Валентина Назарова

Обряд

Эта книга создана по аудиосериалу Storytel. Storytel — жизнь в историях.

Первая глава

МИШАНЯ

Машину резко подкидывает на ухабе. Немудрено: дорога разбухла и потрескалась от подступающего леса. С заднего сиденья раздается ледяной металлический лязг.

Мишаня машинально оборачивается на звук. На сиденье, поймав уголок желтого солнечного луча, поблескивает что-то стальное. Это ствол ружья высунул свою узкую злую морду из-под Мишаниного детского одеялка. Если от вида оружия Мишане и становится страшно, он этого никак не показывает, только поворачивается и упирается взглядом обратно в петляющую лесную дорогу.

А машина у Петьки и правда классная, не соврал, думает Мишаня, поерзав на кожаном сиденье. В ней даже пахнет особенно, фабричным полиролем, как будто в салоне кто-то всю ночь фруктовую жвачку жевал. Мишане редко доводится прикасаться к чему-то вот такому, совершенно новому, он вечно все за всеми донашивает, поэтому сейчас его переполняет особенное чувство, как на Новый год. Хотя уже давно, с того времени как закрылся завод и уехал отец, никаких особенных подарков ему никто не дарит. Рука сама тянется к разноцветным огонькам приборной панели.

— Куда! — Петька прихлопывает его по ладони сверху, но не больно, а так, для порядка, чтоб он не забывал, кто здесь хозяин. — Небось, пальцы-то жирные все.

Мишаня растопыривает перед собой пятерню, тщательно, со всех сторон осматривает каждый палец, потом на всякий случай трет о штанину.

— Чистые. Смотри! Я радио включу, можно?

Старший брат кидает на него быстрый взгляд, щурясь от косых лучей солнца, которые то и дело, как выстрелы, пробиваются сквозь толщу стволов по обочинам дороги.

— Можно, только осторожно.

Мишаня тянется к панели.

— Думаю, ничего ты не поймаешь, слишком близко к границе, тут глушат все.

Но Мишане нравится искать, продираясь сквозь белый шум, который будто бы идет от верхушек вековых елей, смыкающихся над ломаной линией дороги.

— Давай уже, завязывай шелестеть, — настаивает Петька, но Мишаня слишком поглощен процессом.

На секунду приемник ловит болтовню на непонятном языке, смешные слова, ни на что не похожие, потом затихает, снова листая пустые охрипшие радиоволны.

— Я кому говорю!

— Ну еще одну секундочку. Кажется, что-то пробивается.

Наконец среди еле слышного плеска раздается что-то похожее на песню.

— Ра-та-та в небо спрятались… та-та-ра-та-та-та смотрят вниз, — бурчит в такт Петька, угадывая слова в скрипе радиоволны.

Через пару секунд песню проглатывают помехи, и его голос звучит один на один с тишиной.

— Все, приехали.

Мишаня отрывает глаза от почерневшей приборной панели и обнаруживает, что они давно уже съехали с дороги в лес и сейчас остановились на краю поляны. Позади них вьется черная колея примятого мха. Мишаня провожает ее глазами до того момента, где она теряется среди еловых стволов, и поворачивается к брату.

— Выходить?

— Нет, сидеть и любоваться! Давай, вылезай.

Мишаня тянется рукой за мобильным телефоном, подарком Петьки, который лежит подле него на сиденье.

— Оставь, посеешь еще.

Он убирает телефон в бардачок, выкарабкивается наружу, делает несколько шагов вперед и останавливается. Он стоит прямо в середине толстого солнечного луча, который падает сверху, как столп, на одинокий островок ярко-зеленой травы, заставляя Петькин черный «лансер» блестеть и переливаться, как огромный жук. Мишаня делает несколько шагов вперед и прислоняется спиной к валуну с плоской верхушкой, который торчит из травы ровно посередине поляны. Он улыбается, сам не зная почему. Но улыбка сползает с его лица, когда Петька открывает багажник, вытаскивает из него две пары резиновых сапог и швыряет их на траву.

— Мих, ты тормоз или газ? Шевелись!

Мишаня нехотя скидывает кроссовки, ставит их на заросший мхом валун и засовывает ноги в сапоги, про себя думая, что нечестно выходит: ему достаются вонючие дедовские, а Петьке — почти новые отцовские. Одеты они, конечно, оба не для леса. На Петьке новый спортивный костюм, а Мишаня, как всегда, в своей красной шапке с ушами на завязках и в старой отцовской куртке, которая только-только стала подходить ему по росту, но все еще велика в плечах.

Тем временем Петька открывает заднюю дверь и бережно, как спящего ребенка, извлекает из машины завернутое в одеялко с синими облачками ружье. Мишаня ежится, хотя видел это ружье сто раз в шкафу у деда, в комнате, откуда Петька забрал его пару часов назад, пока дед, наевшись каши с тушенкой, спал под бархатный голос дикторши новостей на «Первом».

— Ну что стоишь, пойдем. — Петька вешает ружье на плечо и подталкивает брата в бок. — Сами они к нам не придут.

С этими словами он переступает границу оранжевого солнечного света и оказывается в густой и влажной тени. Мишаня нехотя идет следом, отгоняя наглых голодных комаров. Усыпанная мертвыми иголками земля прогибается и постанывает под тяжестью их ног.

Они проходят всего ничего, может, метров пятьдесят, но лес вокруг них уже смыкается, как будто и нет вовсе ни поляны со столпом света и мягкой травой, ни блестящего «лансера», а только черные стволы елей, царапающие и цепляющиеся за куртку своими сухими куриными лапами. Сапоги на ногах у Мишани при каждом шаге издают тихий хлюпающий звук, и он сразу представляет себе деда, его черные пятки с глубокими трещинами и портянки, сделанные из старых простыней, которые он надевал всякий раз, уходя на охоту, по скупой привычке военных лет.

Обычно Мишаня не боится леса. Чего бояться — он вырос в вымирающем поселке, со всех сторон отрезанном от мира черными елями, скалами и ущельями, глубокими и рваными, как укусы. Поэтому дело тут совсем не в страхе. Просто ему не хочется, лень ему. Да и не любит он охоту, не для него эта забава.

— Петьк, — шепчет Мишаня, но густой лесной воздух проглатывает его слово, как камушек, брошенный в реку. — Петь?

Он тянет брата за рукав, нечаянно дотронувшись до холодной гладкой поверхности ружья у него на плече, и тут же отдергивает руку. Петька останавливается, вопросительно тряхнув головой.

— Петь, может, ну нафиг эту охоту? Там ферма есть возле города новая, привези матери индюшку, она и не отличит. Скажешь, сам поймал.

Серые глаза Петьки сужаются в две маленькие щелочки. В этот момент он так похож на отца, что Мишане не по себе.

— А ты, что ли, трусом вырос, Миха?

— Нет.

— Я в твои годы с дедом на двое суток в лес ходил. На кабана.

Мишаня опускает глаза на носки своих сапог. Может, он и правда трус? Нет, никакой не трус, думает он, просто он с большей радостью продолжил бы делать то, чем они занимались с Петькой вчера — колесили по поселку с опущенными стеклами под четкий речитатив какого-то модного рэпера, который брат привез в плеере из своих странствий. Смотрели на девчонок. Ну, Петька смотрел. А Мишаня смотрел на него и пытался скопировать взгляд брата и то, как тот немного кивал в такт биту, как будто абсолютно все на свете было ему пофигу.

— Ссыкотно тебе, что ли? — продолжает Петька.

— Нет.

— На обратном пути порулить дам, если не будешь в штаны класть.

Этого оказывается достаточно. Они двигаются дальше, медленно, последовательно, будто знают, куда идут. Мишаня теряет счет времени и ориентацию в пространстве, кругом — только глухая зеленая стена, но Петька, похоже, уверен в маршруте, судя по тому, как он заводит их все глубже в почти беспросветную чащу.

От скуки Мишаня достает из кармана куртки дедов перочинный нож и царапает деревья, оставляя на толстой коре еле заметную серую нить. Внезапно в просвете между стволами уголком глаза он ловит движение. Петька, видимо, тоже, потому что он останавливается так резко, что Мишаня почти влетает ему в спину.

— Тсс. — Брат прикладывает палец к губам и показывает рукой вниз, на землю.

Мишаня опускается на четвереньки, боясь глянуть в просвет между деревьями. Петька с бесшумной ловкостью скидывает с плеча ружье и прицеливается куда-то в гущу веток. В лесу в этот момент становится невообразимо тихо. Нет, он не трус, повторяет про себя Мишаня и поднимает глаза. Из зеленой крепостной стены леса, как из бойницы, смотрит на него испуганный глаз, большой и круглый, коричневый, смотрит и не видит ни его, ни Петьки, ни дула ружья, блестящего темным матовым светом. Мишаня даже не успевает понять, на кого он смотрит, когда его оглушает выстрел. Раздается панический хруст ломающихся веток и что-то похожее на стон; в глазах начинает саднить, так что Мишаня трет их кулаками.

— Это порох так пахнет, привыкай, — рявкает Петька, вскидывая на плечо ружье. А потом добавляет, мягче и как-то грустно: — Я ранил его, кажется. Теперь в любом случае надо добить.

— А кто это был?

— Не знаю. Не разглядеть толком, на движение среагировал. Жди здесь.

Мишаня не успевает ничего возразить, как Петька уже пускается вперед решительным шагом, остановившись только на миг, чтобы рассмотреть пятна крови на том месте, где только что стояло животное.

Мишаня садится, прислонившись спиной к стволу, и наблюдает за тем, как мелькает между деревьями темный силуэт его брата. В непропорционально большом капюшоне и с ружьем в руке Петька походит на монстра из компьютерной игры. Мишаня складывает пальцы пистолетом, прицеливается и начинает беззвучно палить по фигуре, пока она совсем не скрывается из виду. Над ним с тихим протяжным скрипом колышутся верхушки леса.

Выстрела четыре подряд, а может, и пять. Лес, как пьяница, пытающийся объяснить дорогу домой, проглатывает звуки. Мишаня так и не понимает окончательно, что было раньше, крик или выстрелы, или они были вместе и сразу, да и крик ли это был вообще — человеческий ли, звериный ли. Он помнит только, что закрыл руками уши и ждал, когда это прекратится, вжавшись всем телом в успевший нагреться его собственным теплом толстый еловый ствол.

Когда все стихает, Мишаня поднимается с земли и спешит туда, где еще еле слышно клокочет эхо, цепляясь за валуны и отскакивая от тяжелых еловых лап. Он чуть не падает, поскользнувшись на влажной земле, глядит под ноги и замирает при виде крови, бурой и блестящей. На ней уже пируют огромные красные муравьи.

— Петька! — кричит он в рупор ладоней. — Петька, отзовись!

Лес молчит, стены вокруг него снова сомкнулись.

— Петька, ну хватит уже! Не трус я! Выходи!

На секунду ему кажется, что откуда-то сбоку послышался то ли стон, то ли всхлип, а потом хруст веток. Он разворачивается, бегом, перескакивая через коряги, бросается на звук, но тот будто играет с ним, перелетая с места на место, доносится одновременно и с запада, и с востока, и с севера, и с юга, и с неба, и из-под земли. Мишаня замирает и слушает, позволяет воздуху вокруг улечься, успокоиться, как ил на дне глубокого озера.

Наконец он выбирает направление и двигается вперед, проклиная дедовские сапоги, которые загребают мох при каждом шаге. Звук медленно приближается, протяжный и тоскливый, повторяющийся на три счета. Земля с каждым шагом становится мягче. Мишаня останавливается перед большой глубокой лужей. Только одним глазом он успевает уловить, как плюхается в воду и зарывается в похожую на старушечьи волосы тину толстая бородавчатая жаба. Все затихает. Через мгновение и вода в луже замирает, превратившись в зеркало. Мишаня нагибается и видит свои раскосые волчьи глаза, распахнутые от испуга, красные пятна на щеках и съехавшую набок шапку. А позади — небо, которое успело из золотисто-голубого превратиться в темно-серое. Часов у него нет, но сочащийся из земли холод подсказывает, что дело к закату. Он выпрямляется и смотрит по сторонам, прищуривая глаза так, чтобы они ловили каждый блик света и теней между стволов, не упуская ни одного, даже самого незаметного движения.

— Петька!

— Петя!

— Пожалуйста…

Лес молчит, как воды в рот набрал, окаменевший от ужаса перед чьим-то страшным присутствием; ни одна ветка не шевелится в нем, ни одна иголка. Только Мишаня ковыряет носком сапога мох и рассматривает в луже свое отражение.

— Говнюк ты, Петька. Лучше б ты вообще не возвращался! Нам и без тебя отлично было! — кричит он во все горло и бредет прочь. Пар от его дыхания медленно тает в воздухе.

Не надо было вообще соглашаться ехать в этот дурацкий лес. Лучше бы уговорил Петьку поехать в город, сходить в кино на какой-нибудь страшный фильм, покататься и посмотреть на девчонок. Нет, дело не в том, что Мишаня — трус. Просто лес этот… нехорошее про него говорят в поселке. И он не то чтобы верит этим дедовским россказням, просто не видит смысла время тратить. Зачем идти туда, где нет ничего хорошего, где ты все видел сто тысяч раз? Но Петька взял его на слабо, как всегда, так что Мишаня и сам не заметил, как согласился и даже начал его упрашивать. Петька — он такой, он знает чужие слабости… небось вернулся к машине и сидит там, в тепле, поджидает. Или прячется за каким-нибудь кустом и ржет. Придурок.

Мишаня гневно пинает носком сапога трухлявый пень, тот раскалывается пополам, в разломе снуют в панике красные муравьи. Вот набрать сейчас муравьев в спичечный коробок и сунуть ему в кровать, думает Мишаня, но делать ничего не делает, просто бредет дальше, прикинув, что машина осталась где-то на западе, где между стволов еще простреливают малиновые искры заката. Но лес обманывает его, как цыган с перевернутыми стаканами, крутит, переставляет с места на место с такой ловкостью рук, что Мишаня уже не уверен, в какой стороне осталась дорога. Теперь он просто идет. Вскоре ему попадается тропа, неширокая, но свежая, хоженная недавно — может, даже Петька по ней шел. Начинает накрапывать дождь, синие сумерки заливают пространство между серыми еловыми стволами и, проникая под старую куртку Мишани, морозят его до костей. Он надевает капюшон и завязывает веревки на красной шапке, чего не делает обычно, потому что ему и так почти все время кажется, что выглядит он как полный дурак. Чтобы хоть как-то утешиться, он представляет себе гнев матери, когда расскажет ей о том, как Петька бросил его одного в лесу.

* * *

Когда Мишаня выходит на дорогу, уже совсем темно. Он понимает, что лес кончился, потому что больше не за что держаться руками, с опаской ступая дырявыми дедовскими сапогами по хлюпающей земле. В кромешной темноте он протягивает руку вперед в поисках опоры, но земля уходит вниз, и он на пятках соскальзывает по откосу, теряет равновесие и катится, несколько раз поймав ребрами камни и коряги. Внизу он остается лежать навзничь, уставившись на чокнутую ухмылку луны, проглядывающую то и дело сквозь толщу облаков. В ее мутном дрожащем свете его скуластое лицо выглядит взрослым и очень печальным. Вскоре луна скрывается, снова начинается дождь. Мишаня вспоминает глаз животного, смотревший сквозь ветки деревьев и беспомощно вращавшийся. Уже понимавший свою близкую смерть, но не видевший пока ее лица. А потом — свой путь через лес, этот ужас, который гнал и гнал его по тропе, такой, которого он не испытывал раньше.

Мишаня старается не думать о том, что было в лесу, пока он шел к дороге. Собственно, ничего там и не было, просто он трус. Он потому и упал, что боялся смотреть и шел, закрыв глаза. С тех пор как он свернул на тропу, ему все казалось, что кто-то идет за ним, нашептывает, и дышит в спину, и вот-вот схватит за капюшон, но стоило Мишане обернуться, позади всякий раз был только лес. Темный, равнодушный к нему и живущий своей таинственной секретной жизнью.

Собравшись с духом, Мишаня поднимается на ноги и переходит через дорогу. Едва различимая в темноте шелуха белой краски на разбитом асфальте — разделительная полоса — как обережный круг против всего, что осталось за спиной, в лесу.

Теперь Мишаня шагает вдоль дороги, выбрав направление так, чтобы дождь хлестал не в лицо, а в спину, — других ориентиров у него не осталось. Сколько он идет вот так, он не знает — может, десять минут, может, два часа. Луна совсем спряталась. Но свет как будто ему больше и не нужен. Поэтому, когда сквозь дождь на него вдруг вытаращиваются два подрагивающих желтых глаза, он сразу зажмуривается, как животное. Он только и успевает юркнуть на обочину. Машина тормозит с протяжным визгом, обдав Мишаню столбом брызг.

— Пацан, тебе жить надоело? — орет в щелку опущенного стекла будто плавающее в темноте лицо. — Ты обдолбался совсем?

Мишаня только моргает, медленно, по-рыбьи. Круглое лицо тем временем прорастает из шеи в плечи и таращится в ответ черными зрачками, потом глядит вбок, повернувшись к нему седеющим затылком. Там, куда оно смотрит, на пассажирском сиденье всплывает еще одно лицо, со щеками поменьше, в большой меховой шапке.

— Я брата потерял, — наконец тоже всплывает на поверхность, будто пузырек с речью в комиксе, ответ Мишани. — Мы на охоте были, он за зверем раненым пошел, потом пропал. Или я пропал.

— Браконьеры, значит? — отзывается лицо в шапке.

— Я не браконьер. Мне пятнадцать лет.

— И что? Значит, ты святой? Люди убийцами в начальной школе становятся, — шипит водитель. Теперь Мишаня может наконец разглядеть, что он — тучный человек в темно-серой куртке, а не лицо, нарисованное на воздушном шарике.

— Я в девятом классе учусь в поселковой школе.

— Ты дебил, похоже, — причмокивает водитель.

— Простите, пожалуйста. Мы не знали.

— Не знали они. — Лицо пассажира в шапке хмурится, теперь и у него есть тело — замызганная куртка с камуфляжным рисунком, а между колен — ружье. — Заповедный это лес.

— Заповедный, — эхом отзывается Мишаня, не в силах оторвать глаз от блестящего ствола. Может ли быть, что это у него дедово ружье, которое у Петьки было?

— В машину садись, — командует водитель.

Мишаня в нерешительности переступает с ноги на ногу, в сапоге хлюпает. Потом снова косится на ружье.

Нет, не такое, вроде бы двустволка.

— Вы меня к брату отвезете?

— Мы тебя куда надо отвезем, — саркастично отрезает толстолицый.

— Мне к брату надо.

— Садись. — Рука водителя тянется назад, открывается пассажирская дверь. Тут Мишаня замечает на крыше мигалку.

— А вы полиция?

— Мы лучше. Садись. — Из открытой двери его обдает теплым прокуренным воздухом.

— Вы военные?

Мишаня смотрит на водителя, потом на машину, такую грязную, что он даже разобрать не может, какого она цвета.

— В машину садись, я сказал. — В голосе водителя, таком же грузном, как и он сам, звучит металл.

Наверное, все-таки это полиция, проносится у Мишани в голове, а он им рассказал про охоту. Дурак, спалил всех. Может, бежать? Но не обратно же в лес. Все-таки между лесом и людьми он выбирает людей и забирается на заднее сиденье, заваленное старыми газетами и пустыми бутылками от чая «Липтон». Водитель трогается, едва Мишаня успевает захлопнуть дверь.

— Давно бродишь? — спрашивает мужик в камуфляже.

— А сколько времени? — От жарящей на полную печки у Мишани перед глазами все плывет.

— Полпервого.

Мишаня принимается считать на пальцах: шесть, восемь… не может быть. Он мотает головой. Нет, не мог он столько бродить в лесу, невозможно.

— А где брат ждет?

— У машины.

Две головы переглядываются.

— Парень, ты что, отбитый? Нормально отвечать можешь? А то сейчас поедем тебя в обезьянник сдадим к остальным отбитым, — устало выдыхает толстолицый.

— Могу. — Мишаня выпрямляется, вытягивается в струнку почти до хруста в позвоночнике, чтобы привести в движение шарниры своего одуревшего от темноты и холода мозга. — Мы ехали по дороге от поселка, километров двадцать, потом свернули на просеку и оставили машину на поляне. Она такая круглая, большая, и там трава зеленая растет, густая, а кругом мох.

— Ты там грибы в лесу жрал, что ли? Поляна… млин, — цедит сквозь зубы водитель. — В отделение едем. Достал ты меня, браконьер обдолбанный.

— Погоди, — останавливает его пассажир и, обернувшись назад к Мишане, спрашивает: — Там еще валун плоский такой в середине?

— Валун? Да. Был валун.

— Паха, я знаю, где это.

— Тоже грибы жрал?

— Да ну тебя, заладил. Это место, алтарный камень вроде, там пару лет назад… помнишь, повесилась женщина? В общем, неважно. Короче, нам прямо до развилки на поселок, а дальше покажу.

Водитель цокает языком.

— Брата твоего арестуем, понял? — бросает он через плечо.

В дороге Мишаня засыпает, просто отключается от тепла и перешептывания приделанной к приборной панели рации. Он тяжело поднимает веки, когда машину подбрасывает на кочке — той самой, где подскочил Петькин «лансер», наверное, а может, другой. Мишаня просовывает голову между сидений и выглядывает вперед. Луч фар, неверным дрожащим светом рассекая дождь, упирается в черное тело машины.

— Вот он! — вырывается у Мишани откуда-то из глубин солнечного сплетения. — «Лансер», миленький.

Он принимается дергать ручку двери, но она не поддается, только щелкает, как незаряженное ружье.

— Погоди, — произносит водитель, голос его звучит отрывисто и гулко. — Что-то тут не так.

— Что не так? — Мишаня таращится в зыбкий свет, пытаясь различить хоть что-то, кроме черного силуэта Петькиной тачки.

Патрульная машина медленно, на брюхе, подползает к разрыву между толстыми стволами. Наконец она останавливается, будто испускает дух, водитель поворачивает ключ в замке зажигания. Мишаня снова дергает за ручку двери, она снова не слушается его.

— Выпустите меня!

— Здесь оставайся, — шепчет водитель, нетвердым движением вынимая из крепежа рацию.

Он выходит из машины, захлопнув за собой дверь; пассажир следует за ним — так быстро, что Мишаня даже не соображает спросить его, что происходит. Раздается щелчок центрального замка.

Он снова смотрит туда, где от мокрой примятой травы отражается миллионом глаз свет фар. Сначала на верхушке валуна он замечает свои кроссовки. Паленый логотип «Адидас» ярким красным цветком проступает на пятке от дождевой воды. А потом взгляд его цепляется за другую пару обуви, ниже, на траве, пятками вверх. Отцовские резиновые сапоги. И ноги в знакомых штанах с лампасами.

— Петька! Я приехал! Петька! Ты что, пьяный? Порулить-то дашь?

Мишаня опять теребит ручку двери, одной, другой, потом перелезает вперед на водительское сиденье, выдергивает непослушными ватными пальцами гвоздик замка, почти что вываливается на траву лицом вниз, кое-как поднимается на ноги и подбегает к мужикам, которые стоят, безмолвно уставившись на лежащего ничком Петьку.

— Петька! Ты спишь? — Мишаня бросается к нему, но его ловит за капюшон мужик в шапке.

Водитель, зажав в кулаке рацию, легонько пинает грязным рабочим ботинком Петькину лодыжку.

— Диспетчер, это сорок два ноль пять. С полицией соедините.

— Вы его арестовывать будете? Он же спит! Подумаешь, напился в лесу, — тараторит Мишаня, пытаясь высвободиться из рук пассажира.

Наконец ему удается выскользнуть из куртки, за которую его держит мужик, он одним скачком оказывается возле брата и хватает его за плечо.

— Парень, ты че творишь? — раздается позади него встревоженный окрик.

— Мать честная, не смотри. — Мужик в камуфляже сгребает Мишаню в охапку и как-то по-отцовски втыкает его лицом в свою пропахшую потом и табачиной куртку.

Но Мишаня уже увидел, этого уже никак не отмотать назад. В свете фар кровь кажется черной и блестящей, как спина у гадюки. Лица у Петьки больше нет, только бурое размазанное нечто, похожее на водоворот. А дальше, ниже, красными и черными лоскутами повисло что-то и вовсе невообразимое. Только кулак у Петьки чистый, а из него торчит порванная цепочка с его нательным крестом.

— Это волки, видно, — ошарашенно произносит водитель.

— Да господь с тобой. — Мишаня слышит голос, глухо звучащий внутри диафрагмы. — Здесь последнего волка в девяносто седьмом застрелили.

НАСТЯ

Марианна тщетно пытается не обращать внимания на гул лампы дневного света у себя над головой. Если выключить ее, аудитория утонет в сонном полумраке, а ей нужны их мозги. Она как зомби, она хочет успеть съесть их мозги, пока они еще молоды и пригодны хоть для чего-то.

— В основе характера чаще всего лежит страх. И в зависимости от того, что это за страх, вокруг него, как жемчужина вокруг песчинки, формируется личность. Личность, которая чаще всего не что иное, как защитный механизм от этого страха, — произносит она поставленным учительским голосом, а потом, в поисках хотя бы одной-единственной пары глаз, переводит взгляд на аудиторию.

Это последняя пара и для нее, и для этих третьекурсников. За окном в уголках двора начинает клубиться влажный искристый сумрак. Впрочем, сейчас конец октября и в Петербурге вообще почти всегда темно, чему тут удивляться.

Кто вообще придумал поставить ее семинар на это время? Немудрено, что большая часть студентов в этой аудитории ей совершенно незнакома. Впрочем, есть и постоянные посетители. Например, та девочка, которая всегда опаздывает ровно на пять минут и не расстегивает пальто, даже когда с наступлением отопительного сезона в аудитории стало невозможно дышать. Тихая и бесцветная, как мотылек, с серебристо-серыми волосами и такими же глазами. Та девочка, с которой ей нужно поговорить о чем-то важном, если только она перестанет исчезать из аудитории сразу после лекции, не оставляя Марианне ни единого шанса. Где же она?

Настя, будто услышав ее мысли, тут же опускает лицо в конспект. Она почти физически ощущает, как по ней скользит цепкий глаз Марианны Арсеньевны, будто луч фонаря в темноте. Она выжидает. Слушает, как мягким шагом преподавательница пересекает аудиторию, раздается щелчок, затем — всхлип открывающейся форточки. Настю обдает волной холодного речного ветра, она подставляет ему свою длинную белую шею, как для поцелуя, но тут же, опомнившись, снова горбится над конспектом. На секунду ей кажется, что Марианна заметила ее и сейчас что-то скажет. Почему-то в последний месяц она все время смотрит на Настю, будто знает какой-то из ее секретов. Она замирает, в стотысячный раз вырисовывая на полях своей исписанной мелким убористым почерком тетради один и тот же символ: пологая гора и встающее над ее верхушкой круглое черное солнце. Фух, пронесло. Шаги удаляются.

— Мы говорим о фундаментальных страхах, — медленно чеканит преподавательница.

Настя решается поднять голову, выглянуть из своего укрытия. К этому моменту Марианна уже переместилась на свое любимое место у края кафедры, облокотившись на нее спиной.

— Таких страхов девять, — продолжает она. — Но в литературе чаще всего встречаются лишь несколько. Возьмем пример: страх быть нелюбимым. На положительном конце спектра мы видим типаж Марии Магдалины, безропотной последовательницы, помощницы, обожательницы. Тогда как на противоположном конце… кто-нибудь попробует привести пример? — Она заговорщически прикрывает рот рукой. — И черт с ней, с классикой. Давайте обратимся к чему-то посвежее. Ну?

Марианна с тоской обводит взглядом полупустую аудиторию, полную смотрящих кверху, как грибы после дождя, макушек.

— Кейти Бейтс? — Настя и сама не понимает, как решилась сказать это вслух.

— Я не слышу, погромче. — Взгляд выпуклых темных глаз Марианны останавливается прямо на Настином лице. — Я оглохла под старость лет. И, может, вы встанете?

Настя поднимается, задевает рукавом пальто тетрадь, та летит на пол. Кто-то прыскает от смеха.

— Кейти Бейтс из «Мизери» Стивена Кинга, — повторяет Настя, но ненамного громче: язык прилипает к небу, и голос выходит какой-то дурацкий, детский.

— Умница, Анастасия. А вам, лентяям, пример.

Все как один поворачивают голову к девочке в туго застегнутом пальто. Марианна никого и никогда не хвалит.

Настя чувствует, как к ее лицу приливает кровь, — она знает ее имя? Откуда? Почему? Ей хочется высунуть голову в окно, под дождь. Она никому и ни в чем не может быть примером, что за чушь.

Как только Марианна отводит от нее глаза, она тут же плюхается обратно на сиденье, кладет голову на холодную лакированную поверхность парты и смотрит в пелену дождя. Там, на середине залитого желтым светом фонаря факультетского дворика, чернеет одинокая фигура.

Марианна продолжает:

— Кейти хочет заботиться о своем возлюбленном, но, когда он взбрыкивает и пытается бежать, она чувствует себя отвергнутой и причиняет ему… боль. Обратная сторона героя-помощника — коварный манипулятор. Он ищет любви больного человека, с которым легко будет выстроить зависимые отношения. — Преподавательница обводит взглядом аудиторию. — К следующему разу с каждого буду ждать по примеру, и чтоб ни одного повторяющегося, договаривайтесь как хотите.

Через аудиторию проходит волна неодобрительного рокота.

— Двигаемся дальше. Фундаментальный страх зла. Извне и изнутри себя.

— Это как продать душу дьяволу? — доносится с последней парты.

В этот момент гудящая лампа дневного света над головой Марианны мигает, и аудитория взрывается зловещим хохотом.

— Видите, факультетские призраки с нами согласны, — с улыбкой произносит Марианна и продолжает: — Те, кто боится зла в себе, становятся непримиримыми перфекционистами, которые систематически истребляют это зло любой ценой, находя его воплощение вовне. Чаще всего — его ложное воплощение. Причем для каждого понятие зла субъективно. Например, время. Для меня время — зло, потому что я не успеваю дать вам весь материал, ну а для вас… Это каждому лично решать, когда сессия придет.

Аудитория смеется, кто-то в шутку крестится. Настя смотрит на это стадо и испытывает нечто похожее на стыд оттого, что она его часть, а еще тоску оттого, что по-настоящему ей никогда не стать его частью. Особенно теперь, когда она — «пример», любимчик преподавателя не пойми с чего. Настя снова переводит взгляд за окно, но там только дождь и желтые блики фонаря на мостовой.

— И последнее, — продолжает преподавательница. — Страх за свою целостность. Иначе говоря, страх за свой рассудок. Он заставляет нас сомневаться в реальности мира вокруг. Он может быть огромной движущей силой в герое. Силой, ведущей его к саморазрушению.

Внезапно Настину голову заполняет вибрирующий гул лампы дневного света, пальцы начинают потеть и становятся ватными, негнущимися. Ручка выпадает из рук и катится по полу. Звук кажется Насте искаженным и замедленным, как на зажеванной пленке.

Она поднимает глаза на преподавательницу, но та смотрит в окно. Настя переводит взгляд на то, чем поглощена Марианна. Под фонарем подлетает вверх и снова с силой бьется об землю, как выброшенная на берег рыба, чей-то вывернутый наизнанку черный зонт.

* * *

Дождь такой сильный, что больше нет ни реки, ни Медного всадника, ни Адмиралтейства с его острым золотым шпилем, даже серое пятно Кунсткамеры еле-еле просматривается через пелену. Границы вселенной сузились, есть только пузырь остановки, как желток, спрятанный в яйце.

Под козырьком прячутся шесть человек, в основном студенты. За неделю непроглядных ливней набережная превратилась в реку. От каждой проезжающей машины все жмутся к стенке, плотно, как узники перед расстрелом; кто-то даже забирается с ногами на лавку. Радужные мазутные капли долетают до Настиного пальто, покрывая подол узором грязных созвездий.

Вот опять, думает Настя, как ни крути, со всеми, но не такая, как все. Все ждут троллейбус номер одиннадцать до метро и по домам. Настя ждет машину, за ней должна заехать Катя. Она работает на Васильевском, возле Гавани, и по понедельникам им по пути до Настиного дома.

Высматривая во мгле Катину крошечную красную машину с непонятными непитерскими номерами, Настя вспоминает, как они познакомились. Все началось как раз с этой маленькой красной машинки. Постепенно в ушах у нее вместо дождя начинает играть музыка, которую она слушала тогда, в день их знакомства, в машине у Кати.

Это было почти год назад. День был такой же промозглый, гнилой изнутри. Но ехать было надо, и Настя села в электричку и отправилась на Ковалевское кладбище. Со смерти бабушки прошло сорок дней. Купив на последние сто рублей ветку убогих пластиковых пионов, Настя поплелась по дороге вдоль железнодорожных путей. У ворот кладбища она потрепала по холке уже знакомого ей с похорон куцехвостого серого пса, угостила его черствой сосиской в тесте из университетской столовой. Потом зашагала по аллеям, шепотом читая странные фамилии на надгробиях, представляя себе, какими эти люди были при жизни и от чего умерли, и неловко отводя глаза от встречных посетителей, заставших ее врасплох за болтовней себе под нос. Пройдя несколько кругов и промочив кеды, она наконец нашла бабушкин адрес. Она слегка улыбнулась тому, что даже здесь у людей есть адреса и, наверное, она могла бы не тратить деньги на электричку и пионы, а отправить открытку.

Несколько минут она стояла и смотрела на размытую по краям дождями кучу песка, под которой в узеньком обитом фиолетовым дерматином гробу покоилась ее маленькая тихая бабушка. Надо было что-то сказать, но Настя только уронила привычное «привет, ба», поклонилась, дотронулась пальцами до земли и воткнула пластмассовый черенок цветка в песок. Ей не было грустно. Летом они с бабушкой ездили на кладбище почти каждый месяц, к деду, которого Настя никогда не знала, и это всегда отчего-то было похоже на праздник: ранний подъем, бутерброды, завернутые в фольгу, сумки с рассадой цветов. Как будто в гости отправиться. Бабушка ходила на кладбище к живым, не к мертвым — поболтать, выпить чай, навести уют. Мертвый дед жил в их захламленной квартире в виде недоделанных скульптур в его мастерской, фотографий с черным уголком и бабушкиного свадебного платья, которое висело в шуршащем полиэтиленовом чехле в глубине платяного шкафа, струящееся и истлевшее, как привидение. А здесь, среди пения птиц и шуршащей листвы деревьев, о смерти думалось куда меньше. Настя присела на ствол повалившейся от ветра березы поболтать и съесть привезенную из города пачку мармеладных медведей — все, что нашлось у нее в шкафу на кухне.

На обратном пути начал накрапывать дождь, кладбище совсем обезлюдело. Тогда-то Настя и заметила маленькую красную машину и снующую вокруг нее высокую кудрявую девушку с мобильным в руке.

— Здрасьте, — неловко бросила Настя, когда хозяйка красной машинки поймала ее взгляд.

— Здравствуйте, девушка, — тут же оживилась незнакомка. — Вы мне не поможете? У меня машина в грязи завязла, не выехать никак.

Настя нахмурилась и вопросительно глянула на девицу: она что, думает, что Настя будет толкать? Та будто прочла ее мысли.

— Нет-нет, не толкать. Позвонить. У меня села трубка, а тут есть служба, они помогут.

— А-а. У меня на телефоне денег нет, простите, — соврала Настя, подумав о том, сколько минут продлится звонок и сколько вообще будет этих звонков, если у девушки даже номера службы эвакуации нет.

Незнакомка горестно всплеснула руками.

— Вот же невезуха.

Настя двинулась дальше, стараясь обходить особо глубокие лужи. Дойдя почти до самого поворота, она оглянулась на девушку, которая все еще стояла под дождем. Настя устало вздохнула, заранее понимая, к чему все идет.

— Это все твои проделки, ба, — прошептала она себе под нос. — Раз я не могу поставить тебе памятник на могилу, не продав свою почку, значит, надо строить нерукотворный с помощью добрых дел, да? Ну конечно, разбежалась…

Обернувшись, Настя крикнула:

— А может, все-таки толкнем?

Конечно, лучше было бы дать ей потратить последние деньги на телефоне, чем добровольно залезать по колено в грязь, думала Настя, сидя на переднем сиденье маленькой красной машины. Кеды были, скорее всего, убиты насмерть. Зато остроносая кареглазая Катя оказалась классной и предложила подвезти до города. В машине у нее было тепло, пахло манговой елочкой и играла музыка, та самая, которая сейчас, на остановке в дождь, звучит у Насти в голове. На Ковалевском она навещала отца. С тех пор прошел год, и они были неразлучны.

— Ты уснула? Настя! Але! — кричит из открытого окна Катя, притормаживая у остановки. Настя едва успевает стряхнуть с себя летаргию воспоминания. — Тут нельзя останавливаться вообще-то!

Настя закрывает голову тряпочной сумкой с книгами и бросается в открытую дверь с пассажирской стороны. Она залетает так быстро, что умудряется удариться лбом, смеется, закидывает сумки на заднее сиденье. Красная машина трогается, подняв полчище брызг, которые на мгновение замирают в воздухе, и отражается в них тысячей божьих коровок, застывших в полете. Ни Настя, ни Катя не замечают сквозь густую завесу дождя одинокую фигуру, чернеющую на другой стороне дороги.

— Настя, ну я не могу, этот аромат, он меня с ума сводит. — Катя наклоняется и вдыхает запах Настиных волос. — Ну как ты можешь так?

— Я ничего не чувствую, — пожимает плечами Настя, расстегивая пальто.

Под ним на ней надета черная футболка с эмблемой кофейни. Настя работает там уже год, с тех пор как не стало бабушки.

— Нападет на тебя какой-нибудь вампир-кофеман, этим все и кончится, — смеется Катя. — А если серьезно, то почему ты не переодеваешься?

— Не успеваю я. И так опаздываю на лекцию каждый раз.

— Ты, конечно, феномен, Насть, ни одного прогула и работа еще. Ты вообще когда-нибудь спишь?

— Периодически.

— Ты так себя доведешь до дурки от переутомления, — со вздохом отзывается Катя.

Настя усмехается, тихо и невесело.

— А я с парнем познакомилась, прикинь! — перескакивает на другую тему Катя.

— Да ладно.

Иногда Насте кажется, что эти подвозки по понедельникам только и нужны Кате, чтобы поделиться с Настей своими обычно не слишком успешными, но очень детально описываемыми любовными похождениями.

— Ага. Угадай где?

— На работе?

— А вот и нет. «ВКонтакте».

— Это бар?

— Ох, шутница! Юмористка! То, что ты живешь в каменном веке и не регистрируешься в соцсетях, не значит, что все остальные должны вместе с тобой.

— М-м.

— Ты не волнуйся, я и тебе страницу сделаю.

— Не надо, у меня на это времени нет.

— Ох ты, важная она какая. — Катя высовывает язык. — Нет у нее времени на соцсети. А чем ты на работе занимаешься вообще тогда?

— Работаю.

Катя закатывает глаза.

— Так и что этот парень?

Катя пускается в подробный красноречивый рассказ, пока Настя незаметно дремлет, стараясь не закрывать глаза, как кошка.

* * *

Дождь обычно рано или поздно прекращается, есть у него такая особенность, но только не в Петербурге, нет. Здесь он не заканчивается, просто растворяется в воздухе, как сахар в чае, делится на мириады невидимых частиц, которые ты вдыхаешь и закрываешь свой зонт. К этому Настя привыкала не один год.

Катя высаживает ее на Песочной набережной. Им еще повезло, проскочили пробки. Она целует Настю в щеку и берет с нее обещание немного поспать и забить хоть раз на домашку. Они обе знают, что ни на то, ни на другое шансов нет. В этом, иногда думает Настя, и состоит смысл дружбы: если сделать ничего нельзя, то надо хотя бы назойливо повторять очевидное, пока не дойдет.

Настин дом, один из немногих в этом городе, имеет собственное имя — Дом художников. Сталинка из бурого камня с высокими летучими окнами в корпусе мастерских, размашистая и зловещая. Квартиры там выдавали только членам Союза художников, а в нем как раз состоял муж Настиной покойной бабушки, которого она никогда не встречала. Ничего выдающегося, говорила про него бабушка, только умел нравиться людям, поэтому ему часто заказывали разные скульптуры для парков и фойе станций метро, в основном Ленина и невозмутимых пионерок с развевающимся на несуществующем ветру каре.

Обогнув правое крыло дома, Настя шагает в темноту двора. Внезапно сумрак над ее головой разрывает тревожный взмах голубиных крыльев. Настя проглатывает воздух, кашляет и, отдышавшись, идет дальше, к подъезду, самому дальнему, наискосок, в углу. Перепрыгивая через лужи, она добирается до двери и прикладывает к магнитному кругу синий язычок ключа. Раз-два-три. Замок срабатывает не сразу, он дешевый, китайский. Настя оборачивается в полумрак двора — никого, только поблескивают панцирями, как большие плоские жуки, припаркованные «елочкой» машины. По привычке она проверяет свет в окне дедовой мастерской — в последние месяцы, перед вторым инсультом, бабушка любила забредать туда и сидеть на подоконнике среди пионерок, разговаривая с умершим дедом.

Наконец дверь поддается. Вдохнув знакомый застывший дух подъезда, где живут почти что одни старики, Настя взбегает вверх по ступенькам до лифта. Этот запах внушает покой — в этом доме с ней никогда ничего не случится. Кнопка под ее пальцами загорается мигающим красным глазком, лифт трогается и медленно движется вниз с величественно гулким кашлем, как вежливый старик, который хочет привлечь к себе внимание. Он допотопный, с решеткой и железной дверью, из-за которых у детей развиваются фобии. Соображает он долго. Настя закрывает дверь и прислоняется к стенке, готовясь неспешно подняться на последний этаж, когда лифт, кашлянув, замирает и кто-то начинает теребить ручку. Сквозь двойную решетку Насте не разглядеть лица, как будто там никого нет и дверь ходит ходуном сама по себе. Она зажимает кнопку, снова и снова, но лифт не двигается. Внезапно дверь распахивается.

— Ох, тут кто-то есть, а ты ломишься, — бормочет пожилая женщина, схватив за руку девочку лет пяти. — Простите нас.

Настя только кивает, втыкая ногти в мякоть ладони так, чтобы стало больно и прошло ощущение паники, от которой напрягся каждый мускул в ее теле. Она мало спала накануне, снилась какая-то чушь, потом встала в шесть. В такие дни она всегда чувствует себя дергано и будто в мутном пузыре, отделяющем ее от реальности, как грязное стекло в автобусе со следами чужого дыхания. Она хочет домой, на старый раскладной диван, в запах пыли и полироли для паркета.

— Бабуль, а можно я нажму на кнопку, ну пожалуйста?

— Нажми.

Женщина с грохотом захлопывает за собой дверь лифта, Настя вжимается еще глубже в угол, пока маленькое пространство заполняется незнакомым шумом и запахом.

— А какую?

— Третий.

— Это какой?

— Ну посчитай на пальчиках.

В этот момент Настя не выдерживает и тыкает пальцем в кнопку. Женщина бросает на нее колкий взгляд.

— Извините.

Девочка поворачивается к Насте, и ее лицо искажается в кривой гримасе, совсем не детской, а по-настоящему злой.

— Тетя нажала! Плохая-плохая тетя. — Девочка смотрит на Настю снизу вверх. На лице у нее рисунок, что-то вроде кошачьей маски, розовый нос и усики, такие делают на детских праздниках. — Ты плохая. Ужасная. Злая тетя.

«Я знаю», — чуть было не вырывается у Насти, но она проглатывает слова и отворачивается в угол.

— Кристина, успокойся, пожалуйста, — тянет ее за руку бабушка. — Помолчи.

— Почему лифт не едет?

— Он думает.

— Это из-за этой тети, она должна выйти. — Девочка показывает пальцем на Настю.

Лифт наконец трогается.

— Бабуль, я не хочу ехать с плохой тетей. Ты плохая, ты плохая! — Девочка начинает топать и раскачивать кабину. Женщина хватает ее за руку.

— Кристина, давай играть, — говорит бабушка. — Слушай внимательно, это заклинание. Ехали бояре, кошку потеряли, кошка сдохла, хвост облез, кто слово скажет, тот ее и съест!

Девочка распахивает на бабушку глаза и хочет что-то сказать, но та подносит палец к губам.

— Кошка сдохла, хвост облез, кто слово скажет, тот ее и съест.

Настя чувствует, что задыхается. В лифте совсем нет кислорода. Она прижимается ладонями к стенке, в этот момент лифт со щелчком останавливается, Настя хватается за ручку двери и едва успевает выскочить прежде, чем ноги ее становятся совсем ватными. Плевать, что это чужой этаж, дальше она идет по лестнице.

Отперев дверь, не разуваясь, она бежит в бабушкину комнату, роется в ящиках с лекарствами, пока не находит маленький белый пузырек. Она не знает, что это за препарат, название ничего ей не говорит, но его давали бабушке в самом конце, когда та, не узнавая уже внучку в лицо, истошно звала деда. Теперь его принимает Настя, когда ей совсем плохо, по четвертинке под язык — и пол с потолком перестают меняться местами. Она даже может уснуть, хотя бы на пару часов, без снов.

Так было не всегда. Раньше, пока была бабушка, у всего был смысл. Сначала она заботилась о Насте, а потом — Настя о ней. А теперь, когда Настя осталась одна, что-то у нее в голове сломалось. Конечно, в глубине души Настя знает, что все началось гораздо раньше. Как соринка в глазу или пузырек воздуха в гладкой поверхности свеженакрашенного ногтя — оно всегда было там, это странное чувство пустоты внутри и обреченности, сменяющейся паникой.

Тяжело дыша, Настя сбрасывает одежду и забирается в душ. Сначала она сидит на дне ванны, позволяя струе просто бить себе в макушку и заглушать мир вокруг. Потом, когда таблетка начинает действовать, она встает, берет мочалку и мыло, трет себя густой пеной, пока не соскребет с кожи все до последней частички кофейного запаха. Когда-то она так любила его, а сейчас даже не чувствует. Так бывает со многими вещами в жизни, думает она: ты впитываешь их в себя со всей любовью, на какую только способен, но они неумолимо перестают иметь значение.

Она намыливает свои светлые волосы, почти такие же бесцветные, как и глаза. Когда грохот воды в ушах утихает и она выдавливает на ладонь бальзам, за дверью раздается скрип половиц. Настя закрывает кран и прислушивается, бальзам длинными жирными каплями сползает ей по запястью. Тишина. Показалось, почудилось. Это старая квартира, полная хлама, она живет своей жизнью. Настя снова открывает воду, ловит сбежавшие капли бальзама, мажет ими волосы и ждет пять минут, как сказано на бутылке. Проходит около трех, когда ручка двери в ванной комнате начинает дергаться. Настя замирает.

Не закрывая воды, она выбирается из ванны, оборачивается в полотенце и подбирает с пола единственное, что похоже на оружие, — допотопный чугунный утюг, который стоит под ванной с бабушкиных времен. Она бесшумно открывает замок, толкает дверь и шагает в полумрак пустой квартиры. Капля воды со звуком, кажущимся ей грохотом, приземляется с ее волос на паркет.

— Господи, Артур, — вдыхает она со свистом.

Он выходит из кухни с чашкой воды в руке и смотрит на нее, удивленно вскинув бровь.

— Ты чего?

— Как ты сюда попал? — Все силы вмиг покидают ее, и она стоит посреди коридора мокрая и озябшая, ну дура дурой.

— Ты дверь не заперла.

— А чего в душ ломишься?

— Я не ломился. Услышал, что ты там, и на кухню пошел.

Настя смотрит на него не моргая и наконец ощущает тяжесть утюга в своей руке.

— Да шутка же! — расплывается в игривой улыбке Артур. — Я думал, вдруг ты и там не заперла и это какая-то игра.

Настя закатывает глаза. Осушив чашку, Артур ставит ее на стол и подходит к Насте.

— А что это тут у нас? — Он нащупывает в ее руке утюг и разжимает ее пальцы. — Фига себе он тяжелый. Таким и убить можно.

Настя изображает улыбку. Ей хочется, чтобы это было шуткой, чтобы это было игрой, поэтому она делает вид, что это и правда так. Он не должен догадаться, с каким трудом ей дается просто делать нормальное лицо, а не вскрикивать от ужаса при каждом шорохе. Он не должен знать, что она конченая. Иначе он уйдет, как ушли все, кто был в ее жизни.

— Бойся, — произносит она, вымучив слабую улыбку.

— Боюсь. — Он обвивает ее руками. — У меня фобия голых мокрых девушек с утюгами.

Он прижимает ее к себе плотнее, она извивается в его руках.

— Я не голая, я в полотенце.

— А сейчас?

Он сдергивает с нее ткань, как скатерть со стола, накрытого на обед. Она застывает, ловя в запотевшем зеркале свое бледное отражение, и тут же отводит взгляд. Иногда ей кажется, что с годами она стала походить на выцветший фотоснимок себя настоящей.

— У меня еще гора домашки, и надо… — протестует она, чувствуя на себе его руки.

— А я совсем ненадолго, — перебивает он, — просто проведать перед работой.

— И я бальзам с волос не смыла, — отворачивается от поцелуев Настя.

— И хорошо, так он лучше подействует.

— Сегодня такой странный день.

— Он уже закончился. — Артур целует ее в уголок рта. — Я пришел уложить тебя спать. Пошли. — Он берет ее за руку и ведет в большую комнату, на разложенный диван под висящей в позолоченной раме свадебной фотографией бабушки и дедушки.

* * *

Когда Настя просыпается, Артур уже ушел. Он и правда заходил совсем ненадолго, перед работой. Он бармен в одном из модных мест в центре. Он любит шутить, что она работает бариста, а он барменом и им не суждено быть вместе, потому что они живут в разное время суток.

Вообще они не живут вместе. Артуру не нравится бабушкин хлам, которым завалена квартира, и отсутствие метро рядом. А Насте претит мысль о том, чтобы вынести все на помойку. Ведь все эти альбомы, сундуки, газетные вырезки и стопки фотографий и недовязанных шалей — это все, что осталось ей от бабушки, это и есть бабушкина жизнь. Иногда она думает перетащить все в мастерскую деда в другом крыле дома, но ей страшно ходить туда одной. Тем более Артур все равно ночует с ней как минимум четыре ночи в неделю.

Артур старше, у него планы, амбиции, мысли больше одного предложения в длину. Насте кажется, что она недостаточно хороша для него. Он с отличием окончил английскую филологию в своем родном городе, где-то на Волге, и работает барменом только ночью, а днем дает частные уроки школьникам, рассказывая им, что Лондон из зе кэпитал оф Грейт Британ. Когда Настя увидела его впервые, ей показалось, что такой парень, высокий, голубоглазый, с блестящими вьющимися волосами, никогда не будет с ней. Не потому, что она считала себя некрасивой — нет, цену себе она знала, просто предпочитала оставаться незаметной в своем мешковатом пальто и с волосами в пучке, как у отличницы. Она понимала, как привлечь его, но не верила, что он может задержаться с ней надолго, потому что никто и никогда не задерживался, ни парни, ни подруги, все всегда ломалось. Что-то внутри заставляло ее все ломать.

Поэтому, увидев Артура, Настя не стала даже начинать разговор с ним, превратилась в невидимку. Она была уверена, что сам он никогда не обратит на нее внимания. Но он обратил, она поняла это по счету за их с Катей коктейли — они выпили по два, а взял он с них только за один. Сначала Настя подумала, что дело в Кате, но потом у Артура начался перерыв, и он подошел прямо к ней и улыбнулся только ей, будто бы Настя стояла у бара одна, а не с подругой. Это было через два месяца после бабушкиной смерти, Настя еще не успела привыкнуть к гулкому звуку пустой квартиры, поэтому она позвала его к себе еще до того, как он впервые ее поцеловал, но мосты оказались разведены, и они пошли гулять по промозглому центру, и все каким-то необъяснимым для нее образом сложилось к лучшему. Они были вместе со дня первой встречи, уже без двух месяцев год. Каждый день этого года она ждала, что все вот-вот должно рухнуть.

Артур ушел, пока она спала. Настя смотрит в потолок, отблески фар заехавшей во двор машины обводят на потолке рисунки по трафарету бабушкиного полувекового тюля. На часах почти полночь, но голова ее кажется свежей, утренней. Она думает, что надо бы сделать домашку, и выстирать форму, и еще… Настя выпутывается из простыней, быстрым шагом идет на кухню и открывает холодильник. Оттуда на нее тоскливо смотрят пожелтевший по краям сыр в нарезке и недопитое молоко. Надо идти в магазин.

Она одевается, набрасывает пальто, сует ноги в бабушкины разношенные зимние боты — их зашнуровывать не надо — и спускается вниз.

До круглосуточного магазина минут десять, налево из двора, потом направо. Настя почти вприпрыжку срезает через Вяземский сад и через пять минут уже оказывается на ярко залитом светом желтых фонарей Каменноостровском проспекте. Машин почти нет — вечер понедельника, — людей тоже. Дверь супермаркета открывается с брякающим звуком колокольчика, который растворяется в попсовой мелодии, играющей из динамика где-то в конце зала. Кассирша провожает Настю сонным взглядом и возвращается к журналу со свадьбой знаменитостей на обложке. Настя идет по коридору мимо хозяйственных товаров — обычно это все где-то рядом, ну или поблизости. Она медленно движется, сканируя глазами ряды упаковок и мурлыкая себе под нос мотив песни на радио. Внезапно мелодия прерывается вереницей хриплых помех, как будто у кого-то вот-вот зазвонит мобильный. Настя поднимает глаза и оборачивается. Ряд полок просматривается до самого конца, где стоят морозильные камеры. Она — единственный посетитель.

Пип. Пип. Пип. Кассирша проводит банку за банкой по сканеру, не отрывая глаз от статьи с подборкой нарядов звезд на Хеллоуин. Их шесть одинаковых, она могла бы сделать все гораздо быстрее, думает Настя, когда штрих-код на банке номер пять отчего-то не читается. Кассирша поднимает глаза на Настю всего на долю секунды, и та понимает, что это ее проблема.

— Пусть будет пять, значит. — Настя прикусывает губу.

Кассирша даже не кивает в ответ, а только слюнит кончик пальца, перелистывает страницу, другой рукой протягивая Насте чек.

Настя оставляет чек так и висеть зажатым между толстыми пальцами кассирши, складывает банки в рюкзак и уходит, звякнув колокольчиком.

На улице безлюдно. Настолько, что Насте становится слегка не по себе и она прибавляет шагу. Неожиданно ее почти сбивает с ног толпа девиц, высыпавших на улицу после того, как потух свет в соседнем баре. Все на каблуках и в тонюсеньких колготках, несмотря на пронизывающий почти уже ноябрьский ветер. К запястью одной из них привязаны два воздушных шарика с цифрами 2 и 1. Тут же, откуда ни возьмись, появляется и притормаживает рядом дорогая черная машина, завязывается веселый разговор.

Запахнув пальто и подняв воротник, Настя спешит повернуть с Каменноостровского налево, а оттуда на улицу Грота, решив на этот раз не срезать через сад. Похолодало, с реки поднялся туман, делая контуры знакомых предметов расплывчатыми.

Зайдя во двор, она останавливается около до отказа забитой мусорными пакетами помойки и замирает, прислушиваясь.

— Кис-кис-кис, — шепчет она в темноту. Тут же из зеленого чрева помойного бака слышится шелест полиэтилена.

Котов шесть. У них нет имен, но трехцветный и рыжий — дети полосатой кошки с подпалинами и кота из соседнего двора. Всего их родилось четверо, но двое других не выжили: одного случайно переехал сосед, второй просто пропал. Здесь живут оставшиеся двое, еще подростки, и сама кошка-мать. Трое других, как подозревает Настя, тоже ее дети, но кто их разберет.

— Ну простите, что так поздно. Я уснула, — шепчет она, скидывая с плеча рюкзак.

Коты танцуют вокруг ее ног, один из них, самый мелкий, одноглазый, мурлычет так громко, что Насте кажется, он перебудит весь дом.

Она достает из тайника под забором пластмассовые блюдца и наваливает еду, стараясь не порезаться об острые края банок.

— Ну, не толпитесь, всем хватит. — Она склоняется над котами, наблюдая за тем, как жадно, но грациозно они поглощают консервы.

Когда они доедают, большинство разбредается по своим углам двора, но двое, рыжий мурчалка и серая мать, остаются рядом с Настей. Рыжий, вопреки Настиным возражениям, трется о бабушкин сапог, обвивая щиколотку хвостом и выгибая спину, а серая сидит и смотрит на Настю, в ее зеленых глазах яркой точкой отражается свет фонаря на улице Грота. Так смотрит, будто насквозь видит. Насте не выдержать этого взгляда.

— До завтра, — шепчет она в темноту и идет к парадной.

Нужно обязательно прочитать хотя бы вводную статью к тексту, думает она, вспоминая о первой паре — русской литературе со старым профессором-набоковедом, послушать лекции которого приезжали иногда даже студенты из-за границы.

Настя достает ключ из кармана и подносит его к металлическому кружку магнитного замка. Интересно, форма высохнет до утра? Высохнет, если повесить на батарею. Внезапно позади нее раздается тихий шорох.

— Рыжий, ну не возьму я тебя домой, ну прости меня. — Она оборачивается. — Там ба…

Из дымки на нее движется черный силуэт. Он все ближе, прорисовывается сквозь морозную речную мглу. Так близко, что она может разглядеть высокие резкие скулы, виток черных волос, прилипших ко лбу, и изогнутую линию губ, произносящих чье-то чужое имя.

— Ну привет, Стюха.

— Вы обознались. — Она принимается лихорадочно тыкать ключом в магнит.

— Ты совсем другая стала. — Он делает шаг вверх по ступенькам, полы его длинной серой шинели бьются на сквозняке, как голубиные крылья. — Кошек кормишь, кофе варишь. Фамилию сменила.

Свет лампочки над дверью, болтающейся на ветру, на миг освещает его лицо, угловатое, холодное, хищное.

— Волосы другие, — продолжает незнакомец. — Тебе идет.

Он поднимает руку в длинном сером рукаве и тянется к Насте, она делает шаг назад, последний, отступая к самой стене. В этот момент ключ наконец находит замок. Раз-два-три.

Он дотрагивается пальцами до ее виска, заправляя за ухо выбившуюся прядь. Она ловит его взгляд. Через тело ее тут же проходит колючий болезненный спазм.

— Уходи, — шепчет Настя, а потом кричит, оглушительно, на весь двор: — Уходи отсюда!

— Что ж ты так, Стюха…

— Я не она, понял?

Дверь захлопывается прямо перед его лицом.

* * *

Взбежав наверх, Настя запирается на щеколду и задергивает занавески. Ей страшно смотреть в окно, вдруг он все еще ошивается там во дворе. Надо сказать кому-то.

Она ходит кругами по большой комнате, вертя в руках телефон, потом набирает полицию, слушает что-то по автоответчику, вешает трубку, листает список контактов. Артур. Нет. Артур ничего не знает и не должен узнать. Она даже представить себе не может, как начать рассказывать ему о таком. Это будет конец, всему и навсегда.

Она опускается на пол и закрывает глаза, телефон плотно зажат в лежащей на груди руке. Вдруг откудато из памяти всплывает номер, короткий, городской, она не набирала его уже, кажется, тысячу лет, но он навсегда засел в памяти — столько раз она прокручивала эти цифры на старом аппарате, висящем на стене в коридоре рядом с вешалкой. В какой-то другой жизни.

Она садится на пол и набирает междугородний код и пять цифр. Потом считает гудки. Один-два-три-четыре-пять.

— Алло. — Сонный голос, она не может понять чей.

— Здравствуйте, а Наташа дома?

— Это я, а вы кто?

— Настя.

— Какая Настя?

— С-стюха, — шепчет Настя.

— Кто?

— Стюха. — На этот раз ей приходится сказать громче.

— Господи, привет. Что случилось? Столько лет…

— Наташа, я не знаю, что делать. Он нашел меня.

— Кто?

— ОН, Наташ, понимаешь, ОН.

В телефонной трубке слышится глухой вздох.

— Когда?

— Сегодня. Только что.

— О господи.

— Он был в поселке? Как он узнал, где я?

— Я не знаю. Но у нас тут кое-что случилось два дня назад.

— Что?

— Петька умер.

— Боже мой. Ужас какой. Как?

— Да говорят, зверь загрыз, на поляне нашли.

— На какой поляне? — Настя чувствует, как комната вокруг начинает кружиться.

— Да на нашей, помнишь? Где тот самый камень.

Вторая глава

МИШАНЯ

Мишане даже не по себе от того, как стойко, совсем без слез, держится мать.

Той ночью, уже такой далекой, будто ее и не было вовсе, завидев на крыльце отделения полиции маленькую, сгорбленную, укутанную в старое коричневое пальто фигурку, он пообещал себе, что не подведет ее. Поклялся, что будет ей плечом, и поддержкой, и чем еще там она всегда хотела, чтобы сначала был его отец, а потом — брат. Конечно, он знает, что не под силу ему перенести ее на руках через эту бездну, которой представляется сейчас ему Петькина смерть, но он должен хотя бы попробовать. А она вроде нормально, не разваливается, спину выпрямила, пироги печет с капустой на поминки, православное радио слушает, даже зеркала черными платками не завесила, как он боялся. Только дед ревет, как медведь, в пропахшей табаком и мочой берлоге, шевелит под одеялом обрубком своей ампутированной ноги и рвется встать.

— Водки мне, Миха, — рычит он, приоткрыв костылем на два пальца обычно плотно закрытую дверь. — Водки мне принеси.

Мишаня через стол ловит взгляд матери — она фыркает, сдувая с глаз прядку седеющих русых волос. И как это он раньше не замечал, какая она стала седая.

— Нет водки, дед, — со вздохом отзывается Мишаня.

— У нее бутылки звенели, когда с магазина пришла. Ты не звезди мне, щенок!

— На поминки это, — не оборачиваясь, бросает мать.

— Так давайте помянем. Че как нелюди-то, мля?

Мать открывает было рот, но тут же закрывает и смотрит на Мишаню. Он не может понять, что это — мольба принять огонь на себя, или усталость, или просто она смотрит в стенку сквозь его голову.

— Завтра помянем, дед! — кричит Мишаня через плечо.

Старик кашляет, отплевывая мокроту, матерясь и трусливо прикрыв рот рукой, и захлопывает дверь, ударяя по ней костылем. На мгновение в квартире наступает тишина, если не считать гнусавого праведника на православной радиостанции.

Матом в доме нельзя — мать запрещает, говорит, богородица свой плащ поднимает над теми, кто ругается, а еще — над теми, кто водку пьет. Эту фразу Мишаня с детства помнит, и всякий раз, когда он робко вставлял крепкое словцо, чтобы сойти за своего с братом и его компанией, его тут же накрывало чувство вины. А еще представлялась Богородица, в плаще как у Чудо-женщины, зависающая в воздухе, с лицом матери и такой красивой фигурой, что ему было сразу и противно, и страшно. Поэтому Мишаня не матерится, водку тоже не пьет. В поселке его считают от этого дурачком, но при брате никогда вслух не скажут. Хотя теперь-то что будет?

Мать громыхает противнем с пирожками, почти заглушая заунывные напевы радио, обжигает палец, шипит сквозь зубы, подставляет розовую подушечку под струю холодной воды.

— Мам, дай помогу.

— Да ну, сама я! — Она отпихивает его плечом.

— Ну блин, а чего звала тогда? — от бессилия вырывается у Мишани, и он тут же хватается ладонью за рот, точь-в-точь как дед.

— Не блинкай!

Она глядит на него всего долю секунды, но во взгляде этом столько незнакомого ему равнодушного холода, что он отскакивает назад, будто сам обжегся.

И тут на него находит что-то такое непонятное, словно он — не он больше. Что невозможно ему больше позволить себе быть тем, позавчерашним Мишаней, который не пошел на помощь брату, а сидел под елкой, зажав уши, пока Петьку на части рвали. Он другой теперь. И раз Петька умер и его не вернуть уже, все, что он, Мишаня, может, — это жить Петькиной жизнью так, как будто он тут. Вот что бы сейчас Петька сделал?

— А блин, мам, — это не мат. — Мишаня шутливо подталкивает ее в плечо. — Ты сама же блины печешь?

Она поднимает глаза, смотрит снизу вверх оторопело, наверное, в первый раз по-настоящему замечая, как вытянулся Мишаня за лето, как он стал хмурить брови, в точности как отец.

— Знала я одного такого, который так оправдывается, — вздыхает она, опускаясь на табуретку. Снова она прежняя, суровая, но родная, чувствует Мишаня. Он кладет руку ей на плечо. Они вообще-то редко обнимаются, в семье у них это не принято, но теперь он чувствует, что так нужно.

Вот сейчас, думает Мишаня, сейчас она начнет рыдать, а он совершенно не знает, что делать. Вот сейчас… но она только строго смотрит на него, потом на обожженный палец, встает, позволяя его руке соскользнуть со своего плеча, и начинает перекладывать пирожки на блюдо.

* * *

Мужик в коротеньком замызганном белом халате, расходящемся на огромном пузе, настойчиво сует Мишане в руки какую-то бумажку. Тот с трудом отдирает глаза от черного платка матери, который рябит среди простоволосой толпы, собравшейся вокруг кособокого автобуса службы ритуальных услуг, и берет документ.

— Пацан, але? Ты родственник?

Мишаня ощущает гладкость бумаги в пальцах.

— Родственник.

— Это ваше свидетельство о смерти. Не потеряй, повторно — платно.

Мужик щелчком отшвыривает окурок прямиком в мусорный бак, поворачивается спиной и спешит к двери с надписью «Морг». Глаза Мишани опускаются на листок бумаги. Он сиреневый и блестит гербами, размером чуть меньше тетрадной странички. Мишаня пробегает глазами по строчкам: Савенков Петр Сергеевич… дата смерти…

— Извините! — кричит вдруг Мишаня так, что с крыши срывается пригоршня ворон. — Простите, постойте!

Все головы поворачиваются на него, пока он хватается за почти уже затворившуюся дверь морга и просовывает голову внутрь.

— Чего тебе? — оборачивается на него мужик.

— А п-причина?

Мужик хмурится, машинально одергивая полы халатика.

— От чего умер он? Почему не написано?

— Не пишут это.

— Почему?

— Не знаю, не положено.

— Почему не положено?

— Пацан, ну что ты пристал-то, ей-богу? Тебе не ясно? Множественные рваные раны, перекушенная артерия… тебе мало? Задрали его. Как ты меня вот сейчас.

— А кто задрал-то? Егерь сказал, в лесу нашем волков нет.

Мужик закатывает глаза.

— Егерь твой бухает не просыхая, он жену свою от волка отличить не сможет.

— Но он так сказал. Уверенно очень сказал. В девяносто седьмом последнего…

— А потом по-другому сказал. Да и вообще, разница-то какая. Судмедэксперт свое заключение сделал. Не ходи, Красная Шапочка, в лес. Вот и сказочке конец.

Мишаня машинально тянется пятерней к макушке, но потом вспоминает: его красную шапку мать велела дома оставить, в храм в шапке нельзя.

— Но…

— Дверь закрой, дует мне, — произносит мужик раздраженно.

Мишаня делает шаг навстречу, пытается заглянуть ему в глаза. Неужели он скажет ему правду?

— С другой стороны закрой. Ты че, не понимаешь, сейчас автобус на кладбище без тебя уедет.

— Я понял. Извините. Просто я думал…

Мишаня застывает, уставившись на сиреневый листок.

— Ты тупой, что ли?

— Нет. Не тупой. Последний вопрос, пожалуйста. У него цепочка с крестом была в руке, серебряная…

— Приносим соболезнования и до свидания. — Он делает несколько шагов вперед и легонько толкает Мишаню в плечо, провожая до самых дверей. — Свидетельство не потеряй, повторно — платно.

* * *

Пироги у матери вышли гадкие, пересоленные. Но никто, кажется, не замечает этого, кроме Мишани. Остальным водка сглаживает все вкусы, особенно деду, которого мать помыла и прикатила в зал, со всеми, к столу. Они и Мишане налили, но он рюмку свою не трогает, а только размазывает по тарелке остатки кутьи — весь изюм он уже выковырял. Есть не особо хочется, но мать обижать нельзя. Теперь он один у нее.

Весь стол заставлен салатами, которые притащили с утра сердобольные старухи-соседки. Мишаня пытается между всех этих рук, передающих друг другу тарелки и подливающих морс, поймать взгляд своей матери. Но она занята разговором с каким-то белобрысым мужиком, который присоединился к процессии в самый последний момент и долго пожимал ей руки. Лицо у него вроде знакомое, но где Мишаня его видел, он не помнит. От водки белобрысый отказался, но заглотил уже штуки четыре пирожка, будто ему язык от соли совсем не жжет.

— Миха, — подталкивает его под локоть Санек Яковлев, — ты че не пьешь за упокой брата?

— Да я…

— При матери не можешь? — Он смотрит участливо и подмигивает. — Наслышан, какая она у вас. Правда, что она сама шерсть ткет?

— Прядет, не ткет. А так — правда.

— Веретено, значит, есть? Ну ведьма же! — Он ржет, прикрыв рот рукавом, но это не уходит от внимания матери. Не будь здесь этого белобрысого, она бы сказала ему пару ласковых за гоготание на поминках, это уж точно.

Мишаня чувствует, как жар приливает к щекам — надо что-то сказать, заступиться за мать, Саня же ее нехорошим словом назвал. Но он видит, как она поправляет волосы и подкладывает салат в тарелку белобрысому, будто это не поминки, а свидание какое-то. Тогда Мишаня тоже ржет и крутит у виска пальцем, наклонившись почти что под стол, чтоб она не видела.

— Поехали с нами после?

Саня кивает головой в сторону двери.

— Куда?

— Да у нас с пацанами свои поминки. На стиле.

У Мишани в груди начинает жечь — он же ждал этого, всегда хотел, чтобы они пригласили его с ними, Петька, Санек и Васька Финн, их компашка. Только они никогда не звали, а только лошили его, грузились в Васькины разбитые «жигули» и уезжали. Черт знает что они там делали, в этом лесу; он только слышал, как мать потом проповедовала Петьке: неправильно, мол, он живет. Но это все было до того, как он сбежал от них и в город уехал. Неужели правда, раз Петьки нет больше, он, Мишаня, теперь за него и тут тоже?

— Так чего? Наташка, может, вон, тоже поедет. — Саня толкает под локоть девушку рядом с собой, другую Петькину одноклассницу. Она сдвигает две тонкие, как порезы, брови.

— Что еще придумаешь, Яковлев? Я с тобой наездилась, с дураком, спасибо большое. Завтра на работу мне.

Саня тихо с ухмылкой свистит сквозь зубы.

— Че молчишь, Мишка? Ты-то хоть поедешь?

— Да мне надо матери помочь, наверное.

— А ей вон помогают уже, — ехидно посмеивается Саня.

Мишаня поворачивает голову и наблюдает за тем, как белобрысый по-хозяйски набирает на кухне воды в чайник.

— Миха, ну ты тормоз, ей-богу. Я те че, предлагаю с крыши прыгнуть?

— Окей.

— Окей, — прыскает со смеху Санек. — Надо говорить «заметано».

На этот раз мать не спускает им хохот и бросает на него и Санька через стол раскаленный взгляд. Они затихают, понуро уставившись в свои тарелки.

Воспользовавшись моментом, когда мать вышла из-за стола, Мишаня идет на кухню незаметно выкинуть кутью — сколько ни меси по тарелке, меньше ее не становится. Он подходит к стеклянной двери, берется уже за ручку, но мать оказывается там, внутри, а с ней девчонка, которую только что за столом задирал Санек.

— Через два дня, говоришь? — спрашивает мать, сверля собеседницу стальным взглядом.

— Да, среди ночи. — Девушка переминается с ноги на ногу. — Говорю же вам, вернулся он. Сначала сюда, а потом за ней поехал. Мстит.

Заметив Мишаню, они обе замолкают. А он, пряча тарелку за спиной, вдоль стенки возвращается за стол. Значит, придется самому доедать.

* * *

— А куда мы едем? — Мишаня поеживается в холодной машине.

— А ты не узнаешь?

— Так темно уже.

— В поселок.

— Так мы ж выехали оттуда.

— Мих, ну не тупи, ну чесслово. На вот, лучше глотни.

Санек протягивает ему открытую банку.

— Да не, спасибо.

— Ну че ты как неродной? Мамки-то нет здесь, пей давай. — Санек подталкивает его под локоть.

Мишаня смотрит на блестящую алюминиевую банку, а потом на петляющую впереди лесную дорогу. В последний раз он ехал по ней в ту ночь с Егерем. Он запрокидывает голову и делает осторожный глоток. На вкус напиток похож на морс, только потом уже, когда проглотишь, отдает какой-то дрянью.

Глаза понемногу привыкают к синеве сумерек. Когда они въезжают на единственную улицу старой, заброшенной части поселка, Мишаня чувствует ватное тепло, как будто под его красной шапкой — голова плюшевого медведя. И все вдруг кажется ему красивым и каким-то загадочным. Впереди, на фоне розового закатного неба, чернеют развалины старого завода — того, где раньше работали Мишанины мать, отец и дед. Где-то за ним, как разинутый рот, огромный пустой карьер, которым пугали его в детстве. Но сейчас ему совсем не страшно. Сейчас он даже готов спуститься на самое его дно, если парни предложат.

Машина притормаживает в самом начале улицы, где притулилась горстка заброшенных домов.

— Ну что, к кому пойдем? — спрашивает Васька Финн.

— Да наверное, к Савенковым, ты ж не против, Мих? — Саня снова толкает его под локоть и забирает банку из рук. — О, гляди-к ты, как он присосался.

Он трясет полупустой банкой в воздухе.

— Не против. Только я не помню точно, который был наш дом.

— Ну да, ты ведь мелкий был, когда всех перевезли.

— Мелкий.

— Вон он, — машет рукой Вася.

Мишаня глядит в окно на покосившуюся кровлю. Какого он был цвета? В сумерках все кажется фиолетовым.

Васька заезжает колесами прямо в самую гущу высокой засохшей травы, так близко к стене, что в свете двух круглых фар «жигуленка» на доме проявляются ошметки голубой краски. Точно, голубой. Мишаня тут же вспоминает запах этой самой краски, когда Петька возил валиком по фасаду в жаркий день, а он, Мишаня, приносил ему колодезную воду в литровых банках.

Санек распахивает дверь машины, впустив внутрь холод и полчища плотоядных мошек.

— Э, нет, тут окна все расхерачены, сожрут нас, если засядем там, — констатирует он, оглядевшись.

— Куда тогда? — Васька заводит двигатель.

— А вон, смотри, через дорогу, вроде все цело.

— Да ты офигел, — присвистывает рыжий.

— А че?

— Да не пойду я туда.

— Это почему?

— Ну это же дедов дом. Туда нельзя.

— Дедов? — спрашивает Мишаня, подумав о своем собственном одноногом деде, который в этом доме жить никак не мог, потому что у него квартира от завода в центре поселка, там, где они сейчас с матерью живут.

— А ты не помнишь?

— Нет.

— Ну да, ты ведь мелкий был.

— Так че?

— По-любому нет.

— А куда тогда?

— Не знаю. По домам? Или в тачке?

— В тачке не прикольно. Вы надышите все, а окошко не открыть — сожрут, — ворчит Вася.

— Так а что не так с домом? — снова спрашивает Мишаня.

— Там жил дед, злобный говнюк.

— Ну и что? Мой дед тоже злобный говнюк, — пожимает плечами Мишаня.

— Говорят, он внучку свою убил и в огороде закопал.

— И вы верите? — Мишаня с сомнением осматривает двоих рослых парней, потом кидает взгляд на дом сквозь запотевшее от их водочного дыхания стекло. — Дом как дом.

— И что, ты зайдешь?

Мишаня чувствует, как внутри опять жжет. Петька бы зашел, ему-то плевать было на всякие страшилки. Он в лес вон на кабана пошел. Тут у Мишани перед глазами встают валун и Петькины ноги в резиновых сапогах, блестящие на мокрой траве. Видимо, его лицо выдает испуг.

— Зассал?

— Ничего я не зассал. Просто… мошки кусают.

— А ты бегом.

— А вы?

— Ну а мы — за тобой.

Мишаня берется за ручку двери, а потом медлит.

— А что еще сделал этот дед?

— Да много чего… хорошего. Дочь его в лесу повесилась, чтобы только не жить в этом доме. А сама она была одной из этих.

— Каких?

— Ну, как Васька. Финка.

— Да не финн я, просто рожа такая, широкая, и волосы рыжие.

— Не заливай. Мы все знаем, как у мамки твоей девичья фамилия, — ехидничает Саня.

— Иванова! Понял?

— Так вот, — Санек продолжает, сверля Мишаню глазами, — дочь его в лес ходила, с камнями разговаривала, все в таком духе. Странная тетка, но красивая была. С батей твоим дружила, кстати говоря.

— Шибанутая, — усмехается Васька. — Как и папка ваш, только ты не обижайся. Оба не от мира сего.

Мишаня чувствует, как под толстыми рукавами куртки проступают мурашки.

— Дочку в лесу на суку нашли, а внучка и вовсе пропала, врубаешься? — продолжает Саня.

— А дед?

— А дед остался тут, когда всех увозили, отказался переезжать и помер в этом самом доме, его нашли только месяц спустя, потому что псина его выла на весь поселок.

Перед Мишаниными глазами мелькают какие-то картинки. Черноволосая девочка на велосипеде тормозит у их калитки. Петька выходит, кричит матери что-то отрывистое. Девочка машет Мишане, улыбается.

— Значит, все они умерли?

— Ага.

Мишаня сглатывает.

— Так че, идешь на разведку? Или сдрейфил, пацан?

* * *

Темнота наступает неожиданно. Когда Мишаня смотрит в окно, там еще что-то можно различить, но, выйдя наружу, он чувствует, что темнота сразу поглощает его. Он старается наступать только туда, докуда достает дрожащий слабенький свет фар Васькиного «жигуленка». Но тропа тает среди густой пересохшей травы, и вскоре ему неизбежно приходится шагнуть во мрак. Позади раздается нервное гоготание парней, которые то и дело окрикивают его, предлагая сдаться и повернуть назад. Но Мишаня не из таких, он же Петькин брат все-таки.

Высокая трава обвивается вокруг щиколоток, будто хватается за них, стараясь не пустить вперед. Наконец он нащупывает дверную ручку, зажимает ее в кулаке и на мгновение замирает. В этот момент какая-то часть Мишани изо всех сил надеется на то, что дверь окажется запертой и им придется отступить, вернуться в поселок и разойтись по домам. И он, Мишаня, трусом при этом не будет, а будет, наоборот, смельчаком, который решился подойти и подергать за ручку этой самой двери.

Но она с протяжным скрипом поддается, и Мишаня оказывается внутри. Его тут же окатывает гнилым запахом отсыревших досок и старых матрасов. Он зажигает фонарик, тонкий лучик которого скачет тут и там, выхватывая из мрака контуры предметов. Слева — погреб, справа — лесенка в сени. Дверь со вздохом закрывается позади него, он едва успевает просунуть носок кроссовка в просвет.

— Тут открыто! — орет он, высунувшись на улицу и прикрывая глаза рукой от слепящего света фар. — Слышь-те?

— Ну ты пойди внутрь, посмотри, как там, — хрипло отзывается то ли Саня, то ли Васька Финн.

— Да я ж уже внутри, — про себя ворчит Мишаня, перекладывая одно из сложенных в сенях поленьев так, чтоб дверь не захлопнулась.

Он поднимается вверх по прогибающимся влажным ступенькам, осматривается. Глаза потихоньку привыкают к темноте, из мглы на него выползает сначала полный пыльных рюмок и фужеров буфет, потом стеллаж. На нижней полке затаились пузатые банки с чем-то, что он сослепу принимает за мозги, отпрыгивает назад, ударяется ногой об угол чего-то твердого — видимо, стула, который с грохотом летит вниз по ступенькам.

В наступившей после шума глухой тишине он надеется услышать окрики парней, зовущих его обратно, но все кругом замерло. Он направляет фонарик прямо перед собой и идет обратно к стеллажу, обернув ладонь рукавом, стирает с одной из банок слой пыли. Тьфу ты блин, морошка это, моченая. Мишаня посмеивается над своей тупостью и радуется, что никто не видел, как он испугался.

Дальше он идет чуть смелее, теперь светит фонариком под ноги, наконец доходит до двери в комнату, тоже закрытой. Перед ней, почти преграждая ему дорогу, на полу валяется сделанная из куска старого матраса засаленная лежанка, на которой видны еще длинные серебристые ворсинки шерсти. Подле нее — добела изгрызанный кусок оленьего рога. Мишаня осторожно двигает лежанку носком кроссовка, и на секунду ему кажется, что она даже теплая, будто спавшая на ней собака где-то неподалеку. Он приседает и трогает ее рукой, но она на ощупь влажная и гнилая.

Мишаня отдергивает пальцы, поднимается и поворачивает ручку двери. Пахнет пылью. Тут же в лицо ему врезаются тонкие нитки паутины, натянутые через всю комнату и искрящиеся в свете фонарика. Он отмахивается руками, трет щеки и нос, лихорадочно стряхивает с выбившихся из-под красной шапки волос полчища невидимых пауков.

Зачем ребята послали его внутрь? Чтобы проверить, не сожрет ли их здесь заживо кровожадная мошкара, которая, чуя скорую зиму, спешит набить брюхо? Или почему-то еще? Он осматривает комнату. На зеленых обоях, выцветших, но сохранивших еще отчего-то смутно знакомый рисунок из грязно-белых цветочных кружев, виднеются бурые потеки, доходящие до самой земли, прячущиеся за устланной коричневым покрывалом тахтой. В углу, там, где должны быть образа, только светлое прямоугольное пятно. У окна на столе разбитая керосиновая лампа и куски штукатурки, обвалившейся с потолка.

Мишаня оборачивается уже, чтобы идти на улицу позвать парней, когда луч его фонарика проскальзывает в противоположный угол, выхватывая на миг какие-то буквы. Мишаня прицеливается лучом и пытается прочитать надписи. У него несколько секунд уходит на то, чтобы понять, что красные буквы, которые виднеются на стене, в том месте, где обои разлезлись и лоскутами сползли вниз, — это не буквы вовсе, а какие-то знаки. Точнее, один-единственный знак, повторяющийся снова и снова: круглое черное солнце встает над верхушкой пологой горы.

И вроде бы нет в этих знаках ничего особенного, но как только он видит их, изба будто меняется, будто сходят с нее паутина и пыль, и все начинает выглядеть так, словно Мишаня влез туда, где его быть не должно, и вот-вот придет хозяин, и он слышит уже за дверью, как водит носом его зверь, учуявший чужака. Он выбегает из комнаты, почти сваливается с лестницы и оказывается у входной двери. Полено исчезло, она закрыта накрепко, он ломится в нее и стучится, чувствуя, как в висках барабанит сердце. Внезапно дверь просто распахивается, как будто ее кто-то держал, а потом отпустил. Снаружи стоит мужик в шапке. Черная фигура в свете звезд. В эту секунду Мишаня уже знает, что это Васька Финн, что они разыграли его, прикололись над ним, как над дебилом, развели, но он не может сдержать крика. Он орет что есть мочи, ревет как зверь на всю улицу, так что в черных пустых домах звенят уцелевшие окна, а потом бьет Ваську кулаками в грудь со всей силы — тот отбрасывает его на землю, и у Мишани тут же на глаза наворачиваются слезы.

— Васек, ты кретин, конечно, — шипит сквозь зубы Саня. — Мелкий, ну ты чего? Пошутили ж мы!

— Да какой он мелкий? Выше тебя и драться еще лезет, — усмехается Васька.

Мишаня только всхлипывает, сжавшись в комок. Все теперь, опозорился. Трус.

— Ну вставай. — Васька протягивает ему руку. — Вставай, пошли налью.

Мишаня поднимает на него глаза: сквозь размазанные слезы все плывет, и ему кажется, что небо над Васькиной головой, будто река, переливается зеленым и серебристым.

Не дождавшись ответа, Васька подхватывает его под руку и резко поднимает на ноги.

— Ты дрыщ такой, Миха. — Он цокает языком, пока Мишаня отряхивает с себя грязь. — Приходи на турник после школы, покажу, как качать бицуху.

— Угу.

— А чего разревелся-то?

— Да… я не ревел, — Мишаня смотрит то на него, то на Саню. Нельзя сказать, что ему больно, нельзя признаваться.

— Оставь его, Санек, у него ж брат умер. — Васька стаскивает с головы меховую шапку.

— А че это у тебя за шапка? — тут же переводит на него глаза Санек.

— Да на заборе висела.

— Дурак ты, — цыкает на него Саня, — это деда этого шибанутого шапка, наверное.

— И че? В меня теперь вселится дух его? — Васька сплевывает на землю. — Бухать пошли, а то мошки зажрали. В доме-то как? Не нагажено?

— Нет. Только… надписи на стенах.

— Ха, ну это ничего! Тут мы и сами добавить можем художеств!

* * *

Когда Мишаня заходит в избу старика в компании старших ребят, она кажется ему абсолютно другим местом — обычной заброшенкой с черепками посуды на полу и поломанной и растасканной селянами на костры мебелью. И как он не заметил этого, когда заходил? Даже лежанка собаки кажется простой грязной тряпкой на полу.

Впрочем, знаки на стене остались прежними.

— Треугольник с кружком, — многозначительно произносит Васька и заваливается на тахту. — Че это значит-то вообще?

— Ты в курсе, что на этой хреновине дед, скорее всего, и откинулся? — цедит Саня, щелкая колечком на банке с «Морсберри».

— Че, правда? — Васька вскакивает, сбивая с боков пыль. — Прикол.

Он поднимает покрывало и рассматривает ветхую, но чистую обивку тахты под ним, потом откидывает его в сторону и садится. Мишаня нерешительно топчется у входа до тех пор, пока Саня знаком не указывает ему на пакет. Он берет оттуда банку, открывает и делает глоток уже знакомой приторной дряни, потом садится на уголок тахты.

— Это правда, что у Пети лицо сожрали? — спрашивает вдруг Васька, так резко, что Мишаня давится и закашливается. — Гроб-то закрытый был.

— П-правда, — вымучивает из себя он, едва справившись с кашлем.

— Прям совсем?

— Совсем.

— И даже лоб?

— Вась, ну ты дебил совсем? — фыркает Саня. — Ты че спросил-то, сам понял?

— Ну я… ты извини, Мишаня, я соболезную… вот.

— Спасибо.

— Да не об этом я, идиотина. Как лоб сожрать можно, это ж кость! Тупые вопросы задавать зачем? — взрывается Саня, чуть не подавившись.

— А! Значит, лоб был?

Мишаня ежится оттого, что перед глазами у него снова камень и сапоги, но как он ни пытается, ему не удается заставить себя посмотреть на лицо Петьки.

— Отвали от него, а?

— Да все норм, — кивает, прихлебывая, Мишаня.

— Да не норм. Вы слышали, что Слава назначил награду за зверя, который твоего брата сожрал?

— Слава? — Мишаня недоуменно хмурится.

— Ну, у которого раньше компьютерный клуб был. Он теперь кандидат в депутаты, все носится, подписи собирает. За возрождение поселка и бла-бла-бла.

— А-а. Точно, и к нам приходил. Мать не подписала.

— А че не подписала, дура, что ли? Хотя понятно, если она с Николаем… дружит.

— Саня, ну ты че на мамку-то его? — возмущается Вася.

— Так а че, из-за таких, как она, все заживо гниет, денег нет. Живем как призраки. А Слава — человек четкий, обещает лесхоз открыть, работу людям дать. Не то что ее Николай. Он же тоже кандидат, только его программа какая-то мутная. Петька вот за Славку подписал. Успел.

— Николай — это тот белобрысый? — спрашивает Мишаня. — Лицо у него знакомое.

— А ты не помнишь? Директором школы был, потом уволился, лет пять назад. Уехал в Питер, говорят. Заработал денег, теперь вот вернулся. Фиг знает зачем, конечно, — отвечает Санек.

— М-м, — протягивает Мишаня. — Но Петька за него не подписал?

— Нет. Земля ему будет пухом. Петя за Славу подписал.

Они пьют, не сговариваясь и не чокаясь. Чтобы выгнать из головы уже эти блестящие от дождя резиновые сапоги, Мишаня приканчивает банку залпом и сразу чувствует, как тепло ему становится. Он даже разрешает себе нащупать взглядом в полутьме каракули на стене и долго играть с ними у себя в голове, переставляя с места на место, без толку пытаясь угадать их смысл, пока пацаны обсуждают вырубку заповедных лесов.

У Сани звонит телефон.

— Черт, номер незнакомый.

— А кто это может быть?

— Мать твоя!

— Моя?

— А ты ей сказал, что уходишь?

— Не-а. Ей не до меня.

— Телефон есть?

— Нету. — Тут Мишаня в первый раз за все эти дни сквозь пелену клюквенного пойла и всего, что на него свалилось, вспоминает про «лансер», который все еще стоит в лесу, и телефон, который дал ему Петька. Он заперт там, в бардачке. Мишаня открывает было рот, чтобы сказать об этом парням, но вовремя спохватывается, даже сейчас понимая, насколько плохой идеей будет ночная пьяная поездка в лес.

— Вот баран. Ответь! — Саня сует ему свою трубку.

Мишаня берет ее, нерешительно глядит на номер на дисплее — и правда мамин. Он уже готовится ответить, когда Саня вырывает телефон у него из рук. Мишаня смотрит на него ошарашенно.

— Да она поймет по голосу, что ты пил, и проблем будет выше крыши. Я ей эсэмэску напишу, что ты у нас ночуешь.

Мишаня только кивает облегченно: с матерью иметь дело ему точно не хочется, не сейчас. Он все никак не может взять в толк, отчего она не плачет. Почему она, как это ее православное радио, заладила: на все божья воля, так было угодно. Как это может быть угодно, чтоб его брата убили? Зачем тогда быть ей опорой и еще там чем, если ей ничего не нужно, если на все чья-то воля и ее это устраивает? Он снова глядит на непонятные значки на стене, и они плывут у него перед глазами, закручиваясь в водоворот.

Когда банки заканчиваются, Васька идет до машины за водкой, которую тайком под кофтой прихватил с поминок. Она теплая и гадкая, и даже запивать ее нечем, но Мишане хочется продолжать, а еще больше — быть героем. Он собирается было предложить сгонять пешком в поселок в круглосуточный магаз, но потом вспоминает про банки в сенях.

Не доверяя своему языку, ставшему будто слишком большим и липким для его рта, Мишаня просто вскакивает с тахты и несется в сени, снова спотыкаясь о перевернутый стул.

— Блин!

— Ты живой там? Приспичило, что ли?

— Живой!

Мишаня показывается на пороге комнаты, триумфально потрясая трехлитровой банкой.

— Это че?

— Морошка!

— Где нашел?

— Да вон, в сенях.

Саня недоверчиво сдвигает брови. Но не успевает он высказать свое недовольство, как Васька уже вскрывает банку перочинным ножичком.

— Пахнет — зашибок. Как у бабушки моей! А стаканчики есть?

Мишаня снова исчезает в темном дверном проеме, слышится звон стекла, и он показывается с тремя пыльными фужерами.

— Вы с башкой, что ль, не дружите тут трогать все, это ж дом покойника! — цедит сквозь зубы Саня.

— А тут все теперь — дома покойников, Сань, сам посуди, — пожимает плечами Васька, протирая рукавом пыль с фужера. — Мертвая деревня. Мертвый завод. Петька вон…

Закатив глаза, Саня принимает фужер из его рук.

* * *

Мишаня как‐то постеснялся им сказать, что никогда до этого не тусовался вот так, по взрослому. Он и сладкую эту фигню из банок раньше ни разу не пробовал, не говоря уже о других вещах. Ощущение от всего выпитого такое странное, неуютное, будто ему в голову кто‐то влез и мысли читает. Но он продолжает все равно, тем более с морошкой это даже вкусно, убеждает себя он. Петька точно бы не отказался — поэтому как сказать «нет», когда два его лучших друга предлагают и предлагают снова? Он должен держаться с ними наравне, чтобы не прослыть каким‐то мелким слабаком, он и так облажался уже перед ними достаточно.

Наконец Васька отрубается на тахте, а Санек отправляется спать в «жигули». Поеживаясь от холода, Мишаня устраивается клубком в ногах у Васьки и закрывает глаза. Но сон не идет. Вместо него идут какие-то картинки, цветные пятна, треугольники с кругами, они переливаются одно в другое, как в калейдоскопе. Если смотреть на них очень внимательно, Мишане начинает казаться, что голова его поднимается над кроватью, и его мотает, кружит из стороны в сторону. Он едва успевает выскочить на крыльцо, когда у него изо рта начинает литься жгучая кислая жижа. Его сгибает пополам, он присаживается на ступеньку крыльца и просовывает голову между коленок. Мишане кажется, что он сейчас умрет — так болят при каждом спазме у него глаза, как будто сейчас взорвутся прямо вовнутрь черепа. Его выворачивает, пока желудок не опустеет, а потом рвет еще немного чем-то горьким, как будто нечеловеческим, потому что разве в теле человека может быть такая мерзость? Он зажимает голову руками, пытаясь остановить ее, чтоб она перестала вращаться, как в центрифуге. И тут он слышит вой. Протяжный, тоскливый, где-то близко, но в то же время как будто из-под земли. Он хочет было вскочить, побежать на звук, но тот сразу затихает, и, сколько Мишаня ни прислушивается, больше он ничего не слышит. Он так и засыпает с головой между коленями, а просыпается от холода, когда небо над торчащей вверх дырявой заводской трубой становится бледно-серым. Изо рта валит пар, высохшая трава искрится инеем в мутных солнечных проблесках.

На ватных ногах он встает, ищет что-то, сам не знает что, находит на заднем конце двора заросший травой колодец. Тонкая корочка льда с хрустом трескается под весом ржавого ведра. Мишаня тянет его со дна и пьет, пьет, никак не может напиться. Эта вода — самое вкусное, что он когда-либо пил в своей жизни, хоть она и настолько ледяная, что от нее небо немеет.

Напившись, Мишаня идет к избе, но поворачивает назад, зачерпывает еще ведро и снова пьет. Потом проверяет в машине спящего за запотевшими стеклами Саню. Рот у того открыт, и наружу свисает нитка слюны, как у дурака. Мишаня смеется, тихонько, в кулак, и идет в дом.

Тело у него болит, но спать совсем не хочется. А будить пацанов он не может, как-то это не по-товарищески. А они ведь теперь товарищи. Наверное. От скуки Мишаня начинает копаться в шкафах в сенях, перекладывает с места на место какие-то книжки, тетради. Все кажется не таким уж ветхим. У него такой же учебник по истории сейчас, в девятом классе, как этот, который он находит среди хлама. Под ним еще одна книга — страницы желтые, порванные по краям. Она по-настоящему старая, в ней буквы даже другие, каких нет уже. Он смотрит на обложку: облезшая позолота, под ней выбитые в картоне буквы «Из мрака». Он открывает ее наугад и натыкается на фото. Оно не старое, но даты нет. На снимке группа людей. Он присматривается поближе и узнает Петьку, дурацкую его крашеную челку, какую он носил еще в школе, классе в восьмом. Рядом с ним девчонка с черными волосами и еще два парня. Они сидят сверху на камне, том самом, где Петька умер.

— Мародерствуем? — раздается за его спиной.

Мишаня машинально сует снимок в карман.

— Н-нет. Просто…

— Да ладно, нормально все. Я тоже думал о том, чтобы тут осмотреться, наверняка у деда порнуха была, — произносит Васька, лениво позевывая. — С советских времен небось еще, самодельная.

Мишаня смеется, фальшиво и хрипло. Горло у него дерет.

— Поехали по домам, что ли? Мать твоя, конечно, вздует тебя, но что делать.

— Да она на работу ушла.

— Это в субботу-то?

— Она каждый день.

Васька невесело ухмыляется, и они идут к машине.

* * *

Хотя Мишаня почти наверняка знает, что матери дома нет, он отпирает дверь в квартиру с осторожностью взломщика, поддев ее изо всех сил плечом так, чтоб не скрипнула, когда ключ проворачивается в замке. Времени девять утра. Есть надежда, что дед еще спит.

Но дед не спит.

— Миша! — кричит он, приоткрывая костылем дверь. — Явился… — Дальше следует отборная брань.

Ну хоть матери нет, вздыхает про себя Мишаня и крадется по коридору.

— Ты оглох?

Дед с силой бьет костылем в дверь, так что она распахивается, обличая застывшего, как олень в свете фар, посреди коридора Мишаню. Сам дед валится с кровати и заходится кашлем напополам с матом.

Мишаня тут же, не дав двери закрыться, заныривает в комнату к деду. Обычно ему невыносим запах перегара, но сегодня — он понимает — от него и самого, видать, разит, поэтому амбре не кажется таким уж тяжелым.

Он поднимает неловко дергающееся костлявое тело деда обратно в месиво разметанных простыней и накрывает его шипящий рот маской, тянущейся от притаившегося за тюлем кислородного баллона на длинной мутно-желтой трубке. Дед сопит, потом его глаза проясняются, и он долго смотрит на Мишаню, прежде чем оторвать от лица намордник и заговорить.

— Ты бы мать пожалел.

— Да я ж ей эсэмэску написал.

— Эсэмэску он написал. Да ей твоя эсэмэска… ей сын нужен. Рядом. Живой.

Мишаня только пожимает плечами, неловко притулившись на краешке кровати. Про себя он думает: никто ей не нужен, ну, может, кроме того белобрысого.

— …Мужиком был бы — помог бы немного, вместо того чтобы валандаться невесть где. Один уже доваландался вон, — тем временем не унимается дед. — Ты сапоги мои вернул, кстати говоря?

Мишаня смотрит на него, часто моргая. Он с ума сошел или шутит? Но как спросить-то? Что ли, так и сказать: дед, зачем тебе сапоги, ты ж хромой?

— На антресолях, — говорит Мишаня вслух.

— А ружье?

— Это я не знаю, у Петьки было оно.

— Хоть сапоги целы, и на том спасибо, — кряхтит дед. — Папиросы передай мне.

Мишаня послушно протягивает пачку.

— Сам-то хочешь? — Дед кивает на папиросу в своей руке.

Мишаня качает головой.

— И в кого ты такой правильный уродился? Вся стать в отца своего блаженного. Куда ходили-то хоть вчера?

— Туда, к заводу, в старый дом один.

— И на кой черт?

— Ребята хотели Петьку помянуть.

— А здесь не поминалось?

Мишаня жмется, дед как будто читает его мысли.

— Да знаю я, там у всех были счастливые времена. Здесь нечего вспоминать, да он здесь и не жил почти. Как от армии бегать начал, его тут и видно-то не было.

Мишаня смотрит на деда с благодарностью. Слова ему даются тяжело, особенно когда идут от сердца, и дед про это знает.

— Дед, а зачем к нам вчера директор школы бывший приходил?

— А ты лучше мать свою об этом спроси.

Дед вздыхает как-то особенно мрачно, и Мишаня решает больше его ни о чем не спрашивать. Вместо этого он лезет в карман куртки и достает смятую карточку десять на двенадцать.

— Смотри, что нашел.

Пальцы деда с шарнирами артрита и черными трещинами похожи на корни выкорчеванного дерева. Когда он берет из рук Мишани снимок, тому кажется, что дед порвет его или скомкает, не рассчитав силы. Но он только подносит его к лицу и долго рассматривает. Удивительно, но во всем его сломанном теле единственное, что сохранило силу, — глаза. Он все видит, даже слишком много иногда. Поэтому, наверное, и пьет столько.

— И где ты это нашел? В старом доме вашем?

— Не. Напротив.

— У Павла, что ли?

— Какого Павла?

— Константиныча. Он напротив жил.

— Который внучку убил?

Дед морщит к носу седые лоскутки бровей.

— Повторяешь всякую ересь.

— А что с ней стало?

— Вот она. — Дед тыкает кривым пальцем на девочку с черными волосами на снимке. — Уехала она.

— Куда?

— Да кто ж знает?

Мишаня чешет затылок.

— А ты не помнишь ее? Приходила часто. С Петькой в одном классе была. Только имя запамятовал я.

— Помню, кажется.

Мишаня сверлит фотографию глазами до тех пор, пока девочка на ней не оживает и не начинает смеяться, отбросив назад длинные черные волосы, но он не знает, это он вспоминает или фантазирует сейчас. Фантазировать он любит.

— Ольга? Нет, Ольга — это мать ее, — бурчит под нос дед.

— Это Ольга в лесу повесилась?

— Вот же ты информированный. — Дед причмокивает на последней затяжке и тушит папиросу в чайном блюдце. — А тебе какое дело?

— Ну, просто так, интересно.

— Так вы что, в доме у Павла безобразничали?

— Мы… просто посидели там немного.

— Посидели? — Дед хмурится. — Посидели они.

Он смотрит на фотографию внимательно, а потом как-то почти брезгливо отбрасывает ее на стол.

— Та еще компашка, ничего не скажешь.

— Почему?

Мишаня тянется за снимком.

— Петьку зверь задрал, — загибает пальцы дед. — Девчонка делась не пойми куда. Вот этот парень, патлатый, с какого-то перепугу в прошлом году выехал на переезд закрытый, и его поездом пронесло еще километр. А вот этот пацан, не местный он был, залетный какой-то, в тюрьму сел.

Он тыкает пальцем в высокого скуластого юношу, стоящего позади девчонки. Их пальцы переплетены. На вид он старше остальных и как-то… круче.

— А за что сел?

— Да не помню уже. Там, в тюрьме, говорят, и сгинул.

— Сгинул? Это умер, что ли?

Старик кивает, Мишаня рассматривает лица ребят на фото, пытаясь уловить в нем какой-то знак, предвещающий каждому из них плохой конец. Но это просто снимок, который служил закладкой в старой книжке, больше ничего. Дед заглядывает ему через плечо и трясет в воздухе скрюченным пальцем.

— Куда ни ткни — одни пропащие. Конченые.

НАСТЯ

Шесть. Но Настя на всякий случай проверяет еще раз на лежащих рядом со старым бабушкиным будильником наручных часах Артура. Неужели уже шесть? Но на улице так темно, слишком темно. Артур пришел только в три, поэтому и она уснула тоже только в три, прижавшись носом к ложбинке между его лопаток. Кажется, глаза-то закрыла всего на минуту.

Она скидывает с себя одеяло и готовится спустить ноги с кровати.

— Встаешь? — Теплая рука Артура ложится поперек ее голого живота.

— Встаю.

— Может, ну нафиг?

И в этом его «ну нафиг» воплощается сразу столько всего невыносимо приятного и совершенно невозможного, что Настя прямо-таки ненавидит его в этот момент.

— Нельзя, уволят, — коротко бросает она и поднимается с кровати одним волевым рывком, как будто в воду ныряет. — Укройся с головой, свет включу.

Она собирает в охапку форму, конспекты, учебники и тащит все на кухню.

— Насть, — раздается из комнаты, когда она уже чистит зубы.

— Что? — Она шлепает по паркету на его голос. — Чего не спишь?

— Ты придешь сегодня?

— А это обязательно?

Он высовывается из-под одеяла; в темноте ей не разглядеть его лица, только силуэт на подушках и светлые отросшие волосы.

— Ну я думал, тебе будет весело. Катю возьми. Я буду сам музыку ставить, включу твою самую любимую песню, если, конечно, ты когда-нибудь скажешь мне, какая она.

Настя усмехается, рассматривает проступающие в темноте симметричные черты его лица. Ей до сих пор трудно привыкнуть к его лицу, оно кажется ей слишком правильным и оттого совершенно ненастоящим.

— Ну приходи! Это же весело, Хеллоуин, праздник.

— Да никакой это не праздник.

— Вот же зануда. Смотри, что у меня есть! — Артур свешивается с кровати и тянется рукой к валяющемуся рядом рюкзаку. — Иди сюда.

Настя послушно подходит к кровати.

— Что там?

— Наклонись, мне твоя голова нужна.

Она хихикает, слышит, как шуршит пакет, потом чувствует его пальцы у себя в волосах.

— Вот. Включи свет.

— Что это? — Она ощупывает бархатный обруч у себя на голове, потом тянется к выключателю. Раздается щелчок.

В мутном зеркале платяного шкафа отражается ее бледное скуластое лицо. Из спутанных серебристых волос торчат, как рога, два кошачьих уха в черном кружеве.

— Я подумал, ты будешь прекрасной черной кошкой — служанкой сатаны.

Но Настя не слышит его: обруч сдавливает ей виски, и она стряхивает его со своей головы истеричным рывком, как паука.

— Насть, ты чего?

— Откуда… — произносит она, на шаг отходя от упавшего ей под ноги обруча, — откуда вообще ты взял, что я кошек люблю?

Артур садится на кровати.

— Здрасьте-приехали. Ну ты подкармливаешь же уличных все время. Думала, я не знал?

— Это не значит, что я их люблю. Это ничего не значит.

— Меня ты тоже кормишь — это тоже ничего не значит?

— Я на работе пол-Питера булочками с корицей кормлю. — Она пытается выдавить из себя улыбку, притвориться, что все это сарказм, чтобы как-то спасти положение. — Что ж мне, всех любить прикажешь?

Он поднимает руки, как будто сдается, и отворачивается от нее. В этот момент ее охватывает приступ паники. Не надо, чтобы он сдавался, как она без него будет, если он сдастся и просто плюнет на все? За последние месяцы она стала так зависима от его присутствия, от чая, который он заваривает ей, от простых обыденных разговоров на кухне. От его рук.

— Прости. Я знаю, что ты хотел как лучше. Просто…

— Просто я совсем тебя не знаю? — перебивает он.

Вместо ответа она поднимает обруч с пола и держит его в кончиках пальцев на вытянутой руке.

— Просто это — не я.

— Отлично. А кто ты, Настя? Ты мне не даешь себя узнать. Отталкиваешь, как только я приближаюсь чуть ближе, чем тебе хотелось бы. Будто у тебя там двойное дно и ты там что-то страшное прячешь.

— Может, и прячу.

— Может, расскажешь? Я ведь знаю, ты хочешь рассказать. Но молчишь, и все гниет внутри и снаружи, как эта чертова квартира, из которой ты никак не можешь решиться вынести на помойку все барахло.

Настя снова ловит свое отражение в пятнистом зеркале бабушкиного платяного шкафа; позади — стопки с книгами высотой почти с человеческий рост, подоконник, уставленный безголовыми фигурами, картины с кособокими Ростральными колоннами и закатами на Неве. И на фоне всего этого — она, бесцветный мотылек, засохший между стекол, лоскуток серо-розового крыла.

— Ну что ты молчишь? Что там такого страшного может быть, что ты так это оберегаешь?

Настя поднимает на него глаза. Надо что-то сказать.

— А хочешь, я тебя свожу в дедову мастерскую? Ты ж меня сто раз просил. Там окна панорамные. — Ее взгляд соскальзывает на красные цифры электронных часов. — Ах, черт, мне пора. Пойду в душ. Сегодня? Завтра? Это свидание!

Артур молчит, смотрит в свой телефон, медленно листая пальцем картинки на экране.

— Слышишь, я пошла в душ.

— Конечно. Ты же опаздываешь, — сухо отзывается он, не отрывая от телефона глаз.

— Прости.

Она кладет обруч на тумбочку у кровати.

В душе она включает горячую воду и встает под струю, кипящую, будто наказывая себя. Он не виноват. Он хороший. Это она, она — плохая. Конченая.

Настя закрывает воду, накидывает халат и выходит из ванной. Ну эту работу, думает она, останусь здесь.

— Ты спишь? — зовет она в темноту.

Ее голос угасает в недрах пустой квартиры.

* * *

Приоткрыв дверь подъезда, Настя всматривается в мутный колодец двора. До восхода еще далеко, но фонари уже погасли, только желтые квадраты окон, будто плавающие в пустоте, разбавляют полумрак.

Она зажимает между средним и указательным пальцем ключ — крепко, до боли, так, чтобы сразу можно было им ударить, и распахивает дверь. Никого.

До метро она почти бежит, то и дело оборачиваясь. Воздух стынет от холодного дыхания реки, обжигает горло на вдохе и морозит зубы на выдохе. Она сворачивает на яркий и уже оживший Каменноостровский проспект и, кажется, только тогда решается сбавить шаг. В кармане начинает вибрировать телефон. Артур! Но нет, снова тот далекий номер, который она по глупости набрала два дня назад. Шесть пропущенных. Она засовывает мобильный поглубже в сумку и ныряет в метро.

За этот долгий день Настя видит дневной свет только минут пять, когда выходит подышать на перерыве. Она не курит, но спускается с курильщиками по черной лестнице и стоит, глядя на отрезок низкого серо-коричневого неба над головой, пока ее не зовут обратно. Эти последние несколько дней ей особенно тесно среди домов, особенно громко от машин, голосов и телефонных звонков, особенно больно вдыхать тяжелый металлический воздух Петербурга.

Когда Настя, задыхаясь от быстрой ходьбы, сворачивает с Невского проспекта на Думскую, она забывает обернуться. Вспоминает об этом уже у дверей бара, но теперь ей уже никак не вычислить в многоголовой костюмированной толпе того, кто шел за ней от троллейбусной остановки. Если, конечно, кто-то шел.

Витрина бара переливается разноцветными огоньками гирлянды, которую повесили на прошлый Новый Год, да так и не убрали. Сквозь замызганное стекло ей видна черная загогулина барной стойки с покачивающимися над ней красноватыми абажурами. Круги света скользят по лицам двух девушек в одинаковых костюмах медсестер, которые склонились к Артуру и что-то объясняют ему, периодически срываясь на хохот. У Артура полосатая футболка, светлые волосы заправлены за уши, глаза будто подведены черным. Впрочем, ей, возможно, это кажется из-за игры света и теней. Одна из медсестер накрывает его ладонь своей. Настя наблюдает за этой сценой через стекло очень внимательно, секунда замирает, как пуля в «Матрице», но Артур тут же выдергивает руку и лезет в кассу за сдачей.

Настя выдыхает, потом вынимает из волос шпильки и позволяет им рассыпаться по плечам угловатыми серебристыми волнами. Она надевает на себя кошачьи уши уже в самых дверях, так что, когда Артур ловит ее взгляд, он тут же расплывается в улыбке и вопит, перекрикивая музыку:

— Ты пришла!

— Пришла. — Она приземляется у стойки.

Девицы обдают ее холодом своих взглядов, но она даже не замечает этого, потому что через стойку к ней тянется теплый рот Артура.

— Ох, какая! — Он целует ее и зажмуривается.

Настя хочет сказать ему, что ей совестно за то, что было утром, что она сама не знает, что на нее нашло, но в бар вваливается шумная компания, и Артур отходит к другому концу стойки мешать им «Боярских». Настя остается одна, назойливая рок-музыка так и норовит забраться ей в голову. Она хочет зажать уши, уже тянется руками, как вдруг в дверях показывается знакомая фигура.

— Катя. — Она спешит к ней, протискиваясь между людьми, собравшимися вокруг стойки, как ил, прибитый к берегу прибоем. — Катя, привет!

Она не замечает стоящего позади нее высокого парня в капюшоне, все ее внимание обращено на кошачьи уши, венчающие кудрявую Катину голову и точь-в-точь как те, что надеты на ней самой. Теперь все ясно: это Катина идея.

— Настюша! — Катя заключает ее в объятия. — Какие мы с тобой кошечки!

Судя по тому, как блестят ее глаза, этот бар — не первая остановка.

— Да уж. Мяу.

— А это Сергей. — Катя делает полшага в сторону, как ведущая телемагазина, торжественно указывая на стоящего позади парня, и едва заметно подмигивает Насте. — А сфоткай нас с Настей, пожалуйста, Сереж.

Катя протягивает ему телефон и подхватывает Настю под руку, плотно прижимаясь к ней своим надушенным красным пальто. Настя поднимает глаза на объектив, потом на скрытое за ним лицо.

Она отскакивает инстинктивно, толкает Катю так, что та почти что падает на парня позади себя, и он разливает ей на пальто свой напиток. Ее спутник едва успевает подхватить ее под локоть и помогает отряхнуть капли с мгновенно почерневшей красной ткани.

Но Настя ничего этого уже не видит. Она стоит в единственной кабинке туалета, прижавшись спиной к двери, и пытается дышать, но выходит пока очень плохо. Она остается там, пока в кабинку не начинает барабанить собравшаяся очередь.

— Ну сколько можно?

Настя отпирает дверь и выходит наружу, игнорируя укоризненные взгляды, протискивается мимо толпы, диванов с дырками от сигарет в обивках и дребезжащих столов для кикера.

Может, показалось? Стараясь не поднимать глаза, Настя идет к стойке бара, где Артур уже наливает для Кати вереницу разноцветных стопок, которые переливаются, как елочные игрушки, в красноватом свете ламп. Ее спутника нигде не видно.

— А вот и ты!

— Ага.

— Что, так страшен мой мужик?

— А он твой мужик? — поднимает бровь Артур.

— Пока непонятно, но, надеюсь, станет им к концу вечера. — Катя сгибает пальцы, как когти. — Ми-яу! Режим хищницы активирован.

— Откуда ты его знаешь?

— Ну я ж тебе говорила, познакомились в ВК. — Катя довольно улыбается и протягивает Насте рюмку. — Так что? Что думаешь?

— Да не успела я ничего подумать. Меня толкнули просто, и я побежала в туалет замывать пятно, «Боярский» на платье попал, — врет Настя, слишком подробно и сбивчиво, чтобы даже самой хоть на мгновение этой лжи поверить.

— Все-таки ты такая корова иногда, а не кошка! — Катя обнимает Настю за плечо и чмокает в висок. — Ну что, за кошечек?

Артур настороженно косится на Настю, но она только улыбается и опрокидывает рюмку в рот. На вкус шот омерзительный, но от него Настя сразу расслабляется, ее задранные до этого почти к самым ушам плечи потихоньку начинают опускаться. Показалось, ну конечно показалось, иначе и быть не могло, думает она, прижимаясь к Артуру.

— А вы прям Курт и Кортни, — произносит Катя.

— В смысле, что однажды она снесет мне башку? — ухмыляется Артур и целует Настю в висок.

— Нет, в смысле, вы классно смотритесь. А у Курта это был суицид.

— Ну-ну, — саркастично причмокивает Артур. — Суицид под названием «сумасшедшая ревнивая баба».

Настя улыбается, но у нее выходит заученно, механически. Она не слушает, о чем они говорят, а только обводит глазами бар.

— А где твой друг?

— Вышел, ему позвонили. Кстати, фотка вышла угарная, смотри. — Катя протягивает ей телефон.

Настино лицо на маленьком снимке размазано так, что черты скачут, как в глазах у пьяного. Она смеется фальшиво и со вздохом опускается локтями на стойку, будто хочет лечь.

— Ты совсем на нервах последние дни. — Артур накрывает ее руки своими. — Повеселись сегодня, расслабься. А то кроме своего универа, работы и пыльного склепа, который называешь квартирой, ты и жизни не видишь.

— Соглашусь с предыдущим оратором, тебя надо чаще вытаскивать в люди! — произносит Катя и тут же устремляется к дверям, завидев знакомых.

— Не грустишь? — тихо спрашивает Артур.

Настя поднимает глаза и смотрит на него, сначала рассеянно, а потом нежно.

— Устала.

— Ты слишком много взяла на себя.

— Ну, Артур, жить-то мне на что-то нужно.

— Переводись на заочку.

— Не переведусь. Это как-то…

— Не круто?

— Да при чем тут это. Мне нравится учиться, понимаешь? Я люблю университет. Да, это выдуманный мир, это как быть внутри книги — отсрочка реальности. Но я так люблю ходить на лекции, читать, слушать, вникать во все. Понимаешь, когда я там, я забываю.

— О чем?

— Обо всем. Отключаюсь, знаешь?

Вздохнув, он берет в руки тряпку и начинает тереть стойку.

— Что сегодня интересного было?

В этот момент Настя отчетливо ощущает на себе чей-то колючий взгляд, обжегший ее, как спрятавшаяся в высокой траве крапива, резко оборачивается и видит Катиного спутника. Он далеко, у дверей, Катя трется о его локоть, ни дать ни взять кошка. Настя отворачивается, потом снова поднимает взгляд, сверлит глазами его лицо. Он смотрит на нее в ответ, через всю комнату, холодно и спокойно.

Он высокий, под метр девяносто, и от этого немного сутулый. Раньше был таким. Сейчас — нет. Сейчас его плечи будто шире, а скулы — острее, как нарочно подчеркивают блеск черно-зеленых чуть раскосых глаз. Одни углы, а не лицо, думает она. Он совсем не красивый, но она помнит каждую черточку этого лица, не только глазами, но и губами, пальцами. Если это правда он, то на виске, под волосами, у него должен быть шрам. Она помнит его на ощупь, даже сейчас ощущает под пальцами.

Тогда, той ночью, три дня назад, волосы у него были почти до плеч, и на нем была длинная серая шинель. А сейчас — кожаная куртка и толстовка «Зенит». Он подстрижен, виски почти сбриты, длинные черные волосы на макушке зачесаны назад. Он отворачивается, с улыбкой смотрит на Катю, что-то говорит. Нет, не он. Не умел он так улыбаться никогда. Или все-таки он? Настя пытается снова поймать его взгляд, но тот упрямо, будто нарочно, не смотрит.

— Насть, прием-прием, ты чего застыла?

— Что? — Она оборачивается и смотрит в светлоголубые глаза Артура.

— Что на парах было, спрашиваю?

— Русские писатели — жертвы репрессий.

— Например? Гумилев?

— Нет, более… камерные.

— Это какие?

— Да ты не знаешь таких.

Артур кидает на нее быстрый обиженный взгляд, но она не замечает его, снова и снова оборачиваясь в сторону дверей.

— Ждешь кого-то?

— Нет.

— А что смотришь туда?

— Просто так.

— Так что за репрессированные? Наверняка я слышал. Ты плохо обо мне думаешь. Дай хоть один пример.

— Барченко.

— Это кто?

— Писатель, — отвечает она с косой улыбкой. — Оккультист. Его НКВД сначала отправил в экспедицию на Север, искать шаманов, выведывать у них… — Настя снова ловит взгляд мужчины у дверей, и ее дыхание прерывается. — У них выведывать… обряд.

— Какой обряд?

— Что?

— Ты сказала «выведывать обряд»? У шаманов?

— Обряд? Оговорилась. — Она с трудом опускает ресницы и переводит взгляд на Артура. — Они хотели знать, можно ли использовать знания шаманов с русского Севера, чтобы контролировать… массы.

— И как?

— Их всех убили. Шаманов, и Барченко, и его руководителя. Всех пытали и расстреляли в подвалах НКВД.

— Ого. Это вы на литературе проходите такое?

— Мы разное проходим. В прошлый раз нам говорили о страхе как о движущей силе.

— А теперь о расстрелах и гипнозе. Чудненько. А я-то удивляюсь, чего ты такая дерганая.

Настя усмехается, вновь ища глаза в толпе.

— И что он написал?

— Несколько романов, рассказы, исследование…

— А что самое известное?

— Роман «Из мрака».

— Готично! Там про что?

Но Настя уже не слышит его, потому что перехватывает взгляд Катиного спутника в воздухе, на полпути к себе, и замирает. Это — он, это не может быть никто другой. Он точно так же смотрел на нее в ту ночь, вот такими же глазами. А теперь он здесь, по-настоящему здесь, с ней в одной комнате. Ей страшно, она приходит в ужас, такой, от которого подгибаются колени и дрожат пальцы, а еще откуда-то из солнечного сплетения поднимается вверх бурлящая ярость. Или радость? Может, это восторг? Такой горячий, что она путает его с яростью?

— Але, Нас-тя, так про что книжка? Может, я читал? — раздается голос Артура откуда-то издалека.

— Извини, мне нужно в туалет, — бросает она не оборачиваясь и, расталкивая толпу, идет прямо к незнакомцу, не сводя с него глаз. — Что тебе нужно? — произносит она, остановившись в шаге.

Он смотрит на нее и как будто улыбается одними уголками губ.

— Что тебе нужно? — повторяет она громче, по-прежнему глядя ему в глаза.

Наконец он наклоняется к ней так близко, что его губы щекочут ее кожу, и кричит ей в ухо:

— Тут слишком громко, я не слышу, что ты говоришь!

— О чем болтаете? — перекрикивает его возникшая откуда ни возьмись Катя.

— Ни о чем. Просто так.

Катя смеется и что-то щебечет в ответ, похлопывая его по руке, но Настя не слышит. Только смотрит на него, а он улыбается.

— Пойдем в туалет? — вдруг щиплет ее за руку Катя.

— Пошли.

В очереди в кабинку она опять что-то болтает, Настя кивает, в такт и не в такт, пока Катя не задает ей вопрос:

— Что не так с Сергеем?

— Что? — По спине Насти пробегает озноб.

— Ну он… слишком идеальный. Просто чувак из ВК, знаю его неделю, а уже и ужинать водил, и в кино, и вроде не слишком озабоченный. В чем подвох?

— Я не знаю, — отвечает Настя пересохшими губами, оглядываясь через плечо. В баре стоит гул голосов, перемежающийся радостными возгласами игроков в кикер. Пленка дыма и розовый низкий свет ламп делает все нереальным, каким-то замедленным и плоским.

— Он мой ровесник, ему двадцать пять, — продолжает тараторить Катя, подкрашивая губы и глядя в мутное зеркало. — Где работает, я так и не поняла, но явно небедный, по шмоткам понятно, ну и по телефону, и вообще. Он не из Питера и…

И тут все выключается. Утихает, тонет, сдувается, гаснет лампочка за лампочкой, как парк аттракционов, из которого ушли все люди. Или нет, люди и свет все еще здесь, это происходит только у Насти в голове, эта глухая влажная темнота, которую разрывает один только звук. Клавиши, потом нарастающий дребезжащий шум и голос.

Руки на ее предплечьях, они мешают ей провалиться вниз. Она выкручивается, высвобождается, зрение возвращается к ней, как в туннеле, кругом тьма, и только вдалеке картинка: двое мужчин по разные стороны бара, один пониже, блондин, второй высокий, и у него вместо лица что-то похожее на воронку воды, утекающей из раковины.

— Подержи мою сумку, пожалуйста, — произносит Настя спокойным, уверенным голосом, перевешивая ее на Катино плечо.

— Ты куда?

— Сейчас вернусь.

Она идет как по канату на эти звуки, на песню, на голос. Ключ уже зажат у нее между пальцев.

— Я же своей рукою… — раздается из колонок над головой.

Она подходит, останавливается, трогает его за плечо. Он оборачивается, и она бьет его в этот водоворот, который у него вместо лица.

— Сердце твое прикрою… — продолжает играть песня.

Еще и еще раз. С каждым ударом черты становятся яснее.

— Сердце твое двулико…

Наконец кто-то ее оттаскивает, пальцы с ключом разжимаются.

— Сверху оно обито мягкой травой… А снизу каменное-каменное дно.

* * *

Она приходит в себя от звука их голосов.

— В смысле… это шок.

— У кого, у нее?

— Да нет, у меня! Я даже не поняла, что произошло. Мы были во втором зале, возле туалета. Она просто вдруг сказала: «Подержи мою сумку» — и пошла. — Катя то ли икает, то ли проглатывает одинокую нервную смешинку. — Как будто переключило.

— У нее с нервами последнее время все хуже и хуже.

— Да уж, тонкое наблюдение. Ладно, пойду чайник поставлю, что ли.

Настя притворяется спящей, пока Катя не выходит из комнаты, тихо затворив за собой дверь. Она дома, у себя, подушка под ее головой — знакомая, родная подушка, не успевшая еще нагреться, значит, она тут недавно. Дорогу домой она не помнит, в голове только пара цветных вспышек. Что-то произошло, что-то плохое, но на месте этих событий даже не чернота — их просто нет. Сначала она была в баре, там был он, тот самый, а потом… сейчас она здесь. Она разрешает себе не открывать глаза, решает пойти по самому легкому пути — просто притвориться спящей, пока откуда-то из глубины ее недоступного, как абонент сотовой сети, мозга не прорывается слабый сигнал.

— Коты мои! — Она поднимается на кровати. — Сколько времени?

— Ты не спишь? — звучит из полумрака голос Артура.

— Нет. Мне надо котов кормить.

Она свешивает ноги с кровати, понимая, что кто-то переодел ее из тесного платья в ночнушку.

— Настя, какие коты, ты бредишь? Спать ложись, не умрут до завтра.

Он кладет руки ей на плечи и пытается положить обратно в кровать. Ее тело тут же деревенеет, и он отпускает ее, будто прикоснулся к раскаленной плите.

— Мне надо их покормить. Они голодные, — чеканит она.

Артур молчит. Он очень редко молчит, и это напрягает ее хуже всяких обвинений. Она поворачивается к нему. Его лицо, обычно такое родное и теплое, в свете уличного фонаря, пробивающегося через занавеску, выглядит отстраненным и чужим.

— Что я сделала?

— Не помнишь?

— Нет.

— Как — нет? Ты же в сознании была. Сама такси вызвала, сама переоделась…

Она закрывает глаза. Перемигивающиеся красные и синие огоньки гирлянды в витрине бара, две девицы в коротких латексных платьях медсестер, разноцветные стопки, Катино красное пальто… ее снова передергивает, когда она видит лицо в толпе.

— Зачем, Настя? Почему? Ты напала на человека.

— Я не знаю.

— Кто он такой? Что он тебе сделал?

На это Настя ответить может и отвечает, на этот раз честно.

— Он ничего мне не сделал.

— Тогда зачем?

— Я правда ничего не помню. Шоты, наверное, белочку словила.

— Ты выпила один.

— Ты не веришь мне?

— Ты бы знала, каких трудов мне стоило все разрулить. — По его лицу видно, что он хочет сорваться на крик, но вместо этого переходит на шепот, отчего ей делается еще страшнее. — Чего стоило отмазаться от ментов, которых вызвали какие-то бдительные граждане, чего стоило убедить этого чувака, уже, видимо, бывшего парня твоей лучшей подруги, не писать заявление…

— Господи. — Настя роняет лицо в ладони. — Прости меня, Артур.

— Да не в прощении дело! Я больше так не могу. Я же вижу, я знаю, что ты врешь. Потому что если не врешь, то ты — больная и опасная для общества, и я не обниматься тут с тобой должен, а к врачу отвести. А то вдруг я — следующий, и нападешь ты не с ключом, а с ножом? Или, как вон недавно, с утюгом выскочишь? Ты это понимаешь?

— Да.

— Понимаешь — хорошо. Потому что если не понимаешь, то я просто дождусь утра и отвезу тебя к врачу, Настя.

— Прости меня.

— Ты должна мне все рассказать. Что ты прячешь? Что тебя гложет? Или говори мне сейчас, или я… пойду.

Она встает с кровати. Потом снова садится.

— Он… напомнил мне одного человека.

— Какого?

— Ты не знаешь.

— Так расскажи мне.

Настя сглатывает и обнимает свои колени.

— Мы с ним были знакомы, когда мне было четырнадцать.

— Он тебя обидел?

— Нет.

— Тогда почему ты на него набросилась?

— Я не знаю.

— Опять секреты.

— Нет, никаких секретов.

Она и правда не знает. Но только Артур не поверит ей сейчас, это уже понятно.

— То есть ты встретила в баре старого знакомого и… напала на него?

— Нет, все не так. Он приходил раньше. Три дня назад.

— Сюда?

— Ждал у подъезда.

— Когда кошек ходила ночью кормить?

— Да.

— Опять твои чертовы кошки. И что сказал?

— Я не знаю — я убежала, когда увидела его.

— Может, это не он?

— Это он.

— Того тоже звали Сергей?

— Нет, по-другому.

— Так может, все-таки не он?

— Он! Я знаю — он. Он зачем-то нарочно сменил имя, и отстриг волосы, и втерся Кате в доверие. Это все, чтобы меня достать.

— И ты все это поняла и напала на него? — Артур поднимает бровь. — Ты понимаешь, как это звучит?

— Да, — выдыхает она.

— М-м. — Артур ходит по комнате, потом садится рядом с ней. — А зачем он тебя преследует?

— Я не знаю. Правда. — Но на самом деле она знает абсолютно точно.

Артур долго смотрит на нее, сдвинув брови.

— Настя, тебе надо… выспаться как следует. Мы завтра обсудим, что делать дальше. Но у этого будут последствия.

— Что делать? — Она съеживается в комок.

— Завтра. Завтра все обсудим.

— Ты останешься?

— Да, только чаю пойду попить с Катей, пока ее такси едет.

— Я имею в виду, ты останешься… со мной?

— Тебе надо поспать. Не ходи никуда завтра. Я тоже не пойду. Побуду с тобой.

Он склоняет голову набок и долго смотрит на нее, так что Настя начинает волноваться, что с ней, с ее лицом, что-то не так. Наконец он тянется к ней и стаскивает с ее головы кошачьи уши.

— Женщина-кошка!

— Артур, мне надо их покормить, правда. Голодные же котята. Я быстро. Ты выйдешь со мной?

Он нехотя кивает. Настя выходит в коридор и накидывает пальто.

— О… — произносит появившаяся в дверях кухни Катя, но Артур успевает приложить палец к губам. — У меня как раз такси приехало, проводите?

— Проводим. Настя заодно идет котов кормить.

— Прости меня, пожалуйста, — произносит Настя, глядя на носки бабушкиных сапог, в которые обуты ее босые ноги.

— Да ладно, Настюх, ну белочку словила, бывает. — Катя обнимает ее за плечи, и они прямо так, в обнимку, выходят за дверь квартиры. — Конечно, с Сергеем мне вряд ли теперь что-то светит, но, честно говоря, я и не рассчитывала ни на что, слишком уж он был хорош. Теперь со шрамом на лице, хотя бы будет у него недостаток.

Пока они ждут не спеша кряхтящий лифт, Катя смотрит на Настю с озорным огоньком во взгляде. Но Настины глаза остаются мертвыми.

* * *

Под фонарем тормозит желтое такси. Мороз сменился оттепелью, и все вокруг переливается от множества крошечных капель. Где-то невдалеке Настя чуть слышно подзывает котов и раскладывает еду из банок в разноцветные пластмассовые миски, стараясь не порезать пальцы об острые края.

Катя берется за ручку пассажирской двери, затем поворачивается и смотрит на Артура.

— Что скажешь?

— Я думаю, она готова, — мягко произносит он, поймав ее взгляд.

— Нет, нужно еще немного подождать.

Третья глава

МИШАНЯ

Мама пьет на кухне, сидя на своем обычном месте в углу под телевизором так, как будто делала это всегда и удивляться тут может только дурак. Над столом покачивается лампочка. Круг света скользит с полупустой бутылки на тарелочку с черным хлебом и дальше, по ее худым белым рукам, лежащим ладонями вниз, как будто она играет с кем-то невидимым напротив в карты. Но там никого нет, только через стекло шкафчика с посудой смотрит на нее Петькин портрет, фотография из выпускного альбома в одиннадцатом классе, а перед ним стопка и сухарь. По приемнику вместо привычного православного радио играет унылый шансон. Мать подпевает, но без слов, будто подвывает тихонько, уставившись прямо перед собой.

— Мам, все нормально? — спрашивает Мишаня, осторожно приоткрывая обычно распахнутую, а сегодня закрытую стеклянную дверь. Спрашивает и сразу думает, какой же он дебил, разве ж может быть вообще когда-нибудь снова нормально.

— Грустненько что-то мне, Миша, — отвечает мать, даже не обернувшись.

— Может, это, пойдем телек посмотрим, я чаю сделаю, как ты любишь, со смородиновым листом?

— Откуда же у тебя смородиновый лист-то в ноябре? Ты фокусник, что ли?

— Найду.

— Еще один герой-добытчик. — У нее вырывается невеселый смешок. — Не хочу, прости, Миш. Одна хочу побыть.

Он понимает, что мать просит его уйти, но как завороженный смотрит на этот плывущий с потолка свет лампочки и его лучистое дробящееся отражение на ободке стакана с водкой.

— Мам, как тебе помочь? — наконец решается произнести он.

Она поворачивается и смотрит на него очень внимательно, как будто видит в первый раз. Взгляд ее подернут розовой пеленой, как у деда.

— Да никак мне не помочь.

— Ну должно ж быть…

— Почему ты мне не сказал, что вы в лес собрались? — перебивает она, все еще не отрывая от него своих пустых, выпуклых, как у животного, глаз.

— Так ты ж на работе была.

— А позвонить?

— Ну Петька же взрослый.

— Петька — взрослый? — Она фыркает. — Зачем вы вообще пошли? Чья идея была?

— Его.

Мишаня говорит правду, но щеки у него все равно пылают.

— И чего вы хотели найти там, в заповедном лесу? Там нельзя охотиться.

— Петька сказал, дед ходил — значит, можно. И вообще я сам тоже хотел пойти. — Почему-то Мишаня не может допустить, чтоб она сердилась на брата, и непременно хочет теперь его оправдать.

— Зачем?

— Хотел стрелять научиться из ружья. И вообще… быть смелым.

— И что, научился?

Мишаня переминается с ноги на ногу, теперь ему хочется уйти. Мать вдруг тянет к нему свою тонкую белую руку, он отшатывается от нее инстинктивно, как от расплескивающегося кипятка. Что это она вздумала?

— Ты чего?

— Ничего.

— Что такой дерганый?

— Не знаю. Извини.

Она вздыхает.

— Крест-то где? Носишь? Или снял?

Мишаня выуживает из-под старой Петькиной толстовки засаленную кожаную веревочку и демонстрирует ей.

— Он-то без креста умер, знаешь, — вместо одобрения или похвалы произносит она, заглядывая на дно стакана.

Мишаня вдруг вспоминает про цепочку, зажатую у Петьки в руке там, на поляне, у большого плоского валуна. Уже открывает было рот, чтобы сказать матери, что крест был, но потом не решается. Не хочет он ее волновать лишний раз, она ведь дотошная, побежит проверять, спрашивать, к людям приставать.

— Я его только об одном просила — крест носить, никогда не снимать, потому что… да какая разница почему. Вы ведь ни во что не верите, ни один, ни другой.

— Да нет, верю я, мам, ты чего.

Он хочет сказать ей что-то еще, чтобы убедить окончательно, чтобы ей стало лучше. Но ему ничего не приходит в голову, не читать же ей здесь «Отче наш».

Она роняет руки на стол, смотрит на часы, встает и убирает бутылку в холодильник. И это движение ее такое будничное, обыденное, что Мишане становится страшно, что теперь он будет видеть это всегда — ее белая рука, и бутылка, и причмок резинки на двери холодильника. Она проходит мимо него, задевая рукавом халата, но не останавливаясь, дальше по коридору слышатся шаги, потом вдох и выдох двери в ее комнату.

Лампа все еще раскачивается над столом, пятно света скользит по цветной клеенке. Мишаня делает себе чай, доедает нарезанные на блюдце черные сухари, забирается на подоконник и смотрит в темноту двора. Потом взгляд его падает на бумажки, порванные пополам, которые торчат из мусорного ведра. Он спрыгивает с подоконника, достает их, стряхивает дедовы окурки и читает. Заявление на получение потребительского кредита. На обратной стороне все испещрено столбиками сложения, потом вычитания. На следующем листке смета за похороны с обведенной черной пастой суммой итога. Неужели так дорого стоит умереть?

— Мам. — Он заглядывает в темноту ее наглухо занавешенной маленькой комнаты. — Ты спишь?

— Чего тебе? — отзывается она сдавленно.

— Я тут подумал, а ведь машина-то осталась, «лансер» его. Можно же продать. Она совсем новая.

— Думать даже не хочу про эту машину, не то что продавать.

— Почему?

— Откуда, думаешь, он ее взял?

— Откуда?

— От верблюда. — Он слышит, как она сглатывает. — Украл он ее. Украл и поплатился. Кого я вырастила? Двух…

Мишаня закрывает дверь прежде, чем раздается первый всхлип. Ну хоть наконец она плакать начала, думает он, срывая с вешалки куртку. Только вот о чем она плачет?

* * *

— Без вариантов. — Васька Финн разводит руками. — Сам думал об этом, но это прям вот… нет, короче. Сорян.

— А если попросить батю твоего, он же механик? — произносит Саня, тут же сплевывая на морозную землю очистки от семечек.

— И че, что механик? Тебе ж не масло поменять? Говорю же, Петька ездил в город, ему там поставили секретку и сигналку. Это ж «лансер», самая угоняемая тачка в стране. Он даже мне не сказал, че ему там намутили.

— И это вообще никак не открыть? — спрашивает Мишаня, переминаясь с ноги на ногу от холода — он так и выскочил в домашних тапках.

Васька цокает языком.

— Ну откроешь ты. Допустим, вскрыть его довольно просто. Но дальше-то че? Не поедет он. Без ключа никак не поедет. У него там брелок был особенный. Без этой хреновины проедет он два метра и заглохнет, а может, еще и электроника вся полетит.

— А если его обратно к тем ребятам, которые ставили, отвезти? Объяснить, что случилось? — продолжает давить Мишаня. Отступать ему некуда.

— Ну так а как ты отвезешь? Это только если на эвакуаторе. Документы на тачку нашлись?

— Нет, мать не нашла.

— А ключ второй? Может, был где?

— Не-а, ничего не было у него в вещах. Да вы ж знаете, он и не жил с нами, от армии косил же.

Васька снова цокает.

— Ну без документов не возьмет мужик точно.

— Прям точно? Мужик святой, что ли? — Саня снова сплевывает шелуху.

— Ну как. Он, конечно, возьмет, если батя спросит, но это же надо доплатить.

— А сколько стоит?

— Ну сам эвакуатор тысяч пять и там остальное как договоришься.

Мишанино сердце сползает вниз. У него нет пяти тысяч, не говоря уже о том, что там нужно будет договориться и доплатить сверху. У него есть триста семьдесят рублей. Может, у деда с пенсии еще пара тысяч осталась. Но этого точно не хватит.

— Если бабки нужны — есть заработок, — будто читает его мысли Саня. — Мы с Васьком хотим на выходных пойти зверя ловить. Слава Белоглазов, слышал, объявил награду, десять кусков за голову.

— Или за шкуру. — Васька ржет, оскалив реденькие зубы.

Мишаня снова переминается с ноги на ногу, вспоминая тот звук, который разнесся по лесу после выстрелов. То ли плач, то ли скрип разверзающейся земли.

— Так, а если будет ключ?

— Если ключ — то доедем до бати моего и там уже будем решать. Можно ведь и без документов — на запчасти там по дружбе договоримся. Лишь бы ключ был.

— А вы не можете по дружбе вскрыть просто и, даже если не поедет, разобрать, и все?

— Ну ты тупой, что ли? Мих, это ведь угон тогда.

— А так — не угон?

— Батя говорит, если ключ и свидетельство о смерти владельца — не угон.

Мишаня только вздыхает — придется все-таки сделать то, чего он так не хочет. А если совсем честно сказать, боится. Но делать ему нечего, выхода у него другого нет.

* * *

Самое сложное — вывезти велик из квартиры так, чтобы не заметил дед. Он, конечно, хромой и бухой большую часть времени, но будто сквозь стены видит. Вот и сейчас орет через дверь:

— Миха, ты? Че там тащишь? Из дома вещи прешь? Наркоман!

Мишаня удивляется, почему дед такой нормальный, когда выпьет, а когда трезвый — вечно орет и думает, что его обворовать хотят. Вроде водка — это плохо, а дед от нее будто трезвеет.

— Уборку делаю я. Все нормально, дед. Лежи, отдыхай.

— Какую такую уборку? Ружье мое где?

— У тебя другое есть, дед.

— Не твое дело, что у меня есть. А в школу не пора тебе?

Он приоткрывает костылем дверь ровно в ту секунду, когда Мишане удается выкатить наконец велик за дверь квартиры.

— А у меня каникулы, — врет Мишаня, глядя прямо в прозрачно-розовые дедовы глаза.

Дед все знает. На полном серьезе, он знает не просто, что Мишаня вытащил с балкона велик, но и то, куда он на нем собирается ехать и зачем. Знает и молчит, только хмыкает и с шумом захлопывает дверь.

— Осторожно там.

План у Мишани такой: вместо двойной физры первым уроком сгонять туда, к плоскому валуну на поляне, где так и стоит Петькин «лансер», и поискать там ключ. Если повезет, он уложится за это время — почти два часа, и никто даже не заметит его прогула, нужно будет только велик на место вернуть как-нибудь, чтоб не спалили, что он его доставал. А если не повезет… это «не» включает в себя тонкую корочку льда на ухабистой дороге, густую непроглядную чащу, в которую совсем не хочется возвращаться, и, в конце концов, того самого зверя, который Петьку задрал. За которого награду дают. Поэтому думать об этом просто нельзя.

Против зверя Мишане предъявить нечего. Ружье дедовское сгинуло в лесу, его так никто и не нашел, как и место, где Мишаня видел кровь на земле. Только он один знал, как дойти туда — по зарубкам на стволах, которые он оставил в тот день, как будто предчувствовал, что ему придется искать путь обратно. Но на самом деле ничего он не предчувствовал, просто было страшно и скучно и в кармане был нож. Не было никакого второго смысла, никакого предзнаменования. Только дурацкие злые случайности, одна за другой.

С собой у Мишани старый мобильник, денег на нем нет, но вроде как в службу спасения можно позвонить и так, бесплатно. Кроме этого, дедов перочинный нож и копия паспорта. Паспорт он сам не понимает, для чего берет. Точнее сказать, он понимает, но облекать эту мысль в слова никак не хочет, поэтому просто складывает его вчетверо и засовывает себе в носок, ведь на Петьке обувь зверь не тронул, значит, и на нем не тронет, наверное. Он садится на велосипед и выкатывается из двора, стараясь объезжать подернутые тонким искристым льдом глубокие лужи. Зима в этом году поздняя и теплая, снег так и не выпал.

По главной улице ехать нельзя — вдруг кто увидит его и доложит матери, что он не в школе, — поэтому он сворачивает в переулок позади рядка магазинов. Все, что осталось в поселке: один водочный, один продуктовый, ларек «Союзпечати» и лавка белорусских лифчиков и сапог. На переезде, по старой бесполезной привычке посмотрев по очереди в обе стороны, он перепрыгивает на велике через рельсы. Бояться тут нечего — поезда не ходят шесть лет, с тех самых пор, когда железнодорожное сообщение с городом принято было прекратить как экономически невыгодное в связи с банкротством завода. Он решает срезать и залетает на перрон, проезжает мимо заржавевшей металлической таблички с названием поселка, которое кто-то зачеркнул и написал сверху красным баллончиком «Преисподняя». Это слово тут часто звучит из-за гигантского карьера, который остался после завода, а еще из-за того, что никто и никогда не приезжает больше в их края по своей воле — сюда только за грехи можно попасть, не иначе.

Мишаня выезжает на дорогу к заброшенному заводу, ту самую, по которой неделю назад они гнали с братом на «лансере». Тогда, ему вспоминается, было почти еще лето, а сейчас — черная тьма ноября, которую не пробить до конца даже серому солнцу, сквозящему сквозь хрустящие, напитанные ледяным дождем облака.

На улице ноль, но Мишаня крутит педали так, что загривок у него тут же покрывается каплями пота, которые стекают вниз по спине, противно и щекотно, и стынут, посылая по телу морозящие разряды. Но это все ерунда, думает он, главное — найти дорогу, тот поворот туда, где густой зеленый мох, и камень, и деревья стоят расступившись, как нимб вокруг головы одного из маминых любимых святых, которых она вырезает из газет и лепит к стеклу серванта у себя в комнате.

Он проезжает поворот дважды, потом наконец замечает проблеск металла в просвете между черных стволов — Петькин «лансер».

Прошла всего-то неделя, а он как будто врос уже в эту поляну, сам стал как камень: сверху его присыпало бурыми еловыми иголками, мох подобрался вплотную к резине покрышек, черные следы множества колес, которые перепахали здесь все в первые дни после случившегося, затянулись, как царапины.

Мишаня спешивается сразу за поворотом и кидает велик на землю, за деревья, чтоб с дороги было не видно. Он приземляется неслышно, так что Мишаня оборачивается и смотрит, не проглотил ли и его мох. Но он просто лежит на земле; заднее колесо, сверкая лучистым диском, медленно прокручивается, будто гипнотизируя Мишаню: уезжай, уезжай, уезжай.

Если бы не вспыхивали у Мишани перед глазами нежданные и непрошеные картинки той ночи, то и не было бы в этом камне и этом тяжелом хлюпающем мхе ничего страшного. Он бы просто сказал себе, что ищет Петькин ключ, что его опять отправили делать самую тупую и скучную работу, чтобы заслужить шанс тусоваться потом со старшими, с классными. Но вспышки мерцают. Как будто он идет по длинному коридору, как в больнице, когда деду ногу ампутировали, и кто-то балуется со светом, щелкает выключателем на каждый его шаг. Раз — сейчас восемь утра, третье ноября, он в лесу, у дороги, ищет ключ от машины, потерянный его недотепой братом. Два — он в машине у Егеря, и фары дрожащим языком слизывают черноту, пока не натыкаются на два сапога. Мишаня сжимает в руке свой перочинный нож. А потом, он и сам не знает почему, выпускает его из пальцев и тянется к горловине куртки. Засунув пальцы под воротник, он выуживает оловянный крест.

* * *

Мишаня проводит пальцем по тонкой серой царапине, которую оставил на черной коре костлявой ели кончик его ножа. На секунду ему даже страшно от собственной дерзости, будто это он, Мишаня, сам первый начал все это, поссорился с этим заповедным лесом, а поплатился брат.

Но это глупости, суеверия, думает он шаг за шагом, внимательно глядя под ноги, удаляясь от дороги все дальше и дальше. Лес — это просто деревья, у него нет души и воли, а если и есть, то точно нет в нем зла. Зло есть в людях. А еще есть трусость, сковывающая ноги, закупоривающая уши, сбивающая с пути, не дающая подняться и идти, бежать на помощь брату, которого на части рвут. Только от кого было Петьку спасать? Что он слышал и видел тогда? Мишаня останавливается и смотрит по сторонам, крутит головой, пока от леса не остается ничего, кроме черно-зеленой ряби. Но сколько ни крутит, никак не может отделаться от чувства, что, только он повернет голову, за плечом кто-то окажется. Кто? Деревья куполом смыкаются у него над головой, едва пропуская свет. Где-то вдалеке вскрикивает и замирает птица.

Он продолжает идти, поднимает с земли палку, обрывает сучки и ковыряет мох тут и там в надежде, что ключ найдется до того, как закончатся царапины на стволах. Подморозило, мох хрустит под ногами, как стекло, будто, стоит только наступить неосторожно, провалишься вниз на огромную глубину, на самое каменное дно земли.

Зарубки кончаются ровно в тот момент, когда он слышит сбоку от себя шорох. Все как в прошлый раз повторяется, правда, теперь он один. Осторожно Мишаня поворачивает голову на звук, но там, куда он смотрит, ничего нет, только ветки колышутся. Но стоит ему глянуть на них, и они резко замирают. Все кругом замирает и глохнет, как тогда. Будто лес, как человек, проснувшийся среди ночи от скрипа половицы, понял, что в доме есть кто-то непрошеный. Это он, Мишаня, сейчас пришел в чужой дом.

Он опускается на промерзшую землю, прислонившись спиной к стволу. Вспоминает. Не головой, а телом. Теперь по-настоящему вспоминает, а до этого только отгонял эти вспышки, как мух, которые летят на жаре в глаза. А сейчас вызывает их, как духов. Вот шорох, Петькино прикосновение, глаз, большой и коричневый, будто полный слез, виднеющийся среди веток. В черном блестящем зрачке вверх ногами отражается Петька и его ружье. Выстрел.

Туда, между двумя растущими из одного корня соснами, как в ворота, шагнул тогда Петька. Мишаня следует за ним, за его тенью. Сломанные под острыми углами сухие ветки, сбитая шапка огромного дырявого мухомора. Петька шел здесь или кто-то другой, но это единственные следы, которые ему попадаются. Еще несколько шагов, и земля начинает гнуться вниз, кренясь в овраг.

В этот момент Мишаня чувствует запах. Он несильный, но в кристальном воздухе все ощущается острее, и после первого же вдоха Мишаню прошибает пот, а по гортани прокатывается долгий спазм. Он идет теперь на этот запах, как большеносый охотничий пес, пригнувшись немного к земле, чтобы не пропустить. Но его не пропустишь, он прямо перед ним. В первый момент Мишане кажется, что он смотрит на камень, большой и продолговатый, коричневый, но потом он замечает торчащие из камня рога.

Мишаня обходит тушу оленя с другой стороны, прикрывая рот рукавом от стоящей над ним густой, как кисель, вони, то и дело заходясь кашлем. Он старается не заглядывать в выпуклый мертвый глаз, в котором вверх тормашками отражается его лицо в красной шапке с завязками. Он смотрит вместо этого на темное месиво у оленя в боку, где вздыбленная шерсть будто намазана черным блестящим гудроном.

* * *

И как же воронье не выклевало этот глаз, думает Мишаня, застыв как вкопанный посреди оврага. Отчего-то ему не хочется поворачиваться к оленю спиной — откуда ему знать, что тот не вскочит вдруг и не пойдет на него, подцепив за куртку на свои огромные, ветвистые, как карельские березы, рога? Но олень лежит не шелохнувшись, такой же застывший, как все кругом, даже замершие в безветрии верхушки деревьев.

Мишаня делает шаг назад и натыкается на что-то, больно ударяется лодыжкой, в последний момент ловит уже почти соскользнувшее с губ грубое слово. Он вспоминает про Богородицу и ее плащ и проглатывает ругательство, такое же гадкое, как запах, идущий от дыры у оленя в боку. Он оборачивается — пень, свеженький, края острые, щепки нимбом по кругу лежат. И кому это понадобилось тут деревья рубить, это же заповедный лес… тут его глаз натыкается на что-то, чего здесь быть не должно. Присыпанный стружкой, как засахаренная конфета, Петькин брелок, прямо у него под ногой. Мишаня нагибается и поднимает его с земли, сдувает опилки. Озирается по сторонам, поверить не может в то, что нашел его вот так, как будто кто-то, заслышав его шаги, взял и принес его сюда, на пенек, специально для него, чтоб он дальше ничего здесь не искал.

Он чешет голову под красной шапкой, потом садится на этот самый пень и думает: что-то тут не сходится. Если Петьку задрал зверь, почему он не тронул этого оленя, а просто оставил тут гнить? Значит, хищников, таких больших, которые способны человека убить, в этом лесу и правда не водится. И зачем тогда Егерь врал? Зачем потом показания свои изменил?

Думать ему трудно. В лесу холодно и воняет страшно мертвечиной, да еще и глаз этот будто смотрит за ним. Пора домой, к машине. Возвратиться героем. Или нет? Или не нужно рассказывать никому, и особенно матери, о том, что он возвращался сюда? Просто положит ключ в карман Петькиной кофты, а потом обнаружит его там случайно — будто бы это запасной нашелся. Он уже видит лицо матери, когда скажет ей, сколько денег Васькин отец даст им за машину. Он готов уже идти, но только что-то держит его в этом овраге, не отпускает.

Мишаня смотрит по сторонам — ничего такого, мох, валуны, пирамидки из камней на верхушках. Подождите. Кто построил тут эти пирамидки? Он глядит в просвет на идущую по дну оврага заросшую колею. Тут в войну страшные бои были — с финской границы стрелковые отряды шли по старым дорогам. Граница и сейчас рядом проходит, только перехода через нее нет. Но откуда эти пирамидки? Туристы какие-то пометили тропу, рассуждает Мишаня сам с собой. Да он здесь отродясь не видал никаких походников, если только не считать того, как в школе они с классом с палатками на озеро северное сияние смотреть ходили. Что ж еще может быть? Вдруг он вспоминает рассказы деда, по пьяни любящего пугать его до мурашек своими историями про людей, которые жили здесь до нас, а потом то ли ушли под камни, то ли обратились в них. Да ну, ерунда, тут и думать нечего, в школу пора, хоть на последние литературу с русским языком, говорит себе он. Вот только сначала он пройдет по дороге еще чуток, посмотрит, что там, за оврагом. Пять минут, и назад.

Он делает по тропе шагов двадцать, когда видит невдалеке еще одну пирамидку из камней, а затем еще. Это как игра, будто снова кто-то специально их здесь расставил, часть на виду, часть спрятана за деревьями. Вот уже и овраг позади, и лес начал редеть, а колея идет вверх. Вдруг, быстрее, чем Мишаня успевает заметить, деревья заканчиваются, а земля обрывается, как будто кто-то взял и откусил кусок. На дне ущелья бьется искорка реки, вокруг черный лес, похожий на паука, затаившегося в ожидании любопытной мухи. На другой стороне лощины деревьев уже почти нет, только буро-розовый, похожий на накипь мох и огромный камень на двух подпорках, смотрящий вниз с обрыва, как дозорный или самоубийца. Сайды, так называл эти странные валуны его отец.

Мишаня замечает еще одну пирамидку, когда уже поворачивает на дорогу назад. Она стоит поодаль, будто бы указывая вход на тропинку, которая петляет вниз, к похожей на выставленную вперед ладонь площадке на скале. Он спускается, стараясь не смотреть вниз, и оказывается у входа в пещеру. То, что в местных скалах есть расщелины, а еще оставшиеся с войны укрепления стрелков, он знает давно, тут его не удивишь. Но откуда тропа? Кто ходит сюда через заповедный лес? Он делает шаг под каменный навес, тут же ощущая в костях ледяной холод. Пещера неглубокая, всего шага три, дальше вход завален. Или нет? Мишаня делает еще шаг и включает фонарик мобильного. Из отверстия между двух осколков камня с острыми, как бритва, краями на него смотрит маленькая, в половину человеческого роста дверь. На ней висит ржавый навесной замок. Цепочка поскрипывает от задувающего ветра.

Мишаня приближается к двери и прислушивается. Ветер снова стонет, так протяжно, как будто с придыханием. Он прикладывает ухо к двери, прислоняется и слушает тишину с той стороны до тех пор, пока не различает в ней дыхание, тяжелое и сбивчивое.

— Кто здесь?

С другой стороны на деревяшку с оглушительной силой обрушивается чье-то тело, бряцает по камням тяжелая цепь и раздается скрежет когтей.

* * *

Зверь остался за дверью: какой бы хлюпенькой она ни казалась, она смогла сдержать его прыжок. Но у несущегося сейчас по заросшей колее, не успевающего дышать Мишани нет никаких сомнений в том, что он бежит прямо за ним, почти наступая ему на пятки, и вот-вот прыгнет и вцепится.

Он проносится мимо туловища оленя, едва не споткнувшись о его рога, лихорадочно крутя глазами в поисках ориентира. Дальше дороги он не помнит, только мухоморы сбитые стоят тут и там, красные, как прыщи, как будто собрались кругом, окружили его. Он бежит наугад, выбиваясь из сил, понимая уже, что за ним никого нет, но все равно не позволяя себе остановиться. Достав из кармана пульт от сигнализации, он жмет и жмет на кнопку, вытянув его в руке, пока наконец из толщи леса машина не аукает ему в ответ.

Мишаня подбегает к «лансеру», хватается за ручку двери и запрыгивает внутрь, молясь о том, чтобы у Петьки не стояло в салоне никаких секретных кнопок. Но он помнит: когда они садились в первый раз и Мишаня внимательно следил за тем, как руки брата прикасаются к новенькой матовой поверхности обивки руля, Петька щелкнул лепестком дворника, дважды, хотя дождя в тот день не было. Мишаня делает то же самое и поворачивает ключ. Сердце гулко стучит в висках, как будто за ним кто-то бежит, но лес безмолвен и недвижен. И все равно он должен спешить обратно в поселок, в полицию. Он ведь знает теперь, где искать этого зверя, который задрал его Петьку.

Двигатель фыркает и заводится. Тут же начинает шипеть помехами радио. Мишаня включает заднюю. Он никогда не делал этого раньше, только смотрел, как Петька водит, но смотрел долго и очень внимательно. Он жмет на педаль. Колеса прокручиваются, из-под них летят клочки вырванного с корнем мха. «Лансер» чуть подпрыгивает и почти вылетает задом на дорогу, будто вообще не касаясь земли.

Мишаня поворачивает к поселку, по пути бросая взгляд туда, где из-за дерева выглядывает колесом его велосипед. Он вернется за ним, он что-нибудь придумает.

Педаль выжата до упора, и «лансер» кидает вперед по ледяной дороге, так что у Мишани дыхание застывает внутри. Через мгновение он немного успокаивается и сбавляет скорость. Ему ни к чему лететь, он успеет. Тем более что резина у Петьки летняя. Спешить некуда. Еще долго не будет темнеть, и он приведет туда людей, обязательно покажет им все, может, даже получит ту награду за зверя, о которой говорили парни. На него накатывает радостное, почти что триумфальное чувство.

По радио включается песня — что-то заунывное, на манер материного православного радио. Мишаня начинает щелкать кнопками в поисках волны, пока не натыкается на проигрыш гитар: что-то знакомое, но он никак не может узнать, не дождавшись слов. Он поднимает глаза в тот момент, когда на дорогу выходит рослая черная фигура.

— Облака в небо спрятались, — поет голос по радио.

Руки сами выкручивают руль, и машину несет и несет по кругу, пока зеленая мгла леса по обочинам, визг покрышек и мелодия, которую он успевает узнать в последний момент, не скручиваются в водоворот, который, вращаясь все быстрее и быстрее, затягивает его во тьму.

НАСТЯ

Иногда Насте кажется, что вся жизнь — дорога до метро. Или от метро. В Петербурге станций не так много, поэтому подчас идти приходится минут двадцать или даже больше, например, если хочешь сесть на прямую ветку до дома после университета. Но теперь пешком Настя не ходит, только автобусы и троллейбусы.

Вот и сейчас она стоит в пробке на Дворцовом мосту по дороге на пару с Марианной Арсеньевной, ту самую, на которой она и так всегда заходит в аудиторию последней. У нее на коленях распечатка, точнее, ксерокопия нескольких страниц книги, потому что саму книгу кто-то давным-давно выписал из факультетской библиотеки, да так и не вернул. На титульном листе еле виден заголовок «Из мрака». Книга странная и запутанная, как будто герои в ней не герои, а какие-то символы, и все это — шифр, тайное послание к кому-то одному, кто однажды возьмет ее в руки. Настя почти засыпает, убаюканная духотой троллейбуса, но тут глаза ее натыкаются на слово, от которого вдруг поднимается с илистого дна у нее в голове что-то забытое и темное: «Тут, в этих местах, в старое время чудь жила… и ушла под землю». Настин палец скользит по строчкам, ниже, ниже. Сколько раз она слышала эту страшную легенду, сколько раз пугалась огоньков и шорохов в лесу — это чудь перед бедой аукается, так говорила ей мать. Внезапно Настя ловит взгляд женщины на сиденье рядом, бегущий по странице, и тут же инстинктивно переворачивает ее, будто прячет, сама не зная почему.

На лекции ей скучно, и Настя никак не может отделаться от ощущения, что внутри ее головы, внутри потока мыслей, которые несутся обычно свободно и быстро, будто появился камень, который рассекает все надвое. Кажется, что думает она о двух вещах сразу и находится в двух местах. Она выходит с пары с опухшей головой, как из прокуренного тамбура. Вместо конспекта разворот ее тетради весь изрисован одним и тем же символом — гора с кругом, похожим на нимб, вокруг вершины.

Катя забрать ее не может. После ночи на Хеллоуин она будто бы избегает ее: не звонит, на сообщения отвечает односложно. А Насте нужно с ней поговорить, только сама она этот разговор завести не в силах. На следующее утро после случившегося, пока Артур спал, Настя залезла в ВК и нашла в друзьях у Кати того мужчину, Сергея. Фотографий у него особенно не было, друзей тоже всего полтора десятка. На единственный снимок, где было видно его лицо, Настя смотрела до того долго, что оно отпечаталось у нее на роговице, и, когда она зажмурила наконец глаза, оно так и осталось стоять перед ней красным контуром по черному. Это был он. А в следующее мгновение ей уже казалось, что это совершенно незнакомый, даже близко не похожий человек.

От Артура она знала только, что Кате этот Сергей больше не звонил. Да и можно разве винить его в этом после такого, прибавил после паузы Артур. К сожалению или к счастью, Настя все еще совершенно ничего не помнила. У нее в голове все обрывалось и спотыкалось об этот камень в середине, как только она доходила до момента, когда Катя щиплет ее за руку и они вместе идут в туалет.

Настя стоит, застыв, посреди коридора, выходящие из аудитории студенты обтекают ее с двух сторон, уши ее забиваются их разговорами, и возгласами, и стрекотанием сигналов включенных после двухчасового перерыва телефонов. С ней это и раньше случалось: она просто стоит, будто зависает, и слышит какой-то звук, которого нет, он идет изнутри нее самой. И она медленно тонет в этом звуке, как в болоте, а потом ловит себя и вытаскивает на поверхность, в реальность. Если успевает.

* * *

— Анастасия? — раздается голос позади нее.

Настя оборачивается и видит перед собой преподавательницу. Сегодня та в одном из своих ниспадающих с одного плеча, как театральный занавес, платьев.

— Марианна Арсеньевна?

— Марианна. — Женщина делает взмах рукой и направляется вперед по коридору. Настя понимает, что должна следовать за ней.

Что ей может быть нужно, недоумевает Настя, на ум сразу приходят сплетни: мол, увядающая филологиня имеет особый интерес к отличницам. Но Настя умнее такой ерунды, она знает, что дело в чем-то другом.

Бом-бом-бом, будто колокола в воскресенье, отстукивают металлические подметки на каблуках преподавательницы. Настины кеды вторят им тихим шуршанием по вытертому мрамору. Отчего-то Марианна выбирает самую долгую дорогу к административному крылу — ведь именно туда, по догадкам Насти, они и направляются. Их путь лежит через катакомбы, самую старую часть факультета, бывшие подвалы, расположенные ниже ватерлинии. Воздух здесь затхлый и влажный, коридор сужается, еще три ступеньки вниз, потом поворот. Насте начинает казаться, что она ни разу не бывала в этих частях университета. Еще ступеньки вниз. Стены, кажется, сдвигаются. Звуки шагов преподавательницы больше не разносятся под потолком, а глохнут, как церковный шепот. Здесь даже дверей больше нет, только тусклые лампочки над головой мигают и подрагивают. Наконец Марианна останавливается перед абсолютно новой, блестящей пластиковой дверью и дергает за ручку. Оттуда вырывается свежий ледяной воздух: это лестница наверх, над пролетом — открытое настежь окно.

— Простите, что веду таким длинным путем; я, знаете ли, люблю размяться после занятий, — через плечо бросает ей Марианна, когда они выходят на площадку и, следуя дальше, через еще одну дверь, почти незаметную, попадают в знакомый Насте коридор, где находятся кабинеты заведующих кафедр.

Из недр своего гладкого платья Марианна производит на свет ключ, отпирает дверь комнаты и жестом приглашает Настю войти. Ей никогда еще не приходилось бывать здесь — Марианна на факультете совсем недавно, до этого кабинет принадлежал старичку заведующему кафедрой русского фольклора, который, по слухам, из-за связки привезенных из экспедиции сушек развел в комнате моль, сожравшую несколько редких томов «Слова о полку Игореве». Такие ходили легенды. Но Настя не имеет привычки верить всему, что слышит.

Нерешительно она заходит внутрь. Комната узкая, длинная, одна стена заставлена старыми книжными шкафами, забитыми разномастными переплетами. На противоположной — карта Европы, дипломы в рамках и какие-то газетные вырезки.

— Чаю?

Марианна извлекает из изящного шкафчика из карельской березы две фарфоровые чашки быстрее, чем Настя успевает сказать «нет».

Преподавательница жестом указывает ей на узкий кожаный стул напротив заваленного бумагами стола. Сама садится на подоконник и достает из ящика стола электронную сигарету.

— Вы ведь не возражаете? Слишком холодно выходить.

«Возражаю», — думает Настя.

— Нет, — произносит она вслух.

Марианна затягивается и откидывает голову. Что, правда сейчас будет соблазнять ее, что ли, проносится у Насти в голове, и она невольно подвигается на краешек неудобного стула.

* * *

— Я не буду врать, — произносит Марианна, глубоко затянувшись и выдохнув в форточку, — я прочла ваше дело.

Настю пробивает холодный пот. Она не ждала этого — чего угодно, но только не этого. Не дождавшись реакции, преподавательница через затяжку продолжает:

— Я в курсе вашей… истории.

— Моей истории? — Настя прекрасно понимает, что нужно что-то говорить ей в ответ, но все, что она может сейчас, — это эхом повторять окончания чужих фраз.

— Я прошу прощения, что действовала за вашей спиной. Возможно, это было не совсем этично, но мне необходимо было выяснить все наверняка, прежде чем я скажу вам то, что собираюсь.

Говори уже, мать твою, думает Настя, не сводя глаз с нечитаемого лица преподавательницы.

— Я не могла не заметить, как заинтриговала вас история Барченко. И…

Настя инстинктивно вжимается в папку с распечаткой, которая зажата у нее под мышкой. Что она несет?

— Вам ведь интересно?

— Что?

— То, что он нашел в экспедиции. Его исследования, отчеты. То, что было утрачено после расстрела всего отдела НКВД, где он служил. Про людей, которых он встретил на Севере.

Настя закрывает глаза. У всего этого должен быть какой-то смысл, но он ускользает от нее, дробится на брызги, ударяясь об этот чертов валун в центре ее головы.

— А-а, — отзывается Настя, уставившись в пол.

— Если вам некомфортно обсуждать это — мы можем не обсуждать, притвориться, что разговора этого не было, и все. Кстати, пейте чай. — Марианна протягивает ей чашку.

Настя принимает ее из рук преподавательницы и делает маленький глоток обжигающей жидкости.

— Что это?

— Чай.

— Это какие-то травы.

— Это зверобой.

Зверо-бой. Настя чувствует, как по спине сползает капелька пота. Ее глаза блуждают по стене с вырезками из газет и фотографиями. На одной — продолговатый камень. На другой — группа мужчин и женщин в костюмах какой-то странной народности; лицо одного из мужчин, высокого, со впалыми щеками, обведено в кружок красным фломастером.

Где-то глубоко в голове начинает тянуть и трещать.

— Я хочу предложить вам участвовать в одном исследовании, — произносит наконец Марианна, голос ее звучит как будто из телефонной трубки. — Разумеется, не бесплатно.

— А что будут исследовать?

— Вас.

— Меня?

Лампочка над головой начинает пощелкивать.

— Есть группа людей, которым очень интересен один небезызвестный мне… и вам, я так думаю, феномен. Собственно, то, что искал Барченко. От вас ничего не потребуется практически. Только присутствовать, отвечать на вопросы, может быть, МРТ, какие-то еще исследования мозга, но я не могу сказать точно, пока мы не начнем.

Настя сглатывает. От чая ей начинает драть горло.

— Это хорошие деньги, больше, чем вы зарабатываете в кофейне.

— Откуда вы знаете, где я работаю?

— Я наблюдательна. — Марианна кивает на торчащую из-под рукава Настиного пальто форменную рубашку с логотипом на манжете.

— Кого еще будут исследовать?

— Только вас.

— Почему?

— Пока мы нашли только вас.

— Почему я? Почему вы думаете, что я имею какое-то отношение к этому репрессированному писателю и его экспедиции?

— Как я уже сказала, я изучила ваше дело и…

— Мне неинтересно. — Настя резко встает и ставит чашку на стол, прямо на стопку разрозненных страниц какой-то рукописи.

— Нет?

— Нет.

— Очень жаль.

Марианна спрыгивает с подоконника и одним прыжком оказывается возле нее. Настя замирает. Осторожно, обеими руками, преподавательница поднимает со стола чашку и смотрит на оставленный ею на листах бумаги круглый рыжий след.

— Простите.

— Если передумаете — вот мой номер. — Преподавательница сует Насте в руку сложенный вчетверо листок бумаги.

Настя бросается к выходу и дергает тяжелую дубовую дверь изо всех сил — она не поддается.

— От себя, — произносит за ее спиной Марианна.

* * *

Каким-то странным образом Настя засиделась с Марианной до девяти вечера, пропустила два звонка и три эсэмэски от Артура, хотя прошло всего минут десять, не больше, с тех пор как она вошла в кабинет. Время пропало куда-то, как будто два часа просто вырезали при монтаже, думает Настя, стоя на остановке с телефоном в руке.

Будний день, и в метро почти совсем уже нет людей. Настя спускается в переход на канале Грибоедова, спешит по гулкому коридору. Отчего-то ей смешно от воспоминаний о разговоре с Марианной. Надо будет извиниться перед ней, думает она. Лучше было бы дослушать про это исследование — а вдруг это правда возможность уйти с работы, возможность спать, уткнувшись в теплого человека, которому почему-то не плевать на нее? Она даже Артуру не хочет рассказывать ни о чем, потому что знает — именно это он и скажет: надо было выслушать, прежде чем паниковать и воображать, что ее пытаются отравить чаем и еще бог весть что. Нет, ему она ни за что про это не расскажет. Потому что, если начать объяснять, почему выбрали именно ее, придется рассказать ему и остальное.

Она заходит в уже поджидающий на перроне вагон, садится на сиденье посередине, так, чтобы видеть свое отражение в прогонах между станциями. Не потому, что она считает себя красивой, а потому, что порой двоящееся отражение в мутном стекле — единственное доказательство того, что она действительно существует, что она не привидение и не сон, который снится кому-то другому.

Наверное, она входит в вагон в самый последний момент, перед тем как закрываются двери, потому что, когда она поднимает глаза от листов с распечаткой старой книги, он сидит прямо напротив нее. Она смотрится в его лицо, как в зеркало.

Это он. Точно он. А она даже не может произнести вслух его имени, только открывает рот, как рыба, пытаясь сморгнуть его, будто соринку из глаза, но он не уходит, просто смотрит из-под черного капюшона, и полы его серой шинели волочатся по грязному полу.

Настя вскакивает, листы разлетаются по вагону, подхваченные душным сквозняком метро. Он остается сидеть, потому что бежать ей некуда. Она дотягивается рукой до кнопки связи с машинистом, жмет ее, слыша в ответ только помехи, чувствуя на себе его взгляд.

— Что тебе надо? — спрашивает она, повернувшись к нему.

— Я жду, пока ты успокоишься, — тихо отвечает он.

Она снова и снова жмет на кнопку. Только треск, плеск далеких волн. Страницы разбросаны на полу островками, по которым, как в компьютерной игре, ей надо проскочить до дверей вагона.

— Зачем ты меня преследуешь? Я позвоню в полицию.

— Я просто еду в метро. Как и ты.

— Я звоню в полицию.

Он пожимает плечами. Его темные глаза искрятся в свете ламп над головой. Настя достает из кармана телефон, но связи нет: они едут в туннеле под рекой.

— Зачем ты это делаешь? — спрашивает она, решившись заглянуть ему в лицо. На его щеке виднеются сухие розовые полоски ссадин.

— Ты в опасности.

Она смотрит на него, вытаращив глаза, в голове у нее никак не укладываются его спокойствие и смысл того, что он говорит. Конечно, черт возьми, она в опасности, он же преследует ее. В этот момент свет в вагоне мигает — значит, станция близка. Когда лампочки зажигаются, он стоит прямо перед ней, одной рукой сжав ее запястье.

— Стюха…

— Я не она, — шепчет Настя, отвернувшись под тяжестью его взгляда.

— Ну хорошо… Настя. Настя. Тебе не идет это глупое детское «Настя», ты в курсе?

В этот момент двери открываются, и в вагон влетает смеющаяся стайка школьников в разноцветных куртках. Ей удается вывернуться у него из рук и выскочить на платформу, и двери, как ей кажется, закрываются прямо у него перед носом.

Но она ошибается. На эскалаторе она расталкивает редких пассажиров, быстрыми перебежками пробираясь наверх, боясь обернуться, но кожей чувствуя, что он прямо за ее спиной. Проскочив турникет, она выбегает в распахнутую позади кого-то дверь и оказывается на улице. Темнота прячет ее, но тут сзади она снова слышит:

— Постой же!

Она даже не оборачивается, сразу пускается бегом, скользя подошвами стоптанных кроссовок по свежей корочке льда, поскальзываясь, чуть не падая, но продолжая разрывать дистанцию между ними.

— Настя. Если хочешь, я буду называть тебя так. Только постой. Выслушай, что я должен тебе сказать.

Она совершает ошибку, но понимает это слишком поздно, когда, вместо того чтобы свернуть направо, на залитый светом, живой и безопасный Каменноостровский, несется влево, в черноту парка.

— Настя.

Он даже не кричит, просто говорит, и от звуков его голоса у нее все уходит куда-то вниз. Она ускоряет шаг. Там, где над теплотрассой корочка льда превращается в грязное месиво, она переходит на бег, пока не выскакивает на площадь перед театром с одиноким фонарем и блестящей ледяным румянцем брусчаткой. Она хочет свернуть направо, на свет, но дорогу ей преграждает медленно тянущийся по рельсам пустой трамвай. Она в отчаянии стучит кулаками по его железному боку.

Кондукторша выглядывает из окна.

— Че, совсем рехнулась?

— Меня преследуют.

— С путей отошла, дура.

Настя только успевает отпрыгнуть, трамвай прибавляет ход, она выскакивает на рельсы, но по встречной полосе навстречу летит другой трамвай. Она почти попадает под него, успев увернуться в последний момент. Рельсы трясутся электрической дрожью у нее под ногами, ее сердце оглушительно колотится, и она знает, что он прямо сзади. Бежать нет смысла. Он догонит ее и найдет, она всегда это знала. Поэтому она поворачивается лицом к площади, прочь от света.

Он стоит под фонарем и курит. Даже не сомневается в том, что догонит ее, что она — его.

Вдруг на тропинке между деревьев слышатся голоса, и на слабо освещенную единственным фонарем площадь выходит пара с маленькой пятнистой собачкой на тонком розовом поводке. Настя бросается прямо к ним, хватает девушку за руку, впивается пальцами в рукав ее пальто.

— Помогите, пожалуйста, меня преследуют…

Незнакомка смотрит на нее оторопело.

— Олег?

Ее спутник останавливается, переводит взгляд на Настю.

— Меня преследуют, помогите мне. Пожалуйста. — Кто?

— Он. — Она показывает на фонарь, но там уже никого нет.

— Больная, — еле слышно выдыхает девушка. — Олеж, пойдем, а?

— Погоди. Может, вам чем-то помочь? — Парень озабоченно сдвигает брови. — Позвонить в полицию? У вас есть телефон?

— Есть.

Настя достает его из кармана и смотрит на пропущенные звонки от Артура, потом на пустую площадь.

— Так почему…

— Олеж, она обдолбанная, на зрачки посмотри, пойдем.

Девушка утаскивает молодого человека, собачка семенит за ними, высоко поднимая свои маленькие пушистые лапы.

— Я не хочу тебе зла, — раздается у нее за спиной. — Если ты думаешь, что я приехал за этим, то ты не права. Я давно тебя простил.

Настя только и успевает броситься под деревья, на тропу, где только что исчезли люди.

— Помогите мне! — кричит она, но фигуры не оборачиваются.

Она останавливается. Повернувшись к нему лицом, она смотрит ему в глаза, а потом бьет его коленкой между ног, так сильно, как только может, и снова бежит. На этот раз он настигает ее в один прыжок, набрасывается и валит на землю, прямо в кучу обледеневшей кленовой листвы. Он придавливает ее всем своим весом, одной рукой зажимая ей рот, другой — запястья. Она чувствует запах его дыхания и вес его тела, ей хочется кричать. Хочется умереть.

— Если бы я знал, что нужно будет вот так ловить тебя, я бы написал тебе письмо, — произносит он и вдруг ни с того ни с сего смеется, зарывшись лицом ей в волосы. — Хотя чего я ждал, это же ты. Можно вывезти девушку из дремучего леса, но нельзя…

Настя пытается извернуться.

— Да ладно ты, не психуй. Просто послушай меня пять минут.

Она мычит.

— Орать не будешь, если рот разожму?

Вместо ответа она кусает его ладонь.

— С-с. — Он шипит от боли. — Будешь, понял. Значит, слушай так. Обряд, помнишь, в лесу, шесть лет назад. Ты устроила обряд и вызвала сатану. Ты знаешь, как обернуть его вспять?

Она смотрит на него, вытаращив глаза. Он не может всерьез об этом говорить. Что за…

— Он сработал, понимаешь, — продолжает он. — Все умерли. Получили большой куш, а потом умерли. И ты следующая, Стюха, потому что больше никого не осталось.

Тут по телу Насти прокатывается волна, как будто щекотка. Она сама не сразу понимает, что с ней происходит, только ее тело начинает трясти от истерического хохота, такого, что он разжимает ей рот.

— Ты чего?

— Помоги с земли подняться, я сейчас задохнусь. — Она начинает заходиться кашлем.

Она берет его за руку и поднимается из кучи листьев. Их ладони все так же идеально подходят друг другу, как когда-то, много лет назад.

— Дай сигарету.

— Ты же бросила.

— Откуда ты знаешь?

Он пожимает плечами.

— Ты должна выслушать меня.

— Это бред. Но так и быть, я слушаю. Только пошли на скамейку сядем, устала бегать от тебя.

Они бредут через площадь к единственной лавке у входа в театр.

— Господи, если бы я знала, что ты из-за этой фигни за мной гоняешься. — Она смотрит на него почти с улыбкой.

— Это не фигня.

— А что еще? Шесть лет назад мы напились какой-то дешевой дряни в лесу, перед этим прочитав нараспев какие-то стишки? А ты, кстати говоря, вообще ушел и тебя там не было, помнишь?

— Помню. Поэтому и жив еще.

— Прекрати. Ну хватит уже.

— Это правда. Влад уехал из поселка, на работу устроился, машину купил, жениться собирался. А потом зачем-то выехал на железную дорогу, и его пропахало электричкой. Петьку волк задрал в лесу.

— А ты?

— А меня там не было.

— А я была. И у меня все отлично, как видишь.

— Стюха, не надо так. Это всерьез. Мы… вы вызывали там дьявола, и он пришел.

Она смеется снова, откуда-то из глубины тела, так что вся дрожит, а из глаз идут слезы.

Он отворачивается.

— А ты все такая же злая. Злая и веселая.

— Нет. Я совсем другая.

— Со стороны виднее.

— Слушай, ты же не можешь по правде думать, что эта глупость сработала?

— Посмотри на свою жизнь, Стюха. Ты, сирота из глухомани, уехала в большой город, живешь в шикарном доме, у тебя есть мужчина, который любит тебя и терпит твои выходки. А потом спроси: заслужила ли ты это счастье? Кто дал его тебе? Откуда оно пришло? Ведь все это началось с обряда, вспомни.

Ей больно. Сколько бы лет ни прошло и какими бы глупыми ни казались ей сейчас его слова, он все еще не утратил своего дара. Дара приносить ей боль.

— Да пошел ты!

В этот раз она быстрее его, она успевает выскочить на улицу за трамвайными путями и запрыгнуть на заднее сиденье только что притормозившего на светофоре такси.

— Пожалуйста, увезите меня отсюда, меня маньяк преследует.

* * *

— Господи, Настя, я думал, ты умерла! Надо же трубку брать! — произносит Артур, когда за полицейским закрывается дверь.

Вместо ответа она просто обнимает его, крепкокрепко, так что он даже отбрыкивается и снимает ее со своей шеи.

— Ты что, пьяная?

— Нет. Адреналин.

— Я рад, что ты решила что-то сделать, что не будешь больше бегать и прятаться от этого своего сталкера.

На самом деле он хочет сказать, что рад, что ее сталкер не галлюцинация. Она тоже рада.

— И я. Спасибо, что стал моим свидетелем.

— Ну, пока что я только лишь свидетель того, как ты напала на незнакомого человека в баре.

Настя горько усмехается.

— Это точно был он. Он странный. Всегда был таким. Рассказывал какую-то чушь про обряд, который мы сделали, когда я училась в школе. Какой-то бред. Просто я была готкой, мы тусили на старом алтарном камне в лесу. Слушали рок и все такое.

— Где ты взяла алтарный камень в Петербурге? — Артур поднимает бровь.

— На даче, у друзей, в Карелии. — Настя чувствует, как высыхает ее роговица — когда врешь, нельзя часто моргать. — Неважно. Главное, что этот ненормальный никак не оставит меня в покое.

— Ну, теперь им займутся. Ты молодец, все правильно сделала.

Артур целует ее в макушку. Она представляет себе, как уснет сегодня, может, даже без таблеток, просто выпив чаю, который он всегда заваривает ей перед сном, прижавшись к нему всем телом.

В этот момент дверь кабинета открывается, и на пороге показывается участковый, пожилой мужчина с бакенбардами и животом как у беременной на позднем сроке.

— Захаров Матвей Иванович, 1993 года рождения? Правильно?

— Да.

— Ну тогда это не ваш маньяк.

— Почему?

— Да потому что этот ваш Матвей Иванович уже год как мертв.

Четвертая глава

МИШАНЯ

Когда Мишаня приходит в себя, он не уверен до конца, что вообще терял сознание. Скорее, он ощущает, будто просто крепко зажмурился, так что перед глазами все стало черное, а потом красное, и синее, и полосатое, как в калейдоскопе.

В машине все еще играет радио, вроде бы та же самая песня, которая включилась, когда они с Петькой подъезжали к повороту в чащу, — она чудом пробилась сквозь шипящую, как кипяток, толщу помех. На секунду Мишаня даже воображает себе, что это просто их тряхнуло на кочке с братом, и он зажмурился от этого холодного летящего чувства между ребрами, и сейчас откроет глаза, и рядом будет Петька.

На пассажирском сиденье действительно сидит человек, но только это совсем не Петька. Мишаня моргает, пытается сфокусировать зрение. Незнакомец тем временем поворачивает голову и склоняется к нему, завидев, что тот шевельнулся. Пахнет он мерзко, как трухлявый пень. Между тяжелых бровей у него чернеет глубокая складка. Мишаня смотрит на него уголком глаза, прислонившись лбом к холодному гладкому рулю.

— Хорошо хоть подушки не сработали, а то загадил бы весь салон, — произносит наконец мужик, и только тогда, со звуком его голоса, до Мишани наконец доходит, кто это. — Какого келдыша вообще за руль-то сел? — сетует Егерь, уставившись своими красноватыми маленькими глазками на Мишаню. — Ты водить-то не умеешь.

— Умею.

— Видел я, как ты умеешь.

— А вы чего на дорогу выскакиваете?

Вместо ответа Егерь с мерзким свистящим причмоком выпускает воздух через дырку между передних зубов.

— Чего вас вообще несет в этот лес, а? Медом намазано?

— За машиной я возвращался.

— Возвращался он. Если тебе бы сейчас не я попался, а Дмитреенко, по-другому бы говорил.

— А кто такой Дмитреенко?

Мишаня наконец разгибается и трет ладонью шишку, медленно и больно проклевывающуюся посреди лба.

— Офицер дорожной службы. Тот, который тебя в прошлый раз из леса вывез, дубина ты, добра не помнящая.

— Добро помню, фамилию не помню.

— Мозгов нет потому что. А еще нарушаешь…

— А-а-а что я нарушил? У меня прав-то все равно нет.

— Ну знаешь что, за вождение без прав…

— …полагается владельцу транспортного средства, который это позволил.

Егерь смотрит на него с недоумением.

— Чего так осмелел-то?

Мишаня и сам не знает, чего он так осмелел. Наверное, оттого что сидит на Петькином месте, все еще впиваясь пальцами, крепко, до белизны костяшек, в гладкий новенький руль его машины. Волейневолей он представляет, как поступил бы Петька, представляет себя на его месте, ведь он не раз видел, как брат это делал — глаза навыкате и уверенно так, без дрожи в голосе: «А что ты мне сделаешь? Я права свои знаю!» Конечно, так Мишаня сказать не может, да и прав своих он не знает, он импровизирует первый раз в жизни. Да и решается на это только лишь потому, что уверен на сто процентов, что Егерь этот — лживая гадина.

— Откуда такая осведомленность о своих правах?

— В интернете прочитал.

— В шминтернете он прочитал. Это угон называется, когда ты чужую машину взял. Про это там не пишут ничего?

— А может, это мое наследство.

Егерь вытирает свои большие закручивающиеся над верхней губой усы замызганным рукавом камуфляжной фуфайки.

— Нет, правда, ты че такой дерзкий стал?

— Головой ударился. — Мишаня сглатывает. — Это лучше вы мне скажите: что вы в лесу делали?

— Че я в лесу делал? Работу работал. Вон, видишь? — Он теребит пальцами нашивку на фуфайке, где написано название департамента, но Мишаня и не думает смотреть туда. Вместо этого он сверлит Егеря глазами, стараясь выкатить их, устрашающе, как собака, которая сейчас кинется.

— А зачем про волка наврали?

Егерь снова мерзко присвистывает зубами.

— Про какого еще волка?

— Да что брата волк загрыз.

— Ну так и было. Ты ведь… видел.

— А че ж тогда вы сказали сначала, что нет волков, а потом показания поменяли?

Егерь снимает шапку и чешет взъерошенные реденькие волоски на макушке.

— Ошибся. Они… это, с севера пришли. Климат меняется, жрать им нечего, вот и пришли к людям.

Мишаня смотрит на него в упор, хмурится. Перед глазами то и дело мелькают вспышки воспоминаний, но он гонит их.

— Только чего это олень уже неделю пухнет там, убитый, где Петька его застрелил? Если кругом волки голодные?

— Да сам ты олень. Какой еще олень ему привиделся?

Егерь отмахивается, но Мишаня настаивает, из последних сил:

— Рогатый. Вы мне правду скажите. Я там столько ходил — никого не встретил. Мертвый это лес. Никто в нем не живет, кроме…

— Кроме?

— Да неважно, чего с вами, с вруном, говорить вообще.

Мишаня не может больше отгонять от себя картинку, перед глазами встает лицо брата, красный водоворот, который остался от него. Он едва успевает распахнуть дверь машины, шандарахнув ее о еловый ствол, как его выворачивает наизнанку. Когда минуту спустя, вытирая рот рукавом, он разгибает спину, Егерь толкает его в бок.

— А ну давай перелезай на пассажирское, и поехали в поселок. У тебя же, у дурака, сотрясение, наверное.

Несмотря на то что он толкает Мишаню довольно сильно, голос его как будто помягчел. Может, Мишаня задел его за живое и ему стыдно за то, что так все произошло, что он врал и, может, еще за что-то.

Мишаня перелезает назад и пристегивается. Только сейчас он понимает, что машина стоит под углом, перекрывая дорогу в самом повороте, свесившись своей злой черной мордой вниз, в заросший жухлой травой кювет. Петька бы его убил за такое.

— Я тебе вот так скажу, малой. — Егерь ловит его взгляд в зеркальце заднего вида, одновременно выжимая заднюю. — Ради матери твоей никому не скажу, что ты за руль садился. Она тебе не хуже меня вломит за прогул школы, сам знаешь.

Мишаня, конечно, знает. Только она не вломит. Она будет сидеть за столом и переводить свои пустые глаза с него на дно стакана, а потом, может, скажет, что не того сына у нее забрали или что похуже. Она никогда еще не произносила это вслух, но Мишаня кожей чувствует, что ей приходит это в голову, и ночью просыпается в поту: ему стыдно, что он… жив.

— Ты меня слышишь вообще?

— Слышу.

— Так вот. Дерзкий ты наш. Матери ничего не скажу, довезу куда надо, и сделаем вид, что это я тебе помог, понял?

— Понял.

— Только самое главное уясни. Никогда больше не ходи в этот лес. Никогда. Усек?

— А…

— А вот так. Никогда. Если сунешься туда еще — я все узнаю. У меня везде глаза, понял? И вот тогда уже тебе ничего не поможет — закончишь как брат, усек, сопляк?

Мишаня чувствует клокочущую внутри злобу, хочет что-то сказать, возразить, послать, в конце концов, этого вруна на три буквы, но не может — запал кончился. Он только мычит в ответ с привычной смесью презрения и покорности, опуская глаза в пол.

— Вот так вот. Тебе же хуже будет, пацан, на носу себе заруби.

С этими словами Егерь делает музыку погромче и сворачивает из леса на дорогу в поселок. Времени уже три часа дня, по обочине главной улицы медленно бредут, распинывая кроссовками листву из-под ног, двое его одноклассников. Мишаня ныряет на сиденье, позабыв, что стекла у «лансера» тонированные. Интересно, сколько времени пройдет, прежде чем все узнают, что Петькина машина вернулась из леса? Но больше по дороге до автомастерской они никого не встречают — правду говорят, вымирает поселок.

— Тебе ведь сюда? — Егерь притормаживает возле дверей в ангар.

— Ага.

— Ну, бывай.

Прежде чем Мишаня успевает попрощаться, Егерь выходит из машины и уверенным шагом направляется назад, в сторону леса, на ходу разговаривая с кем-то по телефону шепотком, так что Мишане не расслышать.

* * *

— Опу-петь. — Васек стягивает по очереди с каждого пальца огромные, дочерна засаленные перчатки и бросает их себе под ноги. — Прямо прыгнул на тебя?

— Да не на меня, через дверь.

— Фига.

Он закуривает, отойдя на пару шагов от УАЗа, из-под которого только что вылез. Капот его поднят, ржавые металлические внутренности похожи на кишки в брюхе.

— Ага.

— Че, пошли тачку Петькину прочекаем.

Они выходят из гаража. Ледяной воздух обжигает Мишане ноздри, бодрит и веселит какой-то энергичной нервной радостью. Он переминается с ноги на ногу, пока Вася обходит «лансер», потом открывает дверь и забирается внутрь.

— Красава, конечно, только че так внутри сцеплением горелым пахнет?

— Да Егерь водить нифига не умеет.

— Н-да, н-да, он странный чел, согласен. Не понимаю только, че ты меня, там, или Санька помочь не попросил?

Мишаня перепрыгивает с левой ноги на правую, потом обратно.

— Да я и сам не верил, что ключ найду.

— Но нашел?

— Ага. Ну вот же. — Мишаня указывает рукой в сторону блестящей туши «лансера».

— Ну да, ну да. И Егерь там был?

— Ага. Работу работал.

— И подвез до поселка?

— Именно так.

Вася делает последний затяг и щелчком отправляет окурок на асфальт.

— Сейчас Санек подъедет — порешаем.

— А чего порешаем?

— Ну, все и порешаем. Он у нас решала теперь, раз братана твоего нет.

Саша, впрочем, не подъезжает, а, ежась от холода в тоненькой спортивной куртке, выворачивает из-за угла на своих двоих.

— Ну что у вас тут? — Он оглядывает машину, пожимает руку Васе, затем, будто секунду замешкавшись, хватает выставленную вперед взволнованную влажную ладонь Мишани.

— Я волка нашел. Который Петьку убил.

Саня смотрит на него прищурившись.

— И ключ нашел, и волка нашел? Как в сказке прямо.

— В какой?

— Ну про кощееву смерть, мама в детстве не читала? Яйцо в утке, утка в зайце.

У Мишани перед глазами встает раздутое тело оленя, такое большое, будто в нем и правда кто-то прячется. Он моргает глазами, отгоняя воспоминание.

— На земле ключ нашел. Он валялся там.

— А-а, — тянет Саня. — Вась, курить есть?

Тот протягивает ему початую пачку «Кента».

— Будешь?

Мишаня отрицательно качает головой и тут же жалеет, тянет было руку, но Саня уже передает пачку обратно Ваську.

— Так что там с волком?

— Он заперт в пещере. Если идти дальше от камня того, будет старая просека, потом гора и обрыв.

— Ага. Гора мертвых или как там на чухонском ее называли, перед ней ущелье, знаю такое. Так и что там?

— Что-то вроде пещеры, надо по тропинке вниз немного спуститься, а потом там выступ, и на нем… ну как дверь, что ли. Ну да, дверь. И замок навесной.

— И там кто-то запер тварь эту?

— Да. Вроде на цепи. Громыхало там чем-то.

Парни переглядываются. Саня докуривает сигарету, бросает на асфальт и топчет каблуком своего надетого на босу ногу ботинка, пока она не смешивается с грязными лоскутами опавшей листвы. Потом кидает на Мишаню испытующий взгляд.

— Миха, а ты не врешь ли, часом?

Мишаня хочет возразить, но к его щекам подкатывает жар и дыхание совсем перекрывает. Саня щурится на него своими маленькими глазками.

— Ну не со зла, может, а просто… фантазируешь, там. Ты ж потрясение перенес. Это бывает, когда… ну ты понимаешь.

Он снова сверлит его взглядом.

— Не вру! Вот правда, пошли покажу! Прям сейчас пошли, пока не стемнело, — все покажу! — Мишаня так нервничает, так хочет, чтоб ему поверили, что даже скачет на несколько шагов вперед, всем телом, как собака, особенно истошно лающая.

Парни опять переглядываются. Саня смотрит на часы.

— С нами не надо.

— Так вы идете, что ли? Сами?

— Ну а что делать? Десять штук Слава дает за голову этой твари. А если ты говоришь, кто-то его отловил уже, то надо нам спешить, если мы бабло хотим.

— Но я…

Саня перебивает его хлопком по плечу.

— Ты домой иди. Ты и так молодец.

Затем, повернувшись к Ваську, он добавляет:

— Вась, бери у отца ружье и фонарь и грузи «жигуль». Поехали на охоту.

На Васькином широком лице расползается довольная улыбка. Он исчезает за дверью гаража, материализуется с матерчатым чехлом в руках.

— Бать, — орет он в приоткрытую дверь, — я отъеду ненадолго, не теряй!

— Ладно, пацан, жди нас с добычей, — бросает Саня, направляясь к машине.

Хлопают двери — одна, другая. Мишаня провожает взглядом со свистом выворачивающие со двора «жигули».

* * *

Осторожно отпирая дверь квартиры, Мишаня ожидает, что мать, как это бывало с ней раньше, чуть только кто-то донесет о малейшей его или Петькиной провинности, будет стоять в прихожей, прямо перед дверью, руки в боки, с уже заготовленной проповедью. Но в квартире как будто пусто, лампа на кухне не горит, сквозь незашторенное окно все заливает синевой сумерек, только из-под дедовой двери виднеется желтая полоска света.

— Анна? — хрипит старик.

— Нет, дед, это я.

Старик не удостаивает его ответом, и Мишаня проходит прямиком к холодильнику. Открывает его и смотрит, как в чужое окно, на пустые полки. Даже каши с тушенкой деду не сварила. Одна водка да кефир на дверце. Он лезет в карман за найденным у Петьки в машине мобильником, но экран его черный: разряжен, если совсем не сломался от морозов. Да и не станет мать на него звонить, раз на старый не звонила ни разу. Ей вообще последнее время как-то плевать.

Мишаня открывает шкаф, достает оттуда гречку и банку тушенки. Гречку он никогда еще не варил, мать вообще на кухню не особо кого пускает, это только недавно, когда с Петькой случилось, позволила помочь себе с этими гадкими пирогами. Он внимательно читает инструкцию несколько раз подряд, потом долго моет крупу, наливает в кастрюлю воды и выходит в прихожую.

— Дед. — Мишаня тихонько открывает дверь и заглядывает в комнату, перекрикивая рев телевизора, повторяет: — Дед, ты ел?

Старик отрывает от экрана свои прозрачные глаза и смотрит на Мишаню как-то оторопело, будто не его ожидал увидеть, а кого-то еще, потом кивает на накрошенный на блюдце батон и банку с морошковым вареньем и снова переводит глаза на экран.

Мишаня беззвучно закрывает дверь и возвращается на кухню.

Мать, как будто нарочно подкараулив нужный момент, приходит домой, только когда Мишаня уже помыл и убрал в шкаф кастрюлю и поставил на сушилку стекать тарелки, свою и деда. Она заходит тихо, даже свет не включает в прихожей, сразу крадется к себе в комнату, только пару раз скрипнув линолеумом по дороге. Он хочет рассказать ей про «лансер» и про то, какой он молодец и деда покормил, но отчего-то точно знает, что сейчас она слушать его не захочет, и решает дождаться утра.

Весь вечер он не знает, чем себя занять. Уроки не делаются, книги не читаются. Не спится ему. Да и как тут уснуть. Прошло уже часов шесть, а парней все нет. Он опять пытается делать домашку, но уравнения не решаются, иксы и игреки перепрыгивают со строчки на строчку. Может, у него и правда сотрясение? Тогда спать совсем никак нельзя. Он ходит и ходит по комнате, выглядывает в окно. Ночь безоблачная, но луна какая-то тусклая, как будто грязная, и свет от нее не желтый, а серый, как плесень. Что они делают там так долго в лесу?

Он засыпает под утро. Он знает, что утро скоро, потому что здесь, в поселке, среди лесов и обрубленных макушек старых северных гор, самый темный час действительно приходит только перед рассветом, как в присказке, которую он слышал когда-то в детстве. Мишаня смотрит в потолок. Окно у него не завешено, и он ловит отблески проезжающих мимо редких машин, отбрасывающие длинные, как изогнутые волчьи морды, тени от пыльной лампы под потолком. Всякий раз он вздрагивает, ждет скрипа тормозов и звука голоса, но за окном только шелест покрышек по битому морозному асфальту и тишина. Так он лежит и слушает ночь, пока реальность не переплетается со сном, тени на потолке не начинают оживать и лениво перешептываться между собой, а веки, толстые и тяжелые, — ползти вниз.

Звук приходит откуда-то изнутри его головы, как будто там кто-то мелом ведет по доске и мел крошится и визжит, так что все внутри сводит. Мишаня открывает глаза и сразу садится на кровати. За окном все серое и какое-то плоское, двухмерное, как ксерокопия.

Он высовывается из-за краешка занавески. Во двор, прыгая по ухабам ослепшими в тусклом утреннем свете фарами, въезжает «жигуль». Окна у него опущены, слышится прерывистое стрекотание радио, присвист тормозов и что-то еще, то ли всхлип, то ли стон.

— Миха! — высовывает из пассажирского окна голову Саня. — У нас для тя подарок, получите-распишитесь.

Он заливается хохотом. И тут Мишаня замечает тянущийся за машиной канат и привязанную к нему то ли тряпку, то ли какую-то старую фуфайку, всю порванную и испачканную в земле. «Жигуль» тормозит возле подъезда, резко, так что тряпка подскакивает на кочке. В этот момент и раздается снова этот свист или скрип, и тут Мишаня все наконец понимает.

— Миха, проснись и пой!

Он натягивает спортивки и сбегает вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, и вот уже стоит на крыльце и смотрит на тело волка, привязанное к «жигулям» веревкой.

— Ну что стоишь-то, сюда подходи, — командует вылезающий из салона Саня. — Все нормуль.

Но Мишаня не смеет: он боится, но не волка, а чего-то другого — он не может точно сам объяснить чего, но его охватывает парализующий ужас.

— Да он не кусается… уже, — со смехом манит его поближе Васька.

— Иди-иди сюда. Ближе.

Мишаня делает шаг вперед. Он же не трус. Это он этого волка нашел. Он.

— На, вот.

Саня вкладывает ему в руку что-то тяжелое и холодное, пальцы у Мишани не слушаются.

— Ну держи же. Че, руки ватные?

Он смотрит вниз и видит, что зажимает в правой ладони ствол ружья.

— Давай. — Саня подталкивает его в плечо. — Он твой. За брата давай.

Мишаня вскидывает ружье и делает несколько шагов к волку. Он лежит на земле, спрятав брюхо, бока его изодраны, из рваных ран торчит что-то блестящее.

Мишаню начинает подташнивать, руки дрожат.

— А ты не прячь глаза, смотри на него, смотри. Это он, он брата твоего сожрал. Стреляй давай, Мих.

Волк как будто понимает, открывает единственный уцелевший глаз, который сейчас абсолютно черный, кроме золотого ореола вокруг зрачка, и смотрит куда-то Мишане в душу, пока тот взводит курок. Сухой щелчок, как будто языком по небу. Он смотрит в черное дуло зрачка поверх ствола, старается прицелиться, но руки так дрожат.

В этом глазу нет никакой ненависти, думает Мишаня, нет в нем ничего, кроме боли, такой, как у матери, когда она лепила на кухне свои пересоленные пироги. Нет в нем зла. И в Мишане нет зла. Боль есть, а ненависти нет.

— Да ну что ты опять зассал? — Саня дает ему подзатыльник. — Ты мужик или баба? Убей его.

— Но откуда вы знаете, что это он? Как вы его нашли?

— Как нашли? Да он сам нас нашел, пришел на поляну, только луна вышла. Мы встали там, где твой «лансер» стоял, стали ждать, и он пришел, человечину почуял и прибежал, вкус вспомнил.

Саня сплевывает под ноги, его длинный плевок попадает на шкуру волка, и отчего-то Мишане хочется ударить сейчас Санька в лицо, но он знает, что так нельзя, и снова смотрит в волчий глаз, будто помощи ищет у зверя.

— Это вы что тут, твари, делаете? — раздается позади визг.

Мама. Мишаня оборачивается, ружье почти падает из его рук, он вдруг чувствует всю его огромную тяжесть. А она стоит на крыльце, запахивая свой длинный зеленый халат. Взъерошенная, опухшая, некрасивая. Мишане сразу стыдно за нее и за себя, и он как будто даже жалеет, что не выстрелил.

— Миша, а ну в дом пошел!

— Анна Михайловна, мы убийцу вашего сына поймали, смотрите.

Саня и Василий расступаются.

— Да вы что же делаете?

— Так я же говорю… это он. Поймали мы его. Сейчас Слава приедет, мы его уже набрали, привезет вознаграждение. Мы думали… вам половину отдать.

Мать шипит, смотрит на них белыми от злости глазами. Потом вдруг крестит лоб и начинает стонать, как кликуша:

— Нельзя глаз за глаз! Вы люди или нелюди? В лесу своя правда. Петя сам туда пошел. Он знал. А то, что вы делаете…

Ее вой заглушает рев мотора; через мгновение из-за угла дома выкатывается темно-зеленый УАЗ.

— А вот и Слава, — с облегчением произносит Вася. — Он сейчас нас и рассудит. Он же депутат.

— Кандидат, — поправляет его Санек.

Машина тормозит рядом с «жигулями», но водитель не спешит на улицу. Присмотревшись, Мишаня замечает, что он в салоне отмусоливает из пачки зеленые тысячные бумажки. Мать все еще воет что-то нечленораздельное. Мишаня подходит к ней и берет под руку, запахивает поплотнее ее тоненький халат. Наконец Слава выходит из машины.

Ему около тридцати пяти, может, сорок, походка пружинистая, молодая. Реденькие рыжие волосы, прозрачные ресницы и синеватые веки делают его похожим на младенца.

— Ну что, хлопцы, поймали, вижу, зверя, — произносит он по-деловому, глядя на ружье, которое все еще держит Мишаня, потом на секунду переведя цепкий взгляд ему прямо в глаза. — Молодцы.

— Это не я. Они. — Мишаня по-детски показывает пальцем на Саню и Васька.

— Твари, — шипит мать, опираясь на Мишаню всем весом своего дрожащего тела.

— А ты чего с ружьем стоишь?

— Так он живой еще, — поясняет Васька. — Волк-то. Мы думали, Мишаня за брата хочет справедливость воздать.

— Живой? — Слава подходит к волку и наклоняется над ним, бесстрашно заглядывая ему прямо в морду. — Он весь переломанный. Вы зачем его так мучали, пацаны?

— А зачем он Петьку нашего жрал?

Слава цокает языком.

— Грех так ломать и издеваться, — произносит он на выдохе.

— Вот и я говорю, грех, — вторит ему мать.

— А убивать не грех? — с вызовом спрашивает Саня.

— Убивать — другое. Это чистка леса, акт милосердия практически. В новом мире людей хищникам места нет. Кончился век дикой природы.

Саня пожимает плечами.

— Что ж с вас возьмешь? Я, конечно, надеялся на более… человеческий исход. А вы ему хребет перебили.

— Человеческий… — опять шипит мать. — Да вы знаете, что нет страшнее твари на земле, чем человек?

Слава смотрит на нее то ли с жалостью, то ли с брезгливостью, и Мишане опять становится от нее так противно, что он сжимается, стараясь отделить себя от нее, будто он не с ней и не от нее родился вовсе.

— Так, ладно, господа хорошие, уговор есть уговор. Но я вас прошу не тянуть вот с этим. — Он кивает на волка, затем протягивает Сане несколько бумажек, тот слюнит их жадными пальцами, перелистывая одну за другой.

— Спасибо.

— Не могу сказать, что на здоровье. — Слава снова смотрит на волка, скривившись, потом на ружье в Мишаниных руках. На секунду он будто делает движение вперед, и Мишаня думает: сейчас он возьмет у него оружие и сделает то, что сам он сделать не в силах. Но Слава проворачивается на пятках дорогих кожаных туфель и пружинящей походкой спешит обратно в свой УАЗ. — Ну вы тут разберитесь, только не затягивайте, — бросает он в открытое окно, отъезжая.

— Вот ведь мужик, да чего же четкий, — произносит Васек, не успевает Славина машина скрыться за углом.

— Да. Нормальный он.

— И так прикольно, что мог бы гонять на каком-нибудь крузаке, а ездит сколько лет на своем УАЗе, батя его чинить не успевает.

— Ладно, хватит тут светских разговоров. — Саня поворачивается к Мишане, провернувшись на пятках своих кроссовок, точно повторяя движение Славы. — Ты стрелять будешь?

— Нет.

— Почему?

— Не могу я.

— Трус, значит. — Саня сплевывает под ноги. — Анна Михайловна, вот вам… — Он протягивает ей деньги.

Мать сверкает на него глазами так, что он даже не заканчивает фразу, только выхватывает у Мишани из рук ружье, разворачивается и идет к машине, дернув Ваську за рукав.

У Мишани вырывается всхлип — вот сейчас. Саня будто читает его мысли.

— Нет, такого удовольствия я тебе не доставлю. Сам будешь смотреть, как он дохнет.

Саня отвязывает веревку от багажника и ныряет в «жигуль». Машина оживает стрекотанием утреннего радио и, кряхтя, срывается с места.

— Ссыкло! — кричит Васек в открытое окно.

Мать пытается обнять Мишаню, но он выворачивается из ее рук и подбегает к волку. Он боится его, но волк боится сильнее, он сжимается из последних сил, ожидая удара.

— Посмотри, у него глаза Петины, — произносит вдруг мать и заливается слезами.

Волк хрипит, у него из пасти между двумя рядами плотных белоснежных клыков начинает валить клоками бурая густая пена, глаз закатывается назад, как белый полумесяц.

— Мам, он умирает?

Мать смотрит на волка, по ее впалым щекам катятся слезы, и из-за этих слез Мишаня ненавидит себя особенно сильно.

— А ну разойдитесь! — вопит кто-то позади них.

Мишаня едва успевает схватить мать под локоть и рывком потянуть в сторону, когда воздух рассекает что-то быстрое и блестящее. Волк вздрагивает всем телом и замирает.

Мишаня поворачивает голову и смотрит на торчащего из окна по пояс деда, который неловко пытается забраться обратно в комнату.

— Что вылупился, пришел бы да помог, — цедит сквозь зубы старик.

Дрожь накрывает Мишаню на первом лестничном пролете, у него стучат зубы и бьет в висках, так что он останавливается, а потом на ватных ногах поднимается дальше. Когда он заходит к деду, тот уже лежит на кровати. К тумбочке прислонено ружье, в комнате пахнет так, будто кто-то зажег сразу сто тысяч спичек.

Без слов Мишаня бросается к деду на грудь, и его снова трясет до тех пор, пока старик, ворча, не накрывает его плечи рукой.

— Ну будет тебе. Что ты плачешь? Это же доброе дело — он мучился, видел, какой переломанный весь. Конченый.

— Знаю дед, знаю. Просто я трус.

Мишаня прокрадывается к себе в комнату только после того, как за матерью закрывается входная дверь и ее шаркающие шаги добредают до спальни. Он зашторивает окна, боясь взглянуть туда, на середину двора, где все еще лежит эта грязная фуфайка, и забирается под одеяло. Он почти уже спит, когда из-за стенки из комнаты матери доносится тихий незнакомый шепот.

— Аня, ну не плачь. Я не оставлю этого так, Аня. Они поплатятся.

НАСТЯ

Ветер ударяет в лицо, закручивает волосы в водоворот, теплый, маслянистый, горчащий жженой резиной. Настя стоит на краю платформы, заступая носками сапог за грязную желтую линию. Ее взгляд устремлен на красный глазок секундомера над зияющей пастью туннеля, где только что исчез поезд.

По ее запястью что-то медленно сползает, как насекомое; она переводит глаза вниз и обнаруживает у себя в руке надкусанное эскимо. Корочка шоколада подтаяла и еле заметно съезжает вниз. Из-под нее, прямо Насте в рукав, стекают жирные молочные капли. Инстинктивно, не успев подумать, она подносит руку к лицу и слизывает их со своего запястья. Справа от нее раздается звук, похожий на стук металлической набойки по мраморному полу.

Она оборачивается. Сбоку, чуть позади от нее, развалившись на круглой каменной лавке, сидит старик. Он причмокивает, высовывая наружу белесый язык, и сверлит ее желтоватыми глазами.

— Мяу, — вдруг произносит он, не отрывая от нее взгляда.

От этих его выпученных глаз и гадкого языка Насте становится так мерзко, что она зажмуривается, и пальцы у нее разжимаются. Мороженое падает прямо на желтую полосу и жирными потеками капает с края платформы вниз. Где же поезд? Масляный ветер начинает клубиться понизу, то и дело выплескиваясь из русла путей, облизывая Настины щиколотки. И вот из глубины тоннеля показываются два сверкающих глаза.

Сзади вновь раздается звук, будто кто-то тяжело встает со скамейки, но Настя приказывает себе не оборачиваться. Она еще на полшага сдвигается к краю, поезд тормозит со свистом, двери открываются прямо перед ней. Проскользнув внутрь, Настя наконец оборачивается. Никого. Только сквозняк гоняет газету по пустой платформе.

В вагоне есть люди. Она садится рядом с женщиной в толстом стеганом пальто, которая через плечо маленького мальчика перелистывает страницы в книге. «Кот в сапогах» — Настя тут же отводит взгляд.

Она моргает, потом опускает глаза на свои перепачканные мороженым пальцы, достает из сумки салфетку и трет, трет, пока кожа не становится красной. Зачем она купила мороженое в ноябре?

— Следующая станция «Технологический институт».

«Технологический институт»? Это не ее ветка. Это красная. А ее — ее ветка синяя. Что она делает здесь? Настя вскакивает и идет к дверям, смотрит на свое укутанное в длинное зимнее пальто отражение, двоящееся в стекле. Что она тут делает? Привычным движением она лезет в карман за телефоном — девять вечера, ни одного пропущенного. Последнее, что она помнит, — как уходила с пар, в коридоре завидев Марианну Арсеньевну, свернула в боковую дверь и пережидала ее шаги в пустой темной аудитории. Потом — как набирала номер Артура и обещала приехать через час, зайти по дороге в «Пятерочку» за молоком и яйцами к завтраку… четыре часа назад.

Она зажмуривается.

— Это снова случилось с тобой, — произносит Настя шепотом за секунду до того, как открывает глаза. — Со мной.

Поезд останавливается. Она выскальзывает в едва приоткрывшиеся двери и спешит по лестнице на переход, обгоняя прохожих.

Это случалось с ней и раньше — она открывала шкаф и обнаруживала там вещь, которую никогда не покупала, находила в телефоне незнакомые номера, проезжала нужную остановку на троллейбусе. Но это случалось редко, может, раз в год. Никогда еще она не теряла себя так надолго, как тогда в Хеллоуин. Как сейчас.

Мысль о том, что скоро она будет дома, успокаивает ее. Она даже достает на эскалаторе из сумки распечатку и принимается читать, по нескольку раз пробегая глазами по одной и той же строке, заставляя себя вникнуть в этот странный текст. Ей никак не осилить этот роман, «Из мрака», все в нем кажется ей знакомым и каким-то нелепым, как бывает, когда, будучи уже взрослым, пересматриваешь фильм, любимый в детстве. Настя бросает рассеянный взгляд на эскалатор напротив, тянущий вереницу людей вниз, на станцию, откуда она только что поднялась.

Пот прошибает ее сразу же, холодный и липкий, как только она видит в толпе знакомое лицо. Она смотрит на него слишком долго, так что Матвей чувствует и поднимает на нее глаза. Его глубокие темные зрачки утаскивают ее на дно. Но эскалатор не остановишь, и он уплывает мимо нее вниз, а она едет наверх, стараясь не оборачиваться.

Вылетев из светлой гулкой духоты метро в ледяную темноту проспекта, она уже не уверена, что это был он. Она вообще уже ни в чем не уверена, кроме как в тех пятнадцати минутах, которые занимает ее дорога до дома.

Показалось, думает Настя. Просто показалось. Матвей ей и раньше мерещился в толпе, даже после того как она переехала в Петербург. Она всегда ошибалась, даже когда ошибиться не хотела, когда мечтала в этом застывшем равнодушном городе увидеть в толпе на переходе через Невский эти его дикие темные глаза. А теперь? Как теперь уложить в голове, что он умер, но он здесь, всегда здесь, каждый день попадается ей навстречу?

* * *

Настя заходит во двор, к ее ногам черной вспышкой бросается из угла кот.

— Милый, голодный мой. Прости, сейчас вынесу. — Она лавирует, чтобы не дать ему прикоснуться к себе, спешит к подъезду, по новой своей привычке зажав между средним и указательным пальцем ключ, как вдруг замечает свет в окне мастерской. Она останавливается, отсчитывает окошки от угла: первое, второе, пятое. Да, это мастерская бабушкиного мужа-скульптора.

Она не была там с самой смерти бабушки, хоть и обещала ей в один из последних дней, что наведет там порядок. Но прошло больше года, а она так и не смогла заставить себя подняться туда. А сейчас… может, там протечка, думает Настя. Ее номера нет ни у кого из соседей, только бабушкин, давно отключенный. Там замок такой — смех, а не замок, могли ведь и вскрыть. Зайти посмотреть, что там происходит, если трубу прорвало. Остановившись, она всматривается в серебристый свет окна, единственного горящего ровно посередине стены, огромной и мертвой, как экран выключенного телевизора.

Чтобы попасть туда, ей нужно зайти в самый темный угол двора. Там, притаившись за незаметной дверью, наверх ведет лестница.

Кот снова оказывается у ее ног, теперь их уже два, они слизывают с носка сапога успевшее почернеть от городской копоти мороженое. Она отдергивает ногу, слишком резко, так что задевает морду одного из них, и он поднимает на нее свои тревожные желтые глаза. Он не ждал от нее зла. Ей тут же становится так стыдно, что она бежит скорее к двери, отпирает ее, надавливает плечом, пока та с тяжелым скрипом не поддается, и заходит внутрь.

Над головой загорается дребезжащая лампочка, через секунду на площадке выше еще одна и еще, до самого потолка, который теряется в пыльной сероватой мгле. Осторожно ступая по узким острым ступеням, Настя карабкается на пятый этаж. На сквозняке шелестят пластиковым саваном выставленные на лестницу картины и статуи с отбитыми руками. Еще одна дверь. Она мешкает пару секунд, кашляет от поднявшейся гипсовой пыли, звенит связкой ключей, звук тут же подхватывает эхо. Наконец клацает механизм замка, и она оказывается в узком коридоре. Выключателя нет, или она не может его найти, поэтому светит перед собой фонариком в телефоне, который вырывает из густой тьмы женскую фигуру.

— Кто здесь? — вскрикивает Настя, и эхо делает с ее голосом что-то странное: он звучит так, будто вместе с ней хором произносит эту фразу еще сотня человек. Снова испарина, на этот раз от облегчения — это статуя, одна из дедовых пионерок из парка, только у этой рука цела, и кто-то набросил на нее старую цветастую шаль. — Да вашу ж мать. — Настя стискивает зубы.

Она ненавидит это — быть испуганной, загнанной, вечно не понимающей происходящее. Она помнит себя другой.

— Черт, которая тут его дверь? — шепчет она, поравнявшись с пионеркой, которая под шалью оказывается голой и какой-то грустной. — Ты не знаешь?

Гипсовое лицо молча следит за ней выемками пыльно-серых зрачков. Но Настя уже сообразила, куда ей, — полоска света на полу ведет ее дальше, в гулкую глубину темноты.

Дверь перед ней. Линия света падает на носки ее грязных сапог. Надо отмыть это чертово мороженое, думает Настя. Словно, если не будет пятна, не будет и потерянных часов.

Она дергает за ручку. Дверь заперта. Как странно, думает она, выбирая из связки самый маленький ключ, погнутый немного у самого основания.

Ключик легко проворачивается в замке, и она, осторожно приоткрыв дверь, ступает внутрь. Лампочка под потолком горит так ярко, что на мгновение, шагнув в белизну из темноты, Настя совсем слепнет. Она моргает до тех пор, пока черно-зеленые отражения предметов на дне обожженных светом зрачков не перестанут расплываться и скакать вниз-вверх. Она поднимает веки. Перед ней, в круге завешенных пыльными простынями недоделанных статуй, стоит фигура.

Пионерка, еще одна, половина головы отколота, так что уцелели только левая бровь, глаз, половина носа и уголок рта — кажется, что она улыбается. Ее единственный пыльно-серый глаз смотрит прямо перед собой, на Настю. Но это не самое страшное. На ней, на пионерке без головы, надето бабушкино свадебное платье. Пожелтевшее, истлевшее, с длинным шлейфом. Через проеденные молью дыры на лифе торчит серое неживое тело.

Настя вскрикивает, но негромко. За эти дни она уже привыкла бояться. Нужно что-то большее, чтобы напугать ее по-настоящему. Куклы в платье недостаточно. Но мурашки все равно бегут у нее по спине. Кто был здесь? Кто это сделал? Настя делает несколько шагов к скульптуре, обходит ее вокруг, спотыкаясь о лиф, чуть не падая, стараясь не заглядывать в глаза таращащимся на нее через тряпки бюстам Есенина и Пушкина. В этот момент у нее в кармане начинает вибрировать телефон.

— Артур!

— Привет! Я пришел — а тебя нет, у подъезда стою. Ты далеко?

— Нет, — произносит Настя, расстегивая молнию на платье, стараясь не прикасаться к холодному телу под ним. — Я в мастерской. Сейчас спущусь.

— Ух ты! Может, я к тебе поднимусь лучше, всегда хотел туда заглянуть.

— Давай в другой раз, тут протечка, я грязь убираю.

— Помощь нужна?

— Да я закончила почти.

Наконец молния поддается, и она стаскивает платье через голову пионерки.

— А я суши привез.

— Здорово.

— Ты голодная?

— Да. Иду.

— Жду.

Она засовывает платье в сумку, выключает свет и запирает за собой дверь. Спустившись до первого этажа, она почти убеждает себя в том, что этот дурацкий маскарад могла устроить сама бабушка — в последние месяцы до третьего инсульта она бродила по дому одна. Но, переступив через порог на улицу и завидев улыбающееся лицо Артура, она вспоминает, что видела платье в шкафу еще несколько дней назад.

* * *

На вкус поцелуй Артура как жвачка, но не мятная, а какая-то фруктовая, из детства, которая еще надувалась в большие розовые пузыри и лопалась, прилипая к щекам и кончику носа. В лифте он держит ее за руку, как будто они знакомы пять минут и ничего между ними еще не было — он уже не может перестать прикасаться к ней.

Настя смотрит на проплывающие мимо этажи сквозь решетку, все выше и выше, вверх. Сердце ее все еще барабанит в висках, но она старается успокоить дыхание. За эти последние недели она столько раз срывалась на него, столько раз вела себя как полная дура, а он все равно вот так вот перебирает ее пальцы, один за другим, что-то насвистывая себе под нос. Она ничем это не заслужила. Она ведь вообще ничего никогда не делала, чтобы его заслужить. Но вот он, перед ней, вместе с ней. Она вытягивает руку и ерошит светлые волосы Артура. Он хороший. Надо отпустить его, нельзя тянуть за собой на дно. Эта мысль приходит к ней не первый раз, тяжелая, как булыжники в карманах утопленника. Надо отпустить его, он достоин лучшего. И она это сделает. Только не сегодня. Сегодня она не может быть одна. Но скоро. Скоро.

Перейдя за порог, она снимает пальто и устало кидает сумку на тумбочку.

— Я в душ.

— Только не заплывай за буйки — я ж еду принес.

— Ага.

Когда десять минут спустя Настя выходит из ванной, на кухне горит свет и шумит чайник, и Артур напевает что-то тихонько, пританцовывая, раскладывая на столе салфетки и палочки.

— А чего ты такой радостный?

— Да так. — Он подмигивает ей и продолжает мурлыкать себе под нос.

— А что ты такое поешь?

Настя обходит его, достает из шкафчика две чашки и пакетики с чаем.

— Да ты все равно не знаешь — ты ж музыку не слушаешь.

— М-м.

Настя изо всех сил пытается делать вид, что ей точно так же весело и что на свете есть только эта кухня, еда и чай и этот танцующий без музыки, беспечный и с какого-то перепугу влюбленный в нее молодой человек. Она смотрит на него и хмурится.

— Ну чего ты опять вся напряглась, Насть?

— Я не напряглась, просто думаю.

— А о чем думаешь?

— Да ни о чем.

— Да брось, ты всегда о чем-то думаешь. Как твоя книга? — Он кивает в сторону ее сумки, из которой торчит распечатка.

— Мрачно и нелепо. Не могу понять, почему они пытали его и убили в подвалах НКВД. Кому это могло принести вред? Это же сказки какие-то: народ, который ушел под землю, тайные знания, бла-бла-бла. Неужели он правда нашел что-то в экспедиции…

— Вот видишь — думаешь о плохом, как всегда.

— Зато ты такой радостный. Отчего?

Он закусывает губу и озорно улыбается.

— Ну ладно, ладно, подглядел я. Думал, ты в магазин заходила, сумка такая набитая.

— И что нашел? — недоуменно смотрит на него она.

— Ну, платье.

— Ну зачем? — Она поворачивается к нему спиной, плечи ползут вверх от напряжения.

— Не знал, что ты такая будешь старомодная суеверная… невеста.

Настя чувствует, как в ее теле деревенеет каждая косточка. Нет, нельзя даже в шутку такой разговор.

— Невеста?

— Да брось ты, все девочки мечтают выйти замуж, ничего такого.

— Я не мечтаю выйти замуж.

— Правда? А к чему платье?

— Это бабушкино.

— Ну я понял, что не дедушкино. Но ты же мерила его там, в мастерской, верно? Оно в шкафу висело еще на выходных.

Она оборачивается к нему, неловко разливая в чашки кипяток. Конечно, он переливается через бортик на стол, потому что она не смотрит, что делает. Старая клеенка в цветочек, оставшаяся еще от бабушки, начинает вздыматься пузырями. Настя хватает тряпку и принимается вытирать лужу.

— Что думаешь, весной? Поздней? С таким шлейфом по грязи не продефилируешь.

— Артур, прекрати, пожалуйста, это не смешно.

— Я и не смеюсь. Я серьезно.

— Ты дурак?

— Или летом. Представь, пикник в Таврике для всех друзей. Я на гитаре сыграю. А уж сколько мы на рестике сэкономим, Насть. Я все Катю донимал месяц целый, спрашивал у нее совета, когда да когда тебе предложение делать. А она, видать, проболталась тебе. И у тебя уже платье.

— Предложение?

Вместо ответа он усмехается и подхватывает ее за талию, сажает к себе на колено, так, что ее коротенький халат задирается и она прикасается к нему голой кожей бедер. Артур проводит губами по бьющейся жилке у нее на шее. Настя все еще держит в руке тряпку, с нее на пол медленно падает капля воды. Она сразу вспоминает мороженое на платформе и гадкий звук. Нет, нельзя ему с ней.

— Пусти, вытру. А то скатерть испортится.

Она пытается встать, но руки Артура горячим кольцом сомкнулись у нее на талии.

— Да не надо ничего вытирать. Все новое купим, Насть.

Он снова целует ее шею. Но Насте не хочется нового. Ей некуда класть это новое — у нее доверху все забито старым, прошлым.

— Насть, ты мне лучше другое скажи. — Его ладонь накрывает бледную беззащитность ее горла.

Она сглатывает, чувствуя каждую костяшку его пальцев.

— Что?

— Ты выйдешь за меня? — шепчет он ей в ухо.

— Нет.

Какой-то осколок секунды они оба молчат, и все, что чувствует Настя, — это его руки на своем теле, твердые, как неживые. И вдруг он смеется. И она подхватывает, фальшиво, а потом с облегчением.

— А если всерьез — выйдешь?

— Нет. Я не хочу замуж и детей не хочу. Никогда.

— Ну, девочки часто такое говорят — не ищу отношений и все прочее, — чтоб парень расслабился.

— Ты глухой или тупой?

Его руки разжимаются. На месте, где было их тепло, тут же кристаллизуется ледяной холод. Она встает с его колен и идет к подоконнику.

— Наверное, тупой. Потому что я люблю тебя, и тебе нужна помощь, и я хочу быть с тобой всегда. Может, ты мне объяснишь, какого черта вот сейчас происходит? Скажи что-нибудь внятное, человеческое. Или я уйду, — раздается его голос у нее за спиной.

— Уходи. Я тебя отпускаю.

— Я не собака, чтоб меня отпускали.

— Тогда чего ты хочешь?

— Чтоб ты хотя бы сказала мне, почему отталкиваешь вот так.

— Просто надоело. Не хочу быть с тобой.

Он поднимается на ноги.

— Насть, да все равно мне, что там ты делала, когда и с кем. Все равно, что ты творишь неведомую хрень. Нападаешь на людей, придумываешь какие-то преследования. Вот поверь, для меня это неважно. Я с самого начала, думаешь, не знал, что ты не просто так такая…

— Какая?

— Закрытая.

— У моей мамы была шизофрения, — произносит она. Вслух, впервые в жизни.

— А у моей — диабет.

— Ты не понимаешь.

— Чего не понимаю?

— Она с собой покончила.

Он пытается поймать ее пальцы, но она отдергивает ладонь и забивается глубже в угол, так что он, подняв руки в знак того, что сдается, отступает и возвращается на стул.

— Я ненормальная. Я не могу жить обычной жизнью. Это все меняет между нами, понимаешь.

— Абсолютно ничего не меняет. — Артур отмахивается от нее рукой.

— Это наследственное.

— Как и диабет.

— Это уже началось. Ты же был там, когда я полицейскому заявление писала, что меня мертвец преследует. Когда я на мужика Катиного напала. Ты знаешь, что я его теперь вижу каждый день, в толпе. Зачем тебе этот бред в жизни?

— Ты просто устала.

— Артур, как нужно устать, чтобы видеть гребаных мертвецов?

Он сглатывает. Его глаза будто тухнут.

— Вот. Я так и знала: когда скажу тебе, сразу все изменится.

— Не изменится.

— Ты не видел мою маму. Она… у нее это тоже все было не сразу, незаметно. Она просто стала резкая и злая и никого не хотела видеть. Только одна хотела быть. А теперь я понимаю, почему она всех гнала.

— Почему?

— Потому что знала, что конченая, что не надо ее любить, потому что она — уже не она. Вот тогда она стала в лес уходить.

— Будем вместе уходить, если захочешь. Можем вообще в лесу поселиться, детей растить там, как первобытные.

— И детей у нас не будет. Каких мне детей? Наследственное это, Артур.

— Не обязательно.

— Все у нас с тобой. Кончено. Не будет никакой весны. Потому что к весне я уже буду не я. Я уже не я, Артур. Больная чокнутая баба. Не нужна тебе такая. Пойди вон на Катьке женись, если тебе так хочется пикник… в Таврике. А я конченая, понял?

Он молчит, смотрит на нее, потом произносит, склонив голову набок:

— Дура ты конченая. А я на тебе завтра женюсь, если захочу, слышишь. Ты меня не переубедишь. Напугала тоже — чокнутая она. Да чокнутые бабы в постели самые лучшие, слышала?

Посреди всего этого крика и скандала он вдруг улыбается ей так тихо и просто, что ей становится стыдно за себя и противно за эту драму, и она закрывает лицо руками, отворачивается к окну. Там, в желтом свете фонарей, возле мусорки играют друг с другом подросшие котята. И тут на Настю находит смирение. Принятие всего этого.

— А Катька, между прочим, занята. Ты что, забыла, она же сошлась обратно с тем мужиком своим, которого ты исцарапала.

* * *

Они женятся через шесть дней.

За эту неделю, каждый вечер перед сном, лежа рядом на подушке и рассматривая тени на потолке, Настя рассказывает ему свои секреты. Про детство в поселке возле большого завода, утопающего в черных лесах. Про строгого деда, который изо всех сил пытался сделать так, чтобы у нее в жизни был шанс, про мать, которая медленно скатывалась в свой собственный мир, как в яму, пока не потеряла работу и не утратила способность общаться. Про ее смерть. Про то, как страшно Насте оказаться на дне той же самой ямы или на суку того же дерева, где болталась мать.

Втайне Настя надеется на то, что она спугнет его. Каждый раз, целуя его утром и уходя на работу, она думает, что больше они не увидятся. Но он приходит снова, даже зная ее секреты. Впрочем, она так и не решается рассказать ему всего.

На свадьбе у них нет гостей, только Катя и коллега Артура из бара, их свидетели. Настя одета в бежевое платье из «Эйч энд Эм» и кеды. У нее в волосах ветка мелких белых цветов, которые обычно добавляют в букеты с розами. Артур нервно смеется, пока они ждут своей очереди, сжимает ее руки, неловко шутит. Удивительно, но она совсем не нервничает. Ей кажется, что ее несет куда-то огромной волной, что она не может и не должна сопротивляться, просто пережить этот день. Наконец двери открываются и их приглашают в зал. Шаг за шагом они движутся по пестрому ковру к столу, за которым подписывают розовую бумажку. И все.

Оглушенная смыслом происходящего, Настя выходит из зала под руку с Артуром. Она сталкивается с Катиным спутником в дверях: он спешит в зал с букетом душных белых лилий. Похоронный цветок, так говорила ее бабушка.

* * *

Когда она просыпается, в комнате никого нет. Она знает это по тому, какой неподвижной оказывается темнота вокруг. Ни дыхания, ни пульса, ни малейшего движения воздуха.

— Артур?

Где-то в глубине дома раздается звук сливного бачка, она выдыхает и расслабляется, опускается на подушки. Считает до десяти, ждет его шагов и скрипа половицы у дверей в комнату и ощущения холода, а потом тепла, когда он поднимет и опустит одеяло. Но ничего этого не происходит. Только тишина.

Она поднимается с кровати, идет по коридору, заглядывает в ванную — никого, кухня тоже пуста, если не считать сочащегося сквозь цветочный бабушкин тюль бледного света фонарей. Настя проверяет телефон — ни сообщений, ни эсэмэсок, входная дверь заперта. Она набирает Артура — где-то в квартире слышится тихое журчание виброзвонка. И тут ее взгляд падает за стекло, во двор. За ночь выпал снег, первый в этом году, все кажется черно-белым. Но там, в окне мастерской на пятом этаже, одиноко горит оранжевым светом большое незавешенное окно.

Настя даже не застегивает куртку, только засовывает босые ноги в бабушкины старые боты и несется вниз по лестнице, пешком, решив не будить лифт.

Снег скрипит под ее ногами, пока она бежит через двор. Она спотыкается о поребрик, чуть не падает, приземляется ладонями в снег, примятый чьей-то чужой дорожкой следов. Тут же вскакивает и бежит дальше, на ощупь отыскивая в кармане на связке нужный ключ, но дверь оказывается распахнутой. Она стремглав вбегает наверх, быстрее, чем успевают зажечься лампочки на пролетах, потом вбегает в узкий коридор, проскальзывает по нему, стараясь не позволить торчащим из темноты рукам гипсовых пионерок выцарапать ей глаза.

Наконец она у двери, из-под нее сочится полоска света. Она поворачивает ручку и делает шаг вперед. Статуи будто склонились над чем-то и обернулись на Настю, услышав ее громкое сбивчивое дыхание. Артур лежит на полу, из-под его головы черным нимбом по белым доскам растекается кровь. Такая же, как та, что засохла на носках бабушкиных сапог, которые Настя обула на босу ногу.

Пятая глава

МИШАНЯ

Когда Мишаня открывает глаза, в комнате светло. Но свет этот какой-то незнакомый, не серый утренний и не розовый вечерний, а белый и искристый, как в больнице. Он заворачивается в одеяло с головой и подходит к окну. Все ясно, это не свет, это цвет. Снег.

Поселок во всем своем облупившемся разухабистом уродстве выглядит как место, пригодное для жизни только дважды в году: в день, когда выпадает первый настоящий снег, как сегодня, и когда по весне в заброшенных садах по обочинам дороги, будто сговорившись, за одну ночь зацветают розовыми всполохами яблони.

Мишаня смотрит в окно. Двор пересекают ровными скрещенными линиями две черные дорожки шагов. Кроме этого, все кругом белое, ни единого пятнышка, сколько ни скользят его глаза по земле в поисках следов уродливого ужаса прошлой ночи. Мишаня смотрит слишком долго, глаза начинает саднить. Он моргает, очертания предметов скачут в негативе — черное на красном, — потом задергивает шторы. И тут до него доходит: сейчас ноябрь и рассветает часов в десять утра, а значит, он проспал школу. Мать убьет его. Ей уже наверняка донесли, ведь это второй раз за неделю, и тут оправданий у него никаких. А у матери выходной сегодня. Скрепя сердце и потуже обернувшись одеялом, он приоткрывает дверь комнаты и высовывает оттуда голову. Где-то в глубине квартиры хлопает створка форточки, по ногам скользит сквозняк.

— Мам? — Он прислушивается, надеется, что из кухни вот-вот донесется гневное бряканье чашек в раковине. Ну или, на худой конец, жужжание телевизора в комнате у деда, но в ответ только тишина. — Мам, я проспал, не убивай меня только, я не знаю, как так вышло.

Это неправда, он отлично знает, как это вышло. Она не разбудила его. Наконец из недр квартиры раздается скрип открывающейся двери.

— Мам…

Мишаня делает несколько шагов вперед, в сумрак.

— Да твою ж мать, — шипит дед, прыская слюной, просовываясь из двери в прихожую костылем вперед. — Ожил, что ли?

— В смысле? — Мишаня трет глаза, которые тут же начинает щипать от вонючего стариковского дыхания.

— Ну, в смысле, что проснулся наконец. — Дед цокает языком — то ли саркастично, то ли от того, что у него к небу что-то прилипло.

— Я школу проспал, двенадцать часов уже. Мать убьет.

— Не убьет.

— Почему?

— Вопросы он задает, почемучка выискался, лучше помоги до туалета дойти. — Дед балансирует на единственной ноге и впивается Мишане в плечо крючковатыми пальцами.

— Так почему? — повторяет Мишаня, когда они доходят до нужной двери.

— Ей-богу, вот же нетерпеливый какой, весь в батю родного, — фыркает дед. — Дай я…

— Хорошо-хорошо, конечно. Извини.

Мишаня поворачивается спиной и ждет, пока на плечо ему вновь не опускается всей тяжестью узловатая стариковская рука.

— Уехала она, — произносит дед, пока Мишаня ведет его обратно по коридору, как одноглазый слепого.

— И когда приедет?

— Через неделю обещала… навестить.

— Что? — Мишаня разворачивается так резко, что дед почти что теряет равновесие и разражается на всю квартиру пронзительно свистящей, как мел по доске, бранью, которая не оставляет сомнений в том, что матери правда нет.

— Что слышал. Она съехала.

— Куда?

— К… Кольке своему.

— Кольке? — Мишаня знает, так зовут белобрысого, но имя его он произносит вслух впервые, и оно оставляет на языке мерзкий привкус.

— Ну тебе он точно не Колька, а Николай Евгенич, усек? — шипит дед, толкая палкой дверь. — Он в школе твоей директором был, не помнишь, что ли?

Мишаня помнит. Точнее сказать, он знает, ему ребята рассказали. Память о тех годах, когда у них был свой дом, у матери — муж, а у деда — две ноги, будто бы истерлась и измялась, как старый чек в кармане куртки — уже не разберешь, что там к чему. Вот мать с улыбкой на лице, вот Петька в куртке, которую Мишаня прошлой зимой за ним донашивал, а вот — отец, его куртку Мишаня донашивает этой осенью, потому что из Петькиной вырос, руки стали слишком длинные. Конечно, в этих фрагментах нет места белобрысому сутулому директору. Но школа была, и кто-то точно ею руководил, это факт. Значит, это был человек, к которому ушла мать, ушла так тихо и так внезапно, что даже к первому уроку его не разбудила.

Он помогает деду улечься в кровать и решается наконец заглянуть в комнату к матери. Форточка хлопает на сквозняке, ей вторят скрипом дверцы платяного шкафа. Нет, она не все вещи забрала, оставила свои старые летние платья. Но толку-то — она лет шесть уже их не носит, с того момента, как они переехали в квартиру к деду. Мишаня проводит по ним кончиком пальца, они покачиваются на вешалках, и нарисованные на ткани цветы и бабочки будто вот-вот сорвутся с места и взлетят к потолку. Он захлопывает створки и проворачивает маленький ключик, торчащий снаружи, потом закрывает форточку. В школу он решает не ходить. Может, только сегодня, а может — вообще, это он еще подумает. Только вот деда кормить нужно. Он же, наверное, с утра не ел.

На кухне записка. Мишаня тянет руки к сложенному вдвое листу бумаги, хватает его, и тут же из его сгиба, как бабочки, танцующие на выгоревшем ситце старого летнего платья, вылетают купюры и приземляются на пол к его босым ногам. Мишаня смотрит на них оторопело, потом переворачивает листок. «На неделю», — написано летучим маминым почерком. Он медленно комкает его, пока пальцы не сжимаются в кулак. Он хочет ударить что-нибудь. Кого-нибудь. Но вместо этого нагибается и собирает с пола деньги.

Что-то есть торжественное и важное в том, что он дорос до отцовской куртки. Мишаня и сам не понимает, что именно, но испытывает это ощущение всякий раз, когда надевает ее. Вот и сейчас на него находит эта странная гордость, пока он застегивает молнию. Только ему не хочется пачкать отцовскую куртку деньгами этого мерзкого белобрысого мужика, ведь это он дал их матери, у нее своих столько нет. Мишаня засовывает их в карман брюк, закидывает на плечо свой школьный рюкзак, без учебников такой непривычно легкий, и отправляется в «Магнит».

Он идет через двор, стараясь попадать ногами точно в чужие следы, словно они — веревочный мост над бездной. Дойдя до середины, он будто слышит эхо выстрела позади себя, оборачивается, почти ожидая увидеть в распахнутом окне худое, сгорбленное над ружьем тело деда. Но створки закрыты, в стекле отражается белая масса двора и кусок серебристо-серого неба. Может, правда все сон? Мишаня скребет землю носком дедовского сапога. Под ним белое становится серым, потом красным, а потом превращается в грязь, будто сама земля кровоточит. Нет, все по правде было.

Мишаня замечает Егеря в магазине, точнее, узнает его голос, доносящийся с другой стороны ряда с консервами, глухой, будто шепчущий.

— У меня все готово, я беру рабочий грузовик, да. И потом другой дорогой, на всякий случай. Ага.

Мишаня ждет ответа его собеседника, но, видимо, он говорит по телефону.

— Я через час думаю стартовать… ну ты понял, да. Ага. Заеду, да. На Кочетова.

Ничего интересного, думает Мишаня, забрасывая в корзинку банки с дедовой тушенкой, когда из-за полки снова раздается голос.

— Нет, он не сунется больше, не должен. Зачем ему? Все кончено.

Пальцы Мишани разжимаются, и банка с оглушительным звоном раскалывается о кафельный пол. Долю секунды он смотрит вниз на дедовы сапоги, все в кусках стекла и белых ошметках жира, а потом бросается к выходу под вопли разгневанной кассирши.

* * *

— Ничего не кончено, — твердит себе под нос Мишаня, поднимаясь вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. — Твари. Ничего не кончено.

Он отпирает дверь, тихо, так тихо, как только может. Если дед голодный, то он выпил и уснул до вечера уже. От этой мысли у Мишани обычно начинало саднить где-то в груди, жалость и презрение пополам, презрение — к себе, жалость — к деду и к себе тоже немного. Но сейчас он не успевает ничего почувствовать, у него от адреналина не осталось никаких эмоций, кроме злости, горячей, бурлящей, дающей какую-то потустороннюю силу, хотя он и сам со вчерашнего дня ничего не ел.

На носочках сапог он прокрадывается в прихожую, приоткрывает дверь дедовой комнаты. Старик спит, раскинувшись на кровати, одеяло свалилось на пол. Рядом на тумбочке пустая банка от варенья и ложка. На ней барахтается, стараясь отодрать прилипшие к сладкой жиже тоненькие крылышки, последняя ноябрьская муха. Мишаня замирает перед дверцами шкафа, поворачивается, возвращается к деду, подняв с пола одеяло, накрывает его. Потом приотворяет шкаф, щурясь от густого нафталинового облака, которое вырывается наружу, и просовывает внутрь руку. Он шарит вдоль стены, пока его пальцы не смыкаются вокруг холодного ствола ружья.

Выбравшись из квартиры, он выдыхает. Так, будто это было самое сложное, а теперь все остальное, что предстоит ему, — это плевое дело, ерунда. Главное было деда не разбудить.

Мишаня заворачивает ружье в тряпку и сует в рюкзак. Теперь он стал гораздо тяжелее, чем когда в нем были учебники.

Спустившись вниз по лестнице, Мишаня идет через двор. На этот раз ему плевать, попадает ли он в следы; ему вообще на все плевать, кроме одного. Этот Егерь — он с самого начала все это подстроил, слишком много он врал, слишком часто попадался ему в лесу.

Мишаня идет прямиком к улице Кочетова. Она небольшая, там домов десять, из них половина заброшенных, стоят и пялятся пустыми окнами на прохожих. В остальных едва теплится жизнь.

Старая «газель», бывшая маршрутка из тех, что отправлялись от вокзала, когда поезда еще ходили в поселок, припаркована возле самого последнего дома на Кочетова. Но Мишаня замечает фургон не сразу, белое на белом не разглядеть так просто. Его глаз ловит движение, фигуру в знакомой камуфляжной куртке, сгорбившись спешащую от «газели» к дому. Мишаня успевает заступить за угол, прежде чем Егерь, будто почувствовав на себе пристальный взгляд, оборачивается в его сторону. Мишаня замирает, прислонившись спиной к бетонной стене, в ушах стучит сердце. Конечно, у него нет никакого плана. И, разумеется, сейчас не лучший момент, чтобы об этом переживать. Он высовывается из-за угла и видит, как Егерь отпирает навесной замок кузова и грузит внутрь два больших ящика.

Решение приходит внезапно, Мишаня не успевает даже толком все обдумать, но уже оказывается сбоку от «газели» и дожидается, пока Егерь скроется в доме. После этого он заглядывает в темноту кузова. Дверь подъезда открывается с механическим писком, Мишаня запрыгивает внутрь прежде, чем успевает дать себе шанс опомниться.

Окна внутри бывшей маршрутки наглухо забиты фанерой, она поднимается от пола и до самого потолка. В глубине кузова стоят два больших ящика — он только и успевает протиснуться позади них и нырнуть на четвереньки, когда Егерь забрасывает внутрь последний груз и захлопывает дверцы. Пронзительный белый свет сменяет глухая темень.

Он ждет, когда машина тронется, но она стоит на месте, не слышно ни хлопков дверей салона, ни рычания мотора, ни голосов. Ноги у Мишани дрожат от напряжения. Он решает разогнуться, сесть удобнее, раз ему предстоит ждать. А заодно проверить, что в ящиках, которые погрузил внутрь Егерь. Он включает фонарик в мобильном телефоне — тонкий белый луч, как ладонь, шарит по замызганным стенам кузова. Мишаня открывает верхний ящик и осторожно заглядывает внутрь — он пуст, как и второй под ним. Рядом, чуть поодаль возле дверей, лежит большой черный мусорный мешок. Он садится на корточки и осторожно развязывает его. Изнутри липким жаром ему в лицо ударяет запах несвежего мяса, так что он кашляет, закрывшись рукавом, и фонарик почти что выпадает у него из рук. Мишаня резко разгибается, в луче фонарика видно, как с пола взмывают в воздух тысячи пылинок. Только это не пылинки вовсе. Мишаня ловит одну из них пальцами — это длинный серый волос животного. Такими же покрыты его штаны на коленках и голенях.

— Ну, слава яйцам, ну наконец. Выезжаю, — слышится где-то рядом, так близко, что он вжимается спиной в угол, ожидая, что двери кузова вот-вот распахнутся. Но вместо этого раздается лишь хлопок водительской двери и ворчание Егеря, звучащее в унисон с хриплым кашлем движка. Затем «газель» начинает вибрировать и рывком стартует с места, так что Мишане приходится снова опуститься на пол, чтобы не упасть.

* * *

Он теряет счет времени, сколько они уже едут; от ухабов и резких поворотов его начинает мутить. Куда они столько поворачивают, думает он, дороги-то все прямые. И тут до него доходит — можно посмотреть на карте в телефоне. Денег на нем нет, но спутник-то должен работать. Открыв навигатор, он видит синюю точку, движущуюся посреди зеленой массы леса — тут нет дорог. Кажется, он знает, куда они направляются.

Тут «газель» съезжает с дороги, уходя в резкий поворот. Он слышит хруст веток по бокам грузовика, ощущает вязкость свежего снега под колесами. Наконец Егерь тормозит. Мишаня едва успевает спрятаться за ящики, когда двери распахиваются, впуская в душный отсек кузова морозный лесной воздух.

Что он будет делать, когда Егерь потянется за коробками? Мишаня нащупывает ружье и стаскивает с него тряпку. Но Егерь не спешит за ящиками: вместо этого он хватает мешок с тухлятиной и захлопывает дверцы. Мишаня ждет, прицелившись в темноту. Он не собирается стрелять, но точно напугает его, когда тот вернется за ящиками. Проходит минута, две, три — и ничего. Темнота, тишина, пустота. Только дедово ружье, холодное и тяжелое.

Черт с ним, думает Мишаня, расслабляя пальцы на спусковом крючке. Он взваливает ружье на плечо, крадучись движется к дверям, вытянув руку вперед в темноте. Наконец он нащупывает их, толкает. Потом наваливается плечом. В ответ ему раздается только металлическое позвякивание навесного замка.

Он ругается матом. Громко. Слово обжигает ему губы и едкой гадкой жижей скатывается вниз, в гортань. Все, теперь он один, теперь даже Богоматерь-суперженщина подняла над ним свое покрывало. Отец ушел, мать ушла, Петька умер. Он снова ругается. Тело его вновь наполняется злобой, горячей, как металл, которая разливается откуда-то из центра его груди вдоль костей по рукам и ногам, пока не достигает кончиков пальцев. Он не будет просто сидеть и ждать здесь своей участи, думает Мишаня. Перед глазами встают глаза волка на асфальте. Никогда больше он не будет просто стоять и ждать.

Он включает фонарик и направляется к задней стенке кузова, стучит костяшками пальцев по фанере в том месте, где в старых маршрутках был просвет над рядком сидений, упирающихся спинками в водительское. Там перегородка совсем хлипкая, она ходит ходуном. Тогда он берет ружье и прикладом бьет и бьет в одну точку, пока там не появляется залом, потом трещина, потом дырка, из которой начинает сочиться свет. Когда она становится достаточных размеров, он снимает с себя куртку и рюкзак и бросает их на водительское сиденье, следом идет ружье. Потом, подставив под ноги ящики, он просовывается в дыру целиком, чувствуя, как рваные края перегородки царапают бока в том месте, где задрался свитер. Мишаня приземляется на сиденье и отпирает замок. Перед ним, мимо присыпанного мелким, словно пыль, снегом жертвенного камня, тянется дорожка следов.

Он нагоняет Егеря без труда. Во-первых, сейчас светло; во-вторых, он уже знает, куда тот направляется; а в-третьих, мешок с костями тяжелый и дырявый, Егерь тащит его по земле, оставляя на белом снегу смазанный бурый след.

Сегодня лес молчит, он будто на стороне Мишани, будто бы тот в первый раз делает что-то верное и правильное. Ветки не цепляются за куртку, как тогда, с Петькой. Толстые стволы елей подворачиваются в самый нужный момент, когда Егерь останавливается, чтобы переложить свою ношу в другую руку. Мишаня не знает, тихо он идет или громко, может ли Егерь услышать скрип и хлюпанье дедовских сапог — все, что Мишаня слышит, это только собственное сердце, тяжелое и черное, как мешок с костями, которое грохает в груди.

Они спускаются к оврагу, туда, где возле пня лежал ключ от Петькиного «лансера», туда, где… взгляд Мишани упирается в то место, где покоилась оленья туша. Вместо нее только тень — белые кости на белом снегу и два исполинских рога.

Когда лес кончается, Мишаня замирает за деревьями и ждет минут десять или около того, позволив Егерю вырваться вперед. Теперь уже все равно ему не уйти, тропа заканчивается обрывом.

На этот раз вход в пещеру открыт. Она оказывается куда глубже и длиннее, чем могло показаться снаружи. Внутри, в ее темных недрах, мерцает оранжевый язычок костра. Мишаня снимает ружье с плеча и движется вдоль стенки, ориентируясь на свет впереди. Вскоре он начинает различать на фоне огня силуэты двух мужчин. Один из них Егерь, а второй — тот мужик из ДПС, который подобрал его на дороге. Правильно, все сходится, зловеще и симметрично. Никто не ездит в этот чертов лес просто так, без цели. Особенно в такую ночь, как тогда.

— Я не знаю, как нам всю эту приблуду продолжать, это становится опасно, — произносит Егерь, поднеся ладони к костру.

— Это всегда было опасно, — отвечает второй и сплевывает на пол.

Мишаня прицеливается из ружья. Он думает, что сначала ему надо занять позицию, а потом уже окликнуть их. В тот момент, когда он вскидывает оружие себе на плечо, позади него раздается шорох. Но он не слышит, сердце слишком колотится.

— Эй, вы, — окликает он, скрытый темнотой полностью, кроме поблескивающего в лучах костра круглого глаза дула.

Фигуры замирают и медленно поворачиваются к нему. Но они смотрят не на него, а куда-то в темноту за его спиной, туда, где во мраке туннеля мерцают два желтоватых глаза.

НАСТЯ

Настя открывает рот. Но вместо воздуха в легкие как будто льется вода, наполняя их и раздувая, так что вдохи ее становятся короткими и резкими, как пощечины. Вжавшись спиной в холодный металл двери, она закрывает лицо курткой и снова пытается вдохнуть, раз, другой, третий, пока гипервентиляция не уходит и в нос ей не ударяет запах ее собственного адреналинового пота. Двор перед ней пуст, ни одно окно не горит, только снежинки медленно сползают вниз, как будто картинка дробится на пиксели из-за плохого сигнала.

К тому моменту, когда фары Катиной машины проскальзывают по темным углам двора, разгоняя задремавших на крышке люка котов, снег прекращается. А Настя все так же стоит, прижавшись спиной к двери, зубы стучат, в кулаке до белизны в костяшках зажат ключ.

— Господи, Настя! — Катя бросается к ней, едва захлопнув дверцу машины. — Что случилось? Я ничего не поняла, кроме того, что нужно приехать.

Настя хочет сказать ей, но язык не поворачивается. Он прилип к небу, как воздушный шарик, напившийся статического электричества. Будет лучше, если она скажет. Так бывало с ней раньше — то, что кажется таким правдивым и логичным в голове, звучит как настоящее безумие, если облечь это в слова. Обычно она боится, что все решат, что она несет бред. Но сейчас ей кажется, что лучше быть сумасшедшей, у которой галлюцинации, лучше пусть ее поднимут на смех, сдадут в психушку. Что угодно, лишь бы не то, что лежит на полу в мастерской.

Вместо ответа Настя просто хватает Катю за руку и тащит вверх по пыльным ступенькам, а потом — в темноту узкого коридора, остановившись только перед дверью в мастерскую, из-под которой все еще вытекает оранжевый свет.

— Там Артур.

Катя смотрит на нее оторопелыми, красноватыми со сна глазами; в тусклом свете на ее щеке все еще виднеется отпечаток подушки.

— А что он там делает?

Вместо ответа Настя толкает дверь. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пусть мастерская будет пуста, а Артур окажется дома, под одеялом, пусть его теплое тело поднимается вверх на вдохе и опускается вниз на выдохе, а свет фонаря, цепляясь за голые ветки тополей, играет тенями у него в волосах.

Но этому не бывать, и она об этом знает еще до того, как дверь отворяется до конца. Кровь застыла на полу черной глянцевой массой, в ней отражается покачивающаяся от сквозняка под потолком лампочка.

Катя издает нечленораздельный вопль и бросается к лежащему навзничь Артуру, опускается на колени прямо на кромку пятна, едва не заступив своими пижамными штанами за его черную границу. Настя замечает момент, когда Катины пальцы дотрагиваются до его подбородка, и она тут же отдергивает их.

— Господи, он не дышит! — выкрикивает Катя, вскочив на ноги. — Настя, что стоишь? В скорую звони!

Но Настя только беспомощно смотрит вниз, на Артура. Он не выглядит так, будто не дышит. Он выглядит спящим. Она наклоняется и убирает ему волосы со лба — он любил заправлять их за уши.

— Настя, ты дура, что ли? Не трогай ничего. В скорую звони!

Катя достает из кармана телефон и нетвердой рукой начинает набирать номер.

— Господи! Черт, почему они не подходят! Человек не дышит же!

— Катя, он умер.

В тот момент, когда Настя слышит это слово, произнесенное ее собственными губами, оно будто оживает, как бесцветный мотылек порхает над ними кругами, поднимается к самому потолку и замирает на мгновение на раскаленном стекле лампочки. Та мигает, будто чувствует прикосновение.

Настя опускается на пол и вытягивается вдоль тела Артура, так что ее светлые спутанные волосы ложатся на черное полотно под его головой, и кровь прорастает сквозь них, как мох. Настя не знает, что чувствует, — внутри нет ничего, кроме пустоты, и в эту пустоту засасывает весь мир, все предметы, места и лица, которые она знала и считала своими.

— Это я должна была умереть, а не он.

— Настя, встань! Нельзя тут ничего трогать. — Почему?

— Ты в себе? Его убили, Настя! У него ползатылка снесено, смотри!

— А кто?

Катя хватается за голову.

— Господи, я не знаю. Алло… наконец взяли. Алло!

Катя выходит за дверь, а когда возвращается, Настя отмахивается от нее, когда та хватает ее и тянет вверх за запястье. Потом она изо всех сил старается не обращать внимания на завывание сирен за окном, на оживший топотом шагов коридор. Это все происходит не с ней, пока она держит его за рукав пижамы, пока их тела соприкасаются. Ему нельзя было связываться с ней, она плохая, конченая.

* * *

Полицейские одеты в обычную одежду: джинсы, свитеры, куртки с до блеска засаленными локтями и манжетами. Это вызывает у Насти недоумение. Откуда она узнает, что они те, за кого себя выдают? Она пытается разглядеть их лица, но из-за синего марева мигалок они плывут перед ней, как призраки. А может быть, дело в уколе, который сделал в маленькую синюю венку у нее на руке, возмущенно бьющуюся под грубыми посторонними пальцами, — фельдшер из скорой, когда ему с Катей удалось оторвать Настю от тела Артура.

На улице так холодно, что она не чувствует губ и кончиков пальцев, но эти странные люди с кляксами вместо лиц заставляют ее говорить. Они что-то спрашивают, она отвечает. Катя берет ее под руку. Потом они идут в квартиру. Можно лечь спать? Она так хочет спать. Нет. Она должна поехать с ними. Должна отдать им свою одежду. Но сначала ей нужно забрать свой паспорт и документы Артура. Только где его документы? Она никогда не видела его паспорта, только в загсе неделю назад. Интересно, где он его хранит? Катя держит ее под руку. Лифт вздыхает, посылая в темную глубину спящего дома плаксивое эхо. Настя кусает губы, чтобы вернуть им кровообращение. Ей нужно в туалет. Иди в туалет, потом паспорт. Иду. Только быстро. И не запирайся.

Настя открывает дверь и заходит внутрь. В тусклом свете единственной лампочки на нее из зеркала смотрит серое лицо с огромными прозрачными глазами. Ее лицо. А поверх этого лица что-то нарисовано красным, какая-то буква. Настя подходит ближе к зеркалу и проводит по щекам пальцами. Нет. Это нарисовано не на ее лице, а на стекле. Гора, и над ней поднимается солнце. Тревожное и страшное, как слово «Вставай!». На дне раковины в лужице розоватой воды стоит бабушкин утюг. Что он здесь делает? Она поднимает его и ставит на положенное место, под ванну. Она так хочет спать.

Настя открывает кран, позволяет ледяной воде прикоснуться к своим таким же ледяным рукам. Потом проводит по стеклу мокрой ладонью, брезгливо и опасливо смотрит на розовые капли, соскальзывающие вниз на белый фаянс раковины. Кто нарисовал это здесь и зачем? Кровь слиплась в ее волосах черными сухими сгустками, на ощупь они как колючки.

— Настя, ты скоро?

— Одна минута.

Она слышит звук открывающихся и закрывающихся шкафов.

— Где твой чертов паспорт, Настя? В сумке нет.

— В спальне.

Настя опускает глаза в раковину и окатывает лицо холодной водой. Когда она поднимает взгляд, из-за плеча на нее смотрит кто-то чужой. Проклятый укол, все плывет, она не может разглядеть его, только силуэт, он дробится и качается в отражении, как будто смотрит она не в стекло, а в мутную гладь лесного озера. Наверное, это один из полицейских. Она открывает было рот, чтобы возмутиться, но тут узнает его. Обернуться она не может, все тело парализует знакомый животный ужас. Она с усилием разжимает губы, чтобы закричать.

— Молчи, — шепчет Матвей над ее ухом и зажимает ей рот ладонью.

Осторожно он разворачивает ее к себе и на мгновение прижимает руками к своему большому телу. Лицо царапает шершавая ткань шинели. Он ведет ее прочь, подталкивает перед собой и, когда за ними тихо затворяется входная дверь, снова шепчет ей в ухо:

— Пойдем, не останавливайся.

Она кивает, послушно шагает вперед. Его хватка будто бы немного ослабевает. Она останавливается так резко, что он спотыкается о ее сапоги.

— Ты привидение? — спрашивает Настя, зажав в ладонях лацканы его серой шинели. — Матвей?

От звука своего имени, которое она произносит шепотом, он машинально облизывает губы. Но Настя не видит этого, перед глазами у нее все плывет, как было у бабушки на поминках, когда она выпила слишком много белого полусладкого и пыталась уснуть, а комната вокруг отказывалась останавливаться.

— Что происходит?

— Тебя сейчас загребут, вот что. — Он хватает ее за локти. — Они думают, что это ты.

— Я?

— Молчи.

— Ты теплый. — Она прижимает тыльную сторону ладони к его шее и чувствует, как там бьется пульс, живой и упрямый. Ее пальцы все еще помнят тело Артура, тепло, уходящее из его каменеющей руки в ее пальцы. Вместо всхлипа отчего-то у нее вырывается смешок.

Матвей зажимает ей рот рукой.

Они стоят на третьем этаже, Матвей смотрит вниз, наклонившись над перилами, — там, на дне, кто-то барабанит в дверь, затем раздается пиликанье домофона. Кругом темно, хотя она точно помнит, что свет горел, когда она поднималась с Катей пять минут назад. Под ногами хрустит снег. Но откуда тут снег? Они же под крышей.

— Настя? — раздается где-то над ними. — Насть? Блин, ты где?

Одним прыжком Матвей отскакивает к стене, прижимая ее своим телом, будто он может стать невидимым и спрятать их обоих от приближающихся шагов полицейских ботинок, рычащих голосов и щелканья раций.

— Настя, твою ж мать. — По ступенькам шелестят шаги, это Катя. — Ты тут?

Настя толкает Матвея лбом в грудь, она хочет сказать ему: это Катя, она своя. Но он сжимает ее так, что она не может пошевелиться. Они замирают, вслушиваясь в хрип разбуженного лифта. Кто-то едет наверх. А они, ступая вдоль самой стены, так, как будто лестницы нет и перед ними бездонное адское жерло, спускаются на этаж вниз.

Настя не понимает, зачем они прячутся, зачем идут куда-то. Она хочет лечь, ноги совсем ватные, она хочет уткнуться носом в ложбинку между лопаток Артура. Артур… Его имя приходит вместе с глубоким болезненным спазмом, чувством выгибающейся диафрагмы, которая порождает в ее горле то ли крик, то ли хохот, спотыкающийся о ладонь Матвея, которая все еще плотно прижата к ее рту.

— Просто не шуми, — шепчет он ей в ухо. — Что бы ни случилось — молчи, окей?

Она смотрит себе под ноги. Это не снег, это стекло.

— Кивни мне, Стю.

Она кивает. Ее старое забытое имя звучит этой ночью так, будто другого у нее никогда не было. И в эту секунду Матвей выхватывает из кармана что-то похожее на зеленую бутылку от вина, раздается щелчок, на секунду в его пальцах оживает маленькое желтое пламя. Настя тянет к нему руку, но оно куда-то исчезает, и тут же черное становится красным, и кругом валит дым, и что-то летит в окно. Она только и успевает заметить, как малиновая вспышка разрезает воздух и приземляется на капот машины внизу. Начинает орать сигнализация, все кругом приходит в движение, люди, вой сирен, топот наверху, топот внизу, щелканье поворачивающихся задвижек, соседи, высовывающиеся из квартир. Настя улыбается им, она хочет быть приветливой, она хочет быть хорошей, милой Настей, а не злой, унылой и дерганой Стюхой. В этот момент руки Матвея хватают ее и тащат вниз, так что она едва касается пола носочками огромных сапог, которые то и дело норовят свалиться. И вот уже они во дворе, который весь залит сиреневыми и красными лучами мигалок, как северное сияние.

— Беги, — раздается голос у нее в ухе.

Они за углом, на набережной, несутся наперерез одинокой «приоре», которая кажется то синей, то красной от отблесков мигалок. Матвей бросает в едва успевшее опуститься окно пятитысячную купюру и запихивает Настю, как скрученный в рулон ковер, на заднее сиденье.

— Гони! — выкрикивает Матвей, хлопая водителя по плечу.

* * *

— Настя, — раздается где-то у нее над ухом. — Проснись.

Она открывает глаза. На улице уже темно. Или еще темно. Ее прижатая к стеклу щека онемела от холода. Она ожидает, что сейчас ее накроет знакомое чувство вакуума, когда на том месте, где должны были быть последние несколько часов, оказывается только саркофаг наподобие таких, под которыми навсегда хоронят токсичные отходы. Но она помнит все: дорогу сюда, все, что было до, — кроме последних нескольких минут, когда она наконец сдалась под тяжестью собственных век и отключилась под шуршание дворников.

Все было так: они вскочили в машину, в ней пахло ванильной елочкой и сигаретами, из проигрывателя стрекотал хриплый драм-энд-бэйс, который ночные бомбилы включают, чтобы не заснуть. Она думала, они поедут куда-то далеко-далеко и быстро, проскакивая на мигающие желтые, мимо мерцающих ледяных глыб домов, через реки и мосты, как монетка в руках уличного фокусника, ловко перескакивающая с костяшки на костяшку. Но они остановились возле входа в метро «Петроградская». Водитель посмотрел оторопело, сначала на них, потом на розовую бумажку, которая все еще лежала на пассажирском сиденье. Но ничего не сказал.

Они вышли на улицу. Точнее, Настя почувствовала, как дверь, к которой она прислонялась спиной, вдруг открылась и ее подхватили чьи-то руки. Дальше они нырнули в темноту перехода. Метро только открывалось, первые пассажиры — не успевшие на мосты завсегдатаи ночных клубов и едва проснувшиеся работники ранних смен — толпились у желтого прямоугольника дверей. И у тех, и у тех были красные глаза. Когда-то Настя была и тем и другим, а сейчас… сейчас она была беглецом. В эту секунду она услышала топот своих собственных ног, эхом разносящийся по подземному переходу, и почувствовала бьющийся в ушах пульс. И пальцы Матвея, туго сомкнутые на ее запястье. Она ждала, что они остановятся и вместе со всеми будут ждать открытия дверей, теплого горького дыхания тоннелей, которое обдаст их с ног до головы. Но Матвей тянул ее дальше, мимо заспанных людей, мимо света, вверх по ступенькам, через другой выход, обратно в морозную темноту.

— Куда мы идем?

Но он не ответил, даже не обернулся. Огни Каменноостровского плыли как в калейдоскопе. Они свернули в проход между домами, здесь снега не было, от него осталась только стоптанная талая грязь. Влажный горячий пар вырывался из окон кухни «Макдоналдса», на секунду лишив их ориентации в пространстве. Она хотела остановиться, потереть глаза кулаками и перевести дух, но Матвей тащил ее дальше, в глубину сквера, к реке, от которой поднимался промозглый ветер, срывающий с нее пальто.

— Уже почти пришли.

Но эта была ложь. Они шли еще долго, мимо воды, гладкой и черной, как пасть злой собаки. Затем вдоль Ботанического сада и дальше, на ту сторону реки. Две серые фигурки, пунктирная линия шагов, исчезающая во мгле. На мосту Насте вдруг показалось, что кто-то выкрикнул ее имя. Она обернулась, но сквозь метель, как через толщу помех на старом телевизоре, ей было не разобрать ничего, кроме темных стен города, смыкающихся позади нее.

Наконец они свернули в один из переулков возле укутанного в зеленые лоскуты лесов здания старой ткацкой фабрики. Здесь, среди плотного ряда припаркованных машин, Матвей нашел свой похожий на муравья старый «ниссан микра». Втянув руку в рукав, он принялся сметать локтем снег с лобового стекла. Настя прислонилась спиной к капоту и наблюдала за тем, как позади них снег заносил все, что осталось от ее жизни.

Они ехали против шерсти едва успевшего открыть глаза, оглушенного снегопадом города. Машины и люди стремились к центру, они — прочь, по длинному проспекту, название которого менялось где-то в середине, и оттого Настя никак не могла его запомнить. В сущности, она сама была как этот проспект, она тоже пришла из сосновой глуши к центру, туда, где всегда горит свет. Она тоже сменила свое имя где-то на середине пути, но осталась все той же прямой несгибаемой линией.

Вот только старое имя нашло ее, а верхушки сосен, качающиеся на ветру, без конца звали ее назад.

Вскоре многоэтажки начали редеть. Матвей свернул на улицу, которая петляла по тонкой перемычке между двух озер, городские дома сменились маленькими деревянными. Снег здесь подтаял, и на фоне голых черных яблоневых садов они вырисовывались как разноцветные спичечные коробки. От этого вида и от запаха талой листвы, который летел в приоткрытое окно, у Насти защемило сердце и она зажмурила глаза. Вот тогда она и задремала, но всего на несколько минут, проснувшись от того, что их тряхнуло на переезде через железнодорожные пути пригородной линии. После этого она только сидела с закрытыми глазами, прижавшись щекой к стеклу, думая о том, как ей хочется ничего не помнить. Именно не помнить, а не просто забыть.

* * *

Матвей выходит из машины, оставив дверь нараспашку, и начинает греметь навесным замком на тяжелых деревянных воротах. Вдохнув влажный воздух, Настя оглядывается по сторонам. Они стоят на обочине, позади — железная дорога и заброшенная будка сторожа, перед ними — лес и забор. Дворники скребутся по лобовому стеклу, едва успевая счищать с него липкую густую морось. Она смотрит в спину Матвею, на его почерневшую от дождя серую шинель. Он то и дело подносит ко рту и отогревает дыханием замерзшие пальцы.

Укол начинает потихоньку отпускать, контуры предметов обретают четкость, совсем скоро они станут острыми, такими, что будет больно смотреть. Ей вспоминается, как, когда она была маленькой и мама водила ее удалять зуб, ей сказали не лизать рану, но она снова и снова возвращалась в нее кончиком языка даже после того, как ушел наркоз, чтобы испробовать, насколько это может быть больно.

Наконец замок поддается и створки ворот начинают медленно ползти в стороны, пропуская тусклый свет фар во мрак заросшего бурьяном двора. Матвей забирается на водительское сиденье.

— Что это за место? — спрашивает Настя, когда машина протискивается в образовавшуюся щель.

— Дом.

— Твой?

— Вроде того.

Он ставит машину на ручник и глушит двигатель. Настя выходит на улицу; ее дыхание, густое и тяжелое, смешивается со стоящей в воздухе дымкой.

— Что теперь делать?

— Я не знаю. — Он натягивает на машину брезент. — Помочь мне?

Настя подхватывает одеревеневшую ткань и укрывает капот. Матвей указывает ей кивком на дом: иди. Он массивный, двухэтажный, из белого кирпича, такой, какие строили в девяностые. Теперь все в нем говорит об упадке былого благосостояния, о разбитых мечтах и зря потраченных годах. Только прикоснувшись к перилам, Настя уже чувствует себя как дома — будто она всегда здесь жила.

Весь первый этаж — огромный пустой зал, без мебели, только аккуратно застеленный спальным мешком матрас в углу освещает болтающаяся на тонком черном шнурке лампочка. При виде этого матраса и сложенного уголок к уголку спального мешка у Насти что-то сжимается в груди, будто она сейчас заплачет. Но это все не по-настоящему, это кончается действие лекарства, думает она, стоя посреди зала и слушая, как с кончиков ее волос глухо капает на пол вода.

— Тебе нужно поспать. — Она чувствует на своем плече руку Матвея.

— Ты с ума сошел?

Она поворачивается к нему и смотрит в его темные глаза.

— Зачем ты меня увез? Там… там Артура убили. А ты меня увез куда-то. У меня и телефона нет, ничего нет, я даже позвонить Кате не могу. А я там нужна.

— Они думают, что это ты.

— Что за бред?

— Это не бред. Я слышал их разговор.

— Что ты вообще там делал?

— Присматривал за тобой.

— Может, это ты убил его, а?

Матвей отворачивается и идет на кухню, не удостоив ее ответом, но она бежит за ним, не унимаясь.

— А ведь ты мог. Ты же уголовник.

— Благодаря тебе.

— Мне?

— Я знаю, что это ты рассказала деду тогда про мои дела, а он позвонил своим дружкам из отделения. Из-за тебя я сел, Стюха.

Она опускает голову, не выдержав тяжелого взгляда его темных глаз. Она думала, что он приехал мстить ей, что нашел ее и теперь превратит ее жизнь в ад. Но, судя по всему, с этим она и без него справилась. Впервые за все эти дни с того момента, как он появился у нее на пороге, она испытывает к нему что-то, кроме страха. Гнев.

— Я тебя ненавижу! Зачем ты вернулся в мою жизнь? Где мы? Я хочу уехать.

— Пойди сядь, все обсудим, только чай сделаю.

Она подходит к матрасу, плюхается в угол, не снимая даже обуви, и с вызовом смотрит на Матвея, выходящего из кухни.

— Где чай?

— Чай кончился.

— И что ты принес?

— Горячую воду.

— Это шутка?

— Нет. Это поможет согреться.

Она с шумом выдыхает.

— А есть что-то покрепче?

— Насть, это сейчас не лучшая идея.

— А у меня когда-то бывали другие?

— Пошарь на кухне, может, осталось хозяйское.

Настя скидывает с себя пальто и встает с матраса прежде, чем на него успевает сесть Матвей. На кухне, в глубине углового стеллажа, позади населенных молью баночек со специями, она находит маленькую початую бутылку «Метаксы». Судя по мертвой мухе, прилипшей к горлышку, открыта она уже давно, но Насте плевать. Вместе с находкой она возвращается в комнату и, сев на краешек матраса, крутит пробку. Та не поворачивается.

— Дай сюда, помогу.

— Отстань. Ты меня уже спас сегодня, спасибо большое. — Она саркастично щелкает языком, чувствуя, как в ней просыпается знакомая, столько лет проспавшая ненависть. Завернув колпачок в уголок пижамы, она с яростью проворачивает его, пока тот не поддается. Поднеся бутылку к носу, она вдыхает приторный гадкий запах. Ей нужно это, ей нужно это сейчас, она не готова посмотреть в глаза прошлой ночи без обезболивающего, ей нужно хотя бы попробовать разобраться во всем, пока до нее наконец не дойдет реальность происходящего.

Она доливает содержимое бутылки в горячую воду до самых краев, потом подносит бутылку к чашке Матвея.

— Я не пью.

— И давно?

— Шесть лет, три месяца и семь дней.

Настя знает, о какой дате он говорит. Она чувствует, как проваливается куда-то вниз. В солнечный, несмотря на близкую осень, день, в тело девочки, которая чувствует мир вокруг так ярко и так остро, как будто бы у нее нет кожи. Ей холодно, она дрожит и стискивает зубы, но ни за что не признается в том, какой беззащитной она чувствует себя в чаще леса, только еще крепче сжимает ладонь Матвея. А он смотрит на нее сверху вниз и заправляет ее черные волосы за ухо, спрашивая ее, не пора ли остановиться.

— И черт с тобой. Тебе же хуже.

Она подносит чашку к губам.

— Со дня обряда.

— Я поняла, не тупая. И прекрати уже называть это так. — Она делает пальцами кавычки в воздухе, расплескивая на свои пижамные штаны кипяток. — Говоришь, как будто веришь в это.

— А я и верю.

— Ну и дурак. Неужели правда отыскал меня только из-за этого? Я же твой враг, я предатель. Зачем меня спас от полиции?

Он усмехается, складка между его бровей разглаживается, на миг придав его жесткому лицу мальчишеское бесшабашное выражение.

— Что смешного?

— Ты нисколько не изменилась.

— Это неправда. Хватит это повторять.

— Со стороны виднее.

Настя хочет плеснуть ему водой в лицо, но вместо этого допивает ее залпом и вскакивает на ноги.

— Почему ты решил, что меня арестуют? Зачем ты таскаешься за Катей? Что ты такое сделал в баре, что мне пришлось тебя… — Она смотрит на тонкую розовую полоску, растянувшуюся от уголка его темного глаза до острой линии подбородка. — Но начать можешь с того, как ты умер.

— Задолжал я людям одним серьезным, еще до того, как меня повязали шесть лет назад.

— И что?

— А то, что долг мой так и крутился, пока я сидел, понимаешь.

— И ты решил исчезнуть?

— Да.

— И кто ты теперь, призрак? Откуда у тебя права, чтобы ездить на машине? Что это за дом?

— Это дом одного моего старого знакомого.

— А где сам знакомый?

— Ты на что намекаешь?

— Ни на что. Просто я не понимаю, как можно инсценировать собственную смерть.

— Очень просто. Я сказал всем, что пошел на рыбалку, и так с нее и не вернулся.

— И те люди, которым ты был должен, такие конченые идиоты, просто поверили в то, что ты вот так взял и умер.

— Но ты же поверила.

Настя фыркает.

— А вообще, сядь уже, пожалуйста, у меня от тебя голова кружится.

Настя снова фыркает и опускается на матрас, тянется за бутылкой, на этот раз не беспокоясь даже о чашке, делает глоток из горла. Коньяк жжет небо, но это даже приятно.

— Ну а Катя? Скажешь, случайно ты к ней прилип?

— Нет.

Настя тяжело вздыхает и откидывает волосы со лба. Этот глоток был лишним, ее голова начинает гудеть.

— Это жестоко. Она хорошая и одинокая.

— Я знаю.

— У вас что-то было?

Матвей отводит глаза, и Настя понимает все, кроме одного — почему ей не наплевать. У нее только что умер муж, ей должно быть плевать на все на свете. Она должна лежать, скрючившись, на полу, обхватив руками колени, должна выть, должна умирать вместе с ним. Видимо, Матвей замечает что-то на ее лице, потому что он тянет ладонь к ее рукам и накрывает ее пальцы.

— Мой муж умер, — произносит она, уставившись в стенку.

— Мне правда очень жаль.

— Ни черта тебе не жаль.

— Не чертыхайся.

— А то что?

— А то придет тот, кого ты зовешь.

— А и пусть приходит, знаешь ли! Но только нет, ничего подобного. Звали мы его тогда, и он не пришел.

— Откуда ты знаешь? Он всегда приходит, когда его зовут, просто мы не всегда это замечаем. Вот посмотри, сколько всего тебе вдруг дали, а потом отняли разом. Это все твой обряд.

Она смеется, тихо и невесело.

— А ты не смейся. Сама посуди: все повторяется. Сначала он сделал тебе очень хорошо, а потом забрал что-то взамен. Как у остальных.

— И что это он хорошего мне дал? — Она фыркает.

— Например, то, что ты вырвалась из поселка, что у тебя огромная квартира, что ты вышла замуж.

— Только вот ненадолго.

— Так в этом и смысл сделки. Если она удачная, то ты должна заплатить.

— Так пусть берет мою душу. Ты же знаешь, я никогда ею не дорожила.

Матвей долго смотрит на нее своими глубокими черными глазами. Сейчас ей кажется, что они втягивают в себя тот немногий свет, что сочится из-под опущенных жалюзи.

— Так он и взял.

— Ой, да иди ты. — Настя снова вскакивает. — Может быть, это ты его убил, может, ты и есть сатана.

Он усмехается.

— Не я.

— Значит, бомжи, грабители. Он проснулся, увидел свет, пошел туда и спугнул их. В конце концов, он, может быть, упал, просто упал и ударился головой. Я… я не знаю.

Ее начинает трясти.

— Сядь. — Матвей тянет ее за рукав, и она позволяет своему телу сложиться, как карточный домик, прямо на его грудь, и колени, и плечи. Такое знакомое движение. Она так хотела забыть, но тело помнит, тело умнее ее, и оно всегда помнит. Помнит его.

— Мне кажется, я сейчас умру, — шепчет она.

— Ты не умрешь, это просто отходняк. Видимо, фельдшер тебе что-то адовое вколол.

— М-м.

— Ты только должна знать, Стюха, я никогда не хотел тебе зла. Если я пугал тебя и преследовал, то это потому, что я боялся за тебя, понимаешь. Потому что то, что ты выпустила на волю в лесу, идет за всеми нами, слышишь?

— Ты правда в это веришь?

— Правда.

— Ты поэтому решил стать мертвым? А совсем не потому, что кому-то задолжал?

Матвей коротко кивает. Его щетинистый подбородок задевает волосы Насти, и они тут же прилипают к нему и щекочут нос.

— Отвечать будешь?

Он тяжело сглатывает.

— Я не соврал. Это все из-за долга. Только кому-то я должен деньги, а кому-то — душу.

— Но, Матвей, это же чушь. Вспомни, как это было, ну вспомни! Я разозлилась на деда, на весь мир, я вообще тогда была очень злая, нашла в интернете какие-то дурацкие истории про дьявола, я уговорила тебя, Петьку, Наташу Иванову и Влада пойти со мной в лес, на тот камень, где моя мама… ну ты знаешь. Мы напились коньяка. Я даже никаких заклятий не сказала — я листок потеряла. Потом ты начал на меня орать, мы поссорились, ты ушел. Я, Петька и Владик допили бутылку и вырубились на этом камне, и все. Утром проснулись с больной головой. Самое страшное, что случилось, — я ноги разодрала в клочья о какие-то колючки и платье испортила. Все.

— Это не все, и ты это знаешь.

Настя сглатывает комок.

— Это было ужасно, это было плохо, но это не черная магия, это просто… тупой выпендреж школьницы-готки. И я изменилась, понимаешь. Я стала другой, что бы ты там ни думал себе. И над обрядом этим посмеялись и разошлись, на том все и кончилось. Ничего даже не начиналось.

— Но не для меня. Меня повязали на следующий день с колесами в бардачке.

— А они что, не твои были, эти колеса?

— Мои.

— Тогда при чем тут сатана, Матвей? Каждый сам себе сатана.

— Только мой сатана — ты, — произносит он, отводя от нее глаза.

— Прости.

— Я простил.

— И ты не думаешь, что все это может быть просто цепочкой случайностей? — с надеждой произносит она.

Он отрицательно мотает головой.

— Не может? Что Владик погиб под электричкой, а Петю на охоте зверь задрал? Так где они живут, ты подумай, Матвей? Там все умирают, в том поселке. Там жить нельзя. Там все пьют и… с ума сходят, в этой полярной ночи.

— Ты знаешь, что это не случайность.

— Я знаю только то, что с того момента, как ты появился здесь, вся моя жизнь превратилась в кошмар.

Произнося это, она вспоминает лицо Артура за стойкой, когда увидела его в первый раз. Тогда Катя ей сказала: смотри, как тот мальчик на тебя глядит, но она, Настя, даже и не заметила его. А потом весь этот год он был с ней, так преданно, будто ему нравилось с ней нянчиться. Через мгновение ее мысли возвращаются в темный коридор на пятом этаже, к оранжевой полоске света под дверью. Она открывает дверь. Она видит перед собой Артура, живого и мертвого одновременно, с двумя головами, как у валета из колоды карт: одна, с белыми глазами и черными от крови волосами, — снизу, в аду; вторая, живая, — сверху, улыбается ей.

В этот момент Настю накрывает. Ее складывает пополам, она отталкивает Матвея; внезапно его прикосновения становятся для нее отвратительными настолько, что ей хочется содрать с себя кожу там, где она касалась его. Она забивается в угол и сворачивается в комок.

— Стю. — Матвей запускает пальцы ей в волосы.

— Не прикасайся, — лязгает на него зубами она. — Это ты! Да ведь, ты?

— Что — я?

— Ты убил его!

Настя вскакивает и набрасывается на Матвея, лязгает зубами, и бьет, и кричит, и воет, а он зажимает ее руками и ногами, крепко-крепко, отвернув ее лицо от себя, чтобы она не укусила его.

Насте так больно, что она больше не может говорить, кричать, ходить, думать. Только дышать.

— Я хочу умереть.

— Это все отходняк.

— Я забыла, как много ты знаешь об этом.

— А я почти поверил в то, что ты изменилась, знаешь. Но нет, ты все та же обиженная злая девочка.

В этот момент Настя наконец начинает плакать, в ней больше нет ярости и силы, только боль. Она плачет так долго, что, когда наконец прекращает, на улице совсем светло, а Матвей спит рядом с ней, накрыв глаза рукавом.

И тут, лежа на спине на жестком матрасе и глядя в изъеденный протечками потолок, она понимает, что плачет не по Артуру, а по себе самой. По той Насте, которой никогда не будет. Потому что он был той единственной завесой, которая отделяла ее от черного мрака ее настоящей сущности и снующих там суетных и жадных тварей. По той версии себя, которой она была с ним. Она зажмуривает глаза и видит белую мастерскую и тело на полу, только это ее собственное тело.

И в этот момент она чувствует что-то похожее на облегчение. Можно больше не пытаться, это невозможно, да и незачем больше. Теперь нет ни бабушки, ни Артура, нет ничего, что ограждает ее от этого шага, и она спешит к себе настоящей — злой обиженной девочке. Конченой девочке. Стюхе. И этот шаг — вот он, это расстояние между ее губами и губами Матвея, которые шевелятся во сне, как будто он шепчет молитвы. И она готова его совершить.

Она тянется к нему и целует его, сначала нежно, а потом глубоко, и чувствует, что его тело помнит ее так же хорошо, как она — его. И что вдвоем они конченые и мертвые на матрасе в заброшенном доме, и это единственный возможный сценарий ее жизни, тот самый, о котором предупреждал ее дед, когда сажал на поезд до Питера.

Но через мгновение Матвей открывает глаза и, тяжело дыша, отстраняет ее от себя, вытирая рот рукавом и стыдливо запахивая шинель. Настя смотрит на него недоуменно, ее подбородок все еще горит от его щетины, во рту — знакомый солоноватый вкус его губ.

— Я не дам тебе использовать меня, чтобы пережить свое горе, — произносит он и поворачивается на другой бок.

Настя идет в ванную, открывает кран и подставляет под него руки. Ей хочется прополоскать рот, хочется забыть; голова у нее начинает раскалываться. Кран, кашлянув, отхаркивает ей в ладони пригоршню ржавой воды. Настя смотрит на нее, потом на себя в зеркало, а потом ее будто ослепляет вспышкой. Теперь она в другой ванной, но на ней та же пижама и бабушкины сапоги. В руке у нее что-то тяжелое — это утюг. Вниз с него капают на зеленую плитку длинные черно-бурые капли. Настя ставит его в раковину, зачерпывает кровь пальцем и рисует на зеркале символ — гора и солнце, встающее из-за вершины.

— Что это значит? — раздается у нее за спиной голос Матвея.

Настя следует за его взглядом и видит, что рисует на пыльной стене в том месте, где должно быть зеркало, тот же самый символ. Гора и солнце, встающее из-за верхушки.

— Ничего.

Она не знает, как сказать ему, что это она убила Артура.

Шестая глава

МИШАНЯ

Минута такая долгая, что Мишаня чувствует, как она, проскальзывая мимо, прикасается к его обветренным от мороза щекам. Руки начинают предательски дрожать под тяжестью ружья, а они, эти двое, Егерь и постовой ДПС, все никак не оборачиваются. В розовом свете костра их черные фигуры отбрасывают уродливые длинные тени до самого потолка. Чтобы они наконец заметили его, Мишане приходится сделать еще один шаг вперед.

— Руки вверх подняли!

Слова повисают в воздухе облачками пара. От волнения и мороза губы его совсем пересохли, и, стоит ему крикнуть, рот наполняется металлическим привкусом. И даже сейчас он не уверен в том, что двое мужчин перед ним понимают, что происходит, потому что оба они, резко обернувшись, смотрят мимо него, туда, где сквозь отверстие в скале прорывается внутрь пещеры снежный свет.

— Вы слепые? Я вас убью сейчас!

В этот раз Егерь и патрульный поворачивают головы на него. У них уходит несколько мгновений на то, чтобы разглядеть сначала раскрасневшееся от холода лицо Мишани и его широко распахнутые серо-желтые волчьи глаза, а потом черное дуло, которое тоже смотрит на них не мигая.

— Мишка, ты, что ли? — произносит наконец Егерь с подобием ухмылки, делая шаг в его сторону.

— А ну стой! — орет Мишаня, косясь на пояс патрульного в поисках табельного оружия. Но он в штатском, и кто его знает, что там он прячет за поясом своих огромных штанин, — в мерцающем свете костра не разглядеть, где тени, а где предметы, все подпрыгивает и двоится в глазах.

— Ну ладно, ладно, не кричи, а то сосулькой в голову получишь, — произносит Егерь, замерев на месте. — Как нас нашел?

— Руки вверх. Я тут вопросы задавать буду, — огрызается Мишаня, сглотнув, чтобы скрыть дрожь в голосе. — К стене, оба.

— Парень, ты головой ударился? — шипит постовой. — Я при исполнении, я — закон.

— Убийца ты и получишь по заслугам, — произносит в ответ Мишаня, сам не понимая, откуда в его еще мгновение назад дрожащем голосе взялась эта холодная твердость. — Ты и подельник твой, носом к стене встали.

— Ты совсем рехнулся? — Егерь сверкает на него белками глаз.

В ответ Мишаня взводит курок, и это становится финальным аргументом. Мужчины нехотя плетутся к стене.

— А теперь рассказывайте мне все, поняли! И руки держите так, чтоб я видел.

— Что рассказывать-то? — шипит патрульный.

— Все как есть.

Егерь косится на него, а потом оглядывается за спину. Что же он там увидел? Мишаня оборачивается всего на секунду, и в этот момент раздается крик.

— Фас, фас, Норд, давай его! Ко мне, давай, фас!

Мишане не разглядеть против света ничего, кроме серо-черной массы, которая стремительно приближается к нему, сверкая парой зеркальных глаз. Он стреляет прежде, чем тень достигает его ног, опережает ее на мгновение. Пещера будто раскалывается от звука выстрела, глаза начинают слезиться от пороха, так что он теряет зрение, а когда оно возвращается, чувствует, как кто-то тянет ружье на себя. Патрульный. Мишаня пытается стряхнуть его, но он вцепился крепко. Извернувшись, ему удается снова взвести курок, воткнув дуло в беззащитную массу толстого живота.

— А ну отойди! — кричит Мишаня. — Я выстрелю.

Патрульный отлепляет ладони по одной и пятится назад. У Мишани опускаются руки, он вроде бы должен что-то требовать, командовать, но его колотит, а перед глазами плывут белые пузыри.

— А Егерь где?

— Побежал за псиной своей. Ты вроде попал в бок ему.

— Псиной?

— Ну да. А ты думал, кто? Волк? — патрульный невесело усмехается золотым зубом.

— Что вы тут делаете? В пещере в этой?

Патрульный вздыхает. Мишаня косится на вход, с тревогой ожидая, что на пороге вот-вот появится Егерь с ружьем, а еще хуже — злое раненное им животное.

— Ну че молчите-то?

— Смешной ты парень, ей-богу. — Патрульный сплевывает на пол.

— Чего смешного?

— Сам дулом мне в харю тычешь, сам же и выкаешь мне еще. Вежливый бандит.

— Я не бандит.

— Так вот и мы не бандиты.

Мишаня пожимает плечами.

— Вы отвечать на вопросы будете? Я ж вам доказал уже, что не боюсь выстрелить.

— Да уж, весь в брата. И в отца своего.

Ярость и гордость накатывают на Мишаню двумя горячими волнами, заставляя руки, сжимающие ружье, подняться над землей.

— Ну тише, тише. Я это как похвалу тебе, если что.

Мишаня сглатывает.

— Вы Петьку за что убили?

Брови патрульного ползут вверх.

— Так вот в чем дело, вот чего ты тут ружьишком дедовым размахивать начал. Тю-ю…

— А вы не отговаривайтесь. Вы мне правду скажите, что делали тогда ночью в лесу, и что прячете здесь, и зачем вам… зверь?

— А вот он тебе и расскажет. — Патрульный кивает на вход, где на фоне белого марева снегопада вырисовывается рослая фигура Егеря. К его сапогам жмется, прижав хвост, собака.

— Безоружные мы! — кричит Егерь, поднимая вверх руки.

Мишаня взмахивает стволом, показывая ему проходить.

— Ты ружье-то, может, опустишь, и мы так поговорим? Как мужики? — произносит Егерь, поравнявшись с ним.

Мишаня смотрит на старого серо-желтого пса, который идет за Егерем, опустив голову. Крови на нем не видно, только влажная от снега шерсть стоит торчком на холке.

— Значит, ты нас раскрыл, — говорит Егерь, присаживаясь на край одного из ящиков. — Ты ружье-то опустишь?

— Докажите сначала, что брата моего не трогали.

— Не трогали.

— Это не доказательство.

Егерь цокает языком.

— А ты не судья. Голову включи на минутку. Похожи мы на убийц?

— Нет, но вы что-то прячете.

— Опусти ружье свое, и поговорим тогда, — спокойно произносит Егерь, медленно проводя ладонью по спине пса.

Мишаня нехотя опускает ружье. Патрульный тут же, матерясь, лезет в карман. Ствол будто сам по себе подпрыгивает, уставившись на него.

— Да успокойся ты, закурить я хочу. Вот молодежь нервная пошла, — шипит тот. — На вот, хочешь?

Он протягивает Мишане скомканную пачку.

— Да куда ему курить, он в школу ходит, — ворчит Егерь, потянувшись за сигаретой.

— Что вы прячете в этом лесу?

— Сам посмотри. — Патрульный кивает на ящики.

Мишаня подходит ближе, осторожно обходя свернувшуюся в ногах у Егеря собаку, которая ни на минуту не сводит с него раскосых желтых глаз. Он приподнимает крышку и заглядывает внутрь. В коробке ровными рядами лежат упакованные в пластик белые брикеты.

— Это наркотики у вас? — Мишаня резко отдергивает руки. Крышка с грохотом падает на ящик, эхо подхватывает звук и разносит по узкому горлу пещеры.

Собака прижимает уши.

Егерь и патрульный переглядываются, а потом прыскают со смеху.

— Если бы! А точнее, упаси господь! — Егерь бьет себя ладонью по коленке.

— А что это такое, белое? — спрашивает Мишаня, облизнув пересохшие губы.

Егерь тяжело вздыхает и переглядывается с патрульным. Тот кивает, закатывает глаза и затягивается остатком сигареты.

— Санкционка это. От границы по старой дороге возим, здесь у нас перевалочный пункт. А потом в город, на продажу.

Мишаня хлопает глазами, вновь приподнимает крышку другого ящика, запускает туда руку и достает одну из упаковок сыра. На этикетке улыбающаяся девочка с синими капельками вместо глаз. Мужики покатываются со смеху, глядя на его лицо.

— Угощайся. Мать рада будет наверняка. Хотя ей сейчас и повкуснее поляну накрывают, — добродушно говорит Егерь, то и дело сглатывая смешинки. — Лучше деду отдай. Дед у тебя молодец.

Мишаня достает еще пачку, потом еще, пока не докапывается до самого дна. Там и правда один только сыр, всякий разный, такого Мишаня даже и не пробовал никогда.

— Ну не наглей уж, пацан. Две, ну три, но не больше, — ворчит дэпээсник, глядя на распотрошенный ящик.

— Простите, мне… я… — В растерянности Мишаня приседает на край одного из ящиков и смотрит в стену, не в силах уместить все в своей голове. Через мгновение в ладонь ему утыкается что-то холодное и мокрое.

— О, Норд тебя простил, смотри-ка, — с улыбкой говорит Егерь. — И мы обиды не держим.

— Только если молчать будешь. Баш на баш — ты на нас не нападал и ничего про нас не знаешь, — добавляет патрульный.

— А Петька?

— Заладил же. Петьку волк задрал. Черт его знает, откуда он явился сюда, но я сегодня утром в морге был. Там препарировали твоего волка, — произносит Егерь, стаскивая с головы меховую шапку.

— И что?

— И то.

— Да что?

— Ну мать твою за ноги, ты хочешь, чтоб я сказал тебе, да?

— Хочу.

— В желудке у него куски одежды непереваренной. Совпали с курткой брата твоего.

У Мишани перед глазами сразу встает Петька в этом его дурацком бомбере «адидас», новеньком, которым он так гордился, что даже ценник отрезал только на второй день.

Мишаня невольно издает звук, похожий на всхлип. Он и сам не замечает, как глаза его наполняются слезами.

— Ох, ну что ты нюни-то разводишь, как баба, — шипит патрульный.

Егерь кидает на него укоризненный взгляд и хлопает Мишаню по плечу.

— Знаю, понимаю, что трудно смириться. У меня брат когда на заводе погиб, я тоже не мог отпустить, долго искал, кто виноват.

— И нашли? — отвечает Мишаня, сверля его глазами.

— Нашел.

— И кто?

— Бутылка.

— М-м, — разочарованно выдыхает Мишаня.

— Но это жизнь, все там будем. А если поможешь нам грузить в фургон, то я тебе пятьсот рублей начислю за помощь, лады?

Мишаня нехотя поднимает на него глаза.

— Там… я… «газель» ваша…

— А я-то думал, как ты тут оказался. — Патрульный смачно шлепает себя ладонью по лбу. — Раскурочил машину?

— Немного.

— Тогда бесплатно будешь помогать.

— Хорошо.

— Вон там сани в углу финские, доставай и начинай грузить, а то стемнеет скоро.

Вскинув ружье за спину, Мишаня плетется в угол, щеки у него пылают — то ли от слез, то ли от мороза. Но, скорее всего, от стыда за то, что он такой дурак.

— Миш, — окликает его Егерь, когда он стаскивает с саней кусок задубевшего брезента, — Мишк, я… это самое, сказать хотел. Ты парень смелый, сообразительный. Мы уже три года этой, так сказать, деятельностью занимаемся, и никто еще нас не вычислил. Только ты.

— Угу, — бурчит Мишаня из угла, не оборачиваясь к Егерю. Никогда еще никто не называл его смелым.

* * *

Они сажают Мишаню в фургон в самый угол, так что на поворотах его придавливает к холодному металлу пассажирской двери огромная туша патрульного. Сам дэпээсник делает вид, что Мишани в машине нет, — до того взбешен он его появлением в пещере и разоблачением всего их предприятия. Он то и дело оборачивается на дырку в фанере у себя над головой, через которую доносится громыхание ящиков и поскуливание пса, и презрительно присвистывает сквозь щелку в зубах. Мишаня молчит. Только смотрит в окно на утопающий в синеве сумерек лес и наслаждается теплом в теле, которое разливается приятными ноющими волнами, путая мысли и нагоняя дрему. После того как мучительное чувство собственного идиотизма немного отпустило, на смену ему пришло ощущение спокойствия и готовности. У него больше не осталось вопросов, на все он получил ответы. Не важно, нравятся ему они или нет, но они дают ему свободу.

Егерь притормаживает возле дома. Пробормотав себе под нос слова извинений, Мишаня выскакивает из «газели» на мороз, холодные искры снежинок тут же тысячу раз жалят его раскрасневшиеся от печки щеки. Он старается закрыть дверь решительно, как смелый и сообразительный парень, которым его считает Егерь, но хлопает слишком сильно. Патрульный бросает в его сторону ругательство, но Мишаня только угадывает его по тому, как двигаются жирные губы мужика: узкое «у», потом «е» только нижней челюстью и половинчатое «а».

Мишаня шагает к дому, ощущая в своих ногах невероятную легкость, будто до этого он шел по трясине, а теперь вот вышел наконец на твердую землю. Взгляд его падает на окна квартиры. У деда в комнате мерцает сиреневыми всполохами телевизор. Тут же грудь Мишане сдавливает чувство жалости и стыда — лежит ведь дед там голодный весь день, а все из-за него. Он чувствует, как легкость, которой еще мгновение назад было наполнено его тело, покидает его. А потом в голове проносится другая мысль, которая ставит все на свои места. Нет, не из-за него, из-за матери. Сколько бы она ни страдала, сколько бы ее ни жалели, это она бросила их, ушла не попрощавшись, в точности как сделал отец, которого она ненавидит до сих пор.

Мишаня выдыхает с яростью, разворачивается и шагает к «Магниту», прикрыв лицо от снега воротником.

В магазине Мишане отчего-то все время кажется, что кассирша смотрит на него недобрым взглядом. Он то и дело выглядывает на нее из-за полок, пытаясь просчитать, есть ли у него шанс попасть в другую очередь, не к ней, но сейчас будний день, и она работает одна. На мгновение Мишане даже кажется, что он видел ее раньше, но он тут же напоминает себе о том, что это ближайший к его дому магазин. Да что там говорить, единственный в поселке, поэтому, конечно же, он уже сто раз ее видел.

Собрав в корзинку еду, он ждет, что она заговорит с ним, но, когда доходит его очередь в кассу, она просто пробивает его банки с тушенкой, гречку, хлеб и майонез, не говоря ему ни слова, кроме конечной суммы. Мишаня боязливо протягивает ей деньги, она отсчитывает сдачу, красноречиво закатив глаза на его крупную купюру.

— Тут много. — Мишаня протягивает ей назад одну из соток.

— В смысле? — Кассирша прищуривается. — Ты дал пять тысяч, покупок у тебя на семьсот тридцать шесть пятьдесят. Я все правильно сдала, пересчитай.

— Я, это, банку разбил утром, — отвечает Мишаня, сверля глазами носы своих сапог.

— Так это ты был? — Кассирша вскидывает свою татуированную черную бровь.

— Я.

Он стоит опустив голову, ожидая, что на него обрушится волна по-библейски праведного гнева, на который способны только кассирши в магазинах. Но она только хмыкает и протягивает ему купюру назад.

— Разбил и разбил. Им не убудет. А матери твоей пригодится, так что забирай. Я… на ее стороне, если что, все правильно она сделала.

Мишаня глядит на нее недоуменно — как может она судить о поступках его матери? — но все-таки берет из ее рук деньги и засовывает их в карман.

— Спасибо, — бормочет он, складывая еду в рюкзак. Он старается держаться к девушке спиной, чтоб она не заметила завернутое в тряпку ружье.

По дороге домой он придумывает, что соврет деду. Не то чтобы ему нужно было оправдываться перед ним, отношения у них не такие, нет в них строгой субординации, потому что дед не растил его и не кормил. Собственно, дед впервые заговорил с ним нормально только той зимой, шесть лет назад, когда в их жизни случилось все и сразу. Все плохое, конечно. Дед потерял ногу во время аварии в котловане, завод вконец разорился и закрылся, отец ушел, мать уволили. Вот тогда, в тот год, весной, они и переехали в квартиру в брежневской пятиэтажке без лифта, где когда-то выросла их с Петькой мать.

Поэтому чисто формально деду он врать не обязан. Но ему не хочется обижать старика еще больше, он и так оставил его одного голодного на весь день. И тогда он решает сказать ему правду. Рассказать ее как анекдот, рассмешить его, заставить бить ладонью от хохота по единственному своему колену. Мишаня чувствует тепло — такое, что ему даже плакать немного хочется. Проживут они с дедом нормально, без нее проживут. Еще и лучше, чем когда она была, со своими запретами, молитвенниками, то и дело возникающими на тумбочке возле изголовья, и постоянно гнетущим Мишаню чувством вины за что-то, чего он не знал.

Он поднимается по лестнице и достает из кармана ключ. Да все нормально у них будет, думает он, проживут и еще спасибо скажут, что она избавила их от своей особы.

Свет на площадке опять не горит, но Мишаня без проблем ориентируется в подъезде на ощупь, к этому ему не привыкать. Он точно знает, где находится скважина замка и какой стороной нужно повернуть уже успевший согреться в его пальцах ключ. Только вот вместо того, чтобы проскользнуть в замок, ключ с лязгающим звуком чертит вниз по двери. Мишаня тянет руку вперед, пока не упирается в скользкую виниловую обивку, и толкает. Скрипнув, дверь медленно отворяется. Не заперто. Более того, даже не закрыто, дверь просто притворена. Неужели дед ушел и оставил ее вот так? Он раньше, бывало, выбирался до ларька или посидеть на лавке, но в последний год единственное его колено скрутил в кривой уродливый узел артрит. И как это он решился, по темноте, по льду, на костылях? Тут же тело его пронизывает похожая на укус красного муравья вина. Это он оставил его без еды и ушел.

Мишаня проходит внутрь широким торопливым шагом. В квартире темно и тихо, только из дедовой комнаты доносится похожее на молитву бормотание телевизора.

— Дед, а чего дверь не заперта? Ты ходил куда-то?

Поставив рюкзак на пол, Мишаня заглядывает в комнату к старику.

Свет от экрана отбрасывает на его спящее лицо сиреневые и пепельные отсветы. Из-под скомканного одеяла торчит обутая в грязный разношенный ботинок нога. Перед кроватью, на полу, мерцает в лучах телевизора бутылка. Рядом скомканный пакет от сухариков с хреном. Мишаня долго смотрит на деда, ждет, пока тот шевельнется или захрапит, но старик лежит неподвижно, лицо его кажется мирным и почти что добрым. Таким, что ему даже страшно: может быть, дед взял и умер, он же старый, такое бывает со старыми, да и не только с ними. Он хочет подойти ближе, но одергивает себя, успокаивает. К тому же, стоит потревожить пьяного спящего деда, он может костылем огреть или швырнуть чем-то — и такое у Мишани в жизни бывало.

Тихонько прикрыв дверь комнаты, он отправляется на кухню, разбирает рюкзак, ставит банки с тушенкой на положенное место в шкафчик, набирает из крана воду в большую кастрюлю и ставит готовиться гречку.

После он идет в свою комнату: ему надо спрятать ружье. Толкнув плечом дверь, он знакомым движением нащупывает на стене выключатель. Комнату заливает печальный белый свет люстры. Мишаня скидывает рюкзак на стол, осторожно достает ружье и опускается на колени, чтобы засунуть его под кровать. Вот тогда он и замечает ползущее по бело-голубой ткани покрывала уродливое бурое пятно. Оно как будто живое, как будто тянется к Мишане длинными острыми пальцами, стоит ему только облокотиться о кровать. Схватив за край пододеяльника, он рывком стаскивает покрывало. Под ним, устроившись между подушками, лежит что-то черное и смотрит на Мишаню желтыми глазами, как две капли воды похожими на его собственные.

У него уходит несколько минут, чтобы понять, что это. Точнее, какая-то немая, животная часть его существа, которая умнее мозга и старше тела, понимает все и сразу. Он чувствует, как из каждой поры его сжатого от напряжения тела начинает сочиться едкий адреналиновый пот. Но его разуму нужно около минуты, чтобы осознать: кто-то приходил к ним в квартиру и оставил у него на подушке отрубленную голову волка. Из черной пасти наружу вываливается фиолетовый, как несвежее мясо, язык, липкая шерсть поблескивает влагой. Он смотрит на Мишаню, не отрывая от него своих огромных черных зрачков.

* * *

— Дед, дед, — вырывается у Мишани, когда он бежит по коридору, проскальзывая на истертом линолеуме в носках и чуть не падая, — дед, проснись.

Вбежав в комнату, он трясет старика за плечи, пока тот не начинает рычать на него, не открывая глаз, но обнажив четыре своих коричневых зуба.

— Совсем озверел?

— Прости, прости, дед. Я… проверял просто.

— Че проверял?

— Что ты не умер.

Дед то ли кашляет, то ли смеется, открывает наконец свои мутные кроличьи глаза.

— Не дождешься.

Мишаня обнимает его из всех сил, прижимается к нему, пока старик, кашляя, не отпихивает его от себя.

— Ты обкурился, что ли?

— Не обкурился. Испугался.

— А чего испугался?

— Дед, у нас что, кто-то был?

— Кто был?

— Вот я и спрашиваю.

— Никого не было, чего еще выдумал.

— А дверь ты закрыл на ключ, когда пришел?

— А че ты как мать твоя? Че ты лезешь ко мне? Все я закрыл, не совсем уж в маразме. Или скажешь, что в маразме, а?

— Нет, не в маразме.

— Вот и не выдумывай тогда.

Мишаня смотрит на деда и вскакивает с кровати.

— Сейчас приду!

— Да можешь не приходить, я спал вообще-то, — ворчит старик, выуживая из складок скомканного одеяла пульт от телевизора.

Выйдя за дверь, Мишаня обшаривает всю квартиру. Шкаф в прихожей, у матери в спальне, на кухне, потом осматривает свою комнату, проверяет, закрыта ли дверь на все замки, запирает форточки. Потом возвращается к себе и садится на стул напротив головы, сверлит ее взглядом, будто ждет, что она заговорит с ним.

Но волк молчит, только смотрит мертвыми своими зрачками. То, что он должен сказать, Мишане ясно и без слов: держись подальше. Беда только в том, что Мишаня не может взять в толк, от чего или от кого, ведь загадки-то никакой нет. Петьку убил волк, а волка застрелил дед. Может, это патрульный за «газель» свою так мстит? Но чем больше Мишаня думает об этом, тем более абсурдной кажется ему эта мысль. Нет, не они это. Да и зачем им.

Поразмыслив еще немного, он сворачивает голову в простыню, засовывает сверток в пакет, а пакет кладет на дно рюкзака. Надо избавиться от нее. Только куда нести? Вдруг его уже ждут на улице? Он высовывается из-за краешка занавески, смотрит вниз на пустой черный двор, залитый светом одинокого фонаря.

— Мишка, — вдруг раздается из глубины квартиры истошный дедов крик, — Мишка, подлец, ты что творишь?

Мишаня вылетает из комнаты — в коридоре висит едкая дымка. Черт возьми, гречка! Стремглав он бежит на кухню, хватается за ручку кастрюли, тут же отдергивает пальцы.

— Черт, черт!

— Ишь расчертыхался он, — шипит из дверного проема дед. — Что ты тут куришь, сосунок?

— Ничего я не курю, гречку варил на ужин.

Мишаня хватает ручки кастрюли через рукава свитера и швыряет ее в раковину.

— А ты не швыряй, это еда же.

— Не еда это уже, дед. Угли.

— Да ладно, угли. — Дед скачет к нему на одной полусогнутой ноге, придерживаясь за стены. — Можно сверху взять и с тушенкой смешать, и нормально. Ты купил же тушенки-то?

— Купил.

— Ну купил, так доставай.

Каша и правда оказывается не такой уж плохой, только на вкус она как будто печеная картошка. Но Мишаня не ел со вчерашнего дня, поэтому рад и такому. Дед ест мало, расковыривает только большие куски мяса и отламывает от них вилкой жир, отправляя его сразу же прямиком в рот, чем всякий раз заставляет Мишаню сморщиться от отвращения. С дедом так бывает: когда он пьет — ему есть не хочется; Мишаня уже привык, поэтому не переживает, только подливает им обоим чая из заварочного чайника.

— А знаешь, кого я встретил, когда в ларек ходил? — спрашивает старик, отодвинув тарелку.

— Кого?

— Подружку твою.

— Это какую это? — Мишаня чешет затылок. Нет у него никаких подруг.

— Ну как же, Наташка же.

— Наташка?

— Да хватит уже переспрашивать меня, как эхо, а? Че придуриваешься, Наташку не помнишь? Ты ж с ней весь первый год гулял, когда вы с матерью ко мне сюда со своей оккупацией приехали.

— Дед, то Петька был, наверное. Мне девять лет было же.

— Петька? — Дед в задумчивости трет лысину.

— Ну да, брат мой.

— Да помню я, — вздыхает старик, будто только сейчас до него доходит, что у него остался только один внук, и тот не самый любимый. — И правда, Петька был это, не ты. А она смазливенькая такая стала, взрослая уже совсем. В магазине в нашем, бывшем универсаме, кассиром работает теперь. Она на поминках была, оказывается, а я и не видел ее. А она хорошенькая, ножки, волосы, вся такая ладненькая. Женился бы на ней Петька, жив бы был сейчас, вот точно тебе говорю.

Так вот откуда он знает кассиршу, думает Мишаня. Поминки. Они тогда почти что столкнулись в дверях, когда она говорила с матерью. Кто-то вернулся, так она сказала, а потом они заметили его.

Он укладывает деда в кровать, кладет поверх одного одеяла второе, потому что отопление работает еще не на полную силу и в квартире промозгло, а у деда колено. Тот не жалуется, но Мишаня замечает, как он трет и трет его, механически смеясь вместе с закадровой аудиторией над пошлыми шутками телевизионных комиков.

Он вскидывает на плечо рюкзак, закрывает дверь неслышно, трижды поворачивает в замке ключ.

Когда Мишаня подходит к «Магниту», дверь уже заперта, изнутри торчит ключ, свет приглушен, но ему видно, что внутри, в глубине, между рядами, уставленными поблескивающими в темноте банками и коробками, мелькает силуэт кассирши. Он стучит в стекло, машет ей рукой, но она в наушниках, ее губы шевелятся, повторяя слова какой-то песенки. Оглядевшись по сторонам, Мишаня идет к черному ходу.

Она выходит минут через десять, с музыкой в ушах и незажженной сигаретой между зубов. Мишаня трогает ее за плечо, и она взвизгивает так, что где-то во дворах начинает глухо гавкать собака.

— Ну ты и придурок! — Кассирша легонько бьет его в плечо. — Я жвачку проглотила, блин. От этого можно умереть?

— Нет, вроде бы нет. Извините.

— Ты чего тут ошиваешься, Михаил? — спрашивает она, пламя зажигалки пляшет в ее слегка дрожащей руке. — Сто рублей свои опять мне притащил? Не надо мне, говорю же, вам нужнее.

— Не, я не про то, — произносит Мишаня, переминаясь с ноги на ногу.

Она долго смотрит на него, выдыхая дым.

— Ты выше меня. Может, поможешь мне опустить эти чертовы жалюзи?

— Хорошо.

Он встает на цыпочки, цепляет кончиками пальцев застывший от мороза металл и тянет вниз. Жалюзи с грохотом съезжают к его ногам. Кассирша тем временем, не выпуская изо рта сигареты, проворачивает внизу в еле заметном замке маленький ключик, держа его между подушечками пальцев так, чтобы не потревожить свои длинные острые ногти.

Надо как-то спросить ее про поминки, но Мишаня не знает как, только смотрит на нее с надеждой, что она сама заведет этот разговор и ему не придется изворачиваться.

— Ты влюбился в меня, что ли? — косо улыбается она.

— Я…

— Плохие у меня для тебя новости, парнишка. Парень мой сейчас приедет, и если он застанет тебя здесь, то…

Ухмыльнувшись, она чиркает своим длинным ногтем поперек шеи.

— Так чего ты хотел? У тебя минут пять на все твои признания, пока курю.

Она зажигает новую сигарету.

— Я помню, вы на поминках у Пети…

— Ты совсем упоролся, на «вы» ко мне! Я ж не бабка какая-то.

— Хорошо. Простите… прости. Без «те». Просто прости. Извини. — Он чувствует, как по щекам его расползаются красные пятна.

Наташа смеется, запрокинув голову назад.

— Так и что с поминками?

— Ты говорила моей маме, что кто-то вернулся в поселок. Я так понял, это связано с Петиной смертью, ведь так?

— Я на поминках расстроенная была и вина выпила.

— Ну а все-таки? Я сам слышал, на кухне, ты сказала маме.

— А чего тебе вдруг приспичило знать-то? — Внезапно ее тон звучит почти враждебно. — Я думала, все, закрыт вопрос, даже убийцу поймали. Жалко, конечно, животное, оно не виновато, что вы, дураки, полезли в заповедный лес с ружьем.

Мишаня ежится, ощущая тяжесть волчьей головы у себя за спиной. Ему так хочется показать ей эту голову — почему-то ему кажется, что она будет хорошим ему союзником, эта девушка с нарисованными удивленными бровями и нескончаемым запасом сигарет. Но он не может, это будет нечестно, жестоко даже — взвалить все на нее. Не разумом, но каким-то внутренним чутьем он уже понимает, что зло, которое они с Петькой разбудили в лесу, осязаемое оно или нет, идет по следу за ним одним, и он не может подвергать другого опасности, впутывая в эти дела. Тогда он достает из кармана фотографию из заброшенного дома, где Петька и друзья его возле того самого камня.

— Это ты снимала?

Наташа улыбается, потом хмурится.

— Я. Наверно, я. А кто еще? Только мы впятером и ходили на камень в то лето.

— А откуда ты знаешь, что это именно то лето? — спрашивает Мишаня наугад. — Ведь это год, когда закрылся завод, да?

— Ага. Той весной в поселке объявился вот он. — Она тыкает пальцем в высокого парня с темными вьющимися волосами, заправленными за уши. Мишаня пытается вспомнить: это тот, которого машина сбила, или тот, который…

— А в августе его загребли, — продолжает Наташа, закуривает еще одну из своих бесконечных сигарет. — Значит, это то самое лето, шесть лет назад.

— За что загребли?

— Говорят, за то, что он школьников на всякую дрянь сажал.

— Это правда?

— Я не знаю. Меня он ни на что не сажал. А вот что у них там со Стюшей было, одному богу известно.

— Стюша — это она? — Мишаня показывает на черноволосую девочку на фото.

— Да, это моя Стюша.

— Она куда-то пропала, да? Вася с Сашей говорили, дедушка ее убил и закопал в огороде.

Наташа закатывает глаза, в этот момент ее закругленные вскинутые наверх брови наконец подходят к выражению ее лица.

— Это их закопать бы за такие слова. А Стюша уехала далеко-далеко отсюда. Дедушка ее все продал, собрал ее в дорогу.

— И где она сейчас?

— Я… я не знаю, — произносит она, поежившись и неуютно оглянувшись по сторонам.

— Это ведь он вернулся, да?

Мишаня снова тыкает пальцем в высокую фигуру на фото.

— Нет. Я не знаю. Зачем нам это обсуждать? Кому польза от этих разговоров? — Она снова озирается. — Тебе пора, он скоро уже здесь будет, в смысле, мой хахаль. Я тебе серьезно говорю, он не поймет, если увидит меня с другим парнем.

— Ты его боишься?

— Нет, конечно, это ты бояться должен.

— Я не про твоего мужика, я про вот этого. — Мишаня поворачивает к ней фото.

— Мы его все боялись. Немножко. И правильно делали.

— Почему?

— Плохой он человек, темный.

— А что он сделал?

— Ничего не сделал. — Кассирша переминается с ноги на ногу, пританцовывая от мороза в своих летних туфлях. — Просто с тех пор, как он появился здесь, все пошло не так. Потихоньку, трещинка за трещинкой, все начало рушиться и осыпаться. Завод, люди… сам знаешь. Все это с него началось. С ним зло пришло в наш поселок.

Все, кто с ним повелся, плохо кончили так или иначе

— А ты?

— А что я? — Она затягивается сигаретой слишком резко, как школьница, которая курит при друзьях постарше, чтобы сойти за свою, и заливается кашлем. — Я не пошла, — хрипло шепчет кассирша, когда унимается кашель.

— Куда?

— В лес.

— В лес?

— Я думала, ты знаешь. Думала, Петька рассказывал тебе.

— Про что?

— Ну, про это самое.

Мишаня снова заливается краской. Неужели она думает, что брат рассказал бы ему, что делал с девушкой в лесу? Впрочем, ему бы не рассказал, а вот Сане с Василием… Она будто читает его мысли и легонько ударяет его кулаком в плечо.

— Да не про это, дурень. Про обряд.

Мишаня чувствует, как под шапкой и капюшоном у него поднимаются дыбом волоски на затылке.

Что за обряд?

— Стюха и Матвей, так звали того приезжего, решили вызвать сатану. В поселке тогда слухи ходили, что на котловане работа встала, потому что они до преисподней докопали своими бульдозерами. Они хотели пойти туда, к заводу, но там забор, кордон. И тогда они в лес пошли, на камень. У Стюхи мать ведьмой была, вечно чертей гоняла. Она, кстати, там, возле камня, и умерла, как и брат твой.

Она переводит дыхание. Мишаня весь замирает и смотрит на ее рот, ждет, когда она снова заговорит, чтобы только ничего не упустить. Но она молчит, переминается с ноги на ногу.

— Они все в интернете нашли. Все инструкции, как это делать.

— И сделали?

— Да. С кровью и всем остальным.

— С какой кровью?

— Это сатана, балда. Ему надо кровь дать в жертву, голову отрезать кому-то.

Мишаня сглатывает.

— Голову?

— Ну, животного, не человека.

— И они это сделали?

— Я не знаю, я не пошла. Но Стюха поймала… животное. Как же я ее отговаривала, ты бы знал! Боже упаси. Брат твой потом говорил, что все они сделали — как прочитали, так и сделали, слово в слово.

Вдруг, ни с того ни с сего, она крестится, снова и снова, так что Мишаня невольно подхватывает и тоже крестится вместе с ней.

— Вот так. А наутро приезжего повязали.

— А… Стюха?

— Я не знаю, где она, — отрезает кассирша, озираясь по сторонам. — Холодно так. Где же этот придурок пропадает, я себе все застужу к чертовой бабушке.

— Ты думаешь, этот приезжий вернулся и снова принес… зло?

— Нет, — произносит она, осмотревшись по сторонам. — Он не может вернуться, умер он. Это просто я расстроенная тогда была, на поминках. Забудь. Иди домой, утешай мать.

— Спаси… — Но Мишаня не успевает договорить: она уже поворачивается к нему спиной и устремляется прочь, в сторону тенью выплывающей из-за угла машины, ловко перебирая тонкими каблуками по снежным буграм.

Отойдя на несколько шагов, она подносит телефон к уху и звонит кому-то, но кладет трубку, не сказав ни одного слова, как бывает, когда абонент отключен. Тогда она поворачивается к Мишане и кричит ему через пустырь:

— А чего ты спросил?

— Просто так.

— Точно?

— Да.

— Хорошо. Это хорошо. Матери привет.

* * *

Он всего услышанного у Мишани давит виски и перед глазами танцуют белые точки. Обряд? Отрубленная голова? Сатана в котловане? Отчего-то он вспоминает тишину, которой встретил их с Петькой лес, когда они вышли из машины у камня в тот день в октябре. Может быть, так все и есть? Может, правда в поселке у них живет сатана, и это он откусил деду ногу, и заставил сбежать отца, и убил Петьку, и разбил сердце матери? Ноги сами несут его к автомастерской. Раз теперь он знает секрет патрульного и Егеря, он может себе это позволить, думает Мишаня, тихо захлопывая за собой дверь Петькиного «лансера». Если его поймают, ему этот жирный ничего сделать не сможет, он у него в руках. Мишане нравится наглость его собственных мыслей, она вселяет в него решимость.

План у него простой: он поедет в заброшенный поселок, обратно в дом, где они с Васей и Саньком ночевали после поминок. Там он отыщет все, что только можно, про эту пропавшую девочку и ее парня, того злого человека. Может, там будут еще фотографии, крупнее, где он сможет лучше разглядеть его лицо, понять, кого ему высматривать на пустой улице, кого бояться. Так он думает, пока «лансер» выруливает со знакомых улиц и движется в сторону призрачной фигуры запорошенного снегом завода, который будто светится в темноте, притягивая к себе глаза.

Он паркует машину позади развалин своего старого дома, так, чтобы с улицы было не видно. Дом умершего деда этой ночью кажется еще страшнее, но от этого Мишане только веселее, будто бы страх, который раньше сковывал его, теперь стал топливом в его теле, превращая липкую испарину в энергию, которая заставляла его ноги двигаться, а глаза — смотреть. Отворив дверь, он заходит в темные сени, снова чуть не спотыкается о перевернутую табуретку и замирает, завороженный калейдоскопом пылинок, которые беснуются в свете фонарика. Через несколько шагов луч упирается в дверь комнаты, и, помедлив мгновение, Мишаня кладет пальцы на ручку и отворяет ее. Он ждет чего-то страшного, но внутри только пустые бутылки и банка с недоеденной морошкой, которая замерзла и лопнула от мороза. На тахте все еще виден след Васькиной головы на том месте, где он уснул. Больше ничего. Мишаня делает несколько шагов внутрь, поворачивается; луч фонарика слизывает со стен темноту, как черную глазурь, обнажая бледную начинку. Вот он, странный знак на стене, который он видел в тот раз. Гора и над ней солнце. Мишаня тянет за краешек обоев, они ползут вниз, обнажая строчки, исписанные этим знаком. Он тянет вниз, вверх и в стороны, один за другим отрывая лоскуты. Потом отходит на другой конец комнаты, так что в рассеянном свете фонарика ему видна вся стена, каждый кусочек которой исписан символом. Ряд за рядом, строчка за строчкой, как будто кто-то пытался сложить их в слова, а слова в предложения, пока не написал на стенах этой комнаты всю свою историю. Только кто это был? Сатана, который пришел из котлована, или кто-то другой?

Мишаня едва успевает погасить фонарик, когда в прихожей раздается хлопок двери.

— Я знаю, что ты здесь, — произносит в темноте чужой голос.

НАСТЯ

На улице темнеет, небо тяжелое, как голова после слез. Матвею что-то снится, он крепко стискивает челюсти, так что у него белеют губы. Она пытается прочесть мелкий шрифт шрамов на костяшках его сжатых кулаков. Кого он бил этими руками? Нападал или защищался? Он ворочается, дергается, как пес; из-под свитера у него вываливается оловянный крест на засаленном шнурке.

Настя сидит так уже битый час, завернувшись в спальный мешок, заплетая и расплетая тонкие прозрачные косички из своих сальных серебристых волос. Она тщетно пытается разглядеть в человеке, уснувшем на другом конце матраса, мальчика на четыре года старше себя, который разбил ей сердце в девятом классе. Тот мальчик любил ее, пусть недолго, но любил. А этот только пугает и бесит.

Надо что-то делать. Надо его будить и что-то делать. Или просто встать и уйти, пока он спит. Иначе никак, иначе голова ее взорвется. Она поднимается на ноги, машинально отряхивает с пальто пылинки, делает несколько шагов к двери. Но куда она пойдет? Обратно в квартиру или в отделение полиции? Теперь, когда она знает, что виновна, вариантов у нее только два — сдаться или идти туда, куда поведет ее Матвей и его больная одержимая уверенность в том, что зло — это что-то, что можно отменить с помощью произнесенных в правильном порядке слов. Она невесело усмехается, идет на кухню, наливает в стакан тепловатой кипяченой воды из чайника, пьет залпом и возвращается обратно в комнату. Надо что-то делать.

Она не привыкла так — без телефона, без книги, без человека, которому можно смотреть в глаза. Она не умеет быть одна. Ее мысли начинают звучать в голове слишком громко. Она засовывает руки в карманы своего пальто, вынимает оттуда все, что находит, и раскладывает перед собой на полу. Подорожник, три монетки — пять, десять и два рубля, скомканный чек на кошачий корм из «Пятерочки», сложенный вчетверо листок. На нем незнакомым косым почерком — десять цифр мобильного номера. У Насти уходит несколько секунд на то, чтобы вспомнить, чей он. Она встает и идет будить Матвея.

— И ты думаешь, что она может что-то знать? — спрашивает он, протирая глаза кулаком, после того как Настя в двух словах рассказывает ему про свою странную встречу с преподавательницей несколько недель назад.

— Может. Она странная и говорила странные вещи. Но ведь и мы сейчас находимся на территории, где не действуют никакие обычные правила. Ты ведь убеждаешь меня в том, что я сатану вызвала.

— А она говорила тебе про сатану?

— Нет. Но она говорила про какую-то другую дичь. Я не совсем поняла. Что-то связанное с книгой, которую я читала для семинара.

— Тогда зачем к ней идти?

— А к кому еще мы пойдем, Матвей? — Настя разводит руками.

— Я не знаю.

— Вот. И я не знаю. Значит, других вариантов нет.

— Есть вариант не звонить вообще никому и пересидеть бурю здесь, подумать, посмотреть, как можно повернуть все это вспять.

— И как, опять погуглить, как в прошлый раз? — Настя бросает на него колючий взгляд и отворачивается.

— Я знаю, что тебе этого не хочется, но, как ни крути, придется вернуться в поселок, к тому камню.

Настя фыркает, теребя в руках бумажку с телефоном Марианны.

— Я все еще считаю, что звонить ей — идея не очень, — произносит Матвей, глядя на нее исподлобья.

— Да почему же?

— Потому что тебя ищут наверняка. И, скорее всего, они уже приходили в университет и говорили там со всеми. Так что один твой звонок — и они нас найдут.

— Даже если звонить из автомата?

— А ты давно видела автоматы, Стю?

— Не называй меня так, пожалуйста.

— Окей. Прости. Только прошу, давай забудем про эту твою идею.

— Хорошо.

Настя набирает номер с телефона Матвея, когда он уходит в душ.

* * *

К тому моменту, как она подходит к дрожащему во влажной дымке зданию филологического факультета, на улице уже совсем темно. Черный асфальт блестит в свете фонарей, будто никакого снега и не было вовсе. Настины сапоги шуршат по влажной мостовой, она сворачивает с набережной на Менделеевскую линию вдоль высокого забора и в ряду припаркованных машин выбирает нужную. Перед тем как приблизиться, она оборачивается через плечо, чтобы удостовериться, что за ней никто не следует. Но сзади нет никого, кроме чернеющей сквозь туман над рекой бронзовой махины Исаакия.

Настя встает в тени, чтобы первой заметить Марианну и удостовериться, что та будет одна. Так и есть, улица пуста, только каблуки блестящих кожаных сапог преподавательницы цокают по асфальту. Настя дожидается, пока она дойдет до самой машины, прежде чем выйти на свет.

— Марианна Арсеньевна, — тихо произносит Настя, — здравствуйте.

— Вы передумали, это прекрасно, — с улыбкой произносит преподавательница и открывает пассажирскую дверь. — Я рада, что вы меня больше не избегаете. Давайте поедем ко мне, там можно спокойно все обсудить.

Настя оглядывается по сторонам, переминаясь с ноги на ногу.

— Вы не против, если с нами поедет мой друг?

— Только если у него нет аллергии на кошек.

— Скорее уж у кошек — на него.

Настя машет рукой Матвею, его темная фигура отделяется от одной из колонн здания факультета истории и черным бликом проскакивает через улицу.

— Вы отлично смотритесь, — произносит Марианна, обернувшись к ним, когда Матвей вместе с порывом ветра забирается на заднее сиденье рядом с Настей. — Оба как будто герои из книги, только никак не припомню чьей.

Всю дорогу, пока они едут, Настя не сводит глаз с телефона Марианны, который лежит на пассажирском сиденье поверх стопки бумаг и папок. В его зеркальном экране отражается скользящий свет фонарей. Он так ни разу и не оживает, храня спокойствие и безмолвие, как поверхность реки в безветренный день.

Марианна живет на Васильевском, но в самой его глубине, обычно скрытой от глаз. Там, где Петербург снимает маску парадной интеллигентской скорби и открывает свое настоящее лицо орущего нестройным многоголосьем чаек портового города. Впрочем, из окон квартиры Марианны видны только трубы промзон и маленький кусочек черного неба. Ее жилище оказывается продолжением ее кабинета — сплошь раскрашенные черепа птиц, открытые на середине книги с пожелтевшими страницами и надменные сиамские коты, замирающие, как истуканы, всякий раз, когда смотришь на них, но, стоит только отвести глаза, оказывающиеся у тебя за спиной.

Марианна предлагает им чай — знакомые травы, запах которых заставляет Настино сердце тревожно забиться. Матвей молчит, усевшись в углу. Его рослая фигура выглядит слишком большой для кожаного кресла, испещренного длинными белыми разрезами от кошачьих когтей. Он складывается в нем, как богомол, настороженно поворачивая голову из стороны в сторону и сверкая большими раскосыми глазами. Все это проходит без единого вопроса или слова, как будто они ждут сигнала, чтобы начать нечто важное, для чего они все собрались. Только вот чего они ждут? Настя нервно перекладывает ногу на ногу, теребит закатанные рукава черной мужской рубашки, которую одолжил ей Матвей, пытается поймать его взгляд, чтобы прочесть в нем хоть что-нибудь, но вместо этого ловит только лукавый взгляд одного из сиамцев. Она собирается было открыть рот, как вдруг по квартире разносится навязчивое стрекотание домофона. Преподавательница исчезает в коридоре так быстро, будто ждала этого момента с тех пор, как они пришли.

Ну все, это полиция, проносится у Насти в голове. Матвей вскакивает с кресла и подходит к ней, его глаза полны тревоги.

— Право слово, вы что так вскочили, это всего лишь мой муж, он ключи забыл, — произносит Марианна, пропуская вперед себя невысокого лысого мужчину в вельветовом пиджаке.

— Ростислав. — Он протягивает руку Насте. — А вы — Настенька, я знаю.

Она вскакивает со стула, чуть не сбив чашку с чаем, и пожимает его пухлые пальцы.

— Анастасия.

Тут он замечает Матвея и протягивает ему ладонь. Матвей бурчит себе под нос свое имя и, едва дотронувшись до руки профессорского мужа, возвращается в свой кокон. Ростислав садится за стол и кладет перед собой блокнот и карандаш.

— Собственно, это я вас искал. Но вышло как-то неловко, Марианночка вас напугала и запутала, и вы сбежали. Но я рад, я очень рад, что вы изменили свое решение. Ну то есть… эм… что вы решили узнать больше. И… Мы вам заплатим за ваше время в любом случае, Настенька. Даже за этот визит.

Произнося все это, Ростислав потирает руки о колени своих слаксов и немного раскачивается впередназад, так что Настя начинает задумываться о том, что Матвей был прав и визит к этим людям — еще одна из длинной череды ее не слишком удачных идей. Она бросает короткий взгляд на Матвея, но он не замечает ее, сфокусировав свои искристые темные глаза на Марианне, которая неслышно листает что-то в своем телефоне, то и дело хмуря лоб. Что, если Матвей был прав и полиция уже говорила с ними? Что, если она сейчас наберет их номер? Что, если ее муж уже набрал его, когда поднимался вверх по лестнице? Будто подслушав ее мысли, Марианна бросает скороговорку извинений и поднимается из-за стола с телефоном в руках. Ее муж продолжает что-то говорить, потирая руки о штаны, и глаза Насти и Матвея наконец встречаются. Он медленно моргает и выдыхает, она повторяет за ним. Все хорошо, все хорошо, как бы говорит ей он, дыши. Ничего не хорошо, ничего даже близко не хорошо, но разве когда-то было иначе?

— Настенька, дайте мне знать, если у вас будут ко мне какие-то вопросы, ладно? — произносит Ростислав, наконец успокоив свои руки.

— Да. У меня есть вопросы.

— Например?

— Зачем я вам нужна?

— Так Марианна не рассказала?

— Я, что, какая-то особенная?

— Вы и правда особенная, — улыбается он, его ладони снова возвращаются на колени.

— Чем?

— А вот и Марианночка вернулась, можно начинать. — Он прикрывает глаза и замирает.

Настя придвигается к краю стула, готовая вскочить и бежать, но Матвей снова ловит ее взгляд и снова выдыхает, глядя ей в глаза. Тихо. Тихо.

— Мне придется начать издалека, вы не против?

— Нисколько, — выдавливает из себя Настя, почти не открывая рта.

— Ростик, начинай уже, у ребят наверняка полно дел. — Марианна нетерпеливо отстукивает ногтями по столу. — Они молодожены, у них есть чем заняться. Кстати, я поздравляю вас.

Преподавательница одаривает Настю одной из своих долгих нечитаемых улыбок. Она не знает, ничего не знает про Артура, проносится у Насти в голове, и она улыбается в ответ.

— Спасибо.

— Настенька, вы ведь читали Барченко?

Настя кивает.

— Писатель-эзотерик, расстрелян. Я начинала читать его книгу про Индию, но, к сожалению, не успела дочитать.

— Которую из них?

— «Из мрака», — с улыбкой произносит Марианна, проводя подушечкой пальца по экрану телефона, так что он сразу пробуждается.

Что она делает, проверяет время? Или звонки? Настя ерзает на стуле.

— Так вот, я начну с него. Помимо писательства он был… кем-то вроде ученого. Точнее сказать, он начал с книг, а потом перешел к поискам чего-то большего, ответов на вопросы, которые возникли у него как у, скажем так, философа. И, не найдя этих ответов в мире науки традиционной, он углубился в пограничные области.

— Пограничные между чем и чем? — сглотнув, спрашивает Настя, затем оглядывает комнату и замечает в дальнем углу тикающие часы, звук которых вместе с тихим и монотонным голосом Ростислава делает ее голову мутной, а веки — тяжелыми.

— Между философией, психологией и эзотерикой, скажем так. И сделал себе довольно блестящее имя. Знаете ли, в те годы — речь про двадцатые прошлого столетия — многим были интересны способности человеческого разума и древние знания забытых народов. Барченко был фаворитом у некоторых сотрудников НКВД, весьма высокопоставленных. Был у них там такой особенный отдел, который, собственно, и командировал его на Север, за полярный круг.

При этих словах у Насти тут же напрягаются желваки. Так вот к чему это все. Но как они могли узнать? Она сменила имя, она уехала, она другой человек.

— Так вот, поехал он туда не просто так, а после того, как до Москвы стали доходить истории о странном явлении, которое происходило по большей части с приезжими, но и с местными тоже бывало. Мерячение.

Профессорский муж снова замирает и сверлит Настю своими маленькими бесцветными глазками, ожидая реакции, но это слово не значит для нее ровным счетом ничего.

— Это что-то вроде помешательства, но… контролируемого по большей части и кратковременного. Шаман совершает ритуал, и присутствующие начинают повторять за ним движения и звуки, не в силах преодолеть его волю. Иными словами, контроль над массовым сознанием. Это один способ, но есть и другой, когда все случается само по себе, без шаманов…

— Ростик, смотри, молодой человек уже задремал! Хватит страшилок, право же, — перебивает его Марианна. — А то ты так дойдешь до рассказов про северное сияние, которое уводит людей к Полярной звезде.

Она цокает языком, он поправляет очки.

— Так вот, Барченко так и не нашел ответ на вопрос о том, откуда это мерячение берется. По крайней мере, если и нашел, то его открытие не стало достоянием общественности. Молодчики в НКВД хотели использовать его для массовой промывки мозгов и, кто ж их знает, может, и использовали вовсю, этого нам никогда не выяснить. Все, что Барченко привез с собой из своей долгой экспедиции, утрачено. А видел он там многое и слышал тоже. Но в тридцать седьмом году и его, и товарища, простите за каламбур, из НКВД, который ему оказывал покровительство, обвинили в измене родине, принадлежности к тайному обществу и расстреляли. Что стало с шаманами, которых они привезли из Заполярья, и с протоколами их многочасовых допросов и экспериментов, тоже остается загадкой. Но мерячение никуда не делось. Знаете ли, я еще был студентом, когда поехал с друзьями в Кировск, на лыжах кататься. Дело было зимой, разумеется, раз на лыжах. Я шел домой и… просто исчез. Я не помню ничего — ни где был, ни что делал; мне повезло, что меня нашел лесник. Все, что осталось в голове, — это отсветы Авроры Бореалис. И все. Если бы не лесник… Он-то мне и рассказал про мерячение.

Он прерывается, откашливается, прижав ладонь к горлу, и делает большой глоток успевшего уже остыть чая. От напряжения Настя цепляется пальцами за край стола, до белизны в костяшках.

— Так бывает от мерячения? Провалы в памяти?

— Так было со мной.

— А при чем тут я?

— О, Настенька, вы — редкая удача. Находка. Алмаз. Дело в том, что я… мы с коллегами в Институте мозга ведем исследования этого феномена. Но для этого нам нужны люди оттуда, из-за полярного круга, чтобы сравнить результаты нашей фокус-группы с вашими показателями. Узнать, что в вас особенного. Особенно у тех, кто вырос в том регионе, где родились вы.

— Но почему вы решили, что я оттуда?

— Марианна подсмотрела ваши данные в университетском досье. Ваше место рождения, если быть точным. Вы ведь знаете, что этого поселка, где вы родились, больше не существует? Что его убрали с карт после того, как закрыли завод? Что он теперь призрак?

— А зачем вы вообще полезли в мое досье? — огрызается Настя, игнорируя его вопросы.

— Это Марианна. Ее идея. — Ростислав смущенно улыбается.

— Это было почти случайно, Настя. — Преподавательница облокачивается на локти и сдвигается чуть вперед, к центру стола, так что свет лампы над ней падает прямо на ее лицо, делая его пугающим и уродливым. — Что-то в том, как вы говорили, заставило меня задуматься, что вы не из этих мест. И я посмотрела. Увидела название поселка, а потом подумала про ваши волосы, и скулы, и глаза. Вы похожи на них, на коренных жителей тех земель, про которых ходят легенды.

Настя закрывает лицо руками.

— Ну что вы, Настенька, что вы. Это прекрасно. Вы особенная, не такая как все. Мы просто хотим узнать, в чем именно ваша особенность, как вы отличаетесь. Сколько вам было, когда вы уехали оттуда?

— Четырнадцать.

— Ваши родители оба из поселка?

— Мать — да; отца я не видела никогда.

— А ваша мама — может быть, в ней было что-то особенное?

Настя вспоминает мать, как она подолгу стояла, приложив ладонь к шершавой верхушке камня, как говорила на непонятном языке, как будто отвечала кому-то.

— Нет. Ничего особенного. Совершенно заурядная скучная женщина.

Щеки Насти вспыхивают; глаза ее, обычно бесцветные, начинают блистать.

— У меня есть вопрос.

— Пожалуйста. — Ростислав услужливо улыбается.

— Может быть, вы знаете, что вот это значит?

Она берет блокнот и ручку из-под рук профессорского мужа, листает в поисках чистой страницы и рисует, снова и снова вдавливая ручку в бумагу до скрипа. Пологая гора и черное солнце, встающее над верхушкой.

— Что это? — спрашивает она, через стол протянув блокнот обратно.

Головы Ростислава и Марианны склоняются над блокнотом, они похожи сейчас на двухголовое чудовище. И чудовище качает головами, глядя на нее с сожалением.

— Нет, это что-то совершенно непонятное, — хмыкнув, заключает преподавательница. — Это не похоже на клинопись или руны. Где вы это видели?

— Я… я не знаю. Я просто рисую это всегда, и я думала, может быть, это что-то значит. Мне кажется, я видела этот знак когда-то давно, в детстве.

— Может быть, это рисовала ваша мать?

— При чем здесь моя мать? — Настя снова цепляется пальцами за краешек стола.

— Обычно в племенах знания передаются в семьях, от отца к сыну, от матери к дочери, — произносит Марианна, участливо глядя Насте в лицо поверх очков. — Она могла научить вас чему-то, что не знаем мы. Что еще раз доказывает, что мы сделали совершенно правильный выбор, когда связались с вами. Когда бы вы готовы были приступить?

— Но я… я не из племени. Я просто…

— Оплата хорошая, исследования спонсируются частными фондами. Но на это будет нужно время. Вам страшно? Ну что вы, нечего бояться. Это всего лишь магнитно-резонансные томограммы и еще пара тестов, не более того. Может быть, гипноз. Мы увезем вас из города в наш исследовательский центр в области, это займет недели две или около того.

Матвей поднимается с кресла и как будто бы идет к ней, но потом сворачивает, словно передумывает в последний момент, и направляется к дверям в прихожую. Ни один из хозяев даже не поднимает на него взгляд, глаза обоих голов чудовища устремлены на Настю.

— А документы нужны будут? Я тут недавно… потеряла паспорт.

— Я не думаю. Все ваши необходимые данные у нас уже есть.

— Хорошо.

— Вы согласны?

— Согласна, — произносит Настя, пытаясь поймать глаза Матвея, но кресло оказывается пустым.

— А ваша мать — она жива? — после паузы спрашивает Ростислав.

Настя качает головой. Марианна что-то записывает у себя в телефоне, сдвинув брови.

— Как жаль. Как жаль. В любом случае вам следует поговорить с родственниками: может быть, кто-то знает больше об истории вашей семьи. Очень мало осталось людей, у которых можно проследить род. Регион вымирает.

Настя думает о родне — три надгробья на трех разных кладбищах.

Матвей возвращается в комнату; половица тихонько скрипит под его ногами, сиамские коты танцуют возле него, пытаясь дотянуться до его пальцев своими бархатными черными лапами. Он садится обратно в кресло, сложив локти и колени, как насекомое. Один из котов прыгает на спинку кресла и трется ухом о его темноволосую голову.

— Надо же, какая любовь, — умильно улыбается Марианна. — Обычно они ведут себя как маленькие убийцы.

На мгновение все в комнате молча наблюдают за тем, как кот, мурлыкая, пытается устроиться у Матвея на плече, как вдруг полумрак комнаты освещают синие и красные всполохи. Следом за ними воздух пронизывает звук сирены.

Матвей действует быстрее, чем Настя успевает сообразить. Он хватает ее за руку и произносит:

— Нам пора. Простите. Настя вам перезвонит.

Затем выталкивает ее в коридор. Но она и сама уже понимает, что эти сирены — это за ними. Настя хватает пальто, и они стремительно выскакивают за дверь.

— Минуточку! Постойте! — кричит Ростислав. — Что случилось? Куда же вы?

Настя оборачивается на него, блеснув бездонным от ужаса зрачком.

— Котов не выпустите, — устало произносит им вслед Марианна. — Ростик, ну я же говорила…

Но коты и не думают уходить. Их кофейно-сливочные мордочки наблюдают за двумя черными силуэтами, которые спешат через двор, утопающий в красных и синих вспышках.

* * *

У Насти дежавю. Хотя в этот раз они даже не бегут, просто торопливо перебирают ногами по причмокивающей грязи, ни разу не обернувшись на свет мигалок, как ветхозаветный Лот, сбегающий из Содома. Когда они заворачивают за угол и сине-красные лучи больше не достают до них, Настя останавливается, чтобы перевести дух, и вцепляется пальцами в запястье Матвея.

— Это все объясняет, ты понимаешь?

— Пожалуйста, пойдем. — Он тянет ее за собой, через тяжелые ржавые ворота и дальше в лабиринт дворов-колодцев, соединенных узкими перемычками арок. Дрожащий желтый свет фонарей отражается в оконных стеклах. Они петляют дворами, изредка пересекая безлюдные темные улицы, загребая все ближе и ближе в сторону университета, удаляясь от Гавани и профессорской квартиры.

— Но ведь это все объясняет, ведь правда? — продолжает Настя, не замечая того, что ее сапог почти провалился в прикрытую талым снегом выбоину в асфальте, спотыкаясь и продолжая идти. — Тайна раскрыта: просто со мной случается это мерячение, и я теряю память.

— Ничего не может быть раскрыто, пока ты не вернешься в поселок, к камню.

Они заныривают в очередной двор, пройдя насквозь через незапертую парадную укутанного строительными лесами заброшенного дома.

— Ты думаешь, что они говорили правду? — спрашивает Матвей, останавливаясь возле притаившейся в углу самого последнего колодца машины. Через мгновение Настя узнает в ней его крошечную «микру».

— Уверена, потому что у меня есть именно такие особенности.

— Какие особенности?

Он поворачивает ключ в замке водительской двери, озирается по сторонам и кивком головы показывает Насте на пассажирское место.

— Блин, Матвей, ты чем там вообще занимался? В «Клуб романтики» в телефоне играл? Необычные способности. Мерячение, шаманы и все такое. Не слышал?

— Слышал.

— И что? — Она разводит руками.

— Садись, пожалуйста, в машину.

Внутри, когда он заводит двигатель и машина с зубовным скрежетом выкатывается из двора, Настя продолжает гнуть свою линию.

— Если ты слышал, то ты должен понимать, о чем я говорю.

— Я не понимаю. Прости. — Он хмурится, уставившись на дорогу. Дворники скребут по стеклу с заунывным присвистом, влево-вправо.

— То есть ты считаешь, что можно взять и вызвать сатану, но у меня не может быть какой-то особенности мозга, которая заставляет меня терять куски своей жизни и делать странные вещи, о мотивах которых я могу только догадываться?

— Это какие?

— Неважно.

— Тогда скажи мне, что важно.

— Впервые в моей жизни появилось какое-то подобие смысла. Если это мерячение — это какая-то неудачная перемычка в мозгах, то у всего есть объяснение, Матвей. Мама, значит, не была шизофреничкой, городской сумасшедшей, которая родила непонятно от кого и повесилась в лесу. Она тоже была особенной. И я не обречена. Значит, у меня есть шанс не стать ею, понимаешь? Значит, я не… конченая. Значит, я могу с этим бороться. Жить, в конце концов.

Настя произносит эти невозможные слова, и они отдаются сверлящим вглубь черепа холодком, как будто она откусила большой кусок эскимо на палочке. Она не может сказать того, что проносится сейчас у нее в голове.

— А как же твой муж? Его тоже убило мерячение? Он пошел за Полярной звездой и упал?

— Я не знаю. Это все может быть совпадением — грабители, сквоттеры, что там еще, — произносит Настя, отвернувшись. Она не может позволить себе думать об этом прямо сейчас.

Матвей хмыкает в ответ, не сводя глаз с дороги.

— Если эти люди сказали, что мерячение может… — продолжает Настя, но Матвей перебивает ее:

— Эти люди — стремные извращенцы, и идти к ним было очень плохой идеей.

— Почему?

— Например, потому что они вызвали копов.

— Но это может быть…

— Что? Совпадение? — Его глаз косится на нее, чернея среди смазанных огней Петроградки, как открытый люк посреди улицы.

— Дурак, — вырывается у нее.

Он только усмехается. Машина останавливается на светофоре у какой-то станции метро. Настя не знает, что это за станции, но ей все равно.

— Выпусти меня! — Она дергает ручку двери. — С тобой невозможно!

— И куда ты пойдешь?

— Поеду обратно к ним. Я хочу знать, что у меня с головой.

Матвей газует на зеленый.

— Ты глухой?

— Нет. Я думаю.

— Идиот.

— Давай так: ты поедешь со мной в поселок, к камню, мы посмотрим, как все будет, когда ты снова окажешься там. И, если я не прав, я отвезу тебя к этому профессору Преображенскому.

* * *

Полностью одетая, она дожидается, пока Матвей соберет свои вещи, которые помещаются в большой армейский рюкзак. На улице еще темно. Когда они стоят у дверей, Матвей оглядывает Настю с ног до головы.

— Твои волосы — когда ты успела?

Настя обвивает вокруг пальца тусклый черный локон.

— Я боялась, что меня будут искать, не могла уснуть. В шкафу наверху был тюбик с краской.

Он угрюмо кивает и осматривает ее с ног до головы. Она все еще одета в бабушкины сапоги и свое тонкое демисезонное пальто.

— Ты забыла, что такое север, Стю. Ты сдохнешь там.

Прежде чем она успевает придумать, как ей послать его далеко и надолго таким способом, который она еще не испробовала за последние два дня, он бросает рюкзак на пол и со вздохом взбегает вверх по лестнице.

Через минуту он возвращается с огромным пакетом.

— На, вот. Я не думаю, что они хватятся.

Ее тонкий острый ноготь легко прорезает пластик. Внутри оказывается пальто, черное, в пол, с золотыми гербами какой-то неизвестной страны на пуговицах. Настя засовывает руки в рукава и тут же тонет в нем, Матвей поднимает ворот и стряхивает с лацканов засохших мотыльков.

— Вот так-то лучше.

— Откуда это?

— Хозяйское.

— А они?

Он только неопределенно взмахивает рукой.

— Ты ведь понятия не имеешь, чей это дом?

Матвей медленно кивает головой, постукивая носками своих армейских сапог.

— А машина?

— Не волнуйся, нас не остановят.

— Хм-м.

Настя долго смотрит в его темные глаза — до тех пор, пока он не ежится и не отводит их в сторону.

— Значит, мы воры?

— Нет, Стю. — Он разворачивает ее за плечи, так что оба они отражаются в темном прямоугольнике окна, высокая серая фигура рядом с маленькой черной. — Посмотри, мы — солдаты.

* * *

Пятнадцать часов спустя они въезжают наконец в поселок. Когда из темноты материализуются огромные бетонные буквы с его названием, облезшие и поросшие коричневым мхом, Настя чувствует, как тело ее начинает бить глубокая дрожь. Она закрывает глаза. Это не может быть правдой, она клялась всем святым никогда не возвращаться в этот ад, и вот она здесь. Она слышит макушки елей, зовущие ее по имени, чувствует, как ее затягивает все глубже в свое чрево беспросветная темнота этого проклятого места. Места, которое породило ее. Место, где она, скорее всего, и умрет — так говорит ей сейчас ее сердце.

— Можешь открывать, — произносит Матвей, когда машина наконец останавливается.

Настины веки поднимаются медленно, так что сначала она видит только смазанный блик света фар, отраженный от чего-то большого и темного. Еще миллиметр — и ее глаза цепляются за знакомый завиток резьбы подоконника, и внутри вдруг что-то скручивается, до боли, до крика, который она успевает закусить между сжатых губ.

— Ты дома, — произносит Матвей, открывая дверь и ступая ногами на снег. — И нас тут, похоже, уже кто-то ждет.

Седьмая глава

МИШАНЯ

Нет, ему не кажется.

За дверью, в сенях, под тяжеленными сапожищами ходят ходуном половицы. Мишаня начинает метаться по комнате в поисках выхода из этой западни или хотя бы укрытия. Залезть под кровать — вот его первая мысль, — под ту самую, на которой, как говорят, умер злой одинокий старик, последний житель поселения рабочих. Отчего-то одна мысль об этом заставляет его содрогнуться, но потом он одергивает себя. Старик мертв, чего его бояться, а вот тот, кто обшаривает сейчас сени, громыхая шкафами, очень даже живой. А ведь живые должны быть страшней мертвых, так ведь?

Шаги за стеной замирают. Мишаня опускается на колени, скидывает рюкзак и приподнимает тряпку, которая свешивается с матраса, но под кроватью все заставлено коробками, так что не протиснешься. Он озирается; глаза, успевшие уже привыкнуть к темноте, сканируют комнату вокруг в поисках укрытия, пока наконец не цепляются за черный саркофаг платяного шкафа в углу.

Одеревеневшими пальцами он нащупывает на дверце крошечную зазубрину в том месте, где была когда-то ручка, зажимает ее ногтями и тянет на себя. Из распахнутого гардероба его окатывает тяжелым нафталиновым духом. Сделав глубокий вдох, Мишаня шагает внутрь. Он едва успевает спрятаться, как кто-то пинком раскрывает дверь в комнату.

— Никого, — произносит голос, судя по звуку, принадлежащий кому-то маленькому, кто никак не мог производить такой грохот.

— Тсс. Здесь кто-то есть, я чувствую, — раздается в ответ. Сразу ясно, это и есть владелец громких сапожищ. Выходит, их двое.

— Прекращай паранойю, — продолжает тихий голос. Сейчас Мишане отчетливо слышно: говорит девушка.

— Надо здесь все обыскать, — гнет свою линию громкий.

— Лучше давай печку затопим, если нам тут ночевать, — спорит с ним девушка.

— Если здесь пять лет никто не живет, то труба может быть забита мусором и мы задохнемся, — снова громкий.

— Значит, судьба такая, — отвечает ему тихий голос.

Раздается звук чиркающей спички и треск. Вот тут Мишаня понимает, что маленькое узкое зеркало в центре дверцы все расцарапано так, что с него стерлась фольга и в густую нафталиновую темноту платяного шкафа сочится дрожащий розоватый свет от огня. Мишаня решается сделать шаг вперед, к стеклу. Пустые вешалки предательски брякают, он цепляется за них своей шапкой. Прислонившись лбом к стеклу, он видит, что обе фигуры стоят к нему спиной. Одетые в черное, с темными волосами, поблескивающими в отсветах пламени, они похожи на двух призраков без ног и лиц, которые вот-вот оторвутся от земли и запляшут под потолком.

— Видишь, мы не умерли, — тихо, будто бы с усмешкой, произносит девушка. Это и правда девушка: волосы у нее очень длинные, а запястья — тонкие.

В ответ мужчина пожимает плечами и вдруг оборачивается. Его лицо против света кажется Мишане страшным, но знакомым. Картинка всплывает из памяти прежде, чем он успевает осознать это разумом. Это он, тот самый, приезжий, чужой. Злой. С фотографии.

Мишаня инстинктивно делает шаг назад, чудом снова не ударяется о вешалки и вжимается всем телом в дальний угол. Отсюда голоса кажутся ему сдавленными.

— Стю, смотри, что это здесь? — окликает девушку мужчина.

— Рюкзак? Это не мой.

— Я знаю, что не твой. Открой его.

Черт, рюкзак! Мишаня чувствует, как на загривке у него под курткой выступает пот, как капля сползает вниз по позвоночнику в такт звуку раскрывающейся молнии. Затем раздается шелест пакета. Он ждет вскрика, звука падения предмета на пол, визга, чего-то громкого, но вместо этого только тихий, хрипловатый женский голос:

— Пожалуй, тут правда кто-то есть.

— Что там внутри? — осведомляется приезжий.

— Сам посмотри.

Мишаня вжимается в шкаф еще глубже, как будто почти поверив на секунду, что все может быть как в том фильме, который он смотрел с дедом на каникулах года три назад. Что в шкафу, в самой глубине, может быть дверь, через которую он сейчас выберется отсюда в какой-то другой мир, где все его проблемы и страхи вмиг потеряют всякую важность и смысл. Но двери нет, и другого мира нет, есть только этот, и он весь сотрясается от поступи чужака. Ближе и ближе. Мишане страшно. Его ноги складываются, тело съезжает по стенке. Он зажмуривает глаза. Он почти хочет, чтобы дверцы шкафа распахнулись вот сейчас, чтобы они уже нашли его, чтобы только закончилось это ожидание, когда он знает, что обречен. Наконец он слышит скрип ржавых створок и ощущает, как на его закрытые веки падает полоска света. Он ждет удара, или толчка, или крика, но вместо этого к нему прикасаются чьи-то теплые пальцы.

— Эй, ты живой? — шепчет над ним тихий голос.

Он тут же распахивает глаза и видит перед собой лицо девушки. В дрожащем мерцании от печи ему кажется, что оно светится изнутри, парит в воздухе. И он знает ее, он видел ее раньше. Не на фотографии, а по-настоящему. Невольно он дотрагивается до того места, где только что были ее пальцы, все еще ощущая тепло ее прикосновения.

В эту секунду огромная черная тень загораживает свет.

— Настя, отойди оттуда.

— Да все в порядке, это мелкий парень, сосед мой. Как тебя зовут, я забыла.

— Ми-мишаня, — произносит он, чувствуя, как язык приклеивается к высохшему от волнения рту.

— Точно, Мимишаня, так и буду тебя звать. Ты чего здесь сидишь? И что за хрень у тебя в рюкзаке?

— Прячется от нас, разве не ясно? А ну вылезай! — Приезжий отстраняет Настю и тянет свою длинную руку в перчатке без пальцев прямо к Мишане.

— Я…

— Зачем тебе эта дрянь? — Он указывает рукой на расстегнутый рюкзак, пока Мишаня выпрямляется посреди комнаты.

— Это… Я… — Сердце у Мишани стучит в горле; его мутит, как бывает, когда бежишь слишком быстро, а потом останавливаешься. Только он не бежал, он прятался, как трус. Он смотрит на Настю, ищет поддержки в ее глазах, но видит в них только холодное любопытство.

— Парень, говори, или хуже будет, — произносит приезжий, выдохнув и широко раскрыв свои страшные черные глаза.

— Я знаю, кто ты такой. От тебя все зло: когда ты приехал, завод встал, и мама ее умерла, и отец мой ушел, и деду ногу отрезало, и… Петьку моего волк сожрал. И я тебя не боюсь ни капельки. Я тебя убью!

Мишаня бросается на приезжего быстрее, чем сам успевает сообразить, валит его на землю, хватает за лацканы его колючей шинели, пытаясь добраться до горла. И почему только он не взял с собой ружье, когда оно так нужно! Девочка что-то кричит, тянет его наверх, но приезжий даже будто не сопротивляется, просто лежит на грязном полу и смотрит на Мишаню черными своими глазами. А потом вдруг сгребает его в охапку и прижимает к себе, будто обнимает. Мишаня пытается вырваться, сопит, брызжет слюной, но чужак сильнее.

— Ну уймись, парень. Мне жаль, что с братом твоим так вышло. Правда жаль. Но ты меня зря винишь, я тут ни при чем совсем. Я, наоборот, помочь приехал.

— А откуда тогда волчья голова, а? — шипит Мишаня, пытаясь зубами вцепиться ему в лицо. — Зачем ты мне в кровать сунул?

— Это я тебя про голову спросил первый, разве нет? И при чем тут кровать?

Мишанино тело деревенеет, пальцы отпускают шинель, он высвобождается из рук приезжего и распрямляется, стоя над ним на полу.

— Я думал, что ты злодей.

— Нет, Миш, он не злодей. Он странный и чокнутый, бессердечный, холодный, иногда очень страшный, но не злой, — произносит девочка, выходя из-за его спины. — А теперь расскажи, правда, что за дела с расчлененкой у тебя в ранце?

И Мишаня рассказывает. Они садятся вокруг стола, комната потихоньку теплеет от печи, лицо приезжего из страшной маски начинает превращаться в усталое, грустное, человеческое. Пока он говорит, девочка сплетает и распускает тонкие косички из своих длинных черных волос. Мишаня не может оторвать от нее глаз. Ночной ворон с соседней крыши, вот кого она напоминает ему сейчас. И пока он смотрит на нее, он почему-то знает, что все будет в порядке.

Он рассказывает им про лес, и Петьку, и выстрел, про то, как плутал в чаще, как вышел к дороге и его подобрал Егерь. Про то, что в лесу уже двадцать лет волков не было, но вдруг объявился один людоед, и парни поймали его и мучали, а дед убил из милосердия. А потом, потом… когда он думал, что все закончилось, кто-то принес эту голову к нему домой, и тогда он узнал про обряд.

Когда он произносит это слово, лицо девочки принимает рассеянное злое выражение.

— Я что-то не то сказал? — взволнованно спрашивает Мишаня, переводя взгляд с нее на чужака.

— Нет. Дело не в тебе. Просто я так устала. Опять, снова эта чушь. Ну почему? Почему обязательно про обряд? Колдовство? Зло? Долбаный дьявол с рогами и копытами? Почему вы оба не можете просто принять тот факт, что этот мир и есть зло, что не надо его никуда вызывать, оно здесь и с нами, каждый гребаный день? Оно в этой комнате, сидит с нами за этим столом. Каждый из нас сам себе зло. Как Петька, который пошел в заповедный лес, не зная ничего о том, кого он может там встретить. Как моя мать, которая решила просто эгоистично прекратить свою собственную боль, не подумав о боли тех, кто останется после нее. Конечно, удобнее свалить все на какое-то абстрактное зло из сказки — так проще жить, я понимаю, мне и самой так проще.

Она смотрит на них своими глазами цвета крыльев осеннего мотылька, пока ее слова просачиваются в Мишанины мысли.

— А если мы сами себе зло, — тихо говорит он, — то и добро тоже мы себе сами?

— Да ты философ, — усмехается чужак.

Несколько секунд все молчат, а потом Мишаня заговаривает снова:

— Как вы думаете, кто принес голову мне в квартиру? Дьявол?

— Я не знаю, но… — начинает девочка, но ее перебивает приезжий:

— Опять совпадения, Насть? Почтальон ошибся с квартирой, когда разносил посылки? Когда ты прекратишь зарывать голову в песок и твердить про совпадения?

— А что, если не это? Может, ты, — она поворачивается к Мишане, — выбесил этих ребят, которые притащили тебе волка? Они ждали оваций, а ты не понял их благородного жеста? Что, если так?

Мишаня склоняет голову и рассматривает рисунок радужной оболочки ее глаз, точь-в-точь крыло мотылька. Что, если правда так?

— Стю, очнись уже. Признай очевидное! Молния не бьет столько раз в одно и то же место, — спокойно произносит чужак, сверля ее глазами.

— Очевидное? Что кучке подростков под силу вызвать адского сатану? Это более реалистично, по-твоему?

Когда она злится, ее глаза кажутся серо-розовыми.

— А что насчет твоего дара? — снова спрашивает чужак.

Она бросает на него долгий взгляд.

— Какой дар? Это болезнь. Попробуй потерять кусок своей жизни.

— Я потерял пять лет.

Она отворачивается лицом к стене.

— А что за дар? — произносит Мишаня, ощущая себя восьмилетним мальчиком, вернувшимся с прогулки в разгар родительской ссоры.

— Слышал что-нибудь про мерячение? — Она смотрит на Мишаню с надеждой, и ему сразу же стыдно за то, что он ни разу в жизни не слышал даже слова такого.

— М-м, — многозначительно протягивает в ответ Мишаня, чтоб она не догадалась.

— А ты помнишь мою маму? — вдруг спрашивает в ответ она.

— Немного. Мне кажется, она иногда рассказывала мне истории.

— И о чем же были эти ее истории?

— Я не помню, о взрослых вещах каких-то, — отвечает Мишаня, тут же проклиная себя за свой дурацкий детский ответ. Настя слабо улыбается. Чужак прилег на кровать, закинув ноги в тяжелых ботинках на покрывало.

— Как странно. Сколько себя помню, она вечно несла какую-то околесицу, а тут вдруг… истории. И ты ее не испугался?

— Нет. Я с папой был.

Она кивает, как-то неуверенно, и замолкает.

— А зачем вы приехали? — произносит Мишаня, не столько потому, что ему правда хочется знать, сколько из-за томящей неловкости, которая пришла с молчанием.

— Это ты вон у него спроси. — Она кивает головой в сторону чужака. Но у него Мишаня ничего спрашивать не хочет.

— А что такое это мерячение? Это болезнь?

Настя смотрит на него своими теплыми глазами и склоняет голову набок, но ничего не говорит; вместо нее ему отвечает чужак.

— Говорят, у тех, кто живет здесь, на Севере, есть что-то особенное в мозгах, что они могут насылать на других такую странную вещь, вроде как гипноз или колдовство, лишать их разума и сознания. Когда ты перестаешь быть собой, и ноги твои несут тебя не туда, и ты ничего не помнишь и не понимаешь.

— Это навсегда?

— Я не знаю.

— Я бы не хотел потерять себя навсегда, — произносит Мишаня и, как только говорит слова вслух, понимает, что это неправда. Было бы здорово все забыть и уйти, быть кем-то другим, даже не особо важно кем.

— Стюха думает, что она — одна из этих особенных людей с Севера, что она ходит во сне, — добавляет чужак после паузы. Мишане не видно его лицо, но в голосе иронии он не чувствует — значит, это всерьез.

— Но ведь если это она ходит и не помнит, куда ходила, значит, это на нее насылает кто-то, а не наоборот, — неуверенным голосом возражает Мишаня.

Чужак и Настя переглядываются. Что-то опять он не то сказал.

— Вот за этим и приехали, чтобы узнать, кто на нас это все насылает, — помолчав, отвечает чужак. — В любом случае ключ ко всему — это Стю, она не такая, как мы с тобой, она особенная.

Мишаня хочет спросить, зачем им все это знать, — ведь, наверное, быть особенным так страшно, что, если бы таким был он, он никогда бы не решился даже выйти из дома. Но он не может признаться в трусости и просто хмыкает, многозначительно кивая. А потом ему в голову приходит мысль.

— А что, если все-таки наоборот? Если не на тебя насылают, а ты насылаешь это? Если во время вашего обряда в лесу ты заколдовала всех этим… мерячением? Сделала так, что все, кто там был…

Настя смотрит на него широко раскрытыми глазами, то ли злыми, то ли веселыми — он никак не может понять. Матвей, который минуту назад казался спящим, вскакивает с кровати.

— А ведь парень дело говорит!

— Да вы с ума сошли оба. — Настя взмахивает на них рукой. — Я, по-вашему, жрица? Шаман? Особенная? Вы упоролись? Речь про меня, не про других, речь про фигню, которая происходит со мной, про то, что я иногда творю.

— Но почему ты так бесишься тогда? Почему не хочешь просто на секунду допустить, что я не идиот? — спрашивает ее чужак.

— Хотите проверить — поехали на чертов камень! Увидим мое колдовство. Ведь если я ведьма, если я не зря столько лет рисовала этот знак повсюду, — она указывает на стену, испещренную рисунком пологой горы с восходящим над ней диском, — то, значит, где все это началось, там и должно закончиться. Пойдем!

Она бежит уже к выходу, но чужак ловит ее за плечи.

— Стю, там мороз и ночь глухая, никуда мы не поедем сейчас. Утром.

— Но утром точно? — Она поднимает бровь и высвобождается из его рук. — Потому что я хочу, чтобы ты уже отстал от меня с этим и мы вернулись в Петербург, меня ждут там.

* * *

Мишаня и сам не помнит, как проваливается в сон. Сначала ему неловко оттого, что ему выпадает спать рядом с чужаком на старой кровати, где умер Настин дед, потом — оттого, что в темноте он слышит дыхание Насти с другого конца комнаты. Сначала ему кажется, что оно глубокое, спящее, но через несколько минут он понимает, что она не спит, она плачет. И ему надо бы подойти, но он не может, потому что — ну вот что он скажет и как будет смотреть на эти красные пятна от слез на ее серебристом лице? Ему начинает казаться, что в этом есть что-то неприличное, запретное, что он не должен просто лежать и слушать, поэтому он затыкает уши и засыпает, плавая в глухом аквариуме собственной усталой головы. Ему снится Настя.

Он просыпается от прикосновения, теплого, от которого не хочется подпрыгнуть и бежать сломя голову, как бывало, когда его будила в школу мать. А такого, которое мечтаешь сохранить между страницами книги, как осенний листок для гербария.

— Миша, мы на камень идем. Ты с нами? — шепчет Настя, склонившись над ним.

Ее черные волосы падают ему на лицо, и сквозь них проскальзывает утренний свет, делая ее похожей на прозрачное привидение.

На рассвете все кажется Мишане менее зловещим. Чужак, Матвей, становится ниже и уродливее, его вьющиеся черные волосы, которые он нервным жестом без конца зачесывает назад, оказываются грязными и прилипающими ко лбу, а шинель — поношенной, с тусклыми латунными пуговицами. Знаки на стене теперь походят больше на детские каракули, а изба кажется просто неприбранным домом, в котором никто долго не жил, а вовсе не оплотом жестокого старика, который закопал на огороде свою мертвую внучку. На улице пасмурно, небо низкое, все вокруг выглядит так, будто смотришь через мутное стекло. Во дворе на черных поломанных суках старых яблонь болтаются на нитках битые компакт-диски. Чужак ловит один из них пальцами, читает истертое написанное маркером название и поворачивается к Насте.

— Вот так, значит, твой дед с моими подарками? — усмехается он.

— Твоей музыкой только дроздов от клубники пугать, — отвечает она.

Идти до камня минут двадцать, через лес, напрямки, но Матвей решает, что они поедут на машине. Он заводит свой крошечный старый драндулет и, прогрев двигатель, приглашает их с Настей внутрь. Забравшись на заднее сиденье, Мишаня вдруг начинает улыбаться.

— Эй, чего там лыбишься? — спрашивает чужак, заглядывая ему в лицо через зеркальце заднего вида.

— Ничего, просто ш-шутку вспомнил, — быстро соображает Мишаня, молясь, чтобы Матвей не попросил его рассказать ее вслух. По правде, не было никакой шутки, только его гордость за брата, за то, что Петька смог заработать себе на хорошую дорогую машину, тогда как этот приезжий, который так по-свойски трогает Настю за локти, разъезжает на этом корыте. Как тут не улыбнешься?

На самом деле ему страшно. Во-первых, потому что он не любит возвращаться на то место: всякий раз, когда он приходит туда, происходит что-то странное, дикое. Во-вторых, он не хочет, чтобы злодеем была Настя, чтобы оказалось, что по ту сторону этих серорозовых глаз кроется что-то опасное. Но так не будет, так не может быть, он знает это, нутром чувствует.

Они едут молча, каждый думает о своем, даже радио не играет. Мишаня пытается отогнать дурные мысли, кутается в куртку, постукивает пяткой ботинка о резиновый коврик под ногами — и вот наконец они приехали. Матвей тормозит в нескольких метрах от камня, будто бы не смея подъезжать так близко, как когда-то припарковался Петька. Черный и холодный, как безымянное надгробие, валун утопает в потоке белых лучей, льющихся сверху через просвет между стволами деревьев. Матвей глушит двигатель, и несколько секунд все они просто смотрят на жертвенник, каждый, видимо, молясь о разном исходе того, что ждет их дальше.

Первой из машины выходит Настя, быстро и решительно ступая по подмороженному за ночь мху. Мишаня следует за ней, по пути замирая и прислушиваясь. Где-то вдалеке монотонно голосит одна из незаметных серебристо-розовых, как Настины глаза, лесных птиц, верхушки елей перешептываются, подхваченные порывом ветра. Нет ее, этой страшной тишины, которая приходит сюда всякий раз перед тем, как из недр этого леса выходит что-то страшное. Сегодня он живой, он дышит. Сегодня он их пощадит.

Отойдя на несколько шагов в сторону, Мишаня садится на корточки, раскапывает руками густой зеленый мох до самой промерзшей земли и кладет туда волчью голову. Потом прикрывает сверху горстями сухих иголок и прутьями. Распрямившись в полный рост, он стоит над кучкой хвороста. Сам не зная почему, он просит у волка прощения.

Тем временем Настя останавливается возле камня, пританцовывая от холода в своих уродливых серых сапогах, носы которых измазаны чем-то бурым. Чужак подходит к камню последним, озирается по сторонам, закуривает.

Настя смотрит на него вопросительно.

— Ну что? Что мне делать теперь с этим валуном?

— Я не знаю, а что ты в прошлый раз делала? — Приезжий пожимает плечами.

— Дай подумать, — с ухмылкой отвечает ему Настя. — Ты же был с нами, разве нет?

— Я ушел, — отвечает Матвей, уставившись на свои ботинки. — Разве ты забыла? Ты меня выставила.

— Ах да, ты обругал меня и ушел. Точно. И потом началось все самое интересное.

Матвей пожимает плечами.

— Значит, так: мы напились, покричали «слава сатане», я залезла на камень и танцевала под какой-то убогий шансон, окей? А, нет, это же была музыка с твоих дисков, прости.

Матвей смотрит мимо нее, в чащу.

— А потом ты ушел. Кстати, спасибо, что оставил магнитофон, я его в Питер забрала с собой.

Она останавливается, будто ждет его реакции, но он молчит. Она продолжает.

— Дальше я поплакала над тем, какой ты придурок, выпила, потанцевала, еще поплакала, и мы все отрубились, вот тут. — Она показывает на мягкую, как шкура сказочного животного, зеленую массу мха. — Но здесь должны были быть кусты, потому что я как-то умудрилась разодрать себе все ноги.

— Наверное, ты просто упала с камня, — произносит Матвей, туша окурок о подошву и засовывая обратно в пачку.

— Наверное, я же дура, — говорит Настя, запрокинув голову с истерическим смешком. — Смотри, я и сейчас могу упасть с этого камня.

Она хватается за край валуна и взбирается на него, распрямляется и встает в полный рост.

— Смотри, я — царь горы, — смеется она, ее глаза искрятся.

— Стюха, слезай.

— А я ведь просила тебя никогда не называть меня так. — Она подходит к краю.

— Я не буду.

— Не представляю, как можно с него упасть. Все-таки я конченая, — произносит она, балансируя на одной ноге.

Мишаня наблюдает за ней, как загипнотизированный. Он хочет ловить ее, если она упадет, хочет спасать ее. Но камень плоский и приземистый, а под ним мох, поэтому падать тут некуда.

— Жаль, я не помню, на котором из этих деревьев повесилась моя мать.

— Прекрати.

— Но ты этого хотел! Вы оба этого хотели. И я, как миллиарды женщин до меня и миллиарды после меня, подчинилась воле мужчин просто потому, что так проще и безопаснее, — произносит она, замерев.

Сейчас, в эту минуту, Мишаня готов опуститься на колени и, как рыцарь, присягнуть ее злому искрящемуся величию. Ему кажется, что в кармане у него вибрирует телефон, но, кто бы там ни звонил, ему плевать.

— Сатана, ты здесь? За елкой прячешься? А ну выходи! — Настин хрустальный смех звякает в морозном воздухе.

— Уймись! — кричит чужак и вспрыгивает на камень.

Он обнимает ее и что-то шепчет. Она сначала сопротивляется, а потом обмякает в его руках.

Мишаня делает несколько шагов назад, телефон снова вибрирует, он зажимает его в ладони, но не достает из кармана. Ему стыдно за то, что он смотрит на них, но он не может оторвать взгляда. Он пятится и заходит за дерево, смотрит оттуда, все еще крепко зажимая неунимающийся телефон в кулаке. Ему не слышно, что приезжий говорит Насте, но они опускаются и присаживаются на край камня, так что их ноги болтаются над землей и один из Настиных сапог вот-вот сползет.

Мишаня ждет, что они поцелуются, он и бесится из-за этого, и хочет увидеть, но больше всего его пронизывает стыд. Он должен уйти, оставить их, вернуться к Настиному дому, сесть в «лансер» и уехать в поселок. Но он продолжает смотреть и видит, как Матвей достает из кармана телефон и наушники, как втыкает один себе, а другой ей в ухо и включает что-то. Он не знает, что за музыку ставит ей чужак и музыку ли вовсе, но, что бы это ни было, Настя вдруг падает назад, спина ее выгибается, лицо искажает гримаса ужаса. Такого ужаса, какой испытал он сам, когда в шаге от этого места в свете фар машины патрульной службы увидел лоскутки кожи на том месте, где должно было быть лицо его брата. Матвей наклоняется над ней, трясет за плечи. Из Настиной груди вырывается наружу крик, и сразу после него лес замирает так, как он молчит перед приходом зла.

Ее припадок длится несколько мгновений, а после она отталкивает Матвея и подоспевшего Мишаню, кашляя, спрыгивает на землю и, пошатываясь, произносит:

— Это случилось здесь. Вот где я видела его.

Она наклоняется к земле и на уцелевшем после оттепели клочке снега рисует символ — пологая гора и диск.

— Значит, он все-таки пришел к тебе, — произносит чужак, облизывая сухие губы.

— Да, — отвечает Настя, уставившись на него пустыми потухшими глазами.

Телефон снова звонит у Мишани в кармане, и, не в силах терпеть ужасную неловкость происходящего, он почти машинально достает его. Это мать. Семь пропущенных. Он снимает трубку.

— Миша, тебя где носит, сволочь ты! — Она кричит в трубку так, что его будто бьет током от звука ее голоса. — Домой, домой!

Она не говорит — воет.

— Что случилось, мам?

— Дед, дед, тварь ты неблагодарная, как ты недосмотрел?

Телефон почти выпадает у Мишани из руки, больше он ничего не слышит, даже трубку не кладет, только мямлит куда-то в сторону Матвея и Насти, что ему нужно идти. Они, впрочем, даже не оборачиваются на его голос.

Он несется через лес в сторону Настиного дома, спотыкается, падает, добегает наконец до места, где оставил «лансер». Шарит по карманам в поисках ключа, вспоминает, что где-то потерял свой рюкзак, нащупывает ключ и, не грея даже драгоценный двигатель, с ревом заводит машину и мчится в поселок.

Когда он останавливается возле дома, там стоит скорая. Водитель одиноко курит, прислонившись спиной к двери, насвистывая в такт песне, несущейся из радиоприемника.

— Скажите… — Но Мишаня не успевает договорить.

Дверь подъезда распахивается, и оттуда выбегает мать. Красными остекленевшими глазами она вращает по сторонам, пока не замечает Мишаню. Тогда она бежит к нему и в тот момент, когда он ждет, что она объяснит ему что-то или обнимет, бьет его по щекам, раз, другой, третий, пока он не отступает. Позади них санитары выносят носилки. На них укрытое одеялом тело.

Мишаня бросается вперед, мать хватает его и шипит, но он отталкивает ее и бежит дальше.

— Живой? — только и может выговорить он, когда оказывается возле скорой.

— Пока — да, — с невеселой ухмылкой отвечает фельдшер и захлопывает перед ним дверцу машины.

Мать орет, воет, хватает его за рукава, но он не слышит ее, просто стоит и смотрит вслед удаляющейся скорой. Как он мог бросить его, как он мог оставить его там одного, пьяного? Как? Как жить теперь с этим?

— Да будет тебе, собирайся и поехали в больницу, Аня, — слышится позади смутно знакомый голос.

Мишаня поворачивает голову. Перед ним стоит белобрысый и участливо улыбается своими мерзкими зубами, придерживая мать за локти точно так же, как только что на камне держал Настю чужак. Мишане хочется что-то сказать, но он выбирает молчать — просто стоит и смотрит, как она садится в машину белобрысого, даже не взглянув в его сторону.

От злости Мишаня пинает землю, но она твердая, промерзшая, и ему становится больно. Он бредет в сторону подъезда, поднимается по лестнице и заходит в квартиру. Но не успевает даже запереть дверь, потому что снаружи кто-то толкает ее так, что он чуть не падает. Мишаня пытается навалиться на дверь изо всех сил, но его веса недостаточно: тот, кто с другой стороны, тяжелее и злее. Отскочив, он несется к себе в комнату за ружьем, но его кто-то ловит за капюшон и тянет назад, так что он падает. Лежа на полу, Мишаня видит склонившегося над ним Ваську Финна. Его красное от мороза лицо сливается по цвету с волосами, как будто вместо головы у него костер.

— Пора тебе, Михаил, научиться разбираться по-мужски, — произносит он, легонько дотрагиваясь носком кроссовка до Мишаниной печени. — А то что ты у бабы решил помощи просить, а?

НАСТЯ

Это похоже на прыжок в очень холодную воду. Так было с Настей однажды в детстве, когда она бежала по застывшей глади лесного озера, щурясь от солнечного света и снежных бликов, и вдруг оказалась в полной темноте, подо льдом. Беззвучно взмахивая руками, будто пытаясь взлететь, она опускается ниже и ниже. Она вдыхает темноту распахнутым ртом, ей больно, так больно, что все вокруг из черного становится красным.

Она чувствует то же самое, когда Матвей вставляет ей в ухо холодный маленький наушник и включает музыку. Это песня, это их песня, говорит он. Дурак. Это просто песня, которая все время играла у него в машине в то лето, дурацкий рок, убогий и пафосный. Настя не любит ее, ей она даже не нравится. Но отчего же каждый аккорд, каждое слово отзывается где-то глубоко внутри, так что Настя тянется рукой к солнечному сплетению и ей становится больно, как в тот раз, когда она вдохнула ледяной воды.

Задумывая черные дела,

на небе ухмыляется Луна.

А звезды будто мириады стрел…

Настя смотрит вверх. Над ней и правда звезды, многомного. А на ней вместо тяжелого, пахнущего мокрой шерстью пальто с чужого плеча — тонкое черное платье на веревочных бретельках, которое и не платье вовсе, а ночнушка из секонда. Под босыми ногами она чувствует мягкий влажный мох. Она что-то держит в руке, только в оранжевых отблесках затухающего костра ей не видно, что именно. Она хочет поднести предмет к глазам, но тело ее не слушается. Она понимает, что в этом теле она — гость, что оно не признает ее и не подчиняется ей, потому что принадлежит не ей, а злой и обиженной четырнадцатилетней девочке по имени Стюха, которая пришла в этот лес, чтобы совершить свой обряд.

— Ну садитесь, что встали-то, — произносит Стюха, повернувшись к костру. — Или нет, погодите, лучше стойте. Черт, я не знаю, как правильно.

— Ну, это ж не песни у костра. Наверное, лучше стоять, в церкви же стоят, — лениво поднимаясь с земли, произносит Петька.

— И давно ты был… в церкви? — фыркает Стюха.

— Да все тогда же. Мать заставила сходить на исповедь после того, как узнала, что это мы школу… разукрасили.

— Тоже мне грех. Долбаные лицемеры, особенно директор этот белобрысый, фу. — Стюха закатывает глаза и косится на Матвея. — Вечно смотрит на меня так странно.

Она хочет, чтобы Матвей отреагировал, возмутился или хотя бы поймал ее взгляд, но он молчит, стоя и облокотившись спиной на жертвенный камень, и смотрит куда-то во тьму позади нее. Она следует за его взглядом, но там нет ничего, кроме искорок от костра, которые упрямо карабкаются вверх, пока не становятся частью звезд или не умирают по дороге.

Если бы он знал, сколько злобы и тоски в ее сердце. Достаточно, чтобы весь этот чертов поселок в ней захлебнулся. Если бы он знал, как ей нужно, чтобы он подошел сейчас к ней и взял за руку. Но он просто курит, выпуская в воздух тающие, как нимбы ненавистных ей святых, кольца дыма.

Обряд был ее идеей. Неделю назад, когда они сидели с бутылкой какой-то гадости на пятерых на этом самом камне, Петька сказал, что мать запретила ему тусоваться со Стюхой. Она засмеялась, чтобы все поняли, что ей плевать, что мать Петьки она не уважает и презирает ее попытки контролировать, с кем общается сын. А потом замолчала. Уже тогда она знала: если молчать, люди расскажут тебе все, даже больше, чем сами хотят, и Петька тут же признался, что это его мать пустила по поселку слух о том, что Матвей и Стюха — сатанисты.

Это было выдумкой. Конечно, про Матвея она не могла сказать с уверенностью: он говорил о себе очень мало, особенно о том, во что верит и кому поклоняется. Но сама она сатанисткой точно не была. Да, она ходила в черной одежде, слушала музыку, похожую на крик, красила волосы в черный цвет. Но она не верила в дьявола, по крайней мере в такое лубочное, глупое его воплощение, которое рисовали в виде мужика с копытами. Впрочем, темноту внутри себя она ощущала. Даже не темноту — скорее, пустоту, которая шевелилась внутри всякий раз, когда она видела что-то страшное — например, раздавленное грузовиком животное или синяки на лице у матери после того, как та возвращалась из очередного своего побега. Поэтому ее и тянуло ко всему черному. Поэтому она и влюбилась в Матвея.

Он приехал в поселок в мае на черной машине, марку которой Стюха не знала, да и плевать ей было. Поговаривали, что он продавал всякую дрянь мужикам с завода, но на это ей тоже было плевать. Ей было не плевать на то, как смотрели прохожие, когда они ехали вместе на его машине по улице Ленина. Ей нравилось вдыхать, глубоко, до спазма, дым его крепких дорогих сигарет и выпускать тонкий серый лучик своего дыхания в черное ночное небо, нравилось, что люди узнаю`т ее, когда она сидит у него в машине, крутя колесико приемника в поисках классной песни. Ей нравилось, как он хотел ее и как боялся, потому что ей было четырнадцать и она была девственницей. Ей нравилось доводить его до полного одурения, перекидывая волосы с плеча на плечо, потирая его штанину возле лодыжки своей грязной босой подошвой. Ей нравилась ее власть над ним, но в то же время она отдавала себе отчет в том, что для него это все шутка, что она просто не стоит риска, не стоит того, чтобы сесть в тюрьму или получить в морду от ее злого деда ради кусочка ее тела. Она хотела сделать что-то такое, чтобы он сразу и навсегда понял: она стоит риска, ведь они — два сапога пара, она такая же, как и он, плохая, грязная, конченая…

— Раз все и так уже считают нас сатанистами, давайте правда дьяволу помолимся, что ли, — со смехом произносит Стюха, забирая из рук Матвея бутылку. При этом она нарочно проводит кончиком своих вечно холодных пальцев по его теплому запястью и видит, как по его телу прокатывается волна.

— Ты рехнулась? — поднимает брови Наташка.

Стюха щурится, прижимаясь спиной к Матвею, ощущая, как напрягается его тело от ее близости. В компании все думают, что они давно спят друг с другом, никто не знает, что, когда они спят, — они просто спят. Целуются до тех пор, пока губы у них не лопаются и во рту не появляется вкус железа, а потом она отрубается в его руках.

— Да по приколу, Нат, конечно, по приколу, что ты напряглась-то, — со смехом отвечает Стюха.

Она забирает сигарету из рук Матвея и делает затяжку. Именно так, по приколу, они расписали матерными словами здание школы. По приколу они воруют из универсама. По приколу они перебили все окна в здании вокзала и разрисовали стены внутри. Она знает, что дед не даст ее в обиду, он бывший участковый, а теперь охранник на проходной на заводе, его уважают в поселке. Да и ребята, чего их-то жалеть, они ничего такого на самом деле и не делают. Да и вообще, никто не возражает. Кроме, конечно, Петькиной матери и других взрослых, которые, как выяснилось, за глаза прозвали ее антихристом, чем она, впрочем, даже гордится.

— Ну а ты что думаешь, Матвей? — ни с того ни с сего спрашивает Влад, который вроде как в тусовке, а вроде как и нет, просто таскается за ними потому, что влюблен в Наташу.

Стюха прижимается к Матвею крепче, чувствует, какое горячее у него тело и как твердеет оно от ее прикосновения. Она хочет сказать ему: ты увидишь, какая я, я не девочка маленькая, я антихрист. Но она молчит, а он пожимает плечами.

И вот так, после почти целой бутылки пойла, которую Стюха лично стащила у деда, они становятся сатанистами.

* * *

Все кажется таким простым. С головой, которая все еще кружится от выпитого, Стюха идет в компьютерный клуб. Дома у них нет компьютера — дедушка считает, что от них все зло, — поэтому, если ей нужно что-то, она идет к Наташе: у той хороший ноутбук, ее собственный, и хорошая мама-парикмахер, которая делает ей мелирование на кусочках серебряной фольги и разрешает надевать свои туфли на шпильках. Стюхина мать ходит босиком, а если дед заставляет ее надеть обувь, скидывает ее сразу, как выйдет за калитку. Хотя мать и вызывает у Стюхи жалость и отвращение, этим летом она тоже стала ходить босиком, потому что это бесит дедушку так сильно, что она знает: он хочет ударить ее по лицу. В сущности, Стюхе все равно, что чувствуют по ее поводу люди, главное — не вызывать у них равнодушия.

Сейчас ей бы тоже пойти к Наташе воспользоваться компьютером, но она чувствует себя слишком пьяной, как будто кости у нее в лодыжках слегка выгибаются при каждом шаге, посылая ее то влево, то вправо. Она не сможет нормально говорить с ее мамой, будет хихикать как идиотка или хамить, а ей хочется нравиться Наташиной маме. Зачем было столько пить сегодня? Но так с ней бывает: она пьет больше, чем может, больше, чем ей хотелось бы, просто потому что на нее смотрят, ее судят, и ей нужно всем своим видом показывать, что у нее нет тормозов.

В компьютерном клубе пахнет потом и сигаретами. Вообще курить там нельзя, но парни смолят украдкой всякий раз, когда Слава, хозяин заведения, оставляет за старшего кого-то из постоянных посетителей и уезжает по делам на своем громыхающем по выбоинам в асфальте УАЗе. Стюха тихо закрывает за собой тяжелую металлическую дверь, бетонный пол приятно холодит ее босые ноги. Она подходит к стойке, про себя повторяя скороговоркой молитву о том, чтобы место за кассой оказалось пустым. Там и вправду никого нет, но, завидев ее, рыжеволосый парень за одним из столов снимает наушники и подъезжает к ней на стуле с колесиками и оторванной спинкой.

— Че, Стюха, интернета надо?

— Да, Вась. — Она улыбается ему, прижавшись спиной к стойке, отчасти для того, чтобы удержать равновесие, отчасти — чтобы выпятить вперед свою маленькую острую грудь. — Пять минут.

Вася скользит по ней взглядом.

— Это столько твой Матвейка может продержаться? — усмехается рыжий. Она хмурится, улыбается уголком рта, делает вид, что ничего не понимает, хотя и на самом деле понимает тоже не до конца.

— Так что, пустишь меня? Пожалуйста?

Вася смотрит на нее долгим многозначительным взглядом и наконец кивает. Он не крутой, Васька, и Стюха об этом знает, поэтому не задумывается, какое впечатление производит на него. Это здесь он что-то решает, а в школе он — изгой, вечный прихвостень Сашки из параллельного класса, все свое время проводящий в этом душном подвале за стрельбой в воображаемых зомби.

Вася показывает ей знаком на свободный компьютер в самом углу, кликает мышкой, всплывает окошко пароля.

— Только правда быстро, я не знаю, на сколько Слава свалил.

— Хорошо, а то мы ж не хотим, чтобы тебя отшлепал твой папочка, — ухмыляется Стюха.

— Ты дошутишься, блин, Васильева. Он приедет — заставит платить, сама ж знаешь. А ты голодранка, и придется мне рассчитываться.

— Да ладно, я попрошу Славика нежно, и он даст мне все бесплатно.

Васька прыскает от смеха.

— Бесплатно только ты даешь.

Стюха хочет сказать ему что-то грубое, но тогда он может не сказать ей пароль, поэтому она просто обиженно дует губы. Это действует, он вводит код в окошко и, смерив ее еще одним долгим взглядом, отъезжает на стуле к своему столу.

Черт, это такая глупость, думает Стюха, перещелкивая результаты поиска. Надо просто закрыть браузер и пойти найти Матвея. Пить из бутылки, сидя у него на коленях, затягиваться его сигаретой так глубоко, чтобы закружилась голова. Зачем она полезла в это? С каждой картинкой, с каждым заголовком ей становится тошно. Но разве зря она пришла? В ее черных зрачках отражаются буквы, много-много букв длинного текста на латыни. Она смотрит на него и на бегущий рядом русский перевод. Это чушь. Нет никакого сатаны. А если и есть, сколько его ни зови, в эту дыру он точно не явится. Но ей нужно держать марку.

— Вася, я отправлю на печать две страницы?

— А ты не обнаглела?

— Распечатай, и я свалю. Чесслово.

— Хрен с тобой, Васильева, посылай.

— Спасибо!

Мгновение спустя раздается треск принтера.

— Ты что за ересь тут печатаешь? Ты ж знаешь, что Слава правильный, он тебя за такое выгонит.

— А где он, Слава твой?

Вася кладет страницы к ней на стол и возвращается к игре. Стюха кликает на ссылку под молитвой, если это можно так назвать. На экране начинает грузиться видео. В темной комнате с красными лампочками под потолком стоит продолговатый стол. На нем под белой простыней лежит что-то или кто-то. Вокруг склоняются фигуры в капюшонах. Она хочет услышать звук и надевает огромные, все еще влажные от пота того, кто сидел здесь до нее, наушники. Сдавленные голоса, непонятный язык. Она пытается всмотреться в картинку глубже, увидеть, что же там, под простыней, которая то и дело подрагивает то ли от сквозняка, то ли от того, что там, под ней, кто-то живой. Она видит изображение на ткани позади группы людей — мужик с головой козла и копытами, сидящий на троне, — но сейчас он не кажется ей смешным. И тут в глубине монитора она видит лицо. Отражение. Слава. Она едва успевает кликнуть на крестик, и окно исчезает.

Провернувшись на стуле, она смотрит на него снизу вверх.

— Снова зайцем, Анастасия? Кто на этот раз поделился паролем?

— Никто, я с прошлого раза запомнила. — Она улыбается и закидывает ногу на ногу.

Слава растягивает свои тонкие губы в ответ. Вообще он мог бы быть даже симпатичным, если бы не дурацкий прямой пробор и одежда, которая делает его похожим на сектанта или зэка.

— Врать нехорошо, но это — ложь из благих намерений, да, Анастасия?

Она неловко кивает.

— Я даже могу догадаться, кого ты тут прикрываешь. Василий?

Васька, до этого делавший вид, что поглощен игрой, снимает наушники и подходит к Славе.

— Тебе сюда вход закрыт, прошлое предупреждение было последним.

Вася даже не пытается спорить, только кидает на Настю долгий взгляд, подбирает с пола рюкзак и уходит.

— Но… это я…

— Ты — душа заблудшая, с тебя спроса нет. А ему была доверена ответственность.

— Я пойду, можно?

— Я тебя отвезу.

— Да не нужно, спасибо. — Она поднимается и движется к выходу.

Если она окажется с ним в машине, он начнет ей проповедовать, учить ее, как ей надо жить. И делает он это всегда так спокойно и так логично, что она почти верит ему, ей приходится одергивать себя всякий раз после.

— Ты босая.

— Я привыкла.

— Машина снаружи, иди. Нехорошо девочке шляться по улицам одной.

Она хочет ответить ему, но вместо этого встает и идет к дверям, туда, куда он указывает пальцем. Во дворе в свете одинокого фонаря блестит дочиста отмытый УАЗ. Она хочет сбежать, только бы не садиться в эту душную машину к этому душному человеку, но не может. Дверь открыта нараспашку, и она спиной чует, что все глаза сейчас устремлены на нее. Раздается щелчок центрального замка, она открывает дверь и забирается на переднее сиденье.

По дороге Слава почти все время молчит, как будто не слышит ее дыхания, или, может, и ему теперь плевать на заблудшие души. Через опущенные окна в салон залетают звуки ночного леса, крик совы и будто бы далекое ауканье. Стюха вспоминает страшную сказку, которую так любила раньше вспоминать ее мать, — про людей под землей, которые аукаются перед несчастьем.

— Спасибо, — благодарит она Славу, когда машина останавливается возле калитки их с дедом дома, и выпрыгивает из УАЗа.

— И тебя спаси бог, Анастасия, — тихим голосом отвечает он, глядя на нее в открытое окно.

Когда она заходит в дом, ее окликает дед.

— Явилась? Насть?

Она хочет свернуть сразу в их с мамой комнату, уткнуться лицом в кровать, но он возникает в дверном проеме и смотрит на нее этим своим особым взглядом, когда она знает, что он хочет ей врезать.

— Директор школы опять звонил.

— Делать ему нечего на каникулах, маньяк долбаный.

— Ты язык свой придержи. Опять жалуются на тебя, что ты детей спаиваешь.

— Это кто это жалуется? Это эта вон? — Она кивает в сторону соседского дома. — Что ж этим праведникам все до меня дело есть!

— Директор сказал, если будешь еще чудить, Настя, будут последствия: накажут тебя, и серьезно, даже я помочь не смогу.

— Тоже мне, напугали, — прыскает от смеха Стюха и захлопывает дверь перед лицом деда.

Ночью, когда дед засыпает, Стюха тихонько выбирается из избы, садится на крыльце и достает из кармана кофты свой трофей. Она украла его из машины у Славы, когда ждала его возле компьютерного клуба. Маленький календарик с измученным усталым Иисусом в золотой одежде. Она долго смотрит на него, потом на ущербную луну на сине-оранжевом предрассветном небе, такую тонкую, что она похожа на отпечаток ногтя, вдавленного в кожу, потом кладет Иисуса в карман и уходит спать.

* * *

В пятницу они встречаются возле ворот завода. Стюха не знает, почему она выбирает это место. Может быть, потому что ее манят зловещие очертания труб на фоне пунцового неба. Когда она смотрит туда, пустота внутри нее растекается вдоль солнечного сплетения, будто щекоча ее, подталкивая куда-то. Она приходит на место первой и прячется за деревом, ждет, когда появятся остальные, чтобы потом выйти из сумрака в своей тонкой ночнушке с черными волосами, выпрямленными утюжком, который одолжила ей Наташина мама. И вот все начинают подтягиваться.

Владик, Наташа. Потом Петька — он зачем-то притащил своего мелкого брата, который вечно смотрит на нее так, будто хочет ей что-то сказать. Матвей, наконец Матвей, на двадцать минут позже и со своей любимой дурацкой группой, которая всегда играет у него в машине и на большом магнитофоне на батарейках, который он возит с собой, чтобы включать музыку в лесу.

Стюха делает шаг из темноты, свет фар его черной машины падает на ее белые гладкие ноги.

— Антихрист, — со смехом шепчет Петя.

Стюхе не нравится этот смех. То, что они сделают, не прикол, они должны понимать, что это не прикол. Матвей должен понимать. Но его лицо нечитаемо, а руки засунуты в карманы джинсов, так что ей кажется, что он не хочет к ней прикасаться.

— Привет.

Она смотрит на них, одетых кто в треники, кто в шорты. Она чувствует себя дурой, единственной девочкой с белыми бантами на Первое сентября или собственной матерью. Нет, так не должно быть.

— И какая у нас программа? — спрашивает наконец Наташа.

— Первым делом Петька должен избавиться от братца, у нас тут не детский утренник, — произносит она, стараясь не смотреть на маленького мальчика с большими волчьими глазами.

Петька цокает языком, но повинуется. Через мгновение его брат садится на свой велосипед и уезжает в сторону поселка.

— Так и что дальше? — снова спрашивает Наташа.

— Едем туда. Там обряд. — Стюха взмахивает рукой в сторону леса. — Я хотела на дне котлована, деду назло, но туда не пройдешь, охрана сидит.

— А может, просто напьемся? — предлагает Петька с ухмылкой, вынимая из широкого кармана треников бутылку. — До чертиков? Они сами к нам придут, и звать не надо будет.

Стюха переминается с ноги на ногу, оглядывает собравшихся своими прозрачными серебристыми глазами, стараясь. Этого мало. Нужно что-то сделать, чтоб он увидел, какая она конченая.

— Подождите здесь, — приказывает она и удаляется по дороге к воротам, в сторону КПП. Когда несколько минут спустя она возвращается, все глаза устремлены на нее.

— Есть пакет? — спрашивает она, вытягивая вперед руку. Она держит за шкирку черного котенка-подростка.

— Насть, ты чего? — побелев, произносит Наташа и делает шаг вперед.

— Не называй меня так.

— Зачем он тебе?

— Для сатаны. Для обряда. Нужна кровь, это ведь жертвенный камень.

— Но это камень каким-то там бородатым богам, ты чего? — Наташа делает еще шаг, парни молчат, наблюдая за происходящим. — Отпусти животное.

— Все боги бородатые, — бормочет себе под нос Петька и смеется над собственной шуткой.

— Да вы все упоролись тут. — Наташа смотрит по сторонам.

— Пакет есть? — повторяет Стюха.

— Дай я его в руках повезу, — говорит вдруг молчавший до этого Влад.

— Без разницы. Поехали уже, — отзывается Стюха, передавая котенка.

Матвей садится за руль, остальные тоже забираются в машину. В свете фар остается стоять только одна Наташа.

— Я не знаю, что ты сделал с ней, — произносит она, подойдя к водительской двери и заглянув в открытое окно прямо в лицо Матвея. — Но это не моя Настя. Моя Настя кормит котов. Моя Настя не одевается как ведьма и не пьет каждый день.

— Я ничего с ней не делал, — пожимает плечами Матвей. — Она всегда была такая, ты просто не замечала. Такой вот ты хороший друг.

— Дебил, — отрезает Наташа. — Ну ладно вы, конченая шпана, но животное-то невинное отпустите, ребят, я прошу. Я никому не скажу, только отпустите его. Насть, ну ты ж не такая, это не ты вообще.

— Да пошла ты! — кричит Стюха. — Нет твоей Насти и не было никогда. И котенка этого не будет. Матвей, дави на газ уже. Сбей эту дуру, размажь по асфальту.

— Подумай, Настя, все беды начались с того, как он приехал. Отпусти котенка, пойдем к нам домой чай пить. Мама шарлотку испекла.

В наступившей на мгновение тишине слышно только, как котенок возится на заднем сиденье.

— Беды начались с момента, когда я пришла в этот мир, Наташ, потому что я — гребаный антихрист, забыла?

Матвей дает задний ход, разворачивается. Настя смотрит на фигуру Наташи, которая становится все меньше и меньше в свете единственного фонаря, пока совсем не тонет во мраке. В этот момент ей кажется, что внутри нее догорает и тухнет какой-то фитиль и что-то кончается навсегда. Но ей, конечно, плевать.

* * *

Они стоят вокруг огня и смотрят на нее, ждут, когда она заговорит, передавая друг другу бутылку. Но ей хочется молчать, потому что в этом молчании она ощущает свою власть. Трещит костер, над головой шуршат верхушки деревьев, в багажнике машины Матвея царапается и мяукает котенок. Стюха чувствует силу, заключенную в этом моменте, она знает, что, когда он закончится, с ним уйдет и ее власть. Она поворачивается лицом к камню, на котором белым мелом нарисовала пентаграмму, и начинает произносить нараспев слова. Листков с распечатанным текстом у нее нет, она так и не взяла их со стола в компьютерном клубе, поэтому просто говорит от себя, прямо из черного своего сердца. И от этого чувствует себя такой дурой, что на коже у нее выступает испарина.

— Что-то не похоже на латынь, Стюх. Больше на суржик какой-то, — доносится до нее смешливый голос Петьки, а вслед за ним звук глотков.

Она оборачивается. Матвей пишет кому-то эсэмэску, нахмурившись, пламя от костра бросает на его красивое угловатое лицо красно-рыжие отсветы. Сегодня ночью все случится, думает Стюха. Или так, или пусть все сгорит дотла. Выпрямив спину и расправив плечи, она идет к машине.

Котенок, маленький и мягкий, вцепляется ей в руку когтями и делает больно, и она вскрикивает, зажимает его сильнее и забирается на жертвенный камень.

— Ну как там твой друг сатана, видно его? — произносит Петька, подталкивая Матвея в плечо. — Мне кажется, дьявол сегодня занят другими делами и не получил твое приглашение на нашу тусу.

И в этот момент происходит страшное — Матвей улыбается. Он пытается это скрыть, но она видит, она замечает это. Он смеется над ней.

— Вам смешно, вы не верите, что я могу? — кричит она, выпрямляясь на камне в полный рост.

— Ты антихрист, ты все можешь, — снова ржет Петя, и в этот раз Влад и Матвей оба издают смешок.

— И ты так думаешь? Матвей?

Она смотрит на него с высоты, на это его наглое лицо, на черные глаза, в которых отражается сейчас рыжий огонь, и на спутанные кудри, и хочет, чтобы он умер, чтобы это его она сейчас сжимала в руке, орущего и испуганного. Он делает шаг к ней.

— Стю, слезай, отпускай котенка и давай просто посидим у костра, — говорит он, протягивая ей руку. — Давай, будь хорошей девочкой, не истери.

Ее сердце останавливается, кости растворяются в стыде, как в кислоте, и тело становится мягким и липким от пота и стекает на камень. Котенок, освободившись из ее пальцев, делает несколько прыжков к краю и исчезает между черными стволами елей, проглоченный темнотой. Матвей берет ее за руку. Она отдергивает ладонь и встает на колени.

— Я для тебя маленькая девочка?

— Ну, тебе четырнадцать лет, Стю.

— Ты урод, извращенец долбаный, вообще греби отсюда, — шипит она, собираясь в комок, будто готовясь прыгнуть на него и вцепиться ему в лицо. — Вали откуда приехал, слышишь? Ненавижу тебя, проклинаю!

— Ты чего вдруг?

— Ничего. Уходи.

Она поднимает осколок камня и швыряет в него, прямо в лицо. Он задевает его голову, над ухом, под волосами, рассекая кожу. Он подносит пальцы к волосам. Кровь.

— Ты сумасшедшая, Стю, чокнутая совсем. — Он крутит окровавленным пальцем у виска. — Ку-ку. Как мать твоя.

Жар приливает к ее лицу.

— Убирайся вон. Вали, слышишь? Уезжай.

— Стюх, ты чего? — пытается образумить ее Петька, но она не слышит его.

— Хорошо. Я поехал. Вы со мной, парни? — спрашивает Матвей, обернувшись.

Петька и Влад переглядываются, но не двигаются с места.

Стюха смотрит на то, как Матвей подчиняется ее воле, как садится в машину и уезжает, оставив после себя только свой дурацкий магнитофон. Когда красные огни его габаритов исчезают в темноте, она смахивает слезы с глаз. Еще рыдать по этому придурку.

— Ну ладно, что грустить, вечеринка, — произносит Петька и похлопывает Стюху по плечу. — Ты как, антихрист, успокоилась?

Она бросает на него злой взгляд и выдергивает плечо из-под его руки.

Кто-то включает музыку на магнитофоне, так громко, что голос вокалиста звучит как тысяча голосов одновременно, и Стюха подпевает в такт несмотря на то, что ненавидит эту группу, просто потому, что знает слова. Петька кладет руки ей на бедра и живот, лезет под юбку, но она смеется и прогоняет его снова и снова, пока он не уходит.

От слез, упрямо подступающих к глазам, и выпивки, она перестает различать контуры предметов вокруг и различать слова песен. Почти наощупь, забирается на камень, ставит рядом магнитофон и начинает танцевать, повторяя свою молитву: сатана, приди и забери меня, забери нас всех.

* * *

Когда она просыпается, костер уже догорел и кругом так темно, что она не может различить даже своих рук. На секунду ей кажется, что она умерла и у нее больше нет тела, что она каким-то образом оказалась внутри пустоты, что она сама стала пустотой. Но через пару минут ее глаза привыкают к темноте, а голые ноги и руки начинают чесаться от комариных укусов. Она лежит под камнем, кто-то укрыл ее кофтой — Петька, наверное. Голова у нее раскалывается, она встает на ноги, опираясь о шершавую холодную поверхность камня, бредет вперед, туда, где должен быть Петькин рюкзак, а в нем — бутылка с водой.

Свет озаряет ее внезапно, прежде чем она доходит до рюкзака. Он такой яркий и так близко, что она чувствует себя мотыльком, бьющимся в чье-то окно со всей силы. Она слышит хлопок, как будто в ладоши, только громче. Звук шагов по сухому мху, фигура. Черный силуэт, свет струится вокруг него длинными тонкими лучами, которые, как пальцы, тянутся к ее лицу. Она загораживается ладонью.

— Ты вернулся, — тихо выдыхает Стюха.

Фигура молчит, только делает шаг вперед.

— Я же сказала не возвращаться! Я же долбаный антихрист, ты забыл, сумасшедшая больная дура, которая всех вас тут убьет и сожжет!

Полная тишина, лес замер, разом замолчали все комары, утих ветер и онемели еловые верхушки. Все как будто застыло, приготовившись к чему-то страшному.

— Зачем ты вернулся? — говорит Стюха, прикрывая глаза от яркого света, но все равно ничего не может различить — только черный силуэт, который движется в ее сторону. Что-то побрякивает в темноте, тихо, металлом по металлу. Внезапно ее охватывает страх, животный ужас, как будто завеса между ней и тьмой, куда она раньше только заглядывала, оказалась вдруг сорвана и теперь прямо ей в глаза смотрит ад. Ее рука сама полезла в карман в поисках чего-то, чем она сможет защититься, что сможет ей помочь. Но там только маленький кусок мятого картона. Она извлекает его на свет — календарик с Иисусом.

Фигура делает еще шаг, огромная тень перекрывает все, всю поляну, весь камень, весь мир. Она не сопротивляется, когда он хватает ее и тащит к камню. Ей кажется, что она сама виновата во всем, что она заслужила это. Он опрокидывает ее назад, так что она ударяется головой о камень. С него с глухим стуком падает вниз на землю магнитофон, через секунду начинает играть песня, та самая, которая играла в машине Матвея, когда они колесили по ночному поселку. Она пытается думать о песне, фокусируется на ее словах, а не на том, что, тяжело дыша, шепчет ей в ухо черный человек, прижимая ее сверху весом своего тела.

— Изыди, сатана. Изыди.

Боль такая резкая, что ее голова выгибается назад, и все, что она видит, — это верхушка горы и полый диск луны, выползающий из-за горизонта. Знак нарисован серебряным на черном, он парит в воздухе между двумя ослепительными фонтанами света.

Восьмая глава

МИШАНЯ

Никогда еще у Мишани не было синяков на лице. На коленках были, на локтях, даже на боку, и не просто синяки, а глубокие ссадины, когда он упал с велосипеда прошлым летом. Еще его укусила однажды бродячая собака, так что на лодыжку наложили двенадцать швов и сделали уколы от бешенства. Но вот такой, чтоб прямо-таки настоящий фонарь под глазом, у него в первый раз. Он дотрагивается до него и чувствует, как прямо под кожей стучит пульс. Иногда он думает, что вырос трусом, потому что никогда его не били. Разве что мать со злости отшлепает, но разве это битье, это так, для острастки. Отец, каким знал его Мишаня, был человеком тихим, он даже голоса его как следует не помнит. А вот Петька дрался, его даже в милицию забирали один раз после того, как они с Васькой Финном девушку не поделили. И он вырос смелым, бесстрашным. А Мишане никогда ничего не угрожало, всегда он жил как у Христа за пазухой, вот и вырос… блаженным.

Стоя на коленях на водительском сиденье «лансера», он разворачивает зеркальце заднего вида, смотрит и не узнает себя. Одна половина его лица теперь как будто принадлежит кому-то другому, жуткому, похожему на монстра. Веко нависло над глазом, кожа тонкая, как у перезрелой сливы, того и гляди лопнет под пальцами.

Мишаня толком не понял, что требовали Вася и Санек, он просто трусливо лежал на полу, съежившись, и мычал в ответ на все, что они говорили ему. А говорили они немногое, только одну фразу, но попросили его повторить за ними, чтоб он точно понял:

— Зачем ты бабу впутал? Пусть она знает свое место. И неважно, кто у нее мужик, ты ей скажи, что поселок у нас маленький и люди в нем долго помнят. А то в следующий раз вместо волчьей головы ее башку у себя в кровати найдешь. Усек? Повтори, что я сказал.

Он повторил, они ушли, не обманули. Если честно, он повторил бы за ними что угодно, лишь бы только они ушли.

Теперь остается найти и предупредить о данном слове ту самую бабу, о которой, как он догадывался, шла речь. Настю. Только вот где она? Он заводит машину и едет обратно в лес, чудом не попавшись незнакомому постовому на площади у вокзала, где уже собирается толпа для вечерних дебатов кандидатов в депутаты. Вокруг жертвенного камня, как высохшие надгробные венки, обвиваются цепочки следов, уходящие в никуда. Маленькая облезлая машина чужака стоит на том же месте, где они ее оставили утром. Водительская дверь приоткрыта, отчего старенькая «микра» походит на драного голубя со сломанным, нескладывающимся крылом. При виде этой картины Мишаня ежится, грудь ему сдавливает тяжелое предчувствие.

Думать о плохом нельзя, да и что могло случиться с Настей — ведь она с чужаком и он вроде бы не даст ее в обиду. Но где-то внутри у Мишани все равно упрямо скручивается узел, когда он вспоминает, как Настя свалилась на камень, как запрокинулась назад ее голова. Где же она сейчас? Далеко они не могли уйти отсюда пешком.

Несколько минут Мишаня сидит с опущенными стеклами и слушает лес, но тот только шепчется на своем языке, будто дразнится, так и не раскрывая ни одного из своих секретов. Делать нечего, пора возвращаться в поселок.

* * *

Обычно здесь, в этой богом забытой дыре, никогда ничего не происходит. Они живут на краю старой дороги, позади них только лес и граница. Поселок умирает на глазах, рассасывается, как гематома. С каждым годом все меньше окон зажигается после заката, все больше пустых парт в классах. Но сегодня, несмотря на мороз и низкие, скребущие по крышам облака, на улицах полно людей, и все они стекаются к площади перед вокзалом. Накануне там собрали сцену с патриотическим трехцветным задником и двумя колонками по краям. Пускай поселок их и стал давно уже призраком, люди в нем — не мертвые души, за ними оставлено пока право выбрать одну из двух одинаково противных рож для борьбы за пусть не счастливое, но хотя бы не голодное будущее.

Медленно проезжая мимо длинного, заклеенного предвыборными агитками забора, Мишаня рассматривает белобрысого, лыбящегося на него своими длинными желтыми зубами. Кто-то расклеил его листовки в три ряда, для непонятливых, видимо. И так по всему поселку, на каждом заборе. У Славы плакатов гораздо меньше, да и лица его на них нет, только дурацкий лозунг про возрождение поселка, которым он уже всех достал. Денег, у него, видимо, тоже меньше, но его в поселке как-то больше любят, чем белобрысого. Впрочем, может, за то и любят, что он бедный и никогда не уезжал отсюда, думает Мишаня, пропуская на переходе женщину с двумя детьми. Он даже машину свою на новую не меняет столько лет.

С площади тем временем начинает доноситься рокот собравшейся толпы и треск микрофона. Интересно, мать пошла слушать предвыборные речевки своего белобрысого или осталась с дедом в больнице? На Мишаню находит волна холода, потом жара. Он никак не может понять, злость это на нее, или ненависть к себе, или просто он сутки уже ничего не ел и не спал толком.

Дальше ехать ему опасно, слишком много кругом знакомых лиц, которые быстро смекнут, что за рулем Петькиной машины его быть не должно. Он паркуется на обочине. Отсюда ему видно сцену. Там, на ней, перед горсткой людей, человек двести, уже начинает орать в микрофон какой-то тамада с красными от мороза ушами. Мишаня водит глазами по лицам и спинам в надежде, что его взгляд зацепится за две темные фигуры в шинелях, выбивающиеся из общей массы пуховиков и разноцветных шапок. Если они все еще здесь, в поселке, то обязательно придут на площадь, ведь только отсюда уходит единственная оставшаяся маршрутка до города. А там можно уже сесть на поезд и ехать куда глаза глядят или выйти на трассу и поднять руку. Мишаня часто думает об этом. Не то чтобы мечтает, но представляет себе, каково бы это было — оставить поселок, завод с дырами в крыше и бездонный карьер навсегда у себя за спиной. От предвкушения этого невозможного чувства дороги у него даже сейчас сжимается сердце.

Проходит минут десять, прежде чем взгляд его цепляется за знакомый силуэт в толпе. Но это не тот, кто нужен ему сейчас. Замызганная камуфляжная куртка, щетина, тяжелые ботинки — это Егерь. Он стоит на краю площади, вращая головой по сторонам, и держит на коротком поводке большого серо-черного пса, того самого, из леса. Зверь рвется, встает на дыбы и лает, громко, с подвываниями, перекрикивая тамаду. Мишаня смотрит туда, куда хочет рвануть собака. Взгляд его натыкается на сутулую черную фигуру. Чужак. Он поднял воротник шинели, от этого став еще более заметным, как злодей из советского мультфильма, который все равно станет добрым в конце, потому что в мультиках никто не умирает навсегда. Позади него, пряча лицо под волосами, переминается с ноги на ногу от холода бледная, будто бы заплаканная Настя. Чужак берет ее за руку и тянет за собой, вглубь толпы. Она ступает по земле осторожно, будто это место делает ее слабой, выпивает из нее всю силу, которой искрились ее глаза там, в лесу. И тут позади них Мишаня замечает рыжую встрепанную голову Васьки Финна. Он следует за чужаком и Настей, ловко раздвигая локтями взрослых и почти перепрыгивая детей. Пес рвется, Егерь едва тащит его за собой, в сторону, прочь от площади; тамада орет в микрофон, его голос то и дело перебивается режущими слух помехами. Дистанция между ними сокращается, Вася уже тянет руку, чтобы схватить ее за рукав.

— Настя, — кричит Мишаня, опустив стекло. — Настя, сюда!

Она не слышит, его голос тонет в оглушительном визгливом гомоне толпы.

Мишаня заводит двигатель и резко выруливает из парковочного места, бампером цепляя стоящий перед ним «жигуль», так что у того включается сигнализация, и сразу же, мигом, все глаза устремляются на него. Он встречается взглядом с чужаком.

— Сюда давайте, — кричит Мишаня, перегибаясь через сиденья и почти на ходу распахивая пассажирскую дверь. — Пожалуйста, скорее!

Завидев его, чужак меняется в лице, будто бы сразу считывая все одним взглядом: бордовый синяк от брови и до самого виска, распахнутая дверь, крик. Схватив Настю за руку, ничего не объясняя, он тащит ее к машине. Здесь они с Мишаней едины — она им обоим дорога. И если чувства чужака к ней понятны, то отчего она так важна ему самому, Мишаня уяснить никак не может.

Да и не время сейчас для чувств и всех этих копаний. Он дает по газам, прежде чем успевает захлопнуться дверь. Они сворачивают налево на узкую и ухабистую улицу Ленина, которая изгибается вокруг площади, лавируют между прохожими, газ-тормоз, заслуженно получают клюкой по капоту, в конце концов выворачивают в проезд позади вокзала. Когда они наконец останавливаются, Мишаня отрывает руки от руля и обнаруживает, что не может даже повернуть ключ зажигания — так сильно они трясутся.

— Я вас везде ищу! Куда вы делись? — спрашивает Мишаня, пытаясь поймать Настин взгляд.

— Сломалась машина, поймали попутку до поселка, собирались уезжать, — резко, почти срываясь на крик, отвечает чужак. — Бежать нам отсюда надо, Миша. Поможешь?

Мишаня чувствует, как по спине у него пробегает холод.

— Зачем бежать? — спрашивает он, повернувшись к ним.

— Вот и я не знаю зачем. — Настя наконец встречается с ним глазами. — Ведь он меня везде найдет.

— Кто?

Настя жмурится.

— Сатана. Я звала его, и он пришел. Я просила его забрать нас всех, и он заберет, уже забирает по одному, и ничего ты тут не изменишь, никуда не спрячешься.

Сказав все это, Настя распахивает глаза. Зрачки у нее, как две капли масла на сковородке, растекаются, пока не становятся огромными, почти заполняя своей чернотой ее серо-розовые радужки. Отзвуки криков в микрофон, доносящиеся с улицы, напоминают Мишане треск подступающего пожара. Он переводит глаза на чужака — тот щурится, будто хочет что-то сказать, но не решается, только сжимает Настины маленькие белые ладошки в своих здоровенных ручищах.

— Все будет хорошо, — говорит он наконец. — Я тебя увезу отсюда, Стю. Мишка нам поможет, так ведь?

Мишаня сдвигает шапку на затылок.

— Что не так? — таращится на него чужак.

— Тут одна дорога. И прямо за площадью там стоит патрульный. Не местный он, из города. Остановит, боюсь.

— А если я за руль сяду?

— А если ты — тем более. Ты прости, но на местного ты не похож, и даже на городского. А он стоит там с палкой своей полосатой, только и ждет. Нам надо переждать, пока все это рассосется. — Мишаня кивает в сторону площади. — Вечером нужно ехать, по темноте, когда они все уже в город вернутся.

— Вечером, значит. — Чужак кусает губы.

— Но я хотел вам сказать важное, чего, собственно, искал вас, — спохватывается вдруг Мишаня. — Насте грозит опасность.

— Какая? Откуда знаешь?

— Да ко мне заходили. — Мишаня поворачивается к чужаку разбитой половиной лица. — И предупредили.

— Я заметил, но думал, мало ли. Что случилось?

Мишаня рассказывает им, как в его квартиру вломились Вася с Сашей, как требовали не впутывать баб в мужские дела и научить курицу уму-разуму, что это они подложили ему в кровать волчью голову и что они грозились в следующий раз отрубить голову Насте, если он не сделает так, чтобы она оставила их в покое. Все время, пока он говорит, Настя сидит, прислонившись к окну, и рисует на запотевшем от ее дыхания стекле символ.

— Вася — это который? — Чужак поворачивается к Насте.

— Рыжий, финн, — отвечает она, облизнув пересохшие губы.

— Он не финн, просто рыжий, — не задумываясь, поправляет ее Мишаня. — И он был сейчас на площади, вас искал.

— Значит, он тоже в сговоре, — бормочет Матвей.

— В каком? — На лбу у Мишани выступает испарина.

— Тогда, шесть лет назад, в лесу произошло преступление. И тот, кто сделал это, сейчас заметает следы. От свидетелей избавляется. И Настя из них — последняя.

Мишаня вдруг ощущает, как маленький душный салон машины начинает вращаться, и открывает окно. Мысли скачут, перепрыгивая одна через другую, как кошки от веника. Что это значит? Какой еще сговор? А как же его брат? Его тоже… убрали?

— Что нам делать теперь? — Мишаня перегибается через сиденье, пытаясь заглянуть чужаку в глаза. Ему кажется, что голова у него сейчас взорвется.

— Погоди, парень, погоди. Мне подумать надо.

Чужак жмет пальцами виски и отстукивает дробь по полу ботинком.

Из окна, со сцены, эхом разносясь под низким небом, звучат предвыборные речи кандидатов. По размеренному, лишенному эмоций голосу Мишаня узнает Славу.

— Как мало нас осталось! А раньше… в электричке из города было не сесть, так все рвались к нам в поселок. В гостинице номеров свободных никогда не было, а сейчас стоит заброшенная, разрисованная всяким безобразием. Из города к нам за продуктами ездили в универсам, потому что для работников завода все самое лучшее привозили. Есть здесь такие, кто еще помнит те времена?

По толпе прокатывается одобрительный рокот. Выдержав паузу, Слава продолжает говорить:

— Но это можно вернуть! Всех, кто уехал, можно вернуть, и еще столько же приедет новых. В окнах по вечерам будет гореть свет, в магазинах снова будут очереди, поезда снова пойдут к нам.

Среди собравшихся слышатся возгласы согласия.

— Все в наших руках! Точнее, в ваших! Когда вы возьмете в руки бюллетени и будете думать, где поставить галочку, ставьте ее не человеку, не лицу, не мне или моему оппоненту. Ставьте ее напротив своего будущего.

Несколько человек начинает аплодировать.

— Да, это будет непросто и многим здесь пойдет против шерсти, но в том, что я предлагаю, единственное наше спасение. Лес — наш хлеб, он не должен просто стоять, он должен работать на нас, он должен лечь к нашим ногам, как легла природа к ногам сильной Советской державы в свое время, как из развалин и обломков была однажды отстроена наша когда-то великая родина. Нам придется работать, тяжело и в поте лица, но разве нас этим испугаешь? Разве работа — это не то, по чему мы так изголодались?

Теперь толпа срывается в аплодисменты, и он уже их не останавливает, а просто перекрикивает, подкрутив колесико громкости на микрофоне.

— И все вместе мы сможем сказать бедности и забвению, этим двум страшным силам, которые разрывают на части этот поселок и лишают нас всех благополучной жизни: изыди, сатана!

Настя скребет по стеклу ногтем, так что Мишаня кривится. Все стекло изрисовано повторяющимися символами — гора и луна над ней. Он вспоминает что-то услышанное недавно, какие-то обрывки фраз. Место за камнем у обрыва, там, где пещера и склад Егеря, называлось раньше у местных Горой мертвых. Из памяти всплывает что-то еще, но все обрывается, прерванное громким пиликаньем телефона.

Чужак вздрагивает, достает из кармана шинели мобильный, заглядывает в экран, сбрасывает, кривится. Телефон тут же звонит еще раз.

— Я сейчас приду, ждите здесь, — произносит он, выходя из машины.

* * *

Они ждут. Над поселком сгущаются сумерки, с опушки леса подступает морозная дымка. На площади заканчивает свою речь второй кандидат. Интересно, смотрит ли мать, думает Мишаня.

— Лес — это ноги, на которых мы стоим. Без леса нам не выйти из небытия и забвения. — Гулкое эхо подхватывает его по-учительски поставленный голос. — Вырубив лес, мы продадим свою душу дьяволу, который тут как тут, среди нас, прячется за своими добрыми намерениями.

В толпе раздается свист.

— Лес — это не рабочие места. Это наши легкие, наше сердце. Наша совесть, в конце концов. То, как относится человек к природе, к беззащитному зверю, говорит о его качествах громче любого лозунга. Я знаю, вы здесь забыли меня, много лет прошло. Но было время, когда вы доверяли мне самое ценное, что есть у вас, — ваших детей. Вспомните те годы, вспомните, скольких мы с вами вернули на путь истинный, скольких отправили в новую жизнь? Время и нам двигаться дальше. Время оставить позади то, что уже не спасти. Время начать заново. Поставив галочку напротив моего имени через неделю, вы отдаете выбор за голос своего собственного разума, а не за эмоции, не за ностальгию по ушедшему, которое всегда кажется лучшим. Вспомните, как было на самом деле десять, двадцать лет назад. Вспомните пыль, гул машин, копоть труб. Смены по двадцать часов и мизерные зарплаты. Этот поселок и этот завод — не наша земля обетованная. Пора двигаться дальше.

Из толпы снова раздается недовольный свист и рокот. Белобрысый кашляет, начинает говорить что-то еще, но сбивается. Микрофон достается кому-то другому, видимо, тамаде. Он начинает прощаться. В этот момент в стекло «лансера» раздается стук. Мишаня почти вздрагивает и поворачивает голову. Слава. Поверх белого пиджака черная охотничья куртка, жиденькие волосы зализаны, на странном его младенческом лице дружелюбная улыбка.

— З-здравствуйте. — Мишаня опускает стекло и высовывает голову наружу. — Тут нельзя парковаться?

Слава хмурится.

— Думаю, молодой человек, вам нечего беспокоиться за стоянку в неположенных местах, без прав-то, — добродушно ухмыляется он, потом пригибается и заглядывает в салон, на заднее сиденье, где дремлет Настя. — А, вот и Анастасия.

— А зачем вам Настя?

Слава стучит рукой по стеклу. Вздрогнув, Настя просыпается и, потирая глаза, глядит на него в окно.

— Я ее до города подброшу вместе с молодым человеком.

Он кивает на УАЗ, который стоит позади «лансера»; дворники медленно слизывают с запотевшего лобового стекла одинокие бестелесные снежинки. Мишаня присматривается: на переднем сиденье угадывается рослая фигура чужака.

— Анастасия, тебя твой Матвей в машине ждет, — произносит Слава, осторожно открывая пассажирскую дверь и протягивая ей руку. — Вы домой едете, все будет хорошо теперь. Он мне рассказал про вашу ситуацию, мы с ним старые друзья, я вам помогу.

— П-правда? Спасибо вам, — с сомнением в голосе отвечает Настя, перевешивая ноги через порог.

Он берет ее ладонь в свою руку в черной перчатке, помогает ей вылезти. Мишаня смотрит на них, потом на чужака и тоже выбирается из машины.

— А чего Матвей сам не вышел к нам?

— Да это я его попросил подождать. Мне поговорить надо с тобой, Михаил.

Слава придвигается на шаг ближе.

— О чем?

— Ты прости, что парни эти так жестоко со зверем обошлись. Я их не просил и не нанимал, я только награду предложил. Я за гуманное обращение. Можно было его застрелить, и все, как дед твой. А не так. Теперь он мне в кошмарах снится, будто это я во всем виноват. Так что ты пойми ситуацию. И матери своей передай, что я к этому отношения не имею, ладно?

Мишаня смотрит на Славу, кивает, а сам думает только об одном: как это так — Настя уедет, как это так, она ведь только приехала. Когда он увидит ее снова?

— Так что? — Слава кладет ему руку на плечо. — Мы достигли взаимопонимания?

— Конечно.

— Ну вот и славно. А теперь пора прощаться. Поехали мы.

Настя смотрит на Мишаню, глаза у нее блестят, как будто она чувствует то же, что и он. Он делает шаг к ней и обнимает ее, вжимается лицом в ее черные волосы. Ему странно от осознания, какая же она маленькая. Вроде бы старше его, а такая крошечная, как будто на ладони поместилась бы. Когда Мишаня отпускает ее, Слава берет Настю под руку и что-то шепчет ей, подводя к машине. Она запрыгивает в открытую перед ней дверь УАЗа, и тот медленно трогается с места, выруливает на дорогу. Огромные колеса скрипят по тонкой ледяной корке на асфальте. Мишаня возвращается к «лансеру» и замечает на заднем сиденье что-то черное. Нагнувшись, он видит, что это рюкзак чужака. Схватив его, он пускается бежать вслед медленно удаляющемуся УАЗу, размахивая руками, проскальзывая на стоптанных подошвах кед, крича во все горло.

Машина возникает не пойми откуда. Точнее, выруливает из-за угла. Это доверху груженная аудиоаппаратурой легковушка, парень за рулем говорит по телефону и тоже замечает Мишаню только в самый последний момент.

Ударом Мишаню опрокидывает на землю. Он лежит навзничь, приземлившись спиной на туго набитый рюкзак. Когда он смотрит назад, УАЗ уже почти исчезает за поворотом. Но он все еще достаточно близко, чтобы Мишаня мог рассмотреть символ, нарисованный сзади на дверце его багажника. Это пологая серебряная гора, над которой восходит черное солнце.

НАСТЯ

В машине у Славы тепло и очень чисто, так чисто, что Настя, прежде чем закинуть ноги в салон, обстукивает с бот прилипший снег. Она устраивается на заднем сиденье и складывает ладони на коленях. До сих пор, с самого их похода к камню этим утром, она не может отделаться от мысли, что это все сон. Она не может быть здесь, в поселке. Этого поселка не существует, она его выдумала. Такое место можно только выдумать. А вместе с ним и то, что было с ней шесть лет назад, весь этот обряд. Но только это правда было, по-настоящему. Она звала, и он пришел. Как сказал Матвей, он всегда приходит, когда зовешь его, только мы не всегда это замечаем. Она вот забыла. А теперь вспомнила. И больше не было никакого смысла бежать, бороться, протестовать. Она сама сказала: приди и забери меня, — и он явился. Взял ее. И теперь он всегда с ней, этот дьявол.

Слава отъезжает от припаркованного «лансера», высокий красивый мальчик с серо-желтыми волчьими глазами смотрит им вслед. Она прикладывает ладонь к стеклу, но он не видит, оно тонированное. Хорошо, что они уезжают, иначе она еще и эту душу за собой утащит.

— А куда мы едем? — спрашивает она у Матвея, перегнувшись через сиденье.

Он молчит, уставившись на носки своих армейских ботинок. Тем временем под стрекотание радиоприемника, то теряющего, то снова находящего волну, главная улица поселка заканчивается, и они сворачивают на петляющую между высоких елей дорогу к заводу.

— Матвей. — Настя трясет его за плечо. — Зачем мы едем обратно в лес? Я думала, мы…

Она не договаривает, потому что чувствует что-то мокрое, масляное на своих пальцах. Настя подносит руку к глазам. В темноте красное кажется ей черным, но она узнает этот запах, как она может его забыть.

— Матвей, Матвей, у тебя кровь! — Она трясет его сильнее, пока его голова не падает на плечо. Изо рта у него черной мерцающей нитью тянется вниз струйка крови. Она набирает в легкие воздух, она хочет закричать, но закусывает губы. Раздается щелчок центрального замка.

— Я так и запомнил, что ты не из крикливых, — говорит Слава с добродушной ухмылкой.

— О чем вы говорите? У него кровь. Нам надо в больницу. — Настя произносит эти слова скорее для протокола, потому что должна сказать их, а не потому, что они сейчас имеют хоть какое-то значение. Она смотрит на профиль Славы в темноте. Все складывается, неожиданно и четко. Его голос и позвякивание связки ключей, когда машина подскакивает на кочках. Спокойная, неторопливая точность его движений. Запах в этой машине, запах от его одежды. Ее начинает мутить, откуда-то из центра солнечного сплетения поднимается боль вперемешку с желчью, она открывает рот и с криком бросается вперед: рот искривлен дугой, зрачки огромные, черные, как следы от выстрела. Хватается за руль, выворачивает его в сторону, до упора.

Картинка расплывается у нее перед глазами. Она на снегу, как она оказалась на снегу? Она пытается вскочить, ударить, оцарапать, укусить, плюнуть, пнуть, но черная фигура двоится и троится у нее в глазах. Что-то тяжелое приземляется ей на затылок, раз, другой, третий, боль похожа на разряд электричества. Она уворачивается, но перед глазами все плывет от обжигающих ярко-красных волн боли. И вот носки сапог снова и снова врезаются в нее. Она откидывает голову назад. До слез в глазах она смотрит на ослепительные огни фар, пытаясь различить между ними гору с закатывающимся солнцем — знак ее судьбы, от которой, видимо, ей все-таки не суждено уйти. Когда Слава хватает ее за шкирку и тащит по земле к машине, она уже не сопротивляется.

Слава открывает дверцы багажника. Внутри стоит клетка, такая, в которых охотники возят своих собак: плотные металлические прутья и щеколда снаружи. Внутри воняет псиной. Обычно ей нравится запах собак, у нее в детстве был пес, у них с дедушкой, она любила его. Когда дед уходил на ночную рыбалку, она пускала его в избу спать к себе в кровать. Это было до того, как она стала Стюхой, когда она была еще Настей, когда носила свои прозрачные серебристые волосы заплетенными в две жиденькие косы, когда в ее сердце еще не было всей этой ненависти. Забравшись в клетку, она сворачивается в углу в куче скомканных тряпок и пытается вспомнить, как выглядела морда собаки. Она помнит его запах, помнит, как билось его сердце — быстрее и чаще, чем ее собственное, когда он спал у нее в ногах, но не помнит его глаз. Может быть, все еще вернется. Там, на камне, в ней что-то открылось, как будто это страшное, что случилось с ней там, своим тяжелым черным грузом держало под собой и все хорошее. А теперь все начало возвращаться. Только вот зачем это все ей? Чтобы было страшнее умирать теперь, потому что жизнь, несмотря на то, что случилось с ней, не всегда была таким уж адом?

Слава закрывает двери, и последнее, что она видит, — его темный силуэт на фоне медленно ползущих вниз снежинок. Так лучше — не видеть его лицо, пусть лучше он будет сатаной, чем кем-то живым. Она сворачивается на тряпках.

* * *

— Вот, хорошая девочка.

В наступившей темноте раздается хриплый щелчок защелки. Они едут долго, так долго, что она теряет ощущение времени, ее сознание цепляется за далекий и приглушенный звук радио. Она следует за музыкой, вслушивается в слова поп-песен, бессмысленных и незнакомых, — что угодно, только не тишина. Мысли бьются у нее в голове, как мотыльки, запертые между оконных рам. Внезапно музыка затихает, в наступившей тишине она слышит свое дыхание. А потом — голос, снова:

— За Матвейку своего не грусти, его душа в рай пойдет. Он, конечно, дурачок наивный, хоть и строит из себя бог весть что. Я сказал ему: найдешь мне Настасью — сделаю тебе паспорт на новое имя, начнешь другую жизнь, без долгов и без судимостей. И он, молодчик, нашел ведь. Я тебя шесть лет отыскать не мог, а он… сердце влюбленное — вещун. А ты предала его, сдала деду своему. Нехороший ты человек все-таки, черная душа у тебя. Не то что Матвейка твой. Он ведь передумал, знаешь ты или нет? Сказал, мол, не нужен мне твой паспорт, договор наш я разрываю, Настя ничего не помнит, она думает, это черти к ней на огонек заглядывали. Но как же я могу вас двоих отпустить? Вот как, сама подумай? Что ты заставила меня сделать с хорошим парнем, а, Анастасия?

Он цокает языком. Настю передергивает от отвращения. А еще — от боли, но эта боль — другая, она не в теле. Такое никогда не заживет.

— Ты знаешь, я хороший человек. Ведь я всего лишь хочу, чтобы этот поселок перестал быть помойкой. Ведь согласись, я много делаю для жителей? И особенно много сделаю, когда стану депутатом. Мы добьемся того, чтобы с этого богомерзкого языческого леса сняли статус заповедника, будем вести лесозаготовки, пилораму построим. Еловыми досками и карельской березой с финнами торговать будем. Все хорошо заживут, слышишь меня? Влада жена у меня туда бухгалтером пойдет, я ее не брошу. Михаил подрастет — тоже трудоустроим. Я никого в беде не оставлю. Ты слышишь меня? Чего молчишь?

Что он сделает, если она не ответит? Убьет? Эта мысль вызывает у нее горькую ухмылку.

— Молчишь? Твое право. Я бы тоже, наверное, молчал на твоем месте. Но ты же понимаешь, что, когда я приехал в этот ваш богомерзкий лес на этот чертов камень, я не знал, что все так у нас с тобой выйдет. Думал, выгоню вас оттуда, родителям скажу, может, милицию вызову. Но там вдруг ты… вся такая почти голая. Я знал, видел, что ты давно со мной заигрывала, все в клуб приходила, будто дома нет компьютера своего. Ты, ведьма, соблазнила меня. Ты не можешь меня в этом винить. Да и никто и никогда это мне в вину не поставит. Ты понимаешь, что ты и есть тот самый сатана, которого ты все хотела призвать? Что от тебя все зло? Ты людям жизнь травишь, дрянь ты. Это я… не в обиду тебе, просто факт констатирую, Анастасия.

Он тяжело, раздраженно вздыхает, как уставший родитель, который в третий раз за неделю выговаривает ребенку за двойку.

— Знаю, что извинений от тебя не дождусь, но все равно скажу. Ты меня толкнула к этому и должна знать. Я ведь не убийца. Когда они пришли ко мне, твои дружки-сатанисты, я сначала им денег дал, и щедро, несмотря на то что у них ничего не было, никаких доказательств, только то, что они видели, и все. Но я маму свою не хотел расстраивать этой фигней, понимаешь? Она у меня старенькая, сердце слабое. Пришлось дать им денег. А я ведь не Абрамович тоже. Раз, другой. Потом я отказался, и тогда они стали грозиться, что найдут тебя, что в полицию приведут и ты все расскажешь. Ну сама посуди: разве мог я это допустить? Особенно перед выборами. Вот и пришлось. И если с первым, Владом, там я сам придумал, как из положения выйти, то с Петром уж не обессудь, там судьба решила. Зверь ведь мог его и не тронуть, ты понимаешь? Он мог на меня пойти, ведь я его неделю без еды в клетке этой самой держал. А тронул его, еще как тронул. Жалко мне было зверя, честно скажу. Жестоко истязала его эта шпана с поселка, но что делать, собаке — собачья смерть. А ведьме — ведьмина, ты уж не обижайся. Никак невозможно допустить, чтоб ты жила, ты ведь расскажешь всем, а мне нельзя, у меня выборы. Люди ждут перемен. Мы с тобой не можем стоять на пути, мы пешки. Тем более тебе-то зачем жить? Ты мужа своего убила, я уже про это слышал. Тебе вместо тюрьмы лучше сразу в гроб, уж поверь. Наказание за грехи. Отпущение. Что такое жизни нескольких конченых шантажистов по сравнению с целым поселком? Тем более это все твоя вина. И мальчишки, и этот твой герой в шинели, который за паспорт тебя из-под земли достал. Видишь, как ты всех портишь? Ведь когда он пришел ко мне после тюрьмы за помощью, он и не думал, что так все выйдет. Он тебя любил, хотел отсюда увезти, а в итоге привез и теперь будет лежать рядом с тобой, в небо смотреть. Найдут вас — все плакать будут. Ромео и Джульетта, все дела. Все ты, Анастасия. Самой не стыдно-то?

Насте хочется кричать, выбраться из клетки и разорвать его голыми руками, пальцами, выдавить ему глаза, вырвать ногтями кадык, смотреть, как он кровью захлебывается. Знакомая бессильная злость, от которой она бьется о стенки клетки, как зверь, стучит в нее лбом, пока не чувствует во рту металлический вкус крови.

— Ну, уймись, уймись. И подумай, ведь я прав. Ты — конченая, обреченная, как и мать твоя. Не жить тебе среди людей, не стать тебе нормальной. Ты — зло. Тебе не место среди нас.

Его слова бьют ее куда-то в центр солнечного сплетения, больнее кулака, так что ей перекрывает дыхание. Она вспоминает всех, кого любила и кто любил ее: мать, дед, бабушка, Матвей, Артур… все мертвы. И это даже не весь список. Может, стоит уже прекратить эту борьбу? Да и за что она борется? За свою жизнь? Но разве есть ей ради чего жить? Может, он прав? Она затихает, свернувшись в углу. Лица проплывают у нее перед глазами, они улыбаются ей, они хотят ей помочь, а она…

— Простите меня, — произносит она пересохшим ртом, достаточно громко, чтобы он мог расслышать.

— Господь простит, — отзывается Слава с водительского сиденья.

— А куда мы едем? — спрашивает Настя, ей стыдно от того, каким слабым и тихим кажется ее голос.

— К маме.

Она сглатывает подступивший к горлу комок.

— Куда мы едем?

— Ты не волнуйся, скоро все закончится. Осталось чуть-чуть.

Она спрашивает его снова и снова, но он молчит, делает радио громче.

Кругом становится совсем темно. Музыка на радио начинает кашлять и прерываться, Слава крутит колесико приемника до тех пор, пока тот не ловит единственную волну, но вскоре и она переходит в хриплый шепот, а потом и вовсе затихает. Настя знает, куда они едут. Там, где все началось, там все и закончится. Странно, но от этой мысли ей совсем не страшно — наоборот, она испытывает что-то похожее на облегчение.

* * *

Последний километр они движутся в полной темноте и тишине, если не считать шелеста асфальта под покрышками и тяжелого Настиного дыхания. Совсем скоро машина замедляет ход, и Настя ударяется головой о прутья клетки, когда УАЗ входит в резкий поворот. Теперь, по снегу, колеса плывут беззвучно, будто они въехали не в лес, а в открытый космос.

И тут пузырь вакуума, в котором они плывут, резко лопается. Раздается хлопок, машина оттормаживается, ее заносит вбок и закручивает. Слава шепчет сквозь зубы то ли проклятие, то ли молитву — впрочем, между этими вещами нет разницы, не для него. Он открывает дверь и выпрыгивает на снег.

— Что же это такое делается? Совсем с ума посходили, накидали в лесу гвоздей, что ли?

Он распахивает дверцы багажника и шарит рядом с клеткой в поисках чего-то. Настя чувствует его запах, близко, звук его дыхания, и ее выворачивает наизнанку. Она зажимает себе рот ладонями и вжимается в угол клетки, потом взгляд ее падает в темноту за его спиной, и она вскрикивает.

— Да погоди ты бояться, не до тебя сейчас, за домкратом я.

Но Настя боится не его. В разлившемся по поляне красном свете противотуманных фонарей она видит, что от черного, как зрачок, камня отделяется тень и движется прямо на них. Слава только и успевает обернуться, когда на мгновение поляну освещает вспышка, звучит еще один хлопок. Он снова шепчет сквозь зубы и медленно съезжает вниз, придерживаясь руками за распахнутую дверцу багажника.

В этот момент Настя верит в сатану. В этот момент Настя верит в бога, потому что они невозможны друг без друга, как молитвы и проклятия. Она зажмуривается и слушает, как шаги приближаются к ней.

— Настя, — произносит голос рядом с ней, и она открывает глаза. Перед ней лицо.

Подсвеченное красным, оно кажется ей чужим, но через мгновение она уже различает огромные испуганные глаза и шапку, сдвинутую на макушку.

— Миша!

— Я сейчас тебя выпущу!

Он шагает прямо к багажнику, он так близко, что ей уже не видно его лица, только куртку, но слышно, как ерзает под его пальцами тяжелая ржавая задвижка.

— Вот, почти… — Он не успевает договорить. Его слова растворяются в темноте вместе с паром его дыхания, потом он со свистом втягивает в себя воздух и пятится назад. Позади него стоит Слава. Мишаня отходит все дальше и дальше, пока не доходит до камня и ложится на него спиной. В свете красного фонаря кровь кажется черной и капает на снег, как тайная азбука, вырисовывая послания кому-то, кто найдет их потом, когда все закончится.

Настя кричит, бьется о клетку, проклинает его, но он, кажется, не слышит ее, он стоит и шатается, как игрок в компьютерной игре, которому остался один удар. А у Мишани ударов уже не осталось. Прислонившись спиной к черному камню, он откидывается назад.

— Тварь, почему он, зачем он? Я — ладно, но он! — кричит Настя так яростно, что ей кажется, что одной своей ненавистью она бы убила его, уничтожила, подожгла прямо тут, на месте, как костер, в который прыснули парафином. Если бы могла.

Слава будто не слышит ее, обходит машину с другой стороны, открывает дверь. Он забирается на водительское место и прислоняет лоб к рулю.

— Как же вы все мне надоели, видит бог, — шипит он сквозь зубы и затихает. — Я ж добра всем желаю. Я же хороший человек.

— Миша, Мишенька, ты живой? — зовет Настя. — Скажи что-нибудь. Поговори со мной.

Он лежит неподвижно, глаза смотрят в небо.

— Миш, что ты там видишь в небе, скажи мне, а?

Наконец его губы приоткрываются.

— Небо.

— И какое оно, небо? Опиши мне?

— Со звездами.

— Правда? Ведь только снег шел, неужели звезды? Откуда?

— Он и сейчас идет, только почему-то не на нас.

Его голос звучит слабо, так слабо, что Насте страшно.

— А какого цвета небо?

— Зеленое.

— Зеленое?

— Я ног не чувствую.

Настя пытается просунуть пальцы между прутьев клетки и протолкнуть задвижку.

— Почему небо зеленое?

Она просовывает мизинец, тянется, но задвижка слишком далеко, она только царапает кожу в кровь, едва прикоснувшись к ржавому ледяному металлу.

— Как будто в небе река разлилась, знаешь.

— Наверное, это северное сияние.

— А мне кажется, что река и что мы с тобой лежим на дне этой реки, — произносит Мишаня, прикрывая глаза, будто от усталости. — Холодно так…

— Нет, Миш, мы не в реке, посмотри внимательней, мы с тобой на берегу. — Настя снова протискивает пальцы между прутьев. — Мы с тобой стоим на берегу и бросаем в воду камушки, и от них расходятся по воде круги, видишь?

— Вижу, кажется, — шепчет он еще тише. — Прости, что я никого не спас. Прости, что я подвел тебя, дал ему увезти тебя. Я тупица. Я трус.

— Нет, Миша, ты самый храбрый из всех, кого я знаю. И самый умный.

— Хочу в реку. Прыгнешь со мной?

Щеколда, кажется, поддается, Настя давит вперед, но она сдвигается только на миллиметр.

— Ты знаешь, что эта река дает силу?

— Какую? — Его голос, кажется, звучит чуть громче.

— Магическую. В небесной реке заключена мудрость Севера, Миш, — произносит Настя, продолжая давить на щеколду. — Тот, кто умеет слушать, услышит ее и станет самым могущественным шаманом Севера.

— Откуда ты знаешь?

— Читала в книге. А еще мне рассказывал об этом один профессор в Петербурге. Он такой умный, он не может ошибаться. Он сказал, что на Севере есть еще особенные люди. В наших краях, в нашем поселке, живут люди, у которых есть волшебный дар.

Сейчас Настя готова соврать ему что угодно, лишь бы только он не уходил.

— Иногда мне кажется, что я слышу вещи, которые происходят в лесу, вещи, которых не видно, — произносит Мишаня, облизнув губы. — С тобой так бывает?

Настя вспоминает мать, ауканье перед бедой.

— Нет, со мной такого ни разу не было, клянусь. Вот видишь, ты особенный. У тебя есть дар.

— Если бы у меня был дар, я бы нас спас. А так мы умрем из-за меня.

— Надо верить, Миша, надо верить очень сильно, и река потечет через тебя, и тогда ты станешь сильнее всех на свете.

Настя зажмуривает глаза. Сейчас она готова поверить во что угодно. Умереть самой — это одно, но нельзя допустить, чтобы зло, идущее за ней по пятам, обрушилось на этого мальчика.

— Чему ты его учишь, дура грешная? — спрашивает Слава, выходя из машины. В одной руке у него Мишанино ружье, в другой — веревка. — Лучше бы молитву прочла за вас обоих, пока не поздно. Еще один грех на твою душу.

Настя переводит взгляд на Мишаню, тот закрыл глаза, лицо его даже в красном свете кажется бледным.

— Миш? Мишенька?

Он не отвечает ей, хотя губы его шевелятся.

— Не разбудишь уже, сколько ни ори, все зря. — Слава прислоняет ружье к стволу дерева и крестится, перекосившись от боли.

В этот самый момент на камне Мишаня открывает глаза и смотрит прямо вверх, туда, где в просвете меж облаками течет полыхающая брызгами малахита река. Его губы растягиваются в улыбке, а потом начинают шевелиться, шептать что-то. Настя прижимается лицом к прутьям клетки, пытается прочесть по губам то, что он говорит, но всякий раз слоги сбиваются и складываются во что-то странное и нечленораздельное, будто бы это какой-то чужой язык. Кажется, кроме его шепота, все кругом затихает. Облака расползаются чуть шире, как расходящийся шов, из-под них показывается одинокая яркая точка.

— Ты чего бормочешь там? Что за дьявольщина? Молись лучше, молись, пока жив. Господь милосердный все простит, если намерения твои чисты. — Слава снова крестится и перекидывает веревку через тяжелую еловую ветку. — Это для тебя, Настя, на соседнем дереве с матерью будешь качаться.

Мишаня продолжает говорить, все громче и громче.

— А ну заткнись. — Слава направляется к нему и останавливается в шаге от камня. — Хватит этой чертовщины.

И Мишаня замолкает. И вместе с ним замолкает все, будто они и правда больше не в лесу, а на дне этой зеленой реки, плывущей над ними, смотрят вверх, на небо, полное звезд. И тут раздается звук. Сперва далекий, он приближается и приближается, пока не превращается во что-то большое и черное, сверкающее желтыми глазами и прыгающее прямо на Славу. Тот падает, волк становится лапами ему на грудь, хватает за горло, но Славе удается вскочить и выхватить из сапога нож. Он замахивается, но волк быстрее: он хватает его за запястье, и нож падает на землю. Слава пятится, пытается подойти к дереву, где он оставил ружье, обе его руки подняты вверх, с окровавленного запястья на снег стекают тонкие черные струйки. Но зверь не дает ему двигаться, оскаливает красные клыки и смотрит на него красными глазами, пока красный свет фонарей отбрасывает блики на его красную шкуру. Развернувшись, Слава бросается в чащу. Волк кидается за ним, но не спешит, будто бы знает, что уже победил. Прежде чем исчезнуть во тьме, зверь оборачивается и бросает на Настю единственный взгляд своих сверкающих глаз, а затем устремляется во мрак, ступая след в след по кровавым отпечаткам ног своего врага.

* * *

— Миша, Мишенька, — кричит Настя, прижавшись лицом к прутьям клетки. — Мишенька, открой глаза.

Но мальчик лежит без движения, губы его побелели и превратились в тонкую черную линию, прочерк. Настя смотрит на задвижку на дверце клетки, затем на свои окровавленные пальцы. Потом переводит глаза на Мишаню: его тело, распростертое на черном камне, выглядит таким хрупким.

Облака сходятся, как застегнутая молния, начинает валить снег. Крупные снежинки ложатся мальчику на грудь, слой за слоем, и не тают, как пепел. И тут на Настю находит ярость. Ее будто изнутри ослепляет черным светом, ей кажется, что ее тело растет, пухнет, как у оборотня, заполняя собой всю клетку, и она начинает биться о прутья всем телом, до крови рассекая кожу, крича и забывая дышать. Ей кажется, что вот он — ад, вот оно, ее наказание: биться здесь, как вырванное сердце, пока он умирает там. Она ударяется в дверцу, собрав все свои силы. И в этот момент все разбивается на части. Настя лежит в снегу, клетка расколота пополам, кругом кровь, снег и небо, закрывшее их от мира, как сведенные ладони.

Она выбирается из груды металла, поднимается, бежит к камню, который от пролитой на него крови блестит, как чугунная сковородка с растаявшим маслом. Добежав, она дотрагивается до Мишиной щеки — холодная. Она шарит в карманах его куртки, находит телефон, вбивает трясущимися пальцами номер службы спасения, но связи нет, ни одного деления.

— Миша, Мишенька, ты слышишь меня?

Он молчит, снежинки медленно приземляются ему на лицо.

— Миша, послушай меня, не прыгай в реку, останься со мной здесь.

Он шевелится, кончики пальцев сжимаются, будто он хватается за невидимый край чего-то и тянется вверх, наружу, обратно к ней. Наконец он открывает глаза.

— Живой! Миша! Ты… это ведь ты нас спас! Ты позвал этого волка, ты ведь?

Она наклоняется к нему, стряхивает красные снежинки с его красной шапки. Ей хочется спросить у него о том, что случилось, откуда пришел волк, и на каком языке он говорил, и, главное, с кем. Но какой ей толк от этих ответов, если он умрет.

— Пойдем. Ты можешь идти?

Она подхватывает его под руку, стараясь не смотреть на рану у него в груди, вокруг которой ткань куртки стала черной и липкой, как мазутная лужа. Он опирается о ее плечо, каждый шаг отдается болью в его теле — она чувствует это по тому, как он сжимает ее пальцы. Дойдя до машины, она прислоняет его к капоту и забирается в салон, шарит в поисках ключей, но их нет, они остались на связке, которая приделана к ремню Славиных штанов. Она старается не глядеть на Матвея, ему она уже ничем не сможет помочь.

— Миша, Миш, ты как?

Она берет его лицо в свои руки.

— Ты можешь идти?

Он кивает. Он сильный, он смелый, он не такой, как она. Она взваливает его себе на плечо, и они бредут между деревьев, к дороге, туда, где им кто-нибудь поможет. Но дорога черна, непроглядна, никто их здесь не спасет. Лишь снежинки рассекают ее косыми линиями.

Мишаня сжимает ее пальцы.

— Что такое?

Сил говорить у него нет, и он просто кивает ей куда-то в сторону, на обочину. Она включает фонарик в его телефоне и светит туда, куда смотрят его волчьи глаза. Там, в грязи, под снегом что-то блестит. Велосипед.

— Ты сможешь держаться?

Он кивает.

— Обхвати меня руками сильно-сильно и ни за что не отпускай, хорошо?

Он кивает, и она чувствует, как его подбородок касается ее плеча.

Педали крутятся с трудом, дорога скользкая, груз, который она везет у себя на спине, кажется ей непосильно тяжелым, но она движется вперед, она чувствует себя цельной, такой, как никогда в жизни. Ей больно и тяжело, и каждый вдох дается с трудом, но эти вдохи наконец чего-то стоят.

* * *

Больницы пугают ее. В них слишком много света и негде спрятаться, слиться с обстановкой, стать незаметной, как она это любит и умеет. Поэтому она вынуждена сидеть в этом белом коридоре, волоча по кафелю полами своей черной шинели, как насекомое, приколотое иголкой к листу белой бумаги. Она ждет. Она до крови обгрызает заусенцы на каждом пальце. Она считает трещины в плитке. Она пытается придумать, кому можно молиться. И тут дверь в конце коридора открывается. Настя не сразу понимает, что это не тот конец коридора и не та дверь. Она думает, что сейчас к ней выйдет врач, что она наконец узнает, жив он или умер. Но вместо врача появляется кто-то другой, мужчина в черной, легкой не по погоде кожанке, за ним второй. Настя опускает глаза, смотрит в пол, как будто так они могут не заметить ее, пройти мимо. Они останавливаются перед ней, и один из них, обутый в большие солдатские ботинки, говорит:

— Анастасия Меркулова? Вы арестованы за убийство.

Девятая глава

МИШАНЯ

Открыв глаза, он видит перед собой лицо в ореоле света. Дед. Он улыбается ему благостно, почти нежно, так, как никогда не улыбался раньше, обнажив беззубые розовые десны. Но через мгновение медсестра, которая держит коляску за два торчащих из спинки рога, разворачивает старика другим боком, и Мишаня видит, что вторая половина лица у него будто стекает вниз, как подтаявший пластилин.

Он тянет к деду руку. Тут же замечает, что из локтя у него торчит катетер, присоединенный к длинной прозрачной трубке, из которой ему в вену капает что-то розовое.

— Дед, как ты? Как себя чувствуешь?

Старик улыбается, показывает большой палец, потом три раза тычет Мишане в грудь, шамкает челюстями и поднимает бровь.

— Он не говорит, не может после инсульта, — поясняет сестра. — Вроде бы спросить что-то у тебя хочет.

— Ага. — Мишаня кивает ей и переводит взгляд на старика.

Тот снова тычет в грудь ему и вопросительно машет головой.

— Не знаю, кто меня так. Не помню, дед, прости, — отвечает Мишаня, сразу же извинившись за то, что врет старику.

Дед смотрит на него, прищурив свои хитрые прозрачные глаза, а потом указывает скрюченным пальцем наверх. Там, в воздухе, он рисует что-то вроде звезды. Мишаня глядит на него, недоумевая. Неужели он знает о том, что случилось в лесу? Про звезду, которая вышла из-за облаков, яркая и холодная, и про силу, такую же яркую и холодную, которую он ощущал в себе в тот момент.

— Сейчас, сейчас поедем, — на выдохе произносит медсестра, снимая каталку с тормоза. — Он просит, чтобы я ему телевизор в палате включила, устал, новости хочет смотреть.

Мишаня ловит взгляд деда, тот улыбается ему, как будто бы лукаво, но он не уверен до конца. Паралич все эмоции превращает в усмешку. Он кивает деду, тянется, берет его скрученную узлом, как корень карельской березы, руку и сжимает. Будто из солидарности с ним, Мишаня молчит. Впрочем, вслух они с дедом никогда ничего такого друг другу не говорят, не принято у них это, поэтому Мишаня просто прижимает кулак к груди. Медсестра разворачивает каталку, их пальцы расцепляются, дед исчезает в дверном проеме, а Мишаня так и остается лежать на боку со свешенным с кровати запястьем.

Оставшись один, он закрывает глаза. И как только он опускает веки, оно снова перед ним — зеленое небо, живое, переливающееся. Как будто его холодное мерцание впечаталось в его радужную оболочку, или, может быть, оно теперь у него внутри. Он помнит все: хлопок пассажирской двери, как он бежал вслед удаляющимся огням, удар, все летит вверх тормашками, знак — гора и солнце, резкий подъем, «лансер» с проколотыми колесами, а он ведь только на минуту оставил его без присмотра, потом деньги Белобрысого, оставшиеся у него в карманах, — он вываливает их прямо на капот парню, который сбил его, и просит довезти сначала до дома, а потом в лес, к повороту дороги… Дальше было лицо Насти за решеткой в свете красных лампочек, лес, вздрогнувший от выстрела. Холод, а через мгновение — ощущение того, что в животе у него разливается что-то горячее, а потом — ничего, кроме этой бездонной зеленой реки над головой.

В больницу его привезла Настя. Когда он ехал на багажнике ржавого велосипеда по петляющей ледяной дороге, путь им перегородили два луча. На мгновение оба они думали, что это к Славе подмога, что он все-таки сумел кому-то позвонить. Но они ошиблись, это был Егерь с очередным грузом запрещенки. Он вышел из машины и, ничего не спрашивая, погрузил их обоих в белый фургон. Дальше — темнота.

Про Настин арест он знает из обрывков воспоминаний между сном и явью, когда он приходил в себя, а потом, услышав разговоры незнакомых голосов у изголовья, выбирал снова шагнуть в зеленую реку, провалиться. Окончательно вернул в реальность его только дед, но не голос его, а просто присутствие. Мишане кажется, что за последнюю неделю в этой больнице он начал чувствовать людей по-другому, не как себе подобных, а как астрономические явления.

Некоторые, как Настя, были кометами, некоторые, как мама, — далекими холодными точками, которые, возможно, уже умерли, пока их свет летел к нему. И стоит ему только подумать о матери, она оказывается на пороге.

— Мишенька, свет мой, очнулся.

Она бросается к нему через всю комнату, шурша по полу бахилами.

— Я думала, потеряла тебя.

Мать обнимает его, осторожно, но крепко. Он чувствует запах ее одежды, он чужой, незнакомый, совсем не похожий на то, как пахло в их квартире.

— Привет, мам, — отвечает он, отворачивая лицо от ее плеча.

— Прости меня, Мишенька, прости меня. Я совсем с ума сошла, бросила вас. Это я, я во всем виновата. Больше никогда так не будет. Все теперь станет по-другому. Только прости меня, Миша, дорогой.

— Все в порядке, мам.

Она отпускает его и присаживается на край кровати.

— Как ты тут? Мне сказали, что ты очнулся, и мы сразу приехали.

— Мы?

В этот момент из раскрытой двери палаты показывается сутулая фигура Белобрысого.

— Здорово, Михаил, — говорит он, оскалив свои длинные выпуклые зубы.

Ну конечно, а чего еще он ждал, думает про себя Мишаня: платная одноместная палата, телевизор, деда катает по больнице личная сестра.

— Здравствуйте.

— А ты чего на меня волком смотришь, Миша, я ж не директор больше, за прогулы твои ничего тебе не будет, — с ухмылкой произносит Белобрысый.

Мишаня глядит на него, потом переводит взгляд на мать. Она смотрит на него особенно, не как обычно, не как на маленького недалекого мальчика, а по-взрослому, со смыслом. Хоть губы ее и улыбаются, улыбка эта не доходит до глаз, они говорят другое. В них тревога. Они просят дать шанс. Ему, ей, этому новому положению дел. Настоящий шанс. Мишаня сглатывает, переводит глаза на Белобрысого и спрашивает:

— Раз вы больше не директор школы, как я могу вас называть тогда?

— Николай, просто Николай можешь называть. Или даже Коля, а то что мы как неродные-то?

Мишаня хмурится, но ничего не говорит, только кивает. Пока он и в мыслях не может себе представить, что правда обратится к нему вот так, по имени. Но сейчас это и не нужно, сейчас это для матери, чтоб она знала, что он взрослый, что он все понял.

— Мы тут подумали: а почему бы тебе не переехать жить к нам с Колей в город? Там школа лучше, друзей заведешь… — Мать смотрит на него и тут же замолкает. Слишком рано. Слишком много. Да и кто может знать, что Слава не выйдет вдруг из леса? Не вернется и не отомстит им всем.

Мишаня снова глядит на мать, рассматривает ее осунувшееся, но все еще красивое лицо в свете жужжащей лампы дневного света. Что-то изменилось в ней, как будто раньше она была черно-белая, а теперь стала цветная. Может быть, это из-за того, что случилось в лесу? Может быть, и правда было какое-то заклятие, и он, сам не зная как, взял и разрушил его?

Потом, когда мать уходит, на пороге появляется участковый. Он долго расспрашивает Мишаню о том, что с ним случилось, как он оказался вместе с гражданкой Меркуловой, которая привезла его в больницу. Мишаня продолжает настаивать на том, что ничего не помнит с того самого момента, как ушел с вокзальной площади, где пропавший без вести кандидат говорил свою агитационную речь. Он повторяет это несколько раз подряд, пока полицейский не оставляет его в покое. После он ест свой ужин, склизкую кашу с кусочками мяса, которая кажется ему невероятно вкусной то ли потому, что он тоже перестал быть черно-белым, то ли потому, что это первое, что он ест за всю неделю. Ему едва хватает сил отодвинуть поднос с пустой тарелкой, и он сразу проваливается в сон.

Он в заснеженном лесу, а еще — на дне реки, воздух вокруг него холодный и гладкий, как прикосновение рыбьего хвоста под водой. Он стоит на камне, а потом становится таким высоким, что видит все на километры вокруг. Там, где кончается черный еловый лес и начинается похожая на раскрытую ладонь тундра, он видит две черные точки. С высоты своего огромного роста Мишаня нагибается и рассматривает их: волк и человек. Он окликает волка — почему-то во сне он знает его имя. Когда тот поворачивает на него свои искристые желтые глаза, Мишаня говорит ему: ты свободен. А потом смотрит на человека, маленького и ничтожного, имя которого он забыл.

* * *

Мишаня просыпается до рассвета. В коридоре какая-то беготня, хлопают двери, скрипят колеса каталки. Через несколько мгновений на пороге палаты оказывается мать, заспанная, зареванная. Ей даже говорить ничего не нужно, он все и так понял. Остаток ночи мать проводит в его палате, тихо сопит, положив голову на край койки. Мишаня смотрит в потолок, на котором играют тонкие черные тени голых березовых веток. Иногда он видит в них лица, иногда — какие-то слова на незнакомом ему языке, который он как будто бы постепенно начинает понимать.

На следующее утро каша на вкус как размокшие опилки. Когда за матерью приезжает Белобрысый, Мишаня готов поклясться, что на его лице гримаса радости: теперь-то он получит ее целиком, без ненужного мучительного багажа. Ну, почти.

Когда они уходят, Мишаня поворачивается к окну и смотрит на отрезок серого неба за стеклом. Он думает о Насте, о том, где она сейчас, как ей наверняка в сто раз хуже, чем ему, в эту минуту. Он знает, что не может ей помочь, что смысл всего этого в чем-то другом, пока еще ему не открывшемся. Дверь в палату отворяется так тихо, без скрипа, что он не слышит ни поворота ручки, ни приближающихся шагов.

— Так вот он где, наш пациент, — раздается позади него.

Он оборачивается и чувствует, как все содержимое его грудной клетки проваливается куда-то вниз, оставляя вместо себя дыру.

— Привет, Вась, — говорит он пересохшим ртом.

Рыжий усмехается, садится на край его кровати, слишком близко, так близко, что Мишаня чувствует исходящий от его одежды запах морозной улицы.

— Ты как это так сюда? Кто тебя порезал?

— Не помню.

— Да ладно, мне-то не гони. В поселке говорят, Славка сбрендил, словил эту хрень, когда от снега с ума сходишь, раздеваешься и в лес идешь. Иначе зачем ему бросать машину посреди чащи ночью? Как эти, с перевала Дятлова, фильм еще был, у нас тут снимали, в Хибинах? Может, это он тебя и порезал?

Мишаня смотрит на него, концентрируясь на том, чтобы моргать не слишком часто, но и не слишком редко — и то и то выдает лжеца.

— Хрень какая-то. Больше слушай старух на лавочках.

— А при чем тут старухи? Это батя мой говорит. — Вася сдвигает лохматые рыжие брови. — Кстати, это, соболезнования по поводу деда. Мировой был мужик.

— Спасибо.

Несколько мгновений они оба молчат. Мишаня перебирает в голове варианты, почему рыжий, прихвостень Славы, может появиться здесь. Видимо, Слава вернулся и теперь выясняет, чего и сколько рассказал Мишаня о той ночи. Он весь сжимается, просчитывает, сможет ли дотянуться достаточно быстро до стойки с капельницей, чтобы ударить Васю металлической палкой по голове.

— А я это, собственно, чего пришел-то, — вдруг разрывает тишину рыжий, неловко потирая руки. — Ты прости, что вышло так, что я тогда… что мы с Саньком тебе в квартире вандализм устроили, ну и били, там, угрожали. Ну и шины прокололи тебе. За шины я лично денег дам. Мы очень раскаиваемся. Это реально было недопонимание, Миш. И мы уже поплатились. Мне еще повезло, я только смотрел, мне административка, а вот Саню за волка по 245-й судить будут, за жестокость над животным.

Вася смотрит на Мишаню заискивающе, так, будто в его власти сейчас навредить ему. И через секунду до Мишани доходит: ну конечно, он думает, что я заявлю на них и менты решат, что это они, шпана из поселка, меня порезали.

— А чего вам надо от меня было? — спрашивает Мишаня, стараясь, чтоб голос звучал сухо и твердо, как у взрослого.

— Да нас же повязали за охоту в заповеднике после того, как мы волка тебе из леса привезли. И Санек решил, что это мать твоя нажаловалась тогда. Вот мы и это… А то не она, то Николай. А к нему у нас претензий нет, сам понимаешь. Он у нас теперь царь.

Мишаня трет глаза, ему кажется, что голова его сейчас лопнет — так быстро вращается в ней каждая шестеренка.

— Царь?

— Ну да. Ты, кажись, все проспал. Он же завод покупает с котлованом, инвесторов нарулил из Москвы. Теперь там будет захоронение отходов от тяжелых производств, что-то типа могильника. Нас всех в город перевозят.

Он довольно потирает руки. Мишаня смотрит на него не мигая, ожидая, когда тот засмеется и скажет, что это все просто тупой прикол.

— А чего ты так вылупился? Неужели не знал? Славка — один-единственный, кто его сдержать мог, а теперь его нет, и все, свобода, руки развязаны.

— Но Слава же хотел лес рубить?

— А это тут при чем? Он хотел лесное хозяйство делать, да. Не все подряд рубить, сажать тоже. Строить, возрождать.

— А теперь тут будет яд в земле, и лес и так умрет…

— Вот это ты пессимист! Могильник же! Все безопасно…

Вася говорит что-то еще, но Мишаня его уже не слушает, только дожидается, пока он уйдет.

* * *

На похоронах деда громче всех рыдает мать, утыкается в куртку Белобрысому и поливает ее слезами. Мишаня стоит не шелохнувшись, слушает монотонные молитвы, вдыхает душный запах из кадила, считает минуты, пока все это закончится. Дед был атеистом, он бы не одобрил.

После того как панихида окончена, Мишаня задерживается на пороге церкви, оглядывая видный с пригорка как на ладони поселок и немногочисленную похоронную процессию. Нечего ему тут делать, нет у него здесь никого. Поежившись от мороза, он натягивает на голову свою красную шапку.

— Ты как, Мишка? — раздается у него за спиной.

Он оборачивается. Перед ним стоит Егерь в дурацкой своей ушанке набекрень и засаленной куртке.

— Нормально, — пожимает плечами Мишаня.

— Ты к остальным присоединишься или ждать тут будешь?

Мишаня кивает, и вдвоем они пускаются по дороге вниз, к кладбищу, где вокруг черного прямоугольника раскопанной могилы стоят уже Белобрысый, мать и еще несколько человек, бывших сослуживцев деда.

— Чуть не забыл. — Егерь хлопает Мишаню по плечу с довольной ухмылкой, а потом, осознав неуместность своей радости, переходит на вонючий похмельный шепот: — Так вот, ни за что не поверишь. Помнишь, псина у меня была? Которую ты видел там, в пещере? — Ага.

— Так вот, он такой дичок почти, я его нашел в доме у деда одного, когда тот помер два года назад. Он с ним в избе запертый черт знает сколько сидел, пока я вой не услышал, ну и это, не нашел его. Так и вот. Пса я себе взял, жалко стало, тем более говорили, что у него отец волк был. Так и жил он у меня на разных… объектах, года два, а когда был этот концерт на площади, ну в честь выборов, он как начал рваться, так что я его не удержал, и он сбежал. Ринулся в толпу и исчез. А вчера вернулся, представляешь? Тощий, израненный весь, будто бы даже порезанный, но живой. Пришел и лег на крыльце. И как нашел? Удивительное дело! Он ведь и дома-то у меня никогда не был.

Мишаня останавливается, смотрит на Егеря, хмурится. Вспоминает лес, а потом свой сон.

— А чей дом был, в котором вы его нашли?

— Да того деда, про которого еще говорили, что он внучку свою закопал. Только знаешь что, ведь внучка тебя пораненного и нашла. — Егерь сдвигает шапку на лоб и чешет затылок. — Ее арестовали за убийство, говорят. Страшная у них семейка, конченая. А собака вот хорошая.

Они подходят к могиле, Егерь замолкает. Священник говорит еще какие-то слова, мать плачет, идет снег. Мишаня бросает горсть земли на дедов гроб и отходит в сторону.

— А вы знали моего отца? — шепотом спрашивает он Егеря.

— Знал ли? — Он прыскает со смеху. — Да мы с ним на охоту десять лет вместе ходили. Хороший мужик, но странный, конечно. Ты только не обижайся. Не от мира сего. Вечно втирал мне, как он… лес слышит. Он же из пришлых, с севера.

Мишаня сглатывает комок.

— А вы знаете, где он сейчас?

— Да черт его знает. На север вернулся. А чего, навестить хочешь?

Мишаня закрывает глаза и видит перед собой зеленую реку, которая пульсирует и переливается, изгибаясь между созвездий.

— Да. Хочу спросить у него одну вещь.

МАТВЕЙ

Первым из темноты приходит звук, тихий, сбивчивый, но настойчивый, как будто мотыльки стучатся в стекло. Так бывает, если до темноты сидишь с незашторенным окном. Тук. Через мгновение еще раз. Тук. Тук. Через секунду он понимает, что это у него в груди. Потом он слышит скрип, тихий и протяжный, как виселица на ветру. Он открывает глаза. Кругом темно, потом чернота бледнеет, превращается в синеву, разбавленную серым сиянием снега и бледно-зеленым отблеском звезд. Перед ним камень, тот самый, куда он привез сегодня Стюху. Черт, она просила ее так не называть. Черт. Стюха. Все возвращается к нему одной вспышкой.

Он распрямляется резко, так резко, что голову тут же ведет по кругу, небо и земля меняются местами. Ему больно. Он прикасается к правому боку, тут же отдергивает пальцы. Голова перестает кружиться, предметы постепенно встают на место, пляшущие перед ним стволы елей перестают ходить ходуном. Мысли тоже возвращаются. Звонок, машина, он говорит, что ему больше не нужен новый паспорт и новая жизнь, что он бы хотел оставить себе свою старую, отвратительное хихиканье Славы, удар. Теперь он в его машине, брошенной в лесу, кругом кровь, свежие следы.

Приоткрытая дверца УАЗа постанывает на сквозняке. Матвей тянется к ней пальцами, закрывает. Выпрямляется, ловит свое отражение в свернутом набок зеркале заднего вида. Чертыхается, отстегивает ремень, распахивает шинель, которая задубела в местах, куда впиталась кровь. Приподняв свитер, он рассматривает свои раны: два удара — видимо, Слава целился в печень, но промахнулся, потому что иначе он был бы мертв. Но он жив, а значит, может уйти отсюда, из этого проклятого места, хотя бы попробовать.

От резких движений рана у него в боку начинает кровить, ему нужны лекарства, бинты. В тюрьме его резали дважды, не сильно, больше для острастки, поэтому его не пугает вид собственной крови. Его вообще пугает только одна вещь — снова оказаться там, взаперти. Закусив губы от боли, он роется у Славы в багажнике, находит там провода, по-свойски заводит УАЗ без ключа, это нетрудно. Но чужого ему не надо. Матвей прикуривает старенькую «микру», садится за руль и выезжает из леса.

Въехав в поселок, он едет медленно, стараясь не привлекать к себе внимания. Притормаживает возле универсама. По дороге в поселок он вспомнил: пацан как-то обмолвился, что Наташа, одноклассница Стюхи, работает там до сих пор. Матвей помнил Наташу. Когда он в первый раз увидел их со Стюхой на улице, Наташа понравилась ему больше. Она была ярче, выше, смеялась громче. Это она попросила у него сигарету, это ее он первой спросил, как зовут. Стюха была другой, по-девчачьи хрупкой, монохромной, как мотылек. Но она так смотрела на него весь вечер. Не сводила с него глаз, а потом пошла за ним, прошмыгнула в приоткрытую дверь, как кошка.

Он должен найти Наташу, они же подруги, она точно знает, где ему искать теперь Стюху.

— Наташа? — Он зовет по имени кассиршу, которая нагнулась и что-то ищет на полке под прилавком.

Когда она поднимает глаза, он ожидает увидеть в них что угодно, только не страх. Но она пятится на три шага, пока не упирается спиной в стеллаж с алкоголем. Наверное, это потому, что он одет как бомж и кровь на одежде видна. Иначе зачем ей бояться его?

— Наташ, ты забыла? Это я, Матвей, помнишь, летом две тысячи…

— Я помню, кто ты такой, — перебивает его она, сверля глазами. — Разве ж тебя забудешь!

Он видит, как ее рука тянется под прилавок, туда, где, наверное, стоит тревожная кнопка.

— Где Стюха? Я… мы разминулись вчера.

— Где ж ты был? — Ее тонкая изогнутая бровь ползет вверх. — Все проспал!

— В смысле?

— Где ты был, когда ее менты вязали за убийство мужа! Ты вообще знал, что она замужем была? Когда только успела, шальная!

— Погоди, когда повязали? Где? Откуда знаешь?

— Да весь поселок уже знает! Она Мишку, Петькиного малого брата, в больницу привезла, ждала там, пока его оперировали, имя свое назвала, видимо, в скорой. И тут за ней пришли. — Она смотрит на него с подозрением. — Ты сам-то в порядке, выглядишь как труп?

— Нормально. Как… Миша? Живой?

— Ты-то откуда его знаешь? — Она смотрит на него сузившимися от подозрения глазами. — Может, и кто порезал его, в курсах?

— Нет, ничего не видел.

— М-м, — протягивает она, постукивая длинным ногтем по лакированной поверхности прилавка. — Говорят, жить будет, но может… как это сказать. Много крови он потерял, долго его везли. Дурачком может остаться, понимаешь?

Матвей кивает, поворачивается и нетвердым шагом идет к выходу, почти чувствуя на своем затылке недоумевающий взгляд кассирши.

— Если меня спросят, я скажу, что ты тут был. Так и знай! — кричит она ему вслед.

Он пожимает плечами и выходит на мороз.

* * *

В аптеке он берет обезболивающее, самое сильное, которое миловидная девочка за кассой соглашается дать ему без рецепта. Потом выезжает из поселка и заправляет полный бак на въезде в город. Семьсот километров — интересно, получится у него доехать живым?

Всю дорогу он держится только на кетанове и энергетиках, от еды его мутит. Это плохо, он знает, что это плохо, но делать ему нечего, он не может останавливаться. Чтобы не отключиться, он пытается слушать радио, но от звука незнакомых голосов у него начинает сжимать виски, тогда он выключает его и находит в телефоне песни, их песни, те самые, что играли у него в машине в то лето, и ставит их на повтор, до самого въезда на кольцевую.

Он думает о Стюхе, о Насте. Когда она назвала ему свое имя тогда, шесть лет назад, оно показалось ему глупым и неподходящим для нее. Но она посмотрела на него с таким вызовом, когда он переспросил, что он не решился даже пошутить. А сейчас, когда он уже привык называть ее так, когда для него у нее нет никакого другого имени, она просит звать ее иначе. Он вспоминает, как она впервые пришла к нему после того, как Наташкина мать помогла ей покрасить волосы в черный цвет, как стояла в дверном проеме, не сводя с него этих своих странных золотистых глаз. Как задрожала ее губа, когда он ничего не сказал, не позвал ее подойти ближе, не сказал, какой красивой она ему кажется. Но как было объяснить ей, что ей нужно держаться подальше от него, что ей точно не стоит прижиматься к нему всем телом, засовывать свой маленький горячий язык ему в рот? Как сказать ей, что она слишком хороша для него, что он только испортит ей жизнь, конченый барыга, по которому плачет тюрьма? Он видел, как гниль, которой была наполнена вся его жизнь с рождения, эта черная плесень начала просачиваться в нее. Нужно было послать ее или свалить из поселка, каким бы хлебным местом ни был этот полузаброшенный завод в забытой всеми богами глуши, где люди были готовы принять что угодно, чтобы только не помнить, что они еще живы. Разве мог он знать, что, когда он наконец решится спасти ее, порвать с ней, ее будет ждать что-то еще страшнее? Что, бросив ее, он отправит ее в лапы к настоящему дьяволу? Если бы он знал, он не смог бы так ненавидеть ее за то, что она донесла на него в полицию. Он бы не стал, никогда не стал помогать этому уроду найти ее.

* * *

В полицейском участке очередь. Хотя он несколько раз уверенным тоном говорит юнцу в приемной, что он здесь по поводу дела об убийстве, ему приходится ждать. Кровь просачивается через свитер, капает на пол, он растирает черные брызги по полу подошвой армейского ботинка. Наконец его приглашают в кабинет. Закрыв за ним дверь, офицер, пожилой мужчина с бакенбардами, устало почесывая под растянутым свитером свое выпуклое, как у беременной, пузо, садится за стол.

— Я хочу признаться в убийстве, — произносит Матвей, прежде чем полицейский успевает открыть рот. — Я убил человека.

Он рассказывает все в деталях и красках: как он следил за гражданкой Меркуловой Анастасией, как узнал, что она вышла замуж, и убил ее мужа гражданина Артура, фамилию он не знает, ударил его по голове, вот так, в висок, кирпичом. А потом сбежал с места преступления.

Они оставляют его одного в комнате для допросов. Ему так больно, что он сворачивается на полу, подкладывает под голову свернутую шинель и пытается уснуть, но вместо этого только ворочается с боку на бок на воняющем хлоркой полу, подставляя лицо сквозняку, чтобы хоть немного остудить жар, который расходится по телу из ран. Наконец кто-то открывает дверь. Матвей поднимается, вытягивается во весь рост, руки по швам.

— Матвей Иванович, — произносит брюхатый полицейский, цокнув языком, — ну зачем же вы так, Матвей Иванович?

— Я из ревности.

— Вы из глупости. Признание ваше — липа. Ни место преступления вы описать не смогли, ни характер травм погибшего. Зачем вы наше время тратите? Благородный жест придумали, девушку спасти?

Он снова цокает языком.

— Я… забыл, у меня аффект. Сейчас все расскажу, как на самом деле было. Это я убил, я убил своими руками гражданина Артура… Артура… — Матвей щелкает пальцами, пытаясь вспомнить его фамилию. — Гончарова.

Какая обыкновенная фамилия, а строил из себя невесть что.

— Я признаюсь в убийстве Артура Гончарова. А вы мне мозги не пудрите, я знаю порядок, вы должны разобраться, если человек признается, вы не можете просто так меня отсюда выбросить.

— Тебе ночевать, что ли, негде?

Матвей молчит, сверлит полицейского глазами. Тот вздыхает, снова цокает языком и произносит:

— Послушайте меня, молодой человек, я многое в жизни видел. Особы такие, как эта ваша гражданка Меркулова, не стоят того, чтобы их спасали. У нее ни раскаяния, ни мотива. Вот на этом же самом месте сидела и говорила мне: убила, не знаю почему. Абсолютно равнодушно говорила, описывала все, в отличие от вас, ни разу не завралась.

— Я не вру. Она невиновна.

Полицейский вздыхает, чешет пузо, смотрит на него озабоченно.

— Ты сам-то себе веришь, когда это говоришь, парень?

Матвей отмахивается от его слов, он не хочет пускать их к себе в голову. Но только они уже там, они там с той ночи, когда он узнал, что Артура убили. Разве мог это быть кто-то, кроме Насти?

— Парень, поверь, тебе повезло, что не тебя она тюкнула. Баба эта больная на всю голову, опасная.

Когда Матвей выходит на крыльцо полицейского участка, уже начало смеркаться. Поднялась метель. Улица вокруг него рассыпается на белые крупинки, крошится и растворяется в вихре. Он спускается по ступенькам, идет к набережной, садится на одиноко чернеющую во мгле лавку и зажигает последнюю сигарету в пачке. Он готов умереть. Но тут у него в кармане начинает вибрировать телефон.

Полицейский, тот самый, с большим животом и непрошеными советами. Матвей сразу вскакивает с лавки, ждет, что тот прикажет ему возвращаться, что он арестован, а она, гражданка Меркулова, свободна. Но полицейский просто диктует ему номер телефона: это адвокат, Матвей может позвонить по этому номеру завтра, если захочет, но он бы не советовал.

Матвей благодарит его раз десять, кладет трубку и смотрит на кровь, которая накапала ему под ноги. Если он хочет дожить до завтра, ему, похоже, придется поспешить.

* * *

Сначала он просто спит. А когда просыпается, понимает, что прошло три дня, на животе у него повязка, а из локтя торчит поблескивающий в свете ламп дневного света длинный хвост капельницы. Телефон у него разрядился, и, включив его заново, он тут же звонит по номеру, который дал ему полицейский. После десяти гудков женский голос хрипло шепчет в трубку: «Я в суде». И тут же отключается. Матвей ждет час, другой, третий, кивает головой в ответ на сбивчивый рассказ деда на соседней койке о том, как было хорошо в семидесятом, ест кашу со вкусом асфальта и бензиновыми разводами сверху. Наконец телефон звонит. Адвокат долго спрашивает у него, какое отношение он имеет к гражданке Меркуловой, потом со вздохом говорит, что это минимум пятнашка в колонии строгого режима, если только не найдут обстоятельств, которые могли бы смягчить тяжесть ее преступления. Матвей пытается возразить, но она перебивает его, просит позвонить ей на следующий день после трех и кладет трубку.

— Знаешь, что в шестидесятом году мне было двадцать лет, как тебе сейчас, наверное, — шамкает с соседней кровати беззубый старик.

— Дед, да погоди про свой шестидесятый год. У меня проблема.

— Какая проблема? Руки-ноги целы — значит, никаких проблем.

— Если бы.

— А что тебе нужно? Чего потерял-то? У тебя вон телефон в руке. Ты с помощью этого телефона можешь что угодно найти! Знаешь, Гагарина в космос запустили с помощью компьютера в десять раз слабее, чем твой этот телефон.

Матвей вздыхает и отворачивается на другой бок. Там, на койке с другой стороны, лежит мальчишка. На вид не старше Миши, паренька из поселка, и ему, видно, плохо. Он весь белый, и капельница у него не прозрачная, как у Матвея, а с чем-то мутным. В сотый раз он вбивает в поисковой строке название поселка, ищет в новостях заголовки и не находит ничего. Потом проверяет Стюху, вбивает ее имя рядом с именем ее… Артура. Теперь он знает его фамилию. Тут же вылезает его страница «ВКонтакте», фотография, где он не похож сам на себя, в жизни он был как девчонка с блондинистыми кудряшками, а тут хоть немного похож на мужика. Матвей кликает, листает череду постов с причитаниями о скоропостижной смерти, от которых ему тошно. Потом, когда он уже заносит палец над кнопкой, чтобы закрыть страницу, взгляд его падает на публикацию, которая выбивается из общей массы. Это свадебная фотография, и на ней молодой, почти мальчик еще, Артур и улыбающаяся розовощекая девица в фате. Под ней в подписи без знаков препинания и заглавных букв одна строчка: «а я говорила что карма тебя догонит».

Матвей чувствует, как у него пересыхает во рту. Дед за спиной продолжает что-то говорить, сестра вкатывает в палату тележку с лекарствами и провозглашает, что скоро вечерний осмотр, но он не слушает, накрывается одеялом с головой и печатает. Когда ему приходит ответ, на часах три утра, и от яркого света экрана у него тут же начинает саднить глаза. «Артур Гончаров женился на моей лучшей подруге, а через полгода она сошла с ума и умерла. Ему досталась ее квартира, куда тут же переехала его любовница. Об этом знал весь город, но ему ничего не было. А сейчас ему досталось по справедливости. Гори он в аду!»

Матвей откладывает телефон, закрывает глаза и несколько минут лежит в темноте абсолютно неподвижно, вслушиваясь в храп деда и еле доносящееся дыхание мальчика. Потом он открывает сообщение, перечитывает его заново и набирает ответ: «А есть фотография его любовницы?» Через мгновение на экране загорается новое оповещение.

* * *

Катя навещает его регулярно с того самого дня, как он ей написал. Точнее, с той самой ночи. Вот и сейчас, когда он открывает глаза на седьмой день, день выписки, возле его кровати на стуле лежит чистая одежда, а из коридора слышится ее голос.

После выписки Катя везет его к себе. Он пытается напоказ воспротивиться ей, объяснить, что совсем не хочет быть обязанным, но, когда она спрашивает его, есть ли ему куда идти, он нарочно медлит с ответом, и она принимает это за согласие. А он не возражает. Конечно, он уже бывал в ее квартире, он ночевал здесь, спал с ней, но сейчас все по-другому. Поэтому он смотрит на Катю исподлобья, пока она расстилает на узеньком продавленном диване простыни в мелкий розовый цветочек.

— Если, конечно, ты настаиваешь на том, что тебе будет нормально на жестком и ты не хочешь спать на моей кровати? — спрашивает она, поймав его взгляд. — Или дело в рисунке? Перестелить? У меня есть голубое, без цветов.

— Кать, все нормально, правда, я просто задумался, и все.

Она смотрит на него с сомнением, потом подхватывает уголки одеяла сквозь ткань и трясет в воздухе, так что в лучах солнца закручиваются вокруг своей оси мириады пылинок.

— Все еще не хочешь рассказать мне, кто тебя так порезал?

Он качает головой.

— А как насчет того, где ты пропадал столько времени?

Матвей подхватывает одеяло за два других угла и смотрит на нее поверх полотна розовых цветов, сквозь пылинки, не произнося ни слова.

— Ладно, я не буду к тебе приставать. Ложись. Отдыхай. Можешь оставаться здесь столько, сколько захочешь.

Она опускает одеяло на диван, оно ложится крупными круглыми складками. Катя смотрит на него еще несколько секунд, потом обувается, снимает с вешалки сумку и пальто и подходит к двери.

Когда она наконец уходит на работу, он направляется прямиком к белой, как льдина, громадине дешевого икеевского комода в углу. Шесть ящиков. Он выдвигает их по очереди. В первом ее белье, в сваленном в беспорядке кружеве он замечает темно-коричневый лифчик, тот, в котором она была, когда он приходил сюда в первый раз. От его вида у него во рту появляется кисло-горький вкус желчи.

Во всех остальных ящиках тоже тряпки, стопки и стопки разноцветных футболок, маек, пижам. Ему хочется вытряхнуть все это на пол, растоптать, поджечь, но сейчас не время для отчаянных жестов. Ему нужно что-то, что он сможет принести и показать адвокату, какая-то вещь, материальная, настоящая. Но ни в комоде, ни в других шкафах ничего нет. Он проверяет на кухне, под кроватью, даже в ванной — снова ничего. Проблема в том, что он не знает, что ему искать, да и сможет ли он это найти. Ведь если Артур и Катя те, кто он думает, если они и правда квартирные аферисты, которые специально и совершенно точно вычислили и нашли Настю, одинокую сломанную девочку из леса, выживающую в огромном злом городе, навряд ли она будет хранить доказательства у себя в доме. Но он продолжает искать, он не может не искать, ему нужна эта связь между ними, железная логика, которую не смогут опровергнуть полицейские, следователи и судьи.

Но в квартире нет ничего, а на улице уже темно, и в прихожей слышится хруст ключа, поворачивающегося в замке.

— Ты не спишь? — звучит мелодичный голос Кати из прихожей.

Он выходит из дверного проема и встает, прислонившись к стене. Она высокая, но ниже его, и веса в ней немного. Интересно, если он выкрутит ей руки за спиной, так, как делали ему тюремные конвоиры, она скажет ему правду?

— А ты румяный! У тебя нет температуры? — Она подходит к нему и кладет ладонь ему на лоб.

Он хочет отшатнуться, но остается стоять прямо. Вот сейчас он может швырнуть ее об стенку, сейчас, в эту минуту, и потребовать рассказать ему правду. Но он только улыбается.

— Я здоров.

— Ну, до этого далеко. — Она проводит ладонью ему по щеке. — Так, я сейчас закажу суши и, пока везут, пойду в душ. Окей?

Он кивает.

Десять минут спустя он находит то, что искал, в ее сумке. Пока в ванной плещется вода, он бесшумно открывает молнию и обшаривает карманы, все, пока не залезает в самый дальний. Там, в тонком пластиковом конверте, пачка документов: ее паспорт, какие-то справки и два свидетельства о рождении, Артур и Екатерина Гончаровы.

* * *

Он хотел бы рассказать обо всем Насте сам, но, конечно, его уже опередил брюхатый следователь. Она встречает его в том самом кабинете, где три недели назад он признавался в убийстве, чтобы спасти ее. Лицо красное, глаза оторопелые, прозрачные от слез.

— Объясни мне, пожалуйста, — говорит она, едва сумев разлепить сухие обескровленные губы. — Объясни мне, что произошло.

И Матвей объясняет, насколько понимает сам, потому что всю правду знает только Катя, а ее еще допрашивают, хотя обвинения уже предъявлены. Он не уверен, как они нашли Настю, была ли это случайность или умысел, нарочно ли Катя поджидала ее на кладбище или судьбу Насти решила ее собственная безотказность. Так или иначе, Катя быстро поняла, что перед ней и Артуром идеальная жертва.

А они были знатоками жертв. Может, потому что сами были жертвами с самого детства, неродные брат и сестра, выросшие в семье дважды сидевшего садиста-алкоголика. А может, потому что Настя была у них уже третьей. Но в этот раз, с ней, все пошло не так. Чем больше Артур узнавал Настю, тем сильнее жалел ее. Она была слишком легкой добычей. С ней даже не нужно было придумывать особенных трюков — она и так балансировала где-то на грани реальности. Ей нужна была помощь. Именно этот аргумент Катя использовала снова и снова всякий раз, когда он предлагал ей оставить Настю в покое: ей нужна была помощь, которую ей смогли бы оказать в больнице. Артур сдался. Но тогда, перед свадьбой, в их отношениях с Настей что-то сдвинулось. Она перестала стыдиться, начала рассказывать ему о себе. И чем больше она говорила, тем сильнее ее история напоминала ему его собственную. Он тоже был сиротой, тоже менял свое имя и начинал все с нуля в незнакомом городе, где был никому не нужен. Он больше не мог так поступить с ней. Он хотел полюбить ее по-настоящему. Ее уязвимость придавала смысл его жизни, так он сказал Кате. Услышав это, она не знала, кого из них двоих хочет убить сильнее. Его, единственного в ее жизни близкого человека, который предал ее вот так ради какой-то контуженой бесцветной девчонки, не дружащей с головой, или саму эту девчонку. Катя не знала, что способна испытывать одновременно такую боль и такую ярость. Она думала умереть самой, но потом все чувства будто бы вдруг иссякли. Она разом перегорела, стала совершенно пустой внутри. Тогда к ней и пришел ее план. Она была единственной наследницей Артура, его сестрой на бумаге. Уничтожив предателя и подставив девчонку, которая, скорее всего, сама сведет счеты с жизнью, Катя оставалась в безусловном выигрыше.

Но она не была такой ледяной внутри, как хотела бы быть. Она сломалась на первом же допросе, когда на стол перед ней положили черно-белую фотографию ее и Артура в детстве рядом с цветным изображением его разбитой белокурой головы.

Настя слушает его, сжавшись в комок на стуле, и он видит, как каждое слово отдается болью в ее теле, как гвоздь, вбиваемый в мясо. Он берет ее за руку, отогревает холодные пальцы, ждет, когда она ответит на его взгляд. Он хочет сказать ей, что он виноват перед ней. Что Артур никогда не любил ее, а вот он — всегда, по правде, почти семь лет. И когда наконец их глаза встречаются, говорить ничего не нужно — она это знает.

НАСТЯ

1

Ее шаги глухим вибрирующим эхом отдаются под потолком катакомб. Как давно она здесь не была — три месяца? Больше? Сначала не могла, потом не хотела. А теперь вот ей нужно, другого выбора нет. Она и так дотянула до того, что ее почти отчислили. Но в конце концов, конечно, пощадили. Если заключение в изоляторе временного содержания не считается за уважительную причину для прогулов пар, то она вообще отказывается понимать этот мир.

И вот сегодня она с бумажкой, в которой говорится, что никто не против того, чтобы она начала третий курс заново с сентября, спешит к выходу из лабиринта факультетских зданий. Только вот она опять повернула не туда, спустилась не по той лестнице и оказалась в этом пустом гулком коридоре. Снова эта лампочка, мигающая в такт шагов, раз-два-три, секунда в темноте. И вроде бы ничего такого, но после тех вещей, которые вернула ей поездка в поселок, темнота для нее никогда уже не будет прежней. Она знает: Славу так и не нашли, лес так и не отпустил его, он ушел туда, где исчезают все, кто слышит зов Полярной звезды. Она проверяет новости каждый час, созванивается с Наташей. Раньше, когда ее только освободили, она проверяла каждую минуту, вводила ключевые слова в окошко поисковика последних новостей и без конца обновляла, успокаивая свои нервы и убивая батарейку. Теперь ей легче, но все, что случилось там, в темноте, все равно с ней, всегда с ней. Даже сейчас.

Осторожно ступая по щербатым плиткам кафеля, она считает на ходу — до двери, которая ведет из подземелья на первый этаж, ей еще пять таких затмений. Раз. Она успевает вдохнуть и задержать дыхание. Никто не вышел на нее из темноты, все хорошо, повторяет она, зажимая пульс на запястье левой руки. Два. Она выдыхает и закрывает глаза. Все в порядке, пол с потолком не поменялись местами, здесь никого нет, она одна. Три. Она продолжает зажимать свой пульс и слушать сердце. Лампочка загорается снова, до двери всего несколько шагов. Четыре. Она слышит скрип и чувствует дуновение ветра, который забирается ей под свитер и проскальзывает вниз по спине, как молоточек по ксилофону, дотронувшись до каждого позвонка. Когда свет загорается вновь, навстречу Насте движется человек. Она даже не вскрикивает, просто резко вдыхает сквозь зубы и разворачивается назад.

— Настенька, это вы? Куда же вы бежите? — раздается позади нее голос Марианны.

Она не помнит, какая дверь ей нужна, все они выглядят такими одинаковыми, а когда тебе страшно, можно заблудиться в собственной квартире, ей ли не знать. Настя открывает первую попавшуюся дверь, захлопывает ее за собой и прижимается спиной. За стеной каблуки останавливаются, мнутся и ждут несколько минут, потом начинают торопливо стучать, пока не затихают вдали.

На улице дождь. Люди, толкающиеся за право скорей протиснуться в узкую парадную дверь главного входа, стряхивают с капюшонов мелкие, как битое стекло, капли дождя и торопливо закрывают зонты. У Насти нет ни того ни другого, за шесть с половиной лет жизни в этом городе она так и не приняла его темную промозглую сущность. Она все еще ее отрицает, верит в дожди, которые можно переждать под козырьком остановки, в троллейбус, который не опоздает. Может, потому, что сейчас весна и дожди совсем другие, а может, потому, что что-то изменилось в ней самой, она перестала чувствовать себя эквилибристом, шагающим по канату между двух миров. Ей кажется, что и город мог измениться вместе с ней. Вот и сейчас она стоит на остановке, веря, что из непроглядной серой пелены вот-вот материализуется светящаяся добродушная физиономия троллейбуса и он проглотит ее, позволив ей путешествовать домой внутри своего теплого чрева.

Она всматривается в пелену дождя, стоя на самом краю поребрика и то и дело отскакивая, чтобы укрыться от каскадов брызг, поднимающихся из-под колес машин. Она не замечает темную фигуру на другой стороне улицы, почти размытую дождем, наполовину скрытую тенями, которые клубятся по углам. Когда очередная легковушка, пролетая мимо на скорости, подскакивает на яме и обдает Настины сапоги радужной мутной волной, она поднимает глаза. Он бежит через дорогу, длинные полы его промокшей серой шинели тяжело шлепают по ботинкам. У Насти сжимается сердце, она отворачивается, делает вид, что не заметила его, чтобы не улыбаться как дура. Но он уже здесь, легонько вталкивает ее под козырек остановки, разжимает по одному ее пальцы, забирает у нее тяжелый пакет с книгами. Целует ее в щеку. Он такой же, как она, без зонта и без капюшона, прибившийся к этому городу, как бездомный щенок к магазину.

— Матвей, — произносит она сама не зная откуда взявшимся вопросительно-недоверчивым тоном, когда он целует ее в щеку.

— Все правильно, память тебя не подводит, это действительно мое имя. — Он косо улыбается, стряхивая с ее плеч капли дождя.

Она толкает его локтем в бок.

— Пока еще рано шутить про потерю памяти, хорошо?

— Но ты же скажешь мне, когда будет можно? — отвечает он, улыбаясь.

Ей нравится то, что происходит между ними. Она не врет себе: каждый раз, видя его лицо, она вспоминает камень в лесу и все, что случилось там. Но он спас ее, он освободил ее от самого страшного, что держало ее на цепи всю жизнь. Благодаря тому, что он привез ее туда, она вспомнила, она нашла тот недостающий, пусть и страшный кусок самой себя, без которого вся жизнь была только передышкой между паническими атаками.

— Эй, ты что, грустишь? — прерывает ее мысли голос Матвея.

— Нет, просто немного перепугалась только что в универе.

— Что случилось?

— Да столкнулась с Марианной.

— Ага, и что? Она же твой любимый преподаватель.

— Уже нет.

— Почему?

— Ну как же? Она же тогда полицию вызвала, когда мы были у них, что, забыл?

Матвей переминается с ноги на ногу.

— Это… не она.

— А кто? Муж ее? Дед этот странный?

— Нет. Это я был.

Настя смотрит на него, нахмурившись.

— Зачем?

— Мне надо было, чтобы ты ушла оттуда, нельзя было, чтоб ты согласилась на эти их опыты, — произносит он, растирая грязь на асфальте носком ботинка. — Мне надо было убедить тебя поехать со мной в поселок. Прости.

Из сумрака материализуется синий, как кит, троллейбус. Двери открываются прямо возле них, Настя делает шаг по ступенькам, как мотылек, из темноты на свет.

— Ну чего ты стоишь? Не поедешь? — бросает она через плечо.

Он запрыгивает в троллейбус и ловит ее пальцы.

— Все равно, если бы я осталась и согласилась на их дурацкие исследования, их ждало бы большое разочарование, — с абсолютно счастливой улыбкой произносит Настя, повернувшись к нему. — Я совершенно обычная! Во мне нет ничего особенного, ничего исключительного. Я скучная. Невыдающаяся. Такая же, как все.

— Вообще, просто сама банальность. — Матвей улыбается ей в ответ.

От него пахнет мокрой шерстью, как от собаки. Настя прижимается лицом к его шинели, на лоб ей приземляется дождинка, упавшая с его промокших волос. В голове что-то начинает шевелиться, просыпаться — так бывает теперь с ней, когда она вспоминает что-то, что было с ней до него, до всего, когда она все еще была собой.

2

Через полчаса они дома.

— Здравствуйте, — произносит соседка, пожилая женщина в берете, выходя с ребенком из дверей лифта.

Теперь они все знают Настю, все здороваются с ней. Оно и немудрено: такой скандал — и так близко. Кто бы мог подумать, что этот симпатичный молодой человек со светлыми волосами, который всегда ходил в отглаженной рубашке, оказался квартирным аферистом, который женился на этой замухрышке для того, чтобы сдать ее в дурдом. Ведь специально же нашли девочку, сироту без единой живой души в мире, да еще и с наследственностью нехорошей. А еще у него подельница была, тоже бывала здесь частенько, такая высокая, на красной машине. Они по документам брат и сестра, а на самом деле, говорят, роман крутили! Она его и порешила, прямо там, в мастерских, на пятом этаже, по голове ему дала какой-то фиговиной и свалила все на эту бедолагу. Сообщник попытался ее кинуть на деньги, вот она и решала сразу две проблемы одним, так сказать, ударом. И девочку эту несчастную посадили даже. Но потом отпустили, когда следователь поглубже копнул. Все-таки хорошие парни работают у нас в отделении на Петроградке, молодцы.

Сколько раз за эти месяцы Настя слышала, как говорили это у нее за спиной. Столько раз, что ей стало плевать.

Настя отпирает дверь ключом и входит в квартиру, пропустив Матвея вперед. До того как она вернулась сюда, ей было страшно, что это место навсегда останется для нее чем-то темным, плохим, вроде больничной палаты хосписа, откуда никогда не выйдешь живым, но это оказывается не так. Зайдя внутрь в первый раз после возвращения, она вдыхает запах пыли и пересохшей масляной краски и видит себя танцующей с бабушкой под вальс на радио. Видит, как тепло встречает ее эта совершенно незнакомая ей, только что овдовевшая пожилая женщина, как принимает в свой дом. Бабушка была сестрой дедова армейского сослуживца, абсолютно чужим человеком. Как Настя могла забыть эту доброту, эту любовь? Почему ей казалось, что в жизни у нее не было ничего хорошего, одна лишь тьма?

Полиция не смогла точно выяснить, какие именно препараты давали Насте с пищей и водой ее жених и лучшая подруга — слишком много прошло времени. Возможно, они не давали ей ничего, потому что провалы в памяти начались у Насти давно, гораздо раньше, чем эти двое появились в ее жизни. Шесть с половиной лет назад. Когда-нибудь они пройдут — так пишут в книгах, которые она взяла в библиотеке. Самое главное, что она не убивала Артура, а он никогда ее не любил. Это освобождает ее от вины и от горя, освобождает для того, чтобы поцеловать Матвея в губы прямо в прихожей, прижавшись к нему всем телом. Чтобы водить языком по его зубам, пока он не откроет рот и не впустит ее, и она не почувствует его холодные сухие ладони у себя под свитером. Их любовь не похожа ни на что другое. Их любовь — любовь, Настя присутствует в ней вся целиком, в каждом прикосновении.

Ей больше не нужно обнимать кого-то, чтобы уснуть, она растягивается на спине, аккуратно убрав тяжелую руку Матвея со своего живота, и наблюдает за тенями на потолке, медленно погружаясь в сон. Она уже почти отключилась, когда с улицы до нее долетает звук — печальное тихое мяуканье.

— Черт, — шипит Настя сквозь зубы. — Вот я дура.

Это ее коты зовут. За то время, пока ее не было, двое из них, родители, пропали. Остались только младшие, подросшие котята, которые еще не могут самостоятельно прокормить себя. Настя неслышно встает с кровати, одевается и натягивает сапоги на босу ногу. Она решает не будить лифт, спускается по лестнице тихо, на цыпочках. Открывает дверь подъезда и выходит в промозглую темень двора.

— Ну где вы, кис-кис-кис, хорошие мои? Я опоздала, но пришла! Простите меня.

Но двор молчит, окутанный дымкой, поднявшейся с реки. Настя ежится, туже запахивает полы пальто.

— Кис-кис-кис.

— Мяу.

— Кис-кис-кис.

Она делает шаг в туман.

— Кис…

Тут к ее ноге прикасается что-то невидимое, теплое и мокрое. Она вскрикивает, нагибается. Черный котенок, такой маленький, едва открывший молочно-синие, полуслепые еще глаза, трется об ее сапог.

— Киса, ты откуда здесь?

Она берет его на руки. Котенок дрожит, трется и цепляется маленькими невидимыми коготочками за лацканы ее пальто.

— Маленький, где твоя мама? Кис-кис-кис.

Тишина. Постояв несколько мгновений, Настя накладывает корм в пустую миску и уходит, котенок у нее за пазухой.

Она долго прижимает лепесток магнитного ключа к замку, пока наконец не раздается монотонный писк механизма. Котенок испуганно жмется к ее груди, в его искристых черных зрачках бликует свет одинокой лампочки, покачивающейся под потолком подъезда. Она чувствует запах мокрой шерсти и страха. Настя поднимается наверх, перепрыгивая через ступеньку. Ей хочется скорее разбудить Матвея, не терпится увидеть его взгляд. На четвертом этаже она дергает свободной рукой за ручку двери, но та заперта. Наверно, Матвей проснулся и закрыл, думает Настя, ругая себя за то, что, как всегда, не захватила телефон. Она вставляет ключ в замок, проворачивает его и снова дергает за ручку.

— Матвей, — зовет она в глухую темноту квартиры. — Матвей…

Она чувствует, как в ушах у нее нарастает знакомый гул. Сначала он похож на шелест крыльев тысячи мотыльков, замурованных в картонной коробке, потом сильнее, как будто она на краю платформы, к которой с оглушительным ревом приближается поезд. Нет, только не сейчас. Она должна остаться здесь.

Настя долго шарит рукой по стене в поисках выключателя. Котенок впивается маленькими тонкими когтями в то место, где между ее ключицами бьется пульс.

— Ты что, зачем ты так? Мне больно.

Наконец ее пальцы добираются до выключателя. Раздается щелчок, коридор заливает светом. Настя резко вдыхает воздух, холодный и жесткий, как жидкий азот. Она стоит на пороге уставленной битыми скульптурами мастерской, а посередине, на полу прямо перед ней, лежит что-то большое и черное, укрытое серой шинелью.

МИШАНЯ

Настоящий обряд совсем не похож на то, что он понял из обрывков фраз, оброненных Настей и чужаком много недель назад, в поселке. Нет никакого алтарного камня, никакой крови, никаких молитв. И нет в нем никакого зла, только мудрость и исцеление.

В комнате горит свет. На ковре по кругу сидят женщины и мужчины, человек пять, кто скрестив ноги, кто вытянув их вперед, кто прикрыв глаза, кто — внимательно следя за каждым движением амулета, который с тихим монотонным жужжанием крутится на нитке в руках у его отца. Шаманом его здесь никто не зовет, для них он — нойд. И они все пришли к нему потому, что верят в текущую по небу зеленую реку, из которой он черпает силу.

Сейчас перед отцом в центре комнаты встает старуха. Он подходит к ней и закрывает глаза; все следуют его примеру. Амулет раскручивается в его пальцах, и он водит им вдоль ее спины, прислушиваясь к жужжанию. Громче. Тише. Мишаня пытается уловить, что же отец слышит там, в этом тихом звуке, но ему еще рано, ему еще надо учиться. А пока они все принимают на веру то, что он говорит старухе, ведь другого выхода нет. Здесь, в селении на самом краю земли, на берегу ледяного океана, нет других людей, кто мог бы помочь. Только отец, а теперь еще и он, Мишаня.

Когда все расходятся, отец варит на кухне картошку, принесенную ему с огорода дочерью женщины, которую он лечит. Он никогда не берет денег, у него есть работа, он рыбак на судне.

Они садятся есть картошку с жареной пикшей, пьют травяной чай из оловянных походных чашек. Отец молчит, но Мишаня знает, что не потому, что он злой или не любит его, а потому, что устал.

После они ложатся спать. Отец, кажется, засыпает почти сразу, его храп сначала тихий, а потом нарастает, как прибой. Этот звук успокаивает Мишаню, напоминает ему о детстве, о том времени, когда они все вместе жили в старом деревенском доме. С тех пор как он нашел отца и тот принял его в свой мир, Мишаня почти никогда не думает о том, что осталось позади. Он очень быстро все понял и принял. Раньше он хотел быть как Петька, а тот оказался подонком, который видел, как делали больно человеку, и ничего не сделал, только деньгами разжился и тачкой своей дурацкой. А теперь Мишаня живет своим умом, каждый день узнает что-то новое о мире, ходит в школу без прогулов, помогает людям. Только иногда, изредка, ему снится Настя. Она стоит посреди глухой чащи, ее серо-розовые глаза поблескивают во тьме. Обычно она просто смотрит на него, но сегодня она что-то говорит. Мишаня делает шаг ей навстречу, ближе, ближе, чтобы расслышать ее слова, и тут она хватает его за волосы и кричит так, что он просыпается.

— Что видел? — спрашивает отец, когда Мишаня открывает глаза.

— Да так, фигня снится мне все время.

— Расскажи. — Отец присаживается на край кровати.

В свете луны его широкоплечая рослая фигура похожа на огромного каменного истукана. Мишаня присаживается на подушках и начинает рассказывать ему сначала про сон, потом про Настю, реальную девушку, которая теперь, столько недель спустя, сама кажется ему сном. Когда он замолкает, глаза его привыкли к темноте и он может разглядеть отца, его лицо с такими же скулами и волчьими глазами, как у сына.

— Я думаю, это она зовет тебя, — произносит наконец нойд, глядя в темноту.

Об авторе

Валентина Назарова — международный автор детективов, лауреат премии «Рукопись года». Ее первая книга «Девушка с плеером» была экранизирована, переведена на 8 языков мира и выходила даже на арабском. Роман был номинирован на премию «Национальный бестселлер» и вошел в шорт-лист «Выбор читателей» Livelib. «Обряд» — дебют писательницы в жанре мистического детектива.

Валентина Назарова поделилась фактами о себе:

1. Свой первый триллер я написала во втором классе. Он назывался «Тайна кровавых кленов».

2. Я плакала, когда узнала, что Шерлок Холмс — вымышленный герой.

3. Я окончила университет в Англии по специальности «литература и писательское мастерство».

4. До того как стать профессиональным писателем, успела поработать барменом, баристой, продавцом в книжном, организатором массовых мероприятий, менеджером нескольких IT-проектов, редактором в издательстве, ридером на киностудии и продавцом рекламы на сайтах для взрослых.

5. «Девушку с плеером» начала писать в виде заметок в телефоне, стоя в пробках по дороге на работу в Петербурге.

6. Уверена, что заставить читателя смеяться гораздо труднее, чем заставить его плакать. Но интереснее всего — запутывать и пугать.

7. Вместе с младшим братом Тимофеем уже год веду подкаст про маньяков и убийц.

Content

Валентина Назарова
Обряд

Первая глава

Вторая глава

Третья глава

Четвертая глава

Пятая глава

Шестая глава

Седьмая глава

Восьмая глава

Девятая глава

Об авторе