаривать». Флору уже уводили вместе со всеми членами церкви. Она даже не оглянулась. Мазу отвела нас к фермерскому дому и сказала: «Микроавтобус отправится только завтра, так что вам пока придется остаться здесь», и она показала нам на маленькую комнату без кроватей с решетками на окнах. А я произнес: «Я приехал на машине», и спросил девушку: «Тебя подбросить до Лондона?», она согласилась, и мы уехали…

— Простите, мне правда нужно еще выпить, — слабым голосом сказал Генри.

— За мой счет, — сказал Страйк, поднимаясь на ноги.

Когда он вернулся к столу со свежим стаканом джина с тоником для Генри, то обнаружил, что молодой человек протирает стекла очков шелковым галстуком и выглядит потрясенным.

— Спасибо, — сказал он, снова надевая очки, принимая стакан и делая большой глоток. — Боже, вот рассказываю об этом... А я ведь пробыл там всего неделю.

Страйк, делавший подробные заметки по поводу всего, что только что сообщил Генри, перелистнул пару страниц назад.

— Эта беременная женщина, которая упала в обморок… вы ее больше не видели?

— Нет, — сказал Генри.

— Как она выглядела? — спросил Страйк, снова берясь за ручку.

— Э-э... блондинка, в очках… Я действительно не могу вспомнить.

— Вы когда-нибудь видели, чтобы в отношении кого-либо на ферме Чапмена применялось насилие?

— Нет, — сказал Генри, — но Флора определенно его испытала на себе. Она рассказала мне об этом, когда ушла.

— И когда это было?

— Пять лет спустя. Я услышал, что она дома, и позвонил ей. Мы встретились, чтобы выпить, и я был по-настоящему шокирован тем, как она выглядела. Она была такой худой. Выглядела совершенно больной. И у нее не все было в порядке. С головой.

— В каком смысле?

— Боже, да... во всех смыслах. Какое-то время она говорила вроде бы нормально, а потом просто так начинала смеяться. Будто бы неестественным смехом. Потом она попыталась остановиться и сказала мне: «Это я делаю счастливое лицо», и… я не знаю, было ли это чем-то, что их заставляли делать, например, смеяться, если им было грустно, или что-то еще, но это было чертовски странно. И она продолжала петь. Было похоже, будто она не контролировала себя. Я спросил ее, почему она ушла, и она сказала мне, что произошло кое-что плохое, и она не хочет говорить об этом, но после двух выпитых рюмок ее прорвало. Она рассказала, что ее пороли ремнем, и поведала мне о сексуальной стороне, как бы о том, что ей приходилось спать с тем, с кем ей говорили, и она снова начала смеяться, пытаясь остановиться... было ужасно, видеть ее такой. А после третьей рюмки, — продолжил Генри, понизив голос, — она сказала, что видела, как Утонувший пророк кого-то убил.

Страйк оторвался от своего блокнота.

— Но она не сообщила... не посвятила меня в подробности, — быстро сказал Генри. — Возможно, это было что-то такое, чего она... не вообразила, нет, но... я имею в виду, с ней было не все в порядке. Хотя выглядела она сильно напуганной после того, как произнесла это. Она была пьяна, — сказал Генри, — надралась после трех рюмок. Она не употребляла алкоголь пять лет, очевидно поэтому...

— И она не сказала вам, кого убили?

— Нет, единственное, что она сообщила, так это то, что кроме нее там были еще свидетели. Она сказала что-то вроде: «Там были все». Тогда она по-настоящему запаниковала и сказала, что не это имела в виду, и я должен забыть об этом, что в следующий раз Утонувший пророк придет за ней, потому что она заговорила. Я сказал: «Все в порядке, я знаю, ты просто пошутила...»

— И вы в это поверили? Что это была шутка?

— Нет, — неуверенно произнес Генри, — она определенно не шутила, но... вроде бы, никто ни о чем подобном не сообщал, так? И если бы было много свидетелей, можно подумать, что кто-нибудь обратился бы в полицию, правда? Может быть, церковь обставила все так, будто кого-то убили, чтобы напугать людей?

— Может быть, — сказал Страйк.

Генри взглянул на часы.

— Вообще-то мне надо быть кое-где через двадцать минут. Это все..?

— Еще пара вопросов, если не возражаете, — сказал Страйк. — Этот Джо, который вас завербовал. Вы часто виделись с ним, когда были на ферме?

— Он вроде как околачивался где-то поблизости, — ответил Генри. — Но мне так и не удалось по-настоящему еще раз с ним поговорить.

— Что он делал в баре? Разве алкоголь не запрещен церковью?

— Запрещен, — сказал Генри. — Не знаю… может быть, он пил безалкогольный напиток?

— Хорошо, много ли детей было на ферме?

— Да, довольно много. Там проживало несколько семей.

— Вы можете вспомнить человека по имени Гарольд Коутс? Он был врачом.

— Э-э... может быть, — сказал Генри. — Типа, старик?

— Да, к тому времени он был бы уже довольно стар. Вы когда-нибудь видели его рядом с детьми?

— Нет, не думаю.

— Ладно, что ж, я думаю, это все, — сказал Страйк, доставая из бумажника визитную карточку. — Если вспомните что-нибудь еще, что-нибудь, что бы вы захотели рассказать, позвоните мне.

— Обязательно, — сказал Генри, забирая визитку, прежде чем допить остатки второго стакана джина с тоником.

— Я ценю, что вы встретились со мной, Генри, правда, — сказал Страйк, поднимаясь на ноги, чтобы пожать руку.

— Без проблем, — сказал Генри, тоже вставая. — Надеюсь, от меня была хоть какая-то польза. Я всегда чувствовал себя так дерьмово из-за того, что вообще взял с собой Флору, так что... да… поэтому-то я и согласился поговорить с вами. Что ж, тогда пока. Приятно было с вами познакомиться.

Когда Генри направился к двери, в паб вошла темноволосая женщина, и Страйк со злостью и чувством абсолютной неизбежности узнал в ней Шарлотту Росс.

18

Выход вовне, молния. Благоприятна стойкость. Необходимо особенно строго соблюдать закон постоянства.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Страйк подозревал, что Шарлотта вот-вот появится, едва Генри упомянул о том, что знает ее. Головы посетителей поворачивались в ее сторону. Страйку было привычно наблюдать подобное. Она обладала той красотой, которая пронизывала пространство подобно ледяному бризу. Пока Шарлотта с Генри издавали возгласы удивления (со стороны Генри, вероятно, искренние) и обменивались любезностями у двери, Страйк собирал свои вещи.

— Корм, — произнес голос у него за спиной.

— Привет, Шарлотта, — сказал он, стоя к ней спиной. — Я ухожу.

— Мне нужно с тобой поговорить. Пожалуйста. Всего пять минут.

— Боюсь, мне уже пора идти.

— Корм, пожалуйста. Я бы не просила, если бы это не было так... Пожалуйста, — повторила она, уже громче.

Он знал, что она способна устроить сцену, если не получит желаемое. Она была женщиной, заслуживающей внимания прессы, им газеты теперь тоже интересовались, и он опасался, что в случае скандала пойдут сплетни и, возможно, просочатся в прессу.

— Хорошо, даю тебе пять минут, — холодно ответил он, усаживаясь обратно и допивая остатки своего безалкогольного пива.

— Спасибо, — тихо сказала она и немедленно направилась к бару, чтобы купить себе бокал вина.

Она вернулась через пару минут, сбросила свое черное пальто, обнажив темно-зеленое шелковое платье, стянутое на талии широким черным поясом, затем заняла место, на котором недавно сидел Генри. Корм никогда не видел ее такой худой, хотя она, даже в возрасте сорока одного года, была, как всегда, красавицей. Ее длинные темные волосы падали ниже плеч, зеленые в крапинку глаза были обрамлены густыми ресницами, и, если она и нанесла макияж, то настолько легкий, что он был совершенно незаметен.

— Я знала, что ты будешь здесь, как ты, наверное, уже понял, — сказала она, улыбаясь, желая, чтобы он улыбнулся в ответ, посмеялся над ее хитростью. — Я сама предложила этот паб Хэну^39. Он милый, не правда ли?

— Чего ты хочешь?

— Ты сбросил, наверно, тонну веса. Выглядишь великолепно.

— Что, — повторил Страйк, — ты хочешь?

— Поговорить.

— О чем?

— Трудно начать, — сказала Шарлотта, делая глоток вина. — Мне нужна минутка, хорошо?

Страйк взглянул на часы. Шарлотта пристально посмотрела на него поверх края своего бокала с вином.

— Ладно, итак. Я только что узнала, что у меня рак.

Страйк ожидал всего, но только не этого. Пусть его охватила неприятная и, возможно, необоснованная подозрительность, но он понял, что невольно задается вопросом, не лжет ли она. Он знал, что она не только отлично умела манипулировать, но и была в высшей степени безрассудной — порой нанося вред самой себе, лишь бы получить желаемое.

— Мне жаль это слышать, — выдал он шаблонную фразу.

Она посмотрела на него, и ее лицо медленно залилось краской.

— Ты думаешь, я лгу, не так ли?

— Нет, — ответил Страйк. — Лгать о таком было бы уже совсем херово.

— Да, — сказала Шарлотта, — так и есть. Ты не спросишь, рак чего у меня?

— Я думал, ты сама расскажешь, — ответил Страйк.

— Груди, — сказала она.

— Что ж, — сказал Страйк. — Надеюсь, с тобой будет все в порядке.

Слезы наполнили ее глаза. Он столько раз видел, как она плачет, от огорчения, в первую очередь, но также и от ярости, и будучи расстроенной от того, что ей мешают получить желаемое, что это его совсем не тронуло.

— Это все, что ты можешь сказать?

— Что еще я могу сказать? — спросил он. — Я очень надеюсь, что с тобой все будет в порядке. Ради твоих детей, помимо всего прочего.

— И это... это все? — прошептала Шарлотта.

Раньше она, возможно, начала бы кричать, не обращая внимания на присутствие свидетелей, но он мог сказать, что она понимала, что такая тактика была бы неразумной теперь, когда их уже ничего не связывало.

— Шарлотта, — произнес он тихим голосом, наклоняясь к ней, чтобы убедиться, что его не подслушивают, — я не знаю, сколькими разными способами я могу объяснить тебе это. Все кончено. Я желаю тебе всего наилучшего, но между нами все кончено. Если у тебя рак…

— Так ты действительно думаешь, что я лгу?

— Дай мне закончить. Если у тебя рак, тебе следует сосредоточиться на своем здоровье и на тех, кого любишь.

— Кого люблю, — повторила она. — Понимаю.

Она откинулась на кожаную скамью и вытерла глаза тыльной стороной ладони. Пара мужчин в баре наблюдали за происходящим. Возможно, Шарлотта тоже почувствовала, что у нее есть зрители, потому что теперь она закрыла лицо руками и начала всхлипывать.

«Твою мать».

— Когда тебе поставили диагноз? — спросил он, чтобы она перестала плакать.

Она тут же подняла голову, вытирая свои сверкающие глаза.

— На прошлой неделе. В пятницу.

— Как это случилось?

— Я пошла на обычный медосмотр во вторник, и... вот, они позвонили мне в пятницу и сказали, что кое-что нашли.

— И они точно уверены, что это рак?

— Да, — сказала она слишком быстро.

— Ну, как я уже сказал… Надеюсь, с тобой будет все в порядке. — Он попытался встать, но она потянулась через стол и крепко схватила его за запястье.

— Корм, пожалуйста, выслушай меня. Серьезно. Пожалуйста. Пожалуйста. Это вопрос жизни и смерти. Я имею в виду, что делает нас людьми… ты же помнишь, — прошептала она, глядя ему в глаза, — после того, как тебе оторвало ногу… Я имею в виду, боже мой... это заставляет осознать, что на самом деле тебе важно. Ты же после этого хотел видеть меня рядом? Верно? Разве тогда я не была единственным человеком в мире, который был тебе нужен?

— Вот как? — спросил Страйк, глядя в ее прекрасное лицо. — Может, я просто взял то, что мне предложили, потому что так было проще всего?

Она отшатнулась, выпустив его запястье.

Во всех отношениях есть мифы, в которые верят оба, и у них с Шарлоттой тоже была совместная вера в то, что в самый трудный момент его жизни, когда он лежал на больничной койке, потеряв ногу, и его военной карьере пришел конец, именно ее возвращение спасло его, дав ему смысл и цель в жизни. Он знал, что только что нарушил священное табу, осквернив то, что было для нее не только источником гордости, но и основой ее уверенности в том, что, как бы сильно он ни отрицал это, он продолжает любить женщину, которая была достаточно великодушна, чтобы полюбить калеку без карьерных перспектив и денег.

— Я надеюсь, с тобой все будет в порядке.

Он поднялся на ноги прежде, чем она успела прийти в себя настолько, чтобы нанести ответный удар, и вышел, почти ожидая, что пивной стакан прилетит ему в затылок. По счастливой случайности, едва он вышел на тротуар, показалась свободная машина такси, и спустя две минуты после их расставания он уже мчался прочь, обратно на Денмарк-стрит.

19

Наверху сильная черта. Низвергнутый упадок.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

— ...заговор настолько обширен, что его буквально невозможно увидеть, потому что мы живем внутри него, потому что он пронизывает наше небо и нашу землю, и поэтому единственный способ  — единственный способ! — спастись — это шагнуть, в буквальном смысле, в другую, истинную реальность.

Было субботнее утро. Робин уже почти час сидела в храме на Руперт-корт. Мужчина, которого она видела отчитывающим Уилла Эденсора на Бервик-стрит, был сегодня оратором. Он представился как Тайо, сын Папы Джея. За этот факт ему достались небольшие аплодисменты, к которым присоединилась и Робин, вспомнив, как Кевин Пёрбрайт писал о Тайо как о «склонном к агрессии страже порядка» ВГЦ.

У Тайо были темные растрепанные волосы, большие голубые глаза, как у его отца, и, возможно, у него была бы квадратная челюсть Джонатана, если бы не пара десятков килограммов лишнего веса, из-за которых его первый подбородок плавно переходил в огромный второй. Он напомнил Робин перекормленную крысу: нос у него был длинный и заостренный, а рот необычно маленький. Говорил Тайо убедительно и назидательно, и хотя во время его речи иногда среди собравшихся раздавался шепот согласия, никто все же не плакал и не смеялся.

В первом ряду храма сидел известный писатель Джайлз Хармон, которого Робин узнала, когда он проходил мимо нее у входа в храм. Это был невысокий мужчина с седыми, по-щегольски длинными волосами. Черты его лица были тонкими и почти изящными, и держался он немного скованно, как человек, предполагающий, что за ним наблюдают. Его сопровождал в храм привлекающий к себе взгляды черноволосый мужчина лет сорока, со слегка восточными чертами лица и глубоким шрамом, идущим от чуть искривленного носа к челюсти. Пара медленно продвигалась по проходу, приветствуя знакомых и служителей храма. В отличие от Ноли Сеймур, двое мужчин не казались полными смирения, наоборот, они одобрительно улыбнулись, когда посетители храма уступили им дорогу и пересели на ряд назад.

«Давай уже заканчивай», — устало подумала Робин, в то время как Тайо продолжал говорить. Райан остался у нее этой ночью, и после секса было много разговоров, в первую очередь о рисках работы под прикрытием. Робин не была ни профаном, ни зазнайкой, чтобы считать, что она не нуждается в советах, но прямо перед тем, как заснуть, она подумала: «Слава Богу, я не рассказала тебе о ˝духовной связи˝».

Наконец Тайо Уэйс завершил свое выступление. Аплодисменты были громкими, но не такими восторженными, как в адрес его отца или Бекки Пёрбрайт. Огни в храме засияли ярче, и Дэвид Боуи снова начал петь. Робин намеренно медленно поднималась со своего места, роясь в сумочке от Гуччи, надеясь, что та блондинка-служитель снова подойдет к ней. Джайлз Хармон прошел мимо, величественно кивая налево и направо. Его более высокий спутник стоял в центре группы людей у сцены.

Робин задержалась в проходе, рассеянно улыбаясь и глядя на пророков, нарисованных на потолке, так, словно видела их впервые. Она стояла почти прямо под Утонувшим пророком в ее белых одеждах и со злобными черными глазами, и тут знакомый голос произнес:

— Ровена?

— Привет! — сказала Робин. Появилась знакомая блондинка, все так же ослепительно улыбаясь и держа в руках стопку буклетов потолще тех, что обычно лежали на полках за спинками скамей. — Как здорово, что ты снова здесь!

— Это точно, — улыбнулась в ответ Робин. — Кажется, я не могу оставаться в стороне, да?

Блондинка рассмеялась, а Робин почувствовала, что кто-то стоит прямо у нее за спиной. Обернувшись, она оказалась почти лицом к лицу с Тайо Уэйсом и ощутила волну неприязни. Она не могла припомнить, чтобы когда-либо испытывала такую сильную, спонтанную антипатию к мужчине, и ей потребовалась вся ее самодисциплина, чтобы дружелюбно улыбнуться ему в ответ и сказать:

— Это было так вдохновляюще. Я имею в виду твою речь. Мне очень понравилось.

— Спасибо, — сказал он, самодовольно улыбаясь и мягко кладя руку ей на спину. — Очень рад, что тебе понравилось.

— Это Ровена, Тайо, — сказала блондинка. — У меня такое чувство, что она...

— Восприимчивая, — сказал Тайо Уэйс, его рука все так же мягко лежала на бретельке бюстгальтера Робин. — Да, это очевидно.

Робин почувствовала сильное желание оттолкнуть его руку, но сдержалась, улыбаясь.

— Не хочешь присоединиться к нашим духовным практикам? — спросил Тайо.

— Именно это я и собиралась предложить! — сказала с улыбкой блондинка.

— Что для этого нужно? — спросила Робин, каждый нерв которой протестовал против того, что Тайо Уэйс продолжал держать руку на ее спине.

— Неделя твоего времени, — сказал он, пристально глядя ей в глаза. — На ферме Чапмена. Чтобы исследовать вещи немного глубже.

— О, ничего себе, — ответила Робин, — звучит интересно...

— Я думаю, для тебя это будет очень вдохновляющим, — сказал Тайо.

— Там будет действительно здорово, — заверила Робин блондинка. — Просто быть на природе, обдумывать новые идеи и медитировать...

— Ух ты, — снова отозвалась Робин.

— Ты сможешь отпроситься с работы? — спросил Тайо, все еще держа руку на спине Робин.

— Вообще-то в данный момент я в поисках работы, — сказала Робин.

— Какое удачное время! — пропела блондинка.

— Когда это будет? — спросила Робин.

— Наш микроавтобус отправится от вокзала Виктория в следующую пятницу в десять утра, — ответила блондинка. — В этот день на ферму Чапмена приедут три группы, если честно. Вот...

Она протянула Робин одну из брошюр, которые держала в руках.

— Здесь вся информация о том, что тебе необходимо взять с собой...

— Благодарю, — сказала Робин, улыбаясь. — Да, я с удовольствием поеду!

Тайо Уэйс скользнул рукой вниз к пояснице Робин, прежде чем ее совсем убрать.

— Тогда увидимся в пятницу, — сказал он и отошел.

— Это так здорово, — сказала блондинка, обнимая Робин, которая удивленно рассмеялась. — Просто подожди. Честно говоря, у меня есть предчувствие на твой счет. Ты очень быстро станешь чистой духом.

Робин направилась к выходу. Другая служительница храма пыталась всучить одну из брошюр худощавому смуглому юноше в очках и футболке с Человеком-пауком. Высокий, красивый мужчина со шрамом на лице теперь разговаривал с одним из сборщиков пожертвований у двери. Когда Робин проходила мимо него, его взгляд скользнул с ее лица на брошюру в ее руке, и мужчина улыбнулся.

— С нетерпением жду встречи с тобой на ферме, — он протянул ей свою большую сухую руку. — Доктор Чжоу, — добавил он тоном, который говорил: «Ну, конечно, ты обо мне знаешь».

— О да, я тоже не могу дождаться, — Робин улыбнулась ему в ответ.

Она убрала с лица застывшую улыбку, только когда вышла на Уордор-стрит. Оглянувшись через плечо, чтобы убедиться, что поблизости точно нет служителей храма, Робин достала из сумочки мобильный и позвонила Страйку.

— Ну что, на третий раз повезло… Я в деле.

ЧАСТЬ II

Шэн. Подъем

Дерево, собрав весной все свои силы, пробивается сквозь толщу земли и растет. Сам образ гексаграммы указывает на возможность увидеть более развитого и высокостоящего человека и рост, являющийся результатом воссоединения всех сил.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

20

Гексаграмма, обозначающая воссоединение. Царь подходит к обладателям храма (к духам предков).

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

— Итак, приступим, — сказала Мидж, которая уже неделю как вернулась из отпуска в Калифорнии, но подчеркивающий ее серые глаза загар не собирался бледнеть. Она разгладила карту на столе партнеров. — Вот она. Ферма Чапмена.

Было утро среды, и Страйк опустил жалюзи в кабинете, чтобы защититься от слабого апрельского солнца, которое слепило, но не согревало. Настольная лампа освещала карту, на которой красными чернилами было нанесено множество пометок.

Барклай, Мидж и Дэв провели предыдущие семь дней, курсируя между Лондоном и Норфолком, тщательно осматривая окрестности штаба ВГЦ, при этом следя за тем, чтобы камеры не слишком часто фиксировали одни и те же лица. Мидж использовала пару разных париков. Они также прикрепили фальшивые номерные знаки на свои автомобили, чтобы объезжать ферму по периметру.

— Это, — Мидж указала на ряд красных крестов, которые три сотрудника агентства добавили на карту по периметру земли фермы Чапмена, — камеры. Они серьезно относятся к безопасности. Весь периметр находится под наблюдением. Но там, — она указала на обведенную красным кружком отметку на краю лесного участка, — находится слепое пятно. Барклай нашел его.

— Ты уверен? — спросил Страйк, оглядываясь на шотландца, который пил чай из кружки с эмблемой футбольного клуба «Селтик», сидя на том месте, где обычно сидел Страйк.

— Да, — Барклай наклонился вперед, чтобы показать пальцем. — Камеры с обеих сторон закреплены на деревьях, и они находятся на некотором расстоянии друг от друга. Они заметили, что участок не просматривается должным образом, поэтому усилили защиту. Добавили колючую проволоку. За забором росла крапива и ежевика.

— Росла? — переспросила Робин.

— Да. Я прорубил тропинку. Вот как я убедился, что они там ничего не видят: никто не пришел сказать мне, чтобы я убирался, я пробыл там пару часов. Перелез через колючую проволоку, чуть, твою мать, не кастрировал себя, и — не стоит благодарности — срезал все заросли. Сейчас там есть небольшая полянка, прямо у дороги. Если бы я этого не сделал, — сказал Барклай Робин, — тебе пришлось бы объяснять, почему ты постоянно порезах и царапинах.

— Отлично сработано, — отметил Страйк.

— Спасибо, Сэм, — тепло поблагодарила Робин.

— Ну и напоследок мы проверили, что происходит, когда они замечают, как кто-то перелезает через забор по периметру, на камере видеонаблюдения, — сказала Мидж, указывая на обведенный синим кругом крест. — Я перелезла здесь через забор. Пять минут спустя ко мне прибежал парень с косой в руках. Я прикинулась дурочкой. Бродяжкой, решившей, что на ферме может быть хороший магазин. Он поверил мне. Ферма находится в стороне от местной дороги, Львиной пасти. Прекрасное местечко.

— Хорошо, — сказал Страйк, поднимая со стула на стол реалистично выглядящий пластиковый камень. — Это будет в слепой зоне, прямо у ограждения по периметру.

Он открыл его, чтобы показать Робин содержимое.

— Карманный фонарик, ручка с бумагой, просто на случай, если они не дадут тебе ничего внутри. Ты пишешь нам записку, вкладываешь ее обратно в камень и кладешь его в том месте, где камеры тебя не видят. Мы забираем его каждый четверг вечером в девять, оставляем ответное сообщение, которое ты читаешь на месте, а затем рвешь.

— Если ты пропустишь письмо в четверг, один из нас останется поблизости и продолжит проверять камень. Если мы не получим от тебя известий к вечеру субботы, мы начнем действовать.

— Слишком рано, — сказала Робин. — Пусть это будет воскресенье.

— Почему?

— Потому что, если я буду беспокоиться о том, чтобы уложиться в срок по четвергам, я рискую все испортить. Мне нужно больше времени.

— Какие инструкции они тебе дали? — спросила Мидж у Робин.

— Никаких телефонов или каких-либо электронных устройств. Они сказали, что их можно сдать, когда...

— Не бери ничего, — одновременно сказали Мидж и Барклай.

— Да, определенно ни к чему, чтобы ВГЦ завладела твоим телефоном, — согласился Страйк. — Оставь его здесь, в сейфе в офисе. И ключи от дома тоже. Не бери туда ничего, что связывало бы тебя с твоей реальной жизнью.

— А еще я должна взять непромокаемую куртку, — сказала Робин, — три смены нижнего белья, и все. По прибытии всем выдают спортивные костюмы, а свою повседневную одежду оставляешь в шкафчике. Никакого алкоголя, сахара, сигарет или лекарств, отпускаемых по рецепту или иным образом…

— Они заставляют вас отказаться от лекарств? — спросил Барклай.

— Тело исцелится само, если дух достаточно чист, — с невозмутимым видом сказала Робин.

— Мать их, — пробормотал Барклай.

— Согласитесь, ВГЦ не нужны люди, нуждающиеся в лекарствах, — сказал Страйк. — Ни один диабетик долго не выдержит такого режима.

— И никаких туалетных принадлежностей. Они все это предоставляют сами, — сказала Робин.

— Ты даже свой дезодорант не можешь взять? — возмутилась Мидж.

— Они не хотят, чтобы что-либо напоминало о жизни снаружи,  — сказала Робин. — Они не хотят, чтобы ты думал о себе как о личности.

За этим замечанием последовало несколько секунд молчания.

— С тобой ведь все будет в порядке? — спросил Барклай.

— Да, со мной все будет в порядке. Но если что-то пойдет не так, у меня есть все вы, не так ли? И мой верный камень.

— Дэв собирается подъехать туда сегодня вечером и установить камень на место, — сказал Страйк. — Возможно, тебе придется немного пошарить вокруг, чтобы найти его. Мы хотим, чтобы все выглядело так, как будто он был там всегда.

— Ладно, — сказал Барклай, хлопнув себя по бедрам, прежде чем подняться на ноги, — я ухожу, чтобы сменить Литтлджона. Фрэнк Первый явно собирается немного позаниматься сталкингом сразу после обеда.

— Да, мне нужно пойти сменить Дэва, — сказала Мидж, взглянув на часы. — Посмотрим, что задумал Йети.

— Он уже с кем-нибудь познакомился? — спросила Робин, которая была так погружена в подготовку к ферме Чапмена и поиском бывших членов ВГЦ, что у нее не было времени прочитать досье на Йети.

— Он был в клубе «Стрингфеллоуc»40, — пренебрежительно сказала Мидж, — но жена не получит половину его бизнеса только потому, что он заказал танец на коленях… не то чтобы я переживала из-за того, что она получит, сопливая корова.

— Мы на стороне клиентов, даже если они ублюдки, — сказал Страйк.

— Я знаю, знаю, — сказала Мидж, направляясь в приемную, где висела ее кожаная куртка, — но устаешь помогать людям, которые за всю свою жизнь ни дня не работали.

— Когда я встречу голодающего сироту, который сможет позволить себе нанять нас, я направлю его прямо к тебе, — сказал Страйк.

Мидж насмешливо отсалютовала в ответ, а затем обратилась к Робин:

— На случай, если я не увижу тебя до отъезда, желаю удачи.

— Спасибо, Мидж, — ответила Робин.

— Да, удачи тебе, — сказал Барклай. — И если случится самое худшее, и ты будешь близка к тому, что тебе залезут в мозги, возьми ржавый гвоздь и воткни его себе в ладонь. Сработало у Гарри Палмера в «Досье “Ипкресс”»41.

— Хороший совет, — сказала Робин. — Попробую пронести один гвоздь тайком.

Барлай и Мидж ушли.

— Я хотела тебе еще кое-что сказать, — сказала Робин Страйку, усаживаясь на свое место за столом партнеров. — Кажется, я нашла Джордана Рини. Ну, тот парень, которого заставили хлестать себя по лицу кожаным кнутом? На ферме Чапмена он пользовался своим вторым именем. Его настоящее имя Курт.

Она набрала «Курт Рини» и развернула экран своего компьютера лицом к Страйку, чтобы тот поближе разглядел фото покрытого татуировками мужчины. На его левой щеке был нарисован туз пик, а на горле красовалась татуировка тигра.

— Он был приговорен к десяти годам за вооруженное ограбление и нападение при отягчающих обстоятельствах. Курт Джордан Рини, — сказала Робин, подъезжая на стуле поближе, чтобы рассмотреть снимок вместе со Страйком. — Ему было около двадцати лет, когда Шейла познакомилась с ним, что вполне соответствует действительности. Я просмотрела все доступные упоминания в интернете и раздобыла все его адреса, какие смогла найти. Там есть пробел с 93-го по 96-й, затем он снова появляется в квартире в Каннинг-Тауне. Мы знаем, что, находясь в ВГЦ, Джордан боялся полиции, Кевин Пёрбрайт сказал, что именно этим Мазу угрожала ему и заставляла его пороть себя.

— Похож на нашего парня, — сказал Страйк, — но ты не можешь просто позвонить ему в тюрьму.

— Может быть, письмо? — предложила Робин, хотя и без особой уверенности.

— Уважаемый мистер Рини, после просмотра вашей фотографии у меня сложилось о вас впечатление как о человеке, который очень хотел бы помочь уголовному расследованию...

Робин рассмеялась.

— А что насчет ближайших родственников? — спросил Страйк.

— Ну, по его последнему адресу живет женщина с такой же фамилией.

— Я попытаюсь разузнать про него через эту женщину. А как насчет другого парня, которого избили? — спросил Страйк. — Тот, у которого низкий IQ?

— Пол Дрейпер? Пока не нашла никаких его следов. Шерри Гиттинс, похоже, тоже как сквозь землю провалилась.

— Хорошо, я продолжу их поиски, пока ты будешь на ферме Чапмена. Я также оставил сообщение в пожарной части Эбигейл Гловер.

— Дочери Уэйса?

— Именно.

Страйк подошел к двери, отделяющей кабинет от приемной, где сидела Пат и печатала, и закрыл ее.

— Послушай, — сказал он.

Робин взяла себя в руки, стараясь не выглядеть раздраженной. Мёрфи сказал «послушай» точно таким же тоном в пятницу вечером, через пять минут после эякуляции, и непосредственно перед тем, как приступить к своей подготовленной речи о рисках работы в условиях глубокой конспирации.

— Я хотел тебе кое-что сказать, прежде чем ты отправишься туда.

Он выглядел серьезным, но нерешительным, и Робин почувствовала легкий электрический разряд внизу живота, точно такой же, как от слов Пруденс о том, что Робин — самый важный человек в жизни Страйка.

— Есть небольшой шанс — на самом деле, очень небольшой, но тебе все равно лучше об этом знать, — что кто-то там может что-то упомянуть обо мне, поэтому я хотел предупредить тебя, чтобы ты не выглядела шокированной и не выдала себя.

Робин уже знала, что он сейчас скажет, но ничего не ответила.

— В далеком 1985 году я прожил в коммуне Эйлмертон шесть месяцев со своей мамой и Люси. Я не утверждаю, что люди меня помнят, я был всего лишь ребенком, но моя мать была своего рода знаменитостью. Ну, во всяком случае, о ней писали в газетах.

Несколько секунд Робин раздумывала, что лучше сказать, и решила быть честной.

— Вообще-то, Шейла Кеннетт вспомнила тебя и твою маму. Я не хотела ничего говорить, — добавила она, — пока ты сам мне не скажешь.

— А, — произнес Страйк. — Ясно.

Они посмотрели друг на друга.

— Весьма херовое место, — прямо сказал Страйк, — но со мной там ничего не случилось.

Он непреднамеренно сделал небольшое ударение на слове «со мной».

— У меня есть еще одна причина рассказать тебе об этом, — сказал Страйк. — Эта женщина Мазу. Не доверяй ей.

— Я не буду, она действительно...

— Нет, я имею в виду, не думай, что здесь имеет какое-то значение... — он поискал подходящее слово, — ну, ты понимаешь... тема сестринства. Не тогда, когда дело доходит до «духовной связи». Если она захочет отвести тебя к какому-нибудь парню...

Раздался стук в дверь.

— Что? — спросил Страйк с оттенком нетерпения.

Появилось хмурое обезьяноподобное лицо Пат. Она обратилась к Страйку своим низким, скрипучим голосом:

— Там какая-то женщина звонит по телефону, хочет с тобой поговорить. Зовут Нив Доэрти.

— Соедини, — сразу же ответил Страйк.

Он пересел на свою сторону стола, и через несколько секунд зазвонил телефон.

— Корморан Страйк.

— Алло, — произнес неуверенный женский голос. — Э-э... меня зовут Нив Доэрти. Вы оставили сообщение моему мужу, спрашивая, не отвечу ли я на несколько вопросов о Всемирной гуманитарной церкви?

— Да, это я, — сказал Страйк. — Большое спасибо, что перезвонили мне.

— Не за что. Могу я спросить, почему вы хотите поговорить со мной?

— Да, конечно, — сказал Страйк, не сводя глаз с Робин. — Мое агентство было нанято для расследования заявлений о церкви, сделанных бывшим прихожанином. Нам нужны подтверждения его слов, не могли бы мы получить их от вас?

— О, — сказала Нив. — Понятно.

— Это может быть неофициальный разговор, — заверил ее Страйк. — Просто для прояснения обстоятельств. Я так понимаю, вы были ребенком, когда оказались там?

— Да, я была там с восьми до одиннадцати лет.

Наступила пауза.

— Вы звонили моему отцу? — спросила Нив.

— Да, — сказал Страйк, — но он отказался говорить.

— Он… Я пойму, если вы не можете ответить, но зачем вы пытаетесь доказать эти обвинения? Вы работаете по заказу прессы или…?

— Нет, не для прессы. У нашего клиента родственник попал в эту церковь.

— О, — ответила Нив, — понятно.

Страйк ждал.

— Ладно, — наконец сказала Нив, — я не против поговорить с вами. Вообще-то, если бы вы смогли завтра или в пятницу...

— Завтра отлично, — сказал Страйк, у которого были свои причины выбрать четверг.

— Спасибо, это было бы здорово, у меня как раз выходной — мы только что переехали. И, конечно, немного невежливо просить об этом, но не могли бы вы приехать ко мне? Я живу недалеко от Лондона. Чалфонт Сент-Джайлс.

— Без проблем, — сказал Страйк, потянувшись за ручкой, чтобы записать ее адрес.

Повесив трубку, Страйк повернулся к Робин.

— Не хочешь завтра съездить со мной в Чалфонт-Сент-Джайлс?

— Она согласилась поговорить?

— Ага. Тебе лучше послушать, что она собирается сказать, прежде чем отправишься туда.

— Это точно, — сказала Робин, поднимаясь на ноги. — Тогда ты не будешь возражать, если я сейчас пойду домой? Мне нужно уладить кое-какие дела, прежде чем я отправлюсь на ферму Чапмена.

— Да, без проблем.

Как только Робин ушла, Страйк сел за свой компьютер, и его настроение было гораздо лучше, чем когда он проснулся. Он только что исключил возможность того, что Робин проведет весь свой последний свободный день с Райаном Мёрфи перед тем, как отправится работать под прикрытием. Даже если его действия и напоминали, пусть и слабо, махинации Шарлотты Росс в отношении него самого, его совесть оставалась на удивление спокойной, когда он гуглил приятное местечко в Чалфонт-Сент-Джайлсе, где можно было бы пообедать.

21

Опасность рая заключается в том, что на него нельзя взобраться… Последствия опасного времени поистине велики.

«И цзин, или Книга перемен»

Следующим утром Страйк и Робин приехали в деревню, которая находилась в часе езды от Лондона и отличалась сонной красотой английской глуши. Когда они проезжали мимо фахверковых домов^42 с живописными лужайками, Страйк, который принял предложение Робин, чтобы сегодня она была за рулем его «БМВ», взглянул на выложенную из серого камня нормандскую башню приходской церкви и заметил знак, возвещающий, что они находятся в самой ухоженной деревне Бакингемшира.

— Недешево тут все, — прокомментировал он, когда они свернули с главной улицы на Боустридж-лейн.

— Мы на месте, — сказала Робин, когда они подъехали к квадратному отдельно стоящему дому из коричневого кирпича. — Мы приехали на десять минут раньше, нам подождать или…?

— Подождем, — сказал Страйк, у которого не было ни малейшего желания торопиться на встречу. Чем больше времени пройдет, тем больше шансов, что Робин захочет что-нибудь съесть перед возвращением в Лондон. — Ты все собрала и готова к завтрашнему дню?

— Если это можно назвать «собрала», то я положила в дорожную сумку непромокаемую куртку и белье, — ответила Робин.

Она решила не делиться со Страйком, что вчера она впервые осознала, что не сможет взять с собой на ферму Чапмена противозачаточные таблетки. Проверив мелкий шрифт на брошюре, которую ей дали, она обнаружила, что они были указаны в особом списке как запрещенные лекарства. Она также не собиралась рассказывать Страйку, что накануне вечером у них с Мёрфи было что-то похожее на ссору, когда тот объявил, что хотел устроить сюрприз и взял отгул, чтобы провести этот день с ней, но она сообщила ему, что уезжает со Страйком в Бакингемшир.

У Страйка зазвонил телефон. Номер не определился.

— Страйк.

— Здравствуйте, — произнес женский голос. — Это Эбигейл Гловер.

Страйк, глядя на Робин, произнес одними губами «дочь Джонатана Уэйса», а потом переключил мобильный на громкую связь, чтобы она тоже могла слышать разговор.

— О, отлично, — сказал он. — Вы получили сообщение, которое я оставил в пожарной части.

— Да, — ответила она. — В чем дело?

— Хотел поговорить о Всемирной гуманитарной церкви, — сказал Страйк.

Абсолютная тишина была ответом.

— Вы меня слышите? — спросил Страйк.

— Да.

— Я хотел узнать, не согласитесь ли вы поговорить со мной, — сказал Страйк.

Снова воцарилась напряженная тишина. Страйк и Робин смотрели друг на друга. Наконец из телефона раздалось одно слово.

— Зачем?

— Я частный...

— Я знаю, кто вы такой.

В отличие от акцента ее отца, речь Эбигейл была чисто лондонским говором рабочего класса.

— Что ж, я пытаюсь проверить некоторые обвинения, сделанные в адрес церкви.

— Чьи обвинения?

— Человека по имени Кевин Пёрбрайт, — уточнил Страйк, — который, к сожалению, уже умер. Он когда-нибудь связывался с вами? Он писал книгу.

Последовала еще одна пауза, самая продолжительная.

— Вы работаете на прессу? — подозрительно спросила она.

— Нет, на частного клиента. Я подумал, сможете ли вы поговорить со мной. Если хотите — никаких записей, — добавил Страйк.

И вновь продолжительное молчание.

— Вы здесь?

— Я не знаю, — отозвалась она наконец. — Мне нужно подумать. Я перезвоню вам, если я... Перезвоню позже.

Связь прервалась.

Робин, осознавшая, что слушала не дыша, выдохнула.

— Ну что ж… Не могу сказать, что удивлена. Если бы я была дочерью Уэйса, я тоже не хотела бы, чтобы мне напоминали об этом.

— Точно, — согласился Страйк, — но нам бы не помешало поговорить с ней… Кстати, вчера, после того как ты ушла, я оставил сообщение жене Джордана Рини. Разыскал ее по месту работы. Она работает маникюршей в заведении под названием «Котикулы» через «О».

Он глянул на часы на приборной панели.

— Нам, наверное, пора идти.

Когда Страйк нажал на дверной звонок, раздался собачий лай, а едва дверь открылась, жесткошерстный фокстерьер вылетел из дома так быстро, что пролетел прямо мимо Страйка и Робин, потом развернулся, поскользнувшись на мощеной площадке перед домом, прибежал обратно и начал, истерично лая, подпрыгивать на задних лапах.

— Успокойся, Бэзил! — крикнула Нив. Робин была удивлена, что она оказалась такой юной: ей было чуть за двадцать. И во второй раз за последнее время Робин поймала себя на том, что сравнивает свою собственную квартиру с чьим-то жилищем. Нив была невысокой и пухленькой, с черными волосами до плеч и очень яркими голубыми глазами. На ней были джинсы и толстовка, украшенная спереди цитатой из Шарлотты Бронте: «Я лучше буду счастливой, чем достойной».

— Извините, — сказала Нив и со словами, — Бэзил, ради бога, — схватила собаку за ошейник и потащила обратно в дом. — Входите. Извините, — повторила она через плечо, оттаскивая перевозбужденного пса по деревянным половицам к кухне в конце коридора. — Мы переехали в прошлое воскресенье, и с тех пор он не находит себе места… исчезни, — добавила она, с силой выталкивая животное в сад через заднюю дверь, которую плотно за ним закрыла.

Кухня была оформлена в стиле фермерского дома, с плитой «Ага»43 фиолетового цвета и тарелками, стоящими на полках комода. Выскобленный деревянный стол был окружен выкрашенными в фиолетовый цвет стульями, а дверца холодильника была увешана прикрепленными магнитами детскими рисунками, в основном, состоявшими из капель краски и закорючек. Там также была — и это, подумала Робин, объясняло, почему двадцатипятилетняя девушка живет в таком дорогом доме, — фотография одетой в бикини Нив, держащей за руку мужчину в плавках, которому было не меньше сорока. От запаха выпечки у Страйка потекли слюнки.

— Благодарим, что вы согласились встретиться с нами, миссис...

— Зовите меня Нив, и можно на ты, — сказала хозяйка дома, которая даже теперь, когда рядом не было фокстерьера, выглядела взволнованной. — Пожалуйста, присаживайтесь, я только что испекла печенье.

— Ты только что переехала и уже занимаешься выпечкой? — спросила Робин, улыбаясь.

— О, я люблю печь, это меня успокаивает, — ответила Нив, отворачиваясь, чтобы взять перчатки для духовки. — Как бы то ни было, мы почти везде навели порядок. Я взяла отгул на пару дней, потому что мне причитались выходные.

— Чем ты зарабатываешь на жизнь? — спросил Страйк, занявший стул поближе к задней двери, у которой теперь скулил и царапался Бэзил, страстно желая попасть обратно в дом.

— Я бухгалтер, — сказала Нив, лопаткой снимая печенье с противня. — Чай? Кофе?

Когда печенье оказалось на тарелке посреди стола и детективы с Нив выпили по кружке чая, скулеж Бэзила стал таким жалобным, что хозяйка впустила его обратно в комнату.

— Он успокоится, — сказала она, когда пес запрыгал вокруг стола, яростно виляя хвостом. — Когда-нибудь.

Нив села сама за стол, нервно поправляя рукава своего свитшота.

— А это чье творчество? — Робин указывала на прикрепленные к холодильнику рисунки с каракулями, пытаясь тем самым успокоить Нив.

— О, мой сынок Чарли, — сказала Нив. — Ему два года. Сегодня утром они с папой пошли на прогулку. Найджел подумал, что мне будет легче поговорить с вами без Чарли.

— Я так понимаю, это Найджел? — спросила Робин, улыбаясь и указывая на фотографию с пляжа.

— Да, — сказала Нив. Казалось, она чувствовала, что нужно что-то объяснить. — Я познакомилась с ним на своей первой работе. Он был моим начальником.

— Как мило, — сказала Робин, стараясь не звучать осуждающе. Учитывая лысину Найджела, пара на снимке больше походила на отца и дочь.

— Итак, — сказал Страйк, — как я уже сказал по телефону, мы интересуемся Всемирной гуманитарной церковью. Не против, если я буду делать заметки?

— Да, пожалуйста,— нервно ответила Нив.

— Не могли бы мы начать с того, в каком году ты со своей семьей переехала на ферму Чапмена? — спросил Страйк, щелкая ручкой.

— В 1999 году, — ответила Нив.

— И тебе было восемь лет?

— Да, моему брату Ошину было шесть, а моей сестре Мейв — четыре.

— Ты знаешь, что заставило твоих родителей присоединиться к ним? — спросил Страйк.

— Так решил папа, а не мама, — сказала Нив. — Он всегда был немного, эм… трудно подобрать определение. Когда мы были маленькими, он активно поддерживал довольно левых политиков, но сейчас он настолько правый, насколько это вообще возможно. На самом деле я не разговаривала с ним уже три года… он ведет себя все хуже и хуже. Ведет странные разглагольствования по телефону, позволят себе вспышки гнева. Найджел думает, что мне лучше не общаться с ним.

— Ваша семья была религиозной? — спросил Страйк.

— Нет, не была до ВГЦ. Помню, как-то вечером папа пришел домой невероятно взволнованный, потому что он был на собрании и поговорил с Папой Джеем, который тут же обратил его в свою веру. Отец словно нашел смысл жизни. Он все твердил и твердил о социальной революции. Принес домой экземпляр книги Папы Джея «Ответ». Мама просто... смирилась с этим, — печально сказала Нив. — Может быть, она думала, что внутри церкви все будет лучше, я не знаю.

— Она сказала нам, что это будет весело. Мы плакали из-за того, что уезжали из дома, бросали всех наших друзей. Она попросила, чтобы мы не плакали при папе, потому что он расстроится. Делать все, что угодно, лишь бы облегчить жизнь, такова была мама… но мы возненавидели это место, как только попали туда. У нас не было своей одежды. Не было никаких игрушек. Я помню, как Мэйв рыдала из-за плюшевого кролика, которого она обычно брала с собой в постель перед сном. Мы взяли его с собой на ферму, но, как только мы приехали, у нас все отобрали, включая кролика Мэйв.

Нив сделала глоток чая, потом сказала:

— Я не хочу осуждать мать. Насколько я помню, ей было нелегко из-за перепадов настроения отца и из-за его сумасбродства. Она не отличалась крепким здоровьем. С детства у нее было какое-то заболевание сердца. Я помню ее какой-то инертной.

— Ты поддерживаешь с ней связь? — спросила Робин.

Нив покачала головой. Ее глаза увлажнились.

— Я не видела ее с тех пор, как мы оставили ее на ферме Чапмена в 2002 году вместе с младшей сестрой. На самом деле это одна из причин, по которой я согласилась на встречу с вами, — сказала Нив. — Я просто хотела бы знать… если вы обнаружите, что с ней случилось… Несколько лет назад я написала в церковь, пытаясь выяснить, где она, и получила в ответ письмо, в котором говорилось, что она ушла от них в 2003 году. Я не знаю, правда ли это. Может быть, она не смогла найти нас после того, как мы ушли, потому что папа отвез нас в Уитби, где мы никогда раньше не жили, и сменил фамилию. Может быть, она и не собиралась нас искать, я не знаю. Или, возможно, папа сказал ей держаться от нас подальше. Однако я думаю, что он мог получить весточку от нее или от ВГЦ после того, как мы уехали, потому что он получал какие-то письма, которые его по-настоящему злили. Возможно, они были пересланы с нашего старого адреса. В любом случае, он рвал их на мелкие кусочки, чтобы мы не могли их прочесть. Нам он запретил даже упоминать о маме после того, как мы уехали с фермы Чапмена.

— Ты знаешь, почему твой отец уехал с вами оттуда? — спросил Страйк.

— Я помню только то, что он говорил, когда вытаскивал нас оттуда. Была ночь. Нам пришлось перелезать через заборы. Мы все хотели, чтобы мама поехала с нами — мы просили папу забрать ее, а папа ударил Мэйв, когда она звала маму. Он сказал нам, что мама была шлюхой, — печально сказала Нив, — но это было просто глупо, потому что в церкви женщинам положено… Я имею в виду, что они общие для всех мужчин. Но папа, должно быть, думал, что мама не будет вовлечена в это, потому что просто... трудно поверить, но это так типично для него. Он думал, что может присоединиться к церкви и получить то, что ему нравится, а остальное оставить за бортом. Это было глупо: церковь категорически против брака. Предполагается, что все спят со всеми. Я слышала, как он потом рассказывал нашему дяде, как сомневался, что Линь была от него… Мне действительно неприятно рассказывать об этом, потому что, насколько я помню маму, она была довольно — ну, вы знаете — строгих правил. Я не думаю, что она захотела бы спать с кем-то еще, кроме папы. Все это так... так неестественно, — мрачно заметила Нив. — Это сложно объяснить тем, кто не знает, что такое ВГЦ. Обычно я говорю людям, что моя мама умерла, когда мне было одиннадцать. Так проще.

— Мне так жаль, — сказала Робин, которая действительно не могла придумать, что еще сказать.

— О, со мной все в порядке, — сказала Нив, которая теперь казалась не юной, а намного старше своих лет. — По сравнению с Ошином и Мейв, я устроилась отлично. Они так и не оправились от ВГЦ. Мэйв ходит по врачам, постоянно берет больничный, принимает тонны разных лекарств. Она много ест, она очень располнела, и у нее никогда не было продолжительных отношений. А Ошин слишком много пьет. У него уже есть дети от двух разных девушек, а ему всего двадцать три года. Он берется за любую грязную работу, просто чтобы добыть денег на выпивку. Я пыталась им помочь, присмотреть за ними обоими, потому что я единственная, кто прошел через все это по сути невредимой, и всегда чувствовала себя виноватой из-за этого. Они оба злятся на меня: «У тебя все в порядке, ты вышла замуж за богатого старика». Но я справлялась лучше с того самого момента, как мы ушли. Я помнила нашу жизнь до прихода в церковь, так что перемена не была таким уж шоком. Я училась в школе лучше, чем они оба, и мама была рядом со мной дольше... но по сей день я терпеть не могу Дэвида Боуи. В ВГЦ все время включали его «Heroes», чтобы взбодрить людей. Это даже не обязательно должна быть та песня. Просто звук этого голоса… когда Боуи умер, и по радио безостановочно крутили его музыку, я так это ненавидела...

— У тебя случайно нет фотографий своей матери? — спросил Страйк.

— Есть, но они очень старые.

— Это не имеет значения. В данный момент мы просто пытаемся соотнести имена и лица.

— Они наверху, — сказала Нив. — Принести...?

— Если не сложно, — сказал Страйк.

Нив вышла из кухни. Страйк угостился печеньем.

— Охренеть как вкусно, — прохрустел он набитым шоколадной крошкой ртом.

— Не давай ему ничего, — посоветовала Робин, когда пес Бэзил положил передние лапы Страйку на ногу. — Шоколад очень вреден для собак.

— Она говорит, что тебе нельзя, — сказал Страйк фокстерьеру, запихивая в рот остаток печенья. — Это не я так говорю.

Они услышали шаги возвращающейся Нив.

— Вот мама, — она передала Страйку выцветший полароидный снимок.

Он предположил, что фото было сделано в начале девяностых. С него смотрела светловолосая Дейрдре Доэрти, в очках с квадратной оправой.

— Спасибо, — Страйк сделал пометку. — Ты не против, если я сделаю копию? Я не возьму оригинал.

Нив кивнула, и Страйк сфотографировал снимок на камеру смартфона.

— Значит, твоя семья прожила на ферме Чапмена три года? — уточнил Страйк у Нив.

— Верно. Я не осознавала этого, когда мы были на ферме, потому что там нет ни часов, ни календарей.

— Вот как? — переспросила Робин, думая о своих визитах по четвергам к пластиковому камню.

— Там никогда не празднуют дни рождения или что-то подобное. Я помню, как иду по лесу и думаю: «А не сегодня ли мой день рождения, даже не знаю». Но люди, управляющие этим заведением, должно быть, знали даты нашего рождения, потому что по достижении определенного возраста с тобой кое-что происходит.

— Что именно? — спросил Страйк.

— Ну, до девяти лет ты спишь в общежитии, где совместно ночуют и мальчики, и девочки. Затем ты перемещаешься в общежитие, где спят представители только твоего пола, и тебе приходится вести дневник, который читают Главы Церкви. Ясное дело, ты не станешь туда писать то, что на самом деле думаешь. Вскоре я поняла, что если напишу о том, чему научилась, и то, что мне понравилось, со мной все будет в порядке. «Сегодня я узнала больше о том, что такое ложное “я”, — проговорила она ровным голосом, — и о способах борьбы со своим ложным “я”. Я понимаю, что ложное “я” — это плохая часть меня, которая хочет плохих вещей. Очень важно победить ложное “я”. Мне понравился сегодняшний ужин. У нас была курица с рисом, и звучали песни».

Бэзил наконец улегся под столом, положив свою мохнатую голову на ногу Робин.

— Затем, когда тебе исполняется тринадцать, ты переезжаешь в общежитие для взрослых, — продолжила Нив, — и начинаешь посещать Явления и тренинги, чтобы стать чистой духом. Дети, выросшие в церкви, говорили мне, что чистые духом обладают особым даром. Помню, я мечтала по ночам, что очень скоро превращусь в чистую духом, разнесу стены общежитий, схвачу маму, Ошина и Мэйв и улечу с ними… Я не знаю, верила ли я, что это действительно возможно... После того, как ты пробыл там некоторое время, ты действительно начинаешь верить в безумные вещи.

— Но как становятся чистыми духом, я не могу рассказать вам, — чуть криво усмехнулась Нив, — потому что мне было всего одиннадцать лет, когда мы уехали.

— Ну, а каков был распорядок дня для детей помладше? — спросил Страйк.

— Заучивание церковных догм наизусть, много раскрасок, иногда водили в храм, чтобы там петь, — сказала Нив. — Невероятно скучно, и за нами очень пристально следили. Никакого нормального обучения. Очень редко нам разрешали гулять и играть в лесу.

— Я помню, как однажды, — тон Нив немного смягчился, — мы с Ошином нашли топор в лесу. Там стояло большое старое дерево с дуплом. Если забраться высоко по ветвям, то можно заглянуть в дупло. Однажды Ошин взял длинную ветку, начал шарить в дупле и увидел что-то на дне.

— Топор был примерно такого размера, — Нив развела ладони на расстояние тридцати сантиметров друг от друга, — и лезвие его было каким-то ржавым. Вероятно, его использовали для колки дров, но Ошин был убежден, что на нем была кровь. Однако мы не смогли дотянуться и вытащить этот топор.

— Мы никому об этом не рассказывали. Ты там быстро учишься никогда никому ничего не рассказывать, даже о самом невинном, но мы тайно сочинили целую историю о том, как Мазу отвела непослушного ребенка в лес и убила его там. Я думаю, мы сами почти поверили в эту байку. Все были в ужасе от Мазу.

— Ты тоже? — спросила Робин.

— Боже, да, — сказала Нив. — Она была… не похожа ни на одного человека, которого я когда-либо встречала в своей жизни.

— В каком смысле? — спросил Страйк.

Нив неожиданно вздрогнула, затем слегка пристыженно рассмеялась.

— Она… Я всегда думала о ней как об очень большом пауке. Ты не знаешь, что он может с тобой сделать, ты просто знаешь, что не хочешь быть рядом с этим существом. Вот так же я относилась к Мазу.

— Мы слышали, — сказал Страйк, — что на ферме избивали людей.

— Они держали детей подальше от подобного, — сказала Нив, — но иногда можно было увидеть взрослых с синяками или порезами. Ты привыкаешь никогда не расспрашивать об этом.

— И мы знаем, что одного мальчика привязали к дереву на всю ночь, — сказала Робин.

— Да, это... это было довольно распространенное наказание для детей, полагаю, — сказала Нив. — Дети не должны были рассказывать о том, как их наказывали, но, конечно, люди шептались об этом в общежитиях. Лично меня никогда сильно не наказывали, — добавила Нив. — Я подчинялась правилам и убедила Ошина и Мэйв сделать то же самое. Нет, дело было не в происходящих событиях, а в ощущении страха, которое не покидает тебя все это время. Всегда было это чувство близкой опасности.

— Мазу и Папа Джей оба могли творить чудеса — то есть теперь-то я знаю, что это не были сверхъестественные явления, но тогда я верила в них. Я думала, у них обоих есть особые способности. Они оба могли заставлять предметы двигаться, просто указывая на них. Я видела, как он левитировал. Все взрослые верили, что это происходит на самом деле, или вели себя, как будто так и надо, так что, конечно, мы, дети, тоже верили. Но главная страшилка для детей — Утонувший пророк. Знаете, кто это?

— Кое-что знаем, — ответила Робин.

— Мазу часто рассказывала нам о ней. Якобы она была идеальной маленькой девочкой, которая никогда не делала ничего плохого и была предназначена для важной миссии. Нас учили, что она утонула нарочно, чтобы доказать, что дух сильнее плоти, но она вернулась на ферму Чапмена в белом платье, в котором утонула, и появляется в лесу, где обычно играла. И мы видели ее, — тихо добавила Нив. — Пару раз по ночам я видела, как она стояла среди деревьев и смотрела в сторону нашего общежития.

Нив вздрогнула.

— Я знаю, что это, должно быть, был какой-то фокус, но потом мне много лет снились кошмары об этом. Я видела ее за окном своей спальни в Уитби, насквозь промокшую в своем белом платье, с длинными черными волосами, как у Мазу. Утонувший пророк глядела на меня, потому что мы все плохие и уехали с фермы Чапмена. Все дети на ферме Чапмена были в ужасе от нее. «Она слушает. Она распознает, если ты соврешь. Она придет и найдет тебя в темноте». Этого было достаточно, чтобы напугать нас всех и заставить вести себя хорошо.

— Да уж, как тут не испугаться, — сказала Робин.

Страйк вытащил из нагрудного кармана сложенный лист бумаги.

— Могу я назвать тебе несколько имен, чтобы понять, помнишь ли ты кого-нибудь из этих людей? — спросил он Нив, которая кивнула в ответ. Но имена в начале списка, который зачитывал Страйк, были ей незнакомы.

— Извините, это было так давно, и если они не проживали с нами в общежитии...

Первым Нив узнала имя Кевина Пёрбрайта, и по ее реакции Робин поняла, что она не в курсе, что тот умер.

— Кевин Пёрбрайт, да! Я помню его и его сестру Эмили. Они были милыми. И у них была старшая сестра Бекка, которая вернулась вскоре после нашего приезда на ферму.

— Что значит «вернулась»? — спросил Страйк, держа ручку наготове.

— Она провела в бирмингемском филиале ВГЦ три года. Папа Джей быстро начал готовить ее к карьере будущего церковного лидера. Она была по-настоящему властной. Большая любимица Папы Джея и Мазу. Она мне не очень нравилась.

Страйк продолжал зачитывать имена, но Нив продолжала качать головой, пока Страйк не произнес имя Флоры Брюстер.

— О, да, мне кажется, я ее помню. Она была совсем юной, верно? Я помогла ей сделать ее первую куклу из соломы — на ферме Чапмена их плели в большом количестве для продажи в Норидже.

Страйк продолжал продвигаться вниз по списку имен.

— Пол Дрейпер? Он старше тебя. Подросток.

— Нет, не могу вспомнить никакого Пола.

— Джордан Рини? Тоже подросток.

— Нет, извините.

— Шерри Гиттинс?

— Нет. Я думаю, что они могли быть там, но я не могу опознать их по именам.

— Маргарет Кэткарт-Брайс?

— О боже, да, я помню ее, — тут же сказала Нив. — Она на самом деле выглядела странной, вся перетянутая, над ее лицом сильно поработали хирурги. Она была одной из многих богатых женщин, которые постоянно бывали на ферме. Был еще один человек, которому нравилось ухаживать за лошадьми, а другие богачи занимались «йогой» с Папой Джеем, но Маргарет была самой богатой из них.

Страйк продолжал зачитывать имена, но Нив узнала только Гарольда Коутса.

— Он был врачом?

— Верно, — сказал Страйк. — Ты часто с ним виделась?

— Я — нет, но Мэйв виделась. У нее от нервов на коже появилась какая-то сыпь. Он лечил ее.

Страйк с непроницаемым выражением лица отметил что-то в блокноте.

— Ты помнишь дочь Джонатана Уэйса? — спросила Робин.

— Нет, конечно, — сказала Нив недоуменно. — Она же умерла.

— Извини, я имею в виду не Дайю, а его старшую дочь.

— У него была еще одна дочь? — удивленно спросила Нив. — Нет, я никогда с ней не встречалась.

— Хорошо, — сказал Страйк, сделав последнюю пометку. — Ты нам очень помогла, спасибо. Мы пытаемся установить хронологию, выяснить, кто там был и когда.

— Жаль, что я больше ничего не помню, — сказала Нив.

Чай был выпит, все встали из-за стола, Робин осторожно убрала ногу из-под Бэзила.

— Если, — неуверенно начала Нив, — вы разузнаете что-нибудь о маме, дадите мне знать?

— Конечно, — сказал Страйк.

— Спасибо вам. С тех пор как я родила Чарли, я так много думаю о маме… Ошин и Мэйв говорят, что им все равно, но я думаю, что для них тоже очень важно узнать, что с ней случилось...

Когда они втроем шли по коридору, Робин заметила, что Страйк выглядел непривычно суровым, даже учитывая естественную угрюмость его обычного выражения лица. У входной двери Робин поблагодарила Нив за уделенное время и за печенье. Шумно дышащий Бэзил стоял рядом с ними, виляя хвостом, очевидно, убежденный, что ему еще удастся выманить у незнакомцев угощение или немного повеселиться.

Страйк повернулся к своей напарнице.

— Ты иди. Я бы хотел поговорить с Нив наедине.

Робин удивилась, но не стала расспрашивать и пошла к машине. Когда звук ее шагов стих, Страйк снова повернулся к Нив.

— Прости, что спрашиваю об этом, — тихо сказал он, глядя на нее сверху вниз, — но твоя младшая сестра когда-нибудь рассказывала о том, как лечил ее сыпь Гарольд Коутс?

— Я думаю, он дал ей какой-нибудь крем, вот и все, — сказала Нив, выглядя озадаченной.

— Она никогда не рассказывала о чем-нибудь еще, что произошло, когда он лечил ее?

— Нет, — испуг появился на лице Нив.

— Сколько сейчас твоей сестре — двадцать один год?

— Да, — ответила Нив.

— Гарольд Коутс был педофилом, — сказал Страйк, и Нив ахнула и закрыла лицо руками. — Я думаю, стоит спросить сестру, что случилось. Вероятно, ей нужна помощь посерьезнее, чем антидепрессанты, и, возможно, ей было бы легче, если бы кто-нибудь еще узнал об этом.

— О боже мой, — прошептала Нив сквозь пальцы.

— Мне жаль, — повторил Страйк. — Я знаю, это слабое утешение, но Мэйв была далеко не единственной.

22

Рассматривай наступление и вникай в то, что счастливо в нем.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

— Не хочешь перекусить, пока мы обсуждаем дело? — спросил Страйк, вернувшись в машину. — Нив порекомендовала хорошее местечко прямо за углом, — солгал он. На самом деле, накануне он сам нашел в интернете ресторан «Пещера Мерлина».

Робин колебалась. Взяв выходной, Мёрфи будет ожидать ее скорейшего возвращения, чтобы провести вместе последние несколько часов. И все же их слегка напряженный телефонный разговор предыдущим вечером, в ходе которого Мёрфи едва удержался от выражения неприкрытого недовольства, вывел ее из себя. Ее бойфренд, который якобы хотел, чтобы она как можно лучше подготовилась к работе под прикрытием, был возмущен, что она едет на встречу с последним свидетелем прежде чем внедриться в церковь, и его поведение слишком напоминало ей о браке.

— Да, хорошо, — сказала Робин. — Если только ненадолго, я... э-э... обещала Райану, что скоро приеду.

— Оно и понятно, — ответил Страйк, довольный тем, что им удастся пообедать, надеясь, что обслуживание будет медленным.

«Пещера Мерлина», располагавшаяся на деревенской лужайке, представляла собой загородный паб с фасадом, украшенным деревом и красным кирпичом. Страйка и Робин проводили к столику на двоих в уютную зону ресторана со стеклянными окнами, выходившими на задний дворик.

— Если я сяду за руль, — сказал Страйк, когда они уселись, — ты сможешь выпить. Последний шанс насладиться алкоголем перед фермой Чапмена.

— Это не так важно, я смогу выпить позже, — сказала Робин.

— Мёрфи не против, что ты пьешь в его присутствии?

Робин оторвала взгляд от меню, которое только что протянула ей официантка. Она не помнила, чтобы когда-нибудь говорила Страйку, что Мёрфи алкоголик.

— Да, его это устраивает. Неужели Илса...?

— Уордл, — сказал Страйк.

— О, — произнесла Робин, снова заглядывая в меню.

Страйк не собирался пересказывать ей то, что поведал Уордл о поведении Мёрфи в бытность алкоголиком, во многом потому, что знал, как он выставит сам себя в глазах Робин. Тем не менее, он произнес:

— Что заставило его завязать?

— Говорит, что в состоянии опьянения сам себе не нравился, — сказала Робин, предпочитая продолжать изучать меню и не глядеть на Страйка. У нее было подозрение, что Страйк искал способ поделиться информацией, которую она, вероятно, не хотела бы знать. Учитывая недавнее раздражение Страйка из-за того, что он посчитал вмешательством Илсы излишним, она сочла крайне лицемерным с его стороны начать расспрашивать ее о прошлом Мёрфи.

Почувствовав проявление легкого холода на другом конце стола, Страйк не стал допытываться дальше. Когда они заказали еду, и Страйк попросил хлеба, он сказал:

— Итак, что ты думаешь о Нив?

Робин опустила меню.

— Ну, помимо того, что мне ее по-настоящему жаль, думаю, она предоставила нам кое-что интересное. В частности, фотографию своей матери. По описанию Генри Уортингтон-Филдса, это беременная женщина, которую он увидел падающей в обморок во время вспахивания земли…

— Да, похоже, это была Дейрдре Доэрти, — сказал Страйк, — и теперь мы знаем, что у нее было больное сердце, которое, наряду с тяжелым физическим трудом и четвертой беременностью, казалось бы достаточным основанием для обморока или что там с ней было.

— Но нам известно, что она пережила обморок, нормально перенесла роды и прожила еще как минимум два года, — добавила Робин.

Официантка поставила воду для Робин, безалкогольное пиво для Страйка и корзинку с хлебом. Страйк взял булочку (диету можно было возобновить, как только Робин окажется на ферме Чапмена) и вновь заговорил, когда официантка отошла подальше:

— Ты думаешь, Дейрдре мертва?

— Я не хочу так думать, — сказала Робин, — но следует допускать такую возможность, не так ли?

— А письма, которые ее муж всегда рвал?

— Возможно, они вообще не имели никакого отношения к Дейрдре. Я не могу поверить, что было бы так трудно разыскать семью, если бы она в 2003 году действительно покинула ферму Чапмена. И тебе не кажется подозрительным, что она там оставила свою младшую дочь, после так называемого исключения?

— Если Кевин Пёрбрайт был прав, и Линь была дочерью Джонатана Уэйса, он, возможно, не был готов расстаться с ней.

— Если Кевин Пёрбрайт был прав, — сказала Робин, — Линь была результатом изнасилования, и если Дейрдре была готова написать в своем дневнике, что Уэйс изнасиловал ее, она представляла реальную опасность для него и для церкви.

— Думаешь, Уэйс убил ее, похоронил на ферме Чапмена, а потом сказал всем, что ночью выгнал ее, чтобы избежать теста ДНК? Потому что стоило Уэйсу сказать, что секс был по обоюдному согласию, заставить нескольких членов культа официально заявить, что Дейрдре радостно вошла в его спальню по собственной воле, и уже было бы очень трудно добиться обвинительного приговора. Как ты только что отметила, Дейрдре осталась на ферме Чапмена даже после того, как остальные члены ее семьи сбежали. В суде это было бы воспринято не очень хорошо. Равно как и тот факт, что муж считал ее шлюхой и больше не хотел иметь с ней ничего общего.

Заметив выражение лица Робин, Страйк добавил:

— Я не говорю, что считаю какой-либо из этих аргументов справедливым или обоснованным. Я просто реалистично оцениваю шансы Дейрдре убедить присяжных.

— Почему она вообще написала об изнасиловании в своем дневнике? — спросила Робин. — Она знала, что дневник прочтет высшее руководство, что на самом деле не вяжется с тем, как Нив описывала свою мать. Это не похоже на поступок пассивной женщины.

— Может быть, она была в отчаянии, — предположил Страйк. — Возможно, надеялась, что дневник прочтет кто-то, кто, как она думала, поможет ей. — Он откусил кусочек булочки и сказал, — я продолжу попытки разыскать Дейрдре, пока ты будешь на ферме. Она была бы весьма полезным свидетелем, если бы мы смогли ее найти.

— Конечно, ее необязательно было убивать, — сказала Робин, все еще следуя за ходом своих мыслей. — Если у нее было слабое сердце еще до того, как она приехала на ферму Чапмена, и ее заставляли работать без достаточного питания, она могла бы умереть естественной смертью.

— Если это произошло, и они не зарегистрировали смерть, то мы имеем дело с преступлением. Проблема в одном — чтобы доказать это, нам нужно тело.

— Это фермерские угодья, — сказала Робин. — На площади в несколько акров она могла быть похоронена где угодно.

— И мы не получим разрешение перекопать все поля, основываясь на догадке, не имеющей доказательств.

— Знаю, — сказала Робин. — А еще есть такая штука, как отсутствие календарей и часов...

— Да, и я собирался обсудить это с тобой, — сказал Страйк.

— Даже если нам удастся найти людей, готовых говорить, возникнут проблемы с доказательством правдивости их слов, — продолжила Робин. — «Когда это произошло?» «Я попросту понятия не имею». Обеспечить себе фальшивое алиби проще простого. Только на самом верху знают, какое сейчас время суток — в буквальном смысле.

— Да, но более насущная проблема заключается в том, что тебе придется найти способ вести учет дней так, чтобы никто об этом не знал.

— Я что-нибудь придумаю, — сказала Робин, — но если бы вы могли указывать для меня даты и дни недели в своих записках, это помогло бы мне ориентироваться.

— Хорошая мысль, — Страйк доставал блокнот и сделал пометку на этот счет.

— И, — сказала Робин, чувствуя себя немного неловко из-за этого вопроса, — если я иногда буду оставлять записки для Райана в камне вместе со своим отчетом, не мог бы ты передавать их ему?

— Без проблем, — ответил Страйк, делая еще одну пометку с бесстрастным выражением лица. — Но сделай мне ответное одолжение: если тебе представится возможность вытащить окровавленный топор из дупла дерева, обязательно возьми его с собой.

— Хорошо, я попробую, — Робин улыбнулась.

— Кстати, твоя семья знает, что ты собираешься сделать?

— Без подробностей, — ответила Робин. — Упомянула только, что некоторое время побуду под прикрытием. Я не сказала им, куда направляюсь. Райан будет сообщать им последние новости… Я очень надеюсь, что Эбигейл Гловер решится поговорить с тобой,  — добавила Робин, снова стремясь отойти от темы Мёрфи, — потому что хотелось бы побольше узнать о ее отце. Заметил, мало кто знает о прошлом Уэйса?

— Да, обратил внимание, хотя нужно признать, он не возражает против того, чтобы все были в курсе, что он получил образование в Харроу^44.

— Согласна, но дальнейшая информация довольно обрывочная, не так ли? Отец был «бизнесменом», но никаких подробностей о том, что это за бизнес, а его первая жена трагически умирает, он находит себя в религии и основывает ВГЦ. В принципе, вот и все.

Им принесли еду. Страйк, который все еще воздерживался от жареного картофеля, с такой завистью посмотрел на Робин, что она рассмеялась.

— Могу поделиться. Я заказала ее только потому, что с завтрашнего дня собираюсь сесть на голодный паек.

— Нет, — мрачно сказал Страйк, — мне нужно избавиться еще от шести килограммов.

Он как раз нарезал куриную грудку, когда зазвонил его мобильный, на этот раз с неизвестного лондонского номера. Снова отложив нож и вилку, он ответил:

— Добрый день.

— О... привет, — произнес женский голос. — Ты Камерон Страйк?

— Это я, — ответил Страйк, который редко утруждал себя исправлением ошибки. — Кто это?

— Ава Рини. Ты оставил сообщение, чтобы я перезвонила?

— Да, — сказал Страйк, записывая «жена Рини» в свой блокнот и поворачивая его к Робин. — Все верно. На самом деле, миссис Рини, я хотел спросить, не могли бы вы передать сообщение от меня своему мужу?

— Джордану? Зачем это? — подозрительно спросил голос. На заднем плане был сильный шум и поп-музыка. Страйк предположил, что Ава Рини находилась в своем маникюрном салоне.

— Я пытаюсь найти как можно больше людей, которые жили на ферме Чапмена, — сказал Страйк.

— Что… в этом прибежище сектантов? — спросила Ава Рини.

— В нем самом. Я думаю, ваш муж жил там в девяностых?

— Ну да, — сказала она.

— Так, не могли бы вы...?

— Нет, — сказала она. — Мы с ним разбежались.

— О. Жаль это слышать, — ответил Страйк.

— Он сидит, — сказала Ава.

— Да, мне это известно, — сказал Страйк, — вот почему...

— Он козел. Я с ним развожусь.

— Ясно, — добавил Страйк. — Так, не мог бы кто-нибудь еще передать ему, готов ли он поговорить со мной о ВГЦ?

— Я могу попросить его сестру, если хочешь, — сказала Ава. — На следующей неделе она поедет к нему. А ты не тот парень, который поймал Шеклуэллского потрошителя?

— Да, это я, — подтвердил Страйк.

— Это он, — громко сказала Ава, очевидно, кому-то, стоящему поблизости, прежде чем спросить: — Так ты охотишься за людьми из ВГХ? Да ну, — поправила она себя, — чушь собачья.

— Джордан когда-нибудь рассказывал вам о своем пребывании там? — спросил Страйк.

— Не так уж много. Хотя из-за этого ему снятся кошмары, — добавила она с некоторым злобным удовлетворением.

— Правда? — спросил Страйк.

— Да. Насчет свиней. Он их боится.

Она рассмеялась, как и неизвестный человек, находившийся рядом с ней.

— Хорошо, что ж, если вы не против, попросите сестру Джордана передать ему мое сообщение… у вас есть мой номер, ладно?

— Ага, сделаю. Ну, давай, что ли.

Страйк повесил трубку.

— По-видимому, Джордану Рини снятся кошмары о свиньях, начиная с того времени, как он работал на ферме Чапмена.

— Правда?

— Да… Ты много о них знаешь?

— Что, о свиньях? Не очень.

— Жаль. Я рассчитывал на твой опыт в сельской жизни.

— Я знаю, что кабаны могут быть очень агрессивными, — сказала Робин. — Когда я училась в школе, наш местный ветеринар был тяжело ранен одним из них. Тот прижал его к металлическим перилам — у него осталось несколько ужасных укусов и сломанных ребер.

Мобильный Страйка зажужжал, сообщая о поступлении смс. Робин успела заметить множество эмодзи, прежде чем ее партнер схватил телефон со стола и убрал его в карман.

Она правильно догадалась: сообщение было от Бижу Уоткинс. Мгновение или два Робин раздумывала, не передать ли предупреждение Илсы о поведении Бижу в спальне, но, учитывая реакцию Страйка в тот момент, когда кто-то попытался вмешаться в его новые отношения, она решила этого не делать. В конце концов, это последняя их встреча перед ее долгим отсутствием. Робин не хотела расставаться на дурной ноте.

23

В начале сильная черта. Единомышленники находятся в воротах. Хулы не будет.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

На следующий день в половине десятого в прохладное пасмурное утро Робин вышла из метро на станции «Вокзал Виктория». Мгновение она стояла с полупустой сумкой на плече, оглядывая машины такси, толпу пассажиров пригородных автобусов, и на секунду запаниковала: микроавтобуса не было, и она нащупала в кармане брошюру ВГЦ, чтобы убедиться, что пришла вовремя и туда, куда нужно, хотя и так это прекрасно знала. Однако, как только она нашла брошюру, она заметила женщину в оранжевом плаще, держащую табличку с логотипом церкви, и узнала Бекку Пёрбрайт, старшую сестру Кевина, которая вела вторую службу в храме, на которой присутствовала Робин.

Хотя Робин ранее сравнивала Бекку с мотивационным оратором, теперь ей пришло в голову, что она больше похожа на идеализированное представление о девушке-гиде: симпатичная и опрятная, с темными глазами, густыми ресницами, блестящими каштановыми волосами и овальным лицом с бархатной кожей, на котором появлялись ямочки, когда она улыбалась. Призывая нерешительных прибывающих собраться вокруг нее, она излучала жизнерадостную природную властность.

Рядом с Беккой стоял невысокий, крепко сложенный молодой человек с низким лбом, карими глазами, растрепанными темными волосами и неправильным прикусом. Когда Робин посмотрела на него, она заметила легкий тик правого глаза: он начал дергаться, по-видимому, неконтролируемо, и парень поспешно поднял руку, чтобы прикрыть его. Он тоже был одет в оранжевую накидку и держал в руках блокнот. К тому времени, когда Робин присоединилась к группе, вокруг этой пары уже собралось семь или восемь человек с рюкзаками и сумками.

— Привет, — сказала она.

— Привет! — сказала Бекка. — Ты одна из нас?

— Думаю, да, — сказала Робин. — Ровена Эллис?

Молодой человек пометил имя в блокноте.

— Отлично! Я Бекка, а это Цзян. Он будет нашим водителем.

— Привет, — сказала Робин, улыбаясь Цзяну, который только хмыкнул.

Имя «Цзян» заставило Робин задуматься, не был ли этот молодой человек еще одним сыном Джонатана Уэйса, хотя он ни в малейшей степени не походил на церковного лидера.

Собратья Робин по поиску истины были компанией разношерстной. Она узнала молодого темнокожего мужчину в очках, который был одет в футболку с Человеком-пауком в храме, но остальные были ей незнакомы. Среди них были розовощекий мужчина лет шестидесяти, похожий на профессора, в твидовом пиджаке и с редкими седыми волосами; две юные девушки, которые все время хихикали, одна из них была пухленькой, с ярко-зелеными волосами, другая бледной блондинкой с многочисленным пирсингом. В группе царила атмосфера нервного напряжения — все выглядело так, будто люди ждут сдачи своих работ на важном экзамене.

К без пяти десять группа выросла до двадцати человек, и имена всех были вычеркнуты из списка. Бекка повела группу через оживленную дорогу вверх по переулку к шикарному белому микроавтобусу с логотипом ВГЦ сбоку. Робин устроилась у окна прямо за двумя девочками-подростками. Молодой человек в очках сел рядом с ней.

— Привет, я Амандип, — сказал он.

— Ровена, — Робин улыбнулась в ответ.

Когда микроавтобус отъехал от тротуара, Бекка взяла микрофон и повернулась, встав коленями на переднее сиденье, к вновь прибывшим.

— Итак, доброе утро! Я Бекка Пёрбрайт, и мне посчастливилось быть членом Всемирной гуманитарной церкви с тех пор, как мне исполнилось восемь лет. Я собираюсь кратко рассказать вам о том, чего вы можете ожидать во время вашего недельного ретрита, а затем я буду рада ответить на любые ваши вопросы! Пока давайте просто уедем из Лондона, чтобы меня не арестовали за то, что я не пристегнулась! — сказала она, поворачиваясь с легким смешком, чтобы снова занять свое место.

Пока они ехали по Лондону, пассажиры тихонько перешептывались, но, казалось, существовало негласная договоренность о том, что им следует вести себя почтительно тихо, как будто они уже находились в религиозном пространстве. Амандип сказал Робин, что он пишет докторскую диссертацию по инженерному делу, Робин рассказала ему о своей несостоявшейся свадьбе и своей воображаемой карьере в сфере PR, и большая часть автобуса слышала, как мужчина за шестьдесят объявил, что он профессор антропологической философии по имени Уолтер Фёрнсби. Робин заметила, что Бекка наблюдает за пассажирами в расположенное прямо над ветровым стеклом зеркало заднего вида, которое было повернуто так, чтобы можно было видеть салон, а не дорогу. Легкое движение правого плеча Бекки наводило на мысль, что она что-то записывает.

Когда микроавтобус выехал на шоссе М11, Бекка снова включила микрофон и, обращаясь к пассажирам в наклонное зеркало заднего вида, сказала:

— Привет! Итак, теперь, когда мы выехали на трассу, я дам вам некоторое представление о том, чего ожидать, когда мы доберемся до фермы Чапмена, которая занимает очень важное место в истории нашей церкви. Кто-нибудь из вас читал книгу Папы Джея «Ответ»?

Большинство пассажиров подняли руки. Робин намеренно не читала книгу Джонатана Уэйса до вступления в церковь, потому что ей нужен был предлог как для вопросов, так и для того, чтобы изображать из себя человека, которого все еще нужно убедить в истинах церкви.

— Ну, прочитавшие «Ответ», наверное, знают — мы следуем учениям пяти пророков, которые похоронены или увековечены на ферме Чапмена.

— Ваше пребывание на ферме будет сосредоточено на том, что нам нравится называть тремя «С»: самообучении, служении и совершенствовании духа. Для вас запланирована большая программа мероприятий, некоторые из которых будут включать практические задания на свежем воздухе, другие будут посвящены вашим духовным потребностям. Во время этих ретритов люди узнают много нового о себе, возможно, даже больше, чем о церкви.

— Для начала я собираюсь раздать вам несколько анкет. Пожалуйста, заполните их максимально подробно — я также раздаю ручки. Мы подъезжаем к ровному участку автострады, так что, надеюсь, никого не укачает!

Раздался еще один взрыв нервного смеха. Бекка передала одному из сидевших позади нее стопку скрепленных анкет и горсть ручек, которые были розданы пассажирам.

Беря ручку, Робин заметила, что та была пронумерована. Она просмотрела список вопросов. Робин ожидала увидеть медицинскую анкету, но вместо этого обнаружила, как она быстро поняла, своего рода тест личности. Отвечающий должен был отметить ряд утверждений галочками в графах «полностью согласен», «частично согласен», «скорее не согласен» или «категорически не согласен», плюс нужно было написать свое имя вверху страницы.

«1. Приняв решение, я редко меняю его.

2. Я предпочитаю работать в своем собственном темпе.

3. У меня много друзей и знакомых.

4. Людям нравится приходить ко мне со своими проблемами.

5. Я получаю удовлетворение от достижения своих целей».

Анкета была на десять листов. Многие утверждения повторялись, но были сформулированы немного по-другому. Робин принялась за работу, отвечая так, как ответила бы Ровена, которая была одновременно более общительной и больше переживала о чужом одобрении, чем сама Робин. Сидящие впереди девочки-подростки хихикали, сравнивая свои ответы.

Через сорок минут первая заполненная анкета была возвращена Бекке. Вскоре после этого Робин сдала свою, но намеренно не вернула ручку, чтобы посмотреть, что из этого выйдет. Когда, наконец, все анкеты были собраны, Бекка снова взяла микрофон.

— Мне не хватает ручек с номерами 10 и 14 — весело сказала она, и Робин сделала вид, что по рассеянности положила ручку номер 10 в карман. Ручка номер 14 каталась под сиденьем.

— Мы собираемся сделать короткую остановку, чтобы вы могли воспользоваться туалетом, — сказала Бекка в микрофон, когда микроавтобус свернул на заправку «Шелл». — У вас есть тридцать минут. Не опаздывайте, пожалуйста!

Когда Робин спускалась по ступенькам микроавтобуса, она увидела, что Бекка просматривает анкеты.

Выйдя из туалета, Робин направилась обратно к автостоянке. Зная, что ждет ее впереди, она почувствовала сильное желание купить шоколад, хотя и не была голодна. Вместо этого она просмотрела первые полосы газет в магазине. Основной темой передовиц был приближающейся референдум по Брекситу.

— Что ж, я надеюсь, вы все почувствовали облегчение! — весело сказала Бекка в микрофон после того, как все вернулись в автобус, вызвав еще один легкий смешок у пассажиров. — У нас осталось чуть больше часа до прибытия на ферму Чапмена, поэтому я собираюсь рассказать немного подробнее о том, чего вам следует там ожидать, а затем дам возможность задать любые вопросы.

— Как вы, вероятно, знаете, одним из приоритетов ВГЦ является осуществление значимых изменений в материалистическом мире.

— Аминь! — сказал Уолтер Фёрнсби, профессор философии, что снова заставило многих его попутчиков рассмеяться.

— Наши основные благотворительные проекты, — продолжала Бекка, улыбаясь, — это работа с бездомными, наркоманами, а также борьба с изменением климата и социальной депривацией. Все эти проблемы, конечно, взаимосвязаны и являются бедами, порожденными капиталистическим, материалистическим обществом. На этой неделе вы присоединитесь к нам в наших усилиях, направленных на то, чтобы в буквальном смысле изменить мир. Вы можете подумать, что ваш вклад слишком мал, чтобы иметь значение, но наше учение заключается в том, что каждый отдельный акт милосердия или великодушия, каждая минута времени, потраченная на то, чтобы улучшить мир или помочь другому человеку, имеет свою собственную духовную силу, которая, если ее использовать, может привести к почти чудесным преобразованиям.

— И это изменение будет не просто внешним. Когда мы посвящаем свою жизнь служению, происходят внутренние изменения. Мы становимся теми, о ком даже мечтать не могли. Я лично была свидетелем того, как люди обретали полную духовную силу, отбрасывали все материальное, становились способными на экстраординарные поступки.

— По прибытии на ферму Чапмена вас разделят на небольшие группы. Я могу обещать вам, что скучно не будет! Группы чередуются в рамках различных мероприятий. Вы будете посещать храм и лекции, но вы также будете изготавливать предметы, которые мы продаем в благотворительных целях, и ухаживать за животными, которых мы держим на ферме, что является частью нашей приверженности этичному ведению сельского хозяйства и жизни в гармонии с природой. Вас могут попросить приготовить еду и прибраться: простые действия по уходу, которые доказывают приверженность нашему сообществу и заботу о наших братьях и сестрах в церкви.

— Итак, у кого-нибудь есть ко мне какие-нибудь вопросы?

Полдюжины рук взметнулись вверх.

— Да? — сказала Бекка, улыбаясь пухленькой зеленоволосой девочке.

— Привет... эм... как быстро люди становятся чистыми духом?

— Мне задавали этот вопрос столько раз! — сказала Бекка, и пассажиры рассмеялись вместе с ней. — Хорошо, итак: ответа нет. Я не собираюсь вам лгать: у большинства людей это занимает некоторое время, но определенно есть люди, у которых это происходит быстро. Основатель церкви, которого мы называем Папа Джей, он исключительный человек, проявлял признаки чистоты духа в возрасте тринадцати или четырнадцати лет, хотя, если вы прочтете «Ответ», вы поймете, что он еще не понимал, почему он мог делать то, что не под силу большинству людей. Да? — обратилась она к светловолосой девушке, сидевшей рядом с той, задавшей первый вопрос.

— А мы можем сами выбирать себе группу?

— Боюсь, что нет, — добродушно ответила Бекка. — Мы хотим, чтобы у всех вас был наилучший индивидуальный опыт во время ретрита, а это значит, что мы, как правило, распределяем людей, которые знают друг друга, по разным группам.

Девочки удрученно переглянулись, а Бекка продолжила:

— Не волнуйтесь, вы еще увидитесь! Вы будете ночевать в одном общежитии. Но мы хотим, чтобы вы получили индивидуальный опыт, который вы сможете пропустить через себя, уникальным способом… да? — обратилась она к Уолтеру, профессору.

— Если у нас есть определенный набор навыков, который может быть полезен церкви, должны ли мы заявить об этом? Чтобы от нас было больше пользы?

— Отличный вопрос, — сказала Бекка. — У нас в церкви есть очень одаренные люди — я говорю о художниках, врачах, ученых, — которые изначально берутся за то, что в материалистическом мире считалось бы довольно черной работой, зная, что это шаг к просветлению. Тем не менее, мы проводим оценку отдельных членов Церкви после того, как они завершили то, что мы называем Служением, чтобы направить их туда, где они смогут наилучшим образом служить церкви и ее более широкой миссии… Да, мужчина в очках?

— Что вы скажете людям, которые утверждают, что ВГЦ на самом деле является культом? — спросил Амандип.

Бекка рассмеялась. Робин не заметила даже доли секунды испуга.

— Я бы сказала, что церковь определенно притягивает к себе негативные высказывание и внимание. Вопрос, который мы должны задать, заключается в следующем: почему? Мы выступаем за равенство между расами, мы хотим перераспределения богатства. Я просто скажу: ответьте на этот вопрос сами, через неделю. Будьте объективны и не позволяйте средствам массовой информации или людям, кровно заинтересованным в сохранении статус-кво, говорить вам, что такое правда. Вы стоите на пороге того, чтобы увидеть правду, которая, честно говоря, поразит вас. Я видела это уже сотни раз. Скептики приходят сюда из любопытства. Некоторые из них настроены очень враждебно, но они не могут поверить, когда видят, чем мы занимаемся на самом деле... Да?

— А Папа Джей приедет на ферму Чапмена, когда мы там будем?

Вопрос задала женщина средних лет с рыжими волосами, выкрашенными в домашних условиях, и в больших круглых очках.

— Вы Мэрион, не так ли? — спросила ее Бекка, и задавшая вопрос женщина кивнула. — Папа Джей посещает все наши храмы и филиалы, но я думаю, что на этой неделе он собирается заглянуть на ферму Чапмена, да.

— О! — вздохнула Мэрион, радостно улыбаясь и складывая руки вместе, словно в молитве.

24

Затаи свой блеск и сможешь пребыть стойким. Возможно, что если будешь действовать, следуя за вождем, Сам не совершая ничего, то дело будет доведено до конца.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Микроавтобус миновал Норидж и заехал в сельскую местность. После получасового путешествия по дорогам, окаймленным живыми изгородями, Робин наконец увидела указатель на Львиную пасть: узкую, усаженную деревьями дорогу. Робин, выучившая наизусть карту с комментариями своих коллег, обратила внимание на камеры, незаметно расположенные на деревьях справа.

Вскоре после съезда на Львиную пасть они свернули на укатанную дорогу. Перед микроавтобусом открылись электрические ворота. Автобус проехал по короткой подъездной дорожке до стоянки, на которой уже были припаркованы два таких же микроавтобуса. Впереди виднелось длинное одноэтажное здание из светлого кирпича, которое, несмотря на окна в готическом стиле, казалось, было недавно построено, а вдали, на горизонте за фермой, Робин заметила высокую круглую башню, похожую на ладью играющего в шахматы великана.

Пассажиры высадились, прихватив с собой дорожные сумки и рюкзаки. Бекка провела их внутрь, где они оказались в комнате, похожей на раздевалку элитного спортзала. Напротив двери была стена со шкафчиками. Справа находилась стойка, за которой стояла улыбающаяся чернокожая женщина с длинными косичками, одетая в оранжевый спортивный костюм. С левой стороны располагался ряд кабинок для переодевания.

— Итак, друзья! — сказала Бекка. — Выстраиваемся вот здесь в очередь к Хэтти за спортивными костюмами!

— Хорошо, все, послушайте, пожалуйста! — сказала работница, хлопая в ладоши. — Когда я выдам вам спортивные костюмы, обувь, пижаму, сумку и ключ от шкафчика, вы идете переодеваться в кабинку. Положите свою непромокаемую куртку, нижнее белье и пижаму в сумку с логотипом ВГЦ. Повседневную одежду, украшения, телефоны, деньги, кредитные карты и все остальное — в сумку, которую вы взяли с собой, и уберите ее в шкафчик! Я попрошу вас написать на листочке номер вашего шкафчика и вернуть мне ключ.

Робин встала в очередь и вскоре, укомплектованная белой хлопчатобумажной пижамой, слегка поношенными кроссовками, оранжевым спортивным костюмом среднего размера и холщовой сумкой с логотипом церкви, прошла в кабинку и переоделась.

Надев спортивный костюм и кроссовки и засунув пижаму, нижнее белье и куртку в сумку ВГЦ, Робин положила свою дорожную сумку в шкафчик — она не взяла с собой кредитных карточек, так как все они были на имя Робин Эллакотт, только кошелек с наличными, — вернула ключ женщине с заплетенными косичками и записала на листке, что ее вещи находятся в шкафчике №29.

— По-быстрому проверю, — сказала работница и, просмотрев содержимое холщовой сумки Робин, кивком указала ей сесть на скамейку к тем, кто уже переоделся.

Тут же, рядом светловолосая девочка-подросток со слезами на глазах начала спорить с указаниями Хэтти снять с себя многочисленные гвоздики и кольца с ушей и носа.

— Это было ясно указано в твоей брошюре, — спокойно ответила работница, — никаких украшений. Там все написано черным по белому, милая. Просто положи это в шкафчик.

Девочка огляделась в поисках поддержки, но ее не последовало. В конце концов, с глазами, полными слез, она начала вытаскивать кусочки металла. Ее зеленоволосая подруга наблюдала за происходящим, и Робин подумала, что она разрывается между сочувствием и желанием слиться с молчаливыми наблюдателями на скамейке.

— Прекрасно! — сказала Бекка, когда все переоделись в оранжевые спортивные костюмы и повесили холщовые сумки на плечи.  — Итак, все, идите за нами!

Группа с сумками на плечах поднялась и последовала за Беккой и Цзяном через вторую дверь, которая выходила на дорожку, тянущуюся между квадратными зданиями из светлого кирпича. На окнах здания слева красовались разноцветные картинки с отпечатками детских ладоней.

— Здесь находятся наши классные комнаты! — крикнула Бекка через плечо, — и детские общежития!

В этот момент из одного из классов появилась возглавляемая двумя женщинами процессия маленьких детей, одетых в миниатюрные оранжевые спортивные костюмы. Новички остановились, чтобы пропустить малышей в здание напротив, и дети, проходя мимо, разглядывали их с широко раскрытыми глазами. Робин заметила, что волосы у ребят были коротко острижены.

— О-о-о, — произнесла зеленоволосая девочка-подросток, когда дети скрылись из виду. — Так ми-и-и-ло!

Когда группа проходила через арку в конце дорожки, Робин услышала удивленные возгласы тех, кто шел прямо перед ней, и когда она следом за ними вышла на мощеный двор за аркой, то поняла причину этого.

Они оказались перед огромным пятиугольным зданием, построенным из красноватого камня. По обе стороны пролета широких мраморных ступеней располагались колонны из точно такого же белого мрамора, которые вели к золотым дверям, в настоящее время закрытым, но украшенным такой же витиеватой алой с позолотой резьбой, как у входа в храм на улице Руперт-корт, с изображением тех же животных, но гораздо большего размера.

Перед храмом, в центре внутреннего двора, находились четыре простых каменных саркофага, установленных вокруг центрального фонтана с бассейном, подобно лучам солнца. Посреди бассейна стояла статуя маленькой девочки, чьи длинные волосы развевались вокруг нее, словно она находилась в воде, ее лицо было запрокинуто вверх, а правая рука устремлена к небесам. Фонтан, бьющий позади нее, отбрасывал отблески и покрывал рябью поверхность бассейна.

— Наш храм, — сказала Бекка, улыбаясь при виде удивления и благоговейного трепета на лицах новичков, — и наши пророки.

Теперь она повела их к бассейну, где они с Цзяном быстро опустились на колени, окунули палец в воду и приложили его ко лбу. Вместе они произнесли:

— Да благословит Утонувший пророк тех, кто верует.

Робин не видела, как ее собратья по поиску истин отреагировали на это необычное поведение, потому что в первую очередь ей очень хотелось запомнить, как расположены здания. Помещение с левой стороны двора выглядело как настоящий фермерский дом. Изначально это был простой, ничем не примечательный дом со стенами, облицованными округлой кремниевой галькой, но он явно был расширен и существенно отремонтирован: был дополнен несколькими флигелями, вход был изменен, добавлены двойные двери, на которых была вырезана пара драконов.

Напротив фермерского дома на другой стороне двора стояли четыре гораздо более простых здания, которые, по мнению Робин, больше походили на общежития.

— Хорошо, — сказала Бекка, —  женщины пойдут со мной, а мужчины — с Цзяном. Потом мы снова соберемся у бассейна.

Бекка повела женщин в общежитие справа от центра.

Интерьер напомнил Робин большой старомодный санаторий. Ряды кроватей с металлическими каркасами стояли на блестящих выложенных плиткой полах. Стены были выкрашены в белоснежный цвет. С середины потолка свисал большой медный колокол с привязанной к нему толстой веревкой, конец которой болтался рядом со входом.

— Выберите любую кровать, где еще нет пижам, — сказала Бекка, — и положите свои сумки в коробки под спальными местами. На своих подушках вы найдете дневники! — крикнула она вслед женщинам, которые в поисках своих спальных мест уже удалялись от нее. — Мы просим вас ежедневно записывать свои мысли и впечатления! Это способ измерения духовного прогресса, а также средство помочь Главам лучше направлять вас в вашем путешествии вместе с нами. Ваши дневники будут собираться и просматриваться каждое утро! Отчетливо напишите свое имя на лицевой стороне дневника и, пожалуйста, не вырывайте страницы.

Большинство женщин, естественно, потянулись в дальний конец комнаты, где были окна, выходящие на лес, но Робин, которая хотела, чтобы ее спальное место находилось как можно ближе к двери, заметила кровать у стены и, благодаря тому, что шла быстрее остальных, сумела занять ее, положив свою пижаму на подушку. К ее чистому дневнику длинной бечевкой был привязан карандаш. Оглядевшись, она увидела три или четыре маленьких деревянных столика, на которых стояли крепкие настольные точилки с поворотной рукояткой, которыми она пользовалась в начальной школе. Положив холщовую сумку в плетеную коробку под кроватью, на обложке своего дневника она написала имя Ровена Эллис.

— Если кому-нибудь понадобится в туалет, — крикнула Бекка, указывая на дверь, ведущую в общую ванную, — он вон там!

Хотя у Робин не было необходимости, она воспользовалась возможностью осмотреть общую ванную комнату, в которой находились ряд унитазов и ряд душевых кабин. В открытых корзинах лежали упаковки тампонов и гигиенических прокладок. Окна были расположены высоко над умывальниками.

Когда все желающие воспользовались ванной комнатой, Бекка вывела группу обратно во внутренний двор, где они присоединились к мужчинам.

— Сюда, — сказала Бекка, ведя группу дальше.

Обходя храм, они прошли мимо нескольких членов церкви, идущих в противоположном направлении, и те радостно улыбнулись и поздоровались. Среди них была девочка-подросток, не старше шестнадцати лет, с длинными, тонкими волосами мышиного цвета, с выгоревшими на солнце концами, и огромными темно-синими глазами на худом, встревоженном лице. При виде новичков она автоматически улыбнулась, но, оглянувшись, Робин заметила, что улыбка, словно по щелчку выключателя, тут же исчезла с лица девушки.

За храмом располагался двор поменьше. Слева находилось нечто, похожее на небольшую библиотеку, построенную из того же красного камня, что и храм. Ее двери были открыты. Внутри за столиками сидели, читая, пара человек в оранжевых спортивных костюмах. Были здесь и старые здания, в том числе амбары и навесы, которые, похоже, стояли здесь десятилетиями. Впереди разместилось более новое здание, которое, хотя и не было таким величественным, как храм, но все же, должно быть, его постройка стоила огромных денег. Оно было длинным и широким, сложенным из дерева и кирпича, и когда Бекка провела их внутрь, оказалось, что это просторный обеденный зал с балочным потолком и большим количеством столов на козлах, стоящих на вымощенном камнем полу. В одном конце находился помост, на котором, по предположению Робин, стоял своего рода «высокий стол»45. Лязгающие звуки и слабый, неприятный запах готовящихся овощей свидетельствовали о непосредственной близости к кухне.

Около сорока человек в оранжевых спортивных костюмах уже сидели за столами, и Робин, вспомнив, что помимо Лондона микроавтобусы привозили новичков и из других городов, предположила, что видит еще одну группу новеньких. Конечно же, Бекка велела своей группе присоединиться к ранее пришедшим, а затем отошла в сторону, чтобы тихо побеседовать со своими коллегами.

Тут Робин заметила Уилла Эденсора, который был настолько высоким и худым, что его спортивный костюм болтался на нем. Между верхом его кроссовок и краем штанин виднелась часть волосатой лодыжки. Пока он молча стоял, очевидно, ожидая указаний, на его лице сохранялась застывшая улыбка. Рядом с Уиллом находился остроносый, с растрепанными волосами Тайо Уэйс, который был намного плотнее всех остальных членов церкви. Бекка и Цзян сверялись с планшетами и записями и тихо переговаривались между собой.

— Уолтер Фёрнсби, — раздался громкий голос прямо возле уха Робин, заставивший ее подпрыгнуть. — Мы еще не знакомы.

— Ровена Эллис, — представилась Робин, пожимая профессору руку.

— А ты? — сказал Фёрнсби пухлой зеленоволосой девушке.

— Пенни Браун, — ответила девочка.

— Итак, все, прошу вашего внимания! — раздался громкий голос, и наступила тишина, когда Тайо Уэйс шагнул вперед. — Для тех из вас, кто меня не знает, я Тайо, сын Джонатана Уэйса.

— О-о-о, — выдала Мэрион, рыжеволосая женщина средних лет.  — Это его сын?

— Вы будете разделены на пять групп, — сказал Тайо, — состав которых может меняться по мере вашего пребывания здесь, но сейчас, когда вы начинаете свою Неделю службы, эти люди станут вашими товарищами по работе.

— Первой группой будет Деревянная.

Тайо начал выкрикивать имена. Когда сначала Деревянная группа, а затем Металлическая — были сформированы и уведены кем-то из членов церкви, Робин заметила, что те не только разделяли людей, которые, очевидно, знали друг друга, но и смешивали пассажиров трех микроавтобусов. Уилл Эденсор покинул обеденный зал во главе Водной группы.

— Огненная группа, — сказал Тайо. — Ровена Эллис...

Робин встала и заняла свое место рядом с улыбнувшимся ей Тайо.

— А, — сказал он. — Ты пришла.

Робин заставила себя улыбнуться ему в ответ. Его бледный заостренный нос и маленький рот больше, чем когда-либо, напомнили ей крысу-альбиноса.

Тайо продолжал зачитывать имена, пока рядом с Робин не собралось еще одиннадцать человек, включая рыжеволосую Мэрион Хаксли в очках и Пенни Браун, девочку-подростка с короткими зелеными волосами.

— Огненная группа, — сказал Тайо, протягивая Бекке свой планшет, — вы пойдете со мной.

По промелькнувшему на лице Бекки удивлению у Робин возникло ощущение, что это не было запланировано, и она очень надеялась, что решение Тайо возглавить Огненную группу не имеет к ней никакого отношения.

Тайо вывел свою группу из обеденного зала и повернул направо.

— Прачечная, — он указал на кирпичное здание за столовой.

Впереди виднелись пустые фермерские земли. Оранжевые фигурки усеивали поля, которые простирались насколько хватало глаз, а вдалеке Робин увидела двух шайров, тянувших за собой плуг.

— Куры, — пренебрежительно сказал Тайо, когда они повернули налево по дорожке, окаймленной коровьей петрушкой^46, и миновали гигантский курятник, в котором расхаживали и копались в земле как пестрые, так и коричневые куры. — Там, сзади, — сказал он, тыча большим пальцем через плечо, — у нас свиньи и ульи. А это, — добавил он, указывая вперед на ряд небольших кирпичных зданий, — ремесленные мастерские.

— О-о-о, весело, — радостно сказала зеленоволосая Пенни.

Тайо открыл дверь второго строения. Их встретил шум швейных машинок.

Две молодые женщины и мужчина сидели в дальнем конце зала, используя машинки для изготовления чего-то похожего на маленькие пустые мешочки. Робин поняла, что небольшая группа людей, сидящих за ближайшим столом, наполняют мешочки набивкой и превращают в маленьких плюшевых черепашек. Работники, улыбаясь, оглянулись на открывшуюся дверь. Они сидели, оставив свободными места между собой, чтобы разместить на них вновь прибывших.

— Огненная группа призвана на службу, — сказал Тайо.

Дружелюбно выглядящий мужчина лет сорока с небольшим поднялся на ноги, держа в руках наполовину набитую черепаху.

— Прекрасно! — сказал он. — Присаживайтесь!

Робин оказалась между очень симпатичной девушкой, похожей на китаянку, сидевшей немного дальше от стола, чем все остальные, из-за того, что она находилась на позднем сроке беременности, и женщиной средних лет со слегка пробивающимся ежиком седых волос на голове... У нее были фиолетовые круги под глазами, а суставы рук, как заметила Робин, сильно распухли.

— Увидимся за ужином, — сказал Тайо. Когда он закрывал дверь, его взгляд задержался на Робин.

— Добро пожаловать! — радостно произнес координатор работ, оглядывая новеньких. — Мы изготавливаем это для уличных распродаж. Все вырученные средства пойдут на проект «Наши дома для человечества». Как вам, вероятно, известно...

Когда он начал говорить о статистике бездомности и о том, как церковь пытается решить эту проблему, Робин незаметно рассмотрела комнату. На стенах висели большие плакаты в рамках, каждый из которых содержал краткое декларативное предложение: «Я допускаю возможность», «Я призван служить», «Я живу, чтобы любить и отдавать», «Я — хозяин своей души», «Я живу за пределами простой материи».

— ...рад сообщить, что наши лондонские хостелы уже забрали с улиц почти тысячу человек.

— Вау! — воскликнула зеленоволосая Пенни.

— Собственно, здесь, с нами, сейчас участник этого проекта, — сказал координатор работ, указывая на беременную китаянку. — Ван оказалась в очень плохой ситуации, но она попала в наш хостел, и теперь она ценный член Всемирной гуманитарной семьи.

Ван, улыбаясь, кивнула.

— Итак, значит, рядом с собой вы найдете набивку и пустые мешочки-заготовки. Как только ваша коробка наполнится, отнесите ее швеям, и они зашьют черепашек.

Робин сунула руку в коробку, стоявшую между ней и Ван, и принялась за работу.

— Как тебя зовут? — тихим голосом спросила Робин бритоголовая женщина.

— Ровена, — сказала Робин.

— Меня Луиза, — произнесла женщина. Робин вспомнила, что мать Кевина Пёрбрайта звали так же.

Она недоумевала, почему у Луизы была выбрита голова. За пределами фермы она бы предположила, что та прошла курс химиотерапии, но духовные убеждения ВГЦ делали это маловероятным. Кожа Луизы была обветренной и потрескавшейся, женщина выглядела так, словно большую часть своей жизни провела на свежем воздухе.

— Ты быстрая, — добавила она, наблюдая, как Робин начинает набивать игрушку. — Откуда родом?

— Примроуз-Хилл, Лондон, — сказала Робин. — А ты...?

— Это хороший район. У тебя есть семья?

— Младшая сестра, — ответила Робин.

— Родители живы?

— Да, — сказала Робин.

— Чем они занимаются?

— Мой отец — менеджер хедж-фонда. У мамы собственный бизнес.

— Что за бизнес?

— Она приглашенный консультант кадровых отделов компаний, — сказала Робин.

Из-за скованности рук Луиза работала медленно. Робин заметила, что все ногти у нее были обломаны. Сидящие за столом члены церкви разговаривали с новенькими справа от них, и, судя по тому, что Робин могла слышать из разговоров, они во многом повторяли их беседу с Луизой: быстрые вопросы, направленные на то, чтобы выудить достаточно много личной информации. Во время очень коротких пауз в расспросах Луизы она подслушала, как Мэрион Хаксли рассказывала своей соседке, что она вдова, ранее вместе со своим мужем управлявшая похоронным бюро.

— Не замужем? — спросила Луиза у Робин.

— Нет… Собиралась, но мы все отменили, — сказала Робин.

— О, какая жалость, — произнесла Луиза. — Что заставило тебя заинтересоваться ВГЦ?

— На самом деле, это была моя подруга, — сказала Робин. — Она хотела пойти туда со мной, но подвела меня, и в итоге я стала посещать храм одна.

— Случайностей не бывает, — сказала Луиза точно так же, как и блондинка во время первого визита Робин в храм. — Большинство чистых духом были призваны, казалось бы, случайно. Ты знаешь притчу о слепой черепахе? Слепой черепахе, которая живет в глубинах океана и всплывает на поверхность раз в сто лет? Будда сказал: представьте, что по океану плывет ярмо, и спросил, какова вероятность того, что старая слепая черепаха всплывет на поверхность именно в том месте, где ее шея пройдет сквозь ярмо. Вот как трудно большинству людей бывает обрести просветление… ты хороший работник, — снова сказала Луиза, когда Робин закончила четвертую плюшевую черепашку. — Я думаю, ты очень быстро станешь чистой духом.

По другую сторону от Робин Ван тоже начала рассказывать своей соседке притчу о слепой черепахе. Она задумалась, стоит ли спросить Луизу, почему у нее выбрита голова, но решила, что для начала это может быть слишком личным вопросом, поэтому вместо этого сказала:

— А как долго ты...?

Но Луиза, будто не услышав, перебила ее.

— Тебе пришлось отпроситься с работы, чтобы приехать на ферму Чапмена?

— Нет, — сказала Робин, улыбаясь. — Вообще-то в настоящее время я не работаю.

25

Правильное место женщины — внутри; правильное место мужчины — снаружи.

«И цзин, или Книга перемен»

Лучи вечернего солнца били по глазам Страйка сквозь стекла его солнцезащитных очков, когда он шел по Слоун-авеню, готовый взять на себя слежку за Йети. Его мысли были полностью заняты Робин. Он задавался вопросами, что сейчас происходит на ферме Чапмена, как она привыкает к новой обстановке и сможет ли она найти пластиковый камень, спрятанный прямо за забором по периметру.

Когда Страйк приблизился к месту назначения, наблюдавший за большим отелем под вывеской «Челси Клойстерс» Шах отошел в сторону, что было обычной практикой при передаче объекта рядом со зданием с множеством окон, из которых люди могли наблюдать за улицей. Однако минуту спустя, когда Шаха уже не было видно, он позвонил Страйку.

— Привет, что такое?

— Он пробыл там полтора часа, — сказал Шах. — Там полно секс-работниц. В основном, из Восточной Европы. Но я хотел сказать пару слов о Литтлджоне.

— Продолжай.

— Он говорил тебе, что пару месяцев проработал в агентстве Паттерсона, прежде чем перейти к нам?

— Нет, — нахмурился Страйк. — Не говорил.

— Мой приятель, который работал там, теперь он — начальник службы безопасности в городском банке, сказал мне вчера, что Литтлджон работал на Паттерсона. Приятель уволился еще до того, как ушел Литтлджон. Он слышал, что его уволили. Никаких подробностей.

— Очень интересно, — сказал Страйк.

— Да, — сказал Дэв. — Он точно бывший военный?

— Да, бывший сотрудник особого бюро расследований военной полиции, я проверил его рекомендации, — сказал Страйк. — По его словам, он не работал пару месяцев, прежде чем пришел к нам. Хорошо, спасибо. Я поговорю с ним.

Страйк уже собирался убрать обратно в карман свой мобильный, когда он завибрировал, и высветилось еще одно усеянное эмодзи сообщение от Бижу.

Приветик, сильный и молчаливый человек-загадка

международного уровня

Как насчет «вместе повеселиться» на этой неделе?

Только что купила новый бюстик и пояс для чулок,

но некому их показать

Могу прислать фото, если хочешь

— Боже правый, — пробормотал Страйк, убирая мобильный в карман и доставая вместо него электронную сигарету. Это было уже второе сообщение от Бижу, которое он проигнорировал. По мнению Страйка, после пары перепихонов не требовалось официального уведомления о прекращении отношений, хотя он подозревал, что большинство знакомых ему женщин не согласились бы с этим.

На другой стороне улицы из «Челси Клойстерс» вышли две совсем юные девушки, одетые во что-то похожее на пижаму и кроссовки. Разговаривая друг с другом, они скрылись из виду, потом вернулись через полчаса с плитками шоколада и бутылками воды и снова исчезли внутри большого здания отеля из кирпича и камня.

День медленно перешел в ранний вечер, когда объект слежки Страйка вышел из здания, не подозревая, что его снимают на видео. Такой же волосатый и неопрятный, как всегда, Йети шел по улице, очевидно, набирая кому-то сообщение. По всей видимости, одним из преимуществ владения компанией, разрабатывающей программное обеспечение, была возможность в течение рабочего дня спокойно потратить в отеле и время, и средства. Когда Страйк последовал за Йети обратно к Слоун-сквер, его мобильный снова зазвонил.

— Страйк.

— Привет, — произнес женский голос. — Это снова Эбигейл Гловер. Мы разговаривали вчера.

— О, да, — сказал удивленно Страйк. — Спасибо, что перезвонили.

— Я просто хочу еще раз уточнить, — сказала Эбигейл. — Я пока ни на что не соглашаюсь.

— Понятно, — сказал Страйк.

— На кого вы работаете?

— Боюсь, я не могу разглашать это, — сказал Страйк. — Должен блюсти конфиденциальность клиента.

— Вы упомянули того парня, Пёрбрайта.

— Да. Как я уже сказал, меня наняли расследовать заявления Кевина о церкви.

Йети пошел медленнее и теперь отступил к дверному проему, чтобы прочитать еще одно сообщение. Притворившись, что поглощен собственным телефонным разговором, Страйк тоже остановился и изобразил, что крайне заинтересован проезжающими машинами.

— Пёрбрайт писал книгу, не так ли? — спросила Эбигейл.

— Откуда вы это знаете?

— Он сказал об этом, когда позвонил мне на работу.

Страйк догадывался, что беспокоит Эбигейл.

— Меня наняли не для того, чтобы я помог закончить книгу Пёрбрайта.

Когда она не ответила, он сказал:

— Наш клиент пытается вызволить своего родственника из ВГЦ. Пёрбрайт рассказал клиенту о некоторых происшествиях, свидетелем которых он был, находясь в церкви, и клиент хочет выяснить, насколько правдивы были слова Пёрбрайта.

— О, — сказала Эбигейл. — Понятно.

Йети снова начал движение. Страйк последовал за ним, все еще прижимая телефон к уху.

— Я не собираюсь выявлять или раскрывать личности бывших членов церкви, — заверил он Эбигейл. — Каждый из них сам решает, хочет ли он, чтобы его показания были официально задокументированы...

— Я точно не хочу, — быстро ответила Эбигейл.

— Ясно, — сказал Страйк, — но я все равно хотел бы поговорить с вами.

Идущий впереди Йети снова остановился, на этот раз, чтобы поговорить со стройной темноволосой девушкой, которая направлялась в сторону отеля, который он только что покинул. Страйк поспешно включил камеру своего мобильного и сделал пару снимков. Когда он снова поднес телефон к уху, Эбигейл что-то говорила.

— ...выходные?

— Отлично, — сказал Страйк, надеясь, что она согласилась встретиться с ним. — Где бы вы хотели...?

— Только не в моей квартире, мой жилец чертовски любопытен. Встретимся в воскресенье в семь в «Форестере» на Сифорд-роуд.

26

Радость — это озеро… это волшебница; это рот и язык. Это означает разбивать и распадаться на части…

«И цзин, или Книга перемен»

Робин понятия не имела, как долго она набивала игрушечных черепашек, но, по ее ощущениям, это длилось часа два. За это время выдуманный ею образ был очень тщательно проверен, и она могла только радоваться тому, что посвятила столько времени продумыванию деталей жизни Ровены. Во время расспросов Луизы Робин легко назвала имена обеих воображаемых кошек своих воображаемых родителей.

Дотошный допрос Луизы мог бы обеспокоить Робин и свидетельствовать о том, что она считается подозрительной личностью, если бы не тот факт, что все новички, насколько она могла слышать, подвергались аналогичным допросам. Казалось, постоянным членам ВГЦ дали перечень вопросов, и у Робин возникло ощущение, что наиболее важные факты из тех, что она рассказала Луизе, запомнят наизусть и передадут в должное время кому-нибудь выше.

В помещении, где Огненная группа мастерила игрушки, становилось все более душно с каждым часом работы, а непрекращающиеся расспросы оставляли так мало времени на размышления, что Робин почувствовала настоящее облегчение, когда в дверь вошла Бекка, улыбаясь и впуская прохладный ветерок.

— Благодарю вас за вашу службу, — сказала она группе, сложив руки вместе, словно в молитве, и поклонившись. — А теперь, пожалуйста, следуйте за мной!

Все гурьбой последовали за Беккой обратно мимо курятника, внутри которого члены Деревянной группы загоняли кур обратно в сарай. Увидев низко висящее солнце, Робин поняла, что скорее всего провела с игрушечными черепашками больше времени, чем предполагала. В полях уже не было видно ни людей в оранжевом, ни лошадей-шайров.

Теперь Бекка повела их туда, где, как предположила Робин, была расположена самая старая часть фермы. Впереди виднелся старый каменный хлев, а за ним — полгектара рыхлой земли, по которой бродили свиньи. Робин разглядела двух ухаживающих за ульями подростков в шляпах с сеткой и перчатках пчеловодов. Неподалеку стояли две привязанные к стене огромные лошади, все еще в сбруе. Было уже прохладно, и от их тел шел пар.

— Как я объясняла тем, кто был со мной в микроавтобусе, — сказала Бекка, — у нас настоящая, полноценная ферма. Одним из наших главных принципов является существование в гармонии с природой и приверженность этичному производству продуктов питания и устойчивому развитию. Сейчас я передам слово Цзяну, который даст вам дальнейшие инструкции.

Цзян, водитель микроавтобуса, двинулся вперед.

— Итак, ты, ты, ты и ты, — пробормотал Цзян, указывая наугад на четырех человек, — обуваете резиновые сапоги в сарае, берете ведра с помоями и возвращаете свиней в хлев.

Пока он говорил, Робин заметила, что у Цзяна не хватает нескольких зубов. Как и у Луизы, его кожа была грубой и обветренной, что делало его похожим на человека, который привык находиться на открытом воздухе в любую погоду. Когда он раздавал указания, у него снова начался тик: его правый глаз опять неконтролируемо задергался. Прикрывая его рукой, он притворился, что трет веко.

— Вы четверо, — сказал Цзян, указывая на Робин и еще троих человек, — снимаете сбрую с лошадей, затем вытираете их и расчесываете их щетки. Остальные чистят сбрую, когда она будет снята.

Цзян раздал скребницы и гребни группе, которая должна была ухаживать за лошадьми, и оставил их выполнять свою работу, исчезнув в конюшне, в то время как позади них те, кто пытался заманить свиней в хлев, кричали и уговаривали, потрясая ведрами с кормом.

— Он сказал «щетки»? — озадаченно спросила зеленоволосая Пенни.

— Он имеет в виду волосы у лошадей внизу на ногах, — объяснила Робин.

Донесшийся с поля крик заставил их всех оглянуться: вдова Мэрион Хаксли поскользнулась в грязи и упала. Свиньи бросались на тех, кто держал ведра с едой: рожденная в сельской местности Робин, дядя которой был фермером, могла бы подсказать им, что им следовало положить корм в корыто и открыть калитку между хлевом и полем, а не пытаться вести свиней в стиле Гамельнского крысолова.

Выполнять физическую работу и не подвергаться бомбардировке вопросами было приятно. Сбруя, которую они сняли с лошадей, была очень тяжелой. Робин и Пенни с трудом донесли ее до конюшни, где сидели несколько человек из их группы, которые принялись чистить сбрую. Шайры были выше 180 сантиметров, их шерсть нуждалась в уходе. Робин пришлось встать на ящик, чтобы дотянуться до их широких спин и ушей. Она все явственнее ощущала голод и ошибочно предположила, что по возвращении им дадут что-нибудь перекусить.

Красное солнце медленно опускалось за поля, когда неумелым свинопасам наконец удалось уговорить своих подопечных вернуться в хлев, а лошади и их сбруя были вычищены к удовольствию Цзяна. Вернулась Бекка. Робин надеялась, что та готова объявить об ужине. Она чувствовала себя так, будто неделю ничего не ела.

— Благодарю вас за вашу службу, — сказала улыбающаяся Бекка, сложив руки вместе и поклонившись, как и делала раньше. — А теперь, пожалуйста, следуйте за мной в храм!

Бекка вела их назад мимо столовой, прачечной и библиотеки, затем — через центральный двор, где в лучах заходящего солнца фонтан Утонувшего пророка переливался красным и оранжевым цветами. Огненная группа последовала за Беккой вверх по мраморным ступеням и через открытые в этот раз двери.

Внутри храм был таким же впечатляющим, как и снаружи. Стены были выкрашены в приглушенный золотой цвет, с множеством изображений существ алого цвета — фениксов, драконов, лошадей, петухов и тигров, которых с трудом можно было вообразить играющими и резвящимися вместе. Сложно было представить менее подходящих товарищей по играм. Пол был выложен блестящим черным мрамором, а покрытые черным, судя по всему, лаком скамейки с красными подушками были расположены вокруг центральной приподнятой над полом пятиугольной сцены.

Взгляд Робин, естественно, устремился вверх, к высокому потолку. По середине высоких стен пространство начинало сужаться, потому что по всему периметру храма тянулся балкон, на котором были равномерно расположены едва освещенные арочные ниши, напомнившие Робин ложи в театре. С потолка на прихожан смотрели пять нарисованных пророков — каждый в соответствующей ему одежде оранжевого, алого, синего, желтого и белого цветов.

Стоя на возвышении, их ждала женщина в длинном оранжевом одеянии, расшитом янтарными бусинами. Ее глаза были почти скрыты черными, ниже талии волосами, отчетливо был виден только длинный заостренный нос. Подойдя ближе, Робин увидела, что один из очень темных, узких глаз женщины посажен заметно выше другого, и от этого ее взгляд смотрелся косым и странным, и по телу Робин пробежала дрожь, причина появления которой была ей самой не понятна. Казалось, подобные чувства она бы испытала, если бы увидела в глубине каменного пруда бледное и мерзкое наблюдающее за ней существо.

— Ни-хао, — сказала она глубоким голосом. — Добро пожаловать.

Молча она сделала жест в сторону Бекки, и та ушла, тихо прикрыв за собой двери храма.

— Пожалуйста, присаживайтесь, — сказала женщина Огненной группе, указывая на скамейки прямо перед собой. Когда все неофиты заняли свои места, она сказала: — Меня зовут Мазу Уэйс, но члены церкви называют меня Мамой Мазу. Моего мужа зовут Джонатан Уэйс... — Мэрион Хаксли тихонько вздохнула, — он основатель Всемирной гуманитарной церкви. Вы уже успели принять участие в Служении для нас, за что я благодарю вас.

Мазу сложила руки вместе, словно молясь, и поклонилась таким же образом, как это делала недавно Бекка. Взгляд криво посаженных, затененных глаз перебегал с лица на лицо.

— Я собираюсь познакомить вас с одной из техник медитации, которую мы используем здесь для укрепления истинного «я», потому что мы не можем бороться со злом мира, пока не научимся контролировать свое ложное «я», которое может быть таким же разрушительным, как и все, с чем мы можем столкнуться снаружи.

Мазу начала расхаживать перед ними, ее мантия развевалась позади нее, сверкая в свете висящих фонарей. На ее шее, на черном шнурке, висела плоская перламутровая рыбка.

— Кто из вас иногда ощущал стыд или чувство вины?

Все подняли руки.

— Кто из вас иногда бывает встревожен и подавлен?

Все снова подняли руки.

— Кто иногда чувствует себя беспомощным перед лицом таких мировых проблем, как изменение климата, войны и растущее неравенство?

Вся группа подняла руки в третий раз.

— Эти ощущения совершенно естественны, — сказала Мазу, — но такие эмоции мешают нашему духовному росту и нашей способности к переменам. Сейчас я научу вас простому упражнению для медитации, — продолжила Мазу. — Здесь, в церкви, мы называем это Радостной медитацией. Я хочу, чтобы вы все встали...

Они так и сделали.

— Немного разойдитесь, вы должны быть как минимум на расстоянии вытянутой руки друг от друга...

Присутствующие стали отодвигаться друг от друга.

— В начале ваши руки должны свободно свисать по бокам… теперь медленно… очень медленно… поднимаете свои руки и делаете одновременно глубокий вдох. Когда ваши руки соединятся над головой, задержите дыхание.

Когда все сложили руки над головами, Мазу сказала:

— И выдохните, медленно опуская руки... а теперь улыбнитесь. При этом массируйте челюсть. Почувствуйте напряжение мышц. Продолжайте улыбаться!

По группе прокатился слабый нервный смех.

— Отлично, — сказала Мазу, глядя на них всех сверху вниз и снова улыбаясь так же невесело, как и раньше. Ее кожа была такой бледной, что зубы по контрасту казались желтыми. — А теперь… Я хочу, чтобы вы смеялись.

Еще одна волна смеха пробежала по группе.

— Вот именно! — сказала Мазу. — Не имеет значения, что вначале вы притворяетесь. Просто смейтесь. Давайте, сейчас же!

Пара новичков выдавили из себя фальшивый смех, который вызвал настоящий хохот у их товарищей. Робин слышала свой собственный фальшивый смех на фоне явно искреннего хихиканья зеленоволосой Пенни.

— Ну же, — сказала Мазу, глядя на Робин сверху вниз. — Смейтесь для меня.

Робин рассмеялась еще громче и, поймав взгляд юноши с мышиными волосами, который громко, хотя и очень неискренне, хохотал, обнаружила, что ее это забавляет, и расхохоталась по-настоящему. Заразительный звук заставил ее соседей присоединиться, и вскоре Робин засомневалась, есть ли хоть один человек, который не смеется по-настоящему.

— Продолжайте в том же духе! — Мазу размахивала руками, словно дирижер оркестра. — Продолжайте смеяться!

Робин не знала, как долго группа смеялась. Возможно, всего пять минут, а может, и десять. Каждый раз, когда она замечала, что у нее болит лицо, и смех ее становился вымученным, она обнаруживала, что ее снова охватывает неподдельное веселье.

Наконец Мазу приложила палец к губам, и смех прекратился. Группа стояла, слегка запыхавшись, все еще ухмыляясь.

— Вы это чувствуете? — спросила Мазу. — Вы сами контролируете свое настроение и душевное состояние. Если вы поймете это, вы ступите на путь становления чистыми духом. И там вы откроете в себе силу, о которой и не подозревали… А теперь мы преклоняем колени.

Команда застала всех врасплох, но все повиновались и инстинктивно закрыли глаза.

— Благословенное Божество, — нараспев произнесла Мазу, — мы благодарим тебя за источник радости, который ты дало каждому из нас и который материалистический мир так усердно пытается погасить. Исследуя свою собственную силу, мы чтим твою, которая навсегда останется за пределами нашего полного понимания. Каждый из нас — не плоть, а прежде всего дух, содержащий частицу силы, которая оживляет Вселенную. Мы благодарим тебя за сегодняшний урок и за этот радостный момент.

— А теперь встаньте, — приказала Мазу.

Робин поднялась на ноги вместе с остальными. Мазу стала спускаться со сцены, и шлейф ее одеяния скользил по черным мраморным ступеням. Она поманила их к закрытым дверям храма. Подойдя к ним, Мазу указала бледным пальцем на ручки. Они повернулись сами по себе, и двери медленно открылись. Робин подумала, что кто-то другой открыл их снаружи, но там никого не было.

27

Над землей, вовне, расположен знак молнии. Она находится в условиях полной свободы — вольности. Так и подлинный художник, свободный в своем творчестве, должен сам для себя выбрать законы творчества и подчиниться им.…

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

— Ты видела это? — выдохнула Пенни в ухо Робин, когда они спускались по ступеням храма. — Она открыла двери, не касаясь их.

— Я видела, — ответила Робин, не скрывая изумления. — Что это было?

Она была уверена, что дверь открылась в результате трюка с использованием какого-то скрытого механизма, но это выглядело пугающе убедительно.

Впереди, в пустынном дворе, стояла Бекка Пёрбрайт. Оглянувшись назад, Робин увидела, что Мазу снова скрылась в храме.

— Как прошла радостная медитация? — спросила Бекка.

Раздалось «Это было здорово!», «Потрясающе!»

— Прежде чем мы пойдем ужинать, — «Слава Богу», подумала Робин, — я хотела бы сказать несколько слов об еще одной нашей духовной практике в ВГЦ.

— Это, — Бекка указывала на статую в бассейне, — Утонувший пророк, при жизни ее звали Дайю Уэйс. Я имела честь знать ее и была свидетелем того, как она совершала необычайные духовные подвиги.

— Каждый из наших пророков при жизни являл собой пример принципов нашей церкви. Утонувший пророк учит нас, во-первых, что смерть может прийти к каждому из нас в любое время, поэтому мы должны всегда держать свою сущность в готовности воссоединиться с духовным миром. Во-вторых, ее самопожертвование показывает нам, насколько важно послушание Благословенному Божеству. В-третьих, она доказывает реальность жизни после смерти, поскольку продолжает перемещаться между земным и духовным мирами.

— Всякий раз, когда мы проходим мимо ее бассейна, мы преклоняем колени, совершаем омовение водой и признаем ее учение, говоря: «Да благословит Утонувший пророк тех, кто верует». Под этим мы не подразумеваем, что Дайю — богиня. Она просто воплощает чистую духом и высшее царство. Я приглашаю вас сейчас встать на колени у бассейна и окропить лицо водой перед ужином.

Какими бы усталыми и голодными они ни были, все согласились.

— Да благословит Утонувший пророк тех, кто верует, — пробормотала Робин.

— Хорошо, Огненная группа, следуйте за мной! — сказала Бекка с улыбкой, когда все отдали дань уважения Утонувшему пророку, и повела их в столовую. Робин ощутила прохладу воды на лбу, когда подул ветер.

Огненная группа вошла в комнату последней. Робин прикинула, что за столами уже сидело человек сто, хотя маленьких детей, которых, вероятно, кормили раньше, не было видно. Свободные места были за разными столами, поэтому члены ее группы были вынуждены разделиться.

Робин оглядела комнату в поисках Уилла Эденсора и наконец заметила его за переполненным столом, за которым не было свободного места, поэтому она села между двумя незнакомцами.

— Ты здесь на Неделю службы? — спросил улыбающийся молодой человек с волнистыми светлыми волосами.

— Да, — сказала Робин.

— Благодарю тебя за твою службу, — тут же сказал он, сложив руки вместе и слегка поклонившись.

— Я… не знаю, что на это отвечать, — сказала Робин, и он засмеялся.

— Ответ такой: «А я за твою».

— С поклоном? — спросила Робин, и он снова засмеялся.

— С поклоном.

Робин сложила руки вместе, поклонилась и сказала:

— А я за твою.

Прежде чем они смогли снова заговорить, из скрытых динамиков заиграла песня «Heroes» Дэвида Боуи. Светловолосый мужчина вскрикнул и поднялся на ноги, как и почти все остальные. Когда Джонатан и Мазу Уэйсы рука об руку вошли в комнату, разразились аплодисменты. Робин заметила Мэрион Хаксли, вдову гробовщика, прижимающую руки к лицу, как будто только что увидела рок-звезду. Джонатан помахал рукой взволнованным членам церкви, а Мазу милостиво улыбнулась, шлейф ее мантии скользил по мощеному полу. Когда пара поднялась к верхнему столу, где уже сидели Тайо Уэйс и Бекка Пёрбрайт, раздались крики: «Папа Джей!» Оглянувшись вокруг, Робин увидела Цзяна, сидящего перед своей чистой металлической тарелкой среди обычных членов церкви. Сходство узких темных глаз Цзяна и Мазу заставило Робин заподозрить, что он, по крайней мере, сводный брат Тайо. Пока она смотрела на него, глаз Цзяна снова начал бесконтрольно дергаться, и он быстро закрыл его рукой.

Мазу заняла свое место за верхним столом, но Джонатан вышел вперед, подняв руки и жестом призывая членов церкви успокоиться. Робин еще раз поразилась его красоте и тому, насколько молодо он выглядел для шестидесятилетнего мужчины.

— Спасибо, — сказал он со своей самоуничижительной улыбкой, используя беспроводной микрофон, который транслировал его голос через скрытые динамики. — Спасибо… как хорошо быть дома.

Уилл Эденсор, которого было легко узнать по его росту, улыбался и аплодировал вместе с остальными в комнате, и на мгновение, вспомнив умирающую мать Уилла, Робин обнаружила, что полностью согласна с Джеймсом Эденсором, который назвал Уилла идиотом.

— Мы наполним наши материальные тела, а потом поговорим!  — сказал Джонатан.

Последовали новые возгласы и аплодисменты. Джонатан занял место между Мазу и Беккой Пёрбрайт.

Кухонные работники появились из боковой двери, катя большие металлические чаны, из которых они раскладывали еду по алюминиевым тарелкам. Робин заметила, что четверым за верхним столом принесли фарфоровые тарелки, уже полные еды.

Когда подошла ее очередь, Робин получила порцию коричневой жижи, которая, по-видимому, состояла из переваренных овощей, а затем половник лапши. Овощи были приправлены слишком большим количеством куркумы, а лапша имела клейкую и рыхлую консистенцию. Робин ела как можно медленнее, пытаясь обмануть свой желудок и заставить его поверить, что он потребляет больше калорий, чем на самом деле, зная, что пищевая ценность этих блюд ничтожна.

Два молодых соседа-мужчины Робин постоянно переговаривались, спрашивая ее имя, откуда она и что привело ее в церковь. Вскоре она узнала, что молодой человек с волнистыми светлыми волосами из Университета Восточной Англии, где проходило одно из собраний Папы Джея. Другой, носивший короткую стрижку, был завербован во время пребывания в одном из церковных наркологических центров.

— Ты уже что-нибудь видела? — спросил последний Робин.

— Вы имеете в виду экскурсию по…?

— Нет, — сказал он, — я имею в виду… ты знаешь. Чистых духом.

— А, — Робин сообразила, о чем ее спрашивают. — Я видела, как Мазу открыла двери храма, просто указав на них.

— Ты думаешь, это был трюк?

— Ну, — осторожно сказала Робин, — я не знаю. Я имею в виду, это могло быть…

— Это не трюк, — сказал молодой человек. — Сначала ты думаешь, что это так, а потом понимаешь, что это реальность. Тебе стоит увидеть, на что способен Папа Джей. Подожди. Сначала ты думаешь, что все это чушь, затем ты начинаешь понимать, что означает — быть чистым духом. Это взрывает твой чертов разум. Ты читала «Ответ»?

— Нет, — сказала Робин, — я…

— Она не читала «Ответ», — сказал мужчина с короткой стрижкой, наклонившись вперед, чтобы обратиться к другому соседу Робин.

— О, дорогуша, тебе надо прочитать «Ответ», — сказал блондин, смеясь.

— Я одолжу тебе свой экземпляр, — сказал мужчина с короткой стрижкой. — Только верни его потом, Папа Джей кое-что там для меня написал, окей?

— Хорошо, большое спасибо, — сказала Робин.

— Ничего себе! — сказал он, качая головой и смеясь, — не могу поверить, что ты не читала «Ответ». Он дает тебе инструкции и объясняет — я не могу сделать это так же хорошо, как Папа Джей, тебе нужно прочитать его настоящие слова. Но я могу сказать тебе прямо: есть жизнь после смерти, и здесь, на земле, бушует духовная война, и если мы сможем победить…

— Да, — сказал блондин с волнистыми волосами, который теперь выглядел серьезным. — Если мы победим.

— Мы должны, — напряженно сказал другой. — Должны.

Сквозь зазор между двумя людьми напротив нее Робин заметила бритоголовую Луизу, которая ела очень медленно и продолжала поглядывать на верхний стол, не обращая внимания на болтовню тех, кто сидел вокруг нее. В зале, как заметила Робин, было много женщин средних лет, и большинство выглядели как Луиза, словно они уже давно махнули рукой на свою внешность, их лица были покрыты глубокими морщинами, а волосы коротко подстрижены, хотя ни одна из них не была совершенно лысой, как Луиза. Наблюдая за ней, Робин вспомнила, как Кевин рассказывал, что его мать была влюблена в Джонатана Уэйса. Пережило ли это чувство все годы рабства? Стоило ли оно потери ее сына?

Одной из тех, кто пришел убрать тарелки, была девочка-подросток, которую Робин заметила ранее, с длинными, мышиными, выгоревшими на солнце волосами и большими тревожными глазами. Когда тарелки были убраны, появились другие работники кухни с тележками, на которых стояли стопки металлических мисок, полных печеных яблок. Они показались Робин очень горькими, вероятно, потому, что церковь запретила рафинированный сахар. Тем не менее, она съела всю порцию, пока соседи говорили ей о священной войне.

Робин понятия не имела, который час. Небо за окном было черным, и чтобы раздать еду сотне человек, потребовалось много времени. Наконец миски тоже были убраны, и кто-то приглушил верхний свет, оставив, однако, освещенным главный стол.

Сразу же те, кто сидел за складными столиками в зале, начали аплодировать и радостно кричать, некоторые из них даже стучали по столу металлическими кружками с водой. Джонатан Уэйс встал, обошел вокруг стола, снова включил микрофон и угомонил толпу, сделав успокаивающее движение руками.

— Спасибо вам, мои друзья. Спасибо… Сегодня вечером я стою перед вами с надеждой и страхом в сердце. Надеждой и страхом, — повторил он, торжественно оглядываясь вокруг.

— Я хочу сказать вам, во-первых, что эта церковь, это сообщество душ, которое сейчас простирается на два континента…

Раздалось еще несколько возгласов и выкриков.

— …представляет собой самый большой духовный вызов Врагу, какого еще не видел мир.

Зал аплодировал.

— Я чувствую его силу, — сказал Джонатан, прижимая сжатую в кулак руку к сердцу. — Я чувствую, когда говорю с нашими американскими братьями и сестрами, я чувствовал это, когда на этой неделе общался с людьми в нашем мюнхенском храме, я почувствовал это сегодня, когда снова посетил вас здесь и пошел в храм, чтобы очиститься. И сегодня вечером я хочу выделить некоторых людей, которые вселяют в меня надежду. Учитывая, что такие люди на нашей стороне, Враг должен справедливо трепетать…

Уэйс, у которого не было с собой записей, назвал несколько имен, и, когда их обладатели слышали их, они кричали и вопили, вскакивая на ноги, в то время как сидевшие вокруг них аплодировали не переставая.

— …и последнее, но не менее важное имя, — сказал Уэйс, — Дэнни Броклз.

Молодой человек с короткой стрижкой рядом с Робин так быстро вскочил на ноги, что сильно ударил ее по локтю.

— Боже мой, — повторял он снова и снова, и Робин заметила, что он плачет. — Боже мой.

— Поднимитесь все сюда, — сказал Джонатан Уэйс. — Давайте… все, выразим свою признательность этим людям…

В столовой снова раздались аплодисменты и крики. Все вызванные рыдали и, казалось, были потрясены тем, что Уэйс выделил их.

Уэйс начал рассказывать о достижениях каждого участника. Одна из девушек за четыре недели собрала на улице больше денег, чем кто-либо другой. Другая привлекла на Неделю служения дюжину новых участников. Когда, наконец, Джонатан Уэйс добрался до Дэнни Броклза, молодой человек так сильно рыдал, что Уэйс подошел к нему и обнял, и Броклз плакал на плече церковного лидера. Зрители, уже неистово аплодировавшие, поднялись на ноги, чтобы похлопать Дэнни и Уэйсу стоя.

— Расскажи нам, что ты сделал на этой неделе, Дэнни? — сказал Уэйс. — Расскажи всем, почему я так тобой горжусь.

— Я н-не могу, — рыдал Дэнни, совершенно потрясенный.

— Тогда я им расскажу, — сказал Уэйс, поворачиваясь к толпе. — Агенты Врага угрожали закрыть наш центр помощи наркозависимым в Нортгемптоне.

Разразилась буря освистывания. Новость о наркологическом центре, казалось, была неизвестна никому, кроме высшего руководства.

— Подождите-подождите-подождите, — сказал Джонатан, делая свои обычные успокаивающие жесты левой рукой, одновременно держа руку Дэнни правой. — Бекка взяла с собой Дэнни, чтобы он поведал, как ему помог центр. Дэнни встал перед этими материалистами и говорил так красноречиво и сильно, что обеспечил продолжение работы центра. Он сделал это. Дэнни сделал это.

Уэйс поднял руку Дэнни в воздух. Последовала буря аплодисментов.

— С такими людьми, как Дэнни, стоит ли бояться Врага? — крикнул Джонатан, и крики и аплодисменты стали еще громче. Джонатан плакал, слезы текли по его лицу. Эта демонстрация эмоций вызвала в зале такую истерию, которая почти заставила Робин встревожиться. Буря криков продолжилась даже после того, как шесть отмеченных похвалой людей заняли свои места, и стихла, лишь когда Джонатан вытер глаза и сделал успокаивающий жест. Он снова заставил себя слушать, его голос теперь стал слегка хриплым.

— А теперь… с сожалением… я должен принести вам вести из материалистического мира…

Когда Джонатан начал говорить, в зале воцарилась тишина.

Он рассказал о продолжающейся войне в Сирии и описал происходящие там зверства, а затем рассказал о массовой коррупции среди мировой политической и финансовой элиты. Он рассказал о вспышке вируса Зика в Бразилии, из-за которой у многих женщин случился выкидыш или их дети родились тяжелобольными инвалидами. Описал отдельные случаи ужасающей бедности и отчаяния, свидетелем которых он стал, посещая церковные проекты как в Великобритании, так и в Америке. Он рассказывал об этой несправедливости и бедствиях так, будто они постигли его собственную семью, поэтому казалось, что они глубоко его тронули. Робин вспомнила слова Шейлы Кеннетт: «Джонатан знал способ, как заставить вас захотеть делать то, что было нужно ему. Захотеть позаботиться о нем»... «Кажется, он переживал это тяжелее, чем все мы».

— Что ж, таков материалистический мир, — сказал наконец Джонатан. — И если наша задача кажется непосильной, то это потому, что силы Врага мощны… отчаянно сильны. Приближается неизбежный Конец игры, поэтому мы боремся за то, чтобы ускорить наступление Пути Лотоса. Теперь я прошу вас всех присоединиться ко мне в медитации. Для тех, кто еще не выучил нашу мантру, слова напечатаны здесь.

Две девушки в оранжевых спортивных костюмах вышли на сцену, держа в руках большие белые плакаты с огромными печатными буквами: «Лока Самаста Сукхино Бхаванту».

— Глубоко вдохните, поднимите руки, — сказал Джонатан, и, хотя скамейки у столов были тесными, каждый медленно поднимал руки, и послышался всеобщий вдох. — И выдыхайте, — тихо сказал Джонатан, и все в комнате выдохнули.

— А теперь: Лока Самаста Сукхино Бхаванту. Лока Самаста Сукхино Бхаванту. Лока Самаста Сукхино Бхаванту…

Робин, как и ее соседи, начала петь мантру. Сотня людей скандировала, скандировала и скандировала, и Робин начала чувствовать странное спокойствие, охватывающее ее. Ритм, казалось, вибрировал внутри нее, гипнотический и успокаивающий, а голос Джонатана был единственным различимым среди многих, и вскоре ей не нужно было читать слова с доски, а она могла повторять их автоматически.

Наконец, первые такты «Heroes» Дэвида Боуи смешались с голосами толпы, после чего песнопения превратились в аплодисменты, все вскочили на ноги и начали обниматься. Робин обнял ликующий Дэнни, а затем ее светловолосый сосед. Двое молодых людей обнялись, и теперь вся толпа подпевала песне Боуи и хлопала в такт. Хоть Робин и была уставшей и голодной, она улыбалась, аплодировала и подпевала остальным.

28

Верхняя триграмма здесь огонь, могущий подняться, двигаться вверх; нижняя триграмма здесь водоем, для него характерно движение в глубину, то есть вниз.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Чтобы успеть на встречу с Эбигейл Гловер в воскресенье вечером, Страйку пришлось изменить расписание. Только когда он вносил изменения в распорядок смен, он увидел, что Клайв Литтлджон не был на работе уже четыре дня. Поскольку Страйк хотел лично увидеть реакцию Литтлджона на вопрос, почему он не рассказал о своей предыдущей работе в агентстве Паттерсона, он решил отложить их беседу до тех пор, пока они не встретятся лично.

Субботу Страйк провел у Люси, потому что она уговорила ненадолго приехать их дядю Теда. Не было никаких сомнений в том, что Тед значительно постарел со времени смерти их тети. Он, казалось, съежился и несколько раз терял нить разговора. Люси он дважды назвал «Джоан».

— Ну, что ты думаешь? — Люси шепотом спросила Страйка на кухне, куда он вышел, чтобы помочь ей с кофе.

— Не думаю, что он на самом деле принимает тебя за Джоан, — так же тихо ответил Страйк. — Но ты права… Думаю, нам стоит отвести его к врачу, чтобы проверить — нет ли у него деменции.

— Первым его должен осмотреть его лечащий врач, верно? — спросила Люси.

— Скорее всего, — ответил Страйк.

— Я позвоню и узнаю, получится ли назначить ему прием у его врача, — сказала Люси. — Он никогда не уедет из Корнуолла, было бы намного легче присматривать за ним здесь.

Чувство вины, которое было вызвано не только тем фактом, что Люси ухаживала за Тедом значительно больше, чем он сам, побудило Страйка сказать:

— Если удастся записать его к врачу, я поеду в Корнуолл и схожу вместе с Тедом. Расскажу о результатах.

— Стик, ты серьезно? — удивленно спросила Люси. — О боже, это было бы идеально. Ты, пожалуй, единственный, кто может помешать ему отменить прием у врача.

В тот вечер Страйк, возвращаясь на Денмарк-стрит, ощутил уже знакомую подавленность, преследующую его по пятам. Разговоры с Робин, даже по рабочим вопросам, как правило, поднимали ему настроение, но сейчас он не мог воспользоваться таким вариантом, и скорее всего возможности поговорить с ней не представится в течение ближайших недель. Когда он готовил себе омлет, пришло очередное сообщение от Бижу, которое вызвало у него только раздражение.

«Итак, ты работаешь под прикрытием там,

где не можешь получать сообщения,

или ты игнорируешь меня?»

Сидя за кухонным столом, он ел омлет. Покончив с трапезой, он взял мобильный телефон, чтобы быстро и прямо решить хотя бы одну проблему. Подумав пару секунд и отбросив мысль, что стоит поставить точку в отношениях, которые, по его мнению, и не начинались вовсе, он набрал текст:

«Занят, в обозримом будущем нет времени на встречи».

«Если у нее есть хоть капля гордости, — подумал он, — на этом все и закончится».

Большую часть прохладного воскресенья он провел за слежкой, в четыре часа его сменила Мидж, а затем он поехал в Илинг на встречу с Эбигейл Гловер.

«Форестер»47 на Сифорд-роуд оказался большим пабом с деревянными колоннами и цветочными горшками у окон, его стены были выложены зеленой плиткой. На вывеске был изображен пень с торчащим из него топором. Страйк заказал себе уже привычное безалкогольное пиво и занял угловой столик на двоих у стены, обшитой деревянными панелями.

Прошло двадцать минут, и Страйк стал спрашивать себя, не передумала ли Эбигейл насчет встречи, когда в бар вошла высокая, красивая, яркая женщина, одетая в спортивную форму и небрежно накинутый плащ. Единственная, найденная в интернете фотография Эбигейл была совсем небольшой. На том снимке она, в комбинезоне пожарного, была окружена коллегами, исключительно мужчинами. Фотография совсем не передавала того, как хорошо Эбигейл выглядела. Она унаследовала большие темно-синие глаза своего отца и твердый подбородок с ямочкой, но ее губы были полнее, чем у Уэйса, а безупречной бледной коже и высоким скулам могли вполне позавидовать топ-модели. Он знал, что ей было за тридцать, но в ее волосах, собранных сзади в конский хвост, уже виднелась седина. Как ни странно, это не только не портило ее облик, но и делало моложе, как и тонкая без морщин кожа. Она приветственно кивнула паре мужчин у стойки, затем заметила его и пошла, демонстрируя длинные ноги, к его столику.

— Эбигейл? — он поднялся на ноги, чтобы пожать руку.

— Извините, я опоздала, — сказала она. — Пунктуальность не мой конек. На работе меня называют «Копуша Эбигейл Гловер». Я была в спортзале и потеряла счет времени. Спорт — мое средство от стресса.

— Нет проблем, я благодарен, что вы согласились...

— Хотите выпить?

— Может, я…?

— Нет, я сама возьму.

Она сбросила плащ и осталась в спортивном топе и леггинсах. Один из мужчин, которых она поприветствовала, залихватски присвистнул. Эбигейл показала ему средний палец, что вызвало взрыв смеха, во время которого она рылась в своей спортивной сумке в поисках кошелька.

Страйк наблюдал, как она покупает выпивку. Крепкие мышцы ее спины были четко очерчены, что заставило его задуматься о собственных ежедневных тренировках, которые не давали такого впечатляющего эффекта. Ее спина была почти такая же широкая, как у мужчины рядом с ней, который, судя по всему, находил ее весьма привлекательной, хотя она, казалось, не отвечала ему взаимностью. Он спросил себя, не лесбиянка ли она, а затем задался вопросом, не оскорбительно ли предполагать такое.

Раздобыв себе выпивку, Эбигейл вернулась к столику Страйка, села напротив него и сделала большой глоток белого вина. Одна ее коленка нервно подпрыгивала.

— Прошу прощения, что мы не смогли встретиться у меня дома. Патрик, мой жилец, зациклен на ВГЦ. Он прыгал бы на стены от радости, если бы узнал, что вы копаете под них.

— Он давно у вас живет? — спросил Страйк исключительно для того, чтобы завязать разговор.

— Три года. Он вроде нормальный, правда. Он развелся, и ему нужна была комната, а мне нужна была арендная плата. С тех пор, как я рассказала ему, где я выросла, он твердит: «Тебе следует написать книгу о своем детстве, заработать кучу денег». Лучше бы я ничего ему об этом не рассказывала. Просто однажды вечером я выпила слишком много вина. Накануне я была на страшном пожаре, в котором погибли женщина и двое детей.

— Жаль это слышать, — сказал Страйк.

— Это моя работа, — ответила Эбигейл, слегка пожав плечами, — но иногда это тебя так достает. Тот, кто совершил поджог, — а сделал это отец того семейства, пытаясь провернуть аферу со страховкой магазина внизу, — благополучно выбрался, ублюдок… Ненавижу, когда при пожарах страдают дети. Мы вытащили самого младшего живым, но было слишком поздно. Отравление дымом оказалось для него смертельным.

— Почему вы решили пойти работать в пожарную службу?

— Адреналиновый наркоман, — сказала она с усмешкой, ее колено все еще подпрыгивало. Она сделала еще один глоток вина. — Когда я ушла с фермы Чапмена, я просто хотела, черт побери, жить, хотела принимать участие в каких-нибудь событиях и сделать что-нибудь стоящее, вместо того чтобы мастерить эти чертовы соломенные куколки для продажи в пользу голодающих детей в Африке — если туда эти деньги вообще доходили. Сомнения у меня на этот счет. Но я не особо образованная. Я хотела, когда уйду из ВГЦ, готовиться к выпускным экзаменам. Сдала три предмета. Я была старше всех остальных детей в классе. И все же мне повезло. По крайней мере, я умею читать.

Когда она снова взяла свой бокал, мимо их столика прошел бородатый мужчина.

— Это свиданка с мужиком из Тиндера, Эб?

— Иди на хер, — холодно ответила Эбигейл.

Мужчина ухмыльнулся, но не ушел.

— Баз, — сказал он, протягивая руку Страйку.

— Терри, — сказал Страйк, пожимая ее.

— Ну, ты осторожнее, Терри, — сказал Баз. — Она, как наиграется, не оставляет от мужиков ничего живого.

Он с важным видом удалился.

— Ублюдок, — пробормотала Эбигейл, оглядываясь через плечо. — Я бы не пришла сюда, если бы знала, что он будет здесь.

— Товарищ по работе?

— Нет, он друг Патрика. Я пару раз сходила с ним выпить, а потом сказала, что больше не хочу его видеть, и он разозлился. Иногда Патрик напивается с ним и болтает всякую чушь о том, что я рассказала ему о ВГЦ, и теперь, всякий раз, когда этот придурок видит меня, он использует это, чтобы... да я сама виновата, — сердито сказала она. — Мне следовало держать рот на замке. Когда люди слышат...

Ее голос затих, и она сделала еще один глоток вина. Страйк, который предположил, что Базу рассказали о церковных традициях «духовной связи», впервые задался вопросом, каково было молодым девушкам, от которых ожидали, что они будут соблюдать их.

— Ну, как я уже сказал по телефону, этот разговор совершенно неофициальный, — сказал детектив. — Ничего не будет опубликовано.

— Если только вы не одолеете эту церковь, — сказала Эбигейл.

— Похоже, вы переоцениваете мои возможности.

Она быстро опустошала свой бокал с вином. Посмотрев на него секунду-другую своими темно-синими глазами, она сказала немного агрессивно:

— Думаете, я трушу, да?

— Наверное, это последнее, о чем я мог подумать, — сказал Страйк. — Откуда такая мысль?

— Вы тоже считаете, что я должна попытаться разоблачить их? Написать одну из этих чертовых книг о своих страданиях? Что ж, — сказала она, прежде чем Страйк успел ответить, — их юристы гораздо круче, чем те, которых я могу себе позволить на зарплату пожарного, и мне хватает неприятностей из-за ВГЦ от тех засранцев, которые оказались в курсе моей ситуации.

Она сердито показала на База, который теперь в одиночестве стоял у стойки бара.

— Я не собираюсь ничего предавать огласке, — заверил ее Страйк. — Я только хочу...

— Вы уже говорили это по телефону, — перебила она, — я хочу рассказать кое-что о том парне Кевине Пёрбрайте. Он сказал одну вещь, которая по-настоящему меня расстроила.

— Что именно?

— О моей маме, — ответила Эбигейл, — и причине ее смерти.

— Не возражаете, если я спрошу — как она умерла? — сказал Страйк, хотя он уже знал некоторые подробности.

— Давай на ты. Она утонула недалеко от пляжа Кромера. Она была эпилептиком. У нее случился припадок. Мы плыли наперегонки обратно к пляжу. Подплыв к берегу, я оглянулась и поняла, что победила в гонке, но… она исчезла.

— Мне жаль, — отозвался Страйк, — похоже, что тебя это очень травмировало. Сколько тебе было лет?

— Семь. Но этот чертов Кевин и его телефонный звонок... Он хотел, чтобы я сказала, будто мой отец утопил ее.

Эбигейл осушила свой бокал, а потом решительно сказала:

— Это неправда. Моего отца даже не было в воде, когда это произошло, он покупал мороженое. Он прибежал обратно, когда услышал мой крик. Он и еще один мужчина потащили маму обратно на песок. Папа попытался сделать ей массаж сердца, но было слишком поздно.

— Мне жаль, — повторил Страйк.

— Когда Пёрбрайт сказал, что папа убил ее... он словно лишал меня самого дорогого... Пожалуй, единственное, что меня всегда поддерживало, еще до фермы Чапмена, это мысль, что родители любят друг друга. Если у меня и этого нет, тогда все совсем дерьмово, понимаешь?

— Да, понимаю, — ответил Страйк, которому самому пришлось приложить немало усилий, чтобы сохранить хорошие воспоминания о собственной матери.

— Пёрбрайт все повторял: «Он убил ее, верно? Он сделал это, не так ли?» А я отвечала: «Нет, он, черт побери, этого не делал», и в итоге я послала его куда подальше и бросила трубку. Но это меня так потрясло. Он нашел меня и позвонил на работу, — сказала Эбигейл, сама, казалось, удивленная собственной реакцией. — После этого разговора я несколько дней чувствовала себя так паршиво.

— Неудивительно, — отозвался Страйк.

— Он сказал, что издатель отказался с ним работать. Похоже, он думал, что если я расскажу ему достаточно кровавых подробностей, он сможет еще с кем-нибудь договориться. Ты читал его книгу?

— Книги нет, — ответил Страйк.

— Что? — нахмурилась Эбигейл. — Он что, врал?

— Нет, его ноутбук был украден, предположительно его убийцей.

— Ах... да. Я слышала об этом, мне позвонила полиция после того, как его застрелили. Они нашли номер моей пожарной части при обыске его комнаты. Сначала я ничего не поняла. Я подумала, что он сам застрелился. По телефону это звучало странно. Непонятно. Потом я прочитала в газете, что он торговал наркотиками.

— Так думает полиция, — заметил Страйк.

— А где ими не торгуют? — сказала Эбигейл. — Единственное, что в ВГЦ правильно, так это запрет наркотиков. Я вытаскивала столько наркоманов из трущоб, которые они случайно поджигали, мне ли не знать.

Она огляделась по сторонам. Баз все еще стоял у стойки бара.

— Я возьму еще бокал, — сказал Страйк.

— О, здорово, — удивленно сказала она.

Когда Страйк вернулся с новым бокалом вина, она поблагодарила его и сказала:

— Так откуда же ты знаешь об этих обвинениях, которые он выдвинул в адрес церкви, если никакой книги нет?

— Пёрбрайт рассказал об этом в электронных письмах нашему клиенту. Не возражаешь, если я буду делать заметки?

— Нет, — сказала она, но слегка встревожилась, когда он достал свой блокнот.

— Я просто хочу прояснить одну вещь, — сказал Страйк. — Я верю, что смерть твоей матери была несчастным случаем. Я задаю вопросы только для того, чтобы убедиться, что ничего не упустил. Была ли твоя мать застрахована?

— Нет. После ее смерти мы сидели без денег. Она была единственной, у кого всегда была постоянная работа.

— Кем она работала?

— Кем возьмут. Работала в магазинах, где-то убиралась. Мы много переезжали.

— У твоих родителей было свое жилье?

— Нет, мы всегда снимали.

— А семьи твоих родителей не могли помочь финансово? — спросил Страйк, вспомнив о том, что Джонатан учился в престижной школе Харроу.

— Родители отца эмигрировали в Южную Африку. Он с ними не ладил. Наверное, потому что они отправили его в Харроу, но он оказался каким-то шулером. Я думаю, раньше он вытягивал из них деньги, но им это надоело.

— Он когда-нибудь работал?

— Не утруждал себя. Было несколько хитроумных схем о том, как быстро разбогатеть. Пытался выехать на своем безупречном произношении и обаянии. Помню, как обанкротился его бизнес, связанный с люксовыми автомобилями.

— А семья твоей матери?

— Она из рабочего класса. Без гроша денег. Моя мать была очень хорошенькой, но я думаю, что семья моего отца считала ее грубоватой — вероятно, это еще одна причина, по которой они не одобряли этот брак. Она была танцовщицей, когда они познакомились.

Прекрасно понимая, что слово «танцовщица» не обязательно подразумевает балетную труппу, Страйк предпочел не расспрашивать дальше.

— Как скоро после смерти матери отец отвез тебя на ферму Чапмена?

— Через пару месяцев, я думаю.

— Не знаешь, что заставило его переехать туда?

— Жизнь там недорогая. — Эбигейл отхлебнула еще вина. — И никто тебя не найдет. Прятался от долгов. И там были люди, которые привыкли, чтобы ими руководили… как это назвать, что там было в то время, на самом верху... вакуум власти… знаешь о них? О людях, которые были на ферме Чапмена до того, как появилась церковь?

— Да, — ответил Страйк, — знаю.

— Я узнала об этом только после того, как ушла оттуда. Когда мы приехали, там все еще жило несколько человек. Мой отец избавился от тех, кто был ему не нужен, но оставил людей, которые могли бы быть полезны.

— Он сразу же взял командование на себя?

— О да, — без улыбки сказала Эбигейл. — Будто он был бизнесменом или кем-то в этом роде... Это было слишком заурядно для него. Но он знал, как заставить людей захотеть что-то делать, и он был хорош в выявлении талантов. Он оставил жуткого старика, который говорил, что он врач, и семейную пару, которая знала, как управлять фермой. И еще был парень по имени Алекс Грейвс, которого мой отец оставил, потому что его семья была богатой. И Мазу, конечно, — презрительно сказала Эбигейл. — Он оставил ее. Полиция не должна была никому из них позволять оставаться там, — сердито добавила она, прежде чем сделать еще один большой глоток вина. — Это как рак. Надо удалить все, или он вернется. Иногда может стать еще хуже.

Она уже выпила большую часть своего второго бокала вина.

— Мазу — дочь Малкольма Краузера, — добавила она. — Она точная его копия.

— Правда?

— Да. Когда я ушла, я разузнала о них кое-что. И я также узнала, кем работал другой брат, и подумала: «Ах, вот где она всему этому научилась. От своего дяди».

— Что значит «всему научилась»? — спросил Страйк.

— Джеральд был фокусником на детских представлениях до того, как переехал жить на ферму.

В этот момент в памяти Страйка всплыло еще одно воспоминание — тот из двух братьев Краузер, что потолще, показывает маленьким девочкам карточные фокусы при свете камина, и в тот момент он понял точность сравнения коммуны с раком, использованного Эбигейл.

— Что ты имеешь в виду, когда говоришь «вот где она всему этому научилась»?..

— Хитрость... нет, ловкость рук, так говорят? У нее это хорошо получалось, — отметила Эбигейл. — Я видела фокусников по телевизору и знала, что она делает, но другие дети думали, что она действительно может творить чудеса. Правда, они не называли это магией. Чистые духом, — сказала Эбигейл, скривив губы.

Она оглянулась через плечо как раз вовремя, чтобы увидеть База, выходящего из паба.

— Хорошо, — сказала она, немедленно вставая. — Будешь еще пива?

— Нет, не стоит, — сказал Страйк.

Когда Эбигейл вернулась с третьим бокалом вина и снова села, Страйк спросил:

— Много ли времени прошло с вашего переезда на ферму Чапмена, когда родилась твоя сестра?

— Нет у меня никакой сестры.

Страйк подумал, что она, должно быть, неправильно его поняла.

— Я говорю о том, когда Дайю...

— Она не моя сестра, — сказала Эбигейл. — Она уже была там, когда мы приехали. Это ребенок Мазу и Алекса Грейвса.

— Я думал...?

— Я понимаю, что ты имеешь в виду. После смерти Алекса Мазу притворилась, что Дайю от моего отца.

— Почему?

— Потому что семья Алекса пыталась получить опеку над Дайю после того, как он покончил с собой. Мазу не хотела отдавать Дайю, поэтому они с моим отцом выдумали историю о том, что Дайю на самом деле его дочь. Семья Алекса подала в суд. Я помню, как Мазу пришла в бешенство, когда получила официальное письмо, в котором говорилось, что она обязана предоставить образцы ДНК Дайю.

— Это интересно, — сказал Страйк, быстро делая пометки. — А образцы были взяты?

— Нет, — сказала Эбигейл, — потому что она утонула.

— Верно, — сказал Страйк, поднимая голову. — Но Алекс Грейвс думал, что Дайю его дочь?

— О, да. Он составил завещание, и назвал Дайю единственным бене—беном — как там?..

— Бенефициаром?

— Да... говорю же, у меня нет образования, — пробормотала Эбигейл. — Наверное, стоит читать побольше. Иногда я подумываю о том, чтобы пойти на курсы или еще что-нибудь в этом роде.

— Никогда не поздно, — сказал Страйк. — Значит, было завещание, и Дайю получила все, что было у Грейвса?

— Да. Я слышала, как Мазу и мой отец говорили об этом.

— Много ли Грейвс оставил в наследство?

— Не знаю. Он выглядел как бомж, но его семья была богатой. Они иногда приезжали навестить его на ферме. Тогда в ВГЦ не было так строго с посетителями, все желающие могли просто приехать на машине. Грейвсы были богачами. Сестра Грейвса плясала под дудку моего отца. Пухленькая девочка. Мой отец пытался знакомиться со всеми, у кого водились какие-то деньги.

— Значит, после смерти Дайю твоя приемная мать...

— Не называй ее так, — резко перебила его Эбигейл. — Я никогда не использую слово «мать» по отношению к этой суке, даже в сочетании со словом «приемная».

— Извини, — сказал Страйк. — Значит, Мазу, по-видимому, унаследовала все, что осталось от Грейвса?

— Полагаю, так, — Эбигейл пожила плечами. — Вскоре после смерти Дайю меня отправили в филиал ВГЦ в Бирмингеме. Мазу видеть меня не могла, она бы не позволила мне остаться, когда ее дочь умерла. Я убежала с улицы в Бирмингеме, когда собирала деньги для церкви. Вырученные за день деньги потратила на билет на автобус до Лондона, до моей бабушки со стороны мамы. Я сейчас живу в ее квартире. Она оставила ее мне, благослови ее господь.

— Сколько тебе было лет, когда ты ушла из церкви?

— Шестнадцать, — ответила Эбигейл.

— С тех пор ты как-нибудь общаешься со своим отцом?

— Никак не общаюсь, — сказала Эбигейл, — и это меня устраивает.

— Он никогда не пытался найти тебя или связаться с тобой?

— Нет. Я стала Отступницей, понимаешь? Так они называют людей, которые уходят. У него не могло быть дочери, которая стала Отступницей. Только не у главы Церкви. Вероятно, ему было бы так же приятно меня снова увидеть, как и мне — его.

Эбигейл отпила еще вина. Ее бледные щеки порозовели.

— Знаешь, — внезапно сказала она, — до церкви он мне нравился. Наверное, я даже любила его. Мне всегда нравилось быть среди парней, и он дурачился со мной, играл в мяч и все такое. Было круто, когда я была пацанкой и все такое, но едва появилась Мазу, все изменилось. Она гребаная социопатка, — злобно сказала Эбигейл,  — и она изменила его.

Страйк предпочел оставить это утверждение без ответа. Он, конечно, знал, что под воздействием сильного влияния возможна алхимическая трансформация личности, особенно у тех, чей характер еще не полностью сформировался. Однако, по собственному признанию Эбигейл, Уэйс был харизматичным, аморальным авантюристом, еще когда был женат на своей первой жене. Его вторая жена, судя по всему, была просто идеальной сообщницей в его восхождении к статусу Мессии.

— Он начал отчитывать меня за все то, что Мазу во мне не нравилось, — продолжала Эбигейл. — Она сказала ему, что я помешана на мальчиках. Мне было восемь лет. Мне просто нравилось играть в футбол... А потом он сказал мне, что я больше не могу называть его «папой», я должна говорить «Папа Джей», как и все остальные.

— Это мир мужчин, — сказала Эбигейл Гловер, мотнув головой в сторону барной стойки, — и такие женщины, как Мазу, знают, в чем их сила, и они играют в эти игры, они могут сделать мужчин счастливыми, и тогда мужчины позволяют брать им самим немного своей власти. Она заставляла всех девушек делать... то, чего сама не хотела бы. Она сама ничего не делала. Она была там, наверху, — Эбигейл подняла одну руку горизонтально, так высоко, как только могла, — а мы были там, внизу, — сказала она, указывая на пол. — Она растоптала всех нас, чтобы стать гребаной королевой.

— Но она по-другому относилась к своей собственной дочери? — спросил Страйк.

— О, да, — сказала Эбигейл, делая еще один глоток вина. — Дайю была избалованным ребенком, но это не значит, что… то, что «произошло»… э-э... это был настоящий кошмар. Она раздражала, но... я тоже расстроилась тогда. Мазу не думала, что мне есть до этого дело, но мне было не все равно. Это вернуло воспоминания о том, что случилось с мамой, и все такое. Я, черт побери, ненавижу море, — пробормотала Эбигейл. — Не могу даже смотреть «Пиратов гребаного Карибского моря».

— Давай вернемся к тому, что случилось с Дайю? — предложил Страйк. — Я пойму, если ты предпочтешь этого не делать.

— Можно, если хочешь, — сказала Эбигейл, — но я была на ферме, когда это случилось, так что я не могу много рассказать.

Теперь ее речь стала гораздо свободнее. Страйк догадался, что она ничего не ела между тренажерным залом и пабом: вино оказало определенное воздействие, несмотря на ее сильный организм.

— Ты помнишь девушку, которая тем утром повела Дайю на пляж?

— Я помню, что она была блондинкой и немного старше меня, но сейчас я не смогла бы ее опознать. На ферме у тебя не должно быть друзей, тебе не полагается сближаться с людьми. Раньше они называли это материалистическим обладанием или как-то еще. Иногда люди пытались лебезить передо мной, потому что я была дочерью своего отца, но вскоре они понимали, что это ничего не значит. Если бы я замолвила за кого-нибудь словечко, Мазу, вероятно, позаботилась бы о том, чтобы они были наказаны.

— Значит, ты понятия не имеешь, где сейчас Шерри Гиттинс?

— Это так ее звали? Я думала, ее имя Шерил. Нет, я не знаю, где все они сейчас.

— Я слышал, — сказал Страйк, — что Шерри проехала на грузовике на ферме Чапмена мимо тебя и еще двух человек в то утро, когда утонула Дайю.

— Черт возьми, откуда ты все это знаешь? — спросила Эбигейл, выглядя скорее встревоженной, чем впечатленной.

— У коллеги была встреча с Шейлой Кеннетт.

— Черт возьми, старушка Шейла все еще жива? Я думала, что она давно умерла. Да, мы с этим парнем по имени Пол и мужем Шейлы были на утреннем дежурстве — нужно было покормить скот, собрать яйца и приготовить завтрак. Та девушка, Шерри, и Дайю проезжали мимо нас в фургоне, отправляясь на рынок. Дайю помахала нам рукой. Мы были удивлены, но думали, что ей разрешили поехать. Ей можно было делать кучу всего, чего не могли делать остальные дети.

— И когда вы узнали, что она утонула?

— Примерно в обед. Мазу пришла в бешенство, обнаружив, что Дайю ушла с Шерри, и смешала нас с дерьмом за то, что мы видели, как они уходят, но не остановили их.

— Твой отец был расстроен?

— О, да. Я помню, как он плакал. Обнимал Мазу.

— Он плакал?

— О, да, — мрачно сказала Эбигейл. — Он может включить свой слезопровод так, как ни один мужчина на земле... но я не думаю, что Дайю ему сильно нравилась на самом деле. Она была не его ребенком, а мужчины никогда не испытывают тех самых чувств к неродным детям, верно? У нас на работе есть парень, судя по тому, как он говорит о своем пасынке...

— Я слышал, вас всех наказали — Шерри и вас троих, видевших, как мимо проезжал тот грузовик?

— Да, — сказала Эбигейл. — Мы были наказаны.

— Шейла до сих пор очень расстроена из-за того наказания ее мужа. Она думает, что это способствовало ухудшению его здоровья.

— Черт возьми, уж не помогло точно, — произнесла Эбигейл надломленным голосом. — Шейла рассказала твоему коллеге о том, как нас наказали?

— Нет, — ответил Страйк, который счел за лучшее не лгать.

— Ну, если Шейла молчит, то и я не буду рассказывать, — сказала Эбигейл. — Это как раз то, чего хотел от меня этот парень Пёрбрайт. Узнать все побод.. пороб.. все гребаные грязные подробности. Я не собираюсь снова ворошить все это, чтобы люди могли представить на моем гребаном... забудь об этом.

Голос Эбигейл теперь звучал слегка невнятно. Страйк, который не терял надежду, что ему все же удастся узнать подробности о наказании, которому она подверглась, перевернул новую страницу в своем блокноте и сказал:

— Я слышал, Шерри проводила много времени с Дайю.

— Мазу часто оставляла Дайю на попечение девочкам постарше, да.

— Ты была на дознании по факту смерти Дайю?

— Да. Брайан к тому времени умер, бедняга, но нам с Полом пришлось давать показания, потому что мы видели, как они проезжали в фургоне. Я слышала, Шерил сбежала после того, как все закончилось — не виню ее. Мазу оставила ее в живых так надолго только из-за расследования. Как только все закончилось, ее дни были бы сочтены.

— Это фигура речи?

— Нет, я говорю серьезно. Мазу убила бы ее. Или заставила бы ее покончить с собой.

— Как бы она это сделала?

— Ты бы не спрашивал, если бы был знаком с ней, — пробормотала Эбигейл.

— Она заставляла тебя что-то делать? Я имею в виду то, чем можно навредить себе?

— При каждой, черт побери, возможности.

— Разве твой отец не вмешивался?

— Я перестала приходить или рассказывать ему. Не было смысла. Был один случай, во время Откровения…

— Что это такое?

— Ты должен был рассказать о том, чего стыдился, и тем самым очиститься. Итак, одна девушка сказала, что мастурбировала, и я рассмеялась. Мне было, наверное, лет двенадцать или около того. Мазу заставила меня биться головой о стену храма, пока я почти не потеряла сознание.

— А что бы случилось, если бы ты отказалась?

— Было бы еще хуже, — сказала Эбигейл. — Всегда было лучше принять первое предложение.

Она посмотрела на Страйка со странной смесью вызова и готовности защищаться.

— Патрик хочет, чтобы я об этом рассказала в своей книге. Скажи всему миру, что с тобой обращались как с дерьмом, чтобы такие люди, как гребаный Баз, могли бросить это тебе в лицо.

— Я не собираюсь предавать все это огласке, — заверил ее Страйк. — Я просто ищу подтверждение — или опровержение — тому, что Пёрбрайт рассказал моему клиенту.

— Тогда продолжай. Что еще он сказал?

— Он утверждал, что однажды вечером всем детям дали напитки с наркотиком. Он был моложе тебя, но мне интересно, слышала ли ты когда-нибудь о том, чтобы кого-то накачивали наркотиками?

Эбигейл фыркнула, вертя в пальцах пустой бокал.

— Не разрешались ни кофе, ни сахар, ни алкоголь. Ничего. Тебе даже парацетамол не давали. Пёрбрайт что-то бормотал мне по телефону о том, что люди летают. Он, наверное, предпочел бы думать, что ему подсунули наркотики, чем что его обманули какими-нибудь дурацкими фокусами Мазу, или что он был не в себе.

Страйк сделал пометку.

— Ладно, следующий случай тоже странный. Кевин думал, что Дайю может становиться невидимой — или сказал, что одна из его сестер верила, что она может.

— Что? — спросила Эбигейл, едва сдерживая смех.

— Я понимаю, — сказал Страйк, — но он, казалось, придавал этому большое значение. Мне было интересно, исчезала ли она когда-либо до своей смерти.

— Насколько я помню, нет… но вполне возможно, что она говорила, что может стать невидимой. Заняться волшебством, как ее собственная мать.

— Хорошо, следующий вопрос тоже странный, но я хотел спросить тебя о свиньях.

— Свиньях?

— Да, — сказал Страйк. — Возможно, это ничего не значит, но они продолжают появляться в разговорах.

— Вот как?

— Шейла Кеннетт говорит, что Пола Дрейпера избили за то, что он позволил им сбежать, а жена Джордана Рини говорит, что ему раньше снились кошмары о свиньях.

— Кто такой Джордан Рини?

— Ты его не помнишь?

— Я... о, погоди, — медленно произнесла она. — Это тот высокий, который проспал в то утро, когда должен был быть в грузовике?

— Каком грузовике?

— Если это тот, о ком я думаю, то он должен был быть с Шерил, то есть с Шерри, на той ярмарке утром, когда утонула Дайю. Если бы он пришел вовремя, там не было бы места для Дайю. Это был небольшой бортовой грузовик. Впереди места хватает только на двоих.

— Я не знаю, должен ли он был отвозить овощи, — сказал Страйк, — но, по словам Пёрбрайта, Мазу заставила Рини бить себя по лицу кожаным кнутом за какое-то преступление, которое, по ее мнению, заслуживало внимания полиции.

— Я же говорила тебе, что это была обычная практика. И почему жена Рини говорит за него? Он мертв?

— Нет, он сидит в тюрьме за вооруженное ограбление.

— Зря только патроны израсходовал, — пробормотала Эбигейл.  — А ведь знал — где найти Мазу.

— Кевин Пёрбрайт также написал слово «свиньи» на стене своей спальни.

— Ты уверен, что он не имел в виду полицию^48?

— Возможно, но «свиньи» могли быть напоминанием для него о чем-то, что он хотел включить в свою книгу.

Эбигейл посмотрела на свой пустой бокал.

— Еще один? — предложил Страйк.

— Пытаешься меня напоить?

— Оплачиваю уделенное мне время.

— Очаровашка. Да, спасибо, — сказала она.

Когда Страйк вернулся с четвертым бокалом, Эбигейл сделала глоток, а затем почти минуту сидела молча. Страйк, подозревавший, что ей хотелось рассказать больше, чем она собиралась, ждал.

— Ладно, — внезапно сказала она, — если ты хочешь знать, расскажу, в чем дело. Если людям, которые были на ферме Чапмена в девяностых, и снятся кошмары о свиньях, то это не потому, что гребаные животные с фермы сбежали.

— Тогда почему?

— «Свинья действует в бездне».

— Что, прости?

— Это из «И цзин». Знаешь, что это такое?

— Э-э... книга предсказаний, верно?

— Мазу говорила, что это книга орукула — как это правильно называется?

— Оракула?

— Да. Это. Но после того, как я ушла оттуда, я узнала, что она использовала эту книгу не так, как надо.

Учитывая, что он разговаривал не с Робин, которая была знакома с его отношением к гаданию, Страйк решил не начинать спор, возможно ли в принципе правильное использование книг оракулов.

— Что ты имеешь в виду под...?

— Предполагается, что это, типа, используется человеком, который ищет — ну, понимаешь — указаний, или мудрого наставления, чего-то такого. Ты отсчитываешь стебли тысячелистника, затем смотришь значение получившейся гекса-штуки в «И цзин». Мазу нравится все китайское. Она притворяется китаянкой. Черта с два, она китаянка. В любом случае, она никому другому не позволяла прикоснуться к счету стеблей. Она сама зачитывала толкования и мухлевала с ними.

— Каким образом?

— Она использовала их, чтобы назначать наказания и все такое прочее. Она могла сказать, что посоветовалась с «И цзин», чтобы выяснить, говорил ли он правду. Видишь ли, если ты чист духом, божественная вибрация, — Эбигейл произнесла эти слова с сарказмом, — заставляет верно работать «И цзин», или карты, или кристаллы, все что угодно. И лажать для тех, кто не чист.

— А при чем здесь свиньи?

— Эта гекса-штука номер двадцать девять, — сказала Эбигейл.  — Бездна. Это одна из «худших» гексаграмм, которые можно получить. «Вода — это образ, ассоциирующийся с Бездной, из домашних животных свинья — это существо, живущее в грязи и воде». Я все еще помню ее наизусть, черт возьми, я так часто ее слышала. Так что, если выходила двадцать девятая гексаграмма — а она выходила гораздо чаще, чем следовало бы, потому что существует же целых гребаных шестьдесят четыре гексаграммы, — ты был подлым лжецом. Ты был свиньей. И Мазу заставляла тебя ползать на четвереньках, пока она не разрешит встать.

— Это случилось с тобой?

— О, да. Руки и колени в крови. Ползаю по грязи… в ночь после того, как Дайю утонула, — сказала Эбигейл с остекленевшими глазами, — Мазу заставила меня, старика Брайана Кеннета, Пола Дрейпера, этого парня Джордана и Шерри раздеться догола и ползать по двору в гребаных свиных масках, на глазах у всех. Три дня и три ночи мы голыми ползали на четвереньках и спали в свинарнике с настоящими свиньями.

— Боже мой, — сказал Страйк.

— Итак, теперь ты, мать твою, знаешь, — сказала Эбигейл, которая казалась злой и расстроенной одновременно, — и можешь поместить это в гребаную книгу и заработать на этом кучу денег.

— Я уже говорил тебе, — сказал Страйк, — этого не произойдет.

Эбигейл яростно вытерла с глаз слезы. Они посидели в тишине пару минут, пока Эбигейл внезапно не допила остатки своего четвертого бокала вина и не сказала:

— Пойдем выйдем, я хочу покурить.

Они вместе вышли из паба, Эбигейл надела плащ и перекинула через плечо спортивную сумку. На улице было холодно, дул сильный ветер. Эбигейл поплотнее запахнула плащ, прислонилась к кирпичной стене, закурила «Мальборо лайт», глубоко затянулась и выпустила дым к звездам. Пока она курила, к ней, казалось, возвращалось самообладание. Когда Страйк сказал:

— Я думал, ты ведешь здоровый образ жизни.

Она ответила, мечтательно глядя в небо:

— Так и есть. Когда я тренируюсь, я не щажу себя. А когда я веселюсь, то на всю катушку. И когда я работаю, у меня это охренительно получается… Но во всем мире не хватит времени, — сказала она, искоса взглянув на него, — чтобы изгнать из памяти свою жизнь на ферме Чапмена. Понимаешь, что я имею в виду?

— Да, — сказал Страйк. — Думаю, понимаю.

Она посмотрела на него немного затуманенным взглядом. Она была такой высокой, что их глаза были практически на одном уровне.

— Ты вроде как секси.

— А ты совершенно точно пьяна.

Она рассмеялась и оттолкнулась от стены.

— Надо было поесть после спортзала... надо было выпить немного воды. Увидимся, Крамерон—Кормарион — как бы там тебя, к черту, ни звали.

И, взмахнув рукой на прощание, она ушла.

29

Человеку придется сильно пожалеть, если в прошлом, до того, как ему приходится переходить через хаос, он не выработал достаточного количества сил.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Страйк вернулся на Денмарк-стрит чуть позже десяти, по дороге прихватив из магазина немного продуктов. Поужинав без всякого удовольствия запеченной курицей и тушеными овощами, он решил, чтобы развить ход мыслей, вызванных разговором с Эбигейл Гловер, спуститься в опустевший офис. Только потому, говорил он себе, что за компьютером проще работать, чем за ноутбуком, но смутно осознавал причину своего желания находится за столом партнеров, где они с Робин так часто сидели лицом друг к другу.

Знакомые звуки проезжающего мимо транспорта на Черинг-Кросс-роуд перемежались со случайными выкриками и смехом прохожих, когда Страйк открыл папку на своем компьютере, в которой уже сохранил отчет об утоплении Дайю Уэйс, найденный им в архивах Британской библиотеки, где он также получил доступ к новостным обзорам десятилетней давности, в том числе местных газет.

В национальных печатных изданиях смерть ребенка удостоилась лишь кратких упоминаний, да и не все из них упомянули эту историю. Однако газеты Северного Норфолка «Линн Эдвертайзер» и «Дисс Экспресс» опубликовали более подробные статьи. Сейчас Страйк перечитывал их.

Дайю Уэйс утонула ранним утром 29 июля 1995 года во время, как описывалось, «незапланированного» купания с семнадцатилетней девушкой, которую назвали ее няней.

В статье «Линн Эдвертайзер» приводились фотографии двух девочек. Даже с учетом способности газетной бумаги размывать изображение, Дайю с темными узкими глазами, длинными блестящими волосами и неправильным прикусом, подчеркнутым отсутствием зуба, отчетливо была похожа на кролика. На фотографии Шерри Гиттинс была изображена девочка-подросток с вьющимися светлыми локонами и словно бы натянутой улыбкой.

Факты, приведенные в обеих статьях, были идентичны. Шерри и Дайю решили искупаться, у Дайю возникли сложности, Шерри попыталась доплыть до нее, но сильное течение далеко унесло ребенка. Затем Шерри выбралась из воды и принялась звать на помощь. Она окликнула проходивших мимо мистера и миссис Хитон с Гарден-стрит, Кромер. Мистер Хитон торопливо побежал оповестить береговую охрану, в то время как миссис Хитон осталась с Шерри. Приводились слова мистера Хитона о том, что они с женой увидели «бьющуюся в истерике молодую женщину, бегущую к ним в нижнем белье», и поняли, что что-то неладно, когда заметили кучку скинутой детской одежды, лежащую на гальке неподалеку.

Страйк, уроженец Корнуолла, у которого дядя работал в береговой охране, знал о приливах и утоплениях больше, чем обычный человек. Бурное течение, в которое, по-видимому, попала Дайю, могло бы с легкостью унести семилетнего ребенка, тем более что у нее не хватило бы ни сил, ни, вероятно, знаний о том, что ей следует плыть параллельно берегу, чтобы избежать опасности, а не пытаться бороться с силой, бросавшей вызов даже сильным и опытным пловцам. Статья в «Дисс Экспресс» завершалась цитатой спасателя, который дал именно такой совет тем, кому не повезло оказаться в подобной ситуации. К тому же Страйк знал, что газы, заставляющие тела всплывать на поверхность, гораздо медленнее образуются в холодной воде. Даже в конце июля ранним утром на Северном море было бы очень холодно, и, если бы маленькое тельце утянуло на большую глубину и опустило на морское дно, его вскоре могли бы обглодать ракообразные, рыбы и морские вши. В детстве Страйк слышал подобные истории от своего дяди.

Тем не менее, Страйк обнаружил в этой истории определенные нестыковки. Хотя ни один из местных журналистов не придал этому значения, казалось, по меньшей мере, странным, что две девочки отправились на пляж до восхода солнца. Конечно, могла быть и невинная, неизвестная причина, например, шалость или пари. Шейла Кеннетт предположила, что Дайю была главной в отношениях со старшей девочкой. Возможно, Шерри Гиттинс была слишком слабовольной, чтобы противостоять давлению дочери лидеров культа, которая была полна решимости поплавать независимо от времени суток и температуры. Жеманная улыбка Шерри не свидетельствовала в пользу сильной личности.

Пока небо за окном офиса темнело, Страйк снова просмотрел газетные архивы, на этот раз в поисках колонок о расследовании дела Дайю. Он нашел статью в «Дейли Миррор», датированную сентябрем 1995 года. Некоторые особенности этого дела вызвали явный интерес национальной газеты.

РЕБЕНОК ПРИЗНАН «ПРОПАВШИМ В МОРЕ»

Вердикт «пропала в море» был вынесен сегодня в офисе коронера Нориджа^49, где проходило расследование по факту утопления 7-летней Дайю Уэйс с фермы Чапмена, Фелбриг.

Необычно, что дознание проводилось в отсутствие тела.

Глава местной береговой охраны Грэм Берджесс сообщил суду, что, несмотря на тщательные поиски, найти останки маленькой девочки оказалось невозможным.

«В то утро рядом с пляжем было сильное течение, которое могло унести маленького ребенка на большое расстояние — сказал Берджесс суду. — Большинство жертв утопления в конце концов всплывают на поверхность или их прибивает к берегу, но, к сожалению, некоторые так и остаются ненайденными. От имени своей службы я хотел бы выразить искренние соболезнования семье погибшей».

Утром 29 июля 17-летняя Шерри Гиттинс (на фото), подруга семьи Дайю, привела девочку младшего школьного возраста искупаться после того, как доставила овощи с фермы в местный магазин.

«Дайю всегда уговаривала меня взять ее с собой на пляж, — сказала заметно расстроенная Гиттинс коронеру Жаклин Портеус. — Я думала, ей просто хочется поплескаться. Вода и вправду была холодной, но она взяла и нырнула. На самом деле, она всегда была смелой и рисковой. Я забеспокоилась, поэтому поплыла за ней. Только что она смеялась, а потом исчезла — ушла под воду и так и не вынырнула.

Мне не удалось доплыть до нее, я даже не могла понять, где она. В такой ранний час только начинало светать. Я вернулась на пляж и все кричала и звала на помощь. Я увидела мистера и миссис Хитон, выгуливающих свою собаку. Мистер Хитон побежал звонить в полицию и береговую охрану.

Я не желала причинять Дайю вред. Это худшее, что когда-либо случалось со мной, и я никогда этого не переживу. Я могу только извиниться перед родителями Дайю. Мне очень, очень жаль. Я бы все на свете отдала, если бы могла вернуть Дайю».

Давая показания, Мюриэл Картер, владелица прибрежного кафе, сообщила, что видела, как незадолго до восхода солнца Гиттинс идет с ребенком на пляж.

«У них с собой были полотенца, и я подумала, что глупо купаться в такую рань, поэтому-то я их и запомнила».

Опрошенная после дознания мать погибшей миссис Мазу Уэйс (24 года):

«Я никогда бы не подумала, что кто-то заберет моего ребенка без разрешения, не говоря уже о том, чтобы взять ее купаться в темноте в море. Я продолжаю молиться, чтобы мы нашли ее и смогли достойно похоронить».

Мистер Джонатан Уэйс (44 года), отец погибшей девочки:

«Это было ужасное время, и, конечно, неопределенность усугубила ситуацию, но расследование дало нам некоторое ощущение успокоения. Нас с женой поддерживает наша религиозная вера, и я хотел бы поблагодарить членов местного сообщества за их доброту».

Страйк потянулся за блокнотом, который все еще лежал у него в кармане после разговора с Эбигейл Гловер, перечитал статью в «Миррор» и отметил пару моментов, которые показались ему интересными, с именами упомянутых свидетелей. Он также внимательно изучил еще одну фотографию Шерри Гиттинс, которая, судя по всему, была сделана при выходе из коронерского суда. Здесь она выглядела намного старше, веки ее опустились, прежние округлые контуры лица стали более ярко выраженными.

Страйк еще несколько минут посидел в задумчивости, дымя электронной сигаретой, затем еще раз просмотрел газетные архивы, теперь в поисках информации, касающейся Алекса Грейвса, человека, который, если верить Эбигейл, был биологическим отцом Дайю.

Это заняло двадцать минут, но Страйк наконец нашел некролог Грейвса в номере «Таймс».

Грейвс, Александр Эдвард Тоули, ушел из жизни у себя дома в Гарвестон-Холл, Норфолк, 15 июня 1993 года, после продолжительной болезни. Горячо любимый сын полковника Эдварда Грейвса и его жены, невосполнимая утрата сестры Филиппы. Частные похороны. Никаких цветов. Пожертвования, если пожелаете, в Фонд психического здоровья «Не говори, что борьба бесполезна».

Как и ожидал Страйк, тщательно составленный некролог скрывал больше, чем сообщал. «Продолжительная болезнь», несомненно, относилась к проблемам с психическим здоровьем, учитывая предложение о пожертвованиях, в то время как «частные похороны», дата которых не была указана, предположительно состоялись на ферме Чапмена, где Грейвс был похоронен в соответствии с желанием, изложенным им в своем завещании. Тем не менее автор некролога определенно заявлял, что Гарвестон-холл был «домом» покойного.

Страйк набрал в поисковике: Гарвестон-Холл. Несмотря на то, что это была частная резиденция, на странице браузера открылось бесчисленное количество фотографий дома благодаря его средневековому происхождению. Каменный особняк включал в себя шестиугольные башни, прямоугольные окна со свинцовыми переплетами^50 и впечатляющие сады с топиариями, скульптурами, замысловато разбитыми клумбами и небольшим озером. Страйк прочитал, что ради сбора средств на благотворительность доступ на территорию иногда открывали для посетителей.

Вдыхая пары никотина в тихом офисе, Страйк снова задумался о том, сколько денег Грейвс, по словам Эбигейл, выглядевший как бомж, оставил девочке, которую считал своей дочерью.

Небо за окном офиса было бездонным, бархатисто-черным. Практически не думая, Страйк набрал в Гугле: «утонувший пророк ВГЦ».

Первая ссылка поисковика вела на веб-сайт ВГЦ, но ниже вышло несколько идеализированных изображений Дайю Уэйс. Страйк нажал на вкладку «картинки» и медленно прокрутил вниз большое количество одинаковых образов Дайю, какой она изображена в храме на Руперт-корт: в белых одеждах и с развевающимися черными волосами, словно бы волнами ниспадавшими вниз.

Однако ближе к концу страницы Страйк увидел картинку, которая привлекла его внимание. На ней Дайю представала такой, какой она выглядела при жизни, хотя и в гораздо более зловещем обличье. Выполненный карандашом и углем рисунок превратил кроличье личико в скелетообразное. Там, где должны были быть глаза, остались пустые глазницы. Фотография была взята из сервиса «Пинтерест». Страйк нажал на ссылку.

Рисунок был опубликован пользователем, называющим себя Город мучений. У страницы было всего двенадцать подписчиков, что Страйка нисколько не удивило. Все опубликованные Городом мучений рисунки были такие же пугающие, что и первый.

Маленький, длинноволосый, голый ребенок лежал на земле в позе эмбриона, спрятав лицо, а с обеих сторон стояли две расставленные ноги с копытами. Изображение было окружено двумя волосатыми когтистыми руками, образующими сердце, — явная пародия на символ ВГЦ.

Те же волосатые руки образовывали сердце вокруг рисунка нижней части тела обнаженного мужчины, хотя эрегированный пенис был заменен дубинкой с шипами.

На следующем рисунке представала женщина с кляпом во рту, одна из когтистых рук душила ее, а буквы ВГЦ были нарисованы на обоих расширенных зрачках.

Дайю появлялась неоднократно, иногда только лицом, иногда во весь рост, в белом платье, с которого капала на пол вода вокруг ее босых ног. Безглазое кроличье личико заглядывало в окна, труп, с которого капала вода, проплывал по потолку и выглядывал из-за темных деревьев.

Громкий стук заставил Страйка вздрогнуть. Птица ударила в окно офиса. В течение двух секунд они с вороном моргали, глядя друг на друга, а затем птица улетела, превратившись в размытое пятно из черных перьев.

Теперь, когда пульс Страйка слегка участился, он вновь сосредоточился на изображениях на странице Города мучений. Он остановился на самой сложной картинке на данный момент: тщательно прорисованном наброске группы людей, стоящих вокруг черного пятигранного бассейна. Фигуры были в одежде с капюшонами, их лица оставались в тени, но лицо Джонатана Уэйса было освещено.

Над водой парила призрачная Дайю, взирая на воду внизу со зловещей улыбкой. Там, где должно было быть отражение Дайю, на поверхности воды плавала другая женщина. Она была светловолосой и носила очки в квадратной оправе, но, как и у Дайю, у нее не было глаз, только пустые глазницы.

3

0

Рыбная ловля. Милость благодаря придворной женщине.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

На четвертое утро пребывания Робин на ферме Чапмена женщин в общежитии как обычно подняли в пять утра звоном большого медного колокола. После все того же скудного завтрака из жидкой каши, которую они до сих пор ели каждый день, новичков попросили остаться в столовой, потому что их группы следовало переформировать.

Все члены Огненной группы, кроме Робин, ушли, чтобы присоединиться к другим. Среди ее новых компаньонов были профессор Уолтер Фёрнсби, Амандип Сингх, который в храме был одет в футболку с Человеком-пауком, и молодая женщина с короткими черными взъерошенными волосами по имени Вивьен.

— Как дела? — спросила она, подсаживаясь к остальным.

Несмотря на все ее старания проглатывать согласные в начале слов, Робин заметила, пока Вивьен обменивалась репликами с остальными, что ее акцент совершенно безоговорочно выдавал представителя верхушки среднего класса.

Робин была почти уверена, что вновь сформированные группы больше не собирались случайным образом. Огненная группа теперь, казалось, состояла только из людей с университетским образованием, большинство из которых явно имели деньги или происходили из состоятельных семей. В Металлической группе, напротив, были люди, у которых возникали наибольшие трудности с повседневными задачами, в том числе рыжая вдова в очках Мэрион Хаксли и пара новичков, которые, насколько Робин было известно, жаловались на усталость и голод, например, зеленоволосая Пенни Браун.

После пересортировки групп день продолжился так же, как и все предыдущие. Робин и остальным членам Огненной группы предстояло выполнить большое количество заданий, которые предусматривали как физический труд, так и духовное обучение. После того, как они покормили свиней и подложили свежей соломы в куриные гнезда, их отправили на третью лекцию по церковным доктринам, которую проводил Тайо Уэйс, следом провели сеанс пения мантр в храме, во время которого Робин, уже уставшая, вошла в приятное, похожее на транс состояние, которое осталось с ней вместе с ощущением улучшившегося самочувствия. Теперь она могла декламировать «Лока Самаста Сукхино Бхаванту» без необходимости сверяться с текстом и контролировать произношение.

Сразу после посещения храма их отвели в новую ремесленную мастерскую.

— Огненная группа призвана на службу, — сказала Бекка Пёрбрайт, когда они вошли в помещение чуть большего размера, чем то, в котором изготавливались игрушечные черепашки. Стены были увешаны всевозможными плетеными соломенными поделками: звездами, крестами, сердцами, спиралями и фигурками, многие из которых были украшены лентами. В дальнем углу комнаты двое членов церкви — Робин узнала женщину, стоявшую у стойки регистрации новичков, и беременную Ван — работали над большой соломенной скульптурой. На длинном центральном столе, перед каждым стулом, также лежали охапки соломы. Во главе стола стояла Мазу Уэйс в своем длинном оранжевом одеянии, с перламутровой рыбкой на шее, держа в руках книгу в кожаном переплете.

— Ни-хао, — сказала она, жестом приглашая Огненную группу занять свои места.

За столом сейчас находилось меньше постоянных членов церкви, чем на занятии по изготовлению черепах. Среди них была девочка-подросток с длинными, тонкими мышиного цвета волосами и большими голубыми глазами, которую Робин уже успела заметить. Робин намеренно выбрала место рядом с ней.

— Как вы знаете, — сказала Мазу, — мы продаем наши изделия ручной работы, чтобы собрать средства для благотворительных проектов церкви. У нас на ферме Чапмена есть давняя традиция изготовления соломенных поделок, и специально для этой цели мы сами высушиваем солому. Сегодня вы будете плести простые соломенные косички, — сказала Мазу, подходя к стене и указывая на плоское соломенное изделие: заплетенную косу с торчащими к низу веером колосьями пшеницы. — Постоянные члены церкви помогут вам в этом, и как только у вас начнет получаться, я зачитаю вам сегодняшний урок.

— Привет, — сказала Робин девочке-подростку рядом с ней, когда Мазу начала листать книгу. — Я Ровена.

— Я Л-Л-Линь, — запинаясь, произнесла девушка.

Робин сразу поняла, что девушка, должно быть, дочь Дейрдре Доэрти, которая (если верить Кевину Пёрбрайту) стала жертвой изнасилования Джонатана Уэйса.

— Похоже, это сложно, — сказала Робин, наблюдая, как тонкие пальцы Линь перебирают колосья.

— В-в-вовсе нет, — ответила Линь.

Робин заметила, что Мазу раздраженно оторвалась от своей книги при звуке голоса Линь. Хотя девушка не смотрела на Мазу, Робин была уверена, что та заметила ее реакцию, потому что без слов начала показывать Робин, что делать. Робин вспомнила, что Кевин Пёрбрайт написал в своем электронном письме сэру Колину, как Мазу с детства насмехалась над Линь из-за ее заикания.

Как только все усердно принялись за работу, Мазу произнесла:

— Этим утром я собираюсь поговорить с вами о Золотом пророке, чья жизнь была прекрасным уроком. Мантра Золотого пророка гласит: «Я живу, чтобы любить и отдавать». Следующие слова были написаны самим Папой Джеем.

Она опустила взгляд на открытую в своих руках книгу, и только теперь Робин прочитала напечатанное на корешке сусальным золотом: «Ответ» Джонатана Уэйса.

— Жила-была мирская, материалистичная женщина, которая вышла замуж с единственной целью прожить то, что в мире-пузыре считается полноценной, успешной жизнью...

— Нам разрешено задавать вопросы? — прервал ее Амандип Сингх.

Робин сразу почувствовала напряжение среди постоянных членов церкви.

— Обычно я отвечаю на вопросы в конце чтения, — холодно сказала Мазу. — Ты собирался спросить, что такое «мир-пузырь»?

— Да, — произнес Амандип.

— Сейчас все станет ясно, — сказала Мазу с натянутой, холодной улыбкой. Вернувшись к книге, она продолжила чтение.

— Иногда мы называем материалистический мир «миром-пузырем», потому что его обитатели живут внутри пузыря, управляемого потребителями, одержимых статусом и насыщением эго. Обладание — ключевое слово для мира-пузыря: обладание вещами и чувство собственничества по отношению к другим человеческим существам, которые сведены к статусу живой собственности. Тех, кого можно увидеть за яркими, разноцветными стенками пузыря, считают странными, введенными в заблуждение — даже сумасшедшими. И все же стенки мира-пузыря хрупки. Достаточно одного проблеска Истины, чтобы они лопнули, именно это и произошло с Маргарет Кэткарт-Брайс.

— Она была богатой женщиной, тщеславной и эгоистичной. Врачи прооперировали ее тело, чтобы больше подражать молодежи, столь почитаемой в мире-пузыре, живущем в ужасе перед смертью и разложением. У нее по собственному желанию не было детей из страха, что это испортит ее идеальную фигуру, и она накопила огромное богатство, не отдавая ни пенни, довольствуясь материальной легкостью, которой из-за ее атрибутов завидовали другие обитатели пузыря.

Под молчаливым руководством Линь Робин аккуратно складывала полые соломинки. Краем глаза она увидела, как беременная Ван массирует одну сторону своего раздутого живота.

— Болезнь Маргарет была вызвана ложным «я», — читала Мазу.  — Это то «я», которое жаждет внешнего одобрения. В течение долгого времени духовное «я» было запущенным и заброшенным. Ее пробуждение наступило после смерти мужа в результате того, что мир называет случайностью, но что Всемирная гуманитарная церковь признает частью вечного замысла.

— Маргарет пришла послушать одно из моих выступлений. Позже она сказала мне, что пришла туда, потому что ей больше нечем было заняться. Конечно, я прекрасно понимал, что люди часто посещали мои встречи исключительно для того, чтобы поговорить о чем-то новом на модных званых обедах. И все же я никогда не презирал компанию богатых. Это само по себе является формой предубеждения. Все суждения, основанные на богатстве человека,  — это мышление пузыря.

— Так что я выступил на ужине, где присутствующие кивали и улыбались. Не было никаких сомнений, что в конце вечера в поддержку нашей благотворительной деятельности кто-нибудь выпишет мне чек. Это обошлось бы им недорого и, возможно, дало бы ощущение собственной добродетели.

— Но, когда я увидел устремленный на меня взгляд Маргарет, я понял, что она была из тех, кого я иногда называю «сомнамбулой»: человеком, обладающим огромными непробужденными духовными способностями. Я торопливо закончил свою речь, горя желанием поговорить с этой женщиной. Подошел к ней в конце нашего разговора и несколькими короткими фразами сказал, что влюбился настолько глубоко, как никогда в своей жизни.

Робин была далеко не единственным человеком, который взглянул на Мазу при этих словах.

— Некоторые будут шокированы, услышав, как я говорю о любви. Маргарет было семьдесят два года, но, когда встречаются два благодетельных духа, так называемая физическая реальность становится неуместной. Я мгновенно полюбил Маргарет, потому что ее истинное «я» взывало ко мне из-за похожего на маску лица, умоляя об освобождении. Я уже прошел существенную духовную подготовку, чтобы видеть это с ясностью, недоступной невооруженному взгляду. Красота плоти всегда увядает, тогда как красота духа вечна и неизменна…

Дверь мастерской открылась. Мазу подняла голову. Вошел Цзян Уэйс, приземистый и угрюмый в своем оранжевом спортивном костюме. При виде Мазу правый глаз мужчины начал подергиваться, и он поспешно прикрыл его.

— Доктор Чжоу хочет видеть Ровену Эллис, — пробормотал он.

— Это я, — Робин подняла руку.

— Хорошо, — сказала Мазу, — иди с Цзяном, Ровена. Благодарю тебя за твою службу.

— А я за твою, — Робин сложила руки вместе и склонила голову в сторону Мазу, чем заслужила еще одну холодную, натянутую улыбку.

31

Сильная черта на пятом месте.

Не принимай лекарств, — будет радость.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

— Быстро схватываешь, — сказал Цзян, когда они с Робин шли обратно мимо курятника.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Робин.

— Знаешь, как правильно отвечать, — сказал Цзян, снова потирая глаз с тиком, и Робин показалось, что она уловила намек на обиду. — Уже.

Слева от них лежали открытые поля. Мэрион Хаксли и Пенни Браун ковыляли по глубоко изрытой земле, ведя шайрских лошадей по бесконечной пахоте — занятие бессмысленное, учитывая, что поле было уже вспахано.

— Металлическая группа, — усмехнулся Цзян. Убедившись в верности своего впечатления, что изменение состава групп этим утром было ранжированием, Робин просто спросила:

— Почему доктор Чжоу хочет меня видеть?

— Медосмотр, — сказал Цзян. — Проверить, готова ли ты поститься.

Они миновали прачечную и столовую, а затем и более старые сараи, на двери одного из которых висел затянутый паутиной замок.

— Что вы там храните? — спросила Робин.

— Хлам, — ответил Цзян.

Затем, заставив Робин подпрыгнуть, он проревел:

— Эй!

Цзян указывал на Уилла Эденсора, который присел в тени дерева в стороне от тропы и, казалось, утешал плачущего ребенка лет двух. Уилл Эденсор подскочил как ошпаренный. Маленькая девочка, чьи белые волосы не были сбриты, как у других детей, а торчали вокруг головы, как шар одуванчика, потянула, умоляя Уилла взять ее на руки. Позади него среди деревьев под присмотром бритоголовой Луизы Пёрбрайт нетвердым шагом бродила группа детей ясельного возраста.

— Ты дежурный по детям? — крикнул Цзян Уиллу.

— Нет, — ответил Уилл. — Она просто упала, так что я…

— Это акт материалистического обладания, — крикнул Цзян, и из его рта брызнула слюна. Робин была уверена, что ее присутствие делало Цзяна более агрессивным, ему нравилось утверждать перед ней свой авторитет.

— Это произошло только потому, что она упала, — объяснял Уилл. — Я собирался в прачечную и…

— Вот и иди в прачечную!

Уилл поспешил уйти на своих длинных ногах. Маленькая девочка попыталась последовать за ним, споткнулась, упала и заплакала еще сильнее, чем прежде. Через несколько секунд Луиза подхватила ребенка и ушла вместе с ней к деревьям, где бродили остальные малыши.

— Его предупреждали, — сказал Цзян, снова отправляясь в путь.  — Мне придется доложить об этом.

Казалось, он наслаждался такой перспективой.

— Почему ему не разрешают приближаться к детям? — спросила Робин, ускоряя шаг, чтобы не отставать от Цзяна, когда они обогнули храм.

— Ничего такого, — быстро ответил Цзян на невысказанный вопрос. — Но мы должны внимательно относиться к тому, кого допускаем к работе с малышами.

— О, да, — сказала Робин.

— Не из-за… дело в духовности, — прорычал Цзян. — У людей раздувается эго от материалистического обладания. Это мешает духовному росту.

— Понятно, — сказала Робин.

— Каждый должен убить ложное «я», — объяснил Цзян. — Он еще не убил свое ложное «я».

Теперь они шли через двор. Когда они присели у бассейна Утонувшего пророка между могилами Украденного и Золотого пророков, Робин взяла крошечный камешек, лежавший на земле, и спрятала его в левой руке, прежде чем окунуть указательный палец правой руки в воду, окропить лоб и произнести: «Да благословит Утонувший пророк тех, кто верует».

— Ты знаешь, кем она была? — спросил Цзян Робин, вставая и указывая на статую Дайю.

— Э… ее звали Дайю, не так ли? — сказала Робин, все еще держа в закрытой ладони крошечный камешек.

— Да, но ты знаешь, кем она была? Мне?

— О, — сказала Робин. Она уже знала, что на ферме Чапмена неодобрительно относятся к использованию слов, обозначающих родственников, поскольку это предполагало преданность материалистическим ценностям. — Нет.

— Моя сестра, — сказал Цзян тихим голосом, ухмыляясь.

— Ты помнишь ее? — спросила Робин, стараясь, чтобы в голосе звучало благоговение.

— Да, — сказал Цзян. — Она играла со мной.

Они направились к входу в фермерский дом. Когда Цзян прошел немного вперед нее, чтобы распахнуть украшенную драконами дверь фермерского дома, Робин спрятала камешек под толстовку, в бюстгальтер.

На каменном полу прямо у дверей фермерского дома был высечен девиз на латыни: STET FORTUNA DOMUS^51. Коридор был широким, безупречно чистым и безукоризненно украшенным, белые стены были покрыты произведениями китайского искусства, в том числе шелковыми панно в рамах и резными деревянными масками. Устланная алым ковром лестница вела на второй этаж. Из холла вели несколько закрытых дверей, выкрашенных в глянцевый черный цвет, но Цзян провел Робин мимо них и свернул направо, в коридор, ведущий в одно из новых крыльев.

В самом конце коридора он постучал в еще одну блестящую черную дверь и открыл ее.

Робин услышала женский смех, а когда дверь открылась, увидела актрису Ноли Сеймур, опирающуюся на стол из черного дерева и, очевидно, смеющуюся на тем, что только что сказал ей доктор Чжоу. Это была смуглая, похожая на эльфа, молодая женщина с коротко подстриженными волосами, одетая — как определила Робин — с головы до ног в Шанель.

— О, привет, — сказала она сквозь смех. У Робин сложилось впечатление, что Ноли смутно узнала Цзяна, но не смогла вспомнить его имени. Рука Цзяна снова потянулась к его дергающемуся глазу. — Энди меня до чертиков насмешил… Мне пришлось приехать сюда на лечение, — она слегка надулась, — поскольку он бросил нас в Лондоне.

— Бросил тебя? Никогда, — произнес Чжоу своим глубоким голосом. — Так ты останешься на ночь? Папа Джей вернулся.

— Вернулся? — взвизгнула Ноли, в восторге похлопывая руками по щекам. — Боже мой, я так долго его не видела, несколько недель!

— Он говорит, что ты можешь занять свою обычную комнату,  — Чжоу указал наверх. — Все сообщество будет радо тебя видеть. Теперь мне нужно осмотреть эту юную леди, — он указал на Робин.

— Хорошо, дорогой, — сказала Ноли, подставляя щеку для поцелуя. Чжоу сжал ее руки, чмокнул в каждую щеку. Ноли прошла мимо Робин в облаке туберозы и подмигнула со словами:

— Ты в очень надежных руках.

Дверь за Ноли и Цзяном закрылась, оставив Робин и доктора Чжоу наедине.

В роскошной, тщательно прибранной комнате пахло сандалом. На темных полированных половицах лежал красно-золотой ковер в стиле ар-деко. На полках от пола до потолка из того же черного дерева, что и остальная мебель, стояли книги в кожаных переплетах, а также то, что Робин определила как сотни одинаковых дневников, подобных тому, что лежал на ее кровати, на корешках которых были написаны имена их владельцев. Позади стола были еще полки, на которых стояли сотни крошечных коричневых бутылочек, аккуратно расставленных и подписанных мелким почерком, коллекция старинных китайских табакерок и толстый золотой Будда, сидящий, скрестив ноги, на деревянном постаменте. Под одним из окон, выходивших на часть территории, скрытую от основного двора деревьями и кустами, стояла черная кожаная смотровая кушетка. В окно Робин увидела три одинаковых деревянных домика с раздвижными стеклянными дверями, которые еще не показывали никому из новичков.

— Пожалуйста, садись, — сказал Чжоу, улыбаясь и указывая Робин на стул напротив своего стола, который, как и стол, был сделан из черного дерева и обит красным шелком. Робин отметила, каким удобным он был: стулья в мастерской были из твердого пластика и дерева, и матрас на ее узкой кровати был очень твердым.

Чжоу был одет в темный костюм, галстук и белоснежную рубашку. В петлях его манжет мягко блестел жемчуг. Робин предположила, что он был смешанной расы, потому что ростом он был намного выше метра восьмидесяти (китайские мужчины, которых она привыкла видеть в Чайнатауне, недалеко от офиса, обычно были намного ниже ростом), и он, несомненно, был красив, с гладко зачесанными назад черными волосами и высокими скулами. Шрам, идущий от носа к челюсти, был намеком на тайну и опасность. Она могла понять, почему доктор Чжоу привлекал телезрителей, хотя лично она находила гладкость и легкое, но ощутимое чувство собственного превосходства непривлекательными.

Чжоу открыл папку на своем столе, и Робин увидела несколько листов бумаги, сверху лежала анкета, которую она заполнила в автобусе.

— Итак, — Чжоу улыбнулся, — как тебе нравится жизнь в церкви в настоящий момент?

— Очень интересно, — ответила Робин, — техники медитации просто невероятны.

— Ты страдаешь от небольшого беспокойства, да? — спросил Чжоу, улыбаясь ей.

— Иногда, — ответила Робин, улыбаясь в ответ.

— Низкая самооценка?

— Бывает, — Робин слегка пожала плечами.

— Кажется, у тебя недавно случилось эмоциональное потрясение?

Робин была не уверена: то ли он притворялся, что догадался обо всем, то ли признавал, что некоторые из скрытых листов бумаги содержали биографические подробности, которые она доверила членам церкви.

— Эм… да, — сказала она, слегка посмеиваясь. — Моя свадьба отменилась.

— Это было твое решение?

— Нет, — ответила Робин, больше не улыбаясь. — Его.

— Семья разочарована?

— Моя мама довольно… да, они не были счастливы.

— Обещаю, ты будешь очень рада, что не довела это дело до конца, — сказал Чжоу. — Большая часть общественного недовольства проистекает из неестественности брака. Ты читала «Ответ»?

— Пока нет, — ответила Робин, — хотя один из членов церкви предложил мне одолжить свой экземпляр, и Мазу только что…

Чжоу открыл один из ящиков стола и достал книгу Джонатана Уэйса в мягкой обложке. На лицевой стороне был изображен лопнувший пузырь, вокруг которого две руки формировали сердце.

— Вот, — сказал Чжоу. — Твой собственный экземпляр.

— Большое спасибо! — Робин изобразила восторг и задалась вопросом, когда она вообще должна найти время на чтение между всеми этими лекциями, работой и храмом.

— Прочти главу о материалистическом обладании и эгомотивности, — посоветовал ей Чжоу. — А теперь…

Он извлек вторую анкету, на этот раз пустую, и достал из кармана лакированную авторучку.

— Я собираюсь оценить твою готовность к голоданию — то, что мы называем очищением.

Он записал возраст Робин, попросил ее встать на весы, записал ее вес, а затем попросил снова сесть, чтобы он мог измерить ее кровяное давление.

— Низковато, — сказал Чжоу, глядя на цифры, — но уже почти время обеда… не о чем беспокоиться. Я собираюсь послушать твое сердце и легкие.

Пока Чжоу прижимал холодную головку стетоскопа к ее спине, Робин чувствовала, как крошечный камешек, который она засунула под бюстгальтер, впился ей в кожу.

— Очень хорошо, — сказал Чжоу, убирая стетоскоп, садясь и делая пометки в анкете, прежде чем продолжить задавать вопросы о хронических заболеваниях.

— А откуда у тебя этот шрам на предплечье? — спросил он.

Робин сразу поняла, что о двадцатисантиметровом шраме, который сейчас был скрыт длинными рукавами ее толстовки, должно быть, сообщила одна из соседок по общежитию, где она раздевалась ночью.

— Я упала на стеклянную дверь, — сказала она.

— Правда? — спросил Чжоу, впервые выказав некоторое недоверие.

— Да, — ответила Робин.

— Это не была попытка самоубийства?

— Боже, нет, — сказала Робин со скептическим смешком. — Я споткнулась на лестнице и разбила рукой стеклянную панель в двери.

— Ах, понимаю… у тебя был регулярный секс с твоим женихом?

— Я… да, — ответила Робин.

— Вы использовали противозачаточные средства?

— Да. Таблетки.

— Но ты перестала их принимать?

— Да, в инструкции сказано…

— Хорошо, — сказал Чжоу, продолжая писать. — Синтетические гормоны исключительно вредны для здоровья. Ты никогда не должна пускать в свое тело ничего противоестественного. То же самое касается презервативов, чаш… все это нарушает поток твоей ци. Ты понимаешь, что такое ци?

— На нашей лекции Тайо сказал, что это своего рода жизненная сила?

— Жизненная энергия, состоящая из Инь и Ян, — сказал Чжоу, кивнув. — У тебя уже есть небольшой дисбаланс. Не волнуйся, — спокойно сказал он, продолжая писать, — мы разберемся с этим. Были ли у тебя когда-нибудь венерические заболевания?

— Нет, — солгала Робин.

На самом деле насильник, из-за которого ей пришлось бросить университет, заразил ее хламидиями, в результате чего ей прописали антибиотики.

— Ты испытываешь оргазм во время секса?

— Да, — сказала Робин. Она почувствовала, как ее лицо краснеет.

— Каждый раз?

— Практически, — ответила Робин.

— По твоему тесту на типологию ты относишься к типу Огня-Земли, то есть Воина-Носителя Дара, — продолжил Чжоу, глядя на нее снизу вверх. — Это очень благоприятная природа.

Робин не была особенно польщена такой оценкой, не в последнюю очередь потому, что она отвечала как вымышленная Ровена, а не она сама. У нее также было ощущение, что «Носитель Дара» может быть синонимом финансовой мишени. Однако она сказала с энтузиазмом:

— Как интересно.

— Я сам разработал типологический тест, — сказал Чжоу с улыбкой. — Мы считаем его очень точным.

— Какой вы тип? — спросила Робин.

— Целитель-Мистик, — сказал Чжоу, очевидно, довольный тем, что его спросили, что и было замыслом Робин. — Каждый квинтант^52 соответствует одному из наших пророков и одному из пяти китайских элементов. Возможно, ты заметила, что мы называем наши группы в честь элементов. Однако, — серьезно сказал Чжоу, теперь откинувшись на спинку стула, — ты не должна думать, что я придерживаюсь какой-то одной жесткой традиции. Я за синтез лучшего в мировой медицине. Аюрведические практики могут многое предложить ей, но, как ты видела, я не гнушаюсь стетоскопом или прибором для измерения артериального давления. Однако я не имею никакого отношения к Большой Фармацевтике. Этому всемирному вымогательству под предлогом помощи. И ни к единому лекарству от них.

Вместо того чтобы оспаривать это утверждение, Робин решила принять вид легкой растерянности.

— Истинное исцеление возможно только от духа, — сказал Чжоу, положив руку на грудь. — Существует множество доказательств этого факта, но, конечно, если бы весь мир поддержал философию исцеления ВГЦ, эти компании потеряли бы миллиардные доходы.

— Твои родители все еще вместе? — спросил он, еще раз быстро сменив тему.

— Да, — сказала Робин.

— У тебя есть братья или сестры?

— Да, сестра.

— Они знают, что ты здесь?

— Да, — ответила Робин.

— Они тебя поддерживают? Рады, что ты занимаешься своим духовным ростом?

— Э-э… они немного… я полагаю, — сказала Робин, снова издав смешок, — они думают, что я делаю это, потому что у меня депрессия. Из-за отмены свадьбы. Моя сестра решила, что это немного странно.

— А тебе это кажется странным?

— Вовсе нет, — вызывающе ответила Робин.

— Хорошо, — сказал Чжоу. — Твои родители и сестра в настоящее время считают тебя своей живой собственностью. Потребуется время, чтобы переориентироваться на более здоровую модель взаимоотношений.

— Теперь, — оживленно сказал он, — ты готова к двадцатичетырехчасовому голоданию, но нам нужно устранить этот дисбаланс ци. Эти настойки, — сказал он, вставая на ноги, — очень эффективны. Полностью натуральны. Я делаю их сам.

Он взял с полки три маленькие коричневые бутылочки, налил Робин стакан воды, добавил по две капли из каждой, покрутил стакан и передал ей. Задаваясь вопросом, не было ли безрассудством пить жидкость с неизвестным ей составом, но успокоив себя тем, что дозировка крошечная, Робин все выпила.

— Хорошо, — сказал Чжоу, улыбаясь ей. — Теперь, если у тебя есть негативные мысли, ты знаешь, что делать, да? Распевать мантру для медитации или же использовать Радостную медитацию.

— Да, — Робин улыбнулась и поставила пустой стакан обратно на стол.

— Хорошо, тогда ты готова поститься, — произнес он тоном, явно выражающим, что прием окончен.

— Большое спасибо, — Робин встала. — Могу я спросить, — она указала на деревянные хижины, видимые через окно кабинета, — что это? Мы не видели их на нашей экскурсии.

— Домики для уединения, — сказал Чжоу. — Но ими могут пользоваться только полноправные члены церкви.

— О, я понимаю, — сказала Робин.

Чжоу проводил ее до двери. Робин не удивилась, обнаружив Цзяна, ожидающего ее в коридоре. Она уже усвоила, что единственной дозволенной причиной остаться без присмотра было посещение туалета.

— Пришло время обеда, — сказал Цзян, когда они шли обратно через фермерский дом.

— Хорошо, — сказала Робин. — Завтра я буду поститься, лучше набраться сил.

— Не говори так, — строго сказал Цзян. — К посту не следует готовиться иначе как духовно.

— Извини, — пробормотала Робин намеренно испуганно. — Я не имела в виду ничего такого — я все еще учусь.

Выйдя во двор, они обнаружили, что он полон членов церкви, направляющихся в столовую. Вокруг бассейна Утонувшего пророка собралась толпа, ожидающая своей очереди попросить ее благословения.

— На самом деле, — сказала Робин Цзяну, — мне надо забежать в туалет до обеда.

Она ушла, прежде чем он успел что-либо возразить, и направилась в женское общежитие, в котором никого не было. Воспользовавшись туалетом, она поспешила к своей кровати. К ее удивлению, на подушке рядом с ее дневником лежал еще один предмет: очень старая, потрепанная копия той же самой книги в мягкой обложке, которую она держала в руках. Открыв книгу, она увидела внутри яркую дарственную надпись.

«Дэнни, Мученику-Мистику,

моей надежде, моему вдохновению, моему сыну.

Навсегда с любовью, Папа Джей»

Робин вспомнила настойчивую просьбу Дэнни Броклза вернуть ему книгу, поэтому положила свой экземпляр «Ответа» на кровать вместо его, чтобы вернуть ему за обедом. Затем она опустилась на колени, вытащила из лифчика крошечный камешек со двора и осторожно положила его рядом с тремя другими, спрятанными между каркасом кровати и матрасом. Она знала бы, что сегодня вторник, и без этого метода подсчета прошедших дней, но она также понимала, что, если ее усталость и чувство голода усилятся, подсчет собранных камешков может стать ее единственным средством отслеживания количества прошедших дней.

32

Достаточно увидеть этот разлад, и самое созерцание его и понимание его качества дадут возможность направить свою деятельность так, что она не приведет к дурному результату.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Клайв Литтлджон вышел на работу в среду. Страйк отправил ему сообщение в девять утра о том, что хочет поговорить с глазу на глаз в час дня в офисе, как только оба передадут свои задания по слежке другим сотрудникам агентства.

К сожалению, этот план пошел наперекосяк. В десять минут десятого, вскоре после того, как Страйк занял позицию у многоквартирного дома братьев Фрэнков в Бекслихите, Барклай позвонил ему.

─ Ты следишь за Фрэнками?

─ Да, ─ ответил Страйк.

─ Подумал, что тебе стоит знать: они оба делают это, ─ сказал Барклай. ─ Не только тот, что помоложе. Я просматривал фотографии, снятые возле ее дома прошлой ночью, и на них видно, как в полночь у дома прячется в тени старший Фрэнк. Они замешаны в этом оба. Пара гребаных уродов.

─ Дерьмо, ─ выругался Страйк.

Они только что взяли очередное дело о возможной супружеской неверности, так что новость о том, что им потребуется задействовать вдвое больше рабочей силы, чтобы следить за обоими Фрэнками, была не самой приятной.

─ У тебя сегодня выходной, верно? ─ спросил Страйк.

─ Да, ─ сказал Барклай. ─ Дэв следит за этой новой неверной женой, а Мидж пытается разговорить ту сфотографированную тобой секс-работницу, которая разговаривала с Йети.

─ Хорошо, ─ Страйк ненадолго обдумал, но все же отвергнул идею попросить Барклая отказаться от своего выходного. ─ Спасибо, что рассказал. Я посмотрю расписание, посмотрим, как нам вести слежку за ними обоими в дальнейшем.

Сразу после того, как Барклай повесил трубку, Страйк получил сообщение от Литтлджона, в котором говорилось, что Йети, который редко бывал на работе, решил сегодня съездить в свой офис на Бишопс-Стортфорд, который находился более чем в шестидесяти километрах от того места, где сейчас был Страйк. Как бы тому ни хотелось увидеть лицо Литтлджона, когда он спросит его об умолчании в резюме факта работы на Паттерсона, теперь он решил, что быстрее и лучше всего будет выяснить все по телефону, поэтому перезвонил Литтлджону.

─ Привет, ─ ответил Литтлджон.

─ Забудь о встрече в час дня, ─ сказал ему Страйк. ─ Давай поговорим сейчас. Я хотел спросить, почему ты не сказал мне, что проработал у Митча Паттерсона три месяца, прежде чем прийти ко мне.

Первой реакцией на эти слова было молчание. Страйк ждал, наблюдая за окнами Фрэнков.

─ Кто тебе сказал? ─ наконец спросил Литтлджон.

─ Неважно, кто мне сказал. Это правда?

Снова тишина.

─ Да, ─ наконец ответил Литтлджон.

─ Не мог бы ты сказать мне, почему не упомянул об этом?

Третья долгая пауза не улучшила настроения Страйка.

─ Послушай...

─ Дали там пинка, ─ сказал Литтлджон.

─ Почему?

─ Не понравился Паттерсону.

─ Чем?

─ Не знаю, ─ сказал Литтлджон.

─ Ты что, облажался?

─ Нет... не сошлись характерами, ─ сказал Литтлджон.

«Но у тебя, черт побери, нет никакого характера».

─ Вы поругались, что ли?

─ Нет, ─ ответил Литтлджон. ─ Он сказал мне, что я ему больше не нужен.

Страйк был уверен, что ему чего-то не договаривают.

─ Есть еще кое-что, ─ сказал он. ─ Что ты делал в офисе в Пасхальный понедельник?

─ Принес чеки, ─ ответил Литтлджон.

─ Пат не было на месте. Это же был официальный выходной. Никого не должно было быть в офисе.

─ Я забыл, ─ сказал Литтлджон.

Страйк стоял, прижав телефон к уху, и размышлял. Его интуиция подсказывала, что дело нечисто, но сознание возражало, что они не смогут вести все текущие дела без Литтлджона.

─ Мне нужна эта работа, ─ сказал Литтлджон, впервые заговорив без приглашения. ─ Дети устраиваются на новом месте. Мне нужно платить по ипотеке.

─ Я не люблю ложь, ─ сказал Страйк, ─ а также недомолвки.

─ Не хотел, чтобы ты считал, что я не справляюсь с работой.

Все еще хмурясь, Страйк сказал:

─ Считай это устным предупреждением. Еще раз что-нибудь от меня скроешь, и ты вылетишь.

─ Ясно, ─ сказал Литтлджон. ─ Не буду.

Страйк повесил трубку. Как бы трудно ни было сейчас найти новых сотрудников нужной квалификации, он подумал, что ему, пожалуй, снова придется начать их поиски. Какой бы ни была причина, по которой Литтлджон не упомянул о своей работе в агентстве Паттерсона, опыт Страйка как руководителя как в армии, так и за ее пределами, научил его, что там, где есть одна ложь, почти наверняка будет другая.

Телефон в его руке зазвонил. Ответив, он услышал низкий, сиплый голос Пат:

─ Звонит полковник Эдвард Грейвс.

─ Соедини, ─ сказал Страйк, который в понедельник утром оставил сообщение для родителей Александра Грейвса на старомодном автоответчике домашнего телефона.

─ Алло? ─ произнес пожилой мужской голос.

─ Доброе утро, полковник Грейвс, ─ поздоровался Страйк. ─ Корморан Страйк на связи. Спасибо, что перезвонили мне.

─ Вы детектив, да?

В голосе, произношение которого явно выдавало в собеседнике представителя высшего класса, звучало подозрение.

─ Совершенно верно. Я надеялся, что смогу поговорить с вами о Всемирной гуманитарной церкви и вашем сыне Александре.

─ Да, так было сказано в вашем сообщении. Почему вы хотите об этом поговорить?

─ Меня нанял человек, который пытается вытащить родственника из церкви.

─ Что ж, в этом вопросе мы плохие советчики, ─ с горечью произнес полковник.

Решив не говорить Грейвсу, что в курсе, насколько неудачным оказался план по освобождению Александра, Страйк продолжил:

─ Я также хотел бы спросить, готовы ли вы поговорить со мной о своей внучке Дайю.

Страйк услышал на заднем фоне голос пожилой женщины, хотя ее слов было не разобрать. Полковник Грейвс сказал:

─ Дай мне минутку, Барб.

А потом сказал Страйку:

─ Мы сами нанимали детектива. Человека по фамилии О’Коннор. Вы его знаете?

─ Нет, боюсь, что нет.

─ Возможно, ушел на пенсию… Хорошо, мы с вами поговорим.

Удивленный ответом Страйк сказал:

─ Это очень любезно с вашей стороны. Я так понимаю, вы проживаете в Норфолке?

─ В Гарвестон-холле. Вы сможете найти нас на любой карте.

─ На следующей неделе вас устроит?

Полковник Грейвс ответил, что вполне устроит, и встреча была назначена на следующий вторник.

Когда Страйк убирал телефон в карман, он увидел совершенно неожиданное зрелище. Одетые так же убого, как обычно, оба брата Франкенштейны только что вышли из своей многоэтажки, напялив парики, немного прикрывавшие их высокие лбы, что не помешало Страйку сразу же их узнать, потому что он уже привык и к их небогатому гардеробу, и к слегка шаркающим походкам. Заинтригованный этой жалкой попыткой замаскироваться, Страйк последовал за ними на автобусную остановку, где после десятиминутного ожидания братья сели в двухэтажный автобус под номером 301. Они поднялись на второй этаж, в то время как Страйк остался на нижнем, отправив сообщение Мидж о том, что Фрэнки в пути, и что он даст ей знать, где они могут встретиться для передачи наблюдения.

Сорок пять минут спустя Фрэнки сошли на остановке «Площадь Бересфорд» в Вулидже. Страйк шел следом, не сводя глаз с затылков голов с плохо сидящими на них париками. Спустя какое-то время братья остановились и надели перчатки, а затем вошли в магазин «Спорт директ». Страйк подозревал, что решение сходить в спортивный магазин подальше от своего дома было нелепой попыткой маскировки из той же оперы, что и использование париков. Поэтому, сообщив Мидж, где он находится, Страйк последовал за братьями в магазин.

Хотя он и так не считал братьев гениями, их интеллектуальный рейтинг все быстрее понижался в глазах Страйка. Младший брат то и дело поглядывал на камеры слежения. В какой-то момент его парик соскользнул, и он поправил его. Они с нарочитой беспечностью прогуливались по магазину, подбирая случайные предметы и показывая их друг другу, прежде чем направиться в секцию скалолазания. Страйк начал фотографировать.

После перешептывания Фрэнки выбрали большой моток веревки. Затем последовал тихий спор, очевидно, на тему — о достоинствах разных скальных молотков. Наконец они выбрали резиновую киянку, затем направились к кассе, оплатили товар и неторопливо вышли из магазина с громоздкими пакетами под мышками. Страйк за ними следом. Вскоре после этого братья зашли отдохнуть в «Макдоналдс». На этот раз Страйк счел нецелесообразным следовать за ними, поэтому остался на улице наблюдать за входом. Он только что отправил сообщение Мидж, чтобы ввести ее в курс дела, когда его телефон зазвонил снова. Номер Страйку был незнаком.

─ Корморан Страйк.

─ Да, ─ произнес агрессивный мужской голос. ─ Чего тебе надо?

─ Кто это? ─ спросил Страйк. Он слышал на заднем плане лязг и мужские голоса.

─ Джордан Рини. Моя сестра говорит, что ты домогаешься до моей гребаной семьи.

─ Никто не домогался, ─ сказал Страйк. ─ Я позвонил вашей бывшей жене, чтобы узнать, что...

─ Она моя не гребаная бывшая, она моя жена, так почему ты к ней пристаешь?

─ Никаких приставаний не было, ─ повторил Страйк. ─ Я пытался передать вам сообщение о том, что хочу поговорить с вами о ВГЦ.

─ За каким хреном?

─ Потому что я провожу расследование...

─ Держись, черт побери, подальше от моей жены и моей сестры, ладно?

─ У меня нет намерений приближаться ни к одной из них. Не могли бы мы поговорить?

─ Мне, твою мать, нечего рассказать. Нечего, ясно? ─ Рини теперь почти кричал.

─ Даже о свиньях? ─ спросил Страйк.

─ Какого хрена ─ почему свиньи? Кто говорит о гребаных свиньях?

─ Ваша жена сказала, что вам снятся кошмары о свиньях.

Какое-то предчувствие заставило Страйка слегка отодвинуть мобильный от уха. Конечно же, Рини взревел от гнева:

─ КАКОГО ХРЕНА ОНА ТЕБЕ ЭТО СКАЗАЛА? Я, СУКА, ПЕРЕЛОМАЮ ТЕБЕ НОГИ, ЕСЛИ ТЫ Еще РАЗ ЗАГОВОРИШЬ С МОЕЙ ГРЕБАНОЙ ЖЕНОЙ, ТЫ, ГРЕБАНЫЙ ЧЛЕНОСОС!

Последовала серия громких хлопков. Страйк предположил, что Рини колотил трубкой тюремного телефона о стену. Второй мужчина закричал:

─ ЭЙ, РИНИ! ─ за этим последовали звуки возни. Связь прервалась.

Страйк убрал мобильник обратно в карман. Целых десять минут он стоял, попыхивая электронной сигаретой и размышляя, наблюдая за дверью «Макдоналдса». Наконец, он снова достал телефон и позвонил своему старому другу Штырю.

─ Все в порядке, Бунзен? ─ произнес знакомый голос, ответив после пары гудков.

─ Как Энджел? ─ спросил Страйк.

─ Начала лечение на прошлой неделе, ─ сказал Штырь.

─ Ей удалось повидаться со своим отцом?

─ Да. Он не хотел, тупой мудак, но я его уговорил.

─ Хорошо, ─ сказал Страйк. ─ Послушай, мне нужна услуга.

─ Какая? ─ спросил Штырь.

─ Она имеет отношение к парню по имени Курт Джордан Рини.

─ И что с ним?

─ Я надеялся, что мы сможем поговорить об этом с глазу на глаз, ─ сказал Страйк. ─ Ты будешь свободен сегодня попозже? Я могу приехать к тебе.

Штырь был в прекрасном расположении духа, и, когда они договорились встретиться сегодня в хорошо известном им обоим кафе в районе Ист-Энда, Страйк повесил трубку.

33

Заблуждение было и более глубокое, все же и от него, возможно, вернуться на правый путь.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Передав Мидж наблюдение за Фрэнками, Страйк поехал на метро до станции «Бетнал Грин». Не успел он пройти и десяти метров по дороге, как в его кармане завибрировал неумолкающий сегодня телефон. Отойдя в сторону, чтобы пропустить других людей, он увидел еще одно сообщение от Бижу Уоткинс.

«Еще не освободился? А то смотри, что упускаешь»

Она прикрепила к сообщению две своих фотографии, на которых она в нижнем белье отражалась в зеркале. Страйк лишь бегло взглянул на них, прежде чем закрыть и удалить сообщение. У него не было намерения когда-либо встречаться с ней вновь, но эти фотографии могли ослабить его решимость, потому что она несомненно выглядела потрясающе в ярко-красном бюстгальтере, поясе и чулках.

«Пеличчи», расположенный на Бетнал-Грин-роуд, был типичным заведением Ист-Энда: маленькое итальянское кафе с вековой историей, в котором деревянные панели в стиле ар-деко создавали нелепое ощущение поедания картошки фри в купе «Восточного экспресса». Страйк выбрал место в углу спиной к стене, заказал кофе, затем потянулся за экземпляром «Дейли мейл», который предыдущий посетитель оставил на соседнем столике.

Пропустив обычное обсуждение референдума по Брекситу, он остановился на пятой странице, на которой была большая фотография Шарлотты с Лэндоном Дормером, оба держали бокалы с шампанским и смеялись. Подпись сообщала, что Шарлотта и ее парень присутствовали на благотворительном ужине по сбору средств в фонд Дормера. Статья, приведенная ниже, намекала на возможную помолвку.

Страйк рассматривал это фото гораздо дольше, чем фотографию Бижу. Шарлотта была одета в длинное облегающее золотистое платье и выглядела совершенно беззаботно, тонкая рука лежала на плече Дормера, длинные черные волосы уложены волнами. Соврала ли она, что больна раком, или просто храбрится? Он внимательно посмотрел на Дормера, который выглядел невозмутимо. Страйк все еще рассматривал фотографию, когда голос над ним произнес:

— Че как, Бунзен?

— Штырь, — сказал Страйк, отбросил газету на соседний стол и протянул руку, которую Штырь пожал, прежде чем сесть.

С тех пор как Страйк видел его в последний раз, Штырь отрастил бороду, которая скрывала большую часть глубокого шрама на лице, который придавал его выражению насмешливый вид. На нем были плохо сидящие джинсы и мешковатая серая толстовка. Татуировки покрывали его запястья, костяшки пальцев и шею.

— Ты болеешь? — спросил он у Страйка.

— Нет, а что?

— Ты похудел.

— Я на диете.

— А, ну да, — сказал Штырь, теперь быстро щелкая пальцами — этот нервный тик был у него с тех пор, как Страйк его знал.

— Хочешь чего-нибудь? — сказал Страйк.

— Да, я бы выпил кофе, — сказал Штырь. После того как кофе был заказан, Штырь спросил:

— А что ты хочешь от Рини?

— Ты знаешь его лично?

— Я знаю, кто он такой, — ответил Штырь, чьи обширные познания в области организованной преступности в Лондоне могли бы посрамить всю полицию. — Раньше он работал на Винсента. Мне рассказывали, за что его посадили. Глупые пиздюки чуть не убили того букмекера.

— А ты случайно не знаешь, где он сейчас?

— Да, в тюрьме Бедфорд. У меня там сейчас пара приятелей, как водится.

— Я надеялся, что ты это скажешь. У Рини есть информация, которая может помочь в одном из наших расследований, но он не хочет сотрудничать.

Штырь, казалось, не удивился тому, какой оборот принял разговор. Официантка поставила перед Штырем кофе. Страйк поблагодарил ее, так как его собеседник, похоже, не собирался этого делать, затем подождал, пока она отойдет, и спросил:

— Сколько?

— Не, услуга за мой счет. Ты помог мне с Энджел.

— Твое здоровье, Штырь. Спасибо.

— Это все?

— Да, но я хотел бы узнать твое мнение еще кое о чем.

— Тогда я хочу чего-нибудь съесть, — сказал Штырь, беспокойно оглядываясь по сторонам. — Подожди меня.

— Вот меню, — сказал Страйк, подвигая к Штырю карточку. Он давно знал, как его друг обычно добивается своего: требует, потом угрожает, независимо от того, возможно ли выполнить его просьбу. Штырь отмахнулся от меню.

— Хочу сэндвич с беконом.

Сделав заказ, Штырь снова повернулся к Страйку.

— Что еще?

— В прошлом году в Каннинг-Тауне произошла перестрелка. Парень по имени Кевин Пёрбрайт был убит выстрелом в голову из той же модели пистолета, которая использовалась в двух предыдущих перестрелках, связанных с наркотиками. Полиция нашла в его квартире наркотики и наличные. По их версии, он связался с местным дилером, но лично я думаю, что они работают по шаблону, отталкиваясь от того, какой пистолет был использован.

— Погибший парень вырос в церкви, — продолжал Страйк. — Сомневаюсь, что он знал, где достать наркотики, не говоря уже о том, чтобы начать торговать ими в таких количествах, чтобы подмять под себя местных наркобаронов. Я хотел узнать твое мнение — с профессиональной точки зрения.

— Что за пистолет?

— «Беретта 9000».

— Распространенная пушка, — сказал Штырь, пожав плечами.

— Это твои угодья, Каннинг-Таун. Ты что-нибудь слышал о молодом парне, которого застрелили в его квартире?

Принесли сэндвич Штыря. Страйк еще раз поблагодарил официантку, но Штырь не подал виду, а откусил большой кусок сэндвича и сказал:

— Не-а.

Страйк прекрасно понимал, что если нападение на Пёрбрайта было делом рук подельников Штыря, тот вряд ли признается. С другой стороны, он ожидал ответной агрессии, если бы ему показалось, что Страйк лезет в дела соратников, а этого не произошло.

— Значит, ты думаешь…?

— Подстава, не иначе, — сказал Штырь, продолжая жевать. — Уверен, что это не какая-нибудь продажная свинья?

Страйк, привыкший к склонности Штыря приписывать половину правонарушений в Лондоне коррумпированной полиции, сказал:

— Не вижу причин, по которым полиция желала бы смерти именно этому парню.

— Может, у него было что-то на копа, а? Моя тетя до сих пор считает, что в Дуэйна стрелял коп.

Страйк вспомнил двоюродного брата Штыря, Дуэйна, который, как и Пёрбрайт, был застрелен, а его убийца так и не был пойман. Несомненно, тете Штыря было легче всего свалить еще одну смерть на полицию, учитывая, что ее второй сын погиб во время побега от копов. По крайней мере, половина большой семьи Штыря в той или иной степени была вовлечена в преступную деятельность. Поскольку Дуэйн состоял в банде с тринадцати лет, Страйк считал, что есть много людей, которые могли бы разделаться с ним с большей вероятностью, чем полиция, но он был достаточно тактичен, чтобы не высказывать этого мнения.

— Люди, на которых Пёрбрайт собирал материалы, определенно не были полицейскими.

Страйк пытался убедить себя, что не хочет сэндвич с беконом, такой же, как поедал Штырь. Пахло очень вкусно.

— Рини боится свиней, — сказал Страйк. — Животных, я имею в виду.

— Да? — сказал Штырь, слегка заинтересовавшись. — Не думаю, что нам удастся провезти свинью в Бедфорд, Бунзен.

Пока Страйк смеялся, его мобильный снова зазвонил, и он увидел номер Люси.

— Привет, Люси, как дела?

— Стик, Тед записался на прием к терапевту на этой неделе в пятницу.

— Окей, я буду там.

— Правда? — сказала Люси, и он услышал в голосе недоумение, что в кои-то веки он не сказал, что проверит свой ежедневник, и не стал раздражаться, что его просят назначить дату.

— Да, я же сказал, я приду. Во сколько?

— В десять.

— Хорошо, я приеду туда в четверг, — сказал Страйк, — позвоню Теду и скажу, что поеду с ним.

— Это так мило с твоей стороны, Стик.

— Брось, — сказал Страйк, которого совесть продолжала мучить после недавних откровений Люси. — Это меньшее, что я могу сделать. Слушай, я сейчас занят. Я позвоню тебе позже, хорошо?

— Да, конечно.

Люси отключилась.

— Все в порядке? — спросил Штырь.

— Да, — сказал Страйк, убирая телефон в карман. — Ну, возможно, у моего дяди деменция, я не знаю. У брата моей мамы, — добавил он.

— Да? — сказал Штырь. — Мне жаль это слышать. Чертова сука, деменция. Мой старик тоже страдал от нее.

— Не знал этого, — сказал Страйк.

— Да, — сказал Штырь. — На ранней стадии. Когда я видел его в последний раз, он понятия не имел, кто я такой. А, впрочем, у него было так много детей, что он едва мог вспомнить, кто я, даже когда он не был дряхлым, старый похотливый ублюдок. А почему у тебя нет детей? — спросил Штырь, как будто эта мысль только что пришла ему в голову.

— Я их не хочу, — сказал Страйк.

— Ты не хочешь детей? — спросил Штырь, его тон наводил на мысль, что это было похоже на нежелание дышать.

— Нет, — сказал Страйк.

— Ты жалкий ублюдок, — сказал Штырь, с недоверием глядя на Страйка. — Дети — вот из-за чего все это. Черт возьми, посмотри на свою маму. Вы трое были для нее всем.

— Да, — автоматически ответил Страйк. — Ты прав.

— Ты бы видел Алиссу, когда Энджел заболела. Это чертова любовь, чувак.

— Да… ну, передай ей мои самые лучшие пожелания, окей? И Энджел.

Страйк поднялся на ноги со счетом в руке.

— Спасибо, Штырь. Мне нужно идти. Работы много.

Заплатив за кофе и сэндвич с беконом, Страйк направился обратно по Бетнал-Грин-роуд, погруженный в свои не совсем продуктивные мысли.

«Вы трое были для нее всем».

Страйк никогда не думал о том, что у Леды было трое детей, но его старый друг напомнил ему о существовании человека, о котором Страйк вспоминал, наверное, не чаще одного раза в год: о младшем сводном брате, который был результатом брака его матери с ее убийцей. Мальчик, которому родители дали предсказуемо эксцентричное имя Свитч, родился незадолго до отъезда Страйка в Оксфордский университет. Тот буквально ничего не почувствовал к пищащему малышу, даже когда счастливая Леда настояла на том, чтобы ее старший сын взял на руки своего брата. Самым ярким воспоминанием Страйка о том времени было его собственное чувство ужаса от того, что он оставил Леду в сквоте с ее становившимся все более неуравновешенным и агрессивным мужем. Ребенок был лишь дополнительным осложнением, навсегда запятнавшим себя клеймом сына Уиттакера. Его сводному брату только исполнился год, когда умерла Леда, и его усыновили дедушка и бабушка по отцовской линии.

Он не испытывал никакого любопытства по поводу нынешнего местонахождения Свитча и не желал с ним знакомиться. Насколько он знал, Люси чувствовала то же самое. Но тут же Страйк поправил себя: он не знал, что чувствует Люси. Возможно, Свитч был одним из сводных братьев и сестер, с которыми она поддерживала связь, скрывая это от старшего брата, который самонадеянно полагал, что знает о ней все.

Страйк вернулся на станцию «Бетнал Грин», испытывая чувство вины и тревоги. Он бы позвонил Робин, если бы она была свободна, но не для того, чтобы надоедать ей своими личными проблемами, а чтобы сообщить, что Штырь готов помочь развязать язык Джордану Рини, что Штырь тоже считает, что полиция ошибается в деле об убийстве Пёрбрайта, и что братья Фрэнки, нелепо замаскировавшись, отправились покупать веревку. И снова тот факт, что она была недоступна и, скорее всего, будет недоступна в обозримом будущем, заставил его осознать, насколько звук ее голоса вообще поднимает его настроение. Он все больше понимал, насколько сильно он, весь из себя такой самодостаточный, полагался на то, что она всегда рядом и всегда на его стороне.

34

Хаос рассматривается не как распад созданного, а как бесконечность, как возможность бесконечного творчества все вновь и вновь.Не как нечто отрицательное выступает здесь хаос, а как среда, в которой может быть создано нечто совершенно новое.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Робин жаждала одиночества, сна и еды, но распорядок дня на ферме Чапмена был составлен так, чтобы предоставлять как можно меньше этих благ, и у некоторых неофитов начали сдавать нервы. Робин была свидетелем того, как Тайо Уэйс отругал зеленоволосую Пенни Браун за то, что она уронила большую стопку чистых сложенных простыней, которые она несла через двор. Бекка Пёрбрайт быстро повела Огненную группу к загону для свиней, но не успела помешать им увидеть, как Пенни разрыдалась.

С разной степенью искусности в критику материализма и социального неравенства, которой забрасывали новичков, начали проникать апокалиптические нотки. Отсутствие контактов с внешним миром усилило ощущение пребывания в бункере, в который членам церкви регулярно доставляли новости об ужасах сирийской войны и медленной гибели всей планеты. Эти собрания пронизывало ощущение необходимости срочно решать проблему: только пробудившиеся могут предотвратить глобальную катастрофу, потому что люди из «пузыря» продолжали, эгоистично и апатично, ускорять гибель человечества.

Папа Джей и ВГЦ теперь открыто назывались первой надеждой мира. Хотя Уэйс больше не появлялся после первого ужина, Робин знала, что он все еще на ферме, потому что члены церкви часто упоминали об этом факте тихим, благоговейным голосом. Редкость его появлений, казалось, скорее подпитывала, чем умаляла обожание его последователей. Робин предположила, что он скрывался в фермерском доме и ел отдельно от членов церкви, которые, несмотря на заявленную приверженность церкви к органической и выращенной без нанесения вреда экологии еде, питались в основном дешевой лапшой быстрого приготовления с небольшим количеством белка в виде вареного мяса и сыра.

В среду утром Мазу Уэйс, которую, в отличие от своего мужа, часто можно было увидеть «парящей» по двору, провела в храме совместный семинар с Огненной и Деревянной группой. На центральной пятиугольной сцене были кругом расставлены лакированные стулья, и когда все заняли свои места, Мазу произнесла краткую речь о необходимости духовной смерти и возрождения, которые, по ее словам, произойдут только когда прошлая боль и заблуждения будут приняты, исцелены или отброшены. Затем она предложила членам группы рассказать о несправедливости и жестокости, причиняемой им членами семьи, партнерами или друзьями.

С небольшой помощью люди начали добровольно делиться своими историями. Молодой член Деревянной группы по имени Кайл, худощавый и нервный на вид, подробно рассказал о гневе своего отца, узнавшего, что его сын — гей. Рассказав, что его мать встала на сторону своего мужа, Кайл не выдержал и заплакал. Остальная часть группы забормотала слова поддержки и сочувствия, пока Мазу сидела молча, а когда Кайл закончил свой рассказ, она подвела итог, искореняя все слова, относящиеся к семейным отношениям, заменой на термины «живая собственность» и «материалистическое обладание», а затем сказала:

— Благодарю, что у тебя хватило смелости поделиться своей историей, Кайл. Чистые духом неуязвимы для материалистического вреда. Желаю тебе скорейшей смерти твоего ложного «я». Когда это произойдет, уйдут и твоя боль, и страдания.

Один за другим начали рассказывать остальные члены группы. Некоторые явно боролись с глубокой болью, вызванной отношениями или их отсутствием, но Робин подозревала, что некоторые слишком углублялись и даже преувеличивали травму, чтобы лучше вписаться в группу. Когда Мазу пригласила ее внести свой вклад, Робин рассказала историю своей отмененной свадьбы и разочарования ее семьи, а также призналась, что отказ жениха застал ее врасплох, учитывая, что она бросила работу, чтобы отправиться с ним в путешествие после свадьбы.

Собравшиеся в кругу, многие из которых уже прослезились, рассказав свои собственные истории, сочувствовали и сопереживали, но Мазу сказала Робин, что придавать значение профессиональной деятельности — значит потворствовать системам контроля, увековеченным в «мире-пузыре».

— Чувство идентичности, основанное на работе или любых других атрибутах «мыльного пузыря», по своей сути материалистично, — сказала она. — Когда мы решительно отвергаем вожделения эго и начинаем подпитывать дух, обиды исчезают и появляется истинное «я», которое больше не беспокоится о том, что из его жизни исчезли существа в статусе живой собственности.

Мазу повернулась напоследок к худенькой девушке с лицом в форме сердечка, которая упорно молчала. Ее руки были сложены на груди, ноги скрещены, одна нога закинута на другую.

— Не хочешь ли поделиться с группой тем, как ты пострадала от материалистического обладания?

Девушка ответила слегка дрожащим голосом:

— Я не страдала.

Темные, криво посаженные глаза Мазу задумчиво смотрели на нее.

— Совсем не страдала?

— Мне никто не причинял боли.

По мнению Робин, девушка была подростком. Лицо ее слегка покраснело под придирчивыми взглядами остальных.

— Моя семья никогда не делала мне ничего плохого, — сказала она. Я знаю, что с некоторыми людьми здесь случались ужасные вещи, но со мной — нет, — повторила она, пожав угловатыми плечами.

Робин почувствовала неприязнь группы к девушке так же ясно, как если бы они открыто заговорили, и напрасно мысленно умоляла девушку молчать.

— И я не думаю, что правильно называть родителей, любящих своих детей, «материалистами-собственниками», — проговорила она. — Извините, но я так не думаю.

Теперь одновременно заговорили сразу несколько членов группы, включая Амандипа. Мазу вмешалась и жестом предложила Амандипу продолжать одному.

— Во всех традиционных семьях существует система власти, — говорил он. — Ты не можешь отрицать, что нет принуждения и контроля, даже если они применяются из лучших побуждений.

— Ну, маленьким детям нужны границы, — сказала девушка.

На этот раз одновременно говорили почти все члены группы, некоторые явно рассердились. Вивьен, девушка с черными взъерошенными волосами, которая обычно старалась выглядеть как можно представительнее, заговорила громче всех, и остальные замолчали, чтобы дать ей возможность продолжить.

— То, что ты называешь «границами» — является оправданием насилия, в случае моей семьи это было жестокое обращение, и когда ты говоришь подобные вещи, ты не просто обесцениваешь опыт людей, которые пострадали, очень пострадали от желания родителей контролировать их, — Кайл энергично кивал, — ты увековечиваешь и поддерживаешь те самые проклятые системы контроля, от которых некоторые из нас пытаются убежать, ясно? Если ты не пострадала, что ж, задирай нос, но, может быть, послушаешь и поучишься у тех, кто пострадал, да?

В ответ раздался шепот в знак согласия с Вивьен. Мазу ничего не сказала, предоставив группе самой разбираться с инакомыслящим. Впервые Робин показалось, что на лице женщины появилась искренняя улыбка.

В тот день девушка с лицом в форме сердца подверглась открытой травле со стороны других членов Огненной группы. Робин, которая жалела, что не может пробормотать несколько добрых слов в знак поддержки, последовала примеру большинства и игнорировала девушку.

Их двадцатичетырехчасовой пост начался в среду вечером. На ужин Робин получила только чашку горячей воды с лимоном. Оглядев остальных новичков, она поняла, что постились только Огненная, Деревянная и Земляная группы, а Металлической и Водной группам подали обычную кашу из вареных овощей и лапши. Робин подумала, что вряд ли все члены Металлической и Водной группы могли массово провалить проверку здоровья у доктора Чжоу. Судя по едва слышным комментариям ее товарищей, сидевших неподалеку, Робин поняла, что они считают себя более достойными, чем те, кого кормят, и, похоже, считают предстоящие сутки вынужденного голодания признаком оказанной чести.

На следующий, седьмой день своего пребывания на ферме, Робин проснулась после нескольких часов сна, нарушенного муками голода. Сегодня ночью она должна была найти пластиковый камень на границе фермы, и мысль об этом вызывала у нее одновременно волнение и страх. Она еще не пробовала выходить из общежития ночью и боялась не только быть пойманной по дороге в лес, но и не найти в темноте нужное место.

После завтрака, который для трех постящихся групп состоял из еще одной чашки горячей воды с лимоном, все новички во второй раз после распределения по группам по прибытии воссоединились и под руководством служителей церкви прошли в левое крыло фермерского дома. Внутри оказалось пустое, вымощенное камнем пространство, в центре которого находилась крутая деревянная лестница, ведущая в подвал.

Внизу была облицованная деревянными панелями комната, которая, по расчетам Робин, тянулась почти на всю длину дома. Две двери с левой стороны показывали, что подвальное помещение простирается еще дальше, чем можно было увидеть. В противоположном от лестницы конце находилась сцена перед экраном, почти таким же большим, как в храме на Руперт-корт. Приглушенное освещение исходило от прожекторов, а пол был покрыт тростниковыми циновками. Новичкам было велено сесть на пол лицом к сцене с экраном, и Робин невольно ощутила себя снова в начальной школе. Некоторые из неофитов уже с трудом могли подчиниться приказу, в том числе и Уолтер Фёрнсби, который, опустившись на пол, чуть не упал на своего соседа.

Как только все расселись по местам, свет над головой погас, оставив лишь точечное освещение сцены.

В свете прожекторов на сцену вышел Джонатан Уэйс, одетый в длинную оранжевую мантию, красивый, длинноволосый, с ямочкой на подбородке и голубыми глазами. В зале раздались аплодисменты, причем не только среди прихожан, но и среди новичков. Через промежуток между людьми слева от себя Робин увидела взволнованное, раскрасневшееся лицо овдовевшей Мэрион Хаксли, которая была так явно влюблена в Уэйса. Амандип был одним из тех, кто аплодировал сильнее всех.

Джонатан улыбнулся своей обычной самоуничижительной улыбкой, жестом попросил толпу успокоиться, затем сжал руки вместе, поклонился и сказал:

— Я благодарю вас за вашу службу.

— И я за твою, — хором ответили новички, кланяясь в ответ.

— Это не просто слова, — сказал Уэйс, улыбаясь всем присутствующим. Я искренне благодарен вам за то, что вы дали нам на этой неделе. Вы пожертвовали своим временем, энергией и физической силой, чтобы помочь нам здесь, на ферме. Вы помогли собрать средства для наших благотворительных проектов и начали исследовать свою собственную духовность. Даже если вы не пойдете с нами дальше, вы принесли по-настоящему долговременную пользу — для нас, для себя и для жертв материалистического мира.

— А теперь, — сказал Уэйс, и его улыбка угасла, — давайте поговорим об этом мире.

Из скрытых динамиков зазвучала зловещая органная музыка. Экран за спиной Уэйса ожил. Новички увидели, как на экране последовательно сменяют друг друга кадры с главами государств, богатыми знаменитостями и правительственными чиновниками, а Уэйс начал рассказывать о недавно просочившихся в прессу конфиденциальных документах оффшорной юридической фирмы — так называемые «Панамские документы»53, новости о которых Робин видела еще до приезда на ферму Чапмена.

— Мошенничество... клептократия... уклонение от уплаты налогов... нарушение международных санкций, — говорил Уэйс, держа в руках микрофон. — Мерзкая мировая материалистическая элита предстает во всей своей двуличности, скрывая богатства, лишь малая толика которых могла бы решить большинство мировых проблем...

На экране обвиняемые в сокрытии доходов короли, президенты и премьер-министры улыбались и махали руками с трибун. Знаменитые актеры улыбались радостно с красных дорожек и сцен. Нарядно одетые бизнесмены отмахивались от вопросов журналистов.

Уэйс начал бегло и яростно говорить о лицемерии, самовлюбленности и жадности. Он противопоставлял озвучиваемые лозунги и настоящие поступки. Глаза голодной, измученной аудитории следили за тем, как он ходит по сцене взад и вперед. В зале было жарко, а пол, покрытый циновками, был неудобен.

Затем фортепиано меланхолично заиграло фоном к кадрам с бездомными, просящими милостыню у входов в самые дорогие лондонские магазины, потом — с опухшими и умирающими от голода в Йемене детьми, затем с людьми, разорванными и искалеченными сирийскими бомбами. Вид маленького мальчика, покрытого кровью и пылью, впавшего в почти оцепенелое состояние, когда его поднимали в машину скорой помощи, заставил глаза Робин наполниться слезами. Уэйс тоже плакал.

Поющие хором голоса и стук барабанов сопровождали кадры катастрофических изменений климата и загрязнения окружающей среды: разрушающиеся ледники, белые медведи, пробирающиеся между тающими льдинами, аэросъемки уничтожения тропических лесов, а теперь эти кадры перемежались с напоминаниями об олигархах во власти, с их машинами и залами заседаний. Искалеченные дети, которых выносят из рухнувших зданий, контрастировали с кадрами многомиллионных свадеб знаменитостей. Селфи из частных самолетов сменялись душераздирающими кадрами урагана «Катрина» и цунами в Индийском океане. Лица людей, сидящих в темноте вокруг Робин, были ошеломлены, многие плакали, а Уэйс уже не был тем мягким, самокритичным человеком, которого они видели ранее, он кричал от ярости, гневно взирая на экран и мировую продажность.

— И все это можно остановить, если только пробудить достаточное количество людей ото сна, в котором они идут к своей гибели! — кричал он. —Враг и его агенты преследуют мир, который должен пробудиться от дремы или погибнуть! И кто их разбудит, если не мы?

Музыка медленно стихла. Изображения исчезали с экрана. Теперь Уэйс стоял, затаив дыхание, видимо, измученный долгой речью, лицо его было в слезах, голос охрип.

— Вы, — слабо сказал он, протягивая руки к сидящим на полу перед ним, — были призваны. Вы были избраны. И сегодня у вас есть выбор. Остаться частью этой системы или отделиться. Отделиться и бороться.

— Сейчас будет небольшой перерыв, — сказал Уэйс, когда свет стал ярче. — Нет-нет, — сказал он, когда раздались аплодисменты. — В том, что я вам сейчас показал, нет ничего радостного. Нечему аплодировать.

Аплодисменты покорно стихли. Робин отчаянно хотела глотнуть свежего воздуха, но, когда Уэйс исчез, служители церкви открыли дверь слева во вторую обшитую панелями комнату без окон, в которой была разложена холодная еда.

Новое помещение было сравнительно тесным. Дверь в лекционный зал была закрыта, что усиливало ощущение клаустрофобии. Постящихся направили к столу, на котором стояли фляги с горячей водой и лимонные дольки. Некоторые новички предпочитали сидеть, прислонившись спиной к стене, поедая бутерброды и попивая горячую воду. Очереди образовались еще у двух дверей, ведущих в туалеты. Робин была уверена, что они провели в аудитории все утро. Девушка с лицом в форме сердца, которая накануне в храме бросила вызов Мазу, сидела в углу, опустив голову на руки. Робин беспокоилась за Уолтера, профессора философии, который неуверенно стоял на ногах, его лицо было белым и потным.

— Вы в порядке? — тихо спросила она его, когда он прислонился к стене.

— Все хорошо, хорошо, — улыбнулся он, сжимая в руках свою кружку. — Дух остается сильным!

В конце концов, дверь в аудиторию снова открылась. Было уже темно, и люди, спотыкаясь и шепча извинения, пытались найти свободное место.

Когда, наконец, все расселись по местам, Джонатан Уэйс снова появился перед присутствующими. Робин была рада видеть его улыбающимся. Она не хотела, чтобы ее еще больше изводили речами.

— Вы заслужили передышку, — сказал Уэйс под облегченный смех аудитории. — Настало время медитации и пения мантры. Займите удобное положение. Глубокий вдох. На вдохе поднимите руки над головой... медленно опустите их... отпустите дыхание. И «Лока Самаста Сукхино Бхаванту... Лока Самаста Сукхино Бхаванту…».

Думать во время пения было невозможно, чувство страха, вины и ужаса постепенно уходило, Робин чувствовала, что растворяется в оглушительном пении, которое эхом отражалось от деревянных стен, обретая собственную силу, существующую независимо от певцов, некую развоплощенную энергию, вибрирующую в стенах и в ее собственном теле.

Пения продолжались дольше, чем когда-либо прежде. Робин чувствовала, что у нее пересохло во рту, и смутно осознавала, что близка к обмороку, но мантра каким-то образом поддерживала ее, позволяя терпеть голод и боль.

Наконец Уэйс, улыбаясь, объявил конец мантры, и Робин, несмотря на слабость и духоту, ощутила счастье и эйфорию, которые всегда давали ей пения.

— Вы, — тихо сказал Уэйс, его голос стал еще более хриплым и надтреснутым, чем прежде, — замечательные.

И, вопреки собственной воле, Робин почувствовала необъяснимую гордость от похвалы Уэйса.

— Необыкновенные люди, — сказал Уэйс, снова расхаживая перед ними взад-вперед. — И вы даже не представляете себе это, не так ли? — сказал он, улыбаясь, глядя в поднятые на него лица. — Вы не понимаете, кем являетесь. Поистине замечательная группа новичков. Мы заметили это с момента вашего прибытия. Члены церкви говорили мне: «Они особенные. Возможно, это те, кого мы ждали».

— Мир стоит на краю пропасти. Времени почти не осталось, грядет Армагеддон. Враг, возможно, и побеждает, но Благословенное Божество еще не отказалось от нас. Доказательство? Оно послало к нам вас — и с вами у нас может появиться шанс.

— Оно уже говорило с вами, используя имеющиеся в ЕГО распоряжении средства, сквозь шум материалистического мира. Вот почему вы здесь.

— Но на этой неделе вы дышали чистым воздухом. Шум утих, и вы видите и слышите яснее, чем раньше. Настало время для знака от Божества. Сейчас настал момент, когда вы можете по-настоящему увидеть. Чтобы по-настоящему понять.

Уэйс опустился на колени. Он закрыл глаза. Новички смотрели на него, как завороженные, и он произнес звонким голосом:

— Благословенное Божество, если тебе угодно, пошли нам своего посланника. Пусть Утонувший пророк придет к нам, сюда, и докажет, что есть жизнь после смерти, что чистый духом живет независимо от материального тела, что награда за служение — жизнь вечная. Благословенное Божество, я верю, что эти люди достойны. Отправь Дайю к нам сейчас же.

В темной жаркой комнате воцарилась полная тишина. Глаза Уэйса были по-прежнему закрыты.

— Благословенное божество, — прошептал он, — пусть она придет.

По комнате прошелся общий вздох.

На сцене из воздуха появилась прозрачная голова девочки. Она улыбалась.

Робин, встревоженная, оглянулась через плечо в поисках проектора, но луча света не было, а стена была сплошной. Она снова повернулась лицом к авансцене, сердце ее учащенно билось.

У улыбающейся призрачной фигуры росло тело. Появились длинные черные волосы и длинное белое платье. Она подняла руку и по-детски помахала толпе. Несколько человек помахали ей в ответ. Большинство выглядело испуганным.

Уэйс открыл глаза.

— Ты пришла к нам, — сказал он.

Дайю медленно повернулась к нему лицом. Они могли видеть ее насквозь: Уэйс стоял на коленях позади нее и улыбался сквозь слезы.

— Спасибо, — всхлипывая, сказал Уэйс. — Я не зову тебя обратно из эгоистических соображений, ты же знаешь… но хотя бы увидеть тебя...

Он сглотнул.

— Дайю, — прошептал он, — они готовы?

Дайю медленно повернулась лицом к толпе. Пробежалась взглядом по новичкам. Улыбнулась и кивнула.

— Я так и думал, — сказал Уэйс. — Иди, малышка.

Дайю поднесла руку ко рту и, казалось, послала воздушный поцелуй новичкам. Постепенно она стала исчезать из виду, и на мгновение в темноте промелькнуло только ее лицо. Затем она исчезла.

Наблюдатели были абсолютно неподвижны. Никто не говорил, никто не обращался к соседу, чтобы обсудить только что увиденное. Уэйс поднялся на ноги, вытирая глаза рукавом мантии.

— Она возвращается из Рая, когда понимает, что нужна нам. Она подшучивает над своим глупым Папой Джеем. Она понимает, что вы слишком особенные, чтобы позволить вам просто уйти. А теперь, — тихо сказал Уэйс, — прошу вас следовать за мной в храм.

35

Наверху сильная черта. Какие могут быть дороги на небе?!

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Когда зажегся свет, новички поднялись на ноги. Уэйс спустился и прошел мимо, обращаясь к некоторым людям по имени, хотя они не были представлены ему. Те, кому была оказана такая честь, выглядели ошеломленными.

— Ровена, — он улыбнулся Робин. — Мне рассказывали — какая ты замечательная.

— Спасибо, — едва слышно произнесла Робин, позволяя ему взять себя за руки.

Окружающие смотрели на Робин с завистью и растущим уважением, а Уэйс пошел дальше, направляясь обратно вверх по лестнице в фермерский дом.

Новички последовали за ним. Когда Робин почти взошла на самый верх лестницы, она увидела за окнами закат: они провели весь день в темном, душном помещении. Она изнывала от голода, а ее тело болело от физической усталости и от сидения на неудобном полу.

Затем до ее ушей донеслись громкие звуки рок-музыки, доносившиеся из динамиков во дворе. Между фермерским домом и храмом стояли выстроенные в два ряда члены церкви. Они пели, хлопая в ладоши в ритм песни. Когда Робин вышла на наполненный влагой вечерний воздух, послышался припев:

«Мне не нужно, чтобы кто-то рассказывал мне о рае,

Я смотрю на свою дочь и верю…»54

Робин шла со своими товарищами-неофитами между рядами поющих прихожан. Капли дождя упали на ее лицо, и она услышала раскаты грома, перекрывающие музыку.

«Иногда мне трудно дышать, Господи,

На дне морском, да, да…»

Уэйс повел новичков вверх по ступеням в храм, который теперь был освещен множеством лампад и свечей.

Центральная пятиугольная сцена превратилась в пятигранный бассейн. Робин поняла, что бассейн был там все это время, под тяжелой черной крышкой. Вода внизу казалась угольно-черной из-за темных бортов. Мазу стояла лицом к ним, отражаясь в воде, словно в темном зеркале. В этот раз на ней была не оранжевая, а белая длинная мантия, такая же, как у ее дочери на потолке над ними. Уэйс поднялся по ступенькам и встал рядом с Мазу.

Песня стихла после того, как все — и члены церкви, и новички — вошли в храм. Двери с громким стуком захлопнулись. Те, кто привел неофитов в фермерский дом, шепотом проинструктировали их встать лицом к бассейну, а затем расселись на сиденья, размещенные рядом.

Опустошенная от голода и боли, вспотевшая и эмоционально выжатая, Робин думала только о том, как прекрасна прохладная вода. Было бы чудесно погрузиться под воду, ощутить в одиночестве несколько мгновений умиротворения.

— Сегодня вечером, — сказал Джонатан Уэйс, — вы можете свободно выбрать. Вы можете остаться с нами или вернуться в материалистический мир. Кто из вас сделает шаг вперед и войдет в бассейн? Переродитесь сегодня вечером. Очистите себя от ложного «я». Выйдите из очищающей воды такими, какие вы есть на самом деле. Кто из вас готов сделать этот первый, необходимый шаг к тому, чтобы стать чистым духом?

Пару секунд никто не двигался. Затем Амандип протиснулся мимо Робин.

— Я это сделаю.

Наблюдавшие за происходящим члены церкви взорвались радостными возгласами и аплодисментами. Джонатан и Мазу, сияя, протянули друг другу руки. Амандип прошел вперед, поднялся по ступенькам к краю бассейна, и Джонатан с Мазу неслышно дали ему какие-то инструкции. Он снял кроссовки и носки, а затем шагнул вперед в бассейн и ненадолго ушел под воду. Когда он вынырнул, его очки съехали в сторону, но Амандип вовсю смеялся. Радостные возгласы и аплодисменты членов церкви эхом разнеслись по храму, пока Джонатан и Мазу помогали выбраться из бассейна Амандипу, его спортивный костюм стал тяжелым от воды. Он забрал свои кроссовки и носки, и пара прихожан увела его через дверь в заднюю часть храма.

Следующим прыгнул в бассейн Кайл. Когда он вынырнул, послышалась такая же восторженная реакция, как и в честь Амандипа.

Робин решила, что больше не хочет ждать, и протиснулась между другими новичками, чтобы оказаться в первых рядах группы.

— Я хочу присоединиться, — сказала она под новый шквал одобрительных возгласов.

Она прошла вперед, поднялась по ступенькам, затем сняла носки и кроссовки. По знаку Джонатана она шагнула в бассейн, оказавшийся, к ее удивлению, глубоким, и погрузилась в холодную воду. Ее ноги нащупали дно, и она оттолкнулась вверх. Великолепная тишина была нарушена, когда она вынырнула на поверхность под громкие хлопки и крики одобрения.

Джонатан Уэйс помог ей выбраться. Спортивный костюм Робин насквозь промок, мокрые волосы падали ей на глаза. Улыбающийся Тайо Уэйс вручил ей носки и кроссовки, а также лично проводил ее в заднюю часть храма, в комнату, где уже одетые в чистые, сухие спортивные костюмы Амандип и Кайл вытирали полотенцами свои волосы, оба явно находились в приподнятом настроении. На деревянных скамьях, которые тянулись вдоль стен, лежали в ожидании новых владельцев стопки чистых, аккуратно сложенных спортивных костюмов. На противоположной стене находилась дверь, которая, как знала Робин, вела наружу.

— Держи, — сказал улыбающийся Тайо, протягивая Робин полотенце. — Бери спортивный костюм и переодевайся.

Когда Робин сняла свою толстовку, Амандип и Кайл вежливо отвернулись, прекрасно сознавая, что ее нижнее белье тоже насквозь промокло, но Тайо открыто наблюдал за ней, ухмыляясь.

— Как ты думаешь, сколько еще человек присоединится? — Амандип спросил у Тайо.

— Посмотрим, — сказал Тайо, не сводя глаз с Робин, когда она пыталась сидя снять мокрые штаны и натянуть сухие так, чтобы никто не увидел ее просвечивающиеся трусики. — Нам нужны все, кого мы сможем найти. Это борьба добра со злом, простая и без прикрас... Мне пора возвращаться, — добавил Тайо, когда Робин, уже одетая, начала натягивать носки.

— Я не могу в это поверить, — сказал едва дыша Амандип, когда дверь за Тайо закрылась. — Я приехал сюда, думая: «Это место для сумасшедших. Это культ». Я собирался написать статью для своей студенческой газеты. А теперь… Я сам вступил в этот чертов культ.

Он начал безудержно смеяться, и Кайл с Робин вслед за ним.

В течение следующих тридцати минут в подобном состоянии, близкому к истерическому смеху, входило в комнату все больше и больше людей. Слегка пошатываясь, вошел потрясенный Уолтер Фёрнсби, за ним сразу же последовала Пенни Браун, чьи зеленые волосы облепили ее лицо, как водоросли. Появилась дрожащая, явно дезориентированная и все время хихикающая Мэрион Хаксли. Вскоре помещение было заполнено людьми, взволнованно обсуждающими материализацию Дайю в подвале и утверждающими, как они горды тем, что присоединились к церкви.

Затем прошло десять минут, и никто больше не появлялся. Проведя в уме быстрый подсчет, Робин поняла, что в зале должно было остаться пять-шесть человек, включая девушку с лицом в форме сердечка, которая отказалась критиковать свою семью при Огненной группе, и блондинку, подругу Пенни. Сейчас Пенни встревоженно оглядывалась и больше не смеялась. Прошло еще десять минут, и затем открылась дверь.

— Сюда, — позвал их Уилл Эденсор и повел новых членов церкви из храма в обеденный зал.

Уже стемнело, и у Робин все тело и голова под еще мокрыми волосами покрылись мурашками. Пенни Браун продолжала с тревогой оглядываться в поисках подруги, которая приехала с ней на ферму Чапмена.

Вновь присоединившиеся члены церкви вошли в столовую под бурные овации прихожан, которые, очевидно, покинули храм раньше них. Судя по всему, в те часы, когда новички были заперты в подвале под фермерским домом, в столовой кипела бурная деятельность, потому что теперь со стропил свисали алые и золотые бумажные фонарики, похожие на те, что раскачивались на ветру на Уордор-стрит, и чувствовался аппетитный запах жареного мяса. Кухонные работники уже сновали между столами, перемещая свои огромные металлические чаны.

Робин опустилась на ближайшее свободное сиденье и сделала глоток из стоявшего перед ней стаканчика с водопроводной водой.

— Поздравляю, — раздался тихий голос у нее за спиной, и она увидела бритоголовую Луизу, которая толкала перед собой чан с блюдом, запах которого напоминал карри с курицей. Луиза положила порцию на оловянную тарелку Робин, добавив пару ложек риса.

— Спасибо, — с благодарностью произнесла Робин. Луиза слабо улыбнулась и отошла в сторону.

Нельзя было назвать это карри самым лучшем в мире, но это, безусловно, было самое аппетитное и сытное блюдо, которое Робин ела с момента своего приезда на ферму Чапмена, и с самым большим содержанием белка. Она ела очень быстро, так отчаянно нуждаясь в калориях, что не могла тщательно пережевывать. Как только с карри было покончено, ей дали миску йогурта, смешанного с медом, и это было лучшее, что она пробовала за всю неделю.

Атмосфера праздника наполнила зал. Смеха было гораздо больше, чем обычно, и Робин догадалась, что его причиной стало какое-никакое, но пиршество. Робин заметила, что теперь к главному столу присоединилась одетая в оранжевую мантию Ноли Сеймур, и впервые Робин поняла, что актриса, должно быть, входит в число Глав церкви. Рядом с Ноли сидели двое мужчин средних лет, тоже в оранжевых одеждах. На расспросы Робин сидевший рядом молодой человек ответил, что один из мужчин был мультимиллионером, сколотившим состояние в упаковочном бизнесе, а другой — членом парламента. Робин запомнила имена обоих мужчин, чтобы указать их в своем письме Страйку.

После того, как большинство людей закончили трапезу, в обеденный зал под новые одобрительные возгласы вошли Джонатан и Мазу Уэйсы. Не было видно девушки с лицом в форме сердечка или других новичков, которые не вошли в бассейн, и Робин спрашивала себя, куда они делись, держали ли их где-нибудь без еды и было ли длительное отсутствие Уэйсов вызвано последней попыткой убедить их.

Она боялась, что Папа Джей опять начнет говорить, но вместо этого, когда Уэйсы заняли свои места, из динамиков снова зазвучала музыка и взмахом своей руки Уэйс, казалось, дал понять, что с формальностями теперь покончено и пришло время веселиться. По обеденному залу разнеслись звуки старой песни группы «R.E.M.», и некоторые прихожане церкви, впервые за бог весть сколько времени отведавшие мяса, встали, чтобы потанцевать.

«Это конец света, каким мы его знаем

И я чувствую себя прекрасно…» 55

36

Сильная черта на третьем месте. Связанному беглецу будет болезнь, опасность.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Вечеринка продолжалась уже как минимум два часа. Джонатан Уэйс спустился от верхнего стола под восторженные крики и начал танцевать с несколькими девочками-подростками.

Миллионер-упаковщик тоже начал танцевать, двигаясь, как человек, чьи суставы нуждаются в смазке, и влился в группу вокруг Уэйса. Робин продолжала сидеть на своей деревянной скамейке, вымученно улыбаясь, но не желая ничего, кроме как вернуться в общежитие. Прием нормальной пищи после поста, громкая музыка, боль в мышцах после долгого дня сидения на жестком полу — все это усугубляло ее усталость. Наконец она услышала первые такты песни «Heroes» и с уверенностью поняла, что вечер подходит к концу, как если бы она услышала в новогоднюю ночь начало песни «Auld Lang Syne»56. Она старалась подпевать и выглядеть счастливой, и ее терпение было вознаграждено, когда, наконец, под моросящий дождь, начавшийся во время трапезы, все стали расходиться по общежитиям, за исключением таких работяг, как Луиза, которые остались убирать со столов.

Несмотря на глубокую усталость, та часть сознания Робин, которая постоянно напоминала ей, зачем она здесь, говорила ей, что сегодня вечером у нее будет наилучшая возможность найти пластиковый камень. Все на ферме только что насладились непривычно сытным ужином и, скорее всего, быстро уснут. И действительно, женщины вокруг нее быстро разделись, натянули пижамы, начали что-то писать в своих дневниках, а затем упали в постель.

Робин сделала короткую запись в своем дневнике, затем тоже надела пижаму, не снимая все еще слегка влажное нижнее белье. Оглянувшись вокруг, чтобы убедиться, что никто не смотрит, она легла в постель, не снимая носков и кроссовок, спрятав спортивный костюм под одеяло. Через десять минут свет, который выключался с помощью расположенного в неизвестном месте рубильника, наконец, погас.

Робин лежала в темноте, слушая дождь и заставляя себя не спать, хотя ее веки продолжали тяжелеть. Вскоре сквозь стук дождя в окна послышался храп и медленное, ровное дыхание. Она не осмелилась ждать слишком долго, как и попытаться достать из-под кровати свою непромокаемую куртку. Стараясь не шуршать простынями, она смогла натянуть спортивный костюм поверх пижамы. Медленно и осторожно сползла с кровати и прокралась к двери общежития, готовая сказать всем, кто проснется, что она идет в туалет.

Она осторожно открыла дверь. Пустынный двор не освещался, хотя бассейн и фонтан Дайю блестели в лунном сиянии, единственным источником света было окно на верхнем этаже фермерского дома.

Робин на ощупь обошла здание сбоку и направилась между женским и мужским общежитиями, ее волосы быстро намокли под дождем. К тому времени, когда она добралась до конца прохода, ее глаза уже немного привыкли к темноте. Ее целью стал участок густого леса, видневшийся из окна общежития, за небольшим полем, на которое еще никто из новичков не заходил.

В конце прохода между общежитиями были посажены деревья и кустарники, которые закрывали вид на поле. Осторожно пробираясь сквозь заросли, стараясь не споткнуться о корни, она увидела свет и остановилась между кустами.

Она обнаружила еще несколько Домиков для уединения, таких, какие видела из кабинета доктора Чжоу, отгороженных от общежитий аккуратными посадками. Сквозь кусты она увидела свет, пробивающийся из-за штор, которыми были задернуты раздвижные стеклянные двери одного из них. Робин опасалась, что кто-то сейчас выйдет оттуда или выглянет наружу. Она подождала минуту, обдумывая варианты, и решила рискнуть. Покинув прикрытие деревьев, она стала пробираться дальше, пройдя метрах в десяти от хижины.

В этот момент она поняла, что не стоит опасаться, что кто-то выйдет из Домиков для уединения. Из них доносились ритмичные удары и стоны, а также визги, которые могли быть знаком как удовольствия, так и боли. Робин поспешила дальше.

Фермерские ворота из пяти перекладин отделяли дикий луг от места, где располагались Домики для уединения. Робин решила не открывать ворота, а перелезть через них. Перебравшись на другую сторону, она перешла на бег, мокрая земля хлюпала под ногами, и ее охватила едва сдерживаемая паника. Если на ферме установлены камеры ночного видения, то ее могут обнаружить в любой момент; агентство, возможно, тщательно обследовало периметр, но оно не могло знать, какая технология наблюдения используется внутри. Ее сознание твердило ей, что она нигде не видела камер слежения, но страх не отпускал ее, и она поспешила в глухую темноту леса.

Достигнув укрытия деревьев, она почувствовала облегчение, но теперь ее охватил страх другого рода. Ей показалось, что она снова видит ту же улыбающуюся прозрачную фигуру Дайю, что появилась в подвале несколько часов назад.

«Это был обман, — сказала она себе. — Ты же знаешь, что это был фокус».

Но она не понимала, как это было сделано, а поверить в призраков было очень легко, когда вслепую продираешься через заросли, крапиву и искривленные корни, а треск веток под ногами звучит так же громко, как выстрелы в ночной тишине, и дождь стучит по кронам деревьев над головой.

Робин не могла понять, в правильном ли направлении она идет, так как из-за отсутствия проезжающих машин не понимала, где находится дорога. Она плутала минут десять, пока справа от нее не проехала машина, и она сообразила, что находится примерно в двадцати метрах от периметра.

Прошло почти полчаса, прежде чем она нашла небольшую полянку, которую Барклай прорубил прямо внутри ограждения из толстой колючей проволоки. Присев, она стала ощупывать землю, и наконец ее пальцы наткнулись на что-то неестественно теплое и гладкое. Она подняла пластиковый камень из зарослей сорняков, где он лежал, и дрожащими руками раздвинула две половинки.

Включив фонарик, она увидела ручку, бумагу и записку, написанную знакомым почерком Страйка, и ее сердце подпрыгнуло так, словно она увидела его самого. Она услышала голоса в лесу позади себя и едва успела убрать послание.

В ужасе Робин выключила свет и бросилась на землю в ближайшие заросли крапивы, прикрывая лицо руками, как могла, уверенная, что идущим сзади слышен стук ее сердца. Ожидая крика или требования показать себя, она вообще ничего не услышала, кроме шагов. Затем заговорила девушка:

— Мне п-по-показалось, что я видела свет.

Робин лежала очень тихо и закрыла глаза, как будто это могло сделать ее менее заметной.

— Это лунный свет на проводах, наверное, — зазвучал мужской голос. — Так что ты от меня хочешь?

— Мне ну-нужно, чтобы ты сн-снова на-наполнил меня.

— Линь, я не могу.

— Ты д-должен, — сказала девушка, срываясь на плач, — или м-м- мне снова п-при-придется идти с ним. Я не-не могу, Уилл, я не х-хоч… — она начала плакать.

— Ш-ш-ш! — в отчаянии произнес Уилл.

Робин услышала шорох ткани и бормотание. Она догадалась, что Уилл обнял Линь, чьи рыдания теперь звучали приглушенно.

— Почему не-не….

— Ты знаешь почему, — прошептал он.

— Они со-собрались отправить меня в Бирмингем, если я не-не пойду с ним, и я н-не смогу покинуть Цинь, я н-н-не буду…

— Кто сказал, что тебя отправят в Бирмингем? — спросил Уилл.

— М-М-М-Мазу, если я не-не пойду с н-ни…

— Когда она тебе это сказала?

— В-в-вчера, но, если я буду наполнена, м-м-может быть, она н-не будет м-м-м…

— О боже, — сказал Уилл, и Робин никогда не слышала сказанных с таким отчаянием слов.

Воцарилась тишина, послышались слабые звуки движения.

«Пожалуйста, не занимайтесь сексом, — подумала Робин, плотно закрыв глаза и лежа среди крапивы. — Пожалуйста, пожалуйста, не надо».

— Или мы м-м-м-могли бы сд-сде-сделать то, что сделал Кевин, — в голосе Линь звенели слезы.

— Ты спятила? — резко отреагировал Уилл. — Будем прокляты навеки, уничтожим наши души?

— Я н-не оставлю Цинь! — закричала Линь. И снова Уилл лихорадочно уговаривал ее замолчать. Снова наступило затишье, и Робин показалось, что она слышит скорее успокаивающие, чем страстные поцелуи.

Ей следовало предвидеть, что кто-то еще, кроме сотрудников детективного агентства «Страйк и Эллакотт», может знать о «слепой зоне» камер и удобном прикрытии леса. Теперь ее собственное безопасное возвращение в общежитие зависело от того, что пара решит делать дальше. Мысль о том, что один из них может подойти ближе к месту, где она лежала, внушала ей ужас. Если проедет еще одна машина, ее огни, несомненно, сделают заметным ярко-оранжевый спортивный костюм Робин. Ей оставалось только замереть, свернувшись калачиком среди крапивы. Если она все-таки благополучно выберется из леса, ей придется беспокоиться о том, как она объяснит пятна грязи и травы на своем чистом спортивном костюме.

— Ты не можешь сказать Мазу, что у тебя что-то болит? Что за штука у тебя была в прошлый раз?

— Цистит, — всхлипнула Линь. — Она н-не поверит м-м-мне.

— Хорошо, – сказал Уилл, – тогда… тогда… тебе придется притвориться, что ты больна чем-то другим. Попроси встречи с доктором Чжоу.

— Н-н-но мне придется в конце концов выздороветь — я не могу оставить Цинь! — снова завопила девушка, и Уилл, теперь явно напуганный, сказал:

— Ради бога, не кричи!

— По-почему бы тебе просто меня снова не наполнить?

— Я не могу, ты не понимаешь, я не могу…

— Ты ст-струсил!

Робин услышала быстро удаляющиеся шаги и была уверена, что девушка убегает, а Уилл последовал за ней, потому что, когда он снова заговорил, его голос был слышен уже издалека.

— Линь…

— Если ты не собираешься м-м-меня наполнить…

Голоса стали неразличимы. Робин продолжала лежать в своем укрытии с колотящимся сердцем, напрягая слух, пытаясь услышать, что происходит. Пара все еще спорила, но она уже не могла разобрать, о чем они говорят. Сколько времени она лежала и слушала, она не знала. Мимо пронеслась еще одна машина. Наконец, голоса и шаги стихли.

Робин пролежала так еще минут пять, боясь, что пара вернется, а потом осторожно села.

Записка Страйка все еще была скомкана в ее руке. Она сделала несколько глубоких вдохов, затем снова включила фонарик, разгладила письмо и прочитала его.

«Надеюсь, у тебя там все идет хорошо. Дэв спрячет записку и будет находиться поблизости до субботы, проверяя камень, пока ты не напишешь ответ. Если ответа не будет, увидимся в воскресенье.

Я встречался с Эбигейл Гловер, дочерью Джонатана Уэйса. Очень интересный разговор. Она утверждает, что Дайю была дочерью не Уэйса, а Александра Грейвса. Якобы, перед ее смертью между Уэйсами и родителями Грейвса шла борьба за опеку над девочкой. Эбигейл была свидетелем и участником множества насильственных действий, а после того, как Дайю утонула, Эбигейл закрыли в свинарнике на трое суток голышом, но, к сожалению, она не хочет давать показания.

Во вторник я встречаюсь с родителями Александра Грейвса. Я дам тебе знать, как все пройдет.

Все еще пытаюсь найти Шерри Гиттинс, девушку, которая повезла Дайю купаться. Я изучал обстоятельства смерти Дайю, и у меня есть вопросы. Любая информация, которую ты сможешь найти, будет полезна.

Возможно, мы также нашли способ убедить Джордана Рини поговорить со мной — у Штыря есть приятели в этой тюрьме.

Меня беспокоит Литтлджон. Он не сказал мне, что работал на Паттерсона в течение трех месяцев, прежде чем перейти к нам. Пытаюсь найти ему замену.

Фрэнки остаются фриками и, возможно, планируют похищение.

Береги себя. Если захочешь выйти, только скажи. Если понадобится, мы вломимся туда силой.

Целую, С.»

Робин не знала, почему записка вызвала у нее столько чувств, но слеза упала на бумагу. Связь с внешней жизнью подействовала на нее как лекарство, укрепив ее, а предложение вломиться силой и это «Целую» перед инициалами Страйка показались ей объятиями.

Теперь она достала ручку, положила небольшую стопку бумаги на колено и начала писать, неуклюже держа фонарь в левой руке.

«Все идет хорошо. Сегодня вечером я присоединилась к церкви. Полностью окунулась в бассейн в храме.

Уилл Эденсор здесь, и я только что подслушала разговор между ним и Линь, дочерью Дейрдре Доэрти. Она умоляла его снова “наполнить” ее, чтобы избежать необходимости спать с “ним”. Неизвестно, кто такой “он”. Линь даже предложила сбежать, но Уилл, похоже, окончательно “уверовал” и говорит, что это обернется проклятием. Я не до конца уверена, но если она уже родила здесь, то это может быть ребенок Уилла. Если это так, то она наверняка была несовершеннолетней, когда рожала, потому что она и сейчас не выглядит очень взрослой.

Насилия пока не замечено, а вот лишения сна и еды — сколько хочешь.

Сегодня вечером я видела, как дух Дайю материализовался из ниоткуда, двигался и махал всем нам рукой. Ее вызвал Джонатан У. Не знаю, как это было сделано, но должна сказать, что выглядело эффектно и, думаю, убедило почти всех».

Робин сделала паузу, пытаясь вспомнить что-нибудь еще, что могло бы показаться Страйку важным. Она дрожала от холода и так устала, что едва могла соображать.

«Думаю, это все, что могу написать, жаль, что больше ничего нет. Надеюсь, теперь, когда я стала настоящим членом церкви, я смогу увидеть ее худшую сторону.

Избавиться от Литтлджона при возможности это хорошая идея.

Целую, Робин»

Она сложила записку, положила ее в бутафорский камень и вернула его на прежнее место. Затем с тяжелым сердцем она разорвала записку Страйка на мелкие кусочки и начала пробираться сквозь деревья к расположенной вдалеке ферме, разбрасывая обрывки записки по разным участкам зарослей крапивы.

Однако она так устала, что потеряла ориентацию в пространстве. Вскоре она оказалась в густом лесу, и даже точно не помнила, как прошла через него. Робин снова ощутила панику. Наконец она пробралась между двумя стволами, опутанными вьюнами, сделала несколько шагов по небольшой полянке и затем с воплем, который не смогла сдержать, упала на что-то твердое и острое.

— Дерьмо, — простонала Робин, нащупывая свою голень. Она поранилась, хотя, к счастью, на ее брюках не было дыр. Ощупывая землю вокруг себя, она нашла то, обо что споткнулась: похоже, это был сломанный пень или столб, воткнутый в землю. Она встала и тут увидела в лунном свете несколько сломанных столбов, расположенных неровным кругом. Они определенно были расставлены людьми, словно для пугающего ритуала, и располагались посреди окружающей дикой природы. Робин вспомнила историю Кевина Пёрбрайта о том, как его на ночь привязали к дереву в качестве наказания, когда ему было двенадцать. Были ли здесь когда-то столбы, к которым можно было привязать целую группу детей? Если это так, то, похоже, ими больше не пользовались, потому что они тихо гнили в глубине леса.

Слегка прихрамывая, Робин снова отправилась в путь и наконец, благодаря мимолетному проблеску лунного света, нашла опушку леса.

Только когда она шла обратно по темному сырому лугу к ферме, она вспомнила, что не написала записку для Мёрфи. Слишком уставшая и взбудораженная, чтобы вернуться, она решила, что передаст ему письмо с извинениями на следующей неделе. Пятнадцать минут спустя она уже перелезала через фермерские ворота. Она прошла мимо темных и тихих Домиков для уединения и с глубоким облегчением проскользнула обратно в общежитие незамеченной.

ЧАСТЬ III

Цзянь. Препятствие

ПРЕПЯТСТВИЕ означает трудность.

Опасность впереди.

Видеть опасность и знать, как стоять на месте, — вот в чем мудрость.

«И цзин, или Книга перемен»

37

Название гексаграммы, которое условно переведено словом «Выход», должно быть принято еще и как решимость и как прорыв.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Возможно, письмо Робин с фермы Чапмена не произвело на Страйка такого же впечатления, как на нее, но отсутствие записки для Райана Мёрфи его чрезвычайно обрадовало. Этот факт он скрыл от Дэва Шаха, когда тот подтвердил, что, проверив незадолго до рассвета пластиковый камень, он нашел внутри всего одно письмо.

— Что ж, рад узнать, что с ней все в порядке, — только и сказал сидевший за столом партнеров Страйк, прочитав сообщение Робин. — И она уже добыла чрезвычайно важную информацию. Если у Уилл Эденсора появился ребенок на ферме, у нас есть частичное объяснение, почему он не уходит оттуда.

— Да, — поддержал Дэв. — Страх преследования. Совращение малолетних, не так ли? Собираешься рассказать сэру Колину?

Страйк колебался, хмурясь и потирая подбородок.

— Если ребенок точно Уилла, ему рано или поздно придется об этом сообщить, но я бы предпочел сначала разузнать побольше.

— Дело касается несовершеннолетних, — заметил Дэв.

Страйк никогда раньше не видел Шаха таким бескомпромиссным.

— Я согласен. Но я не уверен, что происходящее там можно судить по обычным стандартам.

— Да на хер эти нормальные стандарты, — ответил Дэв. — Держи свой член в штанах рядом с детьми.

После короткого напряженного молчания Дэв объявил, что ему нужно немного поспать, поскольку он всю ночь провел в машине за рулем.

— Что его так расстроило? — спросила Пат, когда стеклянная дверь хлопнула сильнее обычного, и Страйк показался из внутреннего кабинета с пустой кружкой в руке.

— Секс с несовершеннолетними девочками, — ответил Страйк, направляясь к раковине, чтобы вымыть кружку, прежде чем отправиться на дальнейшую слежку за Йети. — Я не про Дэва, — добавил он.

— Ну, это я и так поняла, — сказала Пат.

Как Пат могла это понять, Страйк не спросил. Дэв, несомненно, был самым привлекательным сотрудником агентства, и Страйк по опыту знал, что симпатии их офис-менеджера чаще всего доставались красивым мужчинам. Эта цепь мыслей побудила его сказать:

— Кстати, если позвонит Райан Мёрфи, скажи ему, что на этой неделе для него нет записки от Робин.

Что-то в остром взгляде Пат заставило Страйка добавить:

— В камне ничего не было.

— Ладно, я не обвиняю тебя в том, что ты ее сжег, — огрызнулась Пат, продолжив печатать.

— Все в порядке? — спросил Страйк. Хотя Пат нельзя было назвать слишком жизнерадостным человеком, он не мог так сразу вспомнить, чтобы она была столь раздражительна без какой-либо на то причины.

— Превосходно, — ответила Пат, покачивая электронной сигаретой, и хмуро глядя на монитор.

Страйк решил, что правильнее будет мыть кружку молча.

— Ну, я пошел следить за Йети, — сказал он. Когда он повернулся за пальто, его взгляд упал на небольшую стопку чеков на столе Пат.

— Это Литтлджон принес?

— Да, — сказала Пат, ее пальцы быстро бегали по клавишам.

— Не возражаешь, если я быстренько посмотрю?

Он прошелся по чекам. Ничего необычного или экстравагантного там не было, разве что они были несколько небрежными.

— Что ты думаешь о Литтлджоне? — спросил Страйк Пат, кладя квитанции обратно рядом с ней.

— В смысле, что я о нем думаю? — уставилась она на него.

— Именно то, что я сказал.

— Все с ним хорошо, — ответила Пат после паузы. — Все в порядке.

— Робин сказала мне, что он тебе не нравится.

— Я подумала, что он был немного молчаливым, когда начинал работать, вот и все.

— А он стал болтливее, да? — спросил Страйк.

— Да, — сказала Пат. — Хотя… нет, но он всегда вежлив.

— Ты никогда не замечала, чтобы он делал что-нибудь странное? Вел себя странно? Врал о чем-нибудь?

— Нет. Почему ты меня об этом спрашиваешь? — спросила Пат.

— Потому что если бы ты замечала, то не была бы единственной, — ответил Страйк. Теперь он был заинтригован. Пат никогда раньше не упускала ни малейшей возможности обсудить кого-либо: клиента, коллегу и даже самого Страйка.

— Он в порядке. Он хорошо справляется со своей работой, не так ли?

Прежде чем Страйк успел ответить, на столе Пат зазвонил телефон.

— О, привет, Райан, — произнесла она, ее тон стал гораздо теплее.

Страйк решил, что пора уходить, и тихо закрыл за собой стеклянную дверь.

За следующие несколько дней не случилось особого прогресса в деле ВГЦ. От Штыря не было известий о возможной встрече с Джорданом Рини. Шерри Гиттинс не удалось найти ни в одной базе данных, к которым обращался Страйк. Единственный свидетель утреннего купания Шерри и Дайю — владелица прибрежного кафе, которая видела, как они с полотенцами шли на пляж, — умерла пять лет назад. Он пытался связаться со все еще проживавшими в Кромере мистером и миссис Хитон, которые видели Шерри, бегущую в истерике по пляжу после того, как Дайю скрылась под волнами. Но неважно — как долго и в какое время Страйк звонил, их домашний телефон не отвечал. Он подумывал заехать в Кромер после посещения Гарвестон-холла, но, поскольку агентству уже приходилось туго со всеми текущими делами, а он запланировал поездку в Корнуолл позже на неделе, то решил не терять еще несколько часов в дороге только ради того, чтобы не застать никого дома.

Его поездка в Норфолк солнечным утром вторника проходила без происшествий. Он ехал по ровному, прямому участку автострады А11, когда ему позвонила Мидж и рассказала о деле, которое агентство недавно взяло в работу, о предполагаемой супружеской неверности, в которой муж хотел уличить жену. Клиент был новый, так что ни ему, ни объекту слежки еще не было дано никакого прозвища. Несмотря на это, Страйк понял, о ком говорила Мидж, когда начала без предисловий:

— Я поймала миссис Как-Ее-Там с поличным.

— Уже?

— Ага. Есть фотографии, как она выходит из квартиры любовника сегодня утром. Отправилась в гости к матери, ага, как же. Возможно, мне стоило немного растянуть процесс. Мы не получим много за это дело.

— Получим хорошие отзывы, — сказал Страйк.

— Попросить Пат позвонить следующему клиенту из листа ожидания?

— Давай подождем неделю, — ответил Страйк после некоторого колебания. — На Фрэнков требуется вдвое больше рабочей силы теперь, когда мы знаем, что они оба замешаны. Послушай, Мидж, раз уж ты позвонила, ничего не произошло между Пат и Литтлджоном?

— Что ты имеешь в виду?

— Не было ссоры или чего-то подобного?

— Ни о чем таком не слышала.

— Пат была немного странной сегодня утром, когда я спросил, что она думает о нем.

— Ну, он ей не нравится, — объяснила Мидж. — И никому из нас, — добавила она со своей обычной прямотой.

— Я ищу замену, — сказал Страйк, и это было правдой: накануне вечером он отправил электронные письма нескольким своим знакомым в полиции и в армии в поисках возможных кандидатов. — Окей, отлично сработано с миссис Как-Ее-Там. Увидимся завтра.

Он проезжал безжалостно скудный ландшафт, который, как обычно, ухудшал его настроение. Коммуна Эйлмертон навсегда запятнала Норфолк в его памяти; он не находил красоты ни в кажущемся необъятным небе, давящем на ровную землю, ни в случайных ветряных мельницах и топких болотах.

Спутниковая навигация вела его по узким извилистым проселочным дорожкам, пока он наконец не увидел первый указатель на Гарвестон. Через три часа после того, как он покинул Лондон, он въехал в крошечную деревню, минуя один за другим церковь с квадратными башнями, школу и ратушу, а всего через три минуты оказался на другой стороне селения. В четверти мили от Гарвестона он заметил деревянный указатель, направивший его по дороге направо, к особняку. Вскоре после этого он проехал через открытые ворота к месту, которое когда-то было домом Украденного пророка.

38

Наверху слабая черта. Не просияешь, а померкнешь. Сначала поднимешься на небо, а потом погрузишься в землю.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Подъездная дорожка была окружена высокой живой изгородью, и Страйк почти не видел сада, пока не добрался до гравийной площадки перед особняком, который представлял собой несимметричное, но впечатляющее здание из серо-голубого камня, с готическими окнами и входной дверью из массива дуба, к которой вели каменные ступени. Выйдя из машины, он остановился на несколько секунд, чтобы полюбоваться безупречными зелеными лужайками, кустами, подстриженными в виде фигур львов, и водным садом, мерцающим вдалеке. Затем скрипнула дверь, и хриплый, но сильный мужской голос произнес:

— Ну, здравствуйте!

Из дома вышел пожилой мужчина и стоял теперь, опираясь на трость из красного дерева, на вершине каменной лестницы, ведущей к входной двери. На нем были рубашка, твидовый пиджак и сине-бордовый галстук полковника гренадерской гвардии. Рядом с ним, виляя хвостом, стоял неимоверно толстый палевого окраса лабрадор, очевидно, решивший дождаться, пока вновь прибывший незнакомец поднимется по ступенькам, вместо того, чтобы самому спуститься и поприветствовать гостя.

— Больше не могу спускаться по этой проклятой лестнице без посторонней помощи, извините!

— Нет проблем, — сказал Страйк, гравий хрустел под его ногами, пока он шел к входной двери. — Полковник Грейвс, я полагаю?

— Как поживаете? — Грейвс пожал ему руку. У него были густые седые усы и слегка неправильный прикус, придававший сходство с кроликом или, если выражаться циничнее, с типичной карикатурой болвана из высшего общества. На глазах за стеклами очков в стальной оправе были заметны молочно-белые бляшки катаракты, а из одного уха торчал большой наушник слухового аппарата телесного цвета.

— Входите-входите — за мной, Ганга Дин^57, — добавил он. Эти слова, как понял Страйк, были обращены не к нему, а к толстому лабрадору, который обнюхивал край его брючины.

Полковник Грейвс проковылял впереди Страйка в большой зал, громко стуча тростью по темным полированным половицам, запыхавшийся лабрадор — в арьергарде. Викторианские портреты маслом (без сомнения, изображения предков) смотрели сверху вниз на двух мужчин и собаку. Безмятежная красота старинного помещения подчеркивалась светом, льющимся из большого окна со свинцовыми переплетами над лестницей.

— Красивый дом, — сказал Страйк.

— Мой дед купил его. Пивной магнат. Хотя пивоварни уже давно нет. Стаут Грейвса, слышали когда-нибудь?

— Боюсь, что нет.

— Он оставил бизнес в 1953 году. В подвале еще осталась пара бутылок. Отвратительная штука. Отец заставлял нас пить его. Фундамент состояния семьи и все такое. Вот мы и пришли, — сказал полковник, к этому времени дыша так же тяжело и громко, как его собака, и толкнул дверь.

Они вошли в большую гостиную, обставленную с комфортом, присущим домам представителей высшего класса: глубокие диваны и кресла, обтянутые выцветшим ситцем; окна со свинцовыми переплетами, выходящие на великолепные сады; собачья подстилка из твида, на которую лабрадор плюхнулся с таким видом, будто за утро совершил больше упражнений, чем обычно за целый день.

Три человека сидели вокруг низкого стола, заставленного чайной посудой и тортом, похожим на домашний бисквит королевы Виктории^58. В кресле сидела пожилая женщина с тонкими седыми волосами, одетая в темно-синее платье с ниткой жемчуга на шее. Ее руки дрожали так сильно, что Страйк задумался, не страдает ли она болезнью Паркинсона. На диване бок о бок сидела пара лет под пятьдесят. Густые брови и выдающийся римский нос лысеющего мужчины делали его похожим на орла. Его галстук — если только он не выдавал себя за кого-то другого, что Страйк посчитал маловероятным в данной ситуации — свидетельствовал о том, что когда-то он служил в Королевской морской пехоте. Его жена, пухлая блондинка, была одета в розовый кашемировый свитер и твидовую юбку. Ее волосы с коротким каре были украшены сзади бархатным бантом — такой прически Страйк не видел с восьмидесятых, а ее румяные щеки с лопнувшими сосудами свидетельствовали о том, что она много времени проводит на свежем воздухе.

— Моя жена Барбара, — сказал полковник Грейвс, — наша дочь Филиппа и ее муж Николас.

— Доброе утро, — сказал Страйк.

— Здравствуйте, — сказала миссис Грейвс. Филиппа просто кивнула Страйку, не улыбнувшись. Николас не произнес ни слова и не сделал и жеста в знак приветствия.

— Присаживайтесь, — полковник указывал Страйку на кресло напротив дивана. Сам он со вздохом облегчения медленно опустился в кресло с высокой спинкой.

— Какой вы предпочитаете чай? — спросила миссис Грейвс.

— Покрепче, пожалуйста.

— Молодец, — рявкнул полковник. — Терпеть не могу слабый чай.

— Позволь мне, мамочка, — сказала Филиппа, и действительно, руки миссис Грейвс так сильно дрожали, что Страйк подумал, ее не стоит подпускать к кипятку.

— Торт? — спросила неулыбчивая Филиппа, как только передала ему чашку.

— Да, пожалуйста, — сказал Страйк. К черту диету.

Когда всем был налит чай и Филиппа снова села, Страйк сказал:

— Что ж, я очень благодарен за эту возможность поговорить с вами. Я понимаю, как вам нелегко.

— Нас заверили, что вы не подлая псина, — сказал Николас.

— Приятно знать, — сухо ответил Страйк.

— Без обид, — добавил Николас, хотя у него были манеры человека, который не особенно парился по поводу того, что оскорбил кого-то, а может, даже и гордился, — но мы сочли важным навести о вас справки.

— Даете ли вы гарантию, что наше имя не будут полоскать в прессе? — спросила Филиппа.

— Похоже, у вас есть привычка там появляться, — заметил Николас.

Страйк мог бы указать на то, что он никогда не давал интервью прессе, что большая часть вызванного им интереса газетчиков была связана с раскрытием уголовных дел, и что вряд ли он мог контролировать, заинтересуются ли журналисты его расследованием. Вместо этого он ответил:

— На данный момент риск интереса со стороны прессы практически отсутствует.

— Но вы не думаете, что все это может выплыть наружу? — настаивала Филиппа. — Потому что наши дети ничего не знают обо всем этом. Они думают, что их дядя умер естественной смертью.

— Это было так давно, Пипс, — сказала миссис Грейвс. Страйку показалось, что она немного нервничает из-за дочери и зятя. — Прошло двадцать три года. Алли сейчас было бы пятьдесят два, — тихо добавила она, ни к кому не обращаясь.

— Если мы сможем предотвратить, что еще одна семья пройдет через то же, что и мы, — громко сказал полковник Грейвс, — мы будем счастливы. Каждый человек должен исполнить свой долг перед обществом, — сказал он, глядя на зятя, несмотря на свои мутные глаза, пронзительным взглядом. Повернувшись в кресле, чтобы обратиться к Страйку, он спросил: — Что вы хотите знать?

— Что ж, — сказал Страйк, — я бы хотел начать с Александра, если вы не против.

— В семье мы всегда называли его Алли, — сказал полковник.

— Как он заинтересовался церковью?

— Долгая история, — сказал полковник Грейвс. — Он был болен, понимаете ли, но мы долгое время не осознавали этого. Как они это назвали? — спросил он жену, но ответила его дочь.

— Маниакальная депрессия, но в наши дни, вероятно, для этого есть другое причудливое слово.

Тон Филиппы свидетельствовал о скептицизме по отношению к психиатрии и всем ее методам.

— Когда он был помладше, — сказала миссис Грейвс дрожащим голосом, — мы просто думали, что он непослушный.

— Проблемы были все школьные годы, — сказал полковник Грейвс, задумчиво кивая. — В конце концов его исключили из школы Рагби.

— Почему это произошло? — спросил Страйк.

— Наркотики, — мрачно пояснил полковник Грейвс. — В то время я служил в Германии. Мы вынудили его поехать с нами. Отправили в международную школу на программу A-level^59, но ему это не понравилось. Жуткие ссоры. Скучал по своим друзьям. «Почему Пипс разрешили остаться в Англии?» Я сказал: «Пипс не поймали за курением мари-джуаны в общежитии, вот почему». Я надеялся,  — сказал полковник, — что пребывание среди военных, знаете ли, может показать ему другой путь. Я всегда надеялся… но вот как все вышло.

— Его бабушка вызвалась взять Алли пожить с ней в Кенте, — сказала миссис Грейвс. — Она всегда любила Алли. Он должен был окончить A-level в местном колледже, и тут мы узнаем, что он ушел из школы. Бабушка сходила с ума от беспокойства. Я прилетела обратно в Англию, чтобы помочь разыскать его, и нашла его в Лондоне у одного из старых школьных друзей.

— У Тома Бантлинга, — сказал полковник Грейвс, печально кивая. — Оба они засели в подвале и весь день принимали наркотики. Учтите, Том в конце концов привел себя в порядок, — добавил он со вздохом. — Теперь кавалер Ордена Британской Империи… проблема заключалась в том, что к тому времени, когда Барбара нашла его, Алли исполнилось восемнадцать. Никто не мог заставить его вернуться домой или сделать что-то, чего он не хотел.

— На какие средства он жил? — спросил Страйк.

— У него было немного денег, оставленных ему другой бабушкой, — объяснила миссис Грейвс. — Она и тебе оставила кое-что, не так ли, дорогая? — обратилась она к Филиппе. — Ты потратила свои, чтобы купить Бьюгл Боя, верно?

Миссис Грейвс указала на сервант с дугообразным фасадом, на котором стояло множество фотографий в серебряных рамках. После секундного замешательства Страйк понял, что его внимание пытаются обратить на одно из самых больших фото, на котором была изображена крепко сложенная, улыбающаяся юная Филиппа в полном охотничьем облачении, сидящая на гигантской серой лошади, предположительно Бьюгл Бое, а за ними толпились гончие псы. Ее волосы, на фотографии темные, были завязаны сзади чем-то похожим на бархатный бант, который был сегодня на ее волосах.

— Значит, у Алли было достаточно денег, чтобы жить, не работая? — спросил Страйк.

— Да, пока он все не растратил, — ответил полковник Грейвс, — что он и сделал примерно за двенадцать месяцев. Затем он подписался на — как там оно называется — пособие по безработице. Я решил уйти из армии. Не хотелось оставлять Барбару одну в попытках помочь ему. Стало очевидно, что с ним было далеко не все в порядке.

— К тому времени у него уже были явные признаки психического заболевания?

— Да, — сказала миссис Грейвс, — он становился все более странным, его преследовали параноидальные мысли. Странные идеи о правительстве. Но самое ужасное в том, что в то время это не считалось психическим заболеванием, потому что он всегда был немного…

— Сказал нам, что получает послания от Бога, — добавил полковник Грейвс. — Я думал, все дело в наркотиках. Мы подумали, если бы только он бросил курить эту чертову мари-джуану... он поссорился с Томом Бантлингом, а после этого ночевал у разных людей на диванах, пока не начинал раздражать их, и они не выгоняли его. Мы пытались за ним следить, но порой не знали, где он.

— А потом он нарвался на ужасные неприятности в пабе. Ник был тогда с ним, верно? — обратилась миссис Грейвс к зятю. — Они вместе учились в школе, — объяснила она Страйку.

— Я пытался его образумить, — сказал Николас, — когда какой-то парень наткнулся на него, и Алли набросился на того со стаканом пива. Порезал парню лицо. Пришлось наложить много швов. Алли предъявили обвинения.

— Что было правильно, — рявкнул полковник. — С этим не поспоришь. Мы наняли ему адвоката, нашего друга семьи, и Дэнверс пригласил психиатра.

— Алли согласился только потому, что боялся тюрьмы, — пояснила миссис Грейвс. — Он очень боялся оказаться взаперти. Думаю, именно поэтому ему никогда не нравилась школа-интернат.

Филиппа слегка закатила глаза, незаметно для родителей, но не для Страйка.

— Итак, этот парень-психиатр поставил диагноз маниакальная… ну вы поняли, — сказал полковник Грейвс, — и прописал ему таблетки.

— И он сказал, что Алли не должен больше курить травку, — сказала миссис Грейвс. — Мы привели Алли в порядок перед судом, подстригли его и так далее, и он выглядел изумительно в своем костюме. Судья был действительно очень мил и, по сути, сказал, что, по его мнению, Алли лучше всего отправиться на общественные работы. И в то время, — вздохнула миссис Грейвс, — мы подумали об этом аресте, что нет худа без добра, не так ли, Арчи? Конечно, мы не хотели, чтобы какой-то бедняга пострадал.

— И он вернулся жить сюда, так? — спросил Страйк.

— Верно, — ответил полковник Грейвс.

— И его психическое здоровье улучшилось?

— Да, ему стало гораздо лучше, — сказала миссис Грейвс. — И тебе нравилось, что он был снова дома, не так ли, Пипс?

— Хм, — отозвалась Филиппа.

— Мы как будто вернулись в то время, когда он был маленьким мальчиком, — сказала миссис Грейвс. — Он был действительно ужасно милым и забавным…

Слезы навернулись на ее глаза.

— Извините, — прошептала она, шаря в рукаве в поисках носового платка.

На лице полковника Грейвса отразилось флегматичное, оцепенелое выражение типичного представителя английского высшего класса, столкнувшегося с открытым проявлением эмоций. Николас нашел прибежище в сметании крошек торта со своих джинсов. Филиппа просто с каменным выражением лица уставилась на чайник.

— Что за общественные работы назначили Алли? — спросил Страйк.

— Вот тут-то она и вцепилась в него когтями, понимаете ли, — серьезно начал полковник Грейвс. — Общественный проект в пятидесяти минутах отсюда, в Эйлмертоне. Уборка мусора и так далее. Там было несколько человек с фермы Чапмена, и среди них была она. Мазу.

Это имя изменило атмосферу в комнате. Хотя солнечный свет продолжал литься сквозь окна со свинцовыми переплетами, казалось, что стало как-то темнее.

— Сначала он не рассказал нам, что встретил девушку, — сказал полковник.

— Но он проводил в Эйлмертоне больше времени, чем требовалось, — добавила миссис Грейвс. — Возвращался домой очень поздно. Мы снова чувствовали от него запах алкоголя, а мы знали, что ему нельзя было пить во время приема лекарств.

— Так что, случилась еще одна ссора, — сказал полковник Грейвс, — и он выпалил, что встретил кое-кого, но знает, что она нам не понравится, и поэтому повел ее в паб вместо того, чтобы привести сюда. И я спросил: «О чем ты говоришь, почему она нам не понравится? Откуда ты знаешь? Приведи ее сюда, познакомимся. Приходите на чай!» Я хотел, чтобы он был доволен, понимаете. Так он и поступил. Привел ее сюда…

— Прежде чем привести ее к нам, он говорил, будто Мазу была дочерью фермера. В этом нет ничего плохого. Но я сразу понял, что она не дочь фермера, как только увидел ее.

— Мы никогда раньше не встречали ни одну из его девушек, — объяснила миссис Грейвс. — Мы были несколько шокированы.

— Почему? — спросил Страйк.

— Ну, — сказала миссис Грейвс, — она была очень молода и…

— Грязнушка, — вставила Филиппа.

— …немного неряшлива, — продолжила миссис Грейвс. — Длинные черные волосы. Тощая, в грязных джинсах и в чем-то вроде спецовки.

— Она не разговаривала, — добавил полковник Грейвс.

— Ни слова не произнесла, — сказала миссис Грейвс. — Просто сидела рядом с Алли, там, где сейчас сидят Ник и Пипс, вцепившись в его руку. Мы старались быть вежливыми, не так ли? — жалобно сказала она мужу. — Но она просто смотрела на нас сквозь свои волосы. И Алли понял, что она нам не понравилась.

— Она не могла никому понравиться, черт возьми, — отметил Николас.

— Вы тоже встречались с ней? — спросил Страйк.

— Чуть позже, — объяснил Николас. — У меня от нее чертов мороз по коже.

— Это не была застенчивость, — сказала миссис Грейвс. — Я могла бы понять застенчивость, но она молчала не поэтому. Было ощущение настоящего… зла. И Алли занял оборонительную позицию, не так ли, Арчи? — «Ты думаешь, она мне нравится, потому что я сумасшедший». Ну, конечно, мы так не думали, но было ясно, что она поощряла… нестабильную сторону его натуры.

— Было очевидно, что она была более сильной личностью, — кивнул полковник Грейвс.

— Ей было не больше шестнадцати, а Алли — двадцать три, когда он встретил ее, — сказала миссис Грейвс. — Это очень сложно объяснить. Со стороны это выглядело… Я имею в виду, мы считали, что она слишком молода для него, но Алли…

Ее голос затих.

— Черт возьми, Ганга, — сердито произнес Николас.

Вонь газов старой собаки только что достигла ноздрей Страйка.

— Какой дрянью вы его накормили? — строго спросила у родителей Филиппа.

— Вчера вечером он съел немного нашего кролика, — извиняющимся тоном сказала миссис Грейвс.

— Ты его совсем разбаловала, мамочка, — огрызнулась Филиппа. — Ты слишком мягка с ним.

У Страйка возникло ощущение, что этот несоразмерный проблеме гнев на самом деле относился не к собаке.

— Когда Алли переехал на ферму? — спросил он.

— Очень скоро после того, как они пришли к нам на чай, — сказала миссис Грейвс.

— И в тот момент он все еще получал пособие по безработице?

— Да, — ответил полковник, — но был еще семейный трастовый фонд. Он мог подавать заявки на получение средств из него, поскольку ему исполнилось восемнадцать.

Страйк достал блокнот и ручку. Глаза Филиппы и Николаса внимательно следили за его движениями.

— Он начал подавать заявки на получение денег, как только съехался с Мазу, но попечители не собирались давать ему деньги просто так, чтобы он их разбазарил, — объяснил полковник. — Затем, как гром среди ясного неба, Алли пришел сюда и сообщил, что Мазу беременна.

— Он сказал, что ему нужны деньги, чтобы купить детские вещи и обеспечить Мазу комфортом, — сказала миссис Грейвс.

— Дайю родилась в мае 1988 года, верно? — спросил Страйк.

— Правильно, — ответила миссис Грейвс. Дрожь в ее руках делала каждый глоток чая рискованным. — Родилась на ферме. Алли позвонил нам, и мы сразу же поехали взглянуть на ребенка. Мазу лежала в грязной постели и кормила Дайю, а Алли был очень худой и жутко нервный.

— Он был в таком же плохом состоянии, как и до ареста, — сказал полковник Грейвс. — Перестал принимать лекарства. Сказал нам, что ему они не нужны.

— Мы привезли подарки для Дайю, а Мазу даже не поблагодарила нас, — сказала его жена. — Но мы продолжали приезжать. Мы волновались за Алли и за ребенка тоже, потому что жили они в условиях абсолютной антисанитарии. Однако Дайю была очень мила. Выглядела в точности, как Алли.

— Как две капли воды, — добавил полковник.

— Только темненькая, а Алли был светлый, — объяснила миссис Грейвс.

— У вас случайно нет фотографии Алли? — спросил Страйк.

— Ник, ты не мог бы? — обратилась миссис Грейвс.

Николас протянул руку назад и достал фотографию в рамке за фотографией Филиппы, на которой та сидела на большой серой лошади.

— Это двадцать второй день рождения Алли, — сказала миссис Грейвс, когда Николас передал фотографию поверх стола. — Тогда с ним было все в порядке…

На снимке была изображена группа людей, в центре которой стоял молодой человек со светлыми волосами и узким, похожим на кроличье лицом, хотя его кривая ухмылка была привлекательной. Он сильно напоминал полковника.

— Да, Дайю была очень похожа на него, — сказал Страйк.

— Откуда вы знаете? — холодно спросила Филиппа.

— Видел ее фотографию в старом новостном репортаже, — объяснил Страйк.

— Лично я всегда думала, что она такая же, как ее мать, — заметила Филиппа.

Страйк рассматривал остальных людей на фотографии. Там была Филиппа, темноволосая и коренастая, как и на фотографии с охоты, а рядом с ней стоял Ник, с короткой военной стрижкой и с правой рукой на перевязи.

— Травмирован на учениях? — спросил Страйк у Николаса, возвращая фотографию.

— Что? О, нет. Просто нелепая случайность.

Николас забрал фотографию у Страйка и осторожно поставил ее на место, снова спрятав за фотографией своей жены на ее великолепном охотничьем скакуне.

— Вы помните, как Джонатан Уэйс приехал жить на ферму? — спросил Страйк.

— О да, — тихо сказала миссис Грейвс. — Мы были совершенно очарованы. Думали, что он — лучшее, что там есть, не так ли, Арчи? И тебе он понравился, не правда ли, Пипс? — спросила она робко. — Сначала?

— Он был вежливее Мазу, вот и все, — ответила неулыбчивая Филиппа.

— Парень казался умным, — сказал полковник Грейвс. — Позже понимаешь, что это было всего лишь притворство, но он был очарователен, когда мы впервые его встретили. Говорил об экологичном ведении сельского хозяйства, которым они собираются заниматься. Это звучало вполне достойно.

— Я навел о нем справки, — добавил Николас. — Он не лгал. Он действительно был в Харроу. Судя по всему, был успешным членом драматического общества.

— Он сказал нам, что присматривает за Алли, Мазу и ребенком, — объяснила миссис Грейвс. — Следит, чтобы с ними все было в порядке. В то время мы думали, что он хороший человек.

— Потом полезла религиозная дурь, — сказал полковник Грейвс. — Лекции по восточной философии и тому подобное. Поначалу я думал, что это безобидно. Нас гораздо больше беспокоило психическое состояние Алли. К попечителям продолжали приходить письма, явно написанные под чью-то диктовку. Выдавал себя за партнера в фермерском бизнесе, понимаете ли. Чепуха, но ее трудно опровергнуть. Так или иначе, они получили изрядную долю фонда.

— С каждым разом, как мы приезжали на ферму, Алли было все хуже, — сказала миссис Грейвс, — и мы видели, что между Мазу и Джонатаном что-то было.

— Единственный раз, что она улыбнулась, это когда Уэйс был рядом, — заметил полковник Грейвс.

— И она начала ужасно обращаться с Алли, — объяснила миссис Грейвс. — Злобно, знаете ли. «Хватит болтать». «Перестань выставлять себя дураком». А Алли все распевал свои молитвы, постился и делал все, что Джонатан заставлял его делать.

— Мы хотели, чтобы Алли обратился к другому врачу, но он говорил, что лекарства — это яд, и с ним все будет в порядке, если его дух будет чистым, — сказал полковник Грейвс. — Потом однажды к ним поехала Барб — вы двое были с ней, так ведь?

— Да, — сухо ответила Филиппа. — Мы только вернулись с медового месяца. Взяли свадебные фотографии с собой. Не знаю, зачем. Не то чтобы Алли это было интересно. И произошел скандал. Они заявили, что обиделись на то, что мы не попросили Дайю нести цветы на церемонии, — она слегка усмехнулась. — Такая чушь. Мы отправляли приглашения Алли и Мазу, но знали, что они не придут. К тому времени Джонатан уже не позволял Алли покидать ферму, разве что для сбора денег на улице. Эта история с цветами была всего лишь предлогом, чтобы завести Алли и заставить его думать, будто мы все ненавидим его и его ребенка.

— Не то чтобы мы хотели, чтобы она несла цветы, — вставил Николас. — Она была…

Жена бросила на него взгляд, и он замолчал.

— Алли в тот день нес какую-то ерунду, — в отчаянии произнесла миссис Грейвс. — Я сказала Мазу: «Ему нужно показаться кому-то. Обратиться к врачу».

— Уэйс сказал, что Алли просто нужно очистить свое эго, нес прочую чепуху, — объяснил Николас. — И я, черт возьми, задал ему. Сказал, что если он хочет жить как свинья — его дело, и если он хочет заливать это дерьмо в уши доверчивым идиотам, которые и рады заплатить за такое удовольствие — отлично, но с нашей семьи, черт подери, хватит. И я сказал Алли: «Если ты не видишь, что за чушь все это, то ты еще больший болван, чем я думал, тебе нужно лечить голову, сейчас же садись в гребаную машину…»

— Но он отказался уехать, — добавила миссис Грейвс, — а потом Мазу сказала, что собирается обратиться за судебным запретом против нас. Она была рада этой ссоре. Этого она и хотела.

— Именно тогда мы решили, что нужно что-то делать, — сказал полковник Грейвс. — Я нанял О’Коннора, парня-детектива, о котором говорил по телефону. Его задача заключалась в том, чтобы покопаться в прошлом Мазу и Уэйса и найти что-нибудь, что мы могли бы использовать против них.

— Он нашел что-нибудь? — спросил Страйк, держа ручку наготове.

— Кое-что на девчонку. Выяснилось, что она родилась на ферме Чапмена. Он считал, что она была одной из детей Краузеров — вам известно об этих делах? Ее мать умерла. Она бросила девчонку на ферме и уехала работать проституткой в Лондон. Передозировка наркотиками. Похоронена как бездомная.

— Уэйс явно был никчемным бездельником, но без судимостей. Родители жили в Южной Африке. Смерть его первой жены, казалось, была несчастным случаем чистой воды. Поэтому мы подумали: отчаянные времена требуют отчаянных мер. О’Коннор следил за фермой. Мы знали, что Алли иногда ездит в Норидж собирать пожертвования.

— Мы схватили его на улице — я, мой шурин и Ник, — продолжил полковник Грейвс. — Посадили его на заднее сиденье машины и привезли сюда к нам. Он пришел в бешенство. Мы затащили его внутрь, в эту комнату, и держали здесь весь день и большую часть ночи, пытаясь вразумить его.

— Он просто все время распевал молитвы и говорил нам, что ему нужно вернуться в храм, — безрадостно добавила миссис Грейвс.

— Мы позвонили местному терапевту, — сказал полковник. — Он пришел только на следующий день поздно вечером. Молодой парень, новичок. Как только он вошел, Алли взял себя в руки и смог заявить, что мы похитили его и удерживаем здесь. Сказал, что хочет вернуться на ферму Чапмена, и умолял парня вызвать полицию. А как только доктор ушел, Алли начал кричать и швырять мебель — если бы этот чертов терапевт мог его видеть таким — и пока он разбрасывал вещи, его рубашка расстегнулась, и мы увидели следы на его спине. Синяки и рубцы.

— Я спросила его: «Что они с тобой сделали, Алли?», — произнесла миссис Грейвс со слезами на глазах, — но он не ответил.

— Мы отвели его наверх, в его старую комнату, — сказал полковник Грейвс, — и он запер дверь. Я боялся, что он вылезет из окна, поэтому ушел на лужайку, чтобы наблюдать. Боялся, что он выпрыгнет, понимаете, в попытке вернуться на ферму Чапмена. Я провел там всю ночь.

— Рано утром следующего дня пришли двое полицейских. Они пришли по наводке врача, якобы мы удерживали мужчину против его воли. Мы объяснили, что происходит. Хотели, чтобы его осмотрели экстренные службы. Полиция сказала, что для начала им нужно взглянуть на него, поэтому я пошел наверх, чтобы привести его. Постучал. Нет ответа. Забеспокоился. Мы с Ником выломали дверь.

Полковник Грейвс сглотнул, а затем тихо произнес:

— Он был мертв. Повесился на ремне, на крючке с задней стороны двери.

Наступило короткое молчание, нарушаемое лишь храпом толстого лабрадора.

— Мне очень жаль, — сказал Страйк. — Чудовищное испытание для вас всех.

Миссис Грейвс, прикладывая к глазам кружевной платок, прошептала:

— Прошу прощения.

Она поднялась на ноги и, шаркая ногами, вышла из комнаты. Сердитая Филиппа последовала за ней.

— Оглядываешься назад, — тихо произнес старик, когда его дочь закрыла за собой дверь, — и думаешь: «Что мы могли сделать иначе?» Если бы мне пришлось сделать все это заново, думаю, я бы все равно затолкал его в эту машину, но отвез прямиком в больницу. Поместил бы его на принудительное лечение. Но он так боялся оказаться взаперти. Я думал, он никогда нас не простит.

— И все могло закончиться так же, — заметил Страйк.

— Да уж, — ответил полковник Грейвс, глядя прямо на детектива. — С тех пор я тоже так думал. Он был не в своем уме. Мы уже опоздали, когда схватили его. Надо было действовать много лет назад.

— Я так понимаю, производилось вскрытие?

Полковник Грейвс кивнул.

— Никаких сюрпризов относительно причины смерти, но мы хотели получить профессиональное мнение о следах на его спине. Полиция ездила на ферму. Уэйс и Мазу утверждали, что он сам сделал это с собой, и другие члены церкви их поддержали.

— Они утверждали, что он сам высек себя?

— Они сказали, что он чувствовал себя грешным и истязал свою плоть… ты не мог бы налить мне еще чашку чая, Ник?

Страйк наблюдал, как Николас возится с горячей водой и ситечком для чая, и задавался вопросом, почему некоторые люди не признают чайные пакетики. Как только полковнику передали вновь наполненную чашку, Страйк спросил:

— Можете ли вы вспомнить имена людей, видевших, как Алли высек себя?

— Уже не вспомню. Стая мошенников. Отчет коронера был неубедительным. Они считали возможным, что Алли сделал это сам. Трудно не считаться со свидетелями.

Страйк сделал пометку и сказал:

— Я слышал, что Алли составил завещание.

— Сразу после рождения Дайю, — ответил полковник Грейвс, кивая. — Они наняли адвоката в Норидже, не ту фирму, к которой всегда обращалась наша семья.

Старик взглянул на дверь, за которой исчезли его жена и дочь, затем произнес тихим голосом:

— В завещании Алли оговаривал, что в случае его смерти хочет, чтобы его похоронили на ферме Чапмена. Меня это навело на мысль, что Мазу уже ожидала, что он умрет молодым. Хотела контролировать его даже после смерти. Это практически разбило сердце моей жены. Они не пустили нас на похороны. Даже не сказали нам, когда они состоятся. Ни прощания, ничего.

— И кому досталось наследство Алли?

— Все перешло к Дайю, — ответил полковник Грейвс.

— Наверное, ему особо нечего было оставлять, поскольку он уже растратил свое наследство?

— Ну, нет, — со вздохом произнес полковник Грейвс, — на самом деле у него были акции и облигации, причем весьма ценные, оставленные ему дядей, который так и не женился. Алли назвали в его честь, так что он… — полковник Грейвс взглянул на Николаса, — что ж… он оставил все Алли. Мы думаем, что Алли либо забыл, что у него были акции, либо был слишком болен, чтобы понимать, как превратить их в наличные. Мы не спешили напоминать ему о них. Не то чтобы мы скупились на Мазу и ребенка! Семейный траст всегда был открыт для всего, что было необходимо ребенку. Но да, у Алли было много инвестиций, к которым он не прикасался, и их стоимость неуклонно росла.

— Могу я узнать их стоимость?

— Четверть миллиона, — ответил полковник Грейвс. — Они ушли прямиком к Дайю, когда умер Алли, и она также должна была унаследовать этот дом, — добавил полковник Грейвс.

— Вот как?

— Да, — полковник Грейвс невесело усмехнулся. — Никто из нас не ожидал этого. Адвокаты хотели во всем тщательно разобраться после смерти Алли, и они откопали правило майората. Я был уверен, дедушка имел в виду, что этот дом должен переходить к старшему сыну в каждом поколении. Понимаете, в то время это было обычным делом — это поместье перешло от моего дедушки к моему отцу, а затем ко мне — никто десятилетиями не проверял документы, просто не было необходимости. Но когда Алли умер, мы откопали бумаги, и чтоб мне провалиться, там было написано «старший ребенок». Конечно, на протяжении поколений первым ребенком всегда был сын. Может быть, мой дедушка не предполагал, что первой может появиться девочка.

Дверь гостиной открылась, и в комнату вернулись миссис Грейвс и Филиппа. Филиппа помогла матери занять свое место, пока Страйк все еще записывал подробности о значительном наследстве Дайю.

— Насколько я понимаю, вы пытались получить опеку над Дайю после смерти Алли? — спросил он, снова подняв взгляд.

— Верно, — ответил полковник Грейвс. — Мазу не позволяла нам видеться с ней. Затем она вышла замуж за Уэйса. Что ж, будь я проклят, если дочь Алли будет расти там, где бы ее били, оскорбляли и прочее. Итак, мы инициировали судебное разбирательство по установлению опеки. Мы снова привлекли О’Коннора к делу, и он выследил пару человек, которые были на сеансах медитации на ферме и рассказали, что дети на ферме беспризорные, с дефицитом веса, бегают по улице в одежде не по погоде, нет никакого обучения и так далее.

— Это тогда Мазу начала утверждать, что Уэйс был настоящим отцом Дайю? — спросил Страйк.

— Вы уже об этом знаете, да? — одобрительно заметил полковник. — Ха. Положись на Красные береты^60. Положись на армию! — ухмыльнулся он зятю, который демонстративно напустил на себя скучающий вид. — Да, они стали утверждать, что она вообще не была ребенком Алли. Если мы вернем ее, они потеряют контроль над этими акциями, понимаете? Поэтому мы подумали: «Хорошо, давайте докажем, кто настоящий отец», и потребовали образец ДНК. Мы все еще пытались получить ДНК, когда раздался звонок. Это была Мазу. Она сказала: «Она мертва», — полковник Грейвс изобразил, как кладет невидимую телефонную трубку. — Клик… Мы думали, что она ведет себя злонамеренно. Подумали, может быть, она увезла куда-нибудь Дайю и спрятала — играет в игры, понимаете? Но на следующий день мы увидели газеты. Утонула. Тело не найдено. Просто унесло в море.

— Вы присутствовали на дознании? — спросил Страйк.

— Да, черт возьми, присутствовали, — громко произнес полковник Грейвс. — Они не могли помешать нам войти в коронерский суд.

— Вы находились там все время, пока шло дознание?

— Да, от начала до конца, — кивнул полковник Грейвс. — Все они пришли посмотреть, в своих мантиях и всей этой всячине. Уэйс и Мазу приехали на новеньком «Мерседесе». Коронер была обеспокоена отсутствием тела. Конечно, обеспокоена. Это необычно. Если она ошибется, то это ее шея окажется на плахе. Но береговая охрана подтвердила, что в течение нескольких дней там были сильные течения.

— Они пригласили свидетеля-эксперта, типа из поисково-спасательного отряда, который рассказал, что тела могут утонуть в холодной воде и долго не всплывать, или зацепиться обо что-то на морском дне. Мы видели, что коронер почувствовала облегчение. Все стало прекрасно и легко. И свидетели видели, как девчонка, Шерри, везла ее на пляж. Отсталый мальчик…

— Теперь это называется «с трудностями в обучении», Арчи, — заметил Николас, который, похоже, наслаждался возможностью исправить своего тестя после его шутки о превосходстве армии над флотом. — Нельзя говорить такие вещи.

— Это одно и то же, не так ли? — раздраженно отозвался полковник Грейвс.

— Повезло, что тебе больше не приходится иметь дела с этой гребаной системой образования, — сказал Николас. — У тебя будут большие неприятности, если будешь называть вещи своими именами.

— Свидетеля звали Пол Дрейпер? — спросил Страйк.

— Не могу вспомнить имя. Невысокий мальчик. Отсутствующий взгляд. Казалось, напуган. Он, знаете ли, думал, что у него проблемы, потому что он видел, как девчонка Шерри увозила Дайю с фермы.

— Люди, которые видели, как фургон выезжал с фермы, и правда попали в беду, — заметил Страйк. — Они были наказаны за то, что не остановили его.

— Ну, это все было частью спектакля Уэйсов, не так ли? — спросил полковник, хмурясь на Страйка. — Наверное, сказали девчонке убедиться, чтобы люди видели, как они уезжают, так что потом они могли устроить свидетелям взбучку. Сделать вид, что не они стоят за всем этим.

— Думаете, Уэйсы приказали Шерри утопить ее?

— О, да, — ответил старый солдат. — Да, думаю. Мертвая она стоила четверть миллиона. И они также не оставляли надежд заполучить этот дом, пока мы не выложили круглую сумму на адвокатов, чтобы отделаться о них.

— Расскажите о Шерри, — попросил Страйк.

— Легкомысленная, — сразу ответил полковник Грейвс. — Все рыдала на свидетельской трибуне. Нечистая совесть. Ясно как день. Я не говорю, что девчонка утопила Дайю. Просто отвезла ее туда, пока темно. Туда, где, как они знали, было сильное течение, и позволили природе сделать свое дело. Не составило бы труда. Почему они вообще плавали в такой ранний утренний час?

— Вы случайно не просили О’Коннора проследить за Шерри Гиттинс?

— О, да. Он выследил ее до дома кузена в Далвиче. «Шерри Гиттинс» не настоящее ее имя — она была беглянкой. Настоящее имя — Карин Мейкпис.

— Это, — Страйк сделал еще одну пометку, — чрезвычайно полезная информация.

— Собираетесь ее найти? — спросил полковник.

— Если получится, — ответил Страйк.

— Хорошо, — сказал полковник Грейвс. — Она переполошилась, когда О’Коннор подошел к ней. На следующий день уехала, и больше он не смог ее найти, но именно она знает, что произошло на самом деле. Она ключ.

— Что ж, — Страйк просмотрел свои записи, — думаю, это все, что я хотел спросить. Я очень благодарен за уделенное мне время. Ваш рассказ был чрезвычайно полезен.

— Я провожу вас, — сказала Филиппа, неожиданно вставая на ноги.

— До свидания, — полковник протянул руку Страйку. — Держите нас в курсе, если что-то обнаружите, хоть что-то.

— Обязательно, — заверил его Страйк. — Большое спасибо за чай и торт, миссис Грейвс.

— Я очень надеюсь, что вы что-нибудь найдете, — искренне произнесла мать Алли.

Престарелый лабрадор проснулся от звука шагов и поплелся за Страйком и Филиппой, когда они выходили из комнаты. Та хранила молчание, пока они не спустились по ступенькам на покрытую гравием площадку перед домом. Пес проковылял мимо них, пока не добрался до участка безупречной лужайки, на котором присел и выдал весьма значительную по размеру какашку.

— Я хочу вам кое-что сказать, — начала Филиппа.

Страйк повернулся и посмотрел на нее. Одетая в такие же туфли на плоской подошве, которые любила покойная принцесса Диана, Филиппа была на целых двадцать сантиметров ниже него, и ей пришлось запрокинуть голову, чтобы посмотреть ему в лицо своими холодными голубыми глазами.

— Ничего хорошего, — сказала Филиппа Грейвс, — не получится из того, что вы начнете ворошить обстоятельства смерти Дайю. Ничего.

За свою карьеру детектива Страйк встречал и других людей, которые выражали схожие чувства, но ему так и не удалось проникнуться к ним симпатией. Правда для Страйка была священна. Только справедливость он ценил так же высоко.

— Почему вы так думаете? — спросил он настолько вежливо, насколько мог.

— Очевидно же, это сделали Уэйсы, — ответила Филиппа. — Мы знаем это. Всегда знали.

Он посмотрел на нее сверху вниз озадаченно, будто встретил совершенно новый биологический вид.

— И вы не хотите видеть их в суде?

— Нет, — вызывающе произнесла Филиппа. — Мне просто все равно. Все, чего то я хочу, это забыть обо всей этой чертовой истории. Все мое детство — всю мою жизнь до того, как он покончил с собой — только Алли, Алли, Алли. Алли непослушный, Алли больной, где Алли, что же нам делать с Алли, у Алли родился ребенок, что нам делать с ребенком Алли, давайте вложим в него еще кучу денег, теперь это Алли и Дайю, ты пригласишь их на свою свадьбу, не так ли, дорогая, бедный Алли, сумасшедший Алли, мертвый Алли.

Страйк не удивился бы, узнав, что Филиппа Грейвс впервые произнесла вслух эти слова. Ее лицо покраснело, и она слегка дрожала, но не так, как ее мать, а потому, что каждый ее мускул свело от гнева.

— И как только он умер, стало Дайю, Дайю, Дайю. Они почти не заметили рождения моего первого ребенка, все еще был только Алли, один Алли — а Дайю была ужасным ребенком. Мы с Ником не должны были ничего говорить, о нет, я должна была отступить в сторону, снова, ради ребенка этой мерзкой женщины, и притворяться, что люблю ее, и хочу, чтобы она пришла сюда, в наш семейный дом, и унаследовала его. Вы думаете, будет так замечательно, если вы докажете, что они это сделали? Что ж, я расскажу вам, что это даст. Алли, Алли, Алли для семьи, снова и снова, бесчисленные газетные заголовки, моих детей начнут расспрашивать в школе об их убитой кузине и дяде-самоубийце — Украденный пророк и Утонувший пророк, я знаю, как они их называют — возможно, будут выходить целые книги, если вы докажете, что они ее утопили, а не только статьи в газетах — и мои дети будут обречены, что и над ними навечно повиснет тень Алли. И вы думаете, доказательство того, что они ее убили, остановит эту проклятую церковь? Как бы не так. Что бы вы там себе ни думали, ВГЦ никуда не денется. Так что, раз идиоты хотят вступить туда, чтобы Уэйсы их высекли, что ж, это их выбор, верно? На кого вы на самом деле работаете?

Входная дверь Гарвестон-холла снова открылась. Ник медленно спустился на гравий, слегка хмурясь. Теперь Страйк увидел, что он был подтянутым мужчиной: почти такого же роста, как и сам детектив.

— Все в порядке, Пипс?

Филиппа повернулась к мужу.

— Я просто рассказываю ему, — яростно произнесла она, — что мы чувствуем.

— Вы согласны со своей женой, мистер… извините, я не знаю вашей фамилии, — сказал Страйк.

— Делоне, — холодно ответил Николас, положив руку на плечо жены. — Да. Возможные последствия для нашей семьи могут быть тяжелыми. И в конце концов, — сказал он, — Дайю уже не вернуть к жизни, не так ли?

— Напротив, — заметил Страйк. — По моим сведениям, церковь ее регулярно воскрешает. Что ж, спасибо, что уделили время.

Он услышал звук захлопнувшейся дубовой входной двери, когда заводил двигатель. Страйк развернул машину и поехал, а оставленный на лужайке лабрадор смотрел ему вслед, все еще неопределенно виляя хвостом.

39

Слабая черта на четвертом месте. И на парче будут лохмотья. До конца дней соблюди запреты.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Первые пять дней пребывания Робин в качестве полноценного члена Всемирной гуманитарной церкви принесли с собой новые заботы.

Во-первых, утром после того похода в лес она попыталась скрыть грязь на своем спортивном костюме. По счастливой случайности, ее в компании еще нескольких человек отправили собирать яйца до восхода солнца, и она смогла притвориться, что поскользнулась и упала в курятник, что оправдывало появление пятен. Пара проницательных прихожан церкви спросили ее за завтраком об ожогах крапивы на шее и щеке, и она ответила, что, как ей кажется, это аллергия на что-то. На что ей не слишком сочувственно ответили, что болезни материального тела отражают внутреннее состояние духа.

В тот день вскоре после завтрака Джонатан Уэйс покинул ферму, забрав с собой нескольких человек, включая Дэнни Броклза. Все руководители церкви, кроме Мазу и Тайо, также уехали. Оставшиеся члены церкви собрались на автостоянке, чтобы попрощаться с Папой Джеем. Уэйс уехал на серебристом «мерседесе», в то время как его сопровождающие последовали за ним в веренице машин попроще, а толпа позади них ликовала и аплодировала.

В тот день два микроавтобуса привезли членов церкви, которые были переведены из филиалов ВГЦ в Бирмингеме и Глазго.

Робин заинтересовалась этими новоприбывшими, потому что Кевин Пёрбрайт сказал, что членов церкви, нуждающихся в повторной идеологической обработке, отправляют обратно на ферму Чапмена. Непокорные или недовольные люди, несомненно, были бы склонны более свободно говорить о церкви, поэтому Робин намеревалась присмотреться к ним, чтобы вовлечь их в беседу.

Новоприбывшая, которая больше всего заинтересовала Робин, была вторым бритоголовым человеком, которого она видела на ферме Чапмена: молодая женщина с желтоватой кожей, практически лысая, с очень густыми бровями. Она выглядела раздраженной и, казалось, не желала отвечать на приветствия жителей фермы Чапмена, с которыми она была знакома. К сожалению, бритоголовая женщина и другие приехавшие члены церкви были немедленно назначены на работу с низким статусом, такую как стирка белья и уход за домашним скотом, в то время как Робин теперь проходила курс ускоренного обучения на все более утомительных лекциях по церковной доктрине.

Во вторник днем Робин столкнулась со вторым серьезным испытанием, которое заставило осознать, что ее подготовка к работе под прикрытием была не такой полной, как она считала.

Всех новых членов церкви собрали вместе и снова отвели в подвальное помещение, расположенное под фермерским домом. Робин начала бояться этой комнаты, которая стала ассоциироваться у нее с часами особенно интенсивной идеологической обработки. Эти сеансы, казалось, всегда происходили ближе к вечеру, когда уровень энергии был самым низким, чувство голода — на пике, а в комнате без окон становилось душно и появлялись симптомы клаустрофобии. Согласие с любым озвученным постулатом было для участников самым простым способом побыстрее встать с жесткого пола и не слышать настойчивого голоса лектора.

Этим днем на сцене перед большим экраном, который в данный момент был пуст, их ждала неизменно жизнерадостная Бекка.

— Благодарю вас за вашу службу, — сказала Бекка, сложив руки вместе и поклонившись.

— И я за твою, — хором произнесли сидящие члены церкви, тоже кланяясь.

Затем молодой человек начал раздавать ручки и бумагу, что было в высшей степени необычным явлением. Эти основные средства самовыражения тщательно контролировались на ферме Чапмена, например, карандаши крепко привязывали к дневникам. Ручки были пронумерованы, как и в микроавтобусе.

— Сегодня днем вы сделаете важный шаг к освобождению от материалистического обладания, — сказала Бекка. — У большинства из вас в материалистическом мире найдется кто-нибудь, кто сейчас ждет какой-нибудь вести от вас.

Экран позади Бекки засветился, показывая напечатанный текст.

«Основные признаки материалистического обладания:

• Обладание, основанное на кровном родстве.

• Жестокое обращение (физическое, эмоциональное, духовное).

• Гнев по поводу действий / убеждений, которые бросают вызов материализму.

• Попытки нарушить духовное развитие.

• Принуждение, замаскированное под заботу.

• Запрос на эмоциональное обслуживание / рабочую силу.

• Желание направлять ход твоей жизни».

— Я хочу, чтобы каждый из вас сейчас подумал о человеке или людях, которые наиболее ярко демонстрируют по отношению к вам эти семь ключевых признаков материалистического обладания. Лучший способ — спросить себя, кто больше всего разозлится из-за того, что вы посвятили себя Всемирной гуманитарной церкви.

— Вивьен, — сказала Бекка, указывая на девушку с взъерошенными черными волосами, которая всегда очень старалась скрыть свой акцент среднего класса, к которому принадлежала. — Кто наиболее ярко демонстрирует эти ключевые признаки в твоей жизни?

— Определенно, мой муж и отчим, — тут же ответила Вивьен. — Все семь пунктов.

— Уолтер? — спросила Бекка, указывая на него.

— Мой сын, — быстро ответил Уолтер. — Большинство из этих пунктов подходят. Моя дочь была бы более понимающей.

— Мэрион? — спросила Бекка, указывая на женщину средних лет с рыжими седеющими у корней волосами, которая всегда краснела и задыхалась при одном упоминании Джонатана Уэйса.

— Я полагаю... мои дочери, — сказала Мэрион.

— Материалистические узы трудно разорвать, — начала Бекка, расхаживая взад-вперед по сцене в своем длинном оранжевом одеянии и натянуто, холодно улыбаясь, — но это узы, которые теснее всего связывают вас с миром-пузырем. Невозможно стать чистым духом, пока вы не разрушите эти связи и не избавите себя от влечений ложного «я».

Изображение на экране позади Бекки изменилось, и на нем появилось написанное от руки письмо. Все имена были скрыты.

— Это пример случая крайнего материалистического обладания, который взят из письма, присланного одному из наших прихожан якобы любящим членом семьи несколько лет назад.

В комнате воцарилась тишина, пока группа читала слова на экране.

« ███████████

Мы получили твое письмо в тот же день, когда ██████ попала в больницу с обширным инсультом, случившимся из-за стресса, вызванного смертью ██████ и беспокойством за тебя, что ей было полностью противопоказано. Учитывая важную работу, которую ты делаешь, спасая мир от Сатаны, тебе, вероятно, наплевать, выживет ██████ или умрет, но я подумал, что просто дам тебе знать о последствиях твоих действий. Что касается выколачивания еще каких-либо денег из ██████, к сожалению для тебя, у меня теперь есть доверенность, так что считай это письмо приглашением для тебя и ВГЦ пойти куда подальше.

███████████»

— Все признаки налицо, не так ли? — спросила Бекка, глядя на экран. — Эмоциональный шантаж, материалистическая одержимость деньгами, насмешки над нашей миссией, но самое главное — двуличие. У пожилого члена семьи, о котором идет речь, вообще не было инсульта, и было установлено, что автор письма присваивал деньги с его счета.

Стоны и вздохи вырвались у большинства людей, сидевших на жестком, покрытом тростником полу. Некоторые покачивали головами.

— Я хочу, чтобы вы сейчас подумали о человеке или людях, которые, скорее всего, испробуют на вас подобную тактику. Вы собираетесь написать им спокойное, сочувственное письмо, в котором четко изложите, почему вы решили присоединиться к церкви. Вот, — сказала Бекка, когда изображение на экране снова сменилось, — это те фразы, которые мы считаем наиболее эффективными для объяснения начатого вами духовного путешествия, те слова, которые материалисты смогут понять. Тем не менее, вы должны чувствовать себя свободно и написать письмо теми словами, которые покажутся вам правильными.

Теперь в Робин поднялась паника. Кому и куда, черт возьми, она будет посылать письмо? Она боялась, что ВГЦ может провести проверку, чтобы убедиться, что и получатель, и адрес были настоящими. Новичкам не выдавали конвертов: очевидно, письма будут прочитаны перед отправкой. Вымышленные родители Ровены были наиболее очевидными получателями письма, но то, что их не существует, несомненно, было бы немедленно раскрыто, как только она указала бы отслеживаемый адрес.

— Я могу чем-нибудь помочь? — раздался тихий голос рядом с Робин.

Бекка заметила, что Робин ничего не пишет, и прошла между людьми, сидевшими на полу, чтобы поговорить с ней.

— Ну, я бы хотела написать своим родителям, — сказала Робин, — но они в круизе. Я даже не могу вспомнить название корабля.

— О, я понимаю, — сказала Бекка. — Ну, у тебя ведь есть сестра, не так ли? Почему бы тебе не написать своим родителям через нее?

— О, это хорошая идея, — сказала Робин, чувствуя, как под ее толстовкой выступает пот. — Спасибо.

Робин склонила голову над письмом, написала «Дорогая Тереза», затем снова посмотрела на экран, делая вид, что ищет фразы для копирования, но на самом деле пытаясь придумать решение своей проблемы. Она бездумно дала Терезе работу в издательстве и теперь жалела, что не сделала ее студенткой, потому что в общежитии было бы труднее проверить ее присутствие. Надеясь максимально затруднить ВГЦ понимание, что Терезы не существует, Робин написала:

«Я не могу вспомнить, когда ты переезжаешь, но надеюсь…»

Робин быстро соображала. Какое-нибудь прозвище казалось самым безопасным, потому что оно могло относиться к любому, кто на самом деле живет по случайному адресу, который она собиралась записать. Ее взгляд упал на лысеющий затылок профессора Уолтера.

«…Лысый перешлет письмо, если ты уже уехала».

Робин снова посмотрела на экран. Там была большая часть шаблонного письма, для копирования.

Письмо-сообщение о вступлении в ВГЦ

Дорогой X,

[Как ты знаешь] я только что завершил(а) недельный ретрит во Всемирной гуманитарной церкви. Мне [это действительно понравилось / это вдохновило меня / произвело большое впечатление], поэтому я решил(а) остаться и [продолжить свой духовный рост / дальнейшее саморазвитие / помогать в благотворительных проектах церкви].

Робин послушно скопировала этот абзац, затем перешла ко второму.

«Ферма Чапмена — закрытое сообщество, и тут не пользуются электронными устройствами, потому что считают их разрушительными для медитативной духовной среды. Однако письма передаются членам церкви, поэтому, если ты захочешь написать мне сюда, вот адрес: ферма Чапмена, Львиная пасть, Эйлмертон, Норфолк, NR11 8PC».

Робин переписала это, затем снова подняла глаза. Было еще несколько заключительных советов о содержании писем и о том, как его закончить.

«Не используйте фразы типа “не беспокойся обо мне”, которые могут сделать вас уязвимым для эмоционального шантажа.

При обращении, избегайте домашних прозвищ, таких как “мама” или “бабуля”, и таких выражений, как “любовь”. Используйте свое настоящее имя, никаких уменьшительных или прозвищ, которые демонстрируют продолжающееся принятие материалистического обладания.

Напишите адрес, по которому вы хотите отправить письмо, на обратной стороне листа».

Теперь Робин писала:

«Пожалуйста, не могла бы ты сообщить нашим родителям, что я остаюсь, поскольку что они сейчас в круизе. Здорово снова обрести смысл жизни, и я многому учусь здесь.

Ровена».

Перевернув страницу, она записала улицу, которая, как она узнала во время слежки на работе, существовала в Клапеме, наугад выбрала номер дома, затем придумала почтовый индекс, из которых только начало почтового индекса SW11, вероятно, было правдоподобным.

Подняв глаза, она увидела, что большинство людей закончили писать. Подняв руку, она передала законченное письмо улыбающейся Бекке и подождала, пока все остальные выполнят задание. Наконец, когда все письма, бумага и ручки были собраны, им разрешили подняться и вернуться наверх.

Когда Робин вышла во двор, она увидела доктора Энди Чжоу с чем-то похожим на медицинский чемоданчик, спешащего к двойным резным дверям фермерского дома. У него был рассеянный, встревоженный вид, который сильно контрастировал с его обычной обходительностью. Пока те, кто писал свои шаблонные письма, толпились вокруг бассейна Утонувшего пророка, чтобы совершить принятый при прохождении рядом с ним ритуал выражения своего почтения, Робин чуть задержалась, наблюдая за Чжоу. Двери фермерского дома открылись, и она мельком увидела пожилую индианку. Чжоу перешагнул порог и исчез из виду, двери за ним закрылись. Робин, которая каждый день ждала известия о том, что у беременной Ван начались схватки, задавалась вопросом, объясняется ли этим поспешность Чжоу.

— Да благословит Утонувший пророк тех, кто верует, — пробормотала она, когда подошла ее очередь у бассейна, и, как обычно, промокнула лоб холодной водой, прежде чем зашагать дальше вместе с Кайлом, Амандипом и Вивьен. Вивьен говорила:

— ...наверное, они по-настоящему разозлятся, но будто мне есть до этого дело. Серьезно, они оба могли бы попасть в учебник как пример обладателей типичного ложного «я». Только попав сюда, я типа начала полностью осознавать, что они со мной сделали, понимаете?

— Полностью, — ответил Кайл.

Написавшие письма одними из первых пришли в обеденный зал, и, следовательно, у них был выбор мест. Робин, которая рассматривала каждый прием пищи как возможность собрать информацию, потому что это был единственный раз, когда все члены церкви собирались вместе, решила сесть рядом с группой прихожан, которые разговаривали шепотом. Они были так поглощены своим занятием, что не сразу заметили, как Робин села рядом с ними.

— ...говорит, что Джейкобу действительно плохо, но я думаю, доктор Чжоу...

Говоривший, молодой чернокожий мужчина с короткими дредами, замолчал. К неудовольствию Робин, Амандип, Кайл и Вивьен последовали за ней к столу. Громкий голос последней предупредил шепчущихся об их присутствии.

— ...тогда, честно говоря, пусть идут к черту, — продолжала Вивьен.

— Мы не употребляем этого выражения, — резко сказал мужчина с дредами Вивьен, которая в ответ смутилась:

— Извините, я не имела в виду...

— Мы никому не желаем идти к черту, — объяснил молодой человек. — Члены ВГЦ не хотят, что ряды Врага пополнялись.

— Нет, конечно, нет, — сказала Вивьен, теперь уже пунцовая. — Мне действительно жаль. Вообще-то, мне нужно пойти помыть руки...

Не прошло и минуты, как в быстро заполняющийся зал вошла та бритоголовая, сердитая на вид молодая женщина, которую недавно перевели из другого филиала ВГЦ. Оглядевшись по сторонам, она направилась к освободившемуся месту Вивьен. Робин показалось, что она заметила, как Кайл собрался было сказать ей, что место уже занято, но, открыв рот, снова закрыл его.

— Привет, — сказал всегда разговорчивый Амандип, протягивая руку женщине в очках. — Амандип Сингх.

— Эмили Пёрбрайт, — пробормотала женщина, отвечая на его рукопожатие.

— Пёрбрайт? Ого, Бекка — это твоя сестра? — спросил Амандип.

Робин понимала удивление Амандипа, потому что две молодые женщины ни в малейшей степени не были похожи друг на друга. Помимо контраста между ухоженной, блестящей стрижкой Бекки и почти лысой головой Эмили, неизменная недружелюбность последней создавала еще больший контраст с явно неугасимой жизнерадостностью Бекки.

— Мы не употребляем таких слов, как «сестра», — сказала Эмили. — Ты что, еще не усвоил этого?

— О, да, извини, — сказал Амандип.

— Мы с Беккой были друг для друга живой собственностью, если ты это имеешь в виду, — холодно произнесла Эмили.

Группа давних прихожан церкви, которые перешептывались, когда Робин села, теперь незаметно отодвинулась от Эмили. Невозможно было не прийти к выводу, что Эмили попала в какую-то опалу, и интерес Робин к ней удвоился. К счастью для нее, неисправимая общительность Амандипа быстро дала о себе знать.

— Так ты выросла здесь, на ферме? — спросил он Эмили.

— Да, — ответила Эмили.

— Бекка старше или...?

— Старше.

Робин подумала, что Эмили понимает, что группа людей рядом с ней бойкотирует ее.

— Смотри, это еще одна моя прежняя живая собственность, — сказала она.

Робин, Амандип и Кайл посмотрели в ту сторону, куда указывала Эмили, и увидели Луизу, которая, как обычно, прикатила к соседнему столу чан с лапшой и раскладывала ее по тарелкам. Луиза подняла глаза, встретилась взглядом с Эмили, затем невозмутимо вернулась к своей работе.

— Что, она твоя…?

Амандип вовремя спохватился.

Через несколько минут Луиза подошла к их столику. Эмили подождала, пока Луиза соберется положить полную ложку лапши ей на тарелку, прежде чем громко сказать:

— А Кевин был моложе нас с Беккой.

Рука Луизы задрожала: горячая лапша соскользнула с тарелки Эмили ей на колени.

— Ой!

Луиза невозмутимо двинулась дальше раскладывать еду.

Нахмурившись, Эмили собрала лапшу со своих колен, положила ее обратно на тарелку, затем намеренно вытащила немногочисленные куски свежих овощей из той массы, которая, по мнению Робин, представляла собой соус из консервированных помидоров, и отложила их в сторону, прежде чем приняться за еду.

— Ты не любишь морковку? — спросила Робин. На ферме Чапмена кормили так скудно, что она никогда раньше не видела, чтобы кто-нибудь оставлял что-то на своей тарелке.

— А тебе-то какое дело? — агрессивно спросила Эмили.

Робин доела оставшуюся часть ужина в молчании.

40

…самое священное из человеческих чувств — почтение к предкам.

«И цзин, или Книга перемен»

В четверг Страйк совершил долгую поездку в Сент-Моз на поезде и затем на пароме. Его дядя был настолько удивлен и рад его видеть, что Страйк понял: Тед забыл о его приезде, несмотря на то, что он звонил утром, чтобы сообщить дяде время своего прибытия.

В доме, которым некогда заправляла требовательная к порядку Джоан, было пыльно, хотя Страйк был рад увидеть, что холодильник забит едой. Он догадался, что соседи Теда объединились, следя за тем, чтобы у него было достаточно еды, и регулярно за ним приглядывая. Это усилило чувство вины Страйка за то, что он мало делает для поддержки Теда, чья речь стала бессвязной и повторяющейся.

Визит к врачу на следующее утро не развеял опасения Страйка.

— Он спросил Теда, какое сегодня число, и тот не знал, — сказал Страйк Люси по телефону после обеда. Страйк оставил Теда с кружкой чая в гостиной, выскользнул на задний двор под предлогом необходимости покурить вейп и теперь расхаживал взад-вперед по небольшому участку газона.

— Ну, это не так уж страшно, правда? — сказала Люси.

— Затем он сказал Теду адрес и заставил его повторить, с чем Тед прекрасно справился, и он сказал Теду, что попросит его повторить адрес несколько минут спустя, но Тед не смог.

— О, нет, — сказала Люси.

— Он спросил, может ли Тед вспомнить, о чем был недавний новостной сюжет, и Тед ответил «Брексит», здесь без проблем. Потом его попросили расставить цифры на изображении часов. Тед справился, но затем ему надо было нарисовать стрелки так, чтобы они показывали, скажем, без десяти одиннадцать, и Тед растерялся. Не смог этого сделать.

— Дерьмо, — безутешно прошептала Люси. — Так какой диагноз?

— Деменция, — ответил Страйк.

— Тед расстроился?

— Сложно сказать. У меня сложилось впечатление, будто он понимает, что с ним не все в порядке. Вчера он сказал мне, что стал забывчивым, и это его беспокоит.

— Стик, что будем делать?

— Я не знаю, — сказал Страйк. — У меня нет уверенности, что он не забудет выключить плиту на ночь. Он оставил кран горячей воды открытым час назад, просто ушел и забыл о нем. Возможно, пора организовать за ним профессиональный уход.

— Он не захочет.

— Я знаю, — сказал Страйк, который теперь перестал расхаживать и стал всматриваться в полоску моря, которую было видно прямо из сада Теда. Там со старой парусной лодки Теда был развеян пепел Джоан, и какая-то иррациональная часть его сознания искала подсказки у далекого, мерцающего океана. — Но меня беспокоит, что он будет совсем один, когда его состояние резко ухудшится. Лестница крутая, а он не слишком твердо стоит на ногах.

Они закончили разговор, так и не решив ничего о будущем Теда. Страйк вернулся в дом, обнаружив своего дядю спящим в кресле, так что он тихо ушел на кухню, чтобы проверить электронную почту на ноутбуке, который привез с собой из Лондона.

Сообщение от Мидж было первым в почтовом ящике. Она прикрепила скан письма, которое Робин положила в пластиковый камень прошлым вечером.

Первый абзац был посвящен возвращению недовольной Эмили Пёрбрайт на ферму и пока несбывшейся надежде Робин выведать у нее информацию. Второй абзац описывал сеанс в подвале, на котором новобранцы должны были написать письма своим семьям, и оканчивался так:

«…так что не мог бы кто-то из вас написать ответ от Терезы, подтверждающий, что письмо о моем присоединении к церкви получено? Напишите так, чтобы она казалась обеспокоенной, они этого ожидают.

Другие новости: возможно, кто-то в фермерском доме болен, вероятно, его имя Джейкоб. Видела, как обеспокоенный доктор Чжоу спешит туда. Подробностей не знаю, пытаюсь выяснить.

Сегодня днем у нас было первое Откровение. Мы все сели в круг в храме. В прошлый раз мы так сидели, чтобы поделиться, как сильно мы страдали во внешнем мире. В этот раз все было по-другому. Люди, которых вызывали, должны были сесть на стул посередине и исповедаться во всем, за что им было стыдно. А когда они это делали, все кричали на них и оскорбляли. В конце концов, их доводили до слез. Меня не вызвали, поэтому я, вероятно, пойду в следующий раз. Мазу вела сеанс Откровения и определенно наслаждалась собой.

О Уилле Эденсоре нет новостей. Иногда вижу его издалека, но мы не разговаривали. Линь еще на ферме. Говорят, что она отправится в Бирмингем, не помню, рассказывала ли я об этом.

Думаю, это все. Я так устала. Надеюсь, у вас все хорошо.

Целую»

Страйк дважды прочитал письмо, обратив особое внимание на фразу «Я так устала» в конце. Он был восхищен находчивостью Робин, придумавшей практически мгновенно способ объяснить местонахождение своих родственников, но, как и она, он чувствовал, что ему следовало предвидеть необходимость безопасного адреса для переписки. Страйк также задавался вопросом, было ли письмо для Мёрфи на этой неделе, но не мог придумать, как это узнать, не вызвав подозрений Пат и других коллег. Вместо этого он отправил Мидж сообщение с просьбой написать письмо от Терезы, так как боялся, что его собственный почерк будет выглядеть слишком явно мужским.

Храп Теда все еще доносился из гостиной, и Страйк открыл следующее электронное письмо от Дэва Шаха.

Потратив накануне несколько часов в поисках онлайн записей о Шерри Гиттинс под ее настоящим именем Карин Мейкпис, Страйк наконец сумел найти ее свидетельство о рождении и свидетельства о смерти как ее отца, который умер, когда ей было пять лет, так и кузена в Далвиче, у которого она остановилась после побега с фермы Чапмена. Однако мать Шерри, Морин Агнес Мейкпис, урожденная Гиттинс, была еще жива и проживала в Пендже, поэтому Страйк попросил Шаха навестить ее.

«Посетил Айвичёрч-Клоуз сегодня утром, — написал Шах. — Морин Мейкпис — развалюха, как и ее квартира. Судя по внешности и разговору, пьяница, и очень агрессивная. Меня окликнул сосед, когда я подходил к входной двери. Он надеялся, что я из городского совета, потому что у них споры по поводу мусорных баков, шума и т. д. Морин говорит, что не поддерживала никаких контактов со своей дочерью с тех пор, как та сбежала в возрасте 15 лет».

Страйк, уже привыкший к тому, что порой зацепки ни к чему не приводят, все же был разочарован.

Он заварил себе чашку чая, устоял перед искушением съесть шоколадное печенье и снова сел перед ноутбуком, храп Теда продолжал доноситься через открытую дверь.

Трудность, с которой он столкнулся в поиске Карин/Шерри, вызвала у Страйка еще больший интерес к ней. Теперь он начал гуглить комбинации и варианты двух имен, которые, как он точно знал, использовала девушка. Только когда он вернулся на сайте газетного архива Британской библиотеки, ему наконец удалось найти имя «Шерри Мейкпис» в номере «Манчестер Ивнинг Ньюз» за 1999 год.

«Попалась», — пробормотал он, когда на экране появились две фотографии: на одной был изображен молодой человек с длинными волосами и очень плохими зубами, а на другой — взлохмаченная блондинка, в которой, несмотря на сильно подведенные глаза, можно было четко узнать Шерри Гиттинс с фермы Чапмена.

Новостная статья рассказывала об ограблении и нанесении ножевых ранений, совершенных Айзеком Миллзом (так звали молодого человека с плохими зубами). Он украл морфин, темазепам, диазепам и наличные из аптеки, прежде чем ударить ножом покупателя, который попытался вмешаться. Жертва выжила, но Миллза все равно приговорили к пяти годам тюремного заключения.

В заключении статьи говорилось:

21-летняя Шерри Мейкпис, также известная как Шерри Кёртис, привезла Миллза в аптеку в день ограбления и ожидала его снаружи. Мейкпис утверждала, что не знала о намерении Миллза ограбить аптеку, а также о том, что у него при себе нож. Она была признана виновной в пособничестве преступнику и приговорена к шести месяцам лишения свободы с отсрочкой на три года.

Страйк записал имена Карин / Шэри / Шерри, а также фамилии Гиттинс / Мейкпис / Кёртис. Откуда взялась последняя из них, он понятия не имел; возможно, она просто взбрела девушке в голову. Регулярные изменения имени наводили на мысль, что она не хочет, чтобы ее нашли, но Страйк был склонен согласиться с характеристикой Шерри полковника Грейвса как «легкомысленной» и «легко поддающейся влиянию», учитывая ее ошарашенный вид на фотографии «Манчестер Ивнинг Ньюз».

Теперь он перешел на страницу Города мучений в Пинтересте с жуткими рисунками Дайю Уэйс и гротескными пародиями на логотип ВГЦ. Город мучений не ответил на сообщение Страйка, к написанию которого он приложил гораздо больше усилий, чем казалось по этой паре фраз:

«Удивительные рисунки. Плод твоего воображения?»

Особенно громкий храп из гостиной заставил Страйка выключить ноутбук, чувствуя себя виноватым. Вскоре ему придется возвращаться в Фалмут на ночной поезд. Пришло время разбудить Теда, чтобы они могли поговорить напоследок, прежде чем он снова оставит его в одиночестве.

41

Динамика перехода может захлестнуть переходящего человека.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Отчет об Откровении, который Робин послала, был коротким и точным, отчасти потому, что у нее не было ни времени, ни энергии, чтобы вдаваться в детали, когда она, измотанная, сидела среди крапивы в темноте и периодически замирала, вслушиваясь в шаги. Но оно потрясло ее больше, чем она хотела бы признать это в своем письме. Мазу поощряла тех, кто находится в кругу, использовать самые грязные и самые оскорбительные слова, которые они могли придумать, ругая тех, кто признался в своем стыде. И Робин подумала, что она вряд ли когда-либо забудет, как Кайл согнулся пополам на своем стуле, рыдая, в то время как другие кричали «извращенец» и «педик» в ответ на его признание в том, что он все еще чувствует стыд за то, что он является геем.

Когда время Кайла на стуле позора завершилось, Мазу спокойно сказала ему, что он будет более устойчив из-за того, что он прошел через Откровение, что он столкнулся с «экстернализацией^61 своего внутреннего стыда», и поблагодарила группу за активность, что, как она знала, им также далось тяжело. Тем не менее, выражения лиц тех, кто кричал Кайлу жестокие слова, все еще остались в памяти Робин: им было разрешено быть настолько мерзкими, насколько им это нравилось, независимо от их истинных чувств к Кайлу или гомосексуализму, и она была обеспокоена тем, что они все равно участвовали, даже зная, что их собственная очередь в центре круга еще придет.

Робин быстро поняла, что практики, которые во внешнем мире считаются оскорбительными или насильственными, здесь, на ферме Чапмена, были приемлемыми, допустимыми и замаскированными огромным количеством жаргонных словечек. Использование оскорблений и жестких выражений во время Откровения было оправдано тем, что это являлось частью ТПР, или Терапии первичного реагирования. Всякий раз, когда задавался вопрос о противоречиях или несоответствиях в церковной доктрине, почти всегда следовал ответ, что они будут объяснены ПВУ (Правдой Высшего Уровня), которая раскроется, когда они продвинутся дальше по пути к чистому духом. Считалось, что человек, ставящий свои собственные потребности выше потребностей группы, находится в тисках ЭМ (Эгомотивности), тот, кто продолжал ценить мирские блага или статус, был БП — Безмозглым из Пузыря, а ушедший из Церкви — выбирал ПО, то есть Путь Отступника. Такие термины, как «ложное я», «живая собственность» и «материалистическое обладание», теперь регулярно использовались среди новых членов, которые начали переосмысливать весь прошлый и настоящий опыт на языке церкви. Было также много разговоров о Враге, в рядах которого был не только сатана, но и вся светская власть, где работали агенты Врага.

Интенсивность идеологической обработки усилилась еще больше во время третьей недели пребывания Робин на ферме. Новые участники регулярно подвергались бомбардировке ужасными изображениями и статистикой о внешнем мире, иногда длившейся часами. Робин знала, что это делалось, чтобы война, которую ВГЦ якобы вела в отношении Врага, казалась крайне необходимой, и чтобы новобранцы быстрее интегрировались в церковь и считали ее единственной надеждой этого мира. Но, несмотря на это, она сомневалась в том, что человек даже с нормальной психикой оставался бы спокойным и безмятежным, если его заставляют смотреть на тысячи изображений голодающих и раненых детей, изучать статистику о торговле людьми и бедности в мире или слушать о полном уничтожении тропических лесов в течение следующих двух десятилетий. Трудно было не согласиться с тем, что планета оказалась на грани краха, что человечество принимало множество катастрофически неправильных решений и что мы столкнемся с трагическими последствиями, если не изменим свой путь. Тревога, вызванная этим постоянным потоком жутких новостей, была так сильна, что Робин была рада тому времени, когда новеньких водили петь в храм, где она, сидя на твердом полу, испытала благословенное облегчение, не думая ни о чем, потеряв себя в слившихся воедино голосах членов группы. Один или два раза она бормотала «Лока Самасту Сукхино Бхаванту», даже когда никто вокруг нее не пел.

Ее единственный настоящий оплот против натиска идеологической обработки состоял в том, чтобы постоянно напоминать себе, зачем она здесь, на ферме. К сожалению, ее третья неделя в Церкви была совсем не результативной. Эмили Пёрбрайт и Уилл Эденсор оставались недосягаемыми для разговора из-за негласной системы сегрегации на ферме. Несмотря на то, что Уилл происходил из богатой семьи, и на почти пожизненное членство Эмили в Церкви, они оба в настоящее время трудились как фермерские работники и домашние слуги, в то время как Робин продолжала проводить большую часть своего времени в храме или в учебных классах. Тем не менее, она пыталась следить за ними обоими, и наблюдение привело ее к нескольким выводам.

Сначала она заметила, что Уилл Эденсор пытался, насколько он осмеливался, поддерживать личный контакт со светловолосой малышкой, которую, как Робин ранее видела, он успокаивал. Теперь она была почти уверена, что Цинь являлась дочерью Уилла и Линь, и этот вывод подкрепился, когда она заметила Линь, обнимающую ребенка в тени кустов возле фермерского дома. Уилл и Линь явно нарушали церковное учение о материалистическом обладании и рисковали подвергнуться жестоким наказаниям, если бы об их постоянном стремлении поддерживать родительские отношения с дочерью стало известно Мазу, Тайо и Бекке, которые в настоящее время были главными на ферме Чапмена в отсутствие Джонатана Уэйса.

Еще более заинтриговали Робин определенные признаки напряжения и, возможно, неприязнь между сестрами Пёрбрайт. Она не забыла, что Бекка и Эмили обвинили их покойного брата в сексуальном насилии над ними, но она не видела никаких признаков сплоченности между сестрами. Напротив, всякий раз, когда они оказывались рядом, они не смотрели друг другу в глаза и, как правило, стремились уйти друг от друга как можно быстрее. Учитывая, что члены церкви обычно приветствовали друг друга, когда встречались во дворе, и нужно было соблюдать четко продуманные ритуалы вежливости, когда требовалось открыть друг для друга дверь или уступить место за обеденным столом, такое поведение определенно не объяснялось страхом снова впасть в материалистическое обладание. Робин задавалась вопросом, боится ли Бекка быть запятнанной слабой аурой позора, которая висела над бритой головой Эмили, или был другой, более личный источник вражды. Сестры казались едиными только в одном: презрении к женщине, которая дала им жизнь. Ни разу Робин не видела никаких признаков тепла или даже признательности Луизы от любой из ее дочерей.

Робин все еще следила за днями с помощью камешков, которые она собирала ежедневно. Приближение ее третьего четверга на ферме принесло уже знакомые волнение и тревогу, потому что, хотя она жаждала связи с внешним миром, ночное путешествие к пластиковому камню выматывало нервы. Когда свет погас, она снова оделась под одеялом, подождала, пока другие женщины затихнут, и, убедившись, что они заснули, услышав их храп, тихо встала с постели.

Ночь была холодной и ветреной, над темным лугом, по которому шла Робин, дул сильный ветер, и в лес она вошла под скрип и шорох деревьев вокруг нее. К ее облегчению, она нашла пластиковый камень быстрее, чем раньше.

Когда Робин открыла камень, она увидела письмо от Страйка, записку, написанную почерком Райана и, к ее удовольствию, небольшой молочный батончик «Кэдбери»62. Устраиваясь поудобнее за деревом, она сорвала обертку с шоколадки и съела ее в два счета, потому что голод не позволял ей растягивать удовольствие. Затем она включила фонарик и открыла письмо Райана.

«Дорогая Робин,

Было приятно получить от тебя весточку, я волновался. Ферма — звучит странно, хотя, будучи деревенской девушкой, ты, вероятно, ненавидишь это место меньше, чем я.

Новостей немного. Занят работой, в настоящее время по новому делу об убийстве, но в нем чего-то не хватает, например участия прекрасной женщины-частного детектива.

Вчера вечером у меня был долгий телефонный разговор с твоей мамой. Она волнуется о тебе, но я успокоил ее.

Моя сестра в Сан-Себастьяне приглашает нас к себе в гости в июле, потому что она очень хочет познакомиться с тобой. Не самый плохой способ отпраздновать твое возвращение.

Во всяком случае, я действительно скучаю по тебе, поэтому, пожалуйста, не оставайся там навсегда, а возвращайся обратно.

С любовью,

Целую, Райан.

P.S. Твои растения все еще живы».

Несмотря на то, что Робин только что съела шоколадку, это письмо не сильно подняло ей настроение. Новость о том, что Райан и ее мать волнуются за нее, никак не приглушили ее чувства вины и страха, что это ВГЦ внедряется в нее, а не наоборот. Она также не могла сейчас думать о таких вещах, как летний отпуск, когда каждый день, казалось, длился неделю. Теперь она начала читать письмо Страйка.

«Четверг, 28 апреля

Очень здорово, что ты так быстро сориентировалась и придумала написать письмо “сестре”. Написанный Мидж ответ придет с адреса: Плимптон роуд, д.14 NW6 2JJ (он будет на конверте). Там живет сестра Пат (у нее другая фамилия, поэтому связь обнаружить нелегко — это может быть домовладелица Терезы). Она даст нам знать, если ты напишешь, мы сочиним письмо, и Мидж отправит его.

Я встретился с семьей Грейвс. Оказывается, у Алекса Грейвса умыкнули четверть миллиона, унаследованных Мазу после смерти Дайю. Полковник Грейвс убежден, что Уэйсы и Шерри были в сговоре по поводу утопления. Мне не удалось отследить Шерри Гиттинс, несмотря на пару возможных ниточек. Ее жизнь после фермы определенно предполагает, что ей есть что скрывать: несколько смен имени и проблемы с законом из-за бойфренда, ограбившего аптеку.

Новостей мало. Фрэнки затихли. Все еще пытаюсь найти замену Литтлджону. Уордл может знать кое-кого, и я пытаюсь назначить собеседование.

Не забывай: в тот момент, когда ты поймешь, что все, хватит, только скажи, мы приедем и вытащим тебя.

Целую, С.»

В отличие от записки Райана, письмо Страйка принесло определенную долю утешения, потому что Робин беспокоилась о том, как ей продолжать поддерживать легенду о своей вымышленной сестре Терезе. Она сняла колпачок с шариковой ручки зубами и начала писать ответ Страйку, извиняясь за отсутствие конкретной информации, но сказала, что не хочет покидать ферму, пока у сэра Колина не будет фактов, чтобы использовать их против церкви. Закончив свою записку благодарностью за шоколадку, она набросала быстрый ответ Райану, засунула фонарик и ручку в пластиковый камень, а затем порвала записки и шоколадную обертку. Вместо того, чтобы разбрасывать обрывки в лесу, она сунула руку под колючую проволоку и бросила их на дорогу, где ветер немедленно унес их. Робин наблюдала, как белые пятнышки исчезают в темноте, и завидовала им, потому что они смогли сбежать с фермы Чапмена.

Затем она пошла через шепчущий лес, слегка дрожа, несмотря на надетую под спортивным костюмом пижаму, и вернулась через дикий луг обратно.

42

Сильная черта на пятом месте. Ивой покрыта тыква. Затаи свой блеск. …противопоставляется тыква как плод, лежащий на земле.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Робин почти дошла до фермерских ворот с пятью перекладинами, и тут услышала голоса и увидела лучи фонарей, мечущиеся в проходе между мужским и женским общежитиями. В ужасе она нырнула за ограду из кустарников, уверенная, что причина шума в том, что обнаружили ее пустую кровать.

— ...проверьте Нижнее поле и лес, — произнес голос, который, как показалось Робин, принадлежал Тайо.

— Далеко он не уйдет, — произнес второй мужской голос.

— Делай, черт возьми, что тебе говорят, — сказал Тайо. — Вы двое, осмотрите все Домики для уединения.

Мужчина, размахивая фонарем, перелез через фермерские ворота всего в трех метрах от того места, где спряталась Робин. Когда он уходил, свет фонаря метался то в ее сторону, то в противоположную от нее, и она смогла заметить короткие дреды чернокожего мужчины, который отчитал Вивьен за использование фразы «идут к черту».

— Бо! — орал он, направляясь к лесу. — Бо, где ты?

Робин была в такой панике, что ей потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить, что они, получается, ищут не ее, но она все равно находилась в опасном положении. Женщины, конечно, быстро проснутся от этих криков, и если ищущие Бо войдут в общежитие для женщин, они вскоре обнаружат, что пропали два человека, а не один. Дождавшись, когда голоса и огни поисковой группы стихнут вдали, Робин быстро перелезла через фермерские ворота. Затем ей пришлось укрыться за очередными кустами, когда Цзян, также с фонарем, вышел из ближайшего Домика для уединения. Как только мужчина скрылся в темноте, она прокралась к задней стене женского общежития, но поняла, что сейчас через двор бежала целая толпа людей с фонарями, а это означало, что у нее нет шансов войти через дверь незамеченной.

Она начала двигаться как можно быстрее и тише между деревьями и кустами позади общежитий, направляясь к старой части фермы, где было много укромных мест, и вскоре оказалась позади полуразрушенного сарая, который всегда был заперт. Она была знакома с особенностями традиционных фермерских построек. Поэтому стала ощупью пробираться вдоль задней стены, пока ее пальцы не нашли именно то, на что она надеялась: щель, где одна доска прогнила, а соседнюю можно было отодвинуть так, чтобы образовался достаточно большой проем. Она пролезла внутрь, зацепив за доску волосы и больно оцарапав тело.

В сарае пахло затхлой влажностью, но внутри было больше света, чем она предполагала, благодаря прорехам в крыше, через которые струился лунный свет. Виднелся старый трактор, сломанный сельскохозяйственный инвентарь, штабеля ящиков и поврежденные балки забора. Какое-то существо — несомненно, крыса — шмыгнуло прочь от незваного гостя.

Фонари теперь мелькали за стенками амбара, отбрасывая золотые отблески сквозь щели в деревянных дощатых стенах. Близко и вдали голоса продолжали кричать:

— Бо? Бо!

Робин сидела в амбаре, боясь пошевелиться и опрокинуть что-нибудь. Теперь она заметила гору личных вещей почти в ее рост, сваленных в углу и покрытых толстым слоем пыли. Там лежала одежда, сумочки, бумажники, обувь, мягкие игрушки и книги, и Робин, к ее ужасу, вспомнилась фотография, на которой была изображена гора обуви, некогда принадлежавшей убитым в газовых камерах Освенцима.

Ищущие снаружи двинулись дальше. Робин стало любопытно, что это за вещи, и она осторожно перелезла через перевернутую садовую тележку, чтобы осмотреть их. После трех недель, если ты не видел ничего, кроме оранжевых спортивных костюмов и кроссовок, не читал ничего, кроме церковных текстов, было странно видеть разнообразную одежду и обувь, не говоря уже о старой детской книжке с яркими картинками.

Было что-то тревожащее, даже жутковатое в груде старых вещей, небрежно выброшенных, казалось, с каким-то презрением. Робин заметила одиночную туфельку на высоком каблуке, возможно, предмет обожания девочки-подростка, и плюшевую игрушку кролика, мордочка которого была покрыта паутиной. Где были их владельцы? Через минуту или две ей пришло в голову возможное объяснение: любой, кто тайком покидает ферму ночью, вынужден оставить свои вещи в шкафчиках.

Она потянулась за старой сумочкой, лежавшей на самом верху кучи. Когда она открыла ее, в воздух поднялось облако пыли. Внутри не было ничего, кроме старого белого автобусного билета. Она положила сумочку на место и тут ззаметила ржавый бок прямоугольной красной коробки для печенья с логотипом «Животные Барнума»63. В детстве она очень любила это печенье, но не вспоминала о нем уже много лет. Вид упаковки в таком странном месте остро напомнил ей о том, как безопасно она себя чувствовала в доме собственной семьи.

— БО! — проревел чей-то голос прямо за амбаром, заставив невидимую крысу заскрестись в тени. Затем где-то вдалеке женский голос взвизгнул:

— Я НАШЛА ЕГО!

Робин услышала, как кричат одновременно несколько голосов, одни радовались, другие требовали знать, как Бо «удрал», и решила, что лучшим вариантом для нее будет выйти из сарая и притвориться, что она все это время искала Бо.

Она сделала пару шагов назад, к щели в задней стене, но остановилась как вкопанная, оглянувшись на пыльную кучу старых вещей, охваченная желанием заглянуть в жестянку из-под печенья «Животные Барнума». Она замерзла, нервничала и измучилась, и ей потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, почему ее подсознание считало странным присутствие на ферме жестяной коробки из-под печенья. Потом она поняла: здесь был введен полный запрет на сахар, так зачем кому-то понадобилось приносить сюда печенье? Несмотря на настоятельную необходимость присоединиться к людям снаружи, пока ее отсутствие не было замечено, Робин снова быстро перелезла через тачку и вытащила жестяную коробку из кучи.

На крышке были изображены сидящие за решетками клеток четверо цирковых животных, сверху воздушные шары, а также надпись «85-летие» внутри золотого полукруга. Она сняла крышку, ожидая, что жестянка окажется пустой, потому что она была очень легкой, но внутри лежало несколько выцветших полароидных снимков. Не в силах разглядеть в тусклом свете, что на них изображено, Робин достала фотографии и засунула их в лифчик, как она делала ежедневно со своими камешками для отметки дат. Затем она закрыла крышку, поставила коробку на прежнее место, поспешила к щели в задней стене сарая и протиснулась обратно наружу.

Судя по отдаленному шуму, доносившемуся со двора, на ферме почти все уже проснулись. Робин побежала, миновав столовую и храм, и присоединилась к толпе, которая состояла в основном из людей в пижамах. Всеобщее внимание было приковано к Мазу Уэйс, которая стояла в своих длинных оранжевых одеждах между могилами Украденного и Золотого пророков. Рядом с ней находилась Луиза Пёрбрайт, которая держала на руках сопротивляющегося малыша в подгузнике. Это и был сбежавший Бо, как поняла Робин. Если не считать хныканья ребенка, стояла полная тишина. Мазу не требовалось повышать голос, чтобы ее услышали все присутствующие.

— Кто дежурил в детском общежитии?

После небольшого колебания две девочки-подростка бочком пробрались вперед, у одной были короткие светлые волосы, другая, с длинными темными локонами, плакала. Робин, наблюдавшая за происходящим сквозь ряды голов перед собой, увидела, как обе девочки упали на колени, как будто отрепетировали это движение, и поползли к ногам Мазу.

— Пожалуйста, мама...

— Нам так жаль, мама!

Когда они добрались до подола мантии Мазу, она слегка приподняла его и с отсутствующим выражением лица смотрела, как две девочки плакали и целовали ее ноги.

Затем она резко сказала:

— Тайо.

Вышел, расталкивая людей в толпе, ее старший сын.

— Отведи их в храм.

— Мама, пожалуйста, — причитала светловолосая девочка.

— Пошли, — сказал Тайо, хватая двух девушек за руки и с силой поднимая их на ноги. Робин больше всего поразило — полное равнодушие, с которым Мазу наблюдала, как Тайо тащил прочь цеплявшуюся за ее ноги девочку с локонами и ее подругу. Никто не спрашивал, что будет с ними, все молчали и стояли неподвижно.

Когда Мазу повернулась обратно к наблюдающей толпе, Луиза сказала:

— Может, мне вернуть Бо в...?

Но Мазу сказала:

— Нет. Ты, — она указала на Пенни Браун, — и ты, —обратилась она к Эмили Пёрбрайт, — отведите его обратно в общежитие и оставайтесь там.

Пенни подошла, чтобы забрать маленького мальчика из рук Луизы, но он вцепился в Луизу, которая оторвала малыша от себя и передала его Пенни. Его крики стихли, когда Пенни и Эмили пошли прочь через арку, ведущую в детское общежитие.

— Вы можете возвращаться в свои постели, — сказала Мазу наблюдающей толпе. Она повернулась и направилась к храму.

Никто из женщин не взглянул друг на друга и не произнес ни слова, когда они гуськом возвращались в свою спальню. Робин схватила с кровати свою пижаму, затем поспешила в ванную, заперлась в кабинке и вытащила из лифчика полароидные снимки, чтобы рассмотреть их.

Все они были выцветшими, но Робин могла различить то, что на них запечатлено. На самом верхнем снимке была изображена фигура обнаженной пухленькой темноволосой молодой женщины — возможно, подростка — в маске свиньи, с широко раздвинутыми ногами. На втором была изображена молодая блондинка, которой сзади овладел невысокий мужчина. Оба они были в масках свиней. На третьем снимке был изображен жилистый мужчина с татуировкой черепа на бицепсе, насилующий мужчину поменьше ростом. Робин торопливо рассматривала фотографии. В общей сложности на снимках были изображены четыре обнаженных человека в различных позах для секса в помещении, которое Робин не узнала, но которое выглядело как дворовая постройка. Возможно, это был тот самый сарай, в котором она только что пряталась. Все они были сняты в масках свиней.

Робин засунула фотографии обратно в лифчик и, оставив снимки на себе, переоделась. Затем она вышла из кабинки, выключила свет в ванной и вернулась в свою постель. Когда она наконец улеглась спать, тишину прорезал отдаленный крик, доносившийся из храма.

— Пожалуйста, нет... пожалуйста, нет, мама... Нет, пожалуйста, пожалуйста!

Если кто-то на соседних койках и услышал это, то никто не издал ни звука.

43

Слабая черта на четвертом месте. Бедственная недоразвитость. Сожаление.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Страйк, еще не зная, что шесть дней назад Робин нашла старые полароидные снимки в ржавой жестяной коробке из-под печенья, организовал днем совещание, на котором присутствовали все сотрудники детективного агентства, кроме Литтлджона, в тот момент ведущего наблюдение. На этот раз Страйк решил организовать встречу в пустующем подвальном помещении своего любимого местного паба, до недавнего времени именуемого «Тотнем», а теперь — «Летающая лошадь». Как болельщик «Арсенала», Страйк полностью одобрил ребрендинг. Ожидая подчиненных, он зашел в Пинтерест проверить, не ответил ли Город мучений на его сообщение, но на странице по-прежнему не было изменений.

— Грех жаловаться, но почему именно здесь? — спросил Барклай десять минут спустя. Уроженец Глазго появился в комнате с красным ковровым покрытием последним и, поскольку у него был выходной, успел заглянуть в бар наверху, чтобы купить себе кружку пива.

— На случай, если Литтлджон решит вернуться в офис, — ответил Страйк.

— Мы же не собираемся строить планы по его уничтожению, да?

— Возможно, ему недолго осталось у нас работать, так что ему больше нет необходимости знать о делах агентства, — объяснил Страйк. — Завтра я провожу собеседование с приятелем Уордла, и если все пройдет гладко, Литтлджон будет уволен.

Шах, Мидж и Барклай хором ответили: «Хорошо». Страйк заметил, что Пат промолчала.

— Где он сейчас? — спросила Мидж.

— С Фрэнками, — сказал Страйк.

— Кстати говоря, у меня есть кое-что на них, — заметил Барклай, доставая из внутреннего кармана пиджака два листа бумаги, которые, когда он их раскрыл, оказались ксерокопиями новостных статей. — Я все думал, сможем ли мы уличить их в мошенничестве с пособиями, и в итоге нашел вот это.

Он подтолкнул бумаги к Страйку. Обе статьи были небольшими, но в одной из них красовалась фотография старшего брата. Фамилия была указана не та, под которой в настоящее время жили братья Фрэнки, хотя имена остались прежними.

— Младший попался на появлении в общественном месте в непристойном виде, — сказал Барклай Шаху и Мидж, пока Страйк читал. — Получил условный срок. Считается, что старший является опекуном младшего. Понятия не имею почему.

— А тот, что постарше, был осужден за преследование, — сказал Страйк, читая вторую статью, — другой актрисы. Судья приговорил его к условному сроку, потому что он присматривает за своим братом.

— Типично, — сердито произнесла Мидж, стукнув стаканом по столу к легкому недоумению Шаха, сидевшему рядом с ней. — Я сталкивалась с подобным, черт возьми, раз пятьдесят, пока служила в полиции. Таким как они, дают слишком много поблажек, а потом удивляются, когда одного из этих уродов обвиняют в изнасиловании.

— Хорошая работа, Барклай, — сказал Страйк. — Думаю...

У Страйка зазвонил мобильный, и он увидел номер Литтлджона. Страйк ответил.

— Видел только что, как Фрэнк Первый просовывает что-то в конверте через окошко для почты, — сказал Литтлджон. — Отправил видео.

— Где он сейчас?

— Уходит.

— Хорошо, я позвоню клиентке и предупрежу ее. Не спускай с него глаз.

— Принято.

Литтлджон повесил трубку.

— Только что Фрэнк Первый просунул что-то в почтовый ящик клиентки, — сообщил Страйк остальным сотрудникам.

— Снова мертвые птицы? — спросила Мидж.

— Нет, если только они не помещаются в конверт. Думаю, нам следует предупредить полицию, что у Фрэнков есть судимости по прежним фамилиям. Визит констебля мог бы заставить их присмиреть. Я об этом позабочусь, — добавил Страйк, делая пометку. — Есть новости по Йети?

— Вчера он снова был в «Челси Клойстерс», — сказал Шах.

— Та девушка, с которой ты сфотографировал его на улице, для нас бесполезна, — сказала Мидж Страйку. — В закусочной, расположенной дальше по улице, я разговорилась с ней. Сильный восточноевропейский акцент, очень нервная. Им ведь говорят, что они едут в Лондон за модельными контрактами, так? Я надеялась, ее привлечет внушительная сумма от прессы, если она сдаст его, но, видимо, она слишком напугана, чтобы говорить.

— Одному из нас нужно проникнуть туда под видом клиента, — сказал Барклай.

— Мне кажется, его жене будет достаточно фотографий, на которых он заходит туда и выходит, — вставил Шах.

— Она думает, что он сможет это как-то объяснить, — сказал Страйк, получивший в то утро от клиентки раздраженное электронное письмо. — Ей нужно что-то такое, от чего он не сможет отвертеться.

— Типа, фотография, на которой ему реально отсасывают? — спросил Барклай.

— Это не повредит. Вероятно, лучше будет проникнуть в здание в качестве рабочего или, например, инспектора по технике безопасности, а не клиента, — сказал Страйк. — Таким образом предоставляется свободный доступ ко всем помещениям и возможность застать его выходящим из вип-комнаты.

Последовало обсуждение вопроса о том, кто из детективов должен взяться за эту работу, и его возможное прикрытие. В конце концов было решено, что это будет Шах, который во время предыдущего дела успешно выдавал себя за международного консультанта по продаже антиквариата.

— Подвыпивший инженер-теплотехник, — сказал он.

— Сделаем тебе поддельное удостоверение личности и документы, — предложил Страйк.

— Так мы беремся за новое дело из листа ожидания? — спросила Мидж.

— Подожди немного, — сказал Страйк. — Давай сначала убедимся, что у нас есть замена Литтлджону.

— Кто завтра поедет к «пластиковому камню»? — спросил Барклай.

— Я, — ответил Страйк.

— Может быть, она уже готова выйти из игры, — произнесла Мидж. — Месяц прошел.

— Пока она не нашла ничего, что Эденсор мог бы использовать против церкви, — сказал Страйк. — Ты же знаешь Робин: никаких полумер. Ладно, думаю, это все. В случае чего сообщу вам о замене Литтлджона.

— Можно тебя на пару слов? — спросил Шах Страйка, когда остальные направились к двери.

— Да, конечно, — Страйк сел обратно. К его удивлению, его сотрудник достал из заднего кармана экземпляр «Прайвет Ай»64.

— Ты читал это?

— Нет, — ответил Страйк.

Шах пролистал журнал и протянул его через стол. Страйк увидел колонку, обведенную ручкой.

Эндрю «Медоед»65 Хонболд, королевский адвокат Великобритании, любимый юрист знаменитостей по делам о диффамации^66 и самопровозглашенный арбитр морали, возможно, вскоре будет отчаянно нуждаться в собственных услугах. Безусловно, давнее предпочтение Медоеда, отдаваемое хорошеньким юным помощницам, вполне себе отеческое. Однако, как свой источник в Лавингтон-Корт-Чамберс информирует «Ай», молодая брюнетка с пышными формами распространяет рассказы о доблести и выносливости Медоеда в контексте, отличном от принятых в зале суда. Вдобавок ко всему красивая юристка предсказывает неизбежную гибель брака Медоеда с праведной леди Матильдой.

Приверженцы лондонских благотворительных мероприятий, Хонболды женаты уже 25 лет, и у них четверо детей. В недавнем обзоре «Таймс» подчеркивается исключительная честность самого известного в Великобритании специалиста по борьбе с распространением порочащих сведений.

«Я на собственном опыте убедился, какой эффект оказывают оскорбления и инсинуации на незаслуженно оклеветанных людей, — возмущается Медоед, — и лично я бы усилил существующие законы о диффамации, чтобы защитить невинных».

По слухам, нескромная дама, фигурирующая в этом деле, теперь выказывает свою благосклонность некоему Корморану Страйку, частному детективу, который удостаивается все большего внимания прессы. Получала ли она советы по поводу скрытых камер и микрофонов? Если это так, то достопочтенному королевскому адвокату Хонболду лучше надеяться, что ему придется иметь дело лишь с оскорблениями и инсинуациями.

— Черт, — выругался Страйк. Он поднял глаза на Шаха и не нашел ничего лучшего, как снова повторить, — черт.

— Подумал, тебе следует знать, — произнес Шах.

— Это была связь на одну ночь... нет, на две ночи. Она никогда не рассказывала мне об этом Хонболде.

— Ясно, — сказал Шах. — Но, знаешь ли, его не любят журналисты, так что, думаю, они могут продолжить мусолить эту тему.

— Я разберусь с этим, — обещал Страйк. — Она не втянет меня в свои неприятности.

Но он прекрасно понимал, что его уже втянули в историю с Бижу, и Шах, похоже, думал точно так же.

Они расстались возле «Летающей лошади». Шах вернулся в офис, чтобы закончить кое-какие бумажные дела, оставив Страйка, охваченного яростью и самобичеванием, возле паба. У него было достаточно опыта в обоих видах злоключений, чтобы понимать, что существует огромная разница между ощущением себя жертвой случайных ударов судьбы и необходимостью признать, что твои проблемы вызваны твоей же собственной глупостью. Илса предупреждала его, что Бижу болтлива и неблагоразумна, и что он сделал? Перепихнулся с ней во второй раз. После того, как он годами избегал внимания, давал показания в суде только с окладистой бородой, отказывался от всех предложений дать интервью прессе и разорвал предыдущие отношения с женщиной, которая хотела, чтобы он позировал с ней на громких мероприятиях, он сознательно переспал со сплетницей, которая, как оказалось, параллельно встречалась с широко известным женатым любовником.

Он набрал номер Бижу, но попал на голосовую почту. Оставив сообщение с просьбой позвонить ему как можно скорее, он связался с Илсой.

— Привет, — холодно произнесла она.

— Звоню извиниться, — сказал Страйк, что лишь отчасти было правдой. — Мне не следовало набрасываться на тебя. Знаю, ты всего лишь проявляла заботу.

— Да, так и есть, — согласилась Илса. — Хорошо, извинения приняты.

— Похоже, ты оказалась права, — признал Страйк. — Обо мне напечатали в сегодняшнем номере «Прайвет Ай», связав с Бижу и ее женатым бойфрендом.

— Вот черт, это не Эндрю Хонболд? — спросила Илса.

— Ты его знаешь?

— Более или менее.

— «Ай» намекает, будто в дополнение к тому, что я занимался с ней сексом, я еще помогал ей устанавливать жучки в спальне Хонболда.

— Корм, мне жаль, она уже давно пыталась заставить его уйти от жены и совершенно открыто говорит об этом.

— Не могу представить, чтобы Хонболд женился на ней, раз он думает, что она приставила к нему частного детектива. Не знаешь, где она сейчас?

— Она в Лавингтон-Корт-Чамберс, — ответила Илса.

— Хорошо, подожду ее там, — сказал Страйк.

— Думаешь, это разумно?

— Внушить ей страх Божий будет легче при личной встрече, чем по телефону, — мрачно произнес Страйк, уже направляясь к станции метро.

44

Если свяжешься с возмужалым, то утратишь младенца. Благоприятно пребывать в стойкости.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Страйк впервые за все время был рад, что Робин находится сейчас на ферме Чапмена. Он совершил ужасно глупый поступок, и хотя последствия, вероятно, будут более серьезными для него самого, чем для агентства в целом, он предпочел бы, чтобы Робин оставалась в неведении о том, в какую переделку он вляпался.

Проверив адрес, Страйк совершил короткое путешествие по Центральной линии метро, выйдя на станции «Холборн» и направившись в Линкольнс-Инн. Затем он занял позицию за деревом в саду, откуда мог наблюдать за неоклассическим фасадом Лавингтон-Корт-Чамберс, и стал ждать.

Он пробыл там около часа, наблюдая, как люди входят в здание и еще больше посетителей выходят из него, когда у него зазвонил телефон. Он ожидал увидеть номер Бижу, но это был Штырь.

— Привет, Бунзен, звоню просто сказать, что ты в деле по поводу Рини. Двадцать восьмое мая. Раньше никак.

— Твое здоровье, Штырь, это отличные новости, — сказал Страйк, по-прежнему не сводя глаз с входа в здание, у которого поджидал Бижу. — Он же знает, что я приду?

— О, да, он знает, — ответил Штырь. — И у тебя там будет небольшая охрана, чтобы убедиться, что он сотрудничает.

— Еще лучше, — заметил Страйк. — Большое спасибо.

— Ладно, счастливой охоты, — Штырь повесил трубку.

Страйк только успел засунуть мобильный обратно в карман, когда дверь Лавингтон-Корт-Чамберс открылась и по ступенькам спустилась Бижу в ярко-красном пальто, направляясь в сторону станции метро. Страйк дал ей фору, затем последовал за ней. На ходу он достал свой мобильный и снова набрал ее номер. Она достала свой телефон из сумки, продолжая идти, посмотрела на него, затем положила обратно в сумку, не ответив.

Поскольку Страйк хотел увеличить дистанцию между собой и Лавингтон-Корт-Чамберс, чтобы вероятность того, что его увидят коллеги Бижу, была минимальной, он продолжал идти в пятидесяти метрах позади своей цели, пока она не свернула на узкую Гейт-стрит. Здесь она притормозила, снова достала свой мобильный, очевидно, чтобы прочитать недавно полученное сообщение, и, наконец, остановилась, чтобы отправить ответ. Страйк ускорил шаг и, когда она снова убрала свой мобильный обратно в сумку, позвал ее по имени.

Она обернулась и явно пришла в ужас, увидев, кто ее позвал.

— Я бы хотел перекинуться парой слов вон там, — мрачно сказал он, указывая на паб под названием «Корабль», который был спрятан в переулке, видном только для пешеходов, между двумя зданиями.

— Почему?

— Ты читала сегодняшний выпуск «Прайвет Ай»?

— Я... да.

— Тогда ты знаешь почему.

— Я не...

— Не хочешь, чтобы тебя увидели со мной? Тогда следовало ответить на мой звонок.

У нее был такой вид, словно она с удовольствием отказалась бы идти с ним, но позволила ему завести себя в переулок. Когда он придержал открытую дверь «Корабля», она прошла мимо него с каменным выражением лица.

— Я бы поднялась наверх, — сказала она.

— Меня это устраивает, — сказал Страйк. — Что хочешь выпить?

— Мне все равно...красное вино.

Пять минут спустя он присоединился к ней наверху, в тускло освещенной дубовой комнате с низким потолком. Она сняла пальто, демонстрируя обтягивающее красное платье, и села в углу, спиной к залу. Страйк поставил бокал с вином на стол, прежде чем сесть напротив нее, держа стакан с двойным виски. Он не собирался задерживаться даже на пинту пива.

— Ты трепалась обо мне.

— Нет, я этого не делала.

— «Источник в Лавингтон-Корт-Чамберс...»

— Я знаю, что там написано!

— Ты должна предельно ясно дать понять этому Хонболду, что я никогда не давал тебе никаких советов по поводу слежки.

— Я уже сказала ему это!

— Он видел статью, не так ли?

— Да. Он читал «Дейли мейл». И «Сан»67. Но он собирается все отрицать, — добавила она, и ее нижняя губа задрожала.

— Держу пари, так оно и будет.

Страйк без всякого сочувствия наблюдал, как Бижу порылась в карманах в поисках салфетки и осторожно промокнула глаза, чтобы не испортить макияж.

— Что ты собираешься делать, когда журналисты заявятся к тебе домой? — спросил он.

— Скажу им, что я никогда с ним не спала. Это то, чего хочет Эндрю.

— Тебе также нужно отрицать тот факт, что ты когда-либо спала со мной.

Она ничего не сказала. Подозревая, что скрывается за ее молчанием, он сказал:

— Я не собираюсь быть побочной жертвой ваших разборок. Мы познакомились на крестинах, вот и все. Если ты все еще думаешь, что Хонболд решится бросить свою жену из-за ревности к тому факту, что мы трахаемся, то ты заблуждаешься. Сомневаюсь, что после этого он подойдет к тебе на пушечный выстрел.

— Ну ты и ублюдок, — прохрипела она, все еще вытирая глаза и нос. — Ты мне нравился.

— Ты играла в маленькую игру, которая вышла из-под твоего контроля, но я не собираюсь попадать под перекрестный огонь, так что пойми, будут последствия, если ты попытаешься сохранить лицо, сказав, что у нас роман.

— Ты мне угрожаешь? — прошептала она поверх влажной салфетки.

— Предупреждаю, — уточнил Страйк. — Удали сообщения, которые ты мне отправляла, и сотри мой номер со своего телефона.

— Или?

— Или будут последствия, — повторил он. — Я частный детектив. Я узнаю кое-что о людях, то, что, по их мнению, они очень эффективно скрывают. Если в твоем прошлом есть что-то, о чем ты бы не хотела прочитать в «Сан», надо было хорошенько подумать, прежде чем использовать меня, чтобы добиться предложения руки и сердца от Хонболда.

Она больше не плакала. Выражение ее лица стало суровым, но ему показалось, что под слоем тонального крема она побледнела. Наконец она достала свой мобильный, удалила его контактные данные, сообщения, которыми они обменивались, и фотографии, которые она ему отправляла. Затем Страйк сделал то же самое, залпом допил виски и снова встал.

— Хорошо, — сказал он, — ты все опровергнешь, и история должна затихнуть.

Он покинул «Корабль», не испытывая никаких угрызений совести по поводу тактики, которую только что применил, но был в ярости на нее и на самого себя. Время покажет, найдет ли он свежий выпуск «Мейл» у своей собственной двери, но, возвращаясь к станции метро «Холборн», он поклялся себе, что это был последний раз, когда он рисковал своей личной жизнью или карьерой ради бессмысленной интрижки, затеянной для того, чтобы отвлечься от мыслей о Робин Эллакотт.

45

Но любые отношения между отдельными людьми таят в себе опасность того, что могут быть приняты неверные решения…

«И цзин, или Книга перемен»

Робин пришлось всю неделю носить с собой найденные полароидные снимки, пока наконец в четверг вечером она не поместила их в пластиковый камень. Она опасалась прятать их где-нибудь в общежитии, а под одеждой снимки доставляли ей беспокойство из-за страха, что один из них может выскользнуть из-под толстовки спортивного костюма. Ее четвертый поход в лес и обратно, к счастью, прошел без происшествий, и она благополучно вернулась в свою постель незамеченной, испытывая глубокое облегчение от того, что избавилась от фотографий.

Следующим вечером, после целого дня лекций и молитв, Робин вернулась в общежитие вместе с другими женщинами и обнаружила, что на их кроватях лежат алые спортивные костюмы вместо оранжевых.

— Почему изменился цвет? — непонимающе спросила вдова Мэрион Хаксли. Мэрион, на рыжих волосах которой теперь виднелись отросшие на полмизинца седые корни, часто задавала довольно глупые вопросы или говорила тогда, когда можно было и промолчать.

— Ты не дочитала «Ответ»? — огрызнулась Вивьен с взъерошенными волосами. — Должно быть, начался сезон Украденного пророка. Красный — его цвет.

— Очень хорошо, Вивьен, — улыбнулась ей Бекка Пёрбрайт, стоявшая неподалеку, и Вивьен заметно приободрилась.

Но на кровати Робин, рядом со сложенным алым спортивным костюмом, было кое-что еще: коробочка с жидкостью для снятия краски с волос, поверх которой лежал листок бумаги с цитатой, как она смогла опознать, из «Ответа»:

Ложное «я» жаждет того, что является искусственным и неестественным.

Истинное «я» жаждет того, что является подлинным и естественным.

Робин огляделась и увидела зеленоволосую Пенни Браун, которая тоже рассматривала упаковку средства для снятия краски с волос. Их взгляды встретились, Робин с улыбкой указала в сторону ванной, а Пенни, улыбнувшись в ответ, кивнула.

К удивлению Робин, у раковины стояла Луиза и тщательно брила перед зеркалом свою голову. Их глаза на мгновение встретились. Луиза первой опустила взгляд. Вытерев полотенцем свою теперь уже совершенно лысую макушку, она молча вышла из ванной.

— Говорят, — прошептала Пенни, — что она так бреет голову около года.

— Ух ты, — сказала Робин. — А ты не знаешь почему?

Пенни покачала головой.

Какой бы она ни была усталой и раздосадованной из-за того, что ей пришлось потратить драгоценное время сна на смывание с волос синей краски, Робин, тем не менее, была рада возможности свободно поговорить с другим членом церкви, особенно с тем, чей распорядок дня так заметно отличался от ее собственного.

— Как у тебя дела? Я почти не видела тебя с тех пор, как мы вместе учились в Огненной группе.

— Все отлично, — ответила Пенни. — На самом деле здорово.

Ее круглое лицо стало тоньше, чем было по прибытии на ферму, а под глазами залегли тени. Стоя бок о бок перед зеркалом в ванной, Робин и Пенни открыли коробочки и начали наносить средство на волосы.

— Если это начало сезона Украденного пророка, — сказала Пенни, — то скоро мы увидим настоящее Явление.

Ее голос звучал одновременно взволнованно и испуганно.

— Это так невероятно — увидеть, как появляется Утонувший пророк, правда же? — спросила Робин.

— Да, — ответила Пенни. — Это на самом деле... я имею в виду, как только ты это увидишь, пути назад к нормальной жизни уже не будет, верно? Типа, вот доказательство.

— Совершенно верно, — сказала Робин. — У меня такие же ощущения.

Пенни безутешно посмотрела на свое отражение, ее зеленые волосы теперь были покрыты густой белой пастой.

— Они все равно уже отросли, — произнесла она с таким видом, словно пыталась убедить себя, что счастлива выполнять то, что делает.

— Так чем ты тут занимаешься? — спросила Робин.

— Эм, много чем, — ответила Пенни. — Готовлю, работаю на огороде. Также я помогала с Джейкобом. И сегодня утром у нас был действительно хороший разговор о «духовной связи».

— Правда? — спросила Робин. — У меня такого разговора еще не было… как дела у Джейкоба?

— Ему определенно становится лучше, — сказала Пенни, очевидно, думая, что Робин все знает о Джейкобе.

— О, отлично, — сказала Робин. — Я слышала, он не слишком здоров.

— То есть, он, понятное дело, нездоров, — начала Пенни. Она говорила тревожно и уклончиво. — Это, типа, сложно, не так ли? Потому что такие люди, как он, не могут понять, что такое ложное «я» и чистые духом, и именно поэтому они не могут исцелить себя.

— Верно, — кивнула Робин, — но ты думаешь, ему становится лучше?

— О да, — ответила Пенни. — Определенно.

— Очень мило со стороны Мазу, что он живет в фермерском доме, — сказала Робин, тонко прощупывая почву.

— Да, — снова отозвалась Пенни, — но он не может жить в общежитии со всеми своими проблемами.

— Нет, конечно, нет, — Робин осторожно продолжала разговор.  — Доктор Чжоу кажется таким милым.

— Да, Джейкобу действительно повезло, что за ним наблюдает доктор Чжоу, потому что для него было бы кошмаром жить во внешнем мире, — сказала Пенни. — Там подвергают эвтаназии таких людей, как Джейкоб.

— Ты так думаешь? — спросила Робин.

— Конечно, я уверена в этом, — ответила Пенни, не веря наивности Робин. — Государство не хочет заботиться о них, поэтому с ними просто тихо расправляется Национальная служба здравоохранения — «Нацистская служба здравозахоронения», как называет ее доктор Чжоу, — добавила она, прежде чем с тревогой посмотреть в зеркало на свои волосы и спросить: — Как ты думаешь, сколько времени прошло? Трудно понять точно, без часов или чего-то еще...

— Может быть, пять минут? — спросила Робин. Стремясь извлечь выгоду из упоминания Пенни об отсутствии часов и побудить девушку поделиться всем негативным, что она могла заметить в ВГЦ, она легкомысленно сказала:

— Забавно, что нам приходится смывать краску. Вряд ли естественный цвет волос Мазу такой черный, верно? Ей за сорок, а у нее нет ни одного седого волоска.

Поведение Пенни мгновенно изменилось:

— Критиковать внешность людей — это чисто материалистическое суждение.

— Я не...

— Плоть не имеет значения. Дух — это самое главное.

Ее тон был назидательным, но в глазах был страх.

— Я понимаю, но если не имеет значения, как мы выглядим, зачем нам смывать краску с волос? — резонно заметила Робин.

— Потому что... так было написано на том листе бумаги, лежащем на коробке. Истинное «я» естественно.

Теперь Пенни выглядела встревоженной, она юркнула в душевую кабину и закрыла за собой дверь.

Когда, по ее подсчетам, прошло двадцать минут, Робин сняла спортивный костюм, смыла средство с волос, вытерлась, проверила в зеркале, не осталось ли следов синей краски, затем вернулась в темную спальню в пижаме.

Пенни все это время пряталась в своей душевой кабине.

46

В момент кризиса тщетно стремится своей стойкостью удержать процесс разрушения. Из данной ситуации может выйти лишь благодаря протекции.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Распорядок дня новичков высшего уровня изменился с приходом Сезона Украденного пророка. Они больше не проводили все утро в подвале фермерского дома за просмотром видеоматериалов о военных зверствах и голоде, а слушали больше лекций о девяти шагах к чистоте духа: допущение, служение, лишение, союз, отречение, принятие, очищение, умерщвление и самопожертвование. Им были даны практические советы о том, как выполнить шаги с первого по шестой, над которыми можно было работать одновременно. Но оставшиеся шаги были окутаны тайной, и только те, кого признали успешно освоившими первые полдюжины, считались достойными узнать, как достичь успеха в последних трех.

Робин также пришлось пережить второй сеанс Откровения. И снова ей удалось избежать «электрического стула» в центре круга, но Вивьен и пожилому Уолтеру повезло меньше. Вивьен подверглась нападкам за ее привычку менять акцент, чтобы скрыть факт происхождения из богатой семьи, ее осыпали обвинениями в высокомерии, эгоцентризме и лицемерии, пока не довели до рыданий. Уолтера, признавшегося в длительной вражде с бывшим коллегой в его старом университете, ругали за эгомотивность и материалистические суждения. Уолтер, единственный из тех, кто к этому моменту подвергся Терапии первичного ответа, не плакал. Он побледнел, но ритмично, почти с радостью кивал, в то время как окружающие бросали в его адрес оскорбления и обвинения.

— Да, — бормотал он, яростно моргая глазами за стеклами очков, — да… это правда… это все правда… очень плохо… да, действительно… ложное «я»…

Тем временем штаны спортивных костюмов среднего размера, которые Робин выдавали раз в неделю, начали сползать с ее талии из-за того, что она сильно похудела. Если не считать раздражения от необходимости постоянно их подтягивать, это беспокоило ее гораздо меньше, чем осознание того, что она постепенно принимает правила церкви.

Когда она только приехала на ферму Чапмена, она отмечала ненормальную для себя усталость и голод, а лекции в подвале производили эффект клаустрофобии и группового давления. Однако постепенно она перестала замечать свою измотанность и приспособилась обходиться меньшим количеством еды. Она была встревожена тем, что все чаще бессознательно напевает мантру себе под нос, и однажды поймала себя на том, что думает, используя термины церкви. Размышляя над вопросом, почему неизвестного Джейкоба, который явно был слишком болен, чтобы быть полезным церкви, держат на ферме Чапмена, она обнаружила, что рассматривает возможность его отъезда как «возвращение в материалистический мир».

Встревоженная тем, что частично поддается идеологической обработке — она все еще была достаточно объективна, чтобы это распознать, — Робин попробовала новую стратегию для сохранения объективности: попыталась анализировать методы, которые церковь использовала, чтобы заставить принять свое мировоззрение.

Она отметила, как к членам церкви применяются то принуждение, то снисхождение. Новички были настолько благодарны за любое ослабление постоянного давления, связанного с необходимостью слушать, учиться, работать или петь молитвы, что выказывали несоразмерную благодарность за самые незначительные награды. Когда детям постарше в свободное время разрешали побегать без присмотра в лесу на территории фермы, они убегали, по мнению Робин, с ликованием, присущим детям во внешнем мире, которым сказали, что они собираются в Диснейленд. Услышанное от Мазу, Тайо или Бекки доброе слово, пять минут свободного времени, дополнительная порция лапши за ужином — все это вызывало чувство тепла и восторга, которое лишь показывало, насколько обыденными стали принудительное послушание и лишения. Робин осознавала, что она тоже начинает жаждать одобрения церковных старейшин, и что эта жажда коренится в животном стремлении к самозащите. Регулярное разделение групп и постоянная угроза изгнания препятствовали развитию чувства настоящей солидарности между членами. Лекторы внушали всем им, что чистый духом видит всех людей одинаково хорошими и привлекательными. Однако, преданность должна была возноситься к божеству и главам церкви, но не распространяться вовне.

Однако ее стратегия объективного анализа способов идеологической обработки церкви оказалась лишь частично успешной. В состоянии постоянной усталости приходилось прилагать усилия, чтобы подвергать сомнению принуждение к послушанию, вместо того, чтобы просто подчиняться. Наконец, Робин придумала такой прием: она представляла, что рассказывает Страйку о своих планах. Это заставило ее отказаться от всего церковного жаргона, потому что ее напарник бы не понял или, скорее, высмеял его. Мысль о том, что Страйк будет смеяться над тем, что ей приходится делать — хотя, надо отдать должное, она сомневалась, что он нашел бы Откровение забавным — была лучшим средством не терять связь с реальностью, лежащей за пределами фермы Чапмена. Она даже бросила свою привычку напевать мантру, потому что приучила себя представлять, как Страйк ухмыляется, когда замечала, что снова это делает. Робин ни разу не приходило в голову, что она могла бы вообразить, что разговаривает с Мёрфи или с кем-нибудь из своих подруг, а не со Страйком. Она отчаянно ждала его следующего письма, отчасти потому, что хотела узнать его мнение о фотографиях, которые она положила в пластиковый камень в прошлый четверг, но также и потому, что вид его почерка доказывал, что он настоящий, а не просто полезный плод ее воображения.

Поход через темный луг и лес в следующий четверг был самым легким из всех, потому что путь через деревья становился привычным. Когда она открыла пластиковый камень и включила фонарик, то увидела очень длинное письмо от Страйка и два хрустящих батончика «Кэдбери». Только когда она начала разворачивать один из них, устроившись за деревом, чтобы убедиться, что свет от фонарика не был виден никому, кто смотрел на лес со стороны фермы, она поняла, что записки от Райана не было. Слишком нервная и зверски голодная, чтобы беспокоиться об этом сейчас, она начала уплетать шоколад, читая письмо Страйка.

«Привет,

твое последнее письмо был очень интересным. Банка, которую ты описала, произведена в 1987 году. Если предположить, что банка принадлежала человеку, который сделал эти фотографии, и была привезена на ферму новой, то она попала туда еще до того, как образовалась церковь. Это может указывать на то, что наш любитель порнографии жил еще в Коммуне, даже если его модели оказались там позже. Это могут быть Краузеры, Коутс, сам Уэйс, Раст Андерсен или кто-то еще, о ком мы не знаем. Я склонен сбросить со счетов Краузеров и Коутса, потому что они специализировались на детях. Волосы блондинки похожи на волосы Шерри Гиттинс, хотя, разумеется, там могла быть не одна блондинка с кудрявыми волосами. Я также задавался вопросом, кто этот парень с татуировкой на руке. Штырь договорился о встрече с Джорданом Рини, так что я спрошу, не прячет ли он в рукаве татуировку черепа.

Другие новости: Фрэнк Первый бросил открытку ко дню рождения через дверь клиента. За это сложно привлечь к судебной ответственности, но Барклай выяснил, что один брат — эксгибиционист, а другого уже ранее задерживали за преследование. Я позвонил Уордлу и думаю/надеюсь, полиция нанесет им визит.

К сожалению, мы все еще обременены присутствием Литтлджона. Уордл порекомендовал бывшего копа, и я провел с ним собеседование, но он пошел работать к Паттерсону. Говорит, что там зарплата лучше. Это для меня новость: Дэв говорит, что они платят меньше, чем мы. Возможно, он просто подумал, что я придурок.

Пат в плохом настроении.

Мёрфи извиняется за отсутствие письма, ему пришлось поехать на север. Шлет наилучшие пожелания.

Береги там себя, и в любой момент, когда захочешь уйти, мы готовы помочь.

Целую, С.»

Теперь Робин развернула второй батончик шоколада, положила стопку чистой бумаги на колени и начала писать, регулярно останавливаясь, чтобы откусить еще кусочек «Кэдбери» и вспомнить все, что она хотела сообщить Страйку.

Извинившись за то, что не выяснила ничего нового об Уилле Эденсоре, она продолжила:

«Я рассказывала тебе о двух девочках, из-за которых потерялся маленький мальчик. Обеим побрили головы. Это явно наказание, а значит, Луиза и Эмили Пёрбрайт тоже были наказаны, но я пока не знаю, за что. Мне больше не удалось поговорить с Эмили Пёрбрайт. А две ночи назад я увидела спину темнокожей девушки, чья кровать находится в паре спальных мест от моей. На ней были странные следы, как будто ее тащили по полу. У меня не было возможности поговорить с ней. Проблема в том, что все здесь сторонятся/избегают людей, которым сделали выговор или наказали, и если ты проявляешь инициативу заговорить с ними, это очень бросается в глаза.

Я услышала больше о Джейкобе от девушки, которая помогала ухаживать за ним. Она говорит, что он идет на поправку (не уверена, что это правда) и что таких, как он, усыпляют в материалистическом…»

Спохватившись, Робин вычеркнула это слово.

«… материалистическом внешнем мире. Она также сказала, что такие люди, как Джейкоб, ничего не понимают о ложном “я” и чистых духом, поэтому они не могут исцелять себя. Буду держать ухо востро.

Сейчас мы слушаем много лекций о том, как стать чистым духом. Всего девять шагов, и третий — когда ты начинаешь жертвовать церкви много денег, чтобы избавить себя от материализма. Меня немного беспокоит, что произойдет, когда они начнут ожидать от меня банковские переводы, учитывая, что, по их мнению, я могу себе позволить сумки за тысячу фунтов.

Я пока хочу остаться…»

Тут Робин остановилась, прислушиваясь к шелесту листьев, ее спина болела от неровностей коры дерева, к которому она прислонялась, а ягодицы и бедра были влажными от мокрой травы. То, что она написала, было ложью: ей очень хотелось покинуть это место. Мысль о своей квартире, удобной кровати и возвращении в офис была невероятно заманчивой, но она была уверена, что оставшись, она получит возможность найти что-то, компрометирующее церковь. То, что невозможно обнаружить, находясь за ее пределами.

«… потому что у меня пока нет ничего, что мог бы использовать Колин Эденсор. Надеюсь что-нибудь выяснить на этой неделе. Клянусь, я стараюсь.

До сих пор не прошла Откровение. Я почувствую себя гораздо счастливее, когда разделаюсь с этим.

Целую, Р

P.S. Пожалуйста, продолжайте приносить шоколадки».

47

В начале сильная черта. Когда рвут тростник, то (другие стебли) тянутся за ними, так как он растет пучком.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Страйк хотел прочитать последнее сообщение Робин с фермы Чапмена, прежде чем составить промежуточный отчет для сэра Колина Эденсора. Больше всего его беспокоил вопрос, стоит ли упоминать о том, что Уилл, возможно, стал отцом ребенка, матерью которого является несовершеннолетняя девочка, проживающая на ферме? Подслушанный разговор, о котором упомянула Робин, по мнению Страйка, сложно было назвать неопровержимым доказательством, и он боялся лишний раз беспокоить сэра Колина, не будучи уверенным в имеющихся фактах. Поэтому он опустил упоминание о предполагаемом отцовстве Уилла и заключил отчет так:

Предлагаемые дальнейшие шаги

Теперь у нас есть показания очевидца Р. Э. о физическом принуждении и травмах, а также ее непосредственный опыт недоедания, принудительного недосыпания и «терапевтических» приемов, которые, как я думаю, квалифицированные психологи сочтут унижающими и жестокими. Р. Э. полагает, что она сможет обнаружить другие доказательства более серьезной/преступной деятельности на ферме Чапмена. Учитывая, что ни один из членов церкви, с которыми я и Р. Э. до сих пор беседовали, не желает свидетельствовать против церкви или их слова не заслуживают доверия, учитывая давность их пребывания там, я рекомендую Р. Э. пока оставаться на ферме под прикрытием.

Двадцать восьмого мая я буду беседовать с еще одним бывшим членом ВГЦ и активно ищу других ее прихожан. Установление лиц на фотографиях, найденных Р. Э., является приоритетной задачей, поскольку снимки могут стать подтверждением того, что сексуальное насилие использовалось в ВГЦ как форма дисциплинарного воздействия.

Если у вас есть какие-либо вопросы, пожалуйста, свяжитесь со мной.

Отправив защищенный паролем отчет сэру Колину, Страйк допил чай, а затем несколько мгновений сидел, глядя в окно своей кухни в мансарде, размышляя над некоторыми из своих текущих проблем.

Как он и предполагал, после статьи в «Прайвет Ай» ему позвонили три разных журналиста, которых Хонболд пытался засудить за их публикации, и, следовательно, они стремились выжать как можно больше информации для своих статей о его внебрачной связи. По указанию Страйка Пат отвечала кратко и отрицала какую-либо связь с Хонболдом или с его окружением. Сам Хонболд выступил с заявлением, в котором решительно опроверг статью в «Ай» и пригрозил судебным иском. Имя Бижу не появлялось в прессе, но у Страйка было неприятное предчувствие, что его необдуманная интрижка еще выйдет ему боком, и он внимательно наблюдал за любым журналистом-охотником за скандалами, который мог следить за их офисом.

Тем временем ему так и не удалось найти еще кого-нибудь из бывших членов церкви, с которыми ему очень хотелось пообщаться, он до сих пор не избавился от Литтлджона и беспокоился о своем дяде Теде, который, как стало очевидно из звонка Страйка накануне вечером, похоже, забыл, что недавно видел своего племянника.

Страйк вновь посмотрел на открытый ноутбук на кухонном столе. Скорее в надежде, чем в ожидании, он перешел на страницу Города мучений в Пинтересте, но там не было ни новых картинок, ни ответа на вопрос о том, являются ли рисунки плодом воображения автора.

Он как раз поднялся на ноги, чтобы вымыть кружку, когда зазвонил его мобильный — звонок перевели из офиса. Он ответил на вызов, успел назвать свое имя и тут же услышал высокий женский разъяренный голос:

— Мне через входную дверь засунули живую змею!

— Что? — спросил совершенно сбитый с толку Страйк.

— Чертову ЗМЕЮ! Один из этих ублюдков засунул гребаную змею в мой почтовый ящик!

Страйк быстро понял, что разговаривает с актрисой, которую преследовали Фрэнки, а также что он забыл ее имя, а его команда, должно быть, очень сильно облажалась.

— Это произошло сегодня утром? — спросил он, опустившись на кухонный стул и открыв на ноутбуке график смен сотрудников, чтобы посмотреть, кто следил сегодня за Фрэнками.

— Я не знаю, я только сейчас нашла ее в своей гостиной, она могла здесь находиться несколько дней!

— Вы вызвали полицию?

— Какой смысл звонить в полицию? Я плачу вам, чтобы вы прекратили это!

— Понимаю, — сказал Страйк, — но сейчас надо решить проблему со змеей.

— О, все в порядке, — сказала она, к счастью, больше не крича. — Я положила ее в ванну. Это всего лишь маисовый полоз^68. У меня были такие змеи, я ее не боюсь. Ну, — нервно добавила она, — не боялась, пока не увидела, как она неожиданно выползает из-под дивана.

— Вполне понятная реакция, — сказал Страйк, увидевший в графике, что сейчас за Фрэнками следят Барклай и Мидж. — Было бы неплохо получить приблизительное представление о том, когда, по вашему мнению, змею могли подбросить, потому что мы держим братьев под постоянным наблюдением, и они не были рядом с вашей входной дверью с тех пор, как старший опустил в почтовый ящик поздравительную открытку. Я смотрел видеозапись, и в его руке точно не было змеи.

— Так вы хотите сказать, что меня преследует какой-то третий псих?

— Необязательно. Вы были вчера вечером дома?

— Да, но…

Она задумалась.

— Ой. Вообще-то, я припоминаю, как вчера вечером услышала звук, словно хлопнула крышка почтового ящика.

— В котором часу?

— Должно быть, около десяти. Я принимала ванну.

— Вы проверяли, не подсунули ли что-нибудь в дверь?

— Нет. Когда я спустилась вниз, чтобы выпить, я заметила, что почтовый ящик пустой. Я решила, что, должно быть, приняла уличный шум за звуки от принесенной почты.

— Вам нужна помощь, чтобы избавиться от змеи? — спросил Страйк, который чувствовал, что это меньшее, что он может предложить.

— Нет, — вздохнула она, — я позвоню в «Королевское общество по предотвращению жестокого обращения с животными»69 или куда-нибудь еще.

— Хорошо, я свяжусь с людьми, которые следят за братьями, узнаю, где они были вчера вечером в десять, и сообщу вам. Рад слышать, что вас это не слишком потрясло, Таша, — добавил он, вспомнив наконец ее имя.

— Спасибо, — сказала она, успокоившись. — Хорошо, буду ждать звонка.

Когда она повесила трубку, Страйк позвонил Барклаю.

— Ты был на Первом Фрэнке всю ночь, верно?

— Да, — сказал Барклай.

— Где он был около десяти?

— Дома.

— Ты уверен?

— Да, и его брат тоже. Второй Фрэнк последние несколько дней вообще не выходил на улицу. Возможно, он болен.

— Никто из них в последнее время не был рядом с домом Таши?

— Первый Фрэнк околачивался там в понедельник. Мидж была рядом с ним.

— Хорошо, я позвоню ей. Спасибо.

Страйк положил трубку и позвонил Мидж.

— Он определенно ничего не подбрасывал через входную дверь, — заявила Мидж, когда Страйк объяснил причину звонка. — Я скрывалась на противоположном тротуаре, наблюдая за окнами. Последние несколько дней он был дома, как и его брат.

— То же самое сказал и Барклай.

— У нее не может быть еще одного сталкера, как думаешь?

— Именно об этом она меня только что спросила, — сказал Страйк. — Полагаю, это может быть сумасшедшая идея какого-то фаната устроить ей подарок-сюрприз. Судя по всему, когда-то у нее была похожая змея — маисовый полоз.

— Неважно, сколько у тебя было змей, ты точно не захочешь, чтобы одна из них заползла через твою проклятую дверь, — отметила Мидж.

— Согласен. Ты не видела, кто-нибудь из копов приходил к Фрэнкам?

— Нет, — ответила Мидж.

— Хорошо, я свяжусь с клиенткой. Значит, придется оставить кого-то на время у ее дома, а также следить за Фрэнками.

— Твою мать. Кто бы мог подумать, что эта пара уродов потребует столько усилий?

— Уж точно не я, — признался Страйк.

Окончив разговор, он потянулся за своим вейпом, слегка нахмурился, вдыхая никотин, и на минуту погрузился в свои мысли. Затем он вернулся к еженедельному расписанию.

У Литтлджона и Шаха накануне вечером был выходной. Интрижки Йети ограничивались днем, и он каждую ночь возвращался домой к своей подозрительной и раздражительной жене. Страйк все еще задавался вопросом, не смешна ли только что пришедшая ему в голову идея, когда его мобильный телефон снова зазвонил, переадресованный, как и раньше, из офиса. Предполагая, что звонит его клиентка-актриса, он слишком поздно понял, что разговаривает с Шарлоттой Кэмпбелл.

— Это я. Не вешай трубку, — быстро произнесла она. — В твоих интересах услышать то, что я хочу сказать.

— Тогда говори, — раздраженно ответил Страйк.

— Мне позвонила журналистка из «Мейл». Они пытаются состряпать о тебе какую-то грязную статью, утверждая, что ты спишь с клиентками. Яблочко от яблоньки, и все такое.

Страйк почувствовал, как напряжение охватило все его тело.

— Я сказала ей, что не верю, что ты когда-нибудь спал с клиентками, что ты очень благородный человек и что у тебя строгие правила в этом плане. Сказала, что ты совсем не похож на своего отца.

Страйк не мог точно выразить своих чувств, это было слабое удивление, смешанное с призрачной тенью прежних чувств, воскрешенных печальным голосом, который он иногда слышал в конце их самых неприятных ссор, когда неистребимая любовь Шарлотты к конфликтам опустошала и делала честной даже ее саму.

— Я знаю, что они обращались также и к другим твоим бывшим, — сказала Шарлотта.

— К кому именно? — спросил Страйк.

— Мэдлин, Киаре и Элин, — ответила Шарлотта. — Мэдлин и Элин заявили, что никогда не нанимали частного детектива, и отказались давать какие-либо комментарии. Киара говорит, что она просто рассмеялась, когда ей позвонили из «Мейл», а затем повесила трубку.

— Как, черт возьми, они узнали, что я был с Элин? — спросил Страйк, скорее самого себя, чем Шарлотту. Эта интрижка, которая закончилась весьма плачевно, была совершенно конфиденциальна с обеих сторон.

— Дорогой, люди болтают, — вздохнула Шарлотта. — Ты сам это знаешь, твоя работа — суметь разговорить их. Но я просто хотела, чтобы ты был в курсе: никто не стал отвечать на их вопросы, и я сделала все, что могла. Мы с тобой были вместе дольше всех, так что… это должно что-то значить.

Страйк попытался найти, что сказать, и наконец выдавил:

— Ну, спасибо.

— Все в порядке, — ответила Шарлотта. — Я знаю, ты думаешь, что я хочу разрушить твою жизнь, но это не так. Не хочу.

— Я никогда не думал, что ты хочешь разрушить мою жизнь, — сказал Страйк, потирая лицо рукой. — Я просто считаю, что ты была не против ее немного подпортить.

— Ты о чем?...

— Ну, ты же подливала масла в огонь, — напомнил Страйк, — в истории с Мэдлин.

— Ох, — сказала Шарлотта. — Да… было немного.

Ответ заставил Страйка неохотно рассмеяться.

— Как твои дела? — спросил он. — Как твое здоровье?

— Я в порядке.

— Вот как?

— Да. Я имею в виду, они рано это обнаружили.

— Хорошо, что ж, спасибо, что сделала с «Мейл» все, что могла. Мне остается только надеяться, что они мало чего накопали.

— Блюи, — настойчиво произнесла она, и его сердце упало.

— Что?

— Можем ли мы выпить? Просто выпить. Поговорить.

— Нет, — ответил он устало.

— Почему нет?

— Потому что, — сказал он, — все кончено. Я говорил тебе это много раз. Все кончено…

— И мы даже не можем остаться друзьями?

— Господи, Шарлотта, мы никогда не были друзьями. В этом была вся проблема. Мы никогда не были чертовыми друзьями.

— Как ты можешь так говорить?

— Потому что это — правда, — произнес он с нажимом. — Люди не обходятся с друзьями так, как мы с тобой. Наоборот, поддерживают, желают добра. А не рвут друг друга на части каждый раз, когда возникает проблема.

Он слышал в трубке ее неровное дыхание.

— Ты с Робин, не так ли?

— Моя личная жизнь тебя больше не касается, — заявил Страйк. — Я сказал это в пабе на прошлой неделе, желаю тебе всего наилучшего, но я не…

Шарлотта повесила трубку.

Страйк положил мобильный телефон на кухонный стол и снова потянулся за вейпом. Прошло несколько минут, прежде чем он смог усмирить свои беспорядочные мысли. Наконец, он вернулся к расписанию на экране перед собой, его взгляд остановился на фамилии Литтлджона, и, поразмыслив еще немного, он взял мобильный и снова позвонил Штырю.

48

Ничтожный же человек… будет вынужден пережить всю полноту разрушения. У ничтожного человека будет разрушено жилье. Разрушение — плод воздействия проступков, совершенных в прошлом.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Во вторник, вскоре после полудня, Страйк поднимался по эскалатору на станции «Слоун-сквер», готовый принять наблюдение за Йети, который снова предавался своему любимому времяпрепровождению в большом отеле, полном секс-работниц. Среди небольших плакатов в рамках на стенах эскалатора, многие из которых рекламировали шоу Вест-Энда и товары для ухода за собой, Страйк заметил несколько весьма удачных изображений Папы Джея, с логотипом ВГЦ в форме сердца и подписью «Ты допускаешь возможность?»

Детектив только что вышел из станции метро на дождливую улицу, когда зазвонил его мобильный, и он услышал голос Шаха, который звучал странно гнусаво:

— Я его по-мал!

— Ты что?

— За-нял его на камегу, выгодящим из комгаты, девчонка за гим полгостью голая, в одгих чулгах… блин, извини, у мегя течет кговь.

— Что случилось? — спросил Страйк, хотя ему показалось, что он уже знает ответ.

— Он дал мге в могду.

Пять минут спустя Страйк вошел в «Розу и корону» на Лоуэр-Слоун-стрит и обнаружил своего самого привлекательного сотрудника сидящим в углу с пинтой пива, с разбитой губой, опухшим левым глазом и отекшим носом.

— Я в погядке, он не сгоман, — Шах указал на свой нос, предупреждая первый вопрос Страйка.

— Лед, — произнес Страйк в ответ и направился к бару, вернувшись с безалкогольным пивом для себя, стаканом льда и чистым полотенцем, которое он выпросил у любопытной барменши. Шах высыпал лед на полотенце, завернул и прижал сверток к лицу.

— Спасибо. Даг-то лучше, — сказал Шах, толкая свой мобильный через стол. Экран был разбит, но фотография Йети за разбитым стеклом была четкой и резкой. Он был заснят выкрикивающим что-то, с широко открытым ртом и поднятым кулаком, а позади него стояла практически полностью обнаженная девушка, выглядевшая испуганной.

— Вот это, — отметил Страйк, — я называю доказательствами. Отличная работа. Значит, уловка с инженером-теплотехником сработала?

— Не пгишлось ей восгользоваться. Пгошел с толстяком внутрь, сгазу за Йети. Потогчал в коридоре. По-мал его в двегях. Бысго ходит для парня его рамегов.

— Охренительно сработано, — сказал Страйк. — Ты уверен, что тебе не надо к врачу?

— Нед, все в погядке.

— Я буду рад распрощаться с этим делом, — произнес Страйк. — Мидж права, клиентка — заноза в заднице. Полагаю, теперь она получит свою многомиллионную компенсацию.

— Да, — сказал Шах. — Ногое дело, згачит? Из лисда ожидания?

— Да, — ответил Страйк.

— Даже учидывая, что на Фрэнгов теперь тгебуются тгое человек?

— Слышал о змее, значит?

— Да, Барглай сгазал мге.

— Ну, три человека уже не требуется. Вернемся к двум.

— Как таг?

— Потому что за третьей стороной наблюдает парочка парней за наличную оплату, — ответил Страйк. — Они не часто играют на стороне ангелов, но у них прекрасный опыт наблюдения — обычно они подыскивают места для ограбления. Это стоит мне целое состояние, но я хочу доказать, что за этим стоит Паттерсон. Этот ублюдок пожалеет о том дне, когда решил со мной такое провернуть.

— Что он к тебе пгицепился?

— Бесится, что я лучше него, — сказал Страйк.

Дэв рассмеялся, но резко остановился, поморщившись.

— С меня новый телефон, — сказал Страйк. — Дашь мне чек, и я возмещу расходы. Тебе лучше пойти домой и отдохнуть. Отправь мне эту фотографию, я позвоню жене Йети, когда вернусь в офис.

Внезапная мысль пришла Страйку в голову.

— Сколько лет твоей жене?

— Че? — спросил Шах, поднимая глаза.

— Я пытаюсь разыскать тридцативосьмилетнюю женщину по делу ВГЦ, — сказал Страйк. — Она использовала, как минимум, три псевдонима, о которых мне известно. Где женщины этого возраста зависают в сети, не знаешь?

— Наверное, Бабснед, — сказал Шах.

— Чего?

— Баб — да блин — Мамснет^70, — с трудом произнес Дэв. — Аиша вечно там. Или Фейдбуг.

— Мамснет и Фейсбук. Да, хорошая мысль. Попробую.

Через полчаса Страйк вернулся в офис и обнаружил там одну Пат, убирающую в холодильник молоко под радиоаккомпанемент хитов шестидесятых.

— Дэва только что ударил по лицу Йети, — известил Страйк, вешая пальто.

— Что? — прохрипела Пат, глядя на Страйка так, словно он нес за это личную ответственность.

— С ним все в порядке, — добавил Страйк, проходя мимо нее к чайнику. — Отправился домой, прикладывать лед к носу. Кто следующий в листе ожидания?

— Этот чудак с матерью.

— У них у всех есть матери, не так ли? — сказал Страйк, бросая чайный пакетик в кружку.

— Этот хочет, чтобы мы следили за его матерью, — сказала Пат. — Думает, что она растрачивает его наследство на своего молодого любовника.

— А, понял. Не могла бы достать его дело, чтобы я позвонил ему? Литтлджон сегодня здесь не показывался?

— Нет, — ответила Пат, напрягаясь.

— Звонил?

— Нет.

— Дай мне знать, если он объявится. Я буду в кабинете. Не беспокойся, что помешаешь мне, я просто буду искать иголку в стоге сена в Фейсбуке и Мамснете.

Устроившись за столом, Страйк сделал два телефонных звонка. Жена Йети пришла в восторг, увидев конкретные доказательства неверности ее богатого мужа. У мужчины, желавшего, чтобы за передвижениями его матери следили, был столь выраженный аристократический акцент, что Страйку было трудно поверить, что он не напускной. Он тоже был рад звонку детектива.

— Я подумывал обратиться к Паттерсону, если вы не позвоните в ближайшее время.

— Не надо вам к ним обращаться, они полное дерьмо, — сказал Страйк и был вознагражден взрывом удивленного хохота.

Попросив Пат отправить новому клиенту контракт по электронной почте, Страйк вернулся к своему столу, открыл блокнот, в котором он записал все возможные комбинации имен и фамилий, которые, как он выяснил, Шерри Гиттинс использовала в молодости, зашел в Фейсбук, используя поддельный аккаунт, и начал методично искать.

Как он и ожидал, проблема заключалась не в недостатке количества результатов, наоборот, в их избытке. Для каждого имени, которое он вводил в поисковую строку, было множество результатов не только в Великобритании, но также в Австралии, Новой Зеландии и Америке. Жалея, что не может нанять людей для выполнения этой ишачьей работы и вместо того вынужденный оплатить двум приятелям Штыря слежку за Литтлджоном, он подписывался — или, в случае приватных аккаунтов, отправлял запросы на подписку — каждой женщине, которая внешне на фотографии хоть чем-то могла быть похожа на тридцативосьмилетнюю Шерри Гиттинс.

После двух с половиной часов, трех кружек чая и сэндвича Страйк наткнулся на закрытый профиль в Фейсбуке с именем Кэрри Кёртис Вудс. Он включил «Кэрри» в свой поиск как сокращенную версию «Карин». Поскольку двойная фамилия была написана без дефиса, он подозревал, что владельцем аккаунта будет американка, а не англичанка, но его внимание привлекла фотография. У улыбающейся женщины были такие же вьющиеся светлые волосы и неброская, но приятная внешность, как у Шерри на первой фотографии, которую он обнаружил. На снимке она обнимала двух девочек, которые, как подумал Страйк, были ее дочерьми.

Не успел Страйк отправить Кёртис Вудс запрос на подписку, как музыка в приемной резко оборвалась. Он услышал мужской голос. Через пару минут на столе Страйка зазвонил телефон.

— Что такое?

— Барри Саксон хотел бы вас видеть.

— Никогда о нем не слышал, — сказал Страйк.

— Он говорит, что встречал вас. Говорит, что знает Эбигейл Гловер.

— О, — сказал Страйк, закрывая Фейсбук, вспомнив о сердитом бородатом Базе из паба «Форестер». — Окей. Дай мне минуту, а потом впусти его.

49

Сильная черта на третьем месте. Когда козел бодает изгородь, то в ней застрянут его рога.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Страйк встал, подошел к доске на стене, куда он прикрепил различные предметы, относящиеся к делу ВГЦ, и сложил деревянные створки, чтобы скрыть полароидные снимки подростков в масках свиней и фотографию спальни Кевина Пёрбрайта. Он только успел сесть, как дверь открылась, и вошел Барри Саксон.

Страйк прикинул, что ему около сорока. Под его крохотными, глубоко посаженными карими глазами были мешки, а волосы и борода говорили о том, что их владелец, похоже, уделял им достаточно много времени. Он остановился перед Страйком, засунув руки в карманы джинсов и широко расставив ноги.

— Ты ведь не Терри, — он сощурил глаза в сторону детектива.

— Нет, — ответил Страйк. — И как ты об этом узнал?

— Эб сказала Патрику, а он — мне.

С усилием Страйк вспомнил, что Патрик — жилец Эбигейл Гловер.

— Эбигейл знает, что ты здесь?

— Крайне маловероятно, — ответил Саксон, слегка фыркнув.

— Не хочешь присесть?

Прежде чем вынуть руки из карманов и сделать то, что ему было предложено, Саксон бросил подозрительный взгляд на кресло, где обычно сидела Робин.

Возможно, они с Саксоном находились в непосредственном контакте чуть менее двух минут, но Страйк, как ему показалось, понял, что за человек сидит напротив него. Попытка Саксона сорвать то, что он посчитал свиданием Эбигейл с «Терри», вкупе с его нынешним отношением, выражавшим тлеющую обиду, напомнили Страйку об одном из немногих клиентов, которым он когда-либо отказывал — о мужчине, от которого ушла жена. В данном случае Страйк был убежден, что, если бы он нашел бывшую жену этого человека, которая, по его утверждению, безосновательно противилась любым контактам, несмотря на тот факт, что существовали некие вещи, которые требовали «улаживания», он мог бы позволить себе акт мести или, возможно, насилия. Хотя тот конкретный человек был одет в костюм с Сэвил-Роу, а не в узкую красную клетчатую рубашку на пуговицах, обтягивающую торс Саксона, Страйку показалось, что он распознал в нем ту же едва скрываемую жажду мести.

— Чем я могу помочь? — спросил Страйк.

— Мне не требуется помощь, — начал Саксон. — Нужно кое-что тебе рассказать. Ты ведешь расследование по той церкви? Где отец Эб?

— Боюсь, я не обсуждаю открытые расследования, — ответил Страйк.

Саксон раздраженно заерзал в кресле.

— Во время разговора с тобой она кое-что скрыла. Не сказала всей правды. Человека по имени Кевин как-то там застрелили, так?

Поскольку эта информация была в открытом доступе, Страйк не видел причин ее опровергать.

— А он пытался разоблачить церковь, так?

— Он бывший адепт, — уклончиво ответил Страйк.

— Да, ну так вот… Эб знает, что в него стреляла церковь. То есть, что церковь его убила. И сама она, находясь там, кого-то убила! Не говорила тебе, да? Еще и меня этим пугала. Сказала, что я следующий!

Страйк был не так впечатлен этими драматическими заявлениями, как, очевидно, хотелось бы Саксону. Тем не менее он придвинул к себе блокнот.

— Может, начнем с самого начала?

Недовольство на лице Саксона немного поутихло.

— Чем ты зарабатываешь на жизнь, Барри?

— Зачем тебе это знать?

— Стандартный вопрос, — сказал Страйк, — но ты не обязан отвечать, если не хочешь.

— Я машинист в метро. Как и Патрик, — добавил он, будто бы так было безопаснее.

— Как давно ты знаешь Эбигейл?

— Два года, так что мне много чего о ней известно.

— Ты познакомился с ней через Патрика?

— Да, вместе ходили выпить. Вокруг нее всегда вьются мужики, как я вскоре обнаружил.

— А впоследствии вы с ней встречались вдвоем, наедине? — спросил Страйк.

— Уже поделилась с тобой, да? — спросил Саксон, трудно было сказать, польстило это ему или обидело.

— Да, после того, как в пабе ты подошел к нашему столику, — ответил Страйк.

— Что она сообщила? Держу пари, она не сказала тебе правду.

— Только то, что вы вместе с ней ходили куда-нибудь выпить.

— Это было больше, чем просто посиделки, намного больше. Она готова на все. Позже я понял, сколько еще парней у нее на побегушках. Мне повезло, что я ничего не подцепил, — сказал Саксон, слегка вздернув подбородок.

Знакомый с обычным проявлением мужского презрения к наслаждающимся авантюрной сексуальной жизнью женщинам, которые либо избегали их, либо больше не подпускали, Страйк продолжал задавать вопросы, исключительно для того, чтобы оценить насколько следует доверять информации, которую мог предложить Саксон. У него сложилось впечатление, что уровень доверия будет равен нулю.

— Значит, вы разошлись?

— Да, я не мог этого терпеть, — Саксон еще раз слегка дернул подбородком, — но она психанула, что я прихожу в тренажерный зал, в «Форестер» и к ней, встретиться с Патриком. Заявила, будто я преследую ее. Не льсти себе, милашка. Я много чего про нее знаю, — повторил Саксон. — Так что ей, черт подери, не стоит меня пугать!

— Ты сказал, что находясь в церкви, она кого-то убила, — произнес Страйк с ручкой в застывшей руке.

— Да… ну… типа того, — ответил Саксон. — Потому что Патрик недавно услышал, как она начала кричать: «Давай мельче, давай мельче!» и решил, что ей, видимо, снится кошмар. Он идет и стучит в ее дверь… говорит, она издавала какие-то ужасные звуки… это было уже после вашей встречи. Патрику она сказала, будто на нее вновь нахлынули воспоминания, те, что вы с ней обсуждали.

Страйк быстро приходил к выводу, что для жильца и его друга Эбигейл и ее детство служили источником похотливого интереса, почти равносильное нездоровому увлечению. Вслух он произнес:

— Как она убила этого человека?

— Так я и рассказываю. Она как-то сказала Патрику, что на ферме был один парнишка, который, знаешь ли, — Саксон постучал себя по виску, — немного простоват. Он сделал что-то не так, и его хотели выпороть. И вот, она и еще одна девчонка, им стало жаль его, поэтому они удрали, взяли кнут и спрятали его.

— А когда ее мачеха не смогла его найти, она велела их компании вместо этого выбить из парня дерьмо. Эб тоже присоединилась к ним, пиная и колотя его кулаками. И после того, как мачеха решила, что с парня хватит, она сказала, что обыщет ферму в поисках кнута, и у того, кто его взял, будут неприятности. Поэтому Эб с подругой бегут на кухню, где они его спрятали, и пытаются разрезать ножницами, когда приходит мачеха и находит их, а потом их самих наказывают этим кнутом.

При этих словах в голосе Саксона послышалась легкая нотка непристойного удовольствия.

— И простоватый парнишка умер, — заключил он.

— После избиения?

— Нет, — ответил Саксон, — несколько лет спустя, после того, как он покинул ферму. Но это была ее вина, она с остальными избила его, потому что, как она сказала Патрику, он уже был не тот, что прежде, после того, как они выбили из него все дерьмо, что у него, возможно, повреждение мозга или что-то в этом роде. Она прочла в газете о его смерти и решила, что причиной всему то, что они с ним сделали.

— Почему о его смерти написали в газете?

— Потому что он попал в плохую историю, в которую бы не вляпался, не будь у него повреждения мозга, так что она убила его, вот и все. Сама так сказала. Била и пинала. Она это сделала.

— Ее заставили это сделать, — поправил Саксона Страйк.

— Все равно это тяжкие телесные, — возразил Саксон. — И она их нанесла.

— Она была еще ребенком или подростком, росла в очень жестокой среде...

— Да ладно, ты тоже попался на эту удочку? — Саксон усмехнулся. — Обвела тебя вокруг пальца, да? Ты никогда не видел, насколько она бешеная, когда злится. Маленькая религиозная девочка? У нее дьвольский нрав...

— Если бы это считалось преступлением, мне приходилось бы себя сдерживать, — произнес Страйк. — Что она рассказала о Кевине Пёрбрайте?

— Вот именно тогда она меня и начала пугать, — снова возмущенно сказал Саксон.

— Когда это было?

— Два дня назад, в «Гросвеноре»...

— Что это, бар?

— Паб. Да, так вот, она вдруг взбесилась, что я тоже оказался там. Это гребаная свободная страна. Не ей решать, где мне пить. Она была с каким-то хмырем из тренажерного зала. Я всего лишь по-дружески предупредил его...

— Так же, как и меня?

— Да, — подтвердил Саксон, еще раз слегка вздернув подбородок, — потому что мужчинам нужно знать, какая она. Значит, выхожу я из сортира, а она ждет меня. Она уже немного выпила, а пьет она как чертов сапожник, и говорит мне перестать ходить за ней по пятам, а я отвечаю: «Ведешь себя как твой гребаный отец, да? Указываешь всем, куда им, черт подери, позволено ходить», и она говорит: «Раз ты хочешь приплести моего отца, я могла бы тебя свозить к нему и сказать, что ты ходишь везде и поливаешь церковь грязью, ты не знаешь, с кем связался». Я сказал ей, что она несет чушь, а она начала бить меня по плечу, — Саксон неосознанно поднял руку, чтобы дотронуться до того места, куда Эбигейл, по-видимому, ударила его, — и она говорит: «У них есть оружие...».

— Она сказала, что у церкви есть оружие?

— Да, и она говорит: «Они убили парня только за то, что он распространял о них всякую чушь, так что тебе следует перестать выводить меня из себя», а я отвечаю: «Понравится ли пожарной части, если из-за твоих угроз я обращусь в полицию?» У меня на нее много компромата, если она хочет играть в эту гребаную игру, — задыхаясь, произнес Саксон, — и знаешь, чем они занимаются в церкви? Все время долбят друг друга. Вот так ее воспитали, но если ей это не нравится, почему она каждую ночь продолжает спать с разными парнями? С некоторыми по двое за раз...

— Она сказала, что видела на ферме Чапмена оружие?

— Да, значит, она видела гребаное орудие убийства и не сообщила...

— Она не могла видеть пистолет, из которого был убит Кевин Пёрбрайт. Модель, из которой в него стреляли, тогда еще не выпускалась.

Временно загнанный в угол Саксон сказал:

— Но она продолжала запугивать тем, что меня пристрелят!

— Ну, если ты считаешь, что это была реальная угроза то, конечно, следует обратиться в полицию. По-моему, это похоже на попытку женщины отпугнуть парня, который не может принять «нет» в качестве ответа, но, возможно, они посмотрят на это по-другому.

Как показалось Страйку, он понял, что происходит за маленькими карими глазками Саксона. Иногда, когда люди, охваченные навязчивым негодованием, изливали свой гнев и обиды, что-то в них, какой-то слабый след самосознания подсказывал, как это воспринимают остальные, и с удивлением они обнаруживали, что их мысли оказываются не такими уж безупречными или даже не такими рациональными, как они себе представляли.

— Может, я и обращусь в гребаную полицию, — сказал Саксон, поднимаясь на ноги.

— Удачи с этим, — сказал Страйк, тоже вставая. — А пока я, может быть, позвоню Эбигейл и порекомендую ей найти жильца, который не будет каждый раз, как она кричит во сне, сообщать об этом своему другу.

Возможно, из-за того, что Страйк был на пятнадцать сантиметров выше, Саксон лишь огрызнулся:

— Ну, если ты так считаешь...

— Спасибо, что зашел, — сказал Страйк, открывая дверь в приемную.

Саксон прошел мимо Пат и захлопнул за собой стеклянную дверь.

— Я никогда не доверяла мужчинам с такими поросячьими глазками, — прохрипела офис-менеджер.

— И была бы права, — сказал Страйк, — но не из-за поросячьих глазок.

— Чего он хотел?

— Мести, — лаконично ответил Страйк.

Он вернулся в кабинет, снова сел за стол партнеров и стал читать краткие заметки, сделанные им во время разговора с Саксоном.

«Повреждение мозга Пола Дрейпера? Заметка о его смерти в газете? Оружие на ферме Чапмена?»

С неохотой, но понимая, что это единственный верный способ добиться быстрых результатов, он взял мобильный и набрал номер Райана Мёрфи.

50

В начале слабая черта. Если ты наступил на иней, значит, близится и крепкий лед.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

За последнее время на ферме Чапмена произошло несколько событий, из-за которых тревога поселилась в душе Робин и точила ее изнутри, как червь.

Одно дело было говорить Страйку в безопасном офисе, что она не беспокоится о том, что ее принудят к незащищенному сексу с членами церкви мужского пола, и совсем другое — высидеть двухчасовую лекцию о «духовной связи» в подвале фермерского дома и видеть, как все женщины вокруг нее искренне соглашаются, когда им говорят: «Плоть не имеет значения. Дух — это самое главное» (теперь Робин знала, откуда Пенни Браун взяла эту фразу).

— Против чего мы выступаем, — сказал Тайо со сцены, — это материалистическое обладание. Ни один человек не владеет другим и не должен создавать какие-либо рамки для контроля или ограничения. Это неизбежно в плотских связях — мы называем их ПС — которые основаны на инстинкте обладания. ПС материалистичны по своей сути. Они преклоняются перед физическим обликом и неизбежно умаляют природу тех, кто в них состоит, однако мир-пузырь превозносит их, особенно когда они облачены в материалистические атрибуты собственности, свадеб и так называемой нуклеарной семьи.

— Сексуальное желание не должно считаться постыдным. Это естественная, здоровая потребность. Мы согласны с индусами в том, что одной из составляющих хорошо прожитой жизни является кама, или чувственное удовольствие. Однако чем чище дух, тем менее вероятно, что он будет жаждать того, что внешне привлекательно, а не того, что прекрасно духовно и истинно. Там, где два духа находятся в гармонии — когда каждый чувствует божественную вибрацию, действующую в нем и через него, — «духовная связь» происходит естественно и красиво. Тело, подчиняющееся духу, физически демонстрирует и направляет духовную связь, которую чувствуют те, кто преодолел материалистические узы.

Когда ее забрасывали изображениями пострадавших от войны и голода детей, Робин не могла не согласиться с тем, что внешний мир полон жестокости и безразличия. Но в этот раз она без труда разошлась во мнениях со своим окружением и анализировала аргументы Тайо во время его выступления. Если отбросить весь жаргон ВГЦ, подумала она, то Тайо утверждал, что духовная чистота означает соглашаться на секс с любым желающим, независимо от того, насколько непривлекательным он может тебе показаться. Секс только с людьми, которых ты действительно желаешь, делает тебя поверхностным агентом Врага, тогда как секс с Тайо — и сама мысль об этом заставила Робин внутренне содрогнуться — доказывал твое внутреннее совершенство.

Однако, похоже, только она придерживалась этой точки зрения, потому что мужчины и женщины вокруг нее кивали в знак согласия: да, собственничество и ревность — это плохо, да, контролировать людей неправильно, да, в сексе нет ничего плохого, он чист и прекрасен, когда происходит в контексте духовных отношений. И Робин задавалась вопросом, почему они не могут слышать то, что слышит она.

Робин спрашивала себя, ей кажется, или криво посаженные голубые глаза Тайо действительно смотрят на нее чаще, чем на других слушателей, а маленький рот искривляется в легкой ухмылке всякий раз, когда он смотрит в ее сторону. Возможно, это походило на паранойю, но она не могла полностью убедить себя, что все это плод ее воображения. Свет прожектора не красил Тайо: его густые, сальные волосы свисали по обе стороны его лица, как парик, а рельеф длинного, бледного, крысиного носа и второй подбородок были резко подчеркнуты.

Что-то в самоуверенных манерах Тайо напомнило Робин ее насильника — мужчину средних лет, представшего перед судом очень опрятным в своем костюме и галстуке. Он издал легкий смешок, рассказывая присяжным, что был очень удивлен, когда молодая студентка вроде Робин пригласила его для секса к себе в общежитие. Он объяснил, что лишь подчинялся ее просьбам, потому что она заявила, что «любит погрубее». Он говорил легко, разумно и обоснованно. И именно она, спокойно намекнул он, впоследствии пожалела о своей необузданной похоти и решила подвергнуть его ужасным испытаниям в форме судебного процесса, чтобы скрыть свой собственный позор. Он не испытывал трудности смотреть на нее в суде; наоборот — часто поглядывал на нее во время дачи показаний, и на его губах играла легкая улыбка.

В конце сеанса Тайо вознаградил их, продемонстрировав силу, которой обладает чистый духом: он повернулся к ним спиной и поднялся в воздух на несколько сантиметров от сцены. Робин видела это собственными глазами, видела, как его ноги отрываются от пола, руки поднимаются к небу, а затем, через десять секунд, он с грохотом приземлился. Раздались вздохи и аплодисменты, и Тайо ухмыльнулся им всем, а его глаза снова метнулись в сторону Робин.

После этого ей хотелось как можно быстрее покинуть подвал, но, когда она направилась к деревянной лестнице, Тайо окликнул ее по имени.

— Я наблюдал за тобой, — сказал он с ухмылкой, спускаясь со сцены. — Тебе не понравилось то, что я говорил.

— Нет, мне показалось это очень интересным, — Робин старалась говорить весело.

— Ты не согласна, — настаивал Тайо. Теперь он стоял так близко к ней, что она могла чувствовать резкий запах его тела. — Я думаю, тебе трудно отказаться от материалистического представления о сексе. Ты была помолвлена, не так ли? Но свадьба отменилась?

— Да, — ответила Робин.

— Значит, до недавнего времени материалистическое обладание было для тебя очень привлекательным.

— Думаю, да, — сказала Робин, — но я согласна с тем, что ты говорил о контроле и ограничении людей…

Тут Тайо протянул руку и погладил ее по щеке. Робин пришлось подавить импульс отбросить его руку. Улыбаясь, он произнес:

— Я знал, что ты Восприимчивая, когда впервые увидел тебя в храме на Руперт-корт. «Восприимчивые — самые преданные из всех существ на свете». Это из «И цзин». Читала?

— Нет, — сказала Робин.

— Восприимчивые — это женщины, Творцы — мужчины. Некоторые женщины по своей природе склонны посвящать себя одному мужчине. Такова их натура. Эти женщины могут быть очень ценными членами церкви, но чтобы стать чистыми духом, они должны избавиться от привязанности к материальному статусу и любому понятию обладания. Это не запрещено — отдавать предпочтение только одному мужчине, если женщина не пытается ограничивать и контролировать его. Так что, у тебя есть путь вперед, но тебе необходимо помнить об этой своей наклонности.

— Я буду помнить, — ответила Робин, стараясь, чтобы в ее тоне прозвучала благодарность за его совет.

Другая группа членов церкви спустилась по лестнице, готовая к своей лекции, и Робин было позволено уйти, но отворачиваясь она видела, как глубокая складка залегла между тяжелыми бровями Тайо. Она боялась, что ее согласие было недостаточно полно энтузиазма или, что еще хуже, она должна была физически ответить на его ласку.

Другие, как она быстро поняла, уже начали демонстрировать свою готовность возвыситься над материальным и принять духовное. Не раз в течение следующих нескольких дней Робин замечала, как молодые девушки, включая Вивьен с взъерошенными волосами, отлучались на время с запланированных мероприятий, а затем возвращались со стороны Домиков для уединения, иногда в компании мужчин. Она была уверена, это лишь вопрос времени, когда на нее начнут оказывать давление присоединиться к остальным.

Следующее дестабилизирующее событие произошло по вине самой Робин: она пришла к пластиковому камню на одну ночь раньше — по крайней мере, Робин думала, что пришла на одну ночь раньше, но у нее не было возможности узнать, сколько лишних камешков она собрала, забыв, что уже сделала это ранее в тот день. На самом деле она могла быть раньше на целых сорок восемь часов. Ее разочарование, когда она не нашла ни письма от Страйка, ни шоколада, было горьким. Кто-то из агентства теперь получит ее удручающе скудное на новости письмо, но она не осмелилась совершить еще одну ночную вылазку без крайней необходимости из-за того, что произошло на следующее утро после ее преждевременного похода к камню.

Она была вне себя от радости, узнав, что ее группа впервые поедет в Норидж на сбор денег для многочисленных благотворительных предприятий ВГЦ. Это дало бы ей возможность узнать из газет точную дату и снова начать сбор камешков с нужного дня. Однако вскоре после завтрака Робин отозвала в сторону женщина с суровым лицом, которая никогда раньше с ней не разговаривала.

— Мазу хочет, чтобы сегодня ты осталась на ферме, — сказала она. — Пойдешь на огород и поможешь работающим там.

— О, — отреагировала Робин, когда Бекка Пёрбрайт выводила остальную часть своей группы из столовой, некоторые из них с любопытством оглядывались на Робин. — Э-э, ладно. Мне пойти туда сейчас?

— Да, — коротко ответила женщина и ушла.

Робин пробыла на ферме Чапмена уже достаточно долго, чтобы заметить тонкие признаки того, что кто-то попал в немилость. За столом все еще завтракали несколько человек, и когда она взглянула на них, все быстро отвернулись. Чувствуя себя неловко, она поднялась на ноги и отнесла пустую тарелку из-под каши и стакан к тележке у стены.

Когда она вышла из столовой и направилась к большому огороду, на котором она никогда прежде не работала, Робин нервно задавалась вопросом, за что ее разжаловали из числа новичков высшего уровня. Случилось ли это потому, что она без энтузиазма отнеслась к идее «духовной связи»? Был ли Тайо недоволен ее реакцией на их разговор и сообщил об этом своей матери? Или же одна из соседок по общежитию донесла, что видела, как Робин покидает его ночью?

На огороде она застала несколько взрослых, в том числе находящуюся на очень позднем сроке беременности Ван, за посадкой семян моркови. Также там было несколько малышей в их маленьких алых спортивных костюмах. Одной из них была белокурая Цинь, которую было легко узнать по волосам, похожим на одуванчик. Только когда мужчина рядом с Цинь выпрямился во весь рост, Робин узнала Уилла Эденсора.

— Мне сказали прийти и помочь, — сказала Робин.

— А, — ответил Уилл. — Хорошо. Ну, семена там…

Он показал ей, что делать, а затем вернулся на свою грядку.

Робин задавалась вопросом, было ли молчание остальных взрослых следствием ее присутствия. Никто не разговаривал, кроме детей, которые были скорее помехой, чем помощью: им больше нравилось зачерпывать семена горстями и тыкать пальцами в землю, чем сажать.

Резкий запах разнесся по огороду, расположенному с подветренной стороны от свинарника. Робин работала уже несколько минут, когда к ней подбежала Цинь. Девочка постучала по земле грубо сделанной деревянной лопаткой.

— Цинь, иди сюда, — позвал Уилл. — Подойди и помоги мне сажать.

Ребенок с трудом пробрался к нему по влажной земле.

Рассыпая семена в борозде, Робин, согнувшись пополам и медленно передвигаясь, краем глаза наблюдала за Уиллом Эденсором. Это был ее первый шанс приблизиться к нему, если не считать того ночного разговора между ним и Линь, который, о чем он и не подозревал, она подслушала. Хоть он был очень молод, его волосы уже начали редеть, усиливая тем самым его хрупкий и болезненный вид. Ускоряя посев, ей удалось, казалось бы, вполне естественно, подобраться к месту рядом с Уиллом, пока он вместе с Цинь засеивал соседнюю борозду.

— Она твоя, не правда ли? — она улыбнулась Уиллу. — Она похожа на тебя.

Он бросил на Робин раздраженный взгляд и пробормотал:

— Нет ничего «моего». Это материалистическое обладание.

— Ой, извини, конечно, — сказала Робин.

— Ты уже должна была это усвоить, — многозначительно произнес Уилл. — Это довольно просто.

— Прости, — повторила Робин. — Я постоянно случайно попадаю в неприятности.

— Не бывает «неприятностей», — ответил Уилл тем же важным тоном. — Духовное разграничение усиливается.

— Что такое духовное разграничение? — спросила Робин.

— «Ответ», глава четырнадцатая, абзац девятый, — сказал Уилл. — Это тоже элементарно.

Он не удосужился понизить голос. Робин была уверена, что другие работники слушают их разговор. Молодая девушка в очках, с длинными грязными волосами и крупной родинкой на подбородке, слабо улыбалась.

— Если ты не понимаешь, почему происходит духовная демаркация, — продолжил Уилл, которого никто не спрашивал, — тебе нужно молиться или медитировать. Цинь, не делай этого, — сказал он, потому что маленькая девочка копала своей деревянной лопаткой там, где он только что присыпал землей семена. — Пойдем принесем еще семян, — Уилл встал и повел Цинь за руку, к ящику, где лежали пакеты.

Робин продолжала работать, удивляясь разнице между поведением Уилла в присутствии церковных старейшин, когда он выглядел виноватым и подавленным, и его манерами здесь, среди работников, где он казался самоуверенным и безапелляционным. Она также тихо размышляла о лицемерии молодого человека. Робин видела явные признаки того, что Уилл и Линь пытаются сохранить родительские отношения с Цинь, вопреки учению церкви, а подслушанный Робин разговор с Линь в лесу доказал, что он пытался помочь ей избежать «духовной связи» с каким-то другим мужчиной. Робин спрашивала себя, понимает ли Уилл, что он нарушает предписания ВГЦ, или же нравоучительный тон предназначался для тех, кто их слушал.

Словно прочитав мысли Робин, девушка в очках сказала с сильным норфолкским акцентом:

— Тебе не победить Уилла в знании церковной доктрины. Он знает ее вдоль и поперек.

— Я с ним и не соревновалась, — мягко ответила Робин.

Уилл вернулся, Цинь следом. Будучи преисполнена решимости продолжить с ним разговор, Робин сказала:

— Прекрасное место для детей, не так ли?

Уилл лишь хмыкнул.

— Они пойдут по правильному пути с самого начала — в отличии от меня.

Уилл еще раз взглянул на Робин, а затем сказал:

— Никогда не поздно. Золотому пророку было семьдесят два года, когда она нашла Путь.

— Я знаю, — ответила Робин, — это меня утешает. Я всему научусь, если буду усердно работать…

— Это не работа, это высвобождение себя для новых открытий, — поправил ее Уилл. — «Ответ», глава третья, абзац шестой.

Робин начинала понимать, почему Уилл так раздражал Джеймса, своего брата.

— Ну, это то, что я пытаюсь…

— Не надо пытаться. Это процесс позволения самому себе.

— Я знаю, я и говорю, — объяснила Робин, пока каждый из них бросал семена и приминал землю, а Цинь лениво тыкала в сорняк.  — Твою малышку… я имею в виду эту малышку… зовут Цинь?

— Да, — ответил Уилл.

— Она не допустит моих ошибок, потому что ее научат открывать свое сознание правильно, не так ли?

Уилл поднял взгляд. Их глаза встретились, выражение лица Робин было нарочито наивным, и лицо Уилла медленно покраснело. Сделав вид, что не заметила, Робин вернулась к работе и сказала:

— У нас была такая хорошая лекция о «духовной связи»…

Уилл резко встал и пошел обратно к пакетам семян. Остальные два часа, которые Робин провела на огороде, он сторонился ее.

Эта ночь была первой на ферме Чапмена, когда Робин было трудно заснуть. Недавние события заставили ее столкнуться с одним неопровержимым фактом: чтобы сделать то, ради чего она пришла сюда — найти нечто, дискредитирующее церковь, и убедить Уилла Эденсора пересмотреть свою преданность церкви — ей требовалось бросить вызов ограничениям и преступить границы дозволенного. От тактики, благодаря которой ее приняли как полноправного члена церкви, необходимо отказаться: собачье послушание и видимое принятие их доктрины не будут способствовать достижению ее дальнейших целей.

И все же она боялась. Она сомневалась, что когда-нибудь сможет объяснить Страйку — ее лакмусовой бумажке, человеку, благодаря которому она продолжала мыслить здраво — насколько устрашающей была атмосфера на ферме Чапмена, как страшно было осознавать, что тебя окружают добровольные соучастники, или передать, как обеспокоена она была теперь, столкнувшись с перспективой отправиться в Домик для уединения.

51

Обладай правдой, когда пьешь вино. Хулы не будет. (Если) помочишь голову, обладая правдой, потеряешь это.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Хотя Страйк и не очень хотел встречаться и пить с Райаном Мёрфи, бездействие лондонской полиции в деле о Фрэнках-преследователях подчеркнуло полезность личных контактов, особенно когда требовалось быстро принять меры по делу, которое перегруженная полиция, возможно, не считает неотложным. Поскольку Мёрфи был в полиции самым заинтересованным человеком в установлении факта — есть ли оружие на ферме Чапмена или нет, — Страйк подавил свою растущую антипатию к этому человеку. Через несколько дней после их телефонного разговора Страйк приехал в Таверну Святого Стефана в Вестминстере, чтобы узнать, что удалось выяснить сотруднику Уголовного розыска.

В последний раз Страйк был именно в этом пабе с Робин, и поскольку Мёрфи еще не пришел, он сел со своей пинтой за тот же угловой столик, где они с напарницей-детективом сидели ранее, словно защищая свою территорию. Скамейки, обтянутые зеленой кожей, были почти такие же, как в Палате общин неподалеку, и Страйк сел под одним из зеркал с гравировкой, борясь с желанием прочитать меню, потому что он все еще не сбросил вес до оптимальных значений, а еда в пабе входила в список вещей, от которых он неохотно отказался.

При виде красавца Мёрфи Страйка порадовала только папка у него под мышкой, потому что она наводила на мысль, что у Мёрфи есть данные по расследованию, которые Страйк сам не смог бы собрать.

— Добрый вечер, — поприветствовал Мёрфи, заказавший себе пинту, как с разочарованием отметил зоркий Страйк, безалкогольного пива. Полицейский сел напротив Страйка, положил папку на стол между ними и сказал:

— Пришлось сделать довольно много телефонных звонков, чтобы заполучить это.

— Полагаю, этим занималась полиция Норфолка? — спросил Страйк, который был только рад обойтись без беседы на личные темы.

— Поначалу да, но потом была привлечена полиция нравов, как только они поняли, с чем имеют дело. На тот момент это была самая крупная банда педофилов, ликвидированная в Великобритании. К ним приезжали люди со всей страны.

Мёрфи извлек несколько страниц с копиями фотографий и протянул их Страйку.

— Как видишь, они нашли кучу мерзких вещей: наручники, кляпы, секс-игрушки, кнуты, шлепалки...

Страйк подумал, что все эти предметы были там, когда он, Люси и Леда жили на ферме, и против его воли, когда он переворачивал страницы, на него нахлынула череда разрозненных воспоминаний: Леда, зачарованно слушающая в свете камина, что Малкольм Краузер говорит о социальной революции; лес, где дети свободно бегают, иногда за ними гоняется дородный Джеральд, потея и смеясь, щекоча их до тех пор, пока они не начинают задыхаться, когда он их поймает; и — о черт! — эта маленькая девочка свернулась калачиком и рыдает в высокой траве, в то время как другие дети постарше спрашивают ее, что случилось, а она отказывается отвечать… она ему наскучила… он просто хотел покинуть это убогое, жуткое место…

— ...вот, взгляни на пятую страницу.

Посмотрев, Страйк обнаружил фотографию черного пистолета.

— Похоже, он стреляет флажком с надписью «Бабах!»

— Так и есть, — сказал Мёрфи. — Он был вместе с кучей волшебного реквизита, который хранился в доме одного из братьев Краузер.

— Должно быть, у Джеральда, — предположил Страйк. — Он работал детским аниматором, прежде чем полностью посвятить себя педофилии.

— Верно. Ну, они упаковали все, что было у него в доме, чтобы проверить на наличие отпечатков пальцев детей, потому что он утверждал, что в его дом дети не заходили.

— Не думаю, что мой информатор могла перепутать настоящий пистолет с игрушечным, — сказал Страйк, глядя на фотографию не похожего на настоящий пластикового пистолета. — Она знала, что Джеральд Краузер показывает фокусы. А как насчет Раста Андерсена, у вас есть что-нибудь на него?

— Да, — сказал Мёрфи, извлекая из папки еще один листок бумаги, — его задержали и допросили в 86-м, как и всех остальных взрослых. Его дом — я говорю «дом», но он больше походил на пресловутый сарай — был чист. Никаких видео с порно или игрушек для секса.

— Я не думаю, что он когда-либо был частью собственно Коммуны Эйлмертон, — сказал Страйк, бросив взгляд на свидетельские показания Раста Андерсена.

— Это совпадает с тем, что написано здесь, — сказал Мёрфи, постукивая по папке. — Никто из детей не обвинял его в жестоком обращении, а двое из них даже не знали, кто он такой.

— Родился в Мичигане, — сказал Страйк, бегло прочитав, — призван в армию в восемнадцать лет...

— После демобилизации он отправился путешествовать по Европе и больше не возвращался в Штаты. Но он не мог ввезти оружие в Великобританию, поскольку в то время действовала ИРА^71, в аэропортах была усиленная охрана. Конечно, это не значит, что у кого-то на ферме не было разрешения на охотничье ружье.

— Мне это тоже приходило в голову, хотя по моей информации там было «оружие». Подразумевалось, что его было много.

— Ну, если оно там и было, то чертовски хорошо спрятано, потому что полиция нравов практически разобрала это место на кусочки.

— Я знал, что это довольно ненадежные показания для организации обысков, — сказал Страйк, возвращая Мёрфи бумаги. — Возможно, упоминание об оружии использовалось для устрашающего эффекта.

Оба мужчины отхлебнули пива. Над столом повисла некоторая атмосфера скованности.

— И сколько, по-твоему, она еще будет тебе там нужна? — спросила Мёрфи.

— Это зависит не от меня, — сказал Страйк. — Она может вернуться, когда захочет, но в данный момент она решила остаться. Говорит, что не уедет, пока не выяснит что-нибудь о церкви. Ты же знаешь Робин.

«Хотя и не так хорошо, как я».

— Да, она упорная, — сказал Мёрфи.

После короткой паузы он сказал:

— Забавно, что вы роете на ВГЦ. Впервые я услышал о них пять лет назад.

— Да?

— Да. Я еще был простым патрульным. Парень въехал на своей машине с дороги прямо в окно супермаркета «Моррисон». Обдолбаный в доску. Пока я его арестовывал, он все время повторял: «Ты знаешь, кто я такой?» Я понятия не имел. Оказалось, он был участником какого-то реалити-шоу, которое я никогда не смотрел. Джейкоб Мессенджер, так его звали.

— Джейкоб? — повторил Страйк, опуская руку в карман за блокнотом.

— Да. Он был настоящим красавчиком, сплошные грудные мышцы и искусственный загар. От его наезда пострадала женщина с ребенком, которая находилась в тот момент в магазине. С мальчиком все было в порядке, в отличие от его матери. Мессенджер получил год, вышел через шесть месяцев. Когда я услышал о нем в следующий раз, в газете писали, что он присоединился к ВГЦ. Пытался подправить свою репутацию, понимаешь ли. Он прозрел и отныне собирался быть хорошим мальчиком, вот его фотография с несколькими детьми-инвалидами.

— Интересно, — сказал Страйк, который многое записал из услышанного. — На ферме Чапмена есть Джейкоб, который очень болен. Ты знаешь, что сейчас делает этот Мессенджер?

— Понятия не имею, — сказал Мёрфи. — Чем Робин там занята? Она мало что рассказывает мне в своих письмах.

— Нет, ну, у нее нет времени писать дважды одно и то же посреди ночи в лесу, — сказал Страйк, втайне радуясь тому, что Мёрфи пришлось задать этот вопрос. Он не поддался соблазну прочитать то, что Робин писала Райану, но был рад узнать, что эти письма оказались намного лаконичнее адресованных самому Страйку. — У нее все хорошо. Похоже, ей удалось сохранить свое инкогнито, проблем не возникло. Она уже раздобыла для нас пару крупиц ценной информации. Однако мы не можем пока предъявить церкви что-то определенное.

— Так-то трудная задача — ждать, когда прямо у нее на глазах произойдет что-то криминальное.

— Насколько я знаю Робин, — и Страйк подумал про себя: «А я знаю ее чертовски хорошо», — она не будет просто сидеть и ждать, пока что-нибудь случится.

Оба мужчины выпили еще пива. Страйк подозревал, что Мёрфи хотел что-то сказать, и готовил различные решительные отповеди, будь то предположения, что Страйк поступил опрометчиво, отправив Робин работать под прикрытием, или что он сделал это с намерением испортить их отношения.

— Не знал, что ты приятель Уордла, — сказал Мёрфи. — Он не слишком меня жалует.

Страйк постарался выглядеть безучастно.

— Однажды вечером в пабе я повел себя как придурок. Это было до того, как я бросил пить.

Страйк издал неопределенный звук, нечто среднее между подтверждением и согласием.

— В то время мой брак шел наперекосяк, — продолжил Мёрфи.

Мёрфи явно хотел узнать, что Уордл рассказал Страйку, но детективу нравилось держать бойфренда Робин в неведении.

— Итак, что ты собираешься теперь делать? — спросил Мёрфи, когда затянувшаяся пауза ясно дала ему понять, что Страйк не собирается раскрывать все, что ему известно, чтобы дискредитировать Мёрфи. — Попросишь Робин искать оружие?

— Я, конечно же, скажу ей, чтобы она была начеку, — сказал Страйк. — Но все равно спасибо за это. Очень полезно.

— Да, ну, я лично заинтересован в том, чтобы мою девушку не подстрелили, — сказал Мёрфи.

Страйк заметил раздраженный тон, улыбнулся, посмотрел на часы и объявил, что ему пора идти.

Возможно, он мало что узнал об оружии на ферме Чапмена, но, тем не менее, чувствовал, что эти двадцать минут были потрачены не зря.

ЧАСТЬ IV

Кунь. Истощение

Затруднения с вином и с пищей.

Истощение. Свершение. Стойкость.

Великому человеку — счастье.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

52

Сильная черта на втором месте. Будут небольшие толки.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

«Я так устала… ты не поверишь, как сильно я устала… Я просто хочу уйти…»

Робин мысленно обращалась к своему напарнику, выгребая навоз из конюшни шайрских лошадей. Прошло пять дней с момента ее разжалования из группы высшего уровня, но до сих пор не было ни единого признака, что ее перевод в низшие сельскохозяйственные рабочие будет отменен, хотя Робин так и не поняла, чем заслужила это наказание. Если не считать очень коротких периодов пения в храме, все время Робин теперь было посвящено физическому труду: уходу за скотом, уборке или работе в прачечной и на кухне.

На Неделю служения прибыл новый набор потенциальных членов, но Робин больше не имела к ним никакого отношения. Она видела, как они ходили по ферме, выполняя разные задания, но, очевидно, ее больше не считали достаточно надежной, чтобы направлять их, как это делали Вивьен и Амандип.

Те, кто выполнял тяжелую домашнюю и сельскохозяйственную работу, получали не больше еды, чем те, кто сидел на лекциях и семинарах, и в их распоряжении было меньше времени на сон, поскольку необходимо было подниматься рано утром, чтобы собрать яйца для завтрака и каждый вечер мыть посуду после ужина на сто человек. Утомление Робин достигло такого уровня, что ее руки тряслись всякий раз, когда в них не было инструмента или стопки тарелок, в глазах периодически темнело, и каждый мускул ее тела ломило, будто она болела гриппом.

Облокотившись на мгновение на рукоятку вил (весенний день был не особенно теплым, но тем не менее, она вспотела), Робин увидела через дверь конюшни свинарник, где в лучах неяркого солнца дремала пара очень крупных свиноматок. Обе были покрыты грязью и фекалиями, и во влажном воздухе до Робин доносился запах серы и аммиака. Разглядывая их рыла, крошечные глазки и покрывающие их тела жесткую щетину, она вспомнила, что Эбигейл, дочь Уэйса, когда-то была вынуждена спать обнаженной рядом с ними, во всей этой грязи, и почувствовала отвращение.

До нее доносились голоса с огорода, где несколько человек сажали семена и рыхлили землю. Теперь Робин знала наверняка, что скудное количество овощей на огороде возле свинарника выращивалось лишь для создания видимости того, что члены церкви питаются этим урожаем, потому что она сама видела похожую на большую пещеру кладовую с полками, на которых стояли упаковки с лапшой быстрого приготовления, банки с консервированными томатами из супермаркета, и большие емкости с порошковым бульоном.

Только Робин вернулась к чистке конюшни, как до ее ушей донесся шум с огорода. Подойдя к дверям конюшни, она увидела, как Эмили Пёрбрайт и Цзян Уэйс кричат друг на друга, в то время как другие рабочие уставились на них в ужасе.

— Ты будешь делать так, как тебе говорят!

— Не буду, — кричала Эмили, лицо которой было пунцовым.

Цзян попытался сунуть мотыгу в руки Эмили с такой силой, что она отшатнулась на несколько шагов назад, но все же устояла на ногах.

— Пошел ты, я не буду это делать! — кричала она Цзяну. — Не буду, и ты, черт возьми, меня не заставишь!

Цзян поднял мотыгу над головой Эмили, приближаясь к ней. Некоторые из наблюдавших закричали «Нет!», и Робин с вилами в руке выбежала из конюшни.

— Оставь ее в покое!

— Иди работай! — крикнул Цзян Робин, но, похоже, он передумал бить Эмили, вместо этого схватив ее запястье в попытке затащить на грядку с овощами.

— Отвали! — закричала она, ударив его свободной рукой. — Иди на хер, урод долбаный!

Двое молодых людей в алых спортивных костюмах уже спешили к борющейся паре и за несколько секунд сумели уговорить Цзяна отпустить Эмили, которая немедленно побежала за угол конюшни и скрылась из виду.

— Теперь ты по уши в дерьме! — проревел Цзян, весь в поту. — Мама Мазу преподаст тебе урок!

— Что произошло? — раздался голос позади Робин, которая обернулась и с замиранием сердца увидела ту молодую девушку в очках с большой родинкой на подбородке, которую Робин впервые встретила на огороде. Девушку звали Шона, и за последние несколько дней Робин встречалась с ней гораздо чаще, чем ей хотелось бы.

— Эмили не хотела работать на огороде, — ответила Робин, которая все еще задавалась вопросом, что могло сподвигнуть Эмили на такой акт сопротивления. По наблюдениям Робин, какой бы угрюмой Эмили ни была, она обычно стойко принималась за любую работу.

— Она поплатится, — произнесла Шона с большим удовлетворением. — Ты пойдешь со мной к детям. Будем заниматься с первым классом один час. Мне разрешили самой выбрать себе помощника, — добавила она с гордостью.

— А что насчет чистки конюшни? — спросила Робин.

— Кто-нибудь из них может это сделать, — ответила Шона, величественно махнув рукой работникам на огороде. — Ну, давай же.

Так что Робин прислонила вилы к стене конюшни и последовала за Шоной под моросящим дождем, все еще размышляя о поведении Эмили, которое она только что связала с ее отказом есть овощи за ужином.

— От нее вечно проблемы, от этой Эмили, — сообщила Шона Робин, когда они проходили мимо свинарника. — Тебе надо держаться от нее подальше.

— Почему от нее проблемы? — спросила Робин.

— Ха-ха, не твоего ума дело, — сказала Шона с невыносимым самодовольством.

Учитывая довольно невысокий статус Шоны, Робин полагала, что восемнадцатилетней девушке очень редко выпадает случай вести себя снисходительно по отношению к кому-либо на ферме Чапмена, и она, похоже, хотела воспользоваться этой возможностью по максимуму. Как Робин выяснила за последние несколько дней, молчание Шоны во время лекции Уилла Эденсора о церковной доктрине совершенно не отражало истинную натуру девушки. На самом деле она была надоедливой неустанной болтушкой.

В течение последних нескольких дней Шона выискивала Робин везде, где только можно, взяв на себя задачу проверить понимание Робин различных терминов ВГЦ, а затем перефразируя слова Робин ей же в ответ, обычно делая определения менее точными или попросту неправильными. Их разговоры раскрыли убеждения Шоны в том, что Солнце вращается вокруг Земли, что лидера страны называют Терьер-Мистер и что Папа Джей регулярно общается с инопланетянами — утверждение, которое Робин не слышала больше ни от кого на ферме Чапмена. Робин сомневалась, что Шона умеет читать, потому что она избегала письменных материалов, даже инструкций на оборотной стороне пакетов с семенами.

Шона познакомилась с Папой Джеем в рамках одного из проектов ВГЦ для детей из малообеспеченных семей. Ее обращение в верующего члена церкви, казалось, произошло почти мгновенно, однако ключевые моменты учения ВГЦ так и не смогли проникнуть в весьма восприимчивый ум Шоны. Она регулярно забывала, что никому не положено называть своим именем семейные отношения, и, несмотря на настояние ВГЦ о том, что слава и богатство — бессмысленные атрибуты материалистического мира, проявляла неподдельный интерес к высокопоставленным посетителям фермерского дома, а однажды даже размышляла о стоимости и марке туфель Ноли Сеймур.

— Слыхала о Джейкобе? — спросила Шона, когда они проходили мимо старого сарая, где Робин нашла жестяную коробку из-под печенья и полароидные снимки.

— Нет, — ответила Робин, которая все еще задавалась вопросом, откуда у Эмили такое сильное отвращение к овощам.

— Папа Джей навещал его вчера.

— О, он вернулся?

— Ему не обязательно приходить. Он может посещать людей духовно.

Шона искоса взглянула на Робин через грязные стекла очков.

— Че, не веришь?

— Конечно, верю, — ответила Робин, стараясь казаться убежденной. — Я видела здесь удивительные вещи. Видела появление Утонувшего пророка, когда Папа Джей вызвал его.

— Не появление, — тут же поправила Шона. — А вы-йем-ле-ние.

— О да, конечно, — сказала Робин.

— Папа Джей говорит, что настал час Джейкоба. Его душа слишком больна. Он уже не выкарабкается.

— Я думала, доктор Чжоу помогает ему? — спросила Робин.

— Он и так сделал гораздо больше, чем сделали бы во внешнем мире для такого, как Джейкоб, — сказала Шона, вторя Пенни Браун, — но Папа Джей говорит, что продолжать нет смысла.

— Что именно не так с Джейкобом?

— На нем метка.

— Что?

— Метка, — прошептала Шона, — дьявола.

— Как можно определить, что кто-то помечен дьяволом? — спросила Робин.

— Папа Джей всегда знает. Повсюду помеченные люди. Их души ненормальны. Некоторые из них сидят в правительстве, поэтому нам нужно их искоренить.

— Что ты имеешь в виду под «искоренить их»?

— Избавиться от них, — сказала Шона, пожав плечами.

— Как?

— Как угодно и во что бы нам это ни стало, потому что это один из способов быстрее продвинуться по Пути Лотоса. Ты ведь знаешь, что такое Путь Лотоса, а?

Робин начала говорить, что «Путь Лотоса» — это термин, обозначающий рай на земле, который наступит, как только ВГЦ выиграет битву с материалистическим миром, и который плавно перейдет в загробную жизнь, но Шона перебила ее:

— Вон она, чешет. БП, глянь.

Бекка Пёрбрайт пересекала двор впереди них, ее гладкие волосы сияли на солнце. Робин уже слышала ранее, как недовольно обсуждают Бекку сельскохозяйственные и кухонные работники. Они единодушно считали, что Бекка была заносчива и слишком молода, чтобы так быстро и далеко продвинуться в церковной иерархии.

— Знаешь, почему мы все зовем ее «БП»?

— Потому что ее инициалы такие же, как у Безмозглых из Пузыря? — догадалась Робин.

— Ага, — ответила Шона, которая, казалось, была разочарована тем, что Робин сама поняла шутку. — Выскочка, — презрительно пробормотала она, когда Бекка быстро опустилась на колени перед фонтаном Утонувшего пророка. — Вечно хвастается тем, что они с Дайю были подругами, но она врет. Сита рассказала мне. Знаешь Ситу?

— Да, — сказала Робин. Она встретила пожилую Ситу во время своего последнего дежурства на кухне.

— Она говорит, что БП и Дайю никогда не нравились друг другу. Сита помнит все, что произошло.

— Ты имеешь в виду то, как Дайю утонула? — спросила Робин, наблюдая, как Бекка исчезает в храме.

— Да, и все эти чудеса Дайю, которые БП якобы видела. Сита считает, что БП не видела и половины того, о чем она рассказывает. И Эмили — сестра БП.

— Да, я…

— Мы думаем, что именно поэтому Папа Джей не наполняет БП, а она так этого хочет.

— Он чего? — невинно спросила Робин.

— Не наполняет ее, — повторила Шона, когда они остановились у бассейна Дайю, чтобы встать на колени и окропить лбы водой. — Да благословит Утонувший пророк тех, кто верует. Ты нифига не знаешь, так ведь? — сказала Шона, снова вставая. — Наполнить означает сделать ребенка! У меня здесь двое, — гордо поведала Шона.

— Двое? — уточнила Робин.

— Да, один появился сразу, как я приехала сюда, затем его отправили в Бирмингем, а вторая рождена от «духовной связи», так что она будет получше первого. Мы все знаем, что БП хочет, чтобы Папа Джей ее наполнил, но этого не произойдет. У нее есть деструктивная сестра да еще и Джейкоб.

Совершенно сбившись с толку, Робин спросила:

— При чем тут Джейкоб?

— Ты нифига не знаешь, так? — снова усмехнулась Шона.

Они прошли через арку в помещение, где находились детское общежитие и классы, войдя в дверь под номером один.

Класс представлял собой ветхое, обшарпанное помещение, на стенах которого были хаотично развешаны детские рисунки. За столами уже сидели двадцать маленьких детей в алых спортивных костюмах, по предположению Робин, в возрасте от двух до пяти лет. Она удивилась тому, что их не было больше, учитывая, что на ферме сто человек занимались незащищенным сексом. Однако больше всего ее поразила их странная пассивность. Их глаза блуждали, а лица ничего не выражали, и лишь очень немногим не сиделось на месте. Исключением была маленькая Цинь, которая в данный момент сидела на корточках под столом, клея на пол шарики пластилина, копна ее белокурых волос контрастировала с «ежиком» на головах остальных учеников класса.

При появлении Робин и Шоны женщина, которая читала детям, с облегчением поднялась на ноги.

— Мы на тридцать второй странице, — сказала она Шоне, передавая книгу. Шона подождала, пока женщина закроет за собой дверь класса, прежде чем бросить книгу на учительский стол и сказать:

— Ну че, давай их чем-нибудь займем.

Она взяла стопку листов-раскрасок.

— Можете нарисовать нам замечательный рисунок пророка, — сообщила она классу и передала половину стопки Робин, чтобы та раздала детям. — Эт моя, — небрежно добавила Шона, указывая на бесцветную, похожую на сморчок девочку, а затем рявкнула: «Сядь на свой стул!» на Цинь, которая сразу зарыдала. — Не обращай на нее внимания, — посоветовала Шона Робин. — Этой надо кое-чему научиться.

Робин раздала раскраски, на каждой из которых был изображен пророк ВГЦ. Петля Украденного пророка, которую, как ожидала Робин, могли бы не включать в раскраски для таких маленьких детей, гордо висела у него на шее. Проходя мимо стола Цинь, она незаметно наклонилась, подняла пластилин с пола и протянула его маленькой девочке, которая немного успокоилась.

Проходя среди детей, чтобы подбодрить или помочь заточить карандаши, Робин еще больше встревожилась их поведением. Теперь, когда она уделяла внимание каждому персонально, они были пугающе готовы проявить к ней нежность, даже несмотря на то, что она была совершенно незнакомой женщиной. Одна маленькая девочка без приглашения забралась на колени Робин; другие играли с ее волосами или прижимались к ее руке. Робин стало очень грустно от их жажды любви и тепла, запрещенных церковью.

— Прекрати, — сказал Шона Робин, стоя перед классом. — Это материалистическое собственничество.

Робин осторожно освободилась от цепляющихся за нее детей и пошла получше рассмотреть рисунки, висящие на стене, некоторые из них явно были нарисованы более старшими учениками, поскольку их содержание было понятнее. На многих была изображена повседневная жизнь на ферме Чапмена, она узнала похожую на гигантскую шахматную фигуру башню, виднеющуюся на горизонте.

Внимание Робин привлек рисунок под названием «Дериво с тапором», изображавший большое дерево, у основания ствола которого был нарисован топор. Она все еще смотрела на этот рисунок, который, очевидно, был совсем недавним, учитывая свежесть бумаги, когда дверь классной комнаты за ее спиной открылась.

Повернувшись, Робин увидела Мазу, одетую в длинную алую мантию. В классе воцарилась полная тишина. Дети, казалось, застыли на месте.

— Я послала Вивьен в конюшню за Ровеной, — тихо произнесла Мазу, — и мне сообщили, что ты забрала ее с задания, которое я ей поручила.

— Мне сказали, что я могу сама выбрать себе помощника, — в ужасе ответила Шона.

— Из своей группы, — сказала Мазу. Ее спокойный голос противоречил выражению ее худого бледного лица с криво посаженными, почти черными глазами. — А не из какой-либо другой группы.

— Ой, извините, — прошептала Шона. — Я думала…

— Ты не умеешь думать, Шона. Ты доказываешь это снова и снова. Но тебя заставят задуматься.

Взгляд Мазу скользнул по сидящим детям и остановился на Цинь.

— Подстриги ее, — сказала она Шоне. — Мне надоело видеть этот бардак. Ровена, — сказала она, впервые глядя прямо на Робин, — пойдем со мной.

53

В начале наступления этой ситуации динамика может показаться человеку чем-то сильно меняющим обстоятельства, чем-то потрясающим их до основ…

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Чувствуя легкое головокружение вперемешку со страхом, Робин прошла через класс и последовала за Мазу на улицу. Она хотела извиниться, сказать Мазу, что и не думала нарушать границы, соглашаясь сопровождать Шону, но боялась невольно усугубить свое и без того шаткое положение.

В нескольких шагах от классной комнаты Мазу остановилась и развернулась, чтобы посмотреть на замершую вместе с ней Робин. Физически две женщины никогда не находились в близком контакте друг с другом, и Робин подумала, что, как и Тайо, Мазу, похоже, не очень-то заботилась о чистоте. До нее доносился запах тела, плохо замаскированный тяжелым ароматом благовоний. Мазу ничего не сказала, а только посмотрела на Робин своими темными, криво посаженными глазами, и последняя почувствовала себя обязанной нарушить молчание.

— Я... мне действительно жаль. Я не знала, что у Шоны не было полномочий забирать меня с конюшни.

Мазу продолжала молча смотреть на нее, и Робин снова ощутила странный, инстинктивный страх, смешанный с отвращением, который нельзя было полностью объяснить той властью, которой эта женщина обладала в церкви. Нив Доэрти представляла Мазу в виде большого паука, сама Робин видела в ней какую-то злобную, скользкую тварь, прячущуюся в каменном бассейне, но ни то, ни другое не могло целиком передать ее противоестественность. Теперь Робин казалось, что она смотрит в зияющую бездну, глубины которой скрыты от глаз.

Она подозревала, что Мазу ожидает чего-то большего, чем просто извинение, но Робин понятия не имела что. Затем она услышала шорох ткани. Опустив взгляд, она увидела, что Мазу на несколько сантиметров приподняла подол своей мантии, обнажив грязную ногу в сандалии. Робин снова посмотрела в эти странные, разной формы глаза. Ее начал разбирать приступ истерического смеха — не могла же Мазу ожидать, что Робин поцелует ей ногу, как это сделали девочки, позволившие малышу сбежать из общежития? — но при виде лица Мазу этот приступ угас.

Секунд пять Робин и Мазу смотрели друг на друга, и Робин поняла, что это проверка, и что спрашивать вслух, действительно ли Мазу хочет этой дани уважения, было так же опасно, как показывать свое отвращение или скептицизм.

«Просто сделай это».

Робин опустилась на колени, быстро склонилась над ступней с грязными ногтями, коснулась ее губами и снова встала.

Мазу не подала виду, что вообще заметила дань выраженного ей уважения, но опустила мантию и как ни в чем не бывало пошла дальше.

Робин чувствовала себя потрясенной и униженной. Она огляделась, видел ли кто-нибудь еще то, что только что произошло, и попыталась представить, как бы отреагировал на все это Страйк, чувствуя, как ее захлестывает очередная волна неловкости. Могла бы она когда-нибудь объяснить, почему она это сделала? Страйк решил бы, что она сошла с ума.

У бассейна Дайю Робин опустилась на колени и совершила привычный ритуал. Стоявшая рядом с ней Мазу тихо произнесла:

— Благослови меня, дитя мое, и пусть твое праведное наказание падет на тех, кто сбивается с Пути.

Затем Мазу встала, по-прежнему не глядя на Робин и не разговаривая с ней, и направилась к храму. Охваченная паникой, Робин последовала за ней, подозревая, что сейчас произойдет. И действительно, войдя в храм, Робин увидела, что все ее бывшие товарищи из группы высшего уровня, включая Амандипа, Уолтера, Вивьен и Кайла, сидят кружком на стульях, установленных на блестящей черной сцене в форме пятиугольника. Вид у всех был суровый. С нарастающим нехорошим предчувствием Робин заметила, что Тайо Уэйс тоже здесь.

— Ровена решила заняться другим заданием, а не тем, что ей было поручено, вот почему ты не смогла найти ее, Вивьен, — сказала Мазу, поднимаясь по лестнице на сцену и присаживаясь на свободное место, расправляя при этом свою сверкающую кроваво-красную мантию. — Она отдала дань смирению, но сейчас мы узнаем, не было ли это пустым жестом. Ровена, переставь, пожалуйста, свой стул в центр круга. Добро пожаловать на Откровение.

Робин взяла свободный стул и поставила его в середину черной сцены, под которой находился глубокий темный бассейн для крещения. Она села и попыталась унять дрожь в ногах, надавив на них повлажневшими ладонями.

Лампы в храме начали тускнеть, оставив на сцене только один луч прожектора. Робин не могла припомнить, чтобы во время других сеансов Откровения когда-либо приглушали свет.

«Возьми себя в руки», — сказала она себе. Она попыталась представить ухмыляющегося ей Страйка, но ничего не вышло: настоящее, надвигаясь на нее, было слишком реальным, даже когда в темноте лица и фигуры окружающих ее людей стали неразличимы, а губы странно покалывало, будто от прикосновения к ноге Мазу остался какой-то кислотный осадок.

Мазу указала длинным бледным пальцем в пространство, и двери храма за спиной Робин с грохотом закрылись, заставив ее подпрыгнуть.

— Напоминаю, — спокойно произнесла Мазу, обращаясь к собравшимся вокруг, — терапия первичного реагирования — это форма духовного очищения. В этом безопасном, священном месте мы используем слова из материалистического мира, чтобы противостоять материалистическим идеям и поведению. Очищение произойдет не только у Ровены, но и у нас самих, поскольку мы извлечем и уничтожим понятия, которые больше не используем, но которые еще остаются в нашем подсознании.

Робин увидела, как темные фигуры вокруг нее закивали. Во рту у нее пересохло.

— Итак, Ровена, — сказала Мазу, чье лицо было таким бледным, что Робин еще могла видеть его, а темные, криво посаженные глаза лучились сиянием. — Сейчас самый подходящий момент для тебя признаться в том, что ты, возможно, сделала или подумала, за что тебе ужасно стыдно. О чем бы ты хотела рассказать в первую очередь?

В течение, как ей показалось, долгого времени, хотя, несомненно, прошло всего несколько секунд, Робин не могла придумать что сказать.

— Ну, — начала она наконец, и ее голос прозвучал неестественно громко в безмолвном храме, — раньше я работала в агентстве по связям с общественностью, и, полагаю, там много внимания уделялось внешнему виду и тому, как другие люди...

Конец ее фразы потонул в шквале насмешек, посыпавшихся из круга.

— Ложное «я»! — рявкнул Уолтер.

— Уклоняется от прямого ответа, — произнес женский голос.

— Нельзя винить профессию за свое поведение, — сказал Амандип.

После стольких дней физического труда Робин стала медленнее соображать. Ей нужно было что-то такое, что удовлетворило бы ее инквизиторов, но охваченный паникой разум был пуст.

— Нечего сказать? — спросила Мазу, и, когда она улыбнулась, Робин едва разглядела в полумраке ее желтоватые зубы. — Что ж, давайте посмотрим, сможем ли мы найти способ проникнуть глубже. С тех пор как ты вступила в наше сообщество, ты чувствовала себя вправе критиковать цвет моих волос, правда?

Из круга послышались возгласы. Робин почувствовала, как ее прошиб холодный пот. Не поэтому ли ее понизили до фермерского работника? За то, что она спросила Пенни Браун, почему волосы Мазу в ее сорок с небольшим все еще такие же угольно-черные?

— Как бы вы назвали того, — теперь Мазу обратилась к остальным участникам круга, — кто оценивает другого человека по внешности?

— Желчная, — произнес голос из темноты.

— Недалекая, — сказал второй.

— Сука, — ответил третий.

— Прошу прощения, — хрипло проговорила Робин, — честно говоря, я не хотела...

— Нет, нет, не нужно передо мной извиняться, — мягко сказала Мазу. — Я не придаю большого значения внешнему виду. Разве это не показатель того, что считаешь важным ты?

— Ты часто судишь людей по внешности? — спросил женский голос из-за спины Робин.

— Я... я полагаю...

— «Предположение» — метод обмана, — фыркнул Кайл.

— Ты либо судишь, либо нет, — заметил Амандип.

— Тогда... да, судила, — сказала Робин. — Когда я работала в PR-агентстве, была тенденция...

— Забудь про тенденции, — прогремел Уолтер. — Забудь про пиар! Что ты сделала? Что сказала?

— Я помню, как сказала, что клиентка кажется слишком толстой в своем платье, — тут же придумала Робин, — она услышала меня, и я почувствовала себя ужасно виноватой.

На нее обрушилась буря насмешек. Тайо, сидевший рядом с матерью, был единственным, кто хранил молчание, но, наблюдая за Робин, он улыбался.

— Ты чувствовала себя ужасно, Ровена? — тихо спросила Мазу. — Или ты просто приводишь нам символические примеры, чтобы не признаваться в настоящем стыде?

— Я...

— Почему не состоялась твоя свадьба, Ровена?

— Я... мы много ругались.

— Чья это была вина? — требовательно спросила Вивьен.

— Моя, — в отчаянии произнесла Робин.

— Из-за чего вы ругались? — спросил Амандип.

«Между твоей собственной жизнью и жизнью Ровены не должно быть никакого сходства», — говорил Страйк, но ему не приходилось быть на ее месте, не доводилось придумывать историю на ходу, плохо соображая от усталости и страха.

— Я... думала, что мой жених был вроде как… у него не было нормальной работы, он мало зарабатывал...

Она отзеркалила правду: это Мэтью жаловался на ее низкую зарплату, когда она начала работать на Страйка, это Мэтью считал частный сыск смехотворной профессией.

Остальные участники группы начали выкрикивать обзывательства, их голоса эхом отражались от темных стен, и Робин смогла разобрать лишь несколько отдельных слов: корыстная гребаная сука, золотоискательница, алчная шлюха. Улыбка Тайо стала еще шире.

— Конкретнее, что ты сказала своему жениху, — потребовал Уолтер.

— Что начальница использовала его в своих интересах...

— Точные слова.

— «Она использует тебя в своих интересах», «она держит тебя только потому, что ты дешевка»...

Пока они насмехались над ней и оскорбляли, она вспоминала, что во время их брака Мэтью говорил о Страйке.

— «Ты ей нравишься», «всего лишь вопрос времени, когда она сделает первый шаг»…

Теперь сидящие кружком люди начали выкрикивать:

— Контролирующая корова!

— Ревнивая, эгоцентричная...

— Заносчивая, эгоистичная сука!

— Продолжай, — сказала Мазу Робин.

— ...а ему нравилась эта работа, — во рту у Робин так пересохло, что губы липли к зубам, — и я прилагала все силы, чтобы он бросил ее...

Выкрики становились все громче, эхом отражаясь от стен храма. В тусклом свете она могла видеть указывающие на нее пальцы, блики зубов и продолжавшего улыбаться Тайо. Робин знала, что должна была заплакать, что милосердие приходит только после того, как человек в центре круга сломается, но, несмотря на то, что перед глазами у нее уже плясали «звездочки», что-то в ней упрямо сопротивлялось.

Сейчас круг решил покопаться в интимных деталях и безобразных сценах. Робин приукрасила отдельные моменты своего брака, поменяв местами их с Мэтью позиции: теперь именно она считала, что ее партнер слишком часто идет на риск.

— Какой риск? — потребовал Амандип. — В чем заключалась его работа?

— Он был своего рода...

Но Робин не могла сообразить: какая рискованная работа могла быть у ее воображаемого партнера?

— ...Я не имею в виду физический риск, скорее, он жертвовал нашей финансовой безопасностью...

— Деньги очень важны для тебя, не так ли, Ровена? — выкрикнула Мазу поверх продолжающегося потока оскорблений со стороны круга.

— Думаю, так и было до моего приезда сюда...

Выкрики становились все более унизительными: группа не верила, что она изменилась. В течение целой минуты Мазу позволяла оскорблениям обрушиваться на Робин. Голоса эхом отражались от темных стен, она была никчемной, жалкой, трусливой снобкой, самовлюбленной, достойной презрения материалисткой…

Краем глаза она увидела высоко над собой, на балконе, огибающем храм, что-то белое и светящееся. Вивьен вскрикнула и вскочила со своего места, показывая пальцем:

— Смотрите! Смотрите! Там, наверху! Маленькая девочка смотрит на нас! Я видела ее!

— Это, должно быть, Дайю, — спокойно произнесла Мазу, взглянув на опустевший балкон. — Иногда она является, когда психическая энергия особенно сильна. Или, может прийти в качестве предупреждения.

Воцарилась тишина. Группа была встревожена. Одни продолжали смотреть на балкон, другие оглядывались через плечо, словно опасаясь, что дух подплывет ближе. Робин чувствовала, как глухие удары сердца отдаются у нее где-то в горле.

— Что в конце концов заставило твоего жениха разорвать отношения, Ровена? — спросила Мазу.

Робин открыла было рот, потом закрыла. В данной ситуации она не могла, не хотела использовать Мэтью в качестве примера. Она отказывалась притворяться, что спала с кем-то другим.

— Давай! — рявкнул Уолтер. — Выкладывай!

— Она пытается что-то придумать, — усмехнулась Вивьен.

— Скажи нам правду! — сказал Амандип, его глаза блестели сквозь стекла очков. — Ничего, кроме правды!

— Я солгала ему, — хрипло произнесла Робин. — Его мать умерла, и я солгала, что смогу вернуться вовремя и помочь с похоронами, потому что мне хотелось кое-что сделать на работе.

— Ты эгоистичная, зацикленная на себе сука, — выплюнул Кайл.

— Кусок дерьма, — заключила Вивьен.

Из глаз Робин потекли горячие слезы. Больше не притворяясь, она согнулась пополам. Стыд был настоящим: как Робин и сказала, она действительно солгала Мэтью, и потом несколько месяцев чувствовала себя виноватой. Какофония оскорблений и колкостей группы продолжалась до тех пор, пока Робин трепеща от ужаса не услышала, как к ним, громче всех остальных, присоединился высокий детский голос.

— Ты отвратительна. Ты отвратительный человек.

Сцена накренилась. Вскрикнув, Робин боком упала с зашатавшегося стула. Остальные участники круга тоже потеряли равновесие: они так же, как и она, падали со своих качающихся стульев. Уолтер, завопив от боли, рухнул на землю. Ножка стула Кайла задела плечо Робин, когда она заскользила по гладкой поверхности отъехавшей крышки и удержалась от падения в открывшуюся перед ней полоску черной воды, успев вытянуть руку и упереться в бортик бассейна.

— О боже мой, о боже мой, — запричитала Вивьен, ползком продвигаясь к краю бассейна шириной с полметра, где невозмутимо стояли Мазу и Тайо.

Все прилагали усилия, чтобы не упасть со скользкой, наклоненной поверхности: похоже, собравшиеся испытывали ужас перед погружением в темную воду, казавшуюся такой приветливой во время их крещения. Большинство участников группы помогали друг другу, но никто не подал руки Робин, и ей пришлось в одиночку перебираться на бортик. Плечо у нее болело в том месте, куда пришелся удар стулом. Когда все сошли с наклоненной сцены, Мазу взмахнула рукой. Крышка, скрывающая воду, плавно вернулась на место, и в храме зажегся свет.

— Дайю очень чувствительна к определенным видам дурных поступков, — сказала Мазу, не сводя темных глаз с Робин, которая стояла со следами слез на лице и переводила дыхание. — Ее так и не похоронили, поэтому она особенно трепетно относится к святости ритуалов, связанных со смертью.

Хотя большинство товарищей из группы Робин выглядели просто испуганными и продолжали оглядываться в поисках новых признаков Дайю, некоторые из них обвиняюще смотрели на Робин. Она не смогла найти в себе силы сказать, что на самом деле присутствовала на похоронах матери Мэтью. Робин была уверена, что любая попытка самозащиты только ухудшит ситуацию.

— На этом мы закончим Откровение, — сказала Мазу. — Когда Дайю является нам в храме, предметы могут представлять опасность. Вы можете идти обедать.

Робин повернулась, чтобы уйти, но не успела она сделать и шага к дверям храма, как чья-то рука обхватила ее предплечье.

54

Слабая черта на втором месте.

В трудности, в нерешительности…

Не с разбойником же быть браку! Но девушка в стойкости не идет на помолвку.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

— Теперь с тобой все в порядке, — произнес тихий голос на ухо Робин, когда Мазу прошла мимо. — Все кончено. Ты хорошо справилась.

Робин обернулась, поняла, что это Тайо Уэйс схватил ее, и вырвала руку. Его лицо потемнело.

— Извини, — сказала Робин, вытирая рукавом заплаканное лицо. — Я... благодарю тебя...

— Так-то лучше.

Тайо снова обхватил ее за предплечье, костяшки его пальцев прижались к ее груди, и на этот раз Робин не сопротивлялась.

— Откровение всегда дается нелегко, когда делаешь это в первый раз, — сказал Тайо.

Робин позволила ему вывести себя из храма, вытирая нос свободной рукой. Мазу исчезла, но остальная часть группы теперь направлялась к бассейну Дайю. Они украдкой поглядывали на Тайо и Робин, пока те, не останавливаясь, шли через двор.

Только когда он повел ее по проходу между мужским и женским общежитиями, который был так хорошо знаком ей по ночным вылазкам в лес, Робин поняла, куда он ее ведет. И действительно, несколько мгновений спустя они уже проходили за кусты, которые скрывали Домики для уединения. У Робин была доля секунды, чтобы решить, что делать: она была уверена, что пути назад не будет, если она отстранится от Тайо, что ее статус упадет до такой степени, что восстановить его будет уже невозможно. Она также знала, что Страйк посоветовал бы ей высвободиться из хватки Тайо и немедленно покинуть ферму; теперь она могла видеть выражение лица своего партнера, слышать его гнев из-за того, что она не вняла его предупреждениям, и вспомнила, как заверяла его, что ВГЦ использовала только эмоциональное принуждение, что не было никакой вероятности изнасилования.

Стеклянная дверь ближайшего Домика для уединения открылась. Там стоял писатель Джайлз Хармон, одетый в бархатный пиджак, его рука все еще была на ширинке, которую он явно только что застегнул, его щегольские волосы серебрились в лучах полуденного солнца.

— Джайлз, — произнес Тайо удивленно и не слишком обрадованно.

— А, привет, Тайо, — ответил Хармон, улыбаясь.

Кто-то двигался за спиной Хармона в Домике, и, к ужасу Робин, появилась Линь, выглядевшая растрепанной и слегка не в себе. Не встречаясь ни с кем взглядом, она быстро пошла прочь.

— Я не знал, что ты здесь, — сказал Тайо, продолжая держать Робин за плечо.

— Приехал сегодня утром, — Хармона, казалось, не смутил тон Тайо. — Я узнал о замечательной возможности. Британский творческий союз ищет спонсора для своего проекта «Этика и искусство». Если ВГЦ будет не против, я думаю, мы могли бы стать посредниками в действительно плодотворном сотрудничестве.

— Это нужно обсудить на Совете, — сказал Тайо.

— Я отправил электронное письмо Папе Джею, — продолжил Хармон, — но я знаю, что он занят, поэтому я подумал, что могу приехать сюда и обсудить практические вопросы с тобой и Мазу. Подумываю остаться на несколько дней, — он театрально вдохнул деревенский воздух. — Такая приятная перемена после Лондона.

— Ладно, что ж, мы можем поговорить позже в доме, — сказал Тайо.

— О, конечно, конечно, — Хармон улыбнулся, и впервые его взгляд на мгновение остановился на Робин. — Увидимся.

Хармон ушел, напевая что-то себе под нос.

— Пошли, — сказал Тайо и потащил Робин в хижину, которую только что покинули Хармон и Линь.

В обшарпанной комнате с деревянными стенами площадью примерно пятнадцать квадратных метров основным предметом интерьера была двуспальная кровать, покрытая сильно испачканной и смятой простыней. На полу лежали две грязные подушки, а над кроватью на гибком шнуре свисала голая лампочка. Напоминавший сарай запах сосны и пыли перемешивался с сильным ароматом немытого человеческого тела.

Когда Тайо задернул тонкую занавеску на раздвижных стеклянных дверях, Робин выпалила:

— Я не могу.

— Не могу что? — спросил Тайо, поворачиваясь к ней лицом. Его алый спортивный костюм обтягивал большой живот, от него пахло затхлостью; волосы были сальными, а заостренный нос и маленький рот никогда еще не казались такими крысиными.

— Ты знаешь что, — ответила Робин. — Я просто не могу.

— Это заставит тебя почувствовать себя лучше, — сказал Тайо, надвигаясь на нее. — Намного лучше.

Он потянулся к ней, но Робин выбросила руку, удерживая его на расстоянии вытянутой руки с такой же силой, какую использовала, чтобы не упасть в бассейн для крещения. Он попытался отодвинуть руку, но когда она продолжила сопротивляться, он отступил на полшага назад. Очевидно, у него сохранялась некоторая настороженность к закону за пределами фермы Чапмена, и Робин, все еще полная решимости не уходить из центра комнаты, сказала:

— Это неправильно. Я недостойна этого.

— Я Глава. Я решаю, кто достоин, а кто нет.

— Меня не должно было здесь быть! — Робин позволила себе снова расплакаться и добавила истерические нотки в свой голос. — Ты слышал меня там, в храме. Все это правда, абсолютно все. Я плохая, я гнилая, я нечистая…

— Духовная связь очищает, — сказал Тайо, снова пытаясь оттолкнуть ее сопротивляющиеся руки. — От этого ты почувствуешь себя намного лучше. Давай.

Он попытался заключить ее в объятия.

— Нет, — выдохнула Робин, вырываясь из его объятий и становясь спиной к стеклянным дверям. — Ты не можешь хотеть быть со мной теперь, когда узнал, какая я.

— Тебе это нужно, — настаивал Тайо. — Сядь.

Он сел на грязную кровать и похлопал по месту рядом с собой. Робин театрально заплакала еще громче, ее вопли эхом отражались от деревянных стен, из носа у нее текло, она хватала ртом воздух, как будто была на грани приступа паники.

— Держи себя в руках! — скомандовал Тайо.

— Я не знаю, что я сделала не так, меня наказывают, и я не знаю почему, я ничего не могу сделать правильно, я должна уйти…

— Иди сюда, — сказал Тайо более настойчиво, снова похлопав по кровати.

— Я хотела сделать это, я действительно верила, но я не та, кого вы ищете, я понимаю, что теперь…

— Это говорит твое ложное я!

— Это не так, это я честно...

— В настоящее время ты демонстрируешь высокий уровень эгомотивности, — резко сказал Тайо. — Ты думаешь, что знаешь больше, чем я. Ты не знаешь. Вот почему ты прогнала своего жениха, потому что не смогла усмирить свое эго. Ты учила все это на лекциях: нет никакого я, есть только фрагменты целого. Ты должна подчиниться группе, союзу... сядь, — с нажимом добавил он, но Робин осталась стоять.

— Я хочу уйти. Я хочу уйти.

Она делала ставку на то, что Тайо Уэйс не захочет нести ответственность за ее уход. Предполагалось, что она богата и определенно красноречива и образована, а это означало, что к ней могут отнестись серьезно, если она расскажет о своем негативном опыте пребывания в Церкви. Самое главное, она только что стала свидетельницей того, как известный писатель выходил из комнаты уединения с девушкой, которая выглядела едва достигшей совершеннолетия.

Слабый свет, падающий от лампочки над головой, высветил крысиный нос и грязные волосы Тайо. Помолчав минуту или две, он холодно сказал:

— Ты прошла духовное разграничение, потому что отстала от других новичков.

— Как? — спросила Робин, придавая своему голосу нотку отчаяния и все еще не вытирая нос, потому что ей хотелось казаться максимально непривлекательной для Тайо. — Я пыталась...

— Ты делаешь деструктивные заявления, как тот комментарий о волосах Мазу. Ты не полностью интегрировалась, ты не справилась с простыми обязанностями перед церковью…

— Например? — спросила Робин с неподдельным гневом, каждый сантиметр ее тела болел после долгих дней физического труда.

— Отказ от материалистических ценностей.

— Но я...

— Третий шаг к чистому духом — лишение.

— Я не...

— Все остальные, кто присоединился вместе с тобой, сделали пожертвования церкви.

— Я хотела, — солгала Робин, — но я не знаю как!

— Тогда тебе следовало спросить. Нематериалисты предлагают свободно, они не ждут бланков или счетов. Они предлагают. И вытри уже свой нос, ради бога.

Робин намеренно размазала сопли по лицу рукавом и громко, влажно шмыгнула носом.

— «Я живу, чтобы любить и отдавать», — процитировал Тайо. — Ты была наречена как Носитель даров, как Золотой пророк, но ты копишь свои ресурсы вместо того, чтобы делиться ими.

Когда он произнес это, его глаза скользнули вниз по ее телу к груди.

— И я знаю, что у тебя нет физических проблем с сексом, — добавил он с легкой ухмылкой. — Очевидно, ты каждый раз испытываешь оргазм.

— Я думаю, мне следует пойти в храм, — немного истерично сказала Робин. — Благословенное Божество велит мне петь, я это чувствую.

Она знала, что разозлила и оскорбила его, и что он не верил, что с ней разговаривает какое-то божество. Но он сам проводил семинары в подвальной комнате об открытии разума и сердца божественной силе, и возражая ей, он как бы возражал самому себе. Возможно, его желание улетучилось из-за того, что она намеренно размазала сопли по лицу, потому что через несколько секунд он медленно поднялся на ноги.

— Я думаю, лучше было бы тебе совершить покаяние перед обществом, — сказал он. — Принеси чистящие средства с кухни, свежие простыни из прачечной и наведи порядок в этих трех Домиках для уединения.

Он отдернул занавеску, отодвинул стеклянную дверь и вышел.

Выдохнувшая от облегчения, но в то же время полная страха перед тем, какой вред она могла причинить, отказав ему, Робин на мгновение прислонилась к стене, вытерла лицо, насколько смогла, своей толстовкой, затем огляделась.

К стене в углу был прикреплен кран с подсоединенным коротким шлангом и сливным отверстием под ним. Рядом с дырой на покрытой плесенью половице стояла склизкая бутылка жидкого мыла и лежала грязная влажная фланель. Предположительно, люди мылись перед тем, как заняться сексом. Пытаясь отогнать ужасный мысленный образ Тайо, намыливающего свой эрегированный член, прежде чем присоединиться к ней на кровати, Робин отправилась на поиски ведра и швабры. Однако, выйдя из кустов, прикрывавших Домики для уединения со двора, она остановилась как вкопанная.

Эмили Пёрбрайт стояла в одиночестве перед фонтаном Утонувшего пророка на деревянном ящике. Ее голова была опущена, и она держала в руках кусок картона, на котором были написаны слова.

Робин не хотела подходить к бассейну, пока там стояла Эмили, но она боялась, что ее накажут, если увидят, что она не отдала дань уважения Дайю. Притворившись, что даже не видит Эмили, она приблизилась к фонтану, но почти против своей воли ее взгляд был прикован к безмолвной фигуре.

Лицо и волосы Эмили были перепачканы землей, как и ее алый спортивный костюм. Она смотрела в землю, так же решительно не замечая присутствия Робин, как та намеревалась не замечать присутствия Эмили.

Слова, нацарапанные на картонной табличке, которую Эмили держала в перепачканных грязью руках, гласили: «Я ГРЯЗНАЯ СВИНЬЯ».

55

Неба и Земли — полное отсутствие связи…Деятельность подлинного искателя истины здесь испытывает громадные ограничения.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

«… и Тайо отвел меня в один из [неразборчиво] для уединения и хотел вступить в «духовную связь», но мне удалось от него отбиться. Джайлз Харман прямо перед этим был там с Линь. Она едва достигла возраста согласия, а может быть, ей еще меньше, я не знаю.

Эмили и [неразборчиво] (не помню, рассказывала ли я тебе о ней, она еще совсем юнная юная) были наказаны за непослушание. Эмили пришлось стоять на ящике с табличкой, на которой было написано, что она грязная свинья, но Шона просто [неразборчиво] вернулась через 48 часов и выглядела ужасно.

Я узнала, почему меня [неразборчиво] из высшей группы. Это потому, что я не пожертвовала церкви денег. Мне придется пойти к Мазу и предложить сделать пожертвование, но как мы это [неразборчиво]. Могли бы вы что-нибудь придумать? Потому что это единственный способ здесь остаться.

Я также впервые была в классе для маленьких детей: с ними что-то не так: они все с промытыми мозгами и странные, это ужасно.

Шона говорит, что Бекка Пёрбрайт лжет, что она [неразборчиво] с Дайю. Я постараюсь узнать больше. Думаю, на этом все. Шона также сказала [неразборчиво] о том, что Джейкоб является причиной, по которой Папа Джей не хочет детей от Бекки. Она также говорит, что Джейкоб [неразборчиво] дьяволом.

Целую, Р

Я забыла, рисунок дерева с топором висит в детском [неразборчиво], вроде нарисован недавно. Я постараюсь найти это дерево, если смогу, но трудно придумать причину, чтобы пойти в лес среди белого дня».

Страйк, сидевший за столом партнеров в офисе, дважды перечитал письмо Робин, отметив ухудшение ее почерка и орфографические ошибки. Это был первый из ее отчетов, содержавший конкретные зацепки, не говоря уже об информации, которую церковь определенно не хотела бы обнародовать, но его лицо не выражало никакого удовольствия; напротив, он хмурился, перечитывая строчку о «духовной связи». Услышав шаги, он сказал, не отрывая глаз от страницы:

— Немного волнуюсь за нее.

— Почему? — спросила Пат своим обычным баритоном, ставя кружку рядом со Страйком.

— Извини, я подумал, это Мидж, — сказал Страйк. Она только что передала ему письмо, которое забрала ночью из камня.

— Ей пора было идти, она на Фрэнках. Что не так с Робин?

— Вероятно, усталость и недоедание. Спасибо, — добавил он, беря чай.

— Только что звонил Райан, — сказала Пат.

— Кто? А, Мёрфи?

— Он хотел знать, есть ли для него сообщение от Робин.

— Да, есть, — Страйк передавал сложенный лист бумаги. Он противостоял желанию прочитать записку, но был рад увидеть через обратную сторону листа, что она состояла всего из двух или трех строк. — Не говори ему о том, что я беспокоюсь о Робин, — добавил Страйк.

— С чего бы мне? — нахмурившись, спросила Пат. — И у тебя несколько сообщений на автоответчике. Вчера вечером в девять часов звонил человек по имени Лукас Мессенджер. Он говорит, что он брат Джейкоба.

— Твою мать, — сказал Страйк, который теперь игнорировал все телефонные звонки из офиса, перенаправляемые по вечерам на его мобильный, полагая, что они исходят от Шарлотты. — Хорошо, я перезвоню ему.

— И еще три от одной и той же женщины, — сказала Пат с суровым выражением лица, — все рано утром. Она не назвала своего имени, но…

— Удали их, — сказал Страйк, доставая телефон.

— Я думаю, тебе следует их послушать.

— Зачем?

— Она начинает угрожать.

Они смотрели друг на друга несколько секунд. Страйк первым отвел взгляд.

— Я позвоню Мессенджеру и затем послушаю их.

Когда Пат закрыла дверь в приемную, Страйк позвонил Лукасу Мессенджеру. После нескольких гудков мужской голос ответил:

— Да?

— Это Корморан Страйк. Вы оставили мне сообщение вчера вечером.

— О… — Небольшое искажение на линии подсказало Страйку, что его переключили на громкую связь. — Вы детектив, так? Что сделал Джейкоб? Въехал в еще одну витрину?

Страйк услышал несколько сдавленных смешков на фоне и предположил, что Лукас делится разговором с коллегами по работе.

— Я пытаюсь выяснить, где он.

— Зачем вам знать? Что он сделал?

— Ваш брат присоединился к Всемирной гуманитарной церкви?

На этот раз смех на другом конце провода был громче.

— Да, присоединился. Засранец.

— И где он сейчас?

— В Германии, кажется. Мы не общаемся. Он мой сводный брат. Мы не особо ладим.

— Когда он уехал в Германию, вы знаете?

— Не знаю, вроде в прошлом году.

— Было ли это в рамках проектов ВГЦ? Его отправили в филиал в Мюнхене?

— Нет, я думаю, он встретил девушку. Он такое трепло, я не слушаю и половины того, что он мне говорит.

— Ваши родители знают, где Джейкоб?

— Они с ним тоже не разговаривают. Они поссорились.

— Вы знаете кого-нибудь, кто поддерживает контакт с Джейкобом?

— Нет, — сказал Лукас. — Как я уже сказал, мы не ладим.

Это была вся информация, которой располагал Лукас, Страйк через минуту повесил трубку, написав только слова «Джейкоб Мессенджер Германия?» в своем блокноте. Повернувшись на офисном кресле, он взглянул на доску на стене, к которой прикрепил различные картинки и заметки, касающиеся дела ВГЦ.

В колонке слева были фотографии людей, которых Страйк все еще пытался найти. На самом верху были фотографии девушки, которая называла себя разными именами: Карин, Шэри и Шерри, а также распечатка профиля Кэрри Кёртис Вудс с Фейсбука, которая, как он надеялся, могла оказаться нужным ему человеком.

Под фотографиями Шерри находилось изображение темноволосого и загорелого Джейкоба Мессенджера, который позировал на пляже в плавках, напрягая мышцы пресса и лучезарно улыбаясь в камеру. Теперь Страйк знал, что короткая вспышка славы Мессенджера достигла своего апогея, когда он занял третье место на реалити-шоу, для рекламы которого и была сделана эта фотография. Однако, судебное разбирательство и последовавшее тюремное заключение Джейкоба за вождение в нетрезвом виде вернули его имя на страницы газет, а последний раз он появился в прессе, позируя в наркологической клинике ВГЦ. Джейкоб в обтягивающей белой футболке с логотипом церкви заявлял, как много ему дало присоединение к церкви. С тех пор он исчез из поля зрения общественности.

Страйк поднялся на ноги, вырвал страницу с надписью «Джейкоб Мессенджер Германия?» и прикрепил рядом с фотографией молодого человека, затем снова взял письмо Робин и перечитал строки о Джейкобе. «Шона также сказала что-то о том, что Джейкоб является причиной, по которой Папа Джей не хочет детей от Бекки. Я не очень это поняла, постараюсь узнать больше. Она также говорит, что Джейкоб [неразборчиво] дьяволом». Слегка нахмурившись, Страйк перевел взгляд с письма на фотографию Джейкоба в плавках с тропическим принтом, ослепительно улыбающегося своей белоснежной улыбкой. Страйк задавался вопросом, действительно ли Мессенджер был тем Джейкобом, который сейчас лежал больным на ферме Чапмена, и если это так, то какое отношение данный факт мог иметь к отсутствию желания Джонатана Уэйса иметь детей от Бекки Пёрбрайт.

Его взгляд переместился на следующую фотографию в левой колонке: выцветший снимок Дейрдре Доэрти в очках. Несмотря на все усилия, Страйк так и не нашел никаких следов Дейрдре ни онлайн, ни в реальной жизни.

Нижняя картинка в левой части доски представляла собой рисунок Города мучений: странное изображение светловолосой женщины в очках, плавающей на поверхности темного бассейна. Страйк все еще пытался установить личность Города мучений, который наконец ответил на его онлайн-сообщение.

На комментарий Страйка: «Удивительные рисунки. Плод твоего воображения?» анонимный художник ответил:

«Спасибо. Вроде того».

Страйк ответил:

«У тебя талант. Тебе стоит нарисовать комикс. Ужастик».

На что Город мучений отозвался:

«Никто бы не захотел читать такое ха-ха».

Тогда Страйк написал:

«Тебе очень не нравится ВГЦ, не так ли?»

Но на это Город мучений не ответил. Страйк боялся, что слишком поспешно перешел к сути вопроса, и уже не в первый раз сожалел, что не может поручить Робин выведать секреты того, кто нарисовал эти рисунки. Робин хорошо умела завоевывать доверие в интернете, что она доказала, убедив подростка сообщить ей критически важную информацию в одном из их предыдущих дел.

Страйк закрыл Пинтерест и обратился к Фейсбуку. Кэрри Кёртис Вудс еще не приняла его запрос на подписку.

Вздохнув, он неохотно поднялся со стула и пошел с кружкой чая и вейпом в приемную, где сидела Пат и, как обычно, печатала с электронной сигаретой в зубах.

— Ладно, — сказал Страйк, садясь на красный диван напротив стола Пат, — давай послушаем эти угрозы.

Пат нажала кнопку телефона на своем столе, и голос Шарлотты, невнятный от выпивки, как предполагал Страйк, заполнил комнату.

— Это я, возьми трубку, чертов трус. Ответь…

Несколько мгновений молчания, а затем голос Шарлотты практически превратился в крик.

— Хорошо, тогда я оставлю гребаное послание для твоей долбаной драгоценной Робин, чтобы она послушала, когда принимает сообщения, прежде чем сделать тебе утренний минет. Я была рядом, когда тебе оторвало ногу, хотя мы тогда расставались. Я осталась с тобой и навещала каждый божий день. Я позволила тебе остаться у меня, когда вся твоя сраная семейка перестала в тебя верить, а все вокруг меня говорили: «Ты же знаешь, на что он способен» и «Что ты творишь, он же агрессивный кусок дерьма?» Я их не слушала, даже после всего того, что ты со мной сделал. Я поддержала тебя, а теперь, когда мне нужен друг, ты, нахрен, не можешь выпить со мной чашку кофе, когда у меня нашли гребаный рак, ты, долбанный кровосос, ты паразит. А я еще защищаю тебя перед чертовой прессой, хотя я могла бы рассказать им такое, что прикончило бы твою репутацию, я могла бы тебя прикончить, если бы все рассказала им, и почему, мать твою, я должна быть предана тому, кто…

Громкий звуковой сигнал прервал сообщение. Выражение лица Пат было бесстрастным. Раздался щелчок, и последовало второе сообщение.

— Возьми трубку. Ответь, черт тебя подери, трусливый ублюдок… после всего, что ты со мной сделал, ты ожидаешь, что я буду защищать тебя перед прессой. Ты бросил меня после того, как у меня случился выкидыш, просто вышвырнул меня за борт, ты трахал все, что движется, когда мы были вместе. Знает твоя драгоценная Робин, на что она подписывается…

На этот раз звукового сигнала не последовало: Пат стукнула рукой по кнопке телефона, отключив голосовую почту. Силуэт Литтлджона появился за матовой стеклянной дверью на лестничную клетку. Дверь открылась.

— Доброе, — сказал Страйк.

— Доброе утро, — ответил Литтлджон, глядя на Страйка из-под нависших век. — Мне нужно обновить отчет о Любовничке.

Страйк молча наблюдал, как Литтлджон извлек папку из ящика и добавил пару листов с заметками. Пат, игнорируя обоих мужчин, продолжила печатать, электронная сигарета покачивалась у нее в зубах. Положив папку в ящик, Литтлджон повернулся к Страйку и впервые за время их знакомства сам завел разговор.

— Думаю, тебе следует знать, что, возможно, за мной следят.

— Следят? — повторил Страйк, приподняв брови.

— Ага. Я почти уверен, что видел одного и того же парня, следящего за мной три дня назад.

— Нет ли причины, по которой кто-то может тебя преследовать?

— Нет, — ответил Литтлджон с ноткой протеста.

— Ничего не скрываешь от меня?

— Типа чего? — спросил Литтлджон.

— Жена не планирует развод? Кредиторы не охотятся за тобой?

— Конечно, нет, — ответил Литтлджон. — Я подумал, что это может быть как-то связано с этой работой.

— С агентством? — уточнил Страйк.

— Да… ты нажил несколько врагов на своем пути, не так ли?

— Да, — ответил Страйк, сделав глоток чая, — но почти все они в тюрьме.

— В прошлом году перешел дорогу террористам, — заметил Литтлджон.

— Как выглядел следивший за тобой человек? — спросил Страйк.

— Тощий черный парень.

— Тогда, вряд ли он неонацист, — сказал Страйк, мысленно отметив, что надо сказать Штырю, чтобы нашел замену тощему чернокожему парню.

— Может, пресса. Из-за той истории в «Прайвет Ай».

— Думаешь, они приняли тебя за меня, так, что ли?

— Нет, — ответил Литтлджон.

— Ну, если хочешь написать заявление, потому что испугался…

— Я не боюсь, — резко ответил Литтлджон. — Просто подумал, что тебе следует знать.

Когда Страйк не ответил, Литтлджон сказал:

— Возможно, я ошибся.

— Нет, хорошо, что ты начеку, — неискренне сказал Страйк. — Дай знать, если увидишь этого парня снова.

— Будет сделано.

Литтлджон вышел из офиса, не сказав больше ни слова и искоса взглянув на Пат, когда проходил мимо нее. Офис-менеджер продолжала решительно смотреть в монитор. Как только шаги Литтлджона затихли, Страйк указал на телефон.

— Что-нибудь еще из этой оперы?

— Она звонила снова и снова, — сказала Пат, — говорила примерно одно и то же. Угрожала пойти в прессу со всей своей выдуманной ерундой.

— Откуда тебе знать, что это выдумки? — упрямо спросил Страйк.

— Ты пальцем ее не тронул, я уверена.

— Ни в чем таком ты, черт возьми, уверена быть не можешь, — раздраженно бросил Страйк, вставая с дивана, чтобы взять из кухни банан вместо шоколадного печенья, которого ему в действительности хотелось.

— Ты может и сварливый придурок, — Пат нахмурилась, — но я не могу себе представить, что ты способен ударить женщину.

— Спасибо за доверие, — сказал Страйк. — Обязательно сообщи об этом «Мейл», если они позвонят, и удали эти сообщения.

Прекрасно осознавая, что он вымещает свой гнев на офис-менеджере, он заставил себя произнести:

— Ты права: я никогда не выбрасывал ее за борт и не делал ничего из того, о чем она тут заявляла.

— Ей не нравится Робин, — сказала Пат, глядя на него снизу вверх своими проницательными темными глазами в очках для чтения. — Ревнует.

— Не к чему…

— Я это знаю, — перебила Пат. — Она с Райаном, не так ли?

Страйк угрюмо откусил банан.

— И что ты собираешься делать? — спросила Пат.

— Ничего, — ответил Страйк с набитым ртом. — Я не веду переговоры с террористами.

— Хм, — Пат глубоко затянулась электронной сигаретой, а затем произнесла сквозь облако дыма: — Нельзя доверять алкоголикам. Никогда не знаешь, что они могут сделать, когда слетят с тормозов.

— Я не собираюсь жить под дулом пистолета всю оставшуюся жизнь, — заявил Страйк. — Она отняла у меня шестнадцать гребаных лет. С меня хватит.

Выбросив кожуру банана в мусорное ведро, он направился обратно в кабинет.

Резкий переход Шарлотты от доброты к яростным упрекам и угрозам не стал сюрпризом для Страйка, который годами терпел перепады ее настроения. Умная, веселая и зачастую очаровательная, Шарлотта была также способна на безграничную злобу, не говоря уже о саморазрушительном безрассудстве, которое заставляло ее разрывать отношения из прихоти или идти на крайний физический риск. На протяжении многих лет разные психиатры и терапевты пытались внести свою лепту, стараясь уместить ее непредсказуемость и неудовлетворенность в какую-нибудь четкую медицинскую классификацию. Ей прописывали лекарства, отправляли от одного консультанта к другому, помещали в терапевтические учреждения, но Страйк знал: в самой Шарлотте что-то упорно сопротивлялось помощи. Она всегда настаивала на том, что никакие медики и психиатры никогда не смогут ей помочь. Только Страйк мог, твердила она снова и снова: только Страйк мог спасти ее от самой себя.

Сам того не заметив, он сел на стул Робин вместо своего, лицом к доске, на которой прикрепил записи и фотографии по делу ВГЦ, тем временем размышляя о Шарлотте. Он хорошо помнил ночь на катере, принадлежавшем одному из ее друзей, и жестокую ссору, вспыхнувшую после того, как Шарлотта выпила полторы бутылки вина, поспешное отбытие остальных участников пьяной компании, оставивших Страйка в одиночку разбираться с завладевшей ножом Шарлоттой, угрожающей зарезать себя. Он обезоружил ее, и в процессе она поскользнулась на палубе. С тех пор, когда она выходила из себя, то утверждала, будто он выбросил ее за борт. Несомненно, если бы он послушал третье сообщение, то услышал обвинения в других нападениях, в неверности и жестокости: всякий раз, когда она напивалась или злилась, он становился, если верить ее словам, склонным к высшей степени садизма.

Спустя шесть лет после того, как их отношения закончились, Страйк осознал, что неразрешимая проблема между ними заключалась в том, что они с Шарлоттой никогда не могли прийти к согласию, что в действительности произошло. Она оспаривала все: время, даты и события, кто что сказал, как начались ссоры, были ли они вместе или расстались, когда у него были другие отношения. Он до сих пор не знал, действительно ли у нее случился выкидыш, который, как она утверждала, произошел незадолго до их окончательного расставания: она никогда не показывала ему доказательств своей беременности, а постоянное изменение дат могло означать, что либо она не была уверена в отцовстве, либо что вся эта история была вымышленной. Сидя здесь сегодня, он задавался вопросом, как он, чья профессиональная жизнь была бесконечным поиском правды, мог так долго все это терпеть.

Сморщив лицо, Страйк снова поднялся на ноги, взял блокнот и ручку и подошел к доске на стене, заставляя себя сосредоточиться, потому что на следующее утро ему предстояло отправиться в тюрьму Бедфорд на встречу с Джорданом Рини. Его взгляд снова переместился в верх левой колонки к фотографии Шерри Гиттинс, чье пребывание на ферме Чапмена совпадало с нахождением там Рини. Рассматривая ее фотографии в течение нескольких минут, он позвал Пат в кабинет.

— У тебя же есть дочь, верно? — сказал он.

— Да, — ответила Пат, нахмурившись.

— Сколько ей лет?

— Какого черта ты меня об этом спрашиваешь? — спросила Пат, ее обезьяноподобное лицо покраснело. Страйк, который никогда раньше не видел, чтобы она краснела, понятия не имел, что вызвало такую бурную реакцию. Задаваясь вопросом, могла ли она подумать, что он имеет бесчестные планы на ее дочь, с которой он никогда не встречался, он ответил:

— Я пытаюсь получить доступ к профилю этой женщины в Фейсбуке. У нее приватный аккаунт, и она отклонила мой запрос на подписку. Я подумал, что если твоя дочь уже зарегистрирована в Фейсбуке и у ее профиля давняя история, у нее может быть больше шансов. Другая мать показалась бы менее…

— Моей дочери нет в Фейсбуке.

— Хорошо, — сказал Страйк. — Извини, — добавил он, хотя и не был уверен, почему извиняется.

У Страйка сложилось впечатление, что Пат хотела сказать что-то еще, но через несколько секунд она вернулась в приемную. Вскоре постукивание по клавиатуре возобновилось.

Все еще озадаченный ее реакцией, он снова повернулся к доске, теперь глядя на фотографии в правом столбце, на которых были изображены четыре человека, жившие на ферме Чапмена и умершие неестественной смертью.

В самом верху была вырезка из старой газеты о смерти Пола Дрейпера, которую Страйк нашел пару дней назад. В статье, озаглавленной «Семейной паре вынесен приговор за убийство “современного раба”», подробно описывалось, как Дрейпер жил на улице, когда пара предложила ему ночлег. Оба его предполагаемых спасителя, ранее судимые за насильственные действия, заставили Дрейпера выполнять для них строительные работы, принуждая его ночевать в их сарае. Смерть Дрейпера шесть месяцев спустя наступила в результате избиения. Его измученное голодом и частично обгоревшее тело было обнаружено на соседней строительной площадке. Детективу не удалось найти ни одного живого родственника Дрейпера. На фотографии к статье был изображен робкий круглолицый юноша девятнадцати лет с короткими тонкими волосами.

Взгляд Страйка теперь переместился на полароидные снимки, присланные Робин с фермы Чапмена, на которых была изображена обнаженная четверка в масках свиней. Волосы парня, которого насиловал другой мужчина с татуировкой, могли принадлежать Дрейперу, хотя, учитывая давность полароидных снимков, было невозможно сказать наверняка.

Под фотографией Дрейпера был единственный снимок Кевина Пёрбрайта, который смог найти Страйк, из новостной статьи о его убийстве. На нем был изображен бледный молодой человек с извиняющимся видом и кожей, изрытой рубцами от акне. Рядом с фотографией Кевина находилась фотография места преступления. В который раз Страйк уставился на выдолбленный из стены кусок штукатурки и единственное оставшееся слово «СВИНЬИ».

Последние две фотографии на доске были самыми старыми: изображения первой жены Джонатана Уэйса по имени Дженнифер и Дайю.

Химическая завивка на голове Дженнифер Уэйс напомнила Страйку девочек, которых он знал в школьные годы в середине восьмидесятых, но она была очень привлекательной женщиной. Добытая Страйком информация не противоречила мнению ее дочери, что ее смерть была несчастным случаем.

Наконец, он обратил свое внимание на фотографию Дайю. С кроличьим лицом, неправильным прикусом и отсутствующим зубом, она улыбалась детективу с размытой фотографии на газетной бумаге: утонула в семь лет, на том же пляже, что и Дженнифер Уэйс.

Он отвернулся от доски и снова потянулся за телефоном. Он уже предпринял несколько безуспешных попыток дозвониться до Хитонов, видевших бегущую с криками по пляжу Шерри, когда Дайю утонула. Тем не менее, скорее на удачу, он снова набрал их номер.

К его изумлению трубку сняли после трех гудков.

— Алло? — произнес женский голос.

— Здравствуйте, — сказал Страйк, — это миссис Хитон?

— Нет, меня зовут Джиллиан, — ответила женщина с сильным норфолкским акцентом. — Кто это?

— Я пытаюсь связаться с мистером и миссис Хитон, — объяснил Страйк. — Они продали свой дом?

— Нет, — сказала Джиллиан, — я просто поливаю их растения. Они все еще в Испании. Кто это? — снова спросила она.

— Меня зовут Корморан Страйк. Я частный детектив, и я хотел бы поговорить…

— Страйк? — переспросила женщина на том конце провода. — Это не вы поймали ту душительницу?

— Это я. Я надеялся поговорить с мистером и миссис Хитон об утоплении маленькой девочки в 1995 году. Они были свидетелями на дознании.

— Чтоб мне провалиться, — проговорила Джиллиан. — Конечно, я это помню. Мы старые друзья.

— Вероятно, они скоро вернутся в страну? Я бы предпочел встретиться с ними лично, но если они не могут…

— Видите ли, Леонард сломал ногу, — сказала Джиллиан, — поэтому они задержались в Фуэнхироле чуть дольше. У них там есть домик. Однако ему становится лучше. Шелли считает, что они вернутся через пару недель.

— Не могли бы вы спросить, смогут они пообщаться со мной, когда вернутся? Я буду рад приехать в Кромер, — добавил Страйк, который хотел к тому же взглянуть на место, где погибли Дженнифер и Дайю.

— О, — голос Джиллиан звучал весьма взволнованно. — Конечно. Я уверена, что они будут рады помочь.

Страйк оставил женщине свой номер телефона, поблагодарил ее, повесил трубку и снова повернулся лицом к доске на стене.

К ней был прикреплен еще один листок: несколько строк стихотворения, напечатанного в местной норфолкской газете как дань памяти скорбящего вдовца своей умершей жене.

Кромера хладные воды уже роют могилу ей —

Повержена она.

Последние силы собрав, рванула к берегу,

Но снова в плену черных волн…

Образы были сильными, но они принадлежали не Уэйсу. После прочтения этих строк, у Страйка возникло ощущение, что он уже слышал что-то подобное, и, конечно же, он нашел стихотворение поэта Джорджа Баркера «О спасении утопающего друга у побережья Норфолка». Уэйс взял первые строки стихотворения Баркера и поменял местоимения, поскольку друг поэта был мужчиной.

Страйк был удивлен, что никто в газете не заметил такого бессовестного плагиата. Его интересовала не только наглость, но и эгоизм вдовца, который хотел сойти за человека с поэтическим дарованием сразу после утопления своей жены, не говоря уже о выборе стихотворения, описывающего смерть Дженнифер, а не ее личность. Хотя Эбигейл изображала своего отца мошенником и нарциссом, она утверждала, что Уэйс был искренне расстроен смертью ее матери. Дешевый трюк с кражей стихотворения Баркера с целью попасть в местную газету, по мнению Страйка, не был похож на поступок действительно скорбящего человека.

Еще минуту он стоял, созерцая фотографии людей, умерших неестественной смертью: двоих от утопления, одного от избиения и одного от единственного выстрела в голову. Его взгляд снова переместился на полароидные снимки четырех молодых людей в масках свиней. Затем он вернулся за стол и набросал еще несколько вопросов Джордану Рини.

56

Сильная черта на третьем месте…

Тупой и неразвитый человек, хотя бы он слаб, все же в силу закономерностей движения будет, стремится к действию.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

На следующее утро весы в ванной сообщили Страйку, что он не дотягивает до своей цели всего три с половиной килограмма. Это подняло его боевой дух, и он смог удержаться от соблазна остановиться и съесть пончик на автозаправочной станции по пути в тюрьму Бедфорд.

Тюрьма представляла собой уродливое здание из красного и желтого кирпича. Отстояв в очереди за разрешением на посещение вместе с остальными родственниками и друзьями заключенных, он прошел в зал для посетителей, напоминавший бело-зеленый спортзал с квадратными столами, расставленными на одинаковом расстоянии друг от друга. Страйк узнал Рини, который уже сидел в дальнем конце комнаты.

Заключенный, одетый в джинсы и серую толстовку, выглядел тем, кем, несомненно, и был: человеком, внушающим опасность. Рост более ста восьмидесяти сантиметров, худощавый, но широкоплечий, голова выбрита, зубы желтовато-коричневые. Почти каждый сантиметр его кожи был покрыт татуировками, включая горло, на котором красовалась тигриная морда, и часть исхудалого лица, где большую часть левой щеки украшал туз пик.

Когда Страйк сел напротив него, Рини бросил взгляд на крупного чернокожего заключенного, молча наблюдавшего за ним из-за соседнего столика, и за эти несколько секунд Страйк заметил ряд татуированных линий — три прерывистых, три сплошных — на тыльной стороне левой руки Рини, а также увидел, что татуировка пикового туза частично скрывает, похоже, старый шрам на лице.

— Спасибо, что согласился встретиться со мной, — сказал Страйк, когда заключенный повернулся лицом к нему.

Рини хмыкнул. Он неестественно моргал, заметил Страйк, держа глаза закрытыми на долю секунды дольше, чем обычно. Это создавало странный эффект, как будто его большие, густые ресницы и ярко-голубые глаза не подходили такому суровому лицу.

— Как я уже говорил по телефону, — сказал Страйк, доставая блокнот, — мне нужна информация о Всемирной гуманитарной церкви.

Рини сложил руки на груди и засунул обе ладони в подмышки.

— Сколько тебе было лет, когда ты присоединился к ним? — спросил Страйк.

— Семнадцать.

— Что заставило тебя вступить в ВГЦ?

— Нужно было где-то переночевать.

— Ты ведь вырос в Тауэр-Хэмлетс. Далековато от Норфолка, верно?

Рини не выглядел довольным тем, что Страйк это знает.

— Я жил в Тауэр-Хэмлетс с двенадцати лет.

— Где ты был до этого?

— С моей мамой, в Норфолке. — Рини сглотнул, и вслед за его выпирающим адамовым яблоком начала двигаться татуировка тигра на его горле. — После ее смерти мне пришлось уехать в Лондон, пожить со своим папашей. Потом я был под опекой, потом — бездомным некоторое время, а потом попал на ферму Чапмена.

— Родился в Норфолке, значит?

— Да.

Это объяснило, как такой молодой парень, как Рини, оказался в глубокой сельской местности. По опыту Страйка, такие люди редко, а чаще всего никогда, не могли уступить притяжению столицы.

— У тебя там была семья?

— Нет. Просто захотелось сменить обстановку.

— Полиция за тобой следила?

— Обычно так и было, — невесело ответил Рини.

— Откуда ты узнал о ферме Чапмена?

— Мы с одним парнем ночевали на улице в Норидже, и мы встретили пару девушек, которые собирали деньги для ВГЦ. Они нас и втянули в это дело.

— Другой парень был Пол Дрейпер?

— Да, — ответил Рини, снова испытывая недовольство от того, что Страйк так много знает.

— Как ты думаешь, почему девушки из ВГЦ так хотели завербовать двух мужчин, которые спали на улице?

— Нужны были люди для тяжелой работы на ферме.

— Вступление в церковь было условием проживания там?

— Да.

— И как долго ты там жил?

— Три года.

— Долго, в таком-то возрасте, — сказал Страйк.

— Мне нравились животные, — пояснил Рини.

— Но не свиньи, как мы уже выяснили.

Рини провел языком по внутренней стороне рта, напряженно моргнул, затем сказал:

— Нет. Они воняют.

— Я думал, что они должны быть чистоплотными?

— Ты ошибаешься.

— Тебе часто снятся плохие сны, потому что они воняют?

— Просто я не люблю свиней.

— Ничего общего с тем, что «свинья действует в бездне»?

— Что? — переспросил Рини.

— Мне сказали, что свинья имеет особое значение в «И цзин».

— В чем?

— В книге, из которой эта гексаграмма на тыльной стороне левой руки. Могу я взглянуть?

Рини, хоть и неохотно, но согласился, вытащил руку из подмышки и протянул ее к Страйку.

— Какая это гексаграмма? — спросил Страйк.

Рини сделал вид, что не хочет отвечать, но в конце концов произнес:

— Пятьдесят шестая.

— Что она означает?

Рини дважды моргнул, прежде чем пробормотать:

— Странник.

— Почему странник?

— «Странник: в пути будешь одинок». Я был ребенком, когда сделал ее, — пробормотал он, засовывая руку обратно подмышку.

— Они сделали из тебя верующего, не так ли?

Рини ничего не ответил.

— Что думаешь о религии ВГЦ?

Рини бросил еще один взгляд на крупного заключенного за соседним столом, который не разговаривал с посетителем, а смотрел на Рини. Раздраженно передернув плечами, Рини нехотя пробормотал:

— Я видел некоторые вещи.

— Например?

— Вещи, которые они могут делать.

— Кто «они»?

— Они. Этот Джонатан и... она еще жива? — спросил Рини. — Мазу?

— А почему она не должна быть жива?

Рини не ответил.

— Что ты видел из проделок Уэйсов?

— Они… заставляли вещи исчезать. И… духов и прочее.

— Духов?

— Я видел, как она вызывала духа.

— Как выглядел дух? — спросил Страйк.

— Как привидение, — ответил Рини, и выражение его лица позабавило Страйка. — В храме. Я видел. Он… прозрачный.

Рини еще раз резко моргнул, а затем сказал:

— Ты говорил с кем-нибудь еще, кто там был?

— Ты верил, что призрак реален? — Страйк проигнорировал вопрос Рини.

— Я не знаю, да, может быть, — сказал Рини. — Ты там, черт возьми, не был, — добавил он с толикой раздражения, но, бросив взгляд через голову Страйка на смотрящего надзирателя, добавил с напускным спокойствием, — но, возможно, это был трюк. Я не знаю.

— Я слышал, что Мазу заставила тебя хлестать себя по лицу, — сказал Страйк, внимательно наблюдая за Рини, по лицу которого пробежала дрожь. — Что ты сделал?

— Ударил парня по имени Грейвс.

— Александра Грейвса?

И Рини снова, похоже, не понравилось, когда он услышал еще одно свидетельство осведомленности Страйка.

— Ага.

— Зачем ты его ударил?

— Он был кретином.

— В каком смысле?

— Чертовски надоедливый. Все время нес какую-то тарабарщину. И постоянно докапывался до меня. Меня это раздражало, и однажды ночью, да, я его ударил. Но мы не собирались злиться друг на друга. Братская любовь, — сказал Рини, — и все такое.

— Ты не кажешься мне человеком, который согласился бы сам себя выпороть.

Рини ничего не ответил.

— Этот шрам на твоем лице от порки?

Рини по-прежнему молчал.

— Чем она тебе угрожала, что ты себя выпорол? — спросил Страйк. Полицией? Мазу Уэйс знала, что у тебя есть судимость?

Снова эти ярко-голубые, с густыми ресницами глаза моргнули, Рини напрягся, но заговорил:

— Да.

— Как она узнала?

— Мы должны были во всем сознаться. Перед группой.

— И ты сказал им, что бежишь от полиции?

— Сказал, что у меня были неприятности. Тебя... втягивают, — сказал Рини. Тигр снова вздрогнул. — Этого не понять, если только ты сам не участвовал в этом. С кем еще ты разговаривал из тех, кто был там?

— С несколькими людьми, — сказал Страйк.

— О-о-о.

— Зачем тебе это знать?

— Интересно, вот и все.

— С кем, по твоему мнению, ты был ближе всего на ферме Чапмена?

— Ни с кем.

— Потому что «в пути будешь одинок»?

Возможно, потому, что ответа на этот мягкий сарказм у него не было, Рини освободил правую руку, чтобы поковыряться в носу. Осмотрев кончик пальца и стряхнув результат этой операции на пол, он снова сунул руку подмышку и уставился на Страйка.

— Мы с Дупи были приятелями.

— Я слышал, у него был неудачный опыт с какими-то свиньями. Случайно выпустил нескольких, а его за это избили.

— Не помню такого.

— Правда? Его собирались выпороть, но две девушки украли кнут, и членам церкви было приказано избить его вместо порки.

— Я этого не помню, — повторил Рини.

— По моим сведениям, избиение было настолько сильным, что у Дрейпера могли быть повреждения мозга.

Рини недолго жевал внутреннюю сторону щеки, затем повторил:

— Тебя там, черт возьми, не было.

— Точно, — согласился Страйк, — поэтому я и спрашиваю тебя, что произошло.

— У Дупи были не все дома и до того, как его избили, — пояснил Рини, но тут же пожалел о сказанном и решительно добавил: — Ты не можешь свалить на меня Дрейпера. Там была куча людей, которые пинали и били его. И вообще, чего ты добиваешься?

— Значит, ты не дружил ни с кем, кроме Дрейпера, на ферме Чапмена? — спросил Страйк, проигнорировав вопрос Рини.

— Нет, — сказал Рини.

— Ты знал Шерри Гиттинс?

— Немного.

Страйк уловил беспокойство в тоне Рини.

— Ты случайно не знаешь, куда она поехала после того, как покинула ферму Чапмена?

— Без понятия.

— Что касается Эбигейл Уэйс, ты ее знал?

— Немного, — неловко повторил Рини.

— А что насчет Кевина Пёрбрайта?

— Нет.

— Он был еще ребенком, когда ты там находился.

— Я не имел никакого отношения к детям.

— Кевин Пёрбрайт не связывался с тобой в последнее время?

— Нет.

— Уверен?

— Да, я уверен, мать твою. Я знаю, кто со мной связывался, а кто нет.

— Он писал книгу о ВГЦ. Мне казалось, что он попытается тебя найти. Он о тебе помнил.

— И что? Он так и не нашел меня.

— Пёрбрайт был застрелен у себя дома в августе прошлого года.

— Я был здесь в августе. Почему я должен был стрелять в него?

— Был двухмесячный период, когда Кевин был жив и писал свою книгу, а ты все еще был на свободе.

— И что? — повторил Рини, яростно моргая.

— Ноутбук Кевина был украден его убийцей.

— Я только что сказал, что был здесь, когда его застрелили, как же я мог украсть этот чертов ноутбук?

— Я не думаю, что ты его украл. Я говорю, что тот, у кого этот ноутбук, наверняка знает, разговаривал ты с Пёрбрайтом или нет. Выудить пароль из человека несложно, если на него наставлен пистолет.

— Я не понимаю, о чем ты, черт возьми, говоришь, — сказал Рини. — Я с ним никогда не разговаривал.

Но на верхней губе Рини выступил пот.

— Ты можешь себе представить, чтобы Уэйсы, защищая церковь, совершили убийство?

— Нет, — ответил Рини автоматически, но продолжил, — не знаю. Откуда мне знать?

Страйк перевернул страницу в своем блокноте.

— Ты когда-нибудь видел оружие, когда был на ферме Чапмена?

— Нет.

— Ты уверен?

— Да, мать твою, уверен.

— Ты не брал там оружие?

— Нет, черт возьми, не брал. А кто сказал, что я брал?

— На ферме забивали скот?

— Что?

— Члены церкви лично сворачивали шеи курам? Забивали свиней?

— Цыплятам — да, — сказал Рини, — не свиньям. Они отправлялись на скотобойню.

— Ты когда-нибудь был свидетелем того, как кто-нибудь убивал животное топором?

— Нет.

— Ты когда-нибудь прятал топор на дереве в лесу?

— Что за херню ты пытаешься на меня навесить? — прорычал Рини, теперь уже не скрывая агрессии. — Что ты задумал?

— Я пытаюсь выяснить, почему в дереве был спрятан топор.

— Я, сука, не знаю. Откуда мне знать? Хочешь на меня всех собак повесить? Сначала пушки, а теперь пытаешься свалить на меня гребаный топор? Я никогда никого не убивал на ферме Чапмена, если ты об этом…

Краем глаза Страйк увидел, что крупный чернокожий заключенный наблюдает за тем, как Рини ерзает на своем сиденье. Рини, казалось, почувствовал пристальное внимание более крупного человека, потому что он снова замолчал, хотя ему было все труднее сохранять спокойствие, он ерзал на своем месте и яростно моргал.

— Ты выглядишь расстроенным, — заметил Страйк, наблюдая за ним.

— Я, бляха, расстроен? — прорычал Рини. — Ты пришел сюда и сказал, что я, сука, убил кого-то…

— Я никогда не упоминал об убийстве. Я спросил о забое скота.

— Я никогда, мля, не говорил о том, что было на той ферме — тебя там не было. Ты, черт подери, не знаешь, что там происходило.

— Цель нашей беседы — как раз выяснить это.

— То, что там произошло, то, что нас заставляли делать, — крутится в гребаном мозгу, поэтому мне до сих пор снятся чертовы кошмары, но я никогда никого не убивал, ясно? И я нихера не знаю ни о каком, сука, топоре, — добавил Рини, хотя и отвернулся от Страйка, пока говорил это, и эти нервно моргающие глаза блуждали по комнате для посетителей, словно ища убежища.

— Что ты имеешь в виду под «тем, что нас заставляли делать?»

Рини снова кусал внутреннюю часть щеки. Наконец он посмотрел на Страйка и решительно сказал:

— Каждому приходилось делать то, чего мы не хотели делать.

— Типа чего?

— Типа все вот это.

— Приведи мне примеры.

— Делать всякие вещи, унизительные. Разгребать дерьмо и убирать за ними.

— За кем «за ними»?

— За ними. За этой семейкой Уэйсов.

— Какие-то конкретные вещи, которые тебе приходилось делать, всплывают в памяти?

— Все эти вещи, — сказал Рини.

— Что ты имеешь в виду под «уборкой» за Уэйсами?

— Ты не понимаешь простых слов — убирать их говно и все такое.

— Уверен, что все именно так было?

— Да, я, черт подери, уверен.

— Ты был на ферме, когда утонула Дайю Уэйс, не так ли?

Страйк заметил, как напряглись мышцы на челюсти Рини.

— Что?

— Ты был там, верно?

— Я проспал всю эту херню.

— Ты должен был ехать в грузовике в то утро? С Шерри?

— О-о, с кем ты разговаривал?

— Это имеет значение?

Когда Рини лишь моргнул, Страйк перешел к конкретике.

— Вы должны были отвезти овощи?

— Да, но я проспал.

— Когда ты проснулся?

— Почему ты спрашиваешь об этом?

— Я же сказал, мне нужна информация. Когда ты проснулся?

— Не знаю. Когда все выходили из домов, потому что маленькая суч...

Рини осекся.

— Я так понимаю, тебе не нравилась Дайю?

— Она никому, черт возьми, не нравилась. Вконец испорченный, мерзкий ребенок. Спроси у любого, кто был там.

— Значит, ты проснулся, когда все поднялись, потому что Дайю исчезла?

— Ага.

— Ты слышал, как люди, дежурившие утром, рассказывали Уэйсам, что видели, как она уезжала на грузовике с Шерри?

— Какого черта ты хочешь это знать?

— Ты слышал, как они сказали, что она уехала в грузовике?

— Я не буду говорить за них. Спроси их, что они видели.

— Я спрашиваю, что ты услышал, когда проснулся.

Очевидно, решив, что от ответа на этот вопрос вреда не будет, Рини наконец пробормотал:

— Да… они видели, как она уехала.

— Джонатан и Мазу были на ферме, когда ты проснулся?

— Да.

— Когда ты узнал, что Дайю утонула?

— Не могу вспомнить.

— Попытайся.

Тигр на шее снова заколебался. Голубые глаза моргнули слишком резко.

— Позже утром. Пришла полиция вместе с Шерри.

— Шерри была расстроена тем, что Дайю утонула?

— Конечно, бляха, она была расстроена, — ответил Рини.

— Шерри навсегда покинула ферму незадолго до тебя, верно?

— Не могу вспомнить.

— Я думаю, ты сможешь.

Рини втянул впалые щеки. У Страйка было ощущение, что это было обычным выражением лица до тюрьмы. Он пристально посмотрел на Рини, который первым резко моргнул.

— Да, она ушла после расследования.

— Следствия?

— Да.

— И она не сказала тебе, куда собиралась?

— Никому не сказала. Она ушла посреди ночи.

— И что заставило тебя уйти?

— Мне там осточертело.

— Дрейпер ушел вместе с тобой?

— Да.

— Вы оставались на связи?

— Нет.

— Ты поддерживал связь с кем-нибудь из ВГЦ?

— Нет.

— Тебе нравятся татуировки, — сказал Страйк.

— Что?

— Татуировки. У тебя их много.

— И?

— Что у тебя на правом плече? — спросил Страйк.

— Что ты…?

— Могу я взглянуть?

— Нет, ты, сука, не можешь! — прорычал Рини.

— Я спрошу еще раз, — тихо произнес Страйк, наклонившись вперед, — на этот раз напоминаю тебе, что с тобой может произойти, когда наша встреча закончится, и я сообщу моему другу, что ты отказался сотрудничать.

Рини медленно закатал рукав своей толстовки. На бицепсе не было черепа, а был большой, черный, как смоль, дьявол с красными глазами.

— Она что-нибудь скрывает?

— Нет, — сказал Рини, одергивая рукав.

— Ты уверен?

— Да, я уверен.

— Я спрашиваю, — сказал Страйк, залезая во внутренний карман куртки и доставая пару полароидных снимков, которые Робин нашла в сарае на ферме Чапмена, — потому что я думал, что когда-то там мог быть череп на месте дьявола.

Он положил две фотографии на стол лицом к Рини. На одной был изображен высокий, худощавый мужчина с татуировкой черепа, который сзади овладел пухлой темноволосой девушкой, на другой тот же мужчина насиловал мужчину поменьше, чьи короткие тонкие волосы могли принадлежать Полу Дрейперу.

Лоб Рини начал блестеть на ярком свету.

— Это не я!

— Ты уверен? — спросил Страйк. — Потому что я думал, что это может объяснить кошмары про свиней лучше, чем запах свиного дерьма.

Потный и бледный, Рини с такой силой оттолкнул от себя фотографии, что одна из них упала на пол. Страйк поднял ее и положил обе в карман.

— Этот дух, которого ты видел, — сказал он, — как он выглядел?

Рини не ответил.

— Ты знал, что дух Дайю теперь регулярно материализуется на ферме Чапмена? — спросил Страйк. — Они называют ее Утонувший…

Без предупреждения Рини поднялся на ноги. Если бы его пластиковый стул и стол не были прикреплены к полу, Страйк готов был поспорить, что заключенный опрокинул бы их.

— Эй! — сказал находившийся рядом надзиратель, но Рини уже быстро шел к двери главного входа в тюрьму. Еще несколько надзирателей догнали его и вывели через дверь в коридор. Заключенные и посетители оборачивались, чтобы посмотреть, как Рини уходит, но быстро возвращались к своим разговорам, боясь потерять драгоценные минуты.

Страйк встретился взглядом с глазами крупного заключенного, сидевшего за соседним столиком, который задавал немой вопрос. Страйк сделал небольшой отрицательный жест. Дальнейшие избиения не сделают Джордана Рини более сговорчивым, в этом Страйк был уверен. Он уже встречал напуганных людей, которые боялись чего-то худшего, чем физическая боль. Вопрос заключался в том, что именно привело Джордана Рини в такое состояние тревоги, что он был готов скорее предстать перед страшным тюремным самосудом, чем рассказать об этом?

57

Слабая черта на третьем месте… Если бы человек обратил внимание на воздействие извне, на спорящие стороны, то он лишился возможности движения вперед.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

К облегчению Робин, в следующем письме Страйк предложил решение проблемы с пожертвованием денег ВГЦ.

«Я разговаривал с Колином Эденсором, он готов выделить 1000 фунтов стерлингов на пожертвование. Если ты узнаешь данные их счета, мы организуем банковский перевод».

Робин в свою очередь попросила разрешения увидеть Мазу в фермерском доме на следующее утро.

— Я хочу сделать пожертвование церкви, — объяснила она женщине с суровым лицом, которая руководила ее работой на кухне.

— Хорошо. Можешь пойти сейчас, до обеда, — ответила женщина с улыбкой, которой Робин впервые от нее удостоилась. Обрадованная перспективой сбежать от запаха варящейся лапши и куркумы, Робин сняла фартук и ушла.

Июньский день был облачным, но когда Робин шла через пустынный двор, вышло солнце и осыпало бриллиантовым блеском бассейн Дайю с его многочисленными фонтанами. К счастью, там больше не стояла Эмили на своем деревянном ящике. Она простояла так целых сорок восемь часов, игнорируемая и не замечаемая проходящими мимо, будто она всегда там стояла и всегда будет стоять. Робин стало жаль Эмили вдвойне, когда пятна мочи появились на внутренней стороне штанов ее спортивного костюма, и следы от слез оставили дорожки на ее грязном лице, но она подражала остальным членам церкви и вела себя так, словно девушка была невидимой.

Другим фактором, облегчающим жизнь Робин на ферме Чапмена в настоящее время, было отсутствие Тайо Уэйса, который уехал в филиал ВГЦ в Глазго. Избавление от постоянного страха, что Тайо снова попытается отвести ее в Домик для уединения, принесло такое облегчение, что Робин даже чувствовала себя не такой уставшей, как обычно, хотя она все еще продолжала заниматься физическим трудом.

Она опустилась на колени у бассейна Дайю, как обычно, отдала дань уважения, а затем направилась к резным двойным дверям фермерского дома. Когда она подошла к дверям, Сита, пожилая женщина с коричневой кожей и длинной копной седых блестящих волос, открыла их изнутри, неся большой полиэтиленовый мешок. Когда она проходила мимо, Робин почувствовала неприятный запах фекалий.

— Не подскажете, где находится кабинет Мазу? — спросила она Ситу.

— В задней части дома.

Робин прошла мимо лестницы по коридору, устланному красным ковром и украшенному китайскими масками и живописными панно, прямо в сердце фермерского дома. Проходя мимо помещения, похожего на кухню, Робин почувствовала запах жареной баранины, который резко контрастировал с удручающими миазмами вареных консервированных овощей, от которых она только что сбежала.

В самом конце коридора перед ней была закрытая черная лакированная дверь. Подойдя, она услышала голоса внутри.

— …этический вопрос, разумеется? — произнес мужчина, в котором она практически точно узнала Джайлза Хармона. Хотя Хармон сказал, что останется всего на несколько дней, он уже пробыл на ферме неделю, и Робин видела, как он водил и других девочек-подростков в Домики для уединения. Хармон, никогда не носивший алый спортивный костюм, как остальные члены церкви, обычно был одет в джинсы и явно дорогие рубашки. Окна спальни в фермерском доме, в которой он остановился, выходили во двор, и его часто можно было видеть печатающим за столом перед окном.

В этот раз голос Хармона звучал не так уверенно, как прежде. На самом деле Робин показалось, что она даже услышала нотки паники.

— Все, что мы здесь делаем, этично, — ответил второй мужской голос, в котором она сразу узнала голос Энди Чжоу. — Это этически правильно. Помни, он не чувствует того, что чувствуем мы. У него нет души.

— Ты одобряешь? — спросил кого-то Хармон.

— Абсолютно, — ответил голос, который Робин без труда узнала как голос Бекки Пёрбрайт.

— Ну, если ты так думаешь. В конце концов, он твой…

— Никакой связи, Джайлз, — сказала Бекка почти сердито. — Совершенно никакой связи. Я удивлена, что ты…

— Извините, извините, — примиряюще произнес Хармон. — Материалистические ценности. Пойду помедитирую. Я уверен, что вы приняли наилучшее решение. Конечно, вы имеете дело с ситуацией гораздо дольше, чем я.

Робин показалось, что он произнес это, как будто репетировал свое отступление. Она услышала шаги, и у нее было всего несколько секунд, чтобы броситься обратно по коридору, стараясь как можно меньше шуметь своими ногами в кроссовках. Так что, когда Хармон открыл дверь офиса, казалось, что она идет к нему с расстояния метров в десять.

— Мазу свободна? — спросила Робин. — Мне позволили увидеться с ней.

— Она освободится через несколько минут, — ответил Хармон. — Тебе, наверное, следует подождать здесь.

Он прошел мимо нее и направился наверх. Через несколько секунд дверь кабинета открылась во второй раз, и показались доктор Чжоу и Бекка.

— Что ты здесь делаешь, Ровена? — спросила Бекка, и Робин подумала, что ее ослепительная улыбка была чуть более натянутой, чем обычно.

— Я хочу сделать пожертвование церкви, — ответила Робин. — Мне сказали, что следует поговорить об этом с Мазу.

— Ага, понятно. Да, проходи, она там, — сказала Бекка, указывая на кабинет. Бекка и Чжоу ушли, их голоса были слишком тихими, чтобы Робин могла расслышать, о чем они говорят.

Взяв себя в руки, Робин подошла к двери кабинета и постучала.

— Войдите, — ответила Мазу, и Робин вошла.

Кабинет, пристроенный к задней части здания, был настолько захламлен и пестр, и так сильно пах благовониями, что Робин показалось, будто она прошла сквозь портал на базар. Все полки были уставлены многочисленными статуэтками и фигурками божеств и идолов.

Большая фотография Дайю в золотой рамке стояла на китайском шкафу, где на блюде горела промасленная благовониями бумага. Перед ней были разложены цветы и небольшие подношения еды. На долю секунды Робин почувствовала совершенно неожиданный приступ сострадания к Мазу, которая сидела к ней лицом за столом из черного дерева, похожим на стол Чжоу, в длинном кроваво-красном платье, с черными волосами до талии, падающими по обе стороны ее бледного лица, с мерцающей на груди перламутровой подвеской в форме рыбки.

— Ровена, — произнесла она без улыбки, и сочувствие Робин исчезло как не бывало, поскольку она, казалось, снова почувствовала запах грязной ноги Мазу, подставленной для поцелуя.

— Эм… я бы хотела сделать пожертвование церкви.

Мазу какое-то время смотрела на нее неприветливо, а затем произнесла:

— Сядь.

Робин сделала, как ей велели. При этом она заметила нелепый предмет на полке за головой Мазу: маленький белый пластиковый освежитель воздуха, который казался совершенно неуместным в этой комнате, полной благовоний.

— Итак, ты решила, что хочешь дать нам денег, не так ли? — спросила Мазу, внимательно изучая Робин своими темными, криво посаженными глазами.

— Да. Тайо поговорил со мной, — сказала Робин, уверенная, что Мазу об этом уже знает, — и я сама размышляла над этим, и, что ж, я поняла, что он был прав, я все еще борюсь с материализмом, и пришло время подкрепить свои слова делом.

На длинном бледном лице появилась легкая улыбка.

— И все же ты отказалась от «духовной связи».

— Я чувствовала себя так ужасно после Откровения, что думала, что не достойна этого, — ответила Робин. — Но я хочу искоренить ложное «я», правда. Я знаю, что мне еще предстоит много работы.

— Как ты собираешься внести пожертвование? Ты не взяла с собой ни одной кредитной карты.

Робин отметила это высказывание, как признание, что ее шкафчик открыли и обыскали.

— Тереза сказала мне не делать этого. Тереза — моя сестра, она… она вообще не хотела, чтобы я сюда приезжала. Она сказала, что ВГЦ — это культ, — извиняющимся тоном произнесла Робин.

— И ты послушала свою сестру.

— Нет, но я в самом деле приехала сюда, чтобы просто узнать что-то новое. Я не знала, что останусь. Если бы я знала, что буду чувствовать после Недели служения, я бы взяла с собой свои банковские карты. Если вы разрешите мне написать Терезе, я смогу оформить банковский перевод на счет церкви. Я хотела бы пожертвовать тысячу фунтов.

По небольшому расширению глаз Мазу она поняла, что та не ожидала такого большого пожертвования.

— Очень хорошо, — ответила она, открывая ящик стола и доставая ручку, бумагу и чистый конверт. Она также положила на стол шаблон письма и распечатанную карточку с реквизитами банковского счета ВГЦ. — Ты можешь сделать это сейчас. К счастью, — сказала Мазу, доставая из другого ящика связку ключей, — твоя сестра написала тебе сегодня утром. Я собиралась попросить кого-нибудь передать тебе ее письмо за обедом.

Мазу направилась к шкафу, на котором стоял портрет Дайю, и открыла его. Робин мельком увидела стопки конвертов, скрепленных резинками. Мазу извлекла один из них, снова заперла шкаф и сказала, все еще держа письмо:

— Я вернусь через минуту.

Когда дверь за Мазу закрылась, Робин быстро оглядела кабинет, ее взгляд упал на пустую штепсельную розетку на плинтусе. Если камера, как она считала, была спрятана в освежителе воздуха, и записывала каждое ее движение, то она не осмеливалась проверить, но подозревала, что эта невинная розетка был скрытым записывающим устройством, поскольку сама Робин не раз пользовалась подобными приспособлениями. Возможно, Мазу вышла из комнаты, чтобы посмотреть, что она будет делать, оставшись одна, поэтому Робин не встала со стула, а принялась переписывать шаблон письма.

Мазу вернулась через несколько минут.

— Вот, — она протянула письмо, адресованное Робин.

— Спасибо, — поблагодарила Робин, открывая его. Она была уверена, что письмо уже было вскрыто и прочитано, судя по тому, как подозрительно прочно оно было запечатано. — О, отлично, — произнесла Робин, просматривая письмо, написанное рукой Мидж, —  она написала мне свой новый адрес, я его не знала.

Закончив переписывать шаблон письма, она подписала и запечатала конверт.

— Я могу отправить его за тебя, — сказала Мазу, протягивая руку.

— Спасибо, — ответила Робин, поднимаясь на ноги. — Я чувствую себя намного лучше, сделав это.

— Ты не должна жертвовать деньги, чтобы «чувствовать себя лучше», — отметила Мазу.

Они были одного роста, но почему-то Робин все равно казалось, что Мазу выше нее.

— Твоя личная преграда на пути к чистоте духа — это эгомотивность, Ровена, — сказала Мазу. — Ты продолжаешь ставить свое материалистическое «я» выше коллектива.

— Да, — согласилась Робин. — Я… я правда пытаюсь.

— Что ж, посмотрим, — Мазу слегка покачивала письмом, только что полученным от Робин, которая предположила, что только когда средства будут благополучно переведены на банковский счет ВГЦ, можно будет считать, что она продвинулась в духовном плане.

Робин вышла из дома с письмом. Несмотря на то, что было время обеда, и она была очень голодна, она забежала в женский туалет, чтобы повнимательнее рассмотреть страницу в своей руке.

Робин заметила, наклоняя лист под верхним освещением в туалетной кабинке, что на нем виднелась едва заметная полоска штрих- корректора: кто-то стер дату отправления письма. Перевернув конверт, она увидела, что время и дата на почтовом штемпеле также размыты. Столь вымотанная, что была уже не способна точно оценивать промежутки времени, не имея при этом доступа к календарю, Робин не могла точно вспомнить, когда она попросила прислать фальшивое письмо от Терезы, но сомневалась, что когда-либо узнала бы о его существовании, если бы Мазу не решила сообщить ей адрес Терезы.

Впервые Робин пришло в голову, что одной из причин отсутствия ответа Уилла Эденсора на письма о смерти его матери, могло быть то, что он так их и не получил. У Уилла был большой трастовый фонд, и, конечно же, в интересах церкви было, чтобы он оставался на ферме и смиренно отдавал им свои деньги, а не понял, узнав о смерти своей матери, что он не может относиться к ней как к живой собственности, а к ее любви — как форме материалистического обладания.

58

В одном доме две женщины не могут жить в мире, между ними с необходимостью возникает разлад.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Робин поняла, что тысяча фунтов Колина Эденсора, должно быть, поступила на банковский счет ВГЦ, потому что через несколько дней после того, как она передала Мазу письмо с просьбой осуществить перевод, она воссоединилась со своей первоначальной группой новичков высшего уровня. Никто не упомянул о ее сеансе Откровения, никто не приветствовал ее возвращение, все вели себя так, будто она никуда и не девалась.

Это всеобщее молчание распространялось и на необъяснимое отсутствие Кайла в группе. Робин хватило ума не спрашивать, что он нарушил, но она была уверена, что он что-то натворил, потому что вскоре заметила, как он выполняет тяжелую физическую работу, от которой ее только что освободили. Робин также обратила внимание, что Вивьен теперь отводит взгляд всякий раз, когда ее группа и Кайл проходят мимо друг друга.

Робин узнала, в чем заключалось преступление Кайла, когда в тот вечер села за ужином напротив Шоны.

После того, как Шона опрометчиво взяла Робин в помощницы на урок для детей, ей побрили голову. Хотя она казалась забитой, когда впервые появилась в своем новом виде, ее от природы болтливая и бестактная натура уже вновь заявляла о себе, и ее первыми гордыми словами, обращенными к Робин, были:

— Я снова наполнена.

Она похлопала себя по нижней части живота.

— Оу, — сказала Робин. — Поздравляю.

— Мы так не говорим, — усмехнулась Шона. — Я делаю это не для себя. Ты должна поздравлять церковь.

— Верно, — устало ответила Робин. Она намеренно села с Шоной в надежде услышать больше новостей о Джейкобе, потому что интуиция ей подсказывала, что Хармон, Чжоу и Бекка обсуждали именно его судьбу в кабинете Мазу. Однако она совсем забыла, как невыносима могла быть эта девушка.

— Слыхала о нем? — спросила Шона у Робин ликующим шепотом, когда Кайл проходил мимо конца стола.

— Нет, — ответила Робин.

— Ха-ха-ха, — рассмеялась Шона.

Люди рядом с ними были погружены в напряженный разговор. Шона искоса посмотрела по сторонам, чтобы убедиться, что ее не подслушивают, прежде чем наклониться и прошептать Робин:

— Он говорит, что не может вступить в «духовную связь», ну, знаешь… с женщиной. Сказал это прямо в лицо Мазу.

— Ну, — осторожно начала Робин, тоже шепотом, — я имею в виду… он же гей, не так ли? Так…

— Это материализм, — произнесла Шона громче, чем собиралась, на что один из молодых людей рядом с ними оглянулся. Шона, вопреки желанию Робин, громко ему сказала:

— Она думает, что существует такая штука, как «гей».

Явно решив, что отвечать Шоне бесполезно, молодой человек вернулся к своему разговору.

— Тела не имеют значения, — твердо заявила Шона. — Только дух имеет значение.

Она снова наклонилась и произнесла заговорщицким шепотом:

— Вивьен хотела вступить с ним в «духовную связь», и я слышала, что он выбежал оттуда, типа, плача, ха-ха-ха. Это настоящая эгомотивность — думать, что другие люди недостаточно хороши, чтобы спать с тобой.

Робин молча кивнула, что, похоже, удовлетворило Шону. Пока они ели, Робин попыталась вывести Шону на разговор о Джейкобе, но, кроме уверенного утверждения Шоны, что он скоро умрет, потому что так постановил Папа Джей, больше никакой информации не выведала.

Следующее письмо Робин Страйку не содержало полезной информации. Однако через два дня после того, как она оставила его в пластиковом камне, их группа новичков высшего уровня, за исключением Кайла, была приглашена на еще один ремесленный мастер-класс под руководством Бекки Пёрбрайт.

Июньский день был жарким и безоблачным, и Бекка была одета в футболку с логотипом церкви вместо толстовки, в то время как рядовые члены продолжали носить свои толстые спортивные костюмы. Вдоль дорожки, ведущей к вагончикам, цвели полевые маки и маргаритки, и Робин почувствовала бы себя в приподнятом настроении, если бы прекрасная погода на ферме Чапмена не наводила ее на мысли о всех тех местах, где она оказалась бы с гораздо большей охотой. Даже центр Лондона, который нельзя было назвать самым комфортным местом в такую жару, теперь казался ей безмятежным. Вместо этого толстого спортивного костюма она могла бы надеть летнее платье, купить себе бутылку воды по своему собственному желанию, беспрепятственно отправиться куда угодно…

Когда они приблизились к вагончику, в котором обычно делали соломенных кукол, в группе раздалось испуганное бормотание. Столы были вынесли наружу, чтобы им не приходилось работать в душной мастерской, но их удивление относилось не к этой перестановке.

Рядом с вагончиком несколько членов церкви мастерили соломенного человека высотой не меньше трех с половиной метров. Судя по всему, он крепился к прочному проволочному каркасу, и теперь Робин поняла, что большая соломенная скульптура, над которой ранее трудилась Ван, была его головой.

— Мы делаем такую скульптуру каждый год в честь Явления Украденного пророка, — объяснила улыбающаяся Бекка группе, которая не могла оторвать взгляды от большого соломенного человека, рассаживаясь за столы. — Сам Пророк был одаренным мастером, так что…

Голос Бекки дрогнул. Эмили только что показалась из-за соломенной скульптуры с бечевкой в руках. Голова Эмили была свежевыбрита; как и Луизе, ей явно еще не разрешили отращивать волосы. Эмили бросила на Бекку холодный, вызывающий взгляд, прежде чем вернуться к работе.

— …поэтому мы прославляем его теми средствами, которые он выбрал для самовыражения, — закончила Бекка.

Когда вся группа автоматически потянулась к кучкам соломинок, Робин увидела, что ее товарищи перешли к изготовлению норфолкских фонариков, более сложных, чем те, которые она делала раньше. Поскольку никто не собирался ей помогать, она потянулась к ламинированной инструкции на столе, чтобы посмотреть, что ей нужно делать. Солнце палило ей в спину.

Бекка исчезла в мастерской и вернулась с экземпляром «Ответа» в кожаном переплете, который Мазу ранее читала, пока они работали. Убрав шелковую закладку, указывающую, где они остановились в прошлый раз, Бекка откашлялась и начала читать:

— Теперь я приближаюсь к той части моей личной истории веры, которая столь же ужасна, сколь и чудесна, столь же горестна, сколь и радостна. Позвольте мне сначала пояснить, что тем, кто живет в мире-пузыре, то, что я собираюсь поведать — или, по крайней мере, моя реакция на это и мое понимание этого, — вероятно, покажется непостижимым, даже шокирующим. Как, спросят они, смерть ребенка может быть чудесной и радостной? Я должен начать с описания Дайю. Материалисты назвали бы ее моей дочерью, хотя я все равно любил бы ее, не будь мы кровно связаны. С самого раннего детства было очевидно, что Дайю не требуется пробуждение. Она родилась проснувшейся, и ее метафизические способности были исключительными. Она могла одним взглядом усмирять разбушевавшийся домашний скот и безошибочно находить потерянные предметы, независимо от того, насколько далеко от нее они находились. Она не проявляла интереса к детским играм и игрушкам, но инстинктивно обращалась к Священным Писаниям, уже умея читать, хотя ее не учили, а также размышлять об истинах, на понимание которых у многих людей уходит целая жизнь.

— И она могла становиться невидимой, — произнес холодный голос рядом с огромным соломенным человеком.

Некоторые из группы взглянули на Эмили, но Бекка проигнорировала это вмешательство.

— По мере того, как она росла, ее способности становились все более выдающимися. Идея о том, что четырех- или пятилетняя девочка может иметь такую степень духовного призвания, показалась бы мне бессмысленной, не будь я сам тому свидетелем. С каждым днем она становилась все мудрее, вновь и вновь доказывая свою чистую связь с Благословенным Божеством. Даже будучи ребенком, она во многом превосходила меня в понимании. Я потратил годы в попытках понять и обуздать свой собственный духовный дар. Дайю просто приняла свои способности как естественные, без какого-либо внутреннего конфликта и замешательства. Я оглядываюсь назад и удивляюсь, как мог я не понимать, какая судьба ее ждет, хотя она говорила мне об этом всего за несколько дней до конца своего земного пути. «Папа, мне пора отправиться к Благословенному Божеству, но не волнуйся, я вернусь». Я полагал, что она говорит о том состоянии, которого достигают чистые духом, когда ясно видят лик Божества, и которого я достиг сам посредством молитв, поста и медитации. Я знал, что Дайю, как и я, уже видела Божество и разговаривала с ним. Слово «отправиться» должно было меня предупредить, но я был слеп там, где она видела ясно. Инструментом, выбранным Божеством, стала молодая девушка, которая отвезла Дайю к темному морю, пока я спал. Дайю радостно пошла к горизонту до восхода солнца и исчезла из материального мира, а ее плотское тело растворилось в океане. Она была мертва, как называют это во внешнем мире. Мое отчаяние было безграничным. Прошли недели, прежде чем я понял, что именно поэтому она была послана нам. Разве она не говорила мне много раз: «Папа, я существую за пределами простой материи?» Ее послали научить нас всех, но особенно меня, тому, что единственная истина, единственная реальность — это дух. И когда я полностью это понял и смиренно сказал об этом Благословенному Божеству, Дайю вернулась. Да-да, она вернулась ко мне, я видел ее так ясно…

Эмили презрительно усмехнулась. Бекка захлопнула книгу и вскочила на ноги, а встревоженные изготовители соломенных кукол сделали вид, что ничего не замечают.

— Зайди сюда на минутку, Эмили, пожалуйста, — сказала Бекка сестре.

С дерзким выражением лица Эмили положила солому, которую привязывала к туловищу гигантской статуи, и последовала за Беккой в вагончик. Решив узнать, что происходит, Робин, знавшая, что в задней части мастерской есть небольшой передвижной туалет, пробормотала «Я в уборную» и покинула группу.

Все окна вагончика были открыты, несомненно, для того, чтобы в нем было достаточно прохладно для работы. Робин обошла здание, пока не скрылась из поля зрения других рабочих, затем прокралась к окну в задней части вагончика, через которое тихие голоса Бекки и Эмили были едва различимы.

— …не понимаю, в чем проблема, я же соглашалась с тобой.

— Почему ты смеялась?

— А как ты думаешь? Разве ты не помнишь, когда мы узнали Линь…

— Замолчи. Замолчи сейчас же.

— Хорошо, тогда я…

— Вернись. Вернись сюда. Почему ты заикнулась о невидимости?

— О, мне теперь разрешено говорить, так? Ну, это то, что произошло, по твоим словам. Это ты сказала мне, что я должна говорить.

— Это ложь. Если ты сейчас хочешь рассказать другую историю, давай, никто тебя не останавливает!

Эмили издала что-то среднее между вздохом и смехом.

— Ты грязная лицемерка.

— Говорит человек, который вернулся сюда, потому что ее ЭМ вышла из-под контроля!

— Моя ЭМ? Посмотри на себя! — сказала Эмили с презрением. — В этом месте больше ЭМ, чем в любом другом филиале ВГЦ.

— Ну, тебе ли не знать, тебя уже выгнали из большинства. Я думала, ты осознаешь, что висишь на волоске, Эмили.

— Кто сказал?

— Мазу. Тебе повезло, что ты не под Третьей Меткой после Бирмингема, но это все равно может произойти.

Робин услышала шаги и догадалась, что Бекка решила уйти на этой угрожающей ноте, но Эмили заговорила снова, теперь уже в отчаянии.

— Ты бы предпочла, чтобы я пошла тем же путем, что и Кевин, не так ли? Просто убила бы себя.

— Как ты смеешь говорить со мной о Кевине?

— Почему я не могу говорить о нем?

— Я знаю, что ты сделала, Эмили.

— Что я сделала?

— Ты говорила с Кевином для его книги.

— Что? — переспросила Эмили, будто уже ничего не понимая. — О чем ты?

— Та отвратительная комната, в которой он застрелился, была вся исписана, и на стене он написал мое имя и что-то о заговоре.

— Думаешь, Кевин стал бы разговаривать со мной после того, как мы…?

— Заткнись, ради бога, заткнись! Ты не заботишься ни о ком, кроме себя, не так ли? Ни о Папе Джее, ни о миссии…

— Если Кевин и знал что-то о тебе и заговоре, то не я ему рассказала. Но он всегда был со мной согласен в том, что ты кусок дерьма.

Робин не знала, что Бекка сделала дальше, но Эмили ахнула от боли.

— Ты должна есть овощи — сказала Бекка, ее угрожающий голос был неузнаваем в сравнении с тем радостным тоном, которым она обычно говорила. — Слышала меня? И ты будешь работать на огороде и получать от этого удовольствие, или я скажу Совету, что ты вступила в сговор с Кевином.

— Не скажешь, — сказала Эмили, уже рыдая, — ты не сделаешь этого, чертова трусиха, потому что ты знаешь, что я могла бы им рассказать, если бы захотела!

— Если ты о Дайю, то давай. Я сообщу Папе Джею и Мазу об этом разговоре, так что…

— Нет-нет, Бекка, не надо…

— Это мой долг, — сказала Бекка. — Можешь рассказать им, что ты там видела.

— Нет, Бекка, пожалуйста, не говори им…

— Могла ли Дайю становиться невидимой, Эмили?

Наступило короткое молчание.

— Да, — произнесла Эмили дрожащим голосом, — но…

— Либо могла, либо не могла. Какой вариант ты выбираешь?

— Она… могла.

— Правильный ответ. И чтобы я больше никогда не слышала от тебя ничего другого, ты, грязная маленькая свинья.

Робин услышала шаги, и дверь вагончика захлопнулась.

59

Напоминание… Преддверие хаоса и приближение его чувствуется на каждой ступени данной ситуации.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

После дешевого маскарада с покупкой веревки братья Фрэнки решили приобрести старенький фургон. Учитывая, что они продолжали следить за домом актрисы, а также предыдущие судебные заседания обоих братьев по обвинению в сексуальных преступлениях, Страйк был вынужден прийти к выводу, что эта парочка действительно могла планировать похищение. Он во второй раз связался со столичной полицией и передал им новую информацию, включая фотографии прячущихся возле дома клиентки братьев, и предупредил Ташу Майо о необходимости принять все возможные меры предосторожности.

— Я бы настоятельно рекомендовал тебе поменять свой распорядок дня, — сказал он ей по телефону. — Измени время посещения спортзала и так далее.

— Мне нравится мой распорядок, — проворчала она. — Ты уверен, что не воспринимаешь все слишком серьезно?

— Я буду выглядеть идиотом, если выяснится, что они планируют отправиться в турпоход, но в последнее время Фрэнки определенно усилили за тобой наблюдение.

Последовала небольшая пауза.

— Ты меня пугаешь.

— Было бы ошибкой не высказать свое мнение на этот счет. Кто-нибудь мог бы приехать и пожить у тебя немного? Друг, член семьи?

— Может быть, — мрачно произнесла она. — Боже. Я думала, они просто немного странные и навязчивые, и совершенно не опасные.

На следующий день Страйк сидел за столиком в ресторане «Жан-Жорж» отеля «Коннахт», откуда мог наблюдать за выходками богатой семидесятичетырехлетней матери их недавнего клиента, которая обедала со своим сорокаоднолетним спутником. Страйк был в очках, которые ему были не нужны, но в их оправе была спрятана крошечная камера. Пока что он снял, как женщина довольно часто хихикает, особенно после того, как ее спутник в темном костюме, который заботливо помог ей снять пальто и убедился, что она удобно сидит, был принят посетителями за соседним столиком за официанта.

Понаблюдав за тем, как пара заказывает еду и вино, Страйк попросил куриный салат, снял очки и положил их на стол так, чтобы они продолжали запись. После чего он поймал на себе взгляд довольно привлекательной темноволосой женщины в черном платье, так же обедавшей в одиночестве. Она улыбнулась.

Страйк отвернулся, не ответив на улыбку, и взял телефон, чтобы прочесть дневные новости, в которых неизменно доминировал «Брексит». Референдум должен был состояться через неделю, и Страйку успела надоесть истерика в газетах по этому поводу.

Потом он заметил ссылку на статью, озаглавленную «Виконтесса арестована за нападение на бойфренда-миллиардера».

Он открыл ссылку. На экране телефона появилась фотография находящейся на темной улице, растрепанной Шарлотты в сопровождении женщины-полицейского.

Бывшая светская львица девяностых Шарлотта Кэмпбелл, 41 год, ныне виконтесса Росс, была арестована по обвинению в нападении на американского отельера-миллиардера Лэндона Дормера, 49 лет.

Соседи Дормера в районе Мейфэр вызвали полицию рано утром 14 июня, обеспокоенные шумом, доносившимся из дома. Один из них, попросивший не называть его имени, рассказал «Таймс»:

«Мы услышали крики, вопли и звон бьющегося стекла. Нас это сильно встревожило, поэтому мы набрали 999. Мы не были уверены в том, что происходит. Подумали, что, возможно, это проникновение со взломом».

Росс, чей брак с виконтом Крой в прошлом году закончился разводом, является матерью близнецов и имеет документально подтвержденную историю злоупотребления психоактивными веществами. Ранее признавшая свое пребывание в психиатрической лечебнице Саймондс-хаус, находящейся под покровительством состоятельных людей и знаменитостей, по совместительству модель и журналистка, была главной героиней колонок светской хроники с тех пор, как в подростковом возрасте сбежала из Челтнемского женского колледжа. Сотрудничая с «Харперс и Квин» и «Вог», она часто появляется в первых рядах на неделях моды в Лондоне и Париже, а в 1995 году была признана самой привлекательной невестой Лондона. Прежде она состояла в длительных отношениях с Кормораном Страйком, частным детективом и сыном рок-звезды Джонни Рокби.

Слухи о скорой помолвке с миллиардером Дормером циркулировали в колонках светской хроники уже несколько месяцев, но источник, близкий к отельеру, сообщил «Таймс»:

«Лэндон и до того, как это произошло, не собирался на ней жениться, но теперь, поверьте мне, они разойдутся. Он не из тех мужчин, которые любят драмы или истерики».

Сестра виконтессы Росс, дизайнер интерьеров Амелия Крайтон, 42 года, сказала «Таймс»:

«Теперь в дело вступили юристы, поэтому, боюсь, мне больше нечего добавить, кроме того, что я уверена, если дело дойдет до суда, Шарлотта будет полностью оправдана».

«Таймс» обратилась за комментариями к Шарлотте Росс и Лэндону Дормеру.

Под статьей было несколько ссылок: Шарлотта на презентации ювелирной коллекции в прошлом году, Шарлотта подтверждает свое пребывание в Саймондс-Хаус годом ранее и приобретение Лэндоном Дормером одного из старейших пятизвездочных отелей в Лондоне. Страйк проигнорировал их, вместо этого прокрутив страницу вверх, чтобы еще раз взглянуть на первую фотографию. Макияж Шарлотты размазался, волосы были взъерошены, и она демонстративно смотрела в камеру, когда ее уводила женщина-полицейский.

Страйк взглянул на стол, который снимали его очки. Пожилая женщина чем-то кормила своего спутника. Когда перед ним поставили куриный салат, у него зазвонил телефон. Узнав международный код Испании, он ответил на звонок.

— Корморан Страйк.

— Леонард Хитон на связи, — произнес веселый голос с сильным норфолкским акцентом. — Слышал, вы за мной охотитесь.

— Во всяком случае, за информацией, — сказал Страйк. — Мистер Хитон, спасибо, что перезвонили.

— Я никогда никого не душил. Был дома всю ночь с женой.

Очевидно, мистер Хитон считал себя довольно остроумным. Кто-то — по предположению Страйка его жена — прыснул на заднем плане.

— Мистер Хитон, ваша соседка рассказала вам, о чем идет речь?

— Вы о той маленькой девочке, которая утонула, — сказал Хитон. — Зачем вы это ворошите?

— Мой клиент интересуется Всемирной гуманитарной церковью, — сказал Страйк.

— А, — сказал Хитон. — Хорошо, мы в игре. Будем дома через неделю, вас это устраивает?

Договорившись о времени и дате, Страйк повесил трубку и принялся есть салат, предоставив слежку очкам, мысли его неизбежно были заняты Шарлоттой.

Хотя обычно она больше всего вредила себе, когда злилась или была расстроена, у Страйка остался небольшой шрам над бровью от пепельницы, которой Шарлотта запустила в него, когда он в последний раз покидал ее квартиру. Во время ссор она много раз набрасывалась на него, пытаясь либо расцарапать ему лицо, либо ударить, но с этим было гораздо легче справиться, чем с летающими предметами, учитывая, что он был значительно крупнее ее и, как бывший боксер, хорошо парировал атаки.

Тем не менее, по крайней мере четыре их разрыва произошли после ее попыток причинить ему физическую боль. Он помнил последовавшие за этим рыдания, отчаянные извинения, данные клятвы больше никогда этого не делать, клятвы, которым она иногда следовала целый год.

Едва замечая, что ест, Страйк обвел взглядом болтающих посетителей, витражные окна и со вкусом подобранную серую обивку мебели. В последнее время в связи с Бижу, ее любовником-адвокатом и предполагаемым нападением Шарлотты на миллиардера его имя слишком часто появлялось в прессе, чтобы ему это нравилось. Он взял очки со скрытой камерой и снова надел их.

— Извините.

Он поднял глаза. Женщина в черном остановилась у его столика по пути к выходу.

— Вы не Корм...?

— Нет, простите, вы, должно быть, меня с кем-то перепутали, — сказал он, заглушая ее довольно громкий голос. Его цель со своим молодым другом, казалось, была слишком поглощена беседой, чтобы что-либо заметить, но несколько голов повернулись в их сторону.

— Простите, мне показалось, я узнала...

— Вы ошибаетесь.

Она загораживала ему обзор цели.

— Простите, — улыбаясь снова сказала она. — Но вы действительно выглядите ужасно...

— Вы ошибаетесь, — твердо повторил он.

Она сжала губы, но, когда она выходила из ресторана, в ее глазах читалось веселье.

60

Слабая черта на третьем месте. Созерцай наступление и отступления собственной жизни.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

В пятницу вечером Робин дождалась, пока женщины рядом с ней уснут, прежде чем она снова смогла выскользнуть из общежития. Сегодня она нервничала и переживала больше, чем когда-либо с тех пор, как впервые отправилась ночью в лес к пластиковому камню, потому что на двадцать четыре часа опоздала с отправкой письма, и чувствовала растущее напряжение от необходимости заверить агентство, что с ней все в порядке. Она, как обычно, перелезла через фермерские ворота, поспешно пересекла темное поле и вошла в лес.

Внутри пластикового камня она нашла два батончика «Йорки» и письма от Страйка, Мёрфи и Шаха. При свете карманного фонарика она прочла три записки. По сути, Райан искусно завуалировал свое требование сообщить, когда она покинет ферму Чапмена. Страйк написал, что вскоре поговорит с Хитонами, которые встретили на пляже Шерри Гиттинс сразу после того, как Дайю утонула.

В записке Шаха она прочла:

«Прошлой ночью я проверил камень и нахожусь поблизости. Страйк говорит, что, если завтра к полуночи письма не будет, в воскресенье он подъедет к главным воротам и встанет перед ними».

— Ради бога, Страйк, — пробормотала Робин, зубами снимая колпачок с ручки. Задержка в один день не требовала столь крайних мер. Несмотря на то, что она была голодна, ей нужно было написать гораздо больше, чем обычно, поэтому она отложила шоколад, и, зажав фонарик в зубах, достала бумагу и принялась за работу.

«Привет, Корморан!

Мне жаль, что пишу с опозданием, это было неизбежно, почему — объясню ниже. На этой неделе СТОЛЬКО всего произошло, надеюсь, паста не закончится.

1. Ссора между сестрами Пёрбрайт

Я подслушала, как Эмили обвиняла Бекку во лжи об утоплении Дайю. Эмили выглядит очень несчастной, и, думаю, если мне удастся подружиться с ней, она сможет разговориться. В ответ Бекка обвинила Эмили в совместной работе с Кевином над книгой из-за надписей на его стенах — Бекка видела фотографию его комнаты.

NB^72: Очевидно, никто не сказал Эмили, что Кевин был убит. Она думает, он покончил с собой. Не уверена, что Бекка знает правду.

2. Явление Украденного пророка

Оно произошло в среду вечером. Мазу вела службу, рассказывая нам об Александре Грейвсе и о том, как он из-за своей жестокой семьи переехал жить на ферму Чапмена. Огромный соломенный человек, больше, чем в натуральную величину, стоял в центре приподнятой платформы в свете прожектора и…»

Робин перестала писать. У нее не было времени полностью осмыслить то, что произошло в храме, и с онемевшими от холода пальцами она сомневалась, что сможет передать Страйку, насколько пугающим было Явление: кромешная тьма, пронзаемая двумя прожекторами, один из которых был направлен на Мазу, стоявшую в своей кроваво-красной мантии с поблескивающей на ее шее перламутровой рыбкой на шнурке, другой — на эту возвышающуюся соломенную фигуру. Мазу приказала соломенной фигуре предоставить доказательства того, что Украденный пророк продолжает жить в мире духов, и из фигуры вырвался хриплый крик, эхом отразившийся от стен храма: «Позволь мне остаться в храме! Не дай им забрать меня, не дай им снова причинить мне боль!»

Робин вернулась к своему письму.

«…когда Мазу приказала ей, фигура заговорила и подняла руки. Я видела, как ее мастерили: простой проволочный каркас, покрытый соломой, так что не знаю, как ее заставили двигаться. Мазу сказала, что Пророк умер, чтобы показать адептам, насколько уязвимы чистые духом, когда они снова подвергаются материалистическому злу. Затем с потолка змеей спустилась петля…»

Робин снова увидела все это, пока писала: толстая веревка, змеящаяся вниз из темноты, петля, обвивающаяся вокруг шеи фигуры и затягивающаяся все туже.

«…и веревка подняла фигуру в воздух, а та начала метаться, кричать и пытаться что-то напевать, а затем обмякла.

Может быть, это звучит не так страшно, как когда я на это смотрела, но это было ужас…»

Робин засомневалась. Она не хотела, чтобы Страйк подумал, что она сходит с ума. Зачеркнув это слово, она написала вместо него:

«…очень жутко.

1. Ван

Сразу после Явления, когда мы вернулись в женское общежитие, у Ван начались схватки. При родах у них явно есть установленный порядок действий, потому что группа женщин, включая Луизу Пёрбрайт и Ситу (подробнее о ней ниже), тут же начали помогать ей. Бекка выбежала из общежития, чтобы сообщить Мазу, а потом возвращалась примерно каждый час, чтобы посмотреть, что происходит, и доложить в фермерский дом.

В ванной комнате у них какой-то средневековый набор, с кожаным ремнем, который Ван зажала в зубах, и ржавыми щипцами. Ван не положено было издавать ни звука. Ночью я должна была идти к пластиковому камню, но не смогла покинуть общежитие, потому что никто из женщин не спал.

Схватки Ван длились тридцать шесть часов. Это было настолько ужасно, что я уже была близка к тому, чтобы открыть, кто я на самом деле, и сказать, что пойду в полицию. Не знаю, какая норма при родах, но она, похоже, потеряла огромное количество крови. Я присутствовала при рождении ребенка, потому что одна из повитух больше не справлялась, и я вызвалась заменить ее. Ребенок находился в тазовом предлежании, и я была уверена, что девочка родится мертвой. Сначала она выглядела синей, но Сита вернула ее к жизни. После всего пережитого Ван даже не взглянула на ребенка. Она только сказала: “Отдай это Мазу”. С тех пор я не видела ребенка. Ван все еще лежит в постели в женском общежитии. Сита говорит, что с ней все будет хорошо, и я молю Бога, чтобы это была правда, но выглядит она ужасно.

2. Сита

Женщинам, которые две ночи дежурили возле Ван, сегодня разрешили немного поспать. Когда в общежитии все проснулись, мне удалось разговориться с Ситой, и я села рядом с ней за ужи…»

— Черт, — пробормотала Робин, встряхивая шариковую ручку. Как она и опасалась, чернила, похоже, закончились.

И тут Робин замерла. В отсутствие царапающего звука ручки по бумаге она услышала что-то еще: шаги и женский голос, тихо и беспрестанно напевающий:

— Лока Самаста Сукхино Бхаванту… Лока Самаста Сукхино Бхав…

Пение прекратилось. Робин погасила зажатый во рту карманный фонарик, и снова бросилась ничком в крапиву, но слишком поздно: она поняла, что поющий заметил свет.

— Кто там? Кто там? Я тебя в-в-вижу!

Робин медленно села, заталкивая фонарик, ручку и бумагу подальше за спину.

— Линь, — сказала Робин. — Привет.

На этот раз девушка была одна. Мимо пронеслась машина, и когда луч фар скользнул по Линь, Робин увидела, что ее бледное лицо залито слезами, а в руках она держит пучок вырванных с корнем растений. В течение, как показалось, долгого времени, хотя на самом деле прошло всего несколько секунд, они смотрели друг на друга.

— П-п-почему ты здесь?

— Мне нужно было подышать свежим воздухом, — сказала Робин, внутренне съеживаясь от несуразности этой лжи, — а потом... потом у меня немного закружилась голова, и я решила посидеть. Последние несколько дней были напряженными, правда? Из-за Ван и… и всего остального.

При слабом лунном свете Робин увидела, что молодая девушка смотрит на деревья в направлении ближайшей камеры видеонаблюдения.

— И все же, з-з-зачем ты сюда пришла?

— Я немного заблудилась, — солгала Робин, — но потом увидела свет на дороге и пришла сюда, чтобы сориентироваться. Что ты задумала?

— Н-н-не г-г-говори никому, что ты меня видела, — сказала Линь. Ее большие глаза странно блестели на затененном лице. — Если с-с-скажешь кому-нибудь, я скажу, что ты встала с п-п-п-п-п…

— Я не скажу...

— ...постели и что я увидела тебя и п-п-п-пошла...

— ...обещаю, — быстро произнесла Робин. — Я никому не скажу.

Линь повернулась и поспешно направилась к деревьям, продолжая сжимать в руках вырванные с корнем растения. Робин прислушивалась до тех пор, пока шаги Линь полностью не стихли, оставив ее в тишине, нарушаемой только обычными ночными шорохами в лесу.

Волны паники накатывали на Робин, пока она сидела без движения, обдумывая возможные последствия этой неожиданной встречи. Она повернула голову и посмотрела на стену позади себя.

Шах был где-то поблизости. Может быть, лучше сейчас перелезть на дорогу и подождать, пока он вернется и проверит камень? Если Линь заговорит, если Линь расскажет лидерам Церкви, что нашла Робин в слепой зоне периметра с фонариком, которого у нее определенно не должно быть…

Несколько минут Робин в раздумьях сидела неподвижно, едва ощущая холодную землю под собой и легкий ветерок, шевелящий волосы на ее обожженной крапивой шее. Затем, приняв решение, она пошарила вокруг в поисках своего незаконченного письма, ручки и фонарика, перечитала все, что успела сообщить, и продолжила писать.

«На вид ей за 70, и она работает здесь с первых дней существования Церкви. Она приехала сюда по приглашению Уэйса преподавать йогу и сказала мне, как вскоре поняла, что Папа Джей — “великий свами”73, поэтому осталась.

Я довольно легко заставила ее разговориться о Бекке, потому что Сите она не нравится (да и вряд ли вообще кому-нибудь нравится). Когда я упомянула, что Бекка знает Утонувшего пророка, она сказала, что, Бекка очень ревновала Дайю, когда они были детьми. Она сказала, что все маленькие девочки любили Шерри, и Бекка очень завидовала Дайю, что та уделяет ей особое внимание».

Робин снова перестала писать, раздумывая, стоит ли рассказывать Страйку о своей встрече с Линь. Она представляла, что он скажет: убирайся немедленно, ты скомпрометирована, нельзя доверять подростку с промытыми мозгами. Однако, поразмыслив еще с минуту, она подписала письмо, не упомянув о Линь, взяла чистый лист бумаги и принялась объяснять Мёрфи, почему она еще не готова покинуть ферму Чапмена.

61

Сильная черта на третьем месте. Благородный человек до конца дня непрерывно созидает. Вечером он бдителен.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Преобладающим чувством Страйка при получении последней сводки новостей от Робин с фермы Чапмена было облегчение от того, что двадцатичетырехчасовая задержка не была вызвана травмой или болезнью, хотя в содержании письма он нашел немало пищи для размышлений, перечитав его несколько раз за столом с раскрытым рядом блокнотом.

Хоть он и не сомневался, что Явление Украденного пророка обескуражило присутствовавших, Страйк все же был согласен с Эбигейл Гловер: Мазу Уэйс взяла за основу непритязательные магические трюки, которым ее научил Джеральд Краузер, до такой степени их освоив, что теперь могла создавать масштабные иллюзии, используя освещение, звук и отвлечение внимания.

Рассказ Робин о родах Ван, напротив, искренне его обеспокоил. Он так сосредоточился на смертях, произошедших на ферме Чапмена, стараясь не упустить все детали и не ошибиться в их хронологии, что упустил из виду возможные нарушения в отношении рождения детей. Теперь он задавался вопросом, что произошло бы, если бы мать или ребенок умерли. Почему Мазу, женщине без медицинского образования, предоставили возможность увидеть ребенка сразу же после рождения, и почему с тех пор ребенка никто не видел.

Отрывки, касающиеся Бекки Пёрбрайт, также заинтересовали Страйка, особенно обвинение в том, что ее сестра передала Кевину информацию для его книги. Перечитав эти абзацы, он встал из-за стола и еще раз осмотрел фотографию комнаты Кевина Пёрбрайта, прикрепленную к доске на стене. Его взгляд снова скользнул по различимым надписям на стенах, включая имя Бекки.

Поискав в интернете, он нашел фотографии взрослой Бекки на сцене во время семинаров ВГЦ. Он помнил, что Робин описывала ее как мотивационного спикера, и определенно от этой улыбающейся женщины с блестящими волосами в толстовке с логотипом веяло корпоративным духом. Его особенно заинтересовал тот факт, что Бекка завидовала вниманию к Дайю со стороны Шерри Гиттинс. Страйк сделал для себя еще несколько заметок относительно вопросов, которые он собирался задать Хитонам, встретившим Шерри в истерике на пляже Кромера после того, как Дайю утонула.

Следующая неделя была насыщенной, хотя и непродуктивной с точки зрения продвижения в других делах, расследуемых агентством. Помимо многочисленных забот общего и личного характера, мысли Страйка то и дело возвращались к смуглой женщине в «Коннахте», которая утверждала, что узнала его. Впервые его узнал незнакомец, что обеспокоило Страйка до такой степени, что он загуглил сам себя, чего никогда раньше не делал. Как он надеялся и ожидал, в Интернете было очень мало его фотографий: та, которая чаще всего использовалась в прессе, была сделана еще во времена его службы военным полицейским, когда он был гораздо моложе и в лучшей физической форме. На остальных он был с густой бородой, так быстро отрастающей при необходимости, и которую он всегда отпускал, когда ему приходилось давать показания в суде. Ему все еще казалось странным, что эта женщина его узнала, свежевыбритого и в очках. Он не мог отделаться от подозрения, что она пыталась привлечь к нему внимание, тем самым раскрыв его слежку.

Отбросив вероятность того, что она была журналисткой — такое прямое обращение в центре ресторана лишь с целью подтверждения его личности было бы очень странным решением — он оставил три варианта возможных объяснений.

Первый: ему удалось нажить себе сталкера. Это он считал крайне маловероятным. Хотя множество фактов доказывали, что он привлекал определенный тип женщин, а за свою карьеру детектива он уяснил, что даже внешне успешные и богатые люди могут таить странные наклонности, Страйку было очень трудно представить себе, что столь красивая и хорошо одетая женщину будет преследовать его повсюду ради развлечения.

Второй: она имела какое-то отношение к Всемирной гуманитарной церкви. Его беседа с Фергюсом Робертсоном ясно дала понять, на какие крайности готова пойти церковь, чтобы защитить свои интересы. Возможно ли, что женщина была одним из тех богатых и влиятельных членов церкви? Если это было объяснением, ВГЦ, очевидно, знала, что агентство ведет в их отношении расследование, что имело серьезные последствия не только для дела, но и для безопасности Робин. Действительно, это могло означать, что прикрытие Робин на ферме Чапмена было раскрыто.

Последняя и, по его мнению, наиболее вероятная версия заключалась в том, что женщина была сотрудником Паттерсона. В этом случае ее громкое и публичное обращение могло быть сделано исключительно с целью привлечения к нему внимания и срыва его работы. Именно эта возможность заставила Страйка отправить описание женщины Барклаю, Шаху и Мидж с просьбой быть настороже.

Накануне поездки в Кромер Страйк допоздна занимался утомительной бумажной работой, поедая готовый салат из киноа в пустом офисе. Это был день референдума по Брекситу, но у Страйка не было времени проголосовать: Фрэнки решили разделиться в тот день, и он вынужден был следить за младшим братом в Бекслихите.

Из-за того, что ему было голодно и тоскливо, звонок офисного телефона почти в одиннадцать вечера привел его в особое раздражение. Уверенный, что это Шарлотта, он отправил звонок на автоответчик. Телефон зазвонил снова через двадцать минут, а почти ровно в полночь — в третий раз.

Закрыв наконец многочисленные папки на столе, он поставил свою подпись на нескольких документах и встал, чтобы все убрать.

Прежде чем уйти из офиса в свою квартиру на чердаке, он снова остановился у стола Пат и нажал кнопку на ее телефоне. Он не хотел, чтобы кто-то еще слушал тирады Шарлотты: одного раза было достаточно.

— Блюи, возьми трубку. Серьезно, прошу Блюи, пожалуйста, возьми трубку. Я в отчаянии…

Страйк нажал «Удалить», а затем воспроизвел следующее сообщение. Теперь она звучала не только умоляюще, но и сердито.

— Мне надо поговорить с тобой. Если в тебе есть хоть капля человечности…

Он нажал «Удалить», затем «Воспроизвести».

Злобный шепот наполнил комнату, и он мог отчетливо представить выражение лица Шарлотты, потому что не раз видел ее такой в самые тяжелые моменты, когда ее желание причинить боль не знало предела.

— Знаешь, ты пожалеешь, что не взял трубку. Пожалеешь. И твоя гребаная драгоценная Робин тоже, когда узнает, кто ты на самом деле. Я знаю, где она живет, ты это понимаешь? Я сделаю ей одолжение…

Страйк хлопнул рукой по телефону, удалив сообщение.

Он знал, почему Шарлотта зашла так далеко: она наконец-то призналась себе, что Страйк никогда не вернется. Почти шесть лет она верила, что раз она не могла искоренить в себе влечение, то не мог и он. Что ее красота, уязвимость и долгая история их отношений воссоединят их, несмотря на все, что произошло, и независимо от его полной решимости не возвращаться. В проницательности Шарлотты и ее необыкновенной способности выискивать слабые места всегда было что-то от ведьмы. Она правильно поняла, что он, должно быть, влюблен в своего делового партнера, и эта уверенность вывела ее на новый уровень мстительности.

Ему хотелось бы утешить себя мыслью, что угрозы Шарлотты пусты, но он не мог: он слишком хорошо знал ее. Возможные сценарии проносились в его голове, один разрушительнее другого: Шарлотта поджидает Робин возле дома, Шарлотта выслеживает Мёрфи, Шарлотта выполняет свое обещание и дает интервью прессе.

Он немного поиздевался в пабе над Мёрфи, отказавшись раскрыть, какие именно дискредитирующие его подробности были известны Страйку от Уордла. Теперь он оглядывался назад на это, по его мнению, опасное потворство своим слабостям. Райан Мёрфи не проникся бы к Страйку теплыми чувствами, если бы Шарлотта решила рассказать ему, кем Страйк был «на самом деле», или вылить на Робин всю ту желчь, которую его бывшая невеста могла бы предоставить прессе.

Примерно через минуту, а может и все десять, Страйк осознал, что все еще стоит возле стола Пат, каждый мускул его рук и шеи был в напряжении. При электрическом свете офис выглядел странно, почти чуждо, а за окнами сгущалась тьма. Когда он направился к двери, на которой были выгравированы имена обоих партнеров, единственным его слабым утешением было отсутствие у Шарлотты возможности устроить Робин засаду, пока та была на ферме Чапмена.

62

Сильная черта на втором месте. Прими к себе недоразвитого. Счастье.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

В машине по пути в Кромер к семье Хитонов Страйк узнал, что Британия проголосовала за выход из ЕС. Он выключил радио после часа прослушивания рассуждений комментаторов о том, что это будет означать для страны, и вместо этого включил «Swordfishtrombones» Тома Уэйтса.

Он мог бы забрать очередную весточку Робин на обратном пути из Кромера, но поручил это Мидж. Он один раз уже забирал письмо и на собственном горьком опыте убедился, как трудно человеку, у которого не хватает половины ноги, перелезть через стену и колючую проволоку, не поранившись и не упав в заросли крапивы. Однако он намеренно решил проехать мимо въезда на дорогу Львиная пасть и ферму Чапмена, хотя при обычных обстоятельствах это было бы последнее место, к которому он рискнул приблизиться. Неприятные воспоминания предсказуемо нахлынули на него, когда он миновал автоматически закрывающиеся ворота и увидел на горизонте странную башню, напоминающую гигантскую шахматную фигуру. Он вспомнил, как в возрасте одиннадцати лет был убежден, что это как-то связано с братьями Краузер, что это была какая-то сторожевая башня, и хотя он тогда не знал, что происходило на ферме в хижинах и палатках, но интуитивно чувствовал зло, и воображение рисовало ему запертых там детей. Тот факт, что Робин на короткое время оказалась так близко, но недосягаема, никак не улучшил его настроения, и он уехал от фермы Чапмена в еще более подавленном настроении, чем то, в котором он пребывал за завтраком, когда его мысли были заняты угрозами, полученными от Шарлотты прошлой ночью.

Так как он все же был каким-никаким корнуольцем, близость к океану обычно поднимала ему настроение. Но, въехав в Кромер, он увидел множество старых стен и зданий, декорированных галькой, что вызвало неприятные воспоминания о фермерском доме, в котором Леда периодически исчезала, чтобы обсудить философию и политику, оставляя своих детей без присмотра и защиты.

Он припарковал «БМВ» на автостоянке в центре города и вышел под затянутое тучами небо. Хитоны жили на Гарден-стрит, которая была от него в нескольких минутах ходьбы. Улица сужалась в пешеходную аллею по мере приближения к набережной. Перед океаном, казавшимся бирюзовым квадратом под пасмурным серым небом, теснились старые домики. Хитоны жили на левой стороне улицы в солидном на вид, примыкающем к другим зданиям доме с темно-зеленой входной дверью, выходившей прямо на тротуар. Страйк, представив пешеходов, постоянно снующих взад-вперед от пляжа к магазинам и пабу «Веллингтон», решил, что место слишком шумное для жизни.

Когда он постучал в дверь молотком в форме подковы, изнутри донесся яростный лай собаки. Дверь открыла женщина немного за шестьдесят, чьи платиновые волосы были коротко подстрижены, а кожа лица по цвету и текстуре напоминала старую шкуру. Крошечная, пушистая белая собачка была прижата к ее внушительной груди. На долю секунды Страйку показалось, что он, должно быть, ошибся домом, потому что из-за ее спины донеслись взрывы смеха, слышные даже сквозь все еще продолжавшееся тявканье собаки.

— К нам пришли друзья, — сказала она, улыбаясь. — Они хотели с вами познакомиться. Все так взволнованы.

«Вы серьезно?!»

— Я так понимаю, вы...?

— Шелли Хитон, — представилась она, протягивая руку, на которой звякнул тяжелый золотой браслет. — Заходите. Лен там, вместе с остальными. А ты умолкни, Дилли.

Собачий лай утих. Шелли провела Страйка по темному коридору и вошла в уютную, но не слишком большую гостиную, которая, казалось, была полна людей. За сетчатыми шторами мутные тени отдыхающих сновали взад и вперед: как Страйк и ожидал, шум с улицы был постоянным.

— Это Лен, — сказала Шелли, указывая на крупного краснолицего мужчину с самым выдающимся начесом на лысину, который Страйк когда-либо видел. Правая нога Леонарда Хитона, обутая в хирургический ботинок, покоилась на невысоком пуфе. Стол рядом с ним был заставлен фотографиями в рамках, на многих снимках была изображена собака, которая сейчас сидела на руках у Шелли.

— Вот и он, — громко произнес Лен Хитон, протягивая потную ручищу, украшенную большим кольцом с печаткой. — Камерон Страйк, я полагаю?

— Это я, — ответил Страйк, пожимая руку.

— Я только приготовлю чай, — сказала Шелли, жадно глядя на Страйка. — Не начинайте без меня!

Она опустила собачку на землю и ушла, позвякивая украшениями. Собачка потрусила за ней.

— Это наши друзья, Джордж и Джиллиан Кокс, — Леонард Хитон указывал на диван, на котором еле поместились три полных человека, тоже за шестьдесят, — а это Сьюзи, сестра Шелли.

Нетерпеливые глаза Сьюзи казались изюминками на ее одутловатом лице. Джордж, чье брюшко почти доходило ему до колен, был совершенно лыс и слегка хрипел, хотя и сидел неподвижно. Джиллиан с вьющимися седыми волосами и в очках в серебряной оправе, гордо пояснила:

— Это со мной вы разговаривали по телефону.

— Присаживайтесь, пожалуйста, — спокойно произнес Хитон Страйку, указывая на кресло спинкой к окну, лицом к его собственному. — Довольны результатом референдума?

— О, да, — ответил Страйк, который по выражению лица Лена Хитона понял, что это был правильный ответ.

В течение нескольких минут, пока жена Хитона входила и выходила из кухни с чаем, чашками, тарелками и тортом с лимонной глазурью, регулярно выкрикивая: «Подождите меня, я хочу все это услышать!», у Страйка было достаточно времени, чтобы осознать, что те три блондинки, которые загнали его в угол на крестинах, были всего лишь жалкими любителями совать нос в чужие дела. Обитатели дивана засыпали его вопросами не только обо всех его наиболее заслуживающих внимания делах, но и о его происхождении, отсутствующей половине ноги и даже — здесь решительное добродушие едва не подвело его — о его отношениях с Шарлоттой Кэмпбелл.

— Это было давно, — сказал он настолько твердо, насколько это было совместимо с вежливостью, прежде чем повернуться к Леонарду Хитону. — Значит, вы только что вернулись из Испании?

— А, все верно, — ответил Леонард, у которого шелушился от загара лоб. — Мы купили небольшое жилье в Фуэнхироле, после того как я продал свой бизнес. Обычно мы бываем там с ноября по апрель, но...

— Он повредил свою чертову ногу, — Шелли наконец уселась на стул рядом с мужем, устроила крошечную белую собачку к себе на колени и теперь жадно глядела на Страйка.

— Не так серьезно, как вы, — Леонард ухмыльнулся. У него был вид шутника, привыкшего к вниманию аудитории, но он, казалось, не обижался на то, что Страйк временно занял центральное место на сцене, возможно, потому, что ему и его жене нравилось играть роль импресарио, которые привезли это впечатляющее шоу для развлечения своих друзей.

— Расскажи ему, как ты ее сломал, — проинструктировала Шелли своего мужа.

— Как-то да сломал, — сказал ухмыляющийся Леонард, явно желая, чтобы ему подсказали.

— Давай, Леонард, расскажи ему, — захихикала Джиллиан.

— Тогда я скажу, — произнесла Шелли. — Играя в мини-гольф.

— Правда? — спросил Страйк, вежливо улыбаясь.

— Чертов мини-гольф! — воскликнула Шелли. — Я сказала ему: «Как, черт возьми, ты умудрился сломать ногу, играя в мини-гольф?»

— Споткнулся, — пояснил Леонард.

— Психанул, — уточнила Шелли, и зрители на диване захохотали еще громче.

— Замолчи, женщина, — произнес Леонард с лукаво-невинным видом. — Споткнулся. Это могло случиться с кем угодно.

— Забавно, что с тобой постоянно такое происходит, — парировала Шелли.

— Они оба такие! — сказала Страйку хихикающая Джиллиан, приглашая его насладиться сумасбродным юмором Хитонов. — И никогда не прекращают!

— Мы пробыли в Фуэнхироле, пока он не научился лучше ходить, — рассказала Шелли. — Ему не понравилась идея лететь самолетом, и он пытался спуститься по ступенькам эспланады дома. Нам пришлось пропустить пару летних бронирований, но это цена, которую ты платишь за то, что замужем за человеком, который ломает ногу, пытаясь закатить мяч для гольфа в рот клоуну.

Троица на диване покатилась со смеху, бросая нетерпеливые взгляды на Страйка, чтобы убедиться, что его развлекли должным образом, и Страйк продолжал улыбаться так искренне, как только мог, доставая блокнот и ручку, после чего в комнате воцарилась звенящая от волнения тишина. Никто из присутствующих не был в подавленном настроении. Возможность поворошить прошлое и поговорить о случайной смерти ребенка, казалось, только взбудоражила собравшихся.

— Что ж, очень любезно с вашей стороны согласиться встретиться со мной, — сказал Страйк Хитонам. — Как я уже сказал, на самом деле мне просто нужен рассказ очевидцев о том, что произошло в тот день на пляже. Я знаю, это было давно, но...

— Ну, мы тогда встали рано, — с готовностью начала Шелли.

— Да, ни свет ни заря, — поддержал Леонард.

— Перед рассветом, — поправила его Шелли. — Еще было темно.

— Мы собирались ехать в Лестер...

— На похороны моей тети, — вставила Шелли.

— Мы не могли оставить одну мальтийскую болонку, — сказал Леонард. — Она реально воет на весь дом, если ее оставить одну, так что нам нужно было ее выгулять, прежде чем садиться в машину. Здесь не разрешено выводить собак на пляж в отпускной сезон...

— Но Бетти была похожа на Дилли, совсем крошечная, и мы всегда подбирали, — спокойно пояснила Шелли. После секундного замешательства Страйк понял, что она имела в виду собачье дерьмо.

— Итак, мы направились вдоль пляжа, вон туда, — Леонард указывал налево. — И тут девчонка выбежала из темноты с криком.

— Перепугала меня до чертиков, — добавила Шелли.

— Мы думали, на нее напали или что-то в этом роде, — произнес Леонард не без некоторого удовольствия.

— Вы можете вспомнить, что она говорила?

— «Помогите, помогите, она ушла под воду»… что-то вроде этого, — сказал Леонард.

— «Я думаю, она утонула», — сказала Шелли.

— Мы подумали, что она имела в виду собаку. Кто ходит купаться в пять утра в Северном море? Она была в одних трусах. Насквозь промокших, — Леонард приподнял брови и ухмыльнулся. Шелли шлепнула мужа тыльной стороной руки, унизанной кольцами.

— Веди себя прилично, — Шелли усмехнулась Страйку, в то время как сидящие на диване вновь фыркнули от смеха.

— На ней не было купальника?

— Нижнее белье, — повторил Леонард, ухмыляясь. — Был ужасный холод.

Шелли снова ударила его, пока сидящие на диване смеялись.

— Я сначала решила, что она разделась, чтобы броситься за собакой, — сказала Шелли. — Никогда бы не подумала, что она купалась.

— И она говорила: «Помогите, она ушла под воду»? — спросил Страйк.

— Да, что-то в этом роде, — ответил Леонард. — Потом она говорит: «Мы были там» и бежит в...

— Нет, не так, — перебила его Шелли. — Она попросила нас немедленно позвать береговую охрану.

— Нет, не так, — сказал Леонард. — Она указывала нам туда, где они были.

— Нет, не так, — спорила Шелли, — она повторяла: «Позовите береговую охрану, позовите береговую охрану».

— Тогда как получилось, что я видел их вещи?

— Ты видел их, когда вернулся, ты, сонный жеребенок, — эти слова Шелли вызвали новые смешки с дивана.

— Что это были за вещи? — спросил Страйк.

— Полотенца и одежда — платье и туфли маленькой девочки, — ответила Шелли. — Она отвела меня туда, и когда я увидела туфли, то поняла, что это был ребенок. Ужасно, — сказала она, но ее тон был обычным. Страйк сказал бы, что для Хитонов это событие осталось в далеком прошлом. Шок, который оно могло бы вызвать у них два десятилетия назад, давно прошел.

— Я пошел к тому месту, — упрямился Леонард. — Я не стал бы звать береговую охрану из-за собаки. Я был там, я видел туфли…

— Ладно, Леонард, считай как тебе угодно, — Шелли закатила глаза.

— Поэтому я пошел звонить в береговую охрану, — удовлетворенно произнес Леонард.

— И вы остались с Шерри, миссис Хитон?

— Да, и я ее спросила: «Какого черта ты делала в воде в такой ранний час?»

— И что она ответила? — спросил Страйк.

— Сказала, что девчонке хотелось поиграть у воды.

— Я сказал тогда Шелли, — вставил Леонард, — вот для чего нужно слово «нет». Мы видим таких детей здесь каждое лето, чертовски избалованных. У нас своих никогда не было…

— И как я, по-твоему, должна управляться с детьми? У меня с тобой-то дел по горло, ломающим свои чертовы ноги, играя в мини-гольф, — сказала Шелли, вызвав еще больше смешков с дивана. — Мне следовало бы тебе говорить «нет» чаще.

— Ты мне постоянно говоришь «нет», вот почему у нас нет детей, — парировал Леонард, что вызвало взрывы смеха у Джорджа, Джиллиан и Сьюзи и еще один подзатыльник от его ухмыляющейся жены.

— Шерри рассказала вам, что произошло в море? — терпеливо спросил Страйк Шелли.

— Да, она сказала, что малышка зашла слишком глубоко и ушла под воду, сказала, что пыталась дотянуться до нее, но не смогла, поэтому поплыла обратно к берегу. Потом она увидела нас и прибежала.

— И какой вам показалась Шерри? Расстроенной?

— Я думаю, больше напуганной, чем расстроенной, — ответила Шелли.

— Шелли она не понравилась, — пояснил Леонард.

— Ему зато понравилась, то-то он все утро на нее глазел, — сказала Шелли, в то время как массовка на диване хихикнула. — Она говорит мне: «Я чуть не утонула, течение очень сильное». Ищет сочувствия к себе, а тут ребенок мертв.

— Ты всегда твердо настроена против...

— Это не у меня тогда было что-то твердое, Лен, — перебила его Шелли.

Троица на диване взвизгнула от неприличной шутки, и супруги Хитоны бросили торжествующий взгляд на Страйка, как бы говоря, что сомневаются, что его когда-либо так развлекали во время расследования. Челюсть детектива начала болеть от всех этих фальшивых улыбок, которые ему приходилось изображать.

— И она хихикала и все такое, — сказала Шелли Страйку, перекрывая смех остальных. — Я говорю ей, надень свою одежду обратно, нет смысла стоять в таком виде. «О, да», — ответила она и хихикнула.

— Не было такого, — возразил Леонард. — Просто шок.

— Тебя там не было, когда это случилось, — заметила Шелли. — Ты звонил тогда.

— Вам кажется, что она не была искренне расстроена тем, что Дайю утонула, миссис Хитон? — спросил Страйк.

— Ну, она немного поплакала, но если бы на ее месте была я...

— Ты слишком строга к ней, — сказал Леонард Шелли.

— Она наклонилась к Бетти и потрепала ее, — рассказала Шелли. — Это нормально — играть с собакой, когда там тонет маленькая девочка?

— Просто шок, — твердо произнес Леонард.

— Как долго вас не было, мистер Хитон? — спросил Страйк.

— Минут двадцать? Полчаса?

— А быстро прибыла береговая охрана?

— Они появились вскоре после того, как я вернулся на пляж, — ответил Леонард. — Мы видели, как отплывала лодка, видели огни, и полиция прибыла на пляж вскоре после этого.

— Она была чертовски напугана, когда туда приехала полиция, — добавила Шелли.

— Естественно, — заметил Леонард.

— Она сбежала, — сказала Шелли.

— Да не так, — усмехнулся Леонард.

— Она так и сделала, — сказала Шелли. — «Что это там такое?», она отошла, чтобы посмотреть что-то на пляже. Галька или трава, или еще что-то. К тому времени как раз взошло солнце. Это был повод. Копаясь в водорослях она хотела выглядеть занятой, когда они приедут.

— Она никуда не сбегала, — возразил Леонард.

— Комок водорослей что, похож на семилетнюю девочку? Она притворялась перед полицией. «Посмотрите, как я пытаюсь что-нибудь найти». Нет, мне она не понравилась, — сказала Шелли Страйку без всякой необходимости. — Безответственная, правда же? Это была ее вина.

— Что произошло, когда прибыла полиция, вы можете вспомнить? — спросил Страйк.

— Они спросили, как она и маленькая девочка здесь оказались, потому что они не местные, — ответила Шелли.

— Она отвела всех к обшарпанному старому грузовичку, он стоял весь в грязи и соломе на автостоянке, — пояснил Леонард. — Сказала, что они с той фермы, из той церкви, где полно чудаков, по дороге к Эйлмертону.

— Вы тогда знали о Всемирной гуманитарной церкви, не так ли? — спросил Страйк.

— Наши друзья из Фелбригга рассказывали нам об этом месте, — ответила Шелли.

— Чудаки, — повторил Леонард. — Мы стоим на автостоянке, и полиция хочет, чтобы мы все отправились в отделение для дачи показаний. Я говорю: «Нам нужно ехать на похороны». Девушка плакала. Потом старая Мюриэл вышла из кафе посмотреть, что происходит.

— Это Мюриэл Картер, которая видела, как Шерри вела Дайю на пляж?

— Все-то вы знаете, правда? — спросила Шелли, столь же впечатленная скрупулезностью Страйка, как ранее был обескуражен Джордан Рини. — Да, это она. Раньше у нее было кафе на том участке пляжа.

— Вы были с ней знакомы?

— Мы никогда не разговаривали с ней до того, как все это случилось, — сказала Шелли, — но мы общались с ней после этого. Она рассказала полиции, что видела, как Шерри выносила маленькую девочку из грузовика и шла по пляжу. Она подумала, что это странно в это время видеть Шерри с полотенцами и всем таким.

— Мюриэл пришла в свое кафе очень рано, — прокомментировал Страйк. — Должно быть, все это было... во сколько, в пять утра?

— Кофеварка сломалась, — сказал Леонард. — Она и ее муж пытались починить ее до открытия.

— А, понятно, — Страйк сделал пометку.

— Мюриэл сказала, что малышка была сонная, — рассказала Шелли. — Я потом говорила Леонарду: «Значит, она не приставала к ней с просьбой поиграть у воды, это просто предлог». Я тогда подумала, что это Шерри захотелось поплавать, а не той маленькой девочке.

— Успокойся, женщина, — произнес Леонард, прежде чем обратиться к Страйку. — Мюриэл решила, что ребенок был сонный, только потому, что Шерри несла ее на руках. Детям нравится, когда их носят на руках, но это ничего не значит.

— Что насчет того, что всплыло на дознании? — резко спросила Шелли у Леонарда. — Насчет ее умения плавать? Скажи мне, — но прежде чем Леонард успел это сделать, Шелли добавила, — Шерри была чемпионкой по плаванию. Она сказала это на дознании, на скамье подсудимых.

— Чемпионка, — Леонард закатил глаза, — она не была чемпионкой, у нее просто хорошо получалось плавать, когда она была ребенком.

— Она состояла в команде, — Шелли все еще обращалась к Страйку. — Она завоевывала медали.

— И что? — спросил Леонард. — Это преступление, что ли?

— Если бы я была чертовой чемпионкой по плаванию, я бы осталась там, чтобы спасти малышку, а не возвращалась бы обратно на пляж, — твердо заявила Шелли под одобрительный шепот с дивана.

— Не имеет значения, сколько у тебя медалей, против сильного прибрежного течения не попрешь, — теперь Леонард выглядел недовольным.

— Это интересно, — заметил Страйк, и Шелли это явно обрадовало. — Не помните, как на дознании возникла тема об умении Шерри плавать?

— О, я помню, — ответила Шелли, — потому что она пыталась убедить, что это не было безответственно — тащить маленькую девочку в море, потому что она сама была сильной пловчихой. После этого я сказала Лену: «Медали, конечно же, помогают тебе видеть в темноте, правильно?» Медали дают право взять маленькую девочку, которая не умеет плавать, на берег Северного моря, так что ли?

— Значит, в ходе расследования было установлено, что Дайю не умела плавать, так?

— Да, — ответил Леонард. — Ее мать сказала, что она никогда этому не училась.

— Мне не понравилась эта мать, — сказала Шелли. — Выглядела как ведьма.

— Она же была в мантии, да, Шелли? — пропищала Сьюзи с дивана.

— В длинной черной мантии, — подтвердила Шелли, кивая. — Что бы вы сделали, если бы собирались в суд? Оделись бы подобающим образом. Просто проявили уважение.

— Это их религия, — Леонард словно забыл, что только что назвал членов церкви «чудаками». — Вы не сможете запретить людям исповедовать свою религию.

— Если спросить меня, Шерри была единственной, кто хотел поплавать, — сказала Шелли Страйку, проигнорировав замечание мужа. — Девочка была сонной, она не просилась плавать. Это была идея Шерри.

— Ты этого не знаешь, — возразил Леонард.

— Я и не говорю, что знаю, — надменно произнесла Шелли. — Подозреваю.

— Вы можете вспомнить какие-нибудь подробности, которые Шерри рассказывала о своей карьере в плавании? — спросил Страйк. — Название клуба? Где она тренировалась? Я пытаюсь разыскать Шерри, и если бы я мог найти старых товарищей по команде или тренера…

— Погодите, — оживился Леонард.

— Что? — спросила Шелли.

— Возможно, я смог бы помочь.

— Вот как? — скептически переспросила Шелли.

— Потому что после суда я разговаривал с ней. Она плакала на улице. Кто-то из семьи малышки только что поговорил с ней, обругал, наверное. Он как раз довольно быстро уходил, когда я подошел к ней, — Леонард слегка выпятил грудь. — Мне стало жаль ее, и я сказал ей: «Я знаю, ты сделала все, что могла, дорогая». Тебя там не было, ты отходила в туалет, — пояснил Леонард, опережая вопрос Шелли. — Она сказала мне, плача, типа: «Но я могла это остановить» и...

— Погодите, — прервал его Страйк. — Она сказала: «Но я могла это остановить»?

— Да, — ответил Леонард.

— Именно эти слова? «Я могла остановить это», а не «я могла спасти ее»?

Леонард задумался, рассеянно приглаживая несколько прядей седеющих волос, которые так плохо скрывали его лысину.

— Да, это было «Я могла это остановить», — повторил он.

— Ты не можешь помнить точные слова, по крайней мере, после стольких лет, — презрительно произнесла Шелли.

— Замолчи, женщина, — сказал Леонард во второй раз, больше не улыбаясь. — Я помню, и я скажу тебе почему, потому что я сказал ей в ответ: «Ничто на земле не остановит течение». Вот что я сказал. А потом она сказала: «Я, наверное, никогда больше не буду плавать» или что-то в этом роде, а я сказал: «Это просто глупо, после всех этих медалей», и она вроде как рассмеялась...

— Рассмеялась! — возмущенно воскликнула Шелли. — Рассмеялась, а тут ребенок умер!

— ...и она начала немного рассказывать мне о том, что она выиграла, а потом ты нарисовалась, — сказал Леонард Шелли, — и заявила, что нам нужно вернуться к Бетти, так что мы ушли. Но я знаю, что она тренировалась в бассейне под открытым небом, потому что...

— Наверное, потому, что ты снова начал представлять ее в нижнем белье, — вставила Шелли, глядя на свою аудиторию, но никто не хихикнул: теперь все были заинтересованы историей Леонарда.

— ...потому что она сказала, что тренировалась в общественном открытом бассейне. Я помню это. Ты всегда была строга к этой девчонке, — заметил он, искоса поглядывая на жену. — Она не так плоха, как ты считаешь.

— Это была ее вина, — неумолимо заявила Шелли под одобрительный шепот двух женщин на диване. — Чертовски глупо было брать ребенка, который не умеет плавать, на пляж в такое время ранним утром. Я поговорила с тетей малышки в туалете, — добавила она, возможно, чтобы сравнять счет между собой и Леонардом, который только что вызвал такой большой интерес у Страйка, — и она согласилась с тем, что вина лежит на Шерри, и поблагодарила меня и Леонарда за то, что мы сделали, вызвали береговую охрану и все такое, и она сказала, что это было облегчением, что все закончилось. Явно богатая женщина, — рассудительно добавила Шелли, — но очень милая.

— Почти все, осталось задать еще несколько вопросов, — произнес Страйк, просматривая свои записи, чтобы убедиться, что он ничего не пропустил. — Кто-нибудь из вас видел кого-нибудь еще на пляже до того, как туда приехала полиция?

— Нет, там не было... — начала Шелли, но Леонард перебил ее.

— Был. Там был какой-то бегун.

— О, да, был, — неохотно согласилась Шелли. — Но он тут совсем ни при чем.

— Когда вы его видели? — спросил Страйк.

— Он пробежал мимо нас, — сказал Леонард. — Вскоре после того, как мы оказались на пляже.

— Бежал к тому месту, где вы встретили Шерри, или уже от него? — спросил Страйк.

— От него, — ответил Леонард.

— Вы можете вспомнить, как он выглядел?

— Большой парень, я бы сказал, — сказал Леонард, — но было темно.

— И он просто тренировался? Бежал, и ничего с собой у него не было?

— Нет, у него ничего не было с собой, — сказал Леонард.

— Помните ли вы, учитывая время, он пробегал мимо Шерри и Дайю, когда они все еще были на пляже? Или он пробегал после того, как они вошли в воду?

Хитоны посмотрели друг на друга.

— После, — ответил Леонард. — Не прошло и пяти минут после того, как мы его увидели, и тут она с криком выскочила со стороны моря.

Страйк сделал пометку, затем спросил:

— Вы видели или слышали какие-нибудь лодки в этом районе — я имею в виду, до того, как прибыла береговая охрана?

Супруги Хитоны покачали головами.

— И когда вы туда приехали, фургон был пуст?

— Да, пустой и запертый, — сказал Леонард.

— А долго береговая охрана искала тело, вы не знаете?

— О, они искали целых несколько дней, — ответил Леонард.

— На дознании сказали, что ее, должно быть, отнесло вниз по течению, и она где-то застряла, — объяснила Шелли. — На самом деле ужасно, — она погладила уши своей крошечной собачки. — Когда об этом думаешь... Бедная маленькая девочка.

— И последнее, — сказал Страйк, — вы случайно не помните другого утопленника на пляже в далеком 1988 году? У женщины случился припадок в воде, недалеко от берега.

— О, минуточку, — пропищал хриплый Джордж с дивана. — Восемьдесят восьмой? Я помню. Я был там!

Все его спутники удивленно оглянулись на него.

— Да, — взволнованно произнес Джордж, — если это та, о ком я говорю, то с ней тоже была маленькая девочка!

— Звучит похоже, — сказал Страйк. — Утонувшая женщина была там со своим мужем и дочерью. Вы видели, что произошло?

— Я видел парня с длинными волосами, который бежал в море, а потом он и еще один парень тащили ее по пляжу. Маленькая девочка плакала и визжала. Неприятная история. Первый мужчина делал ей искусственное дыхание, пока не приехала «скорая», но, как потом рассказывали, это не помогло, она умерла. Это было в газете. Эпилептический приступ. Ужасная история.

— Какое это имеет отношение к нашей маленькой девочке? — спросила любопытная Шелли.

— Мужчина, чья жена умерла от припадка в воде, был отчимом Дайю, — ответил Страйк.

— Нет! — хором воскликнули Шелли и Сьюзи.

— Да, — Страйк закрыл блокнот.

— Забавное совпадение, — произнесла Шелли с широко раскрытыми глазами.

— Вот уже действительно, — согласился Страйк. — Ну, я думаю, это все. Вы мне очень помогли, спасибо. Не могли бы вы показать мне дорогу к тому участку пляжа, где вы встретили Шерри?

— Прямо по нашей дороге, потом налево, — Леонард указал пальцем. — Вы не пропустите, старое кафе и автостоянка все еще там.

— А где?.. — начал Страйк, поворачиваясь к Джорджу, но тот предвосхитил вопрос.

— На том же месте, — ответил он, и три женщины ахнули. — Точно в том же месте.

63

Человек целиком пребывает в своей неподвижности. Здесь имеется в виду лишь временная, преходящая ситуация, лишь один абстрагированный момент.

Его сердце невесело.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Страйку потребовалось еще минут двадцать, чтобы отделаться от Хитонов и их друзей, но он сделал это настолько тактично и мило, насколько мог, на случай, если ему понадобится поговорить с ними снова. Оказавшись на улице, он с облегчением расслабил мышцы лица, дошел до конца Гарден-стрит и вышел на эспланаду.

Небо было равномерно серым, с одним посеребренным пятном там, где пыталось пробиться солнце. Прогуливаясь по высокой набережной, Страйк вытащил из кармана свой вейп. Несмотря на то, что он так сильно похудел за последний год, конец его культи болел, а мышцы правого бедра были напряжены. Наконец он заметил небольшой ряд лотков, торгующих кофе, бургерами и пляжными игрушками, рядом с которыми была небольшая автостоянка.

Значит, это было то самое место, где двадцать лет назад Шерри Гиттинс припарковала старый фермерский грузовик и пошла с Дайю к морю.

Соленый бриз защипал усталые глаза Страйка, когда он облокотился на перила и, прищурившись, посмотрел вниз, на пляж. Несмотря на неблагоприятную погоду, люди все еще прогуливались по серовато-коричневому песку, усыпанному округлыми камнями, подобным тем, что украшали стены домов в городе. Несколько чаек сидели на изъеденных морем валунах, похожих на большие утесы. Страйк не видел ни водорослей, ни ракушек, не было видно и никаких развевающихся предупреждающих флагов. Море казалось спокойным, и его соленый запах вкупе со знакомым ритмичным звуком прилива и отлива волн усиливали подспудную меланхолию, которую он изо всех сил старался подавить.

«Соберись».

Здесь с разницей в семь лет произошло два случая утопления людей, связанных с Джонатаном Уэйсом. Что сказала рыдающая Шерри Леонарду Хитону? «Я могла остановить это». Не «Я могла остановить ее», а «Я могла остановить это». Что значит «это»? Заговор, о котором написал Кевин Пёрбрайт на стене своей спальни? И если так, то чей?

От внимания Страйка не ускользнуло, что, хотя три свидетеля видели, как Шерри и Дайю уезжали с фермы Чапмена, а еще один наблюдал, как Шерри несла Дайю вниз по пляжу, никто не мог толком сказать, что на самом деле произошло, когда девочки наконец добрались до пляжа. Ни Хитоны, ни пробежавший мимо них человек (который не фигурировал ни в каких сообщениях прессы) ничего не могли рассказать по этому поводу. На тот критический отрезок времени, в течение которого Дайю исчезла навсегда, имелись только неподтвержденные слова Шерри Гиттинс и мифы, которые были сплетены вокруг Утонувшего пророка.

Была еще ночь, когда они добрались до пляжа, рассуждал Страйк, глядя вниз на усыпанный камнями берег. Могла ли Шерри тайно договориться с кем-нибудь о встрече здесь? Она была очень сильной пловчихой: было ли это частью плана? Возможно ли, что Дайю цеплялась за плечи Шерри, когда та плыла по черной воде к некой лодке, в которой их кто-то ждал? Неужели этот человек похитил Дайю, возможно, убил ее и похоронил в другом месте, пока Шерри уплыла обратно к берегу и разыгрывала трагедию случайного утопления? И возможно ли, что Дайю все еще жива и носит другое имя? В конце концов, некоторые похищенные дети не были убиты, а содержались в плену или воспитывались семьями, не связанными с ними кровными узами.

Или, возможно, Шерри несла Дайю на пляж, потому что в какой-то момент во время путешествия ребенка накачали наркотиками? Должно быть, она была жива и бодра, покидая ферму Чапмена, учитывая, что она помахала людям, которые видели, как проезжал фургон. Могла ли Шерри по дороге дать Дайю напиток с наркотиком? «Была ночь, когда всем детям дали напитки, в которые, как я теперь думаю, были подмешаны наркотики», — написал Кевин Пёрбрайт. Дайю утонула не потому, что неразумно зашла на глубину, а потому, что была едва в сознании, пока Шерри держала ее на поверхности? В этом случае потребовалось ли мастерство Шерри в плавании, чтобы затащить тело на глубину в надежде, что оно будет навсегда потеряно, чтобы никто никогда не смог провести вскрытие?

Или истина лежала между этими двумя теориями? Тело перетащили на лодку, где к нему можно было привязать груз и выбросить там, где береговая охрана и не подумала бы искать, потому что сильное течение должно было унести Дайю в совершенно другом направлении? Тем не менее, если бы лодка была пришвартована под покровом ночи у пляжа, было бы исключительной удачей избежать внимания береговой охраны: времени было мало, и только мощное судно успело бы вовремя уплыть оттуда, но в этом случае Хитоны наверняка услышали бы в тишине рассвета шум мотора лодки, плывущей по морю.

Существовала, конечно, еще одна возможность: два обыкновенных несчастных случая произошли в одном и том же месте с разницей в семь лет — по случайному совпадению.

Кромера хладные воды уже роют могилу ей —

Повержена она

Страйк уставился на безмерную массу воды, гадая, там ли останки Дайю. Возможно, ее кости давно обглоданы дочиста, запутались в порванной рыболовной сети, ее череп мягко перекатывался по морскому дну, когда волны накатывались далеко наверху. В таком случае «Я могла остановить это» означало бы «Я могла остановить это и не подчиниться ее требованию поехать на море» или «Я могла остановиться и не делать все, что она мне велела».

«Ерунда какая».

«Ладно, — спорил он сам с собой, — где доказательства того, что это не было совпадением?»

«Общий знаменатель. Джонатан Уэйс».

«Это не доказательство. Это часть совпадения».

В конце концов, если Уэйс спланировал убийство своей падчерицы, чтобы прибрать к рукам четверть миллиона фунтов стерлингов, которые Дайю стоила мертвой, зачем поручать Шерри отвезти ее точно в то же место, где погибла его первая жена?

Потому что убийцы, как правило, люди привычки? Потому что, успешно убив однажды, они с тех пор придерживались одного и того же образа действий? Мог ли Уэйс планировать наглый двойной блеф перед полицией? «Если бы я собирался утопить ее, зачем бы мне делать это там?» Мог ли Уэйс быть настолько самонадеян, чтобы полагать, что он может очаровать всех и заставить поверить, что все это было ужасной прихотью судьбы?

Кроме того, в этой теории тоже была загвоздка: смерть первой миссис Уэйс действительно была несчастным случаем. Показания Джорджа подтверждены словами Эбигейл: Уэйса не было в воде, когда тонула его жена, и он делал все возможное, чтобы спасти ее. Если только… наблюдая, как волны разбиваются о скалы внизу, Страйк задавался вопросом, возможно ли спровоцировать у кого-нибудь эпилептический припадок. Он вытащил из кармана записную книжку и написал себе напоминание разобраться с этим. Затем он снова посмотрел на море, откладывая момент, когда ему снова придется идти пешком, и думая о Шерри Гиттинс.

Девушка, которая средь бела дня так глупо отвезла своего вороватого бойфренда с ножом в аптеку спустя всего несколько лет и которая была достаточно болтлива, чтобы выпалить Леонарду Хитону «Я могла это остановить» у здания коронерского суда, не была организатором этого. Нет, если исчезновение Дайю было спланировано, Страйк был уверен, что Шерри была скорее инструментом, чем автором заговора.

В животе у него громко заурчало. Он устал, проголодался, и его нога все еще болела. Меньше всего ему хотелось возвращаться в Лондон этим вечером. Неохотно отвернувшись от моря, он пошел обратно тем же путем и, свернув на Гарден-стрит, заметил огромный и довольно уродливый отель из красного кирпича, выходящий фасадом на пирс. Соблазн снять там номер усилился при виде паба «Королевская голова» с мощеным пивным садом^74, расположенного на Хай-стрит слева от него. Задний вход из сада в отель «Де Пари» из красного кирпича (при чем тут Париж?) расположенный прямо напротив пивного сада, манил к себе.

«К черту».

Он объяснил бы свою ночевку в отеле придирчивому бухгалтеру агентства задержкой в ходе расследования. В «Королевской голове» он просмотрел меню на стойке бара, прежде чем заказать пинту пива «Дум-бар» и бургер с жареной картошкой, оправдывая себя тем, что семь предыдущих дней придерживался правильного диетического питания.

В пивном саду было влажно и пустынно, что устраивало Страйка, потому что он хотел подумать. Устроившись за столом со своим вейпом, он достал мобильный и вернулся к работе. Поискав открытые бассейны поблизости от дома детства Шерри, он нашел один в Херн-Хилле. Не забывая о том, что ее юношеская карьера в плавании началась под именем Карин Мейкпис, которое ей дали при рождении, Страйк продолжал гуглить и, наконец, на четвертой странице результатов поиска нашел то, что искал: старую фотографию команды пловцов, состоящей как из мальчиков, так и из девочек, размещенную в Фейсбуке женщиной по имени Сара-Джейн Барнетт.

В центре снимка была девочка лет одиннадцати-двенадцати, в чьем пухлом личике Страйк узнал жеманную улыбку подростка, позже известного как Шерри Гиттинс. Под фотографией Сара-Джейн написала:

Счастливые воспоминания о старом добром общественном бассейне в Брокуэлле! О, хотелось бы снова быть в такой форме, но это намного легче, когда тебе 12! Слева направо: Джон Кёртис (по которому мы все с ума сходили!!!), Тэмзин Коуч, Стюарт Уайтли, Кэрри Мейкпис, ваша покорная слуга, Келли Пауэрс и Рис Саммерс.

Страйк открыл страницу Кэрри Кёртис Вудс в Фейсбуке, которая все еще не приняла его запрос. Однако теперь он знал, что Шерри когда-то тоже звали Кэрри, и, что еще лучше, теперь он знал причину, по которой она могла бы выбрать псевдоним «Кёртис»: в память о детской влюбленности.

Покончив с бургером, картошкой фри и пинтой пива, Страйк прогулялся до автостоянки, чтобы забрать хранившийся в багажнике своей машины на случай непредвиденных ночевок небольшой рюкзак с зубной пастой и щеткой, чистым нижним бельем и зарядным устройством для своего телефона, затем вернулся в отель «Де Пари».

Он мог бы предсказать интерьер по внешнему виду: в высоких арках, хрустальных люстрах и широкой лестнице вестибюля чувствовалось величие, но пробковая доска объявлений, на которой вывесили ламинированный листок бумаги с историей отеля, напоминала хостел для молодежи. Неспособный, как всегда, оставить свой вопрос без ответа, Страйк присмотрелся внимательнее и узнал, что отель был основан человеком, семья которого бежала из Франции во время революции.

Как он и надеялся, ему удалось снять одноместный номер, но — как безошибочно можно было догадаться в летний сезон — вид из окна открывался не на море, а на крыши Кромера. Сознательно ища какие-то плюсы, он отметил, что в комнате было чисто, а кровать казалась удобной. И все же теперь, когда в комнате его окружила та же мягкая желто-красная цветовая гамма, что и в вестибюле, он почувствовал приступ клаустрофобии, которая, как он знал, была совершенно безосновательна. В детстве и в армии он спал в машинах, в установленных на голой земле палатках, в сквотах, в том чертовом ужасном сарае на ферме Чапмена и на многоэтажной автостоянке в Анголе: у него не было причин жаловаться на этот вполне приличный гостиничный номер.

Но когда он повесил куртку и огляделся, чтобы понять — что можно использовать в качестве опоры по пути от кровати до ванной комнаты, когда следующим утром ему нужно будет передвигаться на одной ноге, депрессия, с которой он боролся весь день, навалилась на него. Он упал на кровать, провел рукой по лицу, не в силах больше не думать о двух причинах своего плохого настроения: Шарлотте и Робин.

Страйк презирал жалость к себе. Он был свидетелем настоящей бедности, травм и лишений как в армии, так и во время своей карьеры детектива, и он верил в то, что нужно радоваться тому, что имеешь. Тем не менее полуночные угрозы Шарлотты не давали ему покоя. Если бы она выполнила их, последствия были бы не из приятных. Интерес прессы был достаточно высок, чтобы понять, насколько серьезную угрозу это представляло для его бизнеса, который вдобавок ему сейчас приходилось защищать от попытки саботажа со стороны Паттерсона. Он надеялся, что ему больше никогда не придется покидать свой офис или терять клиентов, которым нужен был сыщик, о котором никто не знает, а не знаменитость поневоле, и уж тем более не тот, кого подозревают в насилии над женщиной.

Он снова достал телефон и набрал в Гугле свое имя вместе с именем Шарлотты.

Нашлось несколько страниц, в основном старые газетные статьи, в которых вскользь упоминались их отношения, включая свежие публикации о ее нападении на Лэндона Дормера. Значит, она еще не заговорила. Несомненно, он бы сразу узнал об этом, если бы она это сделала: услужливые друзья написали бы ему о своем возмущении, так всегда делают люди, читая плохие новости и думая, что этим помогают.

Он зевнул, поставил мобильный телефон на зарядку и, хотя было еще рано, пошел в душ, прежде чем лечь спать. Он надеялся, что горячая вода улучшит его настроение, но, намыливаясь, поймал себя на том, что его мысли возвращаются к Робин, что не принесло никакого утешения. Во время двух других недавних расследований они вместе посещали приморские города: в Стегнессе ели картошку фри, а в Уитстабле ночевали в соседних номерах.

Особенно ему запомнился ужин в отеле в тот вечер, когда он расстался со своей последней девушкой, а Робин еще не отправилась на первое свидание с Райаном Мёрфи. На Робин, по его воспоминаниям, была голубая рубашка. Они пили вино «Риоха» и смеялись, а на верхнем этаже их ждали два расположенных рядом гостиничных номера. Все, как ему казалось, было благоприятно: вино, вид на море, они оба одиноки, поблизости никого, кто мог бы помешать, и что же он предпринял? Ничего. Если бы он сказал ей, что его отношения с Мэдлин — короткие, неудовлетворительные и предпринятые исключительно для того, чтобы отвлечь себя от возникшего столь не кстати влечения к своей коллеге, — закончились, это могло бы спровоцировать разговор, который затронул бы чувства Робин, но вместо этого он сохранил свою обычную сдержанность, решив не портить их дружбу и деловое партнерство, но в то же время боясь отказа. Его единственная, да и то сорванная, неудачная попытка пьяного поцелуя с Робин возле отеля «Ритц» в день ее тридцатилетия была встречена таким выражением ужаса, что это не могло изгладиться из его памяти.

Обнаженный, он вернулся в спальню, чтобы снять свой протез. Когда нога неохотно рассталась с гелевой прокладкой на конце культи, он прислушался к крикам кружащих в закатном небе чаек, жалея о том, что в тот вечер в Уитстабле ничего не сказал Робин, потому что, сделай он это, возможно, он не чувствовал бы сейчас себя таким невыносимо несчастным и не возлагал бы все свои надежды на то, что однажды Райан Мёрфи поддастся искушению выпить порцию алкоголя.

64

Сильная черта на третьем месте. Свет поражен на южной охоте. Нельзя болеть о стойкости.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Проснувшись на следующее утро, Страйк на мгновение растерялся, не понимая, где он находится. Ему снилось, что они с Робин сидят в ее старом «лендровере» и травят байки о том, как они несколько раз тонули во сне.

Спросонья он потянулся к своему мобильному, чтобы отключить будильник, и сразу увидел, что за последние полчаса пришло семь сообщений: от Пат, Люси, Пруденс, Штыря, Илсы, Дэйва Полворта и журналиста Фергюса Робертсона. С содроганием он открыл сообщение Пат:

Только что звонила ее сестра. Я сказала, что тебя здесь нет. Надеюсь, с тобой все в порядке.

Следующим Страйк открыл сообщение от Люси:

Стик, мне так жаль, я только что увидела. Это ужасно. Я не знаю, что еще сказать. Надеюсь, с тобой все в порядке. Целую.

Охваченный дурным предчувствием, Страйк поудобнее устроился в постели и открыл сообщение от Фергюса Робертсона:

В отделе новостей меня спрашивают, есть ли у тебя комментарий. Возможно, было бы разумно дать им что-нибудь, чтобы они отстали. Не знаю, в курсе ли ты, но ходят слухи, что она оставила записку.

Чувствуя, как неприятно быстро бьется сердце, Страйк открыл браузер своего телефона и ввел имя Шарлотты.

«Смерть светской львицы: Шарлотта Кэмпбелл найдена мертвой»

«Бывшая “оторва” Шарлотта Кэмпбелл найдена домработницей мертвой»

«Шарлотта Кэмпбелл умерла после выдвижения обвинений в нападении»

Он уставился на заголовки, не в силах осознать то, что видел. Затем он открыл ссылку на последнюю статью.

Шарлотта Кэмпбелл, модель и светская львица, покончила с собой в возрасте 41 года, подтвердил адвокат ее семьи в пятницу вечером. В заявлении, опубликованном в «Таймс», мать и сестра Кэмпбелл сказали:

«Наша любимая Шарлотта покончила с собой в четверг вечером. Шарлотта испытывала значительный стресс после необоснованного обвинения в нападении и последующего преследования со стороны прессы. Мы просим о конфиденциальности в это очень трудное время, особенно для обожаемых маленьких детей Шарлотты».

«Мы потеряли самую милую, самую умную, самую оригинальную женщину, которую кто-либо из нас знал, — сказал сводный брат Кэмпбелл, актер Саша Легард, в отдельном заявлении. — Я просто один из убитых горем людей, которые любили ее, и изо всех сил пытаюсь осознать тот факт, что мы никогда больше не услышим ее смеха. “Смерть на нее напала, как мороз нежданный, что нежнейший из цветков до времени на поле побивает”75».

Младшая дочь телеведущего сэра Энтони Кэмпбелла и модели Тары Клермонт, Кэмпбелл вышла замуж за Джейго Росса, виконта Кроя, в 2011 году. До развода в прошлом году у пары родились близнецы. До замужества она долгое время была подругой частного детектива Корморана Страйка, старшего сына рок-звезды Джонни Рокби. Совсем недавно Кэмпбелл начала встречаться с Лэндоном Дормером, американским миллиардером, наследником гостиничной империи «Дормер», но отношения закончились десять дней назад арестом Кэмпбелл по обвинению в нападении. Друзья Дормера утверждают, что ему пришлось наложить швы на лицо после ссоры в квартире Дормера в Фицровии.

Кэмпбелл, которая впервые попала в новости, когда сбежала из Челтнемского женского колледжа в возрасте 14 лет, получила степень по классической литературе в Оксфорде, прежде чем стать постоянной героиней светской хроники Лондона. Описанная журналом «Вог» как «эмоциональная и завораживающая», она периодически работала моделью и модным критиком, а в 90-е и 00-е годы провела некоторое время в центре реабилитации. В 2014 году она была госпитализирована в скандально известную частную психиатрическую клинику «Саймондс Хауз» после того, что позже было определено как случайная передозировка.

Сообщается, что тело Кэмпбелл было обнаружено домработницей вчера утром в ее квартире в Мейфэр.

Кровь застучала у Страйка в ушах. Он медленно прокрутил статью назад. К статье прилагались две фотографии: на первой Шарлотта была изображена в академической мантии рядом со своими родителями в день окончания учебы в Оксфорде в девяностых годах. Страйк вспомнил, что видел эту фотографию в прессе, когда служил в Германии в военной полиции. Без ведома сэра Энтони и его жены Тары, которые оба терпеть не могли Страйка, он и Шарлотта уже возобновили свои отношения, находясь на расстоянии друг от друга. На втором снимке Шарлотта улыбалась в камеру, на ее шее — тяжелое колье, усыпанное изумрудами. Это было фото для рекламной кампании ювелирной коллекции, и в его оцепеневшем мозгу промелькнула неуместная мысль о том, что дизайнер этой коллекции, с которой он недолго встречался, наверняка рада, что была использована эта фотография.

— Черт, — пробормотал он, приподнимаясь на подушках. — Черт.

Шок боролся с тяжелым чувством абсолютной неизбежности. Последняя партия была сыграна, и Шарлотта проиграла, ей больше нечего было ставить и негде было получить кредит. Должно быть, она сделала это сразу после того, как позвонила ему. Было ли одно из удаленных им из голосовой почты сообщений недвусмысленным намеком о ее намерениях? После угрозы пойти к Робин и рассказать ей, кем на самом деле был Страйк, Шарлотта сломалась и умоляла его связаться с ней еще раз? Угрожала ли она (как делала много раз раньше) покончить с собой, если он не даст ей того, что она хотела?

Страйк машинально открыл другие сообщения, которые ему прислали. Он мог бы предсказать их все, кроме Дэйва Полворта. Дэйв всегда ненавидел Шарлотту и часто говорил Страйку, что он дурак, раз продолжает возвращаться к ней.

«Ни фига себе, охереть легче, Диди…»

Это были те же самые слова, которые Полворт произнес при первом посещении Страйка в военном госпитале «Селли-Оук» после того, как Страйк потерял половину ноги.

Страйк отложил телефон, не ответив ни на одно сообщение, опустил свои полторы ноги с кровати и поплелся в ванную, держась для равновесия за стену и дверной косяк. Среди множества овладевших им эмоций было ужасное эхо того дня, когда он узнал о смерти своей матери. Каким бы убитым горем он ни был, бремя беспокойства и страха, которое он нес с собой мертвым грузом на протяжении всего второго брака Леды с жестоким, непостоянным, употребляющим наркотики мужем младше нее, спало: ему больше никогда не нужно будет бояться услышать ужасные новости, потому что новости пришли. Похожий, постыдный след облегчения теперь смешивался с его противоречивыми эмоциями: худшее случилось, так что ему больше не нужно бояться худшего.

Опорожнив мочевой пузырь и почистив зубы, он оделся и закрепил протез, совершенно забыв о завтраке. Он выписался из отеля, настолько сбитый с толку, что не смог бы с уверенностью сказать, какого пола был сотрудник на ресепшене.

Мог ли он предотвратить это? Да, вероятно, но какой ценой? Постоянный контакт, растущие требования и мольбы воссоединиться с женщиной, которая жила пристрастившись, как наркоман, к ощущению собственной боли. Он уже давно оставил надежду на какие-либо реальные перемены в Шарлотте из-за ее непреклонного отказа от любой помощи, кроме выпивки, таблеток и Корморана Страйка.

Он выехал из заливаемого дождем Кромера, думая о противоречивой, раздробленной семье Шарлотты, в которой было полно приемных родителей, сводных братьев и сестер, раздираемых враждой и зависимостями. «Наша любимая Шарлотта…»

Страйк проехал мимо фермы Чапмена. Он взглянул налево и снова заметил ту странную башню на горизонте. Повинуясь внезапному порыву, он свернул налево. Он собирался выяснить, чем на самом деле была эта башня.

«Зачем это сейчас? — произнес сердитый голос Шарлотты у него в голове. — Какое это имеет значение?»

«Это важно для меня», — мысленно ответил Страйк.

С тех пор, как он себя помнил, его единственным неизменным убежищем и развлечением в трудные времена было распутывать загадки, пытаться навести порядок в хаотичном мире, раскрывать тайны, утолять свой постоянный зуд поиска истины. Выяснение того, чем на самом деле была эта башня, не имело никакого отношения к Шарлотте, и все же — имело к ней самое непосредственное отношение. Он больше не был маленьким мальчиком, которому смутно угрожала сторожевая башня, хотя поблизости было гораздо больше поводов для беспокойства, когда его мать скрылась из виду в лесу, а вокруг него были хищники. И он уже не был тем девятнадцатилетним парнем, который влюбился в самую красивую студентку Оксфорда, слишком ослепленный и обезоруженный тем, что она, казалось, отвечала ему взаимностью, чтобы ясно видеть ее. Если он сегодня больше ничего не сделает, то развеет хотя бы тайну башни, которая сохранилась в его памяти как символ одного из худших периодов его жизни.

Ему потребовалось всего несколько минут, чтобы добраться на «БМВ» до вершины холма, и вот оно: церковь, какой она должна быть — очень старая норфолкская церковь, декорированная галькой, как и многие здания, мимо которых он проезжал в Кромере.

Он вышел из машины. Вывеска у входа на маленькое кладбище подсказала ему, что это церковь Святого Иоанна Крестителя. Движимый порывами, которых он до конца не понимал, он прошел через ворота и обнаружил, что пытается открыть дверь церкви. Он ожидал, что она будет заперта, но дверь открылась.

Маленькое, с белыми стенами, помещение было пустым. Шаги Страйка отдавались эхом, когда он шел по проходу, не сводя глаз с безыскусного золотого креста на алтаре. Затем он сел на одну из жестких деревянных скамей.

Он не верил в Бога, но некоторые из людей, которых он любил и которыми восхищался, верили. Его тетя Джоан отличалась непоколебимой верой, и ее вера в определенные формы и структуры резко контрастировала с презрением его матери к границам и любой форме респектабельности маленького городка. Джоан заставляла Страйка и Люси ходить в воскресную школу во время их каникул в Сент-Мозе, и эти занятия в детстве наводили на него скуку и угнетали, но воспоминания об этих уроках были странно приятны, когда он сидел на жесткой скамье: насколько приятнее был побег на пляж после этого? Насколько приятнее были выдуманные игры, в которые играли они с Люси, освободившись от утомительных, навязанных ему занятий, пока Тед и Джоан принимали причастие? Возможно, смутно подумал он, немного скуки — это не так уж плохо для детей.

Шаги за спиной Страйка заставили его оглянуться.

— Доброе утро, — сказал вошедший мужчина средних лет с длинным бледным лицом и кроткими, как у овцы, глазами. Его брюки были застегнуты велосипедными зажимами, которых Страйк не видел уже много лет.

— Доброе утро, — отозвался детектив.

— Все в порядке?

Страйк подумал, был ли этот человек настоятелем. На нем не было белого воротника, но, конечно, сегодня было не воскресенье. «Как ты можешь думать об этом сейчас, почему тебя волнует его воротник, откуда эта мания все выяснять?»

— Одна моя знакомая только что умерла.

— Мне очень жаль это слышать, — произнес мужчина с такой очевидной искренностью, что Страйк добавил, словно желая утешить незнакомца:

— Она долгое время была нездорова.

— А, — сказал мужчина. — И все же.

— Да, — ответил Страйк.

— Я оставлю вас, — теперь голос мужчины звучал приглушенно, и он проследовал по проходу и скрылся из виду, направляясь, как предположил Страйк, в ризницу, вероятно, чтобы Страйк мог спокойно помолиться. Он действительно закрыл глаза, хотя и не для того, чтобы поговорить с Богом. Он знал, что сказала бы ему сейчас Шарлотта, если бы была здесь.

«Теперь меня нет в твоей жизни, Блюи. Ты должен быть рад».

«Я не хотел твоей смерти», — мысленно ответил он.

«Но ты знал, что ты единственный, кто может спасти меня. Я говорила тебе, Блюи».

«Ты не можешь заставить вернуться кого-то, угрожая покончить с собой, если он ушел. Это неправильно. У тебя были дети. Ты должна была остаться в живых ради них».

«А, ладно, — он мог представить себе ее холодную улыбку. — Что ж, если ты хочешь, сформулируй это так. Я мертва. Я не могу поспорить».

«Не играй со мной в эту игру. — Его гнев нарастал, как будто она действительно была здесь, в этой безмолвной церкви. — Я дал тебе все, что мог дать. Я мирился с дерьмом, с которым больше никогда не смирюсь».

«Робин — святая, не так ли? Как скучно, — сказала Шарлотта, теперь ухмыляясь ему. — Раньше тебе нравились задачи посложнее».

«Она святая не больше, чем я, но она хороший человек».

И теперь, помимо гнева, он почувствовал, что на глаза наворачиваются слезы.

«Для разнообразия мне нужен хороший человек, Шарлотта. Меня тошнит от грязи, беспорядка и истерик. Я хочу чего-то другого».

«Стала бы Робин убивать себя из-за тебя?»

«Конечно, она бы этого не сделала. Она более разумная, черт возьми».

«После всего, что у нас было, всего, чем мы делились, ты хочешь кого-то разумного? Тот Корморан, которого я знала, рассмеялся бы при мысли о том, что ему нужен кто-то разумный. Разве ты не помнишь? — “Солнце зайдет и взойдет, день наш промчится, и вечный мрак ночи ляжет на жадные к прелестям очи. Дай мне скорей поцелуй”76...»

«Я был гребаным испорченным ребенком, когда цитировал это тебе. Я больше не тот, кем был. Но я все равно предпочел бы, чтобы ты жила и была счастлива».

«Я никогда не была счастлива, — ответила Шарлотта, которая иногда была жестоко честна, когда больше ничего не помогало, и очередная ужасная сцена изматывала их обоих. — Иногда меня что-то забавляло. Но я никогда не была счастлива».

«Да, я знаю».

И он вторил словам доброго человека с велосипедными зажимами на брюках.

«И все же».

Он снова открыл свои влажные глаза и уставился на крест на алтаре. Он мог не верить, но, тем не менее, крест что-то значил для него. Он символизировал Теда и Джоан, порядок и стабильность, но также и все непознаваемое и неразрешимое, человеческую тягу к смыслу в хаосе и надежду на что-то за пределами мира боли и бесконечной борьбы. Некоторые тайны были вечными и неразрешимыми для человека, и в принятии этого, в признании этого было облегчение. Смерть, любовь, бесконечная сложность человеческой натуры: только дурак будет утверждать, что полностью понимает кого-либо.

И когда он сидел в этой скромной старой церкви с круглой башней, которая теряла свой зловещий вид при ближайшем рассмотрении, он оглянулся на подростка, оставившего Леду и ее опасную наивность только для того, чтобы влюбиться в Шарлотту и ее не менее опасную утонченность, и впервые окончательно понял, что он больше не был тем человеком, который жаждал чего-то подобного. Он простил подростка, который преследовал разрушительную силу, потому что думал, что сможет укротить ее и тем самым исправить Вселенную, сделать все понятным и безопасным. В конце концов, он не так уж сильно отличался от Люси. Они оба намеревались переделать свои миры, просто делали это совершенно по-разному. Если ему повезет, у него впереди была половина жизни, чтобы прожить ее заново, и пришло время отказаться от вещей гораздо более вредных, чем курение и картошка фри, время признаться себе, что он должен искать что-то новое, в противоположность тому, что было вредным, но знакомым.

Снова появился добродушный мужчина с кротким взглядом, как у овцы. Направляясь обратно по проходу, он неуверенно остановился рядом со Страйком:

— Надеюсь, вы нашли то, что вам было нужно.

— Да, — сказал Страйк. — Спасибо вам.

ЧАСТЬ V

Куй. Разлад

Верхняя триграмма — огонь, нижняя — водоем.

Разлад и одиночество. Если встретишь великого мужа и если связь с ним будет правдивой, то хотя это и ужасное положение, хулы не будет.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

65

Каждая сильная черта имеет в себе самой заложенные тенденции превратиться в слабую, и наоборот. Женщина потеряет занавеси на колеснице, все ближе к хаосу.

«И цзин, или Книга перемен»

Страйк не видел причин в своем следующем письме сообщать Робин ни о самоубийстве Шарлотты, ни о своем посещении церкви Святого Иоанна Крестителя, поэтому она узнала только, что он был в Кромере, чтобы побеседовать с Хитонами. Узнав, что ее напарник проезжал в километре от фермы Чапмена по пути к побережью, Робин почувствовала себя еще более одинокой. Она тоже вспомнила два приморских городка, которые они посетили вместе в ходе предыдущих расследований, особенно ужин в Уитстабле: белые кораллы на каминных полках на фоне сланцевых стен и смеющегося Страйка на фоне окна, через которое было видно море цвета индиго в угасающем свете заката. К счастью, усталость Робин помогла ей не возвращаться к вызванным этими воспоминаниями чувствам или анализировать их.

Она трижды перечитала его отчет о встрече с Хитонами при свете фонарика, желая быть абсолютно уверенной, что запомнила все, прежде чем порвать его. Теперь, еще более преисполненная решимости узнать как можно больше о смерти Дайю, Робин решила возобновить свои попытки наладить общение с Эмили Пёрбрайт. Но запланировать это было легче, чем выполнить. В течение следующих нескольких дней она безуспешно пыталась оказаться поблизости от Эмили, пока через неделю после получения последнего письма Страйка ей не представилась неожиданная возможность.

За завтраком к Робин подошел молодой человек с короткими дредами, который сообщил ей, что сегодня утром она присоединится к группе, отправляющейся в Норидж собирать деньги для церкви.

— Приведи себя в порядок, — сказал он ей. — На твоей кровати будет лежать чистый спортивный костюм. Микроавтобус отправляется через полчаса.

Робин привыкла к обтекаемым срокам, которые невозможно оценить обычным членам церкви, и поняла, что безопаснее всего считать, что инструкция означает «сделай это как можно быстрее». В результате она проглотила мигом остаток своей каши, вместо того чтобы, как обычно, постараться растянуть прием пищи надолго.

Войдя в общежитие, она увидела разложенные на кроватях свежие спортивные костюмы, которые были уже не алыми, а белыми. Из этого Робин сделала вывод, что церковь теперь вступила в сезон Утонувшего пророка. Затем она заметила Эмили, которая снимала свою красную толстовку.

— О, ты тоже едешь, Эмили? — удивленно спросила Вивьен, войдя в общежитие через пару минут после Робин. Эмили бросила на Вивьен недружелюбный взгляд и отвернулась, натягивая чистую толстовку.

Робин намеренно вышла из общежития вместе с молчаливой Эмили, надеясь сесть рядом с ней в микроавтобусе, но они прошли всего несколько метров, когда Робин услышала мужской голос, окликнувший ее: «Ровена!»

Робин обернулась, и ее настроение резко упало: на ферму вернулся Тайо. Он тоже был одет в чистый белый спортивный костюм и, казалось, в кои-то веки вымыл голову.

— Привет, — ответила Робин, стараясь выглядеть счастливой при виде него, в то время как Эмили шла дальше, опустив голову и скрестив руки на груди.

— Я выбрал тебя, чтобы ты поехала сегодня с группой по сбору средств, — сказал Тайо, приглашая ее пройти с ним через двор, — потому что я думал о тебе во время своего отъезда, и решил, что тебе следует дать еще один шанс продемонстрировать перемену в своих мыслях. Кстати, я слышал, что ты пожертвовала деньги церкви. Очень великодушно.

— Нет, — Робин не собиралась попадаться в ловушку, которую церковные старейшины регулярно расставляют неосторожным, — это не было великодушно. Ты был прав, мне следовало сделать это раньше.

— Хорошая девочка, — Тай, протянул руку и помассировал ей заднюю часть шеи, отчего по спине и рукам Робин снова побежали мурашки. — С другой стороны, — он понизил голос, его рука все еще лежала на ее шее, — я собираюсь дождаться, когда ты сама придешь ко мне и попросишь о духовной связи. Это покажет реальное изменение отношения, реальный отказ от эгомотивности.

— Хорошо, — ответила Робин, не в силах смотреть на него. Она увидела, как Эмили оглянулась на них двоих, ее лицо ничего не выражало.

Коробки с товарами ВГЦ и коробки для сбора пожертвований с логотипом ВГЦ в форме сердца уже загружались в микроавтобус Цзяном и парой других мужчин. Когда Робин вошла в автобус, она обнаружила, что Эмили сидит рядом с Амандипом, поэтому предпочла сесть рядом с Уолтером, прямо через проход от Эмили.

Было еще очень рано, и небо над головой отливало перламутром. Когда микроавтобус проехал по подъездной дорожке и выехал через автоматические ворота, Робин почувствовала прилив восторга: она была так же взволнована возможностью снова увидеть внешний мир, как если бы садилась в самолет, летящий на сказочный праздник. Она заметила, что правая нога Эмили нервно подпрыгивает вверх-вниз.

— Итак, — Тайо обратился к ним, стоя в передней части автобуса, за рулем которого сидел его брат Цзян. — Несколько слов для тех, кто еще не собирал для нас средства. Некоторые из вас будут работать за прилавком и продавать товары, а остальные пойдут с ящиками для сбора пожертвований. Если кто-то заинтересуется церковью, дайте им брошюру. Сегодняшний сбор будет посвящен нуждам нашего молодежного центра в Норидже и нашей программе повышения осведомленности об изменении климата. У нас есть плакаты, но будьте готовы ответить на вопросы. Помните, что каждый контакт с «Безмозглым из Пузыря» — это возможность спасти душу, поэтому я хочу видеть ваш позитивный настрой. Любое взаимодействие с общественностью — это шанс показать, насколько мы увлечены нашей миссией изменить мир.

— Точно-точно, — громко произнес Уолтер; он стал намного худее, чем был при вступлении в церковь, и его кожа теперь приобрела слегка серый оттенок. Он уже не казался тем уверенным в себе болтуном, прибывшим на ферму Чапмена, его руки слегка дрожали.

Почти через час после того, как микроавтобус покинул ферму, он пересек реку Венсум и въехал в Норидж. Робин, которая видела город только во время приезда на ферму Чапмена, заметила еще больше покрытых камнем стен и множество церковных шпилей на горизонте. Красочные витрины магазинов, рекламные щиты и рестораны создавали двойственное ощущение знакомости и необычности. Как странно видеть людей в обычной одежде, идущих по своим делам, у всех были при себе собственные деньги, собственные телефоны, собственные ключи от дверей.

Теперь, впервые, Робин по-настоящему оценила храбрость, которая, должно быть, потребовалась Кевину Пёрбрайту, жившему на ферме с трехлетнего возраста, чтобы вырваться на свободу и выйти в мир, который, должно быть, казался ему странным и ошеломляющим, правил которого он не знал, почти без денег, без работы, в одном только спортивном костюме. Как ему удалось снять себе комнату, какой бы маленькой и убогой она ни была? Насколько сложным было выяснить, как претендовать на льготы, купить себе ноутбук, приступить к написанию своей книги? Взглянув на Эмили, Робин увидела, что та заворожена всем, что видит через окно, и задалась вопросом, когда в последний раз Эмили разрешалось выходить за пределы филиалов ВГЦ.

Как только Цзян припарковал микроавтобус, товар был выгружен, и трое молодых мужчин взвалили на плечи тяжелые части прилавка, который они собирались установить. Остальные, включая Робин, несли коробки с плюшевыми черепашками, соломенными куклами, плакатами и брошюрами. Тайо шел налегке, но впереди всех, время от времени призывая остальную группу не отставать, металлические стойки прилавка позвякивали в армейской сумке.

Как только они добрались до перекрестка трех пешеходных улиц, который, очевидно, днем станет оживленной точкой после открытия близлежащих магазинов, опытные молодые люди установили прилавок на удивление споро. Робин помогла разложить товары и прикрепить глянцевые плакаты о проектах ВГЦ к передней части прилавка.

Она надеялась, что ей вручат коробку для сбора пожертвований, потому что это дало бы ей больше свободы. Возможно, она даже смогла бы проскользнуть в магазин и просмотреть газеты. Однако Тайо велел ей дежурить за прилавком вместе с Вивьен. Затем он велел уходящим собирать деньги таким образом, чтобы «заработать в среднем» сто фунтов за день. Хотя он не сказал этого прямо, Робин видела, что сборщики поняли, что без этой суммы им не стоило возвращаться, и она в отчаянии наблюдала, как Эмили и Цзян, которых поставили в пару, скрылись из виду.

Как только открылись близлежащие магазины, число людей, проходящих мимо прилавка, неуклонно росло. Тайо околачивался поблизости в течение первого часа, наблюдая, как Робин и Вивьен общаются с покупателями, и критикуя их в перерывах между продажами. Больше всего людям пришлись по вкусу милые черепашки, которые очень нравились детям. Тайо сказал Робин и Вивьен, что, даже если люди не купили черепаху или соломенную куклу, им все равно следует предложить пополнить коробку для пожертвований на проекты церкви. Стратегия оказалась на удивление эффективной: большинство из тех, кого они просили, жертвовали несколько монет или даже банкноту, чтобы избежать неловкости от того, что ничего не купили.

Наконец, к облегчению Робин, Тайо ушел проверить, как дела у тех, у кого были коробки для сбора пожертвований. Как только он оказался вне пределов слышимости, Вивьен повернулась к Робин и сказала своим обычным голосом с акцентом якобы представительницы рабочего класса, который пропадал, когда она забывалась:

— Я не могу поверить, что он позволил Эмили поехать.

— Почему? — спросила Робин.

— Разве ты не знаешь о том, что произошло в Бирмингеме?

— Нет, а что?

Вивьен огляделась по сторонам, затем сказала, понизив голос:

— Она там вступила в ПС с одним парнем.

Робин знала, что ПС («плотская связь») означало отношения, которые любой человек за пределами церкви счел бы обыкновенными: моногамное партнерство, начинающееся с взаимного сексуального влечения, которое ВГЦ считала нездоровым продолжением инстинкта обладания.

— О, ничего себе, — ответила Робин. — Я не знала.

— Да, но это еще не все, — сказала Вивьен. — Она наговорила парню кучу лжи, которая заставила его усомниться в своей вере, и в итоге он поговорил об этом со старостой церкви, вот почему Эмили перевезли на ферму Чапмена.

— Ух ты, — отреагировала Робин. — И что это была за ложь?

Вивьен снова огляделась по сторонам, прежде чем заговорить.

— Ладно, не распространяйся об этом, но ты знаешь, что они с Беккой были знакомы с Утонувшим пророком?

— Да, я слышала об этом, — сказала Робин.

— Ну, по-видимому, это было что-то о Дайю. Просто полнейшее дерьмо.

— Что именно она ему сказала?

— Я не знаю, — ответила Вивьен, — но это было так ужасно, что тот парень чуть не ушел из церкви.

— Откуда ты все это знаешь? — спросила Робин, стараясь, чтобы в ее голосе прозвучало восхищение превосходными познаниями Вивьен.

— Я разговорилась с одной из приехавших с Эмили девушек. Она рассказала мне, что Эмили и этот парень, типа, тайком сбегали вместе и отказывались от духовной связи с кем-либо еще. Это был чистый материализм. Девушка считает, что Эмили на самом деле пыталась заставить его пойти с ней по Пути Отступника.

— Это ужасно, — произнесла Робин.

— Именно, — ответила Вивьен. — Судя по всему, им пришлось затаскивать ее в микроавтобус. Она кричала тому парню «Я люблю тебя». — На лице Вивьен отразилось отвращение. — Можешь себе представить? Но он, слава Богу, просто отвернулся от нее.

— Да уж, — сказала Робин. — Слава Богу.

Вивьен повернулась к прилавку, чтобы обслужить мать, которую маленький ребенок потащил посмотреть на плюшевых черепашек. Когда они ушли, а маленький мальчик прижимал к себе свою новую черепаху, Вивьен снова повернулась к Робин.

— Ты знаешь, что Папа Джей был в Лос-Анджелесе? — ее голос смягчился, когда она произносила «Папа Джей». Очевидно, компаньонка Робин теперь была так же сильно влюблена в основателя церкви, как и большинство женщин на ферме Чапмена, да и некоторые мужчины тоже. — Ну, он возвращается на следующей неделе.

— Правда? — спросила Робин.

— Да. Он всегда возвращается к Явлению Утонувшего пророка… У тебя была с ним духовная связь?

— Нет, — сказала Робин. — А у тебя?

— Нет, — вздохнула Вивьен, было совершенно очевидно, что она страстно мечтала об этом.

В течение следующих двух часов Тайо возвращался несколько раз, чтобы проверить, сколько денег находится в сейфе под столом. В один из таких случаев он пришел, жуя, и смахнул со рта крошки чего-то похожего на печенье. Он не предложил им двоим чем-нибудь подкрепиться и не принес никакой еды.

Шли часы, и у Робин начала кружиться голова от того, что, судя по положению солнца, было полуденным зноем. Несмотря на то, что она привыкла к голоду и усталости на ферме, для нее было новым испытанием так долго стоять на одном месте, улыбаться, поддерживать веселую беседу и проповедовать в пользу церкви, в то время как солнце палит нещадно, и нет привычной порции вязкой лапши и переваренных овощей, чтобы поддержать силы.

— Робин!

— Да?

Она автоматически повернулась к человеку, который произнес ее имя, и через секунду с ледяным ужасом поняла, что натворила. Маленький мальчик держал в одной руке плюшевую красногрудую птичку^77 и, играя, знакомил ее с черепахой, которую только что купил ему отец. Вивьен как-то странно смотрела на Робин.

— Это мое прозвище, — сказала Робин Вивьен, выдавив из себя смешок, когда отец и сын ушли. — Так меня иногда называет моя сестр... я имею в виду, одна из представителей моей живой собственности.

— О, — ответила Вивьен. — Почему она называет тебя Робин?

— У нее была книга о Робин Гуде, — на ходу придумывала Робин. — Это была ее любимая книга еще до моего рождения. Она хотела, чтобы мои родители назвали меня Роб...

Она замолчала. Тайо бежал к ним по улице, раскрасневшийся и потный: головы поворачивались, когда он в своем белом спортивном костюме пробирался мимо покупателей, на его лице были одновременно злость и паника.

— У нас проблема, — выдохнул он, подходя к прилавку. — Эмили пропала.

— Что? — ахнула Вивьен.

— Чертов Цзян, — выругался Тайо. — Отдайте мне сейф и упакуйте товар. Мы должны найти ее.

66

Убыль. Обладателю правды — изначальное счастье. Благоприятно иметь, куда выступить. Что нужно для жертвоприношения? И двух (вместо восьми) чаш достаточно для жертвоприношения.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Когда Тайо убежал, сжимая в руках сейф, Робин и Вивьен разобрали прилавок, оставив металлическую раму.

— Просто оставь все это, — в панике произнесла Вивьен, когда Робин запихивала последних черепашек и соломенных кукол обратно в коробки. — О боже мой. Что, если она пошла по Пути Отступника?

Коробка для сбора пожертвований дребезжала в руках Робин, когда они с Вивьен шли по Касл-стрит. Робин удивлялась полному, безоговорочному признанию Вивьен того факта, что взрослая женщина, решившая отделиться от группы, была опасна. Неужели ничто в собственной панике Вивьен не заставило ее спросить, зачем нужен такой строгий контроль? Очевидно, нет: Вивьен забегала в каждый магазин, мимо которого они проходили, встревоженная так, как могла бы встревожиться мать, обнаружившая пропажу своего малыша. В одинаковых белых спортивных костюмах, с шумной коробкой для сбора пожертвований, прижатой к груди Робин, эта пара привлекала все больше удивленных взглядов прохожих.

— Это она? — ахнула Вивьен.

Робин увидела вспышку белого, которую заметила Вивьен, но это оказался бритоголовый подросток в форме сборной Англии по футболу.

— Подожди, — задыхаясь, сказала Робин, останавливаясь. — Вивьен, подожди! Нам следует разделиться, так мы охватим больше территории. Ты проверь там, — Робин указала в сторону улицы Дэйви-Плейс, — а я продолжу идти этим путем. Мы встретимся у прилавка, если не найдем ее через час, хорошо?

— Как мы узнаем?..

— Просто спроси у кого-нибудь, который час!

— Хорошо, — сказала Вивьен, хотя выглядела испуганной из-за того, что ее оставили одну, — полагаю, в этом есть смысл.

Опасаясь, что Вивьен может передумать, если дать ей время на размышления, Робин снова пустилась бежать и, оглянувшись через плечо, с облегчением увидела, как Вивьен исчезает на Дэйви-плейс.

Робин немедленно свернула налево, на боковую дорогу, и вышла на широкую улицу, которая проходила мимо огромного, поросшего травой холма, на вершине которого возвышался замок Норидж, огромный и внушительный каменный куб с зубцами.

Робин прислонилась спиной к стене магазина, чтобы перевести дыхание. Последствия того, как она настолько сглупила, что откликнулась на свое настоящее имя, все еще отдавались в ней рикошетом. Было ли ее объяснение достаточно убедительным? Могла ли Вивьен забыть об этом упущении, потрясенная известием об исчезновении Эмили? Глядя на внушительный фасад замка, она услышала голос Страйка в своей голове:

«Ты скомпрометирована. Ты рассказала о своей настоящей личности так много, что тебя вот-вот раскроет любой, кто заподозрит тебя в чем-то. Убирайся сейчас же. Еще одна ошибка, и тебе конец».

И Страйк еще не в курсе, виновато подумала Робин, что Линь поймала ее с фонариком в лесу. Она могла только представить, что бы он сказал и на это тоже.

«То, что она еще не заговорила, не значит, что она этого не сделает. Несколько человек поделятся своими подозрениями — и она все расскажет».

Робин представила, как сейчас идет к телефонной будке точно так же, как много лет назад поступил отец Нив Доэрти, и звонит за счет вызываемого абонента в офис, чтобы сказать Пат, что ей нужно выйти из игры. Мысль о том, что она услышит грубый голос Пат, что ей никогда не придется возвращаться на ферму Чапмена, и что она навсегда будет в безопасности, вдали от угрозы Тайо и «духовной связи», была невероятно заманчивой.

Но, несмотря на все это, работа все еще оставалась незавершенной. Она не обнаружила в церкви ничего настолько разрушительного, чтобы вынудить Уилла Эденсора встретиться со своей семьей. Хотя у нее было несколько лакомых кусочков, которые могли бы стать компрометирующими, таких, как связь Джайлза Хармона с, возможно, несовершеннолетней Линь, Робин сомневалась, что ее слово устоит перед адвокатами ВГЦ, тем более что Линь, родившаяся и выросшая в ВГЦ, вряд ли стала бы давать показания против глав церкви.

«Я должна остаться, — ответила она Страйку в своей голове, — и я знаю, что ты бы тоже остался, будь ты на моем месте».

Робин закрыла глаза на минуту или две, измученная и голодная, и среди бессвязных мыслей, проносящихся в ее голове, возникла «а как же Райан».

Райан, о котором она думала в эти дни гораздо меньше, чем о Страйке... но это, конечно, потому, что она была так сосредоточена на работе… это было естественно, неизбежно…

Робин глубоко вздохнула и снова отправилась в путь, оглядывая улицу в поисках Эмили, хотя была уверена, что женщина давно ушла. Возможно, она поймала попутку или сама позвонила какому-нибудь родственнику, который приедет и заберет ее. Однако, если повезет, агентство сможет отследить Эмили на улице…

— Что? — воскликнула Робин, резко останавливаясь, ее взгляд упал на сложенный номер «Таймс» на стойке у входа в газетный киоск. Очевидно, Британия проголосовала за выход из ЕС.

Она как раз взяла газету с полки, чтобы прочитать статью, когда вдалеке увидела фигуру в белом. Цзян, с разъяренным выражением лица, приближался с противоположной стороны. Робин поспешно сунула газету обратно в прорезь, развернулась и поспешила обратно тем же путем, каким пришла: она не думала, что Цзян заметил ее, и не имела ни малейшего желания встречаться с ним. Торопливо пройдя по узкой пешеходной улочке, она вошла в крытую галерею, которую раньше не видела. Оглянувшись, она увидела, как Цзян прошел перед замком и исчез из виду.

Галерея, в которой сейчас стояла Робин, была старой и довольно красивой, с высоким сводчатым стеклянным потолком, плиткой в стиле модерн над витринами магазинов и подвесными светильниками, похожими на гигантские колокольчики. Отчаявшись узнать больше о внешнем мире, Робин пошла дальше, высматривая газетные киоски, пока краем глаза не заметила белое пятно.

Сквозь щель между разноцветными куклами, выставленными в витрине магазина игрушек, она увидела лысую Эмили, которая, словно загипнотизированная, тупо смотрела на полки с игрушками, прижимая к груди коробку для сбора пожертвований.

После секундного изумления Робин вернулась назад, чтобы войти в магазин. Бесшумно двигаясь в своих кроссовках, она обогнула конец ряда полок.

— Эмили?

Эмили подпрыгнула и уставилась на Робин так, словно видела ее впервые.

— Эм... люди ищут тебя. Ты… что ты делаешь?

Обида, граничащая иногда с гневом, которую Эмили проявляла на ферме Чапмена, исчезла. Она была белой как мел и дрожала.

— Все в порядке, — произнесла Робин, говоря так, будто она говорит с кем-то дезориентированным, с кем только что произошел несчастный случай.

— Тайо сердится? — прошептала Эмили.

— Он волнуется, — ответила Робин, и это было не совсем неправдой.

Если бы она не знала Эмили, то подумала бы, что та приняла какой-то стимулятор. Ее зрачки были расширены, а мускул на щеке подрагивал.

— Я проделала с ним ту штуку... ну, ты знаешь... в Домике для уединения... ту штуку, когда ты сосешь у них...?

— Да, — сказала Робин, прекрасно слыша детские голоса по другую сторону полок.

— ...чтобы он позволил мне приехать в Норидж.

— Понятно, — ответила Робин. В ее голове проносились различные варианты действий. Она могла позвонить Страйку и узнать, заберет ли он Эмили, посоветовать Эмили позвонить родственникам, если у нее есть кто-то за пределами церкви, или сказать Эмили сдаться полиции, но все эти варианты обязательно выявили бы отсутствие лояльности Робин к ВГЦ, и, если Эмили откажется, Робин доверила бы свою собственную безопасность женщине, которая сейчас безудержно дрожит перед полками с игрушками «Сильваниан Фэмилис»78.

— Почему тебе так хотелось приехать в Норидж? — тихо спросила Робин, уверенная в ответе, но желая услышать его от Эмили.

— Я собиралась... но я не могу. Я только убью себя. Вот почему они предупреждают нас. Ты не сможешь выжить здесь, как только достигнешь восьмой ступени. Полагаю, я, ближе к тому, чтобы стать чистой духом, чем думала, — Эмили попыталась рассмеяться.

— Я этого не знала, — сказала Робин, придвигаясь ближе к Эмили. — Насчет восьмой ступени.

— Я хозяйка своей души, — произнесла Эмили, и Робин узнала мантру Украденного пророка. — Когда твой дух по-настоящему укрепился, ты уже не сможешь вернуться в материалистический мир. Это убьет тебя.

Взгляд Эмили вернулся к полкам с коллекцией «Сильваниан Фэмилис»: маленькие модели животных, одетые как люди, изображающие родителей и детей, а рядом с ними расставлены их домики и мебель.

— Смотри, — сказала она Робин, указывая на животных. — Все это материалистическая одержимость. Крошечная живая собственность и ее домики… коробки, ящики… Теперь мне придется залезть в ящик, — произнесла Эмили с очередным смехом, перешедшим в рыдание.

— Какой ящик?

— Это за то, что ты плохо себя ведешь, — прошептала Эмили. — Действительно плохо...

Мозг Робин работал быстро.

— Послушай, — предложила она. — Мы скажем им, что тебе нужно было в туалет, но ты упала в обморок, хорошо? Ты чуть не потеряла сознание, и женщина пришла тебе на помощь и не отпускала тебя, пока тебе не стало лучше. Я тебя поддержу — скажу, что, когда я зашла в туалет, женщина угрожала вызвать скорую. Если мы обе расскажем одну и ту же историю, тебя не накажут, хорошо? Я тебя прикрою, — повторила она. — Все будет хорошо.

— С чего бы тебе мне помогать? — недоверчиво спросила Эмили.

— Потому что я этого хочу.

Эмили с несчастным видом подняла свою коробку для сбора пожертвований.

— Я недостаточно собрала.

— Я могу помочь с этим. Подкину тебе немного. Жди тут.

Робин не испытывала никаких колебаний из-за того, что оставила Эмили, потому что была уверена, что та была слишком парализована страхом, чтобы пошевелиться. Девушка за кассой, которая болтала с молодым человеком, рассеянно протянула ей ножницы из-за стойки. Робин вернулась к Эмили и кончиком ножниц вскрыла коробку для сбора пожертвований.

— Мне придется кое-что оставить себе, потому что Вивьен видела, как туда бросали деньги, — сказала Робин, высыпая большую часть наличных и запихивая их в коробку Эмили. — Вот, держи.

— Зачем ты это делаешь? — прошептала Эмили, наблюдая, как Робин засовывает в прорезь последнюю пятифунтовую банкноту.

— Я же сказала тебе, что хочу этого. Оставайся тут, я должна вернуть ножницы.

Вернувшись, она обнаружила Эмили стоящей точно там, где оставила ее.

— Хорошо, может, мы...?

— Мой брат покончил с собой, и это была наша вина, — отрывисто произнесла Эмили. — Моя и Бекки.

— Ты не можешь быть в этом уверена.

— Я могу. Это были мы, мы сделали это с ним. Он застрелился. В материалистическом мире очень легко достать оружие, — Эмили нервно поглядывала на покупателей, проходящих мимо витрины магазина игрушек, как будто боялась, что они могут быть вооружены.

— Возможно, это был несчастный случай, — заметила Робин.

— Нет, это было не так, определенно не так. Бекка заставила меня кое-что подписать… она сказала мне, что я подавила воспоминания о том, что он сделал с нами. Она всегда так делала, — сказала Эмили, ее дыхание было быстрым и неглубоким, — рассказывала мне, что произошло, а чего не произошло.

Несмотря на ее искреннюю заботу об Эмили и настоятельную необходимость вернуться в группу, Робин не могла проигнорировать это открытие.

— Чего, по словам Бекки, не произошло?

— Я не могу тебе сказать, — ответила Эмили, переводя взгляд обратно на ряды счастливых семеек животных, улыбающихся из своих аккуратных упакованных в целлофан коробок. — Смотри, — сказала она, указывая на семейство из четырех свиней. — Свиньи-демоны… это знак, — она учащенно дышала.

— Знак чего? — спросила Робин.

— Что мне нужно заткнуться.

— Эмили, это всего лишь игрушки, — возразила Робин. — В них нет ничего сверхъестественного, это не знамения. Ты можешь рассказать мне все, что угодно, я тебя не выдам.

— Последний человек, который сказал мне это, был в Бирмингеме, и он… солгал... он...

Эмили заплакала. Она покачала головой, когда Робин успокаивающе положила руку ей на плечо.

— Не надо, не надо — у тебя будут неприятности из-за того, что ты была добра ко мне — ты не должна была мне помогать, Бекка проследит, чтобы тебя наказали за это.

— Я не боюсь Бекки, — ответила Робин.

— А стоит, — сказала Эмили, делая глубокие вдохи в попытке взять себя в руки. — Она будет… делать все, что угодно, чтобы защитить миссию. Все, что угодно. Я... я-то знаю.

— Как ты можешь угрожать миссии? — спросила Робин.

— Потому что, — Эмили разглядывала пару маленьких панд в розовых и голубых подгузниках, — я кое-что знаю… Бекка говорит, что я была слишком мала, чтобы помнить… — затем, из Эмили словно потоком потекли слова: — Но на самом деле я не была маленькой, мне было девять, и я знаю, потому что они перевели меня из детского общежития после того, как это случилось.

— После того, как случилось что? — спросила Робин.

— После того, как Дайю стала «невидимой», — сказала Эмили, делая акцент на последнем слове. — Я знала, что Бекка лжет, даже когда я согласилась с этим, потому что, — новые слезы хлынули потоком, — я любила… любила...

— Ты любила Бекку?

— Нет... не… это не имеет значения, не имеет… Я не должна была... говорить об этом... Забудь, пожалуйста...

— Я так и сделаю, — солгала Робин.

— Это просто Бекка, — Эмили изо всех сил пыталась снова взять себя в руки и вытирала лицо, — говорит мне, что я все время вру... она не такая... с тех пор, как уехала… Я чувствую, что она уже не та, кем была раньше...

— Когда она уехала? — спросила Робин.

— Много лет назад... они отправили ее в Бирмингем… они разделяют живую собственность… они, должно быть, подумали, что мы были слишком близки... и когда она вернулась... она не была... она по-настоящему стала одной из них, она не хотела слышать ни слова против кого-то из них, даже Мазу… Иногда, — сказала Эмили, — мне хочется выкрикнуть правду, но… это эгомотивность...

— Говорить правду — это не эгомотивность, — заметила Робин.

— Тебе не следует так говорить, — Эмили икнула. — Меня за это отправили в другой филиал.

— Я присоединилась к церкви, чтобы найти истину, — пояснила Робин. — Если это просто еще одно место, где ты не можешь говорить правду, я не хочу оставаться.

— Одно событие — тысяча разных воспоминаний. Только Благословенное Божество знает правду, — Эмили процитировала «Ответ».

— Но правда есть, — твердо возразила Робин. — И это не мнения или воспоминания. Это правда.

Эмили смотрела на Робин, казалось, с испуганным восхищением.

— Ты веришь в нее?

— В кого? В Бекку?

— Нет. В Утонувшего пророка.

— Я... да, полагаю, что так.

— Ну, тебе не следует этого делать, — прошептала Эмили. — Она была не такой, как о ней говорят.

— Что ты имеешь в виду?

Эмили заглянула в витрину магазина игрушек, затем сказала:

— У нее на ферме всегда были какие-то секретные дела. Запретные вещи.

— Какие вещи?

— Вещи в сарае и в лесу. Бекка тоже это заметила. Она говорит, что я все выдумываю, но она знает, что произошло. Я знаю, она помнит, — в отчаянии сказала Эмили.

— Что, по-твоему, Дайю делала в сарае и в лесу?

— Я не могу тебе сказать, — сказала Эмили. — Но я знаю, что она не умерла. Я это знаю.

— Что? — непонимающе переспросила Робин.

— Она не мертва. Она где-то там, взрослая. Она никогда не тонула.

Эмили слегка ахнула. Робин обернулась: из-за угла стеллажей вышла женщина в белом топе и брюках, держа за руки двух шумных маленьких мальчиков, и Робин поняла, что Эмили на мгновение приняла мать за другого члена ВГЦ. Два маленьких мальчика начали требовать модели паровозиков из мультфильма «Томас и его друзья».

— Мне нужен Перси. А вот и Перси! Я хочу Перси!

— Ты правда скажешь, что мне было нехорошо? — прошептала Эмили Робин. — В туалете и все такое?

— Да, конечно, —подтвердила Робин, боясь давить на Эмили еще больше прямо сейчас, но надеясь, что теперь она установила взаимопонимание, которое сохранится и на ферме. — Теперь ты в порядке, можешь идти?

Эмили кивнула, все еще шмыгая носом, и последовала за Робин из магазина. Они прошли всего несколько шагов по галерее, когда Эмили схватила Робин за руку.

— Тайо хочет, чтобы ты установила с ним духовную связь, не так ли?

Робин кивнула.

— Ну, если ты не хочешь, — тихо сказала Эмили, — тебе нужно пойти с Папой Джеем, когда он вернется. Никому из других мужчин не разрешается прикасаться к духовным женам Папы Джея. Бекка — духовная жена, вот почему ей никогда не приходится заходить в домики для уединения с кем-либо еще.

— Я этого не знала, — сказала Робин.

— Просто иди с Папой Джеем, — сказала Эмили, — и с тобой все будет в порядке.

— Спасибо, Эмили, — сказала Робин, которая оценила намерение помочь, стоящее за словами, но не сам совет. — Пошли, нам лучше поторопиться.

67

Не я ищу юношей; юноши ищут меня.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

В понедельник вечером Страйк взял с собой последнее письмо Робин, чтобы перечитать его во время ночного наблюдения за Фрэнками, потому что нашел в ее словах много интересных зацепок.

Робин написала, что Ван перевезли с фермы Чапмена, хотя Робин и не знала, куда. Ван оставила своего ребенка с Мазу, которая назвала маленькую девочку Исинь, и теперь носила ее на руках и разговаривала так, как будто была биологической матерью ребенка. Робин также описала свою поездку в Норидж, но поскольку она не упомянула о случайной реакции на свое настоящее имя, Страйк был избавлен от новых забот о безопасности Робин, и продолжал размышлять над утверждением Эмили о том, что Дайю на самом деле не утонула.

Даже без подтверждающих доказательств мнение Эмили заинтересовало детектива, потому что оно вернуло его к размышлениям на эспланаде в Кромере, когда он обдумывал возможность того, что Дайю вынесли на пляж не для того, чтобы она умерла, а для того, чтобы передать кому-то другому. Сидя в темноте в своей машине и регулярно бросая взгляды на окна квартиры Фрэнков, которые нетипично для этого часа были освещены, он спрашивал себя, насколько вероятно, что Дайю осталась в живых после поездки на пляж, но пока не пришел к определенному выводу.

У Уэйсов был четкий мотив для исчезновения Дайю: помешать семье Грейвс получить доказательства родства через ДНК и установить контроль над четвертью миллиона фунтов в ценных акциях и облигациях. Смерть не была обязательна для достижения этой цели: достаточно было просто поместить Дайю за пределы досягаемости Грейвсов. Но если Дайю не умерла, то где же она была? Возможно, у Мазу или Джонатана были родственники, о которых Страйк не знал и которые могли бы согласиться взять девочку к себе?

Дайю было бы двадцать восемь лет, если бы она была еще жива. Смогла бы она молчать, зная, что вокруг нее, предположительно утонувшей в семь лет, вырос культ?

В предпоследней строке своего отчета Робин ответила на вопрос, который Страйк задал в последнем письме: были ли у нее какие-либо основания полагать, что ее прикрытие может быть раскрыто на ферме Чапмена, учитывая, что к Страйку подошла неизвестная женщина, очевидно, чтобы помешать его наблюдению?

Я не знаю, имеет ли та женщина, о которой ты пишешь, какое-либо отношение к церкви, но я не думаю, что кто-то здесь знает или подозревает, кто я на самом деле.

Движение у двери дома Фрэнков заставило Страйка поднять голову. Два брата, косолапя, шли к своему ветхому фургону, нагруженному тяжелыми коробками и чем-то похожим на пакеты с продуктами. Когда младший Фрэнк добрался до машины, он споткнулся, и несколько больших бутылок минеральной воды вывалились из коробки и откатились в сторону. Страйк, который все это время снимал их на видео, наблюдал, как старший брат ругал младшего, поставив свою собственную коробку, чтобы помочь собрать бутылки. Страйк увеличил изображение и увидел нечто похожее на моток веревки, торчащий из коробки старшего брата.

Страйк дал фургону фору, затем последовал за ними. Проехав немного, они остановились у большого складского помещения в Кройдоне. Здесь детектив наблюдал, как они выгрузили коробки и продукты и исчезли в здании.

Конечно, не было преступлением купить веревку или фургон, или снять складское помещение и привезти туда еду и воду, но Страйк полагал, что все эти поступки выглядят весьма зловеще. Как он ни старался, он не мог придумать никакого правдоподобного объяснения этим действиям, кроме того, что братья действительно планировали похищение и удержание актрисы, которую они, казалось, были полны решимости наказать за то, что она не уделяла им достаточно внимания. Насколько ему было известно, полиция еще не звонила Фрэнкам, чтобы предостеречь их. Он не мог не подозревать, что этому делу не придается первостепенное значение, потому что Майо могла позволить себе нанять частное детективное агентство для наблюдения за своими преследователями.

Он просидел двадцать минут, наблюдая за входом в здание, но братья так и не появились. Через некоторое время, зная, что услышит, как фургон снова заводится, он загуглил «Похороны Шарлотты Кэмпбелл» на телефоне, чего до сих пор не решался сделать.

С тех пор как читающая газеты публика узнала о смерти Шарлотты, в газеты просочились дальнейшие подробности ее самоубийства. Таким образом, Страйк знал, что Шарлотта приняла коктейль из алкоголя и антидепрессантов, прежде чем перерезать себе вены и истечь кровью в ванне. Домработница в девять часов утра обнаружила, что дверь ванной заперта, и, безрезультатно колотя в нее и крича, вызвала полицию, которая выломала дверь в комнату. Поневоле воображение Страйка настойчиво рисовало ему яркую картину: Шарлотта погружена в собственную кровь, ее черные волосы плавают на запекшейся поверхности.

Он размышлял, какое место семья выберет в качестве последнего пристанища Шарлотты. Семья ее покойного отца была из Шотландии, в то время как ее мать, Тара, родилась и жила в Лондоне. Когда Страйк узнал из «Таймс», что Шарлотту похоронят на кладбище Бромптон, одном из самых престижных в столице, он понял, что Таре, должно быть, был предоставлен решающий голос. Выбор Бромптона также обеспечил известность, к которой Тара всегда питала слабость. Таким образом, Страйк смог просмотреть фотографии скорбящих на сайте «Дейли мейл», сидя в темноте.

Многие одетые в черное люди, покидавшие похороны Шарлотты ранее в тот день, были ему знакомы: виконт Джейго Росс, бывший муж Шарлотты, как всегда похожий на беспутного песца; ее сводный брат с растрепанными волосами Валентин Лонгкастер; Саша Легард, ее красивый единоутробный брат, актер; Мэдлин Курсон-Майлз, дизайнер ювелирных украшений, с которой Страйк ранее встречался; Иззи Чизл, одна из старых школьных подруг Шарлотты; Киара Портер, модель, с которой у Страйка однажды был роман на одну ночь, и даже Генри Уортингтон-Филдс, тощий рыжеволосый мужчина, который работал в любимом антикварном магазине Шарлотты. Неудивительно, что отсутствие Лэндона Дормера бросалось в глаза.

Страйк не получил приглашения на похороны, но это его не беспокоило: по сути он попрощался с ней в маленькой норфолкской церкви с видом на ферму Чапмена. В любом случае, учитывая его личные отношения с некоторыми людьми, с которыми ему пришлось бы скорбеть плечом к плечу, похороны, несомненно, были бы одним из самых неприятных событий в его жизни.

На последней фотографии в статье «Мейл» была изображена Тара. Судя по тому, что Страйк мог разглядеть сквозь густую черную вуаль на ее шляпе, ее некогда красивые черты были сильно искажены, скорее всего, чрезмерным использование филлеров. С одной стороны от нее находился ее четвертый муж, а с другой — единственная родная сестра Шарлотты, Амелия, которая была на два года старше его бывшей невесты. Это была та самая сестра, которая позвонила Страйку в офис на следующее утро после того, как прессе стало известно о самоубийстве Шарлотты, и которая, узнав от Пат, что Страйк недоступен, просто повесила трубку. С тех пор Амелия не звонила Страйку, и он не пытался связаться с ней. Если слух о том, что Шарлотта оставила предсмертную записку, был правдой, он не очень хотел ознакомиться с ее содержанием.

Звук хлопнувшей дверцы машины заставил его поднять голову. Братья Фрэнки вышли из здания и теперь пытались завести остывший мотор своего фургона. С четвертой попытки он ожил, и Страйк проследил за ними до их многоквартирного дома. Через двадцать минут свет в их квартире погас, и Страйк вернулся к новостям, чтобы убить время до прихода Шаха, который сменит его в восемь.

Референдум по Брекситу, возможно, и закончился, но эту тему продолжали мусолить в прессе. Страйк пролистал, не открывая, заголовки статей о референдуме, пока с дурными предчувствиями не увидел еще одно знакомое лицо: Бижу Уоткинс.

На снимке, который был сделан, когда она выходила из своей квартиры, Бижу была одета в облегающее платье цвета павлиньего пера, подчеркивающее ее фигуру. Ее темные волосы были уложены. Она, как обычно, была искусно накрашена, а в руке держала блестящий портфель. Рядом был размещен еще один снимок, на котором была изображена полная женщина без макияжа, с растрепанными волосами в неудачном вечернем платье из розового атласа, которая на подписи была названа леди Матильдой Хонболд. Над двумя фотографиями был заголовок: «Эндрю ‘Медоед’ Хонболд разводится».

Страйк бегло прочитал статью и в четвертом абзаце нашел то, чего боялся: свое собственное имя.

Убежденный католик, известный спонсор Консервативной партии и покровитель Кампании за этичную журналистику и Католической помощи Африке, Хонболд оказался неверным мужем, что впервые стало известно журналу «Прайвет Ай». Журнал утверждал, что неназванная любовница Хонболда также развлекалась с известным частным детективом Кормораном Страйком. Эти истории были опровергнуты Хонболдом, Уоткинс и Страйком, причем Хонболд угрожал журналу судебным иском.

— Вот дерьмо, — пробормотал Страйк.

Он думал, что слух о его связи с Бижу был успешно опровергнут. Последнее, что ему было нужно, — это статья в «Таймс», подсказывающая Паттерсону и Литтлджону, где именно искать компромат.

Ровно в восемь часов прибыл Шах, чтобы взять на себя наблюдение за Фрэнками.

— Доброе утро, — сказал он, забираясь на пассажирское сиденье «БМВ». Прежде чем Страйк успел рассказать ему, что произошло ночью, Шах протянул ему свой телефон и сказал:

— Это твоя женщина из «Коннахта»? У меня есть несколько фотографий.

Страйк пролистал фотографии. На всех была изображена в разных ракурсах одна и та же одетая в шапку-бини и мешковатые джинсы темноволосая женщина, которая стояла на углу Денмарк-стрит, недалеко от офиса.

— Да, — ответил он, — похожа на нее. Когда ты их сделал?

— Вчера вечером. Она стояла там, когда я выходил из офиса.

— Она работала в агентстве Паттерсона, когда ты был их сотрудником?

— Определенно нет. Я бы запомнил.

— Хорошо, будь добр, перешли это Мидж и Барклаю.

— Как ты думаешь, чего она добивается?

— Если она еще один сотрудник Паттерсона, она могла выяснять, какие у нас клиенты, чтобы попытаться отпугнуть их. Или она, возможно, пытается установить личности людей, работающих в агентстве, чтобы посмотреть, сможет ли она что-нибудь на них накопать.

— Тогда, пожалуй, мне не стоит начинать колоться героином.

К тому времени, когда Страйк ввел Шаха в курс дела, а затем вернулся в центр Лондона, он чувствовал усталость и раздражительность, и его настроение не улучшилось, когда, стоя на каком-то светофоре, он увидел гигантский плакат, который обычно не замечал. На нем был изображен Джонатан Уэйс на темно-синем фоне, усеянном звездами, одетый в белые одежды, с распростертыми руками и улыбкой на красивом лице, обращенном к небесам. Надпись гласила: «СУПЕРСЛУЖБА 2016! Интересуетесь Всемирной гуманитарной церковью? Встречайте ПАПУ ДЖЕЯ в Олимпии в пятницу, 12 августа 2016 года!»

— Снова звонила сестра Шарлотты Росс, — опустив приветствия, сказала Пат, когда в половине десятого небритый Страйк появился в офисе, сжимая в руках сэндвич с беконом, который он купил по дороге: к черту диету.

— Да? Оставила какое-нибудь сообщение? — спросил Страйк.

— Она сказала, что уезжает на месяц в свое загородное поместье, но хотела бы встретиться с тобой, когда вернется.

— Она ожидает ответа? — спросил Страйк.

— Нет, это все, что она сказала.

Страйк хмыкнул и направился к чайнику.

— И звонил Джейкоб Мессенджер.

— Что? — удивленно переспросил Страйк.

— Говорит, что, по словам его сводного брата, ты его разыскиваешь. Сказал, что ты можешь позвонить ему сегодня в любое время.

— Сделай одолжение, — произнес Страйк, размешивая подсластитель в кофе, — перезвони ему и спроси, не против ли он пообщаться по Фейстайму. Я хочу убедиться, что это действительно он.

Страйк направился в кабинет, все еще думая о той симпатичной женщине, которая, по-видимому, следила за их офисом. Если бы он только мог разобраться с Паттерсоном, его жизнь стала бы значительно менее сложной, не говоря уже о том, что это избавило бы его от лишних расходов.

— Он согласен на Фейстайм, — объявила Пат пять минут спустя, входя в офис Страйка с запиской, на которой был указан номер Мессенджера. Как только она ушла, Страйк открыл Фейстайм на своем компьютере и набрал номер Джейкоба Мессенджера.

На звонок почти сразу ответил тот же самый очень загорелый молодой человек, который улыбался на фотографии, прикрепленной к доске Страйка. Со своей белозубой улыбкой, прилизанными темными волосами и чрезмерно выщипанными бровями он, казалось, был рад разговору со Страйком, в то время как основной эмоцией детектива было разочарование. Кто бы ни лежал тяжело больным или даже умирающим на ферме Чапмена, это явно был не Джейкоб Мессенджер.

Пару минут спустя Страйк узнал, что интерес Мессенджера к церкви возник, когда его агент получил запрос на участие Джейкоба в одном из благотворительных проектов ВГЦ, продолжился фотосессией, на которой Джейкоб был одет в толстовку ВГЦ, воплотился в коротком интервью прессе, в котором он рассказал о своем новом интересе к духовности и благотворительности, и угас после приглашения на недельный ретрит на ферме без присутствия СМИ.

— Я не собирался ехать ни на какую чертову ферму, — рассмеялся Джейкоб, сверкая ослепительно белыми зубами. — Зачем мне это?

— Ладно, — сказал Страйк. — Что ж, это было очень...

— Послушай, — продолжил Джейкоб, — ты когда-нибудь думал о выступлении на шоу?

— О выступлении где?

— Типа я незаметно слежу за твоими расследованиями. Я навел о тебе справки. Серьезно, я думаю, моему агенту было бы интересно. Мне кажется, будет прикольно, если мы с тобой объединимся, и ты мог бы, типа, ввести меня в курс дела и все такое, пригласим съемочную группу…

— Я не…

— Это была бы неплохая реклама для тебя, — сказал Мессенджер, в то время как на заднем фоне экрана проплыла, отображаясь размыто, блондинка в мини-платье. — Это подняло бы твою популярность. Я не хвастаюсь и не пустословлю, но я бы определенно добился для нас встречи с…

— Нет, этого не будет, — твердо ответил Страйк. — До свидания.

Он повесил трубку, пока Мессенджер все еще говорил.

— Тупой болван, — пробормотал Страйк, снова поднимаясь на ноги, чтобы снять фотографию Мессенджера с доски про ВГЦ, разорвать ее пополам и выбросить в мусорное ведро. Затем он нацарапал «КТО ТАКОЙ ДЖЕЙКОБ?» на листке бумаги и приколол его к тому месту, где раньше была фотография Мессенджера.

Сделав несколько шагов назад, Страйк еще раз посмотрел на фотографии умерших, ненайденных и неизвестных людей, связанных с церковью. Помимо заметки о Джейкобе, единственным другим недавним изменением на доске был еще один листок бумаги, который он приколол после своей поездки в Кромер. Надпись гласила «БЕГУН НА ПЛЯЖЕ?», и она тоже была в разделе «предстоит найти/опознать».

Нахмурившись, Страйк переводил взгляд с фотографии на фотографию, и остановился на Дженнифер Уэйс с ее пышными волосами и перламутровой помадой на губах, навсегда застывшей в 1980-х годах. Со времени своей поездки в Кромер Страйк пытался выяснить все, что мог, о способах, с помощью которых можно вызвать припадок у эпилептика, и, насколько он мог понять, единственной реальной возможностью было бы отменить лекарство или, возможно, заменить настоящее лекарство каким-нибудь неэффективным веществом. Но если предположить, что Уэйс действительно подмешал что-то в таблетки своей первой жены, как он мог знать, что припадок произойдет именно в тот момент, когда Дженнифер была в воде? Это был бы до смешного рискованный способ убийства, такой же, надо признать, как и вести ребенка купаться в надежде, что море навсегда скроет тело.

Поглаживая свой небритый подбородок, детектив задавался вопросом, не слишком ли много внимания он уделяет тому, что может оказаться тупиком. Может быть, он вступил в ряды сторонников теории заговора, которые видели скрытые интриги и стратагемы там, где другие, более здравомыслящие люди, как Шелли Хитон, говорили: «Это забавное совпадение» и продолжали жить своей жизнью? Было ли самонадеянно, спрашивал он себя, думать, что ему удастся проследить связь там, где это не удалось никому другому? Возможно, было. Но, с другой стороны, его и раньше называли самонадеянным, чаще всего только что похороненная на Бромптонском кладбище женщина, и это еще никогда не мешало ему делать именно то, что он намеревался сделать.

68

Сильная черта на втором месте. В бездне есть опасность. Добиваясь, кое-что получишь.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Странное настроение, казалось, воцарилось на ферме Чапмена с тех пор, как цвет спортивных костюмов сменился на белый. Волнение и напряжение словно витали в воздухе. Робин отметила возросшую внимательность членов церкви по отношению друг к другу, как будто какая-то незримая сущность постоянно наблюдала за ними и оценивала.

Эта всеобщая взволнованность усилила и тревогу Робин. В своем последнем письме Страйку она не солгала, но и не рассказала всей правды.

Когда они с Эмили вернулись к ларьку в Норидже и поведали свою историю о том, как Эмили потеряла сознание в туалетной комнате, Тайо, казалось, принял их рассказ за чистую монету. Обрадовавшись возвращению Эмили, весь свой гнев он направил на Цзяна за то, что тот потерял ее из виду и оставил на милость «Безмозглых из Пузыря». Большую часть пути обратно на ферму Чапмена он провел, бормоча что-то похожее на оскорбления и проклятия в затылок брата. Цзян ничего не отвечал, лишь молча сгорбился за рулем.

Однако в течение следующих нескольких дней Робин обратила внимание на изменение в отношении Тайо. Несомненно, крупная сумма денег, которую Эмили якобы собрала сама, в сочетании с очень небольшой суммой, оставшейся в ящике для сбора денег из ларька, вызвали у него подозрения. Несколько раз Робин замечала, как Тайо смотрит на нее недружелюбно, а также косые взгляды всех, кто был с ними в Норидже. Однажды проходя по двору Робин увидела, как Амандип поспешно шикает на Вивьен и Уолтера. Поняв, что была предметом обсуждения, Робин задавалась вопросом, рассказала ли кому-нибудь Вивьен о том случае, когда Робин отозвалась на свое настоящее имя, и если да, то как далеко распространилась эта информация.

Робин понимала, что полностью исчерпала лимит допустимых ошибок, и, поскольку она не была готова заняться сексом ни с Тайо, ни с Джонатаном Уэйсом, ее дни на ферме Чапмена сочтены. Как именно она собиралась ее покинуть, Робин еще не знала. Потребуется немалая смелость, чтобы сообщить Тайо и Мазу, что она хочет уйти, и, возможно, будет проще ночью перелезть через колючую проволоку за периметр. Однако ее ближайшей заботой, учитывая, что ее время теперь определенно истекало, было расставить приоритеты и достичь своих целей как можно быстрее.

Во-первых, она хотела извлечь выгоду из тайного взаимопонимания, которое ей удалось установить с Эмили, и узнать от нее как можно больше информации. Во-вторых, она была полна решимости попытаться организовать разговор тет-а-тет с Уиллом Эденсором, чтобы иметь возможность предоставить сэру Колину актуальную информацию о его сыне. Наконец, она подумала, что может попытаться найти топор, спрятанный на дереве в лесу.

Она знала, что выполнить все пункты даже такой ограниченной программы будет весьма непросто. Намеренно или нет (Робин подозревала первое), но с тех пор, как они вернулись из Нориджа, ей и Эмили поручали такие задания, чтобы они держались как можно дальше друг от друга. Она заметила, что в столовой Эмили всегда окружена одними и теми же люди, будто им было приказано постоянно держать ее под присмотром. Эмили дважды пыталась сесть рядом с Робин в столовой, прежде чем ее путь преграждал один из людей, которые, казалось, непрерывно следили за ней. Взгляды Робин и Эмили также несколько раз встречались в общежитии, и однажды Эмили даже робко улыбнулась, прежде чем быстро отвернуться, когда вошла Бекка.

Застать Уилла Эденсора в одиночестве было так же сложно, потому что их общение с Робин всегда было незначительным, а с тех пор, как они работали на огороде, ей редко поручали совместные с ним задания. На ферме Чапмена он находился в статусе чернорабочего, несмотря на его ясный ум и внушительный трастовый фонд. Вся совместная работа осуществлялась под присмотром и поэтому не предоставляла возможности для разговора.

Что касается топора, предположительно спрятанного в лесу, то она понимала, что было бы неразумно искать его ночью, используя фонарь, иначе свет может заметить кто-нибудь, выглядывающий из окон общежития. К сожалению, обыскивать лес при дневном свете было практически так же сложно. Не считая того, что этот участок невозделанной земли время от времени служил игровой площадкой для детей, больше он никак не использовался. За исключением Уилла и Линь, которые бывали там незаконно, и молодого человека, который обыскивал лес в ночь, когда пропал Бо, Робин никогда не видела, чтобы туда входил хоть один взрослый. Как она ускользнет от ежедневных заданий или оправдает свое нахождение в лесу, если ее там найдут, она пока не имела понятия.

После поездки в Норидж Робин, похоже, обрела новый гибридный статус: наполовину чернорабочий, наполовину новичок высшего уровня. Ее больше не брали в город для сбора средств, хотя она продолжала изучать церковную доктрину со своей группой. У Робин было ощущение, что ее пожертвование в тысячу фунтов сделало ее слишком ценной, чтобы полностью низвести до статуса прислуги, но она находилась на своего рода негласном испытательном сроке. Вивьен, которая всегда служила барометром для определения тех, кто был в немилости, демонстративно игнорировала ее.

Следующее письмо Робин Страйку было коротким и, как она прекрасно осознавала, удручающе мало информативным, но на следующее утро после того, как она положила его в пластиковый камень, на ферме Чапмена произошло знаменательное событие — возвращение Джонатана Уэйса.

Все собрались, чтобы посмотреть, как серебристый «Мерседес» Папы Джея проезжает по подъездной дороге, а за ним следует колонна машин попроще. Еще до того, как процессия остановилась, все члены церкви, включая Робин, начали выкрикивать приветствия и аплодировать. Когда Уэйс вышел из машины, оживление в толпе граничило с истерикой.

Он выглядел загорелым, отдохнувшим и как всегда привлекательным. Его глаза увлажнились, когда он оглядел ликующую толпу, прижал руку к сердцу и сделал один из своих самоуничижительных маленьких поклонов. Когда он подошел к Мазу с младенцем Исинь на руках, он обнял ее и с восторгом посмотрел на ребенка, как если бы он был его собственным — что, как внезапно поняла Робин, вполне могло быть правдой. Крики толпы стали оглушительными, Робин старалась хлопать в ладоши с таким энтузиазмом, что у нее заболели руки.

Из машины, следующей за автомобилем Уэйса, вышли пятеро молодых людей, все они были незнакомцами, и Робин подумала, главным образом из-за их идеальных зубов, что они американцы. Двое опрятных молодых людей и три очень красивые девушки, все в белых спортивных костюмах ВГЦ, лучезарно улыбались членам британской церкви, и Робин догадалась, что их привезли на ферму Чапмена из филиала ВГЦ в Сан-Франциско. Она наблюдала, как Джонатан одного за другим представлял их Мазу, которая любезно их приветствовала.

В тот вечер в столовой, вновь украшенной алыми и золотыми бумажными фонариками, устроили еще один пир. Впервые за много недель им подали настоящее мясо, а Уэйс произнес длинную страстную речь о войнах в Сирии и Афганистане и раскритиковал предвыборные речи кандидата в президенты Дональда Трампа. Робин заметила, как американские гости, неистово кивали, пока Уэйс рисовал яркую картину фашистского террора, который разразится в случае победы Трампа на выборах.

Описав ужасы материалистического мира, Уэйс перешел к описанию прочного успеха ВГЦ и объяснению того, как церковь в одиночку может повернуть вспять силы зла, которые сплотились по всему миру. Он восхвалял американских гостей за их усилия по сбору средств и рассказал о предстоящем создании нового филиала ВГЦ в Нью-Йорке, а затем вызывал на сцену различных людей, чтобы похвалить их за индивидуальные заслуги. Очевидно, Мазу держала Уэйса в курсе событий на ферме Чапмена, потому что Амандип был одним из тех, кого пригласили на сцену. Он рыдал и дрожал от волнения, подходя к Уэйсу, который обнял его, прежде чем объявить, что Амандип побил рекорд по собранным для церкви средствам за один день. Пятеро только что прибывших американцев встали, аплодируя, подняв свои кулаки в воздух и что-то выкрикивая.

Когда Уэйс закончил свою речь, заиграла музыка, как и в конце прошлого пиршества, и люди начали танцевать. Робин тоже встала: она была полна решимости не упускать возможность проявить рвение и надеялась найти способ поговорить в толпе либо с Уиллом, либо с Эмили. Однако это оказалось невозможным. Вместо этого она обнаружила, что танцует напротив Кайла, который когда-то принадлежал к новичкам высшей группы, но чья неспособность или отказ заняться сексом с Вивьен низвела его в ряды самых низших сельскохозяйственных рабочих. С пустым лицом он судорожно двигался перед Робин, ни разу не встретившись с ней взглядом, а та, в свою очередь, задавалась вопросом, где он себя представляет в данный момент, пока не заметила, что его рот постоянно, беззвучно произносил мантру в ритме, никак не связанном с музыкой.

69

Вепри и рыбы представляют собой существа, наиболее тупые и ограниченные в дурном смысле слова… человек, несмотря на всю его ограниченность, если он обладает этой внутренней правдой, все же является человеком и может действовать в окружающей его жизни.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Самым тихим приемом пищи на ферме Чапмена был завтрак, потому, возможно, что он проходил, как правило, в половине шестого утра. Джонатан Уэйс во время предыдущих визитов на ферму из всех общих трапез появлялся только на ужинах. И когда Уэйс после своего приезда вошел с Мазу в столовую в шесть часов утра, Робин поняла по удивленным взглядам окружающих, что случилось нечто крайне необычное. Раздались неуверенные аплодисменты: головы повернулись, и воцарилась полная тишина, когда Уэйс поднялся на сцену, уже с микрофоном. Мазу стояла позади него, ее неулыбчивое лицо было почти скрыто длинными черными волосами.

— Друзья мои, — грустно улыбался Уэйс, — моя любимая жена понесла тяжелую утрату. Некоторые из вас, возможно, заметили, что она носит особый кулон — перламутровую рыбку. Когда-то он принадлежал Дайю, Утонувшему пророку. Рыбка была найдена в постели Дайю утром в день ее вознесения.

Зал загудел от удивления.

— Два дня назад моя жена поняла, что шнурок оборвался и рыбка потерялась. Она искала, но так и не нашла ее. Уверен, вы понимаете, что я прошу вас искать не бессмысленный, материалистический предмет. Это артефакт Церкви. Мы — Мазу и я — будем глубоко благодарны тому, кто сумеет вернуть эту драгоценность. Я прошу вас всех отложить свои обычные дела и помочь нам найти его.

Робин поняла, что это ее шанс. В ту ночь, когда маленький Бо убежал из детского общежития, на ферме не соблюдали жесткое разделение на группы. Если бы все разошлись в разные стороны, разбрелись по территории церкви, ей, возможно, удалось бы реализовать какой-нибудь из намеченных планов. Быстро оглядев зал, она заметила стоявшую у стола, где сидела Эмили, и раздававшую указания Бекку. Робин поняла, что той группе было приказано держаться вместе во время обыска.

Уилл Эденсор, напротив, уже выходил из зала в одиночестве. Схватив свою миску с кашей, Робин поспешила поставить ее на одну из тележек и последовала за ним.

Было тепло, но накрапывал легкий летний дождик. Уилл шел ко двору, склонив голову и осматривая землю. Притворившись, что тоже ищет потерянный кулон, Робин медленно прошла мимо сараев и прачечной, украдкой наблюдая за Уиллом, который вскоре добрался до внутреннего двора и начал его обыскивать. Робин выглядывала из-за основания могилы Исцеляющего пророка, капли дождя стекали по ее затылку, когда громкий голос произнес:

— Эй, я уже посмотрела там.

— Привет, Шона, — ответила Робин, и ее сердце упало.

— Уилл! — крикнула Шона, чью беременность было уже не скрыть. — Эй, я и там смотрела!

Уилл ничего не ответил, но повернулся и побрел в направлении фермерского дома. К разочарованию Робин, к нему присоединились еще двое мужчин, и Робин догадалась по их жестам, что они собираются сообща тщательно обыскать сад за домом.

— Я слышала, как кто-то сказал, что кулон, возможно, упал в комнатах для учебы, — солгала Робин Шоне, решив сделать все возможное, чтобы избавиться от компании девушки. — Очевидно, Мазу была там пару дней назад.

— Тогда пошли, — сказала Шона.

— Я не могу, — с сожалением ответила Робин. — Они приказали мне обыскать кухню после внутреннего двора, но я не понимаю, как кулон мог туда попасть. Держу пари, тот, кто найдет его, будет считаться кем-то вроде героя.

— А, — отозвалась Шона. — Так и будет. Я проверю классы.

Она поспешила прочь. Как только Шона скрылась из виду, Робин направилась не в прачечную, а в проход между мужским и женским общежитиями, опустив глаза в землю и все еще делая вид, что ищет упавшую рыбку. Она знала, что рискует, проходя через поле при дневном свете, чтобы войти в лес, но, поскольку поговорить с Эмили и Уиллом в настоящее время было невозможно, она была полна решимости выполнить хотя бы одну из своих целей.

Часто оглядываясь, Робин держалась края поля, вместо того чтобы пройти через него напрямую. Она предпочла бы, чтобы на ней была одежда другого цвета, не белая, которая очень выделялась на фоне живой изгороди и делала ее заметной для всех, кто заглянет через ворота. Наконец она добралась до деревьев, среди которых можно было укрыться, и начала рассматривать стволы деревьев, особенно присматриваясь к старым, в которых могло образоваться дупло, где может быть спрятан топор, описанный Нив Доэрти.

Было странно находиться в лесу днем и еще более странно, что она двигается не по своему привычному маршруту к пластиковому камню. Лес был заросшим, неухоженным и, возможно, даже опасным для игравших там детей, учитывая количество бурелома. Ныряя под нависающие ветви, перешагивая корни и крапиву, ощупывая стволы в поисках отверстий, Робин поняла, что она найдет нужное дерево за имеющееся у нее время, не вызывая подозрений, только при невероятном везении.

Мелкий дождик барабанил по листьям, когда Робин проходила мимо толстого дуба, ствол которого был разочаровывающе прочным. Вскоре она оказалась на краю небольшой поляны, на которую однажды ночью уже выходила, там, где в землю был вбит круг из толстых бревен. В основном они сгнили, превратившись в пни, хотя на паре были видны следы топора.

Робин осторожно ступила в круг столбов, еще раз отмечая его сходство с каким-то капищем. Земля под ногами была неровной и скользкой от гниющих листьев. Кто-то определенно срубил эти столбы, и теперь Робин спросила себя, не потому ли и был принесен в лес топор: чтобы попытаться разрушить этот круг. Возможно, тогда и был спрятан топор, потому что обратно на ферму тайком его было бы сложно пронести? Конечно, лучше, если подозревать в его краже будут всех, чем быть самому пойманным с поличным.

Она наклонилась, чтобы рассмотреть что-то черное, по ошибке принятое ею за обломок угля. Через несколько секунд раздумий Робин решила, что это кусок обугленной веревки. Вместо того чтобы поднять ее, она подняла с земли крошечный камешек, который должен был послужить отметкой для ее тайного календаря, и как раз засовывала его в лифчик, когда безошибочно услышала треск ветки, сломавшейся под ногой человека, и быстро обернулась. Цзян стоял между деревьями на краю поляны.

— Цзян, — Робин заставила себя рассмеяться, хотя почувствовала, как ее прошиб горячий пот, — ты меня так напугал.

— Что ты делаешь? — подозрительно спросил он.

— Ищу кулон Мазу, — ответила Робин. По крайней мере, ее застали согнувшейся и смотрящей в землю.

— Почему он должен быть здесь? — спросил Цзян. Его правый глаз начал мигать. Он потер его, чтобы скрыть нервный тик.

— Просто предчувствие, что он может быть здесь, — объяснила Робин, и ее голос показался ей самой высоким и неестественным, — и я решила проверить.

— Играешь в Дайю? — усмехнулся Цзян, и Робин вспомнила, что одной из предписываемых Утонувшему пророку способностей было умение находить потерянные предметы, неважно, как далеко они находились.

— Нет, — ответила Робин. — Нет, я не знаю почему, но меня потянуло в лес. Я подумала, что, возможно, кто-то из детей мог поднять рыбку и принести ее сюда, а потом уронить.

История звучала крайне неубедительно, даже для Робин.

— Странное место, не правда ли? — добавила она, указывая на круг срубов бревен. — Как ты думаешь, для чего был этот круг? Это похоже на Стоунхендж в миниатюре.

— Похоже на что? — раздраженно переспросил Цзян.

— На один древний памятник, — ответила Робин. — В Уилтшире.

— Я знаю, что ты задумала, — произнес Цзян, надвигаясь на нее.

— Что? — спросила Робин.

— Ты собиралась встретиться здесь с Эмили.

— Н-нет, не собиралась… Откуда ты?..

— Типа друзья, да?

— Я едва ее знаю.

— Когда мы работали на огородной грядке, ты влезла...

— Да. Я думала, ты собираешься ударить ее мотыгой.

Цзян приблизился к ней еще на несколько шагов, волоча ноги по разросшимся сорнякам. Густой полог над головой отбрасывал пятнистые тени на его лицо. Его глаз отчаянно моргал. Он поднял руку, чтобы снова спрятать тик.

— Эмили убегает, чтобы потрахаться, — выпалил он.

Это был первый раз, когда на территории церкви Робин услышала, как о сексе говорят, не употребляя слова «духовная связь».

— Я... ничего об этом не знаю.

— Ты была лесбиянкой там, во внешнем мире?

— Нет, — ответила Робин.

— Так как же получилось, что ты знала, где в Норидже искать Эмили?

— Я не знала, — сказала Робин. — Я просто осматривала все уборные, которые смогла найти, и она была в одной из них.

— Вы занимались этим с ней в той уборной?

— Нет, — ответила Робин.

— Тогда почему она так пристально смотрит на тебя после Нориджа?

— Я не заметила этого, — солгала Робин.

Она не могла понять — Цзян грубо обвинял ее для того, чтобы шокировать и оскорбить, или же потому, что он действительно так считал: он никогда не казался ей слишком умным человеком, хотя, безусловно, только что доказал, что на удивление очень наблюдательный. Словно прочитав ее мысли, Цзян произнес:

— Я вижу больше, чем остальные, даже если мои глаза закрыты.

— Могу я задать вопрос? — спросила Робин. Ей нужно было успокоить его: он был потенциально склонен к насилию, а ее действия на огородной грядке и ее связь с Эмили, из-за исчезновения которой брат отчитал Цзяна на обратном пути из Нориджа, явно вызвали у него сильную неприязнь к ней.

— О чем?

— Ты занимаешь очень высокое положение в церкви.

Она знала, что это было не совсем так: у Цзяна не было реальной власти, хотя ему явно нравилось командовать, когда ему предоставлялась такая возможность. Он опустил руку, прикрывавшую его глаз, и сказал:

— Да.

— Почему так случилось, что ты, судя по всему, работаешь усерднее, чем кто-либо в... — она намеренно позволила словам «твоей семье» повиснуть в воздухе, прежде чем закончить, — ну, ты понимаешь... в твоем положении?

— У меня нет никакого ложного «я», — ответил Цзян. — Мне не нужно ничего из этого дерьма.

Как она и надеялась, он, казалось, был польщен ее вопросом, и она почувствовала, что его агрессивность слегка поубавилась.

— Я просто заметила, что ты вроде как... живешь так, как мы все должны жить. А не просто проповедуешь это.

Она на мгновение испугалась, что перегнула палку, но Цзян расправил плечи, и на его грязном лице появилось подобие ухмылки.

— Так вот почему ты не хочешь трахаться с Тайо? Потому что он не живет так?

— Я не имела в виду, что Тайо не...

— Потому что ты права, — агрессивно продолжил Цзян. — В нем чертовски много эгомотивности. У него и у этой Бекки. У обоих. Я работаю усерднее, чем кто-либо другой.

— Я знаю это, — сказала Робин. — Я вижу это. Ты никогда не делаешь перерывы. Ты выходишь на улицу в любую погоду, помогаешь по хозяйству, и не похоже, что ты не знаешь доктрину. То, что ты рассказал мне о детях и материалистическом обладании — помнишь, в тот день Уилл суетился вокруг той маленькой светловолосой девочки? — это действительно запало мне в душу. Это открыло мне глаза на то, насколько странными и оскорбительными являются материалистические отношения между родителями и детьми.

— Это хорошо, — отметил Цзян. Он без необходимости дернул штаны своего спортивного костюма вверх. Его нервный тик прошел, и он почти улыбался. — Хорошо, что ты это вспомнила.

— У тебя есть дар излагать вещи по-настоящему ясно. Не пойми меня неправильно, — добавила Робин, стараясь, чтобы ее голос звучал нервно, — Тайо и Бекка тоже хороши в этом, но они...

— Тайо хотел трахнуть ее, — ухмыльнулся Цзян, возвращаясь, судя по всему, к своей любимой теме. — Знала об этом?

— Нет, — ответила Робин.

— Но потом ее выбрал Папа Джей, так что Тайо больше не разрешается.

— О, — сказала Робин, приподняв брови, и солгала. — Мне показалось, я вроде как почувствовала что-то между Беккой и Тайо...

— Значит, у тебя тоже глаза открыты, да?

Возможно, его так редко хвалили или оценивали по достоинству, что теперь Цзян казался почти дружелюбным.

— Знаешь, в чем я всегда был хорош, был лучше, чем Тайо, когда мы были детьми? — спросил он Робин.

— Нет, в чем?

— Есть такая карточная игра, надо составить пары и запомнить, где находятся картинки, — произнес Цзян с трогательной гордостью. — Я хорошо запоминаю, — он постучал по своему виску грязным ногтем. — И я кое-что вижу. Вижу лучше, чем они.

— Это точно, — согласилась Робин, ее единственная цель сейчас состояла в том, чтобы выбраться из леса, пока Цзян был в таком дружелюбном настроении. — Как ты думаешь, мне стоит поискать рыбку здесь или ты считаешь, что это бессмысленно?

Цзян был доволен тем, что его мнением интересуются.

— Здесь ее никто не найдет, — ответил он, оглядывая кучи опавших листьев и веток, искривленные корни и заросли крапивы.

— Ты прав, — сказала Робин. — Я впервые в лесу. Я и не подозревала, что он такой заросший.

Она сделала шаг к Цзяну, и, к ее огромному облегчению, он просто развернулся, чтобы пойти с ней обратно тем же путем, каким пришел.

— Видишь дерево, — Цзян указывал на старый ясень, видневшийся сквозь молодую поросль, — в нем есть дупло, в котором спрятан топор.

— Ух ты, — отозвалась Робин, стараясь как можно лучше запомнить расположение дерева.

— Я нашел его там, когда был ребенком. Больше никто об этом не знает, — самодовольно заявил Цзян.

— Интересно, что топор делает в дереве?

— Ха, — Цзян снова ухмыльнулся, — Дайю спрятала его там. Но никому об этом не рассказывай.

— Серьезно? — спросила Робин. — Утонувший пророк спрятала его?

— Да, — сказал Цзян.

— Откуда ты знаешь?

— Я просто знаю, — ответил Цзян с самодовольством, похожим на то, что Шона всегда демонстрировала, когда ей предоставлялась такая возможность. — Я кое-что знаю. Я же говорил тебе. Я держу глаза открытыми.

Они вышли из леса и пошли по полю, из предосторожности Робин останавливалась время от времени и раздвигала траву, притворяясь, что все еще ищет перламутровую рыбку Мазу, но в то же время пытаясь придумать способ вернуть разговор к Дайю, не вызывая подозрений Цзяна. Дождь прекратился, трава искрилась от влаги, цветки лютиков и клевера сияли в неярких солнечных лучах.

— Хочешь узнать еще кое-что? — сказал Цзян на полпути к фермерским воротам.

— Да, — совершенно искренне ответила Робин.

— Прямо сейчас сюда приехал кое-кто, кто был здесь давным-давно. Снова вернулся — и я единственный, кто это обнаружил.

Он искоса бросил лукавый взгляд на Робин своими темными прищуренными глазами.

— Правда? — спросила Робин. — Кто это?

— Ха. Я никому не скажу, — сказал Цзян. — Я просто присматриваю за этим человеком.

— Ты даже не можешь сказать мне, мужчина это или женщина? — спросила Робин.

— Любопытная, да? — улыбка Цзяна стала еще шире. — Нет, это буду знать только я. Забавно, что Тайо и Бекка такие умные, а этого не заметили. Я собираюсь пойти к Папе Джею, когда закончу свое расследование, — важно добавил он.

Они перелезли через фермерские ворота, и Робин теперь сгорала от любопытства.

Занавески в ближайшем Домике для уединений были задернуты, что означало, что там кто-то был. Робин ожидала непристойного комментария от Цзяна, но его хорошее настроение, казалось, несколько улетучилось, когда они проходили мимо хижины.

— Знаешь, почему мне нельзя в Домики? — спросил он ее, указывая грязным пальцем себе за спину.

— Нет, — ответила Робин. Новость о том, что Цзяну не разрешалось вступать в «духовную связь», порадовала ее. Она беспокоилась, что ее лесть в его адрес может быть воспринята как намек на готовность заняться сексом.

— Тебе никто не рассказал? — снова с подозрением спросил Цзян. — Даже Тайо?

— Нет, никто ничего не сказал.

— Это из-за Джейкоба, — хмуро объяснил Цзян. — Но это была не моя вина, это вина Луизы, так говорит доктор Чжоу. Этого больше не повторится.

— Как Джейкоб? — Робин надеялась раз и навсегда разгадать эту тайну.

— Я не знаю, я никогда его не видел, — сказал Цзян. — Это, черт побери, была не моя вина.

Двор все еще был полон людей, все они прочесывали землю в поисках каких-нибудь следов пропавшей рыбки Мазу, и, к облегчению Робин, ее появление с Цзяном не вызвало ни взглядов, ни лишних комментариев.

— Мне нужно в туалет, — сказала Робин Цзяну, улыбнувшись ему, чтобы доказать, что она не пыталась сбежать от него: этого она точно не собиралась сделать, потому что он оказался неожиданным источником интересных возможных зацепок. — Чуть позже мы сможем поискать еще.

— Да, хорошо, — ответил довольный Цзян.

Оказавшись в безлюдном общежитии, Робин поспешила к своей кровати, чтобы положить найденный камешек под матрас и отметить еще один день на ферме Чапмена. Однако, опустившись на колени, она увидела, что несколько крошечных камешков, которые она уже клала туда на этой неделе, были сметены и лежали на полу.

Сбитая с толку, она запустила руку под матрас и обнаружила, что на месте остался только один камешек. Затем ее пальцы коснулись чего-то маленького, плоского, легкого и гладкого. Она вытащила этот предмет и увидела яркую перламутровую рыбку с замысловатой резьбой.

Робин поспешно собрала также все выпавшие камешки, засунула их в лифчик, вскочила на ноги и побежала в ванную. Затем она вскарабкалась на раковину, открыла верхнее окно, убедилась, что никого рядом нет, и выбросила кулон наружу. Он упал в заросли высокой травы.

Робин спрыгнула обратно на пол, вытерла следы от своей обуви с раковины и открыла кран как раз вовремя: она услышала, как в спальню вошла группа женщин.

— Привет, — произнесла Робин, выходя из ванной и надеясь, что лицо у нее не слишком красное. Среди женщин была не обратившая никакого внимания на ее приветствие Вивьен, которая сказала группе:

— Проверьте везде, хорошо? Даже под матрасами.

— Как кулон мог попасть под матрас? — Робин спросила у Вивьен, ее сердце все еще бешено колотилось от потрясения, вызванного своей находкой.

— Я не знаю, так приказала Бекка, — раздраженно ответила Вивьен.

— Ясно, — отозвалась Робин.

— Ты не собираешься помочь? — спросила Вивьен, когда Робин направилась к выходу.

— Извини, — сказала Робин, — Цзян хочет, чтобы я помогла ему.

Выходя на улицу, чтобы присоединиться к Цзяну, она заметила стоявшую по другую сторону фонтана Утонувшего пророка Бекку, разговаривающую с доктором Чжоу.

— Где нам следует искать? — спросила Робин у Цзяна. У нее не было ни малейшего намерения самой обнаружить рыбку в зарослях травы: пусть ее найдет кто-нибудь другой.

— В мастерских для рукоделия, — предложил Цзян, которому явно нравилось, что Робин обращается к нему за указаниями.

— Отлично, — сказала Робин.

Когда они уходили, Робин оглянулась на Бекку и не удивилась, обнаружив, что та провожает их взглядом.

70

Благородный человек — лишь для него есть разрешение. Счастье. Он обладает правдивостью по отношению к ничтожным людям.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

У Страйка выдался чрезвычайно трудный день.

Около десяти утра, во время слежки за матерью клиента и Любовничком в торговом центре «Селфриджес», ему позвонил Штырь. Надеясь получить подтверждение, что Литтлджон работает под прикрытием на агентство Паттерсона, Страйк сразу ответил, приложив палец к свободному уху, чтобы заглушить звуки музыки и болтовню покупателей.

— Привет, — сказал Страйк, — что у тебя?

— Тебе стоит знать, что Рини попытался укокошить себя.

— Он что?..

— Что слышал, — ответил Штырь. — Передозировка. Мой приятель из Бедфорда только что позвонил рассказать об этом.

— Когда это было?

— Несколько дней назад. Тупой ублюдок. Скупил и стащил все таблетки, какие только смог достать, и принял все сразу.

— Черт. Но он еще жив?

— Ну почти. В больнице. Мой приятель сказал, что он был желтый и весь в блевотине, когда его нашли полицейские.

— Кто-нибудь знает, почему он это сделал?

— Да, неделю назад ему позвонила жена. После этого он начал скупать всю дурь, которую мог достать, ну и закинул все это в себя.

— Ясно, — сказал Страйк. — Спасибо, что сообщил об этом.

— Не за что, приятель. Столько всего произошло, правда?

— Что? А, да, — Страйк сообразил, что Штырь говорит о Шарлотте. — Да, верно. Слушай, ты не мог бы дать этим своим парням пинка под зад для ускорения? Мне нужно что-то на Литтлджона, и побыстрее.

Страйк повесил трубку и продолжил слежку за Любовничком и его спутницей, вспоминая о том, каким был Рини в конце их встречи, когда тот оттолкнул полароидные снимки обнаженных молодых людей в свиных масках, а затем подскочил, бледный, в поту, после упоминания об Утонувшем пророке.

Следующие четыре с половиной часа Страйк провел в слежке за объектом в «Селфриджесе».

— Пока он успел прикупить за ее счет пару костюмов и часы, — сообщил Страйк Барклаю в три часа, когда тот прибыл, чтобы сменить его.

— Начинаю думать, что я выбрал не ту профессию, — заметил Барклай. — Я бы не отказался от «Ролексов».

— Если ты сможешь посмотреть этой женщине прямо в глаза и сказать ей, что она прекрасна, то ты их заслужишь.

Страйк вышел из магазина и зашагал по Оксфорд-стрит, мечтая о кебабе. Он переходил дорогу, когда его мобильный снова зазвонил, на этот раз номер был незнакомый.

— Страйк.

— Это я, — произнес женский голос.

— Кто «я»? — раздраженно спросил Страйк.

— Бижу. Не злись. Мне пришлось снова попросить у Илсы твой номер телефона. Это серьезно, пожалуйста, не вешай трубку.

— Чего ты хочешь?

— Это не телефонный разговор. Можем встретиться?

Пока Страйк обдумывал услышанное, его задел проезжавший мимо на скейтборде юноша, и Страйку очень хотелось отшвырнуть невнимательного маленького ублюдка в канаву.

— Я нахожусь на Оксфорд-стрит. Могу уделить тебе двадцать минут в «Летающей лошади», если поторопишься.

— Хорошо, — ответила она и завершила разговор.

Страйку потребовалось четверть часа, чтобы добраться до паба, там он обнаружил, что Бижу уже сидит за высоким столиком в глубине под стеклянным куполом, закутанная в черное пальто и потягивающая что-то похожее на воду. Страйк купил себе пинту пива, которую, как ему казалось, он честно заслужил, и сел к ней за высокий стол.

—Ну? — произнес он, опустив приветствие.

Бижу огляделась по сторонам, прежде чем тихо сказать:

— Кто-то установил «жучки» в офисе Эндрю. Он думает, что это был ты.

— Ох, черт возьми, — Страйк почувствовал, что исчерпал на месяц вперед запас сил на борьбу с проблемами. — Это какой-нибудь чертов таблоид. Или его жена.

— Я говорила ему об этом, — сказала Бижу, и в ее ярко-голубых глазах сверкнула слеза, — но он мне не верит!

— Ну и что, по-твоему, я должен с этим делать?

— Поговори с ним, — захныкала она. — Пожалуйста.

— Если он не верит тебе, то с какой стати, черт возьми, он должен поверить мне?

— Пожалуйста, Корморан! Я... я беременна!

На долю секунды ему показалось, что по его внутренностям скользнул сухой лед, и, очевидно, ужас отразился на его лице, потому что она быстро произнесла:

— Не волнуйся, не от тебя! Я только что узнала — это от Энди, но...

Лицо Бижу сморщилось, и она закрыла лицо своими прекрасно наманикюренными руками. Страйк предположил, что королевский адвокат Эндрю Хонболд не выказал радости по поводу того факта, что его эмбрион поселился в прокачанном косметическими процедурами теле любовницы, которая к тому же, по его предположению, прослушивала офис.

— В последнее время в офисе Хонболда был кто-нибудь незнакомый? Он встречался с кем-нибудь, кого раньше не знал?

— Я не знаю, — ответила Бижу, поднимая заплаканное лицо. — Я думаю, это чертова Матильда. Ты поговоришь с ним? Пожалуйста?

— Я подумаю об этом, — сказал Страйк не потому, что испытывал хоть какую-то симпатию к Бижу, а потому, что ему пришла в голову идея столь же неприятная, сколь и правдоподобная. Бижу протянула руку через стол, но Страйк отдернул ее, у него промелькнуло неприятное воспоминание о Шарлотте.

— Я только собиралась поблагодарить тебя, — она слегка надула губы.

— Не надо. Я ничего не обещаю.

Она соскользнула с барного стула и мгновение постояла, глядя на него, и даже сейчас он почувствовал, что ей хочется какого-то знака, что он все еще желает ее, и это снова напомнило ему о Шарлотте.

— Корморан...

— Я сказал, что подумаю об этом.

Она подхватила свою сумочку и ушла.

Страйк, которого в офисе ждала бумажная работа, потягивал свою пинту и пытался убедить себя, что не хочет бургер с картошкой фри. Его глаза пощипывало от усталости. В животе у него заурчало. Мириады повседневных проблем, казалось, жужжали вокруг него, как комары. Эндрю Хонболд, Бижу, Паттерсон: неужели было недостаточно поводов для беспокойства без всех этих дополнительных трудностей?

Сдавшись, он пошел к бару заказать еду. Вернувшись за столик под куполом, Страйк достал свой телефон и в приступе мазохизма проверил аккаунт Кэрри Кёртис Вудс в Фейсбуке, которая, естественно, не ответила на его запрос в друзья, и страницу Города мучений на Пинтересте, на которой, после того, как он оставил свой комментарий, новых сообщений не появилось. Устав от тупиковой ситуации, он напечатал еще один вопрос Городу Мучений, полный решимости получить хоть какой-то ответ от того, кто управлял этим аккаунтом.

«Вы были знакомы с женщиной по имени Дейрдре Доэрти?»

Он нажал «Отправить». Если на рисунке светловолосой женщины в очках, плавающей в темном бассейне, действительно была изображена Дейрдре, на его вопрос, несомненно, отреагировали бы.

Затем он нашел номер телефона маникюрного салона жены Рини «Котикулы». Попросив позвать Аву, он подождал несколько секунд, затем услышал, как она подходит к телефону, громко разговаривая с кем-то на заднем плане:

— Держи их там и не трогай. Алло?

— Здравствуйте, миссис Рини, это снова Корморан Страйк. Частный детектив.

— О, — недовольно отозвалась Ава. — Ты.

— Я только что услышал кое-какие новости о Джорд...

— Да, я знаю, что у него передозировка.

— Я слышал, вы позвонили ему за неделю до того, как он это сделал. Это было связано с вашим разводом?

— Я ему не звонила. С чего бы это? Он знал о разводе уже несколько месяцев.

— Значит, неделю назад вы ему не звонили?

— Я сто лет ему не звонила. Я сменила свои номера, чтобы он перестал ко мне приставать. Это, должно быть, одна из его подружек притворилась мной, чтобы быть уверенной, что он ответит на звонок. Джордан такой, засунет свой член в кого угодно. Сначала он тебя трахает, а потом раздает пощечины. Рада за нее, кем бы она ни была.

— Ясно, — Страйк быстро обдумывал услышанное. — Слишком острая реакция на звонок, если это была его девушка. Он когда-нибудь раньше пытался покончить с собой?

— К сожалению, нет. Послушай, — добавила она, понизив голос, — если хочешь знать правду, я бы предпочла, чтобы он умер. Мне не пришлось бы ходить и оглядываться всю оставшуюся жизнь. Понимаешь?

— Понимаю, — ответил Страйк. — Спасибо, что уделили мне время.

Он посидел еще минуту, размышляя. Конечно, телефонный звонок от неизвестной женщины, выдававшей себя за жену Рини, не имел, возможно, никакого отношения к его попытке самоубийства. Эта связь могла быть просто предположением приятеля Штыря.

Снова зазвонил его мобильный: номер офиса.

— Привет, Пат.

— Привет, — сказала она. — Ты вернешься в офис сегодня днем?

— Через какое-то время. У меня поздний ланч в «Летающей лошади». Что такое?

— Я хочу поговорить с тобой.

— О чем? — Страйк нахмурился и потирал усталые глаза.

— Ну что ж, — ответила Пат, — не думаю, что тебе это понравится.

— В чем дело? — Страйк уже был готов выйти из себя.

— Мне просто нужно тебе кое-что сказать.

— Ты можешь нормально сказать мне, в чем дело? — спросил Страйк, у которого шея затекла от напряжения.

— Я бы предпочла сделать это с глазу на глаз.

Что, черт возьми, их офис-менеджеру понадобилось сообщить лично, Страйк и представить себе не мог. Однако он предполагал, что если бы у него работал сотрудник отдела кадров, он посоветовал бы ему согласиться с просьбой и, возможно, не отвечать Пат грубо.

— Ладно, приходи в паб, я жду бургер, — сказал он.

— Хорошо. Увидимся через пять минут.

Пат пришла как раз тогда, когда принесли бургер Страйка. Она заняла место, которое только что освободила Бижу, и беспокойство Страйка усилилось, потому что выражение обезьяноподобного лица Пат было испуганным, и она крепко сжимала сумочку на коленях, словно защищаясь.

— Хочешь чего-нибудь выпить? — спросил он.

— Нет, — ответила Пат.

Как бы ему ни хотелось картошки фри, Страйк чувствовал, что сначала должен выслушать Пат.

— Говори, — сказал он. — В чем дело?

Пат сглотнула.

— Мне шестьдесят семь.

— Чего?

— Шестьдесят семь. Лет, — добавила она.

Страйк взглянул на нее.

— Я солгала, — прохрипела Пат. — В своем резюме.

— Понятно, — ответил Страйк.

— Ну, мне пришлось. Никому не нужны люди моего возраста.

Страйк подозревал, что он, возможно, знает причину, по которой Пат внезапно призналась во всем.

— Я уволена, не так ли? — спросила она.

— О боже, не плачь, — Страйк видел, как дрожат ее губы: ему хватило одной плачущей женщины за этот день. — Литтлджон, как я понимаю, знает об этом?

— Откуда тебе это известно? — ахнула Пат.

— Он тебя шантажировал?

— Только сейчас начал, — ответила Пат, доставая из сумочки носовой платок и прижимая его к глазам. — Он сказал мне, что узнал сразу после того, как начал работать с нами. Но как бы я смогла рассказать тебе о его шантаже, не признавшись, сколько мне лет? Я была в туалете, и когда вернулась в офис, он был там, и смотрел дело Эденсора, и я думаю, он собирался его сфотографировать, потому что у него был в руках телефон. Я сказала ему: «Какого черта ты делаешь?», а он закрыл папку и заявил: «Ты этого не видела, тогда я забуду, что ты пенсионерка, договорились?»

— Думаешь, он успел сделать фотографии?

— Нет, я слышала в туалете, как он проходил мимо. У него не хватило бы времени.

Страйк взял палочку картошки фри и начал ее жевать, Пат наблюдала за ним. Страйк молчал, и она повторила:

— Я уволена, не так ли?

— Ты должна была сказать мне.

— Ты бы не нанял меня, если бы я сказала правду, — у Пат слезы теперь текли быстрее, чем она успевала их вытирать.

— Я говорю не о том времени, я говорю о настоящем. Перестань реветь, черт возьми, ты не уволена. Где я найду другого такого сотрудника, как ты?

— О, — произнесла Пат и, прижав носовой платок к лицу, заплакала по-настоящему.

Страйк поднялся на ноги и подошел к бару, купил стакан портвейна, который любила Пат, и, вернувшись, поставил его перед ней.

— Какого черта ты продолжаешь работать в шестьдесят семь?

— Потому что мне это нравится, — сглотнула Пат, лихорадочно вытирая лицо. — Мне скучно сидеть дома.

— Мне тоже, — сказал Страйк, который, стоя у бара, сделал кое-какие умозаключения. — Так сколько лет твоей дочери?

— Только что исполнилось пятьдесят, — пробормотала Пат. — Я родила ее совсем юной.

— Так вот почему ты чуть не убила меня, когда я спросил про нее?

Пат кивнула.

— Она есть в Фейсбуке?

— Постоянно там сидит, — сказала Пат, нетвердой рукой потянувшись за своим портвейном.

— Тогда...

— Да. Я спрошу Роду. Она будет рада помочь, — Пат неуверенно сделала глоток портвейна.

— Где сейчас Литтлджон?

— Он ушел. Я удостоверилась, что он действительно ушел, прежде чем позвонить тебе. В конце улицы он сел в такси. Он был недоволен, что я поймала его с поличным. Он уезжает на неделю, — Пат вытерла нос. — Собирался в отпуск в Грецию.

— К тому времени, как я с ним разберусь, он, черт возьми, пожалеет, что не остался там.

Он принялся за свой бургер. Пат допила свой напиток и сказала:

— Мне надо возвращаться, я не доделала расписание на следующую неделю... Спасибо, Корморан.

— Не за что, — произнес Страйк с набитым ртом. Пат ушла.

Страйк прекрасно понимал, что рассуждает непоследовательно. Он осудил Литтлджона, исходя из принципа, что там, где есть одна ложь, будет и другая, но он был уверен: Пат не была прирожденной лгуньей. Как раз наоборот: по его мнению, она часто была слишком честной. В первые дни ее работы он бы ухватился за эту возможность уволить ее, но со временем его отношение поменялось: сейчас ему было бы крайне неприятно ее потерять. Тем не менее, подумал он, рассеянно взяв еще ломтик картошки фри, он мог бы отложить запланированное им повышение ее зарплаты. Прощение — это одно, но вознаграждать сотрудников за то, что чистосердечно признались только тогда, когда они вынуждены это сделать, было бы плохой управленческой стратегией.

Следующие десять минут Страйка никто не беспокоил, и он мог насладиться своим бургером. Когда, наконец, он покончил с едой, то достал свой мобильный и перезвонил Штырю.

— Я хочу отследить тот звонок Рини, после которого у него случилась передозировка. Знаешь продажных копов в Бедфорде?

— Копы всегда продажны, Бунзен, — сказал Штырь, циничный, как всегда.

— Пятьсот тебе и пятьсот им, если они смогут предоставить мне какую-либо достоверную информацию об этом звонке, — поднимая ставки, предложил Страйк, — особенно о номере, с которого звонили.

71

Наступает момент успокоения, тот момент, когда нет нужды в деятельности. Здесь нужна лишь спокойная целеустремленность. Уже благодаря ей одной гарантировано счастье.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Несмотря на аккуратные попытки Робин, Цзян больше ничего не рассказал о Дайю или Джейкобе во время их совместных поисков перламутровой рыбки Мазу, а также не открыл Робин, кто якобы вновь появился на ферме Чапмена после долгого отсутствия. Она только узнала наверняка, что у Цзяна было две заботы. Во-первых, чувство обиды из-за того, что его брат весьма высоко поднялся в иерархии церкви, в то время как он сам был низведен до статуса батрака и шофера. Во-вторых, похотливый интерес к сексуальной жизни других членов церкви, который, по-видимому, проистекал из разочарования, которое он испытывал ввиду запрета пользоваться Домиками для уединения. Однако их встреча в лесу определенно заставила Цзяна относиться к Робин более доброжелательно, и это было неплохо, потому что Робин понимала, что ей нужно обратить в союзники всех, кого только можно.

Она не сомневалась, что это Бекка спрятала рыбку Мазу у нее под матрасом. Когда торжествующий Уолтер нашел кулон в высокой траве, Робин видела выражение замешательства и гнева на лице Бекки и заметила, как обличительно та взглянула на нее. Робин не знала, что именно побудило Бекку попытаться обвинить ее, но, вероятно, Бекка, как и Тайо, подозревала, что между Эмили и Робин в Норидже был заключен какой-то союз, и, следовательно, она была полна решимости сделать все, чтобы Робин была опозорена, наказана или даже изгнана с фермы Чапмена.

Если уж и наживать себе врагов, Бекка была бы, пожалуй, худшим кандидатом. Робин беспокоилась, что, скорее всего, не потребуется много усилий, чтобы Линь, Цзян или Вивьен заговорили, если Бекка надавит на них, чтобы получить любую компрометирующую информацию, которой они могут располагать о Робин. Ходила в лес без разрешения, пользовалась фонариком, откликнулась на свое настоящее имя: Робин понимала, что Бекка слишком умна и быстро догадается, что «Ровена» — детектив под прикрытием. Хотя Робин рассказала Страйку о кулоне в своем последнем письме, она снова не упомянула о том, что Линь встретила ее в лесу, и о своей глупой оплошности в присутствии Вивьен.

И не только это беспокоило Робин, она также понимала, что с каждым днем, пока она избегает Тайо и не предлагает ему заняться сексом, ее статус на ферме Чапмена падает. Тайо сердито смотрел на нее издалека, пока Робин обходила ферму, и она начинала опасаться, что от нее без обиняков потребуют «духовной связи», отказ от которой наверняка не приведет ни к чему хорошему. И все же шел час за часом, день за днем, а Робин не оставляла надежды, что ей удастся получить больше информации от Эмили или Цзяна, или поговорить с Уиллом Эденсором.

Тем временем на ферму прибыли Ноли Сеймур, доктор Чжоу и остальные главы церкви. Робин поняла из подслушанных разговоров, что на приближающееся Явление Утонувшего пророка к месту, где зародилась Церковь, обычно приезжал весь Совет Глав. В то время как доктор Чжоу предпочитал быть затворником в своем роскошном кабинете, Джайлз Хармон проводил большую часть дня, печатая на машинке в своей спальне, и каждый, кто проходил по внутреннему двору, мог наблюдать за ним. Ноли и эти двое мужчин надели обычные белые спортивные костюмы, как и все члены церкви. Хотя они не снисходили до того, чтобы спать в общежитиях, всех троих можно было видеть на территории фермы, с показной добродетельностью выполняющими различные задания, часто неумело, что наверняка вызвало бы яростную критику, будь на их месте любой другой член церкви.

Робин все еще пребывала в странном подвешенном статусе где-то между привилегированным новичком и работником физического труда. Однажды вечером, после долгого занятия по церковной догматике под руководством Мазу, Робин была отправлена помогать готовить ужин. Она вошла на кухню и увидела, как Уилл Эденсор нарезает горку лука. Надев фартук, она направилась к нему, не дожидаясь распоряжений.

— Спасибо, — пробормотал он, когда она присоединилась к нему.

— Всегда пожалуйста, — ответила Робин.

— Со мной всегда так, — Уилл вытирал рукавом слезящиеся глаза.

— Будет проще, если сначала лук заморозишь, — сказала Робин.

— Серьезно?

— Да, но сейчас нам уже поздновато это пробовать. Давай просто работать побыстрее.

Уилл улыбнулся. На краткий миг он показался намного моложе, чем выглядел обычно.

На кухне стоял ужасный шум: лязг огромных сковородок, шелест вентилятора над промышленными духовыми шкафами и привычное бульканье овощных консервов, готовящихся на нескольких газовых конфорках.

— Ты давно в церкви, Уилл? — спросила Робин.

— Эм... уже четыре года или около того.

— Значит, столько мне придется здесь пробыть, чтобы познать учение так же хорошо, как ты?

Она думала, что этот вопрос либо польстит ему, либо спровоцирует на лекцию. И то, и другое даст возможность убедить его в своей преданности ВГЦ.

— Тебе просто нужно учиться, — уныло произнес он.

Задаваясь вопросом, стал ли он менее самоуверенным из-за того, что его беспокоили глаза, или по какой-то более серьезной причине, она спросила:

— Значит, ты видел здесь уже четыре Явления Утонувшего пророка?

Уилл кивнул, затем сказал:

— Но я не могу говорить об этом. Ты должна испытать это на себе, чтобы по-настоящему понять.

— У меня такое чувство, как будто у меня был своего рода предварительный просмотр, — начала Робин, — во время моего сеанса Откровения. В храме появилась Дайю. Она заставила сцену приподняться.

— Да, я слышал об этом, — сказал Уилл.

— Я знаю, что заслужила это, — заметила Робин, — поэтому, наверное, я должна радоваться, что так случилось. Как ты сказал мне на огороде, нет никаких «неприятностей», правильно? Все это закаляет.

Минуту или две Уилл молчал. Затем он спросил:

— Ты уже была в библиотеке?

— Я искала там рыбку Мазу, — ответила Робин. — Книг я там не читала.

Несмотря на прекрасную обстановку со столами из красного дерева и латунными лампами для чтения, в библиотеке было мало книг, и половина из них была написана Джонатаном Уэйсом. Остальная часть коллекции состояла из священных текстов всех основных религий. Хотя Робин была бы рада провести тихий час в библиотеке, она сомневалась, что сможет долго концентрироваться на «Гуру Грантх Сахиб»79 или Торе, не заснув.

— Ты читала Библию? — спросил Уилл.

— Гм... немного, — осторожно ответила Робин.

— Я читал вчера. Первое послание от Иоанна, глава четвертая, стих первый: «Возлюбленные, не всякому духу верьте, но испытывайте духов, от Бога ли они, потому что много лжепророков появилось в мире».

Робин взглянула на него. Возможно, она ошибалась, учитывая его покрасневшие, припухшие глаза, но ей показалось, что он выглядел обеспокоенным.

— О Господи, мне понадобится помощь, — произнес громкий женский голос. Робин и Уилл оглянулись. Ноли Сеймур вошла на кухню в безупречно белом спортивном костюме и скорчила комичную гримасу, прижав руки к лицу. — Я ужасно готовлю! — она оглядывалась по сторонам. — Кому-нибудь из вас, специалистов, придется мне помочь.

Если Ноли воображала, что ей на помощь бросится толпа или что работники кухни будут очарованы ее признанием в беспомощности, она просчиталась. Никто из них, усталых и вспотевших, не улыбнулся, только Сита протянула ей фартук. Робин предчувствовала, что сейчас произойдет, и, конечно же, одна из пожилых женщин указала Ноли на кучу лука, которую резали Робин и Уилл, несомненно, думая, что здесь она может причинить меньше всего вреда. Ноли была достаточно хорошей актрисой, чтобы изобразить энтузиазм.

— Отлично… хм… у вас есть перчатки?

— Нет, — ответила женщина, возвращаясь к большому чану, в котором кипело литров пять консервированных помидоров.

— Привет, я Ноли, — сказала актриса Уиллу и Робин. — У вас есть?.. О, спасибо, — поблагодарила она, когда Робин протянула ей нож. — Как вас зовут?

Они представились.

— Ровена, ух ты, это так забавно, я играла Ровену в «Айвенго» в театральной школе, — Ноли искоса наблюдала за тем, как Робин нарезает лук, и пыталась подражать ей. — На самом деле, это был своего рода вызов. Я гораздо больше предпочитаю играть содержательных персонажей, понимаешь? А Ровена, по сути, просто, знаете ли, красивая, добрая и благородная, — Ноли закатила глаза, — и я такая: «Эм, не проще ли было бы использовать манекен или что-то в этом роде?» О боже, я надеюсь, тебя назвали не в честь леди Ровены! — Ноли разразилась смехом. — Твои родители были фанатами этого романа или что-то в этом роде?

Прежде чем Робин успела ответить, Уилл, чьи слезящиеся глаза все еще были прикованы к луку, который он резал, пробормотал:

— Материалистическое обладание.

— Что? — спросила Ноли.

— «Родители», — произнес Уилл, по-прежнему не глядя на Ноли.

— О, да, конечно, — ответила Ноли. — Впрочем, ты понимаешь, что я имею в виду.

— Нет, меня назвали не в честь леди Ровены, — сказала Робин.

— Я просто ищу типаж, понимаете? — Ноли изо всех сил старалась как можно реже прикасаться к луку, который она резала, пытаясь удержать его кончиками пальцев. — Я постоянно говорю своему агенту: «Хотя бы раз, можешь найти мне персонажа с характером?» Я стала чувствовать это гораздо сильнее с тех пор, как присоединилась к церкви, — серьезно добавила она.

Некоторое время троица резала лук в тишине, пока Уилл, снова вытерев раздраженные глаза рукавом своей толстовки, не взглянул на Ноли и не спросил:

— Вы правда собираетесь снимать фильм об Утонувшем пророке?

Актриса удивленно подняла на него глаза:

— Как, черт возьми, ты узнал об этом?

— Да или нет? — Уилл снова уставился покрасневшими глазами на лук.

— Ну, пока так — ничего определенного. Я разговаривала с Папой Джеем о том, чтобы, возможно, снять фильм о нем. Откуда, черт возьми, ты это узнал? — добавила она с еще одним легким смешком.

— Я подавал тебе картошку, когда ты говорила об этом Папе Джею, — сказал Уилл. — В фермерском доме.

Кухонные работники, находившиеся в непосредственной близости от них, теперь прислушивались к разговору. Некоторые намеренно стали работать медленнее, чтобы производить меньше шума.

— О, конечно, да, — сказала Ноли, но Робин была уверена, что Ноли вообще ничего не помнила об Уилле. — Ну, это просто, как мне кажется, могло бы быть действительно интересным. Очевидно, мы могли бы позаботиться о том, чтобы значительная часть прибыли поступала в ВГЦ. Я думаю, это был бы невероятный способ донести информацию о церкви до более широкой аудитории. Конечно, он не считает, что кто-то будет смотреть фильм о нем, — сказала она, хихикнув. — Это самое забавное в нем, он не осознает, кто он такой, правда? Он такой скромный, это одна из его черт, которая приводит меня в восхищение, могу вам сказать, это действительно приятно отличает его от людей, с которыми я встречаюсь в своей среде.

— Ты бы сыграла Дайю в фильме? — спросил Уилл.

— Нет, конечно, нет, я слишком взрослая, — сказала Ноли. — Я бы очень хотела сыграть его первую жену, потому что он немного рассказывал мне о ней, и она кажется такой... ну, она не была леди Ровеной, скажем так.

— Тебе не кажется странным, — произнес Уилл, продолжая нарезать лук, — что Папа Джей женился дважды, а в церкви никто не должен жениться?

— Что? — спросила Ноли. Ее нож соскользнул с луковицы, которую она резала.

— Уилл!

Его одернула одна из пожилых женщин, и в ее тоне слышалось явное предупреждение. Кухонные работники, работавшие рядом с нарезавшими лук, казалось, потеряли к ним интерес: когда они пришли в себя, возобновился обычный лязг и постукивание.

— Конечно, в этом нет ничего странного, — ответила Ноли. — Его первый брак был заключен еще до того, как он... В любом случае, это Правда Высшего Уровня, не так ли?

— Что именно? — спросил Уилл, все еще не отводя взгляда от лука, который он резал.

— Папа Джей и Мама Мазу могут, вы не можете — это не одно и то же. Они, типа, наши родители, родители всех нас.

— Материалистическое обладание, — снова пробормотал Уилл.

— О, перестань...

— Вы читали «Бхагавадгиту»?

— Да, конечно, — сказала Ноли, явно солгав.

— Бог Кришна говорит о людях демонической природы: «Самонадеянные, упрямые, опьяненные гордостью из-за богатства, они совершают жертвоприношения только номинально, напоказ».

— О боже, так много людей ведут себя подобным образом, — сказала Ноли. — Последнее шоу, в котором я участвовала...

Но ее голос перекрыл другой звук. Кто-то закричал за пределами кухни.

72

Сильная черта на третьем месте. Муж уйдет в поход, но не вернется. Жена забеременеет, но не выносит. Несчастье.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Кухонная дверь с грохотом распахнулась, и появилась Пенни, чьи спутанные некогда зеленые волосы теперь были каштановыми, а толстовка спереди была испачкана чем-то, похожим на кровь.

— Линь, — завопила она. — В женском туалете. Она… о боже мой…

Робин и Уилл среагировали первыми. Робин побежала следом за молодым парнем, ее фартук слегка мешал движению коленей, она слышала, как позади нее бегут женщины постарше. Они бросились по дорожке во двор, но у двери общежития Уилл опомнился. Мужчинам не разрешалось входить в женское общежитие. Робин оттолкнула его, пробежала через пустую спальню в ванную.

— О боже, — произнесла она громко.

Из-под двери одной из туалетных кабинок вытекала лужа крови. Она видела неподвижные окровавленные ноги Линь.

— Линь, — крикнула Робин, стуча в запертую дверь, но ответа не последовало. Робин бросилась в соседнюю кабинку, вскочила на сиденье унитаза, ухватилась за верхнюю часть перегородки и перелезла через нее.

— Вот черт, — сказала Робин, при приземлении поскользнувшись в луже крови вокруг девочки-подростка, сидевшей, прислонившись к унитазу.

Она предполагала самоубийство, но сразу же увидела, что ужасающее количество крови, скорее всего, вытекало из влагалища Линь. Штаны ее спортивного костюма были пропитаны кровью, она хрипела, а шея, лицо и руки были покрыты ярко-красной сыпью.

— Линь, — обратилась Робин, — что случилось?

— Оставь м-м-меня в покое, — прошептала Линь. — П-п-просто у-у-уйди.

Услышав шаги в ванной комнате, Робин поспешила отпереть дверцу и увидела встревоженные лица Пенни и кухонных работниц.

— Я приведу доктора Чжоу, — сказала Сита и исчезла.

— Н-нет, — выдохнула Линь. — Н-не Чжоу, не-не Чжоу…

— Тебе нужен врач, Линь, — сказала Робин. — Тебе нужно показаться врачу.

— Т-т-только н-н-не он… Я н-не хочу… Я в порядке… все в порядке…

Робин коснулась горячей руки Линь и сжала ее в своей.

— Все будет хорошо, — произнесла она.

— Н-н-нет, не будет, — слабо возразила Линь, теперь задыхаясь. — Н-не б-б-будет, если она п-п-приведет Чжоу… п-п-пожалуйста…

Робин слышала, как мужчины разговаривали снаружи общежития, а несколько минут спустя, громче всех, она услышала доктора Чжоу.

— Прочь с дороги! — рявкнул он, входя в ванную, и женщины, окружившие кабинку, тут же разбежались. Робин осталась на своем месте и почувствовала, как Линь сжала своими пальцами ее, когда Чжоу появился в открытой двери.

— Что, черт возьми, ты с собой сделала? — крикнул он, глядя на Линь, и Робин прочитала панику на его лице.

— Ничего… ничего… — прохрипела Линь.

— Я думаю, — сказала Робин, чувствуя себя ужасно виноватой за предательство Линь, но боясь последствий, если промолчит, — она могла съесть какие-то растения.

— Какие растения? — крикнул Чжоу, и его голос эхом отразился от кафельных стен.

— Линь, скажи ему, — попросила Робин, — пожалуйста, скажи ему. Подумай о Цинь, — прошептала она.

— П-п-полынь, — ответила Линь, задыхаясь.

— Вставай, — прорычал Чжоу.

— Вы с ума сошли? — воскликнула Робин, глядя на него. — Она не сможет подняться!

— Приведите сюда двоих мужчин! — крикнул Чжоу женщинам, которые вернулись в общежитие.

— Что вы собираетесь с ней делать? — спросила Робин.

— Ты, подвинься! — рявкнул Чжоу на Робин, которая осталась там же, где и была, все еще сжимая руку Линь.

Теперь Уилл и Тайо появились в дверях кабинки. Тайо смотрел на происходящее с отвращением, Уилл — с ужасом.

— Оберните ее полотенцем, — приказал Чжоу, — мы не хотим запачкать все вокруг. Затем отнесите ее в фермерский дом.

— Н-н-нет, — возразила Линь, слабо сопротивляясь, когда Тайо начал грубо обматывать ее банным полотенцем.

— Я сама, — сказала Робин, отбрасывая руку Тайо.

Линь подняли на ноги, завернули в полотенце, а затем Уилл и Тайо унесли ее.

— Уберись тут, — приказал Чжоу Робин на прощание, а когда он выходил из ванной, она услышала, как он гавкнул на кого-то еще: «Ты, иди и помоги ей».

Штаны спортивного костюма Робин были пропитаны теплой красной жидкостью. Она медленно поднялась на ноги, ее ноздри были полны железистого запаха крови Линь, когда Пенни с широко раскрытыми глазами прокралась обратно в ванную.

— Что с ней случилось? — прошептала она.

— Я думаю, она пыталась спровоцировать выкидыш, — ответила Робин, которую мутило.

— Ох, — сказала Пенни. — Я не знала, что делать. Просто увидела кровь под дверью…

Последствия только что случившегося доходили до Робин. Она задавалась вопросом, умрет ли Линь и способен ли Чжоу справиться с чрезвычайной ситуацией. Она также знала, что отреагировала на кризисную ситуацию как Робин Эллакотт, а не как Ровена Эллис, крича на Чжоу и игнорируя его приказы, оттолкнув Тайо и встав на сторону девушки, которая попыталась самостоятельно прервать беременность. Она также призналась, что знала, что Линь ела растения…

— Доктор Чжоу велел мне помочь тебе с уборкой, — робко произнесла Пенни.

— Все в порядке, — сказала Робин, которой очень хотелось, чтобы ее оставили в покое. — Я уберу.

— Нет, — ответила Пенни, выглядевшая явно нехорошо, но решительно, — он велел помочь… ты ведь кричала на него, — нервно добавила она.

— Я просто была в шоке, — объяснила Робин.

— Я знаю… но он доктор.

Робин ничего не ответила, просто взяла одно из жестких, грубых полотенец, которыми женщины вытирались после душа, положила на лужу крови и начала вытирать ее, гадая, как же объяснить, что она знала, что Линь наелась растений, не признаваясь при этом, что была ночью в лесу, где они росли.

Следуя примеру Робин, Пенни тоже схватила полотенце и начала вытирать кровь. Когда большая часть крови была смыта, Робин бросила грязное полотенце в корзину для белья, взяла чистое и намочила его под краном с холодной водой, глядя при этом в окна высоко над раковинами. Ее сердце забилось почти болезненно, когда она представила, как прямо сейчас убегает. Она только что услышала первые признаки того, что Уилл Эденсор, возможно, сомневается в церкви, но понятия не имела, как найти выход из неприятностей, которые она теперь наверняка на себя навлекла. Если бы она только избавилась от Пенни, то могла бы выбраться в одно из этих окон и оказаться по другую сторону здания, не замеченная никем со двора; тогда она побежала бы в лес, пока старейшины заняты с Линь, подняла бы тревогу и вызвала на ферму скорую помощь. Это, конечно, было бы правильным поступком. Ее время истекло.

Она вернулась к грязному полу с мокрым полотенцем и начала вытирать оставшиеся следы крови.

— Иди ужинать, — сказала она Пенни. — Я закончу здесь, уже почти готово.

— Хорошо, — ответила Пенни, поднимаясь на ноги. — Надеюсь, у тебя не будет проблем.

— Спасибо, — сказала Робин.

Она подождала, пока шаги Пенни затихнут, затем встала, бросила мокрое полотенце в корзину для белья, но не успела сделать и двух шагов к раковине, как в дверном проеме появилась фигура в белом.

— Папа Джей хочет тебя видеть, — известила Луиза Пёрбрайт.

73

Данная ситуация носит название Поражения света.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

— Но я не закончила, — сказала Робин, указывая на пол, который все еще был бледно-розовым.

— Я пришлю сюда кого-нибудь другого, — сказала Луиза. Она держала руки перед собой, нервно переплетая опухшие суставы пальцев. — Тебе лучше пойти.

Робин потребовалось время, чтобы унять дрожь в ногах и заставить их ее слушаться. Она вышла из ванной, следуя за Луизой через опустевшее общежитие. На мгновение она задумалась о том, чтобы вырваться, пробежать по проходу между общежитиями и перелезть через фермерские ворота, но не была уверена, что сможет остаться незамеченной: во дворе было слишком много людей. Некоторые из них собрались вокруг бассейна Дайю, чтобы, как обычно, выразить свое почтение, другие направлялись в столовую.

Луиза и Робин остановились у бассейна. Когда Робин произносила: «Да благословит Утонувший пророк тех, кто верует», она почувствовала, как ее язык прилипает к нёбу. Окропив лоб водой, она последовала за Луизой к деревянным дверям фермерского дома с вырезанными на них драконами.

Войдя, они прошли по лестнице, устланной алым ковром, затем остановились у блестящей черной двери в левой части холла. Луиза постучала.

— Войдите, — послышался голос Джонатана Уэйса.

Луиза открыла дверь, указала жестом, чтобы Робин вошла внутрь, а затем закрыла за собой дверь.

Комната, в которой оказалась Робин, была большой и очень красивой. В отличие от кабинета Мазу, здесь не было всякого хлама. Стены были обтянуты тканью цвета морской волны, на фоне которой в изящных современных стеллажах стояли китайские фигурки из слоновой кости и серебра, окруженные умело направленным на них светом. В современном камине с облицовкой из белого мрамора горел огонь. Перед ним, на черном кожаном диване, в одиночестве сидел Джонатан Уэйс перед низким черным лаковым столом, заставленным разнообразными блюдами.

— А вот и ты, — Уэйс улыбнулся, отложил нож с вилкой и поднялся на ноги. — Ровена.

На нем был не обычный спортивный костюм, какие носили все на ферме, а его элитная версия из плотного шелка. На ногах у него были очень дорогие на вид кожаные шлепанцы. Робин почувствовала, как бледнеет, когда он приблизился к ней.

Уэйс заключил ее в объятия. Робин все еще трясло, и она знала, что он тоже это чувствовал, потому что держал ее так крепко, что ее грудь прижималась к его груди. От него пахло одеколоном с ноткой сандала, и он обнимал ее так долго, что она почувствовала дискомфорт. Она попыталась расслабиться, но каждый мускул был напряжен. Наконец Уэйс ослабил хватку, хотя все еще держал ее в своих объятиях, поглядывая на нее сверху вниз и улыбаясь.

— Ты просто удивительная, не правда ли?

Робин не знала, был ли это сарказм. Выглядел он вполне искренним. Наконец он отпустил ее.

— Пойдем, — предложил он и вернулся на диван, подзывая ее к черному кожаному креслу, стоявшему под прямым углом к огню.

— Я слышал, что ты помогала в родах ребенка Мазу, Ровена, — сказал Уэйс. — Искренне благодарю тебя за твою службу.

На мгновение растерявшись, Робин поняла, что речь идет о дочери Ван.

— О, — отозвалась она. Во рту у нее так пересохло, что было трудно произнести и слово. — Да.

— А сегодня ты стала утешением для бедной маленькой Линь, — сказал Уэйс, все еще улыбаясь и накладывая рагу в тарелку. — Ты прощена, — добавил он, — за невоздержанность в разговоре с доктором Чжоу.

— Я… ох, хорошо… то есть, спасибо, — ответила Робин.

Она была уверена, что Уэйс играет в какую-то игру. Из-за запаха жирной пищи сразу после запаха крови ее желудок скрутило. «Дыши, — велела она себе. — Говори».

— Линь будет в порядке? — спросила она.

— Путь Ян идет назад и вперед, вверх и вниз^80, — перефразировал Уэйс известную библейскую цитату, все еще улыбаясь. — Она поступила глупо, как ты, наверное, поняла. Почему ты никому не сообщила, что она ест полынь? — спросил он, как бы невзначай, снова беря в руки нож и вилку.

— Я не знала, — Робин прошиб пот. — Я просто предположила. Как-то раз я видела ее с растениями.

— Когда это было?

— Не могу вспомнить, я просто однажды видела, как она держала их. Увидев сегодня ее сыпь, я подумала, что это похоже на аллергию.

— Нет никакой аллергии, — спокойно сообщил Уэйс. — Сыпь означает, что ее плоть восстала против того, что ее ложное «я» заставляло ее сделать.

— Сможет ли доктор Чжоу помочь ей?

— Разумеется. Он понимает работу духа лучше, чем кто-либо из ныне живущих.

— Он отвез ее в больницу?

— Он лечит ее прямо сейчас, а Тайо отвезет ее в надежное место для восстановления сил, так что тебе не стоит терзать себя мыслями о Линь, — заметил Уэйс. — Я хочу поговорить о тебе. До меня доходят… противоречивые сведения.

Он улыбнулся ей, жуя, затем, расширив глаза, проглотил и сказал:

— Но о чем же я думаю… ты пропускаешь ужин.

Он нажал на маленький звонок, стоявший среди многообразия блюд на столе. Спустя несколько мгновений появилась улыбающаяся лысая Шона.

— Шона, принеси, пожалуйста, еще одну тарелку, стакан, нож и вилку для Ровены, — приказал Уэйс.

— Да, Папа Джей, — важно ответила Шона, поклонившись, прежде чем снова выйти из комнаты.

— Спасибо, — сказала Робин, пытаясь сыграть роль невинной женщины, члена церкви, которая отчаянно желала одобрения Джонатана Уэйса. — Извините, но… что за противоречивые сведения обо мне?

— Ну, — начал Уэйс, — мне доложили, что ты очень трудолюбива. Ты никогда не жалуешься на усталость. Проявляешь находчивость и смелость — роды, как я слышал, были долгими, и ты отказалась от сна, чтобы помочь. Ты также нашла нашу Эмили в Норидже, когда ей стало плохо, не так ли? И я полагаю, что ранее ты бросилась на ее защиту, когда Цзян давал ей указания. И сегодня ты первой пришла на помощь Линь. Думаю, мне стоит звать тебя Артемида. Ты знаешь, кто такая Артемида?

— Эм… греческая богиня охоты?

— Охоты, — повторил Джонатан. — Интересно, что в первую очередь ты упомянула охоту.

— Только потому, что я видела ее статуи с луком и стрелами, — сказала Робин, зажав руки между коленями, чтобы они не тряслись. — Я мало что о ней знаю.

Дверь открылась, и снова появилась Шона с приборами, которые просил Уэйс. Она поставила перед Робин тарелку, нож, вилку и стакан, еще раз поклонилась Уэйсу, улыбнулась и исчезла, закрыв за собой дверь.

— Ешь, — приказал Уэйс Робин, наполняя ее стакан водой. — В Артемиде много противоречий, как и во многих человеческих представлениях о божественном. Она охотница, но также защитница жертв, не достигших брачного возраста девушек, богиня деторождения и… как ни странно… целомудрия.

Он взглянул на нее, прежде чем снова вернуться к еде. Робин сделала большой глоток воды, пытаясь смочить пересохший рот.

— Лично я, — продолжал Уэйс, — не презираю учения тех, кого обычные религиозные люди считают язычниками. Я не верю, что христианская концепция Бога более истинная, чем концепция древних греков. Все субъективные попытки нарисовать полную картину Благословенного Божества обязательно фрагментарны и ошибочны.

«Кроме твоей», — подумала Робин. Она положила на тарелку рагу и поленту, а затем попробовала. Это было одно из лучших блюд, которые она когда-либо ела, а может быть, дело в том, что она так долго была лишена нормальной еды.

— И ты была щедра по отношению к церкви, Артемида, — отметил Уэйс. — Тысяча фунтов! Спасибо, — он принял свое привычное выражение смирения и благодарности, прижав одну руку к сердцу.

— Мне следовало сделать это раньше, — ответила Робин.

— Почему ты так говоришь? — поднял брови Уэйс.

— Потому что я знаю, что другие сделали пожертвования раньше меня. Я должна была…

— Нет никаких «должна была», — сказал Уэйс. — Все, что имеет значение, — это то, что сделано. Путь к чистому духом — это, по сути, свершение действий. Молитва, медитация, изучение: это действия. Сожаление бездеятельно и полезно лишь постольку, поскольку оно побуждает нас двигаться вперед, к дальнейшим действиям. Итак, все это очень хорошо, но, — сказал Уэйс, его улыбка исчезла, — твой дневник… немного разочаровывает.

Сердце Робин забилось быстрее. Когда дело дошло до ее дневника, она взяла за основу то, что сказала Нив Доэрти: каждый день записывать то, что понравилось и то, чему научилась.

— Никаких вопросов, — сказал Уэйс. — Никаких сомнений. Вообще никаких признаков внутренней жизни Ровены.

— Я старалась не показывать своей эгомотивности, — объяснила Робин.

Уэйс залился смехом, от которого она подпрыгнула.

— Именно этого я и ожидал от тебя, Артемида.

Робин не нравилось повторение этого нового прозвища. Она знала, что оно использовалось, чтобы польстить ей и вывести из равновесия.

— И я слышал, что ты ведешь себя точно так же на лекциях о церковном учении. Никогда не ищешь обсуждения или разъяснений. Ты прилежна, но молчалива. Никакого любопытства.

— Я думала…

— …это будет свидетельствовать об эгомотивности? Нисколько. Мой главный принцип: я лучше встречусь с честным скептиком, чем с сотней людей, которые полагают, что знают Бога, но на самом деле находятся в плену собственного благочестия. Но меня интересует это отсутствие любопытства и спора, ведь ты не так покорна, не правда ли? О, нет. И неоднократно это показывала.

Пока Робин соображала, что ответить, она услышала шаги за пределами комнаты, возню, а затем голос Линь.

— Я н-не хочу ехать, нет! Н-н-н-нет!

— Музыка, — объявил Уэйс, с грохотом откладывая нож и вилку, поднимаясь на ноги и спокойно подходя к незаметной панели на стене. При нажатии кнопки классическая музыка наполнила комнату. Робин услышала, как хлопнули входные двери фермерского дома. У нее было время вспомнить, что Линь почти наверняка была дочерью самого Уэйса, прежде чем он вернулся на диван и продолжил, как ни в чем не бывало:

— Итак, ты меня озадачила, Артемида. С одной стороны, пассивность, беспрекословное послушание, безропотный труд, дневник, в котором не задается ни один вопрос, внушительное пожертвование церкви.

— Но с другой стороны, сильная и динамичная индивидуальность. За пределами церковных семинаров ты бросаешь вызов старейшинам и сопротивляешься более глубокому следованию церковным заповедям. Ты демонстрируешь сильную материалистическую приверженность к главенству тела над потребностями духа. Откуда эти противоречия, Артемида?

Робин, которая почувствовала себя немного лучше после приема пищи и воды, ответила:

— Я пытаюсь научиться и измениться. Я была склонна к спорам до того, как присоединилась к церкви. Вот почему мой жених расстался со мной. Полагаю… мое ложное «я» все еще сильно, все еще цепляется за меня.

— Очень хороший и выверенный заготовленный ответ, — сказал Уэйс, снова улыбаясь.

— Я лишь пытаюсь быть честной, — заметила Робин. Она размышляла, помогут ли слезы убедить Уэйса в ее искренности. После потрясений последнего часа не потребовалось бы особых усилий, чтобы заплакать.

— Я слышал, — продолжил Уэйс, — что единственный раз ты проявила хоть какой-то интерес к спору о церковном учении в разговоре с молодым Уиллом на огороде.

— Я с ним не спорила, — Робин старалась избегать оборонительного тона. — Я допустила ошибку, и он меня поправил. Несколько раз поправил на самом деле.

— Ах, ну… Уилл лучше запоминает учение, чем сам ему следует,  — Уэйс снова улыбнулся. — Он умный молодой человек, но еще не стал чистым духом, потому что постоянно спотыкается на шестом этапе. Знаешь, что такое шестой шаг?

— «Чистый духом знает, что принятие важнее понимания», — процитировала Робин.

— Очень хорошо, — похвалил Уэйс. — Материалист ищет понимания, тогда как чистый духом ищет истину. Там, где материалист видит противоречия, чистый духом понимает, что разрозненные понятия и идеи являются частью целого, которое может постичь только Божество. Уилл не может избавиться от приверженности материалистической концепции познания. Он пытается, порой кажется, что ему это удается, но потом он снова сдает назад.

Уэйс всматривался в лицо Робин, но она ничего не ответила, полная уверенности, что проявлять особый интерес к Уиллу будет опасно. Когда стало ясно, что она не собирается говорить, Уэйс продолжил:

— И ты бросила вызов Цзяну, когда он давал указания Эмили, там же на огороде.

— Да, — призналась Робин, — я отреагировала инстинктивно, я …

— Инстинктивно, — повторил Уэйс, — интересный выбор слова, любимого всеми материалистами. Только когда человечество избавится от базовых эмоций, которые мы называем «инстинктами», мы сможем выиграть битву со злом. Но твой, если использовать это слово, «инстинкт», кажется, особенно активно проявляется по отношению к Непокорным, Артемида.

— Я не понимаю, что вы имеете в виду, — сказала Робин.

— Уилл. Эмили. Даже тихая маленькая Линь имеют склонность к Неповиновению, — ответил Уэйс.

— Я едва их знаю, — произнесла Робин.

Уэйс некоторое время молчал. Он доел, вытер рот льняной салфеткой и сказал:

— Я слышал, твое Откровение было трудным. Дайю явила себя.

— Да, — согласилась Робин.

— Она делает это, — сказал Уэйс, — когда чувствует, что церковь находится под угрозой.

Он посмотрел на Робин, больше не улыбаясь, и она заставила себя взглянуть ему прямо в глаза, придав своему лицу выражение растерянности, а не паники. Его большие темно-синие глаза были непроницаемы.

— Вы же… не думаете, что я представляю угрозу для церкви?

Слова прозвучали шепотом, который не был притворным. Горло Робин сжалось.

— Что ж, посмотрим, — ответил Уэйс без улыбки. — Встань, пожалуйста.

Робин положила нож и вилку на тарелку и встала.

— Сюда, — указал Уэйс, отходя от дивана на свободный участок на ковре посреди комнаты.

Теперь они стояли друг перед другом. Робин не знала, что произойдет: иногда Бекка или Мазу во время медитаций показывали им простые движения из йоги, и Уэйс сейчас стоял так, словно собирался показать физическое упражнение.

Бесстрастно глядя на нее в течение десяти секунд, он протянул руки и положил их ей на грудь, впившись в нее глазами. Робин стояла не шелохнувшись, не чувствуя ничего, кроме шока. Она, казалось, наблюдала за происходящим со стороны, почти не чувствуя ласк Уэйса.

— Дух — это все, что имеет значение, — произнес Уэйс. — Тело несущественно. Ты согласна?

Робин автоматически ответила «да», вернее попыталась это сделать, но не смогла вымолвить и звука.

Уэйс убрал правую руку с одной груди, положил ей между ног и начал массировать.

В тот самый момент, как Робин отпрянула назад, дверь позади нее открылась. Они обернулись, рука Уэйса упала с ее груди. В комнату вошли Бекка и Мазу: первая в белом спортивном костюме, вторая в длинных белых одеждах, как невеста-ведьма с длинными черными волосами. Из открытой двери было слышно, как наверху плачет малышка Исинь.

Трудно было сказать, которая из женщин выглядела более разъяренной и возмущенной. Ни Мазу, ни Бекка, похоже, не усвоили урок о материалистическом обладании: было очевидно, что обе пришли в ярость, увидев руки Уэйса на Робин. После нескольких долгих секунд молчания Бекка сказала высоким, холодным голосом:

— У Джайлза есть вопрос.

— Тогда пригласи его. Ты можешь идти, Артемида, — произнес Уэйс совершенно непринужденно, снова улыбаясь.

— Спасибо, — сказала Робин.

Проходя мимо двух разъяренных женщин, она почувствовала специфический запах немытого тела и благовоний, исходивший от Мазу. Робин поспешила по коридору под крик плачущего наверху ребенка, ее разум гудел в панике, тело горело в тех местах, где Уэйс прикоснулся к ней, будто он заклеймил ее сквозь одежду.

«Беги, скорее».

«Но они увидят меня на камерах».

Робин толкнула дверь с резными драконами. Кровавый закат вспыхнул на небе. Люди ходили по двору, занятые своими вечерними делами. Робин автоматически направилась к бассейну Дайю, рябь на его поверхности блестела, как рубины на закате, непрерывный шум воды в фонтане раздавался в ее ушах.

— Да благословит Утонувший пророк…

Но Робин не смогла договорить. Осознав, что ее сейчас вырвет, и не заботясь о любопытных взглядах, она бросилась к общежитию, едва успела добежать до одного из туалетов, где ее вырвало небольшим количеством рагу и поленты, которые она съела с Джонатаном Уэйсом. Затем упала на колени, ее тело покрылось липким потом от отвращения.

74

Наверху сильная черта. Стойкость женщины — ужасна. Луна близится к полнолунию.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Прошло два дня, в течение которых Робин постоянно мучил такой страх, какого она никогда прежде не испытывала. Негде было укрыться, повсюду опасность: она понимала, что, скорее всего был отдан приказ держать ее под пристальным и постоянным наблюдением, потому что та или иная женщина церкви всегда находилась рядом с ней все время бодрствования Робин, даже когда она выходила в ванную комнату. Единственным положительным моментом было то, что Тайо, который увез Линь в неизвестное место, до сих пор не вернулся на ферму.

Робин потребовалось больше, чем когда-либо, мужества, чтобы в четверг вечером выскользнуть из постели и написать у камня письмо Страйку. Она ждала гораздо дольше, чем обычно, решив убедиться, что все уже спят. Сама она точно не опасалась задремать из-за высокого уровня адреналина. Выскользнув из общежития, она помчалась по полю в сторону леса, уверенная, что в любой момент ее окликнут.

Дойдя до ограды, она обнаружила в камне два письма. Мёрфи сообщал, что уезжает на две недели в Сан-Себастьян, и, хотя он писал с нежностью, Робин отметила нотки недовольства тем, что она не едет с ним. В записке Страйка подробно рассказывалось о попытке самоубийства Джордана Рини.

Написав два ответа, Робин продолжила сидеть на холодной земле, не в состоянии сдвинуться с места от нерешительности. Должна ли она уйти сейчас, пока есть такая возможность? Перелезть через колючую проволоку и ждать, пока ее заберет кто-то из ее коллег, когда придут за письмом? Вызывать скорую помощь для Линь было уже поздно, но напряженное наблюдение за ней заставляло задуматься — сможет ли она добиться хоть чего-то еще, если останется. Она уже теряла надежду на то, что ей когда-нибудь удастся снова поговорить с Эмили Пёрбрайт, учитывая, что обе они постоянно находились в окружении других членов церкви.

Но ведь был еще Уилл, который во время разговора с Ноли на кухне проявил явные признаки сомнения в церкви. Теперь, когда она узнала, что эта ситуация не была случайной аномалией, что Уилл продолжает спотыкаться на шестом шаге к чистоте духа, она поняла, почему умного, образованного молодого человека с внушительным трастовым фондом держат на ферме Чапмена, а не продвигают до проведения семинаров и путешествий по миру вместе с Джонатаном Уэйсом. Если бы ей только удалось устроить последний разговор с Уиллом, это стоило бы того, чтобы остаться.

Робин сложила свои письма и положила их в пластиковый камень, порвала записки Страйка и Райана и выбросила их на дорогу, потом за пару минут проглотила батончик «Дабл Деккер», который оставил для нее кто-то из агентства, а затем отправилась обратно через лес.

Она не прошла и десяти метров, как услышала позади себя шум машины и бросилась за дерево. В свете фар она увидела, как Барклай вышел из «Мазды», осторожно перелез через ограждение из колючей проволоки и извлек из пластикового камня послание Робин. Все еще прячась, вглядываясь сквозь ветви, Робин подумывала окликнуть его, но не смогла этого сделать. Отделенная от своего коллеги всего десятью метрами, она чувствовала себя призраком, который не имел права общаться с живыми. Она смотрела, как Барклай перелезает обратно через ограду, садится в машину и уезжает, а затем, борясь с желанием разрыдаться, медленно повернула прочь.

Она прошла через неприветливое поле и, наконец, незамеченной вернулась на свою кровать в общежитии. Отчасти из-за сахара, поступившего в ее организм, а также из-за того, что паника, вызванная ночным походом, слишком медленно утихала, Робин не спала до самого утра и почувствовала практически облегчение, когда прозвенел звонок, разбудивший всех остальных.

75

Совершенно необходимо внести известные ограничения. Но лучше всего ограничения могут вноситься в том случае, если человек сам вносит их.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

— Что думаешь?

Страйк, только что закончивший читать последний отчет Робин с фермы Чапмена, поднял глаза на Барклая, который двадцать минут назад привез письмо из Норфолка и теперь стоял в дверях его кабинета, держа в руках кружку с кофе, приготовленную Пат.

— Пора ей возвращаться, — сказал Страйк. — У нас тут, похоже, достаточно материалов для проведения полицейского расследования, если эту девочку Линь не отвезли в больницу.

— Да, — согласился Барклай, — а ты еще не добрался до сексуального насилия.

Страйк ничего не ответил, снова опустив взгляд на последние несколько строчек письма Робин.

…и Уэйс облапал меня. Далеко зайти он не успел, потому что вошли Мазу с Беккой.

Знаю, ты скажешь, что мне следует вернуться, но я должна выяснить, можно ли убедить Уилла покинуть ферму. Я не могу уйти сейчас, когда мне это почти удалось. Еще одна неделя может помочь.

Пожалуйста, проверь, если сможешь, поступила Линь в местную больницу или нет, я очень за нее волнуюсь.

Целую, Робин

— Да, ей определенно нужно возвращаться, — повторил Страйк.  — В следующем письме я напишу ей, чтобы она ждала у камня, откуда мы ее заберем. Хватит.

Он был обеспокоен не только тем, что Робин назвала «лапаньем Уэйса» — что бы это значило? — но и тем фактом, что она стала свидетельницей чего-то, что серьезно уличало церковь. Конечно, именно для этого она и отправилась на ферму Чапмена, но Страйк не предполагал, что Робин, став опасным свидетелем серьезных правонарушений, после этого будет продолжать там находиться. Хотя он понимал, почему она призналась, что видела Линь с теми растениями, Робин серьезно скомпрометировала себя, и ей следовало немедленно убираться оттуда. На стене за ним висела доска, демонстрирующая, сколько людей из окружения Папы Джея погибло или пропало без вести.

— Что? — переспросил он, поняв, что Барклай ему что-то сказал.

— Я говорю, что ты делаешь сегодня утром?

— А, — произнес Страйк. — Увольняю Литтлджона.

Он открыл фото на телефоне и протянул его Барклаю.

— Первое, что он сделал, вернувшись из Греции, — навестил Паттерсона. Чертовски вовремя получил хоть что-то за те деньжищи, что я выложил.

— Отлично, — произнес Барклай. — Можем ли мы заменить его тем, кто сделал этот снимок?

— Если только ты не хочешь, чтобы ко вторнику из этого офиса вынесли все, что можно продать.

— И где ты его будешь увольнять?

— Здесь. Он уже едет.

— Могу я остаться и посмотреть? Похоже, это мой единственный шанс услышать его голос.

— Думал, ты на Фрэнке Втором.

— Да, так и есть, — вздохнул Барклай. — А это значит, что я часами буду следить за тем, как он следит за Майо. Если они собираются что-то предпринять, я бы хотел, чтобы они, черт возьми, сделали это быстрее.

— Не терпится увидеть, как похитят нашу клиентку?

— Ты понял, о чем я. Может пройти несколько месяцев.

— У меня такое чувство, что скоро станет очень жарко.

Барклай ушел. Страйк слышал, как в дверях он весело проходит мимо Литтлджона: Барклай давно ждал этого момента.

— Доброе, — сказал Литтлджон, появляясь в дверном проеме, который только что освободил Барклай, его короткие темные волосы с проседью, как всегда, были аккуратно подстрижены, и он устремил свой уставший от жизни взгляд на Страйка. — Могу я сначала выпить кофе...?

— Нет, — сказал Страйк. — Входи, садись и закрой дверь.

Литтлджон моргнул, но сделал, как ему было велено. С настороженным видом он прошел к креслу Робин за столом партнеров и сел.

— Может, потрудишься объяснить? — потребовал Страйк, подвигая по столу телефон, на экране которого была открыта сделанная накануне фотография Литтлджона и Паттерсона возле офиса последнего в Марилебоне.

Наступившее молчание длилось почти две минуты. Страйк, про себя размышлявший, что сейчас скажет Литтлджон: «Я просто столкнулся с ним» или «ОК, пойман с поличным», не стал нарушать заполнившую комнату тишину. Наконец его сотрудник издал нечто среднее между всхрипом и вздохом. И, чего Страйк никак не ожидал, заплакал.

Если бы Страйка попросили расставить всех, кого он недавно видел плачущими, в зависимости от того, насколько сильно он сочувствовал их беде, он, не задумываясь, поставил бы Бижу на последнее место. Однако теперь он понял, что есть категория плачущих людей, которых он презирает даже больше, чем женщину, игравшую в двойную игру, которая обернулась против нее самой. Категория, к которой можно отнести человека, сделавшего все возможное, чтобы разрушить чужой бизнес, уничтожить чужую репутацию, сорвать дело агентства о преследовании женщины и вызвать у той дополнительную порцию страха и тревоги, и все это он, предположительно, делал за деньги, а теперь, похоже, ждал жалости за то, что его разоблачили.

Хотя у Страйка и возникло искушение дать этому мужчине настоящий повод для слез, он решил, что из, по его мнению, попытки Литтлджона продемонстрировать раскаяние, можно извлечь выгоду. Поэтому Страйк никак не прокомментировал всхлипывания Литтлджона и стал ждать, что будет дальше.

— У меня много долгов, — наконец выпалил Литтлджон. — Я втянул себя в неприятности. Онлайн-казино. Блэкджек. У меня проблемы.

«Подожди, я покажу тебе гребаные проблемы».

— Как это относится к делу?

— Увяз по уши, — всхлипнул Литтлджон. — Жена не знает, насколько все плохо. Митч, — сказал Литтлджон, размахивая телефоном с фотографией Паттерсона, — дал мне заем, чтобы плохие люди от меня отстали. Без процентов.

— В обмен на это ты согласился меня уничтожить.

— Я никогда...

— Ты просунул змею в дверь Таши Майо. Пытался проникнуть в офис, когда здесь никого не должно было быть, вероятно, чтобы установить жучок. Пат застукала тебя, когда ты пытался сфотографировать документы по делу Эденсора...

— Она лгала тебе, эта Пат.

— Если ты собираешься сказать мне, что ей шестьдесят семь, я уже знаю. Подумаешь, невелика новость.

Литтлджон не мог скрыть разочарования по поводу бесполезности этого компромата, но Страйк с удовольствием узнал, что сдавать других людей было излюбленной стратегией Литтлджона по борьбе с неприятностями. С таким человеком можно было многое сделать.

— Почему Паттерсон это делает? — спросил Страйк.

— Ты ему как заноза в заднице, — ответил Литтлджон, пытаясь сдержать текущие из носа сопли. — Он старый приятель Роя Карвера. Митч винит тебя в том, что Карвера вынудили уйти в отставку, и его бесит, что о тебе много говорят в прессе, и клиенты хотят тебя, а не его. Говорит, что ты забираешь все его дела. Он был сильно раздражен тем, что Колин Эденсор уволил нас и пришел сюда.

Слезы все еще катились из уставших от жизни глаз Литтлджона.

— Но я предпочитаю работать на тебя. Я бы хотел остаться здесь и мог бы быть тебе полезен.

С огромным трудом Страйк удержался от вопроса, какая ему может быть польза от вероломного, слабовольного мужчины, у которого не хватило ни морали, чтобы отказаться терроризировать и без того напуганную женщину, ни мозгов, чтобы не прослыть саботажником. Страйк мог только предполагать, что именно эта смесь заблуждения и принятия желаемого за действительное привела Литтлджона к проигрышу целого состояния в блэкджек.

— Что ж, если хочешь быть полезным, — сказал Страйк, — можешь начинать прямо сейчас. Дай мне мой телефон.

Он открыл фотографию черноволосой женщины, которая пряталась на углу Денмарк-стрит.

— Кто она?

Литтлджон посмотрел на фотографию, сглотнул, затем ответил:

— Она работает на Митча. Я сказал ему, что ты, похоже, за мной следишь, и он приставил к тебе в качестве прикрытия Фару.

— Ее полное имя? — спросил Страйк, открывая блокнот.

— Фара Наваби, — пробормотал Литтлджон.

— Что тебе известно о жучках в кабинете Эндрю Хонболда?

— Ничего, — слишком быстро ответил Литтлджон.

— Послушай, — тихо произнес Страйк, наклоняясь вперед. — Хонболд не пускает туда кого попало. Жена уже поймала его, ей не нужно ставить прослушку, чтобы вывести его на чистую воду. Кто-то решил, что стоит потратить время на установку незаконного жучка в офисе Хонболда, а мое имя и имя Хонболда в последнее время мелькают в прессе. Поэтому, когда я пойду к нему и покажу фотографию Паттерсона, твою, Фары...

— Это была Фара, — пробормотал Литтлджон.

— Я так и думал, — Страйк откинулся на спинку кресла. — Ладно. Ты же понимаешь, почему при сложившихся обстоятельствах я не буду просить Пат выдать тебе причитающуюся зарплату.

— Нет, послушай, — произнес Литтлджон в состоянии похожем на панику: очевидно, он предвидел, что скоро перестанет работать и на агентство Паттерсона. — У меня для тебя есть еще кое-что.

— Например?

Литтлджон достал из кармана свой телефон, что-то набрал на нем, и сдвинул его по столу. Страйк обнаружил, что смотрит на снимок Мидж и Таши Майо с пакетами из супермаркета «Уэйтроуз» в руках, смеющихся возле дома Майо в Ноттинг-Хилле.

— Листай вправо, — сказал Литтлджон.

Страйк так и сделал, и увидел фотографию Мидж, выходящей вечером из дома Майо.

— Вторая сделана прошлой ночью, — добавил Литтлджон. — Я собирался показать ее Митчу.

— Уверен, этому есть невинное объяснение, — сказал Страйк, хотя не был уверен ни в чем подобном. — Если это все, что у тебя есть...

— Нет... У меня есть кое-что на Паттерсона.

— При желании я сам могу все найти.

— Нет, послушай, — снова сказал Литтлджон, — я могу достать тебе кое-что для того церковного дела. У Митча есть запись. Он не отдал ее, когда Эденсор его уволил.

— Что за запись? — спросил скептически настроенный Страйк.

— Того Кевина-Как-Его-Там, который ушел из церкви. Кевин Пёрвис?

— Пёрбрайт, — поправил Страйк.

— Да, точно. У Митча есть скрытая запись разговора с ним.

— Зачем Паттерсону тайно записывать Пёрбрайта, когда он уже рассказал Колину Эденсору все, что знал?

— Пёрбрайт и Эденсор поссорились, — объяснил Литтлджон. — Разве не так? До того, как Пёрбрайта застрелили, они не разговаривали друг с другом.

Уровень интереса Страйка немного повысился, поскольку сэр Колин и Кевин Пёрбрайт действительно поссорились, а затем практически не общались в промежутке между тем, как Кевин публично оскорблял Джайлза Хармона на чтениях книги писателя, и убийством Пёрбрайта.

— Было электронное письмо, я думаю, что это было электронное письмо, которое Пёрбрайт отправил Эденсору, — продолжал Литтлджон с умоляющим выражением лица, — где Пёрбрайт говорит, что собирает воедино то, что он пытался подавить, или что-то в этом роде, верно? У Митча ничего не получалось с этим делом, поэтому он послал Фару дружески побеседовать с Пёрбрайтом и посмотреть, что нового она сможет из него вытянуть. Пёрбрайт был не в себе, понимаешь, и Митч опасался, что, если они поговорят с ним напрямую, Пёрбрайт может проболтаться об этом в своем блоге. Он становился слишком разговорчивым.

— Почему Паттерсон не передал запись Эденсору?

— Потому что качество дерьмовое. Почти ничего не слышно. Фара облажалась, но сказала Митчу, что Пёрбрайт все равно не мог сообщить ничего полезного.

— И это та ценная улика, которая, по-твоему, убедит меня оставить тебя на работе? Запись разговора, на которой ничего не слышно и которая не содержит ничего полезного?

— Да, но это же ты, так? — в отчаянии спросил Литтлджон. — Ты сможешь с ней что-то сделать.

По мнению Страйка, если и было что-то, что могло еще больше усугубить ситуацию, так это попытки польстить после уже доказанного предательства. В очередной раз ему стоило немалых усилий не выпалить напрямую «пошел к черту».

— Если она бесполезная, почему Паттерсон просто не выбросил ее?

— Он хотел... ну, он положил ее в сейф и забыл. В последний раз, когда он открывал его, я видел там запись.

— Хорошо, — медленно произнес Страйк, — принеси мне эту запись, и мы сможем еще раз поговорить о перспективах твоего трудоустройства.

«Только совсем недолго».

— Спасибо, — горячо поблагодарил Литтлджон. — Спасибо, Корморан, я не знаю, как тебя отблагодарить. Мне очень нужна эта работа, ты не понимаешь, каково это, в каком напряжении я был, но пока у меня есть постоянная работа, я могу что-нибудь придумать, взять кредит или еще что-нибудь — ты не пожалеешь об этом. Я надежный человек, — бесстыдно сказал Литтлджон. — И не забываю о добрых делах. У тебя не будет никого, более преданного этому агентству…

— Ничего не изменится, пока ты не принесешь запись.

Как только Литтлджон благополучно покинул офис, Страйк позвонил Мидж.

— Привет, — сказала она, сняв трубку после пары гудков.

— Не хочешь рассказать мне, почему ты ходишь по магазинам с нашей клиенткой?

— Что? — удивленно переспросила Мидж.

— Ты. Таша Майо. «Уэйтроуз», — Страйк с трудом сдерживал себя.

— Я не ходила с ней по магазинам, — недоверчиво произнесла Мидж. — Один из них порвался, вот и все.

— Кто порвался?

— Один из ее пакетов, а ты о чем? Я просто помогла ей все собрать.

— И как работать под прикрытием, помогая ей делать покупки?

— Черт возьми, Страйк, — произнесла Мидж, теперь уже раздраженно, — что мне оставалось делать, стоять и смотреть, как она бегает за консервными банками по улице? Я выглядела бы более подозрительно, если бы не помогла. Так поступают женщины — помогают друг другу.

— Почему ты выходила из ее дома прошлой ночью?

— Не ночью, черт возьми, было всего девять часов… и как ты...?

— Отвечай на долбаный вопрос.

— Она позвонила мне, — уже уязвленно начала Мидж. — Услышала шум за задней дверью. Брат уехал на север, и после того как ты внушил ей страх Божий по поводу Фрэнков, она нервничает, оставшись там одна.

— Что за шум?

— Кошка сбила крышку мусорного бака.

— Долго ты находилась в ее доме?

— Не знаю, около часа?

— Какого хрена ты там делала целый час?

— Я же говорю, она нервная! Как ты вообще…?

— Есть фотографии. Литтлджон только что показал мне снимки.

— Вот гребаный мудила, — выдохнула Мидж.

— Что произошло, пока ты была в доме?

— На что, черт побери, ты намекаешь? — горячо спросила Мидж.

— Я задаю тебе прямой вопрос.

— Мы пили кофе, понятно?

— И как, твою мать, ты не заметила, что Литтлджон следил за домом?

— Его там не было. Должно быть, это был кто-то другой.

— Я снимаю тебя с дела Майо, — сказал Страйк. — В дальнейшем ты можешь заниматься Любовничком.

— Я не сделала ничего плохого! — воскликнула Мидж. — Спроси Ташу!

— Так в газетах и напишут, — отрезал Страйк.

— Ты думал об этом, когда спал с той адвокатшей с силиконовыми сиськами?

— Сделаю вид, что этого не слышал, — процедил Страйк сквозь стиснутые зубы. — Я уже сказал тебе, что произойдет. Держись подальше от Майо.

Он завершил разговор, кипя от злости.

76

Выход из бездны еще не гарантирует окончательного ухода от нее, ибо за одной бездной может быть вторая.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Явление Утонувшего пророка неминуемо приближалось, и Робин было поручено присоединиться к группе людей, украшавших внешнюю часть храма длинными белыми знаменами со стилизованным изображением темно-синих волн. Для этого нужно было забраться на высокую лестницу, и, пытаясь закрепить одно из знамен прямо под крышей храма, Робин подумала, как легко было бы кому-нибудь снизу выбить из-под нее лестницу: несомненно, все сочли бы это трагической случайностью. Однако покушения на ее жизнь не последовало, и она благополучно спустилась вниз, ругая себя за паранойю.

— Правда, выглядит круто? — сказал один из симпатичных молодых американцев, приехавших с Уэйсом из Лос-Анджелеса, который также помогал украшать храм. Знамена развевались на ветру так, что нарисованные волны, казалось, скатывались по стенам здания.

— Да, выглядит великолепно, — согласилась Робин. — Не знаешь, когда будет Явление?

Она боялась нового появления Дайю в храме почти так же сильно, как и возможности снова быть вызванной в фермерский дом к Джонатану Уэйсу.

— Через неделю, — сказал американец. — Блин, не могу дождаться. Я так много слышал о нем. Вы, ребята, благословлены тем, что живете здесь, где зародилась церковь.

Он посмотрел на Робин и улыбнулся:

— Эй, не хочешь вступить в духовную связь?

— Она не может.

Это сказала Шона. Она тоже помогала украшать храм, бодро взбираясь по лестнице, несмотря на то, что из-за беременности у нее заметно округлился живот.

— Что? — не понял американец.

— Духовная жена, — широко улыбнувшись, пояснила Шона, прежде чем отойти и помочь Уолтеру, который с трудом опускал одну из лестниц.

— О, блин, я и не знал, — сказал американец Робин с испуганным видом.

— Все в порядке, — ответила Робин, но молодой человек быстро скрылся из виду, словно опасаясь, что его увидят разговаривающим с ней.

Робин была озадачена и встревожена тем, что сказала Шона. Наверняка, женщины не становились духовными женами только потому, что Джонатан Уэйс сексуально их домогался? Охваченная новыми страхами, она помогла перенести лестницы обратно в амбар.

В течение следующих нескольких дней Робин чувствовала, как вокруг нее тайно разлетается поток сплетен. Это было заметно по косым взглядам женщин и даже некоторых мужчин, и особенно по враждебному виду Вивьен. С тех пор как Шона объявила об этом вне храма, слух о том, что Робин — новая духовная жена Папы Джея, очевидно, широко распространился.

Поскольку никто, даже люди, следившие за тем, чтобы она никуда не ходила без сопровождения, не задавали прямого вопроса, Робин была не в том положении, чтобы опровергать данное утверждение; более того, она и сама не до конца была уверена в фактах. Возможно, для обретения статуса духовной жены было достаточно простого возложения рук Уэйса? Однако, если, как подозревала Робин, Шона пришла к ложному выводу, Робин боялась, что ее могут обвинить в том, что она сама пустила слух. На самом деле, у нее было неприятное предчувствие, что эта непрошеная дилемма может окончательно разрушить ее прикрытие, что небольшая вспышка зависти, вызванная Шоной, заставит всех, кто подозревал ее, объединить свои знания. Робин поймала себя на том, что мысленно рисует картину того, что бросает все и убегает в лес, хотя не было никаких сомнений, что неудавшаяся попытка побега значительно ухудшила бы ее ситуацию. Разумнее всего, как она знала, было бы уйти через слепую зону периметра в четверг вечером, когда поблизости будет кто-нибудь из агентства и сможет забрать ее. Если она уйдет в это время, то пропустит Явление Утонувшего пророка, которое, как ей теперь было известно, состоится в пятницу вечером. После того, что произошло во время ее сеанса Откровения, Робин с радостью пропустила бы это событие.

Тайо вернулся на ферму без Линь. Робин, видевшая его лишь издалека, старательно избегала зрительного контакта. Все ее усилия сейчас были направлены на то, чтобы поговорить с Уиллом Эденсором один на один. Выяснив, насколько глубоки его сомнения относительно церкви, она оправдает все, через что ей пришлось пройти, и уйдет, зная, что действительно продвинулась в этом деле.

Во вторник днем Робин отправили работать в прачечную — подсобное кирпичное помещение с бетонным полом, где стояли ряды стиральных машин промышленного размера и потолочные сушилки. Женщины, проводившие Робин до двери, ушли, убедившись, что она внутри, и решив, что за ней присматривает достаточно загружающих и вытаскивающих одежду и простыни людей.

Непрерывный рокот и гудение стиральных машин заставляли работников говорить громче, если они хотели, чтобы их расслышали. Получив мешок с грязной одеждой и инструкции по правильной установке режима стирки, Робин завернула за угол ко второму ряду машин и с приливом воодушевления заметила Уилла, стоящего на коленях перед одной из них и перекладывающего в корзину груду мокрой одежды. Рядом с ним, выставляя параметры стирки на второй стиральной машине, стояла Мэрион Хаксли, которая была так явно влюблена в Джонатана Уэйса, когда приехала на ферму. Робин не общалась с ней уже несколько недель.

Изнурительный режим работы и соответствующая потеря веса оказали на Мэрион крайне старящее воздействие: ее исхудавшее лицо теперь обвисло и определенно изменилось с тех пор, как она садилась в Лондоне в микроавтобус. Ее крашеные рыжие волосы отросли, и и у корней виднелось пять сантиметров серебристых волос.

Ни Уилл, ни Мэрион не услышали приближения Робин, и только когда она выбрала стиральную машину рядом с машиной Уилла, он поднял на нее глаза.

— Привет, — сказала Робин.

— Привет, — пробормотал Уилл.

Вытащив спутанную массу мокрой одежды, он поднял тяжелую корзину и пошел прочь.

Робин начала загружать свою стиральную машину. Шум вокруг стоял такой, что только когда чей-то голос громко произнес ей в ухо: «Эй!», она поняла, что Мэрион пытается поговорить с ней.

— Привет, — улыбнулась Робин, прежде чем заметила, что Мэрион выглядит взбешенной.

— Не знаю, как у тебя хватает наглости ходить тут и ухмыляться!

— Прошу прощения? — спросила Робин, застигнутая врасплох.

— Поимела бы совесть! Распускаешь сплетни о Папе Джее.

— Я ни слова не говорила о...

— Ты утверждала, что у вас с ним была духовная связь.

— Нет, я...

— А нам всем известно, что ты лжешь. Ты не духовная жена!

— Я никогда не говорила...

— И, знаешь, что? — спросила Мэрион. — Утонувший пророк разберется с тобой.

— Я не знаю, о чем ты...

— Ее уже видели, — сказала Мэрион. — В лесу. Она приходит во время своего Явления. Приходит, чтобы защитить Папу Джея.

Робин знала, что она видит лицо настоящего фанатика. Внутри стоящего перед ней человека жило что-то жесткое и чуждое, что-то, с чем нельзя было спорить. Тем не менее, она услышала, как умоляюще произнесла «Мэрион», совершенно не представляя, что собирается сказать этой женщине, но не успела она подобрать и слова, как Мэрион плюнула ей в лицо.

Робин почувствовала, что слюна угодила ей прямо под левый глаз, и внутри нее что-то оборвалось, какие-то последние остатки сдержанности. «Они все сошли с ума. Они долбаные безумцы». Робин грубо оттолкнула Мэрион в сторону и зашагала туда, где Уилл Эденсор развешивал на сушилке мокрые спортивные костюмы и носки.

— Уилл, — громко произнесла она, поверх шума машин. — Ты хочешь вступить в духовную связь?

— Что?

— Ты хочешь вступить в духовную связь? — повторила Робин, четко проговаривая слова.

— О, — отозвался Уилл. Он выглядел так, словно она только что предложила ему кофе: он не проявил особого интереса, но и не смутился или удивился, и она задумалась, сколько раз за последние четыре года он побывал в Домиках для уединения. — Да, хорошо.

Они вместе направились к двери, Робин была вне себя от ярости на Мэрион, на церковь, на лицемерие и безумие. Она покончила с этим и больше не могла притворяться.

— Куда...? — с подозрительным видом спросила пожилая женщина у двери.

— Духовная связь, — твердо заявила Робин.

— Ох, — произнесла женщина. Она выглядела растерянной и запаниковавшей, вероятно, не зная, что выбрать: содержание Робин под наблюдением или акт покорности и подчинения, который, по-видимому, демонстрировал истинную преданность ВГЦ. — Я... хорошо...

Робин и Уилл молча спускались вместе по дорожке к внутреннему двору, пока Робин пыталась выработать план действий. Предупреждающие волны беспокойства едва улавливались в ее ярости и решимости выжать из Уилла хоть что-то полезное в последние часы на ферме.

Когда они приблизились к Домику для уединения, Робин открыла стеклянную дверь и отступила в сторону, позволяя Уиллу войти первым. Затем она задернула на стеклянных окнах занавеску, так что свет теперь исходил только от единственной лампочки, свисавшей с потолка.

В тишине Уилл сел на кровать, чтобы снять кроссовки и носки.

— Уилл, — сказала Робин, — в этом нет необходимости, я правда всего лишь хотела поговорить с тобой.

Он поднял на нее взгляд.

— Это запрещено. Мы вступаем в духовную связь или уходим.

Он встал и стянул с себя толстовку, обнажив бледный безволосый торс, каждое ребро которого выделялось при резком верхнем свете. Когда он повернулся, чтобы бросить одежду в угол, Робин увидела у него на спине те же странные отметины, которые она заметила у темнокожей девочки, позволившей Бо сбежать из детского общежития, как будто ему до крови натерли кожу в районе позвонков.

— Что с тобой случилось? — спросила она. — Что за следы у тебя на спине?

— Я был в ящике, — пробормотал Уилл.

— Почему?

Уилл проигнорировал вопрос, вместо этого стянув с себя спортивные штаны и выцветшие трусы. Теперь он стоял перед ней совершенно голый, с вялым пенисом.

— Уилл, я просто хотела...

— Раздевайся, — сказал Уилл, направляясь в угол комнаты, где к крану был подсоединен короткий шланг. Подобрав с пола склизкое мыло, он начал мыть свои гениталии.

— То, что ты сказал Ноли на кухне, — начала Робин, повышая голос из-за струи воды, бьющей по деревянному полу, — это заставило меня по...

— Забудь об этом! — сказал Уилл, оглядываясь через плечо. — Именно поэтому мне пришлось залезть в ящик. Не следовало этого говорить. Если ты собираешься обсуждать это, я ухожу.

Он вытерся затхлым на вид полотенцем, снова сел на грязную кровать и, пытаясь достичь эрекции, начал мастурбировать.

— Уилл, прекрати, — Робин отвела от него взгляд. — Пожалуйста, прекрати.

Он остановился, но не из-за слов Робин. Прямо возле хижины взревело что-то похожее на газонокосилку. Робин подошла к просвету между занавесками и увидела там Амандипа, который начал косить с выражением мрачной решимости на лице.

— Кто там? — спросил Уилл у нее за спиной.

— Амандип, — сказала Робин. — Косит траву.

— Потому, что ты под Третьей Меткой, — заявил Уилл. — Он должен убедиться, что ты остаешься здесь. Раздевайся. — Он снова начал мастурбировать. — Снимай одежду, нам следует закончить через двадцать минут.

— Пожалуйста, прекрати это делать, — взмолилась Робин. — Пожалуйста. Я просто хотела поговорить с тобой.

— Раздевайся, — повторил он, его рука продолжала яростно работать.

— Уилл, то, что ты сказал...

— Забудь, что я сказал, — сердито ответил он, все еще пытаясь добиться эрекции. — Это было ложное «я», и я не это имел в виду!

— Тогда зачем вообще ты это сказал?

— Я был… Мне не нравится Сеймур, вот и все. Она не должна быть Главой. Она — «человек пузыря», и не понимает доктрины.

— Но то, что ты сказал, имеет смысл, — произнесла Робин. — Есть противоречие между...

— «Человеческое знание ограничено, — произнес Уилл, — божественная истина бесконечна». «Ответ», глава одиннадцатая.

— Ты веришь всему, что говорит церковь? Прямо всему? — спросила Робин, заставляя себя повернуться лицом к Уиллу, держащему в руке свой полуэрегированный пенис.

— «Упорный отказ от слияния с коллективом свидетельствует о еще присутствующей эгомотивности». «Ответ», глава пятая.

Мотор газонокосилки продолжал реветь прямо у стеклянных дверей.

— Ради бога, — сказала Робин, оказавшаяся между Амандипом и мастурбирующим Уиллом, — ты правда очень умный, почему ты боишься думать, почему продолжаешь сыпать цитатами?

— «Материалистический образ мышления закладывается в раннем возрасте. Разрушение этого шаблона требует, в первую очередь, сосредоточения ума на основных истинах посредством повторения и медитации». «Ответ», гла…

— Значит, ты добровольно дал промыть себе мозги?

— Раздевайся!

Уилл встал, нависая над ней, и продолжал двигать рукой для поддержания эрекции:

— Грех приходить сюда ради чего-то еще, кроме духовной связи!

— Если ты заставишь меня заняться с тобой сексом, — негромко произнесла Робин, — это будет считаться изнасилованием, и как ВГЦ отнесется к тому, что на нее подадут в суд?

Газонокосилка снаружи ударилась о дальнюю стену хижины. Рука Уилла перестала двигаться. Болезненно худой, он стоял перед ней, продолжая держать в руке пенис.

— Куда увезли Линь? — спросила Робин, полная решимости достучаться до него.

— Куда-то в безопасное место, — ответил он, прежде чем сердито добавить, — но тебя это не касается.

— Значит, я без раздумий должна слиться с коллективом и заниматься сексом с любым, кто этого захочет, но мне не позволено беспокоиться о своем товарище из церкви, ты это хочешь сказать?

— Тебе нужно заткнуться, — яростно сказал Уилл, — потому что я кое-что о тебе знаю. Ты была ночью в лесу с фонариком.

— Нет, не была, — автоматически ответила Робин.

— Да, была. Я ничего не сказал, чтобы защитить Линь, но теперь это не сможет ей навредить.

— Почему ты хотел защитить Линь? Заботиться об одном человеке больше, чем обо всех остальных — материалистическое обладание. Или потому, что она мать твоего ребенка? Ведь Цинь принадлежит церкви, а не только...

— Заткнись, — приказал Уилл и угрожающе поднял руку. — Заткнись на хрен.

— И никаких цитат на этот счет? — спросила Робин, не испытывая страха, а становясь только злее. — За те дни, что Линь нет, ты никому не сказал, что у меня был фонарик. Почему ты не доложил обо мне?

— Потому что мне скажут, что я должен был сделать это раньше!

— Или тебе втайне нравилось думать, что кто-то бродит по ночам с фонариком?

— С чего бы это?

— Ты мог бы отказаться пойти со мной в Домик дл...

— Нет, я не мог, когда тебя спрашивают, ты должен идти...

— Мне кажется, у тебя появились сомнения по поводу церкви.

Глаза Уилла сузились. Он отпустил свой пенис и отступил на несколько шагов.

— Мой отец послал тебя сюда?

— Почему ты так решил?

— Он и раньше посылал человека шпионить за мной.

— Я не шпион.

Уилл поднял с пола свои трусы и штаны от спортивного костюма и начал их натягивать. Уверенная в том, что он собирается выйти и немедленно сообщить о разговоре, Робин, которая теперь планировала бежать в лес, как только выйдет отсюда, сказала:

— А что, если я скажу, что меня послала твоя семья?

Уилл прыгал на месте, натягивая спортивные штаны.

— Я иду к Папе Джею, сейчас же, — произнес он в ярости. — И скажу ему...

— Уилл, твоя семья любит тебя...

— Они ненавидят меня, — выпалил он в ее сторону. — Особенно мой отец.

— Это неправда!

Уилл наклонился, чтобы схватить свою толстовку, его лицо залилось краской от гнева.

— Моя ма… Салли любит меня. А он — нет. Он пишет мне ложь, пытаясь заставить меня покинуть церковь.

— Какую ложь он тебе пишет?

— Он притворился, что мам… Салли больна. Меня это не особо  — Теперь она для меня значит не больше, чем ты. Я не являюсь ее живой собственностью. В любом случае, она всегда поддерживает моего... Колина. Но м… Салли не болела. С ней все в порядке.

— Откуда ты это знаешь? — спросила Робин.

— Я просто знаю.

— Уилл, — сказала Робин, — твоя мать умерла. Она умерла в январе.

Уилл застыл. Снаружи завыла газонокосилка, когда Амандип выключил ее. Похоже, он отсчитывал двадцать минут. После, как показалось, довольно долгой паузы, Уилл тихо произнес:

— Ты лжешь.

— Мне бы очень хотелось, чтобы это было так, — тихо проговорила Робин, — но я н...

Стремительное движение, глухой стук босых ног по дереву: Робин слишком поздно вскинула руки, и удар Уилла пришелся ей точно в лицо. С криком боли и удивления она отлетела в сторону, ударившись о стену, и жестко приземлилась на пол.

Сквозь пелену боли она услышала, как открылась стеклянная дверь и отдернулись занавески.

— Что случилось? — спросил Амандип.

Уилл что-то сказал, но Робин не уловила из-за звона в ушах. Паника была пустяком по сравнению с острой, пульсирующей болью в челюсти, настолько сильной, что Робин подумала, не сломана ли она.

Руки грубо подняли ее на кровать.

— ...споткнулась?

— Да, и ударилась лицом о стену. Ведь так? — рявкнул Уилл на Робин.

— Да, — ответила она, не в силах понять, не слишком ли громко она говорит. Перед ее глазами замелькали черные точки.

— Ты закончил? — спросил Амандип.

— Да, конечно. Как думаешь, почему она одета?

— Где вы были до того, как решили вступить в связь?

— В прачечной, — ответил Уилл.

— Я пойду назад, — сказала Робин.

Она неуверенно поднялась на ноги, стараясь не смотреть на Уилла. Робин убежала бы при первой же возможности: к фермерским воротам и через поле к стене.

— Я отведу вас обратно в прачечную, — сказал Амандип.

Голова Робин кружилась от боли и паники. Она помассировала челюсть, которая, по ее ощущениям, быстро опухала.

— Мы можем дойти сами, — сказала она.

— Нет, — возразил Амандип, крепко держа Робин за запястье. — Похоже, вы оба нуждаетесь в духовной поддержке.

77

Наверху слабая черта. Для связывания нужен канат и аркан. Заключение в чаще терновника.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

После следующих трех часов работы в прачечной, в течение которых никто не обращал внимания на ее все более опухающее лицо, Робин проводили в храм на сеанс медитации под руководством Бекки. Оглянувшись через плечо, она увидела, как Уилл отделился от остальной группы и направился к фермерскому дому, даже не преклонив колени у фонтана Дайю. Робин, охваченная паникой, послушно опустилась на колени на твердый пол храма, губами произнося слова мантры, а мыслями сосредоточившись исключительно на побеге. Возможно, подумала она, в конце сеанса ей удастся ускользнуть в какую-нибудь темную нишу храма, затаиться, пока остальные не уйдут, а затем пробраться к слепой зоне периметра. Она готова была бежать через все окрестности, найти телефонную будку — что угодно, лишь бы не провести еще одну ночь на ферме Чапмена.

Однако в конце сеанса чтения мантры Бекка, руководившая медитацией с приподнятой пятиугольной сцены, скрывавшей бассейн для крещения, спустилась раньше, чем у Робин появился хоть какой-то шанс осуществить свой рискованный план, и пошла прямо к ней, пока остальные друг за другом выходили из храма, направляясь в столовую.

— С тобой произошел несчастный случай, Ровена?

— Да, — ответила Робин. Говорить было тяжело; боль в челюсти отдавалась в висок. — Я поскользнулась и упала.

— Где это произошло?

— В Домике для уединения.

— С кем ты была в Домике? — спросила Бекка.

— С Уиллом Эденсором, — сказала Робин.

— Уилл предложил вступить в духовную связь или ты?

— Я, — Робин знала, что работники прачечной видели, как она подошла к Уиллу.

— Понятно, — произнесла Бекка. Не успела она спросить что-нибудь еще, как в дверях храма появился силуэт, и Робин, чье сердцебиение участилось втрое, увидела Джонатана Уэйса в шелковом костюме. Мягкий свет небольших прожекторов в потолке освещал его, пока он, улыбаясь, шел к ним.

— Я благодарю тебя за твою службу, Бекка, — сказал он, складывая ладони вместе и кланяясь.

— А я за твою, — ответила Бекка и с восторженной улыбкой поклонилась в ответ.

— Добрый вечер, Артемида Целомудренная... но что здесь произошло? — спросил Уэйс, взяв Робин за подбородок и приподнимая его к свету. — С тобой произошел несчастный случай?

Не имея ни малейшего представления о том, играет ли он с ней в игру, как тогда, в фермерском доме, Робин процедила сквозь стиснутые зубы:

— Да. Я поскользнулась.

— В Домике для уединения, — добавила Бекка, чья улыбка исчезла при словах «Артемида Целомудренная».

— Правда? — спросил Уэйс, слегка проводя пальцем по синюшной припухлости. — Что ж, это поворотный момент, не так ли, Артемида? И с кем же ты решила вступить в связь?

— С Уиллом Эденсором, — сказала Бекка, прежде чем Робин успела ответить.

— Боже, — тихо произнес Уэйс. — Интересный выбор, после того, что я рассказал тебе о нем во время нашей последней встречи.

Робин не была уверена, что смогла бы говорить, даже если бы захотела. Во рту у нее снова сильно пересохло, а Уэйс все еще запрокидывал ее лицо, что причиняло ей боль.

— Что ж, беги ужинать, — Уэйс отпустил ее после еще одного испытующего взгляда. — Мне нужно кое-что обсудить с Беккой.

Робин заставила себя ответить: «Спасибо».

— Спасибо тебе, Папа Джей, — сказала Бекка.

— Спасибо, Папа Джей, — пробормотала Робин.

Она как можно быстрее пошла прочь. Дойдя до ступеней храма, она увидела ожидавших ее двух своих обычных сопровождающих, поэтому была вынуждена идти с ними в столовую.

«Сегодня вечером, — сказала она себе, — ты уйдешь сегодня вечером».

Конечно, при условии, что ее не собираются снова вызвать в фермерский дом для объяснений. Каждую секунду, пока она ела лапшу, Робин ожидала, что ее похлопают по плечу, но ничего не произошло. Ее распухшее и покрытое синяками лицо притягивало взгляды, но никто не спросил, что с ней случилось, и это радовало, потому что говорить было больно, и она предпочла бы, чтобы ее оставили в покое.

После того, как ужин закончился, Робин вместе с остальными женщинами направилась в общежитие. Когда они вышли во двор, некоторые из тех, кто шел впереди, издали удивленные возгласы.

Шестнадцать одетых в длинные белые мантии девочек-подростков с горящими факелами в руках поднимались в сумерках по ступеням храма. Пока зрители останавливались, чтобы понаблюдать за ними, девочки попарно расположились на восьми каменных ступенях, ведущих к дверям храма, повернулись ко двору, и молча остались там стоять, их лица освещены светом факелов. Глаза каждой девушки были накрашены темными тенями, имитируя растекшийся макияж, что придавало им жутковатый вид.

— Обратный отсчет до Явления, — услышала Робин голос женщины у себя за спиной.

— Сколько они там будут стоять? — спросил голос, в котором Робин узнала голос Пенни.

— Одну ночь. Завтра очередь мальчиков. Потом Глав.

Робин потрясенно вошла в спальню. Если адепты церкви будут дежурить на ступенях храма следующие три ночи, у нее не будет ни малейшего шанса выскользнуть из общежития незамеченной. Схватив пижаму, Робин направилась в ванную комнату, заперлась в той же кабинке, где нашла истекающую кровью Линь, села на крышку унитаза и поборола желание дать себе волю и разрыдаться. Неизвестность того, что будет дальше, пугала ее.

Дверь ванной комнаты возле ее кабинки с грохотом распахнулась, и Робин услышала звуки текущей из крана воды и чистки зубов. Зная, что кабинка понадобится кому-нибудь еще, Робин встала, отперла дверь, прошла в спальню и начала переодеваться в пижаму.

— О боже мой, смотрите!

Эти слова донеслись с другого конца спальни: группа женщин бросилась к окну. Кто-то ахал, кто-то прижимал ладони ко рту.

— Что там? — спросила Мэрион Хаксли, тоже спешившая посмотреть. — Это она?

— Да, да, смотрите!

Робин встала на свою кровать, чтобы ей было видно поверх голов.

Посреди поля, которое Робин так часто проходила ночью, неподвижно стояла маленькая светящаяся фигурка, одетая в белое бесформенное платье. Еще несколько секунд она ярко сияла, а потом исчезла.

Женщины у окна отвернулись, тревожно и благоговейно перешептываясь. Одни выглядели испуганными, другие — восхищенными. Мэрион Хаксли, улыбаясь, пошла обратно через спальню и, дойдя до своей кровати, бросила на Робин взгляд, полный злобного торжества.

ЧАСТЬ VI

Си-кань. Повторная опасность

Придешь или уйдешь — будет бездна за бездной. Пусть и опасно, но все же есть поддержка. Войдешь в пещеру в бездне — не действуй.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

78

Не могут быть рекомендованы самостоятельные действия и выступления. Если выступишь — будешь сожалеть.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Если бы Страйк знал, что случилось с его напарницей за последние сутки, он бы уже на полной скорости мчался в Норфолк. Однако, будучи в неведении о событиях на ферме Чапмена, он встал в среду утром, воодушевленный мыслью о том, что заберет Робин следующим вечером, и сообщил сотрудникам агентства, что сам хочет выполнить эту работу.

Весы в ванной показали нежелательную прибавку больше двух килограммов, несомненно, из-за недавнего появления в рационе бургеров, картошки фри и сэндвичей с беконом. Поэтому Страйк сварил кашу на воде, решив снова соблюдать диету. Во время завтрака он проверил Пинтерест на своем телефоне, чтобы узнать, ответил ли пользователь под ником Город мучений на его вопрос о Дейрдре Доэрти. К своему ужасу, он обнаружил, что аккаунт полностью удален. Множество причудливых рисунков, включая Дайю без глаз и светловолосую женщину, плавающую в пятигранном бассейне, исчезли. Страйк так и не узнал, кто был их автором, но имел веские причины полагать, что именно его вопрос спровоцировал удаление аккаунта. И, следовательно, блондинкой в бассейне действительно была Дейрдре.

В тот самый момент, когда он пробормотал «Черт», мобильный в его руке зазвонил, и Страйк увидел номер Люси, что явно не предвещало ничего хорошего.

— Что случилось? — спросил он. Люси не стала бы звонить в половине седьмого утра без уважительной причины.

— Стик, извини, что так рано, — ответила Люси, в голосе которой слышались слезы, — но мне только что звонил сосед Теда. Они заметили, что входная дверь дома Теда была распахнута настежь, пошли туда, а его нет. Теда там нет.

Страйка прошиб холодный пот.

— Они вызвали полицию, — продолжила Люси, — и я не знаю, что делать, ехать ли туда...

— Пока оставайся на месте. Если они не найдут его через пару часов, мы поедем с тобой вместе.

— Ты можешь поехать?

— Конечно, — ответил Страйк.

— Я чувствую себя такой виноватой, — Люси разразилась рыданиями. — Мы знали, что он в плохом состоянии...

— Если... когда они найдут его, — сказал Страйк, — мы поговорим о том, что делать дальше. Мы составим план.

Он тоже чувствовал себя очень виноватым, представляя, как его дядя идет в растерянности на рассвете в неизвестном направлении. Вспомнив старую парусную шлюпку Теда «Джоанет» и море, в котором исчез прах Джоан, Страйк молил Бога, чтобы мысль о том, будто старик отправился именно туда, оказалась ошибочным предположением.

Его первая встреча в этот день не очень-то помогала ему отвлечься от личных проблем, и ему вообще не хотелось на нее идти. После нескольких дней волокиты любовник Бижу, королевский адвокат Эндрю Хонболд отправил Страйку по электронной почте лаконичное приглашение прийти к нему домой, чтобы обсудить «рассматриваемый вопрос». Страйк согласился на эту встречу, потому что хотел раз и навсегда покончить с неприятностями, в которые его вовлекла необдуманная интрижка с Бижу. Но он был не очень-то благодушно настроен, когда около девяти часов утра подходил к квартире Хонболда, все еще погруженный в размышления о своем дяде в Корнуолле.

Позвонив в дверь квартиры, которую, судя по всему, адвокат недавно снял и которая находилась всего в двух минутах ходьбы от Лавингтон-Корт-Чамберс, Страйк успел прикинуть, что такое жилье, вероятно, обходилось Хонболду не менее, чем в десять тысяч фунтов в месяц. У Бижу было много сулящих хорошую прибыль причин небрежно относиться к средствам контрацепции.

Дверь открыл высокий, надменный мужчина с брылями, как у бладхаунда, прожилками на лице, внушительным брюшком и белоснежными поредевшими волосами, сквозь которые была видна лысина с пигментными пятнами. Хонболд провел Страйка в просторную гостиную, оформленную в дорогом, но безвкусном стиле, который не подходил ее обитателю, чей облик, схожий с художником Хогартом^81, резко выделялся на фоне бархатных портьер и полированного красного дерева, которые доминировали в отделке комнаты.

— Итак, — громко произнес Хонболд, когда двое мужчин уселись друг напротив друга у стеклянного кофейного столика, — у вас есть для меня информация.

— Да, есть, — Страйк был только рад обойтись без лишних формальностей. Он положил на стол свой телефон так, чтобы была видна фотография Фары Наваби, стоящей на Денмарк-стрит. — Знакомое лицо?

Хонболд достал из кармана рубашки очки для чтения в золотой оправе, затем взял телефон и стал подносить его на разное расстояние к глазам, будто женщина на снимке могла превратиться в кого-то другого, если бы он нашел нужное расстояние для просмотра.

— Да, — ответил он наконец, — хотя она, конечно, была одета по-другому при нашей встрече. Ее зовут Айша Хан, и она работает на Тейта и Брэннигана, специалистов по управлению репутацией. Джереми Тейт позвонил мне и спросил, смогу ли я с ней встретиться.

— Вы ему перезвонили?

— Что…? — прогремел Хонболд, повысив голос, словно пытаясь быть услышанным задними рядами в зале суда.

— Вы перезвонили Тейту и Брэннигану, чтобы убедиться, что вам действительно звонил Джереми Тейт?

— Нет, — сказал Хонболд, — но я навел о ней справки. Обычно я не встречаюсь с людьми подобным образом, без участия клиента. Ее имя было упомянуто на их веб-сайте. Она — их новый сотрудник.

— На сайте была ее фотография?

— Нет, — теперь Хонболд выглядел встревоженным.

— Ее настоящее имя, — начал Страйк, — Фара Наваби. Она детектив, работающий под прикрытием на детективное агентство Паттерсона.

На секунду воцарилось молчание.

— Сука! — Хонболд взорвался. — Она работает на какой-нибудь таблоид, не так ли? Или ее наняла моя чертова жена?

— Возможно, и то, и другое, — ответил Страйк, — но Паттерсон внедрил также своего человека в мое агентство несколько месяцев назад. Так что целью могло быть посадить меня на скамью подсудимых за то, что я установил прослушку в вашем офисе. Оставалась ли Наваби одна в вашем кабинете в какой-то момент?

— Да, — простонал Хонболд, проводя рукой по редеющим волосам. — Я впустил ее, но мне нужно было отлить. Она провела там несколько минут в одиночестве. Дерьмо, — снова не удержался он. — Она была чертовски убедительна!

— Актерское мастерство, безусловно, является ее сильной стороной, потому что у нее не очень-то получается вести скрытую слежку.

— Митчелл, мать его, Паттерсон… как он вышел сухим из воды, после всех этих гребаных взломов телефонов, которые он совершил. Я его прищучу, даже если это будет последнее, что я, черт возьми...

У Страйка зазвонил мобильный.

— Извините, — произнес он, поднимая его со стола. — Люси?

— Они нашли его.

— О, слава Богу, — Страйк чувствовал, как облегчение обволакивает его, словно теплая вода в ванне. — Где он был?

— Внизу, на пляже. Говорят, что он выглядел очень растерянным. Стик, я собираюсь прямо сейчас отправиться туда и убедить его поехать со мной, просто погостить, чтобы мы могли поговорить с ним о его будущем. Так больше не должно продолжаться.

— Ладно. Хочешь, чтобы я…?

— Нет, я справлюсь одна, но приезжай к нам, как только я привезу его, и давай вместе поговорим с ним, хорошо? Завтра вечером?

— Да, конечно, я так и сделаю, — подтвердил Страйк, слегка упав духом. Получается, кто-то другой заберет Робин с фермы Чапмена.

Он вернулся в гостиную и увидел Хонболда с кофейником в руках.

— Будете кофе? — громогласно спросил он Страйка.

— Не откажусь, — ответил тот, устраиваясь на прежнее место.

Как только оба мужчины снова уселись, воцарилось неловкое молчание. Учитывая то, что они оба занимались сексом с одной и той же женщиной примерно в один и тот же промежуток времени, и то, что Бижу сейчас была беременна, Страйк предположил, что разговора на эту тему не избежать. Но он не собирался первым начинать его.

— Бижу сказала мне, что вы с ней пропустили пару стаканчиков, — прогудел адвокат. — Ничего больше.

— Совершенно верно, — солгал Страйк.

— Насколько я понимаю, познакомились на крестинах? Ребенка Ислы Герберт?

— Илсы, — поправил его Страйк. — Да, Илса и ее муж — мои старые друзья.

— Значит, Бижу не...?

— Она никогда не упоминала о вас. Я не обсуждаю работу вне офиса, и она никогда не спрашивала об этом.

Это, по крайней мере, было правдой. Бижу не говорила ни о чем, кроме себя. Хонболд теперь задумчиво разглядывал Страйка. Отхлебнув кофе, он сказал:

— Вы очень хороши в своем деле, верно? Я слышал восторженные отзывы от клиентов.

— Приятно слышать, — ответил Страйк.

— Не хотите помочь мне найти что-нибудь на мою жену, а?

— Боюсь, список наших клиентов переполнен, — Страйк выпутался из этой неразберихи с Бижу и Хонболдом не для того, чтобы опять в нее вляпаться.

— Жаль. Матильда жаждет мести. Мести! — прогремел Хонболд, и Страйк представил, как он в своем адвокатском парике громогласно произносит это слово перед присяжными. Хонболд начал рассказывать, как возмутительно сейчас ведет себя его жена, отказывается, например, предоставить доступ в его собственный винный погреб.

Страйк позволил этому человеку выговориться, желая лишь раз и навсегда разрядить враждебность Хонболда по отношению к себе. Адвокат напомнил ему Барри Саксона, хотя акценты, обиды и объекты их гнева сильно отличались. Как и машинист электропоезда метро, королевский адвокат казался озадаченным и возмущенным тем, что женщина, с которой он поступил несправедливо, захотела в свою очередь сделать ему что-то неприятное.

— Что ж, спасибо за кофе, — Страйк воспользовался удобной паузой и поднялся на ноги. — Буду с нетерпением ждать встречи с Паттерсоном в суде.

— «Да будет суд», — процитировал Хонболд, тоже вставая, и, повысив свой и без того громкий голос, продекламировал: — «Так, он покончит спор. И где вина, там упадет топор»82.

79

Слабая черта на третьем месте. Приумножай и при посредстве несчастных событий.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Испытывая облегчение от того, что хоть одна проблема была решена, Страйк вернулся в офис, поедая без удовольствия плитку веганского шоколада, который он купил по дороге в знак возвращения к соблюдению диеты. Он подсознательно желал, чтобы Литтлджон не сдержал своего обещания и не принес сегодня запись разговора с Пёрбрайтом, тем самым дав Страйку повод выплеснуть на него свое раздражение.

— Литтлджон принес вот это, — первым делом сказала Пат, когда он вошел в офис.

Она указала на лежащий рядом с ней простой коричневый конверт, внутри которого находилось что-то небольшое и продолговатое. Страйк хмыкнул и направился к чайнику.

— И только что Мидж заходила, — продолжала Пат. — У нее то еще настроение. Говорит, что ты обидел ее.

— Если ее оскорбляют вопросы по поводу методов работы, возникшие у босса отнюдь не на пустом месте, значит, она мало что видела в этой жизни, — раздраженно ответил Страйк, добавляя в свою кружку еще один пакетик чая, чувствуя, что ему нужно еще больше кофеина.

По правде говоря, за последние несколько дней его гнев на Мидж несколько убавился. Ему не хотелось признаваться, но слишком резкая реакция на ее снимки у дома Таши Майо была вызвана его собственным беспокойством по поводу непредвиденных последствий развода Хонболда. Он подумывал сказать Мидж, что она может вернуться к делу Фрэнков, если больше не будет близко контактировать с клиентом, но известие о том, что она жаловалась Пат, разозлило его.

— Когда-то я знала одну лесбиянку, — начала Пат.

— Вот как? — спросил Страйк, крышка чайника начала в этот момент дрожать. — Она тоже жаловалась за спиной своего босса?

— Нет, — ответила Пат. — Она была боссом. Очень милой при этом. Люди считали ее твердой, как гвоздь, но внутри она была мягкой. Была добра ко мне во время моего развода.

— Это тонко завуалированный намек на то, что мне надо сейчас кланяться перед Мидж за то, что задел ее чувства?

— Никто ничего не говорил о поклонах.

— Вот и отлично, потому что я и не собираюсь их делать, — ответил Страйк.

— Не нужно так резко реагировать, — сказала Пат. — В любом случае, Рода сделала то, о чем ты просил.

Страйку потребовалась пара секунд, чтобы вспомнить, что Рода — это дочь Пат.

— Ты шутишь? — он снова повернулся к ней.

— Нет, — ответила Пат. — Она получила доступ к странице Кэрри Кёртис Вудс в Фейсбуке.

— Лучшая новость за весь день, — сказал Страйк. — Будешь чашечку чая?

Они выпили чай, и Пат зашла в Фейсбук, использовав логин и пароль своей дочери, открыла страницу аккаунта женщины, которую, как надеялся Страйк, двадцать один год назад звали Шерри Гиттинс. Развернув монитор поудобнее для Страйка, Пат затянулась своей электронной сигаретой, наблюдая, как он просматривает аккаунт.

Страйк медленно прокрутил страницу вниз, внимательно рассматривая многочисленные фотографии двух маленьких светловолосых девочек Кэрри Кёртис Вудс. Сама Кэрри на фотографиях казалась гораздо полнее, чем на снимке в ее профиле. Не было никаких указаний на то, что у нее есть постоянная работа, хотя много упоминаний о том, что она занимается волонтерской деятельностью в школе своих дочерей. И вот…

— Это она, — сказал Страйк.

На свадебной фотографии, которая была опубликована по случаю юбилея, платье Кэрри Кёртис Вудс было как минимум на два размера меньше. Безошибочно узнаваемая блондинка с фермы Чапмена с жеманной улыбкой, но чуть постарше, с меньшим количеством подводки на глазах, была затянута в облегающее кружевное платье. C вьющимися светлыми собранными в пучок волосами, она стояла рядом с коренастым бровастым мужчиной. Чуть ниже на странице был указан номер телефона: Кэрри Кёртис Вудс предлагала уроки плавания для малышей.

— Пат, ты попала в яблочко.

— Рода попала, не я, — хрипло произнесла Пат.

— Что она пьет?

— Джин.

— Я куплю ей бутылочку-другую.

Еще пять минут просмотра страницы помогли Страйку узнать, что мужа Кэрри Кёртис Вудс зовут Натан Вудс и что он работает электриком, а также название города, в котором они жили.

— Где, черт возьми, находится этот Торнбери? — пробормотал он, переключаясь на карты Гугла.

— В Глостершире, — ответила Пат, ополаскивая кружки в раковине. — Там живет двоюродный брат моего Денниса.

— Черт, — Страйк прочитал последние посты Кэрри Кёртис Вудс. — В субботу они уезжают в Андалусию.

Проверив еженедельный график дежурств, Страйк позвонил Шаху и попросил его забрать Робин с фермы Чапмена следующим вечером.

— Думаю, — сказал Страйк, завершив разговор, — в пятницу я поеду в Торнбери. Встречусь с Кэрри до того, как она уедет в отпуск. Робин измотана, она не сможет отправиться в Глостершир сразу после того, как выберется с фермы.

Про себя он подумал, что если успеет днем съездить в этот городок, у него появится повод зайти тем вечером к Робин для подробного отчета. Очень ободряющая мысль, учитывая, что Мёрфи, по его сведениям, все еще находился в Испании. Почувствовав себя немного счастливее, Страйк вышел из Фейсбука, взял свою чашку чая и направился в кабинет, прихватив с собой оставленный Литтлджоном коричневый конверт.

Внутри была крошечная диктофонная кассета, завернутая в лист бумаги с нацарапанной на нем датой. Запись была сделана почти через месяц после ссоры Кевина и сэра Колина из-за того, что последнему не понравилось поведение молодого человека на чтениях книги Джайлза Хармона, и за пять дней до убийства Кевина. Страйк достал из ящика стола диктофон, вставил кассету и включил ее на прослушивание.

Он сразу понял, почему Паттерсон не отдал пленку сэру Колину Эденсору. Трудно представить себе худшую рекламу навыков слежки сотрудников детективного агентства. Для начала, для решения такой задачи существовали гораздо лучшие устройства, чем диктофон, который явно приходилось прятать. Запись была крайне низкого качества: в пабе, куда Фара привела Кевина, было многолюдно и шумно — ошибка новичка, за которую Страйк сделал бы строгий выговор любому из своих подчиненных. Он подумал, что именно такую запись мог сделать его ныне уволенный сотрудник, по которому никто не скучал, по имени Нэтли.

Голос Фары звучал отчетливее, чем голос Кевина. Вероятно, диктофон лежал ближе к ней. Из того, что Страйк смог разобрать, в первые пять минут она дважды предлагала уйти в более тихое место, но Кевин жалобно сказал, что они должны остаться, потому что это ее любимый бар. Очевидно, Кевин был полностью убежден, что симпатичная Наваби подкатывает к нему.

Страйк включил максимальную громкость и стал внимательно слушать, пытаясь разобрать суть разговора. Фара продолжала просить Кевина говорить громче или повторять что-то, и Страйк был вынужден перематывать и слушать несколько раз с ручкой в руке, пытаясь записать все, что можно было услышать.

Изначально, насколько Страйк мог понять, их болтовня не имела никакого отношения к ВГЦ. В течение десяти минут Фара невнятно рассказывала о якобы своей работе стюардессой. Наконец, зашел разговор о ВГЦ.

Фара: ...сегда интересовалась ВГ…

Кевин: ...не делал этого... естры... все еще в крова... ожет, уйти в один д…

Где-то недалеко от того места, где сидели Фара и Кевин, громко затянули шумную песню, которую по традиции следовало орать во всю глотку:

«И мы пели гимны и арии:

“Землю отцов”, “Ночь напролет”»83.

— Черт побери, — пробормотал Страйк. Все следующие десять минут записи компания пожилых валлийцев — а как предположил Страйк, никто, кроме них, не стал бы петь эту песню Макса Бойса, — изо всех сил пыталась вспомнить ее текст, периодически выкрикивая фрагменты куплетов, потом снова умолкая, из-за чего разговор Кевина и Фары было почти невозможно услышать. Наконец валлийцы снова заговорили спокойно и тихо, и Страйк наконец смог уловить обрывки разговора Фары и Кевина.

Кевин: ...лые люди. Злые.

Фара: Как они вообще...?

Кевин: ...лохие, жестокие… лицемер... я пишу кн…

Фара: О, ничего себе, это здор…

Один из валлийцев снова запел:

«Уилл счастлив без денег, бумажник пропал,

Пять фоток жены на одну с Барри Джоном он поменял».

Радостные возгласы раздались после этих наконец всплывших из памяти строк, а когда крики стихли, Страйк снова услышал Кевина: «...прости, нужн...»

Судя по молчанию Фары, Страйк предположил, что Кевин пошел в туалет.

Следующие пятьдесят минут записи были бесполезны. Шум в пабе становился все громче, а голос Кевина становился все более неразборчивым. По мнению Страйка, предлагать выпивку в таком количестве юноше, который вырос, не пробуя алкоголя, было явной ошибкой Фары. Вскоре Кевин начал говорить невнятно и бессвязно, а Фара изо всех сил пыталась разобрать его слова.

Кевин: ... она утонула... сказали, что она утонула…

Фара (громко): … говоришь о Дай...?

Кевин: ...транное что-то происходило... то, я не забы... помнил... ..еро их…

Фара (громко): Четверо? Ты сказал че…?

Кевин: ...не одна Шер... добра к детям, и она… Бек заставила Эм стан... видимой… ерунда такая…

Фара (громко): …екка заставила Эм солгать, ты это имеешь в ви...?

Кевин: ...накачали наркотиками… ей разрешалось уходить... она могла доставать вещи... приносить их тайком.… давали ей волю распоряжаться вещ... не заботились о ней по-настоящему… у нее был шоколад однажды, я украл немного… обидчи…

Фара (громко):… кто был… ...бидчиком?

Кевин: ...получу пособие... собираюсь поговорить с ней... встретится со мной…

Фара (очень громко): Кто-то из церкви собирается встретиться с тобой, Кев...?

Кевин: ... ответит за это…

Страйк поставил запись на паузу, перемотал назад и снова послушал.

Кевин: ...собираюсь поговорить с ней... встретится со мн…

Фара (очень громко): Кто-то из церкви собирается встретиться с тобой, Кев...?

Кевин: ... ответить за это…... упи... часть этого…

Фара (настойчиво): Ты собираешься встретиться с кем-то из...?

Кевин: ... и ответить за это... и те свиньи…

Фара (раздраженно): Забудь о свиньях…

— Пусть он говорит о гребаных свиньях, — проворчал Страйк диктофону.

Кевин: ...нравились свиньи… знал, что они сд... поэтому... и я был там тоже... и Бек… отругала меня, потому что... дочь йса… не стукач…

Фара: … Дайю в лесу?

Кевин: ... не знаю… была она… думаю, это сговор... все вместе… всегда вместе... если я прав… дие… и в лесу... не было... шторм был… …онь, но слишком сыро... странно и я... обращаться со мной... и выйти из себя... это должно было быть наказание… екка сказала мне… извини, мне нужно…

Страйк услышал громкий стук, как будто упал стул. У него возникло ощущение, что это Кевин, возможно, неуклюже направился в туалет, возможно, его тошнило. Он продолжал прислушиваться, но в течение следующих двадцати пяти минут ничего не происходило, только валлийцы пели все громче. Наконец он услышал, как Фара сказала:

— Извините… если вы направляетесь в туалет? На нем синяя…

Пять минут спустя громкий голос с валлийским акцентом произнес:

— Он в ужасном состоянии, милочка. Боюсь, тебе придется нести его на себе.

— О боже... спасибо, что проверили, там ли он…

Послышался шорох, звук дыхания, и запись остановилась.

80

В момент кризиса одна сила действовать уже не может. У колесницы выпали спицы.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Шах уехал в Норфолк в четверг в полдень, прихватив с собой письмо для Робин с инструкциями от Страйка, в которых говорилось, чтобы после их прочтения она оставалась у пластикового камня. Шах будет ожидать поблизости с выключенными фарами и кусачками наготове, чтобы обеспечить безопасный проход через колючую проволоку. Когда к концу дня Страйк отправился на ужин к Люси, его настроение было на удивление прекрасным, особенно если учесть, что он не ждал с нетерпением предстоящего вечера, а на следующее утро ему предстояли подъем в шесть утра и поездка в Глостершир.

Хотя Тед был рад видеть своего племянника, Страйку сразу стало ясно, что даже за прошедшие несколько недель с момента их последней встречи состояние его дяди ухудшилось. Появились рассеянность и отстраненность, которых не было раньше. Тед улыбался и кивал, но Страйк не был уверен, что тот следит за ходом разговора. Дядя с недоумением смотрел на троих сыновей Люси, периодически врывающихся на кухню, и обращался к ним с формальной вежливостью, говорившей о том, что он не до конца понимает, кто они такие.

Попытки Страйка и Люси выпытать у Теда, где и как он хочет жить, ни к чему не привели, поскольку Тед соглашался со всеми предложениями, даже противоречащими друг другу. Сначала он согласился с тем, что хочет остаться в Корнуолле, затем, что лучше было бы переехать в Лондон, поскольку ему требуется больше помощи, и наконец, с внезапным проблеском прежнего Теда, он вдруг заявил, что прекрасно справляется и не стоит о нем беспокоиться. На протяжении всего ужина Страйк чувствовал напряжение между сестрой и зятем, и, как и следовало ожидать, когда Тед устроился в гостиной перед телевизором с чашкой кофе без кофеина, состоялся неловкий трехсторонний разговор, в котором Грег открыто выразил свое неодобрение.

— Она хочет, чтобы он жил с нами, — сказал он Страйку, нахмурившись.

— Я предположила, что если мы продадим дом в Корнуолле, то сможем сделать пристройку сзади, — пояснила Люси своему брату.

— Которая займет половину сада, — добавил Грег.

— Я не хочу, чтобы он переезжал в дом престарелых, — со слезами на глазах произнесла Люси. — Джоан бы не вынесла того, что он живет в доме престарелых.

— И что ты собираешься делать, бросить работу? — потребовал Грег ответа у жены. — Ведь если ему станет намного хуже, это будет все равно, что работать полный рабочий день.

— Я думаю, — заметил Страйк, — нам нужно провести полное медицинское обследование, прежде чем что-то решать.

— Это просто откладывание решения на потом, — сказал Грег, чье раздражение, несомненно, объяснялось тем, что изменения в условиях жизни Теда вряд ли вызовут неудобства для Страйка.

— Домов престарелых сотни, — обратился Страйк к Люси, не обращая внимания на Грега. — Если бы мы пристроили его в какое-нибудь приличное место в Лондоне, мы могли бы регулярно к нему наведываться. Брать его к себе на выходные...

— Тогда Люси будет бегать к нему, как будто он живет здесь, — Грег явно намекал на то, что Страйк уж точно не будет бегать к дяде. — Он хочет остаться в Корнуолле, он сам сказал.

— Он сам не знает, чего хочет, — пронзительно произнесла Люси. — Случившееся во вторник было предупреждением. Ему больше небезопасно жить одному, могло произойти что угодно — что, если бы он уплыл на своей лодке?

— Именно об этом я и беспокоился, — признался Страйк.

— Так продайте лодку, — сердито парировал Грег.

Как и предсказывал Страйк с самого начала, разговор не привел ни к какому решению, кроме как отправить Теда к специалисту в Лондоне. Измотанный неожиданной поездкой в Лондон Тед отправился спать в девять, и Страйк вскоре уехал, надеясь как можно дольше поспать, прежде чем отправиться в Торнбери.

Он решил заранее не предупреждать Шерри, или Кэрри, как она теперь себя называла, о своем приезде, из-за ее отработанной схемы бегства и смены имен: он подозревал, что если сначала позвонит ей, то она сделает все возможное, чтобы он не смог с ней больше связаться. Страйк сомневался, что женщине, выкладывающей в Фейсбуке бесчисленное множество фотографий из семейных поездок в Лонглит^84 и Полтонс Парк^85, со школьных распродаж выпечки, а также сшитых ею маскарадных костюмов для своих маленьких дочек, понравится напоминание о ее неблаговидном прошлом.

Страйк уже два часа ехал по автостраде, когда ему позвонила Таша Майо с вопросом, почему Мидж больше не присматривает за ней, и потребовала вернуть Мидж. Фраза «присматривать» не развеяла слабые подозрения Страйка, что Мидж слишком уж сдружилась с актрисой, и ему не очень понравилось, что клиент диктует ему, кого из сотрудников закрепить за собой.

— Просто это выглядит более естественно, если я иду с другой женщиной, — сказала ему Майо.

— Если бы мое агентство предоставляло услуги частной охраны, и мы хотели бы, чтобы это выглядело неприметно, я бы согласился, — ответил Страйк, — но учитывая, что мы занимаемся наблюдением, не должно быть никаких совместных прогулок...

К своему ужасу, он понял, что Таша плачет. У него сжалось сердце: похоже, в последнее время ему приходится иметь дело с бесконечной вереницей плачущих людей.

— Послушай, — всхлипывала она, — я не могу позволить себе и вас, и частную охрану, а она мне нравится, с ней я чувствую себя в безопасности. Я бы хотела, чтобы со мной рядом был тот, с кем можно посмеяться...

— Хорошо, хорошо, — ответил Страйк. — Я верну Мидж на эту работу.

Хотя Страйку и не нравилось то, что он считал расширением полномочий, он не мог отрицать, что желание Майо иметь телохранителя разумно.

— Береги себя, — неубедительно закончил он разговор, и Таша отключилась.

Сообщив по телефону новости Мидж, все еще говорившей с холодком, Страйк продолжил движение.

Через двадцать минут позвонил Шах.

— Она с тобой? — спросил Страйк, улыбаясь в предвкушении услышать голос Робин.

— Нет, — ответил Шах. — Она не пришла, и камень исчез.

Второй раз за две недели Страйк почувствовал, как все внутри него леденеет.

— Что?

— Пластиковый камень исчез. Бесследно.

— Черт. Оставайся на месте. Я на трассе М4. Приеду как можно скорее.

81

Верхний символ обозначает также погружение в опасность, ибо в нем черта Света погружена в среду черт Тьмы. Это лишь кружение на месте…

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Уже три ночи люди дежурили на ступенях храма, из-за чего Робин не могла покинуть общежитие. В среду на смену девочкам-подросткам пришли мальчики в длинных белых одеждах, а в четверг вечером у входа в храм заняли свои позиции Главы церкви, мерцающее пламя факелов освещало разрисованные лица Джонатана и Мазу Уэйсов, Бекки Пёрбрайт, Тайо Уэйса, Джайлза Хармона, Ноли Сеймур и других, с размазанными черными тенями на глазах. Ночью еще дважды являлась Дайю, ее светящаяся фигура была видна издалека из окон в задней части общежития.

Призрак, наблюдатели на ступенях храма, постоянный страх, невозможность сбежать или позвать на помощь — все это заставляло Робин чувствовать себя как в кошмарном сне, от которого она не могла пробудиться. Никто не спрашивал ее, кто она на самом деле, никто не заводил с ней разговор о том, что произошло в Домике для уединения с Уиллом, никто не пытался оспорить ее объяснение синяков и отека на лице. Все это казалось ей зловещими, а не успокаивающими знаками. Она была уверена, что расплата обязательно наступит в тот момент, когда решит церковь, и боялась, что это произойдет во время Явления. «Утонувший пророк разберется с тобой».

Иногда она издалека видела Уилла, безучастно занимавшегося своими повседневными делами, порой его губы беззвучно шевелились, и она знала, что он напевает мантру. Однажды Робин заметила, как он присел на корточки, чтобы поговорить с малышкой Цинь, но сразу поспешил прочь, как только Мазу пронеслась по двору с крохотной Исинь на руках. Робин по-прежнему сопровождали повсюду.

В честь Утонувшего пророка в день Явления все члены церкви постились, на завтрак им снова подали горячую воду с лимоном. Глав церкви видно не было, они, по всей видимости, отсыпались в фермерском доме после ночной службы. Измученная, голодная и напуганная Робин покормила кур, убралась в общежитиях и несколько часов провела в комнате для рукоделия, набивая плюшевых черепах для продажи в Норидже. Она все время вспоминала, как легкомысленно попросила у Страйка отсрочки на день, если не сможет вовремя положить письмо в пластиковый камень. Если бы она не отмахнулась от него тогда, то завтра за ней приехал бы кто-нибудь из агентства, хотя теперь она знала о ферме Чапмена достаточно, чтобы быть уверенной, что любого, кто попытается проникнуть сюда через главные ворота, пошлют куда подальше.

«Если я переживу Явление, — думала Робин, — то унесу ноги с фермы завтра же вечером. — Затем она попыталась посмеяться над собой, за мысли, что она может не пережить Явление. — Что, по-твоему, произойдет, ритуальное жертвоприношение?»

После вечерней трапезы, состоявшей из горячей воды с лимоном, всем членам церкви старше тринадцати лет было велено вернуться в свои общежития и облачиться в разложенные на кроватях наряды. Ими оказались длинные белые рясы из поношенного и сильно застиранного хлопка, которые, возможно, когда-то были старыми простынями. Оставшись без своего спортивного костюма, Робин почувствовала себя еще более уязвимой. Переодетые в рясы женщины переговаривались тихими голосами, ожидая, когда их позовут в храм. Робин ни с кем не разговаривала, жалея, что не может каким-то экстрасенсорным способом призвать тех, кто ей дорог, из внешнего мира.

Когда солнце наконец зашло, в женское общежитие вошла Бекка Пёрбрайт, тоже в рясе, но, как и у Мазу, шелковой и расшитой бисером.

— Всем снять обувь, — проинструктировала Бекка ожидающих женщин. — Вы пойдете босиком, как Пророк входил в море, парами через двор, в полной тишине. В храме будет темно. Помощники проведут вас к вашим местам.

Они послушно выстроились в ряд. Робин оказалась рядом с Пенни Браун, чье некогда круглое лицо теперь осунулось и выглядело озабоченным. Они прошли по двору под ясным звездным небом, ежась от холода в своих тонких хлопчатобумажных рясах и с босыми ногами, и по двое вошли в храм, где действительно царила кромешная тьма.

Робин почувствовала, как кто-то взял ее за руку и повел, как она полагала, мимо пятиугольной сцены, а затем толчком велел встать на колени. Она уже не знала, кто находится рядом с ней, но слышала рядом шорохи и дыхание, она также не понимала, как те, кто помогал людям занять свои места, могли что-нибудь увидеть.

Через некоторое время двери храма с грохотом закрылись. В темноте раздался голос Джонатана Уэйса.

— Все вместе: Лока Самасту Сукхино Бхаванту... Лока Самасту Сукхино Бхаванту...

Члены церкви подхватили мантру. Темнота, казалось, усиливала гул и ритм слов, но Робин, прежде чувствовавшая облегчение, когда ее голос сливался с сотней других голосов, теперь не испытывала ни эйфории, ни облегчения; страх продолжал жечь, как будто ей положили уголь под ребра.

— ... и стоп, — приказал Уэйс.

Снова наступила тишина. Затем Уэйс заговорил:

— Дайю, мой любимый Пророк, глашатай истин, вершитель справедливости, явись нам в святости. Благослови нас своим присутствием. Освети нам путь, чтобы мы могли ясно видеть другой мир.

Наступила тишина, никто не шевелился. Затем, отчетливо и громко, раздалось хихиканье маленькой девочки.

— Привет, папочка.

Робин, стоявшая на коленях с закрытыми глазами, открыла их. Вокруг было темно: Дайю не было видно.

— Ты явишься нам, дитя мое? — произнес голос Уэйса.

Снова пауза. Затем...

— Папа, я боюсь.

— Ты боишься, дитя мое? — спросил Уэйс. — Ты? Самая храбрая и самая лучшая из нас?

— Здесь что-то не так, папа. Пришли плохие люди.

— Мы знаем, что в мире есть зло, малышка. Поэтому мы и боремся.

— Внутри и снаружи, — произнес детский голос. — Борись внутри и снаружи.

— Что это значит, Дайю?

— Умный папочка и сам знает.

Снова тишина.

— Дайю, ты говоришь, что зло среди нас, внутри нашей церкви?

Ответа не последовало.

— Дайю, помоги мне. Что это значит — борись внутри и снаружи?

Детский голосок застонал от горя, крики и рыдания эхом отражались от стен храма.

— Дайю! Дайю, Благословенная, не плачь! — взмолился Уэйс со знакомой ноткой в голосе. — Малышка, я буду бороться за тебя!

Рыдания стихли. Снова наступила тишина.

— Приди к нам, Дайю, — сказал Уэйс с мольбой. — Покажи нам, что ты жива. Помоги нам искоренить зло внутри и снаружи.

Несколько секунд ничего не происходило. Затем в паре метров от пола перед Робин появилось слабое свечение, и она поняла, что стоит на коленях в первом ряду толпы, окружавшей пятиугольный крестильный бассейн, от которого исходил зеленоватый свет.

Теперь светящаяся вода поднялась вверх и приняла форму колокола, а внутри него медленно вращалась слегка размытая фигура безглазого ребенка в белом платье.

Раздалось несколько криков: Робин услышала крик девочки:

— Нет, нет, нет!

Вода опустилась, а вместе с ней пропала и страшная фигура. Через несколько секунд зеленоватая поверхность снова стала гладкой, но бассейн засветился еще ярче, так что на фигуры Джонатана и Мазу, стоявших на краю бассейна в их длинных белых одеждах, снизу падал свет.

Теперь заговорила Мазу:

— Я, давшая жизнь Утонувшему пророку, посвятила свою жизнь тому, чтобы почтить ее жертву. Когда она покидала этот мир, чтобы соединиться с Благословенным Божеством, она наделила дарами тех из нас, кому суждено было продолжить борьбу со злом на земле. По милости дочери я наделена даром божественного зрения, и ее Явление утверждает меня в исполнении моего долга. Среди нас есть те, кого Дайю испытает сегодня ночью. Им нечего бояться, если их сердца чисты, как ее... Я вызываю к бассейну Ровену Эллис.

Возгласы удивления и шепот пронеслись по стоящей на коленях толпе. Робин знала, что это произойдет, но, несмотря на это, ноги едва держали ее, когда она встала и пошла вперед.

— Ровена, — обратилась к ней Мазу, глядя сверху вниз, — однажды ты уже входила в бассейн. Сегодня ты присоединишься к Дайю в этих священных водах. Пусть она даст тебе свое благословение.

Робин поднялась по ступенькам и встала на край освещенного бассейна. Посмотрев вниз, она не увидела в нем ничего, кроме темного дна. Понимая, что сопротивление или отказ будут восприняты как бесспорные признаки вины, она переступила через край и опустилась в холодную воду.

Свет в воде померк. Робин ожидала, что ее ноги коснутся дна, но они не встретили никакого сопротивления: дно бассейна исчезло. Робин попыталась выплыть на поверхность, но тут, к своему ужасу, почувствовала, как что-то похожее на гладкий шнур обвилось вокруг ее лодыжек. В панике она боролась, пытаясь освободиться, но то, что удерживало ее, теперь тянуло вниз. В темноте она билась и брыкалась, пытаясь выплыть на поверхность, но то, что ее удерживало, было сильнее, и перед ней промелькнули осколки воспоминаний — родители, дом ее детства, Страйк в «лендровере» — а холодная вода, казалось, стремилась раздавить ее, сдавливала голову, дышать было невозможно, она открыла рот в беззвучном крике и захлебнулась водой...

82

Гексаграмма состоит из триграммы ли, которая обозначает солнце, и триграммы чжэнь, которая обозначает молнию. «Гроза» помещена над «солнцем»… покрывает человека густой непроглядной мглой, напоминающей темную ночь.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Чьи-то руки сильно надавливали на ее грудную клетку. Робин вырвало.

Она лежала в кромешной тьме на холодном полу храма. Над ней нависло кошмарное лицо в чем-то, похожем на лыжную маску. Хватая ртом воздух, Робин попыталась встать, но была снова прижата к земле тем, кто только что давил ей на грудь. Она слышала испуганные голоса в темноте и видела темные фигуры, движущиеся в зеленоватом свете от воды бассейна.

— Тайо, выведи Ровену из храма, — спокойно сказала Мазу.

Дрожащую, промокшую до нитки Робин подняли на ноги. Ее снова затошнило и затем вырвало еще водой, она опять упала на колени. Тайо, который, как она теперь поняла, был в очках ночного видения, грубо поднял ее, а затем повел через темный храм, ноги Робин подкашивались при каждом шаге. Двери автоматически открылись, и она увидела залитый звездным светом внутренний двор и почувствовала, как холодный ночной воздух коснулся ее мокрой кожи. Тайо протащил ее силком мимо дверей фермерского дома, украшенных резьбой в виде дракона, к боковому входу, который вел на лестницу, ведущую в подвал.

Они молча прошли через пустынный подземный лекционный зал. Тайо отпер ведущую из комнаты с экраном вторую дверь, через которую Робин никогда раньше не проходила. Помещение было пустым, если не считать маленького столика, за которым стояли два пластиковых стула с металлическими ножками.

— Садись сюда, — Тайо указывал на один из стульев, — и жди.

Робин села. Тайо вышел, заперев за собой дверь.

Охваченная ужасом, Робин старалась изо всех сил не заплакать, но у нее ничего не вышло. Облокотившись на стол, она закрыла руками свое покрытое синяками лицо и зарыдала. Почему она не уехала с Барклаем неделю назад? Почему она осталась?

Она не знала, как долго плакала, но потом все же взяла себя в руки, пытаясь дышать медленно и глубоко. Ужас от того, что она чуть не утонула, теперь затмевался страхом перед тем, что будет дальше. Она встала и подергала дверь, хотя знала, что та заперта, затем повернулась, чтобы осмотреть комнату, но не увидела ничего, кроме пустых стен: ни вентиляционного отверстия, ни окна, ни люка, только одна очень маленькая круглая черная камера в углу потолка.

Робин знала, что должна подумать и подготовиться к тому, что ее ждет, но она чувствовала такую слабость после двадцатичетырехчасового голодания, что не могла заставить свой мозг работать. Минуты тянулись медленно, Робин дрожала в своей мокрой одежде и недоумевала, почему ожидание растянулась на такой долгий срок. Возможно, кто-то еще прямо сейчас тонул в бассейне? Несомненно, на ферме Чапмена были совершены и другие проступки людьми, с которыми она никогда не разговаривала.

Наконец ключ повернулся в замке, и в комнату вошли четверо людей в мантиях: Джонатан, Мазу, Тайо и Бекка. Уэйс сел на стул напротив Робин. Остальные трое выстроились у стены, наблюдая.

— Как ты думаешь, Ровена, почему Дайю так сердится на тебя? — тихо и рассудительно спросил Уэйс, как разочарованный директор школы.

— Я не знаю, — прошептала Робин.

Она бы все отдала, чтобы прочитать мысли Уэйса и увидеть то, что он уже знал.

— Думаю, ты знаешь, — мягко произнес Уэйс.

На минуту воцарилось молчание. Наконец Робин сказала:

— Я думала... о том, чтобы уйти.

— Но это не разозлило бы Дайю, — Уэйс усмехнулся. — Члены церкви могут свободно уходить. Мы никого не принуждаем. Ты, конечно, знаешь об этом?

Робин подумала, что он играет на камеру в углу, которая, по-видимому, улавливала и звук.

— Да, — ответила она, — полагаю, что так.

— Все, о чем мы просим, — это чтобы члены церкви не пытались манипулировать другими и не поступали жестоко по отношению к ним, — пояснил Уэйс.

— Не думаю, что я это делала, — сказала Робин.

— Нет? — переспросил Уэйс. — А как насчет Уилла Эденсора?

— Я не понимаю, что вы имеете в виду, — солгала Робин.

— После вашего визита в Домик для уединения, — сказал Уэйс, — он попросил ручку и бумагу, чтобы связаться с человеком, которого он называл своей матерью.

Робин собрала все силы и постаралась изобразить недоумение.

— Зачем? — спросила она.

— Это мы как раз у тебя и хотим... — резко начал Тайо, но его отец поднял руку, призывая его к молчанию.

— Тайо… дай ей ответить.

— О, — медленно произнесла Робин, как будто только что что-то вспомнила. — Я действительно сказала ему… о боже, — она пыталась выиграть время. — Я сказала ему, что думаю… вы будете сердиться, — сказала она, снова позволив себе расплакаться.

— Меня возмущает только несправедливость, Ровена, — тихо произнес Уэйс. — Если ты была несправедлива — к нам или к Уиллу, — ты будешь наказана, но соответственно своему преступлению. Как сказано в Книге перемен, наказания не должны налагаться несправедливо. Они должны быть ограничены объективной защитой от неоправданных крайностей.

— Я сказала Уиллу, — ответила Робин, — что я задалась вопросом, все ли наши письма передаются их адресатам.

Мазу издала тихое шипение. Бекка покачала головой.

— Ты знала, что Уилл подписал заявление об отказе общения со своей семьей? — спросил Уэйс.

— Нет, — ответила Робин.

— Некоторые члены церкви, такие как Уилл, добровольно подписывают заявление о том, что они больше не желают получать письма от тех, чьей живой собственностью они раньше были. Шаг пятый — отречение. В таких случаях церковь бережно хранит переписку, которую можно просмотреть в любое время, если прихожанин когда-либо пожелает ее увидеть. Уилл никогда не обращался с такой просьбой, и поэтому его письма хранятся в надежном месте.

— Я этого не знала, — призналась Робин.

— Так почему же ему вдруг захотелось написать своей матери после почти четырех лет отсутствия контактов?

— Я не знаю, — сказала Робин.

Она дрожала, остро ощущая прозрачность мокрой рясы. Возможно ли, что Уилл сохранил большую часть их разговора в секрете? У него, конечно, были причины скрывать, что у Робин есть фонарик, из-за потенциального наказания за то, что он не раскрыл это раньше. Возможно, он также не упомянул и о том, что она испытывала его веру?

— Ты уверена, что не сказала Уиллу в Домике для уединения ничего такого, что заставило бы его беспокоиться о женщине, которую он раньше называл матерью?

— Зачем мне было говорить о его матери? — в отчаянии спросила Робин. — Я... я сказала ему, что не думаю, что письмо от моей сестры было передано мне сразу же, как только оно пришло. Мне очень жаль, — Робин снова позволила себе расплакаться. — Я не знала о заявлениях об отказе от общения. — Услышанное объясняло, почему в кабинете Мазу было так много писем. — Мне очень жаль, правда жаль.

— Эта травма у тебя на лице, — указал Уэйс. — Как все произошло на самом деле?

— Уилл оттолкнул меня, — ответила Робин. — И я упала.

— Это выглядит так, как будто Уилл был зол. Почему он должен сердиться на тебя?

— Ему не понравилось, что я заговорила о письмах, — сказала Робин. — Казалось, он воспринял это очень близко к сердцу.

Последовало короткое молчание, во время которого глаза Джонатана встретились с глазами Мазу. Робин не осмелилась взглянуть на последнюю. Ей казалось, что она прочтет свою окончательную судьбу в прищуренных глазах Мазу.

Джонатан снова повернулся к Робин.

— Ты что-нибудь упоминала о смерти членов его семьи?

— Не о смерти, — солгала Робин. — Я сказала что-то вроде: «А что, если с кем-нибудь из них что-то случится?»

— Значит, ты продолжаешь рассматривать отношения в материалистических терминах? — спросил Уэйс.

— Я стараюсь этого не делать, — ответила Робин, — но это трудно.

— Эмили действительно заработала все деньги, которые были в ее коробке для пожертвований в конце вашей поездки в Норидж? — спросил Уэйс.

— Нет, — произнесла Робин после нескольких секунд паузы. — Я дала ей немного из коробки, которая стояла на нашем прилавке.

— Зачем?

— Мне было жаль ее, потому что у нее самой почти ничего не было. Она так плохо себя чувствовала, — в отчаянии сказала Робин.

— Значит, ты солгала Тайо? Ты исказила то, что произошло на самом деле?

— Я этого не де… Да, я так сделала, — покорно призналась Робин.

— Как мы можем верить всему, что ты говоришь, теперь, когда мы знаем, что ты готова лгать Главам церкви?

— Мне жаль, — и Робин снова расплакалась. — Я не думала, что это плохо — помогать ей… Мне жаль...

— Из малого зла произрастает большое, Ровена, — произнес Уэйс. — Ты можешь сказать себе: «Какое это имеет значение, немного лжи здесь, немного лжи там?» Но чистый духом знает, что не должно быть лжи ни большой, ни маленькой. Распространять ложь — значит выбирать зло.

— Мне жаль, — повторила Робин.

Уэйс мгновение смотрел на Робин, затем приказал:

— Бекка, заполни форму согласия на наказание и принеси ее мне, и пустую форму тоже.

— Да, Папа Джей, — сказала Бекка и вышла из комнаты. Когда дверь закрылась, Джонатан наклонился вперед и тихо произнес:

— Ты хочешь покинуть нас, Ровена? Потому что, если это так, ты совершенно свободна в этом.

Робин посмотрела в эти непроницаемые темно-синие глаза и вспомнила истории Кевина Пёрбрайта и Нив Доэрти, Шейлы Кеннетт и Флоры Брюстер, которые научили ее тому, что если бы существовал какой-нибудь безопасный и легкий способ выбраться с фермы Чапмена, то не требовались бы потери, психические срывы или ночные побеги через колючую проволоку, чтобы освободиться. Она больше не верила, что Уэйсы остановятся перед убийством, чтобы защитить себя или свою прибыльную вотчину. Предложение Уэйса было сделано на камеру, чтобы доказать, что Робин был предоставлен свободный выбор, который на самом деле вовсе таковым не являлся.

— Нет, — ответила Робин. — Я хочу остаться. Я хочу учиться, я хочу стать лучше.

— Это будет означать наложение епитимьи, — сказал Уэйс. — Ты это понимаешь?

— Да, — согласилась Робин, — понимаю.

— И ты согласна с тем, что наказание должно быть соразмерно твоему проступку, в котором ты сама признались?

Она кивнула.

— Скажи это, — потребовал Уэйс.

— Да, — повторила Робин. — Я согласна.

Дверь за спиной Уэйса открылась. Бекка вернулась, держа в руках два листка бумаги и ручку. Еще у нее в руках были бритва и баллончик с пеной для бритья.

— Я хочу, чтобы ты прочитала то, что написала Бекка для тебя, — сказал Уэйс, когда Бекка положила два листа бумаги и ручку перед Робин на стол, — и, если ты согласна, перепиши слова на чистый лист, а затем подпиши его.

Робин прочитала то, что было написано аккуратным округлым почерком Бекки.

Я была двуличной.

Я говорила неправду.

Я манипулировала другим членом церкви и подрывала его доверие к церкви.

Я манипулировала другим членом церкви и подталкивала его ко лжи.

Я действовала и говорила в прямом противоречии с учением церкви о доброте и товариществе.

Своими собственными мыслями, словами и поступками я разрушила узы доверия между собой и церковью.

Я принимаю соразмерное наказание в качестве епитимьи за свое поведение.

Робин взяла ручку, и четверо ее обвинителей наблюдали, как она переписала слова, а затем подписалась как Ровена Эллис.

— Бекка сейчас побреет тебе голову, — сказал Уэйс, — в знак...

Тайо сделал легкое движение. Его отец на мгновение поднял на него глаза, затем улыбнулся.

— Очень хорошо, мы откажемся от бритья. Тайо, сходи с Беккой и принеси ящик.

Пара вышла из комнаты, оставив Уэйса и Мазу молча наблюдать за Робин. Робин услышала шаркающие шаги, а затем дверь снова открылась, и показались Тайо и Бекка, несущие тяжелый деревянный ящик, похожий на большой дорожный чемодан, с прямоугольным отверстием не больше обычного конверта на одном конце и откидной запирающейся крышкой.

— А теперь я собираюсь оставить тебя, Артемида, — Уэйс поднялся на ноги, и глаза его снова увлажнились. — Даже если грех был велик, я ненавижу необходимость наказания. Я бы хотел, — он прижал руку к сердцу, — чтобы в этом не было необходимости. Всех благ, Ровена, я увижу тебя на другой стороне, надеюсь, очищенной страданиями. Не думай, что я не признаю твоих даров ума и щедрости. Я очень счастлив, — сказал он, отвешивая ей легкий поклон, — что, несмотря ни на что, ты решила остаться с нами. Восемь часов, — добавил он, обращаясь к Тайо.

Он вышел из комнаты.

Теперь Тайо откинул крышку ящика.

— Встаешь лицом сюда, — он указал Робин на прямоугольное отверстие. — Становишься на колени и наклоняешься в позе покаяния. Затем мы закрываем крышку.

Неудержимо дрожа, Робин встала. Она забралась в ящик лицом к прямоугольному отверстию, затем опустилась на колени и свернулась калачиком. Дно ящика было не отшлифовано: она чувствовала, как занозы впиваются ей в колени сквозь тонкую мокрую одежду. Затем крышка с грохотом опустилась ей на спину.

Она наблюдала через прямоугольное отверстие, как Мазу, Тайо и Бекка покидают комнату, видны были только подолы их мантий и ноги. Мазу, уходившая последней, выключила свет, закрыла дверь комнаты и заперла ее на ключ.

83

Сильная черта на пятом месте. Великое препятствие. Друзья придут.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Страйк приехал в Львиную пасть еще в полдень, и теперь уже в темноте продолжал сидеть в своем «БМВ» у слепой зоны периметра фермы Чапмена с выключенными фарами. Шах дал Страйку кусачки для проволоки и бинокль ночного видения, который помогал осматривать лес в поисках любых признаков движения. Страйк отправил Шаха обратно в Лондон: вдвоем сидеть здесь в темноте часами не было смысла.

Стояла почти полночь, шел сильный дождь, когда у Страйка зазвонил мобильный.

— Она появилась? — с тревогой спросила Мидж.

— Нет, — ответил Страйк.

— Однажды она уже пропускала четверг, — сказала Мидж.

— Я знаю, — сказал Страйк, вглядываясь сквозь залитое дождем окно в темные деревья, — но какого хрена пропал камень?

— Может, она сама передвинула его?

— Возможно, — сказал Страйк, — но я не понимаю зачем.

— Уверен, что тебе не нужна компания?

— Нет, я и сам справлюсь, — ответил Страйк.

— А что, если она не появится сегодня вечером?

— Мы договорились, что я ничего не буду предпринимать до воскресенья, — сказал Страйк, — так что у нее есть еще одна ночь, при условии, что она не появится в ближайшие несколько часов.

— Боже, надеюсь, с ней все в порядке.

— Я тоже, — сказал Страйк. И, желая поддержать наладившиеся дружеские отношения, даже несмотря на свои более серьезные заботы, он спросил:

— С Ташей все в порядке?

— Думаю, да, — сказала Мидж. — Возле ее дома Барклай.

— Хорошо, — сказал Страйк. — Возможно, я слишком остро отреагировал на те фотографии. Не хотел давать Паттерсону еще одну возможность бросить камень в наш огород.

— Я знаю, — сказала Мидж. — И я прошу прощения за то, что сказала о той, с фальшивыми сиськами.

— Извинения приняты.

Когда Мидж повесила трубку, Страйк продолжил вглядываться в лес через бинокль ночного видения.

Прошло еще шесть часов, Робин не появилась.

84

Слабая черта на пятом месте. Стойкость — к болезни. Постоянное не умрет.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Каждая попытка ослабить давление или снять онемение хотя бы в одной ноющей ноге Робин приводила лишь к тому, что ей становилось еще больнее. Когда она пыталась хоть немного изменить свое положение, грубая крышка ящика царапала ее спину. Робин была слишком напугана и испытывала слишком сильную боль, чтобы убежать от реальности в сон. Согнувшись в три погибели, она представляла, как умирает, закрытая в ящике в кромешной тьме, в запертой на ключ комнате. Она знала, что никто не услышит, даже если она закричит, но время от времени плакала. По прошествии, как ей показалось, двух или трех часов, ей пришлось помочиться внутри ящика. Ее ноги горели от веса, который на них приходился. У нее не было других ориентиров, кроме слов Уэйса о «восьми часах». Освобождение будет. Оно придет. Она должна помнить об этом.

И, наконец, оно пришло. Она услышала, как в замке двери повернулся ключ. Включился свет. Пара ног в кроссовках приблизилась к коробке, и крышка открылась.

— Выходи, — произнес женский голос.

Сначала Робин ощущала, что разогнуться почти невозможно, но, оттолкнувшись руками, она заставила себя принять стоячее положение, ее ноги онемели и ослабли. Высохшая одежда теперь прилипла к ее коленям, которые после этой ночи начали кровоточить.

Хэтти, чернокожая женщина с длинными дредами, которая проверяла вещи Робин, когда та приехала на ферму, молча указала ей на место за столом, затем вышла из комнаты и вернулась с подносом, который поставила перед Робин. На подносе стояла порция каши и стакан воды.

— Когда ты поешь, я провожу тебя в общежитие. Тебе разрешается принять душ, прежде чем приступать к своим ежедневным обязанностям.

— Спасибо, — слабым голосом отозвалась Робин. Ее благодарность за то, что ее освободили, была безгранична. Она очень хотела понравиться женщине с каменным лицом, чтобы та увидела, что Робин изменилась.

Никто не взглянул на Робин, когда она и ее спутница пересекли внутренний двор, остановившись, как обычно, у фонтана Дайю. Робин заметила, что теперь все были одеты в синие спортивные костюмы. Очевидно, сезон Утонувшего пророка закончился: начался сезон Исцеляющего пророка.

Ее сопровождающая осталась снаружи душевой кабинки, пока Робин мылась жидким мылом, которое ей предоставили. Ее колени были ободраны, как и спина в области позвоночника. Робин завернулась в полотенце и последовала за своей спутницей обратно в пустое общежитие, где на ее кровати были разложены чистые синий спортивный костюм и нижнее белье. Когда она переоделась, наблюдавшая за ней женщина сказала:

— Сегодня ты будешь присматривать за Джейкобом.

— Хорошо, — ответила Робин.

Ей ужасно хотелось лечь на кровать и уснуть, потому что она почти теряла сознание от усталости, но она покорно вышла за Хэтти из общежития. Сейчас для нее ничего не имело значения, кроме одобрения Глав церкви. Ужас перед ящиком, должно быть, останется с ней навсегда: все, чего она хотела, — это не быть наказанной. Теперь она боялась, что кто-нибудь из агентства приедет за ней, потому что, если они это сделают, Робин снова могут запереть в ящике и упрятать подальше. Она хотела, чтобы ее оставили там, где она была. Она боялась, что агентство еще больше поставит под угрозу ее безопасность. Возможно, когда-нибудь в будущем, когда она придет в себя и с нее снимут круглосуточное наблюдение, она найдет способ вырваться на свободу, но сегодня она не могла заглядывать так далеко вперед. Она должна подчиниться. Соблюдение требований было единственной гарантией безопасности.

Хэтти повела Робин обратно к фермерскому дому через двери, украшенные резьбой в виде дракона, и вверх по лестнице, устланной алым ковром. Они прошли по коридору с еще большим количеством блестящих черных дверей, а затем поднялись по второй лестнице, узкой и без ковра, которая вела в коридор под покатой крышей. В конце коридора была простая деревянная дверь, которую ее спутница и открыла.

Войдя в маленькую комнатку на чердаке, Робин почувствовала неприятный запах человеческой мочи и фекалий. Рядом с детской кроваткой сидела Луиза. На полу, который был покрыт листами старых газет, в беспорядке стояли картонные коробки, а также черная мусорная корзина, которая была частично заполнена.

— Луиза, скажи Ровене, что ей делать, — сказала женщина, сопровождавшая Робин, — а потом можешь идти спать.

Она ушла.

Робин в ужасе уставилась на того, кто лежал в кровати. Джейкоб был чуть меньше метра ростом, но, несмотря на то, что на нем был только подгузник, он мало походил на малыша. Его лицо осунулось, тонкая кожа натянулась на костях и теле, его руки и ноги были атрофированы, и Робин увидела синяки и, как ей показалось, пролежни, на его очень белой коже. Казалось, он спит, его дыхание было хриплым. Робин не знала, болезнь ли, инвалидность или отсутствие ухода стали причиной такого плачевного состояния Джейкоба.

—  Что с ним не так? — прошептала она.

К ужасу Робин, единственным ответом Луизы был странный вой.

— Луиза? — позвала Робин, встревоженная этим звуком.

Луиза согнулась пополам, обхватив лысую голову руками, и звук превратился в животный визг.

— Луиза, не надо! — в отчаянии воскликнула Робин. — Пожалуйста, не надо!

Она схватила Луизу за плечи.

— Мы обе снова будем наказаны, — отчаянно проговорила Робин, уверенная, что крики с чердака будут слышны внизу, и единственная гарантия безопасности — это молчание и послушание. — Прекрати это! Остановись!

Крик утих. Луиза просто раскачивалась взад-вперед на своем стуле, по-прежнему пряча лицо.

— Они ждут, что ты уйдешь. Просто скажи мне, что делать, — сказала Робин, все еще держа руки на плечах пожилой женщины. — Скажи мне.

Луиза подняла голову, ее глаза покраснели, она выглядела сломленной, на ее лысой голове были видны порезы, которые, несомненно, она оставила при бритье своими изможденными, больными артритом руками. Если бы это случилось в любое другое время, Робин почувствовала бы больше сострадания, чем нетерпения, но все, что волновало ее в этот момент, — это избежать очередного допроса или наказания, и меньше всего она хотела, чтобы ее снова обвинили в причинении страданий другому члену церкви.

— Говори, что делать, — яростно повторила она.

— Там подгузники, — прошептала Луиза, слезы все еще текли из ее глаз, когда она указала на одну из картонных коробок, — и салфетки вон там. Ему не нужна еда... Дай ему воды в стаканчике для питья. Она указала на один из них на подоконнике. — Подкладывай газету… иногда его рвет. У него… у него иногда случаются припадки. Попробуй успокоить его, когда он будет биться о решетку. И напротив есть ванная комната, если тебе потребуется.

Луиза с трудом поднялась на ноги и постояла мгновение, глядя на умирающего ребенка. К удивлению Робин, она поднесла пальцы ко рту, поцеловала их, затем нежно положила на лоб Джейкоба. Потом она молча вышла из комнаты.

Робин, не сводя глаз с Джейкоба, медленно подошла к жесткому деревянному стулу, который освободила Луиза, и села.

Мальчик явно был на грани смерти. Это было самое чудовищное, что она когда-либо видела на ферме Чапмена, и она не понимала, почему именно сегодня, из всех возможных дней, ее послали ухаживать за ним. Зачем приводить сюда кого-то, кто солгал и нарушил церковные правила, кто признался, что сомневался в своей верности церкви?

Какой бы измученной она ни была, Робин поняла, что знает ответ. Ее делали соучастницей того, что происходило с Джейкобом. Возможно, в какой-то давно подавляемой части себя Уэйсы знали, что прятать этого ребенка, морить его голодом и не давать ему доступа к медицинской помощи, кроме предоставляемой Чжоу «духовной поддержки», будет считаться преступлением во внешнем мире. Те, кого послали следить за неуклонным ухудшением состояния ребенка и кто не обратился за помощью, несомненно, за пределами фермы Чапмена были бы признаны властями виновными в произошедшем, если бы об этом когда-нибудь стало известно. Робин все больше погружалась в собственные мысли, проклиная себя за то, что находилась в этой комнате и не искала помощи для ребенка. Он может умереть, пока она присматривает за ним, и в этом случае Уэйсы заполучили бы над ней власть навсегда. Они сказали бы, что это была ее вина, и неважно — было ли это правдой.

Тихо и совершенно неосознанно Робин начала шептать: «Лока Самаста Сукхино Бхаванту… Лока Самаста Сукхино Бхаванту...»

С усилием она остановила себя.

«Я не должна сходить с ума. Я не должна сходить с ума».

85

Терпение в высшем смысле слова означает сдерживание своей собственной силы.

«И цзин, или Книга перемен»

Зная, что не может оставаться в окрестностях фермы Чапмена днем так, чтобы его машину не заметила камера наблюдения, и находясь в полной уверенности, что Робин не сможет подобраться к забору до наступления ночи, Страйк заселился в один из гостевых домиков близлежащего отеля «Фелбригг-Лодж», единственного на многие километры вокруг. Он намеревался поспать несколько часов, но в этот раз из-за сильного волнения он, обычно способный заснуть на любой поверхности, включая пол, не мог расслабиться, даже лежа на кровати с балдахином. Когда ты так взволнован, нелепо лежать в уютной, просторной комнате с кремовыми обоями с узором из листьев, клетчатыми шторами, множеством подушек и керамической головой оленя над каминной полкой.

Он легкомысленно говорил о том, что «начнет действовать», если Робин так долго не выйдет на связь, но исчезновение пластикового камня вызывало у него опасения, что ее раскрыли как частного детектива и теперь держат в заложниках. Достав телефон, он просмотрел спутниковые снимки фермы Чапмена. Там было много зданий, и Страйк счел вполне вероятным, что в некоторых из них есть подвалы или потайные комнаты.

Конечно, он мог бы обратиться в полицию, но Робин добровольно присоединилась к церкви, и ему пришлось бы пройти по многочисленным бюрократическим кругам, чтобы убедить их в необходимости выдачи ордера на обыск. Страйк не забывал, что в Бирмингеме и Глазго также есть филиалы ВГЦ, в которые могли перевезти его партнера. Что, если она стала новой Дейрдре Доэрти, следов которой не удалось обнаружить, хотя церковь утверждала, что та ушла от них тринадцать лет назад?

У Страйка зазвонил мобильный телефон — Барклай.

— Как идут дела?

— В эту ночью она тоже не появилась.

— Черт, — сказал Барклай. — Каков наш план?

— Ждем одну ночь, но если она не придет, я звоню в полицию.

— Ага, — ответил Барклай, — пора бы.

Когда Барклай повесил трубку, Страйк еще некоторое время лежал, уговаривая себя поспать, пока есть возможность, но через двадцать минут сдался. Заварив себе чайник чая, предоставленного отелем, он несколько минут стоял, глядя в одно из окон на деревянное джакузи, принадлежащее его домику.

Снова зазвонил мобильный: Штырь.

— Как дела?

— Будешь должен мне пять сотен фунтов.

— Раздобыл информацию о телефонном звонке Рини?

— Да. Звонок был сделан с номера с кодом 01263. Женщина позвонила в тюрьму, представилась его женой, сказала, что это срочный разговор...

— Это точно была женщина? — спросил Страйк, записывая номер.

— Вертухай говорит, что голос был женский. Они договорились о времени, когда она ему позвонит. Утверждала, что сейчас не дома, и не хотела оставлять номер подруги. Это все, что удалось узнать.

— Хорошо, пять сотен твои. Будь здоров.

Штырь положил трубку. Обрадованный тем, что ему есть чем заняться несколько минут, кроме как мучиться размышлениями о том, что случилось с Робин, Страйк поискал телефонный код. Он охватывал большую территорию, включая Кромер, Львиную Пасть, Эйлмертон и даже домик, в котором он сейчас находился.

Убрав несколько подушек, Страйк уселся на диван, куря вейп, попивая чай и желая, чтобы время бежало быстрее, и он скорее мог вернуться к ферме Чапмена.

86

Слабая черта на четвертом месте. Ожидание в крови. Выход из пещеры.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Робин просидела с Джейкобом весь день. У него действительно случился припадок: она пыталась помешать ему биться о прутья кроватки, и, когда он обмяк, осторожно уложила его обратно. Трижды Робин меняла ему подгузники, выбрасывая испачканные в предназначенный для этого черный мусорный пакет, и пыталась дать ему воды, но он, похоже, не мог глотать.

В полдень одна из девочек-подростков, дежуривших у храма четыре ночи назад, принесла ей еду. Девочка ничего не сказала и старалась не смотреть на Джейкоба. Не считая этого, Робин пребывала в полном одиночестве. Она слышала, как внизу, на ферме, разговаривали люди, и понимала, что остаться в одиночестве ей позволили только потому, что было невозможно проскользнуть вниз по лестнице незамеченной. Ее одолевала усталость, несколько раз она клевала носом на жестком деревянном стуле и тут же просыпалась, так как сползала с него.

Чтобы не заснуть, она стала читать разложенные на полу газеты. Так она узнала, что премьер-министр Дэвид Кэмерон подал в отставку после того, как страна проголосовала за выход из ЕС, что его место заняла Тереза Мэй, что расследование Чилкота показало, что Великобритания вступила в войну в Ираке до того, как были исчерпаны мирные возможности разоружения.

Информация, к которой у Робин так долго не было доступа, информация, не интерпретированная Джонатаном Уэйсом, произвела на нее своеобразный эффект. Казалось, она доходила до нее из другой галактики, заставляя еще острее ощущать свою изолированность, и в то же время мысленно тянула ее назад, во внешний мир, туда, где никто не знал, что такое «живая собственность», не диктовал, что носить и есть, не пытался регламентировать язык, на котором ты думаешь и говоришь.

Сейчас в ней боролись два противоречивых импульса. Первый был связан с ее истощением: он призывал к осторожности и послушанию, побуждал к напеванию мантр, чтобы вытеснить из головы все остальное. Он напоминал о страшных часах в ящике и шептал, что Уэйсы способны и на худшее, если она еще хоть раз нарушит правила. Но второй спрашивал, как она сможет вернуться к своим повседневным делам, зная, что за стенами фермерского дома медленно умирает от голода маленький мальчик. Он напомнил ей, что она уже не раз умудрялась ускользнуть из общежития ночью и остаться незамеченной. Побуждал ее рискнуть еще раз и сбежать.

На ужин ей принесли вторую миску лапши и стакан воды. Мальчик, принесший еду, тоже старательно отводил взгляд от Джейкоба и, явно находил отвратительным запах в комнате, к которому Робин уже успела привыкнуть.

К наступлению сумерек Робин прочла почти все газеты, лежавшие на полу. Не желая включать свет, чтобы не потревожить ребенка в кроватке, она встала и подошла к маленькому мансардному окну, чтобы продолжить чтение статьи о лидере лейбористов Джереми Корбине. Дочитав до конца, она перевернула страницу и увидела заголовок «СВЕТСКАЯ ЛЬВИЦА НАЙДЕНА МЕРТВОЙ В ВАННОЙ, СООБЩАЕТ СЛЕДСТВИЕ», а затем поняла, что на фотографии внизу изображена Шарлотта Росс.

Робин ахнула так громко, что Джейкоб заметался во сне. Зажав рот одной рукой, Робин читала статью, держа газету на расстоянии нескольких сантиметров от глаз в свете угасающего дневного света. Она только успела прочитать, сколько алкоголя и таблеток снотворного приняла Шарлотта, прежде чем перерезать себе вены в ванной, как раздался тихий стук в дверь мансарды.

Робин бросила статью о Шарлотте на пол и поспешно села обратно на стул, когда дверь открылась и на пороге появилась Эмили, со свежевыбритой, как и у ее матери, головой.

Эмили тихо закрыла дверь. Насколько Робин смогла разглядеть в быстро сгущающемся сумраке комнаты, Эмили выглядела встревоженной, почти на грани слез.

— Ровена, мне так жаль, мне очень, очень жаль.

— О чем ты?

— Я сказала им, что ты дала мне деньги в Норидже. Я не хотела, но они угрожали мне ящиком.

— Ах, ты об этом... ничего, я тоже призналась. Глупо было надеяться, что они не заметят.

— Можешь идти. Цзян ждет внизу, чтобы проводить тебя в общежитие.

Робин встала и сделала пару шагов к двери, когда произошло нечто странное.

Она вдруг стала уверена — не догадалась, не понадеялась, а именно была уверена, — что Страйк только что приехал к слепой зоне возле ограждения по периметру фермы. Эта уверенность была настолько сильна, что заставила ее замереть на месте. Затем она медленно повернулась лицом к Эмили.

— Кто родители Джейкоба?

— Я не знаю... мы не... ты не должна спрашивать о таких вещах.

— Скажи мне, — настаивала Робин.

В тусклом свете Робин едва могла разглядеть белки глаз Эмили. Через несколько секунд Эмили прошептала:

— Луиза и Цзян.

— Лу… — серьезно?

— Да... Цзяну не разрешается вступать в связь с молодыми женщинами. Он ННМ.

— Что это значит?

— Не Наполняющий Мужчина. Некоторым мужчинам не разрешается вступать в связь с женщинами детородного возраста. Сомневаюсь, что кто-то мог подумать, что Луиза все еще способна забеременеть, но... потом появился Джейкоб.

— Что ты имела в виду, когда говорила, что Дайю делала запрещенные вещи на ферме?

— Ничего, — прошептала Эмили, в голосе которой теперь звучала паника. — Забудь… Я...

— Послушай, — сказала Робин (она знала, что Страйк рядом, она была уверена в этом), — ты должна мне.

После нескольких секунд молчания Эмили прошептала:

— Дайю часто сбегала с уроков, вот и все.

— Что она делала, когда убегала?

— Она ходила в лес и в сараи. Я ее спрашивала, и она говорила, что занимается магией с другими людьми, чистыми духом. Иногда она возвращалась со сладостями и маленькими игрушками. Она не говорила, где взяла их, но показывала нам. Она была не такой, как о ней говорят. Она была избалованной. Злой. Бекка тоже все это видела. Но притворяется, что этого не было...

— Почему ты сказала, что Дайю не утонула?

— Я не могу...

— Скажи мне.

— Ты должна идти, — прошептала Эмили. — Цзян ждет тебя.

— Тогда говори быстрее, — сказала Робин. — Почему ты сказала, что Дайю не утонула?

— Потому что... просто... Дайю сказала мне, что собирается уехать с той старшей девочкой и жить с ней. — В голосе Эмили слышалась странная тоска.

— Ты имеешь в виду Шерри Гиттинс?

— Откуда…

— Это была Шерри?

— Да... Я ей завидовала. Мы все очень любили Шерри, она была как... как настоящая... как та, кого называют матерью.

— При чем здесь невидимость?

— Как ты...?

— Расскажи мне.

— Это случилось в ночь перед тем, как они пошли на пляж. Шерри дала нам всем особые напитки, но мне не понравился вкус. Я вылила свой в раковину. Когда все уже спали, я видела, как Шерри помогает Дайю выбраться из окна общежития. Я знала, что она не хочет, чтобы кто-то видел, что она делает, поэтому я притворилась спящей, а потом она легла обратно в постель.

— Она помогла Дайю вылезти в окно, а сама легла спать?

— Да, но она сделала бы все что угодно по желанию Дайю. Из-за Дайю Папа Джей и Мазу могли устроить неприятности людям, если те не делали того, что она хотела.

Снизу донесся крик:

— Ровена?

— Я в туалете, — крикнула Робин. Обернувшись к Эмили, которую она уже не могла разглядеть в темноте, она спросила:

— Скорее, у нас мало времени… Ты рассказывала Кевину о том, что видела? Ответь, пожалуйста.

— Да, — ответила Эмили. — Позже рассказывала. Много лет спустя. Когда я сказала Бекке, что видела, как Шерри помогала Дайю выбраться из окна, она сказала: «Ты этого не видела, ты не могла этого видеть. Если ты не видела Дайю в ее кровати, то это потому, что она умела становиться невидимой». Бекка тоже любила Шерри. Бекка была готова на все ради нее. Когда Шерри ушла, я плакала несколько дней. Это было как потерять… о боже, — запаниковала Эмили.

В коридоре послышались шаги. Дверь открылась, и зажегся свет. В дверном проеме показался Цзян в синем спортивном костюме. Глаза Джейкоба открылись, и он начал хныкать. Нахмурившись, Цзян отвел взгляд от сына.

— Извини, — сказала Робин, обращаясь к Цзяну. — Мне нужно было в туалет, а потом я должна была рассказать Эмили, когда я в последний раз давала ему попить и меняла...

— Не надо подробностей, — огрызнулся Цзян. — Идем.

87

Сильная черта на четвертом месте. Друг придет, и в нем будет правда.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Когда Цзян и Робин вместе спускались по лестнице, он сказал:

— Воняет в этой комнате.

Его глаз мигал сильнее, чем когда-либо.

Робин ничего не ответила. Из-за своей крайней усталости она, казалось, превратилась в комок нервов и отличалась повышенной чувствительностью: точно так же, как она ощутила, что Страйк приблизился к границам фермы, она понимала и то, что чем дольше она находится в фермерском доме, тем хуже для нее.

Когда они спускались по последнему пролету застеленной алым ковром лестницы в холл, Робин услышала взрыв смеха, и из боковой комнаты появился Уэйс с бокалом чего-то похожего на вино. Теперь он был одет в шелковую версию синего спортивного костюма, который носят обычные члены церкви, на ногах у него были дорогие кожаные шлепанцы.

— Артемида! — он улыбнулся, как будто прошлой ночи не было, как будто он не приказывал запереть ее в ящике или не знал, что она уже тридцать шестой час не спит. — Мы снова друзья?

— Да, Папа Джей, — ответила Робин с должным, как она надеялась, смирением.

— Хорошая девочка, — похвалил Уэйс. — Один момент. Жди там.

«О боже, нет».

Робин и Цзян подождали, пока Уэйс войдет в кабинет со стенами цвета морской волны. Робин услышала еще более громкие раскаты смеха.

— Вот и мы, — сказал улыбающийся Уэйс, появляясь снова вместе с Тайо. — Прежде чем ты отдохнешь, Артемида, было бы прекрасным актом раскаяния подтвердить свою приверженность нашей церкви, установив духовную связь с тем, кто может многому тебя научить.

Сердце Робин забилось так быстро, что она подумала, что может потерять сознание. Казалось, в холле не хватало воздуха, чтобы наполнить ее легкие.

— Да, — услышала она свой голос. — Хорошо.

— Папа Джей! — раздался веселый голос, и Ноли Сеймур, пошатываясь, вышла из гостиной, раскрасневшаяся, одетая уже не в спортивный костюм, а в кожаные брюки и обтягивающую белую футболку. — О господи, извините, — хихикнула она, увидев всех собравшихся.

— Тебе не за что извиняться, — Уэйс притянул рукой Ноли к себе. — Мы просто договариваемся о прекрасной духовной связи.

— О-о-о, тебе повезло, ты заполучила Тайо, Ровена? — сказала Ноли Робин. — Если бы я не была духовной женой...

Ноли и Уэйс рассмеялись. Тайо позволил своим губам изогнуться в ухмылке. Цзян просто выглядел угрюмым.

— Ну что, пойдем? — обратился Тайо к Робин, крепко беря ее за руку. Его рука была горячей и влажной.

— Цзян, — попросил Уэйс, — иди с ними, подожди снаружи, а потом проводи Артемиду в ее общежитие.

Когда Робин и двое братьев Уэйс шли к входной двери, Робин услышала, как Ноли сказала:

— Почему ты называешь ее Артемидой?

Она не услышала ответ Уэйса из-за очередного взрыва смеха, донесшегося из гостиной.

Ночь была прохладной и безоблачной, над головой сияли звезды и тонкая, как ноготь, луна. Тайо подвел Робин к фонтану Утонувшего пророка, и она опустилась на колени вместе с двумя братьями Дайю.

— Да благословит Утонувший пророк тех, кто верует.

— Мне нужно в туалет, — сказала Робин, поднимаясь.

— Нет, не нужно, — Тайо потащил ее за собой.

— Нужно, — настаивала Робин. — Я просто хочу пописать.

Она испугалась, что Цзян скажет: «Ты только что была в туалете». Вместо этого он произнес, хмуро глядя на своего брата:

— Дай ей, черт возьми, пописать.

— Хорошо, — сказал Тайо. — Только побыстрее.

Робин поспешила в общежитие. Большинство женщин готовились ко сну.

Робин протиснулась в ванную. Мэрион Хаксли, склонившись над раковиной, чистила зубы.

Одним плавным движением Робин вскочила на раковину рядом с Мэрион и, прежде чем Мэрион успела вскрикнуть от удивления, распахнула окно, забралась на высокий подоконник, перекинула одну ногу через него, а затем, когда Мэрион закричала: «Что ты делаешь?», спрыгнула, приземлившись на землю с другой стороны с такой силой, что перевернулась.

Но она мгновенно вскочила и побежала — ее единственным преимуществом перед братьями Уэйс, учитывая ее состояние голода и истощения, было умение добираться в темноте до слепой зоны. Сквозь шум в ушах она слышала отдаленные крики. Она перемахнула через фермерские ворота и теперь бежала по мокрому лугу, ее дыхание было быстрым и прерывистым — сегодня на ней была синяя одежда, и в темноте разглядеть ее было гораздо труднее, чем в белой, — ее легкие разрывались, словно их ранили мечом, но она ускорилась — и теперь она слышала Тайо и Цзяна у себя за спиной.

— Лови ее, ЛОВИ ЕЕ!

Она бежала по лесу привычной тропинкой, перепрыгивая через крапиву и корни, проскакивая мимо знакомых деревьев…

И сидевший в «БМВ» Страйк увидел, как она приближается. Отбросив в сторону очки ночного видения и схватив огромные кусачки для проволоки, он бегом выскочил из машины. Он перекусил три полосы колючей проволоки, когда Робин закричала:

— Они бегут, они бегут, помоги мне...

Он перегнулся через ограждение и вытащил ее к себе. Штанины ее спортивного костюма порвались об оставшуюся проволоку, но она выбралась на дорогу.

Страйк слышал топот бегущих людей.

— Сколько их?

— Двое... Уходим, пожалуйста...

— Садись, — сказал он, отталкивая ее, — просто садись в машину. БЫСТРО! — проревел он, когда Тайо Уэйс прорвался сквозь заросли деревьев и побежал к силуэтам людей, которые виднелись перед ним.

Когда Тайо бросился на детектива, Страйк замахнулся тяжелыми металлическими кусачками для проволоки и ударил ими Тайо сбоку по голове. Тот рухнул, и фигура позади него резко остановилась. Прежде чем кто-либо из мужчин успел нанести ответный удар, Страйк направился к машине. Робин уже завела двигатель. Она увидела, что Тайо снова поднялся на ноги, но Страйк был уже внутри машины. Он нажал на педаль газа, и, когда они помчались на головокружительной скорости, Страйк понял, что время его тревог чудесным образом закончилось, а Робин дрожала и всхлипывала от облегчения.

88

ОСТАНОВКА ДВИЖЕНИЯ является покоем.

Когда придет время остановиться, тогда остановись.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

— Гони, гони, гони, — отчаянно повторяла Робин. — Они увидят номерные знаки на камерах...

— Это не страшно, они фальшивые, — успокоил Страйк.

Он взглянул на нее и даже в тусклом свете был потрясен тем, что увидел. Она выглядела худее на добрую дюжину килограммов, а ее опухшее лицо было покрыто то ли грязью, то ли синяками.

— Мы должны позвонить в полицию, — сказала Робин. — Там умирает ребенок — Джейкоб, вот кто такой Джейкоб, и они перестали его кормить. Я провела с ним весь день. Мы должны вызвать полицию.

— Мы позвоним им, когда остановимся. Мы будем там через пять минут.

— Где мы будем? — встревоженно спросила Робин.

Она думала, что они едут прямиком в Лондон, она хотела уехать как можно дальше от фермы Чапмена, ей хотелось поскорее вернуться в Лондон, к здравомыслию и безопасности.

— У меня номер в отеле дальше по дороге, — объяснил Страйк. — Если нужна полиция, надо обратиться в местное подразделение.

— А что, если они придут за нами? — спросила Робин, оглядываясь через плечо. — А что, если они будут искать?

— Пусть приходят, — проворчал Страйк. — Для меня врезать еще кому-нибудь из них было бы большим удовольствием, твою мать.

Но когда он снова взглянул на нее, то увидел неприкрытый страх.

— Они не придут, — произнес он своим обычным голосом. — У них нет никакой власти за пределами фермы. Они не могут забрать тебя обратно.

— Не могут, — сказала она больше себе, чем ему. — Нет, я... я полагаю, что нет...

Ее внезапное возвращение на свободу было слишком грандиозным, чтобы Робин смогла осознать его за несколько секунд. Волны паники продолжали накатывать на нее: она представляла, что сейчас происходит на ферме Чапмена, задавалась вопросом, как быстро Джонатан Уэйс узнает о ее побеге. Было почти невозможно представить, что его власть не распространялась ни на эту темную, узкую дорогу, обсаженную деревьями, ни даже на салон автомобиля. Страйк был рядом с ней, большой, осязаемый и реальный, и только сейчас ей пришло в голову, что бы с ней стало, если бы его там не было, несмотря на ее абсолютную уверенность в том, что он ждал.

— Вот и все, — отметил Страйк пять минут спустя, заезжая на темную автостоянку.

Когда Страйк заглушил двигатель, Робин расстегнула ремень безопасности, привстала со своего места, обняла его, уткнулась лицом ему в плечо и разрыдалась.

— Спасибо тебе.

— Все в порядке, — Страйк обнял ее, шепча ей в затылок. — Это моя работа, не так ли… ты выбралась, — тихо добавил он, — теперь с тобой все в порядке...

— Я знаю, — всхлипнула Робин. — Прости... прости...

Оба находились в очень неудобных позах для объятий, тем более что Страйк все еще был пристегнут ремнем безопасности, но они не отпускали друг друга в течение нескольких долгих минут. Страйк нежно гладил Робин по спине, а она крепко держала его, время от времени извиняясь, когда воротник его рубашки намокал. Вместо того чтобы отпрянуть, когда он коснулся губами ее макушки, она сильнее прижалась к нему.

— Все в порядке, — повторял он. — Все в порядке.

— Ты не знаешь, — всхлипывала Робин, — ты не знаешь...

— Расскажешь мне позже, — сказал Страйк. — У нас еще полно времени.

Он не хотел отпускать ее, но в армии он часто имел дело с травмированными людьми, он по сути и сам стал одним из них после того, как машина, в которой он ехал, взорвалась, захватив с собой половину его ноги. Он помнил, как от него требовали все рассказать и тем самым заново пережить катастрофу сразу после того, как она произошла. А все, что в тот момент на самом деле ему было нужно, это забота и участие, поэтому он понимал, что сейчас с разбором полетов следует подождать.

Они вместе направились через лужайку к невысокому гостевому домику, одному из трех в ряду, Страйк обнимал Робин за плечи. Когда он отпер и распахнул дверь, чтобы впустить ее, она переступила порог, не веря себе: ее взгляд блуждал по кровати с балдахином и подушкам, которых, по мнению Страйка, могло быть и поменьше, по стоящему на комоде чайнику и телевизору в углу. Комната казалась невообразимо роскошной: иметь возможность приготовить себе горячий напиток, иметь доступ к новостям, самой управлять выключателем света…

Обернувшись, она посмотрела на своего закрывающего дверь партнера.

— Страйк, — сказала она с дрожащим смешком, — ты такой худой.

— Это я-то, блин, худой?

— Как ты думаешь, я могу что-нибудь съесть? — робко спросила она, как будто просила о чем-то неразумном.

— Да, конечно, — ответил Страйк, подходя к телефону. — Чего ты хочешь?

— Все, что угодно, — сказала Робин. — Сэндвич... что угодно...

Пока он набирал номер главного здания отеля, она беспокойно расхаживала по комнате, пытаясь убедить себя, что она действительно здесь, прикасаясь к поверхностям, разглядывая украшенные узором из листьев обои и керамическую голову оленя. Затем, выглянув в одно из окон, она заметила джакузи, вода в котором ночью казалась черной и отражала деревья за ним, и ей показалось, что она увидела безглазого ребенка, снова поднимающегося из глубин бассейна для крещения. Страйк, наблюдавший за ней, увидел, как она вздрогнула и отвернулась.

— Сейчас принесут что-нибудь поесть, — он повесил трубку. — Рядом с чайником есть печенье.

Он задернул занавески, а она взяла два печенья в полиэтиленовой упаковке и надорвала ее. Проглотив их в несколько приемов, она сказала:

— Я должна позвонить в полицию.

Разговор, как Страйк и предполагал, был непростым. Пока Робин сидела на краю кровати, объясняя оператору экстренной помощи, зачем она звонит, и описывая состояние и местонахождение мальчика по имени Джейкоб, Страйк нацарапал «Мы здесь: “Фелбриг-Лодж”, гостевой дом Брэмбл» на клочке бумаги и передал его ей. Робин зачитала этот адрес, когда ее спросили о местонахождении. Пока она еще говорила, Страйк отправил сообщение Мидж, Барклаю, Шаху и Пат.

«Забрал ее. С ней все нормально».

Он сомневался, что второе утверждение было правдой, разве что явные физические увечья отсутствовали.

— Они пришлют кого-нибудь поговорить со мной, — наконец сказала Робин Страйку, повесив трубку. — Они сказали, что это может занять час.

— В это время ты можешь поесть, — заметил Страйк. — Я только что сказал остальным, что ты выбралась оттуда. Все переживали за тебя.

Робин снова заплакала.

— Прости, — выдохнула она, как ей показалось, в сотый раз.

— Кто тебя избил? — спросил он, глядя на желтовато-фиолетовые пятна на левой стороне ее лица.

— Что? — спросила она, пытаясь сдержать поток слез. — А это… Уилл Эденсор...

— Что?..

— Я сказала ему, что его мать умерла, — грустно произнесла Робин. — Это было ошибкой... или… Я не знаю, было ли это ошибкой… Я пыталась достучаться до него... это было пару дней назад… надо было или сказать ему это, или заняться с ним сексом... Прости, — повторила она, — столько всего произошло за последние несколько дней… это было…

Она ахнула.

— Страйк, я так сочувствую тебе по поводу Шарлотты.

— Откуда, черт возьми, ты об этом узнала? — изумленно спросил он.

— Сегодня днем я увидела это в старой газете… это ужасно...

— Так и есть, — согласился он, в данный момент гораздо меньше интересуясь Шарлоттой, чем Робин. Звякнул его мобильный.

— Это Барклай, — сказал он, прочитав текст. — Он написал «Слава богу, мать его».

— О, Сэм, — всхлипнула Робин, — я видела его неделю назад... Это было неделю назад? Я наблюдала за ним в лесу… Я должна была уйти тогда, но, мне казалось, что я еще недостаточно узнала... Прости, я не знаю, почему я продолжаю плакать...

Страйк сел рядом с ней на кровать и снова обнял ее.

— Прости, — она всхлипывала, прижимаясь к нему, — мне правда жаль...

— Перестань извиняться.

— Это просто… облегчение… они заперли меня в ящике... и Джейкоб… и было это Явление... — Робин снова задохнулась. — Линь, что с Линь, ты нашел ее?

— Ее нет ни в одной из больниц, куда звонила Пат, — ответил Страйк, — если только она не была госпитализирована под другим именем, но...

Его мобильный снова звякнул.

— Это Мидж, — пояснил он и прочитал текст вслух: — «Слава богу, мать его».

Телефон звякнул в третий раз.

— Шах. «Слава богу, мать его». Что ты скажешь, если мы подарим им всем Библию на Рождество?

Робин начала смеяться и поняла, что не может остановиться, хотя слезы все еще катились у нее из глаз.

— Подожди, — сказал Страйк, когда его телефон опять подал признаки жизни. — У нас есть исключение. Пат спрашивает: «Она действительно в порядке?»

— О… Я так люблю Пат, — смех Робин тут же снова перешел в рыдания.

— Пат шестьдесят семь, — пояснил Страйк.

— Что шестьдесят семь?

— Именно так я и спросил, когда она мне это заявила. Шестьдесят семь лет.

— С… серьезно? — спросила Робин.

— Да. Но я ее не уволил. Ты тогда бы меня со свету сжила.

Раздался стук в дверь, и Робин подскочила так резко, словно услышала выстрелы.

— Это всего лишь твой бренди, — Страйк поднялся на ноги.

После того, как он взял стакан у милой женщины из отеля, передал его своей напарнице и снова сел на кровать рядом с ней, Страйк продолжил:

— Из других новостей: Литтлджон был подослан Паттерсоном.

— О боже мой! — воскликнула Робин, которая только что отхлебнула немного бренди.

— Да. Есть и хорошая новость — он убеждает меня, что предпочел бы работать на нас и ему можно доверять.

Робин рассмеялась еще громче, при этом, казалось, не могла сдержать слез. Страйк, который намеренно рассказывал о жизни за пределами фермы Чапмена, вместо того чтобы расспрашивать ее о том, что происходило внутри, тоже рассмеялся, но он молча зафиксировал все, что Робин до сих пор рассказывала ему о своих последних днях: «они заперли меня в ящике. Или сказать ему это, или заняться с ним сексом. И было это Явление…»

— А Мидж разозлилась на меня, потому что я подумал, что они с Ташей Майо, возможно, слишком сблизились.

— Страйк!

— Не беспокойся, Пат уже отчитала меня. Когда-то она знала другую лесбиянку, так что в этом она эксперт.

В смехе Робин, возможно, слышалась истерика, но Страйк знал по себе, что после пережитого ужаса Робин поможет смех и подчеркивание того, что она вернулась в прежний привычный мир, поэтому продолжал рассказывать ей о том, что происходило с агентством в ее отсутствие до тех пор, пока сотрудница отеля снова не постучала в дверь, на этот раз неся суп и сэндвичи.

Робин ела суп с таким видом, будто не видела еды несколько дней, но через пару минут отложила ложку и поставила миску на прикроватный столик.

— Ничего, если я просто...?

Подтянув ноги на кровать, она упала боком на подушку и мгновенно заснула.

Страйк осторожно встал с кровати, чтобы не разбудить ее, и пересел в кресло, больше не улыбаясь. Он был обеспокоен: Робин казалась гораздо более слабой, чем можно было предположить по ее письмам, и сквозь дыру в ее спортивных брюках он мог видеть ободранную кожу на ее правом колене, которое выглядело так, словно она где-то ползала. Он предвидел резкую потерю веса и нервное истощение, но истерия, безудержный страх, странная реакция при взгляде на джакузи, отрывочные упоминания о каких-то зловещих событиях — все это в совокупности рисовало более серьезную картину, чем он ожидал. Что, черт возьми, это был за «ящик», в котором ее заперли? И почему она сказала, что единственной альтернативой получению пощечины был принудительный секс с сыном их клиента? Он знал, что его партнерша была очень храброй. На самом деле, бывали случаи, когда он не задумываясь назвал бы ее поведение безрассудным. Если бы он не был уверен в ней, он никогда бы не позволил ей работать под прикрытием на ферме Чапмена, но сейчас он понимал, что должен был вместо нее отправить туда другого сотрудника агентства и отклонить просьбу Робин выполнить эту задачу.

Звук подъезжающей машины заставил Страйка вскочить на ноги и выглянуть из-за занавески.

— Робин, — тихо сказал он, возвращаясь к кровати, — приехала полиция.

Она продолжала спать, поэтому он осторожно потряс ее за плечо. Робин вздрогнула и дико посмотрела на него, как будто он был незнакомцем.

— Полиция, — сказал он.

— О, — сказала она, — точно… Хорошо...

Она с трудом приняла сидячее положение. Страйк пошел открывать дверь.

89

Слабая черта на четвертом месте. Разубранность. Белизна. Белый конь точно крылат. Если бы не разбойник, был бы брак.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Оба офицера полиции Норфолка были мужчинами: один — постарше, лысеющий и флегматичный, другой — молодой, худощавый и настороженный. Показания Робин они слушали почти полтора часа. Страйк не мог винить их за то, что они хотели получить как можно более полный отчет о том, о чем твердила Робин, учитывая, что проведение расследования означало бы получение ордера на осмотр территории, принадлежащей организации, имеющей очень цепких юристов. Тем не менее, несмотря на то, что он сам поступил бы точно так же в подобных обстоятельствах, его раздражали медленные, методичные расспросы и кропотливое выяснение каждой мельчайшей детали.

— Да, на верхнем этаже, — в третий раз повторила Робин. — В конце коридора.

— А как фамилия у Джейкоба?

— Либо Уэйс, либо Бёрпрайт… Пёрбрайт, извините, — сказала Робин, которая изо всех сил старалась быть собранной. — Я не знаю точно, но это фамилии его родителей.

Страйк видел, как взгляды мужчин перемещались от ее разорванного спортивного костюма с логотипом ВГЦ к синякам на лице. Несомненно, ее история показалась им очень странной: она призналась, что ее ударили в челюсть, но сказала, что не хочет выдвигать обвинения, отмахивалась от расспросов о травме колена, продолжала настаивать, что просто хотела, чтобы они спасли ребенка, который умирал в комнате наверху, за двойной дверью, в доме с дверями, украшенными резьбой в виде драконов. Они бросали подозрительные взгляды в сторону Страйка: не этот ли крупный мужчина, молча наблюдавший за разговором, виноват в появлении синяков? К объяснению Робин о том, что она частный детектив из лондонского агентства «Страйк и Эллакотт», отнеслись если не с явным подозрением, то с определенной сдержанностью: создалось впечатление, что они решили проверить ее показания. Это там, в столице, им, может быть, поверили бы без вопросов, но здесь, в Норфолке, их слова за чистую монету не примут, не убедившись в их достоверности.

Наконец офицеры, по-видимому, почувствовали, что узнали все что могли, и откланялись. Проводив их до стоянки, Страйк вернулся в комнату и застал Робин за поеданием сэндвича, который она ранее отложила в сторону.

— Послушай, — обратился Страйк, — это была единственная свободная комната. Ты можешь занять кровать, а я поставлю два стула вместе или что-нибудь в этом роде.

— Не говори глупостей, — сказала Робин. — Я с Райаном, ты с… как ее зовут?… Бужи...

— Верно, — согласился Страйк после небольшого колебания.

— Значит, мы можем спать в одной постели, — подытожила Робин.

— Мёрфи в Испании, — сказал Страйк, слегка обиженный тем, что ему пришлось упомянуть этого человека.

— Я знаю, — ответила Робин. — Он сказал в своем последнем п...  — она зевнула, — ...письме.

Доев свой сэндвич, она спросила:

— У тебя нет ничего, в чем я могла бы поспать?

— У меня есть футболка, — ответил Страйк, доставая ее из своей спортивной сумки.

— Спасибо… Я очень хочу принять душ.

Робин поднялась на ноги и направилась в ванную, прихватив с собой футболку Страйка.

Он снова опустился в кресло, в котором слушал допрос Робин полицией, обуреваемый множеством противоречивых эмоций. Не могло не радовать, что Робин казалась менее дезориентированной после того, как поела, немного вздремнула и поговорила с полицией, хотя он не мог не задаться вопросом, не посчитает ли бесстрастный наблюдатель, что он воспользовался ситуацией, если он действительно будет спать с Робин в одной постели.

Он не мог представить, что Мёрфи обрадуется этому факту. Хотя, собственно, это вовсе и не было его заботой — радовать Мёрфи.

Звук льющейся в ванной воды навел его на мысли, которые, как он знал, у него возникать не должны. Снова поднявшись на ноги, он убрал использованную посуду и столовые приборы Робин, шумно звякнув ими друг о друга, когда ставил их обратно на поднос, который выставил за дверь, чтобы его забрали. Затем он произвел совершенно ненужную перестановку своих личных вещей, поставил телефон на зарядку и повесил пиджак, позаботившись при этом о том, чтобы вешалки звякнули друг о друга: никто не мог обвинить его в том, что он сидел в кресле, слушал шум льющейся в душе воды и представлял свою деловую партнершу обнаженной.

Робин тем временем намыливала свои исцарапанные коленки, вдыхая запах незнакомого геля для душа и начиная осознавать, что она действительно больше не на ферме Чапмена. Каким бы обременительным ни было общение с полицией, оно почему-то успокоило ее. Стоя под горячей водой, благодарная за уединение, запирающуюся дверь и мысль о Страйке поблизости, она размышляла о том, что есть вещи и похуже того, через что ей пришлось пройти: быть ребенком, у которого недостаточно сил, чтобы убежать, у которого нет друзей, которые могли бы его спасти, и который совершенно беззащитен перед произволом на ферме Чапмена. Несмотря на физическую усталость, теперь она снова чувствовала себя бодрой.

Вытершись насухо полотенцем, она выдавила немного зубной пасты Страйка, как могла почистила зубы уголком фланели и надела футболку Страйка, которая сидела на ней как мини-платье. Затем, жалея, что не может немедленно сжечь их, она отнесла сложенный спортивный костюм ВГЦ и кроссовки обратно в спальню, положила их на кресло и, не замечая, что Страйк старается не смотреть на нее, забралась в постель. Бокал бренди, который он заказал, все еще стоял на прикроватном столике. Она потянулась за ним и сделала еще один большой глоток: он неприятно контрастировал со вкусом зубной пасты, но ей понравилось, как он обжег горло.

— С тобой все в порядке? — спросил Страйк.

— Да, — ответила Робин, откидываясь на подушки. — Боже, это так... так хорошо — уйти оттуда.

— Рад это слышать, — сердечно произнес Страйк, по-прежнему не смотря на нее.

— Они — зло, — Робин сделала еще один глоток бренди, — зло. Я думала, что знаю, что это такое… мы с тобой всякое повидали... но ВГЦ — это нечто совсем другое.

Страйк чувствовал, что ей нужно выговориться, но боялся снова ввергнуть ее в то подавленное состояние, в котором она пребывала до разговора с полицией.

— Тебе не обязательно говорить мне это сейчас, — сказал он, — но, как я понимаю, на прошлой неделе было совсем плохо?

— Плохо, — к Робин вернулся румянец после нескольких глотков бренди, — это еще мягко сказано.

Страйк снова уселся в кресло, и Робин начала рассказывать о событиях последних десяти дней. Она не стала зацикливаться на том, насколько ей было страшно, и опустила некоторые детали — Страйку не нужно было знать, что она описалась в ящике, не нужно было слышать, что всего несколько часов назад она была убеждена, что ей грозит изнасилование. Ему не нужно было знать, куда точно Джонатан Уэйс положил свои руки в тот вечер, когда они были наедине в кабинете со стенами цвета морской волны — голых фактов было достаточно, чтобы подтвердить некоторые из худших опасений ее партнера.

— Черт, — выругался он, когда она закончила говорить. — Робин, если бы я...

— Это должна была быть я, — заявила она, правильно предвосхитив то, что он собирался сказать. — Если бы ты послал туда Барклая или Шаха, они бы никогда столько не узнали. Нужно быть женщиной, чтобы увидеть все, что наблюдала я.

— Этот ящик — гребаный метод пыток.

— Первоклассный метод, — с легким смешком сказала Робин, раскрасневшаяся от бренди.

— Если...

— Я решила туда пойти. Это не твоя вина. Я хотела этого.

— Но...

— По крайней мере, теперь мы знаем.

— Знаем что?

— На что они готовы пойти. Я могу представить, как Уэйс плакал, нажимая на спусковой крючок пистолета. «Я бы хотел, чтобы мне не приходилось этого делать».

— Ты думаешь, они убили Кевина Пёрбрайта?

— Да, я уверена в этом.

Страйк решил не обсуждать этот вопрос, каким бы заманчивым он ни был. Дать Робин выговориться — это одно, но теоретизировать об убийстве глубокой ночью, когда ее щеки раскраснелись от алкоголя, а глаза ввалились от усталости…

— Ты уверена, что хочешь на одной постели...?

— Да, без проблем, — ответила Робин, теперь слегка запинаясь.

Тогда Страйк сам пошел в ванную и вернулся через десять минут в тех же трусах-боксерах и футболке, которые носил весь день. Робин, казалось, заснула прямо там, где сидела.

Страйк выключил свет и лег в постель, стараясь не разбудить ее, но когда он наконец всем весом опустился на матрас, Робин пошевелилась и нащупала в темноте его руку. Найдя, она ее сжала.

— Я знала, что ты там, — сонно пробормотала она. — Я знала, что ты там.

Страйк ничего не сказал, но продолжал держать ее за руку, пока пять минут спустя она, глубоко вздохнув, не отпустила ее и не перевернулась на другой бок.

ЧАСТЬ VII

Фу. Возврат

Возврат. Свершение. В выходе и входе нет торопливости. Друзья придут, и хулы не будет. Обратно вернешься на свой путь. И через семь дней — возврат. Благоприятно иметь куда выступить.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

90

Против всех сил тьмы должен выступить он здесь.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Через пять дней после того, как Робин покинула ферму Чапмена, Страйк в полдень вышел из офиса, чтобы встретиться с сэром Колином Эденсором и поделиться с ним новой информацией по делу ВГЦ. Несмотря на протесты Робин, Страйк настоял на том, чтобы она взяла отпуск на целую неделю, потому что он по-прежнему беспокоился как о ее психическом, так и о физическом здоровье и был рад услышать, что ее родители приехали из Йоркшира погостить.

Сэр Колин, который только что вернулся из недельного отпуска с семьей своего старшего сына, естественно, хотел получить полный отчет о том, что смогла разузнать Робин. Направляясь в центр Лондона на заседание совета одного благотворительного фонда, он предложил Страйку пообедать в ресторане «Рулс» в Ковент-Гардене. Хотя Страйк опасался, что уютная атмосфера старинного ресторана послужит неуместным фоном для откровений, которые наверняка встревожат отставного чиновника, он не возражал против полноценного обеда. Однако он планировал отказаться от десерта и прогуляться до Ковент-Гардена пешком из офиса, следуя своей решимости похудеть.

Он был в пути уже пять минут, наслаждаясь солнечным светом, когда зазвонил его мобильный, и он увидел номер Люси.

— Привет, — сказал он, — что случилось?

— Мы с Тедом только что вернулась от врача.

— О боже, прости, — произнес Страйк со знакомым чувством вины. — Мне следовало позвонить тебе. Это была очень напряженная неделя. Какие новости?

— Ну, врач был очень мил и тщательно его осмотрел, — рассказала Люси, — но он определенно считает, что Тед больше не в состоянии жить один.

— Ясно, — отозвался Страйк. — Получается, возвращение в прежний дом — не вариант. Какова была реакция Теда? Как он все это воспринял?

— Он вроде как соглашался, пока мы были там, но буквально только что он заявил мне, что, по его мнению, ему пора возвращаться домой. За последние несколько дней я дважды заставала его собирающим вещи, хотя, если его отвлечь, он с удовольствием спустится вниз и посмотрит телевизор или что-нибудь съест. Я просто не знаю, что делать дальше.

— Грег агитирует, чтобы его выгнали из комнаты для гостей?

— Не агитирует, — защищаясь, ответила Люси, — но мы все обсудили, и я полагаю, было бы непросто, если бы Тед жил с нами, раз мы оба работаем. Тед все равно большую часть дня оставался бы один.

— Люси, я думаю, нам стоит найти для него дом престарелых в Лондоне.

Он ожидал, что его сестра начнет плакать, и не ошибся.

— Но Джоан бы не хотелось...

— Чего бы ей не хотелось, — твердо сказал Страйк, — так это чтобы Тед свернул себе шею, пытаясь спуститься по лестнице, или чтобы он снова ушел и заблудился, потому что за ним никто не присматривает. Если мы продадим дом в Корнуолле, то устроим его в хорошее место, где оба сможем навещать его.

— Но его корни... Корнуолл — это все, что он когда-либо...

— Это не все, что он когда-либо знал, — сказал Страйк. — Он был Красным беретом в течение семи лет и где только не побывал. Я хочу знать, что его правильно кормят и что кто-то следит за его здоровьем. Если он переедет сюда, мы сможем регулярно видеться, проводить время с ним. Это чертов кошмар — он находится в пяти с половиной часах езды, и каждый раз что-то идет не так. И прежде чем ты скажешь, что он будет скучать по всем своим друзьям, Люси, половина из них умерли.

— Я знаю, я просто...

— Вот и ответ. Ты знаешь, что это так.

Он чувствовал, что, хотя Люси все еще переживала, ей стало легче, что он взял ответственность на себя и решение было не только ее. После еще нескольких заверений и ободрений она попрощалась с ним, шмыгая носом, но уже более спокойным голосом. За оставшиеся несколько минут Страйк отодвинул дела своей семьи на задний план и сосредоточился на проблемах Эденсоров.

«Рулс», который Страйк никогда раньше не посещал, располагался на Мейден-лейн и имел впечатляющий старинный фасад. Страйк сказал метрдотелю, с кем он встречается, и его повели через зал ресторана, стены которого были увешаны оленьими рогами, викторианскими гравюрами и антикварными часами, к кабинке, обитой красным бархатом, где сидел доброжелательный, как всегда, сэр Колин.

— Очень любезно с вашей стороны встретиться в удобное для меня время, — сказал сэр Колин, когда они пожали друг другу руки. Он с заметной тревогой вглядывался в лицо Страйка, пытаясь уловить хоть какой-то намек на то, что сейчас услышит.

— Благодарю за приглашение на ланч, — ответил Страйк, усаживаясь за столик. — Вы хорошо провели отпуск?

— О да, было чудесно провести немного времени с внуками, — поделился сэр Колин. — Постоянно думаю, как Салли была бы... Но в любом случае...

Подошел официант, чтобы предложить меню и напитки. Оба мужчины отказались от последнего.

— Итак, ваша напарница покинула ферму Чапмена? — спросил сэр Колин.

— Да, это так, — подтвердил Страйк, — и она раздобыла нам много полезной информации. Во-первых, — Страйк не видел способа смягчить самый сильный удар и решил, что лучше нанести его немедленно, — Уилл понятия не имел, что ваша жена умерла.

Сэр Колин поднес руку ко рту.

— Мне жаль, — сказал Страйк. — Я знаю, это, должно быть, тяжело слышать.

— Но мы писали, — дрожащим голосом произнес сэр Колин, опуская руку. — Мы писали несколько раз.

— Как выяснила Робин, на членов церкви оказывают давление, чтобы они подписали заявление о том, что они не хотят получать письма извне. Похоже, церковь поступает так с людьми, которые поднялись на определенное количество уровней к тому, что они называют чистым духом, — другими словами, с людьми, которые, как им кажется, действительно попались на крючок и чью изоляцию они хотят закрепить. С момента подписания заявления церковь утаивает всю корреспонденцию. Предположительно, ее можно просмотреть по запросу, но, судя по тому, что рассказала Робин, такая просьба вызвала бы немедленный перевод на тяжелую работу, и, возможно, наказание.

Страйк помолчал, когда четверо полных мужчин в дорогих костюмах проходили мимо кабинки, затем продолжил:

— Кто-то в церкви — вероятно, Мазу Уэйс, которая, по словам Робин, отвечает за переписку, — сообщил Уиллу, что вы написали, что его мать заболела. Робин думает, что это, вероятно, было сделано для того, чтобы обезопасить себя на случай судебного иска с вашей стороны. Она полагает, что Мазу убедила Уилла воспринять это как уловку, чтобы манипулировать им, и спросила, хочет ли он дальнейших новостей. Робин считает, что если бы он сказал «да», его бы наказали, и, возможно, очень сурово. В любом случае, нам известно, что никакой дополнительной информации о вашей жене передано не было. Когда Робин сказала Уиллу, что его мать умерла, он был очень огорчен и немедленно пошел к церковному начальству, чтобы попросить разрешения написать вам. Я полагаю, вы не получали никакого письма?

— Нет, — тихо произнес сэр Колин. — Совсем ничего.

— Ну, это был последний контакт Робин с Уиллом перед побегом, но...

— Что значит «перед побегом»?

— Она оказалась в опасной ситуации, и ей пришлось спасаться бегством ночью.

Появился официант, чтобы принять их заказ. Страйк подождал, пока мужчина окажется вне пределов слышимости, прежде чем сказать:

— Есть новости получше: Уилл определенно сомневается в церкви. Робин была свидетелем того, как Уилл спорил с Главой о церковных доктринах, и Джонатан Уэйс лично сообщил Робин, что Уилл продолжает спотыкаться на шестом шаге к чистому духом, что означает принятие на веру догматов церкви, а не их понимание.

— Это Уилл, которого я знаю, —  заметил сэр Колин, приободрившись.

— Да, это, конечно, хорошо, — Страйк жалел, что ему приходится так быстро разбивать все слабые надежды, которые он зародил,  — но Робин узнала кое-что еще, что объясняет, почему Уилл не поддался своим сомнениям и не ушел из ВГЦ. Я бы не стал рассказать вам, если бы у нас не было очень веских причин полагать, что, похоже, на ферме Чапмена у него появился ребенок.

— О боже, — в ужасе произнес сэр Колин.

— Очевидно, что без анализа ДНК мы не можем быть абсолютно уверены, —продолжил Страйк, — но Робин говорит, что на ферме есть одна маленькая девочка, похожая на Уилла, и, исходя из своих наблюдений за его общением с ребенком и подслушанных на ферме разговоров, она уверена, что он ее отец.

— Кто его мать?

Жалея, что не может ответить иначе, Страйк сказал:

— Ее зовут Линь.

— Линь... о которой писал Кевин? Та, что заикается?

— Да, это она, — сказал Страйк.

Ни один из них не произнес вслух того, что, как Страйк был уверен, больше всего занимало мысли сэра Колина: Линь родила Дейрдре Доэрти после изнасилования Джонатаном Уэйсом. Страйк понизил голос. Хотя ему и не хотелось еще больше расстраивать Эденсора, он чувствовал, что было бы неэтично утаивать дальнейшее.

— Боюсь, Линь, скорее всего, была несовершеннолетней, когда родила дочь от Уилла. По словам Робин, сейчас Линь выглядит ненамного старше пятнадцати-шестнадцати лет, и, насколько можно судить, ее дочери около двух лет.

Страйк не мог винить сэра Колина за то, что он закрыл лицо руками. Затем он глубоко вздохнул, опустил руки, сел прямо и тихо сказал:

— Что ж, я рад, что Джеймса здесь нет.

Вспомнив, как старший сын сэра Колина разозлился на Уилла во время их единственной предыдущей встречи, Страйк молча согласился.

— Я думаю, важно помнить, что на ферме Чапмена отказ от «духовной связи» — другими словами, отказ от секса — является наказуемым преступлением. Отношения Уилла и Линь следует рассматривать в этом контексте. Их обоих приучили верить, что «духовная связь» не просто приемлема, но и праведна.

— Даже если так...

— Церковь не празднует дни рождения. Сама Линь, возможно, и не знает, сколько ей лет. Уилл мог бы поверить, что она была совершеннолетней, когда это случилось.

— Тем не менее...

— Я не думаю, что Линь захочет выдвигать обвинения, — Страйк снова понизил голос, когда мимо их столика провели дородную пару средних лет. — Робин говорит, что Линь любит Уилла и их общую дочь. Уилл, кажется, тоже испытывает теплые чувства к Линь. Робин думает, что по мере того, как сомнения Уилла относительно церкви росли, он начал считать такое поведение аморальным, потому что теперь он отказывается заниматься с ней сексом.

Подошел официант с их заказом. Страйк с некоторой завистью взглянул на выбор сэра Колина: пудинг с говядиной и почками. Сам он заказал морского окуня, но рыба ему все больше надоедала.

Сэр Колин съел всего один кусочек, затем снова отложил нож и вилку, выглядя так, словно его подташнивало. Стремясь подбодрить клиента, которому он сочувствовал больше, чем другим людям, обращавшимся в агентство, Страйк сказал:

— Однако у Робин есть несколько надежных зацепок, и я надеюсь, что по крайней мере одна из них приведет к возбуждению дела против церкви. Во-первых, есть мальчик по имени Джейкоб.

Он рассказал о тяжелом состоянии здоровья Джейкоба, которое на ферме игнорировали, не оказывая медицинскую помощь, затем описал беседу Робин с полицией через несколько часов после того, как она покинула территорию церкви.

— Если властям удастся проникнуть на ферму и осмотреть мальчика, что они, возможно, уже сделали, у нас будет что-то очень существенное против ВГЦ. Робин сейчас ждет ответа от полиции.

— Что ж, это, конечно, не очень хорошая новость, по крайней мере, для бедного ребенка, — заметил сэр Колин, — но если бы мы могли для разнообразия надавить на Уэйсов чем-нибудь посерьезнее...

— Вот именно, — согласился Страйк. — Джейкоб — только одна из зацепок, которые есть у Робин. Следующая — сама Линь. Ее увезли с фермы после отравления растениями, которые она съела, чтобы вызвать у себя выкидыш — это был не ребенок Уилла, — добавил Страйк. — Как я вам уже говорил, сейчас он отказывается с ней спать.

— Что вы подразумеваете под «увезли»?

— Она не хотела уезжать, несомненно, из-за своей дочери, но они насильно вывезли ее с фермы. Нам пока не удалось выйти на ее след. Ни в одной больнице не признаются, что она у них. Конечно, она может находиться в одном из филиалов ВГЦ, но я провел небольшое расследование, и, по моим предположениям, она находится в стационарной клинике доктора Чжоу в Борэмвуде.

— Я знаю об этом месте, — сказал сэр Колин. — Паттерсон посылал туда одного из своих людей, но тот ничего подозрительного не обнаружил. Похоже, это известный спа-отель, никаких очевидных нарушений, и никто не пытался завербовать его детектива в ВГЦ.

— Даже если и так, есть большая вероятность, что именно там они могли спрятать Линь. Как я уже сказал, она нуждалась в срочной медицинской помощи, и я не думаю, что они хотели бы держать ее там, где за ней не мог бы присматривать старший член церкви, потому что она определенно хочет сбежать — Робин подслушала, как она предложила Уиллу «сделать то, что сделал Кевин». Если мы сможем выследить Линь и вырвать ее из их лап, у нас будет очень ценный свидетель. Робин думает, что Линь предпочла бы получить опеку над своей дочерью, чем сохранить верность церкви, и если мы сможем вытащить ребенка, Уилл вполне может последовать ее примеру. Но я хочу действовать очень осторожно, пытаясь найти Линь, потому что мы не хотим спугнуть ВГЦ, заставить их спрятать девушку где-нибудь в недоступном месте. Если вы готовы взять на себя расходы, я бы хотел направить в эту клинику одного из наших людей — не Робин, конечно, но, возможно, другую нашу женщину-детектива.

— Да, конечно. Мой долг – позаботиться об этой девушке. Она мать моей внучки, в конце концов...

Его глаза наполнились слезами.

— Я приношу свои извинения... Кажется, каждый раз, когда мы встречаемся, я...

Их официант вернулся к столику, чтобы спросить сэра Колина, все ли в порядке с его пудингом с говядиной и почками.

— Да, — слабым голосом произнес сэр Колин, — это очень вкусно. Просто я не особенно голоден... Так что извините, — добавил он Страйку, вытирая глаза, когда официант снова удалился. — Знаете, Салли так мечтала о внучке. В обеих наших семьях рождались в основном мальчики... но чтобы это произошло при таких обстоятельствах...

Страйк подождал, пока сэр Колин возьмет себя в руки, прежде чем продолжить:

— У Робин появилась третья возможная зацепка: одна из сестер Кевина Пёрбрайта.

Теперь Страйк рассказал историю о неудавшейся попытке побега Эмили в Норидже.

— Боюсь, это повлечет за собой дополнительные расходы, — объяснил Страйк, — но я предлагаю отправить одного из наших людей в Норидж, чтобы попытаться напрямую связаться с Эмили, когда она в следующий раз отправится собирать деньги для церкви. Робин дала нам хорошее описание внешности Эмили и установила с ней доверительные отношения, и я думаю, если наш сотрудник упомянет Робин, Эмили можно будет убедить уехать с ним.

— Да, я был бы рад, если бы вы попробовали это, — сказал сэр Колин, чей практически нетронутый пудинг остывал у него на глазах. — Я бы почувствовал, что делаю что-то для Кевина, если бы помог выбраться его сестре… что ж, — сэр Колин был явно потрясен, но пытался сосредоточиться на позитивных моментах, — ваш партнер проделала потрясающую работу. За четыре месяца она добилась большего, чем Паттерсон за восемнадцать.

— Я передам ей ваши слова. Это будет много значить для нее.

— Она не смогла прийти на обед? — спросил сэр Колин.

— Нет, — ответил Страйк. — Я настоял, чтобы она взяла небольшой отпуск. Она через многое там прошла.

— И вы не хотели бы, чтобы она давала показания, — добавил сэр Колин без намека на вопрос в голосе. Для Страйка было облегчением для разнообразия заполучить толкового клиента.

— Не при нынешнем положении вещей. Юристы церкви от души порезвятся в суде над ее пристрастностью, учитывая, что ей заплатили за то, чтобы она проникла туда и собирала компромат. Культура страха в церкви такова, что, я думаю, они сплотят ряды и запугают любого на ферме Чапмена, кто смог бы подтвердить слова Робин. Если она начнет говорить о сверхъестественных явлениях и пытках без подтверждения…

— Пытках?

— Ее на восемь часов заперли в ящике, в котором она стояла на коленях в согнутом положении, из которого невозможно подняться.

Насколько Страйк мог судить в приятном полумраке, сэр Колин побледнел при этих словах.

— Кевин рассказывал мне, что ночью его привязывали к деревьям и так далее, но он никогда не упоминал, что его запирали в ящике.

— Я думаю, это наказание для самых тяжких проступков, — объяснил Страйк, решив не говорить сэру Колину, что его сын тоже этому подвергся.

Теперь он колебался, обдумывая, как лучше сформулировать то, что он хотел сказать дальше. Ему не хотелось разрушать ту слабую надежду, которую он вселил в своего клиента, и он прекрасно понимал, что сэр Колин уже пообещал утроить гонорары, которые он платил агентству.

— Собранные Робин данные продвинули нас в расследовании, — начал он. — Если нам повезет, если мы вытащим Линь с Эмили и они согласятся дать показания, если будет полицейское расследование о состоянии Джейкоба, мы точно нанесем церкви несколько серьезных ударов.

— Но это важные «если», — заметил сэр Колин.

— Верно, — согласился Страйк. — Мы должны быть реалистами. Уэйсы умеют отбиваться от критиков. Они могли бы выбрать нескольких козлов отпущения, чтобы те взяли на себя вину за все, что утверждают Робин, Линь и Эмили, — и это при условии, что две другие женщины будут готовы дать показания. Возможно, они окажутся не готовы выступить против церкви, которая большую часть их жизни запугивала и контролировала их.

— Согласен, — отозвался Эденсор, — я понимаю, что нам не время «считать цыплят».

— Я все время возвращаюсь к тому, что сказала мне старшая дочь Уэйса, — пояснил Страйк. — Ее слова звучали примерно так: «Это как рак. Надо удалить всё, или он вернётся. Иногда может стать еще хуже».

— Но как можно вырезать то, что дало метастазы по всем континентам?

— Что ж, — сказал Страйк, — возможно, есть один способ. Кевин когда-нибудь подробно рассказывал вам о Дайю?

— Дайю? — озадаченно переспросил сэр Колин. — О, вы имеете в виду Утонувшего пророка? Не больше, чем он написал в блоге и электронных письмах, которые я вам отправил. А что?

— Единственным верным способом низвергнуть церковь будет развеяние мифа об Утонувшем пророке. Если бы мы могли разрушить центральный столп всей их системы верований…

— Довольно амбициозная цель, верно? — заметил сэр Колин. Как Страйк и опасался, теперь он выглядел слегка недоверчивым.

— Я изучил то, что на самом деле произошло на том пляже в Кромере, и у меня возникло много вопросов. Я разыскал важного свидетеля: Шерри Гиттинс, женщину, которая отвезла Дайю на пляж, где та утонула. Я надеюсь вскоре побеседовать с ней. А потом, у нас есть убийство Кевина.

В этот момент подошел официант, чтобы забрать их тарелки и предложить меню с десертами. Оба мужчины отказались, но попросили кофе.

— А что насчет убийства Кевина? — переспросил сэр Колин, когда официант ушел.

— Боюсь, — пояснил Страйк, — велика вероятность, что в смерти Кевина повинна ВГЦ, а не тот факт, что он торговал наркотиками.

— Но…

— Изначально я придерживался вашего мнения. Я не мог понять, зачем им понадобилось стрелять в него. У них отличные юристы, и он, несомненно, был неуравновешенным, так что его легко было дискредитировать. Но чем дольше продолжалось расследование, тем меньше я верил в теорию о торговле наркотиками.

— Почему? Что вы выяснили?

— Совсем недавно я услышал не подкрепленное пока ничем утверждение о том, что на ферме Чапмена есть оружие. Источник лишь пересказывал услышанное, — признал Страйк, — и не заслуживал особого доверия, поэтому мне придется попытаться подтвердить его рассказ, но факт остается фактом, я думаю, было бы неразумно недооценивать контакты, которые ВГЦ установила за последние тридцать лет. Во время рейда на ферму в восемьдесят шестом году не было найдено оружия, но с тех пор на ферме жил по крайней мере один осужденный преступник. Все, что им было нужно, — это новообращенный член церкви, который знал, где нелегально достать оружие, — при условии, если Уэйс уже не обладал этими знаниями.

— Вы действительно думаете, что они убили Кевина из-за его книги? — скептически спросил сэр Колин.

— Я не думаю, что книга сама по себе была проблемой, потому что журналист по имени Фергюс Робертсон, с которым я общался, уже обвинял ВГЦ практически во всем, о чем говорил Кевин: физическом принуждении, сексуальном насилии и манипулировании сознанием с помощью сверхъестественных явлений. Церковь жестко прессовала Робертсона с помощью юристов, но он все еще жив.

Принесли их кофе.

— Так что же было мотивом, если не книга? — спросил сэр Колин.

— Кевин сказал вам, что в последние недели своей жизни он собирал все воедино, не так ли? Все воспоминания, которые, как ему казалось, он смог в себе подавить?

— Да, как я уже говорил вам, он становился все более неуравновешенным и беспокойным. Я глубоко сожалею, что не оказал большей поддержки…

— Я не думаю, что какая-либо поддержка могла бы предотвратить его убийство. Я думаю, Кевин собрал воедино факты об утоплении Дайю. Церковь могла бы принудить издателя удалить необоснованные обвинения, но они не имели возможности заставить Кевина замолчать в его обычной жизни. Что, если он выболтал свои подозрения не тому человеку?

— Но, как вы сами сказали, это всего лишь догадки.

— Вы знали, что Паттерсон передал вам не все улики, когда вы его уволили?

— Нет, — ответил сэр Колин. — Я не знал.

— Так вот, у меня на руках есть записанный на пленку разговор с Кевином, который они тайно записали за пять дней до того, как в него стреляли. Это неудачная запись: большую часть разговора практически невозможно услышать, вот почему они не потрудились передать ее вам. На этой записи Кевин сказал сотруднику Паттерсона, что намеревается встретиться с кем-то из церкви, чтобы тот «ответил за это». Что такое «это», я не знаю, но во время разговора он много говорил о Дайю. И вы никогда не бывали в квартире Кевина, не так ли?

— Нет, но я бы хотел.

— Ну, он исписал все стены, а кто-то уничтожил некоторые из надписей на штукатурке. Конечно, это мог быть и сам Кевин, но есть вероятность, что это сделал его убийца. Робин получила какую-то странную информацию от сестры Кевина, Эмили, о передвижениях Дайю в ночь перед тем, как она, предположительно, утонула. То, что сказала Эмили, совпадало с тем, что Кевин написал на стене своей спальни о заговоре. На самом деле, — Страйк потянулся за своей кофейной чашкой, — Эмили не верит, что Дайю мертва.

— Но, — сэр Колин все еще хмурился, — это маловероятно, не так ли?

— Маловероятно, — согласился Страйк, — но не невозможно. Так уж получилось, что, живая или мертвая, Дайю стоила больших денег. Она была единственной наследницей по завещанию своего биологического отца, а тому было что оставлять. Там, где нет тела, должны быть сомнения — вот почему я хочу поговорить с Шерри Гиттинс.

— При всем уважении, — произнес сэр Колин с вежливой, но твердой интонацией, которую, как Страйку показалось, он когда-то использовал в своей профессиональной деятельности при обсуждении вздорных политических проектов, — я больше надеюсь, что зацепки вашего партнера позволят достичь моей непосредственной цели — вытащить Уилла с фермы Чапмена, — чем низвергнуть всю религию.

— Но вы не возражаете, если я поговорю с Шерри Гиттинс?

— Нет, — медленно произнес сэр Колин, — но я бы не хотел, чтобы это дело переросло в расследование обстоятельств смерти Дайю Уэйс. В конце концов, это было признано несчастным случаем, и у вас нет доказательств, что это было не так, верно?

Страйк, который не мог винить своего клиента за такой скептицизм, заверил сэра Колина, что целью агентства остается освобождение его сына из ВГЦ. Обед завершился мирно, и Страйк пообещал незамедлительно сообщать о любых новых событиях, особенно тех, что касались полицейского расследования жестокого обращения с Джейкобом.

Тем не менее, возвращаясь на Денмарк-стрит, Страйк думал именно о смерти Дайю Уэйс и Кевина Пёрбрайта. Сэр Колин Эденсор был прав, говоря, что у Страйка по-прежнему не было конкретных доказательств, подтверждающих его подозрения. Возможно, действительно было бы чересчур амбициозно думать, что он сможет разрушить миф об Утонувшем пророке, который оставался неоспоримым в течение двадцати одного года. Но, в конце концов, подумал детектив, все еще чувствующий голод после скудной рыбы на ужин, но замечающий, насколько легче ему стало ходить без пары десятков килограммов, которые он уже сбросил, иногда удивительно, чего можно достичь совместными усилиями в погоне за стоящей целью.

91

Сильная черта на четвертом месте. Радость — от договоренности, но еще нет равенства.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Пока Страйк пил кофе с сэром Колином Эденсором, перед Робин на столе в ее гостиной стояла чашка чая, а также открытый ноутбук, за которым она усердно работала и наслаждалась покоем. Мужчина с верхнего этажа, обычно донимавший ее громкой музыкой, сейчас был на работе, и ей удалось выпроводить родителей из квартиры, попросив их сходить за продуктами.

Адаптация Робин к жизни вне фермы Чапмена в ее лондонской квартире оказалась гораздо более трудной, чем она ожидала. Она чувствовала себя взбудораженной, дезориентированной и подавленной не только своей свободой, но и постоянной бдительностью матери, которая, хотя и имела добрые намерения, раздражала Робин, потому что напоминала ей о безжалостной слежке, от которой она только что сбежала. Теперь, когда было уже слишком поздно, она поняла, что по возвращении в Лондон ей действительно нужны были тишина, пространство и уединение, чтобы перестроиться на внешний мир и сосредоточиться на длинном отчете для Страйка, в котором она сводила воедино все, что еще не рассказала ему о жизни на ферме. Чувство вины за то, что родители четыре месяца беспокоились за нее, заставило ее согласиться на их визит, но, как бы сильно она их ни любила, все, чего она сейчас хотела, — это их возвращения в Йоркшир. К сожалению, они угрожали остаться еще на неделю, «чтобы составить тебе компанию» и «присмотреть за тобой».

С замиранием сердца она услышала, как на лестничной площадке открылись двери лифта. Когда она встала, чтобы впустить родителей, на столе позади нее зазвонил мобильный.

— Извини, — сказала она своей матери, которая была нагружена тяжелыми пакетами из магазина «Уэйтроуз», — мне нужно ответить, это может быть Страйк.

— Предполагалось, что ты в отпуске! — заметила Линда, но Робин проигнорировала эти слова. Конечно же, вернувшись к своему телефону, она увидела номер своего партнера и ответила на вызов.

— Привет, — сказала Робин, в то время как Линда нарочито громко произнесла:

— Не задерживайся, мы купили пирожные. Тебе следовало бы поесть и расслабиться.

— Не вовремя? — переспросил Страйк.

— Нет, — ответила Робин, — но не мог бы ты подождать две минуты? Я тебе перезвоню.

Она завершила вызов и направилась к двери тесной кухни, где ее родители разбирали сумки.

— Я просто выйду подышать свежим воздухом, — объявила Робин.

— Нам что-то нельзя услышать? — спросила Линда.

— Он просто звонит сообщить мне последние новости, о которых я спрашивала, — пояснила Робин, с некоторым трудом сохраняя непринужденный тон. — Я вернусь через десять минут.

Она поспешила выйти из квартиры с ключами в руке. Добравшись до Блэкхорс-роуд, где пахло выхлопными газами, а вовсе не чистым воздухом, она перезвонила Страйку:

— Все в порядке?

— Все в порядке, в порядке, — лихорадочно повторила Робин. — Моя мать просто доводит меня до белого каления.

— А, — отозвался Страйк.

— Я говорила ей около сотни раз, что это был мой выбор — поехать на ферму Чапмена, и мой выбор остаться там так надолго, но...

Робин прикусила язык в конце предложения, но Страйк прекрасно понял, что она собиралась сказать.

— Она думает, что это все из-за меня?

— Ну, — Робин не хотела этого говорить, но жаждала облегчить душу, — да. Я сказала ей, что мне пришлось уговаривать тебя позволить мне сделать эту работу, и что ты хотел, чтобы я ушла раньше, я даже сказала ей, что она должна быть чертовски благодарна тебе за то, что ты был там, когда я бежала, но она… Боже, она приводит меня в бешенство.

— Ты не можешь ее винить, — резонно заметил Страйк, вспомнив, как он был потрясен внешностью Робин, когда впервые увидел ее у ограды фермы. — Это твои родители. Конечно, они будут волноваться. Много ты им рассказала?

— В этом-то и шутка! Я не рассказала им и десятой части! Мне пришлось сказать, что я недостаточно ела, потому что это очевидно, и они знают, что я не очень хорошо сплю, — Робин не собиралась признаваться, что прошлым вечером она разбудила себя громким криком во сне, — но учитывая то, что я могла бы сказать... И я думаю, что Райан подначивал их, рассказывая, как он волнуется все время, пока я была там. Он пытается вылететь домой из Испании более ранним рейсом, но, честно говоря, последнее, что мне нужно, — это чтобы они с мамой встретились… о, тут повесили огромный плакат с Джонатаном Уэйсом на стене здания чуть дальше по дороге.

— Рекламирует свою супер-службу в «Олимпии»? Да, это повсюду.

— Я чувствую, что не могу отделаться от... извини, я знаю, что разглагольствую, — Робин выдохнула, прислонившись удобно к стене и наблюдая за проезжающим транспортом. По крайней мере отсюда она не могла видеть лица Уэйса. — Расскажи мне о Колине Эденсоре. Как он все это воспринял?

— Примерно так, как и следовало ожидать, — начал Страйк. — Полон похвал в твой адрес и в восторге от твоих зацепок. Он выделил средства, чтобы попытаться найти Линь и вызволить Эмили, но идея развенчать миф о Дайю вызывает у него гораздо меньше энтузиазма. Не могу сказать, что это было неожиданностью. Я прекрасно понимаю, что это маловероятно.

— Полиция до сих пор не перезвонила мне насчет Джейкоба.

— Ну, получение ордеров требует времени, — сказал Страйк, — хотя я думал, что они уже должны были выйти на связь, учитывая, что речь идет об умирающем ребенке.

— Ну, вот именно. Послушай, Страйк, я действительно думаю, что могла бы…

— На этой неделе ты берешь отгул, — заявил Страйк. — Тебе нужно отоспаться и хорошо питаться. Врач, вероятно, сказал бы, что требуется больше, чем одна неделя.

— Послушай, ты помнишь, как Цзян сказал, что узнал кого-то, кто был на ферме Чапмена давным-давно? Я тебе это говорила, не могу вспомнить?

— Да, — ответил Страйк, который счел плохим знаком то, что Робин в разговоре так сильно перескакивала с одного на другое. — Да.

— Ладно, я пыталась выяснить, кто бы это мог быть, и я думаю...

— Робин...

— ...это, должно быть, либо Мэрион Хаксли, либо Уолтер Фёрнсби. Цзян произнес это так, будто этот человек просто вернулся, а из всех недавно прибывших только Мэрион и Уолтер подходят по возрасту, чтобы быть на ферме много лет назад. Итак, я пыталась отследить…

— Это может подождать, — громко произнес Страйк, перекрикивая ее. — Все это может подождать.

— Ради бога, ты говоришь, как моя мать! Она постоянно перебивает меня, когда я пытаюсь что-то найти, как будто я какой-то идущий на поправку старый пердун.

— Я не думаю, что ты идущий на поправку старый пердун, — терпеливо сказал Страйк. — Я просто думаю, что тебе нужен перерыв. Если Уолтер или Мэрион были там раньше, мы можем разобраться с этим, когда тебе будет…

— Не говори «лучше», я не больна. Страйк, я хочу уничтожить эту чертову церковь, я хочу найти что-нибудь на них, я хочу…

— Я знаю, чего ты хочешь, и я хочу того же, но я не хочу, чтобы у моего партнера случился нервный срыв.

— У меня не…

— Отдохни немного, поешь чего-нибудь и успокойся, черт возьми. Послушай, — добавил он, прежде чем она успела ответить. — В понедельник я собираюсь поехать в Торнбери, чтобы попытаться поговорить с Шерри Гиттинс — или Кэрри Кёртис Вудс, как она сейчас себя называет. Она вернется из отпуска, ее муж должен быть на работе, и я думаю, что она будет дома со своими детьми, потому что на ее странице в Фейсбуке нет никаких указаний на то, что у нее есть работа. Не хочешь поехать со мной побеседовать с ней?

— О боже, да, — с жаром ответила Робин. — Это даст мне повод избавиться от родителей, сказав им, что я возвращаюсь на работу. Еще немного, и я сойду с ума. Что ты собираешься делать сегодня?

— Вечером слежу за Фрэнками, — сказал Страйк. — У них все готово для того, чтобы приступить к активным действиям, но они до сих пор, черт возьми, этого не сделали. Жаль, что они не торопятся.

— Ты хочешь, чтобы они попытались похитить Ташу Майо?

— Честно говоря, да. Тогда мы сможем арестовать этих ублюдков. Я говорил тебе, что одного из них обвиняли в преследовании, а другого — за эксгибиционизм? И что они используют не ту фамилию, что у них была раньше? Хорошее напоминание всем нам о том, что чудаки не обязательно безобидны.

— Я постоянно думала об этом с тех пор, как сбежала с фермы Чапмена, — сказала Робин. — Думаю о том, как церковь стала такой большой и как им все это время сходило с рук. Люди просто позволили им продолжать в том же духе… «немного странные, но безобидные»…

— Если бы ты познакомилась с моей матерью, — заметила Страйк, который сейчас ждал сигнала светофора, чтобы перейти Черинг-Кросс-роуд, — ты бы увидела самый идеальный пример такого мышления, с которым я когда-либо сталкивался. У нее был пунктик испытывать симпатию ко всем странным людям. На самом деле, чем страннее, тем лучше, вот так у меня и появился сводный брат Штырь. Кстати, о нем. Он позвонил мне вчера вечером, чтобы сказать, что Джордан Рини пришел в себя, но они держат его под наблюдением как самоубийцу.

— Ты хочешь с ним еще раз поговорить?

— Не думаю, что в этом есть какой-то смысл. Я думаю, он будет и дальше молчать, даже если приятели Штыря снова выбьют из него все дерьмо. Он очень напуган.

— Испугался Утонувшего пророка? — спросила Робин, которой Страйк рассказал историю своей встречи с Рини на обратном пути в Лондон из «Фелбриг-Лодж».

— Когда Рини был на ферме, Утонувшего пророка не было, Дайю была жива большую часть его пребывания там. Нет, чем больше я думаю об этом, тем больше мне кажется, что Рини пугает повторный арест на выходе.

— В смысле?..

— Что он сделал что-то такое, за что его могут арестовать, как только он выйдет из тюрьмы, и это его беспокоит.

— Но он не может иметь никакого отношения к утоплению Дайю. Ты сказал мне, что он проспал.

— Я знаю, но он мог совершить сколько угодно сомнительных поступков, которые не имели никакого отношения к Дайю. Возможно, он беспокоится, что с ним покончат из-за того, что было запечатлено на тех полароидных снимках.

— Ты думаешь, он был одним из тех, кто на снимках?

— Не знаю. Он мог бы быть тем парнем с татуировкой в виде черепа. Теперь у него на предплечье дьявол, который, возможно, скрывает старую отметину. Человек с тату в виде черепа трахал юношу, у которого, как мы знаем, был низкий IQ и, возможно, повреждение головного мозга, так что Рини, похоже, боится, что его посадят за изнасилование.

— О боже, — тихо сказала Робин, — это ужасно, все это.

— Конечно, если это был он, Рини мог бы заявить в суде, что его заставили это сделать, — сказал Страйк. — Если у Церкви действительно есть оружие, кто-то мог направить его на тех подростков в масках свиней и заставить их сделать это. Однако я могу понять, почему Рини не хотел, чтобы этот эпизод получил огласку. Насильники и педофилы находятся в самом низу пищевой цепочки, даже среди закоренелых преступников. В любом случае, — Страйк немного запоздало вспомнил, что он должен был не поощрять свою партнершу сосредотачиваться на насилии и разврате, а побуждать ее думать о более приятных вещах, — иди, съешь пирожное и посмотри фильм со своей мамой или сделай еще что-нибудь в этом роде. Это должно порадовать ее.

— Она, наверное, спрятала мой ноутбук, пока я с тобой разговаривала. Я дам тебе знать, если полиция свяжется со мной по поводу Джейкоба.

— Хорошо, — сказал Страйк, — но тем временем…

— Пончики и ромкомы, — вздохнула Робин. — Будет сделано.

92

«Ножки ложа» уже разрушены. Разрушение достигает перекладин, каркаса самого ложа. Дальше наступает момент кризиса.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Поднимаясь на лифте в свою квартиру, Робин чувствовала облегчение от того, что вернется к расследованию в понедельник. В гостиной она тихо прикрыла свой ноутбук, намереваясь возобновить работу, как только ее родители в тот вечер благополучно устроятся на диване-кровати, а затем приняла от матери чашку свежезаваренного чая и шоколадный эклер.

— Чего он хотел? — спросила Линда, садясь на диван.

— Сказать мне, чтобы я успокоилась и съела пирожное, так что вот это его непременно обрадует, — добавила она, указывая на эклер.

— Когда возвращается Райан?

— В следующее воскресенье, если только он не вылетит раньше, — ответила Робин.

— Нам нравится Райан, — заметила Линда.

— Я рада, — ответила Робин, делая вид, что не услышала невысказанного: а Страйк – нет.

— Он постоянно держал нас в курсе, — добавила Линда, снова с молчаливым дополнением: в отличие от Страйка. — Как ты думаешь, как он относится к детям?

«Ох, ради бога».

— Без понятия, — солгала Робин. На самом деле Райан совершенно ясно дал понять, что хочет детей.

— Он всегда спрашивает об Аннабель, — тепло произнесла Линда, имея в виду племянницу Робин. — Вообще-то у нас есть новости. Дженни снова беременна.

— Это чудесно! — обрадовалась Робин, которой нравилась ее невестка, но она задалась вопросом, почему ей рассказали об этом только сейчас.

— И, — Линда глубоко вздохнула. — Подруга Мартина тоже беременна.

— Я даже не знала, что у него есть девушка, — удивилась Робин. Ее младший брат Мартин был единственным, кто все еще жил с родителями и не имел постоянной работы.

— Они вместе всего три месяца, — сказала Линда.

— Какая она?

Линда и Майкл переглянулись.

— Что ж, — и в этих словах Линды прозвучало явное неодобрение.

— Она любит выпить, — добавил Майкл.

— Ее зовут Кармен, — рассказала Линда.

— Мартин доволен?

— На самом деле мы не знаем, — сказала Линда.

— Может быть, это поможет ему остепениться, — заметила Робин, которая и сама не очень верила в свои слова, но считала, что лучше сохранять оптимизм перед родителями.

— Я сказал то же самое, — ответил Майкл. — Он упоминал о получении прав на грузовой транспорт. Знаешь, водить грузовики на дальние расстояния.

— Ну, ему всегда нравилось водить машину, — поддержала Робин, предпочитая не упоминать о многочисленных оплошностях, которые Мартин совершал под градусом хвастовства ради.

— Как и тебе, — отметил ее отец, — с такой высокой водительской квалификацией.

Робин прошла углубленные курсы вождения через несколько месяцев после изнасилования, положившего конец ее обучению в университете, и владение транспортным средством вернуло ей чувство безопасности и контроля. Почувствовав облегчение, когда ей предложили сменить тему для разговора и не говорить о детях и карьере, Робин начала обсуждать старый «лендровер» и его шансы пройти следующий технический осмотр.

День прошел относительно мирно, потому что Робин нашла по телевизору документальный фильм, который, к счастью, заинтересовал обоих ее родителей. Она очень хотела вернуться к своему ноутбуку, но боялась нарушить шаткое спокойствие, поэтому Робин бездумно наблюдала за происходящим на экране, пока с наступлением вечера не предложила на ужин еду навынос, которую заказала на «Деливеро».

Едва доставили пиццу, как прозвучал звонок домофона.

— Робин Эллакотт? — раздался грубый мужской голос, когда Робин нажала кнопку «Ответить».

— Да.

— Это инспектор Блэр Хардинг. Можем ли мы войти?

— О да, конечно, — ответила Робин, нажимая кнопку, позволяющую им пройти через входную дверь внизу.

— Чего от тебя хочет полиция? — спросила Линда с встревоженным видом.

— Все в порядке, — успокаивающе пояснила Робин. — Я ждала этого, я дала показания о том, чему стала свидетелем на ферме Чапмена.

— Какие показания?

— Мама, все в порядке, — успокоила Робин, — это связано с тем, что кое-кто не получил должной медицинской помощи. В полиции сказали, что свяжутся со мной.

Не желая пускаться в дальнейшие объяснения, Робин вышла на лестничную площадку, чтобы дождаться полиции, размышляя о том, насколько странной она может показаться полицейским, если она спросит о Джейкобе, когда спустится вниз, к их машине.

Через несколько минут двери лифта открылись, и в них появились белый мужчина-полицейский и невысокая женщина-полицейский азиатской внешности, с черными, собранными в пучок волосами. Вид у обоих был серьезный, и Робин вдруг почувствовала тревогу: неужели Джейкоб мертв?

— Здравствуйте, — поприветствовала она с опаской.

— Робин Эллакотт?

— Да, вы пришли из-за Джейкоба?

— Верно, — сказала женщина-полицейский, взглянув на открытую дверь квартиры Робин. — Вы здесь живете?

— Да, — Робин сбивала с толку строгость офицеров.

— Мы можем войти? — спросила женщина-офицер.

— Да, конечно, — ответила Робин.

Линда и Майкл, оба поднявшиеся с дивана, выглядели обеспокоенными, увидев, как двое офицеров вошли в квартиру вслед за их дочерью.

— Это мои родители, — представила Робин.

— Здравствуйте, — сказал мужчина-офицер. — Я инспектор Хардинг, а это инспектор Хан.

— Здравствуйте, — неуверенно отозвалась Линда.

— Вы, очевидно, знаете, о чем идет речь, — Хан обратилась к Робин.

— Да. Джейкоб. Что случилось?

— Мы здесь, чтобы пригласить вас в участок, мисс Эллакотт, — сказал инспектор Хардинг.

Робин, у которой по непонятной причине внутри все то опускалось, то поднималось, спросила:

— Может быть, вы просто расскажете мне, что происходит?

— Мы приглашаем вас на опрос с предупреждением, — сказала инспектор Хан.

— Я не понимаю, — пробормотала Робин. — Вы хотите сказать, что я арестована?

— Нет, — ответила инспектор Хардинг. — Это будет добровольная дача показаний.

— О чем? — спросила Линда, прежде чем Робин успела вымолвить хоть слово.

— Мы получили заявление о жестоком обращение с детьми, — объяснил инспектор Хардинг.

— Обвиняющее... меня? — уточнила Робин.

— Именно так, — сказал инспектор Хардинг.

— Что? — взорвалась Линда.

— Это будет добровольная дача показаний, — повторил инспектор Хардинг.

Робин смутно осознавала, что Линда что-то говорит, но не могла понять, что именно.

— Хорошо, — спокойно произнесла Робин. — Я возьму свой пиджак.

Однако первым делом она подошла к столу, взяла ручку и нацарапала номер телефона Страйка — единственный, который знала наизусть, кроме своего собственного.

— Позвони Страйку, — сказала она отцу и вложила номер ему в руки.

— Куда вы ее везете? — спросила Линда у офицеров. — Мы хотим приехать!

Инспектор Хан сказала название полицейского участка.

— Мы найдем его, Линда, — сказал Майкл, потому что всем было ясно, что Линда намерена либо силой протиснуться в полицейскую машину, либо ехать за ней по пятам.

— Все будет хорошо, — успокоила родителей Робин, надевая пиджак. Я все улажу. Позвони Страйку, — твердо добавила она отцу, после чего взяла ключи и вышла вслед за полицейскими из квартиры.

93

Оно лишь почва, на которой начинают снова действовать силы развития, идущие из глубины вовне.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

В тот самый момент, когда Робин садилась в полицейскую машину на Блэкхорс-роуд, Страйк сидел в своем «БМВ» в Бекслихите и наблюдал, как братья Фрэнки забираются в свой старый фургон, припаркованный неподалеку от их многоквартирного дома. Пропустив фургон, Страйк отправился следом, а затем позвонил Мидж.

— Привет.

— Где Майо?

— Со мной. Ну, не со мной — я жду, когда она выйдет из спортзала.

— Я же просил ее изменить свой чертов распорядок дня.

— Это единственный вечер, когда у нее выходной в театре, и в спортзале в это время меньше народу...

— Я думаю, что сегодня все случится. Они только что сели в фургон вроде как с балаклавами в руках.

— Вот черт, — выругалась Мидж.

— Слушай, если Майо согласна — и только если она согласна — я предлагаю вести себя как обычно. Пусть это произойдет. Я сниму Барклая со слежки за Любовничком, чтобы убедиться, что у нас достаточно людей, и мы поймаем этих ублюдков при попытке это сделать.

— Она не будет против, — в голосе Мидж зазвучало волнение. — Она хочет, чтобы все это скорее закончилось.

— Хорошо. Держи меня в курсе вашего местонахождения. Я следую за ними и дам вам знать, если что-то изменится. Сейчас позвоню Барклаю.

Страйк повесил трубку, но прежде чем успел набрать Барклая, ему позвонил неизвестный номер. Страйк отклонил звонок и нажал на номер Барклая.

— Где ты?

— Возле дома Миссис Богачки. Она вела себя очень игриво с Любовничком, гуляя по улице.

— Ну, ты мне нужен в Ноттинг-Хилле, срочно. Похоже, Фрэнки планируют сделать решающий шаг. Балаклавы, оба в фургоне...

— Отлично, я бы кому-нибудь врезал. Теща приехала погостить. Увидимся там.

Не успел Барклай завершить разговор, как телефон Страйка зазвонил снова. Он ткнул пальцем в экран, не сводя глаз с фургона, который автомобиль «Пежо 108» теперь отделял от его «БМВ».

— Кто это тут у нас взбесил ВГЦ? — спросил веселый голос.

— Кто это?

— Фергус Робертсон.

— А, — ответил Страйк, не ожидавший услышать журналиста, — ты. С чего такой вопрос?

— Потому что страница в Википедии о тебе только что стала в три раза длиннее, — по голосу журналиста чувствовалось, что он выпил пару рюмок. — Узнаю фирменный стиль. Избиение подружек, секс с клиентками, проблемы с алкоголем, проблемы с папочкой — что у тебя на них есть?

— Для тебя пока ничего, — ответил Страйк, — но это не означает, что в конечном счете я ничего не раздобуду.

Кто бы из братьев Фрэнков ни был за рулем, он либо понял, что за ним следят, либо был неумелым водителем: он только что поздно включил поворотник, и водитель «Пежо» несколько раз погудел ему клаксоном. Время подумать о новости Робертсона, хотя и весьма неприятной для Страйка, будет позже.

— Просто решил дать тебе знать, — продолжил журналист. — Мы же договорились, верно? Я получаю материал, если...

— Да, хорошо, — ответил Страйк. — Мне пора.

Он завершил разговор.

Фрэнки определенно направлялись в Ноттинг-Хилл, подумал Страйк, въезжая в туннель Блэкуолл. Снова позвонил тот же неизвестный номер, что и раньше. Он проигнорировал вызов, поскольку Фрэнки прибавили скорость — то ли потому, что опасались упустить Ташу на пути из спортзала, то ли поняли, что он их преследует, и Страйк забеспокоился.

Телефон снова зазвонил: Пруденс, его сестра.

— Черт подери, — зарычал Страйк на трубку, — я занят.

Он отправил звонок на автоответчик, но Пруденс перезвонила. Страйк снова проигнорировал звонок, хотя и испытывал смутное беспокойство: Пруденс никогда раньше так не делала. Когда она перезвонила в третий раз, Страйк взял трубку.

— У меня тут кое-какие дела, — сказал он ей. — Могу я перезвонить тебе чуть позже?

— Разговор будет короткий, — заявила Пруденс. К удивлению Страйка, в ее голосе слышалась злость.

— Хорошо, в чем дело?

— Я очень четко попросила тебя держаться подальше от моего клиента, который был в ВГЦ!

— О чем ты? Я к нему и близко не подходил.

— Да ну? — холодно ответила Пруденс. — Она только что сказала мне, что кто-то писал ей в Интернете, пытаясь выпытать информацию. Она в полном смятении. Кто бы это ни был, он угрожал ей именем женщины, которую она знала в церкви.

— Я не знаю, кто твоя клиентка, — Страйк не сводил глаз с фургона впереди него, — и я никому не угрожал в Интернете.

— Кто еще мог выследить ее и сказать, что ему известно, что она знает ту женщину? Корм? — добавила она, когда не получила незамедлительного ответа.

— Если, — сказал Страйк, который только что в уме сделал несколько быстрых выводов, — у нее была страница на Пинтересте...

— Так это был ты?

— Я понятия не имел, что она твой клиент, — ответил Страйк, раздражаясь. Неизвестный номер, который ему названивал, снова пытался прорваться. — Я увидел ее рисунки и оставил пару комментариев, вот и все. Я понятия не имел, кто стоит за этими... Мне пора, — сказал он, сбросив вызов, когда Фрэнки проскочили на красный свет, оставив Страйка за «хендаем» с большой вмятиной на багажнике.

— ТВОЮ МАТЬ, — прорычал Страйк, бессильно глядя, как Фрэнки скрываются из виду.

Неизвестный номер позвонил снова.

— Да отвали уже, — произнес Страйк, отклоняя вызов и набирая вместо этого номер Мидж, которая сразу взяла трубку. — Где вы?

— Таша принимает душ.

— Ладно, скажи, чтобы не выходила из спортзала до тех пор, пока я не сообщу. Барклай уже едет, но эти ублюдки только что проехали на красный свет, и я их потерял. Они могли понять, что я слежу за ними. Оставайтесь на своих местах, пока я не подам знак.

«Хендай» уехал, а Страйк, который теперь сам выбирал маршрут до Ноттинг-Хилла, позвонил Барклаю.

— Я почти на месте, — ответил шотландец.

— А я нет, потерял этих ублюдков. Они могли меня засечь.

— Уверен? Они чертовски тупые.

— Даже дебилы иногда все правильно понимают.

— Думаешь, они все отменят?

— Возможно, но мы должны исходить из того, что это все же произойдет. Мидж и Майо ждут в спортзале, пока я не скажу им выйти. Позвони мне, если заметишь фургон.

К счастью, неизвестный номер, который настойчиво донимал Страйка, похоже, сдался. Он ехал в направлении Ноттинг-Хилла так быстро, как только мог, чтобы не нарваться на штраф за превышение скорости, пытаясь угадать, где Фрэнки могут попытаться схватить Ташу Майо. Уже стремительно темнело. Он был в десяти минутах езды от ее дома, когда позвонил Барклай.

— Они здесь, — сообщил он. — Припарковались в тупике в двух кварталах от спортзала. Надели свои долбаные балаклавы.

— А ты где?

— На противоположной стороне улице, в пятидесяти метрах.

— Хорошо, я позвоню Мидж и перезвоню тебе.

— Ну что? — Мидж ответила сразу после первого гудка.

— Они припарковались в двух кварталах от спортзала, в том тупике слева, по дороге к ее дому. Ты с Майо?

— Да, — ответила Мидж.

— Дай ей трубку.

Он слышал, как Мидж что-то сказала актрисе, а затем в трубке раздался нервный голос Таши:

— Алло?

— Ты понимаешь, что происходит?

— Да.

— Выбор за тобой. Я могу забрать тебя из зала и отвезти прямиком домой, но если мы так поступим, они попытаются это сделать в другой день, или...

— Я хочу, чтобы все это закончилось сегодня, — ответила Таша, но в ее голосе слышалось напряжение.

— Я клянусь, что тебе ничего не грозит. Они идиоты, и мы будем наготове.

— Что мне надо делать?

— Когда я дам знак, ты выйдешь из спортзала. Я хочу заснять, как они пытаются затащить тебя в свой фургон. Мы этого не допустим, но я не могу сказать, что для тебя это будет приятно, возможно, останется пара синяков.

— Я актриса, — произнесла Таша с дрожащим смешком. — Просто представлю, что кто-то скоро крикнет «снято».

— Это буду я, — сказал Страйк. — Хорошо, передай трубку обратно Мидж.

Когда Таша выполнила его просьбу, Страйк проинструктировал Мидж:

— Я хочу, чтобы сейчас ты вышла из спортзала одна, прошла прямо к тупику и заняла хорошую точку обзора за их фургоном, но так, чтобы они тебя не заметили. Оставайся там до тех пор, пока дело не запахнет жаренным. Я хочу записать все на телефон, на случай, если камеры видеонаблюдения не снимут.

— Барклай может это сделать, тогда я...

— Что я тебе только что сказал?

— Хорошо, — хмуро ответила Мидж и завершила разговор.

Страйк свернул на дорогу, ведущую к спортзалу Таши, припарковался и позвонил Барклаю.

— Иди так, чтобы ты двигался по направлению к Таше, когда они на нее нападут. Я буду позади нее. Дам тебе знать, когда она будет подходить.

— Хорошо, — ответил Барклай.

Страйк смотрел, как в сгущающейся темноте Мидж покидает спортзал. Смог разглядеть Барклая, который шел по другой стороне дороги. Он подождал, пока они оба скроются из виду, затем вышел из «БМВ» и позвонил Таше:

— Направляйся к двери, но не выходи, пока я тебе не скажу. Я буду у тебя за спиной, а Барклай впереди. Сделай вид, что набираешь сообщение. Мидж уже прячется за их фургоном. Они выбрали такое место, что не смогут увидеть, как мы приближаемся.

— Хорошо, — нервно согласилась Таша.

— Так, — сказал Страйк, находясь уже в пятнадцати метрах от входа в спортзал, — иди.

Таша вышла из зала с сумкой через плечо, склонив голову над телефоном. Страйк пошел следом, сохраняя небольшую дистанцию между собой и актрисой. Его мобильный снова зазвонил: он вытащил его, отклонил вызов и положил обратно в карман.

Таша приближалась к тупику. Когда она проходила под фонарем, Страйк услышал, как открываются двери фургона.

Навстречу им выбежали мужчины в балаклавах, у ближнего к ним — большой молоток, а руки в перчатках. Перейдя на бег, Страйк услышал возглас Барклая «Эй!» и крик Таши.

Услышав окрик Барклая, человек с молотком попятился — руки Страйка сомкнулись на плечах Таши — и, когда он толкнул ее в сторону, громоздкое оружие пронеслось менее чем в метре от нее. Страйк тоже успел увернуться, его левая рука уже сжалась в кулак и с такой силой ударила по челюсти в шерстяной балаклаве, что мгновенно оглушенная жертва взвизгнула тонким голосом, упала спиной на тротуар, раскинув руки, как Христос.

— Лежать, — прорычал Страйк, снова ударив своего противника, пытавшегося подняться на ноги. Другой мужчина обхватил Барклая вокруг пояса в бесплодной попытке уклониться от ударов шотландца, но на глазах у Страйка ноги Фрэнка Второго подкосились.

— Обыщи фургон, — крикнул Страйк Мидж, которая выскочила из своего укрытия, не выпуская из рук мобильный телефон и снимая происходящее на камеру, — посмотри, нет ли там наручников, — лежи смирно, мать твою, — добавил он, снова ударив первого брата по голове.

— ТЫ ТОЖЕ, — заорал Барклай, которого второй Фрэнк только что пытался ударить по яйцам и в ответ получил ботинком под ребра.

— Боже мой, — пробормотала Таша, поднимая молоток. Она перевела взгляд со стонущей жертвы Барклая, лежавшей в позе эмбриона, на неподвижную фигуру в ногах Страйка. — Он что, потерял сознание?

— Нет, — ответил Страйк, заметив, как мужчина в балаклаве слегка изменил свое положение. — Притворяется, тупой ублюдок. Это называется разумное применение силы, идиот, — добавил он, обращаясь к лежащему человеку, когда Мидж прибежала с несколькими черными пластиковыми наручниками.

— Может, и не придется вызывать полицию, — заметил Барклай, бросив взгляд через дорогу на собачника с кокер-спаниелем, который стоял неподвижно, застыв на месте.

— Тем лучше, — ответил Страйк, сжимая запястья сопротивляющегося Фрэнка, который уже перестал притворяться, что потерял сознание. Сняв балаклаву, Страйк увидел знакомый высокий лоб, прищур и редеющие волосы.

— Ну что, — сказал Страйк, — все пошло не так, как вы предполагали, да?

Неожиданно высоким голосом мужчина произнес:

— Мне нужен мой социальный работник! — что вызвало у Страйка взрыв хохота.

— Вот так, кретин, — Барклай успешно надел наручники на своего Фрэнка и снял с него балаклаву, в этот момент младший брат начал плакать:

— Я ничего не сделал. Я не понимаю.

— Пошел на хрен, — рявкнул Барклай и, посмотрев на Страйка, добавил, — быстро ты скачешь. Особенно для парня, у которого только одна нога.

— Спасибо, — ответил Страйк. — Давайте... — снова зазвонил его мобильный, — Да твою ж мать. Кто-то пытается... Что? — раздраженно ответил он на звонок с неизвестного номера.

Барклай, Мидж и Таша смотрели, как лицо Страйка побледнело.

— Где? — спросил он. — Хорошо... Выезжаю.

— Что случилось? — спросила Мидж, когда Страйк завершил разговор.

— Это был отец Робин. Ее забрали на допрос.

— Что?

— Вы сможете разобраться с этими двумя без меня, пока не приедет полиция?

— Да, конечно. У нас есть молоток, — ответила Мидж, выхватывая молоток из рук Таши.

— Верно замечено, — согласился Страйк. — Я сообщу вам, что происходит, как только узнаю.

Он повернулся и быстро, насколько позволяло его пульсирующее от боли правое колено, ушел.

94

Воссоединение может наступить и при пассивности одной из соединяющихся сторон. Она может быть лишь увлечена. Хулы не будет.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Страйку потребовался час, чтобы добраться до полицейского участка, в который отвезли Робин. Сбавив скорость в поисках места для парковки, он проехал мимо трех человек, которые, казалось, спорили около квадратного каменного здания. Как только он нашел место для парковки и направился к участку, он узнал в этой троице Робин и ее родителей.

— Страйк, — с облегчением произнесла Робин, когда заметила его.

— Добрый день, — Страйк протянул руку Майклу Эллакотту, высокому мужчине в очках в роговой оправе. — Извините, что не взял трубку раньше. У меня было дело, которое не бросишь на полпути.

— Что случилось? — спросила Робин.

— Фрэнки перешли к активным действиям. Что происходит?

— Мы собираемся отвезти Робин домой, — сказала Линда. — Ей так много пришлось испытать...

— Ради бога, мам, — Робин стряхнула руку Линды с своего плеча, — мне нужно рассказать Корморану, что произошло.

— Он может вернуться с нами в квартиру, — сказала Линда, как будто это была услуга, которой Страйк не заслуживал.

— Я знаю, что он может вернуться в мою квартиру, — ответила Робин, у которой отношения с матерью быстро подходили к критической точке, — но этого не произойдет. Мы с ним поедем в паб. Возьми мои ключи.

Она сунула их в руки отца.

— Вы можете взять такси, а Корморан подвезет меня до дома позже. Смотрите, вон уже подъехало такси.

Робин подняла руку, и черное такси замедлило ход.

— Я бы хотела... — начала Линда.

— Я собираюсь выпить с Кормораном. Я знаю, ты волнуешься, мама, но сейчас ты не можешь ничего сделать. Я должна со всем разобраться.

— Ты не можешь винить свою маму за то, что она беспокоится, — заметил Страйк, но, судя по каменному выражению лица Линды, эта попытка снискать ее расположение не увенчалась успехом. Как только ее родители наконец-то сели в такси, Робин подождала, пока машина отъедет, и с облегчением выдохнула:

— Охренеть можно.

— На самом деле...

— Мне правда нужно выпить.

— Там дальше по улице есть паб, я только что проехал мимо него, — сказал Страйк.

— Ты хромаешь? — спросила Робин, когда они тронулись в путь.

— Все в порядке, я немного подвернул колено, когда ударил Фрэнка Первого.

— О боже, как?..

— Все хорошо, полиция к этому времени уже должно быть схватила их, Майо в безопасности — расскажи, что произошло в участке.

— Сначала мне нужно выпить, — сказала Робин.

В пабе было многолюдно, но через минуту после их появления освободился маленький угловой столик. Массивность Страйка, всегда полезная в таких ситуациях, гарантировала, что другие потенциальные желающие занять столик не смогут сделать это раньше Робин.

— Что ты будешь? — спросил он Робин, когда она опустилась на диван.

— Что-нибудь покрепче — и не мог бы ты взять мне чипсов? Я как раз собиралась поесть пиццу, когда приехала полиция. Я ничего не ела с полудня.

Страйк вернулся к столу пять минут спустя с неразбавленным двойным виски, полпинтой светлого пива для себя и шестью упаковками чипсов с солью и уксусом.

— Спасибо, — горячо поблагодарила Робин, потянувшись за своим бокалом.

— Ладно, расскажи мне, что случилось, — Страйк опустился на неудобный табурет, но Робин так быстро опрокинула в себя половину неразбавленного виски, что немного попало ей в трахею, и ей пришлось с минуту кашлять, прежде чем она снова смогла заговорить.

— Прости, — выдохнула она, ее глаза наполнились слезами. — Ну, полиция Норфолка побывала на ферме. Джонатан и Мазу были совершенно сбиты с толку тем, почему полиция захотела обыскать верхний этаж фермерского дома, но отвели их туда…

— И никакого Джейкоба там не было, — догадался Страйк.

— Верно. В дальней комнате не было ничего, кроме нескольких старых чемоданов. Они обыскали весь верхний этаж, но его там не было, и когда полиция спросила, где Джейкоб, Джонатан сказал: «О, вам нужен Джейкоб», и отвел их к нему... только это был не Джейкоб.

— Они показали им другого ребенка?

— Точно. Они обратились к Джейкобу, и тот рассказал, что неприятная леди по имени Робин...

— Он назвал твое настоящее имя?

— Да, — безнадежно сказала Робин. — Вивьен, должно быть, проболталась. Однажды я случайно откликнулась на «Робин» — я сказала, что это прозвище, и я уверена, что в тот момент она мне поверила, но потом... В любом случае, псевдо-Джейкоб сказал полиции, что я отвела его в ванную и... и сделала с ним кое-какие вещи.

— Какие вещи?

— Попросила его спустить штаны и показать мне свой член. Утверждает, что, когда он отказался, я ударила его по голове.

— Черт, — пробормотал Страйк.

— Это еще не все. У них есть два взрослых свидетеля, которые утверждают, что я была груба с детьми на ферме и пыталась увести их куда-нибудь. Полиция не назвала их имен, но я сказала им, что если это были Тайо или Бекка, то у них были веские основания желать, чтобы мне предъявили обвинение в жестоком обращении с детьми. Я объяснила, что была там, чтобы разузнать о церкви изнутри. У меня было ощущение, что Хардинг — это тот самый мужчина — подумал, что я очень наглая или что-то в этом роде, раз пришла из нашего агентства.

— Возможно, так и есть, — сказал Страйк. — Паттерсон — старый приятель Карвера, как я узнал от Литтлджона. Полиция записывала этот разговор?

— Да.

— Чем все закончилось?

— Они сказали мне, что на данный момент у них больше нет вопросов, — ответила Робин. — Я думаю, женщина-офицер поверила мне, но я не уверена насчет Хардинга. Он продолжал возвращаться к одному и тому же вопросу, пытаясь заставить меня изменить мою историю, и в какой-то момент стал довольно настойчивым. Я спросила, собираются ли они вернуться на ферму и найти настоящего Джейкоба, но, очевидно, поскольку я теперь под подозрением, они не будут мне об этом сообщать. Что, черт возьми, Уэйсы сделали с этим мальчиком? Что, если?..

— Ты и так сделала для Джейкоба все, что могла, — заметил Страйк. — Если повезет, ты навела достаточно шороху в полиции, чтобы они провели еще один обыск. Ешь свои чипсы.

Робин вскрыла один из пакетов и сделала, как ей было сказано.

— Я уже догадывался, что церковь, должно быть, опознала нас,  — сказал Страйк. — Мне только что позвонил Фергюс Робертсон. Очевидно, моя страница в Википедии была отредактирована кем-то из ВГЦ.

— О нет, — отозвалась Робин.

— Это было неизбежно. Кто-то нашел наш пластиковый камень, и Тайо хорошо разглядел меня у забора по периметру, прежде чем я ударил его. Теперь мы просто должны попытаться снизить ущерб.

— Ты читал что-нибудь о себе в Википедии?

— Пока нет, у меня не было времени, но Робертсон дал мне хорошее представление о том, что там понаписали. Возможно, мне понадобится официальное письмо, чтобы это опровергнуть. На самом деле, я даже знаю человека, к которому могу обратиться за советом.

— Кто это?

— Эндрю Хонболд. Он королевский адвокат. Любовник Бижу.

— Я думала, вы с Бижу вместе...?

— Господи, нет, она же чокнутая, — сказал Страйк, забыв, что притворялся, что все еще встречается с Бижу, когда они с Робин были в «Фелбриг-Лодж». — В данный момент Хонболд хорошо расположен ко мне, и поскольку диффамация — его специальность...

— Он хорошо к тебе расположен? — спросила Робин, совершенно сбитая с толку. — Даже несмотря на то, что?..

— Он думает, что мы с Бижу всего лишь пропустили пару стаканчиков, и она не собирается убеждать его в обратном, учитывая, что беременна от него.

— Ясно, — произнесла Робин, которой от такого потока информации совсем ничего ясно не стало.

— Мёрфи уже забронировал билет на более ранний рейс? — спросил Страйк, надеясь, что это не так.

— Нет, ему не удалось его раздобыть, — ответила Робин. — Значит, прилетит в воскресенье.

— И он не будет возражать, если ты отправишься в Торнбери в понедельник, не так ли?

— Нет, конечно, — сказала Робин, вскрывая вторую пачку чипсов. — Он сам вернется на работу в понедельник утром. Имей в виду, он может бросить меня, как только узнает, что мне предъявлены обвинения в жестоком обращении с детьми.

— Тебе не предъявят обвинения, — твердо произнес Страйк.

«Легко тебе говорить», — подумала Робин, все еще потрясенная последними событиями, но вслух она сказала:

— Ну, я надеюсь, что нет, потому что сегодня днем я узнала, что у меня скоро будут еще две племянницы или племянника. Я бы не хотела, чтобы мне запрещали с ними видеться...

95

Это задумка требует осторожности… мрачная природа настоящего предполагает, что она знает, как заставить замолчать тех, кто хотел бы поднять тревогу.

«И цзин, или Книга перемен»

К огромному облегчению Робин, ее родители уехали в Йоркшир в полдень в воскресенье. Это позволило ей, наконец, закончить отчет о ферме Чапмена, который она готовила для Страйка. В свою очередь, он прислал ей аналогичный документ, содержащий всю информацию, которую ему удалось выяснить за время ее отсутствия. Робин как раз читала этот документ, когда прямо из аэропорта к ней приехал Мёрфи.

Она забыла не только о том, как он хорош собой, но и о том, как он добр. Хотя Робин постаралась отодвинуть свои переживания на второй план, стараясь сделать встречу счастливой, вопросы Райана, заданные, к счастью, без обвинительного и возмущенного подтекста, свойственного ее матери, позволили ему получить гораздо больше информации, чем Линде, о пребывании на ферме Чапмена. Робин также рассказала Мёрфи о том, что произошло, когда ее допрашивали инспекторы Хан и Хардинг.

— Я выясню, в чем там дело, — сказал Мёрфи. — Не беспокойся об этом.

Слегка подвыпившая — после потери веса и долгого воздержания от алкоголя он действовал на нее гораздо сильнее — Робин вошла в спальню. Она купила презервативы перед приездом Райана, поскольку последние четыре месяца вынужденно не принимала противозачаточные таблетки. Секс, который на ферме Чапмена был практически постоянной опасностью, а не удовольствием, стал такой же желанной разрядкой, как и вино, и на время снял ее тревогу. Когда потом она лежала в объятиях Мёрфи, ее мозг слегка затуманился от алкоголя и усталости, которую она чувствовала с тех пор, как вернулась в Лондон. Мёрфи поднес свои губы к ее уху и прошептал:

— Я кое-что понял, пока тебя не было. Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю.

Застигнутая врасплох, она произнесла эти слова автоматически, как делала сотни раз за годы, проведенные с Мэтью. Она говорила их даже тогда, когда уже не чувствовала любви, именно так ты и делаешь, когда на пальце обручальное кольцо, а ты пытаешься наладить брак, хотя его осколки разваливаются в руках, и ты не знаешь, как их собрать воедино. В ее затуманенном алкоголем мозгу зашевелилось беспокойство. Она только что солгала, или ей показалось?

Мёрфи еще крепче прижал ее к себе, бормоча ласковые слова, и Робин обняла его в ответ, отвечая взаимностью. Несмотря на то, что Робин была одурманена вином и усталостью, она не спала еще полчаса после того, как Мёрфи уснул. Любила ли она его? Сказала бы она это сама, без его признания? Она была искренне рада его видеть, у них был прекрасный секс, и она была безмерно благодарна ему за чуткость и такт в разговоре о ферме Чапмена, даже если она и опустила некоторые наихудшие подробности. Но было ли то, что она чувствовала, любовью? Возможно, да. Продолжая размышлять, она погрузилась во сны о ферме Чапмена и проснулась в пять утра, судорожно глотая воздух, думая, что снова заперта в ящике.

Мёрфи, не собиравшийся оставаться на ночь, поскольку на следующий день ему предстояло идти на работу, был вынужден покинуть квартиру в шесть утра, чтобы успеть вернуться домой и переодеться. Робин, которая договорилась заехать за Страйком на «лендровере» и вместе отправиться в долгую поездку до Торнбери, была поражена, что почувствовала облегчение от того, что не потребуется долго разговаривать со своим парнем.

Остановившись у станции «Уэмбли», где они со Страйком договорились встретиться в восемь, она увидела, что он уже на месте, курит вейп в ожидании.

— Доброе утро, — поприветствовал он, садясь в машину. — Как ты себя чувствуешь?

— Отлично, — ответила Робин.

Хотя она и выглядела несколько более отдохнувшей, чем неделю назад, но все еще была бледной и осунувшейся.

— Мёрфи долетел нормально?

— Ну, его самолет не разбился, если ты об этом, — ответила Робин, которой в данный момент совсем не хотелось говорить о Мёрфи.

Хотя Страйк и был удивлен столь язвительной реакцией, она, напротив, воодушевила его: возможно, взаимное влечение Робин и Мёрфи угасло за четыре месяца вынужденной разлуки? Желая подчеркнуть, что если Мёрфи, возможно, и не ценит ее, то уж он-то признает ее заслуги, он сказал:

— Я тут прочитал твой отчет. Ты просто молодец. Отлично сработано и по Фёрнсби, и Хаксли.

По результатам поискам в интернете, сделанных Робин в промежутке между отъездом родителей и прибытием Райана, она направила Страйку длинный список университетов, в которых работал Уолтер, имена его бывшей жены и двоих детей, а также названия двух его книг, которые больше не издавались.

Что касается Мэрион, то Робин выяснила, что та выросла в семье квакеров и принимала активное участие в жизни церкви, пока не оставила ее ради ВГЦ. Робин также узнала имена и адреса двух ее дочерей.

— Фёрнсби, кажется, не сидится на месте, — отметил Страйк.

— Да уж, — ответила Робин. — Преподаватели обычно так часто не переезжают, не так ли? Но даты начала и окончания работы в списке не указаны, поэтому трудно сказать, мог ли он провести какое-то время на ферме, уйдя с одной работы и еще не приступив к другой.

— А Мэрион бросила семейное похоронное бюро, — сказал Страйк.

— Ага, — ответила Робин. — Жаль ее немного. Она совершенно очарована Джонатаном Уэйсом, но большую часть времени проводит в прачечной и на кухне. Думаю, ее мечта — стать духовной женой, но сомневаюсь, что у нее есть на это хоть малейшие шансы. Тело там не главное, но, поверь, Уэйс не спит ни с одной женщиной своего возраста. Во всяком случае, не со вдовами гробовщиков — возможно, если подвернется еще один Золотой Пророк, он изменит своим принципам.

Страйк опустил окно, чтобы продолжить курить.

— Не знаю, видела ли ты, — сказал он, не желая поднимать тему, но чувствуя, что это необходимо, — но ВГЦ добавила больше информации на Википедию. У тебя теперь есть своя страница.

— Знаю, — ответила Робин. Она наткнулась на нее накануне днем. На странице утверждалось, что она готова лечь в постель с любым мужчиной, от которого хочет получить информацию, и что ее муж развелся с ней из-за ее многочисленных измен. Она не стала говорить Мёрфи о существовании этой страницы в Википедии. Может быть, это и было неразумно, но необоснованные обвинения все же заставили Робин почувствовать себя грязной.

— Но я уже занимаюсь этой проблемой, — известил Страйк. — Хонболд очень помог. Свел меня с адвокатом, который готовит несколько писем. Сегодня утром я проверил еще раз, и Википедия уже отметила обе страницы как недостоверные. Это хорошо, потому что ВГЦ продолжает добавлять новые подробности. Видела вчерашний пассаж о том, что мы сотрудничаем с мошенниками и обманщиками, которые хотят, чтобы им заплатили отступные?

— Нет, — ответила Робин. Это, очевидно, было добавлено после того, как к ней приехал Мёрфи.

— Там есть ссылки на несколько сайтов, где перечислены все подонки, которые помогают атаковать благородные благотворительные организации. В списке Кевин Пёрбрайт, семья Грейвс, Шейла Кеннетт и все трое детей Доэрти. Утверждается, что семья Грейвс пренебрегала Александром и плохо с ним обращалась, Шейла издевалась над своим мужем, а Доэрти — пьяницы и бездельники. Они также утверждают, что Кевин Пёрбрайт подвергал своих сестер сексуальному насилию.

— Зачем им нападать на Кевина теперь?

— Наверное, переживают, что мы разговаривали с ним перед смертью. Они не потрудились оклеветать Джордана Рини; полагаю, он и сам неплохо справился с этой задачей, и за Эбигейл Гловер они тоже не взялись. Предположительно, Уэйс не хотел бы привлекать внимание прессы к тому факту, что его собственная дочь сбежала из церкви в шестнадцать лет, но вероятность того, что пресса заинтересуется всеми этими бывшими членами церкви, только что стала намного выше, поэтому я решил позвонить им и предупредить.

— Как они это восприняли?

— Шейла была расстроена, а Нив, по-моему, теперь жалеет, что говорила с нами.

— О, нет, — грустно произнесла Робин.

— Она беспокоится о том, как это отразится на ее брате и сестре. Полковник Грейвс сказал мне, что хотел бы «вмазать по проклятой ВГЦ из обоих стволов», но я возразил ему, что ответные действия через прессу только привлекут больше внимания к этой чуши в сети, и что я занимаюсь этим, используя юридические способы. Он доволен тем, что мы собираемся побеседовать с Шерри, она же Кэрри. Но не знаю, как себя чувствует Эбигейл, потому что она не взяла трубку.

Зазвонил мобильный Страйка. Вытащив его из кармана, он увидел незнакомый номер:

— Алло?

— Это Николас Делоне, — представился холодный голос с акцентом представителя высшего класса.

— Привет, — ответил Страйк, переключаясь на громкую связь и произнося одними губами «зять Грейвса» для Робин. — Извините за шум, мы...

— Едете на разговор с Шерри Гиттинс, — закончил за него Делоне. — Да. Тесть сказал мне. Очевидно, вы не слышали ни слова из того, что говорила моя жена, когда вы к нам приезжали.

— Я внимательно слушал все, что сказала ваша жена.

— И все равно намерены устроить хаос?

— Нет, я намерен лишь делать свою работу.

— И плевать на последствия, не так ли?

— Поскольку я не могу предсказать последствия...

— Последствия, которые были вполне предсказуемы, уже по всему чертовому Интернету! Вы думаете, я хочу, чтобы мои дети видели, что пишут о семье их матери, об их семье?

— Ваши дети регулярно гуглят мое агентство или ВГЦ?

— Вы уже признали, что полностью по вашей вине пресса, вероятнее всего, будет вынюхивать...

— Это одна из возможностей, а не стопроцентная вероятность.

— Каждую секунду, пока эта чертова дискредитирующая нас брехня размещена в интернете, есть риск, что журналисты увидят ее!

— Мистер Делоне...

— Подполковник Делоне!

— Ах, мои извинения, подполковник, но ваши свекр и свекровь...

— Они, черт возьми, может, и согласились на все это, но мы с Филиппой — нет!

— Странно, что я вынужден говорить это человеку вашего звания, но вы, подполковник, фактически не участвуете в этой цепочке командования.

— Вовлечен я и моя семья, у меня есть право...

— Я отвечаю перед своим клиентом, и мой клиент хочет знать правду.

— Чью правду? Чью правду?

— А разве существует больше, чем одна? — спросил Страйк. — Пора обновить мою библиотеку философии.

— Ты — заносчивая обезьяна, — закричал Делоне и бросил трубку.

Ухмыляясь, Страйк вернул телефон в карман.

— Почему он назвал тебя обезьяной? — спросила Робин, смеясь.

— Сленговое название военной полиции, — ответил Страйк. — Все же получше, чем мы зовем моряков.

— И как вы их зовете?

— Мокрые пилотки, — ответил Страйк.

Он бросил взгляд на заднее сиденье и увидел пакет.

— Печенья нет, — предупредила Робин, — потому что ты сказал, что все еще на диете.

Страйк вздохнул, затаскивая пакет на переднее сиденье, чтобы достать термос с кофе.

— Неужели Делоне так зол только из-за своих детей? — спросила Робин.

— Без понятия. Может быть. Не понимаю, почему он и его жена просто не рассказали им о случившемся. Такая ложь всегда возвращается, чтобы укусить тебя за задницу.

Они ехали молча несколько минут, пока Робин не спросила:

— Ты уже говорил с Мидж о том, чтобы проникнуть под прикрытием в клинику Чжоу?

— Нет, — ответил Страйк, наливая себе кофе. — Я хотел обсудить это с тобой в свете истории с Википедией. Я думаю, мы должны исходить из того, что церковь попытается идентифицировать всех наших сотрудников, и ты заглядывала на сайт клиники Чжоу? Видела, сколько стоит даже трехдневное пребывание?

— Да, — сказала Робин.

— Ну, даже если они еще не выявили, что Мидж одна из нас, я не уверен, что она так уж хорошо впишется. Она не похожа на женщину, готовую тратить деньги на шарлатанские методы лечения.

— Какие именно методы лечения ты называешь шарлатанскими?

— Рэйки, — объяснил Страйк. — Знаешь, что это такое?

— Да, — Робин улыбнулась, потому что знала о неприязни своего партнера ко всему, что связано с мистикой. — Практик возлагает на тебя руки, чтобы исцелить твою энергию.

— Исцелить энергию, — с насмешкой повторил Страйк.

— Одна моя старая школьная подруга была как-то на сеансе. Она сказала, что чувствовала тепло по телу в тех участках, над которыми двигались руки, а после ощутила настоящее успокоение.

— Скажи ей, что если она скинет мне пятьсот фунтов, я налью ей бутылку горячей воды и плесну немного джина.

Робин рассмеялась.

— Скажи еще, что я не Воин-Носитель даров.

— Кто-кто?

— Так меня назвал Чжоу, — объяснила Робин. — Заполняешь анкету, и в соответствии с твоими ответами тебя относят к определенному типу. Категории соответствуют пророкам.

— Господи, — пробормотал Страйк. — Нет, нам нужен кто-то, кто выглядит соответствующе: дизайнерская одежда, финансовая состоятельность... Пруденс была бы идеальным вариантом, если подумать, но поскольку она сейчас в бешенстве от меня...

— Почему она в бешенстве? — обеспокоенно спросила Робин.

— Разве я не...? Черт, я забыл добавить Город мучений в отчет для тебя.

— Город чего?

— Город мучений. Это — был по крайней мере — анонимный аккаунт на Пинтересте. Я искал фотографии Утонувшего пророка и нашел целый склад рисунков в стиле хоррор, все на тему ВГЦ. Рисунок Дайю привлек мое внимание, потому что она была действительно похожа на себя. Я похвалил художника, он поблагодарил меня, потом я спросил: «Вам очень не нравится ВГЦ, не так ли?» или что-то в этом роде, и ответа не последовало.

— Но был еще один рисунок, который нарисовал Город мучений: женщина плавает на поверхности темного бассейна, а над ней парит Дайю. Женщина была светловолосой, в очках и очень похожа на старую фотографию Дейрдре Доэрти, которую мы получили от Нив. Не дождавшись ответа на свой вопрос о ВГЦ, несколько дней спустя я решил — ну его на фиг, и спросил художника, знал ли он когда-нибудь женщину по имени Дейрдре Доэрти, после чего аккаунт был удален. И вот в тот вечер, когда тебя вызвали на допрос, звонит мне Пруденс и обвиняет в том, что я выследил ее клиентку и угрожал ей.

К удивлению Страйка, Робин вообще ничего не сказала. Взглянув на нее, он подумал, что она побледнела.

— Ты в порядке?

— Какой формы был бассейн? — спросила Робин.

— Что?

— Бассейн на рисунке Города мучений. Какой формы?

— Эм... пятиугольник.

— Страйк, — сказала Робин, у которой звенело в ушах, — кажется, я знаю, что случилось с Дейрдре Доэрти.

— Не хочешь остановиться на обочине? — спросил Страйк, потому что Робин была бледная как полотно.

— Нет, хотя вообще-то, — выговорила Робин, чувствуя легкое головокружение, — да.

Робин включила поворотник и съехала на укрепленную обочину. Когда они остановились, она повернула к Страйку потрясенное лицо и сказала:

— Дейрдре погибла в храме во время Явления Утонувшего пророка. Бассейн в храме на ферме Чапмена пятигранный. У Дейрдре было слабое сердце. Наверное, они хотели наказать ее за то, что она написала в дневнике, как Уэйс ее изнасиловал, но все зашло слишком далеко. Она либо утонула, либо у нее случился сердечный приступ.

Страйк некоторое время сидел молча, обдумывая все варианты, но не мог найти изъянов в рассуждениях Робин.

— Черт…

У Робин голова шла кругом. Она точно знала, какими были последние минуты жизни Дейрдре Доэрти, ведь она пережила то же самое в том же бассейне. Перед Дейрдре тоже мелькали обрывки ее жизни — дети, бросивший ее муж, возможно, кадры давно ушедшего детства, — а потом вода вытеснила воздух из ее легких, и она глотнула смертельное количество и захлебнулась в темноте...

— Что? — оцепенело переспросила она, потому что Страйк что-то говорил, но она не слышала ни слова.

— Я говорю: значит, у нас есть свидетель того, что церковь совершила непредумышленное убийство, а возможно, и умышленное, и этот свидетель больше не на ферме?

— Да, — сказала Робин, — но мы не знаем, кто это, не так ли?

— Вот тут ты ошибаешься. Я точно знаю, кто это — ну, — поправил себя Страйк, — во всяком случае, я готов поставить на это косарь.

— Откуда ты знаешь?

— Догадался. Для начала, консультации Пруденс стоят недешево. Она очень известна в своей области, написала не одну успешную книгу. Ты сама видела дом, в котором они живут, — она принимает клиентов в комнате для консультаций напротив гостиной. Она соблюдает конфиденциальность и никогда не называет имен, но я прекрасно знаю, что в списке ее клиентов полно чокнутых знаменитостей и богатых людей, у которых случился срыв, так что, кем бы ни был Город мучений, у него или у его семьи должно быть достаточно денег. Кроме того, он, скорее всего, живет в Лондоне или где-то неподалеку. Пруденс проговорилась, что клиент — женщина, и мы знаем, что Город мучений находился на ферме Чапмена в то же время, что и Дейдра Доэрти.

— И...

— Это Флора Брюстер, наследница жилищного бизнеса. В переписи 2001 года она значилась проживающей на ферме Чапмена. Друг Флоры Генри сказал мне, что она пробыла в церкви пять лет, а Дейрдре исчезла в 2003 году.

— По словам Фергюса Робертсона, после попытки самоубийства семья его источника информации вывезла ее в Новую Зеландию, но Генри Уортингтон-Филдс утверждает, что Флора вернулась сюда, хотя ее психическое здоровье по-прежнему оставляет желать лучшего. Он умолял меня не приближаться к ней, но я знаю, где она живет, потому что навел о ней справки: на Строберри Хилл, в пяти минутах ходьбы от дома Пруденс и Деклана.

— О, — произнесла Робин. — Но мы не должны выходить с ней на связь, правда? Если она так нестабильна.

Страйк ничего не ответил.

— Страйк, мы не можем, — повторила Робин.

— Ты не хочешь справедливости для Дейрдре Доэрти?

— Конечно, хочу, но...

— Если бы Брюстер хотела сохранить то, чему она стала свидетелем, в тайне, зачем было рисовать все это и выкладывать в открытый доступ?

— Я не знаю, — рассеянно произнесла Робин. — Люди по-разному осмысляют произошедшее. Может быть, для нее это был способ выплеснуть все наружу.

— Лучше бы она выплеснула все долбанной полиции, а не рисовала картинки и не стонала Пруденс о том, какой несчастной она себя чувствует.

— Это несправедливо, — горячо возразила Робин. — Говорю как человек, который на себе испытал, что происходит на ферме Чапмена...

— Что-то не вижу, чтобы ты сидела спокойно на заднице и жалела себя, или решила, что будешь просто рисовать картинки всего, чему была свидетелем...

— Я пробыла там всего четыре месяца, а Флора — пять лет! Ты говорил мне, что она лесбиянка, а ее заставляли вступать в связи с мужчинами — это пять лет корректирующего изнасилования^86. Основываясь на том, что нам стало известно, у Флоры там могли родиться дети, которых она вынуждена была оставить, когда ее вышвырнули, понимаешь?

— Почему она не вернулась за ними?

— Если у нее был сильнейший нервный срыв, как описал тебе Генри, она могла верить, что они находятся в самом безопасном месте: там, где они растут под присмотром Утонувшего пророка! Все выходят оттуда перепрошитыми, даже те, кто на первый взгляд кажется нормальным. Как ты думаешь, вышла бы Нив замуж за человека, который годится ей в отцы, если бы ее семья не была разрушена церковью? Она выбрала безопасность и образ надежного отца!

— Но тебя вполне устраивает, что Нив никогда не узнает, что случилось с ее матерью?

— Конечно же, не устраивает, — сердито возразила Робин, — но я не хочу, чтобы это было на моей совести, если мы подтолкнем Флору Брюстер ко второй попытке самоубийства!

Теперь, сожалея о своем тоне, Страйк произнес:

— Слушай, я не хотел...

— Не говори, что ты не хотел меня расстроить, — проговорила Робин сквозь стиснутые зубы. — Мужчины всегда так говорят, когда — я зла, а не расстроена. Ты не понимаешь. Ты не знаешь, что там делают с людьми. А я знаю, и...

У Страйка снова зазвонил мобильный.

— Черт, — сказал он. — Эбигейл Гловер. Надо ответить.

Робин отвернулась, глядя на проезжающий мимо транспорт, и скрестив на груди руки. Страйк взял трубку и переключил на громкую связь, чтобы Робин могла слушать.

— Привет.

— Привет, — ответила Эбигейл. — Я получила твое сообщение, насчет прессы.

— Хорошо, — сказал Страйк. — Извини, что вынужден сообщить плохие новости, но, как я уже сказал, я не думаю, что есть какая-то немедленная...

— Я хочу спросить тебя кое о чем, — перебила его Эбигейл.

— Продолжай.

— Баз Саксон приходил к тебе?

— Да, — ответил Страйк, решив, что честность будет лучшей стратегией.

— Вот ублюдок!

— Он сам тебе рассказал или...?

— Долбанный Патрик сказал мне! Мой квартирант. С меня хватит. Я сказала Патрику, чтобы проваливал из моей квартиры. Для них это все игра, ублюдки, — добавила она, и Страйк услышал в ее голосе не только гнев, но и беспокойство. — Мне надоело быть для них гребаным реалити-шоу!

— Думаю, новый жилец — это правильное решение.

— Так что рассказал тебе Баз? Что я трахаю все, что движется, кроме него, так?

— Он определенно показался мне человеком, затаившим обиду, — поделился Страйк. — Но раз уж ты позвонила, я подумал, не могла бы ты ответить еще на пару вопросов?

— Я не...

Ее голос на мгновение заглушил шум двух автопоездов, с ревом пронесшихся мимо остановившегося на обочине «лендровера».

— Извини, — Страйк повысил голос. — Я на трассе A40 и почти ничего не услышал.

—  Я сказала, — крикнула она, — не верь ничему, что этот ублюдок говорит обо мне, кроме того, что я ему угрожала. Я и правда ему угрожала. Выпила пару рюмок, а он набросился на меня и на Дэррила, парня из моего спортзала, и я вышла из себя.

— Что вполне понятно, — ответил Страйк, — но когда ты сказала Саксону, что в церкви есть оружие, ты хотела напугать его, или это правда?

— Хотела напугать, — сказала Эбигейл. После некоторого колебания она добавила, — но я могла — они могли быть не настоящими. Не знаю. Не могу поклясться под присягой, что видела именно это.

— Так ты действительно видела пистолет или пистолеты?

— Да. По крайней мере это так выглядело.

Робин повернула голову и посмотрела на телефон в руке Страйка.

— Где находились эти пистолеты? — спросил Страйк.

— У Мазу. Однажды я зашла к ней в кабинет, чтобы рассказать о чем-то, и увидела, что сейф открыт, а она быстро захлопнула дверцу. Это было похоже на два пистолета. Она странно относится к ферме Чапмена, я рассказывала. Это ее личное королевство. Она часто вспоминала то время, когда на ферму нагрянула полиция, когда там были Краузеры. Когда я увидела эти пистолеты, я подумала, что больше ее не поймают, но не знаю, может, они и не настоящие, я их видела всего секунду.

— Я понимаю, — сказал Страйк. — Я также хотел спросить еще кое-что...

— Баз рассказал тебе о моих кошмарах? — спросила Эбигейл бесцветным тоном.

Страйк колебался.

— Да, но я хотел спросить не об этом, и позволю себе подчеркнуть, что для меня, тот факт, что ты и твоя подруга пытались предотвратить порку, говорит гораздо больше...

— Не надо, — сказала Эбигейл. — Не пытайся, мать твою, казаться — эти ублюдки. Мне даже не позволено скрытно видеть свои кошмары.

— Я понимаю...

— Ой, да отвали, — заявила Эбигейл — Просто отвали. Ничего ты не понимаешь. Ты ничего не знаешь.

Страйк был уверен, что она плачет. Из-за приглушенных звуков, доносящихся из трубки, и упрекающего взгляда его напарницы с сиденья рядом с ним, он не был чересчур доволен собой.

—  Извини, — произнес он, не очень понимая, за что извиняется. Разве что за то, что впустил Барри Саксона в свой кабинет. — Я не собирался упоминать об этом. Хотел спросить о сестре Алекса Грейвса, Филиппе.

— Что с ней? — спросила Эбигейл, охрипшим голосом.

— При встрече ты сказала, что твой отец веревки из нее вил.

— Так и было, — ответила Эбигейл.

— Значит она бывала на ферме, не так ли?

— Приезжала к своему брату, да, — сказала Эбигейл, явно стараясь говорить естественно. — Что ты делаешь на A40?

— Еду в Торнбери.

— Никогда о таком не слышала. Ладно, хорошо — тебе, пожалуй, пора.

И прежде чем Страйк успел сказать что-то еще, она завершила разговор.

Страйк оглянулся на Робин.

— Что думаешь?

— Думаю, она права, — ответила Робин. — Нам пора.

Она завела двигатель и, дождавшись интервала между автомобилями, выехала на дорогу.

Они ехали минут пять, не разговаривая друг с другом. Пытаясь разрядить атмосферу, Страйк наконец сказал:

— Я не собирался говорить о ее кошмарах. Мне неловко за это.

— И где же твоя деликатность, когда речь идет о Флоре Брюстер? — холодно спросила Робин.

— Ладно, — произнес Страйк, теперь уже уязвленный, — я и близко не подойду к этой чертовой Брюстер, но поскольку именно ты в полной мере испытала все ужасы фермы...

— Я никогда не называла это «ужасами», я не говорю, что я пережила военные преступления или что-то в этом роде...

— Да ради всего святого, я не говорю, что ты преувеличиваешь, насколько все было плохо. Я лишь хотел сказать, что если есть свидетель того, что они реально кого-то убили, мне кажется...

— Дело в том, — сердито бросила Робин, — что Эбигейл Гловер больше твой тип, чем Флора Брюстер, поэтому ты чувствуешь себя виноватым, что заставил ее выдавить слезу, тогда как...

— Что это значит, «больше мой тип…»?

— Сделала себя сама, пошла на службу в пожарную часть, делает вид, что ничего не произошло...

— Если тебе от этого станет легче, то у нее проблемы с алкоголем, граничащие с зависимостью, и она кажется безрассудно распутной.

— Конечно, мне от этого не легче, — яростно ответила Робин, — но ты крайне недоброжелательно относишься к богатым людям! Ты осуждаешь Флору, потому что она может позволить себе консультации Пруденс и «сидит на заднице», в то время как...

— Нет, дело в том, что Брюстер рисует вместо того, чтобы...

— Что, если она была настолько психически больна, что не знала, что реально, а что нет? Ты же не надавил на Эбигейл по поводу того, как выглядели эти предполагаемые пушки, верно?

— Она же, черт возьми, не рисует их и не выкладывает в сеть с логотипами ВГЦ! Заметь, Брюстер не столь больна, чтобы залечь на дно, как только я упомянул о Дейрдре Доэрти, подумав: «Черт, это привлекло немного больше внимания, чем я рассчитывала!»

Робин ничего не ответила на это, лишь уставилась на дорогу перед собой.

Напряженная атмосфера в машине сохранялась на протяжении всей поездки по автостраде, каждый из партнеров был поглощен своими неприятными мыслями. Страйку пришлось столкнуться с неприятным опытом разоблачения собственных предрассудков. Что бы ни утверждала Робин, у него действительно сложилось нелестное представление о девушке, нарисовавшей труп Дейрдре Доэрти, и, если быть абсолютно честным (чего он не собирался произносить вслух), он причислил ее к женщинам, наслаждающимся сеансами рэйки в роскошной клинике доктора Чжоу. Не говоря уже о детях его отца, живущих за счет семейного богатства, защищенных своими трастовыми фондами от суровых реалий жизни вынужденных работать людей, и в случае необходимости имеющих под рукой дорогих специалистов и частных врачей. Несомненно, этой девушке, Брюстер, пришлось несладко, у нее были годы, чтобы осмыслить увиденное на ферме Чапмена, нежась под солнцем Новой Зеландии, и вместо того, чтобы добиваться справедливости для утонувшей женщины и успокоения для ее оставшихся сиротами детей, она сидела в своей уютной квартире на Строберри-Хилл и предавалась живописи.

Внутренние размышления Робин были тревожными в другом смысле. Несмотря на то, что она подписывалась под каждым словом, сказанным ею в адрес своего партнера, ей было неприятно осознавать (не то чтобы она хотела в этом признаться), что подсознательно она хотела вызвать ссору. Какая-то часть ее души стремилась нарушить то удовольствие и легкость, которые она испытывала, оказавшись снова в «лендровере» со Страйком, ведь она только что сказала Мёрфи, что любит его, и не должна была испытывать беспричинное удовольствие от перспективы провести несколько часов в дороге с кем-то другим. Она также не должна была думать о человеке, которого якобы любила, с чувством вины и дискомфорта...

Молчание в машине длилось целых полчаса, пока Робин, втайне негодуя, что именно ей приходится ломать лед, и устыдившись собственных скрытых мотивов, заставивших ее вспылить, не сказала:

— Слушай, прости, что нагрубила. Я просто... Наверное, я больше на стороне Флоры, чем ты, потому что...

— Я понимаю, — Страйк почувствовал облегчение от того, что она заговорила. — Я не имею в виду... Я знаю, что не был в Домике для уединения.

— Нет, не могу представить, чтобы Тайо захотел вступить с тобой в духовную связь, — ответила Робин, но мысленный образ Тайо, пытающегося повести значительно более крупного Страйка к одному из деревянных домиков, заставил ее рассмеяться.

— Обижаешь, — сказал Страйк, снова потянувшись за кофе. — Между нами могло возникнуть нечто прекрасное, если бы я не разбил ему голову кусачками.

96

Это скорее система запретов и наказаний. Сила учителя, достигшего гармонии между знанием и новым актом познания.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

— Черт, — выругался Страйк.

Через пару часов после спора Робин со Страйком прибыли на Оуклиз-роуд, Торнбери, и обнаружили, что дом Кэрри Кёртис Вудс пуст. Скромный, но ухоженный двухквартирный дом был отделен неогороженной лужайкой от других похожих на него зданий-близнецов, различить которые можно лишь по входным дверям.

— И машины нет на месте, — отметил Страйк, глядя на пустую подъездную дорожку. — Но они определенно вернулись из отпуска, я проверил ее страницу в Фейсбуке, прежде чем выехать сегодня утром. Она документирует практически каждое передвижение семьи.

— Может быть, она пошла за продуктами, если они только что вернулись из-за границы?

— Может быть, — сказал Страйк, — но я думаю, если мы будем торчать здесь слишком долго, это вызовет подозрения. Слишком открытое пространство. В таком месте, как это, особо не разгуляешься.

Куда бы он ни посмотрел, везде были окна, а ровные лужайки перед домами не давали и намека на укрытие. Древний «лендровер» тоже сильно выделялся среди остальных семейных автомобилей.

— Что ты скажешь, если мы сходим перекусить и вернемся примерно через час?

Они вернулись к машине и снова тронулись в путь.

Городок был небольшим, и они добрались до Хай-стрит за считанные минуты. Здесь было меньше единообразия, магазины и пабы были разных размеров, некоторые из них выкрашены в пастельные тона или имели старомодные навесы. Робин наконец припарковалась возле паба «Мальтхаус». Интерьер оказался просторным, современным, с белыми стенами, ковровым покрытием в серую клетку и стульями.

— Слишком рано для ланча, — мрачно произнес Страйк, возвращаясь из бара с двумя пакетиками арахиса, безалкогольным пивом для себя и томатным соком для Робин, которая сидела в эркере с видом на Хай-стрит.

— Ну и ладно, — сказала она, — проверь свой телефон. Барклай только что прислал нам сообщение.

Страйк сел и достал свой мобильный. Их коллега разослал всем сотрудникам агентства сообщение из двух слов: «КИРДЫК ЕМУ» и ссылку на новостную статью, которую открыл Страйк.

Робин снова начала смеяться, увидев, как выражение лица ее партнера изменилось на выражение чистого ликования. Новостная заметка была краткой и озаглавлена:

«СРОЧНАЯ ИНФОРМАЦИЯ:

АРЕСТОВАН ЛЮБИМЫЙ ЧАСТНЫЙ ДЕТЕКТИВ НАШЕЙ ГАЗЕТЫ

Митчелл Паттерсон, с которого были сняты все обвинения в скандале с телефонным взломом “Ньюс Интернешнл” в 2011 году, был арестован по обвинению в незаконном прослушивании офиса известного адвоката».

Страйк расхохотался так громко, что их стали рассматривать посетители паба.

— Ну вот и писец ему, — сказал он. — Теперь я могу уволить Литтлджона.

— Не здесь же, — заметила Робин.

— Ну да, — согласился Страйк, оглядываясь по сторонам, — не очень-то тактично. Там есть пивной сад, давай сделаем это там.

— Мое присутствие обязательно? — спросила с улыбкой Робин, хотя сама уже собирала свой стакан, арахис и пакетик.

— Кайфолом, — высказался Страйк, когда они направились из паба. — Барклай заплатил бы хорошие деньги, чтобы услышать это.

Усевшись на скамейку за выкрашенный коричневой краской стол, Страйк позвонил Литтлджону и снова переключил свой мобильный на громкую связь.

— Привет, босс, — ответил Литтлджон. Он стал называть Страйка «босс» с тех пор, как Страйк сказал, что знает, что Литтлджон был засланным казачком. Веселость тона Литтлджона подсказывала, что этот двуличный сотрудник еще не знал об аресте Паттерсона, и Страйк понял, что сейчас знатно развлечется.

— Где ты сейчас находишься? — спросил Страйк.

— Слежу за Любовничком, — ответил Литтлджон. — Мы на Пэлл-Мэлл.

— Что-нибудь слышал от Митча сегодня утром?

— Нет, — сказал Литтлджон. — А что?

— Его арестовали, — сообщил Страйк.

Из телефона Страйка не доносилось ни звука, только фоном — гул лондонского уличного движения.

— Ты меня слышишь? — Страйк ехидно улыбался.

— Да, — хрипло ответил Литтлджон.

— Короче, ты уволен.

— Я... что? Ты не можешь... ты сказал, что оставишь меня на...

— Я сказал, что подумаю об этом, — ответил Страйк. — Я подумал и решил, что ты можешь валить на все четыре стороны.

— Ты, сука, — выругался Литтлджон. — Ты, чертов...

— Если подумать, я оказываю тебе услугу, — сказал Страйк. — Тебе понадобится больше свободного времени, учитывая, что полиция захочет, чтобы ты помог им в расследовании.

— Ты гребаный... ты ублюдок... Я собирался... У меня были для тебя материалы по делу этой церкви... новые материалы...

— Конечно, — сказал Страйк. — Пока, Литтлджон.

Он завершил разговор, потянулся за пивом, сделал большой глоток, жалея, что оно безалкогольное, затем поставил стакан на стол. Робин рассмеялась, но покачала головой.

— Что? — ухмыльнулся Страйк.

— Нам повезло, что у нас нет отдела кадров.

— Он внештатный сотрудник, все, что я ему должен, — это платить деньги, хотя он и не получит никаких денег.

— Он мог бы подать на тебя в суд за это.

— И я мог бы рассказать суду, как он подкинул змею в дверь Таши Майо.

Они ели арахис и пили под подвесными корзинами и ярким августовским солнцем.

— Ты же не думаешь, что у него действительно было что-то на ВГЦ? — спросила Робин через некоторое время.

— Нет, он гонит, — сказал Страйк, ставя свой пустой стакан.

— А что, если он зайдет в офис, пока нас не будет, и...?

— Попытается снова сфотографировать материалы дела? Не беспокойся об этом. Я принял меры предосторожности, попросил Пат сделать это еще на прошлой неделе. Если этот ублюдок еще раз попытается воспользоваться отмычкой, он получит по заслугам, кстати об этом… — Страйк доставал из кармана новую связку офисных ключей. — Они тебе понадобятся… Ладно, пойдем посмотрим, дома ли Шерри, она же Кэрри.

97

Триграмма Кань олицетворяет свинью, забитую во время малого жертвоприношения.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Они уже сорок минут сидели в «лендровере», припаркованном на расстоянии нескольких домов от все еще пустующего дома Кэрри Кёртис Вудс, когда мимо них проехал серебристый «киа пиканто».

— Страйк, — позвала Робин, мельком увидев светловолосую женщину-водителя.

Машина свернула на подъездную дорожку семьи Вудс. Из машины вышла светловолосая женщина. На ней были неудачно обтягивающие джинсы, над поясом которых под белой футболкой повисли жировые складки. Она была загорелой, на глазах много густой туши, а брови тоньше, чем требовала современная мода, что придавало ей удивленный вид. Через плечо у нее был перекинут шоппер из полиэстера.

— Пошли, — сказал Страйк.

Кэрри Кёртис Вудс уже почти дошла до двери, когда услышала шаги позади себя и обернулась с ключами в руке.

— Добрый день, — поздоровался Страйк. — Меня зовут Корморан Страйк, а это Робин Эллакотт. Мы частные детективы. Мы полагаем, вы жили на ферме Чапмена в середине девяностых под именем Шерри Гиттинс? Мы хотели бы задать вам несколько вопросов, если вы не возражаете.

Дважды до этого, работая в агентстве, Робин думала, что опрашиваемая женщина может упасть в обморок. Лицо Кэрри утратило весь здоровый цвет, загар стал пятнистым и желтым, а губы побледнели. Робин напряглась, готовая броситься вперед и предотвратить падение женщины на твердый бетон.

— Мы просто хотим услышать вашу версию событий, Кэрри, — сказал Страйк.

Взгляд женщины метнулся к окнам соседей напротив и вернулся к Страйку. Его заинтересовал тот факт, что она не просила их повторить свои имена, как это часто делали люди, то ли от смущения, то ли чтобы потянуть время. У него возникло ощущение, что их появление не было полной неожиданностью, она страшилась, что это произойдет. Возможно, у ВГЦ была страница в Фейсбуке, и она видела там нападки на него и Робин, или, возможно, она боялась этой расплаты в течение многих лет.

Секунды шли, а Кэрри так и стояла, застыв, и было уже слишком поздно правдоподобно отрицать, что она не знает, о чем они говорят, или что она когда-либо была Шерри Гиттинс.

— Хорошо, — произнесла она наконец, ее голос был едва слышен.

Она повернулась и направилась к входной двери. Страйк и Робин последовали за ней.

Внутри маленького домика все пахло полиролем «Пледж». Единственной неуместной вещью в холле была маленькая розовая кукольная коляска, которую Кэрри отодвинула в сторону, чтобы Страйк и Робин могли пройти в декорированную светло-голубыми обоями гостиную, служившую одновременно столовой, где стоял синий мебельный гарнитур из трех предметов с полосатыми лиловыми подушками. Все они гармонично смотрелись на своих местах.

Большие семейные фотографии в рамках оловянного оттенка были развешены на стене за диваном. Две маленькие дочки Кэрри Кёртис Вудс, знакомые Страйку по ее странице в Фейсбуке, были изображены практически на каждой фотографии, иногда с кем-то из родителей. Обе девочки были блондинками с ямочками на щеках и всегда радостно улыбались. У младшего ребенка не хватало нескольких зубов.

— Ваши дочери очаровательны, — сказала Робин, поворачиваясь, чтобы улыбнуться Кэрри. — Их здесь нет?

— Нет, — хрипло ответила Кэрри.

— Играют с подружками? — спросила Робин, желая успокоить женщину.

— Нет. Я просто отвезла их к бабушке. Они хотели отдать ей подарки, которые привезли из Испании. Мы были в отпуске.

Теперь в ее голосе не было и следа лондонского акцента: она говорила с бристольским говором: гласные удлинялись, согласные в конце слов обрывались. Она опустилась в кресло, поставив шоппер на пол у своих ног.

— Вы можете присесть, — слабым голосом предложила она. Страйк и Робин так и сделали, усевшись на диван.

— Долго вы живете в Торнбери, Кэрри? — спросила Робин.

— Десять, двенадцать лет?

— Почему вы сюда переехали?

— Я встретила своего мужа, — ответила она. — Его зовут Нат.

— Ясно, — Робин улыбнулась.

— Он пришел на мальчишник в паб, в котором я работала.

— Вот как.

— Так что я переехала, потому что он жил здесь.

Дальнейшая светская беседа показала, что Кэрри переехала в Торнбери всего через две недели после встречи с Натаном в Манчестере. Она устроилась официанткой в Торнбери, они с Натаном нашли себе съемную квартиру и поженились всего десять месяцев спустя.

Скорость, с которой она переехала, чтобы быть с мужчиной, с которым только что познакомилась, и ее быстрое, как у хамелеона, превращение в будто бы уроженку Торнбери, заставили Страйка думать, что Кэрри принадлежит к типу людей, которых он уже встречал раньше. Такие люди цеплялись за доминирующих личностей, живя как омела на дереве, впитывая их мнения, их манеры и подражая их стилю. Кэрри, которая однажды, накрасив глаза черной подводкой, подвезла своего бойфренда на место преступления, теперь со своим приобретенным акцентом рассказывала Робин, что местные школы очень хорошие, и с чем-то похожим на благоговение говорила о своем муже: как много он трудится, и не имеет ничего общего с бездельниками, потому что вот такой он, всегда был работягой. Ее нервы, казалось, слегка успокоились во время этого банального разговора. Похоже, она была рада возможности показать детективам идеальный кусочек своей жизни. Кем бы она ни была когда-то, теперь она была невинна.

— Итак, — начал Страйк, когда возникла удобная пауза, — мы хотели бы задать вам несколько вопросов, если вы не возражаете. Нас наняли разобраться со Всемирной гуманитарной церковью, и нас особенно интересует, что случилось с Дайю Уэйс.

Кэрри слегка содрогнулась, как будто какая-то невидимая сущность дернула ее за ниточки.

— Мы надеялись, что вы сможете рассказать нам о ней, — сказал Страйк.

— Хорошо, — отозвалась Кэрри.

— Ничего, если я буду делать заметки?

— Хорошо, — повторила Кэрри, наблюдая, как Страйк достает ручку.

— Вы подтверждаете, что вы — та женщина, которая жила на ферме Чапмена в 1995 году под именем Шерри Гиттинс?

Кэрри кивнула.

— Когда вы присоединились к церкви? — спросила Робин.

— Девяносто… третий, — ответила она. — Я думаю. Да, девяносто третий.

— Почему вы туда вступили?

— Я была на встрече. В Лондоне.

— Что привлекло вас в ВГЦ? — спросил Страйк.

— Ничего, — без обиняков ответила Кэрри. — В здании было тепло, вот и все. Я сбежала… сбежала из дома. Я спала в хостеле… Я не ладила со своей мамой. Она выпивала. У нее появился новый парень и... да.

— И скоро после той встречи вы отправились на ферму Чапмена? — спросил Страйк.

— Сразу после окончания собрания… снаружи ждал микроавтобус.

Она сжимала свои руки так, что побелели костяшки пальцев. На одном из них была нарисована татуировка хной, несомненно, сделанная в Испании. Возможно, подумала Робин, у ее маленьких дочерей на руках тоже были нарисованы цветы и завитушки.

— Каково было ваше мнение о ферме Чапмена, когда вы приехали туда? — спросил Страйк.

Последовала долгая пауза.

— Ну, это было… странно, правда же?

— Странно?

— Да… Хотя кое-что мне понравилось. Мне нравилось быть с детьми.

— Вы им тоже нравились, — сказала Робин. — Я слышала о вас много хорошего от женщины по имени Эмили. Ей было около семи или восьми, когда вы познакомились. Вы ее помните? Эмили Пёрбрайт?

— Эмили? — рассеянно переспросила Кэрри. — Гм... может быть. Я не уверена.

— У нее была сестра, Бекка.

— О… да, — сказала Кэрри. — А вы... Где сейчас Бекка?

— Все еще в церкви, — ответила Робин. — Обе сестры там. Эмили сказала мне, что она действительно любила вас — что они обе любили. Она сказала, что все дети так к вам относились.

Губы Кэрри изогнулись трагикомической дугой, и она громко заплакала.

— Я не хотела вас расстраивать, — поспешно произнесла Робин, когда Кэрри наклонилась к стоящему у ее ног шопперу и достала из него упаковку салфеток. Она вытерла глаза и высморкалась, повторяя сквозь рыдания:

— Простите, простите...

— Ничего страшного, — успокоил Страйк. — Мы понимаем, что это, должно быть, сложно.

— Вам что-нибудь принести, Кэрри? — спросила Робин. — Стакан воды?

— Д–д–да, пожалуйста, — прорыдала Кэрри.

Робин вышла из комнаты и направилась на кухню, которая примыкала к обеденной зоне. Страйк позволил Кэрри выплакаться, не сказав ни слова утешения. Он счел ее огорчение искренним, но это создало бы плохой прецедент, заставив ее думать, что слезы — это способ смягчить опрашивающих.

Робин, наполняя стакан водой из-под крана на маленькой, но безупречно чистой кухне, заметила рисунки дочерей Кэрри на дверце холодильника, все они были подписаны либо Поппи, либо Дейзи. Одна была подписана «Я и мама» и изображала две светловолосые фигуры, держащиеся за руки, обе в платьях принцесс и коронах.

— Спасибо, — прошептала Кэрри, когда Робин вернулась в гостиную и протянула ей стакан. Она сделала глоток, затем снова посмотрела на Страйка.

— Можно продолжать? — официально спросил он. Кэрри кивнула, ее глаза теперь покраснели и припухли, тушь размазалась по щекам, сделав их серыми. Страйку показалось, что она похожа на поросенка, но Робин это напомнило о девочках-подростках, дежуривших перед явлением Утонувшего пророка.

— Значит, вы впервые встретили Дайю на ферме? — спросил Страйк.

Кэрри кивнула.

— Что вы о ней подумали?

— Я подумала, что она прелестна, — ответила Кэрри.

— Правда? Потому что несколько человек говорили, что она была избалованной.

— Ну... может быть, немного. И все же она была милой.

— Мы слышали, вы проводили с ней много времени.

— Да, — сказала Кэрри после еще одной короткой паузы, — полагаю, что так.

— Эмили вспоминала, — сказала Робин, — как Дайю часто хвасталась, что вы с ней собираетесь уехать и жить вместе. Это правда?

— Нет! — потрясенно воскликнула Кэрри.

— Дайю это выдумала, не так ли? — спросил Страйк.

— Если... если она так говорила, то да.

— Как вы думаете, почему она заявила, что собирается уехать, чтобы жить с вами?

— Я не знаю.

— Может быть, чтобы заставить других детей ревновать? — предположила Робин.

— Может быть, — согласилась Кэрри, — да.

— Как вы относились к Уэйсам? — спросил Страйк.

— Я... думала то же, что и все остальные.

— Что вы хотите этим сказать?

— Ну, они... они могли быть строгими, — ответила Кэрри, — но, полагаю, это было ради благой цели.

— Вы так думали, да? — спросил Страйк. — Что дело церкви было благим?

— Они занимались благими делами. Иногда благими.

— У вас были близкие друзья на ферме Чапмена?

— Нет, — сказала Кэрри. — Предполагалось, что у тебя не должно быть близких друзей.

Она крепко держала свой бокал с водой. Поверхность воды дрожала.

— Хорошо, давайте поговорим о том утре, когда вы отвезли Дайю в Кромер, — предложил Страйк. — Как это произошло?

Кэрри откашлялась.

— Она просто захотела пойти со мной на пляж.

— Вы когда-нибудь водили других детей на пляж?

— Нет.

— Но Дайю вы сказали «да»?

— Да.

— Почему?

— Ну... потому что она хотела пойти, и... она продолжала твердить об этом, так что я согласилась.

— А вы не беспокоились о том, что скажут ее родители? — спросила Робин.

— Немного, — ответила Кэрри, — но я подумала, что мы успеем вернуться до того, как они проснутся.

— Расскажите нам, что произошло, — попросил Страйк. — Как вам удалось проснуться так рано? На ферме Чапмена ведь нет часов, не так ли?

Кэрри выглядела расстроенной тем, что он это знал, и это напомнило ему о явном недовольстве Джордана Рини тем, что у Страйка было так много информации.

— Если ты едешь отвозить овощи, тебе дают маленькие часики, чтобы ты просыпался сам.

— Вы спали в детском общежитии в ночь перед поездкой на пляж, верно?

— Да, — смущенно ответила она, — я была на дежурстве по уходу за детьми.

— А кто собирался присматривать за детьми, когда вы уедете отвозить овощи?

После очередной паузы Кэрри сказала:

— Ну... там все равно кто-то остался после того, как я ушла. С детьми всегда остаются на ночь двое взрослых или подростков.

— Кто был вторым дежурным в ту ночь?

— Я... не могу вспомнить.

— Вы уверены, что там был кто-то еще, Кэрри? — спросила Робин. — Эмили сказала мне, что обычно в комнате было двое взрослых, но в ту ночь там были только вы.

— Она ошибается, — сказала Кэрри. — Всегда было двое.

— Но вы не можете вспомнить, кто был тот другой человек? — спросил Страйк.

Кэрри покачала головой.

— Итак, вас разбудил будильник. Что произошло потом?

— Ну, я... я разбудила Дайю, так?

— Джордану Рини тоже выдали будильник?

— Что?

— Он ведь тоже должен был выполнять это задание, не так ли?

Еще одна пауза.

— Он проспал.

— У вас не нашлось бы места для Дайю, если бы он не проспал, не так ли?

— Я уже не могу вспомнить все детали. Я помню, что разбудила Дайю, мы оделись и пошли к фургону.

— Вам нужно было загружать овощи в грузовик? — спросил Страйк.

— Нет. Все уже было загружено. С прошлого вечера.

— Значит, вы с Дайю пошли к воде, взяв полотенца для купания?

— Да.

— Могу я кое-что спросить? — спросила Робин. — Почему Дайю была одета в платье, а не в спортивный костюм, Кэрри? Или в девяностые годы члены церкви не носили спортивных костюмов?

— Нет, мы их носили... Но она хотела надеть свое платье.

— А другим детям разрешали нормально одеваться? — спросил Страйк.

— Нет.

— К Дайю относились по-особому, потому что она была ребенком Уэйсов?

— Я полагаю... отчасти это так, — сказала Кэрри.

— Итак, вы выехали с фермы. Вы кого-нибудь встретили по дороге?

— Да, — ответила Кэрри. — Людей, заступающих на утреннее дежурство.

— Вы можете вспомнить, кто они были?

— Да… как-там-его-зовут Кеннет. И парень по имени Пол, а еще девушка по имени Эбигейл.

— Куда вы направились после того, как покинули ферму?

— В два бакалейных магазина.

— В какие магазины?

— Раньше мы работали с одним в Эйлмертоне и одним в Кромере.

— Дайю выходила из фургона у какого-нибудь магазина?

— Нет.

— Почему нет?

— Ну, а с чего бы ей это делать? — спросила Кэрри, и Страйк впервые услышал в ее голосе нотку вызова. — Люди из магазинов сами подходили, чтобы выгрузить коробки. Я выходила, чтобы убедиться, что они взяли то, что заказали. Она оставалась в фургоне.

— Что случилось потом?

— Мы пошли на пляж, — сказала Кэрри, теперь ее голос заметно окреп.

— Как вы добрались до пляжа?

— Что вы имеете в виду?

— Вы шли пешком, бежали?..

— Мы шли. Я несла Дайю.

— Почему?

— Она этого хотела.

— Кто-нибудь это видел?

— Да... пожилая женщина в кафе.

— Вы видели, как она наблюдала за вами в тот момент?

— Да.

— Вы припарковались совсем рядом с ее кафе?

— Нет. Мы немного проехали.

Странно, подумал Страйк, что теперь, когда они обсуждали события, которые, по-видимому, были одними из самых травмирующих в ее воспоминаниях, она казалась более уверенной, чем когда говорила о ферме Чапмена.

— Что произошло, когда вы добрались до пляжа?

— Мы разделись.

— Так вы собирались плавать, а не просто поиграть у воды?

— Нет, просто поиграть у воды.

— Тогда зачем снимать с себя всю одежду?

— Я не хотела, чтобы у Дайю промокло платье. Я сказала, что на обратном пути ей будет некомфортно. Дайю сказала, что не снимет свое платье, если я не сниму свой спортивный костюм, что я и сделала.

— Что случилось потом?

— Мы вошли в море, — сказала Кэрри. — Мы немного поплескались, и она захотела зайти поглубже. Я понимала, что она это сделает. Она была такой...

— Какой?

— Храброй, — ответила Кэрри. — Рисковой.

Страйк вспомнил, что именно эти слова она использовала на дознании.

— Значит, она пошла в глубину?

— Да. И я последовала за ней. А потом она как бы рванула вперед, как будто собиралась плыть, но я знала, что она не сможет. Я крикнула ей, чтобы она вернулась. Она смеялась. Ее ноги все еще могли касаться дна. Она убегала, пытаясь заставить меня преследовать ее. А потом — она пропала. Она просто ушла под воду.

— И что вы сделали?

— Разумеется, поплыла, чтобы попытаться поймать ее, — объяснила Кэрри.

— Вы сильный пловец, верно? — спросил Страйк. — Вы даете уроки, не так ли?

— Да, — подтвердила Кэрри.

— Вы тоже попали в то бурное течение?

— Да, — сказала она. — Меня втянуло туда, но я знала, что делать. Я выбралась, но не смогла добраться до Дайю, и я больше не могла ее видеть, поэтому я вернулась на пляж, чтобы позвать береговую охрану.

— И тогда вы встретили Хитонов, выгуливающих собаку?

— Да, именно так, — сказала Кэрри.

— И береговая охрана подключилась, и приехала полиция?

— Да, — сказала Кэрри. У Робин возникло ощущение, что, произнося это, она слегка расслабилась, как будто тяжелое испытание подошло к концу. Страйк перевернул страницу в блокноте, в котором что-то писал.

— Миссис Хитон говорит, что вы убежали на пляж, когда приехала полиция, и начали копаться в каких-то водорослях.

— Нет, я этого не делала, — быстро возразила Кэрри.

— Она помнила это совершенно отчетливо.

— Этого не было, — и теперь в голосе Кэрри звучал явный вызов.

— Итак, прибыла полиция, — продолжил Страйк, — и проводила вас обратно к фургону, верно?

— Да, — подтвердила Кэрри.

— Что случилось потом?

— Я точно не помню, — сказала Кэрри, но тут же сама ответила. — Они отвезли меня в участок, и я рассказала им, что произошло, а потом мы приехали обратно на ферму.

— И сообщили родителям Дайю о том, что произошло?

— Только Мазу, потому что Папы Джея не было... Нет, он был там, — поправила она себя, — он собирался уезжать, но он был там. Сначала я увидела Мазу, но через некоторое время Папа Джей позвал меня, чтобы поговорить.

— Джонатана Уэйса не должно было быть на ферме в то утро? — спросил Страйк.

— Нет. Я имею в виду, да, он был. Я не могу вспомнить. Я думала, он уедет в то утро, но он не уехал. И я не увидела его, когда вернулась, поэтому подумала, что он уехал, но он был там. Это было так давно, — пояснила она. — Все перепуталось.

— Где должен был быть Уэйс в то утро?

— Я не знаю, я не могу вспомнить, — произнесла Кэрри с некоторым отчаянием. — Я допустила ошибку: он был там, когда я вернулась, я просто его не видела. Он был там, — повторила она.

— Вас наказали за то, что вы взяли Дайю на пляж без разрешения? — спросила Робин.

— Да, — сказала Кэрри.

— Какое наказание вам назначили? — спросила Робин.

— Я не хочу говорить об этом, — ответила Кэрри напряженным голосом. — Они разозлились. Они имели на это полное право. Если бы кто-нибудь забрал одну из моих маленьких...

Кэрри издала нечто среднее между вздохом и кашлем и снова заплакала. Пару минут она раскачивалась взад-вперед, всхлипывая в ладони. Когда Робин безмолвно предложила Страйку утешить Кэрри, Страйк покачал головой. Несомненно, на обратном пути его снова обвинят в бессердечии, но он хотел услышать собственные слова Кэрри, а не ее реакцию на чье-то сочувствие или гнев.

— Я сожалела об этом всю свою жизнь, всю свою жизнь, — всхлипывала Кэрри, поднимая лицо с опухшими глазами, слезы все еще текли по ее щекам. — Я чувствовала, что не заслуживаю Поппи и Дейзи, когда они у меня появились! Я не должна была соглашаться… зачем я это сделала? Зачем? Я спрашивала себя об этом снова и снова, но, клянусь, я никогда не хотела — я была молода, я знала, что это неправильно, я никогда не хотела, чтобы это случилось, о боже, а потом она умерла, и это было на самом деле, это было на самом деле...

— Что вы хотите этим сказать? — спросил Страйк. — Что вы подразумеваете под «это было на самом деле»?

— Это не было шуткой или розыгрышем. Когда ты молод, ты не думаешь, что такое случается. Но это было на самом деле, она не вернется...

— Расследование, должно быть, далось вам нелегко, — заметил Страйк.

— Конечно, это было так, — сказала Кэрри, ее лицо было мокрым, дыхание все еще затрудненным, но с нотками гнева.

— Мистер Хитон говорит, что вы разговаривали с ним на улице, после того как все закончилось.

— Я не могу это вспомнить.

— Он помнит. Он особенно хорошо помнит, как вы сказали ему: «Я могла это остановить».

— Я никогда такого не говорила.

— Вы отрицаете, что сказали мистеру Хитону «я могла это остановить»?

— Да. Нет. Я не... может быть, я сказала что-то вроде: «Я могла помешать ей зайти так глубоко». Это то, что я имела в виду.

— То есть теперь вы вспоминаете, что говорили это?

— Нет, но если я это сказала... Именно это я и имела в виду.

— Это просто странная форма слов, — сказал Страйк. «Я могла остановить это», а не «я могла остановить ее». Знали ли вы, что в то время, когда вы отвезли ее на пляж, шла борьба за опеку над Дайю?

— Нет.

— Вы не слышали никаких разговоров о том, что семья Грейвс хочет, чтобы Дайю переехала жить к ним?

— Я слышала… Я кое-что слышала о том, что были люди, которые хотели забрать Дайю у ее мамы.

— Это Грейвсы, — сказал Страйк.

— О. Я думала, это из-за социальных работников, — объяснила Кэрри и добавила эмоционально: — У них слишком много власти.

— Почему вы так говорите?

— Опыт моей подруги. Она ужасно страдает от социальных работников. Некоторые из них помешаны на власти.

— Мы можем вернуться к вечеру накануне того дня, когда вы с Дайю ходили купаться? — спросил Страйк.

— Я уже все вам сказала. Я все сказала.

— Мы слышали, что в тот вечер вы угостили детей особыми напитками.

— Нет, я этого не делала! — сказала Кэрри, теперь уже порозовев.

— Дети Пёрбрайт помнят по-другому.

— Ну, они ошибаются! Может быть, кто-то другой дал им что-то выпить, и они путают это с той ночью. Я никогда им ничего не давала.

— Значит, вы не давали младшим детям ничего, что могло бы помочь им быстрее заснуть?

— Конечно, нет!

— Были ли на ферме какие-нибудь подобные лекарства? Какие-нибудь снотворные таблетки или жидкости?

— Нет, никогда. Подобные вещи не были разрешены.

— Эмили говорит, что ей не понравился напиток, и она вылила его, — сказала Робин. — И она сказала мне, что после того, как все остальные уснули, вы помогли Дайю вылезти из окна общежития.

— Этого не было. Этого никогда не было. Это ложь, — возразила Кэрри. — Я никогда, никогда не помогала ей вылезти из окна.

Она казалась гораздо более расстроенной этим вопросом, чем была во время обсуждения утопления.

— Значит, Эмили все это выдумала?

— Или ей это приснилось. Это могло ей присниться.

— Эмили говорит, что Дайю довольно часто гуляла по ферме тайком, — сказала Робин. — Она утверждала, что та колдовала со старшими детьми в лесу и амбарах.

— Ну, я никогда не видела, чтобы она гуляла тайком поблизости.

— Эмили также рассказала мне, что у Дайю иногда была запрещенная еда и маленькие игрушки, то есть то, что другим детям не разрешалось. Вы покупали это для нее?

— Нет, конечно, нет! Я не смогла бы этого сделать, даже если бы захотела. Нам не разрешалось брать деньги. Я никогда не ходила в магазины. Никто не ходил. Это было запрещено.

За этими словами последовало короткое молчание. Кэрри наблюдала, как Страйк достает из кармана мобильный. Женщина то краснела, то бледнела, а татуированная хной рука теперь лихорадочно крутила обручальное кольцо.

Страйк намеренно оставил сегодня в офисе полароидные снимки обнаженных молодых людей в масках свиней. Поскольку Рини сбросил их на пол во время разговора, Страйк решил, что нецелесообразно передавать оригиналы улик разгневанным или напуганным опрашиваемым.

— Я бы хотел, чтобы вы взглянули на эти фотографии, — пояснил он Кэрри. — Всего шесть снимков. Вы можете прокрутить вправо, чтобы увидеть остальные.

Он встал, чтобы передать свой мобильный Кэрри. Она снова начала заметно дрожать, когда посмотрела на экран.

— Мы знаем, что блондинка — это вы, — сказал Страйк.

Кэрри открыла рот, но сначала не издала ни звука. Затем она прошептала:

— Это не я.

— Боюсь, я вам не верю, — возразил Страйк. — Я думаю, это вы, а мужчина с татуировкой в виде черепа — Джордан Рини...

— Это не так.

— Тогда кто он такой?

Последовала долгая пауза. Затем Кэрри прошептала:

— Джо.

— Как его фамилия?

— Я не могу вспомнить.

— Джо еще был на ферме, когда вы ее покидали?

Она кивнула.

— А кто этот мужчина поменьше ростом? — Страйк указал на мужчину, который на второй фотографии овладел блондинкой сзади.

— Пол, — прошептала Кэрри.

— Пол Дрейпер?

Она снова кивнула.

— А девушка с длинными волосами?

Еще одна долгая пауза.

— Роза.

— Как ее фамилия?

— Я не помню.

— Что с ней случилось?

— Я не знаю.

— Кто делает снимки?

Кэрри снова открыла рот и снова закрыла его.

— Кто делает снимки? — Страйк повторил.

— Я не знаю, — снова прошептала она.

— Как вы можете не знать?

Кэрри не ответила.

— Это было наказание?  — спросил Страйк.

Кэрри снова дернула головой.

— Это означает «да»? Кто-то заставил вас делать это?

Она кивнула.

— Кэрри, — спросила Робин, — человек, делавший снимки, тоже был в маске?

Кэрри подняла голову и посмотрела на Робин. Это выглядело так, как будто женщина покинула свое тело: Робин никогда не видела никого, кто был бы так похож на сомнамбулу, каждый мускул на ее лице расслабился, глаза были пустыми.

Затем, заставив Кэрри и Робин подпрыгнуть, из шоппера у ног Кэрри заиграла песня.

Я люблю веселиться, м-м-м, всем нравится

Заниматься любовью и слушать музыку

Тебе надо оторваться на всю катушку, о-о-о…87

Кэрри автоматически наклонилась, порылась в шоппере, достала свой мобильный и ответила на звонок, оборвав песню.

— Привет, Нат, — прошептала она. — Да... Нет, я отвела их к твоей маме… да… нет, я в порядке. Могу я тебе перезвонить?… нет, я в порядке. Я в порядке. Я тебе перезвоню.

Повесив трубку, Кэрри перевела взгляд с Робин на Страйка, затем ровным голосом произнесла:

— Теперь вы должны уйти. Вы должны уйти.

— Хорошо, — ответил Страйк, который понимал, что давить на нее дальше нет смысла. Он вытащил из бумажника одну из своих визитных карточек. — Если вы захотите нам еще что-нибудь сообщить, миссис Вудс...

— Вы должны уйти.

— Если вы хотели рассказать нам что-нибудь еще о смерти Дайю...

— Вы должны уйти, — в очередной раз повторила Кэрри.

— Я понимаю, что это очень трудно, — сказал Страйк, — но если вас заставили сделать что-то, о чем вы теперь сожалеете...

— УХОДИТЕ! — крикнула Кэрри Кёртис Вудс.

98

Триграмма Кань означает нечто глубоко таинственное…

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Страйк и Робин молча вернулись в «лендровер».

— Хочешь пообедать? — спросил Страйк, пристегивая ремень безопасности.

— Серьезно? Это то, что тебя сейчас интересует?

— Я проголодался.

— Хорошо, но давай не будем возвращаться в «Мальтхаус». Там уже наверняка полно народу.

— Не хочешь обсуждать темное прошлое миссис Вудс там, где могут подслушать ее соседи?

— Да, — ответила Робин, — не хочу. Городок маленький.

— Тебе жаль ее, не так ли?

Робин оглянулась на дом Кэрри Кёртис Вудс, затем объяснила:

— Просто чувствую себя здесь некомфортно. Может, купим еды и перекусим в машине? Мы можем остановиться где-нибудь, как только выедем из Торнбери.

— Хорошо, главное — еды побольше.

— Ах, да, — сказала Робин, заводя машину, — помню твою теорию о том, что съеденное во время поездки на машине не содержит калорий.

— Именно. Надо использовать эту возможность по максимуму.

Поэтому они купили еду на Хай-стрит, снова сели в «лендровер» и выехали из Торнбери. Через пять минут Страйк предложил:

— Вот здесь подойдет. Остановись у той церкви.

Робин свернула на Гринхилл-роуд и припарковалась возле кладбища.

— Ты взял пирожки со свининой? — спросила Робин, заглядывая в сумку.

— Какие-то проблемы?

— Совершенно никаких. Жалею, что не взяла с собой печенье.

Страйк с удовлетворением откусил несколько кусочков от первого пирожка, после чего сказал:

— Итак, Кэрри.

— Ну, — произнесла Робин, которая ела бутерброд с сыром, — что-то здесь не так, верно? Совсем не так.

— С чего бы ты хотела начать?

— Общежитие, — ответила Робин. — Она очень волновалась, рассказывая обо всем этом: о том, вылезла ли Дайю в окно, о том, что в комнате должно было находиться двое взрослых, об особых напитках. Когда же она дошла до утопления, напротив…

— Да, эту часть истории она рассказывала очень бегло. Конечно, она повторяла эту историю много раз: практика приводит к совершенству...

Пара посидела в тишине минуту-две, прежде чем Страйк сказал:

— «Ночь накануне».

— Что?

— Кевин Пёрбрайт написал это на стене своей спальни: «Ночь накануне».

— О... ну, да. Но почему все это произошло ночью накануне утопления?

— И знаешь, что еще требует объяснения? То, что Рини проспал. Что-то это очень подозрительно. Откуда Кэрри знала, что он не придет?

— Может быть, она и ему дала особый напиток? Или особую еду?

— Очень хорошая мысль, — Страйк потянулся за своим блокнотом.

— Но откуда у нее взялось вещество в таком количестве, чтобы накачать всех этих людей, если она никогда не ходила за покупками и не имела доступа к наличным?

— Кто-то должен был ходить за покупками, если только церковь сама не производит туалетную бумагу и стиральный порошок, — заметил Страйк. — В девяносто пятом году службы доставки не были так распространены.

— Верно, но... ой, подожди, — произнесла Робин, пораженная внезапной идеей. — Возможно, ей не нужно было покупать наркотики. Может быть, то, что она использовала, росло на ферме?

— Имеешь в виду травы?

— Валериана имеет снотворный эффект, не так ли?

— Чтобы возиться с растениями, нужен определенный опыт.

— Верно, — ответила Робин, вспомнив кровь в ванной комнате и сыпь Линь.

Снова наступило короткое молчание, оба задумались.

— Кэрри заняла оборонительную позицию по поводу того, что Дайю не выходила из фургона возле тех двух продуктовых магазинов, — отметил Страйк.

— Возможно, Дайю не захотела выходить. Нет причин, по которым она должна была это сделать.

— Что, если Кэрри дала Дайю «особый напиток» после того, как Дайю помахала рукой вставшим на раннее дежурство, и до прогулки к морю? Может быть, Дайю была слишком сонной, чтобы выйти из фургона, даже если бы захотела?

— Ты думаешь, Кэрри убила ее?

— А ты нет?

Робин откусила еще кусок сэндвича, прежде чем ответить.

— Я так не думаю, — сказала она наконец. — Я не могу представить, что она это сделала.

Она ждала согласия Страйка, но его не последовало.

— Неужели ты и правда думаешь, что женщина, которую мы только что встретили, могла держать ребенка под водой до тех пор, пока он не умрет? — спросила Робин. — Или затащить ее на глубину, зная, что она не умеет плавать?

— Я думаю, — ответил Страйк, — что доля людей, которых при благоприятных обстоятельствах можно убедить совершить ужасные поступки, выше, чем хотелось бы многим из нас. Ты слышала об эксперименте Милгрэма?

— Да, — сказала Робин. — Участникам эксперимента было дано указание наносить другому человеку все более сильные удары электрическим током каждый раз, когда тот неправильно отвечал на вопрос. И шестьдесят пять процентов участников продолжали увеличивать напряжение до тех пор, пока не дошли до, как они думали, предельно опасного уровня.

— Именно так, — подтвердил Страйк. — Шестьдесят пять процентов.

— Все участники этого эксперимента были мужчинами.

— Ты считаешь, что женщины так не поступили бы?

— Просто подчеркиваю этот факт, — ответила Робин.

— Ну, если ты считаешь, что молодые девушки не способны совершать злодеяния, я приведу тебе в качестве примера Патрисию Кренуинкел, Сьюзан Аткинс и как там звали всех остальных.

— Кого? — спросила Робин, недоумевая.

— Я говорю о «Семье Мэнсона»88, которая отличалась от ВГЦ только тем, что делала чуть больший упор на убийства и гораздо меньший — на получение прибыли, хотя, судя по всему, Чарльз Мэнсон был бы рад получить и деньги. Всего они совершили девять убийств, одно из них — беременной актрисы, и эти молодые девушки были в самой гуще событий, не обращая внимания на мольбы жертв о пощаде, макая пальцы в кровь, чтобы нацарапать… Господи, — произнес Страйк с изумленным смехом, вспомнив забытую деталь, — они вдобавок писали «свиньи» на стене. Кровью.

— Ты шутишь?

— Точно. «Смерть свиньям».

Доев два пирожка со свининой, Страйк порылся в сумке в поисках батончика «Йорки» и яблока, которое он купил в качестве запасного варианта.

— Что мы думаем о «Джо» и «Розе»? — спросил он, разворачивая шоколадку.

— Слышу скептический тон.

— Не могу отделаться от мысли, что имя «Роза» могло прийти ей в голову случайно, учитывая, что своих детей она назвала Поппи и Дейзи^89.

— Если бы она собиралась лгать, то стала бы отрицать свою причастность, разве нет?

— Было слишком поздно. Ее реакция, когда она увидела фотографии, выдала ее.

— Мы знаем, что это точно был Пол Дрейпер.

— Да, но он ведь мертв, верно? Он не может дать показания.

— Но... в некотором смысле, все еще может.

— Собираешься достать доску Уиджи для спиритических сеансов?

— Ха-ха. Нет. Я хочу сказать, что если Кэрри знает, что Пол мертв, то она должна знать и то, как он умер: его держали в рабстве и избили до смерти.

— И что?

— То, что случилось с Дрейпером на ферме Чапмена, делает эти полароиды еще более обличающими, а не менее. Его обхаживали на ферме, чтобы он терпел насилие, что сделало его уязвимым для той парочки социопатов, которые его убили.

— Не уверен, что Кэрри достаточно умна, чтобы додуматься до этого, — сказал Страйк.

Оба сидели минуту, ели и следили за ходом своих мыслей, пока Страйк не сказал:

— Ты не видела никаких свиных масок, когда была там?

— Нет.

— М-м-м, — протянул Страйк. — Может быть, они решили от них отказаться, открыв для себя прелести ящика. А может, то, что запечатлено на этих полароидах, было тайной даже для большинства людей внутри церкви. Кто-то наслаждался своим фетишем наедине с собой, прекрасно понимая, что это не может иметь никакого духовного толкования.

— И у этого человека были полномочия заставить подростков делать то, что им говорили, и молчать об этом после.

— Похоже, что свиньями особо увлекалась Мазу. Можешь ли ты представить, чтобы Мазу велела подросткам раздеться и изнасиловать друг друга?

Робин обдумала вопрос и медленно произнесла:

— Если бы ты спросил меня до того, как я там побывала, может ли женщина заставить детей делать это, я бы сказала, что это невозможно. Но она ненормальная. Я думаю, она настоящая садистка.

— А Джонатан Уэйс?

Робин показалось, что руки Уэйса снова коснулись ее, когда Страйк произнес его имя. По ее телу снова побежали мурашки.

— Я не знаю. Возможно.

Страйк достал свой телефон и снова вывел на экран фотографии полароидов. Робин, почувствовав, что уже достаточно на них насмотрелась, повернулась и посмотрела через окно на кладбище.

— Что ж, о Розе, если это ее настоящее имя, мы знаем только одно, — сказал Страйк, не сводя глаз с пухленькой девочки с длинными черными волосами. Она недолго пробыла на ферме Чапмена, прежде чем это случилось. Она слишком упитанная. Все остальные очень худые. Могу поклясться, — Страйк перевел взгляд на юношу с татуировкой в виде черепа, — что этот парень — Рини. Его реакция, когда я показал ему — о, черт. Подожди. Джо.

Робин снова оглянулась.

— Генри Уортингтон-Филдс, — сказал Страйк, — рассказал мне, что человек по имени Джо завербовал его в церковь в гей-баре.

— О...

— Так что если это действительно Джо, то «Роза» звучит гораздо более правдоподобно в качестве имени темноволосой девушки. Конечно, — задумчиво произнес Страйк, — есть один человек, которому стоит опасаться этих фотографий больше, чем всем, кто на них изображен.

— Да, — ответила Робин. — Фотограф.

— Точно. Судьи не очень-то жалуют людей, которые фотографируют изнасилование других.

— Фотограф и насильник должны были быть одним и тем же человеком, не так ли?

— Дай-ка подумать, — произнес Страйк.

— О чем именно?

— Возможно, чтобы больше не пришлось хлестать себя по лицу, Рини пришлось заплатить эту цену и сделать грязные снимки? А что, если его заставил это сделать тайный распорядитель?

— Тогда это объясняло бы упорство Кэрри в том, что она не знает, кто был фотографом, — предположила Робин. — Вряд ли кто-то будет рад, если Джордан Рини затаит злобу на них или их семьи.

— Совершенно верно.

Съев последний батончик «Йорки», Страйк снова взял ручку и начал составлять список дел.

— Итак, нам нужно попытаться выйти на след Джо и Розы. Я также хотел бы знать точно, был ли Уэйс на ферме в то утро, потому что Кэрри конкретно завралась по этому вопросу, не так ли?

— Как мы можем это выяснить, спустя столько времени?

— Черт его знает, но попытаться не помешает, — ответил Страйк.

Он без энтузиазма принялся за яблоко. Робин как раз доедала сэндвич, когда зазвонил ее телефон.

— Привет, — сказал Мёрфи. — Как дела в Торнбери?

Страйк, которому показалось, что он узнал голос Мёрфи, притворился, что заинтересовался тротуаром.

— Хорошо, — ответила Робин. — Ну… интересно.

— Если хочешь, приходи сегодня вечером, у меня есть кое-что интересное для тебя.

— Что? — спросила Робин.

— Записи допросов людей, которые обвиняют тебя в жестоком обращении с детьми.

— О боже.

— Не стоит и упоминать, что у меня не должно их быть. Попросил кое-кого об услуге.

От одной мысли о том, что она снова увидит кого-нибудь с фермы Чапмена, пусть даже на пленке, у Робин второй раз за последние десять минут побежали мурашки по коже.

— Хорошо, — согласилась она, взглянув на часы, — во сколько ты будешь дома?

— Наверное, в восьмом часу. Многое надо успеть сделать.

— Хорошо, отлично, увидимся.

Она повесила трубку. Страйк, поняв из услышанного, что отношения Робин и Мёрфи не разладились за время разлуки, спросил:

— Все в порядке?

— Нормально, — ответила Робин. — Райану удалось заполучить записи допросов людей, утверждающих, что я издевалась над Джейкобом.

— А, — отозвался Страйк. — Понятно.

Он негодовал не только потому, что Мёрфи смог заполучить информацию, к которой у него самого доступа нет, его возмущало и то, что Мёрфи в состоянии предоставить эту информацию и помочь Робин, в то время как он не может этого сделать.

Робин смотрела вперед через лобовое стекло. Ее пульс участился: обвинение в жестоком обращении с ребенком, которое она пыталась отбросить на задворки сознания, теперь, казалось, нависло над ней, заслоняя августовское солнце.

Страйк, догадывавшийся о том, что творится в голове у Робин, сказал:

— Они не пойдут на это. Им придется отказаться от обвинений.

«И откуда у тебя такая уверенность?», — подумала Робин, но, прекрасно понимая, что Страйк в ее затруднительном положении не виноват, просто ответила:

— Ну, я на это надеюсь.

— Есть еще какие-нибудь мысли по поводу Кэрри Кёртис Вудс? — спросил Страйк, надеясь отвлечь ее.

— Хм... — Робин заставила себя сосредоточиться, — вообще-то, да. Вопрос Кэрри о том, что случилось с Беккой, был странным. Кажется, она не помнит никого из других детей.

Страйк, который в тот момент не придал этому значения, сказал:

— Да, раз уж ты об этом заговорила — напомни мне, сколько лет было Бекке, когда погибла Дайю?

— Одиннадцать, — ответила Робин. — Так что она не могла быть в детском общежитии в ту ночь. Слишком взрослая. И потом, у нас есть «Это не было шуткой или розыгрышем», не так ли?

И снова оба сидели молча, но на этот раз их мысли шли параллельно.

— Мне кажется, Кэрри знает или думает, что Дайю мертва, — сказала Робин. — Не знаю... может быть, это действительно несчастный случай?

— Два утопления в одном и том же месте? Отсутствие тела? Возможно, наркотики, подмешанные в напитки? Побег через окно?

Страйк снова натянул на себя ремень безопасности.

— Нет, — добавил он, — Дайю либо убили, либо она еще жива.

— Это очень разные варианты, — сказала Робин.

— Я знаю, но если мы сможем доказать это, «Утонувший пророк», в любом случае, — какая игра слов — будет утоплен в воде.

99

Эта линия является символом зла, которое должно быть искоренено.

«И цзин, или Книга перемен»

Тем же вечером в восемь часов Робин приехала к Мёрфи в Уонстед. Как и ее собственная квартира, жилище Мёрфи было недорогим, с одной спальней и не самыми прекрасными соседями, в его случае живущими снизу, а не наверху. Здание, в котором оно располагалось, было старее и меньше, чем дом Робин. Там не было лифта, только лестница.

Робин поднялась по привычным двум лестничным пролетам, со своей дорожной сумкой и бутылкой вина, которое, по ее мнению, вполне могло ей понадобиться, учитывая, что гвоздем вечера должен был стать просмотр видеозаписей, где ее обвиняли в жестоком обращении с детьми. Она очень надеялась, что это из квартиры Мёрфи доносился запах карри, потому что ей ужасно хотелось горячей еды после целого дня на бутербродах и арахисе.

— О, просто чудо, — сказала она, когда Мёрфи открыл дверь, и Робин увидела разложенные на столе коробки с едой навынос.

— Что именно? Я или еда? — спросила Мёрфи, наклоняясь, чтобы поцеловать ее.

— Ты, который принес эту еду.

Когда они начали встречаться, Робин посчитала обстановку квартиры Мёрфи откровенно удручающей. Хотя в комнатах не стояли рядами картонные коробки, а одежда была развешена в шкафу, все выглядело так, как будто он только-только переехал. Конечно, квартира Страйка была такой же: там вообще не было никаких декоративных предметов, за исключением школьных фотографий его племянников, которые Люси не забывала присылать ему ежегодно. Однако тот факт, что Страйк жил в мансарде, придавал его квартире определенный шарм, которого совершенно не было в таком же жилище Мёрфи. Потребовалось несколько визитов к Робин, чтобы Мёрфи с легким удивлением отметил вслух, что картины и растения удивительным образом меняют пространство, и это рассмешило Робин. Однако она не предприняла ни малейших попыток изменить квартиру Мёрфи: не подарила подушки или постеры, ничего не советовала. Она знала, что такие вещи могут быть истолкованы как декларация о серьезных намерениях, и, несмотря на все свои недостатки, ее собственная квартира была ей дорога благодаря ощущению независимости, которое ей дарила.

Однако сегодня вечером гостиная выглядела менее пустынной, чем обычно. Не только потому что на журнальном столике стояли три горшка с комнатными растениями Робин, за которыми она попросила Мёрфи присматривать, пока будет на ферме Чапмена. На стене появилась одинокая гравюра в рамке, а на столе среди контейнеров из фольги с едой стояли зажженные свечи.

— Ты украсил комнату, — отметила она.

— Нравится? — спросил он.

— Это карта, — Робин подошла поближе, чтобы посмотреть на гравюру.

— Старинная карта…

— …Лондона.

— Но она старинная. И это делает ее стильной.

Робин рассмеялась и повернулась, чтобы посмотреть на свои растения.

— И ты не забывал приглядывать за ними...

— Не буду врать. Двое из них умерли. Я купил новые. Этого, — он указал на филодендрон, который Страйк купил Робин в подарок на новоселье, — должно быть, чертовски трудно убить. Он единственный выживший.

— Что ж, спасибо за замены, — сказала Робин, — и благодарю за спасение Филлис.

— У них у всех были имена?

— Да, — ответила Робин, хотя на самом деле это было не совсем так. — Но я не буду называть новых в честь погибших. Слишком мрачно.

Только сейчас она заметила на столике рядом с карри и тарелками ноутбук Мёрфи.

— Видео там?

— Да, — ответил Мёрфи.

— Ты его смотрел?

— Да. Ты не хочешь подождать, пока мы поужинаем, чтобы...?

— Нет, — сказала Робин. — Я бы предпочла побыстрее покончить с этим. Мы можем смотреть, пока едим.

И они вместе сели у столика. Когда Мёрфи налил ей бокал вина, а Робин положила на тарелку курицу с рисом, он обратился к ней:

— Послушай, прежде чем мы посмотрим — то, что они говорят, чушь собачья.

— Странно, я уже это знаю, — Робин старалась казаться беззаботной.

— Нет, я имею в виду, это очевидная чушь собачья, — пояснил Мёрфи. — Они неубедительны. Есть только один человек, который ведет себя так, как будто говорит правду, но затем переходит к чертовски странной теме.

— И кто это?

— Бекка как там…

— Пёрбрайт, — подхватила Робин. Ее сердце забилось чаще. — Да, уверена, Бекка была убедительной.

— Она просто говорит естественнее, чем остальные. Если бы она не начала нести чушь в конце, можно было подумать, что она заслуживает доверия. Ты поймешь, что я имею в виду, когда мы посмотрим это видео.

— Кто еще давал показания?

— Пожилая женщина по имени Луиза и женщина помоложе по имени Вивьен.

— Луиза давала показания против меня? — возмутилась Робин. — Я ожидала этого от Вивьен, она отчаянно хочет стать духовной женой, но Луиза?

— Послушай, было похоже, что они обе зачитывали выученное по сценарию. Я не смог получить видеозапись, на которой ребенок обвиняет тебя, мой человек не передал ее. На самом деле не могу винить его — мальчику всего семь лет. У меня и этого видео быть не должно. Но мне сказали, что и мальчик вел себя так, как будто его научили так говорить.

— Ладно, — Робин сделала большой глоток вина. — Покажи мне Бекку.

Мёрфи щелкнул по иконке папки, затем по одному из видеофайлов внутри, и Робин увидела комнату для допросов в полиции, снятую сверху. Камера явно была закреплена в углу под потолком. Крупный, солидного вида полицейский был снят со спины, так что прекрасно освещалась его похожая на монашескую лысина.

— Я думаю, это один из тех полицейских, которые брали у меня показания в «Фелбриг-Лодж», — предположила Робин.

Мёрфи нажал на воспроизведение. Женщина-офицер привела Бекку в комнату и указала ей на свободный стул. Темные волосы Бекки были как всегда блестящими, ее сияющая кожа безупречна, неуверенная улыбка скромна. В своем чистом синем спортивном костюме и белых без пятнышка кроссовках она казалась похожей на вожатую в каком-нибудь безобидном летнем лагере.

Мужчина-офицер известил Бекку, что ведется запись разговора, и она кивнула. Он спросил ее полное имя, а затем, как долго она живет на ферме Чапмена.

— С тех пор, как мне исполнилось восемь, — ответила Бекка.

— Вы присматриваете за детьми?

— Я нечасто непосредственно занимаюсь уходом за детьми, но я курирую нашу программу домашнего обучения, — сказала Бекка.

— О, пожалуйста, — обратилась Робин к Бекке на экране. — Какая программа домашнего обучения? «Чистый духом знает, что принятие важнее понимания».

— ...курируете? — переспросила женщина-офицер.

— Делаю все, чтобы у нас соблюдались все требования...

— Полная лажа, — громко произнесла Робин. — Когда инспекторы из мира-пузыря посещали ферму Чапмена?

Мёрфи поставил видео на паузу.

— Что? — спросила Робин.

— Если ты будешь продолжать говорить одновременно с ней, — мягко заметил Мёрфи, — ты ничего не услышишь.

— Извини, — расстроенно ответила Робин. — Я просто... это тяжело — снова слышать ерунду, которую они несут. Этих детей не воспитывают, им промывают мозги. Извини. Включай. Я буду молчать.

Она положила в рот большую порцию карри, и Мёрфи включил видео.

— …образовательного стандарта. Члены церкви, имеющие требуемые навыки, ведут занятия, разумеется, после проверки их биографии. У нас есть пара высококвалифицированных учителей начальных классов, один профессор знакомит детей с основными философскими концепциями, а очень талантливый скульптор руководит их художественными проектами. — Бекка саркастично усмехнулась. — Эти дети, вероятно, получают лучшее начальное образование в стране! Нам так везет с людьми, которые присоединяются к нам. Я помню, в прошлом году я переживала, что у нас может снизиться уровень преподавания математики, а потом к нам на ферму приехал аспирант-математик, он просмотрел работы детей и сказал мне, что в продвинутых классах учебной подготовки он видел гораздо менее сообразительных детей!

Робин вспомнила вагончики, где зашуганные дети с обритыми головами бессмысленно раскрашивали картинки с изображением Украденного пророка с петлей на шее. Она вспомнила почти полное отсутствие книг в классе и подпись на картинке — «Дериво с тапором».

И все же манера поведения Бекки была действительно убедительной. Она производила впечатление увлеченного и прилежного педагога, немного, конечно, нервничающего из-за разговора с полицией, но ничего не скрывающего и полного решимости выполнить свой долг.

— Это невероятное происшествие, — искренне произнесла она. — У нас никогда раньше не случалось ничего подобного. На самом деле мы даже не уверены, что ее действительно звали Ровена Эллис.

Теперь Робин увидела настоящую Бекку, выглядывающую из-за осторожного, невинного образа: ее темные глаза стали настороженными, она пыталась выудить информацию из полицейских. По дате на видео Робин поняла, что этот разговор произошел на следующий день после ее побега с фермы Чапмена: в тот момент в церкви, должно быть, пытались получить информацию о том, кем на самом деле была Робин.

— Почему вы думаете, что она использовала вымышленное имя? — спросила женщина-офицер.

— Один из членов нашей церкви слышал, как она отозвалась на «Робин», — рассказала Бекка, наблюдая за реакцией офицеров. — Не то чтобы это обязательно было важно… я имею в виду, у нас на ферме однажды была еще одна женщина, которая использовала вымышленное имя, но она не могла быть более...

— Давайте начнем с начала, — перебил ее мужчина-офицер. — Где вы были, когда произошел инцидент?

— На кухне, — ответила Бекка, — помогала готовить ужин.

Робин, которая ни разу не видела, чтобы Бекка помогала готовить ужин или выполняла какую-либо грязную работу по ферме, воздержалась от очередного язвительного комментария. Несомненно, этот ответ был выбран для того, чтобы изобразить из себя обычного трудолюбивого человека.

— Когда вы впервые узнали о происшествии?

— Так... Вивьен вошла на кухню в поисках Джейкоба...

— Как Джейкоб мог ходить? — рассердилась Робин. — Он умирает! Извини, — быстро добавила она, когда рука Мёрфи потянулась к мышке. Она сделала глоток вина.

— ...а Луиза присматривала за детьми на огороде, и Джейкоб поранился лопаткой. Очевидно, Ровена предложила отвести его на кухню, чтобы промыть порез и заклеить пластырем — у нас там есть аптечка первой помощи. Когда они не вернулись, Вивьен пошла их искать, но, конечно, они вообще не заходили на кухню. Мне это показалось странным, но в тот момент я не переживала. Я сказала Вивьен, чтобы она возвращалась к другим детям и что я сама пойду поищу Ровену и Джейкоба, что я и сделала. Я подумала, что, возможно, Джейкобу понадобилась ванная, поэтому первым делом заглянула туда. Я открыла дверь и…

Бекка покачала головой и закрыла свои карие глаза: предстала потрясенная женщина.

— Я не поняла, что увидела, — тихо произнесла она, снова открывая глаза. — Там были Ровена и Джейкоб, у него были спущены брюки, он плакал — они были не в кабинке, они стояли у раковины. Когда он увидел меня, то он подбежал ко мне и сказал: «Бекка, Бекка, она сделала мне больно!»

— И что в этот момент делала Ровена?

— Ну, она просто прошла мимо меня, ничего не сказав. Ясно, что в то время я гораздо больше переживала о Джейкобе. Я сказала, что уверена, что Ровена не сделала ему больно намеренно, но потом он рассказал мне о том, как она стянула с него брюки и трусы и обнажила его гениталии, а потом пыталась сфотографировать...

— Как? — взорвалась Робин. — Чем я пыталась сфотографировать? Мне не разрешали пользоваться ни сраным телефоном, ни... извини, не ставь на паузу, не ставь, — поспешно попросила она Мёрфи.

— ...и ударила его по голове, поскольку он не стоял смирно, — продолжала Бекка. — И, я имею в виду, мы в церкви невероятно серьезно относимся к безопасности детей...

— Конечно, относитесь, — яростно сказала Робин, не в силах совладать с собой, — малыши бродят по ночам в подгузниках...

— …на ферме Чапмена никогда не было случаев сексуального насилия...

— Странные слова, — крикнула Робин Бекке на экране, — от женщины, которая сказала, что ее брат сексуально надругался над ней на ферме!

Мёрфи снова поставил видео на паузу.

— С тобой все в порядке? — мягко спросил он, положив руку на плечо Робин.

— Да... нет... ну, очевидно, нет, — Робин вставала и нервно пригладила свои волосы. — Это чушь собачья, все это чушь собачья, и она...

Она указала на Бекку на экране, которая застыла с открытым ртом, но Робин не смогла найти слов, чтобы верно выразить свое презрение.

— Посмотрим остальное позж…? — начал Мёрфи.

— Нет, — возразила Робин, опускаясь обратно на свое место. — Извини, я просто невероятно зла. Мальчик, о котором она говорит, не Джейкоб! Где настоящий? Он мертв? Он умирает с голоду…?

Робин заплакала.

— Черт, — произнес Мёрфи, пододвигая свой стул, чтобы обнять ее. — Робин, я не должен был показывать тебе эту лажу. Надо было просто сказать, что они несут полную чушь, и тебе не о чем беспокоиться.

— Все в порядке, все в порядке, — Робин взяла себя в руки. — Я хочу досмотреть… она может сказать что-нибудь полезное… о той женщине с вымышленным именем...

— Шерри? — сказал Мёрфи.

Робин высвободилась из его объятий.

— Она назвала это имя?

— Да, ближе к концу. Там-то и началось все интересное...

Робин встала и направилась к своей сумке, чтобы взять блокнот и ручку.

— Шерри, так звали женщину, с которой я сегодня разговаривала.

— Хорошо, — неуверенно произнес Мёрфи. — Давай перемотаем вперед, посмотрим эпизод с Шерри и забудем остальное.

— Хорошо, — согласилась Робин, снова садясь за свой блокнот. — Прости, — добавила она, снова вытирая глаза, — я не знаю, что со мной не так.

— Хм, есть версия, что ты только что сбежала из секты или чего-то в этом роде.

Но Робин так и не смогла адекватно объяснить Мёрфи, каково это — слушать неприкрытую ложь, заслоняющую ужасное отношение к детям, сфабрикованную историю о сексуальном домогательстве, когда она всего лишь очень переживала и пыталась спасти умирающего ребенка. Пропасть между тем, чем изображала из себя ВГЦ, и тем, чем церковь была на самом деле, как никогда была очевидна для нее, и что-то внутри Робин желало закричать и швырнуть ноутбук Мёрфи через всю комнату, но вместо этого она щелкнула ручкой и стала ждать.

Мёрфи перемотал видео вперед, и они вместе следили, как Бекка жестикулирует, качает головой и снова кивает.

— Слишком далеко, — пробормотал Мёрфи, — она убрала волосы с лица, прежде чем...

Он перемотал назад и, наконец, нажал воспроизведение.

— ...другая женщина с вымышленным именем? — спросила женщина-полицейский.

— О, — Бекка убрала с лица свои блестящие волосы, — да. Я упоминаю ее, потому что она как раз была настоящим божественным орудием.

Робин почти физически ощущала, как двое полицейских борются с желанием посмотреть друг на друга. Мужчина-полицейский прочистил горло.

— Что вы имеете в виду?

— Шерри была вестницей Благословенного Божества, посланной, чтобы забрать Дайю, нашего пророка, к морю. Шерри доверила мне свою цель…

Робин начала что-то строчить в своем блокноте.

— …и я доверилась ей, и была права. То, что казалось неправильным, было правильным, понимаете? Папа Джей подтвердит все, что я говорю, — продолжила Бекка точно таким же серьезным и рассудительным тоном, каким она говорила на протяжении всего разговора. — Я чистая духом, а это значит, что я понимаю: то, что может показаться дьявольским, является божественным, и наоборот...

— Понимаешь, что я име...? — начал Мёрфи.

— Тсс, — настойчиво попросила Робин, прислушиваясь.

— Шерри пришла, выполнила свою миссию, а затем покинула нас.

— Вы имеете в виду, что она умерла? — спросил мужчина-офицер.

— Смерти нет в том смысле, который материалистический мир имеет в виду, когда использует это слово, — сказала Бекка, улыбаясь. — Нет, она уехала с фермы. Я верю, что однажды она вернется к нам и приведет с собой своих маленьких девочек. — Бекка тихо рассмеялась. — Я понимаю, что для вас это звучит странно, но все хорошо. Папа Джей всегда говорит...

— …«Я лучше встречусь с честным скептиком, чем с сотней людей, которые верят, что знают Бога, но на самом деле находятся в плену собственного благочестия», — повторила Робин эти слова вместе с Беккой.

— Я пытаюсь объяснить, — продолжала Бекка на экране, — что моя личная связь с Утонувшим пророком и мои отношения с орудием Божественного провидения, с человеком, который страдал и был непорочен, означают, что я была вполне готова услышать объяснение происходящего от Ровены. Я бы проявила понимание и сострадание... но она не стала объяснять, — сказала Бекка, и ее улыбка погасла. — Она убежала, а на окраине фермы ее ждал мужчина в машине. Он усадил ее в свою машину, и они уехали. Трудно не предполагать, что она и этот мужчина что-то замышляли вместе, верно? Надеялись ли они похитить ребенка? Пыталась ли она раздобыть фотографии обнаженных детей, чтобы отправить этому мужчине?

— Остальное — просто ее болтовня о том, как подозрительно, что ты решилась на этот шаг, — рассказал Мёрфи, закрывая видео. — С тобой все в порядке?

— Да, — тихо произнесла Робин, потянувшись за своим вином. Она выпила половину бокала, прежде чем ответить. — Я полагаю, это просто шок.

— Конечно, так и есть, тебя обвиняют...

— Нет, не по этому поводу… Я только что поняла… она верит. Она верит во все эти вещи, и… она искренне считает себя хорошим человеком.

— Что ж, — сказал Мёрфи, — думаю, таковы культы.

Он закрыл ноутбук.

— Ешь карри.

Но Робин опустила взгляд в свои записи:

— Да, поем. Просто мне нужно позвонить Страйку.

100

Сильная черта на втором месте.

Появившийся дракон находится на поле.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Страйк медленно возвращался по Черинг-Кросс-роуд из Чайнатауна, где в одиночестве поужинал в ресторане на Уордор-стрит. Поедая сингапурскую лапшу, он смотрел на темнеющую улицу и заметил, как пара человек в синих спортивных костюмах медленно прошли мимо, увлеченные разговором, а потом свернули на Руперт-корт. Он не мог разглядеть их лиц, но с желчью понадеялся, что частный детектив, который четыре месяца работал под прикрытием на их драгоценной ферме, доставил им немало хлопот.

Знакомая легкая тоска охватила его, когда он возвращался в офис. Мысли о том, что Робин в настоящее время находится в квартире Мёрфи и смотрит видеозапись из полиции, омрачили его трапезу. Угрюмо наблюдая, как мимо проносятся машины, он признался сам себе, что хотел бы, чтобы Робин позвонила ему после просмотра записей. Но, конечно, сейчас рядом с ней Мёрфи, чтобы предложить помощь и поддержку…

Зазвонил его мобильный. Он вытащил его из кармана, увидел номер Робин и ответил.

— Ты можешь говорить? — спросила она.

— Да, уже давно только и делаю это.

— Очень смешно. Ты занят?

— Нет. Рассказывай.

— Я только что посмотрела разговор полицейских с Беккой Пёрбрайт, и она сказала несколько странных вещей о Шерри. Кэрри, я имею в виду.

— Как, черт возьми, речь зашла о Кэрри?

— Как пример того, как дьявольское иногда может быть божественным.

— Мне нужны пояснения.

— Она говорила, что была бы счастлива услышать мое объяснение того, что я сделала с Джейкобом, потому что когда-то она знала женщину — орудие Божественного провидения, которая сделала то, что казалось ужасным, но на самом деле было... Ты понял суть. Затем она сказала, что Кэрри «доверила ей свою цель».

— Очень интересно, — сказал Страйк.

— И она знает, что у Кэрри есть дочери. Она сказала: «Я верю, что однажды она вернется к нам и приведет своих маленьких девочек».

Страйк, переходивший дорогу, несколько мгновений размышлял над этим.

— Ты меня слушаешь?

— Да, — ответил Страйк.

— А ты что думаешь?

— Думаю, это даже интереснее, чем то, что она «доверила свою цель» одиннадцатилетнему ребенку.

Свернув на Денмарк-стрит, он спросил:

— Значит, церковь следила за Шерри после того, как она ушла? Насколько я знаю, им пришлось изрядно потрудиться. Я же говорил тебе, что Джордану Рини загадочно позвонили из Норфолка перед тем, как он попытался покончить с собой?

— Да... это как-то свя..? Стой… ты хочешь сказать, что церковь следила и за ним?

— Вот именно, — подтвердил Страйк. — Делают ли они это со всеми, кто от них уходит, или только с людьми, которые, как они знают, особенно опасны для них?

— Им также удалось выследить Кевина в его съемной квартире… ты знаешь, что это они убили Кевина, — добавила Робин, когда Страйк промолчал.

— Мы этого не знаем, — сказал он, отпирая парадную дверь в здание. — Пока нет. Но я приму это как рабочую гипотезу.

— А как насчет тех писем, которые Ральф Доэрти продолжал рвать после того, как он и дети покинули ферму, даже после переезда в другой город и смены фамилии?

Страйк начал подниматься по лестнице.

— Итак, что общего у всех этих людей, кроме того, что они были членами ВГЦ?

— Все они связаны с утоплением Дейрдре и Дайю, — подсказала Робин.

— Для Рини связь слабая, — сказал Страйк. — Он проспал, вот и все. Связь с Кевином тоже шаткая. Ему было сколько — шесть, когда умерла Дайю? И я сомневаюсь, что церковь знает, что Эмили сказала ему о своих подозрениях. Был ли он достаточно взрослым, чтобы присутствовать на Явлении, где, как мы думаем, утонула Дейрдре?

— Да, — Робин быстро произвела вычисления в уме. — Ему было тринадцать или четырнадцать, когда это случилось.

— И это странно, — отметил Страйк, — потому что он, похоже, купился на историю о том, будто она ушла по собственному желанию.

— Ладно, — сказала Робин, которая слышала шаги Страйка по металлической лестнице, — в любом случае, увидимся завтра. Я просто хотела рассказать тебе о Шерри.

— Да, спасибо. Определенно есть над чем подумать.

Робин повесила трубку. Страйк продолжал подниматься, пока не добрался до двери своего офиса. Он отправился в Чайнатаун сразу после того, как Робин высадила его, а это означало, что он впервые имел возможность осмотреть замок с того момента, как уволил Литтлджона. Страйк включил фонарик на телефоне и наклонился.

— Я так и думал, ублюдок, — пробормотал он.

Дорогой новый замок, устойчивый к взлому отмычками, был покрыт царапинами, которых не было этим утром. Рядом с ними также было отколото крошечное пятнышко краски. Страйк полагал, что кто-то приложил немалые усилия, чтобы взломать дверь.

Теперь он вспомнил о второй мере предосторожности, которую принял против мести Паттерсона. Крошечная камера располагалась в темном углу под потолком, почти невидимая, если только не знать, что ищешь.

Страйк отпер дверь, включил свет и подошел, чтобы сесть за стол Пат, за которым он мог просмотреть видеозапись с камеры наблюдения за день. Он открыл программу, затем быстро прокрутил запись, минуя прибытие Пат, почтальона и Шаха, затем Пат зашла в туалет на лестничной площадке, Шах ушел…

Страйк хлопнул ладонью и остановил быструю перемотку. Высокая, коренастая фигура в балаклаве, одетая во все черное, поднималась по лестнице и оглядывалась вверх и вниз, проверяя, все ли чисто. Страйк наблюдал, как фигура достигла лестничной площадки, подошла к двери кабинета, достала связку отмычек и начала пытаться отпереть ее. Страйк взглянул на время записи, которое показывало, что запись была сделана сразу после того, как стемнело. Это наводило на мысль, что злоумышленник не знал, что Страйк живет на чердаке, о чем Литтлджону было хорошо известно.

В течение почти десяти минут незнакомец в черном продолжал безуспешно пытаться открыть дверь офиса. Наконец, сдавшись, он отступил, разглядывая панель, которая, по настоянию Страйка, была сделана из армированного стекла. Казалось, он пытался решить, стоит ли пытаться разбить панель, когда повернулся, чтобы посмотреть на лестницу позади него. Очевидно, он понял, что в здание кто-то вошел.

— Черт, — тихо произнес Страйк, когда незнакомец вытащил пистолет откуда-то из-под черной одежды. Он очень медленно отступил от лестничной площадки и неспешно поднялся по лестничному пролету, который вел к квартире Страйка.

Появился курьер с пиццей в руках. Он постучал в дверь офиса и стал ждать. Через минуту или две он позвонил по телефону, похоже, понял, что ошибся адресом, и ушел.

Прошла еще пара минут, которых хватило для того, чтобы затаившийся злоумышленник услышал, как закрылась входная дверь. Затем он вышел из своего укрытия и целую минуту стоял, созерцая дверь офиса, после чего повертел в руках пистолет и изо всех сил начал наносить им удары по стеклу, пытаясь разбить его. Стекло оставалось целым.

Незнакомец в балаклаве сунул пистолет обратно под куртку, спустился по лестнице и исчез из виду.

Страйк перемотал отснятый материал, чтобы получить кадры, которые он мог бы изучить, всматриваясь в каждую секунду видео. Было невозможно определить, настоящий это пистолет или нет, учитывая плохое освещение на лестничной площадке и тот факт, что из него не стреляли, но даже в этом случае детектив знал, что ему придется сообщить об этом в полицию. Просмотрев запись заново, Страйк счел поведение этой фигуры опасным, даже помимо факта попытки взлома. Тщательное изучение лестницы впереди и позади себя, незаметные движения, невозмутимое отступление при угрозе разоблачения — все говорило о том, что этот человек не был новичком.

Зазвонил его мобильный. Он ответил на вызов, не отрывая взгляда от экрана.

— Алло?

— Вы Корморан Страйк? — произнес низкий, задыхающийся мужской голос.

— Да. Кто это?

— Что вы сделали с моей женой?

Страйк, нахмурившись, отвел взгляд от экрана компьютера.

— Кто это?

— ЧТО ВЫ СДЕЛАЛИ С МОЕЙ ЖЕНОЙ? — проревел мужчина так громко, что Страйку пришлось отнять телефон от уха. На заднем плане, на другом конце провода, Страйк услышал женский голос, говоривший «Мистер Вудс... мистер Вудс, успокойтесь...», и что-то похожее на вопли плачущих детей.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — сказал Страйк, но какая-то часть его мозга уже осознала, и Страйка охватило состояние похуже того, которое последовало за объявлением Бижу о своей беременности. Внутри у него все сжалось.

— МОЯ ЖЕНА… МОЯ ЖЕНА…

Мужчина плакал и кричал.

— Мистер Вудс, — произнес женский голос, теперь громче, — дайте мне трубку. Мы можем позаботиться об этом, мистер Вудс. Дайте мне телефон. Вы нужны своим дочерям, мистер Вудс.

Страйк услышал, как кто-то другой взял трубку. Теперь в его ухе звучал женский голос с бристольским акцентом, ему показалось, что женщина шла куда-то в другое помещение.

— Это констебль Хизер Уотерс, мистер Страйк. Мы полагаем, вы могли навещать сегодня миссис Кэрри Вудс? Мы нашли здесь вашу визитку.

— Навещал, — подтвердил Страйк. — Да.

— Могу я спросить, с чем это было связано?

— Что случилось? — спросил Страйк.

— Могу я спросить, о чем вы говорили с миссис Вудс, мистер...?

— Что случилось?

Он услышал, как закрылась дверь. Фоновый шум исчез.

— Миссис Вудс повесилась, — послышалось в трубке. — Ее муж нашел тело в гараже сегодня вечером, когда вернулся домой с работы.

ЧАСТЬ VIII

Гуай. Выход

Поднимаешься до царского двора.

Правдиво возглашай. А если и будет опасность, то говори от своего города.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

101

Сильная черта на третьем месте. Благоприятна в трудности стойкость. И вот, если будешь упражняться в применении боевых колесниц, то благоприятно иметь куда выступить.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Робин очень тяжело восприняла известие о смерти Кэрри, которое Страйк сообщил ей по телефону. На следующий день оба детектива были допрошены полицией по отдельности. Страйк, показавший полиции видеозапись с человеком в балаклаве, позже был допрошен еще раз.

В течение последующих суток Страйк и Робин практически не виделись. Страйк поручил своему партнеру связаться с детьми Уолтера Фёрнсби и Мэрион Хаксли и выяснить, не согласятся ли они рассказать о причастности своих родителей к ВГЦ, и опросить тех, кто выразит согласие. Он пошел на это, потому что знал, что Робин нужно чем-то занять, но настоял на том, чтобы она делала это из дома, так как не хотел, чтобы она столкнулась с членами церкви вблизи офиса. А он тем временем занимался их новым клиентом, пришедшим на смену Фрэнкам: еще одной женой, подозревавшей своего богатого мужа в неверности.

В четверг Страйк провел совещание со всей командой, за исключением Шаха, который находился в Норидже в ожидании возможного появления Эмили Пёрбрайт. Они встретились не в офисе, а в застеленном красным ковровым покрытием подвальном помещении «Летающей лошади», арендованном Страйком на пару часов, куда они раньше уходили, чтобы скрыться от Литтлджона. Хотя тщательное наблюдение за Денмарк-стрит не выявило никого, кто мог бы вести слежку за офисом, слесарь, к которому Страйк не горел желанием обращаться, все же установил на входной двери замок с защитой от отмычек с согласия владельца дома и жильца второго этажа. Ни владелец, ни жилец не знали, чем вызвано желание Страйка усилить охрану, но поскольку Страйк взял все расходы на себя, оба были согласны.

Первую часть встречи сотрудники агентства посвятили расспросам Робин, которую они еще не видели после возвращения с фермы. В основном их интересовали якобы сверхъестественные аспекты того, что она видела на ферме Чапмена. Завязалась дискуссия о том, каким образом была достигнута каждая иллюзия, причем молчала только Пат. Вскоре после того, как Барклай высказал предположение, что вызов Уэйсом духа Дайю в подвале, должно быть, являлся разновидностью иллюзии еще викторианской эпохи под названием Призрак Пеппера, Страйк сказал:

— Ладно, хватит, нам надо поработать.

Он опасался, что видимое добродушие Робин скоро даст трещину. Под глазами у нее залегли фиолетовые тени, а улыбка становилась все более натянутой.

— Я знаю, что пока мы не нашли никаких доказательств, — начал Страйк, — но я хочу, чтобы вы все постоянно были начеку, наблюдали — не следит ли кто-то за офисом, и, по возможности, делали фотографии этих людей. У меня такое чувство, что ВГЦ вышли на охоту.

— Что-нибудь слышно о нашем посетителе с пушкой? — спросил Барклай.

— Нет, — ответил Страйк, — но полиция получила видеозапись. Поскольку входная дверь теперь тоже защищена, ему будет непросто попасть внутрь, кем бы он ни был.

— Что ему было нужно? — спросила Мидж.

— Материалы по делу ВГЦ, — предположил Барклай.

— Возможно, — сказал Страйк. — В любом случае, у меня хорошие новости, которые сегодня утром я узнал в полиции: обоим Фрэнкам будут предъявлены обвинения в преследовании и попытке похищения.

Все зааплодировали, Робин присоединилась с некоторым запозданием, стараясь выглядеть такой же веселой, как и остальные.

— Замечательно, — порадовался Барклай.

— Надеюсь, на этот раз их упекут в тюрьму, — яростно произнесла Мидж. — И они не выкрутятся снова, потому что, — она продолжила тонким писклявым голосом, — «Я не смогу видеться со своим социальным работником!»

Барклай и Страйк рассмеялись. Робин принужденно улыбнулась.

— Думаю, на этот раз они сядут, — сказал Страйк. — Там, где они собирались ее держать, у них были кое-какие неприятные вещицы.

— Что, например? — начал Барклай, но Страйк, обеспокоенный тем, что его партнер может почувствовать, услышав о секс-игрушках и кляпах, сказал:

— Идем дальше: новости по Любовничку. Клиент вчера сказал мне, что хочет, чтобы мы сосредоточились на биографии парня.

— Мы уже смотрели, — разочарованно сказала Мидж. — Он чист!

— Ну, нам платят за то, чтобы мы искали снова и снова и находили грязь, — настоял Страйк, — так что пора начинать выжимать максимум из его семьи, друзей и соседей. Вы двое, — обратился он к Барклаю и Мидж, — объедините усилия и придумайте несколько подходящих вариантов, затем сообщите мне или Робин, и мы подгоним расписание в соответствии с вашими предложениями.

Страйк вычеркнул Любовничка из списка, лежащего перед ним, и перешел к следующему пункту:

— Новый клиент: ее муж вчера вечером, после наступления темноты, поехал в Хэмпстед-Хит.

— Полагаю, он был там не ради видов, — заметила Мидж.

Поскольку Хэмпстед-Хит был известным местом для геев в поисках случайного секса, Страйк был склонен согласиться.

— Он ни с кем не встречался. Наверное, испугался: неподалеку от того места, где он вышел из машины, бродила компания ребятишек. Пробыл там всего десять минут — но если он такое практикует, я сомневаюсь, что пройдет много времени, прежде чем мы раздобудем для его жены то, что она хочет.

— Хорошо, — сказала Пат, — а то мне сегодня утром звонил этот крикетист и спрашивал, когда мы до него доберемся.

— Да пусть этот козел идет к Маккейбу, — равнодушно произнес Страйк. — В любом случае, пока мы не найдем замену Литтлджону, у нас недостаточно людей.

Он поставил галочку напротив слова «Хэмпстед».

— Что приводит нас к агентству Паттерсона.

— Или, как их теперь называют, агентство «Облажались по-королевски», — сказал Барклай. — Паттерсону предъявили обвинения, вы это видели?

— Да, — ответил Страйк. — Оказывается, если собираешься незаконно установить у кого-то жучок, лучше не делать этого в офисе известного адвоката. Надеюсь, Паттерсону придется по вкусу тюремная еда. Как бы то ни было, я уже получил три заявления о приеме на работу от людей, пытающихся спастись с тонущего корабля Паттерсона. Узнаю у Шаха, стоит ли с кем-то из них проводить собеседование. Я, пожалуй, откажусь от удовольствия работать с Наваби, учитывая, насколько дерьмово она ведет наблюдение. Однако в своем резюме она утверждает, что будет идеальным человеком для проникновения в клинику Чжоу.

— С какого хрена она знает, что мы пытаемся туда попасть? — спросил Барклай.

— С такого, что она уже побывала в клинике, когда агентство Паттерсона еще занималось делом ВГЦ, и это объясняет, почему Литтлджон утверждал, будто у него есть еще кое-что для меня — предположительно, она рассказала ему, что там видела.

— Теперь ты уже ничего не добьешься от Литтлджона, — заметила Мидж.

— Я знаю, — ответил Страйк, вычеркивая Паттерсона из списка, — но поэтому я еще сильнее, чем раньше, хочу, чтобы в эту чертову клинику попала женщина — обязательно женщина, Наваби сказала, что их там девяносто процентов. Я просто не думаю, что ты подходишь под этот типаж, Мидж, — добавил Страйк, когда его коллега открыла рот, — нам нужен кто-то...

— Я и не собиралась выдвигать свою кандидатуру, — сказала Мидж, — я хотела сказать, что у нас есть идеальный человек.

— Робин не может этого сделать, она...

— Я знаю это, Страйк, я не идиотка. Таша.

— Таша, — повторил Страйк.

— Таша. Их тип, верно? Актриса, много денег. Она отыграла все спектакли. Она сделает это для нас, без проблем. Она очень благодарна за...

— Все еще общаешься с ней, да? — спросил Страйк.

Барклай и Робин потянулись за кофе и отпили из чашек совершенно синхронно.

— Да, — ответила Мидж. — Она же больше не наш клиент. Никаких проблем, верно?

Страйк поймал взгляд Пат.

— Да, — ответил он. — Никаких проблем.

102

Вникни в оракул, и от изначальной вечной стойкости хулы не будет.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Собрание закончилось. Пат вернулась в офис с Барклаем, которому нужно было оформить чеки, а Мидж ушла, чтобы узнать у Таши Майо, готова ли та провести неделю в эксклюзивной клинике доктора Энди Чжоу за счет агентства.

— Хочешь кофе? — спросил Страйк у Робин.

— Давай, — ответила Робин, хотя только что выпила две чашки.

Они вместе отправились на Фрит-стрит, в бар «Италия», который Страйк предпочитал «Старбаксу», через дорогу от джаз-клуба Ронни Скотта. Пока он покупал им напитки, Робин сидела за одним из круглых металлических столиков, наблюдая за прохожими и мечтая оказаться на месте любого из них.

— Ты в порядке? — спросил Страйк, ставя напитки на стол и садясь. Он прекрасно знал ответ, но не мог придумать другого способа начать разговор. Робин отпила глоток капучино и сказала:

— Все время думаю о ее дочерях.

— Да, — сказал Страйк. — Понимаю.

Оба смотрели на проезжающие мимо машины, а потом Страйк начал:

— Послушай.

— Не говори мне, что это произошло не из-за нас.

— Я как раз собираюсь сказать тебе, что это случилось не из-за нас.

— Страйк...

— Она сделала это. Это ее выбор.

— Да — из-за нас.

— Мы лишь задавали вопросы. Такая у нас работа.

— Именно это и сказал Райан. Такая у нас работа.

— Ну, здесь он прав, — отметил Страйк. — Хорошо ли мне от того, что произошло? Нет. Но мы не накидывали петлю ей на шею. Она сама это сделала.

У Робин, которая в последние два дня много плакала, когда была не на работе, не осталось слез. Страшный груз вины, который она носила с тех пор, как Страйк сообщил ей, что мать двоих детей была найдена повешенной в семейном гараже, не становился легче от его слов. У нее перед глазами все время всплывала картинка, приклеенная к холодильнику Кэрри Кёртис Вудс: два человечка в платьях принцесс, держащиеся за руки: «Я и мама».

— Мы пришли задать ей вопросы, — сказал Страйк, — потому что семилетний ребенок, находившийся под ее присмотром, исчез с лица земли. Ты считаешь, что Кэрри должна была сделать вид, что ничего подобного не произошло, и больше никогда не отвечать ни на какие вопросы?

— Она уже ответила на вопросы полиции и следствия. Все закончилось, все было позади, у нее была счастливая жизнь и семья, а мы пришли и начали снова все это ворошить… У меня такое чувство, что они сделали меня одной из них, — тихо добавила Робин.

— О чем ты говоришь?

— Я стала носителем этой инфекции церкви. Я снова передала вирус Кэрри, и на этот раз она не выжила.

— При всем уважении, — сказал Страйк, — это полная чушь. Мы что, собираемся притворяться, что не замечаем очевидного? Если бы Кэрри собиралась покончить с собой из-за того, что сделала с ней церковь, у нее на это было два десятилетия. Дело не в церкви. Было что-то, чему она боялась взглянуть в лицо, что-то, чего она не могла пережить, если бы люди узнали, и это не наша вина.

— Но...

— Что я хочу знать, — объяснил Страйк, — так это — кто звонил ей тем утром, до нашего приезда. Полиция спрашивала тебя о номере мобильного телефона, который не узнал ее муж?

— Да, — уныло ответила Робин. — Это мог быть кто угодно. Ошиблись номером.

— Мог быть, только вот она перезвонила после нашего отъезда.

— Оу, — произнесла Робин. — Этого они мне не сказали.

— Они и мне не сказали. Я прочитал это в перевернутых вверх ногами записях парня, который допрашивал меня. Рини кто-то позвонил вскоре после того, как я с ним разговаривал, и он начал запасаться снотворным. Я не проверял, употреблял ли он его до нашей встречи, но похоже, что церковь предупреждает людей о том, что мы вынюхиваем о них, и хочет знать, много ли те нам рассказали.

— Это означает, что церковь знала, что мы собираемся к Шерри в тот день.

— Они могли видеть, что она вернулась из отпуска на ее странице в Фейсбуке, и хотели предупредить ее, чтобы она согласилась пообщаться с нами, когда мы придем. У меня было ощущение, что, когда мы представились, она не очень-то удивилась, увидев нас. Запаниковала — да. Но не была особо удивлена.

Робин ничего не ответила. Страйк наблюдал, как она делает еще один глоток кофе. Ее волосы были собраны в хвост. Они давно отросли после той дорогой стрижки, которую она сделала перед визитом в храм на Руперт-корт, но ей еще не пришло в голову посетить парикмахера.

— Чем хочешь заняться? — спросил Страйк, глядя на нее.

— О чем ты? — сказала она.

— Тебе не требуется еще пара выходных?

— Нет, — ответила Робин. Меньше всего ей нужно было еще больше свободного времени на то, чтобы терзаться чувством вины из-за Кэрри и переживаниями по поводу обвинений в жестоком обращении с детьми.

— Хочешь обсудить дело?

— Да, конечно.

— Есть что-нибудь о детях Уолтера Фёрнсби и Мэрион Хаксли?

— Не очень много, — ответила Робин, заставляя себя сосредоточиться. — Я разговаривала со старшей дочерью Мэрион, и, в общем, это точно не Мэрион вернулась на ферму после долгих лет отсутствия. Пока был жив ее муж, она практически не покидала Барнсли. После исчезновения Мэрион семья проверила ее рабочий компьютер, и выяснилось, что она безостановочно смотрела видеоролики Уэйса. Они считают, что она, должно быть, сходила на встречу. Теперь они получают от Мэрион письма, написанные совершенно не в ее стиле, в которых она сообщает, что хочет продать бизнес и отдать всю выручку ВГЦ.

— А Уолтер?

— Мне удалось связаться только с его сыном Руфусом. Он работает в Институте городского строительства. Как только я упомянула Уолтера, он бросил трубку.

— Может быть, он получал такие же письма в духе «продайте все, я хочу пожертвовать выручку церкви», как и дочь Мэрион?

— Может быть.

— Я тоже кое-что нашел вчера вечером, после того как Хэмпстед- Хит уехал домой.

Страйк достал телефон, набрал пару слов и передал его Робин, которая обнаружила, что смотрит на фотографию высокого мужчины с вытянутой челюстью и седыми с блеском волосами, который был изображен произносящим на сцене речь, широко раскинув руки. Робин не сразу поняла, почему ей показывают эту фотографию, пока не увидела надпись: «Джо Джексон из ВГЦ, выступление на конференции по изменению климата, 2015 год».

— О, — сказала она. — Джо с полароидов?

— Вполне может быть. Он сейчас работает в филиале ВГЦ в Сан-Франциско. Возраст подходящий. Может быть, сейчас он не очень похож на человека, у которого есть татуировка в виде черепа, но многие люди делали татуировки в молодости по ошибке, о чем впоследствии жалели. Мой школьный товарищ в Корнуолле вытатуировал на шее имя своей первой девушки. Она бросила его, как только увидела это.

Робин не улыбнулась. Вместо этого она тихо произнесла, глядя на вывеску клуба Ронни Скотта:

— У меня такое ощущение, что мы пошли против чего-то, с чем не в силах бороться. У них все шито-крыто, и это гениально, правда. Неудивительно, что люди либо совершают самоубийства, либо держат рот на замке, когда уходят из церкви. Они либо занимались сексом с несовершеннолетними, либо участвовали в насилии, либо видели, как кто-то умирает в муках. Люди, которые остаются на ферме, либо слишком напуганы или сломлены, чтобы думать о побеге, либо они, как Бекка и он, — она указала жестом на телефон Страйка, — истинные верующие. Они оправдывают насилие, даже если сами страдают от него. Готова поспорить, что если мы придем к Джо Джексону и спросим, заставляли ли его когда-нибудь надевать маску свиньи и насиловать человека с низким IQ, он будет отрицать это, и не столько потому, что испугался. Должно быть, он занял довольно высокое положение в иерархии церкви, если выступает с речами на таких мероприятиях. Он отключил часть мозга. Бекка на этой записи... она знала, что лжет, и даже глазом не моргнула. Для нее это все оправдано, необходимо. В ее воображении она — героиня, помогающая всему миру встать на Путь Лотоса.

— Значит, мы сдаемся, да? — сказал Страйк. — Позволим Уиллу Эденсору сгнить там?

— Я не говорила этого, но...

Зазвонил мобильный Страйка.

— Привет, Пат, что такое?

Робин услышала скрипучий голос Пат, но не смогла разобрать слов.

— Окей, мы направляемся прямиком в офис. Пять минут.

Страйк повесил трубку со странным выражением на лице.

— Что ж, я рад, что ты не хочешь позволить Уиллу Эденсору сгнить там, — сказал он Робин.

— Почему?

— Потому что, — ответил Страйк, — он только что нарисовался в нашем офисе.

103

По названию гексаграммы — это недоразвитость, непросвещенность. Ручей, который вытекает у подножия горы или встречает на своем пути гору, не может двигаться прямо дальше.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Робин вошла в офис первой, Страйк сразу за ней. Уилл Эденсор сидел на диване у письменного стола Пат, одетый в синий спортивный костюм, который был не только грязным, но и порванным на коленях. Он выглядел более худым, чем в последний раз, когда его видела Робин, хотя, возможно, с тех пор она просто уже привыкла видеть полноценно питающихся людей. У ног Уилла стоял старый пластиковый пакет, в котором, по-видимому, находился какой-то объемный твердый предмет, а у него на коленях сидела маленькая Цинь, которая тоже была одета в синий спортивный костюм и ела шоколадное печенье с выражением полного восторга на лице.

Лицо Уилла стало пунцовым, когда он увидел Робин.

— Привет, Уилл, — сказала она.

Уилл уставился в пол. Даже его уши покраснели.

— Этому ребенку нужно как следует поесть, — произнесла Пат таким тоном, словно во всем были виноваты Страйк и Робин. — У нас есть только печенье.

— Хорошая мысль, — согласился Страйк, доставая бумажник. — Не могла бы ты купить нам по пицце, Пат?

Пат взяла банкноты, которые вручил ей Страйк, надела жакет и вышла из офиса. Робин выкатила компьютерное кресло Пат из-за стола и села на небольшом расстоянии от Уилла и Цинь. Страйк, сознавая, что нависает над всеми, подошел к шкафу, чтобы достать один из складных пластиковых стульев. Уилл сидел, сгорбившись, держа на руках дочь, уставившись в ковер и яростно краснея. Цинь, которая жевала свое печенье, вела себя, несомненно, наиболее непринужденно.

— Рада тебя видеть, Уилл, — сказала Робин. — Привет, Цинь, — добавила она, улыбаясь.

— Еще! — ответила малышка, протягивая ручки к банке из-под печенья на столе Пат.

Робин достала два шоколадных печенья и протянула ей. Уилл по-прежнему сидел, сгорбившись, как будто от боли, обхватив Цинь за талию. Страйк понятия не имел, что в последний раз, когда Уилл видел Робин, он был голым и мастурбировал. Из рассказа Робин ее партнер полагал, что, когда Уилл ударил ее, оба были полностью одеты, поэтому решил, что его смущение было вызвано тем, что он поднял на нее руку.

— Как ты выбрался? — спросила Робин Уилла, пока Цинь радостно жевала.

Она не забыла, что Уилл сделал с ней в комнате уединения, но в данный момент это имело для нее гораздо меньшее значение, чем тот экстраординарный факт, что он покинул ферму Чапмена.

— Перелез через стену в слепой зоне, — пробормотал он. — Как и ты.

— Ночью?

— Нет, потому что я должен был взять с собой Цинь.

Он заставил себя поднять глаза на Робин, но не смог долго выдерживать ее взгляд и вместо этого стал пристально рассматривать ножку стола Пат.

— Я должен выяснить, где Линь, — заявил он с некоторым отчаянием.

— Мы ищем ее, — заверила его Робин.

— Зачем?

— Потому что, — ответила Робин, прежде чем Страйк успел сказать что-то бестактное о потенциальной полезности Линь для дискредитации церкви, — мы переживаем за нее. Я же была там, помнишь, когда у нее был выкидыш?

— О, да, — сказал Уилл. — Я забыл… знаете, у них есть филиалы в Бирмингеме и Глазго, — добавил он.

— Да, мы знаем, — подтвердила Робин. — Но мы думаем, что она может находиться в клинике доктора Чжоу, недалеко от Лондона.

— У него есть клиника? — наивно спросил Уилл. — Я думал, он просто церковный врач.

— Нет, вне церкви он тоже врач, — сказала Робин.

— Линь он не нравится. Ей не понравилось бы находиться в его клинике, — пробормотал Уилл.

Он взглянул на Робин и снова уставился себе под ноги.

— Мой отец нанял вас, не так ли?

Страйк и Робин посмотрели друг на друга. Первый был не против, что Робин взяла инициативу в свои руки, поэтому слегка пожал плечами.

— Да, — подтвердила Робин.

— Вы не должны рассказывать ему, что я здесь, — произнес Уилл со смесью отчаяния и свирепости, глядя на Робин исподлобья. — Договорились? Если вы собираетесь рассказать моему отцу, я сейчас же уйду. Я пришел сюда только потому, что должен найти Линь, прежде чем отправлюсь в тюрьму.

— Почему ты говоришь, что отправишься в тюрьму? — спросила Робин.

— Из-за всего, что я натворил. Я не хочу говорить об этом. Если с Линь и Цинь все будет в порядке, я не против сесть в тюрьму, я этого заслуживаю. Но ты не можешь рассказать моему отцу. Он узнает, как только меня арестуют, но тогда мне не придется с ним разговаривать, потому что я буду под стражей. В любом случае, как только я начну говорить, Утонувший пророк, вероятно, придет за мной, так что это не будет иметь никакого значения. Но Линь сможет снять муниципальную квартиру или что-то в этом роде, так ведь? Если у нее ребенок? Потому что у меня нет денег, — добавил он жалобно.

— Я уверена, мы что-нибудь придумаем, — сказала Робин.

Стеклянная дверь открылась, и вновь появилась Пат, неся четыре коробки с пиццей.

— Быстро ты, — сказал Страйк.

— Это же недалеко отсюда, не так ли? — сказала Пат, ставя пиццу на стол, — и я только что звонила своей внучке. У нее есть одежда, которую ты можешь взять для малышки, — обратилась она к Уиллу. — Ее младшему только что исполнилось три. Она ее привезет.

— Погоди, — Страйк на мгновение отвлекся. — Ты...?

— Да, я прабабушка, — бесстрастно ответила Пат. — У нас в семье рожают молодыми. Лучше делать это, когда у тебя еще есть силы.

Она повесила сумку и жакет и пошла на кухню за тарелками. Малышка Цинь, которая, казалось, прекрасно проводила время, теперь с любопытством смотрела на коробки с пиццей, от которых исходил аппетитный запах, но губы Уилла начали беззвучно шевелиться, напевая знакомое Робин «Лока Самаста Сукхино Бхаванту».

— Мне нужно перекинуться парой слов с Робин, — сказал Страйк Уиллу, сбитый с толку его беззвучным пением. — Ты не против побыть немного с Пат?

Уилл кивнул, его губы все еще шевелились. Страйк и Робин встали, и Страйк кивком головы указал своей напарнице, что самым безопасным местом для разговора будет лестничная площадка.

— Они с ребенком должны остаться здесь, — Страйк закрыл за собой стеклянную дверь. — Они могут ночевать у меня наверху, а я поставлю раскладушку в офисе. Я не думаю, что мы сможем поселить их в местном отеле, это слишком близко к Руперт-корт, и я считаю, ему нужен кто-то рядом, на случай, если у него начнутся галлюцинации с Утонувшим пророком.

— Хорошо, — тихо согласилась Робин, — но не говори ему, что мы должны проинформировать сэра Колина.

— Эденсор наш клиент. Мы должны сказать ему.

— Я понимаю, — сказала Робин, — но Уилл не обязан быть в курсе.

— Тебе не кажется, что если мы скажем ему, что его отец уже знает о ребенке?..

— Не думаю, что он тревожится о том, что его отец узнает о Цинь. Я думаю, он беспокоится, что сэр Колин попытается помешать ему попасть в тюрьму.

Страйк в замешательстве посмотрел на нее сверху вниз.

— Очевидно, он чувствует себя по-настоящему виноватым за все, что он там натворил, а тюрьма — это просто еще одна ферма Чапмена, не так ли? — объяснила Робин. — Для него это гораздо менее страшно, чем внешний мир.

— И это «все, что он натворил», во множественном числе, действительно преступления? — спросил Страйк.

— Возможно, он просто спал с Линь, когда она была несовершеннолетней, — неуверенно предположила Робин. — Однако я беспокоюсь, стоит ли выпытывать у него подробности, особенно учитывая присутствие Цинь. Он может расстроиться или убежать.

— Ты понимаешь, что его побегом мы обязаны тебе?

— Я так не думаю, — ответила Робин. — Его вынудило сделать это исчезновение Линь. У него уже были сомнения, когда я появилась там.

— Ты довела его сомнения до предела. Вероятно, он ушел в нужный момент, чтобы жизнь его дочери тоже не пошла под откос. Я думаю, ты, возможно, спасла две жизни.

Робин подняла на него глаза.

— Я знаю, почему ты это говоришь, Стра…

— Это правда. Такая у нас работа.

Но Робин его слова мало утешили. Потребовалось бы нечто большее, чем неожиданный побег Уилла Эденсора, чтобы стереть из ее памяти образ двух маленьких дочерей Кэрри, потерявших свою мать.

Они вернулись в офис. И Уилл, и Цинь поглощали пиццу, Уилл с жадностью, а Цинь выглядела так, словно пребывала в нирване.

—И как же ты это сделал, Уилл? — спросила Робин, снова садясь. — Как ты выбрался?

Уилл проглотил большой кусок пиццы и ответил:

— Украл двадцать фунтов из кабинета Мазу. Зашел в класс, когда Шона была старшей. Сказал, что Цинь нужно показаться доктору Чжоу. Шона поверила мне. Бегом через поле. Вылезли в слепой зоне, как и ты. Остановил машину. Женщина отвезла нас в Норидж.

Робин, которая в полной мере понимала, насколько сложными были все части этого плана, заметила:

— Это невероятно. А потом вы автостопом добрались до Лондона?

— Да, — сказал Уилл.

— Но как, черт возьми, ты нашел наш офис?

Уилл, стараясь не уронить ребенка, сидевшего у него на коленях, подтолкнул носком кроссовок лежавший у его ног пластиковый пакет к Робин. Она наклонилась, чтобы поднять его, и достала оттуда пластиковый камень.

— О, — отозвалась она. — Это ты забрал его... Но он был пуст. В нем не было писем.

— Я знаю, — сказал Уилл с набитым пиццей ртом, — но я все понял. После того, что... после Домика для уединения, — он снова опустил взгляд в пол, — я прокрался ночью в лес, чтобы посмотреть, есть ли что-нибудь на опушке, потому что Линь видела тебя с фонариком. Я подумал, что ты, должно быть, детектив. Я нашел камень и заглянул внутрь, и, судя по всему, ты писала, подложив бумагу, и на ней остались отпечатки твоих писем, и я понял, что был прав — ты писала о том, что происходит на ферме Чапмена. После того, как ты ушла, Вивьен рассказывала всем, что ты откликнулась на «Робин» в Норидже, и Тайо сказал, что в слепой зоне тебя ждал большой парень, когда ты сбежала. Так что я поискал «Робин» и «детектив» в библиотеке в Норидже, затем нас подбросили до Лондона и…

— Черт возьми, — сказал Страйк, — нам говорили, что ты сообразительный, но это впечатляет.

Уилл не взглянул на Страйка и никак не отреагировал на его слова, разве что слегка нахмурился. Робин подозревала, из-за того, что Уилл, должно быть, понял, что именно сэр Колин рассказал двум детективам о сообразительности своего сына.

— Воды, — попросила Пат, когда Цинь начала кашлять, потому что запихнула в рот слишком много пиццы.

Робин встала вместе с Пат у раковины, чтобы помочь ей наполнить стаканы.

— Не могла бы ты посидеть с Цинь, — прошептала Робин офис-менеджеру, пока звук льющейся воды заглушал ее голос, — а мы со Страйком поговорим с Уиллом в нашем кабинете? Возможно, он не захочет говорить открыто в ее присутствии.

— Без проблем, — сказала Пат рычанием, которое было ее шепотом. — Как, говоришь, ее зовут?

— Цинь.

— Что это за имя такое?

— Китайское.

— Хм... Кстати, мою правнучку зовут Таниша. Это из санскрита, — Пат слегка закатила глаза.

Когда Пат и Робин принесли стаканы с водой, Пат своим глубоким голосом сказала:

— Цинь, посмотри на это.

Она достала из своего стола пачку ярко-оранжевых стикеров.

— Смотри, они отрываются, — показала Пат. — И они прилипают к вещам.

Очарованная, маленькая девочка соскользнула с колен Уилла, но все еще цеплялась за его ногу. Вспомнив других детей на ферме Чапмена, Робин обрадовалась знаку того, что Цинь понимает: отец — гарант ее безопасности.

— Ты можешь поиграть с ними, если хочешь, — предложила Пат.

Маленькая девочка неуверенно заковыляла к Пат, которая протянула ей упаковку стикеров и рылась в поисках ручек. Взгляды Страйка и Робин снова встретились, и Страйк встал, держа в руках пиццу.

— Зайди-ка сюда на минутку, Уилл? — сказал он.

Они оставили разделяющую кабинеты дверь открытой, чтобы Цинь могла видеть, где находится ее отец. Страйк взял с собой свой пластиковый стул.

Робин забыла, что все фотографии, относящиеся к делу ВГЦ, были развешаны на доске на стене кабинета. Уилл остановился как вкопанный, уставившись на них.

— Зачем вам все это? — спросил он обвиняющим тоном и, к ужасу Робин, попятился. — Это Утонувший пророк, — сказал он, указывая на рисунки Города Мучений, теперь в его голосе звучала паника. — Зачем ты ее так нарисовала?

— Мы ее не рисовали, — объяснил Страйк, быстро двигаясь, чтобы закрыть створки доски, но Уилл внезапно сказал:

— Это Кевин!

— Да, — подтвердил Страйк. Передумав закрывать доску, он отошел от нее, чтобы Уиллу было все видно. — Ты знал Кевина?

— Недолго… он ушел вскоре после того, как я... но почему?..

Уилл подошел на несколько шагов ближе к доске. К фотографии Кевина, которую Страйк взял из газетного архива, была прикреплена подпись: «Полиция утверждает, что убийство Кевина Пёрбрайта было связано с наркотиками».

— Кевин покончил с собой, — медленно произнес Уилл. — Почему здесь написано..?

— В него стрелял кто-то другой, — сказал Страйк.

— Нет, он покончил с собой, — в голосе Уилла звучал тот тон догматизма, который Робин впервые услышала на огородной грядке на ферме. — Он покончил с собой, потому что был чистым духом и не мог справиться с материалистическим миром.

— На месте преступления не было найдено никакого оружия, — сообщил Страйк. — Кто-то другой застрелил его.

— Нет... Это невозможно...

— Но дело обстояло так, — сказал Страйк.

Уилл нахмурился.

— Свиньи демоны! — внезапно воскликнул он, указывая на полароидные снимки.

Страйк и Робин переглянулись.

— Кевин говорил мне, что они появляются, если на ферме слишком много нечистых духом.

— Это не демоны, — поправил Страйк.

— Нет, — сказал Уилл с оттенком нетерпения. — Я знаю это. Они в масках. Но именно так Кевин описал их мне. Голые, со свиными головами.

— Где он их видел, Уилл, он сказал? — спросила Робин.

— В сарае, — ответил Уилл. — Они с сестрой видели их через щель в досках. Я не хочу, чтобы она смотрела на меня, — добавил он дрожащим голосом, и Робин, которая поняла, что он имеет в виду Утонувшего пророка, подошла к доске и закрыла ее.

— Почему бы тебе не присесть? — предложил Страйк.

Уилл так и сделал, но выглядел очень настороженным, когда Робин и Страйк тоже сели. Они слышали, как Цинь болтала с Пат в приемной.

— Уилл, ты сказал, что совершал что-то неправомерное, — начал Страйк.

— Я расскажу все полиции, как только мы найдем Линь.

— Ладно, — согласился Страйк, — но поскольку мы…

— Я не буду об этом говорить, — Уилл снова покраснел. — Вы не полиция, вы не можете меня заставить.

— Никто не собирается заставлять тебя что-либо делать, — сказала Робин, бросив предупреждающий взгляд на своего партнера, чья манера поведения, даже когда он пытался проявить сочувствие, часто выглядело более угрожающим, чем он планировал. — Мы хотим того же, чего хочешь ты, Уилл: найти Линь и убедиться, что с Цинь все в порядке.

— Вы делаете нечто большее, — возразил Уилл, нервно тыча пальцем в закрытую доску. — Вы пытаетесь разобраться с ВГЦ, не так ли? Ничего у вас не получится. Этого не будет, определенно не будет. Вы лезете в то, чего не понимаете. Я знаю, что если я все расскажу полиции, они арестуют меня. Это шанс, которым я должен воспользоваться. Мне все равно, умру я или нет, главное, чтобы с Линь и Цинь все было в порядке.

— Ты говоришь об Утонувшем пророке? — спросила Робин.

— Да, — ответил Уилл. — Ты же не хочешь, чтобы она тоже охотилась за тобой. Она защищает церковь.

— Теперь нам не нужно разбираться с ВГЦ, — солгала Робин. — Все эти заметки на доске — мы просто пытались найти способы надавить на Уэйсов, чтобы твоя семья могла тебя увидеть.

— Но я не хочу их видеть!

— Не хочешь, я знаю, — сказала Робин. — Я просто говорю, что нам нет смысла продолжать эту часть расследования, — она указала на доску, — теперь, когда ты здесь.

— Но вы найдете Линь?

— Да, конечно.

— Что, если она мертва? — внезапно вырвалось у Уилла. — Там было столько крови…

— Я уверена, мы найдем ее, — уверила его Робин.

— Если она умрет, это будет для меня наказанием, — сказал Уилл, — за то, что я сделал со своей …м-мамой.

Он разрыдался.

Робин выкатила свое кресло из-за стола и придвинулась ближе к Уиллу, хотя и не прикоснулась к нему. Она предположила, что он прочитал некролог своей матери в интернет-кафе в Норидже. Она ничего не сказала, но подождала, пока утихнут рыдания Уилла.

— Уилл, — обратилась она, когда, наконец, решила, что он в состоянии воспринимать то, что она говорит, — мы спрашиваем только о том, какое преступление ты совершил, потому что нам нужно знать, есть ли у церкви на тебя что-то, что они могли бы обнародовать, прежде чем у тебя появиться шанс поговорить с полицией. Если они это сделают первыми, тебя могут арестовать прежде, чем мы сможем найти Линь, понимаешь? И это означало бы, что Цинь будет взята под опеку.

Полный восхищения тем, как Робин вела этот разговор, Страйк с трудом подавил ухмылку, которая была бы совершенно сейчас неуместна.

— О, — Уилл поднял грязное, заплаканное лицо. — Верно. Что ж… они не могут обнародовать это, не выставив самих себя в очень плохом свете. Либо мы все должны были это сделать, либо мне следовало обратиться в полицию. Они там творят что-то действительно ужасное. Я не осознавал, насколько все плохо, пока у меня не появилась Цинь.

— Но лично ты никому не причинил вреда, не так ли?

— Нет, причинил, — произнес он несчастным голосом. — Линь. И я расскажу все полиции, а не вам. Как только мы найдем Линь, я расскажу полиции.

У Пат зазвонил мобильный, и они услышали, как она сказала:

— Стой на углу, я подойду и заберу ее у тебя. — Она появилась в дверях. — Кому-то придется присмотреть за Цинь. Это Кейли, с одеждой для нее.

— Как… — начал Страйк, но прежде чем он успел сказать «быстро» во второй раз за это утро, Пат исчезла. Теперь Цинь, пошатываясь, вошла в кабинет в поисках своего отца, требуя, чтобы он отвел ее в туалет. К тому времени, как Уилл и Цинь вернулись с лестничной площадки, Пат появилась снова с двумя набитыми пакетами подержанной детской одежды и выглядела сердитой.

— Ужасно любопытные, все они, — пожаловалась она, ставя пакеты на свой стол.

— Кто? — спросила Робин, когда Пат достала пару маленьких комбинезонов, неловко опустилась на колени и стала рассматривать их перед очарованной Цинь.

— Моя семья, — ответила Пат. — Всегда пытаются разузнать, в каком офисе я работаю. Это была моя внучка. Встретила ее на углу. Ей незачем знать, чем мы занимаемся.

— Ты никому из них не говорила, что работаешь здесь?

— Я подписала соглашение о неразглашении, не так ли?

— Как Кейли...?

— Ее парень подбросил их в центр города. Она работает неподалеку в магазине «Ти Кей Макс». Сказала ей, что это срочно. Хорошо, мадемуазель, — обратилась она к Цинь, — давайте переоденем вас в чистое. Ты сам хочешь это сделать, — спросила она Уилла, прищурившись, — или это сделать мне?

— Я могу это сделать, — ответил Уилл, беря комбинезон, хотя и выглядел слегка озадаченным тем, как его правильно надеть.

— Робин тебе поможет, — сказала Пат. — Я хочу сказать тебе пару слов, — обратилась она к Страйку.

— А разве это не...?

— Нет, — возразила она.

Страйк последовал за Пат обратно в комнату, которую они только что покинули, и Пат закрыла дверь, чтобы Уилл, Цинь и Робин их не слышали.

— Где они собираются жить? — спросила Пат у Страйка.

— Здесь, — сказал Страйк, — я только что обсудил это с Робин. Они могут ночевать наверху.

— Это нехорошо. За ними надо присматривать. Они должны пожить у меня.

— Мы не можем требовать…

— Это не требование, я просто предлагаю. У нас есть свободная комната, мой Деннис не будет возражать, и он может побыть с ними, пока я на работе. Там есть сад для игр маленькой девочки, и я могу подарить ей игрушки моих внучек. Они нуждаются в том, чтобы за ними присматривали, — повторила Пат с таким пронзительным взглядом, что Страйк понял: она не считает, что он справится с этой задачей. — В этом мальчике нет ничего плохого, — сказала Пат, как будто Страйк утверждал обратное. — Разве что он наделал глупостей. Я позабочусь о них, пока он не будет готов увидеть своего отца.

104

… неосознанная и незамеченная цель, стоящая позади человека, нападает на него сзади.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

— Это так мило со стороны Пат, — сказала Робин на следующий день, когда они со Страйком выезжали из Лондона на его «БМВ», чтобы встретиться с сэром Колином Эденсором в его доме в Темза-Диттоне. — Знаешь, мы все-таки должны дать ей ту прибавку к зарплате.

— Да, хорошо, — вздохнул Страйк, опуская стекло, чтобы можно было покурить.

— Как сэр Колин отреагировал, когда ты сказал ему, что Уилл здесь?

— Э-э… можно сказать «был ошеломлен», — сказал Страйк, который накануне вечером позвонил своему клиенту с новостями, — но потом мне пришлось сообщить, что Уилл не хочет его видеть, так что это несколько охладило его радость. Я не сказал, что Уилл полон решимости отправиться в тюрьму, уверенный, что Утонувший пророк придет за ним, как только его допросит полиция. Подумал, что все это лучше обсудить лично.

— Наверное, это разумно, — согласилась Робин. — Послушай, пока я помню об этом, я поменялась с Мидж своей сменой слежки за Хэмпстед-Хит, если ты не против. Мне надо кое-что сделать.

— Без проблем, — сказал Страйк. Поскольку Робин не стала углубляться, что именно ей надо сделать, он предположил, что это как-то связано с Мёрфи. Домашний ужин или что-нибудь похуже, например, совместный просмотр дома?

Робин была рада, что ее не расспрашивают о планах на вечер, сомневаясь, что Страйку они понравятся, и продолжила:

— У меня тоже есть кое-какие новости по делу — хотя теперь, когда Уилл выбрался, это, возможно, не имеет значения.

— Продолжай.

— Я заказала экземпляры вышедших из печати книг Уолтера Фёрнсби, и одна из них прибыла вчера, когда я была на работе.

— Есть что-нибудь интересное?

— Не могу тебе сказать. Я не продвинулась дальше посвящения: Рози.

— А, — произнес Страйк.

— Я до этого знала, что его дочь зовут Розалинда, но все как-то не складывалось, — сказала Робин. — Потом я вспомнила кое-что еще. Когда нам всем сказали написать и сообщить нашим семьям, что мы остаемся на ферме Чапмена, нас спросили, кто из людей больше всего возражал бы. Уолтер сказал, что его сыну это не понравилось бы, но дочь отнеслась бы с пониманием.

— Правда?

— Да, и я снова вышла в интернет, чтобы поискать Розалинду Фёрнсби. Указано, что она жила со своим отцом в Уэст-Клэндоне с 2010 по 2013 год, но после этого я не могу найти никаких ее следов. И нет свидетельства о смерти, — добавила она. — Это я тоже проверила.

— Где находится Уэст-Клэндон?

— Недалеко от Гилфорда, — ответила Робин. — Но сейчас дом продан.

— Ты говорила, что связалась с ее братом, и он бросил трубку?

— Да, как только я упомянула его отца. Я пыталась дозвониться матери на городской телефон, но она не отвечает. Но теперь это не имеет значения, не так ли? Сэр Колин, вероятно, больше не захочет платить за все это.

— Дело не закрыто. Он все еще хочет, чтобы мы нашли Линь. Кстати, ты получила электронное письмо про Ташу Майо?

— Да, получила — сказала Робин. — Отличные новости.

Таша Майо не только согласилась поработать под прикрытием в клинике Чжоу в течение недели, она проявила настоящий интерес к этой работе и, если не случилось ничего непредвиденного, возможно, уже прибыла в Борэмвуд. Ее запрос по электронной почте в течение получаса привел к личному звонку доктора Чжоу, который по телефону выслушал подробный рассказ о ее воображаемых недугах, поставил диагноз и сказал, что она нуждается в немедленном лечении и что ей нужно пробыть в его клинике неделю, а возможно, и дольше.

— Глядя на нее, ни за что бы не подумала, что она такая смелая, — отметила Робин.

— Внешность в ее случае определенно обманчива, — согласился Страйк. — Ты бы видела, как она сражалась с Фрэнками... Не могу сказать, что я прямо очень рад за нее и Мидж.

— Ты думаешь, они?..

— Да точно, я думаю, — ответил Страйк, — и это не очень хорошая идея — спать с клиентами.

— Но она больше не клиентка.

Воцарилось недолгое молчание. Насколько было известно Страйку, Робин понятия не имела, насколько серьезно его связь с Бижу Уоткинс угрожала скомпрометировать агентство, и он надеялся, что так оно и останется. Он и не подозревал, что Робин узнала всю историю от Илсы накануне вечером по телефону. Их общая подруга разозлилась, узнав, что Робин вернулась с фермы Чапмена и ей об этом не сказали, и поделилась с Робин всем, что знала о саге про Страйка и Бижу. Таким образом, Робин догадывалась, почему Страйк в настоящее время так щепетильно относится к любому сотруднику, который спит с человеком, который может стать предметом сплетен.

— В любом случае, — Страйк стремился сменить тему разговора, — у Эденсора есть еще один мотив продолжать копать компромат на церковь, если он сам еще этого не понял.

— Какой именно?

— Его страница в Википедии тоже претерпела множество изменений за одну ночь.

— Черт, правда?

— Точно такой же почерк, какой они использовали в отношении семьи Грейвс. Жестокое обращение с Уиллом со стороны его отца, неблагополучная семья и т.д.

— Эденсор может рассудить, что юристы — более подходящий способ справиться с этим, чем мы, пытающиеся уничтожить церковь.

— Возможно, — согласился Страйк, — но у меня есть контраргументы.

— Какие же?

— Во-первых, действительно ли он хочет, чтобы Уилл увидел в галлюцинациях Утонувшего пророка и покончил с собой?

— Он может возразить, что психотерапия помогла бы разобраться в этом лучше, чем наши попытки разгадать тайну смерти Дайю. Я имею в виду, на самом деле для всех это даже не тайна, кроме нас, не так ли?

— Это потому, что все остальные — чертовы идиоты.

— Полиция, береговая охрана, свидетели и коронер? Они все чертовы идиоты? — удивленно спросила Робин.

— Ты же сама сказала, что ВГЦ сошло это с рук, потому что все считали их «немного странными, но безобидными». Слишком много людей, даже умных — нет, именно умных — предполагают невиновность, когда сталкиваются со странностями. «Немного странно, но я не должен позволять своим предрассудкам затуманивать мои суждения». Затем они все переоценивают, и что получается? Ребенок исчезает с лица земли, и вся эта история чертовски странная, но мантии и мистическая чушь мешают это увидеть, и никто не хочет выглядеть ханжой, поэтому говорят: «Странно идти плавать в Северном море в пять утра, но я полагаю, это как раз то, что делают люди, которым это нравится. Вероятно, это как-то связано с фазами Луны».

Робин никак не отреагировала на эту речь, отчасти потому что не хотела высказывать вслух свое истинное мнение, которое заключалось в том, что ее партнер тоже был предубежден: предубежден в направлении, противоположном тому, которое он описывал, предубежден против альтернативного образа жизни, потому что большая часть его собственного трудного и неспокойного детства прошла в сквотах и коммунах. Другая причина, по которой Робин не ответила, заключалась в том, что она заметила что-то смутно настораживающее. После целой минуты молчания Страйк заметил, что она то и дело поглядывает в зеркало.

— Что-то случилось?

— Я... наверное, становлюсь параноиком.

— О чем ты?

— Не оглядывайся, — сказала Робин, но за нами могут следить.

— Кто? — спросил Страйк, теперь уже глядя в боковое зеркало.

— Красная «воксхолл корса» за «маздой»... но это может быть и не та машина.

— Что ты имеешь в виду?

— Когда мы выезжали из гаража в Лондоне, прямо за нами поехала красная «корса». Вон она, — сказала Робин, снова взглянув в зеркало заднего вида, — последние несколько километров едет, держа дистанцию в одну машину между нами. Ты видишь ее номерные знаки?

— Нет, — ответил Страйк, щурясь в боковое зеркало. Водителем был толстый мужчина в солнцезащитных очках.

— Странно.

— Что?

— Там еще один человек, но он на заднем сиденье… попробуй прибавить скорость. Обгоняй этот «поло».

Робин так и сделала. Страйк наблюдал за «корсой» в боковое зеркало. Она тронулась с места, обогнала «мазду», затем пристроилась сзади «поло».

— Совпадение? — спросила Робин.

— Время покажет, — сказал Страйк, не сводя глаз с приближающейся машины.

105

Внутренний конфликт ослабляет способность преодолевать опасность извне.

«И цзин, или Книга перемен»

— Это моя паранойя, — сказала Робин.

Она только что свернула на шоссе А309, ведущее к Темза-Диттон, но красная «воксхолл корса» продолжила движение по шоссе А307 и исчезла.

— Я в этом не уверен, — Страйк сверился с фотографиями «корсы», которые он тайком сделал в боковом зеркале заднего вида. — Возможно, они просто хотели получить подтверждение, что мы посещаем Эденсоров.

— И мы только что это подтвердили, свернув сюда, — с тревогой заметила Робин. — Может быть, они думают, что Уилл и Цинь остановились у сэра Колина?

— Возможно, — согласился Страйк. — Нам лучше предупредить его насчет этой машины.

Дом, в котором сэр Колин и леди Эденсор вырастили своих троих сыновей, стоял на берегу Темзы, на окраине пригородной деревни. Хотя фасад здания был непритязательным, его значительные размеры стали очевидны, когда сэр Колин провел двух детективов в заднюю часть дома. Череда просторных комнат, обставленных удобной мебелью, завершилась современной кухней-столовой со стенами, состоящими в основном из стекла, открывающими вид на длинную лужайку, пологим склоном спускающуюся к реке.

Старшие братья Уилла молча ждали на кухне: Джеймс, смуглый и хмурый, стоял возле дорогой на вид кофеварки, в то время как более светловолосый младший сын Эд сидел за большим обеденным столом, прислонив трость к стене позади себя. Робин почувствовала напряжение в комнате. Ни один из братьев не выглядел радостным от того, что Уилл наконец покинул ВГЦ, они не проронили ни одного слова или знака приветствия. Напряженная атмосфера наводила на мысль, что до их прибытия состоялся горячий обмен мнениями. С неубедительной бодростью сэр Колин сказал:

— Джеймс и Эд хотели присутствовать на нашей встрече, чтобы узнать все подробности. Пожалуйста, присаживайтесь, — предложил он, указывая на столик, за которым уже сидел Эд. — Кофе?

— Это было бы здорово, — сказал Страйк.

Как только было приготовлено пять чашек кофе, сэр Колин присоединился к ним за столом, хотя Джеймс остался стоять.

— Итак, Уилл остановился у вашего офис-менеджера, — начал сэр Колин.

— У Пат, да, — подтвердил Страйк. — Я думаю, это хорошая идея. Он сейчас далеко от Руперт-корт.

— Я должен выделить немного денег на его питание и проживание, пока он… пока он там.

— Очень любезно с вашей стороны, — сказал Страйк. — Я передам ей.

— Могу я отправить что-нибудь из его одежды?

— Я бы не советовал, — ответил Страйк. — Как я уже сказал вам по телефону, он пригрозил снова уйти, если мы скажем вам, что он вернулся.

— Тогда, может быть, если я дам вам еще немного денег, вы могли бы передать и их, чтобы он мог купить какую-нибудь одежду, не говоря, откуда взялись деньги? Мне противно думать о том, что он разгуливает по городу в этом спортивном костюме ВГЦ.

— Хорошо, — согласился Страйк.

— Вы говорили, что вам есть что рассказать мне лично.

— Верно, — подтвердил Страйк.

Он сообщил Эденсорам все подробности их вчерашнего разговора с Уиллом. Когда Страйк закончил, воцарилось короткое молчание. Затем Эд сказал:

— То есть, по сути, он хочет, чтобы вы нашли эту девушку Линь, а затем хочет сдаться полиции?

— Именно, — сказал Страйк.

— Но вы не знаете, что он сделал, чтобы попасть под арест?

— Возможно, он имеет в виду близкие отношения с Линь, которые начались, когда она была несовершеннолетней, — объяснила Робин.

— Что ж, я поговорил со своими адвокатами, — сказал сэр Колин, — и они считают, что если Уилла беспокоит обвинение в растлении — а на данный момент у нас нет оснований предполагать, что он совершил нечто худшее, — можно было бы договориться, чтобы он избежал судебного преследования, если согласится дать показания против церкви, и Линь не захочет выдвигать обвинения. Смягчающие обстоятельства, принуждение и так далее — наши адвокаты Рентоны считают, что у него могут быть хорошие шансы избежать преследования.

— Все не так просто, — заметила Робин. — Как сказал Корморан, Уилл верит, что Утонувший пророк придет за ним, если он...

— Но он готов заговорить, верно? — спросил Эд. — Как только эта девушка, Линь, будет найдена?

— Да, но только потому, что...

— Тогда мы назначим ему курс психотерапии, доходчиво объясним, что ему нет необходимости отправляться в тюрьму, если есть возможность избежать...

Робин, которой Эд понравился при их первой встрече, обнаружила, что разочарована и разгневана легкой ноткой покровительства в его голосе. Казалось, он думал, что она создает ненужные трудности в вопросах, которые для него были совершенно очевидны. Хотя Робин не собиралась выдвигать обвинения против Уилла за нападение на нее, воспоминание о том, как он, обнаженный, набросился на нее, держась за свой пенис, в Домике для уединений, было среди воспоминаний о ферме Чапмена, которым суждено будет исчезнуть нескоро. Эденсоры рассуждали не только не понимая, что пережил Уилл, они также были не в состоянии осознать весь масштаб того, что он сделал с другими; несмотря на сострадание, которое Робин испытывала к Уиллу, больше всего она беспокоилась о Линь.

— Проблема в том, — сказала она, — что Уилл хочет попасть в тюрьму. Он насквозь пронизан идеями церкви и чувством вины. Если вы предложите ему психотерапию, он откажется.

— Это довольно самонадеянно, — заметил Эд, поднимая брови. — Ему еще ничего не предлагали. И вы противоречите сами себе: вы только что сказали, что он боится, что Утонувший пророк придет за ним, если он заговорит. Как он собирается отбывать тюремный срок, если… Что именно делает Утонувший пророк? Насылает проклятия на людей? Убивает их?

— Вы просите Робин объяснить иррациональное, — Страйк вложил в свой голос все нетерпение, которое тщательно скрывала его напарница, — Уилл выполняет что-то вроде миссии камикадзе. Сделать все возможное, чтобы Цинь со своей матерью были в безопасности, затем признаться во всем, что он сделал плохого, и либо попасть в тюрьму, либо позволить Пророку уничтожить себя.

— И вы предлагаете нам позволить ему осуществить этот план?

— Вовсе нет, — ответила Робин, прежде чем Страйк успел заговорить. — Мы просто говорим, что с Уиллом стоит сейчас общаться очень осторожно. Он должен чувствовать себя в безопасности и быть уверенным, что у него все под контролем, и, если он узнает, что мы сказали его семье о побеге, он может снова уйти. Если мы только сможем найти Линь...

— Что значит «если»? — спросил Джеймс, стоя рядом с кофеваркой. — Папа сказал нам, что вы знаете, где она.

— Мы полагаем, что она в клинике Чжоу в Борэмвуде, — ответил Страйк, — и мы только что отправили туда кое-кого под прикрытием, но мы не можем быть уверены, что Линь там, пока не окажемся внутри.

— Значит, мы собираемся пойти на поводу у Уилла и позволить ему, как обычно, поступать по-своему, не так ли? — спросил Джеймс. — На твоем месте, — произнес он в затылок отцу, — я бы отправился прямиком в дом этой женщины, Пат, и сказал ему, что он причинил достаточно чертовых неприятностей и ему пора прийти в себя.

Теперь он снова включил кофеварку. Повысив голос, чтобы перекричать громкий скрежет, Страйк возразил:

— Если ваш отец поступит так, опасность для Уилла может возрасти, и я говорю не только о его психическом здоровье. В понедельник незнакомец в маске с пистолетом в руках попытался проникнуть в наш офис, чтобы, возможно, завладеть материалами дела о ВГЦ, — сообщил Страйк. Теперь шок отразился на лицах всех трех Эденсоров. — Теперь церковь знает, что в течение шестнадцати недель у них находится частный детектив под прикрытием. Уилл общался с Робин наедине перед своим побегом, значит, ВГЦ может предположить, что он рассказал ей все то, из-за чего чувствует себя таким виноватым.

— Также Уилл сбежал с внучкой Уэйса. Уэйс, кажется, не особенно привязан ни к Линь, ни к Цинь, но он достаточно дорожит своими отпрысками, и держит на ферме всех своих родственников, так что я сомневаюсь, что он обрадуется исчезновению Цинь. Тем временем, если мы сможем сообщить Линь, что Цинь за пределами фермы, очень вероятно, что она захочет уйти из ВГЦ. Линь выросла в церкви и, вероятно, знает гораздо больше, чем Уилл, о том, что там происходит. Короче говоря, Уилл вставил палец в кольцо гранаты, и если дернет за него, осколки полетят также и в известного романиста, который, судя по всему, посещает ферму Чапмена, чтобы спать с юными девочками, и актрису, которая вкладывает свои деньги в опасную и жестокую организацию. Насколько нам известно, церковь пока понятия не имеет, где находится Уилл, но, если члены семьи начнут навещать его или если он станет посещать семейных юристов, все может измениться. Мы думаем, что за нами следили по пути сюда этим утром...

— Мы не уверены, — добавила Робин в ответ на растущую тревогу на лице сэра Колина.

— ...на красной «воксхолл корсе», — продолжил Страйк, как будто его и не прерывали. — Я бы посоветовал быть бдительными. Возможно, ВГЦ следит и за нами, и за вами.

От потрясения все на мгновение замолчали.

— Вы обращались в полицию по поводу этого незваного гостя в маске? — спросил сэр Колин.

— Естественно, — ответил Страйк, — но пока у них ничего нет. Кто бы это ни был, он был хорошо замаскирован, вплоть до балаклавы, одет во все черное — и это описание совпадает с единственным описанием стрелявшего в Кевина Пёрбрайта.

— Боже милостивый, — пробормотал Эд.

Джеймс, снова наполнив свою кружку, не предлагая кофе другим, подошел к столу:

— Значит, Уилл потенциально подвергает опасности всех нас? Мою жену? Моих детей?

— Я бы не стал делать таких далеко идущих выводов, — заметил Страйк.

— О, вы бы не стали?

— Они еще никогда не преследовали семьи бывших членов церкви, только…

— …в интернете, — сказал сэр Колин. — Да, я видел свою новую страницу в Википедии. Не то чтобы меня это волновало...

— Тебя, может, и нет, — громко произнес Джеймс, — но я, черт возьми, думаю иначе! Итак, каково ваше решение этой проблемы? — Джеймс набросился на Страйка. — Держать Уилла в бегах десять лет, в то время как мой отец единолично финансирует расследование в отношении всей гребаной церкви?

Из этого замечания Страйк сделал вывод, что сэр Колин поделился своими сомнениями относительно линии расследования смерти Дайю со своим старшим сыном.

— Нет, — начал он, но прежде, чем он смог предложить какой-либо план действий, вмешался Эд.

— Мне кажется...

— Может, ты заткнешься со своей чертовой психотерапией? — выпалил Джеймс. — Если они преследуют людей и стреляют в них...

— Я собирался сказать, — начал Эд, — что если эта девушка Линь готова дать показания против церкви...

— Она дочь Уэйса, она не собирается...

— Откуда, черт возьми, ты знаешь?

— Я знаю достаточно, чтобы понимать, что не хочу быть ей обязанным...

— Мы обязаны заботиться... — начал сэр Колин.

— Нет, черт возьми, мы не будем этого делать, — закричал Джеймс. — Ни она, ни ее чертов незаконнорожденный ребенок не представляют для меня никакого интереса. Этот маленький тупой засранец втягивает людей Джонатана Уэйса в нашу жизнь на место нашей матери, которая была бы жива, черт возьми, если бы не ВГЦ, и, меня нисколько не заботит, если Уилл, эта Линь и их чертов ребенок пойдут и утопятся…

Джеймс взмахнул кружкой с кофе в сторону далекой реки, так что струя почти кипящей черной жидкости ударила Робин в грудь.

— ...и присоединятся к своему гребаному пророку!

Робин вскрикнула от боли, Страйк крикнул «Эй!» и вскочил, Эд тоже попытался встать, но его слабая нога подогнулась, сэр Колин выкрикнул: «Джеймс!», и, пока Робин отдирала обжигающую ткань от своей кожи и лихорадочно озиралась в поисках чего-нибудь, чем можно было бы вытереться, Эд со второй попытки приподнялся и закричал на своего старшего брата, опершись на стол обеими руками:

— Как ты задолбал с этой дурацкой историей — к тому времени, когда они нашли опухоль, она была неоперабельна, она возникла еще до того, как Уилл присоединился к гребаной церкви! Если хочешь кого-то обвинить, вини меня — она не проходила обследование, потому что сидела рядом со мной в больнице пять чертовых месяцев!

Пока два брата орали друг на друга так громко, что никого больше не было слышно, Робин встала из-за стола, чтобы оторвать салфетки от рулона, которые она намочила под краном с холодной водой, а затем сунула под рубашку, чтобы уменьшить жжение на коже.

— Тише, ТИШЕ! — закричал сэр Колин, поднимаясь на ноги. — Мисс Эллакотт, мне так жаль, вы...?

— Я в порядке, я в порядке, — повторила Робин, которая, предпочитая не вытирать горячий кофе со своей груди на глазах у четырех мужчин, повернулась к ним спиной.

Джеймс, который, похоже, так и не понял, что это он виноват в большом черном пятне на кремовой рубашке Робин, начал снова.

— Меня нисколько не заботит...

— Значит, извиняться не собираешься? — прорычал Страйк.

— Это, черт возьми, не твое дело указывать мне...

— Ты только что вылил кипящий кофе на мою напарницу!

— Что?

— Я в порядке, — солгала Робин.

Промыв обожженное место холодными салфетками, она бросила комок в мусорное ведро и вернулась к столу, мокрая рубашка прилипла к ней. Сняв жакет со спинки стула, она снова надела его, молча размышляя о том, что теперь ее травмировали двое сыновей Эденсора; возможно, Эд исполнит братский хет-трик^90, прежде чем она выйдет из дома, и ударит ее по голове своей тростью.

— Простите, — произнес Джеймс, застигнутый врасплох. — Я правда... я не хотел этого делать...

— Уилл тоже не хотел делать то, что он сделал, — сказала Робин, чувствуя, что если уж ей пришлось обжечься, то надо извлечь из этого пользу. — Он совершил действительно глупый, неосторожный поступок, и он это знает, но он никогда не хотел никому навредить.

— Я хочу, чтобы эту девушку, Линь, нашли, — тихо сообщил сэр Колин, прежде чем Джеймс успел ответить. — Я не хочу больше слышать ни слова об этом, Джеймс. Я хочу, чтобы ее нашли. И после этого...

Он посмотрел на Страйка.

— Я готов профинансировать еще три месяца расследования смерти Дайю Уэйс. Если вы сможете доказать, что обстоятельства ее смерти вызывают подозрения, что она не то божество, в которое они ее превратили, это может помочь Уиллу, но если вы ничего не узнаете по прошествии трех месяцев, мы поставим точку. А пока, пожалуйста, поблагодарите вашего офис-менеджера за то, что она присматривает за Уиллом, и... мы будем внимательно следить за этой «воксхолл корса».

106

Разделяющие стены, на которых мы находимся, противостоя друг другу, действительно еще существуют. Но трудности слишком велики. Мы попадаем в затруднительное положение, и это приводит нас в чувство. Мы не можем бороться, и в этом наше счастье.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

— Ну, вот и все, — сказала Робин. — Никакой «корсы».

На обратном пути в Лондон она гораздо чаще обычного поглядывала в зеркало заднего вида и была уверена, что за ними никто не следил.

— Может быть, тебе стоит позвонить Эденсорам и сказать, что это была ложная тревога? — предложила она.

— Кто бы ни был в этой «корсе», он мог понять, что мы их заметили, — ответил Страйк. — Я все-таки думаю, что Эденсорам нужно держать ухо востро… Ты можешь оплатить химчистку этой рубашки за счет агентства, — добавил он. Ему не хотелось упоминать об этом, но теперь в «БМВ» сильно пахло кофе.

— Ни в одной химчистке на земле это не уберут, — сказала Робин, — и бухгалтер все равно не разрешил бы мне.

— Тогда отнеси это на деловые расходы.

— Она старая, а даже новой стоила дешево. Мне все равно.

— А мне нет, — сказал Страйк. — Безалаберный засранец.

Робин могла бы напомнить Страйку, что однажды он чуть не сломал ей нос, когда она попыталась помешать ему ударить подозреваемого, но передумала.

Они расстались в гараже, где Страйк держал свой «БМВ». Поскольку Робин больше ничего не сказала о том, что она собирается делать этим вечером, Страйк утвердился в своем мнении, что это как-то связано с Мёрфи, и отправился обратно в офис в раздраженном настроении, которое он предпочел приписать едва завуалированному обвинению Джеймса Эденсора в том, что агентство выкачивает деньги из его отца. Робин тем временем направилась прямиком на Оксфорд-стрит, где купила новую недорогую рубашку, переоделась в туалете универмага, затем обильно побрызгала на себя тестером духов, чтобы избавиться от запаха кофе, потому что у нее не было времени заехать домой и переодеться до встречи с Пруденс.

Накануне вечером она позвонила терапевту, и Пруденс, у которой был назначен прием у стоматолога, предложила встретиться в итальянском ресторане неподалеку от клиники. Робин ехала в метро до Кенсингтон-Хай-стрит, чувствуя себя особо бдительной. За ней и раньше следили во время других расследований, и отказ Страйка успокоиться из-за отсутствия «корсы» на обратном пути в Лондон встревожил ее. В какой-то момент ей показалось, что за ней следует крупный мужчина с густыми бровями, но, когда она отошла в сторону, чтобы дать ему дорогу, он просто проскочил мимо нее, бормоча что-то себе под нос.

Прибыв в «Иль Портико», Робин с радостью обнаружила, что он меньше и уютнее, чем она себе представляла, учитывая его престижное расположение. Ее повседневная одежда была вполне уместна, даже если Пруденс, которая уже сидела за столом, выглядела гораздо элегантнее в своем темно-синем платье.

— У меня все еще действует заморозка, — Пруденс указывала на свою левую щеку, когда встала, чтобы поцеловать Робин в обе щеки. — Я немного боюсь пить, вдруг все это выльется наружу… ты сильно похудела, Робин, — добавила она, снова садясь.

— Да, в ВГЦ не очень-то хорошо кормят, — отозвалась Робин, занимая место напротив. — Тебе пришлось делать что-то жуткое у дантиста?

— Предполагалось, что это замена старой пломбы, но потом он нашел другую, которую нужно было заменить, — ответила Пруденс, проводя пальцем по щеке. — Ты когда-нибудь бывала здесь раньше?

— Никогда.

— Лучшая паста в Лондоне, — Пруденс передала Робин меню. — Что ты хочешь выпить?

— Ну, я не за рулем, — сказала Робин, — так что я выпью бокал просекко.

Пруденс спрашивала это, пока Робин просматривала меню, прекрасно понимая, что хорошее настроение Пруденс может вот-вот измениться. Когда они сделали заказ, Робин заметила:

— Ты, наверное, была удивлена, услышав меня.

— Ну, — Пруденс улыбнулась, — не совсем. Из того, что рассказал мне Корм, у меня сложилось впечатление, что ты отвечаешь за эмоциональный интеллект в вашем тандеме.

— Верно, — осторожно согласилась Робин. — Итак... ты думала, я хотела встретиться, чтобы попытаться наладить ваши со Страйком отношения?

— Это не так?

— Боюсь, что нет, — ответила Робин. — Я хочу поговорить о Флоре Брюстер.

Улыбка сползла с лица Пруденс. Как Робин и ожидала, она выглядела не только встревоженной, но и рассерженной.

— Значит, он послал тебя?..

— Он меня не посылал. Я здесь исключительно по собственному желанию. Он вполне может прийти в ярость, когда узнает, что я натворила.

— Но он явно вычислил, кто...

— Да, — ответила Робин. — Он знает о «Городе мучений» Флоры. Вообще-то, мы поспорили по этому поводу. Он считает, что Флоре следовало бы давать показания против ВГЦ, а не рисовать картинки того, чему она там была свидетелем, но я сказала ему, что, возможно, картинки в Пинтересте были ее способом все это осмыслить. Я сказала, что она, вероятно, прошла там через ужасные вещи. В конце концов Страйк согласился не давить на нее, не использовать ее в качестве зацепки.

— Понятно, — медленно произнесла Пруденс. — Что ж, спасибо тебе за...

— Но я передумала.

— Что?

— Я передумала, — повторила Робин. — Вот почему я попросила тебя встретиться со мной. Я хочу поговорить с Флорой.

Пруденс, как и ожидала Робин, теперь выглядела откровенно рассерженной:

— Ты не можешь этого сделать, Робин. Ты не можешь. Ты понимаешь, в какое положение это меня ставит? Единственный способ, которым Корм мог выяснить, кто она такая...

— Он уже знал, что Флора была в церкви. Он знает даты, знает, когда она ушла — все знает. Вот как, когда ты позвонила ему и обвинила в травле своего клиента, он смог вычислить, кто стоит за ником «Город мучений».

— Неважно, что вы узнали все раньше. При всем уважении, Робин...

— При всем уважении, Пруденс, у тебя был выбор, сообщать нам или нет, что у тебя был клиент, сбежавший из ВГЦ, но ты сказала нам. У тебя также был выбор, звонить Страйку или нет, и обвинять ли его в травле своего клиента. Это ты помогла ему установить ее личность. Ты не можешь винить его за то, что он выполнял свою работу.

Подошел официант с просекко для Робин, и она сделала большой глоток.

— Я здесь потому, что человек, вызволить которого из ВГЦ нас наняли, вчера убежал оттуда, но он в очень плохом состоянии и, вероятно, находится в опасности. Речь не только о самоубийстве, — добавила она, когда Пруденс попыталась заговорить. — Мы думаем, что церковь может сыграть более активную роль в его смерти, если ей дать такую возможность.

— Это доказывает, — сказала Пруденс возбужденным шепотом, — что вы двое не понимаете, во что ввязываетесь. Люди, которые выходят из ВГЦ, часто бредят. Они думают, что церковь или Утонувший пророк преследуют их, наблюдают за ними, может быть, собираются убить, но все это паран…

— Вооруженный человек в маске пытался проникнуть в наш офис в понедельник. Его сняли на камеру. В прошлом году бывший член церкви был убит выстрелом в голову. Мы точно знаем, что они следили за матерью двоих детей, которая повесилась на этой неделе после звонка с анонимного номера.

Во второй раз за этот день Робин наблюдала за воздействием такого рода информации на человека, которому никогда не приходилось сталкиваться с угрозой насилия в своей повседневной жизни.

Официант поставил закуски на столик между двумя женщинами. Робин, которая была очень голодна, потянулась за пармской ветчиной.

— Я не собираюсь делать ничего, что поставит под угрозу благополучие моего клиента, — тихо ответила Пруденс. — Итак, если ты пришла сюда, желая... я не знаю... познакомиться или получить конфиденциальную информацию о ней...

— Может быть, подсознательно ты хочешь, чтобы она дала показания, — предположила Робин и увидела, как лицо Пруденс заливается краской. — Вот почему ты сказала слишком много.

— А, возможно, подсознательно ты отговорила Корма от встречи со мной только для того, чтобы ты могла...

— Сделать себя героиней в его глазах? Если мы применяем дешевые приемы, я могла бы сказать, что твоим скрытым мотивом сообщить нам про клиента, который только что вышел из ВГЦ, было то, что ты хотела стать ближе со своим новообретенным братом.

Прежде чем Пруденс смогла сформулировать несомненно яростную отповедь, таящуюся в глубине ее карих глаз, Робин продолжила:

— На ферме Чапмена есть ребенок. Его зовут Джейкоб. Я не знаю его фамилии — должно быть, Уэйс или Пёрбрайт, но они, вероятно, никогда не регистрировали его рождение...

Робин рассказала о том, как она десять часов присматривала за Джейкобом. Она описала конвульсии мальчика, его затрудненное дыхание, его ослабевшие конечности, его жалкую борьбу за жизнь вопреки голоду и отсутствию ухода.

— Кто-то должен привлечь их к ответственности, — сказала Робин. — И это должны быть надежные люди — а не один человек. Я не могу сделать это в одиночку, я слишком скомпрометирована из-за работы, ради которой взялась за это дело. Но если бы два или три образованных человека дали показания и рассказали, что там происходит, что случилось с ними, и что, по их словам, происходило с другими, я уверена, другие последовали бы их примеру. Это покатилось бы как снежный ком.

— То есть, ты хочешь, чтобы я попросила Флору поддержать родственника вашего клиента?

— И он бы поддержал ее в ответ, — сказала Робин. — Также есть шанс найти еще двух свидетелей, если мы сможем их вытащить оттуда. Они оба хотят уйти.

Пруденс сделала большой глоток красного вина, но половина вытекла у нее изо рта.

— Черт.

Она промокнула пятно салфеткой. Робин невозмутимо наблюдала за происходящим. Пруденс могла позволить себе химчистку и даже новое платье, если бы захотела.

— Послушай, — произнесла Пруденс, отбрасывая испачканную вином салфетку и снова понижая голос, — ты не понимаешь: Флора глубоко травмирована.

— Может быть, дача показаний помогла бы ей.

— Это невероятно легкомысленно сказано.

— Я говорю по личному опыту, — сказала Робин. — У меня началась агорафобия^91 и клиническая депрессия после того, как меня изнасиловали, душили и оставили умирать, когда мне было девятнадцать. Дача показаний была важна для моего выздоровления. Я не говорю, что это было легко, и я не говорю, что это было единственное, что помогло, но это действительно оказало помощь.

— Прости, — испуганно проговорила Пруденс, — я не знала...

— Ну, я бы предпочла, чтобы ты по-прежнему не знала, — призналась Робин. — Мне на самом деле не нравится говорить об этом, и люди склонны думать, что ты пытаешься извлечь выгоду, когда эта тема поднимается в подобных дискуссиях.

— Я не говорю, что ты...

— Я знаю, что это не так, но большинство людей предпочли бы этого не слышать, потому что это вызывает у них дискомфорт, а некоторые люди считают неприличным вообще упоминать об этом. Я пытаюсь сказать тебе, что я очень сочувствую Флоре, которая не хочет, чтобы о ней судили по худшему времени в ее жизни, но факт в том, что оно уже повлияло на нее. Ко мне вернулись силы и самоуважение после того, как я посадила этого насильника. Я не утверждаю, что это было легко, потому что это было ужасно — это было тяжело, и, честно говоря, я часто чувствовала, что больше не хочу жить, но это все равно помогло, не пока я проходила через это, а позже, потому что я знала, что не дала ему сделать это еще с кем-нибудь.

Теперь Пруденс выглядела раздираемой глубокими противоречиями.

— Послушай, Робин, — обратилась она, — разумеется, я понимаю твое желание подать на церковь в суд, но я не могу поведать то, что хотела бы сказать, потому что у меня есть обязательство сохранять конфиденциальность, что, — добавила она, — как ты уже отметила, я и так, можно считать, нарушила, просто сказав тебе и Корму, что у меня есть клиент, который является бывшим членом ВГЦ.

— Я никогда не говорила, что ты нарушила...

— Ладно, может быть, это говорит моя нечистая совесть! — с внезапным жаром воскликнула Пруденс. — Может быть, после того, как вы с Кормом ушли, мне стало стыдно, что я так много наговорила! Может быть, я действительно задавалась вопросом, не сказала ли я это именно по той причине, которую ты только что озвучила: чтобы как-то сблизиться с ним, принять участие в расследовании.

— Ничего себе, — отозвалась Робин. — Ты, должно быть, действительно хороший психотерапевт.

— Что? — растерянно переспросила Пруденс.

— Ты стараешься быть честной, — сказала Робин. — Я проходила несколько курсов терапии. Если быть совсем откровенной, мне понравился только один из них. Иногда в терапевтах есть... какое-то самодовольство.

Она выпила еще просекко, затем пояснила:

— Ты ошибаешься насчет того, что я хочу быть героиней в глазах Корма. Я здесь, потому что подумала, что он все испортит, если сделает это, и может перейти на личности.

— Что это значит? — спросила Пруденс, выглядя напряженной.

— Ты, наверное, заметила, что у него большая неприязнь к людям, которые не заработали богатство сами. Ему не нравится Флора, потому что она не работает, а сидит дома и рисует то, что она пережила, вместо того, чтобы рассказать властям об этом. Я переживала, что если ты будешь спорить в ответ так, как ты споришь сейчас, он начнет упрекать тебя за... ну, ты понимаешь.

— За то, что взяла деньги нашего отца?

— Так это или не так — не мое дело, — сказала Робин. — Но я не хотела, чтобы вы двое поссорились еще больше, чем уже поссорились, я действительно верю в то, что сказала тебе раньше. Я думаю, ты можешь быть именно тем, кто ему нужен.

Снова появился официант, чтобы убрать закуски, которые отведала только Робин. Выражение лица Пруденс несколько смягчилось, и Робин решила воспользоваться этим.

— Позволь мне рассказать тебе, исходя из моего опыта жизни на ферме Чапмена, какие факторы, по моему мнению, могут заставить Флору бояться давать показания. Во-первых, — сказала она, считая на пальцах, — сексуальная эксплуатация. Я очень ей сочувствую. Я уже сказала Страйку, что ее фактически насиловали в течение пяти лет. Во-вторых, секс был незащищенным, так что есть вероятность, что у нее там появились дети.

Она заметила едва заметный блеск левого глаза Пруденс, но притворилась, что ничего не заметила.

— В-третьих, она могла совершить там что-то преступное и бояться судебного преследования. Насколько я знаю, на ферме Чапмена почти невозможно не оказаться причастным к преступному деянию.

На этот раз рука Пруденс поднялась, по-видимому, неосознанно, и закрыла ее лицо, когда она без необходимости откинула волосы назад.

— И наконец, — Робин гадала, не испортит ли она разговор окончательно, но была уверена, что должна это сказать, — ты как ее психотерапевт могла бы проявить осторожность при предложении дать показания или обратиться в полицию, потому что беспокоишься, что она недостаточно психически стабильная, чтобы справиться с последствиями, особенно в качестве единственного свидетеля.

— Что ж, — ответила Пруденс, — позволь мне отплатить за комплимент. Ты, очевидно, тоже очень хороша в своей работе.

Официант принес их основные блюда. Слишком голодная, чтобы сопротивляться, Робин попробовала тальятелле с рагу и застонала от удовольствия.

— О боже, ты была права.

Пруденс все еще выглядела напряженной и встревоженной. Она принялась за свои спагетти и некоторое время ела молча. Наконец, очистив половину своей тарелки, Робин сказала:

— Пруденс, клянусь тебе, я бы не сказала этого, если бы это было неправдой. Мы считаем, что Флора стала свидетелем чего-то очень серьезного внутри церкви. Очень серьезного.

— Чего?

— Если она тебе не сказала, я не думаю, что мне следует.

Пруденс отложила ложку и вилку. Решив, что лучше дать Пруденс высказаться в свою очередь, Робин продолжила есть.

Наконец, психотерапевт тихо произнесла:

— Есть кое-что, о чем она мне не говорит. Она обходит это стороной. Она подходит ближе, затем отступает. Это связано с Утонувшим пророком.

— Да, — подтвердила Робин, — Есть такой.

— Робин...

Пруденс, казалось, приняла решение и прошептала:

— У Флоры патологическое ожирение. Она причиняет себе вред. У нее проблемы с алкоголем. Она принимает так много антидепрессантов, что едва помнит, какой сегодня день.

— Она пытается отгородиться от чего-то ужасного, — предположила Робин. — Она стала свидетелем того, чему большинство из нас никогда не станет свидетелем. В лучшем случае, это было непредумышленное убийство по грубой неосторожности. В худшем — это было убийство.

— Что?

— Все, что я хотела сказать тебе сегодня вечером, — сказала Робин, — все, о чем я хотела попросить, это чтобы ты помнила, сколько пользы она могла бы принести, если бы дала показания. Мы уверены, что можно было бы обеспечить иммунитет от судебного преследования. Флора и родственник нашего клиента были молоды и уязвимы, и я могу засвидетельствовать, что церковь делает для обеспечения молчания и послушания. Дело в том, — сказала Робин, — что, когда меня изнасиловали, я была милой интеллигентной девушкой из среднего класса с постоянным парнем. Две другие девушки, которые пережили это, были не такими. Это не должно было иметь значения, но имело. Одна из девушек совершенно расклеилась на допросе. Все поверили, что другая была настолько неразборчива в связях и почти наверняка занималась с насильником сексом по обоюдному согласию — и все потому, что однажды надела пару пушистых наручников, чтобы заняться сексом с мужчиной, которого встретила в клубе. Флора хорошо образована и богата. Никто не может сделать из нее какую-нибудь авантюристку, которая гонится за деньгами.

— Нашли бы другие способы дискредитировать ее, Робин.

— Но, если родственник нашего клиента даст показания, у нее будет поддержка. Проблема в том, что два других наших потенциальных свидетеля провели в церкви почти всю свою жизнь. Одному из них самое большее шестнадцать. Им будет трудно переориентироваться, даже если мы их вытащим. Ни часов, ни календарей, ни нормальных систем отсчета — я вижу, как юристы церкви превращают их в фарш, если только их не прикроют люди, пользующиеся большим доверием. Подумай об этом, Пруденс, пожалуйста, — сказала Робин. — В силах Флоры освободить тысячи людей. Я бы не просила, если бы не знала, что от этого зависит множество жизней.

107

В начале сильная черта. Ожидание в предместье. Благоприятствует постоянству деятельности. Хулы не будет.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Пока Робин была в Кенсингтоне, Страйк вернулся в офис на Денмарк-стрит и второй раз за две недели выбрал на ужин китайскую кухню, на этот раз — навынос. Последние шесть килограммов, которые надо было сбросить до достижения нужного веса, давались ему с большим трудом, и, хотя диетолог мог бы сказать ему, что с этим связано появление в его рационе еды из закусочных и пабов, искушение в виде курицы в кисло-сладком соусе и жареного риса оказалось для него в этот вечер слишком сильным.

Он ел в офисе, а не у себя в квартире, потому что хотел просмотреть резюме двух детективов, с которыми, по его мнению, стоило бы провести собеседование. К тому же он решил ознакомиться с материалами дела ВГЦ не отрываясь от доски, покрытой фотографиями и заметками, касающихся церкви. Ужиная, Страйк смотрел на нее, в ожидании, что в его подсознании мелькнет один из тех неожиданных ставящих все на места проблесков, когда зазвонил его мобильный.

— Привет, — сказала Мидж. — Только что звонила Таша. Она прошла регистрацию, и ей уже сделали клизму с холодным зеленым чаем.

Страйк поспешно проглотил всю кисло-сладкую курицу, которой только что набил рот.

— Господи, ей не было никакой необходимости...

— Ей пришлось, доктор Чжоу приказал. Говорит, что это было неплохо. Видимо…

— Без подробностей. Я ем. На что похоже это место, помимо трубки, торчащей у нее из задницы?

— Явно на логово злодея из «Бондианы», — сказала Мидж. — Все из черного и дымчатого стекла… но, представь себе, кажется, она знает, где держат вашу девочку.

— Уже? — спросил Страйк, отодвигая тарелку и берясь за ручку.

— Да. В клинике есть пристройка с надписью «только для персонала». Женщина, уже бывавшая там ранее, с удивлением сказала Таше, что полгода назад ее комната находилась в пристройке, так что ее использовали для гостей. Таша заметила, как кто-то из персонала заносит туда поднос с едой. Немного странный поступок, если только у них не заболела массажистка.

— Звучит многообещающе, — согласился Страйк.

— Таша говорит, что не хочет слишком часто попадаться на глаза, учитывая, что она только приехала. Завтра она собирается провести целый день на процедурах, а вечером прогуляться к пристройке и попробовать заглянуть в одно из окон.

— Хорошо, но напомни ей быть предельно осторожной. Если есть хоть малейший шанс, что ее застукают, она должна немедленно уйти оттуда. Ведь мы не хотим...

— Все это ты уже объяснил ей в электронном письме на сорока с лишним страницах, — сказала Мидж. — Она знает.

— Так будет лучше для нее, потому что в случае прокола поплатится не только она.

Когда Мидж повесила трубку, Страйк снова принялся за еду. Легкое раздражение его усилилось, потому что полагаться в таких обстоятельствах на человека, не являющегося сотрудником агентства, было для него весьма затруднительно. Покончив с ужином, он встал и посмотрел сквозь жалюзи на улицу.

В дверном проеме на противоположной стороне дороги стоял высокий, подтянутый чернокожий мужчина с короткими дредами. Он был одет в джинсы и стеганую куртку, но его отличительной чертой, как заметил Страйк, когда они ранее проходили мимо друг друга на Денмарк-стрит, были бледно-зеленые глаза.

Сделав пару снимков этого человека на телефон, Страйк отпустил жалюзи, убрал коробки из-под еды, вымыл тарелку со столовыми приборами, и снова сел за стол, чтобы просмотреть резюме двух потенциальных кандидатов, бывших сотрудников Паттерсона. Напротив надписи «Дэн Джарвис» Шах нацарапал: «Работал с ним, он засранец». Доверяя характеристике Шаха, Страйк разорвал резюме пополам, выбросил его в мусорное ведро и взял лист с резюме Ким Кокран.

Телефон зазвонил во второй раз. Увидев, что это Робин, он немедленно ответил:

— Думал, у тебя были планы на вечер?

— Да, именно по этому поводу я и звоню. Я только что ужинала с Пруденс. Твоей сестрой Пруденс, — добавила Робин, когда Страйк ничего не ответил.

— Чего она хотела? — подозрительно спросил Страйк. — Пыталась передать через тебя сообщение? Предупредить меня, чтобы я не приближался к Брюстер?

— Нет, как раз наоборот. Ужин был моей идеей — не для того, чтобы заставить вас помириться или что-то в этом роде, я не вмешиваюсь в вашу личную жизнь — хотела поговорить с ней о Флоре. Пруденс говорит, что знает, Флора скрывает что-то, чему стала свидетелем на ферме Чапмена, что-то связанное с Утонувшим пророком. Она подходит к этому на терапии, но потом снова отступает. Так или иначе...

Робин было трудно судить, было ли молчание Страйка злобным, поскольку она шла по Кенсингтон-Хай-стрит, заткнув пальцем свободное ухо, чтобы заглушить шум уличного движения.

— ...я настойчиво убеждала Пруденс не мешать Флоре обратиться в полицию или согласиться свидетельствовать против церкви в суде. Я сказала ей, что, как мне кажется, против нее не будут выдвигать обвинение. И добавила, что для Флоры возможно будет полезно рассказать обо всем.

— Я также спросила, готова ли Пруденс помочь человеку, только что вышедшему из церкви, учитывая ее опыт в том, что ВГЦ делает с людьми. Наверное, будет безопаснее, если Уилл не будет встречаться с ней у нее дома, на случай, если церковь попытается его найти, но они могли бы пообщаться по Фейстайму или еще как-то. Если он узнает, что Пруденс — твоя сестра и совершенно не связана с его семьей, может быть он согласится поговорить с ней. А если нам удастся заставить Флору и Уилла пообщаться друг с другом, то, не знаю, может, это окажет на них терапевтическое воздействие. Или даже сделает их смелее, как думаешь?

Вместо ответа Страйка в трубке была тишина.

— Ты меня слышишь? — Робин повысила голос из-за грохота проезжающего мимо двухэтажного автобуса.

— Что случилось с тем фактом, — спросил Страйк, — что я — бездушный, жестокий мерзавец, которому нужно немедленно отстать от Брюстер и позволить ей продолжать рисовать картинки для Пинтереста?

— Случилось то, — ответила Робин, — что я слышала, как Уилл убеждает себя в том, что Утонувший пророк придет и заберет его. И я не могу выбросить из головы Джейкоба. Мы должны найти свидетелей, которые дадут показания против церкви. Видишь ли, я разделяю твой образ мыслей. Это наша работа.

Она была почти на станции. Когда Страйк ничего не ответил, она отошла в сторонку и прислонилась к стене, продолжая прижимать телефон к уху.

— Ты злишься, что я пошла к Пруденс за твоей спиной? Просто я подумала, что будет проще, если в итоге она возненавидит меня, а не тебя. Я объяснила ей, что пришла на ужин по собственному желанию. Она знает, что ты не просил меня об этом.

— Я не злюсь, — ответил Страйк. — Если ты добьешься результатов, черт возьми, это будет первый лучик света за долгое время. И если Брюстер выступит в качестве свидетеля того, что случилось с Дейрдре Доэрти, у нас может быть достаточно оснований, чтобы отправить туда полицию, даже если Уилл все еще полон решимости позволить Утонувшему пророку добраться до него. Где ты?

— В Кенсингтоне, — ответила Робин, испытывая огромное облегчение, что Страйк не сердится.

— Видела поблизости красные «корсы»?

— Ни одной, — сказала она. — Недавно мне показалось, что за мной следует крупный парень...

— Что?

— Успокойся, это не так, у меня просто разыгралось воображение. Я пропустила его, и он прошел мимо меня, бормоча себе что-то под нос.

Нахмурившись, Страйк поднялся на ноги и снова посмотрел вниз, на Денмарк-стрит. Зеленоглазый мужчина все еще стоял там, теперь разговаривая по телефону.

— Наверное понял, что ты его раскусила. На улице торчит парень с дредами уже около... а, подожди, он уходит, — сказал Страйк, наблюдая, как мужчина закончил разговор и направился в сторону Черинг-Кросс-роуд.

— Думаешь, он наблюдал за офисом?

— Да, но делал он это весьма хреново, если его целью было оставаться незамеченным. Имей в виду, — Страйк снова отпустил жалюзи, — их план может заключаться в том, чтобы дать нам понять: они за нами наблюдают. Для небольшого запугивания. Как выглядел тот крупный парень, следовавший за тобой?

— Лысеющий, лет пятидесяти — честно говоря, я не думаю, что он за мной следил. Просто я на взводе. Но, знаешь: сейчас, пока я пила кофе с Пруденс, произошло нечто странное. Мне позвонил Руфус Фёрнсби, сын Уолтера. Тот самый, который бросил трубку два дня назад.

— Чего он хотел?

— Чтобы завтра я пришла к нему в офис.

— Зачем?

— Без понятия. Голос у него был довольно напряженный. Он сказал только, что если я хочу побеседовать с ним об отце, то могу встретиться с ним в офисе без четверти час, и там он поговорит со мной… почему ты ничего не говоришь?

— Просто это странно, — сказал Страйк. — Что произошло такого, что он передумал?

— Не знаю.

Наступила очередная пауза, во время которой Робин успела подумать, насколько усталой она себя чувствует, и о том, что ей еще предстоит часовая поездка домой. С тех пор как она покинула ферму Чапмена, она одновременно и жаждала, и боялась сна, потому что он перемежался кошмарами.

— Я думала, ты будешь сердиться из-за Пруденс и обрадуешься по поводу Руфуса, — сказала она Страйку.

— Возможно, я буду рад им обоим, — ответил Страйк. — Просто я нахожу такую резкую перемену странной. Хорошо, я изменю расписание, чтобы ты могла побеседовать с ним в обеденный перерыв. Сейчас ты направляешься домой?

— Да, — подтвердила Робин.

— Тогда внимательно следи за бормочущими мужчинами или за высокими чернокожими парнями с зелеными глазами.

Робин пообещала, что так и будет, и повесила трубку.

Страйк достал электронную сигарету, глубоко затянулся, и снова взял резюме Ким Кокран. Как и Мидж, Кокран была бывшим полицейским и проработала на Паттерсона всего шесть месяцев, прежде чем скандал с подслушивающими устройствами потопил его бизнес. Страйк как раз размышлял о том, что с ней, возможно, стоит провести собеседование, когда в приемной зазвонил стационарный телефон.

«Шарлотта», — сразу подумал он, и тут же, со странным холодком, вспомнил, что Шарлотта мертва.

Встав, он подошел к столу Пат и ответил:

— Корморан Страйк.

— О, — произнес женский голос. — Я собиралась оставить сообщение, и не ожидала, что кто-то...

— Кто это?

— Амелия Крайтон, — представилась сестра Шарлотты.

— А, — сказал Страйк, горько сожалея, что не перевел звонок на голосовую почту. — Амелия.

На мгновение он замешкался, подыскивая подходящие слова. Они не виделись много лет, и тогда тоже не очень-то друг другу нравились.

— Сожалею о… мне очень жаль, — произнес Страйк.

— Спасибо, — отозвалась она. — Я звоню просто, чтобы сказать: на следующей неделе я возвращаюсь в город и хотела бы увидеться с тобой, если это возможно.

«Возможно, — подумал он, — только нежелательно».

— По правде говоря, я сейчас очень занят. Не против, если я позвоню, когда у меня выдастся пара свободных часов?

— Да, — холодно согласилась она, — хорошо.

Она дала ему номер своего мобильного и разъединилась, оставив Страйка раздраженным и встревоженным. Насколько он знал Шарлотту, она оставила после себя какую-то грязную бомбу, которую ее сестра сочла за честь передать: послание, или записку, или какое-то наследство в завещании, призванное преследовать и угнетать его, чтобы стать последним и неизменным «пошел ты».

Страйк вернулся в кабинет только для того, чтобы забрать папку ВГЦ и резюме Ким Кокран, после чего вышел через стеклянную дверь, заперев ее на ключ. Он чувствовал себя так, словно звонок Амелии на время загрязнил его рабочее пространство, оставив в тени мстительно глядящий на него призрак Шарлотты, который он оскорбил, бездушно вернувшись к работе, и (как она, несомненно, поняла бы) повернулся к ней спиной, в очередной раз.

108

...нужно двигаться осторожно, как старая лиса, идущая по льду... Обдуманность и осторожность — необходимые условия успеха.

«И цзин, или Книга перемен»

Придя на следующий день в половине двенадцатого по адресу Грейт-Джордж-стрит, дом 1, Робин обнаружила, что сильно ошибалась, представляя себе Институт гражданского строительства зданием в стиле брутализма, где функциональность, а не элегантность, ставилась во главу угла. Местом работы Руфуса Фёрнсби было гигантское здание эдвардианской эпохи, отличавшееся особым величием.

Назвав имя человека, к которому она пришла, Робин поднялась по лестнице с алым ковром, которая в сочетании с белыми стенами напомнила ей о фермерском доме на ферме Чапмена. Она прошла мимо мимо изображающих выдающихся инженеров картин маслом, витража с гербом, который поддерживали журавль и бобер, с девизом Scientia et Ingenio^92, и, наконец, попала в длинную комнату открытой планировки с рядами столов, где стояли двое мужчин и что-то бурно обсуждали, а остальные сотрудники не поднимали голов.

Удивительным образом, не поддающимся никаким объяснениям, интуиция сразу подсказала Робин, что мужчина, который был выше, злее и более странный на вид, — Руфус Фёрнсби. Возможно, он был похож на человека, который бросил бы телефонную трубку при упоминании своего никчемного отца. Его спор с низкорослым мужчиной, похоже, сводился к тому, должен или не должен был некто Баннерман пересылать электронное письмо.

— Никто не утверждает, что Гриерсон не должен был его копировать, — горячо говорил он, — дело не в этом. О чем я тут толкую, это упорное...

Невысокий мужчина, заметив Робин и, возможно, ища пути к отступлению, сказал:

— Я могу вам помочь?

— …несоблюдение установленной процедуры, что увеличивает риск недопонимания, потому что я мог не понять...

— У меня встреча с Руфусом Фёрнсби.

Как она и опасалась, высокий мужчина прервался на полуслове и сердито сказал:

— Я Фёрнсби.

— Я Робин Эллакотт. Мы разговаривали...

— Что вы здесь делаете? Вам следовало ждать в атриуме.

— Человек на ресепшене сказал, что я могу подняться.

— Ну да, как некстати, — ответил Руфус.

Смуглый, худощавый, в футболке из лайкры и рабочих брюках, с обветренным лицом и жилистым телосложением, характерным для заядлых бегунов и велосипедистов, он обладал, как показалось Робин, самым странным из всех вариантов растительности на лице: бородой на подбородке, но без усов.

— Удачи, — прошептал Робин второй мужчина, уходя.

— Я собирался встретиться с вами в кафе, — раздраженно бросил Руфус, как будто Робин должна была знать об этом и, возможно, уже заказать еду. Он посмотрел на часы. Робин подозревала, что ему было бы приятно обнаружить, что она пришла слишком рано, но поскольку она пришла точно вовремя, он сказал:

— Пойдемте же... нет, подождите! — и Робин остановилась, недоумевая, что на этот раз она сделала не так, но Руфус всего лишь осознал, что все еще держит в руках бумаги. Положив их обратно на стол, он вернулся к ней и вышел из комнаты так быстро, что ей пришлось практически бежать трусцой, чтобы не отстать.

— Очень красивое здание, — заметила она, надеясь завязать знакомство. Руфус, похоже, счел это замечание не заслуживающим внимания.

Кафе на первом этаже было гораздо более высококлассным, чем те, что украшали офисы, где Робин когда-то работала временным секретарем; здесь были кабинки с черными кожаными банкетками, изящные светильники и экспрессионистские гравюры на стенах. Когда они направились к очереди у стойки, Робин, опасаясь, что это будет еще одна обреченная на провал попытка расположить к себе, сказала:

— Кажется, мне следовало поступать на инженерный факультет, если это бонус.

— Что вы имеете в виду? — подозрительно спросил Руфус.

— Приятное кафе, — сказала Робин.

— А.

Руфус огляделся вокруг, как будто он никогда раньше не задумывался о том, приятное оно или нет.

— Да. Полагаю, что так, — нехотя согласился он. У нее сложилось впечатление, что он предпочел бы найти недостатки и здесь.

С того момента, как Руфус согласился встретиться с ней, Робин знала, что к ее главной цели — выяснить, была ли Розалинда Фёрнсби той самой голой девушкой в маске свиньи, — придется подходить тактично. Ей не хотелось представлять, как отреагировал бы кто-нибудь из ее родных братьев, если бы ему показали такую фотографию с изображением Робин. А теперь, встретившись с Руфусом, она боялась, что может произойти настоящий вулканический взрыв, когда она покажет ему фотографии в своем телефоне. Поэтому она решила, что ее второстепенная задача — выяснить, был ли Уолтер тем человеком, которого Цзян узнал как вернувшегося через много лет, — станет первым пунктом ее расспросов.

Купив бутерброды, они сели за угловой столик.

— Большое спасибо за встречу, Руфус, — начала Робин.

— Я перезвонил вам только потому, что хочу знать, что именно происходит, — сурово ответил Руфус. — Неделю назад мне позвонила женщина-полицейский — ну, она представилась полицейским. Спрашивала контактные данные моей сестры.

— Вы ей их дали?

— У меня их нет. Мы не общаемся, уже много лет. Ничего общего.

Он сказал это с какой-то воинственной гордостью.

— Потом она сказала, что два человека по имени Робин Эллакотт и Корморант Страйк могут связаться со мной, поскольку они пытаются накопать компромат на мою семью. Естественно, я попросил ее уточнить детали, но она сказала, что не может их дать, так как расследование еще идет. Она оставила номер телефона, по которому позвонить, если вы со мной свяжетесь. Когда вы позвонили — ну, вы знаете, что произошло, — бесцеремонно заявил Руфус. Я позвонил по номеру, который мне дали, и попросил позвать инспектора Кёртис. Ответивший мне мужчина рассмеялся и передал трубку той женщине. У меня возникли подозрения. Я спросил номер ее удостоверения и юрисдикцию. Наступила тишина. Потом она повесила трубку.

— Очень осмотрительно с вашей стороны все проверить, — добавила Робин.

— Ну, конечно, я проверил, — произнес Руфус с оттенком удовлетворенного тщеславия. — Если не проверять информацию, для инженеров на карту поставлено нечто большее, чем плохая рецензия в каком-нибудь шутовском журнале по общественным наукам.

— Вы не возражаете, если я буду делать записи? — спросила она, доставая свою сумку.

— Почему я должен возражать? — раздраженно ответил он.

Робин, знавшая из Интернета, что Фёрнсби женат, молча посочувствовала его жене, когда потянулась за ручкой.

— Инспектор Кёртис — так называемая — дала вам номер стационарного или мобильного телефона?

— Мобильного.

— Он все еще у вас?

— Да.

— Могу я его узнать?

— Мне нужно подумать об этом, — ответил он, подтверждая впечатление Робин о том, что он человек, который определенно считает, что информация — это сила. — Я решил перезвонить вам, потому что вы, по крайней мере, сказали правду о том, кто вы. Я проверил вас в Интернете, — добавил он, — хотя в жизни вы не такая, как на фотографиях.

Его тон не оставлял у Робин сомнений в том, что вживую она выглядит хуже. С каждой минутой ей становилось все больше жаль его жену, и она сказала:

— Я недавно сильно похудела. Ну, мы с моим партнером...

— Корморантом^93 Страйком?

— Кормораном Страйком, — сказала Робин, не желая, чтобы только за Фёрнсби оставалось право быть занудой.

— То есть не птица?

— Не птица, — терпеливо сказала Робин. — Мы расследуем деятельность Всемирной гуманитарной церкви.

— Почему?

— Нас наняли для этого.

— Газета?

— Нет, — ответила Робин.

— Я не уверен, что хочу разговаривать с вами, пока не узнаю, кто вам платит.

— У нашего клиента родственник в церкви, — Робин решила, учитывая придирчивость Руфуса, не говорить, что этот родственник в действительности уже покинул церковь.

— И какое отношение к ситуации имеет мой отец?

— Вы знаете, что он сейчас...?

— На ферме Чапмена? Да. Он написал мне дурацкое письмо, что вернулся.

— Что вы имеете в виду под «вернулся»? — спросила Робин, ее пульс участился.

— Ясно же, что он бывал там раньше.

— Правда? Когда?

— В 1995 году — в течение десяти дней, — сказал Руфус с придирчивой, но полезной точностью, — а в 2007 году — в течение... возможно, недели.

— Почему такие короткие сроки? Видите ли, моего клиента интересует, что заставляет людей присоединяться к церкви и покидать ее, — соврала она.

— В первый раз он ушел, потому что моя мать подала на него в суд. Второй раз — из-за болезни моей сестры Рози.

Скрывая свой интерес к этим ответам, Робин спросила:

— Что заставило его присоединиться в 95-м, вы знаете?

— Тот парень, который все это затеял, Уэйс, выступил с докладом в Сассекском университете, где работал мой отец. Он пошел туда якобы из научного интереса, — Руфус усмехнулся, — и попался на удочку. Он ушел со своего поста и решил, что посвятит себя духовной жизни.

— Вот так взял и сорвался?

— Что вы имеете в виду под «сорвался»?

— Я хочу сказать, это было неожиданно?

— Ну, — Руфус слегка нахмурился, — на этот вопрос трудно ответить. Мои родители находились в бракоразводном процессе. Наверное, можно сказать, что у моего отца был так называемый кризис среднего возраста. На работе его не продвигали по службе, и он чувствовал себя недооцененным. Вообще-то он очень сложный человек. Он никогда не ладил с коллегами, где бы ни работал. Склочный. Зациклен на чинах и званиях. Он довольно жалок.

— Вот как, — сказала Робин. — Ваша мать подала на него в суд, чтобы заставить его уйти?

— Не для того, чтобы заставить его уйти, — сказал Руфус. — Он увез меня и Рози на ферму.

— Сколько вам было лет? — спросила Робин, ее пульс участился.

— Пятнадцать. Мы близнецы. Это были школьные летние каникулы. Отец нам соврал, сказал, что это будут недельные каникулы в деревне. Мы не хотели его обижать и согласились поехать.

— В конце той недели он прислал моей матери письмо, полное церковного жаргона, в котором говорилось, что мы втроем вступили в ВГЦ и больше не вернемся. Моя мать получила срочное судебное постановление и пригрозила ему полицией. В итоге мы ушли посреди ночи, потому что отец заключил с Уэйсом какое-то нелепое соглашение и боялся сказать ему, что все отменяется.

— Какого рода соглашение?

— Он хотел продать семейный дом и отдать все деньги церкви.

— Понятно, — сказала Робин, которая почти не ела свой бутерброд, так много она делала заметок. — Полагаю, вы и ваша сестра были рады уехать?

— Я был рад, но моя сестра была в ярости.

— Правда?

— Да, — Руфус опять усмехнулся, — потому что она была влюблена в Джонатана Уэйса. Предполагалось, что на следующий день он заберет ее в филиал ВГЦ в Бирмингеме.

— Ее хотели перевести? — спросила Робин. — Всего через неделю?

— Нет-нет, — произнес нетерпеливо Руфус, будто Робин была особенно медленно соображающим учеником. — Это был лишь предлог. Увезти ее одну. Она была довольно симпатичной и хорошо развитой для пятнадцати лет. Правда, немного пухленькой, — добавил он, выпрямляясь, чтобы продемонстрировать пресс. — Большинство девушек там охотились за Уэйсом. Одна девчонка вцепилась когтями в лицо Рози — но это замяли, потому что Уэйсу нравилось думать, что все живут в гармонии. У Рози до сих пор шрам под левым глазом.

Руфус, похоже, отнюдь не чувствовал сожаления по этому поводу, а был весьма доволен.

— Вы случайно не помните дату, когда вы покинули ферму? — спросила Робин.

— Двадцать восьмое июля.

— Почему вы так уверены? — спросила Робин.

Как она и ожидала, Руфус не обиделся, а только обрадовался возможности проявить свои дедуктивные способности.

— Это было накануне той ночи, когда на ферме утонул ребенок. Мы читали об этом в газетах.

— Как именно вы покинули ферму? — спросила Робин.

— На машине отца. Он успел забрать ключи, притворившись, что хочет проверить, не разрядился ли аккумулятор.

— Вы видели что-нибудь необычное, когда уезжали с фермы?

— Например?

— Может, кто-нибудь не спал, хотя должен? Или, — Робин подумала о Джордане Рини, — спал более крепко, чем следовало бы?

— Не понимаю, как я должен был бы понять это, — ответил Руфус. — Нет, мы не заметили ничего необычного.

— Вы или ваша сестра когда-нибудь возвращались на ферму Чапмена?

— Я точно нет. Насколько я знаю, Рози тоже не возвращалась.

— Вы сказали, что ваш отец вернулся на ферму Чапмена в 2007 году?

— Верно, — обрадовался Руфус теперь уже так, будто Робин наконец-то проявила подобие интеллектуальных способностей, вспомнив факт, сообщенный ей пару минут назад. — Он устроился в другой университет, но снова стал ссориться с коллегами и чувствовал себя не в своей тарелке, поэтому он опять подал в отставку и вернулся в ВГЦ.

Робин, производившая быстрые мысленные расчеты, пришла к выводу, что на момент второго появления Уолтера на ферме Чапмена Цзяну было около десяти лет и, следовательно, он был достаточно взрослым, чтобы помнить его.

— Почему он так быстро уехал в тот раз?

— Рози заболела менингитом.

— О, мне так жаль, — сказала Робин.

— Она выжила, — сказал Руфус, — но моей матери снова пришлось разыскивать его, чтобы дать ему знать.

— Это очень полезная информация, — отметила Робин.

— Не понимаю, почему, — ответил Руфус. — Наверняка уже много людей присоединилось к церкви и покинуло ее. Смею предположить, что наша история довольно распространена.

Решив не спорить, Робин сказала:

— А вы не знаете, где сейчас находится Рози? Хотя бы город? Она взяла фамилию мужа?

— Она никогда не была замужем, — сказал Руфус, — но сейчас она Бхакта Даса.

— Она — что, простите?

— Обратилась в индуизм. Может, она в Индии, — Руфус снова усмехнулся. — Она похожа на моего отца: глупые увлечения. Бикрам-йога. Благовония.

— А ваша мать знает, где она? — спросила Робин.

— Возможно, — ответил Руфус, — но сейчас она в Канаде, навещает свою сестру.

— А, — произнесла Робин. — Это объясняет, почему миссис Фёрнсби так и не ответила на наши звонки.

— Ну что ж, — Руфус посмотрел на часы, — это действительно все, что я могу вам сообщить, и поскольку у меня много работы...

— Последний вопрос, если вы не возражаете, — сказала Робин, и ее сердце снова забилось, когда она достала из сумки свой мобильный. — Вы не помните, чтобы у кого-нибудь на ферме был фотоаппарат «Полароид»?

— Нет. Туда нельзя было брать ничего подобного. К счастью, я оставил свою «Нинтендо» в машине отца, — сказал Руфус с довольной ухмылкой. — Рози пыталась взять свою с собой, но ее конфисковали. Наверное, она до сих пор там.

— Это может показаться странным вопросом, — сказала Робин,  — но Рози когда-нибудь наказывали на ферме?

— Наказывали? Насколько я знаю, нет, — ответил Руфус.

— И она точно не хотела покидать ферму? Не была рада уехать?

— Точно, я же уже сказал.

— И — это еще более странный вопрос, я знаю — она когда-нибудь упоминала, что носила маску свиньи?

— Маску свиньи? — повторил Руфус Фёрнсби, теперь хмурясь. — Нет.

— Я хочу показать вам фотографию, — Робин размышляла, даже произнося это, насколько неправдивыми будут ее слова. — Это очень неприятно, особенно для родственника, но я подумала, не могли бы вы сказать мне, является ли смуглая девушка на этой фотографии Рози.

Она открыла одну из фотографий людей в масках свиней, на которой темноволосая девушка сидела одна, обнаженная, с широко расставленными ногами, и передала телефон через стол.

Реакция Фёрнсби была мгновенной.

— Как...? Вы — это отвратительно! — закричал он так громко, что головы в переполненном кафе повернулись. — Это точно не моя сестра!

— Мистер Фёрнсби, я...

— Я обращусь к адвокатам по поводу вас! — прогремел он, вскакивая на ноги. — К адвокатам!

109

Наступает тот внутренний разлад, который, например, в семье выражается разладом между мужем и женой.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

— А потом он выбежал вон, — заключила Робин сорок минут спустя. Сейчас она сидела рядом со Страйком в его припаркованном «БМВ», из которого он наблюдал за офисом человека, которого они прозвали Хэмпстедом.

— Хм, — произнес Страйк, держа в руках один из купленных Робин по дороге стаканчиков с кофе. — Так он обезумел, потому что это его сестра, или боялся, что мы будем так утверждать?

— Судя по его реакции, это могло быть и то, и другое, но если это была не Рози...

— Почему кто-то, выдававший себя за женщину-полицейского, пытался предостеречь его от разговора с нами?

— Вот именно, — сказала Робин.

Она позвонила Страйку сразу после того, как вышла из Института гражданского строительства, и он попросил ее встретиться с ним на Дорсет-стрит, в нескольких минутах езды на метро. Страйк все утро сидел в своей припаркованной машине, наблюдая за входом в офис Хэмпстеда: занятие, которое, как он предполагал, окажется безрезультатным, поскольку если Хэмпстед до сих пор и делал что-то подозрительное, то лишь ночью.

Страйк отхлебнул кофе, затем сказал:

— Мне это не нравится.

— Извини, я не...

— Я не про кофе. Я имею в виду эти таинственные телефонные звонки всем, кого мы опрашиваем. Мне не нравится, что «корса» следит за нами, а некий парень наблюдал за офисом прошлой ночью, а еще есть тот, что преследовал тебя в метро.

— Я же сказала тебе, он не преследовал меня. Я просто на нервах.

— Да, но я вот не был на нервах, когда вооруженный взломщик попытался вскрыть дверь нашего офиса с помощью пистолета, хотя Кевин Пёрбрайт вполне мог испугаться, когда понял, что ему вот-вот прострелят голову.

Страйк вытащил из кармана свой мобильный и протянул его Робин. Посмотрев вниз, она увидела ту же самую фотографию прекрасного Джонатана Уэйса, которая был размещена на огромном плакате на стене здания рядом с ее квартирой. Внизу была подпись:

Интересуетесь Всемирной гуманитарной церковью?

Приходите к нам

19:00, пятница, 12 августа

СУПЕРСЛУЖБА 2016

ПАПА ДЖЕЙ В «ОЛИМПИИ»

— Сомневаюсь, что сегодня вечером в «Олимпии» найдется кто-нибудь, кто больше меня интересуется Всемирной гуманитарной церковью, — сказал Страйк.

— Ты не можешь туда пойти!

Хотя Робин тут же устыдилась собственной паники и забеспокоилась, что Страйк посчитает ее дурой, сама мысль о том, чтобы войти в пространство, где всем заправлял папа Джей, пробудила воспоминания, которые Робин пыталась подавлять каждый день с тех пор, как покинула ферму Чапмена, но они все равно всплывали почти каждую ночь в ее снах.

Страйк понимал неадекватную реакцию Робин лучше, чем она полагала. Долгое время после того, как ему оторвало половину ноги в той взорвавшейся машине в Афганистане, определенные переживания, определенные звуки, даже определенные лица вызывали первобытную реакцию, ему потребовались годы, чтобы справиться с ней. Особый вид грубого юмора, которым он делился с людьми, которые были в теме, помогал ему пережить самые мрачные моменты, поэтому он ответил:

— Типичная материалистическая реакция. Лично я думаю, что очень быстро стану чистым духом.

— Ты не можешь, — Робин старалась, чтобы ее голос звучал разумно, а не так, как будто она пыталась развеять яркое воспоминание о том, как Джонатан Уэйс приставал к ней в той комнате с отделкой цвета морской волны, называя ее Артемидой. — Тебя узнают!

— До ужаса на это надеюсь. В этом-то все и дело.

— Что?

— Они знают, что мы ведем расследование в отношении церкви, мы знаем, что они знают, они знают, что мы знаем, что они знают. Пришло время прекратить играть в эту глупую игру и по-настоящему посмотреть Уэйсу в глаза.

— Страйк, если ты расскажешь ему хоть что-нибудь из того, что люди рассказали мне на ферме Чапмена, у этих людей будут большие, очень большие неприятности!

— Ты имеешь в виду Эмили?

— И Линь, которая все еще у них, на самом деле, и Шону, и даже Цзяна, не то чтобы он мне сильно нравился. Ты связываешься…

— С силами, которых я не понимаю?

— Это не смешно!

— По-моему, в этом нет ничего смешного, — без улыбки произнес Страйк. — Как я только что сказал, мне не нравится, как все складывается, и я не забыл, что по текущим подсчетам у нас есть одно явное убийство, одно предполагаемое убийство, два доведения до самоубийства и двое пропавших детей — но кем бы ни был Уэйс, он не дурак. Он может сколько угодно возиться со страницами Википедии, но было бы огромной стратегической ошибкой прострелить мне голову в «Олимпии». Если они поймут, что я там, держу пари, Уэйс захочет поговорить со мной. Он захочет узнать, что нам известно.

— Ты ничего не добьешься от разговора с ним! Он просто соврет и...

— Ты думаешь, что мне нужна информация?

— Какой смысл говорить с ним, если тебе не нужна информация?

— Тебе не приходило в голову, — сказал Страйк, — что я сомневался, отпускать ли тебя сегодня к Руфусу Фёрнсби одну, на случай, если с тобой что-нибудь случится? Ты понимаешь, как легко было бы обставить твое убийство как самоубийство? «Она кинулась с моста — или бросилась под машину, или повесилась, или перерезала себе вены, — потому что не могла предстать перед судом по обвинению в жестоком обращении с детьми». Ты бы вряд ли смогла дать отпор тому парню, который наблюдал за нашим офисом прошлой ночью, если бы он решил затащить тебя в машину. Я позволил тебе побеседовать с Фёрнсби, потому что его офис находится в центре Лондона, и было бы чистым безумием устраивать похищение там, но это не значит, что я не думаю, что риска нет. Поэтому на будущее: я хочу, чтобы ты пользовалась такси, никакого общественного транспорта, а вообще я бы предпочел, чтобы ты не ездила на работу в одиночку.

— Страйк…

— Ты не можешь сама себе противоречить, черт побери! Ты не можешь говорить мне, что они жестокие и опасные, а потом скакать по Лондону...

— Знаешь что, — яростно произнесла Робин, — я была бы очень признательна, если бы каждый раз, когда мы ведем подобную дискуссию, ты не использовал такие слова, как «скачешь», описывая мои передвижения.

— Ладно, не скачешь, — сказал раздраженный Страйк. — Черт возьми, это так сложно? Мы имеем дело с группой людей, которые, по нашему мнению, способны на убийство, и два человека, которые сейчас наиболее опасны для них, — это ты и Рози Фёрнсби, и если что-нибудь случится с кем-либо из вас, это будет на моей совести.

— О чем ты говоришь? Почему это на твоей совести?

— Это я отправил тебя на ферму Чапмена.

— Еще раз повторяю, — взбешенно проговорила Робин, — ты никуда меня не отправлял. Я, черт возьми, не комнатное растение, я хотела взяться за эту работу, я подписалась на нее добровольно, и, кажется, я помню, как ехала туда на микроавтобусе, а не ты меня туда отвозил.

— Ладно, отлично: если ты окажешься мертвой в канаве, это будет не моя вина. Ура. К сожалению, то же самое нельзя сказать о Рози, или Бхакте, или кем бы она, мать ее, ни была сейчас.

— Как, черт возьми, это может быть твоей виной?

— Потому что я облажался, не так ли? Подумай! Почему церковь так интересуется местонахождением девушки, которая пробыла на ферме Чапмена всего десять дней двадцать один год назад?

— Из-за «полароидных снимков».

— Да, но откуда церковь знает, что у нас есть эти снимки? Потому что, — Страйк начал отвечать на свой собственный вопрос, — я показал их не тому гребаному человеку, который им доложил об этом. У меня сильные подозрения, что этот человек — Джордан Рини. Он рассказал об этом тому, кто позвонил ему после нашей беседы и представился его женой. Судя по реакции Рини, он точно знал, кто скрывается за этими свиными масками. Сейчас меня не интересует, присутствовал ли он на этой съемке. Дело в том, что человек на другом конце провода узнал, что у меня есть доказательства, позволяющие увидеть церковь погребенной под цунами грязи. Маски свиней, подростки, насилующие друг друга? Это гарантированно будет на первой полосе каждого таблоида, и все старые материалы о Коммуне Эйлмертон снова всплывут на поверхность. Они захотят заткнуть рты всем, кто был на этих фотографиях, потому что, если кто-то из свидетелей даст показания, церковь будет по-настоящему уничтожена. Я подвергаю Рози Фёрнсби опасности, и именно поэтому я хочу встретиться с Джонатаном Уэйсом.

110

Сильная черта на пятом месте. Летящий дракон находится в небе. Благоприятна встреча с великим человеком.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Еще до прибытия в «Олимпию» в пятницу поздно вечером Страйк знал, что Всемирная гуманитарная церковь распространена по всему миру, а ее членами являются десятки тысяч человек. Кроме того, посмотрев несколько видеороликов с проповедями Джонатана Уэйса на Ютубе, он знал, что этот человек несомненно обладает харизмой. Тем не менее, он был поражен огромным количеством людей, направлявшихся к викторианскому фасаду огромного конференц-центра. В толпе были люди всех возрастов, включая семьи с детьми.

Примерно пятая часть собравшихся была одета в спортивные костюмы ВГЦ темно-синего цвета. В основном это были симпатичные люди, хотя и заметно худее тех, кто носил обычную одежду. Их волосы не были окрашены, на них не было украшений или видимых татуировок, как и не было среди тех, кто носил спортивные костюмы ВГЦ, семей. Если они и были каким-то образом сгруппированы, то только по возрасту, и, приблизившись ко входу, он обнаружил, что следует за компанией двадцатилетних молодых людей, возбужденно переговаривающихся на немецком языке, который Страйк знал достаточно хорошо (со времен службы в Германии), чтобы понять, что один из них еще никогда лично не бывал на выступлениях Папы Джея.

Около двадцати молодых людей в спортивных костюмах ВГЦ, которые, судя по всему, были отобраны по их крепкому телосложению, силе или и тому, и другому, стояли неподалеку от дверей, а их взгляды постоянно перемещались, сканируя толпу. Вспомнив, что сотрудника Паттерсона без промедления выдворили из храма на Руперт-корт, Страйк предположил, что они высматривают известных им нарушителей порядка. Поэтому он постарался встать чуть прямее, максимально отделившись от группы немцев, и намеренно поймал взгляд чуть криво посаженных глаз невысокого плотного парня со слегка волнистыми волосами, который подходил под данное Робин описание Цзяна Уэйса. Увлеченный далее толпой, Страйк не успел заметить никакой реакции на свое появление.

За входными дверями охранники обыскивали сумки. Страйка направили к очереди для заранее купивших билеты, а не к ряду симпатичных молодых девушек из ВГЦ, продающих билеты менее организованным людям. Он не преминул широко улыбнуться девушке, проверявшей его билет. У нее были коротко подстриженные торчащие в разные стороны черные волосы, и кажется, ему не показалось, что внезапно ее глаза округлились от удивления.

Пройдя дальше, Страйк услышал звуки незнакомой ему рок-песни, которые становились все громче по мере приближения к Большому залу.

…еще один диссидент,

Забери свои доказательства…94

Поскольку ему нужно было только одно место, Страйку удалось купить билет во второй ряд быстро заполняющегося зала. Протиснувшись с извинениями мимо вереницы молодых людей в спортивных костюмах, он наконец добрался до своего места и сел между молодой блондинкой в синем спортивном костюме и пожилой женщиной, стоически жующей ириску.

Через несколько секунд после того, как он сел, девушка справа от него, которой, по его предположению, было не больше двадцати, обратилась к нему с акцентом, выдававшим в ней американку:

— Привет, я Санчия.

— Корморан Страйк.

— Первый раз на службе?

— Да, все так.

— Ого. Ты выбрал очень удачный день. Вот увидишь.

— Звучит многообещающе, — сказал Страйк.

— Почему ты заинтересовался ВГЦ, Корморан?

— Я частный детектив, — ответил Страйк. — Меня наняли для расследования деятельности церкви, особенно в связи с сексуальным насилием и подозрительными смертями.

Он как будто плюнул ей в лицо. Открыв рот, она несколько секунд смотрела на него не моргая, а затем быстро отвела взгляд.

Из колонок по-прежнему громко звучала рок-песня:

…иногда тяжело дышать, О боже.

На дне моря, да, да…

В центре зала, под высоким изогнутым белым потолком из железа и стекла, находилась блестящая черная пятиугольная сцена. Над ней располагались пять огромных экранов, которые, несомненно, позволят даже с самых дальних кресел увидеть Джонатана Уэйса крупным планом. Еще выше располагались пять ярко-синих баннеров с логотипом ВГЦ в форме сердца.

Немного пошептавшись со своими спутниками, Санчия встала со своего места.

Волнение в зале нарастало по мере его заполнения. По оценкам Страйка, здесь собралось не менее пяти тысяч человек. Зазвучала другая песня — «It’s The End of the World as We Know It» группы «R.E.M.». Когда до официального начала службы оставалось пять минут, и почти все места были заняты, свет начали постепенно приглушать, раздались преждевременные аплодисменты и несколько восторженных криков. Они возобновились, когда ожили экраны над пятиугольной сценой, и все присутствующие в зале смогли увидеть короткую процессию людей в накидках, идущих в свете прожекторов по проходу к передним креслам на противоположной стороне зала. Страйк узнал Джайлза Хармона, который вел себя с достоинством и серьезностью, подобающими человеку, собирающемуся получить почетную степень; Ноли Сеймур, чья накидка слегка поблескивала от умеренного количества блесток и выглядела так, словно была сшита на заказ специально для нее; высокого и красивого доктора Энди Чжоу со шрамом; девушку с блестящими волосами и идеальными зубами, которую Страйк узнал по фотографии на сайте церкви как Бекку Пёрбрайт, и еще несколько человек, среди которых были пучеглазый член парламента, чье имя Страйк и не знал бы, если бы Робин не сообщила его в письме с фермы Чапмена, и мультимиллионер-упаковщик, который махал рукой ликующей толпе в манере, которую Страйк отнес бы к разряду нелепых. Это, как он знал, были Главы церкви, и он сфотографировал их на телефон, отметив отсутствие Мазу Уэйс, а также тучного Тайо с крысиным лицом, которому он разбил голову кусачками у забора на ферме Чапмена.

Сразу за доктором Чжоу, попав в свет прожектора, когда доктор Чжоу занимал свое место, на экране показалась блондинка средних лет, волосы которой были завязаны сзади бархатным бантом. В то же мгновение, когда Страйк попытался получше разглядеть эту женщину, на экране появилась черная заставка с просьбой отключить все мобильные устройства. Пока Страйк выполнял эту просьбу, его соседка-американка вернулась обратно, заняла свое место и наклонилась в другую сторону от него, чтобы прошептать что-то одному из своих спутников.

Свет еще больше приглушили, усиливая нетерпение публики. Теперь все начали ритмично хлопать. В зале скандировали «Папа Джей!», и наконец, когда зазвучали первые такты песни «Heroes», в зале стало темно, и с криками, отражающимися от высокого металлического потолка, пять тысяч человек (за исключением Корморана Страйка) вскочили на ноги, свистя и аплодируя.

Джонатан Уэйс, уже стоящий на сцене, появился в свете прожектора. Уэйс, чье лицо теперь показывали на всех экранах, махал рукой, поворачиваясь к каждому уголку огромного зала, время от времени останавливаясь, чтобы вытереть глаза; он качал головой, прижимая руку к сердцу; кланялся снова и снова, сжимая руки в стиле «намасте». Ничего показного: смирение и самоуничижение выглядели совершенно искренне, и Страйк, единственный, насколько он мог судить, не аплодирующий человек в зале, был поражен актерскими способностями этого человека. Красивый и подтянутый, с густыми темными, слегка поседевшими волосами и крепкой челюстью, и если бы на нем был смокинг, а не длинная накидка темно-синего цвета, он бы вполне естественно выглядел на любой красной дорожке мира.

Аплодисменты продолжались пять минут и стихли только после того, как Уэйс сделал успокаивающий, призывающий к тишине жест руками. Но даже после того, как наступила практически полная тишина, раздался женский возглас:

«Я люблю тебя, Папа Джей!»

— И я люблю тебя! — сказал улыбающийся Уэйс, и в этот момент раздался новый взрыв криков и аплодисментов.

Наконец, зрители заняли свои места, и Уэйс, надев микрофонную гарнитуру, начал медленно обходить пятиугольную сцену по часовой стрелке, вглядываясь в толпу.

— Спасибо... спасибо за такой теплый прием, — начал он. — Знаете... перед каждой суперслужбой я спрашиваю себя... достойный ли я проводник? Нет! — сказал он серьезно, потому что раздались новые возгласы обожания. — Я спрашиваю, потому что это нелегкое дело — выступать в качестве орудия Благословенного божества! Многие люди до меня провозглашали миру, что они проводники света и любви, возможно, даже верили в это, но ошибались... Как самонадеянно со стороны человека называть себя святым! Разве вы так не думаете? — Он огляделся вокруг, улыбаясь, когда на него посыпался град выкриков «нет».

«Ты святой!» — крикнул кто-то с верхних мест, и толпа засмеялась, как и Уэйс.

— Спасибо, друг мой! — поблагодарил он. — Но это вопрос, который встает перед каждым честным человеком, когда он поднимается на подобную сцену. Этот вопрос мне часто задают некоторые представители прессы, — раздались бурные возгласы неодобрения. — Нет! — сказал он, улыбаясь и качая головой, — не надо их освистывать! Они правы, что задают этот вопрос! Мир полон шарлатанов и мошенников — хотя некоторым из нас хотелось бы, чтобы пресса уделяла больше внимания нашим политикам и акулам капитализма, — раздались оглушительные аплодисменты, — совершенно справедливо спросить, по какому праву я стою перед вами, говоря, что я видел Божественную истину и что я не ищу ничего, кроме способа поделиться ею со всеми, кто восприимчив. Поэтому все, о чем я прошу вас сегодня вечером — тех, кто уже присоединился к Всемирной гуманитарной церкви, и тех, кто еще не присоединился, скептиков и атеистов — да, пожалуй, особенно их, — произнес он с легким смешком, которому услужливо вторила толпа, — это принять одно простое утверждение, если вы считаете себя в силах. Оно ни к чему вас не обязывает. Оно не требует ничего, кроме открытого разума. Как вы думаете, возможно ли, что я видел Бога, что я знаю Бога так же хорошо, как и своих ближайших друзей, и что у меня есть доказательство вечной жизни? Возможно ли это? Я прошу только одного — не верить, не принимать слепо на веру. Если вы считаете, что можете это произнести, то я прошу вас сказать мне сейчас следующее...

Экраны вновь окрасились в черный цвет, и на них белыми буквами были написаны три слова.

— Вместе! — сказал Джонатан Уэйс, и толпа проревела ему в ответ эти три слова:

«Я допускаю возможность!»

Корморан Страйк, сидевший со сложенными руками и выражением глубокой скуки на лице, не допустил никакой возможности.

111

Деятельность женщины, жены и хозяйки, замкнута интересами семьи, муж заинтересован в общественной жизни за пределами его дома.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Робин находилась в офисе на Денмарк-стрит. Пат уже ушла, и Робин подумывала дождаться возвращения Страйка со встречи с Уэйсом, потому что Мёрфи сегодня был на ночном дежурстве.

Из-за беспокойства ей было трудно сосредоточиться. Встреча с Уэйсом, должно быть, уже шла полным ходом. Робин волновалась о Страйке, прокручивая в своем воображении варианты, которые, как она осознавала, были маловероятными, если не сказать иррациональными. Например, что Страйк сталкивается с полицией, которой сообщили о состряпанном церковью ложном обвинении против него. Или Страйка затаскивают в микроавтобус ВГЦ — этот способ похищения с улицы Робин он сам озвучил несколько дней назад.

— Ты ведешь себя совершенно нелепо, — сказала она себе, но это ее не успокоило.

Несмотря на то, что между ней и внешним миром было два первоклассных антивандальных замка, она чувствовала себя более напуганной, чем за все время с тех пор, как покинула ферму Чапмена. Сейчас она понимала, почему те, кому по-настоящему промыли мозги, продолжали бояться Утонувшего пророка даже после того, как признали, что верование церкви было ошибочным. Ей пришла в голову абсурдная мысль о том, что за смелое вторжение в то место, где находится Джонатан Уэйс, Страйк получит какое-то сверхъестественное наказание. Умом она понимала, что Уэйс мошенник, но ее страх перед ним нельзя было победить с помощью одного только разума.

К тому же, оставаясь одной, было невозможно не вспоминать то, что она не пускала в свои мысли и пыталась подавить. Ей показалось, что она снова почувствовала руку Джонатана Уэйса у себя между ног. Она увидела, как Уилл Эденсор, держась за пенис, надвигается на нее, и почувствовала его удар. Она вспомнила — и это было почти такое же постыдное воспоминание, как и остальные, — как она встала на колени, чтобы поцеловать ноги Мазу. Затем она вспомнила Джейкоба, умирающего без должного лечения в той грязной комнате на чердаке, и о том, что до сих пор неизвестно, предъявит ли полиция ей обвинение в сексуальном насилии над детьми.

— Перестань думать обо всем этом, — твердо приказала она себе, направляясь к чайнику.

Заварив себе, вероятно, восьмую или девятую порцию кофе за день, Робин отнесла чашку в кабинет и встала перед доской на стене. Решив заняться чем-нибудь полезным, а не предаваться унынию, она более внимательно, чем ранее, изучила шесть полароидных снимков обнаженных подростков, которые нашла в коробке из-под печенья на ферме Чапмена. Это было гораздо легче сделать, когда Страйка не было рядом.

Смуглая, обнаженная, пухленькая девушка — если они не ошиблись, Розалинда Фёрнсби — была единственной, кого снимали не в компании других людей. Если бы у них была только эта фотография, Робин, возможно, могла решить, что Рози позировала добровольно, если бы впечатление не портила маска свиньи. Робин, конечно, питала особое отвращение к маскам животных. Изнасиловавший ее человек надевал латексную маску гориллы во время своих преступлений.

На следующем фото было видно, как узнаваемый по своим тонким волосам Пол Дрейпер овладевает Кэрри сзади.

На третьем снимке Дрейпера насиловал Джо Джексон, если опять-таки они не ошиблись в его опознании. Джексон за волосы оттягивал голову Дрейпера назад, сухожилия на шее Дрейпера напряглись, и Робин, казалось, видела гримасу боли на круглом лице подростка, который на фото из старой газетной вырезки, размещенной в правом верхнем углу доски, казался робким и забитым. Вспышка фотоаппарата высветила край чего-то, что на этом снимке напоминало какую-то машину. Юристы ВГЦ, конечно, могли возразить, что во многих сараях по всей стране хранилось много машин.

На четвертом полароидном снимке темноволосой девушкой спереди овладел мужчина с татуировкой в виде черепа, ее ноги были разведены в стороны, и теперь Робин заметила глубокую ссадину на ее левом колене, которой не было на первом снимке. Либо эти полароидные снимки были сделаны в разное время, либо она получила травму во время съемок.

На пятом снимке блондинка Кэрри приподняла маску достаточно высоко, чтобы заняться с Дрейпером оральным сексом, в то время как мужчина с тату в виде черепа овладел ею сзади. Вспышка осветила край чего-то, похожего на винную бутылку. Прочитав записи Страйка о его разговоре с Генри Уортингтон-Филдсом, Робин помнила, что позже Джо Джексон завербовал Генри в баре, несмотря на церковный запрет на алкоголь.

На шестом и последнем снимке смуглая девушка занималась оральным сексом с мужчиной с татуировкой в виде черепа, а Дрейпер проникал в нее вагинально. Теперь Робин заметила то, чего не видела раньше. То, что она приняла за тень, оказалось не тенью: на члене мужчины с татуировкой в виде черепа, похоже, был черный презерватив.

Робин охватило отвращение к себе, и она отвернулась от фотографий. В конце концов, это были не просто кусочки головоломки. Джо Джексон, к которому она не испытывала жалости, возможно, сейчас благополучно делает карьеру в церкви, но Кэрри и Пол оба погибли при ужасных обстоятельствах, а на Рози, хотя она еще не знала об этом наверняка, охотились, и все потому, что когда-то она была достаточно наивна, чтобы доверять тому, кто заманил ее в сарай.

Робин снова села в кресло Страйка, представив, как юная Рози украдкой убегает вместе со своими отцом и братом всего за несколько часов до того, как грузовик с овощами покинул ферму Чапмена с Дайю на борту…

Тут Робин осенила идея так внезапно, что она выпрямилась на стуле, словно ей кто-то приказал сосредоточиться. В детском общежитии в ту ночь должен был находиться еще один человек… могла ли это быть Рози? Неужели эта девушка использовала старый трюк, спрятав подушки под одеялами вместо себя, чтобы ввести в заблуждение Кэрри, прежде чем улизнуть с фермы навсегда? Это объяснило бы, почему Эмили не видела второго воспитателя. И это также могло бы объяснить странное нежелание Кэрри (до того, как она увидела полароидные снимки и поняла, что невозможно скрыть происходившее в сарае), раскрыть личность того второго человека, который должен был дежурить. Потому что, если его найдут, он мог бы рассказать не только о безответственном обращении с детьми, но и о свиных масках и содомии.

Робин вернулась в приемную, открыла картотечный шкаф и достала папку с делом ВГЦ. Вернувшись к столу партнеров, она еще раз пробежалась глазами по заметкам, которые сделала во время интервью с Руфусом, затем снова просмотрела распечатки записей о том, где жила семья Фёрнсби. Уолтер больше не владел никакой недвижимостью. Мать Рози жила в Ричмонде, в то время как Руфус и его жена жили в Энфилде.

Несмотря на тщательный поиск во всех доступных базах данных, Робин не нашла никаких свидетельств того, что Рози когда-либо владела недвижимостью в Великобритании ни под одним из известных ей имен. Она никогда не была замужем и не имела детей. Сейчас ей было около сорока. Приняла индуизм. Возможно, в Индии. Глупые увлечения. Бикрам-йога. Благовония.

Перед Робин постепенно складывался образ женщины, которая считает себя вольной пташкой, но которая, возможно, страдает от эмоциональных потрясений или финансовых сложностей (много ли финансово независимых тридцатилетних людей переезжает по собственной воле обратно к родителям, как это сделала Рози до смены имени, будь у них другой выбор?). Возможно, Рози находилась сейчас в Индии, как предположил ее брат? Или Рози была одной из тех беспорядочно живущих личностей, которые почти не оставляли о себе следа в официальных записях, порхая между арендованным жильем и сквотами, как это делала Леда Страйк?

Звонок мобильного заставил Робин подпрыгнуть.

— Алло?

— Привет, — послышался голос Пруденс. — Как дела?

— Все хорошо, — ответила Робин. — А у тебя?

— Неплохо... Короче… У меня сегодня днем был сеанс с Флорой.

— О, — Робин приготовилась услышать худшее.

— Я рассказала ей… мне пришлось… кто был тот человек, который связывался с ней по поводу ее рисунков в Пинтересте. Я извинилась, я сказала, что это моя вина, что Корм догадался — кто она, хотя я и не называла ее имени.

— Ясно, — произнесла Робин.

— В любом случае… мы поговорили о вашем расследовании, и я сказала ей, что еще одному человеку удалось сбежать с фермы Чапмена, и что вы помогли ему это сделать, и... короче говоря... она хотела бы встретиться с этим человеком.

— Правда? — Робин поняла, что слушала Пруденс не дыша.

— На данный момент она не планирует делать ничего большего. Только встреча, хорошо? Но если вы с Кормораном не против, она говорит, что готова встретиться с вашим бывшим членом ВГЦ в моем присутствии — и чтобы у другого человека тоже был кто-то для поддержки.

— Это невероятно, — сказала Робин. — Это замечательно, Пруденс, спасибо. Мы поговорим с сыном нашего клиента и узнаем, хотел бы он встретиться с Флорой. Я уверена, что ему это принесет пользу.

Пруденс завершила разговор, Робин проверила расписание, затем отправила сообщение Пат.

Извини, что беспокою тебя в нерабочее время, Пат, но не могли бы мы со Страйком прийти к тебе домой завтра в 10 утра, чтобы поговорить с Уиллом?

Пат, не изменяя своим привычкам, перезвонила Робин через пять минут, вместо того, чтобы отправить смс.

— Ты хочешь приехать и повидаться с ним? — спросила она своим обычным баритоном. — Да, приезжайте.

— Как он?

— Все еще что-то бормочет. Я говорю ему: «Перестань это делать и помоги мне вымыть посуду», и он помогает. Я купила ему одежду. Он, кажется, был счастлив, сняв этот спортивный костюм. Сейчас он играет в шахматы с Деннисом. Я только что уложила Цинь спать. Она такая болтушка. Я прочитала ей «Очень голодную гусеницу»95. Она просила прочитать ей эту книгу пять раз подряд.

— Пат, мы правда не знаем, как тебя за это отблагодарить.

— Никаких проблем. Сразу видно, что он хорошо воспитан. Он будет довольно милым мальчиком, как только выбросит из головы весь их мусор.

— Он вообще упоминал Утонувшего пророка? — спросила Робин.

— Да, прошлой ночью, — бесстрастно ответила Пат. — Деннис сказал ему: «Ты же не веришь в привидения, такой умный парень, как ты?», Уилл сказал, что Деннис тоже поверил бы в них, если бы увидел то же, что и Уилл на ферме. Сказал, что видел, как люди летают. Деннис спросил: «И высоко они поднимались?» «На несколько сантиметров», ответил Уилл. И Деннис показал ему, как они это делают. Глупый дурачок чуть не свалился в наш газовый камин.

— Откуда Деннис знает, как имитировать полет над землей? — удивилась Робин.

— Его приятель в молодости проделывал подобные штуки, чтобы произвести впечатление на девушек, — лаконично ответила Пат. — Некоторые девушки чертовски глупы, давай признаемся. Когда кому-нибудь понадобится человек, способный подняться на шесть сантиметров в воздух?

Робин рассмеялась, еще раз поблагодарила Пат и пожелала ей хорошего вечера. Повесив трубку, она обнаружила, что настроение у нее значительно улучшилось. Теперь у нее была и новая теория, и потенциально важная встреча, о которой нужно рассказать Страйку, когда он вернется. Она посмотрела на часы. Страйк уже час как был на службе Уэйса, но Робин знала Папу Джея: сейчас он, вероятно, только разогрелся для выступления. Возможно, она закажет доставку еды в офис, пока просматривает дело ВГЦ.

Она поднялась на ноги с мобильником в руке и подошла к окну, размышляя, какую пиццу ей хотелось бы заказать. Солнце садилось, и Денмарк-стрит теперь была покрыта тенью. Магазины уже не работали, и большинство окон были закрыты металлическими жалюзи.

Робин как раз решила, что ей хочется чего-нибудь с каперсами, когда заметила идущего по улице высокого, грузного человека, одетого во все черное. Было непривычно видеть в теплый августовский вечер человека, укрывшего голову капюшоном. Робин подняла свой телефон и, включив камеру, сняла, как он спускается по ступенькам, расположенным перед музыкальным магазином напротив, и исчезает в подвальном помещении здания.

Возможно, он знал владельца магазина? Может быть, ему было дано указание подойти к двери, ведущей в подвальное помещение?

Робин нажала паузу на камере и просмотрела отснятое короткое видео. Затем, испытывая прежнее дурное предчувствие, она вернулась к делу ВГЦ и извлекла снимки злоумышленника в маске и с пистолетом, которые Страйк распечатал с видеозаписи камеры.

Это мог быть один и тот же человек, но в равной степени это мог быть и кто-то другой. На них были похожие черные куртки, но фотографии с плохо освещенной лестничной площадки были слишком размытыми, чтобы с уверенностью идентифицировать их.

Должна ли она вызвать полицию? Но что бы она сказала? Что кто-то в черной куртке с поднятым капюшоном находится поблизости от офиса и спустился по нескольким ступенькам в подвал соседнего дома? Вряд ли это будет считаться преступлением.

Тот человек с пистолетом дождался наступления темноты и выключения всего света в здании, чтобы начать действовать, напомнила себе Робин. Теперь ее терзал вопрос, разумно ли заказывать пиццу. Ей пришлось бы открыть дверь на первом этаже, чтобы забрать заказ. А что, если преступник в черной куртке ворвется внутрь вместе с курьером, приставив пистолет к его спине? Или у нее приступ дурацкой паранойи?

«Нет, — сказал голос Страйка в ее голове. — Ты ведешь себя разумно. Будь бдительна. Не покидай офис, пока не убедишься, что на улице нет никого подозрительного».

Осознавая, что ее силуэт может быть виден даже сквозь жалюзи, Робин решила выключить свет в офисе. Затем она придвинула стул Страйка к окну, и, держа на коленях папку с делом ВГЦ, периодически поглядывала вниз, на улицу. Человека в черном не было видно.

112

Слабая черта на третьем месте.

…наступить на хвост тигра…

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Джонатан Уэйс уже объяснял, как ВГЦ нашла общность во всех религиях, объединив и сплавив их в единую, всеобъемлющую систему верований. Он цитировал Иисуса Христа, Будду, Талмуд и, главным образом, самого себя. Он вызвал Джайлза Хармона и Ноли Сеймур по отдельности на сцену, где каждый от всего сердца отдал дань вдохновляющему гению Папы Джея — Хармон с интеллектуальной серьезностью, заслужившей бурные аплодисменты, Сеймур с экспансивной девичьей непосредственностью, которую толпа оценила еще больше.

Небо, видимое сквозь стеклянные панели в сводчатом потолке, постепенно становилось темно-синим, и все полторы ноги Страйка, зажатые во втором ряду сидений, покрылись мурашками. Уэйс перешел к осуждению мировых лидеров, в то время как экраны над ним показывали изображения войн, голода и экологического опустошения. Толпа сопровождала его короткие фразы охами и одобрительными возгласами, приветствовала его ораторские изыски аплодисментами и ревом выражала одобрение каждого обвинения, которое он бросал в адрес элиты и поджигателей войны. Взглянув на часы, Страйк подумал, что они почти закончили. Но прошло еще двадцать минут, и Страйку, которому теперь нужно было отлить, стало не только скучно, но и некомфортно.

— Итак, кто из вас поможет нам? — крикнул наконец Уэйс, его голос срывался от эмоций, когда все внимание было приковано к нему, а все остальное было в тени. — Кто присоединится? Кто встанет рядом со мной, чтобы преобразить этот разрушенный мир?

Пока он говорил, пятиугольная сцена начала преображаться под новые крики и аплодисменты. Пять панелей приподнялись, как жесткие лепестки, открывая пятиугольный бассейн для крещения, их нижняя сторона была покрыта ступенями, которые обеспечивали легкий доступ к воде. Уэйс остался стоять на небольшой круглой платформе посередине. Теперь он пригласил к себе на сцену всех тех, кто чувствовал, что хотел бы присоединиться к ВГЦ и возродиться в церкви.

Зажегся свет, и некоторые зрители начали пробираться к выходу, в том числе пожилая женщина, жующая ириски слева от Страйка. Казалось, она была впечатлена харизмой Уэйса и взволнована его праведным гневом, но, явно считала, что купание в бассейне для крещения — это уже слишком. Некоторые из других уходящих зрителей несли на руках сонных детей; другие разминали затекшие конечности после долгого вынужденного сидения. Несомненно, многие еще больше обогатят ВГЦ, купив экземпляр «Ответа» или шапку, футболку или брелок для ключей перед выходом из здания.

Тем временем поток людей двигался по проходу, чтобы Папа Джей крестил их. Радостные возгласы действующих участников продолжали отражаться от металлических опор Большого зала, когда один за другим новые участники погружались в воду, затем поднимались, задыхаясь и в основном смеясь, чтобы быть завернутыми в полотенца парой симпатичных девушек на другой стороне бассейна.

Страйк наблюдал за крещением до тех пор, пока небо не почернело и его правая нога не затекла. Наконец, желающих принять крещение больше не нашлось. Джонатан Уэйс прижал руку к сердцу, поклонился, и сцена погрузилась во тьму под заключительный взрыв аплодисментов.

— Простите, — произнес мягкий голос на ухо Страйку. Он повернулся и увидел молодую рыжеволосую девушку в спортивном костюме ВГЦ. — Вы Корморан Страйк?

— Да, — подтвердил он.

Справа от него американка Санчия поспешно отвернулась.

— Папа Джей был бы очень рад, если бы вы захотели пройти за кулисы.

— А я-то как рад, — сказал Страйк.

Он осторожно заставил себя встать, разминая онемевшую культю, чтобы чувствовать ее как прежде, и последовал за девушкой сквозь массу уходящих людей. Веселые молодые люди в спортивных костюмах ВГЦ гремели ящиками для сбора пожертвований по обе стороны от выхода. Большинство проходивших мимо бросали горсти мелочи или даже бумажные банкноты, несомненно, убежденные в том, что церковь занимается замечательной благой деятельностью, возможно, даже пытаясь унять смутное чувство вины за то, что они уходили в сухой одежде, некрещеными.

Как только они вышли из главного зала, спутница Страйка повела его по коридору, в который ей был разрешен вход благодаря бейджу на шнурке у нее на шее.

— Вам понравилась служба? — весело спросила она Страйка.

— Очень интересно, — ответил Страйк. — Что будет с людьми, которые только что присоединились? Прямиком на автобус до фермы Чапмена?

— Только если они захотят, — она улыбнулась. — Мы не тираны, вы же знаете.

— Нет, — Страйк тоже улыбнулся. — Я не знаю.

Она ускорила шаг, идя немного впереди него, поэтому не увидела, как Страйк достал свой мобильный, включил запись и положил обратно в карман.

Когда они подошли к помещению, которое, по предположению Страйка, являлось комнатой отдыха, они наткнулись на двух крепких молодых людей в спортивных костюмах ВГЦ, которые ранее стояли снаружи. Высокий, поджарый мужчина с вытянутой челюстью делал им выговор:

— ...не следовало даже приближаться к папе Джею.

— Она этого не делала, мы сказали ей, что не было никакого...

— Но тот факт, что она даже дошла до этого коридо...

— Мистер Джексон! — сказал Страйк, останавливаясь. — Я думал, вы сейчас живете в Сан-Франциско?

Джо Джексон, нахмурившись, повернулся, достаточно высокий, чтобы посмотреть Страйку прямо в глаза.

— Мы знакомы?

В его голосе звучала странная смесь мидлендского акцента и американского, с западного побережья. Глаза у него были светло-серые.

— Нет, — сказал Страйк. — Я узнал вас по вашим фотографиям.

— Пожалуйста, — сказала смущенная рыжеволосая девушка, — проходите, если хотите поговорить с папой Джеем.

Рассудив, что его шансы выяснить, есть ли у Джо Джексона татуировки, в этих обстоятельствах были минимальны, Страйк пошел дальше.

Наконец они подошли к закрытой двери, из-за которой доносился гул разговоров. Девушка постучала, открыла дверь и отступила в сторону, пропуская Страйка внутрь.

Внутри было по меньшей мере двадцать человек, все они были одеты в синее. Джонатан Уэйс сидел на стуле в центре группы со стаканом прозрачной жидкости в руке и скомканным полотенцем на коленях, а вокруг него собралась группа молодых людей в спортивных костюмах. Почти все Главы Церкви, одетые в мантии, тоже были здесь.

Тишина окутала комнату, словно быстро растекающийся иней, когда те, кто был ближе всего к двери, поняли, что прибыл Страйк. Последним это дошло до Джайлза Хармона. Он разговаривал с парой молодых женщин в дальнем углу:

— ...сказал ему: «Чего ты не в состоянии оценить, так это неортодоксально...»

Очевидно, осознав, что его голос одиноко разносится по комнате, Хармон оборвал себя на полуслове.

— Добрый вечер, — поздоровался Страйк, проходя вглубь комнаты.

Если Джонатан Уэйс хотел запугать Страйка, встретив его толпой, он сильно ошибся в своем противнике. Страйка бодрила перспектива встретиться лицом к лицу с людьми, которых он больше всего презирал: фанатиками и лицемерами, как он мысленно окрестил их всех, каждый из которых, несомненно, был убежден в собственной исключительной важности для грандиозной миссии Уэйса, слеп к собственным мотивам и безразличен к порой необратимому ущербу, нанесенному человеком, которому они поклялись в верности.

Уэйс встал, бросил полотенце, лежавшее у него на коленях, на подлокотник кресла и подошел к Страйку со стаканом в руке. Его улыбка была такой же очаровательной и самоуничижительной, как и тогда, когда он впервые поднялся на пятиугольную сцену.

— Я рад, искренне рад, что ты здесь.

Он протянул руку, и Страйк пожал ее, глядя на него сверху вниз.

— Не стойте за спиной мистера Страйка, — приказал Уэйс рядовым членам церкви, которые окружили эту пару. — Это дурные манеры. Или, — он снова посмотрел на Страйка, — могу я называть тебя Корморан?

— Называй меня как хочешь, — ответил Страйк.

— Я думаю, у нас тут немного тесновато, — сказал Уэйс, и Страйку пришлось отдать ему должное: за несколько секунд он интуитивно понял, что детективу все равно, сколько народу было в комнате. — Главы, пожалуйста, останьтесь. Остальные, я знаю, вы не будете возражать против того, чтобы покинуть нас… Линдси, если Джо все еще неподалеку, скажи ему, пусть присоединится к нам.

Большинство привлекательных молодых женщин гуськом вышли из комнаты.

— Здесь туалет есть? — спросил Страйк. — Мне бы не помешало отлить.

— Конечно, конечно, — сказал Уэйс. Он указал на белую дверь. — Вон там.

Страйка слегка позабавило, когда, помыв руки, он обнаружил, что Уэйс, похоже, захватил с собой собственные туалетные принадлежности, потому что очень сомневался, что «Олимпия» регулярно поставляла мыло от Гермес или халаты от Армани. Страйк сунул руку в карманы, но они были пусты.

— Пожалуйста, присаживайся, — предложил Уэйс Страйку, когда тот появился. Кто-то придвинул стул лицом к руководителю церкви. Когда Страйк сделал, как ему было велено, Джо Джексон вошел в комнату и пересек ее, чтобы присоединиться к другим Главам, которые либо стояли, либо сидели позади руководителя церкви.

— Она ушла, — сообщил Джексон Уэйсу. — Но она хотела, чтобы ты получил записку.

— Я прочту ее позже, — беспечно произнес Уэйс. — Сейчас меня интересует Корморан. Ты не будешь возражать, — обратился Уэйс к детективу, — если моя жена послушает наш разговор? Я знаю, она была бы рада получить от тебя весточку.

— Вовсе нет, — сказал Страйк.

— Бекка, — Уэйс указывал на новомодный ноутбук, лежащий на стуле неподалеку, — не могла бы ты подключить Мазу по Фейстайму? Благослови тебя Господь. Воды? — спросил Уэйс Страйка.

— Это было бы здорово, — согласился Страйк.

Ноли Сеймур смотрела на Страйка так, словно он только что сказал ей, что его отель не забронировал ее номер. Бекка Пёрбрайт была занята ноутбуком и не смотрела на Страйка. Остальные Главы выглядели по-разному: встревоженными, презрительными, старательно незаинтересованными или, как в случае с Джо Джексоном, определенно напряженными.

— Как поживает твоя напарница? — серьезно спросил Уэйс, откидываясь на спинку стула, когда Бекка протянула Страйку бутылку холодной воды.

— Робин? Намного лучше с тех пор, как выбралась из ящика, — сообщил Страйк.

— Ящика? — переспросил Уэйс. — Какого ящика?

— Вы помните ящик, в котором заперли мою напарницу, мисс Пёрбрайт? — спросил Страйк.

Бекка не подала виду, что услышала его.

— Кстати, мисс Эллакотт — твой деловой партнер или что-то большее? — спросил Уэйс.

— Твоих сыновей здесь нет? — спросил Страйк, оглядываясь по сторонам. — Я видел снаружи того, кто похож на Пилтдаунца^96.

— Папа Джей, — тихо произнесла Бекка, — Мазу.

Она повернула ноутбук так, чтобы Мазу могла видеть мужа, и впервые за тридцать лет Страйк посмотрел в лицо женщине, которая увела его сестру с футбольного матча на ферме Форджмена и заперла ее с педофилом. Она сидела перед полками, заставленными китайскими статуэтками. Ее длинные черные волосы двумя крыльями ниспадали на лицо, подчеркивая бледный заостренный нос. Ее глаза были в тени.

— Это Корморан Страйк, любовь моя, — сказал Уэйс лицу на экране. — Детектив-напарник нашей мисс Эллакотт.

Мазу ничего не сказала.

— Ну что, Корморан, — сказал Уэйс, улыбаясь, — будем говорить начистоту?

— Я и не собирался говорить по-другому, но продолжай.

Уэйс рассмеялся.

— Очень хорошо: ты не первый и не будешь последним, кто исследует Всемирную гуманитарную церковь. Многие пытались раскрыть скандалы, заговоры и противоправные действия, но никому это не удалось по той простой причине, что мы именно те, за кого себя выдаем: люди веры, живущие так, как, по нашему мнению, требует от нас Благословенное Божество, преследующие цели, которые Оно хочет видеть достигнутыми, борющиеся со злом везде, где мы его находим. Это неизбежно приводит нас к конфликту как с невежественными людьми, которые боятся того, чего не понимают, так и со злонамеренными, которые понимают нашу цель и хотят помешать нам. Знаком ли ты с работой доктора К. Шри Дхаммананды? Нет? «Борьба должна существовать, ибо вся жизнь — это своего рода борьба. Но убедитесь, что вы не боретесь против истины и справедливости ради личной выгоды».

— Я вижу, у нас разные определения понятия «говорить начистоту», — сказал Страйк. — Скажи мне: мальчик, которого Робин видела умирающим на чердаке фермерского дома, все еще жив?

Тихий звук, нечто среднее между хрюканьем и судорожным глотком, вырвался у Джайлза Хармона.

— Тебя пучит? — поинтересовался Страйк у романиста. — Или ты хочешь что-то сказать?

— Джонатан, — сказал Хармон, игнорируя детектива, — мне пора идти. Завтра в одиннадцать я вылетаю в Париж. Нужно собрать вещи.

Уэйс поднялся, чтобы обнять Хармона.

— Ты был великолепен сегодня вечером, — обратился он к писателю, отпуская Хармона, но держа его за плечи. — Я полагаю, что по меньшей мере половиной новообращенных мы обязаны тебе. Я позвоню тебе позже.

Хармон прошествовал мимо Страйка, не взглянув на него, дав последнему время поразмыслить о том, какой ошибкой было для низкорослых мужчин носить мантии.

Уэйс снова сел.

— Твоя напарница, — тихо произнес он, — придумала историю, чтобы скрыть компрометирующее положение, в котором она оказалась с Джейкобом в ванной. Она запаниковала и солгала. Все мы хрупки и подвержены искушениям, но я хочу заверить тебя: как бы это ни выглядело, я на самом деле не верю, что мисс Эллакотт намеревалась напасть на маленького Джейкоба. Возможно, она пыталась вытянуть из него информацию. Как бы я ни сожалел о попытках выбить ложь из детей, мы были бы готовы снять обвинения при условии извинений и пожертвований в адрес церкви.

Страйк рассмеялся и вытянул правую ногу, которая все еще болела. Серьезное выражение лица Уэйса не дрогнуло.

— Приходило ли тебе в голову, — спросил Уэйс, — что твоя напарница выдумала умирающих детей и другие подобные драматические инциденты, потому что за время пребывания у нас она не заметила ничего примечательного, но должна была оправдать гонорары, которые вы получаете от своих клиентов?

— Знаешь, — сказал Страйк, — я всегда считал ошибкой слишком далеко отходить от основного рода занятий. Я уверен, доктор Чжоу согласился бы с этим, — добавил он, глядя на доктора. — Просто потому, что, если человек знает, как убедить идиотов покупать лечебные клизмы, это не значит, что он, к примеру, смыслит в свиноводстве.

— Я уверен, что в этом загадочном заявлении есть какой-то смысл, — заявил Уэйс, выглядя повеселевшим, — но, должен признаться, я не могу его найти.

— Ну, допустим, неудачливый продавец автомобилей обнаруживает, что он в высшей степени хорош в том, чтобы нести жидкое дерьмо в массы. Хватит ли его на то, чтобы выложить твердую какашку на таких, как я?

— А, так ты умнее всех остальных в этой комнате, не так ли? — спросил Уэйс. Хотя он все еще улыбался, казалось, что его большие голубые глаза стали более мутными.

— Как раз наоборот. Я такой же, как ты, Джонатан, — ответил Страйк. — Каждый день я встаю, смотрю на себя в зеркало и спрашиваю: «Корморан, ты праведное орудие истины и справедливости?»

— Ты отвратителен! — взорвалась Ноли Сеймур.

— Ноли, — Уэйс сделал уменьшенную версию жеста, которым он остановил аплодисменты толпы. — Помни о Будде.

— «Побеждай гнев не-гневом»? — спросил Страйк. — Лично я всегда думал, что из этой цитаты получилась бы дурацкая надпись для печенья с предсказанием судьбы.

Теперь Бекка смотрела на него с легкой улыбкой, как будто видела многих таких, как он, раньше. В изуродованном шрамом уголке рта Чжоу дрогнул мускул. Джо Джексон скрестил свои длинные руки на груди и, слегка нахмурившись, смотрел на Страйка сверху вниз. Мазу была неподвижна, словно изображение на экране зависло.

— Итак, я первый признаю, что у меня не получилось бы ничего хорошего из того, что делаешь ты, Джонатан, — сказал Страйк. — Но ты, кажется, думаешь, что у тебя есть чуйка, чтобы потягаться со мной.

— Что это значит? — спросил Уэйс с озадаченной улыбкой.

— Наблюдение за нашим офисом. Слежка за нами на машине.

— Корморан, — медленно произнес Уэйс, — я не могу сказать, осознаешь ли ты, что говоришь, или нет.

— Как я уже сказал, — продолжил Страйк, — все дело в том, что не надо отклоняться от основного рода деятельности. Ты превосходно умеешь подбирать людей, которые счастливы, что их ободрали как липку, или рады быть рабами на ферме без зарплаты, но, я бы сказал, менее хорош, если ты не возражаешь, в найме людей для наблюдения или слежки. Ярко-красные «воксхолл корса» сложно спрятать. Если только ты не собирался сообщить нам, что у тебя на уме, я здесь, чтобы сказать тебе: это не твоя сильная сторона. Ты не можешь просто взять какого-то случайного парня, который испортил урожай моркови в этом году, и заставить его стоять напротив моего офиса, уставившись на окна.

— Корморан, мы за тобой не следим, — Уэйс улыбнулся. — Если все это действительно произошло, ты, должно быть, обидел кого-то, кто относится к твоей деятельности менее терпимо, чем мы. Мы выбираем — подобно Будде…

— Пуля, пробившая мозг Кевина Пёрбрайта, была выпущена без гнева, не так ли?

— Боюсь, я понятия не имею, какие эмоции испытывал Кевин, когда стрелял в себя.

— Вас интересует, кто убил вашего брата? — спросил Страйк, поворачиваясь к Бекке.

—  Чего вы, возможно, не понимаете, мистер Страйк, так это того, что Кевина мучила совесть, — сладко ответила Бекка. — Я прощаю его за то, что он сделал со мной, но, очевидно, он не смог простить себя.

— Как ты выбираешь людей, которые звонят по телефону? — сказал Страйк, оглядываясь на Уэйса. — Очевидно, той женщине пришлось притвориться женой Рини, чтобы убедить руководство тюрьмы разрешить с ним поговорить, но кто разговаривал с ним после того, как он снял трубку? Ты?

— Я действительно понятия не имею, о ком или о чем ты говоришь, Корморан, — ответил Уэйс.

— Джордан Рини. Проспал в то утро, когда он должен был поехать доставлять овощи, весьма кстати оставив место для Дайю на переднем сиденье грузовика. — Краем глаза Страйк увидел, как улыбка исчезла с лица Бекки. — В настоящее время находится в тюрьме. Ему позвонили после того, как я общался с ним, и, похоже, это спровоцировало попытку самоубийства.

— Все это звучит очень грустно и прискорбно и более чем немного странно, — сказал Уэйс, — но я уверяю тебя, что у меня нет ни малейшей информации о каких-либо телефонных звонках в какую-либо тюрьму.

— Ты, конечно, помнишь Шерри Гиттинс?

— Вряд ли я смогу забыть ее, — тихо произнес Уэйс.

— Почему вы так тщательно следили за ней после того, как она ушла?

— Мы ничего подобного не делали.

Страйк снова повернулся к Бекке и получил некоторое удовлетворение от ее внезапного панического взгляда.

— Мисс Пёрбрайт знает, что у Шерри были дочери. Она так и сказала полиции. По какой-то причине добровольно поделилась этой информацией. Пошла не по сценарию, рассказывая о том, что дьявольское на самом деле может быть божественным.

Некоторым женщинам к лицу краснеть, но Бекка была не из их числа. Она стала пурпурно-красной. В последовавшей короткой тишине и Ноли Сеймур, и Джо Джексон повернули головы, чтобы посмотреть на Бекку.

— Как вы думаете, сколько важных религиозных деятелей в конечном итоге были повешены? — спросил ее Страйк. — Навскидку мне в голову приходит только Иуда.

— Шерри не была повешена, — отметила Бекка. Ее глаза метнулись в сторону Уэйса, когда она это сказала.

— Вы говорите это в метафизическом смысле? — спросил Страйк. — Так же, как Дайю на самом деле не утонула, а претворилась в чистую духом?

— Папа Джей, — неожиданно сказал Джексон, отталкиваясь от стены, — интересно, есть ли в этом большой смысл?..

— Спасибо, Джо, — тихо произнес Уэйс, и Джексон немедленно вернулся в строй.

— Вот это мне нравится, — одобрительно сказал Страйк. — Дисциплина военного уровня. Жаль, что это не распространяется на пехотинцев.

Дверь за спиной Страйка открылась. Он обернулся. Тайо вошел в комнату, крупный, с сальными волосами, крысиным лицом и одетый в спортивный костюм ВГЦ, который обтягивал его живот. Увидев Страйка, он остановился как вкопанный.

— Корморан здесь по моему приглашению, Тайо, — Уэйс улыбнулся. — Присоединяйся к нам.

— Как голова? — спросил Страйк, когда Тайо занял позицию рядом с Джексоном. — Зашивать пришлось?

— Мы говорили о Шерри, — сказал Уэйс, снова обращаясь к Страйку. — На самом деле — я знаю, тебе, возможно, трудно это понять — Бекка совершенно права в том, что она сказала: Шерри сыграла божественную роль, особенно трудную роль, в вознесении Дайю как пророка. Если она действительно повесилась, это тоже могло быть предопределено.

— Ты повесишь вторую соломенную фигурку в храме, чтобы отпраздновать это, не так ли?

— Я вижу, ты один из тех, кто гордится своим неуважением к ритуалам, мистериям и религиозным обрядам, — Уэйс снова улыбнулся. — Я буду молиться за тебя, Корморан. Я говорю это искренне.

— Я расскажу об одной книге, которую я прочитал, она как раз по твоей части, — сказал Страйк. — Наткнулся на нее в христианской миссии, где я провел ночь, недалеко от Найроби. Это было, когда я еще служил в армии. Я выпил слишком много кофе, а в комнате было всего две книги, было поздно, и я не думал, что Библия может поведать мне что-то новое, поэтому я выбрал «Кто передвинул камень?» авторства Фрэнка Морисона. Ты читал?

— Я слышал о ней, — Уэйс откинулся на спинку стула, все еще улыбаясь. — Мы признаем Иисуса Христа важным посланником Благословенного Божества, хотя, конечно, он не единственный.

— О, очевидно, он тебе в подметки не годится, — сказал Страйк. — Как бы то ни было, Морисон был неверующим, который намеревался доказать, что воскрешения никогда не было. Он провел углубленное расследование событий, связанных со смертью Иисуса, опираясь на все исторические источники, какие смог найти, и, как результат, был обращен в христианство. Понимаешь, к чему я клоню?

— Боюсь, что нет, — ответил Уэйс.

— Как ты думаешь, на какие вопросы хотел бы получить ответы Морисон, если бы задался целью опровергнуть легенду об Утонувшем пророке?

Отреагировали три человека: Тайо, который издал низкое рычание, Ноли Сеймур, которая ахнула, и Мазу, которая впервые заговорила.

— Джонатан.

— Любовь моя? — Уэйс повернулся, чтобы посмотреть на лицо на экране.

— Мудрец изгоняет все низкое и унижающее достоинство, — произнесла Мазу.

— Хорошо сказано, — это заговорил доктор Чжоу. Он выпрямился во весь рост и, в отличие от отсутствующего Хармона, выглядел бесспорно впечатляюще в своей мантии.

— Это из «Книги перемен»? — спросил Страйк, переводя взгляд с Чжоу на Мазу. — Как ни странно, у меня есть несколько вопросов на тему унижения, не хотите ли вы их услышать? Нет? — спросил он, когда никто не ответил. — Тогда вернемся к тому, что я говорил. Давайте предположим, что я хочу написать новую «Кто передвинул камень»? под рабочим названием «Зачем плавать в Северном море в пять утра?» Как скептически настроенный исследователь чудесного вознесения Дайю на небеса, я, думаю, начал бы с того, как Шерри узнала, что Джордан Рини проспит в то утро. Потом я бы выяснил, почему Дайю была одета в платье, которое делало ее максимально заметной в темноте, почему она утонула точно на том же участке пляжа, что и твоя первая жена, и — так же, как и в «Кто передвинул камень?» — я бы хотел знать, куда делось тело. Но, в отличие от Морисона, я мог бы включить главу о Бирмингеме.

— Бирмингеме? — повторил Уэйс. В отличие от всех остальных в комнате, он все еще улыбался.

— Да, — сказал Страйк. — Я заметил, что примерно в то время, когда исчезла Дайю, многие поехали в Бирмингем.

— Еще раз повторяю, у меня буквально нет...

— В то утро ты должен был быть в Бирмингеме, но отменил поездку, верно? Ты отправил свою дочь Эбигейл в Бирмингем вскоре после смерти Дайю. И я думаю, вас тоже сослали в Бирмингем, не так ли, мисс Пёрбрайт? И вы там были в течение трех лет, это верно?

Прежде чем Бекка успела ответить, Уэйс наклонился вперед, зажав руки между коленями, и тихо произнес:

— Если предполагается, что упоминание о моей старшей дочери должно меня обеспокоить, то ты далеко от цели, Корморан. Самое большее, в чем меня можно упрекнуть в отношении Эбигейл, — это в том, что я позволил ей стать такой испорченной после... после ужасной смерти ее матери.

Невероятно, по крайней мере для Страйка, которому было трудно плакать в экстремальных ситуациях, не говоря уже о слезах по сигналу, но глаза Уэйса наполнились слезами.

— Жалею ли я о том, что Эбигейл ушла из церкви? — спросил он. — Конечно, но ради нее, а не ради меня. Если ты действительно поддерживаешь с ней контакт, — сказал Уэйс, приложив руку к сердцу, — передай ей от меня: «Папурожное скучает по тебе». Так она обычно называла меня.

— Трогательно, — равнодушно ответил Страйк. — Продолжаю: я полагаю, ты помнишь Рози Фёрнсби? Пятнадцатилетняя девочка-подросток с хорошими формами, которую ты собирался отвезти в Бирмингем в то утро, когда умерла Дайю?

Уэйс, вытиравший глаза скомканным полотенцем, не ответил.

— Ты собирался «кое-что ей показать», — продолжал Страйк. — Какие вещи он показывает молодым девушкам в Бирмингеме? — спросил он Бекку. — Вы, должно быть, видели некоторых из них, если пробыли там три года?

— Джонатан, — повторила Мазу более настойчиво. Муж проигнорировал ее.

— Ты говоришь, что «испортил ее», — сказал Страйк, оглядываясь на Уэйса. — Это слово с двойным значением, если вообще когда-либо существовало первое... которое подводит нас к маскам свиней.

— Корморан, — произнес Уэйс усталым от мира тоном, — думаю, я услышал достаточно, чтобы понять, что ты полон решимости написать какое-нибудь зловещее разоблачение, полное недомолвок, лишенное фактов и приукрашенное любыми вымышленными деталями, которые вы с мисс Эллакотт сможете придумать вместе. Я с сожалением вынужден сообщить, что нам придется подать в суд на мисс Эллакотт за жестокое обращение с детьми. Будет лучше, если впредь мы будем общаться через моих адвокатов.

— Какая жалость. Мы так хорошо ладили. Вернемся к маскам свиней…

— Я ясно изложил свою позицию, мистер Страйк.

Обаяние и непринужденность Уэйса, его улыбка, его теплота исчезли. Однажды Страйк уже сталкивался с убийцей, чьи глаза под воздействием стресса и возбуждения, вызванных описанием его преступлений, стали такими же черными и пустыми, как у акулы, и теперь он снова наблюдал этот феномен: глаза Уэйса превратились в пустые скважины.

— Эбигейл и других заставили надеть маски свиней и ползать по грязи, чтобы выполнять свою работу по дому, по приказу твоей очаровательной жены, — сказал Страйк.

— Этого никогда не было, — презрительно высказалась Мазу. — Никогда. Джонатан…

— К несчастью для вас, миссис Уэйс, у меня есть конкретные доказательства того, что эти маски носили на ферме Чапмена, — сказал Страйк, — хотя в ваших же интересах было бы отрицать, что вы знали обо всех способах их использования. Возможно, мистер Джексон мог бы просветить вас?

Джексон взглянул на Уэйса, затем ответил, растягивая слова на своем странном гибридном наречии:

— У вас какая-то фантастическая галлюцинация, мистер Страйк.

— Тогда позвольте мне высказаться более откровенно, прежде чем я уйду. Полиции не нравится слишком много совпадений. Дважды за последние пару месяцев за телефонными звонками с неизвестных номеров следовали попытки самоубийства, одна из которых «увенчалась успехом». Я не думаю, что кто-то, кроме моего агентства, заметил это совпадение, но скоро это может измениться.

— В конце прошлого года на пленку были записаны слова Кевина Пёрбрайта о том, что у него назначена встреча с кем-то из церкви. Пять дней спустя он был убит. Это две неестественные смерти и один случай почти удавшегося доведения до смерти на трех человек, которые были на ферме Чапмена, когда Дайю утонула — при условии, конечно, что она вообще когда-либо тонула.

У Бекки отвисла челюсть. Мазу начала кричать, но, к несчастью для нее, то же самое сделали и Тайо, и Ноли Сеймур, которые, оба находясь в комнате, легко заглушили ругательства, слетавшие теперь с тонких губ Мазу.

— Ты ублюдок...

— Ты мерзкий, порочный, отвратительный человек, как ты смеешь говорить такие вещи о мертвом ребенке, у тебя что, совести нет...

Страйк повысил голос, перекрывая шум.

— Есть свидетели того факта, что Рози Фёрнсби была на ферме Чапмена, когда были сделаны некоторые полароидные снимки. Шерри Гиттинс опознала Рози как одну из героинь этих фотографий. Я знаю, что вы пытаетесь найти ее, поэтому я предупреждаю тебя, — сказал он, указывая прямо в лицо Джонатану Уэйсу, — если ее найдут мертвой, будь то от ее собственной руки, или в результате несчастного случая, или в результате убийства, будьте уверены, я покажу эти снимки полиции, обращу их внимание на тот факт, что в течение десяти месяцев произошли четыре неестественные смерти бывших членов ВГЦ, призову их перепроверить некоторые записи телефонных разговоров и сделаю все возможное, чтобы мои знакомые журналисты подняли как можно больше шума по этому поводу. По правде говоря, я не такой скромный, как ты, Джонатан, — Страйк поднялся на ноги. — Мне не нужно спрашивать себя, подхожу ли я для этой работы, потому что я знаю, что я охренительно хорош для нее, так что имейте в виду: если вы сделаете что-нибудь, что причинит вред моему партнеру или Рози Фёрнсби, я сожгу вашу долбаную церковь дотла.

113

В каждом из них есть эта внутренняя правда, они могут гармонически вторить друг другу. При таком внутреннем согласии, естественно, в них может возникнуть желание поделиться своим состоянием.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Провести ночь, свернувшись калачиком на довольно удобном, как Робин казалось ранее, диване, в котором обнаружились неожиданные щели и жесткие края, когда им решили воспользоваться в качестве кровати, было достаточно неприятно. К дискомфорту добавилась еще и встряска, когда, наконец-то крепко проспав пару часов, она была грубо разбужена громким восклицанием «Что за...?» человека, стоявшего рядом с ней. В течение доли секунды она не понимала, где находится: в своей квартире, в общежитии на ферме Чапмена, в спальне Райана, причем двери всех этих комнат располагались по-разному. Сбитая с толку, она быстро села; жакет соскользнул с нее на пол, и тут она поняла, что находится в офисе и затуманенным взором смотрит на Страйка.

— Боже ты мой, — сказал он. — Я не ожидал, что здесь кто-то будет.

— У меня чуть сердце не...

— Что ты здесь делаешь?

— Думаю, прошлой ночью вернулся наш парень с оружием, — Робин наклонилась, чтобы поднять жакет.

— Что?

— Черная куртка, надвинутый капюшон — он некоторое время прятался на ступеньках подвала напротив, а когда улица опустела, перешел через дорогу и попытался войти через нашу парадную дверь, но на этот раз ему не удалось.

— Ты вызвала полицию?

— Все произошло очень быстро. Он, должно быть, понял, что замок сменили, и ушел. Я наблюдала, как он дошел до конца Денмарк-стрит, но боялась, что он может поджидать меня на Черинг-Кросс-роуд. Мне не хотелось рисковать, поэтому я переночевала здесь.

В этот момент на мобильном Робин сработал будильник, заставивший ее снова подпрыгнуть.

— Хорошая мысль, — оценил Страйк. — Довольно логичная. Когда он появился, свет горел?

— Заметив черную куртку и капюшон на противоположном тротуаре, я его выключила. Возможно, он ничего не заметил и решил, что офис пуст, а, возможно, знал, что здесь кто-то есть, и все равно решил проникнуть внутрь. Не смотри так, — сказала Робин. — Замок сделал свое дело, и я ничем не рисковала, правда же?

— Нет. Это хорошо. Полагаю, снимков нет?

— Есть, — ответила Робин, открывая их на телефоне и протягивая его Страйку. — Сделать фотографию под таким углом было сложно, потому что он находился прямо подо мной, видимо, в попытке войти.

— Да, похоже, это один и тот же человек... Во всяком случае, та же куртка... Лицо тщательно скрыто… Это я тоже передам полиции. Если повезет, он снял капюшон и, уходя отсюда, попал под камеры видеонаблюдения.

— Ты прочитал мое сообщение об Уилле, Флоре и Пруденс? — спросила Робин, безуспешно пытаясь распутать пальцами волосы. — Пат не против, если мы поедем туда сегодня утром, и это очень мило с ее стороны, учитывая, что сегодня суббота.

— Да, прочел, — Страйк подошел к чайнику. — Отличная работа, Эллакотт. Хочешь кофе? У нас есть время. Я зашел только для того, чтобы вложить в папку свои записи, сделанные вчера вечером.

— О боже, конечно! — воскликнула Робин, которая в изнеможении на мгновение забыла, где был Страйк. — Как все прошло?

Пока они пили кофе, Страйк подробно рассказал Робин о службе ВГЦ и последующей беседе с Уэйсом. Когда он договорил, Робин произнесла:

— Ты сказал ему «я сожгу вашу долбаную церковь дотла»?

— Возможно, я немного увлекся, — признал Страйк. — Был на взводе.

— Тебе не кажется, что это похоже на... объявление тотальной войны?

— Нисколько. Да ладно, они уже знают, что мы ведем расследование в отношении них. Иначе почему все, с кем мы хотим поговорить, получают предупредительные звонки?

— Мы не знаем наверняка, стоит ли за этими звонками церковь.

— Нам также точно неизвестно, что люди в свиных масках жили на ферме Чапмена, но думаю, можно рискнуть выдвинуть это предположение. Черт, мне бы хотелось сказать гораздо больше, чем я сказал, но утопление Дейрдре Доэрти делает причастной к этому Флору Брюстер, выбирающаяся из окна Дайю изобличает Эмили Пёрбрайт, и, если бы я сообщил Хармону о своей осведомленности по поводу того, что он спит с несовершеннолетними девочками, это поставило бы под удар Линь. Нет, единственная новая информация, которую они получили от меня прошлой ночью, заключалась в том, что мы считаем смерть Дайю подозрительной, и я сказал это намеренно, чтобы посмотреть на их реакцию.

— И?

— Шок, возмущение — именно то, что и ожидалось. Но я предупредил их о том, что произойдет, если Рози Фёрнсби будет найдена мертвой, что и было главной задачей, и добавил: нам известно, что они, пусть и неумело, за нами следят, так что, насколько я понимаю, работа выполнена. Э-э... если хочешь принять душ или еще что-нибудь, можешь подняться наверх.

— Было бы здорово, спасибо, — сказала Робин. — Я быстро.

В зеркале ванной комнаты Страйка ее отражение выглядело так же плохо, как и чувствовала себя Робин: на щеке образовалась большая складка, а глаза были опухшими. Стараясь не представлять себе Страйка, стоящего голым точно на том же месте, которое она сейчас занимала в крошечной ванной, Робин приняла душ, нанесла немного его дезодоранта, надела вчерашнюю одежду, расчесала волосы, накрасила губы, чтобы выглядеть менее изможденной, стерла помаду, потому что ей показалось, что так она выглядит еще хуже, и спустилась вниз.

Робин обычно вела машину, когда они куда-нибудь выезжали вдвоем, но сегодня, из уважения к ее усталости, Страйк вызвался добровольцем. «БМВ» с автоматической коробкой передач было не так сложно вести человеку с протезом, как «лендровер». Робин подождала, пока они не подъедут к району Килберн, а потом сказала:

— На самом деле вчера вечером, когда я просматривала файл ВГЦ, мне самой пришла в голову пара мыслей.

Робин изложила свою теорию о том, что Рози Фёрнсби была другим подростком в общежитии в ночь перед тем, как утонула Дайю. Страйк с минуту вел машину, размышляя:

— Это вполне возможно...

— Только вполне?

— Я не могу представить, чтобы Шерри не проверила постель Рози, если хотела убедиться, что все крепко заснули, после того, как она раздала детям особые напитки, а затем помогла Дайю вылезти в окно.

— Может быть, она все-таки проверила, и ее устроило, что Рози там нет?

— Но откуда ей было известно, что Рози не вернется позже? Там могли лежать подушки, чтобы Рози удалось, не знаю, устроить свидание в Домике для уединения или пойти в лес выкурить косячок.

— Если бы ты был на ферме Чапмена, то знал бы, что единственная допустимая причина для уединения — это поход в туалет. Если Рози должна была дежурить с детьми, то именно там ей и следовало быть… Что, если Рози сказала Шерри, что они с отцом и братом уезжают той ночью?

— Она пробыла на ферме Чапмена всего неделю или около того. Вряд ли она настолько доверяла Шерри, что рассказала ей о побеге.

— Может быть, Рози и Шерри вместе пережили что-то такое, что довольно быстро их сблизило?

— А, — произнес Страйк, вспомнив полароидные снимки. — Да. Это, конечно, так... И все же Рози, по словам ее брата, было жаль покидать ферму.

— Девочки-подростки могут быть странными, — тихо произнесла Робин. — Они все пытаются объяснить… говорят себе, что все было не так уж плохо, но в глубине души понимают… Не забудь, она была по уши влюблена в Джонатана Уэйса. Может быть, она добровольно вошла в сарай, не зная, что сейчас произойдет. И потом, если Уэйс говорил ей, какая она замечательная, красивая, смелая и свободолюбивая… говорил, что она как-то проявила себя… Но, понимаю, все это домыслы, пока мы ее не найдем, и по поводу этого я тоже хотела тебе кое-что сказать. Есть шанс — всего лишь шанс, не слишком радуйся, что я нашла ее.

— Шутишь?

— Рано утром мне пришла в голову идея. Точнее, две идеи, но эта — первая. Я совершенно ничего не нашла в реестрах недвижимости, а потом подумала о приложениях для знакомств. Чтобы получить доступ, мне пришлось зарегистрироваться примерно в полудюжине из них. В общем, на сайте mingleguru.co.uk…

— На «Гуру общения»?

— Да, на «Гуру общения» есть некая Бхакта Даша, тридцати шести лет. Как раз подходящий возраст для Рози, и совсем не азиатка, в отличие от всех остальных на сайте.

Когда Страйк остановился на красный свет, она показала ему фото профиля.

— Черт возьми, — сказал Страйк.

Женщина была симпатичной: круглолицей, с ямочками на щеках и наклеенным бинди^97, с кожей, ставшей оранжевой от автозагара. Когда светофор переключился на зеленый, и они снова тронулись, Страйк сказал:

— Управлению по рекламным стандартам^98 следует обратить на это внимание.

— Она практикует индуизм, — сказала Робин, прочитав данные Бхакты, — любит Индию, много путешествовала по ней, очень хотела бы встретить человека, разделяющего ее мировоззрение и религию, а ее нынешнее местонахождение — Лондон. Я подумала, не мог...

— Дэв, — сказал Страйк.

— Вот именно, если только ему не надоело постоянно выступать в качестве красивого мужчины, которого мы всегда посылаем, чтобы уболтать женщин.

— Существуют проблемы и похуже, — сказал Страйк. — Начинаю думать, что тебе следует почаще спать на диване. Похоже, он пробуждает в тебе интересные мысли.

— Ты еще не слышал о второй идее. Я пыталась заснуть и думала о Шерри, а потом вспомнила об Айзеке Миллзе.

— О ком?

— Айзек Миллз. Парень, с которым она встречалась после фермы Чапмена. Тот, который ограбил аптеку.

— О, да. Наркоман с зубами.

— Я подумала, что, если она рассказала Айзеку о случившемся на ферме Чапмена? — произнесла Робин. — Вдруг она доверилась ему? Ведь они с ним познакомились вскоре после случившегося.

— Да, — согласился Страйк, — довольно здравое рассуждение, и как меня злит, что я сам до этого не додумался.

— Значит, ты считаешь, что стоит его поискать? — спросила Робин, довольная тем, что, по крайней мере, эта теория не осталась без внимания.

— Определенно. Только надеюсь, что он все еще жив. Он не похож на человека, который проводит много времени на свежем воздухе и пьет витамины — черт, я забыл тебе еще кое-что сказать о вчерашнем вечере.

— Что?

— Возможно, я ошибаюсь, — сказал Страйк, — но я мог бы поклясться, что видел Филиппу Делоне в зале на собрании Уэйса. Тетю Дайю и сестру Украденного пророка.

— С какой стати ей там быть?

— Хороший вопрос. Как бы то ни было, я могу ошибаться. Пышные блондинки в жемчуге для меня все на одно лицо. Не знаю, как мужья различают их.

— Феромоны? — предположила Робин.

— Может быть. Или какой-то особый зов. Как у пингвинов.

Робин рассмеялась.

114

Ситуация — это не только порча, но и исправление доведенного отцами до порчи. Нужна полная обдуманность действий и активное укрепление достигнутых результатов.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Как они признались друг другу впоследствии, в течение первого часа, который Страйк и Робин провели, разговаривая с Уиллом в доме Пат в Килберне, каждый в глубине души думал, что их миссия обречена. Он был непримиримым противником встречи с Флорой Брюстер и настаивал, что не хочет никакого иммунитета от судебного преследования, потому что заслуживает тюрьмы. Все, чего он хотел, — чтобы нашли Линь, которая могла бы присмотреть за Цинь, когда он сдастся полиции.

Пат гуляла с дочкой Уилла по магазинам, чтобы они могли спокойно поговорить. Комната, в которой они сидели, была маленькой и опрятной, в ней стоял стойкий запах сигарет «Суперкинг», все стены в ней были в семейных фотографиях. Оказалось, Пат также питала неожиданную слабость к хрустальным фигуркам животных. Уилл был одет в новый зеленый свитер, который, хотя и свободно висел на его все еще очень худом теле, подходил ему лучше, чем его грязный спортивный костюм ВГЦ. Цвет его лица улучшился, тени под глазами исчезли, и в течение целых шестидесяти минут он ни разу не упомянул об Утонувшем пророке.

Однако, когда Страйк, начиная терять терпение, спросил Уилла, почему он не хочет, по крайней мере, поговорить с другим бывшими членами церкви, чтобы объединить усилия и освободить как можно больше людей из церкви, Уилл ответил:

— Вы не сможете освободить их всех. Она хочет удержать их. Она отпустит некоторых, вроде меня, которые никуда не годятся…

— Кто такая «она»? — спросил Страйк.

— Вы знаете кто, — пробормотал Уилл.

Они услышали, как открылась входная дверь. Страйк и Робин подумали, что вернулись Пат и Цинь, но вместо них появился толстенький светловолосый мужчина в очках лет семидесяти. На нем была футболка расцветки клуба «Куинз Парк Рейнджерс» и коричневые брюки, такие же, какие Страйк часто видел на Теде, под мышкой он держал экземпляр «Дейли Мейл».

— А-а. Вы, значит, будете детективами.

— Да, это мы, — сказал Страйк, вставая, чтобы пожать ему руку.

— Деннис Шонси. Все будут чай? Я приготовлю, не беспокойтесь.

Деннис исчез на кухне. Робин заметила, что он слегка прихрамывает, возможно, из-за того падения во время демонстрирования левитации.

— Послушай, Уилл... — начал Страйк.

— Если я поговорю с Флорой до разговора с полицией, я никогда не попаду в полицию, — настаивал Уилл, — потому что она придет за мной раньше, чем я смогу...

— Кто придет за тобой? — Деннис, у которого, очевидно, был острый слух, снова появился в дверях гостиной, жуя шоколадное печенье. — Утонувший пророк?

Уилл выглядел смущенным.

— Я же говорил тебе, сынок, — Деннис постучал себя по виску. — Это у тебя в голове. Это все у тебя в голове.

— Я видел…

— Ты видел фокус, — произнес Деннис беззлобно. — Это все, что ты видел. Трюк. Они хорошо поработали над тобой, но это фокусы, вот и все.

Он снова исчез. Прежде чем Страйк успел сказать что-либо еще, они услышали, как входная дверь открылась во второй раз. Вскоре после этого в комнату вошла Пат.

— Погуляла с ней, и она заснула, — известила она рычанием, которое было ее шепотом. — Я оставила ее в холле.

Она выскользнула из куртки, вытащила из кармана пачку «Суперкингс», закурила, села в кресло и спросила:

— Какие новости?

К тому времени, как Робин рассказала о желании Флоры Брюстер встретиться с Уиллом, Деннис вернулся со свежим чайником чая.

— Кажется, это хорошая идея, — сказала Пат, пристально глядя на Уилла. Она глубоко затянулась сигаретой. — Если ты хочешь, чтобы полиция отнеслась к тебе серьезно, — она выдохнула так, что ее лицо на мгновение скрылось за сизым облаком дыма, — будут нужны подтверждения твоих слов.

— Именно так, — поддержал Страйк. — Спасибо, Пат.

— Мистер Шонси, садитесь сюда, — Робин встала, поскольку других свободных стульев не было.

— Нет, все в порядке, дорогая, мне нужно заняться голубями, — объяснил Деннис. Он налил себе кружку чая, добавил три кусочка сахара и снова ушел.

— Гоночные голуби, — пояснила Пат. — Он держит их на заднем дворе. Только не говорите ему о Фергюсе Маклеоде. Целый месяц я слышу только о нем утром, днем и вечером.

— Кто такой Фергюс Маклеод? — спросила Робин.

— Он жульничал, — неожиданно вставил Уилл. — С помощью микрочипа. Птица никогда не покидала его чердака. Деннис мне все об этом рассказал.

— Это такое облегчение, что рядом есть кто-то еще, кто может выслушивать его разглагольствования, — сказала Пат, закатывая глаза.

Зазвонил мобильный Страйка: Мидж.

— Извините, — произнес он.

Не желая разбудить Цинь, которая крепко спала в коляске прямо у входной двери, он прошел на кухню и осторожно вышел в маленький садик. Половина была отдана голубям, и в окне голубятни был виден Деннис, очевидно, он чистил клетки.

— Мидж?

— Линь в клинике, — взволнованно сказала Мидж. — Мне только что позвонила Таша. Чжоу не было прошлой ночью, поэтому Таша отправилась бродить около пристройки. Двери были заперты, жалюзи на одном из окон были опущены все время, пока она там находилась. Она пыталась заглянуть в щель, когда, только представь себе, худенькая блондинка подняла их и посмотрела прямо на нее. Таша говорит, что они были почти нос к носу. Она чуть не упала на задницу. Таша думает, что затем девушка поняла, что на ней не униформа персонала, и она одними губами произнесла «помогите мне». Таша жестом попросила ее поднять окно, но оно было заперто на засов. Затем Таша услышала, что кто-то приближается, поэтому ей пришлось уйти, но она одними губами сказала Линь, что собирается вернуться.

— Отлично, — сказал Страйк, его мозг теперь работал быстро, пока он наблюдал, как Деннис разговаривает с голубем, которого держал в своей руке. — Ладно, слушай: я хочу, чтобы ты поехала в Борэмвуд. Таше, возможно, понадобится поддержка. Ты можешь остановиться в простеньком отеле поблизости или еще где-нибудь. Если Таша сможет вернуться к тому окну сегодня вечером, попроси ее постучать по нему и передать Линь записку, в которой будет сказано, что Уилл сбежал, с ним Цинь и они оба в безопасности.

— Будет сделано, — ответила Мидж, в голосе которой слышался восторг. — Как насчет того, чтобы я...?

— Пока просто держись на небольшом расстоянии от клиники, на случай, если они попытаются перевезти Линь ночью. Не предпринимай никаких попыток спасения и скажи Таше, чтобы она не рисковала больше, чем необходимо, хорошо?

— Хорошо, — согласилась Мидж.

— Если повезет, — сказал Страйк, — эта новость встряхнет Уилла Эденсора, потому что одному Богу известно, что еще может это сделать.

115

Раздробление. Здесь необходимо предпринимать большие и ответственные действия, в которых, само собою, необходимо сохранять полную стойкость, понимаемую в этом случае как подлинная правота в мыслях, в действиях, в словах.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

— Потребовалось еще полтора часа, чтобы уговорить его, — рассказывала потом Робин Мёрфи в своей квартире. Он хотел пригласить ее куда-нибудь на ужин, но измотанная Робин сказала, что предпочла бы поужинать дома, поэтому Мёрфи взял китайскую еду на вынос. Робин ела всё, кроме лапши: больше никогда в жизни она не хотела бы съесть еще хоть одну порцию лапши.

— Мы повторяли одно и то же, — продолжала Робин, — но Пат добилась своего. Она сказала Уиллу, что Линь, вероятно, будет не в том состоянии, чтобы в одиночку заботиться о Цинь, когда она выберется — если, конечно, нам удастся ее вытащить, — и сказала, что лучшее, что может сделать Уилл, — это беречься от тюрьмы, чтобы помогать ей. В общем, все решено: мы собираемся отвезти Уилла к Пруденс в понедельник вечером.

— Супер, — отозвался Мёрфи.

Он не был особенно разговорчив с момента приезда и не улыбнулся, когда произнес это. Робин предполагала, что он тоже устал, но теперь почувствовала некоторое напряжение.

— Ты в порядке?

— Да, — ответил Мёрфи, — в порядке.

Он положил на тарелку еще чоу-мейн, затем сказал:

— Почему ты не позвонила мне вчера вечером, когда парень в черном пытался проникнуть в здание?

— Ты же работал, — удивилась Робин. — Что ты мог с этим сделать?

— Верно, — ответил Мёрфи. — Значит, ты звонишь мне только в том случае, если я могу быть полезен?

Знакомая смесь беспокойства и раздражения, которую она слишком часто испытывала в браке, поднялась внутри Робин.

— Конечно, нет, — сказала она. — Но мы сменили замки. Парень не смог войти внутрь. Я не подвергалась никакой опасности.

— Но ты все равно провела там ночь.

— Из предосторожности, — объяснила Робин.

Теперь она точно знала, что беспокоило Мёрфи: то же самое, что и Мэтью, как до, так и после их свадьбы.

— Райан…

— Почему же Страйк не понял, что ты все еще в офисе, когда он возвращался с этого религиозного собрания?

— Потому что свет был выключен, — ответила Робин.

— Значит, ты слышала, как он поднимается наверх, но не вышла и не спросила его, как все прошло с Уэйсом? Ждала до сегодняшнего утра.

— Я не слышала, как он поднимается наверх, — честно ответила Робин. — В кабинете, где я находилась, это невозможно.

— И ты не написала ему сообщение, что остаешься на ночь?

— Нет, — ответила Робин, стараясь не показывать свое раздражение, потому что она слишком устала и не хотела ссориться, — потому что я решила остаться на ночь только в час ночи. Было слишком поздно, чтобы ехать на метро, и я все еще боялась, что человек в черной куртке ошивается поблизости.

— Ты только что сказала, что тебе ничего не угрожало.

— Не угрожало, внутри здания.

— Ты могла взять такси.

— Я знаю, что могла, но я очень устала и решила остаться.

— Ты не беспокоилась о том, куда пошел Страйк?

Теперь рискуя потерпеть поражение в битве с собственным гневом, Робин ответила:

— Я ему не жена, и он сам справится. В любом случае, я уже говорила: я была занята тем, что регистрировалась на сайтах знакомств, чтобы найти ту женщину, которую нам нужно допросить.

— И он не позвонил тебе после того, как покинул встречу?

— Нет. Было уже поздно, и он, вероятно, решил, что я уже в постели.

— Разумеется, — проговорил Мёрфи с той самой ноткой в голосе, которая когда-то была у Мэтью, когда они обсуждали Страйка.

— Ради Бога, просто спроси, — Робин теряла самообладание. — Спроси, спала ли я наверху.

— Если ты говоришь, что спала в кабинете...

— Это я и говорю, потому что это правда, и ты можешь продолжать свой допрос с пристрастием, но история не изменится, потому что я говорю тебе о том, что произошло на самом деле.

— Прекрасно, — отозвался Мёрфи, и в этом коротком ответе было столько от Мэтью, что Робин сказала:

— Слушай, я уже проходила через такое дерьмо, и не собираюсь делать это снова.

— В смысле?

— В смысле ты не первый, кто считает, что я не могу быть партнером Страйка и не трахаться с ним. Если ты мне не доверяешь...

— Это не вопрос доверия.

— Как это может быть не вопросом доверия? Ты только что пытался уличить меня во лжи!

— Возможно, ты хотела пощадить мои чувства. Спала наверху, и, может быть, ничего и не было, но ты не хотела говорить, что была там.

— Этого не было. Мы со Страйком друзья, и да будет тебе известно, он встречается с юристом.

Ложь слетела с губ Робин легко и помимо ее воли, а увидев, как прояснилось выражение лица Мёрфи, она поняла, что попала в точку.

— Ты никогда не говорила мне об этом.

— Я и не подозревала, что ты так интересуешься личной жизнью Страйка. В будущем я буду держать тебя в курсе.

Мёрфи рассмеялся.

— Мне очень жаль, Робин, — сказал он, протягивая к ней руку. — Правда, серьезно. Черт... Я не хотел... В конце концов, Лиззи ушла к так называемому «другу».

— Я знаю, только ты не учитываешь, что я не Лиззи.

— Я знаю. Мне жаль, серьезно. Долго Страйк с этой девушкой?

— Не знаю — несколько месяцев. Я не записываю, — сказала Робин.

Остаток вечера прошел достаточно дружелюбно. Уставшая, все еще раздраженная, но желающая сохранить мир, Робин решила, что будет беспокоиться позже о том, что произойдет, если Ник, Илса или сам Страйк раскроют, что его роман с Бижу окончен.

116

В начале сильная черта. Нырнувший дракон, не действуй.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Робин провела большую часть следующих трех дней, задавая себе вопросы о собственных чувствах, на которые не могла дать ответы, и строя предположения о вероятной траектории развития внезапно открывшейся ревности Мёрфи. Пройдут ли их отношения тот же путь, что и ее брак: от растущих подозрений до разрушительного взрыва, или же она проецирует на Мёрфи старые обиды, как и он свои на нее?

Хоть Робин и заключила перемирие, изо всех сил стараясь вести себя так, будто все прощено и забыто, ее по-прежнему раздражало, что она снова вынуждена оправдываться и что-то скрывать в вопросах, касающихся Корморана Страйка. Эти роковые четыре слова «Я тоже тебя люблю» привели к переменам в Мёрфи. Назвать его новое отношение собственническим было бы слишком, но в нем появилась уверенность, которой раньше не хватало.

В минуты откровений Робин спрашивала себя, почему она не позвонила ему, когда опасалась, что за углом скрывается вооруженный преступник. Немногочисленные варианты ответов, к которым она пришла, были путаными, а некоторые открывали двери для дальнейших вопросов, на которые она не хотела отвечать. Она допускала, что причиной был ее страх, что Мёрфи слишком остро отреагирует. Она не хотела давать своему парню основания диктовать ей, на какой риск идти, потому что ей и так хватало ее матери. И все же совесть шептала ей, что она позволила Страйку сказать, чтобы она была осторожнее, не так ли? Она также последовала его совету: стала ездить на такси и не бралась за работу, которую нужно было делать в одиночку. В чем же разница?

Ответ (во всяком случае, так сказала себе Робин) заключался в том, что они со Страйком вели совместный бизнес, что давало ему определенные права — но на этом ее самоанализ прекращался, поскольку тогда можно было утверждать, что и у Мёрфи есть права; просто она не считала их приемлемыми для себя. Подобные опасные рассуждения подталкивали ее взглянуть в лицо тому, чего она решительно избегала. К размышлениям об истинных чувствах Страйка, которые, как она знала по опыту, приводили лишь к растерянности и боли.

Тем временем у Страйка были свои заботы. В субботу днем Люси ему позвонила и сообщила, что Тед, который все еще жил у нее дома, почувствовал головокружение. С чувством вины, что за последние пару недель он ни разу не навестил Теда, Страйк бросил наблюдение за мужем клиентки, которого они прозвали Хэмпстедом, и сразу же поехал к Люси в Бромли, где обнаружил Теда еще более дезориентированным, чем обычно. Люси уже записала дядю на прием к врачу и пообещала информировать Страйка о состоянии Теда.

Большую часть понедельника он провел, следя за Любовничком, передав наблюдение Барклаю поздно вечером, а в четыре часа вернулся в офис. Робин пробыла там весь день, стараясь погрузиться в работу, в попытке уйти от беспокойства, которое она испытывала по поводу того, что Уилл покинет безопасное убежище в доме Пат ради встречи у Пруденс этим вечером.

— Я все еще думаю, что Уилл и Флора могли бы пообщаться по Фейстайму, — сказала Робин Страйку, когда он подсел к ней за стол партнеров с чашкой кофе в руке.

— Да, но ведь Пруденс — психотерапевт, не так ли? Ей нужен личный контакт.

Он взглянул на Робин, которая выглядела одновременно уставшей и напряженной. Предположив, что это связано с ее не ушедшим страхом перед церковью, он заметил:

— Они будут глупее, чем я думаю, если попытаются преследовать нас после того, что я сказал Уэйсу в пятницу, но если мы кого-нибудь заметим, то остановимся на обочине и встретимся с ними лицом к лицу.

Страйк предпочел не упоминать о том, что если, как он смутно подозревал, Уэйс на самом деле оказывает психологическое давление, а не пытается следить за ними, то он может усилить преследование в отместку за их беседу с глазу на глаз в «Олимпии».

— Боюсь, у меня плохие новости, — сообщила Робин. — Я не могу быть уверена на сто процентов, но думаю, что Айзек Миллз, возможно, мертв. Смотри, я нашла это час назад.

Она протянула через стол распечатку небольшой статьи в газете «Телеграф» от января 2011 года. В ней описывалось дорожно-транспортное происшествие, в котором 38-летний Айзек Миллз погиб при лобовом столкновении с фургоном, который, в отличие от автомобиля Миллза, ехал по своей стороне дороги.

— Возраст подходящий, — сказала Робин, — езда по встречной полосе. Похоже, он был пьян или под кайфом.

— Черт, — выругался Страйк.

— Я продолжу поиски, — добавила Робин, забирая вырезку, — потому что там есть и другие Айзеки Миллзы, но у меня плохое предчувствие, думаю, это наш человек. Кстати, ты уже говорил с Дэвом о том, чтобы пригласить Рози Фёрнсби на ужин?

— Да, говорил, он собирается создать профиль на сайте «Гуру общения» сегодня вечером. У меня появилась еще одна мысль насчет Рози. Если тот профиль и правда ее, и она действительно путешествует по Индии последние несколько лет, то вполне логично, что у нее нет здесь постоянного места жительства. Я подумал, не может ли она присматривать за домом, пока ее мать в Канаде?

— Все это время, что я пытаюсь дозвониться, никто не отвечает на домашний телефон. Звонок отправляется на автоответчик.

— Даже если так, нам практически по пути проехать через Ричмонд на обратном пути из Строберри Хилл. Можем просто постучать в дверь дома на Сидар-Террас и посмотреть, что произойдет.

Зазвонил мобильный Страйка. Ожидая увидеть Люси, он вместо этого увидел номер Мидж.

— Все в порядке?

— Нет, — ответила Мидж.

С предчувствием беды Страйк переключил мобильный на громкую связь и положил его на стол между собой и Робин.

— Таша не виновата, — сказала Мидж, защищаясь, — понятно? Последние пару ночей она не могла вернуться в пристройку, поэтому воспользовалась шансом, когда час назад возвращалась с массажа.

— Ее заметили? — резко спросил Страйк.

— Да, — ответила Мидж. — Какой-то работник видел, как она стучала в окно.

Взгляды Страйка и Робин встретились. Робин, опасаясь, что Страйк вот-вот взорвется, приняла выражение лица, призванное предотвратить любой бесполезный выплеск эмоций.

— Само собой, Таша сразу же ушла, — сказала Мидж, — но что плохо...

— То есть это еще не плохо? — зловеще произнес Страйк.

— Послушай, она оказала нам услугу, Страйк, и, по крайней мере, узнала, что Линь там!

— Мидж, что еще случилось? — спросила Робин, прежде чем Страйк успел ответить.

— В кармане ее халата лежала записка, которую она хотела показать Линь и в которой говорилось, что Уилл и Цинь сбежали с фермы, и... и теперь она не может ее найти. Она думает, что могла взять не тот халат, когда выходила из массажного кабинета. Или, может быть, она выронила записку.

— Ладно, — произнесла Робин, жестом показав Страйку сдержать поток обвинений, который, как она видела, он готов был выдать, — Мидж, может, ей притвориться, что она потеряла кольцо или что-то в этом роде...

— Она уже вернулась в массажный кабинет, чтобы поискать, но сначала позвонила мне, потому что, само собой...

— Да, — ответил Страйк. — Само собой.

— Дай нам знать, что произойдет, — сказала Робин. — Позвони.

— Обязательно, — Мидж завершила разговор.

— Черт возьми! — выругался Страйк, кипя от ярости. — Что я говорил Таше? Не рисковать, быть предельно осторожной, а она среди бела дня лезет в это гребаное окно...

— Понимаю, — ответила Робин, — прекрасно понимаю.

— Не надо было отправлять туда дилетанта!

— Это был единственный выход, — заметила Робин. — Мы должны были использовать кого-то, никак не связанного с нами, чтобы они ни о чем не догадались. Теперь нам остается надеяться, что она найдет эту записку.

Страйк встал и начал мерить шагами комнату.

— Если они нашли записку, Чжоу, вероятно, попытается провернуть еще одну «аферу с Джейкобом» — спрятать Линь и быстро заменить ее другой блондинкой. Черт, это очень плохо... Пойду позвоню Уордлу.

Пока Страйк говорил по телефону, Робин слушала, как ее напарник излагает проблему человеку, с которым он чаще всего контактировал в полиции. Как она и предполагала, Уордлу потребовалось немало объяснений и повторений, прежде чем он полностью осознал то, что говорил ему Страйк.

— Если Уордлу трудно в это поверить, могу только представить, как отреагируют обычные инспекторы, — с горечью произнес Страйк, повесив трубку. — Не думаю, что они сочтут первоочередной задачей спасение девушки, живущей в роскошном спа-центре. Сколько времени?

— Нам пора, — сказала Робин, выключая компьютер.

— Подвезем Пат домой?

— Нет, она встречается со своей внучкой. Деннис присмотрит за Цинь, пока Уилл будет с нами.

Страйк и Робин вместе пошли к гаражу, где Страйк держал свой «БМВ». Вечер был теплым, что было приятной переменой после периодически моросящего на протяжении последних нескольких дней дождя. Они только подошли к гаражу, как у Страйка снова зазвонил мобильный: это была Люси.

— Привет, что сказал врач? — спросил он.

— Он думает, что у Теда был микро-инсульт.

— О, черт, — сказал Страйк, отпирая машину свободной рукой.

— Они хотят обследовать его. Самое раннее, когда они смогут это сделать, — пятница.

— Хорошо, — ответил Страйк, садясь на пассажирское сиденье, в то время как Робин села за руль. — Если хочешь, я поеду с ним. А то ты тянешь все на себе.

— Спасибо, Стик, — поблагодарила Люси. — Я ценю это.

— Слава Богу, он был с тобой, когда это случилось. Представь, если бы он был один в Сент-Мозе.

— Да уж, — ответила Люси.

— Я отвезу его на обследование, а после мы обсудим планы, хорошо?

— Да, — сказала Люси, с удивлением в голосе. — Хорошо. Как у вас дела?

— Очень заняты, — ответил Страйк. — Я позвоню тебе позже.

— Все в порядке? — спросила Робин, заводя машину, дождавшись, пока Страйк завершит разговор.

— Нет, — ответил Страйк и, пока они ехали по дороге, рассказал об инсульте Теда и его болезни Альцгеймера, о том бремени, которое сейчас несет Люси, и о чувстве вины, которое он испытывает из-за того, что мало помогает ей. В результате ни Страйк, ни Робин не заметили синий «форд фокус», который отъехал от бордюра в сотне метров от гаража, когда Робин прибавила скорость.

Водитель «форда» часто менял скорость, тем самым изменяя расстояние между ним и «БМВ», так что иногда он оказывался на одну, а иногда на целых три машины позади них. Мысли обоих детективов были настолько заняты их собственными, совместными, общими и частными тревогами, что оба не заметили, что за ними снова следят.

117

Или опасность, или бездна.

Движение среди отставшей косной среды.

Обладателю правды — только в сердце свершение.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Только подъезжая к дому Пруденс, каким-то смутным уголком сознания Робин отметила, что в какой-то момент их поездки она уже видела в зеркале заднего вида этот синий «форд фокус». Она повернула на улицу, где жила Пруденс, и синяя машина невинно проехала мимо. Поглощенная предстоящей встречей Уилла и Флоры, Робин тут же снова забыла об этом.

— Тебе понравится Пруденс, — успокаивающе сказала она Уиллу, который почти не разговаривал во время поездки. — Она действительно милая.

Уилл посмотрел на большой эдвардианский дом, ссутулившись и скрестив руки на груди, с выражением очень дурного предчувствия на лице.

— Привет, — сказала Пруденс, открывая входную дверь. Она выглядела, как всегда, сдержанно элегантно в кремовых брюках и свитере в тон. — Ох.

При виде Страйка у нее вытянулось лицо.

— Проблема? — спросил он, задаваясь вопросом, ожидала ли она, что он позвонит и извинится после бури, поднявшейся при их последнем телефонном разговоре. Поскольку он считал себя совершенно невиновным в вопросе идентификации Флоры, такая идея ему в голову не приходила.

— Я предполагала, что будет только Робин, — объяснила Пруденс, отступая назад, чтобы впустить их всех. — Флора ждет только одного мужчину.

— А, — отозвался Страйк. — Верно. Я могу подождать в машине.

— Не говори глупостей, — произнесла Пруденс с легкой неловкостью. — Ты можешь пройти в гостиную.

— Спасибо, — сказал Страйк. Он поймал взгляд Робин и, не говоря больше ни слова, направился к двери справа. Пруденс открыла дверь слева.

Как и гостиная, кабинет Пруденс был со вкусом оформлен в нейтральных тонах. На настенных полках было расставлено несколько декоративных предметов, в том числе нефритовые флакончики для нюхательного табака и китайский шарик-головоломка^99. Там стоял диван, обитый кремовой тканью, в углу располагалась цветущая пальма, а на полу лежал старинный ковер.

Бледная и очень грузная женщина лет тридцати сидела в низком черном кресле на стальной раме. Вся ее одежда была темной и мешковатой. Робин заметила тонкие белые шрамы от порезов у нее на шее и то, как она сжимала оба манжета своей тонкой кофты с длинными рукавами, чтобы прикрыть ими руки. Ее вьющиеся волосы были уложены так, чтобы закрывать как можно большую часть лица, пара больших красивых карих глаз была едва видна.

— Присаживайся, Уилл, — сказала Пруденс. — Куда захочешь.

После минутной нерешительности он выбрал стул. Робин села на диван.

— Итак, Флора, Уилл, Уилл, Флора, — представила их Пруденс, улыбаясь и тоже садясь.

— Привет, — сказала Флора.

— Привет, — пробормотал Уилл.

Когда ни один из них больше не проявил склонности к общению друг с другом, Пруденс начала:

— Флора пробыла в ВГЦ пять лет, Уилл, и я думаю, что ты был там…

— Четыре года, да.

Взгляд Уилла метался по комнате, задерживаясь на некоторых предметах.

— Сколько времени прошло с тех пор, как ты ушла? — внезапно набросился он на Флору.

— Эм… одиннадцать лет, — ответила Флора, глядя на Уилла сквозь челку.

Уилл встал так внезапно, что Флора ахнула. Указывая на нее, Уилл зарычал на Робин:

— Это ловушка. Она все еще работает на них.

— Это не так! — возмущенно воскликнула Флора.

—  Она тоже в этом замешана! — сказал Уилл, теперь указывая на Пруденс. — Здесь, — он перевел взгляд с китайского шарика-пазла на антикварный ковер, — все прямо как в кабинете Чжоу!

— Уилл, — обратилась к нему Робин, тоже поднимаясь на ноги, — с какой стати я должна была работать под прикрытием на ферме Чапмена, чтобы вытащить тебя оттуда, только для того, чтобы привести тебя прямиком к ним?

— Они одурачили тебя! Или все это было проверкой. Ты тоже представитель церкви!

— Ты нашел пластиковый камень, — спокойно ответила Робин. — Ты видел фонарик и следы моих записей. Если бы я была агентом церкви, зачем бы мне писать посторонним? И откуда бы я могла знать, что ты вообще найдешь камень?

— Я хочу вернуться к Пат, — в отчаянии произнес Уилл. — Я хочу вернуться.

Он был уже почти у двери, когда Робин сказала:

— Уилл, твоя мать умерла. Ты ведь знаешь это, не так ли?

Уилл обернулся, свирепо глядя на нее, его худая грудь быстро поднималась и опускалась. Робин чувствовала, что у нее нет другого выбора, кроме как прибегнуть к грязной тактике, но, тем не менее, это разрывало ей сердце.

— Ты посмотрел это в интернете, да? Это так?

Уилл кивнул.

— Ты знаешь, как я рисковала на ферме Чапмена, рассказывая тебе это. Ты слышал, что они говорили обо мне после того, как я ушла, и ты узнал мое настоящее имя, и нашел меня именно там, где я должна была быть, в нашем офисе. Я не лгу тебе. Флора была прихожанкой церкви, но вышла из нее. Пожалуйста, просто сядь и поговори с ней немного. Потом я отвезу тебя обратно к Пат.

После почти целой минуты раздумий Уилл неохотно вернулся на свой стул.

— Я понимаю, что ты чувствуешь, Уилл, — неожиданно робким голосом сказала Флора. — Я знаю, честно.

— Почему ты все еще жива?— грубо спросил Уилл.

— Иногда я и сама удивляюсь, — ответила Флора с дрожащим смешком.

Робин начинала опасаться, что эта встреча принесет обеим сторонам больше вреда, чем пользы. Она посмотрела на Пруденс в поисках помощи, и та сказала:

— Тебе интересно, Уилл, почему Утонувший пророк не пришла за Флорой?

— Ну разумеется, — ответил Уилл, отказываясь смотреть на Пруденс, чьи проступки, связанные с хранением флакончиков с нюхательным табаком и старинных ковриков, были, очевидно, слишком серьезными, чтобы он мог их игнорировать.

— Утонувший пророк вроде как действительно пришла за мной. Мне нельзя пить, когда я на лекарствах, — пояснила Флора, виновато взглянув на Пруденс, — и я стараюсь этого не делать, но если я это делаю, мне снова начинает казаться, что за мной наблюдает пророк, и я слышу, как она говорит мне, что я недостойна жить. Но теперь я знаю, что этот голос ненастоящий.

— Почему? — спросил Уилл.

— Потому что она ненавидит все то, что я ненавижу в себе, — произнесла Флора голосом едва громче шепота. — Я знаю, что это делаю я, а не она.

— Как тебе удалось выбраться?

— Я была больна.

— Я тебе не верю. Они бы не отпустили тебя просто так. Они бы тебя вылечили.

— Они действительно лечили меня, в некотором роде. Они заставили меня петь мантры и давали мне какие-то травы, и Папа Джей... — Выражение отвращения промелькнуло на наполовину скрытом лице Флоры, — но ничего из этого не сработало. Мне мерещилось всякое, и я слышала голоса. В конце концов, они связались с моим отцом, и он приехал и забрал меня.

— Ты лжешь. Они бы этого не сделали. Они бы никогда не связались с твоей бывшей живой собственностью.

— Я думаю, они не знали, что еще со мной делать, — сказала Флора. — Мой отец был очень зол. Он сказал, что это я сама виновата в том, что сбежала, причинила кучу неприятностей и не отвечала на письма. Когда мы вернулись домой, он очень злился, если я повторяла мантру и занималась Радостной медитацией. Он думал, что я пытаюсь остаться в религии… он не понимал, что я не могла остановиться… Я могла видеть Утонувшего пророка, стоящую за дверями, и иногда я видела ее отражение в зеркале ванной, прямо у себя за спиной, и я оборачивалась, но она исчезала. Я не рассказала об этом ни папе, ни мачехе, потому что Утонувший Пророк сказала мне не делать этого — я имею в виду, я думала, она сказала мне не делать этого...

— Откуда ты знаешь, что это говорил не Утонувший пророк? — спросил Уилл.

Робин начинала чувствовать, что все это было ужасной ошибкой. Ей и в голову не приходило, что Уилл начнет проповедовать Флоре церковную доктрину, и она повернулась, чтобы посмотреть на Пруденс, надеясь, что та прекратит этот разговор, но Пруденс просто слушала с нейтральным выражением лица.

— Потому что она перестала появляться после того, как я прошла курс лечения, но прошла целая вечность, прежде чем я обратилась к врачу, потому что мой папа и мачеха продолжали говорить, что я должна либо повторно поступить в университет, либо устроиться на работу, так что я должна была заполнять анкеты и все такое, но я не могла сосредоточиться... и были вещи, о которых я не могла им рассказать… У меня там родилась дочь, она умерла. Родилась мертвой. Пуповина была обмотана вокруг шеи.

— О боже, — сказала Робин, не в силах сдержаться. Она мысленно вернулась в женское общежитие, где помогала принимать роды у Ван и кровь была повсюду.

— Они наказали меня за это, — Флора слегка всхлипнула. — Они сказали, что это была моя вина. Они сказали, что я убила ребенка, потому что была плохой. Я не могла рассказать папе и мачехе о таких вещах. Я вообще никому не рассказывала о ребенке, пока не начала посещать сеансы у Пруденс. Долгое время я не знала, действительно ли у меня был ребенок или нет... но позже... намного позже… Я пошла к врачу на обследование. И я спросила ее: «Я когда-нибудь рожала?» И она, очевидно, подумала, что это очень странный вопрос, но сказала «да». Она могла понять, по результатам осмотра.

Флора сглотнула, затем продолжила:

— После того, как я ушла, я поговорила с журналистом, но и ему я не рассказала о ребенке. Я знала, что Утонувший пророк может убить меня, если я заговорю с ним, но я была в отчаянии и хотела, чтобы люди знали, насколько плоха церковь. Я подумала, может быть, если папа и моя мачеха прочтут мое интервью в газетах, они лучше поймут, через что мне пришлось пройти, и простят меня. Итак, я встретилась с журналистом и рассказала ему кое-что, и в ту ночь пришла Утонувший пророк, она парила за моим окном и велела мне покончить с собой, потому что я предала всех в церкви. Поэтому я позвонила журналисту и сказала ему, что она пришла за мной, и что пусть он напишет статью, а потом перерезала себе вены в ванной.

— Мне так жаль, — отозвалась Робин, но Флора не подала виду, что услышала ее.

— Потом мой отец выломал дверь в ванную, и меня отвезли в больницу, где диагностировали психоз, и поместили в психиатрическое отделение. Я пробыла там целую вечность, они давали мне тонны лекарств, и мне приходилось посещать психиатра примерно пять раз в неделю, но в конце концов Утонувший пророк перестала приходить ко мне.

— После того как я выписалась из больницы, я поехала в Новую Зеландию. Мои тетя и дядя занимаются бизнесом в Веллингтоне. Они вроде как нашли для меня работу...

Голос Флоры затих.

— И ты больше никогда не видела Пророка? — спросил Уилл.

Разозлившись на него за то, что он сохранил свой инквизиторский тон после всего, что только что рассказала им Флора, Робин пробормотала «Уилл!», но Флора ответила:

— Нет, видела. Я имею в виду, на самом деле это была не она — это была моя вина. Я курила много травки в Новой Зеландии, и все началось сначала. В итоге я на несколько месяцев попала в другую психиатрическую больницу, а после этого мои тетя и дядя посадили меня обратно на самолет до Лондона. Я им надоела. Они не хотели брать на себя ответственность.

— Но я никогда больше не видела ее после Новой Зеландии, — сказала Флора. — За исключением того, что, как я уже сказала, иногда, если я выпью, мне кажется, что я снова слышу ее... но я знаю, что она ненастоящая.

— Если бы ты действительно думала, что она не настоящая, ты бы обратилась в полицию.

— Уилл... — начала Робин, но была проигнорирована.

— Я знаю, что она настоящая, и она придет за мной, — продолжал Уилл с какой-то отчаянной бравадой, — но я все равно собираюсь сдаться полиции. Так что либо ты действительно веришь в нее, и тебе страшно, либо ты не хочешь, чтобы церковь была разоблачена.

— Я действительно хочу, чтобы правда всплыла наружу, — горячо возразила Флора. — Вот почему я поговорила с журналистом и почему сказала, что встречусь с вами. Ты не понимаешь, — она начинала всхлипывать. — Я все время чувствую себя виноватой. Я знаю, что я трусиха, но я боюсь…

— Утонувшего пророка, — торжествующе произнес Уилл. — Вот. Ты знаешь, что она настоящая.

— Есть вещи, которых стоит бояться больше, чем Утонувшего пророка! — пронзительно воскликнула Флора.

— Что-то вроде тюрьмы? — пренебрежительно спросил Уилл. — Я знаю, что попаду в тюрьму, если сперва Пророк не убьет меня. Мне все равно, это правильный поступок.

— Уилл, я уже говорила тебе: никому из вас нет необходимости садиться в тюрьму, — напомнила Робин. Повернувшись к Флоре, она добавила: — Мы считаем, что иммунитет от судебного преследования можно было бы обеспечить, если бы ты была готова свидетельствовать против церкви, Флора. Все, что ты только что описала, ясно показывает, насколько ты была травмирована тем, что произошло с тобой на ферме Чапмена. У тебя были веские причины для молчания.

— Я пыталась рассказать людям, — в отчаянии произнесла Флора. — Я рассказала своим психиатрам самое худшее, и они сказали, что это было частью моего психоза, что мне это почудилось, что все это было частью моих галлюцинаций о пророке. Это было так давно, сейчас… все будут винить меня, как и он, — безнадежно добавила она, тыча пальцем в Уилла. Теперь, когда она не держала манжету на руке, Робин мельком увидела уродливые шрамы на ее запястье, говорящие о том, что она пыталась покончить с собой.

— О чем именно ты рассказала своим психиатрам? — неумолимо спросил Уилл. — О Божественных тайнах?

Робин так и не выяснила, что это такое, хотя помнила, что Шона рассказывала о них.

— Нет, — призналась Флора.

— Значит, на самом деле ты им ничего не рассказывала, — презрительно произнес Уилл. — Если бы ты была убеждена, что Утонувшего пророка не существует, ты бы рассказала обо всем.

— Я рассказала им самое худшее! — в отчаянии воскликнула Флора. — И когда они в это не поверили, я поняла, что нет смысла говорить о Божественных тайнах!

По выражению лица Пруденс Робин поняла, что та тоже не знает, о каких тайнах идет разговор.

— Ты не знаешь всего, что я видела, — сказала Флора Уиллу, и теперь в ее голосе слышались нотки гнева. — Тебя там не было. Я нарисовала это, — она повернулась к Робин, — потому что были и другие свидетели, и я подумала, что если кто-то из них покинул церковь, есть шанс, что они увидят рисунки и свяжутся со мной. Тогда я бы точно знала, что это случилось на самом деле, но все, что я получила…

— Сообщение от моего напарника, — ответила Робин.

— Да, — сказала Флора, — и по тому, как он писал, я поняла, что он никогда не был в ВГЦ. Иначе он бы так не говорил. «Тебе очень не нравится ВГЦ, не так ли?» Ты бы не был таким...непринужденным. Потом я подумала, что это может быть кто-то из семьи Дейрдре, пытающийся подразнить меня, и я почувствовала себя... такой виноватой… я так испугалась, что удалила свой аккаунт.

— Кто такая Дейрдре? — спросил Уилл.

— Мать Линь, — пояснила Робин.

Впервые Уилл выглядел озадаченным.

— Флора, — обратилась Робин, — могу я описать тебе, что, по-моему, ты видела?

Медленно и тщательно Робин описала сцену в храме, которая, по ее мнению, произошла во время явления Утонувшего пророка, когда Дейрдре вытащили из бассейна мертвой. Когда она закончила говорить, побледневшая Флора, едва дыша, прошептала:

— Откуда ты это знаешь?

— Я сама через это прошла, — ответила Робин. — Я была на одном из Явлений. Они чуть не утопили меня. Но как они объяснили то, что произошло? Как им удалось выкрутиться и рассказывать всем, будто Дейрдре ушла?

— Когда они вытащили ее из бассейна, — запинаясь, сказала Флора, — было еще очень темно. Доктор Чжоу склонился над ней и объявил: «С ней все в порядке, она дышит». Папа Джей велел всем уходить, в первую очередь младшим. Когда мы выходили, Папа Джей притворялся, что разговаривает с Дейрдре, вел себя так, как будто у них был разговор, как будто ее голос был очень тихим, но он мог его слышать.

— Но я знала, что она мертва, — продолжила Флора. — Я находилась близко к сцене. Я видела ее лицо, когда они вытаскивали ее из бассейна. На губах у нее была пена. Ее глаза были открыты. Я знала. Но ты должен был верить в то, что сказали Папа Джей и Мазу. Ты должен был это делать. На следующий день они собрали нас вместе и сказали, что Дейрдре исключили, и все просто... они просто приняли это. Я слышала, как люди говорили: «Конечно, они должны были изгнать ее, если она вызвала такое недовольство пророка».

— Я помню этого мальчика по имени Кевин. Это должно было стать его первым Явлением, но его наказали, поэтому ему не разрешили присутствовать. Он задавал много вопросов о том, что сделала Дейрдре, почему ее исключили, и я помню, как Бекка — она была подростком, одной из духовных жен Папы Джея — ударила его по голове и велела заткнуться насчет Дейрдре… Бекка была той, кто заставила меня… кто заставила меня...

— Что Бекка заставила тебя сделать? — спросила Робин.

Когда Флора покачала головой, глядя себе на колени, Робин сказала:

— Бекка тоже заставляла меня кое-что делать. Она также пыталась впутать меня в ужасные неприятности, пряча украденную вещь у меня под кроватью. Лично я думаю, что она почти такая же ужасная, как Уэйсы.

Флора впервые подняла глаза на Робин.

— Я тоже, — прошептала она.

— К чему она тебя принудила? Стать соучастницей в каких-то грязных делах? Они сделали то же самое со мной, отправили присматривать за умирающим мальчиком. Я знала, что, если он умрет, пока я нахожусь рядом с ним, они обвинят меня.

— Это ужасно, — слабым голосом произнесла Флора, и Робин была тронута, увидев искреннее сочувствие к ней на лице Флоры. — Это еще хуже, чем у меня… они действительно хотели сделать меня соучастницей, я часто думала, что… Бекка заставила меня печатать письма от имени Дейрдре ее семье. Мне пришлось выдумывать их самой. Мне пришлось написать, что я уехала с фермы, но я хочу начать новую жизнь, вдали от своего мужа и детей... Так что, очевидно, Дейрдре была мертва, — расстроенно сказала Флора, — но Бекка смотрела мне в глаза и говорила, что она жива, и ее исключили, даже когда она заставляла меня сочинять эти письма!

— Я думаю, это основной принцип их действий, — сказала Робин. — Они заставляют тебя согласиться с тем, что черное — это белое, а верх — это низ. Это их способ получить контроль над тобой.

— Но это же мошенничество, не так ли? — в отчаянии воскликнула Флора. — Меня заставили заниматься сокрытием улик!

— Тебя принуждали, — заметила Робин. — Я уверена, что ты получишь судебный иммунитет, Флора.

— Бекка все еще там?

— Да, — хором ответили Робин и Уилл. У последнего сейчас было странное, застывшее выражение лица; он внимательно следил за историей с поддельными письмами.

— Бекку когда-нибудь наполняли? — спросила Флора.

— Нет, —ответил Уилл.

Теперь, впервые, он добровольно поделился информацией, а не требовал ее.

— Папа Джей не хочет этого, потому что считает, что ее наследственность запятнана.

— Он не поэтому не разрешает ей завести ребенка, — тихо произнесла Флора.

— Тогда почему?

— Он хочет сохранить ее девственницей, — сказала Флора. — Вот почему Мазу не испытывает к ней ненависти, как ко всем другим духовным женам.

— Я этого не знал, — Уилл удивился.

— Все духовные жены знают это, — сказала Флора. — Я была одной из них, — добавила она.

— Правда? — спросила Робин.

— Да, — подтвердила Флора. — Все начиналось как «Лечение любовью», и ему это так понравилось, что он сделал меня духовной женой. Ему нравится… ему нравится, когда тебе это не нравится.

Мысли Робин немедленно перенеслись к Дейрдре Доэрти, чопорной женщине, которая хотела сохранить верность своему мужу и чья последняя беременность, как полагала Робин, была результатом изнасилования Уэйсом.

— Мазу иногда присоединялась к нам, — проговорила Флора почти шепотом. — Она... иногда, она помогала удерживать меня, или... иногда ему нравится смотреть, как она что-то делает с тобой...

— О боже, — сказала Робин. — Флора… Мне так жаль.

Теперь Уилл выглядел одновременно испуганным и встревоженным. Дважды он открывал рот, чтобы заговорить, передумывал, а затем выпалил:

— Но как ты объяснишь то, что Пророк вытворяет на ферме Чапмена, если она не настоящая?

— Что именно? — спросила Флора.

— Явления.

— Ты имеешь в виду, типа, в бассейне и в лесу?

— Я знаю, что они используют маленьких девочек, одетых так же, как она, в лесу, я не дурак, — сказал Уилл. — Но это не значит, что они не становятся ею, когда делают это.

— Что ты хочешь этим сказать, Уилл? — спросила Пруденс.

— Ну, это похоже на Пресуществление^100, не так ли? — заявил Уилл. Он словно снова вернулся на ту грядку на огороде и читал Робин лекцию о церковных догматах. — Гостия^101, которую дают вам при причастии, на самом деле не является телом Христовым, но это так. Тут так же. И этот манекен, который они заставляют подниматься из бассейна для крещения, это просто символ. Это не она, но это она.

— Это Правда Высшего Уровня? — спросила Робин. — Что маленькие девочки, одетые как Дайю, и манекен без глаз — это Дайю?

— Не называй ее Дайю, — сердито сказал Уилл. — Это неуважительно. И нет, — добавил он, — я сам пришел к такому выводу.

Казалось, он чувствовал, что ему нужно оправдаться, потому что решительно произнес:

— Послушай, я знаю, что многое из этого — чушь собачья. Я считаю лицемерием, что Папа Джей может делать то, что больше никому не позволено — он может жениться, и он может содержать своих детей и внуков, потому что его гены особенные, а все остальные должны приносить Живые Жертвы, и я видел алкоголь в фермерском доме, и особое отношение к знаменитым людям, хотя все это, как предполагается, чушь собачья — я знаю, что Папа Джей не мессия, и что они делают действительно плохие вещи на этой ферме. Но ты не можешь отрицать, что у них есть что-то хорошее, потому что ты это видела, — сказал он Флоре, — и ты тоже видела! — добавил он, обращаясь к Робин. — Мир духов реален!

Последовало короткое молчание, нарушенное Пруденс.

— Как ты думаешь, Уилл, почему никто в церкви никогда не признается, что они наряжают маленьких девочек по ночам и используют манекен, поднимающийся из крестильного бассейна, а? Потому что многие люди верят, что они буквально видят что-то сверхъестественное, не так ли?

— Возможно некоторые из них и верят, — Уилл словно защищался, — но не все. Как бы то ни было, Утонувший пророк действительно возвращается по-настоящему. Она материализуется из воздуха!

— Но, если все остальное —  уловка... — предположила Флора.

— Из этого ничего не следует. Да, хорошо, иногда они просто показывают нам изображения Пророка, но в других случаях она действительно приходит… это как в церквях, где на стене висит фигура Иисуса. Никто не притворяется, что это в буквальном смысле Он. Но когда Утонувший пророк появляется в виде духа, передвигается и все такое — другого объяснения этому нет. Там нет проектора, и она не марионетка — это она, это действительно она.

— Ты говоришь о том, когда она появляется, как призрак, в подвальной комнате? — спросила Робин.

— Не только в подвале, — сказал Уилл. — Она и в храме так делает.

— Зрители всегда сидят в темноте, когда это происходит?  — спросила Робин. — И их заставляют покинуть комнату до того, как она появится? Нас попросили на некоторое время уйти из подвала, прежде чем мы увидели ее Явление. Всегда ли зрители находятся перед ней, когда она выступает, а не сидят вокруг сцены?

— Да, это было так, — подтвердила Флора, когда Уилл не ответил. — А что?

— Я, возможно, смогла бы объяснить, как они это делают, — сказала Робин. — Мой коллега предположил, что это может быть старая иллюзия под названием «Призрак Пеппера». Я поискала информацию о ней в интернете. Вам нужен стеклянный экран, расположенный под углом к зрителям, и скрытая боковая комната. Затем фигура в боковой комнате слегка подсвечивается, свет на сцене гаснет, и зрители видят отражение предполагаемого призрака в стекле, оно прозрачное и выглядит так, как будто оно находится на сцене.

За этими словами последовало молчание. Затем, напугав всех в комнате, Флора громко воскликнула:

— О боже мой.

Остальные трое посмотрели на нее. Флора сквозь свои волосы смотрела на Робин с выражением, похожим на благоговейный трепет.

— Вот оно. Вот как они это делают. О боже мой.

Флора начала смеяться.

— Я не могу в это поверить! — громко прошептала она. — Я никогда не могла разобраться в этом вопросе, было столько сомнений… отражение на стекле — вот и все, в этом весь смысл! Они всегда делали это только там, где была боковая комната. И если бы мы были в храме, нам всем пришлось бы сидеть лицом к сцене.

— Я думаю, — сказала Робин, — храм на ферме Чапмена был спроектирован как театр. Этот верхний балкон, где члены церкви никогда не сидят, эти ниши… Я думаю, что он был сконструирован для создания крупномасштабных иллюзий.

— Ты не можешь это так уверенно утверждать, — возразил Уилл, который теперь казался глубоко встревоженным.

— Утонувший пророк ненастоящий, — сказала Флора Уиллу, — ее нет на самом деле.

— Если бы ты искренне верила в это, — в голосе Уилла зазвучал былой гнев, — если бы ты искренне верила в это, ты бы раскрыла Божественные тайны.

— Ты имеешь в виду Драконий луг? Живых жертв? Лечение любовью?

Уилл нервно взглянул в сторону окна, как будто ожидал увидеть там безглазую Дайю.

— Если я расскажу о них сейчас и не умру, ты поверишь, что она ненастоящая? — спросила Флора.

Теперь Флора отбросила волосы с лица. Она оказалась красивой женщиной. Уилл не ответил на ее вопрос. Он выглядел испуганным.

— Драконий луг — место, где хоронят все тела, — начала Флора четко и разборчиво. — Это поле, которое всегда вспахивают лошади.

Уилл слегка охнул от шока, но Флора продолжала говорить.

.

118

Опасность... основной тон — стремительный призыв к исканию истины.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Страйк прождал в гостиной Пруденс почти три часа. Вскоре после того, как Пруденс, Робин и Уилл скрылись в кабинете для консультаций, он услышал громкие голоса из-за закрытой двери, но сейчас было непонятно, что происходило на встрече, на которую его не допустили. Мужа Пруденс, похоже, не было дома весь вечер. Их дети, двое подростков, ненадолго появились по пути на кухню, где набрали себе какой-то еды, и Страйк, слушая, как они открывают и закрывают холодильник, подумал, насколько странным им показалось внезапное появление этого нового неуклюжего дяди на генеалогическом древе, и подумал, что, возможно, они вообще не обратили на его появление никакого внимания. Счастливые семьи, думал он, похоже, не задумываются о значении и силе кровных уз. Только добровольно оставшимся без отца полукровкам вроде него было странно видеть некое отражение себя в людях, которые были им почти незнакомы.

В любом случае, каковы бы ни были чувства его племянницы и племянника по отношению к нему, ни один из них не предложил Страйку ничего поесть. Он не принимал это близко к сердцу; насколько он помнил, в их возрасте он тоже не ставил во главу угла вопрос, стоит ли кормить едва знакомых взрослых. Полчаса назад он прокрался на кухню и, не желая, чтобы его обвинили в вольностях, взял себе немного печенья. Но все еще очень голодный, он подумывал о том, чтобы предложить Робин заехать в Макдоналдс на обратном пути к Пат, когда звякнул его мобильный. Довольный, что есть чем заняться, Страйк потянулся за телефоном и увидел номер Мидж.

Таша только что написала. Она не нашла записку. Халат забрали до того, как она вернулась в массажный кабинет. Никто не спрашивал о том, почему она стучала в окно. Что ты хочешь, чтобы она сделала?

Страйк отправил ответное сообщение:

Ничего. Теперь полиции известно, что Линь удерживают там против ее воли. Просто следи за выездами, на случай, если они ее увезут.

Он едва закончил печатать, когда дверь кабинета Пруденс открылась. Его сестра вышла из комнаты первой. Затем появился Уилл, который выглядел слегка озадаченным.

— Ты не против, — пробормотал он, обращаясь к Пруденс, — если я воспользуюсь туалетом?

— Конечно, — сказала Пруденс. — Дальше по коридору, второй поворот налево.

Уилл исчез. Из комнаты вышла крупная кудрявая женщина, одетая во все черное, а за ней Робин. Пруденс пошла открывать входную дверь, но Флора повернулась к Робин и застенчиво спросила:

— Можно я тебя обниму?

— Конечно, — ответила Робин, раскрывая объятия.

Страйк наблюдал, как две женщины обнялись. Робин пробормотала что-то на ухо Флоре, и та кивнула, прежде чем бросить нервный взгляд в сторону Страйка и скрыться из виду.

Робин немедленно вошла в гостиную и сказала быстрым шепотом:

— Куча, куча информации. Лечение любовью — Папа Джей трахает женщин психически больных и с нетрадиционной ориентацией, чтобы вылечить их. Драконий луг — они хоронят людей, умерших на ферме Чапмена, на вспаханном поле, и Флора уверена, что эти смерти не были зарегистрированы. Но самое главное — это Живые жертвы. Это…

Уилл вошел, все еще выглядя слегка дезориентированным.

— Все в порядке? — спросил Страйк.

— Да, — ответил Уилл.

Они услышали, как закрылась входная дверь. В комнату вошла Пруденс.

— Извини, что это затянулось, — сказала она Страйку. — Сильви или Джерри принесли тебе что-нибудь поесть?

— Э-э... нет, но все в порядке, — уверил Страйк.

— Тогда позволь мне...

— Правда, все в порядке, — Страйк уже мысленно заказал бургер с жареной картошкой. — Нам нужно вернуть Уилла к Цинь.

— О, да, конечно, — сказала Пруденс. Она подняла вгляд на Уилла:

— Если ты когда-нибудь захочешь с кем-нибудь поговорить, Уилл, я бы не стала брать с тебя плату. Подумай об этом, хорошо? Или я могу порекомендовать другого терапевта. И прочти книги, которые я одолжила Робин.

— Спасибо, — ответил Уилл. — Да. Я так и сделаю.

Теперь Пруденс повернулась к Робин.

— Это был огромный прорыв для Флоры. Я никогда раньше не видела ее такой.

— Я рада, — сказала Робин, — я действительно рада.

— Думаю, было важно то, что ты поделилась своим опытом.

— Что ж, спешить некуда, — заметила Робин. — Она может подумать о том, что хочет делать дальше, но мое предложение в силе. Я была бы с ней на каждом шагу этого пути. В любом случае, большое спасибо за организацию встречи, Пруденс, это было действительно полезно. Нам, вероятно, следует...

— Да, — поддержал Страйк, в животе у которого громко заурчало.

Страйк, Робин и Уилл молча направились обратно к машине.

— Есть хочешь? — спросил Страйк Уилла, очень надеясь, что ответ будет утвердительным. Уилл кивнул.

— Отлично, — сказал Страйк. — заскочим в Макдоналдс.

— А как насчет Сидар-террас? — спросила Робин, заводя двигатель. — Мы собираемся проверить, там ли Рози Фёрнсби?

— Почему бы и нет, — сказал Страйк. — Сделаем небольшой крюк. Но если мы увидим Макдоналдс, то заедем туда в первую очередь.

— Прекрасно, — ответила довольно Робин.

— А ты не голодная? — спросил Страйк, когда они отъехали.

— Мне кажется, я привыкла к меньшему количеству еды на ферме Чапмена, — ответила Робин. — Я акклиматизировалась.

Страйк, которому очень хотелось услышать новую информацию от Робин, понял по ее молчанию, что она считает нецелесообразным ворошить в присутствии Уилла все, что произошло в кабинете Пруденс. Последний выглядел измученным и встревоженным.

— Ты что-нибудь слышал от Мидж? — спросила Робин.

— Да, — сказал Страйк, — ничего нового.

Сердце Робин упало. По тону Страйка она поняла, что «ничего нового» означало «ничего хорошего», но из уважения к чувствам Уилла воздержалась от дальнейших вопросов.

Они пересекли Туикнемский мост с его бронзовыми фонарями и балюстрадами, внизу поблескивала серо-металлическая Темза, и Страйк опустил окно, чтобы покурить вейп. Делая это, он взглянул в боковое зеркало. За ними следовал синий «форд фокус». Он наблюдал за этим несколько секунд, затем сказал:

— Там сзади...

— За нами едет машина с сомнительными номерами, — сказала Робин. — Я знаю.

Она только что заметила машину. Номера были поддельными и нелегальными, из тех, что можно было легко заказать онлайн. Машина неуклонно приближалась с тех пор, как они въехали в Ричмонд.

— Черт, — выругалась Робин, — кажется, я видела ее по дороге к Пруденс, но она держалась сзади. Черт, — добавила она, взглянув в зеркало заднего вида, — водитель...

— Да, в балаклаве, — сказал Страйк. — Но не думаю, что это Фрэнки.

Оба помнили ранее оптимистичное заявление Страйка о том, что они остановятся и встретятся лицом к лицу с любым, кто, как им показалось бы, следит за ними. Каждый, наблюдая за машиной, понимал, что это было бы исключительно неразумно.

— Уилл, — обратилась Робин, — пригнись, пожалуйста, прямо сейчас. И держись крепче. Ты тоже, — обратилась она к Страйку.

Не подавая виду, Робин прибавила скорость и резко повернула направо. Водитель «форда» был застигнут врасплох; он выехал на середину дороги, едва не столкнувшись со встречным транспортом, когда Робин умчалась, сначала через автостоянку, затем по узкой дороге внутри жилого квартала.

— С какого хрена ты знала, что сможешь выбраться с другой стороны парковки? — сказал Страйк, который держался изо всех сил. Робин превысила скорость километров на тридцать.

— Бывала здесь раньше, — ответила Робин, которая, снова не включив поворотники, повернула налево на более широкую дорогу. — Я следила за тем бухгалтером-мошенником. Где та машина?

— Догоняет, — сказал Страйк, поворачиваясь посмотреть. — Только что задела две припаркованные машины.

Робин нажала ногой на педаль газа. Двум переходившим дорогу пешеходам пришлось пуститься бегом, чтобы убраться с ее пути.

— Черт, — снова закричала она, когда стало ясно, что они вот-вот присоединятся к потоку на трассе А316, возвращаясь тем же путем, каким приехали.

— Не имеет значения, просто езжай...

Робин вошла в поворот на такой скорости, что едва не врезалась в разделительный барьер.

— Уилл, — сказала она, — пригнись, ради бога, я...

Осколки заднего и лобового стекол разлетелись по салону. Пуля прошла так близко от головы Страйка, что он почувствовал ее жар: там, где раньше было стекло, была сплошная белизна, Робин вела машину вслепую.

— Выбей его! — крикнула она Страйку, который в ответ отстегнул ремень безопасности. Второй громкий хлопок: они услышали, как пуля попала в багажник. Страйк выбивал остатки стекла спереди, чтобы дать Робин обзор; осколки посыпались на них обоих.

Третий выстрел: на этот раз мимо.

— Держись! — повторила Робин, и внезапно нырнула в проулок, едва вписавшись в поворот, в результате чего Страйк ударился лицом о неповрежденное боковое стекло.

— Прости, прости...

— К черту все это, УХОДИ!

Пролетевшая мимо пуля наполнила мозг Страйка раскаленной добела паникой; у него возникло иррациональное убеждение, что машина вот-вот взорвется. Вытянув шею на своем сиденье, он увидел, как «форд» на скорости врезался в шлагбаум.

— Они долбанулись … нет, ни хрена…

Авария не вывела машину из строя. «Форд» начал двигаться задним ходом, пытаясь вписаться в поворот.

— Вперед, ВПЕРЕД!

Когда Робин вдавила педаль газа до упора, она увидела полицейские мигалки на другой стороне дороги.

— Где «форд»? Где «форд»?

— Не вижу...

— Зачем ты едешь в ту сторону? — Робин крикнула проезжавшей мимо полицейской машине, которая ехала в противоположном направлении. — Подожди-ка...

Она на скорости резко повернула налево, на другую узкую улицу.

— Боже мой, — проговорил Страйк, ударившись лицом об остатки лобового стекла. Он не мог поверить, что она вписалась в поворот.

— И еще раз! — сказала Робин, и «БМВ» слегка накренился, когда она повернула направо.

— Нет той машины, — Страйк глядел в боковое зеркало и вытирал кровь, стекавшую по его лицу. — Притормози — ты оторвалась от них… твою мать.

Робин сбросила скорость. Она повернула еще раз за угол, затем вырулила на парковочное место и затормозила, ее руки так крепко сжимали руль, что ей пришлось приложить сознательное усилие, чтобы отпустить его. Они услышали вдалеке вой сирен.

— С тобой все в порядке, Уилл? — спросил Страйк, оглядываясь на молодого человека, который теперь лежал в темноте на полу, покрытый стеклом.

— Да, — слабым голосом произнес Уилл.

По темной улице навстречу им шла группа молодых людей.

— У тебя трещина на ветровом стекле, милая, — прокричал один из них под дружный хохот своих приятелей.

— Ты как? — спросил Страйк Робин.

— Лучше, чем ты, — ответила она, глядя на порез на его лице.

— Это от осколков стекла, не от пули, — пояснил Страйк, доставая свой мобильный и набирая 999.

— Ты думаешь, они его поймали? — спросила Робин, оглядываясь через плечо в направлении сирен.

— Мы скоро это выясним. Полиция, — сказал он оператору.

119

Сильная черта на пятом месте. Решительное наступление. Будь стойким в опасности.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

— Мы уже в пятый раз обращаемся в полицию по поводу ВГЦ и подозрительной деятельности возле нашего офиса, — сказал Страйк. — Я понимаю, что у вас нет всей этой информации под рукой, знаю, что рассказываю вам долгую предысторию, которую вы можете счесть несущественной, но я не собираюсь врать: я был бы признателен, если бы вы перестали смотреть на меня как на гребаного идиота.

Было два часа ночи. Потребовался целый час, чтобы пульс Страйка замедлился до значений, нормальных для сорокаоднолетнего мужчины в состоянии покоя. Он все еще сидел в небольшой полицейской комнате для допросов, куда его привели по прибытии в местный участок. На вопрос, известно ли ему, почему кто-то может желать застрелить его, Страйк рассказал о текущем расследовании, проводимом агентством в отношении ВГЦ, посоветовал своему дознавателю поискать информацию об убийстве Кевина Пёрбрайта, объяснил, что неделю назад в их офис пытался проникнуть вооруженный пистолетом злоумышленник, и сообщил офицеру, что за последние пару недель их с Робин уже второй раз преследуют на машине.

Масштаб истории Страйка, похоже, усилил раздражение инспектора Бауэрса, длинношеего мужчины с гнусавым голосом. Все более откровенная демонстрация Бауэрсом своего скептического настроя и недоверия («На вас ополчилась церковь?») спровоцировала Страйка на открытое раздражение. Помимо всего прочего, к этому моменту он был чрезвычайно голоден. В ответ на просьбу о еде ему принесли три галеты и чашку слабозаваренного чая с молоком, а, учитывая, что он был жертвой перестрелки, а не подозреваемым, Страйк считал, что ему полагается немного больше внимания.

Робин тем временем имела дело с проблемами другого характера. Она закончила давать показания вполне дружелюбной и компетентной женщине-офицеру, но отказалась от того, чтобы ее подвезли домой, вместо этого настояв на том, чтобы Уилла доставили обратно к Пат. Усадив Уилла в полицейскую машину, Робин вернулась в приемную и с чувством страха, понимая, однако, что у нее нет другого выбора, позвонила Мёрфи, чтобы рассказать ему о случившемся.

Его реакция на новость была вполне понятной — тревога и более чем обоснованное беспокойство. Тем не менее Робин пришлось сдерживать себя и не сердиться в ответ на очевидные, по ее мнению, утверждения Мёрфи: что теперь потребуются дополнительные меры безопасности и что полиции понадобится вся информация о ВГЦ, которую Страйк и Робин смогут им предоставить. Не зная, что вторит словам Страйка, Робин сказала:

— Это, без преувеличений, пятый раз, как мы обращаемся в полицию по поводу церкви. Мы ничего не скрываем.

— Конечно, знаю, я понимаю это, но, черт возьми, Робин, как бы мне хотелось приехать и забрать тебя. Но я застрял с этой чертовой поножовщиной в Саутхолле.

— Я в порядке, — сказала Робин, — на мне нет и царапины. Я закажу «Убер».

— Не «Убер», ради всего святого, пусть кто-нибудь из копов отвезет тебя домой. Не могу поверить, что они не поймали стрелка.

— Может, уже поймали.

— Это не должно было занять у них столько времени!

— Они передали по рации нескольким машинам, чтобы те попытались перекрыть ему дорогу, но я не знаю, что пошло не так — либо они не успели вовремя, либо он знал обходной путь.

— Но они наверняка сняли его на камеру. На A316 не могло быть иначе.

— Да, — ответила Робин. Она чувствовала легкую нервозность, возможно, из-за кофе на голодный желудок. — Слушай, Райан, мне нужно идти.

— Да, хорошо. Я так рад, что ты в безопасности. Люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю, — пробормотала Робин, потому что краем глаза заметила движение, и, когда она положила трубку, Страйк наконец-то вышел из своей комнаты для допросов, выглядя крайне раздраженным.

— Ты все еще здесь, — сказал Страйк, приободрившись при виде нее. — Я уж думал, ты ушла. Измотана?

— Нет, — ответила Робин, — я чувствую себя... на взводе.

— Попадание в перестрелку производит на меня такой же эффект, — сказал Страйк. — Как насчет того, чтобы наведаться в «Макдоналдс»?

— Замечательное предложение, — ответила Робин, убирая мобильный обратно в карман.

120

Если мы не будем настороже, злу удастся ускользнуть и скрыться, а когда оно ускользнет от нас, из оставшихся семян произрастут новые несчастья, ибо зло так просто не умирает.

«И цзин, или Книга перемен»

Сорок минут спустя Страйк и Робин вышли из такси возле круглосуточного «Макдоналдса» на улице Стрэнд.

— Я беру все, — сказал Страйк, когда они направились к стойке. — А ты?

— Эм... «Биг Мак» и...

— О, черт, что еще? — прорычал Страйк, когда у него зазвонил мобильный. Ответив, он услышал голос Мидж и шум автомобильного двигателя.

— Кажется, Линь перевозят. Днем Таша видела, как в офис заходили двое мужчин. Их провели в пристройку, они появились снова и ушли. Тогда она не поняла, что это полиция, потому что мужчины были в штатском — они прошли прямо мимо меня, я должна была догадаться, что это копы, но, честно говоря, оба были такими ухоженными, что я решила — наверное, это отдыхающая гей-пара. Я провела в этой машине последние три дня и совершенно измотана, — в свою защиту добавила она.

— Мне знакомо это чувство, — Страйк наблюдал, как Робин делает заказ.

— И еще, Ташу вызвали к Чжоу. «Вы, кажется, потеряли вот это, надеюсь, ничего важного». В кармане ее халата нашли записку. Безусловно, она сказала, что понятия не имеет, что это за записка...

— Черт возьми, что сейчас происходит?

— Я пытаюсь тебе рассказать! Таша подумала, что ей лучше убраться, пока ее тоже не заперли в пристройке...

— Таша меня не интересует!

— Очаровательно, — произнес голос актрисы на заднем плане.

— О, ради... — сказал Страйк, закрыв глаза и проводя рукой по лицу.

— Десять минут назад из ворот клиники выехал обычный фургон. Мы уверены, что Линь там. Три часа ночи — довольно странное время для разъездов на фургоне. Кстати, я тебя не разбудила?

— Нет, — сказал Страйк, — послушай...

— Итак, мы на хвосте...

— ЧЕРТ ПОДЕРИ, ПОСЛУШАЙ!

Робин, служащие «Макдоналдса» и другие посетители обернулись и уставились на него. Страйк вышел из ресторана. Оказавшись на тротуаре, он сказал:

— Я не сплю, потому что мою машину только что обстреляли, в ней были мы с Робин…

— Что…?

— ...и, по моим сведениям, у церкви есть оружие, и это не один ствол. В столь ранее время будет очевидно, что вы следите за фургоном. Завязывай.

— Но...

— Ты не знаешь, что Линь там. Риск слишком большой. С тобой гражданское лицо — человек, который, насколько им известно, знает слишком многое. Запиши номерной знак и поезжай домой.

— Но...

— Да, к черту, не спорь со мной, — угрожающе произнес Страйк.  — Я сказал тебе, чего хочу. Сделай это, твою мать.

Кипя от злости, он обернулся и увидел Робин, несущую два больших пакета с едой.

— Давай поедим в офисе, — предложила она, не желая привлекать лишнего внимания в ресторане. — Он всего в десяти минутах отсюда. Там мы сможем нормально поговорить.

— Ладно, — раздраженно ответил Страйк, — но сначала дай мне бургер.

И они пошли по темным улицам в сторону Денмарк-стрит. Страйк пересказывал Робин, о чем только что сообщила Мидж, попутно набивая рот едой. Он уже принялся за упаковку картошки фри, когда они подошли к знакомой черной двери с новым замком с защитой от отмычек. Поднявшись наверх, Робин распаковала оставшуюся еду на столе партнеров. Она до сих пор чувствовала себя бодрой.

Страйк, который одним махом проглотил три бургера и две упаковки картошки фри, теперь принялся за пирожок с яблоком. Как и Робин, он не испытывал ни малейшего желания спать. Недавние события, казалось, приближались и удалялись в его сознании: то ему казалось, что стрельба произошла неделю назад, то — будто он только что почувствовал, как жар пули обжег его щеку, и увидел, как разбивается лобовое стекло.

— На что ты смотришь? — спросил он Робин, заметив ее слегка остекленелый взгляд на доску на стене позади него.

Казалось, она отвлеклась от чего-то очень далекого.

— Я не сказала тебе, в чем заключается третья Божественная тайна, да? Живые жертвы?

— Нет, — сказал Страйк.

— ВГЦ занимается торговлей детьми.

Челюсти Страйка перестали двигаться.

— Что?

— Ненужных младенцев, в основном мальчиков, отвозят в филиал ВГЦ в Бирмингеме, где их держат до продажи. Это нелегальная служба усыновления: дети за деньги. Большинство из них отправляются в Америку. Очевидно, твой друг Джо Джексон там главный. Судя по тому, что сказала Флора, к настоящему времени из ВГЦ уже, должно быть, вывезены сотни младенцев.

— Боже…

— Я должна была догадаться, что здесь что-то не так, учитывая, как много людей занимаются незащищенным сексом на ферме Чапмена, но детей там сравнительно немного, и почти все выглядят так, будто их отцами являются Джонатан или Тайо. Уэйс держит на ферме собственных отпрысков и, конечно же, достаточное количество неродственных девушек, чтобы продолжать обеспечивать церковь будущим поколением.

На мгновение потеряв дар речи, Страйк проглотил кусок пирожка с яблоком и потянулся за пивом, достав его из офисного холодильника.

— Уилл знает об этом благодаря Линь, — сказала Робин. — Забеременев, она испугалась, что Цинь отправят в Бирмингем. Никто из них не мог понять, почему ей разрешили остаться, так что я полагаю, Линь не в курсе, что Уэйс — ее отец… Страйк, я очень волнуюсь за Линь.

— Я тоже, — сказал Страйк, — но Мидж не могла всю ночь следить за этим дурацким фургоном, и уж точно не со своей девушкой, поехавшей ради забавы.

— Это нечестно, — заметила Робин. — Раньше ты... то есть, конечно, я не была твоей девушкой, но ты мне многое позволял в первые дни, когда, технически, я была твоим временным сотрудником. Таша тоже беспокоится о Линь.

— Расследование — это, черт возьми, не командный вид спорта. Так торговля детьми — это общеизвестный «секрет»?

— Я не знаю. Флора узнала об этом, только когда была беременна. Одна из женщин сказала, что ее младенца собираются продать за большие деньги для «славной миссии», но ребенок умер при рождении. Флору за это наказали, — сообщила Робин.

— Вот дерьмо, — выругался Страйк.

Независимо от того, хотела Робин или нет, чтобы ее информация произвела такой эффект, но теперь Страйк чувствовал себя виноватым за то, что так сурово осудил Флору Брюстер.

— Робин, то, что ты сделала, просто охренительно.

— Вот только, — сказала Робин, в голосе которой не было особого удовлетворения, — это по-прежнему слухи. Флора, Уилл и Линь никогда не были в филиале в Бирмингеме. У нас нет ни малейшего доказательства торговли людьми.

— Эмили Пёрбрайт была переведена из Бирмингема, верно?

— Да, но, учитывая, что ей не разрешалось покидать ферму Чапмена с тех пор, как я сбежала, мы можем долго ждать ее показаний.

— После смерти Дайю Эбигейл Гловер тоже отправили в Бирмингем, но она ни словом не обмолвилась о том, что там содержится слишком много младенцев.

— Если Эбигейл ни разу не была беременна, она, вероятно, думала, что все дети принадлежат людям, живущим в филиале. Похоже, женщины узнают об этом, только когда ждут ребенка… мы должны отправить туда полицию, — сказала Робин, — и чтобы это было неожиданно для церкви.

— Согласен, — Страйк доставал блокнот. — К черту, у нас есть контакты в полиции, пора перестать быть такими невероятно вежливыми. Попытаемся собрать всех вместе: Уордла, Лейборна, Эквензи… Мёрфи, — добавил он после небольшого колебания — «ничего не поделаешь», решил он — и все им выложить, желательно в присутствии Уилла и Флоры. Как думаешь, они согласятся?

— Я на девяносто процентов уверена, что Флора согласится, после сегодняшнего вечера. Уилл… Думаю, он все еще намерен говорить с полицией только после того, как Линь окажется на свободе.

— Может, пули, пролетевшие в полуметре над его головой, придадут ему решимости, — предположил Страйк. — Позвоню им завтра… то есть, сегодня, чуть позже.

Страйк съел одинокую холодную картошку фри, оставшуюся на дне покрытой маслом упаковки. Робин снова смотрела на доску на стене. Ее взгляд перебегал с фотографии Дайю с кроличьим личиком на рисунок Флоры Брюстер, изображающий девочку без глаз; со снимка двадцатилетней Кэрри Кёртис Вудс на Дженнифер Уэйс с завивкой в стиле восьмидесятых; с полароидных снимков людей в свиных масках на робкое круглое лицо Пола Дрейпера и, наконец, на заметку, которую написал себе Страйк: «БЕГУН НА ПЛЯЖЕ?»

— Страйк, — сказала Робин, — что, черт возьми, происходит?

121

Слабая черта на третьем месте. Преследуя оленя без ловчего, лишь попусту войдешь в середину леса.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

— У нас достаточно сведений, чтобы разрушить ВГЦ, если нам повезет, — сказал Страйк.

— Нет, я имею в виду все то, что происходит с тех пор, как я выбралась с фермы. Почему они одновременно такие ловкие, их так трудно поймать на месте преступления, но в то же время они так некомпетентны?

— Продолжай, — сказал Страйк, потому что она сформулировала то, о чем он и сам задумывался.

— Та парочка в красной «корсе»: они реально следили за нами? Если да, то у них это плохо получалось, в то время как «форд фокус» — я знаю, что облажалась, не заметив автомобиль раньше...

— Да уж, кто бы ни был за рулем той машины, он был очень хорош, и к тому же он был крайне близок к тому, чтобы пришить одного из нас или обоих.

— Верно, и тот, кто пытался вломиться сюда с пистолетом, действовал довольно профессионально, и убийце Кевина Пёрбрайта все сошло с рук...

— В то время как нашему зеленоглазому другу оставалось только взять плакат с надписью «Я слежу за вами», чтобы стать более заметным.

— А тут еще Рини и Кэрри, которых запугали и довели до самоубийства, даже не встретившись с ними лицом к лицу... Тебе не кажется, что за нами охотятся две разные группы людей, одна из которых — что-то вроде шоу клоунов, а другая — действительно опасна?

— Лично я считаю, что за нами охотится кто-то не очень придирчивый в выборе подчиненных. Ему приходится довольствоваться теми, кто доступен в данный момент.

— Но это не похоже на Джонатана Уэйса. В его распоряжении тысячи абсолютно преданных ему людей, и что бы ты ни говорил, у него настоящий талант расставлять людей по тем местам, где они наиболее полезны. У него никогда не было перебежчиков высокого уровня.

— Это так, — согласился Страйк, — а еще у него есть возможность держать нас под круглосуточным наблюдением, не посылая к нам дважды одного и того же человека. Тогда как тот, кто за всем этим стоит, похоже, следит за нами и преследует нас в довольно рандомные моменты времени. У меня такое чувство, что они делают это только тогда, когда есть возможность.

— Знаешь, — добавил Страйк, потянувшись за пивом, — Уэйс категорически отрицал, что следит за нами, когда я говорил с ним в «Олимпии». Разумеется, он отрицал бы это в любом случае, но я полагаю, что есть вероятность того, что он говорил правду.

— Что, если, — начала Робин, обдумывая мысль на ходу, — кто-то в церкви боится, что мы узнали что-то, чего Уэйс никогда не знал? Что-то, из-за чего он будет очень зол?

Теперь они оба смотрели на доску.

— Если судить по тому, с кем они пытаются помешать нам встретиться, дело в этих полароидах, — сказал Страйк, — потому что вряд ли от тебя ускользнуло, что пули начали свистеть над нашими головами только после того, как стало ясно, что мы направляемся на Сидар-Террас, как я серьезно подозреваю, к Рози Фёрнсби. На Уилла им наплевать, иначе они попытались бы остановить нас раньше. Возможно, они рассчитывают на то, что он не заговорит, пока Линь у них, и ей придется поплатиться за это... в сущности, она — своего рода козырная карта для церкви, так? В их интересах сохранить ей жизнь...

— Нет, — сказал Страйк, снова потянувшись за блокнотом и ручкой, — я все еще думаю, что Рози Фёрнсби грозит реальная опасность. Кто-то должен отправиться в Сидар-террас и предупредить ее, если она там.

Он сделал соответствующую пометку и снова отложил ручку.

Робин задрожала. Время близилось к четырем утра, и хотя ее мозг был слишком перегружен для сна, тело чувствовало себя иначе. Она была так погружена в рассматривание фотографии Дайю на доске, что не заметила, как Страйк снимает пиджак, пока он не протянул ей его.

— О... ты уверен?

— По сравнению с тобой я на пятьдесят килограммов больше вешу, это мой дополнительный утеплитель.

— Не преувеличивай, — пробормотала Робин. — Спасибо.

Она надела пиджак: в нем было уютно и тепло.

— Как отреагировал Уэйс, когда ты упомянул о полароидах и свиных масках?

— Потрясение, недоверие... именно то, чего и ожидаешь.

Некоторое время оба сидели в задумчивости, не отрывая взгляда от доски.

— Страйк, я не понимаю, зачем кому-то так рисковать и пытаться нас убить только из-за этих фотографий, — сказала Робин, прервав затянувшееся молчание. — Они ужасны и, безусловно, попадут в таблоиды, но, честно говоря, по сравнению с тем, что может грозить церкви, если нам удастся заставить Уилла, Флору и, возможно, других дать показания, эти снимки точно померкнут — не то что они станут незначительны, просто превратятся лишь в еще одну гнусную деталь. К тому же на снимках нет ничего указывающего на то, что они сделаны на ферме Чапмена. Это легко оспорить.

— Если Рози Фёрнсби даст показания, то нет.

— Она молчит уже двадцать один год. Ее лицо на фотографиях скрыто. Если она решит отрицать, что это она, мы никогда не сможем доказать обратное.

— Так почему же кто-то так стремится помешать нам поговорить с ней?

— Я не знаю, если только... Я знаю, что тебе не нравится эта теория, но она была там, в ночь накануне смерти Дайю. Что, если она что-то видела или слышала, когда пробиралась из женского общежития к отцу и брату?

— Как далеко от детского общежития находится женское?

— Довольно далеко, — признала Робин, — но что, если Дайю зашла в женское общежитие, выйдя из детского? А может, Рози выглянула из окна своего общежития и увидела, как Дайю направляется в лес или в Домики для уединения?

— Тогда кто-то еще должен был быть с Дайю, чтобы знать, что Рози их заметила.

Последовало молчание. Затем Робин сказала:

— Дайю откуда-то брала еду и игрушки…

— Да, и знаешь, чем это пахнет? Обхаживанием.

— Но Кэрри сказала, что это не она.

— Верим ли мы ей?

— Не знаю, — сказала Робин.

Последовала еще одна долгая пауза, каждый из них погрузился в размышления.

— Было бы гораздо логичнее, — произнес наконец Страйк, — если бы последний раз Дайю видели вылезающей из окна. Если собираешься утопить ребенка ранним утром, зачем сначала помогать ему выбраться из окна? А что, если Дайю не вернулась? Или в этом и был смысл? Дайю спрячется — или ее спрячут — где-нибудь после того, как она выберется в окно... а вместо нее на пляж возьмут другого ребенка?

— Ты серьезно? — спросила Робин. — Ты имеешь в виду, что утонул другой ребенок?

— Что мы знаем о походе на пляж? — сказал Страйк. — Было темно, очевидно — не могло быть иначе, все произошло примерно в это время ночи, — сказал Страйк, глядя в окно на темно-синее небо. — Мы знаем, что в фургоне был ребенок, потому что он или она помахал рукой, когда фургон проезжал мимо людей, отправляющихся на раннее дежурство, а это, если подумать, само по себе подозрительно. Поскольку у нее не было разрешения на поездку, Дайю следовало бы пригнуться, пока они благополучно не покинут территорию. Мне также кажется подозрительным, что Дайю была одета в заметное белое платье, в отличии от всех остальных на ферме. Затем, после того как они покинули ферму, единственным свидетелем была пожилая женщина, которая видела их издалека и не отличила бы Дайю от Адама. Она не могла быть уверена, кто именно из детей это был.

— Но тело, — сказала Робин. — Как Кэрри могла быть уверена, что его не принесет течением обратно? Анализ ДНК показал бы, что это не Дайю.

— Они могли бы и не делать анализ ДНК, если бы любящая мать Дайю была готова опознать тело своей дочери, — сказал Страйк.

— Значит, Мазу участвует в подмене? И никто не замечает, что на ферме Чапмена пропал еще один ребенок?

— Ты ведь обнаружила, что церковь разделяет детей и родителей и отправляет их по разным филиалам. А что, если другого ребенка прислали из Глазго или Бирмингема, чтобы он заменил Дайю? Все, что нужно сделать Уэйсам, — это сказать всем, что ребенок вернулся туда, откуда приехал. А если это ребенок, чье рождение не было зарегистрировано, кто станет его искать?

Робин ощутила неприятное щемящее чувство внутри, вспомнив бритоголовых, замкнутых детей в классе на ферме Чапмена и то, как легко они проявляли привязанность к совершенно незнакомому человеку.

После очередного молчания Страйк сказал:

— Полковник Грейвс считает, что свидетелей, видевших проезжавший мимо фургон, подставили, чтобы Уэйсы могли наказать их и подтвердить историю о том, что сами они не знали о поездке на пляж. Если это была подстава, то очень жестокая. Брайан Кеннетт: ухудшающееся здоровье, больше не полезен для церкви. Дрейпер: низкий IQ и, возможно, повреждение мозга. Эбигейл: убитая горем мачеха не может смотреть на падчерицу, которая позволила ее ребенку уехать навстречу своей водной могиле, и настаивает на том, чтобы избавиться от нее.

— Думаешь, Уэйс намеренно подставил бы свою старшую дочь и запер бы голой в свинарнике?

— Уэйс должен был отсутствовать в то утро, не забывай, — сказал Страйк.

— Так ты думаешь, что Мазу спланировала все это за спиной Уэйса?

— Такое возможно.

— Но куда делась Дайю, если утопление было инсценировано? Мы не нашли других родственников.

— Вообще-то нашли. Родители Уэйса в Южной Африке.

— Но это означает паспортный контроль, а если Уэйс не был посвящен в мистификацию...

Страйк нахмурился, потом со вздохом согласился:

— Хорошо, возражение принимается.

— У меня есть еще одно возражение, — неуверенно начала Робин. — Я знаю, ты скажешь, что это основано на эмоциях, а не на фактах, но я не верю, что Кэрри была способна утопить ребенка. Просто не верю, Страйк.

— Тогда объясни: «Это не было шуткой или розыгрышем. Но это было на самом деле, она не вернется».

— Ничего не могу сказать, но я уверена — Кэрри верила, что Дайю мертва.

— И потом...

— Мертва... но не в море. Или в море, но не из-за нее... Знаешь,  — сказала Робин после очередной долгой паузы, — шоколадкам и игрушкам может быть и другое объяснение. Не обхаживание... шантаж. Дайю что-то увидела, когда тайком сбегала. Кто-то пытался ее задобрить... и это может быть как-то связано с теми полароидами. Может, она видела голых людей в масках, но, в отличие от Кевина, знала, что это настоящие люди... Мне нужно в туалет, — сказала Робин, поднимаясь на ноги, пиджак Страйка все еще был накинут на ее плечи.

Отражение Робин в потускневшем зеркале ванной комнаты на лестничной площадке было похоже на призрака. Вымыв руки, она вернулась в офис и обнаружила, что Страйк сидит за столом Пат и перечитывает расшифровку интервью Кевина Пёрбрайта с Фарой Наваби.

— Я сделал тебе копию, — Страйк передал Робин еще теплые листы.

— Хочешь кофе? — спросила Робин, бросая листы на диван, чтобы вернуться к ним через несколько минут.

— Да, пожалуй... и «она утонула... сказали, что она утонула», — прочитал он со страниц, лежащих перед ним. Значит, Кевин тоже сомневался в смерти Дайю.

— Ему было всего шесть лет, когда это случилось, — возразила Робин, включив чайник.

— Может, у него и не было сомнений тогда, но он рос среди людей, которые могли рассказать больше, чем сообщили в то время, и позже начал задумываться об этом... и он говорит: «я помню, как происходили странные вещи, о которых я все время думаю, которые постоянно вспоминаю», и потом: «их было …еро», — Наваби думает, что он сказал «четверо». На записи неясно.

— Четыре человека в свиных масках? — предположила Робин.

— Возможно, хотя, может, мы слишком зациклились на этих снимках... Что еще это может быть? «их было шестеро», «им было весело»... Бог знает...

— Потом идет: «это была не одна Шерри», — он уже невнятно говорит, но именно так это прозвучало... потом что-то про выпивку... и затем: «но Бек заставила Эм стан… видимой» и следом: «ерунда такая».

— «Но Бекка заставила Эмили соврать, что Дайю умела становиться невидимой?» — предположила Робин под шум закипающего чайника.

— Должно быть, потому что потом Наваби спрашивает: «екка заставила Эм солгать, ты это имеешь в ви...?», а Кевин отвечает: «ей разрешали уходить, она могла доставать вещи… проносить их тайком».

Робин приготовила две чашки кофе, поставила одну рядом со Страйком и села на диван.

— Спасибо, — поблагодарил Страйк, продолжая читать расшифровку. — Что тут у нас потом? «Ей все сходило с рук — не заботились о ней по-настоящему — у нее был шоколад однажды, и я украл немного» и «обидчик».

Робин как раз нашла ту часть расшифровки, которую читал Страйк.

— Ну, «ей все сходило с рук» похоже на Дайю... и «не заботились о ней по-настоящему» может также относиться к Дайю...

— Кто не заботился о Дайю? — возразил Страйк. — Эбигейл говорила, что она была принцессой на ферме.

— Но так ли это было? — спросила Робин. — Знаешь, я видела настоящий алтарь Дайю в офисе Мазу, и на несколько секунд мне даже стало искренне жаль Мазу. Что может быть хуже, чем проснуться и обнаружить, что твой ребенок исчез, а потом узнать, что он утонул? Но по описанию других людей она не была заботливой матерью. Мазу с удовольствием скидывала Дайю на других, ну, на Кэрри точно. Тебе не кажется, — сказала Робин, слегка смягчившись, — что это странное поведение — то, как Мазу позволила огромному культу вырасти вокруг Дайю? Постоянное упоминание утопления. Разве это похоже на искреннее горе?

— Может быть, это ненормальная разновидность горя.

— Но Мазу питается этим. Это делает ее важной, ведь она мать Утонувшего Пророка. Тебе не кажется, что все это выглядит... ну, не знаю... как омерзительная эксплуатация? Я уверена, что Эбигейл казалось, будто Дайю была маленькой принцессой для ее отца и мачехи — она только что потеряла собственную маму, а у ее отца больше не было на нее времени, — но я не уверена, что так было на самом деле.

— Хорошие доводы, — сказал Страйк, почесывая свой заросший щетиной подбородок. — Ладно, будем считать, что обе фразы «ей все сходило с рук» и «не заботились о ней по-настоящему» ссылаются на Дайю... Так кому же разрешалось покидать ферму, кто мог доставать вещи и проносить их тайком? У кого Кевин украл шоколад? Кто был обидчиком?

— Бекка, — ответила Робин с такой убежденностью, что Страйк удивленно взглянул на нее. — Извини, — сказала Робин, смущенно рассмеявшись, — я не знаю, откуда это взялось, но есть что-то очень странное во всем этом... статусе Бекки.

— Продолжай.

— Похоже, Уэйс очень рано выделил ее как... Я хочу сказать, если бы мне пришлось выбирать кого-то, с кем обращаются как с принцессой, я бы назвала Бекку. Я же рассказывала тебе, что Флора говорила, будто Бекка девственница, не так ли?

— Определенно не рассказывала, — сказал Страйк, пристально глядя на нее. — Я бы запомнил.

— О, точно, — вспомнила Робин, — не рассказывала. Такое ощущение, что Флора сказала мне об этом неделю назад.

— Как Бекка может быть девственницей? Я думал, она духовная жена?

— Вот что и странно. Эмили уверена, что Бекка спит с Уэйсом, поэтому она никогда не ходит в Домики для уединений с кем-то еще, но Эмили также сказала мне, что Уэйс не хочет иметь детей от Бекки. Шона считает, что Уэйс не хочет иметь от нее ребенка, поскольку ее единоутробный брат родился с такими проблемами. Но Флора говорит, что все остальные духовные жены знают, что Уэйс не спит с Беккой, и поэтому Мазу не ненавидит Бекку так сильно, как остальных. И, честно говоря, это звучит правдоподобно, потому что Мазу и Бекка всегда казались если не товарищами, то уж точно союзниками.

Последовала пауза, во время которой Страйк и Робин пили кофе, читая расшифровку интервью, а за окнами все громче щебетал рассветный хор.

— «Делает поблажки», — прочитал Страйк вполголоса. — «Плохое вр…», — возможно, «плохое время... собираюсь поговорить с ней…»

— «Она встретится со мной», — прочитала Робин. — Но кто такая «она»?

— И пришла ли «она» на встречу? — спросил Страйк. — Или «она» была лишь уловкой? Кевин открыл дверь и обнаружил снаружи нашего друга с пушкой в маске? Потом Наваби спрашивает: «Кто-то из церкви собирается встретиться с тобой, Кевин?» И Кевин, который к этому моменту был уже в стельку пьян, отвечает: «И ответить за это». Итак, — сказал Страйк, поднимая взгляд, — кому из женщин в церкви было за что отвечать, с точки зрения Кевина? Кто собирался «ответить за это»?

— Выбирай, кто тебе больше нравится, — ответила Робин. — Мазу — Луиза — она вообще затащила туда семью — Бекка...

— Бекка, — повторил Страйк, — которую он связывал с заговором, если верить надписям на стене его спальни...

Он снова взглянул в расшифровку.

— Затем Кевин уходит в сторону, начинает говорить о Поле Дрейпере, или Дупи, как он его называет... «думаю, он был частью этого...» Частью заговора? Если Дрейпер был одним из тех, кого подставили, чтобы засвидетельствовать отъезд Кэрри и Дайю, то все сходится.

Робин тоже снова читала расшифровку.

— «Те свиньи», — прочла она вслух, — Наваби говорит ему: «Забудь о свиньях», а Кевин отвечает, что он любил свиней... нет, ему «нравились свиньи»... Это о Дрейпере?

— Ну, мы точно знаем, что это не Джордан Рини, — сказал Страйк. — «И я был там тоже.... Бекка отругала меня, потому что… дочь Уэйса» и «не стукач». И тут Кевин снова упоминает о заговоре и о том, что «все вместе». Итак: заговор, в котором замешана дочь Уэйса и множество других людей.

— Дайю была не единственной дочерью Уэйса на ферме, не забывай, — напомнила Робин. — Там были Эбигейл, Линь — и множество других девочек, игравших в лесу на ферме Чапмена, могли быть зачаты Джонатаном Уэйсом. У большинства детей, которых я видела в классе, глаза либо его, либо Тайо.

— «Всегда вместе», — произнес Страйк, читая с листа, — что может означать Дайю и Кэрри — «если я прав» — и «...дие». Что такое «...дие»?

— Орудие? Правосудие? Созве...

— Возмездие! — резко сказал Страйк. — «Возмездие» также было написано и на стене Кевина. А потом его речь становится все более несвязной. «Шторм», «..онь», но «слишком сыро» — о чем это вообще? «Угрожал мне», «странно», «выйти из себя» (я думаю, хотя, возможно, и нет) — «думал, что это было наказание» — «Бекка мне сказала»... и потом его вырвало в сортире.

— Огонь, — сказала Робин.

— Что?

— Огонь, но было слишком сыро, чтобы он разгорелся, может быть?

— Думаешь, кто-то пытался сжечь что-то в лесу?

— Кто-то и правда что-то сжег в том лесу, — сказала Робин. — Веревки.

— Веревки, — повторил Страйк.

— Возле тех пней, о которых я тебе говорила, валялся кусок обугленной веревки. Срубленные столбики. Они стоят по кругу — это все выглядит по-язычески.

— Думаешь, кто-то на ферме Чапмена проводил тайные ритуальные обряды в лесу?

— Не забывай, что Дайю якобы занималась секретной магией с большими детьми. И еще мы забыли про топор. Тот, что спрятан в дереве, и который, по словам Цзяна, принадлежал Дайю.

— Кажется ли тебе правдоподобным, что у семилетней девочки был свой личный топор?

— Не очень, — ответила Робин. — Я просто повторяю слова Цзяна.

Страйк сидел молча несколько секунд, потом сказал:

— Теперь мне нужно в туалет, — и со вздохом поднялся на ноги.

Первое, что он сказал, вернувшись обратно в кабинет несколько минут спустя:

— Я есть хочу.

— Ты буквально только что умял около пяти тысяч калорий, — с удивлением ответила Робин.

— Ну, я тут усердно шевелю мозгами.

Страйк наполнил чайник. За окном все громче пели птицы. Приближался час, когда Дайю Уэйс, предположительно, вошла в море в Кромере, и с тех пор никто и никогда ее не видел.

— Почему именно этот пляж? — спросил Страйк, повернувшись к Робин. — Почему, черт возьми, Дайю — или кем бы ни был этот ребенок — отвезли именно на тот пляж, где погибла Дженнифер Уэйс?

— Понятия не имею, — сказала Робин.

— И почему Джордан Рини пытался покончить с собой?

— Опять же — без понятия.

— Давай, твои версии, — подбодрил Страйк.

— Ну... предположительно потому, что он боялся возмездия, — сказала Робин.

— Возмездия, — повторил Страйк. — Именно. Так чем же тот, кто звонил по телефону, угрожал Рини?

— Полагаю... что ему причинят какой-нибудь вред. Разоблачат как замешанного во что-то серьезное и преступное. Изобьют. Убьют.

— Верно. Но до сих пор никто не причинил вреда Рини, кроме него самого.

Страйк налил еще две чашки кофе, передал одну Робин, а затем снова сел за стол Пат.

— Как тебе такая теория? — сказал он. — Рини устроил себе передоз, потому что знал, что окажется по пояс в дерьме, когда тот, кто ему звонил, поймет, что он мне проболтался.

— О чем проболтался?

— Хороший вопрос. Он практически на все отвечал уклончиво. Он сказал, что ему приходилась «убирать» за Уэйсами и что ему не дает покоя то, что он натворил...

— Может быть, — внезапно сказала Робин, — он должен был уничтожить эти полароиды? Может быть, у него проблемы из-за того, что они до сих пор существуют?

— Возможно. Даже скорее всего так, учитывая, что эти полароиды определенно вселили в него страх Божий.

Страйк снова встал и вошел в кабинет, откуда вышел с доской. Закрыв дверь из кабинета в приемную, он прислонил к ней доску и сел обратно. Дольше, чем прежде, пара сидела в тишине, разглядывая фотографии, вырезки и заметки.

— Кое-что из этого, — сказал наконец Страйк, — не имеет отношения к делу. Кто-то был там, но не причастен. События искажаются в памяти. Происходят несчастные случаи, — сказал он, снова переводя взгляд на Дженнифер Уэйс.

Встав с места, он открепил фотографию квартиры Кевина Пёрбрайта, найденную после его смерти, и положил ее на стол, чтобы рассмотреть повнимательнее. Робин смотрела на слова «Бегун на пляже?», а Страйк тем временем вглядывался в одно невинное слово на стене Кевина, которое он видел и раньше, но никогда о нем не задумывался. Он взглянул на фигуры в свиных масках на полароидных снимках и после нескольких долгих минут разглядывания понял, хотя и не мог поверить, что не заметил этого раньше.

Он мысленно отступил на шаг от своей новой теории, чтобы рассмотреть ее во всей полноте, и со всех сторон видел, что в ней нет изъянов, она сбалансирована и закончена. Все лишнее и несущественное было отброшено в сторону.

— Кажется, я знаю, что произошло, — сказал Страйк.

И когда он сделал вдох, чтобы начать объяснять, в его голове прозвучала цитата, которую он недавно услышал от человека, не имеющего никакого отношения к Всемирной гуманитарной церкви:

— «И где вина, там упадет топор».

ЧАСТЬ IX

Вэй-цзи. Еще не конец

Еще не конец. Свершение.

Молодой лис почти переправился.

Если вымочишь хвост,

то не будет ничего благоприятного

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

122

Успех возможен лишь тогда, когда применение войска вытекает не из одного желания победы, а из железной необходимости, из высших законов стратегии.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

На следующий день после стрельбы, после того как Робин отправилась домой немного поспать, Страйк отозвал из Нориджа Сэма Барклая. Он поручил своему сотруднику одно из самых важных дел, которые необходимо было сделать, прежде чем агентство смогло бы доказать — как, по какой причине и по чьему замыслу Дайю Уэйс навсегда исчезла. Оба партнера согласились, что от бесплодного до сих пор ожидания появления Эмили Пёрбрайт с жестянкой для сбора пожертвований следует отказаться, а усилия агентства направить на то, чтобы доказать, что миф об Утонувшем пророке совершенно беспочвенный.

— Как далеко я могу зайти, чтобы свести знакомство с этим парнем? — спросил Барклай, кладя в карман листок бумаги, где Страйк записал имя, адрес и место работы, а также фотографию человека, с которым Сэм должен был подружиться во что бы то ни стало.

— Неограниченный бюджет на алкоголь. Сомневаюсь, что он принимает наркотики. Расскажи о своей службе в армии.

— Хорошо, я займусь этим.

— И поаккуратней там. У него пистолет, в обойме которого еще остались патроны.

Барклай шутливо отдал честь и удалился, столкнувшись с Пат в дверях.

— Я обзвонила всех этих людей, — сказала она Страйку, держа в руке листок бумаги, на котором он записал имена и телефоны: Эрика Уордла, своего лучшего друга в столичной полиции; Ванессы Эквензи, подруги Робин; инспектора Джорджа Лейборна, оказавшего агентству значительную помощь в одном из предыдущих дел, и Райана Мёрфи. — Пока мне удалось связаться только с Джорджем Лейборном. Он говорит, что может встретиться с тобой на следующей неделе в среду вечером. Остальным я оставила сообщения. Не понимаю, почему Робин сама не может спросить у Райана.

— Потому что об этом прошу я, — ответил Страйк. — Мне нужно встретиться с ними вместе и выложить им все, что у нас есть, чтобы мы могли как можно сильнее ударить по ВГЦ, когда Уэйс и его адвокаты этого не ждут.

— Они до сих пор не нашли того парня, который стрелял в вас с Уиллом, — проворчала Пат. — Не знаю, за что мы платим наши чертовы налоги.

Размытые фотографии «форда фокус» с поддельными номерами все утро появлялись на различных новостных каналах с призывами к общественности поделиться информацией, имеющей отношение к стрельбе. Страйк был благодарен, что их с Робин имена не появились в прессе, но в то утро ему уже дважды пришлось воспользоваться такси, и он понимал, что для рабочих целей ему придется арендовать машину, прежде чем полиция разберется с его собственной.

— Кстати, только что звонил Деннис, — добавила Пат. — Уилл чувствует себя немного лучше.

— Отлично, — ранее Страйку пришлось целых десять минут терпеть ворчание Пат по поводу шокового состояния, в котором Уилла вернули в ее дом ранним утром. — Есть новости по поводу его разговора с моим другом адвокатом об иммунитете от судебного преследования?

— Он думает над этим, — ответила Пат.

Страйк пытался не показать своего разочарования этим проявлением идиотского, по его мнению, упрямства Уилла Эденсора.

Пат с электронной сигаретой в зубах вернулась к своему столу, а Страйк потер глаза. Он настоял на том, чтобы проводить Робин до такси в шесть часов, сказав ей, что больше никто из них не должен рисковать. Несмотря на бессонную ночь, он не ложился спать: слишком многое нужно было обдумать, организовать и выполнить, и все это нужно было сделать методично и незаметно, если они хотели, чтобы у них был хоть какой-то шанс справиться с ВГЦ, не получив при этом пулю в лоб.

У него зазвонил мобильный, и он вытащил его.

— Привет, — послышался голос Робин.

— Предполагалось, что ты немного поспишь.

— Я не могу, — объяснила Робин. — Я пришла домой, легла в постель, пролежала час без сна, а потом снова встала. Слишком много кофе. Что у вас происходит?

— Я виделся с Барклаем и позвонил Илсе, — Страйк подавил зевок. — Она с радостью будет представлять интересы Уилла и Флоры, если они согласятся. Шах на пути в Бирмингем.

Страйк с трудом поднялся на ноги и посмотрел на улицу. Высокий, подтянутый чернокожий мужчина с зелеными глазами снова появился с тех пор, как он выглядывал в окно в последний раз, хотя на этот раз тот прятался чуть лучше, чем раньше, в четвертом от офиса дверном проеме на другой стороне улицы.

— За нами продолжают наблюдать, — сообщил Страйк Робин,  — пока все та же команда клоунов. Когда я утром уезжал в Сидар-Террас, его не было.

— Ты выходил? Мы вроде договорились, что никто из нас не будет глупо рисковать?

— Я не мог послать Шаха, Барклай еще был в Норидже, а Мидж спала. В любом случае не было ни капли риска, — сказал Страйк, возвращая жалюзи на место. — Вряд ли можно было найти более безопасное время для разговора с Рози Фёрнсби, чем пока полиция охотится за стрелком. Проблема с попытками убить людей, которые, как ты боишься, знают слишком много, заключается в том, что, если промахнешься, то не только предоставишь подтверждение для их теории, но и сделаешь себя мишенью. В любом случае, — продолжил Страйк, опускаясь обратно в кресло, — Рози-Бхакта оказалась дома.

— Правда? — взволнованно произнесла Робин.

— Да. Она чертовски надоедлива, хотя, возможно, она бы меньше меня раздражала, если бы я не так устал. Говорит, что она никогда не отвечает на звонки со стационарного телефона, потому что звонят только ее матери — что вполне предсказуемо, учитывая, что это и есть дом ее матери.

— Что она сказала о полароидных снимках?

— Именно то, что мы ожидали от нее услышать. Однако она была весьма встревожена мыслью о том, что ей может грозить опасность. Я убедил ее снять комнату в отеле за счет Колина Эденсора.

— Хорошо. Послушай, я беспокоюсь, как Мидж поедет на ферму Чапмена…

— Да с удовольствием поедет. Она постоянно злится, что я не позволяю ей заниматься опасными делами. Какой бы абсолютно своенравной она ни была, никто не назвал бы ее трусихой.

Робин, закатив глаза при слове «своенравная», спросила:

— А что, если в слепой зоне уже установили камеры?

— Если только это не камеры ночного видения. С ней все будет в порядке, при условии наличия хорошей маскировки и кусачек. Мы должны рискнуть. Без вещественных улик нам будет очень трудно доказать, что произошло… Кстати, я попросил Пат напечатать окончательный отчет о Любовничке. Тебе понравится: Дэв застукал его в том же отеле, что и Йети, с другой девушкой из Восточной Европы.

— Не может быть.

— Да, так что я передал фотографии клиенту. «Ролексов» Любовничек больше не увидит. Нам с тобой придется взять на себя Хэмпстеда, пока остальные будут работать над делом ВГЦ. Если повезет, наблюдающие за нами клоуны решат, что мы потеряли интерес к церкви, после того как в нас стреляли.

— Но я беспокоюсь о Сэме. Что если…?

— Барклай прекрасно справится сам, — успокоил Страйк. — Перестань беспокоиться о нем и Мидж и сосредоточься на том, что мы пытаемся уничтожить кучку ублюдков, которые промывают мозги тысячам людей, насилуют их и продают детей.

— Я как раз на этом и сосредоточена, — сердито ответила Робин. — К твоему сведению, я потратила последние шесть часов, прочесывая всех остальных Айзеков Миллзов в Великобритании.

— И?

— Нашла еще двоих, подходящего возраста. Один из них дипломированный бухгалтер, другой сидит в тюрьме.

— Очень многообещающе, — сказал Страйк. — В какой тюрьме?

— Уандсворт.

— Еще лучше, — сказал Страйк. — И совсем недалеко. За что он сидит?

— Непредумышленное убийство. Сейчас я еще немного покопаюсь в интернете.

— Отлично. — Страйк задумчиво почесал подбородок. — Если он тот, кого мы ищем, тебе стоит его навестить. Возможно, нужно говорить с ним мягче, чем я с Рини.

Он предпочел не говорить, что Миллз, скорее всего, больше обрадуется визиту привлекательной молодой женщины, чем встрече с сорокаоднолетним мужчиной со сломанным носом.

— На то, чтобы все это устроить, потребуется время, — обеспокоенно произнесла Робин.

— Неважно. Мы делаем все как следует, либо не делаем вообще. Я пытаюсь договориться о встрече с нашими знакомыми в полиции…

— Знаю, мне только что звонил Райан, он получил сообщение от Пат, — сказала Робин.

«Тогда какого хрена он не позвонил Пат?» — сразу же недружелюбно подумал Страйк.

— Он не сможет встретиться до следующей недели.

— Лейборн тоже, — ответил Страйк. — Я мог бы дать им всем небольшой пинок под зад, сказав, что знакомый журналист рвется написать статью о церкви и бездействии полиции, и что я его едва сдерживаю.

— Может, не надо? — спросила Робин. — Или только в случае крайней необходимости?

—  Ты же сама хочешь ускорить события, — сказал Страйк.

«И никто не заставлял тебя встречаться с этим придурком Мёрфи».

123

В процессе развития недоразвитых именно с особой силой выступает необходимость планомерности и выдержки, т.е. «необходимость ждать».

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Следующие две недели все в агентстве были очень заняты, направив почти все усилия на подтверждение теории Страйка о судьбе Утонувшего пророка.

Мидж, которая с готовностью согласилась на, возможно, опасную работу по поиску вещественных доказательств в лесу на ферме Чапмена, благополучно и с триумфом вернулась из Норфолка. Учитывая, что у агентства не было доступа к лаборатории судебно-медицинской экспертизы, единственная надежда на анализ находок Мидж возлагалась на его проведение в контексте полицейского расследования, которому еще не дали ход, и непонятно было, дадут ли вообще. Все, что она вынесла из леса на ферме Чапмена, теперь было аккуратно завернуто в пластиковые пакеты и лежало в офисном сейфе.

После недели блуждания по разным местам вероятной встречи, Барклай успешно нашел человека, с которым Страйк так хотел его свести, и со сдержанным оптимизмом, учитывая пристрастие этого субъекта к выпивке и военным анекдотам, решил, что еще несколько бесплатных кружек пива — и Сэма пригласят домой.

— Не торопись, — предупредил Страйк. — Один неверный шаг может вызвать подозрение.

Шах оставался в Бирмингеме, где не все его действия были законными. Как следствие, Страйк и Робин не собирались делиться выводами Дэва на встрече со своими четырьмя знакомыми полицейскими. Она состоялась вечером во вторник в той весьма полезной комнате на нижнем этаже «Летающей лошади» через две недели и один день после того, как в Страйка и Робин стреляли. Страйк, чувствуя, что все более расточительно распоряжается деньгами сэра Колина Эденсора, заплатил за аренду и ужин из собственного кармана, обещая бургеры и картофель фри, чтобы умаслить своих знакомых, пожертвовавших несколькими часами свободного времени.

К несчастью для Страйка, сам он на встречу опоздал. В тот день он ездил в Норфолк и обратно на взятой напрокат «Ауди А1» с автоматической коробкой передач. Разговор, ради которого он там был, занял больше времени, чем он ожидал, педали незнакомой машины тяжело давались его правой ноге, на обратном пути в Лондон он попал в пробку, и все это, вкупе с напряжением от постоянной проверки, не следят ли за ним, наложило на его лицо отпечаток легкой хмурости, которую ему пришлось превратить в улыбку, когда он спустился в комнату внизу, где нашел Эрика Уордла, Джорджа Лейборна, Ванессу Эквензи, Райана Мёрфи, Робин, Уилла, Флору и Илсу.

— Извините, — пробормотал Страйк, расплескав немного пива из своей кружки, когда неуклюже опустился на свободное место за столом. — Тяжелый день.

— Я уже тебе заказала, — сказала Робин, и Страйк заметил раздражение на лице Мёрфи при этих словах.

Робин чувствовала себя неловко. Она знала, что Уилла уговорили прийти Пат и Деннис, причем последний твердо заявил Уиллу, что у того проблема курицы и яйца и он сам должен ее решить. С тех пор как они с Флорой и Илсой спустились в подвал «Летающей лошади», Уилл, выглядевший бледным и взволнованным, почти не разговаривал. Между тем, чтобы вызвать хоть малейшую улыбку у Флоры, которая в данный момент нервно сжимала руки под столом, потребовались и веселая болтовня Робин, и выражение благодарности за ее присутствие. Робин уже успела заметить свежий след от самоповреждения у нее на шее.

Помимо беспокойства о том, как эта встреча может повлиять на двух психологически неустойчивых бывших адептов церкви, Робин чувствовала, что между Уордлом и Мёрфи возникло напряжение; последний еще до прихода Страйка стал вести себя категорично и резко.

После несколько натянутой светской беседы Страйк перешел к теме встречи. Полицейские молча слушали, как Страйк перечисляет основные обвинения в адрес церкви, избегая упоминаний об Утонувшем пророке. Когда Страйк сказал, что Флора и Уилл готовы дать показания о том, чему, будучи адептами церкви, они стали свидетелями, Робин увидела, как побелели костяшки пальцев Флоры под столом.

Еду принесли раньше, чем служители закона успели задать какие-либо вопросы. Как только официантка ушла, заговорили сотрудники уголовного розыска. Как Страйк и думал, поначалу они были настроены если не скептически, то осторожно.

Он ожидал их сдержанной реакции на обвинения в торговле детьми, учитывая, что ни Уилл, ни Флора никогда не были в филиале ВГЦ в Бирмингеме, который, как предполагалось, служил базой для этого бизнеса церкви. Никто не был настроен оспаривать вслух сделанное дрожащим голосом заявление Флоры, уставившейся в стол перед собой, о том, что ее неоднократно насиловали, но Робин возмутило, что потребовалось ее собственное подтверждение насчет Домиков для уединения, чтобы стереть выражение сомнения с лица Джорджа Лейборна. Она без обиняков описала о своих близких встречах с Тайо и вид несовершеннолетней девочки, выходящей из Домика с Джайлзом Хармоном. Имя романиста показалось Лейборну незнакомым, но Уордл и Эквензи обменялись взглядами и достали блокноты.

Что касается утверждения о том, что церковь неправомерно хоронит тела без регистрации смертей, Робин подумала, что его можно было бы отбросить как бездоказательное, если бы не неожиданное вмешательство Уилла.

— Они действительно хоронят их незаконно, — сказал он, прервав Лейборна, который выпытывал у расстроенной Флоры подробности. — Я тоже это видел. Прямо перед моим побегом они похоронили ребенка, который родился с... ну, не знаю, что с ним было. Его никто не видел, кроме Чжоу.

— Джейкоба? — переспросила Робин, оглядываясь на Уилла.

—Да. Он умер через несколько часов после того, как ты сбежала. Его похоронили на дальнем конце поля, у дуба, — сообщил Уилл, который раньше не рассказывал об этом. — Я видел, как они это делают.

Робин была слишком расстроена этой информацией, чтобы произнести что-либо, кроме «О».

— И, — добавил Уилл, — мы... я должен был помогать...

Он сглотнул и продолжил:

— ...Мне пришлось помочь откопать Кевина. Сначала его похоронили в поле, но потом тело перенесли на овощную грядку, чтобы наказать Луизу — его... мать.

— Что? — спросила Ванесса Эквензи, ее ручка зависла над блокнотом.

— Она пыталась… хотела посадить для него цветы в поле, — продолжил Уилл, покраснев. — Кто-то увидел ее и доложил Мазу. А Мазу сказала, что, если она хочет посадить что-то на могилу Отступника, пусть сажает. И Кевина выкопали, перезахоронили на овощную грядку и заставили Луизу посеять там морковь.

Наступившую после этих слов ужасающую тишину нарушило жужжание мобильного Страйка. Он взглянул на полученное сообщение и поднял глаза на Уилла.

— Мы нашли Линь: ее перевезли в Бирмингем.

Уилл выглядел ошеломленным.

— Ее отпустили для сбора пожертвований?

— Нет, — сказал Страйк. — Она на территории церкви, помогает ухаживать за младенцами.

Он ответил на сообщение Шаха, дав дальнейшие инструкции, и посмотрел на полицейских.

— Послушайте, мы не настолько глупы: нам известно, что вы не можете санкционировать и тем более гарантировать проведение столь крупного расследования прямо сейчас, сегодня. Но здесь присутствуют два человека, готовые дать показания о широкомасштабной преступной деятельности, и мы уверены, что их будет гораздо больше, если только вы сможете попасть в эти филиалы церкви и начнете задавать вопросы. Робин также готова рассказать в суде обо всем, что она видела. Того, кто уничтожит ВГЦ, ждет известность — сказал Страйк, — и у меня уже есть журналист, которому не терпится выступить с разоблачением.

— Это ведь не угроза? — спросил Мёрфи.

— Нет, — ответила Робин, прежде чем Страйк успел что-либо сказать, — это факт. Если мы не сможем добиться полицейского расследования без участия прессы, мы предоставим сведения журналисту и попытаемся зайти с этой стороны. Если бы вы побывали там, как я, вы бы поняли, почему имеет значение каждый день свободы действий ВГЦ.

После этого, как с удовлетворением заметил Страйк, Мёрфи больше не произнес ни слова.

В десять часов встреча закончилась, присутствующие обменялись рукопожатиями. Ванесса Эквензи и Эрик Уордл, в основном делавшие записи, по отдельности пообещали быстро связаться со Страйком и Робин.

Страйк решительно не стал смотреть, как Мёрфи целует Робин на прощание и говорит ей, что они увидятся на следующий день, потому что через час она должна была вести наблюдение за Хэмпстедом вместо Мидж. Однако Страйк получил некоторое наслаждение от явного недовольства Мёрфи тем, что он оставляет свою девушку наедине с ее деловым партнером.

— Что ж, — заметила Робин, садясь обратно за стол, — полагаю, все прошло как нельзя лучше.

— Да, неплохо, — сказал Страйк.

— Так что случилось в Норфолке?

— Как и следовало ожидать, я услышал много новой информации, — сказал Страйк. — Они определенно напуганы. Что насчет Айзека Миллза?

— Пока ничего. Возможно, он вовсе не захочет со мной встречаться.

— Не стоит отчаиваться. В таких казенных домах жизнь весьма однообразна.

— Не думаешь, что тебе стоит еще раз съездить к Рини? — спросила Робин, когда в комнату вернулась официантка, чтобы убрать пивные кружки, и детективы встали.

— Может быть, — сказал Страйк, — но я сомневаюсь, что он заговорит, пока его не заставят.

Они вместе поднялись по лестнице и вышли на Оксфорд-стрит, где Страйк достал электронную сигарету и сделал долгожданную затяжку никотина.

— Я припарковалась дальше по улице. Нет необходимости меня провожать, — добавила Робин, правильно угадав, что Страйк собирается сказать. — Здесь все равно многолюдно, и за мной точно никто не следил. Проверяла на протяжении всего пути.

— Справедливо, — сказал Страйк. — Тогда поговорим завтра.

Когда он двинулся вверх по дороге, мобильный Страйка снова звякнул, теперь от сообщения Барклая.

«Приглашения по-прежнему нет».

Страйк отправил в ответ три слова.

«Не оставляй попыток».

124

Эта позиция — максимальное развитие зла, отсталости. Оно охватывает всего человека доверху. Единственный выход из положения — это пресечь зло на более ранней ступени.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Вторая неделя сентября не принесла прогресса в деле ВГЦ. Было неизвестно, приведет ли выдвинутое против Робин обвинение церкви в жестоком обращении с детьми к ее аресту, и при мысли об этом она продолжала испытывать приступы страха. Чуть более приятными новостями были приглашение Уилла и Флоры на дачу официальных показаний полиции, и последовавшее быстрее, чем Робин ожидала, внесение ее в список посетителей Айзека Миллза.

— Полагаю, ты был прав: в тюрьме скучно, — Робин позвонила Страйку, чтобы сообщить хорошие новости, во время наблюдения за офисом Хэмпстеда.

— Интересно было бы узнать, имеет ли он хоть какое-то представление о теме грядущего разговора, — заметил Страйк, который во время разговора выходил из Чайнатауна.

— Кто-нибудь наблюдал сегодня за офисом?

— Нет, — ответил Страйк, — но я только что следовал за твоей подругой в храм на Руперт-корт. Увидел ее на другой стороне улицы, когда покупал жидкость для вейпа. Я про Бекку.

— Что, вышла с жестянкой для сбора пожертвований? — спросила Робин. — Я считала, что она слишком важная персона для этого.

— Никакой жестянки. Она просто шла, уставившись в землю. Она открыла двери храма, вошла внутрь и не выходила, пока я наблюдал, а это продолжалось около получаса. Мне пришлось уйти: через двадцать минут прибудет Колин Эденсор, который хочет узнать последние известия об Уилле. В любом случае, это очень хорошие новости о Миллзе. Ты говоришь, в эту субботу?

— Да. Я никогда раньше не была в тюрьме.

— Я бы не переживал сильно. Дресс-код довольно свободный, — ответил Страйк, и Робин рассмеялась.

Когда Робин смотрела на сделанную в 1999 году фотографию Айзека Миллза, она, конечно, не надеялась, что семнадцать лет спустя он будет выглядеть симпатичнее или здоровее, но она точно не ожидала увидеть человека, который несколькими днями позже подошел к ней в комнате для посетителей тюрьмы Уандсворт.

Это был, без сомнения, самый жалкий представитель человечества, которого Робин когда-либо видела. Хотя она знала, что ему сорок три года, выглядел он на все семьдесят. Его редкие волосы были тусклыми и седыми, кожа приобрела бронзовый оттенок, а худое лицо, казалось, провалилось внутрь. Большая часть зубов отсутствовала, а те немногие, что остались, представляли собой почерневшие обрубки, в то время как обесцвеченные ногти загибались вверх, как будто отслаивались от его рук. У Робин мелькнула жуткая мысль, что она смотрит на человека, для которого самым подходящим местом был бы гроб, и это впечатление усилилось из-за веяния гнилостного дыхания, которое донеслось до нее, когда он сел напротив.

В первые две минуты их встречи Миллз сказал Робин, что его никогда не навещали и что он ждет пересадки печени. После этого разговор зашел в тупик. Когда Робин упомянула Кэрри — или Шерри, так она звала себя, когда Миллз общался с ней, — он сообщил ей, что Шерри была «глупой шлюшкой», затем скрестил руки на груди и уставился на детектива с насмешкой на лице, его поведение выражало молчаливый вопрос: «Что мне за это будет?»

Воззвания к совести — «Дайю было всего семь лет, когда она исчезла. У вас есть дети, не так ли?» — или к чувству справедливости  — «Убийца Кевина все еще разгуливает на свободе, и вы могли бы помочь нам поймать его» — не действовали на заключенного, его запавшие глаза с желтыми белками и узкими зрачками все так же смотрели на здоровую молодую женщину, которая сидела рядом, вдыхая запах его разложения.

С тревогой сознавая, что время ускользает, Робин попыталась воззвать к его собственным интересам.

— Если бы вы помогли нашему расследованию, я уверена, это было бы принято во внимание, когда вы будете ходатайствовать об условно-досрочном освобождении.

Единственной реакцией Миллза был низкий, неприятный смешок. Он отбывал двенадцать лет за непредумышленное убийство; они оба знали, что он вряд ли доживет до встречи с комиссией по условно-досрочному освобождению.

— У нас есть журналист, который очень интересуется этой историей, — в отчаянии она прибегнула к тактике, которую Страйк применил к сотрудникам полиции. — Выяснение того, что произошло на самом деле, могло бы помочь нам уничтожить церковь, которая...

— Это культ, — неожиданно произнес Айзек Миллз, и Робин снова почувствовал неприятный запах из его рта. — А не чертова церковь.

— Я согласна. Это и заинтересовало журналиста. Значит, Шерри говорила о ВГЦ, не так ли?

Единственным ответом Миллза было громкое шмыганье носом.

— Шерри вообще когда-нибудь упоминала Дайю?

Миллз взглянул на большие часы над двойными дверями, через которые он вышел.

Робин была вынуждена прийти к выводу, что ее действительно пригласили в Уандсворт, чтобы скоротать час скучной, несчастной жизни Миллза. Он не выказывал ни малейшего желания вставать и уходить, вероятно, потому, что получал жалкое удовольствие, отказывая ей в том, за чем она пришла.

Почти минуту Робин молча смотрела на него, размышляя. Она сомневалась, что какой-либо больнице когда-либо хватило бы смелости поставить Айзека Миллза первым в списке ожидающих пересадки печени, потому что широкая общественность, несомненно, сочла бы, что такой подарок должен достаться пациенту, который не являлся наркоманом или серийным грабителем и не был осужден за нанесение несколько ножевых ранений, одно из которых оказалось смертельным. Наконец, она сказала:

— Вы понимаете, что если бы вы помогли этому расследованию, это получило бы огласку. Вы бы помогли положить конец чему-то глобальному и преступному. Тот факт, что вы больны, тоже получил бы огласку. У некоторых людей, попавших в ловушку культа, богатые влиятельные семьи. Давайте будем честны — вы не можете рассчитывать на новую печень, если что-то не изменится.

Он взглянул на нее, его усмешка стала более явной.

— Вы ничего не сделаете с этим культом, — сказал он, — что бы я тебе ни сказал.

— Вы ошибаетесь, — возразила Робин. — То, что Шерри не утопила Дайю, не значит, что она не совершила чего-то почти столь же ужасного. Ничего не могло произойти без ее участия.

По легчайшему подрагиванию уголков рта Миллза она могла сказать, что он слушал более внимательно.

— Вы не понимаете, — сказала Робин, заставляя себя наклониться вперед, хотя это означало приблизиться к источнику отвратительного дыхания Миллза. — Этот культ сосредоточен вокруг смерти Дайю. Они превратили ее в пророка, который исчез в море только для того, чтобы снова вернуться к жизни. Они притворяются, что она материализовалась в их храме. Доказательство того, что она на самом деле никогда не тонула, означает, что их религия основана на лжи. И если вы будете тем, кто докажет это, многие люди, некоторые из которых очень обеспеченные, будут глубоко заинтересованы в том, чтобы вы были достаточно здоровы, чтобы давать показания. Возможно, вы — их последняя надежда на то, чтобы снова увидеть членов своей семьи.

Теперь она полностью завладела его вниманием. Миллз посидел молча еще несколько секунд, прежде чем ответить:

— Она никогда этого не делала.

— Не делала чего?

— Не убивала Дайю, или как там ее звали.

— Так что же произошло на самом деле? — спросила Робин, снимая колпачок со своей ручки.

На этот раз Айзек Миллз ответил.

125

Выход вовне, является чем-то благоприятным.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Через сорок минут Робин вышла из тюрьмы Уандсворт в приподнятом настроении. Достав из сумки мобильный телефон, она с досадой заметила, что батарея почти на нуле: либо он не зарядился как следует у Мёрфи вчера вечером, либо, что, по ее мнению, было более вероятно, учитывая срок его использования, ей нужно покупать новый телефон. Дождавшись, когда она окажется подальше от потока семей, выходивших из здания, она позвонила Страйку.

— Ты был прав, — сказала Робин. — Кэрри почти во всем призналась Миллзу, в основном, делилась информацией всякий раз, когда напивалась. Он говорит, что, протрезвев, она всегда все отрицала, но, в общем, он подтвердил все, кроме...

— Того, кто это спланировал.

— Как ты узнал?

— Потому что она все еще боялась этого человека настолько, что покончила с собой двадцать один год спустя.

— Но Миллз выразился ясно: все было подстроено. Кэрри инсценировала утопление, Дайю не было на пляже. Понимаю, что пересказа услышанного от ныне умершей женщины недостаточно…

— Все равно не повредит, — заметил Страйк. — Он даст показания?

— Да, но только потому, что у него гемо… что-то там, и он думает, что сможет получить новую печень.

— Новую что?

— Печень, — громко повторила Робин, направляясь к автобусной остановке.

— Я куплю ему одну в супермаркете «Алди». Слушай, ты не видела…?

Телефон Робин отключился.

«Черт».

Она поспешила к остановке. В семь она должна была встретится с Мёрфи в баре в центре города, но сейчас ей хотелось найти способ снова поговорить со Страйком, у которого был странно взволнованный голос до того, как разговор прервался. К сожалению, она понятия не имела, где он. Ускорив шаг, она попыталась вспомнить расписание: если он в офисе или в своей квартире, у нее будет время увидеться с ним, прежде чем отправиться в сторону Вест-Энда.

Часовая поездка на Денмарк-стрит показалась ей бесконечной. Робин прокручивала в голове различные сценарии, пытаясь представить возможные подходы к убийце в свете показаний Миллза, подтверждавших теорию Страйка и, вероятно, дополнявших другие показания, которые они могли бы получить. Но она по-прежнему видела впереди подводные камни, особенно если от хранящихся в офисном сейфе завернутых в пленку предметов не будет никакого толку.

В ту бессонную ночь, проведенную в офисе, они со Страйком пришли к выводу, что, помимо Айзека Миллза, есть четыре человека, чьи совокупные показания могут точно рассказать о том, что случилось с Дайю, даже если сам автор плана будет все отрицать. Однако у всех были веские причины молчать, и двое из них, вероятно, не придавали большого значения тому, что знали. И совершенно не было уверенности в том, что им удастся подрубить корни опасной и притягательной религии Джонатана Уэйса.

Спустя час Робин, вспотевшая от спешки, с растрепанными волосами, добралась до Денмарк-стрит, но, когда она поднялась на вторую лестничную площадку, ее сердце упало: дверь офиса была заперта, а свет погашен. Затем она услышала движение наверху.

— Что, черт возьми, произошло? — спросил Страйк, спускаясь по лестнице.

— Что ты имеешь в виду? — ошарашенно произнесла Робин.

— Я так волновался, решил, что кто-то, твою мать, схватил тебя улице!

— У меня разрядился телефон! — возмутилась Робин, которая не очень оценила такой прием, поскольку почти бежала по улице к своему напарнику. — И я была в Уандсворте средь бела дня… не начинай про оружие, — сказала она, правильно предвосхитив следующую фразу Страйка. — Иначе ты бы услышал хлопок.

Поскольку именно это твердил он себе последний час, Страйк воздержался от резкого ответа. И все же ему было трудно переключиться с прежней тревоги на нормальный тон, и он сердито произнес:

— Тебе нужен новый долбаный телефон.

— Спасибо, — ответила Робин, почти так же раздраженно, — без тебя я бы не догадалась.

Хмурое выражение лица Страйка сменилось неохотной улыбкой, хотя Робин было не так-то легко успокоить.

— Ты спрашивал, не видела ли я что-то, когда разговор прервался, — холодно сказала она. — У меня мало времени, я должна встретиться с Райаном.

Страйк полагал, что заслужил это.

— Идем наверх, — он указывал на свою квартиру. — Сегодня в шесть утра на ферме Чапмена устроили полицейскую облаву.

— Что? — выдохнула Робин, поднимаясь за ним по лестнице в мансарду.

— Дюжина копов, из полиции и местных сил. Уордл с ними. Он позвонил мне в два. Долго говорить не мог, потому что они продолжают опрашивать людей. Сильно обезвоженную и побитую Эмили Пёрбрайт освободили из запертого деревянного ящика в подвале фермерского дома.

— О нет.

— Она поправится. Ее отвезли в больницу. Слушай дальше, — продолжил Страйк, когда они вошли в квартиру. — Шах видел примерно такое же количество полицейских в филиале в Бирмингеме. О Глазго пока ничего не известно, но я предполагаю, что там происходит то же самое.

Он провел ее в свою спальню, обставленную по-спартански, как и вся остальная часть маленькой квартиры. Телевизор у изножья кровати был поставлен на паузу на новостях «Скай Ньюс»: женщина-репортер застыла с открытым ртом на фоне местности, в которой Робин узнала Львиную пасть. За спиной журналистки виднелся вход на ферму Чапмена, у которого теперь стояли два офицера в форме.

— Кто-то в столичной полиции слил информацию, — сказал Страйк, взяв в руки пульт. — Я же говорил, что дело будет громкое.

Он нажал на кнопку воспроизведения.

— ...уже видели отъезжающую машину скорой помощи, — говорила репортер, жестом указывая на переулок. — Полиция пока не сообщила, на каких основаниях проводится расследование, но нам известно, что здесь находится много полицейских, а чуть больше часа назад прибыла команда судмедэкспертов.

— Дженни, ВГЦ вызывает различные споры в обществе, — произнес мужской голос.

— Осторожничают, — ухмыльнулся Страйк, а женщина-репортер кивнула, прижав палец к наушнику:

— Да, Джастин, в основном, в отношении финансовой деятельности, хотя надо сказать, к самой церкви никогда не выдвигались обвинения в каких-либо правонарушениях.

— Подождите немного, — одновременно произнесли Страйк и Робин.

— И, конечно же, в ее рядах состоят несколько очень известных людей, — продолжал невидимый Джастин. — Писатель Джайлз Хармон, актриса Ноли Сеймур… известно ли вам, кто-нибудь из них сейчас находится на территории?

— Нет, Джастин, у нас нет информации о том, кто сейчас находится на ферме, хотя, по оценкам местных жителей, здесь проживает не менее сотни человек.

— А было ли какое-нибудь официальное заявление от церкви?

— Пока нет...

Страйк снова поставил репортаж на паузу.

— Просто подумал, что ты захочешь это увидеть, — сказал он.

— И был прав, — улыбнулась Робин.

— Правда же, этого почти достаточно, чтобы поверить в Бога? Я сообщил обо всем Фергюсу Робертсону, как только получил известие от Уордла, и дал ему несколько хороших советов относительно того, где можно раздобыть сенсацию. Думаю, пришло время надавить на Джонатана Уэйса. Есть время выпить кофе?

— По-быстрому, — Робин сверилась с часами. — Могу я одолжить зарядное устройство?

Поставив телефон на зарядку и приготовив кофе, они уселись за маленький пластиковый стол.

— Бекка все еще в храме на Руперт-корт, — сообщил Страйк.

— Откуда ты знаешь?

— Она проводила богослужение, я убедил Мидж посетить его, надев парик.

— Я думала, Мидж следит за Хэмпстедом?

— О, да, я забыл… прошлой ночью она сфотографировала его с каким-то парнем на Хэмпстед-Хит.

— Когда ты говоришь «сфотографировала»...

— Сомневаюсь, что снимки будут выбраны для семейной рождественской открытки, — объяснил Страйк. — Я передам их клиентке в понедельник, потому что сейчас он дома с ней и детьми.

— Давай вернемся к Бекке.

— Она не ушла после окончания службы. Мидж наблюдает за храмом на Руперт-корт, разумеется, уже без парика. Она уверена, что Бекка все еще там. Двери заперты.

— А полиция не приезжала?

— Предположительно, их больше интересуют филиалы Церкви.

— Бекка там одна?

— Не знаю. Вполне возможно, она планирует сбежать, если, конечно, ей не придет в голову воспользоваться способом Украденного пророка.

— Не говори так, — попросила Робин, вспомнив о Кэрри Кёртис Вудс, висящей в семейном гараже. — Если мы узнаем, где она...

— Мы ничего не будем делать… ничего, — твердо сказал Страйк, — пока не получим вестей от Барклая.

— Но...

— Ты меня слышала?

— Ради бога, я же не школьница, черт подери!

— Извини, — ответил Страйк. Остатки беспокойства, владевшего им в течение последнего часа, еще не рассеялись. — Послушай, я знаю, ты думаешь, что я все время говорю о том оружии, но нам до сих пор неизвестно, где оно, и это та еще проблема, — добавил он, взглянув на часы, — потому что времени у нас мало, а полиция уже начала действовать. Люди начнут прикрывать свои задницы или отказываться от показаний. У них будет оправдание, что теперь они общаются только через адвокатов.

— Думаешь, Уэйсов взяли? — спросила Робин, чьи мысли неудержимо возвращались к ферме Чапмена. — По крайней мере, в полиции должна быть Мазу. Она никогда не покидает это место. Боже, как бы я хотела незаметно подслушать, когда ее начнут допрашивать...

Воспоминания о людях, с которыми она познакомилась за четыре месяца, проведенных на ферме, крутились в ее голове, словно в зоотропе^102: Эмили, Шона, Амандип, Кайл, Уолтер, Вивьен, Луиза, Мэрион, Тайо, Цзян… Кто бы заговорил? Кто бы стал врать?

— В обед мне звонила чертова Рози Фёрнсби, — сказал Страйк.

— Чего она хотела?

— Пойти сегодня на занятия йогой. Очарование быть преследуемой женщиной уже испарилось.

— Что ты ответил?

— Что ей придется оставаться на месте и в одиночку очистить свои чертовы чакры. Она предпочла принять это за шутку.

— Оно и к лучшему. Нам нужно, чтобы она дала показания.

— Если дело дойдет до суда, то, что она должна рассказать, займет три минуты, — заметил Страйк. — Я пытаюсь помешать ей получить долбаную пулю.

Робин посмотрела на часы.

— Я, пожалуй, пойду.

Когда она поднялась на ноги, у Страйка завибрировал мобильный.

— Срань господня.

— Что?

— У Барклая все получилось, ему удалось попасть туда, — Страйк тоже поднялся. — Я собираюсь поговорить с Эбигейл Гловер о Бирмингеме.

— Тогда, — сказала Робин, чувствуя, как внутри у нее вспыхивает пожар, — я поговорю с Беккой.

— Нет, черт возьми, не поговоришь, — возразил Страйк, замирая на месте. — Мидж не знает, кто еще может быть в храме.

— Мне все равно, — Робин уже направилась к своему телефону. — Ты понимаешь, что она может уехать в Сан-Франциско или Мюнхен? Райан, привет... нет, послушай, тут кое-что случилось… Я знаю, видела в новостях, но я не смогу с тобой поужинать сегодня. Извини... нет... просто одна свидетельница может скрыться, если я сейчас с ней не увижусь, — объяснила Робин, встретив хмурое выражение на лице Страйка своим ледяным взглядом. — Да... хорошо. Я позвоню тебе позже.

Робин повесила трубку.

— Я сделаю это, — сказала она Страйку, прежде чем он успел заговорить. — Она не выкрутится. Только не чертова Бекка.

— Ладно, — отозвался он, — но ты пойдешь с Мидж, хорошо? Не одна.

— Прекрасно, — ответила Робин. — Дай мне свои отмычки на случай, если она не откроет, когда я постучу. Думаю, они назвали бы это «успокоением».

126

При династии Чжоу существовал культовый обряд царской охоты, при котором загонщики ставились лишь с трех сторон поля. Четвертая же сторона бывала открыта, и дичь, которая бежала от охотящегося царя, могла свободно избежать смерти.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Робин рассталась со Страйком на Тотнем-Корт-роуд и через десять минут оказалась на Уордор-стрит. Субботним вечером в Чайнатауне было многолюдно, но Мидж не было видно. Зарядки телефона должно было хватить хотя бы на один звонок, и Робин набрала номер своей коллеги.

— Где ты? Страйк сказал мне, что ты наблюдаешь за храмом на Руперт-корт.

— Так и было, — ответила Мидж, — но Бекка ушла. Я следую за ней.

— Черт, — выругалась Робин второй раз за день. — Нет, хорошо, что ты следишь за ней, но... она одна? У нее ведь нет сумки или чего-то похожего? Она не выглядит так, будто собирается в путешествие?

— Она одна, сумки нет, — пояснила Мидж. — Возможно, она просто покупает еду. Часто смотрит в свой телефон.

— Ну да, конечно, — сказала Робин. — Держи меня в курсе, где ты находишься. Я неподалеку от храма. Дай мне знать, если она решит вернуться.

— Будет сделано, — Мидж разъединилась.

Оказавшись без цели своего преследования, расстроенная и взвинченная Робин уступила дорогу подвыпившей компании. Поигрывая отмычками в кармане, она рассматривала красно-золотых существ над дверью храма: дракона, фазана, овцу, лошадь, корову, собаку, петуха и, конечно же, свинью.

127

Верхняя триграмма символизирует небо, а нижняя — солнце — свет.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Страйку потребовалось сорок пять минут, чтобы добраться до пожарной части, где работала Эбигейл. Здание из серого камня в стиле ар-деко было огромным, с характерными большими квадратными проемами для пожарных машин.

Войдя внутрь, Страйк обнаружил в пустынной диспетчерской мужчину лет сорока, заполнявшего за столом журнал. На вопрос Страйка, в здании ли Эбигейл Гловер, тот ответил, что она наверху. Страйк пояснил, что у него срочное дело, поэтому пожарный, повеселев, позвонил наверх по телефону, висевшему на стене. Корморан подумал, что его снова приняли за одного из бойфрендов Эбигейл.

Через несколько минут она спустилась по лестнице, выглядя растерянной и раздраженной, за что Страйк не мог ее винить; он тоже предпочитал, чтобы его не беспокоили на работе. На ней был обычный комбинезон пожарного, но без куртки. Черный топ плотно облегал ее тело, и он предположил, что она как раз переодевалась, когда он прервал ее.

— Почему ты здесь?

— Мне нужна твоя помощь, — объяснил Страйк.

— Обычно люди набирают «999», — сказала Эбигейл под смешок своего коллеги.

— Это насчет Бирмингема, — уточнил Страйк.

— Бирмингема? — повторила Эбигейл, нахмурившись.

— Да. Много времени это не займет, но думаю, ты единственный человек, который может прояснить пару моментов.

Эбигейл оглянулась назад.

— Навострил уши, Ричард?

— Нет, — ответил мужчина. Он ушел к себе наверх, возможно, чуть быстрее, чем сделал бы это в обычном случае.

— Хорошо, — ответила Эбигейл, поворачиваясь к Страйку, — но тебе придется поторопиться, потому что моя смена закончилась, и у меня свидание.

— Ясное дело, — согласился Страйк.

Она провела его через дверь справа в комнату, которая, очевидно, использовалась для переговоров и совещаний, потому что по углам стояло несколько пластиковых стульев со стальными ножками. Эбигейл прошла к небольшому столику у белой доски в дальнем конце, по пути прихватив для себя стул.

— Это ведь ты? — бросила она Страйку через плечо. — Тот, кто вызвал переполох на ферме Чапмена?

— А, ты видела, — сказал Страйк.

— Конечно, видела. Это во всех гребаных новостях.

— Я бы хотел приписать себе эту заслугу, — Страйк также подхватывал стул и принес его к столику, — но в основном это работа моего партнера-детектива.

— Ей удалось вытащить родственника вашего клиента, прежде чем там началась эта кутерьма? — спросила Эбигейл, когда они сели.

— Да, удалось, — ответил Страйк.

— Вот, черт. Тогда не торопись ее отпускать.

— Я и не собираюсь, — сказал Страйк.

— Но ведь теперь ко мне явится пресса? — спросила Эбигейл, с напряженным видом доставая из кармана пачку никотиновой жвачки и кладя подушечку в рот.

— Возможно, — ответил Страйк. — Мне очень жаль.

— Когда Дик только что позвонил, я подумала: «Вот оно. Пришел какой-нибудь журналист»… ну, что ж, продолжай. Что там с Бирмингемом?

— Мы выяснили, что твой отец должен был отвезти Рози Фёрнсби в Бирмингем в то утро, когда исчезла Дайю, но у него изменились планы.

— Какую Рози?

— Она недолго пробыла на ферме, — пояснил Страйк. — Симпатичная девушка. Смуглая, с пышными формами — она была там с отцом и братом-близнецом.

— О, да... близнецы. Да, я их помню, — начала Эбигейл. — Я никогда раньше не встречала таких близнецов. Не знала, что бывают такие мальчики и девочки… я же необразованная, — с горечью добавила она. — Как я тебе уже говорила.

— Когда мы разговаривали с Шерри Гиттинс, она немного запуталась в том, где находился твой отец.

— Нашли Шерри? Черт возьми.

— Да, она вышла замуж и жила на юго-западе Англии. Во всяком случае, она придавала большое значение вопросу о том, был ли твой отец на ферме, когда исчезла Дайю.

— Эм, я не знаю, почему она была сбита с толку. Он точно был там, когда полиция пришла сообщить о смерти Дайю. Я помню, как Мазу закричала и упала в обморок, а он ее подхватил.

— Когда именно тебя отправили в Бирмингем? — спросил Страйк.

— Точная дата? Не знаю. После дознания о смерти Дайю.

— А до исчезновения Дайю ты не собиралась ехать в Бирмингем?

— Вероятно, это обсуждалось, когда меня не было рядом, — Эбигейл слегка пожала плечами. — Мазу много лет хотела избавиться от меня, и смерть Дайю дала ей повод это сделать. Лично мне плевать. Я полагала, что из другого места будет проще сбежать, ни в одно из них не было бы так же трудно попасть и выбраться оттуда, как с фермы Чапмена, и я оказалась права.

— Да, один из моих сотрудников попал в Бирмингем без особых проблем, по истекшему полицейскому удостоверению.

— Нашли что-нибудь интересное?

— Большое количество детей, — ответил Страйк.

— Подозреваю, что очень много, — сказала Эбигейл. — Из-за бесконтрольной рождаемости.

— Долго ты пробыла на ферме между исчезновением Дайю и отъездом в Бирмингем?

— Не знаю. Неделю или две. Что-то вроде того.

— А когда тебя перевели в Бирмингем, с тобой поехал кто-нибудь с фермы Чапмена?

— Да, парень по имени Джо. Он был старше меня и был одним из любимчиков моего отца и Мазу. Из-за наказания он не должен был туда ехать, хотя собирался стать вторым человеком в филиале Бирмингема.

— И в тот день перевели только вас с Джо?

— Да, насколько я помню.

Страйк перевернул страницу в блокноте.

— Ты помнишь семью Алекса Грейвса? Отца, мать и сестру?

— Да, я уже говорила, что помню, — нахмурилась Эбигейл.

— Так вот, отец Грейвса считает, что твой отец приказал Шерри Гиттинс убить Дайю.

Эбигейл несколько секунд молча жевала жвачку, потом сказала:

— Люди говорят подобные глупости, когда злятся. И почему же мой отец решил убить ее?

— Чтобы прибрать к рукам четверть миллиона фунтов, которые Грейвс оставил Дайю в своем завещании.

— Да ты шутишь? У нее была четверть миллиона?

— Если бы она осталась жива, то также унаследовала бы и дом семьи Грейвс, который, вероятно, стоит в десять раз больше.

— Господи!

— Ты не знала, что у нее было так много денег?

— Нет! Грейвс выглядел как бродяга, я не знала, что у него самого есть деньги!

— Как ты думаешь, четверть миллиона — достаточный мотив для твоего отца, чтобы желать смерти Дайю?

Эбигейл энергично жевала жвачку, все еще хмурясь, прежде чем ответила:

— Эм... Ему бы хотелось получить деньги. А кому нет? Но отец, естественно, не приказывал Шерри делать этого. Он бы не хотел расстраивать Мазу.

— Во время нашей встречи отец передал тебе сообщение.

— Ты встречался с ним?

— Да. Он пригласил меня за кулисы после своей службы в Олимпии.

— И он передал мне сообщение? — недоверчиво спросила девушка.

— Да. «Папурожное скучает по тебе».

Губы Эбигейл скривились.

— Ублюдок.

— Он или я?

— Он, конечно. Все еще пытается...

— Что...?

— Задеть за живое. Прошло двадцать гребаных лет, и ни единого гребаного слова, и я тут же растаю, если он скажет гребаное «папурожное».

Но Страйк мог сказать, что она была встревожена мыслью о том, что отец передал ей сообщение, хотя трудно было определить, что преобладает — гнев или боль.

— Я понимаю, почему тебе не нравится мысль о том, что отец топит людей, — заметил он. — Не только Дайю.

— Что ты имеешь в виду под «не только Дайю»? Да, она была избалована, но ведь она была чертовым ребенком. И что значит «людей»? Он не топил мою мать, я говорила об этом в прошлый раз!

— Ты не первая, кому трудно поверить, что близкие родственники могут делать ужасные вещи.

— Мне, нахрен, нетрудно поверить, что отец творит гребаные ужасные вещи, спасибо тебе большое! — сердито произнесла Эбигейл. — Я была там и видела, что, к херам, там творится. Я знаю, что делают с людьми внутри гребаной церкви! Со мной тоже так поступали, — сказала она, ударив себя в грудь. — Так что не говори мне, что я не знаю, кто такой мой отец, потому что я, нахрен, знаю, но он бы не стал убивать членов своей...

— Ты была его семьей, и, как ты только что сказала, он делал ужасные вещи и с тобой.

— Он не делал... или не... он позволял плохим вещам происходить со мной, да, но это все Мазу, и, в основном, это происходило, когда он был в отъезде. Если по поводу Бирмингема все…

Она попыталась встать.

— Еще пара вопросов, если не возражаешь, — сказал Страйк, — и первый очень важный. Я хочу расспросить тебя о Бекке Пёрбрайт.

128

Постоянно сталкиваясь с опасностью, мы привыкаем к ней. Вода служит примером правильного поведения в таких обстоятельствах… она не уклоняется ни от какого опасного места, ни от глубин, и ничто не может заставить ее утратить свою собственную сущностную природу. Она остается верной себе при любых условиях…

«И цзин, или Книга перемен»

Робин уже почти час стояла в ожидании на Уордор-стрит. Десять минут назад Мидж написала, что ждет, когда Бекка выйдет из аптеки. Уордор-стрит по-прежнему была полна людей, входящих и выходящих из китайских ресторанов и супермаркетов. Красно-золотистые фонарики мягко покачивались над головой на ветру, пока солнце медленно опускалось за здания.

Робин рассчитывала, что Мидж предупредит ее о том, что Бекка возвращается в храм, и она сможет найти менее заметное место для наблюдения, но чем дольше Робин ждала, тем сильнее разряжалась батарея ее телефона.

Она боялась, что, если Бекка заметит ее, то испугается и убежит. Возможно, было бы лучше, подумала Робин, дождаться в храме возвращения Бекки, для которой, в конце концов, это было безопасное место и конечный пункт назначения. Там ей будет гораздо труднее избежать разговора, чем на улице. Постояв еще несколько минут в нерешительности, Робин отправила Мидж сообщение о своем намерении, а затем направилась на Руперт-корт.

Никто из прохожих, шастающих по узкой улочке, не обращал на нее ни малейшего внимания, пока она доставала из кармана отмычки. В конце концов, это Лондон: каждый занимается своим делом, и никто не вмешивается, если только кто-нибудь не начинает шуметь, проявлять жестокость или еще как-то надоедать прохожим. Робин потребовалось пять попыток, чтобы подобрать ключ, которым можно было отпереть двери храма, но, наконец, ей это удалось. Проскользнув внутрь, она тихо закрыла за собой дверь и снова заперла ее.

Бекка оставила едва заметный свет в храме, несомненно, для того, чтобы по возвращении было легче ориентироваться. В помещении было пустынно. Гигантский киноэкран, обращенный к Робин, оставался черным, что придавало ему слегка отталкивающий вид. Держащиеся за руки диснеевские фигурки, нарисованные на стенах, скрылись в тени, но изображения на потолке были слабо различимы: Раненый пророк в оранжевом, с кровью на лбу; Исцеляющий пророк в синем одеянии, с бородой и посохом, обвитым змеей; Золотой пророк в желтом, разбрасывающий драгоценности на лету; Украденный пророк в алом, с петлей на шее; и, наконец, Утонувший пророк, вся в ослепительно белом, украшенная волнами, вздымающимися позади нее.

Робин прошла по проходу, устланному алым ковром, и остановилась под изображением Дайю со злобными черными глазами. Именно в тот момент, когда она все еще смотрела на фигуру, Робин услышала то, чего никак не ожидала и от чего волосы у нее на затылке встали дыбом: плач ребенка где-то внутри храма.

Она быстро повернулась, пытаясь определить источник звука, а потом направилась к сцене. Справа находилась дверь, так хорошо замаскированная в золотой стене храма, что Робин не заметила ее во время служб, на которых присутствовала, отвлекаясь, без сомнения, на демонстрируемые на экране изображения богов и фотоотчеты о благотворительной деятельности церкви. Робин нащупала встроенную ручку и потянула за нее. Дверь открылась. За ней оказалась лестница, ведущая наверх, как поняла Робин, в спальные комнаты. Плач ребенка становился все громче. Робин пошла вверх по лестнице.

129

Судьба огня зависит от дерева; пока внизу есть дрова, огонь горит наверху.

«И цзин, или Книга перемен»

— Итак, — Страйк отрывался от своих записей, чтобы перечитать то, что только что рассказала ему Эбигейл, — за те две или три недели, которые ты провела в бирмингемском филиале ВГЦ, ты точно не помнишь, чтобы кого-нибудь из одиннадцатилетних детей переводили с фермы Чапмена?

— Нет, — ответила Эбигейл.

— Это совпадает с моей информацией, — сказал Страйк, — потому что мой сотрудник навел в Бирмингеме справки о Бекке Пёрбрайт. Известно, кто она такая, потому что сейчас она большая шишка в церкви, но говорят, что она никогда не жила там в детстве.

— Какая разница, жила ли она когда-либо в Бирмингеме? — недоумевала Эбигейл.

— Потому что именно туда, по мнению ее брата и сестры, она уехала после исчезновения Дайю. Бекка вернулась на ферму три года спустя, и она изменилась.

— Ну, вполне могла измениться после трех лет-то, — Эбигейл все еще выглядела озадаченной.

— Ты не помнишь детей Пёрбрайт?

— Нет, они, должно быть, были намного моложе меня.

— Бекка была на пять лет моложе.

— Тогда мы могли видеться в общежитии.

— Темноволосая, — подсказал Страйк. — Довольно привлекательная. Блестящие волосы.

Эбигейл пожала плечами и покачала головой.

— Их мать зовут Луиза.

— О, — медленно произнесла Эбигейл. — Да… Я помню Луизу. Очень красивая женщина. Мазу возненавидела ее, как только она приехала на ферму.

— Правда?

— О да. Они говорили о свободной любви, без обязательств и прочем дерьме, но Мазу ненавидела всех женщин, с которыми трахался мой отец.

— Он и тогда называл их духовными женами?

— Понятия не имею, — беспокойно произнесла Эбигейл. — Послушай, ты можешь перейти к делу? Мне нужно встретиться с Дэррилом, он сейчас зол на меня, потому что считает, что я уделяю ему недостаточно внимания.

— Ты, кажется, не из тех, кого беспокоят подобные жалобы.

— Если хочешь знать, он очень хорош в постели, — холодно объяснила Эбигейл. — Итак, это все, что касается Бекки и Бирмингема?

— Не совсем. Я бы попросил Шерри прояснить следующие пару моментов, но, к сожалению, я не могу, потому что она повесилась через несколько часов после того, как я с ней побеседовал.

— Она... что?

Эбигейл перестала жевать.

— Повесилась, — повторил Страйк. — По правде говоря, это своеобразная традиция этого дела. После того, как я поговорил с Джорданом Рини, он тоже пытался покончить с собой. Я показал им обоим...

Он сунул руку в карман пальто, достал мобильный и открыл полароидные снимки.

— …эти фотографии. Ты можешь прокрутить вправо, чтобы увидеть их все. Их всего шесть.

Эбигейл взяла телефон и просмотрела снимки с отсутствующим выражением лица.

— Это те маски свиней, которые Мазу заставляла вас носить в качестве наказания? — спросил Страйк.

— Да, — тихо ответила Эбигейл. — Это они.

— Тебя когда-нибудь заставляли делать что-нибудь подобное?

— Господи, нет.

Она отодвинула телефон обратно через стол, но Страйк спросил:

— Ты сможешь опознать людей на фотографиях?

Эбигейл придвинула телефон к себе и еще раз просмотрела снимки, хотя и с явной неохотой.

— Высокий похож на Джо, — сказала она, некоторое время разглядывая фотографию, на которой Пола Дрейпера насиловал мужчина.

— У него была татуировка?

— Не знаю. Я никогда не была с ним в Домиках для уединения.

Она взглянула на Страйка.

— Полагаю, твоя напарница рассказала о Домиках для уединения, не так ли?

— Да, — ответил Страйк. — Ты думаешь, это произошло в одном из них?

— Нет, — Эбигейл снова опустила взгляд на телефон. — Это место выглядит слишком большим. Больше похоже на сарай. В Домиках для уединения никогда никто не фотографировался, никаких групповых сборищ, подобных этому. Предполагалось, то, что вы там делали, «духовно», — она скривила рот. — Просто один мужчина и одна женщина. И это, — она указывала на фотографию невысокого мужчины, которого насиловали, — не похоже на духовную связь. Моему отцу и Мазу не нравились геи. В этом они были единодушны.

— Ты можешь опознать кого-нибудь из остальных? Кто мужчина поменьше ростом?

— Похож на дурачка Дрейпера, беднягу, — тихо произнесла Эбигейл. — Девочек я не знаю... Полагаю, это могла быть Шерри. Она была блондинкой. И смуглая, да, это могла быть Рози, или как там ее звали. На ферме Чапмена было не так уж много пухленьких девочек.

— Ты не помнишь, у кого-нибудь был фотоаппарат «Полароид»? — спросил Страйк, когда Эбигейл пододвинула к нему телефон через стол.

— Нет, это было запрещено. Никаких телефонов или фотоаппаратов, ничего подобного.

— Оригинальные снимки «Полароида» были найдены спрятанными в старой жестянке из-под печенья. Я понимаю, давнее дело, но ты не помнишь, у кого-нибудь на ферме было шоколадное печенье?

— Неужели ты думаешь, что я буду помнить о шоколадном печенье столько времени спустя?

— Было бы довольно необычно увидеть печенье на ферме, не так ли? Учитывая, что сахар под запретом?

— Да, но… ну, я полагаю, кто-нибудь на ферме мог бы их прятать...

— Возвращаясь к вопросу, где был твой отец, когда исчезла Дайю: свидетели видели на пляже мужчину незадолго до того, как Шерри вынырнула из моря: он совершал утреннюю пробежку. Он так и не объявился, когда история об утоплении попала в прессу. Было темно, поэтому единственное описание, которое мне удалось получить, это то, что он был крупным. Твоему отцу нравился бег трусцой?

— Что? — спросила Эбигейл, снова нахмурившись. — Ты считаешь, что он притворился, что едет в Бирмингем, приказал Шерри утопить Дайю, а потом отправился на пробежку по пляжу, чтобы проверить, действительно ли она это делает?

— Нет, — улыбнулся Страйк, — но мне интересно, упоминала ли Шерри или кто-нибудь еще на ферме о присутствии бегуна на пляже, когда исчезла Дайю.

Эбигейл на мгновение нахмурилась, жуя резинку, затем сказала:

— Почему ты продолжаешь это делать?

— Что?

— Говорить, что Дайю «исчезла», а не «утонула».

— Ну, ее тело так и не нашли, правда? — заметил Страйк.

Она посмотрела на него, продолжая жевать жевательную резинку. Затем, неожиданно, она сунула руку в карман своих рабочих брюк и вытащила мобильный.

— Ты же не заказываешь такси, правда? — спросил Страйк, наблюдая, как она печатает.

— Нет, — сказала Эбигейл, — я пишу Дэррилу, что, возможно, немного опоздаю.

130

Гексаграмма уподобляет жизненное событие, происходящее в такой ситуации, току воды, не робеющему перед опасными местами, но летящему через скалы и наполняющему ямы.

Карл Юнг. Предисловие к изданию

«И цзин, или Книга перемен»

Робин неподвижно стояла на тускло освещенном верхнем этаже храма. Она находилась там уже почти пять минут. Насколько она могла судить, ребенок, который теперь молчал, плакал в комнате в самом конце коридора, окна которой выходили на Руперт-корт. Вскоре после того, как плач ребенка прекратился, она услышала, как ей показалось, включенный телевизор. Кто-то слушал репортаж о том, что происходит на ферме Чапмена.

— ...на аэрофотоснимке видно, Джон, что команда криминалистов работает в палатке, размещенной в поле за храмом и другими зданиями. Как мы сообщали ранее…

— Извините, что прерываю вас, Анджела, но вот еще: было опубликовано заявление для прессы от имени главы ВГЦ Джонатана Уэйса, который в настоящее время находится в Лос-Анджелесе. «Сегодня Всемирная гуманитарная церковь подверглась беспрецедентным и ничем необоснованным действиям полиции, которые вызвали тревогу и огорчение у членов церкви, мирно живущих в наших общинах в Великобритании. Церковь отрицает любые уголовные правонарушения и решительно осуждает тактику, применяемую полицией против безоружных, невинных верующих людей. В настоящее время ВГЦ обращается за юридической консультацией, чтобы защитить себя и своих членов от дальнейших нарушений их права на свободу вероисповедания, гарантированного статьей 18 Всеобщей декларации прав человека ООН. На данный момент никаких дальнейших заявлений сделано не будет».

Насколько Робин могла судить, комната с телевизором была единственной, в которой кто-то находился. Дверь в нее была приоткрыта, и свет от экрана лился в коридор. Она начала осторожно приближаться к двери, звук ее шагов заглушался голосами журналистов.

— ...началось здесь, в Великобритании, не так ли?

— Верно, Джон, в конце восьмидесятых. Теперь, конечно, распространилось на континент и Северную Америку...

Робин подкралась к двери комнаты. Прячась в тени, она заглянула в щель.

В комнате было бы совершенно темно, если бы не телевизор и похожий на луну фонарь за окном, который висел между зданиями на Руперт-корт. Робин могла видеть угол детской переноски, в которой, предположительно, сейчас лежал младенец, край кровати с синим покрывалом, детскую бутылочку на полу и краешек наспех собранной сумки, из которой торчала какая-то белая ткань. Однако ее внимание было приковано к женщине, которая стояла на коленях на полу спиной к двери.

У нее были темные волосы, собранные сзади в пучок, и одета она была в толстовку и джинсы. Ее руки были чем-то заняты. Когда Робин посмотрела на отражение женщины в окне, то увидела, что та быстро пересчитывает стебли тысячелистника перед лежащей на полу открытой книгой. На черном шнурке на ее шее висел белый предмет. Только когда Робин вгляделась в отражение лица, ее сердце начало бешено колотиться в груди. Со знакомым страхом и отвращением, которые она испытала бы, увидев ползущего по полу тарантула, она узнала длинный заостренный нос и темные прищуренные глаза Мазу Уэйс.

131

Огонь не существует сам по себе, он цепко держится за горящий материал.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Пока Страйк и Эбигейл разговаривали, в комнате становилось все темнее. Эбигейл поднялась на ноги, включила свет, затем вернулась к детективу и села обратно.

— Как она может быть все еще жива? Это безумие.

— Давай порассуждаем, — сказал Страйк, — предположим, что твой отец и Мазу хотели спрятать Дайю от семьи Грейвс, чтобы помешать им взять у нее образец ДНК и доказать, что она дочь Александра, а не твоего отца. Помимо того факта, что Мазу хотела оставить свою дочь себе, четверть миллиона вернулись бы под контроль Грейвсов, если бы они получили опекунство. Что, если твой отец и Мазу инсценировали смерть Дайю, а Шерри была добровольной сообщницей? Допустим, вместо того, чтобы утопить, Дайю увезли с фермы на достаточно долгое время, чтобы в нужной степени изменить ее внешность. Затем она вернулась три года спустя под другим именем, как ребенок, который, предположительно, отправился в Бирмингем, чтобы пройти подготовку в качестве будущего церковного лидера. Воспоминания становятся расплывчатыми. Зубы можно исправить. Никто точно не знает, сколько кому там лет. Что, если твой отец и Мазу выдали Дайю за Бекку Пёрбрайт?

— Да брось, — сказала Эбигейл. — Ее сестра и брат знали бы, что она не Бекка! Ее мать узнала бы! Люди так сильно не меняются. Им бы это никогда не сошло с рук!

— Ты не думаешь, что людям можно настолько промыть мозги, что они согласятся с тем, что им говорят церковные лидеры? Даже если опровержение у них прямо перед носом?

— Это бы выплыло наружу, — настаивала Эбигейл. — Дайю было бы... сколько? — десять, когда она вернулась? Скажу тебе по секрету: Дайю никогда бы не стала держать рот на замке о том, кем она была на самом деле. Притвориться обычным ребенком, а не дочерью папы Джея и мамы Мазу? Ни за что.

— Но в том-то и дело, — пояснил Страйк. — Когда Бекка вернулась, с ней обращались не как с обычным ребенком — вовсе нет. Она быстро поднялась по карьерной лестнице в церкви, в то время как остальных членов ее семьи держали в черном теле на ферме Чапмена. Она самая юная Глава церкви. Твой отец также сделал ее своей духовной женой.

— Ну, вот ты о чем, черт возьми! — воскликнула Эбигейл. — Это был бы гребаный инцест, если бы...

— А, — произнес Страйк, — вот тут-то и начинается самое интересное. Бекка, похоже, стала духовной женой примерно в то время, когда твой сводный брат Тайо начал проявлять к ней сексуальный интерес. Робин также из надежных источников узнала, что Бекка все еще девственница. Таким образом, — сказал Страйк Эбигейл, которая ему явно не поверила, — не знаю, как ты, но я не верю в историю о том, что твой отец выбрал Бекку в качестве будущего церковного лидера, когда ей было всего одиннадцать, поэтому мне приходят в голову четыре отдельные теории, объясняющие, почему с ней обошлись не так, как со всеми остальными. Одной из причин может быть то, что твой отец педофил, и разлучение Бекки с ее семьей было его способом обеспечить себе возможность заниматься сексом с ней.

— Он не педофил, — возразила Эбигейл. — Не... не настоящий.

— Что это значит?

— Ему пофиг на возраст согласия, если они, знаете ли, хорошо развиты, как эта Рози. Они должны выглядеть как женщины. Но не одиннадцатилетние, — сказала Эбигейл, — ни за что. В любом случае, Бекка не была бы до сих пор девственницей, если бы он трахал ее, не так ли?

— Согласен, — ответил Страйк. — Это объяснение меня тоже не устраивает. Итак, если интерес твоего отца к Бекке не был сексуальным, у нас остаются три версии. Первая: Бекка на самом деле Дайю. Очевидно, что это может быть доказано только в том случае, если мы получим образец ДНК Мазу. Но, как ты заметила, против этой теории есть возражения. Таким образом, мы переходим к следующей версии. Бекка не Дайю, но она биологическая дочь твоего отца, и, когда Дайю не стало, Бекку готовили занять ее место.

— Подожди, — нахмурилась Эбигейл. — Нет, стоп. У Луизы уже были дети, она привезла их с собой на ферму. Бекка родилась не там.

— Это не обязательно означает, что она не твоя сводная сестра. И, если уж на то пошло, то, что Дайю родилась до того, как вы с отцом переехали жить на ферму, тоже не означает, что Дайю не была его ребенком. Ты сказала мне, когда мы встречались в прошлый раз, что твой отец много переезжал, когда была жива твоя мать, и он также много странствовал с тех пор, как переехал жить на ферму. Я думаю, наивно воображать, что единственное место, где твой отец занимается сексом с другими женщинами, — это на ферме Чапмена...

— Дайю не была моей гребаной сестрой. Она была дочерью Грейвса и Мазу!

— Послушай, — спокойно обратился Страйк. — Я знаю, ты хочешь верить, что твой отец искренне любил твою мать...

— Так, черт побери, и было, понял? — сказала Эбигейл, снова порозовев.

— Но даже мужчины, которые любят своих жен, как известно, изменяют. Ты с родителями была когда-нибудь на каникулах в Кромере, где умерла твоя мать, или вы когда-нибудь жили где-то поблизости?

— Жили поблизости, — неохотно ответила Эбигейл.

— Тебе не кажется, что, возможно, твой отец и Мазу уже встречались и у них начался роман до того, как твоя мать утонула? Разве не правдоподобно, что он увез тебя жить на ферму Чапмена, чтобы быть со своей любовницей и растить обоих детей под одной крышей? Вряд ли он признался бы в этом своей скорбящей дочери, не так ли?

Лицо Эбигейл покраснело. Она выглядела рассерженной.

— То же самое относится и к Луизе, — сказал Страйк. — Он мог бы стать отцом всех ее детей, насколько тебе известно. Деловые поездки, собеседования при приеме на работу, доставка роскошных автомобилей, ночевки в разных городах… Я знаю, ты предпочла бы думать, что распущенность и неверность твоего отца начались на ферме Чапмена, но я пытаюсь выяснить, почему с Беккой обращались так, как не обращались ни с одним другим одиннадцатилетним ребенком ни до, ни после, и самое очевидное объяснение заключается в том, что Джонатан Уэйс был ее отцом. Похоже, он ценит своих отпрысков.

— Ты издеваешься? — огрызнулась Эбигейл.

— Когда я говорю «ценит», я не имею в виду, что это любовь в привычном нам понимании. Его цель, похоже, состоит в том, чтобы наполнить церковь своими собственными детьми. Если один или двое уходят, он, вероятно, воспринимает это как серьезную потерю, учитывая, что классная комната на ферме Чапмена полна его потомков.

— Но есть простой способ доказать все это или опровергнуть. У меня нет полномочий требовать образцы ДНК у твоего отца, Мазу или кого-либо из Пёрбрайтов, но если бы ты...

Эбигейл резко встала, выглядя расстроенной, и вышла из комнаты.

Уверенный, что она вернется, Страйк остался на месте. Достав телефон, он проверил сообщения. Одно из них доставило бы ему огромное удовольствие, если бы он не прочитал второе и не почувствовал гнев, смешанный с паникой.

132

Поток мчится меж обледенелых берегов.

Бездна — вода, взволнованная бурей.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Телевизор в верхнем помещении храма больше не показывал репортажи о Джонатане Уэйсе или ферме Чапмена. Вместо этого ведущий и двое гостей обсуждали вероятность официального оформления выхода Британии из ЕС в начале 2017 года. Мазу оторвалась от перебора стеблей тысячелистника, чтобы выключить звук телевизора, а затем продолжила подсчет.

Вскоре она закончила. Робин видела в отражении, как Мазу наклонилась, чтобы сделать последнюю пометку на листе бумаги, лежащем на полу, а затем женщина перевернула страницы «Книги перемен», чтобы найти составленную ею гексаграмму.

— Ну, и что получилось? — громко спросила Робин, входя в комнату.

Мазу вскочила на ноги, ее лицо было ужасно белым в тусклом свете телеэкрана.

— Как ты сюда попала?

— Я стала чистой духом, — сказала Робин, ее сердце билось так быстро, словно она пробежала марафон. — Двери распахнулись передо мной, когда я ткнула в них пальцем.

Она была полна решимости казаться бесстрашной, но это было непросто. Умом она понимала, что Мазу уничтожена, ее сила ушла, что она представляла собой жалкую фигуру в своей мешковатой толстовке и грязных джинсах, однако часть ужаса, который эта женщина внушала на протяжении нескольких месяцев, осталась. Мазу предстала перед ней демоном из сказок, ведьмой в пряничном домике, повелительницей агонии и смерти, и она пробудила в Робин постыдные, первобытные страхи детства.

— Так что же тебе говорит «Книга перемен»? — смело спросила Робин.

На лице Мазу появилась знакомая натянутая, фальшивая улыбка, обеспокоившая Робин. Мазу в этот момент не должна была улыбаться, она должна была трястись от страха.

— Тан/Отступление, — тихо произнесла она. — Сила тьмы возрастает. Книга предупреждала меня, что ты поднимаешься по лестнице.

— Забавно, — сердце Робин все еще колотилось. — Мне кажется, что сила тьмы летит ко всем чертям.

Когда она это сказала, свет телевизора на мгновение стал ярче, и она увидела причину уверенности Мазу. Винтовка, до сих пор находившаяся в тени, стояла, прислоненная к стене позади нее, в пределах ее досягаемости.

«Вот дерьмо».

Робин сделала шаг вперед. Ей нужно было подойти к Мазу ближе, чем на длину ствола винтовки, если она хотела иметь хоть какой-то шанс не быть застреленной.

— Если ты сейчас совершишь акт раскаяния, Робин… — Это был первый раз, когда Мазу использовала ее настоящее имя, и Робин возмутилась, как будто Мазу каким-то образом испачкала его, произнеся своими губами. — Если оно будет дано в истинном духе смирения, я приму его.

Темные, криво посаженные глаза блестели, как оникс, во мраке комнаты.

— Я бы посоветовала тебе сделать это. Если ты этого не сделаешь, произойдет нечто ужасное.

— Ты хочешь, чтобы я снова поцеловала твои ноги? — Робин заставляла себя говорить скорее презрительно, чем испуганно. — И что? Вы отзовете обвинения в жестоком обращении с детьми?

Мазу рассмеялась. Робин никогда раньше не слышала, чтобы она делала это, даже во время радостной медитации; из ее рта вырвалось резкое карканье, все потуги на изысканность исчезли.

— Ты думаешь, это худшее, что может с тобой случиться? Дайю придет за тобой.

— Ты сумасшедшая. Буквально безумная. Утонувшего пророка не существует.

— Ты поймешь свою ошибку, — Мазу улыбнулась. — Ты ей никогда не нравилась, Робин. Она с самого начала знала, кто ты такая. Ее месть будет…

— Ее мести не будет, потому что она ненастоящая, — тихо произнесла Робин. — Твой муж солгал тебе. Дайю вовсе не утонула.

Улыбка исчезла с лица Мазу, как будто ее стерли. Робин теперь была достаточно близко, чтобы почувствовать аромат благовоний, который не мог скрыть запах ее грязного тела.

— Дайю никогда не уезжала к морю, — сказала Робин, продвигаясь сантиметр за сантиметром. — Никогда не уезжала на пляж. Все это была ложь. Причина, по которой ее тело так и не нашли, заключается в том, что его там никогда и не было.

— Ты — мразь, — выдохнула Мазу.

— Тебе следовало присматривать за ней повнимательнее, не так ли? — тихо продолжала Робин. — И я думаю, в глубине души ты это знаешь. Ты знаешь, что была для нее плохой матерью.

Лицо Мазу было таким белым, что невозможно было понять, побледнела ли она, но криво посаженные глаза сузились, а ее худые ребра поднимались и опускались при каждом вздохе.

— Полагаю, именно поэтому ты захотела себе настоящую китайскую девочку, не так ли? Посмотреть, справишься ли ты со второй попытки?

Мазу развернулась и схватила оружие, но Робин была готова: она вцепилась в шею Мазу сзади, пытаясь заставить ее выронить винтовку, но это было похоже на борьбу со зверем: Мазу обладала грубой силой, которая не соответствовала ее возрасту и телосложению, и Робин чувствовала столько же отвращения, сколько и ярости, пока они боролись, теперь боясь за ребенка, в которого винтовка могла случайно выстрелить.

Мазу обхватила одной босой ногой ногу Робин и смогла свалить их обоих, но Робин все еще крепко держала ее, не позволяя ей вырваться или отодвинуться достаточно далеко, чтобы выстрелить. Приложив все свои силы, Робин сумела перевернуть эту женщину, которая была старше ее, на спину и сесть сверху, пока они обе боролись за обладание винтовкой. Поток грязных проклятий сорвался с губ Мазу; Робин была шлюхой, отбросом, демоном, тварью, грязью, дерьмом…

Сквозь плач Исинь Робин услышала, как откуда-то изнутри здания выкрикнули ее имя.

— ЗДЕСЬ! — проревела она. — МИДЖ, Я ЗДЕСЬ!

Мазу толкнула винтовку вверх, задев подбородок Робин, и та резко ударила ею в лицо женщины.

— РОБИН?

— ЗДЕСЬ!

Винтовка выстрелила; пуля разбила окно и погасила фонарь на улице. Робин услышала крики с Уордор-стрит; во второй раз она ударила винтовкой по лицу Мазу, и когда из носа женщины хлынула кровь, хватка Мазу ослабла, и Робин удалось вырвать оружие из ее рук.

Дверь распахнулась, когда Мазу поднесла руки к кровоточащему носу.

— Боже мой! — крикнула Мидж.

Тяжело дыша, Робин слезла с Мазу, держа в руках винтовку. Только сейчас она поняла, что держит в руке обрывок черного шнура от кулона Мазу. Перламутровая рыбка лежала разбитая на полу.

Позади Мидж с двумя сумками «Бутс» стояла Бекка Пёрбрайт. В ужасе она перевела взгляд с Мазу, чьи руки были прижаты к носу, который, как Робин искренне надеялась, был сломан, на Робин и обратно.

— Насилие, Мазу? — прошептала Бекка. — В храме?

Робин, которая все еще держала винтовку, искренне рассмеялась. Бекка уставилась на нее.

— Может кто-нибудь что-то сделать с этим ребенком? — громко спросила Мидж.

— Давай, — сказала Робин Бекке, направляя на нее винтовку.

— Ты угрожаешь меня застрелить? — спросила Бекка, бросая сумки и направляясь к люльке. Она схватила кричащую Исинь и попыталась ее успокоить, но без особого успеха.

— Я звоню в полицию, — сказала Мидж с телефоном в руке.

— Пока не стоит, — заметила Робин. — Просто прикрой дверь.

— Ну, я скажу Страйку, по крайней мере, что с тобой все в порядке, — Мидж быстро писала в телефоне. — Он недоволен, что ты пришла сюда без прикрытия.

Робин теперь посмотрела Бекке в глаза.

— Я пришла за тобой.

— Что ты имеешь в виду — «пришла»? — спросила Бекка.

Она говорила так, словно Робин была невыразимо дерзкой. Неважно, что та пресекла покушение на убийство, или что пресса кишела у ворот фермы Чапмена, или что полиция проводит обыск в церкви — Бекка Пёрбрайт оставалась той, кем всегда была: полностью убежденной в своей правоте, уверенной, что Папа Джей все исправит.

— Тебе уже предъявлены обвинения в жестоком обращении с детьми, — презрительно произнесла Бекка, безуспешно пытаясь подавить крики Исинь, тряся ее. — Теперь ты берешь нас в заложники под угрозой оружия?

— Я не думаю, что в суде будут учитывать слова человека, вступившего в сговор с целью сокрытия детоубийства, — сказала Робин.

— Ты сумасшедшая, — ответила Бекка.

— Тебе лучше надеяться, что психиатры обнаружат такой диагноз у тебя. Где ты была три года после смерти Дайю?

— Это не твое де…

— Тебя не было в Бирмингеме. Ты была либо в филиале в Глазго, либо в каком-то арендованном доме, где Джонатан Уэйс мог держать тебя подальше от других людей.

Бекка покровительственно улыбнулась.

— Ровена, ты агент…

— Я — Робин, но ты чертовски права, я твой враг. Ты сама расскажешь Мазу, почему ты единственная оставшаяся девственницей духовная жена или предоставишь это мне?

133

Наверху сильная черта. Увидишь свинью, покрытую грязью. Увидишь, что бесы наполняют всю колесницу.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Дверь за спиной Страйка снова с грохотом распахнулась. Эбигейл, теперь уже не в обмундировании пожарного, а одетая в джинсы, подошла к нему с кожаной сумкой через плечо, схватила свободный стул и, поставив его в центр комнаты, вскочила на него. Она была высокой, и ей не составило труда дотянуться до пожарной сигнализации в середине потолка. Одним движением она сняла крышку и вытащила батарейки. Поставив на место крышку, она спустилась, села за стол к Страйку и достала из сумки пачку «Мальборо Голд». Устроившись, она прикурила сигарету от зажигалки «Зиппо».

— Это разрешено в пожарной части? — спросил он.

— Мне пофиг, — Эбигейл затянулась. — Хорошо, — сказала она, выпуская дым в сторону, — ты можешь взять мою ДНК, если хочешь, и сравнить ее с ДНК этой Бекки, но если она все еще в церкви, я не понимаю, как ты ее получишь.

— Мой напарник как раз сейчас работает над этим, — объяснил Страйк.

— Я тут подумала, когда переодевалась наверху.

— О чем? — спросил Страйк.

— Ты рассказывал о наследстве, которое получила Дайю по завещанию Грейвса. И про тот дом. Ты сказал, он стоит миллионы.

— Да, примерно столько, — сказал Страйк.

— Тогда у семьи Грейвс был мотив избавиться от Дайю. Не дать ей получить тот дом.

— Интересно, что ты подняла эту тему, — заметил Страйк, — потому что эта мысль приходила и мне. Тетя и дядя Дайю, которые унаследуют дом в случае смерти Дайю, делали все возможное, чтобы помешать мне расследовать ее исчезновение. На днях я ездил к ним в Норфолк. Это была невеселая беседа, особенно после того, как я сказал Филиппе, что видел ее на службе твоего отца в «Олимпии».

— Какого хрена она там делала?

— Что-то явно выбило ее из колеи настолько, что она отчаянно захотела поговорить с твоим отцом. Филиппа оставила ему записку за кулисами «Олимпии». Я спросил, не было ли в последнее время неожиданных анонимных телефонных звонков, которые подтолкнули ее к такому поступку.

— Почему ты спрашивал об этом?

— Будем считать это интуицией.

Эбигейл стряхнула пепел на пол и носком ноги растерла его по полу.

— Ты прямо как Мазу. — И она перешла на язвительный шепот, — «Я чувствую Божественную вибрацию». По поводу чего был тот телефонный звонок?

— Они не хотели мне говорить, но, когда я предположил, что звонивший сказал, что Дайю все еще жива, Филиппа выдала себя. Она побледнела. Понимаешь, всего один такой звонок, и они уже охвачены страхом Божьим. Им больше не светит обладать семейным поместьем, если Дайю все еще жива. И должен сказать, — добавил Страйк, — Николас Делоне вполне подошел бы на роль убийцы Кевина Пёрбрайта. Бывший морской пехотинец. Знает, как обращаться с оружием, знает, как спланировать и устроить засаду. Человек, убивший Кевина, был довольно ловким.

Нахмурившись, Эбигейл еще раз затянулась сигаретой:

— Я потеряла нить рассуждений.

— Я думаю, Кевин Пёрбрайт перед своей смертью узнал правду об исчезновении Дайю, и именно поэтому в него стреляли.

Эбигейл опустила сигарету.

— Узнал?

— Да, я так думаю.

— Он никогда ничего не говорил мне о Дайю.

— Он не упоминал об очень странном совпадении, что Дайю умерла именно там, где погибла твоя мать?

— О, — произнесла Эбигейл. — Да. Он действительно что-то говорил по этому поводу.

— Возможно, Кевин собрал все воедино только после того, как встретился с тобой, — продолжил Страйк.

— Так кто звонил этим Делоне?

— В этом-то и вопрос, верно? Я подозреваю, что это был тот же самый человек, который позвонил Джордану Рини, чтобы выяснить, что он мне наболтал, и который позвонил Кэрри Кёртис Вудс и подтолкнул ее к самоубийству.

Мобильный Страйка звякнул не один, а два раза подряд.

— Извини, — сказал он. — Это важные сообщения.

Первое сообщение было от Барклая, но вначале он посмотрел то, что пришло от Мидж.

«Робин в безопасности. Заперли Бекку и Мазу в храме».

Испытывая большое облегчение, Страйк открыл сообщение Барклая, состоявшее из двух слов.

«Всё нашел».

Страйк ответил обоим, убрал мобильный в карман и снова посмотрел на Эбигейл.

— Я сказал, что есть четыре возможности объяснить странный статус Бекки в церкви.

— Послушай, — нетерпеливо произнесла Эбигейл, — извини, но я написала Дэррилу, что опоздаю, а не что вообще не появлюсь.

— Дэррил — это тот высокий, симпатичный чернокожий парень с зелеными глазами? Потому что я знаю, что не он был тем толстяком за рулем красной «корсы». Это был твой жилец Патрик.

Зрачки темно-голубых глаз Эбигейл внезапно расширились, и они стали такими же непроницаемыми, как у ее отца.

— Мне пришлось поддерживать с тобой разговор, — сказал Страйк, — потому что были дела, которые нужно было сделать, пока ты не путаешься под ногами.

Он сделал паузу, чтобы дать ей высказаться, но она ничего не ответила, поэтому он продолжил:

— Не хотела бы ты услышать вопросы, которые я задавал себе, размышляя о том, как Дайю утонула в Северном море?

— Расскажи, если хочешь, — Эбигейл старалась казаться беззаботной, но державшая сигарету рука нервно подрагивала.

— Начну с малого, — сказал Страйк, — я задался вопросом, почему она утонула именно там, где утонула твоя мать. Но чем дальше я погружался в расследование, тем больше необъяснимых вещей начинало всплывать на поверхность. Кто покупал Дайю игрушки и сладости в последние несколько месяцев ее пребывания на ферме? Почему, когда ее в последний раз видели живой, на ней было белое платье, а не спортивный костюм? Почему Кэрри разделась до нижнего белья, если они собирались всего лишь помочить ноги? Почему Кэрри побежала повозиться с чем-то у кромки воды прямо перед прибытием полиции? Кто был вторым взрослым, который должен был находиться в общежитии в ту ночь, когда Кэрри помогла Дайю выпрыгнуть из окна? Почему твой отец увез Бекку Пёрбрайт с фермы после исчезновения Дайю?

Эбигейл уже раздавила каблуком свою первую сигарету и теперь достала вторую. Прикурив, она выпустила дым Страйку в лицо. Страйк не обиделся и воспользовался возможностью вдохнуть немного никотина.

— Затем я начал усиленно размышлять о смерти Кевина Пёрбрайта. Кто вырезал часть надписей на стене его спальни, оставив только слово «свиньи», и кто украл его ноутбук? О ком говорил Кевин, когда сказал детективу под прикрытием, что собирается встретиться с обидчиком и «разобраться» с ним? Что именно знал Кевин? Что такого он собрал воедино, чем заслужил пулю в лоб?

— По сути все эти проблемы по отдельности вполне объяснимы. Наркоман мог украсть его ноутбук. Дети, возможно, просто забыли — кто был вторым дежурным в их общежитии в ту последнюю ночь, когда там видели Дайю. Но в совокупности, оказалось, произошло как-то много необъяснимых событий.

— Ну если ты так считаешь, — рука Эбигейл все еще дрожала. — Но...

— Я не закончил. Был также вопрос об этих телефонных звонках. Кто звонил Кэрри Кёртис Вудс до того, как мы с моим партнером навестили ее? Кому она перезвонила после того, как мы ушли? Кто позвонил Джордану Рини из телефонной будки в Норфолке, чтобы бросить подозрение на церковь, и поверг его в такое состояние страха и тревоги, что он накидался лекарствами? Кого боялись Кэрри и Джордан? И чем этот человек угрожал им, что заставило их обоих решить, что им лучше умереть, чем пережить это? И кто позвонил семье Делоне, пытаясь их напугать тем, что Дайю все еще жива, чтобы отвлечь меня с верного пути и заставить их еще больше чинить препятствия?

Эбигейл выпустила дым к потолку и ничего не сказала.

— Я также хотел знать, почему в лесу на ферме Чапмена есть круг из деревянных столбов, который кто-то однажды пытался разрушить, почему в дупле дерева неподалеку спрятан топор и почему рядом с разрушенным кругом кто-то жег веревку.

Эбигейл слегка конвульсивно дернулась при слове «веревка», но по-прежнему не произнесла ни слова.

— Может быть, тебе будет интереснее, если я что-то покажу, — сказал Страйк.

Он снова показал полароидные снимки на телефоне.

— Это не Джо Джексон, — сказал он, указывая пальцем. — Это Джордан Рини. Это, — он указал на блондинку, — Кэрри Кёртис Вудс. Это Пол Дрейпер, но это, — он указал на пухленькую темноволосую девушку, — не Рози Фёрнсби. Это ты.

Дверь за спиной Страйка открылась. Появился бородатый мужчина, но Эбигейл крикнула:

— Пошел на хрен! — и мужчина поспешно ретировался.

— Дисциплина, как в армии, — одобрительно произнес Страйк. — Что ж, ты училась у лучших.

На месте радужек Эбигейл теперь были два почти черных диска.

— Итак, — сказал Страйк, — ты должна была опознать высокого парня и темноволосую девушку как Джо Джексона и Рози, потому что Кэрри уже брякнула эти имена, когда запаниковала. Никто из вас не знал, что какие-то из этих полароидных снимков все еще лежат где-то неподалеку, и никто из вас не ожидал, что они окажутся у меня.

— Неловко признаваться, но я очень долго не мог понять, кто сделал эти снимки. Не все на них выглядят счастливыми, не так ли? Похоже, что это наказание или какое-то садистское извращение. Но, наконец, я осознал то, что лежало на поверхности: ни на одном снимке вы не сняты все четверо. Вы все фотографировали друг друга. Маленькое тайное общество из четырех человек. Я не знаю, нравилось ли тебе таким образом насмехаться над идеей «духовной связи», или тебе нравилось трахаться ради забавы, или ты просто делала то, чему научили тебя Мазу и твой отец, и получала удовольствие, принуждая других людей участвовать в ритуальном унижении и подчинении.

— Ты, сука, чокнутый, — выругалась Эбигейл.

— Посмотрим, — спокойно продолжил Страйк и показал фотографию, на которой Рини насилует Дрейпера. — Маски — хорошая идея. Дополнительный уровень унижения, а также немного правдоподобного отрицания^103 – твой отец показал тебе, как полезна такая линия поведения. Я отмечаю, что ты довольно хорошо вышла вот на этом снимке. Весьма откровенный намек на секс и немного тщеславия в позе с раздвинутыми ногами. Никто тебя не принуждает к сексу.

Эбигейл снова просто затянулась сигаретой.

— У того, кто осознал, что вы фотографировали друг друга, возникает очевидный вопрос: почему остальные трое участвовали в том, что, похоже, не доставляло им ни малейшего удовольствия? И ответ тоже очевиден: ты имела власть. Ты была дочерью Джонатана Уэйса. Потому что я не куплюсь на ту идиотскую сказку о Золушке, которой ты меня пичкала, Эбигейл. Я уверен, что Мазу не любила тебя. В отношениях падчерицы и мачехи это не редкость. Но я думаю, что тебе, как первенцу Папы Джея, позволяли много вольностей, давали большую свободу. На обычной диете фермы Чапмена ты бы не набрала такой вес.

— Это не я, — произнесла Эбигейл.

— О, я и не говорю, что могу доказать, что эта девушка — ты, — сказал Страйк. — Но Рози Фёрнсби совершенно ясно дала понять, что это не она. Ты пыталась помешать нам поговорить с ней не потому, что она была на этих фотографиях, а потому, что ее там не было. И она хорошо тебя помнит. Она говорит, что ты не была в то время худой – по странному совпадению, она назвала тебя «жирной свиньей». Естественно, к тебе она проявляла особый интерес, потому что ты была дочерью взрослого мужчины, в которого, как Рози думала, она была влюблена. С твоей стороны было глупо говорить мне, что Мазу заставляла людей ползать по земле в масках. Я понимаю, откуда у тебя взялась эта идея, ты пыталась добавить изящный штрих к описанию ее облика как социопата, но никто больше не упоминал о том, что в качестве наказания их заставляли носить маски свиней. Не стоит использовать такие обличительные вещи в неправильном контексте, а тем более для прикрытия обмана. Многие лжецы совершают подобные ошибки. Это словно указывает на то, что ты, возможно, хотела бы скрыть.

Он снова сделал паузу. Эбигейл хранила молчание.

— Итак, — продолжил Страйк, — вот ты здесь, на ферме Чапмена, делаешь все, что душа пожелает, имея в своем распоряжении трех уязвимых людей: скрывающегося от полиции малолетнего преступника, юношу, который был уже психически неполноценен, и ты помогла выбить из него оставшиеся мозги, и сбежавшая из дома девушка, которая никогда не претендовала на звание самой умной. Как общеизвестному первенцу Папы Джея, тебе разрешалось выходить за пределы фермы и покупать разные вещи: шоколад, игрушки, фотоаппарат «Полароид», маски свиней… печенье, которое тебе нравилось. Ты могла выбирать занятие себе по душе в рамках жесточайших ограничений режима Мазу, который, вероятно, был еще более строгим, когда твоего отца не было рядом. Вероятно, у тебя не было возможности весь день валяться в постели и есть печенье, но ты могла бы решить — возьмем случайный пример – когда ты будешь исполнять обязанности по ночному дежурству в детском общежитии и кого хочешь видеть на утреннем дежурстве рядом с собой.

— Это все, — сказала Эбигейл, — спека… спекла...

— Спекуляции. У тебя будет много свободного времени в тюрьме, когда будешь отбывать пожизненное. Ты могла бы поступить в какой-нибудь открытый университет...

— Пошел ты…

— Ты, конечно, права, это все спекуляции, — не останавливался Страйк. — То есть до тех пор, пока Джордан Рини не поймет, что он по уши в дерьме, и не начнет говорить. Пока другие люди, которые помнят тебя на ферме Чапмена в восьмидесятых и девяностых, не выползут из своих убежищ. Я думаю, что вы с Дайю были избалованы, но одновременно вам не хватало родительского внимания на ферме Чапмена. Была пара важных отличий. Мазу искренне ненавидела тебя и оскорбляла, когда твоего отца не было рядом. Ты скорбела по своей матери. Ты также одержимо завидовала вниманию, которое твой единственный оставшийся в живых родитель проявлял к твоей своенравной сводной сестре. Ты хотела снова стать любимицей Папурожного, и тебе не нравилось, что он сюсюкает с Дайю – или, точнее, с деньгами, которые она стоила. Ты жаждала мести.

Эбигейл продолжала молча курить.

— Конечно, — сказал Страйк, — проблема, с которой ты столкнулась на ферме Чапмена — как, впрочем, и за ее пределами, — заключается в том, что ты не могла выбрать людей, которые подходили для исполнения твоих планов, тебе приходилось привлекать тех, кто был под рукой, то есть своих послушных приспешников в свиных масках. Дайю нужно было убаюкать ложным чувством безопасности, чтобы она молчала во время происходящего. Ее подкупили игрушками и сладостями, тайными играми со старшими детьми: она не хотела, чтобы угощения или внимание иссякли, поэтому она не рассказала Мазу или твоему отцу, что происходит. Это был ребенок, которому не хватало должного внимания. Может быть, она и могла бы задаться вопросом, почему ее старшая сестра…

— Она не была моей гребаной сестрой!

— …вдруг стала так добра к ней, — невозмутимо проговорил Страйк, — но она этого не сделала. Ей было семь лет. Зачем ей задавать вопросы? Рини якобы проспал в утро исчезновения Дайю, и это попахивало заранее продуманным действием, как только я услышал об этом… по крайней мере, сговором с Кэрри. Ты купила лекарство от кашля со снотворным эффектом или что-то подобное в количестве, достаточном для того, чтобы накачать остальных детей, во время одной из своих поездок за пределы фермы. Ты сама вызвалась дежурить в ту ночь с Кэрри, но так и не появилась в общежитии. Ты ждала у окна, пока Кэрри передаст тебе Дайю.

Эбигейл снова начала трястись. Красотка Эбигейл тряслась с головы до пят. Она попыталась прикурить новую сигарету от окурка старой, но была вынуждена отказаться от этой идеи, снова прибегнув к «Зиппо».

— Инсценированное утопление, очевидно, нужно было для того, чтобы обеспечить железное алиби убийце… или убийцам во множественном числе. Ты или Рини на самом деле сделали это? Я полагаю, нужно было два человека, чтобы заглушить ее крики и прикончить ее. Затем, конечно, вам нужно было избавиться от тела. Пола Дрейпера наказали за то, что он выпустил свиней. Но это не было случайностью, это было частью плана. Некоторые из этих свиней были заранее тайно уведены в лес и помещены в загон, построенный из столбов, связанных веревками. Моя напарница рассказала мне, что свиньи могут быть довольно злобными. Я предполагаю, чтобы пригнать свиней туда, куда вам было нужно, понадобились усилия вас всех четырех, или у Дупи были особые навыки в области свиноводства, которые вы использовали?

Эбигейл не ответила, продолжая курить.

— Итак, вы загнали свиней в лес… и кто-то, конечно же, взял в руки топор. Что, по мнению Дайю, должно было произойти, когда ты увела ее в лес, в темноту? Ночное пиршество? Ты придумала для нее новую увлекательную игру? Ты держала ее за руку? Она была в предвкушении?

Эбигейл теперь неудержимо трясло. Она поднесла сигарету к губам, но с первого раза промахнулась. Ее глаза были черными как смоль.

— Когда она поняла, что это не игра? Когда ты прижала ее руки к бокам, чтобы Рини мог ее задушить? Я думаю, что топор пустили в ход, только когда она умерла. Нельзя было рисковать и допустить криков. Ночью на ферме Чапмена очень тихо. Ты когда-нибудь слышала о Констанции Кент? — спросил ее Страйк.

Эбигейл просто смотрела на него, дрожа.

— Ей было шестнадцать, когда она зарезала своего трехлетнего сводного брата. Ревнуя к отцу, который любил его больше. Это случилось в 1860-х годах. Она отсидела двадцать лет, затем вышла, уехала в Австралию и стала медсестрой. Поэтому ты решила стать пожарным? Пыталась искупить вину? Потому что, думаю, совесть тебя гложет, верно? Иначе почему тебе все еще снятся кошмары о том, как ты разрубаешь Дайю на куски, чтобы свиньям было легче ее съесть. Ты сказала мне о пожарах, что терпеть не можешь, когда «страдают дети». Держу пари, так и есть. Наверняка это навевает кровавые воспоминания похуже, чем «Пираты Карибского моря».

Эбигейл побледнела. Ее глаза, такие же, как и у ее отца, стали черными и пустыми скважинами.

— Я оценил твою ложь, которую ты скормила Патрику после того, как он услышал твои крики во сне, но опять же, твоя ложь кое-что выдала. Кожаный кнут, которым порол себя Джордан Рини. Ты вспомнила о нем и пыталась связать со смертью Дайю. Его заставили пороть себя за то, что он должен был лучше присматривать за Дрейпером? Или за то, что он не смог найти потерянных свиней?

Эбигейл опустила взгляд на столешницу и не смотрела на Страйка.

— Итак: Дайю мертва, ты поручила Рини навести порядок, велев выпустить свиней на волю, как только они съедят останки тела, а потом уничтожить импровизированный загон. Ты спешишь на утреннее дежурство. Ты тщательно подбирала себе спутников на то утро, верно? Два человека, исключительно легко поддающиеся манипулированию. «Ты видел это, Брайан? Видел, Пол? Кэрри едет с Дайю! Вы видели, как она нам помахала?» Это важно, — продолжил Страйк, — потому что сидящее на пассажирском сиденье нечто, одетое в белое платье, — а Дайю уходила в лес в спортивном костюме, — не могло помахать, верно?

Эбигейл ничего не ответила, но продолжала курить, ее пальцы дрожали.

— Мне стоило пораньше догадаться, что находилось в том фургоне с Кэрри, — говорил Страйк. — Тем более, что Кевин Пёрбрайт написал это на стене своей спальни. «Солома». И все эти соломенные фигуры, которые каждый год мастерили для Явления Украденного пророка. Если дочь Джонатана Уэйса решила развлечь себя, мастеря из соломы в сарае, кто ее остановит? На создание миниатюрной фигурки ушло не так много времени, верно? Кэрри старается, чтобы ее заметили в Кромере, когда она в темноте несет фигуру в белом платье к воде, потому что важно зафиксировать, что они с Дайю действительно шли на пляж. Я разговаривал с Хитонами, семейной парой, с которой Кэрри познакомилась на пляже, после того, как она вышла из воды. Они поверили ей полностью, они даже не подозревали, что ребенка с ней не было. Они увидели туфли и платье и поверили Кэрри, хотя миссис Хитон сомневалась, что Кэрри была расстроена. Она упомянула, что та немного нервно хихикала. Я не думал о кукле из соломы, когда мистер Хитон рассказал, что фургон был покрыт «навозом и соломой». Я даже не сообразил, когда его жена сказала мне, что Кэрри побежала копаться в чем-то — в водорослях, как она полагала, — когда появилась полиция. Конечно, к тому времени уже должно было взойти солнце. Покажется немного странным, если на пляже обнаружат пучок мокрой соломы. Кэрри хотела разобрать его и выбросить в море. Однако, когда Хитоны сказали мне, что она была чемпионкой по плаванию, я задался вопросом, сыграло ли это какую-то роль в плане. Конечно, так оно и было. Нужно быть отличным пловцом, чтобы забраться прямо в глубокую воду, достаточно глубокую, чтобы вся эта солома не поплыла обратно на пляж, держать голову над водой, пока развязываешь фигуру, и оставаться на плаву, пока все это не уплывет в море. Гениальный план, на самом деле, и Кэрри отлично его воплотила.

Эбигейл продолжала смотреть на стол, ее рука с сигаретой все еще дрожала.

— Но было несколько промахов, — сказал Страйк. — Так всегда бывает с такими сложными планами. И это возвращает нас прямо к Бекке Пёрбрайт. Почему, когда ее сестра сказала ей, что видела, как Дайю вылезала из окна, Бекка придумала нелепую историю о невидимости? Почему, когда брат Бекки рассказал ей, что видел, как ты пыталась что-то сжечь в лесу – полагаю, Рини не смог тщательно уничтожить загон для свиней, а ты сама принялась за эту работу, несмотря на то, что шел дождь, — Бекка не разрешила ему упоминать об этом? Почему Бекка помогала тебе все это скрывать? Что могло убедить одиннадцатилетнюю девочку молчать и заставлять молчать других, когда она могла бы побежать прямо к твоему отцу и Мазу с этими странными историями и получить их похвалу?

Эбигейл подняла глаза, чтобы посмотреть на Страйка, и он подумал, что и она сама не прочь услышать ответ, потому что его не знала.

— Сейчас это кажется невероятным, но если когда-нибудь кому-нибудь удастся выбить из головы Бекки всю эту церковную чушь, я думаю, она расскажет довольно странную историю. Не думаю, что Бекка, когда она услышала о том, что видели ее брат и сестра, прямиком пошла бы к собственной матери или к Главам церкви. Полагаю, она направилась к Кэрри, которую, похоже, боготворила, будто она была ее настоящей матерью. Сестра Бекки сказала моей напарнице, что Бекка сделала бы буквально все для Кэрри. Думаю, Кэрри запаниковала, когда услышала, что есть свидетели, видевшие, как Дайю вылезла из окна, а ты жгла веревку в лесу. Она согласилась на инсценировку утопления, потому что боялась тебя, но я думаю, она надеялась, даже когда приводила в действие план, что на самом деле ничего не получится. Возможно, она надеялась, что ты разыгрываешь ее и что ты струсишь, когда дело дойдет до настоящего убийства своей сводной сестры в лесу. Думаю, когда Бекка продолжала делиться с Кэрри теми странными историями, которые она услышала от брата и сестры, и, возможно, рассказывала о непонятных событиях и поступках, которые заметила сама, Кэрри запаниковала. Она знала, что эту умную маленькую девочку нужно заткнуть и убедить, что у каждой аномалии, каждого непостижимого события есть объяснение. И это объяснение нужно хранить в секрете. Ведь Кэрри боялась, если ты пронюхаешь, что Бекка знает слишком много, она станет следующим ребенком, которого разрубят на куски в лесу.

— Итак, что мы знаем о Кэрри? — спросил Страйк. — Ясно, что она хорошая пловчиха. Убежала из дома. В течение предыдущих двух лет ей внушали всю эту мистическую чушь на ферме Чапмена. Любит детей, и они любят ее в ответ. Думаю, она сочинила какую-то историю о духовном предназначении Дайю, чтобы объяснить все странности, увиденные Беккой и ее братом с сестрой. Полагаю, она подкинула Бекке идею о том, что Дайю на самом деле не умерла, что события, свидетелями которых были она или ее братья и сестры, имели мистические объяснения. Она поощряла Бекку приходить к ней со всем, что она еще слышала или замечала, чтобы Кэрри могла объяснить их своей дурацкой сказкой о перевоплощении и воскрешении, в которой она сыграла свою собственную предопределенную роль. И я думаю, она сказала Бекке, что все это должно стать их особым секретом, так желает Благословенное Божество. И Бекка восприняла это как правду. Она хранила молчание, когда Кэрри просила ее об этом, она затыкала рты своим брату и сестре, давала им эти якобы мистические объяснения или отчитывала их, когда они пытались об этом разболтать. Что означает, по иронии судьбы, что миф об Утонувшем пророке придумали не твой отец или Мазу, а появился он благодаря воображению подростка, а также желанию скрыть убийство и заставить замолчать ребенка, который представлял опасность для всех вас. После окончания расследования Кэрри сбежала, сменила имя и попыталась забыть о том, что она участвовала в этом сговоре и помогала скрыть все улики. Я подозреваю, что именно в этот момент убитая горем Бекка пошла к твоему отцу и рассказала ему всю историю. Дай угадаю, — сказал Страйк, внимательно наблюдая за реакцией Эбигейл, — твой отец отвел тебя в сторонку в какой-то момент, вероятно, после разговора с Беккой?

Губы Эбигейл дрогнули, но она промолчала.

— Твой отец, скорее всего, знал, что ты должна была дежурить в общежитии в ту ночь, и он определенно был в курсе, что в тот день ты заступила на раннее дежурство и видела, как проехал фургон. Он мог спросить, что ты жгла в лесу. Он, наверное, уже отметил странное совпадение: Дайю умерла именно там, где умерла его первая жена, как будто кто-то пытался ткнуть его носом или даже бросить на него тень подозрения. Потому что он должен был ехать в Бирмингем с пятнадцатилетней девочкой, когда Дайю «утонула», верно? Неважно, вызвала бы его полиция на допрос по поводу того, что он вез несовершеннолетнюю девочку, которую знал всего неделю, или по поводу детоубийства, это выглядело бы не очень хорошо для лидера церкви, верно? Нет, я думаю, твой отец подозревал или догадывался, что ты стоишь за исчезновением Дайю, но, поскольку он такой, каков есть — аморальный нарцисс, — его единственной заботой стало скрыть произошедшее. Ему только что рассказали историю о том, как Дайю вознеслась на небеса с помощью Божественного орудия — Кэрри Гиттинс, и он определенно не хотел, чтобы его дочь арестовали по подозрению в убийстве – это очень плохо для бизнеса. Намного лучше принять это сверхъестественное объяснение, утешить свою обезумевшую жену этой мистической чушью. Люди, понесшие тяжелую утрату, будут хвататься за подобные вещи, иначе не существовало бы никаких чертовых медиумов. Итак, твой отец водит Бекку за нос. Он говорит, да, он с самого начала знал, что Кэрри не была плохим человеком, что она просто помогала Дайю исполнить ее предназначение, и как умно со стороны Бекки, что она разглядела правду. И он опять-таки хорошо разбирается в том, как навешать лапши на уши. Возможно, он сказал Бекке, что было предначертано, что она придет к нему как божественный посланник. Возможно, он сказал ей, что дух пророка продолжает жить в ней. Он льстил ей и ухаживал за ней точно так же, как ты ухаживала за Дайю – но без финала со свиньями и топором ночью в лесу.

— Тебя отправили в Бирмингем, чтобы ты не попадалась на глаза и не навлекла неприятности, а Бекку спрятали в надежном месте, где ты не могла до нее добраться, и твой отец так тщательно внушал ей послушание, целомудрие и беспрекословную преданность, что она стала очень полезным инструментом для церкви. Я думаю, ее оставили девственницей только по той причине, что Уэйс не хочет, чтобы она слишком сближалась с кем-либо, кроме него, а также поэтому Папа Джей не хочет, чтобы Мазу ревновала его к Бекке, — потому что та хранит самые большие секреты. Бекка — единственная, кто мог бы засвидетельствовать, что сверхъестественное объяснение исчезновения Дайю пришло от Кэрри, а не от твоего отца, и она также могла бы рассказать историю о том, как умело Уэйс подпитывал ее тщеславие, чтобы она никогда не проговорилась. Из того, что Робин узнала на ферме Чапмена, у Бекки вполне могут быть моменты просветления, но, похоже, это ее не слишком беспокоит. Я не думаю, что есть на свете другой такой верный сторонник ВГЦ, как Бекка Пёрбрайт.

Страйк откинулся на спинку стула, наблюдая за Эбигейл, которая теперь смотрела на него со странным выражением на бледном лице, словно просчитывая что-то.

— Ты, скорее всего, скажешь, что это тоже все домыслы? — спросил Страйк.

— Что ж, скажу, — произнесла Эбигейл слегка хрипловато, но, тем не менее, вызывающе.

Она бросила третью сигарету на пол и закурила четвертую.

— Тогда давай перейдем к фактам, которые легче доказать, — продолжил Страйк. — Кевин Пёрбрайт убит выстрелом в голову через несколько дней после того, как сказал, что собирается встретиться с обидчиком из церкви. Из пистолета «Беретта 9000» стреляли в мою машину. Рукояткой пистолета человек в балаклаве, одетый в черную мужскую куртку, пытался разбить стекло на двери моего офиса. Эти телефонные звонки и последовавшие за ними попытки самоубийства. Телефонный звонок семье Делоне с того же номера, который использовался при звонке Кэрри, сообщающий им, что Дайю все еще жива, пытаясь бросить на них тень подозрения и сорвать мое расследование. Мои выводы таковы. За всем этим стоит человек, который имеет в своем распоряжении целый выводок мужчин, которые выполняют ее приказы. Она либо спит с ними, либо водит их за нос, чтобы они думали, что она переспит с ними. Сомневаюсь, что кто-то из них знает, ради чего они это делают: возможно, я ревнивый бывший парень, за которым нужно присматривать. Сами мужчины и отдающая им приказы женщина не могут постоянно следить за моим агентством, потому что у них у всех есть своя работа. Далее я прихожу к выводу, что человек, руководящий операциями, держит себя в форме, силен и зависим от адреналина – побег из квартиры Кевина Пёрбрайта, попытка взлома моего офиса, преследование моего «БМВ» синим «фордом фокусом», стрельба. Этот человек более эффективен, чем любой из ее подчиненных, и не боится рисковать. Думаю, что этот человек умен и способен к тяжелой работе, когда это в ее интересах. Она следила за Полом Дрейпером, Кэрри Кёртис Вудс и Джорданом Рини – хотя, возможно, мои слова о том, что Рини «закрыли», навело тебя на мысль о его текущем местонахождении.  Но я не думаю, что Рини рассказал тебе о «полароидах». Сначала я подумал, что он, должно быть, сделал это, но я ошибался. Рини, однако, знал, что облажался. Его реакция подсказала мне, что эти «полароиды» имели большее значение, чем казалось. Ты угрожала свалить на него убийство Дайю, если что-то из того, что он рассказал или сделал, приведет к тебе, и он запаниковал и накидался лекарствами. У Рини оказалось больше совести, чем можно было ожидать, судя по его послужному списку. Как и тебе, ему до сих пор снятся кошмары о том, как он разрубает этого ребенка на куски и скармливает их свиньям в темноте.

— Я знаю, — пояснил Страйк, — что Рини не рассказал тебе о фотографиях, потому что Кэрри не ожидала их увидеть. Убийца не смог предупредить ее заранее, а это означало, что ей пришлось придумывать имена изображенных. Она знала, что не должна опознавать ни тебя, ни Рини, двух убийц, поэтому произвольно назвала два других имени. Я также заметил, что только после того, как Кэрри рассказала тебе о полароидных снимках, вооруженный человек появился у моего офиса и попытался вломиться внутрь. Тебе была нужна не папка с делом ВГЦ. Тебе были нужны фотографии. Проблема в том, что, разыскивая Кэрри, ты забыла о ее бойфренде и о том, где она где-то как-то жила между фермой Чапмена и Торнбери. Айзек Миллз все еще с нами, и он готов дать показания о том, в чем Кэрри признавалась ему, когда была пьяна.

Губы Эбигейл снова искривились в усмешке.

— Это все слухи и спека..

— Спекуляции? Ты действительно так думаешь?

— У тебя ничего нет. Это все гребаные фантазии.

— У меня есть топор, который Джордан Рини спрятал в дереве. Топор оброс слухами среди детей на ферме Чапмена. Твой сводный брат думает, что это как-то связано с Дайю. Что он подслушал, что навело его на такую мысль? Криминалистика сильно продвинулась вперед с середины девяностых. Будет нетрудно обнаружить все пятнышки человеческой крови на этом топоре. У меня также есть образец земли из середины того круга из сломанных столбов. Все, что понадобится лаборатории, это несколько фрагментов костей, даже очень маленьких, и совпадение с ДНК Мазу подтвердит — кому они принадлежат. Теперь ты вполне могла бы сказать: «Даже если Дайю была убита в лесу, как ты докажешь, что я в этом замешана?» Ну что ж, один из моих детективов был в твоей квартире вместе с твоим жильцом сегодня вечером. Тебе следовало сразу выгнать Патрика, как ты планировала. Я уверен, что он полезный человек, но тупой и болтливый. Мой детектив нашел ноутбук Кевина Пёрбрайта, спрятанный под диванной подушкой в твоей спальне. Он нашел и объемную черную мужскую куртку, которую ты одолжила у Патрика, чтобы убить Кевина Пёрбрайта и попытаться проникнуть в мой офис. Самое главное, он нашел до сих пор пахнущую дымом «Беретту-9000», зашитую в подушку твоей кровати. Удивительные вещи пожарные могут найти в горящих квартирах, когда вытащат оттуда всех наркоманов от греха подальше.

Эбигейл открыла рот, но не издала ни звука. Она застыла с сигаретой в пальцах, а Страйк в это время услышал, как к пожарной станции подъехала машина, и увидел, как из нее выходит водитель. Робин следовала его указаниям.

— Тут вот приехал, — он повернулся обратно к Эбигейл, — детектив-инспектор Райан Мёрфи из столичной полиции. Я бы не стал создавать особых проблем, когда он будет арестовывать тебя. Сегодня вечером он тоже пропустил ужин со своей девушкой, так что у него уже плохое настроение.

Эпилог

T’ai/Мир

Нет глади, (которая осталась бы) без выбоин;

нет ухода без возвращения.

В трудностях будь стойким — хулы не будет.

Не печалься о своей правде.

В пище будет благополучие.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

134

Напоминание об ограниченности во времени всякого творчества. Даже в такой удачной ситуации кризис все же остается кризисом.

«И цзин, или Книга перемен»

Перевод Ю. К. Щуцкого

Длинная лужайка, спускающаяся к Темзе позади дома сэра Колина Эденсора, расцвела множеством ярких оттенков с тех пор, как Страйк и Робин видели ее в последний раз. Там была красно-желтая машинка, достаточно большая, чтобы маленький ребенок мог сидеть на ней и отталкиваться ногами, миниатюрная стойка футбольных ворот, надувной детский бассейн, украшенный тропическими рыбками, и множество предметов поменьше, в том числе машина для мыльных пузырей на батарейках. Именно это привлекало сейчас восхищенное внимание светловолосой малышки, которая теперь отзывалась на имя Салли, а не Цинь, и двух темноволосых мальчиков, ее сверстников. Они пытались поймать и лопнуть струю пузырьков, выходящую из фиолетовой коробки на траве. Визги, возгласы и смех были слышны на кухне.

Четверо взрослых следили, чтобы малыши не подходили слишком близко к реке у подножия сада: Джеймс и Уилл Эденсоры, жена Джеймса по имени Кейт и Линь Доэрти. На кухне, наблюдая за группой на лужайке, сидели сэр Колин Эденсор, Страйк, Робин, Пат и ее муж Деннис.

— Я никогда не смогу, — сказал сэр Колин в третий раз, — выразить вам свою благодарность. Всем вам, — добавил он, обводя взглядом стол, включая чету Шонси.

— Приятно видеть, как они ладят, — произнесла Пат своим баритоном, наблюдая, как обретшая новое имя Цинь гоняется за пузырями.

— Что произошло, когда Джеймс и Уилл встретились вновь? — спросила Робин, которая не хотела показаться слишком любопытной, но была очень заинтересована ответом.

— Ну, Джеймс много кричал, — сэр Колин улыбнулся. — Сказал Уиллу все, что он о нем думает, примерно пятнадцатью разными способами. Как ни странно, я думаю, Уилл на самом деле был рад этому.

Робин не удивилась. Уилл Эденсор хотел искупить свои грехи, а поскольку иммунитет от судебного преследования был ему гарантирован, Утонувший пророк оказалась миражом, где еще он мог получить наказание, которого жаждал, как не от своего старшего брата?

— Он соглашался с каждым словом Джеймса. Он плакал о своей матери, сказал, что знает, что ничто никогда не сможет исправить того, что он сделал, сказал, что ненависть Джеймса к нему оправдана, что он поймет, если Джеймс больше никогда не захочет иметь с ним ничего общего. Это слегка поубавило пыл Джеймса, — сообщил сэр Колин.

— И они собираются жить здесь с вами? — спросил Страйк.

— Да, по крайней мере, до тех пор, пока мы не найдем подходящее жилье для Линь и маленькой Салли. Учитывая, что вокруг толпится пресса и так далее, я думаю, хорошо, что они здесь.

— Ей понадобится поддержка, — прохрипела Пат. — Она никогда не заботилась о ребенке в одиночку. Никогда не управляла собственным домом. В шестнадцать лет — это большая ответственность. Если вы найдете ей что-нибудь недалеко от меня, я могла бы присмотреть за ними. Моя дочь и внучки тоже могли бы помочь. Ей нужно, чтобы рядом с ней были другие матери, которые научили бы ее всему. Собраться вместе и поныть о детях. Это то, что ей нужно.

— Вы уже так много сделали, миссис Шонси, — отметил сэр Колин.

— Я была примерно в ее возрасте, когда у меня родился первенец, — бесстрастно сказала Пат. — Я знаю, чего это стоит. В любом случае, — она затянулась своей электронной сигаретой, — они мне нравятся. Вы очень хорошо воспитали Уилла. У него хорошие манеры.

— Да, он славный парень, — согласился Деннис. — Мы все совершали глупости, когда были молоды, не так ли?

Сэр Колин оторвал взгляд от группы на лужайке и повернулся к Робин:

— Я слышал, на ферме Чапмена нашли еще тела.

— Я думаю, они будут находить их еще долгое время, — сказала Робин.

— И ни одна из смертей не была зарегистрирована?

— Ни одна, кроме смертей пророков.

— Никто не хочет привлекать власть, если людям было отказано в медицинской помощи, — заметил Страйк. — Наш человек в полиции говорит, что на данный момент у них есть три скелета младенцев, предположительно мертворожденных. Вероятно, их будет больше. Они живут на этой земле с восьмидесятых годов.

— Я сомневаюсь, что они смогут идентифицировать все останки, — сказала Робин. — Они вербовали беглецов и бездомных, а также богатых людей. Плюс нужно будет проделать большую работу, чтобы разыскать всех младенцев, которых продали.

— Не верится, что им так долго это сходило с рук, — произнес сэр Колин.

— «Живи и давай жить другим», не так ли? — спросил Страйк.  — Никто не хотел поднимать эту тему публично, их благотворительная деятельность являлась дымовой завесой, плюс полезной ширмой послужили все эти идиоты-знаменитости...

За предыдущие две недели множество первых полос было посвящено ВГЦ как в солидных изданиях, так и в таблоидах. Фергюс Робертсон был занят почти круглосуточно, делясь подробностями, о которых никто другой не знал. Именно он устроил засаду на разъяренного Джайлза Хармона возле его дома в Блумсбери, именно он первым сообщил новость о предполагаемой торговле детьми и именно он переступил порог дома члена парламента, который был Главой церкви, отстраненным от должности своей партией в ожидании расследования значительных незадекларированных пожертвований, которые он получил от ВГЦ. Мультимиллионер, занимающийся упаковкой, был слишком глуп, чтобы прятаться за спинами своих адвокатов, и сделал несколько необдуманных и непреднамеренно компрометирующих комментариев журналистам, толпившимся у его офиса. Мазу, Тайо, Цзян и Джо Джексон находились под стражей. Арест доктора Энди Чжоу вызвал шквал заявлений от состоятельных женщин, которым в его клинике накладывали банки, гипнотизировали, делали массаж и выводили токсины, и все они отказывались верить, что симпатичный доктор мог быть замешан в чем-то плохом. Агент Ноли Сеймур также опубликовал тщательно сформулированное заявление, в котором был выражен шок и ужас в связи с находками на ферме Чапмена, о которых Ноли, естественно, ничего не подозревала.

Джонатан Уэйс был арестован при попытке пересечь границу с Мексикой. На фотографии, где его заковывали в наручники и уводили прочь, он улыбался той нежной, самоуничижительной улыбкой, которую Робин так хорошо знала. «Отче, прости им, ибо не ведают, что творят».

Полиция тщательно обыскала храм на ферме Чапмена, и информация о средствах, с помощью которых создавались иллюзии, просочилась к журналистам вместе с фотографиями кнутов и ящика. Различные телесные жидкости, которые были найдены на матрасах и постельных принадлежностях Домиков для уединения, были взяты на анализ, а леса фермы Чапмена оцеплены. Топор и образцы почвы, добытые Мидж, были переданы полиции, и Уордл позвонил Страйку с известием, что рядом с гниющими деревянными столбами была выкопана бедренная кость маленького ребенка. Очевидно, свиньи не успели съесть целиком Дайю Уэйс до того, как Джордану Рини пришлось вернуться в постель, а Эбигейл Уэйс добраться до двора, чтобы увидеть, как в темноте проезжает грузовик с соломенной фигуркой.

Тем временем бывших членов церкви, готовых дать показания, становилось все больше. Чувство вины и стыда заставляло их молчать, иногда десятилетиями, но теперь, успокоенные наличием иммунитета от судебного преследования за действия, совершенные под принуждением, которые варьировались от избиений и помощи в незаконном захоронении тел до отказа обеспечить медицинскую помощь четырнадцатилетней девочке, умершей при родах, они хотели облегчить муки совести и дать показания против Уэйсов.

Но все еще были те, кто не видел зла ни в чем из того, что было сделано. У Дэнни Броклза, бывшего наркомана, который путешествовал по стране вместе с Джонатаном Уэйсом, чтобы превозносить заслуги церкви, было взято интервью. Он сказал, всхлипывая, что все доказательства противоправных действий были подброшены агентами Врага. Общественность должна была понять, что за этой попыткой уничтожить Папу Джея и церковь стоят сатанинские силы (но общественность, похоже, ничего этого не понимала, судя по гневным и возмущенным комментариям, размещенным в интернете под каждой статьей о ВГЦ). А Бекка Пёрбрайт, оставшаяся на свободе, дважды появлялась на телевидении, собранная и представительная, спокойная и обаятельная, презиравшая то, что она называла провокационными, нагнетающими страх и сенсационными репортажами, отрицающая все личные проступки и описывающая Джонатана и Мазу Уэйс как двух лучших людей, которых она когда-либо знала в своей жизни.

Робин, наблюдая за Беккой из дома, снова поймала себя на том, что думает о церкви как о вирусе. Она была уверена, что многие, если не большинство, прихожане исцелятся благодаря этому потоку разоблачений и доказательств того, что их основательно одурачили, что Папа Джей был не героем, а мошенником, насильником и соучастником убийства. И все же так много жизней было разрушено… Робин слышала, что Луиза Пёрбрайт пыталась повеситься в больнице, куда ее доставили после освобождения. Робин вполне могла понять, почему Луиза смерть предпочла жизни с осознанием того, что ее глупое решение последовать за Джонатаном Уэйсом в его культ двадцать четыре года назад привело к смерти двух ее сыновей и полному разрыву отношений с обеими дочерьми. Эмили, которая была найдена в ящике без сознания, когда полиция вошла на ферму, отправили в ту же больницу, что и Луизу, но, когда медики, руководствуясь добрыми побуждениями, предложили ей встретиться с матерью, она сообщила им, что больше никогда не хочет видеть Луизу.

Мёрфи был склонен торжествовать по поводу развала церкви, но Робин было трудно праздновать это событие. Мёрфи и Страйк продолжали говорить ей, что обвинения в жестоком обращении с детьми против нее будут сняты со дня на день, но у нее не было никакой информации на этот счет. Еще хуже, чем ее личный страх перед судебным преследованием, был ее страх перед реформированием и перестройкой церкви. Когда она поведала об этом Мёрфи, он сказал ей, что она слишком пессимистична, но, наблюдая по телевизору за улыбающейся Беккой, явно непоколебимой в своей вере в Путь Лотоса, Робин могла только надеяться, что мир будет наблюдать более внимательно и задавать больше вопросов, когда в следующий раз на клочке свободной земли появится новый пятигранный храм…

— А как насчет Уэйсов? — спросил сэр Колин Страйка, в то время как дети на лужайке продолжали гоняться за пузырями.

— По секрету, — сказал Страйк, — Мазу не произнесла ни слова с момента своего ареста. Буквально ни слова. Один наш знакомый в полиции сказал нам, что она не хочет разговаривать даже со своим собственным адвокатом.

— Вы думаете, это из-за шока? — спросил сэр Колин.

— Изображает из себя королеву, — предположила Робин. — Она будет продолжать вести себя так, как будто она божественная мать Утонувшего пророка, до самого своего последнего вздоха.

— Но теперь-то она наверняка знает?..

— Я думаю, — сказала Робин, — если бы она когда-нибудь позволила себе смириться с тем, что Дайю была убита, а ее муж все это время знал и позаботился о том, чтобы спрятать ее убийцу в безопасное место, это свело бы ее с ума.

— Эбигейл призналась? — спросил сэр Колин Страйка.

— Нет, — ответил Страйк. — Она похожа на своего отца: держится как можно наглее, но ее бойфренды отворачиваются от нее. Теперь, когда они поняли, что их могут обвинить в соучастии в покушении на убийство, им не терпится сойти с тонущего корабля. По секрету, один из ее коллег-пожарных видел, как она прятала пистолет и патроны в карман, когда нашла их в сгоревшем наркопритоне. Он говорит, что предположил, что она собиралась передать их полиции. Конечно, он должен был раньше об этом сказать, но он женат и не хочет, чтобы стало известно, что она тоже спала с ним. Рини в настоящее время отрицает, что ему что-либо известно о топорах и свиньях, но парень, который был в мужском общежитии в ту ночь, помнит, как Рини прокрался обратно внутрь рано утром. Рини был в нижнем белье: очевидно, ему где-то пришлось избавиться от своего окровавленного спортивного костюма. Потом, когда он проснулся, обвинил всех в том, что они его украли. Я думаю, Эбигейл будет признана виновной в убийстве Кевина и в попытке убить Робин и меня, и я думаю, что она и Рини оба будут наказаны за убийство Дайю.

— У Эбигейл, скорее всего, серьезное расстройство, — сказал сострадательный сэр Колин. — У нее, должно быть, было ужасное детство.

— У многих людей было ужасное детство, но они не склонны к удушению маленьких детей, — ответил неумолимый Страйк под одобрительные кивки Денниса и Пат.

Говоря это, Страйк думал о Люси. Предыдущий день он провел со своей сестрой, осматривая вместе с ней два дома для престарелых, где мог бы жить их дядя. Потом они выпили кофе, и Страйк рассказал своей сестре о том, как Мазу пыталась убить Робин в храме на Руперт-корт.

— Злобная сука, — отреагировала перепуганная Люси.

— Да, но мы поймали ее, Люси, — сказал Страйк, — и малышка вернулась к своей матери.

Страйк почти ожидал новых слез, но, к его удивлению, Люси лучезарно улыбнулась ему.

— Я знаю, что порой придираюсь к тебе, Стик, — произнесла она. — Я осознаю это, но, если ты счастлив, мне все равно, есть ли у тебя… ну ты знаешь… жена, дети и все такое. Ты делаешь замечательные вещи. Ты помогаешь людям. Вы помогли мне, взявшись за это дело, посадив ту женщину за решетку. И то, что ты сказал о Леде... Ты действительно помог мне, Стик.

Тронутый, Страйк потянулся, чтобы сжать ее руку.

— Я полагаю, ты просто не создан для того, чтобы остепениться с одной женщиной, и это нормально, — сказала Люси, теперь улыбаясь немного слезливо. — Я обещаю, что больше никогда не буду говорить об этом.

135

Если человек сохранит ясность ума, то эта скорбь принесет ему удачу. Ибо здесь мы имеем дело не с мимолетным настроением, как в «сильной черте на третьем месте», а с настоящей переменой настроений.

«И цзин, или Книга перемен»

Через неделю после того, как они посетили Эденсоров, Страйк нехотя, но из чувства долга согласился встретиться с сестрой Шарлотты, Амелией Крайтон, у нее на работе.

Он спрашивал себя, был ли он обязан сделать это. Дело ВГЦ милосердно отодвинуло самоубийство Шарлотты на задворки его сознания, но теперь, когда все закончилось — теперь, когда шел подсчет разрушенных жизней и самоубийств, а настигший этих людей шторм миновал, оставив их сломленными перед неизвестностью, — он очутился наедине со своим личным долгом перед усопшими, который он не особенно хотел отдавать. Он мог предположить, что есть на свете оптимисты, готовые сказать ему, что эта встреча с сестрой Шарлотты поможет ему решить некоторые вопросы так, как это случилось у Люси в случае с Ледой и Коммуной Эйлмертон, но он на это не надеялся.

«Не поможет», — думал он, надевая строгий костюм: военные привычки проявлять должное уважение к мертвым и скорбящим трудно преодолеть. Но, хотя ему не нравилась ни Амелия, ни перспектива этой встречи, он должен был проявить уважение. По крайней мере, гораздо более вероятно, что встреча поможет как раз сестре Шарлотты. Тогда все будет очень хорошо: Амелия будет довольна и, таким образом, у Шарлотты будет еще один шанс нанести настоящий удар исподтишка через свое доверенное лицо, прежде чем они окончательно поставят точку.

«БМВ» Страйка, из которого полиция уже извлекла пулю, еще оставался в ремонтной мастерской, поэтому он взял такси до Элизабет-стрит в Белгравии. Здесь он нашел магазин Амелии, названный в ее честь, в котором было полно дорогих тканей для штор, со вкусом подобранной керамики и настольных ламп в стиле шинуазри.

Она вышла из подсобного помещения, услышав звонок над дверью. Она была темноволосой, как Шарлотта, и с такими же зелеными глазами с ореховыми крапинками, но на этом сходство заканчивалось. У Амелии были тонкие губы и аристократический профиль, который она унаследовала от своего отца.

— Я заказала нам столик в «Томас Кьюбитт», — сказала она ему вместо приветствия.

Они дошли до ресторана, который находился по соседству с магазином. Усевшись за накрытый белой скатертью столик, Амелия попросила меню и бокал вина, в то время как Страйк заказал пиво.

Амелия подождала, пока принесут напитки и официант снова исчезнет, прежде чем глубоко вздохнуть и начать:

— Итак: я попросила тебя встретиться со мной, потому что Шарлотта оставила записку. Она хотела, чтобы я тебе ее показала.

«Конечно, она, черт возьми, это сделала».

Амелия сделала большой глоток пино-нуар, а Страйк отхлебнул такой же большой глоток своего пива.

— Но я не собираюсь этого делать, — Амелия поставила свой бокал. — Я думала, что должна, сразу после... Я думала, что обязана сделать это ради нее, что бы там ни было… что бы там ни было написано. Но у меня было много времени все обдумать, пока я летом жила в загородном доме, и я не думаю... Может быть, ты рассердишься, — Амелия глубоко вздохнула, — но когда полиция закончила с этим делом… Я сожгла записку.

— Я не сержусь, — сказал Страйк.

Она выглядела озадаченной.

— Я... я все еще могу рассказать тебе, в общих чертах, что она сказала. Во всяком случае, твою часть. Письмо было большим. Несколько страниц. Никто не остался не отмеченным.

— Мне жаль.

— Жаль чего? — переспросила она с той язвительностью, которую он помнил по их предыдущим встречам.

— Жаль, что твоя сестра покончила с собой, — сказал Страйк. — Жаль, что она оставила письмо, которое тебе, вероятно, будет трудно забыть.

В отличие от сэра Колина Эденсора, выходца из рабочего класса, и в отличие от Люси, чье детство не поддавалось классификации, Амелия Крайтон не плакала на публике. Она поджимала тонкие губы и довольно часто моргала.

— Это было… ужасно — читать все это, написанное ее почерком, — тихо произнесла она, — зная, что она собиралась сделать... Но, как я уже сказала, если ты хочешь, чтобы я рассказала, что она написала о тебе, я могу, и тогда я сделаю то, о чем она просила — более или менее.

— Я почти уверен, что знаю, что там было, — заметил Страйк. — Она написала, что если бы я взял трубку, все было бы по-другому. Что после всей боли и оскорблений, которые я ей причинил, она все еще любит меня. Что она знает, что сейчас у меня роман с напарницей-детективом, который начался через несколько дней после того, как я бросил Шарлотту. И это доказывает, как мало я ценил наши отношения. Что я влюбился в Робин, потому что она послушная, никогда не перечит и боготворит меня, как героя, чего хотят такие мужчины, как я, в то время как Шарлотта противостояла мне, что было корнем всех наших проблем. Что однажды Робин мне надоест, и я пойму, что потерял, но будет слишком поздно, потому что я причинил Шарлотте такую глубокую боль, что она покончила с жизнью.

Он понял, насколько точно угадал содержание записки Шарлотты по выражению лица Амелии.

— Ты не единственный, кто причинил ей боль, — сказала Амелия, теперь с более мягким и печальным выражением, чем он когда-либо видел на ее лице раньше. — Она обвинила всех. Каждого. И только одна строчка о детях, о Джеймсе и Мэри: «Покажи им это, когда они станут достаточно взрослыми, чтобы понять». Это главная причина, по которой я сожгла письмо, я не могу… Я не могу позволить...

— Ты поступила правильно.

— Руэйрид так не думает, — с несчастным видом произнесла Амелия. Страйк лишь смутно помнил ее мужа: похожий на Николаса Делоне, но член королевской семьи и бывший моряк. — Он сказал, что Шарлотта хотела сохранить письмо, и мой долг был...

— Она была пьяна и накачана наркотиками, когда писала то письмо, а у тебя есть долг перед живыми, — сказал Страйк. — Прежде всего перед ее детьми. В свои лучшие моменты — а они у нее были, как мы оба знаем, — она всегда сожалела о том, что сделала, когда была пьяна или злилась. Если есть жизнь после смерти, она поймет, что ей не следовало писать это.

Официант вернулся, чтобы принять их заказ. Страйк сомневался, что у Амелии был аппетит, как у него самого, но для приличия они оба заказали по одному блюду. Как только они снова остались одни, Амелия сказала:

— Она всегда была такой… несчастной.

— Да, — согласился Страйк. — Я знаю.

— Но она бы никогда… в ней была какая-то тьма.

— Да, — сказал Страйк, — и она была влюблена в эту тьму. Опасно делать культ из собственного несчастья. Трудно выбраться, если пробыл там слишком долго. Ты забываешь обратный путь.

Он выпил еще немного своей быстро убывающей пинты, прежде чем сказать:

— Однажды я процитировал ей Эсхила: «Счастье — это выбор, который иногда требует усилий». Ей это не очень понравилось.

— Ты тоже изучал античную литературу? — Амелия слегка удивилась. Она никогда не проявляла особого интереса к нему как к человеку, пока он был с Шарлоттой. Он был неудачником, никудышным дворняжкой.

— Нет, — ответил Страйк, — но в одном из сквотов, куда меня привела мама, жил бывший учитель античной литературы. Он обычно изливал подобные перлы мудрости, главным образом для того, чтобы показать собственное превосходство.

Когда Страйк рассказал Робин историю этого человека и то, что украл его книги с произведениями античных авторов в отместку за такое снисходительное отношение, она рассмеялась. Амелия просто посмотрела на него так, словно он говорил о жизни на какой-то далекой планете.

Принесли их салаты. Оба быстро поели, ведя натянутый разговор о плате за въезд в центр города, о том, как часто каждый из них выезжал за город и сможет ли лейбористская партия победить на всеобщих выборах под руководством Джереми Корбина. Страйк не стал спрашивать, действительно ли у Шарлотты был рак груди, хотя, судя по тому, что Амелия не упомянула об этом, подозревал, что его не было. Какое это имело значение сейчас?

Ни десерт, ни кофе они не заказывали. Возможно, с одинаковым облегчением они поднялись из-за стола всего через три четверти часа после того, как сели за стол.

Выйдя из ресторана, Амелия неожиданно сказала:

— Ты прекрасно справляешься со своим агентством. Я читала об этой церкви… похоже, это отвратительное место.

— Таким оно и было, — сказал Страйк.

— Недавно ты очень помог нашему другу справиться с неприятным человеком, который использовал в своих интересах его мать. Что ж... спасибо, что встретился со мной. В любом случае, это было... спасибо тебе.

Она неуверенно посмотрела на него, и он наклонился, чтобы позволить ей попрощаться с ним по стандарту высшего общества — воздушным поцелуем в обе щеки.

— Что ж, до свидания и... и удачи.

— И тебе тоже, Амелия.

Страйк слышал, как ее невысокие каблучки застучали по тротуару, когда поворачивался, чтобы уйти в свою сторону. Солнце выглянуло из-за тучи, и именно от его света, и ни от чего другого, у Страйка защипало в глазах.

136

Конфуций говорил…

Жизнь ведет вдумчивого человека по пути со множеством поворотов. Теперь курс проверен, теперь он снова идет прямо. Здесь крылатые мысли могут свободно изливаться в словах, там тяжелое бремя знаний должно быть скрыто в тишине. Но когда два человека едины в своих сокровенных сердцах, они разрушают даже прочность железа или бронзы.

«И цзин, или Книга перемен»

— О, отлично, — проговорила запыхавшаяся и раскрасневшаяся Робин, влетая в офис. Она только что чуть ли не бегом преодолела Денмарк-стрит. — Его еще нет — Райана, я имею в виду.

— Он заедет, да? — спросила Пат, как обычно, печатая с зажатой между зубами электронной сигаретой и радуясь перспективе увидеть красавчика Мёрфи.

— Да, — ответила Робин, снимая кофту, которая совершенно не требовалась в такой теплый сентябрьский день. — Он заедет за мной, мы уезжаем на пару дней, и я сильно опаздываю, впрочем, как и он.

— Сделай ему за это выговор, — предложила Пат, продолжая печатать. — Может, цветы получишь.

— Довольно сомнительное поведение, Пат.

Офис-менеджер убрала изо рта электронную сигарету.

— Знаешь, где он?

— Нет, — ответила Робин, доставая с полки свободную папку. Она поняла, что Пат имеет в виду Страйка, поскольку их офис-менеджер обычно называла его «он», когда того не было рядом.

— На встрече с ее сестрой.

— С чьей сестрой?

— Шарлотты, — громким шепотом произнесла Пат, хотя они были одни в офисе.

— А, — ответила Робин.

Заинтересовавшись этой новостью, но не желая сплетничать о личной жизни Страйка с офис-менеджером, Робин положила папку и начала рыться в сумке.

— Я вернулась только для того, чтобы подшить в дело свои записи. Не могла бы ты сказать Страйку, что они здесь, когда он вернется, если я уже уйду? Возможно, он захочет просмотреть их.

Робин как раз возвращалась со встречи с новым клиентом агентства, профессиональным игроком в крикет, в его квартире в Челси. Она рассчитывала, что беседа продлится час, но она затянулась на два.

— Будет сделано. Ну и каков он, этот новый парень? — спросила Пат, зажав электронную сигарету между зубами. Мужчина, о котором шла речь, был высоким, светловолосым и очень привлекательным, поэтому Пат испытала некоторое разочарование от того, что предварительная встреча с ним будет проходить не в офисе, а у него дома.

— Ну, — сказала Робин, которая не только никогда не сплетничала о Страйке за его спиной, но и старалась не критиковать клиентов в присутствии Пат. — Он остался недоволен Маккейбом. Вот почему он вернулся к нам.

На самом же деле южноафриканский игрок в крикет, которого Страйк после одного телефонного разговора назвал «козлом», отличался неприятным сочетанием высокомерия и неуместного флирта, особенно учитывая, что его подружка на протяжении всего разговора был неподалеку на кухне. Создавалось впечатление, будто он уверен, что Робин еще не доводилось встречать такого красавца, но дал понять, что не считает ее совсем уж недостойной его внимания. Робин предположила, что сногсшибательная брюнетка, которая проводила ее до выхода из квартиры по окончании встречи, либо была согласна с его точкой зрения, либо слишком дорожила шикарной квартирой и «Бугатти», чтобы жаловаться.

— Он так же прекрасен вживую? — спросила Пат, наблюдая, как Робин вкладывает свои записи в папку, а затем пишет на ее лицевой стороне имя игрока в крикет.

— Ну, если тебе такие по вкусу, — ответила Робин.

В тот же момент стеклянная дверь отворилась.

— Что по вкусу? — спросил вошедший Страйк, он был в костюме, с ослабленным галстуком и вейпом в руке.

— Белокурые крикетисты, — ответила Робин, оборачиваясь. Ее партнер выглядел усталым и подавленным.

— А, — хмыкнул Страйк, вешая пиджак. — При личной встрече он оказался таким же придурком, как и по телефону?

Видя, что корабль под названием «Не поливаем грязью клиентов на глазах у Пат» на всех парусах покинул гавань, Робин спросила:

— Насколько плох он был по телефону?

— На восемь баллов из десяти, — ответил Страйк.

— Значит, и в жизни он такой же придурок.

— Хочешь обменяться новостями перед отъездом? — спросил Страйк, взглянув на часы. Он знал, что сегодня Робин должна была уйти в свой долгожданный отпуск. — Если только тебе уже не пора?

— Нет, я жду Райана, — ответила Робин. — У меня есть время.

Они вошли в кабинет, и Страйк закрыл дверь. Доска на стене, которая совсем недавно была завешана фотографиями и записками о ВГЦ, снова была пуста. Полароиды были сданы в полицию, а все остальное приобщено к материалам дела, запертого в сейфе в ожидании предстоящего судебного разбирательства. Тело Джейкоба было опознано, а обвинение в жестоком обращении с детьми, выдвинутое против Робин, наконец-то снято; уик-энд с Мёрфи был, по крайней мере, отчасти приурочен к этому факту. Даже Робин видела в зеркале, насколько счастливее и здоровее она выглядит теперь, когда с нее сняли этот груз.

— Итак, — начала Робин, усаживаясь, — он считает, что у его жены, с которой они проживают раздельно, роман с женатым журналистом из «Мейл», отсюда и поток грязных историй, которые газета пишет о нем в последнее время.

— Что за журналист?

— Доминик Калпеппер, — ответила Робин.

— Он что, женат?

— Ага, — подтвердила Робин, — на некой Леди Вайолет какой-то там. Ну, теперь леди Вайолет Калпеппер.

— Смачная будет сплетня, когда выплывет наружу, — произнес Страйк без улыбки. От него исходило депрессивное настроение, как запах сигаретного дыма до того, как он занялся своим здоровьем.

— С тобой все в порядке? — спросила Робин.

— Что? — переспросил Страйк, хотя прекрасно ее слышал. — Да. Я в порядке.

Но на самом деле он позвал ее в кабинет, потому что нуждался в ее компании, хотя бы на то короткое время, что он может заполучить. Робин задумалась, стоит ли отважиться задать вопрос, и решила, что стоит.

— Пат сказала, что ты встречался с сестрой Шарлотты.

— Да ну? — сказал Страйк, хотя и без злости.

— Она пригласила тебя или...?

— Да, она попросила меня о встрече, — ответил Страйк.

Наступило короткое молчание.

— Она хотела встретиться со мной сразу после смерти Шарлотты, но я не мог, — пояснил Страйк. — Потом она закрыла свой магазин и уехала с детьми на месяц за город.

— Мне очень жаль, Корморан, — тихо произнесла Робин.

— Ну да, что ж, — Страйк слегка пожал плечами. — Думаю, я дал ей то, что она искала.

— Что именно?

— Не знаю, — ответил Страйк, рассматривая вейп. — Уверенность в том, что никто не смог бы остановить ее? Кроме меня, — добавил он. — Я мог.

Робин было невыносимо жаль его, и, должно быть, это отразилось на ее лице, потому что взглянув на нее, он добавил:

— Но я бы ничего не стал менять.

— Ясно, — Робин не знала, что еще сказать.

— Она звонила сюда, — сообщил Страйк, снова уставившись на вейп, который крутил в руке. — Трижды в ту ночь, когда она это сделала. Я знал, что это она, но не ответил. Потом я прослушал сообщения и удалил их.

— Ты ведь не мог знать...

— Мог, я мог, — спокойно ответил Страйк, продолжая вертеть в руке вейп, — у нее были суицидальные наклонности еще тогда, когда мы только познакомились. Она уже делала несколько попыток покончить с собой.

Робин знала об этом из разговоров с Илсой, которая язвительно разделяла многочисленные попытки Шарлотты покончить с собой на две категории: одни были с целью манипуляции, а вторые — настоящие. Однако Робин больше не могла принимать оценки Илсы за чистую монету. Последняя попытка Шарлотты не оказалась блефом. Она была полна решимости покончить с жизнью — если, конечно, Страйк не ответит на звонок. Самоубийство Кэрри Кёртис Вудс, независимо от того, что теперь Робин знала о соучастии Кэрри в убийстве ребенка, навсегда останется шрамом, который будет всегда с Робин. Каково это — знать, что ты мог предотвратить смерть человека, которого любил шестнадцать лет, — она не представляла.

— Корморан, мне очень жаль, — повторила она.

— Сочувствуй ее детям и Амелии, а не мне, — сказал он. — У нас все было кончено. Нет ничего мертвее, чем умершая любовь.

Вот уже шесть лет Робин мечтала узнать, что на самом деле испытывает Страйк к Шарлотте Кэмпбелл, женщине, которую он бросил навсегда в тот самый день, когда Робин пришла в агентство в качестве временного сотрудника. Шарлотта была самой устрашающей женщиной из всех, кого Робин когда-либо встречала: красивая, умная, обаятельная, а еще — Робин сама видела тому подтверждение — коварная и временами черствая. Робин чувствовала себя виноватой за то, что хранила в памяти каждую крупицу информации об отношениях Страйка и Шарлотты, которую когда-либо проронила Илса, и считала, что предает Страйка, слушая ее рассказы и все запоминая. Он всегда так тщательно скрывал свою личную жизнь, даже после того, как некоторые барьеры между ними рухнули, даже после того, как Страйк открыто назвал Робин своим лучшим другом.

Тем временем Страйк осознавал, что нарушает клятву, которую дал себе шесть лет назад. Когда, только оправившись от разрыва с женщиной, которую все еще любил, заметил, как сексуальна его временная сотрудница, почти в тот же момент обратив внимание на помолвочное кольцо на ее пальце. Тогда он, зная о своей уязвимости, решил, что не будет легко сближаться с женщиной, с которой, если бы не кольцо, он мог бы с готовностью завести отношения. Он строго следил за тем, чтобы не позволять себе искать ее симпатии. Даже после того как его любовь к Шарлотте постепенно угасла, оставив после себя смутное чувство жалости и раздражения, Страйк сохранял эту сдержанность. Потому что против собственной воли его чувства к Робин становились все глубже и сложнее, и на ее безымянном пальце уже не было кольца, а он боялся разрушить самую важную дружбу в своей жизни и бизнес, ради которого они оба пожертвовали столь многим.

Но теперь, когда Шарлотта мертва, а Робин, возможно, ожидает еще одно предложение о замужестве, Страйку было что сказать. Возможно, это было заблуждением мужчины средних лет — полагать, будто это что-то изменит, но наступил момент, когда человек должен взять ответственность за свою судьбу. Он сделал затяжку от вейпа и сказал:

— В прошлом году Шарлотта умоляла меня снова к ней вернуться. Я ответил, что ничто на свете не заставит меня помогать растить детей Джейго Росса. Это произошло после того, как мы — агентство то есть — узнали, что Джейго избивал своих старших дочерей. А Шарлотта сказала, что мне не стоит беспокоиться: теперь опека будет совместной. Другими словами, она сбагрит детей ему, если я буду рад вернуться к ней. Я только что предоставил ей доказательства, необходимые суду, чтобы оградить этих детей от опасности, а она ответила, что спихнет их на этого ублюдка, думая, видимо, что я отвечу: «Отлично. Да пошли они. Идем выпьем».

Страйк выдохнул пар от вейпа. Робин не заметила, что сидит, задержав дыхание.

— В любви всегда есть доля заблуждения, не так ли? — Страйк наблюдал, как пар поднимается к потолку. — Ты заполняешь пробелы своим воображением. Рисуешь все таким, каким хочешь видеть. Но я детектив... долбаный детектив. Если бы я придерживался неопровержимых фактов — если бы я сделал это даже в первые двадцать четыре часа, когда познакомился с ней, — я бы развернулся и ушел, не оглядываясь назад.

— Тебе было девятнадцать, — заметила Робин. — Ровно столько же было Уиллу, когда он впервые услышал речь Джонатана Уэйса.

— Ха! Думаешь, я был членом культа, да?

— Нет, но я считаю... мы должны простить себе то, кем мы были, когда не знали ничего другого. То же самое было у меня с Мэтью. В точности. Заполнила пробелы так, как мне хотелось. Верила в Правду высшего уровня, чтобы дать объяснение всякому дерьму. «На самом деле он это не всерьез». «На самом деле он не такой». И, боже мой, улики смотрели мне в лицо, а я, черт возьми, вышла за него замуж — не прошло и часа, как он надел кольцо на мой палец, а я уже пожалела об этом.

Услышав это, Страйк вспомнил, как он ворвался на их с Мэтью свадьбу в тот самый момент, когда Робин собиралась сказать «да». Он также вспомнил их с Робин объятие после того, как он ушел с приема, а она убежала за ним со своего первого свадебного танца, и понял, что теперь пути назад нет.

— Так чего же хотела Амелия? — спросила Робин, осмелев после того, как Страйк рассказал ей обо всем этом. — Она ведь не винила тебя, правда?

— Нет, — ответил Страйк. — Она выполняла последнее желание сестры. Шарлотта оставила предсмертную записку с указанием передать мне сообщение.

Он улыбнулся, увидев испуг на лице Робин.

— Все в порядке. Амелия сожгла ее. Но это неважно — я мог бы написать ее сам — я сказал Амелии в точности то, что написала Шарлотта.

Робин опасалась, что расспрашивать дальше будет неприлично, но Страйк не стал дожидаться вопроса.

— Она написала, что, хотя я и вел себя с ней как ублюдок, она все равно любит меня. Что однажды я пойму, что упустил, что в глубине души я никогда не буду счастлив без нее. Что...

Однажды ночью Страйк и Робин уже сидели в этом кабинете, изрядно набравшись виски, и он подошел опасно близко к тому, чтобы перейти грань между другом и любовником. Тогда он чувствовал отчаянную смелость воздушного гимнаста, раскачивающегося в свете софитов над пропастью, и сейчас он ощущал то же самое.

— …она знала, что я влюблен в тебя.

Холодный шок, электрический разряд: Робин не могла поверить в то, что только что услышала. Секунды, казалось, замедлились. Она ждала, что Страйк скажет: «Конечно, в ней говорила злоба», или: «Потому что она никогда не верила, что мужчина и женщина могут быть просто друзьями», или пошутит. Но он ничего не сказал, чтобы обезвредить гранату, которую только что бросил, а просто смотрел на нее.

Затем Робин услышала, как открылась внешняя дверь, и невнятный баритон Пат с энтузиазмом кого-то поприветствовал.

— Это Райан, — сказала Робин.

— Верно, — ответил Страйк.

Робин поднялась на ноги в состоянии полной растерянности и шока, все еще сжимая в руках досье крикетиста, и открыла дверь из кабинета в приемную.

— Извини, — произнес Мёрфи с озабоченным видом. — Ты получила мое сообщение? Я поздно выехал, а на дорогах жуткие пробки.

— Все нормально, — ответила Робин. — Я и сама поздно вернулась.

— Привет, — сказал Мёрфи Страйку, который последовал за Робин во внешний офис. — Поздравляю.

— С чем? — спросил Страйк.

— Дело этой церкви, — сказал Мёрфи со смешком. — Что, уже приступил к новому расследованию, которое взбудоражит весь мир?

— Ах, это, — отозвался Страйк. — Ну. Вообще-то по большей части это заслуга Робин.

Робин взяла свою кофту.

— Ну что ж, до понедельника, — сказала она Пат и Страйку, не встречаясь с последним взглядом.

— Ты берешь это с собой? — спросил Мёрфи у Робин, глядя на папку в ее руках.

— О... нет... извини, — ответила взволнованная Робин. — Это остается здесь.

Она положила папку рядом с Пат.

— Пока, — сказала она и ушла.

Страйк смотрел, как закрывается стеклянная дверь, и слушал, как шаги пары затихают на металлической лестнице.

— Какая хорошая пара, — благодушно произнесла Пат.

— Посмотрим, — ответил Страйк.

Не обращая внимания на быстрый, пронзительный взгляд офис-менеджера, он добавил:

— Если что, я буду в «Летающей лошади».

Подхватив пиджак и папку, оставленную Робин, он ушел. Время покажет, совершил он глупость или нет, но Корморан Страйк наконец-то решил на практике применить то, чему пытался научить Шарлотту все эти годы. Счастье — это выбор, который порой требует усилий, а ему давно пора было сделать свой.

Благодарности

Моя глубочайшая благодарность, как всегда, моему замечательному редактору (и коллеге-поклоннику культа) Дэвиду Шелли. Мной вам была обещана культовая книга, и вот, наконец, она.

Огромное спасибо Нитие Рей за ее превосходную редакторскую правку, особенно за то, что она исправила ошибки в датах и числах.

Моему замечательному агенту Нилу Блэру, который был одним из первых читателей этой книги, спасибо за всю твою тяжелую работу ради меня и за то, что ты такой хороший друг.

Как всегда, спасибо Никки Стоунхиллу, Ребекке Солт и Марку Хатчинсону за их бесконечную поддержку, мудрое руководство и много поводов для смеха.

Благодарю Ди Брукс, Саймона Брауна, Данни Кэмерона, Анджелу Милн, Росса Милна, Фай Шепкотт и Кайсу Тиенсу: я говорю это каждый раз, но без вас книг вообще не было бы.

Наконец, выражаю благодарность, Нилу Мюррею, которому на самом деле не понравилась задумка о книге, посвященной культу, но, вы же понимаете, кому в итоге больше всего из серии сейчас нравится «Неизбежная могила»? Я всегда знаю лучше — за исключением тех многих случаев, когда лучше знаешь ты, целую тебя.

Заметки

[

←1

]

РАС — расстройства аутистического спектра.

[

←2

]

Руперт-корт — переулок в лондонском районе Чайнатаун.

[

←3

]

Проблема курицы и яйца — логический парадокс, при котором сложно отличить причину от следствия.

[

←4

]

Бижу (Bijou residence) — международная сеть клубных апартаментов.

[

←5

]

Королевские адвокаты (Queen’s Counsel, Q. C. или King’s Counsel, K. C.) — адвокаты, назначаемые государством (Короной).

[

←6

]

«Дейли Мейл», «Мейл» (Daily Mail) — массовая британская ежедневная газета-таблоид.

[

←7

]

Инсайдерская торговля — торговля акциями или другими ценными бумагами частными лицами, имеющими доступ к конфиденциальной информации об эмитенте указанных ценных бумаг.

[

←8

]

«Реформ-клуб» — действующий политический джентльменский клуб, основанный в 1836 году.

[

←9

]

Виги — старинное название британских либералов и созданной ими в 1780-е гг. политической партии.

[

←10

]

Манкунианский (или манчестерский) — это акцент и диалект, на котором говорят в Манчестере, северо-западной Англии и ее окрестностях.

[

←11

]

Герои романа «Смертельная белизна», четвертого романа в серии книг о частном детективе Корморане Страйке

[

←12

]

Уордор-стрит — улица, идущая параллельно улице Руперт-стрит, обе улицы соединяет переулок Руперт-корт

[

←13

]

Волчата — юные скауты, основной возраст которых составляет от восьми до десяти с половиной лет.

[

←14

]

Отсылка к сюжету романа «Смертельная белизна» Роберта Гэлбрейта.

[

←15

]

Групи — поклонница поп- или рок-группы, сопровождающая своих кумиров во время гастролей. Супергрупи сопровождает известные группы.

[

←16

]

Бекслихит — железнодорожная станция, которая находится в районе Бексли на юго-востоке Лондона.

[

←17

]

«Кати свои волны, Иордан, кати» (Roll, Jordan, Roll) — это духовная композиция, созданная порабощенными афроамериканцами. Иордан и Джордан — омонимы в английском языке.

[

←18

]

Линь (Посещение) — название 19-й гексаграммы «И цзин, или Книги перемен».

[

←19

]

Выживальщики — движение, объединяющее людей, которые активно готовятся к ожидаемым ими чрезвычайным ситуациям.

[

←20

]

Отбойное течение (тягун, разрывное течение, также отбойная волна) — один из видов морских прибрежных течений, направленных под прямым углом от берега к морю.

[

←21

]

Национальный архив — государственный архив Англии и Уэльса.

[

←22

]

Депрограммирование — меры по выведению человека из религиозной или политической организации.

[

←23

]

«Преобразование мышления и психология тотализма» (Thought Reform and the Psychology of Totalism, 1961) авторства Роберта Джея Лифтона было переведено на русский язык в 2005 году как «Технология “промывки мозгов”: Психология тоталитаризма».

[

←24

]

«Борьба с контролем культа над разумом» (Combatting Cult Mind Control, 1988) авторства Стивена Хассена было переведено на русский язык в 1990-е годы как «Борьба с культовым контролем сознания».

[

←25

]

NASCAR — Национальная ассоциация гонок серийных автомобилей, частное предприятие, занимающееся организацией автомобильных гонок и сопутствующей деятельностью.

[

←26

]

Джимми Кеннет Джонсон — американский профессиональный автогонщик. Семикратный чемпион серии NASCAR Cup. В тексте допущена ошибка в надписи на футболке — «Джимми Джонс», не Джонсон.

[

←27

]

Кариатида — статуя, изображающая задрапированную женскую фигуру в качестве опоры, заменяющая собой колонну, пилястру или пилон. В древнегреческой мифологии — эпитет богини лесов и охоты Артемиды.

[

←28

]

«Мастермайнд» (Mastermind) — британское телевизионное шоу-викторина.

[

←29

]

Шапка бини — вязаная шапка, плотно облегающая голову.

[

←30

]

«Трахаться с замещением» — заниматься сексом с одним человеком, думая в этот момент о другом.

[

←31

]

Заместитель министра (junior minister, дословно «младший министр») — парламентский секретарь или парламентский заместитель министра.

[

←32

]

«Да здравствует Цезарь!» — комедийный фильм 2016 года братьев Коэн.

[

←33

]

«Мистер Киплинг» — торговая марка тортов, пирогов и хлебобулочных изделий. Бейквелл — вид пирожных, производимых этой фирмой.

[

←34

]

Смоки (Smoky) в переводе с английского как дымчатый.

[

←35

]

Кондоман (Condoman) созвучно с английским словом condom, что переводится как презерватив.

[

←36

]

Прозвище Дупи (Dopey) имеет значение «тупой, глупый».

[

←37

]

Шайр — британская порода лошадей-тяжеловозов.

[

←38

]

Биг Ойл — термин, используемый для обозначения крупных нефтяных компаний, таких как «Бритиш Петролеум», «Шелл», «ЭкссонМобил» и «Шеврон».

[

←39

]

Хэн — сокращенная форма имени Генри (анг. Henry).

[

←40

]

Клуб «Стрингфеллоус» (Stringfellows) — известный кабаре-бар в Лондоне, основанный в 1980 году.

[

←41

]

«Досье “Ипкресс”» — кинофильм, шпионский детектив режиссера Сидни Фьюри, вышедший на экраны в 1965 году. Первый фильм об агенте Гарри Палмере, роль которого исполнил Майкл Кейн.

[

←42

]

Фахверковые дома — дома с особой конструкцией, типичные для сельской архитектуры многих стран Центральной и Северной Европы. Каркас образован из горизонтальных и вертикальных деревянных брусьев и раскосов с заполнением промежутков камнем, кирпичом, глиной (саманом) и другими материалами.

[

←43

]

Плита «Ага» — накопитель тепла и плита фирмы Aktiebolaget Gas Accumulator. Позиционируется как товар премиального уровня.

[

←44

]

Школа Харроу (англ. Harrow School) — одна из известнейших и старейших британских частных школ для мальчиков.

[

←45

]

Высокий стол — стол для почетных гостей в больших столовых в англосаксонских сообществах, где все члены едят одновременно в основном пространстве единого зала.

[

←46

]

Коровья петрушка, или лесной купырь (лат. Anthriscus sylvestris) — двулетнее или многолетнее растение высотой 50–150 см.

[

←47

]

«Forester» переводится с английского как «лесник».

[

←48

]

Свинья — сленговое слово для обозначения полицейских в английском языке.

[

←49

]

Коронер — должностное лицо, расследующее смерти, имеющие необычные обстоятельства, и непосредственно определяющее можно ли считать смерть насильственной (криминальной).

[

←50

]

Окна со свинцовыми переплетами — окна, собранные из кусочков стекол в свинцовую оправу, запаянную в стыках оловом. При помощи такой технологии в средневековье ставили окна и витражи на большие здания с огромными проемами.

[

←51

]

STET FORTUNA DOMUS — «Да не покинет удача сей дом» — первая часть девиза английской школы Харроу.

[

←52

]

Квинтант — пятая часть круга.

[

←53

]

«Панамские документы», панамагейт, «Панамское досье» или «Панамский архив» — неформальное название утечки конфиденциальных документов панамской юридической компании Mossack Fonseca.

[

←54

]

Строки песни «Heaven» группы «Лайф», выпущенной в качестве первого сингла с их альбома 2003 года «Birds of Pray».

[

←55

]

Строки выпущенной в 1987 году песни «It’s the End of the World as We Know It (And I Feel Fine)» группы «R.E.M.».

[

←56

]

«Auld Lang Syne» (рус. «Старое доброе время») — шотландская песня на стихи Роберта Бернса, написанная в 1788 году. Известна во многих странах, особенно англоязычных, и чаще всего поется при встрече Нового года, сразу после полуночи.

[

←57

]

«Ганга Дин» — стихотворная баллада Р. Киплинга, написананя в 1892 году.

[

←58

]

Бисквит королевы Виктории — популярный десерт в Англии, любимый торт королевы Виктории, в честь которой и был назван.

[

←59

]

A-level — это британская программа высшего уровня старшей школы, двухлетний квалификационный курс, необходимый для получения полного среднего образования и поступления в вуз.

[

←60

]

Красные береты — военные полицейские. До отставки из армии Страйк служил в спецподразделении военной полиции, т.е. был «красным беретом».

[

←61

]

Экстернализация — термин, используемый в психоаналитической теории, который описывает тенденцию проецировать свои внутренние состояния на внешний мир.

[

←62

]

«Кэдбери Дайри Милк» — британская марка молочного шоколада, производимого компанией «Кэдбери» с 1905 года.

[

←63

]

«Печенье Барнума» — выпечка в форме животных, выпускалась американской фирмой «Небиско» с 1902 года.

[

←64

]

«Прайвет Ай», Private Eye (с англ. «Частный взгляд», «Частный сыщик») — английский сатирический журнал, издается с 1961 года.

[

←65

]

Медоед, или лысый барсук — вид из семейства куньих, обитающий в Африке и Азии. Известен свирепостью и бесстрашием при весьма небольших размерах.

[

←66

]

Диффамация (с лат. diffamo «порочу») — распространение не соответствующих действительности порочащих сведений.

[

←67

]

«Сан» (The Sun) — британская газета-таблоид, основанная в 1964 году.

[

←68

]

Маисовый полоз — небольшая неядовитая змея из рода Pantherophis, которая обитает в Северной Америке.

[

←69

]

Королевское общество по предотвращению жестокого обращения с животными (англ. Royal Society for the Prevention of Cruelty to Animals, RSPCA) — британская общественная организация.

[

←70

]

Мамснет (анг. Mumsnet) — интернет-форум, созданный в 2000 году Жюстин Робертс для обсуждения тем, интересных родителям детей и подростков.

[

←71

]

ИРА — Ирландская республиканская армия, военизированная группировка, целью которой является достижение полной самостоятельности Северной Ирландии от Соединенного Королевства.

[

←72

]

NB (Nota bene) — отметка, примечание; знак, показывающий на что надо обратить особое внимание в тексте, что следует хорошо запомнить. В частности, используется в юридических документах.

[

←73

]

Свами — отшельник или йогин, получивший посвящение в религиозном монашеском ордене, почетный титул в индуизме (используется в отношении и мужчин, и женщин).

[

←74

]

Пивной сад — особый тип пивного ресторана на открытом воздухе.

[

←75

]

Цитата из пьесы Уильяма Шекспира «Ромео и Джулльета» дана в переводе Д.  Л.  Михаловского.

[

←76

]

Цитата из стихотворения Гая Валерия Катулла «К Лесбии» дана в переводе С. Е. Раича.

[

←77

]

Имя «Робин» созвучно с английским словом «robin», так называют зарянок.

[

←78

]

Сильваниан Фэмилис (Sylvanian Families) — линейка игрушек производства японской компании Epoch. Игрушки продаются в виде наборов, которые обычно включают несколько кукол, изображающих семейство животных (кролики, медведи, мыши, обезьяны, кошки, жирафы, бурундуки, овечки, козлики, выдры, кроты, бобры и т. п.), а также соответствующие комплекты кукольной одежды, макеты жилых зданий, автомобилей, предметов мебели, кухонного оборудования и т. п.

[

←79

]

«Гуру Грантх Сахиб» — основной священный текст сикхов (религия в Индии).

[

←80

]

Используется цитата из Книги Иова (вариант Библии короля Якова) о том, как Сатана ходит по земле (going to and fro in the earth, and from walking up and down in it).

[

←81

]

Хогарт Уильям (1697 —1764) — английский живописец академического направления бытового и портретного жанров.

[

←82

]

Слова Лаэрта и Клавдия, персонажей пьесы Уильяма Шекспира «Гамлет, принц датский», даны в переводе М. Лозинского.

[

←83

]

Слова из песни валлийского комика и певца Макса Бойса «Гимны и арии» (Hymns and Arias).

[

←84

]

Лонглит — усадебный дом с лабиринтом и зоопарком.

[

←85

]

Полтонс Парк — тематический парк развлечений, расположенный в Хэмпшире.

[

←86

]

Корректирующее изнасилование (англ. corrective rape) — изнасилование, совершаемое в связи с предполагаемой сексуальной ориентацией или гендерной идентичностью жертвы. Цель корректирующего изнасилования, с точки зрения преступника, в том, чтобы «исправить» ориентацию жертвы, сделать ее гетеросексуальной или заставить ее вести себя в соответствии с гендерными стереотипам.

[

←87

]

Слова из песни «Make Luv» группы «Room 5».

[

←88

]

«Семья» — община американского серийного убийцы Чарльза Мэнсона.

[

←89

]

Цветочные имена: Поппи — уменьшительно-ласкательная форма имени Пенелопа, англ. poppy — цветок мака; Дейзи, англ. daisy — маргаритка.

[

←90

]

Хет-трик — достижение в ряде видов спорта и игр, связанное с числом три.

[

←91

]

Агорафобия — это тревожное патологическое расстройство, боязнь нахождения в местах с большим количеством людей.

[

←92

]

Переводится с латыни как «Наука и гений».

[

←93

]

Корморант созвучно с английским словом cormorant, которое переводится как птица баклан.

[

←94

]

Строки песни «Heaven» группы «Лайф».

[

←95

]

«Очень голодная гусеница» — популярная детская книжка с картинками американского писателя Эрика Карла.

[

←96

]

Пилтдаунский человек — одна из мистификаций XX века. Костные фрагменты (часть черепа и челюсть) были представлены как окаменелые останки ранее неизвестного древнего человека — «недостающего звена» в эволюции между обезьянами и человеком. В 1953 году искусную подделку разоблачили.

[

←97

]

Бинди (в пер. с хинди «точка», «капля») — в индуизме знак правды: цветная точка, которую индуски рисуют в центре лба, так называемый «третий глаз». Традиционно носят только замужние женщины.

[

←98

]

Управление по рекламным стандартам — саморегулируемая организация в Великобритании. Проводит расследования жалоб, поданных на рекламу, стимулирование сбыта или прямой маркетинг, и принимает решения, соответствует ли объявление стандартам.

[

←99

]

Китайский шар-головоломка — артефакт из ряда замысловато вырезанных из одного твердого блока концентрических полых сфер, которые вписываются друг в друга таким образом, что это кажется невозможным.

[

←100

]

Пресуществление — богословское понятие (термин), обозначающее превращение в Таинстве Причастия существа хлеба и вина в Тело и Кровь Христа.

[

←101

]

Гостия — хлеб для причастия в католицизме латинского обряда, а также англиканстве и ряде других протестантских церквей.

[

←102

]

Зоотроп — устройство для демонстрации движущихся рисунков, конструкция которого основана на инерции человеческого зрения.

[

←103

]

Правдоподобное отрицание — поведение, при котором лицо, совершившее действие или отдавшее распоряжение, сохраняет возможность в дальнейшем отрицать свою вовлеченность без большого риска быть уличенным во лжи.

Content

Роберт Гэлбрейт Неизбежная могила

Аннотация

Пролог

ЧАСТЬ I

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

ЧАСТЬ II

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

3 0

31

32

33

34

35

36

ЧАСТЬ III

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

ЧАСТЬ IV

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

ЧАСТЬ V

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

ЧАСТЬ VI

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

ЧАСТЬ VII

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

ЧАСТЬ VIII

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

ЧАСТЬ IX

122

123

124

125

126

127

128

129

130

131

132

133

Эпилог

134

135

136

Благодарности