Антоний, митрополит Сурожский

Уверенность в вещах невидимых. Последние беседы (2001–2002)

Дорогой читатель!

Выражаем Вам глубокую благодарность за то, что Вы приобрели легальную копию электронной книги издательства «Никея».

Если же по каким-либо причинам у Вас оказалась пиратская копия книги, то убедительно просим Вас приобрести легальную.

Как это сделать – узнайте на нашем сайте www.nikeabooks.ru

Если в электронной книге Вы заметили какие-либо неточности, нечитаемые шрифты и иные серьезные ошибки – пожалуйста, напишите нам на info@nikeabooks.ru

Спасибо!

От переводчика

Митрополит Антоний Сурожский – одна из самых ярких личностей XX века. Его слово, предельно трезвое, обращенное к самым глубинным вопросам человека, и в то же время живое, открытое, вдохновенное, неизменно находит отклик у его многочисленных читателей, независимо от их убеждений, верований, образования или культурных корней. Его книги, проповеди, выступления на радио и телевидении, его лекции в университетах и семинариях, в больницах и школах широко известны в Англии, где проходило его служение, во Франции, США, Бельгии, Германии, Швеции и других странах, которые он посещал, будучи представителем РПЦ и экзархом МП в Западной Европе.

Вниманию читателя предлагается перевод последней серии бесед, которые вел митрополит Антоний в течение 2001–2002 гг. в лондонском приходе, где он настоятельствовал более сорока лет. Он выступал перед своей паствой, созданной, взращенной и окормляемой им на протяжении полувека, поэтому неслучайна та атмосфера открытости, доверия и стремления к взаимопониманию, в которой проходили встречи.

По содержанию этот цикл бесед можно рассматривать как духовное завещание владыки. Митрополит Антоний свидетельствует словом и всем своим долгим жизненным опытом о необходимости самоотверженно, с непоколебимой верностью и честностью стоять перед Богом, не загораживаясь от Него своими несовершенными представлениями о Нем, о мире, о человеке, о себе. Беседы отличаются крайней сконцентрированностью мысли, лаконичностью, отточенностью формулировок. Каждое слово, даже порядок слов значимы. Читатель, уже знакомый с книгами владыки, заметит, что на этот раз он приводит гораздо меньше, чем обычно, притч, его яркая, самобытная индивидуальность, талант оратора как бы отступают, становятся прозрачными – весь он погружен в размышления о «вещах невидимых», отдан стремлению передать словами опыт, находящийся за пределами слов.

Уникальность этих бесед поставила перед переводчиком чрезвычайно сложную задачу. При работе над ними особое внимание уделялось крайне бережному отношению к тексту и максимально корректной (в пределах нашего понимания) передаче смысла. В переводе были сохранены стилистические приемы и шероховатости, присущие устной речи, сюжетные повторы, неизбежные в беседах, которые продолжались на протяжении девяти месяцев. Внимательный читатель убедится, что в большинстве случаев они не только неслучайны, но и необходимы.

Подготовка бесед к публикации велась под руководством опытных переводчиков текстов митрополита Антония Е. Л. и Т. Л. Майданович, с учетом редакторской правки М. Е. Уманцевой и критических замечаний Ф. де Грааф и А. И. Шмаиной-Великановой.

Е. Ю. Садовникова

1. Уверенность и вопрошание[1]

В этой серии бесед мне хотелось бы поделиться тем, что накопилось у меня в сознании и на сердце за долгие годы, но я не уверен, как мне удастся это сделать. Поэтому я постараюсь говорить как можно яснее, а вы постарайтесь услышать за пределами слов, понять из глубины своего сердца, своего жизненного опыта то, что я пытаюсь донести.

Несколько лет тому назад мне предложили выступить на Би-би-си с беседой о вере, и когда я закончил свою беседу, человек, ответственный за передачу, сказал: «Отец Антоний, мы вас больше никогда не пригласим в наши религиозные передачи». Я спросил: «Что, моя беседа была безнадежно плохой?» Он ответил: «Нет, не в этом дело. Нам не нужна ваша уверенность. Нам нужны сомнения и вопросы».

И я думаю, мы живем в такое время, когда не только Би-би-си, не только люди неверующие, но и те, у кого есть вера – религиозная или философская, кто верит в жизнь, в истину, в человека, потрясены тем, что происходит. Я говорю сейчас не только об ужасе, который охватил Америку[2] и распространился по всему миру. Я говорю о постепенной утрате веры, о том, что все меньше людей приходит в Церковь, а в Церкви и вне ее возрастает число тех, кто ставит серьезные вопросы, пытливые вопросы о собственной вере и о вере, которую они унаследовали от родителей. Как можно верить в человека? Как можно верить во все то, что мы провозглашаем о Боге? Что такое вера? Мы переживаем момент, поворотный момент, к которому, я уверен, нам необходимо отнестись со всей серьезностью, потому что, осознанно или нет, весь мир переживает его. Что такое вера? Что такое сомнение? Что такое вопрошание? Можно ли утверждать, что ты искренне и честно веришь и в то же время ставить вещи под вопрос?

Можно ли считать себя верующим, то есть заявлять, что веришь в Бога, и говорить Ему: «Я Тебя не понимаю»? Много лет тому назад эти слова обратил к Богу Иов, столкнувшись с проблемами, которые поставила перед ним жизнь.

Тот же самый вопрос ставил не так давно, уже на моей памяти, старец Силуан[3], который четырнадцать лет бился, пытаясь разрушить стену, отделявшую его от Бога, и в конце концов, когда его силы иссякли, когда его охватило отчаяние, он воскликнул: «Господи, Ты неумолим!» И в этот момент, как он пишет в одном из своих писем, в нем что-то прорвалось: рухнула последняя преграда, рухнула последняя надежда на человеческие силы, и он ощутил присутствие Христа. Христос стоял рядом. И старец Силуан пишет, что прочел в выражении Его глаз, во всем Его облике такую любовь, такое сострадание и милосердие, что никогда этого не забывал; и всю оставшуюся жизнь жил с сознанием присутствия Христова, которое стало неотделимым от него даже, когда он не ощущал его явно[4].

Поэтому мне хотелось бы подчеркнуть: когда приходит сомнение, неуверенность, когда мы ставим под вопрос то, что раньше казалось простым и ясным, мы не согрешаем. Я чуть было не сказал: это наше право. Скажу больше: это – наш долг, право и долг, потому что Бог нас призвал быть Его друзьями: «Я уже не называю вас рабами, но друзьями, потому что раб не знает, что хочет его господин, а Я поделился с вами всем» (ср. Ин. 15:15). Это – смысл того, что Христос говорит в Евангелии. Он хочет, чтобы мы понимали, но Он не предполагает, что мы всегда будем все отчетливо видеть и понимать. И поэтому для нас бесконечно важно сознавать, что на каждом этапе жизни наша вера может быть совершенной с точки зрения достигнутой нами на сегодня духовной зрелости, но в то же время она неполна и несовершенна, если оценивать вчерашнюю веру с точки зрения сегодняшнего опыта или в конце жизни подводить итоги всего пройденного пути.

Я настаиваю на этой теме вопрошания и сомнения и при этом намеренно разграничиваю понятия «ставить под вопрос» и «ставить вопросы». Мы можем ставить вопросы в простоте, если готовы получить ответ и принять его, а можем ставить вещи под вопрос, поскольку до сих пор не получали исчерпывающих или удовлетворительных ответов. Это очень важно: мы должны быть честными перед Богом и перед собой. Богу нужно, чтобы Его окружали не легковерные люди, но люди, которые знают Его достаточно, чтобы доверять Ему порой за пределами своего ограниченного знания.

Откуда берется вера? Что такое вера? Веру можно понимать по-разному. С одной стороны, вера – это уверенность. Когда святые говорили о своей вере в Бога, они говорили о внутренней уверенности в том, что узнали о Боге, Которого встретили в глубинах своей души. Но у веры есть другие оттенки. Вера означает верность. Если мы верим, что наше знание о Боге и о нас самих – правда, что отношения, которые установились у нас с Ним однажды, подлинны, то все это должно стать основой нашей жизни, так же как если бы мы обрели друга: дружба нам приносит радость, но мы обязаны жить в ее меру В сущности, вера означает быть достойным дружбы, которая дается и даруется безоглядно, щедро, порой дорогой ценой. Нам известно из человеческих отношений, что зачастую мы оказываемся неспособными жить в меру той дружбы, которую получили как драгоценный дар. Но наш друг от нас не отворачивается, он терпит, он остается нам верен, даже если мы колеблемся, даже если порой другие отношения, другие события влекут нас сильнее, чем та драгоценная дружба, которую мы однажды обрели. Чаще это бывает в отношениях между мужем и женой, между детьми и их родителями.

Вера, таким образом, – это уверенность в невидимом (Евр. 11:1), потому что встречу, произошедшую в глубине души, нельзя выразить словами, это – опытное переживание. Если говорить о природе веры, то я хотел бы отослать вас к отрывку из писаний святого Макария Египетского[5], в котором он задается вопросом: с чего начинается вера? Вера, говорит он, не то же самое, что опыт, из которого она рождается. Мы можем пережить мгновенный опыт глубинного приобщения к человеку или Богу, но со временем он тускнеет. Что же остается? И святой Макарий дает образ, который мне кажется очень красивым и выразительным. Он говорит: представьте себе, вы плывете в лодке ночью по течению. Темная ночь, глубокое небо, полное ярких звезд, вы полностью погружаетесь в тишину и покой, воды несут вас. И вы ощущаете глубинное приобщение ко всему тому, что вас окружает, к тишине, к красоте, и чувствуете, как течение покачивает вас, как мать качает ребенка на руках. Но потом лодочка оказывается на песке, и какое-то время вы продолжаете ощущать в своем теле движение волн, и, хотя уже не плывете, вы уверены в подлинности того, что опытно пережили мгновение назад. И позже, ступив на твердую землю, вы сохраняете эту уверенность и этот опыт – опыт прекрасной ночи, глубокого неба и уверенность в его реальности, потому что он каким-то образом жил в вас. (Я долго рассуждал о сравнительно коротком отрывке из писаний святого Макария Египетского, да простит он меня за это.)

То же верно и в отношении нашего опыта Бога. Бывают моменты, и я к этому вернусь, когда мы ощущаем Божье присутствие непосредственно или через общение с другими людьми. Затем этот опыт отдаляется от нас, но не совсем, потому что он продолжает в нас жить, и мы не только о нем помним, мы его как бы заново переживаем. Бывают моменты, когда опыт ярок и убедителен, у нас нет сомнений, и нам радостно. Но бывают моменты, когда он тускнеет или совсем стирается. Есть индийский рассказ для детей, в котором ребенок спрашивает мать: «Мама, почему иногда я ощущаю, что Бог здесь, близко, и мне так хорошо с Ним, а потом Он отдаляется? Почему Он ушел? Как мне Его найти?» И мать отвечает: «Помнишь, как мы играли с тобой в прятки? Ты закрываешь глаза, я иду и прячусь в кустах или за деревом и зову тебя оттуда: ау! Ты открываешь глаза, смотришь вокруг и пытаешься понять: откуда слышался голос? И бежишь на него. Порой ты находишь меня сразу, и я подхватываю тебя, и ты счастлив, и мы смеемся и обнимаем друг друга. Но порой ты ищешь и не можешь меня найти. На мгновение тебе покажется: что, если мама ушла и оставила меня здесь? И делается страшно. Вначале ты просто оглядываешься, потом оглядываешься все более и более тревожно, и в тот момент, когда я начинаю чувствовать твой страх, я выхожу из своего убежища, и ты бежишь ко мне, и я беру тебя на руки, и тебе снова радостно. Так же Бог. Он дает нам пережить опыт Своего присутствия, а потом говорит: а теперь живите с тем, что вы узнали, живите так, будто Я с вами, живите так, чтобы Я мог вами гордиться, и вам будет хорошо со Мной… И Он наблюдает, как бы из-за кустов, из-за дерева, чтобы в тот момент, как тебе покажется, что ты потерял с Ним связь, позвать тебя. Он не обязательно явится Сам, но позовет тем или другим образом: ты встретишь кого-то, и этот человек расскажет тебе о Боге, или попадешь в храм, помолишься вместе с другими и почувствуешь: да, Он здесь, Он здесь со всеми этими людьми и со мной».

То же самое происходит и с нами. Вначале мы опытно переживаем нечто, но этот опыт может потускнеть, и тогда встают вопросы. Первый вопрос: куда Бог ушел? Но потом мы спрашиваем: был ли Он здесь вообще или это моя фантазия и Бога не было? И тогда становится страшно и одолевает сомнение. И нам очень важно быть готовыми к таким ситуациям. Каждый из нас по-своему (если будет время, я к этому еще вернусь) в какое-то мгновение пережил чувство Бога. Но потом наступает период, когда мы теряем это чувство, и тогда нам необходимо верить, сохранять уверенность в том, что опыт, который мы пережили, был подлинным.

Но есть и другой аспект. На каждом этапе нашего духовного роста мы способны постигать и узнавать только в наш уровень. Бог беспределен, Его глубины неизмеримы, о свете, который от Него исходит, святитель Григорий Нисский[6] говорит: этот свет – Божественный мрак, потому что, когда на него смотришь, слепнешь… Поэтому на каждом этапе можно сказать: вот столько-то я знаю из своего опыта, сверх того – пока нет, зато другие могут знать. И это будет верно даже по отношению к нам с вами: опыт каждого из нас о себе, о жизни, о Боге, о Церкви, о Таинствах чрезвычайно различен, он может быть глубже или мельче, но он бесконечно разнообразен. На каждом этапе мы – такие, какими нам удалось стать на сегодняшний день, и мы обязаны быть собой сегодня со всей подлинностью и цельностью, потому что только так можно двигаться вперед. Если не верен своему «я» сегодня, не сможешь вырасти в такое завтра, в котором сохранишь верность себе и Богу. И есть нечто дивное в вопрошании, в осознании ограниченности нашего знания и опыта и в неожиданном понимании того, что даже наш малый опыт так богат и так глубок.

Приведу вам пример. Прежде чем стать священником, я учился естественным наукам и медицине[7]. И я помню, как профессор Кюри[8] в своих лекциях по физике говорил нам, что мы должны проводить научные исследования очень серьезно, с предельной честностью, не пытаясь объявлять о результате до того, как он получен. Как только мы составим цельное представление о предмете нашего изучения, первое, что нам необходимо сделать, это сказать: представление истинно на том уровне, до которого мы доросли на сегодняшний день, теперь пора ставить вопросы. Для начала мы соединили все факты и все наши знания в единую картину, теперь пришел момент приступить к поиску того, что в этой картине неполного, несовершенного, какой в ней изъян, с тем чтобы, если необходимо, взорвать гармоничное видение, которое у нас сложилось, потому что только так мы сможем открыться более полному и глубокому знанию.

Так действует ученый. Составив четкое мнение о научной проблеме, он спрашивает себя: нет ли ошибки в моих рассуждениях? Был ли я предельно честен в своих построениях? И если ответ «да», значит, пора приступать к поиску фактов, которые взорвут мои представления, потому что они слишком мелки для того, чтобы вместить реальность.

Это чрезвычайно важно, потому что такой подход применим и к нашим отношениям с людьми, и к нашим представлениям о них; он применим и к нашему пониманию Бога. На каждом этапе нам может открыться истинное знание о Боге, но это знание может оказаться истинным только на данный момент, в меру нашей духовной глубины, развития и возраста. И как радостно думать, что наше понимание будет дополняться новыми открытиями, и наше представление о Боге со временем будет становиться бесконечно прекраснее и бесконечно загадочнее! И нам не нужно бояться сказать: «Господи, мне казалось, что я понимаю, теперь я перестал понимать. Что мне делать?» И ответ таков: живи, живи молитвой, приобщаясь к людям, живи, приобщаясь к своей собственной глубине, цельно, честно, не стараясь держаться за представления, какими бы утешительными и красивыми они ни казались, потому что, если ты однажды засомневался в них, это значит, что ты их перерос, не Божью реальность, конечно же нет, а те представления, которые у тебя о ней сложились. И тогда вопрошание станет частью нашего духовного роста, нашего Богоискательства, нашего возрастания в познании Бога.

Порой, когда я так говорю, люди думают: «Как грустно. Не означает ли это, что мои познания о Боге, о себе и об окружающих людях так бедны? Чему же мне радоваться?» И мне кажется, ответ таков: на каждом этапе в тебе есть совершенство и полнота, и ты можешь радоваться тому, что, будучи таким мелким и незрелым, ты способен знать Бога так, как Его знаешь, способен Ему поклоняться так, как поклоняешься, способен обращаться к Нему так, как обращаешься или мог бы обратиться. Но как будет дивно, когда, созрев, ты перерастешь свой теперешний уровень, когда твое знание о Боге станет шире и глубже и твоя радость в Нем бесконечно полнее.

Вот почему вопрошание это не неверие. Ставить вещи под вопрос способен только тот, у кого есть подлинная вера и уверенность, тот, кто готов сказать: «Все, что я знаю, все представления, которые у меня сложились, все, что я услышал и прочитал, все, чему научился, – ничто по сравнению с широтой, глубиной, высотой, величием Живого Бога. И как дивно сознавать, что, хотя мои представления подлинны, это детские представления, которые с возрастом, со временем станут богаче, неизмеримо богаче».

Прибавлю одно замечание. Знание, которым я обладаю сегодня, может наполнить все мое существо, но только в том случае, если я заживу в меру того, что мне было дано. Оно будет бесполезно, если моя вера не стала верностью. Пока я не научился быть верным своему знанию, верным себе, я не смогу расти дальше, разумеется, если не случится катастрофа, не произойдет нечто такое, что потрясет меня до глубины души и полностью поставит меня под вопрос. Это чрезвычайно важно сознавать.

В следующей беседе я хотел бы показать, какими путями разные люди приходят к пониманию того, в чем состоит их вера, и к чему это понимание обязывает. Я сейчас думаю об учениках, которые встречались с Христом, когда Он еще был ребенком, – кого они в Нем увидели?[9] Или встречались с Ним уже взрослым, – почему Нафанаил на простое замечание: «Я видел тебя под деревом», отвечает: «Господь мой и Бог мой»?[10] Почему Петр произносит: «Ты – Сын Божий» (Мф. 16:16) – в момент, когда об этом еще ничего не говорилось? Как люди встречают Христа на глубинах, которые невозможно описать словами? Об этом я буду говорить в следующий раз.

А сейчас я предлагаю помолчать несколько минут. Я прошу прощения за то, что говорил слишком медленно, но помимо того, что я устал, это вещи, о которых не так просто говорить.

2. Свидетели жизни вечной[11]

Как я говорил в прошлый раз, цель этой серии бесед – поставить себя под вопрос, подумать над тем, что мы понимаем под верой, что значит верить; и, помимо этого, смело или даже дерзновенно пересмотреть свое отношение к Богу, потому что очень часто в наших молитвах мы утверждаем то, что, как мне кажется, на самом деле не чувствуем. И вот сегодня я хотел бы начать с размышления о том, что значит верить, взять несколько примеров и поставить вопрос, какое это имеет к нам отношение.

Вера в первую очередь означает подлинное доверие, основанное на уверенности, с другой стороны, вера – это верность тому, во что мы верим, и Тому, в Кого верим; и важно помнить обе эти стороны, потому что одного без другого не бывает. Встречая людей на протяжении моей долгой жизни, я все время спрашивал себя, что они понимают под верой и как к ней приходят. И мне хотелось бы привести вам несколько примеров.

Первым мне вспоминается один старый человек, которого я встретил много лет тому назад в России. Он был неверующим всю свою жизнь: он не верил в Бога и в человека потерял веру, потому что не встретился с откровением Божьим, которое могло бы ему открыть путь к вере. Но также он не мог поверить и в то, что люди говорили о своей вере, видя, как они относятся к нему и как ведут себя в жизни.

И он мне рассказал, как, понаблюдав достаточно верующих и неверующих, он однажды забрел в церковь. Он ничего не ожидал, просто хотел посмотреть, как она выглядит изнутри и что за люди туда приходят. И он рассказывал, как его охватило навсегда оставшееся в памяти чувство, что все люди, которые там собрались, пришли с добрыми намерениями, со взаимной открытостью, со всей любовью, на какую способны. Прежде ему никогда не приходилось встречать общину, группу людей, которые собрались бы во имя общей веры и которые по этой вере любили бы друг друга, открылись бы друг другу. О, он не имел в виду, что они были ангелами во плоти и их отношения были воплощением доброты – в них была и резкость, и нетерпеливость, но в целом он чувствовал: эти люди принимали незнакомого человека, который стоял рядом с ними, как друга, как брата, как сестру Это произвело на него такое сильное впечатление, что он стал приходить снова и снова по единственной причине – он изголодался, ему необходимо было находиться среди людей, которые любят друг друга. Он не был наивным, он знал, какими эти люди были в обычной жизни: у них были заботы, трудности, страхи, но здесь, в церкви, с ними что-то происходило, и церковь была тем местом, где это происходило. Он не обратился сразу умом и сердцем к познанию Бога и вере в Него, но потянулся к людям, которые были в церкви, и попытался стать одним из них, научиться их отношению друг к другу. Он ощутил мир, он ощутил покой, почувствовал: церковь – место, где нет ничего, кроме стремления к добру. И это стало для него началом встречи с Тем, Кто даровал этот мир: «…мир Мой даю вам; не так как мир дает, Я даю вам» (Ин. 14:27).

Другой похожий случай произошел у нас. Несколько лет тому назад в наш храм пришел человек с посылкой для одной из прихожанок. Он был неверующий, довольно нетерпеливый, почти что агрессивный и рассчитал время так, чтобы прийти к концу службы, потому что намеревался передать посылку, но не хотел иметь ничего общего с тем, что происходило в этих стенах. Но Провидение распорядилось по-своему: он пришел до того, как вечерняя служба закончилась. В нетерпении он расположился со своей посылкой на скамейке у выхода. И тут с ним нечто произошло, потому что после того, как он передал посылку и все ушли, я обходил церковь и обнаружил, что он все еще сидит у выхода. Я осторожно заметил: «Время расходиться по домам». Он сказал: «Нет, сначала вы должны мне объяснить: что здесь происходит? Что на меня нашло, что повлияло на меня? Я неверующий, я уверен, Бога нет, но все-таки здесь нечто происходило. Что это было: мерцание свечей? заунывное пение вашего хора? покой, какого не встретишь на улице?» Я пожал плечами и ответил ему: «Я бы сказал, это – Божье присутствие, но если вы уверены, что Бога нет, вам придется поискать другое объяснение». Он сказал: «Да, но я хочу прийти сюда, когда в церкви никого не будет и на меня не сможет подействовать коллективная истерия ваших прихожан. И вы тоже уйдите: я не хочу, чтобы на меня влияло ваше присутствие». Я согласился: «Хорошо, приходите».

Он приходил несколько раз, подолгу сидел и однажды сказал мне: «Знаете, когда здесь никого нет, и вас тоже нет, в этой церкви все равно остается нечто, с чем я не встречался, не находил больше нигде. Предположим, это – Бог, Который здесь живет, и в Его присутствии людям хорошо, спокойно, уютно, они испытывают друг к другу добрые чувства. Что из того? Вы дали Ему жилище, Он здесь удобно устроился, Он гостеприимно вас встречает, когда вы приходите, но что дальше?» Я ответил: «Не знаю, приходите еще и выясняйте». Он продолжал приходить и однажды сказал мне: «Знаете, я заметил вот какую вещь: когда люди приходят в церковь, на их лицах – забота, в их поведении – напряженность, но уходят они успокоенные. Чувствуется: они в мире с самими собой и друг с другом. И есть еще одна вещь, которую я просто не могу понять. Люди, которые подходят на утренней службе к ступеням вон там впереди и получают что-то из чаши ложкой, подходят с одним выражением, а когда идут обратно, их лица совершенно меняются, в них появляется свет, в их глазах свет. Поэтому ваш Бог, должно быть, не только Хозяин этого здания, Он – активный Бог, Он что-то делает с людьми, и я хотел бы, чтобы кто-то сделал это и для меня». Я сказал: «Да, но что вы собираетесь делать дальше?» – «Я хочу, чтобы вы со мной поговорили и объяснили мне то, чего я не понимаю или не знаю». И какое-то время он регулярно приходил, потом стал посещать службы, спокойно и тихо стоял и однажды сказал мне: «Теперь я знаю: Бог, ваш Бог – это активный Бог, Который меняет людей. Мне тоже нужно измениться. Можно мне креститься?»

Это пример другого опыта: с общиной, которая, как вы прекрасно знаете, состоит из самых обыкновенных людей – никто из нас не святой, у всех есть свои трудности, свои проблемы, – но со всеми вместе в Божьем присутствии и силой Божьей нечто происходило. Этот человек стал верующим, потому что он обнаружил здесь то, с чем нигде больше не встречался. И когда я говорю «нигде», я не имею в виду в других церквах, а просто вне Церкви.

В первом примере говорится о том, как пожилой человек из России обнаружил, что люди, которые в свое время открыли для себя Бога, собираясь вместе, как бы стряхивают с себя, словно пыль, все поверхностное, мелкое, уродливое и являют всю свою красоту – одни в большей степени, другие – в меньшей, но пыль остается снаружи. В другом примере ситуация, если можно так выразиться, еще более разительная: человек открыл для себя реальность Бога через то, что Бог делает с людьми.

И здесь встает несколько проблем, упомяну пока только одну: эти примеры показывают, насколько верны слова апостола Павла, что мы носим святыню «в глиняных сосудах» (2 Кор. 4:7), «в разбитых» (Пс. 30:13), недостойных сосудах. Эти два человека обнаружили, что мы, наша община, состоящая из самых обыкновенных людей, несовершенных, грешных людей, открыла для себя измерение, которое им было неведомо – измерение божественной реальности, вечности, святости, любви, – и несла крупицу этого измерения из церкви в мир.

Есть вопрос, который я задавал себе не раз. Я хочу предложить вам подумать над ним вместо того, чтобы пытаться самому давать на него ответ, потому что у меня нет исчерпывающих ответов на все, о чем размышляю. Что происходило с учениками при встрече с Христом? Что происходило с толпами людей, которые окружали Христа и Его учеников? И первый вопрос, который передо мной вставал: Христос – Бог, пришедший в мир во плоти, и с самого начала Своей жизни на земле – новорожденный младенец, мальчик, юноша – Он уже воплощенный Сын Божий. Его окружали люди, которые этого не знали, но которые с Ним встречались. Каким они Его видели?

Известно несколько так называемых «евангелий детства» Христа, в которых много фантастического. Они не подтверждаются историей и, вероятно, не имеют ничего общего с реальностью[12]. Но меня поражает то, что Он был мальчиком, подобно другим мальчикам, ребенком, подобно другим детям, у Него были взаимоотношения со Своей Матерью и с Иосифом. Как люди Его тогда воспринимали? Разумеется, не как образец благочестия и святости, каким евангелия детства стараются Его представить. Скорее всего, Он был обыкновенным, здоровым, разумным мальчиком. Те из учеников, кто знал Его в детстве, кто жил в соседних деревнях, в Капернауме и в окрестностях, должно быть, встречаясь с Ним, видели в Нем обыкновенного ребенка, но все-таки что-то еще, что-то сверх того: возможно, такую чистоту, чуткость, способность любить, такую способность отдавать себя другим и за других, какую не ощущали в самих себе. С самого начала они находились в присутствии воплощенного Бога, Который, должно быть, постепенно открывался им в растущем и развивающемся ребенке. Нам это невозможно ни понять, ни представить, но это – нечто подлинное: Бог присутствовал в Нем в полноте Своего Божества, и в то же время Иисус был обыкновенным для своего возраста ребенком. Возможно, Ему была свойственна мера восприимчивости и понимания, недоступная другим людям. Вспомните рассказ о том, как Иисус отстал от родителей и как позже Его обнаружили в Иерусалимском храме, где Он беседовал с учителями и старейшинами, которые задавали вопросы и слушали с изумлением Его ответы (Лк. 2:41–47). В Его ответах присутствовало знание Бога и знание священных предметов, которое Он, быть может, выражал словами, свойственными Своему возрасту, или, скорее, не имеющими возраста словами истины и красоты.

И наконец, те, кто знал Его в Назарете или встречался с Ним во время паломничеств. Одним из них был Нафанаил. Иисус с кем-то разговаривал, а затем, обернувшись к Нафанаилу, сказал: Вот израильтянин, в котором нет лукавства. Они никогда раньше не встречались, и Нафанаил спросил: Почему Ты знаешь меня? И Иисус ответил: Когда ты был под смоковницей, Я видел тебя. Что это значит? Разумеется, это может означать, что Нафанаил стоял на коленях и молился и Иисус его заметил, но, без сомнения, Нафанаил не единственный человек, которого Иисус видел молящимся. И ответ Нафанаила выходит далеко за рамки обычной реакции человека, застигнутого во время молитвы. Он говорит: Ты Сын Божий, Ты Царь Израилев (Ин. 1:47–49). И в ранних комментариях поясняется, что в тот момент Нафанаил молился Богу, а по словам Христа он понял, что Иисус – тот Бог, Которому он молился, сам того не ведая. Одна эта встреча заставила Нафанаила безоговорочно поверить, что перед ним – воплощенный Сын Божий.

Потом мы читаем о других Его учениках, ничем не примечательных, обыкновенных людях, не получивших никакого религиозного образования, рыбаках. Христос и раньше их встречал, они знали друг друга в Галилее детьми, юношами, молодыми людьми. Он видит их на берегу моря и обращается к ним со словами: Идите за Мною (Мк. 1:17). И они оставляют все и следуют за Ним. Что означает этот акт полного доверия? Что они почуяли в Нем? Почему смогли оставить все имущество, все свои дела, чтобы следовать за Ним, сопровождать Его в странствии, о котором ровно ничего не знали? Нельзя сказать, что с первого мгновения ученики уверовали так, как верили святые, жития которых мы читаем, ведь раз за разом перед ними вставали проблемы, брало верх их как бы еще неискупленное человеческое естество. Когда Иисус стоял перед судом, Петр трижды отрекся от Него из страха, что в нем признают ученика. Но потом с ним нечто произошло: когда, предав своего Друга в третий раз, Петр вышел со двора и оглянулся, Христос повернул голову и посмотрел на него. Их глаза встретились, и Петр горько заплакал.

Человеческое естество брало верх еще не раз. У креста мы видим только Иоанна, самого юного из всех, в котором не было ничего, если можно так выразиться, кроме любящего сердца, и Матерь Божью. Матерь Божья стояла там, зная, Кем был Ее Сын, зная, что родила Его на смерть, зная, что не смеет проронить ни одного слова мольбы, чтобы защитить Его от смерти ради спасения мира. Она принесла Его в живую жертву без единого слова протеста. Это был акт веры. Она поверила Богу, но Он не обещал, что Христос воскреснет, а только то, что Он – Спаситель мира. И даже это было Ей сообщено не так явно. У креста мы видим Мать, которая отдает Своего Сына на смерть, потому что Он был рожден для этого часа, и юного ученика, которого простая и цельная любовь привела разделить ужас, боль Матери и умирание своего любимого Учителя. В тот момент вера выразилась в верности, она еще не была тем, что мы называем религиозной верой. Иоанн был верен своему Другу, и, поскольку его Друг был Богом, верность Другу оказалась за пределами земной верности.

Но где были другие ученики? Иуда повесился. Он предал Христа и не ожидал для себя прощения и спасения. Остальные, собравшись вместе, заперлись в страхе. Один из них, Петр, ощущал себя предателем, другие сознавали, что сбежали из трусости, а Фомы вообще с ними не было. И когда Христос явился посреди них, они обрадовались: Он жив, смерть каким-то образом над Ним не восторжествовала. И Христос засвидетельствовал о Себе, что Он воскрес из мертвых, Он – не дух. И радость их была велика. А потом пришел Фома. Что он увидел? Он увидел десять своих товарищей, которые радовались воскресению Христа, но сами не изменились. Их страх сменился ликованием, но они были те же. Он не мог поверить, что, повстречав воскресшего Христа, они могли оставаться такими же, какими он знал их раньше. И Фома сказал: Пока опытно не удостоверюсь, чть означает Его воскресение, не поверю. И, явившись, Христос предоставил Фоме возможность удостовериться[13], но тот не стал этого делать. Увидев Христа, Фома сразу понял, что встретил Того, Кто воскрес, и поверил в воскресение (ср. Ин. 20: 24–28).

И только позже, когда Святой Дух сошел на учеников, они изменились настолько, что в любых обстоятельствах всякий узнавал в них Божьих служителей. Одни видели в них посланников истины и жизни и следовали за ними, другие видели в них проповедников ложного божества, неправды и убивали их вместе с их учениками, но опыт встречи с ними всегда был абсолютно убедительным.

Если задуматься о нас самих, каково наше положение, каждого из нас? С одной стороны, мы – такая община, в которой неверующий человек обнаружил крупицу Божественного присутствия. Каждый из нас – разбитый глиняный сосуд, и все же в этом сосуде есть капля вечной жизни, которую даровал нам Бог, и когда мы встречаемся в церкви, мы как бы оставляем за дверью все, что преднамеренно недостойно Бога. Я говорю «преднамеренно», потому что в нас многое недостойно Его, но наше намерение, наше желание, наша устремленность, наша решимость в том, чтобы стать действительно достойными – нашей верностью стать достойными Бога, Который верен. И каждый из нас должен поставить перед собой вопрос: кто он, каково его положение? Каждый из нас коснулся края ризы Христовой, уловил Его присутствие, услышал Его голос, что-то нас поразило, и мы стали Его последователями, я не говорю – учениками, потому что ученик – это больше, чем последователь. За Христом следовали толпы людей ищущих: ищущих вечной жизни в самих себе и в окружающих людях. Каждый из нас уверен, что да, Бог есть, что да, Христос – Сын Божий, что да, Дух Святой сходит и научает нас. Но есть измерение, которое Бог требует от нас, или, точнее, которое необходимо нам для того, чтобы вырасти в иную меру полноты. Это не только уверенность, это – верность. Если то, что мы знаем о Христе, истинно, если Его учение – Истина, почему же мы изо дня в день остаемся чуждыми этому учению?

Этот вопрос я хочу поднять в следующий раз, посмотрев, с одной стороны, на нашу жизнь, а с другой стороны, на молитвы, которыми мы молимся. Я надеюсь, что моя беседа не была слишком невнятной. Постарайтесь продумать ее и разобраться, потому что это важно, и я стараюсь нащупывать ответы. Делайте то же самое.

3. Молитвы святых[14]

Как вы знаете, в этой серии бесед я намеривался поговорить о вопрошании и отчасти о сомнении. Каждый раз, когда кто-нибудь затрагивает эти темы, он вполне справедливо подвергается суровой критике за то, что покушается на простоту и цельность веры других людей. Но я глубоко убежден, что у каждого из нас есть вопросы, которые остаются неразрешенными в нашей жизни, в сердце, в житейском опыте, и, большей частью, мы закрываем глаза на эту проблему. Мы говорим: «Я потом разберусь» или «Это должно быть верно, потому что так говорит Церковь или потому что так говорит тот, кому я доверяю». И в результате мы лишаем себя возможности созреть и в доверии к Богу, и в постоянно углубляющемся понимании Его путей.

И сейчас я стараюсь не поколебать чью-то веру, а заставить себя, но, возможно, и вас всмотреться в то, что мы считаем истиной, и поставить перед собой вопрос: в какой мере я сам уверен в той истине, которую исповедую? Это чрезвычайно важно для священника, потому что он обязан провозглашать Божью истину и каждый раз оказывается перед лицом если не сомнений, то раздумий: «Имею ли я право из своего малого опыта, из его ограниченности провозглашать Божью правду?» Но это важно не только для священника: перед каждым из нас, перед всеми нами требовательно встают молитвы Церкви.

Церковь – очень сложное сообщество людей. С одной стороны, это место, где пребывает Бог, с другой – Церковь состоит из людей хрупких, находящихся в становлении. В какой-то мере мы – народ Божий, потому что мы все коснулись края ризы Христовой, даже если не пошли глубже первой встречи, если наша встреча не стала откровением. Но все вместе, в нашей общности мы обладаем большей полнотой истины, большим знанием, большим опытом, чем каждый в одиночку, сам по себе. И в этом смысле Церковь – удивительный организм, потому что в ее сердцевине пребывает Господь Иисус Христос, Который являет Собой откровение, провозглашение, воплощение Божьей истины, и Святой Дух, Который Своим дыханием помогает нам ее постичь. Но, как уже было сказано, каждый из нас несовершенен, потому что мы еще не обрели зрелости святых, которая даже у святых не достигает полноты вплоть до конца их жизни, а может быть, до свершения времен.

И я хотел бы сегодня обратить ваше внимание на несколько вещей. Как я уже говорил, мы все употребляем молитвы, в которых заключен опыт святых. Этот опыт может быть чрезвычайно глубоким, нести в себе почти совершенное знание, но надо помнить, что он выражен в словах, наших обыкновенных словах с присущей им ограниченностью человеческой речи. Больше того, мы молимся на понятном нам языке, а не на том языке, на котором опыт, находящийся за пределами словесного выражения, был изначально запечатлен. И поэтому, когда мы читаем молитвы, мы должны впитывать то, что в них говорится, и в то же время, как только представляется случай, ставить перед собой вопрос: правильно ли мы используем слова, означают ли они именно то, что мы в них прочитываем? Я вам приведу пример: мы употребляем слово «грешник» в разных ситуациях, и для нас грешник – это тот, кто нарушает Божьи заповеди, что абсолютно верно, но есть нечто более глубокое и трагически важное в понятии греха.

Святой Иаков в своем Послании говорит, что грешить означает перейти с Божьей территории на территорию Его противника[15]. Можно дать такой образ: река разделяет два удела, два царства. Одно всецело, полностью принадлежит Богу, другое человеческой неверностью предано в руки зла. Грешить означает перейти через реку из Божьей области в область недоверия, полумрака, зла. Если рассуждать на этом уровне, то действительно существует опасность совершить зло, преступив заповеди, которые Бог нам дал с тем, чтобы оградить нас от последствий нашего предательства, но сущность греха состоит в нашей готовности покинуть Божий удел и войти в иную реальность.

Мы никогда не думаем о грехе в этих категориях. Мы считаем, что грех – конкретные злые дела, ложь и так далее, но не наша неверность Тому, Кто сотворил нас с любовью, Кто из любви к нам стал одним из нас, чтобы разделить нашу жизнь и умереть из-за наших грехов. Это один пример, и я не хотел бы задерживаться и приводить другие. Я еще вернусь к понятию любви, потому что мы постоянно говорим, что Бог – это любовь. Но знаем ли мы вообще, что такое любовь, что значит любить? Мы вполне справедливо думаем о любви в человеческих категориях, но нет ли в ней чего-то большего? Мы сейчас к этому вернемся.

Но сначала я хотел бы, чтобы мы немного поразмышляли о молитве, которую читает священник во время великой ектеньи на Литургии. Так легко ее произнести, прочитать слова, признать их правоту, согласиться с тем, что в них заключено. И потом неожиданно может оказаться, что мы стоим как бы перед судом слов, которые только что произнесли: «Господи Боже наш, Егоже держава несказанна[16] и слава непостижима, Егоже милость безмерна, и человеколюбие неизреченно». Когда мы говорим о Боге, что Его слава сияет настолько ярко, что мы ослеплены этим сиянием, что Его могущество беспредельно, нам кажется, будто мы сказали нечто простое и понятное. Но так ли это? Что мы знаем о Божьем сиянии?

Святой Григорий Нисский по этому поводу говорит: Божье сияние настолько ослепительно, что мы не способны выдержать его свет. Нам приходится говорить о Божественной тьме, хотя объективно в действительности Бог окружен сиянием, но в нашем опыте чем ближе мы подходим к видению славы Божьей, тем ослепительнее, тем недоступнее, тем непроницаемее она становится для нас. Отдаем ли мы себе в этом отчет? Если понимать славу, сияние упрощенно, легко себе представить Бога блистающим, сияющим, как звезды на небе, как сияние дня. Но можно ли смотреть на солнце и не ослепнуть? Как понимать, что Божье сияние нельзя описать словами? Что нам об этом известно? Задумывались ли мы когда-нибудь об этом?

Тот же вопрос можно поставить и о Божьем могуществе. Легко сказать, что Его держава несказанна: раз Он – Бог, Он все может. Но посмотрите на мир, в котором мы живем, на зло, которое присутствует в этом мире, больше того, вдумайтесь в события Воплощения: Господь Вседержитель отдает Сына Своего на смерть для того, чтобы победить зло. Где же Его непостижимые сила и могущество? Они – нечто большее, чем могущество царей и воинов, которое мы видим в истории. Божье могущество беспредельно, но в то же время Бог терпит поражение от всего, что есть в нас злого: мыслей, желаний, слов, действий – личных и коллективных.

Поэтому, читая эту молитву, мы должны поставить перед собой вопрос: что мне в ней понятно, что известно? А если что-то непонятно, почему бы просто не сказать: «Господи, я стою в благоговении перед непостижимым, я стою в благоговении, в молчании, в преклонении, потому что слова, которые я произнес, говорят мне о том, что я ничего не понимаю, ничего не знаю, кроме одного: я знаю Тебя, Господи, не в этой славе, не в этом сиянии, а в смирении, которое Ты явил в Воплощении Своего Сына, в Твоей щедрости, с которой Ты отдал Своего Сына ради моего спасения. О Господи, как это может быть?» Или, если хотите, можно сказать: «Любовь, которая способна вырасти в такую меру, находится за пределами человеческого понимания, она так непостижимо велика, что я могу только пасть на колени и поклониться».

Но дальше идут слова: «Егоже милость безмерна и человеколюбие неизреченно». И мы их произносим, потому что каким-то образом, из опыта Церкви, из глубины нашего собственного, очень ограниченного, но подлинного опыта мы знаем: эти слова истинны. И все-таки порой мы в них сомневаемся: «Твоя милость безмерна? Господи, я смотрю на окружающий меня мир, на мир, который Ты любишь, и в нем столько ужаса, что я не могу понять, как Ты можешь это терпеть. Ты дал миру, людям в особенности, свободу, и в результате – весь ужас истории. Как мне понять Тебя? Неужели это – акт любви, неужели это – любовь к человечеству, милость?» Если рассуждать отвлеченно, как я сейчас рассуждаю, то такой вопрос может показаться странным, безосновательным, но я вам дам пример. У одной верующей русской женщины был внук. В возрасте семи лет он заболел и умер, и я помню, как она мне сказала: «Я больше не верю в Бога. Если бы у Него была хоть капля милосердия, Он не позволил бы моему внуку умереть от долгой и мучительной болезни». Я был молод, нечуток, резок и спросил ее (это было сразу после войны): «А вы никогда не задумывались о тысячах детей, которые умерли от болезней, были убиты во время войны и на протяжении всей человеческой истории? Это Вам не помешало верить в Бога?» И она посмотрела на меня с искренностью, о которой я до сих пор вспоминаю с изумлением, и сказала: «Что мне было до них? Теперь мой внук умер».

Это очень резкий, грубый пример, но поставьте перед собой вопрос: не оказывались ли мы в нашей жизни, короткой или долгой, перед лицом подобной проблемы? Мы готовы верить в Божью любовь, в милосердие, во все Его положительные качества до тех пор, пока вдруг что-то не случается с нами или с теми, кого мы любим гораздо больше себя, и тогда наша уверенность и доверие рушатся. Но чаще всего, когда доверие рушится, мы не признаемся себе в этом и не делаем вывода, что теперь я больше не верю в Бога, а просто восклицаем: «Как это может быть? Как ужасно!» Мы замыкаемся, закрываем глаза, ум, сердце.

Возьмите эту короткую молитву, четыре слова – «слава, держава, милость, человеколюбие», – каждое из них ставит нас перед проблемой нашей собственной веры и нашего собственного опыта. Мы можем отчасти ее решить, сказав: «Верую, Господи, прости мое неверие!» (ср. Мк. 9:24). И если наши слова искренни, если они действительно крик боли, вырвавшийся из нашего сердца, тогда мы имеем право их произнести, тогда они станут началом наших правдивых отношений с Богом. Но если это просто способ избежать ответственности, попытка воспользоваться словами Евангелия, чтобы, пожав плечами, сказать Богу: «Что я могу сделать, таково положение: если Ты мне не поможешь, я останусь неверующим», тогда слова «если Ты мне не поможешь» (их в тексте нет, я их прибавил), эти слова, обращенные к Богу, ко Христу, будут означать: «Ты должен мне помочь, иначе Ты будешь виноват».

Я, может быть, представляю сейчас вещи с мрачной стороны, но каждый раз, когда мы читаем какую-нибудь молитву, она заставляет нас, если мы внимательны и честны, задаваться вопросом: каково мое положение? Что я знаю опытно? Насколько я знаю Бога лично, чтобы доверять Ему в этом отношении? И порой у нас может вырваться крик благодарности Богу за то, что Он, несмотря на наши сомнения, наше непонимание, больше того, несмотря на то, что мы от Него отворачиваемся, остается верен. Мне не раз указывали, что ответ на все вопрошания содержится в книге Откровения. Там есть отрывок, где описан весь ужас власти антихриста и смерть мучеников, и в конце времен мученики обращаются к Богу и говорят: Ты был прав в путях Твоих, Господи, и оправдано наше мученичество, оправданы наши страдания, оправдан ужас, через который мы прошли. Благословен Ты, Господи! (ср. Откр. 15:3). Но у кого из нас найдется достаточно веры, мужества, величия сердца произнести эти слова?

Я привел в качестве примера эту очень простую короткую молитву, которую читаю из год в год с чувством ликования и красоты и которая постепенно вызрела в моем опыте, в моем уме и сердце и стала для меня вызовом, – вызовом, который звучит на пороге Литургии. Она произносится священником во время ектеньи после слов «Благословенно Царство…» Это – самое начало.

Если мы возьмем утренние и вечерние молитвы (я уже об этом говорил и теперь только коротко повторю), то, читая их, мы пользуемся словами, повторяем мысли, разделяем чувства, которые принадлежат святым. Мы не можем полностью им уподобиться, но порой нечто улавливаем, переживаем зачаточно опыт, о котором рассказал святой, и тогда можем разделить с ним всю его молитву, потому что знаем: мы поняли достаточно для того, чтобы прочитать молитву целиком. Но порой, как мне кажется, мы обнаруживаем, что на деле это невозможно, потому что те молитвы, которые мы читаем утром, вечером, акафисты, каноны и т. д. выражают опыт жизни, опыт Бога, опыт о самом себе целого ряда святых, и нам нужно быть достаточно реалистичными, я даже не говорю, «достаточно смиренными», чтобы понимать: если нам удается отождествиться хотя бы с одной из этих молитв, мы должны благодарить за это Бога. Но можно ли отождествиться с 10–12 молитвами, которые составляют вечернее и утреннее правила? Можно ли уподобиться по очереди святому Иоанну Златоусту, святому Василию Великому и многим другим святым и сказать: да, я вмещаю их всех? Нет, нельзя. Поэтому нам необходимо, когда мы читаем эти молитвы, читать их вдумчиво, с пониманием. Нужно взять одну фразу и сказать себе: ее я могу произнести изнутри своего малого опыта, но всем сердцем и умом. Возможно, мне недоступна вся ее глубина, возможно, когда-нибудь я открою такую глубину, о которой сейчас даже не подозреваю, но то, что я постиг, да, с этим я могу отождествиться. А следующую фразу я действительно не понимаю. Я могу обратиться к этому святому и сказать: «Вот твои слова. Мне в самом деле непонятен опыт, который лежит в их основе, но я им верю, поэтому повторю их, а ты помолись со мной и принеси их Богу, потому что это твой опыт, в который я стараюсь погрузиться. Это твой опыт, который, быть может, подхватит меня на мгновение, как воды реки подхватывают и несут маленькую лодку».

Но есть вещи, которые мы не можем повторить за святым искренне, и тогда нам нужно честно обратиться к Богу и сказать: «Господи, этот святой: святой Василий, святой Иоанн, святой Метафраст, святой Симеон Новый Богослов или какой другой знал: то, что он говорит, – истинно. Я этого не знаю». Порой будет лучше, если мы скажем: «Я не могу произнести эти слова, потому что в моих устах это прозвучит ложью». Порой можно сказать Богу: «Я прочитаю эти слова, потому что верю: в них содержится истина и, быть может, они дойдут до меня и преобразят меня внутренне». Но мы не можем читать их просто потому, что они написаны.

Чтобы показать, какое действие могут производить слова молитвы, я расскажу вам об одном случае, который пришлось пережить в нашем приходе. У нас в хоре пел пожилой человек. У него был чудный бас, но в какой-то момент он заболел, попал в больницу, и у него обнаружили рак. Я навещал его каждый день, и с каждым днем он угасал. Однажды, когда я пришел, сестра милосердия мне сказала: «Какой сегодня несчастный день: он без сознания, так что вы даже не сможете с ним помолиться, но что еще хуже – его жена и дочь, которые были в отъезде все это время и не могли приехать, наконец прибыли сегодня, и они не могут с ним проститься». Я пошел их повидать. Жена и дочь сидели вместе по одну сторону кровати. И я подумал: если все молитвы, которые он пел, проникли в его глубины, переплелись со всем его существом, то они должны его вернуть. Я встал на колени и начал петь (так несовершенно, так жалко!) песнопения Страстной и Пасхи. И пока я пел, можно было видеть, как в нем поднимается жизнь, и настал момент, когда он открыл глаза. Я сказал ему: «Ваша жена и дочь пришли проститься с вами, посмотрите налево». Он повернул голову, увидел их, они поцеловались, простились, и потом я ему сказал: «А теперь идите с миром», и он снова погрузился в бессознательное состояние и умер. Слова, которые он пел в течение всей своей жизни, слова, которые доходили до него разными путями и в разную меру, так переплелись с его душой и со всем его существом, что даже в моем несовершенном исполнении вернули его на землю.

Этим я хочу сказать, что даже если мы не способны усвоить каждое слово молитвы, нам необходимо вчитываться, вчитываться внимательно, вдумчиво, всем сердцем и умом, стараясь понять. И время от времени в течение дня вспоминать ту или другую фразу и спрашивать себя: что она на самом деле означает? Какое это имеет ко мне отношение? Что я говорю Богу, когда повторяю вслед за святым слова, которые составляют его молитву? И постепенно через слова, через образы, сопереживая опыту, который ограниченным образом выражен в молитвах, быть может, нам удастся перерасти себя и углубить свое знание о Боге.

И здесь я хочу повторить то, о чем говорил раньше: молитвы, которые мы читаем по-английски или на церковно-славянском, практически все изначально были написаны на другом языке, и наш перевод мог сузить их смысл. Поэтому нам нужно начинать с того, чтобы читать эти слова и позволить им, какие они есть, проникать в наш ум и сердце, а после этого задаться вопросом: что они означали для людей, которые составили эти молитвы? Что они означали на языке, на котором молитвы были написаны? Я дам вам пример. Мы молимся молитвой Иисусовой: «Господи Иисусе Христе, Сын Божий, помилуй меня, грешного». Это – совершенная молитва, но в оригинале она звучит не просто «меня, грешного», а «грешника – меня»[17].

Я не знаю, заметите ли вы сразу разницу, но «меня, грешного» значит, что я, один из многих-многих-многих грешников, взываю к Тебе. Если я скажу «грешника – меня», это означает, что я – самый неверный, самый негодный из всех, потому что мне было так много дано, а я так мало на это отзываюсь. В каждой молитве есть слова, которые изначально имели иной смысл, иной оттенок, и поэтому мы не должны быть пленниками слов, которые употребляем. Если, произнося слова, принадлежащие тому или другому святому, мы ощущаем скованность, ощущаем, что за ними стоит нечто большее, то постараемся собрать весь наш бедный, но все-таки подлинный опыт и понять, чту именно за ними стоит.

Думаю, на этом я закончу, и в следующий раз мне хотелось бы продолжить наш поиск смысла и истины и обратить ваше внимание на начало Книги Бытия и на другие отрывки из Священного Писания, потому что они порой сообщают нам нечто чрезвычайно важное через то разнообразие мнений, которое Отцы Церкви предлагают в своих комментариях.

4. Божья любовь[18]

Я собираюсь провести одну или две беседы, которые могут показаться спорными, и мне хотелось бы предварить их тем, что я уже рассказывал некоторым из вас. Несколько месяцев назад я получил письмо из монастыря в России. В нем говорилось: «Нас предостерегают против богословия западных православных богословов. Трое из них представляют особую опасность для наших душ. Имена двоих мы знаем и знаем, кто они. Это отец Александр Шмеман и отец Иоанн Мейендорф[19]. Мы не знаем, кто третий. Не могли бы вы нас просветить: его имя Антоний Блум».

Я не смог предоставить достаточно убедительные сведения этим людям, и то, о чем буду говорить сегодня, возможно, вызовет подобную реакцию, потому что я собираюсь поставить некоторые вещи под вопрос или, по крайней мере, показать, что к ним можно подходить по-разному В моей последней беседе (вы, может быть, ее не помните) я постарался показать, как опыт святых, выраженный в молитвах, которые мы унаследовали от них, ставит нас под вопрос. Каждая прочитанная молитва принуждает нас спросить: «Могу ли я произнести эти слова честно, то есть из глубины своего собственного опыта, правдиво и искренне? Могу ли я прочитать их с убеждением, потому что они сообщают о том, что мне уже известно, или потому что я им доверяю?» Относительно каких-то отрывков мы можем сказать: «Если святой так думал и таким образом выразил свой опыт Бога, это – правда. И хотя из собственного опыта я этого не знаю, я могу произнести эти слова из доверия к нему, стараясь найти в своем собственном духовном опыте, в своих мыслях нечто приближающееся по глубине и величию к тому, что он говорит».

Но если мы будем честными, то обнаружим, что некоторые слова святых мы не можем повторить за ними со всей верой и убежденностью. Порой нам приходится признать, что – нет, я этому не верю, это превосходит меня. Больше того, во мне есть такой греховный опыт или такая незрелость, которые вынуждают меня сказать: «Я не могу поверить этим словам, я не могу их произнести, это будет все равно что лгать перед Богом». Я настаивал на этих вещах в моей последней беседе и хочу не возвращаться к ним сейчас, но подчеркнуть тот факт, что мы все, все без исключения, должны пользоваться молитвами святых честно и говорить о том, что нам достоверно известно из собственного опыта, с абсолютной уверенностью, о том, что нам представляется возможным, с осторожностью, а о чем-то сказать Богу: эти слова я никак не могу произнести искренне.

Это, разумеется, относится не только к молитвам. Это относится к отрывкам из Евангелия, из Ветхого и Нового Заветов, в которых говорится о вещах несомненно истинных, потому что в них непоколебимо верила и верит вся Церковь, но которые для нас представляют проблему. И опять же есть слова и выражения, знакомые нам из повседневной жизни, но в контексте Священного Писания или опыта святых они не обязательно обозначают то, что мы привыкли ими обозначать. Одно из таких слов, которым мы небрежно пользуемся и над которым нам необходимо очень серьезно задуматься, слово «любить». Что мы подразумеваем, когда говорим, что Бог – это любовь? Простой ответ: это значит, что Бог любит каждого из нас так отзывчиво, так открыто, что, как бы мы ни поступали, если обратиться к Нему и сказать: «Я виноват, прости!» – Он обнимет и благословит нас. И до определенной степени это так, но при условии, что наше обращение к Богу будет заключаться в чем-то гораздо более серьезном, чем в мимолетном изменении поведения или настроения.

Порой легко обмануть если не других, то себя, переиначивая смысл слов. Я помню разговор, который у меня состоялся много лет назад с одним священником – почему бы не назвать его имя? – с владыкой Виталием, который стал главой Зарубежной Церкви[20]. Мы говорили о Боге, о любви в частности, и он высказывался очень резко о всех, кто не разделял его взгляды и мнения. И я ему заметил: «Не призывает ли нас Бог в Евангелии не просто любить друг друга, но любить наших врагов?» Он оживился и сказал: «Безусловно, и я люблю своих врагов, но ненавижу врагов Божьих». Как видите, даже представление о любви можно извратить странным и ужасным образом.

Но существует и другой подход к пониманию любви. Можно сказать, что любовь – это готовность, разумеется, не только теоретическая готовность, а готовность, воплощенная в действии, всей нашей жизнью послужить ближнему. И когда я говорю «ближнему», я не имею в виду человека вообще. Речь идет о готовности уважать конкретного ближнего, служить ему, посвятить ему свою жизнь и даже, если это необходимо, послужить ему своей смертью. Любить всех и каждого без разбору в некотором смысле просто, конкретный человек представляет собой проблему. Те из вас, кто читал Солженицына, возможно, помнят, как в одной из своих книг он рассказывает о персонаже, который любил человечество в целом и поэтому ненавидел каждого человека в отдельности за то, что тот уродливо искажал воображаемый идеал. Мы не придерживаемся таких крайних взглядов, не всегда так остро реагируем, но разве мы не разделяем, в большей или меньшей степени, подобного отношения к людям? Не поэтому ли даже такие понятия, как доброта, любовь к Богу, любовь к человеку, вынуждают нас к глубокому, серьезному и суровому пересмотру нашего душевного состояния и нашего поведения?

Когда мы говорим, что Бог – это любовь, мы не имеем в виду, что Он – одна чувствительность и доброта. Мы ничего не знаем о той любви, которая есть Сам Бог. И все-таки на вопрос, в чем проявляется Божья любовь, ответ мы знаем: Он вызвал к существованию весь мир, и это поставило перед Ним серьезные и опасные проблемы. И самая опасная проблема связана с сотворением человека. Если бы Бог создал человека наподобие механизма, который, будучи приведен в действие, отлаженно работал, то в этом не было бы любви, а была бы изобретательность, возможно, гениальность. Но в сотворении человека и на самом деле во всем творении присутствует трагический момент: каждому человеку Бог дал свободу, право быть собой по собственному выбору, и последствия этого выбора пали на все остальные творения Божьи, повлияли на их ответ и выбор, а также трагически отозвались для Самого Бога. И право, данное человеку, принимать решения о себе, о своей судьбе, о своих отношениях с Богом, с самим собой и с ближним, неразрывно связано с Воплощением Сына Божьего. Воплощение Сына Божьего (я уже приводил это высказывание неоднократно) означает, что Бог принял на Себя плату за предательство человеком своего «я», за предательство им своего призвания, за предательство своего Создателя. И результат этого – Воплощение Сына Божьего, Который стал одним из нас ради нашего спасения.

Любовь, понятая так, – нечто совершенно иное, нежели сентиментальная доброта или дружба. Она означает готовность Бога взять на Себя все последствия Своего творческого акта; но еще и последствия того, каким образом всякое творение Божие распорядится собственной жизнью. Такая любовь трагична[21]. Мы часто забываем то, о чем писал много лет тому назад отец Лев Жилле[22], французский православный священник: «В Боге присутствует трагедия. Жизнь Святой Троицы сияет славой, верно, но слава эта сияет изнутри трагедии, сквозь нее». Об этом мы забываем, в действительности мы об этом умалчиваем: в Боге присутствует трагедия. Нам зачастую кажется: если так сказать о Боге, то мы принизим Его, сделаем как бы уязвимым, а не великим, всемогущим Богом во славе. Но мы забываем, что слава Божья сияет бесконечно ярче в Его самопожертвовании, чем если бы Он пребывал в невозмутимости безмятежного бытия, наблюдая со стороны трагедию тварного мира. В Боге присутствует трагедия, потому что Он – Бог любви.

Вы можете спросить: разве возможно, чтобы человек стал причиной трагедии для Бога? Разве возможно, чтобы человек оказал воздействие на Бога, ранил Его своим решением? Нет, не совсем так, и это делает ситуацию еще трагичнее, еще серьезнее, потому что трагедия присутствует в самом бытии Святой Троицы. В начале вечерней службы в субботу или под праздник священник становится перед святым престолом и произносит: «Слава Святей, Единосущней, Животворящей и Нераздельней Троице…» – и в момент, когда он говорит эти слова, он совершает кадилом крестное знамение, вписывая крест в провозглашение Святой Троицы. Мы можем поставить перед собой вопрос: как это может быть? И будем не первые: сотни лет тому назад этот вопрос ставил святитель Григорий Богослов[23], и у него был ответ. Его вопрос звучал несколько иначе: почему Бог не арифметическая единица, а Троица? И он говорит: если Бог – это любовь, то Он не может быть единицей, потому что тогда Ему некого любить, кроме Самого Себя. Если бы Бог был двоицей, то Двое любили бы друг друга, и ни для чего больше не было бы места. Они, как супружеская пара, держали бы друг друга в объятиях, смотрели друг другу в глаза, радовались друг на друга и старались исключить все, что может нарушить сокровенность этой единственной встречи. И святитель Григорий продолжает: Бог – Троица, потому что присутствие Третьего разрушает ложное единство, но не просто разрушает. Для того, чтобы один из троих мог безраздельно любить другого, третий должен согласиться отступить и оставаться, если можно так выразиться, в стороне, с тем чтобы двое могли любить друг друга без помехи, без чьего-либо вторжения созерцать друг друга и радоваться друг о друге. Третий должен быть готов отступить и оставаться в одиночестве.

Но если Бог – это любовь, то же самое относится к каждому Лицу Святой Троицы, ко всем Трем Лицам одновременно. Двое пребывают в нераздельном единстве, но каждый из них в свою очередь обращается к третьему, к тому, кто принес в жертву их единству само свое существование, и новая двоица становится единой, в то время как третий готов отступить. Это – Бог, в Котором присутствует трагедия, Бог, в Котором любовь и смерть как бы одно и то же, в Котором взаимная любовь означает обоюдную предельную жертвенность. И поэтому, если мы верим в Бога, называемого Святой Троицей, Бога, являющего образ совершенной любви, то нам необходимо отдавать себе отчет, что в Нем присутствует трагедия, и мы должны сознавать, насколько величественна эта трагедия, насколько величественна жертвенность и единение. И я уверен: нам важно не представлять себе Бога, во славе восседающим на троне высоко на небесах, так далеко, что можно только смотреть на Него снизу вверх, воздевать к Нему руки, взывать к Нему, не надеясь когда-либо познать тайну любви и тайну Бога. Мы познаём эту тайну изнутри нашего собственного опыта, потому что в той малой мере, в которой способны любить друг друга, мы – икона Святой Троицы.

Посмотрите на отношения матери, отца и ребенка: родители порой не только готовы пожертвовать, но на самом деле тем или другим образом жертвуют собой ради ребенка. Семейные отношения – всего лишь образ, им нельзя все объяснить, но даже в пределах нашего ограниченного опыта нам известно: если двое любят друг друга, то любовь объединяет их в одно, и в то же время двое размыкают свои объятия, чтобы любить третьего и служить ему И это – отражение тайны Троицы в человеческом роде, отражение несовершенное, потому что мы слишком далеки от Ее жертвенной, распятой и воскрешающей любви, но кое-что нам о ней известно из опыта отцовства, материнства или семейной жизни. Но также мы узнаём о ней из готовности принести в жертву то, что значительнее собственной жизни.

Кажется, я уже приводил вам пример, как командир послал во время войны на опасное задание своего сына, который был младшим офицером в его отряде. Шансов вернуться живым практически не было, и один офицер спросил отца: «Как вы могли послать собственного сына на смерть?» Отец ответил: «Я мог послать своего сына, но я не мог бы послать чьего-то сына». В этом отражение жертвенной любви Святой Троицы и, одновременно, слава Господня и слава людей, которые оказываются способными так поступать. Бог и человеческий род странным, непостижимым образом подобны друг другу. Человеческий род находится в становлении, он еще не достиг зрелости, да, это верно, но в своей основе, по существу, не только Церковь, но и все человечество в совокупности – икона Бога Единого в Троице. В первую очередь это относится к святым, в меньшей степени к реальной ситуации в Церкви, не к тому, что Церковь представляет собой по сути (потому что Церковь – это область, где Бог и человек пребывают вместе, в единении, составляют одно целое), а ко всему человечеству и каждому из нас, находящемуся в становлении. В этом нам важно отдавать себе отчет. Если взглянуть на историю человеческого рода, то мы увидим в ней и свет, и тьму, потому что мы несовершенны, не стали еще чистым и совершенным образом Бога Единого в Троице, но в каждом человеке присутствует нечто от этого образа в той мере и в зависимости от того, как он относится к своему ближнему и ко всему человечеству в целом.

В Ветхом и Новом Завете Бог обращается к нам на понятном нам языке, и это чрезвычайно важно сознавать, потому что Евангелие не просто сообщает истину, но выражает ее в доступной нашему пониманию форме. И здесь я хотел бы сделать отступление.

В Евангелии, как и в Ветхом Завете, есть много притч. Для нас притча – сравнение, образ, но значение этого слова гораздо богаче. В английском языке для обозначения притчи используется слово «парабола»[24]. Те из вас, кто немного знаком с математикой, знают: парабола – своеобразная геометрическая фигура. С ее помощью можно попытаться разобраться в том, что представляют собой словесные притчи-параболы. Я постараюсь напомнить, что такое парабола в геометрии. Возьмем окружность. У нее есть центр. Если надавить на окружность с двух сторон, она превратится в эллипс, у которого вместо одного центра будет два, потому что каждая из двух половинок, образующих эллипс, имеет свой центр. Если продолжать давить на стороны эллипса, он лопнет, и линия в месте разрыва разойдется влево и вправо. И тогда один центр останется внутри фигуры, а второй переместится в бесконечность. В притчах-параболах древних сказаний, Евангелия, Ветхого Завета меня поражает то, что нам дается образ, вписанный в центр небольшого полукруга, в котором мы живем, и по мере того как мы растем духовно, набираемся опыта и ума, мы можем двигаться все дальше и дальше как бы в поиске второго центра, который переместился в бесконечность. Любая притча Евангелия или Ветхого Завета, а также притчи, передаваемые сквозь века, имеют понятные и простые сюжеты. Но, по мере того как мы врастаем в них, по мере того как духовно созреваем, по мере того как все больше и больше приобщаемся мудрости, которая создала этот образ, мы начинаем выходить за пределы самого образа. При этом образ не теряет своей достоверности, но истина, заключенная в нем, предстает в необычайной красоте.

Я хотел бы закончить беседу тем, что свяжет ее со следующей. В дополнение к сказанному о притчах вспомним замечательную мысль о. Сергия Булгакова о том, что начало Книги Бытия – это не история, а метаистория[25]. Оно рассказывает нам языком падшего мира, нашим языком, о тайнах мира, существовавшего до падения. И поэтому то, что написано в начале Книги Бытия, – правда, но, помимо подлинных фактов, о которых нам сообщается, в нем есть иное измерение. Об этом мне хотелось бы поговорить в следующей беседе, потому что мы привыкли читать начало Книги Бытия, ее первые 4–5 глав, как будто они – простое историческое описание, набор фактов, тогда как за ними стоит нечто большее, и на них существует бесконечное число толкований, которые не всегда совпадают друг с другом. Обычно в катехизисе и в книгах для детей и взрослых преобладает одна общепринятая точка зрения. Нужно ли нам рассматривать другие точки зрения, не отвергая основную, но принимая во внимание, что возможны разные подходы? Я к этому вернусь в следующей беседе.

Простите, что я говорил так медленно и утомил вас больше, чем обычно, но я не уверен, что смог бы провести эту беседу по-другому. В последующих беседах я продолжу говорить о понятии метаистории применительно к началу, к первым четырем главам Книги Бытия, и введу несколько новых положений, о которых никогда не говорил раньше.

5. Метаистория [26]

Как вы знаете, главной темой этой серии бесед является вопрошание, а вопрошание включает и сомнение, и преодоление сомнений и недоумений, которое порой достигается только актом веры. В таких случаях мы говорим: «Сейчас у меня нет ответа на вопрос, но, зная Бога в свою малую меру, я могу Ему доверять и поэтому буду строить свои действия на доверии, пока не созрею, не вырасту духовно, не наберусь жизненного опыта и знания настолько, чтобы понять то, что сейчас находится за пределами моего понимания». И это естественный подход, он по праву применяется во всех областях человеческого знания. С его помощью мы узнаем об обычной человеческой жизни, получаем образование в школе и университете, решаем житейские проблемы. И когда мы оказываемся лицом к лицу с Богом, от нас требуется тот же подход – готовность, порой героическая, доверять Ему вопреки очевидности. Эти слова – «вопреки очевидности» – звучат почти кощунственно, но порой окружающая нас действительность настолько ужасна, настолько страшна, что у нас может родиться вопрос: «Как Бог допускает подобное? Какова Его ответственность в этом?» – потому что допустить в некотором смысле равносильно тому, чтобы согласиться с происходящим. И этот вопрос я хочу поднять сегодня. Возможно, моя беседа покажется неясной, потому что я буду говорить о том, что старался понять, но пока не понял в достаточной мере.

В предыдущих беседах я попытался показать, что слово Божье и вера святых бросают нам вызов, ставят нас под вопрос, что нам предстоит серьезно в них вдумываться и учиться. Сегодня мне хотелось бы обсудить вместе с вами один момент, который обычно не обсуждается и принимается как нечто само собой разумеющееся, но он в некотором смысле является источником многих проблем.

Из начала Книги Бытия мы узнаем о том, что Бог посадил в раю два дерева: дерево жизни и дерево познания. Питаясь от одного дерева, Адам и Ева были призваны возрастать в бесконечном познании Бога, в приобщении к Нему; от другого дерева им было сказано не вкушать. И вот тут-то они подверглись искушению. В третьей главе Книги Бытия нам говорится, что сатана подступился к Еве и сказал ей: «Бог заповедал вам не прикасаться к плодам дерева познания, потому что, если вы это сделаете, вы станете, как Он – всеведущими» (Быт. 3:1–5)[27]. И в этот момент, как мы читаем во всех комментариях, Ева прельстилась, и это стало началом падения.

Я хочу обратить ваше внимание на одну или две вещи. Во-первых, Ева в тот момент была еще безгрешной, чистой, непорочной, и слова, с которыми змей к ней обратился, не могли взывать к какому-нибудь присущему ей злому началу. Они были обращены к ее невинности, чистоте, чистосердечности, и она поверила змею не потому, что ей захотелось нарушить Божью заповедь, а потому, что подумала: кто-то дает ей хороший совет. Ведь Бог, создавая людей, заповедал им познать Его и познать всё на свете. Но для того, чтобы все познать, есть два пути: один – такое единение с Богом, такое совершенное приобщение к Нему, что Его мысли станут нашими мыслями. Это – возрастание из святости в святость путем приобщения к Богу.

В искушении, которое выпало Еве, присутствовал другой момент. В нем как бы было подлинное желание исполнить Божью заповедь, но кратчайшим путем: вкуси этот плод – и ты будешь знать, как знает Бог. Вкушение плода – это, конечно, образ, и в некоторых комментариях, на которые обычно не обращают внимания, говорится, что вкушение плода означает своего рода приобщение[28]. Поэтому совет, данный в тот момент Еве, был: отождествись с окружающим тебя миром, с миром, который вокруг тебя, и ты узнаешь его, как знает его Бог. Бог предлагал другое: приобщайся Мне, и ты разделишь Мое знание. Если подходить упрощенно, можно сказать, что это одно и то же, но разница в том, что знать все в Боге, как знает Бог, через приобщение к Нему в премудрости и в жизни – это одно; узнавать Божий мир независимо от Бога – совсем другое. И здесь можно привести замечательный отрывок из писаний святого Иринея Лионского[29], о котором я узнал несколько лет назад, прочитав статью Оливье Клемана[30].

Святой Ириней Лионский пишет, что Бог предоставил нам два пути к полноте знания: один – всецелое приобщение к Богу, другой – все более глубокое и более полное приобщение к тварному миру, которое само по себе не было отвержением Божьей воли, но фактически означало вступление на длинный, мучительный, трудный путь искания. В Боге сосредоточено все знание, и приобщение к Богу давало возможность познать все так, как знает Бог, конечно, не сразу, а по мере того как человек живет общей с Ним жизнью. Еве же было предложено познавать все человеческими усилиями.

Вам может показаться неясной моя мысль, и мне не просто ее выразить, но я вам дам пример, образ. Человека можно узнать, приобщившись ему сердцем и умом. Это относится к тем, кого мы глубоко любим, кому безгранично доверяем, с кем глубоко счастливы, с кем делимся нашими мыслями и чьи мысли разделяем. Это непосредственное приобщение и непосредственное знание через приобщение. Но с другой стороны, можно приобрести глубокое и истинное представление о человеке через плоды его труда, к примеру, если говорить об иконах и иконописцах.

Каждый иконописец выражает свое знание о Христе, о Божьей Матери, о святых, об ангелах, о мире изнутри собственного опыта. Некоторые иконописцы были великими духом людьми, другие – менее духовно одаренными, но так или иначе им было дано прозрение, которое они выразили в своем искусстве, и в их произведениях мы встречаемся не только с этим прозрением, но и с самим художником, с его личностью. О древних иконах (впрочем, и о современных) очень часто можно сказать, что это – работа Феофана Грека, это – работа преподобного Андрея Рублева, это – работа Л. А. Успенского[31], это – работа того или другого иконописца, одно и то же прозрение, выраженное через опыт, изнутри опыта разных иконописцев. И мысль, которую святой Ириней Лионский старается до нас донести, состоит в том, что если мы будем исследовать глубоко, чистым сердцем, просветленным умом сотворенный Богом мир, то постепенно откроем для себя Самого Творца. Разумеется, это кружной путь, длинный путь, в нем нет прямоты, простоты, непосредственности приобщения к Самому Творцу, и все-таки этот путь может привести нас к цели.

Но здесь нам нужно помнить о двух сторонах этой проблемы. Когда мы стремимся к общению с Богом, нам мешает наша греховность (и под греховностью я имею в виду не то, что мы особенно плохи и испорчены, а то, что мы несовершенны – несовершенны вследствие изначальной утраты нашими прародителями приобщенности к Богу). И когда мы вглядываемся в творение Божие, мы не познаем Бога таким, какой Он есть, потому что наше зрение помутилось. У апостола Павла есть место, в котором он говорит, что мы видим вещи как бы сквозь тусклое стекло (1 Кор. 13:12). Иногда этот отрывок переводится «как в зеркале», но мне думается, в оригинале ясно сказано: вместо того, чтобы видеть вещи непосредственно или через чисто вымытое окно, мы видим их сквозь серое, пыльное, мутное стекло. Это относится и к нашим представлениям о Боге и духовных предметах, и к нашим представлениям об окружающей действительности.

Другая сторона проблемы – это то, что мы живем в падшем мире. Мы не знаем, каким мир был сотворен первоначально, и не можем даже его себе представить. Нам только дано знать, что Бог сотворил мир совершенным, что на всем был Дух Божий и вел все к полноте. Мы живем в мире, в котором этого больше нет, даже в Церкви, даже в святых. Можно сказать дерзновенно или даже дерзко, что мы все носим святыню в глиняных сосудах (2 Кор. 4:7). Бывают моменты, когда святость ослепительно просияет в человеке, но чаще до нас доходит лишь полусвет. Вспомним, например, святых, жития которых мы читаем: в их жизни бывали моменты, когда неожиданно слава Господня начинала сиять в них. Сейчас я, конечно, имею в виду видение Мотовилова[32]. Мотовилов, разговаривая с преподобным Серафимом, спросил его: «Что случается, когда благодать Божья, Дух Божий осеняет человека?» И сразу без всяких слов это произошло. Мотовилов закрыл глаза руками, и преподобный Серафим сказал: «Почему вы закрыли глаза?» – «Потому что меня ослепило сияние вашего лица». В тот момент, рассказывал он потом, лицо преподобного Серафима, оставаясь человеческим лицом, его собственным лицом, засияло как бы из середины полуденного солнца, и он ослеп от его света. И преподобный Серафим сказал: «Так бывает, когда Дух Божий коснется нас». Но даже святых мы не всегда видим в такой славе. Читая жития святых, мы видим человеческое начало, порой благородное, прекрасное, славное, порой хрупкое, столь дивно хрупкое, что благодать Божья превозмогает его, и тогда уже действует Бог, а не человек. И нам нужно об этом помнить, когда мы пытаемся понять разницу между непосредственным приобщением к Богу и приобщением к Богу через видение Его творения.

Но это еще не все. Отец Сергий Булгаков однажды сказал, что начало Книги Бытия не есть история, не есть точное описание в исторических терминах того, что происходило до падения. Он называет начало Книги Бытия метаисторией и объясняет, что в ней повествуется о реальных событиях, но в падшем мире отсутствует язык, с помощью которого можно адекватно рассказать о мире до падения. Поэтому все образы начала Книги Бытия истинны в том смысле, что сообщают о подлинных вещах, но они не их точное описание.

Вот почему я считаю, что мысль, высказанная святым Иринеем Лионским, чрезвычайно важна. Это один из возможных подходов к пониманию начала Книги Бытия, но это творческий подход, подход, который может дать нам надежду. Обычно нам говорится, что змей обратился к Еве и обманом склонил ее отведать плод дерева познания, и она увидела, что плод хорош, и ела от него. Проявив недоверие Богу, Ева утратила свою цельность и после этого обратилась к Адаму и предложила ему часть плода. И он вкусил его и пал. И Бог приходит как бы на помощь: еще не все потеряно. Он зовет: «Адам, где ты?» – потому что Адам спрятался. «Не ел ли ты от плода?» Адам отвечает: «Да, но жена, которую Ты мне дал, предложила мне его отведать» (Быт. 3: 1–13). И обычно в этом видят новое падение. Адам своим ответом как бы обвиняет Самого Бога в том, что Он – причина падения: Он не только посадил это дерево, Он не только допустил змея в рай, Он не только допустил, чтобы Ева подверглась искушению, но позволил ей соблазнить Адама, и теперь они вместе пали.

Я думаю, что на вещи можно посмотреть иначе, и тогда мы увидим, что Адам в ответ на вопрос, который поставил перед ним Бог, говорит: «Это – жена, которую Ты мне дал», тем самым признавая, что Ева – дар Самого Бога, поэтому они вместе будут проживать то, что назначено судьбой. Адам не обращается к Богу с осуждением, а принимает самый большой дар, какой получил от Бога, – Еву, чье имя в переводе означает жизнь (Быт. 3:20).

И они оказываются в мире, который поколеблен непослушанием или наивностью, доверчивостью обоих, Адама и Евы, и живут в нем, но не отворачиваются от Бога. Мне кажется, в таком видении вещей, какое я вам представил, больше красоты. Кому-то из вас оно может показаться фантазией, кому-то покажется, что оно не согласуется с толкованиями, которые вам известны, но отрывок из писаний святого Иринея стоит для меня особняком, как нечто имеющее первостепенное значение.

И далее события развиваются. Вначале Адам был один, потом появилась Ева. И здесь, пожалуй, я хочу повторить то, о чем упоминал раньше. О Еве обычно говорится, что она была рождена, создана из ребра Адама (Быт. 2: 21–22), но на древних языках слово «ребро» означало то же, что и «сторона». На славянском, например, «спать на ребрах» означало «лежать на боку». Поэтому Ева не была просто создана из небольшой кости, изъятой из Адама, Ева была его половиной. Есть дивные комментарии по этому поводу. Мне вспоминается иудейский комментарий, в котором говорится: «Разумеется, это было ребро, потому что ребро ближе всего к сердцу»[33]. Это дивно, но я думаю, смысл рассказа в том, что всечеловек, антропос, который был сотворен изначально (слово Адам означает просто «человек», в смысле «человеческое существо»), разделился надвое, но при этом остался единым. И когда Адам взглянул на Еву, которая стала как бы независимой его частью, он сказал: «Она – кость от костей моих, плоть от плоти моей, и будет называться (и здесь в переводе теряется смысл) женой, потому что родилась от мужа» (ср. Быт. 2:23). В древнееврейском тексте используются слова «иш» и «иша»: я – это «иш», она – это «иша»; она – это я в женском роде, я – это она в мужском. И только после падения Адам и Ева обнаруживают, что они две разные личности. Они обнаружили то, чего не сознавали раньше: что они наги (Быт. 3:7). Собственную наготу не сознаешь, о наготе им стало известно потому, что они не были больше едины.

И вот мы живем в мире, в котором пользуемся образами и словами, неподходящими для адекватного описания событий начала Ветхого Завета. Слова, которыми можно было бы их описать, исчезли из нашего языка, потому что мир изменился.

Мне придется на этом закончить беседу, и если у вас будет мужество и терпение прийти в следующий раз, я хотел бы еще многое сказать о начале Книги Бытия, о том, какая в нем загадка и какой свет, и радость, и диво. Я хотел бы поговорить не только об Адаме и Еве, о человеке как о всечеловеке, антропосе, и о Еве как о жизни, но еще и об Авеле и Каине, об их потомстве и о том, что с ними случилось, поговорить с точки зрения, которая, как мне кажется, необычна, но которая, я надеюсь и уверен, не ошибка или моя фантазия.

6. Тварный мир[34]

После моей прошлой беседы мне был поставлен ряд вопросов, поскольку то, о чем я говорил, оказалось неясным. Поэтому вначале я коротко вернусь к одному или двум моментам, а затем продолжу.

Самой непонятной оказалась мысль, которую я высказал вслед за такими людьми, как о. Сергий Булгаков[35], В. Н. Лосский[36], о. Георгий Флоровский[37] и некоторые другие, о том, что начало Книги Бытия нужно воспринимать не как историческое описание событий, но, по выражению о. Сергия Булгакова, как метаисторию. Этим он подчеркивает, что об исторических событиях того времени, событиях, которые тогда на самом деле происходили, нельзя рассказать современным языком. Они принадлежат миру, которого уже нет, поэтому все, что написано в начале Книги Бытия, истинно по своей сути, но не является точным описанием того, что происходило. Я думаю, это очень важно помнить, чтобы понимать, почему некоторые Отцы Церкви давали разные, различающиеся между собой комментарии или толкования на первые пять-шесть глав. Понятие метаистории приходится вводить для обозначения того факта, что мира, о котором нам рассказывается с первой и до начала четвертой главы Книги Бытия, больше не существует. Это был мир, который еще не отпал от Бога, он был чужд греху, еще не стал таким, каким мы его знаем. У нас даже нет слов, чтобы его описать. Я дам вам один или два образа, которые помогут четче себе это представить.

Некоторые вещи можно донести до слушателя только при условии, что им известен, с одной стороны, язык, на котором ведется рассказ, с другой стороны, известно существо предмета, о котором говорится, иначе ничего не получится. Первый пример, который приходит на ум, поразил меня много лет назад. Когда Евангелие впервые переводили для эскимосов и дошли до слов: Христос – Агнец Божий (Ин. 1:29), встала проблема, потому что у эскимосов не было овец, они их никогда не видели, и это выражение для них не имело никакого смысла. И тогда в этом раннем переводе вместо «Агнец», «ягненок» использовали слово «тюлень»: Он – юный Тюлень Божий. Для нас это звучит странно и, возможно, для некоторых даже кощунственно, но на самом деле только таким способом можно было передать то, о чем говорит Евангелие.

И еще один пример. Мне вспоминается отчет, написанный много-много лет тому назад о первых миссионерах в Центральной Африке, в той части Африки, где палит солнце, где жарко, где не бывает морозов, снега или льда. Когда первые миссионеры рассказали о своем опыте, о том, что видели в Англии и в других странах Европы воду, которая падает с неба, но не жидкая и теплая, а в виде белых и холодных хлопьев, воду, которая, иными словами, превратилась в лед, затвердела, замерзла, им не поверили. И только когда один из африканцев приплыл на корабле в Англию и обнаружил, что снег действительно существует и что лед существует, он начал понимать, о чем шла речь.

Мы находимся в таком же положении по отношению к началу Книги Бытия, где описан мир, который еще не отпал от Бога, мир, в котором тьмы еще не существовало, мир, в котором Бог и Его создания пребывали в общении и были друг для друга живыми. Но когда авторы Книги Бытия пытаются донести до нас события первых дней творения, им приходится пользоваться языком нашего падшего мира, то есть языком несовершенным – в том смысле, что с его помощью нельзя точно описать происходившее до падения, хотя он передает достаточно, чтобы мы по мере того, как все глубже приобщаемся к Богу, начали нечто улавливать. С другой стороны, в течение всей истории духовные писатели, Отцы Церкви, богословы старались понять начало Книги Бытия, самый текст, уже не то, что за ним стоит, но сам текст, и предлагали различные комментарии и объяснения к разным отрывкам. И наиболее простые из них, наиболее очевидные, наименее усложненные по меркам того мира, в котором мы живем, относятся к рассказу о падении.

Но, как я старался донести до вас в прошлый раз, приняв эти толкования, мы оказываемся перед серьезной проблемой: если Бог посадил в раю, как бы на собственной территории, два дерева, одно из которых дает жизнь, а другое несет смерть, и поставил Адама и Еву перед лицом выбора, и нам говорится, что дерево, несущее смерть, было привлекательным на вид, а не устрашающим, то встает вопрос: какова тогда ответственность Бога за падение человека? И это очень существенный вопрос, потому что если Бог – причина нашего падения, тогда вся история искупления становится иной, приобретает иное значение. Это уже не действие Бога, по любви отдающего жизнь за Свои создания, которые заблудились, пали и умерли, а действие Бога, Который расплачивается за собственное решение сотворить область смерти. И это мы не можем принять, потому что не таким знаем Бога. Мы знаем Его как Бога любви, Бога жизни, Бога, Который сотворил мир для вечной жизни, для совершенства, а не на погибель.

Я бился над этим вопросом в течение многих лет, пока, как говорил вам в прошлый раз, не набрел в статье французского богослова Оливье Клемана на один отрывок из писаний святого Иринея. Там он говорит, что Бог сотворил рай и посадил в нем два дерева (это, конечно, только образ) как два пути к исполнению человеческого предназначения, к тому, чтобы человек вырос в полную меру. Один путь, дерево жизни, назовем его так, состоит в том, чтобы отказаться, отвернуться от всего, кроме Самого Бога, приобщиться к Нему, обрести то, что апостол Павел называет ум Христов (1 Кор. 2:16), и открывать для себя Бога и Божью тварь, включая самого себя и весь человеческий род, в приобщении, через приобщение к Богу, через Его премудрость, через единение с Ним. Другая возможность – делать те же открытия, пристально всматриваясь, вдумываясь в окружающий нас мир, познавать Творца через Его творение.

И это в некотором смысле было бы очень простым делом, если бы творение оставалось в непорочности и чистоте, неоскверненным, не утратило бы своей гармонии. Но трагедия в том, что из-за выбора, который сделал человек (к этому я вернусь), тварный мир превратился в проблему[38]. И хотя все еще можно найти Бога, изучая мир, приобщаясь к нему, вживаясь в него, этот путь стал долгим путем труда и борений. Пример, образ, который я вам давал прошлый раз: то, как мы узнаем художника, всматриваясь в его картины. Глядя на икону, мы говорим: «Это – работа Феофана Грека, это – работа другого иконописца, к примеру, нашего современника Л. А. Успенского или о. Григория Круга»[39]. Мы узнаем их по их произведениям. И так же, путем созерцания, путем глубинного понимания Божьей твари можно узнать ее Творца. Это не тот прямой, простой путь, которым можно открыть для себя Бога, непосредственно приобщаясь к Нему в молитве, в созерцании, в молчании, а путь, который хотя и может привести каждого человека в отдельности или целые поколения и весь человеческий род (в некотором смысле это не существенно) к познанию Бога, но только через взлеты и падения. И в результате такой неустойчивости наша приобщенность оказывается неполной, наше знание несовершенным, мы колеблемся, мы то верим, то не верим. Но в конечном итоге мы можем довериться Богу, сотворившему мир, который является иконой, образом, ведущим нас к познанию Его.

Я привел вам эту мысль святого Иринея Лионского, которую несколько развил (и возможно, тем самым испортил), чтобы вы увидели: Бог не создавал дерево смерти, но дерево искания. Со смертью оно связано, потому что мы утратили способность жить вечно. Но в конечном итоге мы встречаем Бога, и это означает, что, погружаясь в исследование тварного мира, можно постичь его смысл и открыть для себя Бога, Который его создал.

Это заставляет нас совсем по-иному взглянуть на мир, в котором мы живем, на материальный мир, мир мысли, мир знания, мир науки, потому что все это может привести нас к познанию Бога или, прежде чем мы что-то познаем, хотя бы принудит нас остановиться в удивлении, в глубоком недоумении и задаться извечными вопросами: что стоит за тем, что нам известно? как нам понять мир, который представляется все более сложным и непознаваемым? не уводит ли этот путь нас все дальше от Бога? или это путь, который помогает нам, поколение за поколением, открывать для себя Бога, потому что одновременно с познанием Бога через Его творение другой путь для нас не закрыт? Ученый может быть верующим, может быть неверующим, но он находится в отчаянном поиске, и все это позволяет надеяться на то, что мир открывается не только подвижникам и святым и что все дороги могут привести ко встрече с Богом.

Вот то, что я пытался объяснить вам прошлый раз, но, возможно, не сумел. Мне хотелось бы донести до вас мысль, что нам очень важно смотреть на мир, в котором мы живем, с интересом, с участием, с надеждой на то, что, даже если мы не занимаемся чисто духовным деланием, а изучаем окружающий нас мир с какой-то стороны, мы изучаем мир, который вышел из рук Божиих. За гранью открытий в области материального мы можем открыть для себя Создателя, так же как можем узнать автора стихотворения, картины, иконы или музыкального произведения. Мы его ни с кем не путаем, а слушаем и говорим: «О, это мог написать только такой-то». Это верно и в отношении Бога. И мы, весь человеческий род, должны из поколения в поколение трудиться в этом направлении, из поколения в поколение должны вести этот поиск, с тем чтобы расширять и углублять наше знание о делах Божиих и через них о Самом Боге, хотя бы ради того чувства изумления, чувства удивления, которое нас посещает, когда мир раскрывается перед нами и мы обнаруживаем его глубины. Я хотел было сказать: гармонию. Нет, не только гармонию. Мы живем в мире, который утратил всецелое единство и приобщенность к Богу, и поэтому в нем присутствует не только гармония и красота, но и пугающее уродство. И речь не только о смерти. Порой охватывает ужас, когда смотришь на окружающий нас мир: достаточно вспомнить, что происходит в той или другой стране из-за извержений вулканов, пожаров, наводнений или по вине человеческой слепоты и ненависти. И все это – наш удел и наша ответственность, потому что мы, люди, сами разрушали и продолжаем разрушать Божий мир и только благодаря Богу не можем его окончательно уничтожить.

Такая точка зрения, возможно, непривычна, и кто-то из вас может посчитать, что я учу, нет, не учу – высказываю взгляды, несовместимые с тем гармоничным ви́дением, которое у них сложилось.

Поймите, я не неверующий, напротив, я страстно верю в приобщение к Богу, которое доступно нам в молитве и в жизни, достойной Его святости и Его любви к нам, достойной всего того, что Бог нам дает. Но с другой стороны, мы погружены в мир, мы – частица падшего мира, и в его превратностях нам необходимо обрести свой путь. Вспомните евангельский рассказ о том, как апостол Петр начал тонуть, когда направился по волнам к Христу. Ученики переправлялись с одной стороны Галилейского моря на другую. Они уже почти добрались до берега, как налетела буря, и вдруг в самой ее сердцевине, в самом средоточии всей ее мощи они увидели Христа, идущего по воде. Они закричали от страха, потому что подумали, что видят призрак, но Христос сказал: «Не бойтесь, это Я». И тогда Петр, который всегда действовал порывисто, воскликнул: «Повели мне прийти к Тебе, если это действительно Ты». И Христос ответил: «Иди». И пока Петр смотрел только на Христа, он мог идти по волнам. Но вдруг он осознал, что идет уже не по твердой земле, что под его ногами вода, что может в любую минуту утонуть, и как только он вспомнил о себе, он начал тонуть. И в этот момент Господь Иисус Христос взял его за руку и спас ему жизнь, и Петр обнаружил, что они уже в лодке, и пристали к берегу (Мф. 14: 22–32). И все человечество, каждый из нас вынуждены идти этим путем: мы подобны Петру Порой мы способны устремляться к Богу, больше ни о чем не думая, даже о себе, но бывают моменты, когда мы вспоминаем об опасности и начинаем тонуть. Это относится к основоположным вещам, но также и к самым простым повседневным проблемам, когда мы приходим в отчаяние, нам кажется, что надежды нет, что жизнь так трудна, что жизнь так невероятно жестока. Как жить? И тогда неожиданно Бог входит в нашу жизнь.

Позвольте рассказать о чем-то, может быть, не относящемся к делу. Я принадлежу к поколению, которое пережило Первую мировую войну, и революцию, и эмиграцию, и все связанные с ними тяготы. И когда я был мальчиком, у меня сложилось впечатление, что мир вокруг меня – джунгли, вокруг меня дикие звери, и чтобы выжить, нужно либо стать абсолютно бесчувственным и уметь сражаться, либо приготовиться быть уничтоженным или разорванным на куски. И в какой-то поворотный момент Христос вошел в мою жизнь. Мне тогда было лет четырнадцать, и я помню, как, читая впервые Новый Завет, я открыл его на отрывке из Евангелия от Матфея, где сказано, что Бог проливает Свой свет на добрых и на злых, любит и добрых и злых, одних – радостно, других – в крестной муке (Мф. 5: 44–46). Помню, я отложил книгу и подумал: я хочу быть с Богом, поэтому даже если меня будут жечь живьем, я все равно буду любить людей, которые это делают, потому что хочу быть с Богом.

Я думаю, мы все находимся в таком же положении: в науке, литературе, искусстве, музыке, в человеческих отношениях, в мирное время или на войне, в здоровье или болезни мы идем по тому же морю, по которому шел апостол Петр. Порой нам удается идти по волнам, потому что мы думаем о Боге гармонии, порой мы начинаем тонуть, потому что вспоминаем о себе, о нашей хрупкости, об опасности, которая нам грозит; и в этот момент Христос берет нас за руку, и мы оказываемся в безопасности на берегу.

Вот что можно узнать из начала Книги Бытия и того, что за ней следует.

Но помимо этого, нам необходимо пересмотреть наше привычное восприятие вещей. Самый простой пример: принято думать, что Адам и Ева жили в раю в полной гармонии друг с другом и в полной гармонии с Богом и что там было два дерева – дерево жизни и дерево познания. И обычно представляется, что Ева взглянула на дерево познания и увидела, что оно приятно для глаз, и там был дьявол, который ей подсказал: «Сорви плод с этого дерева и вкуси его. Это – дерево познания, и ты будешь знать все, как Бог», как бы говоря ей: «Не это ли велел тебе Бог: познай все, как знаю Я?» И Ева вкушает плод, и сразу же мир для нее меняется: это уже не пронизанным жизнью и светом Божий мир, а мир, который стал материальным. И она обращается к Адаму и предлагает ему тоже отведать, попробовать плод и увидеть мир таким, каким он его никогда не видел. И потом они посмотрели друг на друга и, как говорит Книга Бытия, увидели, что они наги (Быт. 3: 1–7). Прежде Адам и Ева не замечали своей наготы, потому что, как мы знаем из той же Книги Бытия, они были сотворены единой личностью в двух лицах и не воспринимали друг друга в различии, в противопоставлении. Когда Адам увидел Еву, он сказал: «Я – он, она – она, я – это я, она – это я как бы в женском роде» (Быт. 2: 23–25). Он видел в ней не чужого человека, а самого себя, явленного в неописуемой красоте. Только после падения они стали смотреть друг на друга как на отличного от себя, не-я, и замечать наготу. И тогда Бог говорит: «Адам, где ты?» И Адам отвечает: «Я услышал, как Ты ходил в саду, и скрылся, потому что я наг». – «Кто сказал тебе, что ты наг? Не ел ли ты от дерева познания?» – «Жена, которую Ты мне дал, предложила мне попробовать» (Быт. 3:9–12). И комментарий обычно дается такой: Ева соблазнилась, вкусила от плода дерева познания, поделилась с Адамом, и они обнаружили, что наги, другими словами, чужие друг другу, что их общность разрушена, единства больше нет. И, представ перед Богом, они испугались. И, будучи призван к ответу, Адам сказал: «Я стал таким из-за жены, которую Ты мне дал, это – Твоя вина».

И вот это, я считаю, мы можем продумать заново. Я не утверждаю, что прав, просто предлагаю вам другое видение, которое родилось из текста святого Иринея. Ева вкусила от плода и стала воспринимать мир не так, как Бог видит Свое творение. Она увидела тварный мир тварным зрением и предлагает тот же плод Адаму, и он тоже теперь видит мир не в Божественном свете, а в полумраке, который на них спустился. И слова «это жена, которую Ты дал мне» мне кажутся замечательными, потому что ими Адам не отказывается от Евы, он остается с ней заодно, даже в падшем мире они не разделяются, а вместе вступают в его трагедию, и Бог вступает вместе с ними, потому что это – поворотный момент, который отобразится в Воплощении и Распятии. Этот отрывок из Писания меня глубоко трогает, потому что описывает не просто непослушание, противление, вызов Богу, отход от Него, а реальную трагедию.

Но тогда можно поставить другой вопрос. Нам говорится, что дьявол подступил к Еве и прельстил Ее. Это подразумевает: здесь что-то неладно, ведь он был сотворен ангелом света, почему же он стал ангелом тьмы? Древние писатели пытались дать этому объяснения, но я нахожу их неудовлетворительными. Одни говорят, что ангелы согрешили гордостью: взглянув на себя, они были потрясены своей красотой, и гордость овладела ими, и разрушила их цельность и единство с Богом. Другие говорят, что падение ангелов произошло, когда был сотворен человек. Ими овладела зависть: как так, сотворено еще одно существо, такое же прекрасное, такое же замечательное, как мы? Особенно, если ангелы знали о Предвечном Совете, что Сын Божий станет Сыном человеческим. Но оба объяснения мне кажутся неубедительными, потому что они предполагают возможность проявления зла в ангелах, а такую возможность мог в них заложить только Бог. Сама по себе она не могла зародиться в совершенном существе. И я нашел у одного древнего писателя объяснение, которое удовлетворяет меня, но, может, не удовлетворит вас.

Лактанций[40] пишет, что Бог сотворил ангелов, которые, приобщаясь к Нему в поклонении, в любви, в восхищении, в общении, все больше и больше делались причастниками Божественного света, постепенно пронизывались светом Самого Бога. Но в какой-то момент сколько-то из них загляделись на себя, в особенности один, который, посмотрев, увидел, как весь сияет Божественным светом. Он не осознал, что это не его собственная, а Божья красота, отраженная в нем, и воскликнул: «Я как Бог». Его-то и называют Люцифером, светоносным, Денницей по-славянски. И вместе с ним другие, подобно ему, посмотрев на себя, нашли что они необычайно прекрасны. Им показалось, будто достигли всеконечной полноты, они забыли, что нет предела для становления, для роста, что, каким бы прекрасным ни был в них свет, он все-таки – часть Божественного сияния. Они пали, потому что замкнулись в себе вместо того, чтобы оставаться полностью открытыми Богу. И вот один из них подступился к Еве и соблазнил ее в некотором смысле последовать его примеру. Он узнал, что значит быть тварной красотой, но, возможно, не до конца отдавал себе отчет, что это подразумевает утрату приобщенности к Тому, Кто Единственный есть Красота и Создатель.

И здесь мы встречаемся почти что с альтернативным видением. Оно не отменяет точку зрения, о которой я упоминал вначале, но дает нам дивную надежду на то, что даже приобщение к дереву познания – это путь, следуя которым можно постепенно открывать для себя Творца через познание Божьего творения, причем не когда-то в будущем, а на пути. Это происходит одновременно: мы познаем Бога и через дерево жизни, и через дерево познания, через Его творения, через Его деяния, через Его Премудрость и, в конечном итоге, через Его Вочеловечение и Распятие, через Его Воскресение, которые открывают нам новый путь к пониманию созданного Им мира, как бы изнутри знания Бога, даруемого нам в приобщении к Нему.

К этому я вернусь в следующий раз. Я надеюсь, что не слишком вас смутил и что вы продумаете то, о чем говорилось сегодня, и, возможно, раскритикуете меня и предложите другие пути. Но мне так радостно сознавать, что тварный мир – живое откровение Бога и что познание тварного мира не препятствует прямому приобщению к Нему, а наоборот, приобщение к Богу просвещает нас к пониманию тварного мира.

7. Пути к Богу[41]

Мысли, которые я представил вам в прошлых беседах, это не учение, а мои собственные размышления и вопрошания о предметах веры, но не в том смысле, будто я их подвергаю сомнению в отрицательном значении этого слова. Мне хочется быть правдивым и постараться понять, а где не понимаю, быть искренним и открытым перед Богом, перед собой и перед вами. Поэтому я буду продолжать ставить вопросы и надеюсь, что в вас они созреют, и вы найдете на них ответы, которые я, возможно, еще не нашел и никогда не найду.

Вы, вероятно, помните, как в прошлый раз я говорил о том, что на начало Книги Бытия, в котором рассказывается о падении человека, можно посмотреть привычным образом, так, как этому учит катехизис, как учат в школах и семинариях, но что этот подход глубоко меня ранит, порождая неразрешимый для меня вопрос: неужели в раю, то есть в месте, где качествовали дружба, мир, взаимная любовь Бога и человека, Адама и Евы, Бог посадил не только дерево жизни, которое сообщало бы им вечную жизнь за счет приобщения к жизни Божественной, но еще и другое дерево – дерево познания, которое таило бы в себе силу не только выявлять смысл вещей, но и совращать, увлекать новосотворенную человеческую чету в область смерти? И передо мной всегда вставал вопрос: как это может быть, не делает ли это Самого Бога ответственным и за падение человека, и за ужасающие его последствия, потому что падение означает распад человеческой четы (к этому мы еще вернемся), распад всего – гармонии, стройности тварного мира. Смерть, окончательное разрушение стали уделом не только человека, но и всех существ. Возможно ли это? Такого я принять не мог: будто Бог создал смерть и насадил ее прямо посреди сада жизни, и что дерево, несущее смерть, давало плоды, которые были прекрасны на вид и привлекательны, и что в этот сад мог войти ангел смерти, один из падших ангелов.

Долгое время для меня это оставалось подлинной, серьезной проблемой, но потом я нашел отрывок из писаний святого Иринея Лионского (я его уже цитировал, простите, если повторяюсь, но мне хотелось бы, чтобы вы поняли, насколько остро для меня стоит этот вопрос), где он говорит: помимо дерева жизни, которое означало непосредственное приобщение к Богу, впитывание всего того, что Бог мог дать и в конечном итоге всего того, что Бог есть (ведь по Божьему произволению мы должны были бы так приобщиться к Нему, чтобы стать причастниками Божественной природы), помимо дерева жизни в раю было второе дерево, дерево познания. И дерево познания – не дерево, несущее смерть, а альтернативный путь для человеческого рода и тварного мира, ведущий к исполнению, к полноте и, в конечном итоге, к всецелому приобщению к Богу Но вступление на него означало, что человеку и вслед за ним всему тварному миру пришлось бы идти долгим-долгим путем искания, чтобы шаг за шагом постепенно открывать для себя истину о Боге и входить во все более углубляющееся приобщение понимания и приобщение жизни с Богом.

Я приводил вам простой пример или образ, как в нашем ограниченном мире мы можем узнать человека по плодам его мысли и деятельности. Глядя на иконы, мы обнаруживаем, что хотя на всех изображены Господь Иисус Христос, Богородица или святые, рука, написавшая их, отличается. И можно сказать: эту икону написал преподобный Феофан Грек, эту – Леонид Успенский, преподобный Андрей Рублев, о. Григорий Круг и т. д. Это не означает, что они неверны первообразу. Любая икона – неизбежно неполный образ Христа, Богородицы, того или иного святого: только сам человек является истинным образом самого себя. Но каждый иконописец приобщался к Богу, узнал нечто о Боге через приобщение, в приобщении и запечатлел свой опыт на холсте или на дереве. Каждая икона передает нечто абсолютно подлинное, но через восприятие конкретного иконописца. В некотором смысле это то, как мы воспринимаем Христа в Его Воплощении. Мы пишем иконы, которые сильно разнятся между собой, и ни одна из них не воспроизводит абсолютно точно Самого Христа, а изображает Его так, как я Его вижу, как я Его знаю. Замечательно то, что у нас нет фотографического изображения Христа, которое дало бы нам сиюминутное и чрезвычайно ограниченное представление о Его облике и сделало бы Его чуждым любому, кто знает Его иным. Говоря простым, обыденным языком, есть русский Христос, есть греческий Христос, есть английский Христос, но есть еще негритянский Христос, китайский Христос, потому что каждый народ, пытавшийся изобразить Бога, ставшего человеком, Бога во плоти, наделяет Его чертами своего собственного народа, иначе воплощенный Бог казался бы чужим, чуждым, не имеющим в действительности ничего общего с людьми, которых Он пришел спасти в том или ином уголке света. Я думаю, нам чрезвычайно важно помнить, что у нас нет портрета Христа как такового. Он был Всечеловеком. Да, на время Он принял человеческие черты, но эти черты как бы представали каждый раз иными в глазах тех, кто на Него смотрел.

Я видел иконы Христа и Богородицы, написанные неграми. На них был изображен Христос, но Он был негром. То же я видел на иконах китайских и японских иконописцев: каждый раз это были иконы Христа, но Он имел черты, которые узнавали бы люди этих народностей, потому что Он был таким, хотя был также и другим. Не знаю, понятно ли я объясняю, но мне думается, нам очень важно сознавать, что икона – это образ того или иного мужчины или женщины, Христа, Богородицы, святых, дошедший до нас через человека, через его непосредственный опыт или через воспринятый от других опыт, и этот образ не претендует на абсолютною полноту Это верно и по отношению к тому, что люди говорят о Боге. Все святые говорили о Христе, о Богородице, о святых, и каждый не с иной точки зрения, а с разными нюансами, неодинаково. Порой они видели в Нем Судью, потому что в этот момент встречали Его в сознании своей греховности и не могли воспринимать Его иначе, как Судью, но после, покаявшись, изменив свою жизнь, видели в Нем милосердного Спасителя, Который пошел на смерть ради того, чтобы они могли жить. Но то, что можно сказать об иконописи, верно и в отношении любого способа, которым мы пытаемся сообщить нечто о Боге или о духовной жизни. Я могу продолжить эту мысль, сказав: это верно и в отношении того, что мы рассказываем друг другу о наших знакомых. Как часто случается, что двое дружат с одним человеком, говорят о нем или о ней и обнаруживают, насколько по-разному видят этого человека – у вас наверняка был такой опыт, – и не потому, что он по-разному вел себя с ними, это они его воспринимают каждый по-своему. По поводу разного восприятия мне приходит на ум такой образ: если посмотреть на отражение деревьев, домов или людей в пруду или в озере, то оно будет выглядеть неодинаковым в разное время. Во-первых, отражение будет окрашено, потому что пруд или озеро отражает не только лицо человека, но и небо. Во-вторых, черты лица могут выглядеть четкими и спокойными, когда вода в озере неподвижна, но если вдруг подует ветерок, набежит рябь, то отражение совершенно изменится – дерево уже не такое, каким было, и лицо выглядит по-другому. Поэтому нам необходимо отдавать себе отчет в том, что даже в пределах нашего собственного опыта бывают моменты, когда мы видим Бога, Его святых, Божью Матерь, друг друга и себя совсем по-новому, no-иному. Но неверно думать, будто одна точка зрения правильная, а другая – нет: то, что мы видим, остается прежним, меняется наше восприятие в зависимости от внешних обстоятельств, а еще чаще – в зависимости от степени нашей зрелости или от нашего внутреннего состояния.

Если оставить в стороне иконы и изображения, существуют другие способы, которыми опыт сообщается нам. Я уже не раз говорил о том, что композитор тоже начинает с внутреннего опыта, который невозможно выразить словами, звуками или любыми другими средствами. Этот опыт сперва пронизывает его, наполняет его, изменяет его, а затем начинает обретать форму, которую композитор воспринимает непосредственно – как красоту или как ужас. Потом он пытается передать этот опыт другим, и, если он музыкант, ему приходится использовать звук, который, вероятно, будет еще одним шагом вниз или в сторону от первоначального опыта, молчаливого, неизреченного, или от первоначальной формы, словесной или музыкальной, в которую он облек этот опыт для самого себя. Но когда опыт превращен в звук, он может быть передан другим людям в пределах того, что может передать музыка. В конечном итоге, выраженный в музыке, он будет записан на листе бумаги особыми знаками. И люди возьмут ноты, посмотрят на них, кто-то ничего не поймет, кто-то приблизится к пониманию, и, наконец, наиболее одаренные, наиболее восприимчивые, способные разделить с музыкантом то, что он пережил, постепенно начнут приобщаться непосредственно к самому опыту.

И это еще один путь, который ведет к пониманию Бога: иконы, да, но еще церковная музыка и сверх того – звуки этого мира, звуки ветра в ветвях деревьев… Я вспоминаю, как один психолог из Америки путешествовал по Европе и ставил людям один и тот же вопрос, вернее, два вопроса: первый – что такое молчание, и второй – что такое дерево. Он задал эти вопросы мне, я довольно нескладно ответил, а потом обратился к одному образованному молодому человеку из культурной семьи и спросил его: «Что такое дерево?» И его ответ сразил меня. Он сказал: «Дерево – это стройматериал для кухонной мебели». Он ничего больше в дереве не увидел. Позже я спросил очень простую, необразованную девушку, она посмотрела на меня с сияющей улыбкой и сказала: «Дерево? Но это же красота – его очертания, ветер, который шевелит ветви и рождает гармонию звуков, и капли дождя, которые падают и создают музыку, – вот что для меня дерево». Это еще один пример того, как мы можем переживать опыт Бога. Кто Он для меня, для каждого из нас? Только ли Создатель или Тот, Кто так возлюбил меня еще до моего рождения, что вызвал меня в существование? Тот ли, Кто наблюдает за моей жизнью, готовый наказать меня за то, что я предал Его надежды, или Тот, Кто дал мне свободу поступать правильно и ошибаться и Сам стал Человеком, чтобы, приняв смерть, спасти меня?

Такой подход применим, я думаю, ко всем видам искусства, ко всем формам выражения и к науке. Я дам вам еще один пример, который будет, возможно, неожиданным и сам по себе, и потому, что он исходит от такого косного умом и невосприимчивого человека, как я. В одном из отрывков писаний великого подвижника, святого Исаака Сирина[42] говорится, что вечное занятие ангелов – это танец. Вы знаете, что такое танец. Как он может быть вечным занятием? Святой Исаак Сирин в другом месте поясняет, что танец укоренен в глубочайшем молчании, которое можно выразить только молчанием, но еще его можно передать жестом, гармонией, красотой движений, не нарушаемых звуками, мыслями, словами. Я это вспомнил, когда встретил лет сорок назад одного греческого богослова. Он работал во Всемирном Совете Церквей и, по возвращении из первой поездки в Россию, мне сказал: «Теперь я знаю, что такое молитва». Я удивился, потому что он преподавал богословие, был человеком крепкой веры, человеком, которого я уважал за его цельность. Я его спросил: «Где вы об этом узнали: в одной из церквей, в одном из монастырей? Или вы встретили кого-то, кто являл собой веру и молитву?» Он сказал: «Нет, я понял, что такое молитва, когда пошел на балет и увидел, как танцевала одна балерина. Она несла в себе абсолютное молчание, и это молчание выражалось в совершенном жесте и движении».

Это современная иллюстрация того, что было сказано в VII веке. Даже в танце мы можем искать откровение истины. Разумеется, танец, как и музыка, как мысль, как пение, как речь, может отвлекать, становиться для нас преградой, но, оказывается, есть такая глубина молчания, которую можно выразить только в гармонии жеста. И точно так же дерево познания говорит нам о постижении тайн сотворенного Богом мира, постижении сознательном, в науке. Наука сейчас развивается, невероятно быстро расширяя свои границы. Она представляется все более загадочной непосвященным со своими непрерывно меняющимися концепциями. Я получил научное образование. Физику нам преподавал Морис Кюри, племянник великой Марии Кюри[43]. Я должен был бы разбираться в физике, но сознаю, что ничего в ней не понимаю. В своей последней лекции, это было в 1932 году, Морис Кюри сказал: «Атом никогда не будет расщеплен, потому что если это произойдет, мир взорвется». А он был величайшим атомщиком своего времени.

Из этого примера мы видим, что всякая наука, физика или какая другая, развиваясь вглубь, вширь, углубляясь в тайны, заставляет нас взглянуть на мир, в котором мы живем, скажу так: как на икону. Видимое открывает нам невидимое, и еще чаще видимое в науке заставляет нас искать невидимое, стоять перед тайной мира и задаваться вопросами. Я делюсь с вами результатом моих размышлений над фразой святого Иринея Лионского и той ликующей радостью и вдохновением, какие мне дает мысль о том, что дерево познания, посаженное Богом прямо посреди рая, не было деревом смерти, не было действием Божьим, осуждающим на смерть Его творение, но деревом, которое приобщило бы нас ко всему сотворенному миру, может быть, на тысячелетия, чтобы мы открывали все больше и больше, понимали, возможно, все меньше и меньше, но ставили бы перед собой вопросы, а не обвиняли Бога в том, что Он насадил смерть рядом с жизнью и сказал: «Выбирай, что тебя больше привлекает».

Это рождает надежду, веру и радость, потому что наряду со знанием, получаемым из видимого мира, который мы наблюдаем, который изучаем, к которому приобщаемся, для нас не закрыт другой путь познания Бога и самих себя. Это величайшее чудо, и здесь происходят одновременно две вещи: когда человечество, все мы, вглядываемся в тварный мир, так же как мы вглядываемся в икону или слушаем музыку; когда мы любуемся красотой мира, пытаемся познать его тайну в науке, мы одновременно познаем Живого Бога. Разумеется, это относится не ко всем: есть художники или ученые, которые без остатка вовлечены в свои изыскания, но в сердцевине их поиска, знают они это или не знают, – изначальное действие Бога, Который создал мир таким, каков он есть, и позволяет ему раскрываться перед нами в познаваемости, смысле и красоте.

С другой стороны, путь познания Бога через приобщение к дереву жизни не закрыт для нас: мы все еще можем приобщаться к Богу в молитве, в вере, в доверии, в верности Его заповедям, которые даны нам в помощь на пути к спасению, к познанию Бога, к встрече с Ним. Оба пути открыты для нас. Эта одна из тех дивных вещей, которые я переживаю и которой хотел бы поделиться с вами, и надеюсь, то, что я говорю, – верно. Если ваш опыт подскажет вам, что мое видение ошибочно, отвергните его, но, отвергнув, помогите мне увидеть, где истина.

Но в процессе поиска обнаруживается несколько вещей. В первую очередь, когда человечество ищет Истину с большой буквы через дерево познания, абсолютная ясность видения, которая возможна только при предельной приобщенности к Божьей премудрости, замутняется. И эта потемненность отражается на нашем восприятии Самого Бога и на нашей духовной жизни. Это – полумрак, окутавший все творение, полумрак, в котором присутствует свет, но присутствует и мрак заблуждения. И только когда мы обращаемся к святым, мы обнаруживаем людей, которые настолько приобщились к Богу, что начали видеть мир таким, каким он в действительности был и есть, тогда как мы (я уже говорил об этом) воспринимаем мир в полумраке. Мы видим зыбкие очертания, как видели бы дерево, отраженное в пруду, воды которого возмутил ветер. То, что мы видим, – истинно, но это не абсолютная, незамутненная, просвещающая истина.

И поэтому нам не нужно страшиться одного пути и стремиться придерживаться исключительно другого. Мы живем в мире, в котором невозможно приобщаться к одному только дереву жизни, но мы можем приобщаться к нему. Свет Божий все еще сияет и озаряет все стороны жизни. И нам необходимо со всех сторон обдумать, что из этого следует.

Мне хотелось бы сделать вступление к тому, о чем собираюсь говорить в следующий раз. Человек, понимаемый как антропос, человеческий род, изменился из-за двойственности своего поиска. Он уже больше не ищет полноты истины в приобщенности к дереву жизни, но все еще ищет полноту истины, и нет иной полноты истины, кроме как в Боге. И в процессе поиска с человеком нечто случилось. Об этом мы еще будем говорить в следующих беседах, но меня особенно поражает и глубоко задевает судьба Каина, его детей и потомков и судьба человечества, оказавшегося вне непосредственной приобщенности к Богу Здесь я остановлюсь, потому что хочу говорить не слишком сжато, а как можно полнее выразить то, чем пытаюсь поделиться. Из первых глав Книги Бытия мы узнаем, что решение Адама и Евы вкусить плод дерева познания повлекло за собой ряд событий: они сами изменились, изменились их отношения, затем произошло все дальнейшее. И мы склонны считать, что последующие события – это сплошь только разрушительное бедствие, но при всем том обнаруживаем, что сын Каина и его потомки, то есть именно Каин и его семья, стали строить города, создали промышленность, искусство и музыку (Быт. 4: 17–22). Все это не могло возникнуть из пустоты, из зла. К этому мне хотелось бы вернуться в следующий раз.

Надеюсь, вы меня простите за то, что я повторяю одно и то же в разном контексте, но я ищу ясности и подлинного знания и хочу поделиться с вами своими вопросами и ответами, которые едва начинают зарождаться.

8. Бог приходит на помощь[44]

Как вы уже знаете, содержание этих бесед – вопрошание. Наша цель в этом году – ставить перед собой вопросы, которые мы обычно обходим стороной, потому что боимся, что они могут поколебать или ослабить нашу веру в жизнь, в Бога, в Церковь. И я намерен продолжать в том же ключе.

Те из вас, кто был на прошлой беседе, возможно, помнят, как, опираясь на отрывок из святого Иринея Лионского, я отметил тот факт, что Бог определил нам два пути: путь жизни, который состоит в приобщении к Нему безраздельно, абсолютно, в вере и в жизни; и путь познания, который не ведет к погибели, но к пониманию Божьего произволения через сотворенный Им мир, к открытию для себя Творца через Его творение. Первый путь – путь святых, но он открыт для каждого из нас, и каждый из нас в свою меру, с большей или меньшей полнотой, с большей или меньшей цельностью, более или менее успешно открывает для себя Бога через молитву, через приобщение к Нему, через исполнение Его воли, через общую с Ним жизнь. Но многим людям, миллионам людей по той или другой причине недоступно такое непосредственное приобщение к Богу И среди христиан не все обладают цельностью устремлений, мужеством, неразделенностью веры, которые позволяют встретиться с Богом лицом к лицу, постоянно предстоять перед Ним и познавать Его в непосредственном молитвенном общении, когда Бог открывается нам по мере того, как мы открываемся Ему.

Я уже обращал ваше внимание на то, что нам необходимо приучить себя: прежде чем приступить к чтению утренних или вечерних молитв, мы должны стать перед лицом Божьим и, помолчав, сказать Ему и себе: «Господи, я еще не ощущаю Твоего присутствия, но знаю, что Ты здесь, и благодарю Тебя за то, что Ты в Своем смирении, в сострадании ко мне и ко всем людям позволяешь находиться в Твоем присутствии. Если будет на то Твоя воля, дай мне его почувствовать, ощутить его, но и без того я знаю наверняка: Ты здесь». И потом немного помолчать в Его присутствии, в уверенности, что Он рядом.

Я уже приводил вам отрывок из жития одного из западных святых XIX века, Арского кюре[45], который был подлинным святым Божьим. Он был священником в крохотной деревушке около Лиона во Франции. И каждый раз, когда он приходил в свою церковь, он видел там старика, который сидел неподвижно и ничего не делал. И однажды кюре спросил его: «Дедушка, что ты делаешь часами в церкви? Губы твои в молитве не шевелятся, четки ты не перебираешь. Что ты здесь делаешь?» И старик взглянул на него и сказал: «Он смотрит на меня, я смотрю на Него, и нам так хорошо вместе». Это – прямой путь, которым мы можем приобщаться к Богу и узнавать о Нем: по мере того как Его жизнь вливается в нас, мы получаем о Нем не умственное, а простое, непосредственное знание. На другом уровне такого рода знание у нас имеется о любимых или любящих нас людях, с которыми мы можем сидеть молча и ощущать себя счастливыми, общаясь во взаимной открытости и любви.

Другой путь, путь познания, который состоит в том, чтобы всматриваться в творение Божие, в пути Божии в жизни и в истории, – в некотором смысле кружной, но он тоже может привести нас к глубокому пониманию Бога. Я привел вам пример, как мы опознаем руку иконописца, глядя на икону. Мы не только видим, что на ней изображен Христос, но можем сказать: эта икона была написана таким-то или таким-то художником. То же самое относится ко всем формам художественного или другого творческого опыта. И, продолжая эту мысль, я обратил ваше внимание на то, как читая начало Ветхого Завета, можно обнаружить, что путь, который отдалил часть человеческого рода от Бога, еще не был окончательной погибелью. К этому я вернусь, но вначале мне хотелось бы еще раз отметить нечто, как мне кажется, для нас чрезвычайно важное.

После того как Каин убил своего брата, ему было приказано покинуть область Божественного Присутствия (Быт. 4: 11–12), потому что невозможно сочетать в себе радость приобщения к Богу с ненавистью, которая толкнула его на убийство. И он ушел. Но в Книге Бытия написано (и это мы зачастую забываем), что ушел он вместе со своей семьей и что именно они построили первые города и изобрели ремесла (Быт. 4: 17–22), поэтому здесь говорится не об окончательном разрушении. Этим людям пришлось искать свой путь мучительно, в отсутствии Бога, будучи как бы отвергнутыми Богом, Который запретил им воображать себя Его народом, раз они избрали поступать наперекор всему тому, что есть Бог. Это важный момент. К нему я вернусь в другом контексте, но сейчас хочу подчеркнуть: сама возможность открывать для себя Бога через красоту, через науку, через все человеческое (а человеческое не равнозначно разрыву с Богом, потому что ничто человеческое не чуждо Ему по своей сущности) указывает на то, что Бог не сажал наряду с деревом жизни дерево, несущее смерть. И тот факт, что человеческий род преимущественно выбирает путь дерева познания, означает не погибель для него, не отчуждение от Бога, а означает вступление на длинную, кружную дорогу человеческой истории, как мы это видим в Ветхом Завете и истории всего мира. К этому я еще вернусь, но мне хотелось бы подчеркнуть, что раз так, то не Бог причина нашего разрушения. Если бы Бог посадил дерево жизни и привлекательное, соблазнительное дерево, несущее смерть, то Он бы нес ответственность за падение Адама и Евы. В контексте слов святого Иринея Лионского мы можем взглянуть на историю человеческого рода с надеждой.

Но есть еще один момент, столь же трагичный. На него мне указали много лет назад, а после прошлой беседы он снова пришел мне на ум. Это ситуация с Иудой.

В случае с Иудой мы видим, как Христос призывает двенадцать учеников с тем, чтобы они были с Ним рядом, слушали бы Его наставления, сопровождали Его повсюду, созерцали Его дела и стали бы неотъемлемой частью спасительного действия Божьего. И среди них был один, который в конце концов предал Христа в руки Его врагов на смерть. Это так ужасно и так трагично. Нам известно, что ученикам не всегда удавалось устоять в своей верности Христу. Временами их одолевал страх. Вспомним, как Христос, покинув Иерусалим после конфликта с законоучителями, обратился к ним и сказал: «Мы должны вернуться». Ученики возразили: «Но иудеи хотели убить Тебя!» И Он ответил: «Да, но Лазарь умер». И все молчали, кроме одного, который сказал: «Пойдем с Ним и умрем с Ним» (Ин. 11: 7-16). Это был Фома, которого мы часто называем «неверующий», потому что после Воскресения, когда ученики возвестили ему, что встретили Христа и что Он воскрес, Фома не смог им поверить. Мы видим только эту сторону его жизни, но есть еще и другое измерение. Фомы не было, когда Христос явился десяти ученикам (Иуда к тому времени повесился). Ученики исполнились радости и захотели поделиться этой радостью с Фомой. Он посмотрел на них и увидел их ликование, но не увидел перемены, они оставались теми же, какими он знал их всегда, за исключением того, что изменилось их настроение: страх сменился радостью, потерянность сменилась уверенностью в себе. И он сказал: «Если не увижу Его воскресшим, не поверю» (Ин. 20: 25).

Позже, когда люди встречали учеников Христа, в подлинности их проповеди убеждали не слова, а само их присутствие: они говорили со властью исполнившего их Святого Духа, через них Бог провозглашал Свою истину. Но в момент встречи с Фомой Святой Дух еще не сошел, и Фома увидел десять человек, которые совсем недавно в страхе укрывались в доме Иоанна Марка, а теперь были обнадежены, даже больше – торжествующе счастливы, что Наставник, Которого они любили превыше всех, жив. Но сами они еще не изменились. Фома был прав: слов, ликования не достаточно, и поэтому Христос явился ему и позволил воочию убедиться в Воскресении.

От Христа отрекся еще один ученик. Когда Христос стоял перед судом, служанка подошла к Петру и сказала: «Ты тоже один из них». И он испугался. Его Наставник арестован, на что ему было надеяться? Он испугался и сказал: «Я не знаю этого Человека». Так повторилось трижды. В конце концов он вышел вон со двора, потому что не смог больше этого выносить. И в этот момент Христос обернулся и посмотрел на него, и Петр разрыдался (Мф. 26: 75).

Христос и Петр снова встретились, когда воскресший Христос явился Своим ученикам. Они встретились снова, и Петр получил прощение, узнал, что он все еще любим безмерно и что у него есть право, да, право называться учеником, потому что теперь, после всего произошедшего, его вера стала тверже, чем раньше. У него появилась уверенность другого рода. Он был другом Христа, а теперь стал другом Сына Божьего, воскресшего из мертвых.

Но что стало с Иудой? Иуда повесился. Осталась ли для него какая-нибудь надежда? Существовала ли для него какая-нибудь надежда? А если нет, то как это трагично! Ведь Христос Сам призвал его в ряды Своих учеников. И на Тайной вечере Он обратился к нему и сказал: «Иди и, что намериваешься сделать, делай быстро» (ср. Ин. 13:27). А Иуда намеривался предать своего Наставника в руки врагов, на смерть. Но так ли это?

Я думаю, мы можем заново продумать эту ситуацию и поставить перед собой вопрос, который только что прозвучал: так ли это? Или, как предположил человек, которого я уважаю и ценю, произошло нечто другое? Может быть, Иуда почувствовал, что настал решающий, критический момент[46] и пришло время кризису разрешиться? Может быть, он намеривался ускорить развязку, сделать так, чтобы люди прозрели во Христе побеждающего Спасителя? Иуда не собирался убивать Христа, его намерением было создать кризисную ситуацию, в которой Господь проявил бы Себя и показал бы всем, Кто Он: Господь побеждающий, Спаситель, Сын Божий, ставшим Сыном человеческим. Иуда не понимал путей Божиих, но он не думал помешать исполнению Божьей воли.

Примечательно, как об этом рассказывается в Евангелии: Иуда приходит с толпой в Гефсиманский сад, и ему велят показать преследователям, врагам Христа, кто из находящихся там людей – Христос. По ветхозаветному закону для того, чтобы свидетельствовать против кого-то, нужно было возложить руки ему на голову и произнести обвинение. И в том случае, если свидетельство ошибочно или ложно, обвинителю приходилось нести наказание, которое человек, им обвиненный, заслуживал бы по закону. Иуда рук не возложил. Он указал толпе на Христа поцелуем, потому что не хотел обвинять Его, будто Он – враг закона, изменник.

Христа взяли. Иуда ожидал Божьей победы, но вместо этого увидел поражение своего Наставника. Христос был взят, потом был суд перед Пилатом, суд перед Каиафой, крестный путь, распятие. Иуда намеревался спровоцировать решающее противостояние и ускорить победу Христа, но не достиг ничего, как ему показалось, кроме окончательного уничтожения своего Наставника. Наставника не стало, и Иуде не у кого было просить о прощении. И он повесился.

И здесь встает последний вопрос: означает ли это, что все для него кончено? Все ученики в тот или другой момент так или иначе поддавались страху, проявляли неверность, но у всех оставалась возможность вернуться к своему Наставнику, открыть Ему свое сердце, молить о прощении, признать свои ошибки. У Иуды такой возможности не было. Но так ли это?.. Этот вопрос я задал несколько лет назад епископу, которого ценю и уважаю. Он посмотрел на меня и сказал: «Все ученики встретили Христа и обрели мир в этой встрече. Почему вы думаете, что этого не произошло с Иудой?» – «Но когда?» – «После Своей смерти Христос сошел в ад, в то самое место, где был Иуда, и они встретились». Разве мы не можем надеяться, надеяться со всей болью и ликованием сердца, что в этот момент Христос обратился к Иуде и сказал: «Ты намеревался приблизить Мою победу, и ты приблизил ее, но ты не знал как. Приди, мир тебе!»

Я хочу, чтобы вы об этом задумались, потому что слишком легко назвать Фому неверующим, а Иуду предателем. Но затем мы обращаемся к Евангелию и видим, что в момент кризиса Фома оказывается самым мужественным из учеников, а Иуда – самым трагическим персонажем Евангелия. И мне хотелось бы, чтобы вы это продумали. Я делюсь с вами, как сказал в самом начале, своими мыслями и нащупываемыми ответами. Я – в состоянии поиска, так же как и вы, и делюсь с вами этим поиском и выводами, к которым пришел на сегодняшний день, и тем, какую это вселяет надежду.

На этом я закончу свою беседу, и мне хотелось бы, чтобы вы продумали то, о чем в ней говорилось. Многое вам уже приходилось слышать от меня. Но вы, должно быть, уже привыкли к тому, что я очень часто повторяю одно и то же в разных контекстах, которые придают новый смысл, новое значение сказанному, по крайней мере, помогают мне размышлять – размышлять о дереве познания и о том, каким образом вся история человечества, вся культура, вся слава и трагедия человеческого рода является одновременно путем познания Бога и Христа.

И будем также помнить: когда мы говорим о двух деревьях, дело не в том, чтобы выбрать одно и отвергнуть другое. Они взаимосвязаны. И когда мы ведем поиск истины в истории, наш поиск происходит внутри той самой истории, которая вместила присутствие Господа Иисуса Христа. Он пребывает в истории. К этому я буду возвращаться снова и снова, потому что ощупью пытаюсь найти способ это выразить. Но, мне кажется, нам чрезвычайно важно верить в историю человеческого рода, верить в предназначение мира, в то, что все, происходящее в мире, – часть его постепенного восхождения через взлеты и падения, трагедию и славу к откровению грядущего Бога.

9. Образ и подобие[47]

Продолжая тему размышлений и вопрошания, я первоначально полагал вернуться к последней беседе и зачитать несколько писем, которые получил в ответ на нее. В этих письмах то, о чем я говорил, представлено немного иначе, а в некоторых случаях – совершенно с другой точки зрения. И это меня обрадовало, потому что цель моих бесед – постараться привлечь всех нас, каждого из нас к размышлению над вещами, которые кажутся настолько очевидными, настолько привычными, что не вызывают вопросов, но тем не менее полны тайны и требуют от нас не только умственного усилия, но и постоянного духовного роста, который позволяет на новой глубине понимать то, что открывается нам в Священном Писании в свете и силой действующего в нас Святого Духа. И это не вопрос образованности или простой начитанности в Священном Писании. Священное Писание пронизано благодатью Божьей, и, только приобщаясь к этой благодати, открываясь Святому Духу, к Которому мы ежедневно обращаемся: приди и вселись в нас, очисти нас от всякой скверны, Дух истины, Дух жизни, – мы можем понять Писание, которое порой представляется нашему поверхностному взгляду таким простым и ясным, а нашему помраченному уму – таким странным, подобно тому как человек временами нам представляется предельно понятным из-за того, что мы не прозреваем в его кристальной прозрачности тайну и глубину личности, а временами – странным и непостижимым, потому что наше внимание отвлекается на внешнюю оболочку.

Но письма я оставлю на следующий раз, потому что прежде, чем мы к этому подойдем, мне хотелось бы сказать нечто о судьбе человека – человека, понимаемого как антропос, человеческое существо, посмотреть, что об этом говорит Писание.

Для начала мне хотелось бы напомнить, что там рассказывается, как Бог Своим словом вызвал к бытию все существующее и, разумеется, все когда-либо существовавшее, и в начале Он сотворил то, что на языке Священного Писания называется хаосом. Когда мы слышим о хаосе, мы обычно представляем себе разруху, развалины города, разбитого бомбами или землетрясением. Мы никогда не думаем о хаосе как о первобытном состоянии, но мне кажется, нам чрезвычайно важно отдавать себе отчет в том, что хаос, о котором говорит Ветхий Завет, – это состояние первозданного мира, в котором все было возможно, мира таящихся возможностей, еще не обретших форму, не ставших формой. И нам говорится, что над этими громадными, неисчерпаемыми возможностями веял Дух Божий, вызывая их к бытию. И, постепенно созревая, одна за другой все эти потенциальные формы бытия, сотворенные Богом, начинали проявляться. Я не собираюсь пересказывать всем известные отрывки из Библии, но из этого нам важно для себя отметить, что Дух Божий вызывал к бытию все, что возможно было вызвать, и все, способное к существованию, постепенно начало появляться в первоначальной гармонии.

Потом настал момент, когда все скрытые возможности, которые естественным образом могли зародиться велением Божиим, велением Духа Святого, практически развились до своей полноты, и оставался еще один шаг, который не просто представлял собой еще одну ступень в развитии сотворенного мира. Это был как бы скачок, движение вперед, ввысь, вглубь, не просто шаг в ряду событий, а изменение: был сотворен человек. Разница между сотворением человека и всех других существ в том, что Бог вдохнул в человека Свою жизнь. Благодаря этому действию Божьему, человек отличается от всех других тварей. Человек, человеческое существо, как это представляется, как понимает часть или большинство церковных писателей, совмещал в себе все возможности мужского и женского бытия. Это было не два существа, а одно, все еще бесконечно сложное, в котором две заложенные возможности не разделились, не развились до своей полноты, не существовали раздельно. И все же оно было сотворено по образу Божьему: Бог Един в Троице, человек един в двоице. Как происходили рост и развитие человека – не говорится, но что-то должно было происходить, потому что постепенно назрел момент, когда с этим существом, которое содержало в себе таящиеся возможности мужского и женского, должно было нечто случиться.

В Библии говорится, как Бог привел к нему всех сотворенных животных, и человека, антропос, поразило то, что у всех есть пара и только он – один. И когда он это осознал, когда он осознал, что с ним должно произойти нечто новое, настал момент Богу разделить это сложное существо на мужчину и женщину. Нам говорится, как Бог навел на него глубокий сон и разделил человека на Адама и Еву. И меня поражает то, что здесь описывается не одностороннее действие Божие. Человек, антропос, осознал: с ним может произойти нечто большее, он еще не достиг своей полноты, и в ответ на это Бог отделил, выделил в едином существе два пола.

Примечательно, что Адам, увидев перед собой Еву, не стал рассматривать ее как новое существо, как бы спрашивая: «Кто она? Она не похожа на меня», а сказал: «Я – это я, она – это она, она – женское выражение моего мужского начала» – «иш» и «иша» на иврите. Он увидел в ней как бы отраженного себя. Но отражение – это не личность, а он увидел личность, которая одновременно была им и его исполнением[48]. По словам одного богослова, это была одна личность в двух лицах. Одна личность – человеческое существо, достигшее такой степени зрелости, что оно разделилось на два существа, которые могли смотреть друг на друга и узнавать друг в друге самих себя. Их ничто не разделяло, между ними не было противопоставления, было только видение полноты, совершенства – полноты, которая не могла вместиться в одного из них, потому что все заложенное богатство возможностей не могло бы найти свое выражение в одном существе. Это было чудо. Каждый увидел в другом себя, облеченного в дивную красоту. Они увидели в другом свое исполнение, увидели, что вместе они – одна личность. И это было началом их совместного существования, о котором нам известно только из Священного Писания. Но какое-то представление о нем время от времени мы получаем из истории и, разумеется, из жизни окружающих нас людей, когда двое, полюбив друг друга в чистоте сердца, в чистоте чувств, становятся едиными и в то же время не перестают оставаться особенными.

Замечательно то, что Адам и Ева видели в другом себя, иное существо не в противопоставлении, а во взаимном исполнении. И только после падения (и об этом мы уже говорили) они посмотрели и обнаружили другого. По словам одного писателя, когда они были первоначально сотворены, они узнавали друг в друге alter ego — мое второе я, когда же грех вошел в их взаимоотношения, они взглянули и увидели ego, себя, и alter — другого. В этом, опять-таки согласно некоторым писателям, заключается смысл отрывка, в котором нам рассказывается, что Адам и Ева увидели свою наготу. Пока они были едины в двух лицах, о наготе речи не шло, только изменившись, они обнаружили, что стали чужими и нагими. В этом заключено нечто исключительно важное для нашего взаимопонимания: нам невозможно вернуться назад, в состояние до падения, но мы можем вырваться за пределы падшего мира в ином направлении: благодатью Божией в искупляющем действии Иисуса Христа, в тайне Церкви, которая неизреченным образом соединяет нас, мы можем обнаружить, что мы едины.

Если говорить в категориях опыта, выраженного в художественных произведениях, то в них дается много примеров страстных отношений, когда один из двоих или оба человека относятся друг к другу хищнически, наподобие диких зверей, стремясь завладеть, использовать друг друга. Но из той же литературы мы узнаем, что в отношениях между людьми порой проявляется таинственная вещь, называемая целомудрием, в тех случаях, если их любовь – не голод, не собственничество, не попытка завладеть другим человеком, а открытость, самоотдача, если они соединяются во взаимной любви, сердце к сердцу, помышление к помышлению и даже тело к телу не как хищники, а как существа, которые полностью отдают другому себя – самый драгоценный дар. Падение разрушило отношения между людьми: только благодатью Святого Духа в длительной борьбе человеческий род все полнее и полнее заново обретает их во Христе и в Духе.

А в тот момент Адам и Ева обнаружили, что они нагие, что они чужие. Себя человек не воспринимает нагим, только другого можно увидеть в категориях противопоставления. И тогда все в их отношениях изменилось. Библия говорит нам, что Адам познал Еву, но не в смысле более совершенного и более глубокого знания, а в разговорном значении этого слова, в смысле сексуального обладания. Это – новые отношения. Адам и Ева, как я пытался объяснить, первоначально были едины, теперь они стали едины на совершенно другом уровне, на котором их взаимоотношения колебались (я говорю уже не об Адаме и Еве, но о людях вообще) между хищничеством наподобие диких зверей и взаимной самоотдачей, душевной и телесной. Это – две крайности, а между ними – любовь, которая порой – самоотдача, а порой – жадность. Такова ситуация падшего мира: в нем все еще присутствует Божественный свет, в нем все еще присутствует чистота, но прежде, чем они составят полноту человеческого существа и человеческих взаимоотношений, предстоит борьба, людям предстоит отказаться от всего того, что превратило одну личность в двух лицах в две разобщенные личности, которые теперь снова должны вырасти в единство.

И Книга Бытия повествует о новых взаимоотношениях, установившихся между людьми. Адам и Ева уже не говорят больше друг другу: «Ты – я сам, явленный в красоте, о которой никогда не подозревал». Они вступили в новые отношения, о которых Бог сказал, что влечение жены будет к мужу, а он будет господствовать над ней (Быт. 3:16). Бог не выносит приговор. Слово «будет» – не приказ, не решение Божье, оно просто отражает тот факт, что эти две силы рождают нестабильные отношения, которые могут меняться от греховности до совершенства.

В предыдущих беседах я говорил о том, что наш мир пребывает в состоянии полумрака. То, что Бог однажды дал, Он никогда не отнимает (ср. Рим. 11:29), Его образ остается в нас, но он присутствует прикровенно, в полумраке или, пользуясь сравнением, которое я вам однажды приводил, словно отражение деревьев в воде. Пока поверхность воды совершенно гладкая, отражение в точности такое же, как сами деревья, но достаточно легкого ветерка – и покой нарушен, отражение теряет очертания. Такова ситуация, в которой находится все человечество: ситуация тумана, полумрака, неопределенности. Реальность никуда не исчезла, и это дивно, но мы потеряли способность видеть только ее совершенство.

И вот смерть постепенно вошла в судьбу человеческого рода. Пока Адам и Ева были едины, одной личностью в двух лицах по образу единства Святой Троицы, между ними не было противопоставления, смерть не имела над ними власти, потому что она появилась как результат разрушения их единства, словно трещина, расколовшая икону надвое. Смерть стала овладевать человеческим родом. Если дальше читать Книгу Бытия, то мы обнаруживаем родословие Ноя с указанием немыслимого для нас возраста его предков. Точный ли это был возраст или приблизительный или это попытка выразить нечто в цифрах, мы не знаем, но можем заметить, что цифры, которые вначале были огромными, становились все меньше и меньше. Жизнь людей укорачивалась, и в Библии есть отрывок, где описывается, как смерть постепенно овладевала людьми (Быт. 5:1–6:3). Сперва оставался мощный запас изначальной полноты, впоследствии он постепенно растрачивался под действием греха, несовершенства и смерть обретала все большую и большую власть. И это – наша ситуация. Мы живем в мире, который, как я уже говорил, пребывает в тумане, в полумраке, похож на зыбкое отражение в воде, и в этом мире, по мере угасания света, стала властвовать смерть.

И все же для нас смерть – не последнее слово. В этом состоит чудо Воплощения и того, что происходит благодаря Воплощению, благодаря действию Святого Духа, благодаря тому, что Бог и человеческий род никогда не были полностью разъединены человеческим грехом. Человеческий грех бессилен отделить нас от Бога, потому что наше единство с Богом, наша близость к Нему основана на Божественной любви, а не на нашей.

К сожалению, я очень устал сегодня. Я надеюсь, вы простите, если на этом закончу свою беседу. Мы немного помолчим и вместе помолимся, и потом я буду рад дать Божье благословение всем, кто захочет его получить.

10. В полумраке истории[49]

Я уже не раз повторял, что цель наших бесед – ставить вопросы: ставить вопросы перед собой, всматриваться в то, что представляется таким простым и очевидным, но порой оказывается для нас серьезной проблемой, вызовом. После моей прошлой беседы я получил письмо с комментариями по поводу ее содержания. Письмо мне кажется таким ценным и интересным, что я попросил его автора сегодня перед тем, как я начну свою беседу, прочитать его вслух. Ознакомьтесь с ним и примите его к сведению. Теперь я приглашу Джиллиан Кроу[50] прочитать письмо.

«Я изложила свои возражения по поводу того, что говорил владыка. Первое касается дерева познания. Если я поняла Вас правильно, Вы говорили о том, что Богу любви было бы не свойственно посадить в Эдеме дерево, несущее смерть. Однако, согласно Книге Бытия, Он несомненно это сделал, а также позволил там находиться сатане, поэтому мы не можем уйти от того факта, что смерть вошла в мир. Но смерть присутствовала в мире задолго до этого и, похоже, является естественной составляющей тварного мира. Я не знаю, что об этом говорит Церковь, но смерть после вкушения плода дерева познания – это другая смерть, разрушительная, неестественная, которая впоследствии была упразднена во Христе. Сотворенный Богом мир существует по поразительному принципу: жить можно, только питаясь другими живыми существами, будь то растения или животные. И все религии признают, что растения и животные, даже люди должны приноситься в жертву Богу. И мне кажется, что в этом состоит удивительное таинство всего библейского процесса: весь Ветхий Завет – это приношение Богу. И в конечном итоге Бог отдает нам Себя. Это – обратное тому, что происходит в окружающем нас мире: Бог должен бы быть последним звеном в пищевой цепи, поедая нас. Весь процесс смерти и принятия пищи указывает на тайну Самого Христа.

Мое второе замечание касается Иуды. Владыка сказал, что намерением Иуды было не предать Христа, а спровоцировать кризис. Я не понимаю, как это можно вывести из слов апостола Иоанна, согласно которому Христос говорит Иуде: Что делаешь, делай скорее (Ин. 13:27). Кроме этого, в Евангелии от Иоанна говорится: и вошел в него сатана (Ин. 13:27). И весь отрывок определенно говорит о предательстве, и предыдущее замечание Христа, что лучше было бы не родиться человеку, который предаст Его, никак не похоже на описание участи того, кто хочет спровоцировать кризис. Книга Деяний ясно говорит о злонамеренности Иуды. Имеется также евангельское свидетельство о том, что Иуда был нечестен с деньгами. Деньги были одним из мотивов его предательства, и он торговался о цене с первосвященником. Возвращая тридцать сребреников, он признается в том, что предал невинного Человека. Далее, тот факт, что Иуда указал на Христа целованием, а не знаком юридического обвинения. Первосвященник намеренно не стал использовать Иуду как обвинителя. Мнение о Христе уже было составлено, не этого ждали от Иуды. И, мне кажется, Церковь признает это в словах, которые читаются перед причащением: «Ни лобзание Ти дам, яко Иуда». Священники обмениваются поцелуем перед причащением. Логически можно предположить, что Церковь должна считать поцелуй дьявольским действием. В этом состоит тайна и нелогичность Божьего прощения.

Мне кажется, что можно получить неопровержимый аргумент в пользу того, что Иуда – предатель, из человеческого опыта. Временами, я уверена, мы ощущаем себя Петром, который отрекся от Христа, но нам также знаком чудесный опыт Христова прощения. Но временами – и здесь я, разумеется, говорю о себе – мы ощущаем себя Иудой, когда опытно понимаем, что не только Иуда предал Христа в широком смысле. Это, несомненно, происходит из человеческого желания освободиться от Бога, полностью уничтожив Его. И сводить это к тому, что Иуда хотел спровоцировать кризис, мне кажется, означает не заметить самый трагический аспект драмы. Нет сомнения в том, что Иуда собрал в себе все намеренное, убийственное безбожие, которое существовало во все времена и в котором мы тоже имеем свою долю. Нужно сознавать, что наши поступки – это не провоцирование Бога на какое-то действие, а акт настоящего предательства. Встреча Бога с Иудой в аду – это нечто внушающее благоговение и согласуется с нашей верой в Бога любви».

Я очень благодарен Джиллиан Кроу за ее отклик, такой четкий и такой резкий, на то, о чем я говорил и что, возможно, было по меньшей мере неполным и в чем-то ошибочным. Продумайте ее замечания и примите их как поправку к моей последней беседе, потому что, я думаю, нам очень важно быть правдивыми и цель нашего разговора, как я не раз напоминал, – размышлять и делать правильные выводы. Во всем ли она права или нет, должен решить каждый для себя, продумав мои слова, ответ Джиллиан, но также и другие беседы, которые я проводил.

Теперь продолжим наш разговор. Если вы помните, мы остановились на том, что после падения человека мир вступил в период, который, как мне помнится, я назвал полумраком истории. Того ясного, сияющего, всепроникающего и всепросвещающего света, который был началом Творения, который был сотворением мира, который был дыханием Святого Духа на все, вызванное к бытию словом Божьим, такой полноты света в мире не стало. Мы вступили в полумрак истории человеческого рода, который будет рассеян новым светом в конце времен.

Вглядимся в происшедшее. Как вы помните, в прошлый раз я говорил о человеке, антропос, о том, как человеческое существо – одна личность в двух лицах – распалось надвое, и эти двое вместо того, чтобы видеть в другом себя, явленного во славе и совершенной красоте, стали смотреть друг на друга как на alter ego — другое я. Слово «другой» очень страшное, в нем содержится признание того, что другой, да, конечно, это я, но «я» иное – «не я», между нами есть различие, есть расстояние, есть отчуждение. И таким образом цельность человека распалась на две сущности. Но разделение на две сущности не было окончательным разрушением: две сущности продолжали обладать почти всем, чем человек был наделен первоначально, и сверх того были призваны к гораздо большему, потому что в конечном итоге от женщины, от Приснодевы Марии родился Сын Божий. Но вся история, как я уже не раз повторял, в определенном смысле – полумрак. То, что было абсолютно отчетливым, теперь мы способны различить лишь смутно, с долей неуверенности, мы видим друг в друге alter ego, «другое я», и, как бы ни становились близки, только через все углубляющееся приобщение к Богу, через принятие Святого Духа, через приобщение к Нему, через преображение мы начинаем возвращаться к изначальным отношениям и дальше, за их пределами, вырастать в новые. Это происходит только с отдельными людьми, не мгновенно и не одновременно со всем человечеством, поэтому в то время, как одни вырастают в святость в своей личности и в своем отношении к людям, другие падают все ниже и ниже. И это проявляется по-разному.

В начале Книги Бытия, в пятой и шестой главах, рассказывается о катастрофах, о людях, которые все дальше и дальше отходили от Бога и становились чуждыми своему первоначальному призванию и служению. Вспомните тех, о ком Книга Бытия говорит: они настолько погрузились в материальный мир, сделались настолько чуждыми духовному, божескому, что Бог посмотрел на них и сказал: эти люди стали плотью и больше ничем (Быт. 6:3), в них не осталось ничего, кроме материальности. Человек таким быть не может. Вспомните Содом и Гоморру: зло настолько овладело двумя городами, зло в них приняло такие размеры, что только их уничтожение спасло человеческий род от полного развращения. Вспомните рассказ о Потопе. Из этих примеров мы видим, в каком положении мир оказался после падения и в каком находится сейчас. Есть люди, которые остаются открытыми Богу, они приобщаются ко Святому Духу, вырастают во Христе в меру своего призвания, но есть и такие, которые отпадают от Бога все дальше и дальше. И это затрагивает не только человеческий род. Мы читаем в Книге Бытия страшные слова о том, как все остальное творение было ранено, разрушено человеческим грехом. Людям, уцелевшим после Потопа, Бог сказал: «Теперь все животные отданы в ваши руки. Они будут служить вам пищей, а вы будете их ужасом» (ср. Быт. 9: 2–3). И с этого момента люди стали питаться за счет убийства, убийства животных. Не в этом состоял замысел Божий, это результат падения человека, отчуждения его от Бога, неспособности жить благодатью Божьей. И мир остается таким: человеческий род живет за его счет, разрушая и убивая. Сначала люди, словно хищные звери, стали питаться животными, превратились для них в ужас, но со временем они принялись поглощать не только животных, но и все творение.

Вы, вероятно, лучше меня знаете, каким чудовищным образом человечество эксплуатирует весь тварный мир – не просто ради жизненных нужд, а ради выгоды и удовольствия. Страшно подумать: все, что падение, как рана, как разрушительная сила, привнесло в мир, все произошло через человека. И именно через человека мир должен быть восстановлен.

Во Христе было положено начало, но каков наш ответ? Мы верим в Христа, мы – Его ученики, мы живем в свете Божьей благодати, но можно ли сказать, что в нас отобразился Христос, можно ли утверждать, что всякий человек, повстречав любого из нас, посмотрит и скажет: «Я видел Христа, просиявшего в нем»?

Если обратиться к тексту Евангелия, то там перечисляется, какие качества отличают верующих (Мк. 16: 17–18). Обладаем ли мы хоть одним из них? Мы довольствуемся провозглашением истины, которую святые пережили на опыте, а мы познали умственно. До определенного предела мы готовы жить в меру этой истины, но подлинно ли мы посланники Божьи, люди, посланные Христом в мир для того, чтобы преобразить его, не переделать, а преобразить в мир иной – мир Христов? Когда мы читаем Евангелие, неужели нам не становится понятно, что мы не можем называться учениками, верными учениками Христа? Мы «верим», и зачастую этим все исчерпывается, не полностью, нет, но в значительной степени. Мы верим в любовь, мы верим в прощение, мы верим в милосердие, мы верим в то, что призваны отдавать жизнь за ближнего, мы верим в то, что обязаны исповедовать истину и жить согласно истине. Но так ли это? Если говорить о нас лично, о каждом из нас в отдельности, так ли это? Перед нами очень остро стоит вопрос: мы свидетели Христовы или нет? Недостаточно чувствовать, что Божья благодать действует в нас, животворит нас, помогает нам до известной степени стать Его учениками. Как это отражается на окружающих нас людях? Встречаясь с нами, встречают ли они Господа Иисуса Христа?

Есть место в статье К. С. Льюиса[51], где он размышляет о том, кто такие верующие, и пишет: «Когда люди встречают верующего, они должны, глядя на него, увидеть: статуя ожила»[52]. Каждый из нас сотворен по образу Божьему, но мы словно статуи каменные, мы – таящаяся возможность, вероятность. У нас есть призвание, в какой-то мере в нас отпечатлена красота, но жизнь, есть ли в нас жизнь? Вглядываясь в святых, мы видим, что они не обязательно прекрасны, как статуи, но они – живые. Преподобный Серафим не отличался красотой, святой Франциск Ассизский[53] тоже. Апостол Павел, по словам современников, имел на редкость уродливую внешность, но когда он говорил, весь облик его менялся и начинал сиять, становился прекрасным. Можно ли сказать, что нечто подобное происходит с нами в наших отношениях друг с другом и с окружающим миром? В них царит полумрак. Весь христианский мир пребывает в полумраке, но это не просто полумрак, в котором сохранилось немного света, померкшего в результате падения. Церковь – нечто более замечательное. Церковь, по определению некоторых богословов, это общество одновременно и в равной степени человеческое и Божественное. Церковь – это полнота Божества, полнота человечества и полнота тварного мира, пребывающих в единстве благодаря Божьей любви, жертвенной самоотдаче Христа, излиянию Святого Духа, Который изменяет и преображает все существующее; благодаря жажде, устремленности, надежде тех, кто пал, но кто верит, – и не только верит в те или другие доктрины, а верит в Жизнь с большой буквы, верит в Бога, верит в то, чего, быть может, не знает, а только чует.

И здесь встает вопрос. Мне вспоминаются слова епископа Алексия (ван дер Менсбрюгге)[54]: «Весь мир – как бы беспредельное пространство, в котором зажжена свеча. Свеча – это свет и огонь, и тепло, и откровение, это – само Божье присутствие и присутствие тех, кто в Боге. Свеча подобна купине неопалимой, которую видел Моисей. И этот свет льется, распространяется все дальше и дальше, и даже когда мы его не ощущаем, он пронизывает тьму. И поэтому нам никогда, никогда, – говорил епископ Алексий, – нельзя терять надежду и веру в тех, кого мы видим как бы во тьме. Свет достигает их, даже если нам этого не видно, и сами они его не ощущают, свет все равно светит».

Вот почему мир полумрака в каком-то смысле – это мир, в котором все внимание должно быть сосредоточено на свете. Мы не всегда его видим, но он присутствует. Порой преграды рушатся, и мы начинаем видеть славу Божью. Мы видим славу Божью, воплощенную в святых, мы видим сияние Божественного присутствия в обычных людях. А это означает, что мы не имеем права судить, потому что нам не дано знать, отражает или нет опыт того или другого человека, не облеченный в христианские категории или вообще в категории веры, его общности с Богом, которая нам недоступна. Я, возможно, уже приводил пример молодого офицера, который подошел ко мне в России и спросил, верующий ли я. «Да», – ответил я. «А я, – сказал он, – атеист». Я говорю: «Тем хуже для вас». – «А что у меня общего с Богом, чтобы мне в Него верить?» Я его спросил: «Вы вообще во что-нибудь верите?» Он просиял и ответил: «Да, я верю в человека». И я сказал: «Это у вас общее с Богом, с той разницей, что Бог так верит в человека, как вы еще не научились верить. Он так верит в человека, что создал его, зная, что человек отпадет от Него, зная, что Его единородный Сын станет человеком и из-за этого умрет. Вы когда-нибудь об этом задумывались?» И он посмотрел на меня и сказал: «Нет, мне нужно над этим поразмыслить». У него была общая с Богом безраздельная любовь к человеку, вера в человека в ту меру, какая была ему доступна, и неожиданно ему стало открываться нечто большее.

И это подводит меня к следующему моменту. Мы склонны отвергать все религии и верования, которые называем языческими. Но как они возникли? Если вдуматься в то, что про них написано, если вглядеться в людей, которые их исповедуют, где их корни? Я повторял не раз, что мы живем в полумраке утраченной памяти, и это очень важно сознавать. После падения человеческий род помнил, что было прежде, но уже не вполне отчетливо. Для того, чтобы отчетливо помнить, нужно быть свидетелем событий, для того, чтобы четко о них рассказывать, нужно помнить реальность происходившего. У человечества оставались только отрывочные воспоминания. Если познакомиться с содержанием языческих верований древних времен, то можно обнаружить, что в них присутствуют проблески истинного видения, но есть и провалы памяти. Кроме того, на языке падшего мира уже невозможно выразить то, что люди могли узнать и выразить только в не отпадшем от Бога мире. Поэтому мы можем посмотреть на языческие религии древности и нашего времени не как на враждебные нам, а как на верования людей, у которых сохранились дремлющие воспоминания, проблески знания о прошлом и которые стремятся соединить эти краткие проблески в систему, но, разумеется, не могут таким способом составить полноценную картину.

Я вам уже приводил разговор, состоявшийся у меня много лет назад с одним из замечательных богословов, который был человеком молитвы и молчания, и то, что он говорил, исходило из его сердца и опыта, – с В. Н. Лосским. Мы беседовали о языческих верованиях, и он сказал: «Вне христианства настоящего знания Бога нет». Я был слишком молод, чтобы спорить с ним, но не мог принять его утверждение, поэтому пошел домой (мы жили через дорогу), выписал восемь отрывков из Упанишад[55], древних индийских писаний, принес их ему и, да простить меня Господь за вранье, сказал: «Когда я читаю Отцов, то выписываю цитаты, которые меня особенно поразили, и всегда указываю имя автора, но вот восемь отрывков, где я забыл указать автора. Не могли бы вы посмотреть?» Он посмотрел и за несколько минут под каждой из цитат из Упанишад поставил имена величайших святых: Григория Богослова, Василия Великого, Иоанна Златоуста, Симеона Нового Богослова. И когда он закончил, я сказал: «Да, но все это из Упанишад». Он посмотрел на меня и ответил: «Мне придется пересмотреть свои взгляды заново».

Это не означает, что между язычеством и христианством нет разницы, это означает, что нет ни одной языческой религии, в которой не осталось бы ни проблеска воспоминаний о мире до падения. Но отрывочных воспоминаний недостаточно, человек не может жить отрывочными воспоминаниями. Нам всем свойственно создавать построения умственные или эмоциональные, нагромождать характеристики, подыскивать объяснения там, где на самом деле ничего нет. Поэтому давайте посмотрим на окружающий нас мир: на верующих, неверующих, язычников, людей всех убеждений и всех времен и поставим перед собой вопрос не о том, в чем они ошибаются, а о том, что в них является, возможно, последним проблеском, последней искрой ви́дения не отпадшего от Бога мира.

К некоторым из этих моментов я вернусь, но сегодня закончу свою беседу. Давайте немного помолчим и затем вместе помолимся.

11. Свет во тьме[56]

В прошлой беседе, говоря о человеческой истории, я употребил слово «полумрак». Мне хотелось бы вернуться к этому понятию, потому что оно занимает важное место в том видении вещей, которое у меня сложилось. Полумрак переживается в значительной степени как отсутствие света. В то же время, строго говоря, полумрак означает нечто среднее между светом и тьмой. Но можно также сказать, что полумрак (как это видно из истории сотворения мира и из наших упований на будущее) – период несовершенного света между двумя состояниями света сияющего, света невечернего. Читая о сотворении мира, мы узнаем, что Бог произносит: «Приди, Я люблю тебя!» – и мир рождается из небытия. Это момент, когда все творение погружено в Божий свет, в Божью любовь, когда тьмы нет, нет ни единой тени, все – свет. И нам говорится, что Христос – Свет мира, Он – Слово, Он – Творец (Ин. 1:1–10).

Таким было первое мгновение, когда все явилось из небытия в полноту света, – света, который был само бытие. Не было ничего, кроме света, кроме красоты, кроме радости, кроме приобщения к Тому, Кто Сам есть Свет. И мы ожидаем, что в конце времен, однажды, мы не знаем когда, придет день и Бог будет все во всем (1 Кор. 15:28), история завершится, добро и зло сразятся в страшной схватке, и Бог одержит победу, и снова не будет ничего, кроме Божественного света, пронизывающего, наполняющего, исполняющего все существа, которые когда-либо были вызваны Им в бытие, все, что когда-либо жило и существовало.

В период между этими двумя пределами, когда сиял свет невечерний, совершенный, поскольку это свет Самого Бога или, правильнее было бы сказать, поскольку этот свет – Сам Бог, простирается вся история тварного мира. Из начала Книги Бытия мы узнаем, как Бог, сотворив мир, посмотрел на Свое творение и сказал, что оно хорошо весьма (Быт. 1:31), оно способно быть светоносным, приобщаться к свету. Но потом совершилось падение. Свет не исчез, но с творением произошло нечто на разных уровнях, и мы об этом поговорим сегодня. Но вначале я хотел бы отметить следующее: первичным было то, что человечество утратило свою цельность и поэтому не могло больше полно, совершенно приобщаться к Божественному свету. Я уже говорил вам в прошлый раз, простите, если повторяюсь, что Адам был сотворен как цельное человеческое существо, содержащее в себе все потенциальные возможности мужского и женского начал, все, что составляет человеческую сущность. Но потом он развился, вырос, созрел, и пришел момент, когда разнообразие возможностей, которые в нем присутствовали, не смогли больше уживаться в одном существе. Тогда Бог привел к нему всех сотворенных животных, и человек увидел, что все они мужского и женского рода, не арифметическая единица, но двоица, которая была единой (Быт. 2:19). И в этот момент человек оказался способным, как я вам указывал в предыдущих беседах, сделаться одной личностью в двух лицах. И когда первоначальное человеческое существо разделилось на Адама и Еву то они, взглянув друг на друга, не сказали: «О, это – кто-то другой, похожий на меня». В древнееврейском тексте замечательно написано, что они посмотрели друг на друга и сказали: «Это – «иш», и это – «иша», это – я в женском роде, это – я в мужском» (Быт. 2:23). Они составляли одну личность, одно целое в двух лицах, и это дивно, потому что разделения между ними не было, но в каждом присутствовало то, чего другой не мог вместить в полную меру.

Но потом произошло падение. И, как вы помните, Адам и Ева посмотрели друг на друга и увидели, что они наги (Быт. 3:7). С этого момента, как сказано в Библии, глядя друг на друга, они больше не видели себя исполненного совершенством, они видели другого, по словам одного из древних святых, alter ego, другое я, я, но другое, не то «я» в полном смысле этого слова, в котором оно опытно воспринималось первоначально. И с этого момента полноты света не стало. Полнота света померкла, потому что она могла качествовать только в совершенном единении двоих, изливаясь на все окружающее. Я не собираюсь пересказывать все, что Библия говорит об изначальном существовании этой четы, а отмечу только одну или две вещи. Как я уже сказал, Адам и Ева видели друг в друге другого, и это их отчуждало, но и влекло в ином смысле. Они продолжали стремиться друг к другу и в то же время были разобщены. И Библия нам говорит, что Адам познал Еву, Ева познала Адама (Быт. 4:1). Их единство распалось, и они попытались восстановить его на уровне природы, привязанности, а не на уровне прежнего онтологического, абсолютного единства. И из-за того, что они уже не являли собой образ единства, икону Святой Троицы, если хотите (потому что Святая Троица – это Три Личности в Одной, а они были двумя лицами одной личности), из-за того, что это произошло, весь мир в их глазах и под их воздействием распался на индивидуумы или группы, чуждые друг другу. Есть место в Книге Бытия, где говорится, что в результате падения человека, когда люди перестали быть воплощением единства, их отношения с тварным миром изменились. Бог сказал после Потопа: все звери отданы вам в пищу. Они будут служить вам пищей, а вы будете их ужасом (Быт. 9: 2–3). Человек больше не проводник тварного мира к полноте, к которой мир призван, именно человек стал причиной разрушения, именно он привнес в тварный мир новый ужас – ужас убийства, уничтожения.

Все это я имел в виду, когда говорил о полумраке, о периоде между славным сотворением мира, в котором не было никакой тьмы, и славным свершением в конце времен, когда Бог будет все во всем (1 Кор. 15:28). Вся история простирается между этими двумя пределами. Но между этими пределами свет и тень, тьма и свет соприсутствуют по-разному и в разной мере. Свет порой сияет так ярко, так дивно, что забываешь о тьме, а порой, наоборот, тьма сгущается настолько, что в ужасе, в страхе, в смятении задаешься вопросом: «Где же свет?» На одном полюсе мы видим любовь, на другом – ненависть, на одном полюсе мы видим зарождение жизни в ее полноте, на другом – убийство. И между ними – состояние, которое я намеренно называю полумраком, чтобы подчеркнуть еще один момент: нельзя воображать, будто мир, в котором мы живем, – сплошной свет, но он и не сплошная тьма. И это дивно. Свет, который воссиял вначале, заслоняет тьма, гармония нарушена, но она не исчезла, она присутствует. И если говорить о людях, то, с одной стороны, мы видим человеческие существа, исполненные зла, ненависти, убийства, совершенного или мысленного, а с другой – святых, сияющих Божественным светом. С одной стороны, мы обнаруживаем грех, который означает отделенность от Бога, а с другой – спасение и святость, полагающие начало времени, когда Бог будет все во всем. Таков период, в котором мы живем, таковы мы. Если мы посмотрим друг на друга или, вернее, на самих себя, то увидим, что в каждом из нас есть свет, но в каждом из нас в какой-то мере присутствует и тьма. В нас есть свет, потому что мы способны видеть и ценить красоту и радоваться ей. И в то же время мы причастны к тьме, потому что нам недостает любви, мы сосредоточены на себе, и это не позволяет нам жить в единстве, порождает одиночество и, помимо него, все темные чувства неприязни, ненависти и т. п. Мир пребывает в состоянии полумрака, но нам необходимо постоянно помнить: хотя полноты света в мире нет, свет в нем продолжает сиять, и с Воплощением он засиял с обновленной творческой, спасающей силой. Свет сияет в святых. Мы видим свет любви во множестве святых Востока и Запада, свет Божий, который сияет, изливается от тех, кто отдал себя Богу, открылся Ему, в ком Божественная жизнь утвердилась, полнится, сияет.

Вы, вероятно, помните видение Мотовилова, каким он увидел преподобного Серафима Саровского. Они беседовали о духовной жизни, и Мотовилов никак не мог понять, что все это значит. Преподобный Серафим объяснял и вдруг предстал перед ним иным, чем был мгновение назад. Он засиял таким ярким светом, что Мотовилов не смог вынести его вида, засиял так ослепительно, что тот испугался. И преподобный Серафим сказал ему нечто, что нам необходимо запомнить, потому что это великие утешительные слова, прозвучавшие в истории. Он спросил: «Почему вы испугались?» Мотовилов ответил: «Потому что вы – весь в сиянии». И преподобный Серафим сказал: «Да, но вы не могли бы меня видеть таким, если бы сами не пребывали в том свете, в котором я пребываю сейчас». И это дивно, потому что обычно мы не видим себя или друг друга в этом ослепительном свете, но неожиданно наступает момент, когда мы смотрим на человека и прозреваем в глазах, на лице, во всем его существе свет. Я не имею в виду материальный, хотя он тоже присутствует, но мы улавливаем нечто за пределами тварности. В житиях множества святых можно увидеть то же – свет. Мир, в котором мы живем, пребывает в полумраке, но в нем есть свет.

Если поставить перед собой вопрос о том, что такое Церковь, чем она является, то ответ, с одной стороны, простой: Церковь – это присутствие Бога непосредственно среди Своего творения. В Воплощении Бог стал неотъемлемой составляющей тварного мира. Христос принес с Собой, в Себе всю полноту Божественного света, которую мы не замечаем и упускаем, но именно в приобщении ко Христу мы становимся причастниками этого света. С другой стороны, вся полнота Троицы пребывает в Церкви: Отец неотделим от Сына, благодать Святого Духа изливается на нас, и мы приобщаемся к тайне Святой Троицы, в самую разную меру понимания и чуткости восприятия! Но не все зависит от нашей чуткости или понимания, потому что мы можем не замечать окружающий нас свет, мы можем не ощущать бескрайности Божественной любви, которая нам даруется, мы можем не осознавать, что Святой Дух действует в нас, преображая нас, перерождая нас, делая нас способными стать живыми членами Тела Христова.

В некотором смысле можно даже больше сказать: мир, в котором мы живем, вмещает Божественное присутствие, и одновременно Божественное присутствие содержит в Себе весь мир. Мир – место Присутствия. Нет такого уголка, куда не проник бы свет Божий, тепло Божественной любви. Я уже приводил вам высказывание епископа Алексия (ван дер Менсбрюгге), которое меня глубоко тронуло: в сердцевине всего – полнота света, но он присутствует в мире наподобие зажженной свечи. Эта свеча – огонь и свет, чем дальше от нее удаляешься, тем слабее ощущается ее тепло и сияние. Но с того момента, как свеча зажжена, вся вселенная до самых ее удаленных уголков оказывается причастной к свету. Мы можем его не ощущать, потому что наше восприятие ограничено, но свет проникает до самых пределов мира. То же верно по отношению к присутствию Божию через Церковь, в Церкви оно есть.

Можем ли мы сказать, что мы, члены Церкви, всегда ощущаем его? Нет, не можем. Бывают моменты, когда мы оказываемся непрозрачными, неспособными его почуять, но бывают и такие моменты, когда мы неожиданно ощущаем свет, тепло, присутствие. И нам необходимо помнить: эти свет, тепло, присутствие простираются до пределов мира, и нет ни одной твари, ни одного сотворенного существа или предмета, которого бы они не коснулись.

И уже сейчас нечто, что мы могли бы переживать так глубоко, но воспринимаем так поверхностно, происходит во время Литургии. Я, вероятно, уже упоминал об этом в моих беседах. Это так дивно: освящение хлеба и вина… Что такое хлеб? Хлеб пекут из зерна, которое человек взрастил, возможно и не предполагая создавать святыню. Человек посеял зерно, оно упало на землю, было принято землей, напиталось влагой, пустило стебелек, выросло, стало колосом. И он это делал, не думая создавать ничего священного. Он мог, если был достаточно зрелым, сознавать, что взрастить живое семя – священнодействие, но мог и просто сеять зерна, чтобы иметь муку для пропитания. Но зерно – творение Божие. И пришел день, когда из горсти муки испекли хлеб, и верующие принесли его в церковь, чтобы он стал частью Литургии.

Верующие порой не до конца сознают, что делают: они приносят хлеб, но этот хлеб – животворящий плод земли, дарованный нам Богом, Который дает жизнь и самой земле, и хлебу. Его приносят в алтарь и там освящают. Что при этом происходит? Священник берет хлеб и вырезает частицу, которая является иконой Христа. Эта икона, эта частица разрезается: «Заколается Агнец Божий». И в этот момент хлеб становится трагическим образом Христа, потому что в мире, в котором мы живем, Ему была уготована смерть. Но служба продолжается, и наступает момент, когда в ответ на веру и молитвы верующих Святой Дух сходит на хлеб, и Его силой хлеб становится Телом Христовым. В каком смысле?

У А. Хомякова[57] есть слова, которые стоит вспомнить. Он говорит: когда речь идет о Теле Христовом, речь не идет о мясе (он употребляет именно это слово[58]). Хлеб становится Христом, но в каком смысле? Весь мир призван стать местом Воплощения, самим Воплощением, видимым, ощутимым, осуществленным. Когда мы смотрим на освященный Хлеб, то видим крохотную частицу тварного мира, которая теперь настолько соединена с Христом, что стала Его Телом, и Христос неразрывно соединился с этим простым кусочком хлеба. И, причащаясь, мы приобщаемся к Хлебу, который есть Сам Христос. И здесь мы видим, как из полумрака засеянного зерном поля, благодаря труду человека, который и не намеревался создавать святыни, нечто нетронутое, чистое, незапятнанное (потому что мир, в котором мы живем, – жертва человеческого греха, он не грешен сам по себе, но мученик нашей греховности) приносится обратно Богу и включается в полноту Божественного единства, которое было в начале, и еще более славного единства, которое осуществится в конце времен. Видите, насколько это дивно?! Я не могу это выразить, простите, простите! Но так прекрасно думать и сознавать, что в мире полумрака, в котором мы живем, присутствует полнота совершенства, света. Мы ее не видим, потому что слепы, недостаточно зрячи, но есть святые, которым было дано видеть.

Я вспоминаю одного русского святого. Он был священником в монастыре, но очень долго не служил, потому что имелся другой священник, а ему казалось страшным совершать Литургию. Однажды второго священника не было, и его упросили отслужить обедню. После долгих уговоров он согласился, но после ее окончания вышел и сказал: «Я служил последний раз. Если понадобится священник, найдите его где-нибудь в другом месте, потому что я не смогу еще раз пережить то, что пережил сегодня, и остаться в живых». Он вступил в мир будущего века, он увидел творение преображенным, увидел, как хлеб стал Христом, – Христом, Который неразрывно соединился с нами в Воплощении.

Поэтому, говоря о полумраке, в котором мы живем, мы не должны забывать: в нем есть доля тьмы, но есть и свет. И если бы мы только могли взглянуть друг на друга с сознанием того, что в этом человеке, которого я даже не знаю, в этом человеке, которого я не понимаю, в этом человеке, которого я не люблю или который мне неприятен, возгорается заря жизни, света, вечности, как бы мы относились друг к другу, какими бы мы видели друг друга, как много бы мы значили друг для друга! Мы думали бы о людях не только как об иконах, о своего рода изображениях. Нет, мы понимали бы, что в этом человеке, как будто незначительном, нами непонятом, недоступном нашему пониманию, в действительности совершается таинство единения с Богом. Полумрак еще не рассеялся, потому что человек не достиг полноты, даже преподобный Серафим Саровский при жизни не достиг той меры полноты, в которую он вырос после смерти, но всякий человек зачаточно, неприметно, а порой ощутимо уже пронизан светом и Божественной жизнью. Не попытаться ли нам взглянуть друг на друга в этом свете, не попытаться ли поглубже вглядеться, начиная с тех, кого мы горячо любим, и в благоговении увидеть за пределами нашего земного видения, нашего земного восхищения, нашей земной привязанности: этот человек – место вселения Живого Бога. Кто-то из отцов-пустынников сказал: «Кто видел брата своего, тот видел Бога своего». Да, он это уловил. Он познал, что каждый человек зачаточно, но подлинно – само Воплощение. Давайте задумаемся об этом.

В следующих беседах я продолжу говорить о полумраке, который мы видим в истории, и надеюсь, что эти беседы когда-нибудь или, может, уже сейчас окажутся полезными для вас, потому что для меня они так много значат.

12. Закон, написанный в сердцах[59]

У меня нет уверенности, стоит ли продолжать беседы в том же ключе, в котором веду их с самого начала. Я чувствую, что предложенный мной подход к вере и к самим себе смутил некоторых из вас. Недавно мне пришло из России несколько писем, в которых говорится: мой подход неправославный, и то, что я говорю, или просто ересь, или недостаточно продуманно. И все-таки я хочу поделиться с вами своими размышлениями и теми убеждениями, к которым пришел за долгую жизнь.

Было время, когда я отчаянно цеплялся за букву, но постепенно мне стало открываться, что буква – это только приближение, намек, попытка передать то, что находится за пределами текстов и человеческой речи. Есть отрывок у апостола Павла, в котором говорится: мы видим вещи, как будто сквозь мутное стекло (1 Кор. 13:12). Об этом я несколько раз упоминал в предыдущих беседах: мы пребываем в полумраке, мы не всегда видим то, что реально существует, мы не всегда способны видеть действительность такой, какова она есть на самом деле. Я хотел бы к этому вернуться, потому что если мы стремимся духовно расти и все в большей и большей мере становиться Божьими друзьями и соработниками, нам важно проявлять и смирение, и дерзновение.

Поясняя мысль апостола Павла, я сказал, что мы живем в период полумрака между торжествующим светом начала творения, когда ничто, ни малейшая тень еще не пролегла между Богом и человеком, когда еще не было никакой тьмы, когда всё было светлым и прозрачным, и будущим, в котором, как мы ожидаем, все достигнет своего исполнения, свет засияет с совершенной полнотой, с совершенной чистотой, и Бог будет всё во всем (1 Кор. 15:28). Осознаем ли мы, что значит «всё во всем»? Это означает не только то, что Бог будет присутствовать повсюду, это означает, что всё будет пронизано Божественным присутствием. В какой-то мере совершенно реально, но не всегда ощутимым для нас образом нам дается опытно пережить нечто подобное в Божественной литургии.

Как-то раз меня поразило в самое сердце (и это осталось со мной навсегда и возвращается всякий раз, когда служится Литургия), что во время освящения Даров хлеб и вино становятся Телом и Кровью Христовыми в том смысле, который нам не совсем понятен или непонятен вовсе. Про себя могу сказать, что мне он, скорее, непонятен, но я хотел бы поделиться тем, что тогда уловил.

Благодать Святого Духа сходит на хлеб и на вино и превращает их не в плоть и кровь, а в Тело и Кровь Христовы. Когда мы смотрим на освященный Хлеб, мы видим крохотную частицу тварного мира, которая уже исполнилась Божественным присутствием, достигла полноты своего призвания, когда мы причащаемся этого Хлеба и Вина, этого Тела и Крови Христовых, мы уже на земле становимся причастниками искупленного творения, подобно тому, как полнота Божества присутствовала в Воплощенном Сыне Божьем, ставшем Сыном Человеческим. В такие моменты нам удается уже сейчас в полумраке различить торжествующий свет.

И если говорить о природе Церкви, то нам необходимо помнить, что Церковь – это тело в равной степени и одновременно человеческое и Божественное: человеческое со всей нашей хрупкостью, со всем нашим несовершенством, с присущей нам неполнотой, но оно еще и Божественное, потому что один из членов Церкви – Господь, Человек Иисус Христос. В Нем мы видим человечество совершенное, достигшее полноты, единое с Отцом, исполненное Святым Духом. Вместе с Сыном в Церкви присутствует Отец, и Святой Дух осеняет нас. В этом смысле уже сейчас, хотя зачастую мы недостаточно зрячи, чтобы ясно это видеть, свет рождается, разгорается и льется все дальше и дальше. Не каждый из нас способен увидеть его, не каждое мгновение он сияет с одинаковой силой и незамутненностью, но свет, который мы ожидаем в будущем, когда Бог будет всё во всем, уже возгорелся в Воплощении и в сошествии Святого Духа. Мы живем в мире, в котором полумрак – не просто отсутствие первичного, изначального света сотворения мира. Свет, который присутствует в нашем мире, уже свет свершения, Божественное присутствие, присутствие Бога чаемое, явленное и воспринятое теми, кто верит. Полумрак, в котором мы живем, в этом смысле – не отсутствие света, а постепенное возрастание к свету, в свет или, вернее, это свет, который постепенно пронизывает нас и все вокруг. Но если мы попытаемся говорить об этих вещах, не найдется подходящих слов, потому что на языке падшего мира невозможно описать тайны или состояние мира до падения. Нам приходится пользоваться словами там, где должно быть созерцательное молчание. Я постараюсь это пояснить.

Когда мы рассуждаем о Божественных предметах, мы полагаемся на умственное понимание, опираемся на наш хрупкий, несовершенный опыт, но первоначально и опыт, и понимание были глубже и шире. Некоторое представление об этом можно почерпнуть из слов святителя Григория Паламы[60], когда он говорит о состоянии, в котором пребывают ангелы. Он называет их «вторыми светами», вторичными светилами – не в том смысле, что они рангом ниже, а в том, что они полностью открыты Богу, полностью прозрачны Ему, поэтому свет, который исходит от Него, пронизывает, наполняет их так, что они сияют самим Божественным светом. Этот свет не их собственный, это – свет Божий, они исполнены им, пронизаны им. Именно так мы должны познавать Бога, именно так мы должны познавать мир, но хотя после падения какая-то мера знания и приобщенности у нас сохранилась, увы, появилось гораздо больше непонимания, полумрака.

Поэтому, когда мы пытаемся найти способ нечто выразить, мы должны отдавать себе отчет в том, как мы это делаем.

Нередко можно услышать, в особенности в протестантских церквах, но также и у нас, что Библия, Евангелие – это слово Божье. Да, это так. Бог открывает нам в Священном Писании то, что нам самим не узнать и не понять, но мы понимаем сказанное лишь в ту меру, в какую сами просвещены Божьим светом. Ангелы, воспринявшие в себя свет Божий, не обладающие им, а воспринявшие и живущие им, понимают гораздо больше, чем мы, потому что приобретают и передают свое знание и понимание не с помощью слов и не в словах. Когда же мы открываем Книгу Бытия, мы обнаруживаем, что в ней на языке падшего мира рассказывается о событиях, произошедших в мире, который был полностью в Боге, который не знал, что значит быть чуждым Ему. Как нам достичь понимания? Понимание может прийти, если приобщаться к Богу, от Него получать то знание, которое невозможно обрести самостоятельно. Но помимо этого нам необходимо отдавать себе отчет в том, что смысл слов, которыми мы пользуемся, меняется со временем, от народа к народу, от поколения к поколению. Я вам уже когда-то приводил пример, который звучит слишком грубо, но он очень жизненный: когда Евангелие впервые переводили для жителей Лапландии, возникла проблема из-за того, что в Лапландии не было ягнят, поэтому в отрывке, где говорится об Агнце Божьем, переводчик решил использовать название детеныша местного животного. Оно передавало смысл текста: ведь Христос – не ягненок в зоологическом понимании этого слова.

Одна и та же мысль может быть выражена разными словами, к тому же смысл их меняется, в результате текст Писания зачастую оказывается для нас непонятным, и из-за непонимания мы блуждаем во тьме, вместо того чтобы прорываться к свету. Я бы хотел дать вам два примера. В одном месте Евангелия сказано, что тот, кто не возненавидит отца, мать, своих близких родных, не может последовать за Христом (Лк. 14:26). Фраза чудовищна, если понимать ее в современном значении слов. Но если обратиться к древним языкам (я уже их забыл, но в церковнославянском немного разбираюсь), то она звучит: Аще кто не возненавидит. Сейчас «ненавидеть» значит активно, действенно не любить, но первоначально это слово означало «отвести взгляд», «не смотреть в сторону», и фраза имела совсем другой смысл: если кто-то колеблется между тем, чтобы устремить взгляд на Господа, и тем, чтобы оглядываться на своих родных и близких, то он не может следовать за Христом. Нужно неразделенным сердцем обратиться к Богу, и только в приобщении к Нему мы сможем обрести единство с Тем, Кто любит наших близких, и обнаружить, что с ними мы тоже едины.

Другое слово, которое, как мне думается, стало камнем преткновения, – «любовь». Мы все знаем, что такое романтическая любовь, нам всем известно, как употреблять это слово, но если задуматься, в чем его суть, то окажется: «любить» – это значит ценить конкретного человека или людей настолько, чтобы полностью забыть себя вплоть до решимости отдать за них свою жизнь. Так возлюбил нас Бог. Он нас создал, с тем чтобы мы вошли в полноту Его собственной жизни. Он знал: мы отпадем от нее, и отдал Своего Единородного Сына на смерть ради того, чтобы мы могли обрести свой путь. Любовь означает всецелое уважение, благоговение перед другим человеком, вплоть до готовности отдать за него жизнь. И у святителя Григория Богослова есть отрывок, который, может быть, позволит нам это уяснить или понять глубже. Он ставит вопрос: как понимать Святую Троицу? Что Троица сообщает нам о полноте жизни и смерти? И отвечает: Бог – не арифметическая единица. Единица означала бы, что Он любит только Самого Себя. Он также не двоица. В двоице двое любят друг друга и остаются чужими окружающему миру. Совершенная любовь – любовь Бога-Троицы, и поэтому она так трагична: двое могут любить друг друга всецело, совершенно, только если третий готов отступить, как бы умереть, уйти в небытие, давая двоим возможность пребывать лицом к лицу без помехи, беспрепятственно. Это, разумеется, относится к каждому Лицу Троицы, среди Них нет избранной жертвы, каждый отступает в готовности не быть ради полноты Двоих.

Я не знаю, как это объяснить или передать понятным образом. Подумайте, представьте себе ситуацию, когда один из троих – мать, отец, ребенок или один из друзей, – оберегая полноту общения двоих, решает отступить в сторону и потом бывает возвращен, обретен вновь, восстановлен в эту полноту их любовью.

Все это – примеры того, как полумрак, в котором мы живем, мешает нам понимать, что Писание говорит о Божьем мире, каким он был до падения. Но порой и мир, который нас окружает, нам понять не проще, а еще, вероятно, сложнее понять утверждения, которые мы слышим о Боге, о Церкви, поскольку они составлены из слов, принадлежащих падшему миру, тогда как сообщают они о том, что находится за гранью падения. Есть ли у нас возможность все это понять? Да, есть (и я это повторял много раз, вы уже, должно быть, устали слышать), потому что мы живем в полумраке, в котором свет светит, есть свет. Только приобщаясь к свету, можно понять то, что лишь приближенно выражается в словах. Никто не может понять, что такое любовь, до того момента, пока сам ее не испытает. Никто не может понять, что такое самопожертвование, если никогда не встречался с самопожертвованием в жизни или если ему самому не приходилось жертвовать собой. Смысл слов становится понятным только из опытного переживания. Мы говорим, что Священное Писание – это слово Божье. Да, это так, но, прежде чем мы начнем его понимать, мы должны вырасти в приобщение к Самому Богу, не исследовать слова с помощью словаря, а испытывать сердце, из которого они исходят и в которое принимаются, то есть наше собственное сердце.

В этом смысле все, о чем сообщается в Священном Писании, может оставаться совершенно неясным для одних и быть очевидным для других, может сегодня оказаться для меня непонятным, а завтра стать кристально прозрачным. Это зависит от нашей приобщенности к Богу, не к тексту, не к словам. И здесь на передний план выходит трагедия разделенности христиан, потому что мы сражаемся именно из-за слов. Обвиняя друг друга в ереси, мы осуждаем формулировки, но что делать, если речь идет о человеке? Как относиться к тому, что этот конкретный человек приобщается к Богу, живет Богом, живет во имя Божье? Но в то же время мы не должны забывать, что есть такое понятие, как истина. Я убежден: православная вера, в ту меру, в которую это возможно, наиболее полно выражает истину, но, прожив долгую жизнь, я больше не способен верить, что тот, кто не вмещает эту полноту, не может спастись. В одном из писем, недавно мной полученных, монах из Украины пишет: «Никто, кроме православных, не может спастись, и то, чему Вы учите, противно вере: все неправославные пойдут в ад». В это я не могу поверить. Я не могу этому поверить, потому что жизнь меня кое-чему научила. Я уже приводил пример, как во время войны офицер – он не был православным (не знаю, был ли он вообще верующим) – шесть раз покидал безопасное место, с тем чтобы вынести с поля боя солдат, которые были ранены и не могли сами доползти до укрытия. Его, умирающего, принесли в госпиталь. Он не умер, он выжил. Он не был православным, но не проявил ли он любовь, такую глубину, такую меру любви, какую многие из нас не способны вместить?

И еще: нам люди зачастую не верят, потому что мы для них – доказательство того, что в наших словах нет правды. Если мы рассуждаем о любви, но не проявляем ее, если мы говорим о том, как христиане должны отдавать свою жизнь за других, а сами прилагаем все усилия, чтобы ничего никому не отдавать, может ли кто-то поверить, что в наших словах есть хоть капля истины? Вот в чем наша проблема, вернее, вызов нам: чтобы пребывать в истине, не достаточно провозгласить ее словами. Мы пребываем в истине только тогда, когда она становится нашей жизнью.

Мне снова приходит на память письмо, которое я уже несколько раз упоминал. Я подумал, когда прочитал его: вот человек, который говорит, что он православный, он уверен, что войдет в Царство Божье, уверен, что все неправославные погибнут в аду. Но возьмите конец Евангелия от Марка, там перечислены признаки, по которым можно узнать верующих: они будут исцелять больных, воскрешать мертвых и т. д. (Мк. 16: 17–18). При такой постановке вопроса кто решится вообще назвать себя верующим? Я не могу. Я могу сказать, что всей своей тоской стремлюсь к Богу, в ту меру, на какую способен, люблю Его, в малую меру служу Ему, поклоняюсь Ему, но я не могу назвать себя верующим в том смысле, в каком об этом говорит Христос. А если так, то можем ли мы судить нашего ближнего?

Этими отступлениями я отклонился от основной темы, но мне кажется, крайне важно сознавать, что в полумраке, в котором мы живем, в период между светом, частично померкшим с падением, и светом, который забрезжил в пришествии Христа, светом конца времен, нам нужно научиться приобщаться к Богу через жизнь, через молитву, соединяясь с Ним всем нашим существом, и быть осторожными в употреблении слов, потому что они не всегда выражают то, что должны были бы выражать. И тогда, мне кажется, мы сможем вдумчивее относиться не только к христианам других конфессий, но также и к людям языческих верований древности и нашего времени, потому что проблески воспоминаний имеются у всего человечества. Эти воспоминания неполны, несовершенны, смутны, Библия дает нам самую четкую картину, но есть и другие источники, которые порой приближаются к истине, хотя и не в полной мере. И я полагаю, что, встречая людей разных убеждений, нам необходимо задаваться вопросом: в какой мере то, во что они верят, – Божья правда, в какой мере – заблуждение, результат падения и постепенной утраты человеческим родом целостного опыта Бога? И еще: в какой мере они живут тем, во что верят? Я думаю, мы удивимся, насколько достойнее некоторые люди живут тем малым, во что они верят, по сравнению с нами, которым было явлено гораздо больше.

На этом я закончу свою беседу. К некоторым моментам я вернусь в следующий раз. Простите, если то, что я говорил, было неясным. Мне трудно четко сформулировать, но подумайте об этом. Я постарался указать на некоторые моменты: думайте, составляйте свое собственное мнение, думайте свободно, оставаясь в то же время верными учению и жизни Церкви в молитве, во взаимной любви, в приобщении.

13. Жизнь по вере[61]

Я хотел бы начать свою беседу с того, о чем говорил прошлый раз, но взять это только за отправную точку Я рассказал вам о письме, в котором утверждается, что никто, кроме православных, не может войти в вечную жизнь. И это мы должны не просто поставить под вопрос. Нам необходимо осознать: если думать так же, как человек, который написал письмо, будто достаточно быть крещеным в Православной церкви и слепо принимать все, что она провозглашала в прошлом и на чем стоит в настоящем, то мы окажемся в очень трудном положении по отношению к целому миру верующих.

И первый вопрос, который мы должны поставить перед собой: что значит быть православным христианином? Достаточно ли слепо провозглашать Символ веры, читать молитвы, присутствовать на Литургии, даже участвовать в Таинствах, или необходимо нечто большее, нечто решающее?

Я помню, отец Всеволод Шпиллер[62] рассказывал мне, как, прежде чем крестить кого-то, он спросил, православный ли будущий крестный отец. И ответ был: «Да». – «Крещены ли вы?» – «Да». – «Верите ли в Бога?» – «Нет, я атеист». – «Почему же вы тогда крестились?» – спросил отец Всеволод. Человек посмотрел на него с удивлением, даже с негодованием и сказал: «Я же не собака, чтобы оставаться некрещеным!» Вот человек, который заявляет себя полноценным членом Православной Церкви, но он не верит в Бога и крестился совершенно бездумно, если был к тому времени взрослым, или на том только основании, что бабушка принесла его в церковь, если он крестился ребенком. Можно ли сказать, что он имеет право считать себя тем, кого автор письма называет православным?

С другой стороны, есть люди, которые формально не православные, но чья вера ни в чем не отличается от нашей. Я поясню на нескольких примерах.

Прежде всего, поставим перед собой вопрос, и я подчеркиваю, перед собой: что мы знаем о той вере, которую исповедуем как православную, и в какой мере мы живем по ней? Если взять Символ веры и попытаться прокомментировать его, объяснить его, как вы полагаете, всякий ли из нас смог бы это сделать так, чтобы стал понятен смысл каждой фразы? Сомневаюсь. Если сравнить Символ веры, как мы его читаем, с Символом веры, как он принят на Западе, с добавлением того, что технически принято называть «филиокве», то есть утверждение, что Святой Дух исходит не только от Отца, но и от Сына, кто в Православной Церкви, беря широко, не только в этой конкретной общине, а в православном мире в целом, сможет объяснить разницу или оценить ее значимость? Но опять же всякий, кто исповедует Символ веры с той вставкой, о которой я упомянул, неправославный. Можно ли сказать, что такой человек не войдет в Царство Божье?

Я вспоминаю отрывок из писаний святителя Филарета Московского, где он говорит: «Перегородки, которые разделяют нас, не доходят до небес». Они в наш уровень и в наш рост. Мы разделены, потому что высказываем суждения, вырабатываем формулировки, в которых больше или меньше истины, но есть иное измерение в жизни человека, выходящее далеко за пределы всего этого. Поставьте перед собой вопрос: часто ли в течение дня положения Символа веры оказывают влияние на наши действия? В какой мере различия, расхождения, которые существуют между нашим Символом веры и западным, руководят нашим поведением? Можно ли сказать, будто мы разделены настолько и таким образом, что для нас закрыта возможность обрести единство, пребывать вместе в вечности?

Мне вспоминается, как много лет назад, когда я ставил перед собой вопросы на этом уровне, у меня был разговор с замечательным священником, французом, перешедшим в православие, отцом Львом Жилле. Я спрашивал, можно ли принять как часть нашей веры ту уверенность, которая была у него, у меня, у других людей, что не только те, кто технически православные, войдут в Царство Божье. И его ответ меня очень тронул. Он сказал: «Есть вещи, которые являются предметом веры, а есть вещи, которые являются предметом надежды, и надежда в глазах Божьих ничуть не меньше веры».

Я много размышлял над всем этим, пытаясь представить себе мир, где немногие, очень немногие, только те, кто были православными, попадут в Царство Божье. Можно ли вообразить, что нас будут судить только на основании Символа веры, который мы читаем, часто, в большинстве случаев, не придавая решающего значения его содержанию? Исповедовать веру – не значит слепо следовать какому-нибудь символу веры или системе верований. Это вопрос того, живем ли мы в соответствии с ними или нет, живем ли мы согласно Евангелию. Я уже приводил вам в прошлый раз отрывок из Евангелия от Марка, где говорится, что тот, кто уверует, будет способен творить чудеса, совершать те или другие дела, воскрешать мертвых (Мк. 16: 17–18). Кто из нас посмел бы назваться верующим, если подходить к вере с такой меркой? Христос говорит в Евангелии, что не те, кто повторяет всю жизнь «Господи, Господи» и таким образом на словах исповедует свою веру в Него, войдут в Царство Божье, а те, кто жил согласно своей вере (Мф. 7: 21–23). Мы все стоим перед этой проблемой: мы называемся православными, мы верим в православие, мы принадлежим к Православной Церкви и верим в нее, но этого недостаточно для того, чтобы Царство Божье было нашим. То, как мы живем, может оказаться важнее того, что мы исповедуем на словах, потому что порой человек способен рассказать о своей вере очень немного из-за отсутствия культуры, образования, но при этом жить соответственно.

Я уже приводил вам когда-то отрывок из рассказа Толстого, в котором миссионер набредает в Сибири на крошечное поселение, где живут три брата. Он с ними беседует и обнаруживает: они крещены, они верующие. А что они знают о вере? Ничего. «Но как вы молитесь?» – «Мы молимся, как можем: Трое вас, трое нас, Господи, помилуй нас. Это все, что мы умеем». Так они исповедовали свою веру в Троицу и надежду на спасение. «Знаете ли вы молитву Господню?» – «Нет». Миссионер остается, чтобы научить их молитве Господней, до тех пор, пока с большим трудом они ее не запоминают, и отправляется дальше на лодке по реке. И вдруг он с изумлением видит, как все трое бегут к нему по волнам. И когда они добежали до лодки, он спрашивает: «Что это значит? Отчего вы можете бегать по волнам?» И один из братьев говорит: «Отче, нам нужно было догнать тебя, потому что мы забыли слова молитвы Господней». И миссионер сказал им: «Идите домой и молитесь Богу, как раньше». Мы видим: достаточно быть до конца последовательным в одной малой вещи в своей вере и жить в соответствии с ней, чтобы подлинно принадлежать Богу.

Отец Георгий Флоровский был одним из самых строгих православных богословов, но он не считал, что достаточно провозгласить Символ веры и будешь православным. Чтобы быть православным, надо быть кем-то, а не провозглашать что-то.

Я размышлял об этом, когда был значительно моложе. Мне объясняли, что тем, кто не совершенен в своей вере, грозят вечные муки. Я не мог в это поверить. Я не мог поверить, что Бог, о Котором мне говорится как о Боге любви, Бог, Который стал человеком и умер на кресте ради моего спасения, просто отвергнет меня на том основании, что моя вера была несовершенна, или я читал неправильный Символ веры, или вовсе его не знал.

Мне представляется образ: Царство Божье, в самом центре его – Бог во всей Своей славе, во всем Своем совершенстве, совершенная сияющая любовь; затем концентрическими кругами – близкие Ему люди, затем те, кто оказались чуть дальше, еще чуть дальше, не потому, что они не исповедовали книжную истину, а потому, что они не были едины с Ним в таинстве любви, жертвенной любви, любви, которая отдает себя и отдает все, чем обладает. И я представил себе, что чем дальше оказываешься от центра, чем меньше у тебя любви, тем ближе ты оказываешься к границам Царства вечной славы и счастья. И я подумал: невозможно! Могу ли я вообразить, что моя мать подойдет к загородке, отделяющей вечный свет от вечной тьмы, вечную жизнь от вечной смерти, перегнется через перила и, увидев меня в адском пламени, скажет: «Я тебя предупреждала!» Я не могу себе этого представить, я не могу себе представить, что она сможет пребывать в райском блаженстве, заглянув в ад и увидев меня в вечных муках.

И, размышляя дальше, я подумал: если моя мать будет чувствовать себя отчаянно несчастной, видя, что я проклят навечно, то святые, у которых больше любви, чем у нее, будут еще несчастнее. И в конечном итоге, в центре совершенная Любовь – Бог – будет самым несчастным из всех существ, потому что Он никогда не сможет утешиться, глядя на вечную погибель тех, кого вызвал в бытие, возжелал в существование, за кого отдал Сына Своего на смерть, но кто оказался неспособным на это отозваться.

Вот образы, пришедшие мне на ум, когда я рассуждал в этих категориях, и мне кажется, нам нужно их продумать, поскольку слишком просто считать, что если люди ошибаются, то они нам чужие.

Если поставить перед собой вопрос, что значит быть верующим, христианином, православным, то, мне кажется, можно сказать: это вопрос сердца и веры, понимаемой не как слепое принятие Символа веры, который передается из столетия в столетие все с большим и большим трудом и все с меньшим пониманием самих его формулировок. В центре всего стоит наше непосредственное отношение к Богу Любим ли мы Его? Поклоняемся ли Ему? Знаем ли Его как Личность? Верны ли любви Божьей и тому, что называем нашей любовью к Богу? Вот что важно. Я не верю, что мои слова противоречат православию, напротив, мне думается, что если вчитываться в жития святых и в их учение, мы обнаружим, что у них была пламенная уверенность и вера в спасение людей, в то, что Христос умер за всех.

Несколько дней назад меня спросили, можно ли молиться за некрещеных или за тех, кто просто принадлежит к одной из нехристианских религий. Технически, если взять правила, там говорится: человек должен быть крещен, чтобы за него молиться за богослужением в церкви. Но в связи с этим я всегда вспоминаю нечто, ставшее для меня радостью еще в ранней молодости. На Западе жил один старый русский епископ, который до революции был приходским священником. Он был человеком старой закалки, очень строгой и бескомпромиссной веры. Я помню его письмо в ответ на вопрос, который ему задали на эту самую тему: можно ли молиться о неправославных и когда? Он ответил: «Мы можем молиться за кого бы то ни было, если способны это делать от сердца, в сострадании, в солидарности, в любви, но есть один момент, – и его ответ, возможно, шокировал бы многих традиционно верующих, – есть один момент, когда, мне кажется (написал он), мы можем молиться за всех, даже за врагов Божьих, за тех людей, которые в течение своей жизни были активными врагами Церкви и Бога. Момент этот – Проскомидия, та часть приготовления к Божественной литургии, когда Агнец Божий заколается ради спасения мира. Это – момент распятия. Христос умер на кресте ради спасения всего человечества, а не только тех немногих, очень немногих, в то время веровавших в Него». Я делюсь с вами его мыслью, потому что она стала для меня вдохновением, надеждой и радостью: в Литургии есть момент, Голгофа, когда Христос умирает на кресте ради спасения всех.

Можно принимать взгляды владыки Елевферия[63] или нет, но это человек, который был воспитан в дореволюционной России, и вместе с владыкой Вениамином (Федченковым)[64] оставался верным Московскому патриархату в то время, когда практически вся эмиграция присоединилась к Константинополю, и который был как скала.

Поэтому, если поставить перед собой вопрос о том, кто спасется, ответ знает только Бог, но мы можем быть уверены: если Христос стал человеком и умер за всех, кто нуждается в спасении, то у нас есть надежда. Эту уверенность, вероятно, нельзя принять в качестве положения Символа веры, но можно считать утверждением нашей надежды в Боге. И это ведет нас дальше, потому что тогда нам придется спросить себя: какое значение имеют богословские расхождения не только в Символе веры, но и в целом в богословии? И ответ, мой ответ, недостойный ответ, богословски, вероятно, неудовлетворительный: мы можем надеяться, надеяться и надеяться, надеяться горячо на спасение всех. Если у нас может разрываться сердце о судьбе человека, то тем более у Бога.

Но тогда встает вопрос: что же имеет значение? Что соединяет нас с Богом настолько, чтобы для нас существовала надежда? Не текст Символа веры, который многие читают без глубокого понимания, а многие вовсе не знают; не утверждения, которые мы находим в книгах, а наша связь с Живым Богом в живой вере, в живом обращении к Нему. Верить – означает быть уверенным в том, что Он существует, но еще означает быть верным Ему в том же самом смысле, в каком мы бываем верными друг другу, преданными друг другу до конца, всем нашим существом, всей нашей жизнью. И если вспомнить высказывание святителя Филарета Московского о том, что перегородки, которые разделяют наши конфессии, не достают до небес, мы это действительно наблюдаем в житиях святых, потому что у восточных и западных святых очень много общего. Профессор Л. А. Зандер[65] написал статью, в которой подмечает общие черты в личности, в учении, в жизни преподобного Серафима Саровского и святого Франциска Ассизского. Ни тот, ни другой не были учеными богословами, но они знали Бога так, что другие приходили к ним и открывали Его для себя, потому что через них сиял свет Божий. Вы, конечно, помните рассказ о том, как Н. А. Мотовилов беседовал с преподобным Серафимом и как Серафим неожиданно явился ему в сиянии света вечности. Мотовилов в ужасе закрыл глаза, а Серафим сказал ему: «Не бойтесь: вы не увидели бы меня таким, если сами не исполнились бы божественным сиянием». Так давайте всматриваться в окружающий мир и видеть свет и радоваться о свете!

Утверждения, которые накапливались на протяжении столетий, свидетельствуют о том, что люди много размышляли, пытались понять и выразить доступными им средствами и понятным языком нашу веру, но помимо этого есть непосредственное знание, которое находится за пределами слов: верность сердца и знание сердца. Когда мы читаем в Евангелии о том, что происходило на Голгофе, кого мы там видим? Христа, распятого на кресте, умирающего ради спасения мира, рядом с Ним – Его Мать, с Ее беспредельной любовью и верой; апостола Иоанна, юного ученика, который любит Христа; в отдалении, в нескольких шагах – женщин, преданно сопровождавших Его во всех странствиях от самой Галилеи. Но где остальные ученики? Они разбежались. Иуда повесился, Петр не смеет смотреть Иисусу в лицо, потому что отрекся от Него, остальные спрятались в доме Иоанна Марка. Они опасались за свою жизнь, потому что их Наставник, как им казалось, потерпел поражение. Только люди сердца остались непоколебимыми в своем единстве со Христом. И это требуется от каждого из нас. Я не пытаюсь из-за того, что сам несведущ в богословии, представить дело так, будто богословие не имеет значения. Имеет! Богословие – попытка понять, познать со все возрастающей глубиной то, что Бог явил о Себе, о мире, о человеке. Но есть другой уровень, уровень подлинной верности и любви, без которых ничего не возможно.

И если вспомнить, что говорили древние писатели о своей вере, то мы увидим: в первую очередь они использовали образ солнца, а солнце – это огонь, к которому нельзя подступиться, который поглотит все, что приблизится к нему, но этот огонь излучает свет, этот огонь излучает тепло. И когда Отцы говорили о Святой Троице, они говорили о Боге как о солнце, о Христе как о свете и о Святом Духе как о согревающем тепле, и это было понятно людям. Когда они пытались описать отношения между лицами Святой Троицы, они тоже старались использовать понятные образы. Есть отрывок у святителя Григория, который цитирует и подробно поясняет В. Н. Лосский. Он говорит: Бог – не арифметическая единица, потому что тогда Он не был бы любовью, Он был бы любовью к Самому Себе и ничего более; Он – не просто двоица, потому что это означает любовь между двумя и безразличие ко всему окружающему миру Бога можно понять как Троицу, потому что в этом случае присутствует Третий. И, продолжает он, глубоко трагично, как в каждое мгновение Одно из Лиц Троицы как бы дает Двоим забыть о Себе, с тем чтобы Двое могли пребывать в полном единении друг с другом. Но потом Третий возвращается в акте любви, и так происходит снова и снова: любовь, которая соглашается не быть, с тем чтобы Двое были в полную меру, и Двое возвращают Третьего в полноту бытия. Эти образы люди сложили в древности, в первые столетия, потому что они отвечали их пониманию. Но со временем все стало сложнее. И в тот момент, когда вмешалась философия, в тот момент, когда мерой вещей стал человеческий разум, возникло разделение между христианами.

Здесь необходимо добавить еще следующее: есть языческие религии. Я уже не раз говорил, что мы живем в мире полумрака: абсолютная ясность знания, видения, которая была до падения, померкла, у нас остались смутные воспоминания, образы, которые возникают и исчезают. Когда мы знакомимся с тем, что языческие религии могут сообщить о Боге, мы склонны с легкостью осуждать это как кощунство, неведение, безумие. Но это – представления людей, которые, бродя в полумраке, напрягают память, что-то вспоминают, но потом обнаруживают провалы в воспоминаниях и пытаются заполнить эти провалы. И время от времени появляется человек, который сообщает нечто решительно подлинное. За полторы тысячи лет до Христа в Египте жил фараон по имени Эхнатон[66]. Он отверг всех идолов и сказал: «Единственный образ Бога – сияющий солнечный диск, но даже этот образ Богу несоразмерен». До революции в Сибири жило племя (я не знаю, что с ним стало потом) с таким сознанием величия и тайны Бога, что оно не имело слова для Бога, отказывалось такое слово придумать. Когда речь заходила о Боге, люди замолкали и поднимали руки к небу, потому что только таким образом могли сообщить о Боге, не делая Его пленником слов, которые неизбежно ограничены и узки.

И вот мы подошли к теме, о которой я собираюсь говорить в следующий раз, к проблеме разобщенности христиан, к тому, что у нас, с одной стороны, одни корни, а с другой – мы разделены, и к тем путям (среди них многие, я полагаю, неверные, но есть и подлинные), которые могут привести нас к восстановлению утраченного единства одной и неразделенной Церкви Христовой.

На этом я закончу сегодняшнюю беседу. Давайте немного помолчим и потом вместе помолимся.

14. В поисках единства[67]

В этой беседе я хотел бы затронуть последнюю тему из этой серии о сомнении, непонимании, вопрошании в контексте того, о чем уже говорил не раз: мы живем в мире полумрака, но в нем сияет свет. С другой стороны, даже в этом свете нам не всегда удается различить то, что имеет абсолютное значение. Свет во тьме светит, и тьма не объяла его (Ин. 1:5): таков мир, в котором мы живем. Мне хотелось бы поговорить о проблеме Церкви и церквей, о христианстве и других верованиях, потому что это тоже предмет нашего вопрошания, порой сомнения, и для многих, безусловно, область полумрака. Но есть люди, для которых этой проблемы не существует: все проблемы для них разрешаются в убеждении, что православие – истина, вся истина и нет истины, нет знания Бога за его пределами, нет настоящей жизни в Боге или с Богом нигде, кроме как в православии. И те, кто придерживаются этой точки зрения, находят в ней опору, гарантию, уверенность в собственном спасении.

Прошлый раз я приводил вам отрывок из письма диакона из Украины, в котором он выражает недоумение, как я не могу поверить в то, что только члены Православной церкви войдут в вечную жизнь. И я указал в прошлой беседе: на самом деле это вопрос понимания того, что значит принадлежать к Православной церкви. Взять и бездумно, неосмысленно заучить истины, изложенные в Символе веры и в писаниях духовных наставников православия, недостаточно для того, чтобы называться православным и исповедовать свою веру как православную. И тем более недостаточно провозглашать эти истины, если не живешь в их меру.

Теперь я оставлю этот вопрос в стороне (мы подробно останавливались на нем в прошлый раз) и перейду к проблеме разделения христиан. Сейчас самое время об этом подумать, потому что на прошлой неделе в Виндзоре проходило собрание представителей различных христианских Церквей, где нас представлял епископ Василий[68]. Там обсуждались вопросы, которые могли бы оказаться скучным повторением многократно нами слышанного: что нас разделяет, что объединяет, какие существуют возможности для постепенного сближения, – если бы не наметилось нечто новое, если бы не произошло наконец-то нечто наподобие перелома, прорыва. В конце заседаний участники встречи пришли к заключению, что обсуждать больше не имеет смысла: все положения пересмотрены и все пункты обговорены, а сдвига ни в чем не наблюдается, за исключением готовности некоторых групп людей (думаю, ошибочной) просто пожать плечами и сказать: «Какое значение имеют все эти декларации и все эти формулировки? Давайте объединимся, потому что мы все – ученики Христовы». В их подходе есть значительная доля истины, но этого недостаточно, и я хотел бы немного поговорить на эту тему.

До сих пор мы занимались обсуждением формулировок, которые разделяют наши Церкви, пытаясь убедиться, насколько они укоренены в Священном Писании, в первую очередь в Евангелии, или в писаниях Святых Отцов и церковном Предании, но это всегда было сопоставлением утверждений одного относительно другого. Шаг вперед, который мне видится в сегодняшней ситуации, – это наша готовность идти дальше, разумеется, продолжая размышлять над утверждениями и продолжая ставить о них вопросы. И здесь я хочу сделать отступление.

Много лет тому назад проф. Л. А. Зандер, русский богослов и верный ученик о. Сергия Булгакова, живший в Париже, написал книгу[69], в которой, помимо прочего, рассматривает, каким образом произошел раскол между различными христианскими общинами, как они разошлись, отдалились друг от друга и что случилось потом. И то, как он это описывает, показалось мне особенно интересным и убедительным, когда вместе с В. Н. Лосским, о. Георгием Флоровским, о. Сергием Булгаковым, Н. А. Бердяевым и другими замечательными людьми я попал пятьдесят пять лет тому назад на экуменический съезд в Англии. Вот что Зандер пишет. Люди живут общей жизнью, пока они связаны взаимной любовью, взаимным уважением, взаимным интересом, интересом к тому, как другой размышляет и как себя выражает. Но порой приходит момент, когда два человека начинают настолько по-разному выражать свой опыт, что перестают узнавать его в формулировках друг друга. Для начала они обсуждают, потом спорят, потом чувствуют, как расходятся все дальше и дальше, ведь чем дольше люди спорят, тем больше прибегают к умственным доводам, вместо того, чтобы говорить об опыте, глубоко укорененном в Самом Боге. И тогда к ним приходит сознание того, что они уже не составляют единого целого.

И тут Л. А. Зандер использует образ, который произвел на меня тогда очень большое впечатление: они поворачиваются друг к другу спиной и смотрят в противоположные стороны, и, хотя продолжают ощущать соседа лопатками, оказываются беспредельно далеки, не видят друг друга и расходятся в бесконечность. Но со временем происходит несколько вещей. С одной стороны, их мысль созревает и оттачивается. Чем больше они спорят, тем больше стараются найти доводов, подтверждающих собственную точку зрения, тем больше создают формулировок, несовместимых со взглядами того, кто был, возможно, самым близким другом и кто, по мере их взаимного расхождения, проходит те же этапы отчуждения. Постепенно формулировки застывают, каменеют. Их, разумеется, подкрепляют цитатами, их подкрепляют мнением уважаемых обеими сторонами людей до тех пор, пока сами по себе они не становятся предметом веры. Порой эти формулировки очень сложны и укоренены в философии своего времени (как это в значительной степени произошло с Католической и Православной Церквами), порой они разнятся, потому что сложились на разных языках или потому что одни и те же слова не всегда означают одно и то же. Порой формулировки оказываются связаны еще каким-то образом с философией того времени, в которое они возникли, и в результате философия начинает преобладать над непосредственным личным опытом верующих. И вот двое друзей, у которых была одна вера, но которые порвали отношения и утратили единство, отдаляются и отдаляются друг от друга.

Со временем разделяющие их горечь и гнев рассеиваются, улетучиваются, и приходит момент, когда они вспоминают о друге, с которым рассорились с такой резкостью, с такой страстью, с такой жестокостью и бесчувственностью, как о личности, как о том, кого любили, кем восхищались до той поры, пока не принялись спорить о философии и богословии. И они начинают понимать, что у них больше общего, чем им казалось, и задаются вопросом: не происходит ли то же самое с моим другом? Не думает ли он снова обо мне тепло, стараясь вспомнить то, что нас соединяло, а не то, что разделяло? Они оборачиваются назад, глядят вдаль и на горизонте видят бесформенную фигуру. Это их друг, но он слишком далеко, чтобы различить его черты. И тогда память о старой дружбе, любопытство и интерес заставляют их сближаться в надежде, что они смогут снова встретиться и задать друг другу вопрос: «Каким ты стал после того, как мы расстались? Что ты узнал о Боге, о себе, о тварном мире, о том, что было между нами общего, и о том, что сделало нас чужими?» И по мере того как они сближаются, бесформенная фигура приобретает очертания, в ней уже различается человек, они подходят еще ближе и, разглядев лицо, говорят: да, это мой друг, которого я так любил, с которым у меня было столько общего, но он постарел, изменился. Насколько он изменился? Что за отметины на его лице? Зло ли оставило свои следы? Страдания ли, глубокие ли думы избороздили лоб морщинами, изменили выражение глаз с молодого и сияющего, на глубокое и спокойное, изменили выражение лица, которое прежде говорило об уверенности в себе, ставшей причиной разделения, а теперь – о внимании, доброжелательном внимании? И, сойдясь, они оказываются лицом к лицу, и если смогут задать правильный вопрос, то у них появится возможность обрести единство. А вопрос такой: что ты узнал о Боге, о себе, о жизни, о Церкви с того момента, как мы разошлись? Не изобрел, не сформулировал, а понял в глубине своего существа о том, что имеет абсолютное значение: о Самом Боге, о себе по отношению к Нему, о своих собственных глубинах и о жизни, о тварном мире и его трагической судьбе, в которой разделенность и враждебность присутствуют, проявляются одновременно с жертвенной любовью Сына Божьего и святых, просиявших в разделенных Церквах.

Но мы по большей части рассуждаем с позиции разобщенности, и поэтому много-много лет назад я очень удивился, когда тот же профессор Л. А. Зандер написал статью, в которой он проводит параллели между святым Франциском Ассизским и преподобным Серафимом Саровским. Вглядываясь в святых Востока и Запада, мы обнаруживаем у них много общего, не обязательно в богословии, если они выражают свой опыт в богословских категориях, но в их знании Бога, в их вере в Бога, в их верности Богу. И сейчас, как мне кажется, мы подходим к моменту, когда можно будет сказать: «Да, мы разошлись, когда пустились в поиск, принялись ставить вопросы и давать на них ответы, которые не согласуются друг с другом, потому что коренятся в разном опыте, в разных языках, в разных философских воззрениях. Но теперь мы начали понимать язык друг друга, осознали, что разные философские системы, которые завораживали наших предков, были всего лишь человеческими попытками постижения и что есть нечто большее – Божье откровение и жизнь в Боге. У нас появилась возможность ставить вопросы на новом уровне: что ты узнал о Боге, о себе, о созданном Богом мире, о таинстве спасения, об ужасе греха, об отчаянной разобщенности людей, за которых Христос отдал Свою жизнь. Он умер за меня, Он умер за тебя, а мы убиваем друг друга, пусть не всегда пулей или ножом, а словом: «В моем сердце нет для тебя места, в моем сердце ты мертв, как я мертв в твоем». Разве это совместимо с нашей верой во Христа, в Бога, Который стал Человеком, жил, учил, страдал, умер за каждого из нас?

Мы живем в период, быть может, только в начале периода, когда именно этот вопрос выходит на передний план. Философские взгляды прошлого отвергать не обязательно, но их нельзя брать за основу и мерило нашей веры. На смену логике, которой мы руководствовались в прошлом, должна прийти другая логика – Божья логика, Божье видение, то, как Он Сам являет нам мир и сообщает нам о нем – через взаимную любовь, взаимное уважение, порой взаимное восхищение. Когда мы забываем о том, что нас разделяют формулировки, и имеем дело с человеком, не задавая ему вопросов, просто с человеком, то какую глубину истины, какую подлинность мы обнаруживаем в нем! Именно к таким отношениям нам нужно стремиться, потому что в большей или меньшей степени мы все разделены из-за того, что не приобщены к Богу, не приобщены в Боге друг к другу и к тем, кто находится вовне.

Можно ли сказать, что только те, с кем у нас общий Символ веры, общие взгляды, – Божьи люди? Нет. Если мы посмотрим на жизнь окружающих нас людей, то увидим, как много среди них тех, кто не разделяет наши взгляды и убеждения, но живет достойнее, чем мы. Я говорю о себе, я никого не оскорбляю, но сомневаюсь, чтобы кто-нибудь из нас осмелился утверждать, будто мы живем в меру Бога, Которого исповедуем, будто поклоняемся Ему не только словами и жестами во время богослужений, но всеми поступками нашей жизни и всеми чувствами.

Я уже приводил вам пример офицера, который шесть раз выходил из укрытия для того, чтобы вынести раненых с поля боя. Его принесли в лазарет изрешеченного пулями. Он не был православным, но мог ли я, посмотрев на него, сказать: «А, еретик!»? Нет, потому что он от Самого Христа узнал, Кто Он такой и к чему нас призывает: любить вплоть до отдачи собственной жизни и собственной смерти ради спасения человека.

И то, что я говорю о наших христианских братьях (у меня нет времени останавливаться на разных конфессиях и примерах), имеет отношение к нехристианам. Я уже цитировал вам разговор, который состоялся у меня с Владимиром Николаевичем Лосским, когда я был еще очень молодым человеком. Он мне сказал, что подлинное знание Бога возможно только в православии. Я так не думал, потому что мои обстоятельства были другими: мне чаще приходилось жить среди неправославных, чем среди православных, я пришел в Церковь поздно, я любил и восхищался людьми, которые не имели отношения к православию, но не мог с ним спорить. Он – это был он, а я – никто. Я пошел домой, взял Упанишады, древнейшее сочинение индийской религии, выписал из него восемь цитат, вернулся к Лосскому и сказал: «Когда я читаю Отцов, то всегда выписываю отрывки, которые меня особенно поразили, и в конце указываю имя автора. Но вот восемь цитат, где я забыл проставить имена. Не узнаете ли вы, кто из православных Отцов это сказал?» Он взял мой листок бумаги и за две минуты подписал имена великих духовных учителей православия: святого Василия Великого, святого Иоанна Златоуста, святого Симеона Нового Богослова и других. И когда он это сделал, я признался: «Владимир Николаевич, это – Упанишады». Он простил меня за обман, посмотрел на меня и сказал: «Я этого не знал. Мне нужно перечитать и продумать свое отношение».

Я приводил вам также пример с молодым офицером, который подошел ко мне и сказал, что он неверующий. Я ему ответил: «Тем хуже для вас». – «Но что у меня общего с Богом, чтобы интересоваться Им, не говоря уже о том, чтобы верить в Него?» Я спросил: «Вы во что-нибудь верите?» Он ответил: «Да, я верю в человека». Я сказал: «Это у вас общее с Богом. Но Бог верит в человека неизмеримо больше, чем вы, потому что Он создал человека, Он возлюбил человека до того, как тот появился на свет, Он Сам стал Человеком, чтобы спасти нас, когда мы отпали от Него, и умер на кресте ради нашего спасения. Так Бог заботится о человеке и любит его. А вы?» Он посмотрел на меня и сказал: «Я никогда об этом не задумывался. Мне нужно подумать». Не знаю, что с ним стало потом, но вот люди, у которых с Богом общим было нечто абсолютно центральное, потому что верить в человека настолько, чтобы отдать за него свою жизнь, как тот офицер, который выносил под пулями с поля боя раненых, или посвятить жизнь служению людям, как собирался другой молодой офицер, означает стать причастником таинства веры.

И это еще не все. У меня нет возможности говорить подробно, но мне хотелось бы указать на несколько моментов. Если то, о чем я говорил вначале, верно, если в результате падения мир, каким он был первоначально, исчез из опыта и в значительной степени из восприятия и сознания людей, то окружающая нас действительность уже не мир полноты сияющего света. Мы живем, как я уже много раз повторял, в полумраке. Люди стремятся вспомнить, как было прежде. Адам и Ева, оказавшись на земле, которая перестала быть раем, стремились вспомнить, каково было жить в мире, не знавшем греха, в мире, который был полностью приобщен к Богу, в котором Сам Бог был жизнью и реальностью. Они пытались вспомнить, описать, сохранить, передать свои воспоминания детям и последующим поколениям, но воспоминания стирались. То, что для Адама и Евы было смутным воспоминанием, для потомков – лишь пересказ того, о чем Адам и Ева им засвидетельствовали, и постепенно абсолютная ясность видения, которая даже у них начала утрачиваться, померкла. Есть старое присловье: природа не терпит пустоты. Там, где было невозможно вспомнить, там, где возникал пробел, который требовал заполнения, люди стали прибегать не к выдумке, но попытке вообразить, как было дело.

Если познакомиться с содержанием древних религий человечества, месопотамских, быть может, в первую очередь (это место, откуда Авраам отправился на поиски Бога), то мы обнаружим, что многое в них составлено из крупиц истины, которые несет, как щепки по реке, поток воображения. Этот поток воображения может течь по верному или ложному руслу, но все же в него вкраплены элементы истины. Порой кто-то неожиданно проявляет чуткость, утраченную остальными. В прошлый раз я приводил вам пример египетского фараона, который понял, что Бога нельзя назвать, что Его нельзя никаким образом представить, и решил: единственное допустимое для Него сравнение – это солнце. Он верил в Бога невыразимого, но не непознаваемого. После смерти фараона его прозрение было забыто, но на мгновение, за полторы тысячи лет до Рождества Христова, египетский фараон это почуял.

Я вам также упоминал об исчезнувшем в Средние века племени сибиряков, которые считали, что Богу нельзя дать имени, Бог свят, и поэтому, когда эти люди хотели на Него указать, они замолкали и поднимали руку к небесам в знак того, что говорится о Том, Чьего имени они не знают, и даже, если бы знали, то не решились бы произнести.

То же можно сказать о философских взглядах и мировоззрениях, которые кажутся чуждыми христианству чуждыми Евангелию и даже Ветхому Завету: в них присутствуют проблески правды, то там, то здесь обнаруживается крупица или значительная доля истины, но заключенная в отвлеченные формы или рассуждения. И вот мы живем в период, когда можем посмотреть на наших братьев и сестер во Христе и сказать: «У нас общие корни, мы верим в одного Бога, Единого в Троице: Отца, Сына и Святого Духа. Мы рассуждаем об этих Трех Лицах в человеческих (я чуть было не сказал: убогих – убогих в сравнении с Самим Богом) категориях, и это нас разделяет. Давайте меньше говорить и больше жить в единстве с Богом, жить в Боге, жить для Бога, и постепенно мы придем к единству не на интеллектуальном уровне, а на уровне понимания и жизни».

И, вглядываясь в нехристианские религии, вместо того чтобы пытаться обнаружить в них ошибки, мы должны задумываться и ставить вопросы: «Что в них от подлинного знания Бога, которое они выражают в категориях, зависящих от особенностей их культуры, от неполноты знания, от многих случайностей? Что нас делает братьями в Боге, Который для них (и для нас тоже!) не имеет имени?» Ведь когда мы говорим, что Бог Един в Троице, мы не называем Его по имени. Он, словно солнце, непостижим. Отцы тоже говорили о Сыне Божием как о свете, который делает все видимым, о Святом Духе как о тепле, которое все пронизывает и преображает. Но мы можем пойти дальше на основании того знания Бога, которое у нас имеется. Мы можем пойти дальше, если признаем, с одной стороны, что на интеллектуальном уровне невозможно выразить невыразимое, а с другой стороны, что наше призвание – жить согласно Евангелию, быть достойными Бога, быть с Ним заодно во всех Его путях. И тогда, живя согласно Божьей воле, мы станем подобными Ему и изнутри этого подобия начнем понимать и познавать Его так, как не знали и не понимали прежде.

На этом я закончу и, если не передумаю, в следующий раз завершу эту серию бесед тем, что скажу нечто об уверенности и о том, как нам жить этой уверенностью и учиться уверенности в Боге, в себе, в своих ближних, в созданном Богом мире и жить уверенностью, которая есть Сам Бог.

15. Уверенность, которую у нас не отнять[70]

В этой серии бесед мы говорили почти исключительно о вопрошании, о сомнении, о неуверенности, о том, как с падением, в тот момент, когда полноценное, совершенное общение между человеком и Богом прервалось, мы оказались в полумраке. Апостол Павел, как вы помните, говорит, что мы видим вещи, словно сквозь тусклое стекло (1 Кор. 13:12). Мы их видим, но не ясными и лучезарными, каковы они в действительности, потому что наше зрение помрачилось. И когда я говорю «наше зрение», я не имею в виду физическое, телесное зрение, а духовное видение, всецелое восприятие вещей.

Сегодня в своей заключительной беседе я хотел бы поговорить о другом – об уверенности, потому что полумрак подразумевает две вещи: он подразумевает отсутствие полноты, целостности, совершенства видения мира в свете Божьем, но и то, что, несмотря на тьму, на туман, свет есть и способность видеть сохраняется. В Евангелии от Иоанна нам говорится, что мир погружен во тьму, но тьма не заполонила его, в нем присутствует свет (Ин. 1:5). И цель нашей духовной жизни, с одной стороны, научиться различать, что есть тьма, а что – свет, но, помимо этого, жить светом, жить в свете. И мне хотелось нечто сказать об этом.

В Ветхом и Новом Завете мы встречаем обыкновенных людей, которые стали особенными после некоего события. Они были как все, но в определенный момент обнаружили, что стоят лицом к лицу со светом, или с правдой, или с красотой, или со смыслом, и это для них преобразило мир.

Вспомним Моисея. Он шел по пустыне, и неожиданно перед ним предстало непонятное, необъяснимое явление: он увидел на песке куст, который горел. С кустом происходило нечто невероятное, он был весь объят пламенем и не сгорал. Моисей приблизился к нему и услышал голос: «Не смей ступать на эту землю обутым. Сними обувь, потому что эта земля святая» (Исх. 3: 2–5). Моисей увидел как бы икону образ, знак того, что даже в мире, в котором мы живем, можно пламенеть Божьим огнем и не сгорать. Если говорить на уровне природных явлений, то это – просто образ. Если говорить на уровне духовного опыта всего человечества или каждого человека в отдельности, то сколько бы наш опыт ни различался, каждый из нас оказывался лицом к лицу с ситуацией, когда в обыденной жизни видел свет, находящийся за пределами природного света. Вы, вероятно, читали в житиях святых, как люди, встречая святого лицом к лицу, видели свет в его глазах, свет на его лице, свет, который убедительнее любых слов.

Мне вспоминается в житиях Отцов пустыни рассказ о трех монахах, которые пришли к отшельнику, с тем чтобы задать ему накопившиеся у них вопросы. Двое ставили вопрос за вопросом и получали ответы, которые многое для них проясняли, не потому, что он говорил убедительно и доводы его были более вескими, чем их собственные, а потому, что им вещи виделись в ином измерении – мелкими, узкими, блеклыми. Он же придавал всему цвет, объем, и благодаря этому они начинали видеть в своих проблемах, в своей жизни, в окружающем мире величие, а не только мелкое тварное измерение. Третий сидел и ничего не спрашивал, ничего не говорил. И при расставании отшельник сказал ему: «Твои братья задавали мне вопросы, ты же меня ни о чем не спросил, почему?» И тот ответил: «Я смотрел на тебя, и мне этого было достаточно». Он не любовался красивым лицом, а смотрел на человека, в которого Божественная жизнь вселила мир, покой, глубину, который светился пониманием. И этого ему было достаточно[71].

То же случается и в наши дни. В этом контексте неуместно давать личные примеры, но я дам, потому что мы – друзья и близки настолько, что можем делиться друг с другом всем. Когда мне было семнадцать лет, я зашел в одну из наших церквей в Париже. Это был единственный приход, который остался верен Московской патриархии. Я надеялся попасть на службу, но задержался на работе и опоздал. Служба закончилась. Церковь была в подвальном помещении, туда вела деревянная лестница, по которой поднимался человек, монах, высокий и широкоплечий. Я взглянул на него, и то, что я увидел, глубоко меня поразило: мне никогда ни у кого не приходилось встречать такой абсолютной собранности. Он весь был внутри себя, весь был погружен в неизмеримо глубокое молитвенное молчание. Я подошел к нему и сказал: «Я не знаю, кто вы, но прошу вас: будьте моим духовным отцом»[72].

Через несколько лет он умер, но незадолго до смерти он прислал мне записку, в которой говорилось: «Я познал глубину созерцательной молитвы, теперь я могу умереть». И на третий день его не стало. То, что я увидел, глядя на него, не было внешним сияниям, ничем таким, что воспринималось бы как видение: это было непосредственным переживанием углубленности, молчания, молитвы, если хотите, которое открыло мне целый мир.

Есть другие примеры, быть может, более убедительные. Нам всем знаком рассказ о беседе преподобного Серафима Саровского с Мотовиловым, который задавал преподобному Серафиму вопросы о духовной жизни и вдруг увидел его сияющим таким ослепительным светом, что, как он описывает в своих воспоминаниях, на его лицо стало невозможно смотреть. Он пишет: «Создавалось впечатление, что я смотрю на солнце во всей его славе, и в центре солнца вижу человеческое лицо, которое сияет этой славой, и мне не удается уловить его выражение, потому что оно постоянно двигается, меняется, но я знаю, что это преподобный Серафим». Он отвел взгляд, ему показалось, что нельзя это увидеть и остаться живым. И преподобный Серафим сказал ему: «Не бойтесь! Вы бы не видели меня таким, если бы сами не сияли славой Божьей».

Это очень важные слова, потому что порой мы встречаем кого-то, кто нас поражает, быть может, не с абсолютной силой откровения преподобного Серафима, но подобно ему, и нас охватывает недоумение: разве такое возможно? И ответ: ты можешь это видеть, потому что сам приобщаешься свету. Это чрезвычайно важно для каждого, потому что у каждого из нас есть особенно любимые святые или просто люди, которых мы глубоко любим и видим их красоту и величие, не замечаемые, быть может, другими. И это означает, что между святым и нами или между сияющим светом, который обитает во встреченном человеке, и нами есть нечто общее. Мы тоже причастники этого света. Если поставить перед собой вопрос, за что мы любим и почитаем святых, если нас попросят объяснить, что замечательного в том или другом святом, как правило, мы можем привести какие-то разумные доводы, но это не ответ на вопрос. И точно так же, если нас спросят, почему мы глубоко любим такого-то человека, а другого глубоко почитаем, и попросят назвать причину, мы не сможем ее назвать, потому что причина кроется в тайне приобщения. В этом святом или в этом обыкновенном человеке есть нечто, что пробуждает в нас ответное состояние, делает нас причастниками его внутреннего света.

И это дивно, потому что на высшем уровне это проявляется в отношениях святых с Богом, ступенью ниже – нас со святыми. Почему именно этот святой так много для меня значит? Почему я вижу его в такой невероятной красоте, тогда как другие видят в нем одного из многих великих людей Божьих? Потому что мы созвучны, между нами есть сходство. В определенном смысле страшно себе представить: меня глубоко трогает тот или другой святой, Божья Матерь или Христос, потому что между ними и мной есть нечто созвучное. Но если это действительно так, то мы должны думать о себе и относиться к себе с уважением. И когда я говорю «с уважением», я не имею в виду – с гордостью, с иллюзиями собственной значительности или величия. Нет, мы должны, глядя на себя, сказать: «Меня, простое человеческое существо, Бог создал таким, что я способен это улавливать».

Образ, который мне однажды подсказали: мы – словно музыкальный инструмент. Инструмент сам по себе – не что иное, как дерево и струны, но если его коснется опытная рука, умеющая возвещать о красоте, он начинает звучать и передавать всем окружающим в меру их понимания опыт того, кто тронул струны или клавиши.

Но раз так, то как внимательно нам нужно относиться к самим себе. Если мы чувствуем благоговение к святому, если мы чувствуем уважение, нежность, любовь к ближнему, если какие-то отрывки из Писания, Евангелия или личность Христа, каким Он предстает в Евангелии, доходят до нас, трогают нас, изменяют и преображают нас, то как внимательно нам нужно относиться к самим себе! Мы – не просто мертвый инструмент, не просто предмет, озаренный Божественным светом, мы – существа, в которых просиял Божественный свет, в которые он влился, преобразил их, быть может, всего на одно мгновение, пока длится видение… Нет, неправда, мы воспринимаем его как краткий миг, как необычайное, неповторимое, дивное мгновение, но в действительности оно проникает в самую сердцевину нашего существа и остается там. Дары Божьи неотъемлемы (Рим. 11:29), говорится в Писании. Если однажды мы пережили исключительный опыт, это означает, что он остается в наших глубинах. Нам не нужно бояться, да, не нужно бояться: у нас его не отнять. Он может потускнеть, мы можем потерять его из виду, мы можем перестать ощущать его, осознавать его в себе, но потаенно он остается в самой сердцевине нашего существа и однажды поднимется из глубин. И это дивно, но в то же время какую это на нас налагает ответственность! Мы не переживаем грандиозных видений, нам не доступен великий мистический опыт святых, но каждый из нас на своем опыте познал Бога, Божью Матерь, святых, красоту друг друга, которая есть Божья красота в нас. И нам нужно относиться к этому опыту с благоговением, с глубочайшим благоговением, с благодарностью Богу, Который дал нам его пережить, но также и к тому человеку, через которого этот опыт передается нам хотя бы на одно мгновение. Мы не можем постоянно пребывать в состоянии мистического созерцания, но, увидев однажды, мы увидели навсегда, постигнув раз, мы постигли навсегда: это стало нашим опытом, это слилось с нами.

Из истории Церкви мы знаем, что люди приходят к встрече с Богом и с Христом разными путями. Я упоминал о Моисее и купине неопалимой. Моисей увидел нечто невероятное – куст, который горел и не сгорал. И это образ, который нам говорит: возгоревшись Божьим пламенем, мы не сгорим, мы будем сиять, сами станем светом и огнем. Таково призвание каждого из нас, каждого, кого Бог когда-либо создал, поэтому с каким вниманием, благоговением, уважением нам нужно относиться к тому, что происходит в нас самих и в других людях, к тому, какими мы их видим и что вносим в их жизнь. Как ужасно, если мы оставляем в чьей-то жизни темный след, рану, мрак, создаем преграды на их пути, и как дивно видеть тех, кто распахивает дверь!

Евангелие рассказывает нам о людях, встретивших Бога во Христе. Я хотел бы привести вам один пример, который сильно меня поразил, пример Нафанаила. Он встречает Христа, и окружающие говорят ему, что это – Пророк, Божий Человек, но Нафанаил сомневается. И Христос обращается к нему с очень простыми словами: «Я видел тебя, когда ты молился под смоковницей». Вероятно, Нафанаил не стоял на коленях под смоковницей, воздев руки, а просто сидел под деревом, но его сердце было с Богом, и когда Христос сказал ему: «Ты сидел под деревом и молился», хотя этого никто не мог видеть, Нафанаил подумал: «Он – тот Бог, Которому я молился». И он поклонился Христу и сказал: «Ты – мой Господь и Бог» (ср. Ин. 1:45–49). Это – один из самых поразительных рассказов в Евангелии: человек предстоял перед Богом и вдруг обнаружил, что его в незримой молитве видел Христос, потому что именно Ему он и молился, и стал Его учеником.

Читая жития апостолов, мы видим то же самое: каждый из них в определенный момент встречается с Христом, но встречается с Ним не как с бродячим проповедником, а как с Тем, в Ком было нечто, чего не было ни в ком другом. «Господи! к кому нам идти?» – говорит один из них (Ин. 6:68).

И если это так, то каждому из нас необходимо всмотреться в свою жизнь, потому что мы оказались в храме не случайно, не из простого любопытства или праздности. Мы все, каждый из нас, уловили нечто, что привело нас сюда. Я уже давал вам пример, и вы, может быть, его помните, как в наш храм зашел мужчина с посылкой для одной из прихожанок[73]. Он был убежденным безбожником, но в церкви обнаружил нечто, чего не встречал нигде – Присутствие. Присутствие Самого Бога сделало его верующим, верующим в Бога, не в Церковь, как организацию или место, где происходят волнующие, красивые службы, нет. Это был Бог, Которого он встретил.

Я думаю, нам всем необходимо помнить: если мы хотим в полумраке жизни сохранять уверенность в том, что в ее сердцевине действительно присутствует свет, главное – искать Бога. Все остальное может помогать или, наоборот, мешать. Нас может увлечь красота, иконы, пение, богослужение, нас может увлечь мудрость духовных писателей, но за пределами всего этого должен существовать момент, когда мы предстанем в молчании перед глубиной, которая есть Присутствие, присутствие Самого Бога. И как только мы обнаружим эту глубину, все остальное встанет на свои места: одни и те же вещи могут оказаться для нас необходимыми, живым выражением того, что нам открылось, а могут – излишними, случайными. Если у нас появится возможность и мы примем решение приходить в церковь, то это может перерасти в еженедельный или каждодневный опыт, а может оказаться ненужным: вспомним, как одни подвижники уходили в пустыню, с тем чтобы пребывать наедине с Богом, а другие настолько укоренились в Боге, что могли жить среди людей, не теряя с Ним связи.

В житиях святых есть рассказ о двух подвижниках. Святой Арсений жил в пустыне один, ни с кем не встречался, и когда его спросили почему, он ответил: «Я не могу одновременно пребывать с Богом и с людьми. Я хочу быть с Богом, поэтому избегаю людей». – «Но как же старец, который живет невдалеке отсюда? Он поселился в хижине у дороги, принимает у себя всех прохожих, обмывает им ноги, дает воды напиться, делится с ними своей едой». «Не знаю», – ответил святой Арсений. И когда спросили второго старца, он сказал: «Кто бы здесь ни проходил, я смотрю на него и вижу икону Христа и в благоговении выхожу к нему навстречу, чтобы обмыть ему ноги, дать глоток воды, накормить его, если он голоден, предложить отдохнуть в моей келье, и всю жизнь я в присутствии Христа»[74].

Вот два совершенно разных подхода, но оба – абсолютно подлинные. Мы не в состоянии жить так, чтобы избрать один единственный путь в столь полном и окончательном виде, и это понятно. Нам понятно, что бывают моменты, когда необходимо побыть с Богом наедине, чтобы никто не помогал и не мешал, и бывают другие моменты, когда быть с Богом и быть с человеком или среди людей – одно и то же.

Я помню, что говорил отец Афанасий, когда учил меня молиться: «Если захочешь помолиться, закрой дверь, встань перед Богом в абсолютной тишине и молчании. Ничего не говори, кроме одного – поблагодари Бога за то, что Он в Своем смирении соглашается быть в твоем присутствии и позволяет тебе находиться в Его. Стой, сознавая, что Бог и ты пребываете лицом к лицу. Ты можешь ощущать покой, глубину – или ничего не ощущать. Не старайся ничего почувствовать. Тебе достаточно знать: Бог здесь. Может быть, ты недостоин ощутить Его присутствие, может быть, неспособен, но Он здесь, и тебе не нужно бояться, что Его как будто нет, просто стой и благодари за то, что Он позволил тебе находиться в Его невидимом, неуловимом присутствии. Но затем, возможно, настанет момент, когда ты вдруг почуешь: Бог здесь. Все твое существо, все твое внутреннее существо оживет, станет живым, как никогда раньше, и ты поймешь, что встретил Бога. Но не старайся удержать этот опыт, ухватиться за него, предоставь Богу действовать свободно. Никогда не забывай, храни в сердце, в памяти то, что пережил, и углубляй опыт этих встреч с Богом, читая, стараясь понять – и это чрезвычайно важно – молитвы святых.

Эти молитвы составлены людьми изнутри именно такого опыта. В них выражено то, что они уловили. Они не постигли всего, каждый воспринял, сколько смог, то, что оказалось близко ему, и выразил это. Читай, старайся что-то понять о Боге из опыта святых, но помни: эти слова – их слова, и ты не сможешь правдиво их повторить, если они не станут правдой для тебя или в тебе. Читай их, но и размышляй. Произнеси слова молитвы и потом скажи: ”Да, Господи, это я могу сказать всем сердцем, это – правда, какой я ее знаю. Но следующий отрывок я не могу произнести искренне. Я его запомню, буду размышлять о нем, постараюсь понять, как это может быть, но сейчас я не в состоянии его принять, и должен быть правдивым, признав: это – за пределами моего понимания”».

Есть отрывки, которые для нас, как проблески в полумраке, когда мы можем сказать: «Что-то из этого я понял, но очень немногое». Но порой приходится просто принять молитву как она есть и сказать: «Я не верю, но в моей отчаянной нужде или, быть может, просто в обыденных неурядицах я проявлю доверие, доверюсь Богу, положусь на Него и буду надеяться, что не обманусь». И тогда, возможно, мы обнаружим: да, разумеется, мы были правы, доверяя Самому Богу или тому святому, чью молитву читали.

Все это – составляющие уверенности, уверенности, которая бывает разной. Она может появляться на мгновение, потом исчезать. Мы тогда снова оказываемся в полумраке, но если постараемся, то уже не забудем, что видели свет, хотя и не способны его надолго удержать. И если мы искренни, если боремся честно, то полумрак постепенно все ярче и ярче станет озаряться светом Божиим. И тогда уверенность придет на смену поиску и сомнению, уверенность, которая является доверием Богу, непоколебимым упованием на Него, уверенность, которая означает доверять Ему настолько, чтобы даже в моменты, когда тьма одолевает, все равно оставаться с Ним. И постепенно это доверие, эта неприметно нарастающая уверенность станут верой в полном смысле слова: верой, которая не колеблется, которая делает нас верными, делает нас Его уделом, в том смысле, в каком друзья бывают верными и не предают друг друга. И тогда перед нами встанет реальная необходимость жить по Евангелию или, если хотите, жить так, чтобы Бог мог убедиться в нашей верности Ему. И если жить так, то это позволит нам все больше и больше врастать в единство с Богом, и полумрак будет иметь все меньшее значение, потому что значение имеет свет. Окружающая нас тьма станет словно туман, который можно преодолеть, потому что знаешь: за ним – сияющий солнечный свет.

На этом я закончу сегодняшнюю беседу и всю эту серию. Я надеюсь, что все сказанное мной хоть в малой степени поможет вам обрести свой собственный путь, каждому свой особый путь, который соединяет его со Христом Богом.

Давайте немного помолчим и потом вместе помолимся.

Свободный голос Церкви

Предлагаемая вниманию читателей книга – перевод на русский язык последних бесед митрополита Антония Сурожского, в которых почти 90-летний старец делится с англоязычной паствой итогами духовного опыта всей своей жизни во Христе. Об этой жизни и хочется дать некоторое представление, не прибегая к парадным фразам, а просто показав, каким он был в разные периоды…

Андрей Борисович Блум, отнюдь не «монах от младых ногтей», прошел путь от принца до нищего в первые десять лет своей жизни. Его отца (Бориса Эдуардовича Блума; 1882–1937. – Прим. ред.) назначили консулом в Персию в 1915 г., когда мальчику было немногим больше года. Родился он в Швейцарии, в доме деда, дипломата в отставке, откуда его забрали всего на несколько месяцев в Москву. В Персии отец служил до 1920 г., когда пришлось покинуть консульство и бежать с семьей: сначала по горам на лошадях, потом по большим рекам Месопотамии и по морю в Индию. Оттуда на корабле добрались до Гибралтара, но утлое суденышко дальше не последовало, и они высадились, так и не добравшись до Шотландии, где жили предки Андрея со стороны отца до переселения в Петербург во времена Петра Первого.

От жизни в Персии остались смутные воспоминания быта представителей Российской империи в стране пустынных гор и цветущих, укрытых дворов. Мама – прекрасная амазонка – охотилась с мужчинами на тигров. Приятную расслабленность детских заболеваний (Андрей и тогда подвержен был астме) украшало постоянное присутствие безотказной итальянской бабушки, готовой без устали читать сказки. Язык консульского дома был, разумеется, русский, а персидские фразы, выученные у прислуги, выветрились из памяти за годы учебы в немецких и французских школах (однако, говорили, он еще несколько лет кричал во сне – по-персидски).

Отец, прекрасный знаток восточных языков, мог бы построить карьеру в изгнании, но в Париже он разделил участь многих эмигрантов, возможно чувствуя и личную ответственность за трагедию России. Он пошел в чернорабочие, зарабатывал очень мало и закрылся от знакомых и семьи, уйдя чуть ли не в затвор, хотя и продолжал по-своему любить сына и влиять на его судьбу Мать с бабушкой и маленьким Андреем на время укрылись у родственников в Австрии, там он впервые пошел в школу и на всю жизнь полюбил немецкий язык и поэзию. В 1923 г. семье пришлось перекочевать в Париж, где жить было негде и не на что. Мать, урожденная Скрябина (сводная сестра композитора), воспитанница Смольного института благородных девиц, нанялась уборщицей в гостинице, где ей предоставили комнату, запретив, однако, жить с семьей. Потом, благодаря знанию языков, ей удалось устроиться машинисткой и таким образом худо-бедно прокормить семью. Сына она пыталась устроить в приличный интернат, но мальчик, узнав, что его там воспитают католиком, воспротивился. Интернат, куда он впоследствии попал, находился в разбойническом квартале Парижа, там царил закон джунглей. Мальчишки издевались над ним. Учитель не защищал: «Научись драться». В таких условиях Андрей прожил до тринадцати лет, пока матери не удалось снять для семьи квартиру и он смог учиться экстерном в лицее. Наступившее безоблачное счастье породило реакцию: как будто не к чему больше стремиться. Светом в окошке была надежда вернуться на родину, лелеянная в лагерях русских скаутов, «витязей». Подросток рос чуждым всему церковному, и, когда товарищ попросил его присутствовать на лекции отца Сергия Булгакова, которого пригласили к витязям в лагерь, он согласился нехотя, чтобы не подводить организаторов. Лекция его возмутила: с какой стати ему, только что научившемуся выживать в условиях джунглей и мечтавшему сражаться «за Царя и Отечество», вдруг прощать и любить врагов? Решив, что с таким никуда не годным для жизни учением надо раз и навсегда покончить, он взял дома у матери «самое короткое» Евангелие, от Марка. Где-то между второй и третьей главой он почувствовал присутствие Христа – не «видел», а знал, что Он пришел, слышит его вопрошания, любит его, воистину воскрес. При дальнейшем чтении оказалось, что Христос любит не только праведников, но всех. Поверившему в Него, значит, надо полюбить и неправедных… и всем, всем рассказывать о чуде умирающего за каждого из нас Живого Бога. Этому озарению он остался верен всю жизнь.

Он стал прихожанином Трехсвятительского подворья в Париже, регулярно участвовал в церковных службах, работал вожатым в летних лагерях РСХД. Сверстники запомнили его страстным спорщиком и спортсменом, остроумным, добрым, но и требовательным, внушающим младшим физическую и духовную бодрость. Сам он рассказывал случай, когда ребята напросились с ним на ночное бдение в горах и до рассвета молились, не чувствуя усталости. Еще вспоминал, как французский крестьянин, увидав, что он ходит босиком, обозвал его чокнутым и… подарил огромные, не по ноге, башмаки, которые Андрей долго носил как прекрасное свидетельство непосредственной человеческой солидарности. Нужда не ожесточила его, а научила обходиться минимумом, быть к другим отзывчивым и за всякое доброе дело – благодарным.

В 1931 г. Андрей был посвящен в стихарь митрополитом Евлогием (Георгиевским), но не ушел с ним в том же году под юрисдикцию Константинополя. «Я был уверен, – говорил владыка Антоний в интервью Би-би-си 30 июля 1996 г., – что при мудром руководстве русская эмиграция могла оставаться верной родной Церкви и не поддаваться воздействию советских властей. И это я пережил немного позже, когда из Москвы получили письмо о том, чтобы патриаршие приходы воздерживались от всякой политической деятельности. И наше духовенство написало в патриархию, что мы, политические эмигранты, имеем право бороться против советской власти и коммунизма, но что духовенство обязуется не обращать церковный амвон в политическую кафедру». Уход из Русской Церкви он воспринимал как бегство с поля боя, более того, оставаться верным ей для него означало быть «свободным голосом и свободным телом Русской Церкви и русской нашей Родины».

Среди тех, кто разделял тогда эту позицию, был настоятель подворья Трех Святителей, валаамский иеромонах Афанасий (Нечаев). Андрей попросился под его духовное руководство. Он и сам горел желанием стать монахом, но его удерживало от этого шага чувство ответственности за семью, находившуюся на грани нищеты. Отец ему посоветовал стать врачом, в угоду Богу, в помощь людям и, конечно, близким. В том же 1931 г. отец Афанасий его благословил поступить на предварительный курс физики, химии и биологии в Сорбонне, а через два года – на медицинский факультет. Тем не менее он твердо решил собственной семьи не создавать. Это не было желанием укрыться от людей, он хотел, подобно св. Силуану Афонскому, научиться молиться за них, за весь мир… Андрея поразил тогда рассказ отца Афанасия о старом послушнике на Валааме, который считал себя недостойным пострига, потому что еще не научился монашескому деланию. «Это монашество не замкнутое, а такое, которое, не расплескиваясь наружу, включает в себя всё больше и больше и уносит всё в глубины Божьи».

В университетские годы, как и в лицее, Андрей продолжал оплачивать образование репетиторством, недоедал, недосыпал. С 1936 г. отец Афанасий направил его во франкоязычный приход в честь Божьей Матери «Всех скорбящих радость» и св. Женевьевы Парижской, считая, что молодость и французское образование сделают его более контактным и открытым для французских православных. Здесь он научился искусству миссионерства и полюбил общие святыни Вселенской Церкви.

В 1939 г. началась война. Окончив медицинский факультет, доктор Блум отправился хирургом французской армии на фронт, накануне принеся монашеские обеты. После капитуляции Франции последовала демобилизация, но он продолжал работать по специальности, сначала в госпитале, потом, при оккупационных властях, нелегально: лечил раненых бойцов Сопротивления, помогал перевозить людей и оружие в больничных вагонах. С матерью они обменялись обещанием не выдать своего участия в Сопротивлении, даже если будут пытать одного в присутствии другого. В это время он подрабатывал в русской гимназии: преподавал разные предметы, заменяя других учителей. Гимназисты считали его своим, молодым и веселым, но и «очень серьезным», способным влиять на дисциплину и нравственную атмосферу школы.

16 апреля 1943 г., под Лазареву субботу, отец Афанасий постриг Андрея Блума под именем Антония в честь основателя Киево-Печерского монастыря, с позволением, однако, держать постриг в тайне (хотя его друг Николай Лосский, сын знаменитого философа, уверял, что «все знали»). 14 декабря того же года отец Афанасий скончался.

К концу войны, когда немало ушедших в тридцатые годы под омофор Константинопольского патриарха вернулись в московское подворье, Антоний (оставаясь практикующим врачом) продолжал служить во французском приходе. Он выступил на съезде Французского психологического общества с докладом о православной аскезе и молитве, а в 1947 г. был приглашен отцом Сергием Булгаковым и французским «монахом восточной церкви» Львом Жилле выступить от имени молодых русских православных в Содружестве святого Албания и преподобного Сергия в Лондоне. В этом англикано-православном Содружестве он пришелся ко двору Его пригласили на два года «капелланом», но рукоположение отложили. Митрополит Серафим (Лукьянов), тогдашний экзарх, уважил отчаянную просьбу его матери, которой казалось, что ее сын имеет прекрасную возможность служить Богу, будучи врачом, а как священник он не только отдалится от профессии, но и от людей. Митрополит долго и терпеливо убеждал ее, что Церковь на самом деле очень нуждается в молодых, образованных священниках. В конце концов убедил, правда, она взяла обещание с сына по крайней мере не отпускать бороду! 14 ноября 1948 г. митрополит Серафим рукоположил врача-монаха Антония в иеромонахи. В январе 1949 г. семья переехала в Лондон.

На новом поприще в Англии отец Антоний стал помогать настоятелю патриаршего прихода отцу Владимиру Феокритову в храмах Св. Сергия при приходском доме и Св. апостола Филиппа, который делили с Русской Зарубежной Церковью. В 1950 г. отец Владимир скончался, и Антония назначили временно исполняющим обязанности настоятеля. Так случилось, что он ушел от духовного руководства Содружества и навсегда остался при Русской Патриаршей Церкви в Англии.

Когда отец Антоний пришел в немногочисленный лондонский приход, перед ним остро встала проблема «пропавших» второго и третьего поколений русской эмиграции, к тому времени уже ассимилировавшихся в английском обществе. Церковь посещали старики и дети. Новый настоятель ввел уроки русского языка, «Родиноведения», сам занимался с группами подростков, постепенно и тактично вводил сначала отдельные молитвы, потом раз в неделю вечернюю службу и раз в месяц литургию на английском языке. Проповеди его были очень краткими, двуязычными. В храм потянулись не только подростки, но и их родители, и все чаще были случаи перехода в православие коренных англичан, привлеченных либо родственными связями с русскими, либо выступлениями отца Антония с кафедры, с амвона инославных храмов, по радио и телевидению. Несмотря на первоначальные затруднения с английским языком, он все больше привлекал к себе внимание как проповедник: говорил замечательно, по-человечески доходчиво, с юмором и вместе с тем со всей глубиной и рвением истого монаха. Среди многолюдья он умел оставаться с Богом.

Возникали и материальные проблемы. В 1955 г. решено было снести церковь Св. Филиппа, а предложенный Англиканской Церковью в качестве альтернативы храм Успения Божьей Матери и Всех Святых лишь после напряженной переписки, предложений и контрпредложений достался в пользование разросшейся, но беднейшей патриаршей епархии. Через двадцать лет пришлось этот же храм, теперь уже собор, обжитый и отремонтированный, выкупить у Англиканской Церкви. Приход собрал чуть больше половины требуемой суммы. Остальную часть плюс средства на укрепление здания и покупку дома для священника собрали после «крика о помощи» владыки Антония в газете «Таймс». Пожертвования были крайне трогательны: от золотых зубов и свадебных колечек до сотен и тысяч фунтов от инославных организаций, благодарных Русской Церкви за христианское свидетельство в Англии. Сведущие в законодательстве прихожане помогли получить епархии статус благотворительного учреждения, что освободило ее от налогообложения. Для этого надо было оформить устав. Комиссия из клира и мирян во главе с владыкой Антонием в течение нескольких лет вырабатывали такой устав, исходя из постановлений поместного Собора 1918–1919 гг., отчасти из опыта Американской Автокефальной Православной Церкви. Окончательно разработали и утвердили устав только в начале 1980-х.

Антоний довольно быстро продвигался по службе: был игуменом, потом архимандритом, 30 ноября 1957 г. его рукоположили в епископа Сергиевского. Сорокачетырехлетний епископ был наречен и хиротонисан экзархом Николаем (Ереминым), подвел его к алтарю старый друг Лев Жилле, присутствовал при этом экзарх Вселенского патриарха в Западной Европе, что было воспринято как знак солидарности Восточных церквей на Западе. За хорошими отношениями между православными поместными церквами владыка Антоний усердно следил, несмотря на постоянно возникавшие расхождения интересов: например, уход «к грекам» русского монастыря, основанного с благословения Антония в 1959 г. ученым монахом отцом Софронием (Сахаровым), или переговоры о том, как «поделить» между греческим и русским приходами православный храм в Оксфорде.

После смерти бабушки в 1957 г. и матери (от рака) 11 апреля 1958 г. владыка Антоний прожил еще много лет один в приходском доме, открытом для всех, желающих с ним побеседовать и посоветоваться: он был замечательным психологом и практически никому не отказывал в приеме. Это не были исповеди, которые он, как правило, выслушивал молча, будто уходя в бесконечную глубину, и, помолившись, давал совет и отпущение. Исповедь он считал серьезнейшим испытанием совести, а не формальным допуском к причастию. Беседа же открывала радость общения, возможность узнать у современников, чему радуются, что тревожит, о чем мечтают. Он подходил к каждому индивидуально, зная, что неправедники все, но всех любил Христовой любовью. Нередко тем, кто приходил к нему за советом, он ставил диагноз не как психиатр, а как хирург – поэтому некоторые считали его даже жестким.

Жил он крайне просто – «как монах», удивленно заметил один греческий иерей. «У него даже келейника нет», – вспоминал гость из России. После выкупа храма в 1979 г. владыка Антоний, все глубже уходивший в молитвенное молчание, уступил приходской дом регенту Михаилу Фортунато, перестал подходить к телефону (установил автоответчик) и поселился «сторожем» в храме, в маленькой келье за алтарем.

Он продолжал выступать в радиопередачах, по телевидению, в университетах, в школах, в церквах и клубах, дома и за рубежом. Радостью для него с октября 1960 г. стали поездки в Россию: первый раз в Москву, Ленинград, Псков и Троице-Сергиеву лавру. Его глубоко тронули встречи с паломниками в Лавре, с родственниками, оставшимися на родине, и просто с русскими людьми, которые приходили, рассказывали, плакали. Его буквально осаждали, и он почти не спал. Он долго стоял у могилы патриарха Сергия, участвовал в панихиде по патриарху Тихону, завоевал расположение русских иерархов. Его пригласили переводчиком в составе делегации на съезд Всемирного Совета Церквей, проходивший в ноябре-декабре 1961 г. в Индии. Он откровенно, по-дружески тогда предупреждал коллег, что верноподданность в выступлениях создает превратное мнение о Русской Церкви. Тем не менее оценили его лингвистические и дипломатические способности и в следующем, 1962 г. ему поручили, с возведением в сан архиепископа, новообразованную Сурожскую епархию Британских островов и Ирландии. После ухода на покой экзарха Николая Клишийского его назначили исполняющим обязанности экзарха в Западной Европе.

С 1963 г. начинается страда, с обязательными регулярными поездками по Франции, Германии и другим странам, где есть патриаршие приходы, с обременительными для него финансовыми переговорами с Москвой: не все приходы отстояли финансовую независимость, как это сделала под его руководством Британская епархия. Он заботился о своей Сурожской пастве, учредил епархиальные съезды, много усилий приложил для устроения детского лагеря, возродил даже интерес к волейболу в 1963 г. Но все-таки административная работа была не его делом, и он уставал.

Напряжение стало критическим во время хрущевских репрессий. 19 января 1964 г. в день Богоявления владыка Антоний совершил православный обряд водосвятия в присутствии инославных иерархов, приехавших на Съезд христианского единства; на последующей торжественной экуменической службе в церкви недалеко от Темзы он молился за преследуемых во всем мире христиан и их преследователей. Пламенная проповедь отца Владимира Родзянко усугубляла впечатления протеста, и резкое письмо от митрополита Никодима вынудило владыку послать объяснение в Москву. Однако и здесь ему удалось придерживаться установленного им правила: «Никогда не говорить там того, чего бы я не сказал здесь, и наоборот». Встреча с Никодимом на Святогорских торжествах к 1000-летию Афона и особенно совместное преодоление головокружительных горных тропинок верхом на осликах восстановили теплые человеческие отношения между ними. В октябре в Лондон приехал патриарх Алексий, и владыка понял, что его благословляют быть свободным голосом родной церкви, но на всякий случай отдал патриарху прошение об освобождении от обязанностей экзарха. Тогда его прошение не удовлетворили, более того, его возвели в сан митрополита и утвердили в должности экзарха. Но в 1974 г. синод удовлетворил эту давнишнюю просьбу, хотя английская пресса заявляла, что экзарх уволился в связи с высылкой Солженицына и несогласием с позицией митрополита Серафима Крутицкого. При том что владыка Антоний действительно публично, в газете, отмежевался от открытого письма Серафима, осуждавшего Солженицына, и служил молебен по случаю высылки писателя, он свой уход из экзархата с этим событием не связывал. Никакой распри, уверял он, с Патриархией не было, были лишь разногласия с отдельными иерархами и советскими органами. И в самом деле, не будучи уже экзархом, митрополит Антоний после недолгой паузы возобновил побывки в Россию, где полностью посвятил себя служению в храмах, проповедям, выступлениям в духовных академиях, встречам с людьми. В отнюдь не церковном Совете по делам религии и то уважали его независимую позицию. «Когда вы перестанете нас критиковать?» – спрашивали его чиновники «от религии». «Когда вы перестанете нас преследовать», – ответил он. Ничего они с ним не могли поделать. Даже разрешили встречу с двумя священниками-диссидентами – Николаем Эшлиманом и Глебом Якуниным, а в 1972 г. устроили незабываемую поездку в Иваново, Тулу, Поленово и в два деревенских храма. В этих поездках и в любимом Рублевском музее он был вознагражден встречей с той Русью «в красе заплаканной и древней», о которой всю жизнь столько слышал, читал, думал и молился.

С 1988 г. начинают выходить книги владыки Антония: сначала на Британских островах на английском языке, с 1976 г. на русском в Париже, а с 1991 г. на русском в России. Его переводят много, на разные языки, это в основном, как и настоящая книга, записанные беседы. Хотя владыка не имел богословского образования, его удостоили почетной степени доктора богословия прославленные университеты – Кембриджский (1996) и Абердин (1973), Московская (1983) и Киевская духовные академии (1999, заочно).

В России митрополит Антоний присутствовал на похоронах своего друга митрополита Никодима, на торжестве 1000-летия Крещения Руси, на предвыборном Соборе после кончины патриарха Пимена. Его кандидатуру выдвинули в патриархи, однако она была отклонена по той причине, что владыка не российский гражданин.

Незадолго до распада Советского Союза и особенно после него в Лондон хлынул поток русскоязычных людей. Исторический контекст оказался таким, что коренная, уже многоязычная и многочисленная епархия почувствовала, что у нее уходит почва из-под ног. Там, где было единоначалие и почти родственные отношения, основанные на всеобщей привязанности к владыке, возникли две противоположные тенденции: у старожилов – сохранить многоязычность, устав, уберечься от напора русскости, не отличаемой от советскости, отстаивать независимость и нестяжательство ранней довизантийской церкви, столь дорогой религиозным мыслителям русского рассеяния, в том числе и митрополиту Антонию. Другая тенденция стремилась к тому, чтобы радостно приветствовать и окормлять духовно голодных людей из России, которые, однако, чувствовали себя растерянными в чужой обстановке и жаждали найти в своем храме традиционные устои дореволюционной русской жизни, во всяком случае, преобладание русского языка. Владыка сочувствовал и тем и другим, разделял и пафос созданного им прихода, и тоску по родине новоприезжих. Раньше он умел пресекать споры о языке. Молиться, говорил, надо на такой глубине, где язык не имеет значения. С другой стороны, он хотел, чтобы каждый чувствовал себя желанным и любимым членом Тела Христова, и прилагал все усилия примирить обе тенденции, но был уже стар и физически немощен. В 2002 г., когда исполнилось сорок пять лет архиерейского служения владыки, у него обнаружили рак. В феврале 2003 г. он перенес операцию и отправил в Патриархию прошение об уходе на покой – оно было удовлетворено лишь за пять дней до его кончины. До конца своих дней он оставался бессребреником, находясь в палате на четыре человека в лондонской больнице, где за ним постоянно ухаживал его старый друг, священник Джон Ли. Умер владыка 4 августа 2003 г.

В слове на кончину Антония Сурожского митрополит Кирилл Смоленский и Калининградский, в то время председатель Отдела внешних церковных связей в Московской патриархии (ныне Патриарх Московский и всея Руси), сказал: «В те времена, когда у нас не представлялось возможным возвещать Христову истину вслух, владыка Антоний имел возможность делать и делал это». На похоронах собралось много народа, приехали представители не только православного духовенства, архиепископ Кентерберийский Роэн Уильямс говорил о значении личности владыки и для верующих в Великобритании. Митрополита Антония погребли рядом с его матерью и бабушкой. К могиле долго подходили люди всех возрастов и национальностей: бросали по горсти земли и пели: «Христос воскресе».

У скромного православного креста на инославном кладбище по сей день всегда живые цветы.

Аврил Пайман

Примечания

1

Беседа 4 октября 2001 г.

2

Серия терактов, произошедших 11 сентября 2001 г. в США, унесла более 3000 жизней.

3

Силуан Афонский (в миру Семен Иванович Антонов; 1866–1938) – прп., старец, подвижник. Причислен к лику святых в 1988 г.

4

См.: Иеромонах Софроний (Сахаров). Старец Силуан. Париж, 1952. С. 4.

5

Прп. Макарий Великий (ок. 300 – ок. 390) – прп., монах-отшельник. Традиция приписывает ему 50 бесед и 7 слов, содержащих аскетические наставления, некоторые из которых вошли в «Добротолюбие».

6

Свт. Григорий Нисский (ок. 330 – ок. 395) – ранневизантийский церковный писатель, богослов и философ, епископ г. Ниса. В памяти Церкви остался как величайший из богословов, «отец отцов».

7

До принятия в 1939 г. монашеских обетов Андрей Блум (будущий митрополит Антоний) учился на биологическом и медицинском факультетах Сорбонны, которую окончил в 1938 г.

8

Морис Кюри (1888–1946) – французский физик, племянник Марии Кюри. Работал в области радиоактивности, фотолюминисценции.

9

Возможно, речь идет о сводных братьях Иисуса, которые, согласно Евангелию от Иоанна (Ин. 7: 5), Его не понимали. Один из них, Иаков, впоследствии стал апостолом и возглавил Иерусалимскую общину, был казнен в 62 г. иудеями.

10

Слова Нафанаила звучат следующим образом: «Равви! Ты Сын Божий, Ты Царь Израилев» (Ин. 1:43–51).

11

Беседа 18 октября 2001 г.

12

Известны многочисленные апокрифические Евангелия, такие как «Протоевангелие Иакова», «Евангелия детства Марии», «Евангелия детства от Фомы» (которые не следует путать с древними «Евангелиями Фомы», состоящими из речений Иисуса). Возможно, все они восходят к последнему названному тексту Возникшие значительно позже канонических Евангелий, они не содержат подлинных фактов о жизни Спасителя, Его образ в них противоречит каноническому, и они были отвергнуты Церковью.

13

Здесь митрополит Антоний дважды и, вероятно, не случайно употребляет необычное для своего лексикона слово test (англ. «подвергать испытанию, проверять, производить опыты»). – Прим. пер.

14

Беседа 1 ноября 2001 г.

15

Слово «хет», которым обозначается грех на древнееврейском, означает «находиться за стеной». В образности Послания ап. Иакова, когда он говорит о грехе, присутствует основанное на этимологии этого слова представление о том, что «грешить» – значит находиться за стеной, быть абсолютно отделенным от места святости, также как «быть святым» этимологически означает быть абсолютно отделенным от греха.

16

Чья сила (власть, могущество) неизобразима, непостижима, несравнима (церк.-слав.).

17

В оригинале синтаксически выделено личное местоимение.

18

Беседа 20 декабря 2001 г.

19

Протопр. Александр Шмеман (1923–1983) и протопр. Иоанн Мейендорф (1926–1992) – священнослужители Православной церкви в Америке, богословы, писатели, педагоги, были ректорами Свято-Владимирской духовной семинарии (Нью-Йорк).

20

Митрополит Виталий (Устинов; 1910–2006) – первоиерарх Русской Зарубежной Православной Церкви с 1986 по 2001 г.

21

Митрополит Антоний употребляет слово tragic в значении, которое связано с его греческим корнем. «Слово “трагедия” происходит от греческого слова, которое значит “жертвенное животное”» (Митр. Антоний. Беседы о Символе веры. 1977–1980. Англ., неопубл.). – Прим. пер.

22

Архимандрит Лев (Луи) Жилле (1893–1980) – французский богослов, писатель.

23

Свт. Григорий Богослов, Назианзин (ок. 330 ок. 390) – Отец Церкви, богослов каппадокийской школы.

24

Парабола – происходит от др.-греч. παραβολή – «сравнение, сопоставление, подобие, приближение».

25

См.: Протоиерей Сергий Булгаков. Невеста Агнца. О Богочеловечестве. Ч. III. Париж: YMCA-Press, 1945. С. 184.

26

Беседа 17 января 2002 г.

27

Ср. Быт. 3: 4–5: «И сказал змей жене: нет, не умрете, но знает Бог, что в день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши, и вы будете, как боги, знающие добро и зло».

28

Это высказывание митрополита Антония основано на учении древней Церкви, в особенности латинских Отцов.

29

Свт. Ириней Лионский (ок. 130–200) – западный Отец Церкви, епископ Лиона с 190 г.

30

Оливье Клеман (1921–2010) – французский богослов, историк, профессор Свято-Сергиевского богословского института в Париже, многолетний председатель Православного братства Западной Европы. См.: Clement, О. Notes sur la theologie de l’histoire chez Saint Irenee // Вестник Русского Западноевропейского Патриаршего Экзархата. 1954. № 18. С. 74–96.

31

Леонид Александрович Успенский (1902–1987) – видный богослов, иконописец, основатель иконописной школы в Париже.

32

См.: Беседа преподобного Серафима Саровского с Николаем Александровичем Мотовиловым (1809–1879) «О цели христианской жизни».

33

Мидраш Брейшит рабба, 18.

34

Беседа 31 января 2002 г.

35

Прот. Сергей Николаевич Булгаков (1871–1944) – религиозный мыслитель, богослов, был одним из создателей Свято-Сергиевского Православного богословского института в Париже и его бессменным (вплоть до своей кончины) главой.

36

Владимир Николаевич Лосский (1903–1958) – философ, богослов, автор классического труда «Очерк мистического богословия Восточной Церкви», излагающего основные идеи восточно-христианской патристики и богословия в целом.

37

Прот. Георгий Васильевич Флоровский (1893–1979) – религиозный мыслитель, богослов-патролог, историк. Наиболее известные из его книг: «Восточные Отцы IV века» (1931), «Византийские Отцы V–VIII вв.» (1933), «Пути русского богословия» (1937).

38

Митрополит Антоний в своих беседах уделяет особое внимание корректному употреблению слов, обозначающих важные понятия. К таковым, по нашему мнению, относится и слово «проблема». Ср.: «Слова ’’проблема”, ’’проблематичный” подразумевают, что нечто, представлявшееся абсолютно ясным предыдущему поколению, теперь раскрывается по-новому, в нем можно прозреть глубину, которая требует нового осмысления» (Metropolitan Anthony of Sourozh. God and Man. London: Hodder & Stoughton, 1971. P. 38.). – Прим. пер.

39

Георгий Иванович Круг (1906–1969) – инок Григорий, один из самых ярких художников зарубежной иконописной традиции.

40

Лактанций, Луций Цецилий Фирмиан (ок. 250 – ок. 325) – христианский писатель, философ, апологет. Самое значительное из его сочинений – апологетический трактат в семи книгах «Божественные установления», в котором он опровергает принципы языческой философии и доказывает истинность христианства.

41

Беседа 21 февраля 2002 г.

42

Прп. Исаак Сирин, Исаак Ниневийский (ум. в конце VII в.) – христианский сирийский писатель, монах-отшельник.

43

Мария Склодовская-Кюри (1867–1934) – дважды лауреат Нобелевской премии: по физике (1903) и химии (1911), ученый-экспериментатор, вместе с мужем Пьером Кюри (1859–1906) занималась исследованием радиоактивности.

44

Беседа 7 марта 2002 г.

45

Св. Жан-Батист Мари Вианне (1786–1859) – французский священник, служил в местечке Арс.

46

Митрополит Антоний так объясняет значение слова «кризис»: «Кризис – слово греческое, которое значит в конечном итоге суд. Критический момент – тот, когда ставится под вопрос все прежнее. Понятие кризиса как суда очень важно; это может быть суд Божий над нами; это может быть суд природы над нами, момент, когда природа с негодованием, с возмущением отказывается с нами сотрудничать. Это может тоже быть момент, когда мы должны себя самих судить и во многом осудить» (Антоний, митрополит Сурожский. Труды. М., 2002. С. 370). – Прим. пер.

47

Беседа 28 марта 2002 г.

48

Митрополит Антоний употребляет здесь слово fulfillment. В более ранних беседах встречается следующее пояснение: «В современном английском языке слово fulfill (“исполнить”) значит “совершить”, “сделать”. По-гречески, по-славянски оно означает “довести до совершенства”, “привести к полноте”» (Беседа «О воплощении». 07.01.1986, неизд.). – Прим. пер.

49

Беседа 11 апреля 2002 г.

50

Джиллиан Кроу — журналист, автор биографии митрополита Антония. (Crow, G. This Holy Man. Impressions of Metropolitan Anthony. London: Darton, Longman & Todd, 2005). В 2002 г. – секретарь Епархиального собрания Сурожской епархии.

51

Клайв Стейплз Льюис (1898–1963) – английский писатель, ученый, богослов. Известен своими работами по средневековой литературе и христианской апологетике, а также художественными произведениями в жанре фэнтези («Хроники Нарнии», космическая трилогия «За пределы безмолвной планеты», «Переландра» и «Мерзейшая мощь»).

52

Льюис К. С. Просто христианство. М.: «Гендальф», 1994.

53

Св. Франциск Ассизский (1182–1226) – основатель нищенствующего ордена, названного его именем. Он знаменует собой перелом в истории аскетического идеала, новую эпоху в истории западного монашества.

54

Архиепископ Алексий (в миру Альберт ван дер Менсбрюгге, нидерл.; 1899–1980) – епископ Русской Православной Церкви, архиепископ Дюссельдорфский.

55

Упанишады (upa-ni-єad – букв, «сидеть около», т. е. у ног учителя, в переносном смысле – «тайное, сокровенное знание») – серия индийских философско-религиозных произведений, примыкающих к какой-либо из четырех вед и образующих заключительную часть ведийской литературы – веданту.

56

Беседа 25 апреля 2002 г.

57

Алексей Степанович Хомяков (1804–1860) – поэт, художник, публицист, богослов, философ, основоположник раннего славянофильства.

58

«…романизм [т. е. учение Рима], настаивая на самой основе таинства, т. е. на преложении земных элементов в небесное тело, истолковывает, по своей неизменной привычке, духовное действие как чисто вещественное и унижает таинство до какого-то атомистического чуда… Это стремление так явно, что раз, когда мне случилось переводить вслух рассуждение некоторых римских богословов в их полемике против протестантов, один благочестивый, хотя и неученый священник, бывший при том, воскликнул в благочестивом ужасе: ”Господи, что же это они говорят такое? Они, кажется, принимают Тело Христово за мясо Христово?”)». См.: Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. М., 1994. Т 2. Работы по богословию. С. 100.

59

Беседа 16 мая 2002 г.

60

Свт. Григорий Палама (1296–1359) – византийский богослов, митрополит г. Фессалоники. Систематизировал мистико-аскетическую традицию Византии (в особенности исихазм), дав ей окончательное философское и догматическое оформление. Память 14 ноября и в Неделю вторую Великого поста.

61

Беседа 30 мая 2002 г.

62

Прот. Всеволод Дмитриевич Шпиллер (1902–1984) – проповедник, священник Болгарской Православной Церкви, с февраля 1950 г. – Русской Православной Церкви.

63

Митрополит Елевферий (в миру Дмитрий Яковлевич Богоявленский; 1868–1940) – митрополит Литовский и Виленский с 1928 г. Временно управляющий Западно-Европейскими приходами Русской Церкви (1930), с 1931 г. управляющий.

64

Митрополит Вениамин (в миру Иван Афанасьевич Федченков; 1880–1961) – епископ Русской Церкви; с 22 ноября 1933 г. экзарх Московской патриархии в Америке, архиепископ (с 1938 г. митрополит) Алеутский и Северо-Американский; с 1948 г. в СССР.

65

Лев Александрович Зандер (1893–1964) – богослов, педагог, видный деятель экуменического движения, с 1936 по 1952 г. генеральный секретарь РСХД.

66

Эхнатон (1419–1400 до н. э.) – десятый фараон XVIII династии, сын Аменхотепа III и царицы Тин. Эхнатон знаменит тем, что за свою недолгую жизнь осуществил религиозную реформу, подойдя к утверждению единобожия.

67

Беседа 13 июня 2002 г.

68

Василий (Осборн) – с 1993 по 2006 г. викарный епископ Сурожской епархии.

69

Zander, L. Vision and Action. London, 1952.

70

Беседа 27 июня 2002 г.

71

Ср.: Древний Патерик. М., 1899. Гл. 17. О любви. II. 5. С. 318.

72

Речь идет об архимандрите Афанасии (Нечаеве).

73

См. беседу 2, наст изд., с. 26.

74

Ср.: Достопамятные сказания о подвижничестве святых и блаженных отцов. Свято-Троицкая Сергиева лавра, 1993 (репринт). С. 26.

Content

Антоний, митрополит Сурожский
Уверенность в вещах невидимых. Последние беседы (2001–2002)

От переводчика

1. Уверенность и вопрошание

2. Свидетели жизни вечной

3. Молитвы святых

4. Божья любовь

5. Метаистория

6. Тварный мир

7. Пути к Богу

8. Бог приходит на помощь

9. Образ и подобие

10. В полумраке истории

11. Свет во тьме

12. Закон, написанный в сердцах

13. Жизнь по вере

14. В поисках единства

15. Уверенность, которую у нас не отнять

Свободный голос Церкви

Примечания