АНОНИМYС

Выжига, или Золотое руно судьбы

© текст АНОНИМYС

© ИП Воробьёв В.А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

Пролог. Старший следователь Волин

Наше время. Москва

День у старшего следователя СК Ореста Волина выдался нынче какой-то особенно нервный и утомительный.

Помимо разных серьезных расследований, на нем висело сейчас дело блогера Туркова. Треклятый блогер, обвиняемый в неуплате налогов почти на 200 миллионов рублей и посаженный под домашний арест, ухитрился снять с ноги электронный браслет и попытался удрать за границу. Может быть, это ему бы даже и удалось, если бы он не пошел, как все блогеры, путем избыточного хитрожопия. Желая ввести надзорные органы в заблуждение, он заказал в интернете авиабилет в Казахстан, а сам между тем выехал на машине каршеринга в сторону российско-белорусской границы, где его благополучно и задержали, поскольку по заказанному заранее авиабилету стало ясно, что блогер пустился в бега.

Строго говоря, людей, подобных Туркову, блогерами звали только потому, что в приличном обществе у нас сильные выражения до сих пор не в ходу. Правда, приличное общество в последние годы скукожилось донельзя и, по мнению непосредственного начальника Волина полковника Щербакова, в полном составе отражалось в его домашнем зеркале. Для таких ухарей, как Турков, интернет-общественность придумала слово «инфоцыгане». Эта публика за бешеные деньги продавала мечты и билетики счастья потерявшим надежду обывателям, перед которыми маячила ужасающая перспектива всю оставшуюся жизнь выплачивать ипотеку, чтобы, ложась в гроб, с облегчением сказать:

– Ну уж эту-то квартиру у меня точно никто не отнимет.

Турков был типичный инфоцыган с уклоном в мануальную терапию. Он не только учил своих подписчиков правильно мечтать, но также обещал отдельным счастливицам незамедлительную беременность после перевода соответствующих донатов на его счет.

– Чтобы я этого слова больше не слышал! – решительно заявил Волину полковник Щербаков.

– Какого слова? – не понял Волин.

– Инфоцыгане, – отвечал полковник. – Это обидно и оскорбительно для настоящих цыган, которые не инфо. Они, как ты понимаешь, цифровыми преступлениями не балуются, они по другой части.

– А как же их теперь называть? – удивился старший следователь. – Инфояпонцы? Инфофранцузы? Или, может, инфоиндейцы?

– Зови как хочешь, но чтоб без цыган мне, – заключил полковник. И подумав, добавил: – И вообще без наций и народностей. Зови таких блогеров как-нибудь попроще, например инфожулики.

И засмеялся, довольный своей изобретательностью.

Тем не менее, хотя термин «инфоцыгане» теперь сделался словом нон грата, само явление оставалось весьма актуальным. Блогеры, и в частности Турков, резали мирным гражданам подошвы прямо на ходу. Чтобы разоблачить такого, с позволения сказать, ухаря, по мнению старшего следователя, не нужно было даже как-то особенно размышлять: достаточно было взглянуть на его хитрожопую физиономию – и все сразу становилось ясным как божий день. Об этом он, в частности, сказал и полковнику Щербакову.

Тот, однако, с ним не согласился.

– Во-первых, – сказал он, – хитрожопая физиономия – это оксиморóн. Ты знаешь, майор, что такое оксиморон?

– Само собой, Геннадий Романович, – отвечал Волин со скромным достоинством. – Оксиморон – это иностранный агент. На мой взгляд, неважно сочиняет, Пушкин писал гораздо лучше.

– Это не то, – нахмурился полковник. – Это другой оксиморон. Я тебе говорю про сочетание несочетаемого. Вроде там «горячий снег», «сухая вода», «неподкупный чиновник»…

Разумеется, старший следователь отлично знал, что такое оксиморон, однако зачем же лишать начальство удовольствия показать свою эрудицию? Начальство надо не критиковать и выставлять дураком, а, напротив, поддерживать в добром расположении начальственного духа. Пусть начальство думает, что оно не только умнее подчиненного, но и лучше образованно.

– Итак, забудь про хитрожопые физиономии, поскольку это оксиморон, – продолжал свою мысль полковник. – Это во-первых. Во-вторых же и в-главных, помни, что жизнь у некоторых людей настолько трудная, что они рады любой надежде, которую им дадут, пусть даже самой призрачной. И уж, конечно, не будут они вглядываться в физиономию жулика, который им эти самые надежды навевает. Однако всякому жулику рано или поздно приходит что, майор?

– Маленький пушной зверек? – предположил Волин.

Полковник Щербаков на это только головой покачал и назвал его утопистом вроде Оруэлла. О том, чтобы жуликам в отечестве нашем пришел пушной зверек, об этом приходится только мечтать. Но по меньшей мере жуликам может прийти укорот со стороны правоохранительных органов. Другое дело, что укорот этот приходит обычно не в тот момент, когда жулики обманывают рядовых граждан, а когда позволяют себе обманывать государство. Например, Федеральную налоговую службу.

– Не говоря уже про все остальное, – вставил Волин.

Не говоря про все остальное, согласился полковник.

Конечно, у постороннего человека, если бы вдруг удалось ему подслушать беседу Волина и Щербакова, возник бы недоуменный вопрос: это что за разговор такой? Откуда взялись эти фривольные интонации, все эти пушные зверьки и оксимороны, когда речь идет о материях государственной важности, причем говорят об этих материях двое госслужащих в одном из самых серьезных заведений нашей отчизны?

Собственно, такой вопрос и возник однажды у одного штатского знакомого Ореста Волина.

– Слушай, – сказал знакомый изумленно, – вы всегда так между собой разговариваете? Я думал, у вас серьезное заведение: колесо, дыба, иголки под ногти. А у вас прямо какой-то театр оперетты.

– Вот именно, театр, – согласился старший следователь. – Видишь ли, дорогой друг, все дело в том, что в нашем крайне серьезном деле очень важна игра. Это при царе Иване Грозном дознание и следствие состояли из череды сменяющих друг друга пыток. Сейчас другие времена, сейчас никого не пытают – во всяком случае, у нас, в Следственном комитете. Вопрос: как добиться от подследственного откровенных и, главное, правдивых показаний, если его ни пытать нельзя, ни даже припугнуть толком? Ответ – играть. Устроить в кабинете театральное представление, лицедействовать. Исходя из материалов дела, работник СК пишет следственную пьесу и режиссирует будущий допрос фигуранта. При этом следователь сам является главным действующим лицом, так сказать, звездой пьесы. Он должен втянуть в спектакль, который он разыгрывает, подследственного, раскрыть его, заставить хорошо сыграть свою роль. Для этого продумываются все драматические коллизии, все повороты сюжета. В сталинские времена самым крутым поворотом сюжета был момент, когда добрый следователь дает подследственному закурить, а злой следователь дает ему в зубы. Но это однообразно и примитивно, особенно если учитывать, что сейчас многие не курят, а зубы можно и новые поставить, были бы деньги. И вот потому-то в новейшие времена и родился камерный в лучшем смысле этого слова театр Следственного комитета Российской Федерации.

Тут Волин прервался и поглядел на своего знакомого с пугающе доброй улыбкой.

– Ты видел, как себя ведут профессиональные актеры? Они почти никогда не останавливаются, они играют даже в жизни. Для чего? Для того, чтобы всегда быть в тонусе, чтобы не терять форму. И нам, работникам СК, тоже форму терять нельзя. И именно поэтому мы с полковником ведем такие легкомысленные разговоры. На самом деле это не просто разговоры, шутки и прибаутки. Это разминка, репетиция, упражнение в следственном мастерстве. В действительности же мы крайне серьезные люди. Особенно когда на горизонте маячит большой срок.

И он посмотрел на знакомого так, что у того по спине пошла дрожь.

Вот так-то, дорогие друзья. Не правы те, кто думает, что в следственном процессе важна только каменная задница: рано или поздно что-нибудь да высидишь. Даже полковник Щербаков был с этим согласен.

– Задница, конечно, важна, – говорил полковник. – Но не менее важна в нашем деле и голова. Вдохновения и импровизации никто еще не отменял.

Незапланированный приступ вдохновения устроил им сегодня посаженный под домашний арест блогер Турков. Спасибо интернету: нынче любой документ и любое уведомление можно послать в мгновение ока, а значит, ни один блогер не уйдет от заслуженного наказания. Правда, те несколько часов, которые прошли между побегом Туркова и его поимкой, показались Волину долгими и весьма неприятными.

Все это время полковник Щербаков рвал и метал. Он был в ярости, и ярость эту вымещал на старшем следователе. Как будто это Волин принял решение держать блогера под домашним арестом, и как будто лично он обязан был обеспечивать его содержание. Справедливости ради заметим, что именно старший следователь на суде потребовал помещения Туркова не в камеру, а под домашний арест. Так что с формальной точки зрения часть его вины в случившемся все-таки имелась. Но тут, простите, он действовал в полном соответствии с курсом на гуманизацию. Курс этот полковник Щербаков обозначил в короткой формуле: «Не сажать, а присаживать».

– Как это? – заинтересовался Волин, в первый раз услышав это изящное выражение.

– Ну, вот, например, вызываешь ты на допрос подследственного, – с охотой объяснил полковник. – Вот он вошел. Ты можешь рявкнуть: «Садитесь!» А можешь, наоборот, сказать со всей возможной вежливостью: «Присядьте, пожалуйста». Результат будет один и тот же, но процесс различается принципиально. Пусть правонарушителю грубит народный суд, на то он и народный, а мы будем вежливы и деликатны.

Волин, конечно, мог сказать, что народных судов в России нет с 1997 года, когда их переименовали в районные, но не стал. Общий посыл был ясен: противопоставление тактичных и деликатных следственных органов грубым и неженственным органам судопроизводства.

Однако, судя по крикам начальства, в вежливости своей и деликатности на этот раз старший следователь зашел слишком далеко.

Тем не менее, как говорят, все плохое когда-нибудь заканчивается. Закончился и запал полковника Щербакова – когда сообщили, что бежавшего блогера задержали и водворили в следственный изолятор, где ему самое место, а о домашних арестах он может теперь только мечтать.

Так или иначе, к восьми вечера Волин вернулся домой, занырнул в душ, переоделся, сварил себе сосисок и пристроился возле телевизора с бутылочкой пива, надеясь наконец в первый раз за весь день перевести дыхание.

Но не тут-то было – требовательно затрезвонил мобильник. Волин с негодованием поглядел на телефон: опять начальство? Дадут ему сегодня выдохнуть или нет? На дисплее, однако, высветился номер Юрки Варламова, старинного волинского приятеля.

– Здорово, – сказал старший следователь, беря трубку. – Как жизнь молодая?

– Неважно, – каким-то сдавленным голосом отвечал на том конце провода Юрка. – Отец пропал.

Юрка был спасателем, работал в МЧС. Обязанностью его было тушить пожары, а это работа героическая, требующая немалого хладнокровия. Иными словами, Юрка был не склонен паниковать без повода, и если уж он начинал волноваться, для этого должны были быть веские основания.

Юркин отец дядя Костя был кандидатом физико-математических наук и всю жизнь до пенсии преподавал эти самые науки в разных институтах и университетах. Юрка не пошел в отца, с самого детства интересовался не математикой и физикой, а всякими героическими книжками и подвижными играми, а закончил тем, что отслужил в армии и устроился на работу в МЧС – пожарным. Дослужился до сержанта, пошел учиться в Академию гражданской защиты МЧС, откуда вышел лейтенантом. Сейчас Юрка, как и Волин, был уже майором, однако не из тех майоров, что протирают штаны на спокойных должностях: время от времени он лично выезжал на тревожные вызовы, на собственном примере показывая молодежи, как работать в чрезвычайных обстоятельствах.

– Ты в полицию звонил? – первым делом спросил Волин.

– Пока нет, – отвечал Варламов, – хотел сначала с тобой посоветоваться.

– Ладно, диктуй адрес, – вздохнул старший следователь.

Положительно все сегодня против него. А пиво, видимо, он допьет не раньше завтрашнего дня – и то, если очень повезет…

Глава первая. Гость из особого отдела

1944 год, август. Первый Белорусский фронт, N-ская отдельная разведрота, Польша

Денек нынче выдался отличный – солнечный, теплый, по-настоящему летний. Ни единого дуновения ветерка, глянцевые листочки на березах не дрогнут, как будто на картине нарисованные, и даже голубые небеса замерли в полуденной истоме. Жаркое солнце щедро заливает землю теплом и светом, кажется, не то что береза на нейтральной полосе – каждая былинка дает резкую, четкую, словно из камня вырезанную, тень. А еще чудится, что ты не на линии фронта в польских лесах, а где-то на черноморском курорте и за выгибом холма набегают на берег морские волны – синие, как глаза лейтенанта Мазура.

Командир второго взвода отдельной разведроты старший лейтенант Андрей Иванович Мазур, или, как звала его на польский манер тетка Луиза, Анджей не торопясь выбрался из блиндажа комроты капитана Апраксина. Худощавый, невысокий, волосы светлые, чуть волнистые, нос прямой, черты лица интеллигентные, правильные. За год, проведенный на войне, и лицо, и весь облик вчерашнего аспиранта получили суровую завершенность и хорошую, без полутонов, ясность. На лейтенанте ладно сидела выцветшая пехотная форма без знаков различия. Да и к чему тут, в разведроте, эти самые знаки? Все, кому нужно, и так знают, какие на ком погоны, а остальным без надобности.

Трава под жарким солнцем выгорела, но кое-где сохранялись еще зеленые островки. На таком вот островке в десяти шагах от блиндажа уютно разлегся на животе старшина Протопопов – бритый наголо крепкий дядька лет сорока. Он лениво щурился на солнце и жевал сухую травинку. Любой штатский, без сомнения, решил бы, что старшина просто отдыхает после недавних праведных трудов по истреблению фашистского гада на многострадальной польской земле, однако человек более опытный наверняка бы догадался, что Протопопов ведет наблюдение и зоркие его, как оптический прицел, глаза глядят сейчас не просто в горизонт, который, согласно марксистско-ленинской науке, есть не что иное, как воображаемая линия, а в направлении врага, скрытого за небольшой изумрудной рощицей. При этом, похоже, хитрый разведчицкий глаз Протопопова имел какую-то особенную оптику – мог смотреть одновременно в разные стороны и даже, может быть, глядеть назад, туда, откуда шел к нему лейтенант Мазур.

Это стало ясно, когда комвзвода все тем же неторопливым шагом подошел к старшине вплотную. Не оборачиваясь, Протопопов разглядел и хмурую складку между пшеничных бровей командира, и огорченный изгиб его упрямого рта.

– Злобится майор? – спросил он вполголоса, когда Мазур уселся на траву прямо рядом с ним.

– Есть немного, – с неохотой отвечал Мазур.

– Языка требует?

– Требует, – согласился Андрей Иванович.

По штатским понятиям, уважительное это именование не очень подходило молодому еще человеку двадцати семи лет от роду. Однако на войне время течет несколько иначе, и Аркадий, например, Гайдар, как известно, в шестнадцать лет целым полком командовал, Александр Македонский в этом же возрасте отразил нападение фракийцев, а Карл Двенадцатый и вовсе стал французским королем. Понятно, что взвод разведки из пятнадцати человек поменьше будет, чем родина галлов, но задачи он иной раз решает посерьезнее, чем целый полк и даже дивизия. Так что обращение «Андрей Иванович» к командиру взвода разведчиков было не много и не мало, а как раз по уставу.

То, что прибывший из штаба остроухий, как лисица, майор будет требовать языка, было ясно сразу – и к бабке не ходи. Без всякой прорицательницы можно было предсказать и его недовольство разведчиками. Все, что можно было разведать, так сказать, вприглядку и самолетами, было разведано давным-давно. Однако для дальнейшего наступления требовался язык и непременно в офицерском звании.

Именно это на повышенных тонах и пытался втолковать майор офицерам разведки, для убедительности разбавляя скучные бюрократические пассажи энергичными выражениями вроде «сгною» и «уничтожу».

Самое неприятное было в том, что майор оказался не свой, штабной – он явился из особого отдела, который, вообще говоря, не военной стратегией и тактикой должен бы заниматься, а искать изменников, диверсантов, шпионов, террористов и контриков. Были, впрочем, у особистов и другие обязанности, например наблюдение за политическим и моральным состоянием бойцов. А чтобы никто не сомневался в компетенции особых отделов, было им дано особенное право – расстреливать дезертиров на месте.

И хотя в разведроте дезертиров не найти было днем с огнем, но мысль о том, что тебя могут просто взять и без лишних разговоров шлепнуть, вносила смущение даже в самые отчаянные умы. Вот потому с таким напряжением слушали сейчас майора командиры взводов и сам комроты капитан Апраксин.

В раздражении особист снял фуражку и бросил на стол, и было видно, как острые лисьи уши его зловеще подрагивают при каждом слове.

– Грядущему наступлению командование придает особенное значение, – говорил майор скрипуче. – А некоторые отдельно взятые офицеры не хотят этого понять и, более того, фактически саботируют подготовительную работу! Говоря проще, нужен язык, а языка до сих пор нет… То есть не то чтобы совсем нет, но то, что имеется, несерьезно, все это мелочь пузатая.

Это все, впрочем, было ясно и без майора. Дело было не в том, что говорил особист, дело было в том, как он это говорил.

А говорил он это нехорошо, некрасиво. И с каждым словом, которое брезгливо выплевывали холодные тонкие губы, с каждым предложением, которое висло на разведчиках, как вериги, делалось ясно, что майор напрочь не понимал, что такое разведка. Говорил он с ними как с простой пехотой, давил, запугивал – а с разведкой так нельзя.

Любой из сидевших сейчас в блиндаже офицеров мог объяснить особисту, что разведка – это особая статья. Если есть на фронте элита, то это не царица полей артиллерия, не танки и даже не авиация, а именно что войсковая разведка. Белая кость и голубая кровь войны, кругозор, ловкость, быстрота реакции… В разведчики брали самых лихих, умных, храбрых, ни Бога, ни черта не боявшихся. Войсковая разведка – это шик и форс, даже внешне их видать, с пехотой ни за что не перепутаешь, да и вообще ни с кем. Потому что каждый день своей жизнью рискуют, но не наобум, на кого Бог пошлет, а осознанно. А еще потому, что без разведки глуха и слепа огромная армия и не способна выполнить поставленные перед ней задачи.

– Значит, штрафбатом угрожал майор, – задумчиво повторил старшина. – Смешно, ничего не скажешь. А он в курсе, что полразведки как раз из штрафбата и набраны?

Наверняка майор это знал, ну просто не мог не знать. Может, конечно, забыл с течением времени. А может, просто привык на фронте всех штрафбатом пугать. Но разведчика штрафбатом не запугаешь: и штрафнику, и разведчику смерть почти гарантирована – не сегодня, так завтра, не завтра, так через год.

Вот потому и неправ был майор-особист. Разведке угрожать не надо, она и без того между жизнью и смертью ходит. Все свои это отлично понимают. И если, например, есть у человека плохое предчувствие, если говорит ему внутренний голос: не ходи сегодня на задание, пропадешь – он и не идет. И никто, никакой командир – ни взводный, ни ротный – ни попрекнуть, ни заставить его не посмеют.

Слава богу, всегда есть кем заменить бойца, народу во взводе хватает. Всего с командиром пятнадцать человек, на задание ходят восемь-девять, много – десять. Группа захвата – трое, группа обеспечения – трое, группа прикрытия – тоже трое. В самом пиковом случае еще одну группу обеспечения могут дать – в качестве усиления, но и не более того. В общем, всегда есть резерв. На худой конец, бойцов можно и у соседей попросить, в смысле – у соседней роты. Не откажут: на войне, как и в мирное время, принцип простой – ты мне, я тебе.

А тут, понимаешь ли, майор явился со своими угрозами. Обидно, товарищи офицеры, оскорбительно даже. Конечно, смерть в штрафбате – дело не сильно почетное, но ведь и это не самый край. Особый отдел и подальше штрафбата заслать может, подальше самой смерти. Заведет дело, под трибунал подведет да и в лагерь отправит, с уголовниками и каэрами на общих работах корячиться и пустую баланду хлебать. Для боевого офицера перспектива такая пострашнее будет, чем честно пасть на поле боя.

– А раз так, то, значит, вывернись наизнанку, а приказ исполни, языка возьми, – задумчиво подытожил старшина Протопопов.

Комвзвода только кивнул рассеянно: так-то оно так, да вот только где его, собаку, взять?

Для рассеянности его были свои причины. Пришлый особист, меча громы и молнии, все поглядывал на лейтенанта искоса, а потом вдруг ощерился по-волчьи:

– А что думает старший лейтенант Мазур? Знаю, что по части поговорить он большой мастак, а вот как насчет дела?

Стыдно сказать, но при этих словах в груди комвзвода неприятно екнуло. В каком это смысле он поговорить мастак? В словах майора почуял он какой-то странный намек и тяжелое неодобрение… Однако чувствуй там или нет, а отвечать на вопрос старшего по званию необходимо.

– Конечно. – Лейтенант встал и одернул гимнастерку. – Конечно, товарищ майор, языка добыть совершенно необходимо. И разумеется, в идеале это должен быть офицер.

– Разумеется, – хмыкнул майор, и желчное его, длинное лицо неприятно покривилось. – В идеале… Сразу видно человека с высшим образованием. А если не в идеале, если в реальности?

А в реальности было так. Три ночи перед этим разведрота ходила за линию фронта за языком как на работу. В первую ночь, надо сказать, дело почти выгорело. Группа захвата взяла тепленьким какого-то гауптмана. Но уж больно он, черт, оказался здоровым, настоящий бык! Так стал отбиваться и орать, что на миг опешили даже ко всему привычные разведчики. Втроем взялись его вязать – и не смогли. То ли он чемпионом по борьбе был, то ли каким тяжелоатлетом, но выдирался, как медведь, а сержанту Усову чуть шею не сломал.

Пришлось этому гаду ноги прострелить, а ему хоть бы хны – только громче ревет и врагов в разные стороны расшвыривает. Тут, на наше несчастье, подоспел немецкий дозор, и пришлось окровавленного и воющего, как оборотень, гауптмана бросить и отступать несолоно хлебавши.

Какими словами потом честил их капитан Апраксин! Таких слов не найдешь даже у Пушкина в «Евгении Онегине», а это как-никак энциклопедия русской жизни…

После этого устыженные разведчики сделали еще две попытки, но немцы уже были настороже, стрелять начинали не задумываясь. На всей этой истории рота потеряла двух человек – убили ефрейтора Калинина и тяжело ранили рядового Гоцмана. Однако потери потерями, а языка взять нужно было кровь из носу. И при этом, разумеется, самим не пропасть, потому что если всякий раз за языка отдавать двух разведчиков, то никакой разведки не напасешься.

От неприятных воспоминаний к действительности старлея вернул старшина Протопопов. Он, похоже, совершенно забыл о разговоре – наблюдал за огромным рыжим муравьем, который метался в зеленой траве прямо перед носом. Тело муравья, словно выточенное из темного янтаря, было пронизано солнечным светом и, если глянуть на просвет, казалось наполненным золотым сиянием. Мураш заблудился в высокой траве, как в джунглях, рыскал из стороны в сторону, но никак не мог разобраться, куда ему бежать.

– Плохой из тебя разведчик, – вздохнул Протопопов, подставил палец муравью и подсадил его на растущую из земли былинку, которая несколько возвышалась над прочей травой-муравой.

Мураш, оказавшись наверху, некоторое время ворочал огромной головой, водил усиками, шевелил жвалами, а потом, определившись с направлением, ссыпался вниз по былинке и сгинул в зеленой траве.

– Главное дело, – огорченно сказал Мазур, проводив муравья глазами, – главное дело – теперь уж хоть ты вдребезги разбейся, а языка все равно не видать как своих ушей. А все почему? А все потому, что фашисты уже настороже, и врасплох их не застанешь.

Старшина кивнул. К сожалению, командование немецкое отлично понимало, что наступление русских зависит от того, сколько мы будем знать о противнике. Фрицы усилили дисциплину, и теперь личный состав врага по ночам не спал.

– Вот именно! – Протопопов поднял указательный палец.

– Что «именно»? – переспросил Мазур, который в задумчивости ломал в пальцах спичку, вперившись голубым своим глазом в невидимый за темно-зеленой рощей горизонт. – Что конкретно значит это твое «именно»?

– То, что ночью не спят, – сказал Протопопов и торжествующе добавил: – Сами подумайте: если фриц не спит ночью, когда ему еще спать?

Мазур пожал плечами: намекаешь, что он спит днем?

Протопопов отвечал, что не намекает, а прямо говорит. Совсем без сна никто не сдюжит, даже самый отъявленный фашист. И уж если ты не спишь ночью, значит, как миленький задрыхнешь днем.

– Интересная концепция, – хмыкнул Мазур, – однако в корне неверная. Во-первых, вряд ли ночью бодрствует весь личный состав противника. А раз так, то и днем отсыпаются тоже не все, а, скажем, только половина.

Но старшина с командиром не согласился.

– Нужно учесть повадку врага, – заметил он важно. – Фашист – человек систематический. Даже на войне он живет привычным обычаем: пообедал – и на боковую. Фашист не дурак, он же понимает, что мы не идиоты, чтобы лезть к нему в окопы среди бела дня. Именно поэтому ночью он бодрствует, а днем спит. Проще говоря, не полсостава, а весь наличный фашист спит днем – и нам это хорошо известно. Так почему бы не попробовать и не взять его тепленьким прямо днем?

Лейтенант поглядел на подчиненного с неодобрением: чистое самоубийство предлагает старшина. Если разведчиков обнаружат ночью, они хотя бы могут уползти под прикрытием темноты. А если днем? Куда они уползут, прямиком на тот свет?

– Это если заметят, – упрямо пробурчал Протопопов. – А если нет?

– Да не могут они нас не заметить, – отвечал Мазур и в доказательство своей правоты стал загибать пальцы, под ногтями которых еще чернела земля, не отмытая с ночного рейда. – У нас три группы на дело идет, в каждой по три человека. Группа захвата – трое, группа обеспечения – еще трое. Ну и группа прикрытия – тоже как минимум три бойца. Итого девять человек. Это тебе не иголка в стоге сена, в мешке не затеряется.

Протопопов согласился, что девятерых, конечно, заметят, особенно нагло лезущих посреди бела дня через линию фронта. Ну а если людей будет не девять, а двое, а еще лучше – один? Одного-то заметить гораздо труднее.

Лейтенант кивнул: заметить, конечно, труднее. Но ведь и взять языка в одиночку, а уж тем более доставить его будет вдвойне нелегко.

– Нелегко, но можно, – гнул свое старшина. – Фашист за рощей, бежать недалёко, при хорошем везении за полчаса управиться можно. Главное – бойца покрепче отправить.

Мазур поглядел на старшину внимательно: это он на кого намекает?

– На вас, товарищ старший лейтенант, на кого же еще, – отвечал Протопопов не моргнув глазом.

Лейтенант криво усмехнулся: а ты, старшина, юморист. Вот только шутки твои сейчас не кажутся особенно смешными.

И действительно, лейтенант, как и всякий разведчик, хоть и был человеком тренированным, но назвать его Голиафом вряд ли бы кто решился. Рост чуть ниже среднего, сложение худощавое. А язык ведь мог попасться какой угодно – и сто килограммов, и даже больше. Разведчик при всех его талантах все же не муравей, который поднимает вес в сто раз тяжелее себя самого.

– Ну а раз так, значит, идти мне, – с готовностью заключил старшина. – Я мужик жилистый, серьезный, в молодости даже штангой увлекался, имею первый спортивный разряд.

– Первый разряд – это хорошо, – согласился Андрей Иванович. – Вот только фриц все равно убить может и на разряд даже не посмотрит. Что, Кондрат Петрович, прикажешь делать, если тебя убьют?

Протопопов пожевал губами и сообщил, что в таком случае придется его похоронить с воинскими почестями и отослать письмо старушке-матери, что, дескать, так и так, сын ее, героический старшина Протопопов, погиб, защищая родину. Одним словом, со святыми упокой и все в таком роде.

– Нет уж, извини – подвинься, – лейтенант решительно покачал головой. – Мне как командиру за тебя отвечать. Хотя вообще идея твоя, хоть и дикая, мне нравится. Есть в ней разумное зерно. Так что в разведку пойду я. И рисковать тоже буду я.

Говоря так, Мазур не уточнил, что особенного выбора у него не оставалось. После слов майора он просто обязан был либо пойти со всем своим взводом на задание в ночь и, скорее всего, погибнуть под вражескими пулями, либо попробовать реализовать безумную, хотя по-своему и очень логичную идею старшины. И если все равно суждено ему умереть, так пусть лучше умрет он один, а не со всем взводом.

– Тем более матери-старушки у меня нет, – заключил он, – я сирота, так что и плакать обо мне будет некому.

Говоря так, Андрей Иванович лукавил. Отца своего он и в самом деле не знал, а вот мать у него была. Правда, мать свою, Анну Казимировну Мазур, чью фамилию он носил, старший лейтенант не видел почти с самого рождения. Мать по происхождению была полячкой, родом из-под Кракова, хотя много лет жила в Санкт-Петербурге. В декабре восемнадцатого ей пришла телеграмма о том, что отец ее, живший в Польше, тяжело заболел и, вероятно, в ближайшее время покинет сей бренный мир. Анна Казимировна оставила годовалого сына на попечение двоюродной сестры, а сама отправилась в Польшу.

Однако вернуться назад уже не смогла: началась русско-польская война, а когда война закончилась, Анну Казимировну разбил инсульт. К счастью, мать осталась жива, но приехать обратно в Россию уже не могла – ни сил не было, ни здоровья. Вот так и вышло, что взрастила и воспитала Мазура двоюродная тетка, Луиза Владиславовна. Таким образом, случись чего, будет все-таки кому оплакать бедовую головушку старшего лейтенанта Андрея Ивановича Мазура.

Однако умирать старший лейтенант все же не собирался, ему было зачем жить. Кроме тетки Луизы, ждала его в Ленинграде на Выборгской стороне девушка Маша, Мария Антонова…

Тут комвзвода от посторонних мыслей отвлек солидный баритон старшины Протопопова.

– Ну а когда пойдете в таком разе? – спрашивал тот. – То есть за языком, я имею в виду.

Старший лейтенант поглядел на часы. Обед у фрицев уже закончился, сейчас ложатся спать, значит, минут через сорок самое будет время к ним в гости и нагрянуть…

Глава вторая. Крыса по имени Гитлер

Комроты капитан Апраксин глядел на Мазура так долго, что старшему лейтенанту сделалось не по себе. Казалось, что не два глаза на него глядят, а два стошестидесятимиллиметровых миномета.

– Ты, старлей, соображаешь вообще, что ты творишь?! – рявкнул наконец капитан.

Старлей развел руками: соображаю, товарищ капитан, вот только победителей, как известно, не судят.

– Еще как судят, – сурово сказал Апраксин. – И не просто судят, а военно-полевым судом судят таких дураков.

Он подошел к Мазуру, взял за грудки, встряхнул как следует. Глаза его неотрывно глядели на лейтенанта, он как будто не знал, что с ним делать – то ли ударить, то ли обнять. Спустя несколько секунд на губах его заиграла еле заметная улыбка.

– Вот ты черт везучий, – проговорил он наконец, и в голосе его осуждение мешалось с восторгом. – Ну, я понимаю, идея увлекла, но ты хотя бы со мной посоветовался бы! Посреди бела дня к фрицам за линию фронта – и даже мне не доложился! А если бы убили тебя?

– Невелика потеря, – отшутился старлей, – лейтенантов в Советской армии пока хватает…

– А я не про то, – оборвал его капитан. – Я про то, что я бы и не знал, где твои холодные останки искать.

Мазур только головой покачал: никак нет, товарищ капитан, все бы вы знали. Я, перед тем как на вылазку отправиться, все старшине Протопопову рассказал.

– Ах, тут еще и Протопопов затесался, – протянул капитан. – У вас, выходит, коллективная самодеятельность. Ну вот что, старлей. За нарушение дисциплины вам со старшиной выговор, а за то, что оберста[1] в качестве языка доставил, представлю тебя к ордену Красного Знамени… А, нет, не представлю. Красное Знамя у тебя уже есть. Значит, старлей, готовь дырочку под орден Красной Звезды.

– Слушаюсь готовить дырочку, товарищ капитан. – И Мазур с комической серьезностью поднес ладонь к пилотке. – Разрешите идти?

– Разрешаю, – махнул рукой капитан.

Комвзвода улыбнулся одними глазами, развернулся налево кругом и пошел к выходу.

– Постой, старлей, – раздался ему в спину голос Апраксина. – Погоди…

Мазур снова развернулся на сто восемьдесят градусов и смотрел теперь прямо на командира. Физиономия у того скислилась, будто вдруг настигла его зубная боль.

– Тут вот какое дело, – сказал он. – Радиограмма пришла. Вызывают тебя в штаб полка.

– В штаб? – удивился Мазур. – А кто и зачем?

– Зачем – не знаю, – с неожиданным раздражением проговорил капитан. – Одно могу сказать – вызывает особый отдел.

Мазур удивился еще больше, на душе заскребли невесть откуда взявшиеся кошки.

– Сегодняшний майор воду мутит? – спросил он напрямик.

Капитан снова поморщился – как будто заболел уже не один зуб, а целая челюсть. Пес его знает, кто там чего мутит, у чекистов сам черт ногу сломит. В любом случае ему, Мазуру, беспокоиться незачем – после сегодняшней вылазки он безусловный герой, а на героя кто же покусится?

Старший лейтенант на этот счет был несколько иного мнения: на его памяти в недрах НКВД пропадали такие герои – ему, грешному, не чета. Да и не вызовут просто так, ни с того ни с сего с передовой в особый отдел. А то, что ты не знаешь за собой никакой вины, еще не значит, что ее нет. Как шутят те же самые чекисты: то, что вы до сих пор не расстреляны, не ваша заслуга, а наша недоработка. Но капитану об этом обо всем он говорить не стал – все-таки языка привели, зачем портить человеку радость? Если у особистов на него что-то серьезное, разбираться все равно придется самому.

– Пойди к Коровину, скажи от моего имени, пусть тебя до штаба на виллисе своем подбросит, – велел капитан.

Лейтенант только рукой махнул: не надо, до штаба всего километров пять, он пешочком прогуляется, ему только в радость.

И, выйдя наружу, пошел пылить по дороге в сторону тыла. Перед выходом думал переодеться в чистое, свежее, а потом махнул рукой – много чести, и так сойдет.

Так и шел Мазур по дороге вдоль поля, а пшеница – золотая, тяжелая – колосилась по обе стороны от него. Будь старлей деревенским жителем, такой пейзаж стал бы ему бальзамом на сердце. Но, увы, был он с ног до головы городским. А впрочем, поле смотрелось красиво с любой точки зрения – хоть городской, хоть колхозной. Кое-где, правда, вместо пшеницы зияли вырытые бомбами и снарядами черные от осыпавшейся земли воронки. Однако на воронки эти старлей старался не смотреть, он их за войну и без того повидал немало.

Мазуру, можно сказать, повезло: на фронт он попал добровольцем, после аспирантуры Ленинградского университета, в 1943 году, когда минули первые, самые тяжелые месяцы отступления, и война медленно, но неотвратимо пошла на поворот, и за горизонтом уже брезжила далекая, но все равно безусловная победа. Главное, что появилась надежда, да нет, не надежда – уверенность, что мы победим, что все будет хорошо, все будет как надо.

В начале 1943 года блокадное кольцо вокруг Ленинграда было частично прорвано, восстановилась связь с Большой землей. Этим воспользовался Мазур: окончив к лету аспирантуру, диссертацию защищать не стал, попросился добровольцем на фронт.

На обучение воинскому делу вчерашнего аспиранта вместе с другими добровольцами отправили в Череповецкое пехотное училище. Учеба там шла серьезная: подъем в пять утра, марш-бросок на полигон в десяти километрах от казармы. До пяти часов вечера – интенсивная боевая подготовка под палящим солнцем, потом – теория, во время перерыва – солдатский сухпаек. Курсанты обгорали под беспощадным ультрафиолетом, изнемогали от усталости, падали с ног от теплового удара. Не только люди ломались, но и неживая материя приходила в негодность: от тренировок прямо на спинах расползались пропотевшие гимнастерки.

К концу июля их переместили в лагерь под Новгород. Здесь из общей группы десять человек, в соответствии с их успехами в подготовке и согласно их желанию, зачислили в отдельную разведроту и отправили на фронт…

Тут Мазур отвлекся от воспоминаний, из-за холма медленно выплывала околица польской деревни. Белое здание костела видно было за несколько километров, теперь вот обнаружилось и само село. Надо сказать, в Польше разные имелись деревни – были и богатые, с кирпичными и деревянными домами, изукрашенными, крытыми черепицей, а были и победнее, где дома похожи на украинские мазанки или простые русские избы. Вот только невысокие серые заборы в польских деревнях, пожалуй, стояли все-таки поровнее.

Здешняя деревня была бедная. Однако во всякой, даже самой бедной деревушке всегда есть приличный дом, где живет или староста, или кулак, или другой какой местный богатей. Вот в таком приличном доме обычно и располагался штаб после того, как хозяев оттуда вежливо переселяли в другое место. Хозяева не сопротивлялись, даже если были недовольны, уходили тихо, да еще и благодарили. И это понятно: не нравилось полякам под немцами, те считали их недочеловеками, унтерменшами. Под русскими, впрочем, ляхам жить тоже не очень-то хотелось. Но это было все-таки проще. Во-первых, родственный народ, да и привычка к совместной жизни имеется: как-никак сто лет в составе Российской империи. Во-вторых, местные жители надеялись, что армия быстро пройдет дальше, а они опять заживут собственным уставом.

У околицы воткнулся в землю импровизированный КПП в виде сторожевой будки из пыльной щелястой доски. Рядом мыкались двое караульных с автоматами: средних лет сержант и молоденький ефрейтор. Сержант, вислоусый степенный украинец, строгим голосом потребовал у Мазура документы. Пока он вдумчиво изучал офицерское удостоверение, старлей бросил взгляд по сторонам, бегло оценил обстановку.

Обстановочка была так себе. Место для караула не бог весть какое, обстреливается с двух сторон. Да и сам караул действует бестолково, оба цербера стоят к нему слишком близко. Захотел бы, снял обоих голыми руками за пару секунд, и пикнуть бы не успели. Правда, продолжив осмотр, шагах в десяти от контрольно-пропускного пункта старлей обнаружил подозрительно густой куст бузины. Если бы он, Мазур, обустраивал тут пункт пропуска, непременно посадил бы еще одного бойца прямо за бузиной. Кстати, очень может быть, что сейчас там на самом деле кто-то сидел. Тогда, конечно, это несколько меняло оценку диспозиции – один точный выстрел из кустов способен развеять самые буйные фантазии.

– По какому делу к нам, товарищ старший лейтенант? – спросил сержант, возвращая документы Мазуру.

– В штаб полка, – кратко отвечал тот, полагая, что посвящать сержанта в детали он не обязан.

Но вислоусый караульный, видно, смотрел на это дело совсем иначе.

– Командировка, направление, другое какое предписание имеется? – спросил он и как бы невзначай заступил старлею дорогу. В тот же миг пухлогубый розовощекий ефрейтор оказался за спиной Мазура – тот даже опомниться не успел.

Ай да церберы, вот молодцы, подумал комвзвода, признавая, что неправ был, пренебрежительно отнесясь к тутошним бойцам. Ишь, как окружили! Не снимать же их теперь, в самом-то деле…

– Так что за дело у вас? – голос сержанта неожиданно окреп, громыхнул сталью.

Старлей развел руками, улыбнулся простодушно.

– Понятия не имею, что за дело. В особый отдел меня вызвали. Радиограммой. А зачем, почему – сами понимаете, не доложились.

Молоденький ефрейтор вопросительно поглядел на старшего в охранении. Во взгляде вислоусого блеснуло легкое сочувствие.

– Что ж, – сказал он, отступая на шаг в сторону, – удачи вам, товарищ старший лейтенант.

– Спасибо, сержант, – кивнул тот и быстрым шагом двинулся вниз по улице, с обеих сторон обставленной облупившимися, но вполне еще крепкими халупами.

Вскоре с правой стороны показался богатый беленый дом, ранее принадлежавший, вероятно, местному пану-мироеду, а ныне принявший в свои недра штаб полка. Калитка в свежевыкрашенном зеленом заборе была распахнута и открывала вид на бойца лет тридцати в выцветшей форме пехотинца. Боец вольготно расположился на коричневой лавке и лузгал семечки, как будто сидел он не в центре Европы, а где-нибудь в рязанской деревне, и не было вокруг никакой войны. Семечки горстями изымались из кармана и с шиком закидывались по одной прямо в широкий, как ворота, рот. По наглому виду и всей повадке в нем безошибочно определялся ординарец – явление в армии новое и даже чуждое, но вполне уже прижившееся. Официально ординарцев в Красной – она же Советская – армии как бы не существовало, но на практике холуйская эта должность была очень востребована и старшими, и высшими офицерами. И это было понятно – ординарцы, или, говоря старым языком, денщики, сильно облегчали быт комсоставу.

И хоть официально никакого статуса они не имели, но на практике часто забирали себе большую власть. Ординарец всегда знал, в каком настроении командир, можно ли к нему сунуться прямо сейчас или лучше подождать.

Старлей, правда, к комполка не собирался, но, прежде чем без толку мыкаться по селу, хотел уточнить, где тут расположен особый отдел.

– Особый отдел? – повторил ординарец, собирая рот в куриную гузку и моргая белесыми ресницами так, будто его спросили, где здесь дорога в Африку. – А чего там?

Неопытный человек, вероятно, встал бы перед таким вопросом в тупик, но Мазур был человек опытный.

– Там особисты, – объяснил старлей.

Как ни странно, такой ответ совершенно удовлетворил ординарца, и он, удивительным образом искривив указательный палец и тыкая им впереди себя, довольно внятно рассказал, как старлею добраться до нужного места.

Спустя пять минут Мазур уже поднимался на крыльцо крепкой беленой избы и, стукнув для проформы кулаком в дверь, вошел внутрь. В сенях стоял письменный стол, за которым восседал коротко стриженный насупленный старшина.

– К кому? – буркнул он, не глядя на гостя.

– Старший лейтенант Мазур, вызван в особый отдел радиограммой, – объяснил старлей.

Старшина насупился еще больше, открыл лежавшую перед ним тетрадку и повел пальцем по странице. Дошел до фамилии Мазура и, не меняясь в лице, пробурчал:

– Второй кабинет.

Первым кабинетом оказалась проходная комната, в которой сидела за столом и подкрашивала глаза хорошенькая медсестра. Она стрельнула глазками в сторону Мазура, но тот, видно, ей не показался. Сделав презрительную мордашку, медсестра как ни в чем не бывало продолжала краситься.

Из первой комнаты двери вели и в другие помещения, на каждом висел свой номер. Увидев табличку «2», старлей подошел к двери вплотную и стукнул. Изнутри раздалось хмурое «войдите!», и Мазур вошел.

* * *

Обстановка в комнате была не бог весть какая. Обшарпанный шифоньер, лавка, пара стульев, несгораемый шкаф в углу, ближе к окну – стол под зеленым бильярдным сукном. За столом, склонив голову над бумагами, сидел брюнет в форме НКВД с погонами капитана.

– Старший лейтенант Мазур по вашему приказанию прибыл, – отрапортовал Мазур, стараясь, чтобы голос его звучал бодро и решительно, как у совершенно ни в чем не повинного человека.

– Ну, здравствуй, старший лейтенант Мазур, – сказал брюнет и, оторвав взгляд от бумаг, медленно поднял на него лицо.

Андрей вздрогнул и обмер. Секунду он и человек с погонами капитана глядели друг на друга, потом на губах Мазура заиграла такая сияющая улыбка, что, казалось, озарила не только лицо старлея, но и всю мрачную обстановку вокруг.

– Вот черт! – сказал старший лейтенант. – Не может быть! Мишка, чертяка!

И он бросился обнимать брюнета, сидевшего за столом. Но тот выставил перед собой руку и даже немного отстранился назад.

– Не Мишка-чертяка, – строго сказал он, – а товарищ капитан… А еще лучше – гражданин капитан.

Лейтенант застыл, улыбка медленно и как-то растерянно сползла с его лица.

– Уже и гражданин, – повторил он недоверчиво. – Шутишь, да? Мы же сто лет с тобой не виделись…

– Да, не виделись. И еще бы сто лет не видеться, – с неожиданной досадой проговорил тот, кого он назвал Мишкой.

На самом деле человека за столом звали Михаил Олегович Елагин, он был капитаном НКВД и старинным, с детских еще лет, приятелем Андрея. Оба выросли в одном ленинградском дворе на Выборгской стороне, ходили в один детский сад и одну школу и вместе отбивались от уличных хулиганов, засевших, словно пауки, в каждой почти питерской подворотне. На руке у Мазура до сих пор виден был бледный шрам от финки, которой уличный оголец целил в бок Мишке и которую Андрею тогда удалось отбить кулаком.

Увидев брызнувшую из-под лезвия кровь, шпана разбежалась, а Мишка, хныча от ужаса, все же дотащил приятеля до дома и сдал на руки тетке. Луиза Владиславовна, увидев залитого кровью Андрея, не стала ругаться и причитать, даже «пся крев» не сказала, а просто посадила племянника на диван и, обработав рану йодом, споро перевязала ее бинтом. Тетка была медсестрой и видела еще и не такое. Однако, по ее мнению, просто обработать рану было недостаточно, и она, слегка наклонившись над племянником, стала читать заговор. Тетка была не просто медсестрой, но потомственной ведуньей и умела словами останавливать даже самую сильную кровь и заговаривать неизлечимые болезни. Так, во всяком случае, считала она сама, а Анджей не спорил – пусть думает что хочет, лишь бы не злилась. Потому что, когда тетка злилась, тут надо было выносить всех святых. Лицо ее становилось ледяным, словно из мрамора, одни глаза горели чудовищным светом, как у горгоны Медузы – казалось, задержи взгляд, и окаменит, превратит в холодную статую.

И вот теперь Мишка, а точнее сказать, капитан Елагин, сидел напротив Мазура и смотрел на него каким-то странным и одновременно очень знакомым взглядом. Взгляд этот Мазур в конце концов вспомнил: точно так же смотрел на него Мишка, когда ему распороли руку финкой. Во взгляде этом были и страх, и жалость, и невозможность помочь.

Чего, однако, мог бояться капитан из особого отдела и о чем жалеть?

– Садись, лейтенант, – сказал Елагин, кивая на второй стул, стоявший возле стола.

– Мерси, – отвечал Мазур, садясь, а сам подумал, почему это так выходит, что к подполковнику для краткости часто обращаются «товарищ полковник», а старшего лейтенанта для той же краткости зовут просто лейтенантом. Почему и отчего такая несправедливость, товарищи военнослужащие?

Вслух же он этого не сказал, а сказал лишь, что, идя сюда, почему-то сильно волновался. А как зашел и увидел Мишку… в смысле, товарища капитана… тут же все волнение и прошло почему-то.

Товарищ капитан только вздохнул в ответ на эти глупые и даже просто-таки идиотские слова. Судя по всему, старший лейтенант до сих пор не понял, в каких стальных челюстях он оказался. Так, бывает, праздная рыбешка заплывет уже акуле в пасть, уже между ней и миром – частокол острейших зубов, а все ей кажется, что она в чистом море и вольна плыть, куда захочет. Однако вздыхай не вздыхай, а дело само по себе не двинется, дело делать надо, каким бы неприятным оно ни казалось, потому что служба превыше всего, и это не мы придумали, а придумали задолго до нас, притом люди куда более умные и в серьезных чинах к тому же.

– Ну, лейтенант, говори: с какой стати вдруг ты у нас оказался? – Голос друга показался Мазуру каким-то очень неприятным, почти что загробным.

Старший лейтенант только руками развел: а ему-то откуда знать? Это же не он себя в особый отдел вызвал, это он, Мишка… то есть товарищ капитан, его вызвал. Вот пусть теперь и скажет сам, зачем и почему.

– Мы скажем, – с какой-то странной угрозой заявил Елагин, – придет время – обязательно скажем. Ну а ты-то сам какое-нибудь на этот счет имеешь мнение?

Настойчивость Мишки неприятно поразила Андрея. Какое он может иметь мнение, кроме того, что ни в чем не виноват, а, напротив, верно служит родине, каждый день подставляя голову под пули. Вот сегодня, например…

Тут его нехитрую уловку прервал капитан. Про пули, сказал, бабушке своей покойной расскажешь, мы тут, между прочим, тоже не розы нюхаем. И под пулями походили, и с контриками не первый год воюем, да и вообще… Что именно вообще, капитан уточнять не стал, а, видя, что собеседник категорически не желает колоться, открыл лежавшую перед ним папку и вперил суровый взгляд в первую страницу.

– Сигнал на вас пришел, гражданин Мазур, – сказал он сухим официальным тоном. – Согласно этому сигналу вы, находясь в узкой компании военнослужащих, отказались пить за здоровье товарища Сталина, публично предпочтя ему компанию мертвецов…

Загорелое под летним солнцем лицо лейтенанта вдруг побледнело.

– Что это, каких мертвецов, – заговорил он растерянно, – ничего я не отказывался!

– Не отказывался, значит, – недобро усмехнулся Елагин. – Ладно, посмотрим, как было на самом деле.

Он вытащил из папки разлинованный листок из ученической тетради и, держа его в вытянутой руке, прочитал:

– «…а также сообщаю вам, что, когда в пролетарский праздник Первого мая был поднят тост за полководческий гений товарища Сталина, вышеназванный Мазур не только не пожелал пить за Верховного главнокомандующего, но еще и сказал, что сначала выпить надо за мертвых разведчиков, потому что без них ничего бы не было и мы бы с вами тут сейчас не сидели… Сравняв таким образом товарища Иосифа Виссарионовича Сталина с мертвецами и даже поставив его ниже».

Мазур стоял с открытым ртом, на лице его установилось потрясенное выражение.

– Да что за чушь! – во весь голос закричал он, едва только вернулся к нему дар речи. – Какие еще мертвецы?! Я только хотел сказать, что есть у нас такая традиция – первый тост поднимать за павших товарищей, вот и все.

Капитан посмотрел на него с сожалением, лицо его как-то странно дернулось.

– Да какая разница теперь, что ты хотел сказать? – заговорил он, почему-то понизив голос. – Важно, что ты сказал и что люди вокруг услышали. А услышали они вот что! – И Елагин в раздражении потряс листочком.

Мазур только за голову схватился.

– Да что же это такое будет? – сказал он мертвеющим голосом. – Ведь это каждое слово можно перевернуть и против человека направить.

– Можно, – согласился капитан, болезненно кривя губы. – А ты что, младенец новорожденный? Ты раньше этого не знал? Если не знал, то вот тебе еще один перл.

Он перевернул листочек другой стороной и опять зачитал с брезгливой гримасой, словно ему под нос сунули гадюку или иное столь же противное земноводное.

«Другой раз старший лейтенант Мазур также произвел террористический и антисоветский выпад против главы нашего государства. Когда старшина Протопопов изловил в поле крысу, то, вместо того чтобы удушить ее или отравить, стал дрессировать и назвал Гитлером. Указанный Мазур стал насмехаться над старшиной, говоря: “Ты бы ее еще Сталиным назвал!” Уравняв тем самым товарища Сталина одновременно с крысой и с Гитлером…»

Мазур издал сдавленный звук. Капитан поднял на него глаза.

– Смеешься? Ну, посмейся, посмейся, может, легче станет…

Тут старлея словно прорвало.

– Да не смеюсь я, – закричал он, – не смеюсь, да и как я могу смеяться! Но ты же сам видишь, это идиот писал, патентованный идиот!

Капитан молчал, наверное, с полминуты и все глядел в лицо Мазуру взором темным, словно осенняя ночь.

– Может, и идиот, – сказал он наконец. – А может, и нет. Ты мне лучше скажи, было это или не было. Или, может, все до единого слова тут выдумано?

Андрей отвел глаза.

– Насчет тоста про Сталина – я уж тебе объяснял. А насчет крысы – не помню такого.

– Что, не было, значит, у старшины крысы? – прищурился капитан.

Мазур закусил губу. Нет, конечно, был у Протопопова дрессированный пасюк, и действительно звали его Гитлером. Вот только он, лейтенант, не мог припомнить такого, чтобы предлагал он звать крысу Сталиным. Не помнит он!

– Ты не помнишь, а люди помнят, – вкрадчиво произнес Елагин. – А раз остальное правда, то почему бы и этому правдой не быть? А если это правда, то это, выходит, не просто пьяная болтовня между своими, а антисоветская агитация и пропаганда, статья пятьдесят восьмая, пункт десять, вплоть до высшей меры. И насчет пропаганды, заметь себе, не я сказал. Это есть вот в этой бумажке.

И он тряхнул листком и снова стал читать.

«А кроме того, была у Мазура шпионская и антисоветская пропаганда, когда он, преклоняясь перед Германией, призывал пользоваться ее трофейной техникой заместо нашей, отечественной, говоря: “Что немцу здорово, то и русскому сойдет”. Может быть, имея в виду не только технику, но и господство Гитлера над нашей советской землей, которую тот намеревался захватить, как всем это хорошо известно».

Он положил листок в папку, поднял глаза и спросил холодно:

– Ну и кто у нас теперь, выходит, патентованный идиот?

Андрей молчал, да и что тут скажешь… Было дело, ляпнул сдуру, но совсем же в другом смысле.

– Болван! – Самообладание изменило капитану, он вскочил со стула, заходил по комнате из конца в конец мимо сжавшегося лейтенанта. – Дубина стоеросовая! Бестолочь, остолоп – как еще прикажешь тебя называть? Или ты не знаешь, что имя Сталина только в одном смысле должно употребляться – как величайшего гения всех времен и народов!

Он уловил в глазах Мазура искру сомнения и повторил, чеканя:

– Величайшего! Всех времен и народов! А кто этого не понимает, тому прямая дорога в места не столь отдаленные… И истлеет он там лагерной пылью, и никто его добрым словом не вспомнит.

С этими словами он сел обратно за стол, откинулся на стуле и неотрывно глядел теперь в лицо лейтенанту. Тот, не в силах выдержать этот осуждающий, прямо огненный взгляд, снова отвел глаза в сторону. Так они молчали минуту-другую. Наконец Мазур шевельнулся и слегка откашлялся.

– Ну и что теперь со мной будет? – хрипло спросил он, по-прежнему не глядя на капитана.

Тот забарабанил пальцами по столу, отвел взгляд, смотрел теперь лейтенанту за спину и куда-то вбок.

– Что будет, что будет… Следствие будет. Суд будет – строгий, но справедливый. Если очень повезет и найдут смягчающие обстоятельства, дадут десять лет и отправят куда-нибудь на Колыму.

– А если не повезет, – голос у Мазура сорвался… – не повезет если?

Елагин развел руками: если не повезет, то не взыщи. Кто встал на скользкий путь предательства и терроризма, пусть пеняет на себя. Советская власть при всем ее гуманизме всегда боролась с врагами до полного уничтожения.

Лейтенант прикусил губу. Он, конечно, мог сказать, что он не враг никакой и все это просто глупое недоразумение, но понимал уже, понимал, что эти жалкие попытки его не спасут, как никогда они никого не спасали до него. И это понятно: разве враг сам признает, что он враг, разве предатель покается в своем предательстве? Вот и он то же самое… Сказано – враг, значит, будешь враг. И точка на этом, и кончено.

Здравые эти, хоть и печальные рассуждения, однако, привели к совершенно неожиданному следствию. Мазур открыл рот и негромко проговорил:

– Может, отпустишь?

Фраза была настолько фантастическая, что капитан поначалу даже не понял, о чем речь. Что? В каком это смысле – отпустишь? Как это он себе представляет?

– По дружбе, – еще тише отвечал лейтенант.

Елагин уставился на него, во взгляде его сквозило изумление и злость. По дружбе? Что за детский сад? Да он понимает, что несет? Это ведь не то что устное заявление, дело уже заведено, он его что, в сортир спустить должен?

– Дело и затеряться может. – Мазур наконец поднял глаза на собеседника.

– Затеряться, – криво усмехнулся капитан, – затеряться, значит…

Он не стал объяснять, что не может дело просто так затеряться, потому что каждому делу свой номер. Хотя, конечно, дело можно было бы и закрыть. Сам-то капитан очень бы этого хотел, он понимал, что никакой Мазур не враг, а обычный болтливый дуралей, хоть и войсковой разведчик. Вот только закрыть дело никак было нельзя, потому что уже заинтересовался доносом его непосредственный начальник, майор Уваркин, тот самый, который приезжал сегодня в разведывательную роту капитана Апраксина и который так не понравился лейтенанту Мазуру.

Так вот, Уваркин, прочитав донос на Мазура, хмыкнул и сказал, что дело ясное, даже и думать нечего – пятьдесят восьмая статья.

Капитан, уже понявший, что за птица попалась им в силки, пытался отвести гром и молнии от бедовой мазуровской головы. Он осторожно заметил, что никакой конкретики в доносе нет, это ведь не антисоветская организация и не подготовка теракта. А сболтнуть сдуру какую-нибудь ерунду по пьянке может всякий, это же только слова…

Майор нехорошо прищурился на капитана и со своими лисьими ушами и вытянутой мордочкой сразу стал похож на крысу – может, даже на того самого пасюка Гитлера, которого дрессировал старшина Протопопов и о котором речь шла в доносе.

– Удивительную проявляешь политическую близорукость, Елагин. – Капитан не мог оторвать взгляда от крысиных резцов, которые выглядывали из-под верхней губы Уваркина. – Что значит – всего только слова? Слова, к твоему сведению, это будет оружие посильнее любой гранаты. Помнишь, как у классика сказано: «Я знаю силу слов, я знаю слов набат»? Взять, например, сочинения и речи товарища Сталина. Они для мирового империализма страшнее всех на свете танков и самолетов. А тут – противоположный случай. Мазур этот с помощью слов пытается принизить всемирно-историческое значение великого вождя, агитирует за немецко-фашистскую технику, не говоря уже про всяких там крыс. С виду он свой, советский человек, а сам, может, спит и видит, как бы весь наш социалистический строй обрушить. И то, что он не простой солдат, а офицер-разведчик, только усугубляет его вину. Так что давай, капитан, рой землю, если не хочешь оказаться на его месте.

После такого напутствия пришлось на дело приналечь. Меньше всего капитан хотел на передовую или в лагеря, а то, что это очень даже возможно, видел он не раз на примере своих же собственных сослуживцев из НКВД. Именно поэтому положение лейтенанта Мазура было таким безвыходным, и ни о какой утрате или закрытии дела и речи быть не могло.

Пока капитан думал обо всем об этом, в голову Мазуру пришла новая мысль.

– Слушай, – сказал он, – а кто это написал?

И он кивнул на папку, куда Елагин уже положил листок, исписанный ломаным, словно паучьи лапы, почерком.

Капитан прищурился на него. А ему-то что? Ну, написал ответственный гражданин, патриот нашего советского отечества. Но Мазур не отступал. А фамилия патриота какая? Он имеет право знать, или это анонимка простая?

– Если надо будет, узнаешь и фамилию, – отвечал особист, захлопывая папку и связывая тесемки. – Ты не о доносчике думай, а о себе.

– А я о себе и думаю, – не уступал разведчик. – Я, может, хочу с ним очной ставки. Пусть мне в лицо повторит все, что он тут написал. А иначе отрицаю все до единого слова, поди докажи, что это было на самом деле, без свидетеля.

Елагин внимательно посмотрел на лейтенанта. Чего вдруг раздухарился старлей? Последняя надежда или что-то более серьезное? Правду сказать, не мог Елагин организовать лейтенанту очную ставку с доносчиком по одной простой причине – доносчик пропал пару дней назад. Просто пропал, не оставив о себе никаких следов. Может, немецкие разведчики его ночью уволокли в качестве языка, может, еще чего. Так или иначе, нельзя, никак нельзя называть фамилию доносчика, потому что, если лейтенант узнает, кто сигнализировал, и узнает, что очная ставка с ним невозможна, дело действительно может затрещать по швам. Конечно, брали людей и по анонимкам и судили по одним только наветам, но тут случай был немножко более деликатный. Все же боевой офицер, разведчик и вдобавок орденоносец, мать его ети… Так что может, очень даже может развалиться дело. Чему, честно говоря, сам Елагин был бы только рад. Вот только этого ему майор Уваркин точно не простит.

– Надо будет – устроим и очную ставку, – хмуро повторил капитан. – А покуда сдай оружие, документы – и будь любезен, отправляйся под арест.

И он встал из-за стола, собираясь позвать конвойного. Но Мазур его опередил. Пока капитан еще только поднимался со стула, старлей уже успел выпрямиться и был сейчас в полной боевой готовности, хотя человек со стороны этого наверняка бы не понял.

Капитан, конечно, проявил удивительную неосторожность, оставшись один на один с подозреваемым. Это ведь не просто подозреваемый был, а человек, специальным образом подготовленный. Особисты, само собой, тоже не из деревни приехали, их в НКВД тоже кое-чему учат. Однако особисту с разведчиком в рукопашной все равно не равняться, потому что у разведки ежедневная практика на грани жизни и смерти. Короткий удар ребром ладони по сонной артерии – и капитан безропотно валится под стол. Дальше только тихонько открыть окна, выдавить ставни – и во двор.

Правда, там, во дворе, – часовой, охраняющий особый отдел. Точнее, не прямо во дворе, а на крыше дома, где особый отдел расположился. Это Мазур заметил, подходя к дому. Место, надо признать, выбрано хорошее: отсюда, с крыши, должен был открываться круговой обзор. Вот правда, какой бы обзор ни открывался, все время вертеть головой на триста шестьдесят градусов не может ни один часовой, даже из НКВД. Это значит, чтобы ему, Мазуру, незаметно покинуть двор, надо просто определить, куда часовой смотрит прямо сейчас, и уходить так, чтобы не попасться тому на глаза.

Но имелась тут одна закавыка – стоя возле дома, нельзя было видеть, что происходит на крыше. Однако это препятствие для кого угодно, только не для комвзвода войсковой разведки, где приметливость – главная добродетель, а храбрость и ловкость – только на втором месте. Мазур понимал, что к вечеру тени удлинились, так что тень часового, искривляясь, преодолевает сейчас границы крыши и падает на землю. Таким образом, не видя самого часового, можно будет увидеть его тень и понять, куда он смотрит. Оставалась самая малость – улучить момент и перемахнуть через забор, а там уже перед лейтенантом открывались все четыре стороны света: беги – не хочу.

Все это мгновенно пронеслось в сознании лейтенанта, и все же он почему-то замешкался, не ударил Елагина ребром ладони по шее.

Почему не ударил? Может быть, из жалости? Вряд ли, он ведь не убивать капитана собрался. А не ударил, скорее всего, потому, что за короткий миг успел понять кое-какие важные вещи. До сих пор Мазур был всего только подозреваемым, и чисто гипотетически его все-таки могли оправдать. А вот если бы он напал на чекиста и бежал прочь, он, во-первых, признал бы тем самым, что является предателем, изменником и дезертиром, во-вторых, поднял бы на поиски себя самого весь НКВД, и в-третьих, превратил бы Мишку Елагина во врага на всю оставшуюся и, вероятно, недолгую жизнь. После такого не было бы на земле уголка, где он мог бы спрятаться. Гнали бы его, как бешеного пса, и загнали бы в конце концов, и принял бы он позорную смерть, унизительную для офицера и человека.

Поэтому, прежде чем пойти на последний шаг и ударить капитана, он решил попробовать еще один метод – не такой опасный, не такой решительный. А вдруг выгорит? Заодно и проверим, стоит ли старая дружба чего-нибудь или все разговоры об этом – пустое сотрясение воздуха.

– Что? – спросил капитан нервно. – Что ты глядишь на меня, как солдат на вошь? Я, что ли, тебя заставлял все эти глупости говорить? Да еще и не смотреть при этом, кто вокруг…

– Да нет, – беспечно махнул рукой лейтенант, – ты ни при чем, конечно. Сам наболтал, сам и отвечать буду. Если надо, то и под расстрел пойду – лишь бы позор со своего честного имени смыть.

При последних словах Елагин подозрительно посмотрел на Андрея – уж больно патетическая вышла речь, совсем на Мазура не похоже. Темнит, хитрит разведка, неизвестную пока еще науке поганку заворачивает. И точно, прав оказался капитан, пришло время и поганке на свет божий показаться.

– Просьба у меня к тебе будет, капитан, – медленно произнес лейтенант, как бы раздумывая, стоит или не стоит просьбу эту произносить вслух.

– Ну, говори, говори, что за просьба, – не выдержал Елагин. Все-таки, какой бы он ни был чекист, разговор этот давался ему большой кровью: как ни поверни, а сволочь он выходил, сволочь и иуда – отправлял сейчас друга детства, считай, прямо на смерть, на эшафот. – Какая такая просьба, прах тебя разбери?

– Просьба небольшая, но для меня очень важная, – продолжал Мазур все так же неторопливо, словно пробовал слова на вкус. – Последняя просьба.

От таких слов капитана покорежило: он сам умело манипулировал людьми и терпеть не мог, когда манипулируют им, – разве что речь шла о непосредственном начальстве. А тут, он видел, явно хотят им манипулировать. И кто – простак лейтенант, по собственной глупости сам себя подцепивший на крючок. Ладно, пусть говорит, посмотрим, что у него за просьба.

– Дай мне время до завтрашнего утра, – медленно проговорил Мазур. – Хочу со взводом своим, с ребятами попрощаться.

– Чего там прощаться… – буркнул капитан. – Командиру твоему уведомление отправим, вот и все прощание.

– В том-то и дело, – горестно сказал лейтенант. – В том-то и дело, что уведомление. Хочешь не хочешь, все узнают. Ты же в курсе, что я сирота…

Капитан отвернулся к окну, высматривал там чего-то сквозь прикрытые решетчатые ставни.

– Ну вот, – продолжал Андрей, – а здесь, на войне, в роте, я семью нашел. Родные они для меня стали, близкие все. И не хочу я, чтобы они про меня думали, как про изменника и предателя родины. Пусть лучше думают, что меня на другое место перебросили. С повышением.

Елагин едва-едва подавил приступ истерического смеха. Вы только гляньте на него, с повышением! Может, командующим фронтом его назначить? Мазур покачал головой: нет, командующим фронтом – это слишком будет. Лучше командиром роты. И ребятам будет приятно, и ему утешение. И вот он с ними как бы обмоет это свое повышение, а наутро исчезнет. Капитан Апраксин, разумеется, все будет знать, ну а остальным оно ни к чему – крепче спать будут.

– Ох и наглая же ты рожа, – покачал головой капитан. – И повысить его, и повышение обмыть, и черта в ступе ему дайте, и дьявола…

– О такой малости прошу, – перебил его лейтенант, глядел на Елагина с упреком. – Я, между прочим, тебе когда-то жизнь спас. А сам хочу всего несколько часов свободы.

Елагину было неприятно, что Мазур напомнил ему о той истории, когда были они еще детьми. С другой стороны, по большому счету старлей, конечно, был прав. Однако что скажет майор, если узнает? Сейчас майор Уваркин на передке с инспекцией, вернется в штаб только завтра утром. Если до появления начальства Мазур поспеет обернуться, то ничего, обойдется. Риск, конечно, есть, но, может, хоть так свой долг капитан ему отдаст. Это все мог сказать капитану Мазур, и то же самое мог сказать себе сам капитан. Вот только сказать – это одно, а сделать – совсем другое.

Елагин вряд ли догадывался, что прямо сейчас балансирует над пропастью. Откажи он лейтенанту – и получил бы кулаком в кадык с самыми неприятными последствиями. Но он не отказал: может, интуиция сработала, может, ангел-хранитель, а может, просто жалко стало бывшего дружка. Так, во всяком случае, показалось самому Мазуру.

С минуту капитан думал, прикидывал что-то, наконец принял решение.

– Ладно, – сказал, – даю тебе время до двадцати трех ноль-ноль сегодняшнего дня. Если до этого срока не вернешься, будешь считаться сбежавшим из-под стражи со всеми вытекающими последствиями. Ты понял меня, Андрей?

Специально по имени обратился, чтобы тот уяснил важность ситуации. Мазур весь просветлел и закивал радостно: понял-понял, как не понять.

– Ну, в таком разе побежал я, – сказал он, взглянув на часы, – а то времени совсем мало осталось.

– Куда это ты побежал? – удивился Елагин. – Да еще в полном одиночестве. Так дело не пойдет, подожди сопровождающего.

Мазур опешил: какого сопровождающего? Конвоира, что ли? Капитан пожал плечами: почему конвоира? Они же договорились, что в роте никто ничего не узнает. Но сопровождающего, конечно, Елагин ему даст. Потому что если не дать, так ведь Мазур в один миг лыжи навострит, ищи его потом, свищи по всему фронту.

Андрей пытался спорить, уговаривать, но все попусту.

– Да я тебе слово офицера даю, что не убегу, – горячился он, – куда мне бежать?

Елагин кивал: слово офицера – хорошо, слову офицера он верит, но с сопровождающим как-то надежнее.

– Кому надежнее? – хмуро спросил лейтенант, который уже понял, что одного его из особого отдела не отпустят.

– Всем надежнее, – назидательно отвечал капитан. – И тебе, и мне. И вот еще что: удостоверение сдай. И оружие тоже. Это так, на всякий случай, для страховки. Без документов тебе бегать от нас будет куда сложнее.

И довольно оскалился во все зубы, сволочь.

Глава третья. Ночной визит ангела смерти

Темная теплая ночь плыла над лесом, как огромная необозримая река. Река эта затопила деревья до самых вершин, и только высоко-высоко, в недостижимом поднебесье, леденели холодные синие звезды.

Петр Каминьский, лежа в своей землянке, не мог видеть этих звезд, но чувствовал их всем своим существом. Ему чудилось, что звезды выпускали длинные иголки света, которые тянулись прямо до земли и норовили уколоть его в самое сердце. По иголкам этим, как по мосту, со звезд сходили странные – горбатые и зеленые – существа с большими зверовидными головами и длинными, до колен руками, вооруженные немецкими шмайсерами. Инопланетяне поднимали шмайсеры и поливали Каминьского огненными, нестерпимо жаркими очередями.

Петр Каминьский был командиром небольшого отряда, входившего в состав национально-освободительной Армии Крайо́вой. В Армии Крайовой такие отряды называли пляцу́вками, состояли они обычно из двух-трех десятков бойцов. Правда, отряд Каминьского в последние дни изрядно потрепали в боях, и нынче вместе с командиром в нем насчитывалось всего четырнадцать человек.

Еще пару недель назад было в нем тридцать партизан, но регулярные столкновения с Советской армией быстро проредили личный состав и отправили к праотцам многих смелых бойцов. Казалось бы, враги Польши – фашисты, а русские, которые с ними воюют, должны быть полякам друзьями. На практике, однако, все выходило гораздо сложнее. Сидевшее в Лондоне польское правительство в изгнании, которому подчинялась Армия Крайова, вело сейчас хитрую и замысловатую игру. Суть этой игры когда-то хорошо выразил известный русский анархист Нестор Махно, до поры до времени воевавший и с белыми, и с красными. «Бей красных, пока не побелеют, бей белых, пока не покраснеют», – говаривал этот оригинальный исторический деятель, и отряды польских партизан по мере сил следовали этой тактике, только вместо белых и красных были перед ними красные, то есть советские, и коричневые, то есть фашисты.

Армия Крайова, хоть и насчитывала к лету сорок четвертого почти 400 тысяч человек, разбросанных по всей Польше, ни с Гитлером, ни с Советской армией всерьез воевать была не способна. Однако перед ней и не ставились такие задачи. Отряды Армии Крайовой, по мысли польского правительства, должны были идти по пятам отступающих немецких войск и устанавливать на освобождаемых территориях свою власть еще до того, как туда ступит нога русских. Такая стратегия позволяла бы правительству в изгнании разговаривать со Сталиным если не на равных, то, во всяком случае, так, чтобы учитывались интересы поляков.

Однако жизнь разбивала самые хитрые планы. Бывшая Красная, а ныне Советская армия иной раз продвигалась вперед настолько быстро, что польские отряды сталкивались с передовыми частями русских и даже вступали с ними в небольшие стычки. Разумеется, партизанские отряды не могли противостоять регулярным частям и несли серьезные потери. Так вышло и с пляцувкой Каминьского. Три боя подряд уполовинили наличный состав его отряда, связи с другими соединениями не было, и командир всерьез подумывал о том, чтобы быстрыми переходами двинуться в сторону Варшавы, где вовсю разворачивалось большое антинемецкое восстание и где военный опыт его бойцов мог очень пригодиться.

Однако прямо сейчас сделать это было крайне трудно – и не только потому, что двигаться пришлось бы по земле, захваченной немцами. Имелась тут гораздо более прозаическая причина: храбрый командир пляцувки ухитрился заболеть. Обиднее всего, что случилось это не лютой зимой и не промозглой осенью, а теплым летом, когда, кажется, все микробы и вирусы под действием тепла должны бы отступить на заранее приготовленные позиции.

Каминьскому было совсем плохо. Похоже, одолевала его не рядовая простуда, а что-то гораздо более серьезное. Командира била лихорадка, во сне его терзали кошмары, а наяву – мучительные видения. Его обтирали уксусом, давали отвар калины, и жар ненадолго утихал, но потом болезнь снова брала свое, и лихорадка накрывала его с головой.

Боясь заразить бойцов, Каминьский запретил заходить в его землянку всем, кроме фельдшера Стася Рыбы. Впрочем, к ночи выгнал и его – пусть отдохнет хотя бы немного. Командир очень надеялся на то, что к утру ему полегчает и отряд все-таки выйдет в путь. Если нет, так что ж – понесут его на носилках, выздоравливать будет в дороге. Можно, конечно, попробовать отлежаться в лесу, в лагере, но в последнее время тут стало беспокойно – повсюду рыскали каратели-эсэсовцы. В последнее время руководство Армии Крайовой лицемерно делало вид, что фашисты им не враги и что чуть ли не общий язык теперь с ними найден. Однако немцы отлично понимали, что дай полякам возможность пристрелить десяток-другой фрицев, те сделают это с большим удовольствием. Немцы полякам не доверяли и презирали их как нацию унтерменшей, а поляки немцев ненавидели как захватчиков и палачей.

Первая часть ночи прошла более или менее терпимо – действовал отвар. А вот ближе к рассвету лихорадка взяла командира в оборот. Каминьский тяжело дышал, его бросало то в жар, то в холод, он то дрожал под тремя шинелями, то сбрасывал их на землю. Являлись ему странные и страшные картины: распятый Христос на Голгофе, а у подножия его креста с двух сторон – бесноватый Гитлер и хитрый усатый грузин Иосиф Сталин. Христос в терновом венце, из-под которого капала черная кровь, медленно поворачивал голову к Каминьскому и, глядя на него огромными мученическими глазами, говорил тихим голосом:

– Ах, Пётрек, если бы ты не предал меня в саду Гефсиманском, не было бы ни Гитлера, ни Сталина, и война никогда бы не началась…

Каминьский с криком просыпался и, задыхаясь, глядел в ночную тьму, обступившую его со всех сторон. Потом он снова проваливался в вязкую пустоту, и снова дальняя звезда колола его в сердце иголкой, и снова лезли инопланетяне с пулеметами, и плавали в воздухе рыбы и говорили: «Ты предал нас, Пётрек, ты отрекся от нас!» Внезапно вынырнула из пустоты и промчалась прямо сквозь него стая волков, и наконец, в землянку, согнувшись, спустилась быстрая серая тень. И хотя тень эту он видел в первый раз, но сразу узнал ее – это была смерть.

Смерть присела рядом с командиром и молча смотрела на него. Каминьский знал, зачем явилась костлявая, и ему сделалось очень страшно. Некоторое время он боролся с ужасом, потом наконец разлепил горячие губы и прошептал:

– Смерть, смерть, зачем ты пришла за мной? Я еще не готов умирать, мне еще много чего надо сделать…

Смерть вздрогнула, как будто ее застали на месте преступления. Быстро оглянулась на выход, потом снова повернулась к командиру, блеснула в полумраке черными очами.

– Смерть, – повторил Каминьский, – что ты делаешь тут?

– Э, брат, да у тебя, похоже, лихорадка, – смерть говорила почему-то на чистом русском языке, да еще и приложила прохладную руку к пылающему лбу командира. – Да, градусов сорок, не меньше… Охладиться бы тебе, так ведь и запечься можешь, как цыпленок табака.

Смерть оглянулась по сторонам, увидела лежавшую рядом с Каминьским флягу. Взяла ее, отвинтила крышку, чуть-чуть побрызгала на ладонь, понюхала, лизнула.

– Вода, – сказала удовлетворенно. – То, что надо. Ну-ка, дружище, открой рот.

И, прислонив горлышко к обметанным жаром губам, стала понемногу вливать в Каминьского крупные прохладные капли. На миг ему стало легче, но только на миг. Лихорадка снова охватила его, зубы застучали по фляге. Судорожное движение головой – и фляга упала вниз. Остатки воды, булькая, вытекли на землю и быстро впитались в почву.

– Эх, – сказала смерть с досадой, – какой же ты медведь неловкий. Лучше бы я сам эту воду выпил.

Странное поведение смерти почему-то совсем не удивило командира, но и страх его не стал меньше. Он понимал, что надо говорить со смертью, надо заговаривать ей зубы, иначе она сделает то, зачем пришла, – заберет его, Каминьского, на тот свет, на горячие адские сковородки. Хоть он и был добрым католиком, но на совести его столько было убитых врагов, что рассчитывать на рай или хотя бы на чистилище он никак не мог.

– Смерть, – снова завел свою шарманку Каминьский, – не трогай меня, смерть, я не твой…

Смерть внезапно оскалила белые зубы – их было видно даже в сумерках наступающего дня.

– Ты добы-ычи не дожде-ошься… черный во-орон, я не твой, – еле слышно пропела смерть и снова перешла на прозу: – Все правильно говоришь, товарищ, одна печаль: плохо я по-польски понимаю, почти совсем никак. А вот лучше скажи-ка ты мне, друг ситный, как тебя звать-величать?

Командир молчал. В серых сумерках застывшие глаза его казались огромными, как у древних святых.

– Не понимаешь, – сказала смерть, поморщившись, словно пытаясь что-то вспомнить. – Ну, это… як тэбэ зваты?

То, что смерть с русского языка перешла на украинский, почему-то не показалось Петру таким уж удивительным. В конце концов, смерть – явление вселенское и по самой сути своей должна быть полиглотом.

– Не понимаешь, – с досадой проговорила смерть. – Да как же это по-польски-то будет… Як… Як… Вспомнил! Як маш на и́мье?[2]

– Пётрек, – отвечал командир, чувствуя, что туман в голове странным образом развеивается, – Пётрек Каминьский, командир партизанского отряда «Ханна».

– Вот, совсем другое дело, – оживилась смерть. – А меня Анджей звать. Слушай, Пётрек, тут такая история. В нескольких километрах от вас гужуется рота эсэсовцев. А это, как ты понимаешь, плохая примета для партизан. Я бы на твоем месте поднял своих парней в ружье и поискал другое место.

Командир хотел было удивиться, какое дело смерти до эсэсовцев и до партизан, однако не успел. Его захлестнула жаркая волна лихорадки, глаза его закатились, и он потерял сознание. Смерть по имени Анджей посмотрела на него с сочувствием.

– Да, брат, – сказала смерть, – видно, плохи твои дела… Как же ты дошел до жизни такой, что погибаешь не в бою с врагом, а в землянке посреди леса? Прости, помочь тебе ничем не могу: я не врач, да и нет у меня никаких медикаментов.

Он снова оглянулся на выход из землянки – не идет ли кто? – и, пробормотав, что хорошо бы разжиться пистолетом, взялся ворошить вещи Каминьского. Спустя полминуты он, кажется, нашел, что искал, – немецкий хромированный самозарядный вальтер на восемь патронов. Проверил магазин, улыбнулся, сунул пистолет в карман и, пригнувшись, скользнул к выходу.

Вынырнул из землянки в утреннюю полумглу и замер, словно окаменел. Три человека в польской военной форме, но без знаков различия окружили землянку, стволы их автоматов глядели на незваного гостя. Правда, у него теперь было целых два пистолета – его собственный и Каминьского. Однако пистолеты, во-первых, надо было еще выхватить, а во-вторых, не затем он сюда пришел, чтобы воевать с польскими партизанами.

– Здорово, ребята! – негромко сказал человек по имени Анджей. Потом, не дожидаясь команды, выпрямился и поднял руки вверх. Но поднял невысоко, не выше головы, как бы говоря, что это все не всерьез, для проформы, потому что нет между ними и быть не может никаких недоразумений.

– Русский? – спросил высокий боец с рыжими торчащими вихрами. Говорил он по-русски неплохо, вот только многие слова ударял на предпоследний слог, как в польском. – Звание, фамилия, имя?

– Старший лейтенант Мазур, Анджей Иванович, – отвечал незваный гость, слегка переделав свое русское имя на понятный полякам лад.

Рыжий кивнул. Стоявший рядом коренастый поляк быстро обыскал лазутчика с ног до головы. Вытащил сначала наган Мазура, а потом и вальтер, который тот позаимствовал у Каминьского. Покрутил его в руках, сказал что-то непонятное, бросил рыжему.

Тот поймал пистолет, лицо его побелело от ярости.

– Если ты, курва, убил командира… – зарычал тот на Мазура.

– Да жив ваш командир, что ему сделается, – с досадой перебил его старший лейтенант. – Только болен сильно, в жару мечется. Вы бы ему аспирина дали, что ли… Есть у вас аспирин?

На вопрос этот риторический никто ему не ответил. Третий боец, горбоносый статный красавец, быстро нырнул в командирскую землянку. Мазур незаметно скосил глаза, пытаясь понять, есть ли поблизости еще партизаны, кроме этих трех. Если в зоне видимости только они, можно, в конце концов, прыгнуть в ближние кусты, перекатиться под их прикрытием, задать стрекача… Партизаны тут, в лесу, на птичьих правах, кругом немчура, вряд ли они станут палить вслед, рискуя себя выдать.

Горбоносый высунулся из землянки, сказал что-то успокаивающее. Рыжий немного расслабился, пальцы его, побелевшие от напряжения, перестали сжимать с такой силой автомат. Неожиданно горбоносый, стоявший за спиной у лейтенанта, выкрутил ему руки и свел их вместе за спиной так, что тот охнул и согнулся. Тут же подскочил коренастый и сноровисто обмотал старлею руки веревкой.

– Пойдем, лейтенант, поговорим, – сказал рыжий. Судя по начальственной манере, был он заместителем командира или чем-то в этом же роде.

Идти оказалось недалеко, метров десять – до ближайшей землянки.

В землянку заводить его не стали, просто посадили на пень, который оказался неровным и влажным от росы. Жаловаться, впрочем, не приходилось, мокрая задница в этих обстоятельствах – меньшее из зол.

– Ну, Анджей Иванович, рассказывай, – велел рыжий, которого подчиненные звали Збигнев. – Почему шпионишь за нами, какое имеешь задание?

Мазур очень убедительно отвечал, что никакого задания не имеет и тем более не шпионит, потому что он свой, советский товарищ.

Поляки нехорошо засмеялись.

– Пес волку не товарищ, – процедил горбоносый. – Ты думаешь, мы кто тут?

Хотя сказано было по-польски, но Мазур общий смысл вопроса уловил и отвечал уверенно:

– Вы польские партизаны.

– Партизан партизану – рознь, – заметил Збигнев. – Какие, по-твоему, мы партизаны?

Андрей-Анджей окинул их быстрым взором, но ни по вытертой и грязной форме, ни по внешнему виду понять ничего было нельзя.

– Ну, – сказал он уже гораздо менее уверенно, – думаю, вы из Армии Людовой.

– Не то, – усмехнулся горбоносый. – Мы – из Армии Крайовой…

Лейтенант почувствовал легкий холодок в груди. Вот ведь, черт, угораздило! Он был в курсе, что неподалеку от границы действует Армия Людо́ва, но то, что тут же рядом есть и отряды Армии Крайовой, об этом он не подозревал. Зато он знал, что бойцы Армии Крайовой – коллаборационисты, которые сотрудничают с немцами в тактических целях, а советских сильно недолюбливают. И вот теперь эти самые коллаборационисты вполне могли сдать его фашистам. Понятное дело, с советским бойцом, пойманным за линией фронта, фрицы миндальничать не станут. Потому что боец этот не просто боец, а, скорее всего, разведчик. Может, конечно, он и не разведчик никакой, может, совсем напротив, простой дезертир. Вот только вопрос: чего это он решил дезертировать к немцам, когда те отступают и любому дураку ясно, что дела у них из рук вон?

Збигнев, который внимательно наблюдал за выражением его лица, подошел вплотную, прихватил пальцами подбородок, поднял вверх, испытующе глядел холодными серыми глазами.

– Отвечай, кто ты есть, – велел он. – Что делаешь в расположении отряда? Зачем шпионишь? Говори, или пущу в расход!

А то так в расход не пустишь, угрюмо подумал лейтенант, но вслух этого, конечно, не сказал и решил по возможности тянуть время.

– Ладно, – заговорил он примирительно, – ладно, панове. Как на духу говорю: я не шпион, я дезертир, бежал из части.

– Куда ты бежал? – удивился Збигнев. – Тут Польша, Россия в другую сторону.

Мазур отвечал, что Россия ему и не нужна, а бежал он на родину матери, под Краков.

– Е́стэшь пола́кйем?[3] – с превеликим подозрением спросил горбоносый.

– Так, – отвечал Мазур. – Поляк по матери.

Польского толком он, конечно же, не знал, но благодаря тетке мог щегольнуть десятком-другим польских слов. Она, правда, его в этом не поощряла, говорила, что, живя в России, надо говорить по-русски, если не хочешь быть белой вороной. Сама она русский знала отлично, хотя и недолюбливала его, говорила, что это язык хлопский, то есть деревенский. Впрочем, такого мнения она была лишь о новом, советском языке, к дореволюционному языку Пушкина и Толстого никаких претензий не имела.

– Как мать зовут? – спросил Збигнев.

Мать лейтенанта звали Анна Казимировна Мазур.

– А отца?

Это была, конечно, проверка. Только что он сказал, что его самого зовут Анджей Иванович, и, если задумается хотя бы на секунду, это будет означать, что он врет. Но задумываться ему не пришлось, потому что имя он назвал настоящее, а не выдуманное.

– Иван Сергеевич, – выпалил он и добавил зачем-то: – Как Тургенева.

Поляки почему-то опять засмеялись. Это было хорошо. Веселый человек – добрый человек. То, что угрюмый сделает не задумываясь, до того веселый, может быть, и вовсе не доберется.

– Документы есть? – спросил Збигнев.

Мазур развел руками: нет документов, оставил на той стороне.

– Значит, ничего у тебя нет, – прищурился Збигнев. – А как нам знать, что ты не шпион?

Мазур только плечами пожал: зачем бы ему врать? Никогда еще глаза старшего лейтенанта не были такими голубыми и честными.

Поляки отошли чуть в сторонку и, не выпуская его из виду, горячо о чем-то заспорили. Мазур почти не понимал их, но одно слово «стше́лач!»[4] расслышал очень ясно. Ах, какое это было нехорошее слово – мрачное, пугающее и безнадежное. Похоже, поляки всерьез подумывали его расстрелять. Теперь надо было что-то срочно придумывать, чтобы не сыграть в ящик раньше времени. Но что тут придумаешь? Прыгнуть в кусты и дать стрекача? Невозможно: со связанными за спиной руками далеко он не убежит, догонят в два счета. Тогда что? И он вспомнил, что в лагерь-то он залез, чтобы предупредить партизан о роте эсэсовцев, которая стояла неподалеку.

– Эй, пан Збигнев! – негромко окликнул он рыжего. – Слушай сюда, чего скажу.

Збигнев подошел к нему, наклонился. Мазур понизил голос.

– Вы окружены, – сказал он очень серьезно, не отрывая глаз от лица поляка. – На вас облава. Я, как сбежал, в основном ночью двигаюсь – так безопаснее. И сегодня тоже ночью шел. Шел-шел и вдруг вижу – эсэсовцы лес прочесывают. Ну, я их обогнул и давай бог ноги! Спустя недолгое время наткнулся на ваш лагерь и сразу понял, что каратели по вашу душу пришли. Решил предупредить. Залез в первую же землянку, а там ваш командир в горячке мечется. Я ему говорю: слышь, говорю, друг, вы окружены. А он меня не понимает, что-то про смерть шепчет да про Иисуса Христа…

– Врешь, – перебил его Збигнев, рыжее лицо его с конопушками стало мрачным.

– Как Бог свят, – побожился лейтенант и даже дернул связанными за спиной руками, как бы собираясь перекреститься. – Истинный крест, чтоб мне сдохнуть, если вру!

– Сдохнешь, не беспокойся, – пообещал Збигнев.

Мазур сделал обиженное лицо. Да что ж такое-то происходит, почему ему не верят, он же правду говорит?

– А вальтер у командира зачем стянул? – Збигнев криво улыбался, видно было, что ни единому слову русского он не верит, хоть тот и наполовину поляк.

Старлей отвечал, что вальтер на земле валялся. Командиру в таком состоянии пистолет все равно не нужен, даже опасен: помстится что-нибудь в бреду, схватит, палить начнет, убьет кого-нибудь из своих же, а то и в себя самого пулю всадит по случайности.

– А ты, гляжу, заботник, – недобро усмехнулся Збигнев.

Мазур только плечами пожал: да он о себе заботился в первую очередь – не хотелось по глупости пулю получить. Но дело-то не в этом. Дело в том, что вокруг фрицы засели, скоро, по его прикидкам, попытаются захватить партизан врасплох. Пора уже лататы задать, а то как бы драться не пришлось…

Справедливости ради, говоря так, Мазур не очень-то и врал. Роту эсэсовцев он действительно заприметил в паре километров от лагеря еще ночью. Те затаились и чего-то ждали – может быть, восхода солнца. Не факт, что охотились они именно за пляцувкой Каминьского, но зачем-то же они сюда пришли в столь неурочный час!

Однако Збигнев лейтенанту все равно не поверил. Ты, сказал, все это выдумал, чтобы мы тебя не расстреляли и не повесили. Советскому, сказал, веры нет, соврет, сказал, недорого возьмет. Мазур пытался спорить, говорил, что какой же он советский, если у него мать – полячка, но рыжий только отмахнулся: молчи, пся крев! Мать твоя никакая не полячка, а вокзальная шлюха, а отец – Тургенев, так что молись своему русскому черту, скоро ты с ним увидишься…

Лейтенант с тоской подумал, что именно черт и никто иной занес его в этот собачий лагерь. Не надо было сюда соваться, а партизаны с эсэсовцами как-нибудь сами бы разобрались.

Впрочем, сейчас было не до эсэсовцев. Надо было решать насущную задачу, а именно – как выбраться из передряги живым. Он бросил быстрый взгляд по сторонам. Два других партизана стояли в некотором отдалении, спорили о чем-то, на них со Збигневым не смотрели. Видимо, все-таки придется бежать; вопрос только, как именно? Можно, конечно, броситься в кусты, надеясь на русский авось и на то, что, если бог не выдаст, свинья подавно не съест. Однако тут велик был шанс, что Збигнев побежит за ним и, пользуясь тем, что руки у Андрея связаны, собьет с ног, а прежде чем в расход пустить, запинает до полусмерти.

Впрочем, был вариант и похитрее. Пнуть рыжего в пах, потом, когда согнется от боли, – сапогом в подбородок, чтобы мозги отшибло, и в кусты. Збигнев лежит без сознания, остальные бойцы в их сторону не смотрят – когда еще опомнятся, побегут за лейтенантом. Тут главное – хотя бы метров на тридцать оторваться, а потом ищи его в лесу, свищи. Отсидится где-нибудь за деревом, перетрет веревку о корень и с новыми силами отправится дальше. Куда, спрашивается, дальше? А куда и шел, то есть к матери.

Лейтенант ведь не соврал партизанам, когда сказал, что к матери идет. Давеча в кабинете у Елагина заболтал он Мишку: давил на жалость, к старой дружбе взывал, просил отпустить хоть на несколько часов, чтобы со взводом проститься. Само собой, ни с кем он прощаться не собирался, а собирался драпануть куда глаза глядят.

Почему драпануть? А потому что Елагин ясно сказал ему, что статья у него 58-я, а пункт – антисоветская агитация и пропаганда, то есть такой, по которому и расстрелять могут. Другой бы кто, может, и не поверил бы, понадеялся, что разберется советская власть, разберется и отпустит. Вот только Андрей не такой был дремучий дурак, чтобы на доброту советской власти надеяться. Во-первых, по его мнению, советская власть – это одно, а власть НКВД – совсем другое. Был он человеком взрослым, образованным, разного повидал и умел делать выводы из того, что видел. Кому-кому, а ему было ясно, что если уж взял его НКВД в крепкие свои объятия, то просто так не выпустит.

Нет, антисоветчиком он не был и родину любил, а иначе не пошел бы на фронт добровольцем. Больше того, если бы дали ему гарантию, что не расстреляют, а просто посадят в лагерь, пусть даже и на приличный срок, может, и не стал бы никуда бежать, может, стерпел бы. Однако гарантии, что останется он жив и не прислонят его к стенке за придуманную вину, никто ему дать не мог. Потому и просил он Мишку Елагина отпустить его хоть на несколько часов. Но Мишка не дурак оказался: отпустить-то отпустил, но, во-первых, назначил ему сопровождающего, во-вторых, забрал оружие и документы, и в-третьих, повезли его не на передовую к разведчикам, а совсем в другую сторону, в штаб армии. Мазур понял, что Елагин его обманул и фактически тем самым определил дальнейшие действия лейтенанта.

Конечно, без документов, да еще в военное время, делать ему на родине было нечего. Свободным здесь он оставался бы до первого патруля. А бегать до конца жизни, словно заяц, и прятаться по глухим норам – ищите другого дурака. К тому же ясно было, что никакая беготня его не спасет: на территории СССР личность его срисует первый же попавшийся сексот, чекист или просто доносчик. Следовательно, бежать приходилось в направлении врага. Вставал, однако, вопрос, что делать ему у немцев? Перейти на их сторону, сдаться, сделаться предателем, власовцем? От одной этой мысли его начинало мутить. Нет, не затем он спасает свою жизнь, чтобы стрелять по вчерашним боевым товарищам. Тогда как быть?

Ответ пришел довольно быстро. Оттуда, где стояла их часть, решил он пешком добираться до Кракова, до деревеньки Залипье, где жила его мать, Анна Казимировна Мазур. Путь неблизкий, но он того стоит. Наверняка в деревне можно будет дождаться скорого конца войны, а там уже смотреть, что делать дальше. Может, получится остаться в Польше или в СССР изменится ситуация, и можно будет вернуться в родной Ленинград. В любом случае сейчас надо было бежать – и бежать именно в сторону Кракова.

Так он и сделал. И судьба, надо сказать, оказалась на его стороне. Только они выехали в сторону штаба армии, как налетели юнкерсы, стали бомбить. Они с конвоиром выскочили из машины, залегли, ну а остальное было делом несложной техники. Мазур, воспользовавшись моментом, оглушил конвоира, вытащил у него ключи от наручников, а потом связал конвоира его же собственной гимнастеркой. После этого засунул ему в рот портянку и велел, если жить хочет, лежать тихо до самой ночи. За это время Мазур рассчитывал перейти нейтральную полосу и стать недоступным для легавых из Смерша. Все шло хорошо, пока он не решил наведаться в лагерь партизан: здесь его обезоружили, связали и, судя по всему, в ближайшее время пустят в расход.

От невеселых мыслей Мазура отвлек протяжный крик совы из предрассветных сумерек. Лейтенант различил в знакомом голосе ночной птицы что-то странное и тут же понял – это не сова, это сигнал часового, который охраняет лагерь. Часового этого он сам заприметил, еще когда пробирался в лагерь, но на всякий случай обошел его стороной – мало ли что.

Спустя мгновение после совиного крика сухо щелкнул пистолетный выстрел, заработали, будя лесное эхо, автоматы. Лес, только что тихий, будто храм, в один миг наполнился шумом и грохотом.

– Е́зус Мария! – Рыжий Збигнев переменился в лице, повернул голову влево – туда, откуда гремели очереди.

Из палаток уже выбегали партизаны, матерились, прыгали на одной ноге, на ходу натягивая сапоги. Збигнев отдавал зычные приказы, и поляки по двое, по трое уходили в туманную смурь – туда, откуда слышалась стрельба.

– Я же говорил! – крикнул Мазур Збигневу. – Я предупреждал!

– Заткнись, – бросил ему Збигнев и вдогонку прибавил еще несколько крепких словечек. Ясно было, что сейчас не время препираться, – и лейтенант умолк.

Збигнев кивком подозвал к себе горбоносого Кшиштофа, велел ему охранять командира и присматривать за русским.

– Если фрицы подойдут слишком близко, расстреляй! – велел он.

Кшиштоф кивнул и угрюмо поглядел на лейтенанта. Тот вспомнил, что, кажется, слово «стшелач» первым произнес именно он, и невольно поежился. Збигнев бросил озабоченный взгляд на вход в землянку, где лежал больной командир, напоследок махнул Кшиштофу рукой, а затем нырнул в лес, следом за прочими партизанами.

– Отпусти меня! – вслед ему крикнул Мазур. – Дай оружие! Я свой! Я помогу!

Но Збигнев даже не обернулся, а Кшиштоф сильно пнул лейтенанта сапогом и зарычал на него. Мазур понял, что поляк требует лечь, и, не дожидаясь, пока тот добавит еще и автоматом промеж ушей, рухнул на землю под куст. Падая, ушиб плечо, лежал теперь, морщась и исподтишка поглядывая на своего сурового охранника.

Стрельба в лесу все усиливалась, потом грохнула граната – одна, вторая, третья. Кшиштоф присел возле Мазура, чтобы не быть легкой мишенью, тревожно глядел в ту сторону, где шел бой.

– Не туда смотришь, – хмуро бросил лейтенант.

– Цо? – не понял Кшиштоф. – Цо му́вишь, пьес?[5]

– Я говорю, смотришь не туда, – повторил Мазур, пропуская пса мимо ушей.

Главная опасность шла сейчас не оттуда, где рвались гранаты и гремели выстрелы. Если немцы оттеснят партизан и прорвутся с той стороны, где идет бой, они с Кшиштофом увидят это сразу. Скрытая, а потому особенно страшная угроза могла проявиться с другого конца поляны – там, где сейчас пока было тихо. Фрицы могли обойти партизан с фланга и неожиданно появиться там, где их никто не ждал. Именно туда, в тишину, и следовало смотреть в первую очередь.

Поняв кое-как, о чем говорит лейтенант, поляк выбранился по-черному. Однако теперь он все-таки посматривал и в другую сторону – туда, куда советовал русский.

Шальная пуля ударила в дерево над головой, щепка отскочила в сторону, чуть не разорвав Кшиштофу ухо. Партизан пригнулся, чертыхнулся и повалился на траву рядом с Мазуром. Тот, чтобы не упираться носом в землю, уже лежал на боку. Автоматные очереди стали реже и короче – обе стороны экономили патроны. Партизан и разведчик с тревогой прислушивались к паузам между очередями: не раздастся ли собачий лай – спущенные с поводка овчарки могли вывести фрицев прямо к их убежищу. Но собаки не лаяли: похоже, немцы не взяли их на операцию, чтобы случайно не спугнуть партизан.

– Видно, сильно вы насолили фрицам, взялись они за вас не шутя, – заметил Мазур.

Кшиштоф ничего не сказал. Он напряженно всматривался в ту сторону, откуда доносилась стрельба. С минуту оба молчали, потом лейтенант заговорил.

– Долго будем так лежать? – спросил он, поворачивая голову к партизану.

– Холе́ра сы́ну![6] – поляк скрипнул зубами. – Цо хцешь?

– Вопрос не в том, чего я хочу, – Мазур заговорил неожиданно обстоятельно и солидно, словно не лежал в лесу носом в землю, а читал доклад на симпозиуме, – вопрос в том, чего мы хотим. А точнее сказать, не хотим. А не хотим мы, чтобы, во-первых, нас перестреляли тут, как куропаток, во-вторых, чтобы отряд ваш фрицы порвали на клочки. Для этого не нужно пытаться перебить всех фрицев, тем более что и сделать это все равно нельзя. Нужно убить только одного у них, а именно старшего по званию.

И он объяснил ошеломленному Кшиштофу, что славяне ведут войну не так, как немцы. Если у русских убили командира, на его место тут же встает младший по званию. Если убили всех офицеров, всегда найдется ефрейтор или рядовой, который крикнет: «Слушай мою команду!» – и у подразделения образуется новый командир. Но даже если перебьют всех вообще и останется всего один боец, он все равно скажет себе самому: «Слушай мою команду!» – и пойдет в атаку, и умрет, если надо, но долг свой все-таки выполнит. А вот у немцев все по-другому. У них, если убили командира, все подразделение превращается в толпу, в стадо, и только и может, что беспорядочно стрелять наугад во все стороны, и в конце концов слепо бросается наутек.

– Убить надо главного фрица, понимаешь? – толковал старлей. – Добраться и всадить ему пулю промеж глаз. Но ты, конечно, этого сделать не можешь. А вот я могу.

– Длячэ́го? – изумленно переспросил поляк. – Длячэго ты мо́жешь, а я не мо́гэ?[7]

– Потому, – отрезал Мазур. – Потому что у меня специальная подготовка. Потому что ты польский хлоп[8], а я войсковой разведчик, понял, нет?

Кшиштоф неистово забранился в ответ. Мазур между тем только посмеивался, слушая, как тот выплевывает из себя самую черную, самую отвратительную брань.

– Да, надул я вас, братцы, не спорю, – сказал он, когда поляк на миг умолк. – Но ты сам подумай, что было бы, если бы я вам правду сказал? Да вы бы меня сию секунду повесили на самом толстом суку, даже пули бы тратить не стали. А зато теперь я живой и могу вам помочь, понимаешь ты это? Весь ваш отряд могу спасти… – Он прислушался к редеющим очередям и добавил: – Точнее, тех, кто еще живой.

Несколько секунд Кшиштоф угрюмо молчал, потом хмуро взглянул на Мазура: что надо делать?

– Во-первых, – начал лейтенант, – руки мне развяжи. Во-вторых…

Но досказать не успел: на поляну, словно стая орангутанов с автоматами, ворвались эсэсовцы. Увидев это, Кшиштоф рявкнул: «Уче́кай!»[9], выставил перед собой автомат и, поднявшись с земли в полный рост, с криком «Дря́не фашисто́вские!»[10] дал по врагу длинную очередь.

Мазура два раза просить было не надо. Он перекатился под куст, подобрал ноги, поднялся и ломанулся сквозь чащу, как молодой лось. Разогнаться по-настоящему ему мешали связанные за спиной руки, бежал он хоть и в три погибели, но все равно быстро, резво.

– Дурак, вот дурак, – кусал он губы на бегу, пригибаясь и старясь не споткнуться о корни, торчавшие из земли. – Ну, дряни, ну, фашистовские, но зачем же помирать?! Зачем на рожон переть? Можно же было как-то по-умному, по-хитрому…

Но поздно, поздно уже было по-умному и по-хитрому. Не захотел Кшиштоф по-умному, захотел умереть в полный рост. Умереть как истинный сын Польши, умереть и забрать с собой на тот свет как можно больше врагов.

А Мазур все бежал и бежал, уже ни о чем не думая, ничего не видя. Наконец, окончательно выбившись из сил, упал под плакучей березой, низко склонившей над землей зеленые свои гибкие ветви, и, задыхаясь, стал прислушиваться.

В лесу стало тихо, никто больше не стрелял: то ли отряд все-таки ушел из-под огня, то ли эсэсовцы перебили всех до единого. И хотя каратели, сами того не зная, спасли разведчику жизнь, но не радовался этому Мазур, не мог радоваться: перед мысленным взором его все еще стоял во весь рост Кшиштоф, отчаянно поливающий автоматными очередями фашистских гадов, как наяву, глядел в глаза недоверчивый рыжий Збигнев, да и больного, задыхающегося от жара командира польских партизан было жалко почти до слез.

Глава четвертая. Приказано взять живым

Возвращение майора Уваркина в особый отдел штаба полка ознаменовалось такими громами и молниями, которых давно тут не видели. Гнев майора был настолько ужасным, что все вокруг дрожало от страха. Казалось, что трясутся не только люди, но даже мебель в его кабинете, где сейчас находились сам майор и капитан Елагин.

– Как прикажешь тебя понимать, капитан?! – Тяжелый взгляд Уваркина буравил подчиненного, который стоял перед ним навытяжку с лицом смущенным и растерянным. – Вместо того чтобы арестовать террориста, ты просто взял и отпустил его на все четыре стороны?

– Никак нет, товарищ майор, – молодцеватости в голосе капитана не было слышно, но и особенного раскаяния, судя по всему, он тоже не испытывал. – Если позволите, я все по порядку.

На лице майора заиграли желваки, однако он сдержался и только сухо кивнул: выкладывай. Елагин откашлялся.

– Во-первых, насчет гороховского письма, где он сигнализирует о старшем лейтенанте Мазуре. Я произвел проверку фактов – они не подтвердились.

– То есть как «не подтвердились»? – Уваркин глядел на подчиненного с брезгливой гримасой, как будто не офицер НКВД перед ним стоял, а какой-то таракан. – Человек сигнализирует об антисоветской агитации, а у тебя факты не подтверждаются?

Елагин выдержал взгляд начальства стоически.

– Так точно, товарищ майор, не подтверждаются. Был проведен допрос лейтенанта Мазура: тот все отрицает. Никаких порочащих речей в адрес товарища Сталина он не произносил и, более того, готов был представить свидетелей…

– Свидетелей чего? Того, что он не делал?! – взорвался майор. – Ты вообще соображаешь, что говоришь, капитан?!

– Так точно, товарищ майор, соображаю.

Несмотря на бодрый голос, капитану Елагину было не по себе. В гневных глазах майора ясно видел он возможную перспективу, а именно трибунал. В сложившихся обстоятельствах спасти его могли только выдержка и хладнокровие.

– Помимо имен свидетелей, готовых выступить в его защиту, Мазур просил об очной ставке с самим Гороховым, – продолжал Елагин.

– Но ты, конечно, не стал ее устраивать?

Капитан набрал воздуху в легкие – момент был критический.

– Так точно, товарищ майор, не стал. Просто потому, что не мог.

– Не мог или не хотел?

– Не хотел. Но и не мог тоже. Дело в том, что несколько дней назад Горохов пропал из расположения части.

Выпалив это, капитан сморщился, словно ожидал удара. Несколько секунд майор, откинувшись на стуле, озадаченно смотрел на подчиненного. Пропал? Куда пропал?

– Не могу знать, товарищ майор, – отвечал капитан. И, выдержав драматическую паузу, добавил: – Есть основания полагать, что Горохов дезертировал.

Уваркин раздраженно побарабанил пальцами по столу. Даже если и так, даже если Горохов и дезертировал, это все равно не отменяет подлинности тех фактов, о которых он сигнализировал в органы. Капитан согласился, что, конечно, не отменяет, однако же и не позволяет привлечь Горохова к следствию и установлению истины.

– Истина, капитан, состоит в том, что, согласно товарищу Сталину, с каждым годом классовая борьба в СССР непрерывно усиливается, – назидательно проговорил майор. – Вот в чем состоит истина, Елагин. Все остальное – инсинуации и извращения. И если мы, вместо того чтобы ловить врагов и отправлять их под трибунал, будем их отпускать на все четыре стороны, то страна нам за это спасибо не скажет.

Человеку постороннему такая речь могла показаться слишком патетической. Но капитан не первый год служил в органах и отлично понимал, что хочет сказать начальство, употребляя политически правильные слова и выражения.

Ты охренел, капитан, читалось в глазах Уваркина. У нас план горит, а ты со всякими гадами миндальничаешь. Липы нам не нужно, но и явных врагов отпускать мы не имеем никакого права. Или, может, сам хочешь вместо них куда-нибудь в Севвостлаг[11] отправиться, чтобы тебя злые урки в лагерную пыль стерли?

Елагин, как уже говорилось, ни в какой Севвостлаг не хотел, поэтому решительно отвечал, что врага он никуда не отпускал и, более того, несмотря на все уверения Мазура, ни на секунду ему не поверил.

Майор кивнул: и правильно сделал. Верить не надо никогда и никому. Кроме, разумеется, вышестоящего начальства.

– Так точно, товарищ майор, – почтительно ответствовал Елагин. – Именно поэтому я Мазуру не поверил и никуда не отпустил. Но, поскольку вы отсутствовали, а у нас условий для содержания заключенного нет, я решил отправить его под конвоем на машине в штаб армии. Однако по дороге он сбежал.

– И как же это он сбежал? – протянул Уваркин, не сводя подозрительного взгляда с капитана.

Тот развел руками: юнкерсы налетели, стали бомбить расположение наших войск. Мазур с конвоиром выскочили из машины, спрятались в канаве. Ну а дальше понятно. Хитрый Мазур дал конвоиру по башке, отнял ключи от наручников, пистолет, связал, сломал у студебекера двигатель и был таков.

– И был таков, – зловеще повторил майор. – Понятно. Но если ты думаешь, что это облегчает твое положение, то извини – оно стало только хуже.

Он откинулся на спинку стула и, прищурясь, смотрел на подчиненного. Несмотря на грозный тон майора, капитан почувствовал, что гроза миновала. Отпустить подозреваемого – это одно, а упустить – несколько другое. Быть раззявой – радости мало, однако, в конце концов, раззявой оказался в первую очередь сержант-конвоир, который ухитрился упустить арестованного.

– Кто конвоировал? – спросил Уваркин голосом Зевса-громовержца.

– Пестрюк, – отвечал капитан.

– Пестрюк – дуболом, – заметил майор. – Ему голова дана для украшения, а мозгов в ней никогда не было.

Капитан развел руками, и по лицу его было видно, что ситуация в органах нелегкая, уж больно много из-за войны стало тут людей бестолковых и к благородному их чекистскому делу совсем не приспособленных. С другой стороны, слишком сильно винить Пестрюка не приходится: когда над головой рвутся бомбы, любой голову потеряет.

Майор встал из-за стола и заходил по комнате туда и сюда. Наконец остановился прямо напротив капитана и посмотрел на него с каким-то сложным выражением на лице.

– Пестрюк, конечно, идиот, – выговорил он задумчиво. – Да и бомбежка очень уж не ко времени началась. Но и с тебя вины не снимаю. Одного конвойного мало. Надо было дать еще человека для охраны.

Капитан затоптался на месте: народу и так не хватает, да и кто мог знать, что лейтенант в наручниках справится с конвойным?

– Надо было знать, – отрезал майор. – На то тебе и погоны даны. А на крайний случай и головой подумать не мешало.

Капитан стоял с совершенно неподвижным лицом. Глядя на это лицо, и в голову не могло прийти, что капитан как раз и подумал о том, что даже скованный наручниками Мазур вполне может справиться с вооруженным конвоиром и сбежать. И при этом вся ситуация будет выглядеть как небрежность со стороны Елагина, но не как спланированная операция. И с бомбежкой им тоже очень повезло. Между нами говоря, ведь даже сам Мазур наверняка не догадался, почему так вышло, что вместо того, чтобы оказаться в особом отделе штаба армии, он свободно топчет теперь польскую землю.

– С другой стороны, – продолжал тем временем майор, – совершив нападение на конвой и сбежав из-под стражи, Мазур полностью выдал свою предательскую антисоветскую сущность, доказав тем самым, что следственные действия в отношении него были начаты совершенно правильно.

Уваркин умолк и некоторое время думал, и с каждой секундой лицо его становилось все мрачнее.

– Но есть тут и третья сторона, – наконец проговорил он. – Дело в том, что мы врага не только упустили, но и напугали его. Ты предусмотрительно забрал у Мазура документы, проницательно решив, что без документов он у нас тут был бы все равно как голый. Однако, забрав у него документы, ты подтолкнул лейтенанта к тому, чтобы он переметнулся на сторону фашистов. А это для нас очень плохо, потому что войсковой разведчик уже в силу специфики своей службы о положении наших частей знает не меньше, чем штабной офицер. И вот если Мазур с этим знанием окажется в руках у фрицев, то дальнейшее наше наступление может быть если не сорвано, то по меньшей мере сильно осложнено? Ты понимаешь, в каком дерьме мы оказались благодаря твоей проницательности и предусмотрительности?

Сказав так, он хмуро посмотрел на капитана. То есть, правильнее сказать, не хмуро посмотрел, а как-то… хищно, что ли. Такой взгляд Елагин уже видел у вышестоящих. Взгляд этот обычно означал приговор.

В голове у капитана что-то треснуло. Кажется, это был звук срываемых погон. Или, может быть, даже выстрел из нагана – или из чего там расстреливают приговоренных к высшей мере военным трибуналом. Незначительное ротозейство грозило обернуться тяжелейшим преступлением. Майор молчал, секунды тянулись невыносимо медленно.

– Ладно, – сказал он наконец. – Что сделано, того не воротишь.

Капитан выдохнул было, но оказалось, что рано: Уваркин еще не договорил.

– Верю, что не со зла ты так поступил, – хмуро продолжал майор. – Верю, что не имел преступного умысла. Может быть, просто ошибся. Но оставить твой промах без разбирательства я не имею никакого права. А то ведь так каждый первый начнет ошибаться, а что тогда с армией будет? Пойми, капитан: если я тебя к ответу не призову, то совершу точно такое же преступление. А это уже, сам понимаешь, какими последствиями чревато. Одним словом, Елагин, сдай оружие, пойдешь пока под стражу, а там…

Что будет «там», Елагину объяснять было не нужно. Он почувствовал, как холодный пот потек у него по спине. Еще несколько мгновений – и все, дело будет решено. Он открыл рот и так стоял пару секунд, потом все-таки выдавил из себя хриплое:

– Товарищ майор…

Уваркин даже не посмотрел на него, только рукой махнул досадливо: хватит, прибереги оправдания для суда. Нашкодил – умей отвечать, а иначе какой ты после этого офицер. Следствие разберется.

– Не надо следствия, товарищ майор, – наконец чужими, словно деревянными, губами выговорил капитан. – Надо просто вернуть Мазура.

Майор посмотрел на него с удивлением: как же ты его вернешь? Он, поди, уже в немецком штабе сидит, и эсэсовцы его наизнанку выворачивают, выдаивая из него секреты нашей армии.

– Никак нет, товарищ майор, не сидит, – осмелел Елагин. – Я с ним разговаривал подробно – не пойдет он фрицам сдаваться. Во всяком случае, не сразу. Голова у него холодная, здравая, работает хорошо. А значит, не станет он просто так бросаться этой самой холодной головой прямо в омут. Наверняка сначала захочет осмотреться на местности, взвесить все за и против. Не говоря уже о том, что, между нами говоря, все же он нормальный советский человек. И ему, скорее всего, просто противно будет сделаться власовцем, предателем. Одно дело – говорить чепуху с пьяных глаз, и совсем другое – к фашистам переметнуться.

Майор только головой покачал. Ну, предположим, Мазур не захочет сдаваться в плен к немцам. Тогда что ему вообще делать на оккупированной фашистами территории? Куда податься?

Капитан помедлил секунду. Теперь, чтобы спасти себя самого, надо было сдать Мазура. Открыть его тайну и тем самым навести на его след ищеек-особистов. Но другого выхода все равно не было. Или пан, или пропал.

– К матери он пойдет, – хрипло проговорил капитан и словно бы сам головой в омут прыгнул.

– К матери? Какой еще матери? – Майор поднял на него взгляд, глядел неожиданно внимательно.

– У него мать под Краковом живет. В деревне Залипье.

Майор откинулся на спинку стула, смотрел с подозрением: а Елагин откуда знает, где живет мазуровская мать? Капитан ему отвечал, что Мазур сам ему проболтался. Он, Елагин, хитро допрос построил, сначала вообще никаких обвинений не выдвигал. Ну, старлей расслабился да и стал языком молоть.

Ничего подобного, конечно, Мазур ему на допросе не говорил, это был чистый блеф. Про мать Мазура Елагин узнал еще в школе: приятель решил похвастаться ему польскими марками. Мать слала сыну и сестре письма из-за границы, а на конверт, само собой, приклеивала польские марки. Слово за слово, и Мазур таки выдал другу свой секрет, от чего его строжайшим образом предостерегала тетка Луиза. Но этого, конечно, Уваркину говорить было нельзя.

– Польская мать, – задумчиво повторил майор. – Это интересно. Но почему же у него об этом нет ни слова в личном деле?

Капитан развел руками.

– Ну, товарищ майор, сами знаете, какие у нас были отношение с Польшей в двадцатые-тридцатые годы. Помните, сколько народу село за шпионаж в интересах Польши? А ликвидация агентурной сети ПОВ[12]? А польская операция 1937 года? Да кто бы в таких условиях добровольно стал бы на себя клепать? Вот и значится он в анкете как круглый сирота, выращенная двоюродной теткой.

– И как же ты его расколол? А впрочем, ладно, потом расскажешь, – спохватился Уваркин. – Сейчас давай ближе к делу. Что там с его матерью?

– Мать его, как уже говорилось, живет под Краковом, – голос капитана несколько окреп. – Тут по прямой немного больше двухсот километров. И вот я думаю, что не будет он никому сдаваться, а почешет прямо к матери в надежде, что та его спрячет. И от нас, и от фашистов. А если так, то мы точно знаем, куда он двинул, перейдя линию фронта.

Майор ненадолго задумался. Конечно, зная, куда Мазур идет, искать его будет гораздо проще. Вот только кто этим будет заниматься?

– Может быть, зафронтовая разведка? – проговорил Елагин раздумчиво.

Зафронтовая разведка НКВД была чем-то средним между обычной войсковой разведкой и разведкой стратегической, которой заведовали резиденты-нелегалы в глубоком немецком тылу. Задачи у зафронтовой разведки были самые разные: от добывания информации о вооружении противника, вербовки и перевербовки шпионов до организации в тылу врага партизанского движения и проведения диверсий. В составе групп зафронтовой разведки почти всегда были люди, говорившие на языке той страны, на территории которой они действовали, и, разумеется, на языке противника, то есть на немецком.

И вот теперь Елагин предлагал использовать зафронтовую разведку для того, чтобы поймать Мазура. Если они точно определили намерения беглеца, то шансы взять лейтенанта в ближайшее же время были у них совсем недурные.

Уваркин хмыкнул: широко шагает капитан, как бы штаны не порвать. Или он хочет, чтобы вдогонку одному беглому старлею отправили целый отряд зафронтовой разведки?

– Специальный отряд снаряжать не нужно, – отвечал капитан. – Просто информируем уже работающие группы, пусть ищут его параллельно с основной работой. Через такую сеть никакой Мазур не проскочит, возьмем тепленьким.

Майор, глядя куда-то в стену, барабанил по столу. Идея не так плоха, об этом можно подумать.

– Вот только один вопрос остается, – голос у капитана был деловито-озабоченным, как будто окончательное решение уже было принято Уваркиным. – Живьем брать будем?

– Как выйдет, – отвечал майор, но вдруг задумался. Подумал недолгое время и мотнул головой. – Хотя нет, надо бы все-таки живьем. Уж больно ловко он от нас улизнул – вдруг у него тут еще сообщники есть?

Капитан через силу заставил себя улыбнуться.

Слова майора Елагину совсем не понравились. Когда Мазура поймают, тот вполне может проболтаться, что они с капитаном знакомы с детства, а следовательно, посеять законные подозрения насчет благонадежности самого капитана.

Что ж, оставалось только надеяться, что если Мазура возьмут живым, то не будут колоть прямо на месте, а доставят в расположение советских войск. Ну а там уж он, Елагин, сделает так, чтобы друг детства не сказал ничего такого, что могло бы ему, капитану, повредить.

* * *

С превеликой осторожностью Мазур пробирался по летнему лесу, пронизанному теплыми лучами августовского солнца.

Веревку, которой связали его партизаны, он благополучно перетер о корень. Веревка оказалась крепкой, освобождение заняло чуть больше времени, чем хотелось бы, ну да главное, что живой и на свободе. О погибшем партизанском отряде старался он не думать, да и что в этом толку: думай не думай, назад никого не вернешь. Может, если бы послушались его, были бы до сих пор живы. Впрочем, если бы они были живы, сам Мазур, скорее всего, был бы мертв.

Лейтенант понимал, что перемещаться среди бела дня по прифронтовому лесу – дело крайне рискованное. Он, конечно, держался осторожно, но, как говорится, на всякую мышку есть своя кошка. К тому же, как известно, каратели-эсэсовцы часто ходят с овчарками – и тут уж таись не таись, а очень скоро тебя унюхают и отправят на встречу с предками.

Значит, будем искать убежище, а в путь отправимся ночью, решил он. Однако перед тем, как залечь во временную берлогу, хорошо бы поесть. Плохо только то, что в бега Мазур пустился без подготовки и, кроме кисета с махоркой, спичек и компаса, ничего при себе не имел. Оружие у него забрали партизаны, так что он теперь даже тетерева подстрелить не мог или кролика какого-нибудь захудалого. Впрочем, и при наличии пистолета все равно не стал бы он стрелять в лесу – на шум явились бы эсэсовцы, и тут уж любому небо показалось бы с овчинку.

Можно было, конечно, насобирать ягод, однако ягоды в лесу немытые – как раз получишь дизентерию. Вот если бы нашелся какой-нибудь ручеек, это стало бы спасением уже потому хотя бы, что и пить лейтенанту тоже очень хотелось. Прошлой ночью прошел небольшой дождик, и Мазур попил с ладони, но этого явно было мало.

Имелись, конечно, способы добыть воду вручную, даже без ручья или озера притом. Но для этого нужен был по меньшей мере котелок, куда добытую воду собирать. Вот что надо было взять у партизан – котелок, а вовсе не пистолет, из которого под носом у немцев все равно стрелять не станешь.

Бесшумно передвигаясь по лесу, лейтенант добрался до низины, где буйно разрослась разного рода мелкая лесная растительность – от клевера и крапивы до зверобоя и ромашек. Земля здесь была влажная, хотя ни озер, ни ручьев как будто бы нигде не наблюдалось. Лейтенант подобрал сухую корягу, начал ковырять ей почву. Прокопав немного вглубь, отбросил корягу, поискал глазами, нашел плоский острый камень размером с кулак и им принялся расширять дыру в земле. Ямка вышла достаточно глубокой, чтобы из нее пить, оставалось только дождаться, пока натечет достаточно воды.

Покуда ямка потела влагой и концентрировались на ее стенках капельки воды, Мазур пошел по грибы. Через полчаса вернулся с добычей. В ямку уже натекло достаточно грунтовых вод, чтобы напиться. Однако лейтенант, приглядевшись к темной, мутной, полной нечистой взвеси и мертвых лесных насекомых воде, все-таки передумал. И в самом деле, надо было умирать от жажды, чтобы пить такую сомнительную жижу.

Набранные лейтенантом грибы, которые он частично рассовал по карманам, а частично нес в руках, казались гораздо более интересной добычей. Грибы надо будет нанизать на веточку и пожарить на костре, вот вам и еда.

Сказано – сделано. Лейтенант натаскал сухих сучьев и организовал костерок – небольшой, но вполне достаточный для мелкой прожарки. Костер он устроил таким образом, что его со всех сторон закрывали деревья. Ветра в лесу не было, дым был еле заметен и шел вверх вертикально. Уже шагов с десяти бледный столбик дыма нельзя было увидеть практически ниоткуда, и, таким образом, костер никак не мог рассекретить место, где прятался Мазур.

Спустя минут десять лейтенант уже вращал над костром веточки с нанизанными на них грибами. Конечно, по-настоящему обжарить грибы таким образом было трудно, однако это мало беспокоило Андрея. Благородные грибы вроде белых и подберезовиков можно есть практически сырыми, вреда от них не будет, лишь бы не попался случайно мухомор или поганка. Несмотря на городское воспитание, Мазур достаточно разбирался в грибах, чтобы не перепутать съедобный гриб с поганым. Если вдруг возникало сомнение, он отбрасывал гриб в сторону и нанизывал на веточку другой. Аромат от жареных грибов шел совершенно одуряющий – Мазур не ел уже почти сутки…

После еды опять напомнила о себе жажда. Он снова сходил к ямке в низине, однако вода в ней чище не стала. Ладно, напиться он сможет на рассвете, когда на листьях выступит роса. Затем Мазур вернулся к кострищу и собрал кучу молодых веток – после бессонной ночи и треволнений утра организм настоятельно требовал отдыха.

Однако в последний момент лейтенант передумал ложиться. Здесь, в низине, на него легко могли наткнуться польские партизаны, советские разведчики или немецкие каратели, не говоря уже про диких зверей, которые водились в здешних лесах. Надо бы поискать другое место для сна, более безопасное. Лучше всего устроиться на каком-нибудь ветвистом дереве: ни собака тебя не учует, ни люди случайно не наткнутся. Да и от близкого знакомства с волками или, например, кабанами это тоже вполне гарантировало. Правда, имелся тут некоторый риск: уснув, можно неосторожно пошевелиться, свалиться на землю и расшибиться вдребезги. Однако от падения и увечий лейтенанта должен был защитить один хитроумный метод.

Какое-то время он прогуливался по лесу, ища подходящее – то есть крепкое и густое – дерево. На некоторые он даже влезал, проверяя, достаточно ли упруги ветви, чтобы удержать его, и достаточно ли густа листва, чтобы его спрятать.

Наконец лейтенант остановил свой выбор на раскидистом старом дубе. В нижней части ствола веток у дуба не было, и залезть наверх казалось делом совсем непростым. Однако, с точки зрения Мазура, это было скорее преимущество, чем недостаток. Если ему туда залезть трудно, трудно будет и тому, кто решит за ним поохотиться.

Призвав на помощь всю силу и ловкость, лейтенант вскарабкался наверх и довольно удобно устроился между широкими крепкими ветками, которые были красиво осыпаны крупными желудями и узорчатыми зелеными листьями. Бодрствуя, свалиться с таких веток на землю почти невозможно, а вот во сне…

Лейтенант, однако, знал способ обезопасить себя от падения. Способ этот, правда, годился скорее для циркового гимнаста, ну да ведь не боги горшки обжигают. Прежде чем окончательно расположиться на отдых и вкусить от радостей Морфея, лейтенант снял с себя гимнастерку и скрутил ее для крепости в жгут, оставшись в одной нательной рубахе. Один рукав гимнастерки он привязал к ветке, а другой – к своей собственной руке. Теперь, если даже он свалится с дуба, эта оригинальная страховка удержит его от падения на землю. Подергав для надежности за гимнастерку и убедившись, что привязана она крепко, Мазур с чистой совестью погрузился в сон.

Сны ему снились пестрые, напряженные. То чудилось, что отправился он в тыл к врагу за языком и вдруг, обездвижив фашиста, видит, что это никакой не фашист, а он сам, лейтенант Мазур, лежит на земле и смотрит на себя снизу вверх умоляющим взглядом. В другом сне к нему являлся отвратительный особист майор Уваркин с хищным лисьим взглядом.

– Ну и куда ты намылился, лейтенант? – голосом ласковым и одновременно пугающим спрашивал майор. – Прямо в руки к фрицам? Думаешь, они тебя пощадят? Возвращайся, лейтенант, возвращайся по-хорошему, пока не поздно. Повинную голову, как известно, меч не сечет. А то ведь поймаем тебя, поймаем и к стенке поставим, честное чекистское тебе даю.

В конце концов причудилось Мазуру, что во сне у него отвязалась гимнастерка, он соскользнул с дерева и падает в огромную бесконечную пропасть…

Содрогнувшись, он проснулся весь в поту. К счастью, все было на месте – и гимнастерка, и он сам. Однако ощущение ужаса не отпускало его. Он посмотрел вниз и замер. Под деревом на желто-зеленой, чуть пожухлой траве сидел старый медведь. Медведь был огромный, бурый, с седоватыми грязными проплешинами, словно кто-то прошелся по нему большой малярной кистью, и краска засохла беспорядочными некрасивыми пятнами. По счастью, медведь сидел смирно, почти не шевелился и вверх не глядел.

Мазур тоже замер и от ужаса затаил дыхание. Кто-кто, а бурый мишка заберется на дерево с необыкновенной легкостью – это вам не кабан и не волк. Что будет дальше, об этом даже думать не хотелось. На Руси испокон веку ходили легенды о богатырях, которые боролись с медведями и даже побеждали их. Однако легенды эти сейчас мало утешали. Во-первых, Мазур не был богатырем и, за вычетом некоторых специальных навыков, силой обладал не особенно большой. Во-вторых, богатыри, скорее всего, боролись с ручными медведями, и не с медведями даже, а с медвежатами. Что же касается настоящего, дикого медведя, то это зверь, с которым не справится никакой богатырь. Одним ударом могучей лапы бурый медведь способен начисто оторвать человеку башку – какая уж тут, простите, борьба!

Зверь между тем, почесываясь, мирно сидел под деревом и, кажется, никуда уходить не собирался. Что ему тут нужно, под дубом, с досадой думал старлей, он же не свинья и желудей не ест. Словно услышав эту обидную мысль, косолапый задрал голову и принялся ловить мух. Выглядело это так по-детски непосредственно и так далеко было от ужасного облика хозяина леса, что Мазур невольно вспомнил рассказы о том, что в польской армии генерала Андерса появился ручной медведь по имени Войтек. Говорят, медведя этого привезли из Сирии, и воспитывали его сами солдаты. В результате он приобрел совершенно военные замашки: пил, курил, лез в драку, а во время битвы при Монте-Кассино даже подносил артиллеристам ящики со снарядами. Однако армия генерала Андерса была слишком далеко от этих мест, да и не походил сидящий сейчас внизу под дубом дикий зверь на доброго ручного мишку.

Медведь тем временем не торопясь оторвал зад от земли и встал на все четыре лапы. Некоторое время он оглядывался по сторонам, а затем вдруг поднял морду прямо вверх. Взгляд его встретился со взглядом Мазура. В глазах животного царила пугающая пустота, и казалось, что глядит на тебя не живое существо, а природная стихия. Спустя секунду лейтенант вспомнил, что у медведя – плохое зрение. Может быть, зверь просто не разглядел его среди листвы и сейчас мирно пойдет по своим медвежьим делам?

В этом счастливом заблуждении он пребывал недолго. Спустя мгновение медведь с ревом встал на дыбки. Еще мгновение – и косолапый тяжело полез на дерево, где прятался лейтенант. Зрелище было настолько страшным, что по коже у Мазура побежали мурашки.

На земле от медведя, конечно, не спасешься, как, впрочем, и на дереве. Молодой зверь взлетает по стволу с необыкновенной легкостью и в считаные секунды. Однако Мазуру необыкновенно повезло. Во-первых, медведь был, очевидно, старый, почти переживший свой век. Во-вторых, он, кажется, был сыт и, похоже, сам не очень-то понимал, чего он карабкается вверх по могучему стволу такого же, как он сам, старого дуба. Зато это отлично понимал Мазур: сработал звериный охотничий инстинкт, который у хищника умирает только вместе с ним самим. Как бы медленно ни лез косолапый, когда он наконец долезет до старлея, головы ему не сносить.

Не тратя ни секунды, лейтенант поднялся, балансируя на ветке, и чуть не повалился вниз от сильного рывка. Привязанная к дереву гимнастерка, которая должна была уберечь его от падения, едва не погубила его. Он не мог бежать, он сам привязал себя к дубу!

Мазур впился в узел зубами и левой рукой что было сил дернул головой, рванулся – и спустя секунду правая рука его была свободна. Оставалась самая малость – отвязать от ветки гимнастерку. Вот только времени на это уже не оставалось совсем – медведь был в паре метров от него, жаркое зловонное дыхание зверя опалило лейтенанта. Враг не рычал, но лишь смотрел снизу вверх жадными глазами убийцы, мохнатая морда его застыла, как каменная.

В последний раз лейтенант на авось дернул гимнастерку, но та не поддалась. Мазур плюнул и быстро полез по веткам дуба вверх – все выше и выше. Он не знал, можно ли спастись от медведя, но понимал, что останавливаться нельзя – как раз угодишь прямо в медвежьи когти.

Косолапый, озлобленный погоней, пыхтел где-то внизу, прямо под ногами. В какой-то миг, столкнувшись нос к носу с человеком, мишка, кажется, слегка опешил. В охотничьих байках, когда охотник и медведь выходят прямо друг на друга, у обоих от страха случается медвежья болезнь и оба стремглав разбегаются в разные стороны. Но, видно, этот медведь охотничьих баек не слышал и вообще был не робкого десятка. Этого стоило ожидать: пока шла война, местные звери притерпелись не только к человеку, но и к артиллерийской стрельбе, взрывам авиабомб и прочей военной суете. Если топтыгин выжил посреди такого бедлама, надо думать, характер у него выковался железный. Такого мишку голым задом не напугаешь, такой сам всех напугает и слопает. Не исключено, что он уже попробовал человеческого мяса, а это значит, что отвязаться от него будет крайне трудно.

Не желая быть съеденным, Андрей Иванович споро карабкался вверх по веткам дуба. Медведь, пыхтя, карабкался следом. В какой-то миг он едва не зацепил огромной когтистой лапой ногу человека. Каким бы он ни был старым, двигался он все равно быстрее Мазура, было ясно, что тот обречен. Однако лейтенант так просто сдаваться не собирался. Выработанная за время войны привычка держаться до последнего и использовать даже самый микроскопический шанс не изменила ему и сейчас. Продолжая карабкаться вверх, он судорожно вертел головой по сторонам, пытаясь найти хоть какой-то выход. Прыгнуть вниз – не вариант. С такой высоты он по меньшей мере сломает себе ноги и станет совсем уж легкой добычей. Попробовать перелезть на тонкую ветку, которая не выдержит медведя? Но, когда она сломается под чудовищным весом зверя, вниз полетит не только топтыгин, но и он сам…

Медведь под ним страшно заревел: кажется, он вошел в раж или, может, его просто раздражало упрямство жертвы. Мазур разорвал о сучки нательную рубашку, исцарапал о дубовую кору все руки, но не чувствовал боли: главное, что он был жив. Во всяком случае, пока.

Внезапно он заметил две ветки, которые отходили от ствола почти параллельно. Одна росла над другой на высоте примерно пары метров. Ближе к концу обе ветки истончались. Решение пришло мгновенно: лейтенант встал на нижнюю ветку и пошел по ней вперед, придерживаясь руками за верхнюю. Косолапый, ворча, двинулся следом. Мазур, оглядываясь на медведя, быстро шел вперед, стараясь поскорее достигнуть безопасного, тонкого конца ветки. Топтыгин не отставал. Ветка под ним опасно затрещала, но, увлеченный погоней, он не обратил на это внимания. Он потянул лапу к лейтенанту, который замер, балансируя, в метре от него. Мазур, вцепившись руками в верхнюю ветку, подпрыгнул и ударил ногами по ветке, на которой стоял и по которой сейчас подбирался к нему медведь. Раздался тошнотворный хруст, ветка сломалась пополам, как раз в том месте, где стоял на ней косолапый.

Хищник мгновенно извернулся, пытаясь уцепиться за обломанный конец, но когти его скользнули по коре, и он следом за сломанной веткой полетел вниз с высоты четвертого этажа. Падая, он хватался за проносящиеся мимо ветки дуба и тем несколько замедлил падение – но и не более того. Спустя пару мгновений раздался тяжелый звук, как если бы на землю шмякнулся мешок с цементом. Лес огласил обиженный рев, эхо завыло ему вслед и разнеслось далеко по окрестностям.

Мазур, который, вцепившись руками, висел на верхней ветке, увидел, как рухнувший с дуба медведь подхватился и, прихрамывая, заковылял в лесную чащу.

– Ух, – сказал сам себе лейтенант, – еле спасся…

Продолжая висеть на руках, не без труда он зацепился ногами за ветку, подтянулся и оказался на ветке уже верхом. Некоторое время он просто сидел на ней, стараясь отдышаться.

– Ну, что ж, дорогие товарищи, – проговорил он наконец, – за такое чудесное спасение не мешало бы, конечно, поднять бокал шампанского или, на худой конец, стопку медицинского спирта. Но, увы, нет у нас ни того ни другого. Так что будем потихоньку спускаться на грешную землю, а там видно будет.

Вообще-то Мазур обычно не разговаривал сам с собой, но тут уж больно драматическая вышла история, надо было хоть как-то снять внутреннее напряжение. И кажется, отчасти ему это удалось. Во всяком случае, когда он наконец стал спускаться по дереву вниз, руки и ноги его уже не дрожали.

Попутно старлей отвязал от дерева гимнастерку, которую бросил, спасаясь от медведя, и быстро напялил ее на себя. Обретя, таким образом, цивилизованный вид, он продолжил свой спуск на землю. Правда, делал он это не торопясь, потому что не очень-то доверял топтыгину. Может, тот и не был так уж сильно травмирован падением, а специально спрятался в кустах, а когда он окажется внизу, возьмет и выскочит, чтобы сожрать бедного лейтенанта?

Все еще зорко поглядывая в ту сторону, куда ушел медведь, Мазур осторожно спускался по стволу, готовый в любой момент взлететь обратно. Но все было тихо, никто не ревел, не вздыхал и не ломал ветки. Похоже, фортуна наконец повернулась к лейтенанту лицом. Он спрыгнул на землю.

– Хальт! – загремело у него за спиной. – Хенде хох![13]

Глава пятая. Немец поневоле

Косолапый, оказывается, ушел не просто так. Только теперь Мазур понял, что медведь почуял присутствие людей. И не просто людей, а вооруженных эсэсовцев. Небольшая карательная команда прочесывала окрестности леса, искала остатки партизанского отряда. Но вместо партизан наткнулась на Мазура – и неожиданность эту никак нельзя было назвать приятной.

Конечно, если бы не медведь, старлей учуял бы появление фрицев за версту. Однако он думал только о том, как бы не пропустить новое появление топтыгина, и не заметил затаившихся в кустах фашистов…

– Хенде хох! – снова повелительно крикнули ему из кустов.

Мазур, не поворачиваясь, покорно поднял руки вверх.

– Рус? – спросил за спиной чей-то жестяной голос.

– Рус, – не стал спорить лейтенант.

В следующий миг кто-то ударил ему по затылку чем-то тяжелым и твердым. Мазур не устоял на ногах, полетел носом в землю. Хорошо, травы было много и была она мягкой, хотя физию все равно поцарапало.

Андрея прижали тяжелым твердым коленом к земле. Перевернули на спину, свели руки перед собой. Щелкнули, застегиваясь, наручники. Подняли за шиворот, встряхнули, развернули. На него насмешливо глядели трое эсэсовцев, еще один стоял за спиной, придерживал за плечо.

После удара в голове стоял легкий туман, однако это не помешало Мазуру рассмотреть взявших его в плен фрицев. Того, который маячил за спиной, лейтенант толком разглядеть не успел, зато ясно видел теперь тех, которые стояли перед ним. Два рядовых в касках: один – носатый, с глуповатым лицом, типичный ганс, второй – с широкой звероватой мордой прирожденного садиста. Старший – высокий гауптшарфюрер в фуражке, лицо чуть удлиненное, холеное, смотрит пренебрежительно, однако во взгляде есть что-то трагическое, женщины таких любят. По виду не унтер, а, скорее, офицер. Может, и был офицером, но за что-то разжаловали. Таких надо бояться больше всего, такие злы на весь мир и шлепнут кого угодно за милую голову.

– Русише партизан! – сказал гауптшарфюрер, по-русски он говорил с сильнейшим акцентом. – Знать, что есть «шизн»[14]?

Уже второй раз за сутки ему грозили расстрелом. Это совершенно не понравилось Мазуру, да и кому бы такое понравилось, скажите на милость?

– Паф-паф, – проговорил эсэсовец и для ясности направил на лейтенанта указательный палец. – Стрелирт.

И он кивнул стоявшему за спиной Мазура солдату. Тот вытащил из кобуры пистолет. Старлей затравленно оглянулся. Расстрел на месте? Ничего себе разворачиваются события. Между прочим, он ведь военнопленный, он защищен Женевской конвенцией. Или на партизан она не распространяется?

Солдат, стоявший у него за спиной, – огромный, похожий на гориллу – толкнул его лицом к дубу. Вот черт! А он-то думал, что ему повезло, когда медведь ушел. Но что за ерунда тут происходит? Прежде чем расстреливать врага, его нужно допросить. Может, у него есть какие-то важные сведения, да хоть бы и неважные, хоть какие! А так что – сразу в расход без всяких предисловий?

За спиной его щелкнул предохранитель… Вот холера, как сказал бы Кшиштоф. Что делать? Вступить в переговоры? Но тогда они поймут, что он разведчик. С другой стороны, он ведь в бегах. Может, хоть это примут во внимание?

– Не надо, господин офицер, – вдруг сказал Мазур по-немецки. – Прошу меня не расстреливать, я ни в чем не виноват.

Гауптшарфюрер оживился.

– Ага, – сказал он в спину Мазуру. – Говоришь по-немецки? Ты шпион?

– Никак нет, – отвечал лейтенант.

– А откуда знаешь немецкий?

Ответ на этот вопрос был достаточно простым. Тетка, Луиза Владиславовна, как и положено дочери шляхтича, имела недурное образование. Среди ее достоинств было и знание немецкого языка, который она стала лично преподавать племяннику в старших классах, не особенно надеясь на школьных учителей.

– Да не хочу я учить этот собачий язык, – капризничал подросток. – Хочу во двор, к ребятам, там в футбол играют!

Даже каменное сердце растаяло бы от его жалоб, но тетка имела сердце из закаленной стали.

– Русский патриот должен знать немецкий язык, – голос ее звучал непреклонно.

– Зачем? – удивлялся Андрей.

– Потому что надо знать язык будущего противника.

Этого племянник понять не мог. О каком противнике речь, если мы с Германией – друзья? Даже партия у них называется НСДРП – социалистическая, рабочая.

– Это мы сейчас друзья, – говорила тетка, – а когда война начнется, будем врагами. И социалист из Гитлера такой же, как из кайзера большевик.

И несмотря на сопротивление, заставляла племянника корпеть над немецкими падежами, спряжениями и отделяемыми приставками спряжениями. Таким образом, когда Андрей окончил институт, он говорил по-немецки вполне прилично. Это и сыграло главную роль в том, что его, вчерашнего аспиранта-физика, взяли-таки в войсковую разведку.

Но говорить всего этого, конечно, было нельзя. Тем более что за считаные секунды перед расстрелом он все же нашел спасительное объяснение.

– Откуда знаешь немецкий? – повторил унтер.

– Это мой родной язык, – отвечал Мазур.

Ну, выноси, нелегкая!

– Ты фольксдойче[15]? – не поверил эсэсовец.

– Так точно, герр гауптман! Из поволжских немцев.

Унтер с красивой мордой не был никаким гауптманом, он даже офицером не был, но, как верно рассудил лейтенант, маслом каши не испортишь. Ненароком повысить вояку в звании – верный способ ему понравиться. Главное – не перебрать с елеем.

Гауптшарфюрер велел развернуть Мазура к себе лицом и потребовал, чтобы он назвал свое имя и фамилию.

– Мюллер, господин офицер, Андреас Мюллер.

Эсэсовец как-то странно ухмыльнулся, разглядывая физиономию новоявленного немца. Что ж, по расовой теории господина Гюнтера, этот Андреас, безусловно, подходит под нордический тип. Голубые глаза, светлые волосы, прямой нос – внешность вполне арийская. Но то, что хорошо для немцев, плохо для СССР. Если он действительно немец, его просто не могли взять на службу в действующую армию. Он врет, он пытается запудрить им мозги, чтобы спасти свою ничтожную жизнь!

Лейтенант стоял перед эсэсовцем онемевший. Гауптшарфюрер был совершенно прав. С 1938 года на советских граждан немецкой национальности стали распространяться ограничения по службе в армии. А с началом войны с Германией в Красную армию практически перестали брать немцев, боясь предательства с их стороны. К 1944 году во всей Советской армии осталось всего несколько сотен этнических немцев. Он, Мазур, конечно, знал это, но откуда это мог знать эсэсовец-унтер?

– Если ты немец, то как попал в армию? – Пистолет гауптшарфюрера глядел Мазуру прямо в лицо. Лейтенант понял, что еще секунда – и пистолет этот выстрелит. – Как ты попал в армию, отвечай?!

– Как переводчик, – выпалил он.

– Окончил факультет иностранных языков?

Это была тоже ловушка, но Мазур обошел ее не задумываясь.

– Нет, взяли как носителя.

Несколько секунд эсэсовец глядел на него задумчиво. Потом опустил пистолет и сказал, что для носителя у него не слишком отчетливый выговор. Мазур, чувствуя, как по спине его течет холодный пот, отвечал, что по-немецки он разговаривал только со старшим поколением – бабушкой и дедушкой, поэтому немецкий его далек от совершенства. Гауптшарфюрер кивнул: язык его действительно несколько архаичен, видно, что он имел дело с пожилыми людьми.

– В каком ты звании, Андреас? – спросил он, задумчиво поглядывая куда-то за спину Мазура.

– Старший лейтенант, – отвечал тот.

Если есть возможность, в мелочах врать не надо – меньше шанс запутаться потом во вранье. Даже немецкую фамилию Мазур взял, похожую на свою, а имя просто переделал на немецкий лад.

Гауптшарфюрер улыбнулся: хорошее звание. И как же он при таком звании вдруг оказался за линией фронта?

– Бежал от большевиков, – честно отвечал лейтенант.

Почему же он бежал от большевиков, если он и сам большевик? Мазур покачал головой: он не большевик, он просто служил большевикам. Но в СССР иначе нельзя – или служишь большевикам, или попадаешь в лагерь. Он выбрал службу. И так бы, вероятно, и дальше служил, но…

– Но? – повторил эсэсовец, глубокие его темные глаза гипнотически глядели на лейтенанта.

Но дело в том, что его родственников репрессировали. Отца и мать обвинили в сотрудничестве с немцами на оккупированных территориях, осудили и отправили в лагерь. Узнав об этом, он понял, что скоро доберутся и до него, и решил стать перебежчиком.

Немец пожал плечами: родичи – пусть, но при чем тут сам Мюллер? Даже если его родители стали изменниками, он-то ведь честно работал на советскую власть.

– У нас есть закон, по которому наказываются не только изменники, но и члены их семей, – отвечал лейтенант.

Эсэсовец указательным пальцем почесал подбородок: что ж, в этом есть своя логика. Особенно в архаических обществах вроде советского, где господствует круговая порука. У советских нет собственного достоинства, они живут заслугами рода, племени, семьи, страны, наконец. Человек гордится не тем, что сделал лично он, а тем, что совершили его соплеменники. Правда, лейтенант Мюллер, решив сбежать от большевиков, проявил похвальный индивидуализм.

– Одним словом, переходя линию фронта, ты просто спасал свою шкуру, – подытожил гауптшарфюрер. – А я-то думал, что ты, как добрый фольксдойче, проникся идеями национал-социализма.

Лейтенант улыбнулся слегка заискивающе. Он проникнется, обязательно проникнется. Вот только спасет свою шкуру – и немедленно проникнется.

Кажется, слова эти показались немцу несколько рискованными.

– Я вижу, ты любишь шутки, – сказал он сухо. – А что, если я тоже пошучу и расстреляю тебя прямо здесь?

– За что, господин гауптман?! – взмолился лейтенант. – Я ведь ничего плохого не сделал.

Несколько секунд эсэсовец разглядывал его крайне внимательно, потом как-то странно ухмыльнулся.

– Ладно, – бросил он, – расстреливать я тебя не буду. Во всяком случае, пока. Ведь, если ты действительно переводчик, ты можешь кое-что знать и о положении русских, и о планах командования. Давай-ка отправим тебя поглубже в тыл, там тебя допросят и решат, что с тобой делать дальше.

* * *

Впрочем, в тылу они оказались далеко не сразу.

Для начала эсэсовцы, не снимая наручников, повели Мазура через лес. Шли они довольно долго. Лейтенант, который со вчерашнего вечера ничего не пил, почувствовал такую жажду, что осмелился обратиться прямо к гауптшарфюреру Шульцу и попросил, если это возможно, дать ему воды.

– Любопытно и очень символично, – заметил эсэсовец, оглядываясь на лейтенанта. – Вы, господин Мюллер, конечно, помните, кто в Дантовом аду страдает от жажды?

Я, может быть, и помню, подумал про себя Мазур, а вот откуда это знаешь ты, простой унтер? Нет, прав он был, тут что-то не то. С другой стороны, может быть, перед ним действительно офицер, а погоны гауптшарфюрера всего лишь маскировка?

– От жажды, – продолжал Шульц, так и не дождавшись ответа, – страдают фальшивомонетчики и лгуны. Сначала на поверхности земли нёбо их иссушается ложью, а затем в аду – огнем и жаждой. Осталось только понять, где лично вы нам солгали?

Мазур не понял, почему немец вдруг перешел с «ты» на «вы» и стал величать его «господин Мюллер», однако ясно было, что такая перемена обращения не к добру и следует быть крайне осторожным. Он улыбнулся робко и как бы через силу.

– Я нигде и ни в чем вам не солгал, господин Шульц, просто я со вчерашнего дня ничего не пил.

Тот сочувственно покачал головой: да, путь предательства – нелегкий путь, и он отнюдь не усыпан розами. Всемилостивый Бог заботится о том, чтобы грешники начали получать свое наказание уже на земле, как бы приуготовляя их к вечным мукам на том свете.

– Люди, – говорил немец, – подчас страдают и мучаются, не понимая, за что им посланы такие муки. А ответ очень прост – в этих муках явлено им милосердие Господне. Представьте, каким ужасным было бы их положение, если бы всю жизнь они прожили в одних удовольствиях, а умерев, сразу попали бы прямо в преисподнюю с ее чудовищными мучениями. А так, испытывая муки при жизни, они потихоньку будут привыкать к тому, что ждет их после смерти. Переход покажется им не столь резким, не столь чудовищным. В этом и проявляется подлинное милосердие Господа нашего Иисуса Христа.

Лейтенант подумал, что так проявляется эсэсовское милосердие и таким образом можно оправдать все, хоть даже и газовые камеры, но вслух сказал другое:

– Вы так красиво говорите о вере… Не служил ли, случайно, господин Шульц до войны пастором в какой-нибудь кирхе?

Гауптшарфюрер засмеялся и сказал, что пастором он не служил, он был всего лишь скромным учителем словесности в старших классах. Ну, конечно, саркастически думал Мазур, из учителей – сразу в эсэсовцы. Это ведь почти одно и то же, разница такая небольшая, что никто и не заметит.

– Правильно ли я понимаю, что попить мне не дадут? – спросил лейтенант смиренно.

Шульц поморщился. Боже мой, господин Мюллер, какой же вы материалист, сразу видно, воспитывались большевиками. Ему о высоких материях твердят, а ему лишь бы напиться, как свинье!

Мазур возразил, что идеологию большевистскую придумали немцы Маркс и Энгельс, так что следовало бы на себя оборотиться, прежде чем критиковать русских.

– Маркс и Энгельс – никакие не немцы, это еврейские капиталисты, штрейкбрехеры и предатели дела трудового народа, – сурово отвечал Шульц – Впрочем, черт с вами, пейте!

Он вытащил жестяную фляжку, отвинтил большую крышку, игравшую роль стакана, налил в нее из фляги и протянул крышку лейтенанту.

– Что это? – спросил тот, учуяв странный запах.

– Пейте, – отвечал тот, – это нектар и амброзия, это именно то, что вам нужно сейчас.

Мазур на секунду замешкался. Черт его знает, чего там намешала эта сволочь. А может быть, это яд, который он носит специально для таких случаев? Впрочем, если немец хочет его убить, проще и дешевле выстрелить ему в голову из револьвера.

Шульц опрокинул содержимое крышки прямо в рот лейтенанту. По груди его прошла огненная волна и опустилась в желудок. Запылали обезвоженные артерии, закружилась голова. Чертов Шульц подсунул ему коньяк, а он так хотел простой свежей воды!

– Согласитесь, коньяк гораздо лучше воды, – сказал Шульц.

– Прекрасный коньяк, – кивнул лейтенант и закашлялся, – запить бы только…

– Придем на место, там запьете, – сурово отвечал Шульц.

Конечно, все это были хитрые эсэсовские провокации, попытки вывести Мазура из равновесия и на чем-то его поймать. Вот только не на таковского напали! Он лишь кивнул смиренно и продолжал идти, незаметно выкручивая запястья, чтобы проверить крепость фашистских наручников. Наручники были крепкие, просто так, без инструмента из них не выкрутиться. Да еще и на глазах у фрицев.

Спустя некоторое время они наконец вышли из леса и направились к одинокому хутору, стоявшему на опушке. Небольшой дом, простые хозяйственные пристройки – не похоже, чтобы тут жили богатые люди.

– Отдохнем немного, – сказал Шульц, оглянувшись на пленного, и в глазах его, почудилось лейтенанту, мелькнуло нечто вороватое.

Предложение это показалось Мазуру странным. До вечера было еще далеко, но, вместо того чтобы поскорее отправиться в свою часть или в штаб, они зачем-то шли к бедному крестьянскому хутору. Лейтенант заметил и кривую ухмылочку, которая возникла на губах у звероватого рядового, и отведенные в сторону глаза ганса. Нет, тут явно было что-то не то. И это, пожалуй, хорошо. В его положении все, что выходит за привычные рамки, может оказаться к его выгоде. Проще говоря, очень может быть, что появится шанс сбежать.

Они подошли к тыну, и гауптшарфюрер Шульц, вместо того чтобы открыть калитку ударом ноги, вежливо в нее постучал. Спустя несколько секунд дверь дома распахнулась, и во двор вышла девушка необыкновенной красоты. Русые волосы ее, озаренные вечереющим солнцем, струились по плечам, как темное золото, серые глаза сияли, губы призывно алели.

«Олеся», – зачарованно подумал лейтенант, вспомнив белорусскую лесную волшебницу, описанную Куприным. Теперь все было ясно – и их блуждания по лесу, и внезапное желание Шульца отдохнуть, и кривые улыбочки эсэсовцев.

Глаза девушки равнодушно скользнули по фигурам солдат и остановились на лице Мазура. Несколько секунд она смотрела прямо на него, и он вдруг почувствовал, что глаза эти серые, словно колодцы, вбирают его в себя целиком, без остатка.

– Добрый день, пани Ханна, – куртуазно проговорил Шульц. – Мы с моими парнями возвращаемся к себе и хотели бы отдохнуть с полчасика. Не могли бы мы воспользоваться вашим гостеприимством?

Пани Ханна ничего не ответила, повернулась и ушла в дом.

– Вперед, – приказал Шульц, и вся компания, как будто немного робея, вошла во двор и направилась к дому. В хлеву завозились свиньи, замычала корова. Шульц зашел в дом, а подчиненные вместе с пленным остались стоять на пороге.

Мазур удивился, что на таком забытом, граничащем с лесом хуторе нет даже собаки.

– Собака была, – неожиданно сказал эсэсовец-орангутан, топавший по пятам за лейтенантом. – Вот только Ганс ее пристрелил при первом знакомстве.

И он, посмеиваясь, кивнул на туповатого молодого эсэсовца. Лейтенант поразился, что так точно угадал настоящее имя немца.

– Ох и бранил нас господин гауптшарфюрер, ох и ругал, – продолжал орангутан. – Мы думали, расстреляет на месте или под суд отдаст.

– Пошел ты к черту, Фридрих, – огрызнулся Ганс. – Тогда пристрелил и сейчас бы то же самое сделал.

– В общем, вместо собаки у них тут теперь свиньи подвизаются, – подытожил Фридрих. – А что, нормальное дело! Свиньи, говорят, Рим спасли. Когда к римлянам полезли древние греки, они так начали хрюкать, что греческие морды разбежались в разные стороны.

Мазур заметил, что не свиньи спасли, а гуси, и лезли в Рим не греки, а галлы.

– А, неважно, – махнул рукой Фридрих. – Главное дело, что госпожа Ханна на гауптшарфюрера зла не держит.

– У них, я так понимаю, любовь, – подмигнул лейтенант.

– Какая может быть любовь с низшей расой? – строго прервал его третий эсэсовец, с физиономией садиста. – Это категорически невозможно. Тем более что господин гауптшарфюрер – примерный семьянин. В Дрездене у него семья, двое детишек. Откуда тут взяться любви?

– А что же он там сейчас делает? – невинным голосом поинтересовался старлей.

– Работает, – важно отвечал Ганс. – Фройляйн Ханна – наш информатор. Следит за обстановкой, обо всех изменениях докладывает господину гауптшарфюреру.

– Заткнись, идиот, – с чувством сказал садист. – Ты понимаешь, что только что засветил агента?

Ганс заморгал глазами. Фридрих заржал.

– Но ведь господин Мюллер – фольксдойче, он на нашей стороне, – робко начал было Ганс, но тут дверь дома отворилась, и высунувшийся гауптшарфюрер кивком велел подчиненным зайти внутрь. Что они и сделали, подталкивая в спину скованного наручниками лейтенанта.

Внутри, как и снаружи, дом оказался небогатым, хоть и весьма аккуратным. Впрочем, внутренности дома Мазур разглядеть толком не успел, потому что Шульц велел запереть его в погребе.

Спустя минуту он, ошеломленный, уже сидел в полной темноте в холодном погребе. Здесь одуряюще пахло соленьями и забродившими яблоками.

– Эй, – придя в себя, закричал лейтенант, – эй, воды-то дайте! И поесть чего-нибудь!

Кричал он это почти без всякой надежды, но Шульц почему-то сжалился над ним. Может, потому, что все-таки поверил в его историю про фольксдойче, может, еще по какой причине. Спустя пару минут над головой лейтенанта загремело, крышка погреба открылась, туда проник свет от свечи, которую держала в руках сама пани Ханна.

Явления девушки ждал он меньше всего и на миг застыл, как изваяние, хлопая глазами.

– Радже́цкий?[16] – полушепотом спросила она, вглядываясь в его лицо, на которое свеча бросала пляшущие тени.

– Так, – кивнул он, – советский.

Она сунула ему в скованные руки кусок хлеба и стакан молока, сказала что-то неразборчивое и захлопнула крышку погреба, снова оставив его в полной темноте.

Мазур прислонился к стене и стал есть хлеб, запивая его молоком из стакана. Мысли его одолевали самые невеселые. Голову гауптшарфюреру он, конечно, заморочил, и расстрел, таким образом, временно откладывался. Однако рано или поздно он попадет в руки опытным фашистским дознавателям, которые, скорее всего, выведут его на чистую воду. И вот тогда он, вероятно, еще пожалеет, что его не расстреляли польские партизаны.

С другой стороны, под лежачий камень вода не течет. Может, отсюда все-таки можно как-то выбраться? Осушив стакан и дожевывая остатки хлеба, Мазур отправился на рекогносцировку.

Правда, проводить рекогносцировку в полной темноте было не так уж просто. Для начала лейтенант решил на ощупь выяснить размеры его импровизированной темницы. Мазур вытянул руки и пошел вперед от того места, где открывалась крышка погреба. Шел он осторожно, нащупывая дорогу ногой, чтобы не споткнуться случайно в темноте и не расквасить нос.

Он сделал девять небольших шагов и уткнулся руками в стену. Пощупал ее – ничего интересного, доски, за которыми, очевидно, была земля, притом доски, похоже, наполовину уже сгнили. Подумал и пошел вправо, держась руками за стену. Кое-где доски отпали, и под руками крошилась холодная сухая почва.

Теоретически можно было попробовать выломать доску и попытаться с ее помощью прокопать лаз на волю. Однако, во-первых, непонятно, с какой стороны копать, и во-вторых, такая операция наверняка займет не один час. А времени у него совсем мало.

Он попытался вспомнить, что сказала ему пани Ханна перед тем, как захлопнуть крышку погреба. Первого слова он совсем не разобрал, второе было похоже на «бэндже», а последнее звучало как «добжэ». Ну, «добжэ» – это понятно, это хорошо. «Бэндже» – это, кажется, глагол будущего времени. Может быть, она хотела сказать, что что-то будет хорошо? Но что может быть хорошего в его положении?

Мазур почувствовал, что его неудержимо клонит в сон – сказывалась бессонная ночь. Что ж, если ничего сделать нельзя, можно попробовать хотя бы выспаться, а там видно будет.

Он выискал уголок посуше и попытался прикорнуть прямо на земле. Однако почва была слишком холодная и сырая. Чертыхаясь, он выломал несколько досок и положил их на землю одна рядом с другой, устроив себе, таким образом, нечто вроде импровизированного ложа. Попробовал прилечь. Жестковато, но по меньшей мере не мокро и не так холодно: спать можно.

Однако выспаться ему не дали. Едва только он лег на доски и смежил веки, как над головой что-то загрохотало, наверху забегали люди, раздались автоматные очереди, потом истошные крики – кажется, это Шульц отдавал приказы. Мазур замер. Это что, черт возьми, такое там творится?

Перестрелка наверху длилась совсем недолго, через полминуты все стихло.

Лейтенант поднялся, не зная, как ему поступить. Интуиция говорила, что ничего хорошего стрельба ему не сулит. Сегодня всякая неожиданность только усложняла его существование – такой уж, видно, несчастливый выпал день. Кто и зачем стрелял наверху, по-прежнему ли эсэсовцы в доме, или покинули его, но самое главное – что теперь делать? Вопрос этот, однако, решился сам собой. Над головой раздались тяжелые шаги, загремела, открываясь, крышка погреба, и в темноту пролился свет от электрического фонаря. Секунду лейтенант стоял ослепленный, потом увидел, что в погреб заглядывает, наклонившись, незнакомый капитан в форме вермахта.

– Рус, сдавайся, – весело сказал капитан, поигрывая револьвером.

– Выкуси, – механически отвечал Мазур, заняв оборонительную позицию и выставив перед собой кусок доски.

Наверху раздалось неожиданно веселое ржание. Лейтенант заморгал глазами: только сейчас до него дошло, что капитан говорил по-русски чисто, без акцента. Это что значит? Это свои, что ли?

– Свои, свои, – засмеялся капитан. – Давай лапу, боец, поди, всю задницу отморозил в этом подвале…

Спустя минуту лейтенант сидел за столом на кухне, окруженный бойцами отряда зафронтовой разведки, который по счастливой случайности работал в окрестностях, как раз когда туда явился Шульц со своими эсэсовцами и пленным лейтенантом. Наручники были сняты, ему наконец дали попить и поесть по-человечески.

– Ну, фашисты – ладно, а как же вы про меня узнали? – счастливо спрашивал Мазур, давясь молоком, которое ему щедро подливала в кружку пани Ханна.

– Анечка посигналила, – отвечал капитан Северин, обласкав хозяйку хутора взглядом. – Она у нас тут глаза и уши, без нее бы мы уж сто раз, наверное, погибли. Но мало того – она и тебя спасла.

– Так я, значит, должен ей спасибо сказать, – проговорил лейтенант, неловко взглядывая на пани Ханну.

– И скажешь, – отвечал Северин, – даже не сомневайся. А пока, старлей, покажи-ка мне свои ладони…

Немного удивленный неожиданной просьбой, Мазур протянул капитану руки. И тут же на запястьях его защелкнулись наручники.

– Да вы что, очумели? – Он попытался вскочить, но стоявший за спиной сержант навалился ему на плечи, прижал к столу так, что он вдавился щекой в столешницу.

– Сиди, не рыпайся, – сурово велел капитан, пока сержант обхлопывал его с головы до ног. – Наши браслеты покрепче фашистских будут, так просто не сбросишь.

Мазур побагровел от ярости.

– Товарищ капитан, вы в своем уме? Вы понимаете, что вы творите? Предупреждаю, вам придется отвечать за самоуправство!

– Не ссы, лейтенант, надо будет – отвечу, – небрежно проговорил капитан и, перехватив встревоженный взгляд пани Ханны, успокаивающе кивнул ей: – Ничего, Анечка, все в порядке, так надо. Этот гад – изменник и предатель родины, он перешел линию фронта, чтобы сдаться врагу. Но благодаря тебе мы его отловили, так что теперь все будет хорошо.

Глава шестая. Умри ты сегодня

Май 1945 года, Севвостлаг, прииск «Лучезарный», Магаданская область

«Черный ворон» с заключенными неожиданно забуксовал на скользкой грунтовке. Вертухаи вылезли первыми, пинками и прикладами погнали зэков наружу, велели выталкивать машину вручную.

– Ничего, хотя бы кости разомнем, – шутил Мазур, вылезая из машины.

– Разомнешь ты кости – в гробу, – угрюмо отвечал бытовик Спасский.

Спасский был человек опытный, побывал не только в тюрьме и на пересылке, но и в лагере.

– Ну, как там, в лагере? – заискивающе спрашивали первоходы из интеллигентов, которых здесь почему-то звали иван иванычами. – Наверное, все-таки получше, чем в тюрьме? Все-таки открытое пространство, свежий воздух…

– Воздуха там много, – кивал Спасский. – Надышитесь до смерти.

Спасский не врал – большинство из тех, кто был осужден и попал в систему приисков «Дальстроя», в которую входил Севвостлаг, не доживали до освобождения. Меньше месяца требовалось, чтобы здоровый молодой человек, работая по шестнадцать часов на лютом морозе, превращался тут в доходягу – медленно умирающего дистрофика в лагерных обносках, неспособного выполнить даже треть от нормы. Все знали: не выполнишь норму – получишь не полную пайку, а триста грамм хлеба, на которые живешь как можешь, а точнее сказать, как можешь умираешь.

Мазуру и его товарищам по этапу повезло – в лагерь они прибыли не зимой, а поздней весной, как раз когда начинался так называемый золотой сезон. Знающие люди говорили, что здесь, на Колыме, зимой холод бывает свирепее, чем в девятом круге Дантова ада. Зэк со стажем легко определял температуру буквально на глаз, без приборов. Если на улице морозный туман – это сорок градусов ниже нуля. Если дыхание шумное, но дышать не трудно – сорок пять. Если начинается одышка – пятьдесят градусов. Проще всего определялась температура ниже пятидесяти пяти: плевок замерзал на лету.

– Да, весной не холодно, – согласился Спасский, краем уха выцепив разговоры товарищей по несчастью. – Вот только лучше бы холодно было. Потому что дохнуть будете на золоте, а эта смерть пострашнее смерти от холода.

Знающие люди могли бы поправить Спасского. Была, была на рудниках смерть более страшная, чем на добыче золота, то была быстрая и мучительная смерть на урановых рудниках. Вот только рассказать об этом было некому: добыча урана еще только начиналась на приисках «Дальстроя», и большинству заключенных еще только предстояло узнать, что это такое. Полтора-два месяца работы – и человек умирал в страшных мучениях, потому что, разумеется, никто ему не давал ни защитной одежды, ни респираторов, ни другого жизненно необходимого инвентаря.

Спасский, впрочем, мог говорить что угодно – новички не очень-то ему верили. Так уж устроен человек, что всегда надеется на лучшее, всегда верит, что уж эти-то мучения были последними, что вот тут-то он и избыл самый нижний, самый жестокий круг ада, а дальше будет легче, будет спокойнее. Особенно в это верилось иван иванычам, интеллигентам, в своих институтах и конторах живших как у Христа за пазухой и не знавших тяжелого физического труда.

После следственной тюрьмы, после вонючей пересылки и тяжкой езды в столыпиных по бескрайней нашей отчизне они наконец попадали в более или менее постоянное место, где, как им представлялось, жизнь их обретала черты устойчивости. И было им невдомек, что настоящие ужасы начнутся именно сейчас, здесь, на суровой колымской земле, так богатой на ископаемые и так бедной на людей.

Печально известный трест «Дальстрой» руками заключенных добывал здесь так необходимые для страны олово, вольфрам, кобальт, свинец, цинк, серебро, молибден, мышьяк, сурьму, ртуть, марганец, железную руду и многое другое. Но главным объектом добычи, конечно, было золото – с него начиналась лагерная Колыма и им должна была закончиться.

«Дальстрой» был образован в ноябре 1931 года, а уже в феврале 1932 на пароходе «Сахалин» сюда прибыло руководство треста и первые заключенные.

В 1940–1944 годах «Дальстрой» показал рекордные результаты добычи – от 70 до 80 тонн химически чистого золота в год. Это было очень к месту: во время войны золота государству требовалось гораздо больше, чем в мирное время. Как было обеспечить нужные темпы роста? Проверенным уже за годы советской власти способом – привлекая к делу зэков. С каждым годом в Севвостлаг прибывали все новые тысячи осужденных, и он проглатывал их, словно гигантское ненасытное чудовище…

В числе проглоченных непременно окажутся и едущие с Мазуром иван иванычи. А пока они суетятся вокруг «черного ворона», машут руками, дают друг другу советы, по большей части совершенно бесполезные. Застрявшую машину наконец выталкивают из грязи, осужденные грузятся обратно, едут дальше.

Рядом с Мазуром сидит один из иван иванычей – профессор Рождественский, шепчет ему на ухо какие-то панические слова. Лейтенант морщится, но слушает, не желая обижать старого человека, из-под которого неожиданно и незаслуженно выбили почву.

Ирония судьбы состоит в том, что Рождественский – профессор ЛГУ, что они с Мазуром сто лет знакомы, и более того, он должен был быть оппонентом на защите его кандидатской диссертации, которую Мазур так и не защитил, потому что ушел на фронт.

– Ах, как жаль, – говорит профессор, – у вас была прекрасная работа, просто замечательная. Люди с талантом вроде вашего иной раз защищают сразу докторские, минуя кандидатские. Но вы ушли, ушли, и я вас не виню, потому что должен же кто-то защищать родину, а не только диссертации.

Он конфузливо хихикает над собственным каламбуром, но Мазур только слушает и кивает… Если Рождественского не будет слушать даже он, Мазур, кто вообще будет слушать старого профессора и на что тогда ему надеяться? Слабых надо поддерживать, потому что сильные в поддержке не нуждаются, и там, где сильный только суставами хрустнет, слабый запросто может сломаться.

– И знаете, – понижает голос Рождественский, – вы были совершенно правы, что ушли. Не прошло и года, а у нас арестовали почти всю кафедру… Если бы вы не ушли на фронт, арестовали бы и вас.

Мазур навостряет уши: арестовали кафедру? А в чем дело?

– Вы не поверите, – шепчет Рождественский, – антисоветская террористическая организация. По мнению моего следователя, завкафедрой организовал вокруг себя людей, чтобы взорвать университет и тем самым нанести непоправимый ущерб фундаментальной советской науке.

Голос его пресекается, глаза на миг останавливаются, словно он в недоумении смотрит куда-то внутрь себя. Спустя несколько секунд, очнувшись, старый профессор продолжает свой рассказ.

– Нас всех арестовали и отправили в Лефортово, – говорит он торопливо. – Вы были в Лефортово?

Разумеется, Мазур был в Лефортово. Через эту следственную тюрьму проходили многие политические, в том числе и он. Но профессор не слушает бывшего аспиранта, ему нужно выговориться, он до сих пор не избыл того ужаса, который поразил его в Лефортово.

– Меня там кололи, – шепчет Рождественский, – вы знаете это страшное слово? Я дожил до шестидесяти лет и не догадывался, что бывают такие места и такие методы. Нет, конечно, я читал книги про царскую каторгу, про то, как там мучили старых большевиков – в то время, впрочем, людей еще довольно молодых. Но чтобы такое – и в советские времена?

Лейтенант мог бы сказать, что ничего такого особенно страшного в Лефортовской тюрьме он не заметил. Двухместная камера с двумя железными койками, две табуретки, есть даже столик, на котором можно писать письма. Иногда в камере сидит один человек, иногда – двое. Один из этих двух вполне может быть «наседкой» – провокатором-осведомителем, которого специально подсаживает тюремное начальство, чтобы вытянуть у человека все, что может быть пришито к его делу, а в идеале – склонить его к признательным показаниям.

В камере, кроме постоянной обстановки, подследственному обычно достается тюфяк, тонкое одеяло и подушка, такая плоская, что, кажется, внутри нее есть только еще одна наволочка, а больше ничего. Для Рождественского, наверное, это испытание, но для Мазура – ерунда: разведчик и на воле часто спит, прикрывшись шинелью и подложив под голову только руку.

В тюрьме профессору, как и лейтенанту, в восемь утра приносили пайку хлеба и щепотку сахара на бумажке.

– Это очень гуманно, – шепчет Рождественский, – я ученый, а мозг без сахара не живет. Но все остальное, Боже мой, все остальное! Вы помните, там почему-то нельзя лежать днем, только сидеть, и за этим следит охрана, или, как их там зовут, вертухаи. Но какой в этом смысл, зачем так истязать человека?

Мазур снова мог бы сказать, что никаких особенных истязаний тут нет, особенно если сравнивать с пребыванием в карцере, где нет койки, но есть лишь дощечка для сидения, и спать, таким образом, невозможно вообще. Упрямый Мазур, не желавший признавать свою вину, побывал в карцере не один и даже не два раза.

В следственных делах был он человек неопытный, но сразу понял, что признаваться нельзя никогда и ни в чем. Ни в фантастической террористической организации, которую он якобы создал, ни в антисоветской агитации и пропаганде, ни уж, понятно, в измене – статья 58-1б, грозившая любому военнослужащему расстрелом с конфискацией имущества. Никакого особенного имущества у лейтенанта не было, но под расстрел идти он не желал категорически и потому запирался даже в вещах совершенно очевидных. Сначала бились над ним особисты в штабе армии: уговаривали, запугивали, даже допрос третьей степени применяли, то есть избивали пару раз до потери сознания, – все было попусту. Все он твердил, как попугай, что часть не покидал, родине не изменял и на сторону фашистов не переходил.

– Как же ты с эсэсовцами оказался на той стороне фронта? – вкрадчиво спрашивал его майор Уваркин.

– Пошел в разведку за языком, был оглушен, в бессознательном состоянии попал в плен, – с готовностью отвечал лейтенант, и глаза его голубели нестерпимой солдатской правдой. – Можете у нашего комроты капитана Апраксина спросить.

В капитане Апраксине он был уверен, как в самом себе, знал, что тот не выдаст и все подтвердит, пусть даже ценой капитанских своих погон: все потому, что фронтовая дружба не пустой звук.

– В какую разведку? – бесился майор. – Тебя же арестовали и в штаб армии отправили!

– Никак нет, – отвечал лейтенант. – Не было никаких оснований меня арестовывать. После допроса у капитана Елагина меня повезли на передовую, по дороге сопровождавший меня сержант сказал, что у него есть еще дела, и предложил добираться самому. Я и добрался.

От такой наглости даже видавший виды майор на некоторое время лишался дара речи. Он орал, стучал по столу, тыкал твердым кулаком Мазуру в нос, но тот стоял на своем: ничего не знаю, ни в чем не виновен, требую очной ставки с человеком, который меня оклеветал. Это последнее требование особенно бесило майора, потому что никакой очной ставки с отсутствующим Гороховым организовать он не мог. Горохов в лучшем случае был мертв, а в худшем – находился в зоне расположения вражеских войск.

Врать, врать в каждом слове, не соглашаться ни с одним обвинением, не облегчать задачи следователям – вот какую тактику избрал Мазур. Даже если все-таки обвинят его, даже если расстреляют, все равно совесть его будет чиста: он себя не оболгал, не закапывал сам себя в могилу живьем.

Так толком ничего и не добившись, отправили его из штаба армии в Лефортово, в следственную тюрьму, надеясь, что уж там его точно расколют и при правильном методическом подходе он быстро станет сговорчивее. Однако старлей и тут не проявил никакой сговорчивости и уперся рогом, не желая ничего признавать. Вот тут-то он сполна изведал карцерных радостей, о которых, в силу своего упрямства, знал он побольше, чем профессор Рождественский.

Карцер оказался такой вещью, которую можно было выдерживать только до поры до времени, и то будучи молодым и здоровым человеком. Там царил постоянный холод, не выше десяти градусов, и промозглая сырость. При этом, как будто мало было естественной сырости, ее еще добавляли искусственно, заливая пол карцера водой. Из еды заключенному в карцере перепадает только вода и хлеб два раза в день, а больше не дают ничего – ни каши, ни даже чая. Впрочем, раз в три дня дают суп – вероятно, чтобы клиент не скопытился раньше времени.

Все это он мог сказать Рождественскому в ответ на его стенания, но зачем говорить такое бедному профессору? Тот, скорее всего, даже не услышит, а если и услышит, не воспримет. Тому сейчас гораздо важнее выговорить свой ужас, свое недоумение, которое с каждым днем пребывания в лагере будет только расти, пока наконец милосердная смерть не прервет его горькое существование.

В отличие от профессора, Мазур отлично понимал, почему условия в тюрьме так суровы. Если не прищемить подследственного как следует, а устроить ему в тюрьме санаторный режим, он не станет ни в чем сознаваться – так и будет сидеть в камере и дудеть в свою дуду: мол, ничего не знаю, ни в чем не виновен. И что тогда прикажете делать следователю? Искать доказательства вины, которых, может быть, и в природе не существует? Нет, гораздо надежнее запугать человека, придавить, унизить, чтобы он сам во всем признался, а признание, как учит нас марксистско-ленинская философия, есть царица доказательств.

– Но больше всего меня поразило, что на допрос меня водили в десять часов вечера! – тихо восклицает Рождественский. – Точнее сказать, в десять пятнадцать. Поначалу следователь был очень вежлив, он даже предлагал мне папиросу, но я, видите ли, не курю, у меня слабые легкие. Тогда следователь начинал курить сам, и вскоре комната наполнялась дымом, и я почти не мог дышать, а от меня все требовали сознаться в какой-то антисоветской деятельности, говорили про какую-то террористическую организацию, в создании которой якобы я участвовал. Но я ученый, вы понимаете, мне даже в голову не могла прийти никакая организация, я так и сказал следователю. Но он мне не верил и допрашивал меня целыми ночами раз за разом, до самого утра, пока я не падал от изнеможения. Спать можно было только по субботам и воскресеньям, тогда допрашивали днем. Пытка бессонницей, я вам скажу, это очень тяжелая пытка, особенно когда и днем нет никакой возможности выспаться.

Он пугливо оглядывается по сторонам, хотя вокруг него такие же несчастные, и бояться теперь как будто некого.

– В конце концов, я все подписал, – шепчет профессор. – Я больше не мог противиться и признался, что действительно планировал свержение советского строя. И, знаете, они отнеслись к этому серьезно. Хотя любой здравый человек поймет, что это вздор, чепуха. Ну как я могу свергнуть советский строй? Это все равно как если бы какой-нибудь раб решил свергнуть власть римского сената.

– Спартаку это почти удалось, – Мазур наконец открывает рот.

Профессор растерянно хихикает: да, конечно, но его случай совсем другой. Говорят, что ему повезло: его дело выделили в отдельное производство и дали ему всего десять лет. Другим его коллегам дали пятнадцать и двадцать пять, а завкафедрой дали десять лет без права переписки.

– Но это только называется так, – бормочет профессор, глядя куда-то в пустоту: похоже, перенесенные испытания несколько повредили его рассудок. – На самом деле десять лет без права переписки – это высшая мера, это расстрел, мне об этом говорили бывалые люди на пересылке. А я вот отделался лагерным сроком. Впрочем, это ведь неважно, не так ли? Теперь, когда победа над Гитлером одержана, нас же должны выпустить? Должна же быть какая-то амнистия? – с надеждой спрашивает Рождественский.

Мазур молчит. Он не хочет огорчать старика. Амнистия, если и будет, едва ли коснется осужденных по 58-й статье. Любой вор, грабитель и убийца имеет больше шансов, чем профессор Рождественский, которому за антисоветскую деятельность дали десять лет лагерей. И это еще немного, потому что самому Мазуру дали двадцать пять и пять лет поражения в правах, или, как тут говорят, пять по рогам. Его все-таки не расстреляли, и это можно считать победой. Однако победа эта, вероятно, пиррова. Сейчас ему 27 лет, а когда он выйдет на волю, будет 52. Если, конечно, доживет. Вся жизнь пройдет мимо, он будет дряхлым больным стариком, куда более дряхлым, чем сейчас Рождественский.

К вечеру их привозят на прииск «Лучезарный». В сумерках не так видна, как смутно чувствуется река, затопленная водой низина, окруженная встающими на горизонте сопками. Из признаков жизни здесь имеется только вышка надзирателя и тюремные бараки, где влачат свое существование разнообразные враги народа и террористы, несколько разжижаемые бытовиками и уголовниками.

Их высаживают из машины у ворот лагеря, велят раздеться до белья, лагерные вертухаи начинают обыскивать новоприбывших. Обыскивают тщательно, долго и грубо, прощупывая каждый шов, каждый рубец на одежде, в сомнительных случаях приказывают оголяться. Иван иванычи, прибывшие по пятьдесят восьмой, подзамерзли, но не ропщут, не без оснований полагая, что тут за лишнее слово можно не только в зубы получить, но и пулю в лоб.

– Это ничего, – еле слышно замечает Спасский. – Сейчас весна, тепло. Вот при сорока градусах мороза стоять на улице в одних подштанниках действительно не интересно.

– Верю на слово, – так же тихо отвечает Мазур. – Однако уже надоело это все хуже горькой редьки. Не пора ли нам расположиться на отдых?

Спасский косится на него неодобрительно, бурчит, что его скоро так расположат, что он всю оставшуюся жизнь помнить будет…

В лагерь их запустили, когда вокруг совсем стемнело. Справа от них неясно проступали сквозь темноту несколько бревенчатых зданий вполне приличного вида. Мазур даже удивился: неужели заключенных здесь держат в таких хороших условиях?

– Административные помещения, – объяснил Спасский, – бараки дальше пойдут.

Бараков, впрочем, впереди не было видно – только пустое поле, по колено залитое непролазной грязью. Правда, чуть подальше Мазур разглядел светлые столбики дыма, почти вертикально поднимавшиеся в низкое ночное небо. Когда колонна заключенных подошла поближе, стало ясно, что дым шел как раз из бараков, просто находились они чуть дальше, в низине.

Оскальзываясь на грубых кирпичных ступенях самодельной лестницы, ведущей вниз, к баракам, осужденные двинулись вперед. Кто-то из иван иванычей поскользнулся, шлепнулся в грязь, ударился, заохал от боли – ему помогли подняться идущие рядом.

– Гнилая интеллигенция, – с неодобрением заметил Спасский. – Тут тебе не богадельня, а «Дальстрой». Сам упал, сам и поднимайся. Человек человеку – бревно, слышал такое, лейтенант?

Мазур не стал вступать в дискуссию, только заметил коротко, что вместе выживать сподручнее.

– Это на воле, а здесь – Севвостлаг, – отрезал Спасский.

Всю их небольшую партию загнали в карантинный барак. Он был рассчитан на восемьдесят человек, сейчас вместе с их партией там разместилось около тридцати. Обстановка была самая скудная, администрация даже на матрасы не расщедрилась, нары сияли деревянной наготой. В середине барака стоял зачем-то стол и несколько табуреток, над столом висела тусклая лампа в 25 свечей.

При входе в барак имелась небольшая закрытая кабинка на манер купе, сейчас оттуда на заключенных злобно пялился маленький чернявый нарядчик. В другом конце помещения располагалась печка, возле нее – сушилка для вещей.

– Ничего, жить можно, – весело сказал профессор Рождественский, обозревая пространство.

У лейтенанта на этот счет было несколько иное мнение, но он предпочел на эту тему не распространяться.

Заключенные выбирали себе нары, занимали тумбочки, потихоньку обустраивали скудный быт. Все тут сейчас были политические, за недолгие месяцы тюрьмы и допросов люди не отвыкли от вежливых вольных манер. Там и сям раздавались фразы «прошу вас», «будьте добры», «спасибо» и «не стоит благодарности».

– Видишь, – сказал лейтенант Спасскому. – Не такие уж мы бревна.

Спасский только скорчил рожу в ответ. По его мнению, все это было фуфло, посмотрим, что за песни он запоет, когда явятся уголовники.

– А они точно явятся? – со страхом спросил молодой кадыкастый парнишка, судя по виду учащийся ФЗО[17].

Спасский посмотрел на него с брезгливой жалостью.

– Учись забиваться в щели, мышонок. Таких, как ты, первыми оседлают.

Мазур видал блатных и раньше. Исходя из своего опыта, он знал, что те сильны, когда их больше или когда противник не уверен в себе. Но если человек опытный и бесстрашный, никакой уголовник ничего с ним не сделает. Во всяком случае, лейтенант был в этом твердо убежден, об этом говорил весь его предыдущий опыт.

– Посмотрим, – сказал он беспечно, – поглядим, что тут за блатата.

Спасский бросил на него быстрый взгляд – серьезно говорит, не шутит ли? Понял, что не шутит, понял, что даже этот бывалый и храбрый человек не понимает, где он оказался. Ничего не сказал, только сплюнул и отошел подальше: стоять рядом с дураком – себе дороже выйдет.

Но лейтенант не был таким уж дураком. Он знал слабые места блатных: тщеславие, жадность, желание покрасоваться. А еще он знал, что блатные отступают перед силой. Только сила должна быть решительной и беспощадной, нужно, чтобы уголовники ужаснулись. Скорее всего, придется покалечить одного-двух, зато другие сразу станут покладистыми.

– Дяденька, можно я с вами? – спросил кадыкастый учащийся, его, как выяснилось, звали Коля Васнецов.

Мазур замешкался с ответом. Он действительно полагал, что вместе выживать легче, и правило это верно даже для лагерного барака. Другое дело, что держаться надо было рядом с опытным взрослым человеком вроде Спасского, а уж никак не со вчерашним школяром. Но Коля так жалобно на него глядел, так тянулся к нему всем своим существом, что он лишь махнул рукой – располагайся.

Тот радостно кивнул и полез было на верхние нары, но невесть откуда взявшийся нарядчик согнал его оттуда:

– Куда ломишься, дефективный? Рылом не вышел, таракан!

Коля шмыгнул носом и с обидой посмотрел на Мазура. Тот хотел было вступиться за парнишку, однако потом вспомнил, что, согласно лагерной иерархии, верхние места называются центровыми и традиционно принадлежат блатным. Блатных пока не было, но, если появятся, вполне могут предъявить претензию Коле Васнецову. А лишнее внимание со стороны уголовников парнишке совершенно ни к чему. Выходит, нарядчик своей грубостью фактически спасал Колю от гнева уголовников. Да, тут, в лагере, как и в разведке, прежде чем что-то сделать, иногда надо подумать…

Он и сам решил не лезть на верхние нары, чтобы не провоцировать урок, если те вдруг объявятся в бараке. Вечер, впрочем, прошел спокойно, в степенных разговорах о том о сем. Заключенные знакомились, рассказывали друг другу про прошлую жизнь и, кажется, очень были рады, что рядом с ними, в общем, такие же точно люди, как и они сами. Если и дальше так пойдет, то что же, жить вполне можно. Конечно, их заставят работать, но, в конце концов, они ведь и на воле работали. Разумеется, тутошняя работа будет потяжелее, чем та, что на воле. Еще Марк Твен говорил, что самая трудная умственная работа все равно легче физической. Но ничего, ничего, в конце концов, они ведь не отказываются. И если государству нужно золото, они, конечно, будут его добывать. Закончилась такая страшная, такая жестокая война, страна обескровлена, а золото ускорит ее восстановление. Да и, может быть, действительно через месяц-другой выйдет постановление об амнистии, и тогда их, если не отпустят на все четыре стороны, то хотя бы переведут на поселение.

– Тьфу, балбесы, – плюнул Спасский, сидевший неподалеку от Мазура и слушавший простодушные разговоры иван иванычей. – Точно тебе говорю, из нашего барака дай Бог три человека доживут до освобождения. Остальных на волю вынесут вперед ногами. Точнее сказать, прямо тут и похоронят, в безымянной могилке.

Однако на Спасского уже никто не смотрел. Нарядчик не лез в дела заключенных, его время начиналось только утром, так что зэки вскипятили воду и наслаждались спокойствием и тишиной.

Улеглись далеко за́ полночь и крепко спали до самого подъема, когда в пять утра зазвонила рельса. Это был их второй день в лагере, и в этот же день этап развели по бригадам.

Мазур вместе со Спасским, профессором Рождественским, Колей Васнецовым и пятью иван иванычами попали в одну бригаду, в барак номер 3. Барак был хороший: костяк его составляли бытовики, а уголовников в нем не было совсем. Это почти сразу определил Спасский, окинув опытным взором устройство барака. Это же подтвердили и жившие в нем заключенные.

– Это ведь хорошо? – с робкой надеждой спросил один из иван иванычей. – С блатарями ведь было бы гораздо хуже?

Спасский поморщился: пока им везет, но сколько такое везение продлится, один Бог ведает. Этапы идут, а с этапами рано или поздно явятся и уголовники. Но, как говорится, будет день, будет и пища.

Бригада, в которую их поместили, работала на лесоповале. Слово это звучало странно здесь, где лес, росший на болотах, составлял скорее негустую поросль: смесь кедрового стланика, карликовой березы и кустарниковой ольхи, и лишь кое-где вздымались великанами пирамидальные силуэты даурской лиственницы.

– Какой тут может быть лесоповал? – удивлялся Мазур, пока вся бригада уныло месила грязь, двигаясь через лес к обозначенному ей участку, сопровождаемая лишь вольнонаемным десятником, мрачноватым лысеющим мужиком лет сорока.

– Выборочный, – отвечал всезнающий Спасский. – Или ты чем-то недоволен? Или хочешь прямо сейчас в золотой забой спуститься?

Выборочный лесоповал состоял в том, что в том месте, куда их сейчас послали, велась заготовка столбов для линии высоковольтной электропередачи. Отбирались и валились не все деревья, а лишь наиболее высокие, не менее пятнадцати метров высотой, чтобы потом из них можно было сделать двенадцатиметровые столбы. И это тоже было хорошо – тащить на себе такие деревья люди не могли, для этого брались лошади.

Все это называлось командировка – как и всякое мероприятие, когда зэков отправляли за лагерную ограду.

До места они добирались полдня. Рождественский, который тащился рядом с Мазуром, недоумевал тихонько: как же это они будут там работать? Туда семь часов, обратно столько же, а когда же, собственно, валить деревья?

Ответ оказался прост. Прямо рядом с участком, который находился возле сопки Безымянной, был построен барак для житья зэков-работников. Это был длинный сруб с крышей, покрытой мхом и засыпанной камнями. В бараке жило сорок человек плюс тридцать из бригады Мазура – всего вышло семьдесят.

Новоприбывшие под внимательными взглядами старожилов стали размещаться в бараке. Это было не так просто сделать: верхний ряд нар располагался высоко, а потолки были низкими, так что стоять во весь рост можно было только в проходе. Однако худо-бедно все-таки разместились, перезнакомились, и в тот же день началась работа.

С виду она не слишком-то отличалась от обычного гражданского труда лесорубов, если не считать тюремных черных бушлатов на работниках да более длительного рабочего дня. В целом же были те же топоры и пилы, те же покрякивания и та же натуга. Однако разница все-таки была, и разница существенная. Это выяснилось вечером во время ужина.

Трапеза, предназначенная бригаде Мазура, в этот раз соединяла в себе сразу три приема пищи: завтрак, обед и ужин. Иными словами, все три пайки планировалось объединить в одну, которую зэк должен был благополучно схарчить. Но это все было в теории. На практике вышло совсем иначе.

Объединенная тюремная трапеза почему-то оказалась по размеру примерно такой, как обычный обед в зоне, а по сытности – и того меньше. Новое пополнение с недоумением стучало жестяными ложками, поднимая со дна мисок мутную жидкую баланду, которая кончилась гораздо быстрее, чем можно было ожидать.

Мазуру показалось, что после такой трапезы он почувствовал себя еще более голодным, чем до нее. Баланда деловито булькала в животе, отзываясь неприятной отрыжкой.

– Это все, что ли? – спросил Мазур у дневального – быстроглазого веснушчатого парня с соломенными волосами, торчащими во все стороны.

– А чего тебе еще? – спросил тот неприязненно, не поднимая глаз на борзого зэка.

– Маловато будет, – отвечал Мазур.

– Тебе маловато, а другим нормально…

Однако тут возмутились и остальные зэки. Правда, кричали почему-то только новоприбывшие, из бригады Мазура, старожилы же хмуро молчали. Особенно неистовствовали иван иванычи, которые принялись стыдить дневального и говорить что-то о социалистической законности, что в нынешних обстоятельствах звучало довольно дико.

– Это позор! – кричали иван иванычи, которых возглавил профессор Рождественский. – Мы целый день трудились, а есть нечего! Мы имеем право на нормальную пайку!

– Пайку не я определяю, – защищаясь, отвечал дневальный.

– А кто?!

– Начальник участка.

Тут, словно услышав, что говорят о нем, в барак вошел десятник, бывший по совместительству начальником участка. Обвел медленным взглядом зэков, и под взглядом этим как-то само собой стихли возмущенные крики.

– Что за шум, – сказал, – а драки нет?

– Да вот, – с некоторым злорадством в голосе отвечал дневальный, – зэка Мазур недоволен отпущенным питанием. Говорит, пайка недостаточная.

Десятник перевел на лейтенанта мрачный взгляд.

– Это ты, что ли, тут колготишься?

Спасский, сидевший рядом с Мазуром, незаметно пихнул его локтем в бок: нишкни!

– Я не колгочусь, – отвечал тем не менее Мазур. – Я требую соблюдения социалистической законности.

Ну а что он еще мог сказать? Прямо обвинить десятника в воровстве значило нажить себе смертельного врага, который здесь, вдали от лагерного начальства, мог очень сильно испортить ему жизнь.

– Законность, значит, – все так же мрачно проговорил десятник. – Ладно. Выйдем-ка на воздух, поговорим о законности.

И направился к двери. Мазур последовал за ним, у выхода оглянулся назад – иван иванычи молча смотрели ему вслед, Спасский крутил у виска пальцем: достукался, идиот?!

Когда он вышел из барака, десятник стоял в двух шагах от двери, созерцал звездное небо, руки держал впереди себя, сложив их на животе. Мазур шагнул вперед, стал справа и чуть сзади.

– Эх, – сказал десятник мечтательно, – красота-то какая! Природа, благодать… – И внезапно добавил с ненавистью: – И есть же суки, которые эту благодать пытаются нам испортить!

И ударил зэка короткой дубинкой, которая невесть откуда взялась у него в руке. Ударил быстро, без замаха, но очень сильно. Плечо Мазура ожгло болью, рука томительно заныла. Десятник повернулся к нему, и в выражении его лица зэк разглядел знакомую свирепость. Начальник участка, хоть и вольняшка, судя по всему, был из старых лагерников: зона выбила из него всякую сентиментальность и всякую человечность.

– О законности поговорить хочешь? – прошипел он и снова без всякой паузы долбанул Мазура дубинкой, метя в шею.

Но тут уже Мазур был наготове и успел уклониться. Почти тут же сделал шаг вперед и в сторону, взял руку десятника на излом. Хрустнули суставы, дубинка упала на землю, враг глухо взвыл.

– Пус-с-сти, сука! – с ненавистью проскрипел он. – Пусти, приморю!

Мазур подержал его еще пару секунд, а потом отпустил. Десятник, скрипнув зубами, взялся левой рукой за травмированную правую, не отводил от зэка глаз, горевших в темноте черным огнем.

– Я, гражданин начальник, ничего против вас не имею, – заговорил Мазур неожиданно вежливо. – Но вы ведь даже не вертухай. И берете, как бы это правильнее сказать, не по чину. Знаете, есть такая поговорка: воровать надо не с убытков, а с прибылей. А вы именно что с убытков пытаетесь. Последний кусок из горла зэка выдираете. А тут и так треть – доходяги. Нехорошо, гражданин начальник, безнравственно выходит и совсем не по-советски.

Десятник молчал несколько секунд, потом покривил рот.

– Ты что же, думаешь, что ты бессмертный? – сказал он. – Думаешь, на тебя и дерево не упадет?

– Этого я сказать не могу, не знаю. Однако могу сказать, что дерево – дело такое. Оно ведь не только на меня может упасть, – отвечал Мазур холодно. – Поди потом разберись, почему оно упало. Да и вообще, кругом вас – люди с пилами, с ломами, с топорами. Я бы на вашем месте их не злил. Тем более, как уже говорилось, вы всего-навсего вольняшка, даже не вертухай.

Угроза эта, увидел Мазур, поколебала десятника. В глазах его читалось сомнение: черт его знает, почему этот зэк такой борзый? Может, он у своей бригады в авторитете ходит, может, стоит ему свистнуть, и тихие с виду иван иванычи, не говоря уже про бытовиков, такую тут устроят ему темную, что сам черт не обрадуется?

Так или иначе, но оставшиеся два месяца, что бригада их работала у сопки Безымянной, кормили их вполне сносно. Не лучше, наверное, чем в самом лагере, но уж точно не хуже. А большего, пожалуй, и не требовалось.

Конечно, иван иванычам, попавшим на лесоповал из мирной фраерской жизни, казалось, что они оказались в аду. На самом деле по сравнению с добычей золота это был лагерный рай. Еды почти хватало, чтобы таскать ноги и худо-бедно выполнять норму. Впрочем, на лесном участке выполнение нормы было делом субъективным, выполнил ты или нет – это определял нарядчик. А нарядчик, как уже говорилось, по каким-то своим причинам решил не ссориться с Мазуром, а значит, и со всей его бригадой.

Однако, когда командировка бригады закончилась и она вернулась в лагерь, хмурый начальник участка не утерпел, подошел к Мазуру и сказал так, чтобы слышно было всей его бригаде:

– Зря ты, борзота, на меня попер. Отвечать придется всем.

И ушел, посмеиваясь.

В тот же вечер другой, уже лагерный нарядчик явился к ним в барак со своей трубой, которой скликал народ на работу, и объявил, что с понедельника все выходят на добычу золота.

– Мыть будем? – с последней надеждой спросил Спасский: считалось, что это чуть легче, чем идти в забой.

– Дробить будете, – злорадно отвечал нарядчик. – Кайлом, в шахте. Спасибо скажите вашему герою.

И дунул, собака, своей трубой Мазуру прямо в ухо.

– Не понял юмора, – сказал Спасский, выступая вперед. – Об чем речь, гражданин начальник?

– Слышали, как особо борзых зэков в штрафную бригаду направляют? – спросил нарядчик. – Ну вот. А вы все вместе в штрафную бригаду пойдете. Точнее, вся ваша бригада будет считаться штрафной.

– Беспредел выходит, начальник. – Вид у Спасского сделался угрюмый, почти угрожающий.

– Жалуйся товарищу Берии, – издевательски отвечал нарядчик и вышел из барака вон.

Спасский опустил голову. На Мазура никто старался не смотреть. Обвинять его вроде как было не в чем, он вступился за права зэков. Вот только заступничество это привело к тому, что зэки вместе с самим Мазуром теперь отправятся в забой. Мало кто из них доживет до осени, золотая шахта жрет зэков почище, чем сказочный дракон.

Мазур все-таки отозвал Спасского в сторону. Тот пошел с неохотой, глядел куда-то вбок.

– В чем проблема, Боря? – спросил Мазур.

– Проблем много, – сквозь зубы отвечал Спасский. – А главная проблема – норма. Выработать норму на руднике невозможно. Не выработал норму – получаешь штрафной паек: триста граммов хлеба и без баланды. На таком пайке дойдешь в два счета, и никаким тебя потом шоколадом не откормить. Короче, все мы тут смертники, вот тебе и весь сказ.

И так же угрюмо отошел прочь.

Мазур уселся думать. Как известно, между лагерным начальством и зэками идет непрерывная война. Начальство борется за выполнение плана по добыче золота и за то, чтобы при этом как можно больше зэков переместились в мир иной. Зэки же, в свою очередь, бьются за то, чтобы как можно меньше работать и по возможности продлить свое земное существование. Одна сторона обычно применяет в этой войне грубую силу, другая – хитрость. И если до этого зэки как-то выживали, не может быть, чтобы не нашлось какого-нибудь способа обмануть начальство.

Мазур хорошо знал лагерную поговорку «Губит не маленькая пайка, а большая». Смысл ее состоял в следующем. Вечно голодный зэк в лагере стремился, конечно, по возможности набить себе живот. Однако законно это можно было сделать только одним способом – больше и интенсивнее работать. За выполнение плана (75–99 процентов от нормы) давался гарантированный паек, или, попросту, гарантийка; за перевыполнение (100–125 процентов) – трудовой. Усиленный паек давался за 125–149 процентов от нормы, а за 150 процентов и более – стахановский. Так вот, довольно скоро зэки поняли, что даже стахановский паек не восполняет нужного количества калорий, если ты работаешь интенсивно. Здоровые мужчины, выполняя усиленную и стахановскую нормы и питаясь лучше других, тем не менее все калории тратили не на поддержание организма, а на саму работу. В результате они очень быстро доходили и в недолгом времени умирали.

В конец концов стало ясно, что лучше работать меньше и получать гарантийку в 1500 килокалорий, чем ишачить изо всех сил и получать 3000 килокалорий стахановского пайка. Тем более что с пайки зэков подворовывало и начальство, и всякого рода лагерные придурки, так что положенные три тысячи килокалорий все равно до зэка-стахановца не доходили.

Заключенному, который работал спустя рукава, полутора тысяч килокалорий хватало, чтобы трудиться и худо-бедно таскать ноги, а усердному стахановцу и трех тысяч было мало. Вот и выходило, что подавляющее большинство работало, не слишком напрягаясь, но все-таки выживало.

Однако их случай был другой. В золотом забое нельзя было выполнить даже гарантийку, потому что нормы были непомерно высокими. А тот, кто не выполнял норму, получал штрафную пайку. Выжить на ней было никак нельзя.

Но если один работник не может выполнить норму, то, может быть, ее могут выполнить два зэка? Скажем, Мазур и Спасский вдвоем делают стахановские 150 процентов и записывают их на одного Мазура. Тот получает свои 3000 килокалорий. Спасский же, официально не выполнивший никакую норму, получает штрафной паек в 1000 килокалорий. Эти пайки они объединяют и делят на двоих. На каждого получается по 2000 килокалорий, то есть больше, чем гарантийка.

По такой же схеме могут трудиться и остальные, объединяясь в двойки, тройки и четверки – в зависимости от физического состояния и способности работать.

Спасский, выслушав от Мазура всю эту арифметику, просветлел лицом.

– А что, – сказал он, – это идея. Может быть, при таком подходе даже и выживем. Тут есть над чем подумать…

Однако подумать им не удалось.

Вечером, часов около десяти, дверь в барак отворилась с пушечным звуком, и внутрь ввалилась орава уголовников человек примерно из десяти.

– Люди есть? – коротко спросил блатарь, шедший впереди всех. Ответом ему было растерянное молчание – «людей», то есть блатных в бараке не было.

– Давай общее построение, – велел блатарь бригадиру Кочеткову.

– Встать! – заорал бригадир.

Растерянно моргая глазами, заспанные фраера полезли с нар. Почему надо было вскакивать посреди ночи и стоять навытяжку перед компанией воров, никто им не объяснил, да они и не спрашивали, просто стояли и вопросительно пялились на блатных, чьи резко очерченные, страшные хари казались им рожами демонов из преисподней. Страшнее всего смотрелась физиономия пахана, вора в законе по прозвищу Лёлек. Стриженный под ноль, с лобастой головой и длинным клювастым носом, он стоял, поджав тонкие губы, и исподлобья разглядывал заключенных страшными бездонными глазами. В пальцах его бабочкой мерцала заточка, которую неизвестно как пронес он мимо вертухаев на входе.

– Явились, друзья народа, не запылились, – злобно прошептал Спасский.

– Почему друзья народа? – удивился Мазур.

– Потому что вы, контрики, социально чуждые и враги народа. А они, значит, социально близкие – и друзья, – объяснил бытовик, стараясь стоять так, чтобы лицо его было скрыто в тени.

Тем временем главный блатарь закончил беглый осмотр барака и, кажется, остался доволен.

– Наше нам, и ваше тоже нам, – сказал он, на особый воровской манер смягчая шипящие. – Как жизнь, фраера?

Обескураженные зэки застыли – одни не знали, как отвечать на такой вопрос, другие знали, да помалкивали, чтобы лишний раз не светиться.

– Когда вор в законе спрашивает, как жизнь, ответ может быть только один: прекрасно, а будет еще лучше, – наставительно заметил Лёлек. – Мы с вами твердой стопой идем к коммунизму, так какая у нас еще может быть жизнь? Или есть тут такие, которые не желают коммунизма и которым товарищ Сталин не отец народов?

Таковых самоубийц в бараке, как и следовало ожидать, не нашлось.

– Хорошо, – сказал вор, – по идеологии у нас расхождений нет. Теперь главный вопрос: машки и зойки имеются?

Камера ошеломленно молчала, не все даже, кажется, поняли суть вопроса. Стоявший за спиной блатного молоденький кудрявый воренок гадко заулыбался.

– Значит, нет, – кивнул блатарь. – Ничего, будут.

И он не торопясь пошел вдоль скучившихся заключенных. Бывалые бытовики старались не встречаться с ним взглядом, иван иванычи глядели на вора с пугливым недоумением. Еще несколько шагов, и вор непременно увидел бы стоявшего за спиной Мазура Колю Васнецова, который с любопытством вытягивал шею вперед.

– Под шконку, быстро, – шепотом велел ему Мазур, но тот замешкался, не понимая, чего от него хотят.

И тогда Андрей Иванович сильно, но мягко толкнул его так, что тот упал и закатился под нары. Иван иванычи немедленно сомкнули ряды, чтобы скрыть паренька от жадных глаз уголовника.

Лёлек подозрительно глянул туда, откуда донесся шум.

– Что у вас там за шухер? – осведомился он.

– Нога зачесалась, – простодушно отвечал Мазур.

– Ну, так почеши, – великодушно разрешил уголовник.

– Уже, – отвечал лейтенант.

Лёлек прищурился на него: фраерок, кажется, шутки с ним шутит?

– Никак нет, – отвечал Мазур. – Как-то, извиняюсь, не до шуток мне.

– Какой масти? – спросил хмурый лысый блатарь, стоявший справа от Лёлека.

– Честный фраер, – отвечал лейтенант.

Уголовники почему-то засмеялись. Лысый блатарь сказал, что у Мазура его 58-я статья на лбу написана, – его спрашивают, какая у него гражданская специальность. Андрей Иванович отвечал, что он физик.

– Образованный, значит, – кивнул Лёлек. – Ро́маны тискать умеешь?

«Тискать романы» значило пересказывать сюжеты книг и фильмов – одно из любимейших развлечений воров в неволе. Человек, способный тискать романы, попадал сразу в привилегированное положение шута при короле. Его не третировали воры, его грели, то есть подкармливали, ему предоставлялись верхние нары – и не потому, что он уравнивался в правах с блатарями, а потому, что на лежавших внизу обычно падал мусор и лилась всякая дрянь сверху, где наслаждались жизнью блатные. Зачуханный, грязный рассказчик был бы неприятен пахану, поэтому нужно было следить за его чистотой и внешним видом.

Правда, в этом положении были и свои опасности. Если «ро́ман» не нравился, тискальщик мог подвергнуться унижению и остракизму, а если находился более умелый рассказчик, мог и вовсе рухнуть на самое дно камеры, к чушкаря́м[18] и обиженным[19], – воры в своих привязанностях не отличались особенным постоянством.

Несмотря на первую ходку, Мазур все это знал – рассказывали опытные люди. Понятно, что тискать романы для уголовной публики не очень-то ему хотелось. Тем более память на литературу была у него неважная – общее содержание помнил, а детали и изгибы сюжета – нет. Вот потому и не стал он лезть на козырное место, сказал, что тискать романы не умеет.

– Я, – сказал, – физик, а не филолог. А книжку проще самому прочитать.

Лёлек брезгливо оттопырил губу: фраерок, хоть и образованный, оказался с душком, толку от него было чуть. К тому же в словах собеседника блатарь разобрал легкое презрение ко всему уголовному сословию, которое, видите ли, не способно даже книжку прочитать самостоятельно.

– Ладно, – сказал Лёлек, – не хочешь романы тискать, так мы тебе другое дело найдем.

Уголовная кодла при этих словах нехорошо засмеялась. Лёлек совсем уже собрался идти назад, к угловым, самым козырным нарам, но тут под нижней шконкой, где прятался Коля Васнецов, раздался шорох.

– Чего там у вас? – насторожился пахан.

– Крыса, – нашелся Мазур.

– Вы, фраера, совсем оборзели – крыс в хате разводите? – нахмурился вор.

– Да нет, после ужина забежала, не успели еще поймать, – отвечал лейтенант.

Блатарь велел своим шестеркам изловить крысу и выбить ей все зубы, чтобы уважала воровской закон и жила по понятиям. Под радостный гогот уголовников из-под нар выволокли несчастного Колю Васнецова. Тот вертел головой и в ужасе дергал кадыком, бормоча: «Не надо, не надо!»

– Вот и зойка, – благодушно заметил пахан, – а говорили – нет никого. Нехорошо папу обманывать, папа вам за это спасибо не скажет. Давай его сюда!

И он показал на угловые нары, откуда воровские шестерки уже согнали бригадира, тертого фраера Кочеткова.

Мазур встретился взглядом с Васнецовым. В глазах парнишки застыл смертельный ужас.

– Дядя Андрей! – закричал тот отчаянно. – Дядя Андрей, спасите!

Мазур сделал было шаг вперед, но Спасский уже впился в него сзади, как клещ, зажал руки, чтобы не выдирался.

– Не рыпайся, – шептал он ему на ухо, – стой тихо, если жизнь дорога. Это не люди – блатняк. В одну секунду на ножи поставят.

Бьющегося в истерике Васнецова блатари поволокли в угол. Он тихо кричал уже без слов, на одной высокой тонкой ноте: «И-и-и-и!» Со стороны казалось, будто стая волков схватила олененка и тащит в чащу, чтобы без помех растерзать там его живьем.

Спустя несколько секунд Колю бросили перед паханом. Тот смотрел на него сверху вниз с каким-то людоедским выражением на темном лице. Тем страшнее показался зэкам его ласковый голос, который сейчас, кажется, доходил до самых дальних углов барака.

– Что ты, маленький? – проговорил Лёлек елейно. – Иди ко мне. Не бойся, дядя Лёлек тебе плохого не сделает…

И он даже встал со своих нар и потянул руку к сидящему на полу Коле, который лишь глядел на него обезумевшими глазами, дрожал и всхлипывал.

Но руку эту неожиданно отвела другая рука – крепкая и решительная. Лёлек поднял взгляд и увидел, что рука эта принадлежит Мазуру.

– А, – сказал он, – физик-химик. Тебе чего?

– Отпусти парня, – попросил лейтенант.

Брови у пахана поднялись вверх.

– Отпустить? Это с какого такого перепугу? – хмыкнул он. Угодливо засмеялись стоявшие рядом шестерки.

Мазур ответил не сразу, он что-то прикидывал.

– Это мой родственник, – сказал он наконец. – Племянник. А я его дядя.

– Да хоть бы и тетя, – глумливо отвечал блатарь. – Хоть бы и троюродная бабушка. Или ты сам вместо него будешь мне пятки чесать?

Лейтенант опустил взгляд на парнишку. Тот глядел на него снизу вверх преданным собачьим взором.

– Шуруй на место, – велел ему Мазур.

Колю дважды просить не пришлось. Не поднимаясь на ноги, как был, на четвереньках, он быстро побежал в другой конец барака, прямо к своим нарам и снова забился под них.

Пахан изумленно проводил его взглядом и повернулся к Мазуру.

– Я тебя спрашиваю, фраер, ты мне будешь пятки чесать?! – повторил Лёлек, и в голосе его громыхнула гроза.

– Никто никому ничего чесать не будет, – отвечал лейтенант решительно. – У нас тут все зэки в одном положении, все между собой равны.

Громовой хохот был ему ответом. Примерно на этот эффект и рассчитывал Мазур. Ничего, пусть блатари посмеются над ним, дураком, авось, немного утихнет их звериное начало.

Впрочем, сам пахан не смеялся. Он, прищурясь, глядел на борзого зэка, как бы оценивая серьезность его заявлений. Выходило, что тот серьезен, что клоуна из себя не строит. Может, дерзкий фраер с ума сошел? В любом случае терпеть такую наглость было нельзя.

– Ты обурел? – заговорил наконец Лёлек. – Я тебя спрашиваю, бажбан, ты обурел? Ты понимаешь, что я сейчас с тобой сделаю?

Сказано было негромко, но так страшно, что смех воров утих почти мгновенно, и остатки его осыпались прямо на холодный пол барака.

– Да что ты можешь со мной сделать? – спокойно отвечал Мазур. – Вас, блатных, десять человек. Нас – тридцать. Случись чего, мы вас, как клопов, раздавим.

Разумеется, Мазур блефовал. Да, фраеров в бараке сейчас было в три раза больше, чем блатных. Однако большую часть их составляла интеллигенция, безответные иван иванычи, на которых надежды мало, – они, даже если и пойдут в бой, будут раскиданы в одно мгновение. Правда, есть в бараке и бытовики, некоторые топчут зону не по первому разу, всё это люди бывалые, крепкие. Если организовать их должным образом и возглавить, то, пожалуй, отпор дать уголовникам они смогут…

Примерно об этом разговаривал Мазур со Спасским накануне, планируя свое поведение на случай возможного прихода в барак блатных. Важно было понять, как вести себя: сразу подчиниться власти воров или все-таки сражаться за свою честь и достоинство.

– Совсем сбрендил? – Спасский глядел на него с изумлением. – Какая честь, какое, на хрен, достоинство? Это урки, понимаешь, блатата! Тебя сломают в одну секунду и имени не спросят.

– Меня одного – да. А если вместе держаться?

– Вместе держаться! – фыркнул Спасский. – Ты думаешь, народ за тебя на верную смерть пойдет? Ты им кто такой: мама, бабушка, товарищ Сталин?

Мазур пытался спорить.

– Люди должны понимать, что если меня сломают, то возьмутся за них, – выдал он убедительный, по его мнению, аргумент.

– Так это еще когда будет, – хмыкнул бытовик. – Знаешь, на каких принципах зона стоит?

Мазур прищурился, в голове его зажглась невесть откуда взявшаяся фраза «Не верь, не бойся, не проси!». Спасский только головой покачал – это для фраеров утешение, а по-настоящему зона стоит на словах «Умри ты сегодня, а я – завтра». И если можно умереть завтра или хоть на пять минут позже, никто не полезет на рожон. Во всяком случае, за такие туманные перспективы.

Так, несколько обескураживающе для Мазура, закончился вчерашний разговор со Спасским. Но это все были теории, предположения. А сегодня теории кончились, он восстал против власти урок. И теперь никакие теории не имеют силы, теперь все решит практика, которая, согласно марксистско-ленинской науке, одна только является критерием истины.

Обо всем этом он думал сейчас, молча стоя под страшным, как у гремучей змеи, взглядом пахана. Лёлек медленно, криво улыбнулся и кивнул своим шестеркам. Вперед выступили два блатаря: один – длиннорукий верзила и второй, коренастый, с поломанными ушами. Верзила коротко, без замаха, ударил Мазура кулаком в висок.

Но Мазур был готов. Он легко нырнул под удар, разворачиваясь, шагнул вперед и, подставив под локоть вора плечо, взял его руку на излом. Рука отвратительно хрустнула, ломаясь, блатной взвыл во весь голос и повалился на грязный заплеванный пол, стеная и извиваясь, как червь.

Мазур быстро повернулся ко второму блатарю: в его жестоких, бессмысленных глазах промелькнула растерянность. Не дожидаясь, пока тот очухается, старлей что было сил пнул врага ногой в пах. Удар был так силен, что коренастый мгновенно потерял сознание от боли и повалился на пол.

Конечно, лейтенант рисковал. Таким ударом можно было и убить. Но тут уж не до сантиментов – или он их, или они его. В конце концов, что ему терять, кроме жизни?

Первая схватка закончилась его победой. Однако отдышаться ему не дали: остальные уголовники уже попрыгали с нар и медленно обходили его с боков. В руке у каждого тускло посверкивала заточка.

Слез с нар и Лёлек. Лицо его исказила чудовищная гримаса.

– Ты, фраер, – проговорил он негромко, – в страшных муках корчиться будешь. О смерти будешь умолять…

Мазур подумал, что если вот прямо сейчас прыгнуть вперед и достать кадык пахана, то, может быть, дальше драться не понадобится. Словно услышав эту его мысль, Лёлека прикрыли с фронта два крепких блатаря с заточками в руках. Теперь добраться до него будет не так легко. Теперь вообще будет нелегко: одному с голыми руками против восьми скотов с заточками. Блатные подолгу тренируются убивать и достигают в этом удивительной ловкости. Может быть, с одним человеком, вооруженным заточкой, он бы при случае еще мог справиться. Если бы ему сказочно повезло, мог бы он отправить в нокаут и двоих. Но восьмерых… Это было немыслимо. Во всяком случае, одному.

– Эй, – внезапно крикнул Мазур, пятясь назад. – Эй, товарищи! Друзья! Нас тридцать человек, их сейчас всего восемь. Неужели мы позволим над собой издеваться, унижать себя, неужели позволим безропотно себя убивать? Бейте их, не бойтесь, победа будет за нами!

Он нарочно использовал расхожие формулы, надеясь, что люди отзовутся на них по привычке. Однако ответом ему было глухое молчание. Краем глаза Мазур заметил, как несколько немолодых иван иванычей поднялись было, но, встретившись взглядами с блатными, робко опустились обратно на нары. Бытовики же даже не шелохнулись, все они глядели в пол, прятали глаза, не смея поднять их на врага. Кто успел лечь, тот и вовсе благоразумно притворялся спящим.

– Что, фраер? – зверски ухмыльнулся Лёлек. – Один в поле не воин? Один в поле – жмурик?!

Блатные бросились на него все сразу. Нельзя было ни увернуться, ни отбиться, но он все-таки пытался, вращаясь на месте, как юла, отмахиваясь и пригибаясь. На пятой примерно секунде безумной этой битвы ему вогнали в ногу нож, и он рухнул на пол. Блатари кинулись избивать его толпой – руками, ногами, метя в голову и живот.

– Сдохни, тварь, сдохни, сука! – кричали уголовники и били все сильнее, все безжалостнее.

Через пару секунд от страшного удара в висок он потерял сознание и не услышал, как тонким фальцетом, захлебываясь от ярости, закричал профессор Рождественский:

– Бейте их, товарищи! Бейте этих гадов!

Немолодые уже в массе своей и слабосильные иван иванычи отчаянно бросились на вооруженную заточками кодлу, впереди бежал кадыкастый Коля Васнецов. Политических было много, гораздо больше, чем блатных, но они не знали, как драться. И потому первая волна хоть и нахлынула с яростью, но почти тут же и откатилась назад. Кто-то был просто отброшен, другие ползли по грязному холодному полу, исходя кровавыми соплями и выплевывая выбитые зубы, третьи ныли и бились на полу, держась за пропоротые заточками бока. Казалось, отчаянный этот порыв заглохнет так же внезапно, как и возник, но уже поднимались с нар угрюмые мужики, тертые фраера, попавшие в зону не из любви к душегубству, а по несчастной случайности, по бытовой статье. Они хватали табуретки, расшибали об пол тумбочки, вооружаясь занозистыми деревяшками, и молча и страшно шли вперед, на ощетинившихся заточками воров. Впереди с ножкой от стола в руке шел Спасский.

– Мочи козлов! – заревел он и обрушил свое оружие прямо на лысую уродливую голову ближнего к нему блатаря.

Глава седьмая. На крючке у блатарей

Мазур пришел в себя оттого, что ужасно болела голова. Впрочем, болела – не то слово, голова просто раскалывалась. Боль была такой сильной, что он не мог даже глаз открыть, мог только жмуриться, вглядываясь в слепящую тьму перед глазами.

Перемогаясь, он поднес пальцы к вискам и стал их судорожно массировать. Спустя недолгое время боль стала тише, тупее.

– Сильно болит? – спросил его кто-то из темноты.

– Б-болит, – с усилием выговорил лейтенант и открыл наконец-то глаза.

Яркий свет на миг ослепил его. Спустя несколько секунд глаза немного привыкли, и он разглядел над собой сочувственную физиономию Сан Саныча Оборихина, врача из вольнонаемных. Вольнонаемные, или вольняшки, обычно приезжали в Севвостлаг, как считалось, за длинным рублем. Так, наверное, оно и было – платили здесь гораздо больше, чем на воле. Правда, в число вольняшек иногда попадали и зэки, отбывшие свой срок, но по каким-то причинам не вернувшиеся на большую землю и оставшиеся тут же на поселении.

Среди вольняшек встречались разные люди: были хорошие, а были и не очень. Впрочем, настоящая граница проходила даже не по этому принципу. Важнее было, понимает ли доктор больного, входит ли в его положение. А понимали и входили обычно те, кто сам оттрубил положенный срок. Именно от них можно было ожидать настоящего сочувствия и помощи. Однако бывшие зэки обычно бывали и чуть осторожнее и без крайней необходимости должностью своей не рисковали. Если к ним приходил блатной с просьбой отлежаться пару недель в изоляторе и поднабрать жиру, они, как правило, не отказывали и всегда ставили нужный диагноз. Настоящие же вольнонаемные, приехавшие с большой земли, иной раз показывали свою принципиальность и, если чуяли симулянта, гнали его прочь поганой метлой. Когда подобное случалось с мужиками или фраерами из политических, никаких последствий для врача это обычно не имело. А вот если отказывали ворам, уголовникам, кончалось это иной раз крайне печально. Слишком принципиальных попросту отправляли на тот свет. Замочить несговорчивого лепилу было для блатных делом вполне нормальным.

При этом сами воры усердно распускали слухи, или, выражаясь их собственным языком, вешали сопли на уши, говоря, что врачей-то они ценят, врачей они любят и при необходимости даже греют. На самом деле любили они только тех врачей, которые им не отказывали.

Оборихин был настоящим вольнонаемным, в лагере никогда не сидел, однако осужденных понимал и находил общий язык даже с блатными. Это не значит, конечно, что он брал деньги за свои услуги, но в тяжелых обстоятельствах зэк всегда мог на него рассчитывать – и неважно, какой он был масти.

Сан Саныч дал Мазуру пирамидона, который несколько заглушил боль, потом осмотрел пациента, покачал головой.

– Слабость, тошнота, головокружение?

– Не знаю, – с трудом отвечал лейтенант. – Наверное. Голова болит.

– Спать хочется?

Мазур подумал немного, подвигал языком, который стал почему-то очень большим и не помещался во рту. Спать ему действительно хотелось, и он бы, наверное, уснул, если бы не головная боль.

Врач тем временем внимательно разглядывал его зрачки, бормотал непонятные слова: анизокория, нистагм…

– Где я, доктор? – спросил Мазур.

– В санчасти, – коротко отвечал Сан Саныч.

– Как я тут оказался? Что со мной?

Оборихин нахмурился: много вопросов задаете, больной. Но потом несколько смягчился и отвечал, что попал он сюда после драки с блатными. Лейтенант болезненно сморщился: какой еще драки, ничего не помню…

– Неудивительно, – отвечал доктор. – У вас, батенька, ушиб мозга. Судя по всему, легкой степени. Череп цел, ликвореи нет. Даст Бог, скоро придете в себя. Хотя ретроградная амнезия налицо… – тут он неожиданно прервался. – Вы помните, что было после драки, когда вас принесли в санчасть?

Лейтенант не помнил. А что-то было? Оборихин невесело хмыкнул: он уже вторую неделю в санчасти лечится – ест, пьет, с доктором разговаривает. Значит, кроме ретроградной, у него еще и антероградная амнезия.

– Ну, это пройдет, – заметил Оборихин. – Хотя некоторых неприятных долгосрочных последствий ушиба вроде, например, брадикардии[20], я бы не исключал. Впрочем, это не единственная ваша проблема…

Он приподнял легкое одеяло, которым был прикрыт Мазур. Тот скосил глаза и увидел, что на правой ноге у него белеет гипс.

– Что там, доктор? – спросил он.

– Там, судя по всему, разрыв связки надколенника, – задумчиво сказал Сан Саныч. – Скажите спасибо вашим друзьям-уголовникам.

– Это плохо?

– Как вам сказать… И да, и нет.

Мазур непонимающе глядел на него: объясните, доктор.

И доктор объяснил.

По-хорошему, следовало бы сделать Мазуру операцию. Однако в лагере хирурга нет, и надо везти его в больницу. Разговор с начальством лагеря ничего не дал: те только отмахнулись – если каждого симулянта возить, никаких машин не хватит. Наверное, можно было бы надавить, но доктора остановило одно соображение.

– Какое соображение? – лейтенант ничего не понимал. Какое такое соображение может повлиять на доктора так, чтобы он не захотел лечить пациента?

Оборихин зашел издалека.

– Для начала, – сказал, – обрисую вам чисто медицинские перспективы. Вы должны понимать, что, если не делать операцию, нога ваша, конечно, заживет, но, скорее всего, перестанет сгибаться.

Лейтенант глядел на доктора, открыв рот: совсем перестанет? А ходить-то вообще он сможет?

– Ну, стометровку, конечно, вряд ли побежите, но ходить как-нибудь приспособитесь.

Мазур ошеломленно молчал. Оборихин сел рядом, посмотрел на него, утешительно похлопал по плечу. Да, новость печальная. Но есть в ней и кое-что хорошее.

– Что же тут может быть хорошего? – запекшиеся губы лейтенанта еле шевелились.

– Ограниченная трудоспособность, – отвечал Сан Саныч, со значением подняв палец вверх. – Вы в лагере без году неделя и далеко не все тут видели. Однако вам следует отчетливо понимать, куда вы попали. Это золотой прииск. Люди гибнут здесь безостановочно. Нечеловеческие условия труда, невыполнимые нормы, шестнадцатичасовой рабочий день, холод, голод способны уничтожить даже самого молодого и крепкого человека. Зимой на прииске человек превращается в доходягу за 20–30 дней. Вы знаете, что такое доходяга?

Лейтенант, разумеется, знал: за пару месяцев в лагере он этих доходяг навидался достаточно.

– Так вот, выживают здесь только так называемые придурки, то есть люди из обслуги, не связанные с тяжелым физическим трудом. Ну, или их друзья и приятели, которых они подкармливают. Тот, кто живет в лагере на общих основаниях, погибает – чуть раньше или чуть позже. Если нога у вас перестанет сгибаться, вы станете инвалидом. Это не самая тяжелая степень инвалидности, но достаточная, чтобы освободить вас от добычи золота. Вы сможете выполнять только самые простые работы: канцелярскую, например, хлебореза, кашевара – или занимать любую должность, не связанную с тяжелым физическим трудом.

Мазур молчал.

– Я постараюсь вас актировать и отправить на большую землю, – продолжал Оборихин. – Но даже если не выйдет, ничего страшного. Теперь вы не будете кайлом разбивать камни, не будете промывать золотой песок, вы не умрете от холода и дистрофии, как это случилось с тысячами ваших товарищей по несчастью. Вы не окончательный инвалид, но лишь частично нетрудоспособны. В этом и состоят хорошие последствия вашей травмы. Скажу больше, с точки зрения других заключенных, вы немыслимый счастливчик. Вы молодой интеллигентный человек, мне стало вас жалко. Я мог бы надавить на лагерное начальство и организовать вам операцию. Однако я понимал, что если вы выздоровеете полностью, то вскоре почти наверняка погибнете. Вот почему я решил не слишком-то биться за то, чтобы вас отправили на хирургический стол.

Он умолк. Молчал и Мазур. Казалось бы, доктор мог встать и уйти, но он почему-то не уходил. Видимо, чувствовал, какое смятение царит сейчас в душе пациента, какой там кипит вулкан, и не решался просто так оставить его в одиночестве.

– И все же, доктор, я обречен или можно исправить дело, кроме как при помощи операции? – спросил наконец лейтенант, поднимая глаза на доктора.

Несколько секунд доктор смотрел поверх головы пациента прямо на белую стену изолятора.

– Молитесь, – наконец проговорил он невесело.

С этими словами Сан Саныч поднялся и вышел из палаты. А Мазур остался думать о том, что же такое с ним произошло.

В каком-то смысле доктор был прав. В отличие от иван иванычей, которые за всю жизнь ничего страшнее тюремного карцера не видели, он понимал, что Севвостлаг – не санаторий, а добыча золота – не печение пирожков. И все же, все же… После того как Мазур стал разведчиком, он научился ценить свое тело, получать радость от его силы и ловкости. Да, почти каждый день он рисковал жизнью, его даже легко ранили пару раз, но судьбы его и его самоощущения это никак не меняло. А перспектива, которую нарисовал перед ним доктор, смотрелась страшно, почти как бездонная пропасть.

Скрипнула половица – кто-то вошел в изолятор. Наверное, санитар, вяло подумал лейтенант. Болела голова, тупо ныла нога, на душе было муторно, трудно было даже скоситься в сторону. Оказалось, что и не нужно.

Рядом скрипнул стул, и кто-то участливо спросил:

– Ну, как жизнь, фраерок? Мозги наружу не просятся?

Лейтенант вздрогнул и повернул голову. Рядом с ним на стуле, который только что покинул доктор Оборихин, сидел, развалясь, вор в законе Леонид Петрович Щелястый, он же пахан Лёлек. Вид у него был неважный – лицо пятнали не сошедшие еще с лица голубые синяки, розовели заживающие царапины, голова же была забинтована и похожа на шлем средневекового рыцаря.

– Как огурец выглядишь, – похвалил Мазура Лёлек. – А нас с братвой твоя кодла чуть на тот свет не спровадила.

Мазур заставил себя улыбнуться: неужели иван иванычи его так отделали?

– Если бы, – хмыкнул блатарь. – Мужики. Мы думали, они амебы рядовые, а фраера оказались на катушках. Как начали нас табуретками волохатить, мы чуть дубаря не врезали – коллективного. Спасибо, нарядчик вертухаев пригнал, а то сидели бы сейчас, обсуждали с Карлом Марксом первую главу «Капитала». Ты, кстати, образованный ведь, читал Маркса или нет?

– Было дело, – не стал запираться Мазур.

– И как оно – стоит того? – заинтересовался блатарь.

– На любителя, – признался лейтенант. – Если в партию вступать собрался, почитать можно, а вечером среди своих вместо романа тискать не станешь.

Лёлек кивнул. Так он и думал, опять их брата пролетария за андрота держат.

– А ты что – пролетарий? – удивился лейтенант.

– В каком-то смысле, – отвечал урка. – Работник фарта и шабера[21].

Помолчали. Мазур прикидывал, что делать, если блатарь прямо сейчас бросится на него и попытается прирезать. Выходило, что делать было нечего, ну, или почти нечего. Максимум, что мог он в нынешнем своем положении, так это попытаться выдавить вору глаза. Но тот ведь просто так сидеть не будет, тоже, поди, не пальцем деланный. Лёлек, однако, нападать как будто не торопился – молчал, думал о чем-то своем.

– А ты ничего мужик, законный, – наконец сказал он. – Двух наших с полпинка вырубил. Мне такие нравятся, такие нам нужны. Фартовым мог бы стать, с братвой закорешиться, спать на золоте, питаться шоколадом. Как на это смотришь?

Мазур пожал плечами:

– Как смотрю? Да никак. Какой из меня блатной, я за всю жизнь ложечки серебряной не украл.

Лёлек на это отвечал, что он, как всякий честный фраер, неправильно понимает суть воровской жизни. Вор – не тот, кто украл, вор – это тот, кто берет, что хочет. Маркс с Энгельсом еще когда сказали, что пролетариям нечего терять, кроме своих цепей, а приобретут они весь мир. Так вот, уркам и так уже весь мир принадлежит, и именно поэтому злые вертухаи и хотят посадить их на цепь.

– Фартовый приходит и берет, что ему нравится, – толковал Лёлек. – А воровать самому не обязательно, на это шестерки есть и прочие иные сявки. Если ты думаешь, что урки – люди плохие, ты в корне неправ. Урки – люди справедливые, правильные. Живи сам и дай жить другим – вот наш лозунг. Никто тебя воровать не заставит, ты братве для других дел нужен. Ты про закон воровской что-нибудь слышал?

Мазур, конечно, слышал про воровской закон, вот только жить он хотел по обычному закону, общегражданскому. Блатарь засмеялся: да ведь этот самый общегражданский закон, по которому он жить хотел, его на кичу и упек. Сколько ему суд выписал? Десятку?

– Двадцать пять, – с неохотой отвечал лейтенант.

Ну вот. И наверняка несправедливо – он ведь не крал, не убивал. А теперь четвертак ему тянуть, пока не откинется. Только не дотянет он, откинется гораздо раньше, и сразу – на тот свет.

– Да что вам в принципе от меня нужно? – не выдержал наконец Мазур. – На кой ляд я вам сдался?

Лёлек тонко улыбнулся. На прямой вопрос надо и ответ давать прямой. Воры ценят не только храбрость, но и мастерство. А он, лейтенант, выйдя один против десятерых, продемонстрировал и то и другое. Два уркагана, которых он в самом начале уделал, не последние были бойцы. А он их – совершенно спокойно, как два пальца об асфальт. Такой человек братве необходим, пусть поделится навыками.

– Вам что, инструктор рукопашного боя нужен? – поморщился Мазур.

Лёлек кивнул: было бы неплохо. Шабер, конечно, надежнее, но в зоне и на киче бывает, что при себе одни голые руки. И вот тут бы хорошо этими самыми руками уметь отвернуть голову, кому потребуется.

Мазур призадумался. Отказывать сразу он не хотел. В прошлый раз, отказав блатным, он чудом спасся сначала от поругания, затем – от верной смерти. Однако если доктор прав и нога его не будет сгибаться, какой из него теперь, простите, инструктор? В таких делах очень важно уметь все самому делать и не словами объяснять, а буквально на себе все показывать. Как он покажет на себе, если после первого же броска наверняка сломает и вторую ногу?

– Слушай, Лёлек, – сказал лейтенант, – я бы с дорогой душой, конечно…

– Вот и молодцом, – перебил его блатной. – Знал, что ты парень не гнилой, что поймешь свою выгоду.

Мазур поморщился. Да выгоду-то свою он отлично понимает. Вот только у драки той, про которую они оба говорят, имелись неприятные последствия.

– Какие последствия? – напрягся урка. – Какие еще последствия?

Мазур отвечал, что он стал калекой, инвалидом. У него связки в колене порвались, а без них нога не сгибается.

– А лепила что говорит? – поинтересовался обескураженный Лёлек.

Лепила, то есть доктор, говорит, что пусть доволен будет, что вообще живой остался. Так что он бы с дорогой душой, но не выйдет, наверное…

Судя по виду, блатарь был сильно огорчен. Лицо его перекосилось, губы шептали страшные ругательства. Потом он, кажется, немного успокоился.

– Плохо, – сказал, – плохо. Все же у братвы к тебе претензия есть, из-за тебя многих измудохали чуть не до смерти.

Мазур поразился: он, что ли, мудохал? Лёлек поморщился: и он тоже, но, главное, что из-за него все и началось. Братва ему выбитых зубов не простит. Так что, если не хочет он быть инструктором и не нравятся ему воры, придется, значит, отвечать по всей строгости воровского закона.

– Это как – по всей строгости? – Лицо у Мазура обострилось от злости, даже голова болеть перестала. – На ножи, что ли, поставите?

– Можно и на ножи, – задумчиво сказал урка. – Можно и чего поинтереснее придумать.

И он как бы ненароком вытащил из кармана простой деревянный крестик на веревочке, закачал его на пальце – туда-сюда, туда-сюда… В самом крестике не было ничего удивительного: блатные часто носили кресты и даже молились по-своему искренне. Были у них на этот счет свои приметы и суеверия. В частности, считалось, что если в Благовещение выгорит кража, то везти потом будет весь год. Похожим образом обстоит дело и с картами. Выиграл на Благовещение – весь год будешь в выигрыше. Вот потому и молятся воры, раскидывая карты, просят благословения у Божьей матери и архистратига Гавриила, которого особо выделяют среди прочих ангелов и даже считают своим покровителем.

Но дело было не в этом. Дело было в том, что крестик, который держал Лёлек, ему не принадлежал – у пахана на груди висел свой крест. А тот, который был в руке у вора, был взят у Коли Васнецова… Ошибиться было нельзя, это был единственный деревянный крест, который видел он на пересылке и в лагере. Лейтенант заметил, как Коля сжимал его в руке и молился неслышно, видел, что крестик этот служит для него как бы стержнем, опорой в том кошмаре, который обступил его со всех сторон. Оказавшись в тюрьме, мальчишка не разуверился, а кажется, еще больше уверовал, крестик был его надеждой и опорой, он чувствовал, что, пока крестик при нем, Бог его не оставит.

И вот теперь этот крестик в отвратительной своей, кровавой и грязной руке держал уркаган.

Несколько секунд разведчик молча следил за тем, как, словно маятник, раскачивается на веревочке крестик, потом спросил сипло:

– Что вы с ним сделали?

Блатарь засмеялся: жизнь лагерная сурова – человек хочет одного, а получает совсем другое. Особенно если человек – фраер и идет против воровского закона. Мазур молчал. Ему была непонятна такая дикая, такая звериная жестокость. Впрочем, и не звериная даже. Даже в зверях, кажется, нет такой злобы, даже звери не убивают без необходимости…

– Зачем? – спросил Мазур, поднимая на вора темный взор.

– Затем, чтобы ты понял серьезность наших намерений, – отвечал вор неожиданно спокойно. – Затем, чтобы не ссал против ветра. Затем, чтобы покорился судьбе.

Секунду они смотрели друг на друга: Мазур с яростью, вор – с какой-то загадочной истомой во взоре.

– Ладно, – сказал лейтенант наконец. – Ладно. Раз такой у нас вышел разговор, тогда прямо сейчас меня замочи. Шабер-то у тебя наверняка при себе.

Лёлек с огорчением развел руками: шабер у него, к сожалению, изъяли, когда принесли в санчасть. Но дело не в шабере, шабер найти можно.

– А в чем тогда дело? – спросил Мазур. – В чем?

– Как говорил один древний грек, месть – это щи, которые подают холодными, – отвечал урка. – Так что выздоравливай, фраерок, после договорим.

И он, высокомерно вздернув подбородок, вышел вон из изолятора. Мазур без сил повалился на подушку. От ярости голова совершенно перестала болеть. Однако теперь ему предстояла головная боль посерьезнее – он должен был понять, как избежать мести воров.

То, что урки свое обещание выполнят, – в этом не было у него никаких сомнений. Если уж сам пахан к нему заявился, тут уж не помогут ни Божья матерь, ни архангел Гавриил. Вот разве что успеть нанести удар первым. И такой удар, который воры отразить не смогут при всем желании…

Остаток дня Мазур лежал на кровати и думал, даже обед – баланду чуть более густую и наваристую, чем в общем бараке, – есть не стал. Мозги после ушиба работали не так ясно, как обычно, но простые вещи ухватывали довольно легко.

Первая простая вещь состояла в том, что инициатором атаки был сам Лёлек. Залетный фраер Мазур посмел идти против пахана на глазах у всех, чем поставил под сомнение его воровской авторитет. Более того, он поднял фраеров против воров, и восстание это до некоторой степени можно было назвать удачным. По всем воровским законам ему, Мазуру, выходила смерть.

И даже тот факт, что воры готовы были использовать его навыки, приговора этого не отменял, а лишь отсрочивал. Когда урки решат, что он им больше не нужен, они с ним немедленно разделаются. Значит, нужно следовать всегдашней лагерной максиме, о которой рассказал ему один старый бытовик: «Не верь, не бойся, не проси». Верить и просить он и так ничего не собирался, теперь надо было понять, как избавиться от страха. Наиболее радикальный способ от страха избавиться – это уничтожить источник страха. А что является источником страха? Воры, точнее, один вор, Лёлек. Если, скажем, Лёлек каким-то образом исчезнет из лагеря, остальные воры, скорее всего, очень скоро про него, Мазура, просто забудут.

А вот Лёлек не забудет: у него к Мазуру личный счет. Значит, между ним и жизнью стоит всего один человек – вор в законе Лёлек. И если удастся убрать его с горизонта, может быть, получится еще на некоторое время задержаться на этом свете…

Теперь требовалось понять, как решить вставшую перед ним задачу. Для этого следовало составить план.

Этим и занялся лейтенант. Спустя десять минут план был готов, оставалось только дождаться ночи. Впрочем, до этого требовалось понять, способен ли он, Мазур, вообще передвигаться без посторонней помощи?

Выяснить это было не так уж сложно. Достаточно было встать на ноги и сделать первый шаг. Для начала Мазур сел на кровати. Голова немедленно закружилась, и пришлось прилечь обратно. Но лейтенанта это не обескуражило: если он лежит уже вторую неделю, вестибулярный аппарат хочешь не хочешь, а должен был пострадать. Кстати сказать, ходит ли он в туалет? И если ходит, то как именно – пешком или…

Амнезия не позволяла ему вспомнить истинное положение вещей, но именно на такой случай существуют мозги. Уже не пытаясь сесть, он аккуратно свесился с кровати и заглянул под нее. Внизу на полу стояла утка.

Так… Значит, сам он все-таки не ходит. Или, может быть, не ходил раньше? Скорее всего, ему просто запретил врач, чтобы не тревожить колено. Однако сейчас вопрос стоит о жизни и смерти, и можно бы и рискнуть. На кой черт ему здоровая нога на том свете, там, вероятно, и ног никаких нет – все парят в воздухе, яко ангелы в небеси. Или, напротив, пресмыкаются на манер червяков среди раскаленных сковородок. Как бы там ни было, на тот свет он не спешил.

Лейтенант снова сел – на этот раз уже гораздо аккуратнее. Счастье, что в изоляторе он один. Наверняка сосед бы начал допытываться, что это он делает да куда он намылился. Очень может быть, что даже бы и доктору настучал. Но соседа нет, и это развязывает нам руки. Точнее, ноги.

Он откинул тонкое, сплющенное от времени одеяло, осторожно опустил ноги на пол. Тапок, разумеется, нет, да и зачем они неходячему больному? С другой стороны, может, тут и вовсе не дают больным никаких тапочек, как говорили древние: все мое ношу с собой. Неважно, он не гордый, он и босиком прогуляется, лишь бы ноги держали.

Левую ногу он просто согнул и поставил на пол, показавшийся ему ледяным. Правую же держал прямо, опускал крайне осторожно, стараясь случайно не побеспокоить колено. К счастью, нога была закована в гипс, что, разумеется, серьезно ее укрепляло. Вот только достаточно ли, чтобы использовать ее для ходьбы?

По счастью, в изоляторе стояли не нары, а обычные железные кровати с панцирной сеткой. У кроватей этих, как и положено, были железные спинки, на которых имелись круглые шары, держась за которые вполне можно было попробовать подняться на обе ноги. Так он и сделал, стараясь все время держать правую ногу прямо. Получилось у него не без труда – все время кружилась голов, – но все же получилось.

Теперь наступил самый ответственный момент: нужно было попробовать сделать первый шаг. Отпускать железный шар, за который он держится, никак нельзя, поэтому для начала он будет ходить рядом с кроватью – два шага туда, два – обратно.

Тут он закусил губу. Легко сказать – пойдет! Но как идти, не сгибая больную ногу? Она ведь будет все время задевать за землю. Впрочем, для физика задачка ерундовая – нужно изменить соотношение между ногами. Если мы не можем укорачивать правую ногу, попробуем временно удлинять левую. Для этого шагаем вперед левой ногой и ставим ее сначала на всю стопу целиком. Затем переносим вес вперед и чуть поднимаемся на левой ноге на носочек. Дальше на миг зависаем на носочке левой и совершенно спокойно подтягиваем к левой прямую правую. Опускаемся с носочка на полную стопу, снова выносим левую ногу вперед, снова ставим на носочек и снова подтягиваем правую. Метод ходьбы не очень быстрый, но, кажется, вполне рабочий.

Теперь надо попробовать идти так же, но только без помощи кроватной спинки, надеясь только на свои силы. Шаг, еще шаг, еще – он покачнулся и чудом удержался на ногах, оперевшись на стену. Стоял так, наверное, с минуту, успокаивая тремор в руках. Повезло, что стена была рядом, иначе бы, наверное, свалился и повредил себе и вторую ногу. Совершенно ясно, что так ходить нельзя – слишком большой риск. Если ночью он рухнет посреди дороги, то переломает все ноги к чертовой матери. А если даже и не сломает ничего, то непременно всех переполошит и сорвет свой грандиозный план.

Аккуратно, по стеночке, добрался Мазур до кровати и сел на нее. Его охватила досада. Вот черт, и всего-то требовалось добраться до общей палаты, тихо придушить блатаря и тайно вернуться назад. Плевое дело для разведчика… Если, конечно, у него обе ноги здоровы.

С другой стороны, что за сложность такая? Вон он в газете фронтовой читал, что какой-то Алексей Маресьев, летчик, был сбит во время боевого вылета, но остался в живых. Правда, пришлось ему ампутировать обе ноги. Ну, казалось бы, что дальше – списание подчистую, инвалидность и тыл. Однако же человек не смирился. Сделали этому Маресьеву протезы, и он на своих протезах не то что ходить – летать на самолете выучился. Снова вернулся в строй и бил фашистских гадов. Без двух ног при этом! А у него, у Мазура, что? Обе ноги на месте, одна только не сгибается. И это причина, по которой надо отказаться от плана? Причина, по которой кровосос и садист Лёлек будет жить дальше, убивать и мучить людей и в конце концов похоронит и самого лейтенанта? Чего же он в таком случае стоит, если безногий летчик Маресьев оказался способен на большее, чем двуногий разведчик Мазур?

Нет-нет, так дело не пойдет. Надо что-то придумать, что-то надежное. Мазур лег на спину, прикрылся одеялом, неподвижно смотрел в мутно-серый, с потеками потолок.

Итак, по порядку.

Первое. Передвигаться он может, но делать это ему трудно – кружится голова, и он в любой момент может упасть.

Второе. Исходя из вышесказанного, хорошо бы подождать, пока последствия ушиба сойдут на нет. Однако он не знает, сколько еще пробудет в санчасти Лёлек. Если вор успеет отсюда выйти, добраться до него в лагере Мазуру будет гораздо труднее – скорее уж Лёлек доберется до лейтенанта.

Отсюда следует третье: прибить урку нужно как можно быстрее, хорошо бы этой ночью. Значит, необходимо найти способ обезопасить себя от случайного падения. И способ этот сам идет в руки – костыли.

Впрочем, костылей в санчасти может и не быть. Ладно, пусть не костыли, пусть хотя бы палка. Какую-никакую палку найти можно всегда, не обязательно это должна быть трость, просто штакетина нужной длины. Вопрос: как ее найти, эту штакетину? Ответ – попросить санитара.

Санитар, конечно, спросит, зачем лежачему больному палка. Мазур ответит: чтобы ходить в туалет. На это санитар скажет: ходи себе в утку. А Мазур объяснит, что в утку нормально ходить можно только по-маленькому. А если по большому, то весь перепачкаешься. И ему же, санитару, все это дерьмо потом надо будет убирать. А за услугу можно пообещать санитару обед. За такую цену ему не то что доску, ему целое необработанное бревно притаранят.

Что ж, план недурной. Можно даже сказать, хороший план. Вот только есть в нем что-то сомнительное. Что-то двусмысленное в нем есть, что-то ложное. Что-то такое, почему от него хочется отказаться.

Лейтенант прекрасно понимал, что, как бы ни был ужасен блатарь и сколько бы невинных душ ни отправил он на тот свет, уничтожение его – это преступление, дело уголовно наказуемое. И он, Мазур, выходил в этом случае преступником, а Лёлек – невинной жертвой. Однако, во-первых, увеличивать себе срок он не хотел, во-вторых, не хотел, чтобы на него ополчились уголовники, желая отомстить за смерть пахана. Значит, следовало провернуть все дело тихо, не привлекая к себе внимания.

Когда он убьет уголовника, начнется следствие. Допрашивать будут всех, от начальника санчасти до последнего санитара, не говоря уже о пациентах. И вот этот-то последний санитар, скорее всего, вспомнит, что за несколько часов до убийства лейтенант просил себе палку – якобы затем, чтобы ходить в туалет. И тогда, чтобы совместить две очевидные вещи, ума хватит даже у приискового следователя. Вывод из всего этого простой: нельзя делать ничего, что привлекло бы к нему внимание.

Сейчас его положение почти идеально для совершения преступления: все, включая доктора, полагают, что он неходячий. Значит, если Лёлек будет убит, лейтенант окажется последним, на кого падет подозрение. Потому что как мог бы он, неходячий, взять и убить блатаря? Никак бы не мог.

Следовательно, придется обходиться своими силами.

* * *

Ближе к вечеру голова поутихла, даже новая порция пирамидона не понадобилась. Это было очень хорошо, потому что для запланированного предприятия ему требовались ясная голова и крепкое тело.

Поужинал Мазур с аппетитом, хотя при появлении санитара изобразил из себя умирающего лебедя: пусть для протокола запомнят его больным и беспомощным. Санитару, зэку из уголовников, было, впрочем, глубоко наплевать на его самочувствие: его должность была хорошая, и не затем его сюда устраивали, чтобы он интересовался здоровьем разных там слабосильных фраеров.

Часов в изоляторе не было, окна тоже, однако ориентироваться во времени было все-таки можно. Около десяти вечера окончательно стихла всякая активность: пациенты улеглись спать, обслуживающий персонал тоже отправился на заслуженный отдых. Лейтенант знал, что самый крепкий сон у человека – предутренний, однако не собирался ждать так долго. По его прикидкам, вся санчасть должна была погрузиться в сон уже после двенадцати. Таким образом, лучше всего отправиться на дело между часом и двумя.

Так он и поступил. К тому моменту, когда он встал с кровати, в его арсенале имелся еще один способ передвижения – более устойчивый, чем первый. Суть его была проста. Левая нога движется как обычно, а правая как бы описывает вокруг нее дугу. Это было похоже на то, как движется циркуль «козья ножка», описывая полукружие вокруг неподвижной основы.

Когда, по его ощущению, нужный момент настал, Мазур осторожно сел на кровати. Посидел немного в темноте, чтобы глаза привыкли к окружающему пространству, потом поднялся, вытянул руки вперед, чтобы случайно не удариться о стену, и стал потихонечку костылять к выходу из изолятора.

На его счастье, санчасть у них запиралась только снаружи, внутренние двери на ночь лишь прикрывали. Это тоже следовало отнести к везению, или, выражаясь блатным языком, к фарту.

Медленно, шаг за шагом, проковылял он по коридору и добрался до общей палаты. Здесь было посветлее – через забранные решеткой окна с трудом проходил тусклый свет уличного фонаря. Правда, распознать Лёлека казалось все равно затруднительно: начнешь вглядываться по очереди во все спящие физиономии, наверняка кого-то потревожишь. Однако лейтенант надеялся не на зоркое зрение, а на тюремные традиции. Кровать пахана должна располагаться немного на отшибе от других кроватей, да и само место, где угнездился вор в законе, должно несколько выделяться на общем фоне.

Так оно и вышло. Место блатаря он увидел почти сразу, как вошел в палату. В ближнем к двери углу – отлично, убегать потом будет недалеко! – располагалась железная кровать, рядом с которой стояла крепкая тумбочка и вполне устойчивый стул. На спинке стула были аккуратно повешены не фраерские лохмотья, а вполне приличный клифт[22]. Человек, лежавший в кровати, был накрыт хорошим ватным одеялом. Под кроватью прочно обжились новые прахоря́[23]. С вероятностью девяносто девять процентов из ста здесь должен был лежать Лёлек.

Убить урку сейчас было бы проще простого. Зажать сонную артерию – и он даже не проснется. Доктор утром зарегистрирует смерть от остановки сердца – дело в лагере почти обычное.

Похоже, вся палата спала, но все равно тут было неспокойно. Кроме обычного всхрапывания, там и сям раздавались стоны, кто-то тихо вскрикивал во сне, что-то бормотал; Мазур даже различил слова «Нет! Не надо!». Ад, в котором жили заключенные, не оставлял их и во сне.

Мазур склонился над Лёлеком. В слабом отсвете фонаря лицо вора изменилось. Оно не было больше жестокой и похабной маской людоеда, как днем, сейчас оно казалось обиженным и даже каким-то детским. Сердце у Мазура дрогнуло. Может, он несправедлив к Лёлеку, может, по природе тот не такой уж и плохой человек, просто вынужден демонстрировать жестокость, чтобы самому не стать жертвой своего же брата блатаря. Но тут он вспомнил васнецовский деревянный крестик в руке уголовника и отогнал от себя глупую жалость. Если ад есть, пора отправить туда этого зверя – и как можно глубже при этом, на самые жаркие сковородки…

Он протянул было руку к шее спящего – и замер. Тот, лежа на спине, глядел прямо на него неподвижными круглыми глазами. На несколько секунд Мазур превратился в соляной столп, способный рассыпаться от одного движения. Он знал, конечно, что есть люди, способные спать с открытыми глазами. Такой талант у некоторых открывается после следственного изолятора или тюрьмы, где людей таскают на допросы ночью, а днем не позволяют спать – за этим строго следит конвойный. И тогда арестованный, чтобы не погибнуть от нервного и физического истощения, учится спать с открытыми глазами. Со стороны кажется, что человек просто сидит, но на самом деле он спит. Может быть, Лёлек из той же когорты? Однако только что глаза у него были закрыты, а теперь почему-то открылись… Что это значит? Спит он или нет? Стоит ли все-таки попытаться удушить его, или надо срочно менять планы?

Никакого решения принять он так и не успел: Лёлек открыл рот и заговорил.

– Пришел, значит, – сказал он негромко.

Над ответом Мазур не думал.

– Да, – прошептал он торопливо, – пришел. Я вот чего, Лёлек. Я условия уточнить хотел.

– Какие условия? – В ночной темноте змеиный голос пахана звучал особенно страшно. – Какие еще тебе условия?

– Ну, если я соглашаюсь делать, как вы хотели… – Язык у него почему-то шевелился трудно, и сказал он не совсем то, что собирался: – Я насчет мальчонки, с которого ты крест снял. Он жив еще?

– А пес его знает, – отвечал Лёлек сонно. – Его в тот же вечер в другой барак перевели.

– А крестик как же?

– А он его в драке потерял, – ухмыльнулся урка.

Значит, жив мальчонка. Жив и, видимо, здоров. Это хорошо, хорошо, теперь его совесть чиста. Теперь будет проще…

– Так ты за этим посреди ночи приперся? Про мальчонку спросить?

Глаза у блатаря были такие же круглые и смотрели все так же неподвижно и страшно. Казалось, голос этот не из человека идет, а прямо из преисподней.

«Не верит мне, – пронеслась в голове лейтенанта паническая мысль. – Догадался, сволочь, зачем я здесь». И все равно нужно врать. Пока ты врешь, есть шанс уцелеть.

– Я согласен быть инструктором у братвы, – решительно проговорил Мазур. – Но… хочу быть в законе.

Глаза вора, и без того круглые, округлились еще больше.

– Чего? – сказал он изумленно и сел на кровати. – Ты же сам, фраерюга, звонил, что за всю жизнь ложечки серебряной не сбондил, и в паханы ползешь?

Лейтенант пожал плечами: им инструктор рукопашного боя нужен или нет? Если нужен, вот его цена – он хочет стать вором в законе. Урка все смотрел на него – так же молча и изумленно. Только пальцы его непроизвольно скрючились, как будто пальцами этими он уже душил наглого фраера.

Мазур внезапно ощутил, что в палате воцарилась мертвая тишина: никто не храпел, не бормотал, не шевелился. Хоть говорили они негромко, но все пациенты проснулись и затаив дыхание слушали теперь их разговор.

Лёлек тоже это заметил. Он обвел глазами больничное пространство и сказал негромко:

– Ну, что вылупились? На боковую…

Лагерный народ, лежавший в общей палате, мигом понял, что негромкий голос лишь предвестие большой бури, а потому немедленно повернулся на другой бок и закрыл глаза. Блатарь тоже опустился на койку, смотрел в потолок.

– Гуляй, – сказал он наконец без всякого выражения.

А он не против, он пойдет гулять. Вот только как насчет его условия?

– Обмозгуем, – негромко отвечал Лёлек.

Мазур молча кивнул и заковылял к выходу, забирая правой ногой в гипсе по кругу.

– Циркуль, – вдруг сказали у него за спиной.

Он обернулся, посмотрел назад. Какой-то шнырь высунулся из-под одеяла, смотрел ему вслед.

– Смешно костыляешь, – хмыкнул шнырь, – вылитый циркуль.

Лейтенант ничего не сказал и молча вышел из палаты. Он был доволен, что сбил с толку, отвлек своей наглостью пахана. Еще один шаг, одно слово Лёлека, и всем стало бы ясно, что он пришел убивать, и его прямо там, в палате, поставили бы на ножи. А так, глядишь, еще хоть немного да поживет.

Глава восьмая. Долг и выкуп

Время в санчасти шло неторопливо, дни были похожи друг на друга, как близнецы, один день исправно сменял другой. Нога мазуровская в конце концов зажила, но, как и предсказывал доктор Оборихин, не желала теперь сгибаться – даже после того, как с нее сняли гипс. Если раньше это была новость неприятная, то сейчас – просто убийственная. Он обещал блатным свое содействие, а выполнить обещание не мог. Это было бы еще терпимо, если бы до этого у них не было к Мазуру серьезного счета. В конце концов, он должен был бы только откупиться за дерзость. Но теперь откупиться он не может. Едва он покинет санчасть, урки призовут его на правилку. Ну, или говоря проще, зарежут, как собаку.

Об этом ему напомнил санитар из уголовных, который работал в санчасти. Пришел утром, стоял, смотрел на лейтенанта, ничего не говорил. Мазур не выдержал.

– Чего тебе? – сказал.

– Лёлек велел про должок напомнить, – гадко ощерился санитар. – Пора, сказал, выплачивать. Пускай, сказал, даже не думает насчет соскочить. Отмазки не принимаются. Никакие. Ты расчухал, Циркуль?

Мазур ничего не ответил, только отвернулся к стене, чтобы не видеть гадкую харю санитара. Циркуль, мать вашу! Он еще не вернулся в барак, а уже получил поганую кликуху. Спасибо, отцы родные, и как он до этого жил без погоняла?

Лейтенант, конечно, мог отвернуться от санитара, однако отвернуться от угроз блатарей было гораздо труднее. Сегодня после завтрака его выписывали из санчасти, и он после этого оказывался в полной власти урок. То есть, конечно, они и раньше, несмотря на вертухая у двери, могли войти в санчасть и прирезать Мазура. Однако воры не просто прирезать его хотели, до поры до времени они имели к нему особый интерес. Как только интерес этот иссякнет, ему не жить. Это Мазур понимал очень хорошо.

– Ну, что ж, – сказал доктор Оборихин на последнем осмотре, – больше держать вас здесь смысла нет, все, что я мог, я для вас сделал. Напишу вам справку, отправляйтесь в административный корпус, пусть там решают вашу дальнейшую судьбу.

Поняв, что сейчас его отправят наружу, Мазур решил рассказать доктору всю историю с Лёлеком, умолчав лишь о том, что собирался убить уголовника. Сан Саныч только крякнул, услышав исповедь пациента.

– Н-да, батенька, – проговорил он, протирая полой не очень чистого халата линзы очков, – попали вы как кур в ощип. Как же так, ведь вы же взрослый человек – интеллигентный, сознательный…

– Выбора не было, доктор, – отвечал лейтенант. – Так сказать, тактический ход применил, но на общий исход сражения это, к сожалению, не повлияло.

– Скажите, Андрей Иванович, а если бы нога была здорова, вы бы пошли к уркам на службу? – полюбопытствовал Оборихин, вздевая очки на нос.

Мазур поразился, какое у него усталое, серое, словно пылью покрытое лицо. Наверное, такое лицо должно быть у человека, который слишком часто соглашался на компромиссы со своей совестью. Такому, наверное, неприятна будет чужая принципиальность. Впрочем, и обмануть такого будет нелегко. Может быть, правду сказать?

– Не знаю, доктор, – с какой-то отчаянной откровенностью рубанул лейтенант. – Наверное, все-таки пошел бы.

– То есть вы бы их учили рукопашному бою, а они бы потом убивали ни в чем не повинных людей? – Сан Саныч смотрел куда-то в сторону.

Мазур напрягся. Момент решающий, с ответом ошибиться никак нельзя. И соврать нельзя, и правды всей не скажешь. Тем более если сам ее не знаешь, этой правды.

– Знаете, доктор, меня ведь никто не спрашивал, – медленно заговорил Мазур. – Пришли и поставили перед фактом: будешь нас обучать или замочим. Я, что ж, только руками развел. Пообещал, а потом вы мне сказали, что нога у меня сгибаться не будет. Выходит, я блатарей обманул. А они этого очень не любят. Устроят мне правилку – и со святыми упокой. Да и вообще, между нами говоря, им этот рукопашный бой, как собаке пятая нога. Кому и зачем нужен рукопашный бой, когда они все даже в лагере заточки с собой носят?

Оборихин кивнул: это верно. Так, может, теперь, когда Андрей Иванович сделался инвалидом и обучать их не способен, они все-таки от него отстанут?

– Не отстанут, – отвечал Андрей. – У них ведь ко мне счет. Если я не могу откупиться тем, что им нужно, откупаться придется собственной жизнью.

Сан Саныч нахмурился, с полминуты барабанил пальцами по столу. Потом взглянул на Мазура: так что же он хочет от него? Чем, в конце концов, можно ему помочь?

– Оставьте меня при санчасти, – попросил Мазур.

Доктор поднял брови: в каком это качестве, позвольте узнать? Вечного больного? Спящей красавицы в хрустальном гробу?

Лейтенант покачал головой: не больного и не красавицы, а в качестве обслуживающего персонала.

– У вас есть медицинское образование? – Доктор глядел на него пронзительно.

Нет, нету. Но ведь и не каждому медработнику оно требуется. Можно оставить его, например, в качестве санитара.

– Должность санитара уже занята, – сказал доктор решительно. – И заменить его вами я, к сожалению, никак не смогу. По одной просто причине: санитар – урка и блюдет интересы уголовников. И если я так явно пойду против власти блатных, я сам не протяну здесь и трех дней. До меня тут зарезали доктора Беленьких – слишком был принципиальный человек, в мастырки уголовные не верил, разоблачал симулянтов слишком рьяно. Блатные пришли посреди бела дня и прикончили его. Меня такой конец совершенно не прельщает. Вы уж извините, дорогой, но, как говорят, своя рубашка ближе к телу.

С минуту, наверное, сидел Мазур перед доктором, молча кусая губы. Очень он рассчитывал на эту должность, все же какое-никакое, а прикрытие. Но на нет, как говорится, и суда нет. Он тяжело поднялся с кровати.

– Что ж, – сказал, – понимаю. В любом случае, доктор, спасибо за все, что вы для меня сделали.

Улыбнулся напоследок, медленно, проводя правую ногу по кругу, пошел из кабинета вон – вылитый циркуль. Открыл дверь, шагнул наружу, перевалил больную ногу через порог.

– Постойте, – раздалось у него за спиной. – Подождите.

Он обернулся. Доктор Оборихин глядел прямо на него.

– Поверьте, мне очень вас жаль, – проговорил он. – Но ни фельдшером, ни санитаром я вас все равно не возьму. Единственное, чем могу помочь, – оставить в санчасти еще на сутки.

Мазур невесело улыбнулся: что ж, и на том спасибо. Целый день жизни – просто царский подарок. Ну а там видно будет. Может, с неба упадет метеорит, свалится на барак уголовных и сожжет всех блатняков. А может, всем заключенным дадут амнистию. Обещают же ее тем, у кого срок меньше трех лет. Почему бы и остальным не дать?

Мазур с минуту молчал, думал о чем-то. Потом тряхнул головой.

– Знаете что, доктор? – сказал он решительно. – Давайте-ка мне вашу выписку, пойду в администрацию – устраиваться лагерным придурком.

Получив выписку, он вернулся обратно в лазарет, собрал свой сидор[24] и отправился к административному зданию.

Ему повезло, повезло сказочно: оказалась свободной должность дезинфектора при дезкамере, или, проще говоря, при вошебойке. Располагалась она там же, где и баня, в торце каменного длинного барака. В небеленой сухой дезкамере стояли топчаны для одежды, железные тазы и несколько больших железных печей, на которых прожаривали арестантское белье, уничтожая таким образом не только вшей, гнид и клопов, но и всякого насекомого врага, который по своей глупости или вредительству залезал в одежду зэков, чтобы по мере сил портить их жизнь, и без того занюханную.

Работа была простая, но блатной не считалась, поскольку была грязной и некомфортной. Постоянное соседство с горящими печами плохо сказывалось на коже и легких, а насекомые, пытаясь сбежать от всепоглощающей прожарки, прыгали на единственного в этом адском заведении живого человека, то есть на самого дезинфектора. Кроме того, тут стояла постоянная едкая вонь от ношеной прожаренной одежды. Вонь эта у непривычного человека вызывала тошноту – это был кислый и острый дух пережаренных старых тряпок.

Тем не менее дезкамера выгодно отличалась от обычных лагерных занятий, будь то работа в забое, промывка золота, лесоповал или другая общая работа, на которой использовался тяжелый физический труд. Конечно, Мазур предпочел бы должность библиотекаря или баландера, но такие козырные места никогда не стояли свободными. К тому же дезинфектор мог спать прямо в дезкамере, не возвращаясь на ночь в барак и, таким образом, мог не входить в лишние контакты с другими зэками.

Еще важнее для Мазура было то, что он теперь был расконвоированный и по лагерю мог ходить без присмотра. Впрочем, тут требовалось соблюдать определенную осторожность, чтобы не пересечься случайно с блатными. Он все-таки надеялся в глубине души, что блатари про него забудут.

Однако надежды оказались тщетными. Не прошло и пары недель на новой должности, как блатные все-таки появились на горизонте.

День клонился к вечеру. Мазур, закончив положенные дела, сидел в дезкамере и читал взятый в лагерной библиотеке «Журнал технической физики», когда в дверь к нему постучали. Стук был громкий, хозяйский, но явно не вертухайский. Мазур подошел к двери, выждал пару секунд, потом выглянул наружу.

Перед ним, скалясь во все зубы, стоял блатной керюха, имени которого лейтенант не знал, но хорошо помнил его по стычке с уголовниками при первом появлении их в бараке. Это был ловкий жилистый вор с нешуточными навыками кулачного бойца, хотя по общей манере говорить – типичный алямс-трафуля, то есть человек несерьезный.

– Наше вам, гражданин Циркуль, – подмигнул керюха. – Как жизнь половая?

Тут следовало ответить что-то вроде «своими силами обходимся», но Мазуру сделалось противно. Ему противен был не только сам урка, но и то, что погоняло Циркуль уже закрепилось за ним среди зэков. Впрочем, бывали тут прозвища и похуже, так что особенно сетовать не приходилось.

– Ваше не нам, – суховато сказал Мазур. И посмотрел вопросительно: дескать, зачем явился? А у самого сердце забилось сильнее – помнит-таки про него Лёлек, не забыл.

– Вот, клифт принес прожарить, – отвечал керюха и протянул Мазуру коричневый пиджак Лёлека, который тот, вероятно, снял с какого-нибудь первохода на пересылке. – Пахан просил расстараться – уж больно много животных там развелось прямо чемпионат по прыжкам устроили. За час управишься?

– Запросто, – отвечал Мазур, беря пиджак.

– От души, – кивнул керюха и развернулся, готовый уйти. Мазур затаил дыхание – неужто пронесло, неужто просто так явился алямс-трафуля?

Однако блатной вдруг притормозил, повернул черную цыганистую морду к дезинфектору и сказал неожиданно весомо:

– Сегодня вечерком Лёлек тебя в гости приглашает…

– Зачем? – механически спросил лейтенант, хотя прекрасно знал, зачем его зовет пахан.

– А ты не знаешь? Должок отдавать пора, – отвечал керюха, посмеиваясь. – Хотя лично я не догоняю, как ты со своей козьей ножкой чего-то сможешь… Ну, дело не мое, пахану виднее. Бывай, Циркуль!

И урка сгинул, словно и не было его, оставив дезинфектора в полном одиночестве.

Мазур и сам не понимал, как он будет учить рукопашному бою воров. Как уже говорилось, эта наука практическая, тут разговоров недостаточно, тут все буквально на себе нужно показывать. Захват, залом, удушение, бросок, подсечка – одними словами этого не объяснишь. Очень многое зависит от крепости ног, от скорости передвижения. А со всем этим сейчас у Мазура был полный швах. Одним словом, учить рукопашному бою в его положении – все равно что инвалиду одноногому бегать стометровку – курам на смех. И оно бы еще ничего, если бы просто посмеялись и отпустили душу на покаяние. Но характер у воров мстительный и злобный, и если что идет поперек их желаний, никаких оправданий, или, проще говоря, отмазок, они не принимают.

Что будет, если он явится сегодня вечером по приглашению Лёлека в барак к уголовным? Будет короткий разговор, он попробует отбояриться, однако воры все равно заставят его что-то показать. Не имея возможности нормально двигаться, да и просто стоять на ногах, ни ударить, ни бросить человека он не сможет. После этого разъяренные уголовники начнут правилку, или, говоря проще, свой воровской суд. Скорее всего, присудят они поставить Циркуля на перо[25].

– Братва, – скажет какой-нибудь солидный вор, – фраерок мало что вместе с шушерой своей петушиный бунт поднял, так еще и наколол нас. Давайте и мы его, суку, наколем.

Может, конечно, и обойдется – побрезгуют убивать. Может, всего только изметелят до полусмерти. И уж тогда из полуинвалида сделается он инвалидом полным и окончательным, на карачках будет ползать, если вообще выживет после блатной науки. Нужно было предъявить совсем другие аргументы. Вот только есть ли они у него, эти аргументы?

Он уложил пиджак на прожарку, подбросил в печь сухого стланика, раскочегарил ее и, находясь в расстроенных чувствах, механически бросил в огонь старую рукавицу, которую использовал он в качестве прихватки – открывал и закрывал раскаленную заслонку печи. Спохватился, забранился, сунул нос в огонь, но было поздно – рукавица уже занялась и истлевала в пламени.

Стланика в печку он бросил ровно столько, чтобы хватило на прожарку. Поднял прожаренный пиджак, слегка встряхнул его: вшей, кажется, не было, во всяком случае живых. Снова зачем-то заглянул в печь, как будто рукавица могла еще каким-то чудесным образом спастись. Разумеется, та под действием огня сгорела до черного праха, однако в золе неожиданно для себя Мазур разглядел мельчайшие тускло-желтые капли.

Он замер на секунду и зачем-то огляделся, хотя в вошебойке был он один. Голова работала лихорадочно. Что это за капли такие? Неужели золото?! Но откуда оно тут взялось?

Обжигаясь, сунул в печь железные щипцы, которыми забрасывал на прожарку одежду, вывернул из золы одну каплю, плеснул на нее водой, подождал, пока охладится, взял горячую еще, словно солнцем согретую, пальцами, смотрел, как завороженный. Золото! Мать вашу, настоящее золото… Но как, откуда? Он ведь совсем недавно чистил печь, и ничего похожего там не было. А теперь… Неужели?

Перед глазами его, как наяву, возникла картинка из детства.

Голодные двадцатые годы. Он, совсем еще маленький, сидит на кухне возле тетки Луизы, а та деловито бросает на раскаленный противень споротые со старых офицерских мундиров галуны, эполеты, аксельбанты и позументы. От высокой температуры все это медленно тлеет и обращается в черный прах, в котором поблескивают оплавленные крупицы золота и серебра.

– Что это? – спрашивает он с недоумением.

– Не твое дело, – сурово отвечает тетка.

И только спустя годы он узнал, что процесс этот назывался «выжигой». Еще с восемнадцатого века военные мундиры русских офицеров, амуницию и даже конскую упряжь стали украшать золотым и серебряным шитьем. Конечно, нити были не буквально золотыми – позолоченными, но золота на них все равно тратилось много. Мундиры и амуниция со временем снашивались, истирались и отправлялись на свалку. Золотое шитье тускнело, и использовать его заново в том же виде было невозможно. Однако уже при государыне императрице Екатерине Великой стало ясно, что просто так выбрасывать столько драгоценных металлов неразумно, а золото с серебром можно и нужно снова пускать в оборот. Встал вопрос – как это сделать?

Ответ оказался простым: просто сжигать те части одежды, в которых содержалось золото и серебро. Материя под действием высокой температуры истлевала, а драгоценный металл собирали и использовали снова. Так же примерно поступали и с вышедшим из употребления церковным облачением, а в безбожном двадцатом веке – и с окладами на иконах.

Метод «выжиги» в голодные двадцатые годы использовала и тетка Луиза, благодаря чему они с племянником и остались живы, и даже чувствовали себя сравнительно неплохо.

Единственная одежда, которая сгорела сейчас в печке, была рукавица-прихватка, которой раньше пользовались зэки, добывающие золото в шахте. Выходит, золотая пыль в забое в таком количестве оседает на одежде зэков, что, если ее сжигать, будет оставаться грамм-другой драгоценного металла.

Так-так, лихорадочно соображал Мазур, одежда зэков, о которой никто не думает как об источнике золота, – это уже что-то. Эх, жалко, невозможно просто соскрести золото с одежды, обязательно нужно выжигать! Да и одежду зэки меняют редко, только когда она снашивается до лохмотьев. Впрочем, учитывая, сколько на прииске работает заключенных и сколько от них идет в утиль лохмотьев, даже такой метод может дать кое-какую отдачу. Правда, надо еще понять, как все это организовать, чтобы не вызвать подозрений. Должны, должны быть в лагере и другие способы выжиги.

Итак, давайте думать. Где вообще на прииске добывается золото? Первое – в шахте. Второе – на реке. Река!

Заперев вошебойку, Мазур прямиком направился на берег речки, где зэки мыли золото. Вскоре он вышел прямо к большому грязному гидровашгерду, похожему на гигантский подбитый танк. На их прииске золото мыли разными способами. Были тут ручные вашгерды, сделанные, кажется, еще в прошлом веке и не сильно ушедшие от простых первобытных лотков, была пара малолитражных драг «Гном» и «Недовес»[26], но первенство оставалось за гидровашгердными промприборами, или просто гидровашгердами.

Устройство это, несмотря на свои размеры, было сравнительно простое, но эффективное – через него проходило до тридцати кубических метров породы в час. Особенное очарование устройства состояло в том, что, оснащенный двигателем гидровашгерд не требовал от зэков слишком сложной работы – надо было только обеспечить бесперебойное поступление туда породы, остальное делалось механически.

Сейчас гидровашгерд не работал: видимо, у одних зэков закончилась смена, а другие к работе еще не приступили. Намытое золото с трафаретов было убрано, и теперь гидровашгерд казался просто гигантской мертвой машиной, из которой, словно башня из танка, торчал шлюз глубокого наполнения.

По счастью, гидровашгерд стоял на территории лагеря, так что лезть через ограду Мазуру не пришлось. Да он бы и не стал этого делать – слишком хорошо обозревались окрестности со сторожевой вышки, на которой лениво маячил караульный. Кому, скажите, охота получить пулю в затылок в тот самый момент, когда, кажется, тучи над головой только-только начали расходиться?

Мазур воровато оглянулся на вышку. По счастью, от глаз вертухая его закрывал шлюз.

Он быстро вытащил из бушлата заранее припасенный старый, изгрызенный временем мутно-серый шарф, который кто-то из зэков оставил в вошебойке. Мазур понимал, что именно шерстистая структура лучше всего собирает золото, не зря древние греки для промывки золота использовали руно, то есть овечью шерсть. Ну, овечьего руна у него под рукой не было, зато имелся шарф – тоже довольно шерстистый. Шарф этот Мазур бросил прямо под шлюз, в котором тек золотой песок, – так, чтобы серый прямоугольник оставался незаметным любопытному глазу. Если его теория верна, то очень скоро на шарфе осядет достаточно золотой пыли, чтобы при помощи выжиги извлечь из него сколько-нибудь драгоценного металла. И тогда уже можно будет строить дальнейшие планы.

А пока следовало понять, что делать с сегодняшним приглашением Лёлека. Пойти – значит почти наверняка подписать себе смертный приговор. Не пойти? Но как не пойти, когда зовет уголовный пахан? И все же это был единственный способ спасти себе жизнь. По крайней мере, он сможет оттянуть расправу хотя бы ненадолго.

В тот же вечер в барак к уркам явился посланный Мазуром шнырь и, заикаясь от страха, сообщил, что гражданин Циркуль шлет всей честной компании и отдельно пахану глубочайший поклон и просит извинить, что никак не может явиться по приказанию братвы именно сегодня.

– Не может… – нехорошо проговорил Лёлек и так посмотрел на шныря, что тот едва сознание не потерял под этим взглядом. – А можно узнать, почему же это он не может?

– Полощет его, как последнюю суку, – дрожащим голосом отвечал шнырь. – Отравился и обхезался. Блюет, как Гаргантюа.

– Как кто блюет? – заинтересовался угрюмый блатарь с лысой шишковидной головой.

– Как Гаргантюа, – повторил шнырь. – Это он сам так сказал. А еще просил передать, что всенепременно будет через три дня.

– Это он чего, три дня подряд блевать собрался? – осведомился Лёлек.

– Это вряд ли, – заискивающе отвечал шнырь. – Просто боится, что раньше трех дней в себя не придет. А показ, сказал, нужно устраивать при полном здравии. А еще сказал, что останетесь довольны…

Лёлек только кивнул и сухо заявил, что, если Мазур не явится в объявленный им самим срок, его поставят на перо. И тут уже никакое отравление и никакой Гаргантюа ему не помогут.

Разумеется, Мазур не отравился и вообще чувствовал себя отлично. Однако три дня нужны были ему, чтобы, во-первых, запастись еще золотом, а во-вторых, придумать что-нибудь, что может спасти его от правилки блатарей. Первое, что приходило в голову, – попробовать откупиться от уголовников при помощи выплавленного им шлихового, то есть неочищенного золота: теперь он верил, что сможет добыть его достаточное количество при помощи выжиги. Нужно будет только приспособить что-нибудь под тигль[27], чтобы драгоценный металл не слишком уж пачкался в золе железных печей.

Итак, как уже говорилось, можно попробовать откупиться золотом. Однако план этот при всей его соблазнительности казался лейтенанту слишком опасным. У воров, конечно, возникнет вопрос: откуда взялось золото? Если ответить на этот вопрос откровенно, они переймут метод, а самого Мазура, скорее всего, просто убьют – чтобы не мешался под ногами и не проговорился как-нибудь администрации лагеря. Следовательно, признаваться, откуда он берет золото, никак нельзя. Но тогда как ему откупиться и при этом сохранить свою тайну?

Тут было над чем поломать голову. Однако Мазур не собирался особенно горевать – он чувствовал себя на подъеме и верил, что за три дня какой-нибудь выход да найдется.

А пока, убедившись, что может добывать золото самостоятельно, Мазур озаботился вопросом, где его хранить. За пределы зоны вынести его было невозможно, следовательно, нужно было такое место, где на него не могли наткнуться даже случайно.

Самым простым и очевидным казалось прятать золото в дезкамере. Но где конкретно?

Мазур внимательно оглядел вошебойку. Из предметов мебели тут были только скамьи для одежды, тазики да железные печи, с помощью которых происходила прожарка. Имелась еще железная кровать, на которой спал сам Мазур. Но, чтобы надежно прятать золото, не годились ни печи, ни скамейки, ни тюфяк на кровати. Нужно было создать хранилище капитальное и при этом недоступное для посторонних.

Большое кирпичное здание бани, частью которого была дезкамера, строилось в самом начале тридцатых, и строилось на славу. Судя по всему, в дезкамере даже планировалась каменная печь, но потом от нее отказались за ненадобностью. Однако в стене остался широкий выступ, на который Мазур бросал прожаренную одежду. Это выступ сейчас навел его на некоторые мысли.

При помощи небольшого ломика он раскачал кирпичную кладку выступа и вытащил из него сверху несколько кирпичей. В результате внутри выступа образовалась пустота, в которой вполне мог поместиться небольшой тайник. В тайник этот Мазур поставил оцинкованный бидон, который украл на кухне, а сверху снова положил кирпичи. При этом положил он их так, что между двумя кирпичами в кладке оказалась небольшая щель, в которую можно было просунуть, скажем, монетку или маленький самодельный золотой слиток. Для конспирации он замазал щель пылью и сухим цементом, так что никак нельзя было догадаться, что внутри стены что-то спрятано.

Теперь все было сделано, кроме одного: он так и не понял, как выкупить свою жизнь у воров. К вечеру пятницы, когда Мазур должен был явиться пред светлые очи урок, никакого нового плана он не придумал. Что ж, была не была. Он возьмет с собой несколько граммов выжженного им драгоценного металла и будет врать, что ему его принес кент, который дробит золото в шахте. Воры, конечно, не поверят и захотят узнать правду. Однако Мазур рассчитывал на их жадность и любопытство. Урки, скорее всего, не станут его убивать сразу, надеясь все-таки выяснить, откуда он взял золото. Возможно, захотят за ним проследить. И это даст ему еще немного времени.

Но это, конечно, был лучший вариант. А худший состоял в том, что воры просто начнут его пытать и в конце концов добьются своего. Это, конечно, и вообще не очень приятно, а в нынешних обстоятельствах будет обидно вдвойне. Но второй раз проигнорировать приглашение урок значит подписать себе смертный приговор…

Мысли его неожиданно прервал торопливый и одновременно какой-то робкий стук в дверь. Мазур подошел к двери и прислушался. Манера стучать была странная, не похожая ни на вертухаев, ни на урок.

– Кто там? – спросил Мазур на всякий случай.

– Открой, – голос, доносящийся снаружи, как-то странно подвизгивал. – Прошу, Циркуль, открой, это я, Лёлек!

Что это значит? Пахан, вместо того чтобы ждать его прихода в бараке, решил явиться сам?!

Остолбенение Мазура, впрочем, длилось недолго. Спустя секунду он отпер дверь. С улицы на него смотрело перекошенное страхом лицо пахана. Не говоря ни слова, Лёлек отпихнул Мазура и заскочил в вошебойку. Судорожно запер дверь и, как ошпаренный пес, заметался среди лавок и печек, ища укромный угол.

– Спрячь меня, – все так же подвизгивая, просил он. – Спрячь, умоляю!

И продолжал слепо метаться по дезкамере, натыкаясь на стены и застревая в углах. Впервые Мазур видел наглого вора в таком состоянии, да, вероятно, и собственные его шестерки никогда не видели Лёлека таким.

– Да что стряслось? – воскликнул Мазур, провожая взглядом мечущегося пахана.

Но блатарь не мог сказать ничего связного, только бормотал панически: «Спрячь, спрячь!» Пришлось взять его за грудки, встряхнуть и даже дать пару тяжелых пощечин. Надо сказать, что все эти действия Мазур проделал не без удовольствия. Раньше такое обращение с уркой означало бы смертный приговор, но сейчас, очевидно, ситуация изменилась кардинально.

Как ни странно, пощечины подействовали. Лёлек немного успокоился и глядел по-прежнему тревожно, но взгляд его уже не был таким мутным.

– Суки, – коротко выдохнул он. – Сучий этап пришел!

Мазур нахмурился. Он довольно времени провел в тюрьме и на зоне, чтобы знать, кто такие суки.

Воровской закон запрещал блатным иметь семью, собственность и сотрудничать с властью. Даже в лагерях они отказывались работать или каким-то иным образом содействовать администрации. Те, кто нарушал эти неписаные законы, считались ссучившимися или просто суками. Перешедший в категорию сук терял все воровские привилегии, в наказание его могли перевести в самую низшую тюремную касту или даже убить. До войны сук в лагерях было совсем немного, и никакой власти они, разумеется, не имели.

Однако во время войны многие вчерашние воры в законе и просто уголовники оказались на фронте – в первую очередь в штрафбатах. После демобилизации некоторые из них совершили новые преступления и возвратились в зону. Но здесь их фронтовое прошлое было не в чести: они воевали, то есть сотрудничали с властью, и с точки зрения воровского закона были уже не ворами, а суками. Соответственно, им в лагерях со стороны бывших товарищей воров угрожали издевательства, пытки и даже смерть.

Надо отдать должное сообразительности сук: они стали предлагать администрациям тюрем и лагерей свою помощь в обуздании воров и наведении порядка в зонах. Администрация за это обещала не вмешиваться в их разборки с ворами и даже поддерживать их в этом противостоянии. Еще в последние месяцы войны по лагерям и тюрьмам прошел воровской прогон: братва извещалась о новом явлении и о необходимости бороться с суками до последней капли крови, потому что в противном случае они без всякой жалости истребят всех воров. Пошел слух, что на некоторых зонах суки даже захватывали власть и подчиняли себе воров в законе, при этом действовали с удивительной даже для блатных жестокостью.

Впрочем, такие вещи случались еще довольно редко – настоящий размах сучьи войны обретут только к концу сороковых. Может быть, поэтому далеко не все воры и не везде относились к сукам серьезно. Не слишком серьезно отнесся к появлению двух десятков сук у него в бараке и Лёлек. Убежденный в законности и непререкаемости своей власти, он попытался сразу сломать сук и поставить их в зависимое положение. Однако не тут-то было.

Суки, не говоря худого слова, напали на воров Лёлека и в одну минуту закололи трех из них. Оставшиеся бросились врассыпную. Четверо побежали к БУРУ[28], надеясь укрыться там, а Лёлека интуиция повела в другую сторону. Он сразу понял, что администрация, давшая волю сукам, не будет защищать воров, и помчался в сторону вошебойки, которая отстояла от их барака дальше всего. В темноте враги его потеряли, и он смог незаметно добраться до Мазура. И вот теперь со слезами на глазах умолял дезинфектора, чтобы тот его спрятал, иначе суки живьем распилят его на мелкие кусочки.

Мазур колебался. С одной стороны, он терпеть не мог блатарей, в том числе и Лёлека. С другой – суки были еще хуже. У воров был какой-никакой, но все-таки закон, и даже фраеров нельзя было убить просто так, походя. Обиженный фраер всегда мог обратиться к воровской сходке, и случалось, что та защищала его интересы даже перед лицом вора.

Суки же в отношении простых зэков не соблюдали вообще никаких правил. Они зверски издевались над фраерами, раздевали их до нитки, обирали до крошки. Они могли убить любого зэка без всякой вины – по приказу лагерного начальства или потому, что им самим так захотелось. Жизнь с ворами была плохая, но она все-таки была. Там, где появлялись суки, жизнь кончалась.

Глядя на трясущиеся от страха губы Лёлека, Мазур вспомнил, как тот угрожал ему смертью, вспомнил и как он сам чуть не убил пахана, когда они вместе лежали в санчасти. Казалось бы, с той поры прошло совсем немного времени, но как все изменилось! В конце концов, Лёлек ведь не убил и даже пальцем не тронул Колю Васнецова после того, как Мазур за него вступился, хотя очень даже мог. Может быть, все-таки и в Лёлеке оставалось еще что-то человеческое. Во всяком случае, зло знакомое все-таки лучше зла нового, неизвестного. Да еще такого зла, о котором ходит самая дурная слава.

И Мазур принял решение.

– Ладно, – сказал он, – залезай под белье.

И кивнул на лавку, туда, где как раз лежала принесенная для прожарки одежда.

– Под белье? – дрогнул пахан. – Это же зашквар[29].

– Жить захочешь – полезешь.

Однако пахан все еще колебался и полез в кучу нижнего белья только после того, как Мазур клятвенно пообещал никому ничего не говорить. Мазур тем временем раскочегарил печки и стал набрасывать на прожарку зэковскую одежду. Вот только прожаривал ее он странно, время от времени поливая ее водой. В результате такой прожарки в дезкамере поднялась настолько сокрушительная вонь, что защипало глаза.

В дверь загрохотали.

– Не открывай, – зашипел Лёлек, – не открывай!

Но Мазур лишь головой покачал. Это был не выход, суки все равно бы выломали дверь и тогда уже грохнули бы их обоих.

Не спрашивая, кто стучит, он подошел к двери и приоткрыл ее. Фонарь, висевший на столбе, осветил в темноте пять самых разбойных и отвратительных рож. Из вошебойки, однако, пахнуло на них таким смрадом, что даже суки отшатнулись.

Мазур успел заметить, что один из незваных гостей – его знакомый вор, тот самый алямс-трафуля, который три дня назад заходил в дезкамеру и велел ему прийти к Лёлеку. Что это значит? Алямс успел переметнуться к сукам? А где остальные воры? Уже убиты или все-таки удалось им спрятаться в БУРе?

– Чего надо? – недружелюбно спросил Мазур. Он понимал, как он рискует: если суки найдут у него пахана, убьют обоих. Однако назад пути уже не было.

– Лёлек у тебя? – спросил алямс.

– Откуда ему тут быть? – очень натурально удивился Мазур.

– Свистишь, гнида! – злобно сказал незнакомый худой блатняк, стоявший за спиной алямса.

– Ну, зайди, проверь. – Мазур открыл дверь пошире, отошел в сторону.

Суки сунулись было внутрь, но снова отступили.

– Чего у тебя тут так смердит? – с неудовольствием осведомился еще один блатарь, с тяжелым, словно каменным подбородком.

– Одежду прожариваю, – коротко отвечал зэк. – Ну, что, будете смотреть?

Суки морщились, никому не хотелось идти в вонючий ад, который устроил Мазур в вошебойке.

– Иди проверь, – велел алямсу худой.

Тот кивнул, вошел внутрь, огляделся. От едкой вони и дыма резало глаза, разглядеть что-то было трудно.

– Да вроде тихо! – заявил он не совсем уверенно.

– Под сбруей посмотри! – крикнули ему с улицы.

Алямс-трафуля пошел сбрасывать бушлаты и штаны с лавок. В конце концов он добрался и до лавки с нижним бельем. Мазур, который наблюдал за происходящим с совершенно каменным лицом, затаил дыхание.

– Все, – крикнул алямс-трафуля, – пусто.

– А исподнее? – крикнул худой, заглядывая внутрь.

– Да не полезет он туда, это же зашквар, – отвечал алямс.

– Проверь-проверь, – не отставал худой.

– Сам проверь, – огрызнулся алямс. – Мне зашкварно.

– А ты пикой его пощупай. – И худой бросил ему что-то вроде длинного обоюдоострого кинжала или пики сантиметров тридцать длиной. – Потыкай, сразу увидишь.

Алямс поймал пику, подошел к скамейке с бельем. Мазур похолодел. Все, готово дело. Не выдержит Лёлек ударов пикой, подаст голос. А если даже и выдержит, алямс сразу почувствует человеческое тело.

Урка перехватил пику поудобнее и вонзил ее в кучу исподнего. Один раз, второй, третий, четвертый – ничего!

– Пусто, – крикнул он на улицу.

– Ладно, отваливаем, – после небольшой паузы велели ему суки из-за двери, и алямс-трафуля двинул на выход. Закрывая за собой дверь, он вдруг повернулся к Мазуру и явственно подмигнул ему:

– Бывай, Циркуль, еще увидимся!

Мазур только рот открыл – бывают же чудеса на свете! Алямс истыкал всю скамейку – но не попал в Лёлека.

– Ну, что встал – дверь-то запри! – из-под белья зашипел пахан.

Мазур запер дверь и помог пахану выбраться.

– Как этот ваш алямс исхитрился ни разу в тебя не попасть, – удивлялся он.

Лёлек только засмеялся. Дрель – надежный кент, еще и не такие чудеса вытворять может.

– Огонь загаси, устроил тут настоящую душегубку, – пробурчал Лёлек, щурясь. – Дохнуть невозможно.

Мазур потушил огонь, стоял, смотрел на Лёлека.

– И что теперь? – спросил он. – До конца срока будешь у меня в дезкамере прятаться?

Лёлек только ухмыльнулся в ответ.

– Послезавтра воровской этап прибудет – пятьдесят человек братвы. Мы этих сук ровным слоем по всей зоне размажем.

Глава девятая. Скользкий, как налим

Август 1956 года. Иркутск

Пассажирский поезд Владивосток – Москва медленно, как пароход к причалу, подходил к вокзалу Иркутска.

Проводники выходили из вагонов, откидывали подножки-лесенки, по которым путешествующая публика с шумом и гомоном спускалась на станционный перрон. Когда почти все желающие покинули поезд, из седьмого вагона выглянул запоздавший с выходом гражданин. Лицо его, когда-то, видимо, симпатичное и даже приятное, сейчас ничего не выражало. Оно было неприметным, каким-то почти стертым, только кожа была красноватой, обожженной, как если бы он много лет имел дело с открытым огнем.

Возраст неизвестного определить было трудно, ему вполне могло быть и сорок, и шестьдесят. Волосы у него были то ли серыми, то ли просто седыми, лоб изрезан продольными морщинами, что придавало лицу несколько озабоченное выражение, глаза, когда-то голубые, а ныне выцветшие, словно ситец, смотрели спокойно. За спиной у него висел солдатский вещмешок.

Человек зажал под мышкой крепкую трость со стальным набалдашником и начал спускаться на перрон. Правая нога у него не сгибалась, и он нес ее вытянутой немного вперед, как некое приспособление для перемещения. Опустившись наконец вниз и достигнув земли, он вытащил из-под мышки трость и довольно резво зашагал по платформе, ловко подтягивая больную ногу по окружности, отчего сделался похожим на движущийся по ватману циркуль.

Спустя несколько секунд из вагона выглянул еще один пассажир. Кривой нос, ледяные глаза, шрам на правой брови – лицо пассажира было грубым, одновременно подозрительным и высокомерным, какое бывает у лагерных конвоиров-вертухаев. Это, однако, был не простой вертухай, а работник следственного отдела прииска «Лучезарный» Петр Иннокентьевич Горовой. Дело свое он исполнял рьяно и многим зэкам попортил жизнь, навесив им дополнительные сроки за реальные и выдуманные прегрешения. Однако с приходом новых времен против него самого начали служебное расследование, и Петр Иннокентьевич вынужден был уволиться с прииска и искать счастья в других местах.

После смерти Сталина образцово выстроенное здание ГУЛАГа зашаталось, дало многочисленные трещины и стало расползаться буквально на глазах. А инициировал этот распад не кто-нибудь, а отец родной, Маршал Советского Союза и министр внутренних дел, всемогущий Лаврентий Берия.

«Цветок душистый прерий – Лаврентий Палыч Берия», – умиленно пели о нем в сороковые с подачи знаменитого советского драматурга и сидельца Эрдмана. Однако в пятидесятые, после смерти отца народов, интонация резко сменилась на глумливую.

– Лаврентий Палыч Берия

Не оправдал доверия.

Осталися от Берии

Лишь только пух и перия,

– хихикали интеллигенты и вчерашние враги народа.

А оплот советской власти – пролетарии и колхозники – выступали еще более определенно. И рядом с огромными цехами, и у деревенских околиц раздавались частушки вроде этой:

– Раз товарищ Берия

Вышел из доверия,

То решили на суде

Оторвать ему муде…

Что там на самом деле оторвали на суде Лаврентию Палычу, знали, вероятно, только его коллеги из ЦК, вот только до нового, 1954 года он не дожил. По слухам, Берия был расстрелян прямо возле новогодней елки 23 декабря 1953 года по приговору Специального судебного присутствия Верховного суда СССР.

Самое удивительное, что никто не заступился за некогда всесильного наркома, даже преданные ему без лести работники органов. И, как говорят, случилось это потому, что органы обиделись на своего бессменного председателя и посчитали, что они, органы, были Берией преданы.

Спустя три недели после смерти лучшего друга детей и полярников товарища Сталина, а именно 26 марта 1953 года, Берия подал в Президиум ЦК КПСС докладную записку с проектом указа об амнистии. Проект был на удивление гуманный, он предусматривал освобождение всех заключенных, которые были осуждены на срок до пяти лет. Кроме того, планировалось освободить беременных женщин, несовершеннолетних, а также пожилых и тяжелобольных заключенных. Предложенная Берией амнистия не затрагивала осужденных за бандитизм, умышленное убийство, контрреволюционные преступления и хищения социалистической собственности в особо крупных размерах. Кроме того, он предлагал вдвое сократить срок наказания осужденным, которые не подпадали под амнистию, и отменить ссылку для политических, то есть тех, кто отбывал заключение по 58-й статье.

Берия, о жестокости которого ходили легенды, почему-то предложил смягчить уголовную ответственность за нетяжкие преступления, а за хозяйственные, бытовые и должностные преступления наказывать в административном, а не уголовном порядке. Берия также направил председателю Совмина Маленкову отдельное представление об амнистии всех, осужденных внесудебными органами, прежде всего «тройками» НКВД и Особым совещанием ОГПУ-НКВД-МГБ-МВД с последующим полным снятием судимости.

Какую цель преследовал Лаврентий Палыч, предлагая меры, которые шли вразрез со всей его предыдущей деятельностью, знал, вероятно, только он один. Ходили слухи, что, выпуская на волю преступников, он хотел посеять хаос в стране и захватить власть. Так или иначе, на следующий день после его записки Президиум Верховного Совета СССР принял указ «Об амнистии», в который вошли многие предложенные Берией меры.

В результате амнистии на свободу вышли больше миллиона заключенных, в том числе почти сто тысяч политических, то есть осужденных по пятьдесят восьмой статье, но не входивших в категорию особо опасных преступников. Кроме того, досрочно освободили всех высланных, то есть тех, кому запрещалось проживать в определенных местностях и городах, а саму категорию «высланных» упразднили. Была освобождена и часть ссыльных.

И хотя самого Берию спустя девять месяцев благополучно расстреляли, но запущенный им маховик смягчения законов и реабилитации продолжал свое удивительное для советской власти движение.

4 мая 1954 года Президиум ЦК КПСС принял решение о пересмотре всех дел осужденных за «контрреволюционные преступления». Этим занимались специальные комиссии. К началу 1956 года комиссии рассмотрели дела в отношении 337183 человек. В результате было освобождено 153502 человека, но только 14338 из них были официально реабилитированы. К остальным был применен указ «Об амнистии».

В сентябре 1955 года был издан указ «Об амнистии советских граждан, сотрудничавших с оккупантами в период Великой Отечественной войны 1941–1945 годов». Под эту амнистию попала немалая часть политзаключенных.

После доклада Хрущева на ХХ съезде начались освобождение и реабилитация политзаключенных. Были созданы специальные выездные комиссии Верховного Совета, которые работали непосредственно в лагерях и имели право принимать решения об освобождении или сокращении срока отбывания наказания. Всего было создано 97 таких комиссий. Уже к 1 июля 1956 года комиссиями было рассмотрено 97639 дел. Освобождено со снятием судимости 46737 человек. Из них только 1487 человек реабилитированы как осужденные по сфальсифицированным материалам.

В число этих полутора тысяч вошел и зэк Андрей Иванович Мазур, бывший разведчик и кавалер ордена Красного Знамени, исполнявший на прииске «Лучезарный» обязанности дезинфектора, а лагерному народу больше известный как Циркуль.

Случайно ли вышло, что ехал он в том же поезде, что и Горовой, или кто-то специально так подгадал, сказать было сложно. Зато было доподлинно известно, что после XX съезда против Горового начали служебное расследование; он вынужден был уволиться с прииска и из комитета, после стольких лет беззаветного служения стране и органам оставшись гол как сокол.

Больше всего в эти годы боялись, что, начав с освобождения политических, лысый Хрущев доберется и до самих органов, начнутся расследования и суды, и славная сталинская гвардия людей с чистыми руками и холодными головами поляжет ни за грош. До такого ужаса, впрочем, дело не дошло. Даже те, над кем в лагере измывались работники НКВД, не потребовали к ответу ни органы, ни доносчиков, по чьему навету они в эти самые лагеря попали.

Однако некоторым чекистам повезло меньше. В их число как раз и попал Горовой. Скажем прямо, капитан был человеком амбициозным и вовсе не мечтал всю свою жизнь провести на приисках «Дальстроя». Он мечтал о большой карьере в Москве. Но для этого, по его мнению, требовалось не просто отлавливать зэков за отдельные преступления и нарушения, а разоблачить настоящую антисоветскую террористическую группу, состоящую из заключенных. По его мнению, на роль руководителя такой группы более всего подходил лагерный дезинфектор Андрей Иванович Мазур, погоняло – Циркуль.

К такому выводу пришел Горовой не с бухты-барахты, а тщательно изучив личное дело Мазура и целого ряда других осужденных по пятьдесят восьмой статье. То, что, бывший разведчик не жил с бригадой в общем бараке, а гужевался при дезкамере и в библиотеке, на взгляд следователя, делало его фигурой еще более подозрительной. Расконвоированному гораздо легче наладить преступное взаимодействие с подельниками. Еще большее подозрение вызывала его травма: принято считать, что убогие и прочие инвалиды по причине своей физической слабости никакую поганку завернуть не способны. Однако на практике действовал закон компенсации. И по закону этому у некоторых инвалидов очень ясно работает голова, и вот этой-то своей головой они только и думают, как бы побольше вреда причинить советской власти, органам безопасности и лично ему, капитану Горовому.

Предположение это подтверждалось тем фактом, что Мазур, имевший высшее образование, отказался помогать Горовому в учебе и писать за него контрольные работы. Все дело в том, что в 1954 году капитан поступил на заочный факультет Высшей школы МВД, и обучение на этом факультете требовало от него серьезного напряжения умственных и физических сил. Разумеется, будь капитан не так занят по работе, он бы и сам все отлично написал. Но служба лагерным следователем не оставляла ему ни времени, ни возможности быть примерным студентом. И тогда Горовой обратился к Мазуру с предложением помочь ему в академических штудиях. Однако Мазур неожиданно отказался, обосновав свой отказ тем, что у капитана факультет гуманитарный, а у него, Мазура, образование естественно-научное. И он, дескать, совершенно некомпетентен в гуманитарных дисциплинах, а потому помочь гражданину начальнику при всем желании никак не может.

Капитан принял этот отказ близко к сердцу и решил проучить наглого зэка. Вскорости Горовой начал, как он это называл, работу с подозреваемым. Горовой был не из тех, кто в первый раз видит подозреваемого, уже арестовав его. Он был добросовестным следователем, из тех, кто сначала тщательно допрашивает преступника и уже только после этого заводит дело и ищет доказательства и свидетелей.

Первый шаг был самым простым – Петр Иннокентьевич вызвал к себе в следственную часть Мазура и, глядя на него пронзительными, как казалось самому Горовому, а на самом деле белесыми водянистыми глазами, спросил, как в лоб ударил:

– Ну что, Мазур, будем колоться?

И не торопясь, со значением выложил перед собой на стол пухлую серую папку с надписью «Дело», чтобы дезинфектор понимал, что столько на него собрано свидетельств и доказательств, что самое лучшее не ждать у моря погоды, а немедленно во всем покаяться. Как известно, признание – царица доказательств, и если подозреваемый признается сам, то ему за сотрудничество выйдет скощуха, а следователю не нужно будет пуп рвать, выискивая доказательства преступления.

– Будем колоться? – повторил он еще раз, видя, что Мазур лишь молча глядит на него небесно-голубыми, слегка поблекшими от тяжелой лагерной жизни глазами.

– Никак нет, гражданин начальник, – улыбнулся дезинфектор.

– Это почему? – удивился следователь.

– А чего мне колоться? Я же ничего не сделал!

Все вы ничего не сделали, привычно хотел сказать капитан, но споткнулся о внимательный и лукавый взгляд заключенного. Такого жизнерадостного зэка он не видел давно. Нет, среди блатарей, конечно, попадались балагуры, устраивавшие из допроса целый цирк – такая уж их специальность, фарт, как известно, угрюмых не любит. Но чтобы веселились политические – это было что-то новое. Значит, жизнь у него тут недурная и в себе он уверен.

– А сам как думаешь, чего я тебя вызвал?

Это был ход, проверенный годами службы в НКВД. Неопытная публика пыталась угадать, что имеет в виду следователь, по наивности выдавая какие-то свои вины и страхи, пусть и ничтожные, но за которые можно было зацепиться и раскручивать потом нить допроса. Но и опытные, бывалые, все равно начинали мандражировать, а подозреваемый, выведенный из равновесия, – это уже добыча.

Но дезинфектор, видно, был тертый калач.

– Поговорить вам захотелось, гражданин начальник, затем и вызвали. – Улыбка на его физиономии сделалась еще ослепительнее, такие бывают только у цыган да уголовных, но уж никак не у пятьдесят восьмой статьи.

Горовой даже оторопел от такой наглости.

– В смысле? – грозно сказал он.

– В прямом, – с охотою отвечал Мазур. – Кругом народ дикий, блатата да бытовики, а вы человек интеллигентный, с понятием. И вот нашли, так сказать, родственную душу, тоже интеллигентного, образованного, культурного даже. А культурный культурного всегда поймет, я правильно излагаю?

«Чего он лыбится, сука? – с неприязнью думал капитан, заглядывая в ящики стола: этот прием он использовал, когда надо было подумать, как дальше вести допрос. – Чему радуется, тварь?!»

Ответа на этот вопрос он так и не получил, как, впрочем, и на многие другие. Как он ни старался, ничего определенного добиться от Циркуля в тот раз ему не удалось.

Тогда Горовой решил проследить за деятельностью дезинфектора в надежде обнаружить какие-то преступления или хотя бы нарушения с его стороны. Однако как за ним следить? Самому инспектировать дезкамеру, ходить за Мазуром? Смешно, только отсвечивать попусту, да и времени у него на это нет. Поэтому для слежки был привлечен блатарь по кличке Дрель, чтобы тот незаметно наблюдал на Мазуром.

Однако все усилия пошли насмарку: в течение месяца Дрель следил за Мазуром, но ничего подозрительного не обнаружил, о чем с каким-то нездоровым энтузиазмом сообщил капитану. Тот сменил филера на более расторопного, но и второй ровным счетом ничего не добился. Если верить соглядатаям, почти все время Циркуль проводил в дезкамере, никуда дальше столовой и библиотеки не ходил, с другими заключенными вне работы не встречался.

Такая стерильная чистота казалась вдвойне сомнительной. До того сомнительной, что капитан даже стал подозревать своих агентов-блатарей. Не могли ли они спеться с Циркулем и отмазывать его перед следователем? Теоретически могли, вот только зачем им это? И чем в таком случае мог он подкупить урок, которые испытывали традиционное презрение и брезгливость к фраерам вообще, а к политическим тем более?

Капитан почувствовал, что его охватывает азарт. Теперь он лепил дело не для галочки, не для благодарности начальства и даже не для новой звезды на погон. Теперь это уже был личный счет. Что такое представляет собой неуловимый и скользкий, как налим, Мазур? Чтобы выяснить это, придется пойти путем классиков, которые говорили: «Если враг не сдается, его уничтожают». Лейтенант явно не желал сдаваться, что ж, посмотрим, как он запляшет, когда его прижмут по всей чекистской науке.

Чтобы прижать зловредного дезинфектора, Горовой решил оформить липу, или, проще говоря, сфабриковать дело. Процесс этот был хорошо знаком каждому почти следователю НКВД, а некоторые довели его до автоматизма. Проблема тут заключалась даже не в бессовестности работников органов, а в безумном количестве дел, ложившихся на них, начиная с тридцатых годов, число которых с войной только увеличилось. Не было никакой возможности тщательно расследовать дело каждого контрика, террориста, шпиона или изменника родины. Если дело было ясное, а у следователя формировалось стойкое убеждение в виновности подозреваемого, то можно было и пренебречь протоколом. Точнее говоря, использовать вместо одного протокола другой, так сказать, форсированный.

В условиях лагеря это все было даже проще, чем на воле. За махорку, за миску супа, за пайку к делу привлекались голодные, обезумевшие от тяжелого труда заключенные, готовые подписать любые показания, хоть против отца родного.

И с Мазуром поначалу все шло по накатанной колее: дело оформлялось, свидетели подписывали сочиненные следователем показания, история расширялась. Но потом вдруг коса нашла на камень – свидетели перестали давать показания и, более того, отказывались от показаний, сделанных раньше. Капитан и грозил, и запугивал, и уговаривал, и подкупить пытался – ничего. В голодных глазах зэков стоял панический, утробный страх, словно сама смерть казала им издалека костлявый свой кулак.

Горовой пытался поговорить с одним из зэков по душам, спрашивал, что случилось, почему он меняет показания? Тот в ответ твердил одно и то же:

– Нельзя, гражданин начальник… Никак нельзя.

Капитан плюнул и прогнал дурака прочь. Однако сама ситуация заставила его призадуматься. Что за фигура такая этот Мазур и почему его так боятся, что даже показания против него давать не желают, будто он не фраер простой, а вор в законе, за которого кореша могут и на ножи поставить?

Образ воровского пахана навел его на новую мысль, и Горовой вызвал к себе на беседу авторитетного вора по кличке Лёлек.

– Наше вам, а ваше не нам, гражданин начальник, – входя, заявил Лёлек и вольготно развалился на стуле перед следователем.

Тот не стал ходить вокруг да около, а спросил напрямик:

– Кто такой Мазур?

Урка только плечами пожал.

– Извиняюсь, гражданин начальник, вы о ком?

Тот поморщился: о Циркуле, дезинфекторе лагерном. Пахан развел руками: дезинфектор лагерный, гражданин начальник, сами же сказали. Капитан поднялся со стула, уперся руками в стол, навис над блатарем.

– Слушай сюда, урка! Я не шутки тут шутить поставлен, я серьезными делами занимаюсь. И ты, если не хочешь в карцер на голодную пайку без всякого грева, сейчас мне на мой вопрос ответишь честно и обстоятельно.

– Так бы сразу и сказали, гражданин начальник, – улыбнулся Лёлек. – Люблю вежливый разговор, он мне душу греет. А касательно Циркуля могу сообщить следующее. Это бывший разведчик, старший лейтенант по званию, кавалер ордена Красной Звезды…

– Ты мне регалии его не перечисляй, я это все в личном деле могу прочитать, – прервал вора Горовой. – Ты мне скажи, что за место он занимает в лагерной жизни, почему его фраера так боятся, почему даже блатари его выгораживают?

Лёлек посмотрел в сторону, сощурился куда-то вдаль, словно пытаясь найти ответ на очень сложный вопрос, потом начал говорить медленно, с расстановкой.

– Циркуль, гражданин начальник, это, как бы сказать правильно, наш лагерный юродивый.

Капитан вытаращил на него белесые свои глаза, или, как сказали бы воры, бельма, ударил кулаком по столу.

– Чего? Что за плешь ты мне тут гонишь, какой еще юродивый? Ты еще Василием Блаженным его объяви!

– Именно, гражданин начальник, именно что блаженный, – закивал пахан, причем лицо у него сделалось таким, как будто юродивым был не Циркуль, а он сам, Лёлек. – Грехи наши на себя берет. Наложением рук лечит. Одним словом, не урка, но человек очень полезный.

Будучи выгнан из следовательского кабинета под дикие крики «в лагерную пыль сотру!», Лёлек вышел на улицу, победоносно харкнул на порог и ушкандыбал прочь. Разумеется, ничего про Мазура он не сказал и говорить не собирался. Он не забыл, как Мазур, рискуя собственной шкурой, спас его от сук, и теперь дезинфектор был прикрыт от любых неприятностей протекцией уголовного пахана.

К счастью, дальнейшее расследование темных делишек заключенного Мазура быстро свернулось. В лагерь пришел большой этап, народ был в нем лихой, вороватый, и Горовой по самые уши погрузился в расследование новых дел. Спустя недолгое время умер товарищ Сталин, начались освобождения и реабилитации. Когда же дело дошло до освобождения Мазура, тот не просто вышел на волю, а настучал комиссии о незаконных методах капитана Горового, благодаря которым тот выбивал признания из невиновных людей.

Сажать Горового не стали, но вышибли из лагеря, а заодно и из органов. И тогда капитан, движимый злобой и чувством мести, решил сам, лично, проследить за ушлым дезинфектором и разобраться в его «деле».

Вот так оно и вышло, что он приехал в город тем же поездом, что и бывший зэк.

Как случилось, что Мазур по дороге не срисовал капитана Горового, об этом пусть судят компетентные инстанции. Может, ослепила его долгожданная свобода, а может, просто капитан был очень осторожен. В конце концов, был он не просто фраер, пальцем деланный, а целый следователь НКВД, а там, извините, дураков было тоже не так чтобы очень много и уж, во всяком случае, гораздо меньше, чем этого бы хотелось контрикам, шпионам и предателям нашей советской родины. Хотя, справедливости ради заметим, что Горовой несколько изменил свою внешность, чтобы Циркуль не срисовал его слишком рано. Теперь на капитане была кепка и усы подковой, которые странным образом довольно сильно меняли выражение его лица.

Вот так и вышло, что, следуя за Мазуром по улицам Иркутска, капитан незаметно сопроводил его прямо до гостиницы «Центральная», где тот благополучно и поселился в отдельном одноместном номере.

– Ага, – сказал сам себе капитан, – значится, деньги у нас есть.

Заселившись в ту же самую гостиницу, только в двухместный номер, Горовой вышел в фойе и уселся в кресло, справедливо полагая, что Мазур не затем приехал в город, чтобы штаны в номере просиживать. Расчеты его быстро подтвердились: очень скоро дезинфектор тоже спустился в фойе и подошел к дежурной. Сидевший от них метрах в пяти капитан расслышал только «зубы вставить» и «частник», но и этого было достаточно.

В том, что вчерашний зэк хотел вставить зубы, не было ничего странного – цинга в лагере была почти повальной, зубы у заключенных выпадали с космической скоростью. Странно было, что зэк, во-первых, хотел сделать это у частника, во-вторых, не дотерпел до родного Ленинграда, откуда он был родом и куда теперь, после освобождения и реабилитации, по идее, и должен был направляться. Это навело капитана на кое-какие мысли, которыми, впрочем, он не стал ни с кем делиться, тем более что делиться-то было и не с кем.

Получив нужный адрес, Мазур вышел из гостиницы, споро переставляя по дуге свою негнущуюся ногу.

Посидев в фойе еще секунд десять, капитан поднялся и не торопясь направился следом за Циркулем. Тот сел в трамвай, причем вскарабкался туда в самый последний момент, так, что Горовой даже и среагировать не успел. Трамвай дал звонкую трель и покатился вперед. Горовой не растерялся и прыгнул прямо на колбасу, то есть на торчавший позади трамвайного вагона шланг пневматического тормоза. Это место, когда-то любимое беспризорниками, после войны снова стало популярным: часто случалось, что на колбасе ездили опоздавшие на трамвай или просто безбилетники. Место было не самое удобное, но вполне пригодное для езды, главное было не свалиться на полном ходу. Борзый усач, на ходу оседлавший трамвайную колбасу, вызвал веселое удивление у пешеходов, но капитан не обращал внимания на крики и смех – главное было, чтобы его не заметил Циркуль.

Трудность состояла еще и в том, что всякий раз на остановке нужно было слезать с колбасы и выглядывать из-за вагона – не сошел ли с трамвая объект? И если он не сошел, надо было успеть снова взгромоздиться на колбасу и катиться дальше.

На пятой остановке Мазур наконец сошел с трамвая. Слез со своей колбасы и капитан и, соблюдая все меры предосторожности, устремился следом за бывшим дезинфектором.

Трамвай привез их в ту часть города, где не было многоэтажных строений, кругом стояли частные, как правило одноэтажные, дома. В один такой дом, окруженный зеленым палисадником, вошел и Циркуль. Горовой за ним не последовал, наоборот, отошел на другую сторону улицы и, удобно устроившись под сенью могучей осины, стал наблюдать. Впрочем, наблюдать он мог только за фасадом дома, сами внутренности жилища были надежно скрыты цветастыми занавесками, висевшими на окнах.

Тем временем Мазур позвонил в электрический звонок на скромной серой двери. Спустя минуту дверь открылась, и на пороге явился высокий мужчина в очках, с высокими залысинами и острой мушкетерской бородкой.

– Здравствуйте, Федор Николаевич, – сказал Мазур, глядя на него снизу вверх.

– Чем могу? – поинтересовался Федор Николаевич.

– Я хотел бы вставить зубы…

Высокий человек внимательно осмотрел его с ног до головы, потом сказал:

– Это вам в поликлинику, милейший.

И сделал движение, как бы желая закрыть дверь. Однако Мазур придержал дверь рукой.

– Понимаете, доктор, – сказал он доверительно, – все дело в том, что я не здешний. К тому же у меня сложная челюсть, дело не терпит отлагательств.

И добавил с нажимом:

– Таксу я знаю.

Очевидно, последняя фраза показалась доктору особенно убедительной. Он бросил осторожный взгляд по сторонам, как бы желая убедиться, что никто их не видит, потом повернулся и вошел в дом. Дверь, впрочем, он оставил открытой.

Мазур, истолковав это как приглашение, устремился внутрь. Оказавшись в доме, он аккуратно прикрыл за собою дверь и проследовал прямо в кабинет. Федор Николаевич молча кивнул ему на высокое зубоврачебное кресло, сам надел халат и принялся мыть руки в раковине под тонкой струйкой воды.

Осмотр несколько затянулся. Доктор морщился, цокал языком:

– Однако, довели вы себя, любезнейший. Тут работы непочатый край. Все это потребует немалого времени и… средств.

Мазур кивнул: время есть. Что же касается средств, то… Он наклонился к своему вещмешку, который лежал у него в ногах, открыл, запустил внутрь руку, пошебуршал, вытащил обратно, раскрыл ладонь. На ладони скучились золотые капли, похожие на самородки, отсвечивали тускло под электрической лампой. При внимательном взгляде, однако, становилось ясно, что это не самородки, а неправильной формы маленькие слитки шлихтового золота.

– Так-так, – сказал дантист, бросив быстрый взгляд на закрытую дверь комнаты, – так-так… В «Дальстрое» работали?

– Обижаете, доктор, – отвечал лейтенант. – Я частник, артельщик. Вроде вас.

– Артельщики, насколько я знаю, должны золото государству сдавать. – Доктор по-прежнему не смотрел на пациента.

– Какое должны, а какое – себе оставляют, – быстро отвечал Мазур.

Он отлично знал, что в спорах, да и в разговорах вообще, главное – не убедительность аргумента, а быстрота реакции. Мало кто будет задумываться над правдоподобностью слов собеседника, которые тот выпалил мгновенно, а даже если и усомнится, вряд ли полезет разоблачать. Вот поэтому главное – быстрая реакция, а там хоть «Евгения Онегина» на прозу перелагай, никто особенно вслушиваться не станет.

Доктор взял пару золотых кусочков, повертел в пальцах, прикусил на зуб.

– И сколько у вас… этого добра? – спросил он осторожно.

– С килограмм наберется, – так же осторожно отвечал лейтенант.

– А цена?

– За полцены отдам.

Доктор задумчиво покивал: цена хорошая. Однако килограмм – это много. Таких денег у него сейчас нет. Вот если бы уважаемый…

– Иван Иваныч, – подсказал пациент.

Да, если бы уважаемый Иван Иваныч мог зайти к нему завтра, то, вероятно, можно было бы поговорить предметно. И, если его не затруднит, пусть оставит, так сказать, демонстрационный экземпляр. Неплохо было бы точно определить чистоту товара.

– Конечно, конечно, – понимающе закивал пациент.

Он ссыпал обратно в вещмешок все самородки, один положил на столик и потом, чуть поколебавшись, положил рядом еще один, покрупнее.

– Одного вполне достаточно, – заметил доктор.

– А это вам, Федор Николаевич, плата за прием.

Горизонтальная морщина прорезала лоб доктора, но спорить он не стал.

– Что касается зубов… – начал было он, но пациент его перебил.

– Да Бог с ними, с зубами, доктор. Зубы подождут. Главное – дело.

С этими словами он поднялся с зубоврачебного кресла, подхватил свой мешок и откланялся.

– До завтра, – вслед ему рассеянно сказал доктор, глядя на два маленьких губчатых желтых кусочка…

Когда Мазур вышел от дантиста, капитан Горовой, ведший наблюдение за домом, отшагнул в тень. Он не собирался сейчас идти за Циркулем, он знал, что тот все равно вернется в гостиницу. Гораздо важнее было узнать, зачем Циркуль заходил к доктору. Впрочем, у него уже имелись на этот счет кое-какие подозрения, однако хорошо было бы их проверить.

Подождав, пока Мазур свернет за угол и скроется из глаз, Горовой вошел в калитку, поднялся на крыльцо, однако стучать не стал. Он заметил, что, выходя, Циркуль не до конца прикрыл за собой дверь, значит, изнутри она была незаперта.

Капитан решил воспользоваться этим обстоятельством и вошел без стука. Быстро сориентировавшись на месте, прошел через прихожую и углубился в дом. Отыскал кабинет и, толкнув дверь, стремительно вошел внутрь. На него с изумлением глядел Федор Николаевич.

– В чем дело, товарищ?

– КГБ СССР, капитан Петров, – сурово сказал Горовой, махнув перед лицом доктора красной книжечкой.

Удостоверение КГБ у него отобрали, когда он увольнялся из органов, однако капитан прекрасно знал, что в такой ситуации люди обычно цепенеют от страха и с трудом понимают, что им там показывают: удостоверение комитета или читательский билет – лишь бы корочка была красная.

В глазах дантиста мелькнул испуг, но он быстро справился с собой и принял невозмутимый вид. Капитан с каким-то неприятным чувством отметил эту уверенность в себе. Было ясно, что органов еще боялись, но уже далеко не так сильно, как при Сталине и Берии. Хрущевские реформы выбили из народа самое главное – страх перед властью. Люди больше не желали быть ни винтиками в огромном механизме государственной машины, ни лагерной пылью. Особенную роль в этом, конечно, сыграл XX съезд, разоблачение культа личности и невесть откуда взявшаяся уверенность, что то, что было раньше, уже не повторится.

– Чем могу? – спросил доктор. – Пломба, удаление, протезирование, что-то еще?

Капитан криво ухмыльнулся. Пошутить решил гражданин дантист. В прежние времена он бы эти шутки у него вместе с зубами изо рта бы выбил, но сейчас, увы, не прежние времена. Да и сам Горовой, между нами говоря, уже не служит в КГБ, и то, чем он занимается сейчас, по самой мягкой статье проходит как самоуправство, а то и чего посерьезнее.

– О чем у вас был разговор с гражданином Мазуром? – спросил он.

– Кто это? – спросил доктор с видимым недоумением. – Никакого Мазура я не знаю.

– Это человек, который был у вас перед моим приходом, – капитан чрезвычайно ясно выговаривал сейчас все слоги, будто боялся, что доктор его не поймет. – Человек с негнущейся ногой.

Доктор махнул рукой: ах, этот. Этот хотел вставить себе зубы. У него совершенно разрушенный рот, половины зубов не хватает, даже удивительно, как взрослый человек мог довести себя до такого состояния.

– И все? – Казалось, капитан глазами сейчас сделает в докторе дырку.

– Все, а что еще? – И доктор сделал шаг в сторону – так, чтобы прикрыть собой столик, на котором лежали микроскопические слитки. Но Горовой уже увидел все, что хотел, – две маленькие желтые капли на белоснежной салфетке.

– Понятно, – сказал Горовой. – И о чем же вы с ним договорились?

Договорились встретиться через неделю и начать лечение. А что?

– А то, что вы мне врете, – отвечал Горовой, – и делаете это совершенно напрасно. Вы открыли дома частный зубоврачебный кабинет, а это противоречит законам Союза ССР. У меня к вам предложение: я закрываю глаза на вашу незаконную коммерцию, а вы подробно, во всех деталях, рассказываете мне, что тут произошло. И не забудьте, кстати, про золото, которое гражданин Мазур предложил вам у него купить.

– Какое золото? – удивился доктор.

Горовой отодвинул его в сторону, двумя пальцами осторожно взял желтую каплю, показал хозяину дома.

– Ах, это… – протянул дантист. – Но это мое золото, клиент тут ни при чем.

Капитан нехорошо улыбнулся. Ни при чем, значит? Хорошо. А откуда же у него взялось это золото?

– Я его приобрел, – отвечал доктор с некоторым вызовом. – Совершенно официально, для протезирования.

Горовой покивал: ну да, конечно. Для протезирования. Только вот интересно, с каких пор зубные доктора золото приобретают в виде неочищенного шлихтового золота? Или у него есть еще и подпольный завод по очистке и плавлению драгметаллов?

Доктор сглотнул, и лицо его сделалось серым.

Нет, шалишь, подумал капитан злорадно, какую-никакую власть над умами наша контора еще имеет.

– Итак, я вас слушаю, – сказал Горовой, по-хозяйски усаживаясь на стул. – Будьте любезны, весь ваш разговор в мельчайших подробностях, ничего не утаивая.

* * *

Выйдя от доктора, Мазур не направился прямиком в гостиницу, как думал капитан Горовой. Он прошел вперед, потом свернул за угол, потом еще раз, еще и оказался на той же улице, но с другой стороны.

Воздух свободы сыграл с ним злую шутку, и он на время забыл о предосторожностях. Однако, выходя от дантиста, лейтенант неожиданно испытал знакомое любому зэку ощущение – что на тебя смотрят, за тобой следят. Быстро мазнул взглядом вокруг, никого не увидел, однако зловещее ощущение его не оставляло. Тогда он решил проверить, нет ли поблизости соглядатаев, и пошел в обход, рассчитав так, чтобы увидеть дом доктора с некоторого расстояния. Какие тут могли быть соглядатаи и откуда вдруг они взялись, он сказать не мог, но постороннее враждебное присутствие все равно чувствовал очень ясно.

Ему повезло. Сделав круг, Андрей Иванович еще успел заметить, как в дом к дантисту заходит какой-то усач со странно знакомой походкой. Но не только походка показалась ему подозрительной. Удивило его и то, что человек не позвонил в дверь, а вошел прямо так. Выходит, он видел, что Мазур вышел от доктора, а дверь оказалась незапертой. Если это пациент, почему он не вошел сразу, как только вышел Мазур, почему ждал? Нет, тут что-то не то, и что именно тут не то, непременно следует выяснить.

Он устроился поудобнее, но так, чтобы от дома его не было видно, и стал ждать. Ждать ему пришлось недолго, всего минут десять. И это тоже было удивительно – какие манипуляции мог провести за столь короткий срок зубной врач? Разве что осмотреть пациента. Или побеседовать о делах, не имеющих отношения к медицине, как только что вышло у них с Федором Николаевичем.

Серая дверь отворилась, из дома вышел давешний пациент. Лицо его показалось Мазуру незнакомым. Впрочем, разглядеть лицо там было трудно: усы и надвинутая кепка скрывали физиономию неизвестного гражданина надежнее любой маски. Однако походка пациента снова показалась ему удивительно знакомой.

Когда Мазуру повредили ногу и он потерял возможность нормально передвигаться, он стал обращать внимание на то, как ходят другие, и обнаружил, что походки людей почти так же разнообразны, как и сами люди. И тогда лейтенант стал, если так можно выразиться, коллекционировать эти походки. Их можно было классифицировать по целому ряду показателей, например психологическому – робкая, смелая, испуганная, властная, развязная, уверенная, виноватая, гордая, ленивая, печальная, смиренная и даже подхалимская. Различались походки по статусу носителя: авторитетная, жлоба, вертухая, следователя, начальника, политического, бытовика и так далее. Отдельный разряд порождала и пластика: стальная, деревянная, пружинистая, мелкая, размашистая, прыгучая, косолапая, стелющаяся, шаркающая – и тому подобное. Объединяясь в одном человеке, все эти показатели могли дать совершенно уникальный вид походки.

Усач, вышедший из дома дантиста, походку имел необычную – он чуть-чуть разворачивал стопу наружу, как это делают балетные танцовщики. В целом, однако, на танцовщика он бы похож мало: фигура коренастая, как у борца, а руки почти не отмахивают, будто он все время держит их по швам. Манера ходить, согласитесь, редкая, однако Мазур был совершенно уверен, что эту походку видел не так давно. И даже более того – он встречал ее регулярно.

Вопрос: где мог видеть вчерашний зэк что-то такое, что повторялось бы из раза в раз? Разумеется, в лагере. Однако это явно не был его товарищ по несчастью политический, не урка и не бытовик. Таким образом, это должен быть кто-то из вольняшек или из лагерной обслуги.

Он начал перебирать в голове всех насельников прииска, кого мог с ходу припомнить, и вдруг его словно молния ударила! Именно так ходил приисковый следователь капитан Горовой. Скажем прямо, это был первостатейный гад. Он прибыл на прииск года три назад, и от него стонали не только политические, но даже блатари, которым обычно все сходило с рук. В свое время Горовой привязался к самому Мазуру. Сначала хотел, чтобы тот писал за него контрольные и курсовые, а потом, обидевшись, решил его уличить в выдуманном преступлении. Добиться он ничего не смог, но нервов зэку попортил изрядно. И тот не удержался: незадолго до освобождения накатал на капитана жалобу. Время было шаткое, изменчивое, нелегкое для подобных людей, так что в результате проштрафившегося следователя даже, кажется, погнали из лагеря.

Вспомнив это, Мазур вспомнил и то, где он встречал раньше замаскированного капитана. Он видел его сегодня краем глаза, когда сам стоял в фойе гостиницы. Тот сидел, прикрываясь газетой, но Мазур все равно его заметил, хотя и не смог узнать сразу.

Но что, черт возьми, нужно тут бывшему следователю? И если это действительно Горовой, зачем он за ним следит?

Глава десятая. Потерянный рай

Август 1956 года, Ленинград

Дантист Филиппов, с которым разговаривал капитан Горовой, обещал сделать все в точности так, как ему было велено. Однако капитан привык не верить людям, тем более таким скользким, как зубные техники.

В самом деле, какой нормальный человек захочет лазить в чужие рты и что-то там переделывать, вдыхая запахи гниения и крови? Это можно было бы еще понять, если бы люди таким образом хотели служить нашей социалистической родине, но не о Родине они думают, а о больших деньгах, которые платят зубным врачам за их грязные дела! Доказательством этому служит тот факт, что многие из них не хотят работать честно, в поликлиниках, а открывают свои собственные кабинеты, куда гнилозубые пациенты волокут свои сбережения, надеясь приобрести улыбку, ослепительную, как у колхозного жеребца-трехлетка. Не говоря уже о том, что дантисты скупают золото для протезов у всякого рода жуликов, вроде Циркуля, которых капитан Горовой вынужден ловить не покладая рук.

Если бы спросить капитана Горового, для какой надобности отправился он следить за Циркулем, будучи сам уволен из органов, вряд ли бы он смог сказать что-нибудь, кроме набивших уже оскомину слов о Родине и долге офицера. Увы, не любовь к Родине и не долг офицера двигали сейчас Петром Иннокентьевичем Горовым. Он наконец понял, почему Циркуль казался ему таким подозрительным и почему ему все время хотелось завести против него дело. Да потому, что Циркуль, хоть и не был террористом и антисоветчиком, все же был мошенником и прохиндеем, неизвестно каким образом сумевшим обзавестись настоящим золотым запасом, даже небольшая часть которого могла бы осчастливить отставного офицера КГБ и послужить для него чем-то вроде выходного пособия.

Теперь, безусловно, требовалось поймать Мазура с поличным, поймать на месте преступления, и капитан сделал все, чтобы его план реализовался. Однако он не привык рассчитывать на удачу, он знал, что надо стараться предусмотреть любую случайность. И именно потому сидел он с самого утра в фойе гостиницы «Центральная», прикрывшись газетой, и ждал, пока выйдет из своего номера проклятый дезинфектор и отправится к дантисту.

Горовой умел ждать: нетерпеливые люди в органах не работают. Отгородившись от всего мира газетой, он сидел в кресле и прокручивал в голове возможные варианты предстоящих событий. За этим увлекательным занятием прошло почти все утро. Очнувшись, капитан посмотрел на часы и понял, что Мазур опаздывает на условленную встречу с дантистом. Часы жестокосердно тикали, отмеряя секунды, и каждая из них падала на сердце капитана и жгла его, как расплавленная золотая капля.

Почему Циркуль задерживался, почему не спешил на встречу с доктором? Возможно ли такое, что он уже прошел мимо, а капитан его не заметил? Может быть, он уже подъезжает на трамвае к дому дантиста, а Горовой все еще тут, ждет у моря погоды.

Капитан занервничал. Что делать? Остаться и ждать или броситься к дантисту, чтобы успеть взять Циркуля с поличным? А вдруг этот гад что-то пронюхал, вдруг он только и ждет, пока Горовой отлучится, чтобы улизнуть от него?

Основания для паники имелись весьма существенные, но капитан им не поддался. Он лишь сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, успокаивая себя, а затем встал и подошел к дежурной.

– Добрый день, – сказал он, улыбаясь несколько виновато. – У меня тут такая история… Мы с однополчанином договорились сегодня здесь встретиться, а он почему-то все не идет и не идет. Не могли бы вы мне помочь?

Девушка-дежурная оказалась на удивление любезной.

– В каком номере остановился ваш товарищ? – спросила она.

Горовой только руками развел.

– Этого я вам сказать не могу, не знаю. Но могу сказать его имя. Его зовут Мазур, Андрей Иванович.

Дежурная сверилась с журналом постояльцев.

– Действительно, – кивнула она, – есть такой. Андрей Иванович Мазур, 22-й номер.

Капитан обрадовался.

– С вашего позволения, я пойду, потороплю его?

На лице дежурной отразилось сожаление.

– Извините, это невозможно. Андрей Иванович вчера вечером выписался из гостиницы и выехал.

Капитан похолодел.

– Как выехал? Куда выехал?! – спросил он растерянно.

Тут уже настал черед разводить руками дежурной. Она не знает – вероятно, по месту жительства.

Еще несколько секунд Горовой стоял, онемев, чувствуя, как лицо его заливает огнем, а сердце – кровавой яростью. Затем, ничего не говоря, повернулся и деревянным шагом пошел к себе в номер – собирать вещи.

* * *

Дежурная не ошиблась: Андрей Иванович Мазур действительно выехал по месту жительства. Точнее сказать, по месту его прежнего жительства, а именно в Ленинград – туда, где до войны жили они вместе с его теткой Луизой.

Луиза Владиславовна по специальности была медработником и общалась с огромным количеством самых разных людей. Вероятно, именно поэтому она знала о том, что творится в стране, чуть больше обычного советского обывателя. Кое-что из этого знания перепадало и племяннику Анджею, хотя, конечно, весьма дозированно и только после того, как он стал постарше и, что называется, вошел в ум. Полученные от тетки сведения не изменили его отношения к советской власти и к родине – отношение Мазура к советской власти изменили лагеря. Можно было сколько угодно говорить о том, что вся система ГУЛАГа была создана злыми демонами из НКВД, а партийное руководство страны ничего об этом не знало, вот только личный опыт Мазура говорил совсем о другом. Правильность его взглядов отчасти подтвердилась и двадцатым съездом КПСС. Хотя, положа руку на сердце, до сих пор неясно было, как далеко зайдут изменения в стране и в партии. Да, культ личности разоблачили, да, Берию расстреляли, да, освобождение и реабилитация невинно осужденных идут полным ходом, но те, кто сейчас руководит страной, – эти люди ведь руководили ей и раньше, они были плоть от плоти преступной власти и сами были этой властью. Достаточно ли воли одного Хрущева, чтобы переменить коренным образом страну и партию, и как далеко пойдет это воля?

Обо всем этом он думал, подходя к родному дому, но старался не думать о том, почему за все годы, что провел он в лагере, тетка Луиза, любившая его как родного сына, а может, даже и сильнее, потому что других сыновей у нее не было, – так вот, почему за все эти годы она не написала ему ни одного письма и ни на одно письмо не ответила.

Была еще одна вещь, о которой он старался сейчас не думать, – почему за все время его пребывания в лагере не пришло ни одного письма от его девушки Маши. В первый год на прииске «Лучезарный» ему разрешено было отправить только одно письмо, но потом он отсылал их регулярно – и Маше, и тетке. И никакого ответа ни от той, ни от другой.

Ум, интуиция, весь горький опыт предыдущей жизни подсказывали ему, что для этого может быть только одно объяснение – обе они погибли. Однако сердце его, выстуженное адским холодом Колымы, сердце, которое полагал он навеки закаменевшим, не хотело смиряться с неизбежным, продолжало жить надеждой.

Для надежды этой было простое основание: он сидел в лагере. Может быть, Маша просто не захотела с ним переписываться, узнав, что его осудили на двадцать пять лет. В конце концов, она молодая девушка, а это почти что вечность. Но почему молчала тетка Луиза? Ответить на этот вопрос он не мог и потому решил просто надеяться, надеяться на лучшее.

И это было единственной правильной тактикой, в противном случае незачем ему было так биться за жизнь, сражаться на фронте и выживать в лагере. Он жив, и Маша тоже жива, и жива тетка Луиза, и в этом не может быть никаких сомнений.

Оставался, правда, один вопрос: как он явится к Маше, колченогий инвалид, постаревший на тысячу лет, со скотским лагерным прошлым, которое, как ему казалось, окончательно съело в нем того Андрея Мазура, который ухаживал за ней, читал ей стихи и дарил цветы – орхидеи, розы и фиалки. Что может дать он женщине, кроме горя и тоски, которая обуревала его все годы лагерной жизни? Сам он выжил, но рядом с ним сотнями гибли его товарищи по несчастью – хорошие, добрые, честные, преданные стране люди. Какой смысл был в этих муках и в этих смертях, чему и кого могли они научить, какой можно было извлечь из этого урок, кроме уроков самых отвратительных, вроде того, что, если хочешь выжить, надо подавить в себе все человеческое. Ты подавляешь в себе человека месяц за месяцем, год за годом, а там, глядишь, уже и подавлять не нужно, человек просто покинул тебя, покинул раз и навсегда, а в его шкуре теперь живет дикий зверь, руководимый только холодным умом и первобытными инстинктами.

Но если так, то, может быть, к Маше лучше и вовсе не соваться? Во всяком случае, не сразу, не сейчас. Он сам очень хочет ее увидеть, но захочет ли она увидеть его, тем более таким, каким он стал после всего пережитого? Нет-нет, первым делом надо к тетке: она мудрый человек, она примет его любым, она расскажет ему, что надо делать и как. Он больше не зэк, а тут не лагерь, тут воля, тут свои законы, и, хочешь не хочешь, надо к ним приноравливаться. И тетка ему поможет, она его поймет, в этом не может быть никаких сомнений.

Он выдохнул и пошел дальше, костыляя своей негнущейся ногой. И хотя это были места, где он провел все детство и всю молодость, никто его не узнавал, да и вообще никто на него внимания не обращал. После войны инвалидов было много, если на каждого смотреть, никаких глаз не хватит.

Он вошел в знакомый подъезд, где сильно пахло хлоркой – видимо, совсем недавно мыли лестницу. Не без труда поднялся по лестнице на третий этаж, встал перед знакомой дверью, обитой коричневым, оборванным по краям дерматином. Сбоку были три кнопки, когда-то напротив каждой из них висели таблички с фамилиями. Теперь таблички исчезли, но ему они были без надобности, он и так помнил свою – вторую сверху. Или снизу, как посмотреть. Глубоко вздохнул, перемогая волнение, нажал на кнопку звонка, рядом с которой когда-то значилась фамилия тетки – Козловская.

Звонок отозвался мелодичной трелью, знакомой еще с детства. Сердце у него радостно забилось, он весь превратился в слух. За дверью раздались знакомые энергичные шаги. Слава Богу, она жива, жива и на месте, возликовал Мазур. Губы его против воли разъехались в дурацкую радостную улыбку. Так он и стоял, улыбаясь, пока на двери не щелкнул замок и она не открылась.

Из полутемного проема глядела на него незнакомая русоволосая зеленоглазая девушка лет двадцати с небольшим.

«Русалка», – невольно подумал Андрей, не успев даже удивиться, почему из их с тетей комнаты выходит какая-то незнакомая сирена.

– Простите, – сказал он, – прошу прощения… Могу я видеть Луизу Владиславовну?

Русалка все стояла и молча смотрела на него, словно онемев. Андрей тоже смотрел на нее, и ему вдруг стало казаться, что где-то уже видел он эти зеленые глаза, пухлые губы и мягко очерченный девичий подбородок.

– Дядя Андрей, – сказала вдруг русалка, – это вы?

И тут Мазур понял, где он ее видел. Это была Танечка – дочка их соседей Смирновых. Просто, когда он уходил на фронт, ей было десять или одиннадцать лет, а за прошедшие годы она выросла. Она выросла, а он постарел. Правда, видимо, не настолько, чтобы совсем его не узнать.

– Здравствуй, Танечка, – сказал он, – здравствуй, дорогая.

Она открыла дверь настежь, переступила порог и сильно-сильно его обняла. Он сначала смутился, но потом стал гладить ее по волосам, говоря: «Ну что ты, что ты, все хорошо». Горячие девичьи слезы падали на его гимнастерку, и от этих слез делалось ему тепло и уютно, и он почувствовал наконец, что оказался дома.

Но это была только иллюзия. Дом его оказался разорен, тетка погибла в блокаду.

– Как погибла? – Сердце его сжала невидимая ледяная рука. – Как это может быть?!

Вопрос был лишний, он прекрасно знал, как это бывает. Они сами не погибли в первый год блокады только потому, что предусмотрительная тетка запаслась крупой и консервами. Но консервы не вечны, особенно если подкармливаешь ими и соседей тоже.

Чего угодно мог он ждать, только не такой смерти. Образ иссохшей, закоченевшей от холода старухи явился ему, как наяву, и образ этот был так страшен, что он на миг даже зажмурился.

Как любой почти зэк, побывавший в лагере, Мазур знал, что такое настоящий голод и как от него умирают люди. Но то было в лагерях, где людей морили специально, надеясь не мытьем, так катаньем вышибить из них норму. Правда, так было не всегда. Был период в самом начале Севвостлага, еще в тридцатые, когда зэков на приисках кормили нормально и даже платили им вполне пристойную зарплату. Но продолжался этот период недолго, а затем лагеря перешли на рабовладельческую систему: хочешь жить и получать нормальную пайку – выполняй неподъемную норму.

Так что Андрей отлично знал, что такое смерть от голода. Однако трудно было поверить, что это возможно на воле, среди людей, а не озверевших блатных и их духовных братьев вертухаев.

Но тут тяжелые мысли его прервала Танечка.

– Луиза Владиславовна не от голода умерла, – проговорила она.

Мазур посмотрел на нее изумленно: а от чего?

– От сердца.

Он глядел на нее молча, не двигаясь, ждал продолжения.

– От вас перестали письма приходить, а ее письма возвращались обратно. Она пошла в военкомат разбираться, ей там сказали, что вы пропали без вести… Она решила, что вы погибли на фронте. Слегла и угасла в несколько дней. Вы же один были у нее свет в окошке.

Так вот в чем дело! Какая-то тварь в военкомате не захотела разобраться, не пожелала выполнить свои обязанности и тем погубила несчастную женщину. Руки его сжались в кулаки, пальцы захрустели, на лице выступили желваки…

Он опустил голову, молчал невыносимо долго. Наконец заговорил хриплым голосом.

– Ладно, – сказал он, – ладно. Это потом, потом. Скажи лучше, как ты сама, как родители?

Родители? А родители погибли во время бомбежки. Пошли в магазин, загудела сирена, а они не успели добежать до бомбоубежища. Вот и…

Она заплакала. Опять пришлось утешать ее и гладить по голове, как ребенка. Делал он это неловко, потому что в руках его была не маленькая девочка, а взрослая женщина, и он, не касавшийся женщин уже много лет, никак не мог отвлечься от этой мысли.

– Ничего, – сказал он наконец, отрываясь от Танечки, – ничего. Надо мне, значит, будет подыскать себе какой-никакой ночлег…

– Какой ночлег? – удивилась Танечка, поднимая на него влажные еще от слез глаза. – Оставайтесь у нас, это же ваша квартира.

– Да квартира-то моя, только я из нее давно выписан, – вздохнул Мазур. – Комната-то наша, поди, уже давно занята.

– Комнаты все заняты, – кивнула Танечка, – но это не страшно, вы можете жить у меня, никто ничего не скажет.

Мазур посмотрел на нее внимательно, но глаза ее были настолько бесхитростны, что он устыдился своих подозрений. Ему почему-то очень захотелось сейчас поцеловать ее, но он не решился: она ведь уже не маленькая девочка, и это не совсем будет правильно…

– Что ж, – сказал он, – спасибо тебе. Если так, может быть, останусь на денек-другой. Отосплюсь хотя бы, а то в плацкарте четыре дня ехал – совсем почти не спал.

– Оставайтесь насовсем, – сказала она решительно. – Комната у нас большая, я вам в ней угол выделю, ширму поставлю, будете как в собственной квартире жить.

Она, в самом деле, завела его в скромно обставленную комнату, с какой-то детской непосредственностью обвела ее рукой.

– Оставайтесь, – повторила она. – Никто вас не побеспокоит.

Он улыбнулся ее простодушию. Кто может его побеспокоить после двенадцати лет лагерей?

– Хорошо, – сказал он. – Спасибо тебе за гостеприимство. Если так, то надо мне еще одно дело закончить. Желательно прямо сейчас.

– А обедать? – спросила она тревожно. – У меня суп есть, котлеты.

– Спасибо, Танюша, – улыбнулся он. – Котлеты мы, пожалуй, оставим на потом.

Он вышел из квартиры так же, как вошел туда, не переодевшись с дороги и даже вещмешка не сняв. («Не тяжелый, – сказал он Татьяне, – ничего».) Сердце его жгла одна-единственная мысль: он думал о Маше.

Он думал о ней не только сейчас, он думал о ней все эти годы. Иногда это были страшные, тяжелые мысли, но чаще – светлые. Он молился Богу, в которого не верил, чтобы она была жива, и молился Богу, чтобы она его дождалась. Очевидно, что надежды эти были пустые, несбыточные, но он все же надеялся.

Он так ушел в эти мысли, что не заметил, как в некотором отдалении от него следует человек со знакомой вывернутой наружу походкой, но уже без усов, в одной кепке. Это был капитан Горовой. Он, в отличие от Мазура, ехал не пассажирским, а скорым поездом, который прибыл в город всего только на полчаса позже, и вот теперь, придя по известному ему адресу, выследил-таки проклятого Циркуля и осторожно крался за ним, стараясь, чтобы его не заметили.

Мазур подошел к Машиному дому – тот был, слава Богу, цел – задержал дыхание, словно в воду собрался прыгать, и, торопливо подтягивая правую ногу, почти что вбежал в подъезд. Тут подниматься пришлось всего только на второй этаж, и хорошо, что так, – из всех физических упражнений труднее всего ему давалась ходьба по лестнице.

У Машиной двери исчезли все кнопки, кроме одной, и рядом с ней была почему-то надпись: «Селиверстов А. И.».

Мазур подумал, что все-таки догадка его была верна и что Маша, очевидно, выехала из квартиры, может, эвакуировалась, может, просто переехала. А еще он подумал, что тут тоже живет какой-то А. И. Он ведь и сам был А. И. – Андрей Иванович. Было бы забавно, если бы у них совпали не только инициалы, но и имя-отчество.

О том, что Маша могла не просто переехать, а выйти замуж, он почему-то не подумал.

Так или иначе, теперь надо было идти в справочный стол или милицию, пытаться узнать, куда могла выехать его Маша, Мария Кузьминична Антонова. А может, этот самый Селиверстов А. И. что-нибудь знает о ней? Шансов, конечно, немного, но попробовать можно, никто же его не укусит.

Он одернул на себе гимнастерку, поправил вещмешок за спиной и позвонил в дверь. Дверь, кажется, уплотнили с другой стороны, и теперь она скрадывала все звуки, так что Мазур не услышал никаких шагов. Просто кто-то посмотрел в глазок – раньше его тут не было, – после чего дверь приоткрылась.

– Вам кого? – спросила стоящая на пороге женщина с холеным и несколько брезгливым лицом. Голову ее венчала высокая прическа с валиками на макушке, волосы были обесцвечены. Фигуру тесно охватывал красный шелковый халат, короткие рукава обнажали белые полные руки.

Мазур настолько был не готов ее увидеть, что в первый миг даже не узнал. А она тем более его не узнала, потому что тринадцать лет назад из города уезжал молодой мужчина двадцати семи лет, а теперь перед ней стоял побитый жизнью человек без возраста. Волосы его поседели, глаза выцвели, в углу рта пролегла скорбная морщинка, скулы обтянуло красноватой, словно обгоревшей на солнце кожей.

– Вы к кому? – спросила она.

Он несколько секунд смотрел на нее молча, так что в глазах ее даже зажглась тревога, потом медленно проговорил:

– Здравствуй, Маша. Это я.

Она пару секунд вглядывалась в его постаревшее, серое лицо, потом во взоре ее мелькнула паника.

– Нет… – сказала она, отступая на шаг, внутрь квартиры. – Нет-нет…

– Маша, – повторил он, – я вернулся.

Он не мог поверить в это чудо. Маша стояла перед ним живая и здоровая, он видел ее наяву, мог коснуться рукой. Но она только отчаянно мотала головой, словно лошадь, запутавшаяся в удилах.

– Нет, – говорила она, старясь не встречаться с ним взглядом. – Не нужно. Не нужно этого! Я знаю, я виновата, но ты… ты сам должен понимать. Я не могла так больше, я погибала одна. Я ведь правда чуть не умерла, а Артемий Игоревич спас меня, он буквально меня спас. Как же я могла ему отказать, кто бы я была после этого? Неблагодарная свинья! А я не могла, понимаешь, не могла…

Она все лепетала странные слова, смысл которых никак до него не доходил, а он все стоял на месте, не решаясь войти внутрь. Столько лет он ждал, столько лет надеялся, а теперь совершенно невозможно было поверить, что она ему не рада, что совсем не хочет его видеть.

– Послушай, – продолжала она торопливо и бессвязно, – послушай, послушай, послушай! Он сейчас придет, и это будет ужас, это будет ужас. Он ведь генерал-майор, он очень ревнивый, ты не представляешь, что тут начнется. Я тебя прошу, я умоляю, я…

Тут глаза ее озарились какой-то странной мыслью, она махнула рукой и убежала внутрь квартиры, а он все стоял, словно превратившись в камень, и не мог ни двинуться с места, ни слова сказать.

Спустя полминуты прибежала обратно, в руках ее были банкноты, целая пачка банкнот. Она стала суетливо совать ему деньги в руку, прическа ее растрепалась, отдельные локоны некрасиво и жалко падали на лицо.

– Вот, – говорила она, – возьми, возьми. Я потом еще дам, только, пожалуйста, больше не приходи, я очень тебя прошу, не приходи больше!

В голосе ее звучало такое отчаяние, что он лишь кивнул. Потом, разжав руку с деньгами, повернулся и медленно и неуклюже стал спускаться по лестнице. Краем глаза он видел, как она, что-то бормоча, стала быстро-быстро собирать разлетевшиеся по полу деньги. Но он уже не глядел на нее, он шел прочь, прочь отсюда, чтобы никогда сюда больше не вернуться.

Случилось именно то, чего он боялся больше всего. Авиабомба попала в Машин дом, и Маша погибла. А женщина, которую он только что видел перед собой, никакого отношения к ней не имела.

Что ж, теперь он свободен. Он сделал все, что мог, и даже больше того. Теперь он воротится в свою бывшую квартиру, устроится на работу и постарается по-человечески провести остаток жизни. Он постарается забыть обо всем плохом, что с ним было в эти годы, он начнет жизнь заново, тем более у него все для этого есть. И он безотчетно ощупал правой рукой вещевой мешок, висевший у него на спине и слегка оттягивавший ему плечи.

Внезапно у него возникло странное ощущение: вещмешок сделался ужасно тяжелым и медленно, но верно стал пригибать его к полу. Мазур изумился и повернул голову, пытаясь понять такое странное поведение мешка. Глаза его встретились с ненавидящим взглядом капитана Горового.

– Ну, здравствуй, Циркуль, – сказал он негромко, – здравствуй, друг.

Мазур рванулся, но капитан держал его крепко – навалился всем телом и клонил к земле. Лет пятнадцать назад он легко перекинул бы врага через себя, но сейчас… Сейчас было совсем другое дело. И сил прежних нет, и навык утерян, да и много ли колченогий навоюет против здорового?

– Что тебе нужно? – прохрипел Мазур, упираясь руками в стену, чтобы не свалиться на пол, где он уже полностью оказался бы во власти капитана.

– Золото, – зубы у капитана скрипнули. – Золото мне нужно!

– Какое золото, – бормотал Мазур, – о каком золоте речь?

– Которое ты дантисту загнать хотел.

– Не понима…

Горовой коротко ударил его кулаком под дых так, что пресеклось дыхание.

– Откуда взял золото?!

Мазур тяжело, надсадно закашлялся.

– Не понимаю, о чем ты…

Еще удар под дых. Несколько секунд без воздуха, сердце стучит неистово, в глазах плавают темные пятна.

– В следующий раз по печени, – подъезд делает голос капитана гулким, страшным. – Потом по почкам. После этого долго не протянешь. В лагере выжил – обидно будет помереть в подворотне.

Мазур, к которому вернулось дыхание, судорожно кивал: обидно, обидно, очень обидно. Но не капитана он слушал, он прислушивался, не откроется ли где на лестничной площадке дверь, не выйдет ли человек, не спасет ли его, сам того не зная. Но все двери оставались закрытыми, и тихо было в подъезде. Может, закричать?

– Попробуй, – угрожающе сказал капитан, словно услышав его мысли. – Кончу на месте.

«Нет у него таких полномочий, – судорожно думал Мазур. – Сейчас не сталинское время, не может он меня на месте кончить, даже если я преступление совершил».

Если бы он знал, что Горового вышвырнули не только из лагеря, но и из органов, тогда, вероятно, проявил бы чуть больше твердости. С другой стороны, может, он сумасшедший, этот капитан? Может, и не нужны ему никакие полномочия. А умирать не хочется несмотря ни на что.

Лицо врага исказилось судорогой, Мазур понял, что сейчас ударит, заговорил быстро и тихо.

– Стой, погоди! Все скажу как на духу.

Капитан замер.

– Золота у меня немного, – торопливо произнес Мазур. – Я на прииске не воровал. Я его… у артельщиков купил. У вольняшек.

Горовой оскалился злобно. У артельщиков, значит? А деньги на покупку откуда?

– Скопил, – быстро отвечал лейтенант. – За двенадцать лет можно было денежку накопить.

Мазур врал, и капитан понимал это лучше кого бы то ни было. Не мог скопить он никаких денег, на прииск он попал в период, когда там уже царствовал рабский труд.

– Сейчас ты, – сказал Горовой тихо, – отведешь меня туда, где оставил золото. Отдашь его мне. Все до последней крупинки. А после расскажешь, где спрятал остальное. И не вздумай рыпаться, под наганом тебя поведу. Понял меня?

– Понял, понял, – закивал Мазур.

Тут наверху наконец спасительно грохнула открываемая дверь. Капитан на миг отвлекся. Лейтенант, собрав последние силы, вывернулся из крепкой руки Горового и ударил его костяшками прямо в кадык.

Удар вышел страшным. Капитан захрипел, схватился за горло, согнулся в три погибели, тело его содрогалось от судорожных всхлипов. Мазур оттолкнул врага в сторону, подхватился и с необыкновенной для колченогого скоростью выбежал на улицу.

В лицо ему ударило солнце, ослепило на миг. Он заморгал. На ближней остановке стоял автобус, в него лезли пассажиры. Подскакивая, Мазур бросился к автобусу, тот уже отъезжал. За спиной маячила смерть. Мазур из последних сил прыгнул вперед. Успел зацепиться за двери, не дал закрыться, повис, одну ногу поджал, вторая, негнущаяся, тащилась за ним по асфальту, стукала о неровности дороги.

– Эй, эй, – зашумели пассажиры, – инвалида забыли!

Водитель притормозил, пассажиры втащили Мазура внутрь, двери закрылись, и автобус повез его прочь, прочь от страшного призрака из прошлой жизни.

Когда спустя несколько секунд капитан, кашляя и держась за горло, вывалился из подъезда, Циркуля уже не было, он словно бы растворился среди продуваемых ветром городских просторов. Капитан метнулся в одну сторону, в другую, но Мазура нигде не было. Зарычал в ярости, повалился ничком и стал бить железным кулаком прямо по теплому, мягкому от солнца асфальту.

Мазур глядел на него из окна удаляющегося автобуса и думал о том, что надо бы предупредить Татьяну, чтобы никому не открывала дверь. Но как предупредить? Самому ему дома появляться нельзя. Позвонить? До войны у них в квартире не было телефона, а если успели поставить, то номера он все равно не знает. Значит, надо послать с вокзала телеграмму-молнию – через сорок минут ее доставят на место, и Татьяна будет предупреждена.

А ему придется ехать прочь, прочь из Ленинграда – так оно будет лучше для всех, и в первую очередь для него самого. Осталось только понять, куда ехать – в провинцию или в Москву?

Глава одиннадцатая. Занимательная педагогика

Август 1956 года. Москва

Столица встретила Мазура кипучим бурлением трех вокзалов, протяжными сигналами автомобилей и круглосуточной, не прекращающейся ни днем, ни ночью суетой. Небольшой запас денег у него был – еще на Колыме удалось продать артельщикам несколько золотых кусочков из вещевого мешка. Остальное продавать не стал, чтобы не привлекать лишнего внимания, решил оставить до лучших времен. Так или иначе, но жить дальше только за счет золота было невозможно. Во-первых, запас это истощаемый, во-вторых, сбывать золото частным образом можно только в госконторы. А там придется объяснять происхождение золота. Меньше всего Мазур хотел вернуться обратно в лагерь. Значит, требовалось поскорее наладить обычную жизнь, получить постоянный доход и, главное, крышу над головой.

Первым делом Мазур произвел ревизию своим способностям и навыкам. Среди них основными были физика, войсковая разведка и дезинфекция. Войсковая разведка в мирное время отпадала, да и какой из хромца разведчик? Дезинфекция, в общем-то, неплохой вариант, однако платят за это копейки, а главное, на служебное жилье рассчитывать не приходится. Оставалась физика – самое, пожалуй, перспективное направление. Следовало только выбрать институт, в который можно устроиться, – лучше бы, конечно, чистая научная работа, но и преподавание тоже сгодится.

Любой знающий человек, узнав о его планах, только плечами бы пожал. Мазур окончил аспирантуру в сорок третьем году, на дворе стоял пятьдесят шестой, за тринадцать лет наука ушла далеко вперед. Таким образом, чтобы догнать своих коллег, ему требовалось время. Да, у Андрея Ивановича был диплом Ленинградского университета, но не было ученого звания, из-за войны он не успел защититься.

Однако положение его было гораздо лучше, чем могло показаться на первый взгляд. Будучи дезинфектором на золотом прииске, лейтенант все свободное время проводил в лагерной библиотеке, читая специализированные журналы, такие как «Журнал технической физики», «Доклады Академии наук СССР. Новая серия», «Известия АН СССР. Серия физическая», и другие издания по естественным и техническим наукам. Благодаря этому от общего хода науки и прогресса он не отстал и чувствовал себя сейчас вполне уверенно. Кроме того, многие обладатели ученых степеней погибли на фронте. Научно-педагогический фонд еще не был восполнен, так что шансы устроиться на работу у него были очень недурные.

Прикинув все за и против, Мазур решил для начала попробовать пойти в МФТИ – Московский физико-технический институт. Это был совсем новый вуз, но в нем уже имелось четыре факультета: радиотехнический, радиофизический, аэромеханический и физико-химический. Особенную симпатию Мазура вызывал факультет радиофизический – туда он и отправился.

В деканате поначалу прищурились на его справку об освобождении, однако статья у него была не уголовная, а политическая. К тому же у Мазура, в отличие от многих, имелись документы о полной его реабилитации, так что никаких формальных оснований отказать ему у руководства факультета не было. Да оно, откровенно говоря, и не собиралось слишком уж кочевряжиться. К тому же после реабилитации Мазуру вернули все его боевые награды, а это был хоть незначительный, но все-таки плюс в его копилку.

Вот так и вышло, что после небольшого собеседования он был благополучно зачислен на работу в МФТИ.

– Прямо сейчас достраиваем жилой дом для сотрудников, – сообщил ему замдекана.

Андрей Иванович слегка озаботился. Только достраивают? Однако где же ему жить, пока достроят? К счастью, помимо общежития, у института имеется квота из нескольких комнат в коммунальных квартирах. Где бы он хотел жить – в общежитии или в коммуналке?

Мазуру требовалось уединение, и он выбрал коммуналку. Конечно, он рисковал, потому что в общежитии он жил бы в комнате со своим братом преподавателем или аспирантом, а кто попадется ему в коммуналке, знал один Бог. Но опытный зэк Мазур на этот счет не очень-то беспокоился: он находил общий язык даже с блатарями, а уж с простыми советскими обывателями как-нибудь справится.

Надо сказать, ему повезло. Соседями его по коммуналке оказались дряхлая старушка Егоровна и семейство инженеров Варламовых. Точнее сказать, инженером был отец, Варламов-старший, а мать была учительницей истории: днем она работала в обычной школе, а вечером – в школе рабочей молодежи. У Варламовых был сын, десятилетний Костя, хулиганистый рыжий мальчишка, ходивший в четвертый класс. Мальчишка был неглупый, но уроками не интересовался совершенно. Отец, Варламов-старший, сутками пропадал на заводе, мать, как легко догадаться, с воспитанием не справлялась.

Как-то раз Мазур услышал, как Варламова отчитывала Костю прямо в коридоре.

– Горе ты луковое! – выговаривала она сыну. – Мать – учительница, а ты двойки таскаешь! Стыд на мою седую голову…

Надо сказать, что голова у Варламовой была вовсе даже не седая, а рыжая и довольно хорошенькая. Однако так уж принято на Руси – воспитывать либо криком, либо ремнем. Если родитель был помягче, то больше кричали. Но если уж кричали, то в ход обычно шли разные жалостные формулировки, которые, по мысли воспитателя, должны были смягчить черствое и безжалостное детское сердце.

Воспитатели, однако, не учитывали одной простой вещи: если методы воздействия одни и те же, рано или поздно воспитуемый к ним привыкает и перестает их воспринимать; они для него – как некий белый шум: ухо еще ловит, а сознание уже не осмысливает. Так оно примерно обстояло и с Костей Варламовым, которого родители под хорошее настроение называли просто Костиком.

Мазур, сидя в своей комнате, не без интереса слушал нравоучения возмущенной матери. Когда педагогический процесс достиг крещендо, он отложил в сторону статью Ландау «Гидродинамическая теория множественного образования частиц», поднялся с кушетки и вышел в коридор. Посмотрел на Костика. Тот стоял, понурив рыжую голову, однако, как показалось Мазуру, никакого раскаяния не испытывал.

– Полюбуйтесь, Андрей Иванович, на этого охламона, – пожаловалась Варламова, поднимая на него красивые усталые глаза. – Учиться не желает категорически, лишь бы ему груши во дворе околачивать.

– Что ж ты, братец, так безответственно себя ведешь? – строго спросил Мазур. – Одними грушами сыт не будешь, надо еще чему-то учиться.

– Да не понимаю я этой математики, – пробурчал Костик. – Не понимаю и не люблю.

– Ну, что не понимаешь, это я верю, – отвечал Мазур, – математика – наука не для средних умов.

Услышав такое, мальчишка обидчиво засопел и бросил на Андрея Ивановича сердитый взгляд исподлобья.

– Многие не понимают математику, – безжалостно продолжал Мазур. – Однако это еще не повод, чтобы ее не любить. Ты-то сам можешь сказать, почему ее не любишь?

– Да потому что никому она не нужна, – запальчиво заметил Костик. – Ну, четыре действия арифметики я освоил, в магазине меня не обсчитают, а остальное зачем?

– Затем, друг мой Костя, что математика – царица всех наук. И не только естественных вроде физики, химии, биологии и географии, но и гуманитарных.

– Врете, – сказал Костик и тут же получил подзатыльник от матери: ты как со старшими разговариваешь?

– Ничего, – махнул рукой Мазур и подмигнул мальчишке. – Тут ведь недостаточно одних деклараций, тут нужна аргументация. Давай так договоримся: я предъявлю свои доказательства, а ты – свои. Идет?

Варламова посмотрела на часы и всполошилась – на урок опаздывает!

– Приду – чтобы домашнее задание было сделано, – сурово сказала она Косте. И добавила просительно, обращаясь уже к Мазуру: – Андрей Иванович, вы уж приглядите за моим балбесом! Объясните ему, чего не понимает, помогите, ведь сил никаких нет!

– Ну, помочь не обещаю; как говорили древние: спасение утопающих – дело рук самих утопающих. А вот разъяснительную беседу проведу.

И он иронически посмотрел сверху вниз на насупившегося четвероклассника…

* * *

С того дня Костя Варламов и Андрей Иванович подружились. Трудно понять, как это могло случиться и какая вообще может быть дружба между сорокалетним физиком и малолетним хулиганом, однако слова из песни не выкинешь.

Костя, или, как звал его Мазур, Константин, был вовсе не глуп. Его главная проблема состояла в том, что ему просто неинтересно было учиться. Андрей Иванович принес ему из библиотеки книги Якова Перельмана «Занимательная математика», «Занимательная арифметика» и «Занимательная геометрия», а также изданную еще до революции «Занимательную физику». Под чутким руководством Мазура Костя все эти книги с большим интересом прочитал и потребовал еще. Довольно скоро он сделался отличником не только в точных и естественных дисциплинах, но и в гуманитарных тоже. Вот только по труду и по физре были у него тройки.

– И совершенно напрасно, – журил его Мазур. – Государство наше только сейчас называется общенародным, а начиналось оно как государство рабочих и крестьян. Это значит, что отношение у нас в стране к труду особенное. Конечно, мастеров своего дела в СССР тоже недостает, зато здесь очень уважают людей, у которых руки растут из нужного места.

– Это потому что они зарабатывают много? – интересовался Костя.

Это тоже, но не только. Ему, Мазуру, приходилось бывать в местах, где люди от смерти спасались только потому, что умели работать руками по-настоящему хорошо. Это первое. Что же касается физподготовки, она тем более важна. Дяде Андрею хорошая физическая форма не раз спасала жизнь.

– Где спасала? – не поверил мальчишка. – В институте? На вас, что ли, студенты нападали?

Мазур усмехнулся. Нет, тех, кто на него нападал, студентами не назовешь. Это были фрицы, фашисты. Он служил разведчиком на передовой…

– Вы брали языка? – Глаза Кости загорелись.

Мазур кивнул. Брал, и не раз. И жив он остался именно потому, что был хорошо подготовлен физически.

– А медали у вас есть?

– Есть. И медали есть, и ордена.

– Покажете?

– Как-нибудь при случае, – отговорился Андрей Иванович. – Нехорошо фронтовику хвастаться наградами. Многие солдаты не успели даже одной медали получить, потому что были убиты в самом начале войны. Вот только героизм их куда значительнее, чем мой, и вклад в победу тоже.

– А ногу вам на фронте ранили? – не унимался мальчишка.

Андрей Иванович покачал головой. Нет, ногу не на фронте. На него как-то раз напали бандиты, уголовники. Их было много, и у них были ножи.

– И вы их раскидали?! – Костя в восторге глядел на него.

Нет, он не раскидал, их было слишком много. Зато смог продержаться до того момента, как пришла помощь. А иначе давно бы лежал в могиле.

– Понимаешь теперь, почему у тебя и по трудам, и по физре должны быть пятерки? – Андрей Иванович глядел на Костю очень, очень серьезно.

– Понимаю, – сказал тот уныло. – Но откуда же их взять? В секцию, что ли, идти заниматься?

– Можно и в секцию, – сказал Мазур. – Например, боксом. А можно и борьбой – тоже очень хорошо.

– Да не нравится мне спорт, – скуксился Костя.

Андрей Иванович отвечал, что математика ему тоже раньше не нравилась. Бывает, сразу понимаешь свое предназначение, а бывает, надо попробовать себя в деле, и только потом станет ясно, твое это дело или не твое. Не все вещи, которые делает человек, делаются только ради удовольствия. Иной раз делаешь что-то по необходимости, но без этого и жизнь не в жизнь. Так и тут.

– Времени жалко, – проворчал Костик.

– Времени у тебя навалом, – отрезал Андрей Иванович. – Ты хотя бы попробуй для начала. Хочешь, научу тебя приемам рукопашного боя?

– Так, чтоб я любого убить мог? – загорелся мальчишка.

– Убивать никого не требуется, но справиться с врагом в случае чего сможешь.

Костик запрыгал от радости. До самого вечера Андрей Иванович выкручивал ему руки и объяснял, как сваливать врага на землю. В теории Костя все понимал, но когда нужно было самому повторить прием, у него почему-то не получалось.

– Это потому что сам прием – это только полдела, – объяснил ему Мазур. – Другая половина – это сила. Люди думают, что достаточно знать технику борьбы. Нет, технику нужно уметь применить. А если ты будешь слабым, как же ты выкрутишь противнику руку?

– А вы по виду не очень-то сильный, – заметил Костик. – Мускулов особых и не видно.

Мазур объяснил ему, что для победы над противником большая мускулатура и не нужна. Тут важнее связки и сухожилия – и тренировать их нужно немного иначе, чем мускулы. Для этого существует изометрическая гимнастика. Так еще до революции тренировался знаменитый русский силач Александр Засс, который за свою силу и несокрушимость получил прозвища Железный Человек и Самсон. Англичане даже удостоили его титула «Сильнейший человек на Земле». Засс работал в цирке и показывал силовые номера, причем среди них были такие, которые, кроме него, никто не мог повторить. Когда он состарился, он стал выступать с дрессированными животными.

– Он, наверное, давно уже умер, – проговорил Костик.

– Нет, насколько я знаю, он все еще жив, – отвечал Андрей Иванович.

Мальчишка пришел в восторг.

– И мы будем тренироваться по его системе?!

– Во всяком случае, попробуем, – улыбнулся Мазур. Потом посмотрел на часы и покачал головой. – Однако задержались мы с тобой, братец. Сейчас уже поздно, а с завтрашнего дня, пожалуй, и начнем.

* * *

Изометрическая гимнастика, которой они начали заниматься под руководством Андрея Ивановича, не очень-то была похожа на обычную зарядку, к которой привык Костик. Суть ее состояла не в том, чтобы поднимать тяжести и как можно больше двигаться. Здесь, напротив, требовалось надолго застывать на месте в определенной позе. Было, например, такое упражнение: стоя перед стеной, пытаться сдвинуть ее с места. Или такое: схватить руки в замок и пробовать изо всей силы его разорвать, при этом не отпуская пальцев. Или вот еще: сидя на стуле, схватиться руками за сиденье и стараться поднять себя вверх.

– Зачем это? – не понимая, пыхтел Костик, который, словно барон Мюнхгаузен, пытался поднять себя в воздух вместе со стулом. – Я же никогда себя не подниму, это против законов природы.

Занятия с Мазуром не прошли даром, он знал теперь физику не только лучше сверстников, но даже лучше, чем старшеклассники. Однако Андрей Иванович только посмеивался в ответ на его наивные замечания. Конечно, нельзя поднять себя в воздух вместе со стулом, на котором сидишь, так же как нельзя и столкнуть с места стену дома. Однако в изометрической гимнастике важен не результат, а процесс. Эти статические усилия, которые они применяют, очень хорошо развивают сухожилия, а сухожилия как раз и дают ту мощь, которая делает обычного человека очень сильным и позволяет побеждать любого при помощи тех самых приемов, которым учил Костика Андрей Иванович.

Впрочем, Мазур велел Костику не заниматься изометрической гимнастикой слишком много. У него, сказал, молодой растущий организм, и, если тренироваться много, рост его замедлится, и тело будет формироваться несколько иначе. В юном возрасте изометрические тренировки не должны занимать больше получаса в день, и лучше делить одну тренировку на две части – утром и вечером.

Но даже и получаса ежедневных занятий хватило, чтобы Костик за какие-то полгода стал значительно крепче. Теперь он бегал быстрее всех в классе и дальше всех прыгал. Рождение нового Костика – умного и сильного отличника – произвело неизгладимое впечатление на его одноклассников, родителей, да и, что греха таить, на самого Костика.

В конце концов, мальчишка зазнался и стал задирать нос. Теперь он через губу разговаривал не только с одноклассниками, но и с учителями, и даже с родным отцом. Варламов-старший злился, грозился задать ему ремня и вложить таким образом ума через задние ворота.

– Сперва догони, – огрызался Костик, и у отца руки опускались: он сына любил, втайне им гордился и пороть, его, разумеется, не собирался.

– Совсем от рук отбился, только вас и слушается, – жаловалась мать Костика Мазуру. – Повлияли бы вы на него, Андрей Иванович.

Однако сосед только хмурился, но вмешиваться в воспитательный процесс почему-то не спешил.

Впрочем, жизнь, как водится, очень скоро все расставила по своим местам. В один далеко не прекрасный день одноклассники после школы подстерегли Костика и отлупили всем кагалом чуть не до полусмерти. Это была суббота, семинаров в институте Мазур не вел, поэтому набрал книг в библиотеке и занимался дома.

Около трех часов дня он услышал в коридоре слабое царапанье. Подошел, с некоторым недоумением прислушался, потом, ничего не спрашивая, распахнул дверь. На руки ему мешком повалился Костик. Андрей Иванович подхватил мальчишку, отнес на кушетку, уложил на спину, снял с него ботинки, стал осматривать. Вид у Варламова-младшего был плачевный. Бледное лицо все в крови и царапинах, на лбу две здоровенные шишки, под глазом наливается фиолетовым синяк, левая рука как-то странно изогнута в запястье.

– Больно, – застонал Костик, когда Андрей Иванович попытался уложить эту руку поудобнее.

Мазур только головой покачал: однако отделали его на славу! Кто это был – хулиганы?

Костик уныло покачал головой: не хулиганы – одноклассники.

– Сколько их было? – продолжал допытываться Мазур.

– Да почти весь класс, – с трудом отвечал мальчишка. – Только девчонки в стороне стояли.

– И что же, никто за тебя не заступился?

Костик только горестно вздохнул. Андрей Иванович задумался ненадолго. Потом снова посмотрел на мальчишку.

– И как ты полагаешь, каковы причины произошедшего? – неожиданно спросил он.

– Причины? – переспросил Костик недоуменно.

– Да, причины. Или, говоря проще, почему тебя поколотили?

Мальчишка смотрел на него с возмущением. Его отлупили как сидорову козу, а Андрей Иванович про какие-то причины спрашивает!

Мазур усмехнулся, подошел к книжному шкафу, занимавшему почти всю стену, открыл нижнее отделение, вытащил оттуда склянку с медицинским спиртом и йод, стал обрабатывать охающего и шипящего, как котенок, Костика.

– Видишь ли, – заговорил он неторопливо, – в природе, в обществе, да и в любых проявлениях человеческой жизни, между событиями почти всегда есть причинно-следственная связь. Мы видим, что произошло какое-то событие и, если захотим, можем отыскать причину этого события. Или даже комплекс причин. Правда, некоторые причины бывают глубоко скрыты, и на то, чтобы их отыскать, требуются годы, десятилетия, а иногда и целые века. Но если говорить о жизни отдельно взятого человека, причины обычно лежат на поверхности.

Мазур объяснил мальчишке, что в сложившихся обстоятельствах у них с Костиком был выбор: пойти пожаловаться на одноклассников директору школы, чтобы всех виновных сурово наказали, или сначала попытаться понять причину такого странного отношения к нему бывших приятелей. Конечно, самолюбие вопиет о наказании. Но можно ли таким образом решить проблему? Уверен ли Костик, что ситуация не повторится, причем в более болезненном виде? То есть, говоря проще, не может ли быть такого, что его снова изобьют, только в этот раз еще сильнее?

Костик был в этом не уверен. Мазур согласился: гарантии нет никакой. Поэтому самый верный путь в этих обстоятельствах – понять причину нападения и, таким образом, избежать повторения неприятных последствий. Как полагает сам Костик, какая тут может быть причина?

Костик кривился, морщился, наконец выпалил, что его побили потому, что он не такой, как все.

– Вообще-то каждый человек не такой, как все, но предположим, что ты прав, – кивнул Мазур. – Чем же ты отличаешься от своих однокашников?

– Я больше знаю, я умнее, сильнее, ловчее, – Костик увлекся и стал загибать пальцы на травмированной руке, но тут же охнул и прервался.

Мазур согласился: все так. Но ведь ум, знания, сила и ловкость – это прекрасные качества. За что же бить человека, который ими обладает? Костик в растерянности умолк.

– Не можешь ответить? – спросил Андрей Иванович. – А где же твой ум и знания, почему они сейчас бессильны? Не понимаешь? А я тебе скажу. Потому что ты не такой уж и умный, и не такой уж и знающий. И даже среди твоих сверстников найдутся и умнее тебя, и более образованные, чем ты. Но почему-то друзья не собирались и не били их толпой. Так, может, дело не в том, что ты сильнее, а в том, что ты злоупотреблял своими сильными сторонами? Ты хвастался своим умом, ты заносился, ты использовал силу против слабых, и в конце концов твои же товарищи не выдержали и поднялись против тебя.

Мальчишка заерзал, и на лице его промелькнуло выражение стыда. Мазур между тем продолжал как ни в чем не бывало.

По его словам выходило, что изредка люди несправедливо подвергают обструкции кого-то одного. И причиной тому – то, что этот один несет какую-то истину, которую другие еще не готовы принять. Так, например, было с Джордано Бруно. Но он, Костик Варламов, пока только мальчишка, ребенок и никакой истины не несет. Однако при этом он уже умудрился настроить против себя всех вокруг.

– Ты решил, что ты лучше остальных, – говорил Мазур сурово, – а это не так. А даже если и так, это не повод, чтобы ставить себя над всеми. Для чего человек становится умнее и сильнее? Чтобы помыкать теми, кто меньше знает, теми, кто слабее его? Вовсе нет – это философия бандитов и уголовников. Если умный становится лучше, всем остальным легче жить. Человек не может жить один, каким бы он ни был умным, талантливым и сильным. Был такой английский поэт, Джон Донн. Он когда-то сказал: «Нет человека, который жил бы как остров, сам по себе». Хотим мы этого или нет, мы все равно связаны с другими людьми, мы зависим от них, а они зависят от нас. Это не значит, что люди всегда правы, люди часто ошибаются – и один раз, и второй, и третий. Но таков порядок вещей, и если даже человек кажется тебе не заслуживающим внимания, не спеши выбрасывать его в мусорную корзину: может, ты недостаточно внимательно на него глядел и чего-то в нем не увидел. Попытайся понять человека, а не просто использовать его. Не пренебрегай людьми, дай им шанс проявить себя с лучшей стороны, и рано или поздно они ответят тебе тем же.

Костик слушал его притихший и задумчивый. Потом спросил, почему же Андрей Иванович не сказал ему все это раньше?

– Потому что слова не имеют того веса, как побои, – отвечал Андрей Иванович. – Если бы я тебе это просто сказал, у тебя в одно ухо влетело бы, из другого вылетело. А так ты запомнишь этот урок на всю жизнь.

Они помолчали. Потом погрустневший Костик спросил, что же ему теперь делать?

– Ничего особенного, – отвечал Мазур. – Сегодня-завтра приходи в себя, лечись, а в понедельник опять пойдешь в школу. Только теперь, прежде чем что-то сделать или сказать, подумай, как на это посмотрят твои товарищи. А чтобы от этого было больше пользы, считай это новым видом тренировки. И еще – мы решили, что не будем никому ни на кого жаловаться.

Костик потрогал фингал под глазом, сморщился от боли.

– А что сказать папе и маме?

– Скажешь, что на тебя напали незнакомые хулиганы. Совсем незнакомые. Но, благодаря приемам, которые мы с тобой выучили, ты от них отбился и убежал. Так твое поражение превратится в победу не только в наших с тобой глазах, но и в глазах твоих родителей. С ними, кстати, тоже веди себя прилично, а то мать уже на тебя жалуется. Все понял?

Кости кивнул: все.

– Ну и отлично. А теперь дуй к себе – делать уроки…

* * *

Жизнь снова пошла своим чередом. Значительную ее часть занимали ученые штудии и занятия со студентами. Андрей Иванович защитил кандидатскую и даже задумался над тем, чтобы взяться за докторскую, но все-таки отложил это дело в долгий ящик.

Спустя годы он так объяснил это свое решение Костику, который в тот момент был уже молодым человеком.

– Видишь ли, Константин, пока я просто старший преподаватель или даже доцент, я всего лишь один из многих, – говорил Мазур, задумчиво поглядывая в окно, на улицу, где экскаватор рыл котлован под новый дом. – Защитив докторскую и став профессором, я, хочешь не хочешь, окажусь у всех на виду, а это уже не очень хорошо.

– Что же в этом плохого? – не понимал Константин.

– Конфуций, которого мы с тобой читали, как-то сказал, что, если в стране есть дао-путь, в такой стране можно быть знаменитым; а если в стране нет дао-пути, в такой стране нельзя быть знаменитым. У нас такая страна, что сегодня дао-путь в ней есть, а завтра его нет. Например, при Сталине дао-пути не было, а был сплошной культ личности. И первыми под карающий меч НКВД попали именно знаменитые люди – политики, писатели, ученые. Конечно, печальной участи не избежали и рядовые граждане, но, как говорят те же китайцы, именно торчащий гвоздь вбивают по самую шляпку. Даже просто говорить обо всех этих материях вслух мы можем только благодаря тому, что Сталина сменил Хрущев.

– Вы полагаете, что при Хрущеве в стране появился дао-путь? – скептически поинтересовался Костик.

– Это вопрос сложный, – отвечал Мазур. – Но, во всяком случае, при Никите Сергеевиче появилась гуманность, которую, кстати, тоже высоко ценил Конфуций. Однако Хрущева сместили, и сейчас, на мой взгляд, страна снова теряет и дао-путь, и гуманность. Конечно, сейчас уже не сталинская эпоха, но лиха беда начало, никто не знает, к чему мы придем спустя годы и десятилетия.

Константин пожал плечами. Проще говоря, Андрей Иванович вспомнил русскую народную мудрость «не высовывайся»? Не совсем, отвечал Мазур. Если речь идет о принципиальных вопросах, высунуться можно и даже нужно. Взять, например, диссидентов. Они не борются с советской властью, но требуют, чтобы власть точно исполняла свои же законы и следовала нормам и ценностям, которые сама же провозгласила. Однако надо понимать, что, несмотря на мирный характер требований, путь диссидентов – опасный путь. Почему он опасный? Потому что диссидент рискует за свои убеждения попасть в тюрьму. При этом у миллионов советских людей могут быть такие же убеждения, просто они о них не заявляют вслух и потому избавлены от необходимости садиться на скамью подсудимых и идти в лагерь.

Он, Мазур, не диссидент. В лагере он уже посидел и второй раз туда не хочет. Но всякий, кто решает бороться против государства, должен помнить, что государство – это не конкретные люди. Государство, как говорил еще Ленин, это аппарат насилия. Одна из его функций в советских условиях – подавление врагов или тех, кого оно посчитает врагами. Никакой Леонид Ильич Брежнев не будет вести личную полемику с диссидентами: для этого есть КГБ, прокуратура, суд и места заключения. Тот, кто выступает против государства, выступает против бездушной машины, которая перетрет своими шестеренками любого. Человек, выступающий против государства, должен понимать, что его ждет. Нельзя, попав в лагерь, закричать: «Ой, здесь плохо, неуютно, мне тут не нравится, я передумал, верните меня домой!» Тот, кто выступает против государства, должен понять эту простую вещь. И если, даже понимая это, человек продолжает гнуть свою линию, значит, такова его судьба.

Коран говорит, что в день Страшного суда человек будет стоять перед лицом Всевышнего совсем один и рядом с ним не будет никого, чтобы защитить его и помочь, за все свои дела отвечать он будет сам. Точно так же окажется он один и перед лицом государственной машины, и помочь ему не сможет ни один защитник. Однако если верующий еще может рассчитывать на милосердие Господне, то пошедший против власти на милосердие государственной машины рассчитывать не может никак. Идти против власти он может только в том случае, если понимает, что готов за свою истину жизнь положить. «На миру и смерть красна», – говорит пословица. Но у заключенного в одиночке даже такого утешения нет.

Глава двенадцатая. Человек со шрамом

1972 год. Кострома – Москва

Петр Иннокентьевич Горовой сидел у себя в маленькой квартирке в родной Костроме и меланхолично колол грецкие орехи. Для этого важного дела у бывшего капитана Комитета государственной безопасности имелись специальные щипцы в виде белочки, которая стальными своими челюстями раскалывала даже самую твердую скорлупу.

Капитан любил орехи. Он свято верил в то, что они действуют на мозг лучше любого лекарства и способны спасти его от старческой деменции. Петр Иннокентьевич был еще человек нестарый, прошлой зимой стукнуло ему пятьдесят два года, но, имея педантичный характер и систематический ум, полагал, что лучше предупредить проблему, чем потом долго и безуспешно с ней бороться.

Еще совсем недавно никакая белочка для колки орехов ему не требовалась: Петр Иннокентьевич сжимал два ореха в могучем кулаке, и они с хрустом раскалывались сами. Однако полгода назад он крайне неудачно споткнулся и полетел на асфальт, выставив перед собой руку с растопыренными пальцами. Первым уперся в асфальт мизинец, и у Горового потемнело в глазах от дикой боли.

– Трещина, – деловито сказал хирург, изучив рентгеновский снимок.

– И что делать будем? – спросил Горовой, как ребенка, лелея левой рукой больную правую.

Доктор только плечами пожал: лечить, а что еще можно тут сделать? Или он предпочитает удалить беспокоящий его мизинец?

Горовой плохо понимал шутки, особенно – относящиеся к его здоровью. Так что хирургу очень повезло, что отставной капитан в тот момент чувствовал себя не в форме.

Палец начали лечить, однако лечение шло ни шатко ни валко – чертов мизинец ныл, болел, плохо сгибался, так что ни о каком раскалывании орехов голыми руками речи уже не было: слава Богу, белочка была под боком.

– Как говорили древние, ме́дикус ку́рат, нату́ра са́нат, – объявил хирург, на очередном приеме рассматривая снимок капитанской руки. – Доктор лечит, природа исцеляет.

– Как прикажете это понимать? – хмуро осведомился Горовой.

– Понимайте это буквально. Иными словами, для лучшего восстановления костей потребляйте больше кальция, – объяснил врач.

– В каком же виде его потреблять?

Доктор пожал плечами: это уж кому как нравится. Некоторые, например, лопают мел килограммами. Но ему лично больше по душе молочные продукты: молоко, кефир, творог, сыры разного рода.

И Горовой стал потреблять, особенно налегая на кефир, по мнению передовой советской медицины, полезный не только для костей, но и для самых разных органов человеческого тела. Кефир ли был тому причиной, или природа, которая все исцеляет, но рука болеть перестала. Правда, Петр Иннокентьевич все равно уже не решался утруждать пальцы раздавливанием орехов – да и зачем, если наука и технический прогресс специально для такого случая создали щипцы для колки орехов?

На столе рядом с ним по-змеиному шипел и обиженно взвизгивал транзистор: передавали симфонический оркестр. Как большинство советских людей, капитан не любил классическую музыку, а среди классики особенно не жаловал все и всяческие симфонии. Хуже них, пожалуй, были только оперы. Особенно раздражало, что певцы как будто нарочно пели неразборчиво, глотая согласные, а гласные доводя до кошачьего визга.

Он повертел колесико, настраиваясь на «Маяк». Шла передача «Найти человека». По радио звучал знакомый голос детской писательницы Агнии Барто; чудилось, что голос этот с трудом стоит на ногах и все время стремится прилечь на бок. Стихи Барто всегда казались капитану страшноватой пародией на реальную жизнь. «Уронили мишку на пол, оторвали мишке лапу», «Зайку бросила хозяйка, под дождем остался зайка», «Идет бычок, качается» и все в таком роде. Как будто не стихи для детей, а пособие для следователей НКВД пишет Барто, в частности о способах физического и психологического воздействия на подследственного. Чего, кстати, сказать, он качается, этот бычок? Просто выпил или применили к нему допрос третьей степени?

Четкого ответа на этот вопрос не было, а думать можно было все что угодно. Вот капитан и думал, и мысли его по большей части были мрачными и неприязненными.

Вон с диссидентами боремся, горько думал Горовой, а то, что у нас под носом детская писательница распространяет клевету на органы, никто не замечает. Оторвали, видите ли, мишке лапу! Да не было такого отродясь. Даже в лучшие – то есть в сталинские – годы не рвали людям руки живьем. Разное случалось, не спорю, но чтобы руки без наркоза рвать – не было и быть не могло!

Тем временем Агния Барто, как будто не догадываясь о мыслях капитана, продолжала вещать из радиоприемника, слегка пришепетывая из-за плохого приема.

– Как всегда, в начале нашей передачи я прошу вас, дорогие друзья, положить перед собой лист бумаги и карандаш, чтобы записывать фамилии людей, которых ищут их родные, – инструктировала она радиослушателей. – А пока я хочу прочитать не совсем обычное для нас письмо.

В эфире зашелестела бумага.

Чему там шелестеть, с раздражением думал капитан, раздавливая белочкой очередной орех, что, заранее нельзя было листы разложить? Туфта это все, выпендреж на публику, низкий сорт, нечистая работа. Барто тем временем наконец прошелестелась и начала читать письмо.

«Дорогая Агния Львовна, – проникновенно читала она, – пишет вам подполковник запаса Олег Апраксин. Так уж вышло, что я регулярно слушаю “Маяк”, и в частности вашу передачу. Знаю, что у вас часто ищут друг друга дети и родители, а также другие кровные родственники. Моя ситуация немного иная. Я ищу своего однополчанина старшего лейтенанта Андрея Ивановича Мазура…»

Услышав последнюю фразу, Горовой застыл. Орех в зубах у белочки так и остался не расколотым.

«Мы с Мазуром служили в одной роте в составе Первого белорусского фронта, – продолжала Агния Барто. – Так вышло, что в 1944 году мы потеряли друг друга из виду».

Горовой отложил в сторону белочку. Он весь превратился в слух, пальцы его слепо шарили по столу. Барто как ни в чем не бывало читала письмо незнакомого подполковника, сопровождая чтение выразительными голосовыми модуляциями.

«Вы, конечно, знаете, что такое фронтовое братство. Люди, вместе прошедшие войну бок о бок, часто становятся друг другу очень близкими, ближе даже, чем кровные родственники. Так же было и у нас с лейтенантом Мазуром. Все эти годы меня терзало беспокойство о его дальнейшей судьбе. После войны мы каждый год встречаемся с однополчанами, однако ни разу на встречах этих не было Андрея Ивановича Мазура. И тем не менее я очень надеюсь, что он жив.

Хочу, дорогая Агния Львовна, обратиться к вам за помощью в поисках моего фронтового друга. Знаю, как это непросто, но для меня очень важно было бы отыскать лейтенанта Мазура. Верю, что он жив и мы еще сможем увидеться.

С уважением, подполковник запаса Олег Матвеевич Апраксин».

Горовой не двигался, понимая, что сейчас-то и случится самое главное, то, ради чего судьба пустила по другой радиостанции ненавистную симфоническую музыку и заставила его покрутить колесико настройки.

– Дорогой Олег Матвеевич, – уже от себя заговорила Агния Барто. – Когда мы получили ваше письмо, мы хотели, как обычно, прочитать его в эфире в надежде на то, что отзовется кто-то, кто знает или слышал что-нибудь о старшем лейтенанте Мазуре. Однако даже этого не понадобилось. Выяснилось, что у нас на «Маяке» работает один из учеников Андрея Ивановича Мазура, Григорий Веселкин. Он и подсказал нам, что Андрей Иванович сейчас ведет семинары у студентов старших курсов в МФТИ, на радиофизическом факультете. Таким образом, вы можете написать в учебную часть факультета или позвонить им, и, я надеюсь, они дадут вам адрес вашего фронтового товарища…

Забыв о травме, Горовой в восторге ударил кулаком по столу. Палец предательски заныл, но капитану это было уже все равно. Наконец-то! Сколько времени и сил потратил он, пытаясь отыскать Циркуля в Ленинграде, а тот со своим золотом перебрался в столицу и затихарился там. Ну, теперь конец дезинфектору, теперь уж он не улизнет!

Звонить в Москву, в деканат МФТИ, капитан не стал. Это, по его мнению, было совершенно лишним. Во-первых, по телефону ему могут и не дать адрес Циркуля, во-вторых, могут сообщить бывшему зэку, что его кто-то ищет. И тогда хитрый Циркуль снова может залечь в тину и спрятаться так, что его потом не только детский поэт Агния Барто, но и целый Союз писателей не отыщет.

Итак, надо ехать в Москву. И ехать прямо сейчас, не откладывая дела в долгий ящик. Надо успеть к Мазуру до того, как к нему явится этот его подполковник Апраксин. Иначе ему придется иметь дело не только с Циркулем, но и с его однополчанином.

* * *

На дворе стояла ясная солнечная весна, но аспирант МФТИ Константин Варламов настроение имел пасмурное. Осенью защищать кандидатскую, а там, по мнению его научного руководителя профессора Сергиенко, еще конь не валялся.

– Да что там конь – слон не валялся, – уточнил профессор, отдавая ему многострадальную рукопись. – В целом все очень прилично, другого я от вас не ожидал, но в тексте множество мелких и потому особенно обидных недочетов. Я вас очень прошу, Константин Афанасьевич, отнеситесь к делу со всей ответственностью. Пока что складывается впечатление, что голова у вас занята чем угодно, кроме диссертации.

Прав, прав был профессор, смотрел далеко, зрил в корень. Очень непросто, уважаемые коллеги, заниматься академической наукой, когда весна не только на улице, но и непосредственно у вас в душе. Любовь воспламеняет самые холодные сердца, кружит самые расчетливые головы, а Варламов не был ни расчетливым, ни холодным. Все дело усугублялось тем, что Светлана – а так, совершенно в духе романтического поэта Жуковского, звали его пассию – так вот, Светлана, кажется, еще не вполне определилась со своими чувствами. Совсем недавно у Варламова обнаружился соперник, также претендовавший на сердце девушки, – некий Гагинов, выпускник института физкультуры и по совместительству мастер спорта по тяжелой атлетике.

Варламов, несмотря на свою научную ориентацию, не был хлюпиком, однако на фоне могучего Гагинова смотрелся несколько бледновато. Тем не менее он не верил, что физкультурник мог привлечь Светлану исключительно внешними данными – мускулатурой и каменным подбородком. У самого Варламова подбородок был вполне интеллигентным, на нем даже курчавилась небольшая каштановая бородка, которая, по мнению некоторых девушек, очень шла к его карим, чуть миндалевидным глазам. Однако девушки вообще не очень интересовали Константина, его интересовала одна, а именно – Светлана. Так вот, Светлана, кажется, собиралась ускользнуть из его рук и перебраться в руки представителя физкультурной общественности, да к тому же мастера спорта по тяжелой атлетике, что вызывало у Варламова дополнительное отвращение.

Ситуацию, когда ты любишь девушку, а она тебя, кажется, не очень-то и любит, – такую ситуацию приятной не назовешь. Оставаться в этом неопределенном состоянии дальше было невозможно. Варламов, хоть и не занимался тяжелой атлетикой, характер имел весьма решительный – сказывались детские тренировки по системе знаменитого русского силача Александра Ивановича Засса. Надо было выяснить отношения с барышней и потом уже решать, как действовать дальше.

– Скажи, пожалуйста, чем он тебе нравится? – допытывался он у Светланы, а та лишь отводила в сторону свои серые глаза, так что Варламов видел один только профиль. И хотя профиль у девушки был совершенно очаровательный, но сейчас ему мало было одного профиля, ему хотелось всей девушки целиком.

– Нет, ты все-таки ответь, чем он тебя привлекает! – наступал он с решимостью первых комсомольцев.

– Мне с ним надежно, – отвечала Светлана, немного подумав.

– А со мной? – удивлялся Варламов. – Со мной тебе ненадежно?

– С тобой мне смешно. И весело, – говорила та и улыбалась так, что у Варламова таяло сердце.

Однако он понимал, что в этих обстоятельствах с растаявшим сердцем ничего не добиться. Напротив, нужно быть твердым и решительным, нужно идти до конца. Вот только непонятно было, как именно это делать.

Константин был человеком уже взрослым, но опыт с женщинами имел минимальный, поэтому многое в них ставило его в тупик. И сегодня он наконец решил посоветоваться со своим старшим другом и наставником Андреем Ивановичем Мазуром. Не то чтобы Мазур был дамским угодником, но он обладал богатым жизненным опытом и, главное, пониманием человеческой природы, в чем сам Варламов имел возможность неоднократно убедиться.

Итак, он решил поговорить с Андреем Ивановичем прямо сегодня. А почему бы нет? Поехать к нему сразу после института, да и поговорить. Многоопытный наставник плохого не посоветует.

Закончив последний семинар у первокурсников, Варламов забежал в деканат. У стола секретаря топтался неопределенного возраста мужчина, внешность которого показалась Варламову весьма неординарной. Брюнет, слегка искривленный нос, какие-то белесые, почти бесцветные глаза, шрам над правым глазом.

Человек со шрамом объяснял секретарю Татьяне, что он однополчанин и боевой товарищ старшего лейтенанта Мазура. Он долго искал его, считал пропавшим, но тут случайно узнал, что тот работает у них в МФТИ. Если возможно, он бы хотел получить адресок своего старинного товарища…

Услышав фамилию Андрея Ивановича, Варламов навострил уши. Когда, получив адрес, человек со шрамом вышел, Варламов спросил у Татьяны, кто это такой?

Та пожала плечами.

– Какой-то подполковник Апраксин, просил адрес Мазура.

Константин задумался. Про своего фронтового товарища Апраксина Мазур ему кое-что рассказывал. Но внешний вид дядьки со шрамом совершенно не совпадал с тем образом лихого разведчика, который возник у Варламова после рассказов Андрея Ивановича.

Эту мысль он додумывал уже на ходу, покидая деканат.

На улице было тепло и солнечно, но фигура неизвестного, устремившегося вдоль по улице, почему-то показалась Варламову сумрачной, темной и какой-то почти ледяной. Он шел быстро и вместе с тем как-то странно выкручивал ноги наружу. Так обычно ходят балетные, привыкшие выворачивать ступни на станке самым невообразимым образом. Но этот, со шрамом, к балету точно не имел никакого отношения. Кроме вывернутых наружу ступней все остальное у него было какое-то потаенное, сумеречное, обращенное внутрь. Он слегка горбился, как бы прятался в самом себе, будто хранил тяжелую и страшную тайну. Может быть, так оно и было на самом деле? Зачем он выдает себя за фронтового товарища Мазура, что ему на самом деле нужно? Возможно, страшноватая эта фигура явилась из далекого лагерного прошлого Андрея Ивановича, может быть, настигла его ненависть уголовников, которых он на дух не переносил и которые, видимо, отвечали ему взаимностью…

Так или иначе, Варламов решил на всякий случай не выпускать человека со шрамом из виду – вдруг Андрею Ивановичу понадобится помощь. Конечно, в последние годы он забросил изометрическую гимнастику, но все-таки вдвоем с Мазуром они еще способны одолеть любого врага, хоть бы даже он был мастером спорта по тяжелой атлетике…

Судя по всему, человек со шрамом неважно знал Москву. Выйдя из здания института, он замешкался, не понимая, куда ему идти – налево или направо. Так и не решившись, перешел зачем-то улицу по направлению к реке и оказался на Лефортовской набережной. Тут стало ясно, что выбор сделать все-таки придется. Несколько секунд он стоял на месте, соображая. Вид у него был одновременно взбудораженный и растерянный. Мимо проходила немолодая уже женщина в синем берете. Незнакомец остановил ее и что-то спросил. Та на секунду задумалась, потом стала говорить что-то, показывая рукой куда-то влево.

Объясняет дорогу, догадался Варламов. Человек, не дослушав, коротко кивнул головой и пошел в сторону улицы Радио. Константин незаметно сопровождал его, идя по другой стороне дороги.

Человек шел все быстрее, с каждой секундой ускоряя шаг. Варламову пришлось поднапрячься, чтобы держать его в зоне видимости. Что с ним, гадал аспирант, почему он так несется? Может быть, на самом деле так сильно жаждет увидеться с Мазуром?

В какой-то момент странный человек окончательно потерял над собой контроль. Не доходя до светофора, он встал перед проезжей частью, завертел головой из стороны в сторону и, увидев притормозивший на остановке автобус, шагнул на дорогу. Из-за автобуса на полной скорости вылетела тяжеловесная серая «Волга». Раздался визг тормозов, но было поздно. Легковушка подбила пешехода и швырнула его вперед. Тот пролетел добрый десяток метров и, словно тряпичная кукла, шлепнулся на асфальт.

Истошно закричала какая-то женщина. Хлопнула дверца «Волги», бледный водитель с трясущимися руками шел по улице к неподвижно лежащему на асфальте человеку.

Когда спустя минуту Варламов пересек наконец проезжую часть и подошел к месту происшествия, там уже собралась небольшая толпа. Протиснувшись мимо пары домохозяек с авоськами, Константин выглянул из-за плеча высокого мрачного гражданина в шляпе. Злосчастный водитель присел над телом и слабо трогал его дрожащими руками, негромко что-то бормотал при этом, как будто уговаривая время повернуть вспять.

Человек со шрамом лежал лицом вверх, неестественно вывернув наружу руки и ноги, и остановившимся взором глядел в голубые, залитые весенним солнцем московские небеса.

* * *

Старший преподаватель МФТИ Андрей Иванович Мазур почувствовал себя нехорошо еще накануне вечером. Сильно сжимало грудь, сердце придавила тяжелая каменная плита. Болел затылок, на шею словно надели тугой воротник, перед глазами плавали черные точки. Валидол не помогал. Если бы он жил не один, он бы, вероятно, попробовал бы отлежаться, подождать хотя бы до утра. Но Андрей Иванович так и остался бобылем, хотя, вероятно, мог найти себе женщину, завести семью, нарожать детей. Человек он был интересный, война сильно выкосила мужчин, и после победы их осталось совсем мало, так что такая мелочь, как негнущаяся нога, мало кого смущала: женщины в то время не особенно привередничали, а некоторые романтические барышни видели в хромоте даже что-то загадочное, байроническое.

Но Мазур не спешил обзаводиться женой, хотя какие-то женщины в его жизни, кажется, все равно были. Почему он не подпускал их к себе слишком близко, никто не знал. Может быть, что-то сказать об этом могла его давняя знакомая, Мария Антонова, а может, и она бы ничего не сказала.

Тем не менее жизнь свою, не такую уж и плохую, старший преподаватель доживал почему-то в одиночестве в небольшой однокомнатной квартирке на окраине Москвы. Если бы квартиры давали за заслуги в педагогической науке и высшем образовании, Андрею Ивановичу, вероятно, причиталась бы по меньшей мере трехкомнатная. Однако докторскую защищать он не стал, а измерять научные и педагогические заслуги иным образом советская власть так и не научилась.

Впрочем, Андрею Ивановичу вполне хватало и однокомнатной, хотя недостаток площади все-таки доставлял ему некоторое неудобство. Все дело в том, что квартира Мазура от пола до потолка заставлена была книгами и новые ставить было совершенно некуда.

Итак, как уже говорилось, жил он один, а потому вынужден был проявлять большую осторожность, понимая, что, случись чего, рядом даже не окажется человека, который сможет вытащить его с того света. Поэтому, почувствовав себя совсем уже нехорошо, Андрей Иванович все-таки вызвал неотложку.

Неотложка приехала быстро. Врачиха осмотрела пациента, послушала легкие, измерила давление, пульс, покачала головой и предложила госпитализацию.

В больницу Мазуру не хотелось. В советских больницах неуютно лежать даже людям очень здоровым, а если ты болен, это лежание превращается в совершеннейшую пытку.

– Доктор, а нельзя ли что-нибудь сделать прямо на месте? – спросил он. – Укол, может быть, еще что-то…

– Укол я вам, конечно, сделаю, – сказала врачиха, открывая свой чемоданчик и набирая лекарство в шприц. – Но он даст лишь временное облегчение, проблемы в целом это не решит. У вас гипертонический криз. У вас вообще были раньше проблемы с сосудами?

– Как вам сказать, доктор… – замялся Мазур.

– Скажите как есть.

Он вздохнул: у него самого как будто проблем не было, но вот у матери случился инсульт.

– В каком возрасте?

– В молодом, не было и тридцати.

Лицо у врачихи стало озабоченным. С сосудами не шутят, в особенности если есть дурная наследственность. О возможных проблемах с сосудами предупреждал Мазура еще доктор Оборихин на прииске, однако Андрей Иванович распространяться об этом сейчас не счел нужным.

Врачиха сделала укол, села на стул возле дивана, стала ждать. Довольно быстро состояние пациента улучшилось и стало, по его уверениям, вполне сносным.

– Вам обязательно нужно показаться врачу в поликлинике, – сказала докторша, собирая свой инвентарь. – И не просто показаться. Вам надо снять электрокардиограмму, сдать все необходимые анализы. В идеале неплохо бы пройти общую диспансеризацию.

– Спасибо, доктор, – кивал Мазур с благодарностью, провожая ее к двери. – Спасибо, обязательно покажусь, сдам и пройду.

Он запер дверь и снова присел на диван. После укола ему стало лучше, но не сказать, чтобы совсем хорошо. Его неудержимо клонило в сон. Он немного посопротивлялся, но в конце концов сбросил халат и уснул. Но забвение не принесло Мазуру покоя, ему снились страшные и тоскливые сны.

Привиделось ему, будто он снова в лагере и ему предстоит драка с блатными. У него же, как назло, не сгибается нога, а из всего оружия – только общипанный банный веник. Этим веником он отмахивается от блатарей, которые загнали его в угол и угрожают ему заточками, обещая распилить на куски. Он совсем уже попрощался с жизнью, и тут невесть откуда явился капитан Горовой, растолкал всех блатарей и вырвал у Мазура веник, говоря:

– Он тебе не нужен, теперь я твое золото буду мести!

После этого капитан отвел Мазура в огромный пустой барак и посадил его на бочку, которая стояла посреди помещения. Над головой Мазура качался, медленно опускаясь, огромный маятник. При этом часов, к которым должен был крепиться маятник, не было видно, верхняя часть маятника уходила в бездонную черную пропасть, распростершуюся над ним в необъятной вышине.

Веник в руках у капитана каким-то образом превратился в веревку, а та, в свою очередь, заплелась в петлю. Эту петлю Горовой накинул на шею Мазуру и тянул за нее, страшно оскалив зубастый рот:

– Говори, Циркуль, где спрятал золото! Отвечай, сука, пасть порву!

Петля душила Андрея Ивановича, изо рта капитана, как из мусорного бака, сыпались грязные ругательства, но страшнее всего был маятник, который медленно опускался сверху ему на голову, готовый разрубить ее пополам…

Проснувшись утром, Мазур испытывал такую слабость, что даже и не пытался одеться. Он набрал телефон учебной части, сообщил, что у него гипертонический криз, и попросил, чтобы его семинары сегодня отменили или заменили другими.

После этого почти сразу он снова провалился в сон. Однако этот сон был начисто лишен каких бы то ни было событий. Плавали перед глазами какие-то смутные тусклые образы, какие-то гигантские пиявки и инфузории, а больше ничего разглядеть было нельзя, как он ни старался. Мазуру казалось, что он и сам инфузория, которая сейчас должна разделиться, и из нее родится что-то очень важное, что-то такое, от чего изменится весь их темный, наполненный страданиями мир. Однако разделиться он никак не мог, и мир по-прежнему пребывал во тьме и в страданиях. Наконец из этой глубокой ватной темноты донесся до него приглушенный звонок.

«Звонят, – вяло подумал Мазур, – надо бы встать и открыть».

Но встать и открыть не было никаких сил. Однако звонивший звонил все громче и настойчивее. И тогда Мазур собрался с силами, разлепил глаза, неверной рукой набросил на плечи халат и, чуть пошатываясь, поплелся к двери – открывать.

На пороге стоял Варламов, лицо у него было озабоченным.

– Что с вами, Андрей Иванович? – спросил он обеспокоенно.

Тот только рукой махнул: ничего страшного, прихворнул немного. Заходи. Пропустил Константина в комнату, прикрыл за ним дверь, пошел следом. Закружилась голова, покачнулся, однако успел схватиться за стену, выправился. Костя, кажется, ничего не заметил, да и незачем ему, сами справимся.

Вошли в комнату. Мазур опустился на диван, гость сел на стул.

– Ну, друг сердешный, таракан запешный, как дела? – шутливо, чтобы Костик не обратил внимания на его плачевное состояние, начал Андрей Иванович. – Что с диссертацией?

– С диссертацией все нормально, – отмахнулся Варламов. – Тут такая история странная…

И почему-то замолк, глядя куда-то мимо Мазура. Молчал, наверное, добрых полминуты.

– Что за история? – наконец не выдержал Андрей Иванович.

– История такая, – придя в себя, продолжал Костик. – Захожу я сегодня в деканат, а там дядька какой-то у секретаря выспрашивает ваш домашний адрес. Ну, Татьяна ему адрес дала, и он двинул по своим делам.

Тень легла на лицо Мазура: что еще за дядька?

– Я, как он вышел, у Татьяны спрашиваю: «Это кто еще такой?» Она говорит: «Подполковник Апраксин, нашего Андрея Ивановича однополчанин».

Морщинка на лбу Мазура разгладилась, брови удивленно поднялись. Апраксин? Подполковник? Это, наверное, ротный его, бывший капитан. Откуда только он взялся в Москве, он же сам, кажется, из Перми родом.

– Вот и я о том же подумал, – с некоторым напряжением проговорил Варламов. – Я, конечно, Апраксина вашего в первый раз видел, но почему-то он мне показался очень подозрительным.

Несколько секунд Мазур сидел, молча уперев глаза в пол, потом поднял взгляд на Костика.

– Ну, – сказал он внезапно осипшим голосом, – и как выглядел этот подполковник Апраксин?

– Среднего роста, нос сворочен на сторону, глаза бледно-голубые, шрам на правой брови… – начал перечислять Костик.

И тут случилось что-то странное. Мазур дернулся, захрипел, глаза его закатились под лоб, и он стал страшно медленно валиться набок. Варламов вскочил со стула, подхватил учителя. Сначала пытался посадить его ровно, раз-другой, потом вдруг понял, что не сажать его надо, а, наоборот, уложить поудобнее. Положил подушку повыше, бережно устроил на ней Мазура. Тот глядел на него вполне осмысленно, но изо рта по-прежнему раздавались хрипы, переходящие в какой-то сип.

– Андрей Иванович! – Костя был напуган не на шутку. – Андрей Иванович, что с вами?

Лицо Мазура перекосилось, левый уголок рта смотрел теперь вниз. Он закашлялся, потом заговорил, с трудом выговаривая звуки.

– А… авой, – хрипел он. – Нашёу… Нашёу-таки, адина!

– Да вы не волнуйтесь, – занервничал Костя. – Он не придет, он под машину попал.

Но Мазур только хрипел и повторял, как заведенный: «Нашел, нашел!» Смотреть на него было страшно. Костик наконец пришел в себя, засуетился.

– Андрей Иванович, я сейчас… Я скорую, я быстро.

– Си… ди! – прохрипел Мазур и, обессиленный, умолк. Впрочем, молчал он недолго. Собрался с силами, заговорил почти отчетливо.

– Там… в столе. В нижнем ящике…

Тут он сделал паузу.

– Что там? – Варламов смотрел на него напряженно. – Что? Лекарство?

– Письмо, – отчетливо выговорил Варламов. – Для тебя. Там – все. Написано все. Где золото. Спрятано там. Возьми… прочитай.

– Андрей Иванович, какое еще золото? – застонал Костик. – Вы лучше скажите, лекарство есть у вас?

Но Мазур уже не слушал его, голова его мотнулась в сторону, глаза стали закрываться.

– Ах ты, черт! – Варламов вскочил со стула. Дернуло же его все сразу вывалить Мазуру! Но кто мог знать, что будет такой эффект?

Костя ринулся к телефону, набрал ноль три, сбивчиво заговорил, пытаясь объяснить суть проблемы. Слова, как всегда бывает в таких случаях, не находились, путались, повторялись по три раза одни и те же. Наконец он все-таки продиктовал адрес, обреченно повесил трубку.

Мазур лежал на диване молча, глаза его были открыты и неподвижно глядели в потолок. Варламов посмотрел на часы и вздрогнул – в дверь позвонили. Что такое? Неужели скорая? Так быстро? Не может быть, и минуты не прошло.

Пошел открывать дверь. На пороге стоял высокий статный седоволосый мужчина лет шестидесяти с военной выправкой.

– Здравия желаю, – улыбнулся он Варламову. – Позвольте представиться, подполковник Апраксин. Могу я видеть Андрея Ивановича Мазура?

Пару секунд Варламов смотрел на него изумленно – еще один Апраксин? – потом спохватился.

– Видеть можете, – отвечал он несколько настороженно. – Прошу.

Неожиданный гость, сняв ботинки, вошел в комнату. Первое, что он увидел, был лежащий на диване Мазур с закатившимися под потолок глазами. Гость потемнел лицом.

– Это что такое? – спросил он недоуменно.

– Вот. – Варламов нервно развел руками. – Удар хватил. Вероятно, инсульт.

– Давно? – деловито спросил Апраксин, снимая пиджак, который сидел на нем почти так же ладно, как военный мундир.

– Да вот только что…

– Скорую вызвали?

– Едет.

Тут в прихожей снова залился трелью входной звонок.

– А вот, наверное, и она, – заметил гость.

Константин вышел из комнаты, отпер дверь. Однако вместо врача на просторной лестничной площадке волновалась разномастная толпа человек в десять, а то и больше. Секунду Варламов смотрел на них с недоумением, потом вдруг понял, что всех их знает – это были студенты пятого курса МФТИ. Вихрастый парень с длинным носом – председатель студенческого научного общества Грибовский, маленькая кругленькая блондинка – секретарь факультетского комитета комсомола Налетова, тощий нескладный верзила с усиками – звезда курса, ленинский стипендиат Хорохорин. Остальных он тоже знал – если не по именам, то, по крайней мере, внешне, постоянно встречал их в институте. Лица у студентов были любопытные и тревожные одновременно.

– Здравствуйте, Константин Афанасьевич, – проговорила Налетова, как будто немного смущаясь.

– Привет, – отвечал удивленный Варламов. – А вы тут, собственно, по какому делу?

– Нам сказали, что Андрей Иванович плохо себя чувствует, – солидно заявил Грибовский. – Вот решили его проведать. Если нужно, помочь по мере возможности.

– Как он? – с тревогой перебила Грибовского Третьякова, красивая шатенка с миндалевидными глазами. – Врач уже был?

– Врач едет, – отвечал Варламов.

– Можно нам его увидеть? – спросила Налетова.

Варламов на миг задумался. Толпа студентов – это последнее, что сейчас нужно Мазуру. Однако отсылать ребят, которые так волновались за любимого преподавателя, было бы тоже нехорошо. Как же поступить-то?

– Вот что, – наконец решил Варламов, – давайте отберем нескольких делегатов, а остальные пусть пока подождут на улице.

В состав делегации вошли Налетова, Грибовский и Третьякова. Когда они, сопровождаемые Варламовым, неловко переминаясь, проследовали в квартиру, подполковник Апраксин, стоявший возле Мазура, воззрился на них с некоторым недоумением.

– На скорую помощь это не похоже, – заметил подполковник.

Варламов объяснил, что это студенты из института пришли проведать Андрея Ивановича.

– Студенты – это хорошо, – задумчиво кивнул Апраксин. – А студентки – еще лучше. Есть у вас, девушки, иголка или булавка?

– А зачем иголка? – удивилась Третьякова.

– Прокалывать будем, – объяснил Апраксин. – Подушечки пальцев прокалывать. Первая помощь при инсульте, дедовский метод… – И добавил, глядя Мазуру в лицо: – Ничего, Андрей Иванович, держись. Видишь, сколько народу явилось тебя спасать. Не умер ты на фронте, лагерь пережил, а уж тут мы тебе и подавно умереть не дадим…

Глава тринадцатая. Учитель – ученику

Наше время. Москва

Так неожиданно пропавший отец Юрки жил в маленькой квартирке в Западном Бирюлеве. С матерью Юрки они давно расстались, уходя, Константин Афанасьевич оставил трехкомнатную квартиру ей, сам взял в ипотеку однушку. Сам Юрка жил в служебной квартире неподалеку от работы, однако отца навещал регулярно, поскольку любил старика, а тот и вовсе души не чаял в единственном сыне.

Варламов встретил Волина возле подъезда. Было еще светло, дети из окрестных домов вместе с родителями кучковались на детской площадке, заходящее солнце отражалось в оконных стеклах стандартной серой шестнадцатиэтажки. Юрка выглядел всерьез озабоченным.

– Извини, что побеспокоил, – хмуро сказал он, крепко пожимая Волину руку.

Тот только отмахнулся: вся наша жизнь – сплошное беспокойство, так что и говорить не о чем.

Пока они поднимались на лифте на одиннадцатый этаж, Юрка вкратце рассказал, что знал, а знал он немного. Последний раз с отцом они созванивались три дня назад. Тот был чем-то озабочен и быстро прервал разговор, сказал только, что готовит Юрке сюрприз. С той поры телефон его не отвечает. В единую справочную московских больниц он уже звонил, в морги тоже, отца нигде нет.

– Сюрприз, значит, дядя Костя тебе готовил, – задумчиво сказал Волин и, прежде чем переступить порог варламовской квартиры, вытащил из кармана и надел на ноги бахилы. Вторую пару бахил он отдал Юрке.

– Чтобы следы не затоптать, – объяснил он, на цыпочках вступая в небольшую прихожую, в которой и двоим было тесно.

Он не торопясь прошел по квартире, заглядывая буквально в каждый уголок, как будто надеялся, что вот сейчас из-за телевизора или из туалета с криком «ага!» выскочит Константин Афанасьевич собственной персоной. Волин проверил ручки на окнах и зачем-то выглянул из окна во двор, как будто там, под окнами, могло до сих пор лежать незамеченным тело Варламова-старшего.

– Ты здесь ничего не трогал? – спросил он Юрку.

Тот покачал головой: все оставил, как было.

– Может быть, что-то пропало? – настаивал Волин.

Нет, ничего не пропало. Во всяком случае, на первый взгляд все на месте.

– Ну, так, – наконец вымолвил старший следователь. – Дядя Костя человек аккуратный, но я тут наблюдаю следы легкого беспорядка. Однако на обыск или ограбление это не похоже. Скорее уж, он сам куда-то собирался в спешке, а убрать за собой не позаботился. Скажи, в последнее время он точно был один? Не было у него никаких… сердечных привязанностей?

Юрка задумался на миг. Да нет как будто. Во всяком случае, сыну он ничего не рассказывал. Но если было бы что-то серьезное, Юрка наверняка бы знал.

– Никакие посторонние звонки или эсэмэски на телефон тебе тоже не поступали? – не унимался старший следователь.

– Нет, не поступали, – отвечал Юрка, он был явно подавлен.

– Я просто пытаюсь отсечь наиболее простые и очевидные версии – ограбления, шантажа, попытки захватить квартиру, – объяснил Волин. – Мы, видишь ли, находимся в несколько двойственном положении. Без письменного заявления с твоей стороны я не могу начинать официальные процессуальные действия. Сегодня пятница, так что заявление твое, даже если ты его напишешь прямо сейчас, попадет ко мне на стол не раньше, чем в понедельник утром. За это время, как ты понимаешь, может утечь слишком много воды. А я до этого даже квартиру обыскать не могу.

– Ну да, – понимающе кивнул Юрка. – Ты не можешь. Но я-то могу? Особенно под твоим чутким руководством.

– Сообразительные люди у вас в МЧС работают, – одобрительно заметил старший следователь. – Давай тогда так. Ты на правах ближайшего родственника будешь осматривать квартиру и заодно расскажешь мне, о чем вы с отцом разговаривали в последние несколько дней. Только постарайся максимально подробно, ничего не упуская.

– Ладно, – сказал Юрка. – Откуда начнем искать?

– Начнем, пожалуй, с прихожей, – отвечал Волин. – Это единственное место, которое не может миновать ни один незваный гость. Если тут и был неизвестный, он наверняка оставил там свои следы. Или, по крайней мере, попытался их уничтожить – и это тоже будет видно.

– А как это будет видно? – заинтересовался Юрка.

Старший следователь отвечал, что это очень просто. Если в прихожей не обнаружится вообще никаких следов, в том числе и следов Константина Афанасьевича, это значит, что их уничтожили.

Пока они под руководством Волина со всем возможным тщанием осматривали квартиру, Юрка рассказывал о том, что было в последние несколько дней до исчезновения отца. Время от времени старший следователь перебивал его, чтобы уточнить некоторые детали, потом снова слушал.

Самым любопытным, по мнению старшего следователя, оказался тот факт, что незадолго до исчезновения дяди Кости оперативный отряд МЧС, возглавляемый майором Варламовым, перебросили в Магаданскую область на тушение лесных пожаров.

– Пожаров? – удивился Волин. – Я думал, там тундра, не растет ничего и гореть там нечему.

Юрка покачал головой. Магаданская область – это и тундра, и лесотундра, и тайга. Там растет даурская лиственница, кедровый стланик, всякого рода мхи и лишайники и разная мелочовка вроде карликовой березы и кустарниковой ольхи, не говоря уже о прочих кустарниках. В общем, чему гореть, найдется, было бы желание поджечь. Тем более что в этот год лесные пожары идут почти по всей России и начались на удивление рано, еще в апреле. Ближе к лету добрались они и до Магадана.

Пожарных под начальством Варламова сбросили из самолета над горящей тайгой. Он прыгал последним, и порывом ветра его, как назло, отнесло в сторону от места, где планировали приземление. Неожиданно для себя он попал в очень странное место: излучина реки, заболоченная низина, вокруг сопки.

– Но самым странным, – рассказывал Варламов, – самым странным было ощущение от этого места. Мне почему-то показалось, что я попал на огромное кладбище. При том, что ни крестов, ни могил вокруг видно не было.

Однако, пройдя сотню метров, он понял, откуда взялось такое ощущение. На земле лежали полусгнившие поваленные ворота, на жестяном их навершии значилось: «Прииск “Лучезарный”». И чуть пониже шла надпись: «Труд есть дело чести, дело славы, дело доблести и геройства».

– В этом месте когда-то располагался лагерь, – продолжал свой рассказ Юрка. – Точнее говоря, лагерный прииск, где добывали полезные ископаемые. Куча народу погибла в свое время, поэтому до сих пор витает там дух уничтожения.

– Поэтично выражаешься, – хмуро заметил Волин. – Что еще ты там обнаружил?

– Бирку нашел деревянную, – отвечал Юрка. – Думал-думал, что за бирка, потом понял. Видимо, на них писался номер уголовного дела и их вешали зэкам на грудь.

Старший следователь поморщился. Номер действительно писался, вот только вешали их не на грудь живым людям, а на ноги мертвецам.

– Вот черт! – расстроился Варламов. – А я еще ее отцу приволок показать, когда обратно в Москву вернулся. Он вроде историей увлекается, думал, ему будет интересно.

– А что отец?

– А ничего. Он почему-то больше заинтересовался воротами. «Неужели “Лучезарный”»? – спросил. – Не может быть…»

– И все?

– И все. Только задумался как-то необычно глубоко.

Осмотр квартиры не принес почти ничего нового. Ясно было только, что, судя по всему, квартиру Варламов-старший покинул по доброй воле и вышел отсюда собственными ногами, а не в мешке, разрезанный на несколько частей. В пользу этой версии говорил и тот факт, что паспорта, который обычно лежал у Константина Афанасьевича в секретере, они не обнаружили.

– Это хорошо, – сказал Волин. – Не думаю, что насильники, кем бы они ни были, захватили бы с собой и паспорт твоего отца. Кстати, дом он покинул три дня назад, видимо, сразу после разговора с тобой.

– Почему ты так думаешь?

Старший следователь кивнул на перекидной календарь.

– Видишь, на листке – вторник. А у нас – пятница. Значит, после вторника он домой не возвращался. Ты позвонил, он был взволнован, обещал какой-то сюрприз, забрал паспорт и исчез. У отца была привычка, выходя в город, брать с собой паспорт?

Варламов покачал головой: кажется, нет. Да и зачем ему?

– Значит, – продолжал Волин, – паспорт он взял, скорее всего, потому, что наметил какое-то длительное путешествие. Ни на самолете, ни на поезде без паспорта никуда не уедешь. Теперь осталось понять, куда именно мог он отправиться. Насколько я помню, дядя Костя не любил смартфонов?

Юрка кивнул: отец предпочитал старые добрые кнопочные мобильники.

– Очень хорошо. – Волин довольно потер руки и кивнул на компьютер, стоявший на столе. – Работает?

– Должен, – отвечал Юрка несколько обескураженно.

– Включи, – велел старший следователь.

Компьютер был запаролен, но пароль оказался несложным – 123. Пока он загружался, Волин объяснил Варламову, что раз смартфоном Константин Афанасьевич не пользуется, то билеты, очевидно, он заказывал через стационарный компьютер. А там наверняка есть журнал посещений сайтов. И это вполне может им подсказать, куда именно направился отец Юрки.

И действительно, первое, что на них выпало, когда они включили поисковик, была фраза «Купить авиабилет Москва – Магадан».

Волин кивнул с удовлетворенным видом. Билет наверняка пришел дяде Косте на электронную почту. Осталось только ее найти.

Почтовый сервис был сохранен у Варламова-старшего в закладках. При этом из почты он не выходил, так что не пришлось ее даже взламывать.

С удовлетворением старший следователь обнаружил в папке «Входящие» электронный билет на рейс Москва – Магадан. Рейс был с одной пересадкой, в Магадане самолет приземлялся в 8:45 утра.

– Ну, кажется, место, куда улетел твой отец, мы установили, – заметил Волин. – Неплохо бы еще понять, чего ради он сорвался из дома и полетел буквально на другой конец света.

Варламов только руками развел – этого он не знал. Волин размышлял с полминуты, потом посмотрел на приятеля.

– А ну-ка, друг ситный, загляни еще раз в секретер. Там ведь дядя Костя должен хранить все важные документы, правильно я понимаю?

Юрка сунулся в секретер, вытащил коробку с документами, стал перебирать. Свидетельство о рождении, иностранный паспорт, СНИЛС, пенсионное удостоверение, социальная карта, какой-то старый конверт…

– Секунду – оживился старший следователь. – Конверт? Какой еще конверт?

Варламов пожал плечами, протянул Волину пухлый конверт, который уже был вскрыт.

– Марки нет, почтовых печатей тоже, ни адреса отправителя, ни адреса получателя… – резюмировал Волин, быстро осмотрев конверт. – А что внутри?

Внутри оказались пожелтевшие листы, исписанные неразборчивым быстрым почерком с явным наклоном вправо. Старший следователь быстро проглядел листы, потом спросил:

– А кто такой Андрей Мазур? Письмо подписано его именем.

Варламов взял в руки письмо, глянул на последний лист, хмыкнул. Похоже, письмо написал старший товарищ отца, Андрей Иванович Мазур. Он тоже был физик, преподавал в МФТИ. Отец частенько упоминал про него, говорил, что многим ему обязан. Тот во время войны служил в разведроте, потом попал в лагерь, где отсидел больше десяти лет. Потом его реабилитировали, он приехал в Москву и долго жил в коммунальной квартире вместе с семьей Константина Афанасьевича.

– Любопытно, – кивнул Волин. – А в каком именно лагере сидел этот самый Мазур?

Этого Юрка не помнил, отец не особенно на эту тему распространялся. А что такое?

– Да, видишь ли, Мазур сидел в лагере, ты тоже наткнулся на какой-то прииск. Судя по антуражу, это был не просто прииск, а часть знаменитого Севвостлага, где заключенные добывали полезные ископаемые, в том числе и золото. Когда ты произнес название прииска – «Лучезарный» – отец твой оживился. Может быть, между письмом, прииском и исчезновением дяди Кости есть какая-то связь?

Юрка посмотрел на Волина задумчиво. Может быть. Очень может быть… Однако выяснить это можно только опытным путем.

– Значит, будем выяснять, – заявил Волин, забирая письмо, и уселся в единственное на всю квартиру кресло. – Хотя читать чужие письма нехорошо, но именно это письмо может стать для нас нитью Ариадны.

– Почерк только очень плохой, – поморщился Юрка. Он уже стоял за спиной Волина и заглядывал ему через плечо. – Странно, все-таки преподаватель, писать надо так, чтобы студенты понимали.

– Почерк может быть неразборчивым по разным причинам, – рассеянно отвечал старший следователь, всматриваясь в путаные, почти стенографические закорючки. – Например, если человек не хочет, чтобы записки читали посторонние люди. И кстати, не стой над душой, отвлекаешь. Все равно ты тут ничего не поймешь, это и для меня-то не так просто, а у меня опыт в этих делах будет побольше твоего.

Юрка послушно отошел в сторону, уселся на диван и приготовился слушать, а Волин начал последовательно разбирать закорючки загадочного Мазура и зачитывать написанное вслух.

Вот что гласило письмо.

«Дорогой мой Костя! Так уж вышло, что детей у меня нет, и ты стал для меня и другом, и сыном. Родителям твоим, как и всем почти советским людям, некогда было заниматься воспитанием отпрысков – не будем упрекать их за это. Волею судьбы рядом с маленьким охламоном оказался твой покорный слуга, а у меня, по счастью, нашлось на тебя немного времени.

Жизнь моя, как ты знаешь, сложилась не лучшим образом. Впрочем, сетовать я не буду, времена были такие, и многим пришлось гораздо хуже меня. После войны, после неправедного суда, после лагеря, который сделал меня инвалидом, передо мной явственно встал вопрос – как жить дальше. Я знал людей, которых ломали тяжелые испытания. Некоторые не могли уже прийти в себя, многие потеряли смысл жизни, были и такие, кто и вовсе свел с жизнью счеты. Я же, несмотря ни на что, полагал, что жить стоит. Но не затем, чтобы просто продолжать физическое существование – так может жить и червяк. После всего, что я видел, мне нужно было найти какой-то особенный импульс, новое содержание, то, что обычно называют смыслом жизни.

На первый взгляд могло показаться, что это не так уж и трудно. Открою тебе тайну: в лагере я нашел способ очень серьезно обогатиться. Помнишь графа Монте-Кристо? Когда Эдмон Дантес совсем еще молодым человеком попал в тюрьму замка Иф, в соседней с ним камере сидел аббат Фариа. Аббат многому научил Эдмона Дантеса и раскрыл ему тайну клада на острове Монте-Кристо. К сожалению, когда я попал в лагерь, рядом со мной не было такого наставника. Мне пришлось самому стать для себя аббатом Фариа и самому себя образовывать и учить. В тех тяжелых обстоятельствах я приложил немало хитрости и стратегического мышления, чтобы просто выжить. Да, судьба была на моей стороне, иногда мне просто везло. Но знаешь, у шахматистов есть такая поговорка: “Везет, как первому призеру”. Суть ее состоит в том, что выигрывает не тот, кому везет, а тот, кто сильнее.

Но что же является главной силой в жизни? Разные люди на этот вопрос дадут разные ответы: деньги, воля, ум, хитрость и так далее. Все это до какой-то степени верно, но я полагаю, что в моем случае главной силой стало терпение. Терпение – это свойство, которое люди обычно недооценивают. И совершенно напрасно. Именно терпение позволяет людям находить общий язык и делать что-то вместе. Люди обычно плохо понимают друг друга, придерживаются разных взглядов на один и тот же предмет и полагают правыми только себя. В таких обстоятельствах мы не смогли бы не просто работать вместе, но и просто не смогли бы жить рядом, если бы не проявляли терпения друг к другу.

У терпения есть и другой очень важный аспект. Оно дает возможность человеку перебороть самые плохие обстоятельства. Представь себе человека, который в горах сорвался со скалы, но в последний момент повис на краю утеса на кончиках пальцев. У него не хватает сил подтянуться, все тело сводит судорогой, пальцы смертельно болят. Он все равно обречен, так стоит ли себя мучить, не стоит ли разжать пальцы? Нет, не стоит. Не стоит, потому что вокруг все время что-то меняется. Нужно держаться, даже если ты начнешь терять сознание от боли. Всегда есть шанс, что мимо будет проходить группа альпинистов, которые тебя спасут. Шанс этот ничтожный, один на сто тысяч, но он есть.

Так же и в жизни. Иногда все кажется ужасным, нестерпимым, человек испытывает невероятную душевную боль. Но надо найти в себе силы и бороться, даже если сил этих совсем немного, даже если их совсем нет.

Я следовал этому правилу на войне, я следовал ему в лагере, я продолжаю следовать ему в жизни. И жизнь удивительным образом отплатила мне за это. Когда я отбывал свой срок в лагере на золотых приисках, я нашел способ невероятно обогатиться. Не буду говорить о конкретных суммах, но я очень состоятельный человек. Я могу жить, ни в чем себе не отказывая, покупая все, что я хочу. На короткий миг мне показалось, что это может стать новым смыслом моей жизни. Однако очень скоро я понял, что это не так. И в этом, как ни удивительно, есть и заслуга маленького мальчика по имени Костя Варламов.

После освобождения и реабилитации я приехал в Москву и стал преподавать тут в МФТИ. Очень быстро стало ясно, что лагерь не выжег из меня все живое. (Запомни это слово – “выжег”, мы еще к нему вернемся.) Да, после пережитого я стал замкнутым, подозрительным, уже не верил никому и ничему, но, видимо, любовь – это последнее чувство, которое покидает душу человека. Впрочем, любовь тут не следует понимать только лишь как чувство между мужчиной и женщиной, любовь – вещь куда более всеобъемлющая и охватывает самые разные области жизни.

В моем случае объектом любви стали те, кого я учил, то есть ты и мои студенты. Это была доселе незнакомая мне любовь, любовь учителя к ученику.

Ты помнишь, конечно, миф об аргонавтах, отправившихся в Колхиду за золотым руном. К тому моменту, когда я вернулся в Москву, у меня в руках уже было золотое руно. Но тут вдруг стало ясно, что есть вещи поважнее, а именно радость наставничества. В моем случае именно она стала подлинным сокровищем, или, как я его назвал, золотым руном судьбы. В чем несчастье большинства людей? В том, что их ожидания не совпадают с реальным положением вещей. Человек ждет от жизни богатства, славы, восхищения и поклонения других людей, но обычно ничего этого не получает и потому чувствует себя несчастным и обойденным судьбой. Я же получил от судьбы то, чего не ждал, и вот этот подарок стал самым важным и самым счастливым для меня.

Я защитил кандидатскую диссертацию, но дальше по научной стезе не пошел, хотя, вероятно, имел для этого все возможности. Я понимал, что научные штудии будут отнимать у меня слишком много времени, того самого драгоценного времени, которое я хотел потратить на учеников. Я понимал, что время, которое я трачу на себя, я отнимаю у своих студентов, и сделал выбор в их пользу.

Ты тоже мой студент и, могу сказать с гордостью, один из лучших. Я был, возможно, чуть более суровым наставником, чем бы мне самому хотелось, но более мягким, чем требовалось бы. Занимаясь с тобой, я испытывал сильные сомнения. С одной стороны, мне хотелось сделать из тебя человека во всех отношениях выдающегося. Но я понимал, что за особенное положение в обществе волей-неволей придется расплачиваться. И в первую очередь под удар в таком случае попадает душа. Грубо говоря, чем более ты выдающийся с точки зрения народных масс, тем менее ты человек. Понимания, сострадания, любви от тебя требуют слишком многие. На это не хватает никаких сил, и выдающийся человек сначала просто вынужден отказывать в этих чувствах окружающим, а в конце концов и вовсе теряет возможность их испытывать. Вот поэтому выдающийся человек почти всегда чуть меньше человек, чем обычный обыватель. Обыватель может быть сегодня злым, а завтра добрым, а выдающийся человек не может позволить себе такой роскоши. Для окружающих не так важно, какой он на самом деле, важно, каким он кажется. И вот вместо того, чтобы быть, он начинает казаться.

Есть такое определение гения: “Гений – это девяносто девять процентов труда и один процент вдохновения”. Это, конечно, не так – на самом деле природный талант все равно стоит на первом месте. Другое дело, что без труда талант не достигнет гениальности. И это надо помнить всегда.

Если по этому же принципу пытаться определить, что такое выдающийся человек, то можно сказать, что это девяносто девять процентов честолюбия и лишь один процент всего остального. Выдающимся, то есть признанным современниками, может стать человек и гениальный, и просто способный – все зависит от того философского камня, который преобразует человека и который зовется честолюбием. Кого-то природа одаряет необыкновенным честолюбием и чуточкой способностей, и он проживает жизнь в лучах славы, пусть эфемерной, преходящей и не слишком-то нужной окружающим. Кто-то же, напротив, рождается гением, но напрочь лишен честолюбия, и таланты свои использует дай бог на сотую долю процента, зато людям вокруг него живется легко и хорошо. Кто из этих двух счастливее, кто более полно и насыщенно прожил свою жизнь? На мой взгляд, второй.

Было и еще одно соображение, почему я не стал сознательно делать из тебя выдающегося человека. Когда-то, много лет назад, у нас с тобой состоялся разговор о противостоянии государства и человека, и я тогда припомнил китайскую поговорку о том, что торчащие гвозди забивают по самую шляпку. Выдающийся человек как раз и является таким гвоздем. Меньше всего мне хотелось бы, чтобы ты пострадал. Однако сознательно ограничивать твои возможности было бы нечестно с моей стороны. И я решил положиться на судьбу. Я уверен, что ты легко защитишь кандидатскую, вероятно, со временем, и докторскую тоже. На дальнейшее я влиять уже не могу, да и не хочу. Если есть у судьбы в запасе для тебя свое золотое руно, ты добудешь его сам.

Но, даже если ты не станешь человеком выдающимся, не пеняй ни на меня, ни на судьбу. Постарайся понять одну вещь. Дело в том, что выдающихся людей очень много, а людей настоящих – мало, притом что они очень нужны миру. Настоящие люди светят другим во тьме, и, если бы их не было, человечество само не заметило, как обрушилось бы в хаос жестокости и насилия. Подобных людей очень любят окружающие – и по заслугам. Таким образом, как бы ни сложилась твоя судьба дальше, и ты сам, и люди, окружающие тебя, все равно останутся в выигрыше.

О золотом руне судьбы я тебе уже рассказал довольно. Теперь, пожалуй, самое время рассказать тебе о моем кладе. История эта укладывается в известную формулу: “Не было бы счастья, да несчастье помогло”.

Когда я в качестве зэка попал на прииск с поэтическим названием “Лучезарный”, я нашел способ набирать золотой песок буквально из воздуха. Я клал под промывочный аппарат разную ветошь, на нее налипал золотой песок, я забирал ветошь и буквально выжигал из нее золото. Благодаря этому я выжил в лагере и даже жил там лучше многих…

Позже я подумал, что образ выжигаемого золота оказался символом моей судьбы. Я выжигал его из тряпок, как выжигал из грязной ветоши жизни маленькие крупицы свободы, вольного воздуха и счастья. Но делал я это незаконным путем, в обход правил, и потому назвал себя самого “выжигой”.

Тут, как ты догадываешься, игра слов. Когда-то словом “выжига” обозначали золото или серебро, которое добывалось выжиганием из поношенных галунов. В наше время так называют плутов, пройдох, жуликов.

Значит ли это, что я на самом деле был жуликом и не имел никаких принципов? Нет, конечно, жуликом я не был, людей не обманывал, хотя и шел иной раз против писаных законов. Так или иначе, в лагере я тайком добывал золото и даже ухитрился спрятать солидный его запас в надежном месте. Как я уже говорил, это кружило мне голову, и в какой-то момент мне почудилось, что богатство может стать смыслом жизни. К счастью, после того как я уехал из лагеря, доступу к моему кладу у меня какое-то время не было, и я сосредоточился на других вещах. И вот эти-то вещи, в частности наставничество, оказались куда важнее любого сокровища. Я вдруг почувствовал, что обретаю смысл жизни, что для меня как для человека еще не все кончено.

Впрочем, мне кажется, повествование мое несколько затянулось. Перехожу к сути. Переверни эту страницу – и ты узнаешь местонахождение клада с золотом, который я спрятал много лет назад.

Твой Андрей Иванович Мазур».

Волин снова прервался, поглядел на Юрку и сказал:

– Звучит интригующе. Последуем же мудрому совету и перевернем наконец эту страницу.

На последней странице оказалось подробное описание того, как найти организованный Мазуром схрон, в котором он спрятал выжженное им золото, когда отбывал срок в Севвостлаге на прииске «Лучезарный».

С минуту, наверное, Волин и Варламов ошарашенно глядели друг на друга.

– Как думаешь, дошел дядя Костя до последней страницы? – спросил наконец Волин.

– Думаю, да, – пробурчал Юрий. – И не просто дошел, а отправился на поиски клада.

Волин кивнул, он был того же мнения. Теперь ясной становилась и рассеянность Константина Афанасьевича в последние дни, и то, что телефон не отвечал – сигнал в лесотундре, вероятно, до сих пор не очень хороший. Единственное, что смущало Волина, так это почему дядя Костя отправился на поиски только сейчас.

– Тут есть варианты, – говорил он, встав с кресла и возбужденно вышагивая по комнате. – Вариант первый. Дядя Костя прочел письмо Мазура очень давно, еще при советской власти, а тогда охота за золотом плохо пахла, и приличный человек не стал бы этим заниматься. Тем более, насколько я знаю, дядя Костя никогда не был алчным человеком.

Юрка подтвердил, что отец действительно за деньгами никогда особенно не гонялся.

– Ну вот, – кивнул старший следователь. – Он, вероятно, прочитал это все как книжку какого-нибудь Майн Рида, да и забыл до поры до времени. А вот когда ты вернулся из Магадана с этой своей биркой, да еще и рассказал, при каких обстоятельствах ты ее нашел, он наверняка вспомнил, что Мазур отбывал срок как раз на прииске «Лучезарный». Вспомнив это, он вспомнил и про письмо. Он снова перечитал его и решил, что сейчас – самое время отправиться за золотом. Это один вариант. Второй вариант – он даже не читал письма Мазура. Но когда ты приехал из Магадана со своим рассказом, он вспомнил про письмо и все-таки обратился к нему. Добрался до упоминаний о золоте и решил за ним поехать. Это второй вариант. Впрочем, и второй, и первый варианты сводятся к тому, что дядя Костя, скорее всего, отправляется на поиски золота.

Юрка кивнул. Непонятно было одно – почему Варламов-старший ничего не сказал сыну?

Волин поднял палец: вот! Это правильный вопрос. Сыну он ничего не сказал, поскольку боялся. И боялся, конечно, не того, что Юрок утащит у него золотишко прямо из-под носа. Он боялся, что сын начнет его отговаривать. Поиски клада – дело действительно не для пожилого человека, закончиться оно может чем угодно. Не говоря уже о том, что не совсем понятно, как потом сбывать золото? Просто так ведь в банк его не понесешь. Сдать в какую-нибудь артель или на приемный пункт? Возникнет вопрос: откуда вдруг столько? Золото мало найти, его еще надо легализовать. А сделать это, судя по всему, будет не так уж просто.

Короче говоря, дядя Костя это все понимал и до поры до времени решил сына в это дело не втягивать. Тем более что вся история вообще вилами на воде писана, и за прошедшие семьдесят лет схрон с золотом могли сто раз найти и разграбить. Поэтому Варламов-старший хотел сначала получить синицу в руке, а уж потом разбираться с деталями.

Юрка кивнул: это все очень похоже на правду. Вот только что теперь им делать?

Волин задумался. Вопрос был не таким уж простым. Да, из квартиры Константин Афанасьевич, очевидно, вышел своими ногами. И в Магадан, скорее всего, поехал по доброй воле. Но это вовсе не значит, что с ним до сих пор все в порядке. Во-первых, до него уже который день нельзя дозвониться. Во-вторых, места там малолюдные, народ лихой и господствуют многолетние уголовные традиции. Если кто-то пронюхал, зачем туда явился Варламов-старший, с ним могло случиться все что угодно. Значит, видимо, все равно придется ехать в Магадан и разбираться там на месте. Если, конечно, Константин Афанасьевич не объявится раньше.

– Кстати, – перебил сам себя Волин, – набери-ка еще раз отца. Чем черт не шутит, может, сейчас отзовется.

Юрка потыкал пальцем в экран, приложил смартфон к уху. Послушал, сморщился, как от зубной боли.

– Теперь вообще отключен…

– Понятно, – вздохнул старший следователь. – Надо будет уточнить, прошел ли регистрацию на рейс Константин Афанасьевич. Если так, все-таки придется отправляться, как это раньше говорили, в места не столь отдаленные. Но даже и тут есть некоторые проблемы.

Он умолк и, судя по виду, что-то мысленно прикидывал.

– Какие проблемы? – не выдержал наконец Юрка. – Какие там еще проблемы?

Старший следователь посмотрел на него неожиданно хмуро. Проблемы были вот какие. Чтобы Волину заняться этим делом вплотную, нужно зарегистрировать Юркино заявление об исчезновении отца и завести дело. Однако, как уже говорилось, это потребует времени. А время сейчас – это вопрос жизни и смерти.

– Другое дело, если я поеду в частном порядке, так сказать, не при исполнении, – сказал старший следователь. – Тогда мы можем вылететь уже завтра с утра. Или, если есть рейсы, сегодня ночью.

Юрка ненадолго задумался, а потом спросил: если Волин поедет в Магадан как частное лицо, сможет ли он действовать так же эффективно? Волин только плечами пожал.

– Конечно, смогу, – сказал он. – Удостоверение-то при мне. А заведено дело или нет, об этом никому в Магадане знать не обязательно.

Варламов кивнул. Ну, значит, едем неофициально и как можно быстрее. То есть как только подтвердится, что отец прошел регистрацию на рейс в Магадан. Волин усмехнулся: хорошо ему говорить, на нем не висят сразу три дела, которые надо кровь из носу довести до суда. Говоря проще, не может он просто так все бросить и улететь на другой конец страны. Если нет дела то, значит, нет и командировки, а нет командировки – с какой стати он туда полетит?

Юрка смотрел на него озадаченно: и какой выход?

– Обмануть начальство придется, – объяснил старший следователь. – Сказаться больным.

– Больным? – не понял Варламов. – Каким еще больным?

– Лучше, конечно, смертельно больным, – пошутил Волин, но, видя, что Юрка не догоняет, махнул рукой: – Ладно, не парься, сам разберусь. В конце концов, у нас свободны целые выходные. Так что выясни, когда ближайший рейс до Магадана. Я сейчас уточню, вылетел ли Константин Афанасьевич в Магадан, а ты начинай собираться.

– Ага, – сказал Юрка и протянул к Волину руку.

– Что? – не понял тот.

– Письмо давай.

Волин поднял брови. А зачем ему письмо? Тут уже настала пора удивляться Варламову. Как – зачем? Там же весь путь описан, как до золота добираться.

Старший следователь кивнул: очень хорошо, что описан. Вот пусть Юрка возьмет и аккуратно перепишет весь этот путь на отдельный листочек. А письмо они брать не будут.

– Почему? – удивился Варламов.

А потому же, почему не взял его Юркин отец. Письмо можно потерять, забыть где-нибудь, наконец, его могут просто украсть. Кроме того, если все-таки придется заводить дело – это вещдок. В общем, последнюю страницу придется переписать, а потом перефотографировать на смартфон. А само письмо пусть пока у Волина хранится – так оно надежнее выйдет.

Глава четырнадцатая. Наследство Циркуля

Наше время. Магадан

Чужого Глеб Захарович заприметил издалека. Шел он между пирамидальных даурских сосен, неуверенно озираясь по сторонам, словно медведь-шатун, и время от времени останавливаясь, чтобы свериться с компасом. Именно по этой дурацкой манере Глеб Захарович Медвецкий и признал в незнакомце не просто чужака, а чужака городского.

Места тут пустынные, кроме редких местных жителей и артельщиков, невесть как забредших на эту землю в поисках золота и других природных сокровищ, никого здесь не бывает. Да и кому, люди добрые, здесь бывать, а главное, зачем? Все, что можно было тут добыть и раскопать, добыли и раскопали еще при советской власти. Те же крохи золота, которые по случайности еще можно найти в окрестностях, уже настолько малы и труднодобываемы, что не интересны не только золотопромышленникам или артельщикам, но даже и туристам.

Все нормальные люди, конечно, знают, что турист – природный дурак. И фамилия его дурак, и все естество дурацкое. Дурак этот готов несколько часов намывать золото в лотке, стоя по колено в холодной речке, но при одном условии – чтобы в завершение всего процесса попался ему хоть самый малюсенький, но самородок. А где же набрать самородков на всех туристов, если тут и песок золотой забыли, когда последний раз видели?

Нет, турист, конечно, дурак, но все-таки ложку к уху не несет. В конце любой, как это сейчас называют, старательской активности ему вынь да положь золото. А если золота нет, то, значит, и весь золотоискательский квест не удался. За что тогда деньги плачены?!

Можно, конечно, подбрасывать туристу что-то мелкое, из других мест привезенное, вот только овчинка выделки не стоит, и убыток тут будет больше прибыли. Если уж действительно хочешь на жизнь заработать, так лучше не строй из себя клоуна-золотоискателя, а займись охотничьим промыслом. Или хотя бы лекарственные растения собирай да сдавай потом производителям. Нынче даже на самой простой зелени озолотиться можно. Вон недавно московское начальство заявило, что скоро ни кока-колы не будет, ни других каких черноголовок, а всюду вместо этого велено будет заваривать иван-чай. Чего-чего, а этого добра у них выше крыши – как говорится, наливай да пей.

Что же касаемо самого Глеба Захаровича, то он совмещал в одной своей персоне и охоту, и собирательство. Это только так считается, что край у них тут бедный и зверья мало. Зверья не то чтобы мало, просто не так много, как, скажем, в том же Приморье. На самом-то деле тут тебе и дикий олень, и косуля, и кабан, и лисица, и барсук, и волк, и бурый медведь, и даже снежный баран. Отдельный разговор про мех: горностай, каменная куница, заяц-беляк, лисица, росомаха, рысь и ондатра. Знаете, сколько сейчас стоит мех ондатры? А к примеру сказать, горностая? Вот то-то и оно, считай да смекай! Нет, природа все дает человеку, что нужно для жизни, даже еще и больше, только надо уметь у нее брать. А если бы не так, все уже давно бы отсюда съехали и жили бы люди только в Москве да Петербурге.

Одним словом, золото – дело хорошее, а охота лучше. Конечно, не всякая охота хороша, да и не всегда она разрешена бывает. Только ведь на то и существуют мозги, чтобы знать, кого и когда бить, и не входить с законом в слишком уж большие противоречия. Тем более егерь тут один на тыщу километров, да и он, между нами говоря, человек. А человек чем от медведя отличается? Тем, что человек на небольшие нарушения глаза закрывает, а на большие охотники и сами не идут.

Именно поэтому местные жители с такой ревностью присматривали за чужаками, опасаясь, не станут ли они конкурентами местным, не откроют ли хищническую браконьерскую охоту, не повыбьют ли ценных животных подчистую.

Вот и теперь Глеб Захарович следовал за чужаком в некотором отдалении, сам оставаясь для него невидимым. Правда, при ближайшем рассмотрении Медвецкому стало ясно, что у пришлого нет при себе никакого ружья, только большой рюкзак за спиной. Из этого следовало, что перед ним кто угодно, но не охотник. Сейчас, правда, технический прогресс далеко зашел, и смартфон городскому жителю заменяет все другие приспособления. Он тебе и фонарь, и компас, и радио, и телевизор, и кинотеатр, и черт с дьяволом. Однако, чтобы из телефона по диким зверям стрелять – такого даже Глеб Захарович не слышал и поверить в это не мог. Не было у незнакомца и удочек, значит, не рыболов.

Теоретически, конечно, мог это быть родственник кого-то из местных. Вот только местных тут так мало, что все их гости и родственники – наперечет.

Кем же в таком случае был подозрительный чужак и какой у него тут имелся интерес? На туриста-золотоискателя был он не похож, да и никакой золотоискатель не будет здесь ходить в одиночку, без проводника. Тогда что? Ясного ответа не было, а оттого с каждой минутой делалось Медвецкому все интереснее и интереснее. Может, это и не человек вовсе? Может, шпион какой-нибудь. Хотя откуда здесь взяться шпиону? Шпионы водятся южнее, где тепло, где девушки в бикини ходят, где коктейли им наливают от пуза. Как это там в кино говорят? «Взболтать, но не смешивать».

Однако таких шпионов, которые ухитрялись взболтать и при этом не смешивать, в их местности не было и быть не могло, в этом Глеб Захарович был совершенно уверен. Ближайшее место, откуда мог прорваться шпион, была Япония, но этот на японца совсем был не похож. Конечно мог еще американец переплыть через Берингов пролив, но там на страже чукчи стояли. А через чукчу никакому шпиону хода нет, это всякий знает.

Это только в советской песне поется: «А чукча в ЦУМе, чукча в ГУМе холодной ночью ждет рассвета…» На самом деле чукча уже давно не в ЦУМе, ничего он не ждет, а благодаря бывшему губернатору Абрамовичу всего дождался. Это раньше про чукчей анекдоты рассказывали, а сейчас они сами про кого хочешь расскажут анекдот. Нынешние чукчи – это такие железные люди, что через них ни живой, ни мертвый не прошмыгнет, будь он хоть трижды американец. Да и чего, спрашивается, американцу тут шмыгать, если у него на том берегу точно такие же чукчи, только называются по-другому – эскимосы. Нет, тут явно скрывалось что-то другое, странное, и это странное непременно нужно было разъяснить.

По счастью, чужак пока не выходил на открытое место, а шел все время под сенью лиственниц. Благодаря этому Медвецкий мог следить за ним, сам оставаясь незамеченным. Вопрос только, как долго и как далеко намерен двигаться таким образом пришелец. Охотник успел разглядеть чужака как следует – тот был уже явно немолод, но дряхлости в нем не было. Медвецкий окрестил его про себя «пенсионером» – за некую бодрую суетливость.

Довольно скоро стало ясно, что пенсионер направляется в сторону прииска «Лучезарный» – точнее сказать, туда, где прииск этот когда-то располагался. Теперь это была пустая заболоченная местность со сгнившим деревянным огрызком, оставшимся от вышки часового и несколькими полуразрушенными кирпичными домами – бараками и административными зданиями. Выходит, Глеб Захарович ошибся и перед ним был все-таки безумный охотник за золотом?

Добравшись до прииска, городской двинул прямо по территории зоны, благо колючую проволоку, которой когда-то была она окружена, давно уже срезали для своих нужд местные жители. Медвецкий последовал за чужаком, стараясь, впрочем, идти на некотором отдалении и так, чтобы тот не обнаружил его раньше времени. Этому сначала помогали неровности рельефа, а потом и полуразрушенные здания бывшего прииска.

Чужак, а за ним и охотник миновали руины неопознаваемых бараков, прошли мимо изолятора. Тут Медвецкому показалось, что за ним тоже кто-то следит. Он быстро оглядел окрестности, но все было тихо, и он успокоился – почудилось.

Пенсионер между тем уже ушел вперед, дальше. На миг он задержался возле бывшей санчасти: вытащив из кармана листок, кажется, сверялся с нарисованной на нем картой. Двинулся дальше, оставил позади столовую, мастерские, библиотеку и наконец остановился около полуразрушенной кирпичной бани. Некоторое время в сомнениях топтался возле полуоткрытой двери, потом решительно шагнул внутрь. Дверь, по счастью, за собой не прикрыл. Спустя минуту снедаемый любопытством Медвецкий осторожно заглянул внутрь.

Судя по всему, в этом конце здания располагалась не сама баня, а какое-то подсобное помещение, скорее всего дезинфекционная камера, в просторечии называемая вошебойкой. Здесь когда-то прожаривали одежду зэков, чтобы избавить ее от насекомых. Сейчас вошебойка была пуста, только облупившиеся кирпичные стены сиротливо глядели на незваного гостя.

Одна из стен имела большой выступ, как будто тут начинали строить печку, а потом передумали. Над этим выступом сейчас трудился чужой. Он вытащил из рюкзака небольшой ломик и аккуратно выламывал из кладки один кирпич за другим, кладя их рядом с собой на полу. Внезапно он остановился и несколько секунд стоял молча, словно остолбенев.

Сгорая от любопытства, Глеб Захарович вытягивал шею, пытаясь понять, что там такое увидел незваный гость. Неожиданно для себя он вдруг ощутил необычное трепетание в груди. Шестое чувство подсказывало ему, что пенсионер не дрянь какую-нибудь отыскал, а что-то очень и очень ценное.

Наконец чужак снова зашевелился и, опустив руки, с усилием вытянул из кирпичной пустоты оцинкованный бидон. Бидон был закрыт сверху крышкой и запаян, чтобы не открылся случайно. Чужак опустил свою находку на пол и с некоторым трудом разогнулся – видно, его мучил ревматизм, а может, просто бидон был гораздо тяжелее, чем казался на первый взгляд.

Медвецкий почувствовал, как в висках у него пульсирует кровь. Пенсионер, ловко орудуя все тем же маленьким ломиком, который принес с собой, вставил его острым концом в щель между крышкой и бидоном и надавил. Раздался неприятный скрипучий звук, и часть крышки отогнулась. Медвецкий увидел, как глаза копателя просияли золотым светом.

«Что теперь станет делать? – лихорадочно думал Медвецкий. – Не потащится же с бидоном в руках? Тяжело, да и приметно слишком».

Оказалось, однако, что чужак все предусмотрел. Он взял рюкзак, брошенный им на пол, поставил его стоймя, с натугой приподнял бидон, и оттуда в рюкзак посыпались разнокалиберные тускло-желтые зерна. Они сыпались с легким шелестом, и Глеб Захарович чувствовал, как с таким же золотым шелестом струится кровь по его жилам.

Конечно, когда Медвецкий рассуждал о том, что нет в мире ничего прекраснее собирательства и охоты, он откровенно кривил душой. Жизнь на природе была делом муторным, иногда опасным, сил требовала много, а отдачу давала гораздо меньшую, чем ему бы хотелось. Стоит ли говорить, что много лет назад, еще молодым человеком, он и сам пытался мыть тут золото. Намыл ровным счетом на фигу с маслом, едва не заработал ревматизм и плюнул тогда на все это предприятие. Однако, если бы его сейчас спросили: «Глеб Захарович, а хочешь пуд золота?» – он, конечно, кочевряжиться бы не стал – плюнул бы и на охоту, и на собирательство, взял бы золото и отвалил в культурные теплые края, которые в кино показывают. Вот только никто и никогда ему такого не предлагал. В реальности даже за кусок хлеба требовалось ощутимо побегать по лесу, не говоря уже о вещах более серьезных.

А тут как будто судьба сама предлагала: возьми, Глеб Захарович, не побрезгуй. И работать не нужно, всего и требуется, что руку протянуть.

Неожиданно для себя Медвецкий обнаружил, что ствол его карабина направлен в спину чужаку, который продолжал ссыпать золото из бидона в рюкзак. Он вздрогнул и словно бы собственный свой голос услышал: как тебя понимать, Глеб Захарович? Ты что же это, душегубцем заделаться решил?

Нет, конечно, не собирался Медвецкий становиться душегубцем, и в страшном сне не могла ему в голову такая мысль прийти. И стрелять он ни в кого не собирался. Вот только руки его почему-то сами по себе подняли карабин и направили его прямо в спину пенсионеру, который так увлеченно пересыпал золото из бидона в рюкзак, что, похоже, не только не слышал, но и не видел ничего вокруг.

«Пусть до конца ссыплет, – решил Медвецкий. – Пусть ссыплет, а потом уже и поговорим…»

И, облизнув губы, бесшумно снял карабин с предохранителя.

* * *

В магаданском аэропорту имени Владимира Высоцкого московских гостей встречал самолет-памятник Ан-12. К сожалению, самолет был не на ходу, так что добраться на нем куда бы то ни было не представлялось возможным. Пришлось отдаться на волю колесного транспорта.

Однако местные бомбилы, хищно ожидавшие клиентов у аэропорта, встретили Волина с Варламовым неожиданно прохладно и везти к поселку, стоявшему рядом с бывшим прииском «Лучезарный» отказывались наотрез. При этом нежелания своего водилы никак не объясняли, просто нет – и точка. Общественный транспорт в ту сторону тоже не ходил. Идти пешком больше двухсот километров не представлялось возможным даже ради самой высокой цели. Ситуация казалось выморочной и вызвала у прибывших нехорошее изумление.

– Мы неправильно действуем, – догадался старший следователь. – Клиентам ничего объяснять не будут, просто пошлют подальше. Надо с водилами по-человечески поговорить. Стой тут, пойду покурю с рыцарями баранки и тормоза.

Отсутствовал Волин минут десять, вернулся мрачный.

– Нет дороги к поселку, – коротко отвечал он на вопросительный взгляд Юрки. – Туда от грунтовки вела когда-то проселочная, но за десятилетия ее размыло, проехать можно только зимой, да и то если подвеску не жалко…

– А как же там люди живут, в поселке? – удивился Варламов.

– Раз в неделю туда грузовик приезжает, продукты привозит. Как раз три дня назад отвозил, может, отец твой именно на нем туда и добрался. Но теперь только в среду повезет. А до среды, как ты понимаешь, ждать мы не можем.

– Может, доедем до Магадана и оттуда попробуем взять машину? – спросил Варламов.

– Думаешь, от того, что мы доедем до Магадана, дорога у «Лучезарного» лучше станет? Нет, брат, тут надо придумать что-то другое.

С минуту они молчали, потом Волин неожиданно усмехнулся и посмотрел на приятеля.

– Надо было тебе взять ваш эмчээсный самолет. Долетели бы на нем и прыгнули с парашютами прямо в нужное место, как ты тогда спрыгнул, – мрачно пошутил он.

– А обратно как? С вершины сосны запрыгивать на пролетающий мимо борт? Как макаки? – поинтересовался Варламов.

Волин посмотрел на него с интересом. Хороший вопрос, кстати сказать. Вот он сам, Юрка, был же в этом «Лучезарном» и обратно вернулся. Ну, туда, предположим, его с самолета скинули. А обратно? Как он обратно добирался?

Варламов пожал плечами. Дошел до зимовья местного охотника, фамилия у него еще смешная – Медвецкий. Связался с парнями по рации. Спустя некоторое время подъехала машина МЧС.

– Значит, дорога там все-таки есть? – оживился старший следователь.

Приятель поморщился. Ну, не то чтобы дорога, и не сказать, чтобы есть. Скорее неровная насыпь с теряющимися очертаниями. Легковушка, конечно, в жизни не пройдет, но специализированный вездепроходный транспорт МЧС осилить ее вполне способен.

– Отлично, – потер руки Волин, – значит, нам нужен вездеход.

– И где мы его тут возьмем?

Старший следователь поглядел на приятеля с удивлением. Он что, с ума сошел? Только что сам сказал, что такие машины есть у МЧС. Значит, надо добраться до Магадана и взять ее в родном ведомстве Варламова.

– Как – взять? – не понимал Юрка. – На каком основании?

– Тебя в местном управлении знают?

– Ну, знают, конечно.

Волин смотрел на Варламова иронически.

– Какой же ты все-таки тугодум, а еще отважный пожарник. Слышал, что такое использование служебных полномочий в личных целях, статья 285 УК РФ?

– Ну, слышал.

– Так вот и используй…

* * *

Как ни странно, авантюра с МЧС прошла на удивление гладко, если не считать тряской дороги по пути к «Лучезарному». Когда спустя восемь часов вездеход высадил их у кромки вечереющего леса, водитель сказал озабоченно, поглядывая на садящееся за сопки солнце:

– Ночь близится, парни. Куда вы сейчас?

– Да есть тут у нас один знакомый охотник, – весело отвечал Волин. – У него в зимовье и переночуем.

– Короче, завтра в это же время Вася прямо на это место подъедет и вас заберет, – кивнул водитель.

Они подождали, пока вездеход отъедет подальше, потом огляделись по сторонам. Юрка вытащил бумажку с описанием дороги.

– Ну, что, – сказал, – идем к схрону? Проверим?

Волин усмехнулся. Прямо сейчас? К схрону? А что он рассчитывает там увидеть? Или думает, что отец его, добравшись до клада, так и сидит там и, как Кощей, над златом чахнет?

– Нет, сначала порасспросим местных, вот хотя бы Медвецкого твоего. Может, дядя Костя уже все сделал и уехал. Или сидит у кого-то в доме. Чего зря ноги бить?

И, посмотрев на Варламова, кивнул: веди, Вергилий.

Новоявленный Вергилий, несмотря на компас, вел их по лесу не совсем уверенно – он был в этих местах всего один раз. Когда они наконец все-таки вышли к дому Медвецкого, лес окутали сизые сумерки; казалось, они попали в какую-то страшную сказку. Впрочем, самое трудное было позади – нужное место они все-таки нашли и уже стояли перед охотничьей избушкой, чье единственное окно в наступившей темноте горело тепло и приветливо.

– Электричество, – как бы между делом заметил старший следователь. – Любопытно, откуда оно тут? Линий электропередачи не видать.

Варламов пожал плечами: бензиновый генератор, наверное, а может, аккумулятор. А какая разница? Главное, что есть.

– И то верно, – согласился Волин и вступил во двор.

Из тьмы раздался демонический вой, и прямо на них со свирепым лаем рванулся из будки черный и мохнатый цепной пес. В темноте пес казался чертом, выскочившим прямо из-под земли. Они от неожиданности попятились, Волин, споткнувшись о корень, чуть не повалился на землю. К счастью, цепь у собаки оказалась короткой, так что пришлось ей остановиться, не добежав до них каких-нибудь пары метров.

– Алтай, Алтай, тихо! Лежать! – придя в себя, строго прикрикнул Юрка.

Похоже, пес узнал голос, завилял хвостом и действительно опустился на землю. Юрка потрепал его по загривку и кивнул Волину: давай двигай к двери.

– Хороший песик, – заметил старший следователь, обходя Алтая по максимально широкой дуге. – Такому лучше палец в рот не совать – отгрызет вместе с головой.

– Главное – не свистеть, его хозяин свистом на зверя натравливает, – предупредил Юрка.

Они ждали, что на лай хозяин избушки выйдет из дома, однако все было тихо. Более того, свет в окне погас, как будто хозяин решил затаиться внутри и ни за что наружу не выходить.

Пока Варламов чесал пса, Волин несколько раз стукнул в дверь. Никакого ответа. Волин подождал немного и снова постучал. Такая назойливость явно не понравилась Алтаю. Пес заворчал, беспокойно поглядывая в сторону дома, который стоял теперь совершенно темный, словно бы неживой.

– Ну и чего он не открывает? – поинтересовался Волин.

Юрка почесал в затылке. Сложно сказать. Может, боится. Места вокруг безлюдные, мало ли кто на горизонте появится. Проще отсидеться дома за засовами. Как гласит русская народная мудрость: «Проходи, прохожий, пока не получил!» Но это ничего, они его сейчас достанут.

Перестав чесать пса, он тоже подошел к двери и, стукнув пару раз, громко крикнул:

– Глеб Захарович, это я, Варламов! Спасатель из МЧС. Откройте, пожалуйста, разговор есть.

После этого воцарилась долгая пауза. Волин и Варламов напряженно прислушивались, однако до них доносились только таежные звуки: свист ветра в ветвях, скрип качающихся деревьев, неясный гул откуда-то из глубины леса.

– Может, его дома нет? – не очень уверенно сказал Юрка.

– А свет в доме кто выключил?

– Может, короткое замыкание?

Волин только головой покачал. Какое еще короткое замыкание? Да и куда он пошел бы сейчас, на ночь глядя? Если на охоту, то опять же почему собаку с собой не взял?

И старший следователь снова застучал в дверь. Стук этот, очевидно, нервировал Алтая, потому что пес подошел поближе и снова залаял. Теперь, впрочем, он лаял не на незваных гостей, а на саму избушку, как будто тоже чувствовал, что там творится что-то неладное.

– Глеб Захарович, – крикнул Волин, – откройте! Мы знаем, что вы дома!

Старший следователь продолжал барабанить в дверь, пес лаял, все вместе создавало крайне неприятную какофонию. И хозяин зимовья все-таки не выдержал. В доме снова загорелся свет, спустя некоторое время послышался лязг засова, дверь распахнулась, и на пороге возник Медвецкий. В правой руке у него было ружье, в левой – фонарь.

– Кто тут? – спросил он, вглядываясь в темноту, где маячили две фигуры, неясные очертания которых выхватывал из ночи электрический фонарь.

Варламов выступил вперед.

– Здравствуйте, Глеб Захарович, это я, Юра, Юра Варламов из МЧС, помните меня? Я тут пару недель назад к вам десантировался. Пожары здесь были, мы прыгали с самолета, меня и отдуло в вашу сторону.

– Ну, было такое, – неохотно признал охотник. – А теперь чего, снова отдуло?

– Да нет, мы тут по делам, – улыбнулся Варламов. – Если позволите, поговорим внутри?

Но Медвецкий почему-то не спешил пропускать их в дом, а все держал в темной воющей пустоте.

– Ты вот чего, – начал он медленно, как бы соображая, – тебя-то я видел. А вот кто твой товарищ – знать не знаю. Может, он лихой человек. Так что извини, в дом вас пустить не могу.

Варламов даже опешил от столь решительного заявления. Все попытки убедить хозяина дома, что друг его – такой же хороший, как и он сам, и даже еще лучше, ни к чему не привели. Охотник только упрямо бубнил, что не пустит к себе в дом никакого лихого человека. Разговор этот бессмысленный очень быстро надоел Волину, и он сказал, глядя прямо в лицо Медвецкому:

– Глеб Захарович, вы напрасно беспокоитесь. Я не лихой человек и не могу быть таковым. Позвольте представиться, старший следователь Следственного комитета Орест Волин.

При этих словах охотник вздрогнул и отступил на шаг. Волин воспользовался этим и, не дожидаясь приглашения, мимо хозяина напрямик шагнул в дом. То же самое, не обинуясь, проделал и Варламов.

Спустя полминуты они уже сидели в комнате, тускло освещенной слабой электрической лампочкой. Обстановка в комнате была самая простая: платяной шкаф, два грубо сколоченных топчана, застеленных полосатыми шерстяными одеялами, железная печка-буржуйка, деревянный стол, несколько табуреток, на окне – закрывающиеся изнутри ставни.

Хозяин повесил на стену свое видавшее виды ружье и теперь сидел за столом, скрестив руки на груди и пряча глаза под мохнатыми пегими бровями, гости расположились на топчане. Электрическое освещение выявило во внешности Медвецкого неожиданный дефект – под правым глазом его красовался здоровенный лиловеющий фингал.

– Дядя Костя не левша, случайно? – чуть слышно спросил Волин у Варламова.

Тот отрицательно покачал головой. Волин кивнул и внимательно посмотрел на хозяина дома, который по-прежнему старался не встречаться с гостями взглядом.

– Что это у вас под глазом? Подрались с кем-то?

– Ага, подрался, – буркнул охотник. – С топтыгиным на узкой дорожке столкнулся.

– А если серьезно?

– А если серьезно… – Медвецкий закряхтел. – Если серьезно, упал, о корень ударился. Или что, теперь и падать законом запрещено?

– Нет-нет, падайте, сколько хотите, – успокоил его старший следователь. И тут же, без паузы, задал новый вопрос: – А почему вы нам сразу не открыли?

Тут Медвецкий все-таки поднял на Волина глаза. В них стояла тяжелая неприязнь.

– Почему-почему… Спал – вот почему! – отрезал Глеб Захарович.

Волин недоверчиво покачал головой: прямо так в куртке и спал? Тот кивнул: замерз, да и накинул.

– Хорошая у вас куртка, – продолжал Волин. – Теплая, крепкая. Только вот обшлага у вас испачкались…

Охотник почему-то вздрогнул и убрал руки под стол, но тут же отвечал недовольно, что вокруг – тайга, а не благородное собрание, все время что-нибудь да запачкается. Вот только он не понимает, к чему все эти вопросы. Что, вообще говоря, случилось такого, что они к нему посреди ночи в дом ворвались? Допрашивают его… Зачем это, почему?

– У нас, Глеб Захарович, человек пропал, – начал старший следователь, терпеливо дослушав сварливый монолог хозяина дома. – Как раз в ваших местах. Несколько дней уже связаться с ним не можем. Мы подумали, что вы местный, все тут хорошо знаете. Может, видели кого-то пришлого или слышали о ком?

Медвецкий на минутку задумался, чесал в затылке, шевелил губами. Потом решительно объявил, что после того, как товарищ спасатель из МЧС уехал, никто из чужих тут больше не объявлялся.

– А из своих? – перебил его Волин.

Невинный этот вопрос произвел на охотника необыкновенное действие. Он побледнел, сглотнул, глаза его забегали по сторонам, брови насупились.

– Ну-ну, Глеб Захарович, – подбодрил его Волин. – Я же вижу, что вы сейчас в доме не один живете. При этом, как мне сказал Юрий Константинович, вы не женаты. Так кто из своих приезжал сюда в последние дни?

Охотник судорожно закусил ноготь на указательном пальце, отгрыз, судорожно сплюнул, посмотрел прямо на старшего следователя.

– Ну, приезжал, – сказал он грубовато. – Племянник мой приезжал. Из города, из Магадана.

– А зачем он приезжал?

– На охоту. Он ближе к лету всегда сюда охотиться ездит.

Волин кивнул: что ж, это понятно и законом не запрещено. Интересно, где он сейчас, этот племянник? Может, он что-нибудь слышал про чужака?

– Ничего он не слышал, – отвечал Медвецкий сурово. – А касаемо того, где он, так это не военная тайна – на охоту племяш пошел. На кабана.

Старший следователь удивился. Ночью пошел на охоту, а собаку не взял? Хозяин дома отвечал, что племяннику пес не нужен, у него тепловизор. По тепловизору и охотится.

– На кабана, значит, – задумчиво протянул Волин. – А не боится?

Старый охотник пожал плечами. Кабан, конечно, зверь серьезный, но племяш ведь тоже не указательным пальцем деланный. И на охоте, слава тебе господи, не первый раз. Ни кабана не испугается, ни медведя.

– Да я не про то, – перебил его Волин. И повернул голову к Варламову, который молча сидел рядом. – Какое у нас сегодня число?

– Двадцатое мая, – отвечал тот, видимо не очень понимая, к чему ведет приятель.

– Вот! – Волин поднял палец кверху. – Двадцатое мая. А до июня на кабанов охота запрещена. Это что же выходит, Глеб Захарович, племянник ваш браконьерством занимается? Как же вы допустили – вроде опытный человек, с охотничьего промысла кормитесь!

Вопрос этот крайне не понравился Медвецкому, и он заерзал на стуле. Потом махнул рукой: пропадать, так с музыкой. У них тут, сказал, свои, таежные законы. По большому счету стараются не нарушать, ну а на мелкие нарушения, бывает, что глаза и прикрывают.

– Кто прикрывает: вы или охотнадзор? – Волин глядел на старого охотника участливо, как на больного дистрофией ребенка.

– Все, – грубо отвечал тот. – Все тут и на все глаза прикрывают. Вот поживете здесь с мое, так вообще прищуритесь, как японец.

– А может, племяш все-таки не на охоту ушел? – Старший следователь смотрел теперь на Медвецкого с прищуренной хитрецой, как будто уже начал становиться японцем. – И кстати, почему вы дверь за собой не закрыли?

– Какую дверь? – переспросил старый охотник.

– Входную, – отвечал Волин. – Мы как в дом вошли, вы дверь запирать не стали, оставили приоткрытой. Гостей, что ли, ждете? Или знак кому-то решили подать?

– Какой еще знак? – побагровел Медвецкий. – Забыл просто, сейчас пойду закрою.

– Да бог с ней, с дверью, – легкомысленно махнул рукой Волин. – Пусть стоит, как стояла. Вы мне лучше скажите, где у вас тут уборная.

Охотник с явным облегчением отвечал, что уборная тут прямо во дворе, за домом. В принципе, можно просто к забору подойти.

Волин отвечал, что к забору неудобно, у него живот прихватило. Не проводит ли его Глеб Захарович, а то темно там на улице, хоть глаз выколи. Запросто можно споткнуться, да и сломать ногу к чертовой матери. А то и обе ноги. Не говоря уже про то, что собака может броситься.

Медвецкий взял со шкафа фонарь, бормоча что-то себе под нос, повел Волина во двор. Тот, выходя из комнаты, незаметно махнул рукой Варламову: дескать, сиди, не рыпайся. Тот кивнул, покорно остался сидеть на жестком топчане.

Вышли во двор. Однако Медвецкий, вместо того чтобы вести гостя к уборной, подошел к Алтаю и спустил его с цепи. Пес с рычанием потрусил в сторону Волина. Старший следователь напрягся, сунул руку в карман, как будто за пистолетом.

– Тихо, Алтай! – прикрикнул на него Медвецкий. – Сидеть!

Алтай вильнул хвостом и послушно уселся на землю.

Зашли за дом. Охотник указал фонарем в сторону дощатого кривого сортира. Однако капитальное это строение совершенно почему-то не заинтересовало заезжего следователя. Он повернулся к Медвецкому, молча взял его за грудки и встряхнул так, что у того лязгнули зубы.

– Где золото? – негромко спросил Волин.

Старый охотник помертвел.

– Ка… кое золото? – пробормотал он неожиданно охрипшим голосом.

– Которое пенсионер из схрона вытащил.

– Какой схрон, какой пенсионер… – Медвецкого трясло, грубость и суровость его как рукой сняло.

– Какой пенсионер? – переспросил Волин зловеще. – Тот самый, который тут пропал и которого мы ищем.

– Я не…

Волин, не слушая, снова встряхнул Медвецкого, заговорил тихо, быстро.

– Про то, что пенсионера грохнул, пока молчи. Это Юркин отец, если узнает, я за твою жизнь ломаного гроша не дам. И защитить тебя ничем не смогу, имей в виду…

Тут Медвецкого наконец прорвало.

– Я не убивал! – захрипел он в истерике. – Клянусь, не убивал! И золото – тоже не я.

– А кто тогда? – жестко спросил Волин. – Пушкин Александр Сергеевич или другой какой русский классик?

– Это племяш мой, – торопливо заговорил охотник. – Не Пушкин – племяш. Он это, как Бог свят. Он ведь бил меня, угрожал. Сам он городской, из Магадана. Уголовник он, уж несколько раз сидел. А ко мне, сказал, отдохнуть приехал. Заметил, что я за кем-то слежу, пошел за мной. Увидел, как папаша этот ваш золото в рюкзак пересыпает, сразу убить хотел. Только у него из оружия один нож был. А я – нет, я наоборот, я заступился за старика. Мы и подрались с племянником, он мне фингал поставил, до сих пор видно. Но я-то сам ни-ни, не убивал никого, упаси меня Боже!

Волин наконец выпустил охотника, тот стоял перед ним, еле живой от страха.

– Где он?

– Кто? – угодливо переспросил Медвецкий.

– Пенсионер наш.

– А в подполе… В подполе мы его положили.

Старший следователь в ярости скрипнул зубами.

– Как – в подполе? Ты же только что сказал…

– Да живой он, живой, – заторопился охотник. – Только племяш велел ему ни воды, ни еды не давать. Сам, сказал, сдохнет, а у нас, сказал, на душе греха не будет. Хорошо, что вы пришли. Боюсь я его. Душегуб он.

– Ну вы и гады с вашим племянником… – начал было Волин, но тут из темноты грянул выстрел.

Старый охотник вздрогнул, лицо его, освещенное луной, перекосила судорожная гримаса. Упал на землю электрический фонарь, бросил слабый луч в пустоту. Волин успел подхватить падающее тело, не удержал, вместе с ним повалился на землю.

Раздался истошный лай, зашумели кусты рядом с домом.

– Фу! – озлобленно закричал кто-то из кустов. – Фу, сука! Пшел!

Невидимый в темноте Алтай глухо зарычал и, судя по крикам, стал трепать врага. На крыльцо выскочил Юрка, закричал:

– Орик, ты где?!

– Здесь я, – отвечал Волин, пытаясь перекричать рычание пса и злобные вопли его жертвы. – За домом!

Спустя несколько секунд Варламов стоял уже рядом с ними.

– Что с тобой? Ты жив?

– Я-то жив, – отвечал Волин, – а вот хозяин наш… Давай его под руки – и в дом, быстро.

Они поволокли Медвецкого в дом. За спиной у них грохнул новый выстрел. Было слышно, как завизжал Алтай, как жалобно заскулил, как яростно бранился невидимый враг. Волин захлопнул дверь, заложил ее засовом. Скулеж на улице затих.

Старший следователь болезненно поморщился.

– Конец собачке, – сказал он мрачно. – Бедный Алтай, он ведь нам жизнь спас…

Глава пятнадцатая. Встреча с душегубом

Варламов и Волин осторожно уложили Медвецкого на лавку в сенях. Старик хрипел, силясь что-то сказать. В тусклом свете сорокаваттной электрической лампы кровавая пена у него на губах казалась черной.

– Ничего, папаша, – приговаривал Юрка, разрезая на охотнике рубашку, – ничего, жить будешь. Ты, главное, молчи, говорить тебе сейчас вредно…

Волин быстро прошел в комнату, погасил там лампу, прильнул к окну, пытаясь разглядеть, что происходит на улице. Ему почудилось, что в дальних кустах шевелится какая-то тень. Он быстро закрыл и запер изнутри ставни. Вернулся в сени.

Юрка мрачно осматривал рану. Старик дышал тяжело, часто, со всхлипом.

– Плохая рана, – сказал Варламов чуть слышно. – Кончается старик. Сейчас возьму аптечку, попробую что-нибудь сделать. Но шансов почти никаких.

– Погоди, – остановил его Волин. – У тебя в аптечке бупренорфин есть?

Приятель только усмехнулся невесело: откуда у него бупренорфин, они же не на поле боя. Раствор кеторóлака есть. Пойдет, кивнул Волин, коли свой кеторолак. Юрка вытащил из рюкзака аптечку, набрал обезболивающее в шприц, вколол охотнику в предплечье. Спустя полминуты тот задышал ровнее. Волин наклонился над стариком.

– Глеб Захарович, – сказал он, отчетливо выговаривая звуки, – где золото?

Юрка посмотрел на него с изумлением: какое золото, старик помирает! Волин отмахнулся: не мешай. И снова повторил:

– Глеб Захарович, где золото? Оно в доме или снаружи?

Внезапно старик перестал всхлипывать, перевел взгляд на Волина, проговорил с трудом:

– В доме… Топчан. Под ним…

Он еще пару раз всхлипнул и затих.

– Плохи дела, – хмурясь, мрачно проговорил старший следователь.

Юрка только плечами пожал. Дела совсем никуда не годятся – помер старик.

– Я не про него, – отвечал Волин, – я про нас. Судя по всему, старика убил его племянник.

– Племянник? А зачем ему убивать?

– Чтобы не проболтался… О том, где они золото прячут. А прячут они его в доме. И это для нас очень плохо.

– Почему? – не понял Варламов.

– Потому что, если бы золота здесь не было, племянник просто ушел бы восвояси. А теперь он не уйдет, пока не получит свое.

– Ну, тут ему трудновато придется, – заметил Юрка. – Двери здесь крепкие, ставни тоже.

– Не забывай, что он бандит и он вооружен, – проговорил Волин. – Впрочем, у нас, кажется, тоже кое-что имеется.

Он пошел в комнату, за ним следовал Юрка. Волин включил свет, огляделся, подошел к стене, на которой висело старое ружье, снял его, поставил в угол.

– Уже что-то, – сказал он.

– Что дальше? – спросил Юрка.

– Дальше надо вытащить дядю Костю. – Волин смотрел по сторонам, будто что-то искал.

– Откуда вытащить? – не понял приятель.

– Из подпола.

– Они что… они убили его? – Даже в слабом свете электрической лампочки было видно, как побледнел Юрка.

– Жив он, жив, не волнуйся. – Старший следователь оглядывал комнату. – Где же тут вход в подпол? Скорее всего, в сенях. Я пошел, а ты смотри, чтобы в дом не вломились.

Снова в сени. Вот она, крышка от подпола. Закрыт на висячий замок. Это ничего, в сенях стоит ломик. Вставили в замок, слегка поднатужились… Крак! Замок отлетает в сторону. Поднимаем крышку, заглядываем внутрь. Темно.

– Есть кто живой?

Кажется, кто-то шевелится в потемках.

– Дядя Костя, вы тут?

Негромкое: да… да. Тут.

Отлично. Теперь берем фонарик и спускаемся вниз. Лестница, понятное дело, узкая и без перил. Будем надеяться, что Константин Афанасьевич в силах подняться наверх сам…

Варламов-старший лежал на холодном земляном полу среди консервов и банок с соленьями. Луч фонаря выхватил из темноты усталое, изможденное лицо. Но, кажется, ничего страшного. Главное – жив, жив. Изумление на лице.

– Орик, ты тут откуда?

– Да вот решили с Юрой вас проведать. Соскучились, понимаете. Звоним вам, звоним, а вы не отвечаете. И дома вас никак не застать.

Разговаривая с дядей Костей, Волин сноровисто перерезал ножом веревки, которыми были связаны руки и ноги несчастного пленника.

– Да, но как вы… Как вы меня нашли?

– Письмо Мазура, – коротко отвечал старший следователь. – Сами двигаться можете?

– Не знаю, попробую…

Сидя на полу, он, постанывая, стал растирать руки. Волин тем временем пытался восстановить кровообращение в ногах Варламова-старшего.

– Болит, – пожаловался дядя Костя.

Старший следователь кивнул: ничего. Это даже хорошо, что болит, хуже, когда конечности не чувствуются совсем.

– А где Юра?

– Юрка наверху, следит, чтобы племянник в дом не ворвался.

– Какой племянник? Ах, да, да… Я понял. Это негодяй, уголовник, он хотел меня убить. Но этот, второй, который Глеб, он заступился, спасибо ему.

Над головой послышался шум. Волин насторожился, посветил фонарем вверх. Но это был всего лишь Юрка.

– Пап, ты как?

– Ничего, Юрочка, ничего, живой. Остальное неважно.

Волин был с ним совершенно согласен: главное, что живой, остальное – детали. А сейчас самое время попробовать встать на ноги. Вот так, потихонечку, по чуть-чуть, он поможет. Руками, руками держаться. Вот… Вот… Отлично, пошло.

Посмотрел вверх, на тревожную Юркину физиономию.

– Юр, я тут снизу буду подсаживать, а ты давай сверху тяни. Только осторожно, не торопясь.

– Учи ученого, – буркнул Юрка. – Кто из нас спасатель, ты или я? – И уже к отцу: – Ну, отче, и напугал же ты нас. Мы уже тебя почти похоронили… Давай руку. Держись за меня. Вот так, потихоньку, потихоньку. Вот так, вот, правильно…

Спустя пару минут все трое уже стояли в сенях. Дядя Костя оброс седой щетиной, от перенапряжения и стресса исходил мелкой дрожью. С испугом посмотрел на неподвижное тело, лежавшее на лавке: что это, кто?

– Это Глеб Захарович, его племянник пристрелил, – кратко объяснил Волин.

– Ах ты, Господи, ужас-то какой… – забормотал Константин Афанасьевич. – Не человек, а зверь. А где он сейчас, вы поймали его?

Волин на это только хмыкнул. Ну не то чтобы они его поймали, скорее он их поймал, но ничего, скоро разберутся.

Прошли в комнату. Юрка быстро осмотрел отца, осмотром остался доволен. Ни ран, ни серьезных травм на теле не было, не считая пары-другой кровоподтеков.

– Били тебя? – спросил он, хмурясь.

Дядя Костя махнул рукой: ерунда, сам виноват. На склоне лет решил графом Монте-Кристо заделаться, старый дурак, вот и получил по заслугам.

– Ладно, – сказал Юрка, – что дальше делать будем?

Словно в ответ на это снаружи грянул выстрел. Пуля разбила стекло и, взвизгнув, вошла в деревянные ставни. Все трое невольно пригнулись и рассредоточились по углам, чтобы не попасть случайно под пулю со двора. Ставни ставнями, а береженого, как известно, Бог бережет.

– Так, – громко сказал Волин, быстро беря из угла старое охотничье ружье, – похоже, начался содержательный диалог.

Снаружи послышался хрипловатый, подчеркнуто небрежный голос:

– Эй, мусора! Как вы там, поди, обделались со страху?

– Мы не мусора! – крикнул Волин. – Мы спасатели. Меня Орест зовут, моего друга – Юрий. А тебя как изволишь величать?

– Значит, Орест, – насмешливо повторил голос. – А меня в таком разе зови Бонифаций. Отличная выйдет парочка, хоть сейчас в анекдот. Кстати, об анекдоте. Как там мой дядька поживает?

– Должен тебя огорчить, – отвечал Волин, – дядя твой умер.

– Огорчил, но не сильно, – засмеялся человек, назвавшийся Бонифацием. – Старый ишак не в свое дело полез. Я ему сразу говорил – кончить пенса, да и рвать когти.

– И чего же не рванул? – продолжая разговаривать, Волин знаками показывал Юрке на смартфон. Тот также знаками показал в ответ, что телефон не ловит сигнал.

– Легко сказать – рвани, – отвечал загадочный Бонифаций. – Сам же видел, какая тут дорога, на легковушке не пропрешься. Тем более не во всякую машину сядешь, имея за спиной два пуда золота. Тут осторожность нужна, чтобы не фраернуться и кони раньше времени не двинуть, как мой дядя-дурачок.

– А зачем ты его пришил? – спросил Волин, перемещаясь по комнате и тщетно пытаясь поймать хоть какой-то сигнал своим смартфоном.

– Да я не его, я в тебя целился. Промахнулся малек, с кем не бывает. Зато золото все мне достанется, ни с кем делиться не буду. Кстати, о золоте. Вы уже нашли его?

– О каком ты золоте, не понимаю. – Волин поднял брови.

– Все ты понимаешь, мусорюга, – вызверился голос. – И не вешай лапшу про спасателя. Базар твой и разводы типично ментовские, я вашего брата богато видел, мне баки можешь не заколачивать.

Но Волин по-прежнему упорно не понимал, о каком золоте речь.

– Ладно, считай, я тебе поверил, – крикнул Бонифаций со смешком. – А раз так, давай-ка, вы все, сколько вас там ни есть, на десять минут выйдете из дома, а я туда зайду. А потом разойдемся, как в море корабли. Я вас даже в лес выгонять не стану, сидите потом в доме, сколько хотите.

– Ну да, – сказал Волин. – Мы выйдем, а ты нас из карабина покоцаешь?

– А чего мне вас коцать, если вы ничего ни о чем не знаете?

– А дядьку своего зачем покоцал?

Бонифаций снова засмеялся. Вот и видно, что перед ним – мусорюга. И недоверчивый, как мусорюга, и мыслит как мусорюга. А мусорюга просто так здесь бы не нарисовался, это не Тверская улица в Москве, здесь чужие не ходят. Здесь ходят только те, кому очень надо. А что тут может быть надо мусорюгам? Правильно, то же, что и всем.

– Как бы там ни было, наружу мы не выйдем, – крикнул Волин.

Из темноты раздалось какое-то странное хрюканье, потом бандит снова заговорил, на этот раз уже спокойнее. Ладно, не выйдут – и что они дальше будут делать? Сидеть в избушке до скончания века? Зимовье на отшибе, до поселка добрых пять километров, никто им на помощь не придет. Жратвы у них там, положим, достаточно, а вот как с водой? Тут не город, колодец снаружи, а во двор им выйти нельзя.

– А нам и не надо, – отвечал старший следователь. – Мы уже позвонили в Магадан, тут к утру будет полный вездеход тех самых ментов, которых ты так любишь.

– Ну да, – ехидно сказал голос, – конечно. Здесь даже радио не ловит, а они в Магадан позвонили. Или, думаешь, я тут в первый раз? Или совсем за лоха меня держишь? Никто не дозванивается, а ты дозвонился?

Волин умолк – крыть было нечем, сигнал действительно не проходил в эту глушь. Он посмотрел на Юрку: ты-то как здесь со своими связывался?

– Так я же тебе говорил, у меня рация была, – объяснил тот.

Это, конечно, хорошо, вот только у них сейчас никакой рации нет. А с бандитом между тем надо как-то договариваться.

– Ладно, – крикнул Волин, – положим, нет у нас связи. Но это неважно. Мы сюда на машине МЧС приехали, через сутки она за нами вернется.

– За сутки много чего может произойти, – отвечал Бонифаций.

– Это верно, – согласился Волин. – Не боишься, что мы выйдем отсюда и накидаем тебе как следует? Все-таки нас тут – трое, а ты один.

– Во-первых, не трое, а двое, старикан не в счет, он сейчас вообще еле на ногах держится, – отвечал Бонифаций.

– А во-вторых? – не унимался Волин.

– Во-вторых, у меня карабин, а вы голенькие…

Волин усмехнулся. А вот тут он ошибается. Они не голенькие, у них ружье имеется.

– Ружье есть, спорить не буду, – весело отвечал собеседник из темноты. – А как насчет патронов к нему?

И, выждав небольшую паузу, закончил:

– Нет у вас патронов, дебилы, так что ружье свое можешь себе в задницу засунуть – все равно не выстрелит.

Волин открыл казенник, заглянул внутрь и негромко выругался.

– Прав, сволочь, нет у нас патронов, – заметил он.

Они переглянулись с Юркой.

– Может, и правда пес с ним, отдадим ему это чертово золото? – неуверенно начал Варламов.

– Отдать-то мы можем, – хмуро проговорил старший следователь. – Вот только где гарантия, что он нас после этого не шлепнет?

– А зачем ему нас убивать? Золото у него – ну и скатертью дорога.

Волин невесело усмехнулся. Зачем убивать? Ну, затем хотя бы, что они свидетели и слишком много знают. Они знают, кто убил Медвецкого, и знают, кто украл все золото. И конечно, в тайне они это держать не станут. После того как они доберутся до города, этого черта Бонифация объявят во всероссийский розыск, и земля у него будет гореть под ногами. Так что отдавай не отдавай, а конец один – шлепнут их за милую душу и в поминание записывать не станут. Поэтому сейчас у них одна надежда – на крепкие двери и ставни охотничьей избушки Медвецкого.

– Ни стены, ни двери он прострелить не сможет, а значит, мы здесь в относительной безопасности, – подытожил Волин. – Надо только сутки продержаться.

– Хорошо, что в доме всего одно окно, – поежился дядя Костя.

Волин, однако, с ним не согласился.

– В каком-то смысле хорошо – нам надо присматривать только за одной стороной дома. И в то же время это плохо. Были бы у нас окна на две стороны, за входом и задней стеной одновременно следить бы он не смог. И мы бы в конце концов с другой стороны из дома вылезли. А так придется сидеть в осаде и ждать у моря погоды. Причем неизвестно, как долго придется ждать.

– Он сказал, что долго мы тут не высидим, воды-то у нас нет, – заметил Юрка.

– Может, и так, – согласился старший следователь. – Вот только сам он тоже тут слишком долго не высидит. Он на улице, в лесу, а мы в теплом уютном доме. Рано или поздно заснет или отлучится, чтобы еды добыть, тут мы ноги и сделаем.

После этих слов пленники немного повеселели. Однако радость их была недолгой.

– Ну, как вы там, мусора? – заорал из темноты Бонифаций. – Созрели выходить?

– Не, не созрели, – отвечал Волин, повышая голос. – Нам и тут хорошо. Тепло, светло, и мухи не кусают. А тебе там как – так же уютно, как и нам? Хочешь посоревноваться, у кого терпения больше, – милости просим.

Несколько секунд бандит молчал, а потом выругался так страшно, что даже Волину стало не по себе.

– Думаешь, мент поганый, уже банк взял? – крикнул он с ненавистью. – Обломись, мусорюга! Я по-хорошему хотел, а вы сами на свою задницу неприятностей ищете! Сейчас огребете огонька по самое не могу!

Услышав такое, Волин нахмурился.

– Ты о чем? – крикнул он. – Какого еще огонька?!

– Того самого, – отвечал злорадно голос. – Подпалю вас к свиньям собачьим, полезете наружу, как тараканы. А тут я вас и встречу со всем возможным гостеприимством. Честное пионерское, ни одного живым не оставлю.

Волин изумился. Он в своем уме? Он серьезно собирается троих человек сжечь заживо?

– А мне терять нечего, – истерически захохотал Бонифаций. – Если я вас в живых оставлю, вы ведь все равно настучите. А так все и шито будет, и крыто. Загорелась избушка сама собой, а кто там внутри был – задохлись от дыма.

Волин засмеялся нарочито громко.

– Чего ржешь, как полковая лошадь? – обозлился бандит.

– Никого ты не подпалишь, – уверенно отвечал старший следователь. – Вместе с нами и золото твое сгорит. Тю-тю золото, понимаешь, нет?

Бонифаций отвечал, что Волин, похоже, в школе на двойки учился, ни физики, ни химии не знает. Ничего с золотом от огня не станет. Ну, в крайнем случае оплавится немного, не без того. Но на качество это все равно не повлияет. Короче, скоро им будет тут сухая жаркая баня без никакой воды, или, выражаясь по-русски, сауна.

Волин думал недолго.

– Ладно, – крикнул он, – ладно, сволочь, банкуй. Вынесем мы тебе твое золото!

– Ты глухой, что ли? – прокаркал голос из тьмы. – Или глупóй? Я же сказал: все равно порешу. Как говорили Маркс и Энгельс, терять мне нечего, а денег огребу до задницы! Аста ла виста, бэби!

Спустя несколько секунд до них из темноты донесся хруст ломаемых сухих сучьев. Волин огляделся по сторонам, как бы ища какой-то волшебный предмет, который позволит им вырваться из их неожиданного узилища.

– В сенях топор есть, – сказал Юрка. – Может, попробовать с этой стороны стену пробить?

Старший следователь покачал головой: это не дощатая московская дача, строено капитально, из толстых бревен. Рубить придется долго, на это времени нет, да и бандит услышит.

– Можно вот что сделать, – сказал Волин. – Пока он там ходит вокруг да около, мы внезапно откроем входную дверь, бросимся в разные стороны и спрячемся в лесу.

Юрка хмуро посмотрел на Константина Афанасьевича. Время, проведенное в подполе без воды и еды, не прошло для отца даром. Достаточно было бросить беглый взгляд, чтобы увидеть, как он истощен и слаб. Предположим, они-то бросятся в разные стороны, а отец? Он и ходит-то с трудом, где там ему бежать…

С минуту Волин о чем-то размышлял.

– Ладно, – сказал он наконец. – Тогда сделаем так. Выключим в доме свет, потом внезапно откроем дверь. Мы с тобой под покровом темноты бросимся в разные стороны, дядя Костя останется внутри и запрет за нами дверь. Когда мы окажемся снаружи, этому гребаному Бонифацию уже будет не до того, чтобы дом поджигать. Да, он вооружен, но нас двое. Вот и посмотрим, кто из нас лучше охотник – он или мы. Согласен?

Юрка посмотрел на отца, который сидел, бессильно свесив руки вниз, на закрытое ставнями окно, пожал плечами: а есть другой выбор?

– Ну, значит, вперед, – кивнул Волин.

Прежде чем открыть дверь, они проинструктировали Варламова-старшего, как ему действовать, и он даже подвигал засов туда и сюда, чтобы в решительный момент не оплошать. Наконец решили, что пора.

Волин дал Юрке ломик, сам вооружился топором. Затаив дыхание они стояли перед дверью, вслушиваясь в звуки ночного леса. Где-то тут, совсем рядом, собирая сухостой, бродил враг. Нужно было бежать так, чтобы не попасть случайно под первый же выстрел.

– Ты влево, я вправо, – шепнул Волин Юрке, бесшумно отодвинул засов и сильно толкнул дверь.

В кисти его что-то хрустнуло, коротко вспыхнула боль, но дверь не поддалась. Он снова толкнул – на этот раз плечом. Дверь стояла, как вкопанная. Они навалились на дверь вместе с Юркой – никакого движения.

– Запер, сволочь, – в отчаянии проговорил Варламов. – Дверь бревном подпер, гад паршивый!

Волин молчал – удар был слишком силен. Единственный реальный план спасения оказался неосуществим.

Вдруг дядя Костя стал беспокойно принюхиваться.

– Кажется, горим, – проговорил он растерянно.

Юрка и Волин тоже почувствовали запах горелого. Тонкой струйкой дым втекал из-под двери в сени.

– В комнату, быстро, – велел Волин.

Они ринулись в комнату, закрыли дверь, ведущую в сени. В эти драматические мгновения мозг Волина работал быстро как никогда.

– Крыша, – сказал он.

Мысль была неочевидная, и Юрка ее не уловил, однако глаза дяди Кости осветились пониманием.

– Точно, крыша, – кивнул он.

И оба поглядели вверх. Младший Варламов посмотрел на них с изумлением: о чем речь?

– Ну да, – нетерпеливо сказал старший следователь, – избушка тяп-ляп сделана, самая простая, и крыша тут, скорее всего, не капитальная.

Он взял табуретку, поставил ее на стол, подергал дранку на потолке. Вниз с потолка с шумом упал камешек.

– Так я и думал, – удовлетворенно кивнул Волин. – Разберем кусок крыши, и я попробую вылезти наверх.

– А дальше что? – Юрка все еще не мог поверить в столь дикий план.

– Отвлеку Бонифация, а ты в это время выйдешь из дома и атакуешь его сзади.

Юрка только руками развел: атаковать – ладно, это можно. Но как он выйдет из запертого дома?

Как выйдет? Очень просто. И, в один миг распахнув ставни настежь, Волин ударил по остаткам стекла топором. Стекло зазвенело, посыпалось на землю, Волин мгновенно захлопнул ставни обратно.

– Эй, терпилы, вы там чего? – раздался с улицы голос бандита. – Икру мечете?

– Свежего воздуха захотелось, – отвечал Волин.

– Будет вам свежий воздух, – нехорошо усмехнулся Бонифаций. – Копчушка по-магадански называется.

Волин кивнул Юрке на окно, в которое понемногу вползал серый дым: развлекай его разговорами, а я полез.

Он снова влез на стол и стал торопливо проделывать в крыше дыру, отгибая дранку, сбрасывая на пол куски мха и камни. Юрка тоже влез на стол и стал помогать приятелю разбирать крышу.

Спустя пару минут в крыше образовалась достаточная дыра, чтобы Волин смог туда выбраться. Юрка поставил ногу, Волин оперся на его колено и, подталкиваемый младшим Варламовым, выбрался на крышу.

Изо всей силы толкаясь вверх, он неумело молился, чтобы Бонифаций не взглянул случайно на крышу в тот момент, когда он вылезет на нее. На несколько мгновений он станет совершенно беззащитным и достаточно будет одного выстрела, чтобы прекратить его бренное существование.

К счастью, пока он лез, Юрка тоже не ловил ворон. Он затеял разговор с бандитом, огрызки этого разговора Волин слышал, распластавшись на крыше. Юрка уговаривал Бонифация, чтобы тот хотя бы отца его выпустил.

– Выпущу – на тот свет, – смеялся бандит. – Теркам конец, раньше надо было рогом шевелить.

И умолк, демонстрируя явное нежелание вести переговоры.

Лежа на крыше, Волин на миг задумался: как спускаться на землю? Просто спрыгнуть вниз? Но земли в такой темноте не видно, а вдруг ногу подвернешь? Или попробовать все-таки слезть? Но это время, к тому же дым от подожженного бандитом зимовья уже лезет в глотку, того и гляди кашлять начнешь.

В конце концов Волин плюнул на все соображения и все-таки прыгнул. Приземлился очень удачно – на обе ноги – и тут же покатился по земле, смягчая удар. Остановился, замер на миг. Сел на корточки, потом выпрямился…

– Ну, здорово, ментяра! – раздался за его спиной негромкий голос.

Голос был такой спокойный, обыденный, лишенный всяких интонаций, что он даже не испугался. Даже мысли не возникло, что от такого голоса может исходить какая-то опасность. Волин повернулся на звук и увидел темную фигуру, которая целилась в него из карабина.

– Стоять, мусорня, – велела фигура. И спустя секунду добавила: – На колени.

Опускаться на колени Волин не особенно стремился. И не только потому, что стоять на коленях на голой земле мокро и противно, и даже не потому, что это унизительно. Стоять на коленях он не желал хотя бы потому, что стоящего на коленях человека очень легко ударить и даже убить. А ни того ни другого старшему следователю категорически не хотелось.

– Побазарим? – хладнокровно предложил Волин, косясь на дом, с другой стороны которого шел дым. Почему до сих пор не вылез из дома Юрка? Может быть, он просто не видит их? А может, они с отцом уже лежат без сознания в доме, отравившись угарным газом? – Побазарим по-человечески, без понтов…

– Нет, – покачал головой Бонифаций, – эту фишку я давно просек. Начинаешь базлать с одним мусором, а потом является второй и с ходу разряжает в тебя всю волыну.

Интересно, думал Волин, если сейчас броситься ему в ноги и попытаться опрокинуть, успеет он выстрелить? Если не успеет, то шансы еще есть, хорошие шансы. Вот только стоит он больно далеко, метров пять, не меньше. И карабин его неотрывно смотрит прямо Волину в лицо.

Вот ведь глупость-то, а! Погибнуть так по-дурацки, ни за грош и даже не при исполнении служебных обязанностей, а, считай, на бюллетене. Можно себе представить, как обозлится полковник Щербаков, когда узнает, что старший следователь Волин обманул его буквально на ровном месте. Можно представить, как будет он злиться, как страшно орать и топать ногами. А может, и не будет. Может, просто положит на гроб Волину букет красных гвоздик и скажет негромко:

– Судьба – индейка, жизнь – копейка. Так и не дослужился ты, майор, до подполковника…

Словно во сне увидел Волин, как дрогнул наведенный на него ствол карабина, и быстро проговорил:

– Погоди, есть разговор!

– Разговоры кончились, – отрезал Бонифаций.

– Тут неподалеку еще один схрон, – настаивал Волин. – Еще на два пуда. Только ты об этом не знаешь, потому что дядя Костя тебе не сказал. А я могу показать.

Волину в темноте почудилось, что черная фигура улыбнулась язвительно.

– Бухти, мусор, перед смертью не надышишься…

Щелкнул предохранитель. Волин хотел зажмуриться, но вдруг увидел, что за спиной Бонифация в кустах что-то шевелится. Сначала он решил, что это просто предсмертные глюки от страха, но тут дунул ветер, принес смешанный с гарью запах псины. Неужто Алтай вернулся? Эх, натравить бы его на врага! Кажется, Юрка что-то говорил о том, как его хозяин натравливает на добычу…

Волин внезапно свистнул – резко и коротко.

– Свисти-свисти… – начал было бандит, но тут за спиной его раздался злобный рык.

Обернуться он не успел – огромная косматая тень метнулась к нему из кустов, прыгнула на спину, рванула, начала трепать. Бонифаций завизжал тонко, как крыса, закрутился вокруг себя, пытаясь карабином ударить ненавистного зверя.

– Фу! – кричал он. – Фу, тварь!

Алтай мотнул головой и с хрустом оторвал кусок вражеской куртки. Однако это была пиррова победа. На короткий миг Бонифаций оказался свободен, и этого хватило, чтобы направить карабин на собаку. Пес замер с куском ткани в зубах, словно бы вдруг поняв, что сейчас случится что-то страшное.

Но тут из-за спины бандита возник кто-то очень решительный, взялся за карабин и буквально вывинтил его из рук Бонифация.

– Отдохни, – ласково сказал ему Волин и изо всей силы ударил прикладом в челюсть.

Бандит беззвучно повалился на землю. Алтай заскакал вокруг, выражая страстное желание немедленно порвать врага на британский флаг.

– Стереги, – велел Волин псу. – Если вдруг очнется – откусишь голову. А мне тут надо принять срочные противопожарные меры…

Эпилог. Пять миллионов юаней

Наше время. Москва

Историк спецслужб генерал-майор КГБ Сергей Сергеевич Воронцов глядел на Волина из глубин кресла внимательно, как старый ворон на вороненка. Они, как обычно, сидели в гостиной генерала и пили чай с любимым воронцовским печеньем. Точнее сказать, с печеньем пил только старший следователь, генерал пил, как он это называл, вприглядку.

– Талию бережете, Сергей Сергеевич, – шутил обычно в таких случаях Волин.

– Берегу, – соглашался генерал. – Вот представь, начнут наши снимать кино про русского Джеймса Бонда. Как думаешь, к кому обратятся? Конечно, ко мне. А я поперек себя шире – разъелся на печеньках. Я ведь даже в кадр не влезу. Нехорошо выйдет, некрасиво.

Сейчас, впрочем, настроение у обоих было вполне серьезное: разговор шел о недавних событиях, участником которых неожиданно для себя стал старший следователь.

– Значит, полный бидон золота, – протянул генерал задумчиво. – Сколько же это выйдет на круг?

– Минимум миллиона на полтора, – отвечал Волин. – Долларов, конечно.

– Ты русский человек, пора уж перестать все мерить в долларах, – строго заметил Воронцов.

Волин только плечами пожал: а в чем же мерить прикажете?

– В самой надежной на свете валюте – в китайских юанях…

Волин заметил, что в юанях выйдет еще больше. Правда, все равно нет никакого толку все это считать да высчитывать. Найденное золото принадлежит государству. За вычетом, разумеется премиальной части, которая дается нашедшему.

– А это сколько? – спросил генерал.

– А это половина от всего клада. То есть 750 тысяч долларов, или примерно пять миллионов 200 тысяч юаней, или 60 миллионов рублей.

Воронцов поскреб в подбородке: хорошая цифра и отлично делится на три. Но он, Волин, конечно, свою долю брать не будет? Старший следователь удивился: почему это не будет? Очень даже будет. Если бы не он, Варламовым не то что клада не видать, они бы и вовсе костей не собрали.

Генерал крякнул. Выходит, теперь он богатый жених?

– Выходит, так, – согласился Волин.

И что же он намерен делать дальше? Заведет гарем, бросит службу в Следственном комитете, построит дворец на Рублевке?

Тут Волин, однако, заспорил. Насчет гарема это вряд ли, вокруг – Российская Федерация, а не Арабские Эмираты, да к тому же есть у него на примете девушка хорошая, хоть и французский ажан. На дворец на Рублевке этой суммы все равно не хватит – дай бог квартиру двухкомнатную купить где-нибудь в Москве на рынке вторичного жилья. Что же касается того, чтобы бросить службу, то об этом и речи быть не может.

– Деньги имеют свойство кончаться, а выслуга лет – дело куда более надежное, – объяснил свою позицию Волин. – Вот если бы мне не двадцать миллионов перепало, а хотя бы двести, тогда можно было бы о чем-то подумать. А двадцать миллионов – это несерьезно. Это же Москва, цены тут дай бог. В кино сходил, гамбургер съел, девушка тебе улыбнулась – вот деньги и кончились.

– Ты еще не в том возрасте, чтобы девушки тебе за деньги улыбались, – строго заметил Сергей Сергеевич.

Волин отвечал, что он это фигурально, в том смысле, что были бы деньги, а желающие поулыбаться за твой счет всегда найдутся.

– Кстати, – неожиданно спросил генерал, – а как ты понял, что этот Медвецкий видел клад Мазура?

– Не только видел, но и в руках его держал, – уточнил старший следователь. – У него обшлага куртки были нарочно вымазаны чем-то черным. Как известно, следы золота крайне трудно счищаются с одежды. Я предположил, что следы эти остались у него на обшлагах, потому что он перетаскивал золото. Смыть их сразу он не мог, вот и замаскировал грязью.

– Но он же мог просто запачкаться?

Волин отрицательно качал головой: не мог, запачкался он специально. Все дело в том, что вся куртка охотника была чистая, только что стираная, одни обшлага чем-то вымазаны. Явная маскировка.

Помолчали.

– Так, значит, все найденное вами золото не в песке было, а в самородках? – снова заговорил Воронцов.

Волин кивнул. Ну, не то чтобы в самородках, а в маленьких слитках, похожих на самородки. Мазур их выплавлял, но не очищал, тем более что и нельзя это было сделать в условиях лагеря.

– Выплавлять выплавлял, но с собой не унес, оставил в зоне, – кивнул генерал. – Обменял золото на… как это он сказал? Золотое руно судьбы? Оригинальный был человек, интересно было бы с таким поболтать.

– Насчет поболтать не знаю, а вот почитать… – Волин наклонился к рюкзачку, с которым он, как настоящий хипстер, явился к генералу, и вытащил оттуда пухлый конверт. – Я вам тут подарок принес.

И протянул конверт генералу.

– Что это? – прищурился Сергей Сергеевич, беря конверт иссохшей рукой.

– Некоторые соображения старшего лейтенанта, кандидата физико-математических наук Андрея Ивановича Мазура. Так сказать, краткое жизнеописание выжиги, составленное им самим. Изложено в форме письма к ученику.

Воронцов покачал головой удивленно, поднял глаза на Волина.

– Откуда это у тебя?

– Варламов-старший подарил – в благодарность за спасение. Я ему сказал, что, мол, есть у меня один знакомый генерал, который очень любит мемуары читать. Он мне и отдал. Ну а я, понятное дело, дарю вам. Поболтать вы с Мазуром не сможете, но, по крайней мере, сможете его письмо прочитать.

– Спасибо, удружил. – Сергей Сергеевич открыл конверт, вытащил густо исписанные страницы, бережно провел по ним дрожащими пальцами. – Подарок царский. А ты-то сам дневники Загорского расшифровываешь или как?

Волин слегка замялся: вообще-то расшифровывает, конечно. Вот только времени сейчас совершенно нет, то одно, то другое, то вообще чуть его не убили.

– О чем и речь, – сказал генерал наставительно. – Хорош бы ты был, если бы тебя убили, а дневники так и остались нерасшифрованными. А это неправильно. И знаешь почему? Потому что исторические свидетельства для человечества важнее даже, чем отдельный человек. И об этом, Орест Витальевич, мы с тобой не должны забывать ни при каких обстоятельствах.

Сказав эту патетическую фразу, он все-таки взял из вазочки одну печенюшку, отпил чаю и с явным удовольствием погрузился в чтение письма старшего лейтенанта, лагерного сидельца и выжиги Андрея Ивановича Мазура.

Примечания

1

Оберст – в вермахте соответствовал советскому полковнику.

2

Jak masz na imię? (польск.) – Как тебя звать?

3

Jesteś Polakiem (польск.) – Ты поляк?

4

Strzelać (польск.) – расстрелять.

5

Co mówisz, рies? (польск.) – Что болтаешь, пёс?

6

Cholera synu! Co chcesz? (польск.) – Чертов сын, чего ты хочешь?

7

Dlaczego? Dlaczego ty możesz a ja nie mogę? (польск.) – Почему? Почему ты можешь, а я нет?

8

Chłop (польск.) – крестьянин.

9

Uciekaj! (польск.) – Беги!

10

Faszystowskie dranie (польск.) – Фашистские ублюдки.

11

Севвостлаг (Северо-Восточный исправительно-трудовой лагерь) – структурная единица системы исправительно-трудовых лагерей ОГПУ-НКВД-МВД СССР, существовавшая на территории «Дальстроя» как его производственное подразделение.

12

ПОВ, POW, польск. Polska Organizacja Wojskowa – Польская военная организация, нелегальная организация, созданная еще в Первую мировую войну с целью освобождения польских территорий из-под российского владычества.

13

Halt! Hände hoch! (нем.) – Стой! Руки вверх!

14

Schießen (нем.) – стрелять, расстреливать.

15

Volksdeutsche (нем.) – этнические немцы, жившие за пределами Германии. До 1945 года термин этот активно употреблялся гитлеровской пропагандой, в том числе и для обоснования захвата новых территорий, на которых якобы фольксдойче подвергались притеснениям.

16

Radziecki? (польск.) – Советский?

17

ФЗО – школа фабрично-заводского обучения, преемница ФЗУ.

18

Чушкарь – грязный, опустившийся, презираемый заключенный.

19

Обиженные, они же опущенные, они же петухи, – пассивные гомосексуалисты, обычно насильственно переведенные в эту касту.

20

Брадикардия – болезненное замедление частоты сердечных сокращений.

21

Работник фарта… – блатные чрезвычайно ценят удачу, так называемый фарт. Сами себя они иногда так и зовут – фартовые.

22

Клифт – на блатном жаргоне одежда, чаще всего пиджак или пальто.

23

Прахоря (прохоря) – сапоги.

24

Сидор – вещмешок.

25

«Перо» – на воровском жаргоне означает нож.

26

Драга получила такое название по фамилии ее конструктора Павла Недовеса.

27

Тигль или тигель – в данном случае емкость для плавки различных материалов.

28

БУР – барак усиленного режима.

29

Зашквар (уголовное арго) – позорный, табуированный для заключенного поступок, ставящий зэка вне закона.

Content

АНОНИМYС
Выжига, или Золотое руно судьбы

Пролог. Старший следователь Волин

Глава первая. Гость из особого отдела

Глава вторая. Крыса по имени Гитлер

Глава третья. Ночной визит ангела смерти

Глава четвертая. Приказано взять живым

Глава пятая. Немец поневоле

Глава шестая. Умри ты сегодня

Глава седьмая. На крючке у блатарей

Глава восьмая. Долг и выкуп

Глава девятая. Скользкий, как налим

Глава десятая. Потерянный рай

Глава одиннадцатая. Занимательная педагогика

Глава двенадцатая. Человек со шрамом

Глава тринадцатая. Учитель – ученику

Глава четырнадцатая. Наследство Циркуля

Глава пятнадцатая. Встреча с душегубом

Эпилог. Пять миллионов юаней

Примечания