Сергей Блейк

Фрагменты сожалений

Сборник

Я не забуду

Александр приоткрыл глаза и увидел чистое голубое небо. Хотя солнце стояло высоко, он не ощутил жары – по крайней мере, кожа не протестовала, как это обычно бывает, когда пребываешь под палящими лучами светила; напротив, его приятно обдувало легким ветерком. Высоко над ним бесшумно кружили птицы, рассекая воздух восьмеркой и крест-накрест.

Приложив ладонь козырьком ко лбу, он приподнялся на локте, затем, слегка оттолкнувшись, сел. Оглянулся по сторонам, медленно поворачиваясь слева направо и обратно, стараясь увидеть как можно дальше, вглядываясь в самый горизонт. Но что это? Повсюду… вода? Да, ровная мутновато-прозрачная водянистая гладь окружала его со всех сторон, и не было ей конца ни спереди, ни сзади, ни по бокам. А сам он, как оказалось, находился в деревянной темно-зеленой лодке, краска на которой под натиском времени и влаги здорово поблекла и облупилась. Опустив взгляд, увидел два лежащих по бокам от его ног весла.

«Что я здесь делаю? Как меня, черт возьми, сюда занесло?»

Промычав, Александр схватился за голову, которая трещала так, будто с силой ею ударился при падении. Или кто-то чем-то тяжелым и твердым приложил по затылку.

Он сосредоточился на воспоминаниях, стараясь припомнить события нескольких последних дней или хотя бы часов, но в голове возникали лишь отдельные образы, и все – одни и те же, только порядок мог меняться: двух– или трехэтажное кирпичное здание, пачка тысячных купюр в ладони, серебристый пистолет, какой-то человек в тени, чье лицо неразличимо.

«Этот человек… кто он? Помню, он что-то говорил. Но что? Мне в глаза бил яркий свет, мешающий его разглядеть. – И тут же, вернувшись в настоящее, подумал: – Боже, как же я плохо себя чувствую… Хочется пить. Ужасно хочется пить».

В лодке не было ни тары с питьевой водой, ни еды. Пришлось ему, упершись грудью в бортик, ладонью черпать пресную живительную жидкость. Не бог весть что и неизвестно, насколько вода чистая или грязная, но за неимением выбора, подумал он, и этот вариант неплох.

Еще раз внимательно осмотревшись вокруг и убедившись в отсутствии в поле зрения хоть какого-то берега, парень поднял шероховатые весла, перекинул лопасти через бортик и, обхватив шесты поудобнее, принялся неумело грести, решив, что для начала будет держать курс только прямо.

«И все же. Как я здесь оказался? – вновь задался он тем же вопросом. – Почему я в лодке? Почему я на воде, а не на суше?»

Он снова попытался вспомнить хоть что-нибудь, что могло объяснить происходящее, силился преодолеть барьер в голове, который блокировал доступ к воспоминаниям, словно защищающий Александра от болезненного возвращения к способным травмировать событиям, но ничего не получалось. Тогда юноша начал выстраивать предположения, стараясь подыскивать наиболее правдоподобные и логичные, и остановился на двух вариантах. Первый: кто-то его усыпил или в ходе серьезной ссоры нанес удар по голове, после чего погрузил тело в спущенную на воду лодку и оставил на попечение воде, течение которой унесло его в такую даль. И второй: он вместе с кем-то из родных или знакомых отправился в путешествие на корабле, посудина потерпела крушение, кого успели – посадили в лодки, пообещав, что вскоре их подберут, а после по какой-то причине Александр отключился и потерял память.

«Бред, – помотал головой юноша, представляя кораблекрушение. – Не могли меня оставить в лодке одного, да еще без продовольствия и хотя бы спасательного жилета. Или… у меня все украли?»

Он обратился к первому варианту, который не казался ему таким сказочным и бессмысленным. Ведь и правда: кто-то мог его стукнуть хорошенько по затылку, отсюда и головная боль. А сотворить это мог тот, чьего лица ему не удавалось вспомнить. Так кто же он?

Погруженный в раздумья, Александр работал веслами, не снижая темпа, и лишь через некоторое время обнаружил, что его окружал туман – не такой плотный, чтобы закрывать весь обзор на расстоянии дальше вытянутой руки, но вполне способный дезориентировать (если бы только у него был хоть один ориентир). И вдруг впереди, в нескольких десятках метрах от него, возникло что-то круглой формы – полупрозрачное, белесое, словно вибрациями рассекающее воздух, оно своими размерами запросто могло поглотить небольшую яхту. Круг походил на арку, с едва выделяющейся дымчатой – то есть похожей на густой пар – рамой, нижняя часть которой соприкасалась с водой. И в центре этого белесого круга явственно выделялась огромная цифра 7 – красного цвета, будто бы образованная дымчатым фейерверком.

– Это еще что такое? – удивленно воскликнул юноша, перестав грести, но лодка по инерции продолжала плыть вперед. Однако совсем скоро, когда витающий в воздухе круг оказался так близко, что разобрать семерку в красном дымчатом узоре не представлялось возможным, остановилась.

Столкнувшись с чем-то совершенно незнакомым и необъяснимым, даже аномальным, юноша почувствовал опасность. Приготовившись грести в обратную сторону, чтобы отплыть от круга на такое расстояние, которое позволило бы его потом обогнуть, он обернулся и посмотрел за спину. А там, метрах в двадцати от него, из ниоткуда появился еще один круг – наверняка таких же размеров, как первый (вблизи сложно было их сравнивать), но с парой визуальных отличий: он был синего цвета, по центру же плавало число 17 (такое же красное, как семерка – в кругу напротив).

Александр медленно поворачивал голову – сначала изучая правую от себя сторону, затем левую. Как минимум в третий раз за последний час не веря своим глазам, вернул весла на дно лодки и приник спиной к бортику, свесив за края руки, кончиками пальцев почти касаясь воды.

Они повсюду. Со всех сторон. Подобно какому-то инопланетному барьеру, эти круги сомкнулись вокруг лодки, стыкуясь друг с другом краями, образовав подобие гигантского шестиугольника. И было этих кругов шесть: не считая тех двух, что возвышались спереди и сзади, еще по два приходилось на каждую из боковых сторон. Каждый из кругов имел свой четко различимый цвет с более темной, чем внутренняя часть, рамой и определенным числом, возрастающим строго по часовой стрелке: белесый круг – 7, желтый – 12, темно-зеленый – 15, синий – 17, фиолетовый – 19 и, наконец, черный – 20.

Проплыть как-то мимо них, не задев края, было невозможно. Если только нырнуть под воду, но в таком случае лодку придется оставить внутри этого магического угловатого кольца, а как далеко отсюда суша – неизвестно. Александр понятия не имел, что делать, какова природа преграды, как отреагирует организм при взаимодействии с ней. И в то же время – а возможно, именно по этой причине – он не мог позволить себе оставаться на месте.

«Если бы кто-то хотел, чтобы я умер, – я бы уже умер. И ничего сверхъестественного для этого не потребовалось бы», – попытался успокоить себя он. Чуть напрягшись телом, неохотно поднял весла и опустил края в воду. Ему было невдомек, что являют собой цифры в каждом кругу и имеют ли они хоть какое-то значение, но внутренний голос подсказывал ему, что неспроста цвета темнеют от круга к кругу. К тому же прямо по курсу расположен именно самый светлый. Так имеет ли смысл делать выбор?

И он, перебирая веслами, подплыл к парящей в воздухе семерке. Перед тем как нос лодки соприкоснулся с кругом, на всякий случай зажмурился и задержал дыхание.

Знакомое ощущение пронзило тело – такое происходит во сне, перед самым пробуждением, когда на какое-то мгновение кажется, что падаешь в пропасть, только в этот раз оно длилось значительно дольше, будто бы Александр пролетал километры, причем пребывая уже в стоячем положении. Ему подумалось, что, должно быть, при таком раскладе, стоит только соприкоснуться с материальным, от него останется одно только мокрое место.

Но вот скорость падения (или полета?) за доли секунды снизилась до нуля, и ноги Александра уже твердо стояли на чем-то ровном; он даже не пошатнулся, словно совершил всего лишь метровый прыжок, и не ощутил давления в суставах. Открыв глаза, первым делом увидел под собой темно-красный, без какого-либо узора, ковер, на который прямоугольником падал луч солнечного света. А на ковре, чуть поодаль, сидели двое мальчишек и, похоже, играли в машинки. Сидели они друг напротив друга, но боком к нему. Шагнув вперед, всмотревшись в их лица, он опешил, узнав себя в детстве и его тогдашнего самого первого друга. Медленно оборачиваясь вокруг своей оси, осматривая стены и все, что его окружало, он понял: это детская комната квартиры, в которой давным-давно он жил вместе со своей семьей.

Вновь обратив свое внимание на детей, он открыл рот, но не смог произнести ни звука. Зачем-то неуверенно поднял руку, как будто собирался им помахать, но она почти сразу опустилась и безвольно повисла. Ему стало понятно, что дети его не видят.

– А хочешь, я покажу тебе пистолет, который мне купили вчера? – услышал он свой голос – совсем детский, еще не надломившийся с возрастом. Темноволосый мальчик, не дожидаясь ответа, вскочил на ноги, сияя глазами в предвкушении того, что сейчас ему удастся похвастаться своей новой игрушкой.

«Пистолет? Тот ли пистолет, который я помню?»

– Ух ты! Пистолет? – выронил второй мальчишка металлическую машинку из рук. – Давай!

Александр наблюдал за ними и догадывался, – а вернее знал, – что сейчас произойдет. Все это походило на то, будто невидимая пелена, плотно окутывающая его память, немного приоткрылась, обнажив болячку, которая впоследствии длительное время не давала ему покоя.

Мальчик вынул из-под кровати картонную коробку, набитую всяческими игрушками, и достал из нее небрежно брошенный пластмассовый пистолет. Большим пальцем надавив на кнопку, утопающую в рукоятке, вытянул обойму, убедился, что круглые, пластмассовые желтые пульки на месте, вернул ее и уверенным движением передернул затвор. Щелчок – и одна пулька в стволе.

– Круто! – восхищенно воскликнул его друг. – А выстрели куда-нибудь!

– Хорошо, – улыбнулся тот, а глаза так и блестели. – Сейчас выстрелю.

И направил дуло пистолета на мальчишку.

– Эй! – в испуге выставил ребенок перед лицом руки. – Не в меня же, дурак! Убери! Убе…

И, не договорив, взревел, когда кругленький кусочек пластмассы, разорвав воздух, прижег участок кожи на его еще совсем хрупкой шее.

Саша выронил игрушечный пистолет и, подойдя к другу, присел рядом. Теперь и он был напуган.

– Прости, – промямлил он, – я думал, будет не больно. – А ведь до того как выстрелить, прекрасно знал, что больно будет, да еще как.

– Отстань! – обиженно оттолкнул его мальчишка. Вскочил и, потирая шею, опрометью выбежал из комнаты, удирая к себе домой.

И пускай уже через пару дней они помирятся и будут дурачиться вместе как ни в чем не бывало, однако на протяжении многих лет этот случай будет время от времени всплывать в памяти Саши, каждый раз заставляя его предаваться легкой грусти и испытывать уколы вины.

Александру вдруг захотелось остановить мальчишку, попросить прощения за себя – ребенка. Он развернулся и уже приготовился бежать за ним, однако внезапно все исчезло, будто кто-то выключил свет. И вот он вновь очутился в лодке. Он замахал руками, чтобы сохранить равновесие и не выпасть из нее. И кое-как ему удалось устоять.

С широко распахнутыми глазами Александр, совершенно дезориентированный, смотрел прямо перед собой. Ни комнаты, ни пистолета, ни детей – ничего этого больше не было. А круг с семеркой по центру стал полностью черным, и этот черный цвет был таким глубоким, таким бездонным, словно скрывал в себе целую вселенную.

На дрожащих ногах отступив к задней части лодки, Александр сел. Ему подумалось, что там, в черноте, ждет нечто такое, в сравнении с чем сгореть заживо – все равно что слегка прикоснуться к листу крапивы, а смерть – что подарок для того, кого безостановочно пытают десяток лет. Вопрос о выборе дальнейшего направления отпал сам собой. И все же для начала ему требовалось хотя бы немного, чтобы привести мысли в порядок и взять себя в руки.

Он закрыл глаза, обхватил колени и уткнулся в них лицом. С гулким биением сердца в груди думал о том, что столь явственно увидеть свое прошлое, услышать и почти что прикоснуться к нему – не каждый день ведь сталкиваешься с этим. Для чего он здесь? Кем или чем созданы эти своеобразные порталы? В чем их суть и какова цена временного возвращения в детство?

В мыслях по кругу проносились цифры, что его окружали. А цифры ли это витают в воздухе? Может, всего лишь бесформенные сгустки дыма, лишь отдаленно похожие на числа и оттого дорисовываемые мозгом в узнаваемое?

Александр поднял голову, когда вдруг его осенила догадка. Еще раз осмотревшись вокруг, он убедился в том, что действительно видит цифры. Но для того чтобы догадка, пусть и вопреки здравомыслию, имела под собой твердую почву, необходимо было проверить свою версию.

Весла, как бы странно это ни было, – хотя как такая мелочь может показаться странной на фоне всего происходящего? – преспокойно лежали себе на днище, и только влажные от соприкосновения с водой лопасти выдавали то, что совсем недавно их использовали по назначению.

Опустив весла в воду, Александр поплыл к желтому кругу и, приготовившись к не самым приятным ощущениям, – а он был уверен в том, что они повторятся, – зажмурился.

И вот он вновь будто бы камнем падал вниз, пролетал сотни метров, беспрерывно ускоряясь, но не было ни ветра, ни шума в ушах. А потом – глухой стук, – и он чувствует под ногами опору, а вокруг – шум и гам, какие-то голоса. Открыв глаза, он увидел, что стоит в большом помещении с выкрашенными в цвет морской волны стенами, вдоль одной из которых возвышались забранные решетками окна, и обложенным деревянными рейками полом. Мимо него то и дело пробегала ребятня – совсем еще дети, с виду не старше тринадцати лет. Они, как понял Александр, обратив внимание на раз за разом стучащий по полу оранжевый резиновый мяч, играли в баскетбол, кричали, перекидывали его друг другу, носились из одного конца помещения в другое, намереваясь то в одно кольцо попасть большим апельсином счастья (ему смутно припоминалось, что в средних классах кто-то – не исключено, что сам он, – так называл баскетбольный мяч), то во второе.

«Я в спортзале, – подумал он не без ностальгии, – одном из самых моих нелюбимых мест в школе, где я обучался».

Он опять увидел самого себя, но уже чуть более взрослого, чем в прошлом воспоминании. Тот Саша как не свой слонялся туда-сюда неподалеку от скамеек, очевидно, не сильно-то и увлеченный игрой и в то же время изо всех сил старающийся оставаться «своим».

Учитель физкультуры, стройный мужчина средних лет в спортивном костюме, без предупреждения вышел из зала к какой-то женщине в строгой одежде, возникшей в дверях и поманившей его указательным пальцем. И только дверь затворилась, кто-то заголосил во весь зал:

– Ура! Пинаем мяч!

И один из мальчишек подкинул мяч Саше.

– Саня, пинай! – прогорланил кто-то из мальчишек. – Пинай давай!

– Давай быстрее, я тоже хочу! – торопил его другой.

«О нет, только не это», – подумал Александр, вспоминая, что сейчас должно произойти. Видя, как Саша, оставив мяч в одной руке, вытягивает ее и принимает стойку, характерную для готовящегося удару ногой, он хочет рвануть вперед и выбить мяч из рук, но не может двинуться с места. По центру зала проходит длинноволосая девочка, улыбаясь своим подругам, а Александр силится выкрикнуть, предостеречь ее словами, да только не в состоянии разомкнуть губы. И тогда ему просто захотелось отвернуться или хотя бы закрыть глаза, но что-то не позволяло сделать и это, приказывая смотреть.

Саша сосредоточился на мячике и, кажется, ничего и никого вокруг не замечал. Взмах ногой, хлопок, коим сопровождался пинок по жесткой резине, – и мяч в долю секунды преодолел половину спортзала. А затем – звучный шлепок – и темноволосая девочка уже лежит на полу, а еще через секунду, когда апельсин счастья по инерции скачет по полу близ дальней стены, она прижимает ладони к лицу и кричит навзрыд.

Кто-то присвистнул, кто-то хохотнул. Озадаченные, напуганные, любопытные одноклассники обступили лежащую девочку кругом.

– Ну ты даешь, – протянул один из мальчишек, обращаясь к Саше, который так и остался стоять на месте.

– Прямо в мясо, – произнес еще кто-то и поморщился.

– Дай-ка засниму, – сказала девочка с затянутыми в тугой хвост волосами и полезла в карман за мобильником.

Потом пострадавшую взяли под руки и помогли подняться, а когда ребята расступились, Саша увидел, что почти вся нижняя часть ее лица была в крови. Кровь просачивалась сквозь пальцы и массивными каплями обагряла ворот футболки и падала на пол. Столько пар глаз уставились на провинившегося – а он с виноватым взглядом провожал одноклассницу.

Как выяснилось немногим позднее, ударом мяча Саша сломал ей носовую перегородку, вследствие чего многие последующие годы (по крайней мере, до переезда в другой город) она жила с искривленным носом. Ей приходилось терпеть насмешки, издевки, обидные прозвища; красивым и статным мальчишкам она была уже неинтересна, а девочки со злорадством уверяли ее в том, что с таким лицом она всю жизнь проживет в нищете.

Что до ее отношения к Саше – она всем своим видом старательно показывала, будто он для нее больше не существует. Он прекрасно понимал, что за показательным безразличием на самом деле кроется ненависть, а потому, каждый раз видя или вспоминая ее, он чувствовал невозможную грусть. И не только потому, что он так и не смог заставить себя подойти к ней и попросить прощения. Просто он был в нее влюблен. И пусть и до этого они почти не общались, но сердце мальчишки трепыхалось каждый раз, когда она возникала в поле его зрения. И вот так по-глупому, по-скотски он все испортил.

Вокруг все поплыло. Заходило ходуном – и вот Александр снова стоит в лодке, как будто злополучный урок физкультуры ему всего лишь привиделся. Или он уснул. Ему хотелось бы поверить во второе или даже первое, да только самообман не дал бы ответы на вопросы о том, где он и что происходит.

Не желая на этот раз медлить, ждать, когда мозг обработает столь резкое переключение пространств, он вновь уселся и взял в руки весла.

«Значит, эти цифры вокруг меня, – размышлял он, – мой возраст. Тот возраст, когда я переживал не самые приятные или даже ключевые события, повлекшие за собой… что? И почему я их вижу? Вновь, пусть и сторонним наблюдателем, переживаю? Чертовщина какая-то…» Эти вопросы не единственное, что не давало ему покоя. Вернувшись из прошлого во второй раз, он понял, что по какой-то причине не мог и не может вспомнить то, что должен был и еще может увидеть там, куда переносят его магические круги. Пока Александр здесь, в лодке, оставшиеся четыре числа не дают ему ровным счетом ничего, но ведь стоит проникнуть в один из парящих кругов – и прошлое обрушится на него с новой силой. И только тогда он вспомнит то, – а точнее увидит воспоминание, – что по какой-то причине должен вспомнить. Но для чего? И какая взаимосвязь между шестью эпизодами?

Перед ним – еще один полностью черный круг, заменивший собой тот, который перенес Александра в спортзал. Отплыв от него метров на десять, он развернул лодку по направлению к своей следующей цели. А подняв голову, увидел, что солнце частично скрылось за невесть когда успевшими наплыть облаками, и ветерок, – что он не сразу ощутил, – стал немного прохладнее. Назрел сам собой вопрос: какое сейчас время суток и сколько времени отнимает пребывание в прошлом и переходы между прошлым и настоящим? Кажется, когда-то давно, еще в школьные годы, от кого-то он слышал о способах определения достаточно точного времени по небесному светилу, но каких именно – не помнил, однако подозревал, что у него все равно ничего бы не вышло. Но солнце стояло все еще высоко, поэтому он посчитал, что было не позднее двух дня. Хотя имело ли это хоть какое-то значение?

Он подплыл к темно-зеленому кругу – так, чтобы в него свободно можно было шагнуть. Нос лодки при этом беспрепятственно прорезал это парящее нечто и, что было явственно видно, остался по ту сторону. Выходит, что круг воздействует только на живой организм. Или даже на одного только Александра.

«Не так уж это и важно сейчас», – подумал он, встал на ноги и, опустив голову, вновь покинул настоящее.

Кое-что изменилось. Александру сначала даже стало немного дурно. Теперь он как бы завис в воздухе, в десятках метрах над землей, при этом не имея физического тела, словно в программе по межвременной и межпространственной телепортации произошел сбой и переместиться удалось только его сознанию. Каково это для человека – желать посмотреть на себя, но ничего не увидеть? Быть может, так и начинается сумасшествие, но где причина, а где следствие – никого не интересующая грань.

И все-таки, по всей видимости, кому-то было важно, чтобы Александр оставался собой, сохранял здравомыслие, потому как, к своему удивлению, почти сразу он происходящее с собой начал воспринимать если не как обыденность, то как само собой разумеющееся.

Под ним протягивалась и петляла асфальтированная дорога, по обе стороны от которой на километры простирался лес. И по этой дороге на велосипедах гнали, явно прикладывая к этому все свои усилия, двое людей, отделяемые друг от друга совсем малым, едва заметно увеличивающимся расстоянием. Внезапно проявилась еще одна особенность, не присущая прошлым двум подглядываниям в прошлое: по его ли воле или нет, но сознание Александра (и видимое им) диагональю устремилось вниз, приближаясь к дороге и велосипедистам. Совсем немного – и он уже невидимкой будто бы вклинился в их компанию и теперь имел возможность наблюдать за ними сбоку. В велосипедистах он безошибочно узнал себя и бывшего друга – того самого, в которого в детстве он выстрелил из игрушечного пистолета.

– Олег, сбавь скорость немного! – выкрикнул Саша, едва поспевая за другом. Тот послушно сбавил ход, позволяя нагнать себя. Был самый разгар летнего дня, когда солнце стояло в зените и неумолимо нагревало под собой все, до чего его лучи могли дотянуться. Ребята, очевидно, запыхались, пот стекал с их лиц и шей – те только успевали его вытирать; футболки ожидаемо насквозь промокли. – Слушай, нам ехать еще почти четыре километра, давай помедленней будем гнать, – попросил он, отдышавшись. – Тем более скоро уже придется въезжать на длинный склон.

– Да, ты прав, – согласно кивнул Олег. – Кстати, ты же помнишь, что у Кати скоро день рождения?

– Помню, – ответил тот в довольно резкой форме, сразу переменившись в лице.

– Пойдешь к ней?

– А зачем? Она меня не приглашала.

– Да брось ты, – подкатившись к другу почти вплотную, Олег шутливо стукнул его кулаком в плечо. – Мне одному неудобно будет идти, сам знаешь. Давай со мной за компанию.

– Олег, мы с ней не ладим, ты же знаешь, – понуро отмахнулся Саша.

– Понятно. Как хочешь, – вымолвил тот, слегка обидевшись.

«Ты любил ее, Олег, – вспоминал Александр. – Катя запала именно на тебя, хоть ты и не был красавцем и никогда особо не пользовался популярностью у девушек. Я был рад за тебя как за своего лучшего друга, пусть и завидовал в какой-то степени. А потом что-то случилось… что-то такое, что позже она предложила встречаться уже мне, а я в довольно грубой форме дал ей отказ и по какой-то причине затаил на нее обиду – временно, пока совсем о ней не забыл».

Подростки молча продолжали крутить педали, глядя то прямо перед собой, то на дорогу, объезжая ухабины или относительно крупные камни и куски асфальта, которые для колес автомобилей или мотоциклов, быть может, могли не представлять ничего серьезного, но для велосипедистов являли собой малоприятные препятствия и потенциальную угрозу.

Очередной плавный поворот – и вот они начали подъем на склон, с которого так обожали скатываться на всех парах и так неохотно его преодолевали на обратном пути!

Теперь уже свысока Александр увидел автомобиль, что ехал навстречу ребятам. То был синий седан, со всех сторон облепленный засохшими брызгами грязи, словно владелец не мыл его по меньшей мере год. На скорости никак не меньше сотни километров в час он приближался к спуску, по какой-то причине виляя из стороны в сторону: со стороны можно было предположить, что за рулем сидел то ли откровенно малоопытный, то ли пьяный.

В тот день, восседая на своем новеньком велосипеде, Саша не увидел легковушку, не мог увидеть – только слышал гул двигателя где-то вдалеке. Теперь же ему хотелось крикнуть Олегу, чтобы он немедля свернул к правой обочине, а не к противоположной, как поступил в ту минуту и тем самым совершил ужасную, фатальную ошибку. Но разве можно было его винить в этом?

За мгновение до того, как автомобиль выскочил из-за склона и, не сбавляя скорости, мчал вниз, парни, переглянувшись, разъехались по разным сторонам дороги.

Похоже, что водитель, завидев прямо перед собой велосипедиста, стремительно вывернул руль влево, потому как седан резко вильнул в сторону, однако было поздно: раздался пронзительный, спугнувший летающих поблизости птиц визг шин – это лихач успел вдарить по тормозам, а затем – раз! – и передний бампер впечатался в переднее колесо велобайка. Обод колеса и рама над ним от столь сильного удара погнулись, часть спиц повылетала, а сам двухколесный транспорт вместе с подростком отлетели назад на добрые метров пятнадцать, причем юнец прямо в полете слетел с седла и, боком шмякнувшись об землю, кубарем прокатился по ней, отбивая каждую часть тела, ломая конечности и оставляя за собой следы крови. Велобайк приземлился немногим дальше от него и, скрежеща стальной рамой по асфальту и пуская в воздух снопы искр, рулем влетел в рытвину, градусов на девяносто развернулся и только тогда остановился, продолжая подавать признаки жизни вращающимся задним колесом, с которого слетела цепь.

Владелец авто тем временем не поднимал ноги с педали тормоза, а когда седан наконец замер, откинулся на спинку сиденья и, не отпуская рулевую баранку, сдавливая ее что есть мочи, но не обращая на то внимания, таращился сквозь лобовое стекло.

Саша с силой надавил на обе тормозные ручки, тем самым сбросив скорость до нуля почти в мгновение, отчего перелетел через руль и приземлился на ладони и колени, разодрав их в кровь, а велосипед свалился ему на спину.

Отворилась дверца автомобиля. Водитель, худощавый мужчина с неопрятной щетиной на бледном лице и волосами, почти касающимися плеч, подскочил к сбитому подростку и согнулся над ним, нахмурившись и ладонями упершись под колени.

Саша же, почти не обращая внимания на боль, мигом вскочил на ноги, скинув со спины велосипед, и, прихрамывая, поковылял к другу.

– Твою-то мать… – простонал мужчина, поворачивая голову сбитого подростка так, чтобы увидеть его лицо. После чего выпрямился и повторил. – Твою мать!

Олег лежал неподвижно, не дыша. Разбитые губы его уже синели, одна сторона лица была разодрана до самого мяса. Шея изогнута, сбоку из-под кожи что-то выпирало – по всей видимости, звенья сломанного позвоночника. Один глаз закрыт, второй, налитый кровью, будто бы норовил выскочить из глазницы. Сквозь порванную ткань футболки проглядывала ужасающая рана и острие плечевой кости – результат открытого перелома. Вокруг головы – лужица крови, от которой слиплись взъерошенные волосы подростка; из пробитого, вмятого вовнутрь черепа вывалилось что-то бледно-розовое.

Но, несмотря на чудовищную картину, Саша склонился над другом.

– Эй, Олег, – теребил он его за рваную футболку, не обращая внимания на ругающегося, готового впасть в истерику снующего позади него мужчину. – Олег, вставай. Ну же, очнись!

Виновник аварии вернулся к своей машине, заглянул в салон, чтобы с переднего пассажирского сиденья взять мобильный. Выпрямившись, обогнул капот. Удостоверившись в том, что на его старушке – ни царапины, дрожащей рукой набрал 911.

А Саша продолжал взывать к Олегу: глаза на мокром месте, и голос уже надрывался, и к горлу подступила горечь.

– Тебя спасут! Слышишь? Обязательно спасут.

«Нет, его не спасут, – вспоминал Александр, – он уже мертв. Наверное, он умер сразу, как только разбил голову. А я не хотел принимать этого. Да и не мог».

В тот день Александр потерял своего лучшего друга.

И снова Александр в лодке. Он понятия не имел, сколько минут или часов прошло с тех пор, как заново пережил момент смерти Олега. Он лежал почти обессиленно, устремив взгляд в небо, а сердце сдавливала ноющая тоска, и было ему столь грустно, что хотелось выброситься за борт и уйти ко дну. Но даже на это ему, как он считал, не хватило бы сил.

А может, он обессилен еще и от голода? Александр попробовал представить, как откусывает ломтик хлеба или отправляет в рот ложку с овсяной кашей, но организм, похоже, не был готов принимать в себя пищу, что выразилось в подступившем рвотном позыве, который Александр, однако, благополучно сдержал.

Погода в его отсутствие заметно ухудшилась. Посерело небо, усилился ветер, уже не было видно солнца. Да и птицы, по всей видимости, недовольные такой переменой погоды, куда-то улетели, наверняка готовые укрыться от предстоящего дождя, – а дождь при таком раскладе не мог не хлынуть.

И вот Александр смотрит в небо – а глаза словно бы посерели под стать его цвету – и думает: «Разве хоть кто-нибудь из людей в буквальном смысле переживает заново худшие моменты своей жизни? Разве такое вообще должно происходить? Может, кто-то играет со мной? Кто? Я без моего же ведома стал частью чьего-то эксперимента? Или это проделки дьявола за мои грехи? А может, такой сон? Может, на самом деле я в коме? Или, как Олег, попал в аварию, а все, что вижу и чувствую сейчас, – галлюцинации, и так мой мозг доживает последние секунды? Но что еще я должен вспомнить, чтобы освободиться? И освобожусь ли вообще?»

От бессилия и нарастающей злобы Александр стиснул зубы и с силой ударил кулаком по днищу посудины. Ему хотелось кричать, чтобы вернули недостающие обрывки памяти, дабы не пришлось их видеть, ведь они, если следовать закономерности, еще хуже, еще тяжелее, – хотя куда, казалось бы, еще хуже? – да только кому и на кого кричать, к кому взывать? Кто ответственен за все это, за его страдания? Видимо, оставалось разве что следовать негласным правилам, и каков будет итог – ведомо одним лишь наблюдателям. Если, конечно, таковые имелись.

«К черту вас, – подумал Александр. – Если вы хотите меня сломить, вынужден буду вас разочаровать. Вам нужна была серая полудохлая мышь, а я – непокладистый живучий кот, который не только не поведется на ваши манипуляции, но еще и надерет вам задницы».

С этими мыслями он сел, опустил в воду весла, и… голову пронзила боль, такая острая, словно игла, пробив его череп, воткнулась в самый мозг, и это заставило его немедля бросить весла обратно и ухватиться за затылок. Зажмурившись, он согнулся, в ушах зазвенело, и он вдруг мутно увидел такую картину: над ним стоит человек, лицо которого засвечено ярким светом, и вещает что-то о прошлом, об ошибках, о желании изменить… жизнь? Да, он что-то говорит о жизни, о возможности все исправить.

На этом видение испарилось. И Александр осознал, что видел его не в своей голове, а здесь, перед собой, потому как глаза его уже были открыты. И теперь он откуда-то совершенно точно знал, что некогда произошло нечто такое, что прервало его жизнь, и кто-то хочет, чтобы он все исправил.

«Но как, черт возьми?! Если я умер, то как очутился в лодке? Кто человек, которого я видел и слышал? И что я могу сделать?»

И тут же Александр вернулся к немногим ранее возникшему умозаключению о том, что на самом деле он пребывает в коме. Вероятно, в данный момент его разум находится между реальностью и видениями (или сном?), тот человек – какой-нибудь врач, разговаривающий с самим собой или еще с кем-то, а яркий свет исходит от прожектора или же висящих под потолком флуоресцентных ламп. Возможно, что круги с воспоминаниями – испытание, которое необходимо преодолеть мозгу, чтобы сознание окончательно вернулось к реальности. А врач, быть может, выражал свое желание все исправить, вернуть его к жизни? В таком случае, однако, Александра взволновал один вопрос: почему он все это осознает, столь ясно мыслит?

Так или иначе, необходимо было действовать. А выбор-то, похоже, невелик: останься он на месте или сигани в воду – и, должно быть, в реальности уже не очнется. Кажется, он стал заложником ситуации, в которой нельзя было заявить, что всегда есть другой выход. А значит, нужно плыть.

И он поплыл, нацеленный временно вернуться в свое семнадцатилетие.

В тот период Сашу по ночам регулярно мучил один и тот же тревожный сон, в котором повторялась трагедия двухлетней давности. В этом сне они с Олегом ехали на велосипедах по извилистой асфальтированной дороге, а небо, сплошь затянутое тучами, то и дело рассекали молнии, и после каждой вспышки следовал раскатистый удар грома. Всю дорогу подростки молчали, на их лицах застыла этакая отрешенность, будто бы они крутили педали на автомате, бесцельно, но стоило им заехать на подъем, как Олег оборачивался лицом к Саше, выдавливал наполненную горечью и пониманием неизбежности улыбку и сворачивал влево. Друг, теперь объятый тревогой, заранее предвидя беду, просил его остановиться, махал ему рукой, давая понять, что нельзя переезжать на ту сторону дороги. Вылетал автомобиль, на полной скорости сбивал подростка, уродуя его тело. Саша, спрыгивая на ходу с велосипеда, подбегал к нему, крича что-то невнятное. Патлатый водитель выходил из машины, быстрым шагом двигался в их сторону и кричал:

– Черт, ты опять убил его! – Затем насмешливо скалил зубы и направлял на Сашу указательный палец, продолжая посыпать обвинениями: – Парень, ты убил его. Ты заставил выехать его под мою тачку! ТЫ!

– Нет, я не виноват, – испуганно, сидя на коленях над мертвым телом, под гнетом вины лепетал он. – Я хотел его предупредить. Я…

Неожиданно – в каждом сне для Саши это происходило неожиданно – погибший друг клал ему на плечо переломанную руку, и, когда Саша к нему поворачивался, слабым, хриплым голосом вещал, глядя на него покрасневшим, частично выдавленным глазом:

– Посмотри, что ты натворил. Посмотри на меня. Не хочешь извиниться?

После этих слов Саша просыпался – обычно в поту и с комком горечи в горле – и часто, уткнувшись в подушку лицом, шепотом повторял:

– Прости, прости, прости…

Теперь его почти постоянно сопровождало подавленное настроение, а вдобавок к этому – бессонница, отчего он исхудал, под глазами появились темные круги, а успеваемость в школе заметно снизилась. Родители настояли на том, что ему требуется серьезная психологическая помощь, и записали на прием к частному, но тогда еще работающему за небольшую плату детскому психологу. Множество часов потребовалось специалисту на то, чтобы поднять дух подростку и заставить его убедить себя в своей невиновности. И постепенно, на радость и родителям Саши, и его старшей сестре он более или менее пришел в норму. А когда виновного в смерти Олега, после излишне затянутых судебных разбирательств, упекли в тюрьму на долгие годы, кошмарный сон оставил его в покое.

И вот прошло более полутора лет.

Александр в осенний полдень очутился подле автобусной остановки, где стоял он, только уже семнадцатилетний, и его старшая сестра, Лена. Он помнил – вот сейчас, находясь в этом месте, помнил, – что на следующий день у их матери должен быть день рождения, в честь чего они приняли решение вдвоем съездить в торговый центр и купить для нее подарок. За день до этого они обсуждали, что именно подарить родительнице, и выбор их пал на какой-нибудь маленький золотой кулончик, а так как поблизости от их дома не было достойных мест для выбора украшений, проблему должны были решить ювелирные бутики. Но всенепременно должно случиться что-то плохое, а что – предугадать Александру никак не удавалось, сколько он ни силился.

На остановке топтались еще человек двенадцать-четырнадцать, две трети из которых стояли перед Сашей с Леной, и многие из них, как это можно было понять по их кислым минам, явно были недовольны длительным отсутствием общественного транспорта, однако вслух, как обычно, никто не высказывался.

Наконец, по прошествии еще примерно пары минут подъехал массивный бело-зеленый автобус. С обеих его сторон отворились автоматические двери, и, пока прибывшие пассажиры выходили из задних, свежая порция протискивалась в передние.

– Блин, кажется, свободных мест не осталось, – выразила недовольство Лена, закатывая глаза. Но почти мигом просветлела, и недовольство на ее лице тут же сменилось улыбкой. – А, нет, одно есть. Вон, в центре салона.

– Ну, тогда беги и садись, – ответил следующий за ней брат. – Видимо, место специально для тебя сохранили.

– Я и не сомневалась.

Устроившись поудобнее на пассажирском сиденье, Лена, когда автобус уже продолжил свой путь, подняла голову и посмотрела на низкорослого мужчину, с трудом дотягивающегося до поручня над головой, при этом же другой рукой неуклюже держащего газету. Он сощурился так, что было понятно: очки наверняка оставил дома, а почитать о том, что происходит в жизни знаменитостей, хочется. Чтобы сдержать смешок и не обидеть человека, она обратила взор в окно, за которым мелькали транспорт и здания.

Саша же еще до того, как автобус тронулся с места, прошел в самый конец салона, стал спиной к окну и поясницей привалился к поручню. В основном он тоже смотрел в окна – то слева от себя, то справа, иногда – в пол, а иногда осматривал людей. Но прошло немного времени, автобус миновал уже три остановки, и Саша обратил внимание на парня в красной ветровке и черных джинсах. Тот был постарше его года на три – ему удалось это понять, рассмотрев его лицо в профиль. Темные волосы коротко стрижены, однако, судя по всему, не знали расчески и как минимум неделю были не мыты. Парень сидел справа от Лены, на противоположном ряду и также на ближнем к проходу кресле; он сидел там еще до того, как они вошли в автобус. Внешне – самый обыкновенный, ничем не выделяющийся средь всех остальных десятков трех пассажиров, но чувствовалась в его манере ерзать, оглядываться по сторонам нервозность, словно он что-то украл и теперь гадает и проверяет, не преследуют ли его. Или наркоман, нуждающийся в новой дозе. Или же всего лишь безбилетник, опасающийся появления в салоне кондукторов. И, быть может, Саша не придал бы странному типу никакого значения, если бы тот не начал недобро поглядывать на его сестру.

А пока Саша гадал, что же тому нужно от его сестры, – а ушло на это не более двух или трех минут, – парень вдруг вскочил с места, грубо схватил ее за волосы – так, что она вскрикнула от боли, – поднял на ноги и, прижав к себе за талию, приложил к ее виску дуло пистолета, который, вероятно, вынул из кармана ветровки. Девушка даже не успела сообразить, что к чему, не увидела она и оружие и, с силой наступив на ногу схватившего ее парня, попыталась вырваться, но тот только вложил еще больше усилий в хватку, вдавив предплечье под хрупкие ребра, и стукнул краем стального дула по ее виску. Лена зашипела и поморщилась, Саша оттолкнулся от поручня и хотел было рвануть вперед, но остановился как вкопанный, когда юнец в красной ветровке заорал будто бы в приступе бешенства:

– Оставайтесь все на своих местах, вы, гребаные скоты! Я вышибу этой суке мозги, если хоть кто-то дернется! Я каждому вышибу мозги! – При этом он, оглядываясь по всем сторонам, пятился назад, пока не уперся поясницей в турникет. Низкорослый мужчина выронил газету и поднял освободившуюся руку, как бы давая понять, что он все понял и выполнит любой приказ. Другой мужчина, спортивного телосложения, что сидел во втором от начала ряду, поднялся, намереваясь что-то сделать, и тут же получил две пули в грудь, ничком свалившись обратно на сиденье. Вот теперь пассажиры по-настоящему запаниковали и начали галдеть и вскакивать со своих мест, но несколько воплей вооруженного заставили всех угомониться. Как только автобус заметно замедлил ход, парень прокричал водителю через плечо, что перестреляет всех до единого, если они остановятся. – Пошли вы все к черту! – продолжал он, вновь обращаясь теперь к пассажирам. – Что, не хотите посмеяться? Чего же вы так? Вы же так любите смеяться над другими, чертовы лицемеры! А теперь уже не смешно, правда?!

Его рука дернулась, прогремел выстрел – и белокурая женщина средних лет с дырой в голове с сиденья соскользнула на пол.

– За что?! – взвизгнула старушка, сидевшая рядом с убитой, и, не спуская с нее вытаращенных глаз, прикрыла рот ладонью.

– А вот захотелось!

Плач ребенка, сидевшего на коленях молодой мамаши, разнесшийся по салону сразу после первого выстрела, лишний раз капал убийце на нервы, и он, разбрызгивая слюну, взревел:

– Да заткнись ты уже, уродец мелкий! Угомони его, мамаша, – нацелился он на нее, – или я вас обоих грохну! И плевать я хотел на то, что он еще совсем сосунок!

А Саша был словно парализован. Не в силах управлять своим телом, он лишь смотрел сестре во влажные от наступающих слез глаза, умоляющих спасти ее. Александру, который находился рядом с собой семнадцатилетним, хотелось каким-нибудь способом взять ситуацию под свой контроль, но и он не мог шевельнуться с места, а если б и мог – и он это знал, – ничего бы у него не вышло.

Однако Саша, сжимая и разжимая кулаки, внезапно сорвался с места. Совсем немного – и он добежит до сестры и оттолкнет от нее убийцу или просто примет удар на себя, тем самым дав ей немного времени на то, чтобы высвободиться из цепких лап. Но вооруженный подлец, недолго думая, толкнул вперед заложницу и выстрелил. Пуля насквозь прошла сквозь ее шею, задев позвонки, пролетела мимо Саши и пробила заднее стекло, вылетев на улицу, а девушка рухнула на руки к настигшему ее брату. Он держал ее безвольно повисшее тело, а кровь обильно вытекала из раны, падая ему на штанины, на кроссовки, стекаясь в лужу на полу.

Какая-то женщина с коротко стрижеными волосами, сидящая в начале салона, встала и длинными ногтями впилась в кисть убийцы, стараясь вонзить их ему глубоко под кожу, отчего он вскрикнул, выронил пистолет и выругался матом. Поднялись двое мужчин, один из которых аккуратно за плечи отвел женщину в сторонку, и набросились на юнца с кулаками и ногами. Тот после пары ударов свалился на пол и кричал, подогнув колени к груди и закрывая руками голову. После очередного тяжелого удара по лицу послышался хруст – то ли ему нос сломали, то ли челюсть. Еще немного – и он, видимо, потеряв сознание, затих, а мужчины так и продолжали его избивать, пока другие не уговорили их остановиться, мол, чтобы потом, чего доброго, не сесть из-за ненормального.

Автобус все же остановился на следующей остановке. К тому моменту несколько женщин заливались слезами, кому-то было плохо физически, а малыш так и продолжать кричать.

Убийца, к счастью для двух мужчин, остался в живых и пришел в сознание незадолго до того, как подоспели полицейские, которые без лишних разговоров повязали его и посадили в служебную машину. Как он потом разговаривал с открытым переломом челюсти, Сашу не интересовало, равно как и, наверное, любого из тех, кто находился тогда в автобусе.

На следующий день в местной газете опубликовали статью, где указали, что юнец, оказывается, два года как сидел на каких-то антидепрессантах, перед бойней в автобусе застрелил своего отчима, оставил для матери записку о том, что, «наверное, любит ее и хотел бы повидаться с Эми Уайнхаус», и соседям напротив поджег входную дверь, а автобус захватил, потому что «нечего было терять, да и отупевшие люди в край достали».

Сашину сестру положили в машину «Скорой помощи». Все ее тело ниже шеи парализовало, от кровопотери она теряла сознание. А когда по дороге в городскую больницу Саша держал ее за руку и мысленно молился о ее спасении, она скончалась.

Стоит ли говорить о состоянии Александра после увиденного? Он уже жалел, что тогда, в автобусе, пуля попала в сестру, а не в него. Или еще раньше машина не сбила его вместо друга. Чувство опустошения накрыло с головой и вытягивало из него последние силы. Ему представлялось, что собственное тело лишено внутренних органов, мышц и костей и достаточно только проткнуть его кожу чем-то острым, оно медленно сдуется, подобно резиновому мячу, по неосторожности упавшему на острие гвоздя.

Между тем на очереди оставались два воспоминания.

После потери родной сестры Саша сильно переменился. Конечно, он понимал, что жизнь продолжалась, нужно было взять себя в руки и следовать дальше, строить планы на будущее. Да только не получалось у него взять себя в руки, а его прежние доброта и отзывчивость сменились на злобу и нежелание, причем вполне осознанное, сближаться с людьми. Время от времени он наведывался в комнату Лены, где в день перед выходом из дома ею самою все было аккуратно сложено и расставлено, и, обычно садясь на краешек заправленной кровати, вспоминал, как они вместе росли, с самого детства дружили, порой и ссорились по пустякам, но в целом любили и ценили друг друга. В такие моменты он чувствовал себя самым одиноким человеком на свете, и зарытые в глубинах его прежние человеческие качества всплывали на поверхность, но стоило Саше покинуть комнату, как они тяжелым грузом вновь шли ко дну.

Изменились и его родители, особенно мать. Она не желала принимать смерть дочери и под влиянием стрессов, коим теперь регулярно поддавалась, все чаще срывалась на сына, а мужа, который хоть как-то старался встать на сторону Саши, обзывала бесхарактерным слабаком, не способным воспитать собственного отпрыска, да осыпала прочими колкостями.

Шли месяцы, их сын стал совершеннолетним, а это, по мнению его матери, означало, что ему следует вносить в семью свой финансовый вклад и устроиться хотя бы на временные подработки. Но не отступающая апатия, которую, разумеется, родня воспринимала как лень, не позволяла ему этого сделать; он знал, что рано или поздно придется начать работать, горбатиться за копейки, и боялся того момента, когда родители не просто напомнят об этом, но уже в прямой форме потребуют с него. Только представьте себе: в последние часы перед совершеннолетием ребенок остается ребенком для своих родителей, но как только в полночь стрелки часов останавливаются на двенадцати и через секунду наступают новые сутки, дитя автоматически становится полноправным гражданином страны, обязующимся прокармливать и себя, и свою семью. И многие ли подростки рады такой перспективе? Саша уж точно не относился к их числу.

Александр наблюдал со стороны за собой в прошлом, сидящим на стуле перед письменным столом и с задумчиво-напряженным выражением лица вертящим в руках мобильный телефон. О чем он думал в эти минуты? Александр, конечно же, не помнил, но предположил, что, вероятнее всего, он ждал от кого-то звонка. И тот, кто должен был с ним связаться, очевидно, не самый приятный человек.

Чей-то женский голос вдруг разорвал тишину, Александр от неожиданности даже вздрогнул, несмотря на то, что являлся в стенах комнаты лишь невидимым гостем. Как оказалось, то была его мать, выражающая недовольство на повышенных тонах:

– Чем ты тут занят? – обращалась она к тому Саше, кому по праву принадлежал сей временной промежуток. – Опять свой зад просиживаешь? Ищи давай работу, бестолочь! Только жрешь за наш счет, а толку от тебя никакого! Девятнадцать лет ведь уже! Умерла Лена. Нет ее. Долго еще будешь строить из себя сопливую девочку?

– Да ищу я, ищу! – раздраженно рявкнул он ей в ответ.

– Где ты ищешь?! Покажи где? Второй год уже ищешь!

– А то, что я все еще, черт возьми, учусь, тебя не смущает?!

– О-о-о, учится он! Твои однокурсники поголовно все параллельно учебе подрабатывают! А ты…

– А что – я? Не все подрабатывают! От силы – половина!

Наверное, не зная, что на это ответить, мать лишь повторила, но уже понизив голос, однако сохранив холодность:

– Чтобы завтра же нашел подработку. Ясно?

Закатив глаза и отвернувшись от матери, сын пробубнил:

– Ясно, ясно.

В какой-то степени довольная ответом, женщина вылетела из комнаты и хлопнула дверью.

– Черт! – насупившись, сквозь сжатые зубы рявкнул Саша и ладонью хлопнул по столешнице. Подойдя к нему почти вплотную, Александр увидел, что тогдашний он дрожащими пальцами открыл контакты мобильного, нашел чей-то номер и нажал «вызов». А пока звучали гудки, нервно грыз ноготь большого пальца.

Спустя около половины минуты трубку, наконец, взяли.

– Привет, – с неуверенностью в голосе выдавил Саша. – Я… я согласен. – После непродолжительного молчания. – Ясно. Когда подъезжать?

Снова непродолжительное молчание – он слушал своего собеседника и барабанил пальцами по колену, затем повторил, что ему понятно, произнес «до завтра» и закончил вызов. Недолго думая, отложил в сторонку телефон, без особых усилий снял боковую панель системного блока своего стационарного компьютера и, просунув внутрь руку, вынул несколько, не более пяти, пятитысячных купюр, скрученных в трубочку и стянутых канцелярской резинкой.

– Считай, что я уже устроился на работу, мамань, – пробубнил Саша. – Только, боюсь, такая работа тебе не понравится. – И добавил, горько усмехнувшись: – Зато начну, наконец, деньги в дом приносить!

Вернув на место боковую панель, Саша поднялся со стула, переоделся в уличную одежду, спрятал деньги в карман джинсов и, доложив матери о том, что скоро вернется, но оставив без ответа вопрос о цели вылазки, вышел из квартиры.

Александру подумалось, что трудно не сообразить, каков замысел Саши, то есть его самого, и во что он ввязался. Но что из этого вышло, для него пока остается загадкой. «Как странно это, – думалось ему, – видеть собственное прошлое, находиться в нем, но не помнить своих дальнейших действий. С таким же успехом я мог бы перенестись в свое будущее, но там мое незнание о происходящем логически имело бы под собой вполне объяснимое основание».

И снова лодка, снова повсюду вода. Солнца как будто и не бывало, а почерневшее от тяжелых туч небо готово было поглотить все под собой; ветер раскачивал посудину, в которой сидел Александр, трепал его волосы, поднимающиеся брызги воды неприятно били по всему телу и лицу. Погода словно смеялась над ним, надругалась. Или же отражала его траурное состояние?

Он прикладывал все оставшиеся силы к тому, чтобы доплыть до последнего круга. Все остальные он, пусть не безболезненно, но благополучно преодолел, и теперь они со всех сторон окружали его какой-то неестественной и оттого невероятно пугающей чернотой. Даже оставшийся черный круг с числом 20 по центру на фоне всех остальных казался светло-серым, хотя и он, на самом-то деле, был настолько темным, что, не будь в нем выделяющейся красным дымком цифры, едва ли удалось бы разглядеть его в ночи.

Входя в круг, Александр рассчитывал получить в нем – или там, куда его перенесет, – ответы на вопросы и увидеть лица тех, кто мог быть причастен ко всему творящемуся вокруг. Теперь он сомневался в том, что пребывал в коме. По его мнению, ответственны за все могли быть те люди, с которыми он связался: за какую-нибудь провинность оглушили его и передали в руки не пойми кого. Или же вовсе прикинулись имеющими отношение к наркотикам, на деле же – некая подпольная организация, члены которой решили провести над ним странный опыт.

«Допустим, обкололи меня чем-нибудь и выбросили сюда, а я теперь галлюцинирую. А спохватится кто – „да, видели какого-то наркошу неподалеку, а что с ним случилось – черт его знает, не стоило ему с этим связываться“. А если и так, то не один же я такой!..»

Во что бы то ни стало он намеревался выяснить всю правду.

Это воспоминание было решающим. Александр внимательно наблюдал за каждым своим движением в собственном прошлом, за окружающей его обстановкой, намеревался не спускать глаз ни с кого из тех, кто приблизится к Саше, кто будет с ним контактировать.

Был поздний октябрьский вечер. Саша в черном драповом пальто стоял напротив давно заброшенного либо еще не оприходованного кирпичного построения, переминался с ноги на ногу, прислушивался к каждому звуку. Это был пустынный двор, вокруг – ни людей, ни бродящих собак или котов. Не было здесь и уличных фонарей. Вдалеке, через дорогу, – костлявые полуголые деревья, серые под светом луны, возвещающие о чем-то недобром. Через какое-то время – быть может минут через пять, – кто-то вышел из-за угла здания и, держа руки в карманах то ли куртки, то ли пальто – в такой темноте было не разобрать, – быстрым шагом направился к Саше, то и дело посматривая по сторонам. Подошедшим оказался среднего телосложения мужчина, одетый в темную куртку и черные брюки, в натянутой по самые брови шапке.

– Чего так долго? – вопросил он грубым, хрипловатым голосом, да таким наглым тоном, будто бы Саша был обязан ему еще с самых пеленок. – И нахрена мы здесь встретились, а не в условленном изначально месте?

– Я же говорил: не люблю с глазу на глаз, – ответил Саша раздраженно. – Заныкал бы товар как обычно, ты бы перевел на счет – и все. Нет же, надо было при личной встрече. Поэтому и изменил место. Извиняй, конечно, но мне так спокойнее – встретиться там, где я захочу. Если что, – понизил он голос, – тут рядом гуляют наши люди. Поэтому без лишних телодвижений. А долго потому, что надо было удостовериться в том, что ты тут будешь один.

– Ладно, ладно, – недовольно пробурчал мужчина, нахмурившись. – Не доверяю я этим закладкам. То говно подсунут в пакеты вместо нормального товара, то облапошат на несколько грамм, а потом попробуй узнать, кто именно это сделал и кому пальцы отрезать. А заказ-то, согласись, довольно солидный, не какой-нибудь там граммовый пакетик с солью. И под раздачу, кто бы ни был виноват, в первую очередь попал бы ты.

– Ага, ну да… в общем-то. Ладно, держи. – Саша залез в карман своего пальто, вынул из него завернутый в несколько пакетов товар, разбитый на десятки однограммовых пакетиков и протянул мужчине.

Тот в свою очередь из кармана вынул сложенную пополам пачку из множества однотысячных банкнот. И в тот момент, когда они должны были совершить обмен, Саша едва уловимым движением выудил складной нож, нажатием на кнопку оголил десятисантиметровое лезвие и по самую рукоять всадил его в шею покупателю, а затем тем же лезвием полосонул ему по яремной артерии. Той рукой, в которой продолжал держать сверток, отобрал пачку банкнот и все вместе затолкал в карман.

– Без обид, мужик, просто деньги очень нужны, – спокойно произнес Саша, пряча лезвие в рукоятку. – Товар я уже договорился другому клиенту впихнуть, а что до тебя – ну, если что, нарвался на шпану или что-нибудь в этом роде. Так что…

Но не успел юноша договорить, как мужчина наставил на его лицо дуло пистолета.

– Вот козлина, – прохрипел раненый, зажимая ладонью увечья, и изо рта полилась кровь.

– Эй-эй, постой, ты…

Прогремел выстрел, эхом разнесшийся по всему двору. Пуля насквозь пробила голову юноши, оставив в затылке большую дыру, и обмякшее тело рухнуло на землю, а траву заливало что-то темное. Сложенный нож так и остался лежать в его ладони.

Александр в который раз оказался в лодке, но теперь на него со всех сторон лился яркий свет, будто он стоял под лучами десятков прожекторов. А время словно остановилось, все вокруг замерло, не было слышно ни звука, как если бы он находился в звукоизоляционной комнате.

Из ниоткуда на противоположном конце посудины кто-то появился. Или же Александр из-за яркого света не смог увидеть его сразу. Прикрывая глаза предплечьем и, зажмурившись, выглядывая из-под него, юноша обратился к гостю:

– Кто вы? – спросил он громко и понял, что совсем не обязательно голосить, чтобы быть услышанным. Тут ему вспомнилось, как совсем недавно голову пронзила острая боль, во время чего он увидел чей-то силуэт. – Это ведь вы мне что-то заливали о прошлых ошибках, которые можно исправить? Где мы находимся? И что вы от меня хотите?

Молчание.

– Для чего я здесь? Я ведь мертв, так? Меня же убили! Или я чего-то не понимаю?

В ответ незнакомец размашисто обвел рукой окружавшие их разноцветные круги с цифрами по центру в каждом из них, и Александр готов был поклясться, что еще пару секунд назад их здесь не было.

– Как ты думаешь, где ты оступился? – спросил незнакомец юношу. По голосу можно было определить, что он вполне молод и бодр. – Если бы у тебя была возможность повернуть ход событий в другую сторону, что бы ты выбрал, какой день своей жизни из этих шести? Поразмысли хорошенько, сейчас торопиться некуда, да и не стоит.

Не опуская руки́, Александр кружил на месте, связывая каждую парящую над водой цифру с пережитым событием, полагаясь на эмоциональный отклик и чувства.

– И какой мне прок с этого выбора? – спросил он с вызовом, не останавливаясь. Ответа не последовало. – Какой смысл во всем этом?

– Ты сделал выбор?

– Вот ведь…

И остановившись, он погрузился в размышления.

«Выбор, выбор… Действительно, что бы я выбрал? Что из пережитого в те дни мне хотелось бы изменить? Все они в большей или меньшей степени, значительно или нет повлияли на мое будущее. Но если хорошенько поразмыслить, не всегда ведь я сам был их причиной. И не все они могли привести меня к смерти. Раньше я часто возвращался к тому случаю, когда выстрелил в Олега, пусть и понарошку, из игрушечного пистолета. Но ведь мы помирились, наша дружба с ним не прекратилась. Я сделал определенные выводы – и, полагаю, верные, – а значит, менять там нечего.

Пожалуй, случай с баскетбольным мячом тоже можно отбросить. Цинично? Вряд ли. Я не намеренно это проделал. Пусть Юля сама и многие другие считали, что она стала некрасивой, но мне она нравилась и после. Я убежден в том, что сейчас она оправилась и живет вполне себе счастливо. Да и многое ли изменилось бы, пролети мяч мимо нее – просто вверх, как я планировал?

Олег… Помню, как я винил себя в его смерти, просыпался по ночам от кошмаров, плохо ел. Как тяжело это – гуляешь с другом, строишь с ним планы на день, год, на десять лет вперед, думаешь о том, как круто будет завтра перед ним чем-нибудь прихвастнуть, рассказать что-нибудь забавное, обсудить девчонок или задир, выслушать пару очередных дурацких шуточек – и вдруг смотришь на его мертвое тело. А осознание того, что больше с ним никогда не заговоришь, не услышишь его голос, не увидишь его улыбки, – осознание этого приходит не сразу. А когда приходит, внутри вдруг такая пустота возникает, а вместе с ней – кошмары. Но, в конце концов, мне помогли осознать мою невиновность в произошедшем, помогли справиться с этой утратой. Терзаниями ничего не изменить.

Но еще погибла моя сестра, и вот в этом я не мог не винить себя. Я точно знаю, что успел бы спасти ее, если бы не тупой страх. И так же знаю, что ее смерть стала последней каплей в моей озлобленности на всех и вся. Стал бы я связываться с наркотиками, если бы она были жива? Даже если бы в моей дурной голове зародилась мысль об этом, сестра вышибла бы из меня всю дурь. И тогда я не пошел бы на… боже… Я же убил человека. Я? УБИЛ? Разве я был способен на такое?

Так что́ же мне выбрать? Кого? И сестра, и мой друг были одинаково мне дороги. Но если после смерти Олега я сумел взять себя в руки, хоть как-то совладать с собой, то потеря сестры подорвала мои отношения с матерью, утопила меня в пучине отчаяния. И виноват в этом только я сам. Поэтому…»

Еще раз прокрутив в голове все шесть случаев, хорошенько взвесив все за и против, он дал ответ терпеливо ожидающему его незнакомцу, твердо произнеся:

– Я знаю, что хотел бы изменить в своем прошлом.

– И что же?

Александр, вытянув руку, указал на один из кругов.

– Тогда сейчас ты окажешься там, но уже не в роли зрителя, – произнес незнакомец, странным образом внушая спокойствие и, вероятно, даже умиротворение. – Я верну тебя в твое прошлое. Ты готов изменить свою жизнь?

– Прямо-таки возьмете и вернете? – переспросил он, с трудом в это веря. Однако не получив ответа на вопрос, сказал решительно: – Готов.

Как и в предыдущие разы, закружилась голова, все вокруг поплыло перед глазами. Александр чувствовал, как в буквальном смысле теряет опору под ногами, как постепенно удаляются от него и незнакомец, и лодка, и все остальное вокруг. И перед тем как окончательно унестись из этого места, он задал последний интересующий его вопрос, который, впрочем, уже вырывался из его уст:

– Так кто же вы?

Но ответа снова не последовало.

* * *

Саша размеренно крутил педали своего новенького скоростного велосипеда, наслаждаясь звуком трения покрышек об асфальт. Палящее солнце обжигало плечи и затылок, пот заливал все тело, но это никак не мешало ему пребывать в отличном расположении духа.

Рядом ехал Олег, его лучший друг. Они одновременно начали подъем в крутой склон и переглянулись, когда услышали впереди шум двигателя.

– Направо! – выкрикнул Саша. – Дуй направо!

Олег его послушал, и стоило им свернуть к правому краю дороги, как из-за вершины склона на высокой скорости вылетел автомобиль. Виляя задом, он прокатил метров пятьдесят по противоположной стороне и чуть не съехал на травянистую поверхность, однако водитель, похоже, вовремя вывернул руль, затем чуть сбавил скорость и покатил дальше.

Ребята также сбавили скорость, через плечо смотря вслед удаляющейся машине, заляпанной брызгами засохшей грязи.

– Вот псих! Олень ненормальный! – возбужденно воскликнул Олег и рассмеялся.

– Точно. Ненормальный!

Саша взметнул взгляд в ясное голубое небо. Содрогнулся, и уголки губ растянулись в улыбке.

«И все-таки, – думал он, – прекрасный день».

– А знаешь, – сказал Саша, поравнявшись с Олегом, – я передумал.

– Ты о чем?

– О дне рождения Кати. Я пойду с тобой.

Друг посмотрел на него, удивленно вскинув бровь, и радостно засмеялся.

– Я знал, что ты передумаешь! – крикнул он и ладонью огрел Сашу по спине, после чего тот тоже засмеялся.

Неспешно одолев подъем, они, переключая передачи, резво рванули вперед, соревнуясь в скорости.

«Наверное, я долгое время буду размышлять над тем, кем был тот, кто позволил мне изменить ход моей судьбы. Да чего уж там – далеко не только моей. Но почему он выбрал именно меня?

Я не забыл о своей прошлой жизни, но сделаю для этого все. Точнее, позабуду о смерти Олега, которую теперь мы оба миновали, и о том, что происходило в дальнейшем после той трагедии. Ведь впереди меня ждет новая жизнь. Знаю, поначалу к этому трудно будет привыкнуть, но я постараюсь. И еще: я почему-то уверен в том, что все это – по-настоящему, что никуда оно не испарится и я не очнусь, вновь лишенный всего того, что ко мне вернулось.

Почему я выбрал именно этот день? А потому, что мне удалось вернуть как друга, так и сестру. За день до очередного маминого дня рождения, когда нам с Леной предстоит сесть в злополучный автобус, я уговорю ее просто пройтись по местным магазинам или предложу выбрать другой подарок. В общем, сделаю так, чтобы нам не пришлось куда-то ехать. Но я совершил бы непростительную ошибку, вернувшись сразу в тот день, потому что Олега мне уже не удалось бы спасти. Да, я знаю, что меня непременно будет мучить один вопрос: кто же в автобусе окажется на месте моей сестры? Но на этот счет я что-нибудь придумаю.

Сколько в мире людей, которые в приступе ярости и обиды делают неправильный выбор? Сколько людей, подобно мне переживших столь много горечей и утрат? Сколько тех, кто умер по несправедливо и независимо от них самих сложившимся обстоятельствам? И разве не каждый из нас может попасть в такие ситуации, которые кардинально меняют нашу жизнь, подхватывают на лету, переворачивают с ног на голову и на полной скорости бьют теменем о твердую землю, не спрашивая нашего разрешения? Как много тех, кто не согласен подчиниться воле судьбы и написанному самим дьяволом злому сценарию?

Я выброшу из головы тот вечер, когда я убил человека. В этой жизни этого не было и не будет. И я искренне желаю, чтобы каждому, кто испытал боль от потери кого-то дорогого или так же оказался лицом к лицу со смертью, была дана возможность все исправить.

Не знаю, куда заведет меня тропа новой жизни. Но зная отныне о возможных нежелательных поворотах, поджидающих меня на пути, я приложу все усилия, чтобы не сбиться с верного направления. В этом мне помогут и уроки, что я извлек, будучи зрителем. Ведь кто знает, будет ли мне дана еще одна возможность оказаться на той самой лодке, еще раз вернуться в прошлое?

Но даже если вновь произойдет нечто такое, что заставит мое сердце болеть до конца моих дней, я не оступлюсь. Я не забуду».

Брошенный

Он сидел на больничной койке, опершись о взбитую подушку с пожелтевшей со временем некогда белой наволочкой. Одеяло укрывало его исхудавшие ноги, которых, как ему казалось, он уже практически не чувствовал. К груди он прижимал небольшого потрепанного плюшевого медвежонка темно-коричневого окраса, на мордочке которого не хватало одной пуговки-глаза, и, о чем-то задумавшись, смотрел в мутноватое от разводов после мытья санитаркой окно. Смотрел куда-то вдаль – настолько, насколько ему позволяла высота третьего этажа.

По словам навещавших его медсестер, на протяжении последних трех недель, когда он спит, к нему в палату время от времени заглядывает девушка, по виду младше его года на три-четыре. Это она в первое свое посещение оставила ему медвежонка. Персонал говорит, что девушка – его младшая двоюродная сестра. Он знает, что это не может быть правдой, ведь с тех пор, как он оказался в больнице – а прошло уже около семи лет, – его абсолютно никто не навещал, ни разу не оставил ни цветов, ни подарков, ни даже какого-нибудь клочка бумаги с теплыми пожеланиями; знает и прекрасно сознает, что никому из его родни не нужен и не станет никакая двоюродная сестра оставлять ему игрушку; знает это так же, как и, по его мнению, персонал больницы, но не отказывается от посещений незнакомки. Да, он еще ни разу ее не видел, даже не слышал, так как каждый раз, когда она приходила, спал. Но ведь это так приятно. Он ощущал внутри себя тепло от маленького огонька тех чувств, которые раньше ему были неведомы. Или, быть может, он просто не помнил о них. Так же, как не помнил ничего из своей жизни до пробуждения в этой палате.

В тот вечер он проснулся на этой самой койке. В ноздри ему ударил спертый воздух – смесь запахов лекарств и сырости голых бетонных стен. Он ничего не помнил: как попал сюда, где находится его дом – не улицу, так хоть район, – как выглядят его родители и даже он сам, чем он увлекался, сколько ему лет и как его зовут. Рядом с ним, закинув ногу на ногу, на стуле сидела молодая девушка в белой рубашке со светло-синим воротником, черно-агатовые волосы были стянуты в хвост, свисающий на плечо. Встретившись взглядом с проснувшимся, она широко распахнула глаза, вскочила со стула так, что чуть не свалила его, и, произнеся негромко «он проснулся», стремглав выбежала в коридор. Спустя пару-тройку минут подле его койки стояли три медсестры и медбрат. Казалось, они осматривали мифическое существо, доселе виданное человеком только на страницах древних книг.

А за окном, как и в этот вечер, по небу плыли серые тучи, поливая землю дождем.

На следующее утро мальчику сообщили, что зовут его Димой, ему пятнадцать лет, и заверили в том, что мама с папой заберут его сразу же, как только он выздоровеет.

Вот и все. С тех пор миновало почти семь лет. Каждое четырнадцатое ноября ему устраивали небольшой праздник, угощая чаем, тортом и всяческими сладостями. Настенный календарь с умиротворяющими фотографиями природы на каждом листе показывал, что до очередного дня рождения оставалось около месяца – и Диме стукнет двадцать три года. Совсем взрослый, но, как маленький ребенок, ждет, когда за ним вернутся родители, которые, возможно, и помнить-то не помнят о нем. Не исключено, что они могли усыновить или удочерить другого, здорового ребенка. Или, чтобы забыть о горе, улетели в другую страну, может, с тем же приемным ребенком. Или, что хуже того, их попросту уже могло не стать.

С самого начала самочувствие Димы хромало: усталость во всем теле, плохой аппетит, апатия, наверняка давно переросшая в депрессию, а позднее – еще и частые головные боли, перепады давления, заторможенность в мыслях и действиях. Хотя он намеренно и отказывался пользоваться весами, он знал, что из месяца в месяц понемногу сбрасывал в весе. Сколько килограммов в нем? Сорок? Наверное. Знать ему не хотелось. А вместе с весом на нет сходил и здоровый оттенок кожи, и с недавних пор Дима задается вопросом: не покажется ли на ее фоне чистый снежный комок светло-серым? Вполне возможно.

Еще он не любил солнечный свет. Вернее, солнечный свет отторгало его тело. Вскоре после того как он оказался здесь, ему предложили выйти во двор, подышать свежим воздухом, немного прогуляться (в сопровождении персонала, конечно же). Через несколько минут после того, как лучи солнца коснулись незащищенных участков его кожи, она начала покрываться сыпью, и он ощутил страшный зуд, будто бы его искусали десятки комаров. «Так вот почему мальчика доставили сюда поздним вечером?» – вопросила одна из медсестер, когда его уже завели обратно в здание. После этого он выходил на прогулки только после заката.

Длилось это два года, а потом Дима вовсе отказался от вылазок на улицу и все последующие дни проводил в стенах больницы. Какое-то время ранними утрами заботливые медсестры плотно закрывали единственное окно в палате, чтобы по утрам солнечные лучи не попадали напрямую на кожу мальчика, пока тот спал. Но очень скоро сообразили, что лучше и проще будет перенести кровать в другую часть палаты, которая всегда оставалась в тени, что позволило постоянно – по крайней мере в хорошую погоду – держать окно открытым, дабы витающий в воздухе едкий больничный запах не преобладал над свежим воздухом. Так и жил он здесь: слишком скучно для него, слишком просто. Да скорее существовал, а не жил. Даже не помнил, чтобы по-настоящему чему-то радовался или из-за чего-то сильно грустил – такой скудный спектр эмоций был доступен ему за все почти семь лет, что он проживал здесь.

Хотя кого он обманывает? Просто пытается забыть это. Ведь был период, когда серая полоса его жизни, разделенная на множество отрезков-дней, на несколько недель окрасилась яркими, насыщенными цветами, а после – почернела на долгие три месяца. Вряд ли такое забудешь, как ни старайся. Но он старался как мог.

Вот он смотрит в окно, поверхность которого с внешней стороны сплошь обрамлена дождевыми каплями, скатывающимися зигзагами и соединяющиеся друг с другом в более крупные. Дима подумал, что дождь порой похож на плач ребенка – искренний, безудержный. В голове возникли неприятные ассоциации, он постарался переключиться на что-нибудь другое и поймал себя на мысли, что рад отсутствию детей в этой больнице. Потому что он может лишь представить, как ревут дети, или услышать из чьего-нибудь рассказа, но никогда не увидит это воочию, никогда живой детский плач не коснется его ушей, отчего на сердце будет хоть чуточку спокойнее.

Да, в больнице нет и никогда не было детей. В общем-то, теперь Дима сомневался в том, что здесь остался хотя бы один пациент, не считая его самого.

Когда-то он, стоя у окна, наблюдал за стариком, почти ежедневно разгуливающим во дворе и постоянно вопящим о несправедливом отношении к нему людей. Но одним майским днем, года четыре назад, пуще прежнего взбунтовавшись против врачей, тот внезапно свалился на землю. Как оказалось, обширный инсульт. И когда тем же вечером Дима спросил ухаживающую за ним медсестру, все ли в порядке со стариком, она, опустив глаза, сообщила, что он скончался. В ответ Дима только промычал, но предположил, что, должно быть, помогать ему и не торопились.

На третьем же этаже, в палате напротив, некогда лежал подросток, что было очень давно – в первые недели пребывания здесь Димы. Похоже, тот попал сюда еще задолго до появления нового соседа по этажу. С первого же дня из-за двери в его палату Дима часто слышал стоны разной интенсивности, а врачи то и дело приносили больному еду, питье и лекарства да регулярно меняли резервуары для естественных нужд. Возможно, у подростка была злокачественная опухоль на неоперабельной стадии, не позволяющая ему ни вставать с кровати, ни даже разговаривать. Дима однажды зашел в его палату и обомлел, когда увидел страшно худощавого ровесника с синяками под глазами и болезненно-желтоватой кожей, обтягивающей тонкие кости предплечий, лежащих поверх одеяла, а к руке и носу от капельниц тянулись шланги, сцепленные с катетерами. Смотря отрешенно в потолок, наверняка не обратив внимания на появление гостя, тот тяжело и сипло дышал. Дима в ужасе подумал: «Неужели и меня ждет такое?» Сорвавшись с места, он вернулся в свою палату, запрыгнул в койку, повернулся к стене и зажмурил глаза, стараясь избавиться от образа измученного, почти иссохшего бедолаги.

Через неделю стоны прекратились: тот парень скончался поздней ночью.

Диме не хотелось представлять, как плачет ребенок. Скинув с себя одеяло и оставив медвежонка рядом с подушкой, он, одетый в белую пижаму, приподнялся и свесил ноги с кровати. Обув потрепанные светло-серые тапочки, встал. Голова закружилась, потемнело в глазах, и он плюхнулся на край постели. По привычке приложил кончики пальцев к сонной артерии: пульс замедлился. Дима уже дважды терял сознание и совсем не хотел третьего раза, ведь следующее обморочное состояние вполне может закончиться остановкой сердца. Или неудачным падением с серьезным ударом головой о твердую поверхность. Может, конечно, ему повезет, да только стоит ли проверять судьбу? Вдохнув побольше воздуха, Дима намеренно зашелся кашлем: это, как ему сказали, в такой ситуации должно ускорить сердечный ритм. Повторив действие несколько раз и убедившись в том, что пульс вернулся в норму, он осторожно поднялся и медленно зашаркал к двери. Ему подумалось, что ноги как-то плохо слушаются и через год-другой могут и вовсе отказать. И тогда ему придется довольствоваться инвалидным креслом-коляской. «Нет, не стоит об этом думать», – упрекнул он себя.

Он дошел до туалета в противоположный конец коридора, справил свои нужды, умылся и направился обратно. Скоро должны будут принести ужин и лекарства, а через несколько часов Дима снова уснет.

Два часа следующего дня.

Дима проснулся с чувством жажды, царапающей горло, и сверлящего желудок голода. На тумбочке, стоящей сбоку от койки, уже лежал поднос с обедом, представляющим собой скорее завтрак: тарелка с небольшой порцией овсяной каши, пара бутербродов с маслом и стакан молока, – наверняка изначально вскипяченного и испускающего ароматный пар, но теперь остывшего, разве что еще не затянувшегося пленкой. Но большего количества еды в Диму все равно не влезет, как бы он ни был голоден. Неспешно расправившись с ней, он сходил в туалет, потом спустился в душевую, расположенную на первом этаже. Принимать душ разрешали не чаще раза в два дня, но этого, как считал Дима, было вполне достаточно.

Поднявшись затем наверх, он снова улегся под одеяло, и наволочка моментально промокла от его мокрых волос. Рядом с подносом, который уже унесли, он с самого начала приметил смятый полиэтиленовый пакет, но изучение его содержимого оставил на сейчас. За ручки подняв его с тумбочки, положил на колени и развернул. Внутри лежала книга – в мягкой обложке, немного потрепанная, с парой едва приметных царапин на корешке.

– «Над пропастью во ржи», – прошелестев слабым голосом, прочитал он ее название.

Повертев в руках, раскрыл и между коркой и титульным листом увидел маленькую открытку, разрисованную разноцветными шариками и с высеченными чуть выше центра, собранными из золотистых букв словами: «ЛЮБИМОМУ ДРУГУ». А на оборотной ее стороне красивым, ровным почерком был выведен шариковой ручкой текст: «Уверена, тебе очень скучно в больнице. Недавно, когда ты спал, я видела на твоем одеяле книгу и подумала, что тебе нравится читать, поэтому иногда буду их тебе приносить. Эта книга – моя самая любимая, но мне не жалко отдать ее тебе. Ведь мы друзья».

– Друзья… – прошептал юноша. Это слово теперь вертелось у него в голове. – Друзья… Кто же ты?

Та самая навещающая его девушка – она была единственным человеком, кто приходил ему на ум. Он попытался вспомнить еще кого-нибудь, кого в прошлом мог бы называть своим другом, но ничего, разумеется, не вышло. И предположил, что либо девушка его разыгрывает, гнусно пользуясь тем, что он потерял память, либо сам он просто не может ее вспомнить.

Вошла медсестра, в одной руке неся стакан воды, в другой – два блистера с таблетками.

– Это открытка? – проявила она неподдельный интерес, увидев ту в руках юноши. Протянула ему стакан, выдавила из блистеров по таблетке и так же вручила больному.

– Да, – ответил он, приняв таблетки. Обе отправил их в рот и запил несколькими глотками воды. – Она лежала в книге. – Он вернул стакан. – Скажите мне правду: кто она, эта девушка?

– Твоя двоюродная сестра, – ответила женщина без заминки.

– Но… – он запнулся. И посчитал, что нет смысла спорить, пытаться докопаться до сути. И только сказал: – Ясно.

– Тебя что-то беспокоит, Дима?

Он положил голову на подушку и уставился в потолок, на груди скрестив пальцы.

– Многое меня беспокоит. – В этом он не солгал. – Особенно то, что ничего не помню из жизни до того, как здесь оказался.

Медсестра с минуту помолчала. Стакан с остатками недопитой воды едва заметно затрясся в ее начавшей дрожать руке.

– Уверена, ты скоро поправишься. – Это все, что она могла ответить в этот момент.

И вышла из палаты, прекрасно понимая, что только пуще прежнего расстроила юношу, но боясь прочесть подтверждение этому в его взгляде.

Дима подозревал, что и она, и все остальные что-то скрывали от него, но не таил на них ни обиды, ни злости. Ведь, во-первых, за ним все-таки ухаживали, занимались его лечением (а не лечением – так поддержанием физического состояния), кормили да не прочь были вступать с ним в диалоги. Во-вторых, у него даже не было сил злиться на кого-либо. Злоба, по его мнению, отнимает много энергии, а он и без того давно уже слишком слаб. А в-третьих, даже узнай он, что они скрывают от него, стало бы ему оттого легче? Он подумал, что, раз уж о нем столь длительное время заботятся, ему бы непременно помогли вернуться в родную семью, представься такая возможность.

Вернув открытку на прежнее место, он перевернул пару листов и начал читать книгу. Да, теперь ему будет чем заняться в ближайшие несколько дней. Ему рекомендовали читать понемногу, не более часа в день, чтобы побольше сил оставалось на обыденные, но значимые дела, поэтому книги приносили по одной в три-четыре недели, и до следующей оставалось дней двенадцать. Почему же тогда эту не припрятали до нужного часа? Наверное, потому, что это подарок.

После полутора часов чтения – он далеко не всегда придерживался рекомендации касательно затрачиваемого времени на литературу – он положил книгу на тумбочку, использовав открытку в качестве закладки, пакет же аккуратно сложил и убрал в один из выдвижных ящиков. Дима с удовольствием почитал бы еще, но роман оказался для него столь увлекателен, что он побоялся уплести его за пару заходов. Хотя была и другая, в чем он не стеснялся себе признаться, более весомая причина: голову вновь заполнили мысли о девушке, которую он ни разу не видел. Он силился представить, как она выглядит: стройная или не очень? Высокая или низковатая? Какого цвета ее глаза? А форма бровей? А нос? Губы? Что обычно выражают черты ее лица: жизнерадостность, самоуверенность, озлобленность, грусть? Какие чувства она испытывает к нему? И почему приходит именно тогда, когда он спит? Если бы только она застигла его бодрствующим, он получил бы ответы на все эти вопросы. Но она, видимо, не в курсе того, что спит нынче он по четырнадцать-пятнадцать, а порой все пятнадцать с половиной часов в сутки.

Никто не может Диме сказать, почему он так подолгу спит. Или не хотят говорить. Да что там сон? Ему никто даже о его собственных недугах ничего не рассказывает. У него есть подозрения, что одолело его некое крайне редкое заболевание, на сегодняшний день не поддающееся лечению. И ведь он мог не безосновательно в это верить.

Лежащего подле подушки медвежонка он прижал к груди и, теребя пуговицу на его мордочке, повернулся лицом к той стене, в которое врезано окно. На улице было пасмурно, но не дождливо; пейзаж серого неба и кроны деревьев вдалеке, – будь то одетые в листву или же покрытые снегом, – всегда нравились Диме, нравились даже сильнее, чем красное небо на закате и кружащие белые птицы высоко над землей. Порой ему думалось, что все прекрасное в природе, радующее и глаз, и душу миллиардов остальных людей, его самого скорее раздражало. Вероятно, причиной тому было нескончаемо сопровождающее его уныние и всеобъемлющая тоска – тоска по прошлому, в котором он мог быть жизнерадостным мальчишкой, наивно грезящим о безмятежном будущем и искренне верующим в бессмертие любимых мамы и папы.

Ему вдруг как никогда до этого захотелось увидеть навещающую его девушку, ведь кто, как не она, поможет проложить мост к его воспоминаниям. Опустив веки, он начал гадать, что бы такого придумать для осуществления затеянного. К примеру, он мог бы постараться уснуть пораньше и пораньше же проснуться. Или попытаться до самого ее прихода не смыкать глаз. Но откуда ему знать, в какой именно день она вновь явится? Было бы, как он посчитал, крайне неразумно лишать себя сна, когда его здоровье и так оставляет желать лучшего. И он остановился на том, что постараться пораньше отойти ко сну – наиболее благоразумный вариант.

И вот он, погасив выключателем свет и повернувшись на правый бок – так он по своим наблюдениям быстрее и спокойнее засыпал, – оставив плюшевую игрушку близ подушки, самому себе пожелал спокойных сновидений.

Протекали минуты, десятки минут; он ворочался в постели, перекатывался с боку на бок да с одного края койки на другой, то стягивал с себя одеяло по пояс, то натягивал его до подбородка, но заснуть ему так и не удалось. Открыв глаза, он понуро посмотрел в окно: за ним уже здорово потемнело, а тени в палате вытянулись и предвкушали наступление ночи, когда им удастся здесь все поглотить.

Устало вздохнув, Дима подумал, что не так уж и просто изменить биоритм по собственному желанию. Но следующим вечером ему хотелось попробовать еще раз.

Как ни крути, но через два-три часа – он знал об этом наверняка – его мозг будет требовать сна, и глаза поневоле начнут слипаться. Но до того времени ему необходимо было хоть чем-то занять себя. В голове тут же возникло изображение подаренной ему книги, лежащая в ней открытка и шелест переворачиваемых страниц, и он, снова перевернувшись на другой бок, посмотрел на нее – точнее на улавливаемый в густой тени силуэт. Однако внутренний голос напомнил ему о том, что удовольствие от прочтения следовало бы растянуть.

И тогда он вспомнил, что вот уже недели полторы как не выполнял никаких физических упражнений и что заботливый персонал рекомендовал уделять им хотя бы по десять минут в один-два дня. Неохотно скинув с себя одеяло, свесил ноги, влез в тапки и на пару шагов отошел от кровати. Помявшись на месте, сложил пальцы замком и вытянув руки кверху, потянулся, изгибаясь телом то в одну сторону, то в другую и не отрывая пяток от пола. А затем, сложив ладони на затылке и расставив ноги по ширине плеч, начал приседать. Одно приседание, второе, третье… медленно, размеренно, при каждом подъеме делая вдох и считая до двух. Четвертое приседание, пятое, шестое… он снова поймал себя на том, что не так-то просто выполнять это упражнение с такими ослабшими ногами. Седьмое, восьмое, девятое, десятое… вот уже и коленные суставы начинают ныть, и бедренные мышцы заметно напряглись, участилось сердцебиение, и дышать стало немного труднее. Присев еще пять раз, Дима решил, что с него достаточно, и вернулся в постель.

Ближе к семи часам ему принесли таблетки с водой и ужин, состоящий из пюре с отделенными от костей кусочками поджаристого куриного мяса и кружкой умеренно-горячего подслащенного чая, не забыв включить в палате свет. Глотая таблетки, юноша в сотый раз задался вопросом: неужели их нельзя заменить на что-нибудь более действенное, эффективное? Возможно, он ошибался, но ему казалось, будто все годы его лечение ограничивалось принятием одних и тех же препаратов, ни упаковок, ни названий которых он ни разу не видел и не знал. И Дима подумал, что если заболевание, которому он подвергся, и вправду неизлечимо, а его на самом деле пичкают плацебо, то пусть будет так. Не вытолкнули еще на улицу и не ядом травят – и то хорошо.

Забив желудок и дождавшись, когда одна из медсестер унесет поднос, он из выдвижного ящика вытащил наполовину опустошенный тюбик зубной пасты, зубную щетку и, в чем был одет, вышел из палаты и проследовал в конец коридора. Вернувшись, закинул средства гигиены на место, погасил свет, залез под одеяло и, повернувшись на бок, накрыл медвежонка рукой. Долгое время он смотрел в одну точку, мыслями пребывая где-то далеко от больницы. А потом – веки смежаются, и вот-вот он провалится в пустоту, в которой, быть может, пробудет две трети суток. До чего же долго! Одно его утешало: время пролетит незаметно, а завтра начнется новый день.

Он проснулся как раз тогда, когда в его палату заглянула медсестра и смотрела на него, стоя в дверном проеме и держа руки в карманах халата; ее густые темные волосы, забранные ободком, кудрями ниспадали на плечи. Возможно, она хотела убедиться, не приключилось ли чего с ним за ночь, а уловив на себе сонный взгляд, удивленно приподняла брови и, улыбаясь, произнесла:

– Сегодня, между прочим, хорошая погода. Даже солнце выглянуло. – Выдержав малую паузу, поинтересовалась: – Как ты себя чувствуешь?

– Спасибо, я в порядке, – вымолвил Дима слабым ото сна голосом, однако не улыбнулся – смутная тревога накатила на него, стоило только открыть глаза. Такое в последнее время происходило с ним регулярно, как будто по пробуждении мозг бунтовал: мол, прошел еще один день, – а его хозяин топчется на месте, как год назад, и два, и пять лет. По крайней мере, именно так он интерпретировал для себя свое состояние, не имея понятия, какие еще могут быть причины.

– Мне кажется, ты сегодня пораньше обычного проснулся. Может, это хороший знак?

Дима посмотрел на настенные часы, что висели на противоположной стене, – старенькие, с чуть потемневшим от времени стеклом, он застал их здесь в первый же день: и правда, было только десять минут двенадцатого. Где-то с начала июня – а уже был октябрь – во сколько бы он ни засыпал, сон каждый раз отнимал у него не меньше четырнадцати часов. В последний раз тринадцати часов ему хватало только прошлой весной. А ведь года три назад максимальным показателем был отрезок в одиннадцать с половиной, семь лет назад – чуть больше восьми.

– Хорошо бы. – Теперь можно было и улыбнуться. – Ко мне сегодня никто не приходил?

– Нет, к сожалению, – вздохнула медсестра, – сегодня тебя никто не навещал. Но ты не расстраивайся. И подожди немного, я сейчас принесу тебе завтрак. Если б знала, что проснешься так скоро, не пришлось бы снова бежать вниз, хах!

– Да, хорошо.

Она поспешно вышла в коридор, и он слышал отдаляющийся стук ее туфель. Вернулась через десять минут, а когда поставила поднос с манной кашей, двумя кусочками белого хлеба, наполненным водой стаканом и бокалом горячего чая на тумбочку, Дима поблагодарил ее и сказал:

– Я хотел бы видеть ее. Почему она приходит только тогда, когда я сплю?

Медсестра посмотрела на него, и было ясно, что она не сразу поняла, о ком речь, однако быстро сообразила, но ничего не ответила, а только раскрыла рот.

– Попросите ее, чтобы она приходила в те часы, когда я бодрствую, – попросил Дима. – Пожалуйста.

– Понимаешь… – замялась она, пальцами потирая тыльную сторону кисти, – мы сказали ей об этом. Правда. Но она ответила, что еще немного стесняется, не готова пока к тому, чтобы ты ее увидел. Я уверена, что в скором времени она наберется смелости, и вы сможете с ней поговорить.

Опустив взгляд, смотря в изножье кровати – выкрашенная белой краской, но сплошь исцарапанная сталь, – он понуро произнес:

– Да, надеюсь на это.

Женщина выудила из кармана два блистера, выдавила в ладонь таблетки и протянула их юноше:

– Вот, запей их водой. И приятного тебе аппетита.

– Спасибо, – сказал он, принимая лекарство (или плацебо).

Более ничего не говоря, медсестра вышла из палаты, и Диму осенило, что, когда она вернется за подносом с посудой, неплохо было бы ее попросить принести чистые листы бумаги и цветные карандаши.

– Это хорошо, что ты решил занять себя таким интересным делом, – проворковала она, когда, избавившись от подноса с грязной посудой, принесла все необходимое для рисования. – Ты, помнится, давненько не рисовал. Все же неспроста, видимо, сегодня проснулся пораньше.

– Да, вы правы, – кивнул юноша, не сдерживая улыбки; ему и не приходило в голову связать эти два, казалось бы, незначительных события.

– Тогда оставлю тебя наедине с бумагой и фантазией.

– Спасибо.

Рисовал он за тем же столом, за которым трапезничал, если не находился в кровати (что чаще всего бывало по пробуждении). Стол – четыре ножки да столешница, без излишеств, зато дубовый – стоял в противоположном от кровати углу комнаты, и такой же простенький стул со спинкой всегда был аккуратно задвинут под него. Медсестра заботливо уже разложила все на столе, Дима в тапках прошаркал к нему и, выдвинув стул, уселся.

Рисовал он не ахти как, ведь и учиться ему было не у кого, и отдавал этому делу, говоря откровенно, достаточно мало времени. Хотя порой у него возникало желание попросить принести ему какой-нибудь самоучитель в книжном формате, но каждый раз желание отпадало сразу же, стоило только представить, как почти все свои силы он начнет отдавать на то, что в конечном счете не увидит жизнь дальше больничной палаты. Но рисовать ему нравилось – так он мог визуализировать свои мысли, образы из воспоминаний или фантазий, создавая зачастую понятные ему одному каракули. Он не придавал этому значения и, похоже, даже не замечал, но большинство его работ сквозили тоской и грустью – иногда едва уловимыми для глаза постороннего, иногда кричащими с поверхности листов.

Что же ему нарисовать на этот раз? Незаточенным кончиком простого карандаша он почесывал висок, генерируя идеи для предстоящей незамысловатой работы. Перво-наперво на ум пришли родители, которых он совсем не помнил. Снова. Должно быть, уже с десяток листов им изрисованы портретами мамы и папы, на каждом из которых они по-разному выглядели. Отложив в сторонку затею, он перешел к другой теме – природные пейзажи. Однако поймал себя на том, что для того его настроение было совсем неподходящим. Ежели только изобразить черное небо и смерч, сметающий на своем пути жилые дома, автомобили и людей. Или нет? Но что же тогда? Резцами прикусив карандаш, пальцами барабаня по столешнице, он, разворачиваясь на стуле, осматривал комнату, и, когда взгляд остановился на подаренной книге, его озарило. Девушка! Он мог попробовать изобразить ее такой, какой себе представлял.

Еще немного поразмыслив, подыскивая и другие идеи, которые могли бы посоперничать с уже одобренной им, и в итоге отметя их все в сторону, он приступил к занятию. Аккуратно, сосредоточенно он выводил линию за линией, начав с овала лица. Именно лица он любил меньше всего рисовать, так как они давались ему труднее чего бы то ни было остального и почти всегда получались какими-то невыразительными и асимметричными; порой он и вовсе отказывался их изображать. Глаза, нос, губы, тени – с этим он, наконец, закончил, с десяток-другой раз прибегнув к помощи ластика, крошки которого сдувал во все стороны. Подточив карандаш, продолжил с шеи и плавно перешел к плечам и туловищу, что было для него гораздо легче. Портрет обрывался на уровне груди, и Дима, изобразив контуры футболки, вернулся к голове девушки, но уже для того, чтобы нарисовать волосы: в его представлении она собирала их в хвостики, стягивая резинками и оставляя лоб открытым. Закончив с этим, юноша отложил карандаш и рассматривал свой труд. Что-то его не устраивало, но что конкретно – понять ему удалось не сразу, и только потерев подушечками пальцев свою бровь, он догадался, что дело в их отсутствии на нарисованном лице. Поэтому вновь взяв карандаш, он нарисовал их – в меру густыми, красивой формы, – а заодно и ресницы. Оставалось оживить портрет цветными карандашами. Светло-розовым, почти без нажима, он разукрасил кожу, темно-синим – футболку, глаза – зеленым, не затронув блики, волосы – коричневым, резинки – зеленым, а брови обвел черным.

Когда Дима закончил работу, время на часах уже близилось к трем. Подняв лист бумаги перед глазами, задался вопросом: почему он так старался? Редко он прикладывал столько усилий и так много времени на один-единственный рисунок. «Мне не жалко отдать ее тебе, – всплыли в его голове слова, прозвучавшие нежным девичьим голосом, – ведь мы друзья». Вот и ответ.

Почти все свои предыдущие работы («подобие рисунков», как он их называл), за очень редким исключением, он сразу же сминал и отправлял прямиком в мусорное ведро, ничуть о том не жалея, так как считал, что не подобает хранить и уж тем более показывать другим такое безобразие, коим можно похвастать разве что в кругу младшеклассников. И если только работы были близки его сердцу, – а таких скопилось лишь три, – он складывал их в самый нижний ящик прикроватной тумбочки, притом рисунками книзу. Теперь же, подумал он без тени сомнений, на одну станет больше, причем эта, бесспорно, – лучшая!

Собрав в одну кучку стружку от наточенных карандашей и разлетевшиеся по всей столешнице ошметки ластика, он смахнул все в ладонь и выкинул в ведро, что под столом ожидало свою порцию мусора. Новый рисунок он положил в тумбочку поверх трех остальных и также вверх нетронутой страницей листа. Оставшиеся чистые листы и все, чем орудовал за столом, понес в процедурную – кабинет, в шкафу которого все это хранилось.

Больница была оборудована лифтом – дряхленькой маленькой кабинкой, в которую одновременно могли зайти, наверное, не больше четырех человек, да и то при условии, что телосложением они должны быть не больше Димы. Лифт находился на лестничной площадке, внешние двери кабины зачем-то выкрасили под цвет стены (пастельный бежевый), за счет чего новоприбывшие почти наверняка могли не обратить на него внимания, если только не подмечали пару круглых стальных кнопок, врезанных в панель, по которой какие-то умельцы прошлись той же краской. За годы пребывания здесь Дима самостоятельно, если на том не настаивал медперсонал (например, когда после солнечного ожога ему было тяжело передвигаться), воспользовался лифтом лишь два или три раза, да и первый был не более чем ради интереса. Куда в большей степени ему было по душе спускаться и подниматься по лестнице, тем самым напоминая себе о том, что он пока еще жив. И он пообещал себе, что будет это делать до тех пор, пока у него не отнимутся ноги, прибегая к помощи лифта лишь в случае самой крайней необходимости. «Не такой уж я и беспомощный», – с укоризной напоминал себе иногда Дима, проходя мимо раздвижных стальных дверей и мельком выхватывая взором потертые кнопки.

Одной рукой держась за перила, а во второй неся канцелярские принадлежности, он спускался вниз – осторожно, боясь споткнуться или оступиться и ненароком расшвырять все по лестничной площадке; к привычной слабости в ногах прибавилось и напряжение в мышцах после вечерних приседаний. Без происшествий достигнув первого этажа, вышел в коридор и через главный холл последовал в процедурную. Там, в кабинете, склонившись над столешницей и ведя какие-то деловые записи, сидел медбрат. Дима знал, что ему совсем немного за сорок, но выглядел тот на все пятьдесят, виной чему была его явная любовь к спиртному, благо свои обязанности он, если верить словам остального персонала, выполнял как следует да не мешал работать и жить коллегам. С коротко стриженными, почти полностью поседевшими волосами и покоящимися на переносице очками в тонкой стальной оправе, он так быстро строчил по бумаге, что казалось, будто большая часть написанных им слов возникала из воздуха, дополняя первые буквы и слоги. Услышав, как открылась дверь, мужчина оторвался от писанины и взглянул на вошедшего – из-за разных диоптрий в линзах один его глаз казался заметно больше другого – и улыбнулся:

– О, здравствуй, – поприветствовал он Диму, и голос его был мягким, но с хрипотцой. – Как себя чувствуешь?

– Здравствуйте. Я в порядке. Куда это положить? – поднял он руку с набором художника-неумехи.

– Клади на стол, я уберу потом, – махнул тот рукой.

Дима так и сделал.

– Только не говори, что ты что-то нарисовал и снова выбросил рисунок!

– Нет, на этот раз не выбросил, – заверил его юноша.

– Вот и молодец! Так держать! Это ведь не первый раз, когда ты сохранил рисунок?

«А то ты не знаешь!» – хотел он съязвить, но лишь сдержанно дал утвердительный ответ.

– Послушай, – продолжил мужчина, – может, купить рамки для твоих работ? Повесили бы на стену в твоей палате. Вот будет тебе сильно грустно, посмотришь на них – и станет полегче. Не каждый, даже самый здоровый и телом, и духом человек может заставить себя заняться чем-то творческим. А ты – ты можешь, потому что, – сжал он пальцы в кулак, – ты сильней, чем тебе самому кажется.

– Нет, – нахмурившись, помотал головой Дима. – Они какие-то… совсем уж детские, простенькие. Будь я художником… хотя бы обучался художественному ремеслу… – другое дело. А так…

– Ну, – пожал плечами медбрат и кончиком пальца поправил на переносице очки, словно сам не до конца верил в сказанное – или в то, что произнес следом, – им же, – кто ж знает, вдруг и станешь художником.

Не оценив попытку его подбодрить, юноша только выдавил улыбку и, сообщив об уходе, покинул кабинет.

Он уже взбирался по лестнице, когда в голову ему пришла старая затея пробраться в архив больницы и найти документы, которые, быть может, позволили бы ему выяснить хоть какую-то правду о себе, сняли завесу таинственности, окутывающую его прошлое, раскрыли данные о родителях или любой другой родне. Впервые он загорелся желанием туда попасть еще лет шесть назад – шесть лет! – и каждый раз либо опасался быть пойманным, либо попросту натыкался на запертую дверь, либо убеждал себя в том, что раскрытие истины в лучшем случае станет бессмысленным занятием, в худшем – пуще прежнего расстроит его. Единожды попросил медсестру, которой в те дни мог доверять как никому другому, подсобить ему в этом деле, но та категорически отказалась, уверяя, что ее после такого непременно уволят (если не поймают с поличным, то Дима рано или поздно, осознанно или нет, выдаст их обоих), и более он о просьбе никому не заикался.

Архив располагался в подвале больницы, дверь которого всегда была заперта на висячий замок. Бывали случаи, когда Диме удавалось увидеть, как кто-нибудь из медперсонала покидает подвал, не закрывая за собой дверь, но гарантий того, что внизу никого не оставалось, у него, разумеется, не было; он мог, конечно, с порога окликнуть любого, ни к кому конкретно не обращаясь, или же спуститься и в случае чего включить дурачка, да только проку с того?

Благополучно поднявшись на третий этаж, юноша вернулся в палату. Он старался убедить себя в том, что необходимо постараться попасть в архив, чего бы ему это ни стоило. В конце концов, если его и застигнут врасплох, разве убьют за это? Он в этом сомневался.

Четверг.

За сегодняшний день Диму, как и вчера, никто не навестил. Однако его это, казалось, нисколько не огорчило, потому как проспал он аж до начала третьего – все равно не застал бы девушку. Но на будущее он решил попросить медперсонал о том, чтобы при следующем ее появлении здесь его разбудили.

На протяжении всего дня он четыре раза спускался вниз и из-за угла на лестничной площадке по несколько минут следил за дверью в подвал, но к ней никто не подходил, никто ее не открывал, будто бы висячий замок представлял собой своеобразный амулет, никого не подпускающий к охраняемому месту. Дима не беспокоился о том, что его могут застать врасплох: в коридорах больницы было столь тихо, что шаги он без труда мог услышать с соседнего этажа. А все потому, что на все этажи он, похоже, остался единственным пациентом (по крайней мере, других с некоторых пор встречать ему не доводилось), да и средь персонала людей было явно меньше, чем того требовалось для столь большой больницы. Шесть лет назад, как он помнил, было пусть и немного, но оживленнее, а со временем словно бы вместе с пациентами больницу покидали и ее сотрудники. Порой Дима фантазировал о том, каково здесь было лет тридцать назад или даже пятьдесят; он представлял, что абсолютно каждая палата, каждый кабинет были наполнены жизнью, как много было людей, какими свежими выглядели стены и потолки, как по вестибюлю волнами растекалась музыка из старенького радиоприемника, который он однажды где-то видел, но где – вспомнить не мог, и как тут и там расставлены были горшки со всевозможными цветами.

Поздним вечером, когда его уже клонило в сон, он еще раз, уже пятый по счету, проследовал на свой наблюдательный пункт. К его огорчению, удача подвела и на сей раз, благо в такой час он не особо-то и полагался на нее. Но покуда в запасе у него имелись еще недели, месяцы, а может, даже годы, расстраиваться не приходилось.

Пятница.

На тумбочке, помимо всего прочего, включая поднос с обедом и лекарствами, лежал пакет с фруктами и магазинным яблочным соком. «Она опять приходила», – подумал Дима с досадой и глубоко вздохнул, упрекнув себя за то, что таки забыл попросить кого-нибудь из персонала, чтобы его разбудили. Он прикусил нижнюю губу и… ощутил приятный, сладковатый вкус. «Что это?» Тыльной стороной ладони он провел по губам и поднес кисть к ноздрям, принюхался. Что-то до боли знакомое. Помесь фруктового аромата с… парафином. Примерно такой же запах источали губы той медсестры, когда она склонялась близко к его лицу, когда… Дима посчитал, что не мог ошибиться: на его губах – гигиеническая помада. Неужели та девушка поцеловала его? Он почувствовал, как кровь приливает к лицу, как участился пульс. Опустив веки, закрыл лицо ладонями, а уголки губ сами собой поползли вверх. И зачем, спрашивал он себя, она это сделала?

Однако пока что ему не хотелось забивать этим голову, ведь было дело и поважнее.

Сегодня он три раза спускался вниз, следил за дверью в подвал, но у удачи, кажется, были другие планы, никак не связанные с юношей.

Прошло два дня с того поцелуя. Ясная, солнечная погода вновь сменилась на пасмурную и дождливую. Поначалу Диме было тоскливо, но, как это обычно бывало, он внушил себе, что оно и к лучшему, потому как, по его же мнению, такая погода соответствовала его постоянному состоянию.

Умывшись и позавтракав – хотя по времени скорее пообедав, – он взял чистое нижнее белье, махровое белое полотенце, резиновые шлепанцы и направился в душевую. А там, чтобы хоть немного освободить голову от, как ему казалось, ненужных дум, в частности о том поцелуе, он встал под струю прохладной воды, что проделывал весьма редко, даже в жаркие летние дни. Увы, ему это не помогло, но на помощь он не сильно-то и надеялся. Несомненно, вода – один из важнейших ресурсов на нашей планете. Вода исцеляет организм, поддерживает нашу жизнедеятельность, она – основа человеческой – да и не только – жизни. Вода есть жизнь. Если бы только она имела свойство исцелять душевные раны – и речь не об алкоголе или травяных настойках, – она была бы бесценна.

Повернувшись к стене, обшитой керамической плиткой цвета морского бриза, он обвил пальцами оба вентиля на смесителе, закрыл глаза и одновременно перекрыл горячую воду и усилил подачу холодной. Несколько секунд – и по его затылку и телу полилась ледяная вода, отчего у него перехватило дыхание и, распахнув глаза и рот, он затоптался на месте, запрыгал, хотел выскочить из-под струи, но заставлял себя оставаться на месте и чувствовал, как вместе с этой водой в сливное отверстие утекают и тяжкие мысли.

Вытерев себя досуха, он залез в чистую одежду, закинул полотенце на плечо, а грязное белье, свернув комком, бросил в плетенную из стальных прутьев и обшитую резиной корзину, вечность стоявшую в углу раздевалки.

Шагая по коридору, Дима увидел, как из одного из кабинетов вышла высокая женщина в белом халате (он не ведал, какую именно должность та занимала, но знал, что она была одной из главных и соизволяла появляться в больнице примерно раз в неделю), чье лицо постоянно, сколько он помнил, выражало недовольство. Она отворила дверь в подвальное помещение и исчезла за ней, бросив замок с ключом в карман. Не выказав никакого интереса – сознательно, дабы не привлечь к себе внимание, – Дима, как ни в чем не бывало, ступил на лестничную площадку, а там уже прижался грудью к двери и выглянул из-за нее одним глазом. Спустя какое-то время женщина вышла с взятой в охапку картонной коробочкой без каких-либо опознавательных знаков и направилась в сторону главного холла, прошмыгнув мимо дверей, за которые юноша едва успел юркнуть. Надеясь на то, что остался незамеченным, вновь выглянул и, когда женщина, не осмотревшись по сторонам, скрылась в кабинете главврача, на цыпочках пересек коридор и обхватил дверную ручку оставленной незапертой двери.

Дима обратил внимание на то, что сердце вдруг гулко заколотилось, а ладони покрылись холодным липким потом, и едва ли дело было в страхе быть обнаруженным. Он задался вопросом, так ли ему необходимо узнать о себе правду, готов ли он к ней? Но ноги уже сами завели его на крутую лестницу, а дверь почти бесшумно коснулась косяка, и теперь отступать было нельзя.

Лестничный пролет освещался лишь парочкой неярких ламп на стене, спрятанных в запыленные плафоны. Опершись на перила, Дима, прежде чем начать спуск, не слишком громко, но достаточно для того, чтобы быть услышанным снизу, спросил, есть ли кто там. Не услышав ни ответа, ни каких-либо шумов, что могли известить о чьем-либо присутствии внизу, он шагнул на ступень.

По преодолении лестницы Дима ожидал увидеть ряды высоких стеллажей, забитых всевозможной документацией, или множество ящиков по всему периметру помещения, да хотя бы пару шкафов со стеклянными дверцами. Но вместо этого увидел на первый взгляд хаотично расставленные по трети всего пола картонные коробки разных размеров, к каждой из которых был налеплен блокнотный листочек с той или иной оставленной от руки надписью – должно быть, наименованием медикаментов.

На Диму обрушились странные чувства, которые он, спроси его, не смог бы описать словами. Основой они походили на те, что он испытал в зиму пятилетней давности, и в то же время немного разнились. Одно было понятно: чувства эти тяжелые, давящие, словно в нем рухнула опора, являющая собой смысл к существованию; опора та была надеждой, зародившейся в нем в шестнадцать лет и с годами укрепляющаяся, но подобно карточному домику разлетевшаяся во все стороны под порывом нежданного ветра.

И все-таки он не хотел сдаваться так просто и принялся разгуливать между коробок, перешагивая те, что пониже, и огибая высокие и наставленные друг на дружку. Он всматривался, если на расстоянии не удавалось разобрать, в каждую надпись на листочках, открывал коробки, если те не были опечатаны скотчем. Осмотрев несколько десятков, только в двух из них обнаружил документы, расфасованные по файлам и папкам, но то были сплошь какие-то договоры – вероятнее всего, с фармацевтическими компаниями и организациями, так или иначе связанными с больницей, – в детали Диме углубляться не хотелось.

Чем дальше пробирался юноша, тем больше коробок пропускал, причем намеренно, ведь на то, чтобы пересмотреть каждую из них, ушло бы слишком много времени, что было для него непозволительно, потому как женщина могла вернуться в любую минуту. И подойдя уже почти вплотную к стене, он замер, устремив взгляд в пол. Там, из-под маленькой пожелтевшей коробки, что-то выглядывало, какая-то плоская прямоугольная вещица, покрытая густым слоем пыли. Наклонившись, он вытянул ее. Выпрямился, сдул с нее пыль и перевернул. Найденной вещицей оказался пластиковый бейдж – потертый, поблекший, но на лицевой его стороне четко выделялась пропечатанная фотография красивой молодой девушки, сдержанно улыбающейся объективу камеры. А под фотографией: «Лазарева Наталья».

И вновь сердце Димы запрыгало в груди, а к горлу подступил горький ком. С бейджем в руке он направился в свою палату, более не волнуясь о том, что может на кого-нибудь наткнуться. Там, в палате, закинул полотенце в ящик тумбы, не удосужившись как следует свернуть, улегся на кровать и, глядя на фото девушки, предался воспоминаниям – воспоминаниям приятным, сладостным, но в то же время донельзя болезненным.

* * *

В тот вечер, когда он проснулся на этой самой койке, в нос ему ударил спертый воздух – помесь запахов лекарств и сырости голых бетонных стен. Подле него на стуле сидела молоденькая медсестра. Она вскочила, чуть не опрокинув стул, едва разборчиво произнесла «он проснулся» и выскочила в коридор. Потом на протяжении длительного времени именно она больше остальных ухаживала за ним – она, та самая Наталья, чьи имя и фамилию он тем же вечером прочитал на ее бейдже.

Что Диме запомнилось в ней сразу, так это точеные черты лица, маленький шрамик чуть выше уголка рта (как она однажды сама ему поведала, оставшийся еще со школьных лет, когда подралась с хулиганкой), большие зеленые глаза и худоба – не болезненная, но вполне бросающаяся в глаза. Черные волосы почти всегда были собраны в хвост. А еще она обладала приятным, нежным голосом. У Димы не укладывалось в голове, как миловидная девушка могла оказаться в этом месте. И за многие месяцы он ни разу не застал ее в плохом настроении. Напротив, она, казалось, всегда светилась от счастья, столь невиданного для него в те дни. На безымянном пальце правой руки она носила золотое кольцо с каким-то граненым камушком цвета лазури в форме сердечка. Как жаль, что Дима не понимал: то кольцо и было причиной ее счастливых улыбок. Если бы понял – не сказал ей тех слов. А позднее не впал бы в еще большую тоску из-за произошедшего, что окрасило все его последующие будни унылыми оттенками серого.

Но возвращаясь к началу их знакомства – несколько недель он стеснялся заговорить с ней, отвечал только на вопросы о своем самочувствии, принимая их за формальность и не отклоняясь самовольно от оного курса. Однако в один прекрасный для него день она сама с ним заговорила, впервые от формальностей перейдя к неформальному общению.

– Снова грустишь? – спросила она, усаживаясь на стул.

– Да, – коротко ответил Дима.

– Почему же ты никогда не улыбаешься? Или я не достойна твоей улыбки? – Сама же буквально светилась от счастья, без стеснения обнажая белые ровные зубы.

В шутку ли она спросила или на полном серьезе – как бы то ни было, ему хотелось выкрикнуть: «Нет, что ты! Ты мне нравишься!» Но он лишь смущенно, с усилием натянув губы, произнес:

– А чему мне улыбаться?

По всей видимости, ей нечего было ответить на этот вопрос, поэтому она, слегка посерьезнев, но не растерявшись, поспешила сменить тему:

– Ты ведь любишь рисовать, да? Покажешь свои рисунки?

Дима замялся, заерзал в кровати.

– Рисовать-то люблю, но… – Он вздохнул. – Почти все рисунки я сразу же по окончании выбрасывал, а те немногие, что сохранил, стараюсь никому не показывать. Наверное, это личное. Слишком… личное.

– Вот как… – тоже вздохнула медсестра, однако если и расстроилась, то не показала виду. Закинув одну ногу на другую и скрестив на груди руки, она выпрямилась, шутливо приняв властный вид, и отчеканила: – Тогда тебе вот какое задание: в ближайшие несколько дней нарисовать что-нибудь такое, что не постесняешься мне показать. Договорились? Нарисуй что-нибудь для меня.

На секунду опешив, Дима захлопал ресницами и ответил:

– Договорились.

– Ну, – поднялась девушка со стула, – а сейчас мне пора. Пока. Отдыхай.

– По… – Он запнулся. – До свидания.

Она вышла, после себя оставив витать в воздухе сладкий аромат духов и начало блаженных перемен.

…в ближайшие дни нарисовать что-нибудь такое, что не постесняешься мне показать.

Отголоски слов в смеси с фруктово-ванильным запахом подействовали на Диму как заклинание, сквозь поры впитывались в его кожу, втекали в ноздри и уши невидимыми струйками. Да, он согласен был поделиться с ней еще не нарисованным рисунком. И готов был начать сию же минуту. Но что это? В сознание из ниоткуда прокралась тревога, окутав его тело тонкой черной нитью с выжженной крохотной надписью на ней: «ложь и боль», заодно стиснув и сердце. С чем это было связано? Что такого Дима увидел, что заставило его поневоле усомниться в открытости и искренности девушки? Юноша помотал головой и вслух произнес: «Чепуха». Затем встал с кровати и пошел просить необходимое для рисования.

Уже вечером рисунок был готов. Мусорное ведерко под столом пополнилось двумя смятыми листами-черновиками, карандашной стружкой, крошкой почти на четверть истертого ластика и разломленным напополам, после двух неудачных попыток изобразить лицо, простым карандашом. Ему хотелось, чтобы работа получилась как можно качественнее, но в то же время он понимал, что лучше у него уже не выйдет – и ни в течение последующих вечерних часов, и ни завтра, и ни через пять дней. А посему третий лист стал готовым вариантом. И следующим утром медсестра внимательно изучала рисунок, сидя на стуле, прежде придвинув его поближе к Диминой кровати. По выражению ее лица Дима понял: она осталась довольна его трудом. А он был доволен собой.

– У тебя очень даже неплохо получается, – искренне похвалила его девушка. – Но где же глаза, нос, губы?

– Пытался нарисовать, но лица у меня почти всегда получаются плохо, и я решил оставить так, – сказал он правду.

– Вот оно как. – Она кивнула, как бы давая понять, что прекрасно его понимает. Может, она и сама когда-то пробовала рисовать? – Тогда кто это, если не секрет?

Мальчик призадумался. Он и сам не знал, кого именно изобразил. Во время работы в его голове возникали образы и матери, и Натальи. Возможно, в конечном итоге оба образа на бумаге слились воедино, поэтому волос не коснулся ни один из цветных карандашей – только простой. А может, он обманывал самого себя и в большей степени желал изобразить Наталью.

– Это вы, – ответил он как ни в чем не бывало.

– Я? – указала она на себя пальцем.

– Да, вы. Я ведь вас почти не знаю. То есть… как человека, за пределами вашей работы. Понимаете? Вы – загадочная личность, поэтому лицо пусть будет таким, каким захотите его увидеть. Ведь так даже интереснее.

– Вот оно как! – повторила девушка. Зардевшись, перевела на него взгляд, не скрывая улыбки, – впрочем, как и всегда. – Тогда я возьму его себе? Ты же не против?

– Конечно, забирайте. Я ведь для вас рисовал.

– Вот спасибо тебе! – Потянувшись к Диме, она обняла его, а встав на ноги, попросила: – И обращайся ко мне на «ты», хорошо? Можешь и по имени.

– О… – теперь зарделся и Дима. – Да, хорошо.

– А теперь – мне пора.

– М… хорошо.

Счастливый, он провожал ее взглядом до двери, пока та не скрылась за нею.

Через пару дней они пересеклись в главном коридоре первого этажа (почему в последующие после презента два дня они не виделись, Дима уже не мог наверняка вспомнить, но предположил, что у девушки были выходные), когда Дима держал направление из душевой в свою палату. Посчитав, что недостаточно насухо вытер волосы, он повторно воспользовался полотенцем и перекинул его через плечо.

– Дим! – со спины окликнул его знакомый голос, когда он уже свернул к двойным дверям, ведущим на лестницу.

Он обернулся и увидел Наталью, настигающую его торопливым шагом, и в груди сразу словно бы затеплилось. В руке она держала какую-то тетрадь в твердой обложке, обе стороны которой были сцеплены между собой маленьким канцелярским замочком.

– Здр… – почти произнес он по привычке, но осекся, вспомнив о просьбе. – Привет. У тебя в руках что, личный дневник?

Он вдруг ощутил, как загорелись щеки, но не знал наверняка, от чего именно: то ли от, как ему показалось, излишней фамильярности, которая могла возмутить Наталью, то ли оттого, что влезает не в свое дело, нарушая, пусть и не намеренно, границы личного пространства.

– Привет! – ответила та бодро, ничуть не смутившись и, казалось, даже не заметив, как позорно прилила кровь к его лицу. – Это? – махнула она тетрадью. – Нет, что ты. Это ежедневник. Я записываю в него, когда и что мне необходимо сделать. Например, сегодняшним вечером я запланировала сходить в продуктовый магазин, а послезавтра – поздравить дядю с днем рождения. В общем, в основном записываю туда всякие мелочи, которые могут запросто вылететь из головы. А так, откроешь, прочтешь – и вот оно! – то, что надо бы сделать, но из-за суеты забывается. Понимаешь меня?

На губах подростка застыл вопрос, как это день рождения родственника может быть мелочью наравне с походом в продуктовый магазин, но он лишь ответил:

– Да, понимаю.

– А был бы это личный дневник, – продолжила она пояснять, – стала бы я носить его с собой? Вряд ли. Такие вещи должны храниться дома, за семью печатями. Согласен?

– Вы… – он вновь запнулся. – Ты права.

Немного помолчав – а они тем временем преодолевали ступени, только-только оставив позади второй этаж, – она спросила:

– Как ты себя чувствуешь?

– Вполне нормально, – ответил Дима и в подтверждение своих слов покачал головой. – Как обычно. Я… извини, мне пока непривычно обращаться к тебе на «ты».

– Ничего, все в порядке. Я сама тебя об этом попросила, помнишь?

– Угу.

– А как обычно – это ты, значит, грустишь? – слегка поддела она его плечом в бок.

– С чего вы… – он вздохнул. – С чего ты взяла?

– Возможно, я ошибаюсь, но, как я обратила внимание, грусть – твое обыденное состояние. И… – Она захихикала, прикрыв рот тыльной стороной ладони. – Привыкай обращаться ко мне на «ты», а то я немного неловко себя чувствую, когда ты «выкаешь». Ненамного-то я тебя и старше.

Диме подумалось, какая же она добрая. И веселая. Он впервые заинтересовался ее возрастом и предположил, что, должно быть, ей лишь около двадцати пяти. И тут же мысленно упрекнул себя в том, что ни разу не справился о ее самочувствии. Ему вдруг стало любопытно: а часто ли вообще пациенты проявляют интерес к состоянию ухаживающих за ними медсестер?

– Может, ты и права, – сказал он, не видя смысла оспаривать ее предположение, и спросил: – А как у тебя самой дела?

По всей видимости, ей действительно не приходилось ранее слышать подобных вопросов от пациентов, что стало понятно по тому, в каком удивлении изогнулись ее брови.

– О, у меня все отлично, – ответила она с довольным видом.

– Это хорошо. А тебе бывает грустно?

– Разумеется, – сказала девушка, ни на секунду не замешкавшись. – Каждому из нас время от времени становится грустно – иногда по каким-то непредвиденным обстоятельства, иногда – потому что сами того хотим. Да-да! Очень многие люди могут грустить, даже будучи счастливыми.

Дима постарался представить себе человека в такой ситуации, когда его одновременно распирало бы от счастья и пронизывало грустью, но не смог.

– Странно это как-то, – заметил подросток, почесав висок. – Зачем счастливым людям грустить? Зачем вообще кому-то хотеть грустить?

Они поднялись на третий этаж и вышли в коридор.

– Кто ж знает? – пожала плечами девушка. – Наверное, люди не могут долго довольствоваться тем, что имеют, не могут просто быть счастливыми. Людям всегда чего-то не хватает в этой жизни, они постоянно стремятся заполучить все больше и больше. Это, конечно, не всегда плохо, потому что нередко человек конечной целью ставит самореализацию и комфортную жизнь до самой своей смерти, не причиняя, по крайней мере осознанно, вреда другим. Есть и такие – а их очень и очень много, – которые не успокоятся, пока не уничтожат планету, и даже тогда вряд ли осчастливятся. А еще есть люди, которым грустно постоянно, вне зависимости от того, что происходит в их жизни, и зачастую может показаться, что они сами выбирают такой путь, но на деле же причина в болезнях, которые управляют их мыслями и поведением.

Наталья осеклась и украдкой глянула на Диму, побоявшись за то, что могла задеть его словом, а он в свою очередь кивнул, тем самым давая понять, что солидарен с ней как минимум в части изречения, и высказал предположение:

– Я, наверное, отношусь к третьему типу людей.

И, склонив голову, он попытался выдавить улыбку, но до того она получилась горестной, что у девушки защемило в сердце.

– Нет, у тебя совсем другой случай, – поторопилась она хоть немного приободрить его.

– Да? Ну… – Подросток остановился – остановилась и она, – замялся на месте, не зная, как продолжить разговор. Ему казалось, что он поставил их обоих в неловкое положение, а чтобы выйти из него, задал вопрос: – Ты ведь ко мне шла, да?

Слегка прикусив нижнюю губу и изогнув брови, но теперь не в удивлении, а выказывая переживание, она сказала:

– Да, к тебе. Ох, дырявая моя голова! Я же должна была тебе еду с лекарствами принести! Совсем ты меня заговорил. – И, потопав обратно, кинула через плечо: – Иди пока в палату, я скоро вернусь.

В палате Дима повесил полотенце на спинку стула, чтобы оно поскорее высохло (хотя чаще всего он просто закидывал его в ящик прикроватной тумбы) и нырнул под одеяло, повернулся на бок. На дворе уже стояла зима, декабрь подходил к концу, и мороз расписывал окна ледяными узорами. Несмотря на то что отопительные радиаторы в здании были настолько горячими, что о них запросто можно было обжечь кожу, холод все же проникал внутрь сквозь регулярно открываемые окна, двери и еще бог весть откуда, и путь от душевой до постели всегда сопровождался мурашками по коже.

Вернулась Наталья, поставила поднос на тумбочку и, придвинув стул к кровати, села, стараясь не касаться спиной мокрого полотенца. Пока Дима, сев в кровати, ел, попутно проглотив таблетки, девушка рассказывала ему о том, что повесила его рисунок над кроватью в своей спальне; как ее серый с белым пятнышком на задней лапке кот зачем-то опрокинул миску с сухим кошачьим кормом, затем неуклюже поедая его прямо с пола; как минувшим вечером по возвращении домой к ней пристал бездомный, и она едва убежала от него; как сегодняшним утром она поскользнулась на льду и при падении здорово ушибла левую руку, которая болит до сих пор.

– Интересная у тебя жизнь, – не без восхищения заметил Дима и подловил себя на легкой зависти.

– Думаешь? Даже не знаю, – пожала она плечами.

Но что еще она могла ответить? Дима подумал, что подобные события происходят в ее жизни ежедневно, и она не придает им никакого значения точно так же, как он – прогулкам по коридорам до уборной или душевой и обратно.

Она сидела, закинув ногу на ногу, скрестив на колене ладони. Ежедневника при себе у нее уже не было – по всей видимости, оставила его в своей сумочке.

Подросток сглотнул, нервно теребя пальцами пододеяльник, и произнес то, о чем давно хотел сказать:

– Твои духи… они вкусно пахнут. И ты… такая… – Он снова сглотнул и не смог договорить.

– Спасибо большое. – Ее лицо расплылось в улыбке, щеки зарделись легким румянцем, плавным движением она убрала прядь волос за ухо. – Ты что-то еще хотел сказать?

«Конечно, хотел!» – едва не слетело с его языка, но вместо этого помотал головой и ответил:

– Нет, ничего. А за правду не говорят спасибо.

Девушка поднялась со стула, оправила униформу, слегка неуклюже подняла с тумбочки поднос. Кружка, благо уже осушенная, опрокинулась и чуть было не скатилась на пол, но медсестра вовремя подхватила ее. Еще бы доля секунды – и поймать ее успел бы Дима, но его рука зависла в воздухе, не дотянувшись до посудины, и он вернул ее на одеяло.

– Фуф! – облегченно выдохнула девушка. – Если такого рода правда сказана от чистого сердца, – обращалась она уже к подростку, – нет ничего дурного в простом человеческом спасибо. Кстати, хотела предложить тебе прогуляться вечером во дворе больницы. Ты не против? Последний раз ты дышал свежим воздухом больше месяца назад, в ноябре. Так ведь?

– Д-да, – запнулся Дима от неожиданного предложения и заерзал в постели. Она и раньше сопровождала его на прогулках, но ни разу не предлагала прогуляться тет-а-тет. Возможно, конечно, она лишь заботилась о его здоровье, как и подобает человеку ее профессии, поэтому, подумал он, не стоило обольщаться раньше времени. – Я не против.

– Хорошо, – кивнула она. – Мы можем выйти часов в пять. К тому времени солнце уже зайдет, будет темно.

– Да, конечно.

– Вот и отлично. А пока – отдыхай.

До пяти часов времени оставалось еще уйма, и чем занять себя – Дима понятия не имел. Подниматься с койки у него не было никакого желания. Подняв взгляд к потолку, он принялся рассматривать расползающиеся во все стороны паутинки трещинок, воображая, что там, внутри, ютятся малюсенькие волшебные существа, по ночам распространяющие по всей палате невидимые и неосязаемые потоки энергии, ежесуточно продлевающие Диме жизнь. Потом он всматривался в линии сгибов на ладонях – или линии судьбы, как однажды он вычитал в одной из книг, – думая о том, что они вполне могли бы сойти за уменьшенные в тысячи раз протоптанные дорожки на раскидистых лугах. После – он какое-то время лежал с закрытыми глазами, думая о Наталье, перебирая в голове темы для предстоящей беседы. Он спрашивал себя, о чем они будут говорить; он боялся, что в какой-то момент язык предательски его подведет, прилипнув к пересохшему небу. А может, не стоило так заморачиваться?

Он лежал и думал о том, как они с Натальей, держась за руки, молча покидают двор больницы и уходят в неизвестном им направлении, где следующим утром их ждала бы новая жизнь.

* * *

К его удивлению, прошло уже около полутора часов. То, о чем он вспоминал, – все это словно бы повторялось здесь и сейчас; прошлое вклинилось в настоящее, и картина была настолько живой, что в первые секунды после того, как открыл глаза, Дима оказался дезориентирован и ждал, когда в палату войдет Наталья. Он вроде как даже уловил аромат ее духов. Но стоило посмотреть на лежащий в ладони бейдж, – и все вернулось на свои места. В груди что-то несильно кольнуло, и на мгновение юноша задержал дыхание. Разрастающаяся чернота заполоняла собой все больше пространства в его теле, и он посчитал, что следует немного развеяться. Убрав бейдж под подушку, поднялся с кровати, вышел в коридор и пошел в уборную, где несколько раз ополоснул лицо холодной, почти ледяной водой, тем самым малость взбодрившись. Потом спустился на второй этаж и бесцельно шатался по нему из одного конца в другой, остановившись сначала напротив одного окна, на время позабыв о недружелюбном отношении солнечного света к его телу, затем у противоположного. После – вернулся на третий этаж и, заложив руки за спину, кругами слонялся по своей палате, смотря в никуда и иногда что-то нашептывая себе. Сделав неведомо сколько кругов по центру палаты, улегся прямо на пол и раскинул в стороны руки и ноги, вдыхая воздух полной грудью и думая о том, как с каждым выдохом токсины покидают его организм. Потом, сомкнув конечности, перевернулся и начал отжиматься, но худощавые и трясущиеся руки едва-едва удерживали его вес, и после трех попыток Дима встал на ноги.

«Порисовать? – спросил он себя, посмотрев на стол. – Да к черту». Дойдя до койки, уселся на край, скинул с ног тапки и опять улегся. Вынул из-под подушки бейдж, повернулся лицом к стене и, прижав колени к груди, смотрел на фото молодой девушки. «А ведь тогда она, возможно, была не старше меня нынешнего, – пришло вдруг ему в голову. – Как это странно. Как странно…»

А тени на полу становились все длиннее.

* * *

Солнце зашло. На часах – 16:27. Диме пора было начать собираться, но в то же время ему так не хотелось выныривать из теплой постели! На улице в последний раз он появлялся больше месяца назад, а быть охваченным приступом агорафобии за пределами здания – не лучшая перспектива при его и без того подорванном физическом состоянии. С другой же стороны, отказать Наталье в прогулке он тоже не мог. И не хотел.

В дверь постучали.

– Войдите! – отозвался Дима.

Вошла Наталья. На одной руке у нее повисли мальчишеская болоньевая куртка с шарфом и вязаной шапкой, в другой она держала пару замшевых ботинок, шнурки которых были небрежно запрятаны вовнутрь.

– Вот, принесла тебе, чтобы не терял времени. Одевайся, через двадцать минут буду ждать тебя у парадного входа. Ты ведь не передумал?

Одежду она положила на покрывало, вдоль ног юноши, обувь поставила на пол, рядом с тапками, и выжидающе смотрела на Диму. А он различил в ее взгляде надежду и с самоукоризной подумал, что лучше уж быть раздавленным под натиском агорафобии, чем собственной трусости и обиды этой прелестной девушки, в душе которой, был убежден он, не было места людским порокам.

– Нет, что ты. Пойдем, как и договаривались.

Она одарила его улыбкой, но не столь открытой, которую могла себе позволить перед родным человеком, очевидно, опасаясь переступить грань от должностных отношений к личным. Но перед кем опасалась? Перед самой собой?

– Отлично, – сказала она и выпорхнула из палаты.

В 16:40 он уже был одетым и обутым. Стоило ли так торопиться? Целых двадцать минут теперь изнемогать от духоты и обливаться потом, а потом выйти на улицу в минусовую температуру и следующим днем оказаться прикованным к постели от простуды, доставив Наталье – да и другим тоже – лишние хлопоты. «Лучше уж, – решил он, – постоять на крыльце. Ничего, не замерзну».

И выйдя из палаты, он не спеша направился на первый этаж, поочередно поправляя на себе то шарф, то шапку, то воротник куртки. И только ступив на лестничную площадку, задался вопросом: что он скажет медперсоналу, если кто-нибудь его сейчас увидит? Скорее всего, скажет как есть. Не такое уж и страшное преступление – прогуляться по двору в сопровождении медсестры.

Дима вышел в коридор первого этажа и увидел шагающего ему навстречу старика – в те дни второго и единственного оставшегося в этой больнице пациента. С мокрыми и слипшимися остатками волос, промокшим верхом футболки он наверняка шел из душевой. Подросток держал бы себе путь дальше, не останавливаясь, но тот ни с того ни с сего швырнул себе под ноги желтое, больше похожее на половую тряпку полотенце, словно призывая собрата по несчастью обратить на него, бедолагу, внимание. Вдобавок к этому встал на полотенце, прямо не снимая рваные тапки, потоптался, вытер о него ноги. Увидев, что своего добился и теперь есть кому излить душу, засмеялся и принялся истекать желчью:

– Ты думаешь, я ненормальный, да? Старый клоун-маразматик. А эти сволочи в белых халатах – они, по-твоему, нормальные? Брось! – Скривившись, он махнул рукой. – Они наслаждаются моей беспомощностью. И твоей тоже. Пока мы доживаем здесь свои последние дни, они преспокойно трахаются со своими женами и мужьями, отрываются в ночных клубах, набивают раздутые желудки вкусной пищей в дорогих ресторанах и заливаются алкоголем, который не могут себе позволить простаки вроде меня. По выходным устраивают частные вечеринки и ходят в театры, покупая билеты на лучшие места, а если им загорится – найдут и купят чистейшие из всех доступных героин, кокаин или элэсдэ. Они видят по телевидению, как сводят концы с концами бездомные, как насилуют женщин и убивают чьих-то детей, – и подавляют зевоту, потому что их все это не волнует. Зато в компании подобных себе мы с тобой – лучшая тема для анекдотов!

– Откуда вы можете это знать? С чего вы вообще взяли, что они такие?

– Это же очевидно! – развел руками старик и снова вытер ноги о полотенце.

– Мне – нет! Я вижу людей, которые заботятся о нас. И они не виноваты в том, что мы оказались здесь.

– Они заботятся о нас, потому что получают за это хорошие деньги. Не будь наивным! А как думаешь, что с нами станет, когда мы умрем? Сказать тебе? Они сбросят нас в яму, что находится внизу, под зданием, а потом кремируют. Потому что мы для них не больше чем мусор.

– Чушь полная! Зачем вы мне все это рассказываете? И если вам так плохо здесь, почему не уйдете?

– А для того рассказываю, чтобы ты знал. – Пожилой пациент ухмыльнулся. – Чтобы не питал иллюзий о будущем, которого у тебя никогда не будет. Я собственными глазами видел, как того бедного паренька, откинувшего коньки в прошлом году, скинули в яму, как какой-нибудь мешок с опилками. Или ты думаешь, нас кто-то хоронить со всеми почестями будет? Ха! Мы здесь, потому что там, за стенами этой чертовой больницы, никому не нужны! А пока, малыш, твое тело будет гореть в печи, дяденька с гнилыми зубами снимет процесс на камеру и будет потом хвастаться перед погаными дружками! – Он плюнул на полотенце, сошел с него и, проскочив мимо мальчишки, выкрикнул напоследок: – Сами уберут это вшивое полотенце!

Почти с минуту Дима стоял неподвижно, смотря в одну точку, погруженный в раздумья, переваривая услышанное. С виду дед действительно всегда казался ему умалишенным. Но, может, все сказанное им – чистой воды правда?

Развернувшись, подросток зашагал в главный холл, к выходу. «Прежде всего слушай свое сердце», – кажется, так обычно говорят повидавшие жизнь мудрецы.

Толкнув массивную дверь, которая на деле подавалась проще, чем могло подуматься при виде ее, Дима вышел на свежий воздух и остался стоять под бетонным козырьком лестничной площадки, где было чуть менее ветрено, чем за ее пределами. Он окинул взглядом двор – двор довольно просторный, но ему как будто чего-то не хватало – может, растительности или какого-нибудь памятника, а может, людей. Немногочисленные следы на снегу разной степени глубины и четкости могли поведать о том, что периодически кто-то приходит сюда из внешнего мира, кто-то возвращается в него, а другие прогуливаются вокруг здания. Но в данный момент здесь – никого. И за те около пятнадцати минут, что подросток простоял в одиночестве, сквозь стальные прутья высокого забора и центральную арку он не увидел ни единой живой души, ни единого транспортного средства в пределах зоны видимости. И крики старика о том, что никому они, больные, не нужны, холодом прошлись по его спине и слышимым только ему одному эхом разнеслись по всему двору.

Но вот и Наталья подоспела – Дима услышал ее звонкие шаги за дверью, – и ему стало намного легче. Заглянув внутрь, он дал знать о своем присутствии на условленном месте, чтобы та попусту не стояла в холле.

– Не ожидала, что ты придешь раньше меня, – обрадованно сообщила девушка, выходя за ним на свежий воздух.

– Не хотелось заставлять тебя ждать.

Она была одета в синие джинсы, обтягивающие ее стройные ноги, черное драповое пальто, полы которого опускались чуть ниже колен, и невысокие молодежные ботинки на плоской подошве; шею прикрывал темно-бордовый шарф, заправленный под ворот; руки без перчаток – в карманах.

– А не холодно тебе без шапки? – заботливо поинтересовался Дима.

– Нет, я привыкла уже. – Наталья убрала за ухо волосы, с подачи ветерка бьющие по лицу. – После шапки каждый раз приходится с ними по полчаса возиться. Да и не так уж и холодно сейчас. То ли дело когда минус десять и ниже, тогда уже лучше красотой пожертвовать, чем здоровьем.

– Понятно. Наверное, ты права, – сказал Дима, хотя на самом деле не мог до конца ее понять. Ему было неведомо, как можно жертвовать здоровьем ради красоты, но он допускал, что там, на воле, для людей это было обычным явлением.

Они медленным шагом огибали больницу, из темных участков переступая в освещенные теплым фонарным светом и обратно. Смотря на прямоугольное здание, подросток дивился тому, с чего вдруг на каждом из этажей свет горел даже за теми окнами, за коими предположительно никого не было. Видимость заполненности палат?

– А… – Дима хотел было спросить об этом свою спутницу, но осекся, предположив, что либо она ему солжет, либо сама не знает правды.

– Ты что-то хотел сказать?

– Да так… уже вылетело из головы, – солгал он, выдавив смешок.

– Забавный ты, – улыбнулась девушка. – Слушай, а что ты думаешь насчет…

Тем вечером они час кряду разговаривали о том да о сем, без излишних философствований, не затрагивая ни личную жизнь Натальи, ни прошлое Димы; и он, и она понимали, что обыденные разговоры для него представляют ничуть не меньшую ценность.

Так они погуляли еще несколько раз.

А потом Дима влюбился.

Это произошло через две недели после первой в том году их совместной вылазки за стены больницы. Остальной персонал, включая более высокопоставленных, чем Наталья, лиц, уже прознал о совместных прогулках медсестры с пациентом, но ничего зазорного и необходимого внести под запрет не увидел. Да и плохо разве, если подросток разомнет ноги и подышит свежим воздухом? Каждый раз они расхаживали по одной и той же траектории: вокруг здания, примерно по центру между его стенами и забором, ориентируясь на оставленные собою же следы, если только их не успевал замести снег, да против часовой стрелки. Торопиться было некуда, поэтому ноги они переставляли настолько медленно, насколько это было возможно для комфортной ходьбы.

В этот раз – пятый по счету, как помнил Дима, – ничего не поменялось: та же протоптанная дорожка, та же скорость беззаботного передвижения и все так же против часовой стрелки. Но примерно на половине третьего круга, со стороны заднего двора, девушка вдруг дернула подростка за рукав и, кивком головы и взглядом указав на забор, шепнула:

– Топай за мной. И никаких вопросов.

Задать вопрос – это как раз то, чего подростку в этот самый момент захотелось больше всего, он уже успел и рот открыть, но верно среагировал в самый последний момент и звучно стукнул зубами, сомкнув челюсти. Вдоль высокого забора из стальных прутьев, каждый из которых на верхушке оканчивался ромбовидной пикой, росли густые кусты. Зелени на них в это время года, разумеется, не было, но их роль вполне успешно выполнял снег, издали походивший на огромную и вытянутую меховую шапку, натянутую поверх сотен голых веток. Туда-то, к кустам, девушка и подвела мальчишку. Осторожно, стараясь не испортить одежду, протиснулись сквозь них и, по просьбе Натальи, сели напротив друг друга, подогнув под себя ноги.

– Зачем мы здесь? – полушепотом спросил Дима, взирая на нее в недоумении.

Она, слегка разомкнув губы так, что проглядывали верхние резцы, смотрела ему в глаза, пребывая в смятении, будто взвешивая все за и против, и подростку стало понятно, что ей хочется сказать нечто важное.

– Посмотри. – Переведя взгляд на проволочный забор, она протянула к нему руку и, поддев снизу – там, где он не был вкопан в землю, отогнула кверху. – Летом, в первый же день моего отпуска, я помогу тебе сбежать отсюда. Ты выскользнешь наружу через это отверстие, а мы с сестрой будем ждать тебя в ее автомобиле. Разумеется, ближе к делу заранее все обговорим.

Дима настороженно сузил глаза, пытаясь уловить в ее мимике признаки дурачества и насмешливости, но если она и намеревалась разыграть его, то делала это умело, будто заранее все отрепетировала. С другой стороны, разве имелся у него хоть малейший повод подозревать ее в таком отношении к нему? Однако не задать вопрос напрямую он не мог:

– Ты… шутишь?

– Нет, что ты! – состроила она умоляющую гримасу. – Блин, я боялась, что ты именно так отреагируешь. Только смысл мне с тобой так поступать?

– Но с чего вдруг тебе пришло в голову вызволить меня из больницы? Для чего?

– Ммм… – Девушка чуть прикусила нижнюю губу и поерзала на снегу. Потом вдруг накрыла ладонью колено подростка. – Я же вижу, как тебе здесь тяжело. И как ты и сам был бы рад выбраться отсюда.

Ее прикосновение, такое по-особому теплое, отдалось в нем трепетом, и мысли спутались, переплелись, и слова норовили вылетать из его уст бессвязной речью. Но позволить себе промолчать, оставшись без ответа, он не мог, и понимание этого в итоге взяло вверх над чувствами.

– И куда же я потом пойду? Что, если у меня никого нет? В смысле… нет людей, которые приняли бы меня? Я ни единой весточки не получил от родителей, никто из родственников меня ни разу не навестил. Куда же я денусь тогда?

– Ты поселишься у моей сестры. Хотя бы временно. А там уже посмотрим. На крайний случай, сможешь остаться жить в дачном доме.

– Это так… странно. Ты не думаешь, что я могу стать вам обузой? И что у тебя на работе возникнут проблемы из-за меня?

Девушка молчала. Снова прикусила нижнюю губу, приняв виноватое выражение. И Дима посчитал, что она, должно быть, даже не задавалась этими вопросами.

– Зачем я тебе там нужен?

И вновь – молчание.

Подросток подумал, что она уже может не отвечать – причина ему понятна. Ей было жаль его, вот и все. «Ну конечно! Я ведь так жалок!»

Раздосадованный сложившейся ситуацией, своими ошибочными ожиданиями касательно ее отношения к нему, он покачал головой и, тяжело вздыхая, отвернулся, что означало безмолвное, смиренное «понятно». Он решил уйти, вернуться в больницу без ее сопровождения и, поднимаясь с колен, почти выпрямился, как девушка вдруг схватила его за запястье и потянула обратно к земле. Он хотел что-то сказать, может, даже оттолкнуть ее, но не успел хоть как-то отреагировать: девушка прильнула к его губам своими, и он ощутил сладковатый привкус гигиенической помады, который до того в ее присутствие лишь слабо улавливал в воздухе. Ошарашенный, поначалу Дима оцепенел, не знал, как себя повести, куда девать руки, но мгновения спустя немного расслабился и закрыл глаза, получая доселе неизведанное наслаждение. От волнения сердце трепыхалось в его груди, и он уже позабыл об обиде, и кисти рук, погруженные в снег, не поддавались холоду. И если бы их с Натальей в эту минуту подловили, он бы и не подумал застыдиться. Слова старика, преследующие его все две последние недели, рассеялись. И серая жизнь его заполнилась насыщенными красками.

Слегка отстранившись от подростка, нехотя прервав поцелуй, который на самом деле продолжался каких-то секунд десять (для него же – целых десять секунд), Наталья изучала его лицо, реакцию, пыталась угадать его чувства, а он смущенно опустил взгляд. В свою очередь, она испытывала легкий укол совести, ведь как-никак перед ней сидел несовершеннолетний молодой человек, пусть даже их разница в возрасте была незначительной. Но, возможно, именно в нем она видела свое спасение – спасение от несчастья, о котором так и не сможет признаться.

– Ты мне нравишься, – вырвалось у него. И лицо его налилось краской, в голове пронеслась мысль: «А не зря ли сказал?» – и мысленно он обозвал себя наивным дураком.

А она ему в ответ – смущенно так:

– И ты мне нравишься.

Шло время, дни становились короче, а температура на улице – ниже. Но Диму это совершенно не беспокоило. И не только потому, что вылазкам на свежий воздух, в общем и целом, он предпочитал пребывание внутри здания, просто в его жизни появился человек, которому он нужен, который его любит. С которым ему, наконец, стало так тепло и спокойно. Наталья дарила ему поцелуи (чаще всего в его палате, иногда – в кабинете медсестер, если там больше никого не было), объятия, рассказывала интересные истории из жизни. Он осыпа́л ее комплиментами, выслушивал речи о повседневных (и не только) проблемах, словами выказывая поддержку; пару раз в неделю вручал новый рисунок, на котором изображал ее, их вместе или, к примеру, пейзаж, видимый им из окна палаты, но таким, каким он запомнился ему с лета.

Встретить Новый год вместе им, конечно же, не удалось, да и Дима не рассчитывал на это – если только мечтал. К тому же, ведь у Натальи как-никак была своя семья. Наверняка, возвращаясь по будним вечерам домой, она заставала встречающих ее у порога любящих родителей, а иногда и старшую сестру, когда та наведывалась к ним в гости. И только после новогодних праздников подросток узнал, что была у нее и другая семья.

Утром восьмого января Наталья не вышла на работу, хотя перед уходом в отпуск сообщила, с непогрешимой уверенностью в голосе и мимике, Диме дату окончания отдыха. А он подготовил для нее портреты – самые лучшие, на его взгляд, из всех своих работ. И пусть Дима по обычаю не изобразил лица, он был уверен в том, что всю искренность своих чувств по достоинству смог вложить во все остальное. Так и не увидев девушку до самого вечера, прошмыгнул в кабинет для медсестер, когда там никого не было, и, свернув листы в трубочку, вложил в карман ее медицинского халата, что, как обычно, висел с правого краю в шкафчике. Он прежде подумал о том, что мог бы отдать их ей в руки при встрече, но посчитал, что в выбранном способе кроется нечто магическое, близкое по духу к Новогоднему.

Только в полдень десятого января Наталья вошла к нему в палату, когда тот сидел на кровати, спиной прислонившись к изголовью. Она держала в руке подаренные ей рисунки.

– Привет, Дим. Спасибо большое тебе за подарок, – поблагодарила она его слабым голоском, затем вяло, как-то устало улыбнувшись.

Завидев ее, услышав голос, он от радости едва не вылетел из постели. Но в считанные секунды помрачнел и позабыл о бумажках.

– Ч… что это у тебя? – вопросил он дрогнувшим голосом. – Что с тобой произошло?

Девушка неторопливо прошла к письменному столу и вернулась к его кровати со стулом в руках. Села на него, прерывисто вздохнула. Смотрела то в пол, то на колени, то на кисти рук, только не подростку в глаза.

– Да так, пристал ко мне один на улице, – произнесла она как-то нехотя, через силу. – Сорвал с моего плеча сумку, хотел убежать вместе с ней. Я вовремя среагировала и вцепилась в лямку. Он бил меня, готов был и пальцы сломать, а я все не выпускала ее из руки. И если бы не выехавшая из-за поворота машина, кто знает, чем могло все закончиться.

Дима рассматривал ее с ног до головы. Конечно, халат и брюки почти полностью скрывали ее тело, однако лицо и шея всегда оставались на виду. Рассеченная нижняя губа с корочкой запекшейся крови на ней, распухшая, разбитая скула с лиловым синяком и еще больший синяк на шее – вот то, что сразу бросалось в глаза. Что же тогда было сокрыто под одеждой? И вытворить такое с хрупкой девушкой ради одной несчастной сумки?

Не зная, какие слова подобрать для поддержки, он молча продолжал ее рассматривать. Понял, что в ней что-то еще переменилось, но что именно – сообразить ему не удавалось. Он извлек из памяти ее декабрьский образ – именно тот образ впоследствии останется с ним на годы вперед как самый яркий – и сопоставил с нынешней, сидящей рядом с ним Натальей. Дима нутром чуял, что недостает в ней какой-то маленькой детали, только вот, как ни старался вспомнить и понять, ничего не получалось.

– Надеюсь, ему будет в сто раз хуже, чем тебе, – вот и все, что ему удалось из себя выдавить.

Еле заметно улыбнувшись, медсестра повторила:

– Надеюсь.

И внезапно ее губы и подбородок задрожали. Стало понятно, что она всеми силами старается не дать воли нахлынувшим эмоциям, но, похоже, рвущаяся наружу душевная боль брала над ней верх. Зажмурившись, она отвернулась. Дима услышал сдавленный всхлип, а потом девушка ссутулилась, локтем уперлась в колено и упала лицом в ладонь; ее плечи заходили ходуном. Поначалу девушку не было слышно и можно было предположить, будто она старается сдержать смех – мало ли, вдруг ей вспомнилось нечто веселое или же всего-навсего сработал защитный механизм. Однако мало-помалу сквозь пелену тишины в палате начали пробиваться, перекрывая собой ход настенных часов (а они уже давно для Димы стали неотъемлемым атрибутом тишины), тихие поскуливания и всхлипы, вскоре и вовсе переросшие в безудержные рыдания.

Не сводя с нее глаз, подросток, пребывая в замешательстве, не находил себе места. С одной стороны, ему хотелось обнять ее со спины и попытаться утешить, но с другой стороны, он и понятия не имел, что сказать. Отчего ей вдруг стало так грустно? Она только сейчас осознала, что ей пришлось пережить? Или было что-то еще, о чем она хотела бы умолчать?

– Это так глупо… – вырвалось у девушки сквозь плач.

«Глупо – видеть, как больно человеку, которого любишь, но не иметь возможности ему помочь, – думал Дима. – Потому что он и сам этого не хочет».

– Прости. Это так глупо! – повторила Наталья сквозь слезы.

Он смотрел на слезы, стекающие сквозь ее пальцы, по кисти и, касаясь запястья, падающие на пол подле ее туфли, и ему так же становилось грустно.

Но по-настоящему больно ему станет только следующим вечером, когда одна из медсестер расскажет, что минувшей ночью Наталья покончила с собой, повесившись в собственной квартире. И что на улице никто на нее не нападал.

Днями напролет затем Дима думал о том, как странно это: человека, который обнимал тебя, целовал и дарил тепло, больше не существует. Та, что хотела донести до него, какой замечательной может быть жизнь, выбрала смерть.

Наталья не сдержала своего обещания. А он так и не сказал ей: «Я люблю тебя».

* * *

Ему бы поплакать немного, освободиться хоть от малого осколка той громадной льдины боли, что разрослась в нем. Но он не мог этого сделать – был слишком слаб. Иначе говоря, под порывами холодного ветра льдине растаять не дано.

С головой поглотившая Диму апатия приказывала думать только о болезненном. И размышлял он о том, что, как бы ни был дорог тебе человек, сколько бы света и счастья ни привнес в твою жизнь, рано или поздно он обязательно умрет. И счастливчиком станет тот, кто встретит свою участь прежде, чем такой человек навсегда покинет его. Но даже если повезет одному, в любом случае останется второй. Умирают все без исключения, и Дима давно свыкся с этим фактом. В конце концов, за какие-то двадцать два года жизни он столкнулся со смертью троих. «Говорят, что бог любит троицу. Это так? – думал юноша, тонкими пальцами сжав наволочку. – Если да, тогда не нужно больше смертей. И если кто следующим и умрет в этой больнице, пусть им буду я».

Так и пролежал он до самого вечера, из раза в раз перемещаясь в самые счастливые воспоминания, в которых Наталья все еще была рядом с ним. Где-то на границе между сном и явью его настигло убеждение, что и сейчас девушка здесь, за его спиной, любящими глазами изучает его затылок, шею, исхудавшие плечи. И он перевернулся на другой бок, готовый принять ее ладонь в свою, – но девушки там не оказалось.

Впервые за долгие годы пребывания здесь он не притронулся ни к обеду, ни к ужину.

Прошло около двух недель. Настенный календарь стал еще на один лист тоньше. Одна из медсестер напомнила Диме, что сегодня восьмое ноября и уже почти через неделю он встретит очередной свой день рождения. Из вежливости он поблагодарил за упоминание, но на самом деле и без него прекрасно об этом помнил. Правда, не испытывал абсолютно никакой радости. «И чего же тут может быть веселого, – хмуро думал он, – если я просто-напросто на один год приблизился к моменту, когда моя изорванная душа покинет истощенное тело? Я всего лишь становлюсь ближе к смерти». Да и перестал он верить в существование загробной жизни, о которой так часто упоминается в книгах.

За последние пять дней погода совсем уж испортилась: сильный ветер гнул макушки деревьев вдали, сотрясал старые оконные рамы, заставляя дребезжать окна; дожди проливались все чаще и даже могли не прекращаться почти круглые сутки.

Казалось, что воспоминания о Наталье сломили Диму. Может, ему следовало приложить больше усилий для того, чтобы забыть о ней и занять ум мыслями о настоящем и грезами о прекрасном будущем. Но когда на жизненном пути встречаешь так мало людей, трудно потом забыть хотя бы одного из них, особенно того, кто был тебе самым близким. А в довесок, словно сама судьба подкинула ему злополучный бейдж, который продолжает храниться под матрасом.

Дима перестал верить в лучшее, перестал надеяться на то, что кто-нибудь придет за ним и навсегда вызволит из этой тюрьмы одиночества и отчаяния. Он все меньше и реже питался, забросил любые физические упражнения; эмоционально-физическое состояние не позволяло ему занять себя хоть чем-нибудь полезным. Даже полученную в начале этого месяца книгу он не открывал. Лежать на кровати и любоваться пейзажем за окном или трещинами на стенах и потолке – вот то единственное, чем он довольствовался.

Перед его глазами внезапно возник образ подростка, несколько лет назад доживающего свои последние дни в палате напротив и стонущего от боли, с которой, видимо, в какой-то момент даже лекарства перестали справляться. Раньше Дима боялся, что может стать таким же. Теперь же едва ли многим отличается от него: такое же исхудалое лицо с впалыми щеками, такая же нездорового цвета, почти прозрачная кожа и кости, просвечивающие сквозь нее… такой же опустошенный взгляд.

Позавчера он потерял сознание. Свалился на пол прямо в коридоре. Очнувшись, он даже не понял, что произошло. Рядом никого не оказалось, поэтому он своими силами поднялся на ноги и, ощущая слабость во всем теле, а также ноющую боль в ушибленном бедре и предплечье, кое-как доковылял до палаты. Когда вечером увидели на нем синяки, ему пришлось рассказать о случившемся. В ответ на это Диме, выражая искреннюю обеспокоенность, наказали чаще есть и выбираться на свежий воздух. Вслух он пообещал, что так все и будет, но про себя повторял, что толку от этого – никакого и следовать указам смысла не имеет.

Следующим днем Дима, лежа на боку, смотрел в окно, по наружной поверхности которого бесконечными каплями стекала вода, закрывая собою весь обзор, – так неистовствовал дождь. Юноша слушал, как плачут маленькие младенцы, брошенные беспечными родителями; погруженный в свои мысли, он не услышал слившийся с плачем стук в дверь.

Неуверенным шагом, с виноватым выражением на лице вошла девушка, в одной руке держа белый пакет, в другой – сложенный зонт, с которого на пол падали оставшиеся слезы облаков. Боковым зрением заметив постороннее движение в помещении, Дима вздрогнул и, приподнявшись в постели, посмотрел на вошедшую. Ее прямые каштановые волосы, опускающиеся на плечи, слегка поблескивали на свету. Черное осеннее плащ-пальто и того же цвета джинсы в обтяжку подчеркивали худобу. Лицом она была миловидна, с едва выделяющейся горбинкой на носу, большими глазами, цвет которых Дима затруднялся определить, густыми ресницами с бровями и пухленькими губками.

– Это ведь ты мне его подарила? – с ходу спросил юноша, подняв над кроватью плюшевую игрушку. – Ну, вот этого медвежонка?

– Да, я, – пролепетала девушка.

– Вот как… Спасибо.

Они сконфуженно смотрели друга на друга подобно двум некогда влюбленным, спустя годы встретившимся на том самом месте, где впервые познакомились. И действительно, сердце юноши вдруг екнуло, когда в ее глазах он увидел что-то родное. Что-то из прошлого.

– Ты… присаживайся, – придя в себя, предложил Дима, указывая на стул.

– Спасибо.

Прислонив зонт и белый пакет к тумбочке, девушка прошла к письменному столу, и Диме подумалось, как разительно отличается ее походка от походки Натальи: ей вроде бы недоставало женственности, но при том в ней было что-то такое, придающее своеобразное очарование, – наверное, нечто свойственное ей одной, этакая индивидуальная изюминка.

Подняв стул за спинку, девушка поднесла его ближе к Диминой койке и поставила рядом. Сняла пальто, повесила на спинку стула и села, сложив руки на коленях. Перебирая пальцами, она смотрела на плюшевого медвежонка.

– Ведь мы друзья, – произнес вдруг Дима, прервав неловкое молчание.

– Э-э-э… – Девушка перевела взгляд на него, не зная, что ответить.

– Ты подарила мне открытку с этими словами. Больше ведь некому.

– А… да. – Слегка зардевшись от смущения, она отвела взгляд в сторону и ловким движением убрала прядь волос за ухо. – И книгу тоже.

– Наверное, и угощения?

– Угу. Если что, в этом пакете, – указала она на него, – я принесла еще немного фруктов.

– Спасибо тебе.

– Не за что.

– А почему…

– Почему ты не ешь? – перебила она его, как показалось Диме, намеренно, будто зная, о чем он хотел спросить.

– Аппетита нет, – пожал он плечами после недлительной паузы.

– Я не приходила к тебе всего две недели – и ты так похудел за это время…

– Я всегда был таким худым.

– Но не настолько ведь, как сейчас! – обеспокоенно, но негромко воскликнула девушка.

Он приоткрыл рот, чтобы, наверное, сказать что-то в оправдание, но лишь отмахнулся:

– Не заморачивайся. – И сел в постели, отложив подушку в сторону. – Лучше расскажи о себе. Мне сказали, будто ты моя двоюродная сестра, а на открытке пишешь, что мы с тобой друзья. Кому верить? И, может быть, что-нибудь обо мне самом расскажешь? Наверняка ведь знаешь, что у меня амнезия или что-то в этом роде?

Девушка поерзала на стуле, вздохнула, приоткрыла рот и тут же закрыла его, ничего не сказав.

– Что не так?

Вновь поерзав на стуле, она произнесла:

– Я не могу так сразу. Давай сначала поговорим о чем-нибудь… обыденном. И как ты в общем и целом себя чувствуешь. Как… в общем, на самом деле о многом хотелось бы тебя спросить.

– И именно поэтому ты пришла, когда я бодрствовал? Да брось! Или думала, что я спать буду?

– Нет, я заранее узнала, в какие часы ты обычно спишь.

– Тогда в чем же дело?

– Я не… – Она закрыла глаза и глубоко вдохнула и выдохнула через нос. – Как ты себя чувствуешь?

– А ты как думаешь? – ответил Дима вопросом на вопрос, сорвавшись на резкий тон. Махнул рукой. – Знала бы ты, как надоели мне все эти однотипные, бессмысленные вопросы и разговоры. Какой мне толк от них?

Она промолчала, склонила голову. Уголки рта опустились – то ли она обиделась, то ли просто смутилась, то ли поняла, что диалог не сложится так, как ей того хотелось бы. Но, вероятно, такой расклад она предвидела, и потому вскоре ее лицо приняло прежнее выражение, а когда снова посмотрела на Диму, он разглядел в ней уверенность и решительность.

– Ты не против, если я хлебну немного воды из стакана? – кивнула она на поднос.

– Не против, – все так же резко ответил он ей.

Сделав несколько маленьких глотков – причем было заметно, как стакан дрожит в ее руке, – она поставила его обратно на поднос, прочистила горло и произнесла:

– Должно быть, ты меня не помнишь…

– Не помню, – подтвердил он. И тут же подумал: «Что со мной такое? С чего вдруг я ей так грублю? Я ведь так ждал встречи с ней… Надо взять себя в руки. Что бы со мной ни происходило, она ни в чем не виновата». Забеспокоившись о том, что девушка может попросту плюнуть на все и уйти, оставить его точно так же, как это сделали родители, он смягчился, и образовавшаяся над переносицей вертикальная складка, о которой он в этот момент и не подозревал, разгладилась. – Извини. Нет, я не помню тебя.

Ненадолго задумавшись, кивнув в знак принятия извинения, девушка продолжила.

– Меня Марина зовут. Тебя, я знаю, Дима. – Она выдержала небольшую паузу: вдруг ему захочется о чем-нибудь спросить. Но юноша молча ожидал продолжения, и она, вновь прочистив горло, продолжила, смотря перед собой, как бы сквозь стену. – Однажды я очнулась на улице, лежа на траве, под деревом с раскидистыми ветвями неподалеку от дома, в котором сейчас живу. Было лето, ярко светило солнце, но при этом кожу обдувал прохладный ветерок. На мне была легкая одежда под стать погоде. Еще не поднявшись на ноги, я вертела головой во все стороны и пыталась сообразить, где я, как очутилась в этом месте; я даже не могла вспомнить свое имя и внешность. Я вышла с открытого двора на улицу, пошла куда глаза глядели. Наверное, было еще совсем рано, потому что все дворы пустовали. Шла я прямо, не сворачивая, а улица – длинная, и я шагала минут пятнадцать, а то и больше. И увидела в одном из дворов женщину, из шланга поливающую цветы, что росли в клумбе рядом с ее домом. Я подошла к калитке и сквозь прутья завороженно смотрела на разноцветные бутоны, а через какое-то время женщина меня заметила, подошла и поинтересовалась, что я делаю на улице в такое время и где живу. До сих пор помню, – с грустинкой улыбнулась девушка, – как ответила: «Не знаю. У вас красивые цветы». Она по-доброму так засмеялась, поблагодарила. Потом аккуратно срезала один цветок, подарила мне и наказала возвращаться к родителям. Я не знала, что ответить, не понимала, о каких родителях идет речь, мне хотелось сказать что-нибудь еще, но женщина уже не обращала на меня внимания, стояла ко мне спиной. Еще немного понаблюдав за ней, я ушла. Наверное, я несколько часов бродила бесцельно, раза два или три плакала. Хочу сказать, что тогда я была совсем маленькой, поэтому, думаю, могу не вдаваться в подробности о том, как мне было страшно, ты и сам понимаешь. В общем, я не придумала ничего лучше, кроме как прятаться и ночевать в лесу вблизи южной окраины городка. Старалась, правда, не заходить глубоко, чтобы не заблудиться, даже присмотрела постоянное место рядом с обвалившимся деревом. Там же посадила цветок. – Ухмыльнулась, пожала плечами. – Откуда мне было знать, что без корней смысла в этом было мало? Хотя не так уж и сильно я огорчилась, когда цветок завял. Ведь важным было то, что человек уделил мне внимание, сделал подарок. Вот… – Марина опустила голову, сомкнула мыски ботиночек, вздохнула. – Ладно уж. Ближе к центру городка есть небольшой рынок. Он расположен там сейчас, он располагался там и в те годы. Есть мне было нечего, поэтому таскала еду оттуда. А еще каждое утро приходила к дому той женщины и любовалась ее цветами, процессом их полива. Это длилось не очень долго, около недели. Для меня тогда, правда, по ощущениям будто бы целый месяц прошел. Так вот, прошло около недели, и женщина опять спросила, где я живу. До этого я все дни не задерживалась там больше чем минут на десять, а тут она впустила меня во двор, и мы разговаривали намного дольше. Она даже вынесла мне стакан с соком и яблочный пирожок. И она расспрашивала меня, кто я, откуда, почему она впервые меня видит. А я ничего не знала, не могла даже выдумать чего-нибудь. Просто выложила все как было. И не знаю точно как, но я поняла: она мне не поверила. Наверное, не могла поверить. Да я и сама, как теперь думаю, на ее месте отказалась бы верить. Даже несмотря на то, что всю ту неделю я проходила в одной и той же одежде и, должно быть, была с ног до головы чумазой. А следующим утром она, как оказалось, проследила за мной. И когда я в лесу пришла к своему месту, подошла ко мне. Ох и испугалась я тогда! Женщина снова принялась засыпать меня теми же вопросами, но в ее глазах я теперь видела неподдельное беспокойство. И когда я заново пересказала все как было, она повела меня в полицейский участок. Часть истории опущу, ничего интересного там не происходило. Перейду сразу к тому, что в итоге женщина меня удочерила. Я этому только обрадовалась и до сих пор не жалею, что встретила ее. Иногда задаюсь одним и тем же вопросом: что стало бы со мной, пройди я мимо того дома, не обратив внимания на цветы? Мысленно я сочиняла сценарий за сценарием, и у каждого из них был печальный исход. Абсолютно у каждого. А почему так – не могу понять.

– Может… – аккуратно встрял Дима, не уверенный в том, правильно ли поступает. – Может, женщина была единственным на свете человеком, которому ты могла довериться? Может, ты боялась остаться одна?

Марина посмотрела ему в глаза, и он пытался определить, что выражает ее взгляд: легкое недоумение или своего рода озарение? Или и то и другое?

– Не думаю, что все так просто.

– Иногда, – вздохнув, Дима одернул футболку, почесал колено, – все просто настолько, что мы отказываемся это принимать.

– Возможно, ты прав. Но… ладно, не будем гадать. А иначе так и проговорю весь день только о себе одной. – И вот она снова смотрит перед собой – так ей было проще сосредоточиться на рассказе. – Позднее, когда я уже была подростком и мне стало интересно, почему в нашей семье только мы вдвоем, мама призналась, что, оказывается, не может иметь детей. Ее бывший муж – первый и последний, потому что, по ее словам, развод она пережила очень болезненно, – ушел от нее, когда, после нескольких неудачных попыток зачатия, в клинике – в другой, не в этой – у нее подтвердилось бесплодие. Меня она перед этапом оформления всех необходимых для удочерения документов решила назвать Мариной, и я была не против, мне понравилось, как звучит это имя. А по моим внешним и интеллектуальным данным, по каким-то там анализам решили, что мне скорее всего семь лет. И каким-то образом сосчитали – либо указали наугад, – что я была рождена в феврале. Понянчившись со мной год, она определила меня в местную школу. А еще почти через год я встретила тебя. Близилось очередное лето – последний месяц учебы в младших и средних классах. Тем утром я, как обычно, шла в школу и вдруг увидела подростка, идущего в противоположную сторону. Помнится, я тогда удивилась: так рано – а он уже возвращается домой? И действительно, своим неряшливым и усталым видом он как будто невербально оповещал всех, кто встретится ему на пути, что он измотан и хочет поскорее забраться в постель и уснуть. В основном он смотрел вперед, но, наверное, он так сильно о чем-то задумался, что могло показаться, будто он перед собой ничего не видит. И только поравнявшись со мной, он зыркнул на меня. – Марина посмотрела на юношу. – Это был ты.

– Я?? – выразил Дима неподдельное удивление, изогнув дугой брови.

– Да, ты. Ты был на несколько лет младше меня нынешней, но тогда я воспринимала тебя совсем взрослым.

– Но как же…

– Я все расскажу. Не перебивай, пожалуйста. Это был ты. В последующие дни я очень часто видела из окна, как ты проходишь мимо нас, то есть по нашей улице: сначала в одну сторону, через какое-то время – в другую. В середине мая, играя во дворе, снова тебя увидев – ты, должно быть, откуда-то возвращался, – я вышла за калитку и смотрела тебе вслед, пока ты не вошел во двор через два дома от нашего, но на противоположной стороне улицы. Я сильно этому удивилась, потому что за два года ни разу тебя нигде не встречала. Спросила у мамы – она тоже удивилась, но высказала догадку, что, возможно, ты какой-то дальний родственник жильцов того дома, приехавший погостить на лето. И только ранней осенью, когда мы с тобой познакомились по дороге в школу – мне, между прочим, стоило больших усилий перебороть стеснительность и подойти к тебе, когда ты поравнялся со мной как раз в тот момент, когда я закрыла за собой калитку, – от тебя же я узнала, что тебя мужчина с женщиной, как оказалось, усыновили. И также определили в ту же школу, где училась я, только, само собой разумеется, в один из средних классов. Потом мы, если нам удавалось пересечься, до школы шли вместе. Обратно – порознь, за очень редким исключением, потому что уроки у меня почти всегда заканчивались раньше. Зато мы вскоре подружились и наведывались друг к другу в гости. Если приходила я к тебе – ты позволял мне играть в видеоигры на компьютере, если ты ко мне – играли в настольные игры, которые ты брал с собой. Наши родители тоже подружились и были не против, что мы с тобой периодически проводим время вместе, пусть и у тебя, и у меня были друзья-ровесники. И, как и мы с тобой, они наведывались друг к другу в гости, правда, в основном по праздникам. Как-то – уже был ноябрь, я это точно помню – я попросила тебя рассказать о своем прошлом, и тогда-то узнала, что мы с тобой во многом похожи: мы оба очнулись на улице, у обоих полная потеря памяти до момента пробуждения, и тебя, и меня никто не искал, да и имя ты, как и я, получил только весной. Подозрительно много специфических сходств, не находишь? Я не знала, что и думать, да и в силу своего тогдашнего возраста смогла обозвать эти совпадения чьей-то злобной шуткой либо просто судьбой. Тебя же самого, казалось, не сильно-то все это и волновало. Ты вообще, сколько тебя помню, всегда был каким-то невозмутимым, часто улыбался, старался во всем находить плюсы. Ни на кого никогда не держал ни зла, ни обиды. Вроде как со всеми ладил, а задир в школе и на улицах попросту игнорировал. А когда мне было уже тринадцать, я, лежа поздним вечером в постели, вдруг вспомнила, как впервые тебя увидела, и грусть накрыла меня вторым одеялом, тяжелым таким, придавившим к простыне. Я, конечно, множество раз вспоминала, как мы майским утром прошли друг мимо друга… но тогда, когда мне никак не удавалось заснуть, я впервые вспомнила одну деталь. – И голос, и подбородок ее задрожали; слегка покрасневшие глаза были на мокром месте. – Когда я впервые тебя увидела, ты, в отличие от меня, не был испуган. Твой взгляд… то, что в детстве я приняла за усталость, на самом деле являло спокойствие и даже некую уверенность. Да, понятно, что ты был уже подростком, а не ребенком. А запечатленный в моей памяти образ, этот твой взгляд с годами могли исказиться в воспоминаниях. Но я точно знаю, что уже тогда, в детстве, видела рядом с собой хорошего, доброго и сильного человека, пусть еще не осознавала этого. – Голос ее задрожал сильнее, из внешних уголков глаз по щекам скатились слезинки. – А через полтора года после нашего знакомства ты меня бросил.

– Бросил? – нахмурился Дима. Он не помнил совершенно ничего из того, о чем рассказывала Марина, однако это не единственное, что смутило его; он понимал, почему она плачет, но сам словно бы не чувствовал ни грусти, ни сожаления.

– Да, бросил. – Девушка рукавом вытерла лицо и смахнула вновь проступившие слезы. – По крайней мере, я так подумала. Как-то утром я зашла за тобой – обычно я раньше тебя выходила из дома, – чтобы по обычаю мы вместе пошли в школу. Дверь открыл твой отец и сообщил, что еще прошлым вечером за тобой приехали биологические родители и забрали домой. Я не поняла, о чем это он, что имеет в виду. Переспросила. Устало и раздраженно, более доступными для меня словами он вкратце объяснил, что к чему: мол, они с женой – не настоящие твои родители, а те, что настоящие, тебя забрали с собой. Я маленькой была, и хоть и сильно удивилась, но поверила его словам. Потом, помню, долго ревела. И все то время, пока не узнала правду, при каждом удобном случае смотрела в сторону твоего дома и ждала, что ты вот-вот появишься на улице и пойдешь мне навстречу. Или что увижу тебя на перемене в школе. Да где угодно! И я представляла, как со слезами радости подбегу к тебе, крепко обниму, и ты, смеясь, обнимешь меня в ответ и закружишь. Твоя улыбка, уверенность в себе, непоколебимость… – Марина заглянула ему в глаза. – Что с тобой стало? Ты совсем изменился.

Недолго размышляя, он дал ответ:

– Даже не верится, что я когда-то был таким. Как будто ты рассказываешь о совершенно другом человеке, моей противоположности. Видимо, одиночество меняет людей. И очень сильно.

И снова со слезами и дрожащим голосом:

– Одиночество не просто меняет людей, Дим. Оно ломает нас. Убивает.

– Может быть, – только и ответил он устало, на выдохе. Подождал, пока девушка немного переведет дух, перестанет плакать, после чего протянул ей стакан с водой. – Так какую же правду ты узнала? От кого? Кто меня здесь закрыл?

– Ну, правильнее будет сказать, что узнала я только часть правды. От мамы, несколько месяцев назад. Хоть она и поклялась перед теми людьми: никому ни слова не говорить об этом. Но после нескольких лет не могла больше видеть, как я страдаю, и по памяти пересказала мне обо всем, что услышала от них. – Марина небольшими глотками допила воду и вернула пустой стакан на поднос. – Когда в детстве я подумала, что случившееся с нами – чья-то злая шутка, я оказалась почти права… Не знаю, насколько можно верить всему тому, что наговорили моей матери, но с учетом всех обстоятельств… В общем, где-то больше десяти лет назад некая организация, не желающая раскрываться перед общественностью до достижения определенных результатов, якобы научилась клонировать людей. Знаю, знаю! – Она вытянула вперед руку с поднятым указательным пальцем, как бы предупреждая не потешаться над ее речью. – Все это звучит как бред, как будто у меня едет крыша. Но дослушай, прошу. – Опустила руку, сглотнула. – В организации трудятся множество лучших специалистов в области биотехнологий из десятков стран мира, включая нашу. Так вот, самый первый человеческий клон оказался настолько дефектным, что некоторым от его вида становилось плохо: без рук, с сердцем снаружи грудной клетки, перекошенным лицом. Поэтому было принято решение без промедления утилизировать его. Специалисты продолжили работу над проектом, периодически создавая все новых клонов, после каждой попытки совершенствуя процесс создания и до определенного времени избавляясь от неудачных результатов. И вот по прошествии какого-то времени была создана я. А позднее – и ты.

Девушка на время замолкла. Ей было важно, чтобы Дима переварил услышанную информацию, осознал значение последних слов. Она понимала, насколько странной была рассказываемая ею история, неправдоподобной и больше, быть может, походящей на сценарий для дешевой картины, которой заведомо суждено затеряться в тысячах столь же ничем не примечательных и бредовых.

– Ты… шутишь?

– Нет, – ответила она твердо, готовая к любым нападкам.

– То есть мы с тобой… – Он показал пальцем на себя, на нее и снова на себя. – Ты говоришь, что… мы – клоны?

– Я знаю…

– Нет, – перебил ее юноша.

– Я ЗНАЮ, как это звучит, – сказала Марина с нажимом на первые два слова. – И мне тоже было трудно в это поверить. Да и сейчас мне не больно-то и хочется это принимать. Но маме показывали фотографии и документы с всевозможными доказательствами. Даже фотографии с той девочкой, чьим клоном я являюсь. И на них она была запечатлена в разные годы жизни. Но люди рядом с ней на снимках, ее семья, обстановка в доме, улица… мама никого и ничего не узнавала. А лгать она мне не стала бы. А еще ей показывали различные документы, которые подтверждали их слова. И к тому же… у меня при себе есть косвенное доказательство, но покажу я его тебе чуть позже. Сначала закончу, пока помню все детали, ведь если отвлекусь – обязательно ненароком что-нибудь да упущу. Что ж… да, мы с тобой клоны. Те, кого клонировали, мальчик и девочка, жили в сотнях и сотнях километрах от нас. Понятия не имею, где они сейчас, но когда-то они, как и мы с тобой, были соседями по улице. Я уже сказала, что сначала они клонировали девочку. Корпорация преследует цель создавать не просто как можно более точные копии людей, но копии куда более совершенные: выносливее, умнее, с иммунитетом таким высоким, чтобы они если и заболевали, то изредка, при этом быстро выздоравливая, с минимальной фармакологической поддержкой или вовсе без нее.

– Но разве это не станет ударом по финансам фарма… фармацев… – Дима сжал губы, затем произнес по слогам, – фар-ма-цев-ти-чес-ко-го рынка?

– Я… не знаю. Даже как-то не задумывалась. Да и должно ли это нас волновать?

Дима промолчал, понимая, что вопрос был риторическим и ответа от Марины не требовалось.

– Они создают эмбрионов и – вот в эту деталь, знаю, особенно трудно поверить – за считанные недели взращивают их до возраста оригиналов. Как я уже сказала, из нас двоих я стала первой. Несколько дней меня выхаживали, пичкали таблетками, считывали и записывали какие-то данные, проверяли меня на пригодность. Меня даже чипировали. А потом что-то вкололи и переправили туда, где я теперь живу. Таблетки, оказывается, предназначались для того, чтобы в моей памяти не сохранилось ровным счетом никакой информации о первых днях после пробуждения в лаборатории. Более того, вспоминать мне вообще было не о чем, что, в общем-то, вполне логично. Зато я обладала всеми навыками своего оригинала, то есть так же умела ходить, разговаривать, читать, писать и прочее и прочее. Поэтому-то, проснувшись на улице, я была подобна почти что полностью пустому сосуду. И этим… людям хотелось знать, как я буду выживать и смогу ли выжить при таких вот условиях, как буду взаимодействовать с обществом, в каком направлении буду развиваться. Местные власти они оповестили, так что им сразу стало известно, что меня удочерили. Я для них была всего лишь расходным материалом, пробой пера. К тому времени, когда занялись созданием тебя, в клонировании был достигнут определенный прогресс. Однако каким-то умникам пришла в голову затея проверить, как станут взаимодействовать друг с другом клоны одного качества, притом чтобы оригиналы тесно, но не на уровне родственных связей контактировали друг с другом. Да, мама возмутилась, что ей так и сказали: одного качества! Словно вели речь о неодушевленных предметах, о товаре. И тогда создали клона одного из соседей девочки – так ты и появился на свет. И с тобой проделали все то же самое. Погладь пальцами вот здесь, вокруг макушки. – Она опустила голову и кончиком указательного пальца коснулась точки подле макушки. – У меня – здесь. Едва-едва заметная выпуклость. У тебя она должна быть где-то в том же месте. Нащупал?

– Да, я знаю, что у меня здесь какая-то выпуклость, – сказал Дима, поглаживая точку на голове. – Но я никогда не придавал ей значения.

– Это шрамик. Именно таким путем нам и вживили чипы. Конечно, сами чипы мы не сможем нащупать, они ведь внедрены в головной мозг. Но, признаться, каждый день теперь думаю о том, что лучше бы мама умолчала о чипировании. Это так странно и некомфортно – знать, что кто-то следит за всеми твоими передвижениями. Но и после того, как тебя оставили в нашем населенном пункте, ответственные за проект не сидели сложа руки, а продолжали заниматься своим делом, являя свету все больше и больше новых клонов, раз за разом внося коррективы в процесс их создания, стараясь добиться идеальных результатов. К тому времени, когда за нами с тобой прибыли, корпорация, по словам высланных агентов, уже приблизилась к желаемым результатам. А поскольку от нас получили всю необходимую информацию – в том плане, что большего получить от нас якобы не представлялось возможным, – руководством было принято решение изолировать нас от общества и стереть личности, закрыв в стенах этого здания, где отчаявшиеся люди оставляют своих неизлечимо больных родственников. Здание находится в двадцати пяти километрах от нашего городка, да еще и в какой-то глуши. Это даже не больница, здесь не лечат, Дим. Это какое-то заведение, где просто ухаживают и поддерживают здоровье до финального вздоха больного… И… я обещала показать косвенное доказательство тому, что мы с тобой лишь клоны. Вшитые в нас чипы – этого вряд ли было достаточно, ведь мы не можем их нащупать и вообще хоть как-то удостовериться в их наличии.

– Ты хочешь показать мне фотографии?

– Фотографии? Я… нет. Мама сказала, что те люди не оставили ни фотографий, ни документов, а иначе для них это могло быть чревато, мягко говоря, неприятными последствиями. Мы с тобой дефектны, и я хочу показать тебе свой дефект. Только для начала скажу, в чем выражается дефектность, чтобы… чтобы… – Она сглотнула. – В общем, мы с тобой с самого появления больны чем-то таким, что не поддается лечению, и наши заболевания прогрессируют с каждым днем, с каждым часом. А прожить нам дано в лучшем случае от двенадцати до пятнадцати лет. В лучшем случае. Смотри. – Пальцами ухватившись за низ футболки, она развернулась к юноше левым боком и одновременно приподняла ткань примерно до третьего снизу ребра, обнажив живот. – Видишь? – Девушка обвела пальцем контур огромного округлого лилового синяка с множеством красных и черных точечек по всей его поверхности.

Дима, повернувшись на бок и встав на одно колено, склонился над синяком. Тот при ближайшем рассмотрении был исполосован просвечивающими капиллярами, красные точки представляли собой маленькие сгустки крови, черные же – совсем неглубокие рубцы. Увидев, как юноша, возможно, сам того не замечая, сморщил гримасу, Марина опустила футболку.

– Болит? – спросил Дима, снова принимая сидячую позу на кровати.

– Да, побаливает и зудит немного, когда трогаю или задеваю чем-нибудь. Приятного в этом мало, но я уже привыкла. Мази, кремы, процедуры – чего только мы с матерью не перепробовали, ничто не помогает. Мама и по врачам меня водила, но те только руками разводили: мол, это не похоже ни на онкологию, ни на одно из известных нашим врачам редких заболеваний. И этот синяк – только верхушка того, что происходит с моим организмом. Очаг находится где-то внутри тела и затрагивает почти все внутренние органы. При этом в целом я чувствую себя вполне неплохо, и это только лишний раз настораживает.

– А эти рубцы… на их месте ведь что-то было?

Щеки Марины залились краской, и она тихо, смотря в пол, произнесла:

– Лучше тебе не знать.

– Ладно.

– Собственно, вот и все, что я узнала от мамы. Она, кстати – да как и усыновившие тебя люди, – знает местоположение этого здания. Но как же глупо получается: мы с тобой все эти годы были так близки, а я об этом даже не догадывалась.

Она умолкла, а Дима, пребывая в полнейшем замешательстве, обдумывал ее слова, вновь прокручивал в голове все услышанное, старался представить себя свободно разгуливающим по улицам в дневное время суток, посещающим школу, имеющим круг друзей и, возможно, строящим грандиозные планы на отдаленное будущее. Но разве все это могло быть правдой? Не хотят ли над ним подшутить, внушить невесть какую чепуху? Только чего ради? И этот уродливый синяк на теле девушки…

– Слушай, а какие они, мои родители? – спросил вдруг юноша.

Шмыгнув носом, смахнув рукавом слезинки, Марина улыбнулась и ответила:

– Они классные. Оба высокие, стройные, с красивыми лицами. В меру строгие, но добрые. Они тебя любили очень. А когда тебя у них забрали – долго горевали.

– Вот как… Почему же они не забирают меня отсюда, если так любили? И почему вообще позволили забрать? А сам я – почему не помню ничего из того, что ты мне рассказала?

Она кивнула как бы в знак того, что он вправе спрашивать обо всем, что для него осталось непонятным.

– У тех, кого прислали за нами, было задание: закрыть нас здесь, в этом здании. Мы им больше не были нужны, и они не могли допустить, чтобы мы по тем или иным обстоятельствам покинули город и тем более переехали в какой-нибудь мегаполис. Наши родители клялись, что никуда нас не повезут и не позволят уехать, но те и слушать не хотели. Мол, есть у них приказ – и все тут, а будут наши родители сопротивляться – заберут нас насильно. И обмануть организацию не получилось бы, мы же чипированы. Вот тебя и забрали. Только, как мне известно, сначала что-то вкололи, чтобы снова сделать из тебя пустой сосуд. Ведь если ты никого и ничего не будешь помнить, то и не станешь стремиться вернуться к прошлому.

– А как же ты? Почему тебя не заперли здесь вместе со мной?

– Мама сказала, что в последний момент ей все-таки удалось уговорить вторгшихся в нашу жизнь. Она давила на жалость, твердила об одиночестве и бесплодии. Тогда один из них кому-то позвонил, объяснил ситуацию и получил согласие. Но ее предупредили: если я покину город или она хоть словом перед кем-нибудь обмолвится о том, что ей стало известно… Хоть мама и не договорила, но я и так все прекрасно поняла.

– Понятно, – сказал Дима, и Марина различила в его голосе обиду, огорчение.

– Извини.

– Ты не виновата ни в чем. Но… мне, получается, никак не покинуть это место?

– Я не…

– Тогда лучше бы ты солгала.

– Извини.

– За что?

– За правду. Вот ведь… – Она вскочила со стула и повернулась к Диме спиной. Чувствуя перед ним вину, она теперь боялась смотреть ему в глаза. Она считала, что только что лишила его всякой надежды увидеть мир за пределами этого здания с пропитанным сыростью воздухом, за пределами пустынного двора. Правда может убить человека, и Марине думалось, что сердце одного из самых дорогих ей людей она только что собственноручно пронзила ножом, острие которого было пропитано ядом правдивости. И она снова заплакала, прикрыв лицо ладонями, не в состоянии сдерживать порыв эмоций. – Луше бы я и вправду солгала. Лучше бы вообще сегодня к тебе не приходила! – Голос ее дрожал; она смахивала слезы, обозлившись на саму себя. Внезапно ей в голову пришла идея, исполнение которой, возможно, помогло бы хотя бы частично загладить вину перед другом детства. Она развернулась и быстрым шагом направилась к двери. – Пойду скажу, чтобы меня тоже положили в одну из палат. Расскажу им все как есть!

В какое-то мгновение Дима ощутил прилив сил и, вскочив с кровати, не обращая внимания на помутнение перед глазами, подбежал к Марине и успел ухватить ее за запястье до того, как она открыла дверь.

– Постой!

– Отпусти! – пыталась она вырвать руку, удивляясь при этом, откуда в нем столько силы. Или это она настолько ослабла?

– Перестань. Не дергайся. Я ведь сказал уже: ты не виновата ни в чем. Нет здесь твоей вины.

Она перестала вырываться и теперь, расслабив руку, смотрела в его глаза. Может, его взгляд немного потускнел, может, в нем теперь можно различить тоску, но сейчас, в эти самые секунды, Марина видела знакомый с далекого детства взгляд, полный решимости. Теперь перед ней стоял он, тот самый Дима из ее детства. Он вернулся, ее самый близкий друг.

Юноша отпустил ее руку, и она, ощутив разливающееся по телу тепло, обняла Диму, уткнувшись носом в его исхудавшее плечо.

– Я помню, что твой день рождения будет четырнадцатого числа. В прошлый раз, когда я сюда приходила, одна тетка мне сказала об этом и предложила сделать тебе какой-нибудь подарок. А я и без нее помню и всегда помнила, когда твой день рождения. Поэтому сильно удивилась. Получается, тебе стерли всю память, но вернули имя и дату рождения. Вот дураки. – Она шмыгнула носом, немного помолчала. – Я сделаю тебе лучший подарок: вызволю отсюда. – Подняла голову, заглянула ему в глаза. – Я обязательно этого добьюсь, чего бы мне это ни стоило. Вот увидишь.

Чуть помолчав, юноша тихо поблагодарил:

– Спасибо. Я буду ждать этого.

Но он солгал. Диме больше не хотелось ничего ждать, ему хватило выпавших на его долю разочарований и боли. Боли от пустых обещаний.

Четырнадцатое ноября.

Небо представляло собой одну громадную тучу, и третьи сутки подряд беспрерывно проливался дождь, периодически лишь ненадолго затихая до легкой измороси. Окно дребезжало под его натиском, и можно было подумать, что оно вот-вот сдастся и разлетится вдребезги, позволив проникнуть воде в палату. Листьев на деревьях уже практически не осталось, а те, что еще не опали, почти безжизненно колыхались на ветру.

Все эти трое суток Дима ничего не ел и даже почти не пил, отчего пуще прежнего исхудал. Его измученное, на грани обезвоживания тело ослабло настолько, что сегодня он не находил в себе сил хотя бы подняться с постели. Медперсонал поначалу едва ли не насильно пытался его покормить: каждое утро и вечер приносили свежую порцию еды, нарезали для него принесенные девушкой фрукты, но минувшим утром просто оставили поднос с рисовой кашей и стаканом яблочного сока.

Проснулся Дима сегодня немного раньше, чем в предыдущие несколько недель, около часа дня. И сразу же, не успев даже разомкнуть веки, почувствовал головокружение. Или именно от головокружения он и проснулся?

Лежа на спине, он рассматривал плывущие по потолку трещины и видел в них крошечных волшебных существ. Он думал, что они, должно быть, тоже устали и сегодня сбегут, исчезнут, растворятся в пустоте, в витающем в воздухе запахе лекарств и голых бетонных стен. Они его покинут.

Позавчера он нарисовал портрет Марины и скотчем налепил его на стену над кроватью. По его мнению, работа получилась вполне красивой, даже лицо ему удалось изобразить так хорошо, как никогда раньше. Вот оно, чудо: первый неоспоримо удачный портрет, пусть и не без огрехов, свойственных художникам-дилетантам его уровня.

Он смог отпустить Наталью. Наконец-то смог. И только один вопрос теперь волновал его: знала ли она о его происхождении?

В общем и целом Дима чувствовал себя очень скверно. Больше всего ему хотелось увидеть Марину, признаться ей в своих чувствах. Да, он снова влюбился. Глупо? Может быть. Только он все равно был слишком слаб для того, чтобы сказать ей об этом, когда она вернется. Поэтому он из последних сил сел в кровати, из верхнего ящика тумбочки вынул книгу «Над пропастью во ржи», чистый лист и простой карандаш. Прислонившись к изголовью кровати, положил на колени плюшевого мишку спинкой кверху, на него – книгу, а поверх книги – сложенный вдвое лист. И принялся с трудом выводить буквы, которые плыли перед глазами. Буквы постепенно превращались в слова, слова – в предложения, а предложения – хотелось верить Диме – в связный текст.

Спустя примерно час он дописывал последние слова. За это время его состояние ухудшилось, тело совсем ослабло, дыхание стало редким и тяжелым и каждый вдох отдавался в левом плече, груди и лопатке стонущей болью; он почти не чувствовал свою левую руку, а написанное ему едва удавалось разобрать, отчего он беспокоился: сможет ли Марина прочесть его письмо.

Дождь вновь усилился, и юноша перевел взгляд на окно. Тысячи и миллионы капель обещали, что плач младенца стихнет и больше не будет его тревожить, если он последует за ними.

Три слова. Ему оставалось всего три слова. Несколько мгновений – и два из них хранятся на бумаге. Дима успел вывести часть буквы последнего слова, но карандаш вдруг выскользнул из пальцев и, покатившись по листу, свалился на одеяло. Последний вздох – и обмякшее тело юноши повалилось на бок. Соскользнувший с ног медвежонок своим единственным пуговкой-глазом всматривался в потухшие глаза того, кто был уже бесконечно далек от этого мира.

Марина вбежала по лестнице – из-под подошв ботинок во все стороны летели брызги – к стеклянным входным дверям больницы, под навесом закрыла зонт, стряхнула с него воду и вошла внутрь здания. Было почти три часа дня, и она надеялась, что Дима уже проснулся, а медперсонал успел его поздравить.

В прошлый раз Марина дала обещание, что вызволит его отсюда, и она намерена выполнить свое обещание. Она уговорила свою мать посодействовать ей в этом, и та, пусть и выказывала беспокойство, все же согласилась съездить с дочерью на место. Девушка заранее продумала свою речь и поведение: сначала поговорит с персоналом, что называется, по душам, где необходимо – солжет, после чего сбегает за мамой, которая ожидает их в такси. И да, она, конечно же, о Диме позаботится. А когда к ним нагрянут те ужасные люди из столь же ужасной секретной организации, они все вместе – и Марина, и ее мама, и родители Димы – поговорят и с ними, надавят им на жалость, и они оставят его в покое. Ведь Марину оставили когда-то.

Девушка, обуреваемая радостным волнением, прошла в дальний конец коридора, вызвала лифт, поднялась на третий этаж. Прежде чем войти в палату, поправила сбившуюся прическу. Тихо постучала в дверь и отворила ее.

Конечно, она не сразу сообразила, в чем дело, когда увидела трех плачущих медсестер. Но улыбка на ее лице сменилась выражением ужаса, стоило ей взглянуть на Диму.

– Что с ним? – обеспокоенно спросила она дрогнувшим голосом. – Что с ним случилось?

Одна из женщин буквально вылетела за дверь, вторая – следом за ней.

– Мы только что пришли сюда, чтобы поздравить его, а он… – с дрожью в голосе сказала оставшаяся медсестра.

– Нет. – Марина медленно подошла к кровати. – Нет, я не верю в это.

Она положила дрожащую руку Диме на плечо и пыталась его расшевелить. Кожа юноши была холодной, неестественно бледной; глаза приоткрыты, губы – посиневшие, дыхания нет.

– Дим, – сильнее затрясла она его, – хватит придуряться. Дим, перестань, слышишь?

Но он никак не реагировал.

– Дим…

– Он тебя не слышит, дорогая. Его больше нет с нами. Оставь его в покое.

Она убрала руку от его плеча, упала на колени и, сложив руки на кровати, спряталась в них лицом и зарыдала.

Женщина, смахнув слезу с щеки, заметила какой-то лист бумаги у ноги юноши и подняла его.

– Мне кажется, это для вас, – протянула она письмо девушке, предварительно пробежавшись глазами по тексту.

Марина подняла голову, взяла сложенный лист.

– Я отойду, милочка. Нужно все подготовить для… – она не договорила и, сглотнув, вышла из палаты, оставив девушку наедине с ее другом.

Шмыгнув, девушка протерла глаза рукавом и начала читать письмо.

«С тех пор как ты впервые пришла ко мне, мне хотелось тебя увидеть. Хотя бы мельком взглянуть на ту, кому я не был безразличен. Спасибо тебе за все съедобные и несъедобные подарки, которые ты мне оставляла. Как жаль, что ты узнала правду так поздно, когда я уже пережил столько бед и совсем отчаялся. Приди ты ко мне года на три-четыре раньше, и я бы, наверное, с удовольствием сбежал с тобой. Да хотя бы года на два…

Все эти годы мне так хотелось вспомнить свое прошлое! А тут вдруг выяснилось, что никакого прошлого у меня и не было. Почти… Но те недолгие месяцы, которые я прожил на свободе, – я их невероятно ценю. Да, я ничего не помню, но мне достаточно было твоих слов. Так пусть месяцы моей свободы останутся хотя бы в твоей памяти. И на тебя обиды я не держу за правду, которую ты раскрыла мне. Поэтому, пожалуйста, не вини себя ни в чем. И я хотел сказать тебе, что ты мне нравишься. Правда. Жду не дождусь, когда ты снова поцелуешь меня, но только уже тогда, когда я буду бодрствовать и смогу насладиться поцелуем.

Уже сегодня мы с тобой увидимся, и я знаю, что буду по-настоящему счастлив. Однако я не уверен, смогу ли после стольких лет прозябания в этом богом забытом месте адаптироваться за его пределами, не уверен, что мне хватит на это сил. Тем более что, как ты сама сказала, прожить нам с тобой дано в общей сложности не больше пятнадцати лет. Но ты знай, что

Я тебя».

На этих словах письмо оборвалось, если не считать оставленной закорючки, но Марина знала, какого слова не доставало. Она увидела у ног Димы простой карандаш и сразу поняла: он не постеснялся то слово написать, а просто не успел.

Краем глаза она заметила что-то на стене, над кроватью. То оказался рисунок, ее портрет, где она легко улыбалась.

А на прикроватной тумбочке на подносе стоял круглый торт с множеством горящих свечек, разнообразные сладости, фрукты и чай.

Этот день рождения для Димы стал днем его смерти.

А дождь за окном все не прекращался, словно само небо оплакивало юношу.

– И я тоже, Дим… – сквозь рыдания произнесла девушка, накрыв ладонями его холодную руку. – Я тоже тебя люблю.

Шалость и ад

Он бесцельно слонялся по квартире, неспешно перемещаясь из одной комнаты в другую, не ведая, сколько времени прошло и что ожидает его в конце. Впрочем, ему уже не было до этого дела, ровно как до чего-либо другого; он просто расхаживал туда-сюда, взад-вперед, из угла в угол, от стены к стене – а что еще оставалось делать? Если б его кто спросил, что он чувствует, он не смог бы не то чтобы дать вразумительный ответ, но хотя бы вникнуть в суть вопроса, ибо восприятие им окружающей действительности и самовосприятие притупились настолько, что были сравнимы с лезвием ножа, не способным разрезать начавший таять брикет масла. Он стал пустой оболочкой, притом не подозревая об этом. Лишь иногда останавливался напротив чьей-то фигуры, которая связывала его с прошлым – прошлым для него самого настолько невероятно далеким, что походило больше на отголоски несвежего сновидения. А вдобавок его хаотичная, но непрерывная линия следования пересекалась в воздухе с таким же бесцельным маршрутом девушки, подобно ему являющейся по сути своей уже не человеком, а опустошенным сосудом. Однако именно она в том самом невероятно далеком прошлом положила начало безвременным скитаниям трех отныне безымянных фигур.

* * *

Артем, среднего роста шестнадцатилетний брюнет с синими глазами, и его лучший друг Женя (спортивного телосложения, кудрявый шатен) со своей девушкой (худенькая блондинка с длинными прямыми волосами, которые она чаще всего предпочитала носить распущенными, ногами от ушей и маленьким колечком в левой ноздре) шумно ввалились в квартиру первого, вернувшись с клубных танцев, где они неслабо набрались, на входе пронеся с собой по литровой бутылке колы, в каждой из которых напиток был разбавлен виски. В меру громко – не так, чтобы звучало фоново, но и чтобы не встревожить соседей – включив на стереосистеме какую-то электронную музыку, все трое поотплясывали как могли, подурачились. А затем, набрав в тарелки еды и взяв из холодильника несколько бутылок пива, которые Артем купил заранее, включили ТВ, где по одному из цифровых каналов вещали какой-то гангстерский фильм, и развалились на кровати.

Выпивать в кругу друзей Артем позволял себе изредка, не чаще одного раза в период каникул между учебными четвертями; исключения составляли дни рождения – его, двух друзей и родни. Не считая традиционных бокалов с шампанским или фужеров с вином во время праздничных семейных застолий, практиковать это сомнительного рода развлечение он начал чуть менее двух лет назад. А напиваться так, как в этот вечер, ему и вовсе ни разу не приходилось. Поводом же послужило успешное окончание десятого класса и переход на последний год обучения в школе; для взрослых такой повод, возможно, покажется притянутым за уши, но для этих ребят он был достаточно весомым.

Втроем растянувшись на двуспальной кровати (Евгений – посередке, как и полагается), они неотрывно наблюдали за происходящим на экране телевизора. Артем мельком глянул на сладкую парочку, под покрывалом лежащих в обнимку, перевел взгляд обратно на сорокадюймовый зомбоящик, погладил подбородок, о чем-то задумавшись. Женя был его лучшим другом: они сошлись еще в третьем классе. Катя же, девушка Евгения, примкнула к их компании всего пару месяцев назад. Женя рассказывал, как вечером возвращался домой из тренажерного зала и, проходя мимо одной из хрущевок, услышал крики, грубую мужскую ругань. Как выяснилось, то парень, на несколько лет старше его, орал на девушку и грозил «убить на месте», потому что она якобы неделями водила его за нос и в конце концов отказалась с ним встречаться. Без лишних раздумий Женя подлетел к ним и крепким ударом в челюсть отправил парня в нокаут, а девушку проводил до квартиры, заодно попросил номер мобильного телефона. Так они и начали встречаться. Вообще Женя был вспыльчивым парнем, чем в сочетании со своими габаритами многим ровесникам – да и ребятам постарше – внушал страх и уважение. И хотя он не имел привычки набрасываться на людей, но, если его провоцировали, мог перегнуть палку. К примеру, в прошлом году его едва не поставили на учет в полиции после того, как он жестоко избил старшеклассника, когда тот в компании своих друзей и подруг пристал к нему на улице с претензией, что, мол, в школе Женя невесть кого из себя мнит. Слово за слово – и последний, вспылив, повалил задиру на землю и переломил ему руку в локтевом изгибе до того, как хоть кто-то из присутствующих рядом успел к ним подскочить. Катю его натура вполне устраивала, тем более что при ней он старался вести себя сдержанно настолько, насколько ему это удавалось.

Сама же Катя, при всей своей эффектной внешности, большим умом не обладала. Про себя Артем думал, что строить отношения с ней не стал бы (к тому же, судя по всему, он и сам ей не больно-то нравился), но все же завидовал другу: такая сексапильная девушка, находясь рядом, могла придать уверенности кому угодно.

Сделав еще пару глотков пива, Артем спросил себя: а стоило ли ему так напиваться? Да, он позволял себе периодически выпить, но только выпить, а в этот раз он явно напился. И почему же он это сделал? В его мозгу стрельнула мысль, что впереди еще целый год обучения в школе. Факт, конечно, очевидный, но как будто только в этот момент он его осознал. А дальше – итоговые экзамены, поступление – при удачном раскладе – в высшее учебное заведение и еще несколько лет учебы. Провести время в клубе, покривляться под приятную и энергичную музыку в компании хорошего друга и симпатичной девушки – это Артем мог оправдать для самого себя желанием расслабиться после тяжелого учебного года. Но напиться…

Подняв бутылку на уровне глаз и взболтнув содержимое, он скривил уголок рта и вновь приложился к горлышку. Возможно, ответ на вопрос лежал на поверхности и не требовал самоанализа: он напился просто потому, что ему захотелось напиться. Это как насилие ради насилия на телеэкранах (да и в жизни). Или, в его случае, развлечение ради развлечения. Он не знал истины, поэтому, отключившись от раздумий, продолжил пить.

Когда же он, пялясь в широкоформатный экран, на котором разыгрывалась сцена избиения какого-то изворотливого плохиша, заканчивал первую бутылку, а Женя с Катей допивали по второй, в дверь кто-то позвонил. Артем, вздрогнув и выпучив глаза, машинально повернул голову в сторону дверного прохода, к которому находился ближе остальных.

– Родаки уже вернулись, что ли?! – спросил он скорее себя, чем друзей.

– Успокойся, – шлепнул его по плечу Женя, усмехнувшись, – Катя свою подружку пригласила, пока мы еще были в клубе. Ты ведь не против? Должно же и тебе ночью перепасть. Тем более в собственной квартире.

Катя захихикала.

– Вы серьезно? – не скрывая удивления вопросил Артем, подозревая, что его разыгрывают.

В дверь снова позвонили, на этот раз зажав кнопку на чуть большее время.

– Серьезно, серьезно, – ответил Женя, а потом обратился к своей девушке: – Кать, иди впусти свою подругу.

Поставив бутылку с остатками хмельного напитка на пол, она выбралась из-под покрывала и слегка шатающейся походкой вышла из комнаты, случайно задев плечом дверной косяк и оттого хихикнув. Немного погодя до парней донеслись приветственные девичьи визги, со стороны Кати разбавленные примерно полутора-двумя литрами разной крепости алкоголя. В три глотка добив бутылку, Артем оставил ее подле кровати и, придвинувшись к Жене, зашептал:

– Блин, ты же знаешь, что я девственник. Какой, к черту, секс? Я же опозорюсь!

Хмыкнув, тот также шепотом ответил:

– Тебе сколько лет: шестнадцать или двадцать шесть? Нет ничего постыдного в том, чтобы лишиться девственности в твоем возрасте. Так что не парься. – Улыбнувшись, добавил. – К тому же Катя уже предупредила ее о том, что ты девственник.

– Что?! – воскликнул Артем, в изумлении изогнув брови дугой.

Было слышно, как гостья ставит обувь на обувницу, параллельно о чем-то рассказывая Кате.

– Ей уже девятнадцать, она тебя поймет и научит всему, – заверил его Женя и шлепнул по плечу. – Ну, может, и не всему, но основам – уж точно. Так что расслабься. Это в порядке вещей, когда лишаешься девственности с тем, кто уже переспал хотя бы один раз.

– Ага, только обычно парень за штурвалом, а не девушка.

– Все, не бухти. Держи. – Сунув руку в карман джинсов, он вынул что-то плоское и протянул Артему.

– Презервативы? – спросил тот, повертев пальцами два сцепленных между собой пакетика с изображенным на них названием бренда.

– Они самые. Давай убирай их скорее, пока… о, привет! – переключился он на уже вошедшую в комнату Лену, Катину подругу, подняв руку в приветственном жесте.

– Привет! – поздоровался с ней Артем, растянув губы в улыбке, тем временем невидимым жестом прибирая контрацептивы в карман.

Девушка, светясь от радости, ответила парням и села на край кровати.

– Тем, двигайся, – жестикулируя, попросила его Катя и подмигнула подруге. – Лена рядом с тобой ляжет.

Тот пожал плечами и как ни в чем не бывало придвинулся ближе к середке, думая о том, как, должно быть, сильно разит от него спиртным, а также задаваясь вопросом: через сколько секунд после того, как войдет в девушку, он кончит? Лена, как и Катя, тоже была худосочной блондинкой, только с более светлым оттенком волос, да и ростом ей уступала сантиметров на пять или шесть. Без малейшего проявления стеснения она улеглась на кровать подле Артема. Женя с Катей вернулись на свои места.

– Что за фильм? – поинтересовалась Лена.

– А хрен его знает, – ответила Катя.

– Что-то там о сестрах-близняшках Крэй, – сказал Артем, гадая при этом, не воротит ли девушку от его потрепанного вида, покрасневшего от алкоголя лица и разившего изо рта соответствующего запаха.

– Понятно, – сказала Лена, улыбнувшись. А Женя гоготнул, оценив шутку друга. – У вас еще выпивки не будет?

– А, точно, – встрепенулся Артем, сразу не подумав о том, что следовало бы и гостье предложить выпить. – Сейчас принесу. Будешь пиво? У нас просто ничего другого не осталось.

– Да, конечно.

– Отлично.

Она согнула ноги в коленях, и он слез с кровати.

– Принесешь и нам с Катей, если еще есть? – попросил Женя, когда тот уже выходил из комнаты.

Обернувшись, Артем пожал плечами, чуть склонив голову:

– Не вопрос. В холодильнике еще четыре бутылки осталось – как раз каждому по одной. – И зашагал в кухню.

– Чертов ты математик! – крикнул ему вслед Евгений. – Неспроста по алгебре одни тройки!

Артем что-то ответил, но недостаточно громко для того, чтобы оставшимся в спальне удалось разобрать слова. Девушки засмеялись. А пока юноша доставал из холодильника оставшиеся четыре бутылки, одну из которых чуть не выронил из рук, Лена забралась под покрывало, настроившись на шалости с новым знакомым. В общем-то, он пришелся ей по вкусу уже тогда, когда Катя показала фотографию с ним. Но вживую, как ей подумалось, он оказался даже симпатичнее.

– Ну, и как он тебе? – шепотом спросила Катя у подруги, не скрывая улыбки.

– Пока не знаю, – пожала она плечами. – Я его еще не распробовала. Скажу одно: вживую он симпатичнее, чем на фотках.

Юноша вернулся в комнату, в каждой руке неся по две бутылки.

– Разбирайте! – выкрикнул он, словно бабка, торгующая выпечкой или зеленью на рынке.

Женя с Катей взяли по пиву, с двумя оставшимися пузырями Артем рухнул на кровать и одним из них угостил Лену.

– Спасибо, – проворковала она, глядя ему в глаза.

Чувствуя, как отчего-то лицо пуще прежнего заливается краской, Артем поспешил отвернуться и обратил взор на телевизор, однако ему никак не удавалось сосредоточить внимание на разворачивающемся сюжете по ту сторону экрана, виной чему отчасти были упущенные несколько минут.

– Блин, я же, кажется, еще из той бутылки не допил, – вспомнил он про ту, что оставил на полу. – Или допил? Да и черт с ней.

Следующие минут тридцать Артем с Леной молча смотрели телевизор, друг к другу прислонившись плечами, а Женя с Катей перешептывались, озорно хихикали и целовались. Фильм подходил к концу; каждый из четверых уже залил в себя по пол-литра хмельного, и теперь все, за исключением Лены, почти полностью потеряли связь с реальностью. В очередной раз завистливо посмотрев на влюбленную парочку, Артем попросил Лену поставить опустошенные бутылки на пол, а сам по грудь забрался под покрывало, и после, когда девушка поймала глазами его пьяный взгляд, осторожно положил пятерню ей на бедро. Худенькая ножка – юноше удалось обхватить ее так, что подушечки большого и среднего пальцев почти что касались постели по обе стороны от бедра; сквозь джинсу просачивалось тепло девичьего тела. Артем немного напрягся, ожидая, что девушка скинет его пятерню со своей ноги, но та, кажется, была совсем не против.

Все еще красный – то ли от выпивки, то ли теперь от нарастающего сексуального влечения, а может, и от того и от другого, – юноша смотрел в экран, но был погружен в свои мысли и не видел, как девушка, улыбнувшись, прикусила нижнюю губу. Она накрыла ладонью кисть его руки и плавными движениями начала поглаживать ею свое бедро, медленно поднимаясь к промежности. Через некоторое время после достижения интимной зоны, другой ладонью она накрыла ширинку на джинсах парня. У него уже стоял – что, в общем-то, было неудивительно для них обоих, – и она принялась поглаживать его по всей длине, заводясь от пьяной и счастливой улыбки Артема и понимания того, что доставляет ему удовольствие.

Евгений, в свою очередь, пальцами обеих рук под покрывалом сжал Катины ягодицы, и та, игриво взвизгнув и залившись звонким смехом, села на него сверху, после чего они продолжили целоваться взасос.

– К черту! – сказал вскоре разгоряченный подросток, оторвавшись от поцелуя и снимая с себя девушку. Спустился с кровати, взял Катю за руку. – Кажется, нам пора разъединиться. Дружище, ты не против будешь, если мы с ней в свободную комнату завалимся?

– Что? Какую комнату? – рассеянно вопросил Артем, не соображая, что имеет в виду его друг.

– Комнату твоих родаков – какую же еще?

Ненадолго зависнув, подобно перегруженной или устаревшей операционной системе, Артем, которого какими-то глупыми (по его мнению) вопросами спустили с небес на землю, с раздражением взглянул на своего друга:

– А на кой… – И прежде чем он успел выругаться, до него дошло. – А, все, понял, – отмахнулся он. – Идите.

Катя резцами слегка куснула Женю за мочку уха, и они, держась за руки, шаткой походкой покинули комнату.

Чуть погодя Лена, снова прикусив уголок нижней губы, предложила:

– Может, закроем дверь на замок?

– Отличная идея.

Выбравшись из-под покрывала, юноша слез с кровати – так, чтобы девушка не увидела оттягивающий джинсы стояк.

Что происходило дальше, Артем уже не вспомнит – излишки алкоголя в крови имеют свойство вызывать амнезию, что, впрочем, зачастую только играет на руку напившемуся и утратившего контроль над собственным поведением. Однако презерватив так и остался в кармане джинсов нетронутым. Но засыхающие следы семени на простыне, которые так и не будут никем замечены, говорили сами за себя.

И девушка, и юноша уснули полностью обнаженными, даже не накрывшись покрывалом. Правда, если Артем заснул сразу, как только его голова коснулась подушки, Лена еще какое-то время лежала без сна, вспоминая всех тех, с кем переспала за три года своих сексуальных похождений. И пришла к выводу, что погрузившийся в наверняка прекрасные сновидения будущий одиннадцатиклассник в постели оказался лучше, чем примерно треть из попользованных ею кавалеров.

Пожалуй, весь тот ужас, который предстояло пережить Артему, начался с той минуты, когда Лена, проснувшись часа через полтора, вдруг загорелась хулиганской затеей.

Разлепив веки, она смотрела на умиротворенно сопящего подростка, прижавшего предплечье к груди. Подушечками пальцев провела по его волосам. А затем в предвкушающем возбуждении округлила глаза – именно в этот момент ей в голову пришла идея пойти на рискованный шаг и опробовать новый уровень чувственных утех.

Найдя пульт, она отключила телевизор и, не одевшись, вышла из комнаты. Когда ей было шестнадцать, на одном из уроков литературы учитель спрашивал одного за другим: что в их понимании означает любовь? И Лена дала ответ в одно слово: секс. Она не намеревалась провоцировать педагога или привлекать к себе лишнее внимание сверстников, просто она действительно в это верила. Любовные письма, романтические прогулки, плюшевые игрушки, мечты о совместной жизни до самой смерти – Лена не воспринимала эти и подобные им атрибуты влюбленности и была убеждена в том, что все в любом случае сводится к сексу. А раз так, разве имеет смысл тратить время и убивать нервы на препятствие, которое можно без ущерба для себя обогнуть? Более того, она придерживалась того мнения, что все, кто в молодости не реализовал свои сексуальные желания, после сорока – если доживут – будут от досады рвать на себе волосы и грызть локти. Ей только девятнадцать, а значит, еще все впереди и она вдоволь насладится всем, чем пожелает. И именно в этот вечер, как ей подумалось, самое время попробовать что-то принципиально новое. А заодно внести небольшой раздор в отношения Кати и Жени. Для чего? Ради забавы. Подруга прекрасно знала обо всех ее грешках, ее выходках и нежелании что-либо менять в себе в угоду тем, кто живет «розовыми соплями». Так неужели она наивно надеялась на то, что ее саму это никогда не коснется, что Лене не взбредет однажды в голову вклиниться между ней и Женей?

Дверь той комнаты, куда двумя-тремя часами ранее ретировалась парочка, не была заперта на ключ, но прежде чем войти, Лена прислушалась: а вдруг они бодрствуют? Однако за дверью было совсем тихо, и девушка, приоткрыв ее, на мысочках прокралась внутрь. В темноте она разглядела, что Женя с Катей спали под одним одеялом. Окно было настежь распахнуто, и прохладный ночной ветерок приятно обдувал тело нагой Лены. Чуть поежившись и покрывшись мурашками, она подошла к двуспальной кровати и, склонившись над подругой, потрясла ее за не укрытое одеялом плечо, но так, чтобы не разбудить Женю. Та не отреагировала, и Лена потрясла ее еще раз, только посильнее. Катя что-то пробормотала, стряхнула руку с плеча и перевернулась на бок, лицом повернувшись к своему парню. Лена, замерев, ждала, что он вот-вот проснется и выкажет недовольство, но, к ее счастью, Женя спал крепко. Тогда, чтобы наверняка разбудить спящую красавицу, девушка легонько шлепнула ее по щеке ладонью, отчего та встрепенулась, подняла голову с подушки и, осмотревшись по сторонам, уставилась на Лену.

– Ч-что? Что такое? – спросила она заспанным голосом, с трудом разлепляя веки.

– Пойдем, – шепнула Лена, под одеялом нащупала ее руку и потянула.

Не пробудившись окончательно, легко поддающаяся внушению, она покорно вылезла из-под одеяла и последовала за Леной, которая продолжала держать ее за руку весь путь до спальни, где спал Артем. Очутившись внутри, Лена поморщилась от ударившего в нос резкого запаха пота и спиртного, поэтому первым же делом, отпустив руку подруги, поторопилась распахнуть окно. Катя же обессиленно плюхнулась на край кровати и ссутулилась, обхватив голову руками.

– Зачем ты меня разбудила? Его родаки пришли, что ли? – спросила она, еле ворочая языком. Пора уходить?

Лена, намеренно не закрыв на замок дверь, села подле подруги и положила ей на плечо ладонь.

– Все хорошо. Просто его родители приедут рано утром и захотят занять свою комнату, поэтому вам с Женей лучше заранее ее освободить.

– Ааа, – только и протянула та, не поднимая головы и готовая отключиться прямо сидя.

– Так что ложись давай.

Катя лениво взобралась с ногами на постель и улеглась рядом с Артемом, который, немного поерзав, продолжил мирно сопеть. Лена, улегшись по другой его бок, принялась ненавязчиво пробуждать его ото сна: сначала проводила пальцами по его волосам, щеке и шее, затем, как и в случае с подругой, трясла за плечо, прибавляя интенсивности.

– Просыпайся, Тема. Пришла Катя, хочет тебя порадовать. Ну же, просыпайся давай. Успеешь еще поспать.

Артем, наконец, выказал реакцию на попытки его разбудить: промычав, перевернулся на спину, одновременно потягиваясь. Лена, придвинувшись к нему вплотную, укусила за мочку уха и слегка ее оттянула, а когда губы юноши растянулись в блаженной улыбке, поцеловала в щечку. Опустившись пониже, она перекинула через него ногу и начала прокладывать дорожку поцелуев от шеи до низа живота, и, как только подбородком коснулась лобковых волос, приподнялась, а затем, накрыв ладонью половой орган подростка, принялась его стимулировать. Поглаживая член, разминая его пальцами, играясь с крайней плотью, она ощущала, как он увеличивается в размерах и затвердевает. Движениями вверх-вниз девушка привела его в рабочее состояние, после чего, оголив головку, обхватила ее губами. Подключив язык, облизывала ее словно леденец, по кругу обволакивая слюной. А чтобы разбудить Артема окончательно, пустила в ход зубы, несильно стиснув головку резцами. Судорожно вздохнув, подросток простонал, а когда ощутил, как его детородный орган все глубже проникает в рот новоиспеченной подруги, расплылся в улыбке и накрыл глаза предплечьем. Заглотив член полностью (рвотный рефлекс она научилась подавлять уже много месяцев назад), Лена стимулировала его язычком, прижимала то к одной щеке, то ко второй. Двигая головой вверх и вниз, постепенно ускорялась, занимаясь делом с явным удовольствием, параллельно одной рукой сжимая свою грудь, соски которой стремительно разбухали. Немного погодя свободной рукой обхватила основание члена и, оставив во рту только налившуюся кровью головку, энергично работала кулачком.

Юноша задышал чаще и глубже – должно быть, готов был вот-вот эякулировать. В планы Лены это не входило, и она прервала акт оральных услад.

– Эй… – простонал парень обиженно-недовольным тоном, приподнявшись на локтях и уставившись на Лену. Однако та сию же секунду его успокоила, пообещав, что он сейчас испытает двойное наслаждение, получит то, что доселе разве что видел в порнофильмах.

Повернувшись теперь к Кате, которая, как можно было понять со стороны, так и не согрелась, но почему-то не накрывалась ни покрывалом, ни одеялом, подруга заботливо, без резких движений взяла ее руку и, выпрямляя в суставах и протягивая над своими бедрами, положила ладонь на стояк Артема.

– Во-о-от, вот так, – приговаривала она нежным голоском, фактически подталкивая подругу к продолжению начатого ею самой. Тонкие пальцы полусонной девушки знали свое дело. – Давай, давай, не стесняйся, – проворковала Лена, обеими руками обхватив голову Кати и аккуратно притягивая ее к причинному месту. Подруга, не сопротивляясь, подползла к Артему и расположилась так, что его хозяйство оказалось на уровне ее глаз. Что делать дальше – объяснять ей не требовалось, она сама все поняла, она сама этого хотела. Раскрыв рот пошире, она пустилась в оральные утехи; отчего-то уверенная в том, что парень продержится долго, без промедления применяла все свои навыки. Тем временем Лена села юноше на торс и, подняв его руки, ладонями накрыла свои груди. Он шумно выдохнул и принялся их разминать подобно тесту, получая невероятное удовольствие. Ощущая, как вновь набухают соски, Лена завелась еще больше, хотя надеялась этого избежать.

Развернувшись к его лицу спиной, она присоединилась к Кате, и теперь они ублажали Артема поочередно. Он же не преминул воспользоваться случаем прижаться лицом к ягодицам развратницы и пальцами проникнуть в ее влагалище.

Чуть было основательно не увлекшись чувственной игрой, в которой ей следовало лишь напустить видимости непосредственного участия, Лена слеза с подростка. Убедившись в том, что для получения оргазма ему будет достаточно одной только Кати и что он способен продержаться еще минуту-другую, она по памяти нащупала в темноте свои трусики и футболку, влезла в них и незаметно, насколько это было возможно, выпорхнула из комнаты. Старательно подавляя в себе злорадство от предвкушения предстоящей ругани двух голубков, она сменила ухмылку на выражение удивления, беспокойства и непонимания. И пока была способна придерживаться фальшивого образа, немедля толкнула дверь комнаты, за которой странствующий в сновидениях бойкий и вспыльчивый юноша еще прошлым вечером не мог и представить, что совсем скоро его руки будут измазаны кровью тех, кто…

– Женя! – услышал он знакомый голос прямо над ухом, и чьи-то холодные пальцы вцепились ему в плечо. – Женя, просыпайся! Там… в общем, тебе надо это увидеть!

Со стоном поворачиваясь на бок, морщась от головной боли и сухости в горле, он едва разборчиво пробурчал:

– Что за срочность? Что случилось?

– Там Катя… она…

В ожидании продолжения подросток уставился на девушку, при этом, будучи полусонным, не мог сообразить, чего же от него хотят. Потом обвел взглядом кровать – и перед собой, и за спиной, – снова посмотрел на Лену. Раскаленной иглой догадка вдруг пронзила ему мозг.

– Где она? – спросил он тихо, боясь того, что ответ ему известен заранее.

– Пойдем. Сам посмотришь.

– Ладно. Черт…

По-быстрому отыскав свои трусы-боксеры, Женя запрыгнул в них и быстрым шагом двинулся за блондинкой, в считанные мгновения пролетел мимо нее. В нем стремительно закипали ревность и ярость, дрожащие пальцы рефлекторно сжались в кулаки; вертикальная складка между бровями сужалась и углублялась.

Разъяренный юноша, влетев в спальню, зажег свет. К несчастью всех присутствующих – и к радости Лены, которая намеренно ненадолго задержалась в коридоре, – его догадка подтвердилась. Он схватил свою подругу за волосы и, намотав их на кулак, грубо дернул на себя, сбросив девушку на пол.

– МРАЗЬ! – надрывно выкрикнул он и с размаху прописал Кате пощечину, разбив нижнюю губу.

Артем моментально протрезвел, отполз к изголовью кровати и прикрыл свое хозяйство покрывалом. Растерянный, он не мог сообразить, как вести себя дальше, что следовало бы сказать в свое оправдание; по существу, он только теперь начал соображать, в чем провинилась Катя, в чем провинился и он сам.

Обернувшись к Лене, Женя подметил, что с ней было что-то не так. Он не смог бы выразить словами возникшее чувство подвоха, но на эмпатийном уровне понимал, что выражение ее лица и поза не вписываются в происходящее. И тотчас же до него дошло: она все подстроила.

– Ну ты и сука! – выпалил он, ткнув пальцем в обескураженную девушку и подскочил к ней размашистым шагом. Прежде чем она успела хотя бы дернуться с места, он грубо схватил ее за плечи и слепо толкнул что есть мочи. Не устояв на ногах от мощного толчка, она свалилась на пол, с силой приложившись затылком об угол тумбы, на которой стоял телевизор, притом едва не уронив его. Ее тело обмякло, плечи повисли, голова упала на грудь, и было видно, как по бледной шее струйкой засочилась кровь, обагряя волосы, одежду и предмет мебели.

– Ты какого черта творишь?! – вскричал Артем грубым басом, наплевав на страх, который отступил на второй план, уступив лидерство агрессивному тону, – так часто происходит, когда лидер компании, которого боятся и уважают, переходит грань дозволенного. Особенно когда он делает это в стенах чужого дома, где следует выказывать определенную степень уважения даже в гостях у недруга.

Прижав ладонь к воспаленной щеке, прикрывая разбитую губу, Катя, сжавшись в комок, заливалась слезами, не сводя глаз с подруги, вокруг которой уже расползалась алая лужица, впитывающаяся в белый ворсистый ковер. Разъяренный юноша тем временем и не думал успокаиваться: послав друга благим матом, мертвой хваткой вцепился Кате в запястье и, свалив ее плашмя, поволок из спальни, полностью игнорируя вопли и плач. Обнаженная, еще не успевшая протрезветь, она брыкалась, стучала ногами по полу, попыталась удержаться за дверной косяк, но только повредила ногти, при этом содрав краску и оставив на дереве царапины.

– Ты, блядь, больной! Отпусти ее! – продолжал горланить Артем. Сбросив с себя одеяло, по-быстрому надел трусы и выбежал вслед за осатаневшим ровесником, чтобы предотвратить жестокое избиение девушки – а он знал, что все к этому и ведет, – или даже, не дай дьявол, ее убийство.

Женя приволок подругу в кухню и еще прежде, чем включить там свет (по всей видимости, на тот момент ему хватало коридорного освещения, мало-мальски рассеивающего темноту выбранной им комнаты для экзекуции), ударил девушку кулаком в лицо, разбив скулу, отчего она попятилась спиной и приложилась бедром о край подоконника. И не подумав на этом закончить, парень схватил первый попавшийся на глаза бокал, наполнил его под мощной струей холодной водой и выплеснул хнычущей подруге в лицо, которая, шумно втянув воздух, на секунду-другую потеряла возможность дышать.

– Тварь! – вновь выругался он на нее, бросил бокал в металлическую раковину, отчего звонкий грохот разнесся по всей квартире. Готов уже был нанести девушке следующий удар, но от внезапного мощного толчка в спину буквально отлетел в сторону и впечатался в стену; сантиметров двадцать левее – и мог бы разбить оконное стекло. Развернувшись, увидел Артема, который, похоже, не мог определиться, к кому подбежать: к Жене – чтобы ему добавить, или Кате – чтобы помочь. Потерев ладонью ушибленный участок лба, Евгений оттолкнулся от твердой поверхности и, зарычав, набросился на друга. Артем успел среагировать: взялся за ближайший от себя табурет и, рывком притянув к себе, заехал им по ноге нападающего. Тот зашипел, стиснув зубы и на сей раз прижав ладонь к коленному суставу, но из-за бушующей в крови ярости оклемался уже через секунду. Этой секунды его другу хватило на то, чтобы увильнуть в сторону, однако Евгения, которому было не привыкать к подобным выходкам, такой трюк не дезориентировал. Мгновение – и Артем получил ответный удар по лицу; из чувства самосохранения замахал перед собой кулаками, вроде как даже попал оппоненту в плечо или ключицу, но тот нейтрализовал его, вцепившись в горло и прижав к стене. С перекошенным от злобы лицом, Евгений старался сосредоточить в руке все свои силы, стремясь оторвать ровесника от пола, желая переломить ему шейные позвонки. Понимая, что не управляется одной рукой, задействовал и вторую.

Бац! – и раздался шум разбитого стекла. Женя тут же отпустил Артема и, опустившись на колени, согнулся пополам, ухватившись за затылок. Второй юноша, тяжело глотая воздух, во все глаза таращился на Катю, чьи руки дрожали так сильно, что это невозможно было не заметить. Она в свою очередь со страхом и омерзением смотрела на своего парня, отказываясь верить в происходящее, и невольно ей вспомнился тот ужасный вечер, в который бывший бойфренд, вернувшись с какой-то сомнительной вечеринки, накаченный стимуляторами, избил ее безо всякой причины.

Держась за голову, Женя стонал, покачиваясь взад-вперед: девушка разбила об него полуторалитровую банку с вареньем, которая, неплотно закрытая, стояла на кухонном столе. И теперь, в довесок к вязкой и липкой темно-желтой (перетертая смесь лимона и имбиря) массе, по лицу и шее подростка стекала кровь. Катя стояла без единого предмета гардероба на себе, но сейчас это волновало ее в последнюю очередь; выплеснутая на нее вода каплями скатывалась по телу, на опухающей от удара щеке приятно охлаждая собой рассеченную кожу.

– Ну вы и твари, – пробурчал Женя, снимая со слипшихся волос и стирая с лица варенье. – Гниды! Прикончу вас обоих, паскуды. Пожалеете, что так по-скотски поступили со мной. И ты, шлюха, – имел в виду он Катю, – не думай, что я с тобой закончил.

Жестами обратив на себя внимание девушки, Артем так же молча подавал сигналы, чтобы она как можно скорее покинула квартиру. Она не сразу сообразила, чего именно парень хотел от нее (убраться из кухни – понятно, но одеться и выбежать за дверь – для разгадки этой части Артему пришлось повторить все телодвижения, причем в чуть более замедленном темпе), но когда до нее дошло – послушно кивнула и на цыпочках, огибая сидящего подростка, притом не спуская с того глаз, вышла в коридор.

– Слушай, успокойся, ладно? – попросил Артем друга, хотя прекрасно сознавал, что в лучшем случае тот пропустит эти слова мимо ушей. Зато таким образом получится отвлечь его внимание и выиграть для Кати немного времени. – Мы это не нарочно. Это все Лена затеяла. Я даже не успел понять, что происходит, а она уже… Да и Катя ничего не соображала. И вообще, зачем вы пригласили эту Лену? Раз она Катина подруга, неужели Катя не знала о ее выходках? Черт возьми, да какого хера мы натворили?! И все из-за такой херни! Да вы же с Катей три месяца всего знакомы, найдешь таких, как она, еще с десяток.

– СУКА! – рявкнул Женя, звучно шлепнув ладонью по линолеуму, оставив на нем брызги варенья и следы крови, а уже через пару секунд вновь прижал Артема к стене. Короткий рывок – и у того перехватило дыхание от удара в солнечное сплетение; он бы рефлекторно согнулся, да только Евгений предплечьем надавил ему на горло, ограничив в движениях и перекрыв доступ к кислороду на случай, когда организм затребует сделать вдох. – Задушу, урод.

Все его лицо было вымазано желто-алыми разводами; искаженная яростью физиономия, переполненные гневом глаза могли отпугнуть даже взбешенного ротвейлера. Никогда еще Артему не доводилось видеть друга настолько озлобленным, и он понимал, что в таком состоянии Женя мог вытворить с ним что угодно, чему подтверждение – избитая Катя и Лена с разбитой головой. Тем временем свободной рукой Евгений потянулся к холодильнику, жужжащему справа от них, нащупал ручку и открыл дверцу. И не успел Артем сообразить, что ровесник задумал, как его голова оказалась между рамой холодильного аппарата и дверным уплотнителем, а затем – хлопок! – виски и скулы пронзила острая боль, в ушах зазвенело, появившиеся на секунду перед глазами пакеты с молоком и соком сместились вбок, после чего – яркая вспышка, за которой последовала расплывчатая картинка. Вырвавшись из цепкой хватки, шумно втянув в легкие воздух, подросток, всерьез испугавшись за собственную жизнь, наотмашь ударил друга по лицу, а потом, вытянув руки, вдавил кончики больших пальцев в его глазные яблоки, одно из которых осталось незащищенным верхним веком. Закричав, попятившись назад, Евгений сбросил с лица чужие руки и, потирая ладонями слезящиеся глаза, грязно ругался.

Артем, держась за шею, лихорадочно соображал, как вести себя дальше. Из спальни доносились рыдания Кати: склонившись над Леной, кожа которой, как ей показалось, вдруг стала намного бледнее, она, уже одетая, топталась в луже крови и молила подругу подняться и вместе с ней убежать из этого ада.

– ЗАТКНИСЬ ТАМ, ты, потаскуха! – не унимался Женя. Кто-то из соседей – вероятнее всего, проживающие этажом выше, – агрессивно заколотил по трубе отопления. – Я тебе сейчас по таблу постучу! – взъелся пуще прежнего Евгений, задрав голову, с трудом, на самую малость разлепив глаза. Тут же подскочил к трубе и ответно заколошматил по ней кулаком. А потом, зарычав, развернулся и ринулся в коридор, по пути с силой пнув табурет, которым ударил в дверцу холодильника и тем самым его запер.

– Убегай, Катя! – выкрикнул Артем, понимая, что иначе, если она этого не сделает, ей сильно не поздоровится. – Убегай и зови соседей! Убегай скорее!

И, настигнув обезумевшего друга в три шага, с разбегу толкнул его в спину, отчего Евгений с грохотом свалился плашмя на пол и по инерции проскользил по линолеуму. Здорово ушибившись коленом, здоровяк, прежде чем уделить хоть сколь-нибудь внимания поврежденной ноге, лягнул Артема пяткой в голень, не позволяя ему проскочить вперед. Воспользовавшись моментом, пока тот, вскрикнув, согнулся и замер на месте, обхватив место ушиба, он резво поднялся на ноги и ударом в челюсть снизу едва не вышиб из него дух.

Прихрамывая, Евгений вернулся в кухню. Перешагнув густую лужицу из варенья и крови и проглядывающие из-под нее крупные фрагменты разбитой банки, выдвинул ближайший к себе ящик напольного кухонного модуля. Не обнаружив в нем искомое, с шумом задвинул и вытянул второй. Запустив внутрь руку, покопавшись в кучке небрежно закинутых столовых приборов, он выудил нож с узким и очень длинным, почти двадцатисантиметровым лезвием, деревянная рукоятка которого удобно легла в ладонь, а из-за налипшей на кожу сладкой массы словно стала продолжением его руки. Круто развернувшись, Евгений устремился к другу – или, что более верно, теперь уже недругу, – ведомый эмоциями, намереваясь если не расправиться с ним, то как следует ранить, после чего проучить и нерадивую пассию, но, в этот раз не смотря под ноги, ступил на один из стеклянных осколков, острием распоровшим его ступню и проникнувшим в плоть примерно на добрый сантиметр. Вскрикнув, юноша, ступая на пятку, захромал к столу и, навалившись на столешницу ладонями, согнул ногу в колене, оценивая увечье. Большим и указательным пальцами взялся за изогнутый кусочек стекла и, отвернувшись, зажмурился и выдернул из ноги.

Артем, стараясь не обращать внимания на последствия от удара (боль в зубах, нижней челюсти, легкой степени головокружение), медленно вставал с пола, используя стену как опору. Из спальни, сломя голову, выбежала Катя, пальцами подцепила с обувницы свою пару туфель, судорожно провернула замок, оставив на нем следы крови (своей? подруги?), надавила на ручку и, уже приоткрыв дверь, замерла, услышав позади себя какое-то движение. Повернувшись, увидела Артема. Они смотрели друг другу в глаза и оба словно бы чего-то друг от друга ждали: он – что она приведет помощь, она – что Артем выбежит вместе с ней. Или Артем ошибался и на самом деле прочел в ее взгляде сожаление и просьбу о прощении?

Так и не произнеся ни слова, девушка опустила глаза, перешагнула через порог и захлопнула за собой дверь. Артем верил в то, что она не оставит их с Леной.

Как раз когда Евгений выдвинул второй ящик, Тема двинулся в его направлении. Он подумал, что предугадать последующие действия Жени проще простого и, услышав лязг столовых приборов, понял, что не ошибся. А значит, ему следовало поторопиться. В шаге от кухни он вздрогнул, услышав вдруг вскрик, и тут же увидел Евгения, который, стиснув зубы, захромал к столу и, наклонившись, оторвал от пола ногу, притом стоя к Артему спиной. Пользуясь тем, что тот, похоже, совершенно не замечал его присутствия рядом, Артем проскользнул в кухню. Не спуская глаз с ровесника, нагнулся, опустил кисть в вязкую жижу и, нащупав один из самых массивных осколков, выпрямился, как можно крепче стиснув его в ладони.

И что же теперь ему делать? Нанести превентивный удар, пока есть возможность? Волей-неволей он со всей ясностью увидел пред внутренним взором, как стекло, пронзив кожу, с минимумом сопротивления проникает в плоть, ударяется об кость грудной клетки или – при нанесении удара в бок – повреждает почку или мочевой пузырь. А что же дальше? Вот он обращает внимание на огромный нож в руке ровесника: его можно выбить или просто отнять и тем самым взять под контроль ситуацию. Но остановит ли это Евгения? В голове всплывает строка, которую он давно вычитал – то ли в какой-то книге, то ли в интернете: «Часу медлить нельзя, а то придут лжепророки». Однако ведь трудно не медлить, когда на одной чаше весов лежит жизнь по-своему близкого человека, на другой же – своя собственная. И все же Артем никак не мог решиться. А Евгений уже выпрямился и, что-то отбросив в сторону, резко развернулся.

Непроизвольно вскинув руки, держа осколок на уровне груди, Артем отступил на полшага и принял нечто вроде защитной стойки, чуть подогнув колени. К слову, останься он на месте – и Евгений, возможно, напоролся бы – пусть даже самую малость – на острие.

– Остынь, Жень, – произнес Артем дрогнувшим голосом, мечась взглядом от его глаз к лезвию ножа и обратно. Такой длинный клинок – он крайне редко использовал его в быту и всяческий раз, когда смотрел на него, невольно представлял, как тот по самую рукоять входит в чье-нибудь тело, почти не оставляя жертве шансов на выживание. Только откуда ж он мог знать, что «чье-нибудь тело» однажды июньской ночью станет его собственным? Может, мысли и правда материализуются? – Убери нож. Ты и так уже дел натворил. Ну, пырнешь кого-нибудь им – и что? Ничего ты этим никому не докажешь. И легче от этого тебе не станет.

– А мне ПЛЕВАТЬ! – гаркнул Евгений с перекошенным от озлобленности лицом. Все в Артеме (поведение, поза, мимика, голос, глаза) выдавало страх перед ним – а он считывал это в оппонентах безошибочно, – и, физически немного расслабившись, Женя злорадно ухмыльнулся. – Страшно, да? Теперь уже не такой смелый? Ничего, в будущем сотню раз подумаешь, прежде чем так вот обращаться со мной. Если, конечно, не сдохнешь прямо сейчас.

Медленно двинувшись на Артема, подросток демонстративно вращал лезвием ножа перед его лицом.

Артему ничего не оставалось, кроме как опасливо отступать, сознавая, что теперь любое резкое, неверное движение может стать для него фатальным. Где-то вдалеке завыла сирена скорой помощи, разрезая тишину ночного воздуха, – должно быть, на каком-то участке одной из ближайших улиц ее движение замедлили автомобили, управляемые усталыми, полусонными водителями. Артем задался вопросом: неужели скорая направляется к ним? И следом же ответил на него: нет, это абсурдно. Наверняка неподалеку всего-навсего скончалась какая-нибудь старушка. Так что же ему теперь делать? Пятиться до самой входной двери и выбежать из квартиры? На Катину помощь, должно быть, можно было не рассчитывать, однако он мог бы и самостоятельно барабанить в двери соседских квартир. Или, может, юркнуть в одну из комнат, изнутри запереться на замок и ждать, когда одичавший Женя придет в себя? Тоже не вариант: тот озвереет еще сильнее и выломает дверь. А если просто продолжить заговаривать ему зубы?

– Да не будь ты идиотом! Это Лена во всем виновата! Неужели ты поверишь в то, будто Катя по своей воле залезла бы ко мне в постель? Она же…

– Неузели ты поверись!… – визгливо, коверкая слова, передразнил его Евгений. – «Она же» – что? Грязная шлюха! Может, поэтому ее и хотел избить бывший? Ох и ЗРЯ я тогда заступился! А мне, сука, рассказывала сказки, какой ее бывший – абьюзер и тиран.

В сердцах выкрикнув «МРАЗЬ!», Евгений взмахнул ножом по широкой дуге: лезвие жгучей тонкой полосой оставило след на подбородке Артема – и клинок отскочил от стены, вдобавок попортив обои. В момент страх раненого подростка оказался перекрыт нахлынувшей яростью, и, выругавшись, он наугад ткнул осколком в тело друга. Тот, от неожиданности попятившись назад, опустил голову, чтобы оценить последствия принятого колотого удара в плечо. На вид – не так все страшно, однако уже где-то через секунду начавшая обильно вытекать струйка крови вызвала у него неподдельное беспокойство. Что-то пробурчав, он поднял на Артема безумный взгляд и пролепетал:

– Ты… какого хера делаешь? Ты… зачем так?

И вот его физиономию уже искажало бешенство. Полностью оказавшись во власти чувств и эмоций, Евгений, не думая о последствиях, быстрым и коротким движением ответно всадил острие клинка в плечо ровесника. Все, что успел сделать Артем, – отрывисто и шумно втянуть воздух – и следом получил очередной удар, но уже в грудь. И еще один удар – левее буквально на пару сантиметров. А тот и не думал останавливаться; напротив, в эти секунды он был одержим одной-единственной целью: изничтожить того, кто его предал, кто надругался над его чувствами и посмел выставить перед другими болваном, которого можно высмеять, когда вздумается. Еще шестидесятая доля минуты – и клинок под некрутым углом вспорол глазное яблоко Артема до самого зрительного нерва, попутно повредив кожу, мышцу и скуловую кость. Завопив и машинально зажмурившись, подросток вслепую взмахнул рукой и почувствовал краткое соприкосновение стеклянного осколка с плотью друга. Без единой паузы он повторил движение, но уже в обратном направлении, чтобы остаться уверенным: Женя не отделается пустяковой царапиной. Ребро осколка встретило сопротивление о какую-то твердую выпуклость – должно быть, носовую перегородку, – и траектория невидимой линии резко надломилась и сократилась, отчего стекло порезало Артему ладонь, и он его выронил.

Ничего не видя вокруг (один его глаз травмирован, второй – не прекращаясь слезоточит), Артем, быстро и глубоко дыша, инстинктивно закрывая руками грудь и голову, медленно шагал назад, на ходу разворачиваясь к оппоненту спиной в ожидании новой атаки. Мысленно распрощался с жизнью – и множество кадров, являющих собой ключевые события (даже те, о которых он, как ему казалось, давно позабыл) за большую часть лет его существования, длинной пленкой пронеслись по самой поверхности памяти. Он подготовился к болезненным колющим ударам в спину. Он ждал, что для него вот-вот все закончится. Он ждал…

Но ударов не последовало. Он слышал за спиной какое-то мельтешение; что-то нетяжелое упало на пол (нож?); уже из кухни Женя то выдавливал из себя какие-то страдальческие звуки, то бормотал нечто бессвязное, то, как слышалось Артему, поливал его грязью. Однако, видимо, ничего предпринимать больше не намеревался или же попросту не считал нужным спешить. Неужели, получив ответную, пришел в себя? Как бы то ни было, Артем, пользуясь случаем, заковылял дальше по коридору, в надежде достигнуть одну единственно в эти минуты важную цель: покинуть собственное жилье и позвонить в полицию. За спиной, в кухне, что-то громыхнуло: что-то тяжелое свалилось на стол, наверное, чуть не опрокинув его, следом – на пол. Разум подсказывал Артему, что не стоит оглядываться, а лучше продолжать двигаться вперед, потому что позади в любом случае его не будет ждать ничего хорошего.

И все же он вынужденно остановился, когда случайно надавил ладонью на веко, закрывающее травмированный глаз, и на щеку вытекла какая-то густая жидкость. Оторвав руку от лица, подросток уцелевшим оком взглянул на ладонь. И хотя Артем догадывался, какое зрелище его поджидает, он не был готов к такому. Как и не был бы готов любой среднестатистический подросток на его месте, что привык к мирной жизни. «Так вот как выглядит глазное яблоко изнутри?» – подумалось ему. Сразу же после этого воображение подбросило Артему гротескную картину: задрав голову и пальцами раздвинув веки, он переливает жижицу из ладони обратно в глазницу. И, не успел он сделать и шагу, как сознание покинуло его.

Очнувшись, Артем прижал руку к больному плечу, второй схватился за голову: очевидно, здорово приложился, когда упал, но как так получилось – припомнить не мог. Последняя картинка из памяти: он стоит и рассматривает жидкую массу на ладони – и вот уже валяется на полу, а что было между – словно вырезано монтажером.

Разлепив веки одного глаза, он, с гудящей головой, поднимался с пола. Вокруг левого глаза засыхала плотная корка крови, а рана под ней болезненно пульсировала; на участке пола, где покоилась голова Артема, осталась подсыхающая маленькая лужица, о содержимом которой ему тошно было думать. Ощущая слабость во всем теле, опершись рукой о стену, он осматривал окружающее его пространство и не мог сообразить, где находится.

Место, как подумалось подростку, совершенно точно не было его квартирой. Все вокруг, все несущие конструкции – голый бетон. Хотя геометрически помещение воспринималось как родное: вот коридор, с одной стороны ведущий в маленькую прихожую, с другой – в кухню; по одной боковой стене – две двери в комнаты, по противоположной – двери в ванную и туалет. Но вот что странно: ни входной двери, ни окон не было – только голые бетонные стены. Абсолютно все предметы интерьера – и те невесть куда подевались. И всю квартиру равномерно освещал огненно-оранжевый свет, но что служило источником освещения, Артем не мог понять, потому что не обнаружил ни единого светильника, ни выключателя. На кухонном полу он увидел лужицы, следы и разводы крови, что, в отличие от всего остального (не считая своей собственной крови в коридоре), вполне вписывалось в логику здравого смысла и совпадало с его (свежими?) воспоминаниями. Зато осколки стекла, даже самые мельчайшие, будто бы испарились, причем вместе с разлитым вареньем.

Разумеется, подросток не мог не озадачиться и тем фактом, что его друга (или все-таки уже недруга?) Евгения ни в кухне, ни в коридоре не оказалось, хотя он безошибочно помнил, как незадолго до отключки услышал за спиной грохот и тяжелое приглушенное «шмяк» об линолеум, что, по его мнению, если уж быть честным с собой до конца, могло означать только одно: свалился плашмя не только он. Но если тела нет, получается, что Женя выжил? Или его кто-то вынес? А куда, если выхода из квартиры – и Артем, вспомнив об этом, не на шутку занервничал – теперь не было? Тут же ему пришла в голову мысль: быть может, это и не его квартира вовсе, а какого-то из соседей? Планировка очень схожа, но входная дверь может быть расположена в дальнем конце второй по счету от кухни комнаты.

Глупо? Так и есть – в чем Артем и убедился, прощупывая по кругу все четыре стены помещения. И только ему в голову пришла совсем уж малоправдоподобная идея, что его могли всего-навсего разыграть, перевезя внутрь помещения своеобразного квеста, расположенного где-то в ближайшей от их жилого дома местности, предварительно договорившись с руководством, как он увидел Евгения: тот в спальне стоял лицом к стене, в которую должны были быть врезаны окна.

«Получается, с ним все в порядке», – подумал подросток, однако облегчения не испытал, ведь перед ним стоял тот, кто лишил его глаза, лишил возможности видеть и воспринимать мир как прежде, по сути, на всю жизнь оставив уродливым инвалидом. Приближаться к нему он, разумеется, не торопился, ибо что у такого на уме – одному дьяволу известно. Или, может, дьяволу известно намного больше, чем мог себе вообразить Артем? В любом случае он посчитал необходимым прежде окликнуть Евгения и быть готовым к продолжению кровавой потасовки. Правда, на этот раз защищаться ему будет нечем.

– Жень? – позвал он друга и был неприятно удивлен писклявости собственного голоса. Неужели он до такой степени напуган? Приказав себе немедленно успокоиться, он что есть силы сдавил дверную ручку, внушая себе, что это он управляет эмоциями, а не эмоции – им. – Жень! Ты… в порядке?

Евгений словно не слышал, что к нему обращаются, молча продолжал смотреть в стену и даже не шелохнулся ни на сантиметр. Намеренно игнорировал? Или стоя уснул? А может, страдает лунатизмом? Внутренний голос Артема с коварной усмешкой подметил, что ему представился самый что ни на есть подходящий и удобный случай для отмщения за лишение глаза. Он отбросил сомнительную идею и прогнал голос прочь. Однако не подойти к Евгению не мог – как минимум по той причине, что хотел бы выслушать (если только он не набросится) его соображения касательно престранных изменений внутри квартиры.

Буквально в трех шагах от Жени он снова заподозрил, что принимает участие в квесте-перформансе, а стоящий впереди – качественно разукрашенный и разодетый манекен. Но, присмотревшись повнимательнее, подметил одну деталь, от которой ему стало самую малость легче: плечи парня едва заметно плавно поднимались и опускались – стало быть, в такт вдохов и выдохов. Значит, Артем пребывал в комнате в компании живого человека, а не части декорации. И все-таки подойти к нему вплотную могло оказаться чревато последствиями, поэтому, сделав еще пару шажков, Артем протянул руку и коснулся его плеча.

Тот сразу же отреагировал, но без резких телодвижений, и Артем посчитал, что ровесник попросту ждал, когда он соизволит к нему подойти, так как Евгений, очевидно, не чурался выказывать позицию доминанта в чужом доме, что периодически не могло не раздражать его друга (как, впрочем, и всех остальных, к кому он хотя бы единожды наведывался в гости). Повернувшись к Артему лицом, он не моргая смотрел ему в уцелевший глаз. Такой безэмоциональный, такой холодный и отрешенный взгляд – Артему показалось, будто эти глаза способны опустошить душу любого, даже самого жизнерадостного человека. И невольно задался вопросом: а Женя ли стоит перед ним? Скорее некто на него очень похожий. Но следом же увидел глубокий порез, вдоль пересекающий его шею от ключицы до челюсти, а ниже, до самого живота – огромное пятно крови. Плечо, пусть и в меньшей степени, тоже было покалечено: рваная рана проникала вглубь, должно быть, сантиметра на два и всем своим видом давала понять, что готова пригреть пятирублевую монету. Артему не хотелось в это верить, но пришлось окончательно признать, что перед собой он видит друга. Он не смог бы объяснить даже самому себе, как такое возможно, но точно знал, что не ошибался. Вот только Женя, как казалось Артему, не походил на самого себя. То есть это был он и в то же время кто-то другой, словно бы под его кожей скрывался посторонний человек. Хотя форма тела и черты лица совершенно точно принадлежали Евгению. И дело было не в ранах на его теле и не в неправильном освещении, которое, возможно, действительно могло исказить восприятие находящихся внутри него объектов; вероятно, если полностью стереть личность человека, память, лишить его возможности мыслить и нуждаться в чем-либо – даже в низших потребностях, – останется вот такая человекоподобная форма, суть существования которой потеряет всякий смысл. Следом в голове Артема созрел закономерный вопрос: а имеет ли вообще смысл существование людей?

Евгению – или тому, кто присвоил себе его внешность, – не было никакого дела до размышлений Артема. Отведя взгляд в сторону, он неторопливо прошел мимо него и покинул комнату. А тот посчитал, что не станет следовать за ним по пятам, ибо толку это не принесет ровным счетом никакого. Зато тут же вспомнил о Лене, которую в последний раз видел вот здесь, в этой самой комнате, где она сидела на полу с пробитой головой. И действительно, вот и подсыхающее багряное пятно, что, по всей видимости, пропитало ковер, которого теперь не было. Получается, Лена все-таки выжила? Или ее тело вынесли? Если выжила, то в квартире ли она сейчас? Оставалось два помещения, куда Артем еще не заглянул: ванная и туалет. В первую он и направился.

Еще не перешагнув порог комнаты, через дверной проем он увидел Женю, проковылявшего со стороны кухни, все тем же ничего не выражающим взглядом смотря прямо перед собой. Из коридора проследив за тем, как парень скрылся в спальне, Артем подошел к двери ванной. По привычке хотел нажать на выключатель, но тот, как и все остальные в квартире, невесть куда подевался. Однако в зазоре между дверью и порогом было видно, что об отсутствии света беспокоиться не придется.

Открыв дверь (ему и не пришло в голову, что она может оказаться запертой изнутри), заглянул внутрь. Никого. Да и что там делать человеку, когда в помещении не сохранилось ничего, что оправдывало бы его название и назначение? «И ни одного зеркала не осталось. Ни од-но-го, – с досадой подумал он, входя в коморку с голыми стенами и приближаясь к той, к которой совсем недавно была приставлена раковина. – А как я, интересно, теперь выгляжу? Не так ли, как Женя, – уродливо и неестественно? Будто бы загипнотизированный. Или как…» Как кто?

Ответ, всплывший из темных глубин его сознания, в иной, куда более обыденной ситуации показался бы ему несерьезным, даже смехотворным. Но в этот самый момент ему подумалось, что собственное сердце не выдержит столь мощного всплеска страха. Потому что предположение, вопреки здравому смыслу, походило на правду. Разве такое возможно, чтобы Женя был…

Ахнув, он резко развернулся, когда услышал за спиной какой-то шорох. Приподнял голову и, вытаращив глаза, вжался спиной в стену, больно приложившись лопатками. Он не ошибся: Лена в самом деле находилась в ванной. Но, похоже, ни в ванне, ни в умывальнике, ни в зеркале она не нуждалась. И вообще с таким же успехом она могла пребывать в любой точке квартиры. Значит, в этот самый час, в эту самую минуту ей просто захотелось быть именно здесь. Или именно в этом месте ей было проще всего поймать Артема и закончить то, что с ее подачи должен быть сделать Женя, который, вопреки планам Лены, набросился на нее саму?

Артем смотрел ей в глаза, напрягшись всем телом, готовый в любой момент быть схваченным. Лена же сверлила его презрительно-ненавидящим взглядом, при этом белок ее правого глаза был испещрен вздувшимися капиллярами. Сама она, однако, с места не сдвигалась и продолжала молча за ним наблюдать, сидя почти в той же самой позе, в какой Артем видел ее в последний раз. Только, вопреки законам физики, сидела она не на полу, а… на потолке. Поэтому ее длинные волосы, местами слипшиеся от застывшей крови, свисали вниз, таки подчиняясь реалиям той жизни, с которой Артем был знаком с самого рождения.

Не зная, чего ожидать от девушки, он не мог себе позволить отвернуться или просто отвести взгляд, хоть и очень хотел этого; едва ли ни физически ощущая излучаемую ею опасность, он понимал: сделать это – значит обрести себя на неминуемую гибель. Поэтому, как ему подумалось, он должен показать, что без сопротивления не отдастся. Однако стоило Артему попробовать вообразить, как Лена набрасывается, – и обрывки возможных вариантов развития дальнейших событий залпом пронеслись перед внутренним взором, наслаиваясь друг на друга, не позволяя уцепиться ни за один из них. Разве получится предугадать поведение человека, игнорирующего, казалось бы, общее для всех и всего неизменное правило, установленное самой природой?

Они так и смотрели друг на друга – не двигаясь, не издавая ни звука. Как вдруг Лена приоткрыла рот, плавно поднесла к нему руку, пальцами ухватилась за зуб (судя по всему, клык), приподняв верхнюю губу, и принялась его расшатывать. Ее движения с каждой секундой становились все более агрессивными, их амплитуда стремительно возрастала – и вот она уже вытягивала зуб из десны, помаленьку проворачивая его из стороны в сторону. Подросток при виде происходящего невольно поморщился и прижал ладонь к губам; девушка же и глазом не моргнула. Еще совсем немного – и она держала зуб, вырванный прямо с корнем, на ладони. И непонятно почему не пролилось ни капли крови. Артем ждал, что Лена уронит клык на пол, но вместо этого она шире открыла рот, положила сомнительный трофей под язык и, сомкнув губы, почти сразу же, без колебаний его проглотила. После чего, не спуская глаз с Артема, все так же не выказывая ни единой эмоции, согнула ноги в коленях, раздвинула их и, приложив два пальца к вульве, начала…

Не выдержав зрелища, парень опрометью бросился прочь из ванной, пробежал в конец коридора, где должна располагаться входная дверь, вновь убедился в ее отсутствии, вернулся в комнату, где, кажется, всего несколько часов назад компания беззаботно проводила время, и, упершись в дальнюю стену, лицом развернулся к дверному проему. Тяжело дыша, он смотрел на дверь (которую плотно захлопнул, чему в глубине души был невообразимо рад) и ждал, что с минуты на минуту она распахнется. И тогда… что будет?

Он вспомнил, как увидел Женю, пялящегося – по крайней мере, Артем сомневался, что тот стоял с закрытыми глазами, – в стену. Повернув голову, обнаружил примерно в метре от плеча крошечное, трудноразличимое отверстие. Его охватило любопытство: что это за отверстие такое, о существовании которого в своей же квартире он даже не догадывался. Поравнявшись с ним, приложился глазом. Маленькое, в него вряд ли пролезло бы что-нибудь шире шариковой ручки, оно все же позволяло увидеть то, что за ним скрывалось. И когда он увидел, все его силы разом иссякли. Потому что теперь он знал: там, за пределами квартиры, больше не существовало мира, который он помнил.

* * *

Артем, вытянув ноги, сидел на полу, вжавшись в дальний угол все той же комнаты. Женя же так и слонялся бесцельно по всей квартире, не прерываясь на отдых, ни с кем не разговаривая и совершенно не обращая внимания ни на Артема, ни – по наблюдениям последнего – на Лену. Что до самой Лены, то ее поведение не поддавалось рациональному объяснению: она перемещалась по потолку и только по нему, причем так же свободно, как любой другой человек – по полу. Периодически она могла уставиться то на одного парня, то на другого, иногда даже останавливаясь, будто бы что-то против них замышляя, но ни разу так ничего и не предприняла.

Неизвестно было, свалилась бы девушка на пол или примагнитилась обратно к потолку, если б прыгнула, и могла ли она в принципе остаться внизу, получись у Артема притянуть ее любым из доступных способов. Еще один вопрос, который поначалу волновал его: была ли Лена в курсе того, что на ее затылке имелась вмятина? Пусть волосы и прикрывали рану, но он мог бы поспорить, что в центре вмятины – угловатое отверстие, в которое свободно влезет по меньшей мере первая фаланга его мизинца.

Бывало, Лена и Женя практически соприкасались плечами, и, если в эти секунды посмотреть на них под определенным углом, они походили на единый организм с весьма специфическим анатомическим строением. А еще зуб девушки, который она же себе вырвала и проглотила, через считанные часы возник на прежнем месте, но Артему было не до того, чтобы задумываться над тем, как такое могло быть возможным.

К слову, вскоре он обратил внимание на то, что совершенно не чувствует боли. Ощущения от прикосновений к своим ранам, надавливаний на них ничуть не отличались от тех же манипуляций с неповрежденными участками тела. Разве что отсутствие глаза и перманентно сузившееся поле зрения доставляли определенный дискомфорт, да и тот вскоре перестал его волновать.

Непонятно Артему было, откуда в полностью герметичную квартиру, площадью примерно в шестьдесят квадратов, поступал кислород в массе достаточной для того, чтобы трое людей (если они еще оставались таковыми) могли свободно дышать на протяжении многих дней. Да и поступал ли вообще кислород внутрь? Если да, то источник мог быть только один: маленькое круглое отверстие в стене, в которое, любопытства ради, сначала заглянул Евгений, затем, полуприсев – потому что от потолка его отделял всего один метр, – Лена и, наконец, очнувшись позднее остальных, Артем.

Сколько времени прошло с тех пор, когда он после потери сознания открыл глаза? Артем не знал наверняка, разве что в какой-то момент догадка посетила его уже слабо соображающую в ту минуту голову. А вскоре это и вовсе перестало его интересовать; он стал пустой оболочкой, бесцельно слоняющейся по одним и тем же комнатам, не ощущая ни голода, ни жажды, не нуждаясь во сне.

Но что же такого там, сквозь отверстие в бетоне, он увидел, отчего его личность в течение нескольких десятков часов не просто рассыпалась на атомы, но была без остатка уничтожена? А увидел он простирающиеся в бесконечность пустоту и тьму, в сравнении с масштабом которых Млечный Путь – капля в Тихом океане. И где-то на расстоянии сотен световых лет изогнутыми линиями полыхало невообразимо громаднейшее оранжево-красное пламя, в котором безошибочно узнавалось круглое десятизначное число – один миллиард. И оно, как смог проследить подросток, крайне неторопливо убавлялось на единицу. Сам процесс изменения узора застать ему не удавалось, просто в какой-то момент он обнаружил, что единица с нулями сменилась на девять девяток, позднее – на восемь девяток и восьмерку на конце, а восьмерка спустя долгие и долгие часы уступила место семерке. Тогда-то до него и дошло: число меняется – как еще помнил его мозг скорость протекания времени – приблизительно раз в сутки. Миллиард суток – вот сколько троице, по всей видимости, придется без сна просуществовать в стенах замкнутого пространства, что то ли ранее было квартирой Артема, то ли являло собой ее копию. Но что будет после?..

А будет ли что-нибудь?

Любовный треугольник мертвецов

Глава первая

– Ну-у-у, Максим, пойдем в субботу на дискотеку?

– Не знаю я, Лер, не знаю. Дискотека – одно слово. Сама же понимаешь: на здешних дискотеках девяносто пять процентов тусующихся – неухоженные нищеброды в грязных свитерах, потертых джинсах и полурваных кроссовках за шестьсот рублей. Хулиганье, шалавенки и прочее отребье – вот кто будет нас с тобой окружать весь вечер, да и всю ночь тоже. И будут они из бутылок посасывать дешевое пиво да раскуривать копеечные сигареты с синтетикой вместо табака. И хочется тебе этого, а?

– Нет, мне противно все это. Всегда было такое противно. Помнишь ведь, как позапрошлым летом мы буквально выбежали из этого идиотского клуба уже минут через двадцать после того, как вошли в него?

– Да, – засмеялся парень, – еще как помню. Вот поэтому и спрашиваю: тебе хочется снова в этом курятнике побывать? Ты можешь и дома поплясать в тапках и с бутылкой пива в руке под музыку десятилетней давности, да и твоя акустическая система… – он не сдержался и опять засмеялся, последующие слова выдавливая сквозь смех, – она… будет помощнее этих древних колонок в том клубе. Того глядишь и… она своим чистым звуком… перекроет вылетающее из них бурление.

Смех подхватила и Лера:

– Так и делаем каждый вечер с моей бабкой – на пару отплясываем. И я хлещу пиво, а она самогон. – Когда ребята вдоволь насмеялись, девушка продолжила: – А если серьезно, то я бы, конечно, ни за что туда не вернулась, но ты же сам понимаешь, что отказывать моей вроде как лучшей подруге…

– Марине? Этой толстой сучке? – перебил он ее.

– Да, этой сучке. – Она усмехнулась. – Отказывать ей неправильно как-то. И она не толстая! Просто полноватая.

– А с каких это пор ты вдруг стала такой правильной? – ехидно заметил Максим, скривив уголок губ.

– За секунду до того, как ты задал мне этот вопрос, – не растерялась она с ответом, игриво высунула язычок и показала средний палец с покрытым алым лаком ногтем.

Познакомились Максим с Лерой два с половиной года назад. Началось все, пожалуй, с того, что в возрасте немногим меньше трех лет она лишилась родного отца, оставшись с единственным родителем. Нет, он не променял свою семью на чужую, не ушел к другой женщине; жену он любил всем сердцем, а в малютке души не чаял. Просто так получилось, что он разбился на мотоцикле. Мать Леры полюбила его прежде всего за в меру безбашенную натуру, за постоянную тягу к новым впечатлениям и ярчайшие эмоции и переживания, которые, в отличие от прошлых ее ухажеров, он в состоянии был ей подарить. Однако каждый раз, когда он садился за руль своего спортивного байка, невероятно стильного, агатово-черного Kawasaki, она не могла подавить в себе тревогу, зная, что при любом удобном случае муж будет лететь по дороге со скоростью свыше двухсот километров в час. И в конце концов ее опасения воплотились в реальность. Сколько жизней ежедневно уносят дороги по всему миру? И сколько еще жизней унесут? Население Земли растет, стремительно растут темпы расширения автопрома, а вместе с тем – и скорость транспорта. Закономерно с каждым годом аварий на дорогах становится все больше. Но разве это кого-то останавливает? Прокладывают новые дороги, расширяют и ремонтируют уже имеющиеся – и это, похоже, единственное решение проблемы – а точнее, видимость решения, – которое могут предложить власти. А дорогам наплевать на то, кто ждет вас дома, пока вы за рулем; наплевать им и на то, кого вы собой представляете: нищего маргинала, угнавшего чужой автомобиль, обыкновенного, среднестатистического мирного гражданина или же звезду мировой величины.

Лерина мать для всех тех, кто ее знал, была сильной женщиной и после смерти мужа не позволила себе слишком долго пребывать в депрессии, потому как ясно понимала, что такое состояние способно привести к еще большим потерям. И менее чем через год повстречала другого мужчину, а еще через год они поженились. Лера, так обожавшая своего отца, так скучающая по нему, была еще совсем малышкой, чтобы хоть что-то понять, а к тому времени, когда все поняла (по крайней мере, она была убеждена в этом), ее уже опекала бабушка. Да, мать Леры, возможно, была сильной женщиной, но ее чувства к новоиспеченному мужу и страх перед повторной утратой оказались сильнее, поэтому она была готова выполнить любые требования своего мужчины (в пределах почти разумного, как она говорила). А муж недвусмысленно, пусть и в мягкой форме, намекал, что не хочет растить чужого ребенка, уверяя в том, как хорошо и спокойно им будет жить без малютки, только вдвоем. И женщина без лишних колебаний согласилась, ничуть не смутившись тем фактом, что мужчина сообщил об этом уже после сыгранной свадьбы, при том что уже на первом же свидании узнал о наличии у нее ребенка. Позвонив родной матери, что жила в нескольких часах езды от столицы, она поведала ей о своих (а точнее, мужа) планах (в чем-то, конечно, солгала, где-то смягчила углы, дабы старушка не осыпала ее проклятиями), сказала, что на данном этапе жизни Лере лучше всего будет пожить у бабушки, и та, немного помявшись, что-то промямлив о беспокойстве за будущее своей внучки, дала согласие.

Весной девочка отметила свой седьмой день рождения в Москве, вместе с мамой и отчимом (причем, как она позднее вспоминала, это был самый яркий день рождения за все ее детские годы, – что, в общем-то, неудивительно), а уже летом, со второй половины июня, наслаждалась чистым свежим воздухом и относительным спокойствием на улицах маленького городка – городка сельского типа. Там она осенью того же года поступила в первый класс одной из ближайших от дома школ, познакомилась с детворой.

«Данный этап жизни» у Леры длится вот уже с десяток лет. Ее мать боялась, что дочь вырастет эгоцентричной, агрессивной и обиженной на нее, и именно такой Валерия и выросла. Кажется странным, что родители по всему миру никак не могут – или не хотят – уяснить для себя одну деталь, сколь множество историй ни выслушали бы об этом: брошенные ими дети уже никогда не полюбят их так же сильно, как любят дети родителей, рука об руку помогавших им преодолевать трудности на протяжении всего пути взросления. Такова уж правда – правда горькая на вкус и слух, но справедливая.

Подспудную неприязнь к матери Лера начала испытывать на тринадцатом году жизни. В шестнадцать уже презирала ее всей своей сущностью. Отчима при этом готова была сжечь живьем. Но временами, уже после шестнадцати лет, ее окутывали грусть и отвращение к себе же самой, сплетаясь со злостью в отношении родителей, и этот ядовитый комок в такие моменты выливался в необходимость либо глотать успокоительные (растительного происхождения, которые всегда наличествовали в бабушкиной аптечке), либо запираться в своей комнате и заливаться слабоалкогольными напитками. Терзания, страдания, которые, накрывая ее с головой и вдавливая в кровать или холодный пол, продолжались в среднем до двух часов (и со временем эти приступы апатии становились чернее, длительнее и посещали ее все чаще, отчего трезвые паузы между погружениями в расслабленное состояние от успокоительного или алкогольную эйфорию закономерно сокращались, а напитки требовались либо более крепкие, либо в бо́льших объемах) и всегда заканчивались одинаково: она вспоминала отца и говорила себе, что его смерть не должна была стать для матери причиной – или предлогом – для отказа от кровной дочери в пользу какого-то самовлюбленного кретина с всегда набитым до отказа портмоне. А спустя некоторое время Лера засыпала.

Стоит оттолкнуться от всегда набитого портмоне и уточнить, что в плане материального достатка Лера никогда не была обделена. Мать понимала: решение отправить свою дочь к бабушке на долгие одиннадцать лет (то есть пока та не окончит школу) нельзя было назвать разумным и стоило хоть как-нибудь давать понять девочке, что она продолжает ее любить и скучает. Поэтому вместе с мужем они каждые два месяца, пока той не исполнилось одиннадцать, высылали ей подарки. На двенадцатую в ее жизни новогоднюю ночь ей подарили стационарный игровой компьютер, сборку которого доверили знакомому IT-специалисту из ближнего окружения, заверившего, что в ближайшие года четыре об обновлении внутренностей системного блока можно не беспокоиться. После двенадцатого дня рождения ей начали ежемесячно пересылать деньги: до четырнадцати лет – от пяти до семи тысяч рублей, до шестнадцати – от десяти до двенадцати тысяч, а далее – по тридцать тысяч (в определенные праздники – и того больше). Учитывая то, что к семнадцатилетию Валерии средняя заработная плата в этом малонаселенном городке не превышала двадцати тысяч рублей, те суммы, что она получала от родителей, были объективно внушительными, а для ее сверстников и вовсе огромными. Разумеется, многие из подростков (да и не только подростков, но и взрослых, которые были наслышаны о ее пассивном доходе) не могли не завидовать ей.

Однажды, когда восьмой учебный год подходил к концу, ей забила стрелу учащаяся десятого класса, хулиганка из неблагополучной семьи, которую в школе очень многие если не уважали, то как минимум опасались. Посреди одной из перемен она просто подошла к Лере и безо всяких объяснений назначила место и время. Впрочем, Валерии и так была ясна причина: невесть сколько раз в стенах школы она ловила на себе ее озлобленный взгляд и ни единожды слышала из ее уст оскорбления, в которых в той или иной форме упоминались деньги. Однако она ее не боялась, поэтому по окончании перемены спокойно прошла в свой класс, на ходу прикидывая, как будет действовать в драке, чем и куда будет наносить удары этой, как про себя прозвала она ее, отмороженной показушнице.

После уроков на футбольном поле собралось порядка сорока или даже пятидесяти человек, желающих насладиться дракой двух разъяренных школьниц. Большая их часть были на стороне Юли, инициаторши предстоящих разборок, кто-то выбрал нейтральную позицию – лишь бы увидеть зрелище, и только четверо, включая Лериных подруг, молча надеялись на то, что она одержит победу.

Все закончилось быстро. Пока Юля переминалась с ноги на ногу, упиваясь вниманием, предвкушая скорую победу и грязными оскорблениями стараясь запугать и, может, даже сломить оппонента, та, не проронив ни слова, подскочила и пнула ей в промежность. Большинство присутствующих тут же умолкли, кто-то из девушек протянул сочувственное «у-у-у», почти что физически ощутив боль от удара; Юля, стиснув зубы и зажмурившись, согнулась; Лера еще раз пнула ей по тому же месту. Сдавленно взвизгнув, девушка упала на колени и сразу же повалилась на бок, свернувшись в позе эмбриона на утоптанной за долгие месяцы сотней ног земле. Казалось бы, драка окончена и победитель очевиден, но Лере этого было недостаточно, поскольку она знала: такие задиры не успокаиваются, пока не поймут, что их жизни гораздо более хрупкие, чем они себе воображают. Поэтому следующее, что она предприняла: не отрывая от земли, расстегнула рюкзак и выудила массивный рожковый гаечный ключ, который на прошлой перемене выкрала из аудитории трудовика. Все присутствующие и наблюдающие за каждым действием девушек понимали, что может произойти, но никто не предпринимал никаких действий для предотвращения этого. Это нормально. Лера давно поняла: всем наплевать друг на друга. Попроси помощи близ находящихся, когда тебя начнут избивать, – и бо́льшая часть услышавших вынут гаджеты, чтобы заснять происходящее, остальные же просто пройдут мимо, старательно делая вид, будто не видят и не слышат ничего из ряда вон выходящего. И тем днем на футбольном поле Лера заметила, как несколько ребят достали телефоны и цинично нацелили камеры на дерущихся.

С увесистым гаечным ключом в руке, холодная сталь которого оставляла на ладони следы ржавчины, Лера стояла над скрюченной старшеклассницей. Она – палач, забившая ей стрелу – жертва. Собравшихся вокруг них выродков это устраивало. Она подняла инструмент над головой и с силой опустила его на спину скулящей, отчего та выгнулась, словно из нее выходил злой дух, раскрыла рот, но не закричала – перехватило дыхание. Лера еще раз подняла ключ над головой, теперь держа его обеими руками, и с еще большей силой нанесла Юле удар по ключице. Та на секунду-другую замерла – должно быть, потеряла сознание, – а затем завопила. Тяжело дыша, Валерия машинально заправила закрывшую часть обзора прядь волос за ухо, вернулась к рюкзаку, бросила в него гаечный ключ и пошла домой, одергивая на плечах лямки и не обращая внимания на расступающихся перед ней зрителей.

Следующим утром инструмент она вернула на место. Многие ребята в школе смотрели на нее уже по-другому, задира же со сломанной ключицей отлеживалась в отделении травматологии в ожидании операции. С тех пор к Лере стали относиться с бо́льшим уважением, а некоторые даже с опаской. Юля, вернувшись в школу, и вовсе предпочитала обходить ее стороной. Все это, несомненно, прибавило Лере к самооценке и уверенности в себе и даже в еще большей степени ожесточило.

У нее были подруги. Всего две, но своими гнилыми и подлыми натурами они могли дать фору всем вместе взятым старшеклассницам их школы, да и с финансами проблем у них не имелось. Остальных девушек Лера попросту не воспринимала, поскольку, по ее мнению, «дружить с уродливыми лохушками и нищебродками – себе же в ущерб».

Бывали у нее и ухажеры, которых она меняла с завидной для ее ровесниц регулярностью: за шестой учебный год таковых оказалось двое, за седьмой – уже трое (двое последних подрались между собой, наивно полагая, будто это на что-то повлияет). И незадолго до того, как бросить побитого полутора месяцами ранее бедолагу, она осознала, что деревенские простаки – совершенно не те, кто ей нужен. От парня ей хотелось чего-то большего, чем поход в кинотеатр за сто рублей и букет вялых роз, купленных по скидке. В западных молодежных сериалах, которые ей нравилось смотреть, все было по-другому: намного красивее, намного дороже, романтичнее и с нотками дерзости.

И вот в восьмом классе, когда до Нового года оставалось менее четырех недель, коллектив, с которым училась Лера, пополнился новичком. «Меня величать Максимом», – тихо произнес он, улыбнувшись и под партой протянув ей руку, когда на одном из уроков в первый же для него день занятий в новой школе они сидели вместе. Правильные черты лица, чуть смугловатая кожа, синие глаза, подтянутая фигура и выше среднего рост, стильная и явно не из дешевых одежда, притягательный аромат духов – все это Лера считала в пару мгновений и еще через секунду была почти на все сто уверена в том, что новенький – тот, кто ей нужен. Улыбаясь, она пожала ему руку и представилась (хотя на самом деле имена друг друга они узнали уже на первом уроке).

Не будет преувеличением сказать, что это положило начало их дальнейшим отношениям и, выражаясь метафорически, запустило часовой механизм смертоносной бомбы, многим позднее которой предстояло исполнить свое предназначение.

– Нас свела судьба, – не раз говорила Максиму, светясь от счастья, Лера после того, как они сошлись.

– Думаешь, что дело все-таки в судьбе? – выказывал он поначалу скептицизм в ответ.

– Если не судьба, тогда что?

И ответа на поставленный вопрос ему найти не удавалось.

Вскоре после знакомства он поведал ей о том, что, как и она, приехал в Терниевск из Москвы. Причем там постигла его примерно та же участь, что и Леру, только погибли у него сразу оба родителя: их и еще троих людей на автобусной остановке сбил автомобиль. Трое, включая мать и отца Максима, погибли на месте, еще один скончался в больнице, пятый же до конца своих дней остался инвалидом. А виновный в случившемся вроде и понес наказание, но, как бы парадоксально это ни было, остался безнаказанным. Произошедшее не было актом терроризма, бессмысленной жестокости, следствием вождения в нетрезвом виде или несоблюдения правил дорожного движения. У водителя, пятидесятитрехлетнего заядлого курильщика, барахлило сердце, и на последние часы до столкновения пришелся пик переживаний о предстоящем разводе с женой, с которой он прожил под одной крышей двадцать два года, а знаком был и того дольше. Ощущая ноюще-сдавливающую боль в груди и дискомфорт в левом плече, мужчина торопился приехать домой, принять таблетку-другую нитроглицерина, блистер которого как назло оставил утром на журнальном столике, и поудобнее развалиться на кровати. Но развалиться вскоре – причем не собственными усилиями – ему удалось разве что на тележке-каталке скорой помощи.

Опеку над Максимом взяли бабушка с дедом, живущие в Терниевске. Ранее, еще до трагедии, он был грубым, черствым, надменным, и этих качеств в себе не только не стеснялся, но даже гордился ими; избалованный родительским вниманием, он, казалось, любил исключительно себя одного и никого не уважал – ни среди ровесников, ни среди взрослых. Однажды даже покалечил пожилого мужчину за то, что собака, которую тот выгуливал, с лаем набросилась на него и едва не укусила за голень. Ему пришлось пару раз пнуть псу по морде, прежде чем он (на вид – беспородный) дал заднюю, отчего как раз подбежавший его хозяин, секундами ранее не удержав поводок, заверещал, покрывая Максима бранными словами и фразами. Это-то подростка и взбесило, поэтому он избил старика, в процессе игнорируя старческие хрипы и злобный лай собаки. Продолжив затем путь к магазину, куда направлялся изначально, он слышал отдаляющиеся стоны избитого и скулеж животного, но ни разу не обернулся. Потому что, как он считал, они получили по заслугам. О случившемся Максим никому не рассказывал, прекрасно понимая, что объективно поступок не был достоин похвалы, поэтому язык лучше всего было держать за зубами. Однако на протяжении последующих нескольких недель был одержим параноидальным страхом оказаться пойманным сотрудниками правоохранительных органов, которым могли дать наводку на него избитый старик или же гипотетический случайный прохожий, не замеченный подростком.

Дед с бабушкой, зная, каким растет Максим, втайне опасались, что он может стать преступником, но в то же время им с трудом верилось в вероятность такого развития его жизненного пути. Гораздо легче на сердце было от мыслей, что дело в переходном возрасте, гормонах, подростковом максимализме. Они боялись, что не уживутся с ним под одной крышей, ведь одно дело, когда внук приезжал погостить на неделю-другую, но совсем другое – поселится у них теперь на несколько лет. Однако их страхи оказались напрасными, поскольку смерть родителей (по совместительству и их дочерью), судя по всему, изменила его в лучшую сторону. Антагонист серии фильмов «Пила» как-то произнес такую фразу: «Только столкнувшись лицом к лицу со смертью, человек начинает ценить жизнь». И пусть Максим не лично столкнулся со смертью, но она отняла у него тех, кто был ему роднее кого бы то ни было, кто произвел его на свет, – а это почти что равносильно собственной погибели. Но хотя биологически он продолжал жить, от его личности словно бы отделилась та темная часть, которая подталкивала к разрушительным действиям, немотивированной – по крайней мере на первый взгляд – агрессии. Впрочем, напоследок темная часть заразила светлую, будто бы тем самым вопросив: «Как же ты продолжишь существовать без единой капли моих качеств в мире, где доброта и честность есть лишь иллюзия силы и где ценятся они прежде всего как ресурс для достижения своих целей и уничтожения слабых?» Поэтому временами тень качеств отделившейся части личности выплывала на волю. Потому что, быть может, тьма в человеке всегда сильнее света.

В первые несколько недель старики иногда улавливали во взгляде внука чувство вины: он словно безмолвно извинялся за то, что своим присутствием мог доставлять неудобства, а вдобавок корил себя за смерть родителей.

В Терниевск Максим перебрался в первой трети ноября. Бабушка настаивала на том, чтобы дать ему время оклематься и только после новогодних каникул отправить в новую школу, старик же предложил возобновить учебу уже в начале декабря, дабы как можно скорее обзавестись новыми друзьями и отвлечься от переживаний и самообвинений. Подросток и рад был бы как можно дольше оттягивать возвращение к учебному процессу, но перспектива затем в кратчайшие сроки наверстывать весь пропущенный материал ему претила. И после того, как пожилая пара отнесла все необходимые документы в учебное заведение, в первый понедельник первого зимнего месяца Максим стал двадцать седьмым учеником 8 «Б» класса школы № 2 города Терниевска. Большинство девушек встретили и приняли его тепло, парни же – равнодушно либо с завистью, хотя и среди последних готовых сдружиться с ним оказалось достаточно. А на уроке литературы, третьим по счету в его первый учебный день, он делил парту с самой симпатичной в классе девушкой.

Будучи еще жителем Москвы, Максим всегда с презрением относился к людям из провинции, в частности Терниевска, коим, по воле случая и иронии судьбы, сам вскоре и оказался. Но если раньше, приезжая туда лишь в гости, он едва ли не в открытую смеялся в лица тамошним парням и девушкам, по его наблюдениям, не вылезающих из грязных и рваных дешевых спортивных костюмов, а также в раскрасневшиеся от злоупотребления алкоголя морды всегда потных и вонючих мужиков с пивными брюхами, то теперь, переехав в этот городок, стал относиться к ним более человечно. Потому что осознал, что не каждому дано родиться в мегаполисе и расти в обеспеченной семье, да и несчастье в любой миг может настигнуть кого угодно.

А потом он вступил в отношения с Лерой. И, казалось, чем дольше они были вместе, тем меньше света в нем оставалось и зараза все активнее поедала его разум. В девятом классе, впервые переспав с ней, Максим, после бурных часов медленно погружаясь в сон, задался вопросом: не станет ли он прежним – таким, каковым был до смерти мамы и папы? Он понимал, он чувствовал, что девушка будто бы подзаряжает его отрицательными эмоциями, но в то же время признавался себе: ему это нравилось.

К Лере Максим подсел неспроста. При первом же взгляде на нее он обратил внимание на то, как резко она выделяется среди всех увиденных им в школе средне– и старшеклассниц: ухоженность и опрятность, брендовая одежда и обувь, ровные белоснежные зубы, блестящие темные волосы, опускающиеся до самого пояса. А еще изящная прямая осанка, фигура балерины, лицо фотомодели и голубые, как полуденный безоблачный небосвод, глаза. Идеальная внешность. Подростку тут же пришло в голову, что она действительно должна стать моделью либо актрисой, как только окончит школу и вырвется в мегаполис (на тот момент ему было невдомек, что она родилась и первые несколько лет жила в Москве).

На уроке литературы Валерия пожала Максиму руку и одарила его игривой улыбкой. Ее подруга, с которой она с самого начала сентября делила парту, ускакала к своему парню помочь с организацией домашней вечеринки в честь его же дня рождения (классному руководителю она отдала записку, написанную якобы ее родителем, в которой говорилось о ложной необходимости посещения стоматолога строго в назначенное время). И чем не проделки судьбы?

Поначалу они перешептывались на уроках, немногим позднее начали общаться и во время некоторых перемен (чему подруги Валерии порой выказывали между собой недовольство, поскольку та зачастую была вынуждена отделяться от их компании ради времяпровождения с новичком тет-а-тет) и параллельно обменялись адресами аккаунтов в социальной сети. Немного погодя заимели и телефонные номера друг друга, а в двадцатых числах декабря впервые прогулялись по малолюдным улицам города, без стеснения держась за руки.

В новогоднюю ночь, стоя в обнимку на небольшой площади, примыкающей к трехэтажному Дому культуры, равнодушно наблюдая за убогеньким фейерверком, который для некоторых горожан был чуть ли не единственной отрадой за весь минувший год, они, по инициативе Максима, признались друг другу в чувствах и впервые поцеловались. Эгоцентрики и циники тоже умеют любить.

* * *

В период зимних каникул они встречались почти каждый день, многие часы проводя в компании друг друга: то неспешным шагом прогуливались по окрестностям городка, то выбирались в соседние населенные пункты, то согревались и утоляли голод и жажду в кафешках и пиццерии, но чаще гостили поочередно друг у друга, запираясь от всего мира в своих комнатах.

Пожилая пара была неимоверно рада за Максима, ведь он, вступив в отношения, начал наконец приходить в себя. «Оставь меня с ней наедине – и я ей тут же присуну», – в шутку выпалил однажды дед внуку, пока его пожилая жена гостила у старой – во всех смыслах – знакомой, живущей примерно в двух десятков домов от них. Мальчишку это рассмешило, но, отсмеявшись, он с беспокойством подумал: если даже деду она приглянулась, с каким же вожделением могут смотреть на нее ровесники? И впервые заревновал ее.

Если бы только Максим знал, что позднее это разрушительное чувство обернется против него самого своей самой уродливой стороной.

Лера не отказалась от дружбы с Верой, рядом с которой раньше регулярно сидела на уроках, просто начиная с новой учебной четверти, то есть сразу по окончании зимних каникул, она теперь делила парту только с Максимом, и та ее понимала. Понимала, но завидовала, и ничего другого ей не оставалось, поскольку она знала, что парни вроде Максима выбирают только самых красивых девушек. Вообще-то им, Лере и Максиму, завидовали очень многие, признавая, что они – самая красивая пара в школе, а то и во всем городе. В девятом классе Лера даже приняла участие – к огорчению большинства участниц, с ее появлением в списке конкурсанток заведомо настроившихся на поражение, – в конкурсе красоты «Мисс Терниевск – 2015», в котором, как и ожидалось, заняла первое место, причем уделав львиную долю соперниц не только внешними качествами, но и эрудицией и сообразительностью. К тому времени ее мать с отчимом уже прознали о том, что их дочь состоит в отношениях – вполне может быть, что очень даже серьезных, – с ровесником, который раньше тоже жил в Москве.

– Я рада за тебя, – сказала как-то Лере мать по телефону. – Полагаю, ты сделала верный выбор. Только…

– Да, знаю, – резко оборвала ее девушка. И продолжала на повышенных тонах. – Только – что? Деньги? Меня совершенно не волнует его финансовое положение. А если бы ты его знала, если б только увидела, то поняла, что когда-нибудь он обязательно станет успешным. Об этом ведь ты хотела поговорить? Но даже если он не станет успешным – мне без разницы! И знаешь, мам… я сама вправе выбирать, с кем мне встречаться! Тем более после всего того, что… – Она сглотнула подступивший к горлу комок горечи. – В общем, не тебе решать, с кем мне быть. Уж ты-то должна это понимать.

– Я понимаю, доча, – ответила мать мягко, почувствовав, должно быть, укол совести, однако в следующее мгновение поймала себя на желании прокричать: «Я твоя мать, а ты еще мелюзга, поэтому я имею полное право контролировать твою личную жизнь! И не смей повышать на меня голос! Когда станешь взрослой по законодательству, когда начнешь самостоятельно зарабатывать, тогда и будешь показывать мне свой характер и сможешь жить так, как тебе того хочется!» Но возражения, замечания и упреки, да еще на повышенных тонах, совершенно точно не привели бы к ни чему хорошему, к тому же она понимала, что на самом деле и через пять, и через десять лет не бросит Валерию на произвол судьбы (хотя в нынешних обстоятельствах такое заявление могло показаться абсурдным), даже если та станет бизнесвумен с миллионами на банковских счетах и одними только своими усилиями сможет разрушать титанические преграды. Поэтому она только повторила: – Да, я понимаю.

И Лера с Максимом продолжали встречаться и дальше. И кто о них что подумает, их совершенно не волновало. А в следующую новогоднюю ночь, когда они учились в девятом классе, их отношения только окрепли, вышли на новый уровень – после того, как в номере местной гостиницы они впервые отдались друг другу, сплелись разгоряченными телами и познали любовь в ее самом экстатическом проявлении.

В их школе классы с первый по девятый делились на «А», «Б» и «В», а десятый и одиннадцатый в третьей букве алфавита уже не нуждались. Связано это было с тем, что треть учеников по окончании девятого класса неизменно покидали школу и поступали в техникумы или колледжи, оставшихся же разбивали на две группы. К огромному сожалению Максима и Валерии, их определили в разные классы, хоть они, прознав об этом, и упрашивали свою классную руководительницу не делать этого. «Это для вашего же блага, – в итоге сказала она им. – Сейчас в вас бушуют гормоны, но в оставшиеся два года как никогда важно сосредоточиться на учебе. Ведь вы оба способные, я это вижу. В конце концов на уроках нужно учиться, а проводить время вместе вы можете на переменах и во внеучебное время». А еще в старших классах обучение по определенным дисциплинам делилось на профильное и непрофильное. Если ученику для поступления в вуз требовалось сдавать экзамены, к примеру, по биологии, обществознанию или информатике, по этим дисциплинам ему приходилось терпеть (если только это, напротив, не было в радость) в значительной степени бо́льшую информационную нагрузку и выполнять бо́льшие объемы заданий, которые в довесок сами по себе были сложнее, чем у непрофильников. И в случае, когда школьники из обеих групп выбирали одинаковые профильные дисциплины, на уроках они пересекались гораздо чаще, чем с теми, кто вместо гуманитарных наук сделал выбор в пользу наук технических – и наоборот. Увы, Леру привлекала медицина, тогда как ее бойфренда – программирование, поэтому, пребывая в стенах школы, быть вместе им только во время перемен чаще всего и удавалось. Что касалось успеваемости этих двоих, то начиная с девятого класса у девушки она постепенно понижалась, и львиную долю ее оценок теперь составляли четверки (но классная руководительница еще не раз на протяжении года ей скажет, какая она способная). А вот парень с самого начала десятого класса свою успеваемость подтянул, его новый школьник дневник с изображением на обложке молодого Тилля Линдеманна буквально пестрил пятерками – все потому, что у Максима были большие планы на совместное с Лерой будущее.

В этом маленьком городишке, где жизнь многими и долгими годами стояла на месте, для Леры с Максимом, как и для, пожалуй, всех остальных живущих здесь подростков, от однообразного времяпровождения время протекало медленно, порой и вовсе словно бы останавливалось. Но теперь, оглядываясь назад, они оба – однако не вслух, а каждый про себя – с трудом верили: неужели подходит к концу последняя четверть десятого класса, неужели они знакомы уже без малого два с половиной года? В такие минуты жизнь начинает восприниматься как один-единственный символ со страниц романа-эпопеи, или отдельной нотой композиции I Found a Star on the Ground, или единственным кадром сериала «Как вращается мир» – вот настолько она коротка. Сколь бы длительными и утомительными ни были переживаемые нами события, в самом конце жизнь каждому из нас будет вспоминаться падающей звездой на фоне простирающегося в бесконечность неба.

* * *

– Ну что, ребят, вы придете? – спросила Марина Максима с Лерой, мимо их стола проходя с подносом в руках, на котором несла обед, состоящий из чашки безвкусного чая, мизерной порции молочной каши и одного аппетитного с виду пирожка с румяной корочкой, наверняка набитого луком и яйцом или картофелем. «Вроде так мало ест в школе, а весит никак не меньше пятидесяти пяти. И это при своем-то росте в метр шестьдесят!» – насмешливо подметил однажды Максим, намекнув на ее аппетиты за пределами стен учебного заведения.

– Эээ… – замялся парень и покосился на свою девушку, в надежде прочитать на ее лице скуку и нежелание присутствовать на фрик-шоу. Потому что если туда пойдет она, тогда он будет вынужден составить ей компанию. Ведь не мог он допустить, чтобы полоумные отщепенцы, воспользовавшись отсутствием рядом с ней ухажера, напоили ее и… В общем, он надеялся на то, что ему удалось заставить ее усомниться в необходимости их появления на обрыганном танцполе никудышного клуба-зверюшника.

– Придем, конечно, – без колебаний ответила Лера, растянув губы в улыбке. От такой ее решительности у Максима поползла кверху бровь.

– Супер! – Марина засияла. – Буду ждать вас. – И, огибая мельтешащих ровесников, направилась к своим подругам, что сидели через три столика от Леры и Максима.

И до того, как Максим успел открыть рот, Лера протараторила:

– Прости. Но мне нужны хоть какие-то подруги, пока мы с тобой не смоемся из Терниевска. Иначе я окончательно свихнусь или сдохну от скуки прямо во время какого-нибудь урока.

– Ладно, – пожал тот плечами.

Следующие пару минут они сидели молча, уплетая свои обеды. Был самый разгар перемены после третьего урока, и школьная столовая кишела доброй сотней учеников с пятых по одиннадцатые классы (ребятня из начальных классов трапезничала отдельно, на перемене после второго урока, когда для более старших столовая была еще закрыта). Шатенка из выпускного класса, с собранными на затылке волосами и одетая во все фиолетовое (на ногах – узкие брюки, стройное же тело обтягивал застегнутый на пуговицы приталенный кардиган), сидела одна за дальним столом, прямо напротив окна, и, морщась от бьющего в лицо солнечного света, похлебывала чай или кофе, задумавшись о чем-то, судя по лицу, грустном. Наверняка она была убеждена в том, что по ее любви к фиолетовому люди будут определять в ней поэтичную натуру со склонностью к меланхолии и самокопаниям; Максим при взгляде на нее подумал, что такая помешанность на фиолетовой одежде может сигнализировать об инфантильности человека вперемешку с острым желанием привлечь к себе внимание.

Долговязый парнишка лет четырнадцати или пятнадцати запнулся о свою же ногу и, выругавшись, попытался удержать равновесие, неуклюже и размашисто переставляя нижние конечности. Однако удалось ему это не лучше, чем канатоходцу, которому во время выполнения трюка на один конец шеста закинули бы увесистую автомобильную шину, и он с грохотом распластался по полу, выпустив из рук поднос, содержимое которого разметалось и расплескалось во все стороны. Кто-то от неожиданности ахнул, а кто-то загоготал на всю столовую. Двое парней помогли ему подняться, один из которых следом по-дружески шлепнул по плечу.

Досмотрев представление, Лера продолжила разговор, сменив при этом тему:

– Сегодня училка по шизике (так некоторые называли одну из школьных преподавательниц по физике, у которой были явные проблемы с контролем эмоций) сказала нам, что вторую школу закрывают и со следующей четверти всех учеников из нее переведут сюда, в нашу школу. А вам об этом говорили?

– Не-а, впервые слышу, – мотнул головой Максим и откусил от пирожка с вишней.

– Такие дела, – вздохнула Лера. – Где-то плюс сто двадцать новых тел. И это не считая первоклашек, которые могли бы пройти инициацию по расставанию со свободой на девять или одиннадцать лет во второй школе.

Максим присвистнул.

– Ну очуметь! И этот сброд натолкают и в наши с твоим классы тоже? Да там же одни нищие гопники и неучи, которые если и посещают школу, то только чтобы пожрать в столовой, потому что дома есть нечего! – Казалось, он всерьез расстроился, скорчив недовольную гримасу. Но тут же хохотнул, запрокинув голову. – Как бы в нашей школе не воцарилась анархия!

– Как пить дать, подкинут нам кого-нибудь. Но что в этом смешного?

– Да так, просто… просто вспомнил фильм «Синяя весна». Смотрела?

– Нет.

– Посмотри как-нибудь. Не уверен, что он придется тебе по вкусу, ты ведь подобное, кажется, никогда не видела. Хотя новое интересное для себя часто можно найти только в процессе. Можем даже потом совместный просмотр устроить.

– Окей, – сказала она, вздохнув.

Вскоре он прикончил завтрак и теперь ждал, когда Лера допьет свой кофе.

– Ах да, – вдруг произнесла она, словно вспомнив о чем-то важном.

Приподнявшись со стула и нависнув над столешницей, Максим игриво, вполголоса изрек:

– Весь внимание.

– Только попробуй положить глаз на какую-нибудь новенькую. – Указательным пальцем она коснулась кончика его носа. А затем наставила на него зубцы вилки. – Прикончу вас обоих.

Свалившись обратно, он ответил:

– Тебя это тоже касается.

Оставив подносы с посудой на столе, они вышли из столовой.

Как Максим и предсказывал, дискотека, где отмечали заключительную часть дня рождения Лериной подруги, оказалась полным дерьмом.

* * *

Благополучно окончив десятый класс, парочка вышла на летние каникулы. «Еще один год в гребаной школе – и здравствуй, взрослая жизнь!» – потягиваясь, отметил Максим теплым июньским вечером, лежа с Лерой в одной постели в номере старой доброй гостиницы. Жизнь для них двоих только начиналась: они окончат школу, вернутся в Москву, поступят в вузы, потом получат дипломы, по своим специальностям устроятся на престижную высокооплачиваемую работу; своя квартира, свадьба, путешествие, дети. И дальше у них все будет прекрасно, Максим был уверен в этом. Заложив руки за голову, он мечтал о счастливом будущем, вперив взгляд в выбеленный потолок, по поверхности которого проплывали полупрозрачные образы из его гипотетический взрослой жизни. В этот момент он был юношей, полным сил и амбиций. Он был бессмертным.

По окончании полового акта, в процессе каждого из которых и Лера, и Максим старательно доводили друг друга до оргазма, девушка, как правило, почти сразу засыпала, положив голову на плечо своему суперпринцу (так она его называла). В такие минуты ей не хотелось ни о чем думать. Зато прошлой ночью, перед тем, как провалиться в сон в родной постели своей комнаты, ее голова была забита мыслями, аналогичными думам Максима: об их совместном будущем. Также она думала и о том, что благодаря ему уже многие месяцы не прикасается к алкоголю; тогда же осознала, что ей в принципе не следовало начинать злоупотреблять спиртным в столь юные годы, а мнимая возможность стать взрослой не принесла ровным счетом никакой пользы, не считая краткосрочной эйфории и полной – телесной и психической – расслабленности. В любом случае теперь ей достаточно позвонить Максиму, написать или встретиться с ним – его присутствие, пусть даже незримое, всегда ее успокаивало и заменяло собой дурманящее действие этанола.

В июле либо августе каждого лета она ездила в Москву, но не столько потому, что скучала по матери, сколько для того, чтобы хоть на несколько недель развеяться от серо-унылого однообразия Терниевских будней, видов обшарпанных жилых пятиэтажек и покосившихся бревенчатых домов, в конце концов, отсутствия вариативности времяпровождения во время вылазок из дома. Однако все прошлое лето она провела в Терниевске, не желая оставлять Максима одного ни на один день, чувствуя к нему привязанность такой интенсивности, какой ранее никогда не замечала за собой. В этот же раз она договорилась с матерью, что приедет в Москву вместе со своим парнем. И уже в начале восьмого календарного месяца они, держась за руки, прогуливались по улицам мегаполиса.

Мать Валерии, при первом упоминании об этом ее дочерью, едва сдержалась, чтобы не разразиться гневной тирадой. Однако вновь вступать с ней в эмоциональную словесную перепалку ей претило, тем более что девчонка, по всей видимости, окончательно для себя решила: она останется с этим юношей до своего последнего вздоха. Поэтому ей не оставалось ничего, кроме как с наигранной доброжелательностью выразить готовность принять в семью гостя, подумав при этом: «Все равно вскоре он тебе надоест; отдавать свою молодость, свои лучшие годы бедняку равносильно самовольному отказу от счастливой жизни, от свободы». Но уже во время первого совместного ужина женщина прониклась к подростку симпатией.

Максим, обладая, по мнению своей будущей – при благоприятном для него развитии событий – тещи, незаурядной внешностью и мышлением вполне зрелого молодого человека, однозначно подавал большие надежды как успешный и ответственный в неотдаленной перспективе предприниматель. Он с охотой поведал о своих планах касательно дальнейшего обучения и рабочей деятельности (не преминув, однако, слегка приукрасить рассказ, поскольку в действительности пребывал на линии неопределенности, что могло огорчить столь серьезных и в немалой степени важных для него слушателей), о предварительном сборе информации, которая поможет с первого же курса двигаться в верном направлении в процессе учебы, отсеивать ненужные знания и, возможно, уже с третьего или четвертого курса начать свое дело. Поделился же и правдой о своих родителях – не по своей инициативе, а по совету Леры, «если вдруг мать поднимет этот вопрос», – что, как он надеялся, только сыграет им с Валерией на руку, ведь, как говорится, общее горе сближает.

Максим также импонировал и отчиму девушки. Тот высказал солидарность с женой в том, что юнец имеет все шансы стать достойным, надежным бизнесменом. И даже пообещал, когда придет время, познакомить с одним человеком из круга близких приятелей, который может посодействовать в быстром карьерном росте и, возможно, даже открытии собственного дела. Юноша ответил, что, конечно же, будет благодарен за это. Впервые за все время знакомства с отчимом Валерия разглядела в нем человека.

А незадолго до возвращения в Терниевск Максим попросил Леру съездить с ним на то место, где были насмерть сбиты его родители. Не задавая ненужных вопросов, она согласилась. На общественном транспорте ехать им пришлось бы до одури долго, совершая пересадки тут и там, поэтому они воспользовались услугой такси. Прибыв на место, подросток молча, почти что не моргая смотрел на отреставрированный (теперь еще и застекленный) навес со скамейкой, все крепче сжимая ладонь Леры, пока та, ощущая нарастающую боль в пальцевых суставах, не поинтересовалась – причем вопрос ей пришлось повторить, – все ли с ним в порядке. Сначала он не откликнулся, продолжая смотреть в одну точку, и в голове ее всплыла пугающая мысль: «Он как будто видит перед собой своих родителей, как будто ждет, что и его тоже собьет автомобиль, и это позволит ему воссоединиться с ними. Вернуться к ним одному, без меня». Но Максим быстро пришел в себя и, улыбнувшись, ответил, что – да, с ним все в порядке. Ему и правда стало чуточку легче, потому что в этот самый момент он осознал одну важную вещь: рано или поздно жизнь абсолютно каждого человека обрывается, но пока этого не произойдет, необходимо оправдывать возложенные на человека природой ожидания.

То лето для них двоих стало лучшим за все прожитые недолгие годы. Поскольку, во-первых, нормализовались отношения между Валерией и ее матерью с отчимом, во-вторых, в каком-то смысле Максим стал новым (пусть пока еще не полноправным) членом их семьи, к тому же – он был в этом уверен – ему удалось сбросить с себя годами вдавливающий его в землю груз скорби. Ну а в-третьих, они начали вносить разнообразие в чувственные развлечения и впервые опробовали игры со связыванием (правда, на уровне совершенно дилетантском, следуя не инструкциям, а интуиции).

Все это еще сильнее разогрело их чувства друг к другу. Они перестали быть подростками, во многом безмятежно существующими сегодняшним днем, при малейшей ошибке одного из партнеров готовыми в тот же час переключиться на любого другого. Теперь они воспринимали себя взрослыми – по-настоящему взрослыми, – считающими своим долгом нести ответственность друг за друга и строить планы на совместное будущее.

Утро первого сентября 2016 года для Валерии началось с неприятности: она случайно уронила и разбила зеркальце с прикроватной тумбочки, когда вслепую, спросонья потянулась за телефоном. С недовольной миной отключив давящий на слух и нервы электронный будильник, она подняла с пола расколотый, втиснутый в пластмассовую рамку зеркальный прямоугольник и взглянула на свое искаженное отражение. «Какая-то я сегодня разбитая», – подумала она и прыснула со смеху. Однако смеялась недолго, потому что ни с того ни с сего ее вдруг охватило дурное предчувствие и последовавший за ним необъяснимый ужас. Она вскочила с постели, подняла оставшиеся осколки, выскочила из комнаты и выбросила теперь непригодное зеркальце в мусорное ведро.

Немногим позже, уже умывшись и одевшись в домашнее, она, сидя вместе с бабушкой за кухонным столом и уплетая завтрак, гадала, что это вдруг на нее нашло. Возможно, дело было в пасмурной погоде. Или в том, что с сегодняшнего дня их класс пополнится новичками, от которых неизвестно чего ждать. «Брось ты, это все из-за разбитого зеркала, из-за каких-то там дурацких суеверий. Все будет хорошо», – старалась она успокоить себя. В приоткрытую форточку влетел поток прохладного утреннего ветерка, заставив Леру поежиться: кожа на шее и руках стала гусиной, а зашелестевшие за окном листья деревьев нагнали на нее еще большую тревогу. Ей непреодолимо захотелось все бросить, выпить снотворное и запрыгнуть обратно в постель. А еще лучше позвонить Максиму, позвать его к себе домой, чтобы они и этот день, и последующую ночь провели вместе, на сутки изолировавшись от всех и всего в четырех стенах. Ведь от этой торжественной линейки, как ей виделось, нет совершенно никакого толка.

– …порядке? – коснулся слуха девушки обрывок вопроса.

– Что?

– С тобой все в порядке? – переспросила бабушка. – О чем таком серьезном задумалась, что не сводишь взгляда с одной точки? – Опираясь руками о край столешницы, она грузно поднялась со стула, закрыла форточку и села обратно.

– Да, ба, все хорошо, – приложив некоторые усилия, улыбнулась внучка. Разумеется, она солгала и в следующую секунду выдала себя с головой: потянувшись за кружкой с кофе, опрокинула ее, и темная жидкость стремительно растеклась по узорчатой клеенке, частично пролившись и ей на ноги.

– Лера! – встревоженно воскликнула бабка, вскакивая с места. Резво (для своего возраста) подскочила к крючкам с тряпками и сняла парочку, одну из которых дала девушке, второй принялась вытирать стол.

«Да заткнись ты, старая!» – мысленно выругалась девушка, хотя злилась скорее на саму себя. Тоже поднявшись на ноги, она вытирала впитывающийся в одежду ароматный горький напиток, причем делала это так, словно стряхивала с себя хлебные крошки. Благо кофе успел остыть.

– Иди-ка ты сними и закинь эти вещи в стирку, смой с себя кофе и одевайся в школьную форму, а я сама тут приберусь.

Что Валерия и сделала. И вскоре стояла в прихожей, обувая туфли на невысоком квадратном каблуке.

– Я пошла! – оповестила она бабушку, однако не поспешила выходить – дождалась, пока та по обычаю выйдет и обнимет ее.

– С богом! – проскрипела старушка и, прежде чем выпустить из объятий, поцеловала в щечку.

«Если бы он еще существовал», – подумала Лера, выходя за дверь.

– Вот скотина! – состроив недовольную мину, выругался Максим в адрес водителя, не посчитавшего нужным сбавить скорость своей колымаги перед большущей лужей, мимо которой как раз в этот момент проходил подросток. В итоге его новенькая, купленная в прошлом месяце и впервые – не считая примерки – надетая парадная школьная форма уже оказалась пропитана асимметричными пятнами грязной воды. Остановившись, с раскинутыми в стороны руками осматривая изгаженные оксфорды, брюки и приталенный пиджак, он подумал: как же хорошо, что костюм и обувь на нем черного цвета, а не какого-нибудь светло-синего или – чего доброго – белого. Иначе бы он вернулся домой, чтобы среди сотен людей не стать центром позорного внимания. – Сраный педик, – буркнул он и пошел дальше.

Вот и угомонившийся ранним утром дождь возвратился: поначалу покрапывая, он через считанные минуты разразился ливнем. В иной ситуации Максим, чертыхнувшись, раскрыл бы держащий в руке сложенный автоматический зонт (выглянув в окно сразу после ночного сна, он смекнул: наивно полагать, что с таким небом и ветром погода подстроится под школьников с родителями и прочими и тучи выпустят солнце из заточения) и продолжил путь как ни в чем не бывало, но сейчас дождь полил как нельзя кстати, – это хороший шанс войти в школу пусть и промокшим с головы до ног, зато чистеньким.

Еще минут через пять, проходя по дугообразной дороге, которая тут и там изгибалась подъемами и спусками разной высоты и градусом наклона, на перпендикулярном пересечении двух улиц он разглядел Леру. Она стояла, скрестив ноги, держа одной рукой раскрытый зонт – по-строгому однотонный, черный, – и даже с расстояния в десятки метров Максим различил на ее лице недовольство и раздражение – очевидно, не в последнюю очередь из-за непогоды. Но, узнав в появившемся в поле зрения человеке своего любимого, девушка немного расслабилась: межбровная вертикальная морщинка разгладилась, внутренние края бровей приподнялись, приподнялись и уголки губ. Когда Максим с ней поравнялся, ему пришлось перенять зонт из ее руки в свою (девушка настояла на том, чтобы он таки укрылся от дождя – не под своим зонтом, так под ее), и до школьного здания они шли бок о бок: он держал аксессуар, а его самого – под локоть – держала Лера.

До линейки оставалось около получаса, и на школьном крыльце уже толпилась куча народу всех возрастов: и маленькие детки с мамами, папами, бабушками и еще невесть кем, и подростки, и в шаге от взрослой жизни здоровые лбы. И почти все они стояли под раскрытыми зонтами, хотя их и без того укрывал от дождя длинный козырек. Проталкиваясь между собравшимися, Лера (она случайно наступила на ногу какому-то первокласснику или второкласснику, и, когда тот возмущенно воскликнул «эй!», не оборачиваясь, послала его крепким словечком) с Максимом вошли в здание, в холле которого людей, как и ожидалось, было в разы больше. Почти все улыбались, смеялись, пожимали друг другу руки, обнимались, перебрасывались шутками – удачными и не очень, – стряхивали с волос и зонтов капли дождя. Снующие туда-сюда преподаватели и кое-кто из старшеклассников подходили то к одним, то к другим и оповещали о переносе проведения мероприятия в спортзал. Впрочем, время начала сдвинулось лишь минут на пять вперед, и ровно в одиннадцать часов массивное помещение по периметру оказалось забито под завязку – люди из самых задних рядов были едва ли не вдавлены в стены. В воздухе кружил запах сотен цветов, связанных во множество десятков букетов.

– Боже, как же шумно и нудно! – полушепотом, скорчив гримасу, вскоре после начала пожаловалась Лера своему бойфренду.

– Есть такое, – согласился тот, старательно подавил зевоту и сгибом указательного пальца вытер увлажнившиеся уголки глаз. – А что поделать? Раз уж пришли, придется стоять. А не пришли бы – огребли. Да и старикам нашим вряд ли понравилось бы выслушивать эти преподавательские «бу-бу-бу» в назидательном тоне.

– Отстой. Нудно вдвойне.

Вздохнув, она скрестила руки на груди и, оборачиваясь, принялась осматривать присутствующих одиннадцатиклассников – всех, кого ей удавалось выцепить взглядом в этой куче-гурьбе. Некоторые из них стояли на одной с ней линии (а они с Максимом, не испытывая комплексов по поводу своей внешности, по традиции выбрали первый ряд), но основная масса теснилась позади. «Сколько незнакомых лиц! – подумалось ей. – Сколько нищего отребья и страхолюдин!» Двое из новеньких парней уже пожирали ее глазами, перешептываясь между собой, – не иначе как воспринимали себя альфонсами. Лере стало тошно, и она едва сдержалась, чтобы не показать им – всем им – средний палец.

Пока она кривилась, вздыхала и мысленно чертыхалась, внимание Максима привлекла ровесница, которую он видел впервые. С виду она представляла собой девушку из семьи с достатком не выше среднего, однако нельзя было сказать, что одета была слишком бедно и безвкусно: ее стройную талию и второго – или чуть большего – размера грудь обтягивала белая хлопковая рубашка с коротким рукавом, на ногах – полупрозрачные темные капроновые высокие чулки либо колготки, поверх которых до колен спускалась плиссированная черная юбка, и туфли на низком каблуке. Юноше отчего-то пришла в голову мысль, что она не стала бы одеваться дорого и вызывающе, даже будь у нее такая возможность. И тут же, повнимательней всмотревшись в лицо, он догадался, что могло натолкнуть его на такую мысль: кажется, она была без макияжа. Совсем. Может, не считая разве что губ – если только они не от природы такого нежно-розового оттенка. Носик ее вздернут, зубки – ровные и белые (Максим подметил это, пока она оживленно беседовала с другой новенькой – вероятно, подругой), на подбородке – ямочка, а под нижней губой сбоку – точка-родинка. Шоколадно-каштановые волосы, прическа – каре. «Простенькая, но такая симпатичная! У нее совершенно точно есть парень. У такой девушки ДОЛЖЕН быть парень».

Опомнившись, Максим отвернулся от нее, пока его не подловила Лера. Уж на что, а на выяснения отношений с ней ему хотелось нарваться в последнюю очередь.

– Ладно, все, пойдем отсюда, – взяла его Лера под руку, но не потянула, не двинулась с места, оставив реализацию инициативы за ним.

– Куда?

– Не зна-а-аю, – простонала она. – Куда угодно, только пойдем уже отсюда. Я так со скуки помру – стоять здесь еще минут сорок.

Позыркав по сторонам, убедившись, что никому до них с Лерой нет дела, он кивком подал ей сигнал к отходу – бочком они протиснулись к самой стене и, стараясь не привлекать к себе внимания, прошли к выходу из зала. И уже в самом начале второй трети двенадцатого часа они пересекли забор, за которым для ребятни возвращалась свобода. Натиск дождя поослаб, но все еще был достаточно сильным для того, чтобы ходить под ним прогулочным темпом, не прикрываясь зонтом, и Максим уже положил большой палец на кнопку рукоятки, готовый защититься округлым полиамидным барьером, однако Лера его остановила:

– Стой! К черту зонты. Давай без них пробежимся до пиццерии!

В ее глазах засверкал возникший словно из ниоткуда, такой нехарактерный для нее огонь молодости – тот самый огонь, который можно увидеть, наверное, только в глазах еще совсем юных и жизнерадостных особ, полных амбиций, беззаботности и неугасающей веры в собственные возможности. Смотря в такие глаза, понимаешь: прямо сейчас этот человек способен на любой безумный поступок, и длительная пробежка под ливнем для него – самое безобидное спонтанное решение.

И они, смеясь, побежали в сторону противоположной той, откуда держали путь к школе менее часа назад; вперед, вниз по склону, разрезая потоки ветра, сквозь миллионы капель дождя, разбивающиеся об их лица на еще большее количество капель. Они обегали и перепрыгивали массивные лужи и наступали в крохотные. Их обувь и одежда промокли насквозь в первую же минуту, а волосы прилипли к коже. Они бежали счастливые, позабыв обо всех трудностях и невзгодах, позволив себе стать вновь детьми. Они неслись по дорогам на радость себе и назло хмурым, словно с самого пробуждения уставшим прохожим, которые провожали их непонимающими и завистливыми взглядами. И даже автомобили, водители которых как обезумевшие били по клаксонам, когда ребята, перебегая дорогу, неслись им под колеса, не были для них преградой.

Добежав наконец до пиццерии и войдя внутрь, они, дрожа от холода, сели за один из свободных немногочисленных столиков. Один из сотрудников подоспел к ним, передал каждому по махровому белому полотенцу, разложил на столе перед ними по копии меню с блюдами и напитками и, приняв полотенца обратно, удалился, на ходу поправляя спереди фартук. Максим с Валерией, активно обсуждая предложенный ассортимент кафе-пиццерии, определились с выбором и озвучили вновь поравнявшемуся с их столиком заказ.

Через половину часа им принесли горячую, разрезанную на восемь равных долей пиццу с куриным филе, моцареллой и кусочками ананаса, два стакана клубничного милкшейка и два стакана с пина колада. Они неспешно ели и потягивали молочные коктейли, оставив алкоголь напоследок. Попутно обсуждали новеньких, переведенных в их школу из закрывшейся (о шатенке с родинкой под губой Максим вспомнил лишь вскользь, но умолчал); поинтересовались друг у друга, не передумали ли поступать в вузы по тем специальностям, к которым готовятся (правда, не так активно, как им обоим хотелось бы) с начала десятого класса; и пришли к общему заключению, что было бы здорово вдвоем обучаться в одном и том же институте и жить в одном общежитии (в идеале – в одной комнате), а еще на период обучения снимать хотя бы однокомнатную квартиру.

Управившись с заказанным, слегка опьянев, они, продолжая мусолить все те же темы разговора, вышли под моросящий дождь и, держась за руки, под раскрытым Максимом зонтом направились к гостинице, где сняли номер с двуспальной кроватью, на которой затем предавались любви несколько часов кряду.

* * *

Первый месяц нового учебного года у Валерии с Максимом прошел гладко: ни единой тройки, ни единого замечания от преподавателей, ни одного пропущенного урока и опоздания. Правда, девушка как отказывалась сближаться с новенькими, так спустя четыре недели от возобновления учебного процесса ни с кем и не подружилась. Однако ее это нисколечко не смущало; напротив, только радовало, поскольку в противном случае ей было бы стыдно за свое окружение из нищих друзей и подруг с откровенно непривлекательной внешностью.

Однажды, на третьей неделе обучения, она на пару с Мариной перед всем классом выставила на посмешище ровесника, который подкинул ей сложенную записку с сальными комплиментами в содержании и предложением встретиться. Уродец – таковым воспринимала его Валерия, да и, чего уж сглаживать углы, таковым он выглядел объективно – с большим носом, оттопыренными ушами и свинячьими глазками, он был донельзя уверенным в себе, ведь в прежней школе пользовался популярностью (пусть и весьма спорной) у нескольких девушек (которые, правда, прими они участие в конкурсе красоты, по праву могли бы занять последние места, если б таковые присуждали) с восьмого и девятого классов, а потому и думать не подумал о том, что может получить отказ. Но именно отказ он и получил, к тому же в очень грубой форме.

Когда на парту, за которой сидели Лера с подругой, откуда-то сзади прилетела записка, Марина среагировала быстрее и первой успела ее поднять. Развернула, не стесняясь шелеста бумаги, прочла. Завертевшись на стуле, осматривая позади сидящих, обратила внимание на парня, развалившегося за предпоследней партой в крайнем от окон ряду. Тот с улыбкой уверенного победителя таращился на нее, не выказывая ни капли стеснения. Девушка, чьи глаза округлились, а уголки губ поползли вверх, повернулась обратно.

– Это тебе, – передала она записку сгоравшей от любопытства подруге и прыснула со смеху. – Вон от того, – сказала затем нарочито громко, ткнув пальцем в сторону мальчишки, который, по ее разумению, однозначно переоценивал свои шансы и возможности.

Валерия посмотрела на него, перечитала записку и снова повернула голову в его сторону.

– Господи! – воскликнула она на весь класс (на что, однако, учитель не обратил внимания и продолжал говорить, не прерывая речи), сморщила носик и, повернувшись обратно, театрально накрыла лицо ладонью.

Марина громко хохотнула – также на весь класс. Эту выходку учитель не оставил без внимания:

– Неужели я сказал что-то смешное? – обратился он к нарушителям тишины с самым нудным в мире вопросом.

– А как переводится с английского фраза «Your bunny wrote»? – спросил сидящий за Лерой и Мариной подросток, не в силах сдержать глупой улыбки.

Многие встретили шутку сдержанными смешками; некоторые откровенно засмеялись.

– «Сейчас я влуплю тебе двойку» – переводится она, – также глупо улыбаясь, ответил преподаватель, что вызвало в классе еще более бурную реакцию.

В итоге мальчишка спас девушек. Инцидент исчерпан, всем весело, все хорошо.

– «Сейчас я изнасилую твою шлюху-мамашу», – буркнул себе под нос парень со свинячьими глазками, передразнивая шутника, ненавидящим взглядом сверля его затылок, и его слова потонули в хохоте.

Через некоторое время, когда все успокоились, Марина прошептала своей подруге:

– Ты должна ему что-нибудь ответить. Жестко как-нибудь, чтобы он отвалил. Поставь его на место. Иначе он так и продолжит к тебе клеиться, как банный лист к тому самому месту. – И, повернувшись к обсуждаемому ими парню, она сказала ему громко и отчетливо первое, что пришло в голову. – У нее уже есть парень! И он красивее тебя раз в десять. Так что обломись.

Учитель замолк. Все как по команде уставились на Марину. Некоторые переводили взгляды с нее на парня, который, к своему несчастью, положил глаз не на ту. А пока его лицо заливалось краской, другие ожидали продолжения, какой-то бурной реакции от него самого, от преподавателя или их обоих.

Валерия, к радости жаждущим представления, атаковала ровесника следом за подругой:

– Сначала пластическую операцию сделай, потом уже предлагай встречаться. Ты кем себя возомнил? Спустись с Олимпа на землю и забери обратно эту дурацкую записку, нечего мусорить в классе. И да, поработал бы ты над своим кривым почерком. – С этими словами она смяла лист бумаги в комок и неуклюжим броском вернула его отправителю.

– У-у-у… – протянул кто-то с центральных парт.

– О-го-го!

– Ни хрена себе!

– Жестоко она его.

– Ага…

С целью обратить на себя внимание, преподаватель сдержанно стукнул конусовидным кусочком мела по столешнице преподавательского стола и, когда Валерия с ее дерзкой подружкой повернули в его сторону головы, не стирая с лиц ухмылок, он осведомился:

– А вы, Валерия, не на психолога ли планируете учиться после школы?

– Не-а.

– Слава богу. – И, всем своим видом давая понять, что утратил к ученице интерес, переключился на остальной класс. – А теперь продолжим. Итак…

Валерия показала ему средний палец, но так, чтобы он этого не заметил.

Сосед униженного подростка по парте, который и в прошлой школе учился с ним в одном классе, несильно хлопнул его по спине и продекламировал вполголоса:

– Жестоко тебя отшила эта дурная девка. Но не расстраивайся сильно. Сдалась тебе эта сука? Мне о ней уже все рассказали. Такие как она гнут пальцы веером лет до двадцати или чуть дольше. Потом их обрюхачивают, бросают вместе с их спиногрызами, и годам к тридцати пяти они загибаются от СПИДа или цирроза печени. Вот увидишь: еще лет пять – и на хрен она никому не будет нужна. Люди ей просто отплатят той же монетой.

– Да, – ответил тот, опустив глаза в парту, сгорая от стыда и бессильной злобы. – Отплатят той же монетой. Пошла она.

Тем же вечером он выместил свои обиду и злость на заикающемся двенадцатилетнем мальчишке, избив его во внутреннем дворе четырехэтажного дома, в одном из подъездов которого они оба жили. Тот, пробегая мимо, поскользнулся на грязевой кучке и случайно задел его плечом, что и послужило свиноглазому предлогом для конфликта.

– Я же из-за тебя мог свалиться в эту чертову грязь и испачкаться с ног до головы, ты, слепой выродок! – орал он на бедолагу, держа его за шиворот.

– И-и-из-з-звини, – выдавил тот дрожащим голосом. – Я н-н-не специально. И-и-звини. Из-з-з…

Мощный прямой удар в челюсть оборвал его невнятные извинения. Теперь он сам валялся в грязи, старательно закрывая голову и лицо, в частности от размашистых ударов кулаками и ногами.

Вернувшись домой, заикающийся мальчишка положил на свою кровать подаренный ему на двенадцатилетие футбольный мяч, оставив на дешевеньком потрепанном каркасе разводы грязи и крови. Трещина в ребре, расквашенная бровь, ручейком вытекающая кровь из ранки которой залила примерно треть лица, отбитые два пальца левой руки доставляли ему ужасный дискомфорт, но он старательно игнорировал боль. Принеся с кухни массивный нож, мальчишка принялся прокалывать мяч, удар за ударом нанося по нему со всех сторон, захлебываясь слезами и представляя на месте испорченного подарка голову избившего его урода.

Урод же тот оставался разъяренным и подавленным и в последующие несколько дней. Даже всерьез подумывал о переводе в другую школу. Однако вскоре совладал с собой, успокоив себя двумя простыми истинами: во-первых, такие потаскухи, как Лера, не достойны и капли его внимания, а во-вторых, он не из тех неудачников, которые на дорогу в одну только сторону готовы тратить минут по сорок своей жизни, лишь бы не упасть в грязь лицом. Совсем как тот малый, которого свиноглазому совершенно не было жалко.

Примерно неделю спустя Валерия проснулась на час раньше обыкновенного. Спросонья она поначалу не могла сообразить, окликала ее бабушка во сне или же в действительности. Вновь услышав слабым голоском произнесенное ее имя, она пошла в спальню к отчего-то постанывающей бабке, шаркая ногами. За окнами было уже довольно светло, поэтому свет включать не пришлось, чтобы разглядеть, как та с откинутым одеялом, в ночной сорочке лежа на измятой простыне, прижимала руку к левой стороне груди, с трудом наполняя воздухом легкие – должно быть, каждый вдох причинял ей боль. С еще большим трудом женщине удалось попросить внучку вызвать скорую, что Валерия незамедлительно и сделала. Минут десять спустя один из медиков вложил бабушке в рот таблетку и поднес к губам стакан воды, после чего вколол в руку какой-то раствор. Немного погодя на носилках ее перенесли в служебный автомобиль и увезли в больницу.

Потом, когда ее подруга Марина должна была уже выходить из дома, Валерия позвонила ей, рассказала о случившемся и попросила передать учителям, в частности классной руководительнице, что по причине случившегося сегодня ее не будет на занятиях. Затем набрала Максиму и также поделилась плохой новостью, но от предложения прийти к ней для моральной поддержки отказалась, сославшись на необходимость временно побыть одной и, как только придет в себя, еще немного поспать.

«Все это из-за того, что я загнобила того придурка? Это и есть то, что называют эффектом бумеранга?» Хотя она не считала себя суеверной и помнила, что еще весной прошлого года также приходилось вызывать для бабушки скорую, однако ей трудно было поверить в простое совпадение, когда повторно это случилось вскоре после глумления над одноклассником. А новое зеркальце на тумбочке в ее комнате к тому же напомнило о прошлом, разбившемся в самом начале месяца. Так можно ли все произошедшее в совокупности списать на не более чем неудачное стечение обстоятельств? А может, дело в ее мнительности – и не более? Но когда она успела стать таковой? Неужели на нее так повлиял Максим?

Сидя на краешке незаправленной постели, она опустила взгляд на свои лежащие на коленях руки, сцепленные замком. Кожа их в слабом, холодном свечении рассвета виднелась нездорово-бледной. Разомкнув кисти, осмотрела их: чуть дрожащие пальцы, вспотевшие ладони. На языке возник фантомный привкус сладкого коктейля, выпитого в пиццерии после пробежки под дождем, после – полусладкого красного Culemborg Sweet Red, последняя порция которого растекалась по ее организму много месяцев назад. «Выпить. Мне нужно немного выпить», – вертелось в голове Валерии. Почти не отдавая себе отчета в действиях, она, продолжая об этом думать, залезла в выходную одежду, даже не притронувшись к утюгу, который подготовила, поставив на одно из самых видных мест, с позднего вечера.

«Нет! – одернула она вдруг себя, когда уже держала в руке сумочку. – Откуда у меня такие мысли? Какое, к черту, выпить?» И ведь действительно, более года она не прибегала к необходимости сублимировать переживания через опустошение бутылок и банок с алкоголем, не прибегала весь этот период и к медицинским успокоительным средствам. Неужто теперь она поддастся импульсивному порыву? «Мне просто нужно позвонить маме и поговорить с ней – и все наладится».

Мобильник – в сумочке. Взять его и набрать номер матери. Это так просто, не так ли? Тем более с августовской поездкой, кажется, все наладилось. Или нет?

«Сначала мне нужно выпить. Выпью, успокоюсь, тогда и позвоню маме. А уснуть все равно не смогу».

Обувшись, на замок закрыв двери, она направилась в ближайший круглосуточный продуктовый магазин. Если бы только она позволила Максиму прийти к ней, возможно, подростковый период их, как и некоторых других, закончился бы вполне обыденно. Но, как всем известно, любое наше действие приводит к последствиям, а последствия порой могут повергнуть в ужас.

Тем временем Максим все чаще на уроках поглядывал на Лизу (ту самую девушку, на которую обратил внимание на линейке), все больше думал о ней и даже невольно рисовал в голове постельные сцены с ее участием, за что потом упрекал себя. Было в ней нечто такое, что особенно привлекало его, не могло оставить равнодушным, – черты, которых, вероятно, не доставало Валерии. Лиза выглядела робкой, застенчивой, но, как что-то подсказывало Максиму, то было лишь поверхностным образом, при желании и обладая определенным опытом, под которым можно было разглядеть уверенную в своем женском начале хищницу, что могла для своего возлюбленного вытворять в постели такое, о чем постесняются говорить многие взрослые. И при этом, думалось ему, она была неприступной – по-настоящему неприступной, в отличие от его Леры, которая при первой же возможности предпочла бы ему более статного и обеспеченного, в первую же минуту подавала бы сигналы о желании и возможности отдаться.

Какое-то время Максим поглядывал на Лизу лишь украдкой, так, чтобы она этого не замечала. Однако вскоре, не стесняясь, мог задерживать на ней взгляды до тех пор, пока та не оборачивалась, уловив его периферическим зрением, либо, напротив, не отворачивалась после установления прямо зрительного контакта. Взгляды его она встречала нейтрально, не выказывая никаких эмоций: ни удивления, ни неприязни, ни раздражения. Поначалу Максим был раздосадован этим обстоятельством, искренне удивлялся, как так получалось, что девушка не проявляла знаков взаимной симпатии, словно он совершенно ничего из себя не представлял, словно был на одном уровне с теми невзрачными, непривлекательными сельскими невежами, окружающими ее ежедневно с самого детства. Но потом напомнил себе, что, по всей видимости, дело в той самой неприступности, за которую она ему приглянулась, и это в какой-то мере его успокоило.

Он и не заметил, как влюбился в нее, эту скромную девушку, которая никогда не позволяла себе ничего из ряда вон выходящего. Быть может, однако, на его чувствах бы все и закончилось, которые, не встретив взаимности, сошли бы на нет и – «здравствуй, Лера, нам, кажется, не хватало друг друга». Но Лиза, в очередной раз на одном из уроков поймав на себе изучающий взгляд Максима, прежде чем вновь обратить внимание на учителя, недвусмысленно улыбнулась, тем самым дав однокласснику зеленый свет. И тогда Максим вспомнил изречения множества небезызвестных личностей, каждое из которых составлено на свой лад, но в основе своей содержащих одну общую идею: ключик можно подобрать к сердцу любой неприступной женщины.

К восьми часам вечера Валерия опустошила 750-миллилитровую бутылку Martini Asti и примерно половину от полулитровой бутылки Martini Bianco. Морально ей было все так же плохо, но теперь, коль скоро затуманилось сознание, боль оказалась замаскирована пеленой алкогольной эйфории. Хотя изначально она не планировала напиваться (вторую бутылку купила многим позже, ранним вечером), но мысль о том, что ее бабушка может в скором времени покинуть этот мир, из-за чего Лере наверняка придется уехать в Москву, оставив Максима, сильно огорчила. И это стало лишь первым звеном. Ко времени, когда три четверти литра спиртного растеклись по внутренностям, голову ее разрывал шквал негативных мыслей, львиная доля которых, очевидно, жила своей жизнью, и тогда первое звено обросло вторым, явив собой всплеск хаотичных воспоминаний о родном отце и неприязни к отчиму. Все это и вынудило девушку повторно посетить магазин в надежде на время забыться, абстрагироваться от реальности, заглушить печаль и горечь. Но следующая бутылка только поспособствовала удлинению метафизической цепи до третьего звена, чуть погодя – четвертого, пятого и так далее, пока демоны не подвесили ее душу к потолку за раскаленный до чудовищных температур крюк.

«Мы разорвем твою душу», – ледяным, замогильным голосом кто-то обратился к ней – кто-то из давно просмотренного некоего фильма ужасов, – когда она бритвенным лезвием полосовала предплечье левой руки, любуясь проступающими каплями крови.

Ближе к девяти часам вечера Максим прислал ей эсэмэс с вопросом о самочувствии, на что она ответила, прикладывая дюжие усилия, чтобы грамотность текста не выдала ее состояния, что и сама не понимает.

Еще через час, опустошив наконец вторую бутылку, она провалилась в тревожный сон. На следующий день, в четверг, в школу не явилась. Как и в пятницу.

Вечер среды. За окном стемнело, дождевые крапинки барабанили по окнам. Максим, за ноутбуком сидя в социальной сети, начал беспокоиться за Леру, не появлявшуюся на своем аккаунте с прошлой ночи. Он отправил ей эсэмэс и, на его взгляд, получил вполне обоснованный ответ, ведь ее настроение и самочувствие будет зависеть от того, в порядке ли ее бабушка, останется ли она в живых.

Еще через пару часов, когда в правом конце нижней панели система отобразила 22:55, он попытался до нее дозвониться, но после четвертой безуспешной попытки отправил вторую эсэмэс с просьбой перезвонить сразу после прочтения. А в половине второго часа ночи, когда понял, что ответа теперь не стоит ждать как минимум до утра, лег спать.

Ему снилось, как они с Валерией стоят на самом краю крыши многоэтажного здания. Она, мысками ботинок упершись в бортик карниза, нависла над землей, полностью сокрытой туманом, а Максим удерживал ее за руки. Умеренный ветер раскачивал их тела и развевал густые волосы девушки, кончики которых щекотали юноше нос. Максим чувствовал легкость, блаженство, будто его сознание очистилось от всего скверного, ненужного, сохранив только самое приятное, лучшее. Но легкость в одно мгновение сменилась тревогой и безотчетным страхом, блаженство – ужасом, когда он вдруг осознал, что на самом деле держал Леру за руки только для того, чтобы отпустить ее, позволить упасть. Она обернулась, и в уголках ее глаз он увидел подступившие слезы, а во взгляде – невыносимую тоску и непонимание. Всхлипнув, она дрогнувшим голосом промолвила:

– Не отпускай меня.

А сзади послышался стук и шорох подошвы обуви. Кто-то подбегал к ним, и Максим хотел было увидеть его, но не успел оглянуться – его толкнули в спину. И вместе с девушкой они полетели вниз, в пропасть, рассекая туман. И все его существо охватило чувство неотвратимой гибели…

Когда Максим проснулся, на часах было без четверти семь утра. «Что же я вытворяю? – думалось ему. – Я не отпущу тебя. Никогда не отпущу».

И следующий час он лежал без сна, уставившись в потолок.

На занятия Максим пришел невыспавшимся, разбитым. На всех уроках был рассеянным, не мог сосредоточиться ни на речи учителей, ни на выполнении заданий. Одному из преподавателей пришлось даже трижды окликнуть его, прежде чем он отреагировал. Почти что без пауз прокручивая в голове увиденный сон, он старался не смотреть в сторону Лизы и все время думал о Лере, с каждым часом все больше за нее беспокоясь, пока, наконец, она не позвонила ему в одиннадцать, когда во время большой перемены он сидел на одном из подоконников в кабинете информатики. Говорила она сонным голосом, однако была рада слышать Максима, но попросила еще денек побыть одной и предупредила, что и на следующий день может не прийти в школу, поскольку ей не хочется никого видеть.

Днем Лера забрала бабушку из больницы, в обе стороны вызвав такси. Позвонив Максиму ранним вечером, сообщила, что уже все хорошо. К тому моменту задремавший Максим промямлил в трубку, что рад этому (и он действительно был рад), и вновь уснул.

Глава вторая

– Ты не против будешь, если я сяду рядом с тобой?

Максим узнал этот голос. Он поднял голову и, как и ожидал – но оттого не в меньшей степени удивился, – увидел стоящую подле парты, за которой сидел, Лизу. В нос ему пахнуло сладким, но не приторным, а по-весеннему мягким ароматом духов – такой хочется вдыхать снова и снова, пока не распробуешь все нотки. Волосы девушки были собраны в конский хвост, ниспадающий на плечо; на лице – легкий макияж; недорогая, но как обычно со вкусом подобранная одежда.

– Не против, – улыбнулся он и жестом предложил приземлиться на соседний стул. – Все равно пока что один сижу. Да ты и сама, наверное, заметила. А где твоя подруга?

Повесив рюкзак на крючок, прикрученный к ножке парты, она устроилась рядом с Максимом и на автомате зафиксировала стул в удобном для себя положении, после чего ответила:

– Спасибо. А подруга утром позвонила и сказала, что приболела. Да-да, так я ей и поверила. Не готова к контрольной работе, вот и все.

– Ха! – усмехнулся Максим. – Очень оригинальная отговорка.

– И не говори. А ты сам готов?

– Честно? Не-а. Ну, то есть что-то из пройденного материала я помню, но чтобы именно подготавливаться к контрольной – нет, этим не занимался. Как-то не до этого мне было.

– Мне кажется, всем нам не до этого. Многим, правда, просто не хочется тратить на подготовку ни времени, ни сил.

– Нет, я… – начал было оправдываться он.

– О! – спохватилась Лиза. – Нет, ты не подумай, что я и тебя имела в виду. Я верю, что у тебя были весомые причины. Вот у меня таких причин не было. Но мне все равно пришлось заниматься подготовкой, потому что иначе мама с папой меня прибьют, если я получу хотя бы тройку. А так бы я лучше погуляла. – Она прочистила горло. – Что ж, если что, я помогу тебе.

– Договорились, – сверкнул подросток зубами. Хотя он был уверен в своих знаниях, которые с высокой долей вероятности помогут ему справиться на четверку, помощь, признавал он, все же не помешает.

– Но с тебя обед в столовой.

– Без проблем, – ответил он, пожав плечами и подметив подступившую красноту к ее щекам.

«Ну надо же! – думал он. – А ведь она заранее все спланировала. Наверняка ведь обратила внимание на то, что Лера второй день отсутствует на занятиях. Или это простое совпадение? Не упросила же она свою подругу не приходить сегодня, пропустить контрольную?»

Затем он спросил себя: почему бы ему и не пообедать с ней? Леры нет, а значит, она ничего не увидит. Если же ей кто-то расскажет, он просто солжет, будто на самом деле Лиза сама к нему подсела в столовой. В случае чего, парирует: «Ну не убежать же должен был от нее!»

Внезапно в его сознание начали проникать обрывки сна, где вместе с Лерой их столкнули с крыши. Но Максим мысленно отмахнулся от них, словно прогоняя назойливых мух. «Не в этот раз. Это просто дурной он. Забудь о нем».

И до поры до времени он о нем не вспоминал.

Субботним вечером Валерия позвонила Максиму и попросила прийти к ней следующим утром, поэтому ему удалось увидеть ее только в воскресенье. Она встретила его на крыльце своего дома, где они упали в объятия друг друга. В прихожей сняв с себя ветровку и обувь, Максим проследовал за девушкой в комнату.

Выглядела Лера откровенно неважно: покрасневшие глаза, синяки под ними (Максим замечал их и раньше – да и у кого из ровесников на сегодняшний день их не было? – но за какие-то несколько суток они перестали выглядеть естественно, словно бы налившись болезненной синевой), растрепанные, явно не видавшие несколько дней расчески волосы. И с десяток неглубоких порезов на левом предплечье, затянутые запекшейся кровью.

Максим крепко, но без грубости обхватил ее запястье и приподнял руку.

– Порезы? – Он бегло осмотрел их и поднял взгляд. В его глазах можно было прочесть неподдельную обеспокоенность. – Зачем ты это сделала?

– Да ладно тебе! – воскликнула девушка и, вырвав руку, помассировала запястье, хотя ей совсем не было больно.

– Что – да ладно? Твоя бабушка видела это?

– Вроде нет, – ответила она небрежно, пожав плечами. – И говори об этом, пожалуйста, потише.

Максим понизил голос:

– Ты что, так беспокоилась за нее?

– А как ты думаешь? – сдвинула она брови удивленно. Подойдя к кровати, плюхнулась на нее и, поерзав, привалилась спиной к стене. Парень последовал ее примеру. – Но это не все. Еще я загналась из-за отчима. Опять. – Она прижалась к Максиму, положив голову ему на плечо, и он ее обнял. – Мне было страшно. Это было… не знаю… паническая атака, наверное. Я вдруг подумала, что разом могу потерять и бабушку, и тебя, и вообще все. Как однажды потеряла мать. А еще я боюсь потерять себя. – Она вздохнула. – Со мной что-то не так. Я думала, что просто психологически взрослее и умнее всех этих деревенских простушек. Но дело, кажется, совсем в другом. Мой мозг как будто воспален. Голова постоянно забита такими мыслями, от которых любой простолюдин этого отвратительного, богомерзкого городишки прыгнул бы под поезд.

Максим поцеловал ее в макушку и крепче прижал к себе. Ему были знакомы такого рода мысли, пропитанные ядом депрессии, неприязни к себе и всему живому, но он и не думал, что сейчас ей настолько тяжело. И понимал, что не сможет говорить первое, что взбредет в голову, что он не просто должен выказать поддержку, а произнести такие слова, чтобы Лера прочувствовала получаемую поддержку.

– Не говори так. Просто тебе тяжелее приходится, чем большинству – или даже всем – из тех, кого мы знаем здесь. Ты потеряла отца, едва не осталась без бабушки, еще и мама променяла тебя на какого-то… мудака – ну, каким ты его считаешь. А тебе ведь только семнадцать. Почти у всех здешних простолюдинов, как ты их сама назвала, твоего возраста самая большая проблема – это дожить до пятницы, чтобы нажраться в хлам в идиотском клубе и найти партнера для быстрого перепихона в выходные. – Лера издала одобрительный смешок. – Но скоро мы окончим эту хренову школу, вместе уедем в Москву, и все у нас будет хорошо. Так ведь?

Ненадолго задумавшись, она ответила, качнув головой:

– Угу.

Максим не стал озвучивать очевидный факт: когда-нибудь ей придется навсегда расстаться и с бабушкой, и с мамой, и даже с ним – таковы условия природы и времени для возможности хоть сколько-нибудь просуществовать в этом замечательном (замечательном ли?) мире. Столь циничные слова – последнее, что Лере хотелось бы услышать в эти минуты.

«Да, дорогая, как ни живи – а рано или поздно все мы умрем, и с этим ничего не поделать. Может, в отдаленном будущем научный прогресс позволит людям – а может, не только нам – если не обретать бессмертие, то хотя бы увеличивать жизнь в несколько раз. Вот только мы с тобой до того времени вряд ли доживем. Увы».

В свою очередь Валерия не посчитала необходимым сообщать Максиму о том, что на протяжении трех дней почти беспробудно пила, притом ей удавалось не показываться на глаза своей старушке (на вопросы отвечала через дверь, а когда требовалось ненадолго покинуть комнату – выскальзывала, пока та пребывала в зале или своей спальне). Да и стоило ли рассказывать о таких сомнительного рода похождениях? Во-первых, он и сам мог догадываться об этом, а во-вторых, если узнает, наверняка скандала не миновать, поэтому ее вполне устраивало такое положение дел.

Немногим позже они заговорили о всяких мелочах и не только, – чтобы отвлечься от неприятных раздумий. Затем приняли решение совместно выполнять домашние задания по школьной программе, в процессе чего Максим попутно бы посвятил девушку в темы изучаемых их классом материалов, чтобы она могла наверстать упущенное.

Он сходил домой за рюкзаком и уже через полчаса вернулся на такси, за время своего отсутствия строя догадки касательно того, почему его девушка только сегодня, спустя три дня, захотела с ним встретиться. Самое первое, что пришло ему в голову: она начала встречаться с кем-то за его спиной. Почему бы и нет? В то время как в столовой к нему якобы случайно подсела Лиза, в ее двор тоже мог кто-то якобы случайно забрести. Только вот кто? Также некто из новеньких в их школе? Но ведь Лера не уставала твердить, что ее воротит от всех них. И не только от новеньких, но вообще от всех, кого она встречала. Возможно ли, что что-то изменилось? В теории она могла познакомиться с кем угодно и где угодно – стоит ей только пожелать. Да и многого ли стоят ее максималистские выпады с объявлениями о неприязни ко всему и всем? Как бы то ни было, Максим решил, что украдкой поинтересуется у ее бабушки, не приходил ли кто-нибудь в гости к Лере (что, как он понимал, маловероятно, поскольку девушка она отнюдь не из глупых – не стала бы столь беспечно мутить воду), не покидала ли дом на длительное время и не говорила ли при этом, что будто бы идет на встречу с Максимом?

Вторым предположением стала вероятность того, что спустя многие месяцы Лера сорвалась и вновь приложилась к бутылке, и теперь ей попросту стыдно показываться Максиму на глаза до того, как последняя капля опьяняющей дряни растворится в крови и выветрится из организма. Либо же не хотела, чтобы ее отрывали от этого способствующего саморазрушению занятия. Эта версия, по мнению Максима, казалась более правдоподобной и могла объяснить побуждение его девушки вернуться к шрамированию, поскольку, как ему подумалось, в трезвом состоянии она бы прежде взвесила все за и против и пришла к более разумному решению.

Но не исключал он и третий, самый простой и безобидный вариант: ей просто было необходимо временно побыть одной.

Далее они почти четыре часа кряду просидели за решением алгебраических и геометрических задач, заучиванием правил и теорий, могущих им пригодиться разве что в стенах школы и, быть может, вузов, и разбором – по памяти Максима – уроков, которые ей придется выполнить для закрытия долгов. Когда же Валерия поняла для себя, что полученной информации ей вполне достаточно для дальнейшего самостоятельного обучения и как только они справились со всеми полученными на предстоящий понедельник заданиями, – собрали рюкзаки и в обнимку развалились на кровати. Минут через двадцать задремали, но едва-едва погрузились в фазу глубокого сна, как их разбудила бабушка, радостно сообщив о том, что скоро будет готов состряпанный ею и поставленный в духовку яблочный пирог (они слышали возню на кухне, но не придавали ей значения и были поистине рады небольшому вкусному сюрпризу, ароматом которого наполнилась каждая комната).

Девушка первой поднялась с постели и вышла из комнаты. Максим, воспользовавшись моментом, заглянул под кровать, свесившись с нее: там, в дальнем углу, куда не проникал свет, лежала пустая стеклянная бутылка. Закрыв глаза, он неодобрительно помотал головой, но подумал, что не станет ничего говорить Лере, чтобы та не закатила скандал, как это обычно происходит с теми, кого подлавливают. Вместо этого он опустил ноги на пол, встал и, поправив на себе одежду и пятерней пригладив волосы, проследовал в ванную, где с мылом помыл руки и обдал лицо холодной водой, после чего пошел на кухню.

Валерия уже сидела за столом и смаковала кусок пирога. Максим сел рядом с ней. Забурлила вода в электрическом чайнике, от носика которого к потолку поднимался пар, раздался щелчок, – и старушка разлила кипяток в три кружки с заранее закинутыми в них чайными пакетиками. Подростки насыпали по две чайные ложки сахара, бабушка же предпочла наслаждаться горячим напитком без него. Разделенный на восемь частей, с крайне аппетитной на вид румяной корочкой пирог (и с уже отнятым от него треугольником) стоял в центре стола на крупной плоской посудине, и Максим, поддев один кусок плошкой, положил его себе на тарелку.

– Приятного аппетита, – произнесла, улыбаясь, бабушка, присоединившись к трапезе.

– Спасибо, – ответили ребята в голос, улыбнувшись в ответ.

– И вам того же, – добавил Максим.

В зале разрывались динамики телевизора (32-дюймового Sony, подаренного бабушке ее единственной дочерью (Лериной матерью) в позапрошлогоднюю новогоднюю ночь). Валерию раздражала бабушкина привычка оставлять его включенным – громко включенным – даже тогда, когда она его и не смотрела, и не слушала, но и упрекнуть ее за это не решалась, потому как считала, что лишать родную бабушку единственной дурной привычки было бы невежественно, даже эгоцентрично, учитывая то, сколько в ней самой крылось дурных привычек.

Какое-то время троица молча наблюдала за тем, как мимо их дома неторопливо, опустив голову, прошла девочка лет десяти, старательно обходя лужицы и слякоть на не обложенной асфальтом дороге. Еще через пару минут там же, на выбоинах, ковыляя из стороны в сторону, проехал легковой автомобиль.

Максим, не успев прожевать остатки первого куска, потянулся за вторым. Положив в тарелку, посмотрел на висевшие над столом часы: 15:15. Так много было уже сделано за день и так много времени оставалось до окончания суток! Он начал прикидывать варианты, чем бы заняться с девушкой после чаепития, но его мысли прервал старческий голос:

– Как поживают твои дед с бабушкой? – поинтересовалась старушка у подростка.

– Вполне нормально, – пожал он плечами и про себя подумал, что на самом деле и знать не знает, как они поживают, о чем ежедневно думают и что их беспокоит.

– Может, им хотелось бы заглянуть к нам в гости?

Максим слегка поперхнулся от такого неожиданного предложения, но кашлем не зашелся. Они встречались с Лерой уже более полутора лет и за все это время лишь единожды подняли вопрос о совместном семейном ужине. Впрочем, наверное, нет ничего удивительного в том, что двое влюбленных подростков желают проводить время только вдвоем, подальше от всех, желательно даже в другой вселенной.

– Даже… не знаю. Никогда не интересовался у них, – ответил он и зарделся от смущения. – Но идея хорошая. Почему бы и нет?

Теперь хозяйка дома и гость смотрели на Валерию. Девушке, в общем-то, было без разницы, но от нее ждали положительного и только положительного ответа, поэтому, чтобы не инициировать склоку (которая по большему счету все равно ничего бы не изменила), она повторила за парнем, пожав плечами:

– Почему бы и нет?

– Вот и замечательно! – засияла бабка. – Мы готовы принять вас в любой день, – так и передай своим старикам.

– Ладно, – кивнул парень и, не стесняясь, пополнил свою тарелку еще одним куском печеного угощения.

– Я все. Спасибо, – поблагодарила Валерия бабушку, допив остатки чая. И поднявшись из-за стола, пошла в ванную.

С минуты на минуту закончил и Максим и направился туда же. Затем подростки вновь заперлись в комнате.

А пожилая женщина продолжала не торопясь пить чай, смотря в окно полным ностальгии и мечтательности взглядом, вспоминая себя и ныне покойного мужа в их юные годы, прокручивая в голове сцены из далекого прошлого, где они укрывались ото всех на чердаке или верхушке сеновала и целовались, и ласкались, и нашептывали друг другу обещания о любви до самого гроба. Эти времена для нее были наиприятнейшими за всю жизнь, но, увы, канули в лету. Лишь обрывки сохранились в воспоминаниях, да и те стирались, блекли, подменялись фантазиями и увядали из года в год – увядали вслед за ее некогда прекрасным телом.

Одинокая горькая слеза упала на скатерть.

Молодость не вернуть.

Максим уговорил Валерию выйти на улицу подышать свежим воздухом, что, по его мнению, им обоим (ей – в особенности) было необходимо после довольно длительной и интенсивной зубрежки. В свою очередь, она уговорила его купить ей мороженое – хотя бы в качестве награды за усердие, – когда они приблизились к ларьку с незамысловатой вывеской на нем: «МОРОЖЕНОЕ».

– Но если заболеешь, – пеняй на себя, – причитал парень, когда девушка снимала обертку с клубнично-шоколадного эскимо.

– Все будет в порядке со мной.

В последующие несколько часов они слонялись по улицам, обойдя чуть ли не половину городка, и вернулись домой вечером, как раз к тому моменту, когда женщина сварганила ужин.

Все трое насытились, и старушка ждала, когда молодой человек произнесет что-нибудь в духе: «Спасибо, было очень вкусно, а теперь мне пора домой». Однако голос подала внучка:

– Ба?

– Что? – обернулась она к ней.

– Максим останется у меня на ночь, хорошо?

– А… – раскрыла та рот и заморгала, но возразить не успела – Валерия затараторила.

– А завтра мы вместе пойдем в школу.

– Но…

– Не переживай, ничем таким заниматься мы не будем, уверяю тебя. – Выдержала недолгую паузу. – Честно.

На старушку вновь нахлынули воспоминания о юности. Когда-то ведь и она была точно такой же. Вздохнув, замком сцепив пальцы свободно лежащих на столешнице рук, она ответила:

– Ну… хорошо. Пусть остается. Максим мальчик воспитанный, беспокоиться мне не о чем. Так ведь, Максим?

– Да, мэм, – наигранно деловито ответил он, выпрямившись.

– Что ж… ну и славно.

Разумеется, свое слово они не сдержали. Ближе к полуночи включив негромко музыку и закрыв дверь на щеколду, занялись петтингом.

Наутро же, кое-как заставив себя встать с постели, оделись, позавтракали и отправились в школу.

Остаток сентября и октябрь для них обоих прошли безынтересно, однообразно, меланхолично – тому поспособствовала и нагоняющая тоску погода, сереющее небо, чернеющие дороги, и – вполне закономерно, но так некстати – усложняющаяся учеба, и безответственное поведение Валерии, что выражалось в ее возобновившейся тяге к спиртному. Сомнений касательно последнего у Максима к третьей декаде второго осеннего месяца не оставалось: в один из понедельников девушка без предупреждений не явилась на занятия, как не явилась и во вторник, а в сообщениях объяснялась, будто бы снова простудилась. В среду же, не удовлетворенный таким объяснением, Максим, не поставив Валерию в известность, сразу после уроков заявился к ней домой.

На пороге поздоровавшись с пожилой женщиной, он после пригласительного жеста проследовал за ней внутрь. Разувшись и освободившись от ветровки, прошел в спальню девушки. Дверь оказалась незапертой, окно – распахнутым настежь, а сама Лера спала с натянутым до подбородка одеялом и свернувшись эмбрионом. Стараясь не разбудить ее, Максим медленно опустился на колени и заглянул под кровать, где, как и ожидал, обнаружил сваленные у самой стены пустые стеклянные бутылки. Их было три: одна, как он различил по видимой части этикетки, из-под Martini, две остальные – из-под пива. Вполне возможно, это лишь то, что ей удалось выпить только за вторник.

Тихо вздохнув, подросток поднялся, закрыл окно, прилег рядом с Лерой и ждал, когда она проснется. Ждать ему пришлось долго, а чтобы самому не уснуть, пришлось обратиться за помощью к карманному гаджету. И только через три четверти часа девушка раскрыла глаза, когда на часах было уже начало четвертого. Она не сразу поняла, в чем дело, в первые секунды мозг стирал разделяющую сон и явь полосу, но, когда сообразила, что рядом с ней лежит Максим, – охнула и села в постели. Одеяло сползло с ее тела, напоказ выставив темно-красный кружевной бюстгальтер.

– Макс! Ты что здесь делаешь?! – возмутилась она, насупив брови.

– Лежу. На тебя смотрю, – пожал он плечами, словно не понимая ее растерянности.

– Это я вижу. Но ты же должен быть сейчас в школе!

– Правда? – Он наигранно охнул, будто бы спохватившись. А затем как ни в чем не бывало: – А ты время-то видела? – Поднес к глазам спящей красавицы дисплей смартфона, насладился прочитанным в ее взгляде и мимике мимолетным изумлением и тоже сел. – Я сегодня был в школе. А тебя там разве не должно было быть?

Потупившись в простыню, она ответила, понизив тон:

– Я ведь сказала тебе, что болею.

– О! Вот я и пришел навестить тебя. Могу сбегать в аптеку принести лекарства. Какое лучше купить: Мартини, Джек Дэниелс, Кьянти Тоскана? Или, может, какой-нибудь абсент от кашля?

– Понятно… Ты увидел бутылки.

– Да, Лера, я их увидел, – сказал он твердо. – Но скажи мне, пожалуйста…

– Чш-ш-ш, говори тише! – прошипела Валерия, указывая пальцем на дверь.

– Скажи мне, – продолжил Максим уже вполголоса, – зачем тебе это понадобилось? Что вдруг стало не так? Бабушка ведь вернулась домой, с ней все в порядке. Тогда в чем проблема?

– Не знаю.

Она слезла с кровати и принялась одеваться, повернувшись к парню спиной.

– Не знаешь? – повторил тот, оценивая ее того же узора и цвета, что и бюстгальтер, трусики.

– Да, не знаю. Не могу объяснить, – говорила она раздраженно. – Мне просто вдруг стало плохо.

– А рассказать мне о том, что тебе плохо, ты не могла? Обязательно нужно было…

– Макс! – прервала его Лера, теперь повернувшись к нему лицом. На ней уже были домашние футболка и лосины.

– Что – Макс?! – вспылил он, спрыгнул с постели и вперил в нее недовольно-требовательный взгляд.

– Это все старое. Мне надоело – на-до-е-ло – жаловаться об этом. Я не могу себе позволить грузить тебя этим, поэтому и молчала. Я хочу сама с этим справиться. Я обязана сама с этим справиться.

С десяток секунд Максим молча продолжал твердо смотреть ей в глаза. Затем взгляд его смягчился, плечи опустились, тело расслабилось – он успокаивался. Он понимал, в чем дело, но ничего не мог с этим поделать.

Он вдруг почувствовал себя совершенно беспомощным.

– Все из-за отчима, да?

К уголкам ее глаз подступили слезы, но на сей раз она отказывалась давать волю чувствам, отказывалась показывать свою слабину. Поэтому вытерла глаза тыльной стороной ладони и только кивнула:

– Угу.

И до того, как парень принялся бы ее успокаивать, пока не обнял и не начал нашептывать на ушко неуместные в эти минуты нежности и заверения, она выпорхнула из комнаты и заперлась в ванной. А он плюхнулся на кровать и только тяжело вздохнул, внушая себе, что ничего трагичного не произошло, что он просто накручивает себя и все у них будет хорошо.

Для большинства учеников пятница 28 октября стала последним учебным днем в первой четверти, для части же из средних и старших классов счастливое событие выпало на субботу. А поскольку для девяноста девяти процентов школьников начало каникул есть настоящий праздник, сравнимый с наступлением нового года или днем рождения, почти все они разом позабыли обо всех своих печалях и горестях. В эти девяносто девять процентов вошли и Максим с Валерией, которые до того, как закончились субботние занятия, обошли тех одноклассников и одногодок из параллельных классов, кто согласился принять участие в вечеринке в ночь на Хэллоуин.

Да, примерно за пару недель до этого Валерия подкинула своему бойфренду идею об организации ими молодежной тематической вечеринки в честь ее любимого праздника. По ее словам, для этого было как минимум три повода. Прежде всего, она уже не один год как мечтала об этом, только раньше ей бы не удалось это устроить – хотя бы ввиду своего возраста. Во-вторых, как ей казалось, уже через год они с Максимом могут позабыть о такого рода беззаботных и по-своему безумных встречах, где к тому же смогут стать полноправными хозяевами. Тем более в Москве едва ли удастся целой гурьбой обосноваться в каком-нибудь заброшенном строении – там, по ее мнению, абсолютно все дома, даже десятилетиями бесхозные, под чьим-либо наблюдением, и для проведения вечеринки в полуразрушенном сарайчике в лучшем случае придется платить бешеную аренду, или, что хуже, иметь дело с представителями властей за проникновение на территорию чужой собственности, или что-нибудь в том же духе. А в-третьих, это отличный способ развеяться после всех перенесенных переживаний и перед стрессовыми учебными месяцами. И пусть впереди их ожидают еще двое каникул, но ведь зимой и в заброшенном здании не разгуляться, и умы будут заняты новогодне-рождественской атмосферой, а весной, когда на носу вступительные экзамены, – не до веселья. К тому же Хэллоуин – раз в году.

Убедившись, что все в силе, что ни у кого из немногочисленных лиц планы не изменились, никто не струсил, Максим с Валерией предложили всем собраться после школы в пиццерии. Там одноклассники и расселись за одним столом.

Валерия по цепочке обвела всех многозначительным взглядом, словно бы закрепляя временный, во всем мире нужный и понятный только этой микрогруппе союз. За исключением ее и бойфренда, за столом находились: Марина, та самая подруга Валерии; Антон, высокий субтильный юноша, почитающий рок– и метал-музыку в самых разнообразных ее субжанрах и, как он сам выразился, обожающий «все это мрачное дьявольское дерьмо», поэтому согласился на вечеринку без колебаний; Наташа, среднего роста худенькая бунтарка с пирсингом-симметрией на нижней губе, покрашенными в бездонный черный цвет волосами и выделенной цветом вишни челкой – идеально, как подметила затейщица, вписалась бы в хэллоуинскую обстановку; Игнатий – простой, но очень общительный, дружелюбный и в целом довольно позитивный белокурый паренек, который принял предложение просто потому, что «такого рода тусовки, да еще за чужой счет, – это всегда здорово!»; Арсений – немногим ниже Антона пухляк, года два как уже гордо величающий себя панком, не смог отказаться от возможности развлечься и похулиганить на Хэллоуин в компании давно знакомых ребят, потому как «давно, черт возьми, мечтал о таком»; и, наконец, Лиза, та самая Лиза, с которой Максим практически перестал общаться, но именно он рассказал ей о возможности присоединиться к ним вечером предстоящего понедельника, на что она не посмела ответить «нет».

На самом деле, изначально почти двадцати пяти ребятам выпала честь получить приглашение от двух самых богатых подростков если не во всем городе и области, то как минимум в школе. Около половины отказались сразу же, часть из оставшихся – отсеялись под разными предлогами. И в конечном итоге собралось всего менее десятка ребят, включая и самих зачинщиков.

– Итак, нас всего восемь, – начала Валерия, держа руки со сцепленными замком пальцами на столе, когда все удобно расположились на стульях и, вдоволь накривлявшись друг перед другом, теперь смотрели прямо на нее. – Если вдруг кто-то из вас до сих пор не уверен на сто процентов в том, что придет – точно придет – на вечеринку, лучше скажите об этом прямо сейчас. – Она выдержала небольшую паузу. – Мы с Максимом завтра с утра будем затариваться, помимо всего прочего, вкусностями. В том числе алкоголем. – Улыбнулась. Встретив одобрительные улыбки и смешки, продолжила. – Раз уж нас соберется восьмеро, то на восьмерых мы и будем рассчитывать. И если вдруг кто-то из вас послезавтра не придет, не предупредив – ну, там, у кого-то вдруг температура поднялась, легкое отказало, четвероюродная прабабушка из Таиланда скончалась, – пеняйте на себя. Этому кому-то придется из собственного кармана возвращать все затраченные на него деньги. Потому что, при всех наших с Максимом финансовых возможностях, мы не можем себе позволить просто взять и выбросить на ветер даже маленькую сумму, а съедать и выпивать лишнее – если выпивка в таких случаях вообще может быть лишней, – так в нас, кто там будет, все может не влезть. И вообще подводить друг друга как-то нехорошо. – Пауза. – Ну, так что?

Деловито улыбаясь, она ждала, кто же первым намочит штанишки и, притупившись в пол, покинет пиццерию, но все молчали. А потом Арсений произнес:

– Не знаю, кому как, но лично мне не хочется подставлять своих родаков, чтобы они заложили свою квартиру для того, чтобы расплатиться за хавчик, который еще и не достанется мне самому.

Все засмеялись. И все приглашенные были солидарны с ним.

– Желаете сделать заказ? – любезно поинтересовался тот же сотрудник забегаловки, который обслуживал Максима и Валерию в начале сентября, – они узнали его по скошенному подбородку и приметному длинному и глубокому шраму, диагональю пересекающему переносицу.

– Восемь порций фруктового мороженого – по два стограммовых шарика на каждую – и столько же чашек горячего шоколада, – наобум сделал заказ Максим.

– Угу, – кивнул официант (он же и бармен, и уборщик, и наверняка грузчик – как и принято в такого рода малых заведениях небольших населенных пунктов), записывая продиктованный заказ в блокнот, определенно довольный его столь невеликим разнообразием. – Скоро будет готово. – И спешно удалился.

– Не беспокойтесь, это за мой счет, – поспешил успокоить всех Максим.

– Разве ты не боишься, что из-за мороженого я могу заболеть? – поддразнила его Валерия.

– Не успеешь. Согреешься горячим шоколадом, – не растерялся он.

Наташа вынула из кармана повешенной на спинку стула куртки тканевый носовой платок, повернулась к ребятам спиной и по-тихому высморкалась, стараясь не привлекать к себе внимания.

– Я ненадолго, – промямлил Антон, поднимаясь из-за стола.

– Кажется, у кого-то дамбу прорывает? – не удержался от дружеского подкола Арсений.

– Спасибо, что озвучил это, – ответил, по-глупому улыбаясь, Антон сквозь стиснутые зубы.

– Обращайся.

– Кстати! – Игнатий повернулся к Валерии и Максиму и, пока говорил, переводил взгляд то на нее, то на него. – Я позавчера съездил к дому, где мы тусоваться будем. Домяра – круть! Отличное место для веселья в такой праздник. Очень подходящее. Серьезно. – Он поднял кверху большой палец. – Но я почему-то не знал о нем. Как вы его нашли?

– А ты не пробовал гулять за пределами своего двора? – шутливым тоном спросила Марина.

– Точно! – шлепнул он себя ладонью по лбу, поддерживая шутку. Хотя не понял, в действительности она по-приятельски пошутила или же на свой манер посмеялась над ним? Однако на всякий случай, чтобы не спровоцировать на пустом месте конфликт и не выставить себя легкоранимым сопляком, из которого остальные впоследствии сделают грушу для битья, продолжил держаться на плаву. – Так вот почему я могу так легко заблудиться, даже если меня отправляют в продуктовый магазин через дорогу!

Немного обождав, когда смеющиеся утихнут, Валерия дала ответ на вопрос Игнатия:

– Мы с Максимом часто прогуливаемся часами напролет по городу и уже давненько заприметили тот дом. Когда разведки ради впервые в него зашли, нам обоим стало немного не по себе. Там в прихожей на стене висела картина с какой-то женщиной. Причем сама картина покосилась – наверное, рама соскользнула с одного гвоздя или сам гвоздь упал. В полутьме это выглядело жутко. И у женщины на картине, этой… как ее? – обратилась она за помощью к бойфренду.

– Кажется, это была Мона Лиза, – ответил Максим, отчетливо видя в памяти эту покрытую слоем пыли репродукцию, которая в просачивающихся сквозь щели между криво приколоченных поверх оконной рамы досок лучах заходящего солнца смотрелась и завораживающе, и зловеще. Будто бы нарисованная женщина, даже оставшись без глаз, наблюдала за каждым их движением, давая понять, что дом под ее бдительной защитой и в любой момент она готова наслать крупные неприятности на любого, кто позволит хоть сколько-нибудь навредить ему.

– Да, кажется, именно она была на картине. И у нее, этой Моны Лизы, не было глаз. То есть кто-то проделал дыры в тех местах, где у нее должны быть зрачки, только сначала маркером или чем-то другим исполосовал глаза. Это правда выглядело жутко. А еще в том доме очень большой зал. – Она размашисто развела руки в стороны. – И темный.

– Очень темный, – подтвердил Максим.

– Окна в зале, в отличие от прихожей, там заколочены плотно. Так что, чтобы хоть что-то разглядеть, нам пришлось включить фонарики на телефонах.

– А еще из зала две двери ведут в другие комнаты. Вернее, одна из них ведет в другую комнату, а что за второй – кто ее знает, лично нам посмотреть не удалось, потому что дверь была заколоченной. Возможно, за ней – груда хлама и мусора. Или проломленный пол.

Чем больше они делились впечатлениями о внутренностях заброшенного дома, тем более завороженно ребята их слушали. Отличный прием, чтобы подогреть их интерес и не растерять в пути – на случай, если кого-то уже начинают одолевать сомнения в том, что пара подготовилась как следует. И можно было не бояться, что кто-то испугается и сбежит – остались те, кто именно этого всего и ждет.

Валерия переняла эстафету рассказчика:

– Еще там есть лестница, ведущая наверх. Широкая, деревянная, с мощными перилами. Кажется, одна ступенька на ней отсутствовала, но в целом выглядела она довольно прочной. Выглядела. А какая она на деле – не знаем, мы не поднимались наверх. Хотим уже вместе со всеми вами обследовать верхний этаж, пусть его содержимое станет и для нас сюрпризом.

– Во-во. Да и мало ли что – большой группой всяко безопаснее, чем вдвоем. А вообще, нам сразу пришло в голову, что этот домина мог бы стать отличной декорацией для фильмов ужасов.

За стол вернулся Антон и молча присоединился к слушателям, стараясь вникнуть в суть разговора.

– В общем, вы сразу поняли, что именно там можно оторваться на Хэллоуин? – спросила Лиза.

– Нет, не сразу, – призналась Валерия. – В эту двухэтажную громадину мы проникли еще несколько месяцев назад. А идея повеселиться в нем посетила меня с полмесяца назад. Мне захотелось чего-то необычного – необычного по крайней мере для нашего городка. И я подумала, что, наверное, было бы неплохо немного подурачиться в канун Дня всех святых с теми, с кем мы навсегда разойдемся уже менее чем через год. Максим поддержал мою затею. Так ведь?

– А то!

Они возбужденно переглянулись, словно запланировали преступление века и заранее были уверены в том, что непременно сорвут большой куш.

К ним вернулся официант и, освобождая удерживаемый одной рукой поднос, перед каждым из сидящих за столом поставил по невысокому фужеру с мороженым.

– Бр-р-р! – передернуло Марину, когда перед ней возникла порция из двух съедобных, нежно-розового и желтого, снежков. – Мороженое под рассказ о стремном заброшенном доме, где нам предстоит побывать в хэллоуинскую ночь…

– Да ладно тебе! – воскликнул Антон и затем похвастался: – Я на прошлых выходных смотрел ужастик и пил колу со льдом, да еще и окно в комнате открыл настежь. Вот тогда меня действительно пробрало до костей!

– Герой! – подняла кулачок Марина.

Через считанные минуты официант принес стаканы с горячим шоколадом. Он так же расставил их подле каждого из оккупировавших стол и ретировался.

– Так вот, – продолжила Валерия, доедая мороженое с банановым вкусом. – Хэллоуин – отличный повод обследовать весь дом. Может, удастся даже попасть на чердак. Можем внутри и тематические игры устроить.

– А может, если повезет, к нам даже нечисть заглянет! – со зловещей улыбкой вставил Максим. – Прямо как в «Ночи демонов»!

– Только не как в говенном ремейке! – закатила глаза Валерия. – Тогда скорее это мы запугаем нечисть.

– Вот уж действительно!

– Я одна понятия не имею, о каком фильме идет речь? – спросила Наташа, оглянув остальных.

– Кажется, я смотрел его в прошлом году, – сказал Антон, смутно вспоминая образы из киноленты. – Визуально фильм довольно свежий. Видимо, ремейк.

К нему присоединился Арсений:

– А я, должно быть, смотрел оригинал. Но еще раньше. Старый фильм. Там, как помню, людей заперли в кинотеатре, где они массово превращались в демонов. У этих демонов еще какая-то зеленая хреновина текла изо рта. Вы про этот фильм?

– Не-е-ет, – одновременно протянули Максим и Валерия, мотая головами.

– Ты сейчас вспомнил итальянский ужастик середины восьмидесятых, который так и назывался: «Демоны», – уточнила Лера.

– Ну… – Арсений пожал плечами и продолжил трапезу.

Остальные на вопрос Наташи ответили пожиманием плечами и почесыванием подбородков, тем самым давая понять, что упомянутый Максимом фильм ужасов им незнаком.

– Что ж, может, через пару ночей и узнаете, что за ужастик такой, – произнесла Валерия и усмехнулась. – А ты, Антон, посмотри оригинальную картину. Она вышла в восемьдесят восьмом. Поверь, ремейк ей не ровня.

– Так точно! – гаркнул парень, отсалютовав, словно получил приказ, который обязан всенепременно исполнить.

Когда ровесники расправились с мороженым и горячим шоколадом и обсудили все – по крайней мере, из тех, что хотела поднять Валерия, – вопросы касательно организации предстоящей вечеринки, Максим запросил чек, расплатился, оставив официанту тысячерублевую купюру в качестве чаевых, и они разошлись по домам.

31 октября. В половине десятого вечера все восьмеро собрались у заброшенного дома.

Валерия догадывалась, что Игнатию приспичит явиться на отцовском корыте, на котором он регулярно приезжал в школу, поэтому через мессенджер заблаговременно предупредила не делать этого, чтобы не привлекать ненужного внимания и не подставлять их всех. Однако еды с напитками, украшений и всего прочего, закупленных ею и Максимом для вечеринки, оказалось столь много, что пришлось отменить эту просьбу. Но с одним условием: автомобиль он остановит метрах в ста от дома и повернет обратно сразу же, как только ребята заберут пакеты, а вернется уже пешим ходом. Конечно, они могли и такси вызвать, но в таком случае, скорее всего, добровольно подписались бы на идиотские расспросы и причитания.

С восторженным удивлением взирая на дом, Наташа, присвистнув, протянула:

– Ну и доми-и-ишко! Но выглядит не самым новым. Сколько ему лет, интересно? И сколько семей в нем жили?

– Заброшен вроде как давно. Поэтому, вероятно, только одна семья и жила, – предположил Игнатий.

– Одна семья? Отстроили дом, немного пожили и свалили, даже не продав никому?

– Вполне возможно. Мажорчики какие-нибудь.

– Бред! – отмахнулся Антон. – Что мажоры могли забыть в этой глуши? На них нашло божественное озарение, и они решили отречься от цивилизации в угоду духовному процветанию? Отказаться от всех городских удобств ради вспахивания грядок?

– А вдруг они когда-то были нищими, потом разбогатели и съехали отсюда? – настаивал на своем Игнатий.

– Если они были нищими, на какие средства умудрились построить такой домище? – встала Лиза на сторону Антона.

– Хм… – Блондин в задумчивости потер подбородок.

Арсений щелкнул большим и средним пальцами и наставил указательный на Лизу, радостно поделившись своими соображениями:

– Сначала дом мог быть маленьким, как все остальные в округе, а когда семья разбогатела, они его достроили. Или снесли и на его месте возвели новый. Или вовсе изначально жили в другом месте.

Ни Лиза, ни Наташа не нашлись с ответом, и Арсений возликовал:

– Да! Победила мужская солидарность!

И они с Игнатом хлопнули друг друга в ладони.

– Ну ладно, ребят, мы же с вами сюда не спорить пришли, верно? – успокоила четверых Валерия.

– О да-а-а, не спорить, – мечтательно протянула Наташа, оглядывая видимую снизу часть мансардной крыши, выложенной – что было различимо даже в лунном свете – потемневшей от времени и осадков черепицей.

Максим обнял Леру со спины и поцеловал в мочку ушка, затем немного пониже, в шею, и от контраста теплого дыхания любимого человека с промозглым осенним ветром ее губы растянулись в улыбке – улыбке нежной, искренней, обожаемой им. «Ночью здорово оттянемся», – шепнул он, подбородком и щекой прижавшись к ее плечу. Еще шире улыбнувшись, она едва заметно кивнула.

И Максим, и Валерия понимали, что в таком малом городке почти нулевые шансы на возможность устроить идеальную костюмированную хэллоуинскую вечеринку с аутентичной атмосферой, поэтому заранее всех оповестили, что с нарядами могут не заморачиваться. Но из уважения к ним обоим, как и собственного интереса ради, пятеро приглашенных разоделись как могли красивее и в духе праздника, и только Игнатий воспринял оповещение с большим облегчением и оделся так же просто, как в любой другой день.

А вот Арсений, например, был в черных джинсах, массивных берцах, косухе из кожзама со стальными заклепками на отворотах воротника, под ней – футболка с изображением группы Pantera, а на руках – митенки.

На Наташе – темное драповое пальто, черные, средней плотности капроновые колготки либо длинные чулки, высокие кеды, кожаная юбка и однотонная черная футболка с V-образным воротником. На груди – кулончик в форме бритвенного лезвия.

Антон напялил на себя черную рубашку с длинными рукавами, верхнюю пуговицу которой оставил расстегнутой, черные же джинсы, сужающиеся книзу и того же цвета кроссовки с красными горизонтальными полосами по бокам. Ногти на руках неумело покрасил недорогим черным лаком, купленным в магазине косметики. Также перед выходом хотел контурным карандашом для глаз из косметички матери накрасить губы, но в последний момент передумал – чего доброго, примут за педика.

Марина влезла в темно-синее платье-смок, поверх накинула ветровку; на ногах – туфли на невысоком каблуке; в локоны завила от природы прямые волосы. Верхнюю половину лица закрыла маскарадной полумаской с вышитым в один тон цветочным узором, а в волосы вдела ободок с дьявольскими рожками.

Лиза постаралась подобрать – что-то из уже имеющегося гардероба, что-то – прикупить – такую одежду, чтобы не только соответствовать канонам праздника, но также заработать одобряющие взгляды Леры и – в большей степени, даже первостепенно – понравиться Максиму. Ей хотелось, чтобы в нем снова разгорелся, по неведомой ей причине почти полностью угасший, интерес к ее персоне. Она верила, что, каким бы идеальным он ни был, природа возьмет верх и он всю ночь не будет сводить с нее глаз. И для этого готова была прибегнуть к некоторым ухищрениям и войти в образ, во многом противоречащий ее натуре. Поэтому выбрала тонкие темные капроновые чулки, в меру короткую плиссированную юбку, черные туфли на шпильках, а верх ограничила медно-коричневой вельветовой блузкой. На ногти нанесла черный лак, по прямым волосам для пущей эффектности прошлась выпрямителем, глаза обвела черным карандашом и для дополнительной выразительности наклеила стрелки, а губы украсила броским гранатовым цветом. Перед выходом из дома отметила про себя, что, должно быть, ни Марина, ни Наташа, ни даже Лера не провели столько времени перед зеркалом. Поскольку – была Лиза уверена – для них выряжаться подобным образом было делом обыденным, она же не делала этого даже для бывшего, с которым рассталась в прошлом году.

Хозяева вечеринки, вопреки ожиданиям Лизы, вырядились более броско, даже в какой-то степени вычурно, но, что неоспоримо, ярче и в контексте праздника красивее остальных. Максим явился в зауженных черных брюках (зафиксированных на талии ремнем с необычной формы бляшкой) с разбросанными тут и там изображениями крестов и паутины, готического вида ботинках с двумя ремешками и на высокой платформе (за счет чего сравнялся ростом с Антоном, самым высоким из собравшейся компании); в приталенной шелковой черной рубашке, легкой куртке из плотного денима с высоким воротником, украшенной множеством декоративных молний. Волосы же были аккуратно зачесаны назад и зафиксированы гелем, что вкупе с нарядом придавало Максиму вид этакого хулигана-неформала. Наряд Валерии, вопреки ожиданиям некоторых, оказался вовсе не мрачным, но весьма завораживающим, а для такой глубинки – даже немного вульгарным, диким. Черное платье-пин-ап сидело на ее фигуре потрясно, сексуально, а туфли в стиле готической лолиты придавали ей еще больше женственности. Необычного покроя средней длины пальто выглядело органично настолько, насколько, вероятно, это было возможным. Накладные длинные ногти, накладные ресницы и черная помада на губах даже сами по себе смотрелись вызывающе. Трехтоновые синие линзы делали ее взгляд еще более пронзительным, глубоким, притягательным. В этот самый момент, в ближайшую ночь ей могла позавидовать любая девушка и женщина их захолустья; она была воистину сексапильной демонессой, суккубшей, и каждая потусторонняя тварь, что вздумает навестить их после полуночи, обязана преклониться перед ней.

Смотря на парочку влюбленных, Арсений воскликнул:

– Эй, я тоже хочу обнять девушку!

– О-о-о, – протянула Марина, закатывая глаза.

Погода этим вечером, в отличие от трех предыдущих, соблаговолила не орошать землю дождем, однако для поддержания некоего природного баланса разогнала ветер, сделав его более порывистым и холодным, чем за все минувшие восемь осенних недель. Валерия попросила всех не беспокоиться по этому поводу и обещала, что вместе с Максимом они как следуют обогреют заброшенный дом – если не до комнатной температуры, то градусов до пятнадцати или даже выше.

Продолжая смотреть на заброшку, Наташа подметила про себя, что та, несмотря на свои внушительные размеры, все же меньше, чем она себе представляла, когда в пиццерии слушала Леру с Максимом. С другой стороны, если учесть, что в ней жила только одна семья – пусть даже из пяти-шести человек, – она была огромной, тем более по меркам остальных местных частных жилых домов. Хотя обшита она, как можно было увидеть даже в таком мраке, обыкновенными деревянными рейками, и это могло говорить о том, что первые (и единственные ли?) его владельцы на самом деле вряд ли могли похвастать внушительными счетами. Если только деревянные рейки вырезаны были из дерева редкого происхождения или если владельцы не желали привлекать к себе внимание сверх меры.

И все-таки когда же жили в этом доме? Сколько лет он пустует? Никто из собравшихся ничего не помнит и, кажется, даже не знает о его последних обитателях; никто их не видел, а если и видел, то давным-давно, и вспомнить уже, видимо, не представляется возможным. Не означает ли это, что дом не принадлежит никому уже лет десять или даже пятнадцать? Почему в него по сей день никто не заселился? Не по карману? Или не устраивает местонахождение? И еще он расположен где-то в стороне от улицы, посреди поля, что разделены друг от друга полосой деревьев. Является ли этот участок частью улицы?

Наташа обхватила себя и поежилась, когда очередной порыв ветра, проникнув под футболку, укутал ее холодом, а оставшаяся на деревьях высыхающая листва зашелестела шепотом десятков мертвецов, словно силясь предупредить ребят о чем-то нехорошем.

Холодный свет новолуния, омывающий своей невесомостью дом и тела подростков, был единственным источником освещения здесь, в стороне от дороги. И Арсений не преминул поделиться впечатлением о том, что окружение дарило ощущение погружения в фильм ужасов, где на них всенепременно должны будут напасть демонические сущности или какой-нибудь психически неуравновешенный аутсайдер с топором наперевес.

– Д-давайте уже зайдем внутрь, я задубела, – выдавила из себя Наташа, клацая зубами и уже жалея о том, что не надела чего потеплее.

– Да, пора бы, – согласился Максим.

Взявшись с Валерией за руки и подняв с травы поставленные для короткой передышки пакеты, они первыми прошли к входу. Остальные дружно последовали за ними – каждый с разной тяжести грузом в руках. Лиза последней сдвинулась с места и прежде, чем шагнуть вперед, мельком глянула в сторону деревьев, оставшихся за их спинами. «Сейчас оттуда кто-то побежит прямо на нас», – посетила ее тревожная мысль. И поспешила поравняться с другими.

Тяжелая, покосившаяся от времени входная дверь, нижний угол которой соприкасался с рыхлой землей (поскольку порожек, что позволял бы ей остаться на весу, попросту отсутствовал), была приоткрыта лишь примерно на одну четверть. Для того чтобы свободно проникнуть внутрь дома, не запачкав и не порвав одежду о дверь или дверной косяк, Максиму пришлось ее, ухватившись за изогнутую стальную ручку, приподнять и распахнуть пошире. Когда заскрипели ржавые петли, Арсений невольно вспомнил еще один классический хоррор-прием – как из темноты на них выплывает полупрозрачная человеческая фигура.

– Прошу! – Пригласительным жестом Максим предложил всем переступить почти плоский порожек, что ребята не без удовольствия и сделали. Сам он вошел последним и как мог плотнее закрыл за собой дверь.

– Бли-и-ин, как же здесь темно! – полушепотом пожаловалась Марина.

– Интересно, здесь еще сохранились выключатели? – спросил Игнатий, и непонятно было, всерьез он это или шутки ради.

– О-о, чувак! – Антон засмеялся. – Даже если здесь есть выключатели, боюсь, они развалятся от одного прикосновения. Дом-то сколько лет пустует?

– Ну да, ну да, логично, – ответил тот невесело, отмахнувшись. – Так мы что… это… без света будем?

– И без света, и без Светы, – прямо в ухо ему промурлыкал Арсений, имея в виду старшую сестру Игнатия.

– Пошел ты! – оттолкнул он того, усмехнувшись. – Зато в такой темноте ты сможешь спокойно вздрочнуть на нее.

Все прыснули со смеху. Арсений не растерялся:

– Я-то хотя бы о твоей сестре думаю, занимаясь этим, а не как ты – о своей же мамаше!

Ребята еще пуще засмеялись. Особенно выделился Арсений, гоготнувший на всю планету.

– Да хрен там был, остолоп! Это ты меня со своим папашей путаешь!

– Девочки, успокойтесь! – обратилась Валерия к двоим. – Будет у нас освещение. У нас целый пакет свечей, которые мы расставим по всему дому и по мере надобности будем их заменять. – Пауза. – Надеюсь, не спалим дом.

Арсений опять гоготнул.

Наташа вынула телефон, включила фонарик и, из-под подбородка освещая направленным в потолок светом свое лицо, выпучила глаза и скривила рот, при этом протянув: «У-у-у-у!»

Лиза увидела лицо кого-то постороннего за плечом Наташи и, испуганно ахнув, отскочила. Но тут же сообразила, что это всего лишь висящий на стене портрет. А та уже почти засмеялась, обрадовавшись тому, что ей так легко удалось напугать почти уже взрослого человека, однако, проследив за взглядом Лизы, обернулась и сама вздрогнула.

Теперь портрет рассматривали и все остальные. Наташа и пара других подростков направили на него разной степени холодности свет смартфонных фонариков. На накрененном полотне высотой в метр или около того действительно была изображена репродукция известнейшей картины Леонардо да Винчи. Насколько репродукция качественная – никто не имел представления, никто не осмелился оценить качество копии даже на самом поверхностном уровне – по детализации и отдельным элементам на изображении или цветовому тону. Разумеется, они просто-напросто ничего в этом не смыслили и единственное, в чем были уверены почти на сто процентов, – вряд ли в таком солидных размеров доме стали бы вешать рыночную дешевку. К тому же свои коррективы в оценивание качества холста вносили две примерно полусантиметровые дырки на месте зрачков женщины и множеством прямых линий почти полностью закрашенные черным маркером глаза, о чем несколькими днями ранее упомянула Валерия, и все это в какой-то степени блекло под налетом пыли.

– Это та самая картина? – спросила Марина теперь уже обыденным тоном.

– Она самая, – подтвердил Максим. – Только днем она выглядела менее устрашающе.

– Правильно. Чудовища-то все по ночам просыпаются, как-никак, – вставил Антон.

– Спасибо. Успокоил, – саркастично поблагодарила его Лиза и бессознательно придвинулась на полшага поближе к парням.

– Да всегда пожалуйста, – пожал тот плечами.

Максим, что-то приметив в нижнем углу картины, приблизился к ней вплотную, чуть наклонился и, слегка прищурившись, произнес:

– А вот этого я в прошлый раз не увидел. Здесь надпись, оставленная, видимо, кончиком того же маркера: «Сначала ЕЕ глаза. Потом ТВОИ».

Все притихли. Максим выпрямился. Если это была чья-то шутка, никого из восьмерых она определенно не насмешила.

– Давайте пройдем в зал, – предложила Валерия дрогнувшим голосом.

Загорелись еще два фонарика. Смотря то под ноги, то по сторонам, через довольно высокую и широкую арку все проследовали за Максимом и его девушкой. Скучковались в центре, освободили руки от пакетов, облегченно вздохнули и принялись обходить помещение по периметру, с неподдельным интересом осматривая все вокруг. Узорчатые обои на стенах потускнели, местами даже пожелтели, а где-то отошли от штукатурки. На всех трех крупных окнах, досками перекрытых снаружи, почти полностью были выбиты стекла, однако ни на подоконниках, ни на полу не виднелось ни одного осколка. Половицы регулярно скрипели – где-то едва слышно, где-то – на весь дом. Из мебели сохранился только старенький диван, обтянутый однотонной бледно-желтой тканью, что была покрыта похожими на мочу пятнами и, как и все остальное, пылью.

Арсений открыл одну из дверей. Вместе с Игнатием они заглянули в проем и, освещая комнату, бегло осмотрели ее: ни мебели, ни картин на стенах, ни зеркал, ни коробок – вообще ничего интересного.

Тем временем Антон пытался плечом выбить вторую дверь, однако безуспешно. Правда, сознательно он ограничивал силу, чтобы ненароком не отбить плечо или не повредить сустав.

– Дерьмо! – выругался он после пятой попытки. – Там что, деньги хранят?

– В этой полусгнившей заброшке? Сильно сомневаюсь в этом, – высказала свое мнение Марина.

Валерия стояла подле одного из окон и плавными движениями ладонями рассекала потоки холодного воздуха, проникающего внутрь сквозь мизерные щели между явно давно потемневшими досками. Подумала о том, что здесь не намного теплее, чем снаружи. Потом застыла, опустила руку и, закатив глаза, протянула:

– О-о-о! Макс, мы кое-что забыли!

– Что же? – спросил он рассеянно, уверенный в том, что у них все при себе. Он прикидывал, как они расставят свечи и куда развесят украшения.

– Обогреватели.

Все обернулись к ней.

– Обогреватели? – переспросил Арсений, несколько смутившись услышанным.

– Ага. – Валерия по-хозяйски уперла руки в боки. – Напольные обогреватели. Они компактные, мешать нам не должны, но, как заверяют другие, обогревают помещения очень хорошо. Мы же с Максимом обещали вам, что будем здесь в тепле. Но я, черт бы побрал эти обогреватели, совсем про них забыла.

– Тогда уж мы забыли, – усмехнулся Максим. – И-и-и… нам ничего не остается, кроме как вернуться за ними.

– И как же вы их потащите? – поинтересовался Игнатий.

– Резонный вопрос. – Максим задумался.

– Народ, а острый перчик никто не прихватил с собой? – подал голос Арсений. – Игнат мог бы съесть парочку-другую и затем хорошенько прогреть дом своим задним проходом.

И сам же гоготнул над своей шуткой. Никто его не поддержал.

– Так, ладно, не будем тянуть время, – сказал Максим, потирая лоб. – Сейчас я вызову такси, мы с Лерой доедем до ее дома, заберем обогреватели и вернемся. На это уйдет не больше часа.

– И такси прямо сюда подъедет?! Может, не сто́ит? Нас же выпнут отсюда! – запротестовала Наташа.

– Нет, конечно же, прямо к дому – а точнее, к концу улицы, потому что к самому дому таксисту вряд ли удастся подъехать, – такси заказывать не станем. Попросим подъехать примерно к середине улицы, там же и высадимся на обратном пути и сюда вернемся не по дороге, а по полю, подальше от домов, чтобы нас не застукали.

– В таком случае поедем втроем, – предложил Арсений. – Чтобы Лера тащила обогреватель несколько сотен метров, да еще по траве, – это, как по мне, не самая лучшая идея.

– Резонно, – кивнул Максим и, улыбнувшись, одобрительно наставил указательный палец на панка. Затем отошел в сторонку, набрал номер службы такси и жестом попросил всех помолчать. Через считанные секунды ему ответили, и он сделал заказ к тридцать седьмому дому на Красноармейской – улице, которой предположительно и принадлежала заброшенная двухэтажная громадина. – Отлично, минут через десять они подъедут, – затараторил он. – Пойдемте, нужно поторапливаться. Сделаем вид, что мы из тридцать седьмого дома, поэтому придется пробежаться. Побежим по дороге – в темноте на нас особого внимания не обратят.

И тут же выскочил в прихожую, давая понять, что ждать некогда.

– И как же я, по-твоему, побегу на этих каблуках?! – возмутилась Валерия, но Максим либо уже не слышал ее, либо намеренно проигнорировал. Ей ничего не оставалось, как пойти следом.

Наташа и Лиза сочувственно скорчили гримасы, представив, каково будет ей.

– Смотрите только оргию без нас не устройте! – сказал оставшимся Арсений, нагоняя вышедших.

– Куда ж мы без тебя! – крикнула ему вслед Марина.

Троица, Максим, Арсений и Валерия, рысцой побежала к продиктованному в службу такси адресу. К счастью девушки, ускоряться им не пришлось, поскольку путь был недолгим; напротив, примерно уже на половине пути они перешли на шаг. Успели вовремя, и вскоре после того, как остановились напротив тридцать седьмого дома, к ним подъехал автомобиль с опознавательной шашкой на крыше. Они запрыгнули в салон: Арсений сел на переднее сиденье, парочка – на заднее. Таксист, уточнив адрес, развернул свой автомобиль, и они размеренно покатили к дому Валерии, где ее бабушка в эту минуту наверняка преспокойно пила чай и смотрела телевизор.

Девушке вдруг подумалось: еще несколько месяцев назад она ни с кем из приглашенных – за исключением, быть может, Марины – не согласилась бы и рядом стоять в неофициальной обстановке, а теперь организовала вечеринку за свой счет, на которой они все словно старые друзья будут есть, пить и развлекаться. Что поменялось за столь короткий промежуток времени? К ней пришло осознание того, что они не виноваты в плачевном финансовом положении их родителей и что кошельки и одежда не определяют ее ровесников как личностей? Или дело исключительно в самолюбии, потакании своим прихотям – когда за организацией мероприятия могло стоять не что иное, как желание опробовать новый для себя формат развлечений – и не более того? Ведь столько раз она наблюдала за хэллоуинскими костюмированными частными вечеринками на экранах, столько раз ей хотелось побывать на месте одного из персонажей кинолент, но грубая реальность год за годом продолжала стоять к ней спиной. До сегодняшнего вечера.

Или, быть может, все же человечность в ней берет верх? Валерия придвинулась вплотную к Максиму, положила голову ему на плечо и вздохнула. Как бы то ни было, подступающая ночь удастся на славу – девушка была уверена в этом.

Бабушка Валерии услышала, как рядом с забором ее участка остановился какой-то автомобиль, но не придала тому значения – нередко кто-то из соседей, живущих в доме через дорогу, мог приехать, на несколько минут покинуть железо на колесах, вернуться в него и покатить в обратную сторону. Но когда лязгнули петли родной калитки, она убавила звук телевизора, неохотно поднялась с кресла и выглянула в окно, предварительно отдернув занавеску. Прищурившись и вжавшись лбом в холодное стекло, успела разглядеть в вошедших внучку с ее молодым человеком (Арсений же остался ждать в машине) до того, как они покинули поле зрения. Подумала, что, должно быть, дети передумали отмечать какой-то там праздник в компании одноклассников и вернулись, чтобы спокойно провести время наедине в домашней обстановке. Проковыляла на веранду, чтобы встретить их.

– Здравствуйте еще раз, – поздоровался с ней Максим во второй раз за день.

– Здравствуй. Уже вернулись? Так быстро? Проходите. – И отшагнула вбок.

Когда подростки перешагнули порог, девушка сказала:

– Мы ненадолго. Просто кое-что забыли. Сейчас заберем и снова уйдем.

– А-а-а, вот оно что. Так давайте вынесу вам? Что вы забрать-то хотели?

– Ну-у… – замялась Валерия. Когда тремя днями ранее к их дому доставили два газовых инфракрасных портативных обогревателя и два двенадцатилитровых баллона, заправленных (исключительно частный случай выполнения услуги за дополнительную немалую сумму) сжиженным газом, она солгала, что хотела интереса ради сравнить, насколько эффективнее они будут справляться с отоплением дома в сравнении со старомодной кирпичной печью. И ни слова не обронила о предстоящей вечеринке в заброшенном доме, запланировав в процессе ухода по-тихому вынести обогреватели с баллонами и погрузить их в драндулет Игната. Однако эта часть подготовки совершенно вылетела у нее из головы в самый ответственный момент, и теперь ей предстояло как-то выкрутиться. Впрочем, речь она заготовила еще в дороге. – Помнишь, я купила обогреватели? Так вот, мы решили взять их с собой.

– Обогреватели? Взять с собой? – удивилась старушка, теперь смотря на парочку так, словно выступала следователем, подловившем допрашиваемых на несостыковке в показаниях.

– Мы с ребятами устраиваем вечеринку – я тебе говорила об этом. Всю ночь пробудем в частном доме у мальчика с параллельного класса. Его родители уехали по работе, их не будет до послезавтрашнего дня, поэтому он пригласил всех к себе. В их доме тоже стоит кирпичная печь для отопления. И нам, чтобы не замерзнуть до утра, придется всю ночь подкидывать в нее дрова, следить за огнем. И вот, чтобы не заморачиваться, я предложила поставить газовые обогреватели. Мальчик согласился. Так что… – она развела руками. – Как-то так. Мы возьмем их с собой.

– Ой, я даже не знаю… Это ведь небезопасно – включать в доме газ. А если уснете все – что тогда?

– Не переживай ты так. Один-два часика обогреватели поработают – и отключим. За это время дом прогреется как следует.

Уперев руки в бока, старушка встревоженно переводила взгляд с одной на другого. Потом махнула рукой.

– Ладно, делайте что хотите. Только будьте осторожнее.

– Обязательно! – Лера растянула губы в улыбке.

– Тогда я пойду продолжу смотреть телевизор, потом лягу спать. Хорошей вам ночи, – пожелала им бабушка и удалилась, слыша слившееся в один голос ответное «спокойной ночи».

Подростки улыбчиво переглянулись, облегченно выдохнули, прошли в чулан и забрали обогреватели с уже установленными в корпуса баллонами (коробки из-под них Валерия посчитала излишне объемными, поэтому избавилась от них почти сразу после получения). Затем вернулись на открытый воздух, где Максим наказал девушке передать ему вторую печь, пересекли двор и, выйдя за калитку, попросили водителя такси открыть багажник, куда он помог им уложить груз.

– Спасибо, что подождали, – поблагодарил Максим таксиста, когда они все занимали свои места.

– Не за что, – ответил тот добродушно, едва сдержавшись, чтобы не добавить: «вы пла́тите – мы ждем».

В скором времени они высадились на Красноармейской, только теперь сразу за поворотом на другую улицу, Фрунзе, где была возможность беспрепятственно пройти в голое поле. Расплатившись с водителем, троица вышла из салона. Максим с Арсением взяли по портативной печи. Для того чтобы преодолеть не очень широкий, но довольно глубокий овраг, разделяющий дорогу и поле, они поступили так: Валерия и Максим его перепрыгнули (девушка при этом едва не подвернула ногу), Арсений же сначала передал обогреватели, после чего и сам прыгнул с уже пустыми руками. Следующим препятствием для них стала полоса почти безлистных кустарников, сквозь которые пришлось продираться особенно аккуратно, чтобы не исцарапаться (и вновь Арсений замыкал цепочку, прежде на весу, над зарослями кустов, передав печи). Потом они по-быстрому обошли стволы деревьев и наконец вышли в поле, которое параллельно Красноармейской простиралось вдаль под едва заметным наклоном вниз. Где-то там, в сотнях метрах от троицы, виднелось темное пятно, с каждым преодоленным десятым метром приобретая все более ясные очертания, превращаясь поначалу в некую абстрактную геометрическую фигуру, затем в двухэтажный частный дом, куда молодежь и держала путь, стараясь не разговаривать между собой и вообще издавать как можно меньше звуков.

Поскольку газовые баллоны были заправленными, идти парням было не так уж и просто – обогреватели то и дело бились об ноги, да и руки затекали. На полпути Арсений остановился, вынул пачку сигарет с зажигалкой, закурил и, держа раковую палочку в левой руке, правой поднял портативную печь повыше и прижал к плечу, удерживая за отверстие для переноски, как если бы управлялся с гирей. Максим попытался повторить за ним нехитрый трюк с грузом, но едва не вывихнул руку. Чертыхнулся и пнул по корпусу. Арсений, довольный собой, усмехнулся.

К тому моменту, как троица подошла к заброшенному дому, парни изрядно запыхались. Поэтому, пройдя в зал, с пребольшим удовольствием избавились от печей, сбросив их на диван, от которого на половину комнаты разлетелась пыль.

– Охренеть, нужно было сделать это немного аккуратнее, – сказал Арсений, откашливаясь и размахивая руками перед носом, отгоняя от лица пыль. – Нам бы еще здесь, конечно, и вытяжка не помешала.

– Или остальные, пока нас ждали, могли бы смести с дивана пыль, – заметила Валерия, включив на телефоне фонарик. – Эй, а где все?

Максим только после ее слов обратил внимание на то, что в зале не было никого, кроме них.

– Кажется, решили припугнуть нас, – высказал он предположение.

Арсений тяжелыми размашистыми шагами подскочил к той двери, за которой находилась пустая комнатушка. Указал на дверь пальцем и громогласно заявил:

– Я знаю: они здесь! Сто процентов там заныкались и сейчас выпрыгнут оттуда, чтобы напугать нас! Ну, давай, Игнат, выпрыгивай, я тебе одним ударом череп помну! А тебе, Антон, впечатаю так, что проломишь стены и вылетишь на улицу!

Максима с Валерией развеселили его слова, и они не сдержали смех, прекрасно понимая, что тот просто шутит.

– Чего ты там разорался? – На всех троих упал луч света. Они подняли взгляды к источнику и увидели Марину, стоявшую на верхней части лестницы и опершуюся о перила. – Пока вас не было, мы исследовали второй этаж. И нашли кое-что интересное. Поднимайтесь к нам. Только поосторожнее: пятая ступенька отсутствует.

Ребята спешно проследовали за ней, взяв во внимание предупреждение. Поднявшись на второй этаж по скрипучим деревянным ступеням, они, глядя Марине в спину и себе под ноги, шагали за девушкой. В конце узенького коридора по правую руку увидели приоткрытую дверь и вошли в нее. За ней все и собрались.

Наташа обернулась первой.

– О, вы вернулись! Смотрите: здесь, кажется, прямо логово сатанистов какое-то. – Освещая одну из стен, она указала на нее пальцем, обращая внимание новоприбывших на не самое свежее с виду изображение пентаграммы, неровным кругом нанесенной красной краской поверх поблекших обоев. А справа от перевернутой звезды – надпись большими буквами: «ЗДЕСЬ ПОРТАЛ В АД».

– Мд-а-а… – протянул Максим.

– Крутяк, правда? – с возбуждением в голосе произнес Антон.

– А теперь сюда взгляните. – Игнатий осветил стол, прижатый к стенам в дальнем углу комнаты. На столешнице кто-то красным и черным маркерами изобразил подобие доски Уиджи, в соответствии со стандартами дугообразно нарисовав в три ряда алфавит кириллицей, а под ними – четвертый ряд из цифр от нуля до девяти. В самом же низу, по разные стороны, – слова «да» и «нет».

– В нашем городе что, правда сатанисты завелись? – Арсений озабоченно почесал подбородок.

– Сатанисты? Уверен, это дело рук малолетних идиотов, которым просто нечем было заняться, – предположил Антон.

– С чего ты взял? – Марина.

– С того, что пентаграмма и спиритическая доска никак не взаимосвязаны между собой. Поэтому и говорю: дело рук малолетних идиотов. Мамкины дьяволопоклонники.

– И что же тогда крутого в том, что какие-то малолетние болваны разукрасили комнату? – съехидничала Валерия.

– Да плевать, кто это сделал! – воскликнул Антон. – Эти каляки, как по мне, отлично вписываются в атмосферу Хэллоуина. – Понизив голос до полушепота, со зловещей улыбкой добавил: – А вдруг этой ночью здесь, в этом доме, и правда откроется портал в ад?

Игнатий, направив свет себе на лицо, завыл:

– У-у-у, Сотона-а-а!

– Офигеть. Сегодня точно будет крутая ночь, – сказала Наташа.

– О да-а, не сомневаюсь, – согласилась с ней Валерия.

На полную подготовку ребята затратили времени немногим меньше, чем рассчитывали. Первым делом они занялись освещением: в качестве осветительных приборов используя свечи, расставили их в наклеенные на стены пластиковые подсвечники на липучках. Максим решил, что вернее всего будет осветить зал, лестницу и коридор на втором этаже. А если кому-то понадобится войти в одну из комнат, уборную, чулан или еще невесть куда, он всегда сможет воспользоваться фонариком на смартфоне (если же захочется ради сохранения атмосферы использовать свечи – всегда можно будет прихватить с собой новые). В итоге в зале, где они, по задумке Валерии и Максима, должны будут провести большую часть позднего вечера и ночи, установили целых шестнадцать свечей – по четыре на каждой стене, причем закрепили их так, чтобы проникающие внутрь потоки воздуха не задували пламя.

Потом на первом и втором этажах поставили по инфракрасному обогревателю и включили их, зафиксировав мощность на максимальных значениях. После этого Максим вручил один из молотков Антону, и, обходя стены по периметру зала, они вбивали гвозди, на которые затем девушки развешивали искусственную паутину, скелетики с флуоресцентной краской, резиновых паучков и прочие тематические аксессуары. В то же время Игнатий с Арсением притащили раздобытый в чулане складной стол, разложили у дальней стены и смахнули с него пыль. И все дружно расставляли по столешнице магазинные и заказанные в кафешках блюда (четыре разных вкусов пиццы, блинчики с рисом, хот-доги, два набора-ассорти роллов и прочие вкусности), которые (не считая роллов) Валерия несколько часов назад разогрела в микроволновке (разумеется, все уже остыло), готовые салаты, несколько пакетов сока, три двухлитровые бутылки колы, столько же полулитровых бутылок Martini Fiero, две полулитровые бутылки Hennessy VSOP, еще три бутылки не очень дорогого красного полусладкого вина, а также одноразовую посуду.

Все было готово к тридцати пяти минутам двенадцатого. К этому времени в доме уже стало тепло, да настолько, что некоторые из ребят, наконец освободившись от верхней одежды, готовы были раздеться до нижнего белья, не сделав это разве что по этическим соображениям.

Из одного из пакетов Максим вытянул полиэстровый черный кейс для ноутбука, а из него – сам агрегат, шнур с блоком питания и USB-кабель. Подключил ноутбук к выуженной из того же пакета переносной зарядной станции, а к нему – портативную колонку с выходной мощностью звучания 40 ватт и прибрал все это добро к дальнему углу, на пол, подальше от стола, чтобы никому не мешало. Заблаговременно, еще дома, настроив аппаратуру и отрегулировав эквалайзер в виртуальном проигрывателе, он поставил на воспроизведение заранее скачанную музыку, такую, которая, по его мнению, должна была гармонировать с праздничной атмосферой и при этом если не нравиться всем собравшимся, то как минимум никого не напрягать – без экстремального звучания и рычащего вокала рок-музыку и саундтреки из фильмов ужасов. Звук не потребовалось повышать выше пятидесяти процентов, поэтому музыка, по подсчетам Максима, могла беспрерывно звучать до самого утра.

Наконец-то подростки могли полностью расслабиться. Каждый из них пребывал в разной степени эйфории ввиду того, что им удалось организовать настоящую хэллоуинскую вечеринку, ничуть не уступающую американским (Валерия с гордостью думала о том, что вряд ли до сегодняшнего дня хотя бы один человек из российских глубинок мог похвастать таким уровнем организации неформальной тусовки в честь Хэллоуина); что они целую ночь напролет смогут вытворять все, что им заблагорассудится, и ни один взрослый не нарушит веселья; что теперь они, наконец, в тепле и своего рода уюте; и что они впервые за долгие годы собрались вместе, хотя до этого почти не общались между собой (отношения Максима с Валерией и последней – с Мариной были исключением).

Максим попросил всех оставаться как можно трезвее примерно до половины первого ночи, чтобы спокойно поиграть в одну увлекательную – по меркам праздника – игру, не вытворяя глупостей, сохраняя возможность целостно мыслить и не портя никому настроения, например, из-за внезапной отключки. Арсений поинтересовался, почему они не могут начать играть прямо сейчас, на что Максим выдал вполне логичный ответ, известный каждому современному молодому человеку, чей мозг едва ли ни с пеленок под контролем СМИ и влиянием западноевропейской культуры: все инфернальное зло, настроенное на пожирание живых, выползает после полуночи. А вот о том, что после в меру выпитого спиртного чувство страха перед мистическим может усилиться, он умолчал.

Веселье началось.

Миновал час. Почти все, в особенности мальчишки, сполна утолили голод – с обеда ничего не ели, как-никак. Да и трезвым не остался никто, но выпили приемлемо: опустошили одну бутылку Martini и полбутылки Hennessy. Последний некоторые смешивали с колой.

Ребята танцевали кто как умел, визжали, прыгали, радостно кричали, обнимались, дурачились, толкались, травили шутки и подколы, делились забавными историями из своей жизни.

До сегодняшней ночи Лиза практически не пила – лишь самую малость по праздникам, да и то весьма выборочно, – оттого опьянела быстрее и сильнее остальных (хотя не стоит сбрасывать со счетов передавшийся ей по наследственности низкий уровень алкогольдегидрогеназы в печени). Она уже чуть было не выпала из реальности, утонула в приливе эйфории, мысленно послала всех учителей и осточертевших соседей по лестничной клетке к чертям собачьим и мечтала о горячей ночи с Адамом Гонтье. Зажигательно оттанцовывая под незнакомую ей композицию какой-то, как ей казалось, известной рок-группы (звучанием и вокалом уж очень напоминающую Good Charlotte), сбросила с ног туфли, избавилась от блузки, бросив ту на диван, и еще счастливее заулыбалась восторженным «о-о-о!» от парней, вперившихся голодными взглядами в ее бюстгальтер, обтягивающий грудь второго размера, в гладкую белоснежную кожу и идеально плоский живот с ярко выраженной талией.

Максим, должно быть, был самым сдержанным из юношей, но оно и понятно, ведь рядом – любимая девушка. Поэтому на Лизу он бросил лишь мимолетный взгляд (однако и тот был одобрительным и, возможно, в связи с неожиданностью, даже восторженным – чего, впрочем, его девушка заметить не успела) и снова повернулся к Валерии, радостной, изящно двигающейся в такт ритма мелодии, на мгновение слегка закусившей уголок нижней губы и затем прильнувшей к его губам.

Сама Валерия чувствовала себя Королевой Бала. Еще бы! Она видела себя самой красивой, самой богатой, самой желанной из всех четырех девушек в их компании. Она думала: да пусть хоть все девчонки с их школы завалятся сюда и разденутся догола – никто из них не сравнится с ней. Никто.

Когда Игнатий с Наташей, в целом выплясывая порознь, но время от времени сталкиваясь бедрами, одновременно поравнялись с диваном, Арсений их толкнул, и пружины смачно заскрипели под двумя разгоряченными телами. Ахнув и рефлекторно ухватившись за плечо Игнатия, девушка с укоризной и вопросительно, но без как таковой враждебности посмотрела на толкнувшего ее хама. А тот загоготал и как ни в чем не бывало продолжил танцевать.

Игнат украдкой взглянул на Наташу. Его, в общем-то, никогда особенно не привлекали девушки такого типажа, в большей степени он отдавал предпочтение таким, как Лиза или Марина. Однако он признавал, что своим маленьким личиком-сердечком, вздернутым носиком и стильной челкой, в этот самый момент прикрывающей треть ее лица, она могла дать фору многим сисястым клубным клушам – так плоская фигурой профессиональная модель в условной битве за привлекательную внешность уделывала фигуристую порноактрису. Он снова глянул на нее – и на сей раз попался сам. Чтобы не развивать неловкую ситуацию, предложил ей выпить.

– Давай, я не против, – кивнула она. – Мне вино.

Игнат прошел к столу, на три четверти наполнил два пластиковых фужера вином и вернулся к Наташе, вновь плюхнувшись рядом, при этом умудрившись не расплескать напиток. Он намеренно теперь оказался еще ближе к ней – настолько, что их плечи и бедра почти соприкасались. Девушка прекрасно понимала, чего он ждет от нее, к чему его заманчивое предложение выпить и этот огонек во взгляде; пожалуй, он даже немного симпатичен ей, но, к его огорчению, в ее вкусе были парни откровенно неформальной внешности, высокие, подкачанные, желательно с броскими татуировками на руках и торсе – как, к примеру, байкеры. В итоге они выпили вино за разговорами о всякой ерунде и Игнатий так ничего и не добился, даже жалкого крохотного поцелуя. Зато услышал ложь (которую принял за чистую монету) о том, что она уже давно в отношениях с молодым человеком – банальнейший, но почти всегда срабатывающий способ отшить не понравившегося приставалу. Когда же Наташа предложила ему потанцевать и тут же, не дожидаясь ответа, вскочила с дивана, отнесла опустевший фужер на стол и присоединилась к остальным, он задался вопросом: она и правда такая верная своему бойфренду, или просто он повел себя как идиот?

Ни на секунду не останавливаясь для передышки от плясок, кружа по всему залу, Марина, устав от впивающейся в кожу маски, сорвала ее с лица и бросила куда-то на пол.

Ближе к половине первого ночи Максим объявил, что те, кому поджимает, перед началом игры могут сходить по нужде, чтобы потом не испортить ее необходимостью подчиниться зову мочевого пузыря или кишечника. Арсений, в меру поддатый, с не сползающей с лица довольной улыбкой, подковылял к столу, на четверть наполнил стаканчик колой, разбавил ее половиной от этого объема коньяком, взболтал и, перед выдохом воскликнув «за Винсента Ламперта!», залпом опрокинул. Ему определенно нравилась эта ночь. «Переспать бы еще с Наташей или этой сучкой Мариной», – подумалось подростку. Затем он задался вопросом: если шлепнуть Леру по заднице, в какую сумму потом обойдется лечение зубов?

По малой нужде хотелось всем. Антон, Игнатий и Арсений не стали заморачиваться с походом в уборную и последующим ожиданием в очереди после расчета на «камень-ножницы-бумага». Вместо этого они вышли во двор, дружно обогнули дом и прямо на него принялись сливать бултыхающиеся в них сотни миллилитров выделенного почками добра, смеясь и выдавливая похабные шутки. Опьяневшие девчонки же друг за дружкой поднялись по ступеням на второй этаж (Лиза вернула на на ноги туфли) – туалет располагался именно там, напротив обнаруженной немногим ранее оккультной комнаты. Пару минут назад от их компании отделился Максим, и они посчитали, что он, по логике вещей, догнал остальных мальчишек, но, когда Лиза толкнула дверь в уборную, его обнаружили внутри: он подскочил от неожиданности и, разворачиваясь к вошедшим, застегивал ширинку. Лиза только и произнесла: «Упс». Находящиеся за ее спиной девушки невинно захлопали ресницами. Все стояли столбами, уставившись друг на друга: девчонки – на Максима, Максим – на них. Он все еще держался за ширинку, в тусклом свечении маленьких огоньков заметившая это Марина заулюлюкала и, пока тот не успел выскользнуть в коридор, прямо на него толкнула Лизу. Вдвоем те не удержавшись на ногах, свалились прямо в зазор между замызганным битым унитазом и стеной, при этом Максим ушибся бедром о край обода.

– Зараза, – прошипел он, потирая ушибленное место.

Лиза так удачно упала, что ее колено оказалась промеж его ног, а лицо – в паре сантиметров от его лица. Будь она трезва, наверняка незамедлительно вскочила бы на ноги, однако затуманенный рассудок приказал ей прежде поцеловать его прямо в губы. И когда он посмотрел ей прямо в глаза, она сделала это. Лишь на секунду, но сделала, после чего, пошатываясь, встала на ноги. Она надеялась, что этого никто не увидел, что ее затылок полностью закрывал их лица; не в меньшей степени она надеялась и на то, что и Максим не выдаст ее.

Некоторое время подросток, ошеломленный выходкой Лизы, продолжал сидеть на полу с недоумевающей физиономией. Он старался внушить себе, что ему все равно, что это – нелепая провокация и правильнее всего сделать вид, будто ничего не произошло, просто проигнорировать девчушку. Но ему понравилось. Ее черный бюстгальтер, обтягивающий маленькую грудь, манящая ложбинка, худенькие плечи и ключицы, прижатая к его паху маленькая коленка, пухленькие губы. Ему совершенно точно понравилось.

Лиза, налившись краской, опасливо зыркнула на Валерию, но та не удостоила ее вниманием. Без тени улыбки на лице она не спускала глаз со своего бойфренда.

Вскоре все восьмеро вернулись в зал. Максим оценил каждую из горящих свечей и прикинул, что их должно будет хватить как минимум на два-три часа. Для предстоящего развлечения – времени с лихвой. А уж потом можно будет подзаморочиться с заменой.

– Во что мы будем играть? – поинтересовалась Наташа, поправляя челку, задействовав кончики ноготков в качестве расчески.

Максим оглядел всех (в этот момент Лиза немного неуклюже влезала обратно в свою водолазку) и объявил:

– Мы не будем играть в привычном понимании этого слова. И все же это можно назвать игрой. Игрой с воображением, игрой со своими страхами, заигрыванием со зловещим из мира потустороннего – как вам угодно. – Он выдержал паузу, с удовлетворением улавливая интерес в устремленных на него взглядах и в то же время готовый сию же секунду предложить свалить на хрен из этого дома любому, кто выкажет противоположное. Похоже, всех все устраивало. А может, просто им не хватало информации. – Что сегодняшней ночью способно напугать больше, чем пробирающие до костей жуткие истории? И не какие-нибудь городские байки, лагерные сказочки для детей, а по-настоящему пугающие истории из собственной жизни или жизни близких, да хотя бы просто знакомых! – Он развел руками в пригласительном жесте. – Давайте напугаем друг друга до усрачки! Постарайтесь вспомнить любое событие из вашего прошлого, которое оставило в памяти неизгладимый след, поройтесь в глубинных тайниках воспоминаний и откройте дверцу кошмару, который давно жаждет своего выхода. Начнем же, дьявол вас подери!

– Да-а! – радостно выкрикнул Антон, хлопнув в ладони. – Всегда о таком мечтал! Нет, серьезно! Столько раз видел подобное по ти-ви, а теперь и сам могу принять в этом участие. Клево же!

Валерия кивнула и предложила:

– Рассядемся все на полу. – Она и Максим заранее согласовали, где и как их компания будет сидеть во время обмена историями и кто начнет первым.

– Да, сядем в круг, – уточнил Максим. – А пара свечей по центру станет импровизированным костром.

Он прошел к дивану, вынул из одного пакета свечи. Потом взял со стола четыре нетронутых пластиковых стаканчика и соединил по два. Выудил из кармана брюк зажигалку, зажег одну из свечей, наклонил горящим фитилем над стаканами и ждал, пока дно наполнится воском на пару миллиметров или около того и зафиксировал свечу в строго вертикальном положении. То же проделал со второй свечой. Следя за тем, чтобы огоньки не потухли, проделал несколько осторожных шагов до предполагаемого центра зала и, медленно присев, поставил стаканчики на пол в нескольких сантиметрах друг от друга.

Остальные молча наблюдали за ним, словно он совершал магические манипуляции перед началом некоего сектантского обряда, где в эту часть ритуала каждый обязался хранить гробовое молчание. Максим тем временем поднялся, отшагнул на пару шагов, прикинул, что высоты мини-факелов было достаточно для того, чтобы пластиковые стаканы не расплавились в ближайшие часа два. Протопал к ноутбуку, отключил музыку (так внезапно вернувшаяся тишина, по его разумению, походила на остановку времени). Затем, вернувшись к своим, снова сел на пол, теперь скрестив ноги, и попросил ребят последовать его примеру.

Вскоре образовался неровный круг из восьмерых. Несколько мгновений все молча смотрели друг на друга, их тени за спинами дрожали, плясали по стенам и мебели, а лица выглядели то пугающими, то напуганными. В какой-то момент Лиза поймала на себе холодный пристальный взгляд Леры, но понадеялась, что холод этот – лишь игра теней и ее воображения.

– И кто начнет? – спросила Марина.

– Мы с Лерой это затеяли, мы и начнем, – отозвался Максим. – Сначала я, потом она. Вы за это время попытайтесь вспомнить какую-нибудь историю, если еще не сделали этого. А если уже знаете, чем поделиться, – отлично. – Небольшая пауза. – Теперь начнем. – Он опустил взгляд на горящие свечки, собрался с мыслями, убедился, что ни у кого не осталось или не возникло вопросов, вздохнул и начал. – Мне будет непросто об этом говорить, потому что история связана со смертью моих родителей. – Еще одна пауза. Подняв глаза, отметил реакцию ровесников: кто-то выказывал немое сочувствие, кто-то просто напряженно заерзал. Похоже, им с самого начала стало в большей или меньшей степени дискомфортно. Максима это устраивало. Он снова воззрился на оранжевые огоньки. – Я никогда и ни с кем, даже с Лерой, не делился своим предположением о том, почему они умерли, но сегодняшней ночью сделаю это. Так вот, это случилось, как помню, недели за полторы до их гибели. В тот день я после школы заскочил в кафешку, посидел там немного, перекусил, выпил кофе и пошел домой. Иду, как и полагается, по тротуару, смотрю прямо вперед, не обращаю ни на кого внимания. Впереди вижу женщину и невольно задерживаю на ней взгляд – уж больно она выделялась среди других: одета во все черное, причем… как будто не сильно-то современное, волосы – темно-красные, а глаза густо подведены карандашом. Но когда обратил внимание на следующую деталь, мне стало немного не по себе: глаза ее, не считая белков, были полностью черными. Понятия не имею, в чем было дело: в линзах, или радужная оболочка на самом деле была темно-темно-коричневой – если такие вообще бывают, – или женщина наркотиками какими обдолбалась, или дефект такой… не знаю. В общем, проходит она мимо меня и тоже смотрит куда-то вперед. Через несколько секунд слышу, как женский голос окликает меня со спины, навскидку – в двух десятках шагов позади, а когда обернулся – эта самая женщина уже стояла рядом со мной. Она сказала: «Не открывай им дверь, мальчик. Не открывай дверь». «Кому – им?» – спрашиваю я. «Не открывай им, – только и повторила она. – Они будут стучаться в дверь вашей квартиры ровно в три часа ночи на протяжении сорока суток. Откроешь им дверь – и либо ты умрешь, либо кто-то из твоих близких. Пережди сорок ночей после первого стука. Не открывай им дверь». После этих слов она как ни в чем не бывало развернулась и пошла себе дальше. И единственное, что я мог сделать тогда, – выдавить нервный смешок и уйти. Теперь думаю, что, наверное, следовало ее догнать. Не уверен только, что это чем-нибудь помогло бы. Так или иначе, я продолжил путь домой. В первые трое суток ничего не происходило, и я уже почти забыл о той сумасшедшей. Но на четвертую ночь все началось. Я крепко спал, как вдруг из сна меня вырвал стук во входную дверь. Он был размеренным, не настырным, не агрессивным, но при этом я так отчетливо слышал его из своей спальни, как если бы кто-то прямо в спальню и стучался. Я тут же покрылся холодным потом, не мог пошевелиться, и слух мой будто обострился. Думаю, на меня накатила паническая атака. И я просто лежал и ждал, когда стук умолкнет. И он умолк. Какое-то время я продолжал лежать, боялся шевельнуться. Потом протянул руку к своему телефону и посмотрел на время: было около пяти минут четвертого. Остаток ночи мне так и не удалось заснуть, я невольно прислушивался к каждому шороху. А следующей ночью это повторилось. Я успел взглянуть на дисплей мобильного, когда еще стучали в дверь: было ровно три ночи. И несколько минут стук не смолкал. И опять я так и не заснул до самого утра, пришлось из-за этого прогулять школу, чтобы выспаться днем. Знаете, ни я, ни мои родители – сколько я их знал – никогда не были верующими. Верили мы всегда только в себя, полагались на собственные силы. Но в третью ночь я пожалел о том, что в нашей квартире не висело и не стояло ни одной иконы, что на мне не было нагрудного крестика. Мне было до ужаса страшно. Казалось бы: кто-то стучится в дверь, придуряется, – что в этом такого пугающего? Но разве не стало бы вам страшно, если бы в одной из комнат загорелся свет, потекла вода из крана или включился телевизор, когда точно знаете, что в квартире нет никого, кроме вас? И лежу я, значит, в кровати – а мой режим сна-бодрствования, конечно же, нарушен – с включенным в спальне светом и почти не спускаю глаз с настенных часов, которые я периодически отлаживаю, чтобы они как можно точнее совпадали с московским временем. Разумеется, они могли отставать на несколько секунд, но это ерунда. И вот менее чем через десять секунд после того, как секундная стрелка отмерила три часа за полночь, в дверь застучали. Тук-тук-тук, тук-тук-тук – и так, дьявол подери, минуты четыре кряду. Четыре! И все это время – одним темпом, то есть монотонно. А утром, когда мы завтракали – то есть я, мама и папа, – я спросил, не слышали они в последние несколько ночей стук в дверь? Они спокойно ответили: крепко спали и ничего такого не слышали. Очередная ночь – и я так же, на сей раз отоспавшись после школьных занятий, валялся без сна и с включенным светом, только теперь чуть ли не на полную громкость слушал музыку в наушниках. Она меня неплохо так успокаивала, и в какой-то момент я уже находился на грани между сном и тогда еще очень недурной реальностью, я был уверен в том, что вот-вот-таки засну. Но проклятый стук приказал не расслабляться. «Мне слышится?» – спросил я тогда себя. Ведь мои уши были заткнуты наушниками с гремящей из динамиков музыкой, как я мог услышать что-то извне? Я понадеялся, что этот шум – просто часть новой композиции, которую я как раз впервые прослушивал, или проявление так называемого «синдрома взрывающейся головы», но, когда выдернул амбушюры из ушей, он не прекратился и умолк лишь через минуту-другую. Прекрасно зная, что до конца суток стук больше не повторится, я пересилил себя и все-таки лег спать – утром у меня была контрольная. Весь последующий день и вечер я обдумывал происходящее, и у меня нашлось два логичных объяснения. Первое: та женщина меня каким-то образом загипнотизировала или, прекрасно владея энэлпи, внушила мне какую-то дурь, а может, и то и другое. Этим можно было объяснить и то, что мои родители ни разу не слышали стука, и то, что я отчетливо различил его – именно услышал, а не то чтобы ощутил вибрации от ударов в дверь – даже сквозь долбящую прямо в ушные перепонки музыку. Второе объяснение: либо сама женщина, либо кто-то из ее приспешников разыгрывали меня, запугивали, чтобы потом я снова как бы случайно пересекся бы с ней и попросил помощи, за которую она, конечно же, потребовала бы кругленькую сумму. В первое мне верилось с трудом, а вот второе – почему бы и нет? Мошенников вокруг – что бактерий и паразитов на теле бездомного. И для того чтобы убедиться в своей правоте, я купил бейсбольную биту в магазине спортивных товаров. Потому что, знаете ли, если я прав, – такое положение дел меня совершенно не устраивало. А ночью, ближе к трем, встал рядом с входной дверью с битой наготове и заранее отворил замки. Я тогда не подумал о том, что люди, кем бы они ни были, могли быть вооружены ножами, травматами или еще чем, не думал и о последствиях – мне просто хотелось проучить их. Я ждал, ждал и ждал… стук раздался внезапно, я даже не услышал, чтобы кто-нибудь открывал дверь коридорной клетки, не услышал никаких шагов, у меня чуть сердце не выскочило через глотку. Посмотрел в глазок – темнота, хотя должны были сработать датчики движения и загореться свет. Махом распахнул дверь и замахнулся битой – не помню уже, хотел пригрозить или сразу вмазать, если бы увидел великовозрастных люмпенов, – но… за дверью никого не оказалось. Ни-ко-го. «Может, это соседи херней страдают?» – пришло мне в голову. Ведь в квартире напротив тогда жил наш с вами ровесник, который регулярно приводил домой шумные компании, пока мамка с папкой были на работе или уезжали на дачу. Он же в теории мог и отключать датчики движения, чтобы через глазок никого не было видно. Смысла в этом мало, но и парень не шибко-то блистал умом. Как бы то ни было, за дверью никого не было, я осмотрелся внимательно. А за долю секунды среагировать, вбежать в квартиру напротив и прикрыть за собой дверь чисто физически не под силу обыкновенному человеку. К слову, стоило мне шагнуть за порог, свет тут же загорелся. Тогда я обратно запер дверь и пошел к себе в комнату, но не дошел – остановился в коридоре как вкопанный, услышав, как щелкнула и затрещала, поворачиваясь, дверная ручка на двери родительской спальни, а затем и сама дверь начала медленно отворяться. Я надеялся, очень надеялся, что оттуда выйдет мама или отец. Но дверь плавно открылась наполовину и замерла, а из спальни никто не вышел. – Максим все еще смотрел на свечки, словно их огоньки транслировали запись пережитых им событий, которые он пересказал. Он тяжко вздохнул, как вздыхает человек, навсегда утратив нечто важное в своей жизни, и закончил свой рассказ. – Со следующей ночи этот ужасный стук в дверь не раздавался. Спустя четыре дня после этого мои родители погибли в автокатастрофе, а ту женщину я так больше ни разу нигде не встретил.

Он умолк. В зале повисла гробовая тишина, нарушаемая только скулежом ветра за окнами и потрескиванием пламени свечей. Обычно в такие моменты, когда рассказчик ставит точку в повествовании, слушатели начинают по-глупому улыбаться, елозить, шутить, активно обсуждать услышанное, хвастаться своим бесстрашием, но это был не тот случай. Ведь всем им известно, что Максим взаправду лишился родителей. Стал бы он шутить об их смерти, вплетать в память о них мистику только ради того, чтобы заработать побольше условных очков за оправданное с лихвой ожидание любителей поводить смычком по своей нервной системе? Каждый из семерых сидящих подле Максима согласился бы с той мыслью, что гибель родных матери и отца – одно из самых ужасных испытаний, могущих выпасть на долю человека, а потому отказывались допустить, будто он способен на столь кощунственный ход. Как бы то ни было, гадать им не имело смысла, поскольку истина была известна только ему.

Что-то вдруг застучало – похоже, за запертой дверью. Первый удар оказался достаточно громким для того, чтобы все, одновременно вздрогнув, разом обернулись на звук, Антон при этом выругался, а кто-то из девушек вскрикнул, однако каждый последующий бум становился тише предыдущего, интервалы же между ними сокращались. Нет, это не походило на стук в дверь – скорее, словно что-то нетяжелое свалилось на пол и запрыгало по инерции, постепенно смолкнув, пригвоздившись к полу. Арсений первым поднялся на ноги – резво, игнорируя боль в затекших коленных суставах.

– Что за черт?!

За ним начали вставать и остальные.

– Не знаю, – Наташа испуганно повела плечами.

– А может, кто-то увидел нас и хочет теперь докопаться? Ну, может, не то чтобы именно нас, а просто – что кто-то сюда пробрался? Вот ведь… – Лиза начинала паниковать – она терпеть не могла хулиганов, боялась их не на шутку, ведь те могли представлять опасность даже в дневное время суток, что уж говорить о ночном?

– Думаешь, в той комнате не заколочено окно, и они могли в него что-нибудь закинуть? – предположил Игнатий.

– Вполне, – согласно кивнула она, хотя воображение в ее голове рисовало куда более мрачные картины, чем использование окна в качестве приемника булыжника или еще невесть чего детской шалости ради.

– Игнат, давай-ка все-таки дверь вышибем, – обратился к тому Арсений. – Узнаем, что мы могли услышать, заодно и комнату осмотрим. Уж больно мне теперь интересно. Как, наверное, и другим.

– Давай.

Антон почувствовал обиду на Арсения, когда тот попросил помощи у Игната, а не у него, словно тем самым заключив: «Извини, дружище, ты уже пытался, у тебя ничегошеньки не вышло. Стало быть, ты дрищеват для такого дела, иди лучше отожмись полтора раза, – это все, на что ты способен». Игнатий, правда, своей комплекцией проигрывал Антону (хоть и малость пошире, зато прилично ниже), что не могло не вызвать непроизвольную ухмылку у последнего. «Похоже, этот панк умом не блещет, – подумал он. – Можно подумать, этот мышковидный сопляк в одиночку справился бы с дверью. Интересно, девчонки обратили внимание на все это?»

Пока Антон загонялся по пустяку, Арсений с Игнатием ногами лупили по закрытой двери, вкладывая в удары как можно больше сил. Постепенно замок с треском разламывал дверной косяк, дверь с каждым пинком расшатывалась все сильнее, и они, наконец, ее вышибли.

– Посвети, – попросил Арсений, восстанавливая дыхание.

Игнатий вынул смартфон и, включив фонарь, осветил комнату. Все, не считая Максима, который, кажется, мыслями все еще пребывал в прошлом, напряглись, ожидая чего-то нехорошего.

– А вот, видимо, и источник шума. – Панк указал на ребром валяющееся на дощатом полу срезанное донышко пластиковой баклажки, вокруг которой были рассыпаны окурки, несколько использованных по назначению спичек и сигаретный пепел. Та же мешанина прерывистой и петляющей дорожкой протягивалась почти до дальней стены, обрываясь аккурат подле чугунного, с облупившейся краской, радиатора.

– Понятно, – сказал Игнатий. – Ее ветром с подоконника сдуло. Очень вовремя.

– И не говори, – хмыкнул Арсений, смотря на окно, которое лишь на верхнюю треть было забито двумя разной ширины досками. Очевидно, остальные сорвали.

– А это что за хрень такая? – Игнатий осветил низенькую односпальную, бедненького вида кровать с потрепанным на ней матрасом. Впечатлившись рассказом Максима, Лиза, пока еще не сходя с места, вздрогнула от этого показавшегося ей жутким вопроса. – Шприцы?

К парням, сгорая от любопытства, подтянулись Марина с Наташей. Подчинившись инстинкту выживания, оставшаяся четверка последовала их примеру.

– Что там? Что? – Марина бесстрашно протиснулась между Арсением и Игнатием.

– Шприцы какие-то, – повторил Игнатий и поравнялся с ней. – Один, два, три… четыре. Четыре штуки. Четыре шприца.

Девушка сделала еще шаг вперед, подняла с матраса (поверх которого красовались два больших засохших пятна (чего именно – знать она не хотела) и несколько коричневых точек, вероятно, от раздавленных насекомых) один из шприцов с натянутым на его наконечник иглой и поднесла поближе к лицу, чтобы получше рассмотреть. Тонкий, двухмиллилитровый, он был пуст, с вытянутым до предела штоком, но стенки изнутри были чем-то окрашены – вероятно, закачиваемой внутрь кровью.

– Мало того что здесь тусуются какие-то сектанты – и нет, я не о нас, – так они здесь же еще и наркопритон устроили! – возмутился Антон.

– Думаешь, героином или метадоном ширялись? – Валерия скривилась. Ей никто не ответил.

– А там что? – Наташа, сощурившись, указала пальцем на нечто выглядывающее из-под кровати, буквально в паре сантиметрах от туфли Марины. Та проследила за ее пальцем, наклонилась, когда ей посветили под ноги, и вытянула резиновый жгут.

– Выбрось всю эту дрянь, пока заразу не подцепила! – неожиданно громко воскликнул Игнатий, заставив некоторых подскочить на месте.

– Боже… ну, ты ж… напугал, блин, – сказала Наташа, хлопая ресницами.

Марина послушно разжала пальцы и легким пинком отправила жгут обратно под кровать, но шприц продолжила держать. Затем, воззрившись на готового было раздуть панику:

– И как я, по-твоему, заразу подцеплю?

– Наркоманы могли быть ВИЧ-инфицированными, поэтому заразу можешь подцепить очень даже просто: достаточно слегка уколоться иглой, на которой наверняка хранятся микрочастички тех наркош.

– Состроив гримасу, девушка без лишних раздумий отбросила шприц в сторону, отряхнула ладони и вышла за спины скучковавшихся ровесников.

– Что ж, в общем-то, можем продолжить, – продекламировал утративший интерес к комнате Арсений.

Вернувшись в центр зала (Антон, выходя последним, прикрыл дверь, чтобы комната-притон, как говорится, не мозолила глаза, а через окно, если вдруг кто в него заглянет, их никто не увидел), все снова расселись вокруг свечек на полу, заняв прежние места. Максим, погрузившись в свои мысли, произнес тихим монотонным голосом:

– Двадцать шесть свечей: по три – на каждого, две – мертвецу. А кто мертвец?

На том он замолчал. Все смотрели на него, ожидая продолжения, посчитав услышанное своеобразной загадкой. Кто-то промычал, другой – по кругу обежал взглядом зал, считая количество свечей (включая закрепленные вдоль лестницы), после в уме складывая с зажженными на втором этаже и здесь, перед ними. Поскольку Валерия понимала его лучше остальных, она лишь посмотрела на него с сочувствием. Хотела было взять его ладонь в свою, тем самым напомнив, что она здесь, рядом с ним, что он давно не один. Передумала. Вместо этого обвела глазами ребят, отметила, что все настроены на нужный лад, и заговорила:

– Итак, продолжим. – Пауза в несколько секунд, за время которой все внимание переключилось на нее, задумчивый взгляд в пол и глубокий ровный вздох, предвещающий начало истории, связующий мир мертвых с миром живых. – То, чем я поделюсь с вами, – я действительно столкнулась с этим. То есть это не какая-нибудь городская байка или состряпанная на коленке крипипаста. Я, конечно, в отличие от Максима, не самолично пережила это… а иначе меня бы сейчас здесь не было. Но тем не менее. В общем, слушайте и вникайте, внимательно слушайте, потому что хотя бы некоторым из вас кое-что из услышанного будет знакомо. Это случилось около полутора лет назад. У меня во Вконтакте была подруга по переписке, Алевтина. Максим, помнишь, я рассказывала тебе о ней?

– Хм-м?.. – Он заморгал, посмотрел на Леру, постепенно возвращаясь в настоящее, где ему тут же пришлось вернуться к недалекому прошлому – на сей раз самую малость, на пару шажков. Призадумался и кивнул. – Да, точно, припоминаю. Ты мне, кстати, давно ничего о ней не рассказывала.

– И сейчас ты узнаешь почему.

Антон гадал: их диалог в эти секунды – хорошо отрепетированная речь для придачи большей правдоподобности предстоящей истории, или все взаправду?

– Так вот, – продолжала Валерия. – Когда мы с ней списывались в предпоследний раз, она рассказала мне о своем странном сне. В нем она увидела – так она мне сама написала – человека на однотонном сером фоне, мужчину. Из ее же слов помню, что на нем была серая водолазка с высоким воротником, закрывающим шею. Волосы короткие, прямые, темно-русые. Бледная кожа с глубоким шрамом на левой щеке. Кустистые брови. И темные очки, скрывающие глаза. Да, именно таким Алевтина и описывала мне его. Может, какие-то незначительные детали я и упустила, но чего не помню, того не помню. Этот мужчина то ли сидел, то ли стоял – видна была только верхняя половина его тела, поэтому Алевтине трудно было понять наверняка. И он разговаривал с ней. Точнее, он говорил, а она лишь слушала. Он говорил ей о том, чтобы она покончила с собой, прямо-таки внушал ей это, внушал и метод самоубийства. Она так и написала мне, могу процитировать почти дословно: «Я ощущала себя пациенткой на сеансе гипнотерапии, где поехавший кукухой психиатр внушал мне, что я должна наложить на себя руки». Мне смутно показалось знакомым описание мужчины, но я не придала этому большого значения и, как это наверняка сделал бы любой другой, ответила, что сон есть сон, его стоит выбросить из головы и дальше продолжать жить своей жизнью. На следующий день мы снова списались – да мы вообще могли хоть на протяжении полумесяца списываться ежедневно, – у нее, как она заверяла, все было хорошо, о том сне ни разу не упомянула. А еще через день сменилась аватарка в ее аккаунте: та фотография, на которой она, улыбаясь, смотрела прямо в объектив – а эта фотка украшала ее профиль долгие недели, – вдруг стала черно-белой, а нижний правый угол пересекала толстая черная полоса.

– Мистика прям! – Антону становилось веселее.

– Я сначала подумала, что она так пошутила. Или кто-нибудь из ее друзей. Ну, мало ли: пока держали в руках ее смартфон, могли забавы ради отредактировать аккаунт в соцсети. Но когда я открыла эту фотографию и увидела комментарии под ней, я ужаснулась. Оказалось, она покончила с собой. И не просто покончила, а сделала это так, как наказал ей сделать тот человек из сна. Как написал кто-то в комментариях – кажется, ее сестра, судя по тому, что фамилия у них была одна, – она воткнула себе в вену шприцевую иглу и впустила в нее раствор из предварительно истолченных пятидесяти таблеток парацетамола. Там же, в комментариях под фотографией, все гадали, зачем она это сделала, ведь у нее, как уверяли все знающие Алевтину, все было хорошо: ни ссор с родителями, ни конфликтов с подругами или друзьями, о проблемах со сторонними людьми никому ничего известно не было. Она только-только начала встречаться с парнем, от которого вроде как была без ума, а об учебе в общем и целом не беспокоилась. Так что же могло натолкнуть ее на самоубийство? Я сразу же вспомнила о ее сне, перечитала сообщение, в котором Алевтина написала о нем, потом вбила в поисковик описание мужчины по ключевым словам. И, дьявол подери, обнаружила форум, в котором люди обсуждали похожие сны и этого человека со шрамом на щеке в частности! И в сообщениях совпадали все детали, кроме одной: способа наложения на себя рук. По ходу мониторинга страниц с комментариями я вспомнила, что однажды в интернете уже натыкалась на знаменитую байку о том, как многим людям снился один и тот же человек, только, как помню, о самоубийствах в ней ничего не упоминалось. Ну, вспомните! – обратилась она к сверстникам, посмотрев в глаза каждому из них. – Ведь кто-нибудь из вас знаком с этой байкой?

– Перебью тебя на секундочку. – Арсений поднял руку, словно сидел на школьном уроке и рвался заслужить хорошую оценку или хотя бы устную похвалу от преподавателя. – А разве твоя подруга не могла наткнуться на этот форум, подробно изучить тему и выдумать историю, чтобы разыграть тебя? А эта аватарка и комментарии под ней с якобы искренним удивлением и заявлением о ее самоубийстве вполне могли быть грамотно обставленной частью розыгрыша. Или, если уж на то пошло, разыграла она наверняка и других людей из своего френдлиста.

Валерия призадумалась.

– Не знаю. Как-то не приходило в голову. Но я все-таки уверена, что это вряд ли могло быть розыгрышем.

– Почему же?

Антон, смотря на Арсения, подумал, что тот, вероятно, не такой уж и тупой панк, что на деле, вопреки своему образу, довольно смышленый парень, который пытается подловить Леру, заставить ее проколоться на какой-нибудь незначительной детали и поставить в неловкое положение перед всеми, чтобы она хотя бы на минутку перестала ощущать себя долбаной королевой. И это притом что, если бы не она, Арсений в эти минуты мог бы себе позволить разве что бздеть в диван за просмотром неизвестно какого фильма или вовсе уже переплывал от одного сна к другому. «Потому он и панк, что может позволить себе такое поведение». Улыбнувшись и почесав подбородок, Антон с интересом продолжил наблюдать за ними.

– Потому что есть как минимум два странных обстоятельства.

– Какие же?

– Первое – это то, что Алевтина так больше и не появлялась на своей странице весь тот месяц, что я продолжала держать ее в своем списке друзей, да и после этого, вплоть до сегодняшней ночи, никак не заявила о себе. Я даже пыталась найти ее новые аккаунты по ее же фотографиям, но все тщетно. Второе: почти каждый на том форуме, кто поделился деталями своих снов с участием того маньяка – или кто он там – в серой водолазке, в последний раз засвечивались на своих аккаунтах через день, два, максимум три дня после этого. Само собой разумеется, новых сообщений от них больше нигде оставлено не было. Массовый сговор? Ни за что не поверю.

– Ты сказала: «почти каждый на том форуме». А почему «почти»? – не унимался Арсений.

– Понятия не имею, – пожала Валерия плечами. – Скорее всего, те из отписавшихся на форуме, кто продолжал там появляться и в дальнейшем, – тролли, которым лишь бы где-то кого-то подколоть, кому-то поднасрать, поумничать.

– Хм… – Арсений посчитал, что доводы Леры вполне себе убедительны, сказать ему было нечего, поэтому он сдался.

Ненадолго в кругу воцарилась тишина, каждый переваривал услышанное, волей-неволей ставил себя на место рассказчицы, стараясь определить, каково было бы ему самому, какие бы выводы зародились в голове. Максим уточнил:

– То есть ты считаешь, что все они покончили с собой?

«Браво! – подумал Антон, мимикой, телодвижениями или жестами, однако, ни выказывая этого подобия восторга. Он все еще скептически был настроен в отношении рассказа Валерии и реакции ее парня. – Вы и правда так хорошо подготовились, или в какой-то момент она начала выдумывать на ходу, и ты, Макс, сам не ожидал такого поворота событий? Или тебе по какой-то причине взбрело в голову встать на сторону Арсения и отвесить ей оплеуху?»

– Я уверена в этом. – Эти слова Валерия произнесла твердо, покосившись на Максима.

– А дальше что? – поинтересовалась Наташа. – Кто этот мужик в очках и как он был связан с самоубийством Авел… Алев… – Она запнулась. – Той девушки?

– А вот эта часть самая интересная. И самая пугающая для меня. Я удалила Алевтину из друзей примерно спустя месяц после ее, э-э-э… исчезновения… не просто потому, что мне было неприятно держать в списке друзей аккаунт потенциальной покойницы. Спустя несколько недель после последнего появления Алевтины онлайн, одна девчонка оставила новый комментарий под ее аватаром, где до того довольно бурно велись обсуждения – к тому дню уже смолкнувшие, – в котором сообщила, будто полицейские выяснили, что незадолго до своей кончины Алевтина нахамила какой-то женщине и в открытую высмеяла ее. Я списалась с этой девчонкой для уточнения подробностей, и она после недлительного диалога – ей, очевидно, необходимо было убедиться, что я ей не недруг – призналась, что на самом деле была подругой Алевтины и лично наблюдала за разгоревшимся между ней и женщиной конфликтом. И что она твердо убеждена: смерть подруги – дело рук той самой женщины. Только не перебивайте! – Она жестом превентивно заткнула Арсения, успевшего уже приоткрыть рот, чтобы атаковать ее пулеметной очередью вопросов. – Сначала дослушайте до конца. До того как закончу, вы получите все ответы. Так вот, эта женщина – соседка подруги Алевтины. Девчонка, с которой я связалась, рассказала, что Алевтина по непонятной причине не понравилась этой женщине, хотя и слова ей плохого не сказала. Но они, Алевтина и та полоумная, много раз пересекались и на лестничной площадке, и в подъезде в целом, однако никогда раньше перепалок между ними не возникало. И как-то раз вдруг полоумная, в очередной раз увидев Алевтину, ни с того ни с сего сморозила, что до ее мыслей – до мыслей Алевтины то есть – скоро доберется дьявол в человеческом обличии. И в сердцах продолжила нести какую-то чушь о том, что дьявол любит серый цвет, потому что он, цитирую: «отражает людское безразличие к себе подобным и безнравственность». Эту пафосную бессмыслицу я хорошо запомнила. Не знаю, насколько точно передала мне фразу девчонка, но что передала, то я и процитировала. А немногим позднее, как написала она мне, Алевтина с женщиной чуть не сцепились, потому что у первой было паршивейшее настроение из-за неудачного учебного дня, а вторая опять пристала к ней со своей ахинеей про дьявола и серый цвет. Ну а еще через три дня Алевтина покончила с собой. Я попросила девчонку помочь мне разобраться во всем этом – все-таки ведь не стало ее лучшей подруги, – но она напрочь отказалась от содействия, сославшись на то, что органы правопорядка наверняка уже разобрались во всем и вмешиваться смысла никакого не было. Я-то поняла, что она просто-напросто струхнула, но винить ее в этом не могла. Кто знает, может, на ее месте и я, как говорится, сидела бы на заднице ровно. – Марина на этих словах хихикнула, но в целом все продолжали сохранять тишину и внимательно слушали, стараясь не упустить ни единой детали. – Дальше я действовала в одиночку, желая докопаться до истины, – вот настолько стала одержима этим делом. В интернете я копнула поглубже, в том числе прибегнув и к зарубежным источникам – с английским у меня туго, благо в браузерах есть возможность автоматического перевода текста на сайте, и наткнулась на еще один интересный форум, посвященный мистическому. И вот на этом форуме горячо обсуждали того самого мужика из снов, притом более подробно, чем мне доводилось встречать раньше, раскрывая детали о нем. Не могу ручаться за правдивость изложенных там фактов, но мне, например, стало известно, что этот мужчина существует в действительности. Вроде как существует. Якобы его можно попросить расправиться с человеком – любым человеком, – и, если щедро заплатить, он обязательно выполнит просьбу. Он кто-то вроде колдуна вуду, только убивает жертв через их же сны, как та головешка Крюгер, но для связи с потенциальными жертвами ему требуются их фотографии. Кто-то из форумчан высказал интересное предположение, что, мол, образ говнюка со шрамом – ненастоящий, собирательный и за ним на самом деле может скрываться кто угодно, поскольку так, в случае чего, недовуду гораздо сложнее будет разыскать. То есть преступления есть, а кому их инкриминировать – никто не знает. – Пауза. – И вот после всего того, о чем я узнала, я и удалила Алевтину из френдлиста. Не хочется больше связываться с этим – себе же дороже выйдет. Ее подруга больше не писала, а если напишет – проигнорирую. А теперь еще раз спрошу вас: наверняка хоть кому-то известна байка о человеке, который снится множеству людей из разных точек света? Может быть, она и зародилась из всего того, о чем я рассказала. Если так, то теперь вы знаете, что эта часть – самая безобидная. И не дай бог вам перейти дорогу тому, кто знает, как связаться с этим дьяволоподобным отродьем.

На этом Валерия закончила свою страшилку. Пусть, как ей казалось, история была не столь пугающей и увлекательной, как у ее бойфренда, и, быть может, намного менее убедительной, однако она чувствовала, что с поставленной задачей справилась почти на все сто. Почти – потому что кое-чей рот так и требовал кляпа (думая об этом, Лера недовольно зыркнула на Арсения).

Антон, поочередно переводя взгляд с одного на другого, спросил:

– Признавайтесь, снился кому-нибудь этот чудак? – Сам того от себя не ожидая, он задал вопрос на полном серьезе и первым же ответил на него. – Мне – нет. А вам?

– Не-а, – помотал головой Игнатий.

– Нет. – Арсений.

– А я и правда знаю об этой байке, читала и смотрела видеоролики, – сказала Наташа, легонько почесывая кисть руки. Марина спросила себя: она говорила всерьез, или просто подлизывалась к ее подруге? – Но мне этот чудак, как ты его назвал, никогда не снился.

И тут Лиза, округлив глаза, в которых можно было прочесть неподдельный испуг, вполголоса произнесла:

– Он мне позапрошлой ночью приснился. О боже…

– Ой, да хорош тебе! – недоверчиво воскликнул Антон, махнув рукой и усмехнувшись.

– Нет, серьезно, – пролепетала она, и брови ее поднялись у переносицы, сделав взгляд невинным. – Только… м-м… – Она подбирала слова, уже сосредоточившись на трепещущих огоньках в центре круга. – Он ничего не говорил.

– Не говорил?

– Да. Просто молча пялился на меня. Может, и не на меня, а просто смотрел перед собой… не знаю, во сне я видела его анфас как бы со стороны, а не то чтобы стояла рядом с ним. В любом случае, меня это до жути пугало. Странным вообще был сон: неприятный тип молча смотрел на меня длительное время, долгие минуты. Верхнюю часть лица закрывали очки-авиаторы с непроницаемо-темными линзами, но при этом мне как будто все равно удавалось видеть его холодный взгляд. Жуть.

Ребята не могли понять, говорила Лиза правду или же разыгрывала их (но в большей степени склонялись к первому, потому как за два месяца знакомства ни разу не улавливали за ней склонности к дурачеству). Не знали, как вести себя: выказывать сострадание и поддержку либо дружно посмеяться и поднять большие пальцы в знак одобрения шутки. И только Валерия каменным голосом, с угадываемыми в нем промоченными ядом сколами, вопросила:

– А ты, случаем, в последнее время никому не переходила дорогу?

Лиза подняла виноватый взгляд на нее, тут же ощутив, как в подмышках выступил пот. Искоса и Максим зыркнул ей в глаза (чего она, сидя сбоку, не заметила). По всему выходило, что друг друга они поняли. Но прежде чем девушка успела ответить – если она вообще собиралась отвечать, – в зале вдруг стало малость темнее.

– Свеча погасла, – сказала Наташа, смотря на ту, которая была установлена ближе остальных к выходу в прихожую, – именно с той стороны лица и затылки подростков слегка затемнились. От фитилька еще взвивалась к потолку полупризрачная струйка дыма, которую воздух одолел в считанные мгновения. Все остальные свечи продолжали выполнять свою задачу. – Как будто кто-то незаметно проскользнул в зал и случайно задул ее, – прошептала девушка, и от сказанного ей самой же стало не по себе. – Нужно ее заново зажечь.

Максим кивнул, уперся пятернями в пол, лениво поднялся, подошел к свече и, воспользовавшись зажигалкой, вернул ее к жизни. Посмотрел и на те остальные, которые удавалось выхватить взглядом в полутьме, подумал, что пока что их можно не менять. Оглянулся вокруг еще раз, только уже затем, чтобы проверить, не притаился ли в зале или на лестнице посторонний (отчего-то слова Наташи показались ему несущими в себе здравый смысл, хотя внешне он старался не выказывать испуга). Потом молча вышел в прихожую.

– Эй! Ты куда? – настороженно окликнула его Валерия.

– Сейчас вернусь.

Пропал из виду он ненадолго, где-то на полминуты, и как раз в тот момент, когда Валерия хотела было подняться на ноги и пойти за ним, из прихожей донеслись приближающиеся к залу шаги. То был Максим. Он как ни в чем не бывало возвратился к семерке одногодок и вновь замкнул круг.

– Ты зачем выходил? – поинтересовалась его девушка.

– Проверил, не проник ли кто в дом. Все в порядке: дверь заперта, во дворе – я выглянул через приоткрытую дверь, но потом обратно закрыл ее – никого нет, в прихожей пусто.

– А с чего ты вообще взял, что кто-то мог зайти? – недоумевала Валерия.

– Ну-у… – По-глупому улыбнувшись, он стрельнул взглядом по Наташе, похоже, внутренне признавая нелепость своего поступка. Однако выкрутиться ему удалось без труда. – Всякое бывает. Лучше подстраховаться. Все-таки дом не арендный, пра́ва на пребывание этой ночью в нем за нами не закреплено.

– А если бы в прихожей кто-то да притаился, что тогда? – не унималась девушка.

Максим потупился в пол и пожал плечами.

– Ладно. – Лера вскинула брови, но больше ничего не сказала.

– А сколько сейчас времени? – некстати поинтересовалась Наташа, не додумавшись обратиться к смартфону.

Сделав это за нее (естественно, воспользовавшись собственным гаджетом), Антон ответил:

– Почти без двадцати два.

– Понятно, – сказала девушка и тут же спросила себя: и что ей это дало? Вероятно, мозг, которому до полного протрезвления требовались еще часы, но уже освободившийся от пелены этаноловой эйфории, протестовал против веселья вдали от дома в столь поздний час. Но протест этот так и угаснет где-то далеко за уровнем сознания.

– Кстати! – Антон поднял указательный палец. – Мой черед.

– В смысле, хочешь поделиться страшилкой? – подал голос Игнатий.

– Да.

Хлопнув в ладони и потирая ими, Арсений выразил довольство:

– Отлично! Я уже тащусь. Еще одна страшилка – и я буду шугаться собственной тени все последующие двенадцать месяцев, вплоть до следующего Хэллоуина. А там – снова страшилки и очередной год ночного сна с включенным ночником, потом еще один год, потом еще…

Марина по-доброму заулыбалась, поскольку разделяла с ним удовольствие от такого времяпровождения, но вынуждена была признать:

– Ты преувеличиваешь.

– Это почему же? Ничуть!

– Хотя бы потому, что в следующем году мы вряд ли вот так соберемся все вместе под крышей заброшки.

Арсений тут же поник, хотя и не разглядел в этом очевидном факте трагедии, но все же воспринял услышанное примерно с той же тоской, с какой после просмотренного душещипательного мультфильма ребенок слышит от взрослого: «В жизни никогда не будет так же, как в сказках». Поэтому только и выдавил из себя:

– А…

Антон нетерпеливо напомнил о себе:

– Ладно уж, давайте я начну, пока Ночь Кошмаров не превратилась в Ночь Соплежуйства.

Марина хихикнула. Арсений в своей манере гоготнул на весь дом, и сидящая слева от него Лиза, вздрогнув, покосилась на того, состроив недовольную гримасу.

– На самом деле мне кое-что известно об этом доме, – начал Антон, стараясь заинтриговать слушателей с самого начала. – Не хотел вам рассказывать, когда мы пришли сюда, чтобы лишний раз не пугать. Мало ли, передумали бы здесь отрываться, пришлось бы развернуться обратно, – и что тогда? Но, как говорится, сама судьба уготовила вам столкнуться со страшной правдой. Может, это дом захотел, чтобы вы, Макс с Лерой, организовали эту игру? В любом случае, сейчас все узнаете. Попрошу только не спрашивать меня по ходу моего рассказа, откуда я знаю те или иные подробности. Поверьте, источник надежный. И я надеюсь, вы не будете против, если я буду рассказывать как бы… как же это… – Антон склонил голову, потирая брови, силясь что-то вспомнить. Просветлел, щелкнул средним и большим пальцами. – Во! От третьего лица. Буду рассказывать от третьего лица, потому что это будет пересказом услышанного. Но, повторяюсь, услышанным от надежного источника. – Он прочистил горло. Когда убедился, что все готовы внимательно слушать его, начал. – Это, как мне сказали, произошло в июне две тысячи третьего года, мы с вами тогда были еще совсем молокососами. С конца девяностых годов здесь жила семья из трех человек: мужчина, женщина и их дочь, которой весной того же две тысячи третьего года исполнилось всего тринадцать. И да, они действительно были богатенькими, хотя изначально дом принадлежал не им. И вот, значит, прекрасным солнечным воскресным июньским утром – и погода отличная, и на работу не нужно – мужчина, как обычно, проснулся раньше остальных и вышел на крыльцо, чтобы насладиться сигаретой-другой. Раскурив первую, он осматривал двор, и что-то ему показалось подозрительным. Он не спеша делал затяжку за затяжкой, и по мере того, как сигарета укорачивалась в пальцах, его волнение, напротив, возрастало. Докурив, он выбросил окурок в траву, и в этот момент до него дошло, что же было не так. «Кис-кис-кис», – позвал он кота, который всегда – всегда – по утрам подбегал к хозяевам, стоило им открыть входную дверь, а нередко заранее ожидал на крыльце, уже, видимо, давно выучив, в какое время это должно случиться. Не дождавшись питомца на улице, вернулся в дом и продолжил звать полушепотом, чтобы не разбудить жену и ребенка. Однако и в доме кот не отзывался. Вдруг его внимание привлекла едва приоткрытая дверь в одну из комнат – та самая, между прочим, которую мы сегодня выломали. Он продолжал звать кота, уже открывая эту дверь, но в миг заткнулся, как будто прикусил язык или что-то не по воле своей проглотил, и чуть не свалился с ног от представшего перед его глазами зрелища: прямо напротив кот был подвешен за задние лапы веревкой к карнизу, а под ним – лужа крови на подоконнике и ниже, на радиаторе, обоях, на полу. На подушке же, лежащей поверх заправленной постели, лежала отрезанная голова бедного животного, его безжизненный взгляд был устремлен прямо на своего хозяина. – Антон сглотнул, осмотрел ребят. Лица одних выражали отвращение, других – бесстрастность и даже восторг. – Как я уже сказал, информацию мне предоставил надежный источник. Я видел фотографии того, что осталось от кота. Эта его перекошенная мордочка, шматки мяса вокруг затылка… фу-у, я потом два дня не мог нормально есть. Так вот, дальше… Мужик, придя в себя, побежал на второй этаж, попутно выкрикивая имена жены и дочери. Взбежав наверх, распахнул дверь в спальню, где спали женщина с девочкой. И так больше ничего и не сказал. Его ноги подкосились от ужаса, он припал спиной к дверному косяку. Чтобы убедиться, что зрение его не обманывает – хоть за окном и светило солнце, из-за плотных штор внутри было довольно темно, – протянул руку к выключателю, зажег свет. Он видел, как на двуспальной кровати – может быть, кто-то из вас успел зайти в ту комнату и видел кровать, – обратился Антон к слушателям, – лежало распростертое тело жены. Ее горло было перерезано, грудная клетка и живот вспороты, а внутренности разбросаны по всей простыне, которая из снежно-белой, пропитавшись кровью, превратилась в алую, почти полностью, не считая, быть может, самих краев. Их же дочь была полностью обнаженной усажена на стул с высокой спинкой напротив столика с трюмо. Как и у кота, у нее была отрезана голова, по всему обмякшему туловищу стекала кровь, а ноги ей заботливо раздвинули пошире; на поверхности зеркала ее же кровью было выведено странное слово – и я могу произнести его неверно: «renovamen». И все же у мужика, несмотря на то потрясение, что он пережил за какие-то несколько минут, нашлись силы выметнуться из спальни и побежать в свою комнату-кабинет, чтобы со стационарного телефона позвонить в полицию. Не добежал: внезапно из спальни, откуда он вылетел, выскочила фигура в черном балахоне с накинутым на голову капюшоном. Возможно, когда хозяин дома туда заглядывал, тот прятался в шкафу, под кроватью или за шторами, поэтому остался незамеченным, к тому же мужик в те секунды вряд ли мог видеть что-то кроме растерзанных тел своих близких… ну, вы понимаете. Я думаю, его мир в те мгновения сузился до жены и дочери, так что человека в балахоне он мог не заметить, даже если бы тот просто вжался в стену в двух метрах от него. – Рассказчик прочистил горло. – Когда незваный гость выскочил, он вытянул вперед руку, в которой держал… и мужчина едва ли не ткнулся в нее носом… голову девчонки. Держал за волосы, как чертов трофей. Я видел фото, на котором запечатлели капли крови на полу в коридоре второго этажа – должно быть, той самой, которая стекала с отрезанной головы. Мужчина в панике кинулся прочь из дома, но, как только сбежал вниз по лестнице, еще одна фигура в точно таком же балахоне ударила его со спины по голове чем-то увесистым, отчего он рухнул на пол. Вроде как не отключился, но был дезориентирован, голова здорово кружилась, и, пока он вот так лежал, к ним подоспел сверху тот, первый. Эти двое выудили здоровенные ножи, которыми наверняка и расправились с остальными членами семьи, и, склонившись над мужиком, принялись наносить ему удар за ударом, пробивая лицо, шею, грудь, живот и даже конечности. Зуб даю, они ловили от этого неподдельный кайф, они кромсали и кромсали мужика, пока на том не осталось живого места. А потом скинули труп в подвал и скрылись из дома, в качестве трофея прихватив с собой голову девчонки. Бабка, которая тогда еще жила в том крайнем доме на Красноармейской, из окон которого проглядывала часть участка этой двухэтажной верзилы, просыпалась примерно в одно время с главой… уже бывшим главой… жившей тогда здесь семьи. Она видела, как две фигуры, разодетые во все черное и с капюшонами на головах, словно ошпаренные пронеслись по участку и рванули куда-то в лес, где и скрылись. Позвонила в полицию – точнее, тогда еще милицию. Те вскоре после прибытия вызвали скорую и еще бог его знает кого. Людей в униформе было много, все сновали туда-сюда, хотя тела убитых вынесли не сразу. – Подросток ненадолго умолк и нервно усмехнулся. А продолжил уже пониженным голосом, чуть ли не полушепотом. – Жуть, правда? Только это не самое страшное, что произошло тем утром в этом доме. Случилось еще кое-что, и этому до сих пор никто не может найти никаких объяснений. По крайней мере, таких, которые возможно было подкрепить реальными доказательствами. Одни только догадки да предположения. Готовы услышать?

Марина, сгоравшая от любопытства – блеск в глазах выдавал ее с потрохами, – сглотнула. Игнатий хотел было что-то ответить, но запнулся, ибо, что называется, проглотил язык. За всех ответил Максим:

– Валяй.

Кивнув, Антон, изогнув губы в недоброй улыбке, сначала посмотрел в глаза каждому, только потом подал голос:

– Тела, за исключением, конечно же, кота, были доставлены в морг. И почти сразу же они оттуда исчезли. Испарились в один из вечеров или ночей. К ответственности кого только ни пытались привлечь, каждого обвиняя в соучастии с убийцами-сектантами. А может, убийцей и был как минимум один из них? Он же или они могли вынести трупы из морга. Однако причастность к убийствам ни одного из допрошенных доказать не смогли. Но и это не самое страшное. – Теперь бледнокожий неформал улыбался так, что светил всеми передними зубами. – Где-то в две тысячи пятом году сюда забралась компания подростков. И, исследуя дом, они спустилась в тот самый подвал и – кто бы мог подумать? – увидели валяющийся на земле труп… – рассказчик понизил голос до шепота, – …того самого мужчины. – Выжидательная пауза. – С виду труп казался довольно свежим, и голова его была повернута так, что запаниковавшим раздолбаям показалось, будто он осуждающе смотрел на них. И это притом что у него не было глаз! Раздолбаи побежали в полицию… то есть милицию… и рассказали о находке. Да, сначала они не хотели связываться с полицией, но дружно пришли к выводу, что, не доложи они о найденном трупе, вину потом могли свалить на них, если вдруг кто-то застукал их, проникнувших в дом. И в первую же очередь упомянули про пустые глазницы. СМИ не распространяли информацию о телесных повреждениях бывшего владельца двухэтажки, поэтому по идее простые жители, а тем более дети и подростки не должны были знать, в какое месиво убийцы превратили мужчину. Полицаи резонно предположили, что имеют дело с новым покойником и попросили подростков по возможности дать его точное описание. И каково же было их изумление, когда мальчуган с фотографической памятью дал точное описание двумя годами ранее убитого мужика, чье тело исчезло из морга! Приблизительное количество ран и их расположение на теле, цвет волос, одежда, обувь, обручальное кольцо на безымянном пальце – все, абсолютно все указывало на то, что исчезнувшее тело вернулось на свое прежнее место, откуда его и вызволили июньским вечером две тысячи третьего. Вот только как труп двухлетней давности мог выглядеть так свежо? Гораздо логичнее было допустить, что это совершенно другой человек, который мог иметь некоторое внешнее сходство с бывшим владельцем дома, а похожую одежду с обувью на него могли напялить специально. И если нашли новый труп мужчины, тогда, возможно, в доме можно было обнаружить и тела очередных женщины и девчонки? В общем, полицаи выехали по адресу, – а тела уже никакого не было. Ни в подвале, ни на первом этаже, ни на втором, ни на чердаке. Получается, подростки их обманули? Нет. Потому что были найдены свежие следы крови на том месте, где тело должно было лежать. А заодно такие же свежие следы нашли в спальне второго этажа, на кровати и стуле напротив столика с трюмо. Прибывший вместе с полицейскими судмедэксперт забрал образцы крови для дальнейшего проведения экспертизы. И что бы вы думали? Все три образца совпадали с образцами крови пропавших два года назад без вести жертв. – Рассказчик вздохнул. – С тех пор в узких кругах ходят слухи, что трупы троих время от времени появляются здесь, внутри дома, и исчезают, стоит кому-нибудь увидеть хотя бы одного из них, а позднее вновь появляются. И почему это происходит – одному дьяволу известно…

На этой ноте Антон закончил, всем своим видом излучая довольство собой. Он точно знал: даже если ни один из семерых не поверит ему, следующей ночью как минимум половине из них заснуть удастся с большим трудом.

Спустя долгие секунд тридцать Валерия задала вопрос:

– А то граффити и изображение доски Уиджи на втором этаже – не дело ли рук тех самых поехавших в черных балахонах? Тогда получается, что им уже лет одиннадцать?

– Сомневаюсь, – покачал головой Антон. – Мне показалось, что граффити довольно свежее, еще не поблекшее. Не удивлюсь, если его оставили последователи тех убийц-сектантов. Ну, или это сделал некто, кто тоже прознал о том преступлении и таким образом решил подшутить. А может, это не более чем совпадение.

– М-да-а, очень смешная шутка, – произнесла Марина недовольно, сложив руки на груди. – А подшутить – над кем, интересно? – настороженно спросила она.

– Успокойся. Сомневаюсь, что именно над нами. Над кем угодно. Над любым, кто увидит граффити, – попыталась успокоить ее (а заодно и саму себя) Валерия. – Меня вот что больше волнует. – Она повернулась к Антону, попутно изменив сидячую позу, поскольку ощущала, как начинают затекать ноги. – Откуда тебе известны такие подробности?

– Хм-м… – тот оценивающе посмотрел на нее, как бы прикидывая, достойна ли она правды, и если да, то стоит ли вообще раскрывать все карты. – А вот не скажу. В этом и вся соль – в неизвестности, разве нет?

С небольшим запозданием на последний вопрос Марины ответил и Максим, задумчиво глядя на огоньки двух равномерно тающих свечей:

– Пошутить над теми, кто в курсе дела… – И слова его, вонзившись в ее мозжечковую миндалину, заставили девушку похолодеть от страха.

– Послушайте. – Игнатий придвинулся поближе к центру. – А давайте проверим, правда ли все это – то, о чем ты, Антон, поведал? Разве никому не интересно? Мне вот, например, очень даже. – На самом-то деле услышанную от ровесника историю он считал полной чушью, чистой воды вымыслом, как истории Максима и Леры, как и вообще любую мистику. Ему лишь хотелось насладиться пугливостью остальных, в особенности представительниц прекрасного пола, а в наиболее подходящий момент обнять и прижать к себе худенькую, самую хрупкую из всех собравшихся девчонок, Наташу.

– А ты знаешь, где расположен вход в подвал? – спросил Арсений. Потом обратился к Антону. – Дружище, ты как-то не уточнил эту деталь.

– Ну да, – кивнул тот. – Мне и самому не сказали, в какой части дома находится спуск туда. – Немного задумался. – А я как-то и не догадался спросить.

– Как же так: столько шумихи из-за подвала, а как в него войти – ни слова? – развел руками Арсений, усмехнувшись.

– Может, просто не хотели, чтобы я спускался в него.

– О-о-о, дяди хотели тебя обезопасить? Как это трогательно! – шутливо заулюлюкал тот.

– Пошел ты! – Антон засмеялся. – Но, если так хотите, можем поискать вход. – Он поднялся, отряхнул штанины. – Идемте.

– Ладно, погнали. Уф-ф. – Арсений, ни на дюйм не сменивший позу за все те минуты, что Лера с Антоном старательно вселяли в умы слушателей страх, с трудом поднялся и принялся разминать затекшие ноги, в частности коленные суставы.

Следом поднялся Максим, потом Валерия, Наташа и остальные. Последней встала Марина – с неохотой, но встала. Она понимала, что не было смысла придумывать отмазки для того, чтобы остаться здесь, не присоединяться к поискам подвала, потому что все – что было видно по их энтузиазму – пойдут как с ней, так и без нее, а последний вариант ей ну очень не нравился.

– Включите кто-нибудь фонарики на телефонах, а то у моего уже почти разряжен аккумулятор, – сказал Игнатий, с досадой взглянув на индикатор заряда. «Ну я и балда. Мог бы подзарядить перед выходом».

– Да ты гений! – подстебнула его Марина. – А мы так хотели блуждать вслепую!

Арсений продолжил шутку:

– А ты возьми с собой свечку. Или боишься, что освещение будет недостаточным? Ну, если обмочишься, – не беда: на улице потом никто ничего не заметит.

– О, тогда и правда ничего страшного. Только чур штаны потом будешь стирать ты.

– Без проблем! – развел тот руками. – Но не обижайся потом, если к запаху мочи на них прибавится запах грязи и дерьма, потому что я простирну их в той большой луже на нашем дворе, куда постоянно гадит одна из местных дворняг, и стирать буду не руками, а колесами моего любимого «Стелса».

Девчонки, а вместе с ними и Антон, рассмеялись.

– Ладно, откуда начнем искать дверцу в подвал? – обратился Арсений ко всем.

– Давайте отсюда, с зала, и начнем, – предложил Максим. – У многих в доме такая дверца расположена именно в зале.

– Логично, – согласно кивнул панк. – Отсюда и начнем.

Скучковавшись, они, светя себе под ноги, медленно обходили каждый квадратный метр зала, стараясь средь паркетных досок разглядеть выбивающиеся прорези и, может быть, тоненькую ручку на стальной пластине, ввинченной в дерево. Заглянули под стол, подняли электронную аппаратуру, сдвинули в сторону диван (затем вернув его на место), но проход в полу так и не обнаружили.

– Я так понимаю, на второй этаж можно не подниматься? – Арсений обнажил зубы в глупой улыбке. Наташа закатила глаза.

– А как насчет тех двух комнат? – поочередно указала на них пальцем Лиза.

– М-м-м… – Максим ненадолго задумался и изрек. – Глупо делать вход в подвал в жилых комнатах.

Игнатий потер подбородок, раздумывая над тем, где бы продолжить поиски. И вспомнил о чулане, из которого они с дылдой Арсением вынесли раскладной стол.

– Ребят, я знаю! – воскликнул он и, когда все обернулись, предложил идею.

Подростки так переглянулись, словно вот-вот в один голос обзовут того идиотом, на мгновение Игнатию захотелось даже стать невидимым, хотя он и не понимал, в какой такой момент сморозил глупость. Однако тут же успокоился, когда Валерия без тени сарказма в голоса сказала:

– А ведь правда.

И все вместе они направились к чулану, следуя за Антоном.

«Повезло мне, – думал Игнатий, любуясь бледной кожей, обтягивающей тоненькую шею Наташи, что шагала впереди, затем опустил взгляд к щупленьким ягодицам. – Так и буду держаться позади нее и, если что, тут же обниму. Если испугается чего-то, обниму ее как бы машинально: в такой момент она вряд ли придаст этому хоть сколько-нибудь значения, а мне будет приятно. Да, замечательно». И, довольный планом, растянул губы в мечтательной улыбке. Потом его мысли сместились к другому: напугает ли кого-нибудь страшилка, которую он вспомнил, еще слушая Леру? Уверенным в этом он не был, поскольку история ему самому казалась весьма посредственной, хотя и не лишенной нескольких колоритных моментов. В любом случае, чтобы это узнать, оставалось только ждать, когда они вернутся в зал.

Половина компании еле уместилась в запыленном чулане, другая половина осталась ожидать за дверью, и то один, то другой так и норовил втиснуться в кучу малу, свято веря в то, что уж он-то или она точно найдет искомое. Освещая пол, подростки кружились по часовой стрелке и против нее, сверху напоминая какой-нибудь свихнувшийся простой механизм. Они не нарочно толкали друг друга, иногда то ногами, то локтями задевая интерьер и стены.

– Видимо, придется и здесь все передвигать и, если потребуется, выносить наружу. Ведь должен же быть где-то этот гребаный люк! – негодовал Арсений.

– Должен быть, – отозвалась Лиза и поморщилась, заметив похотливый взгляд Игната, направленный на зад челкастой. Ей хотелось спросить его, тот ли темный проход он ищет, но воспитание приказало молчать. Потом она приметила коврик под столом в дальнем конце чулана, прижатый старомодным алюминиевым бидоном с ржавеющей крышкой. Лиза подошла к нему, встала почти вплотную, схватила за холодные ручки, чтобы передвинуть, но тот поддаваться не торопился – оказался чем-то наполнен, о чем говорила и заплескавшаяся по внутренним стенкам жидкость. – Эй, помогите мне, – обратилась она к сильным их квартета.

– Не вопрос, – отозвался первым Арсений, взялся за одну из ручек и рывком сдвинул тяжелую емкость почти к самому углу. Коврик съехал в сторонку, а на деревянном полу от трения по нему днищем бидона осталась широкая полоса.

Игнатий с Наташей не могли себе позволить проигнорировать происходящее и встали рядом с Арсением.

– Что-то нашли? – поинтересовался Максим, заняв дверной проем.

– Пока нет, – сказал панк, не оборачиваясь.

Глядя на бидон, Наташа спросила:

– Как думаете, что в нем?

– Кровь? Там чья-то кровь? – в шутку ли или всерьез предположил Игнатий, переводя азартный взгляд с ног Наташи на алюминиевую посудину и обратно.

– Сейчас проверим. – Арсений разомкнул стяжной замок, плотно прижимающий крышку к горлу бидона, и рывком эту крышку откинул. Направил свет фонарика внутрь.

Наташа разочарованно махнула рукой:

– А, всего лишь вода.

Игнатий тоже оказался малость разочарован находкой. Он бессвязно пробубнил под нос и уже собирался отвернуться, но поймал себя на том, что что-то перед его взором не сходится, поэтому только ниже наклонился, повнимательнее всмотрелся. Когда понял, что его насторожило, поделился соображениями:

– Вам не кажется, что вода выглядит слишком уж чистой? В смысле, если бы она простояла здесь не один год или даже несколько месяцев, разве не должна была она позеленеть? Больно уж она прозрачна. Да и стенки вместе с дном, как вижу, тоже чистые. И никакого неприятного запаха.

– И правда, – согласилась Наташа, закусив нижнюю губу. – Странно это как-то. Получается?.. – Она покосилась на других, не желая сама озвучивать очевидное.

– Совсем недавно здесь кто-то был, – закончил за нее Игнат.

– Если это так, то на кой черт ему заполнять водой этот дурацкий бидон? – спросила незаметно для четверых подкравшаяся Лера, державшая руки скрещенными на груди. Услышав ее голос, Наташа вздрогнула от неожиданности.

– А зачем вообще кому бы то ни было приходить сюда, заполнять бидон водой и ставить его в чулан? Какой в этом смысл? – дополнил вопрос Игнатий.

– Хрен знает, – помотал головой Арсений. – Но, сдается мне, именно тот, кто налил в эту хреновину воду, оставил граффити на стене второго этажа.

Тем временем Лиза держала приподнятый над полом коврик, на котором и стоял алюминиевый сосуд, оставивший на ткани кольцеобразную вмятину. Смотря под ноги, она сказала:

– Кажется, ответы мы сможем найти в подвале этого дома.

Все мигом позабыли о бидоне и окружили Лизу, которая, уже выпустив коврик, склонилась над полом и ухватилась за тоненькую прямоугольную ручку из стали. Чуть потянув ее на себя, увидела, как формой, близкой к квадрату, часть пола приподнялась над остальными досками. Продолжая сжимать в пальцах холодную ручку и не разгибаясь, отступила на шаг и пошире расставила ноги. Затем свободной рукой уперлась в край столешницы, рывком откинула крышку и свалила сбоку от себя. Так в чулане обнажилась глубокая рана, откуда сквозь поднявшееся по щиколотку негустое облачко пыли проглядывала деревянная лестница с крутым спуском, нижняя половина которой утопала в глаз-выколи-темноте.

До сих пор суетящиеся за пределами чулана теперь посчитали нецелесообразным оставаться снаружи и присоединились к большинству. Марина пробилась вперед (при этом заработав крайне недовольный взгляд Наташи, которую та чуть не сбила с ног), посветила в подвал, и луч фонарика выхватил две нижние ступени и с полумесяц кусок сырой земли.

– Ого. А подвал-то, кажется, здоровенный, – сказала она. – Высотой под три метра – не ниже. И кто первым туда спустится?

Вопреки ожиданиям кого угодно, отозвался Игнатий:

– Я. Я настоял на том, чтобы отыскать подвал и изучить его, поэтому мне и спускаться первым, беря на себя роль сраного паровозика. – А про себя подумал: «Отлично. Теперь-то Наташа увидит, что я тот еще ковбой. И револьвер у меня, между прочим, что надо. А обнять ее сзади успею, когда уже все будем внизу».

Антон хотел было возразить: мол, ведь именно он поведал им о произошедшем в доме и упомянул о подвале. Однако вовремя спохватился, вспомнив о наполненном свежей водицей сосуде, который как пить дать неспроста был оставлен поверх крышки погреба («гроба, самого натурального гроба», – возникла вдруг в его голове не самая приятная ассоциация). И, оставив звание героя-спасителя за белокурым приятелем, ответил только:

– Как знаешь.

– Что ж, ла-а-адно, – со слышимой неуверенностью в голосе протянул Игнатий. – Я пошел.

Повернувшись к ребятам лицом, в полуприседе, чтобы не приложиться спиной, плечами или затылком о столешницу, он опустил ногу на первую ступень. Прежде чем спуститься пониже, мыском другой ноги проверил четвертую или пятую сверху ступеньку на прочность и, удостоверившись, что она не разломится под его весом, сделал следующий шаг.

– Будь осторожен, – сказала ему одна из девушек.

Кто именно, он не увидел – смотрел теперь под ноги, но по голосу узнал Лизу. «Ну да, – думалось ему, – если бы эти слова произнесла любая из трех остальных, этот домяра вместе с фундаментом прямо сейчас проделал бы сальто». И все же, он был благодарен ей за какую-никакую, но поддержку.

– Спасибо, Лиза.

И оттого, что впервые за несколько часов времяпровождения в этой компании – не только здесь, но и до того, в пиццерии, – к ней обратились по имени, к тому же в столь любезном тоне, она зарделась.

К поддержке все-таки присоединился и Арсений – правда, такой поддержке, что, промолчи он, пользы от этого, возможно, было бы больше:

– Да, если вдруг увидишь что-то страшное, – кричи. И мы обязательно вернем дверцу на место. И бидон тоже.

– Обязательно. Только завещание сейчас напишу.

Арсений гоготнул. Игнатий скрылся уже по шею и продолжал спуск – медленно, с осторожностью. Чем ниже он спускался, тем холоднее ему становилось, а запах сырой земли настойчивее проникал в ноздри. Но помимо этого запаха он начал улавливать и другой, не столь выраженный, зато весьма неприятный – настолько, что невольно поморщился. Еще пара ступенек – и он ступил на мягкую землю, подошвами обуви погрузившись в нее на несколько миллиметров. Поднял голову, устремив взгляд к лицам сверстников, и присвистнул.

– А подвал-то и правда здоровенный! Действительно метра в три высотой, не меньше. Обалдеть!

– Что-что? – переспросил Арсений, приложив ладонь к уху, хотя на самом деле прекрасно расслышал каждое слово. – Говоришь, можно закрывать дверцу погреба? Да не вопрос!

– Конечно! Но хочешь закрыть – сделай это изнутри! Так удобнее закрывать, клянусь мертвым дедом! – Довольный реакцией ребят (если не все, то многие из них одобрили остроумный ответ смехом) на его шутку, он медленно разворачивался на триста шестьдесят градусов, освещая все вокруг, но на глаза ему не попадалось ничего интересного, только кучка пустых, покрытых пылью стеклянных банок, пластмассовые и стеклянные бутылки, разбросанные тут и там белые и красные кирпичи, несколько заполненных чем-то джутовых мешков, прямоугольные коробки из дерева у одной из стен, а также друг над дружкой прибитые к другой стене длинные полки. И все же малоприятный запах («вонь, если уж быть совсем откровенным с собой») витал в воздухе, и теперь Игнатий совершенно точно знал, что он ему не причудился, а у запаха, хочешь того или нет, должен быть какой-то источник. «Хотелось бы мне верить, что вонь исходит от где-то валяющихся подохших крыс. Или сдохшей бродячей собаки: уж они-то любят подыхать в подвалах». Снова поднял голову. – Эй, спускайтесь все сюда!

– А что там? – спросил кто-то из двух парней, чьего лица не было видно в квадрате света.

– Вроде ничего такого, от чего можно наложить в штаны, но что-то неприятное точно есть. Да и вдруг, Антон, ты был прав: в доме кто-то хранит деньги, только хранит их здесь, в подвале, а не в жилой комнате? И вообще, я устал вещать снизу! Спускайтесь давайте!

– Как скажешь, еще не наложивший в штаны! – салютовал Арсений.

И семеро подростков поочередно начали спуск в самую темную – во всех смыслах – часть дома, освещая себе короткий, но небезопасный путь. Валерия, последней оставшаяся наверху, вдруг почувствовала себя семилетним ребенком. В таком возрасте дети часто любят поздними вечерами и ночами, когда приходит время уплывать в живописные сновидения, заигрывать с собственной фантазией, убеждая себя, что чудовище, затаившееся в темноте, не преодолеет волшебный барьер, если его вовремя возвести простым действием: накрыться одеялом с головой. И сейчас ей предстояло сыграть в очень похожую игру: как можно скорее спуститься вниз к остальным, пока чудище, прячущееся в прихожей, не влетело внутрь, чтобы схватить ее за горло.

Поддаваясь панике, она встала на лестницу и как могла быстро перебирала руками и ногами, но очень скоро успокоилась, поскольку ее приятели – почти всех собравшихся она уже считала именно таковыми – вновь были рядом с ней. И они, в случае чего, обязательно защитят ее от уродливого, безжалостного, угрюмого чудища.

– Ого-го! Да тебе прям невтерпеж было попасть в подвал! – заметил Арсений.

– Еще бы! А вдруг найдете деньги, по-быстрому разделите между собой и ничего мне не скажете?

Встрял Максим:

– Не переживай, дорогая: если б здесь обнаружились деньги, мы бы с тобой ненадолго превратились в Бонни и Клайда.

Они посмотрели друг другу в глаза, и уголки губ их растянулись в легких, но таких теплых, душевных, родных улыбках.

– Может, для начала попробуем их найти? – подала голос и Наташа.

– Фу-у-у… – Лиза поморщилась, только теперь обратив внимание на не шибко навязчивый, но достаточно неприятный запах.

– Когда я сказал о том, что здесь есть что-то неприятное, именно это я и подразумевал, – понимающе кивнул Игнатий, смотря на Лизу.

Поморщившись и махая перед носом рукой, Арсений выдал:

– Кажется, здесь хорошенько пробзделся труп собаки. Или кошки.

Человек – существо забавное: авантюрист по своей сути, он всегда найдет приключения на свою пятую точку. И чем мутнее, темнее, опаснее приключение, тем больший интерес в человеке разгорается. А потом, если останется целым и невредимым или хотя бы просто живым, искренне недоумевает: и как его угораздило в это ввязаться? И так раз за разом, пока урок не будет усвоен. Наверное, грабли будут оставаться одним из самых любимых наших орудий труда во все времена.

Как выяснилось, вонь ослабевала по мере того, как компания двигалась в левую от лестницы сторону, к джутовым мешкам. И, напротив, усиливалась по мере сближения с противоположной стеной. Изначально ребята единогласно приняли решение дойти до конца и найти источник богомерзкого запашка, однако чем дольше они занимались поиском, тем беспокойнее чувствовала себя Марина, пока в конце концов не остановилась, обратившись к сверстникам:

– Послушайте, может, оставим эту затею? – вырвалось у нее чуть писклявым, пропитанным боязнью голосом. Ей крайне претила перспектива заиметь статус самой трусливой средь их восьмерки, но ничего поделать с собой она не могла. – Мне не нравится это. Там, за ящиками, что-то есть, и именно оттуда так смердит. Я вам точно говорю. Больше неоткуда. – Она ткнула указательным пальцем в сторону тех самых деревянных ящиков, уложенных и в линию, и друг на друга. – Там что-то есть.

Идущий впереди остальных Игнатий разделял страх девушки, ему и самому было уже не до веселья, поэтому он, неосознанно понизив голос, ответил:

– Хорошо, оставайся на месте. Мы только заглянем за ящики – и все вместе потом вернемся наверх. – Ощутив рукой короткую вибрацию (уже вторую со времени повторного входа в чулан, первая из которых осталась проигнорированной им) от смартфона, он посмотрел на дисплей: оповещение об оставшихся пяти процентах заряда. «Хреновый знак, старик. Ты вот-вот впадешь в дрему».

Оставив трусишку Марину, все двинулись дальше. И ступали тем медленнее, чем ближе подбирались к ящикам. И вот преодолен последний десяток шагов – и они у цели, оставалось только эти ящики, в высоту достигающие лба Игнатия, обогнуть с торца.

Игнатий все так же был впереди. За ним стояли рядком Максим, Валерия и Лиза, за спинами которых топтались остальные. И всем им пришлось зажать носы, поскольку вонь чертовски обострилась.

Белокурый самопровозглашенный ковбой тяжело задышал. «Там просто дохлая собака или крысы, – пытался он себя успокоить, – не паникуй». Затем вспомнил окончание рассказанной Арсением истории: «Трупы троих время от времени появляются здесь, внутри дома, и исчезают, стоит кому-нибудь увидеть хотя бы одного из них». И себе же повторил: «Не паникуй, сукин ты сын! – А после – также в мыслях выругался в адрес приятеля. – Будь ты проклят, черт бы тебя побрал. Неужели эту историю ты не выдумал?!» Он повернулся к стоящим позади:

– На счет три я загляну за ящики, окей? – Повернувшись обратно, сжал пальцы в кулаки, разжал и начал отсчет: – Раз… два… – «Боже, что же там может быть? Что? Почему мне кажется, что предположение о дохлых животных – полная чушь?!» – …три!

В каком-то смысле дороги назад уже не было. И подросток в два широких шага завернул за ящики, не переставая светить перед собой. Замер. Все, кто смотрел на его лицо, позднее могли поклясться: несмотря на свою бледность, он в мгновение побледнел еще сильнее, словно кровь в его организме разом отхлынула к ногам. Рукой он ощутил очередную вибрацию – и фонарик погас. Но тех секунд, что свет позволил ему разглядеть под ногами, хватило с лихвой, чтобы помнить увиденное одним четким кадром до конца своих дней.

Лицо его в ужасе вытянулось. Едва не выронив смартфон, он развернулся и, задев коленом угол ящиков и оттого чуть было не свалившись, все же восстановил равновесие, молча пробежал мимо шестерых ровесников, мимо Марины и ринулся к выходу из подвала. Она, все прекрасно поняв, метнулась следом за ним, разок добротно, едва не вывихнув ногу, споткнувшись об одну из ступеней.

Оставшимся внизу отчетливо были слышны над головами шаги двух пар ног (при этом местами под их весом скрипели доски, опадала грязь и пыль), с коротким промежутком проследовавших друг за другом сначала в сторону зала, затем, почти сразу же, к выходу из дома.

Когда громыхнула отворившаяся входная дверь, шестеро стоящих столбами переглянулись.

А через несколько мгновений все они смотрели на кем-то небрежно закинутый за ящики труп. Человеческий труп.

– Твою мать… – прошептал Антон. Развернулся и побежал прочь из этого проклятого места.

Арсений и Наташа – последняя боролась с подступающей тошнотой – тоже рванули к выходу из подвала. Максим, дернув за рукав свою девушку, быстрым шагом направился за ребятами, уверенный в том, что Лера, получив сигнал, отставать не станет, поэтому не оглядывался назад. Однако Валерия сбегать не торопилась. Стоя за спиной Лизы, она переводила взгляд с трупа на ее затылок и обратно. И как только та шевельнулась, наверняка собравшись развернуться и дать деру, Валерия, плотно сжав губы и сдвинув бровки, с силой толкнула ее в спину. И Лиза, не успев сообразить, что произошло, рухнула рядом с мертвецом, прямо лицом к лицу.

Пока Валерия убегала к выходу, Лиза визжала и визжала, и ее вопли являли собой самую сладостную музыку для ушей первой.

Минут через пять, пока Арсений старался успокоить трясущуюся от пережитого кошмара и постоянно смахивающую с распухшего лица слезы Лизу, обняв ее за плечи (предварительно накинув поверх них свою косуху, посчитав, что девушке в эти минуты она нужнее), остальные в спешке сметали со стола остатки еды и напитков, а также мусор. Электронику отключили и упаковали. Со стен, в том числе на втором этаже, сорвали подсвечники, предварительно задувая свечи, всяческие развешенные украшения – все это тоже отправилось в пакет с мусором, как и стаканчики со свечками на полу и помятая (должно быть, кто-то наступил еще во время танцев) маска Марины. Портативные печи отключили. И когда все были готовы, полностью одеты, они, держа в руках по одному-два пакета, выбежали из дома и что есть мочи рванули по полю, держа направление в сторону улицы Фрунзе.

Они условились не обращаться в полицию, поскольку, во-первых, им самим же, возможно, влетит за незаконную организацию вечеринки на чужом земельном участке, пусть и в заброшенном доме, а во-вторых, подозрения в убийстве (а по оставленным на теле ранам сомнений в том, что смерть была насильственной, быть не могло) падут в первую очередь на них самих. Что же касается инфракрасных обогревателей – их они решили забрать следующим вечером, когда более-менее оклемаются и паника сойдет на нет.

Сломя голову подростки неслись по невысокой, начинающей высыхать траве. И искренне надеялись на то, что подле заброшенного двухэтажного дома их никто не видел ни минувшим вечером, ни этой ночью.

Глава третья

Минуло два месяца с хэллоуинской вечеринки, после которой так или иначе поменялось отношение к жизни каждого из восьмерых подростков. Безусловно, легче остальных потрясение перенесли Арсений с Игнатием: будучи по своей натуре разгильдяями, при всем желании не могущие похвастать уровнем общего интеллектуального развития, они попросту не позволяли себе или даже не могли загружаться философствованиями о vita et morte. Однако, разумеется, от бессознательного отгородиться юноши не могли, а именно оно, стоило им в столь ранней молодости увидеть мертвое тело, напомнило о том, что и сами они смертны (потому-то Игната до последнего вздоха не отпускал запечатленный зрением образ убитого).

Марина, Наташа и Антон – особенно двое последних – были более впечатлительными молодыми людьми, в связи с чем дольше вышеупомянутых двоих отходили от потрясения. Все же лицезреть труп на экране и в жизни – совершенно не одно и то же, как примерно в той же степени не одно и то же – самоличный прыжок с парашютом и наблюдение за прыжком в кинофильме. Но если Наташе удавалось сдерживать внутри себя все переживания, то Марина то и дело норовила разболтать обо всем взрослым, будь то ее родители или ближние родственники. Порой в ее речах даже проскакивали скудные намеки – так она боялась того, что, если не освободится от тяжелой ноши, то в буквальном смысле сойдет с ума и сляжет в психиатрическую забегаловку (так называл любую психбольницу ее старший двоюродный брат, который из-за амфетамина побывал гостем в нескольких таких за последние лет пять или шесть). Что же касалось Антона, к концу декабря он все еще не пришел в себя, что выражалось в его изменившихся внешнем виде (он старался минимизировать ношение одежды черного цвета, который отныне ассоциировался у него исключительно с трауром), мышлении и, как подмечали другие, речи.

Несомненно, тяжелее всех пришлось Максиму, Валерии и Лизе. Как, вероятно, сказал бы любой психолог-дилетант: нервная система каждого из них сильно пошатнулась после злополучной октябрьской (или, что вернее, ноябрьской) ночи. Максим после этого какой-то частью сознания невольно вернулся в те дни, когда родители только-только навсегда покинули его, где заново переживал горечь утраты – не в полной мере, скорее то представляло собой фантомные душевные боли. И все же боль была острее, чем ей полагалось быть. И выходка Лизы в туалете на втором этаже оказалась совсем некстати: именно из-за этого – а других причин Максим найти не мог – Лера охладела к нему, в какой-то степени отстранилась, и пусть она в том не признавалась, он это чувствовал. Чувствовал по ее взглядам, словам, интонациям произносимых ею фраз в трубку телефона. Чувствовал, ведь не дурак. Или все-таки дурак? Последние несколько недель он во все большей степени склонялся в сторону положительного ответа, однако гордость в нем отказывалась это принимать. И не только гордость – ведь оставалось неясным, видела ли в действительности его девушка тот легкий поцелуй или же только догадывалась?

А еще Валерия вновь пристрастилась к алкоголю. Максим догадывался, что такое ее поведение, помимо прочего, могло объясняться и тем, что он не соизволил перед ней извиниться. Но как это сделать, если даже не было ясно наверняка, увидела она Лизину шалость или нет? И вновь – гордыня! Гордыня – потому что Максим в тот момент совершенно не контролировал ситуацию и ничего, как ему казалось, не мог поделать. Так или иначе, он планировал все исправить.

Если бы в эти дни кто-нибудь спросил Валерию, что она думает о своем бойфренде, она бы без заминок выпалила несколько не самых ласковых фраз. Может, тут же либо немногим позже пожалела об этом, но сначала – выругалась бы, это совершенно точно.

Месяцами ранее ей пришла в голову затея устроить вечеринку в честь Хэллоуина – первоочередно для того, чтобы развеяться, вынырнуть из вернувшейся к ней депрессии. И она организовала ее и пригласила ребят со своей школы, которым позволила оторваться за счет нее и Максима, не вложившись ни копейкой. И все бы хорошо, но – дьявол подери! – какого черта она разрешила своему парню позвать Лизу, зачем она согласилась принять ее? И чем после такого гостеприимства эта стерва отблагодарила ее?! Если шестое чувство существует, то именно оно еще с начала учебного года подсказывало, что между Максимом и сучкой-Лизой установилась едва уловимая связь – неуловимая настолько, что ее при необходимости не докажешь, за нее не упрекнешь, поскольку после этого тебя не преминут обвинить в паранойе. Не в последнюю очередь именно из-за этого Валерия вскоре начала внушать себе, что действительно параноит. И если уж следовать логике, то самообвинение и стало причиной согласия принять в компанию Лизу. Такова была цена непреднамеренного самообмана. Но теперь-то ей точно известно, что шестое чувство ее не обманывало: тогда, в туалете заброшенного дома, сучка-Лиза подтвердила это самолично, по-глупому и неуклюже обнажив свои чувства перед Максимом. А потом посмела вести себя так, словно ничего не произошло. Но отчего Валерии было еще более тошно: Максим вел себя точно так же. Он не очень умело делал вид, будто ничего не понимает, засыпа́л ее банальностями в духе я-же-о-тебе-беспокоюсь: «почему ты не скажешь, что происходит?», или «я где-то успел в чем-то провиниться?», или «расскажи мне, в чем дело, я тебе помогу». Очевидно, они с Лизой наивно рассчитывали на то, что остались незамеченными. Да, Валерия напрямую не увидела поцелуя, однако она видела, как на какой-то злосчастный дюйм Лиза придвинула голову к голове Максима, и она слышала – каким-то образом слышала – тот простреливший ее сердце глухой smack от размыкания губ.

О сучке-Лизе она, правда, могла больше не беспокоиться. Еще в первой трети ноября, на одной из школьных перемен она прижала ее к стене в женском туалете, когда там, кроме них, никого не было. Удерживая ее за шиворот и просверливая глаза ледяным острым взглядом, пригрозила расправой, если та еще хоть раз взглянет на Максима. А уже наслышанная о репутации Леры, Лиза ни на йоту не засомневалась в серьезности слов. Поэтому, не на шутку перепугавшись, в дальнейшем перестала даже просто смотреть в сторону своего объекта воздыхания.

И все же Валерии этого было недостаточно. Она ждала, когда Максим вслух признает свою вину перед ней, искупит ее или хотя бы предпримет попытку сделать это. А на проблемы в отношениях с парнем начали одна на другую накладываться и другие: прогулы занятий участились, урокам и домашним заданиям (о которых ее по обычаю мог извещать Максим) она все чаще предпочитала алкоголь, словно неотесанная, малограмотная, безмозглая шпана́чка. Она чувствовала, что вновь все глубже погружалась в депрессию, как с каждой новой неделей ангедония плотнее окутывала ее паутиной упадка сил и мотивации, и теперь оценки в будущем аттестате беспокоили ее не больше, чем судьба любого незнакомца из Конго. В то же время она не могла не признать, что отчасти дело было и в обнаружении покойника. И порой ночами ей с трудом удавалось заснуть: а если в подвале того же дома в скором времени найдут уже ее тело?

Около месяца после хэллоуинской ночи Лиза практически ничего не ела – совершенно не было аппетита. Один раз во время ужина ее даже вырвало – едва успела добежать до туалета. Она потеряла в весе добрых килограммов восемь, живот стал совсем плоским, чуть ли не впалым, лицо осунулось, под глазами возникли синяки, которые ей вскоре пришлось маскировать косметикой каждое утро, ибо видок у нее был откровенно болезненным. Спала она также паршиво. Целых два месяца почти что любой ее сон, каким бы разнообразием ни отличалось их начало, заканчивался одной и той же кошмарной сценой: труп, на который она свалилась в подвале, поворачивался к ней лицом, зазывал с собой в мир, где царит смерть, где ей будут неслыханно рады, и она давала согласие, потому что воля ее оказывалась полностью подчиненной мертвецу, после чего он начинал душить ее. Ложась спать ночами и просыпаясь по утрам, она каждый раз видела перед глазами убитого, его грязную одежду и изувеченное тело. Какой-то выродок, откровенный садист жестоко расправился с человеком и оставил его тело за ящиками. С содроганием Лиза вспоминала, как повалилась поверх этого тела от толчка в спину и взглядом встретилась с искаженным, изуродованным лицом, что находилось от ее собственного в какой-то паре дюймов. Кто-то арматурой проломил ему челюсть, разорвав щеку и раздробив зубы и так и оставил железяку в его плоти. Да еще и перерезал горло, и в свете фонарика смартфона, который Лиза выронила при падении, на шее его зияла тошнотворная глубокая рана, покрытая коркой запекшейся крови. Кровью же были пропитаны порванная на груди мужчины футболка, замызганная грязью ветровка и земля вокруг головы и торса. Лиза регулярно, сама того не желая, вспоминала его перекошенное лицо, наполовину закатившиеся под веки зрачки. «Бедолага, – думала она при этом каждый раз. – Как же он мучился». Быть может, толкни ее в спину любой другой человек, она потом прочистила бы ему мозги, не постыдилась полезть в карман за крепкими бранными словечками и в нравоучительно-гневном тоне объяснила, как стоит шутить с человеком, а как не стоит этого делать. Однако толкнула ее Лера, и Лиза понимала, что шутить та вовсе не собиралась. Пусть на вечеринке она изрядно набралась и какие-то детали той ночи напрочь вылетели из памяти, падение на Максима с дальнейшим поцелуем Лиза помнила прекрасно. А Лера – невероятно! – все-таки увидела это и отомстила столь гнусным способом. Теперь Лиза, стоило ей увидеть Валерию, старалась по возможности пройти к нужному месту окольными путями, а если все же пересекалась с ней там, где не было места для отхода либо ее подводила собственная реакция, просто опускала взгляд в пол – до того было и страшно перед той и стыдно. Из-за всего этого она и думать перестала кокетничать с Максимом, даже больше не смотрела в его сторону (а если по привычке задерживала взгляд хоть на долю секунды – незамедлительно отворачивалась). После же того, как Лера пригрозила ей расправой, и вовсе надумала осесть дома и не возвращаться в стены школы хотя бы до декабря. Благо Марина, от своей же подруги узнав о произошедшем, заверила Лизу, что та, несмотря на свой жестокий характер, ничегошеньки ей не сделает, по крайней мере, если она оставит бойфренда Леры в покое.

Каждый из восьмерых по-своему переживал потрясение, у каждого на душе остался той или иной глубины шрам. Но отныне всех их объединяла одна тайна: тело убитого мужчины в двухэтажном заброшенном доме, о котором они так ничего никому и не поведали, оставив бедолагу на съедение паразитам в темном сыром подвале.

Проходя под желтым светом уличного фонаря, Максим согнул в локте руку, одернул рукав и взглянул на циферблат наручных часов: 18:08. До начала Нового года оставалось немногим меньше шести часов – этого времени, по его разумению, вполне достаточно, чтобы их с девушкой отношения наладились, а все обиды остались за порогом января. По крайней мере, он очень надеялся на это. Ему искренне хотелось, чтобы в первый же час следующего года они чувствовали себя счастливыми так же, как в самые первые недели знакомства. Он любил ее, любил по-настоящему, и предстоящие двенадцать ударов курантов обязаны будут стереть в их отношениях все плохое.

Оставляя за собой на снегу следы, он пересек двор дома, в котором жили Лера с ее бабушкой. Встав на крыльце, продавил кнопку электронного звонка. В ближайшее от крыльца окошко, зашторенное изнутри, загорелся свет – кто-то шел встречать гостя. Входная дверь открылась, и Максиму приветливо улыбнулась старушка, вытирающая руки о подол фартука. Подросток улыбнулся в ответ и, следуя пригласительному жесту, вошел внутрь, на веранду, а оттуда – в жилую часть дома, где тут же в ноздри пахнуло приятным запахом свежеиспеченных мучных вкусностей.

– Проходи, – проворковала бабка. – Лера у себя в комнате. – И удалилась на кухню.

Сняв верхнюю одежду и разувшись, Максим прошел в спальню девушки. Там застал ее сидящей на кровати, спиной прижавшейся к стене, с какой-то книгой в руках, которую она тут же отложила в сторонку, как только приоткрылась дверь. В какой-то момент он застыл на месте, не отрывая от девушки глаз. Макияж, нарядная темная кофта с пайетками, которую он видел впервые, завитые в крупные локоны волосы, зафиксированные, судя по всему, лаком с блестками, – все говорило о том, что она, вопреки его опасениям, ждала его и также была настроена только на лучшее.

Плотно закрыв за собой дверь, он, взобравшись на кровать, уселся рядом с Лерой. И первое, с чего начал после длительного полуминутного молчания, – с заранее подготовленных извинений и объяснений. Ради их совместного же блага он солгал, что Лиза никогда его не привлекала (и в эти минуты он действительно верил в это), что никогда на нее не засматривался и уж тем более не испытывал к ней чувств – ни сейчас, ни два месяца назад, ни в первые дни сентября. Осторожно уточнил, догадываясь о положении дел: Лера ведь видела, как Лиза непростительно близко приблизилась лицом к его лицу? И озвучил, что в том поцелуе его вины нет, ведь он не был его инициатором, не давал девчушке и поводов для этого. Если кого и следует винить, то саму Лизу и того или ту, кто ее толкнул.

Так Максим оправдывался и извинялся, с его уст плавными струйками вплывала в ее ушки красивая, по большей части правдивая и потому правдоподобная речь. И Валерия, заранее настроившись на то, что поверит ему и все простит, молча слушала и лишь изредка что-то вставляла. А между делом он, сдерживая желание припасть губами к ее шее, кончиком носа коснуться бархатистой кожи, подметил: «Какой приятный аромат. У нее и духи новые?» И в дальнейшем, все последующие годы этот аромат (если Максиму доводилось, к примеру, обонянием выцеплять тот в парфюмерных бутиках) вызывал в памяти образ молодых его с Лерой, в уюте предновогодних часов предающихся легкой романтической грусти.

Около получаса длился этот своего рода сеанс восстановления контакта. И плавно, почти незаметно для них обоих, разговор перетек в прежнее русло: вскоре девушка как ни в чем не бывало поддерживала диалог, неожиданно для себя даже вновь заулыбалась, как это часто бывало с ней и прежде в его присутствии. И потом еще два часа кряду они разговаривали обо всем на свете, уже сидя в обнимку и поглаживая друг друга. «Моя рубашка безнадежно измята, – в какой-то момент подумал подросток, поправляя на себе вещь, заправленную в классические синие джинсы. – Да и черт бы с ней».

Своих бабушку с дедушкой Максим предупредил о том, что, скорее всего, проведет ночь с Лерой. И теперь, к его облегчению, все шло к тому, что так оно и случится.

Только в начале десятого они вышли из комнаты и, проследовав в зал, уселись на диван. В паре метров от них старушка сидела в кресле, смотря телевизор. Улыбнулась впорхнувшим и вновь повернулась к экрану, продолжив наслаждаться предновогодней концертной программой, которую крутили из года в год на протяжении десятилетий, разнообразия ради в последние n лет разбавляя разве что новыми тупыми шутками артистов и специально подготовленными к событию по большей части никакущими песнями. Перешептываясь между собой, молодая пара то и дело бросалась остротами в адрес, как выразился Максим, поющих оральными отверстиями исполнителей.

И вот до Нового года оставалось немногим больше часа. Валерия повторила бабушке (на случай, если вдруг та забыла, хотя до того, сколько ее помнила девушка, ни разу ничего такого не забывала), что ее парень встретит праздник в кругу их семьи, на что та весело закряхтела. И они вновь заперлись в Лериной комнате, теперь просто молча лежа в обнимку, впервые за многие недели пребывая в блаженном спокойствии. «У нас получилось, – мысленно радовался Максим, не скрывая улыбки. – У нас снова все налаживается». И еще крепче прижал к себе девушку.

Они почти заснули, когда в дверь постучала бабушка, оповестила о том, что до произнесения президентом торжественной речи (в которой родная страна – неизменно лучшая в мире, а все проблемы вокруг – полная чепуха) осталось полчаса, и попросила помочь накрыть стол.

И вскоре они втроем сидели за небольшим овальным столом, накрытым белоснежной скатертью, который был сплошь забит различными бабушкиными приготовленными: горячими блюдами вроде пюре с котлетами, запеченной курицей да мясным и яблочным пирогами и несколькими салатами (один из них – с пропитанными томатным соком и майонезом сухариками, кукурузой, красной фасолью и чем-то еще – Максим пробовал впервые и остался очень доволен вкусом). Не обошлось без соков и пары бутылок с красным вином и шампанским.

Посмотрев на алкогольные напитки, Максим ненадолго поник, думая о том, что блаженное спокойствие разорвется примерно через час-полтора, когда вместе с Лерой они встретятся с шестью одногодками, чтобы после двух месяцев молчания обсудить свои дальнейшие действия касательно обнаруженного ими мертвого тела.

Секунд через десять после выступления главы страны забили куранты. Максим, державший бутылку с шампанским на изготовку, откупорил ее, заполнил фужеры, и все трое с радостными выкриками подняли их над головами, чокнулись, затем почти в унисон осушили.

Через пятьдесят минут после полуночи Максим с Валерией, держась за руки, слегка одурманенные алкоголем, шагали по темной, но многолюдной – что естественно для этой ночи – улице, в ряд с другими горожанами держа направление в центр Терниевска, на площадь подле старенького Дома молодежи, где ровно в час должен будет начаться запуск фейерверков.

Они подоспели к самому началу, протиснулись в центр толпы и, приобняв друг друга (Максим девушку – за плечи, она его – за талию), устремили взгляды в небо, с приоткрытыми ртами наблюдая за разноцветными вспышками и узорами, наслаждаясь грохотом от разрывов снарядов и вибрациями, пронизывающими тело от пят до макушки. Максим посмотрел на профиль девушки, играющие на поверхности ее бледной кожи цветастые блики, рождающийся с каждой новой вспышкой блеск в глазах и с трепетом вспоминал, как именно здесь же, на этой площади, в этот же самый праздник ровно три года назад они признались друг другу в любви. Лицом зарывшись в Лерины локоны, висящие из-под шапки, обнял ее теперь обеими руками, прижав к себе покрепче. И она, с некоторыми усилиями повернувшись к нему лицом, ответила тем же. Тогда они чувствовали себя взрослыми, хотя совсем недавно стали подростками, а теперь не пройдет и года, им предстоит навсегда распрощаться с детством. От этого Максиму стало немного грустно, ведь кто знает, что будет ждать их кроме каждодневных трудностей?

– Эй! – Максим с Валерией узнали этот грубоватый басистый голос, раздавшийся совсем близко. – Эй, ребят!

Они выпустили друг друга из объятий и увидели подоспевших к ним шестерых сверстников. Лица каждого, за исключением Лизы, освещали улыбки – стало быть, у всех было праздничное настроение (Максим решил, что и Лиза не прекращала улыбаться, пока не оказалась на площади).

– С праздником! – раскинув руки в стороны, рявкнул Арсений, да так громко, что к ним обернулись с десяток человек.

И Валерия, и Максим ненадолго оторопели, заметив изменения во внешности Лизы – выглядывающие из-под шапки волосы ее были выкрашены в огненно-рыжий цвет.

– А… с праздником, – ответил Максим, оторвав взгляд от девушки. Раздражение, на секунду возникшее в нем ввиду нарушения их с Лерой идиллии, уже растаяло.

– Пойдем прямо сейчас или?.. – осторожно начала Марина, которой хотелось скорее приступить к делу, чтобы поскорее закончить с ним и навсегда позабыть.

– …Или немного постоим здесь, посмотрим на представления да выпьем кофе или чего погорячее? – закончил за нее Игнатий, поправляя осевшую низко на лоб шапку.

Антон с Наташей переглянулись и пожали плечами: мол, говорить о покойнике все равно придется. Валерия, видимо, в этом вопросе была на одной с ними волне, потому что с ее уст соскочил довольно резкий и в меру грубый вопрос:

– А толку с этого? – имела она в виду предложение Игната. – Нет смысла оттягивать разговор о том, что гложет нас всех уже целых два месяца. Так что – вперед.

– В общем-то… – Игнат почесал затылок, – ты права.

Прогремели последние запущенные в небо залпы фейерверков – самые громкие, раскатистые, раскрывающиеся красивыми бутонами, смежающиеся с похожими на пулеметные очереди, что разлетались по воздуху подобием громадных искр, освещая счастливые и не очень лица столпившихся на площади жителей городка и его немногочисленных гостей. Где-то вблизи от восьмерки старшеклассников раздался громкий – не чета, конечно, громыхавшим в небе, но вполне могущим застать врасплох под ногами – хлопок, за которым последовал детский смех, а затем грубая ругань. Из колонок, вывешенных по краям лицевой стороны Дома молодежи и по бокам примыкающей к нему сцены, разлилась поп-музыка, как бы призывая людей к веселью. Однако большинство присутствующих, преимущественно людей среднего возраста и старше, начали расходиться по своим делам.

– Пойдемте, – сказал Максим, и все восьмеро неторопливым шагом направились в юго-восточную, наименее людную в любое время суток и года часть города.

Игнатий, намеренно последним примкнувший к идущим, с вожделением задержал взгляд на худеньких ножках Наташи, обтянутых темными джинсами, и ее пятой точке, но лишь на самую малость, чтобы не быть замеченным и обвиненным в невесть чем похабном.

Они вышли на главную улицу, свернув влево, молча (время от времени только кто-нибудь откашливался или тяжело вздыхал) прошествовали мимо нескольких жилых домов и магазинов, мимо перекрестка, новой порции жилых домов, но уже частных. По самодельному мостку пересекли сточную канаву, оказавшись на узенькой тропинке, петляющей между двумя двухэтажными деревянными жилыми корпусами, и, сойдя с нее, остановились под небольшой ивой. Место это они выбрали неспроста. Во-первых, мизерный участок давно стал неофициальной точкой перекура, где ежедневно люди могли ненадолго уединиться, чтобы, никому не мешая, по-быстрому прикончить одну-другую сигарету, выпить банку-две пива или коктейля или просто поболтать с друзьями о том да о сем, оттягивая момент расхождения по домам. А во-вторых, тропинка служила кратким путем между главной улицей и Фрунзе.

Сначала все как по команде смотрели туда, где должно простираться поле (но с их точки обзор закрывали жилые дома и забор), ведущее к тому самому заброшенному дому. А потом шестеро просто стояли в ожидании начального слова от Валерии или Максима. И первая, осмотревшись по сторонам и убедившись, что поблизости никого нет, не слышно приближающихся чьих-либо голосов, заговорила, смотря в глаза то одному, то другому:

– Той ночью мы пообещали друг другу, что будем молчать. Все сдержали обещание? Лично я – да.

– Я тоже, – ответил первым ее бойфренд – твердо, ни секунды не раздумывая, честно.

– Да, – одновременно ответили Антон с Лизой.

Оставшиеся повторили то же слово. А потом Марина, чуть погодя, добавила:

– Если бы хоть один из нас проговорился, нам бы давно пришлось иметь дело с полицией.

– Она права, – согласно кивнул Арсений. – Кому ни растрезвонь – информация вирусом расползется по пирамидальной схеме. И если это случится, очень скоро из нас будут выбивать показания. А раз нас до сих пор никто не тронул, стало быть, никому ничего не известно. Но что мы будем делать дальше? – Наклонившись, он ладонью почерпнул горсть снега. Нулевая температура позволила ему запросто слепить снежный комок, который он, недолго перебрасывая с одной ладони на другую, в конечном счете метнул в ствол дерева.

– Потому мы и собрались сегодня, чтобы обсудить это, – сказала Валерия. – Нужно определиться, как мы поступим. И покончить со всем этим раз и навсегда. Нас всех в большей или меньшей степени терзает чувство вины или просто страх, нет смысла отрицать это. Нет смысла отрицать и то, что рано или поздно кто-нибудь из нас обязательно проговорится. Может быть, не завтра и не через неделю, но через год или два, когда мы уже будем жить в других городах, отчего чувство опасности может притупиться, потому что нам будет казаться, что все произошедшее осталось где-то в прошлой жизни.

Теперь согласно кивнул Антон и внес свою лепту, добавив к речи Валерии пущей убедительности:

– Любого из нас могут привлечь к ответственности и через пять лет, а держать язык за зубами так долго не каждый сможет. – Он приподнял руки с выставленными вперед ладонями. – Без обид, но я уверен, что так оно и есть.

Валерия, довольная комментарием, продолжила:

– Даже если всем нам удастся молча хранить секрет, может случиться и так, что алкоголь развяжет язык. Да и не только алкоголь, но любая дурь, изменяющая состояние сознания.

– Даже не знаю… – промямлила Марина, неожиданно для себя заливаясь краской и надеясь, что в такой полутьме этого никто не заметит.

– Чего не знаешь? – повернулась к ней Лера.

Помявшись, поправив шарфик на шее и пожав плечами, Марина озвучила предположение:

– Не будет там тело валяться пять лет. К тому времени его уже десять раз обнаружат.

– Смысл не в том, как скоро его обнаружат.

– А может, его уже обнаружили.

Вот и прозвучало всеобщее опасение, которое, однако, никому не хотелось произносить вслух, по крайней мере, вот так прямо, не сглаживая углы. «Уже обнаружили» – эти два слова подобны жалу осы, вонзившемуся в кожу, или копне жгучей крапивы, с размаху приложенной к открытому участку тела. Семеро подростков, огретые словами, готовы были словесно же наброситься на Марину, да только всеобщее понимание ее правоты не позволило им сделать этого. И все, что им оставалось, – на некоторое время умолкнуть, размышляя над тем, как им себя повести, если девушка окажется права.

– Э-э… а-а… – Игнатий, похоже, силился что-то сказать. Все уставились на него, но так ничего и не услышали. Возможно, он передумал, посчитав, что все равно не в состоянии будет грамотно сформулировать мысль.

Сложив руки на груди и закатив глаза, Наташа перехватила словесную эстафету:

– Я вчера полдня думала о том, о чем мы сейчас беседуем. Я ведь правильно понимаю: мы хотим решить, когда именно снова спустимся в подвал заброшенного дома и проверим, на месте ли тело убитого? А потом определимся, что делать дальше? То есть к какому бы решению мы ни пришли, все сведется к двум вариантам: либо расскажем кому-нибудь о трупе, либо нет. Так ведь?

– Все верно, – согласился Максим.

– Да, – вторила ему Валерия.

– Но тогда… – Наташа развела руками. – Есть ли вообще смысл возвращаться в заброшку?

– Есть, – ответила Марина твердо. – Если все же решим, например, пойти в полицию, а тела уже не будет на месте, что тогда полицейские подумают про нас, какие меры против нас примут?

– Воу-воу, стоп! – Арсений поднял руки. – А на кой черт, скажи, нам идти в полицию?!

– А если рассказывать, то, черт возьми, кому? Соседям?

– Я… ну… – Он запнулся и, опустив голову, усмехнулся. – Рассказать все полицаям – идея не менее безумная, знаешь ли.

Валерия заступилась за девушку:

– Зато так нам всем станет спокойнее. Расскажем все как было, бояться нам нечего, ведь не мы убили человека. И не придется больше держать все в себе. А если тела не окажется на месте – что ж, тем лучше будет для нас. – Устремив взгляд в бревенчатый домик на улице Фрунзе, она ненадолго ушла в себя. Мысленно вернулась к тому вечеру, когда вместе с Максимом и Арсением они в темноте ковыляли по травяному полю. Когда вернулись к условному двору двухэтажного дома. Когда вновь зашли внутрь. И через несколько часов спустились в подвал. Нахмурившись, она продолжила, но уже медленнее. – Вообще-то… если тело будет на месте… мы можем поступить иначе. И незачем будет идти в полицию.

– Иначе?.. – Арсений придвинулся на шаг ближе к ней, словно боялся упустить какую-нибудь важную деталь. Лиза также шагнула вперед.

Валерия повернулась к нему, но обращалась ко всем:

– Можем сжечь тело.

– Ч-чего?! – воскликнул Игнатий и затоптался на месте, не зная, куда себя девать. Очевидно, такое предложение пришлось ему, мягко говоря, не по душе.

Положив ему на плечо руку, Антон зашипел, указательный палец другой руки прижав к своим губам:

– Ч-ш-ш! Тише говори!

– Ты, блин, рехнулась? Зачем сжигать тело?! – возмутилась Марина – в отличие от Игнатия не повышая голоса.

– Говорю же: так нам не придется идти к легавым. Как говорится: нет тела – нет дела.

– Это все очень здорово, – встрял Максим, взяв девушку за руку, – но сжечь тело так, чтобы не осталось никаких следов, нам не удастся. Даже если получим огонь нужной температуры, до состояния праха ему необходимо будет гореть часа два. Где гарантия, что за это время мы не спалим дом? Или ты планируешь вынести тело на улицу? А как быть с дымом, вонь которого вряд ли напомнит соседям о растапливаемой бане или жарящемся шашлыке? А даже если процесс сожжения пройдет гладко – в чем я о-о-очень сомневаюсь, – как быть с прахом? Мы же не станем его с собой забирать и распылять по ветру где-нибудь хрен-пойми-где? Так что нет. – Он отпустил Валерию и развел руками. – Ничего такого делать мы не будем.

– Ты прав, – сказала Валерия и, поджав губы, опустила взгляд.

Какое-то время все молчали. Где-то вдалеке загрохотали одиночные залпы салюта. Вскоре по главной улице друг за дружкой пронеслись два легковых автомобиля, в салоне одного из которых громыхала какая-то электронщина. Стоящие под ивой восьмеро подростков одновременно мысленно выказали надежду, что остались незамеченными. Успев отвернуться и прикрыть нос рукавом куртки, Арсений дважды мощно чихнул, в промежутке крепко выругавшись. Максим покосился на Лизу, отметив про себя, что этот цвет волос – цвет огненной лисы – идет ей даже больше, чем родной. Антон прочистил горло и вдруг задал вопросы, от которых всем по-настоящему стало дискомфортно и сделалось еще холоднее:

– Интересно, а кто убил того человека? И что, если тот, кто совершил убийство, знает нас лично? Может, и не всех, но некоторых? – А потом его глаза округлились, и следующее он произнес севшим голосом. – А может, это кто-то из нас?

Короткое молчание. Затем Арсений заголосил:

– Ох-хо-о! Да ты сбрендил! Ты правда считаешь, что кто-то из нас мог это сделать?

– Н-ну…

– А что? – встряла Марина. – Вот тебе самому, например, откуда-то известны все пикантные подробности массового убийства в доме. И фото-то ты видел, и о том, что одно из тел скинули в подвал, знал. Да и сил тебе, думаю, хватило бы на то, чтобы арматурой…

– И что ты хочешь этим сказать? – перебил ее парень, перейдя на повышенный тон, выказывая явное недовольство, будучи уже сам не рад своим вопросам. – Ты считаешь, что, соверши я или кто-то из моих знакомых убийство, я бы вот так взял и выложил вам все? Не смеши. И вообще, то, что мы нашли труп в подвале, – гребаное совпадение.

– Быстро же ты сдал назад, – съязвила Марина.

– Но кто же мог это сделать? – подала голос Наташа.

Антон возвел руки к небу.

– А мне почем знать? Кто угодно мог это сделать!

– Ладно, ладно, обойдемся без обвинений, – попытался разрядить обстановку Арсений. – Не верится мне что-то, что убийцей может быть кто-то из нас. Не верю я – и все тут. Просто Антон не очень удачно пошутил, вот и все.

– Не очень, это точно, – подытожил тот, благодарный за поддержку.

– Но-о-о, – Валерия выступила вперед и говорила теперь медленно, тем самым как бы давая понять, что желает быть услышанной и понятой, – того человека кто-то убил. И мне совсем не нравится идея о том, что поехавший ублюдок, который сотворил это, может знать меня лично. Или хотя бы мог видеть меня. Кто он? Где живет? Как выглядит?

Лиза, обхватившая себя руками, приоткрыла рот, но тут же закрыла. Ей хотелось сказать, что эти вопросы ей не в новинку, что она размышляет обо всем этом уже много недель. Но решила, что толку от ее слов совершенно не будет, да вдобавок ей наверняка снова достанется от этой ненормальной – не здесь, так позднее, снова в школе, когда они вернутся в нее после каникул.

Погладив подбородок, Максим озвучил только что пришедшую в голову мысль:

– Послушайте. А может, нет никакого «поехавшего ублюдка», хладнокровного убийцы? Это мог быть собутыльник. Может, они пьянствовали, поругались, ну и тот, второй, в порыве гнева его и… Или они оба могли быть наркоманами.

Его девушка продолжала гнуть свою линию:

– Даже если так, убийца-то все равно есть.

– Да, но… я хочу сказать, что, если я прав, никто за нами следить не будет, никому мы не сдались. И тот, кто совершил преступление, больше никого убивать не намерен. Быть может, он и вовсе в бегах, отсиживается где-нибудь на северном полюсе. Или сам уже окочурился.

– Может, ты и прав, – энергично закивал Игнатий. Ему хотелось верить в версию Максима. – Но кое-что все равно остается неясным.

– Что?

– Прошло минимум два месяца. Человек погиб насильственной смертью – и ничего, никакой шумихи вокруг. Часто ли в нашем городке убивают людей?

– Так, получается… – Марина прикусила нижнюю губу. Радость – от возможной правоты? – едва не вырвалась неуместным смешком.

Закончить ей помогла Валерия:

– Получается, что тело, скорее всего, до сих пор не нашли.

– Или нашли, но предпочли не трезвонить об этом, – сказал Антон.

– Или убитым мог быть бездомный, которого и искать бы никто не стал, – вставил Максим.

Марина, совладав с собой, заключила:

– А значит, резон вернуться в дом есть. Как бы нам этого не хотелось.

– Дела-а-а, – протянул Игнатий. Наклонился, почерпнул горсть снега, слепил снежок и бросил его в ствол дерева, на дюйм выше снежного пятна, чуть ранее оставленного Арсением.

– Если уж на то пошло, следует учитывать еще одну вероятность, – сказала Наташа, потирая ладони. – Мы можем быть не единственными, кто нашел тело. Может быть, такие же везунчики были до нас или после нас. И они же могли от него избавиться.

– Ну не-е-ет, – устало протянул Арсений. – Давайте обойдемся без новых вероятностей. Заколебало уже все это. Раз уж решили пойти, – пойдем. Строить новые теории, предположения – к черту все это.

– И зачем им – кому бы там ни было – делать это? – поинтересовалась Валерия, не обратив внимания на здоровяка.

Та пожала плечами:

– Для того же, для чего это могли бы сделать и мы. Чтобы избавиться от чувства вины.

Какая-то дамочка на втором этаже одного из корпусов выглянула в окно, не открывая его и не включая в комнате свет. Прищурилась, стараясь разглядеть в темноте, что за шайка галдящих хулиганов вновь столпилась возле тропинки. Толком ничего не рассмотрев – ни лиц, ни одежды, – что-то пробурчала под нос и задернула шторы. Максим заметил движение краем глаза, но, когда повернул голову, ни в одном из окон никого не увидел. Он не знал, слышали их или нет, но решил, что пора заканчивать этот разговор и расходиться.

– Ладно, ребят, – сказал он вполголоса. – В заброшку мы вернемся. Осталось решить, в какой день, во сколько и что будем делать, если покойник все еще там.

Наташа выпалила:

– Если покойник там, мы уберемся оттуда и сделаем анонимный звонок в полицию. Скажем, что нашли труп, но своих данных сообщать не будем.

– Точно, – согласился с ней Максим, – и по следам искать они нас не станут. Даже если начнут на месте какие-нибудь там экспертизы проводить, – поймут, что кто-то недавно там присутствовал, но к трупешнику прямого отношения не имеют.

– Угу-угу, – кивнула Наташа. – Это, как мне кажется, всяко лучше, чем идти в полицейский участок и там обо всем рассказывать. Если им захочется повесить дело на нас – на всех или кого-нибудь одного, – они как пить дать это сделают.

– Тогда решено. Что будем делать – определились. Теперь выберем день. Я предлагаю послезавтрашний, то есть третьего января. Так мы и отдохнуть успеем, и суматоха в городе сойдет на нет. Позднее, наверное, не стоит, потому что будет близиться Рождество, а за ним – Старый новый год, да и вообще учеба возобновится.

– А всем нужно идти? – спросил Игнатий. – Или…

Максим с Лерой переглянулись.

– Наверное, в этот раз не обязательно всем идти, – сказала девушка. – Восьмерым там попросту нечего делать. К тому же чем больше людей, тем проще нас будет засечь издалека. Но и вдвоем или втроем возвращаться опасно: вдруг нам придется давать отпор каким-нибудь… не знаю, кому угодно. – Валерия вспомнила, как следующим вечером после вечеринки вместе с Максимом, Арсением и Антоном они вернулись за обогревателями: Максим и Арсений уносили печи, они же с Антоном вдвоем их подстраховывали, с перцовыми баллончиками (которые девушка купила в соседнем, более крупном населенном пункте, с утра пораньше) на изготовку вглядываясь в темные углы, прислушиваясь к любому шороху. И в какой-то момент, когда они стояли на втором этаже, ей показалось, будто сверху (по всей вероятности, на чердаке) кто-то крайне осторожно сделал несколько шагов и замер, более не выдавая себя до самого их ухода. Отчасти именно по этой причине она тогда настояла на том, что не станут возвращаться ни в подвал, ни даже в чулан – просто вынесут портативные печи. – Поэтому сделаем так. Пойдем: я, Максим, Арсений и… – указательным пальцем она водила по оставшимся ребятам, пока не остановилась на одной из девушек, – …Лиза.

– Лиза? – переспросил Максим, гадая, не ослышался ли. – Почему она?

Та, услышав свое имя, едва заметно вздрогнула. Она догадывалась, что так и произойдет, но не посмела возражать. Боялась.

– У нее реакция хорошая, – ответила Лера первое, что пришло в голову.

Марина вновь сдержала смешок.

– А нам что делать? – поинтересовался Антон.

– Получается, вам остается только ждать, – сказала Валерия. – Ждать и быть на связи. Когда узнаем, что и как, позвоним каждому.

– Я не против, – улыбнулся, довольный положением дел, Игнатий. – А во сколько вы пойдете? Примерно во сколько ждать звонка?

– Пойдем часам к пяти, – ответил Максим. – Ближе к ночи туда идти – ну его к черту. Но и при дневном свете светиться не хочется. Так что ждите звонка часам к семи или восьми вечера. И да, не вздумайте звонить никому из нас, пока мы будем в доме. Мы сами свяжемся с вами.

– Поняли, – ответил за всех Игнатий.

В последующий десяток секунд никто не проронил ни слова. Каждый из восьмерых по-своему прокручивал в голове все то, что они обговорили, а также сценарий предстоящих событий. И каждый старался нащупать в памяти нечто такое – несомненно важное, – что они могли бы упустить.

Убедившись, что добавить нечего ни ему самому, ни другим, Максим произнес:

– Что ж, тогда расходимся. Пока что постарайтесь расслабиться. А вечером вторника, в пять часов все, с кем условились, соберемся здесь же. К заброшке снова пойдем по полю, только проложим маршрут от дальнего конца Фрунзе: там улица упирается в своеобразный тупик, от которого вверх по диагонали пролегает тропинка к улице Маяковского. – Ненадолго взяв паузу, Максим продолжил. – Хотя нет, встретимся прямо на том тупике. А оттуда – по диагонали – уже другой, в противоположной стороне от тропинки – к заброшке. Все все поняли?

– Так точно, – ответил Арсений.

– Ага. Ясно. – Игнатий.

– Значит, до послезавтра. Отдыхайте.

Максим пожал руку всем парням, девушкам просто помахал. Взявшись с Валерией за руки, они первыми вышли на тропинку и, перейдя канаву, побрели по главной улице. Остальные вышли на ту же улицу следом за ними, но двинулись в противоположную сторону.

Лиза была единственной из их компании, кто жил не в этом городке. Игнатий вызвал для нее такси, вместе с ней дождался автомобиля и, когда та села в салон, протянул водителю несколько сторублевых купюр.

– Удачи, – пожелал он девушке, когда та, сидя на переднем сиденье, пристегнула ремень. – Не переживай сильно. Все хорошо будет. И с Новым годом тебя.

– Угу, – улыбнулась она ему натянуто, поджав губы. – И тебя с Новым годом.

– И вас, кстати, с праздником! – обратился он к таксисту.

– Спасибо, друг! – ответил тот ему радостно. – Тебе того же.

Игнатий отступил от автомобиля на шаг, захлопнув дверцу, и такси выехало с обочины.

Он шагал к дому неспешным шагом, держа руки в карманах джинсов, смотря под ноги и периодически пиная снег. А Лиза всю дорогу до дома, с сильно бьющимся в груди сердцем вспоминала, как ее охватил ужас, когда она плашмя свалилась прямо на мертвое тело. Вспоминала и спрашивала себя: неужели Лера настолько ее ненавидит? Неужели она так и не успокоится?

Глава четвертая

Все четверо, как и условились, встретились в назначенное время в назначенном месте. Погода, к их счастью – а может, и сожалению, – сегодня выдалась что надо: теплой (температура на термометрах дома у каждого из подростков не понижалась ниже отметки в минус три градуса), почти безветренной, а днем еще и солнце поддразнивало. Им бы гулять, развлекаться, наслаждаться каникулами, но судьба, похоже, захотела испытать их на прочность перед тем, как пинком под зад отправить в самостоятельную жизнь.

До заброшенного дома они добрались по полю, стараясь идти цепочкой, и каждый (кроме первого) ступал в следы впереди идущего, чтобы на следующие сутки, когда станет светло, те, кто увидит следы, не идентифицировали количество неведомо зачем забредших сюда. Мало кого заинтересует, что понадобилось в пустынном пространстве одному или двоим бродягам. А вот четыре пары следов вполне могут указать на прицельно прокладываемый кем-то маршрут.

– Кажется, сюда по меньшей мере дня четыре никто не приходил, – сказал, часто дыша, возглавляющий шествие Максим, когда, в снегу почти по колено, они приближались к условному, не огражденному забором двору.

– А если следы просто замело снегом? – предположил Арсений, замыкающий цепочку.

– Не думаю. Снег в последний раз выпадал вечером тридцатого декабря. А тот, что уже лежит, при такой температуре тяжеловат для того, чтобы ветер его мог приподнять и размести. На открытой местности ветерок, конечно, покрепче, чем вдоль домов, но все же. Так что не было здесь никаких следов минимум с самого последнего дня декабря.

Подойдя к дому вплотную, они принялись его огибать, осматриваясь по сторонам, и поочередно вошли внутрь. К входной двери прикасаться никому из них не пришлось – она оставалась такой же распахнутой, как в ночь на первое ноября и тот же вечер.

Некоторое время подростки стояли в прихожей, включив фонари на смартфонах. Максим, наклонившись, смахивал прилипший к штанинам и ботинкам снег, остальные последовали его примеру.

– Вот блин, – сказала Лиза, снимая один ботинок и вытряхивая из него снежные комочки, затем то же самое проделала с другим. – Нужно было надеть джоггеры и натянуть штанины поверх обуви.

– Зато если что случится – конфликт какой или еще что, – быстренько остынешь, – сострил Арсений. – Если, конечно, вообще возможно остыть с такими волосами.

Тем временем Максим медленно проворачивался вокруг своей оси, как бы по спирали снизу вверх освещая стены.

– Ты что делаешь? – поинтересовалась Валерия.

Еще раз осветив каждый из верхних углов, он повернулся к своей девушке и заговорил вполголоса:

– Смотрел, нет ли здесь камер видеонаблюдения или чего-нибудь в том же духе. Только сейчас вдруг пришло в голову, что полиция может знать о трупе и теперь выжидает, когда убийца вернется. Или убийцы. Но, похоже, тут чисто. И да, будем говорить потише, – мало ли что.

– Окей. – Валерия пожала плечами, послушно понизив голос. – Теперь – в подвал?

И они, тихо ступая, не торопясь направились к чулану. Валерия держалась поближе к Лизе (которая то и дело бросала на нее боязливые взгляды), чтобы проконтролировать, не улизнет ли она, как только представится такая возможность, при этом думая про себя: «Сука дурная, не спали тут все своими волосами».

Войдя в чулан, первым же делом осветили алюминиевый бидон. Тот, как ему и полагалось, стоял поверх ведущей в погреб дверцы, о чем позаботились Максим с Арсением, когда вместе с девушкой первого и Антоном вернулись за обогревателями. Нахмурившись, Арсений отвел луч света левее, направив его на пол:

– А вот этот коврик мы разве не вернули на место?

Остальные перевели взгляды на предмет обсуждения.

– Видимо… нет, – неуверенно пролепетала Лера.

– Черт. – Арсений неодобрительно помотал головой и указал на коврик пальцем. – Если убийца сюда возвращался, он теперь знает, что кто-то был внизу и видел труп.

– А может, мы вернули коврик, а убрал снова и забыл постелить его кто-то другой? – предположил Максим и затем подошел к бидону. – Если бы мы тогда сфотографировали эту жестянку, то сейчас могли бы понять, передвигал ее кто-нибудь или нет.

– Да, нам тогда было как-то не до этого, – хмыкнула Валерия, теперь склонившись над высоким сосудом. Взявшись за холодные ручки, подогнув колени, она с трудом приподняла его над полом буквально на пару сантиметров и тут же отпустила. После глухого стука все расслышали звук плещущейся жидкости.

– Да вы, мадам, куда сильнее, чем выглядите, – своеобразно похвалил ее Арсений.

– Ага, – только и ответила та, хотя довольную улыбку скрыть ей не удалось. – Надеюсь, в бидоне все та же вода. Давайте проверим?

– Без проблем. – Здоровяк, как и в прошлый раз, влегкую разделался со стяжным замком и откинул крышку.

Все стали вокруг массивной емкости и смотрели на содержимое.

– Вода, – заключил Максим, слегка поморщившись от пахнувшего в нос затхлого запаха. – К тому же не самая чистая.

Валерия облегченно выдохнула. Она боялась вместо застоявшейся воды увидеть свежую, прозрачную, как отполированное стекло.

– Теперь давайте уже сдвинем его и откроем проход в этот гребаный погреб, – нетерпеливо проговорил Максим. – Что-то мне подсказывает, что мертвец лежит на том же месте. Мы просто убедимся в этом и смоемся отсюда. Три минуты, ребят, – и мы на улице. Три минуты.

Валерия кивнула: другого выбора у них, как им казалось, не было. Лиза молча проклинала себя за то, что в хэллоуинскую ночь именно она указала на эту проклятую емкость поверх коврика, тем самым подписав себе приговор на мучения. Она спросила себя, не было ли то бессознательным актом самобичевания из-за чувства вины перед Лерой? Арсений ухватился за одну из стальных ручек бидона и рывком отправил его к свалявшемуся коврику. Максим наклонился, кончиками пальцев подцепил холодную как лед ручку дверцы, потянул на себя – и вот в полу зияла почти ровным квадратом дыра. Стоило Лизе завидеть уходящую вглубь деревянную лестницу, как ее бросило в мелкую дрожь. Вновь увидеть тело убитого сейчас ей хотелось меньше всего на свете. Ей стало дурно, когда она вспомнила изуродованное лицо, которое за два месяца наверняка превратилось в нечто более кошмарное. «Я убираюсь отсюда и больше сюда ни ногой», – хотелось ей заявить. Но она боялась одноклассницы, этой поехавшей суки, которая, как прекрасно понимала Лиза, издевки ради выбрала и ее в качестве сопровождающей, а за отказ прийти могла потом сотворить с ней что угодно. Поэтому пообещала себе выстоять до конца. Просто не будет подходить к деревянным ящикам, но выстоит до последнего. Назло Лере.

– В этот раз первым спускаюсь я. – Максим попытался улыбнуться, но у него это – он и сам понял – вышло не очень убедительно.

– Я за тобой, – вызвалась Лера.

Лиза выдохнула: ей не придется терпеть направленный в затылок пропитанный ненавистью взгляд и напряженно ожидать очередного толчка в спину в любую секунду.

– А я буду прикрывать всех вас своей могучей грудью, – по-театральному горделиво возвестил здоровяк, выпятив грудь колесом.

– Заодно и могучей задницей, – сказал Максим, уже встав на лестницу.

Лиза надеялась, что Арсений не заметил ее улыбки. И мысленно поблагодарила Максима за то, что он в некоторой степени разрядил обстановку.

Максим же, явно желая поскорее со всем закончить, бодрым темпом спускался вниз. И когда его макушка скрылась под полом чулана, он, зажав пальцами ноздри, загундосил:

– О дьявол! Как же здесь воняет! Срань господня!

– Даже хуже, чем баранина? – спросил Арсений, склонившись над дырой, опершись ладонями в колени.

– Хуже, приятель.

– Там что, кто-то умер? – пошутил здоровяк в своем репертуаре. Шутку его, однако, кажется, никто не оценил.

Ступив на промозглую землю, Максим, на шаг отойдя в сторонку от лестницы, не разжимая ноздрей, крикнул ребятам:

– Предупреждаю: прежде чем ступить на лестницу, закройте носы или просто старайтесь дышать через рот, иначе вас может вырвать! Я серьезно!

Они последовали совету, и через пару минут все четверо стояли в подвале, старательно избегая возможности продегустировать гнилостный запах. Однако вонь стояла настолько интенсивная, плотная (казалось, она пленкой окутывала все поверхности – от стен до джутовых мешков), что едва ли представлялось возможным полностью от нее оградиться. Лиза что-то пробурчала, непроизвольно закатила глаза, отбежала подальше от ребят настолько, насколько успела, и, согнувшись пополам, одарила землю рвотной массой. Арсений понимающе и сочувственно покачал головой. Валерия смерила ее презрительным взглядом, хотя и сама едва сдерживалась, чтобы не присоединиться к ней. Когда Лиза вернулась, держась за живот, дрожащим запястьем другой руки вытирая губы, подростки, не произнеся ни слова, зашагали в сторону деревянных ящиков. Ожидаемо отвратительный запах усиливался по мере приближения к ним, но, в отличие от первого спуска сюда, столь ощутимого контраста уже не было.

Шагах в трех от ящиков Максим вдруг остановился, жестом наказал сделать то же самое и развернулся на сто восемьдесят градусов.

– По сильной вони понятно: труп здесь, – прогундосил он. – Но теперь, я думаю, следует узнать, один он там или появились новые. – Он сглотнул. Сам был не рад пришедшей на ум перспективе. – Вот как мы поступим. Все… все, кроме Лизы, мельком заглянем за ящики. Мельком, потому что нам достаточно будет увидеть его или их ноги или руки. Увидим – и сразу наверх. Договорились?

Сверстники согласно закивали. Максим развернулся обратно и жестом наказал следовать за ним.

Лиза осталась стоять на месте. Остальные, освещая фонариками землю, скучковавшись, прошли оставшиеся метры, медленно заглянули за стоявшие друг на дружке ящики. Вот показались изношенные замшевые ботинки, вот разорванные в клочья штанины и нечто, что некогда было ногами человека – иссохшее, почерневшее, изъеденное крысами или другими тварями, а дальше…

– Стоп. – Максим, подняв руку, остановил себя и других. – Он здесь. И судя по всему, один. Теперь уходим.

Но в ту же секунду пойти в обратную сторону им не удалось, словно каждого что-то удерживало. Поэтому какое-то время они просто молча стояли.

Тишину разорвал совершенно неуместный для этого проклятого дома, пропитанного трупным запахом огромного подвала и этого момента звон, прогремевший из динамиков чьего-то смартфона. Все буквально подскочили на месте. Валерия и Арсений одновременно выругались.

– Долбаный телефон, – дрогнувшим голосом пробурчала Лиза, все еще дрожащей рукой вынув его из кармана и сощурившись от режущего глаза свечения дисплея. – Сообщение от оператора. Проклятье. – И, даже не удосужившись открыть эсэмэс, удалила его и вернула мобильный в карман. – И-извините, – выдавила она виновато, разглядев неодобрение и испуг на лицах ребят.

– Ничего, ты не виновата, – постарался подбодрить ее Арсений. – А теперь нам и правда пора.

– Угу. – Валерия кивнула и первой направилась к выходу.

Через минуту последний из них поднялся по лестнице, и теперь они стояли на дощатом полу чулана.

– Стоит ли заморачиваться с проходом, закрывать его, если все равно позвоним в полицию и копы приедут сюда? – спросил Арсений.

Недолго думая, Максим ответил:

– Смысла в этом мало, ты прав. Оставим как есть. Вряд ли за час-другой тело куда-то исчезнет.

Где-то наверху, над их головами (но не на втором этаже, а выше, судя по отдаленности), внезапно что-то скрипнуло. Потом второй раз, третий, и каждый раз звук удалялся куда-то в дальнюю часть дома. Скрипы столь слабо касались слуха подростков, что они не придавали им большого значения и продолжали обсуждать свои дальнейшие действия и делиться предположениями о том, что может предпринять полиция. А затем вдруг что-то громыхнуло, словно на пол свалился тяжелый предмет.

– Ч-ш-ш, – приложил указательный палец к губам Максим, вытаращив глаза. – Молчите.

Замолкнув, все прислушались. Их нервы были на пределе, они и без новых неприятных сюрпризов готовы были сорваться в любой момент. Лиза, казалось, и вовсе могла вот-вот свалиться в обморок – до того бледной выглядела. А вдобавок ей некстати вспомнилась вычитанная информация о том, что пары трупной плоти ядовиты и могут вызвать отравление. И ее снова замутило.

– Господи, мне плохо, – прошептала она, снова хватаясь за желудок.

– Что за черт? – шепотом же спросила Валерия, не обратив на одноклассницу внимания.

– Понятия не имею, – ответил Арсений так же тихо.

И теперь они отчетливо услышали шаги – кто-то, похоже, спускался с чердака. Кто-то, кто шагал осторожно, явно не желая себя выдать, да только получалось это у него откровенно плохо. Вот скрипнула одна из дверей этажом выше, и теперь некто направлялся по коридору в сторону лестницы, ведущей на первый этаж.

Более никто из четверых не произнес ни слова – все поняли, что нужно делать: бежать. И они побежали. Но за мгновение до этого Валерия, стоявшая рядом с Лизой, воспользовалась моментом: вытянула из кармана ее куртки смартфон и скинула в подвал. А та, охваченная и недомоганием, и накатывающей паникой, ничего не заметила. Как и двое других.

Через считанные секунды подростки без оглядки неслись по полю, по своим же следам, уже не волнуясь о том, как будет выглядеть следующим днем протоптанная ими тропинка.

Глава пятая

Свиноглазый мальчишка вместе с родителями-алкоголиками встретил Новый год в гостях у своих родственников (то есть родной сестры его матери, разделяющей крышу над головой с горе-муженьком и его семидесятилетним папашей), что живут почти в другом конце города. На салют, по традиции начинающийся в час ночи, никому из шестерых идти не хотелось, и они безвылазно сидели за столом с десяти вечера, заталкивая в свои не самого лучшего состояния желудки яства, на которые, сложившись обеими семьями, потратили порядка двух тысяч рублей («Теперь до марта будем экономить на всем», – гундела мать мальчишки со свинячьими глазками). Яства состояли из двух глубоких салатниц, с оливье – в одной и огурцов с помидорами – в другой; самых дешевых пельменей, купленных в супермаркете по новогодней скидке («Иди в задницу, – бурчал тогда отец свиноглазого на свою жену, – возьмем эти пельмени, зато сможем купить две чекушки святой сорокаградусной»); вафельного торта «Причуда» (более дешевого просто не смогли найти); двух десятков бутербродов: половины – с маслом и колбасой из требухи, второй половины – с самыми дешевыми шпротами. Помимо всего перечисленного, столешницу также украшали бутылка шампанского «Советское» («На вкус как ослиная моча, но хоть что-то, – бубнил мужчина. – Новый год без шампанского все равно что церковный приход без парочки затесавшихся педофилюг – что-то из разряда фантастического») и – для взрослых это давно стало самым главным блюдом на всех праздниках и, вероятно, единственной отрадой в жизни – две трехлитровые баклажки самогона, купленные у соседа этажом ниже, самолично изготовленным пойлом снабжавшим почти весь дом вот уже на протяжении лет двадцати. Про любимого свиноглазого мальчишку они, конечно же, не забыли и купили ему полулитровую коробку самого дешевого красного полусладкого вина и стаканчик мороженого за пятнадцать рублей («Пятнадцать! – воскликнул мужчина, в магазине стоя подле холодильника с мороженым. – Вот только летом оно стоило четырнадцать! Пусть этот избалованный мальчишка только попробует не съесть его – весь следующий год не видать ему будет новых кроссовок!»)

Вдоволь насытившись (но почти не прикоснувшись к вину, не считая двух опрокинутых в глотку бокалов) и насмеявшись за три часа, мальчишка со свинячьими глазками попрощался с родственниками, пожелал хорошо провести ночь родителям и потопал домой, где в кои-то веки ему представился случай в уединении посмотреть на стареньком DVD-проигрывателе порнофильмы, диск с которыми он стащил на рынке еще в ноябре.

Примерно в час двадцать он проходил по улице Фрунзе мимо той самой тропинки, возле которой компания его сверстников оживленно обсуждала то, что должно было оставаться исключительно их, восьмерых, тайной. В темноте, что окутывала их, мальчишка не сразу разглядел лица, но, к своему счастью, успел это сделать (а тех, кого не различил по затылкам, узнал по голосам) до того, как они сами его заметили. Крайне заинтересованный тем, о чем же в такое время суток могли разговаривать те, которых он ни разу не видел всех вместе в коридорах школы, мальчишка резко развернулся, ссутулившись, сошел с дороги и прошел к двухэтажному дому, обшитому крашеными досками. Обогнув здание, на ближнем к ребятам углу вжался в стену. Прислушался.

Стоял он неподвижно долгие минуты. До его оттопыренных ушей долетали далеко не все слова, но основную суть болтовни он уловил и узнал, что в подвале какого-то заброшенного дома (он сразу догадался, какого именно, потому что через поле от Фрунзе и по Красноармейской других заброшенных домов не было) лежит труп и третьего января они пойдут его навестить.

Свиноглазый злорадно осклабился: он отомстит этим тварям за их ублюдочное отношение к нему.

Когда он понял, что сверстники расходятся, резво прошмыгнул за дом и скрылся в подъезде. Теперь он будет с нетерпением ждать вторника.

* * *

Он проспал. По крайней мере, так подумалось мальчишке со свинячьими глазками, когда он разомкнул веки. Сердце гулко стучало в груди. Выругавшись матом, он с досады ударил кулаком по спинке кровати. «Так и знал, что не стоит до утра торчать в подвале и напиваться этой дрянью».

Поздним вечером второго января, когда родители снова уехали в гости на продолжение банкета, мальчишка корявым почерком и с ошибками нацарапал записку, в которой предупредил, что до утра пробудет у друга, и оставил ее на кухонном столе. Из холодильника достал трехлитровую пластмассовую бутыль, наполовину заполненную самогоном («Эта пьянь все равно не заметит пропажи одной из бутылок»), залез в уличную одежду и обувь, снял с крючка в прихожей связку ключей и отнес сорокаградусное добро в подвал, к одной из многочисленных дверей в котором у их семьи имелся доступ. Благо практически никому из жильцов в эти дни, тем более в позднее время суток, цокольный этаж не был нужен. Ни о каких камерах видеонаблюдения в жилых многоквартирных домах этой части города речи быть не могло, поэтому мальчишке достаточно было смотреть по сторонам, чтобы никому не попасться на глаза. Что он и делал, тем более что под ночным небом труда это не составляло.

После того как отнес пойло в небольшое помещение со всевозможными инструментами и банками с вареньями и соленьями, подросток вернулся в подъезд. На площадке между входной дверью и лестницей лежал гладкошерстный длиннолапый кот окрасом в коричнево-серую полоску. Приподнявшись на передних лапах, он боязливо уставился на вернувшегося. Мальчишка, смотря ему прямо в глаза, крайне медленно, дабы не спугнуть, подошел к нему, нагнулся, взял на руки и прижал к груди, игнорируя шипения и недовольные урчания. Расстегнув молнию куртки, спрятал кота, застегнул змейку, сложил руки на груди и вышел на улицу.

Кот этот принадлежал одним из жильцов первого этажа их подъезда, заехавших сюда около года назад. С тех пор как питомец вырос, хозяева регулярно выпускают его за дверь. И если в теплое время года он при первой же возможности выскакивает на свежий воздух, то со второй половины ноября предпочитает греться в помещении.

Мальчишка сразу его невзлюбил. Каждый раз, когда они с котом пересекались взглядами, подросток считывал в его глазах высокомерие, презрение и насмешку. И чувства эти были взаимными. Свиноглазый за день получил три двойки – и кот высмеивал его, встретив в подъезде. Отец расквасил ему губу – и кот высмеивал его. Дрянная сука Лера выставила его на посмешище перед всем классом – и кот снова злорадствовал. По крайней мере, так казалось мальчишке. И недавно он поймал себя на мысли, что больше не желает сосуществовать с котом, больше не хочет видеть этого шерстяного ублюдка. Следом за этой мыслью в его голове засела другая, болезненно-навязчивая: если кот исчезнет, его жизнь нормализуется. Потому что кот проклят. Пусть он и не черный, но проклят. И вот на днях свиноглазый проснулся с идеей, как избавиться от четырехлапого.

Все необходимое для процедуры избавления уже находилось в подвале, словно мальчишку направили некие высшие силы, разделяющие с ним его намерения. Запершись изнутри и включив тусклый желтый свет (освещением служила 40-ваттная лампочка), подросток снял с гвоздика-крючка моток скотча, выудил из-под куртки кота и первым делом обмотал ему голову в несколько слоев, лишив возможности голосить. Шмякнув затем на столешницу из сыреющих досок, не позволяя когтями вцепиться в кожу (атаки принимали на себя рукава), скотчем же обмотал ему задние лапы, предварительно сжав их вместе. То же самое проделал с передними. Потом из ящика с инструментами достал небольшой ножик с хорошо заточенным лезвием и острием как смог аккуратно проделал в скотче отверстия для ноздрей и глаз животного. А после – застелил стол и пол кусками полиэтиленовой пленки, которые отрезал от остатков хранящегося в тканевом мешке под столом рулона.

Мальчишка со свинячьими глазками не преследовал цели расправиться с котом по-быстрому. Он сразу решил, что будет делать это долго, очень долго, чтобы проучить его, поставить на место, заставить усомниться во власти над ним. И начнет он с ненавистных ему злобных, омерзительных глазок. А алкоголь поможет провести время с бо́льшим весельем.

Отвинтив крышку и отхлебнув несколько жадных глотков из горлышка баклажки, подросток снова взял в руку ножик, на сей раз поднеся кончик лезвия к самому зрачку проклятого кота, что посмел месяцами насмехаться над ним…

Домой он завалился только в половине восьмого утра, предварительно завернув останки бедного питомца в окровавленный полиэтилен и выбросив в один из ближайших мусорных контейнеров. Туда же отправил опустошенную баклажку.

И вот, когда он пробудился от крепкого сна, ему подумалось, что проспал он по меньшей мере до глубокой ночи. Не без труда сел в постели, свесив ноги, ступнями касаясь холодного пола. Ссутулившись, скрестив руки на коленях, силился вспомнить, где его мобильный телефон (кнопочный, подаренный ему родителями на тринадцатилетие). Поднял с пола штаны, достал из кармана агрегат и, нажатием клавиши активировав подсветку, взглянул на дисплей, сощурившись от свечения: третье января, 15:56.

Протяжно выдохнув, положил телефон на постель, поднялся и начал резво, насколько ему позволяло эмоционально-физическое состояние, одеваться. Подумал, что если сядет в автобус, отбывающий от остановки в 16:15, то вполне успеет. И обязательно поквитается со всеми.

Он уже все продумал.

Прежде всего ему требовалось пробраться в дом так, чтобы те четверо недоумков не прознали, что их кто-то опередил. Он слышал, как, с какой стороны они запланировали подойти к заброшке, поэтому прошелся по Красноармейской до самого ее конца, ступил на поле и проделал дугу к той боковой части заброшенного строения, которую недоумки не должны будут видеть на подходе. Встав на край бетонного фундамента, вытянув в обе стороны руки и прижавшись торсом к доскам, принялся огибать дом по периметру (одной ладонью подцепив пару заноз), пока не достиг входной двери, которая, к его счастью, оказалась распахнутой.

Чтобы не наследить на входе, подросток неуклюже спрыгнул с фундамента за порог. Очутившись внутри, он, смотря под ноги, пошел в сторону зала и сразу же пожалел о том, что из подвала не прихватил с собой старенький ручной фонарик отца. Зато из тумбочки в прихожей не забыл свистнуть перочинный ножик, с которым отец любил ходить на рыбалку и которым прошлой весной в разгаре ссоры пырнул в живот соседа по этажу. Проверив внутренний карман куртки на предмет того, на месте ли этот замечательный животовспарыватель, облегченно выдохнул: он на месте, а значит, все должно пройти удачно.

План его заключался в том, чтобы до прихода четверки недоумков успеть отрезать мертвому телу голову и засесть где-нибудь вблизи от тех самых ящиков, о которых недоумки галдели под ивой. А когда они увидят обезглавленное тело, принадлежащая ему голова выкатится к их ногам. Разумеется, выкатится она не сама по себе, – ее подбросит мальчишка. Подбросит – и из какого-нибудь укромного местечка будет наслаждаться их реакцией. А может, отрежет трупу не только голову, но и кисти рук, чтобы было еще веселее. Гениальный план. Вот только времени у подростка оставалось совсем в обрез. И он, лихорадочно соображая, где именно может быть расположен спуск в подвал, кружил по залу. «Все-таки надо было взять долбаный фонарь! Как теперь я попаду туда?! Болван!» – ругал он себя. Затем свалился на четвереньки и принялся ползать по полу, ощупывая каждый квадратный метр.

В итоге на поиски подвальной дверцы у него ушло не более десяти минут (возможно, если бы коврик лежал на своем месте, он бы таки не уложился в столь короткое отведенное время). Длинными пальцами с грязью под ногтями нащупал широкие прорези в полу чулана, затем и стальную ручку. Поднялся на ноги, отодвинул бидон и откинул дверцу. Сел на корточки, принюхался. «Господи, кажется, внизу кто-то сдох. Значит, там и правда труп».

Порыв ветра – не сильный, но на открытом поле вполне ощутимый незащищенными участками кожи – обволок дом, и как-то неестественно громко заскрипела его верхняя часть. Подросток прислушался: вот еще несколько, но уже как бы локальных скрипов прогулялись где-то над головой.

«Шевели давай поршнями», – приказал он себе и, выудив из кармана нож, оголил лезвие – так, на всякий случай. Вновь устремив взгляд вглубь подвала, он в третий раз пожалел о том, что не додумался взять фонарь. Еще и мобильный дома оставил – правда, намеренно, чтобы никто ему не названивал, интересуясь, где он и чем занимается.

Улыбнувшись, он отвернулся, поглубже вдохнул более-менее свежий воздух, зажал нос и, спиной развернувшись к столу, начал медленно спускаться в погреб, попутно додумавшись вернуть дверцу на место.

* * *

– Мой телефон! Где мой телефон?! – Раскрасневшимися от холода руками Лиза уже по третьему кругу ошалело обыскивала все карманы джинсов и куртки. Бежали ребята долго, преодолели поле, неслись по Фрунзе до поворота на излюбленную ими тропинку, по которой выбежали на главную улицу, а дальше – по прямой, пока по левую сторону не показалась автостанция. И только на подходе к ней переключились на шаг. Там они, вероятно, планировали посадить Лизу на автобус и разойтись по домам. Но в какой-то момент Лиза вдруг остановилась. – Ребя-я-ят, я, кажется, свой телефон потеряла, – прохныкала она. Вид у нее был такой, что каждый, кто видел ее лицо в этот момент, мог совершить беспроигрышную ставку: эта мадам вот-вот расплачется.

Остальным тоже пришлось остановиться.

– Ты уверена? – спросил Арсений, осматриваясь по сторонам – ему хотелось поскорее запереться в своей комнате, оказаться наконец в безопасности. – Хорошенько проверила свои карманы?

– Уверена, – кивнула та, шмыгнув носом. – Но на всякий случай позвоните мне, пожалуйста.

Арсений полез в карман за смартфоном, однако Валерия его опередила и, еле сдерживая ухмылку, попросила девушку, уже готовая вводить нужные цифры:

– Продиктуй свой номер.

Лиза, наизусть помня номер своей сим-карты, без запинки продиктовала его однокласснице. Та, заранее зная результат вызова, поднесла гаджет к уху и, слушая равномерные гудки, мысленно ликовала: «Так тебе, овечка рыжая, и надо! И это только начало».

– Ну и? – Максим вопросительно поднял бровь, смотря на Валерию.

Лиза кружилась на месте, держалась за голову и отчаянно бормотала:

– Блин, блин, блин, блин, блин…

– Успокойся, Лиза, – сказал Арсений. Подошел поближе, хотел положить руки ей на плечи, но передумал. Вместо этого предложил, из симпатии к ней игнорируя свое желание прямо сейчас убраться отсюда: – Мы можем по-быстрому заскочить в кафешку, выпить чего-нибудь горячего, подуспокоиться. А потом поищем твой телефон.

– Потом?! – Лиза, негодующе сдвинув брови, едва не перешла на крик. – Он по-любому выпал из кармана, пока мы бежали. Если я не успею найти его первой, это сделает кто-нибудь за меня! В нем моя личная информация, заметки, соцсети, куча контактов. А я, дура, отменила разблокировку ключом или отпечатком пальца, потому что мне, видите ли, было лень делать это каждый раз. И вообще, мне его родители подарили только полгода назад. Если я его не найду – мне крышка. Родители меня прибьют! И если и купят новый, то какой-нибудь допотопный.

– Хорошо, хорошо. А если ты обронила его на поле, где-нибудь в середине пути до улицы? Там-то точно никто его вот так сразу не найдет.

– Может, и не найдет. Зато он может намокнуть и накрыться, – не унималась девушка.

– И ты прямо сейчас хочешь вернуться за ним?

– Да, – твердо сказала она. – Ничего, я могу вернуться одна. Вы не обязаны помогать мне.

– Нет, так дело не пойдет. – Максим помотал головой. – Одной тебе небезопасно возвращаться.

Арсений открыл было рот, чтобы вызваться сопроводить девушку, но Валерия и в этот раз опередила его: взяла Лизу под руку и повела в обратном направлении, откуда они пришли.

– Я схожу с ней! – заявила она, на ходу развернувшись к ребятам. – Мы вам позвоним, как найдем телефон! Потом уже позвоним и туда, куда планировали!

Никто, тем более Лиза, не ожидал, что Валерия вызовется помочь, поэтому к моменту, когда Максим и сама Лиза хотели было возразить, девушки уже отдалились от парней на добрые пару десятков метров.

Лиза насторожилась: с чего вдруг этой неадекватной захотелось помочь ей? Что она задумала? Неужто ей мало было заставить Лизу свалиться на труп? Да, в какой-то степени Лиза признавала свою вину перед ней, но сейчас ей самой захотелось свалить Леру с ног и в сердцах выкрикнуть, что всему должен быть предел. Только, увы, решиться на это она не могла.

Валерия, однако, придерживалась противоположного мнения. Она была твердо убеждена в том, что человек, спровоцировавший измену в отношениях, в особенности посторонний и действующий сознательно, просто обязан понести наказание за свой проступок, да такое, чтобы всю оставшуюся жизнь жалеть о содеянном и более не питать соблазна к повторению злодеяния.

– Как думаешь, где вероятнее всего он мог выпасть? – обратилась Валерия к однокласснице, отпустив ее руку и придав лицу озабоченное выражение.

Та ожидала, что теперь, когда они наедине друг с другом, их разговор начнется с выяснения отношений (может, на этом и закончится), поэтому, прежде чем дать ответ, ей потребовалось немного времени, чтобы собраться с мыслями.

– Даже не знаю, – в конце концов пожала она плечами. Ее не отпускало чувство, что одноклассница задумала нечто дурное. Но что именно? Или, возможно, напротив, она пытается наладить с ней отношения? «Бред, – подумалось ей. – Не обманывай себя. И не позволяй ей это сделать. Все, кто ее окружают, знают: она никогда не последует этой тактике». – Да где угодно.

Валерия как бы просияла:

– Придумала! Буду звонить на твой номер, пока не услышим сигнал вызова. Звук, я так понимаю, должен быть громким.

– Да, громким, – кивнула Лиза, вспомнив, как вздрогнула в подвале от сигнала пришедшей эсэмэс. – Лишь бы другие задолго до нас не услышали сигнал.

– А мы побыстрее пойдем. Маршрут-то не очень длинный.

И Валерия повторно набрала номер ее мобильного, не поднося трубку к уху, чтобы лучше слышать окружение. И раз за разом, минута за минутой, по мере автоматического сброса, прожимала вызов. Тем временем они уже дошли до тупика в конце Фрунзе и свернули на поле, шагая по оставленным ими же следам, которыми перечеркнули до того старательно проложенную цепочку.

Лиза, почти весь путь не поднимавшая головы, по Фрунзе снующая с одной стороны дороги на другую (не исключая, что смартфон упал в слякоть, отчего динамики могли повредиться), теперь захныкала:

– Вот отстой! Да где же он? Папа теперь точно прибьет меня!

– Не беспокойся ты так, найдем мы его, – выказала Валерия фальшивое сочувствие.

– Пока мы шли, ты не слышала его? У меня на звонок дурацкая попсовая песенка установлена. Не слышала? Может, я просто прослушала, пока искала его на земле?

– Нет, ничего не слышала, – сказала Валерия и вздохнула.

До заброшенного дома, который в какой-то мере сплотил восьмерых подростков, подарив им не только возможность как следует оторваться, но и общий секрет (если последнее вообще разумно было считать подарком), девушкам оставалось не больше полусотни метров. И Лиза остановилась, а за ней и Валерия.

Взирая на укутанный мраком ранней ночи двухэтажный дом, Лиза дрогнувшим голосом вопросила:

– Мой телефон что, там?

– Как знать? – одноклассница невинно пожала плечами.

– Я… не хочу туда. Там кто-то есть.

Отвернувшись, Валерия в раздражении закатила глаза.

– Тогда на кой черт мы сюда приперлись?

Лизу немного смутил так резко изменившийся тон в голосе девушки. Ей подумалось, что это – прямое доказательство тому, что безоговорочно доверять этой особе не стоит. Зато и в ее голосе добавилось – может, и ненадолго, но все же – уверенности:

– А я не думала, что телефон мог выпасть прямо в доме, еще до того, как мы выбежали из него.

– Хорошо. – Валерия уперла руки в бока. – Пойдем обратно. Не будем звонить в полицию – сами заявимся в участок. А потом вместе с ними сюда вернемся.

– Нет.

– Что – нет? Определись, наконец! – воздела та руки.

Лиза глубоко вздохнула и, помявшись, что-то пробубнила. Тут же ей в голову пришла спасительная мысль, которую она, сверкнув глазами, озвучила:

– А вдруг тот, чьи шаги мы слышали, на самом деле сам испугался нас и покинул дом? Вдруг это был просто какой-нибудь бездомный, которому хотелось погреться, а его спугнули? – В девушке, верившей в собственные слова, затеплилась маленькая надежда. – Ты уже минут двадцать названиваешь, но трубку никто не берет и при этом вызов не сбрасывают, верно? А если мой телефон и правда валяется в доме, но, раз уж в нем теперь никого нет, то и поднять его некому? И вообще, мне кажется, останься кто-нибудь в заброшке, – смартфон давно бы отключили и присвоили себе.

«А ведь она, возможно, права, – подумала Валерия, прикусив нижнюю губу. – Можно продолжить подыгрывать ей. Если что-то пойдет не так, я просто убегу, а она пусть справляется как хочет».

– Пошли, – скомандовала она и, в очередной раз набрав номер Лизы, уверенной походкой продолжила путь. Спутница же могла только позавидовать ее решимости, но иного выхода, кроме как последовать за ней, не видела.

Когда они перешагнули порог дома, Валерия, не прерывая вызов, включила фонарик. Они успели сделать несколько шагов – и тот отключился, а сам гаджет оповестил о крайне низком уровне оставшегося заряда.

– Понятно. Дальше придется без освещения идти, – сообщила Валерия без особого энтузиазма. И только сейчас сообразила, что не догадалась обратить внимание на наличие или отсутствие новых следов во дворе. «Обратно не пойду. Надоело туда-сюда мотаться. Теперь остается только гадать, одни мы здесь или нет. Отлично». Интуиция ее настаивала, что не одни.

Лизу это обстоятельство не обрадовало, и в другой ситуации она, скорее всего, застыла бы на месте, поддаваясь накатывающей панике. Однако ее внимание вовремя переключилось на более значимую для нее деталь.

– Я, кажется, слышу свой телефон, – полушепотом произнесла Лиза. – Но он как будто далеко отсюда.

– Да, точно. Я тоже его слышу, – также полушепотом подтвердила Валерия. А про себя подумала: «Конечно, далеко отсюда. В подвале! Ха-ха, дрянь!»

Плечом к плечу они шаг за шагом, ощупывая стены, приближались к чулану. «Дурацкая попсовая песенка» закономерно прибавляла в громкости.

– Ну конечно, где же ему еще быть? – простонала Лиза, имея в виду свой телефон, до последнего момента надеявшаяся найти его хотя бы на полу кладовой.

Богатое воображение Валерии вырисовывало вытянутую из памяти сцену из фильма «Пятница 13», в которой убийца ударил девушку топором в лицо, так и оставив орудие в черепе. Резко обернувшись, Лера всмотрелась вглубь коридора, ожидая увидеть надвигающуюся на них внушительных габаритов фигуру. Кажется, никого. «Я посмотрела этот ужастик лишь раз, когда мне было лет десять, – думала она, уже входя в чулан, – и черт-те знает сколько лет не вспоминала о нем. И вот на тебе – вспомнила именно сейчас». Она также вспомнила, как на уроке психологии в девятом классе учительница (она же школьный психолог) утверждала, что единожды увиденное нами навсегда остается в памяти, запечатывается в глубинах сознания и периодически может всплывать наружу, причем даже спустя десятилетия – иногда во сне, иногда в стрессовых ситуациях, иногда в момент улавливания определенного запаха или столкновения с пусть крайне отдаленно, но похожим на некогда запечатленный образом. Тогда Валерия не придала большого значения этим словам, но теперь поняла, о чем шла речь. «Как бы мне не пришлось однажды поплатиться за мое увлечение ужасами».

К несчастью Лизы и на радость второй девушки, телефон валялся на земле погреба, прямо под лестницей – сомнения в этом у рыжеволосой улетучились, когда она встала над почти квадратным отверстием в полу. Мысок ее ботинка упирался в ребро дверцы, в сторонке от спуска оставленную ими опрокинутой ручкой книзу.

– Я слышу, что телефон прямо под лестницей, но не пойму, почему его не видно?

Валерия только пожала плечами.

– П-поможешь мне? Не хочу больше туда спускаться. – Лиза на полшага отступила от дыры.

Та метнула в нее удивленный взгляд.

– Ты что, хочешь, чтобы я спустилась вниз? С чего вдруг я должна это делать, если этот чертов мобильник принадлежит тебе?!

– Но я же не просила тебя идти со мной! – возмутилась теперь и Лиза.

Уперев руки в бока, Валерия не замедлила с ответом:

– А я не думала, что ты такая трусиха! – Театрально шлепнула себя по бедрам. – Все, спускайся вниз, я тебя тут подожду. Или прямо сейчас уйду отсюда, и ты в одиночку будешь доставать свой идиотский телефон! – Немного поразмыслив, взвесив за и против, передумала и добавила. – Хотя ладно. Если тебе так страшно, могу спуститься вместе с тобой. Но ты пойдешь первой. Дело принципа.

Лизу долго уговаривать не пришлось.

– Хорошо.

Совсем недавно ее уже вырвало, и она очень надеялась, что повторно этого не произойдет. Ей хотелось глотнуть побольше воздуха и задержать дыхание, чтобы в погребе не чуять тошнотворную вонь. Она бы по-быстрому подняла с земли телефон и выбежала на поверхность. Но побоялась, что не успеет справиться до того, как весь воздух покинет легкие, и невольно вдохнет трупный смрад. Поэтому, ступив на одну из верхних ступеней, с силой зажала пальцами ноздри, решив просто перебиваться малыми вдохами. Да, яд проникнет в организм, зато не придется терпеть зловоние.

В те секунды, пока голова Лизы оставалась над уровнем пола, Валерия едва подавила в себе импульс с силой пнуть ее по лицу, чтобы рыжеволосая кубарем покатилась вниз и сломала себе парочку костей. Однако из-за этого у Леры наверняка возникнут проблемы с правоохранительными органами, что подпортило бы ей жизнь в ближайшем – вероятно, и отдаленном – будущем. Так что, подождав, пока та освободит побольше пространства на лестнице, она последовала за ней, повторив маневр с зажатием ноздрей.

«И что же делать дальше?», – спрашивала себя Валерия, в n-ный раз набрав ненавистный номер. Отчего-то минутой ранее ей подумалось, что, как только ступит на землю вместе с этой sale pute, в голове тут же возникнет идея, как окончить свою маленькую месть. Вот только идея, если она и зародилась, похоже, предпочла остаться в тени. А тем временем Лиза, по всей видимости, и не подозревает, что от одноклассницы ей прямо в этот момент может грозить опасность, и Валерии это совершенно не шло на руку. «Думай, Лера, думай, – подгоняла она себя. – Не дай этой суке так скоро расслабиться».

– Нашла! – вполголоса радостно прогундосила Лиза, вытянув ровесницу из раздумий. – Можешь отключать вызов.

– А… ага. – Вздрогнув, ответила Валерия и нажала на отбой, другой рукой продолжая сжимать ноздри.

– Оказывается, он лежал дисплеем вниз, поэтому его и не было видно сверху.

– Круто.

И тут Валерия краем глаза заметила какое-то движение сбоку от них. В той стороне, где были наставлены друг на дружку деревянные ящики. Глаз-выколи-темнота не позволяла узнать, появилось ли там что-нибудь еще. Телефон с оставшимся почти нулевым зарядом давал возможность включить фонарик на считанные секунды, но девушке не сильно-то и хотелось узнавать, что такого она увидела и увидела ли вообще. Вновь почувствовав себя ребенком, она пыталась успокоить себя, мол, ей просто привиделось – что неудивительно после всего пережитого и с учетом нынешнего психоэмоционального возбуждения. И только ей хотелось сказать, что пора уходить (и плевать ей было уже на затею с маленькой местью), как поравнявшаяся с ней Лиза, теперь всматриваясь туда, куда струсила смотреть она сама, прошептала:

– Ты слышала?

– Да, – еще более тихо ответила девушка, потому что действительно что-то услышала. Опять периферическим зрением поймав какое-то движение, она все-таки развернулась. – Не нравится мне это.

Внезапно словно что-то свалилось на землю и покатилось к ногам девушек. Или, может, с ящиков спрыгнула здоровенная крыса и побежала на них? Девушки успели только одновременно охнуть – и что-то ударилось о ботинки Лизы. Она вскрикнула и отскочила. Валерия включила фонарик и выхватила в темноте то, что их встревожило. Луч света погас через две или три секунды, но этого было более чем достаточно, чтобы заставить Лизу разжать ноздри и завизжать, а Валерию – обомлеть, вытаращив глаза.

Это была голова. Отделенная от тела человеческая голова, изуродованная, изъеденная, почерневшая, с перекошенной челюстью и разорванной щекой.

Лиза захныкала, выронила телефон. Она готова была поклясться, что на ее собственной голове поседели несколько клочков волос. Ей было страшно настолько, что она боялась, как бы от страха не остановилось сердце.

Что-то еще приближалось к ним, но теперь нечто более весомое. Как будто чьи-то шаги. Валерия дрожащей рукой включила фонарь. И закричала вместе с Лизой. Потому что на них надвигалось обезглавленное, изуродованное человеческое тело в лохмотьях.

Забыв о ядовитом трупном смраде, Валерия кричала во всю мощь легких. Однако, в отличие от совершенно оцепеневшей спутницы, почти сразу же овладела своим телом, вспрыгнула на деревянные ступени и ринулась наверх. И только поставила одну ногу на дощатый пол чулана, как снизу что-то ударилось об лестницу – она не столько услышала это, сколько ощутила другой ногой, носком которой в тот момент только-только отталкивалась от одной из верхних ступеней. Через секунду послышался глухой удар – и до того продолжающийся вопль Лизы оборвался.

Стоя уже на полу кладовой, затолкав в карман джинсов смартфон, Валерия, следуя инстинкту самосохранения, вернула на место околоквадратную дверцу и, не теряя ни секунды, выбежала из мерзопакостного дома на улицу, уже в четвертый раз за два с хвостиком месяца.

Наплевав на то, увидит ее кто-нибудь или нет, побежала сразу на Красноармейскую и остановилась только тогда, когда путь ей преградила калитка, ведущая во двор родного, уютного и теплого дома, где ждала любимая бабушка.

Разрядившийся – чего она не заметила – телефон бросила на письменный стол.

«Извини меня», – мысленно обратилась она к Лизе, лежа на кровати в позе эмбриона, не сдерживая стекающие по щекам слезы, догадываясь, что едва ли когда-нибудь еще увидится с ней.

* * *

«У меня сегодня День рождения, не забыла? Мы сядем за стол через час, не опаздывай. Жду от тебя подарка» – такое сообщение двенадцатилетняя девочка отправила своей старшей сестре, Лизе, которая так никогда его и не прочтет.

Глава шестая

Лезвие складного ножика было обезображено десятками, а то и сотнями царапин, сохранившимися после множества заточек. Оно уже не блестело на свету, не радовало глаз так, как радуют еще девственные лезвия, однако это не мешало ему без затруднений рассекать мягкие ткани и с легкостью пробивать в меру твердые предметы.

Рыжеволосая девушка животом книзу лежала на промерзлой земле, в футболке с изображением каких-то мультяшных диснеевских персонажей и джинсах, со связанными руками и ногами, а голова ее была туго обмотана скотчем в десяток слоев, закрывающих рот (но оставляя открытыми ноздри и глаза) и стягивающих волосы на затылке. В паре метров поодаль на земле же покоился фонарик, холодный свет которого падал прямо на нее, при этом не выхватывая из темноты находящуюся рядом фигуру – вероятно, так и было задумано. Поэтому девушка при всем своем желании не могла разглядеть лица человека, ей лишь было понятно, что она здесь то ли с каким-то парнем, то ли со взрослым мужчиной (тот до настоящего момента лишь что-то напевал себе под нос). Но что ему от нее нужно?

Когда тот набросился на нее и ударил головой о лестницу, Валерия попросту сбежала, заперев ее вместе с этим безумцем. Возможно ли, что Лера подговорила кого-то из своих знакомых разобраться с ней? Лиза слышала, как несколько лет назад та избила старшеклассницу и сломала ей ключицу, слышала и о других эпизодах, когда она проявляла неподобающую адекватным личностям жестокость. В конце концов, ее угрозы расправой не походили ни на шутку, ни на блеф. Так что Лиза не сомневалась: ее одноклассница была способна на что угодно.

Или, быть может, этот человек, напевающий какую-то совершенно не соответствующую обстановке муть, – тот, кто расправился с тем предположительно бездомным либо собутыльником? Или он дьяволопоклонник, которому взбрело в голову вновь принести кого-то в жертву? А что, если убийца бездомного и есть знакомый Леры?

Девушка в ужасе выпучила глаза и застонала, когда увидела, как фигура вынула из кармана нож, нажатием кнопки оголив лезвие, и приблизилась к ней. Оборвав (а может, и закончив) свою песню, человек наступил ей на затылок, кроссовкой впечатав в твердую землю с такой силой, что боль пронзила череп от макушки до подбородка, отчего рыжеволосая стиснула зубы.

Нагнувшись, пальцами одной руки он вцепился ей в кончик носа и потянул кверху, а другой – орудовал ножом: прижал лезвие к основанию крыльев и поступательными движениями принялся отделять их от лица. Девушка содрогалась и корчилась от боли, пыталась кричать во все горло, но толстый слой скотча, впившись в губы, заглушал вопли, обращая их в страдальческие мычания. Сантиметр за сантиметром острие холодной стали разрезало плоть. Глаза девушки неимоверно слезились, теплые прозрачные капли скатывались в вытекающие из открывающихся капилляров струйки крови и стекали по нижней половине лица, падая на землю и затем впитываясь в нее. Еще секунда – и мучитель выбросил кончик носа с крыльями куда-то вглубь погреба.

– Ай-яй-яй-яй! – наигранно запричитал человек, словно бы совершил какую-то малозначительную глупость, небольшую помарочку в рабочей тетради. А Лиза теперь смогла определить по характерным особенностям голоса, что носитель его – взрослый мужчина, никак не младше тридцати лет. – Нужно срочно обработать царапину, иначе в нее попадет инфекция, и она начнет гнить! – Мужчина засмеялся. – Прямо как твоя душа!

Он убрал ногу с ее головы, отошел, на корточки присел подле своей черной сумки-почтальонки и выудил из большого отделения маленькую стеклянную бутылочку, наполненную медицинским спиртом, и моток ваты. Освободив вату от полиэтиленовой упаковки, оторвал от мотка добротный кусок и пропитал спиртом.

Тем временем девушка, стеная и плача, перевернулась на спину, и кровь потекла в ее носоглотку, отчего она тут же зашлась кашлем и захрипела.

– Нет-нет-нет! Осторожней!

Человек подбежал к ней и, потянув за плечо, повернул на живот. Кусочки пропитанной влагой земли тут же прилипли к изувеченной части ее лица, и девушка снова закашляла. Мучитель склонился над ней, заботливо убрал ее прилипшие к щекам пряди волос за ухо (шапку с ее головы он почти сразу выбросил) и прижал ватный комочек к тому, что осталось от носа. Лиза от стрельнувшей ужасающе пронзительной боли выгнулась, замычала, невольно закатила глаза и стала мысленно умолять свой мозг, чтобы он позволил ей отключиться.

– Чш-ш-ш, все хорошо, – полушепотом издевательски пропел мужчина. – Скоро царапина заживет, вот увидишь. Перестань плакать, ты ведь уже большая девочка. Ну же, перестань. – Выпрямившись, он состроил такую физиономию, будто бы девушка была его малым чадом, от бесконечных капризов которого он ужасно устал. – Долго ты еще будешь скулить, м-м? Долго или нет?! – перешел он вдруг на крик и со злостью принялся пинать ее по торсу, попадая и по рукам. – Хватит плакать, ты, сука мерзопакостная! Скоро все заживет, говорю тебе! Долго еще симулировать будешь?! Перестань скулить! – Напоследок пнув ее пару раз в плечо, он подуспокоился, протяжно выдохнул.

Бросив под ноги пропитанный кровью ватный валик, мучитель вернулся к сумке и убрал в нее бутылку со спиртом, предварительно закупорив горлышко. С любопытством перебирая содержимое почтальонки, словно принадлежала она не ему, он вопросительно протянул:

– Та-а-ак, что у нас тут есть?

Извлекши кухонные ножницы с резиновыми вставками и свежий лимон, подошел к жертве, опять перевернул ее на спину и сел на корточки рядом. Натянув книзу ее футболку с диснеевскими персонажами, одним лезвием пропорол ткань и начал разрезать – сначала в направлении ключиц, затем – бедер. Глаза его блеснули, когда он увидел бюстгальтер, с которым разделался одним резким движением, и полыхнули огнем, когда обнажилась подтянутая молоденькая грудь.

– Какие они у тебя красивые, – полушепотом протянул он мечтательно, взглядом пожирая бледно-сочные округлости. Осклабившись, жадно примкнул губами к одному из набухших сосков, ареол вокруг которого от холода покрылся мурашками. Облизывал его, покусывал резцами, игнорируя недовольные стоны владелицы. То же самое проделал со вторым. В штанах у него набухло и рвалось наружу, но, как и всегда, он говорил себе, что секс ему не нужен, что он не такой грязный извращенец, как его мамочка, с ним все в порядке. Он вполне нормальный, и в этом он убеждал себя каждый день. Да, плевать он хотел на грязный секс, он нормальный, в полном порядке, поэтому он кончиками пальцев обхватил сосок девичьей груди, как следует оттянул его, ножницами отделил от плоти и убрал к себе в карман.

Девушка ревела и мычала в толстый слой скотча, надрывая горло, захлебываясь слезами и кровью. Ей хотелось звать на помощь, но даже если бы могла, если бы кто-нибудь услышал, – кому какое дело до нее?

– О-о-о, как мило, – промурлыкал мучитель, обратив внимание на серебряный нательный крестик, на тоненькой цепочке свисающий с ее шеи. Обхватил его заляпанными кровью пальцами, повертел. – И что, помогает тебе бог? – Сорвав с девушки цепочку, с вновь охватившей его яростью крестиком огревал ее по лицу и теперь кричал во все горло. – Помогает тебе бог, да?! Помогает, иисусья ты подстилка? Где он? Куда девается этот вонючий ублюдок каждый раз, когда над нами начинают измываться?!

Нанеся еще ударов двадцать пять – тридцать, он, переводя дыхание, бросил на землю украшение, сел на девушку (ей при этом едва не полностью перехватило дыхание от обрушившейся на солнечное сплетение тяжести), схватил за волосы и принялся состригать их ножницами.

– Отрастила свои рыжие волосы, как последняя шлюха! Даже у моей паршивой мамаши они были короче. Если уж ты такая набожная, то должна была собирать их в пучок на затылке или стричься налысо. Лицемерное отребье! – Отвесил ей звонкую оплеуху.

Клочок за клочком он лишал девушку волос, иногда лезвиями оставляя кровоточащие ранки на коже, и остановился только тогда, когда остриг ее под мальчишку. Теперь часть волос держались только на скотче.

После этого мужчина разделал лимон на неровные половины, слез с девушки. Стоя на коленях, дольку покрупнее с размаху отправил в стену, мякотью же второй дольки принялся обмазывать ее плоский живот, начав от подвздошной области и плавными движениями медленно поднимаясь выше.

Девушка догадывалась, что ее ждет. Она мычала и мотала головой, умоляя мучителя не делать этого, однако руки его, кажется, не знали пощады.

– Ч-ш-ш, – зашипел он, одной рукой придавил ее голову к земле, другой – уже обмазывал ее здоровую грудь. Поднялся к ключицам, проложил пару влажных дорожек по шее. А затем прижал мякоть фрукта к ране, зияющей на месте соска, прокручивал дольку влево-вправо, выдавливал лимонный сок. – Перестань дергаться! – Ударил жертву кулаком в челюсть, утихомирив на несколько секунд.

Через минуту-другую закончив это сладостное для себя занятие, мучитель поднес окровавленный лимон к лицу и всмотрелся в мякоть.

– Как красиво… – прошептал он на выдохе, искренне завороженный картинкой. – Похоже на солнце. И так же, как солнце, этот фрукт может очень сильно обжечь. – Он перевел взгляд на девушку. – Уж тебе-то это теперь известно, да? Зато, уверен, ты не знаешь, сколько весит солнце. Ведь не знаешь? О-о-о, оно очень тяжелое. Очень! – За дальнейшей ненадобностью выбросил лимон через плечо. – Только представь себе: почти вся сотня процентов от массы Солнечной системы – в этом полыхающем ублюдке! Интересно, знают ли об этом те мужчины, которые говорят своим ненаглядным восьмидесятикилограммовым пышечкам: «мое ты солнышко»? Вот умора! – Он захохотал, шлепнул себя по колену. – Кстати, при хорошей погоде, когда и небо ясное и солнце в небе ярко светит, я не прочь иногда делать зарядку, особенно по утрам. А ты занимаешься зарядкой? Моя мамаша очень любила заниматься ей по утрам. Правда, не столько для здоровья, сколько для того, чтобы перед моим папашей в постели изгибаться как можно лучше. Надо бы и сейчас немного тело размять.

Положив к ногам ножницы, мужчина поднялся, отошел от девушки на несколько шагов и начал активно приседать, каждый раз в положении сидя вытягивая вперед руки (осанка его, правда, оставляла желать лучшего). После примерно пятнадцати приседаний запыхтел, но сделал еще с десяток, а затем принял лежачее положение, переключившись на отжимания, при этом ведя счет. С трудом досчитав до двадцати, с каждым последующим рывком он выкрикивал следующее:

– Три! Точка! Один! Четыре! Здец! Тебе!

Потом поднялся на ноги. Уперев в бока руки, наклонами головы похрустел шеей и потопал к своей любимой сумке.

– Один из последних штрихов! – выкрикнул он, колупаясь в ее содержимом. – Минуточку, сейчас найдем. О, вот и она!

Мучитель изъял со дна сумки какой-то небольшой цилиндрической формы предмет, похожий на спиленный кусок тонкой трубы.

– Знаешь, что это? – Поднял его на уровне глаз, повертел. – Это петарда. Пе-тар-да. «Корсар-14» называется. Читал, что бывают петарды и побольше, но в этом захолустье не нашел таких. Да, кстати, купил в здешнем супермаркете. – Снова поравнявшись с жертвой, сел на корточки. – Любишь их взрывать? Не супермаркеты – петарды. Любишь, конечно же, любишь. Тебе ведь тоже интересно, что произойдет, если не соблюдать технику безопасности? Вот сейчас мы это и проверим.

Он вложил петарду девушке в ладони (ее руки от запястий до локтевых сгибов были обвязаны скотчем), накрепко зафиксировал липкой лентой. Поднялся.

– Не дергайся. Не дергайся, сказал!

Вынув из кармана штанов заранее заготовленную кремниевую зажигалку, он поджег коротенький фитиль, резво отбежал на десяток шагов назад и ладонями зажал уши. Девушка, мыча, извивалась как кошка, чуявшая неминуемость расправы над собой. Мучителю же было интересно, о чем она думала в эти секунды, что чувствовала, помимо страха.

Еще мгновение – и…

БУ-У-УМ! —

Мощный, оглушительный хлопок ударил в ноги мужчины, вибрацией отдавшись по всему телу. В ушах звенело, а вонь разложения в воздухе тут же смешалась с запахом серы и пороха.

Девушка больше не извивалась, но обессиленно рыдала, ее конечности тряслись.

Мучитель, отняв от ушей руки, вприпрыжку вернулся к ней, сгорая от желания полюбоваться результатом проделанной работы. А для того, чтобы разглядеть картину во всех деталях, поднял с земли фонарик и направил луч света прямо на кисти девушки, которая теперь лежала на спине – не дай бог, прижмет их весом тела.

– У-у-у, красота-а-а, – напевно протянул мужчина, разве что не брызжа слюной от восторга.

Пальцы на ее руках побелели, переломались, скосились в разные стороны. Из-за разорвавшейся перепонки на одной из рук под неестественным углом свисал большой палец. Кровь заливала кисти, проливалась на землю. Вдобавок ко всему точечно полопалась кожа. На груди большим пятном остался опаленный от взрыва участок.

Цокая языком, изверг замотал головой, приговаривая:

– Бедняжка. Что случилось? Болит что-то? Где? – Он с силой опустил подошву ботинка на поврежденные кисти рук, отчего девушка, выпучив глаза, взвыла. – А-а, вот здесь болит? Ну, ничего, ничего. Однажды я тоже сильно обжегся, и мама сказала мне, что все пройдет. Так что не переживай – скоро все пройдет.

Он убрал с нее ногу, положил фонарик на землю, вернулся к почтальонке.

– Предпоследний штрих! – продекламировал он, выуживая из сумки садовую ножовку с узким полотном. Повертел ее перед глазами, подушечкой указательного пальца прогулялся по зубчикам, повторно (в первый раз – в магазине, перед покупкой) оценивая их остроту.

Жертва, к изумлению мучителя, воспользовавшись моментом, ползла к лестнице, локтями и коленями отталкиваясь от земли, держа голову на весу. Разумеется, прежде чем быть замеченной, преодолеть она успела всего ничего.

– Серьезно?! – услышала она в шаге от себя грубый насмешливый голос. – И почему ты делаешь это именно сейчас? – Настигнув девушку, что есть мочи наступил ей на щиколотки. Хруст приятным звоном обласкал его слух, но мгновением позже потонул в вопле, нашедшем выход через полость носа, и последующим кашлем от вновь заливающей носоглотку крови.

Нагнувшись, он, обхватив поврежденную стопу, потянул девушку за собой, возвращая в освещаемую фонарем область, что-то бормоча в ответ на рыдания.

– Извините, но мы вынуждены ампутировать вам часть поврежденной руки, поскольку изуродованные ткани не способны на регенерацию, – произнес он надменно-издевательским тоном, не сильно-то заботясь о грамотности своей речи. Небольшая пауза. – К тому же ты все равно скоро сдохнешь.

Нездоровый смех прокатился по подвалу. Затем сплюнув на землю, садист встал на одно колено, приподнял связанные руки девушки и зубчиками прижал полотно к бледной коже одного из запястий.

– Готова? – спросил он, смотря жертве в глаза, криво улыбаясь. Та в ответ судорожно замотала головой, стараясь высвободить руки из цепких лап, но тщетно: пальцы впились в предплечья до острой боли. – Кстати, забыл предупредить. Все запасы анестезии у нас закончились.

Надавив на инструмент – зубья пронзили мягкую ткань, – самопровозглашенный хирург из преисподней принялся поступательными движениями отделять кисть от предплечья. Как он и предполагал, сталь влегкую разделывалась не только с подкожно-жировым слоем и мышцами, но также связками и даже костью.

Девушка, задыхаясь от слез, тем временем проклинала Бога за то, что ей приходится выдерживать все эти страдания.

Держа теперь в левой руке девичью кисть с отмирающими тканями, мучитель, высунув кончик языка, словно сосредоточенно собирал некую головоломку, правой рукой, не выпуская ножовки, сложил искривленные пальцы жертвы в неприличный жест, оттопырив средний и согнув остальные (за исключением почти оторвавшегося взрывом большого). Зловеще захихикав, ткнул полученный результат в лицо девушке, упиваясь ужасом в ее взгляде. Затем поднявшись с колена, выругался матом (кровь обагрила один его ботинок), бросил часть руки на землю, растоптал ее, после чего отнес инструмент в сумку.

– Фух! – выдохнул он, рукавом вытирая пот со лба. – Не стану я спасать твою вторую руку. Надоела ты мне уже.

Девушка спрашивала – может, себя, а может, того, о ком часто толкуют набожные люди: что такого ужасного она сотворила, чтобы стать жертвой развернувшегося кошмара? Чем старше она становилась, тем больше убеждалась в несправедливости мироустройства. Но неужели мир может быть настолько несправедливым и жестоким? Ей совсем недавно исполнилось только семнадцать, настоящая жизнь еще не успела начаться, но уже заканчивается. А как же ее мечты и стремления? Как же все то, что она планировала реализовать в ближайшем будущем? Как же ее семья, в частности младшая сестра, которую ей не удастся поздравить с днем рождения, не удастся вручить уже заготовленный обещанный подарок? О чем думает этот нелюдь, измываясь над ней? О чем думала Лера, буквально отдав ее в лапы убийцы? Как теперь будут существовать мама и папа, которые посвятили ей так много лет своей жизни, немыслимо много сил и безграничную любовь? Для чего они ее растили – чтобы вот так вдруг лишиться ее? И что же последует после угасания сознания, за биологической смертью? Если ничего, если вообще ничего не будет – ни рая, ни ада, ни скитаний призраком по родным местам, – то каков же смысл жизни?

«Наверное, она не имеет смысла с самого нашего появления на свет».

Горькие слезы разочарования и неописуемой боли катились по ее лицу. Она была опустошена.

– Все пройдет. Все будет хорошо, – тихо проговорил мужчина, стоя перед девушкой на коленях, по-отечески нежно гладя ее по макушке, оголив лезвие ножа, которым воспользовался еще в начале экзекуции. – Сладких грез тебе.

Вдавив лезвие в шею, он без особых усилий острием вогнал его в плоть примерно на полтора сантиметра пониже угла нижней челюсти, пробив насквозь яремную вену. После чего медленно поступательными движениями разреза́л горло рваной дугообразной линией, ведя нож к противоположному нижнечелюстному углу. С каждым сантиметром кожа расползалась, оголяя подкожный жир, мышцы, трахею, и кровь фонтанчиком хлестала на рукоятку ножа, на грудь девушки и землю. А жертва, закатив глаза, брыкалась и кряхтела.

Закончив, убийца опустил голову девушки и удовлетворенно слушал свист и булькание, вылетающие из глубокой открытой раны, зачарованно наблюдал за тем, как тяжело вздымалась и опускалась ее грудь в попытках наполнить легкие воздухом, за ее предсмертной агонией.

Он подумал, что теперь у нее все будет хорошо. В детстве мама часто говорила ему: «Не переживай, все у тебя будет хорошо, вот увидишь». Возможно, она желала ему добра – по-своему, недоступным для понимания львиной доли человечества способом.

И он тоже желал добра этой девочке.

Глава седьмая

Когда в восьмом часу вечера Игнатию так никто и не позвонил, он заподозрил неладное. Из всех семерых сверстников ему был известен номер только одного из них, Антона. Ему он и набрал. Тому, как оказалось, тоже никто не звонил, а номера телефонов шестерых остальных ему, как назло, также были неизвестны. И в социальных сетях никто из них не появлялся онлайн как минимум последние часа три (по всей видимости, пока что всем было не до сетей, да и Игнат с Антоном заглянули туда лишь постольку-поскольку). А наведываться к кому-нибудь домой при таком раскладе дел – не вариант.

Спустя еще минут сорок Игнатий твердо решил: необходимо поменять план действий. Антон его поддержал.

И вскоре они сидели в полицейском участке, около получаса ожидая своей очереди – как по закону подлости, перед ними были еще двое. Они просили – просили настойчиво, – чтобы их выслушали в срочном порядке, но получили жесткий отказ. Ведь, как сказал один из полицейских, не такие уж они и важные особы, чтобы ради них игнорировать других людей. Когда очередь, наконец, до них добралась, они еще две трети от времени ожидания распинались, зачем и чего ради им загорелось отрываться в заброшенном доме (который, к счастью или нет, не один год уж как ни за каким конкретным частным лицом не был закреплен), да к тому же поздней ночью, вдобавок распивая спиртные напитки. Изначально ребята хотели опустить все могущие сыграть против них самих подробности о похождениях в хэллоуинскую ночь, едва ли не на ходу насочинив белиберды, однако дотошные легавые (знающие свое дело) резво пронюхали ложь и вынудили рассказать правду.

После – оба подростка и по одному госслужащему на каждого ехали в классическом УАЗе с красно-синим проблесковым маячком на крыше (который, однако, не был задействован), держа путь к заброшке в конце Красноармейской. Все бюрократические формальности было решено оставить на потом.

Что в участке, что сейчас сидя в авто, на заднем сиденье, Игнатий то и дело проверял мобильный на предмет возможных пропущенных вызовов, новых эсэмэс или появления в сети Максима, Леры, Лизы, Наташи, Арсения или Марины. Все так же – никаких известий, никаких весточек.

– Что, никто не звонит? – спросил тот, что сидел за рулем, высокий и в хорошей форме, с точеными чертами лица и густыми бровями (одна из которых была разделена надвое вертикальным шрамом), холодным проницательным взглядом посматривая на парней в зеркало заднего обзора.

– Ага, – ответил Игнат робко, поймав в зеркале взгляд.

– А сам-то чего не… – Запнулся. – Ах, ну да, ты же говорил: не знаешь их номеров.

– Ага.

Водитель прочистил горло.

– Слушайте, парни. Вот вы говорите, что ваши друзья вернулись в дом. И до сих пор никто не выходит на связь. А они, случаем, не конфликтовали с кем-нибудь в последнее время? С кем-то, кто мог знать: в такой-то день и такое-то время они будут там, в заброшке?

Игнат с Антоном переглянулись. Первый осторожно, неуверенно помотал головой, потом, смотря в глаза водителю через зеркало заднего вида, сказал:

– Не замечал ничего такого.

– Вы уверены?

– Да, – ответил Игнатий теперь твердо, без заминки, – не хватало ему допроса и ненужного внимания к своей персоне. К тому же он и правда не знал, мог ли хотя бы один из тех четверых за последние недели или месяцы нажить себе врагов.

Наполненный подозрительностью и недоверием взгляд продолжал буравить его глаза. Игнатию подумалось: даже если таковой конфликт имел место быть и он бы знал о нём, утаить правду от легавого за баранкой ему бы всё равно не удалось.

– Интересно… – сказал мужчина, хмыкнув, наконец вернув все свое внимание на дорогу.

Дальше они ехали молча и вскоре, снизив скорость почти вдвое, свернули на узенькую Красноармейскую. Еще самую малость в пути – и за окнами мелькали последние дома. Подростки сначала не могли сообразить, в чем дело, когда увидели, как из-за деревьев к небу возвышается столб густого черного дыма, а люди прямо в домашней одежде (некоторые даже не удосужившись накинуть куртку или пальто) выходили из своих дворов и подобно зомбированным шли к тупику. Однако Антон быстро сообразил, что, по всей видимости, горит та самая заброшка, к которой они направлялись, и что-то внутри него запаниковало.

– Можно побыстрее? – обратился он к полицейскому дрогнувшим голосом. Ни с кем из четверых он не был близок, но отчего-то не на шутку беспокоился за них. Пожар – откуда он, с чего вдруг? А если с ребятами случилось что-то страшное?

– Уже подъезжаем.

УАЗ остановился на самой окраине дороги. И полицейские, и подростки выскочили из салона и ринулись к источнику дыма, на ходу слившись с кучкой любопытных лиц. Увязая в снегу почти по колено, все бежали к полосе деревьев и сквозь нее – и вот перед их глазами возникли языки полыхающего пламени, облизывающие чернеющий дом. Дым становился все гуще, снопы искр разлетались во все стороны, и чем ближе люди подходили к дому, тем отчетливее ощущали исходящие от него потоки жара.

– Кто-нибудь вызвал пожарников? – громогласно обратился полицейский со шрамом на брови к окружающим, однако ответа не получил. – Почему никто не вызвал пожарных?! – взревел он и повернулся к напарнику. – Саня, набирай МЧС! Эти, – обвел он жителей улицы жестом, – похоже, просто полюбоваться пришли. И как обычно, всем наплевать!

– Понял, – ответил тот спокойно, впервые после выхода из полицейского участка подав голос, и набрал 112.

Двое из прибывших сотрудников МЧС, обогнув дом, юркнули в подвал и почти сразу же вылезли на свет, однако не с пустыми руками, а прихватив с собой человеческое тело: один держал его за ноги, второй – за подмышки. Что-то прокричали сослуживцам, те принесли что-то вроде покрывала, накрыли тело (Игнатий с Антоном продолжали стоять напротив лицевой стороны дома, поэтому тела не увидели), и двое других тоже спустились в погреб. Быстренько подтянулась скорая. Новое тело, обезглавленное, иссушенное, вынесли на улицу и закрыли в черный мешок, в такой же мешок упаковали первое, уложили их на носилки, с трудом пронесли через сугробы, к дороге и втолкнули в карету с мигалками.

Бравые парни из МЧС далее вошли в дом с парадного входа. Через несколько долгих минут один выбежал и, сняв маску-респиратор, тяжело дыша, проглатывая окончания слов, предупредил, чтобы готовили третий мешок. Ввиду этого дополнительно задействовали второй автомобиль скорой.

– Кто там? Кто лежит на носилках? Дайте посмотреть! – голосил Игнатий, подскочив к фельдшерам, когда те проходили мимо с первым трупом. – Это может быть моя одноклассница! Дайте взглянуть!

Но те лишь что-то раздраженно пробурчали, попросили не мешать выполнять свою работу. А полицейский негрубо взял его за плечи и удержал, когда он едва не дотянулся до молнии на мешке.

Когда же фельдшеры шли уже со вторым трупом, Игнат зашагал рядом, настаивая:

– Я должен увидеть! Почему вы не позволяете мне это сделать?! А вдруг там – девушка моего друга?!

– Тебе не стоит это видеть, поверь, – невозмутимо ответил ему мужчина, коротко бросив на того взгляд сквозь запотевшие линзы очков в тонкой оправе, не замедляя шага.

Антон ступал плечом к плечу с одноклассником и единожды попытался его остановить, тихо произнеся «забей» или что-то в этом духе, но тот его не замечал.

Когда задние двери служебного авто собрались было закрывать, Игнат внезапно запрыгнул в салон и, не успели его вытянуть наружу, наполовину расстегнул один из мешков. Увиденное заставило его на секунду оцепенеть. А потом он, попятившись назад (пока на мешке вновь застегивали молнию), вывалился из авто, больно ударившись локтем и коленом. Не замечая боли либо не придавая ей ровным счетом никакого значения, отполз подальше, к обочине, и сел, упершись локтями в колени и держась за голову. Неодобрительно покосившись на парня, помотав головами, фельдшеры обогнули карету и взобрались в салон. С включенными мигалками и воем сирены укатили прочь.

– Эй, ты что там увидел? – осторожно спросил Антон, опустившись рядом на корточки. Он догадывался: если б стоял на ногах, ответ мог бы сбить его с ног. И все-таки не спросить он себе не позволил. – Кто там был?

– Лиза. – Игнатий зачерпнул горсть снега, обеими руками слепил несуразный снежок, раздавил его, отряхнул ладони. Шмыгнул носом, посмотрел на Антона. Тот понял, что не ошибся в своих подозрениях, когда увидел этот взгляд – померкший, опустошенный, будто принадлежал он не юнцу, а повидавшему жизнь и войну бойцу. – Там была Лиза. Нет, уже не Лиза, а какой-то… – Вдруг он рукой схватился за грудь, пальцами вцепившись в одежду. Что-то изнутри сдавило горло, в глазах защипало. А через секунду из него вырвались рыдания, и он с трудом продолжил выдавливать слова. – Это… чудовищно. С ее лицом, с ее телом… что-то вытворили. Она вся в крови. И ее нос… его не было. А кожа… она пузырями… и обуглилась… и грудь…

Игната замутило. Он едва успел встать на четвереньки – и остатки его завтрака вывалились на сугроб. Крайне неприятный процесс был приправлен поглощающим его рассудок ужасом, который теперь долгие годы будет разъедать, насиловать его сознание и уничтожать тело.

– В доме, похоже, еще один трупешник, – сглотнув, промолвил Антон, вспоминая просьбу эмчээсника подготовить третий патологоанатомический мешок. – Вторым, которого увезли, мог быть тот, кого мы видели за ящиками. Если уж его подняли из подвала. А вот кто третий… – Он положил ладонь на плечо приятелю. – Я постараюсь узнать, когда приедет вторая неотложка. Сделаю как ты: расстегну молнию на мешке. – Ненадолго замолчал. Потом добавил. – Будем надеяться, что не Лера.

– Ага, – только и выдавил Игнатий, стоя на коленях, покачиваясь, держась за желудок, старательно сдерживая новые рвотные позывы.

– Едет, – сказал Антон, заприметив где-то ближе к середине Красноармейской сине-красные мигающие огни, и поднялся, не спуская глаз со стремительно приближающейся скорой. – Если из дома вызволят – или уже вызволили Леру, – я добегу до Макса. Хотя не знаю, как сообщить об этом…

После того, как Валерия с Лизой отделились от парней, Максим еще немного прошелся с Арсением и, попрощавшись с ним, направился домой. Спустя примерно три четверти часа он набрал своей девушке, однако автоответчик известил, что «абонент временно недоступен». Не на шутку забеспокоившись, он сначала сидел на стуле, нервно кусая губу и отбивая ногой по полу равномерный ритм, потом зашагал по комнате, выписывая бесконечные круги и овалы, притом каждые минут пять повторяя набор номера Леры. После седьмого или восьмого звонка он громко выругался, пнул стул, снова оделся и, вызвав такси, выбежал на улицу, молясь о том, чтобы девушка оставалась в целости и сохранности.

Первоочередно решил съездить к ее дому – что-то внутри ему подсказывало, что она может быть там. Не прогадал.

Впустившая его в дом бабушка пожаловалась, что внучка, чем-то сильно огорченная, молча проскочила в свою комнату и заперлась изнутри. А на вопросы о том, что случилось, отвечает одно: все нормально.

Максим, постучавшись в дверь Лериной комнаты, попросил впустить его и поговорить. Она согласилась, но при условии, что он не станет ее ругать и упрекать за что-либо. Он пообещал (при этом посматривая в сторону зала, надеясь, что вернувшаяся к просмотру телевизора бабушка если и слышит их, то не разбирает слов), что ничего такого не произойдет, что при любом раскладе будет оставаться на ее стороне, да и не до конфликтов ему в этот вечер. Ему лишь важно было знать, что с ней все в порядке.

Она открыла дверь, и Максиму тут же бросился в глаза ее вид, полностью противоречащий (впрочем, вполне для него ожидаемо) ее заверениям о том, что все нормально: разводы косметики на лице, опухшие, покрасневшие от слез глаза и от того же налитый кровью кончик носа.

Минутой позже они по обычаю сидели на кровати, вжавшись спинами в прохладную стену, и Максим, обняв девушку, поведал ей о своих переживаниях, о закравшихся в голову самых худших опасениях. И тут Валерия, зарывшись лицом в его грудь, вновь разрыдалась.

– Это я виновата, – упрекала она себя сквозь слезы. – Я виновата!

– В чем ты виновата? – тихо спросил ее парень, одной рукой обняв за плечи, другой поглаживая по макушке.

И она почти во всем созналась: и как сильно ревновала его к Лизе, и как угрожала ей расправой, и как свалила ее на покойника, и как потом со злым умыслом бросила ее телефон в подвал, а после – сбежала, оставив в беде. И ни к кому не обратилась за помощью, хотя понимала, что в подвале помимо них с Лизой был кто-то еще – кто-то, кто схватил девчонку. Умолчала об одном: в действительности сейчас она жалела не Лизу, а себя. Ведь теперь случившееся ляжет на ее жизни нестирающимся черным пятном, а вдобавок полиция, скорее всего, заподозрит ее если не в убийстве, то в содействии убийце. И в каком-то смысле они окажутся правы.

Выслушав девушку, Максим с горечью подумал: «Не ты во всем этом виновата. А я». Если бы он только не поддался мимолетному искушению, если бы преодолел подкинутое судьбой испытание на прочность чувств к любимой девушке, ничего бы этого, возможно, не произошло.

– Не вини себя. Ты не виновата ни в чем, – повторил он вслух свою мысль и нежно поцеловал ее в макушку.

С десяток минут они просидели молча, пока Валерия не перестала проливать слезы. Тогда Максим на цыпочках прошел на кухню, снял с сушилки для посуды бокал, наполнил водой и отнес девушке. Та с жадностью опустошила сосуд.

– Спасибо, – поблагодарила она его и рукавом вытерла лицо.

Парень поставил бокал на стол и, продолжая стоять, вполголоса проговорил:

– Твоей бабушке очень не понравится, если сюда заявится полиция и озвучит обвинения в твой адрес. Думаю, ей не стоит так сильно расстраиваться. Сама понимаешь. – Сжал кулаки, плотно сомкнул губы. И добавил: – Лучше пойти легавым навстречу, да поскорее.

Валерия согласно кивнула. Солгав ее бабушке, что идут на прогулку, они оделись, обулись и вышли на улицу.

Освещали дорогу им только неровные, нечеткие круги уличных фонарей. И совсем скоро, едва они свернули на примыкающую улицу, возле них затормозил полицейский УАЗ. Девушка, тихонько всхлипнув, сдавила ладонь парня, как бы желая донести до него: «не отдавай меня им».

Максима с Валерией и Игнатия с Антоном доставили в полицейский участок для проведения допроса. А немного погодя туда же привезли Наташу, Марину и Арсения, каждый из которых пребывал у себя дома. Допрашивали всех поодиночке, и все как один излагали одну и ту же историю, по сути, не внося в общую картину никаких ценных деталей. И только в показаниях Валерии имелись дополнительные факты, которые могли бы помочь следствию, могли бы прямо здесь и сейчас задержать преступника – или, вернее, преступницу. Да только рассказ ее обрывался на том, как она злой шутки ради под неким хитрым предлогом оставила подругу в подвале заброшенного дома, перекрыла выход дверцей (которую, по заверению девушки – ее слова затем подтвердили все шестеро, – можно без затруднений открыть изнутри) и убежала. Из нее пытались вытянуть признание, мол, это она расправилась со своей подругой и теперь рассчитывает избежать ответственности, но, доведя до истерики и слез, решили оставить ее в покое – быть может, на время: все же прямых доказательств причастности девчонки к убийству у полиции не имелось.

Отпустили всех только ближе к одиннадцати вечера. Но пообещали в дальнейшем снова поговорить с ними. Возможно, не один раз. А о том, чьи тела лежали в двух других патологоанатомических мешках (не считая того, в котором закрыли Лизу), не заикнулись ни словом (и ни Антон, ни тем более Игнатий так и не решились раскрыть мешок с третьим телом).

Где-то в четверть десятого вечера мать Лизы, услышав звонок в дверь, вскочила из-за праздничного стола с еще не тронутыми приготовлениями и понеслась в гостиную, чтобы впустить свою старшую дочь, которая, должно быть, снова, как это с ней иногда бывает, забыла ключи дома (хотя женщина точно помнила, что дочь, уходя, самостоятельно заперла дверь на замок). Но за дверью, вопреки ее ожиданиям, стояли двое мужчин в полицейской униформе, которые, прибегнув к заранее подготовленным вопросам и получив на них ответы, озвучили усталого вида женщине неутешительные выводы и вежливо попросили проехать с ними на опознание тела.

Младшая сестренка Лизы больше никогда не отмечала свой день рождения.

Глава восьмая

Можно до скончания веков твердить о том, что мы всегда сами решаем свои судьбы, самостоятельно выбираем пути, что именно каждый из нас несет полную ответственность за собственное будущее. И все же отнюдь не всегда удается угадать, что нас ждет за тем или иным поворотом, как не всегда способны мы предвидеть вмешательство в наши жизни извне. И убийство Лизы для ее семерых сверстников – да и не только для них – в некотором смысле стало тем самым непредвиденным вмешательством, которое повлияло на каждого в той или иной степени.

Марина с Наташей хоть и были потрясены случившейся трагедией, но в целом переживали меньше остальных. Возможно, оттого, что Лиза была для них не более чем относительно новенькой одноклассницей, переведшейся в их школу менее полугода назад. Но отчасти и потому, что им повезло не увидеть ее изувеченного тела.

Арсений всю последующую неделю после допроса не появлялся в школе, хотя удаленно всегда оставался на связи и уверял друзей, что с ним все в порядке. За эту неделю позаимствовал у отца старенькую акустическую гитару и активно учился играть на ней – так, по его словам, было проще справиться с пережитым. Годами позже, уже покинув Терниевск, стал музыкантом, собрав со сверстниками и парнями постарше панк-рок-группу.

Игнатий держался молодцом. По крайней мере, с виду. «Такова реальность, – сказал он накануне выпускного. – Случилось ужасное, но жизнь ведь продолжается. А этого ублюдка, я уверен, поймают, и ему воздастся по заслугам». Но те, кто хорошо и давно его знал, не могли не отметить: его взгляд переменился. И задорного блеска в его глазах больше никто и никогда не видел.

Антон, спустя несколько месяцев, прохладной весенней ночью напился и наглотался первых попавшихся под руку в домашней аптечке таблеток. Откачали. Школу он окончил, но все его амбиции словно ветром унесло, и он так и остался жить в родном городке.

Вернувшись домой после допроса, Валерии удалось уснуть только глубокой ночью, никак не раньше трех часов. А проснувшись в полдень, она застала свою бабушку в постели – та скончалась либо посреди ночи, либо ранним утром, и тело ее так и лежало, накрытое одеялом. Девушка, еще сдерживая захлестнувшие ее эмоции, набрала в скорую, потом Максиму. А затем, выйдя из бабушкиной комнаты в зал, рухнула в кресло, согнула ноги, спрятала лицо в коленях и рыдала до самого приезда медиков, сотрясаясь всем телом.

По закону после этого мать должна была забрать Валерию к себе, но Максим со своим дедом договорились с ней и ее нынешним мужем, что смогут приютить их дочь до переезда в Москву. Молодая пара была несказанно рада тому, что теперь оставшиеся полгода в этом городе они проживут рука об руку, да и после – уже до конца своих дней останутся неразлучными. Максим в этом, помимо прочего, выявил еще один плюс: отныне он сможет полностью взять под контроль поведение девушки – в том плане, что не допустит больше с ее стороны самобичевания (телесного – уж точно) и пристрастия к алкоголю.

И все же длительное время Максима гложили мрачные мысли. И как-то ночью, когда они лежали под одним одеялом, он произнес, позднее уверяя девушку в том, что только подумал об этом и не знает, как вдруг слова сорвались с губ:

– А ведь смерть ходит за нами по пятам. И неизвестно, когда со скуки столкнет нас с обрыва.

Валерия обдумала его слова и, сильнее прижавшись к нему, прошептала:

– Давай просто не будем больше делать глупостей?

И они поклялись навсегда быть вместе и никогда друг друга не предавать.

* * *

Что же ждет их всех впереди? Никому не ведомо. Точно известно одно: они больше не смогут смотреть на мир прежними глазами. И причина тому не только взросление. Каждый из семерых вынес для себя определенный урок, но будут ли они следовать ему до конца пути – покажет время.

Времени, быть может, и не под силу залечить глубокие душевные раны, зато оно может стать очень хорошим, пусть и не всегда мудрым, учителем.

А пока… жизнь продолжается.

Эпилог

Щуплый, среднего роста мужчина лет сорока, взъерошив пятерней свои давно поредевшие рыжие волосы, поглубже вдавил педаль газа, разгоняя видавший виды серо-серебристый форд до ста двадцати километров в час. Подальше, подальше от этого некогда родного, полупустынного, убогого захолустья! С этого города хватит.

Сейчас он проезжал через лесополосу, вокруг – ни души, только время от времени проносящиеся мимо авто.

Как замечательно у него все сложилось! За двухнедельный отпуск ему удалось лишить жизни сразу двоих, да еще и одним днем.

Когда в нем зародилась тяга к убийствам? Шесть лет и семь месяцев назад. О да, свое первое преступление он помнит так хорошо, словно это произошло вчера: как теплым июньским днем слабоумную девушку из соседнего двора заманил в лес и сначала долго душил ее стянутым со своих джинсов ремнем, потом тяжелым камнем вдребезги размозжил череп, а напоследок поджег ей волосы. Почему он это сотворил? За пару дней до того она сказала ему: «Твои рыжие волосы так похожи на огонь, что твоя голова сейчас загорится!» И захихикала – по-детски так, невинно. Дурочка. Он принял это за наглую, циничную насмешку – а чем же еще это могло быть? – и всего лишь дал понять, что не стоило смеяться над ним. Она ведь задела его за самое больное! И – в этом он был уверен на все сто процентов – точно знала, о чем говорит.

– Сука! – в сердцах выкрикнул он и ладонью ударил по рулевой баранке.

После же того, как расправился с ней, ему стало гораздо легче. Почему – точно не знает. Какой-нибудь психиатр, возможно, сказал бы, что таким образом ему удалось отомстить родной матери. Матери, которая так ненавидела его, когда он был малышом. «Это из-за тебя мой муж меня бросил, – цедила она сквозь зубы, с ненавистью во взгляде и странной ухмылкой, смотря ему прямо в глаза. – Зачем я вообще родила тебя? – Мышцы лица на мгновение дрогнули в отвращении. – Что ты так смотришь на меня? Чего уставился так? Ты хоть понимаешь, что от тебя нет никакой пользы? Никакой! – Подлетев к мальчишке, она дала ему пощечину, за ухо приподняла над полом и принялась наотмашь шлепать по заднице, спине и рукам. – Да что ты вообще можешь понять?! Только жрать умеешь, гадить и играться в эти дурацкие машинки! Что ты плачешь? Что. Ты. П-л-а-ч-е-ш-ь?!» – орала она, после каждого слова отвешивая ему новый мощный шлепок.

– Проклятая овца! – выкрикнул мужчина, предавшись крайне болезненным для него воспоминаниям. – Это от меня-то никакой пользы?! Шваль!

– Пойдем, покажу тебе, какое красивое солнце, – пропела она ему в другой день, держа одну руку за спиной, когда он, уже будучи чуть старше, что-то рисовал за своим столом. Заинтересованный, однако без особого рвения он поднялся со стула и пошел за мамой. Ему подумалось, что она хочет показать ему солнце сквозь окно на кухне, но сильно ошибся. Они встали напротив зеркала в прямоугольной раме в прихожей. – Посмотри в зеркало. Какие рыжие у тебя волосы. Видишь? Мои рыжеватые волосы даже в юности были твоим не чета. Они у тебя похожи на солнце, правда? Прямо как у твоего отца. – Мальчишка выдавил улыбку, а женщина взяла с призеркальной тумбы бутылек со спиртом, поднесла к его макушке и тонкой струйкой через горлышко выливала жидкость ему на волосы, второй рукой, сжимая в кулаке какой-то маленький предмет, равномерно смачивая их. Вернула бутылек на тумбу и, в отражение смотря на мальчишку, обнажила зубы в похожем на улыбку оскале, пока тот вытирал с лица спирт и отплевывался. – Ой, не бойся, не бойся! Так они у тебя еще красивее выглядят. Какие ярко-рыжие волосы… как солнце на закате. Тебе ведь тоже нравится солнце, правда? Но солнце ведь должно полыхать. Ты согласен? – Она разжала пальцы, в зеркале показав мальчишке зажигалку, что лежала на ладони. Снова сжала ее, большим пальцем пару раз крутанула кремень, из-под которого сначала только вылетели искры, затем вспыхнул огонек. – Все в порядке, не беспокойся. Все хорошо.

И прежде чем он успел сдвинуться с места, женщина поднесла огонек к его смоченным спиртом волосам, которые в мгновение ока охватило синее пламя. Испуганно завопив, мальчишка закружил на месте, махал руками и ладонями лупил по своей голове, пытаясь загасить огонь, однако ничего не выходило. Мать засмеялась – как-то недобро, совсем уж ненормально, истерично, будто после долгих дней и недель непрекращающегося напряжения увидела нечто развеселое. А пламя на голове ее сына уже медленно поедало кожу, и тот стрелой метнулся в ванную, склонил голову над ванной, включил холодную воду, и мощный поток сделал свое дело.

Когда-то женщина души в нем не чаяла, как ранее – в своем муже с огненно-рыжими волосами – ее слабость (быть может, в какой-то степени и проявление нарциссизма), за которые она и влюбилась в него в свои студенческие годы. Но он, заделав ей ребенка, вскоре променял их на другую женщину – высокую, статную, с волосами как черный нефрит, на фоне которой посчитал свою жену серой мышью, несмотря на то, что еще в школе и институте она пользовалась большой популярностью. И она внушила себе, что на самом деле он был идиотом, которому не хватило мозгов понять, что красота его жены ему попросту приелась, как через годы приестся и сомнительная, фальшивая красота черноволосой цапли. А ребенок, по всей видимости, и вовсе стал для него тяжелым бременем, являющим собой конец его гулянкам, распутнической свободе. И когда он ушел от них, мальчик перестал узнавать в женщине родную мать; он видел в ней чужачку, будто в его жизни снимали продолжение «Вторжения похитителей тел» – фильма, который годами позже он смотрел в видеосалоне и в процессе поймал себя на чувстве déjà vu.

Несколько месяцев кряду женщина не водила своего сына в садик после того, как подожгла ему волосы, боясь оказаться за решеткой. Однако искупить свою вину перед ним не намеревалась. Напротив, продолжала всячески над ним издеваться, поднимала на него руку, обвиняла во всех смертных грехах. А малыш не мог понять, в чем провинился перед ней, изо дня в день плакал, и ему ничего не оставалось, кроме как, в конце концов, смириться с происходящим.

Однажды его мать, напившись, глубокой ночью собрала в два пакета все его игрушки, вынесла на задний двор и подожгла, а то, что от них осталось, в прихваченном с собой металлическом ведерке вернула домой. Шумно высыпала на подушку сына, тем самым разбудив его, и, не успел он ничего сообразить, лицом тыкала в еще малость дымящийся бесформенный пластик и куски металла, обжигая и царапая кожу.

– Нет, мам! Не надо! Мам!

– Нравятся новые игрушки? Нравятся?! Только и умеешь, что играть в эти дурацкие безделушки для тупиц! Лучше бы учился читать и писать – в школу почти через год! Какой же толк от тебя будет, когда вырастишь, бездарь?! – неистовствовала женщина, то надавливая ему на макушку, то дергая за воротник пижамы или за уши.

– Ма-а-а-ам! – кричал он, захлебываясь слезами. И потом, когда мать таки оставила его в покое и отключилась на другой кровати, не мог успокоиться до самого утра.

Что может быть обиднее для ребенка, чем тирания и рукоприкладство со стороны его же родителя, самого близкого и родного человека?

Мужчина в стареньком форде на длинном повороте сбавил скорость до семидесяти километров в час и подушечкой указательного пальца погладил сначала не уродливый, но вполне приметный шрам на левой скуле, потом – под глазом на той же стороне лица. Новые игрушки…

Что же было дальше? Бесконечно долгие месяцы под одной крышей с незнакомой женщиной, которой подменили его мать – пусть не совершенную, но хотя бы любящую родное дитя. А потом… потом ранним февральским утром она отвела его в садик и, вернувшись домой, в квартиру на пятом этаже, выбросилась из окна.

Опекунство над малышом взяла его больная раком бабушка, которая умерла за два с половиной года до его совершеннолетия. И остаток подросткового периода ему пришлось доживать в детском доме, поскольку никто из известных ему родственников не согласился взять обузой сынка, чья мать еще при жизни уж не один год назад как наплевала на всех. Он боялся, что, выйдя оттуда, отправится прямиком в армию, но, к его счастью, оказался непригоден для службы (прелести едва заметных глазу большинства людей внутренних анатомических недостатков). И с девушкой, с которой познакомился за полгода до совершеннолетия, уехал в Пензу, где они почти сразу поженились. Объективно она, конечно, была малопривлекательной: с такой, по его мнению, не походишь по улицам с гордо поднятым подбородком. Зато у него появилась крыша над головой, благодаря чему не пришлось бродяжничать (об обещанной ему по достижении совершеннолетия квартире все внезапно позабыли). А помимо того он мог оставаться уверенным в том, что она ни к кому никогда не убежит – разве приглянется такая нормальному парню, не познавшему тех же бед, что он, тем более парню – или совсем уж взрослому мужчине – красивому и успешному? Так и прожили они без ссор и неприятных происшествий целых пятнадцать лет (впрочем, и сейчас живут вместе, просто мыслями он теперь почти постоянно с…). Пока, в свой выходной прогуливаясь вдоль домов, не пересекся со слабоумной, которой чего-то ради вздумалось сыпануть добротную банку соли на его не заживающую с самого детства рану.

Лишь однажды он рассказал жене о своей матери, о том, что ему пришлось пережить. Но никогда не делился тем, что иногда по вечерам и ночам травмирующие воспоминания всплывали на поверхность, как порой всплывают трупы со дна озер и рек. Однако теперь он точно знает, как утихомирить внутреннюю боль и победить свою мать, за что он благодарен никому иному, как той слабоумной.

Семьдесят девять месяцев. Да, именно столько прошло с того самого дня, когда он впервые убил. Потом для жены он выдумал байку, будто в Санкт-Петербурге живут его троюродные и даже двоюродные родственники по материнской линии, с которыми ему хотелось бы возобновить контакты и видеться хотя бы раз в год. И вот раз в год, непременно летом, он покидал Пензу, но держал путь не в северную столицу России, а другие города, где после себя оставлял чаще всего один или два трупа – в основном молоденьких доверчивых девиц. Хотя однажды ему под руку попалась старушка, которая, как говорится, оказалась не в том месте и не в то время.

Так он выезжал на охоту на протяжении шести лет. Но после – что-то пошло не так. Уже осенью он вдруг поймал себя на мысли, что не может – просто не в силах – ждать следующего лета, его мозг и тело, казалось, преждевременно затребовали чужой плоти и крови. Подчинившись внутренней прихоти, во второй половине октября он взял больничный и, пока держал маршрут в Санкт-Петербург (куда направился впервые за шесть лет), осознал (как ему думалось), отчего так рано сорвался: на самом деле ему хотелось увидеть родной город, что неприметным пятнышком лежал на картах всего в двух сотнях – или около того – километров к юго-западу от Питера. Хотелось узнать, насколько сильно городок изменился, пройтись по родной улице, вокруг родной хрущевки. И, быть может, даже побывать на могиле родной матери, если только сможет ее найти. Если сможет… А уж когда найдет…

Нет, никаких трогательных сцен за этим не последует. Он скажет ей: «Пошла ты! Я уделал тебя! Уделал! Я счастлив! А ты просто была эгоцентричной слабачкой, тупая ты стерва!» – после чего плюнет на надгробие. Или даже подожжет, облив спиртом, а затем отпляшет на нем. Бесчеловечность за бесчеловечность.

Подъезжая тогдашним ранним вечером к Терниевску по той дороге, по которой ехал сейчас в обратном направлении, на самой его окраине издали приметил внушительных размеров дом, возвышающийся на поле, отделенном от улицы полосой деревьев. Замедлив ход, всмотрелся в него. Поскольку с заходом солнца городок погружался в сумрак, разглядеть что-либо с расстояния в многие сотни метров было не так-то просто. Но все же мужчине удалось различить на стенах дома заколоченные досками окна и оценить его общую обветшалость.

«Интересно, он был построен до моего отъезда или уже после? – устало думал он, не припоминая, чтобы когда-нибудь бывал в этой части городка. – В любом случае в нем и переночую. К черту гостиницы с этими вшивыми регистрациями. Не хочу здесь отмечаться». Выбрав удачный момент, чтобы его никто не приметил, съехал с трассы на поле, медленно прокатился по рытвинам и ухабам, въехал в лесополосу и, оставив автомобиль так, чтобы его не приметили с дороги даже в светлое время суток, со своей сумкой-почтальонкой зашагал в сторону дома. Не без труда дойдя до него, заглянул в окно, нижняя половина которого оказалась незакрытой, ничего не разглядел (включать фонарик с улицы ему не хотелось). Обогнул дом, вошел внутрь и медленно передвигался с включенным фонариком. Осмотрел все помещения – все, в которые смог войти, – чтобы убедиться, что здесь он один, и обосновался на чердаке. Ближе к ночи ему пришлось пройтись до машины – забыл прихватить с собой еду. А вернувшись в дом, прямо в прихожей столкнулся с каким-то неопрятно выглядящим, с разящей от него вонью мочи и спирта человеком – скорее всего, бездомным, который, как позже понял рыжеволосый гость, поднялся из подвала, заинтересованный внезапно объявившимся кем-то, кто мог оставить здесь, внутри, нечто занятное. Какое-то мгновение они вглядывались в темные силуэты друг друга, а потом мужчина с пакетом еды в руке включил фонарик и направил луч света прямо в лицо нежданного невесть кого. Тот молча отвернулся, прикрыв лицо ладонями, а рыжеволосый пнул его прямо промеж ног. Измызганный грязью мужчина взвыл, согнувшись пополам, вернувшийся же гость выпустил из руки пакет и ударом кулака в скулу свалил его с ног.

– Ах ты, грязное животное, – процедил он сквозь зубы, оглядываясь по сторонам, высвечивая все вокруг. – И откуда же ты тут взялся? Следов-то во дворе я не приметил. Значит, в доме прятался? Но где? – Чутье подсказало ему, что для ответа следует пройти в чулан. Там он увидел почти квадратное отверстие в полу под столом и лежащую рядом дверцу, накрытую ковриком – часть пола. – Ага! А я и не додумался заглянуть под этот гребаный коврик. Так вот откуда ты вылез.

Вернувшись к бездомному, медленно поднимающемуся на ноги, он очередным пинком, только уже в челюсть, вновь уложил его. Затем, вцепившись в шиворот провонявшей куртки, тяжело протащил по полу и, пока тот не успел ничего толком сообразить, сбросил в подвал. После того как бездомный, с гарканьем прокатившись кубарем, рухнул на землю, рыжеволосый, склонившись над ямой, с издевкой выкрикнул:

– Ты там не ушибся?

Затем, оглядывая чулан, он один за другим высвечивал имеющиеся там немногочисленные инструменты. Молоток, топорик, моток ржавой лески… Остановился на валяющейся под столом метровой (или около того) арматуре.

Когда по крутой лестнице спустился в подвал, увидел, что в нескольких метрах поодаль покалеченный уже стоял на ногах, потирая промежность. Увидев обидчика, бездомный ткнул в него пальцем и прохрипел:

– Ты! Ах ты… Какого хрена ты творишь?!

Рванулся вперед, попытался вцепиться в арматуру и вырвать ее из рук, но рыжеволосый прытко отскочил и с размаху заехал куском железа ему по колену.

– А-А-А! Боже! – завыл бездомный, упав на одно – нетронутое – колено и тут же повалился набок. От боли у него на глазах навернулись слезы. – Что тебе нужно от меня?!

Очередной мощный удар пришелся ему по пояснице, и он, крякнув и выгнувшись, перевернулся на спину.

Рыжеволосый по кругу осветил подвал, обратил внимание на нагроможденные друг на дружку ящики у дальней стены. Переложил арматуру в руку с фонарем, вновь ухватился за шиворот лежащего и поволок за собой, оставляя на земле протяжный рыхлый след.

– Нажрал тушу… сволочь, – тяжело дыша, сказал мужчина, бросив бездомного за ящики. – Ты что, дохлыми крысами, кошками и собаками питаешься? – И усмехнулся своей же шутке.

Бомж неуклюже приподнялся на локте, умоляюще воззрился на возвышающегося над ним человека и, в защитном жесте подняв ладонь, прохрипел:

– Нет, не убивай, умоляю, не убивай. Это твой дом, да? Твой? Я же не знал. Я просто… Я ведь ничего плохого тебе не сделал.

– Это ты так думаешь, – ухмыльнулся рыжеволосый и вернул железный прут в правую руку.

– Нет, прошу, я…

Договорить он не успел – арматура сломала ему нижнюю челюсть, попутно разорвав щеку и вышибив несколько нижних и верхних зубов. И когда рыжеволосый убрал с нее руку, она так и осталась в лице бездомного. Шокированный, тот, в ужасе выкатив глаза, ладонью ощупывал свою рану, не зная, что делать. Стоявший достал из кармана складной нож, оголил лезвие, склонился над искалеченным и одним резким движением перерезал ему горло. С десяток секунд постояв, присел рядом на корточки.

– Ну вот, теперь ты мне точно ничего плохого не сделаешь. – Он вздохнул, любуясь хлещущей из шеи бомжа кровью, которую тот ладонью тщетно пытался сохранить в теле. – Ладно, бывай. Не скучай тут.

Похлопав его по поврежденному колену, встал, вынул из заднего кармана брюк тканевый носовой платок, как следует протер им стальной прут, чтобы, чего доброго, легавые не обнаружили его отпечатки. Затем и нож, и платок вернул в карманы и направился к лестнице.

В коридоре поднял пакет с продуктами, взобрался на чердак, уселся на пыльный пол, спиной прислонившись к стене, и со смаком начал поедать взятый с полистироловой подложки один из мясных пирожков, запивая его тархуном из маленькой пластиковой бутылки.

Следующим поздним вечером, тридцатого октября, когда стемнело, он по памяти прошел к шестиэтажному зданию (для этого пришлось обогнуть несколько относительно его воспоминаний новых построек и заборов), в одной из квартир которого жил почти тридцать пять лет назад. Покружил вокруг да около, пошастал по двору, посидел на прилегающей к дому с годами обновленной детской площадке, надеялся уловить что-нибудь вроде ностальгии. Но через полчаса понял, что только зря теряет время, сентиментальность в нем давно уж мертва. И оставив затею прогуляться до городского кладбища в поисках могилы матери, вернулся в заброшенный дом.

Там, прежде чем подняться на чердак, зашел в одну из комнат, где, впервые осматривая двухэтажную детину, увидел на стене изображенную красной краской (которую поначалу принял за кровь) пентаграмму с надписью над ней: «ЗДЕСЬ ПОРТАЛ В АД», а на столе в углу – какую-то нарисованную маркером колдовскую чертовщину. Улыбнулся, думая о том, как все удачно совпало: теперь, когда обнаружат убитого бездомного, подумают, что с ним расправились какие-нибудь сектанты.

Ранним утром следующего дня он по той же трассе уехал из города, направляясь в Санкт-Петербург. Там, в городе культуры, на окраине снял номер в недорогом отеле. Несколько дней погулял, неприметным туристом осматривая достопримечательности, и двинул обратно в Пензу, к любимой жене.

В конце декабря взял отпуск, встретил Новый год вместе с женой и утром второго января уехал в Терниевск. На то, чтобы туда вернуться – тем более через столь краткий промежуток времени, – у него имелись по меньшей мере три причины. Первая: вновь прогуляться по родным улицам и постараться увидеть живущих в его некогда родной квартире (может, в нем все же сохранилась хоть капля сентиментальности?), обыграв это так, будто хотел постучаться в такую-то дверь, но малость спутал этажи. Вторая: как бы банально это ни было – осмотреть подвал заброшенного дома, в котором он останавливался в октябре, и узнать, на месте ли тело бездомного. Третья: наконец, отыскать и прикончить кого подобает, а не первого встречного. Но разве ж мог он знать, сколь невиданно ему повезет и под руку почти разом попадутся двое, в ком он, сам того не сознавая, увидел себя и родную мать? Может ли быть так, что жизни людей в действительности кем-то предопределены и все мы действуем по заранее продуманному сценарию? Нет? Но в случае с рыжеволосым мужчиной, как ему представлялось, именно к этому все и вело.

Сначала он разделался с придурком с глубоко посаженными невыразительными круглыми глазами.

Когда тот спускался в погреб, по непонятной для мужчины причине не имея при себе ни единого источника освещения (разумеется, при таком раскладе мужчина не мог разглядеть спускающегося), уже почти у земли ощутил поясницей острие какого-то предмета – ножа, как он увидел чуть позже. В голос хмыкнув, тот, второй, включил фонарь, направил свет вверх, к выходу, и приказал мальчишке следовать, куда ему будет велено. И очень скоро они вдвоем лицом к лицу стояли на чердаке.

– Что тебе понадобилось в подвале? – искусственно заниженным тоном начал мужчина неофициальный допрос, светом ослепляя юнца, не позволяя тому рассмотреть его лицо.

– Да я… просто… – замямлил подросток.

– ЧТО ТЕБЕ, ТВОЮ МАТЬ, ПОНАДОБИЛОСЬ В ПОДВАЛЕ?!

И паренек, вздрогнув, выложил все: и о том, что узнал из подслушанного разговора своих сверстников, и кто такие эти сверстники, и о том, для чего пришел в этот дом.

– Хм… отлично. – Мужчина взглянул на руку паренька. – Это зачем же ты в руке нож держишь?

– Ну… я…

– Я понял. Убить меня хотел, так ведь?

Голос мальчугана дрогнул:

– Да… нет… – Он испуганно опустил взгляд в пол, лихорадочно стараясь подобрать правильные слова.

– Да?! – уцепился допрашивающий за удобный ему ответ и наигранно взбесился, брызжа слюной и краснея от напряжения. – Убить меня вздумал?! Этим подобием ножа? А не пробовал засунуть его себе поглубже в свою тощую задницу? Ты что, богом себя возомнил?!

– Нет, я…

– Дай мне его сюда! – Следом, глубоко вздохнув и шумно выдохнув, повторил спокойным тоном. – Дай мне его в руки – и можешь идти.

Парнишка недоверчиво посмотрел ему в глаза – вернее, попытался это сделать, но из-за слепящего света видел только овал лица, – потом на вытянутую руку, сглотнул. Сделал шаг вперед, медленно вложил отцовский ножик в ладонь незнакомца и раскрыл рот, чтобы о чем-то спросить, но только захрипел – мужчина воткнул ему в шею лезвие и мощным одиночным движением вспорол ее.

Минутой позже, пока тот, уже лежа на полу, еще не отключился, рыжеволосый тем же ножом проткнул одно его глазное яблоко, второе выковырял из глазницы, острием отделил от мышц и глазного нерва и раздавил ботинком. Затем запустив лезвие под кожу на его лице, поступательными движениями совершал непрерывный разрез по кругу и, когда края раны разошлись, кончиками пальцев обеих рук вцепился в кожу на лбу и что есть силы тянул на себя, периодически прибегая к помощи лезвия, пока полностью не сорвал. Оголив затем подростку торс, распорол ему живот от паха до грудной клетки и шматок сорванной с лица кожи запихнул куда-то в сплетение кишок. После – с силой надавливая на рукоять ножа, оставлял на поврежденном лице глубокие длинные порезы, тут и там скрещивающиеся друг с другом. А закончив, вытер свои окровавленные руки о распахнутую куртку жертвы, что перестала биться в агонии только каких-то секунд тридцать назад.

Из чердачного круглого окошка можно было увидеть разве что поле, начинающуюся за ним полосу леса и кусочек дороги вдалеке, что сворачивала за бесконечное множество деревьев. Но вот двор со стороны парадного входа оставался вне поля зрения, поэтому мужчине пришлось хорошенько прислушаться, чтобы не упустить ровесников долговязого болвана, которые, по словам того, должны вот-вот пожаловать в дом.

«И где же эти недоноски? – злобно подумал он после бесконечных десятков минут неподвижных посиделок на корточках. – Дом-то высокий. Может, я прослушал, как они входили? Они же, наверное, тоже не идиоты: могли прокрасться на цыпочках. Так, ладно…». Крякнув, поднялся, потоптался на месте, пока в ногах восстанавливалось кровообращение, и двинул на выход. Взялся за стальное кольцо на дверце в полу, поднял ее, однако вместо того, чтобы аккуратно, бесшумно отложить в сторонку, случайно выронил, и она здорово громыхнула.

– Проклятье! – прошипел мужчина.

Прислушался. Вроде тихо.

Спустил лестницу, сошел в коридор второго этажа, опять тихо выругался, когда под ногами скрипнула половица. Далее ступая так, словно идет по хрупкому льду поверх озера или реки, подошел к лестнице, ведущей на первый этаж и…

«Бегут! Они бегут! Но… что? Они уже выбегают из дома?!»

Так он и упустил сосунков.

Но, как выяснилось немногим позже, для него оно было и к лучшему.

Он спустился в подвал, освещая себе путь, и пусть не сразу, но обнаружил сюрприз на земле под лестницей: чей-то мобильный. Внутри сюрприза был и второй сюрприз: свайп – и экран разблокирован, никаких паролей. «До чего же молодежь нынче легкомысленная», – ухмыльнулся про себя мужчина. Изучив первый десяток фотографий, он пришел к выводу, что смартфон принадлежит какой-то рыжеволосой девчушке-старшекласснице – по всей видимости, одной из компании идиотов, улизнувших от него. А это означало, что сама девушка или кто-то из ее дружков вернется.

Мужчина положил гаджет на место и тут же вспомнил, каким образом ноющий – и уже мертвый – уродец, по его же словам, собирался отомстить своим сверстникам, в особенности какой-то там Кате… или Лере? Неважно. Улыбнувшись, он представил, как бы тот в такой вот непроглядной темноте нашел труп и попытался своим никчемным ножичком (который остался на полу чердака) отрезать ему голову. Вот кретин!

Зато он проделал все как надо: отрезал гниющему мертвяку голову, а тело развернул плечами к проему между ящиками и стеной. Держа голову за волосы, опустился на одно колено, выключил фонарь. Оставалось дождаться.

Прошло двадцать минут, тридцать, сорок… мужчина уже проклял всех и вся на свете и дал себе слово, что еще немного – и уйдет отсюда. И плевать на эту выронившую телефон дуру. Разве что гаджет ее себе присвоит.

Однако гости заявились – он их услышал. О да, в такой тьме и тишине (не считая шума ветра с улицы и трезвонящего под лестницей мобильного) слух обостряется.

Видя силуэты девушек, он метнул им под ноги отрезанную голову. Те осветили ее, завизжали. А он поднял с пола тело, обхватив за подмышки, и, удерживая перед собой на весу, побежал на них. Одна успела взбежать по лестнице и захлопнула дверцу, что только сыграло ему на руку.

О да… сыграло на руку.

Поглощенный донельзя приятными свежими воспоминаниями, рыжеволосый, словно улизнувший из осточертевшей ему психиатрической лечебницы безумец, не прекращал злорадно лыбиться уже с десяток минут, исподлобья смотря куда-то за горизонт (когда таковой открывался на длинной прямой), при этом стараясь следить за движением и в кармане теребя отрезанный девичий сосок. Вскоре выехал на большое шоссе, держа путь в Санкт-Петербург, где, следуя своему плану, пробудет три или четыре дня (там же избавится от соска), после чего поедет домой, в Пензу.

Улыбка сползла с лица, а брови выпрямились, когда в голове его вдруг зародился вопрос: а что, если любимая уже что-то заподозрила? И тут же ответил себе: еще разок, один единственный разок, – и он покончит с этим; покончит до того, как женское чутье – этот порой боготворимый, а порой ненавистный самим женщинам дар – воем сирены заставит его жену от нахлынувшей цунами безотчетной тревоги рвать на себе волосы. В конце концов, она на седьмом месяце беременности, и совсем скоро ему предстоит стать отцом и уделять своему дитя, своей родной кровинке как можно больше внимания. Он не бросит их, как бросил их с матерью его же папаша. И он не позволит ни ей, ни себе обходиться жестоко с их ребенком. Никогда.

Тут же задался следующим вопросом: а каково это, когда погибает – особенно насильственной смертью – твой ребенок? Каков ужас родителя, когда еще утром он с родным дитем разговаривает на повседневные темы, а вечером узнает, что тот теперь зверски убит? Каково это: идти днем по своим делам, строить планы на ближайшее и отдаленное будущее, а через час осознавать, что тебя больше не станет?

Он тряхнул головой. Слишком тяжело все это для него. Да и ответов на эти вопросы он все равно никогда не получит.

Включив радио и насвистывая в такт какой-то жизнеутверждающей песне, он поднажал на газ.

Все будет хорошо.

Content

Сергей Блейк
Фрагменты сожалений
Сборник

Я не забуду

Брошенный

Шалость и ад

Любовный треугольник мертвецов

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Эпилог