Геннадий Геннадьевич Сорокин

Черное сердце

© Сорокин Г.Г., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Часть первая

Иностранцы

1

В воскресенье, 13 марта 1983 года, около 12 часов, в спортивном зале техникума пищевой промышленности начался очередной матч городских отборочных соревнований по баскетболу среди учащихся техникумов и ПТУ.

За право участвовать в полуфинале вышли бороться команды химического и машиностроительного техникумов. По правилам соревнований обе команды играли на нейтральной территории, выбираемой судейской коллегией путем жеребьевки. Зрителями были в основном учащиеся химического и машиностроительного техникумов, пожертвовавшие выходным днем, чтобы поддержать любимые команды. Посмотреть на игру пришли также несколько членов баскетбольной команды пищевого техникума. Особого интереса для них игра не представляла – они были уверены в победе своей команды – без сомнения, лучшей в городе.

К исходу первой четверти матча в спортзале появился высокий чернокожий мужчина по имени Жан-Пьер. Он был капитаном баскетбольной команды «Пищевик» и ее лучшим игроком. Места для вновь прибывшего зрителя на лавочках вблизи баскетбольной площадки не нашлось. Между площадкой и преподавательской – тоже. Усмехнувшись, Жан-Пьер пошел в угол спортзала. Пробиться сквозь толпу учащихся и тренеров для него не составило большого труда. Жан-Пьер действовал, как пассажир, опоздавший на утренний автобус. Уверенно, невзирая на протесты, он двинулся вперед, раздвигая толпу руками. Рассерженные бесцеремонной толкотней учащиеся разворачивались, чтобы высказать наглецу все, что о нем думают, но, увидев, с кем имеют дело, поспешно умолкали. Связываться с иностранцем никто не хотел.

Остановившись в последнем ряду зрителей, Жан-Пьер стал наблюдать за игрой. Позже один из учащихся пищевого техникума заметил, что, по его мнению, чернокожий пришел не полюбоваться игрой, не подметить особенности событий на площадке, а выискивал кого-то среди зрителей.

Осматривать спортзал из последних рядов Жан-Пьеру не составляло никакого труда. Он был по меньшей мере на голову выше самого высокого из зрителей. Рост его был 198 сантиметров, вес – больше ста килограммов. У него была черная, как гудрон, кожа, длинные, ниже колен, руки, выступающая вперед челюсть, короткие курчавые волосы. Жан-Пьер мог бы выступать моделью для советских карикатуристов. Именно такими, похожими на гориллу в человеческом обличье чудовищами художники сатирического журнала «Крокодил» изображали латиноамериканских диктаторов и их приспешников. Разумеется, герой карикатуры не мог быть негром – только латиноамериканцем. Чернокожие потомки бывших рабов в СССР были неприкосновенны.

Немного понаблюдав за игрой, Жан-Пьер направился к выходу, прошел через раздевалку спортзала в фойе и исчез. Вахтерша, шестидесятилетняя тетя Даша, потом божилась, что не видела, как огромный чернокожий мужчина вышел из техникума. Как вошел – видела, куда делся после матча – нет.

Инспектор уголовного розыска Центрального РОВД Кискоров, подвижный психованный малый, выслушав вахтершу, пришел в ярость, набросился на нее с угрозами упрятать в тюрьму до конца жизни. Старушка испугалась, заплакала.

– Нет моей вины, что он по техникуму шляться пошел! – сквозь слезы сказала она. – Я не обязана за каждым учащимся следить. Мужик этот, негр, из фойе пошел в сторону библиотеки, и больше я его не видела. Из учебного корпуса по главной лестнице спустилась толпа второкурсников, начался галдеж, суматоха, как тут за всеми усмотришь?

– Верю! – согласился уже успокоившийся Кискоров.

На поэтажном плане техникума он отметил последнее место, где иностранца видели живым.

Тело гражданина Республики Конго Жан-Пьера Пуантье в понедельник, 14 марта, обнаружил преподаватель Рыжов. Примерно в 7 часов 50 минут он вошел в техникум. Получив у вахтерши ключи от кабинета «Машины и оборудование предприятий пищевой промышленности», сокращенно называемого МОПП, прошел в одноэтажный корпус, открыл дверь кабинета, включил свет, сделал шаг внутрь и замер, пораженный увиденным: на полу, в дверном проеме между учебными классами, лежал лицом вниз огромный негр в импортном спортивном костюме «Пума». На ногах у иностранца были престижнейшие кроссовки «Адидас», на правой руке – японские часы «Ориент».

Рыжов несколько секунд приходил в себя, потом опустился около неподвижного тела на корточки, проверил пульс на шее студента. Пульс не прощупывался, кожные покровы были холодными на ощупь. Сомнений не оставалось – Жан-Пьер был мертв. Рыжов закрыл кабинет на ключ и поспешил доложить об увиденном директору техникума.

Директор, пятидесятипятилетняя Августа Ивановна Романова, пришла в ужас:

– Господи, зачем же он в техникуме умер? Не мог на улице скончаться? Знала я, знала! С самого начала знала, что эти иностранцы нас до добра не доведут. Сергей Мефодиевич, около него крови нет?

– Я его не переворачивал, что у него на груди – не видел, а так следов насилия нет.

– Может, это инфаркт, сердце? – с надеждой спросила директор техникума.

– Все может быть! – охотно согласился Рыжов. – Только есть одна проблема – дверь в кабинет была закрыта на ключ.

Романова позвонила в милицию, потом доложила о происшествии в отдел по руководству учебными заведениями облисполкома. Через несколько минут о ЧП стало известно дежурному по областному управлению КГБ. Дежурный немедленно доложил о происшествии начальнику управления.

– Передай директору техникума, – распорядился главный чекист области, – никому о смерти иностранца – ни слова! Занятия в этом кабинете отменить, никого до нашего приезда не пускать.

Его указание осталось невыполненным. Первыми на место происшествия прибыли сотрудники Центрального РОВД, возглавляемые начальником отдела полковником милиции Шаргуновым.

Предварительный осмотр места происшествия показал, что тело Жан-Пьера Пуантье видимых повреждений не имеет. Дорогие импортные часы, фирменные кроссовки – на месте. В карманах трико сотрудники милиции обнаружили ключ от комнаты в общежитии и начатую пачку сигарет «Мальборо» в мягкой упаковке. Спичек при себе покойный не имел.

– Чтобы я так жил! – воскликнул оперуполномоченный Кискоров. – Мне на такие кроссовочки надо месяц копить. Не есть, не пить…

– Заткнись! – оборвал его начальник криминальной милиции отдела Васильев.

– Версия ограбления отпадает, – вполголоса сказал Шаргунов. – Крови под телом нет. Потерпевший при падении ударился лицом о пол, разбил нос и губы, но крови нет. Это могло произойти в одном-единственном случае – если сердце потерпевшего остановилось еще до падения. Осипов, что у тебя?

Эксперт-криминалист Осипов показал на тестоделительный аппарат.

– Вот конструкция, похожая на куклу с иглой в груди.

– Такой куклой ни один ребенок играть не будет, – возразил начальник криминальной милиции. – Это какой-то набор тряпочек, связанных веревочками в форме человечка.

– Кукла вуду! – воскликнул Кискоров.

– Ты сегодня заткнешься или нет? – зарычал Васильев.

– Подожди! – остановил его Шаргунов. – Продолжай.

Кискоров, приободренный поддержкой начальника милиции, выложил свою версию событий в кабинете МОПП:

– Негр зашел в кабинет, увидел куклу вуду с иглой в груди и умер на месте от страха. Он же чернокожий, из Африки. Он должен верить в колдовство. Для нас эта кукла – просто тряпка, а для него…

– С чего ты решил, что эти тряпки – кукла вуду? – спросил Васильев. – Ты что, специалист по африканской магии?

Шаргунов заметил, что эксперт хочет что-то сказать.

– Говори! – предложил начальник милиции.

– Я тоже думаю, что эти связанные в фигурку человечка тряпки, – кукла вуду. Только кукла, если она не оживает по ночам, не могла закрыть входную дверь. В остальном у Кискорова версия правдоподобная. Крови-то нет!

– Как тяжко жить в стране советской, когда вокруг тебя столько дебилов! – не то со злостью, не то с сожалением сказал Васильев. – Вы глаза разуйте! Этот модно одетый молодой человек похож на дикаря, выбравшегося из джунглей? Сидел под пальмой, делился с обезьянами кокосами, потом подумал и поехал учиться в СССР. Так, что ли? Вы в бумаги посмотрите. Потерпевшего зовут Жан-Пьер. Его фамилия не Мумбо-Юмбо, а Пуантье. Он из франкоговорящей семьи. Его родители во всем ориентировались на бывшую французскую колониальную администрацию. Они дали сыну французское имя, чтобы он мог с легкостью влиться в европейское общество. А вы – вуду! Кукла! Магия!

Васильев в разговоре с подчиненными никогда не выбирал выражений, мог откровенно нахамить. Сотрудники отдела привыкли к его вызывающему поведению и на повседневную хулу внимания не обращали. Шаргунов же, напротив, никогда никого не оскорблял. Среди начальников районных отделов милиции он был белой вороной – матом не ругался, никогда не повышал голос на подчиненных. Он даже с задержанными уголовниками говорил вежливо и учтиво. Но стоило ему начать разговор, как любой преступник тут же чувствовал железную хватку на своем горле. В тандеме Шаргунов–Васильев начальнику криминальной милиции отводилась роль тарана, «адвоката дьявола», всегда во всем сомневающегося оппонента. Шаргунов в их связке выступал в роли арбитра, чье мнение не обсуждалось.

– Позволю себе возразить, – дерзко ответил Васильеву Кискоров. – У нас в отделе все коммунисты-комсомольцы, безбожники и атеисты, но как прижмет, так креститься начинают и приговаривают: «Господи, помоги!» Почему же он, негр с французским именем, не мог верить в культ вуду, в культ его предков?

– В споре рождается истина, – вмешался в разговор Шаргунов. – Кискоров, посмотри, у него на шее есть крестик или нет?

– Судмедэксперт приедет – стонать начнет, что мы тело потревожили, – предупредил Васильев.

– Мы проверим крестик и вернем тело назад.

Покойник, выросший в католической семье, носил нательный крест на тонкой золотой цепочке.

– Теория с вуду отпадает, – сделал вывод Шаргунов.

Кискоров не собирался сдаваться:

– Предположим, дело было так. В кабинет вошли двое. У одного из них с собой была кукла. Он встал сюда, около этого аппарата, выхватил куклу и на глазах у Жан-Пьера воткнул в нее иглу. Жан-Пьер от неожиданности испугался и умер, а владелец куклы вышел, никем не замеченный, и закрыл за собой дверь на ключ.

В дверь требовательно постучали. Шаргунов велел Кискорову открыть. Вместо судебно-медицинского эксперта с санитарами в кабинет вошли трое мужчин похожей наружности.

– Кто вам позволил сюда входить? – вместо приветствия спросил один из них.

– Я в своем районе ни у кого разрешения спрашивать не буду, – миролюбиво ответил Шаргунов.

– Было указание никому раньше нас не входить.

– А вы, собственно говоря, кто такой? – пошел в атаку Васильев.

– Я представитель Комитета государственной безопасности, – гордо ответил незнакомец.

– Я догадался, что вы не легат папы римского в Западной Сибири. Документы у вас есть?

Контрразведчик помялся секунду, с явной неохотой достал удостоверение, не открывая, показал.

– Внутри что написано? «Старший прапорщик погранвойск»?

Васильев умышленно шел на конфликт, вызывающим поведением прикрывая Шаргунова. В случае межведомственного скандала вся вина должна была пасть на него, а не на начальника милиции.

Чекист раскрыл книжечку.

– «Капитан госбезопасности Сергеев, – вслух зачитал Васильев. – Офицер по особым поручениям при начальнике Областного управления КГБ». Круто! Хотел бы я быть офицером по особым поручениям. Ездишь по городу, передаешь указания, а сам ни за что не отвечаешь.

Сергееву не понравилась наглость милиционера. Он вновь напустил на себя многозначительный вид и строго спросил:

– Кто дал вам право входить сюда до приезда специально уполномоченных лиц?

Ответил Шаргунов:

– Согласно приказу министра внутренних дел СССР, я, как начальник милиции, обязан лично выезжать на все тяжкие преступления либо преступления, которые могут иметь общественный резонанс. Наш новый министр, ваш бывший коллега, данный приказ еще не отменял.

Повисла неловкая пауза. Две группы мужчин, явно настроенных враждебно друг к другу, стояли около тела чернокожего студента и не знали, как выйти из положения.

Для человека непосвященного сложившаяся ситуация может показаться абсурдной: представители двух правоохранительных органов вместо того, чтобы совместно заняться раскрытием преступления (если оно было), взялись выяснять, у кого из них больше прав и кто что должен делать на месте происшествия. Но таковы были реалии зимы 1983 года! Пришедший к власти в партии и стране бывший председатель КГБ СССР Андропов снял с поста министра МВД своего давнего недруга и соперника Щелокова. На его место был назначен генерал армии Федорчук, бывший преемник Андропова на посту главного чекиста страны. Федорчук откровенно ненавидел все связанное с милицией, своих подчиненных презирал. По указанию Андропова он начал «чистку» органов внутренних дел, вылившуюся в череду необоснованных увольнений руководящих кадров МВД СССР. До прихода Андропова к власти отношения между сотрудниками КГБ и МВД оставались в рамках корректного взаимодействия, носили строго официальный характер. После репрессий, начатых Федорчуком, о былом взаимодействии между чекистами и милицией речь больше не шла.

Затянувшееся противостояние разрешилось само собой. Приехал судмедэксперт, следом за ним – следователь прокуратуры. Дежурным судмедэкспертом был Самуил Поклевский. Следователя прокуратуры Шаргунов не знал. Рано лысеющий молодой мужчина совсем недавно перевелся в областной центр из провинции и еще не успел познакомиться с руководством районной милиции.

– О, какой загорелый паренек! – весело воскликнул эксперт, увидев труп. – Что тут у нас? Нож в спине не торчит, голова на месте. Так что же с ним?

Осмотрев тело, эксперт сделал предварительное заключение:

– Смерть наступила от острой сердечной недостаточности.

– Мирный труп? – уточнил следователь прокуратуры. – Тогда мне здесь делать нечего. У меня в прокуратуре дел полно.

Прижимая «дежурную» папку к груди, следователь поспешно вышел из кабинета.

– Погоди, – попытался остановить его Поклевский, – осмотр трупа кто писать будет?

– Да ладно, чего там! Я напишу, – нашел выход из положения Васильев.

– Если следов насильственной смерти нет, то…

Чекисты переглянулись между собой и поехали в управление – докладывать об отсутствии криминальной составляющей при обнаружении трупа.

– Шум поднимать раньше времени не будем, – решил осторожный Шаргунов. – Давайте подумаем, как нам незаметно вынести тело.

– В смежном кабинете, – сказал эксперт-криминалист, – есть дверь на улицу. Судя по всему, запасной выход. Если подогнать вплотную к дверям машину из морга, то никто на нас особого внимания не обратит.

Кискоров пошел за ключом от запасного выхода. Минут через десять вернулся озадаченный.

– Нет ключей! Завхоз техникума клянется, что эту дверь не открывали со дня сотворения мира.

– Пошли своего завхоза куда подальше! – отозвался от входа Осипов. – Эту дверь открывали совсем недавно, не более недели назад.

– Мать его! – выругался Кискоров и выбежал в коридор.

Вернулся раскрасневшийся от мороза, запыхавшийся от бега.

– Я осмотрел дверь с той стороны, – доложил он Шаргунову. – Ее вчера открывали. Снег с крыльца сдвинут сантиметров на сорок. Бочком пройти можно.

– Мне подгонять туда машину или нет? – спросил судмедэксперт, закончивший диктовать протокол осмотра трупа.

– Подгонять, – отозвался Осипов. – Я отмычками вскрою замок, потом изыму его на исследование.

Санитары погрузили тело на носилки и понесли к запасному выходу. Кискоров остался работать в техникуме, Шаргунов и Васильев уехали в отдел.

2

Самуил Поклевский начал вскрытие трупа Пуантье в 15 часов 14 марта 1983 года. Работа предстояла рутинная, санитары в его команде были опытные, но с самого начала все пошло не по плану. Весть о том, что в морг доставили огромного африканца, со скоростью молнии облетела бюро судебно-медицинских экспертиз, и в прозекторскую под надуманными предлогами потянулись девушки и женщины. Нездоровое любопытство влекло их, заставляя на время забыть о нормах приличия и строгой пуританской морали. Поклевский понял, что, пока все желающие не осмотрят тело, работать ему не дадут.

– Пять минут перерыв! – скомандовал он.

Женский персонал бюро судебно-медицинских экспертиз условно делился на три большие группы. Первая работала с живыми лицами, вторая – в морге, третью составляли сотрудницы административного аппарата и лабораторий. Женщины из третьей группы подходили к телу на прозекторском столе с опаской, словно покойник мог вскочить и схватить зазевавшуюся девушку за руку. Врачи и санитарки из отдела живых лиц были увереннее, а сотрудницы морга вовсе не церемонились, подходили к трупу вплотную, бесстыдно рассматривали то, что их интересовало. Молодые женщины и девушки, независимо от группы, при виде детородного органа потерпевшего хихикали в ладошку, перешептывались, долго у тела не задерживались. Зрелые женщины санитаров не стеснялись, открыто обсуждали размеры мужского достоинства бывшего студента, отпускали скабрезные шуточки.

Последней в прозекторскую забежала санитарка морга Зина.

– Фу, успела! Вы еще не начали? О чем тут все толкуют?

Она подошла к столу, мельком глянула на африканца, поморщилась, словно раскусила не тронутую морозом горькую ягоду рябины.

– Господи, было бы о чем говорить! Знавала я одного мужика…

– Все! – хлопнул в ладоши Поклевский. – Дверь закрыть, никого больше не впускать. Кто не успел – тот опоздал. Если кто-то не удовлетворил любопытство, пусть приходит после вскрытия. Покойник не убежит, лишнее ему не отрежем.

Слова Поклевского и санитары, и многоопытная Зина восприняли не как черный юмор, а как обычную констатацию фактов. Покойник действительно никуда не убежит, лишних разрезов на нем никто делать не будет. Работа с мертвыми телами имела свои особенности, одной из которых было отсутствие шуток на «производственные» темы.

– Начали! – скомандовал старший санитар и взялся за пилу.

Первый этап исследования трупа шел по плану, но как только Поклевский вынул из груди Пуантье сердце, так тут же все переменилось.

– Вот ведь! – воскликнул эксперт. – Да тут инфарктом и не пахнет!

По его указанию санитар вызвал двух самых опытных патологоанатомов морга. Они целый час колдовали над сердцем и пришли к неожиданным выводам. Пригласили в прозекторскую начальника областного бюро судебно-медицинских экспертиз профессора Кишиневского.

– Что у вас стряслось? – недовольно спросил Кишиневский.

Рабочий день подходил к концу. Начальник экспертов уже видел себя за семейным столом, с вилкой в руке. В понедельник его жена пообещала приготовить на ужин утку по-пекински, деликатесное блюдо, под которое можно и бокальчик хорошего вина пропустить.

– Он умер от поражения электрическим током, – сказал Поклевский. – Никаких следов естественной сердечной недостаточности нет.

– Как током? – не понял Кишиневский. – Его же нашли лежащим в дверном проеме. Откуда там электричество?

Поклевский велел санитарам перевернуть тело на живот.

– Вот вход, – показал он на две крошечные, едва заметные точки, – а вот выход. Электрическая дуга небольшой мощности прошла со стороны спины через сердце и остановила его. Я не специалист по электричеству, но навскидку могу сказать, что если бы его шарахнуло током от обычной розетки, то на теле были бы видны следы от ожогов… При наружном исследовании трупа я этих крохотных точек даже не заметил. Потом стал искать место входа дуги и нашел.

– Он чернокожий, вот и не видно ожогов, – в задумчивости сказал Кишиневский. – Какое расстояние между точками? Три сантиметра? Что же это может быть? И почему от несильного разряда у него остановилось сердце? Здоровенный ведь мужичище, спортсмен, а сердечко оказалось слабеньким.

– Как бы то ни было, это убийство, – заявил Поклевский. – Я выезжал на место обнаружения трупа. Там никаких проводов из стен не торчало.

После недолгого раздумья Кишиневский принял решение.

– Всем оставаться в прозекторской, – приказал он. – В помещение никого не впускать, причину смерти иностранца не комментировать. Поклевский, вместо тебя сегодня отдежурит другая бригада. Заканчивай вскрытие и будь готов к приему гостей.

О причине смерти Пуантье Кишиневский сообщил дежурному КГБ, Шаргунову и начальнику городского УВД. Первым в морг примчался Шаргунов.

– Самуил, ты про какое электричество толкуешь? – с порога спросил он. – Ты же сам в техникуме был и видел, что там даже розетки рядом нет. Как его могло током ударить, да еще в спину?

Поклевский растопырил средний и указательный пальцы, ткнул ими в свою ладонь. Шаргунов автоматически повторил жест Поклевского.

– Ты хочешь сказать, – озадаченно сказал начальник милиции, – что некто один конец электропровода воткнул в розетку, а вторым концом прикоснулся к спине потерпевшего? Ты посмотри на него! Разве такой здоровяк подпустит к себе чужого? У него на физиономии написано, что он осторожен, как зверь.

– Электричество было не из городской сети, – добавил неясностей эксперт. – Сила тока при соприкосновении с телом была небольшой, но достаточной, чтобы сердце сжалось и больше не разжималось.

– Как жаль, что я в техническом вузе не учился! – воскликнул Шаргунов. – Сейчас бы сообразил, что за абракадабру ты несешь. Самуил! Поясни: если электричество не из розетки, то откуда оно взялось? Его же не шаровая молния поразила.

– Я судебно-медицинский эксперт. Не электрик, не следователь и даже не постовой милиционер. Мое дело – исследовать труп, дать заключение, а выяснять, что да как, в мою компетенцию не входит.

– Остальные органы у него в порядке? – поменял тему Шаргунов.

– Здоров как бык, если не считать следов травматических повреждений. Вот тут, слева по реберной дуге, у него шрам. Я думаю, что это след от пулевого ранения. На лбу, под волосяным покровом, еще один небольшой шрам.

– Когда он их получил?

– Пуля чиркнула ему по ребрам много лет назад, а в лоб он получил относительно недавно. Рубец на голове тонкий, кости черепа под ним не повреждены. Скорее всего, в прошлом году кто-то ударил потерпевшего по голове палкой с ребристыми краями.

За окном мелькнули фары подъехавшего легкового автомобиля. Посмотреть на загадочно погибшего иностранного студента и выслушать объяснения Поклевского прибыл первый посетитель. Им оказался начальник областного УВД генерал Безруков, за ним в морг приехали прокурор города и прокурор Центрального района, сотрудник КГБ Сергеев, инструктор из обкома партии Дивеев, начальник управления хлебопекарной промышленности Кирсанов и его заместитель.

Осмотрев труп, Кирсанов заявил, что в техникуме пищевой промышленности незащищенных электрических сетей нет. За ними следом приезжал еще кто-то, и все, как один, требовали от судмедэкспертов молчать о причине смерти Пуантье. У гражданских чиновников управления хлебопекарной промышленности Шаргунов по указанию генерала собственноручно взял подписку о неразглашении тайны следствия. К представителю партии Шаргунов подходить не стал. Партия сама знает, что можно выносить на суд общественности, а что нет.

После того как гости разъехались, в прозекторской остались Шаргунов и Поклевский.

– Самуил, я вижу, что ты устал, что тебе надоело весь вечер говорить одно и то же. Но будь другом, удели мне минутку внимания. Как ты думаешь, откуда взялось электричество? Преступники принесли с собой трансформатор, который понизил напряжение в сети?

– Я думаю, что это был мощный аккумулятор.

Шаргунов согнул руки в локтях перед собой, словно держал на них тяжелый автомобильный аккумулятор.

– Ты хочешь сказать, что преступников было двое? – спросил он. – Первый шел с аккумулятором, второй – с проводом с оголенными концами?

Эксперт тяжело вздохнул:

– Я уже, кажется, объяснял…

– Погоди! Ладно, согласен, – перебил его Шаргунов. – Ты не электрик и не следователь, но ты, Самуил, – умнейший мужик! Если ты считаешь, что потерпевшего шарахнули током от аккумулятора, значит, так оно и было. Оставим эту тему. Скажи мне вот что: почему от какого-то аккумулятора у него остановилось сердце?

– Проведем химические исследования, скажу точнее, а пока мое неофициальное мнение – он был предельно возбужден. Сердце его работало учащенно, с каждым ударом прогоняло через себя большой объем крови. От удара током оно резко сократилось, а расправиться снова не смогло. У вас когда-нибудь ногу судорогой сводило? У потерпевшего, образно говоря, сердце судорогой свело, и он мгновенно умер.

– Кукла вуду, – забыв о собеседнике, пробормотал Шаргунов. – Кроме куклы, в кабинете МОПП больше ничего необычного не было. Хотя… Кто-то же закрыл за ним дверь. Самуил, его могли напугать? Представь, он входит в соседний класс, а тут из-за угла неожиданно выпрыгивает человек в африканской маске и как заорет: «А-а-а!» Да еще кукла в руках.

– Он умер не от страха, не от разрыва сердца, а от удара электрическим током. Больше я пока ничего говорить не буду, подожду результатов химического исследования.

3

Ночью в областном центре кипела работа. Начальники различных ведомств спешили доложить в Москву о чрезвычайном происшествии и запросить инструкции для дальнейших действий. Первым до столичного руководства дозвонился начальник областного управления КГБ. Куратор направления внимательно выслушал его и сказал:

– Задумка разом опрокинуть всю милицейскую верхушку области неплохая, но палка, как известно, о двух концах. Кто должен осуществлять надзор за иностранцами? Мы. Давай не будем спешить и понаблюдаем, как будут развиваться события. Пусть милиция землю роет, раскрывает преступление. Это, в конце концов, их обязанность, не наша. Раскроют преступление – хорошо, нет – тоже неплохо. Будет с чем к Федорчуку идти. Но в любом случае информация о насильственной смерти иностранца не должна распространиться по городу. Официальная причина его смерти – инфаркт.

При докладе в Москву генерал Безруков подстраховался дважды. По обычному телефону он звонить не стал. На связь с руководством вышел по каналам высокочастотной засекреченной связи. Сообщать куратору областного управления генерал не стал, а напрямую обратился к его начальнику, высокопоставленному сотруднику центрального аппарата МВД, с которым был знаком лично. Собеседник генерала считался человеком Щелокова, то есть ему можно было доверять. С вновь назначенным куратором области Безруков откровенничать бы не стал – себе дороже. Новые назначенцы в центральном аппарате были или лично подобраны министром Федорчуком, или являлись кадровыми сотрудниками КГБ, временно прикомандированными в Министерство внутренних дел для «наведения порядка». Волк в овечьей шкуре всегда останется волком, чекист – чекистом, а им, доблестным наследникам Железного Феликса, Безруков не доверял. Даже «соседу» – начальнику областного управления КГБ – не верил, хотя на заседаниях бюро обкома они сидели рядом, иногда обменивались безобидными шуточками по поводу выступающего. Всякий раз, когда Безруков встречал «соседа», его подмывало спросить: «Ну как, много на меня компромата насобирал?»

«Человек с камнем за пазухой не может быть другом, даже если он улыбается тебе и говорит о деловом взаимодействии», – подумал Безруков, рассматривая бетонные стены бункера правительственной связи.

Наконец телефон ответил. Собеседник выслушал генерала, пообещал ответить через пару часов, после консультаций с Управлением международных дел. В ожидании звонка Безруков выпил бессчетное количество чашек кофе, выкурил полпачки сигарет, пришел в дурное расположение духа.

«Я тут сижу, звонка жду, а Шаргунов уже поужинал и спать лег? Так не пойдет!» – решил генерал и вызвал начальника милиции Центрального района.

Шаргунов в эту ночь спать еще не ложился. Вызов на пункт связи застал его на рабочем месте. Через двадцать минут он был у генерала.

– Еще раз доброй ночи! – вышел на связь московский босс. – Ты хорошо осведомлен об обстановке в Республике Конго?

– Конечно! – полным издевки голосом ответил Безруков. – Каждый день конголезские газеты читаю, за новостями молодой развивающейся республики слежу.

Человек на другом конце провода на сарказм внимания не обратил.

– Слушай краткий расклад, – сказал он. – В 1979 году в Конго в результате внутрипартийного переворота пришел к власти Дени Сассу-Нгессо, большой друг нашей страны, марксист, стойкий сторонник строительства социализма. Его жесткие методы руководства не всем нравятся. В партии началось брожение, но явной оппозиции пока нет. Подожди, в справку гляну. О, вот оно! Правящей и единственной партией в Конго является Конголезская партия труда. Партию возглавляет Дени Сассу-Нгессо, вторым секретарем столичной партийной организации является Франсуа Пуантье, отец покойного Жан-Пьера Пуантье. Сейчас Пуантье-старший мутит воду, хочет изменить состав ЦК партии. Сассу-Нгессо давно бы ему голову свернул, но опасается международной реакции на продолжение репрессий. Теперь давай посмотрим на события в Сибири с африканской колокольни. Влиятельный партийный чиновник посылает сына учиться в СССР, оплот прогрессивного человечества. Сына убивают. Если ты найдешь преступника, то смерть Жан-Пьера Пуантье – это обычное преступление, не имеющее под собой политической подоплеки. В любом государстве совершаются преступления, даже в нашем. Но! Если преступник не будет установлен и привлечен к суду, то отец покойного и стоящие за ним силы могут расценить это как заказное убийство, происки Сассу-Нгессо. Чуешь, чем пахнет? Грянет международный скандал. Сассу-Нгессо, чтобы отвести от себя подозрения, потребует привлечь к ответственности лиц, позволивших преступникам остаться безнаказанными. «Дядя Федя» воспользуется этим и с нас головы поснимает. Выбор у тебя невелик: или ты в течение суток найдешь убийцу, или студент умер от инфаркта. Мне завтра что начальнику главного управления докладывать?

– Умер от инфаркта.

– Учти: все связанные с его смертью документы должны быть в полном порядке. В заключении судебно-медицинской экспертизы должно быть подробно описано повреждение сердца и все такое.

– Как я заставлю Кишиневского изменить заключение? Я ему не начальник.

– Поговори, объясни международную обстановку.

– Я-то поговорю, только если он не дурак, то пошлет меня куда подальше. Случись что, ему за подделку заключения под суд идти, и никакие отговорки про конголезские дела не помогут.

– Я сказал, а ты – делай! – голос собеседника вдруг стал жестким, как сталь. – Поработай с партийными органами, объясни ситуацию. Я тебе помочь ничем не смогу. Завтра, запомни, завтра мы проинформируем конголезское консульство о смерти гражданина Республики Конго. Действуй! У тебя в запасе почти сутки. За это время можно горы свернуть, любое заключение переделать.

Генерал положил трубку и с досады сплюнул на бетонный пол.

– Мать его! Понагнали иностранцев в Сибирь, а нам потом расхлебывай!

Шаргунов засмеялся. Безруков с недоумением посмотрел на коллегу:

– Что с тобой? Нервы сдали? Крыша от перенапряжения поехала?

– Нет, товарищ генерал, я вот о чем подумал. У нас неизвестно кто и не понять за что убил африканца, и тут же пыль до потолка. ЧП! В Москву докладывать. Интересно, если в Америке негра убьют, кто-нибудь это заметит кроме патрульных полицейских? Приедет конголезец в Нью-Йорк, его местные мафиози прихлопнут, и что, в Вашингтоне по этому поводу чиновники спать не будут? ФБР на ноги поднимут, ЦРУ подключат?

– Оставь лирику при себе! Нам надо выработать план, как выкручиваться будем. Поехали в управление. Посидим. Подумаем.

Под утро Шаргунов и генерал допили бутылку коньяка, набили доверху окурками пепельницу и разработали многоходовой план.

С началом рабочего дня приступили к действию.

Около 10 часов утра Безрукова принял второй секретарь обкома партии Мерзликин. Выслушав генерала, он воскликнул:

– Конечно, поможем! О бездействии не может быть и речи. Убийство африканского студента ляжет на нас несмываемым пятном. Дойдет до ЦК партии, до Международного отдела – жди комиссию с проверкой! Комиссии, как известно, приезжают с одной целью – выявить недостатки и наказать виновных. За Кишиневского, товарищ генерал, не беспокойтесь. Я поговорю с ним. Но есть один вопрос, который нам необходимо обсудить. Представим, чисто гипотетически, что убийство студента – это дело рук Сассу-Нгессо. Напрямую по конкуренту он ударить не может, вот и решил выбить у Пуантье почву из-под ног через убийство сына. Как вам такой вариант? Приехали наемники из Конго и ликвидировали Пуантье-младшего.

– Кого в СССР пошлет Сассу-Нгессо? Негров, что ли?

– Не надо утрировать! Что, в Конго европейцев не осталось?

– Республика Конго – франкоязычная страна, – напомнил генерал.

– Что вы мне постоянно какие-то препоны ставите? – возмутился Мерзликин. – То негры, то французы. Предположим, Сассу-Нгессо обратился с деликатной просьбой к руководству Ливии или Алжира. В Москве полно студентов из арабских стран. Прогуляют пару дней, никто не заметит. Как вам такой вариант? Что мы будем делать при самом неблагоприятном развитии событий?

– На случай разоблачения неверно поставленного диагноза у нас есть запасной план. В первом варианте студент умер от инфаркта. Во втором варианте мы с целью разоблачения преступников умышленно сфальсифицировали диагноз. По моему указанию начальник Центрального РОВД Шаргунов заведет дело оперативной разработки, одним из пунктов в котором как раз и будет обнародование фальшивого диагноза. То есть заключений судебно-медицинской экспертизы будет два: в одном смерть Пуантье наступила по естественным причинам, во втором – от удара электротоком. Второй вариант предусматривает убийство по бытовым мотивам. Любые попытки придать этому делу политическую окраску натолкнутся на куклу вуду. Согласитесь, не могут марксисты проводить межфракционные разборки с помощью колдовства и магии.

– Генерал! – От возмущения Мерзликин пропустил обращение «товарищ». – Выбирайте выражения! Что значит «разборки»? Что за подзаборный жаргон? Марксисты по определению не могут «проводить разборки». Между партийными фракциями может быть дискуссия, внутрипартийная борьба, неправильное понимание основ марксизма, но ни в коем случае не «разборки»! Куда ваш начальник политотдела смотрит? Пригласите его ко мне, я объясню ему разницу между яблоком и червяком в яблоке.

– Прошу прощения. Это я оговорился, а начальник политотдела…

– Политотдел – это орган партии! – жестко прервал генерала Мерзликин. – Нечего выгораживать бездельников в полковничьих погонах.

– Товарищ Мерзликин, я…

– Вы о чем-то решили со мной поспорить? – угрожающим тоном спросил коммунист № 2 в области. – Работайте, товарищ генерал, и в партийные дела не вмешивайтесь. О Кишиневском не беспокойтесь. Я сегодня же переговорю с ним. Если не поймет, заупрямится, то положит партбилет на стол и пойдет искать новую работу. На его место много желающих.

Генерал Безруков вышел из обкома, постоял минуту на крыльце, посмотрел, как сквозь тучи в мартовском небе пробивается солнце.

«Прошла зима, настанет лето – спасибо партии за это! Шаг влево, шаг вправо – конвой стреляет без предупреждения. Политотдел – это орган партии. Только партия знает, что правильно, а что ложно. Конголезские марксисты могут расстреливать соратников по партии, а «разборки проводить» никогда не станут. «Разборки» – это не марксистский метод. Маркс на подзаборном жаргоне не выражался. Ему некогда было. Он о счастье человечества мечтал».

Приехав в управление, генерал позвонил Шаргунову: «Действуй!»

Вечером Шаргунов приехал в морг. Поклевский, как и начальник РОВД, дома еще не был.

– Мастерски вы руки Кишиневскому выкрутили! – вместо приветствия сказал Самуил. – Все это здорово, идея с оперативной игрой оригинальна и правдоподобна, но есть подводные камни, которые могут обрушить всю конструкцию. Итак, как я понял, у нас будет два заключения судебно-медицинской экспертизы. Первым вступает в действие инфаркт.

– Самуил! – с места завелся Шаргунов. – Мы с тобой не первый год друг друга знаем, и я не буду темнить, недоговаривать. Я расскажу тебе то, о чем не стал говорить Безруков в обкоме партии. Если вариант с инфарктом прокатит, то он устроит всех: и здесь, и в Москве. В противном случае я должен немедленно назвать подозреваемого в убийстве. Немедленно! Понимаешь? Я должен сейчас, сию секунду, знать, кто убил Пуантье. Я этого не знаю и не представляю, с какого конца заходить. Для раскрытия убийства нужно поработать с иностранными студентами, с соседями Пуантье по общежитию, с его одногруппниками, а этого делать нельзя. Обком запретил задавать иностранным студентам вопросы, которые могут задеть их национальные или расовые чувства. Мало того! Если мы не можем официально объявить, что Пуантье убили, то и спрашивать-то нам иностранцев не о чем. Любой вопрос вызовет подозрения: «Если он сам умер, то какая разница, были у него враги или нет?» Понимаешь, в чем суть? Второе заключение экспертизы мы пустим в ход только в самом крайнем случае, когда нас к стенке припрут. До того момента мы даже дела уголовного возбуждать не будем. Если с этим студентом связаны какие-то политические игры в Конго, то на фига нам-то эта политика? Мы-то здесь при чем? Самый верный путь – спустить его смерть на тормозах. С убийцей потом разберемся. Найдем ключик, как нам к иностранцам подобраться, и поймем, кому его смерть была выгодна.

– Даже я, еврей, знаю, что торопливость – это грех. Я же не спрашивал, зачем такая сложная комбинация с двумя заключениями экспертизы. Я совсем о другом хотел поговорить. Представьте, тело студента прибыло на родину. Его папаша говорит: «Проверьте, на месте сердце или нет». Может такое быть? Может! Мы же не знаем африканских обычаев. Далее. Его отец может засомневаться в диагнозе и прикажет местным патологоанатомам проверить, был у сына инфаркт или нет. Любой судебно-медицинский эксперт, едва взглянув на сердце, скажет: «Нас обманули! Жан-Пьер умер от удара электрическим током». Все! Финита ля комедия. Сушите весла, заполучайте международный скандал. Чтобы этого не произошло, нам надо подменить сердце, вот о чем я хотел поговорить.

– Они не заметят подмены? – засомневался Шаргунов.

– И у чернокожих, и у европейцев кровь одинакового цвета – красная. Сердце европейца ничем не отличается от сердца африканца. Что касается возрастных изменений, то пока тело дойдет до Африки, пока то да се… Короче! Мне нужно сердце человека, умершего от инфаркта. Чем моложе будет этот человек, тем лучше.

В тот же день Шаргунов поговорил с генералом. Безруков незамедлительно дал указание начальникам органам внутренних дел области лично отслеживать в территориальных больницах все случаи смерти от болезней сердца.

За покойником ехать далеко не пришлось. Дело случая, везение, удача. 17 марта в областной больнице от инфаркта скоропостижно скончался сорокапятилетний мужчина. Его тело по указанию Кишиневского было доставлено для исследования в областное бюро судебно-медицинских экспертиз. Поклевский собственноручно произвел вскрытие. Сердце русского мужика он вложил в грудную клетку африканца, а сердце Пуантье отправил в холодильник – дожидаться лучших времен. Родственникам сибиряка выдали тело не в полной комплектации, но они этого не заметили.

Пока в Сибири кипела работа, в Москве шла бюрократическая переписка. Международный отдел МВД СССР по согласованию с Министерством здравоохранения СССР проинформировал Министерство иностранных дел СССР, что 13 марта 1983 года в Сибири скоропостижно скончался от инфаркта миокарда двадцативосьмилетний Жан-Пьер Пуантье, гражданин Республики Конго, обучавшийся по разнарядке Министерства среднего и высшего образования СССР в пищевом техникуме на бухгалтера. Да-да! Этот почти двухметровый громила должен был вернуться на родину бухгалтером, а не дипломированным бригадиром портовых грузчиков.

МИД СССР проинформировал о случившемся консульство Конго: «С глубоким прискорбием сообщаем…» Консул Республики Конго переправил информацию в МИД Конго. Министр иностранных дел Конго сообщил о гибели сына второму секретарю браззавильской городской партийной организации Франсуа Пуантье. Отец пожелал похоронить сына на родине. Бюрократический механизм завертелся в обратную сторону.

В тот день, когда в консульстве Конго переводили на русский язык просьбу о доставке тела в Африку, Поклевский вложил в грудь африканца новое сердце. Еще через пять дней тело Жан-Пьера Пуантье достали из холодильника в морге, запаяли в цинковый гроб и отправили в почтово-багажном вагоне в Москву. Так как прямого авиасообщения между столицей СССР и Браззавилем не было, гроб с телом Пуантье отправился к месту последнего упокоения кружным путем. Вначале в Ленинград, оттуда на попутном сухогрузе в Африку. В Браззавиль гроб прибыл только в середине мая. Морской путь через западное побережье Африки с заходом в порты назначения занимал много времени.

В ночь с четверга на пятницу, когда вроде бы все улеглось, Шаргунову снились кошмары – его душила гигантская кукла вуду. Проснувшись в холодном поту, он прошел на кухню, выпил стакан холодной воды. Посмотрел на холодильник, подумал и налил стопку ледяной водки. Для успокоения нервов, для сна. Водка подействовала благотворно, и Шаргунов безмятежно уснул. Утром он понял, с какого конца надо заходить.

– Лаптев! – сказал он жене. – Вот кто откроет мне дверь в общежитие с иностранцами.

4

В понедельник, примерно в то время, когда тело Жан-Пьера Пуантье укладывали на прозекторский стол, меня вызвал Геннадий Александрович Клементьев, начальник криминальной милиции нашего РОВД.

– Надо поработать! – с преувеличенным энтузиазмом сказал он.

Я, стараясь не подать виду, погрустнел. «Поработать» в нашем отделе означало поработать вместо другого человека за счет своего личного времени.

– Сергей Матвеев приступает к реализации большого дела, – продолжил Клементьев. – Времени на текучку у него не останется, так что перекроешь его на участке.

– Понятно, – невесело ответил я.

– Что тебе понятно? – посуровел Клементьев. – Матвеев полгода разрабатывает сложное и запутанное дело, которое неизвестно как аукнется по всему городу, а ты недовольство демонстрируешь? У тебя, если разобраться, ни жены, ни детей, свободного времени – полным-полно! Вагон и маленькая тележка. Перекроешь Матвеева, ничего с тобой не случится.

– Случится! – дерзко возразил я. – Если я буду сутками на работе пропадать, то у меня ни жены, ни детей точно не будет.

– Потерпишь, не маленький! – отмахнулся от моих доводов Клементьев.

О деле, к реализации которого приступил Матвеев, у нас напрямую не говорили, но из обрывков разговоров я понял, что оно не имеет отношения к общеуголовной преступности: кражам, разбоям или грабежам. Кого разрабатывал Матвеев и почему это дело могло взбудоражить весь город, оставалось загадкой. Я принял у Матвеева неисполненные поручения следователей и приступил к работе сразу на двух участках.

К моему удивлению, это оказалось несложно. После всплеска преступлений 8–9 марта обстановка в районе разрядилась и наступил спад противоправной активности. На участке Матвеева вообще было затишье, словно в небесной канцелярии с сочувствием отнеслись к постигшей меня несправедливости и временно запретили преступность на одном отдельно взятом клочке Земли.

До пятницы жить было терпимо. Вечером 18 марта 1983 года меня вызвал Вьюгин. В его кабинете было накурено, но не настолько, чтобы я не рассмотрел за приставным столиком Шаргунова.

«Вот теперь – точно кранты! – подумал я. – Прошлый визит Шаргунова закончился расследованием дела Горбаш–Часовщиковой[1]. Что на сей раз припас начальник милиции соседнего района и почему именно я должен быть у него на подхвате? У Шаргунова в уголовном розыске личного состава вдвое больше, чем у нас, но без меня он обойтись никак не может. Это, конечно, лестно. Но – Лариса! Как я объясню ей, что у меня на личную жизнь не останется ни секундочки свободного времени?»

– Садись, – предложил Вьюгин. – Что-то ты невесел. Работы, наверное, много?

Я уловил подвох в его словах, но решил попытаться отстоять свою свободу, иначе так нагрузят, что жить в райотдел переедешь, и все будут считать это нормальным явлением.

– Два участка тащу, – ответил я. – Целыми днями на работе, света белого не вижу.

– Брось свистеть! – резко оборвал меня Вьюгин. – Какие два участка? Я каждое утро начинаю со сводки о состоянии преступности в районе. У Матвеева на участке, как по заказу, тишь да гладь да божья благодать. Единственное преступление и то было очевидным.

– Что ты знаешь о Республике Конго? – неожиданно спросил Шаргунов.

К концу дня реакция у меня была заторможенной, иначе я лишился бы дара речи от удивления.

«Какое Конго? О чем он? – промелькнула мысль. – Быть может, в городе появилась новая шайка с таким названием? Хотя нет. В названии преступной группировки не может быть слова «республика». Скорее всего, Шаргунов спрашивает о государстве Конго. Придется отвечать».

Я вздохнул, посмотрел начальнику милиции Центрального района в глаза и начал рассказывать все, что знал о далекой экваториальной республике.

– Конго – бывшая французская колония на берегу одноименной реки. Столица – Браззавиль. Конго – молодое государство, придерживающееся социалистического пути развития. Президентом Конго был Патрис Лумумба, большой друг нашей страны. Лумумбу убили агенты ЦРУ. В честь него названа улица в Кировском районе. Больше я про Конго ничего не знаю.

– Молодец! – похвалил Шаргунов. – Единственное замечание: Лумумба был президентом другого Конго, того, что сейчас называется Заир. Теперь расширим вопросы по географии. Что ты знаешь о Гвинее-Бисау, Республике Гвинея, Мозамбике и Гамбии?

– Это африканские государства, стоящие на пути социалистического развития.

– Что связывает нас с этими государствами?

– Это наши союзники. Мы поставляем им хлеб, металлы, оружие, нефть. Советские специалисты помогают правительствам этих стран в восстановлении экономики.

– Ты широко замахнулся. От проблем международной политики давай перейдем этажом ниже и опустимся к нам, в Сибирь. Что у нас общего с этими африканскими странами?

– У нас же какие-то африканцы учатся, – догадался я. – Они из Конго и Гвинеи-Бисау?

– Наконец-то! – обрадовался Шаргунов. – А то начал: хлеб, металл, Патрис Лумумба, дружба народов! Все в кучу собрал и чуть мимо не прошел. В нашем пищевом техникуме обучаются две группы иностранных студентов. Первая группа закончит обучение в этом году, вторая будет учиться еще год. Пищевой техникум – единственное учебное заведение в области, где обучаются иностранцы. Среди них много негров – мужчин и женщин. Один из мужчин был убит в прошлое воскресенье.

Шаргунов подробно рассказал о загадочном убийстве Пуантье и о проблемах, связанных с его раскрытием.

– Я хочу, чтобы ты нашел выход на африканскую диаспору и помог нам разобраться, кто есть кто и какие у них взаимоотношения.

– Каким образом? – озадачился я. – Вы хотите, чтобы я под видом студента стал обучаться в пищевом техникуме, поселился в их общежитии и втерся в доверие к иностранцам?

– Что только человек не придумает, лишь бы не работать! – усмехнулся Вьюгин. – Какой из тебя разведчик-нелегал? Студенты раскусят тебя раньше, чем ты успеешь с ними познакомиться.

– Ни о каком внедрении не может быть и речи! – поддержал его Шаргунов. – Овчинка выделки не стоит. Нет никакой гарантии, что иностранцы будут делиться секретами с первым встречным. Внедрение в любой форме отпадает. Ты должен зайти в общежитие к иностранцам «с черного хода» и действовать чужими руками. Вспомни, где ты живешь и кто живет рядом с тобой.

«О-па! – догадался я. – У нас в общежитии есть выпускники техникума. Двое парней буквально на днях получили дипломы и заселились на мой этаж».

– Ты в общежитии – авторитет, к твоему слову прислушиваются, – продолжил Шаргунов. – Тебе ничего не стоит разговорить бывших учащихся техникума и узнать у них расклад сил среди иностранцев. Другого пути у нас нет. Вход в африканскую диаспору закрыт для посторонних, напрямую мы действовать не можем, а без информации о внутренней жизни диаспоры мы никогда не вычислим преступника. Или преступников. Вполне возможно, что в убийстве Пуантье замешано несколько лиц. Кто они: русские или иностранцы? Кому была выгодна смерть конголезца? Имел ли он врагов? Что говорят о его смерти друзья? Начни с общих расспросов, не чурайся слухов и сплетен. Подчас, проанализировав слухи, можно почерпнуть больше информации, чем из официальных источников или допросов. Никаких сроков или конкретных результатов я перед тобой не ставлю, но главную ставку делаю только на тебя. Ты – это ключ к диаспоре, так что постарайся оправдать наше доверие.

– Считай это задание комсомольским поручением, – пояснил объем и характер работы Вьюгин. – От служебных обязанностей тебя никто не освобождает. Тебе надо только пересмотреть досуг: не на девочек заглядываться, а с нужными людьми доверительные беседы вести.

– С моей стороны можешь рассчитывать на любую помощь, – заверил Шаргунов. – По всем неотложным вопросам контактируй с инспектором Кискоровым. Кстати, на девочек можешь заглядываться, если они недавно пищевой техникум закончили и кое-что об иностранцах знают.

– Выдержишь? – неожиданно спросил Вьюгин. – Не сломаешься?

– Женюсь на год позже, но задание выполню! – бодро отрапортовал я.

Начальники посмеялись и выпроводили меня работать.

5

Как ни странно, но новое задание не повергло меня в уныние. Напротив, появился какой-то необъяснимый азарт, желание разобраться в этом необычном деле. Напрямую допуск к иностранцам мне не дали, зато разрешили собирать о них сведения всеми возможными способами. Сбор сведений – это прикосновение к чужой жизни. Узнать, как живут и чем дышат африканские студенты, было в высшей степени любопытно и познавательно.

Придя в общежитие, я переоделся, сходил на завод, перекусил у слесарей, узнал последние новости, вернулся в комнату и взялся за работу. Прежде всего я решил составить список лиц, представляющих информационную ценность.

Начинался он с соседей по этажу.

1. Тимофеев Андрей (Тимоха), 19 лет, сирота. Окончил техникум в феврале 1983 года, диплом техника-механика по ремонту и обслуживанию машин и оборудования предприятий пищевой промышленности получил 1 марта, во вторник. В тот же день заселился в общежитие. 2 марта вышел на работу в пряничный цех в качестве сменного слесаря.

На заводе Тимоха был своим человеком. У нас он проходил производственную и преддипломную практику, знал всех слесарей, грузчиков и пекарей, быстро научился выменивать щербет и пряники на вино. Тимохой его стали звать еще на практике, так как на заводе парней и мужчин с именем Андрей был полный комплект и новый Андрей в их число просто не вписывался.

Тимоха был среднего роста, среднего телосложения, подвижный, шустрый малый, любитель выпить, весело провести время с незакомплексованными женщинами. В любви мой тезка был неразборчив, мог приударить за любой женщиной, лишь бы добиться от нее взаимности. Его пару раз видели с кладовщицей, по возрасту годящейся ему в матери. Кладовщица, как и Тимоха, тоже особой разборчивостью не отличалась, но в отличие от холостого парня была вынуждена соблюдать условности и быстро прекратила их приметную связь.

Осенью, на преддипломной практике, Тимоха, не разобравшись, что к чему, стал оказывать знаки внимания Ларисе, но ему быстро объяснили, чьей невестой числится хорошенькая блондинка Лариса Калмыкова. Тезка купил бутылку водки и пришел с извинениями. Я сказал, что его ухаживания за моей девушкой считаю мелким недоразумением. С кем не бывает! Тимоха проникся ко мне чувством благодарности, и с тех пор между нами установились дружеские отношения.

После выхода на постоянную работу отношение руководства завода к бывшему практиканту изменилось: через месяц-полтора его должны были призвать в армию. Вернется он после службы на завод или нет, было неизвестно, но по трудовому законодательству через два года ему были обязаны предоставить должность слесаря и койко-место в общежитии.

Фактически Тимоха стал временным работником. Главный механик завода оценил положение и стал подыскивать на место будущего солдата нового работника. Тимоха же своим двойственным положением пользовался на всю катушку: выпивал, где наливают, клеился ко всем девушкам в общежитии, самым симпатичным обещал жениться после армии. Девушки, кроме самых ветреных, сторонились его. Кому нужен парень, который через месяц может уехать навсегда? Любовь по переписке – вещь хорошая, только женитьбой заканчивается исключительно редко.

Директор завода смотрел на выходки Тимохи сквозь пальцы. Воспитывать временного работника смысла не имело, уволить за ненадлежащее поведение – нельзя. Будущие защитники Родины были на особом положении. По неписаным законам в трудовой книжке призывника могло быть только две записи: «Принят на работу» и «Уволен в связи с призывом в ряды Советской армии». Тимоха для всех был свойский парень, никому не отказывал в помощи, мог отработать две смены подряд, заменив заболевшего слесаря.

Поселили его в четырехместной комнате. Соседями Тимохи были молодые мужчины: пекарь и водитель с автобазы, получивший место в заводском общежитии по разнарядке райисполкома. Четвертым жильцом был Леха.

2. Полысаев Леонид, 18 лет, бывший одногруппник Тимофеева. В отличие от Тимохи, Леонид не был сиротой. Родился и вырос в другом городе в полной семье. После восьми классов решил стать техником-механиком холодильных установок. Профессия денежная, калым всегда найти можно – холодильники не только на предприятиях ломаются, но и в квартирах обычных граждан.

После года обучения будущих механиков собрали в актовом зале техникума и объявили, что с нового учебного года образовательная программа меняется и они будут обучаться по специальности «техники-механики широкого профиля по ремонту и обслуживанию машин и оборудования предприятий пищевой промышленности». Отступать было некуда. С мечтами о халявных трешках и десятках пришлось попрощаться. Рассказывая об этом случае, Тимоха веселился от души: «Мне было по фигу, на кого учиться, лишь бы диплом был, а Леня чуть не заплакал от обиды. Представь, он целый год мечтал, как придет к одинокой хозяйке холодильник «Бирюса» чинить. Бутылочка на столе, огурчики, колбаска порезанная. У хозяйки червончик в фартуке приготовлен – живи, радуйся, лови благоприятный момент! И тут – трах-тарарах! Вместо сказочного благополучия – хрен тебе садово-огородный! Иди, дружок, на завод, хлебопекарные печи чинить. С голоду на хлебокомбинате не помрешь, но и жировать не будешь. Зарплата на заводе копеечная, на автомобиль «Жигули» за двадцать лет не накопишь. Леха после собрания целый месяц сам не свой ходил, потом ничего, отошел помаленьку».

Полысаев был худым, среднего роста, скрытным, малообщительным. Девушек стеснялся, хотя с одной хорошенькой хохотушкой из кондитерского цеха подолгу стоял на запасной лестнице. К выпивке был равнодушен, в азартные игры не играл. Ему из-за плохого зрения призыв в армию не грозил. На заводе он считался перспективным работником.

Полысаев до поры до времени шел за Тимохой, как нитка за иголкой. Они вместе были на практике, вместе распределились на хлебокомбинат и поселились в одной комнате. Полысаев с первого курса жил в общежитии техникума и волей-неволей должен был быть осведомлен об иностранцах, занимавших целый этаж. Тимоха по неизвестной причине в общежитии техникума поселился только на четвертом курсе.

«Начну с Тимохи, – решил я. – Леха со мной откровенничать не будет, но я надавлю на его приятеля и заставлю поделиться сведениями».

На заводе работал еще один выпускник пищевого техникума. Это был отслуживший в армии молодой мужчина, окончивший в прошлом году механический факультет на базе десяти классов. Жил он в городе с родителями, то есть об иностранцах необходимой информацией не располагал. Я не стал вносить его в список. Человек, видевший африканцев только мельком на переменах, оперативного интереса не представлял.

Тимоха – другое дело! Я был уверен, что он для экзотики клеился к чернокожим красоткам и, кто его знает, может, чего-то и добился. Определенно начинать надо было с Тимохи. Потом браться за его дружка и переходить на девушек.

На заводе трудились две выпускницы техникума, которые во время учебы проживали в студенческом общежитии. Первой из девушек и третьей по порядку я внес в список Шутову Ирину.

3. Шутова Ирина, 20 лет, не замужем, техникум окончила в 1982 году. Должности технолога для нее не нашлось, и Шутова трудилась в булочном цехе кем-то вроде старшей смены.

Если охарактеризовать ее одним словом, то я бы назвал ее «потерянной». Бывают люди инициативные, бывают злые, желчные, яркие, искрометные. Да каких только не бывает! Но встречаются и «никакие» – блеклые, неприметные, вечно погруженные в свои думы. Такой «потерянной» особой была Шутова, голубоглазая девушка среднего роста, нормального телосложения, с каштановыми волосами до плеч. Косметикой она не пользовалась, модными нарядами не увлекалась, украшений не носила. Одевалась как-то небрежно, словно ей было безразлично, как ее внешний вид воспримут окружающие. Иногда могло создаться впечатление, что Шутова просто не умеет носить вещи. Колготки у нее вечно сползали, образуя пузыри на коленях, юбка могла повернуться вокруг талии, оказавшись замком сбоку.

С парнями Ирина не общалась, делала вид, что лица противоположного пола ее не интересуют. Тимохе не довелось жить с ней в студенческом общежитии, зато Полысаев видел ее в течение трех лет каждый день. По его словам, у Шутовой на втором курсе был парень. Потом она крутила любовь с отслужившим в армии студентом. На четвертом курсе, ближе к Новому году, в ней словно что-то надломилось, и она охладела к мужчинам, стала избегать их общества. По наблюдениям Лехи, несчастная любовь тут была ни при чем: бывший армеец расстался с Шутовой еще летом. Осенью она принимала ухаживания соседей по общежитию, потом – как отрезало.

Ирина была безобидной девушкой. В периодически вспыхивающих в нашем общежитии скандалах не участвовала, замечания пьяным не делала. Только однажды она попросила парня по кличке Мистер Понч не ругаться матом под дверью. Понч за словом в карман не лез. Скривившись, он скептически осмотрел Шутову и издевательски посоветовал ей подтянуть колготки. Ирина заплакала от обиды. На другой день на Мистера Понча ополчилась вся женская часть общежития. Вечером Понч был вынужден попросить у Шутовой прощения, иначе бы его вместе с женой выжили из общаги.

На моей памяти это был единственный раз, когда на защиту девушки спонтанно поднялось столько народа. Я с Шутовой почти не общался, но заметил, что она никогда не остается со мной наедине. Боялась меня, что ли? Так я никакого повода опасаться меня не давал. Странная была девушка Ирина Шутова. То она весело проводила время в студенческом общежитии, то стала затворницей, избегающей мужского общества. Если она ждала встречи с принцем на белом коне, то, образно говоря, даже на дорогу не выходила, где этот принц мог проскакать. Как найти подход к Шутовой, я не знал, но думал, что смогу разговорить ее через Гулянову Веронику.

4. Гулянова Вероника, 19 лет, техникум должна была окончить только в этом году. Осенью 1982 года, не дожидаясь преддипломной практики, с очного отделения перевелась на заочное и устроилась работать на хлебокомбинат. Тимоха как-то обмолвился, что Гулянова перешла на заочное не по своей воле, а под нажимом администрации техникума. «В этом деле был замешан мужчина. И не один», – пояснил он.

Я почему-то тогда решил, что у Гуляновой была интрижка с кем-то из преподавателей, но подробности узнавать не стал. Из простого любопытства лезть к ней в душу я не хотел. Мало ли у кого какие скелеты в шкафу!

Вероника была крепко сбитой девушкой. Не пухленькой, не полненькой, а именно крепко сбитой, ширококостной, как спортсменка – метательница ядра. Нисколько не сомневаюсь, что в случае поломки тестомесильного аппарата Гулянова могла бы вручную заместить тесто в огромной двухсотлитровой деже.

Дипломированная специалистка Шутова жила в четырехместной комнате, а недоучившейся студентке Гуляновой предоставили двухместную комнату. По меркам заводского общежития это была невиданная щедрость со стороны руководства хлебокомбината. Двухместная комната – это почти отдельное жилье.

Многоопытный бригадир грузчиков объяснил эту явную несправедливость так: «Шутова как-то несерьезно выглядит. Какой из нее руководитель, если она дырку на кофте стежками наружу зашивает? Вероника – другое дело! В ней чувствуется внутренняя сила. Она и матом послать может, и лодырей работать заставить. Получит диплом – директор ее тут же поставит технологом смены».

Чтобы Гулянова матом ругалась, я не замечал, а в остальном оценка была правильной. Постоянного мужчины у Гуляновой не было. Иногда она закрывалась в комнате с кем-нибудь из молодых слесарей, но это было редко и слухов в общежитии не вызывало.

Оставалась еще одна девушка, которая не работала у нас на заводе, никогда не жила в нашем общежитии, но обойти ее было невозможно, как невозможно не заметить памятник Ленину на главной площади города.

5. Марина Грачева, 20 лет, одногруппница и подруга Шутовой. В прошлом году Грачева была распределена на наш хлебокомбинат. Но еще до моего прихода перевелась на хлебозавод № 1 на должность технолога. Марина была натуральной блондинкой чуть выше среднего роста, с идеальной фигурой и длинными, ниже плеч, волосами. Внешность ее была настолько безупречна, что она могла бы выступать на подиуме в Доме моделей, а не трудиться на хлебопекарном производстве.

Грачева с первого взгляда покоряла мужчин. В ее прекрасных голубых глазах было столько невинности и доверчивости, что любой парень счел бы за честь хоть чем-то помочь ей. А если повезет, то оградить ее от полных опасностей улиц, подворотен и вечно пьяных компаний в общежитии.

Грачева жила в городе с родителями, мужчин к себе близко не подпускала. Тимоха отозвался о ней так: «Прекрасная, умная, недоступная». Я несколько раз со стороны видел Грачеву, когда она приходила в гости к Шутовой. Каюсь, была мысль оставить Ларису и приударить за ней, но я быстро придушил в себе эту затею. Чтобы всерьез подъехать к Грачевой, надо было иметь не комнату в общежитии, а квартиру, желательно трехкомнатную, желательно новой планировки. Не были бы лишними при знакомстве автомобиль «Жигули», кроссовки «Адидас» и фирменная джинсовая куртка «Ли Купер». Как вариант, можно было пригласить Марину на свидание, не имея ни квартиры, ни «Жигулей», но для этого надо было быть двухметровым красавцем, по которому сохнут все женщины и девушки в городе. Я такой внешностью не обладал и в заранее проигрышную авантюру ввязываться не стал.

Закончив список, я зашел к Тимохе и вызвал его в коридор:

– Завтра в шесть часов, зайди. Разговор есть.

– С собой что-нибудь прихватить? – спросил он и выразительно щелкнул себя по горлу.

– Возьми, не помешает, – согласился я.

6

Каждую субботу до обеда в уголовном розыске Заводского РОВД был рабочий день. В практическом смысле от этого мероприятия не было никакого толка. Инспекторы уголовного розыска приходили в райотдел, отмечались у начальника розыска и разбредались по кабинетам, имитируя работу с документами. Через полчаса собирались в нашем кабинете или у Матвеева, пили чай, курили, спорили обо всем на свете. Обсуждали футбол, хоккей, засолку огурцов, воспитание детей, особенности ремонта авто– и мототехники, политику и любовные похождения холостяков.

Почти каждое обсуждение заканчивалось яростным спором. Если один инспектор утверждал, что огурцы нельзя солить без добавления хрена, то обязательно находился кто-то, кто утверждал обратное: «Хрен только вкус портит!»

Я в этих спорах не участвовал. Заготовка солений и спорт меня не интересовали, автомобиля и детей не было. Субботнее бдение было нужно одному человеку в РОВД – Вьюгину. Если генерал был недоволен показателями отдела, то Сергей Сергеевич мог с чистой душой сказать: «Все для поддержания процента делаем! Инспекторы ОУР каждую субботу в личное время над раскрываемостью преступлений работают».

В эту субботу я сделал полезное дело: созвонился с коллегой из Центрального РОВД, договорился о встрече. Была мысль разобраться с бумагами, но работать даром настроения не было, и я оставил документы на потом, когда срок исполнения поручений начнет прижимать.

После обеда я встретился с Ларисой, заверил, что в воскресенье буду в полном ее распоряжении, и помчался в общежитие.

Тимоха пришел в шесть часов, с собой принес два литра красного вина в трехлитровой банке. Вино на заводе достать было проще, чем пиво. За пивом надо было идти в соседний микрорайон, отстоять очередь в ларек, потом тащить полные банки почти километр. Вино же рекой лилось с винзавода. От нового пряничного цеха, где проходил обмен спиртного на продукты, до заводского общежития было рукой подать. Единственная трудность – проходная. Дежурную вахтершу могли уволить, если бы она допустила вынос с предприятия готовой продукции или любого вида сырья для изготовления хлеба или щербета.

Вино на хлебокомбинате тоже было, им смазывали коржи подарочных пряников. Зачерпнуть полную банку вина было немыслимым делом, кондитеры никогда бы этого не позволили. Утром, с похмелья, полную кружку – пожалуйста, пей на здоровье! А целую банку – ни за что! Полная банка – это расхищение социалистической собственности, воровство, подсудное дело. Как найти выход из положения, когда вино есть, а вынести его с хлебокомбината нельзя? Ответ напрашивался сам собой: вахтерши не обязаны были следить за территорией завода, чем все и пользовались.

В пятницу, когда я пригласил Тимоху на разговор, слесари утром выменяли на винзаводе два ведра вина, которые перелили в сорокалитровую флягу в подсобном помещении. В субботу Тимоха набрал полную банку, поставил в холщовую сумку, подошел к внутреннему фасаду общежития. Из мужского туалета ему спустили веревку, подняли банку на этаж. По обычаю, Тимоха отлил литр помощникам, остальное принес мне.

Выставив на стол нехитрую закуску, я попросил гостя рассказать об иностранных студентах. Тот не стал уточнять, чем вызван столь необычайный интерес. Выпив стакан крепкого вина, он закурил и начал повествование:

– На третьем курсе, 1 сентября 1981 года, заходим мы с дружком в техникум, а там, в фойе, негры! Два человека: мужчина и женщина. Настоящие негры, черные, как смоль. Если бы вместо них были марсиане, я бы меньше удивился. Ты видел, как инопланетян изображают? Маленькие зеленые человечки с ушами раструбом, как клаксон на старинном автомобиле. Иногда им еще антенны на голове рисуют, нос какой-нибудь необычный, глаза выпученные. Так вот, если бы в фойе были марсиане-инопланетяне, то я бы подумал, что это розыгрыш в честь 1 сентября, а тут…

Мы встали как вкопанные. Приятель от избытка чувств воскликнул: «Негры!» Негритянка как зарыдала: «Мы не негры, мы – африканцы! Негры на плантациях работают, а мы учиться приехали». Ты заценил момент? Негры есть, но слово «негр» говорить нельзя. Негроидная раса есть, а негров, по их негритянским понятиям, нет. Спрашивается, как их называть? Чернокожие? Тогда нас надо называть «бледнолицые». Посмотри любой фильм про индейцев. Гойко Митич в образе Чингачгука слово «бледнолицый» говорит с нескрываемым презрением. Американские солдаты и ковбои-первопроходцы индейцев называют не иначе как «краснокожие», то есть люди второго сорта, а тут? Парадокс, правда? Я до конца учебы так и не понял, почему у африканцев слово «негр» считается унизительным.

Почти год с ними в одном общежитии прожил, но тему так и не уловил. Нам, кстати, никто официально не запрещал африканцев неграми называть. Просто после слез Элен говорить слово «негр» в присутствии чернокожих стало как-то неприлично. Элен, кстати, самая умная из них. Нормальная девка, не задавака, не кляузница. Она после Нового года привезла пачку фотографий, показывала, как ее брат в Париже живет. Учится в университете, подрабатывает официантом. У ее брата в общежитии своя комната, в ней – японская стереосистема «Сони». Такую аппаратуру у нас ни за какие деньги не купишь, а там, на загнивающем Западе, у простого африканского студента… Но это фигня! Ее брат взял на время учебы в прокат спортивный автомобиль «БМВ». Двухместный, с откидывающимся верхом. Клянусь, я бы половину зарплаты отдал только за то, чтобы в этой тачке просто посидеть, педали понажимать, руль покрутить.

– Брат Элен учится во Франции в университете, а она – в Сибири, в техникуме? Тут нет подвоха?

– Брат учится за счет родителей, а Элен – по направлению правительства. Двух детей во Франции ее семья бы не потянула. Элен, кстати, около тридцати лет, а ее брату – тридцать два года, но все еще студент, будущий политолог. Ты знаешь, что такое политология?

– Наука о том, как с умным видом говорить о том, чего не знаешь.

– Слушай дальше! Один из африканцев, Самуэль, герой войны с колонизаторами, чтобы получше понять русских, стал выступать в техникумовском эстрадном ансамбле, увлекся игрой в хоккей с мячом. Как-то во время тренировочного матча один парень размахнулся и нечаянно выбил Самуэлю зуб клюшкой. Перетрухнул, конечно, но африканец говорит: «Спорт есть спорт! Всякое бывает». На другой день Самуэль встретил этого парня и говорит: «Я не могу домой без зуба вернуться. Я всю войну без единого ранения прошел, а тут, в стране победившего социализма, зуба лишился. Мои соотечественники могут из этого факта сделать неправильные выводы. Подумают, что я в СССР дискриминации подвергался. Не стану же я бывшим сослуживцам про хоккей рассказывать! Мои друзья снега никогда не видели и что такое хоккей не поймут. Короче, я подумал и решил – вставляй мне зуб».

Парень собрал все золото в семье и отдал Самуэлю. Тот пошел к дантисту. Врач посмотрел и говорит, что рядом с выбитым зубом коренной зуб совсем гнилой, на него коронку не поставишь. Гнилой зуб удалили, сделали мост из двух коронок и двух цельных золотых зубов. Как тебе история? Парень, который зуб выбил, считал, что легко отделался. Подумаешь, материнское обручальное кольцо на металл пустил! Зато в техникуме остался. В хоккей, правда, с тех пор играть перестал. Говорит, я как клюшку увижу, так вспоминаю, как сестра с себя серьги снимала. Мать ей на совершеннолетие подарила, а тут братец в хоккей с чернокожими сыграл и все золото в семье по ветру пустил!

Другая история закончилась более плачевно. Как-то в праздник Ивана Купала одна девчонка досадила парню, и он облил ее водой. Девчонка решила отомстить, погналась за ним с ковшиком воды. Они выбежали на лестничную клетку, девчонка опрокинула ковшик в пролет и облила негритянку по кличке Маркиза. Если бы облила Элен или Сару, все бы обошлось. Но Маркиза! Она – сволочная скандалистка, ее даже свои, иностранцы, опасались. Маркиза встала в позу: «Что за дела, что за расистские выходки?» Девчонка не растерялась и говорит: «Обливать всех водой в праздник Ивана Купала – это национальный русский обычай. Даже поговорка такая есть: «Нынче день Иван Купала – обливай кого попало!» Если ты сейчас выйдешь на улицу и зайдешь во дворы, то увидишь парней с ведрами, полными воды. Они обливают всех, кто встретится на пути. Ни одного прохожего сухим не оставят».

Маркиза говорит: «Здорово! У русских интересные обычаи».

Все разошлись. Маркиза пошла к себе, набрала ведро воды, вышла на лестничную клетку. Тут, на беду, возвращается в общежитие мой одногруппник Василий. У него был день рождения. Спиртным он запасся заранее, тортик в гастрономе купил. Тортиком Вася хотел одну девушку приманить. Идет он по лестнице, о девчонке с параллельной группы мечтает. Тут бах! На голову полное ведро холодной воды вылили. Вася пулей наверх. Увидел Маркизу с ведром и как закричит: «Ты что, обезьяна, делаешь? Какого черта обливаешься?» Маркиза отшвырнула ведро и бегом к директору техникума: «Меня ваш ученик обезьяной обозвал! Я своему консулу пожалуюсь, что вы меня по цвету кожи притесняете». Начались разборки. Директор говорит: «Если бы ты назвал ее крысой или свиньей, то мы бы объявили тебе выговор за недостойное поведение, лишили бы стипендии и оставили дальше учиться. «Обезьяну» тебе прощать никто не будет. Я не хочу, чтобы из министерства приехала проверка и нас стали склонять на каждом углу за отсутствие интернационального воспитания учащихся. Предлагаю тебе добровольно написать заявление об отчислении из техникума. Если сам не напишешь, мы тебя из комсомола исключим и из техникума отчислим. С таким волчьим билетом тебя даже грузчиком на хлебозавод не возьмут, с мечтами об образовании придется попрощаться».

Выхода у Васи не было, и он написал заявление. Прикинь, какая несправедливость! Если ты любую девчонку на заводе обезьяной назовешь, что будет? Ни-че-го! Она если обидится, то козлом тебя назовет или уродом. Скандала из-за «обезьяны» никто поднимать не будет. Назовешь чувиху дурой – она больше обидится, чем на «обезьяну». Дура – это все-таки характеристика человека, показатель его умственного развития, а обезьяна – это забавное животное в зоопарке. Словом, любую русскую девушку ты можешь назвать обезьяной, а негритянку – нет! Для нее это слово в высшей степени обидное и оскорбительное. Это проявление расизма, демонстративное попрание ее гражданских прав и свобод. Мудрено звучит? Это нам так в техникуме объясняли, чтобы при чернокожих слово «обезьяна» вообще не произносили.

С Васей все довольно благополучно закончилось. Он исхитрился перевестись на заочное отделение в машиностроительный техникум, в прошлом ноябре в армию ушел. Вернется – диплом получит.

А с Маркизой закончилось так. Она забеременела от иракского студента по имени Махмуд. Здоровый такой парень, длинный. Хитрый, изворотливый. У него на родине третий год война идет, солдаты тысячами гибнут, а он в СССР приехал, на бухгалтера учиться! Откосил от призыва, по-другому не скажешь. Так вот, Маркиза потребовала, чтобы Махмуд на ней женился. Он посмеялся и говорит: «Я лучше на бродячей собаке женюсь, чем на тебе, проститутке. Ты со всем этажом переспала, а я должен твоего ребенка воспитывать?»

Маркиза – в слезы, побежала к африканцам жаловаться. Тут надо отметить вот какой момент. Если в чем-то нарушались права иностранных студентов, то они выступали единым коллективом, без разделения на расы и государственную принадлежность. Если конфликт был среди иностранцев, то тут африканцы были отдельно, а азиаты отдельно. Если же разборки происходили среди чернокожих, то уроженцы Западной Африки выступали единым фронтом против всех остальных африканцев.

У нас был студент Жан-Пьер Пуантье. Здоровенный мужичина, баскетболист. Он встретил Махмуда и потребовал, чтобы тот женился на Маркизе. Слово за слово, они сцепились и немного поколотили друг друга. Жан-Пьер намял бы бока иракцу, но их вовремя растащили, и на время конфликт между ними погас.

Маркиза пошла в милицию и написала заявление на Махмуда. В милиции ей объяснили, что по нашим законам мужчина не обязан признавать отцовство, платить алименты и тем более жениться, если он никогда не высказывал намерений вести общее хозяйство с матерью ребенка. Тогда Маркиза написала заявление, что Махмуд ее изнасиловал. Заявление приняли, но возбуждать уголовное дело не стали: четыре месяца она об изнасиловании молчала, а тут вдруг вспомнила!

Несколько иностранцев вызвали на допрос в милицию, и они подтвердили, что Маркиза никому об изнасиловании не рассказывала, а значит, никакого изнасилования не было.

Маркиза поняла, что ловить ей больше нечего. Живот растет, роды близятся. Она решила действовать. Пришла к Махмуду поговорить, дождалась, когда он отвлечется, и врезала ему сзади со всей силы табуретом по голове. Сотрясение мозга. Махмуда положили в больницу. Он через друзей-индийцев передал Маркизе, что как только выпишется, так тут же напишет на нее заявление о причинении телесных повреждений. «Будешь в русской тюрьме сидеть!» – передал он.

Маркиза по-русски послала его куда подальше, собрала вещички и уехала в Африку. Я потом спрашивал у Махмуда: правда ли он собирался судиться с Маркизой? Махмуд посмеялся и говорит: «От меня бы в Ираке знакомые отвернулись, если бы узнали, что какая-то женщина мне голову разбила и живая после этого осталась».

В коридоре раздался женский смех. Тимоха прислушался, уловил знакомые нотки.

– Марина! – догадался он. – С гулянки возвращается.

Марина Селезнева была самой раскованной девушкой в общежитии. В трезвом виде вела себя достойно, на мужчин внимания не обращала, но стоило ей выпить стакан-другой вина, как она тут же забывала о скромности и частенько просыпалась не в своей комнате. Тимоха, поставивший целью перед армией «оторваться по полной программе», пропустить пьяненькую Селезневу не мог.

– Андрей, сам понимаешь! Марина. По голосу чую: она уже в нужной кондиции. Я завтра вечерком приду, расскажу тебе об иностранцах все, что знаю, а сейчас – извини! Если я промедлю, Марину кто-нибудь перехватит и к себе уведет.

После его ухода я записал в блокноте: «Махмуд (Ирак) – конфликт с Пуантье из-за женщины». Первые сведения об иностранных студентах были получены. Оставалось развить тему и ненавязчиво узнать, кто еще имел зуб на конголезца.

7

В воскресенье я сдержал слово – весь день провел с Ларисой. Мы встретились недалеко от ее дома и поехали в девятиэтажное панельное общежитие завода «Красный коммунар». У подруги Ларисы в этом общежитии была комната гостиничного типа, которую она иногда предоставляла нам для уединенного времяпрепровождения. Кто эта подруга и какое отношение она имеет к машиностроительному заводу, я так и не узнал, но подметил одну особенность: ключи от уютного гнездышка она давала именно тогда, когда мои отношения с Ларисой начинали охладевать.

В шесть вечера ко мне вновь пришел Тимоха, веселый, довольный жизнью. Поговорив о том о сем, я поинтересовался, не отметился ли он на любовном фронте победами над африканскими красавицами. Тимоха налил стакан вина, залпом выпил, вытер губы рукавом, закурил, немного помолчал и начал новый рассказ:

– На четвертом курсе, в сентябре, проспал я на занятия и решил не ходить на первую пару. Слышу – шум в коридоре. Какая-то комиссия пошла проверять, остался кто-нибудь в общежитии или все ушли на занятия. Я мигом собрался и побежал в учебный корпус.

День был мрачный, дождливый. С самого утра такие тучи висели, что в помещениях включили свет. В техникуме просто так болтаться было опасно: можно нарваться на завотделением или даже директора. Поди тогда оправдайся, почему ты не на занятиях! Я не стал мудрить и пошел к библиотеке.

В учебном корпусе, как входишь, справа – раздевалка, в которой одежду принимают учащиеся дежурной группы. У меня куртки не было, так что я прошел мимо них в небольшое фойе перед входом в библиотеку. Слева в фойе – окна, под ними – радиаторы отопления. Справа – вход в два учебных класса.

В фойе была полутьма: освещение не было включено, так как библиотека еще не начала работать, а в учебных классах занятий не было. Как говорил наш любимый Генеральный секретарь: «Экономика должна быть экономной. Не фиг зря электричество жечь!»

Я зашел в фойе и вижу: у окна стоит невысокая симпатичная девушка. Я подрулил к ней, начал ненавязчивый разговор: «Ты откуда? На каком курсе? Нравится у нас в городе?» Она посмеивается, на вопросы прямо не отвечает. Я решил, что она или из Молдавии, или из Средней Азии. По виду девчонка явно нерусская, черненькая, а кто именно по национальности – какая разница, если девушка симпатичная и над каждой моей шуткой смеется.

Я обнял ее за плечи. Она стоит, руку не сбрасывает. Я осмелел, легонько поцеловал ее в щечку. Она улыбается, шепчет: «Смотри, сейчас свет включат, и нас увидят!» Я объяснил ей, что свет включается в фойе, и если кто-то сюда зайдет, то мы его обязательно увидим. Короче, дело к ночи! Я мысленно планы рисую, куда ее пригласить и как раскрутить на взаимность.

Пока голова у меня была занята прожектерством, руки действовали. Я незаметно расстегнул ей пуговичку на кофточке, потом на блузке. Пронырнул рукой под одежду и положил ладонь на бюстгальтер. Лифчик у нее – шелковый, явно импортный.

Я снова поцеловал ее, и тут дверь перед нами распахнулась и в фойе вышли два преподавателя. До этого момента освещения в классе не было, то есть преподаватели сидели в лаборантской, курили перед уроками. В самом классе свет не включали, чем усыпили мою бдительность. Один преподаватель – нормальный мужик, электротехнику преподавал, другой – мой враг по фамилии Инютин. Он считал меня самым тупым учеником, разгильдяем и лодырем. Инютин преподавал техническую механику, самый мутный предмет на свете. На втором курсе я чудом сдал ему экзамен. Курсовую работу за меня одногруппник написал за пятнадцать рублей. Сам бы я ее не осилил. Так получилось, что я с самого начала запустил теоретическую механику и уже через месяц не мог понять, о чем на уроках говорят.

Короче, преподы усекли, чем мы занимаемся и где находится моя рука. Один из них усмехнулся и пошел в главное фойе, а Инютин скривился, словно лимон съел, и поспешил на второй этаж.

Раздался звонок на перемену. Я наскоро попрощался с девушкой, договорился встретиться после уроков и ушел. Началась вторая пара, и меня прямо с занятий вызывают к заведующей механическим отделением Вере Ефимовне, женщине властной и бескомпромиссной.

Захожу. У стола Веры Ефимовны сидит наша классная руководитель, бледная, чуть живая. Она и так-то малокровная была, а тут вообще побелела, хоть «скорую помощь» вызывай.

Вера Ефимовна с порога набросилась на меня:

– Ты что, с ума сошел? Ты что себе позволяешь?

Я сначала не понял, о чем речь, стал оправдываться:

– Проспал. Прогулял пару. Наверстаю.

Она как завопит:

– Ты дурачком не прикидывайся! Пару он проспал! Зачем ты, подлец, гражданке республики Шри-Ланка под кофточку залез? Международный скандал устроить хочешь?

Тут я почувствовал, как у меня внутри что-то оборвалось. Я пролепетал:

– Никакой гражданки Шри-Ланка не знаю. С девушкой из Молдавии в фойе стоял, а к иностранкам даже близко не подходил.

Вера Ефимовна аж пятнами покрылась от гнева:

– Эта твоя «девушка из Молдавии» – первокурсница из республики Шри-Ланка Индира Сингх. Ей 28 лет. Она – мать двоих детей. Сына с дочкой дома оставила, с мужем, а сама к нам учиться приехала.

Я почувствовал себя оплеванным. Словами не передать, как мне обидно было. Прикинь: ей 28 лет, а мне – 18, но я в полутьме ничего не понял и решил, что Индира младше меня. Индира! Представь, ее зовут Индира, а мне послышалось Ирина. Если бы я… Ай, да что там говорить! Замечу в свое оправдание, что меня с толку сбила ее грудь: небольшая, упругая. У матери двоих детей такой упругой груди быть не должно.

Вера Ефимовна хотела еще что-то сказать, но тут наша классная стала заваливаться на бок. Обморок! Вызвали врача из медпункта. Пока классную приводили в чувство, Вера Ефимовна вынесла решение:

– Если иностранка пожалуется, мы тебя отчислим. Если она над твоими ухаживаниями посмеется и конфликта раздувать не будет, то считай, что тебе повезло. Я могла бы тебя прямо сейчас из техникума отчислить, но мне тебя, сироту, жалко.

Неделю я жил как в тумане, ждал, пожалуется Индира или нет. Пронесло, повезло, прокатило! С того дня я близко к иностранцам не подходил. Если встречал Индиру в техникуме, то старался затеряться в толпе. Если мы нос к носу сталкивались в общежитии, то я делал вид, что не знаю ее, в первый раз вижу. Даже сейчас, когда вспоминаю разборки у Веры Ефимовны, у меня в животе что-то вниз опускается и тошнота к горлу подходит.

– Вы жили в одном общежитии, и ты до встречи в фойе ни разу ее не видел?

– Она не к 1 сентября приехала, а запоздала. С детьми, наверное, долго прощалась. Потом с Индирой еще один парень чуть не влетел. Хорошо, что я его вовремя предупредил. Он тоже подумал, что она из Молдавии или с Украины. Индира, она миниатюрная такая, улыбка обворожительная, застенчивая, а у самой двое детей в городе Коломбо остались.

Тимоха, вспомнив, как стоял на краю жизненной катастрофы, налил еще вина и, не приглашая меня, выпил.

– Андрей, если не секрет, зачем тебе эти иностранцы сдались? Смерть Жан-Пьера Пуантье расследуешь? Так он от инфаркта умер, даже справка от врача есть.

– Откуда тебе известно о его гибели? – с подозрением спросил я.

– Парней из техникумовского общежития встретил. Они говорят: «Кончился Жан-Пьер, от сердечного приступа скопытился!» Он ведь всю общагу до поры до времени в страхе держал, а оказалось, что «моторчик» у него бракованный, маломощный. А сколько понтов было! Каких только небылиц он о себе не рассказывал, пока Санек не приехал.

– Ты про куклу вуду слышал? – доверительно спросил я. – На месте обнаружения его трупа была кукла вуду с иглой в сердце. Мое руководство заинтересовалось, не могла ли эта кукла иметь отношение к его смерти.

– Кукла – фигня! Жан-Пьер в магию не верил. Материалист!

– Ты учти, что про куклу вуду я только тебе рассказываю. Если кому-нибудь сболтнешь, мне не сносить головы. Начальство на куски разорвет и по свалкам разбросает, чтобы я своей болтливостью советскую милицию не позорил.

– Об этом даже не думай! – заверил приятель. – Я же не маленький, понимаю, что можно говорить, а что нет. Я тебя вроде никогда не подводил и сейчас не подведу.

– Расскажи про Пуантье, – попросил я.

– Появление иностранцев повергло всех учащихся в техникуме в шок. Представь, настоящие живые негры приехали учиться в обычный техникум в Сибири. Не в Москву приехали, не в Ленинград, а к нам, в провинцию, в глушь! Самое первое, в чем мы наглядно убедились, это что не у всех африканцев кожа одинакового цвета. У уроженцев тропической Африки она черная, как гуталин. У тех, кто родился к северу от экватора, кожа черная с лиловым оттенком. У выходцев с Западной Африки кожа темно-коричневая. Гвинейцы, по большому счету, не чернокожие, а коричневокожие. Они африканцы, у них негроидные черты лица, но кожа не черная, а цвета кофе с молоком. Ладошки и ступни у африканцев розовые, как пяточки у русского младенца. Естественно, возник вопрос: а кое-что у мужчин-африканцев какого цвета? Что ты смеешься? Ты марсиан на карикатурах видел? Они все бесполые, а тут реальные живые люди, у которых кожа черная, а ладошки розовые. Один парень предложил: «Давайте я, когда африканец зайдет в туалетную кабинку, из другой кабинки через перегородку перегнусь и посмотрю, что у него да как.

Я искренне засмеялся:

– Ты какие-то дикие истории рассказываешь!

Тимоха обиделся:

– Посмотрел бы я на твою физиономию, когда ты на учебу пришел и узнал, что будешь с африканцами в одном здании учиться. Это тебе не демонстрацию американских негров по телевизору смотреть, это все – в реальной жизни. Идет негритянка по техникуму – у парней разговоры стихают, все на нее смотрят.

У африканских женщин ягодицы чуть ли не под прямым углом выпирают, а грудь такая, что, если она тебя обнимет, ты руки не сможешь на ее спине свести.

Но все это было месяца три, не больше. Потом к африканцам постепенно привыкли и начали с ними общаться. Первыми в контакт вступили те, кто жил в общежитии. Тут-то Пуантье и выступил на первый план. Боже мой, чего он только о себе не рассказывал! Он говорил, что два года воевал в Анголе против УНИТА[2] в составе межафриканской добровольческой бригады. Что у него боевых наград не меньше, чем у Брежнева. Он даже орден какой-то показывал, говорил, что ангольский президент наградил его за особую доблесть. Потом Пуантье осмелел, и его рассказы стали откровенно натуралистическими и настолько дикими, что в них трудно было поверить. Он говорил, что после взятия каждого поселка, подконтрольного УНИТА, они расстреливали всех мужчин, а женщин зверски насиловали. Молодых мужчин и мальчиков тоже насиловали, а потом убивали. Как-то он рассказал, что к ним в плен попал один из видных командиров УНИТА и они его съели, чтобы стать сильнее и заполучить все лучшие качества побежденного врага.

Ты видел Пуантье? На него посмотришь и поверишь, что он человечину ел. Короче, к Новому году все в общежитии боялись Жан-Пьера. Мужик он здоровенный, любого голыми руками на куски разорвет, а тут еще рассказы о его зверствах на войне. Поговаривали, что он наших девчонок насилует, но официально на него никто не жаловался. Понимали, что толку от заявления в милицию не будет. Кто его, иностранца, героя войны против колониализма, к ответственности привлечет? Заявительницу пристыдят, скажут: «Сама африканца спровоцировала, а теперь от него компенсации хочешь?»

Пуантье был из очень состоятельной семьи. Он как-то пачку долларов из пиджака достал. Все, кто рядом был, бросились врассыпную. Доллары! Прикоснешься – в тюрьму посадят. Нам доллары в руках держать запрещено, а ему – можно. Ему много чего было можно. Он себя местным царьком чувствовал, пока в прошлом году Санек не приехал.

Санек – тридцатилетний худой болезненный гражданин Гвинеи-Бисау. Рост – 165 сантиметров, руки тонкие, как у дистрофика. Как его на самом деле зовут, не знаю. Русским он представлялся как Санек. Потом ему дали кличку «Медоед». Барсук-медоед – самое бесстрашное животное в Африке. Он даже львам дорогу не уступает. Если его хищники искусают, то он полежит час-другой и встает как ни в чем не бывало.

Санек послушал, послушал, какие небылицы про Пуантье по общежитию ходят, и говорит: «Он все врет! Его и близко в Анголе не было. Я в межафриканской бригаде пять лет воевал. Всех до единого бойцов знаю, а его не видел».

Жан-Пьер аж взбесился, как об этом узнал. Вызвал Санька на разборки в мужской туалет. Говорит: «Что ты за слухи обо мне распускаешь? Был я в Анголе, воевал. Вот, посмотри, след от пули».

Пуантье задрал рубашку, а там, на ребрах, рубец от пулевого ранения. Санек засмеялся: «Если бы тебя в Анголе ранили, то ты был бы занесен в «Книгу Доблести» межафриканской бригады. У тебя есть выписка из Книги? Нет? А что есть? Орден? Такие ордена по всей Африке для европейских туристов продают».

Жан-Пьер не сдается: «Мы с тобой на разных участках фронта были. Выписку я не взял, раненый в госпитале был, а потом унитовцы в наступление перешли, и мои документы о награждении затерялись».

Санек отвечает: «Я в штабе разведки бригады служил, во всех боевых подразделениях был. Тебя бы, гориллу безмозглую, точно приметил».

Заметь, им, африканцам, обзываться друг на друга можно. Нашего же парня за безобидную «обезьяну» отчислили.

Пуантье надоело выслушивать эту хулу, подрывающую его авторитет. Он схватил Санька за шиворот, приподнял на полметра над полом, поднес к окну и говорит: «Если ты не заткнешься и не прекратишь на меня клеветать, я тебя, мартышку недоделанную, в окно выброшу с пятого этажа, и все в общежитии подтвердят, что ты сам выбросился, так как у тебя после войны психика нарушена».

Санек поболтал ногами над полом, помолчал. Пуантье его отпустил. Дал несильную затрещину и посоветовал больше ему дорогу не переходить. После этого случая все в общежитии решили, что Санек – завистник и лгун, а Пуантье действительно герой войны, насильник и людоед.

Но не тут-то было! Санек никогда не сдавался. Он пошел в магазин, купил табурет, отломал у него две ножки. В мастерских отпилил ненужное, обточил рукоятки, просверлил дырки, продел веревку и сделал примитивные нунчаки. Встретились они в коридоре общежития. Санек нунчаками взмахнул и так врезал Пуантье в лоб, что тот с копыт слетел и на пол рухнул без чувств. Санек подошел, плюнул ему в лицо и говорит: «Жаль, я тебя, ублюдка, в Анголе не встретил. Я бы тебе за то, что оскверняешь память героев нашей бригады, голову бы отрезал и на кол насадил, чтобы другим неповадно было».

Пуантье отлили водичкой, помогли спуститься на первый этаж в медпункт. Оттуда на «скорой» – в травмпункт. Голову немного подлатали и отправили на две недели в больницу. Врачам Пуантье сказал, что поскользнулся в туалете и упал на острый край подоконника. Милицию вызывать не стали. Если иностранец не хочет говорить правду, кто ему голову чуть не проломил, значит, так тому и быть.

У Пуантье оказался на редкость прочный череп. У другого бы на его месте голова лопнула, как спелый арбуз, а ему – ничего! Даже трещины не было. После больницы Пуантье вернулся притихшим, царьком себя больше не чувствовал. Злобу на Санька затаил, планы о мести строил, но в открытую против него не выступал.

Самуэль, самый авторитетный из иностранных студентов, понаблюдал за Пуантье и говорит: «Клянусь партбилетом, если ты, Жан-Пьер, не успокоишься, мы, уроженцы Западной Африки, напишем коллективное заявление в КГБ и потребуем твоей высылки из СССР как скрытого сторонника УНИТА и южноафриканского шпиона».

Пуантье послал его матом, но с Саньком больше в конфликт не вступал. Других африканцев обижал, любому русскому мог затрещину отвесить, но с гвинейцами больше не связывался. Особенно с Саньком Медоедом.

– На каком языке они между собой говорили? – спросил я.

– На русском. У конголезцев и гвинейцев разные языковые группы. На родном языке между собой они бы общаться не смогли. Пуантье свободно говорил на французском, а Самуэль и Санек – на португальском. Были бы они из Республики Гвинея, то учили бы в школе французский и могли бы на нем с Жан-Пьером говорить, но Гвинея-Бисау – это бывшая португальская колония. Французский и английский языки там являются иностранными. Остается наш, великий и могучий русский язык.

Мы допили остатки вчерашнего вина, поговорили на заводские темы. На прощание Тимоха сказал:

– Я иностранцев сторонился, общаться с ними боялся, а Леха с самого начала с ними в общаге жил, с Самуэлем дружеские отношения поддерживал, в шахматы играл, о марксизме спорил. Поговори с ним, он тебе много чего может рассказать. Если получится, с Вероникой поговори.

– Леха со мной откровенничать не будет.

– Будет! – заверил приятель. – Я его не раз в трудных ситуациях выручал, так что он в позу не встанет, расскажет все как миленький.

– Почему ты считаешь, что об иностранцах лучше поговорить с Вероникой, а не с Шутовой? Они же обе в общежитии жили.

– Жили! – усмехнулся Тимоха. – Шутова, как мышь, за веником сидела, а Вероника любовь с мужиком из Гамбии крутила, за что и пострадала. Она же на заочное отделение не по доброй воле перешла – директор техникума заставила.

8

В понедельник, после обеда, в Центральном РОВД я встретился с Кискоровым.

– Порожняк! – в первые минуты знакомства заявил он. – Невозможно расследовать дело, если нельзя опросить основных свидетелей. Бесполезно искать черную кошку в темной комнате. Тебя-то как к этому делу подпрягли? Район ведь не ваш.

Я ответил что-то о произволе начальства, о стремлении руководства заткнуть все дыры молодежью. Кискоров понял, что я недоговариваю, но развивать тему не стал.

– Начнем с куклы? – предложил он. – Кукла у меня, мне кажется, что она больше никому на свете на фиг не нужна. Тряпка, бессмыслица. Если эту куклу рассматривать без показаний соседей Пуантье по этажу, то ее информационная ценность – нулевая.

Он достал из сейфа куклу, выложил передо мной на стол. Кукла была сделана из трех больших мужских носовых платков в клетку. Первый платок скрутили трубочкой, верхнюю часть перевязали кордовой нитью. На кончике платка черным фломастером нарисовали две большие точки, обозначающие глаза. Второй платок также был свернут трубочкой и пропущен через «грудь» куклы. Концы платка были завязаны узлами. Выступающие из узелков части материи должны были изображать кисти рук. Третий платок был размещен в нижней части «туловища» куклы и являлся ее ногами. Концы платка были завязаны аналогично «рукам», обозначали ступни ног человека. Посредине «туловища» кукла была перехвачена кордовой нитью с распушенными концами. Нитью тело куклы было разделено на верхнюю и нижнюю части. На мой взгляд, усмотреть в комбинации из трех носовых платков куклу было затруднительно, но все меняла игла. Большая «цыганская» игла насквозь протыкала «грудь» куклы, скрепляя ее «руки» с туловищем. Выступающая часть иглы была длиной пять сантиметров, заканчивалась круглым деревянным набалдашником.

– Платки хлопчатобумажные, – прокомментировал исследование куклы Кискоров, – продаются в любом киоске Союзпечати. Игла обычная из швейного набора. Наконечник изготовлен из бусинки от дешевой бижутерии, скреплен с иглой клеем «Момент».

– Почему ты решил, что это кукла вуду? – спросил я.

Кискоров засмеялся:

– Наверное, потому, что рядом с ней лежал мертвый негр! Если бы потерпевший был нашим соотечественником, я бы на эту конструкцию внимания не обратил, а так… Гляжу: кукла! Вуду! С иглой в груди.

– Ты не интересовался, для чего нужна такая кукла? Для каких-то магических обрядов?

– Для мести. Если произнести определенные заклинания, положить куклу в круг из зажженных свечей, то душа твоего врага переместится в нее. Пронзаешь грудь куклы иглой, и твой враг тут же умирает от разрыва сердца. Можно воткнуть в куклу много небольших игл. Тогда враг будет умирать долгой, мучительной смертью. У него станет отказывать один внутренний орган за другим. Главное – заклинания знать и правильно провести обряд переселения души. Преподаватель истории зарубежных стран из нашего университета, рассказывая о кукле вуду, особенно подчеркнул, что если у куклы нарисованы глаза, а грудь проткнута большой иглой, то враг умрет мгновенной смертью и в последний момент своей жизни будет видеть, как тело его падает на землю, то есть низвергается в ад.

– У африканских язычников есть понятие ада?

– Ад у всех верующих есть, только у каждой религии он свой. У нас черти грешников в котлах варят, у африканцев бегемоты и крокодилы тело терзают.

Я повертел куклу в руках и вернул ее инспектору. Информационной ценностью она обладала минимальной, близкой к математическому нулю.

– Держи! – Кискоров вынул из сейфа список всех иностранных студентов пищевого техникума. – Не думаю, что пригодится, но кто его знает! Мне запретили к ним близко подходить, а тебе…

– Поехали в техникум! – предложил я.

Учебный корпус пищевого техникума состоял из двух зданий, соединенных между собой зимним переходом. Главный, четырехэтажный корпус выходил фасадом на оживленную улицу. Начинался он с просторного фойе. Слева от входа были столовая и спортзал. В спортзале я для приличия постоял в углу, в котором в день смерти кого-то высматривал Пуантье, ничего в пустом помещении не увидел, и мы пошли дальше. У гардероба я замедлил шаг, из любопытства взглянул на фойе перед входом в библиотеку и живо представил, как у окна, перед дверью в классную аудиторию, Тимоха обнимал посмеивающуюся гражданку республики Шри-Ланка.

– Вахтерша не видела, как в техникум входил Пуантье? – спросил я.

– Иностранцы учатся второй год. Примелькались. Это раньше на них смотрели выпучив глаза, а сейчас они ничем не отличаются от остальных учащихся. Приходят когда хотят, бродят от аудитории к аудитории.

Второй корпус техникума был одноэтажным. Правую его часть занимали учебные мастерские, где Санек Медоед изготовил нунчаки, в левой располагался кабинет машин и оборудования предприятий пищевой промышленности.

Занятий в кабинете не было. Ключом, полученным у вахтерши, Кискоров открыл дверь, пропустил меня вперед. Кабинет состоял из двух больших помещений. Первое, располагавшееся сразу от входа, было обычным учебным классом с партами и классной доской. Всю свободную стену занимала схема производства пива, от первой стадии – размельчения солода до последней – разлива готового напитка в бутылки.

– С похмелья, наверное, в этом классе приятно сидеть, – пошутил коллега. – Смотришь на стену и представляешь, как после уроков пропустишь бутылочку-другую холодного пивка.

Второе помещение было уставлено оборудованием, предназначенным для выпечки хлеба. Ни машины, ни импортный аппарат для взбивания меланжа меня не заинтересовали. Почти все из них я видел на хлебокомбинате. Из помещения для оборудования неприметная дверь вела на улицу.

– Вот тут он лежал, – показал на дверной проем между кабинетами Кискоров. – Лицом вниз, головой по направлению к тестоделительному агрегату. Кукла была здесь, как бы сидела вот на этой выступающей части.

Я осмотрелся. Представил, что в дверном проеме лежал мужчина внушительного роста.

– Здесь, в учебном классе, негде спрятаться, – сделал я вывод.

– Я тоже так думаю, только кому это надо! – усмехнулся Кискоров. – Если конголезское консульство шума поднимать не будет, то поедет покойничек на родину в цинковом гробу, а убийца останется разгуливать на свободе.

– Их было двое, – не обращая внимания на скептицизм коллеги, сказал я. – Первый преступник открыл дверь своим ключом, пропустил африканца вперед. Жан-Пьер вошел в проем. Второй преступник преградил ему путь, показал куклу вуду с иглой в груди. На секунду Пуантье замер, соображая, что происходит, и получил удар током в спину от первого участника убийства. Их было двое, не меньше! Как ты думаешь, зачем они оставили куклу на месте преступления? Без нее картина убийства была бы более запутанной.

– А с куклой что, легче стало? Такую примитивщину из трех носовых платков может изготовить любой ученик начальной школы. Кукла наводит на мысли об Африке, но это совершенно излишнее. Потерпевший был негром, иностранцем. Понятно, что куклу изготовили специально для него, а вот зачем – это вопрос. Пуантье был материалистом. Древних магических обрядов не боялся. Да и как он мог их бояться, если они, на мой взгляд, не что иное, как выдумка для падких на сенсацию европейских журналистов? Представь, что каждый, кто знает заклинания, может с помощью куклы вуду убить любого своего врага. Посмотрел сосед на твою жену с хитрым прищуром – ты его душу в куклу переселил и иголкой пришпилил. Через неделю в деревне никого не останется. Одни куклы будут по хижинам сидеть.

– Не буду спорить, но есть один момент, который не вписывается в теорию тотального уничтожения соседей с помощью тряпок и иголок. Шаманы коренных народов Севера и Сибири впадают в транс после поедания мухоморов и плясок у костра. Согласись, любой тунгус может наесться галлюциногенных грибов и попрыгать с бубном перед соплеменниками, но никто, кроме шамана, этого не делает. Самозванцу не поверят, а к шаману прислушиваются даже сейчас, в век телевидения и радио.

– Есть логика в твоих рассуждениях! Мог Пуантье бояться африканских колдунов. Но откуда бы у нас взялся такой колдун? Купил билет из Браззавиля и прилетел в Сибирь? В дикарской одежде из шкур леопарда, с чучелом ящерицы-игуаны на голове? Шаманы у костра в пиджаках и отглаженных брюках не прыгают.

Мы, не сговариваясь, оставили бесполезный спор и пошли к выходу. В фойе я спросил, где находится мужской туалет. Кискоров показал на дверь напротив вахты. Туалет встретил меня надписью во всю стену: «Пусть стены нашего сортира украсят юмор и сатира!»

Следуя призыву инициативного автора, учащиеся техникума разрисовали стены туалета карикатурами и похабными рисунками. Были здесь и изречения на философские темы, и предупреждения о развратном поведении некоторых девиц. Если не обращать внимания на веселый призыв разрисовать стены, то интерьер мужского туалета техникума ничем не отличался от подобных помещений в любом техникуме или ПТУ, где каждый ученик старался выплеснуть эмоции на стены. Если в учебное время заняться «наскальной» живописью не удалось, можно было разрисовать стены подъезда, в котором жила любимая девушка или парень, к которому ты испытывал неприязнь. Подъездные надписи были более скучными по сравнению с надписями в туалетах. В подъездах в основном признавались в любви или угрожали отомстить за измену, но и философские изречения тоже встречались.

В кабинке, куда я зашел, над унитазом был написан популярный стишок на политическую тему. Автор четверостишия утверждал, что он не будет справлять малую нужду до тех пор, пока чилийские власти не освободят Луиса Корвалана. Что поразительно: генерального секретаря ЦК компартии Чили обменяли на какого-то диссидента в 1976 году, а стишки с призывом освободить Корвалана появлялись до сих пор.

Я осмотрел стены кабинки в поисках новых познавательных четверостиший. Посмотрев налево, я замер и на секунду забыл, зачем зашел в это уединенное место. Рисунок, выполненный на перегородке кабинки черным фломастером, явно имел отношение к моему расследованию. На нем был изображен маленький человечек, стоящий перед непомерно длинным гробом на колесиках. Сверху в гроб ударяла молния в виде руны «зиг». Молнию можно было трактовать по-разному. Если к ее верхней части пририсовать стрелку, то получалось, что из гроба молния бьет вверх, в небеса. Если ничего не добавлять, то молния била в обратном порядке – с неба в гроб. Если же рядом с первой молнией изобразить еще одну такую руну-молнию, то получалась эмблема СС, а вся композиция наводила на мысль о прощании с эсэсовцем высокого роста.

«Не только мы знаем о причине смерти Пуантье, – подумал я. – Рисунок явно посвящен нашему клиенту. Гроб нарисован очень длинным, колесики намекают на то, что телу покойного предстоит длительное путешествие».

В туалете хлопнула входная дверь, кто-то вошел, чиркнул спичкой. Курить в техникуме было строжайше запрещено приказом директора. Наказание за нарушение приказа – условное отчисление, что на практике означало лишение стипендии на год. Но учащиеся рисковали, и каждую перемену в туалете было так накурено, что начинали слезиться глаза.

Я вышел из кабинки. В двух метрах от меня, на подоконнике, сидел негр с сигаретой в руках. От неожиданности, что нос к носу столкнулся с чернокожим, я пробормотал:

– Здрасьте!

– Привьет! Каг дила?

Африканец широко улыбнулся, обнажив белоснежные зубы. Ладошки у него были действительно розовые, а остальные видимые части рук – темно-коричневые.

– Нормально, – сказал я и пошел на выход.

Первая встреча с чернокожим человеком произвела на меня тягостное впечатление. В нарочито приветливой улыбке негра, особенно в его глазах, я прочитал нескрываемое презрение, на которое я не знал, как ответить.

Через пару дней знаток африканских студентов Леха объяснил, что чернокожий мужчина принял меня за учащегося заочного отделения, к которым в техникуме относились как к туповатым побирушкам, готовым на любые унижения ради положительной оценки в зачетке. Взрослые дяди и тети лебезили перед преподавателями, тащили с родных предприятий все, что можно было преподнести в виде безобидного презента или учебного пособия.

Поздним вечером я доложил о проделанной работе Клементьеву. Начал с самого важного, что имело материальное подтверждение:

– Голову Пуантье проломил нунчаками студент из Гвинеи-Бисау по кличке Санек Медоед. Причина конфликта – участие Пуантье и Санька в гражданской войне в Анголе.

– Фамилия у Санька есть? – недовольно спросил Клементьев. – Тебе Кискоров список передал?

– Зовут его, если прочитать латинские буквы, как русские, – Таехиринг или Таегиринг. Фамилия – Санья.

– Не будем ломать язык. Санек так Санек! Что у него произошло с Пуантье? Что они не поделили?

Я рассказал все, что узнал от Тимохи. Клементьев, молча выслушав, уточнил:

– Как я понял, наш друг Пуантье не испытывал недостатка в недоброжелателях?

– В общежитии его ненавидели и боялись. Как к нему относились остальные учащиеся, пока не знаю.

Приехав домой, я воспроизвел на бумаге рисунок с гробом. Подумал, прикинул, что эта композиция может означать, если автор не знал о причине смерти Пуантье.

«Молния в гроб – это возмездие врагу, – рассуждал я. – Но о каком возмездии может идти речь, если Пуантье по официальной версии умер от сердечного приступа? Скорее всего, автор рисунка знал, что Пуантье умер насильственной смертью. Рассказать об этом он не мог или побоялся, вот и выплеснул эмоции на перегородку в кабинке. Вывод: автор рисунка – человек с некрепкой психикой. Если на него как следует надавить, он расколется и выложит все, что знает. Осталось только установить, кто нарисовал гроб на колесиках».

9

На другой день я был в морге. Самуил Поклевский работал в кабинете, с головой зарывшись в бумаги. После приветствий и ни к чему не обязывающих вопросов «Как дела? Что нового?» Самуил спросил:

– Ты слышал песню «Раз пришли на угощенье»?

– Скорее всего да. В ней что-то о дне рождения, на котором избили хозяйку?

Собрались аристократы,

были все они богаты,

беден был лишь Иванов Иван.

– Эта песня? – спросил я. – Иногда просто удивительно, сколько всякой чепухи хранит память. Как-то раз, когда мне было лет пятнадцать, поздно вечером в соседнем дворе из подъезда вышел пьяный мужик, сел на лавочку, закурил и, ни к кому не обращаясь, прочел шесть четверостиший из нецензурного варианта сказки «Конек-Горбунок». Представь, я с первого раза на слух запомнил весь текст. До сих пор помню каждую строчку. Если в твоей песне «Раз пришли на угощенье» была бы какая-нибудь похабщина или «интересные» словечки, то я в школьные годы запомнил бы ее. Юношеский максимализм! Что запрещено – то влечет к себе с неумолимой силой.

– У моего отца был магнитофон «Маяк-202», неплохая вещь, – не обращая внимания на мои пространные пояснения, продолжил Самуил. – Пятисотметровую катушку с записями Высоцкого я знал практически наизусть. В моей памяти песни остались в том порядке, в каком они были записаны, с вступительными комментариями, которые давал Высоцкий. Качество записей было отвратительнейшим. Высоцкий пел писклявым голосом, словно лилипут в фильме «Новый Гулливер». Когда я в первый раз услышал запись Высоцкого на пластинке, то не поверил своим ушам: мне показалось, что это поют два разных человека. Один – с хрипловатым, ярко выраженным мужским голосом, второй – писклявый карлик, временами срывающийся на визг. Мало того, некоторые слова на отцовской катушке было не разобрать, и их приходилось додумывать самому. Песню «Раз пришли на угощенье» я помню с детства, с начальной школы. Веселая песенка с нравоучительным концом. Я искренне считал, что ее исполняет Высоцкий, так как она была записана на катушке с его песнями. В ней есть такие слова:

Рабинович был горбатым.

С ним пришли четыре брата.

Иванов пришел с чужой женой.

Все понятно и логично! Вот Рабинович, он горбатый, у него дефект позвоночника. С ним пришли четыре брата. Совершенно неважно, его это братья или нет. Далее в песне о братьях ничего не говорится, так что забудем о них. Даже об Иванове забудем, хотя песня, общем-то, о его злоключениях. В эту субботу пришел ко мне приятель, принес катушку с нарезкой из концертных записей Высоцкого и еще каких-то мужиков. Запись отличная, все слова разобрать. Я расслабился, услышав знакомое вступление, и тут как кувалдой по голове! Оказывается, я с детства не так напевал эту песню. В ней другие слова! «Рабинович был с Арбата». Боже мой, ну это же бред! Откуда я в начальной школе мог знать, что в Москве есть улица Арбат? Ну и что с того, что она там есть? На ней живут одни аристократы? Ты был на Арбате?

– Во время Олимпиады наш курс в полном составе отправили в Москву на охрану общественного порядка. По-моему, как-то ранним утром мы проходили по Арбату. Улица как улица, ничем не запомнилась.

– В нашем городе есть улица, где живут одни аристократы? Нет! Даже дома нет, где бы жили одни богатеи и партработники. В любом доме должен проживать дворник, иначе аристократам придется самим крыльцо подметать, так что ссылаться на Арбат как на место жительства советской элиты просто глупо. Моя версия про горбатого Рабиновича более осмысленная и житейская.

– Ты расстроился…

– Да плевать мне на Рабиновича! – перебил меня Самуил. – Горбатый он или с Арбата, разницы нет. Мне стало обидно, что пришел человек и осквернил воспоминания о безоблачном детстве. Лучше бы я провел эти выходные в полном одиночестве.

Поклевский решительно захлопнул справочник по лечению внутренних болезней, сдвинул его на край стола.

– Кстати, ты зачем пришел? – спросил он.

– Жан-Пьер Пуантье.

– В холодильнике лежит, отправки в Москву дожидается. Здоровенный мужик! Черный, как смоль. В подворотне встретишь – заикой останешься. Руки у него необычно длинные, ниже колен. Если он тебя схватит за горло вытянутой рукой, то ты не сможешь в ответ ударить – длины рук не хватит. Пока будешь брыкаться, пытаться вырваться, он спокойненько тебя задушит. Лапища у него – о-го-го! Кисти рук как клешни у камчатского краба. С такими физическими данными ему бы в профессиональные баскетболисты податься, а он на бухгалтера учиться приехал. Тебя почему Пуантье интересует? Он же отдал богу душу в Центральном районе?

Я повторил заученную сказочку о произволе начальства. Поклевский явно не поверил, но вдаваться в подробности не стал.

– Что и говорить – загадочная смерть! – стал объяснять он. – Перед тем как пойти в техникум, Пуантье выпил возбуждающего напитка с небольшим содержанием спирта. В переводе на водку это будет граммов сто, не больше. Для такого мощного мужика сто граммов – это как слону дробина, как тебе пробку от «Столичной» понюхать. Зачем ему нужен был природный стимулятор, я не знаю. Если бы в этот день он участвовал в матче, тогда понятно: решил взбодриться, принял легкий допинг. Соревнований с его участием не было, так что остается… женщина. Романтическое свидание. Пуантье решил показать себя неутомимым любовником. Другого объяснения нет.

– Хорошенькое свидание в кабинете, уставленном промышленным оборудованием! Там даже кушетки нет.

– Я не представляю, зачем спортсмену, физически крепкому мужчине нужен стимулятор. Наши химики до сих пор не могут определить, вытяжку из какого растения употребил Пуантье. Если он привез засушенный корень из Африки, то состав стимулятора останется тайной.

– Он выпил что-то вроде настойки корня женьшеня?

– Примерно так. Сердце стало работать на повышенных оборотах, кровь побежала по венам бодрее, появились дополнительные силы и желание действовать. Это его и погубило. Удар током был не сильный, но пришелся точно в мышцу, вызвал спазм и паралич сердца. Был бы он просто пьяный или совершенно трезвый – остался бы жив. Стечение обстоятельств!

– Может, его не специально убили? Хотели пошутить, ткнули током, а он взял да и умер?

– У него следы от контактов неизвестного электроприбора как раз напротив сердца. Это убийство! Только какое-то странное. Преступник достоверно знал, что Пуантье принял стимулятор и небольшой разряд электрического тока должен вызвать смерть. Выбирай из двух вариантов: либо убийца понадеялся на удачу, либо он уже имел опыт обращения с этим загадочным прибором и достоверно знал, что после приема стимулятора сердце атлета не выдержит и остановится.

– Если бы сердце не остановилось, он бы смог активно действовать? У него не было бы какого-нибудь временного ступора?

– Он бы развернулся и оторвал человеку с прибором голову. Тебе о его старых ранах рассказывать?

– По голове он получил в сентябре прошлого года. Поспорил с одним мужиком, и тот его огрел нунчаками прямо в лоб.

– Странно, – не поверил Поклевский. – Судя по травме черепа, она была нанесена гораздо раньше, чем шесть месяцев назад. Хотя кто его знает! Молодой мужик, здоровый. Он в больнице лечился? Интересно было бы с его историей болезни ознакомиться.

– Не получится! Начальство запретило изучать медицинские документы.

– Ах да, вспомнил! – усмехнулся эксперт. – Пуантье же умер от сердечного приступа, так что исследовать его травмы, не имеющие отношение к смерти, неэтично. Иностранец же, черт возьми!

– Когда он получил пулевое ранение?

– Давно! Ранение, скажем прямо, несерьезное. Пуля по касательной чиркнула по ребрам, вреда здоровью не причинила. Единственная опасность – могла какую-нибудь инфекцию занести, но он остался жив, так что про ранение можно забыть.

Я еще поспрашивал Самуила, но ничего существенного не добился. Все мои вопросы о загадочном приборе Поклевский пресек на корню:

– Я не электрик, гадать не буду!

Вечером в общежитии я нарисовал схему места происшествия.

«Эксперт-криминалист, изъявший замок с наружной двери кабинета «Машины и оборудование», установил, что замок на двери неоднократно вскрывался неродным ключом. Замок на двери, ведущей в коридор, не исследовался. Шаргунов запретил его снимать. Что это дает? Пока ничего.

Вернемся к версии Поклевского. Жан-Пьер выпил бодрящей настойки и пошел на свидание с женщиной. Место встречи он выбрал оригинальное, но почему бы нет? Русская экзотика. Будет что дома рассказать! Итак, он входит в кабинет. За ним идет убийца с прибором. В дверном проеме между классами Пуантье останавливает некто с куклой вуду в руках. Пуантье задерживается и получает удар током в спину. Если преступники избрали такой необычный способ убийства, они должны были предвидеть развитие событий в случае неудачи.

Предположим, Пуантье остался жив. Что тогда? Тогда один из преступников должен нейтрализовать его обычными средствами: нунчаками, ножом, топором, выстрелом из огнестрельного оружия. Вступать с конголезцем в рукопашное единоборство было опасно. Мужчина он физически развитый, мог за себя постоять. В экстремальной ситуации сил бы у него прибавилось, и тогда убийцам бы не поздоровилось. Как минимум одного из них он бы на месте уложил.

Итак, еще раз, все сначала. Пуантье и женщина подходят к кабинету. Дверь открывает женщина. Если бы открыл Пуантье, он бы пропустил женщину вперед и она бы не смогла незаметно достать электрический прибор. В дверном проходе между классами конголезца останавливает человек с куклой вуду. Это должен быть решительный мужчина, готовый в любую секунду ликвидировать противника. Могла, конечно, женщина с топором у тестоделительного аппарата стоять».

Я представил, как должна была бы выглядеть женщина, готовая вступить в смертельную схватку с разъяренным мужчиной, и у меня ничего не получилось.

«Самую крупную женщину, которую я видел в своей жизни, Пуантье убил бы ударом кулака в лоб, и никакой бы топор ей не помог. Если так, то человек с куклой – мужчина. Пока мне известны двое крепких, физически развитых мужчин, испытывавших неприязненные чувства к Пуантье. Это Санек Медоед и студент из Ирака Махмуд».

Чем больше я думал над этим делом, тем больше у меня появлялось вопросов. Например, почему я решил, что Пуантье пошел на свидание с женщиной, а не с мужчиной? Жан-Пьер публично похвалялся, что во время войны насиловал пленников, то есть половой акт с лицом одного с собой пола за извращение не считал. Или еще вопрос: почему я считаю, что убийц было двое? В дверном проеме между классами его могли поджидать не один, а два человека. Если бы после удара током Пуантье остался жив, то они бы с разных сторон атаковали его. Убийц могло быть трое, а могло быть пятеро. Чего гадать, если исходных данных практически нет? Надо нарабатывать материал, а уж потом выстраивать версии».

Ложась спать, я вспомнил о Поклевском, и мысли завертелись вокруг него. Что-то мне подсказывало, что в его сегодняшнем рассказе есть ниточка, потянув за которую можно размотать запутанный клубок. Что это могло быть? Гости, пришедшие на угощенье? Катушечный магнитофон с некачественными записями? Мужчина с лилипутским голоском? Клешни, как у краба? Горбатый Рабинович?

От Поклевского мысли перенеслись в мое детство. Мигом пролетели любимые песни, отрывки из кинофильмов, книги. Стоп! Не в книгах ли разгадка? Тут меня осенило: Николай Носов! «Незнайка на Луне». В свое время я зачитал эту книжку до дыр. Черт возьми, как я сразу о ней не подумал! В книге прекрасные иллюстрации. Перед главой о том, как Незнайка попал в тюрьму, есть картинка, где его в лоб бьет электрической дубинкой полицейский. Выдумка, конечно, фантастика, таких дубинок еще не изобрели, но, с другой стороны, в «Незнайке на Луне» капиталистическое общество описано хоть и гротескно, но очень правдоподобно. Лично я в детстве не сомневался, что такие дубинки есть. Почему бы из электрической дубинки не достать два контакта и неударить ими конголезца в спину? Никто не может объяснить, каким прибором воспользовались убийцы, а разгадка у всех на виду, в детской книжке? Надо поинтересоваться, есть ли электрические дубинки на вооружении полиции зарубежных стран. Если есть, то поиск убийц надо начинать с заграничной электрошоковой дубинки. У нас в стране таких точно нет. Интересно, жив ли Николай Носов? Вот бы у него поинтересоваться, выдумал он электрическую дубинку или описал действующий образец.

10

В райотделе у экспертов-криминалистов я осторожно поинтересовался, насколько реально создать электрическую дубинку, как в романе «Незнайка на Луне». Эксперты либо недоуменно пожимали плечами, либо крутили пальцем у виска: «Ты еще про лунный камень, создающий невесомость, спроси!»

Поняв, что в родном отделе ничего не добьюсь, я решился на дерзкий поступок – позвонил в Омскую высшую школу МВД СССР, которую окончил совсем недавно. Звонок мне ничего не стоил: УВД области безоговорочно оплачивало междугородние разговоры, не интересуясь, кто, куда и зачем звонил.

Мне повезло. Дежурным по школе оказался офицер, хорошо помнивший меня. После некоторой заминки он дал мне рабочий телефон начальника кафедры спецтехники Букина. Узнав, что меня интересует, Букин не стал насмехаться, немного подумал и сказал:

– Электрических дубинок точно нет. В полиции зарубежных стран и частях спецназначения поражающие электроприборы не используются, но в сельском хозяйстве и в дрессировке хищных животных используют «электрический хлыст». Что это за прибор и как он действует, я объяснить не могу, так как никогда им не интересовался. Но навскидку могу предположить, что это переносной аккумулятор, способный дать приличный разряд тока. Используют «электрический хлыст» для воздействия на неуправляемых или взбесившихся животных.

«Начало положено! – обрадовался я. – Если такой прибор существует в принципе, то наши иностранные студенты его могли приобрести за границей и тайно ввезти в Советский Союз».

Приободренный успешным началом, я позвонил Шаргунову и попросил помощи:

– Мне нужны фотографии иностранных студентов мужского пола и копии автобиографий их личных дел.

– Луну тебе с неба не достать? – с издевкой спросил собеседник. – Ты палку-то не перегибай, а то она лопнет и тебе по зубам даст.

– Я в пятницу могу подъехать и про Луну рассказать. Там дивные дела происходят, полицейские невинных коротышек электродубинками бьют.

Шаргунов помолчал, взвешивая услышанное. Наверняка подумал: «Какая Луна? Какие дубинки? Лаптев говорит загадками, страхуется от прослушки. Ладно, в пятницу узнаем, что он нарыл».

– Приезжай, – коротко ответил начальник РОВД.

До вечера я мотался по участку, продрог, промочил ноги, провалившись в покрытую льдом лужу, и приехал в общежитие чуть живой. Единственным моим желанием было перекусить и лечь спать.

Но пришел Леонид Полысаев, и я забыл об усталости – поставил чайник, приготовился слушать.

– Тимоха говорит… ну, про это… про иностранцев, – смущенно начал он. – Я расскажу, только чтобы об этом никто не знал.

– Опасаешься мести с их стороны? – удивился я.

– Да нет, какая там месть! Просто с некоторыми из них я был в хороших отношениях, можно сказать, в приятельских. А теперь получится, что я на своих знакомых стучу.

– Выбирай выражения! – строго и нравоучительно сказал я. – Поделиться важной информацией с представителем правоохранительных органов – это долг советского человека, а не стукачество. Стучать – это значит клеветать с целью извлечения выгоды. Ты меня понял?

Полысаев, глядя в пол, кивнул. Парень уже пожалел, что согласился на разговор со мной.

– Леня, встрепенись! – приказал я. – Что ты в осадок выпал? Для начала разговора чарки вина не хватает? Рассказывай все подряд, что на ум придет, а я потом решу, что для меня важно, а что нет. Насчет конфиденциальности можешь не беспокоиться. Все, что будет сказано в этой комнате, останется между нами.

– С чего начать-то? – поднял голову бывший учащийся техникума. – Мне эти иностранцы жизнь сломали, по-другому не скажешь.

– Мать моя женщина! – поразился я. – С тобой-то что приключилось, дружище? Громила Пуантье подкараулил тебя в темном углу и изнасиловал?

– Да нет, Пуантье вообще ни при чем. Все не так было. Все еще до иностранцев началось. Вначале, через год учебы, нам сообщили, что дальше мы будем обучаться на другую специальность. Вместо диплома техника-механика холодильных установок я стал специалистом широкого профиля, которому дальше хлебозавода дороги нет. Высшая точка в карьере – устроиться слесарем на пивзавод, но туда без опыта работы не берут. А где я наберусь этого опыта, если у меня основная специализация – «машины и оборудование хлебопекарной промышленности»?

Потом приехала первая партия иностранцев. Целый год мы жили бок о бок, постепенно начали общаться. Я подружился с Самуэлем, самым авторитетным из них. В прошлом году прибыла вторая партия, и у меня сложились неплохие отношения с Саньком Медоедом. С Элен, с девушками из Бирмы у меня были нормальные отношения. В конце года мы вышли на преддипломную практику, и я понял, что мне эта хлебопекарная промышленность на фиг не нужна. Я не хочу быть ни слесарем, ни механиком, ни дипломированным инженером. После общения с иностранцами у меня появилось желание заняться международной политикой, побывать за границей, выучить английский язык, а не крутить гайки на заводе до самой пенсии. Что-то во мне надломилось, жизненный вектор повернулся в другую сторону. Если бы я не жил в одном общежитии с африканцами и азиатками, то, наверное, был бы доволен своей судьбой, а так… Горько осознавать, что четыре года жизни не тем занимался и теперь все надо начинать сначала. Как ты думаешь, смогу я без блата поступить в приличный вуз? В МГУ или МГИМО?

– Ты это серьезно?

После такого начала разговора я не знал, что сказать. Полысаев не выводил меня из состояния перманентного изумления. Что он дальше скажет? Что решил пробиться в элиту советского общества и получить шикарную квартиру с видом на Кремль? Ну-ну, свежо предание…

– В июне рассчитаюсь с завода и поеду поступать в институт, – как о чем-то давно решенном сказал Полысаев. – Надо только выбрать, куда и на какой факультет.

– Разве ты не обязан отработать три года после распределения?

– У моей мамы сестра работает в областной больнице. Она сделает справку, что я по состоянию здоровья не могу работать на хлебозаводе, что у меня развилась аллергия на мелкозернистую пыль, на муку, проще говоря. Родители уже проконсультировались с кем надо, говорят, проблем быть не должно. Так ты подскажешь, стоит в Москву ехать или нет?

– О МГИМО даже не думай, об МГУ не знаю, но думаю, что зря штурмовать столицу не стоит. Москва – город дорогой, количество блатных отпрысков на квадратный метр превышает все мыслимые пределы. Так что если поедешь, то готовься там быть изгоем, тупой деревенщиной из провинции. Кстати, как твои родители отнеслись к таким метаниям?

– Сказали: поддержат, потерпят еще пять лет, пока я на ноги не встану. Ладно, хватит обо мне. Давай об иностранцах. Без всякого хвастовства скажу, что сейчас я лучший специалист по африканцам в нашем городе. Они живут замкнутой диаспорой, чужих в свои дела не пускают, а мне удалось если не подружиться с ними, то хотя бы понять их менталитет и взаимоотношения.

Полысаев поправил очки, точь-в-точь как у Шурика из «Кавказской пленницы», и продолжил рассказ тоном лектора всесоюзного общества «Знание»:

– Вначале я объясню, почему слово «негр» нежелательно говорить в присутствии африканцев. Все началось в США после окончания Второй мировой войны. Бывшие чернокожие солдаты возмутились своим положением в обществе: «Как кровь проливать, так мы обычные американцы, а как в университеты поступать, так граждане второго сорта?» В Америке началась смута, брожение, борьба за полную отмену расовой сегрегации. Кульминацией этой борьбы стало убийство Мартина Лютера Кинга в 1968 году. После серии погромов американский президент сказал примерно так: «Ребята, а чем вы, собственно говоря, недовольны? По Конституции у всех нас равные права. Или для вас надо отдельную Конституцию написать?» Следом выступил Великий Дракон Ку-клукс-клана от штата Техас: «Кому не нравятся наши законы, могут уехать назад, в Африку. Билеты на пароход мы вам купим». Чернокожие послали его куда подальше, возвращаться на землю предков отказались. У них уже был опыт построения демократического государства в Африке[3].

К 1970 году сложилась патовая ситуация – требовать-то афроамериканцам больше было нечего, все законы были на их стороне. А то, что в некоторых штатах у чернокожих не складывались отношения с белыми согражданами, тут власти ничего поделать не могли. Бытовой расизм президент своим указом не отменит, школьникам в южных штатах за одной партой с африканцами сидеть не прикажет.

Тогда у руководства движения за права афроамериканцев появилась новая фишка – придираться ко всему, что, на их взгляд, намекало о рабстве или расизме. Всплыло слово «негр». Оно означает представителя негроидной расы, чернокожего, с характерными чертами лица. Никакого скрытого смысла в нем нет. Что поразительно, сами африканцы до начала американской смуты против него ничего не имели. В Африке есть страна Нигерия, река Нигер и государство Нигер. Слово «ниггер» на американском жаргоне унизительное, американские негры против него восстают всеми фибрами души, а жителям Нигера на различие в правописании наплевать. Разница-то всего в одной букве! После свержения колониализма нигерийцы могли бы свое государство как угодно назвать. Любая страна может изменить свое название, если оно не устраивает. Была страна Персия, где три тысячи лет жили персы. В 1935 году они решили: «Хватит! Мы не персы, мы – иранцы». С тех пор ни Персии, ни персов больше нет, а есть Иран и иранцы. Так что если бы народ Нигера хотел поменять название, то они бы сделали это без проблем.

Если бы американское влияние не усиливалось по всему свету, то споры о том, как называть чернокожих, не вышли бы за пределы США. Это, как ни крути, местечковые разборки, уходящие корнями в специфику экономического развития американского Юга. Но американцы сейчас всюду несут свою идеологию и свои ценности. Тебе рассказывал Тимоха, как Элен заплакала: «Мы не негры, мы – африканцы. Негры на плантациях работают»? Ее слезы – это понты в чистом виде. В самой Африке никаких трений насчет слова «негр» нет. Там некому предъявлять претензии за работу на плантациях – плантаторов изгнали, и делу конец!

Сейчас в Африке чернокожие воюют не с белыми колонизаторами, а друг с другом. Вначале была гражданская война в Нигерии, потом в Анголе. В Анголе Жонас Савимби по прозвищу Черный Петух до сих пор воюет с правительством, в котором ни одного белого нет. Но как только африканцы выезжают в Европу, так тут же, подражая американским братьям, начинают обижаться на слово «негр». В нашем правительстве решили: «У нас негры на плантациях не работали, в рабстве не были, так что мы русский язык, подстраиваясь под американцев, ломать не будем». Решили – и правильно сделали!

Представь, что получилось бы, если бы слово «негр» отменили. Как после этого называть чернокожих? Африканцы? Не получится. Весь север Африки арабский, а они к негроидной расе отношения не имеют. В случае перемены названия получилась бы путаница и неразбериха. Чтобы не допустить языкового и смыслового хаоса, в нашей стране все оставили как было: негр – это представитель негроидной расы, не более того.

Но в техникуме после слез Элен сложилась другая обстановка – стало как-то неэтично говорить «негр» в присутствии чернокожих.

– Леня, ты реально не в свои сани попал! – восхитился я. – Какой из тебя слесарь! Иди в институт, развивайся как гуманитарий.

Полысаев слегка покраснел от похвалы и продолжил:

– Иностранные студенты, независимо от страны, из которой прибыли, в техникуме на особом положении. Для начала: мы, советские учащиеся, независимо от срока обучения, так и называемся – «учащиеся», а они – «студенты», хотя учатся всего два года. Никаких вступительных экзаменов иностранцы не сдавали, базовый уровень знаний у них не проверялся. Представь, любой молодой африканец, окончивший что-то вроде нашей восьмилетней школы, может получить разнарядку от правительства на образование в СССР. Единственное требование к кандидату на обучение за границей – преданность правящей партии и правительству.

По прибытии в Советский Союз будущие студенты год обучаются русскому языку. Как я понял, обучают их с нуля, с алфавита. Скажи, можно ли за год в совершенстве освоить такой сложный язык, как русский? Нет, конечно. На бытовом уровне они могут общаться, а как дело бухучета касается, так скучнеют. На мой взгляд, все их образование – сплошная профанация. Экзамены им проставляют чуть ли не автоматом. Пришел, вытянул билет, о чем в нем написано, не понимаешь, но троечка тебе обеспечена.

– Леня, а если совсем тупой студент попадется, его не отчислят за неуспеваемость?

– Как его отчислишь, если за него иностранное государство валютой заплатило? Если он ничего не соображает, то это преподавательский состав техникума виноват, а не студент. Плохо программу разработали, плохо преподаете. Кто с этим связываться будет? Проще диплом выдать, чем с МИДом объясняться.

Сами иностранцы относятся к учебе по-разному. Кто-то пытается грызть гранит науки, остается с преподавателями на дополнительные занятия, а кому-то вся эта учеба до лампочки. Диплом-то и так дадут. К тому же многие студенты по возвращении на родину работать бухгалтерами не собираются. С дипломом иностранного государства можно сделать неплохую карьеру по партийной или общественной линии. У нас был один парень из Африки. Отучился полгода и узнал, что его по ошибке направили не в тот город, не в тот техникум. Трагедия? Ничего подобного! Посмеялся и поехал в Красноярск – переучиваться на экономиста.

– Между экономистами и бухгалтерами большая разница?

– Понятия не имею, но чисто внешне девушки-экономисты держатся более надменно, чем бухгалтера.

– Пуантье как учился?

– На уроки ходил исправно. Если вызывали к доске, то двух слов связать не мог. Но ему все прощалось! Герой войны, ранения, контузия. Сегодня не готов отвечать, завтра подготовится! Ты не видел его? Даже на фотографии не видел? Я глубоко сомневаюсь, что он когда-то вообще в школу ходил. Его папа – влиятельный партийный функционер. Щелкнул пальцами – сыночку аттестат о школьном образовании принесли. Кто с его папой спорить будет? Объявит учителя врагом революции, и поминай как звали! Вывезут в джунгли, расстреляют и оставят тело на корм муравьям.

– Ты это серьезно?

– Про папу или про школу? Про сурового папу Жан-Пьер сам рассказывал, а насчет школы… Если отбросить мою личную неприязнь к нему, то Пуантье, конечно же, учился, но учиться-то можно по-разному. У нас в группе был спортсмен-лыжник, за честь техникума на областных соревнованиях выступал. Зимой мы его на занятиях не видели, он тренировался, на сборы ездил. Экзамены сдавал в индивидуальном порядке. Представь, какой из него техник-механик? Никакой. Пока молодой, будет бегать на лыжах, потом где-нибудь в городском совете профсоюзов осядет, будет молодежный спорт курировать.

Я поставил разогреваться остывший чайник. Полысаев продолжил:

– Мы в общежитии жили в четырехместных комнатах. После заселения иностранцев нас уплотнили. Пятый этаж полностью предоставили в их распоряжение. Год они жили как короли, по одному в комнате, после приезда второго потока стали жить по двое. Туалет на пятом этаже стал женским туалетом для иностранок, мужчинам-иностранцам приходилось ходить на четвертый этаж, в общий туалет с нами. Пятый этаж был для нас полностью закрыт. Если застукают тебя в комнате у иностранцев – тут же отчислят за нарушение дисциплины.

– К чему такая строгость?

– Официально – чтобы не мешали иностранцам к занятиям готовиться, а на самом деле – обычная перестраховка. Случись бытовой конфликт на территории проживания иностранцев, кто за это отвечать будет?

Дверь в комнату неожиданно распахнулась. На пороге стоял Тимоха.

– Леня, собирайся! – весело сказал он. – На заводе аврал – печь в хлебопекарном цехе встала. Директор велел через час починить, иначе завод ночной план завалит. Пошли, дружище, проявим чудеса трудовой доблести! Дежурный слесарь один не справится.

– Кроме нас, никого больше нет? – по-детски обиделся Полысаев.

– Ты пошутил? – засмеялся Тимоха. – У Игоря из булочного цеха сегодня день рождения. Все наши мужики к нему пошли водки попить, пельменей домашних покушать. Во всей общаге мы с тобой одни остались – мастера на все руки. Пошли, пошли! План – прежде всего! Завтра Андрею все дорасскажешь.

В дверях, пропустив Полысаева вперед, Тимоха обернулся, кивком головы спросил: «Ну как?» Я показал ему большой палец: «Класс! Лучше не придумаешь».

11

На другой день Полысаев продолжил рассказ:

– Первыми в техникуме появились Самуэль и Элен. С Самуэлем у меня сложились хорошие отношения. Он частенько приходил к нам на этаж поиграть в шахматы. Мог принести с собой гитару и весь вечер петь революционные песни на португальском языке или рок-баллады на английском. Ростом Самуэль с меня, худощавый, жилистый. Сейчас ему 33 года. Он родился в столице Гвинеи-Бисау при колониальной власти. С 14 лет участвовал в борьбе против португальской администрации. Вначале помогал подпольщикам в городе, потом ушел партизанить в джунгли. Ты видел Гвинею-Бисау на политической карте мира? Ее без лупы не сразу найдешь. Партизанить в джунглях Гвинеи-Бисау – это то же самое, что вырыть землянки в центральном городском парке и устроить огневые точки за аттракционами. Во всяком случае, я не представляю, как на такой крохотной территории можно скрыться от правительственных войск.

– Это в тебе синдром сибиряка говорит, – засмеялся я. – У нас сто километров не крюк, а в Люксембурге можно камень от одной границы до другой добросить.

– После приобретения республикой независимости Самуэль перешел на комсомольскую работу. Я условно называю молодежное крыло правящей партии «комсомольским», так как тебе вряд ли будет интересно его длинное и путаное название. В 1979 году Самуэль получил распределение на учебу в СССР. Год изучал русский язык в Москве. В 1981 году приехал в наш техникум. Представь, 1 сентября ты входишь в фойе, а там – чернокожий мужик с небольшой остроконечной бородкой, в берете с красной звездой. На груди загадочный значок сверкает.

Ты видел фотографии Че Гевары? Самуэль старался ему подражать, но волосы до плеч отпустить не мог – кудрявые волосы у африканцев прут во все стороны. Если бы Самуэль попытался их отрастить, то стал бы похож на бородатого Бобби Фарелла из «Бони М». Самуэль – настоящий революционер-марксист. Настоящий, понимаешь? Он с детства увлекся идеями марксизма и антиколониализма, перечитал все труды Че Гевары об экспорте революции и организации партизанского движения. С легкостью, не заглядывая ни в какие источники, цитировал Ленина, Маркса, Троцкого.

Наш военрук Евгений Борисович Берг с первого взгляда полюбил его. Бергу примерно 45 лет, по званию он – подполковник артиллерийских войск. В праздничный день наденет парадную форму, идет по техникуму, на груди медали звенят, но все они юбилейные, а не за боевые заслуги. Не довелось Евгению Борисовичу повоевать – войны не было. А тут – настоящий партизан, герой борьбы с колониализмом. Да к тому же – марксист! Его не надо убеждать в преимуществах социалистического строя. Он сам тебе все, что хочешь, про социализм расскажет.

С первых дней Самуэль проявил себя как общественник: стал участвовать в подготовке и проведении «Вечеров мужества», «Уроков памяти». Читал со сцены стихи собственного сочинения на русском языке. Со стихотворениями у него получалось не очень, русские рифмы ему не давались, зато идеологически все было выдержано так правильно, что у сентиментальной преподавательницы обществоведения слезы из глаз катились.

Берг на уроках НВП установил свои правила, которые никто не смел нарушить. Учащийся на урок НВП должен был приходить в пиджаке, при галстуке, в наглаженных брюках. Один парень в шутку сказал, что брюк у него нет, только джинсы. Берг не задумываясь отвечает: «Джинсы так джинсы! Бери утюг, наводи на джинсах стрелки и приходи на занятия. Без стрелок я тебя до уроков не допущу». С длинными волосами у парней Берг бороться не мог, иначе ему пришлось бы полтехникума остричь. Но он нашел выход. На его уроках у парней должны быть открыты уши. Тимоха в то время носил волосы чуть ли не до плеч, рокера из себя строил. Так вот он перед уроками брал у девчонок шпильки-невидимки и закалывал волосы так, чтобы уши оставались открытыми.

– Сейчас же у Тимохи короткая прическа. Что изменилось?

– К армии готовится. Он даже бегать по утрам решил, да все как-то не получается, все на следующий понедельник переносится.

Не всем такое дружеское расположение военрука к иностранцу понравилось. Представь – нас он тиранит, а с Самуэлем разговаривает не как со студентом, а как с коллегой, с равным. Решили пошутить. Как-то перед уроками в аудитории, где должны были проходить занятия у иностранцев, написали мелом на классной доске «ККК», что означает Ку-клукс-клан. Самуэль вошел первым, молча стер надпись. Вечером в общежитии, говорит: «Что вы, как шакалы, на доске пишете? Вкопайте на стадионе под нашими окнами крест и подожгите его»[4]. Больше у нас шуток на расовые темы не было.

Если твое расследование зайдет далеко, то тебе наверняка скажут, что у меня и Самуэля были странные отношения. Действительно, я общался с ним больше других жильцов общежития и понял, что я для него вроде говорящей собаки, которую забавно послушать. Самуэль был марксистом до мозга костей. Все, кто не разделял его революционные идеи, делились на две группы: «попутчики» и «враги». Я был «попутчиком». Я в тонкостях марксизма-ленинизма не разбираюсь, но Самуэлю от кого-то надо было узнать об особенностях жизни в Сибири, вот он и расспрашивал меня обо всем, просил провести обзорные экскурсии по городу.

– Если Самуэль такой правильный, почему же он с парня за выбитый зуб золото потребовал?

– Парень-то не марксист! Если человек не марксист, то он уважения не заслуживает. «Марксист» в понятии Самуэля – это фанатик, в духе стихотворения:

Нам солнца не надо – нам партия светит!

Нам хлеба не надо – работу давай!

– Самуэль и Паунтье не враждовали?

– О, тут надо понимать особенности национально-освободительных движений в борьбе с колониализмом! Ты представляешь расстановку сил во время гражданской войны в Испании? Не ломай голову, я тебе расскажу. Против генерала Франко воевали интербригады со всего света. Там были отряды советских добровольцев, коммунисты со всей Европы, троцкисты, анархисты, социалисты. Если бы они совместно не держали фронт, то насмерть перегрызлись бы между собой. Че Гевара, анализируя поражение республиканцев в гражданской войне, писал, что для достижения общей цели на первоначальном этапе стоит забыть о межпартийных разногласиях. Для Самуэля борьба с колониализмом не закончилась, а перешла в новую стадию – борьбу с неоколониализмом и американским империализмом. Чернокожий Пуантье для него соратник в борьбе – значит, друг. Хреновый такой друг, на которого нельзя положиться, но ни в коем случае не враг. Единственная стычка между ними произошла из-за Санька Медоеда. В остальном они ладили. Еще Самуэль неодобрительно относился к… – Полысаев испуганно воскликнул: – Ой! – и прервался на полуслове.

Я покровительственно хмыкнул, насмехаясь над его детской непосредственностью:

– Про Веронику Гулянову начал рассказывать, да осекся?

Он молча кивнул.

– Леня, мы здесь, на заводе, в общежитии, все в одной лодке. Все равны, как голые в бане. Если мы будем морализировать и выявлять друг у друга недостатки, то рассоримся вдребезги и превратим нашу жизнь в ад. Я – враг условностей, я живу по своим законам и меряю людей своей меркой. Для меня главные критерии в оценке человека не праведный пуританизм и соответствие общепринятым стандартам, а личные качества. Порядочный он или нет, умный или глупый. Можно на него положиться в трудной ситуации или он предаст тебя при первой опасности. Я не собираюсь осуждать Веронику за ее отношения с чернокожими, так что давай валяй. Что там у них было?

– По общежитию прошел слух, что Вероника собирается замуж за парня из Гамбии. Самуэль этого допустить не мог. Он считал Веронику мещанкой, инертной особой, которая после замужества будет отвлекать супруга от борьбы с колониализмом. Открыто выступить против отношений Вероники и африканца он не мог, так как это походило бы на расизм наоборот, на черный расизм, и он пошел другим путем. Самуэль встретился с директором техникума, побеседовал с ней. Через неделю Вероника разорвала отношения с гамбийцем и перешла на заочное отделение.

– Так вот кто стукач! – воскликнул я.

– Как ты не понимаешь! – обиделся Полысаев. – Для Самуэля это не наушничество, не стукачество, а одна из форм революционной борьбы. Он ни от кого не скрывал, что был у директора на приеме.

– На него в общежитии не ополчились?

– Мнение учащихся его не интересовало в принципе, а у себя, на пятом этаже, Самуэль был высшим авторитетом. Восставать против него никто бы не посмел. Военрук, кстати, негласно поддержал его. Из каких соображений он это сделал, не знаю, но явно не с целью продвижения революции в Африке. Скорее всего, не захотел, чтобы привлекательная русская девчонка навсегда покинула Родину и отправилась куда-то в дебри Западной Африки.

– Мне бы тоже было жалко, если бы Вероника сгинула от малярии где-нибудь в крохотном поселке без канализации и водоснабжения.

– Про Самуэля вроде бы все. В этом году он получит диплом и уедет в Гвинею-Бисау. Бухгалтером работать не пойдет, займется партийной работой.

– Зачем ему диплом?

– Советское образование – это очень престижно. «Я учился в СССР». Этими словами все сказано. Это как знак качества, признак надежности, преданности идеалам антиколониализма. На кого ты учился, получил диплом о высшем образовании или только о среднем специальном, это уже никому не интересно. Представь ситуацию, что ты – африканский президент и тебе надо построить плотину для орошения земель. У тебя есть инженер, получивший образование за границей. Доверять ему серьезное дело не стоит. Кто его знает, какие знания он получил? Для строительства плотины ты выпишешь из СССР настоящего инженера, работу оплатишь поставками бананов и кофе, а своему инженеру доверишь партийно-политическую работу среди рабочих, чтобы они прониклись важностью стройки для развития народного хозяйства.

– Давай про Пуантье.

– Жан-Пьер был сволочью, каких свет не видывал. Представь, ты стоишь в коридоре в общежитии. Он проходит мимо и как даст тебе затрещину: «Ты что посреди дороги встал, места мало?» На девчонок смотрел с такой похотью, что они старались с ним взглядом не встречаться и наедине не оставаться. Но стоило ему прийти в учебный корпус или заметить рядом педагога, как он тут же преображался и становился прилежным студентом и активным общественником.

Урок мужества в актовом зале. Пуантье и Самуэль как герои войны стоят на сцене рядом с нашими ветеранами. Заиграли «Интернационал». Все встали по стойке «смирно», руки по швам, и только один Пуантье отдал революционный салют. Как отдавать комсомольский салют, знаешь? Левую руку надо сжать в кулак и поднести к груди. Революционный салют отдают точно так же, но кулак держат тыльной стороной к себе, демонстрируя врагам готовность в любую секунду вступить в бой. Военрук, когда увидел, как один-единственный человек в зале продемонстрировал готовность к борьбе за идеалы интернационализма, сжал зубы, подался вперед. Если бы в этот миг Пуантье призвал Берга за собой на баррикады, военрук не задумываясь пошел бы за ним. Как не любить и не уважать такого студента!

Но в общежитии он нам прохода не давал, гнобил всех, пока Санек Медоед не появился. После их конфликта Санек списался с земляками в Москве, и они узнали, что Пуантье в Анголе не был, а все его рассказы о войне – выдумки. Отец Пуантье служил в одной воинской части с нынешним президентом Конго Сассу-Нгессо. Вместе они участвовали во всех государственных переворотах, в репрессиях против врагов революции. После прихода к власти Сассу-Нгессо отблагодарил Пуантье-старшего – поставил его вторым секретарем столичной партийной организации.

Жан-Пьер до 22 лет из Браззавиля никуда не выезжал, отсиживался под крылышком у папаши. В 1977 году в Конго произошел очередной военный переворот. Отец, от греха подальше, отправил сына в сельскую местность – руководить полеводческим кооперативом. Как только смута улеглась, он вернулся в столицу. Через два года друг его отца совершил военный переворот и стал во главе республики. Тут-то у Жан-Пьера от вседозволенности крышу снесло, и он совершил нечто такое, что даже его всесильный папаша не смог замять. Сыночка надо было спрятать куда-то на время, пока шум уляжется. Самый верный путь – в Анголу. Что бы он ни натворил на родине, с войны вернется героем.

Но Жан-Пьер решил жизнью не рисковать, уехал на север Конго бороться с браконьерами. Там он схлопотал пулю от охотников за экзотическими животными и вернулся в столицу лечиться. Скандал вспыхнул с новой силой, и папа отправил его учиться в СССР. Больше про него Санек ничего не узнал. Теперь о самом Саньке. Вот уж кому учеба была на фиг не нужна, так это ему. Санек всю жизнь воевал, и если бы не ранения и болезни, то остался бы в Анголе. Когда здоровье стало подводить, руководство партии послало героя борьбы с колониализмом учиться в СССР. В военное училище его не приняли по состоянию здоровья, в гражданских вузах места не было, и выбор пал на наш техникум.

Как объяснил мне Самуэль, Санек приехал в Советский Союз, чтобы постоянно быть под присмотром наших медиков. В Гвинее-Бисау медицина находится в зачаточном состоянии, а у нас, сам понимаешь, любого больного на ноги поставят! Наша медицина – одна из сильнейших в мире. Как человек Санек блеклый, неинтересный. Представь, что ты пришел в собачий питомник. Идешь мимо клеток. Одни собаки лают, рвутся тебя покусать, другие хвостом виляют, просят погладить. В самом углу лежит больной пес и о чем-то своем размышляет. Этот пес – Санек Медоед. Он еще не отошел от войны. Мысленно он все еще в Анголе.

Военрук пытался привлечь Санька к общественной деятельности, но тот отмахнулся, и Берг от него отстал. О, вспомнил интересный момент! Как-то военрук разоткровенничался и говорит: «Наша главная задача состоит не в обучении иностранных студентов, а в их морально-политическом воспитании. Из СССР они должны вернуться друзьями нашей Родины, убежденными сторонниками построения социализма». Объяснять Саньку преимущества социализма так же глупо, как пионеру пробраться на областное комсомольское собрание, выскочить к трибуне и начать присутствующих азам марксизма-ленинизма учить.

Полысаев немного рассказал о других иностранных студентах, но меня они не заинтересовали.

– Какие отношения были у иностранцев с женщинами? – спросил я.

– С нашими или на пятом этаже? – не понял Полысаев. – На пятом этаже был коммунизм: кто с кем хотел, тот с тем и спал. «Война все спишет!» Аналогию улавливаешь? С кем ты спал, кого любил – на родине не узнают. Маркизе не повезло, а так скандалов на сексуальной почве у нас не было. На пятом этаже воспитатели не появлялись, во внутреннюю жизнь иностранцев не вмешивались. Правила поведения на пятом этаже появились сами собой, и все иностранцы им неукоснительно следовали. Скажем, мужчина-африканец и девушка из Бирмы решили заняться любовью. Комнаты, напомню, двухместные. Сосед африканца на ночь уходит в комнату бирманки, но это совсем не значит, что он будет спать с ее соседкой. Все по согласию, по любви!

С нашими девушками было сложнее. Стоило девушке пофлиртовать с иностранцем, как по техникуму тут же ползли слухи о ее развратном поведении. Но все равно, любопытство брало свое. Представь, в кои веки можно на практике узнать, чем африканские мужчины отличаются от европейских. Делали так: тайно договаривались о встрече в то время, когда все будут на занятиях. Девушка приходила к себе в комнату (на пятый этаж опасно, отчислят за одно появление), африканец сбегал с уроков и приходил к ней. Минут двадцать-тридцать они могли побыть в уединении. Вечером встретиться было невозможно. Снять комнату в городе – тоже. Чернокожий мужчина в нашем городе – как проблесковый маячок на пожарном автомобиле: всякий, кто увидит, обернется и посмотрит, куда и с кем он пошел. Вероника, чуть ли не единственная, не боялась с гамбийцем по городу гулять и к себе в комнату его приглашать. Но все было в рамках приличия и советско-африканской дружбы. Один на один она с ним не оставалась. Хотя все были уверены, что между ними отношения более тесные, чем позволяют рамки приличия.

– Расскажи про гамбийца.

– А что про него рассказывать? Мужик как мужик. Приехал в прошлом году, сразу с Вероникой закрутил. Парень он компанейский, на гитаре классно играет, карточные фокусы умеет показывать. На войне не был, к учебе относился серьезно. После техникума думал возглавить сельскохозяйственный кооператив. Если бы он приехал с первым потоком, то я бы его получше знал, а так, когда они уже примелькались… Из второго потока только Санек более-менее приметная личность, и то потому, что у него с Пуантье конфликт был.

Мы увлеклись беседой и не заметили, как наступила ночь. В половине первого Полысаев посмотрел на часы, ужаснулся и поспешил к себе. После его ухода я коротко записал в блокнот заинтересовавшие меня моменты, допил остывший чай и рухнул на кровать.

Ночью мне снился городской парк культуры и отдыха. Чернокожие повстанцы в камуфляжной форме рыли окопы вокруг колеса обозрения, выкладывали на бруствер гранаты. Метрах в ста от них, у трансформаторной будки, мужчины в белых балахонах устанавливали пулемет в проем между мешками с песком. Увидев меня, противоборствующие стороны бросили работу, стали тыкать в мою сторону пальцем. «Эй, ты! – крикнули от трансформаторной будки. – Или лицо сажей намажь, или балахон надень! Шляются тут всякие, не дают делом заняться». Я не стал спорить и вышел из горсада.

Проснувшись, я вспомнил сон. «Ха! – подумал я. – Кабинет машин и оборудования не самое плохое место для встречи с женщиной, если ты мужчина приметный и тебя за версту видно».

12

В пятницу вечером я был у Шаргунова. Случайно или нет, но в его кабинете находился Клементьев, у которого в родном отделе дел было полным-полно.

Геннадий Александрович с самого утра был в скверном расположении духа. Близился конец квартала. Отдел шел с минимальным перевыполнением плана, резервов поднять процент раскрываемости почти не было. Любое серьезное преступление могло обрушить все показатели. Было от чего первому заместителю начальника Заводского РОВД пребывать не в духе!

Шаргунов же, напротив, был настроен оптимистично и даже весело. Его отдел и план перевыполнял, и резервы имел.

Меня усадили за приставной стол, разрешили раздеться и закурить. На этом гостеприимство закончилось. Ни чая, ни печенья к чаю не предложили.

– Мне вспомнился роман «Незнайка на Луне».

После такого моего вступления Клементьев помрачнел еще больше, а у Шаргунова появилась снисходительная улыбка. Он еще не догадывался, какой «сюрприз» я припас для него.

– В книге Николая Носова полиция на Луне лупит коротышек электрическими дубинками налево и направо, только искры летят. Я поинтересовался: таких дубинок ни у нас в стране, ни на Западе нет. Но в сельском хозяйстве в капиталистических странах применяется «электрический хлыст» – переносной прибор, воздействующий на непокорных животных слабым разрядом тока. Если током можно взбесившемуся быку мозги вправить, то человека при определенном стечении обстоятельств можно убить.

Благодушная улыбка сползла с лица Шаргунова, он посерьезнел.

– Ты хочешь сказать, что у нас по городу разгуливает человек с «электрическим хлыстом» в кармане? Подойдет к первому встречному и разрядит ему в лоб?

– В кармане или нет, не знаю. Я не представляю, какой величины этот прибор. Возможно, для его переноски потребуется дамская сумочка или портфель, но то, что такой прибор существует и Пуантье был убит им или его аналогом, сомнений не вызывает.

– Вот черт! – воскликнул Клементьев. – Читал я эту сказку сыну лет пять назад, когда он еще в школу не пошел. Помню я про дубинки, но сказка есть сказка! С реальностью она трудно увязывается. Хотя… Сейчас, когда Андрей рассказал о применении «электрического хлыста» в скотоводстве, вспомнился один американский фильм. Шел он в выходной день по первому каналу. О чем, я уже не помню, но один момент вижу как сейчас: в американской глубинке проходит родео, ковбои соревнуются, кто дольше усидит на быке. Положительный герой садится на быка, готовится к выезду на арену. Злодей, тоже ковбой, но из другой команды, подкрадывается сзади и бьет быка током. Бык сбрасывает положительного ковбоя, несется по арене, все громит. Приборчик у злодея был небольшой, как электрический фонарик с квадратной батарейкой. На один разряд для быка хватило. Версия с «электрическим хлыстом» правдоподобная, только у нас не Америка, на базе снабжения сельхозмеханизации такой прибор не купишь.

– У нас в пищевом техникуме обучается тридцать иностранных студентов и студенток, – возразил Шаргунов. – Любой из них мог привезти прибор из-за границы. Если «электрический хлыст» является компактным оборудованием, то таможенники на него внимания не обратят. Они у иностранцев запрещенную литературу выискивают, порнографию, а тут не то переносной аккумулятор, не то прибор для выжигания по дереву. Будем считать, что кому-то из иностранцев удалось провезти «электрический хлыст» через границу. Вернемся к дамской сумочке. Как я понимаю, у тебя есть рабочая версия о событиях в техникуме?

– Есть, – подтвердил я. – В ней участвуют несколько лиц. Как минимум трое. Во-первых, это женщина, наша соотечественница, любовница Пуантье. Интимное свидание они решили провести в воскресенье в техникуме, в кабинете машин и оборудования.

– Не самое лучшее место для встречи, – вполне серьезно оценил Шаргунов. – Я выезжал на место происшествия, там, мягко говоря, прилечь негде. Если только на парте.

– Им некуда было идти, чтобы заняться любовью, – продолжил я. – Для нашей девушки вход на пятый этаж общежития запрещен, встречаться этажами ниже, где проживают наши учащиеся, рискованно даже в будний день, не говоря о воскресенье. Если нашу девушку застукают в интимной связи с иностранцем, то тут же отчислят из техникума, так что свидание на своей территории отпадает. Можно, конечно, наплевать на все и закрыться в комнате, но это тут же станет известно соседям по общежитию, появятся слухи, информация о развратном поведении дойдет до руководства техникума, и неизвестно, чем дело кончится. Могут отчислить, могут стипендии лишить, выговор по комсомольской линии объявить. Да и какая это любовь, если каждую минуту будешь ждать стука в дверь?

Наши девушки живут по четыре человека в комнате. Если одна уединится с иностранцем, то надо куда-то троих отправлять. А куда? К соседям? Общежитие как место для уединенного свидания отпадает. Остается съемная квартира или комната в семейном общежитии. С русским парнем такой номер бы прошел, с Пуантье – нет. Во-первых, он мужчина видный, ростом почти два метра, а во-вторых, он негр. Даже в темное время суток любой прохожий догадается, что перед ним африканец.

Если с девушкой нельзя встретиться ни в общежитии, ни на съемной квартире, то остается техникум. За два года учебы иностранцы примелькались, на них перестали обращать внимание. Кабинет машин и оборудования – самый дальний во втором корпусе. Если закрыться в нем в выходной день, то тебя почти наверняка никто не потревожит. Мало того, этот кабинет состоит из двух частей, одна из которых имеет запасной выход. Если внезапно нагрянет преподаватель, то можно спрятаться среди хлебопекарных аппаратов или незаметно выскользнуть на улицу. Идеальное место для свидания, если тебе больше некуда пойти.

– Это какое же должно быть желание, чтобы… Ладно, продолжай, – сказал Шаргунов.

– Незадолго до смерти Пуантье принял отвар, повышающий выносливость и мужскую силу. Для чего ему пить зелье не перед соревнованиями, а в обычный выходной день? Только для того, чтобы поразить любовницу качественным сексом, на фоне которого она забудет обо всех неудобствах.

Теперь о событиях в кабинете – как я их представляю. Девушка договаривается с Пуантье, что если ее не будет среди зрителей на баскетбольном матче, то она в кабинете ждет возлюбленного. Пуантье приходит в спортзал, осматривает зрителей, девушку не находит и идет во второй корпус. Из общежития он вышел без верхней одежды, так что его перемещения по техникуму внимания вахтерши не привлекли. Любовница ждет его за закрытыми дверями. Пуантье стучит в дверь, как условились, входит, поворачивает в кабинет с оборудованием. В дверном проеме его поджидает человек с куклой вуду. Происходит секундная заминка, которой любовнице хватает, чтобы разрядить ему в спину «электрический хлыст». Сердце у конголезца после возбуждающего напитка работало на повышенных оборотах. От внезапного удара током произошел спазм, и он умер.

Теперь о сумочке. С загадочным прибором в руках любовника встречать как-то неловко, его надо спрятать до поры до времени в дамской сумочке или под верхней одеждой на столе. Встреча Пуантье с человеком с куклой вуду в руках даст время достать прибор и нажать кнопку.

– Это все? – спросил Шаргунов.

– Еще нет. Я уверен, что убийц было как минимум трое. Третий человек должен был подстраховать соучастников, если от удара «электрическим хлыстом» ничего не случится и Пуантье останется на ногах. На мой взгляд, это должен быть физически развитый мужчина, способный противостоять конголезцу в рукопашной схватке. Или вооруженный. Если у третьего человека был в руках обрез, то это могла быть женщина. Решительная, дерзкая, люто ненавидящая конголезца.

– Ты нарисовал какой-то вселенский заговор, – недовольно произнес Клементьев.

– Вполне реалистичная версия, – возразил Шаргунов. – Третий человек, пожалуй, ни к чему. Они бы не стали устраивать побоище, обратили бы все в шутку.

– Он бы шутникам головы оторвал, – не согласился я.

– Не надо делать из Пуантье сказочного монстра! – отмахнулся Шаргунов. – Он пришел не драться, не разборки наводить, а заняться любовью. Представь, что, кроме любовницы, в кабинете вообще никого не было. Она ударила током – результата нет. Пуантье разозлится. Любовница скажет: «В прошлый раз ты был не на высоте, вот я и решила подбодрить тебя новейшим прибором для повышения потенции. С твоего африканского напитка толку нет, а после слабого разряда током – будет». Как тебе такой вариант? Не надо никого в тайны посвящать, не нужен сообщник с куклой вуду. Ее можно потом из сумочки спокойно достать и на тестоделительный аппарат посадить.

– Что-то эта история не нравится мне с каждым днем все больше и больше, – мрачно заявил Клементьев. – Разложите все по полочкам и поймете, что лезете в непроходимые дебри. Чтобы убийство прошло без сучка без задоринки, преступники должны иметь познания в медицине и быть уверенными, что от несильного удара током сердце остановится. Это раз. Теперь два. Они должны достоверно знать, что Пуантье выпил возбуждающий напиток. Вполне возможно, что прибор пришлось модернизировать, чтобы увеличить силу тока. У Лаптева в заговоре участвуют три человека, я добавил еще троих. Мог быть и четвертый человек, который незаметно шел за Пуантье и должен был контролировать обстановку в коридоре второго корпуса. Это уже семеро, половина общежития. Слаженная группа из советских и иностранных граждан. Не слишком ли много для одного Пуантье? Когда бы они все успели сговориться? И самое главное, что должен был совершить конголезец, чтобы нажить себе столько врагов?

– Из всех рассуждений Лаптева надо оставить два краеугольных камня, на которые можно будет опереться, – сказал Шаргунов. – Первый – прибор есть, он существует и привезен из-за границы. Второй – на месте убийства была женщина, с которой Пуантье собирался вступить в интимную связь.

– Почему же женщина, а не мужчина? – начал упорствовать Клементьев. – С любовником проще будет. Парень в любом варианте меньше внимания привлечет. Пуантье похвалялся, что имел половые контакты с мужчинами, значит, допускал такую связь. Если мы не найдем в ближайшее время «электрический хлыст» (а мы его не найдем), то будем блуждать в потемках и выдумывать версии, одну диковиннее другой.

– Ты на что намекаешь? – нахмурился Шаргунов.

– Мы не знаем, как выглядит прибор, когда его завезли в СССР, каков его принцип действия. У нас нет мотива преступления, нет конкретных подозреваемых. Из вещественных доказательств есть только примитивная тряпичная кукла и замороженное сердце потерпевшего. У нас, по сути дела, ничего нет, одни догадки. Даже трупа Пуантье нет, он уже на пути в Москву, в цинковом гробу едет. Официально Пуантье умер от сердечного приступа, так что мы ничего не потеряем, если спустим это дело на тормозах.

– Ты предлагаешь оставить убийцу неразоблаченным? – удивился Шаргунов.

– Я предлагаю трезво посмотреть на вещи. Чем ты будешь вину доказывать, если ничего нет?

– Работать надо, тогда что-нибудь появится.

– Поступим так, – решительно сказал Клементьев. – Тебе сколько человек осталось опросить?

– Двух девушек в общежитии, – ответил я.

– Как раз за выходные опросишь. Если результата не будет, то на этом твое участие в деле Пуантье заканчивается.

– Зря ты так, Геннадий Александрович, – с сожалением сказал Шаргунов. – Товарищеская взаимопомощь всегда должна быть.

– Всей бы душой рад, – развел руками Клементьев, – но у меня лишних инспекторов нет!

Клементьев демонстративно посмотрел на часы.

– Обсудите план действий на выходные, а мне в отдел пора.

После его ухода Шаргунов заметил:

– Когда в семье что-то не в порядке, это обязательно сказывается на работе. Не обращай внимания. Я поговорю с Вьюгиным. Если ты понадобишься, он пойдет навстречу.

– Веселенькое дельце! – запротестовал я. – Хуже нет истории, чем оказаться между жерновами.

– Жаловаться потом будешь! – отмахнулся Шаргунов. – Есть что-то еще в деле, о чем ты не успел сказать?

– Гроб на колесиках.

– Что? – изумился начальник милиции.

– В мужском туалете техникума кто-то нарисовал гроб на колесиках, пронзенный молнией. Гроб очень длинный, как раз для Пуантье.

– Ты усматриваешь в этом какой-то намек?

– Кто-то знает об истинной причине смерти конголезца. Этот кто-то – мужчина. Он может быть иностранцем, может – нашим учащимся. Что означает рисунок: ликование по поводу смерти врага или намек о своей осведомленности, я не знаю.

– Мне один человек обмолвился о хулиганских выходках в отношении иностранцев. В техникуме нет сторонников Ку-клукс-клана? Парочка безумцев не объединилась в подпольную организацию?

– Чтобы бороться с врагом, надо иметь врага. У нас учится человек десять африканцев. Какой смысл для борьбы с ними организацию создавать, если они и так разъедутся в течение года? Мне, кстати, их фотографии дадут?

– Держи, все как ты просил.

Начальник милиции выложил на стол пухлый конверт.

– Еще вопрос. Осмотр комнаты Пуантье был?

– Жил он в одной комнате с парнем из Мозамбика. На стенах постеры с полуголыми европейскими красотками, пара книг на французском языке, устав партии, идеологические брошюрки, фотографии родственников. Зимние вещи – нашего производства или турецкие. Летняя одежда вся импортная, приобретена или в Москве, или за границей. В комнате нет ничего примечательного, ничего, что могло бы рассказать о хозяине. С деньгами интереснее. 1 сентября Пуантье отдал коменданту общежития на хранение конверт, в котором оказалось пятьсот рублей полтинниками, почти тысяча французских франков, двести двадцать долларов и чековая книжка. В комнате под матрацем он хранил кошелек с крупной суммой денег: триста сорок рублей и сто долларов одной купюрой.

– Чековая книжка – это круто! Как в «Незнайке на Луне»: пошел, выписал чек, получил деньги в банке. Почему нам чековые книжки не дают?

– Потому что у тебя папа не партийный функционер в тропической Африке. Чем думаешь заняться в выходные?

– Попробую разговорить девушек, уточню кое-что у парней. Но как с ними говорить, если нельзя напрямую спросить ни о чем? Может, кто-то из них видел прибор, да значения не придал.

– Не забудь осторожно прозондировать почву о мужчине-любовнике. Версия хлипенькая, но кто его знает, что у иностранцев на уме! В Западной Европе за содомию уголовной ответственности нет.

Я уже выходил от Шаргунова, когда он спросил:

– Им действительно негде было больше встречаться, кроме как в техникуме?

– Пуантье с любовницей? Она могла дождаться его в ночное время в мужском туалете на четвертом этаже общежития, но это как-то совсем пошло. Кабинет машин и оборудования гораздо лучше, безопаснее и уютнее.

Приехав домой, я вскрыл конверт, бегло посмотрел фотографии иностранных студентов, нашел парня, с которым столкнулся в туалете техникума. Надпись на обороте: «Адам Моро, Гамбия».

– Так вот ты какой, дедушка Ленин! – пробормотал я и принялся изучать биографию несостоявшегося жениха Вероники Гуляновой.

13

«Мама с папой говорят: в жизни все решает блат». Автор этого популярного советского стихотворения во многом прав. Блат способствует продвижению по службе, поступлению в институт, устройству на престижную работу. Блат необходим для покупки дефицитных товаров, для качественного ремонта автомобиля, при посещении стоматолога или известного гинеколога.

Блат может все или почти все, но в раскрытии преступлений он бессилен. При раскрытии преступлений вместо блата на сцену выходит Его Величество Случай – совпадение во времени и пространстве событий, изменяющих ход расследования. Совпадение может быть одно, а может состоять из ряда действий, связанных в цепочку.

Убийство Жан-Пьера Пуантье осталось бы нераскрытым, если бы не ряд последовательно произошедших событий, изначально не имевших между собой ничего общего.

25 марта, в пятницу вечером, два немолодых вора Вася и Петя возвращались домой после многодневной беспробудной попойки в притоне у Маруси-поганки. Отравленные продуктами распада алкоголя мозги воров пребывали в сумеречном состоянии, но они оба помнили, что пропили все деньги подчистую и теперь им нечем заплатить даже за проезд в автобусе. Денег на продукты тоже не было, так что на какие шиши питаться в выходные, было непонятно.

На остановке Вася и Петя одновременно почувствовали необходимость справить малую нужду. Так как воры были людьми культурными, они не стали осквернять угол ближайшего дома, а зашли в подъезд. Напустив приличную лужу у технического входа в подвал, воры двинулись на выход, и тут одному из них в голову пришла блестящая идея.

– Мы будем с пустыми руками возвращаться? – спросил Вася. – Давай хату ломанем. Если вещей не будет, так хоть продуктами запасемся. Завтра похмелье пройдет, жрать захотим, а дома шаром покати, последняя мышь с голодухи повесилась.

– Логично! – согласился Петя и первым пошел на лестничный марш.

Профессиональные воры-домушники никогда не выходили из дома без необходимого набора инструментов, состоящего из гвоздодера-фомки, кожаных перчаток и холщовой сумки. Проверив подъезд, воры выбрали подходящую квартиру на третьем этаже, прозвонили, проверили на наличие жильцов и взломали дверь.

Действовали они быстро и слаженно. В подъезде было 15 квартир, но никто из жильцов не обратил внимания на треск взламываемой двери. Около 10 часов вечера воры вошли в жилище одинокой учительницы на пенсии, включили свет, стали выбрасывать вещи из шкафа на пол. Ничего подходящего для продажи или обмена на спиртное не было. С досады Петя набил сумку первым попавшимся под руку барахлом, зачем-то приобщил к украденным вещам раздвижную указку, которую хозяйка давно хотела выбросить, да как-то рука не поднималась.

Пока Петя осматривал комод, Вася зашел на кухню, открыл холодильник и обомлел: перед ним открылось сказочное Эльдорадо, сверкающее двумя бутылками водки и целой горой закусок.

– Братан, иди сюда! – позвал он.

Петю не надо было звать дважды. Увидев водку, он предложил выпить по рюмочке.

– Дорога веселее будет, и в голове прояснится!

Сказано – сделано. За первой рюмкой последовала вторая, потом третья. Распив бутылку, воры разомлели и решили немного вздремнуть.

– Хозяева все равно не появятся, – заверил Петя. – Поспим часок, наберемся сил, тогда уже поедем.

Они разобрали диван, легли не раздеваясь, и оба вырубились до утра.

26 марта, около половины шестого утра, старушка из дома напротив подошла к окну и не поверила своим глазам: в квартире сестры горел свет.

– Это воры! – убежденно пробормотала она и стала собираться на улицу.

Уверенность старушки была обоснованна: ее сестра лежала в больнице, самостоятельно домой прийти не могла. У взломанной двери старушка остановилась, прислушалась: из жилища сестры раздавался тяжелый мужской храп. Старушка тут же обошла подъезд, разбудила соседей. К 6 утра у взломанной квартиры толпился народ. Вызвали милицию. Первым приехал экипаж вневедомственной охраны. При беглом осмотре квартиры милиционеры обнаружили пьяного мужчину на диване, разбросанные по всей комнате вещи.

– Попался голубчик! – злорадно сказал старший наряда и вызвал следственно-оперативную группу Заводского РОВД.

Пьяным мужчиной был Вася. Петя, услышав шум за дверью, спрятался в одежный шкаф, осторожно снял с плечиков старенькое пальто и накрылся им.

С 25 на 26 марта от уголовного розыска на дежурство заступил Сергей Матвеев. День для дежурства выпал самый благоприятный – пятница. По устоявшимся правилам после дежурства в следственно-оперативной группе сотрудник уголовного розыска имел право отдохнуть один день без переносов отсыпного дня, выпадающего на выходные. То есть если дежурство было в понедельник, то во вторник инспектор мог отдохнуть, а в среду браться за работу. Если после дежурства оставались неразрешенные материалы, то сотрудник был обязан привести их в порядок за счет своего личного времени, например, провести за письменным столом весь вторник, свой законный отсыпной. Отличным днем для дежурства была пятница. Утром в субботу инспектор уходил домой и мог провести с семьей два выходных дня, в то время как его коллеги могли уделить домашним делам только половину субботы и воскресенье. Самым неудобным днем было дежурство в субботу: уставший инспектор приходил домой, спал до обеда, а на другой день выходил на службу.

График дежурств в уголовном розыске составлялся без учета опыта работы и возраста сотрудников. Для дежурств все были равны. Но это в будни. На праздники в отделе заступали дежурить две следственно-оперативные группы. Первая – согласно графику, вторая – усиление – исключительно из молодежи.

Получив сигнал о квартирной краже, дежурный по Заводскому отделу милиции послал на место происшествия следственно-оперативную группу. Дежурство Матвеева заканчивалось в 9 часов утра. На часах было 7.20. Сергей недовольно вздохнул, взял дежурную папку и пошел на выезд. От следственного отделения в этот день дежурила Женечка Самолетова, хорошенькая 23-летняя выпускница юридического факультета с пухленькими губками и очаровательными ямочками на щеках. В милиции Самолетова работала первый год. Все мужчины в отделе оказывали ей повышенные знаки внимания. На дежурстве флиртовали, подчас болтали до утра на самые разные темы, но бывшая студентка вольностей не допускала. Улыбалась, застенчиво краснела, но, как только пылкий инспектор пытался ее по-дружески обнять, тут же становилась холодной, как лед.

На месте происшествия к Матвееву подскочила старушка, объяснила, как она вычислила вора.

– Сестра хотела годовщину смерти мужа справить, спиртное купила, колбасу, холодец сварила, но заболела и попала в больницу. Этот, который на диване лежит, залез в квартиру, целую бутылку «Столичной» выпил и спать лег. Его теперь посадят?

– Конечно! – заверил Матвеев и велел милиционерам вневедомственной охраны отвезти пьяного вора в РОВД – отсыпаться в «клетке».

Следователь Самолетова села за стол в единственной комнате, стала заполнять протокол осмотра места происшествия. Участковый выпроводил с лестничной площадки любопытных жильцов, завел старушку в соседнюю квартиру, взял у нее объяснение. Матвеев прошел на кухню, открыл холодильник, нашел почти целую бутылку водки.

«Второй пузырь вор не осилил», – решил Сергей.

Недолго думая, Матвеев сполоснул стакан, налил граммов сто пятьдесят, залпом выпил, закусил колбасой.

«Какой удачный день, – подумал он. – Преступник взят с поличным, водочки накатил, до конца дежурства осталось совсем ничего, часа полтора. Еще бы Женечку на взаимность раскрутить, и совсем бы замечательно было».

Довольный жизнью инспектор уголовного розыска закурил, вернулся в комнату, откинулся на диван и стал намекать Самолетовой, что она могла бы провести следующее дежурство более интересно.

В это время вор Петя почувствовал, что наступает его последний час. Пальто бывшей учительницы источало такой запах нафталина и затхлости, что вору стало дурно, он начал задыхаться. Не отдавая до конца отчета своим действиям, Петя сбросил пальто и стал выбираться из шкафа. Услышав шорох рядом с собой, Самолетова замерла над бумагами, побледнела. Матвеев сунул руку под куртку, но пистолета в наплечной кобуре не было – он оставил оружие в сейфе в кабинете.

– Что за черт, – пробормотал Матвеев и поднялся с места.

Дверь шкафа распахнулась, из него выполз чуть живой пьяный мужчина.

– Ты кто? – спросил изумленный инспектор.

– Я – белая моль, живу в шкафу, – неудачно пошутил Петя.

Это был перебор. Мало того, что вор, сидя в шкафу, слышал, как Матвеев «подбивал клинья» к Самолетовой, так он еще и поиздеваться над сотрудником уголовного розыска решил. Женечка Самолетова была удивлена явлением неизвестного персонажа не меньше Матвеева, но ее удивление было другого рода. Матвееву почему-то показалось, что Самолетова хмыкнула: «Какой же из тебя сыщик, если ты даже шкаф не проверил?»

Матвеев подпрыгнул к вору, поднял его на ноги и со всей силы врезал в челюсть. Петя отлетел назад и ударился головой о косяк. Пошла кровь. Сергей замотал голову вору хозяйскими тряпками, велел участковому оставаться на месте происшествия, а сам поехал с Петей в травмпункт.

К двум случайностям (воры плюс дежурство) добавилась третья. В травмпункте на суточное дежурство заступила врач-травматолог Аистова, подруга жены Клементьева. Утром Аистова поругалась со взрослой дочерью, блудившей неизвестно где всю ночь. Стечение обстоятельств – в субботу утром в одном кабинете встретились три человека, пребывающих в отвратительном настроении. Эта встреча по определению не могла закончиться благополучно.

Взглянув на больного, Аистова помрачнела. Было от чего! Голова мужчины, замотанная женской кофточкой, пропитанной кровью. Больному требовалось хирургическое вмешательство, как минимум наложение швов на рассеченную кожу головы. Начинать утро с серьезной работы врачу не хотелось, настроение было не то.

– Что с вами? – строго спросила Аистова.

– Ударился, – вместо вора ответил Матвеев. – Несчастный случай. Потеря координации.

– На челюсти тоже несчастный случай? – спросила врач, показывая на растекающийся по лицу вора багровый кровоподтек.

– Пьяный был, – равнодушно ответил инспектор. – Подрался с кем-то, потом упал.

Врач принюхалась. От мужчин исходил запах ядреного перегара. От Пети – застоявшегося, от Матвеева – свежий.

– Вы, часом, не вместе выпивали? – с подозрением спросила Аистова. – От вас обоих разит так, что в кабинете дышать нечем.

– Это все от него, – показал на вора инспектор.

– А что я-то сразу? – недовольно пробурчал Петя.

– Ты еще возражать будешь? – с угрозой спросил Сергей. – Смотри, а то я по-другому с тобой поговорить могу.

– Как вы смеете угрожать травмированному человеку? – возмутилась врач.

– Это кто человек? Он, что ли? – повысил голос Матвеев. – Он не человек, он – вор! Преступник. Его дом – тюрьма, его кровать – нары.

– Прекратите! – взвизгнула врач. – Для меня он больной, которому требуется медицинская помощь.

– Ой, какие мы сердобольные! – передразнил врача Сергей. – Все вы готовы с ворами нянькаться, пока не обворуют. Как только из квартиры все ценное вынесут, так тут же в милицию звоните: «Помогите! Найдите этих сволочей! С последнего пальто воротник срезали, на улицу выйти не в чем».

Пока скандал набирал обороты, медсестра остригла Пете голову, приготовила рану к наложению швов.

– У меня все готово, – сообщила она.

Аистова выпроводила инспектора за дверь, взялась за иглу. Минут через двадцать пошатывающийся от обезболивающего средства, многодневных возлияний и ядовитого нафталина Петя вышел в коридор. Матвеев взял его под руку и увел в автомобиль.

Аистова работала до обеда не покладая рук. Медсестра чувствовала, как настроение врача ухудшается с каждой минутой. Развязка должна была вот-вот наступить. Наконец Аистова решилась:

– Страшно представить, кто в нашей милиции работает! – воскликнула она. – Приехал пьяный, привез избитого человека. Нахамил. Оскорбил всех, кого только мог. Я этого так не оставлю!

Аистова позвонила Клементьевой и высказала ей все, что думает о поведении подчиненных ее мужа. В понедельник после развода Геннадий Александрович вызвал Матвеева и устроил ему грандиозную головомойку. На понурившегося инспектора Клементьев кричал так, что сотрудники, проходившие мимо его кабинета, невольно ускоряли шаг и обходили опасное место по дуге.

– То, что ты приперся пьяный в травмпункт, это полбеды, – бушевал Клементьев. – Что ты вору голову разбил, за проступок не считается – издержки производства. Вор претензий не имеет. Но то, что ты шкаф не проверил, – это уже непростительно.

– Да я хотел… – стал оправдываться инспектор.

– Замолчи! – сорвался Клементьев. – Представь, что было бы, если бы вор вылез из шкафа с двуствольным обрезом в руках и вас обоих со следователем положил на месте? Кому потом перед генералом отчитываться? Мне? Вьюгину? Что бы мы в свое оправдание сказали? Что у нас лучший инспектор мозги пропил и вместо того, чтобы проверить укромные местечки, сидел, любезности следователю расточал?

Сергей Матвеев был физически развитым, психически устойчивым мужчиной, но после разноса у Клементьева занемог, скрючился в три погибели от обострившегося радикулита. Злой на начальство, он не стал отлеживаться дома, а пошел в больницу. Участковый терапевт выписала больничный лист, освободив его от работы на всю неделю. Взбешенный Клементьев позвонил врачу, пригрозил, что если она покрывает симулянта, то это добром не кончится. Врач заверила, что Матвеев действительно болен, и, в свою очередь, предупредила Геннадия Александровича, что если он будет вмешиваться в ее деятельность, то она пожалуется главврачу, который, как известно, был в дружеских отношениях с начальником областного УВД. Клементьев сразу успокоился, попросил прощения за несдержанность, бросил телефонную трубку и стал прикидывать, кого послать на ответственное задание вместо Матвеева.

Буквально за четверо суток несколько разнородных событий сложились в единую цепочку, изменившую ход расследования дела Пуантье. Пока случайные события накладывались одно на другое, я завершал работу в общежитии. В субботу вечером я заглянул в комнату Гуляновой:

– Вероника! Дело есть. Пойдем поговорим.

14

Гулянова пошла ко мне без вопросов. В комнате я показал ей фотографию Адама Моро.

– Ах вот ты о чем! – догадалась девушка. – Настала моя очередь?

– В смысле? – не понял я.

– Ты хочешь поговорить об общежитии пищевого техникума?

– Откуда такая проницательность? – удивился я. – Ты, Вероника, не технолог. Ты – медиум!

– Спасибо за похвалу, только в моих выводах нет ничего необычного. Мы же в заводской общаге живем, все друг у друга на виду. Особенно такая яркая личность, как Тимоха. В этом месяце он у тебя несколько дней безвылазно просидел, потом Полысаев три вечера подряд провел. Тимоха и Полысаев, конечно же, друзья, но с каждым днем их жизненные пути расходятся все дальше и дальше. Тимоха скоро в армию уйдет, Полысаев в институт собрался. Что между ними общего в настоящий момент? Только прошлое, только учеба в техникуме и общежитие. Я всю неделю ждала, дойдет до меня очередь или нет. Если дошла, то разговор будет о техникуме, больше не о чем.

– Логично. Но почему начинаю с тебя, а не с Шутовой?

– Не получилось бы, только зря время потратил бы. Ира боится тебя как огня. Она бы не стала с тобой разговаривать, а если бы ты хоть чуть-чуть надавил, забилась бы в истерике. Побегал бы по общаге, поискал нашатырь, чтобы ее в чувство привести.

Гулянова поправила верхнюю пуговичку халата, проверила, все ли в порядке с внешним видом.

«Какие у нее крепкие руки! – в который раз подумал я. – Женственные, но в то же время ширококостные, как у физкультурницы с фотографий сталинских парадов. В те давние времена такой тип женщин был идеализирован советской пропагандой. Женщина-труженица по определению не может быть хрупкой особой. Только физически развитой, с широкими бедрами и внушительной грудью».

Грудь у Вероники была обычная, бедра соответствовали росту. Глаза карие, волосы темные, прическа «итальянка», на левой скуле небольшая родинка. Не красавица, конечно, но девушка приятная.

– Странная у тебя уверенность насчет Шутовой. Не подскажешь, где я ей дорогу перешел?

– Закончишь со мной, спроси у нее. Она меня в свои тайны не посвящает.

– Хорошо. Поговорим о Пуантье?

– Так и знала, что опять придется в эту грязь лезть! – поморщилась от досады Вероника. – Зачем вам Пуантье? Весь техникум знает, что он умер от сердечного приступа.

– На месте его гибели была кукла вуду. Мое руководство хочет проверить, какую роль могла сыграть кукла в его смерти.

– Никакую! – убежденно сказала девушка. – Передай своему руководству, что Пуантье отнесся бы к кукле как к обычной тряпке.

– Зря ты так! – возразил я. – Культ вуду занимает важное место в верованиях народов Западной Африки.

– Кто тебе такую чушь сказал? – возмутилась Гулянова. – Культ вуду с куклами, оживлением мертвецов и зомби – это культ бывших рабов на острове Гаити. Они придумали для себя совершенно новые верования, не имеющие никакого отношения к культу вуду на исторической родине. В Африке легенд об оживлении покойников нет. Поверь мне, я знаю, о чем говорю.

Гулянова кивнула на фотографию Моро на столе. Я попытался вновь возразить, но девушка даже не стала меня слушать.

– Что ты знаешь о культе Перуна, главного бога древних славян? – спросила она.

– Ничего, – честно признался я.

– Вот так же и современные африканцы: знают, что когда-то, давним-давно, их предки чтили культ вуду, а что это был за культ и в чем состоял, им неведомо просто потому, что неинтересно. Если бы жрецы культа могли показывать чудеса, тогда – да, тогда другое дело. А так…

Я понял, что тему разговора надо менять, иначе она увильнет от расспросов, отделается общими словами, и я впустую проведу вечер.

– Ты серьезно собиралась за него замуж?

– За кого? За Адама? – искренне удивилась она. – Не верь всему, что про меня говорят. Если хочешь, я расскажу об отношениях с Моро. Но вначале ответь на один вопрос: что бы твои родители сказали, если бы ты пришел с негритянкой и заявил, что хочешь жениться на ней? Твоя мама одобрила бы выбор?

– Моя мать упала бы замертво, если бы поняла, что я не шучу. Остальные родственники убили бы меня на месте или прокляли и изгнали на веки вечные из семьи. У моей матери были и есть стойкие убеждения, которые она ни при каких условиях не поменяет. Странное дело: мама не из глухой патриархальной деревни, не из пуританской секты, не ханжа, но она считает всех молодых девушек с обесцвеченными волосами развратницами и проститутками.

– А как же тогда…

Вероника не знала, как сказать, и просто протянула руку, указывая на завод. Я понял, кого она имеет в виду.

– Лариса не исключение. Мало того, что она крашеная блондинка, она еще и пэтэушница, то есть вдвойне не подходящая для меня кандидатура. Моя мать никогда не примет ее за невесту и будущую сноху. Если Лариса перекрасится и поступит на заочное отделение в институт, то доверия к ней все равно не будет.

– Как ты к этому относишься?

– Я? Мне по фигу, что мои родственники думают о девушке, которая мне нравится. Я враг условностей, тем более таких, которые растут из неведомых корней. Женщина с сигаретой – вовсе не значит падшая женщина. Женатый мужчина, с интересом рассматривающий девушек в коротких юбках, вовсе не собирается наставить рога жене, в нем просто играет здоровый половой инстинкт, а не стремление к адюльтеру.

– Если родители – не препятствие, тогда почему ты не женишься на Ларисе?

– Она категорически не желает переезжать в общежитие, а я, в свою очередь, ни за что не пойду жить к ней. Здесь я хозяин, а там буду квартирантом, который не может поутру в трусах пройти. Замкнутый круг, который, по-моему, никуда не приведет. Еще момент! Мама Ларисы относится ко мне, мягко говоря, скептически. Не знаю, какого избранника она желает дочери, но я ей не подхожу.

– Интересная ситуация, – задумчиво сказала Гулянова.

Вероника обернулась, по-новому оценила предоставленную мне заводом комнату, прикинула, какая мебель бы сюда вошла и как ее можно было бы расставить.

«Боже мой! – подумал я. – Девчонка ничего не стесняется, а ей всего девятнадцать лет. На заводе рано взрослеют? Она ведет себя как женщина, успевшая побывать замужем и со скандалом развестись. Понять ее можно: вдвоем жить легче во всех отношениях. Если Лариса выделывается, не желает жить в общежитии, то Веронике переезжать никуда не надо. Вещички из комнаты в комнату можно за полчаса перенести. Еще немного, и разговор у нас пойдет не в ту сторону. Пора приступать к делу».

– Откровенность за откровенность, – предложил я. – Ты перевелась на заочное отделение из-за Моро?

– Точнее, из-за слухов вокруг меня и Моро, – сказала она, очнувшись от навязчивых планов изменить семейное положение. – Если бы не этот подонок Самуэль, я бы до сих пор за партой сидела. Он к директрисе побежал, такой чепухи про меня наговорил, что Августа Ивановна валидол глотала. Скажи, я похожа на безмозглую дурочку, которая не знает, чего в жизни хочет? Моро приехал в Советский Союз из Гамбии. Знаешь, где такая страна находится? Государственная религия в Гамбии – ислам. Адам – мусульманин. Здесь, в атеистическом Советском Союзе, иностранные студенты свои религиозные убеждения напоказ не выставляют. Адам в быту не отличается от нас. Свинину не ест, ну и что с того? У меня знакомая колбасу не ест. Даже если очень голодная, к колбасе не притронется. У всех есть свои предпочтения и свои вкусы, необязательно продиктованные религией. Я от кого-то слышала, что ты пряники не ешь. Это правда? Говорят, что мужики сидели, выпивали, предложили тебе свежим пряничком закусить, а ты отказался.

– Было дело! – согласился я. – С детства не ем пряники. Лягушку живую с голодухи проглотить могу, а пряник – не буду.

Я встал, воткнул в розетку чайник.

«Интересно, что она еще про меня знает? – промелькнула мысль. – Сейчас главное – не углубиться в мелочи, не перейти на мои кулинарные пристрастия, иначе нить разговора потеряем».

Вероника не думала уходить от разговора. Начала так начала!

– Представь: ты познакомился с девушкой, хорошенькой блондиночкой, как Лариса Калмыкова. Вы встречаетесь долго-долго, целую неделю. Вам интересно вдвоем: есть о чем поговорить, в кровати у вас все отлично – препятствий для женитьбы нет. Скажи, перед тем как повести подругу в ЗАГС, ты поинтересуешься, кто ее родители, где она работает и кем будет работать через десять лет? Предположим, на ее прошлое тебе наплевать, но о будущем-то ты должен задуматься? Серьезные отношения начинаются с быта, а не с любви.

– Кроме Ларисы других примеров не было? – поддел я.

– Марина Селезнева пойдет? – ответно сыронизировала она.

– Нет, конечно. С Мариной будет как в анекдоте: «Я не обиделась. Я просто не могу так сразу сосчитать, сколько парней было до тебя».

– Так вот, все вокруг умные, а меня почему-то за дурочку держат: увидела Вероника африканца и тут же решила выйти за него замуж и в Гамбию уехать. По законам Гамбии мужчина может иметь до четырех жен. Откуда я знаю, сколько жен Адам на родине оставил? Паспорта его я не видела и не спрашивала, а он о женах молчал. Представь, приехала я в Африку, познакомилась с его женами, поселилась в хибаре без водопровода. Утром, до восхода солнца, дали мне в руку мотыгу и отправили на плантацию хлопковые кусты окучивать. К кому жаловаться побежишь? К консулу? Так к нему еще дорогу найти надо, а как ее найдешь, если я ни по-английски, ни на местном языке двух слов связать не могу? Адам говорил, что будет в сельскохозяйственном кооперативе бухгалтером работать, а где этот кооператив находится, молчал. Дураку понятно, что где-то в дебрях Африки. Романтика! Днем из-за жары на улицу носа не высунешь, а ночью гиены под дверью воют, сожрать тебя живьем хотят. Не собиралась я за него замуж никогда, даже в мыслях такой чепухи не было.

– Откуда тогда эти разговоры пошли?

– Самуэль приревновал. Там как дело было… Тебе рассказывать с самого начала или с моего изгнания из техникума? В начале было слово, и слово было «общественно-патриотическая работа». Руководство техникума считает, что иностранные студенты в обязательном порядке должны принимать участие в общественно-политических мероприятиях.

В конце октября 1981 года военрук решил провести урок мужества, посвященный Октябрьской революции. Участников революции, естественно, не нашли, о чем со сцены говорить, было непонятно. Режиссер из драмтеатра написал сценарий «Октябрьская революция – заря освобождения порабощенных народов Азии и Африки». Тему урока выбрали только потому, что у нас африканцы учились. Если бы их не было, то говорили бы об освобождении пролетариата или о единстве народов СССР. Октябрьская революция – такая тема, что под нее можно все что угодно подогнать. «Октябрьская революция – мощный стимул для развития животноводства и птицеводства». Что, не тема, что ли?

Ведущими урока выбрали меня и Самуэля. С ним все понятно: герой национально-освободительного движения, Че Гевара наших дней. Спрашивается, почему соведущей выбрали меня – не общественницу, не отличницу, обычную ученицу третьего курса? Военрук с солдафонской откровенностью сказал: «Ты подходишь нам по фактуре: коса до пояса, славянские черты лица, крепкая фигура». Хорошо еще, не сказал, что на мне шпалы возить можно. Я в отчаянии хотела косу обрезать, потом побоялась, что это сочтут за вызов и такую характеристику после окончания учебы напишут, что в тюрьму не возьмут. Пришлось взять сценарий и начать репетировать выступление.

Совместный труд сближает, совместные репетиции подталкивают мужчину и женщину к более тесному общению. Я и Самуэль все вечера проводили вместе. Иногда он приходил к нам в комнату – порепетировать выступление в неформальной обстановке. Оказалось, что он не такой уж фанатик перманентной революции, каким себя выставлял. Обычный мужчина, соскучившийся по женскому обществу. Дня за два до урока мужества мы остались вдвоем в актовом зале. Зашла техничка, нас не заметила, погасила свет. Самуэль тут же обнял меня, стал целовать. Мне почему-то стало до того противно, что я вырвалась и убежала. Если бы он не рванул ко мне, как изголодавшийся зверь, если бы не был так уверен, что я отвечу взаимностью, то я бы, наверное, задержалась… на какое-то время.

Вероника вновь проверила пуговичку на халате, потом продолжила:

– Провели урок мужества блестяще, без сучка без задоринки. Чернокожие мужчины смотрелись со сцены очень эффектно, как герои войны, сошедшие с кадров черно-белой кинохроники, но девчонки из общежития заметили, что в отличие от репетиций я и Самуэль держимся на расстоянии. Так началась наша взаимная неприязнь. Казалось бы, между мной и Самуэлем ничего такого не произошло. Он хотел меня поцеловать, я убежала. Был бы он русским, об этом случае вспоминать бы не стоило, но Самуэль затаил на меня обиду, как будто я что-то пообещала, а в последний момент оставила его с носом.

– На репетициях, наверное…

– Не было ничего такого! – перебила Гулянова. – Один раз он меня обнял за талию, я руку убрала, он не обиделся, а тут…

– Как-то мелочно для героя войны.

– Кто сказал, что он герой? Он приехал в чужую страну в берете со звездой и значком, похожим на значок «Отличник Советской армии». Больше про него никто ничего толком не знает. Автобиографию он написал сам, никто ее не проверял. Разнарядку на учебу получил в местном райкоме. А там кто знает, по каким критериям в Советский Союз отправляют? Представь, ты приехал в Африку и стал рассказывать, что у нас зимой по улицам медведи ходят. Поверят ведь? Поверят. У меня знакомые в Москве были, разговорились с местными, они спрашивают: «Вам не страшно жить? Волки ведь по улицам бегают, загрызть могут».

– Какие-то у вас липовые герои революции подобрались.

– Не ты один это заметил. Тимоха как-то сказал: «Если Пуантье и Самуэль – герои войны за освобождение Африки, то почему они на бухгалтеров учиться приехали, а не пошли по партийной линии? Секретарь райкома гораздо престижнее, чем счетовод в сельскохозяйственном кооперативе». Один Санек Медоед ни у кого сомнения не вызывал, но он весь больной, не понять, в чем душа держится.

– С Самуэлем понятно. Ты отказала, он затаил обиду. Потом появился Моро. Он хорошо по-русски говорит? Мне довелось с ним словечком переброситься. «Каг дила?» – передразнил я африканца.

– Придуривается. Адам хорошо владеет русским. Говорит, конечно, с акцентом, но слова не коверкает. Я познакомилась с ним в сентябре прошлого года. Опять-таки общественно-политическое мероприятие! Урок мира. Косу я обрезала, но руководство вновь выбрало меня ведущей. «Приедут из горкома партии, мы не можем ударить в грязь лицом. У тебя есть опыт выступления на сцене, тебе и вести урок». Соведущий – Самуэль.

Приглашенный режиссер, преподаватель из института культуры, посмотрел репетицию, отозвал военрука и говорит: «Меняйте пару. Из зала видно, что мужчина и девушка даже стоять рядом избегают, словно она брезгует его обществом».

Встал вопрос: кого менять? Самуэля нельзя, он – лицо техникума. Герой войны, берет со звездой – чем не реинкарнация Че Гевары? Решили вместо меня ведущей сделать второкурсницу, а меня оставили на вторых ролях.

Адам также участвовал в уроке, что-то рассказывал об агрессивной сущности империализма. Волей-неволей мы стали общаться, и тут я выяснила, что он – отличный собеседник, умный, начитанный, без героического прошлого. Провели урок, но отношения прерывать не стали. Однажды он попросил меня показать город. Мы поехали в центр, и я пожалела, что согласилась на авантюру. Видел бы ты, как на меня смотрели прохожие, особенно женщины. Я по их лицам читала, что они обо мне думают. Больше я на такие эксперименты не осмеливалась, с Адамом за пределы микрорайона не выходила, но этого оказалось достаточно, чтобы по техникуму поползли слухи, что я собралась за него замуж.

Вероника посмотрела на часы:

– Ты есть не хочешь?

– Ха! – удивился я. – Покажи мне холостяка в нашей общаге, который откажется от горячего ужина.

– Вчерашние макароны по-флотски будешь?

– Я и позавчерашние съем, и недельной давности. Макароны по-флотски, с тушенкой – это же деликатес, изысканное кушанье. Я не моряк, но макароны по-флотски уважаю. Тебе помочь?

– Сиди пока. Я разогрею, позову тебя принести.

15

Почти каждый субботний вечер я ложился спать полуголодным. Найти пропитание в этот день было непросто: городские столовые уже не работали, заводская столовая закрывалась в пятницу, в ресторане ужинать было накладно. Каждую субботу приходить в хлебопекарный цех за дармовой яичницей совесть не позволяла. Можно было готовить самому, но мои кулинарные способности не распространялись дальше яичницы. Пару раз я пытался пожарить картошку, но каждый раз терпел фиаско: блюдо у меня получалось пережаренное и недожаренное одновременно. Что говорить, всю жизнь меня кормили или родители, или государство! Необходимости учиться готовить пищу самому не было.

Большая часть холостяков в общежитии по субботам также голодала. Некоторые рыскали по общежитию в надежде перехватить знакомую девушку, возвращающуюся из кухни со сковородой картошки, пожаренной на сале. Слово за слово, умеренная лесть о божественном запахе истекающих соком шкварок – и появлялся шанс быть приглашенным на ужин. Кто не хотел навязываться на угощенье, тот шел проверенным путем: после обеда в общежитие поднимали ведро вина, которого хватало и на субботний вечер, и на утро воскресенья. К вину полагалась нехитрая закуска: соленое сало от родственников из деревни, несколько луковиц с рынка, хлеб, соль, вареные яйца, повидло, орехи арахис – все с завода. После пары стаканов вина чувство голода притуплялось, а потом проходило вовсе. Я пьянствовать каждый выходной не мог, так что ложился спать с урчащим желудком. Мой здоровый молодой организм считал хлеб с маслом перед сном издевательством, а не пищей.

В заводском общежитии было запрещено иметь нагревательные приборы. В многоместных комнатах запрещенные электрические чайники были. Их прятали в стенных шкафах и включали только тогда, когда комендантша сидела в своей коморке или уходила домой после работы. Электроплиток в комнатах не имел никто – не было необходимости. Любой жилец мог бесплатно и без ограничений во времени воспользоваться плитой на общей кухне. Холодильники, как ни странно, относились к категории электронагревательных приборов. В многоместных комнатах их не было.

По правилам общежития проживающая в двухместной комнате Гулянова не могла иметь ни чайника, ни холодильника. Однако и электрочайник, и небольшой холодильник у нее были. Я бы тоже мог обзавестись холодильником, но что в нем хранить, если готовить я не умею?

В этот субботний вечер Вероника на кухне разогрела вчерашние макароны по-флотски и пришла ко мне с дымящейся сковородой. Поступок во всех отношениях смелый и наводящий на размышления: «Зачем незамужняя девушка пошла с готовым ужином к холостяку, имеющему свою комнату? Они уже сошлись или Вероника только прикармливает Лаптева, демонстрирует, какая она хорошая хозяйка?» На удивление, Гуляновой никто не встретился по дороге, так что объяснять никому ничего не пришлось.

Макароны по-флотски были приготовлены с магазинным колбасным фаршем, а не с тушенкой, но от этого они не стали менее вкусными. Почти всю сковородку съел я, Вероника клюнула чуть-чуть, как птичка, и налила чай.

– Тебя, конечно, интересует, была я близка с Адамом или нет? – спросила она. – Была, и не один раз. У нас как-то само собой все получилось. Мы договорились, что встретимся у меня в комнате, когда все уйдут на занятия. Не успели мы лечь в кровать, как в общежитии началась проверка. Комендант с дежурным преподавателем делали обход. Адам не мог незамеченным выйти из комнаты, так что пришлось рисковать. Он спрятался в шкафу, а я притворилась больной. Комендантшу больная ученица не заинтересовала, и она ушла. После их визита заниматься любовью желание пропало. Ты, наверное, спросишь, зачем мне вообще все это было надо? Любви между мной и Адамом не было, планов на будущее мы не строили…

– Давай пропустим морально-этические проблемы межрасового взаимоотношения полов, – предложил я. – Было и было! Захотелось – попробовала. Знавал я один случай… Впрочем, нет. Не буду за столом рассказывать. Это неприлично. Это даже по моим меркам – перебор.

Гулянова кивнула, словно знала, о чем я хотел рассказать, и продолжила:

– Тогда я решила встретиться в учебном корпусе на втором этаже и довести дело до конца. Если в общежитии опасно, то в учебном классе поздно вечером – в самый раз! Я взяла у вахтерши ключ, сказала, что мне поручили подготовить аудиторию к занятиям. Адам дождался, пока никого на этаже не будет, и вошел. Если ты думаешь, что заниматься сексом в такой обстановке – скотство…

– Я ничего не думаю! – перебил я.

Но Веронике нужно было выговориться:

– Подожди, не перебивай меня! – велела она. – Представь, что ты решил попробовать отменный коньяк. Для тебя будет важно, где ты пропустишь рюмку: в роскошном ресторане или в холодном подъезде с друзьями? Главное же вкус, ощущения, а что до скотства… Мои мать и отец презирают и ненавидят друг друга, но живут вместе «ради детей». Отец каждый день приходит домой пьяный, мать изменяет ему. Через год младший брат уйдет в армию, они останутся в квартире вдвоем, заботиться больше будет не о ком, но они не разойдутся, так и будут жить вместе. Их такая жизнь устраивает, а я считаю ее скотством. Жить с мужчиной, которого ненавидишь, – это и есть скотство, а с чернокожим мужчиной одна проблема – не забеременеть от него. Я даже в страшном сне не могла представить, что будет, если придется рожать от африканца. В кино «Цирк» чернокожий младенец ни у кого удивления не вызывает. Не знаю, как было в Москве в 1930-е годы, а у нас с таким ребеночком будет проблематично.

Я отставил пустую сковородку, налил чай. Гулянова, не обращая на меня внимания, продолжила:

– Не знаю, сколько бы продолжалась наша связь, но мы оба стали уставать от нее. Не то чтобы хотелось чего-то большего: комфорта, шампанского, мягкой кровати. Нет. Просто мы ожидали друг от друга чего-то необычного, а этого не было. Мы разошлись бы тихо и мирно, оставив наши отношения в тайне, но черт дернул Адама похвалиться соседу по комнате. Тот «под большим секретом» рассказал Самуэлю – и пошло-поехало! Скоро все общежитие знало, что у меня и Моро «что-то было». Разговоры, в конце концов, сами бы собой затихли. Любой слух нуждается в подпитке и подтверждении, а подтверждения бы не было. Как только я узнала, что обо мне перешептываются по углам, так тут же порвала с Адамом все отношения. Он вставал на колени, умолял простить его, но я была непреклонна.

– Вероника, ты же была не единственной девушкой, про которую ходили слухи. Почему скандал произошел именно с тобой?

– Девчонки, которые хотели переспать с иностранцами, переспали, но все это происходило тайно, обе стороны скрывали отношения. Если до руководства доходили слухи, то девушку вызывали к завотделением или директору, получали заверения, что «ничего такого и близко не было», предупреждали об отчислении и отпускали с миром. Со мной же все пошло по-другому. Самуэль почти год ждал возможности отомстить и, как только она появилась, тут же воспользовался ею. Он пошел к директору техникума и заявил, что я тайно сожительствую с Моро, собираюсь за него замуж. «Моро учится только на первом курсе, а Гулянова – на последнем, – сказал он. – После окончания техникума она хочет выйти за него замуж и уехать в Африку, в Гамбию. Моро не сможет доучиться, а за его образование правительство Гамбии валютой заплатило». Потом он нагородил всякой чепухи: что в Гамбии у власти не марксисты, а ставленники французского капитализма, что я буду отвлекать гамбийских патриотов от борьбы с неоколониализмом, что мне вообще не место в Африке, там своих женщин хватает.

Директор вызвала меня. Я объяснила, что ни замуж, ни в Африку не собираюсь. Если я пару раз прогулялась с иностранцем по городу, то это ничего не значит. Августа Ивановна предложила мне перевестись на заочное отделение и выехать из общежития. «Самуэль – самый авторитетный из иностранцев, – сказала она. – Если мы не предпримем меры, не отреагируем на его сигнал, то у нас будут большие неприятности».

Я помчалась на завод, написала заявление о приеме на работу. Полубояринов[5] не глядя подписал. В тот же день я получила ключи от комнаты и переехала сюда, в заводское общежитие. Перевелась на заочное отделение, получила первую зарплату. Вот, в общем-то, и все, что я могу рассказать об иностранных студентах пищевого техникума.

– Адам Моро Самуэлю морду не набил за такую подлянку?

– Он промолчал в тряпочку, зато я все Самуэлю высказала: и про себя, и про Шутову, и про их революцию, будь она неладна.

Чувство сытости притупляет скорость мышления, настраивает на благодушный лад. Организм шепчет: «Наплюй на эту оговорку, потом разузнаешь, что к чему», – но служебный долг гонит прочь соблазнительную негу. Работа есть работа! Если во тьме мелькнул луч света, то надо идти к нему, разобраться, откуда он появился и что означает.

16

«Шутова! Ира Шутова, самая безобидная девушка на заводе. Оказывается, она не только имела дело с иностранцами, но и конфликтовала с ними. Какой неожиданный поворот, какая интрига! В тихом омуте черти водятся, а где черти, там и кукла вуду живет».

– Расскажи про Шутову, – потребовал я.

– Не буду! – отрезала Гулянова.

– Вероника, ты сама сказала, что Шутова – девушка слабая. Я приглашу ее в райотдел и все из нее вытрясу, любыми путями правду узнаю. С утра до ночи буду допрашивать, но своего добьюсь.

– Это будет подло с твоей стороны.

– Если бы ты знала, сколько людей считают меня негодяем и подонком! Что поделать, работа такая. Мой удел – копаться в грязи, чтобы другие граждане в нее не вляпались, а если вляпались, то могли выйти чистыми, с неиспорченной биографией. Шутова не выдержит многочасового допроса, расколется как миленькая.

Гулянова помолчала, взвесила все «за» и «против» и приняла решение:

– Дай слово, что ты к Шутовой не подойдешь и ни о чем ее расспрашивать не будешь.

– Не могу! При всем уважении к тебе – не могу. Если обстоятельства заставят меня заняться Шутовой, то я буду вынужден допросить ее. Другое дело, в какой форме это будет и какую огласку получит.

– У тебя выпить есть? – неожиданно спросила она.

– За вином на завод надо идти, за водкой – к таксистам. На остановку такси – далеко, на заводе может ничего не быть. Если хочешь, я пройдусь по общаге, попытаюсь одолжить пол-литра вина.

– Черт с ней, с выпивкой! Так поговорим. Мы с Шутовой никогда не были подругами. Она училась на курс старше меня. В общежитии техникума мы жили на разных этажах: я – на третьем, она – на четвертом.

В последних числах декабря 1981 года я проснулась ночью от какого-то необъяснимого чувства тревоги. Полежала в кровати, поворочалась и вышла в коридор покурить. Я иногда покуриваю, когда на меня накатывает паническое настроение, когда кажется, что вот-вот случится что-то непоправимое, а что именно, неизвестно. Это у меня с детства. Папаша мог ночью взбеситься с перепоя, и тогда всей семье доставалось.

Я вышла в коридор и вижу: у мужского туалета стоит девушка в одной ночной сорочке. Появиться на людях без халата – это то же самое, что выйти из комнаты голой. Я подошла. Это была Шутова с небольшим кухонным ножом в руках. Ее трясло, как моего папочку с похмелья. Она ничего не могла толком объяснить, что-то бормотала несвязное, а что – не разобрать. Я, недолго думая, увела ее в ленинскую комнату на третьем этаже. Шутова не сопротивлялась, была как замороженная. Куда бы я ее ни повела, туда бы она и пошла.

Я усадила ее за стол, принесла стакан воды, намочила полотенце, обтерла ей лицо, стала расспрашивать. Оказывается, в этот день все ее соседки по комнате уехали ночевать к знакомым – договариваться, кто, где и как будет встречать Новый год. Шутова осталась одна. К ней зашел Пуантье и изнасиловал ее. Она проплакала весь вечер и решила его убить. Взяла нож, пошла к мужскому туалету – дожидаться, когда Пуантье спустится вниз.

Ее рассказ был похож на бред сумасшедшего, но я-то видела ее с ножом в руках! Понятно, что у девочки от стресса крыша поехала и она потеряла чувство реальности. Спрашивается, кто сказал, что Пуантье этой ночью захочет в туалет? А орудие убийства? Жан-Пьер был здоровый мужик. Он бы одним щелчком Шутову убил. Она бы даже своим ножичком взмахнуть не успела. Короче, я просидела с ней почти до утра, успокоила ее, дала выговориться. На другой день ее куда-то увезла Марина Грачева. После Нового года Шутова была в норме. Она вызвала меня на разговор и попросила оставить этот случай в тайне.

– Это все? – усомнился я. – Почему она не стала заявлять в милицию? Иностранец он или не иностранец, советских девушек насиловать никому не позволено.

– Понимаешь, в чем дело: я до конца не уверена, что Пуантье изнасиловал ее в прямом смысле слова. Он мог завалить Шутову на кровать, закрыть ей рот ладонью, начать целовать, срывать с нее одежду. У Иры наступило временное помутнение рассудка. Пуантье испугался, ушел. Она решила отомстить, взялась за нож. Поверь, в добром здравии ни одна девушка, даже сильно пьяная, разгуливать по общежитию в одной ночной рубашке не будет. Это верх неприличия, вызов обществу.

– Согласен. В ночнушке никто из комнаты не выйдет. Теперь объясни поворот в этой истории: Шутову хотел изнасиловать или изнасиловал Пуантье, а ты предъявила этот случай Самуэлю? Почему? Он-то тут при чем? Или он тоже Шутову домогался? Не получилось с тобой, переключился на нее?

– Всплеск эмоций! Пьянящее чувство свободы. До перевода на заочное отделение я была ученицей, обязанной соблюдать все предписанные руководством техникума запреты. «Не ходи на пятый этаж! Не оставайся в комнате с мужчиной-иностранцем один на один! Не носи обтягивающие джинсы, не провоцируй мужчин на необдуманные поступки!» Одни запреты и табу. После перевода на заочное отделение меня охватила эйфория, ни с чем не сравнимое чувство свободы. Я выбрала время, пришла в общежитие. Поднялась в комнату к Самуэлю, попросила его соседа оставить нас вдвоем. Он стал объяснять, что действовал из лучших побуждений, что мой отъезд в Африку был бы грандиозной ошибкой, что Моро мне не пара.

Я даже не стала дослушивать его оправдания. Во мне все вскипело, и я сказала примерно так: «Какой из тебя революционер-марксист, если ты ведешь себя как склочная баба на базаре? Я отказалась с тобой целоваться, ты на меня злобу затаил, целый год планы мести вынашивал. Не подскажешь, тогда, в актовом зале, почему я должна была с тобой целоваться-миловаться? Ты что, первый красавец в нашем городе или я тебе какие-то намеки делала? Или ты думаешь, что в техникуме все девчонки мечтают переспать с африканским мужчиной? Как бы не так! Это вы мечтаете об интиме с нашими девчонками, а если добром не получается, то силой берете. Твой дружок Пуантье в прошлом году самым скотским образом Иру Шутову изнасиловал. Она до самого окончания техникума так в себя и не пришла, от всех чернокожих шарахалась как черт от ладана. Как ты думаешь, если я расскажу правду, найдутся в техникуме отчаянные парни, способные Пуантье из-за угла голову проломить? Найдутся. Но учти, что для них Пуантье будет не просто насильником, а чернокожим насильником. В его поступке главную роль будет играть цвет кожи, а не похоть. Ты о такой дружбе народов мечтал? До вашего приезда африканцев никто не видел. Мы относились к вам как к угнетенным братьям по классовой борьбе, а сейчас? Не вы ли с Пуантье расистские страсти разжигаете? Меня по твоей милости из техникума погнали, Шутову изнасиловали. Ай да братья по борьбе! А по какой борьбе, спрашивается? Пуантье, оказывается, вовсе не герой ангольской войны, а проходимец, лжец. Про тебя тоже толком ничего не известно. Звезда на берете еще ни о чем не говорит. Быть может, ты вовсе не бывший партизан, а пособник португальских колонизаторов? Пуантье своим хвастовством всем вам репутацию подмочил. Если я добавлю подробностей, то вас из техникума выживут. Буковки ККК на классной доске детской шуткой покажутся. Так что ты, Самуэль, не марксист. Марксисты расовую рознь не разжигают».

В начале разговора Самуэль пытался протестовать, потом набычился, и я в какой-то момент подумала, что он может броситься на меня и разорвать в клочья. Но как только я рассказала про Шутову, он тут же сник. Если бы в техникуме узнали, что Пуантье изнасиловал невинную девушку, мир бы тут же разделился на «наших» и «африканцев». Это ли не межрасовая рознь? Кто в ней виноват? Пуантье, Самуэль, болтливый Моро.

Я оставила Самуэля растоптанным и униженным. Он даже протестовать по поводу своей революционной деятельности не стал – изнасилование все перевесило. По пути назад мне на лестничной клетке встретилась комендантша. Она вытаращила глаза, спрашивает: «Ты что, с ума сошла, среди бела дня к иностранцам подниматься?» Я засмеялась истерическим смехом и говорю: «Теперь я вольная птица! Мне что пятый этаж, что десятый – разницы нет. Для пролетариата в нашей стране все двери открыты». Теперь точно всё. Больше ничего добавить не могу.

– Давай подведем небольшой итог, – предложил я. – Самуэль – фанатично преданный марксист или только прикидывается революционером?

– Марксист. Но не все его помыслы об освобождении Африки. Он же живой человек, со всеми слабостями и пороками. Ленин был марксистом номер один, но у него была жена, и он наверняка ссорился с ней по бытовым вопросам. Пришел голодный с митинга, ужина нет. Кто виноват? Жена. Самуэль, кстати, в карты не играл. Считал, что карты и марксизм несовместимы.

– Немного не понял. А что, все остальные играли?

– Еще как! По вечерам заняться-то нечем. Телевизор – один на всех в ленинской комнате, в кинотеатр каждый день не пойдешь, а если пойдешь, то зрители не на экран будут смотреть, а на тебя. Что еще остается? Книжки читать? Обязательный курс классической литературы они в Москве изучали. На этом – все. Тяга к русской классике отпала. Остаются карты. Два лучших игрока – Моро и Пуантье. Адам как-то сказал, что у Пуантье необычная память на карты. Он при игре знает, какие карты вышли, а какие остались в колоде.

Было за полночь, когда Вероника поднялась и сказала:

– Все! Я пошла. Помою посуду и спать.

Дальше события могли развиваться в двух направлениях. Если бы я сказал: «Завтра помоешь!», – то она бы осталась до утра. Я пошел самым дурацким путем.

– Тебе помочь? – спросил я.

– Нет, не надо. Тут мыть-то нечего.

Вероника не обиделась. Просто забрала сковородку и ушла. Я посидел немного, покурил, ожидая неизвестно чего, и лег спать.

Пройдет много лет, и я, вспоминая тот вечер, никак не мог найти объяснения своему поведению. Девушка была молодая и симпатичная? Да. Она была готова остаться? Да. Спрашивается, что мешало мне пойти ей навстречу? Калмыкова? Нет. Мне уже тогда было понятно, что отношения с Ларисой перспективы не имеют. Устроила бы она мне скандал, расстались бы, и на этом – все. Я бы бегать за ней и просить прощения не стал.

Так почему же я не остановил Веронику? Быть может, это молодость, когда кажется, что у тебя все еще впереди и таких Вероник будет видимо-невидимо? Не знаю. Я так и не нашел ответ на этот вопрос, но одно знаю точно: если бы она осталась, то жизнь моя могла бы сложиться по-другому. Все, что ни делается, – к лучшему. Мои отношения с Вероникой могли бы перерасти во что-то более серьезное, и у меня была бы другая жена, и не было бы внебрачной дочери, не было бы запутанных отношений с сестрами Антоновыми. Словом, это был бы уже не я, а я предпочитаю оставаться самим собой.

Той ночью мне снился сон, навеянный рассказами об иностранцах. Во сне я стоял с матерью на мичуринском участке. Девушка, похожая на Веронику, тяпкой окучивала картошку. Мать, понаблюдав за ней, с сожалением сказала:

– Зря ты на негритянке не женился! Она бы одна огород в порядок привела и на поле все грядки прополола бы. Ничего по-людски сделать не можешь, только о себе думаешь!

Часть вторая

Расследование

17

На работе я набросал схему взаимоотношений Жан-Пьера Пуантье с известными мне лицами. Пуантье я обозначил как круг с буквой П в центре. От него провел лучи в стороны. На кончиках лучей нарисовал окружности поменьше. Если, по моему мнению, фигурант на конце луча был врагом Пуантье, то луч, ведущий к конголезцу, получал молнию на конце. Если же фигуранта ненавидел Пуантье, то молния шла от центра наружу. Итак, что у меня получилось. Пуантье мог считать своими врагами:

1. Санька Медоеда. Тут все понятно. Санек разоблачил его, унизил, проломил голову нунчаками. Мог ли Медоед убить Пуантье «электрическим хлыстом»? Пожалуй, нет. Санек, как я понял, парень прямолинейный. Если бы он решил убить Пуантье, то сделал бы это грубо и примитивно: ударил бы ножом в спину или раскроил бы ему череп топором. В открытой схватке Медоед бы проиграл, а вот из-за угла убить точно бы смог. «Электрический хлыст» в его руках неуместен, даже экзотичен.

2. Самуэль. Во время конфликта Пуантье и Медоеда Самуэль однозначно встал на сторону земляка, пригрозил Жан-Пьеру отчислением из техникума. Самуэль и Пуантье – скрытые враги. Гулянова добавила масла в огонь, сообщив об изнасиловании Шутовой. Мог ли Самуэль ликвидировать Пуантье? Мог. Только зачем? Чтобы он не позорил африканскую диаспору, не разжигал межрасовую рознь? Хлипкое основание для убийства, малоправдоподобное. К тому же я был уверен, что в деле должна быть замешана женщина. Пуантье подготовился к интимному свиданию в пустом кабинете. Самуэль никак не вписывается в круг участников этой встречи. Ни со свечкой, ни без нее делать ему там нечего.

От Самуэля я провел пунктирную линию к Шутовой.

3. Шутова – враг конголезца. Она бы убила его, вот только взять «электрический хлыст» ей неоткуда. Хлыст привезли из-за границы. Ирина – девушка обычная, она даже в Болгарии не была. Вариант: если Шутова и Самуэль были в любовных отношениях и стали сообщниками, тогда Самуэль мог привезти прибор, а Шутова – пустить его в ход.

«Предположим, – размышлял я, – что Самуэль напоил Пуантье возбуждающим зельем, подошел к окну, подал Шутовой знак. Ира открыла запасной вход своим ключом, встала у двери, ведущей в коридор. Пуантье входит и… Ничего не получается! Он бы увидел Шутову и ни за что не стал бы подставлять ей спину».

4. Гулянова. Вероника, без сомнения, враг Пуантье, но в отношении ее лично конголезец ничего не предпринимал, так что и убивать-то его не за что. Мстить за поруганную честь Шутовой? Гулянова отомстила, бросив обвинения в лицо Самуэлю. Для нее эта тема закрыта.

5. Адам Моро. Ему подлянку подстроил Самуэль, а не Пуантье. Если бы Моро стал кому-то мстить за разрушенный эдем, то или своему соседу по комнате, или Самуэлю. Это с его подачи Гулянову выгнали из общежития, Пуантье тут вроде бы не замешан.

6. Некий Махмуд из Ирака. Его конфликт с Пуантье был скоротечным и причин для развития не имел.

7. Тимоха и Полысаев. Пуантье обижал их, но это не повод для убийства. К тому же – прибор! Где бы они его взяли? Нигде.

Я посмотрел на законченную схему и понял, что в ней не хватает участников. Нет женщины, с которой у Пуантье было назначено свидание. Шутова на роль любовницы конголезца не подходила, у Вероники не было мотива его убивать.

Два дня я обдумывал полученные сведения, но ни к какому решению не пришел. В среду вечером меня вызвал Клементьев.

– Ты с Пуантье закончил? – спросил он. – Больше в это дело не лезь, пусть Шаргунов сам расхлебывает. Для тебя будет особое задание. Матвеева, как ты знаешь, скрутил радикулит, и он теперь неработоспособен. Я вчера навестил его. Печальное зрелище! Сергей без клюки даже по квартире передвигаться не может, а ему завтра на задание идти. Пойдешь ты. Задание – встреча с особо ценным агентом на «скользящей» квартире.

«Скользящим» местом встречи с агентом называлось любое место, где тайная встреча проходила один раз. Это могла быть квартира или подсобное помещение, гараж, частный дом. «Скользящее» место встречи подразумевало беседу, длительную или не очень.

Для мимолетной встречи оперативные работники выбирали место попроще: кинотеатр, зал ожидания автовокзала, книжный магазин. Заграничная экзотика – музеи, кафе или рестораны – для свиданий с агентами не подходили. Это у них, на загнивающем Западе, можно в кафе встретиться и никого два мирно беседующих человека не заинтересуют. У нас же поход в кафе – целое событие. Тут ни о какой скрытности речи быть не может.

Клементьев назвал адрес встречи, дал ключи от комнаты гостиничного типа.

– Запоминай! – сказал он. – Пароль: «Я от тети Клавы». Отзыв: «Давно старушку не видел! Как она там?» Агента ни о чем расспрашивать не надо. Выслушаешь информацию, запомнишь слово в слово и передашь мне. Агент придет на встречу в 2 часа дня. Ты должен быть в комнате в 13.30. Шифроваться по дороге не надо. Не изображай из себя разведчика-нелегала, за которым по пятам идет контрразведка. Пришел, выслушал агента, ушел. Больше от тебя ничего не требуется.

От Клементьева мне пришлось идти к Вьюгину.

– Шаргунов был у генерала, – без вступления начал он. – Московские коллеги собрали для нас кое-какую информацию. По их сведениям, прибор под названием «электрический хлыст» продается в специализированных магазинах Западной Европы. Разрешения для его покупки не требуется. Стоит он порядка 200 долларов.

– Клементьев сказал, чтобы я в это дело больше не лез, – напомнил я.

– Так ты и не лезь! – удивился моей недогадливости начальник милиции. – В дело не суйся, а думать-то тебе никто не запрещает. Сиди, комбинируй. Список студентов у тебя есть. Выбрось из него всех, кто приехал на учебу из стран Азии. У них на родине «электрический хлыст» не продается. Студенты из Африки приезжают к нам транзитом через столицы некоторых европейских государств. Согласно новой европейской политике, граждане бывших колоний приезжают в бывшую метрополию без виз и бюрократических проволочек на границе. Для них везде включен зеленый свет. Так Европа искупает свое колониальное прошлое, заглаживает перед африканцами годы издевательств и эксплуатации трудовых ресурсов. Бедный студент дальше аэропорта не выйдет, а вот тот, у кого есть франки-доллары в кармане, может по городу прогуляться или у знакомых погостить. Отсортируй иностранцев по имущественному признаку и по странам. Студенты из бывших французских колоний поедут в Париж, из бывших португальских – в Лиссабон. Страны у них бедные, на все маршруты во все страны Европы рейсов не хватает, вот они и пользуются лазейкой, предоставленной бывшими хозяевами.

Вьюгин постучал пальцами по столу, на секунду задумался и спросил:

– Клементьев тебя проинструктировал относительно завтрашней встречи? Запомни: ничего лишнего! У тебя должно быть каменное лицо, никаких эмоций и удивления. Агент, который придет на встречу, – это молодая красивая девушка. Не вздумай глазки ей строить!

– А если она мне будет глазки строить? – серьезно спросил я.

– Представь, что ты импотент или гомосексуалист. О, про гомиков-то мы позабыли! Отработай эту линию. Аккуратненько расспроси парней в общежитии, не водилась ли эта зараза в техникуме. Версию любовника-убийцы сбрасывать со счетов не надо.

– Русскому любовнику неоткуда взять «электрический хлыст».

– Ты эту линию отработай, а там видно будет.

Вечером в общежитии я позвал Тимоху переговорить.

– У нас гомосексуалистов в общежитии не было, – уверенно заявил он. – Жеманный женоподобный парень был бы изгоем, посмешищем. О его склонностях все бы знали.

– Пуантье мог изнасиловать кого-нибудь и заставить быть его тайным любовником.

– Шила в мешке не утаишь! Эта история вылезла бы наружу. В общаге все друг у друга на виду. В комнате несколько человек живет, как ты от них свою порочную связь скроешь? Кто-то да узнает и на весь свет растрезвонит. Хотя был у нас один случай. Забавный случай с глупым концом. Два моих приятеля после первого курса пришли в техникум по делам, стали клеиться к девчонкам-абитуриенткам. Все их послали, осталась одна, некрасивая девушка с длинными сальными волосами, вытянутым книзу «лошадиным» лицом. Одета так себе: джинсы из Твери, кофта от спортивного костюма, на ногах – старенькие кроссовки. Парни подошли, познакомились. Девушку зовут Паша, приехала из Томска. Мой приятель положил ей руку на плечо, она как дернулась, как завопит: «Вы что, с ума сошли? Я же парень!» Приятель, который обнял Пашу, обомлел. Он ведь хотел девушку Пашу в щечку поцеловать, а тут такое западло! Если бы со мной такой случай произошел, меня бы тут же вырвало. Представь: парень парня целует!

– Не ударяйся в подробности. Что дальше было?

– Паша поступил на технологический факультет. В группе одни девчонки. Прошел год, приехали иностранцы.

Как-то дежурного воспитателя подменял физрук. Он подметил, как на Пашу африканцы смотрят, и говорит: «Ты – дебил! Если ты завтра же коротко не подстрижешься, если не будешь вместо дурацкой спортивной кофты носить пиджак, если не начнешь мышцы качать, то к четвертому курсу в юбке ходить будешь!» Паша тут же подстригся, стал даже в общежитии ходить в пиджаке. Спортом заниматься не начал, но стал на парня похож, а не на уродливую девчонку. Паша, конечно, мутный паренек, но не гомик. Он бы с девочками день и ночь кутил, да внешностью не вышел. Фамилия у него, не поверишь, – Носенко. Паша Носенко! Поди-ка, догадайся по анкетным данным, парень это или девушка.

«Штирлиц в этот день наговорил группенфюреру Мюллеру столько лишнего, что самому было неудобно. «В разговоре главное – правильно закончить беседу», – припомнил Штирлиц и послал Мюллера веселым русским матерком. Номер удался. Шеф гестапо, кроме последней фразы, действительно больше ничего не запомнил».

– Тимоха, объясни, почему ты жил в городе до четвертого курса, а потом переехал в общежитие?

– О, тут вот какая история! – оживился приятель. – Ни матери, ни отца я не знал, жил у бабушки. Закончил восемь классов, поступил в техникум. От бабушки до техникума было далеко ездить, практически через весь город. Она поговорила с теткой, и я поселился на время учебы у нее. Места хватало: в одной комнате жила дочь тетки, моя двоюродная сестра, в другой – сама тетка. Я спал в зале на диване. Жили мы дружно. Я каждое лето подрабатывал, стипендию тетке отдавал. В конце третьего курса она умерла. Сестра тут же выставила меня за дверь. Говорит: «Мне уже двадцать лет, пора личной жизнью заняться». Я собрал вещички и поехал к бабушке, а у нее, ты не поверишь, хахаль объявился! Ей почти шестьдесят лет, а она вздумала любовь крутить. Всю жизнь одинокая была, а тут влюбилась и мужика в дом привела. Я поехал к директору техникума. Говорю: так и так, остался на улице, без родственников и своего угла. Августа Ивановна вошла в положение и дала мне место в общежитии. Но, чтобы его занять, пришлось от бабушки выписаться. Как ты думаешь, после ее смерти я буду иметь право на квартиру или нет?

– Уже нет. Если ты добровольно выписался, то право на жилплощадь теряешь.

– Так я и знал, что с квартирой пролечу! – воскликнул Тимоха. – Да и хрен с ним! Все равно в армию идти, а после нее посмотрю, куда податься.

После его ухода я добавил в схему врагов Пуантье еще один лучик, но линию от него к Носенко нарисовал пунктирную, что означало «сомнительно».

18

Ровно в 13.30 я был в девятиэтажном семейном общежитии в «спальном» районе города. Комната, где должна была произойти встреча, располагалась в конце общего коридора на пятом этаже. Хозяин комнаты, судя по груде пустых бутылок в углу, был большим любителем выпить. Я насчитал двенадцать бутылок из-под водки, в основном «Андроповской».

Придя к власти в ноябре 1982 года, Юрий Владимирович Андропов стал «закручивать гайки»: усилил контроль над дисциплиной на производстве, начал борьбу с пьянством. В то же время в продаже появился новый сорт водки без названия. На зеленой этикетке большими буквами было напечатано «водка» – без обязательного прилагательного, указывающего сорт. Новую водку тут же прозвали «Андроповской». Стоила она на 60 копеек меньше, чем «Пшеничная», самая распространенная водка до появления «Андроповской».

От нечего делать, посматривая на часы, я стал прикидывать, что можно купить на 60 копеек. Итак, на разницу между стоимостью «Пшеничной» и «Андроповской» можно было купить пачку болгарских сигарет с фильтром и 10 коробков спичек, почти три пачки папирос «Беломорканал», 4 пачки сигарет «Прима» и 4 коробка спичек, два плавленых сырка «Дружба» и пачку «Примы». Если ни закусывать, ни курить не хотелось, то можно было проехать 10 раз на автобусе, 12 раз на троллейбусе или 20 раз на трамвае. Можно было купить хлеба…

В дверь позвонили. Я открыл. На пороге стояла Марина Грачева собственной персоной. Выполняя указания Вьюгина, я постарался придать лицу каменное выражение. Увидев меня, Грачева опешила и спросила не по инструкции:

– Где Сергей?

– Здесь нет такого, – с легкой усмешкой ответил я.

– Как нет? Он же… Это…

– Вы, наверное, от кого-то приехали? – подсказал я.

– Точно! – спохватилась Грачева. – Я от тети Клавы.

– Давно старушку не видел! Как она там, еще не померла?

Я впустил девушку в комнату. Судя по первой реакции, она меня не узнала. Немудрено! Она перевелась на первый хлебозавод еще до моего заселения в общежитие хлебокомбината, так что мы с ней ни на территории комбината, ни в общежитии не сталкивались. Несколько раз я видел ее со стороны, она же, скорее всего, меня вообще не видела, а если и видела, то не обратила внимания. Одета Марина была с иголочки: короткая беличья шубка, на голове шотландский мохеровый шарф, на ногах импортные сапоги. На правой руке Грачева носила перстенек и обручальное кольцо. Кольцо было первой линией обороны, предназначенной для отпугивания особо прытких парней, желающих познакомиться с очаровательной блондинкой.

Грачева не стала снимать верхнюю одежду, осторожно села на самый краешек единственной табуретки в комнате.

– Где Сергей? – еще раз спросила она.

Я уловил в голосе девушки тревожные нотки. Ей явно не хотелось менять оперативного сотрудника, с которым привыкла иметь дело.

– Я не уполномочен отвечать на эти вопросы, – сухо ответил я.

– Теперь… как… это… – Она покрутила кистью руки перед собой, но правильную формулировку не подобрала.

– На той неделе, я думаю, он будет в деле.

– Нормально, – со вздохом облегчения ответила она.

Во время этой короткой беседы Грачева откровенно изучала меня и пришла к неутешительным выводам: «С этим молодым человеком дело иметь не стоит».

Как новый куратор я ей не подходил. Почему? Не знаю.

– Финальная игра состоится 6 апреля в 17.00 в поселке Откормсовхоз, улица Пролетарская, дом 3. Вести игру будет Хозяин, с ним – два ассистента. После игры финалист поедет на другой адрес. Куда, я не знаю. Я в игре участия принимать не буду.

– Это все? – стараясь оставаться невозмутимым, спросил я.

– Это не просто все, – неожиданно разозлилась Грачева, – это все, что только можно было узнать!

Она встала и, не прощаясь, вышла. Я мысленно несколько раз повторил адрес, сел за обеденный стол, покрытый прорвавшейся в нескольких местах клеенкой, закурил, чтобы унять бешено стучавшее сердце. Внешняя невозмутимость стоила мне огромного внутреннего напряжения, и теперь, перед тем как выйти на улицу, мне надо было прийти в себя.

«Марина Грачева была настроена на более длительную беседу, – отметил я. – Вначале она хотела снять шарф с головы, потом передумала. Вывод: при Матвееве она бы разделась. Сообщение у Грачевой было коротким. Чем бы они занимались в остальное время?»

Придя в норму, я вернулся в отдел, доложил Клементьеву о встрече. Он молча выслушал, занес адрес в блокнот для секретных записей, спрятал блокнот в сейф, кивком разрешил идти. Я остался на месте.

– В чем дело? – недовольно спросил Геннадий Александрович.

– Игра, о которой сообщал агент, это игра в карты?

– Предположим, да.

– Агента зовут Марина Грачева, ей 20 лет. В прошлом году она окончила пищевой техникум, по распределению пришла работать на хлебокомбинат. Перевелась на другую работу еще до моего прихода. Дальше продолжать?

– Не пойму, куда ты клонишь? Встретил знакомую девушку, что с того?

– Я чувствую себя человеком, попавшим в темную комнату и пытающимся на ощупь определить, кто передо мной: голова дракона из папье-маше или живой дракон. Единственное, что я хочу знать, – в чем заключается игра?

– Грачева узнала тебя?

– Мы незнакомы. Она, возможно, встречала меня около заводской столовой или в общежитии, но не запомнила.

– Эта игра очень важна для нас…

– …Геннадий Александрович, – дерзко перебил я, – если вы мне доверяете, то выслушаете меня. Если нет – я пошел. Задание о встрече я выполнил, с кем встречался – забыл. Если вы дадите мне пять минут, то посмотрите на эту игру с другой стороны.

Что мы имеем? Убит иностранный студент. Врагов у него было полно, но ни у кого из них не было веской причины навсегда избавиться от Пуантье. Единственный человек, который бы не раздумывая ликвидировал его, – это Шутова Ирина. Она ближайшая подруга Грачевой. Возможно, это совпадение. Шутова с ее ненавистью – отдельно, Грачева с карточной игрой – отдельно. Едем дальше. Пуантье, изнасиловавший Шутову, – заядлый картежник, чуть ли не профессионал. Если игра, о которой сообщила Грачева, ведется на деньги, то у Пуантье они были. Ему бы долларов и франков хватило даже в американском казино сыграть. Потратился бы, проигрался, папочка из Браззавиля еще бы подбросил. Адам Моро, бывший любовник Вероники Гуляновой, тоже картежник. Он из скромной семьи, но денег на игру мог бы занять. Не знаю, хватило бы у Шутовой смелости ткнуть Пуантье «электрическим хлыстом» в спину или нет, а вот у Вероники бы точно хватило. Забавный получается клубок. Пуантье-игрок и Пуантье-труп. Вокруг него, живого и мертвого, одни и те же лица. Это не может быть простым совпадением, в этом что-то есть.

Клементьев задумался. Как профессионал, он понял, что от моих доводов просто так отмахнуться нельзя. Несколько совпадений не могут быть случайностью. Вернее, могут, но с очень маленькой долей вероятности. В неведомую мне операцию под названием «Игра» я добавил нитей, и получился растрепанный клубок, моток пряжи, который так или иначе надо привести в порядок. Лучше всего – распутать. Если часть клубка оставить в запутанном виде, то неизвестно, к каким последствиям это приведет. Вдруг выяснится, что к убийству Пуантье имеют отношения участники игры, например, загадочный Хозяин?

– У клубка две нити, – догадавшись, о чем думает Клементьев, сказал я. – Пусть Матвеев тянет за свою, а я потяну с другой стороны. Но мне надо знать, в чем суть клубка, в чем заключается игра и почему она так важна для нас.

– План операции известен руководству УВД. Если мы провалим его реализацию, то будем очень бледно выглядеть. Если провал операции будет связан с участием в ней неподготовленных лиц, то с меня с живого шкуру спустят.

– Это я-то неподготовленный сотрудник? – по-настоящему обиделся я. – А кто подготовленный? Матвеев? Пускай он разрабатывает игроков. Я же в его дела не лезу. Я просто хочу узнать суть игры и понять, имеет она непосредственное отношение к убийству или нет.

Клементьев был мудрым и осторожным человеком. Поняв, что надо действовать, он принял единственно верное решение:

– Поезжай к Матвееву. Скажешь, я велел ввести тебя в курс дела. В подробности пусть не вдается, конкретных имен и фамилий не называет. Но учти! Если провал операции будет по твоей вине, то я отделаюсь неполным служебным соответствием, а тебя от оперативной работы отстранят навсегда. Придется продолжить службу в дежурной части самого захудалого медвытрезвителя. Клеймо неудачника легко получить, избавиться от него сложнее.

В этот день я к Матвееву не поехал. Денег у меня с собой не было, а проведывать больного товарища с пустыми руками как-то не принято. Я сообщил Клементьеву, что встречусь с Матвеевым на следующий день, и поехал в общежитие. Не успел я войти в комнату, как пришел Полысаев.

– Андрей, я не борец за справедливость, я вообще не борец, но за Пашу заступиться хочу. Тимоха рассказал мне о вашем разговоре, и ты мог его неправильно понять. Паша не гомик, он нормальный парень, просто некрасивый и застенчивый.

– Я же не говорил, что он извращенец. Паша мог стать жертвой насилия.

– Не стал бы его Пуантье насиловать, а остальные и подавно! Пуантье, скорее всего, врал, что насиловал пленных в Анголе. Я что-то не замечал, чтобы он на мужчин смотрел как на объект сексуального влечения. Изнасиловать, чтобы показать свою звериную силу и мощь, он бы, наверное, смог, да вот Паша на роль сильного противника не подходит. К тому же у них были нормальные отношения.

– В смысле? – насторожился я. – Я пока о Жан-Пьере ни одного хорошего слова не слышал. По всем рассказам он монстр, чудовище.

– Даже у чудовищ бывают друзья, – устало возразил Полысаев. – Паша, конечно, не был другом Пуантье, даже приятелем не был, но он был практически единственным из учащихся, кто поддерживал с ним отношения. Если на улице мороз, то Пуантье мог его в магазин послать за сигаретами. Пачку хороших сигарет для себя, пачку «Астры» – для гонца. Паша из бедной семьи, в одном пиджаке два года ходил, пока рукава на локтях не залоснились так, что пиджак выбросить пришлось. Жан-Пьер за мелкие услуги ему иногда денег на карманные расходы подкидывал, но это было по-дружески, без всяких намеков.

– Паша еще учится? – уточнил я. – Как он воспринял гибель Пуантье?

– Говорят, был испуган.

– Чем?

– Представь: ты общаешься с человеком, поддерживаешь с ним отношения, а он взял да умер без видимых причин. Паша слабохарактерный, близко к сердцу трагическое известие принял.

– Леня, африканцы пили возбуждающий настой из корней?

– Почему пили? До сих пор, наверное, пьют. Они называют его «ту-кава». Пьют в открытую, ни от кого не таясь, но редко. Банка с ту-кавой у Моро в комнате на подоконнике одно время стояла. Комендантша спросила: «Что это?» Адам ответил: «Африканский чайный гриб. Помогает восстановить силы после пребывания на холоде». Пуантье, насколько мне известно, только перед соревнованиями треть стакана пропускал, чтобы взбодриться и усталости не знать.

– Как я слышал, ту-каву настаивают на водке. После нее будет запах спиртного. Как в таком состоянии, с запахом свежей водки, игрока до соревнований допускали?

– Во-первых, Пуантье был на голову выше всех, так что в лицо он никому перегаром не дышал. Во-вторых, он же иностранец, кто ему слово поперек скажет? Отстранят от соревнований – он тут же скажет, что это расистские выходки. Кто с ним связываться будет? Кому эти проблемы нужны?

– Корень ту-кавы из Африки привозили? Надолго его хватало?

– Растение, корень которого используют для настойки, называется не ту-кава, а как-то по-другому. Самуэль называл, но я не запомнил. Ту-каву делают так: в трехлитровую банку заливают пол-литра водки, добавляют кипятка доверху, бросают корень и несколько горошин черного перца. Настаивают в тепле около месяца. Пьют граммов по сто, не больше. Человек после ту-кавы не пьянеет, глаза не блестят, просто у него появляется неугасаемая энергия, всплеск сил. Говорят, что женьшень имеет такой же эффект, но про него я не знаю и врать не буду, а ту-каву как-то раз сам пробовал. Самуэль угостил для прикола. Я после этого зелья сутки уснуть не мог. Всю ночь по общежитию бродил, не знал, чем заняться. На другой день, вечером, вырубился и проспал до утра как убитый. Больше я этого зелья не пробовал. Не для европейца этот стимулятор.

После ухода Полысаева я достал схему окружения Пуантье, исправил пунктирную линию между ним и Пашей Носенко на обычную, непрерывную.

«Пуантье мог его изнасиловать, а потом, чтобы не было шума, стал задабривать мелкими подачками. Версия слабенькая, но реалистичная».

19

Старший инспектор уголовного розыска Заводского РОВД капитан милиции Сергей Васильевич Матвеев числился моим наставником. Я у кадровиков был отмечен как молодой специалист. Наставничество Матвеева надо мной закончилось в первый же месяц совместной работы. Я откровенно сказал Сергею, что способен самостоятельно решать поставленные передо мной задачи и в няньке не нуждаюсь. Он не обиделся, не посетовал на излишнюю самоуверенность, а просто сказал: «Делай как хочешь, мне-то что? Но если завалишь показатели, то я от тебя открещусь, скажу: «Лаптев – парень неуправляемый. Сами над ним шефствуйте!»

В нашем отделе милиции к наставничеству относились как к пустой формальности. Тот же Вьюгин сказал: «Погоны получил? На должность назначили? Значит, работать можешь. Если нет – иди в детский сад, малышне носы платочком вытирать».

С Матвеевым у меня сложились ровные товарищеские отношения. В друзья я ему по возрасту не годился, интересы и увлечения у нас были разные, но на работе мы всегда находили общий язык.

В пятницу по дороге в гости я купил бутылку «Пшеничной». Экономить и искать «Андроповскую» не стал. Зашел в ближайший гастроном и взял то, что было. Матвеев обрадовался моему приходу, еще больше обрадовался гостинцу.

– Вот это я понимаю! – воскликнул он. – Молодежь всегда была передовым отрядом советской милиции! До тебя приходили старички-ретрограды. Посмотри, что принесли!

Он провел меня на кухню, показал на яблоки в вазе.

– Кислые, аж скулы сводит! – прокомментировал он витаминный подарок. – Еще литровую банку яблочного сока принесли. Я его детям отдал, сам даже пробовать не стал.

– Как здоровье? – спросил я.

– К понедельнику оклемаюсь, к врачу пойду.

– Грачева сказала, что финальная игра намечена на среду, 6 апреля.

Матвеев, услышав о Грачевой, замер у шкафчика с рюмками, выслушал сообщение до конца, медленно повернулся:

– Откуда ты Марину знаешь? О, черт! Как я раньше не подумал! Ты же мог с ней на хлебозаводе сталкиваться! Надо было вместо тебя кого-нибудь другого послать. Славу, например. Хотя нет, Слава не подходит.

– Клементьев распорядился, чтобы ты, не вдаваясь в подробности и не называя имен, ввел меня в курс дела.

– Даже так? – сделал брови дугой Матвеев.

– Давай вначале я расскажу, а потом ты дашь расклад по игре.

Матвеев разлил водку по рюмкам, достал из холодильника банку соленых огурцов в мутном рассоле, выловил два огурчика, выложил на блюдце.

– Для начала хватит! – решил он. – Или ты есть хочешь? Конечно, хочешь! Я в твоем возрасте вечно голодный был. Ты пока рассказывай, а я перекусить приготовлю.

Сергей быстро почистил картошку, поставил на огонь сковороду, бросил в нее ложку топленого свиного сала.

– Ну, давай вздрогнем! – предложил он.

Мы выпили, закусили, и я начал рассказ об убийстве Пуантье. Когда картошка была почти готова, с улицы вернулась жена Матвеева с сыном. Она поздоровалась со мной и ушла в зал, оставив нас секретничать на кухне.

Я рассказывал около часа. За это время мы съели картошку, допили почти всю бутылку. Пришла жена Матвеева, велела поменяться местами: нам идти в зал, а она будет на кухне детей кормить. Сергей в зале закурил, стал расхаживать по комнате. Для себя я отметил, что Матвеев у себя дома может курить где угодно. Моему старшему брату жена позволяла дымить только на кухне. Сосед родителей в квартире вообще не курил, его жена не переносила табачного дыма. Зимой и летом он выходил с папироской на крыльцо, частенько простывал и кашлял, как туберкулезник.

– Интересное дело! – сказал Сергей, выслушав меня до конца. – Я думаю, что начинать дальнейшее расследование надо с Паши. Парень он хлипкий, мы расколем его, как спелый орех.

– Почему «мы»? – удивился я.

– Поработать с Пашей придется мне. Ты по возрасту не подходишь. Ты для него не авторитет, не мудрый, все понимающий мужчина, а сорвиголова со стороны. Мы об отношениях Носенко и Пуантье почти ничего не знаем, так что играть придется втемную, а тут у меня опыта побольше, чем у тебя.

Ну что же, приступим к Марине Грачевой и предстоящей игре. Ты, часом, к ней не клеился, пока вы вдвоем были? Не вздумай! По-товарищески предупреждаю: она девушка яркая, но… Словом, не надо! Теперь об игре. Называется она «девяточка», вернее, «сыграть в девяточку». Название неформальное, так как обозначает не саму карточную игру, а порядок ее проведения. Игроки, девять человек, разбиваются на три тройки, играют между собой. Три победителя сходятся в финальном раунде. Играют в «тысячу». Правильное название этой игры – «Тысяча и одно очко», но полностью название никто не проговаривает, и так понятно, о какой игре идет речь. Игра несложная, но определенного опыта и умения все же требует. У этой игры грандиозное количество правил. Практически в каждом коллективе есть свои правила, частенько не совпадающие с общепринятыми. В «девяточке» играют в «жесткую» «тысячу» – малейшая ошибка влечет штраф в 120 очков. Ты играл в «тысячу»?

– В Омске иногда играл, правила в общих чертах знаю.

– При игре в «жесткую» «тысячу» игроки нервничают, допускают ошибки. Вместо того чтобы сосредоточиться на картах, они вынуждены следить за собой, чтобы не допустить ошибки и не нарваться на штраф. Итак, начало ты понял. Теперь суть игры. Хозяин, организатор игры, снимает квартиру или частный дом, приглашает туда трех игроков. Каждый из них делает взнос по 50 рублей. Деньги сразу забирает Хозяин, дает игрокам запечатанную колоду карт. Играют три кона. Если один из игроков дважды выиграл, то он становится победителем тура и проходит в финал. Если все игроки набрали по одной победе, то играют решающий четвертый кон. Подсчет очков ведет Хозяин, он же забирает себе весь выигрыш.

– Как весь? – поразился я. – Зачем же тогда играть?

– Не спеши! – успокоил Матвеев. – Дойдем до выигрыша. При игре Хозяин контролирует соблюдение правил, ведет подсчет очков, штрафует за ошибки. Спорить с Хозяином запрещено. За неповиновение его помощники выведут игрока из помещения, намнут ему бока и выгонят на улицу. Кон будет аннулирован и продолжен в другом составе. За мухлеж наказание то же самое. Опозорившегося игрока больше ни в одну приличную компанию не пригласят. Обманщик будет навеки опозорен, ни один картежник с ним играть не станет. Для любителя карт, для человека, который живет от игры до игры, это смерти подобно. Игроки садятся за стол под вымышленными именами. Если встретились знакомые, то кон отменяется и будет проведен в другом составе. Настоящие имена игроков знает только Хозяин.

– Конспирация, как в подпольной организации! – восхитился я.

– В «девяточку» играют люди солидные. Никто из них в свою личную жизнь допускать посторонних не хочет. К примеру, встретились за карточным столом мы с тобой. Оба мы обязаны сообщить Хозяину, что знаем друг друга. Кон отменяется. Потом ни ты, ни я не будем знать, принимал ли кто-нибудь из нас участие в дальнейших играх. Ты всегда сможешь сказать: «Один раз черт дернул в руки карты взять, но больше я к ним не прикоснулся». Я, даже если захочу, проверить твои слова не смогу. Конспирация в данном случае не лишняя. Она – залог безопасности.

Едем дальше. Начало игры тебе понятно? Три игрока выходят в финал. Играют по тем же правилам, но ставка у них или 100, или 200 рублей. Деньги забирает Хозяин, а победителю достается ночь с одной из трех девушек на выбор. Если ставка была 200 рублей, то он может забрать двух девушек.

Теперь обо всем по порядку. Представь, что тебя, человека проверенного и надежного, пригласили на игру. Ты проходишь краткое собеседование с Хозяином. Место встречи выбирает он. Это может быть салон автомобиля, или столик в кафе, или зал ожидания на вокзале. Все места встреч назначаются по скользящему графику. После собеседования Хозяин подтверждает приглашение на игру, дает тебе распечатку с правилами «жесткой» «тысячи». Когда начнется игра и где будет проводиться, ты не знаешь. Звонок с приглашением на игру раздастся за сутки до ее начала. Ты придешь в оговоренное место в городе, тебя заберет такси и доставит до квартиры или дома. Иногда игра проходит вообще в другом городе. До него игроки добираются самостоятельно, а там в дело вступают местные таксисты. Они, кстати, разовые работники: приехал–увез–уехал. Постоянно с Хозяином работают только два его помощника, бывшие спортсмены.

Первый тур. Если ты проиграл, то можешь забыть об игре до следующего круга. Если будут места, тебя пригласят, если нет – жди, когда-нибудь да появятся. Если ты выиграл, то выходишь в финал. С деньгами ты все понял? Деньги – это плата за участие в игре. Ты их потеряешь в любом случае: выиграл, не выиграл – весь банк Хозяину.

Второй тур. На него приглашают так же внезапно. Если ты не сможешь принять участие, заболел например, то результаты всех игр с твоим участием аннулируются и игра начинается заново, но уже с другим составом участников. Тебя за неявку на игру занесут в «черный список», фактически исключат из числа потенциальных участников и оштрафуют на 500 рублей. Деньги – Хозяину, игроки компенсации не получают.

Итак, ты выиграл второй тур. Тебя везут на квартиру, а там – три девушки, одна слаще другой. Выбирай любую! Или двух, если вы на финальном туре поставили по 200 рублей. Марину ты видел. Остальные девушки под стать ей. Красивые, ласковые. До шести утра ты можешь делать с призовой девушкой все, что угодно. Запретов – никаких!

Вошла жена Матвеева, мы вновь перебрались на кухню, плотно закрыли за собой дверь. Разлили по стопкам остатки водки.

– Вся эта катавасия затевается ради ночи с красавицей? – Я не мог понять сущности игры. – 50 рублей в первом туре, 100 – во втором. За эти деньги я любую красотку соблазню. Ну, не любую, конечно, но…

– Как ты не поймешь! – всплеснул руками Сергей. – Дело вовсе не в деньгах и не в девушках. Дело в азарте, в жажде победы! Для настоящего картежника истинное наслаждение – это победа, а не выигрыш. Представь финальный миг. Хозяин подсчитывает очки и объявляет тебя победителем. Девять игроков. Ты умный и удачливый, а остальные восемь – дураки, неумехи, простофили! Ты – лучший игрок в городе. Это ли не кайф, не эйфория? Во время игры царит такое напряжение, что словами не опишешь. Помощники Хозяина дают игрокам по бокалу шампанского, чтобы хоть чуть-чуть снять стресс, разрешено курить сколько хочешь. Когда ты был в Омске, у нас с большой помпой хоронили одного чиновника. Сейчас выяснилось, что он умер от сердечного приступа за карточным столом, а вовсе не дома, в кругу семьи. Еще одного известного человека, директора промтоварной базы, прохожие на улице подобрали в невменяемом состоянии. До сих пор в психбольнице лежит, в себя прийти не может. Оказалось, что он в финальном раунде трех очков недобрал. У него уже слюнки текли в предвкушении победы – и на тебе! Облом. Психика не выдержала, и он сошел с ума. Серьезная карточная игра – опасная штука. Эмоции могут так захлестнуть, что ты или инвалидом останешься, или дурачком на всю жизнь сделаешься.

– Какая выгода Хозяину от игры? На первом круге он заработает 450 рублей, еще 300–600 на втором. В сумме это 750 или 1050 рублей. На первый взгляд неплохо, но – затраты! Аренда квартиры, зарплата помощникам, оплата проезда таксистам, вознаграждение девушкам. Сколько ему остается?

– Девушки, на которых не падает выбор, получают по десятке. Неплохо за зря потраченный вечер? Если девушка обслуживает клиента одна, ее гонорар составляет 70 рублей, если вдвоем – то по 50. Помощники за игру получают по 100. Прибавь расходы на такси, на аренду – рублей 300 у Хозяина остается. Если кон двойной, то 600. На первый взгляд немного, но дело тут не в деньгах, а в связях, в блате. Слесари и водители самосвалов в «девяточку» не играют. Это привилегия зажиточного класса, нашей подпольной элиты.

Сейчас я объясню, как эта система действует. Тебе надо протолкнуть сына в институт, а он у тебя туповатый, сам вступительные экзамены ни за что не сдаст. Вокруг Хозяина крутится несколько посредников, улаживающих «шкурные» дела. Ты обращаешься к Хозяину, платишь за поступление сына кругленькую сумму и больше ни о чем не беспокоишься. Хозяин посылает посредника к завхозу института, дает ему небольшую взятку, и завхоз все улаживает. Завхоз, в свою очередь, хочет по государственной цене купить дочери импортные сапоги. Посредник идет к мужу заведующей секцией Центрального универмага, договаривается о покупке. Со склада универмага три пары сапог уходят по 60 рублей. Одна пара – завхозу, еще одна – нужным людям, еще пару продают спекулянтам за 120 рублей. На базаре такие сапоги стоят уже 180 рублей. Круг понятен? Завхоз и муж завсекцией – картежники, члены тайного сообщества. Сколько в этом сообществе состоит человек, знает только Хозяин. Он налаживает связи между ними, с каждой сделки имеет свой процент.

В наше время иметь доступ к блату гораздо прибыльнее, чем трудиться на самой высокооплачиваемой работе. Если у тебя нет блата, то ты купишь сапоги за 180 рублей, а у меня он есть, и я куплю их всего за 60. Мы с тобой оба получаем по 200 рублей. У тебя после покупки сапог останется 20 рублей, а у меня – 140. Разницу чуешь? Тебя в автосервисе поставят в очередь на ремонт автомобиля, а мне «Жигули» отремонтируют в течение недели. У тебя после ремонта подвеска посыплется через месяц, а мне каждую гаечку проверят, развал колес бесплатно отрегулируют. Ты захочешь купить мебельную стенку, запишешься в очередь, будешь полгода приходить на отметку, мерзнуть на перекличках, а мне мебель привезут, как только она поступит на склад. И так – во всем. Игроки в «девяточку» фактически платят не за игру, а за вступление в неформальный клуб игроков. Они через Хозяина помогают друг другу, обогащают его и сами не остаются внакладе.

– Блат, спекуляция – это линия БХСС, а не уголовного розыска.

– Ты отстал от жизни, дружище! При Леониде Ильиче спекуляция и махинации на товарных базах действительно были полем деятельности наших коллег из БХСС. Но власть-то поменялась! Кто был у кормушки, теперь трясется за свою шкуру. Андропов начал непримиримую борьбу с коррупцией во всех эшелонах власти. В «девяточку» играют не только барыги и спекулянты, но и чиновники всех рангов и, даже страшно сказать, партработники! Если мы добудем список игроков, то Клементьев и Вьюгин будут правофланговыми в рядах борцов с коррупцией. Еще полгода назад мне эта картежная тема на фиг была бы не нужна, но партия взяла курс на самоочищение, а мы обязаны следовать в фарватере ее решений.

Матвеев помолчал, в задумчивости взял пустую бутылку, повертел ее в руках и поставил под стол.

– Есть еще один момент, который интересен мне как профессионалу. В игре участвовал один человек, называть его пока не буду. Как стало известно, он решил шантажировать Хозяина. Тот согласился заплатить откупного. Вымогатель пошел за деньгами, и его сбил грузовик. Автомобиль оказался угнанным. Кто сидел за рулем – до сих пор неизвестно. Еще момент. Решил сыграть в «девяточку» известный карточный шулер Вася Крапленый. Его перед игрой предупредили: малейший мухлеж, и мы тебя накажем, чтобы другим неповадно было. Васю нашли мертвым на выезде из города. Замерз на морозе. Вскрытие показало, что уровень алкоголя у него в крови соответствует двум бутылкам водки. Нёбо повреждено. Картина преступления ясна: человека скрутили, влили в него водку и оставили бесчувственным умирать на морозе. Что ты думаешь? Прокуратура отказалась возбуждать уголовное дело. Сам замерз. Нет состава преступления.

Сергей еще помолчал.

– Если мы накроем всю шайку во время игры, то не только эти два преступления раскроем.

– Почему ты уверен, что у Хозяина есть письменная картотека игроков?

– Не только игроков, но и девушек. Хозяин должен комбинировать игроков, чтобы участники одной игры не пересекались друг с другом хотя бы пару сессий. Он должен знать вымышленные имена игроков и девушек, их род занятий и место работы. Глупо получится, если он перепутает место работы и пошлет посредника доставать сапоги на автосервис. Кроме того, любая бухгалтерия, хоть подпольная, хоть явная, – это цифры, записанные в две колонки: дебет и кредит. Без бухгалтерии наступит хаос, Хозяин не будет знать, кому, сколько платить и кого как отблагодарить.

Меня подмывало расспросить Матвеева о Грачевой, но до реализации дела лезть с вопросами об агенте было преждевременно. К тому же я был уверен, что Сергея и красотку Марину связывают не только деловые отношения.

В общежитии перед сном я дополнил схему врагов Пуантье Грачевой Мариной. Логика моих рассуждений была такова:

«Азарт и превосходство над окружающими – это то, к чему стремился Пуантье. Он заядлый картежник, в «тысячу» играть наверняка умел. С деньгами у Жан-Пьера был полный порядок. Для него выигрыш сулил двойное, просто сказочное удовольствие: обставить в карты белых игроков и заполучить в качестве приза покладистую белую девушку. Будет что рассказать друзьям в Африке! Это не скоротечная «любовь» среди станков и парт, не изнасилование неаппетитной Шутовой. Это была бы ночь, достойная арабских шейхов или нефтяных магнатов! В качестве выигрыша ему могла достаться Грачева. Дальше – необозримое поле для фантазий и предположений. Пуантье мог начать шантажировать Грачеву, угрожать, что расскажет в техникуме о ее тайной жизни. Грачева могла начать шантажировать Пуантье тем, что расскажет в КГБ о его участии в тайном сообществе. В дело – хоть на стороне Пуантье, хоть на стороне Грачевой – могли вступить третьи лица. Но пока картежников не хлопнут всем скопом, к Марине мне не подступиться».

Я вспомнил, как во время визита в техникум спросил у Кискорова, контролирует ли КГБ поведение иностранных студентов. Нет ли среди них агента КГБ? Тот пожал плечами: «Точно не могу сказать, сам понимаешь, эта информация для нас недоступна. Но если среди иностранных студентов есть комитетский стукач, то он будет собирать информацию об антисоветской пропаганде или подрывной деятельности. Зачем комитетчикам мелкая спекуляция или пьянство после уроков? Им шпионов подавай, антисоветчиков!»

Клементьев придерживался такого же мнения:

– Представь, что контрразведке стало известно, что Гулянова и Моро состоят в любовной связи. Веронику можно завербовать, угрожая опозорить на всю жизнь. Какой будет прок с этой вербовки? Что она сообщит куратору? О происшествиях на хлебокомбинате? «Сообщаю: вчера вечером некто Лаптев, кадровый сотрудник милиции, стащил с завода два вареных яйца и пару пирожков с повидлом». Вот так преступление! Орден за раскрытие можно получить.

«Если КГБ ни в картежные дела, ни в жизнь техникумовского общежития не вмешивается, то Грачева вполне могла угрожать Пуантье разоблачением и последующей высылкой из СССР. Но тогда, по идее, он должен был ей шею свернуть, а не она его током ударить».

Запутавшись в вариантах и версиях, я мирно уснул.

20

В понедельник, 4 апреля, в безоблачной синеве с самого утра сияло яркое солнце, но зима не собиралась сдавать свои позиции – повсюду лежал снег. Потемневший, в проталинах, рыхлый, он не думал таять и превращаться в ручьи, на которых ребятня любила устраивать запруды. Для какого-нибудь южанина, узбека или азербайджанца, картина была фантасмагоричной: у него на родине цветут плодовые деревья, а здесь, в Сибири, на газонах снег метровой высоты.

Но все же признаки весны были. В полдень воробьи, погревшиеся на солнце, с радостным чириканьем стали плескаться в лужах на тротуаре. Стая галок дружно потрошила мусорный контейнер. Оказывается, не все галки улетают на зиму на юг. Часть из них остается зимовать в городе, благо объедков вокруг мусорных контейнеров всегда хватает.

Весна и солнце вселяют в человека надежду на лучшее. Даже самый мрачный субъект, вдохнув пропитанного теплом и влагой воздуха, невольно улыбнется, а потом вновь помрачнеет под грузом накопившихся забот и поспешит по своим делам.

Сергей Матвеев появился в РОВД после обеда. От него несло свежим перегаром, словно в поликлинике терапевт налил ему в честь выздоровления граммов сто пятьдесят водки. Матвеев был весел и позитивно настроен. Дело, которому он отдал столько времени и сил, близилось к завершению. Без страха он зашел к Клементьеву и провел у него около часа, уточняя детали предстоящей операции.

Не знаю почему, но в этот день я начал нервничать. Намаявшись на участке, я вернулся в общежитие с одной мыслью – поспать! Рухнуть на кровать, позабыть о развратной Марине Грачевой, мертвом Пуантье и гробе на колесиках.

В коридоре мне попалась Ирина Шутова. Потупив глазки, она прошептала:

– Здрасьте, – и пошла к себе.

Общежитский этикет не предусматривал обязательное приветствие каждого встречного. В слове «здрасьте» я уловил какой-то зловещий смысл, словно она хотела сказать: «Тронешь меня – укушу!» Да ладно, шипи, как гадюка, мне-то что!

Так закончился понедельник, наступила ночь. Поворочавшись на жесткой кровати, я уснул и увидел кошмарный сон. Во сне я стоял у подъезда неизвестного мне дома. Подъехал гроб на колесиках. С грохотом откинулась крышка, и из гроба высунулся покойный Пуантье. «Не ждал? – спросил мертвец. – Каг дила?» В эту секунду я понял, что грохот идет не от крышки гроба. Кто-то со всей силы стучит мне в дверь. Не одеваясь, я открыл. На пороге стоял Клементьев.

– Вставай, мать твою! – рявкнул Геннадий Александрович. – Собирайся, поехали!

– Что случилось? – растерянно спросил я.

Клементьев ответил одним словом. В переводе на литературный язык оно означает: «Так плохо, что хуже некуда». Среди лиц, попавших в катастрофу и ожидающих неминуемой гибели, это краткое слово самое популярное. В нем заключена вся палитра эмоций и последний всплеск рвущихся нервов.

Я быстро собрался, спустился вниз. У крыльца стояла служебная «Волга» начальника РОВД. По пустынному ночному городу мы быстро долетели до отдела, поднялись к Клементьеву. Тут Геннадий Александрович дал волю чувствам.

– Сукин сын! – с ненавистью воскликнул он. – Божился ведь, что все пройдет без сучка без задоринки. В итоге – всех нас подставил. Если операция будет провалена, я ему все припомню. Он у меня вылетит из отдела, как пробка из бутылки шампанского. Я, мать его, не посмотрю, что он самый результативный оперативник уголовного розыска. Он…

Растрепанный и ошарашенный, в кабинет влетел Матвеев.

– Ничего не хочешь мне рассказать? – со зловещим спокойствием спросил Клементьев.

– Что случилось-то? – развел в недоумении руками Сергей. – За мной дежурка приехала, никто ничего объяснить не может.

– Ах, так ты не знаешь, что произошло?! – издевательски спросил Клементьев. – Хозяин сбежал, вот что произошло! Вся операция накрылась медным тазом, а о ней, мать твою, генерал знает!

– Во дела! – пробормотал Матвеев и плюхнулся без сил на ближайший стул.

Я посмотрел на часы – 5.30. Постепенно, шаг за шагом, отфильтровывая матерную брань Клементьева и сокрушенные вздохи Матвеева, я понял, что произошло этой ночью.

В начале февраля Матвееву удалось завербовать Грачеву. Таинственный Хозяин карточного притона был установлен и взят под круглосуточное наблюдение. За прошедшие пару месяцев удалось установить его помощников и некоторых девушек, привлекаемых после финальной игры. Во время наблюдения Хозяин вел себя спокойно и уверенно, нервозности не допускал, на улице не проверялся, обнаружить за собой слежку не пытался.

В этот понедельник Хозяин вернулся на съемную квартиру около 19.00. В 1.00 за ним подъехало такси. Хозяин, с одним портфелем в руках, сел в автомобиль. Такси тут же тронулось с места и направилось к выезду из города. Служба наружного наблюдения висела у них на хвосте до выезда на Новосибирскую трассу. На границе нашей области наружка встала. Двигаться дальше у них полномочий не было. Пока они запрашивали по рации инструкции, пока бросились в погоню, Хозяин бесследно исчез. Сейчас автомобиль такси, подвозивший его, разыскивали по всему городу, но тщетно. Скорее всего, он еще не вернулся назад.

– Хозяина предупредили, – убежденно сказал Клементьев. – Он понял, что вместо игры поедет на нары, и смылся, прихватив только самое необходимое.

– Нас предали! – прохрипел Матвеев. – Все было подготовлено просто безупречно.

Он повернулся ко мне. В его глазах бушевали ненависть и злость. Казалось, еще секунда, и он вцепится мне в горло. Я напрягся, приготовился к схватке.

Клементьев со всей силы грохнул кулаком по столу и завопил:

– Ты на Андрюху не смотри, как солдат на вошь! Он знал, где и когда будет игра, но не знал, кто скрывается под кличкой Хозяин и где он живет. – Без перехода Геннадий Александрович успокоился и ровным голосом продолжил: – Он ничего не знал. Если ты, конечно, лишнего не сболтнул.

Матвеев тут же пришел в себя. От ярости и ненависти в его глазах не осталось и следа. Я откинулся на спинку стула и откровенно кайфанул. Снятие надуманных, но опасных обвинений сродни глотку водки с тяжелого похмелья. Приятная теплая волна приводит в чувство, разум на время проясняется. Мне вдруг захотелось спеть песенку Дуремара из последней серии фильма «Золотой ключик». Дуремар, пританцовывая, идет по лесу и весело напевает: «А главное, а главное, что я тут ни при чем!»

– Я Лаптеву только про сущность игры рассказал, – донесся до меня голос Матвеева. – Про Грачеву он сам знает.

Я тут же вынырнул из сказочного леса и приготовился к борьбе. Снятие первоначальных обвинений еще не означает полную реабилитацию.

– Что он знает про Грачеву? – спросил Клементьев. – Что она – агент? Что еще про нее ты рассказал?

– Ничего! – поклялся Матвеев. – Андрей, подтверди! Ничего я про нее больше не говорил.

– Геннадий Александрович, – вступил я. – Не надо большого ума, чтобы понять, что Грачева – проститутка, участвующая в игре в качестве призовой девушки. Она наверняка знала, как найти и предупредить Хозяина. Но между мной и Грачевой был кратковременный контакт обратного порядка. Это я получил от нее сведения о месте и времени игры, а не она от меня.

– Исключено! – сказал, как отрезал, Матвеев. – Я полностью доверяю Грачевой. Она предать не могла. Вся операция завертелась с ее подачи, так зачем же ей сейчас идти на попятную? Утечка информации произошла где-то в другом месте.

– Ага! – согласно кивнул головой Клементьев. – Мы с Вьюгиным Хозяина предупредили. Так, что ли? Или генерал ему позвонил, сообщил, что в среду его арестуют? Ты думай, когда обвинениями разбрасываешься.

Дверь распахнулась, вошел Вьюгин. Мрачный, как прокурор, забывший в троллейбусе обвинительную речь в суде.

– Мать его, вы что, раньше не могли меня поднять, что ли? – вместо приветствия бросил он. – Почему я о провале узнаю последним?

– Существует слабая, просто микроскопическая надежда, что он вернется, – в качестве оправдания сказал Клементьев.

– Гена, ты сам-то понимаешь, что говоришь? Вернется он, и что дальше? У нас все обвинение на соплях держалось. Что ты ему сейчас предъявишь? Мошенничество? Нет. Игра шла не на деньги, значит, признаков хищения не имела. Организацию притона для занятий проституцией? Тоже нет! С девушками рассчитывались не клиенты, а сам Хозяин. Это не проституция, это что-то вроде поощрения развратного поведения, а за это наказания нет. Оставался только карточный притон. Статья 226 УК РСФСР. Ты ее читал? Я читал. Чтобы посадить человека по этой статье, надо иметь показания игроков, а сейчас где ты их возьмешь? Игроков знал только Хозяин, а он, даже если вернется, обзванивать никого не будет.

– Это все понятно, – устало возразил Клементьев. – Провал операции проанализируем позже. Сейчас-то что делать будем?

Вьюгин сел, снял жиганскую кепочку. Зимнюю шапку он не носил. Зачем, если все твое передвижение по улице заключается в коротком броске от служебного автомобиля до крыльца райотдела или областного УВД? В кепке, надвинутой на лоб, Вьюгин был похож на повзрослевшего хулигана 1950-х годов. Этакого голубятника с папироской в зубах и выкидным ножом в кармане.

– Экипаж наружного наблюдения составит рапорт сегодня. Начальник службы наружного наблюдения докладывает о проделанной работе генералу в 8.00. О бегстве Хозяина сегодня он сообщить не успеет. Если мы не пойдем каяться в областное УВД, то у нас есть время до завтрашнего утра. Что будем делать?

Я промолчал. Вопрос был явно обращен не ко мне.

– Я предлагаю пойти напролом, – сказал Клементьев. – Терять нам нечего. Давайте проведем у Хозяина обыск, поищем подпольную документацию. Если он внезапно вернется, то возьмем его в оборот. Попробуем нахрапом сведения выбить.

– Для обыска нужна санкция прокурора, – робко напомнил Матвеев. – У нас даже уголовное дело не возбуждено. Как будем обыск проводить?

– Как всегда. В тесном взаимодействии со следственными органами.

– Я пошел к себе, – поднялся Вьюгин. – Если будут новости, докладывайте немедленно, не ждите, когда рак на горе свистнет.

– Идите, работайте! – отпустил нас Клементьев.

В коридоре Матвеев сказал:

– Андрюха, прости! У меня фазы не так переключились, вот я на тебя и подумал.

– Да ладно! – махнул я рукой. – Проехали.

Вьюгин вызвал к себе начальника следственного отдела, дал указания. Тот немедленно направил в следственный изолятор следователя Семенова, ведущего большое дело о многоэпизодных групповых кражах. Из камеры тот вызвал вора Васю, того самого, что некогда мирно спал в обворованной квартире. Семенов вполголоса обрисовал Васе ситуацию, выложил на стол пачку папирос. Вор обернулся на открытую дверь, убедился, что никто не подслушивает, и тихо сказал:

– Дашь на дашь! Я подпишу протокол, с вас – две пачки «Астры» и свидание с сестрой.

– Сигареты – завтра, свидание – в следующий понедельник, – принял условия следователь.

Семенов быстро составил протокол допроса обвиняемого, дал подписать вору. Из протокола следовало, что Вася и другие квартирные воры сбывали краденые вещи хозяевам дома номер три по улице Пролетарской, а также малознакомой женщине на улице Таврическая. Ни Семенов, ни вор не знали, что квартиру на улице Таврическая снимал Хозяин притона для азартных игр.

Вернувшись в отдел, Семенов вынес постановления о производстве обысков по указанным адресам. В тот же день прокурор санкционировал обыски с целью отыскания и изъятия похищенного имущества. Не доверять следователю у прокурора не было никаких оснований.

После обеда Вьюгин, не объясняя причин, объявил аврал для уголовного розыска. С момента получения приказа личная жизнь инспекторов ОУР отменялась, часть сотрудников переводилась на казарменное положение.

Поздно вечером в отдел доставили таксиста, подвозившего Хозяина. Словоохотливый водитель пояснил, что заказ получил от диспетчера таксопарка. По пути клиент передумал ехать в Кировский район города и велел доставить его в район железнодорожного вокзала города Новосибирска. Водитель потребовал оплатить поездку в оба конца. Пассажир, не задумываясь, достал пачку денег и отсчитал несколько червонцев. Доставив странного пассажира до места, таксист до обеда ждал у вокзала клиентов в попутном направлении, никого не дождался и поехал в таксопарк сдавать смену.

– Упустили! – ознакомившись с показаниями таксиста, сказал Вьюгин. – С железнодорожного вокзала он мог уехать куда угодно. Поезда там идут один за другим.

– Мог и в аэропорт махнуть, – добавил Клементьев. – Мог на автовокзал уехать. Новосибирск – крупнейший транспортный узел. Искать в нем человека – все равно что иголку в стоге сена.

Наступили сутки томительного ожидания. В 20.00, в среду, Вьюгин вызвал Клементьева и начальника уголовного розыска.

– Ждать больше нечего! – объявил начальник РОВД. – Начинайте операцию.

В частном секторе на улице Пролетарской при выходе из дома номер 3 были задержаны помощники Хозяина. Игроки на адресе не появились. В квартире, которую снимал Хозяин, был кавардак: вещи разбросаны по полу, в углу – раскрытый чемодан, которым владелец решил не пользоваться, чтобы не вызвать подозрения у группы наружного наблюдения. На кухонном столе оперативники нашли похабный рисунок с не менее похабной подписью, адресованной оперативникам.

– Жаль, сукин сын ускользнул, – повертев рисунок в руках, сказал один из инспекторов ОУР. – Я бы ему, шутнику, собственноручно здоровье поправил.

В четверг Вьюгин был на ковре у генерала. Начальник областного УВД, заслушав его доклад, спросил:

– Где могла произойти утечка информации?

Вьюгин тяжело вздохнул:

– В РОВД об операции «Игра» знали четверо: я, Клементьев, инспекторы ОУР Матвеев и Лаптев. Инспектор Лаптев предупредить Хозяина не мог: он не знал, кто скрывается под этой кличкой и как с ним можно связаться.

– Сергей Сергеевич, вы на что намекаете? – тоном, не предвещающим ничего хорошего, спросил генерал. – У нас о сущности операции и ее фигурантах знали также четыре человека, включая меня. Вы, часом, никого из руководства УВД области не подозреваете?

Областное УВД Вьюгин покинул с приказом о наказании в кармане. Ему начальник УВД объявил строгий выговор, Клементьеву и Матвееву – по выговору. Меня, как молодого специалиста, наказывать в первый год работы было нельзя, а так бы я тоже огреб ни за что ни про что.

21

Помощники Хозяина после задержания заняли твердую позицию: «Ничего не знаем! В карточных играх не участвовали. Ваши обвинения в противозаконной деятельности – выдумки, враки. План гоните по раскрытию преступлений, да не на тех напали!»

– Что вы делали в доме номер 3 по улице Пролетарская? – упорствовали оперативники.

– Зашли погреться, – не сговариваясь, отвечали помощники. – Если у хозяев дома есть к нам претензии, то пускай они письменно их предъявят. Если претензий нет, то валите вы со своими домыслами куда подальше!

Предъявить парням было действительно нечего. Клементьев распорядился отправить их на пятнадцать суток в ИВС за мелкое хулиганство.

В четверг, пока Вьюгин краснел у генерала, я изложил Геннадию Александровичу план по дальнейшей работе с задержанными.

– Помощники Хозяина отношения к преступному миру не имеют. Один из них работает слесарем на автобазе, другой – в комбинате бытового обслуживания. Оба бывшие спортсмены. Положительно характеризуются по месту работы и жительства. Сейчас их позиция безупречна, обвинить их в противозаконной деятельности нельзя, но если нельзя что-то сделать напрямую, то можно зайти с черного хода.

– Ты у кого научился так витиевато говорить? – нахмурился Клементьев. В последние дни он пребывал в дурном расположении духа. – Выкладывай, что надумал.

– Я прекрасно помню ваш наказ не лезть больше в дело по убийству Пуантье, но я ничего не могу поделать – оно само прет наружу из всех щелей. Пуантье был картежником, азартным человеком. Деньги у него водились, к женскому полу конголезец был очень даже неравнодушен. Если до него дошли сведения об игре в «девяточку», то он наверняка захотел бы принять в ней участие, и ему бы не отказали. У нас не Алабама 1950-х годов, против участия чернокожего в игре никто бы не возражал. Наоборот, в этом необычном состязании была бы своя экзотика, своя неповторимая изюминка. Обыграть иностранного картежника – это ли не истинное удовольствие для любого отечественного игрока?

– Предположим, что ты прав: Пуантье действительно принимал участие в игре. С практической точки зрения что это нам дает?

– Мы обвиним помощников Хозяина в пособничестве иностранной разведке. Шпионом, завербовавшим их, будет Пуантье. Откуда им знать, что Жан-Пьер не имел отношения к западным спецслужбам?

Клементьев на ходу уловил полет мысли, оценил со всех сторон перспективы дальнейшего расследования и пришел к выводу, что новая оперативная комбинация не грозит очередным провалом, так как все худшее уже произошло. В случае же успеха полученные от помощников Хозяина сведения могли бы частично реабилитировать руководство РОВД. Вовремя пустить пыль в глаза вышестоящему начальству – один из столпов успешной работы милиции.

– В этом что-то есть, – изображая задумчивость, сказал он.

Клементьев не мог с ходу принять мое предложение. Ему нужно было выждать время и преподнести мою идею как свою, основанную на большом практическом опыте и тесном взаимодействии с уголовным розыском Центрального РОВД. Я, по определению, не мог выступать инициатором нового поворота в расследовании. Новичок, как известно, не может быть генератором здравых идей. Блеснуть оперативным искусством, обратить поражение в победу – удел матерых сыщиков, а не вчерашнего курсанта школы милиции.

– Расскажи-ка поподробнее о Пуантье, – попросил Клементьев. – Я хочу понять, как выстроить новый допрос помощников Хозяина: с чего начать и на чем припереть к стенке этих «добропорядочных» граждан.

Я рассказал Геннадию Александровичу не только то, что узнал о Пуантье, но и об обстановке в Африке, о противостоянии правительственного режима Анголы и УНИТА.

– Даю гарантию, что простые советские парни войной в Анголе не интересуются. Если они что-то и слышали о Жонасе Савимби, то должны считать его ставленником США, находящимся на содержании ЦРУ. Ничего другого в наших газетах о Савимби не пишут.

– Я подумаю, – уклончиво закончил беседу Клементьев.

«Клюнул! – внутренне возликовал я. – Завтра мы двинемся в тернистый путь, который приведет к человеку, провалившему операцию по разоблачению Хозяина. И как знать, быть может, что-то проклюнется и в деле об убийстве Пуантье».

Допрос помощников Хозяина начали в пятницу после обеда. Первым допрашивали парня, работавшего слесарем. Допрос вели Клементьев и Матвеев. Меня к работе с задержанным допускать не хотели.

– Ты на себя в зеркало посмотри! – с издевкой сказал Матвеев. – Какой из тебя оперативник? Ты на пионера похож, а не на офицера милиции.

– Слава богу, что не на колхозника! – парировал я. – Только вы без меня поплывете, если парень хоть немного разбирается в ангольских делах. Я-то уже не первую неделю в теме. Могу даже спросонья ответить, чем отличается МПЛА[6] от УНИТА.

Клементьев счел мои доводы разумными и разрешил присутствовать при допросе в качестве стенографиста.

– Делай вид, что записываешь показания, – распорядился он. – В допрос не лезь, вопросов задержанному не задавай.

Слесарь с пролетарской фамилией Кувалдин вошел в кабинет Клементьева в приподнятом настроении. Бояться ему было нечего. Допрос начался с вопросов о карточной игре. Кувалдин, посмеиваясь, все отрицал.

– Ну что же, от дел мелких и незначительных перейдем к главному, – устало вздохнув, сказал Клементьев. – Предлагаю добровольно рассказать о своем участии в антигосударственной деятельности.

– Совсем кукушка съехала? – засмеялся Кувалдин. – Вы меня еще в убийстве Кеннеди обвините.

– Узнаешь своего дружка? – перешел на жесткий тон Геннадий Александрович.

Кувалдин взял фотографию Пуантье, поморщился:

– Кто такой? Певец какой-то? Негры все на одно лицо.

– Этот человек въехал в нашу страну по поддельным документам на имя Жан-Пьера Пуантье, но мы выяснили, что он является кадровым офицером УНИТА, работающим под кличкой «Долговязый».

Ухмылка на лице Кувалдина сменилась недоумением. Он еще не понял, в какую историю влип, но уже начал сомневаться в благополучном исходе дела.

«В яблочко, прямо по центру! – возликовал я. – Если бы Кувалдин никогда не видел Пуантье, он бы не смутился, а продолжал куражиться. 2 + 2 = 4. Если Кувалдин встречался с Пуантье, а Жан-Пьер был шпионом, то конголезец вполне мог завербовать его. Это элементарная логика, для постижения которой высшего образования не требуется».

– Что же ты замолчал? – угрожающе спросил Клементьев. – В первый раз об УНИТА слышишь? Их вожак Савимби кровью половину Африки залил, а ты о нем ни ухом ни рылом?

– Ничего не понимаю, – изумился задержанный. – Какой еще Савимби?

Клементьев с размаху грохнул кулаком по столу.

– Ты мне дурака не валяй! – взревел Геннадий Александрович. – Савимби – личный друг директора ЦРУ Уильяма Кейси. Его президент Рейган в Белом доме принимал, а ты о нем в первый раз слышишь? Колись, сволочь, на чем тебя Долговязый завербовал и какие задания ты от него получил?

Тут Кувалдин испугался по-настоящему.

– Вы меня с кем-то путаете, – растерянно пробормотал он. – Я к ЦРУ отношения не имею.

– Прекрати лгать, подонок! – с ненавистью сказал Клементьев. – У нас есть неопровержимые доказательства того, что ты неоднократно встречался с Долговязым, получал от него крупные суммы денег. Какие задания он тебе давал?

Воспользовавшись секундным замешательством, в разговор вступил Матвеев:

– Ты, наверное, думаешь, что твои дружки из УНИТА помогут выйти сухим из воды? Не тешь себя несбыточными надеждами. До Сибири руки УНИТА никогда не дотянутся.

– Мужики! – взмолился Кувалдин. – Клянусь, я к ЦРУ и УНИТА отношения не имею. Я честный советский человек, а не изменник Родины.

– Упорствуешь! – с сожалением сказал Клементьев. – Ты, наверное, вообразил себя ценным агентом, которого ЦРУ обменяет на нашего разведчика? Не выйдет, дружок! Ты на УНИТА работал, а у них в плену наших разведчиков нет.

– Я… – начал было задержанный.

Но Матвеев перебил его:

– Геннадий Александрович! Какого черта мы с ним возимся? Давайте передадим его в КГБ. Шпионы – это же их профиль. Они с него живо стружку снимут. К аппарату подключат, провода на одно место намотают, током пару раз тряхнут, он все расскажет, все припомнит. Мать родную продаст, лишь бы током больше не били. Только потом, Кувалдин…

– …потом будет суд и срок – лет пятнадцать, – подхватил Клементьев. – Для шпионов на Колыме есть специальный лагерь. Через неделю пребывания в нем проклянешь тот день, когда на свет родился.

Я украдкой посмотрел на задержанного. Парень взмок, на лбу выступили крупные капли пота, руки стали мелко подрагивать, во рту пересохло. Он попросил попить и начал давать показания:

– С чего начать-то? С игры? Организовал игру в «девяточку» Ашот Мелкумян, армянин из Нагорного Карабаха. К нам он приехал два года назад, быстро развернулся, нашел игроков – и пошло-поехало! Мелкумяну около пятидесяти лет. Его родственники думают, что он ездит в Сибирь на заработки, работает вахтовиком на газовых промыслах Тюменской области, а он тут, у нас, крутился. Мы с Валеркой стали работать на него почти с самого начала.

Начав рассказывать, Кувалдин успокоился. Не зря говорят: чистосердечное признание облегчает душу. Его показания об организации игры интереса не представляли, мы уже знали о ней все или почти все, но Кувалдина никто не перебивал. Переход от известного к неизвестному должен быть плавным, для допрашиваемого незаметным.

– Негр этот, что на фотографии, в первый раз появился год назад. Хозяин сказал, что он будет играть под кличкой «Гуталин». Ни имени, ни фамилии его Мелкумян не называл. В первом же туре Гуталин выиграл и получил в награду самую симпатичную девушку – Марину. В то время она училась в пищевом техникуме на последнем курсе, жила где-то в Ленинском районе. Фамилии ее я не знаю, но опознать смогу.

Матвеев, поняв, о ком идет речь, побледнел, скривился, словно от зубной боли. Кивком головы спросил разрешения и вышел. Вернулся он через несколько минут с фотографией Грачевой из агентурного дела.

– Она? – спросил Матвеев.

– Она, конечно! – согласился Кувалдин. – Красавица. Блондинка с идеальной фигурой. Какие она вещи в кровати вытворяет – закачаешься!

– Ты-то откуда знаешь? – пропитанным ненавистью голосом спросил Матвеев.

По его тону и я, и Клементьев поняли, что Сергея и Грачеву связывали не только деловые отношения. Кувалдин ни о чем не догадался и продолжил:

– Как-то Марина была в очереди на выигрыш, но, к нашему удивлению, победивший игрок выбрал не ее, а другую. Мелкумян велел отвезти Марину домой. По пути я предложил заехать в гостиницу, развлечься, снять стресс. Девушки говорили, что ожидание выигравшего клиента взводит нервы до предела: никогда не знаешь, кто с тобой проведет ночь – симпатичный молодой мужчина или лысый пузатый старик с дурным запахом изо рта. Короче, в тот день я потратил все деньги, которые заработал за последнюю игру. Половину отдал Марине, рублей сорок ушло на спиртное, остальное заплатил за гостиницу. Администратору десятку дал, она без разговоров нашла для нас комнату до утра.

– Подробности любовных утех можно оставить за кадром, – предложил Клементьев. – Рассказывай о Пуантье.

– После того как осенью прошлого года Гуталин выиграл еще раз, мы стали подозревать его в мухлеже. Представьте, из трех игр он побеждает в двух. Лучшие картежники садятся с ним за стол и остаются с носом. Один из игроков, мужик с большим опытом, сказал Мелкумяну: «Я не пойму как, но он просчитывает карты у остальных игроков и почти всегда знает, что выпадает в прикупе».

Мы пригрозили Гуталину, что намнем ему бока, если поймаем на шулерстве. Он посмеялся и предложил встретиться на небольшой пригородной свалке. Мы были заинтригованы и приехали втроем: я, Валера и Мелкумян. Гуталин говорит: «Вы, наверное, решили, что если вы спортсмены, то в два щелчка кости мне переломаете? Как бы не так!» Он подозвал бродячую собаку, подманил ее куском колбасы. Когда собака подошла, Гуталин достал прибор, похожий на электрический фонарик, рассчитанный на две большие батарейки, щелкнул переключателем и ткнул собаке в бок. Дворняжку от удара током подбросило в воздух с такой силой, словно ей великан ударил ногой по животу. Она перевернулась в полете, упала на спину, вскочила на ноги и умчалась прочь. Гуталин говорит: «Видели? Благодарите бога, что вчера конфликта не произошло. Если бы вы драться полезли, то точно так же, как эта собака, по всей комнате бы летали». Больше Гуталин участия в играх не принимал. Мелкумян перестал его приглашать.

Кувалдин вдруг замолчал на полуслове, испуганно посмотрел на Клементьева.

– Вы думаете, что этот прибор – шпионское оборудование? – спросил он. – Ей-богу, я не знал. Думал, он из-за границы такую штуку привез. Мало ли чем там, за бугром, торгуют.

– Опиши подробно это изделие, – велел Клементьев.

Задержанный не только описал, как выглядит «электрический хлыст», но и нарисовал его в полную величину.

– Сколько зарядов может выдать этот прибор? – спросил Клементьев.

– У меня на свалке была одна мысль: чтобы меня током не шарахнули, – честно признался Кувалдин. – Но, судя по всему, прибор этот многозарядный. Гуталин бы не стал рисковать, если бы не мог еще раз его использовать. Представьте, мы бы напали на него втроем и отобрали бы эту «игрушку». С однозарядным прибором он бы выделываться не стал.

– Ты видел прибор в действии. Как ты думаешь, для чего он предназначен?

– Демонстрации разгонять, – уверенно заявил задержанный. – Валерка считает, что это приспособление – часть полицейской дубинки. Насчет дубинки не уверен, а что таким прибором можно любого человека в аут отправить, сам видел.

Клементьева «электрический хлыст» не интересовал. Комбинацию с разработкой Хозяина он поддержал только для того, чтобы получить сведения о клиентах Мелкумяна, об игроках. Тут Геннадия Александровича ожидало фиаско – Кувалдин настоящих имен и фамилий игроков не знал.

– У Мелкумяна была тетрадка, куда он заносил сведения об участниках игры, – пояснил задержанный. – Эту тетрадь он постоянно носил при себе, никогда с ней не расставался. Как-то он то ли в шутку, то ли всерьез сказал, что записи в тетрадке – это его страховка на будущее.

– Он собирался шантажировать игроков? – заинтересовался Клементьев.

– Нас Мелкумян в свои планы не посвящал. Мы только следили за порядком во время игры да девок по домам развозили. Мы с Валерой даже настоящих имен девчонок не знали. Марина – исключение. В тот день, когда мы с ней переспали, она выпила почти целую бутылку шампанского, сняла стресс и разоткровенничалась. Про техникум упомянула вскользь, но я понял, где она учится. Марину, кстати, вскоре от игры освободили. Перевели, так сказать, на более высокую должность. Мелкумян – мужчина восточный, любвеобильный. Для себя он содержал небольшой гарем из двух постоянных любовниц. Марину летом прошлого года он приблизил к себе, взял на содержание, а девушку, которая была до нее, выгнал к чертовой матери.

Задав еще несколько уточняющих вопросов, Клементьев велел увезти задержанного в ИВС и вызвал второго помощника Хозяина, Валеру с комбината бытового обслуживания. Валера после показаний Кувалдина отпираться не стал, но ничего нового не сказал.

– Мы у Мелкумяна были мальчиками на побегушках: принеси, унеси, выстави этого наглеца за дверь! Конспирация была полнейшая. Когда мы развозили девчонок по домам, то доставляли их не к подъезду, а на ближайшую остановку общественного транспорта. Я как-то подвозил одну девчонку до дома и договорился с ней встретиться. Приятный вечер, шампанское. Я спрашиваю: «Как тебя зовут на самом деле?» Она отвечает: «Изольда». Понятно же, что имя выдуманное. Пришлось смириться с условиями игры, и я до сих пор не знаю, с кем занимался любовью: с Леной или с Машей, со студенткой или с секретаршей директора завода. Про игроков и говорить нечего! Мы, конечно, вычислили, что Гуталин учится в пищевом техникуме, но ни имени его, ни страны, из которой он приехал, не знали.

После работы с задержанными Клементьев отпустил меня домой. Матвеев остался. Вид у него был как у человека, готовящегося к казни.

Приехав в общежитие, я поднялся на свой этаж и поразился необычной тишине. Пятница, конец рабочей недели, а в общежитии ни женского смеха, ни мужской ругани. Тишина, как в библиотеке.

– У нас кто-то умер? – спросил я попавшегося в коридоре знакомого.

– Да нет, с этим все в порядке! – засмеялся сосед. – Сегодня утром Тимохе в военкомате повестку вручили. В понедельник в армию уходит. В обед он подписал обходной лист, получил выходное пособие и зарплату за отработанный месяц. Тимоха – человек слова! Он еще полгода назад сказал, что перед уходом в армию все деньги пропьет, ни копеечки не оставит. Сегодня он молодежь из общежития в ресторан повел, а завтра его в заводской столовой провожать будут. Призыв в армию – дело серьезное. Директор велел от каждого цеха и каждой службы напутственное слово подготовить, так что, кто не в ресторане, тот над речью работает. Ты в ресторан пойдешь? Тимоха сказал, что будет тебя ждать.

– Сегодня – нет! С ног валюсь от усталости. Завтра – пожалуйста.

Перед сном я записал полученные от помощников Мелкумяна сведения. Проанализировать их решил позже, когда выпадет свободное время.

22

В субботу, сразу после развода, меня вызвал Клементьев. Перед ним на столе лежала схема, похожая на детское изображение солнца. В центре был Мелкумян. Лучи от него вели ко всем, кто знал о дате и месте проведения операции «Игра». Я в этой схеме был обозначен под своей фамилией, а четыре человека – под условными наименованиями. По букве У я понял, что это сотрудники областного УВД.

– Поставь стрелку в нужном направлении, – велел Клементьев.

Я уверенно изобразил наконечник луча на линии, ведущей от Грачевой к Мелкумяну.

– Больше некому, – прокомментировал я свой выбор.

Клементьев хотел что-то сказать, но не успел. В кабинет вошел Вьюгин.

– Что вы тут шепчетесь, как два заговорщика? – раздраженно спросил он.

Вместо ответа Клементьев, продолжая начатый когда-то без меня разговор, предложил:

– Давай выгоним его на хрен! Мы по его милости всем отделом на какую-то проститутку работали – избавили ее от сексуальных и бытовых проблем.

– Выгнать – ума большого не надо, только кто вместо него работать будет?

– Я! Возьму папочку с протоколами и пойду на участок преступления раскрывать. Поверь на слово, я еще на земле работать не разучился.

– Перестань ерунду говорить! – отмахнулся от сказанного сгоряча предложения Вьюгин. – Ты мне нужен как заместитель, а не как рядовой инспектор.

В том, что руководители районного отдела милиции при мне, начинающем сотруднике, обсуждали судьбу Матвеева, не было ничего удивительного. Я был обязан им всем: работой, жильем, допуском на завод. Никогда, ни при каких обстоятельствах я бы не продал своих боссов, не рассказал бы даже ближайшему другу о том, что услышал в кабинете Клементьева.

– Спихнуть Матвеева в областное управление мы всегда успеем, а пока он нам нужен, – продолжил Вьюгин. – Серега весь соткан из недостатков, но у кого их нет? Он, конечно же, бабник и любитель выпить, но какой настоящий сыщик избегает хорошеньких женщин и посиделок в теплой компании? Матвеев может пару дней пьянствовать, зато потом за оставшиеся два-три дня раскроет столько преступлений, сколько любой другой инспектор за полмесяца не осилит.

– Спору нет, работник он отменный, но с Грачевой пролетел. Мне вот что обидно: когда он принес рапорт о вербовке и показал ее фотографию, я его сразу предупредил: «Не вздумай эту девку в кровать тащить! Неизвестно, кто потом кем помыкать будет». Так и получилось! Не он ее завербовал, а она его. По факту – это она, Марина Грачева, операцию разработала, а мы у нее были на подхвате.

– Оставь Матвеева, – на правах начальника отдела велел Вьюгин. – Какие у вас соображения по поводу провала операции?

– Я думаю, дело было так, – начал Клементьев. – Каким-то образом Мелкумян вовлек ее в игру в качестве призовой девушки. Марине с первого дня понравилось иметь дополнительный заработок. Девушка она яркая, у игроков спросом пользовалась, работа предстояла непыльная. Клиентов обслуживать – это не вагонетки в шахте толкать. Есть, конечно, риск венерическую болезнь подхватить, но тут наверняка была страховка: Мелкумян бы любое лечение оплатил и материально компенсировал временный выход из строя.

Прошлым летом Мелкумян освобождает Грачеву от игры и делает своей постоянной любовницей. Для небольшого замкнутого мирка игроков в «девяточку» это повышение, а для Грачевой – падение. Пока она была рядовой проституткой, могла бы в любой момент отказаться от игры. У любовницы бы такой номер не прошел. Любовница поневоле становится свидетельницей деловых разговоров, то есть оказывается потенциально опасным человеком. Помощники Мелкумяна только с виду добрые и пушистые. Если бы он пальцами щелкнул, они бы Грачеву вывезли за город, влили в горло бутылку водки и бросили бы умирать на морозе. Или дорожное происшествие имитировали бы. Тут гадать не стоит, но понятно одно: захотел бы Мелкумян от Грачевой избавиться так, чтобы она навеки замолчала, избавился бы. Ее такое положение начало тяготить. Во-первых, Мелкумян уже не молод, за годы в Сибири любовью юных красавиц пресыщен. Ему для возбуждения надо что-то новое, необычное.

– Не вдавайся в эротические фантазии! – перебил начальник милиции. – Нечего молодого сотрудника развращать.

– Нынешнее поколение – не то, что мы! – возразил Клементьев. – Сейчас любой старшеклассник…

– Давай дальше! – потребовал Вьюгин. – Мне интересно, насколько твои выводы совпадут с моими.

– Для обслуживания игроков Грачеву привлекали пару раз в месяц, а Мелкумян наверняка требовал к себе гораздо чаще, в любое время дня и ночи. Никакой личной жизни! Взвесив все «за» и «против», Марина решила избавиться от него. Встал вопрос: как сделать так, чтобы Мелкумян отвязался от нее и не смог отомстить? Единственный выход – разоблачить его, но так, чтобы самой остаться в стороне, а еще лучше – вне подозрений.

В январе она «случайно» знакомится с Матвеевым, рассказывает ему об игре в «девяточку». Сергей решает сорвать солидный куш, завладеть архивом Мелкумяна. Что греха таить, мы тоже загорелись идеей познать тайны сильных мира сего! Матвеев «вербует» Грачеву, потом укладывает ее в кровать. Марина с реализацией своего плана не спешит: скармливает Матвееву информацию в час по чайной ложке, выжидает удобный момент. На прошлой неделе или неделей раньше Мелкумян подбирает место новой игры, готовится пригласить игроков. В понедельник Грачева звонит ему и предупреждает о задержании. Мелкумян верит ей безоговорочно. Скорее всего, Марина сообщила ему информацию, полученную от Матвеева. Вчера я серьезно поговорил с ним, и он признался, что Грачева была в курсе подробностей предстоящей операции.

– Не надо было никаких подробностей, – не согласился с заместителем Вьюгин. – Она могла просто сказать: «Ментам известно все. Тебя арестуют во время игры и посадят за организацию притона». Мелкумян не мог рисковать. Если бы его архив попал к нам в руки, неизвестно, сколько бы он прожил.

– Думаю, немного. В следственном изоляторе сокамерники бы ночью удавили. Высокопоставленные игроки нашли бы, через кого действовать. Итог провалившейся операции: Грачева избавилась от двух любовников одним ударом. Мелкумян сбежал на родину и здесь больше не появится. Матвееву Грачева больше не нужна. Как агент она ценности не представляет.

«Вчера Сергей пришел в ярость не оттого, что это Грачева могла провалить дело, а оттого, что у нее были другие любовники, – подумал я. – Делить красотку со стариком! Что может быть позорнее для молодого, полного сил мужчины?»

– Я полностью согласен с твоими рассуждениями, – подвел итог импровизированного совещания Вьюгин. – Небольшой штрих к общей картине: Матвеев до допроса помощников Мелкумяна не знал, что Марина больше не обслуживает игроков, а стала любовницей организатора игр. Это лишний раз свидетельствует о том, что Грачева водила Матвеева за нос, использовала его для достижения своих целей.

Начальник милиции посмотрел на меня.

– Ну, а ты что думаешь? – покровительственно спросил он.

– Пуантье! – презрев возможный скандал, сказал я. – Конголезец выиграл Грачеву в карты, провел с ней ночь. На тот момент они оба учились в техникуме. Не знать, кто такая Грачева, Пуантье не мог. Я думаю, что в конце их интимной встречи Пуантье потребовал от Марины стать его любовницей. Грачевой некуда было деться, и она согласилась. В январе и начале февраля этого года у нее было трое постоянных любовников, от которых она жаждала освободиться. Расстаться с Матвеевым труда не представляло. Марина могла пригрозить, что расскажет об их отношениях жене Матвеева, и он бы сам от нее сбежал, а с Мелкумяном и Пуантье такой номер не прошел бы. Может, это стечение обстоятельств, а может быть, звенья одной цепи, но факты говорят сами за себя: Пуантье мертв, Мелкумян сбежал. Цели, которые могла ставить перед собой Грачева, достигнуты.

– Ну что, поставим на этом крест? – спросил Клементьев.

– Погоди! – остановил его начальник милиции. – Разве ты не видишь, что Андрей Николаевич рвется в бой? Выкладывай, что ты надумал?

– Разрешите мне в свободное время поработать с подозреваемыми по делу Пуантье.

– Зачем тебе это? – взглянув на часы, спросил Вьюгин. – Даже если предположить невероятное, что ты раскроешь убийство, для тебя лично ничего не изменится. Я не собираюсь поощрять сотрудника, раскрывающего преступления в соседнем районе.

– Я хочу для чистоты совести закончить работу с подозреваемыми. Я мог бы отработать их всех, никого не ставя в известность, но не хочу пересекаться с Матвеевым.

– Смотри, как он заговорил! – «удивился» услышанному Вьюгин. – Давно ты сам себе хозяином стал?

– Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы работа не страдала! – вмешался в разговор Клементьев. – Пусть отрабатывает навыки. Меньше времени на безделье останется. Убийство Пуантье – дело дохлое. С какой стороны ни копни, хуже не сделаешь.

– С чего же ты хочешь начать? – с поддевкой спросил Вьюгин. – С Грачевой?

– Нет. С человека, нарисовавшего в мужском туалете гроб на колесиках. Я догадался, кто он, и знаю, как его взять за жабры. От него перейду или к соседке по общежитию Шутовой, или к Грачевой.

– Кстати, что у нас с ней? – спросил у заместителя Вьюгин.

– Я приказал Матвееву закрыть агентурное дело в связи с утратой доверия и устно предупредил его: если он продолжит поддерживать связь с Грачевой, я возбужу служебную проверку по факту провала реализации оперативной разработки.

– В воскресенье я заступаю ответственным по отделу. Пошли ко мне Матвеева. Я на пальцах объясню ему, с кем стоит изменять жене, а от кого стоит держаться подальше.

Вьюгин посмотрел на меня, усмехнулся:

– Работай, коли заняться больше нечем! Но учти: влипнешь в историю – мы тебя вытаскивать не будем. О Матвееве можешь не беспокоиться. Он покровительствовать Грачевой больше не будет.

В общежитие я вернулся около 13.00. Общага была пустой. Почти все жильцы собрались на проводы Тимохи в заводской столовой. Я, недолго думая, пошел туда, но вовсе не с целью поднять тост за будущего солдата. Во-первых, я не мог упустить возможность наесться до отвала за счет хлебокомбината, во-вторых, мне был нужен Полысаев.

В столовой я сел за столик в углу, чтобы не попасться на глаза главному механику, выступающему в роли тамады. В разгар веселья я, сытый и практически трезвый, вышел вслед за мужиками покурить на улицу, отозвал Полысаева в сторону.

– Привези ко мне Пашу Носенко, – велел я.

Леонид Полысаев был слегка пьян, так что вначале не понял, чего я хочу.

– Куда привезти? Когда? – вытаращил глаза он.

– Ко мне в комнату. За стол больше не возвращайся. Поезжай в техникум, найди Носенко и объясни ему, что если я сегодня вечером не переговорю с ним с глазу на глаз, то в понедельник пускай будет готов отправиться на нары. Мы с ним церемониться не будем. Прямо во время занятий арестуем.

Полысаев не двинулся с места. Он еще не понял, шучу я или нет.

– Леня, ты, кажется, по собственной инициативе прибежал ко мне и заверил, что Носенко – славный парень. У тебя есть шанс спасти его. Действуй! Все в твоих руках.

Полысаев кивнул и поспешил в общежитие. Я отыскал среди курильщиков Тимоху.

– Извини, не могу принять участие в торжествах, но завтра я весь день свободен. Заходи в любой момент, посидим, потолкуем, вспомним, как ты за моей Ларисой чуть не приударил.

Тимоха попросил подождать, скользнул в столовую, вернулся с бутылкой водки.

– Спер, пока никто не видел, – объяснил он. – Водку можешь выпить за мою предстоящую службу. Завтра я обязательно зайду к тебе попрощаться, а пока, сам понимаешь, ждут!

В комнате я не удержался, открыл бутылку, выпил граммов сто, закурил.

«В классической криминалистике расследование преступлений опирается на исследование материальных доказательств. Приезжает Шерлок Холмс на место происшествия, встает на колени, ползает по комнате, обнаруживает человеческий волосок, отпечаток ботинка и окурок сигареты. Внимательно изучает их в лупу и говорит:

– Убийство совершил сын барона. Ему двадцать пять лет, окончил Оксфорд, вчера на ужин ел запеченного фазана с яблоками.

Присутствующие при этом чуде полицейские и доктор Уотсон изумляются:

– Холмс, как вам удалось это узнать?

– Элементарно, друзья мои, элементарно! Сына барона свидетели видели выходящим из этого дома вчера вечером, в час убийства. После совершенного злодеяния он поехал в ресторан, где ужинал за соседним со мной столиком. Я не мог не заметить, как у него дрожат руки, когда он прикуривал сигарету точно такой же марки, что и окурок, который я обнаружил около лужи крови. Днем ранее сын барона нечаянно наступил мне на ногу на приеме у министра иностранных дел. Я знал о том, что отношения между бароном и сыном осложнились после дела о наследстве, и специально не стал стирать со своего ботинка отпечаток его обуви. Можете убедиться, господа, они совпадают!

– Гениально! – восхищаются полицейские, а доктор Уотсон строчит в блокнот наброски для новой книги.

Но что делать, если по делу нет никаких вещественных доказательств, а подозреваемые – есть? Отказаться от расследования или прибегнуть к испробованным методам: шантажу и запугиванию? В использовании противозаконных методов нет ничего дурного. Главное, против кого они применяются и какие будут иметь последствия. Подбросил же Глеб Жеглов Кирпичу кошелек – и ничего, вся страна в восхищении от его ловкости и смекалки. Один только наивный Шарапов возмущен, но ему простительно. Он еще не стал сыщиком и вряд ли когда им станет. Преступления в белых перчатках не раскрывают. Нельзя копаться в грязи и остаться чистеньким».

В коридоре раздались голоса первых возвращающихся с торжеств жильцов. Соседи по этажу всю пятницу и в ночь на субботу запасались вином и сейчас собирались продолжить веселье вдали от начальства. Похоже, им предстояла веселенькая ночь.

«Почему я хочу довести дело до конца? – спросил я себя. – Пуантье был законченным мерзавцем, сволочью. Друзей в общежитии техникума не имел и не стремился иметь. Ему нравилось быть одиночкой, презирающим окружающих. За время учебы конголезец нажил много недоброжелателей и даже врагов, но все до поры до времени было тихо, пока не произошли некие события, закончившиеся трупом в кабинете машин и оборудования. В чем была суть этих событий? Кто в них участвовал? Кто решился на убийство? Самый реальный кандидат – Марина Грачева. Она больше остальных была заинтересована в ликвидации Пуантье. Грачева могла собственноручно прикончить наглого картежника, а могла выступить инициатором и организатором его убийства. Путь к Грачевой лежит через Носенко и Шутову. Носенко я поколю, а вот Иру Шутову мне трогать жалко. Слишком она безобидная и потерянная, инертная, как амеба, впадающая в анабиоз».

За окном водитель хлебовозки посигналил, требуя открыть ворота. Я от неожиданности вздрогнул, затушил сигарету и продолжил размышления:

«В сентябре у Пуантье появился «электрический хлыст». Судя по всему, он привез его с летних каникул и намеревался использовать в случае конфликта с картежниками или помощниками Мелкумяна. Перед тем как пустить «хлыст» в дело, Пуантье был обязан проверить работоспособность прибора. Где это сделать? Во Франции? В Москву Пуантье летел через Париж, там, наверное, он и купил «хлыст». Проверять его на парижских бомжах было опасно. Франция – не СССР. У нас конголезец гость, иностранец, представитель дружественной страны, а во Франции он – никто, выходец из бывшей колонии. Такого за совершение правонарушения не грех и посадить в тюрьму на отдаленном острове.

На месте Пуантье во Франции я бы прибор в дело не пускал, не рисковал понапрасну. Где у нас в Сибири проверить «электрический хлыст»? Пойти на свалку, испробовать на бродячей собаке? Был бы Жан-Пьер не чернокожим, а европейцем или даже азиатом, он бы так и поступил, и никто бы на него не обратил внимания, кроме местных бомжей. Почти двухметровый негр, никем не замеченный, разгуливать по свалке не может – все сборщики вторсырья сбегутся на него посмотреть. Что остается? Испытать прибор на том, кто не побежит жаловаться. Не стал Носенко заявлять о его домогательствах, почему бы на нем работоспособность «электрического хлыста» не проверить? Станет возмущаться – можно заткнуть рот денежной подачкой или застращать разоблачением их состоявшейся или мнимой связи».

В дверь наконец-то постучали. Вошли протрезвевший Полысаев и перепуганный Носенко.

– Леня, оставь нас одних! – приказал я. – А ты, дружок, садись. Поговорим.

23

Паша Носенко был парнем с неказистой фигурой. У него были узкие плечи, худые руки, не по-мужски широкие бедра. Еще больше не повезло Паше с лицом. Волосы выглядели неухоженными, с тусклым сальным блеском. Кожа на лбу была угреватой, зреющий прыщ украшал подбородок. Я попытался представить его с длинной прической. Был он похож на первом курсе на девушку или нет? Если похож, то только со спины или в полумраке.

Перед встречей с ним я продумал несколько вариантов начала разговора, надеясь в первые же минуты сломить его волю и заставить говорить правду, но внешний вид парня подсказал, что лобовой натиск не пройдет. Запугивать его уголовной статьей за мужеложство смысла не было. Ему и так досталось от матери-природы, так что любое словесное или физическое насилие вызовет обратный эффект – он замкнется в себе и будет молчать, как партизан на допросе.

– Ты успел поужинать? – по-дружески спросил я. – Впрочем, не важно! С одной рюмки на голодный желудок не развезет. Выпей за предстоящую службу нашего друга Тимохи. Сам он не может присутствовать, так что придется мне тебя угощать.

Я налил в стакан примерно граммов сто водки, пододвинул к гостю.

– С закуской – не очень! Извини, не успел подготовиться, но кое-что есть. Вот, сдобная булочка за четыре копейки. Она, правда, позавчерашняя, зачерствела, но на закуску пойдет.

Ничего не понимающий парень выпил водку маленькими глоточками, откусил кусок булочки и стал с хрустом жевать.

– Никогда так не делай! – предупредил я. – Сухарь или черствую булочку нельзя жевать. Нужно откусить небольшой кусочек и держать его во рту, пока хлеб не станет мягким. Если ты будешь грызть сухарь, то испортишь эмаль на зубах и повредишь десны. Глотать сухие хлебные крошки тоже не рекомендуется – можно поранить пищевод. Во время войны новобранцев в первую очередь учили не стрелять и ходить строем, а элементарным вещам: как правильно намотать портянки, как грызть сухари.

Я налил в кружку воды, дал гостю запить.

– Веронику Гулянову помнишь? Конечно, помнишь. Скажи, за что ее выгнали из техникума? Подожди, не отвечай! Давай я скажу: ее заставили перейти на заочное отделение и выселиться из общежития ни за что! Только за то, что по общежитию пошел слушок, якобы у нее тесные отношения с африканским студентом и она подумывает выйти за него замуж. Вероника – совершеннолетняя, физически хорошо сложенная женщина. Из нее получится отличная жена и заботливая мать, так почему же ей не дали выйти замуж за любимого мужчину? Ну и что с того, что он чернокожий? Он что, не человек, если в Африке родился? Виной всему предрассудки и политика! Мне неохота вдаваться в отношения между иностранцами и учащимися техникума, но одно хочу подчеркнуть: Вероника – женщина, а ты – мужчина. Если Гуляновой директор техникума не оставила выбора, то с тобой она даже разговаривать не будет, и ты вылетишь на улицу, как пробка из бутылки шампанского в новогоднюю ночь.

Он хотел что-то сказать, но я остановил его:

– Не спеши! Ты же не знаешь, что меня интересует.

– Знаю, – осмелевшим после водки голосом возразил он. – Пуантье.

Этот откровенный выпад должен был сбить меня с толку, увести разговор в другое русло. Не тут-то было!

– Ты гроб с колесиками в мужском туалете нарисовал? – с вызовом спросил я. – Ты, конечно. Больше некому. Ты знаешь о Пуантье то, чего не знают другие. Между вами сложились интересные отношения – этакий апартеид наоборот. Чернокожий студент посылает тебя за сигаретами, дает денег на карманные расходы. С чего бы такая дружба завязалась, не подскажешь?

– Вы меня подозреваете в…

– Нет, нет, нет! – перебил я гостя. – Ты не похож на гомосексуалиста, и ваши отношения с Пуантье не выглядели как отношения любовников. Тем более что такая сволочь, как Жан-Пьер, наверняка бы проболтался, что у него есть ручной паренек, готовый на все.

– Про наших девчонок он же молчал, – смелея с каждой минутой, возразил Носенко. – Он в карты какую-то обалденную девушку выиграл и даже мне не сказал, кто она такая. Я по разговору понял, что она училась в нашем техникуме, но на каком курсе или как ее зовут, Жан-Пьер молчал.

– Вот мы и подошли к началу делового разговора. Оставим хвастовство Пуантье на его совести. Я знаю, что он о себе рассказывал. Мне неинтересны сказки о войне в Анголе. Меня интересуют только ваши взаимоотношения. Если ты знал об игре в карты, то был посвящен в его тайную жизнь. С чего начнем? С физрука? Он сказал, что если ты не станешь выглядеть как мужчина, то тебя ждут неприятности. В отношении Пуантье физрук ошибался. По наблюдениям моих друзей, к этому моменту между тобой и Пуантье сложились отношения без намека на порочную связь. Что между вами произошло? Не стесняйся, рассказывай! Я не собираюсь ломать тебе жизнь. Что между вами было?

– В позапрошлом году, осенью, он зашел ко мне в комнату, когда никого не было. От Пуантье пахло спиртным, он был возбужден, взведен, как пружина, но не пьян. Я хотел выскочить из комнаты, но он поймал меня и стал обнимать, сделал губы трубочкой для поцелуя. Сопротивляться было бесполезно, но я не собирался сдаваться и ждать, что будет дальше. На секунду я вырвался из его объятий и сказал, что если он со мной что-то сделает, то я покончу жизнь самоубийством: повешусь или вены перережу. Пуантье мгновенно протрезвел или, вернее сказать, успокоился и говорит: «Ты что подумал? Это же шутка!» Я не стал его слушать, выбежал из комнаты и ушел на другой этаж.

Через день он подошел и говорит: «Сходи в магазин за сигаретами. Мне купишь пачку «Родопи», сдачу оставишь себе». Денег дал три рубля. Я на сдачу неделю с сигаретами жил. Потом он попросил помочь освоить особенности русского языка. Я согласился. Пуантье приходил ко мне, мы говорили обо всем, он записывал некоторые слова в блокнот, но делал это больше для вида. Ему просто надо было с кем-то общаться. В общежитии-то у него друзей не было. Иногда он давал мелкие поручения: сходить в магазин, переписать расписание уроков на неделю. Я в поручениях ничего дурного не видел. Гоняли же старшекурсники первокурсников в магазин за сигаретами или пивом, и ничего, это считалось в порядке вещей.

С появлением иностранцев дисциплина стала жестче, и эта «дедовщина» прекратилась. Наговорив всяких ужасов об Анголе, Пуантье почувствовал необходимость похвастаться чем-то из нынешней жизни. Он рассказал об игре в карты на женщин. Я вначале не поверил, потом понял, что он говорит правду. От ребят в общежитии я узнал, что они считают Жан-Пьера или карточным гением, или очень ловким мошенником. Он почти никогда не проигрывал ни нашим, ни иностранным студентам. Чтобы не терять квалификацию, он соглашался играть на щелбаны, на спички, на желание. Наши на щелбаны не играли. У Пуантье ручищи такие, что как даст в лоб, так сознание потеряешь, а свои, африканцы, играли. Им всем хотелось выиграть у Пуантье и фофанов ему наставить. Иногда получалось. – Носенко посмотрел на меня, прикидывая, рассказывать дальше или нет. – В сентябре Пуантье вернулся с каникул и привез из Франции прибор под названием…

– …«Электрический хлыст», – подсказал я.

– Так и было! – охотно согласился он. – Пуантье стал опасаться, что партнеры по тайным карточным играм нападут на него, ограбят, изобьют толпой и бросят умирать где-нибудь за городом.

– Пуантье привез прибор и первым делом испытал на тебе.

– Вам даже это известно! – удивился гость. – В сентябре мы были у меня в комнате вдвоем. Пуантье достал прибор, похожий на электрический фонарик, выдвинул с торца два электрода и неожиданно ткнул меня в ногу. От удара током я чуть до потолка не подпрыгнул. Из глаз искры полетели, на пару минут речь отнялась. Язык шевелиться перестал, словно его судорогой свело. Ощущения – ужасные! Хочешь закричать, но не можешь, только мычишь. Пуантье успокоил меня и говорит: «Вот тебе тридцать рублей за молчание». Тридцать рублей – это моя месячная стипендия, за нее можно и помолчать, и удар током получить, тем более что через полчаса нога перестала болеть и речь восстановилась.

– Мне известны правила игры в «девяточку». На кону там стояли небольшие суммы, во всяком случае, не те деньги, за которые можно пойти на убийство. Ты ничего не путаешь? Пуантье опасался ограбления?

– Тут вот какое дело. Организатор игры на женщин выгнал его, заподозрил в мошенничестве, но Пуантье к этому времени игра в «девяточку» стала неинтересна. Он нашел новых «друзей», настоящих картежников. С ними он играл на деньги и часто выигрывал. Суммы там крутились солидные, до тысячи рублей доходило. За такие деньги запросто можно молотком по голове получить. Пуантье говорил: «Если они на меня нападут, то одного заряда хватит, чтобы у всех мозги на место встали». Прибор этот, если его о человека разрядить, треск издает, между контактами электрический разряд проскакивает. Выглядит в высшей степени эффектно, как миниатюрная молния в руках.

– Сколько зарядов в приборе?

– Один. После использования его надо несколько часов заряжать.

– Кто еще в общежитии знал о приборе?

– Парень из Мозамбика, сосед Пуантье по комнате, Моро, Самуэль, Санек Медоед и я. Моро о приборе узнал в декабре, когда они с Пуантье ушли на всю ночь в карты играть. Утром Моро рассказал о приборе Самуэлю, тот – Саньку. Самуэль и Медоед учились с Пуантье в одной группе. Когда прибор пропал, Жан-Пьер заподозрил в краже Моро. Больше некого было.

– Прибор украли? – изумился я. – Кто?

– Тайна, покрытая мраком! – усмехнулся Паша. – Пуантье в самом начале стал меня подозревать. Пришел с разборками. Я говорю: «Как бы я прибор украл, если я у тебя в комнате ни разу не был и не представляю, где ты его хранил?» Жан-Пьер решил, что мои доводы логичны, и стал подозревать в краже Моро. Он учился на курс младше, в день кражи прогулял два урока. Самуэль и Санек в этот день на занятиях были, так что физически не могли проникнуть в комнату Пуантье.

– Расскажи о краже подробнее, – потребовал я.

– Зимой Пуантье поехал на каникулы в Африку. Прибор надо было где-то спрятать, через границу возить его туда-сюда опасно, таможенники могут заинтересоваться. Мне он его отдать на хранение не мог: я на каникулы уезжал к родителям. Тогда он оставил прибор где-то в городе, у знакомых. В первых числах февраля Пуантье вернулся, прибор забрал. Не прошло и недели, как его украли. Пуантье был в ярости, но скандал поднимать не стал. Прибор-то он незаконно ввез, на границе за аккумулятор для видеомагнитофона выдал. Таможенники повертели его в руках, увидели, что у него два входа, ничего не поняли и вернули назад. Если бы он вывозил прибор, то они, может быть, заинтересовались, а так – ввози что хочешь! Это же не бомба, не запрещенная литература.

– Почему под подозрение не попал сосед Пуантье по комнате?

– Он поехал на каникулы в Мозамбик, угодил в перестрелку с повстанцами и скончался от ран. С начала февраля Пуантье жил в комнате один. Прибор прятал в кровати, вот его и умыкнули.

В пятницу, за два дня до смерти, Пуантье выпил и рассказал такую версию. Моро без него поехал играть в карты и проиграл пятьсот рублей. Игрок он был хороший, но тут, в отсутствие Пуантье, не повезло. Моро приехал утром в общежитие в сопровождении двух игроков, побежал деньги занимать. Такую крупную сумму ему могли дать только Элен или Пуантье. У земляков денег не было. Самуэль регулярно получал переводы из посольства, но он бы оплачивать карточный долг не стал, так как азартные игры противоречат марксистской идеологии. Могла бы, наверное, часть суммы дать Вероника, но она и Моро расстались врагами, так что к ней он не пошел. Пуантье занял пятьсот рублей с условием отдачи через месяц. Не прошло и недели, как прибор пропал. Жан-Пьер был уверен, что Моро украл его и попытается продать, чтобы вернуть долг.

– Кому бы он, чернокожий, продал «электрический хлыст»? Пошел бы с ним на базар или объявление в местную газету дал? Его бы вместе с прибором в БХСС замели.

– Прибор можно было продать богатым землякам в Москве. Созвониться с ними, махнуть на выходные в столицу и вернуться с деньгами. Можно было игрокам в карты продать. Наверняка бы купили. У картежников-то деньги всегда есть.

– Почему ты нарисовал молнию, поражающую гроб Пуантье? Ты подозреваешь, что он умер от удара электрическим током?

– Самуэль рассказывал о пытках током. По его словам, человека, выпившего возбуждающий напиток, электрический ток поражает с большей силой, чем трезвого. В день смерти Пуантье пил ту-каву. Прибор пропал. Если сложить дважды два, то получается, что его могли убить этим самым прибором.

– Расскажи про пытки током. Я в изуверствах не силен, как человека пытать током, не представляю.

– Самуэль эти страшилки рассказывал Полысаеву. Я о пытках током только с его слов знаю.

– Вернемся к молнии. Зачем ты ее нарисовал?

– Просто так. У нас весь туалет рисунками украшен. Они что, все имеют скрытый смысл?

Я немного помолчал, словно раздумывал, посвятить Носенко в государственную тайну или нет. Налил себе и ему по сто граммов, предложил выпить. Паша не отказался.

– Вот что, – наконец-то «решился» я, – версия твоя о причинах смерти Пуантье интересная, но не соответствует истине. Он умер от разрыва сердца. На месте его смерти нашли куклу вуду. Жан-Пьер мог умереть от испуга, увидев, как в куклу втыкают иглу?

– Нет, конечно! – уверенно возразил гость. – Он ни бога, ни черта не боялся.

– Павел, предупреждаю тебя, – сказал я официальным тоном, – если не хочешь неприятностей, то о сегодняшнем разговоре молчи. О кукле вуду – никому ни слова! Ты меня понял?

Носенко заверил, что даже под пытками не проронит ни слова. Я похвалил его за проявленное понимание и отпустил домой. В коридоре его встретил Тимоха и увлек к себе. У него Паша напился и остался ночевать в общежитии. На другой день его заставили опохмелиться, так что в общежитии пищевого техникума Носенко появился только вечером в воскресенье.

Прикрыв за гостем дверь, я беззвучно рассмеялся: «Кукла вуду! Вот как надо было закончить разговор! Теперь Носенко будет считать, что все мои расспросы были связаны с куклой, а не с прибором».

Сев за стол, я стал набрасывать новые версии. Игра в карты на деньги кардинально изменила ситуацию. Новая тайная сторона жизни Пуантье выдвигала своих подозреваемых: Моро, неизвестных картежников, вора, похитившего «электрический хлыст». Не стал я скидывать со счетов и самого Носенко. Чувствовалось, что рассказал он не все.

Мои размышления прервал звук открывающейся двери. Обычно я закрывался на ключ, когда садился за работу, а тут, развеселив себя куклой вуду, забыл.

Не спрашивая разрешения, вошла Ирина Шутова. На ней был короткий домашний халат, накинутый на ночную сорочку. На ногах – тапочки. Волосы были растрепаны, словно она только что встала с кровати и еще не успела причесаться. В глазах Шутовой – пустота. Взгляд ее ничего не выражал. Как заколдованная сказочным чародеем, не обращая на меня ни малейшего внимания, она скинула халат, расправила постель и легла спать. Если сказать, что я был поражен, значит, не сказать ничего.

Я смотрел на незваную гостью и не знал, что предпринять. Если бы на ее месте была Вероника, то я решил бы, что это судьба, и лег бы к ней. Если бы пришла общедоступная Марина Селезнева или Галька-парикмахерша, то я не задумываясь выгнал бы и ту и другую. Если бы в мою кровать улеглась малознакомая девушка из общежития, то я бы не дал ей уснуть, поинтересовался: «Любезнейшая, подскажите, что вы забыли в моей кровати?»

Но Шутова! Самая безобидная девушка в общежитии и на заводе. Потерянная, неухоженная.

«Что делать-то, черт возьми! – в отчаянии подумал я. – Выгнать Шутову в таком состоянии – это все равно что выбросить доверчивого котенка за дверь. С другой стороны, что обо мне подумают, когда она утром выйдет из моей комнаты?»

По неписаным законам общежития хлебокомбината девушка не могла войти в мужскую комнату в ночной рубашке под халатом. Собралась переночевать у любимого парня – надевай комбинацию. Ночная рубашка – самый интимный предмет женского гардероба. Ее доставали из тумбочки непосредственно перед сном и носили только в своей, женской комнате.

Шутова повернулась к стене, тихонько засопела. Я вылил остатки водки в стакан, залпом выпил, закурил, но спиртное не прояснило мозги, не дало подсказку, как дальше быть. Время шло, надо было что-то делать. В надежде найти выход из положения я сходил в туалет, перекинулся парой слов со знакомыми. Вернулся. Ирина мирно спала в моей кровати.

«Мне что, до утра ее сон охранять? Нет, так дело не пойдет. У меня на завтра много планов».

Я выключил свет, закрыл дверь на ключ и лег к Шутовой под бочок.

Старинная персидская пословица гласит: «Вошел в баню – надо мыться». Лег с девушкой – надо ее обнять, тем более что на узкой казенной кровати места мало.

Я обнял Ирину, и моя ладонь волей-неволей легла ей на грудь. На уровне первобытного инстинкта я проверил ее упругость, погладил гостью по бедру и попытался уснуть. Тщетно! Сон не шел. Ворочаться, чтобы найти удобное положение, я не мог. Стандартная советская односпальная панцирная кровать не предназначена для комфортного сна вдвоем. Примерно час я лежал, обнимая Шутову, как любимую жену, боясь пошевелиться, чтобы не потревожить ее сон. Где-то в 1.30 она встала, накинула халат, прошла к столу, в свете прожектора за окном нашла на столе пачку сигарет, закурила.

Ворочаясь, словно во сне, я повернулся на другой бок, стал наблюдать за гостьей. Не докурив сигарету до половины, Ирина заплакала. Закурила новую, затянулась несколько раз, затушила окурок и зарыдала, всхлипывая и причитая:

– Мне-то за что? Я-то что сделала?

Меня подмывало «проснуться» и спросить: «Ты пришла в чем-то покаяться? Начинай! Я готов исповедовать и отпустить грехи».

За окном загрохотали ворота. Шутова закурила очередную сигарету. Пришло время действовать.

– Ира! – спокойным ровным голосом сказал я. – Одну сигаретку мне на утро оставь.

– Идиот! – Она вскочила и выбежала за дверь.

Я проворно встал, закрыл дверь на ключ.

– Хватит с нас гостей! – сказал я замку. – Спать пора.

С удовольствием вытянувшись на кровати, я подумал, что единственное произнесенное Шутовой слово можно истолковать по-разному. Например, так: «Если девушка наутро не скажет парню, что он нахал, то она скажет, что он дурак». А можно так: «Зачем ты лезешь, куда не просят? Пуантье уже давно в аду горит, никому до его смерти дела нет, а ты все копаешь и копаешь, посадить кого-то хочешь».

Засыпая, я решил, что если Шутова причастна к убийству конголезца, то я скрою от начальства этот факт. Но ей, милой безобидной девушке, знать об этом пока не стоит.

24

Если бы ночью я не остановил Шутову, то произошла бы катастрофа: она бы выкурила все сигареты и мне бы пришлось наутро довольствоваться окурками из пепельницы. Но я был бдителен, не дал соседке по этажу получить никотиновое отравление.

Часов в девять утра, приведя себя в порядок, я пошел в город. В общежитии стояла тишина. После проводов Тимохи парни отсыпались, а девушки и без спиртного в выходные дни спали подолгу.

На улице было промозгло, дул ветер. Накинув капюшон, я направился в столовую, расположенную в соседнем микрорайоне. На завтрак здесь предлагали картофельное пюре с жареной рыбой. Я пришел одним из первых, поэтому мне досталась средняя часть филе минтая. Запоздай я на пару часов, и в ассортименте остались бы одни хвосты. Меня иногда подмывало спросить заведующую столовой: почему у них количество нормальных кусков рыбы и хвостов не совпадает? Куда исчезают недостающие части? Повара съедают? То-то в столовой ни одной худышки. Даже уборщицы выглядят упитанными.

На обед или завтрак в городской столовой я обычно брал картофельное пюре, жареную рыбу, три кусочка хлеба и стакан чая. Обходился такой набор в 48 копеек. Стоило шикануть и взять мясное рагу, как цена возрастала чуть ли не вдвое. Котлеты в столовой делали невкусные. Даже мне, человеку, не избалованному деликатесами, было понятно, что в этих котлетах количество хлеба превышает все допустимые нормы.

Следом за мной в столовую вошли два небритых, но прилично одетых мужика. Они взяли по четыре кружки пива, встали за круглый столик, вытащили из холщовой сумки вяленую рыбу. Розовощекая тетя, стоящая на разливе пива, мгновенно усекла непорядок и прикрикнула на них: «Вы что, на вокзале? Здесь со своей рыбой пиво пить нельзя!» Мужики были опытными посетителями, спорить не стали. Они купили по вчерашнему пирожку с капустой и по заветревшемуся салату «Витаминный». Конфликт был улажен, и им разрешили стучать воблой о стол.

По воскресеньям киоски Союзпечати не работали. За сигаретами пришлось идти в гастроном. В торговом зале я заметил ящики с пивом, купил две бутылки на всякий случай. Перед проходной, одновременно служившей входом в общежитие, я спрятал бутылки в рукава куртки. Официально никто не запрещал жильцам общежития приносить спиртное. Рабочий класс имеет право расслабиться после тяжелого трудового дня. Меня тоже никто бы не осудил за спиртное, но внутреннее самоограничение не позволяло пройти мимо вахтерши даже с пивом. Сотрудник милиции всегда должен быть трезв: он всегда находится при исполнении служебных обязанностей.

Благоразумно купленное пиво пригодилось в первые же минуты. В коридоре я встретил Полысаева с опухшим после вчерашних возлияний лицом.

– Почему ты ничего не рассказал про электричество? – строго спросил я.

– Про что? – не понял парень. – У тебя розетка сломалась? Пошли, починю.

Как он собрался чинить розетку без отвертки и изоленты, я не стал спрашивать – с электропроводкой в комнате был полный порядок. Меня интересовало другое применение электричества.

Выставив на стол пиво, я предложил Полысаеву изгнать из организма похмельный синдром и поговорить о деле. Дважды Леонида приглашать не пришлось. Он выпил обе бутылки, пришел в себя и поделился сведениями, которые стали ему известны от Самуэля:

– Во времена Третьего рейха врачи из СС экспериментировали в концентрационных лагерях с воздействием электрического тока на организм человека. В гестапо узников током пытали, а в концлагерях ставили эксперименты, определяли порог смертельного воздействия на человека в различных условиях.

Эсэсовские врачи выяснили, что с похмелья или после приема наркотиков опиоидной группы сопротивляемость организма падает, и даже ток небольшой силы может нанести непоправимый вред. Отдельно ими исследовалось воздействие тока на человека, принявшего искусственные или природные стимуляторы. К своему удивлению, они выяснили, что при воздействии тока даже небольшой силы сердечная мышца перестает работать. Ее сводит судорога, и наступает смерть человека. В апреле-мае 1945 года некоторым эсэсовским врачам удалось просочиться сквозь наступающие американские войска и оказаться в Испании и Португалии.

В Португалии в это время правил диктатор Антониу Салазар. После Второй мировой войны, когда начала рушиться колониальная система, Салазар отказался предоставить бывшим колониям свободу и начал войну с национально-освободительными движениями. Это породило внутри Португалии сильную оппозицию, с которой пришлось считаться.

До Второй мировой войны и сразу же после нее контрразведка Салазара бросала несогласных с режимом в тюрьмы пачками, многих расстреливали или топили в море. В начале 1960-х годов обстановка в мире изменилась, и подручным Салазара пришлось действовать другими методами – скрытно, чтобы не вызвать осуждение мирового сообщества.

Тут-то и пригодились наработки эсэсовских врачей. Лидеров оппозиции или рабочего движения, представляющих угрозу режиму, тайно похищали, накачивали наркотиками или стимуляторами и убивали слабым разрядом тока. Тела казненных оппозиционеров оставляли на улице. Видимых повреждений трупы не имели. Смерть списывали на естественные причины: болезни сердца, почек.

С начала 1970-х годов практику тайных убийств португальцы перенесли в Африку. Здесь повторилась ситуация, как в Третьем рейхе. Коммандос и тайная полиция пытали пленников током, а контрразведка незаметно устраняла лидеров национально-освободительного движения, добившихся международного признания. В Африке использование связки «стимулятор–ток» было логически более обоснованным, так как среди африканцев очень распространено употребление природных стимуляторов.

Самуэль говорил, что чуть ли не каждый день в партизанском отряде пил ту-каву. Представь, найдут труп видного деятеля национально-освободительного движения на улицах Луанды или Могадишо. Повреждений на теле нет, морги под контролем колонизаторов. Жара, мухи. Воздали почести – похоронили. Умер от разрыва сердца, не выдержал накала борьбы.

Полысаев с сожалением посмотрел на пустую бутылку. Я понял его состояние и не стал больше задерживать. Оставшись один, я нарисовал новую схему совершения преступления.

1. Адаму Моро известна сила воздействия слабого электрического тока на организм человека, принявшего природный стимулятор. Волей случая он попадает в долговую зависимость от Пуантье и решает от него избавиться. Моро крадет «электрический хлыст», передает его женщине, жаждущей отомстить Пуантье за понесенные унижения.

2. Эта женщина – не слабовольная Шутова. Ирина имела все основания ненавидеть Пуантье и желать его смерти, но она никогда бы не осмелилась нанести точный удар электрическим током в сердце обидчику.

3. Шутова или связующее звено между Моро и убийцей, или тот человек, который встретил Пуантье с куклой вуду в руках в дверном проеме в кабинете машин и оборудования.

4. Посредник. Между белыми участниками убийства и Моро должен быть посредник. Связующее звено. Не мог иностранный студент разгуливать по городу, не привлекая внимания. После скандала с Гуляновой с ним бы ни одна девушка не согласилась по улице пройтись. Посредником, на мой взгляд, был Носенко. Моро мог использовать его втемную, не посвящая в свои цели, а мог откровенно сказать: «Тебе не надоело быть у Пуантье на побегушках? Организуешь мне встречу с одной девушкой и разом избавишься от всех проблем».

5. Самуэль. В день смерти Пуантье пил ту-каву у него в комнате.

6. Пуантье шел на любовное свидание с женщиной. На эту роль у меня пока одна кандидатка.

К 15.00 пришел Тимоха с бутылкой «Столичной» и кое-какой закуской, оставшейся от вчерашнего пиршества в столовой. Выглядел он гораздо лучше, чем скромняга Полысаев. На мои удивленные вопросы ответил:

– Я начал тренироваться задолго до повестки, вот и не хожу опухший, с трясущимися руками. Спиртное – оно тренировки требует.

– А если серьезно?

– Вчера я поставил цель не напиться до свинского состояния, а остаться в норме. Последние часы вольной жизни! Каждая минута на счету.

Только тут я заметил, что Тимоха пострижен наголо.

– Когда успел? – удивился я.

– Андрей, ты как будто не в нашей общаге живешь! Галька-парикмахерша вчера по-дружески машинкой под «ноль» подстригла. Экономия – 10 копеек. Мелочь, но приятно!

– Ты выполнил план? Все деньги пропил?

– Вероника больше половины отобрала. Говорит: «Незачем на водку последние рубли переводить. Хочешь с дружками напиться до бесчувствия – иди на винзавод, договаривайся. Там мужики понимающие работают, если что, и в долг дадут». Я не стал рыпаться: забрала так забрала. Вернусь из армии – отдаст.

– А если она замуж выйдет и в другой город переедет, что тогда?

– Вероника – девушка надежная. Если ей не верить, то никому доверять нельзя. Мы договорились так: она кладет деньги на сберкнижку на предъявителя. Если переедет или перейдет работать на другое предприятие, то ее новый адрес останется в отделе кадров. Наверное, она права. Какую-то заначку на первое время иметь надо. Я, кстати, все свои шмотки раздал. На призывной пункт поеду в старой рабочей спецовке. Не хочу, чтобы мои джинсы «дедам» достались.

– О, тут я кое-что могу тебе рассказать! В Омске расположена огромная пересылка. Оттуда новобранцев отправляют по всей стране и за границу. Как-то мне довелось быть на пункте выдачи обмундирования. По закону если новобранец потребует, то его гражданскую одежду обязаны выслать посылкой по указанному им адресу. Картина маслом: стоят голые новобранцы с гражданскими вещами в руках. Перед ними сержант, почти дембель. Он с ухмылочкой спрашивает: «Отправить посылку желающие есть?» Желающих нет. Голых новобранцев ведут строем в соседнее здание в баню. По пути они бросают свои вещи в огромную кучу. Тут же, на территории пересылки, в куче вещей копошатся мужчины и женщины, выбирают более-менее пригодные для носки куртки и брюки. Никому не нужные остатки считаются тряпками и в качестве ветоши отправляются на танкостроительный завод. Так что, друг мой, вряд ли твои поношенные джинсы достались бы сержанту.

– Пусть лучше в них Серега-электрик ходит, чем черт знает кто. Я ему вчера и куртку, и джинсы подарил.

Тимоха раскрыл бутылку, плеснул в стаканы. Мы выпили, закусили бутербродами с колбасой.

– Расскажу историю, после которой я твердо решил пропить все деньги. Сразу после Нового года стал я встречаться с Наташкой с четвертого этажа. Любовь, все такое. Как-то она говорит:

«После армии женишься на мне, получим отдельную комнату. Зарплату будешь мне отдавать. 50 копеек в день на обед и папиросы тебе вполне хватит».

Я для прикола спрашиваю:

«Почему именно на папиросы, если я сигареты курю?»

Она совершенно серьезно отвечает:

«Папиросы дешевле, будешь их курить, и смотри у меня, никаких заначек! Я знаю, где мужики деньги прячут».

Представь: я еще не женился на ней, а она уже все распланировала. Спрашивается: на фига мне такая жена нужна? Чтобы она у меня после зарплаты карманы проверяла? Сядут мужики выпить-закусить, скинутся, а у меня ни рубля нет – все любимая жена отобрала.

Я послушал ее, послушал и говорю:

«Извини, Наташа, мои чувства к тебе увяли, и больше между нами ничего не будет».

Она обиделась и до сих пор со мной не разговаривает.

– Как же любовь? – спросил я шутя.

– Я после Нового года кому только в любви не признался! К Веронике подкатил, но она с ходу послала. Вероника – девушка строгая, ее признанием в любви не купишь, не проведешь.

– Женись на Шутовой, – серьезно сказал я.

– Боже упаси! – набожно перекрестился приятель-атеист. – Только не на ней.

– А что так? – с ядовитым сарказмом спросил я.

Мне стало обидно за Шутову. Девчонка как девчонка. Потерянная, правда, но не гулящая же, не пьяница, не грязнуля.

– Научишь Иру колготки поддергивать, одежду по моде купишь, и будет супруга хоть куда!

– Нет-нет! – возразил Тимоха. – Пусть ее кто-нибудь другой обучает. Мне жена готовая нужна: чтобы за хозяйством следила, готовить умела и меня в руках держала, не давала во все тяжкие пуститься.

Мы еще выпили. Тимоха взялся философствовать:

– Не хочу я после армии сюда возвращаться. Работа меня устраивает, а вот общага – нет! Здесь можно помереть со скуки или спиться. Чем холостяку заняться на досуге? Нечем! Книжку хорошую в магазине не купишь: на полках только труды Ленина и классиков отечественной литературы стоят. Где детективы, приключения? Где произведения зарубежных писателей? Нет. Если в общаге появляется интересная книга, то она по этажам гуляет, пока ее до дыр не зачитают.

Что еще остается? Телевизор? В ленинском уголке есть какая-то черно-белая развалюха. Сколько я ни пытался на хороший фильм попасть – ничего не получалось! Или про завод, или про колхоз. Про завод мне, слесарю, зачем смотреть, в выдуманные проблемы вникать? Про деревню вообще смотреть невозможно. Девушки в этих фильмах наивные до тошноты. Деревенские девчонки гораздо раньше городских узнают, как дети появляются. Родители им ничего не объясняют. Все объяснения – во дворе и на улице. Но, судя по фильмам, стоит поцеловать деревенскую девушку, как она тут же в душевное смятение приходит, мечется по полям, места себе не находит. И что удивительно, в деревне все девушки и женщины поют по поводу и без повода! Заунывно так, как наши девки перед попойкой. Терпеть не могу, когда они выть начинают:

«Я вернуться не могу, прости-и-и!» –

Словно эхо звучит вдали.

Еще хуже песня о снежной девушке. Ты ее слышал?

Я согласно кивнул головой, но разошедшегося приятеля было не остановить:

– Какой-то чувак слепил из снега девушку. «Такую милую, что хоть веди домой». Он ушел, она осталась на улице. Потом она к нему приходит домой. Он ее, девушку из снега, целует. Финал:

Я сердце ей согрел теплом губ ласковых,

И стала лужицей она у ног моих.

Спрашивается: этот чувак – идиот? Какого черта он целуется со снежной бабой?

Тимоха разлил еще по рюмке. Подумал и серьезно сказал:

– Давай приколемся, споем!

– Что? «Ой, мороз, мороз»?

– Нет. «Я вернуться не могу, прости!»

– У тебя наступил вечер тупых шуток? Если мы запоем, то вся женская часть общежития на нас смертельно обидится. Подумают, что мы по пьяному делу решили поиздеваться над их чувствами. И потом, мы с тобой никогда не сможем с надрывом вытянуть «Прости-и-и-и!». Чувств не хватит!

Дверь распахнулась, вошла Вероника. Вообще-то ко мне, несмотря на обычно не запертую дверь, просто так, от нечего делать, не заходят. У меня не кабак и не балаган, чтобы любой мог в вечернее время зайти, пожаловаться на жизнь или стрельнуть трешку до зарплаты.

– Пьете, как алкаши, без закуски? – спросила она хозяйским тоном.

Тимоха разом сник, спеть больше не предлагал.

– Пять минут посидите, я ужин принесу, – распорядилась она.

– Хлеба нет, – предупредил я.

– Андрей сходит на завод, принесет.

Вначале я не понял, про кого она говорит. Потом осенило: Тимоху же на самом деле Андреем зовут.

«Если Вероника строжится на Тимоху и называет его по имени…»

Тимоха не был бы Тимохой, если бы просто исполнил указания, не внеся в них нотку вольнодумства. Вернулся он с завода не только с двумя буханками свежего хлеба, но и с довеском в виде бутылки водки и поддатого Полысаева.

– Что с вами делать! – вздохнула Вероника и пригласила к столу.

На ужин она приготовила пожаренную на сале яичницу из десятка яиц. Мы, как стая коршунов, набросились на еду. Потом выпили, причем Вероника пила наравне со всеми.

– Сегодня можно, – с грустью сказала она.

Около 20.00 нежданно-негаданно пришла Шутова. Увидев ее, Тимоха чуть не поперхнулся. Полысаев замер с непрожеванным куском во рту. Даже Гулянова была удивлена. Словом, мои гости выглядели так, как если бы из встроенного шкафа высунулась огромная мышь и сказала человеческим голосом: «На пол крошки сметайте, на пол! И шкурки от сала не обсасывайте. Они несъедобные».

Я, слегка пьяный и веселый, не растерялся, кивнул в сторону кровати. Никто из гостей моего намека не понял. Шутова обиделась, поджала губы.

– Я в другой раз зайду, – сказала она.

– Перестань, проходи, садись, – опомнилась Вероника. – Нам уже пора.

Никого не стесняясь, она взяла Тимоху за руку и вывела из комнаты. Больше его в этот вечер никто не видел. Полысаев, воспользовавшись моментом, выскользнул за дверь.

– Странно, правда? – спросил я. – У нас шум на весь этаж, а ты заходишь и удивляешься, что у меня полон дом гостей. Садись, выпьем. Поговорим.

– В другой раз, когда совершенно трезвым будешь. У меня серьезный разговор.

– Мы тут с Тимохой толковали. Он говорит, что женился бы на тебе, если бы ты хоть одним глазком подмигнула.

– Вот еще! – фыркнула она. – Мне такой жених даром не нужен.

– А какой нужен? Я подойду? Вчера ночью неплохой задел на будущее был. Не подскажешь, что означал твой поздний визит, ждать тебя сегодня?

– Завтра поговорим, – отрезала она и вышла за дверь.

На другой день я дежурил, так что разговор не состоялся.

25

В понедельник на вахте дежурила Глафира Карповна, милая шестидесятипятилетняя старушка. Увидев, что я в форме, спросила:

– Дежурите сегодня, Андрей Николаевич?

– Да, на сутки заступаю.

Вахтерша скрылась за перегородкой, сделала отметку в журнале. По своей инициативе вахтерши отмечали, когда и кто из руководства хлебокомбината зашел на территорию предприятия, когда вышел. В случае необходимости они всегда могли подсказать, где искать директора или главного механика. Меня они отмечали по другой причине: я был их тылом, всегда готовым прийти на помощь. По факту я исполнял роль местной милиции, арбитра в улаживании конфликтов.

По пути на работу я размышлял:

«Мы с Шутовой живем на одном этаже общежития восьмой месяц. До субботней ночи наше общение сводилось к брошенному мимоходом «здрасьте». И то не всегда. Иногда Шутова проходила мимо, рассматривая пол перед собой. В субботу она заговорила в первый раз, и единственное слово, которое она произнесла, было «идиот». В сердцах сказала, от избытка чувств. В воскресенье она разговорилась и перешла на «ты». Что это? Отголосок совместно проведенной ночи или Шутову так припекло, что она стала нервничать? Если так, то я на верном пути.

Но встает вопрос: что дальше делать? Во-первых, надо решить, чего я хочу. Я хочу разобраться и наконец понять, кто же убил этого проклятого Пуантье. Кто участвовал в заговоре против него: кто был организатором убийства, а кто исполнителем. Во-вторых, чего греха таить, я хочу поставить на место Марину Грачеву, возомнившую себя великим комбинатором в юбке. Ну и, в-третьих, надо понять, чего от меня хочет Шутова. Быть может, она вовсе не собралась каяться, а ею движут иные, неизвестные мне мотивы. Чтобы признаться в соучастии в преступлении, необязательно разыгрывать сценку из сказки «Маша и медведи»: пока я, медведь, сидел за столом, шустрая Маша заняла мою кровать. Шутова – вот главная проблема!»

За два квартала до райотдела я вышел из автобуса, решил пройтись пешком, провентилировать легкие на свежем воздухе.

«Общежитие не является единым сплоченным коллективом. Заводские рабочие недолюбливают жильцов, поселившихся по разнарядке райисполкома. Считают, что пришлые жильцы занимают причитающуюся им жилплощадь. Я – исключение. С первых дней я вписался в жизнь общежития, как нож в масло. Немаловажную роль в этом сыграл мой свободный допуск на завод. Если я по вечерам захожу к пекарям поужинать, значит, я – свой, член заводского коллектива.

Но и между собой заводчане не едины. Парни конфликтуют из-за девушек, девушки ссорятся из-за парней. Когда синусоида падает, причиной конфликта может стать любая мелочь. Кто-то отодвинул на кухне кастрюлю с супом с большой конфорки на маленькую, разве это не повод для грандиозного скандала?

Но стоит появиться внешней угрозе, как общежитие превращается в монолит, в непробиваемую танковую броню.

Шутова – часть общежития. В любом конфликте, связанном с внешними силами, все мои соседи будут на ее стороне. Если предположить что-то невероятное – к примеру, Шутова напилась, достала где-то пистолет и перестреляла всех мужчин-иностранцев в общежитии пищевого техникума, то и тогда общага будет на ее стороне. Скажут: «Сами виноваты! Довели девчонку, вот она и схватилась за оружие». Если мои соседи узнают, что Шутова принимала участие в убийстве мужчины, изнасиловавшего ее, их вердикт будет однозначным: «Правильно сделала!» Насильник, удовлетворяющий похоть сквозь слезы и унижение женщины, ни пощады, ни снисхождения не заслуживает. Он – моральный урод. Настоящий мужчина всегда найдет женщину, готовую провести с ним интересный вечер.

Если я разоблачу Шутову и она пострадает, то в общежитии меня возненавидят. Скажут: ради карьеры растоптал безобидную девчонку, обо всех ноги вытер! Четыре этажа скрытых и явных врагов! Идти на конфронтацию со всем общежитием? Если бы было дело принципа, я бы пошел. Но Пуантье? Громила, похвалявшийся, что ел человеческое мясо? Это ради него мне ссориться со всем заводом?»

Я стал обходить большую лужу на тротуаре, но она была так велика, что пришлось свернуть во двор дома. У третьего подъезда галки потрошили мусорный контейнер: по-деловому выбрасывали из него бумажные пакеты, что-то клевали, спрыгивали на землю, отгоняли воробьев от добычи. На минуту я встал. Понаблюдал за жизнью городских птиц.

«Галки – птицы перелетные, но есть исключения. Вот эти – никуда не улетают, зимуют в городе. В этом дворе галки – хозяева, они живут здесь. Я живу в общежитии. Аналогия напрашивается сама собой».

– У нас все в порядке, товарищ милиционер, – вывел меня из задумчивости голос дворника. – Сейчас я этих тварей разгоню и наведу порядок.

Я кивнул головой в знак согласия и пошел дальше.

«Забавно, черт возьми! Дворник решил, что мне делать больше нечего, как проверять чистоту дворов. Но вернемся к нашим баранам! Я использую Шутову для разоблачения всех участников заговора против Пуантье, но под удар ее не подставлю. Убийство конголезца – дело дохлое, доказательств по нему нет никаких, так что милой Ирочке по большому счету ничего не угрожает. Тем более что я не собираюсь выносить сор из избы. В общежитии никто ни о Пуантье, ни об изнасиловании Шутовой не узнает».

В райотделе я отметился у дежурного, узнал обстановку в городе и стал готовиться к несению суточного дежурства в составе следственно-оперативной группы.

После развода и инструктажа выпало свободное время. Я воспользовался им и зашел к Клементьеву. Геннадий Александрович принюхался ко мне и недовольно поморщился:

– Ты что, вчера пьянствовал?

– Совсем чуть-чуть. Друга в армию провожал.

– Армия – это святое дело! – согласился Клементьев. – В жизни мужчины есть всего три события, которые больше никогда не повторятся. Это появление на свет, призыв на военную службу и рождение первенца. Все остальное можно повторить, или оно само повторится, без твоего участия.

– Геннадий Александрович, я нащупал, кто у них слабое звено. Если потянуть цепочку в разные стороны, то она порвется и мы узнаем правду об убийстве Пуантье.

Клементьев вздохнул, отложил в сторону авторучку.

– Я понимаю твое рвение. Когда я был молод и горяч, меня никто не мог остановить. Стоило мне напасть на след, я шел до конца, пока не выводил преступника на чистую воду. Но здесь совсем другой случай! Не согласен? Тогда объясни. Может, я пойму и пойду навстречу.

– Я почти два месяца только и слышу: УНИТА, Салазар, кукла вуду, напиток ту-кава!

– Стоп! – перебил Клементьев.

Он перекинул лист настольного календаря, сделал запись.

– В понедельник, на той неделе, проведешь перед личным составом РОВД политинформацию на тему: «Возникновение и крушение португальской колониальной системы». Я два дня голову ломал, какое мероприятие вставить в план политико-воспитательной работы. Замполит в больницу угодил, а с политинформацией выступать кому-то надо. Продолжай.

Настроение у меня упало. Я представил забитый скучающими коллегами актовый зал и себя за трибуной. «Товарищи!..» А товарищам глубоко безразлично, о чем я буду распинаться.

– Оставим африканскую тематику, территориальность и подследственность, – сказал я. – Мной движет не профессиональный интерес, а житейское любопытство. Я хочу знать: убийца Пуантье живет со мной на одном этаже или иногда приходит в гости по выходным дням?

– Ты получил новые сведения? – заинтересовался Клементьев. – Выкладывай!

Я рассказал об игре в карты на деньги, о пропаже в свете новой информации.

– Логично! – похвалил Геннадий Александрович. – Вполне возможно, все так и было, но у нас доказательственная база слабенькая. Я бы даже сказал – никакая. Мы не нашли и не изъяли «электрический хлыст». У нас пока нет признательных показаний. Свидетели, на которых ты ссылаешься, могут только косвенно подтвердить те или иные факты. У нас, в конце концов, нет даже трупа потерпевшего! Сейчас Пуантье в цинковом гробу совершает последний круиз вокруг Европы в Африку. Что у нас есть из материальных доказательств? Сердце в морге? Кто сказал, что это его сердце? Сердце – это не отпечатки пальцев, индивидуальных признаков не имеет.

– Я все понимаю, но поймите и вы меня. Я не горю желанием посадить соседку по общежитию на скамью подсудимых. Я просто хочу знать, какую роль она играла в заговоре против Пуантье и что именно сделала. Все! Меня чисто по-человечески интересует, могла ли безобидная, тихая девушка совершить хорошо продуманное убийство. Причем мне интересна конкретная девушка, которая…

Я сбился с мысли и не смог сразу сформулировать, отчего меня так заинтересовала соседка по этажу. Клементьев понял мое замешательство по-своему.

– Если бы твоей загадочной соседке угрожал реальный срок, ты бы продолжил расследование?

– Нет. Пуантье был отъявленным мерзавцем, подонком и насильником. Он получил ровно то, что заслужил.

– Она симпатичная? – неожиданно спросил Клементьев.

– Кто? – не сразу понял я. – Соседка? Девушка как девушка. Геннадий Александрович, вы не подумайте, что я… что у меня к ней…

– Тут и думать ничего не надо! – повеселел Клементьев. – Спустимся на землю, прикинем расклад. У нас есть законный повод вызвать Грачеву в отдел. Она должна подписать официальный отказ от негласного сотрудничества с органами внутренних дел. После подписания бумаг мы можем перейти к взаимоотношениям с Мелкумяном и ее роли в его бегстве. От Мелкумяна – к Пуантье, от карточного выигрыша – к любовным отношениям. Дальше, на мой взгляд, – тупик.

– Мне дальше и не надо! Моя соседка – не Грачева. Я надавлю на нее, и она поплывет. Мне нужно только жесткое начало, которое внесет смуту в их ряды.

Клементьев задумался, погрыз кончик авторучки.

Я продолжил:

– Если бы с самого начала происшествие с Пуантье не засекретили, мы бы в течение недели раскрыли его убийство. Стоило опросить жильцов общежития пищевого техникума, как круг подозреваемых нарисовался бы сам собой.

– Кто бы тебе позволил раздувать скандал международного масштаба? Представь, как бы это выглядело со стороны. У нас, в областном центре, где пять районных отделов милиции, городское и областное управления, где находится вся партийная и хозяйственная власть, процветает черт знает что! Некие проходимцы играют в карты на женщин и на деньги. В их незаконной деятельности принимают участие иностранцы. Конголезский студент беспрепятственно перевозит через границу СССР «электрический хлыст», который потом испытывает на соседе по общежитию. У нас же не Чикаго, чтобы такое беззаконие творилось. Ты только представь, какой шум подняло бы конголезское посольство! Сына известного африканского революционера убили не империалисты, а обычные советские граждане. Нет уж! Пусть все остается как есть: Пуантье умер от сердечного приступа, по естественным причинам.

– Носенко ничего не путает? У нас играют в карты на большие суммы?

– Тысячами ворочают! Картежные притоны есть в каждом крупном городе. Как-то один гастролер рассказывал, что проиграл в Омске три тысячи рублей. Дал честное слово, что вернет через сутки. Его отпустили. Он махнул на самолете в Новосибирск, занял деньги у друзей и вернул долг в точно оговоренный срок. Я спросил, что было бы, если бы он опоздал или решил бы уклониться от возврата долга. Веришь, этот гастролер смеялся до слез. Говорит: «Скорее наступит вечная ночь, чем человек чести долг не отдаст». Вот такие у них законы: кто бесчестен, того вычеркивают из числа жителей Советского Союза.

Клементьев постучал кончиками пальцев по столу, еще немного подумал и решился:

– Как говорил дедушка Ленин: «Главное ввязаться в драку, а там видно будет». Начнем с Грачевой, потом ты разберешься с соседкой и выяснишь, кто стоял с куклой вуду, а кто пустил в ход «электрический хлыст». Кстати, сколько, по-твоему, человек принимало участие в заговоре?

– Пятеро.

– Слишком много. Кто-то из них уже проболтался бы. Но ничего, посмотрим! При любом раскладе мы ничего не теряем. Иди, работай. Завтра утром доставишь Грачеву. Если будешь на выезде, то отложим мероприятие на другой день.

Дежурство прошло спокойно. За ночь всего четыре выезда на происшествия! Под утро мне удалось даже поспать. Проснулся я с гадливым чувством:

«Как нехорошо получилось у Клементьева! Теперь он будет думать, что я влюбился в Шутову или сплю с ней, вот и выгораживаю ее всеми доступными способами. Ну и черт с ним, пускай думает что хочет! Не ему в общежитии жить, а мне. Да и не верю я, что Шутова была инициатором расправы».

В 7.30 я нажал кнопку звонка квартиры Грачевых.

– Кто там? – спросил недовольный мужской голос.

– Милиция! – властно ответил я. – Гражданка Грачева Марина Петровна дома?

26

– По какому поводу вам нужна моя дочь? – строго спросил мужчина в трико с вытянутыми коленями.

– Месяц назад гражданка Грачева стала свидетелем одного происшествия. Сейчас возникла необходимость опросить ее, уточнить некоторые детали.

– Происшествия? – В голосе главы семейства чувствовалось нарастающее раздражение. Немудрено! В будний день рано утром мало кто пребывает в хорошем настроении. – Какого происшествия? Вы толком можете объяснить, что случилось?

– Меня не уполномочивали разглашать тайну следствия, – жестко ответил я. – Если вы собрались воспрепятствовать моему поручению, то мне придется вызвать наряд патрульно-постовой службы и доставить Марину Петровну в районный отдел милиции принудительно. Как вы будете объяснять соседям появление дочери в наручниках, я не знаю.

– Почему в наручниках? – не понял он.

– Согласно инструкции о принудительном приводе свидетелей и подозреваемых в органы внутренних дел доставляемое лицо должно быть лишено возможности причинения вреда лицам, осуществляющим доставку. Такова инструкция!

Я мог сочинять все что угодно. Проверить сказанное мной отец Грачевой не мог.

– Тогда ладно, – пробормотал он и удалился в комнату.

Марина улыбкой поблагодарила меня за безобидный повод для вызова в милицию. На этом наши товарищеские отношения закончились.

– Надолго меня забирают? – спросила она. – Мне вообще-то на работу к 9.00.

– В РОВД вы сможете воспользоваться телефоном и предупредить руководство завода о задержке. После проведения необходимых мероприятий вам будет выписана повестка.

– Я позавтракаю. Это быстро.

Грачева ушла на кухню, я остался в прихожей. Из комнаты выглянула девочка лет десяти, хотела пройти в туалет, но постеснялась и вернулась назад. Я разулся, прошел на кухню, прикрыл за собой дверь.

– Все так плохо? – спросила Грачева. – Меня уже нельзя оставить одну ни на минуту?

– Не хочу нарушать утренний режим вашей семьи. Утром каждая минута дорога, каждая секунда на счету.

Грачева сделала бутерброд с маслом, налила чай. Неспешно, картинно откусила первый кусочек.

«Даже в домашнем халате она безупречно хороша, – отметил я. – Такая кого угодно соблазнит и заставит плясать под свою дудку. Миледи Винтер ХХ века. Если она так же опасна и решительна, как героиня романа Дюма, то с наскока ее не возьмешь. Сейчас она тянет время, продумывает ответы на вопросы, которые ей могут задать в связи с Мелкумяном и Пуантье. Если это так, то она должна осторожно приступить к расспросам».

– Больше за мной послать некого было? – спросила она.

– Хотела увидеть Матвеева? Руководство сочло, что ваша встреча будет неуместной.

– Так и знала, что ты – мальчик на побегушках! До лейтенанта дослужился, а все еще ни на что не годен, только посыльным быть.

Я не стал поддаваться на провокацию и ничего не ответил. Грачева позавтракала, оставила использованную посуду в раковине, пошла одеваться. Я вернулся в прихожую. Из комнаты донесся встревоженный шепот. Судя по голосам, мать Грачевой пыталась узнать, по какому поводу ее дочь вызывают в милицию, но Марина отвечать отказалась.

– Приеду, все расскажу! – раздраженно ответила она.

В прихожей Грачева остановилась около трюмо, достала помаду, импортную тушь. Не ту, в которую надо плюнуть перед использованием, а французскую, всегда готовую к нанесению макияжа.

– Нельзя ли поторопиться?

– Пока не накрашусь, из дома не выйду, – безапелляционно заявила она. – Ненакрашенная женщина выглядит как пугало.

Пришлось подождать. Через тридцать минут мы были в РОВД. Согласно плану, работу с ней должен был начать Клементьев. С подписанием необходимых документов они справились за полчаса, после чего вызвали меня.

Кабинет у Геннадия Александровича был небольшой, в нем могли разместиться не больше четырех посетителей. Я сел напротив Грачевой. Два стула у дверей остались незанятыми.

– Присутствие этого молодого человека обязательно? – недовольно спросила Грачева.

– Это не молодой человек, а мой сотрудник, инспектор уголовного розыска. Он может нам понадобиться, а может, и не понадобится. Все зависит от того, как сложится наша беседа. Итак, закончив с формальностями, приступим к делу. Как ты оказалась вовлечена в преступную группировку Мелкумяна?

Марина обреченно вздохнула и поведала нам грустную историю, как ее шантажом и угрозами заставили быть «призовой» девушкой.

– Один симпатичный мужчина соблазнил меня. Мы стали близки, встречались где придется. Однажды мы занимались любовью в квартире его хорошего знакомого. Через день появился Мелкумян с пачкой компрометирующих фотографий и заявил, что если я не соглашусь работать на него, то он распространит фотографии у меня на работе, второй комплект подкинет родителям. Мне ничего не оставалось, как подчиниться ему.

«У Марины было три модели поведения. Первая – сыграть на жалость, расплакаться, изобразить невинную девушку, попавшую в лапы безжалостных злодеев. Второй – отказаться говорить на эту тему. Она избрала третий путь, самый верный в данной ситуации: сухо поведать о ее злоключениях. «Что было, то было, выводы делайте сами, но я ни в чем не виновата».

Марина Грачева – это Миледи наших дней. Героине романа Дюма удалось навешать лапши на уши наивному влюбчивому д’Артаньяну, потом она разжалобила в английской тюрьме лейтенанта флота и сбежала с его помощью во Францию.

У Марины такой номер не пройдет. Ее рассказ рассчитан на доверчивых простачков. Но даже если бы он был правдой, то ничего бы не изменилось».

– Мужчина-соблазнитель в городе? – спросил Клементьев. – Мы можем вызвать его на допрос?

– Завербовался на вахту на Север на два года.

– Слава богу, что не трамваем переехало! Обычно выдуманные свидетели имеют трагическую судьбу. Марина, ты же умная девушка. Давай не будем начинать наше общение с откровенного вранья! Ты представляешь, что такое оборудовать квартиру аппаратурой скрытой фотосъемки? Мелкумян на такие траты не способен. Он не резидент ЦРУ в Западной Сибири и не технический гений. Он – талантливый проходимец и хороший психолог, но не более того.

– Я рассказала, как было, – тихо возразила Грачева.

– Хорошо, – для вида согласился Клементьев. – Сейчас давай съездим на эту квартиру и изымем аппаратуру для скрытой съемки. Шантаж – это уголовно наказуемое преступление. Мы не можем оставить орудия преступления на месте. Неизвестно, против кого их используют в другой раз.

– Я не помню, где находится эта квартира. Мы приехали туда поздно вечером на такси и ушли рано утром, еще до рассвета.

– Марина, ты за кого себя принимаешь: за богатую иностранную туристку, за дочь известного партработника или за шпионку? Зачем огород городить? Мелкумян предложил заработать, ты согласилась. Проституция – работа непыльная, доход хороший. При строгих мерах конспирации никто не догадается, откуда у тебя появился дополнительный заработок.

– Если вы перешли на оскорбления, то я больше ничего говорить не буду. Какая я вам проститутка? Я что, похожа на падшую женщину?

– Извини, я забыл, что в нашей стране проституции нет! Но как назвать женщину, которая спит с мужчинами за вознаграждение? Шлюха – не подходит, она бесплатно распутничает. Жрица любви – как-то вычурно.

– Фотографии потом были, – неожиданно перескочила через целый пласт событий Грачева. – Как я попала к Мелкумяну – не важно. Некоторое время я работала на него, была «призовой» девушкой или проституткой, как вам угодно. Однажды Мелкумян сказал, что я нравлюсь ему, и предложил стать его постоянной любовницей. Я согласилась и очень скоро пожалела.

В первое время он был обходительным мужчиной, щедрым на подарки, ласковым. Как-то поздним вечером мы пили вино у него дома. Мелкумян предложил сделать несколько фотографий на память. Заверил, что, кроме него, их никто не увидит. Я была нетрезвая и не сразу поняла, что эти фотографии можно будет использовать для шантажа.

На первых снимках я была в эротическом белье, еще на трех – обнаженной. Эти фотографии изменили наши отношения. Как только Мелкумян проявил их, так тут же заявил: «Ты мне не жена, чтобы содержать тебя. Будешь спать со мной бесплатно. Если не согласна, фотографии уйдут в народ». Мне ничего не оставалось, как стать его бесплатной наложницей. Тогда-то я и решила избавиться от него. Но как? Если обратиться в милицию и сообщить, что Мелкумян является организатором азартных карточных игр, то это заявление надо будет чем-то подтверждать, а подтвердить было нечем. Мелкумян в милиции бы дал показания, что я его бывшая любовница, которая хочет отомстить, и ему, скорее всего, поверили бы.

Но это еще не все. Многие участники игры были влиятельными людьми, с большими связями. Если бы я захотела разоблачить их, то долго бы не прожила. Мне нужно было действовать так, чтобы Мелкумян схватил самое необходимое и сбежал из города навсегда. Тогда я начала плести вокруг него паутину и познакомилась с вашим сотрудником.

– Этот момент мы уже оговорили, – остановил ее откровения Клементьев.

Геннадий Александрович решил в моем присутствии не вдаваться в компрометирующие Матвеева подробности.

– Как тебе удалось узнать, по какому адресу будет проходить очередная игра? – спросил он.

– После того как Мелкумян перестал платить, он стал относиться ко мне как к вещи, как к своей собственности. Он понимал, что я никуда от него не денусь, и перестал скрытничать в моем присутствии, открыто обсуждал детали предстоящей игры, давал помощникам указания по телефону. Воспользовавшись его доверием, я выкрала особенно неприятные для меня фотографии. Мелкумян только с виду был образцом организованности и порядка. Тетрадь с настоящими именами игроков он всегда хранил при себе, ни на минуту с ней не расставался. В порядке он содержал финансовые записи и еще что-то в отдельной тетрадке, а в остальных бумагах у него был бардак.

Мои фотографии он хранил в семейном альбоме, рядом с карточками жены, детей и еще каких-то обнаженных или полураздетых девушек. Моих фотографий было восемь. Пять – эротических. В них разврата не больше, чем на упаковке импортных колготок. На одной из фотографий я была обнаженной, но лицо скрыто распущенными волосами. Две фотографии были действительно неприличными, вот их-то я и похитила. Мелкумян, когда на него нападала ностальгия, рассматривал альбом. Начинал с семейных фото, потом переходил на снимки с девушками. Отсутствие двух карточек он бы не заметил, а если бы обнаружил пропажу, то я сказала бы, что он их сам потерял.

В середине марта ваш сотрудник Матвеев заверил, что для разоблачения Мелкумяна все готово, остается только взять его с поличным на месте проведения игры. В мои планы арест Мелкумяна не входил. Его разоблачение неизбежно повлекло бы месть со стороны влиятельных в обществе игроков. Мне нужно было действовать так, чтобы я осталась в стороне, а друзья Мелкумяна залегли бы на дно и ждали дальнейшего развития событий.

В последних числах марта Мелкумян при мне отдал распоряжение помощникам о месте и времени проведения очередного сеанса игры. Эти сведения я передала вот этому молодому человеку, пришедшему на встречу вместо Матвеева. 3 апреля, вечером, я позвонила Мелкумяну и сообщила, что являюсь тайным агентом уголовного розыска и моим кураторам уже известно о месте и времени игры. Мелкумян был в шоке, кричал в телефонную трубку оскорбительные слова, назвал меня «предательницей» и «крысой». Я посмеялась и сказала, что у него есть пара часов, чтобы скрыться из города. Дважды его предупреждать не пришлось. Как он совершил побег, я не знаю, но, судя по тому, что мы с вами ходим вокруг да около, ничего компрометирующего он не оставил. У Мелкумяна всегда был наготове чемоданчик с парой белья, туалетными принадлежностями и личными документами. В случае опасности ему оставалось только положить в чемоданчик тетрадки с записями, деньги, фотографии и пуститься в бега.

– С Мелкумяном все понятно, – подвел итог Клементьев. – Поговорим о Пуантье?

– Кто такой? Негр, который учился у нас в техникуме?

Недоумение она изобразила неумело, словно приглашала к откровенному разговору о Пуантье.

«Девушка отошла на заранее подготовленные позиции», – понял я.

– С Жан-Пьером Пуантье тебя связывала не только учеба в одном техникуме, – мягко напомнил Клементьев. – Как-то раз он выиграл тебя в карты и ты провела с ним ночь любви.

– Враки! Не было такого.

– У нас в изоляторе временного содержания отбывают административный арест помощники Мелкумяна. Им, в отличие от хозяина, бежать было некуда. Парни они оказались смышленые и запираться по мелочам не стали, а если бы начали упрямиться, то сейчас бы не в ИВС на нарах валялись, а сидели в следственном изоляторе, называемом в народе тюрьмой. Я могу вызвать их сюда и провести между вами очную ставку, но это займет много времени и домой ты сегодня уже не попадешь. М-да, наша беседа может затянуться на несколько суток. На работе не поймут. Выбирай, как поступим.

– Что эти уроды могли про меня наговорить? Я их видела-то мельком.

– У нас есть их письменные показания. Очень интересное чтиво, но хотелось бы обратиться к первоисточнику, то есть к тебе.

Грачева демонстративно посмотрела на часы:

– Мне пора обедать. Из-за Пуантье я не собираюсь голодать. Если хотите продолжить разговор, то нам необходимо сделать перерыв на обед.

– Режим питания – важнейшая составляющая здорового образа жизни! – согласился Клементьев. – Это у нас, сыщиков, ни обеда, ни сна, ни личного времени. К тридцати годам у каждого второго начинает болеть желудок, к сорока – почти все с гастритом или язвой.

Геннадий Александрович набрал номер, вызвал инспектора Андреева.

– Проводи девушку в столовую, – приказал он.

– В какую столовую? – взорвалась праведным гневом Грачева. – В столовую, которая в соседнем квартале? Я не пойду туда. У них только хлеб съедобный, и то потому, что они его с нашего хлебозавода получают. Их котлетами можно крыс в подвале травить, а чаем сорняки на полях выжигать. Я не пойду в эту столовую, здоровье дороже.

– Как поступим? – спросил Клементьев.

– На проспекте есть кафе. Днем у них в меню комплексные обеды, вполне съедобные.

– Хорошо, – согласился Геннадий Александрович. – Идите в кафе.

– Я бы с удовольствием пошла, но есть одна проблема. Ваш сотрудник забрал меня из дома так стремительно, что я не успела взять кошелек. Мне нечем заплатить за обед. Вы не дадите мне взаймы три рубля?

– Что так дорого? – удивился Клементьев.

– Полтора рубля комплексный обед плюс салат, – проявил неожиданные познания Андреев.

Геннадий Александрович достал из портмоне трешку, протянул инспектору.

– Заплатишь за девушку, сдачу принесешь.

– А я? – как бы в шутку спросил Андреев.

Клементьев юмора не понял:

– Чаек попьешь, если своих денег нет.

После их ухода Геннадий Александрович сказал:

– Один-ноль в пользу Грачевой. Она не рассказала ничего, что не было нам известно. Фотографии, если она их не выдумала, – мелочь. Незначительный пустячок. Посмотрим, как пройдет второй раунд.

Клементьев на служебном автомобиле поехал на обед домой, я – в столовую, где подавали ядовитые котлеты. Мне отравление столовской пищей не грозило, я к ней привык.

27

Перерыв на обед благоприятно сказался на Грачевой. После прогулки до кафе и обратно она выглядела посвежевшей и отдохнувшей. В глазах Марины появилась уверенность: время она использовала не зря, продумала новые ответы в свете открывшихся при допросе обстоятельств.

Как только Клементьев предложил поговорить о Пуантье, Грачева взяла инициативу в свои руки:

– Жан-Пьер действительно выиграл меня в карты. Вернее, выиграл не меня, а два круга игры с правом выбора девушки. В тот день игроки в последнем туре поставили двойные ставки, то есть победитель мог выбрать сразу двух девушек. Мы, три призовые девушки, дожидались его на транзитной квартире. Эту квартиру снимали на сутки с одной целью – показать девушек победителю. По его требованию любая из нас должна была раздеться, встать в эротическую позу. Мы даже приблизительно не знали, кто принимает участие в игре и кого из нас он выберет.

Часа в два ночи открывается дверь, помощник Мелкумяна вводит Пуантье. Жан-Пьер узнал меня, но вида не подал. Заставил всех девушек раздеться. Придирчиво осмотрел и выбрал одну меня. Помощник Мелкумяна напомнил ему, что он может выбрать двух девушек, так как финальная ставка была двойная. Жан-Пьер издевательски усмехнулся и говорит: «Ты меня за безмозглую гориллу считаешь? Я помню, сколько денег на кон ставил». Помощник смутился, велел мне собираться. Девчонки поинтересовались, как будет с оплатой в этой необычной ситуации. Помощник пожал плечами и посоветовал обращаться с этим вопросом к Мелкумяну.

Меня деньги интересовали меньше всего. Я пребывала в полуобморочном состоянии. Во-первых, выигравший меня мужчина был огромным негром, во-вторых, мы были знакомы. Он видел меня в техникуме, знал, на каком курсе и в какой группе я учусь. В ту ночь я прокляла все на свете. Мне казалось, что жизнь остановилась и я больше никогда не увижу солнца.

Грачева тяжело вздохнула, отсутствующим взглядом посмотрела в окно.

«Заплачет или нет? – подумал я. – Самое время пустить слезу».

Марина решила не переигрывать, стряхнула с лица маску задумчивости и продолжила:

– Меня и Пуантье отвезли на тайную квартиру, в которой, кроме большой кровати, мебели не было. Когда мы остались вдвоем, Пуантье поинтересовался, узнала ли я его. Потом он предложил выпить, расслабиться и оказался не таким уж чудовищем, каким его считали. Мы занялись любовью. Утром Пуантье спрашивает, когда мы встретимся в следующий раз. Я уверенно отвечаю, что никогда. Он посмеялся, показал рукой мне на живот и говорит: «Если мы сейчас не договоримся о наших дальнейших отношениях, то об этом завтра же узнают все в техникуме».

Клементьев недоуменно посмотрел на девушку. Марина объяснила:

– У меня на животе есть родимое пятно размером со спичечную коробку. Из-за него я никогда не надевала открытый купальник. О пятне в техникуме знала только моя подруга Ира Шутова. Если бы Пуантье похвастался, что занимался со мной сексом всю ночь, то ему бы на слово не поверили. А вот с пятном… Если он видел пятно, значит, любые небылицы, которые бы он про меня наплел, выглядели бы правдой.

– Марина, как бы это все было? – спросил озадаченный Клементьев. – Твои одногруппницы предложили бы тебе раздеться и показать, есть родимое пятно или нет?

– Именно так бы оно и было. Если бы я не разделась, это было бы подтверждением того, что пятно есть и все рассказы Пуантье – правда. Училась у нас в параллельной группе одна иногородняя девушка. Жила в общежитии, ничем не выделялась. Ее застукали обнимающейся с африканцем, и тут же по техникуму пошли слухи, что она спит с иностранцами и ни в чем им не отказывает. Через две недели травли она отчислилась и уехала домой. Директор техникума даже не узнала, почему успевающая ученица решила посреди семестра бросить учебу и пойти простым пекарем на хлебозавод. Если уж ее, неприметную серую мышку, затравили, то на мне бы отыгрались по полной программе. Вспомнили бы, что было и чего не было.

После угроз Пуантье я не растерялась и решила извлечь выгоду из сложившейся ситуации. Я сказала, что согласна встречаться с ним, но при одном условии: каждая встреча будет ему стоить пятьдесят рублей. Жан-Пьер охотно согласился и дал сто рублей – задаток за две будущие встречи.

Наши отношения продолжались до лета. Я окончила техникум, он съездил на каникулы, и все возобновилось. Если бы он не умер, то мы бы встречались до его отъезда в Конго. Рассказать, как мы договаривались о встрече? В самом начале у нас был ключ от аудитории в учебном корпусе, потом мы достали еще два ключа. Нигде, кроме техникума, встречаться мы не могли. Слишком приметный мужчина был Пуантье. Мы пробовали увидеться в более цивилизованной обстановке, но ничего не получалось. Оставался техникум. В первый понедельник месяца он звонил мне на работу и сообщал, какие аудитории будут свободны. В назначенный день Пуантье засиживался в библиотеке, вечером шел в аудиторию, проверял, все ли в порядке, выставлял условный знак в окне. Если наша встреча была в кабинете машин и оборудования, то первой туда шла я и открывала ему дверь по условному стуку. Встречались мы один-два раза в месяц, не чаще.

– Как к этому относился Мелкумян? – начал вовлекать ее в ловушку Клементьев.

– Он ничего не знал, но предупредил, что как только узнает, что я сплю с другим мужчиной, тут же отправит компрометирующие фотографии мне на работу и родителям. Если бы он узнал про Пуантье… особенно осенью, когда Жан-Пьер припугнул их «электрическим хлыстом»… – Мы с Клементьевым в напряжении замерли. Марина, как ни в чем не бывало, продолжала: – После осени Мелкумян бы не пощадил меня, и я бы, наверное, одними фотографиями не отделалась.

– Отлично! – пришел в себя Клементьев. – Теперь давай поговорим об «электрическом хлысте».

– Вас интересует, как он работает? – прикинувшись простушкой, спросила Грачева. – Там такие рычажки и кнопочки…

– Погоди! Ты что, видела этот прибор? – изумился Геннадий Александрович.

– Как же не видеть, когда он у меня две недели дома хранился? – «удивилась» Марина.

Клементьев, не зная, что делать дальше, замолчал. Я в разговор не вмешивался, но был поражен не меньше его. Марина по своей инициативе стала рассказывать об «электрическом хлысте». Кто бы мог подумать, что так выйдет! Клементьев голову ломал, не знал, как подвести разговор к прибору, а ларчик просто открывался: Грачева не собиралась делать тайны из того, что видела «электрический хлыст» и держала его в руках.

– Еще летом Пуантье обмолвился, что перестал доверять Мелкумяну. С каникул он привез «электрический хлыст», который купил на сельскохозяйственной выставке в Париже. Осенью он решил разорвать отношения с Мелкумяном, вызвал его с помощниками на пустырь и показал, как прибор работает. Мелкумян был в таком шоке, что не удержался и рассказал об этой встрече мне. По его словам, молния из прибора бьет чуть ли не на метр вперед, хотя она никуда не бьет, а только проскальзывает между электродами.

Этой же осенью Жан-Пьер познакомился с «настоящими» картежниками и стал играть на деньги. Без прибора он на игру не приезжал, опасался, что его могут убить и ограбить. В январе он поехал на каникулы в Африку, прибор оставил на хранение мне.

«Логично! – подумал я. – Кому же еще оставлять, как не любовнице, зависимой и запуганной».

– Выглядит он так, – продолжила Грачева. – Размером и формой «электрический хлыст» совпадает с электрическим фонариком, рассчитанным на две большие круглые батарейки. Чтобы из него выдвинулись электроды, надо повернуть заднюю часть прибора по часовой стрелке. Посреди прибора, с левой стороны, есть рычажок. Если его опустить вниз, то выдвинутые контакты соединятся с аккумулятором. Справа переключатель. У него три положения: «демонстративный разряд», «слабый» и «полный разряд». Кнопка пуска действует только на демонстративный разряд. Чтобы использовать прибор на животном или человеке, нужно ткнуть в него контактами, и прибор тут же даст разряд.

– Ты испробовала его?

– Пуантье дал мне прибор на хранение без зарядного устройства. Я, конечно, повертела его в руках, потыкала электродами в плюшевого медведя и оставила в покое.

– Что ты можешь сказать о смерти Пуантье?

– Похоже, что он умер не от сердечного приступа, а от удара током. Пуантье рассказывал, что после употребления стимуляторов сердце работает на повышенных оборотах и от удара током может остановиться.

Настал момент истины! Теперь Марина или расколется, или мы проиграли.

– Где ты была и чем занималась 13 февраля этого года? – спросил Клементьев.

– Была в гостях у моих знакомых. Подождите, вы что, меня подозреваете?

– Вопросы в этом кабинете задаю я! – жестко осадил ее Геннадий Александрович. – У нас есть иностранный гражданин, погибший при подозрительных обстоятельствах. Итак, как фамилии и имена граждан, у которых ты была в гостях?

Грачева, немного поколебавшись, назвала. Клементьев записал данные и адреса в блокнот, но вызывать инспекторов уголовного розыска не стал.

– Марина, почему ты помнишь, чем занималась 13 февраля? Где ты была 13 декабря прошлого года, назвать сможешь? Чем занималась в первое воскресенье марта?

– После 13 февраля, в среду или четверг, я узнала, что мертвого Пуантье нашли в кабинете машин и оборудования. Тут же, без всякой задней мысли, я вспомнила, чем занималась в прошедшие выходные.

– Отлично! – согласился с доводами Грачевой Клементьев. – Для тебя смерть Пуантье – важное событие. А для свидетелей твоего алиби? Стоит ли вовлекать в это дело ничего не подозревающих людей? Они же поплывут через полчаса интенсивного допроса. По твоим словам, ты была в гостях у Никифоровых, брата с сестрой. Наверняка они подтвердят твое алиби, но, допрошенные порознь, не смогут объяснить, почему им запомнился обычный зимний выходной день. У нас есть наработанная методика допросов лжесвидетелей. Больше часа они не держатся. Как только узнают, что твое алиби связано не с мелким происшествием, а с убийством, тут же тебя сдадут со всеми потрохами. Итак, где ты была 13 февраля этого года?

– Встречалась с молодым человеком. С кем – отвечать не буду. Можете меня арестовать, можете пытать, но я больше ничего не скажу. Я с вами откровенно говорю, ничего не утаиваю, а вы мне не верите, хотите убийство повесить. Сами подумайте: зачем мне Пуантье убивать, если он мне по сто рублей в месяц платил? У меня зарплата на заводе 120–140 с премией, а тут за двадцать минут – сотка! Какой мне смысл резать курицу, несущую золотые яйца?

– Тогда объясни, что он делал в пустой аудитории, где вы обычно встречались?

– Понятия не имею. Послушайте, вы как-то странно себя ведете. Мы проходили в техникуме основы советского права. Как я помню, это вы должны доказать мою виновность, а не я на себя наговаривать. Откуда мне знать, зачем Пуантье пришел в этот класс? Быть может, он нашел другую девушку и хотел с ней встретиться? Я-то ему за год уже надоела. И потом, самое главное, где бы я взяла «электрический хлыст»? Сказала: «Милый Жан-Пьер, не мог бы ты на нашу любовную встречу принести свой загадочный прибор?»

– Незадолго до гибели Пуантье прибор украли.

– Ищите вора и узнавайте, куда он его дел. Я его украсть не могла. Я в общежитии не жила, меня вахтерши без сопровождения внутрь не пускали. Я никогда не была на пятом этаже и не представляла, где что у Пуантье в комнате хранится. Допросите вахтерш, и они подтвердят, что после окончания техникума меня в общаге не видели.

– У тебя мог быть сообщник.

– Когда найдете его, тогда и поговорим, а пока, если вы меня не арестовали, я хочу домой. Повестку мне на сегодня на весь день выпишите, чтобы на работе вопросов не было.

– Марина, еще один вопрос.

По тону Геннадия Александровича я понял, что он признал поражение и потерял к этому делу всякий интерес.

– Где твой комплект ключей от аудиторий?

– Я их выбросила, как только узнала о смерти Пуантье. Я бы и самого Пуантье из головы выбросила, как ночной кошмар, если бы вы меня сюда не притащили и не стали задавать дурацких вопросов, касающихся только меня лично.

Клементьев вызвал дежурного инспектора уголовного розыска, велел оформить Грачевой повестку. Выходя из кабинета, Марина помахала мне рукой: «Чао-какао!»

– Классика! – посмотрев на закрывшуюся за Грачевой дверь, сказал Геннадий Александрович. – Исключительно умная девушка. Она раскатала нас, как избушку по бревнышку. На каждый вопрос у нее был готов ответ, и в нужный момент, не раньше и не позже, она зашла с козырей: прибора-то у нас нет!

– Черт возьми! – сокрушенно сказал я. – Если бы это дело с самого начала не засекретили, если бы нам дали возможность допросить жильцов общежития пищевого техникума, мы бы давно вышли на убийцу. В этой истории каждый знает свою частичку мозаики, свести их воедино – и дело сделано!

– Не выдумывай ерунды! – разозлился Клементьев. – Кто бы тебе позволил иностранных граждан допрашивать, подозревать друзей нашего государства в совершении тяжких преступлений? Представь, что было бы, если бы они после допросов дружно бросились звонить в свои посольства и жаловаться на произвол властей. После первого же звонка из Москвы прилетела бы внушительная комиссия, и нас бы всех в порошок стерли. Все! Дело закрыто. Чтобы я больше о Пуантье не слышал! Даже если он восстанет из гроба и придет к тебе в общежитие требовать свое сердце, и тогда я ничего не желаю слышать о нем. Тебе понятно?

Клементьев закурил, чуть склонив голову набок, посмотрел на меня, словно оценивая, как я переживу поражение.

– Сегодня я потратил день на твое практическое обучение тактике и методике допроса подозреваемой. Цени! Что бы Грачева сегодня ни сказала, никакого официального расследования убийства Пуантье не было бы. Поезд ушел, колеса отстучали, дым за паровозом рассеялся. В конголезском посольстве есть официальное уведомление нашего Министерства иностранных дел о том, что Жан-Пьер Пуантье скончался в результате сердечного приступа. Ни тебе, ни мне, ни нашему генералу, ни первому секретарю обкома партии никто бы не позволил повернуть колесо истории вспять и заявить, что первое заключение медиков было сфальсифицировано. Никакие отговорки о розыске преступника и оперативной комбинации принимать во внимание в Москве никто не будет. МИД СССР не может лгать по определению. Советские медики не могут поставить ошибочный диагноз. Все, точка! Престиж государства прежде всего.

– А если бы мы нашли прибор? – робко спросил я.

– Ты разве не понял: Пуантье уже умер. Он скончался не от несварения желудка, не от удара ножом или дубиной по голове. Смерть его наступила в результате сердечного заболевания. Этот диагноз отлит в бронзе и передан на вечное хранение правительству Конголезской Республики.

– Разрешите идти? – зачем-то по-уставному спросил я.

– Иди, отдыхай после дежурства. Выпей перед сном граммов сто водки, выспись и забудь об этом расследовании навсегда.

28

По пути домой я зашел поужинать в первую попавшуюся столовую. Все хорошие куски рыбы уже съели, и мне достались два тощих хвоста, вместо картофельного пюре – слипшиеся невкусные макароны. Но качество пищи меня не волновало. Поел? Сыт? Чего еще надо от жизни, деликатесов, что ли?

События сегодняшнего дня не разочаровали меня, не ввергли в уныние. Я чего-то подобного ожидал – прибора-то у нас действительно не было. Марина Грачева оказалась более крепким орешком, чем я думал. По сути дела, рисунок допроса был нарисован ею, а не Клементьевым. При всем моем уважении, Геннадий Александрович был ведомым в этой паре, актером второго плана. Я в постановке играл роль статиста, живой декорации. Но этот спектакль был поставлен на сцене Заводского РОВД. У себя, в общежитии, я буду и ведущим актером, и режиссером-постановщиком.

Следуя совету старшего товарища, я решил немного выпить, расслабиться перед сном. Денег на водку у меня с собой не было, покупать вино за честно заработанные рубли было откровенной глупостью – вино я мог достать на хлебокомбинате. Оставалось надеяться, что в гастрономе не раскупили все пиво. Были такие чудеса: вечер, закрытие магазина, а пиво еще есть.

Входы в гастроном и овощной магазин были рядом. Из овощного вышел мужик с сеткой-авоськой, из которой торчало горлышко пивной бутылки. Я не стал зря проверять продовольственный магазин и зашел в овощной. По какой-то загадочной разнарядке бутылочное «Жигулевское» пиво продавалось исключительно в продовольственных магазинах, а в овощных предлагали пиво «Ячменный колос». Других сортов бутылочного пива у нас в городе не производили.

В овощном магазине я отыскал начатый ящик с пивом, забрал три последние бутылки. Рядом с пивом был контейнер с картофелем стоимостью 10 копеек за килограмм. Картофель лежал нетронутый неделями, спросом он не пользовался. Я не один раз перебирал картошку на овощебазах и у нас в городе, и в Омске и давно понял, почему стоящий копейки картофель был никому не нужен.

На овощную базу картошку доставляли грузовиками. Здесь ее сортировали. Лучшие клубни шли в ведомственные столовые, в детские сады и школы. Второсортная картошка поступала в больницы и городские столовые. Порченая картошка, но вполне съедобная шла в воинские части и места лишения свободы. То, что оставалось после обязательной рассылки, поступало в свободную продажу. Качество магазинного картофеля не выдерживало никакой критики. На десять клубней приходился один неиспорченный, несморщенный, непоколотый, без признаков гниения. Теоретически, если опрокинуть контейнер на пол, то килограмм-другой картошки можно было выбрать, но продавщицы ни за что бы не позволили такое глумление над товаром. «Берите все подряд, дома отсортируете!» Вот почему картошка, которая стоила столько же, сколько небольшой полиэтиленовый пакет, была никому не нужна, даже самым малоимущим слоям населения.

Кроме того, каждую весну организации и предприятия области получали под картошку землю в колхозах и совхозах. Все желающие совершенно бесплатно могли получить несколько соток вспаханной земли и посадить картошку самостоятельно, под лопату. Выезд на поле для посадки картошки, окучивания и прополки обеспечивался транспортом предприятия или арендованным транспортом. В уборке урожая участвовало все предприятие. Мешки с картошкой до позднего вечера развозили по гаражам и погребам. Запасшись своей картошкой на зиму, горожане к контейнерам с картофелем в магазине не подходили. Кто не желал высаживать картошку, мог купить ее на рынке. Цена была гораздо выше магазинной, зато качество продукта можно было проверить на месте и потребовать заменить непонравившийся клубень.

Из овощной продукции в магазинах пользовалась спросом белокочанная капуста, иногда свекла. Очень редко попадалась неколотая, несморщенная, твердая морковь. Капусту не взвешивали. Ее цена была выведена на кочерыжке химическим карандашом. Если в овощных магазинах местными овощами практически не торговали, то за счет чего магазины делали план по продажам? За счет соков, пива, импортных консервированных овощей и фруктов, за счет свежих фруктов из южных республик.

Выйдя на улицу, я полной грудью вдохнул пропитанный влагой воздух и вспомнил летний солнечный день в Омске. До экзаменов оставалось совсем ничего, пара недель. На семинарских занятиях подводили итоги учебного года или болтали на разные темы. Как-то на уроке криминалистики разговор пошел вовсе не о методике раскрытия преступлений, а об особенностях работы со свидетелями, вернее, свидетельницами. Преподаватель некоторое время слушал наши «мудрые» рассуждения, потом не выдержал и вмешался в разговор. На классной доске он нарисовал синусоиду.

– Если кто забыл математику, напоминаю: это синусоида, графическое отражение ритма жизни человека. Вся наша жизнь состоит из взлетов и падений, и если сегодня ты на вершине успеха, то завтра можешь оказаться в самом низу. Теперь о типах личности. Меланхолик – это термин, используемый исключительно в отечественной психологии. За рубежом такой тип личности называют «нестабильный интроверт». Напомню, интроверт – это человек, ориентированный на себя, на свой внутренний мир. Экстраверт в своих поступках ориентируется на окружающих, а интроверт – на самого себя. Для нестабильных интровертов характерны резкие перепады настроения, от искрящейся радости до беспричинного уныния. Зачастую нестабильные интроверты сами на себя нагоняют ужас в ситуациях, где, собственно говоря, ничего ужасного нет.

Вспомним еще два термина. Детектив – это движение назад. Триллер – ожидание неминуемой катастрофы в ближайшее время. Оба термина – литературные, но для вас они будут иметь прикладное значение. Расследование преступлений – это движение назад, в прошлое, в события, которые уже произошли. Триллер – это вербовка слабовольного человека под угрозой разоблачения или жизненной катастрофы.

Сведем все термины вместе. У вас есть женщина – нестабильный интроверт. Она важный свидетель, но на контакт не идет. Нажать на нее вы не можете. Что остается? Правильно! Нужно не спешить и следовать движению синусоиды. Вот здесь, – преподаватель ткнул мелом в нижнюю часть волны синусоиды, – вот в этой точке вы возьмете ее голыми руками. Дождитесь, пока свидетельница сама на себя нагонит ужаса, будет испуганно озираться, ожидая ареста или еще черт знает чего.

В этот «критический» для свидетельницы момент вы должны появиться на сцене и выступить в роли отца-покровителя, брата или будущего любовника. Все зависит от возраста и внутреннего мира женщины. Тридцатилетнему мужчине не стоит выступать в роли отца сорокалетней дамы, двенадцатилетней девочке нельзя намекать на будущие романтические отношения. Остальное – в ваших руках! Отчаявшейся женщине вы должны предложить свою помощь и защиту и сказать примерно так: «Я огражу тебя от этого коварного и опасного мира. Все свои невзгоды ты забудешь, как кошмарный сон. Но ты должна помочь мне…» Теперь – главное, о чем я не сказал, но должен был сказать. В чем суть моего рассказа?

Я поднял руку. Преподаватель велел подождать и спросил мнение нескольких одногруппников. Их ответы его не устроили, и он поднял меня.

– Атмосферу надвигающегося ужаса надо создать самому, чтобы ее можно было контролировать.

Преподаватель похвалил меня. Прозвенел звонок. Урок закончился…

Придя домой, я открыл пиво, достал записи, разорвал их на мелкие клочки и выбросил в корзину для мусора. Допрос Грачевой изменил расстановку сил. Фигуры на доске передвинулись, сложилась новая комбинация. В центре ее осталась Грачева. Путь к ней лежал через Шутову.

Я, несмотря на строжайший запрет, отказываться от поиска истины не собирался. Клементьев запретил заниматься делом Пуантье, но он не мог мне запретить общаться с соседями по общежитию. Ира Шутова могла зайти поговорить о чем угодно, например, о странном распределении бутылочного пива по магазинам или об особенностях выращивания огурцов в открытом грунте. Моя мама каждый год пыталась вырастить их на мичуринском участке, но все тщетно! Без теплицы огурцы расти не желали. Картошка росла, и довольно неплохая, а огурцы – нет.

«Ире Шутовой не двенадцать и не сорок лет, но ключик я к ней найду. Сейчас она практически в нижней точке падения, и мне осталось только предложить помощь, пообещать, что я вытащу ее из трясины, не дам посадить в тюрьму».

В 21.30 я допил пиво, выключил свет и лег спать. Входную дверь закрывать не стал, хотя чувствовал, что могу уснуть в любой момент. От нечего делать я стал изучать тени на потолке, оставляемые лучами прожектора над проходной.

«Шутова рвалась поговорить со мной. В воскресенье не получилось, вчера я дежурил. Она должна прийти сегодня. Именно сегодня, а не завтра и не через неделю».

Дверь осторожно открылась. Свет из коридора образовал дорожку от двери к окну. В центре дорожки был женский силуэт.

– Заходи! – разрешил я.

– Ты уже спишь? – удивилась Гулянова. – Завтра зайду, мне не к спеху.

«О-па! Сюрприз номер один: пришла девушка, да не та. Ладно, полежу еще, подожду».

…Шутова вошла около полуночи. Сплю я или нет, спрашивать не стала.

– Нам надо поговорить, – тихо сказала она.

– Ира! Я двое суток не спал, вымотался, но для тебя пять минут найду, если не вырублюсь.

Я откинул одеяло, подошел к столу, сел, закурил.

– Марина приезжала, – сказала Шутова.

– Ничего не говори! – потребовал я. – Послушай одну минуту и иди спать. Марина из милиции помчалась к тебе сообщить радостную весть: дело Пуантье будет закрыто за недостатком доказательств. Ира, это полная чепуха. Для Грачевой еще ничего не закончилось, а для тебя даже не начиналось. Я даю тебе слово офицера, что до завтрашнего вечера с тобой ничего не произойдет. Завтра мы поговорим и вместе решим, что дальше делать.

– Я… – начала было Шутова.

Но я перебил ее:

– …Мое руководство считает, что это ты убила Пуантье «электрическим хлыстом». У меня другое мнение, но кто меня будет слушать, если ты мне не поможешь?

– Я могу сейчас все рассказать и объяснить… – торопливо начала она.

Но я вновь не пожелал выслушивать исповедь:

– Ты можешь по-человечески понять, что у меня на сегодня жизненная энергия подошла к концу и мне нужна перезарядка? Пока я не высплюсь, я не буду ни о чем серьезном говорить.

– Я не переживу сегодняшнюю ночь, – прошептала она. – Если я останусь одна со своими мыслями, то сойду с ума.

Я затушил сигарету, встал из-за стола.

– Все. Разговор окончен. Я пошел спать.

– Дверь не закрывай, – сказала она и вышла из комнаты.

Минут через десять Шутова легла ко мне под одеяло, прижалась всем телом и беззвучно заплакала. Я прикоснулся губами к ее щеке, прошептал:

– Ничего не бойся! Я не дам тебя в обиду. Я знаю, что это не ты убила Пуантье. А сейчас давай спать!

Она всхлипнула, я отвернулся к стене и уснул. Утром плаксивой гостьи уже не было. Когда она ушла, я не слышал.

29

На работе я зашел в следственный отдел, попросил бланк постановления об избрании меры пресечения содержание под стражей. На единственной печатной машинке в уголовном розыске я составил интереснейший документ. Себя в нем именовал «следователем», так как Шутова считала меня именно следователем, а не инспектором уголовного розыска. Разъяснять ей структуру и задачи служб милиции я не собирался и пошел по самому легкому пути – следователь так следователь.

Заполнив графы с анкетными данными Шутовой, я написал нехитрую фабулу преступления: Шутова и Носенко по предварительному сговору убили ни в чем не повинного гражданина Республики Конго Жан-Пьера Пуантье. Недрогнувшей рукой я расписался за прокурора города и пошел в секретариат – поставить печать. Начальник секретариата, увидев откровенную фальшивку, пришел в изумление и наотрез отказался поставить оттиск гербовой печати РОВД. Я не стал спорить и шлепнул на прокурорскую подпись печать «Для пакетов № 2».

«Думаю, Ирочке некогда будет рассматривать подписи и печати, – решил я. – Если почувствует подвох, я ей такой лапши на уши навешаю, что за неделю не стряхнет».

В восьмом часу вечера я пригласил Шутову к себе.

– Допрыгалась! – с ходу начал я. – На, полюбуйся! Мне стоило огромных трудов уговорить прокурора города не арестовывать тебя сегодня, а подождать до завтра. Теперь, Ира, все в твоих руках. Если ты поможешь выйти на след убийцы, я прекращу уголовное преследование в отношении тебя.

– А Носенко? – ошарашенно спросила она.

– Пусть сидит! Жалко, что ли. Я тебе слово давал, не ему.

– Носенко здесь вообще ни при чем. Это Марина с Моро все закрутили и меня хотели втянуть, но я отказалась.

Она всхлипнула, но я пресек ее рыдания в самом начале:

– Если ты впадешь в истерику, то иди вон отсюда! Я тебе сопли вытирать не подписывался. Ты уже взрослая девушка и должна понимать, что хорошо, а что плохо. Хочешь, чтобы я был на твоей стороне, – рассказывай. Нет – иди! Я найду чем заняться.

Она смахнула первые слезинки, попросила поставить чай.

– Ко мне Калмыкова подходила, спрашивала, правда ли, что я у тебя прошлую ночь провела. Я сказала, что спала у себя в комнате.

– Она поверила?

– По-моему, нет. Извини, что так получилось. Я не хотела…

– Ира! – начал заводиться я. – Ты что, хочешь довести меня до белого каления? Какое тебе дело до Калмыковой? Я с ней как-нибудь сам разберусь. Ты своими делами займись, о себе подумай.

Пока я ходил за водой, Шутова успокоилась, пришла в себя.

– Начни с Пуантье, – подсказал я. – О том, какой он был негодяй, рассказывать не надо. Я о нем уже столько наслушался, что могу его краткую биографию написать. Начни с изнасилования. Было оно или нет? И помни: следователь – как врач, ему нужно рассказывать правду, и только правду. Какая бы обидная или позорная она ни была.

– Если бы не Вероника, про этот случай никто бы не узнал. Она всем растрезвонила, когда над ней стали тучи сгущаться. Вероника запуталась в мужчинах и, чтобы выставить себя в более выгодном свете, перевела стрелки на меня. Было изнасилование, что с того? Нож и все остальное она выдумала.

– В смысле? – не понял я.

– Она говорит, что нашла меня ночью с ножом в руках на третьем этаже общежития около мужского туалета. Мужской туалет был на четвертом этаже, а на третьем – женский. Я стояла в ступоре около женского туалета. Никакого ножа у меня не было.

– Вернемся к Пуантье, – предложил я.

– Он вошел ко мне в комнату. Я была одна. Меня при виде Пуантье бросало в дрожь. Не могу объяснить почему, но я всегда боялась его. Я подсознательно ожидала от него насилия, похотливой выходки. Мне почему-то казалось, что он только и ждет, как бы поглумиться надо мной. В комнате Пуантье сел на соседнюю кровать, спросил: «Боишься?» Я кивнула. Он тут же набросился на меня, повалил на пол и изнасиловал. Я была в таком ступоре, что не сопротивлялась и даже кричать не могла. Он мог бы делать со мной все, что хотел.

Она всхлипнула. Я не дал ей зареветь. Лучший способ выйти из такой ситуации – прибегнуть к умеренному натурализму.

– Почему он тебя на пол повалил, а не на кровать? – спросил я.

Шутова от удивления перестала шмыгать носом.

– Как почему? Ты его видел? Он на обычной кровати не поместится.

Я кивнул. Она продолжила:

– Уходя, Пуантье бросил мне на пол двадцать пять рублей и сказал с угрозой: «Запомни! Если побежишь в милицию, то мне ничего не будет. Я – герой войны, дважды контуженный, раненный в голову. У меня справка есть. Меня вместо тюрьмы подержат месяц в психушке и отправят на родину, но я перед отъездом тебе голову оторву и собакам на свалке выкину». После его ухода я проплакалась, сходила в душ, смыла грязь с тела, постирала, как могла, одежду, в которой была. Легла спать. Решила, что никому о таком позоре рассказывать не буду. Ночью проснулась и, как в тумане, пошла в туалет, встала около него, тут-то и появилась Вероника. Не знаю почему, но я все рассказала ей, а она… Ты знаешь, почему Самуэль пошел к директору техникума?

– Самуэль хотел ее поцеловать, она отказала.

– Как бы не так! Они встречались всю весну, до самых каникул. Самуэль ей из Франции духи привез, туфли импортные, колготки. Вероника в знак благодарности бросила его и закрутила с Моро.

– Что-то я не пойму обычаи и нравы общежития пищевого техникума. То вам запрещено к иностранцам приближаться, то вы крутите с ними любовь направо и налево.

– Открыто же никто ничего не делал. Веронику в объятьях Самуэля не видели, но по косвенным признакам можно было догадаться, что между ними не просто товарищеские отношения. Вероника после приезда иностранцев всех ухажеров отшила. Просто так, что ли?

– Черт с ней, с Вероникой! Давай ближе к теме.

– Ты заметил, что мы с ней практически не общаемся? После того как она рассказала Тимохе про нож, я даже здороваться с ней не хочу. Скажи, после рассказа Вероники ты меня за кого считаешь? За идиотку, у которой мозги помутились после изнасилования?

– Ира! Я прокурору про изнасилование и женские склоки рассказывать не собираюсь. Его убийство интересует.

– С прошлого года Пуантье и Моро стали играть в карты на деньги. В январе Моро поехал один и проиграл пятьсот рублей. Моро был уверен, что этот проигрыш подстроил Пуантье. Он пытался мне объяснить, как это было, но я в картах ничего не понимаю. Деньги, чтобы отдать долг, Моро занял у Пуантье. Моро думал отыграться и вернуть долг, но его больше на игру не приглашали. Картежники всегда так делают: обчистят человека и не дают ему отыграться, пока долг не отдаст. Моро, оставшись без денег, выбрал момент и украл «электрический хлыст». – Шутова посмотрела мне в глаза. – Кажется, сейчас я лишусь лучшей подруги.

– Перестань! – оборвал я. – Какая она, к черту, подруга? От себя Марина подозрения отвела, а тебя подставила. Вы в техникуме изучали логику? Нет? Тогда я преподам тебе небольшой урок. На месте обнаружения трупа Пуантье была кукла вуду. Эта кукла означает месть. Кто жаждал отомстить Пуантье, кто был его врагом на все времена? Шутова Ирина. У Грачевой был мотив убивать Пуантье? Нет. Она жила с ним душа в душу, доила его, как могла, материально процветала. Куклу оставили только для того, чтобы ниточка привела к тебе.

Я налил гостье чай. Она продолжила:

– В начале февраля Моро послал ко мне парня с запиской, предложил встретиться. Сам он на завод прийти не мог, вот и отправил второкурсника. Мы встретились на заброшенной стройке. Что тут смешного? – обиделась она.

– Прости, не удержался. Я представил, как это выглядело со стороны. На стройку приходит русская девушка. Следом, озираясь, чернокожий мужчина. Вы другого места для встречи выбрать не могли?

– Кто бы в темноте видел, что он чернокожий? Стройка же на пустыре стоит. Рядом с ней люди не ходят. Моро предложил мне избавиться от Пуантье с помощью «электрического хлыста». Дал гарантию, что после приема ту-кавы тот не выдержит удара электрическим током. Я даже слушать до конца не стала, объяснила, что если он убьет Жана-Пьера, то я буду ему безмерно благодарна и никогда его не выдам, но сама близко к нему не подойду. Б-р-р! – передернулась Шутова. – Только вспомню, как Пуантье по-звериному зыркал исподлобья, так у меня до сих пор мурашки по телу бегают и сердце замирает от ужаса. Моро попросил держать разговор в тайне. Больше я ничего не знаю. Клянусь, если бы знала, то не стала бы никого покрывать.

«Проклятая секретность! – со злостью подумал я. – Стоило допросить Шутову, и мы бы знали всю картину убийства».

– Ты считаешь, что в убийстве Пуантье принимал участие Моро?

– Он и Марина. Грачева заманила его в кабинет машин и оборудования. Пуантье подвоха не почувствовал – они там уже встречались. Моро отвлек его, Марина ткнула «электрическим хлыстом» в сердце.

– Куклу вуду ты сделала?

– Нет. Кукла должна иметь определенные узелки на руках и ногах, иначе в ней не будет магической силы. Почему ты на меня подумал? Я в культе вуду не разбираюсь. Куклу африканец сделал, иначе на нее Пуантье внимания бы не обратил.

– Наконечник иглы сделан из деревянного шарика от дешевой бижутерии. Моро женские безделушки ни к чему, Марина бижутерию не носит. Остаешься ты.

– У Грачевой есть младшая сестра. Как все девочки, она любит наряжаться. Не будут же ей родители бусы из драгоценных камней покупать.

– Один-ноль в твою пользу! О сестре я не подумал. Теперь объясни, что означало твое первое появление? Ей-богу, я до сих пор в недоумении. Тебе в этот день спать больше негде было?

Шутка немного разрядила обстановку, настроила гостью на откровенность.

– С тех пор как ты появился на заводе, мне стало казаться, что ты обо мне и Пуантье все знаешь. После его убийства ты вызвал Тимоху и стал расспрашивать о жизни в техникумовском общежитии, об иностранцах. За Тимохой пошел Полысаев, потом Гулянова. Мне стало казаться, что ты не сегодня, так завтра затащишь меня к себе в комнату, схватишь за грудки и зарычишь: «Признавайся, сволочь! Это же ты Пуантье убила!» А я-то не убивала его, я даже помогать им отказалась. Моро и Грачева без меня сговорились.

На прошлой неделе ты встретил меня на заводе и так прожег взглядом, что у меня аж душа в пятки ушла. Я подумала: «Все! Конец. Со дня на день арестует». В субботу в общежитии был Носенко – это означало, что я приблизилась к самому краю и надо признаваться, иначе меня утащит в водоворот, и я из него уже не выплыву. Я дождалась, пока у тебя никого не будет, пошла поговорить. По пути во мне словно что-то надломилось, мне стало безразлично, что дальше будет. Зачем я легла в твою кровать, объяснить не могу, но ты не подумай ничего такого. Легла да легла. Ждала, что ты сядешь рядом и мы поговорим. Не получилось. Ты спал, я разозлилась на саму себя, назвала тебя идиотом и ушла.

За окном прогрохотали сдвигающиеся в сторону ворота. Хлебозавод жил своей жизнью, не прекращающейся ни днем ни ночью. Шутова пила чай, рассказывала:

– От африканских мужчин исходит непривычный для европейских девушек запах. Говорят, он сводит белых женщин с ума, побуждает к любовным безумствам. В меня этот запах вселяет животный ужас, напоминает о Пуантье, о его дыхании над ухом. Халат, в котором я была в день изнасилования, я отстирала, но потом выбросила: мне казалось, что от него пахнет, как от Пуантье, и ничем этот запах не истребить.

– У тебя поразительная осведомленность о событиях в техникуме.

– Четыре года в общежитии! Частичка моей души все еще там, в моей бывшей комнате, среди моих подруг и соседей по этажу. Мы с девчонками иногда встречаемся поболтать о техникумовских новостях, вспомнить, как весело и дружно жили. Андрей, у меня к тебе будет огромная просьба: не рассказывай Веронике ничего, что от меня узнал. Я не хочу врагов на заводе наживать.

– Не беспокойся, – заверил я. – Ни Вероника, ни кто-то еще о нашем разговоре не узнает. Иди к себе, успокойся и живи как ни в чем не бывало. С прокурором и своим руководством я вопрос решу. С Грачевой в ближайшие дни не общайся, если не хочешь попасть на скамью подсудимых в качестве ее сообщника.

– С Мариной – все, – вздохнула она, – отношения уже прежними не будут.

Мне хотелось еще много чего сказать, но время было уже позднее, настала пора прощаться.

– Ира, если у тебя будут с кем-то проблемы в общежитии, скажи мне, я поставлю этого человека на место.

Она поблагодарила и ушла.

На другой день Вероника принесла мне записку – сложенный вдвое тетрадный листок.

– Никак не могу тебя застать! – сказала Гулянова. – Держи. Тимоха перед военкоматом написал.

Послание было кратким: «Андрей! Как приеду в часть, сообщу мой новый адрес. Присматривай за Вероникой, она обещала ждать».

– Ты читала записку? – спросил я.

– Конечно. Бред сивой кобылы. Ничего я ему не обещала. Мне такой жених даром не нужен. Он после Нового года к кому только не клеился, за кем только не бегал, а я его ждать должна? Хотя, – Гулянова на секунду замолчала, подумала и откровенно сказала: – Если к его приходу ничего не изменится, то я подумаю.

Думать не пришлось. Она вышла замуж, ушла в декрет. Дальнейшая ее судьба мне неизвестна.

30

В воскресенье я плотно позавтракал в столовой и поехал в центр города. За три остановки до цели вышел из автобуса, прошелся пешком. Утренний моцион освежил меня, придал силы и прибавил уверенности в осуществлении задуманного. В 10.30 я позвонил в дверь Грачевых. Открыла Марина в домашнем халате без верхней пуговицы.

– Нам надо поговорить, – без предисловий сказал я.

– Кто там? – донеслось из гостиной.

– Это ко мне! – резко ответила Марина.

Несколько секунд она размышляла: захлопнуть дверь у меня перед носом или продолжить разговор через порог.

– Кто пришел? – высунулась из гостиной любопытная мордочка младшей Грачевой. – Опять этот дядя?

– Марина, кто там? – рявкнул из дальней комнаты отец.

– Жди у подъезда, – решилась Грачева. – Я недолго.

«Недолго» означало полчаса. Вышла Марина при полном параде – накрашенная, ухоженная, в короткой шубке.

– Куда пойдем? – спросила она.

– Погуляем по городу. Сегодня чудесная погода, но если хочешь, давай зайдем куда-нибудь. Я угощу тебя мороженым, но, сама понимаешь, в людном месте разговор не состоится.

Марина взяла меня под руку, и мы неспешно пошли по направлению к проспекту.

– С детских лет я зачитывался произведениями Артура Конан Дойла, – начал я. – Шерлок Холмс – гений, он способен по мельчайшим деталям воссоздать картину преступления и изобличить преступника. Практически все рассказы о Шерлоке Холмсе заканчиваются одинаково: преступника либо ловят на месте совершения нового преступления, либо задерживают, и он под давлением улик дает правдивые показания. Если преступник не задержан на месте совершения преступления, то все обвинение против него базируется на его собственных показаниях. Вполне возможно, что в викторианской Англии все преступники были в душе джентльменами, никогда, ни при каких обстоятельствах не нарушающими однажды данное слово. Признался Шерлоку Холмсу в преступлении – будь любезен на суде повторить показания слово в слово.

Я не представляю, как в Англии конца XIX века осуществлялось правосудие, но у нас бы такой номер не прошел. Обвинение, построенное на одних показаниях обвиняемого, ни один суд бы не стал рассматривать. Что такое слово обвиняемого? Ничего, пустой звук. Сегодня признался в преступлении, а завтра отказался. Если материальных доказательств нет, то любое обвинение выглядит хлипким, требующим или крепкой свидетельской базы, или косвенных доказательств.

В деле об убийстве Пуантье все материальные доказательства – косвенные. Они позволяют частично воссоздать картину преступления, но не имеют обвинительной силы по отношению к конкретным лицам. Нет самого главного вещественного доказательства – «электрического хлыста». Без него дело об убийстве Пуантье с самого начала было обречено на неудачу. Открою тебе государственную тайну: заключение судебно-медицинской экспертизы о причине смерти Пуантье было сфальсифицировано. В нем указано, что Жан-Пьер умер не от удара током, а от сердечного приступа. Вторым фактором, загубившим расследование, была политика. В угоду нерушимости советско-конголезских отношений расследование преступления с самого первого дня было засекречено. Как следствие – время упущено, доказательства утеряны. Но преступление-то осталось! Сложилась парадоксальная ситуация: убийство было, но расследовать его никто не собирается. Фальшивое заключение о смерти Пуантье всех устроило. Всех, кроме меня. Я не успокоюсь, пока не узнаю правду.

Мы вышли на проспект. Светило яркое солнце, сугробы таяли, вдоль бордюров по проезжей части бежали ручьи. Прохожие сновали туда-сюда. Говорить на серьезную тему было невозможно.

Я повел Марину в скверик у памятника Пушкину. Там, на лавочке, мы продолжили разговор.

– Поступим так, – предложил я. – Сейчас я изложу свое видение событий 13 февраля. Если я в чем-то ошибусь, можешь меня поправить, а можешь промолчать. Ты можешь встать и уйти. Я не буду тебя удерживать, но прошу учесть один момент. Наша жизнь как следы зайца на снегу – петля на петле. Сегодня мы движемся в одном направлении, завтра нас разбросает по свету, а послезавтра мы вновь можем столкнуться при самых неприятных обстоятельствах. Если ты сейчас уйдешь, то я буду твоим потенциальным врагом, готовым столкнуть тебя с обрыва при первой возможности. Если мы достигнем взаимопонимания, то сегодня же мы расстанемся, и я обещаю, что буду нейтрален по отношению к тебе. Договорились?

Итак, главная фигура в этой запутанной шахматной партии – это ты. Вначале ты попала в зависимость от Мелкумяна, потом тебя выиграл в карты Пуантье и заставил быть его любовницей. Бесплатной любовницей, секс-рабыней. Ничего тебе Пуантье не платил. Мой шеф, Геннадий Александрович, не обратил внимания на вырвавшуюся у тебя фразу: «Я бы хотела забыть Пуантье, как кошмарный сон». Спрашивается, если он был щедрым любовником, то что в ваших отношениях было кошмарным? Он платил, ты удовлетворяла его потребности, вы оба были довольны жизнью, и вдруг – кошмар! Как-то одно с другим не вяжется. Кстати, интимный вопрос: ты не боялась забеременеть?

– Пуантье с собой из Парижа привозил полчемодана презервативов. Без них он до женщины не дотрагивался.

– Что-то Шутова не упомянула об этой интересной детали.

– С ней он не предохранялся. Ире повезло, что цикл не совпал. Пуантье ненавидел Шутову, презирал ее. Она напоминала ему какую-то девушку из африканского прошлого. Он бы еще раз изнасиловал ее, да я не дала, уговорила оставить в покое.

– Оставим Шутову, едем дальше! Я уверен и могу поклясться чем угодно, что Пуантье в кабинет машин и оборудования пришел на встречу с тобой. При осмотре тела Пуантье денег обнаружено не было. Если он тебе всегда платил, то в этот-то раз почему пустой пришел? Хотел в долг любовью заняться или деньги были не нужны? Зачем тебе платить, если ты и так от него зависима? Отсутствие денег позволяет взглянуть на картину с другой стороны.

Итак, у тебя два любовника, которые держат тебя за горло и угрозами заставляют исполнять их прихоти. Между собой любовники – враги. Если бы Мелкумян узнал, что ты встречаешься с Пуантье, он бы выгнал тебя и опозорил на весь город. Ты оказалась между жерновами, которые рано или поздно стерли бы тебя в порошок.

И тут удача – Моро проигрывает в карты крупную сумму денег и попадает в долговую зависимость от Пуантье. Жан-Пьер, сам того не желая, породил из земляка-африканца врага. Если бы Пуантье был русским, то знал бы поговорку: «Не хочешь иметь врагов – не давай денег в долг». Пуантье был конголезцем, русских поговорок не знал и дал в долг 500 рублей проигравшемуся товарищу. Моро возвращать долг было нечем, и он решил избавиться от соседа по этажу.

Моро был прекрасно осведомлен о твоих отношениях с Пуантье. Жан-Пьер любовные похождения не скрывал. По имени-фамилии тебя не называл, но при желании узнать, с какой он женщиной встречается, труда не составляло. Моро не мог выйти на тебя напрямую и стал действовать через Шутову. Ирочка Шутова – самая безобидная девушка на свете. Если бродячий кот преградит ей путь на узкой дорожке, то Ира не спихнет его, а станет обходить или дождется, пока кот сам уйдет. Из нее убийца – никакая! Ни с «электрическим хлыстом», ни с ножом, ни с пистолетом она на это не пойдет. Есть такая категория людей, неспособных к насилию, и Шутова – одна из них.

– Подожди!

Теплая ладонь Марины легла мне на колено.

– Ответь мне на один вопрос. Ты дважды спал с Шутовой, и между вами ничего не было. Она не нравится тебе, не устраивает как женщина?

– Меня не устраивало, при каких обстоятельствах она оказалась в моей кровати.

– Если бы вместо Шутовой была я, ты бы не лежал как беспомощный старик-импотент?

– Ничего бы не поменялось!

– Врешь! Еще ни один мужчина не устоял передо мной.

– Я был бы первым. Это, кстати, лестно – быть первым мужчиной, который проигнорировал твои чары. Заметь, я в самом начале сказал, что сегодня мы разойдемся в разные стороны, а не пойдем в кроватку скреплять наш договор пылкой любовью. На свете много красивых девушек. За всеми бегать – подметок не хватит.

– Оставим подготовительный этап, – предложила Грачева. – В нем ничего интересного: Шутова прибежала ко мне после встречи с Моро на заброшенной стройке. Я поняла, что пора действовать. Второго такого шанса не будет. Расскажи, как ты представляешь события в кабинете машин и оборудования?

– Вы с Пуантье договариваетесь о встрече. Он, чтобы не ударить в грязь лицом, утром пьет ту-каву – напиток, повышающий мужскую силу. В кабинете машин и оборудования ты пропускаешь его вперед, в смежную аудиторию. Путь Пуантье преграждает Моро с куклой вуду в руках. Жан-Пьер приходит в замешательство. Ты бьешь его током в спину, в область сердца. Пуантье падает замертво, вы выходите через запасной выход на улицу. Так было?

– Нет, конечно. Для начала: я не собиралась убивать Пуантье. Когда он рухнул на пол и перестал подавать признаки жизни, я испугалась. Я не думала, что здоровенный мужчина-спортсмен может погибнуть от удара «электрическим хлыстом».

Как-то Пуантье решил повоспитывать меня и ткнул хлыстом вот сюда, в ягодицу. От удара током я чуть не потеряла сознание, в глазах замельтешили огненные мушки, язык свело, во рту пересохло, но потом все восстановилось. Примерно полдня я не могла сесть, мышцы сводило, но ведь живая осталась! Минут через десять после удара током я перестала хромать, речь восстановилась, а он…

– Марина, какой смысл врать? Вы хотели его убить – и убили.

– Ты ничего не понял! – воскликнула Грачева. – Какой из тебя сыщик, если ты в трех соснах сориентироваться не можешь? Не хотела я его убивать, не хотела! Когда Моро предложил избавиться от Пуантье, я спросила: «Где гарантии того, что он умрет от удара током?» Моро стал рассказывать о пытках током, о том, что португальцы убивали «электрическим хлыстом» своих политических врагов, но я прервала его: «Если он не умрет от удара током, что тогда? Он же нас обоих на клочки порвет». Моро подумал секунду и сказал: «Тогда я убью его. Задушу отрезком веревки. Другого выхода у нас не будет».

Тут я оценил всю красоту замысла, понял полет ее мысли. Комбинация была блестящей, просто великолепной. Пуантье мог в этот день не пить ту-каву. С возбуждающим напитком или без него он был обречен. В своих рассуждениях я упустил один важный момент: после удара током Пуантье, каким бы здоровым мужиком он ни был, станет беспомощным на минуту-полторы. Этого времени вполне хватило бы, чтобы накинуть ему на шею удавку и задушить. Марине не надо было марать руки убийством. Убийцей должен был стать Моро. Дело случая – сердце Пуантье не выдержало, и он погиб от любовницы, а не соседа по общежитию.

– Блеск! – сказал я. – Пуантье входит в кабинет машин и оборудования. Моро преграждает ему путь. Если бы Моро не было, ты бы не смогла пустить в ход «электрический хлыст». Бежать за движущимся мужчиной с прибором в руках неудобно, да и промахнуться можно.

Пуантье, увидев Моро с куклой вуду в руках, встал как вкопанный. Ты ударила его током, он упал. Все пошло не по плану! Он должен был остаться живым, и тогда бы Моро задушил его. Ты подождала бы, пока конвульсии стихнут, и выбежала бы с воплями в коридор: «Помогите! Моро Пуантье убил!» Моро был бы в шоке, но дело сделано! «Электрический хлыст» можно было оставить на месте преступления, а после приезда милиции сказать: «Понятия не имею, что это за штука. Наверное, Пуантье с собой принес». Убийца был бы задержан на месте преступления, и никому бы дела не было до диковинного прибора. Умер бы Пуантье не от него, а от удушения.

– Теперь ты веришь, что я не хотела его убивать? Кто бы знал, что у него сердечко слабенькое окажется? Для интереса скажи, если бы дело дошло до суда, мне бы дали срок на всю катушку?

– Думаю, что нет. Адвокат бы научил тебя нужным показаниям: был прибор, ты в шутку ткнула им в спину Пуантье, а он взял да умер. Убийство по неосторожности. Условный срок.

Я посмотрел ей в глаза. Марина ликовала. Она утерла нос всей городской милиции, и мне в том числе. Мои коллеги не смогли ее разоблачить, а я, руководствуясь неверными посылками, сделал неверный вывод. «Электрический хлыст» по своему предназначению – не орудие убийства, а предмет укрощения непокорных животных.

– Пуантье поначалу платил, потом решил, что я попала в зависимость от него, и стал заставлять заниматься любовью бесплатно. Все бы ничего, я вытерпела бы до лета. Он окончил бы техникум и уехал в Африку, но в какой-то момент в нем проснулась алчность, помноженная на жестокость.

В январе мы единственный раз встретились не в техникуме, а в квартире его знакомых. Пуантье показал «электрический хлыст» и спросил, не хочу ли я вновь попробовать разряд тока в мягкое место. Я ничего не поняла. Он объяснил, что в свое время потратился на меня, и настала пора отработать долг – спать за деньги с его друзьями по карточным играм, быть проституткой.

В эту ночь мы выпили, Пуантье охмелел и быстро уснул. Я вытащила у него из пиджака портмоне, набитое полтинниками, помахала спящему ручкой и ушла домой. Если бы в эту ночь у меня был яд, я бы отравила Пуантье, но яда не было, и пришлось обдумывать другие способы, как избавиться от него. Жан-Пьер, обнаружив пропажу кошелька, был в ярости, искал меня по всему городу, но я уклонялась от встречи.

За день до его отъезда на каникулы мы встретились. Пуантье сказал, что воровать нехорошо, но на первый раз он прощает меня. В этот день он отдал мне на хранение «электрический хлыст». Святая простота! По наивности своей Пуантье считал, что я принадлежу ему и до конца учебы буду беспрекословно выполнять все его указания. Он даже представить не мог, что я с охотой соглашусь принять участие в его устранении. Возможно, африканские женщины терпеливо сносят издевательства, я же его рабыней быть не собиралась.

После каникул я вернула Пуантье «хлыст». На другой день его украли. Жан-Пьер считал вором Моро, но предъявить ему ничего не мог. Прошло еще несколько дней. Шутова прибежала ко мне с выпученными глазами: «Марина! Моро задумал Пуантье убить». Я встретилась с Моро, мы говорили больше часа и пришли к полному взаимопониманию. Моро передал мне похищенный у Пуантье «хлыст». Я вручила ему куклу вуду, которую сделала из носовых платков. Как выглядела кукла, было неважно. Главное, что у нее в груди торчала игла – символ мучительной смерти. Пуантье не верил ни в черта, ни в культ вуду, но вид куклы с иглой в груди должен был остановить его на секунду-другую.

В назначенный день Пуантье пришел в спортзал, убедился, что меня нет среди зрителей, отправился в кабинет машин и оборудования, постучал условным стуком. Я и Моро уже ждали его. Я была в этой шубке. «Электрический хлыст» – в рукаве. Пуантье, как всегда, пошел в соседнюю аудиторию, в дверном проеме столкнулся нос к носу с Моро. «Это ты?» – взревел Пуантье. Я достала «хлыст», выдвинула электроды. Руки дрожали, накатила такая слабость, что я чуть не упала в обморок. «У меня для тебя кое-что есть!» – сказал Моро и показал куклу вуду. Медлить было больше нельзя. Пуантье мог прийти в себя и нас обоих избить до полусмерти. Я прицелилась и ткнула его «электрическим хлыстом» в область сердца. К моему ужасу, Пуантье упал как подкошенный, задергался и затих. Я стала проверять пульс. Моро посадил куклу на тестоделительный аппарат и присоединился ко мне. Пуантье был мертв. Сердце не выдержало разряда током. Вместо Моро убийцей стала я. Мы оставили Пуантье там, где он лежал, и вышли из здания через запасной выход. На этом – все! Куклу вуду мы оставили без всяких намеков. Мы просто забыли о ней.

– Где сейчас «электрический хлыст»?

– Я разобрала его на две части, опустила в ванну с водой. Потом упаковала половинки в пакетики и выбросила в мусорные контейнеры. Одну половинку недалеко от своего дома, другую – по пути на работу. На морозе вода превратилась в лед, смяла электронную начинку прибора, превратила его в кусок железа.

– Умно! – похвалил я. – Какую бы ценность ни представлял «электрический хлыст», избавиться от него надо было в первую очередь. Без этого хлыста обвинение строить не на чем.

Грачева встала, одернула шубку.

– Я пошла?

– Прощай, Марина! Дай бог, больше не увидимся.

Увиделись, и не раз. В начале 1990-х годов Марина развила бурную деятельность, открыла элитное эскорт-агентство, поставляющее хорошеньких девушек состоятельным мужчинам. Добром эта затея не кончилась. За взлетом последовало падение, потом – полный крах. Холодным февральским утром 1999 года я был единственным человеком, кто бросил кусок смерзшейся глины в ее могилу.

31

В июле 1983 года в областное бюро судебно-медицинских экспертиз нагрянула с проверкой московская комиссия. Перед ее прибытием заведующий бюро велел подчистить хранилище невостребованных биологических материалов. Санитары, сверяясь со списком, упаковали в два черных полиэтиленовых мешка накопившиеся за год биологические материалы и поехали на городскую свалку. По инструкции они были обязаны уничтожить остатки человеческих органов, сжечь их на отвале, день и ночь тлеющем подземным огнем. На свалке автомобиль судмедэкспертизы попал в яму, забуксовал. Водитель подключил оба моста, но выбраться не смог. Пришлось санитарам выталкивать транспорт руками.

– Я к отвалу не поеду! – заявил, как отрезал, водитель. – Всю неделю дожди шли, дорога в месиво превратилась. Берите мешки на плечи и шуруйте пешком.

Санитары отошли метров на двадцать, уперлись в лужу с раскисшими краями.

– Там ничего такого нет? – спросил старший санитар, показывая на мешок товарища.

– Только сердце. Помнишь, здоровенный африканец был? От него осталось. Остальное – фрагменты, из которых ни один целый орган не соберешь.

– К отвалу не пойдем. Вытряхнем мешки здесь. За ночь крысы биоматериалы растащат по свалке, и все будет шито-крыто.

Сказано – сделано! Они опрокинули мешки за бугорок и с чистой совестью вернулись в машину.

На другой день бродяга, живший недалеко от отвала, рассказывал всем желающим, что видел небольшую собачонку с человеческим сердцем в зубах. Ему, разумеется, никто не поверил. Мало ли что спившемуся бродяге привидится!

Тело Жан-Пьера Пуантье было предано земле на самом престижном кладбище Браззавиля. Повторное вскрытие местные медики не проводили. В груди недоучившегося студента навсегда осталось чужое сердце.

Сноски

1

Подробнее об этом деле в книге Сорокина Г.Г. «Капля чужой вины».

2

УНИТА – национальный союз за полную независимость Анголы. Антимарксистская партия, противостоящая правительственным силам Анголы в 1975–2002 годах.

3

Государство Либерия, основанное в 1822 году свободнорожденными и вольноотпущенными афроамериканцами из США. Эксперимент построения демократического процветающего государства по образцу США на Африканском континенте провалился с самого начала. Либерия с момента основания и по сей день – одно из беднейших государств Африки, периодически сотрясаемое жесточайшими гражданскими войнами.

4

Пылающий крест – символ Ку-клукс-клана.

5

Подробнее о директоре хлебокомбината Полубояринове А.Г. в книге Сорокина Г.Г. «Капля чужой вины».

6

МПЛА – народное движение за освобождение Анголы.

Content

Геннадий Геннадьевич Сорокин
Черное сердце

Часть первая Иностранцы

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Часть вторая Расследование

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

Сноски