Макс Далин

Моя Святая Земля

…В этом мире все любят всех,

И до смерти здесь далеко,

Здесь покой — извечный закон,

Незнакомо здесь слово «вдруг»…

Жалко, что кончается он

Там же, где от лампочки круг…

Евгений Клячкин

Пролог

Королева тяжело опиралась на руку Гектора, задыхалась и всхлипывала. Когда Гектор набирался храбрости взглянуть ей в лицо, он видел лихорадочный блеск глаз, окружённых синевой, кровь на искусанных губах и восковую кожу в капельках слёз и пота. Нестерпимо смотреть, нестерпимо.

— Государыня, — пробормотал Гектор голосом, срывающимся от ужаса и жалости, — может, мне всё-таки донести вас? Я понимаю, что это дико звучит…

— Нет, нет, — выдохнула королева вместе с рыданием. — Я тебе благодарна, милый, но идти надо, мне надо идти. Повитуха говорила, что мне надо ходить… — и, запнувшись, ткнулась мокрым лицом в руку Гектора выше локтя. — И до храма мне дойти надо, самой дойти… я всё помню…

Гектор, смущаясь и смертельно боясь причинить ей боль, обхватил королеву за талию, стараясь хоть как-то облегчить кошмар этого пути. Проклятый крысиный лаз, проклятая жизнь — и страшное слово едва не сорвалось не с губ, но с мысли. Господи, ну почему? Почему бы Тебе, Господи, не узреть её прямо сейчас? Дай нам лишних десять минут, неужели Тебе вправду всё равно, кто злодей, а кто святой?!

Чадное рыжее пламя метнулось на сквозняке. В затхлый сыроватый душок подземелья потянуло струйкой воска и ладана, тёплой, доброй, как протянутая рука. Они оба приободрились, Гектор улыбнулся, сказал так нежно, как смог:

— Вот и храм, государыня. Ещё несколько шагов — и дверь. Ключ у меня.

Королева чуть замедлила шаги, цепляясь ледяными пальцами за его горячее под рубахой плечо. Тяжёлая дверь — мощные дубовые доски, окованные сталью — выплыла из подземного мрака, и святой символ, Око Господне над мистической Розой, зазолотился на ней в неверном факельном свете. К двери вёл десяток некрутых ступеней, последняя пытка.

— Слава Богу, — вырвалось у Гектора с невольным облегчением, но тут мысль, очевидная до последних пределов и притом совершенно неожиданная, обрушилась на его разум, как тяжёлая палица — оглушив.

— Государыня, — сказал он задрожавшим голосом, — вы должны были взять даму. Саломею должны были взять или Лаванду. А лучше — вашу повитуху. Я не могу…

Королева, остановившаяся на верхней ступеньке, пытаясь отдышаться, подняла голову. Гектор поразился, насколько непреклонно и сурово выражение её глаз, таких синих и таких обычно кротких.

— Отпирай, — приказала она спокойно и ласково, наконец, справившись с одышкой и приступами боли. — Пожалуйста, не стой. Отпирай. Когда они въехали во двор и привезли его тело, Саломея сказала: «Ну вот и славно», а Лаванда улыбнулась. Я видела их лица. Они убили бы ребёнка. У меня на глазах убили бы — за будущие почести. А повитуха — тётка Лаванды. Я не могу никому довериться. Только тебе. Прости.

«О, нет!» — заорал Гектор про себя, еле попадая ключом в замочную скважину. Дверь распахнулась.

Розовый закатный свет заливал храм через стрельчатые окна. Небеса полыхали пожаром, небеса все были в золоте и королевском пурпуре, и в этом свете померкла храмовая позолота. Свечи не горели; на образ Божий падала густая тень, только Его очи и златозвездный венец еле заметно мерцали из темноты.

Королева отпустила плечо Гектора и пошла к образу, поддерживая тонкими руками огромный живот в охапке мокрых запылившихся юбок. Сделала несколько неверных шагов и упала на колени:

— Господи, видишь ли?! — её голос, всегда тихий и нежный, вдруг наполнил собой весь храм, как орган. — Господи, на тебя уповаю, нет у меня сил… и времени… и кругом измена и зло, оттого прошу — воззри сейчас, обрати взор свой, на плод чрева моего… на нашего короля…

Слова оборвались диким воплем, резанувшим Гектору душу. Он бросился на помощь сквозь собственный неизбывный ужас — к своей госпоже, к своей святой, к своему сюзерену, на которого никогда не смел взглянуть как на женщину. Немыслимо было сознавать, что именно она, недосягаемо высокая дама, корчилась на каменных плитах беспомощно и бесстыдно, как любая бедная девка, которой пришёл срок… а он, мужчина, дурак, невежда, знающий всё о боевых ранах, не мог даже представить себе, что делать с такой болью, и его сердце разрывалось от её криков…

Но тут пришло наитие. Тёмный образ Господа вдруг начал наливаться светом. Гектор, занятый отчаянной работой, более ужасной, чем штурм крепостной стены под шквальным огнём, не видел, как контуры Его фигуры медленно выступили из тьмы, становясь всё чётче и ярче, как озарился Его лик, неземной, бесстрастный и всепроницающий. Только когда крик ребёнка присоединился к стонам матери, Гектор осознал, что храм, в котором не горит ни одна свеча, уже просвечен насквозь, а лик Господа светится золотым солнечным огнём.

Так было явлено чудо, которое именно в этом храме, вот уже пятьсот лет как усыпальнице королевского рода, в месте венчания особ королевского рода и коронации государей, являлось каждый раз, когда происходило одно из упомянутых событий. Господь, созерцающий землю с небес через свой образ, нерукотворно явившийся пятьсот лет назад на храмовой стене, остановил свой взор на новом государе, отметив его.

А Гектор омыл крохотное тельце в беломраморной чаше со святой водой, завернул в свой плащ и протянул королеве, преклонив колени.

— Государыня, — сказал он, — Господь видит наши упования. Это мальчик.

Королева улыбнулась тенью улыбки, прижав дитя к себе изо всех своих жалких сил.

— Эральд, — прошептала она почти беззвучно. — Запомните же, Эральд, как Господь узрел вас. Будьте достойны своих предков и вашего прекрасного отца, государя Эральда, которого убил его родной брат. У вас нет братьев и сестёр, мой господин. И вы — сирота. Но вы — король.

Младенец молчал. Его круглые глаза, синие, как у матери, отражали свет зари. Гектор помог королеве приподняться.

— Почему же — сирота, государыня? — спросил он. — Вы сумеете, вы вырастите его, как подобает…

— Нет, — сказала королева тихо. — Мы выиграли не больше часа. Они вот-вот догадаются обо всём и появятся здесь. Ты сейчас возьмёшь своего юного государя и уйдёшь. Ты спрячешь его — даже мне не говори, куда. Ты его вырастишь. Больше мне не на кого надеяться.

Гектор отшатнулся.

— Государыня! — с трудом выговорил он. — Как вы можете говорить такое?! Неужели вы думаете, что я оставлю вас здесь на растерзание этим упырям? Я этого не сделаю!

— Сделаешь, — сказала королева негромко, но со спокойной страстной силой, какую трудно было заподозрить в её измученном теле. — Мне больше не на кого рассчитывать, пойми это. Бриан запугал всех, кого не смог купить — только ты верен и не знаешь страха. Со мной ты не уйдёшь далеко — я повисну каторжной цепью у тебя на ногах, поэтому ты оставишь меня здесь. Я уже сделала всё, что могла, исполнила свой долг, а твой долг — спасти короля.

Вот в этот-то момент Гектор и понял с беспощадной ясностью, что королева уже приняла решение. Она решилась раньше, чем Гектор помог ей войти в храм, раньше, чем родила — и сейчас принимает собственную смерть с тем же мужеством, с каким принимает её боец, готовый ради победы взорвать подкоп.

Гектор смотрел в её прекрасные глаза и думал, что видит королеву в последний раз. Они оба принадлежат долгу и государю, только что появившемуся на свет. Они оба должны защищать короля.

И если ценой жизни — то рок так сулил.

— Гектор, — тихо сказала королева. — Ты любишь меня?

У него не хватило слов. Любит ли он… Когда его государь, друг его детства, его господин, лучший из всех, привёз из-за моря эту тоненькую синеглазую женщину с тяжёлыми бледно-золотыми косами, Гектор стал её паладином и поклялся жить ради неё, как ради своего короля. Гектор не женился, чтобы не нарушать идеальной верности своей святой госпоже. И — он готов на любую жертву ради неё.

Даже на такую. Его сердце разрывалось, но он был готов.

— Ради любви ко мне, — сказала королева нежно, — ради памяти моего супруга, который был тебе товарищем — спаси моё дитя. Я тебя… прошу.

Гектор склонился к самому полу и поцеловал грязный и окровавленный подол её платья — королева, в первый и последний раз в жизни и в вечности, коснулась искусанными в кровь губами его потного лба.

Гектора захлестнуло ощущение горького счастья.

Королева просила, когда могла бы и приказать. Они оба были бойцами на одном ратном поле, на равных правах. Больше, чем всё, о чём Гектор мог мечтать.

— Не медли больше, — сказала королева, поцеловала младенца и протянула Гектору, как могла бы протянуть собственное вырванное сердце. — Уходи.

Гектор обнял ребёнка, ощутив сквозь ткань плаща живое тепло, и вышел, не в силах оглянуться на тёмную фигурку, лежащую на полированном камне в золотом неземном свете…

* * *

Свита принца Бриана появилась в храме спустя четверть часа.

Сам Бриан, молодой статный красавец с роскошной вороной гривой, рассыпавшейся по плечам, в алом бархате, вышитом гербами королевского дома Святой Земли — Сердца Мира и Святой Розы — оглядывался по сторонам, щурясь и раздувая ноздри, как волк на ловле. Храм был тёмен и пуст. Заря догорала; от окон протянулись полосы бледного света, бессильные рассеять густой сумрак. Все храмовые наставники по личному приказу Варфоломея, духовника Бриана, служили благодарственный молебен не в этом храме, а в дворцовой часовне — так кто же мог отпереть эти двери?!

Она, она! Она, набожная курица, бегала по древнему подземному ходу сюда молиться по ночам, в сопровождении хорошенькой Саломеи, двуличной змейки, прекрасной в постели, и пса-Гектора, цепного волкодава её муженька, милого братца. Она бегала сюда, чуть что — она снова прибежала сюда, надо было давно понять.

Надеется, что её защитит древняя картина на штукатурке.

Повинуясь жесту Бриана, его люди принялись зажигать свечи. Хольм вдруг вскрикнул и выронил факел:

— Ваше высочество, в святой воде — кровь!

К нему бросились остальные. Лица сделались мертвенно-белыми в одну секунду. Бриан усмехнулся.

— И это, по-вашему, что-то вроде знамения? Трусы, дурачьё! Осветите все углы, мы на правильном пути.

Он не ошибся. Обшаривая храм, его люди вскоре наткнулись на женщину, забившуюся в тесную нишу рядом с изваянием Божьего вестника. Бриан подошёл взглянуть на неё.

Первая красавица трёх королевств… Причёска развалилась, из неё выбиваются космы, торчат шпильки. Лицо, как у чахоточной побирушки, от драгоценного туалета остались грязные окровавленные тряпки, корсаж висит на ней мешком… это почему бы?!

Кровь хлынула к лицу Бриана. Он обозначил улыбку, блеснув острой белизной зубов:

— Как опрометчиво было подвергать опасности вашу бесценную жизнь, дорогая сестра. Ваша свита сбилась с ног, все вне себя от тревоги. Что вы делаете здесь, любезная моя Амалия?

Подняла глаза — всепонимающие, как у недобитого оленя.

— Я обезумела от скорби, ваше высочество. Я слаба, я всего боюсь. Я не осознавала, что делаю… может, Господь вёл меня…

«Ваше высочество», не «братец». Догадалась, сообразила, пёс-Гектор уцелел и успел ей набрехать — притворяется дурочкой, умная сука. Издевается кротким тоном. Ну, ладно.

— Дорогая сестрица, вы ведь рисковали не только собой, вы рисковали и драгоценным младенцем, который должен стать нашим королём… неужели вы рожали здесь, в этом месте, столь неприспособленном для столь интимных и опасных дел? Одна, без ваших дам, без повитухи? Как же вы могли…

Вздохнула, провела рукой по лбу.

— Я не помню, ваше высочество, ничего не помню… у меня горячка… мне больно. Дайте мне глоточек воды, у меня всё горит внутри…

Лживая сука.

Нагнулся, поднял её с пола, встряхнул, — её лицо исказилось от боли, — прижал спиной к крылу изваяния.

— Амалия, где ваш ребёнок? Я ничего не имею против вас, я всегда вас любил, но то, что вы делаете — непростительно. Вы осознали, что ваше дитя — король или королева?! Куда вы его дели?

— Я пить хочу, ваше высочество… позовите священника…

Встряхнул снова, стукнул спиной о мраморные перья.

— Где твой ребёнок, Амалия? Скажи — и напьёшься, и отдохнёшь. Ну!

С трудом подняла голову, в глазах — кроткое и неодолимое упорство.

— Я не помню, ваше высочество… кто-то унёс… монашек в капюшоне… или женщина… я не помню… у меня горячка, прошу вас, дайте мне воды…

Невозможно дальше говорить из-под маски.

— Амалия, ты мне это скажешь или я выбью это из тебя. Это государственное дело, забота о престолонаследии для меня важнее, чем родственные чувства… Куда ты дела ребёнка, сумасшедшая наседка?!

Улыбнулась. Они с братцем — два сапога пара, королевская, будь она неладна, гордость. Ну, им недолго тосковать по разные стороны небес.

— Я не могу вам это сказать, ваше высочество, ибо не знаю. Я отдала ребёнка первому встречному, не спросив его имени. Он зашёл в этот храм просить Божьей милости — и Бог вразумил его быть милостивым ко мне. Мне тяжело стоять, ваше высочество, и очень хочется пить. У меня горячка…

— Я его найду, Амалия.

— Ищи. Господь милосерд… Господа, рыцари, есть ли здесь хоть одна честная душа, которая даст женщине воды?!

Пока смотрела на его свиту, вытащил кинжал, воткнул между планками корсета, поддерживающего грудь. Не вскрикнула и не успела закрыть глаз. Дурни ахнули. Болван Хольм вскричал:

— В храме, ваше высочество! Перед ликом Господним! Женщину, королеву!

Положил тело на пол. Вытер лезвие её замызганной юбкой.

— В чём дело, трусы? Она умерла от родов. Ребёнок тоже умер. Так и сообщите всем. Государь Эральд разбился, упав с коня на охоте, а у государыни от скорби приключились преждевременные роды. Достаньте мёртвого младенца, пусть его покажут толпе. И ад с ним, с настоящим. Все младенцы — на одно лицо. Никакая сволочь не сможет доказать, что у неё живёт сынок или дочка Эральда. Нечем.

Этот щенок, сын Миноса, подал голос:

— А если тут и вправду случилось чудо, ваше высочество? И младенец…

Рассмеялся.

— Что вы об этом знаете?! Я из королевской семьи, я знаю, как устраивают такие чудеса. Всё это ложь и политика, в это верит толпа… Я знаю, быдло не признаёт меня истинным королём, ибо надо мной не совершали этот дурацкий обряд во младенчестве — но моя жена вот-вот родит. И мой сын — а она ждёт сына, по верным приметам — будет королём по древнему кодексу. И будет свет, восторг и благорастворение воздухов, всё, как и полагается на Святой Земле.

— А дар целительства? — заикнулся Хольм. — И всё прочее, в этом роде?

Захохотал.

— Будет и дар. Такой, какого ещё никто не видывал. Толпе нужны чудеса — она их получит. Любящие и благоговеющие никаких денег не жалеют. Вы выбрали правильную дорогу, мои ягнятки, вы не просчитались. Время тирании кончилось — и тирании церкви в том числе. Будет свобода, размах и возможности для всех стоящих людей королевства. Разве это не та идея, которая стоит пары жалких человеческих жизней?

Свита несмело заулыбалась в ответ. Мёртвая королева смотрела на них с пола, и кто-то бросил на её тело свой плащ. И она больше не видела победителей.

А Бриан смотрел на мёртвую под плащом и думал, что ребёнка, всё-таки, надо бы отыскать. На всякий случай. Потому что сестричка удружила, родив в храме.

Смех — смехом, а ведь бывало… Не надо, чтобы, лет через пятнадцать, к моему сыну явился этот… как бес к монаху. Ну, или как монах к бесу! А если вдруг Господь и впрямь его сохранит?

Хранил же братца на войне, хранил же от яда…

Нет, надо действовать наверняка. Те… помогли один раз — помогут и другой, и третий. Урода с его Даром достаточно, чтобы все силы ада были на моей стороне, подумал Бриан и улыбнулся. Людям не нужно об этом знать. Пусть это будет между нами — Господь, ад, я — и достаточно.

* * *

Гектор гнал коня по лесной дороге. Младенец шевелился под плащом. Может, государю было неудобно, или грубая ткань раздражала его нежное тельце, или он был голоден — Гектор не знал. Он не умел обращаться с младенцами. Его долг заключался в том, чтобы защищать; он предполагал, что найдёт и будет защищать того, кто позаботится о государе. Нужна кормилица, очевидно. Какая-нибудь добрая баба, у которой своих — мал мала меньше. Такая милая, толстая, тёплая баба, от которой пахнет молоком и луковым супом. И когда-нибудь юный государь подарит земли ей и её мужу, а её малышню сделает своими рыцарями — за то, что она поможет ему подрасти.

А до той поры Гектор будет защищать эту бабу, как священный сосуд. Лишь бы её грудь утолила голод государя. Добраться до какой-нибудь деревни…

Смертная скорбь отступила. Скорбеть было некогда, как некогда бывало скорбеть в бою.

Между тем быстро темнело. Золотой закатный свет угас за деревьями, небеса наливались густой синевой, и бледный серпик молодого месяца зазолотился над дорогой. И вдруг холодный ужас тоненькой струйкой, вёрткой змейкой скользнул вдоль спины Гектора — и впился в душу.

Удар страха — неизвестно откуда, непонятно перед чем — был так необычен, что Гектор удивился. Он придержал коня, осмотрелся и прислушался. Никаких подозрительных звуков не слышалось в мерном ночном гуле, ничего, что выдавало бы погоню или засаду — лишь чуть слышно шелестела под слабым ветром листва да гулко ударялись в утоптанную глину дороги копыта Гекторова коня.

Но страх не ушёл — усилился. И понимание шепнуло голосом наставника Хуга, королевского духовника: «Ад идёт за тобой, барон».

Холодный пот остудил пылающий лоб.

Гектор не боялся никого на земле — но те, кто под землёй, были неуязвимы ни для меча, ни для пули, ни для кулаков. Они могли подкрасться незаметно, как тоска, украсть дитя, задушить во сне — и солдат, простак, обычный смертный, ничем не сможет им помешать.

Но Хуг сможет, подумал Гектор и решительно свернул на развилке в сторону монастыря Святого Луцилия. Хуг всё сможет. Хуг — святой. Монастырские стены скроют государя от адских тварей, а добрые монахи найдут кормилицу. Хугу можно доверять. Если кому-то в этом мире и можно доверять, так только Хугу — мирская тщета не имеет власти над его душой.

Усталый конь всхрапнул и рванулся вперёд.

К рассвету буду там, подумал Гектор — и тут же осознал, что до рассвета ещё целая ночь. Придётся пробиваться сквозь её мрак, как сквозь неприятельский кордон. Божье Око согрелось на груди. Государь спал, жёг сердце Гектора спокойным дыханием.

А тьма за деревьями тоже дышала. Она дышала и шевелилась, сбиваясь в живые комья. И конь, которого Гектор не понукал, летел стрелой, как летят лошади, почуяв волков — спасая не жизнь всадника, а свою жизнь. Конь чуял адских тварей, которые шли по следу Гектора — нет, по следу государя.

Плевать им было на Гектора.

Гектор был им только помехой. С кем там снюхался принц Бриан, предатель, братоубийца? Что гадине терять? Он уже погубил свою душу — убил своего сюзерена, своего брата. Он — душа Гектора знала — убил Амалию. Не мог он оставить в живых вдовствующую королеву — Амалия не стала бы молчать.

Она же не отдала государя. И ничего не простила бы. А женщина, насилием и подлостью лишённая мужа и сына — опаснее адского огня.

Побоялся бы оставить государыню в живых. Гектор сознаёт разумом, чует сердцем. И нет времени отомстить. Есть её последний приказ — выполнить и умереть. Но выполнить бы, прежде, чем умереть.

Гонялся Бриан за короной всю жизнь. Как капрал на войне, мечтал: вот убьют ротмистра, убьют капитана, убьют майора… всех прочих убьют — и я стану маршалом… Гордыня Бриана точила, как червь. Больше — гордыня и зависть, чем жажда власти даже. Не выдержал в конце концов — продал себя аду за корону, решил помочь судьбе.

Гореть Бриану в аду.

Но государю это ничем не поможет. И Гектору не поможет, потому что ещё не скоро Бриан отправится в ад. А пока он ходит по земле, Те, что под землёй, будут служить ему, облизываясь на пропащую душу.

Замаячила впереди крохотная часовенка, что выстроили монахи над придорожным родничком — блеснуло в лунном свете Божье Око на золотой игле. Безумная надежда овладела Гектором.

Он врезал шпоры в бока коню, торопясь. Конец коню. Но, может, удастся спасти государя.

Сгустившийся мрак шептал за спиной, следил лицами без глаз, тянул бесплотные руки. Пока.

Поднимется месяц в зенит, пробьют полночь часы на ратуше против дворца — будут у тьмы и руки, и глаза. И плоть. И голодные пасти. Четверть часа. Ещё четверть часа. Ничего уже не успеть.

На исходе своей жизни Гектор спрыгнул с коня у часовенки. И увидал, что резные дверцы её заперты на замок — какой нечистой силой, чьими грязными происками?! Ломать дверь — осквернить святое место — совершить грех — лишить себя защиты. Кто мог это предусмотреть?!

Гектор, одной рукой прижимая государя к груди, другой вцепился в решётку, дёрнул.

Бесполезно.

Мрак полз со всех сторон, шепча и хихикая. Заалтарный образ Вседержителя слабо поблёскивал в сумраке часовни за ажурной решёткой. И Гектор взмолился, истово, ещё жарче, чем там, в подземелье, где прекрасная государыня Амалия держалась за его руку из последних сил.

«Неужели ад сильнее Тебя?! — крикнул он молча. — Не может такого быть! Ты же создал мир, а ад не может ничего создать!»

И Творец молчал, и небеса были пусты, и мёртвая жизнь наполняла лес, и тени, как змеи, подползали всё ближе.

— Бес со мной! — крикнул Гектор вслух, тряся решётку. Государь проснулся и всхлипнул. — Пусть я сдохну! Но спаси этого ребёнка! Ты же видел этого ребёнка! Это же Твой ребёнок! Ну, пожалуйста!

Дикий хохот прокатился по лесу. Гектор выпустил резные чугунные лепестки решётки и обернулся. Лес наполнился парными жёлтыми огнями — и они приближались. Всё было бесполезно.

Гектор вздохнул, и измученное прекрасное лицо государыни Амалии встало перед его внутренним взором. Прости меня, моя королева, подумал он и осторожно положил государя на порог часовни. Свернул плащ, чтобы младенцу было помягче. Прости меня, подумал он и обнажил меч. Я — простой солдат. Всё, что я могу сделать для государя — это умереть за него.

Далёкие часы пробили первый раз.

Дорожная тень оторвалась от дорожной пыли — мерзкая тварь из мрака и комков земли, с яростным адским пламенем в мёртвых глазах и разверстой пасти — и прыгнула на Гектора, как рысь. Конь Гектора дико заржал и унёсся в глухую тьму. Гектор встретил тварь мечом — и катышки глины разлетелись в стороны.

Вы уязвимы, подумал Гектор, ощутив злобную радость боя. Вы уязвимы, нежить.

Его меч рассёк пополам чудовищного нетопыря с оскаленным человечьим черепом вместо головы и адским огнём в глазницах — клочья чёрной ткани упали на землю. Гектор рубанул по тощим хребтам адских псов — одного, другого — но тут лавина мрака, ощерясь огненными пастями, хлынула на него, сбив с ног, погребая под собой, терзая в клочья.

Не велика и преграда для адских сил — простой солдат. Но за его спиной, на пороге часовни, вдруг вспыхнуло крохотное солнце, сразу рассеяв тени. И крохотное тельце государя растворилось в этом очищающем свете, исчезнув из мира.

* * *

Бриан досадовал, что не приказал вычистить подвал. Сюда уже лет пятнадцать никто не спускался; пыли накопилось на три пальца, разило кошачьей мочой, крысами, гнилью, плесенью… факел в сырой темноте еле коптил.

— Надо бы больше света, ваше высочество, — сказал урод, стоящий на карачках посреди тускло освещённого факелом пространства. — Темно очень.

— А что, разве темнота — не подмога в твоём ремесле? — спросил Бриан, скрывая гадливость усмешкой. «Ваше высочество»! Ишь ты, мразь…

Урод поднял голову. Бриану померещились красные отблески в близко посаженных тёмных глазах. Чёрный и мохнатый нарост, похожий на паука, закрывал половину правой щеки урода; длинная чёлка, которой тот пытался прикрыть поганое клеймо, сейчас была зачёсана назад и привязана шнурком. Безобразие выставили напоказ. Бриана передёргивало всякий раз, как он смотрел на урода.

— Магия начертаний — тонкая работа, ваше высочество, — сказал, между тем, некромант. — Опасно соединить линии не до конца. Вырвется гад-то — а принц для него вкуснее такого ничтожества, как я.

Что-то такое было в голосе урода… глумливый смешок, тень презрения. От этого тона жар стыда и ярости окатывал Бриана волной. Стыдно нуждаться в услугах грязной твари, не просто плебея, а — изгоя, отребья, ниже чего уже и опуститься нельзя. И эта ничтожная тварь ещё смеет презирать и глумиться…

И принцу-регенту придётся терпеть. Молчать и терпеть, пока всё не будет закончено.

Бриан взглянул на Оливию, спящую на двух составленных креслах. В слабом факельном свете её лицо казалось восковым.

— Эй, — окликнул Бриан урода, который рассматривал линии на полу, чуть ли не дотрагиваясь до них длинным горбатым носом. — Твоё зелье не повредит моим жене и ребёнку? Это точно?

Урод снова оглянулся.

— Вы бы не мешали мне, ваше высочество, — сказал он с той же глумливой ноткой. — О вашей безопасности пекусь. А вашей супруге после обряда ничего не будет грозить до самых, простите, родов. А младенцу — и подавно, — и не сдержал смешок. — О нём посильнее меня позаботятся.

— Зачем вообще было её усыплять? — спросил Бриан, сдерживая вскипающую злость.

— А чтоб осталась в своём уме, — ответил урод и ухмыльнулся.

Бриан отчётливо представил, как бьёт по этой кривляющейся роже мечом. Наотмашь. Чтобы мозги разлетелись, с кровью.

— Шевелись живее, — процедил он, беря себя в руки.

Некромант провёл ещё пару линий, то наклоняясь к самому полу, то откидываясь назад, словно художник, оценивающий своё творение, встал и принялся отряхивать штаны на коленях.

— Готовы, ваше высочество? — спросил он, когда решил, что его поганые штаны достаточно отчищены от пыли.

— Давно уже, — сказал Бриан глухо.

Урод вытащил откуда-то — не из рукава ли — крохотное лезвие, блеснувшее в мутном сумраке не стальным, а стеклянным блеском, и, не торопясь, разрезал собственную левую ладонь. Тёмная кровь закапала на линии чертежа, а некромант просыпал скороговоркой какие-то варварски звучащие слова — коротко.

Линии, начерченные углём на каменных плитах, налились тёмным огнём. Волна ужаса окатила Бриана с головы до ног, но он заставил себя стоять спокойно и смотреть, как середина вычерченной в круге многоугольной звезды затлела разгорающимся костром — и вспыхнула ослепительным светом раскалённого железа. Из этой лавы, из расплавленного, как показалось Бриану, камня подземелья, вверх медленно поднялась безобразная голова, рогатая, светящаяся так, будто её раскалили в тигле. Капли жидкого огня стекали по ней и падали в алое свечение.

Урод сделал предостерегающий знак рукой. Голова, торчащая из жидкого огня, как из воды, сама огненная, подняла взгляд, раскрыла пасть с несколькими рядами длинных мерцающих клыков и заговорила.

Бриан не мог понять ни слова. Это были не слова человеческой речи; принцу-регенту померещился шелест змеиной чешуи по шероховатому камню, свист ветра в кронах… Глаза, светящиеся расплавленным золотом, вперились в лицо Бриана, и тот почувствовал, как ужас переполняет его, делается нестерпимым, словно боль…

Бриан не помнил, как закончился этот лучезарный кошмар. Память сохранила лишь немыслимо длинную когтистую длань из перетекающего пламени, которая протянулась к Оливии и погладила воздух над её животом — лицо принцессы ужасно исказилось, но она не проснулась. А потом всё вдруг пропало.

Мрак, больше не рассеиваемый ничем, кроме тусклого факела, показался почти полным. Бриан моргал, приучая глаза к внезапной темноте, когда некромант сказал:

— Я, ваше высочество, закончил. Теперь вам бы закончить да отдать то, что вы пообещали за работу.

«Я пообещал? Закончить?» — удивлённо подумал Бриан, но вслух сказал:

— Я ничего не понял.

Урод выпрямился, глядя Бриану в лицо. Красный отсвет в его глазах не был отражением факела в глубине зрачков — глаза некроманта горели адским огнём.

— Вы велели сделать так, чтобы ваш сынок сошёл за истинного государя. И сказали: «Хоть душу его отдай». Я отдал его душу. Те Самые всё устроят. Тем более, что храм-то вы, ваше высочество, всё равно осквернили, кровушкой-то… Так что будет королевское чудо. Всё будет. Все поверят. Только…

— Что — «только»? — перебил Бриан, сжимая кулаки.

— Что? А ничего, — некромант ухмыльнулся. — Сами должны понимать. Предали. Убили. Замарали. Сынка… отдали. ЗаплАтите.

— Сколько? — спросил Бриан, невольно тоже ухмыляясь. — И кому?

Золото короны Святой Земли принадлежало ему. Но было смешно, что бесы могут потребовать платы, как простые смертные. Золотишко любят все, подумал принц с нервным смешком.

— Кому? Тем Самым. Сколько? Сколько спросят, столько и отдадите. Не моё это дело. Я и так…

— Ты меня не интересуешь, — снова оборвал его Бриан. — Где король?

— Не беспокойтесь, ваше высочество, — в голосе некроманта снова появилась глумливая нотка. — Нет его. Совсем нет. Вестники Божьи живьём забрали из мира, безгрешный младенчик-то…

— А Гектор?

— Волки загрызли. Всё чисто.

— Хорошо, — сказал Бриан тихо. Он ждал облегчения, но легче не становилось.

— А раз хорошо, — урод протянул Бриану руку с отвратительной ладонью, громадной, как лопата, и напоминающей крабью клешню, — извольте мне заплатить да отпустить, ваше высочество.

Бриан усмехнулся.

— Заплатить?

Некромант, видно, что-то смекнул.

— Половину можете, ваше высочество. Вы же сами-то… Не без того… Тем Самым не чужой человек…

— Что ты сказал, падаль? — удивился Бриан.

Некромант осёкся.

— Пойду я, пожалуй, — сказал он, снизив тон. — Извольте отпустить на волю. Обещали, ваше высочество. Я ж того… и свою душу сгубил вместе с…

На волю, говоришь?

— Иди, — сказал Бриан. — Иди, так и быть. Стража предупреждена. Вон туда — и прямо на задний двор. Иди, нечистый с тобой…

Урод низко поклонился, сделал несколько шагов спиной вперёд, будто боясь отвернуться от Бриана, но, в конце концов, отвернулся и пошёл к выходу из подвала — туда, откуда тянуло живым сквознячком.

Бриан брезгливо усмехнулся и обнажил меч стремительно и бесшумно, как полагается привычному бойцу.

Некромант ещё успел обернуться на звук шагов, но его голова раскололась в брызгах крови и мозга именно так, как представлялось Бриану. Тело нелепо взмахнуло руками и грохнулось на пол.

— Ну вот, — сказал Бриан почти весело. — Я тебе больше ничего не должен. И твоим адским холуям — тоже. И вряд ли ты кого-нибудь посвятишь в суть дела.

Он вытер клинок об одежду урода, вернул меч в ножны и поднял жену с кресел. Она пошевелилась, но не проснулась. Бриан донёс её до потайной двери и ударил по притолоке ногой.

Дверь немедленно распахнули снаружи. Шепфорд, дядька принца-регента, протянул руки, чтобы помочь своему сюзерену, но Бриан отрицательно мотнул головой.

— Там этот… — и сморщил нос. — Прикажи нашим людям где-нибудь закопать эту падаль. И — чтобы я никогда не слышал о нём ничего.

Шепфорд кивнул.

Ночной ветер остудил горящие щёки Бриана и привёл в чувство его жену. Она улыбнулась и сделала движение, чтобы освободиться:

— Поставьте меня на землю, дорогой. Я уже не невеста, чтобы вы носили меня на руках.

Бриан улыбнулся в ответ и хотел выполнить её просьбу, но как только ноги принцессы коснулись земли, судорога вдруг скрутила её тело в кольцо. Она схватилась за живот, согнулась и застонала сквозь зубы.

— Все сюда! — крикнул Бриан, подхватывая Оливию, в страхе, в волнении, в предчувствии. — Повитуху, лекаря!

Во дворе Малого Замка Бриана тут же поднялась та суматоха, какая обычно случается, когда жене принца приходит срок…

I

Заплачено за один шаг…

Это было — как шагнуть в темноте на невидимую ступеньку. Сэдрик еле удержался на ногах, задохнулся — и долго пытался вдохнуть полной грудью чужой воздух.

Не получалось. Чужой воздух не входил в лёгкие до конца, что-то внутри сопротивлялось, не пускало этот запах. Непонятно, приятный или противный, но в запахе было что-то неестественное. Сэдрика затошнило, а голова у него и так кружилась.

Всё вокруг было до такой степени чуждо, что просто отказывалось вмещаться в разум. Сэдрик пытался понять, что он видит — и сам себе казался сумасшедшим. Дар, впрочем, мирно тлел на дне души — прямой опасности не было.

Чужая ночь жила вокруг — но было очень светло. Прямо над головой Сэдрика, высоко вверху, на железном столбе, горел ослепительный фонарь. Он горел так ярко, что у Сэдрика заломило глаза от пристального взгляда на этот нелюдской, жаркий, чародейский свет, но даже не свет был поразителен, а то, что длиннейший ряд фонарей уходил вдаль — вправо от Сэдрика, влево от Сэдрика, и высоченные железные столбы на высоте двух человеческих ростов связывали друг с другом бесконечные нити. Зачем?

Множество этих нитей, каких-то верёвок, перечёркивали чужое мутное небо. Пространство над землёй было затянуто ими, как паутиной. Пространство это было огорожено с двух сторон двумя могучими стенами, немыслимо высокими, выше храма, выше ратуши, немыслимо длинными — и в каждой стене светились странным светом десятки окон, а ещё сотни, рядами, были темны, будто за ними задули огонь. Что это? Дома?

Сэдрик стоял на широкой дороге, гладкой, как пол, каменно твёрдой. Он смотрел на неё и не мог понять, чем она вымощена. Не каменные плиты, нет — никаких щелей от стыков. Одна, немыслимо огромная, невероятно длинная каменная плита, ограниченная с двух сторон невысоким бордюром. Сэдрик присел на корточки, потрогал дорогу, взглянул на собственные грязные пальцы.

Внезапно до слуха Сэдрика донёсся странный звук, прорезавший смутный ночной гул. Что-то приближающееся, что-то шелестящее, подвывающее, стонущее… Сэдрик напрягся, пытаясь понять, на что похож звук и что он может означать — но не понял: ему не случалось слышать раньше ничего подобного.

А то, воющее, приближалось с удивительной скоростью. Вой превращался в завывание и рёв; Сэдрик шарахнулся с дороги в сторону, глядя в желтовато-бурую мглу здешней ночи — и вдруг увидел два горящих глаза на громадной тёмной туше, стремительно летящей к нему.

Сэдрик замер, прижавшись спиной к холодному столбу. Он даже представить себе не мог, что возможен такой зверь. В том, что приближалось, чувствовалась неживая сметающая сила — и оно было огромным, просто огромным. Сэдрик внутренне сжался, заставляя себя смотреть — и тварь пронеслась мимо. От неё несло тем самым удушливым смрадом, следы которого так надолго оставались в воздухе — из-за которого дышать было тяжело. Красные огни на вздыбленном заду мелькнули и пропали за поворотом.

Не зверь. Не живое. Не мёртвое или поднятое. Механическое. Дару оно было безразлично, его носителю — безопасно. Сэдрик успел заметить бешено вращающиеся колёса, а над ними — стеклянные оконца, к которым вела стальная ступенька. Дальше, за этой, условно говоря, башенкой, в которой мелькнул силуэт человека, на платформе из тёмного металла крепился обычный фургон из размалёванной грубой ткани. Что двигало повозку — Сэдрик не понял. Чары?

И только сейчас глаза Сэдрика увидели похожие повозки, стоящие у обочины дороги. Покрытые изморозью, они только что казались ему чем-то другим — то ли заиндевевшими валунами, то ли просто грязными сугробами. До этого момента глаза отказывались видеть настолько чуждые явления — а разум не спешил их осмысливать.

Сэдрик подошёл ближе и некоторое время рассматривал одну из повозок, намного меньшего размера. Сквозь стёкла виднелись удобные кресла, колесо, укреплённое плашмя, светящиеся полоски на тёмной и гладкой доске… За передним стеклом на кручёном шнурке висела игрушка, весёлая зверушка, сшитая из пуговиц и лоскутков — такая простая вещица в таком удивительном месте… Сэдрик некоторое время пытался совместить в сознании ребёнка, играющего тряпичным зверьком, и самодвижущуюся повозку, летящую с безумной скоростью. Нет, подумал он, это не опасно. Это тут всем привычно. Даже малым детям.

Это просто город. Дома. Фонари. Повозки. Город как город. Надо взять себя в руки и искать.

Сэдрик заставил себя сосредоточиться. Почувствовал, как холодно — и Дар поднялся в душе жаркой волной. Но это — обычный способ согреться; что же дальше? Как узнать короля? Как его найти? Что Дару светлый государь? Каково это?

Сэдрик никогда не чувствовал ничего подобного. В храмы его не пускали, а если удавалось проскользнуть, он ощущал перед ликом Творца лишь одиночество и потерянность. Дару было всё равно. Некоторые монахи и святые наставники казались опасными, от них тянуло холодной злобой. Вероятно, если бы Сэдрику пришлось встретиться с каким-нибудь старцем святой жизни, он знал бы, каково Дару рядом с Божьим человеком — но святых старцев он не видал никогда.

Тем более, что сейчас ночь. Король — где бы он ни был — спит. И надо как-то ориентироваться в этом городе, в чужом городе, где всё непонятно.

Что же это за дома? И где у них двери?

Повозки… если такая налетит, то сомнёт и переломает, идти по дороге и попасть под такие колёса рискованнее, чем попасть под копыта лошадей. Вдоль дороги шла полоска жухлой, убитой холодом и заиндевелой травы; Сэдрик пошёл по ней — повозки, скорее всего, ездят по гладкому, ведь трава не тронута колёсами.

Он не представлял, куда идти, и побрёл, куда глаза глядят. Посыпался ледяной дождь со снегом, холод стал совсем нестерпим, Дар причинял боль, как тлеющий уголёк в замёрзшей ладони. Очень хотелось в тепло, но Сэдрик совершенно не представлял себе, где его найти.

Повозки пролетали мимо несколько раз. Сэдрик вздрагивал, слыша их шум, но — инстинктивно, ему уже не было страшно, тем более, что они и впрямь ездили лишь по мощёной дороге. Пробежала собака, и Сэдрик обрадовался, когда её увидел. На перекрёстке дорог расположились маленькие домики, залитые ярким светом. Громадная светящаяся картина с крынкой молока и стопкой дымящихся оладий, приделанная прямо к крыше домика, поразила Сэдрика — но он тут же понял: это вывеска. Трактира или лавки, где продают еду.

Чародейская, но, по здешним меркам, обычная.

Богатство этого города не постигалось рассудком. Лавочник, продающий оладьи, владелец крохотного закутка — разыскал где-то чародея и сумел заплатить достаточно, чтобы тот сделал такую вывеску?

От вида нарисованных оладий рот наполнился слюной. Сэдрик вспомнил, что голоден, что голоден давно, и что денег у него почти нет. А те, что есть — возьмут ли здешние торговцы? А если тут у всех — золотые монеты?

Но дорогу он перешёл и подошёл к лавочке.

Лавочник не должен его сразу гнать. И — он, конечно, не спит, иначе не жёг бы свет.

Лавочка оказалась такой же небывалой, как и всё вокруг. Она была сделана из стекла почти целиком. Через стекло Сэдрик увидел хозяйку в тёплой одежде, читающую маленькую книгу, не подняла глаз — и Сэдрик снова поразился, на сей раз — уму лавочницы. За стеклом на подставках лежал странный товар. Никаких оладий. Сэдрик рассматривал яркие бутылки и свёртки расписной бумаги, не в силах понять, что это такое. Из закрытых лавочек рядом тянуло чем-то смутно съестным, но свет в них не горел и никого не было.

Сэдрик сглотнул, звякнул медяками в кармане и пошёл прочь.

Он не знал языка, на котором говорили в этом городе, а если бы и знал — что он сказал бы лавочнице-книгочейке?

Уходить далеко от места, где он вошёл в город, Сэдрик не решался. Ему казалось, что король должен был жить где-то поблизости, хоть и не было кругом никакого жилища, подходящего для благого государя. Не может быть, чтобы серые стены с окнами были дворцами.

Обойдя такую стену вокруг, Сэдрик увидел в ней множество дверей, над которыми горели жёлтым светом чародейские огоньки в стеклянных шариках. На дороге, напротив дверей, стояли небольшие повозки. Сэдрик задумался, представляя себе, как разные люди выходят из повозок, идут домой… Там, за дверьми, должны быть лестницы, ведущие наверх… Одинаковые комнаты — раз окна одинаковые…

Сэдрик вдруг отчётливо понял, что ошибается: государь не может здесь жить. Не по чину ему.

Он должен жить, подумал Сэдрик, в красивом доме. Хотя бы — по здешним меркам.

Сэдрик побрёл разыскивать красивый дом, но дома вокруг выглядели довольно однообразно, они были неестественно высоки, напоминали коробки с окнами, и вокруг них росли деревья, нагие, без листвы — и здесь стояла зима. Весь этот мир состоял из похожих друг на друга домов, широких гладких дорог, фонарей, воющих повозок и резкого света. Было очень холодно.

Между тем неспешно наступало утро.

Город просыпался, и просыпались странные звуки. Мимо с ноющим звуком проехала неторопливая повозка с большими окнами — внутри неё горел свет, люди стояли или сидели в креслах.

Люди появились и на улице. Они все были хорошо и тепло одеты, выглядели очень ухоженными и казались сытыми и богатыми. Шли быстро; Сэдрик пронаблюдал, как мужчина сел в маленькую повозку, она заурчала, зажглись жёлтые глаза-фонари — и повозка покатила. Сэдрика привычно не замечали, но инстинктивно обходили по дуге — и это его успокоило.

Город был чужой, Сэдрик был голоден, промок насквозь, замёрз — пальцы на руке и на ногах совсем окоченели — но он потихоньку начинал понимать, привыкать и приспосабливаться.

Утро превращалось в день, дождь перестал — благодарение Творцу за маленькие радости — и людей на улицах становилось всё больше. Людей было столько, что Сэдрик растерялся. Повозки катились по дорогам сплошной чередой, рыча, отфыркиваясь дымом — и никто не мог перейти через улицу, пока на столбе не загорался зелёный фонарь с фигуркой идущего человечка. Открывались лавки. Сэдрик подошёл к удивительному месту: в доме, состоящем почти целиком из стекла, торговцы продавали немыслимые сокровища и чудеса. Сэдрик видел в окна, как сверкают золото и драгоценные камни; посуда из сияющего стекла и белой расписной глины казалась такой же драгоценной, как золото, висели рядами дорогие одежды, стояли роскошные букеты живых цветов не ко времени… Двери дома были открыты, оттуда веяло теплом. Сэдрик сделал робкий шаг, уверенный, что сейчас кто-нибудь завопит и станет гнать его назад — но никто не обратил внимания. Сэдрик вошёл в тепло.

Внутри он всё понял. Он попал на крытый базар, где торговали редкостями. Сэдрик понаблюдал за тем, как тут покупают, и понял, что его медяки не возьмут: люди давали расписные бумажки. Бумажные деньги? Или что это? Удивительно, что тут платят за золото резаной бумагой, но это, быть может, чародейские обязательства? Или долговые расписки? Как бы ни было, еды купить не удастся.

Сэдрик старался не путаться под ногами, и ему это удавалось. Если его замечали, косились с отвращением, но не гнали и не пытались бить. Сэдрик согрелся, внутреннее напряжение слегка подалось. Это был добрый город, добрый и богатый, в нём жили хорошие спокойные люди. Из-за благого государя?

Это наш государь, подумал Сэдрик с неожиданной злостью. Не может быть, чтобы всё это богатство, все чудеса появились тут за шестнадцать лет! У вас, наверное, есть свои святые! Отдайте нам наше!

Злость разбудила дремлющий Дар — и обернулись человек пять. Лица у них были такие, что Сэдрик счёл за благо поскорее ретироваться от греха подальше.

Уходить с базара на холод очень не хотелось, но делать тут было нечего. Сэдрик чуть замедлил шаги около места, где продавали еду, проглотил слюну, вздохнул и решительно направился к выходу. Просить милостыню — бессмысленно: жители счастливого города чуяли Дар Сэдрика так же отчётливо, как его соотечественники.

Шаг ничего не меняет. Все возможности остаются при тебе — на земле, под землёй и в любом из миров.

В ином месте Сэдрик попытался бы раздобыть денег или еды, но здесь не виделось никаких шансов. Ты что, жрать сюда пришёл, подумал Сэдрик раздражённо. Что ты тут бродишь и изображаешь зеваку? Глазеть на людей, разиня рот, можно было и дома! Попытайся сосредоточиться, если хоть на что-то годишься!

Новая вспышка ярости плеснула в Дар, как масло в костёр. Сам факт злости, само ощущение от неё — были восхитительны. Сэдрик понял, что он — в порядке, что крайняя степень удивления, притуплявшая чувства, уже прошла, и можно действовать. Взведённый раздражением и злостью, Сэдрик подобрался и прислушался к себе.

И заторможенная чуждостью мира интуиция, наконец, очнулась. Дар потянул, будто государь был полюсом, а Сэдрик — намагниченной стрелкой компаса. Надо было идти вперёд, и Сэдрик пошёл.

Город оказался невероятно огромным. Чудовищно огромным. Сэдрик подумал, что весь здешний мир, быть может, один сплошной город. Сэдрик шёл мимо диковин и чудес, настолько диковинных и чудесных, что они едва постигались разумом — но теперь его не отвлекали здешние странности. Ощущение намагниченности то пропадало, то появлялось снова. Оттуда, из точки, куда лежал путь Сэдрика, тянуло совершенно особым теплом, фантастическим теплом, незнакомым ему, бесплотным, но абсолютным.

Именно в этом чужом городе, в момент, когда озарение очередной раз подсказало нужное направление, Сэдрик осознал, насколько в действительности силён его Дар и насколько подконтролен его рассудку. Сэдрик заставил себя идти к свету. Теперь ему хотелось увидеть свет.

* * *

Кирилл провожал Дашу домой, когда сумерки уже сгустились, но до позднего вечера было ещё далеко. Питерская «полярная ночь»: в шесть часов вечера уже по-настоящему темно, а в восемь и вовсе беспросветный мрак.

Тем более, что почти весь снег выпал где-то там — на западе, на востоке, в иных палестинах. И темень выглядит особенно глухой.

В такую пору на улицах должно быть ещё многолюдно, но город казался пустынным — разъехались на каникулы, удивительно, насколько тихо. Никто даже не баловался обычной новогодней пиротехникой. Ледяная морось, что сыпалась с утра, унялась; было сыро, но довольно тепло.

Идеальный тихий вечер для романтической прогулки. Одна беда: настроение Кирилла было вовсе не романтичным.

Даше хотелось побыть с ним, а Кириллу хотелось побыть одному. Одиночество казалось желанной роскошью. Ради одиночества он отказался и от Рима, и от Египта, и от Греции. Кирилл смутно надеялся, что в Питере-то его оставят в покое хоть на некоторое время — но Даша пришла без звонка, и прятаться за дверью было глупо.

Единственное, что пришло Кириллу в голову — пойти в кино. Даша восхитилась идеей.

С фильмом не повезло. Кирилл с отвращением грыз попкорн, с отвращением смотрел на экран и понимал, насколько нелепа ситуация: рядом девочка, влюблённая до беспамятства, и смысла в этом нет никакого.

К Даше он относился неплохо. Но это «неплохо» и рядом не лежало с тем неизбывным восторгом, который чувствовала Даша, когда Кирилл неосторожно оказался рядом.

Каждый раз, когда Даше или другой девочке удавалось завладеть вниманием Кирилла и хоть парой часов его времени, Кирилл тоскливо ощущал, что поймался. За девочками надо было ухаживать. Девочек надо было завоёвывать. Но девочки ему этого не позволяли, они рвались завоёвывать сами — Кирилл видел себя буйволом, гоняемым стаей бодрых львиц.

Он не успевал почувствовать ни симпатии, ни влечения. Не успевал ничего захотеть.

В такие минуты его внутренний барометр показывал «великую сушь». Облом граничил с полным отчаянием. Впрочем, «не успевал захотеть» было формулой, выражающей всю эту жизнь Кирилла в большинстве проявлений.

В детстве он не успевал захотеть игрушку или лакомство: родители всегда были впереди на шаг. Ребёнок, чьи прихоти взрослые спешат исполнить со всех ног, считается балованным, но Кириллу всегда казалось, что баловство — это что-то иное, к нему не относящееся: прихотей у него не было, он не умел капризничать. Кириллу только хотелось успеть пожелать чего-то раньше, чем взрослые подсунут это что-то ему под нос — но он не успевал. Ему не давали подумать и решить. В детском саду он горько плакал, спрятавшись куда-нибудь в уголок, чтобы не огорчить маму. В школе он мило улыбался и благодарил, ощущая великую сушь.

Отчасти поэтому Кирилл всей душой любил животных. Общаясь с ними, он успевал. Когда ему хотелось рассмотреть живого воробья — он поднимал воробья с земли, да. Любая живая тварь без страха давалась ему в руки. Но звери, по крайней мере, не пытались предугадывать желания Кирилла, не лезли к нему в любое время дня и ночи и не ловили его для того, чтобы он с ними «посидел».

Благополучие зашкаливало за все мыслимые пределы. Папин бизнес шёл так хорошо, что удивлялись его партнёры; папа улыбался и говорил: «А вот Кирюха — мой талисман». Мама выглядела молодой и влюблённой; она не ограничивалась такой лаконичной формулировкой. От бабушки хотелось бежать, как от огня, потому что бабушка считала Кирилла ребёнком индиго. Похоже, именно поэтому родители изо всех сил старались не отпускать Кирилла от себя ни на шаг.

Учителя в школе Кирилла обожали, а класс был благополучным, как в фильме о советских школьниках. Иногда Кириллу, окончательно впавшему в отчаяние, приходило в голову, что положение можно как-то изменить, и он жалким образом пытался морально разлагаться. «Я сегодня не готов», — говорил он на уроке самым нахальным тоном, на который был способен, но злобная физичка, вроде бы, готовая вымотать все жилы из любого, кто осмелится филонить, расплывалась в улыбке и качала головой: «Ну, я надеюсь, что на следующем уроке ты меня не подведёшь, Кирюша». Повторить фокус на следующем уроке Кирилл не смел — он всерьёз боялся, что ситуация повторится.

Взрослые душили вниманием и любовью; в таких случаях дети обычно удирают к сверстникам, но со сверстниками Кириллу было не легче. К нему навязывались в друзья и заискивали; если бы Кирилл знал, что навязываются и заискивают из-за денег отца, было бы легче, но причина крылась не в деньгах. В нём самом. Рядом с ним было хорошо — и тех, кому было хорошо, не интересовало, что чувствовал он сам.

Кирилл не дрался.

Чтобы подраться, он, вероятно, должен был подойти к кому-нибудь и дать ему в глаз. Но у Кирилла не хватало характера; он просыпался в холодном поту, когда ему снилось, что он так и сделал, а гопник Лось, успевший отдуть не по разу всех кирилловых одноклассников, расплывается в идиотской улыбке и спрашивает: «Дёмин, а ты чего?»

На папу порой находил весёлый стих, и он предлагал Кириллу секцию по боксу, фехтованию, каратэ, но Кирилл упорно ходил в бассейн и на лёгкую атлетику — он чувствовал, что боевые искусства могут открыть ему что-то, совсем нестерпимое. К примеру, что его не сможет ударить спарринг-партнёр.

В этом круге благополучия было что-то мучительное, как духота. И напряжение нарастало, нарастало, ничем не разрешаясь — отвлекая от весёлых пустяков, отвлекая от планов на будущее, отвлекая от девочек, приятелей и подготовки к ЕГЭ.

Влюблённость Даши оказалась последней каплей. Кирилл провожал её домой, слушал её нежный щебет — о фильме, о каникулах, о каких-то книгах, тряпках, духах — о том, что она не поехала с мамой в Турцию, потому что Кирилл тоже никуда не поехал — а Кирилл шёл рядом и безнадёжно ждал, что вот-вот грянут громы небесные.

Должны были грянуть, наконец. Предчувствие было так сильно, что Кириллу казалось: воздух сгустился от духоты до удушья.

И грянуло.

Даша вдруг нервно обернулась раз, другой — и сказала:

— На нас смотрят.

Её хорошенькое личико перекосилось от гадливости, а Кирилл устыдился собственных неожиданных и приятных ощущений по этому случаю.

Он тоже обернулся — и увидел в сумерках, шагах в десяти, высокую тощую фигуру. Разглядеть подробности не вышло, но очевидно же было, что этот, следящий издали, не взрослый мужик, а парень плюс-минус их с Дашей возраста. Смотрит? Как интересно, с чего бы это он?

Как здорово, если это Дашин тайный воздыхатель, подумал Кирилл, а вслух сказал:

— Фигня какая-то.

Но в глазах Даши отчётливо отразились омерзение и ужас.

— Это маньяк, — сказала она вдруг севшим голосом. — Насильник. Или убийца, — и передёрнулась.

Её тон не допускал возражений. Кирилл снова обернулся.

Красноватый отсвет из окна или от фонаря обрисовал фигуру «маньяка», подошедшего поближе. И Кирилл понял, что всё не так просто.

Парень, следивший за ними, был чудовищно худ: куртка из чего-то, вроде истрёпанного и грязного брезента, и штаны, доношенные до последней степени, до бахромы внизу и сеточки на коленях, болтались на нём, как на вешалке — вдобавок Кириллу показалось, что левый рукав куртки парня пуст. Обут незнакомец был в ботинки на босу ногу, разбитые до такой степени, что на одном из них отходила подмётка, открывая голые пальцы парня, если он делал шаг. Но не в одежде дело, хотя рядом с владельцем такого костюма любой бомж показался бы щеголеватым. Волосы незнакомца, тёмные, длинные и грязные, закрывали лоб — а его лицо Кирилла просто потрясло.

Бледную, острую, асимметричную физиономию покрывали шрамы такого свойства, будто парень попал в автомобильную катастрофу, причём — недавно. Длинный нос ломали, по крайней мере, в двух местах. Рваный шрам, относительно заживший, тянулся от виска к углу губ. Второй, более свежий, рассекал бровь. А взгляд незнакомца, напряжённый, злой и цепкий, показался Кириллу совершенно безумным. И смотрел он не на Дашу, а на него, Кирилла.

И всё это в целом было так прекрасно, что Кирилл вдруг проникся к незнакомцу невероятной иррациональной симпатией. Дружище, подумал он умилённо, ты, похоже, меня не любишь. Хочешь мне морду набить, а? Или, может, даже пырнуть меня ножом? Да попробуй, милости прошу! Наконец-то на кого-то не действует этот дурной гипноз!

Даша вцепилась в руку Кирилла цепко и сильно, как каракатица в добычу.

— Я не могу тут больше торчать, — зашипела в самое ухо. — Меня сейчас вырвет от этого бомжа, он маньяк! Пойдём!

Кирилл с трудом поборол порыв кинуться к бомжу с улыбкой и какой-нибудь вежливой глупостью: «Здравствуйте, мы знакомы?» — вздохнул и побрёл к Дашиной парадной. Он не сомневался, что незнакомец отстанет, и заранее страшно огорчился — но почувствовал спиной неотступный взгляд парня, тяжёлый и жаркий.

Мне сейчас должно быть, подумал Кирилл, противно и страшно. Но это — экстремальная ситуация, это, чёрт подери, экстремальная ситуация, связанная не с горными лыжами, а с живым человеком! Я одурел, но это божественно! Этот псих зол на меня, как будто я нормальный.

В двери подъезда Даша замешкалась.

— Зайдёшь ко мне? — спросила она с надеждой, быстро взглянув Кириллу за плечо. Там торчал бомж, генерируя тепловое и радиационное излучение чрезвычайного недоброжелательства.

— Нет, прости, — сказал Кирилл, чувствуя себя так, будто собирался удрать от Даши на свидание с очень колоритной девицей, способной на многое. — Я маме обещал прийти пораньше, — соврал он блеющим тоном, в глубине души надеясь на вспышку раздражения и брошенное: «Ну и маменькин сынок!»

— А… жаль, — огорчённо протянула Даша. Кирилл ощутил очередной укол разочарования. — Но не уходи, пока я в лифт не войду.

— Я подожду, — кивнул Кирилл рассеянно. — Посмотрю, чтобы никто не вошёл за тобой.

Он ждал, когда Даша, наконец, уйдёт. Она уйдёт — и случится чудесное и соблазнительное! Драка! Выяснение отношений! Что-то такое чистое, человеческое и живое, чего душа Кирилла жаждала с невероятной силой уже много лет!

Только бы этот бродяга не плюнул и не ушёл, пока Даша изливает на прощанье свою любовь и ласку, подумал Кирилл и вымученно улыбнулся. Даша поцеловала его в щёку и вспорхнула по лестнице, ни на секунду не забывая, что Кирилл смотрит, и что надо двигаться изящно и легко.

Звук, с которым за Дашей закрылись двери лифта, прозвучал для Кирилла, как ангельская музыка. Он с наслаждением повернулся и пошёл к бомжу, который честно дожидался, когда девушка удалится и можно будет, наконец, СДЕЛАТЬ ЭТО! Врезать Кириллу по шее! Воткнуть в него нож! Или что там ещё вызрело в этой больной душе!

— Здравствуйте! — вырвалось у Кирилла само собой, а рот расплылся в той самой дурацкой улыбочке, какую он постоянно видел на чужих лицах. — Мы знакомы? — спросил он, наслаждаясь редкой ненормальностью ситуации.

И бомж не обманул ожиданий. Он оказался настоящим психом, патентованным, со справкой из дурдома, потому что ни один нормальный человек не повёл бы себя таким образом.

Сделав два шага Кириллу навстречу, ненормальный бухнулся перед ним на колени, прямо в стылую грязь, но смотрел снизу вверх, Кириллу в лицо, прямым, тяжёлым, странным взглядом, в котором читались настороженность, мрачные подозрения и что-то, здорово похожее на ненависть. Глаза бомжа вблизи, в свете лампы над подъездом, оказались светло-карими, почти жёлтыми, и от взгляда по спине Кирилла пробежал озноб.

— Здравствуй, король, — хрипло сказал бомж. — Я за тобой пришёл.

Ух, ты ж, подумал Кирилл, у которого спёрло дыхание.

— Встань с земли, — сказал он, почти так же хрипло. — Почему — «король», и что значит «пришёл за тобой»?

Бомж поднялся с колен. Кирилл убедился: у него и впрямь одна рука. На второй, как минимум, нет кисти. Глядя Кириллу в глаза, однорукий выдал:

— Искал тебя весь день. Всё — правда: ты светишься и на тебе милость Божья, все знаки. Хорошо тут живёшь, а, король?

Ага, подумал Кирилл, парень-то — сектант! Промытые мозги, не выдержал обработки, может, и наркотиками накачивали… При таком раскладе — понятно, что с рукой и лицом.

Чувство опасности почему-то отступило, появилось жгучее любопытство. Обезумевших сектантов Кирилл не видел никогда. В круг благополучия, в центре которого Кирилл обитал с детства, всякого рода несчастные, увечные и изгои просто не попадали — в лучшем случае, они мелькали где-то на периферии, исчезая в тот момент, когда Кирилл обращал на них внимание.

— Как тебя зовут? — спросил Кирилл тоном психиатра из «Шестого чувства».

— Сэдрик, — сказал однорукий. — А тебя — Эральд, ты в курсе, король? Или тут тебя зовут иначе?

Сэдрика слега потряхивало. Кирилл, глядя, как дрожат его пальцы, сперва подумал, что это — чертовское нервное напряжение, но тут же сообразил: да холодно же ему! Он при минусовой температуре — в драной брезентовой ветровке и почти босой.

Люди — скоты, подумал Кирилл. И я с ними заодно. По улице бродит несчастный псих, одетый в лохмотья, калека, наверняка простужен — хорошо, если не воспаление лёгких. Судя по состоянию одежды, бродит давно, очевидно, голоден. И никому нет дела. Можно упасть на асфальт и подохнуть — никому ты не нужен, Сэдрик, бедолага.

— Ну хорошо, — сказал Кирилл, улыбаясь. — Я, король Эральд, сейчас пойду в свою резиденцию, а ты — со мной. Поговорим по дороге.

Тащить домой грязного, оборванного и сумасшедшего бомжа было не меньшим безумием, чем называть себя королём Эральдом. Кроме прочего, Сэдрик мог оказаться вором, наркоманом и убийцей. Но круг душного благополучия так хотелось разорвать хоть чем-нибудь, а парень, не пытающийся сходу понравиться и навязаться в приятели, вызывал такую симпатию и жалость, что Кирилл не обратил внимания на голос здравого смысла.

Сэдрик несколько мгновений стоял и испытывающе смотрел на него. Потом спросил:

— Ты серьёзно, государь?

— Серьёзно, — кивнул Кирилл и сделал серьёзное лицо. — Мы пойдём, а ты мне по дороге расскажешь всё это интересное по порядку, да? Про божью милость, про знаки… что это за знаки?

— Ты светишься, — снова сказал Сэдрик, направляясь следом за Кириллом. — Ты далеко светишься, сильно. Дар тебя чувствует миль за десять. Но ты ведь не знаешь… — перебил он сам себя, и это прозвучало странным образом здраво. Сэдрик будто размышлял, как донести до Кирилла свою безумную теорию, чтобы быть с гарантией понятым. У Кирилла не было опыта общения с психами, но, после фильмов и книг, ему казалось, что понимание окружающих должно казаться шизофренику само собой разумеющимся.

— Объясняй, — сказал Кирилл. — Не торопись.

Сэдрик думал. Тень ненависти исчезла с его изуродованного лица, сменилась каким-то даже мрачным расположением.

— Знаки милости Божьей, — сказал он медленно, наблюдая за Кириллом, будто пытаясь отследить уровень его понимания или доверия. — Руки целителя, вера тварей лесных и полевых, носимая благодать, женская любовь и слух, склоняющийся к подданным. Всё есть, да?

Сердце Кирилла стукнуло, его бросило из жара в озноб.

— Не знаю, — пробормотал он внезапно севшим голосом. — Как это?

— Это была твоя метресса, король? — спросил Сэдрик, кивая в сторону дома Даши. — Подруга? Женская любовь. Издалека видно. Тепло рядом с тобой — носимая благодать. Наверное, и исцеляешь наложением рук. Но главное — ты меня понимаешь. Я — твой подданный. Законный. Ты меня понимаешь, хоть языка и не знаешь.

Кирилл остановился. Он вдруг услышал речь Сэдрика — совершенно не русские, незнакомо звучащие слова. Но главный ужас заключался в том, что эти незнакомо звучащие слова были у Кирилла в крови, дремали там, не замеченные до последней минуты. Он не просто понимал этот язык — он начал думать на этом языке.

Более того: он на нём говорил. С Сэдриком. Не думая ни секунды, обратился к нему именно на этом языке, так естественно, что даже не заметил перехода. Это был такой жуткий бред, что Кирилл усомнился в собственном рассудке.

На хмурой физиономии Сэдрика появилась тень улыбки.

— Слава Всевышнему, король, — сказал он. — Не совсем ты дурачок, хоть и осенён благодатью. Соображаешь, хоть и медленно.

* * *

Мир Кирилла дал трещину, но это почему-то не казалось ни страшным, ни диким, наоборот. Великая сушь у Кирилла в душе, наконец, сменилась чем-то другим, чем-то живым, что ли…

Сэдрик сидел на кухне в «королевской резиденции» и смотрел в свою тарелку. Зрелище явно не нравилось Сэдрику, но интересовало, как всё вокруг. Цепкий взгляд Сэдрика уже не казался Кириллу безумным — это был взгляд человека, пытающегося как-то освоиться в крайне необычной для себя обстановке. Кириллов новый знакомый, подданный или вассал, похоже, был наблюдателен и вовсе не глуп.

И очень странен.

Ситуацию, наверное, надо было проассоциировать с дешёвыми фэнтезийными книжками, в которых герой оказывается избранным и отправляется куда-то в иной мир, побеждать драконов, орков, тёмные силы — кого там ещё? — чтобы, в конце концов, жениться на принцессе. «Ты — король, — сказали Кириллу тоном, не терпящим возражений. — На тебе Божье благословение», — обдумав всё это, Кирилл сделал вывод, что он — вполне избранный, что он родом из другого мира, что меч и магия ему обеспечены, а может, и принцесса где-нибудь там уже готова замуж и будет вести себя, как Даша. И от этих мыслей ему было бы изрядно нехорошо, если бы не Сэдрик.

Потому что не тянул он на наставника, проводника или вестника из классического сюжета. И о «прокачке», пользуясь терминами компьютерных игрушек, речь не шла. Сэдрик вообще не впихивался в книжный стандарт.

— Тебя надо вымыть и переодеть, — сказал Кирилл, когда они вошли в квартиру. Очень им обоим повезло, что родители Кирилла — приёмные? — уехали за город, в гости к партнёру отца, и не должны были вернуться раньше завтрашнего вечера. Мама не пережила бы в своей ухоженной прихожей такого страшилища, как Сэдрик — в жутких башмаках, оставляющих на паркете мокрые и грязные следы.

Сиамская кошка Клеопатра, попросту — Клёпа, вышедшая в коридор взглянуть на гостя, остановилась в дверях кухни и там молча Сэдрика не одобряла. Сэдрик её не заметил — он заметил грязь на сияющем паркете и стаскивал с ног башмаки.

— Брось здесь, — сказал Кирилл. — Их выкинуть надо, тебе новые нужны.

— Ага, с золотыми подковками, — усмехнулся Сэдрик. — Нет у меня ничего — только то, что на мне.

— Мы одного роста, — сказал Кирилл. — Я найду, во что тебя одеть — и обуть, я думаю. Снимай это тряпьё тоже.

— Не носил костюмов с плеча государя… — заметил Сэдрик со скептическим смешком, но принялся раздеваться. В прихожей. Это казалось Кириллу диким ровно столько времени, сколько понадобилось, чтобы понять: Сэдрик пытается соответствовать обстановке, следуя его, Кирилла, указаниям.

Потому что, с его точки зрения, Кирилл знает этот мир. И Кирилл — его король. Не важно, насколько последнее соответствует объективной реальности.

И Кирилл получил кое-какую специфическую информацию, на переваривание которой понадобилось время.

Сэдрик был худ и грязен, но его кожа выглядела не так, как полагалось бы коже бомжа, который должен бы страдать чесоткой, педикулёзом и прочей дрянью. Здоровая кожа под слоем грязи и задрызганным рубищем выглядела странно, будто Сэдрик лишь притворялся бомжем или оказался в таком положении недавно, ещё не успев запаршиветь.

Левая рука Сэдрика не была ампутирована. Его кисть и нижняя часть предплечья, похоже, отсутствовали с рождения: рука кончалась чуть ниже локтя торчащей острой костью, обтянутой кожей, и была покрыта множеством коротких шрамов, как рука истеричного кандидата в самоубийцы, тысячу раз пытавшегося напоказ покончить с собой, надрезая кожу бритвой. Шрамов на Сэдрике хватало и без того, но именно эти поразили Кирилла какой-то неуместностью, что ли. Нелепостью.

— А какой ещё смысл в этом обрубке? — Сэдрик дёрнул плечом, поймав взгляд. — Только кровь. Очень удобно, — и показал, что именно удобно: изобразил здоровой рукой движение лезвия по увечной.

Кирилл утвердился в мысли, что Сэдрик резал себе изуродованную руку сам, без всяких истерик: ему нужна была собственная кровь, и это, почему-то, вписывалось в общую картину.

Кроме шрамов и чудовищной худобы, внимание привлекало чёрное и мохнатое родимое пятно, до ужаса похожее на паука, — диаметром с циферблат мужских наручных часов, между ключицей и левым соском. Оно, каким-то образом, тоже вписывалось в общую картину. Кирилл не мог только объяснить себе, чем.

А Сэдрик дал себя рассмотреть. Кириллу даже пришло в голову, что он выставляет себя напоказ с некоторым умыслом — и Сэдрик это тут же подтвердил:

— Ага, — сказал он. — Это твоё благословение срикошетило по мне. Я проклятый, — и коснулся здоровой рукой чёрной мохнатой родинки. — Хорошо, что не на роже, иначе не разговаривали бы мы с тобой, государь. Под одеждой клейма не видно.

— Клеймо? — удивился Кирилл, и Сэдрик кратко пояснил:

— Ада.

— А почему моё благословение срикошетило по тебе? — спросил Кирилл, чувствуя иррациональную вину. Они отражались в огромном зеркале прихожей — и контраст был разителен до боли. Два чудовищно разных парня одного роста и возраста. — При чём тут ты?

— А я родился в тот момент, когда мой папаша, старый пёс, посылал адских гончих, чтобы скормить им тебя, государь, — сказал Сэдрик. — Погано звучит, но — что делать, это правда. Врать тебе я не могу и скрывать не хочу. Не смотри так, король. Гад был папаша, что есть, то есть — но ты учти, заставили его. Считай, что силой.

— Не подумай, что я тебя обвиняю, — поспешно сказал Кирилл и открыл дверь в ванную. — Смотри: вот так пускают воду… горячую… холодную… душ — это сверху… или массаж — вот отсюда и отсюда. Делай, как хочешь. Вот мыло, а этим моют голову. Вот полотенце. Всё запомнил?

— Обалдеть… — протянул Сэдрик восхищённо, открыв кран и подставляя ладонь под струю горячей воды. — Ты живёшь дивно, король. Я не знаю… обалдеть, как ты живёшь. Эта вода… её греют где-нибудь, да? Слуги?

— Не бери в голову, — сказал Кирилл, борясь с сотней противоречивых чувств. — Греют, но не здесь, далеко, да и не мои слуги… Не важно. Пустяк это. Ничего не стоит. Отмывайся.

— Пустяк… — медленно повторил Сэдрик. — Ага. Хорошо. Я понял.

— Поговорим потом, — сказал Кирилл и вышел из ванной.

Он принёс мусорный пакет и хотел засунуть туда чудовищное вонючее тряпьё Сэдрика, эту куртку из пропитанного потом, дождевой водой и грязью брезента и сношенные до дыр штаны — никакого белья у Сэдрика не было — но что-то тяжёлое в карманах потянуло руку вниз.

Кирилл, чувствуя некоторую неловкость, вывернул карманы куртки. Из них выпало несколько тяжеленных, антикварного вида, медяков, почерневшая серебряная монета и какая-то странная вещица, смысл которой Кирилл не определил сразу.

Кирилл подобрал всё это с пола — и догадался о смысле вещицы. Крохотный — длина клинка сантиметров десять, не больше, а то и меньше — нож с рукоятью из пожелтевшей кости, вытертой до глянца прикосновениями, в потёртых кожаных ножнах. Кирилл потянул его из ножен, увидел бритвенно острое обсидиановое лезвие и ощутил такую смесь жути и гадливости, что тут же положил и нож, и деньги на полку у зеркала.

Этот нож очень многое ему объяснил.

Чувствуя себя кем угодно, но уж не избранным и не королём, Кирилл отправился к себе в комнату, чтобы поискать одежду для Сэдрика.

И, когда, минут через сорок, Сэдрик в чёрном «гамлетовском» свитере и джинсах, с отмытыми волосами, вороными, как у индейца, со своим обсидиановым ножом в новом кармане, сидел в кухне и рассматривал стейк в своей тарелке, Кирилл ощущал это так, будто пытался принять на высшем уровне важного гостя.

Быть может, самого важного в жизни Кирилла.

Однако Сэдрик, явно голодный до полусмерти, даже не прикоснулся к куску отличного мяса. Он облизнул губы и поднял на Кирилла оттаявший взгляд:

— Прости, государь. И благодарен я тебе, и честь для меня — есть с тобой за одним столом, но не могу. И подыхать от голода буду — не смогу. Дар, гадюка, не позволяет. Капризный, понимаешь, с вывихом.

— Ты что, вегетарианец? — спросил Кирилл, прикидывая, что же можно предложить смертельно голодному вегетарианцу в доме принципиальных мясоедов. — Только растительное ешь?

— Нет, — сказал Сэдрик почти виновато. — Я ем всё, что подворачивается… кроме того, что Дар считает куском трупа. Прости ещё раз. Я-то решил, что ты понял. Я — с проклятой кровью. Ты же видел.

— Ни чёрта я не видел, — сказал Кирилл, и это тоже прозвучало виновато. — Я видел только, что ты пытаешься что-то показать.

— Ну так ещё покажу, если тебя не вывернет, король, — сказал Сэдрик. — Хочешь?

Кирилл кивнул. Он чувствовал мучительное любопытство и ещё нечто тяжело описуемое.

Сэдрик протянул над тарелкой здоровую руку и что-то беззвучно шепнул. Кирилл видел, как напряглись его мышцы, будто Сэдрик пытался удержать на весу очень тяжёлый предмет — и кусок жареной говядины вдруг еле заметно содрогнулся, будто по нему судорога прошла. И ещё, более явственно. И ещё.

Зрелище было чудовищным. Кирилла замутило.

— Жареное, — сказал Сэдрик. — Жареное, с костра, скажем, поднимать тяжелее всего. Но можно — видишь?

Кирилл схватил тарелку со стола и смахнул с неё всё в мусорное ведро. Кошка Клёпа проводила мясо сожалеющим взглядом, но Кирилл ничего не мог поделать с неожиданным ощущением нестерпимой гадливости.

— Ага, — сказал Сэдрик и вдруг ухмыльнулся — весело и с еле заметной тенью злорадства. — Понял, прекрасный государь. Чувствительный. Молодец. Я, кстати, думал, что белые тоже мяса не едят. Но ты, похоже, смерти до сих пор не чувствовал вовсе — потому и не понимал до конца. Дар у тебя сильный, даже очень, но не такой требовательный.

— Ладно, — сказал Кирилл, скрывая дурноту. Ему самому теперь совершенно не хотелось есть, но его гость был голоден по-прежнему, а непредсказуемость реакций Сэдрика Кирилла очаровывала. Его хотелось изучать, как инопланетянина. — Давай, ты сам выберешь себе еду. Смотри.

Он открыл холодильник. Сэдрик с любопытством заглянул внутрь.

— Ледник?

— Ну да. Выбирай.

— Яйца — это хорошо, — сказал Сэдрик, чей взгляд сразу упал на решётку с яйцами. — А это сыр, да? Что это за банка?

— Икра. Хочешь?

Сэдрик пожал плечами, тронул лимон.

— Это фрукт, да? Среди зимы? — оставил лимон в покое, отодвинул упаковку перепелиных тушек, поднял коробочку йогурта. — А что здесь?

— Кислое молоко. Доставай.

— А можно яйцо?

Кирилл улыбнулся, скрывая некоторую сконфуженность, вынул масло, несколько яиц — и принялся жарить яичницу. Сэдрик наблюдал за ним.

— Знаешь, король, — сказал он, — та твоя комната, где вода течёт — это лучшее место, что я видел в домах у людей. Так души праведников в раю встречают. И печь эта… Восторг, а не печь: чик — и огонь. Любая стряпуха бы от восторга визжала. Очень тут хорошо. Очень. Даже звать тебя отсюда — туда, домой — неловко. И жестоко… Ты, кстати, если сыром её посыплешь, будет здорово.

— Яйца твой дар не воспринимает как куски трупов? — улыбнулся Кирилл.

— Нет. Ты же и сам чувствуешь.

Да. Кирилл чувствовал. Более того, он чувствовал, как в нём самом просыпается нечто, давно дремавшее в глубине, как и язык чужого мира, на котором он непринуждённо болтал. Речь становилась всё более осознанной: Кирилл уже понимал, когда вставляет в инобытийную речь русские словечки — как понял, что Сэдрик не может знать слова «вегетарианец».

Ощущение безумия прошло. Появилось ощущение резкой перемены. Сэдрик пришёл — и перевернул все представления, воспитанные в Кирилле здесь, в круге благополучия.

«Звать меня отсюда домой неловко и жестоко, — думал Кирилл. — Но — пора меня отсюда позвать, пора мне уже начать делать то, что я должен! Пока я ещё не задохнулся во всеобщем обожании, доставив радость паре десятков друзей и родственников… — и тут чудовищная мысль отозвалась болью в сердце. — Эта радость Даши, бабушки, физички, папино крайнее финансовое везение, мамина свежесть и юность — всё это должно принадлежать целой стране! Моя родня тут плавает в благополучии, как в сиропе, изнывает от благополучия, все вокруг тянутся в этот круг благополучия, слизывают это сладкое, получают плюшки, не прилагая усилий, как и я сам… А что же происходит там?»

Кирилл даже мысленно ещё не посмел назвать это «там» словом «дома».

Сэдрик ел, пользуясь вилкой, без тени голодной жадности, с каким-то даже намёком на изысканность. Это было совсем уж инопланетно и странным образом не вязалось с его внешностью. Кирилл поймал себя на мысли, что совсем не ждал от него изысканных манер — вроде бы, для человека, который только что выглядел, как бомж, было бы естественнее залезть единственной пятернёй в тарелку.

— А ты аристократ, Сэдрик? — спросил Кирилл, чувствуя себя довольно глупо. Ну, а почему бы королю в изгнании и не задать подданному такой вопрос?

— Нет, государь, — отозвался Сэдрик, и Кириллу померещилось забавное самодовольство в его тоне. — Я — урождённый плебей. Сирота, как и ты, круглый, только ты и мать и отца потерял в тот день, когда родился, а моя родная мать пожила ещё полгода… И мне бы тоже помереть с ней вместе, но проклятая кровь — она заставляет когтями за жизнь держаться, даже несмышлёную мелюзгу.

— Тебя воспитывали чужие люди? — спросил Кирилл сочувственно, договорив про себя: «Как меня?»

— Ха! Люди… Ну что ты, король… какие же люди проклятую тварь в дом возьмут! Да если бы люди меня нашли — придушили бы подушкой, и истории моей конец. Нет, подружка отца, старого пса, позаботилась, неумершая тётка.

— Как это — «неумершая»? В смысле… и мы ведь пока не умерли.

— Мы пока не умерли, а она — неумершая. Вампир.

Кирилл еле сдержал смешок:

— Кто?!

Сэдрик вскинул на него удивлённый взгляд:

— Вампир. Проводник Предопределённости. Ты не знаешь?

Кирилл тут же подумал, что дурацкие книжки про влюблённых в школьниц двухтысячелетних кровососов не имеют никакого отношения к этой странной истории. В мире, откуда родом Кирилл и откуда пришёл Сэдрик, живут… как там? существуют — вампиры? Не такие вампиры, как в модных фильмах, насколько можно судить.

— Приёмная матушка, — продолжал Сэдрик. — Неважный, прямо скажу, присмотр за человеческим детёнышем, но другого-то не было… Вот она — да, она аристократка была при жизни. Своих-то детей не было — вот и возилась с проклятым младенцем, — неожиданно Кирилл услышал в его голосе нотки настоящей нежности. — Я лет до семи жил по ночам, что ты хочешь… Читать-писать научила, манерам — тоже пыталась. И контролировать Дар. Можно воды? Ну так вот. Учила меня управляться с Даром — вампиры обычно в этом смыслят хорошо. Я в семь лет был приличный некромант, — закончил Сэдрик и улыбнулся, почти весело.

— Некромант? — в сознании Кирилла всё вдруг встало на места — включая содрогающийся бифштекс.

— Ну, Дар-то… У нас с тобой, государь — с Даром всё хорошо. Только с разных сторон. За тебя два родных и любящих человека жизнь отдали — мать твоя, государыня Амалия, и её барон, побратим твоего отца-короля. Такое дело белому очень способствует. Светишься ты, как маяк — все бабочки на тебя летят, я так думаю… А за меня мой папаша, старый пёс, чужую душу аду продал, свою погубил. Тоже, знаешь, не гнилая кочерыжка.

Кирилл изо всех сил пытался не дать уму зайти за разум — но слушать было тяжело, вникать — ещё тяжелее, а воспринимать всерьёз — почти невозможно. Мешало начать играть в дешёвый фэнтезийный роман только отчётливое понимание, физическое, телесное понимание того факта, что его собственный, так сказать, Дар — то, что Сэдрик назвал «благословением» или «благодатью», как и сам Кирилл бессознательно называл про себя — истинная правда, ощутимая, доказуемая реальность.

Да и то…

— Погоди, Сэдрик… Вот ты говоришь, что я — король.

— Точно, государь. Тебя Творец благословил. На крови твоих родных, на любви там, на самопожертвовании — что Небесам особенно мило. Истинный король, всё верно.

— Допустим. Но ведь кто-то же правит той страной, откуда ты сюда прибыл?

Сэдрик положил вилку.

— Ага, — сказал он. — Это самое интересное. Я говорил, что мы с тобой родились в одну ночь? Так вот, не мы одни. Есть ещё один хрен, который родился в ту же самую ночь, только ближе к утру. Родился аккурат после того, как моему папаше проломили башку — тебя тогда на Святой Земле уже не было, потому оно всё и вышло, как вышло — и связан с тобой и со мной этот человек десятком мёртвых узлов.

— Сэдрик! — взмолился Кирилл. — Я не понимаю!

— А что тут понимать? На троне — твой кузен, Эральд. Алвин. Как это называется? Узурпатор. Тот самый хрен, чью душу мой папаша, придурок, по приказу твоего дяди-принца, который тоже придурок изрядный, продал Тем Силам. За корону, за власть, за все возможности. И на следующий день его благословило… что-то. В осквернённом храме. Вот эта тварь, без души, благословлённая адом, как он есть, сейчас в твоей стране на твоём троне и сидит. Как тебе?

— Жесть, — сказал потрясённый Кирилл. — И что? Что я должен делать?

— А я знаю, что ли? — удивился Сэдрик. — Понятия не имею. Это ты — благой государь, а не я. Тебе виднее.

Мне виднее, подумал Кирилл. Прелесть Сэдрик. Какого высокого мнения он о своём короле…

* * *

Сэдрик сидел на корточках у кровати Эральда и смотрел, как король спит.

В комнате не было темно: на окнах здесь не делали ставен, а шторы из мягкой ткани Эральд не задвигал. И Сэдрик, видящий, как кошка, даже в глубокой темноте, рассматривал лицо своего короля — а тот не чувствовал взгляда и не просыпался.

Детское лицо.

Даже не верится, что Эральд родился с Сэдриком в один день. Он — ещё мальчик. И дрыхнет, как мальчик.

Благой король оказался в точности таким, как на миниатюрах в старинных книгах и на витражах в храмах. Лицо, тело — как у статуи Божьего вестника. Волосы — золотая пшеничная солома. Глаза — синие, чистые. Хорошо высшие силы пристроили своего протеже — по лицу, по осанке, по голосу, по словам, по всему видно, что никогда он не знал зла, государь Эральд. Не касалось его зло, если оно в этом мире и есть.

А сторонним глазом кажется, что нет его тут.

И Сэдрик чувствовал гадкое желание наплевать на всё и поселиться здесь. Ну, почему бы и нет? В раю — хорошо, зачем возвращаться в кровавый кошмар, который остался дома? Ради чего, во имя мрака?! И ради чего тащить туда этого чистого ребёнка, который ничего не понимает? Что там будет с ними?

Ради людей? Ага. А эти люди хоть пальцем шевельнули бы ради Сэдрика? Ничего он хорошего от людей не видел — и не увидит. Белый король — другое дело, абсолютное милосердие, любит всех. Так ведь люди, редьку им в зубы, и его любовь раздерут на клочки! У него же никакой защиты нет. Вряд ли короли, которых воспитывала Святая Земля, были когда-нибудь такими милыми, как этот младенчик…

Ради спасения души отца? Ага. Который сделал ребёнка несчастной шлюхе, случайно, а сам, конечно, даже не почесался. Вспомнил о своём незаконнорождённом сыне только после того, как сдох, старый пёс. Спохватился. И теперь решил, что именно Сэдрик и должен подать ему чашку водички в его аду. Раньше надо было думать о душе…

Так ради чего, прах побери?!

Сэдрик и так сделал втрое больше, чем должен был. Заплачено за один шаг. Шаг туда, шаг сюда… Может, пусть пропадает эта плата? И если прекрасный государь Эральд жалеет абстрактных людей, то Сэдрику на конкретных людей — наплевать, вот наплевать! Кто-то, конечно, сильно страдает. А кому-то наоборот — жить в стране, которой правит ад, очень хорошо. Даже лучше. Весело. Ведь многим — весело! А если им весело губить собственные души, то за какие грехи Сэдрик должен пытаться их души спасти? И зачем?!

Провались оно всё в пекло!

Как было бы здорово здесь остаться! Сэдрик наслаждался небывалым физическим покоем. Мыться так, как моются тут — жидким мылом с райски прекрасным запахом, горячей водой, которой сколько угодно, искусственным дождём — было неописуемо. Было прекрасно. Да только ради этого любой бы остался! На теле и волосах Сэдрика остался след этого запаха, а ощущение абсолютно чистой кожи, чистых волос и чистой одежды было ему доселе незнакомо — но как бы хотелось к этому привыкнуть!

Так же, как привык Эральд.

Жить в этом доме… Ну да, громадный дом принадлежит многим семьям, но конкретно эти покои — великолепны, королям впору. Сверхъестественно удобны, всё — и мебель, эти дивные кресла или диваны, с которых не хочется вставать, и удивительные машины, которые хранят и готовят еду, моют посуду, стирают одежду, втягивают во чрево мусор и пыль… А живые картины! Да что говорить… отхожее место, которое очищает водой себя само, пахнущее морозной свежестью, вылетающей из сосуда — удивительная диковина, завидная. Каждая мелочь совершенна.

Дома Сэдрику и в голову бы не пришло думать о том, как славно было бы жить по-королевски, тем более — в другом, чародейском мире, но здесь… Его взяли, его впустили, он целый день прожил слишком близко к благому королю — и чувствовал, что обнаглел до крайних пределов, что перестал видеть собственное место, что забыл о проклятой крови… Белый король вёл себя с Сэдриком, как короли и с фаворитами себя не ведут.

Дал забыть. О незаконнорождённости, плебействе, изгойстве и проклятии. Такие вещи слишком дорого стоят, за такие вещи делаешься обязанным пожизненно — особенно если они бескорыстны, а они бескорыстны. Сэдрик шёл сюда, чтобы найти короля и притащить домой за шиворот, ткнуть носом в кровь и грязь — но он не мог вести себя так с Эральдом. Доброго, чистого, светлого государя хотелось защищать, как невинное дитя.

Ах, у него Дар и долг?! И что? Против — целый ад. «И зачем, зачем нам это нужно? — думал Сэдрик, глядя на спящего государя. — Мы никому ничего не должны. Мы не выбирали, у кого нам родиться. И этот младенец не требовал, чтобы ради него жертвовали жизнью. Оно само так вышло…»

И тут король всё-таки проснулся.

— Сэдрик, — пробормотал он сонно, — ты что тут сидишь? Иди спать, не надо меня охранять, я не сбегу, и ничего мне не сделается. Там будешь охранять, дома. Подвиги временно откладываются…

— Ты что, решил? — спросил Сэдрик.

— Угу, — сказал Эральд удивлённо. — Конечно. Мы же договорились. Иди, поспи. Тебе неудобно на диване, что ли?

— Мне ужасно удобно на диване, — сказал Сэдрик. — Мне слишком удобно. Лучше бы ты мне кинул попону на пол, под дверью.

— Зачем? — удивился Эральд ещё больше.

— Затем, что я думаю о вашем мире, — огрызнулся Сэдрик. — О движущихся картинках и музыке! О ванне! О постели этой! О твоём городе — мне же интересно, я бы прокатился на такой повозке, хоть раз! Тепло! Свет! Ты меня ни разу не пнул! И мне не хочется возвращаться в моё родное дерьмо, мрак подери!

Эральд окончательно проснулся и сел. Зажёг крохотную лампу, горящую уютным лунным светом. И сделал жест, приглашающий Сэдрика сесть рядом.

Сэдрик придвинулся ближе. Внутреннее сияние, исходящее от короля, грело, как майское солнце — и Дару это почему-то нравилось, хотя все и всегда говорили, что рядом с белым государем жар проклятой крови должен выжечь её обладателя изнутри.

А вот ничего подобного. Сэдрик не чувствовал боли. Вообще. Зато он чувствовал жалость и мучительную тревогу.

— На повозке ты прокатишься, — пообещал король. — Завтра погуляем по городу, хочешь? До полуночи.

Сэдрик вздохнул.

— Может, поживём тут пару дней хотя бы? — спросил он без особой надежды.

— Сэдрик, — сказал Эральд таким тоном, что у некроманта вспыхнули щёки, — ты ведь рассказал мне правду? О моих родителях, о своих родителях, о нашем… третьем? И ты за мной пришёл, верно?

— Я тебя не знал, — буркнул Сэдрик хмуро. — Был уверен, что ты — как… Да ну! Святое дерьмо! — вдруг взорвался он. — Я думал, что ты — как все, а в нашем мире таких нет — или я таких не видел! Ты возишься со мной, а я за тебя боюсь! Я чего хотел: я решил, что притащу тебя домой, заставлю тебя хотя бы чуть-чуть осветить Святую Землю, чтоб ад почувствовал… потом, думаю, тебя всё равно грохнут, но на пяток минут будет посветлее. Но сейчас я не хочу, понимаешь ты?! Ради чего?! Чтобы ад мою поганую страну не поглотил?! А что мы сделаем?! Что мы вдвоём сделаем против целого ада?! Я хотел их пугануть тобой — но вот сейчас смотрю на тебя, беленький малютка, и вижу, что ты им не игрушка! Мне жалко! Я не люблю, когда убивают детей!

Он был уверен, что Эральд вспылит, но государь выслушал всё это спокойно и смотрел с сочувствием. И запнувшись об этот сочувственный взгляд, Сэдрик замолчал.

— Я понимаю, — сказал король, и его тон пронял Сэдрика до дна души. — Сэдрик, дружище, ты ведь будто с передовой в тыл попал… из окопов… ну, как тебе объяснить… Из чумного города — в чистый и здоровый. Из осаждённого города — в свободный. Ты устал, я вижу. По уму, надо дать тебе отдохнуть. Моя бы воля — я бы тебя оставил здесь. Но…

— Ага, — перебил Сэдрик, которого несло. — Сам сделаешь этот шаг, да? Ну-ну, давай, белый, обратись к аду, попроси у них разрешения пройти, а я посмотрю.

Король не разозлился, а рассмеялся.

— Я хотел сказать: «но ты же — мой проводник», — пояснил он. — Я не смогу ничего сделать без тебя. Поэтому тебе придётся идти со мной и воевать за Святую Землю… Мы с тобой — белые рыцари, — сказал он, смеясь.

— Это ты — белый король, — поправил Сэдрик. — А я — тёмная тварь, сын шлюхи и некроманта, такой прямо рыцарь…

— Ты ведь собираешься сражаться с силами ада…

— Срань господня, да кто тебе сказал, что я собираюсь… — начал Сэдрик, но снова запнулся, теперь — о насмешливый взгляд. — Ну — собираюсь, — сказал он вызывающе. — И что?

— Ты — мой рыцарь и проводник, — сообщил Эральд, улыбаясь. — Сделал выбор — теперь соответствуй. И послушай меня, некромант.

— Валяй, говори.

— Понимаешь, — сказал король, — я тебя ждал…

— Врёшь! — не выдержал Сэдрик. — Ты ещё вчера даже не знал, что приёмный сын купца!

— Я тебя не перебивал.

— Прости.

— Ну, так вот, — продолжал Эральд, по-видимому, превращая в слова и раскладывая в должном порядке собственные мысли. — Умом не знал. Но — ты же знаешь, что можно чувствовать Даром?

Сэдрик кивнул.

— Я — как заряженный аккумулятор… а, это не ваше, то есть, не наше слово… Я хотел сказать, что переполнен энергией, в смысле — силой, Сэдрик. Она из меня выливается, как из слишком полной чашки, через край течёт. И она здесь никому, по большому счёту, не нужна, понимаешь? Мне тут некого вдохновлять, спасать и защищать. Из-за каких-то местных обстоятельств все несчастные в зоне действия Дара превращаются в зажравшихся, понимаешь? А я готов лезть на стенки и мычать, как недоеная корова!

Сэдрик восхитился. Эральд смотрел на него — и видел что-то, недоступное смертным глазам.

— Ты лучше, чем мне бы хотелось, — сказал Сэдрик.

— Да ничего подобного! — возразил король. — Меня просто распирает от этого света, который здесь не нужен, даже, кажется, вреден, всем, даже мне самому! Я хочу его отдать. Знаешь, мне очень приятно с тобой общаться: ты — мой подданный из мест, где у людей есть иммунитет… привычка к свету. Тебе не хочется облизывать меня, как мороженое — зависнуть в полном благополучии, ничего не делая…

— Да кто тебе сказал, что мне не хочется?! — начал Сэдрик, но король снова рассмеялся.

— Всё. Хватит валять дурака. Мы с тобой родились не здесь — и нам нечего тут делать, братишка.

— Ка-ак ты меня назвал?!

— Брат. Соотечественник. И родился ты в один день со мной. И наши души связаны магическим узлом. И наших отцов убил один человек. Я всё правильно понял?

— Ох, государь…

— Чудесно. А теперь иди спать. Завтра развлекаемся. А ночью — делаем шаг. Через ад. Домой.

Впервые Сэдрик услышал приказ короля — и не посмел перечить. Он пошёл к дивану, застеленному чистым бельём с запахом цветущих лугов, и улёгся. Не споря.

Через пять минут он тоже уснул, и ему снилось высокое небо в грозовых облаках.

* * *

Кирилл проснулся — или выпал из тревожного сна — когда за окном было ещё совсем темно. Девятый час.

Он зевнул, поёжился от утреннего озноба и потянулся.

— Доброе утро, король, — сказали из сумерек.

От неожиданности Кирилл чуть не подпрыгнул, но вовремя сообразил, что это Сэдрик.

— Ты чего в темноте сидишь? — спросил он и включил маленькую лампу.

Сэдрик, одетый, сидел на диване, довольно неуклюже застеленном одеялом, и ласкал Клёпу, которая блаженствовала у него на коленях. Похоже, за ночь кошка к Сэдрику попривыкла и сменила гнев на милость.

— Я не понимаю, как зажигаются эти светильники, — отозвался Сэдрик, почёсывая Клёпе шейку. — И не уверен, можно ли мне их трогать. Я чувствую, что в них идёт… — и скользнул взглядом вдоль провода, а потом — вдоль проводки, скрытой в стене. — Оттуда идёт, в лампу… Опасная сила, по-моему.

— Опасная, — кивнул Кирилл, впечатлённый интуицией нового товарища. — Но включать — вот так — может кто угодно.

— И некромант? — спросил Сэдрик с сомнением.

— Ну да, — Кирилл решительно не видел проблемы.

Сэдрик кивнул и протянул руку к выключателю на проводе. Но стоило ему коснуться кнопки, как раздался хлопок и наступила темнота.

— Перегорела, — пробормотал Кирилл озадаченно, но тут же вспомнил о содрогающемся бифштексе. — Тьфу на тебя, Сэдрик! Ты не говорил, что твоё сильное колдунство распространяется на электричество.

Из темноты раздался Сэдриков смешок.

— Я только что сказал, что не уверен. Но точно не знал.

Кирилл включил люстру. Сэдрик наблюдал за ним с саркастической ухмылкой. Клёпа бодала его в локоть. Кирилл оставил их ласкаться и сходил за запасной лампочкой. Вернувшись, застал Клёпу, растянувшуюся на коленях Сэдрика пузом кверху, урчащую, как холодильник советского производства.

— Тебя, оказывается, любят кошки, — заметил Кирилл.

— Вообще-то, не так уж они меня любят, — сказал Сэдрик. — Просто у твоей кошки равновесие нарушено — вот её и тянет на тёмное. Кошки живут между мирами, все это знают, а твоя может жить только здесь. Надеется научиться перебираться через грань с моей помощью, шельма.

Перебраться за грань, подумал Кирилл, ощущая нечто очень похожее на тот пружинный взвод нервов, который находит, когда держишь в руках билеты на сегодняшний самолёт. Но через миг «охота к перемене мест» отпустила и отступила — пока.

Кирилл заменил лампочку, и Сэдрик внимательно наблюдал. Он рассмотрел перегоревшую лампочку у Кирилла в руках, но сам не дотронулся, а у Кирилла хватило сообразительности не продолжать опыты с предметами, имеющими отношение к электричеству. Кирилл думал о кошках, живущих между мирами — и ему в голову неожиданно пришла странная, почти пугающая мысль.

— Слушай, Сэдрик, — сказал он, — а в мире, откуда мы родом, есть такие же кошки? Вот такие же, как Клёпа?

— Чудной ты, государь, — хмыкнул Сэдрик. — Конечно. Такие же кошки. Такие же собаки. Такие же люди. Вот купец с женой тебя воспитывали — и им даже в голову не пришло, что ты нездешний. Так ведь?

— И птицы? — спросил Кирилл. — И деревья?

— И трава, — кивнул Сэдрик. — И кусты. И небо. А в чём беда?

Кирилл потёр лоб.

— Беда в том, что, по-моему, этого не может быть. Где он, наш мир, ну, наш дом? Вот в пространстве — где? На другой планете? Или как?

— Почему — на другой? — удивился Сэдрик. — На этой. Что за вопрос! А где ад и рай?

— Понятия не имею, — признался Кирилл откровенно.

— Поймёшь, когда будем переходить. Нам придётся спуститься на ступеньку вниз. А я поднимался. Понимаешь?

— Нет…

— Лестница, — Сэдрик взмахнул здоровой рукой. — Ад — самый низ. Рай — самый верх. А этот мир или наш — просто ступеньки.

— То есть, ты хочешь сказать, — осенило Кирилла, — что все эти миры, с раем и адом — это ступени одного мира? Отражения? Тени?

— Не отражения, — возразил Сэдрик. — Они же разные. Государь, а можно что-нибудь съесть? Ещё яйцо, а?

Бедный голодный Сэдрик, подумал Кирилл. Он меня не будил… а мне даже в голову не пришло, что ему должно хотеться есть. Зажрался я здесь.

— Пойдём завтракать, — сказал он, но по дороге на кухню и уже там, роясь в холодильнике в поисках чего-нибудь, что не покажется таинственному дару Сэдрика «кусками трупов», продолжал расспросы, не в силах остановиться. — Но в вашем мире ещё короли… всадники на лошадях… Газовая плита, ванная и унитаз тебе внове…

— И в чём беда?

— Ни самолётов, ни автомобилей, ни компьютеров…

— Ну да, — кивнул Сэдрик. — Я даже эти слова не понимаю. Зато наверняка там есть такое, чего в этом мире нет. Логично?

— Демоны? Драконы?

— И демоны, и драконы.

— Как в наших сказках, — невольно улыбнулся Кирилл.

— И что тебя удивляет? Припоминаю сказки про повозки без лошадей и про живые картинки, — Сэдрик поднял с пола любопытствующую Клёпу к себе на колени и принялся её гладить. — Видишь, кошки чуют Дар и легко ходят между мирами, когда хотят. И некоторые люди тоже. У кого договор с Теми, или с Другими… или, может, с какими-нибудь Третьими. А некоторые люди и сами по себе могут переходить. Или случайно проваливаются. Мироздание — штука сложная.

— Легенды кочуют из мира в мир…

— Вот именно.

За завтраком Кирилл уже не чувствовал себя героем дешёвой книжки или дурного спектакля. Он начал привыкать и потихоньку всё осознавать, а ворох неожиданной информации постепенно укладывался в его голове. Во всяком случае, он сварил десяток яиц и сделал горячие бутерброды с сыром — и никаких нежданных неприятностей не произошло, яйца и бутерброды были попросту весело съедены и Сэдриком, и самим Кириллом. И была хрестоматийная болтовня об электричестве, о «субстанции громовых сил», которая оказалась более понятна Сэдрику, чем Кирилл ожидал.

Кирилл пытался расспрашивать Сэдрика, насколько их общая родина напоминает земное Средневековье. Сэдрик кормил Клёпу кусочком сливочного масла, язвил и ехидничал, спрашивал, как житель Средних Веков может определить, Средние ли они, если он ещё не видел других, тех, что будут после — и даже не подумал прояснить что-то в этом вопросе. И Кирилл был вынужден сделать лишь два прямых вывода.

Первый: скорее всего, если сходство и есть, то оно чисто внешнее. Со средневековым людом у Кирилла упорно ассоциировались фанатизм, тупость, невежество и забитость, а Сэдрик был смел, ироничен, умён и мыслил свободно. Не может же быть, чтобы он обогнал собственное время настолько?

И второй: на родине Кирилла присутствовали во плоти все древние фантазмы и ужасы. Бог и дьявол. Ангелы и демоны. Маги. И один из этих магов с выражением полного блаженства грыз сухое засахаренное печенье у Кирилла на кухне.

Маг не походил ни на Саурона, ни на Гэндальфа, ни на других известных Кириллу по книгам и фильмам чародеев. Ему полагалось бы сейчас учиться в академии волшебства, вроде Хогвартса, а не бродить в одиночку по чужим мирам, разыскивая потерянных монархов. К тому же он был тем, что называется тёмным магом, не скрывал этого и вдобавок утверждал, что сам Кирилл — белый маг. Антагонист? Им полагалось бы учиться в той академии на разных факультетах, строя козни друг другу — но у Кирилла ещё ни разу в жизни не было такого сильного чувства локтя, такой полной уверенности в союзнике.

И магом Кирилл себя не ощущал. Он не мог творить чудеса, от него не дёргалась жареная говядина и не перегорали лампочки, а душная благость вокруг происходила помимо его воли и желания. Вдобавок он втайне завидовал отваге Сэдрика.

Страшнее всего, впрочем, было не сделать шаг в чужой мир через ад, а навсегда бросить приёмных родителей. Огорчить их, заставить страдать.

Оставить без… талисмана.

А они уже привыкли жить в круге благости и удачи. И чем серьёзнее Кирилл задумывался об этом, тем очевиднее ему было, как холодно и пусто станет маме и отцу, когда он уйдёт. Ведь рухнет незримая стена — как бы не обрушились дожди, снега и ветра возможных бед…

— Ты обещал всё показать, — напомнил Сэдрик, и Кирилл, кивнув, позвонил дяде Вите, шофёру из папиной фирмы.

Врать Кирилл не любил и не особо умел. Но в данном конкретном случае пришлось, потому что рассказать дяде Вите правду было никак нельзя. И Кирилл сплёл историю о приятеле из Испании, который приехал в Россию на праздники. Дядя Витя хмыкал, гмыкал, но согласился покатать Кирилла с приятелем-испанцем по городу — он, как и все, был в круге благости и не мог отказать.

Испания же была выбрана для камуфляжа по двум причинам: Кирилл был уверен, что дядя Витя не знает испанского языка, а язык родины Кирилла и Сэдрика чуть напоминал испанский или французский, если не вслушиваться.

— Не называй меня государем, ладно? — сказал Кирилл, прикидывая, какая из его курток будет болтаться на Сэдрике меньше прочих. — Пока — и неизвестно, насколько — я король чисто номинально. Не называй, в общем. И Эральдом не называй. Зови Кириллом — мне привычнее, да и внимание будет меньше привлекать.

— Король — всегда король, как его ни назови, — констатировал Сэдрик и вжался лицом в подкладку куртки. — Ты мне правда её даришь? Ох…

— Что-то не так?

— Нет, всё хорошо. Очень хорошо. На ней же — след тебя…

— В смысле — грязная?

— В смысле — след твоего света. Это как доспехи, — усмехнулся Сэдрик. — От зла. Я должен за такое благодарить и руки целовать… не умею, прости.

— И отлично. Ещё не хватало тебе такого умения… Попробуй надеть эти ботинки.

— И на них тоже, — кивнул Сэдрик. — На рубашке и штанах — не так, их, видно, стирают часто, а вот на куртке и ботинках — такой след… Не помешало бы работать… вечером. А то весь ад от меня разбежится.

— Ясно, — решил Кирилл. — Купим тебе новую одежду. И не делай такое лицо: ты вассал, мне полагается о тебе заботиться, чтобы ты не простудился и не умер, не закончив нашего дела. Я прав?

— Прав, прав, — сказал Сэдрик, и Кирилл очередной раз подумал, что для жителя Средневековья у его нового товарища многовато гордости.

И Средневековье, всё-таки, тут ни при чём.

* * *

Конечно, восторг Сэдрика относился не к марке автомобиля — «Мерседеса» представительского класса: Сэдрика привёл бы в восторг даже горбатый «Запорожец». Сам факт автомобиля его очаровал и пленил — и Сэдрик всё рассматривал, снаружи и внутри, потом гладил единственной ладонью кожу салона и расспрашивал о том, «как, всё-таки, эта повозка может двигаться без лошади». А вот дядя Витя его восторг не разделял совсем.

Кирилл впервые видел, чтобы дяде Вите было неуютно за рулём, спиной к пассажирам. А ему было. У него даже заметно вспотела шея, к ней прилипли короткие волосы с проседью. И он всё время нервно оглядывался — Кирилл еле удержался, чтобы не предложить дяде Вите следить не за Сэдриком, а за дорогой.

Осматривать город, попутно действуя на нервы дяде Вите, было невыносимо. На Невском Кирилл попросил его остановить машину и позвал Сэдрика побродить пешком. Если Сэдрик и был разочарован, то не показал этого. Кирилл уже думал, что метро будет для заезжего некроманта не менее захватывающим аттракционом, чем автомобиль — и тут его окликнул дядя Витя.

— Не ждать вас? — спросил он громко, делая какие-то странные знаки лицом и руками.

— Нет, не надо, спасибо, — сказал Кирилл, подходя. Сэдрик остался стоять поодаль, на тротуаре, разглядывая рекламный щит с холёной красоткой в чёрном белье. Прохожие, обходя его, делали неестественно большой крюк.

— Кирилл, — нервно прошептал дядя Витя, — осторожнее с этим парнем. Ты, конечно… но у меня интуиция. Этот твой дружок испанский — если только вор, то хорошо. Что-то поганое в нём есть.

Он некромант, подумал Кирилл. И наши люди чувствуют не только круг моей благости, но и то невидимое тёмное сияние, ту радиацию смерти, которая от него исходит. Фантастика…

— Не беспокойтесь, дядя Витя, — сказал Кирилл вслух. — Он, конечно, калека — в автокатастрофу попал — но парень хороший.

— Позвони мне, когда нагуляетесь, — сказал дядя Витя. — Беспокойно как-то.

Ему правда было беспокойно. И хотелось дотронуться до Кирилла, убедиться, что Кирилл — не бесплотный дух и не собирается развеиваться в воздухе. Он даже тронул Кирилла за руку прежде, чем закрыть окно.

«Неужели и дядя Витя чувствует, что Сэдрик пришёл за мной? — поражённо подумал Кирилл. — И не хочет, чтобы я исчез? Однако, приходится признать: я живу в компании наркоманов. И я же — их наркотик».

Ощущения, сопровождающие эту мысль, были здорово похожи на страх. И чтобы успокоиться, Кирилл принялся весело обсуждать с Сэдриком девицу на рекламном щите.

Девица, в общем, нравилась Сэдрику, но казалась слишком худой для «шикарной крали». А потом он вдруг сказал:

— Прости, госу… Кирилл. Твоему… э… вознице — худо от меня стало, да? Как-то я не подумал… Люди просто не терпят меня за спиной. Я уж старался-старался ему в затылок не смотреть, но — всё равно…

— Не извиняйся, — сказал Кирилл, у которого загорелись щёки. — По-моему, ты не виноват.

— Проклятый виноват всегда и во всём, — мрачно усмехнулся Сэдрик. — Удивительно, что тебе не худо.

Кирилл сам удивлялся, что ему не худо. В массе книжек разной степени занятности говорилось, что им с Сэдриком полагалось бы быть по разные стороны баррикад. Вот интересно, думал Кирилл, каково будет общаться с тем, третьим? Существо без души? Ещё темнее, чем Сэдрик? Всеобщее пугало?

А ведь мне, чего доброго, придётся сражаться с ним за трон, пришло вдруг Кириллу в голову. Пытаться убить каким-нибудь грязным древним способом. Бедолагу, который виноват во всей этой запутанной ситуации не больше, чем Сэдрик или я, зато пострадал больше нас… каково ему жить без души?

— Сэдрик, знаешь, что? — сказал Кирилл решительно. — А я ведь не умею ни рубиться на мечах, ни копья преломлять — или как там правильно… И людей убивать не умею и не хочу.

В глазах Сэдрика вспыхнул весёлый и злой огонёк.

— Пусть тебя это не беспокоит… Кирилл, — сказал Сэдрик. — Я умею. И иногда здорово хочу. Я никому не позволю тебя тронуть.

— Я не в этом смысле, — смущённо попытался возразить Кирилл.

— В этом, в этом. Не заботься ты пока что о пирожках небесных, госу… Кирилл, прости. Ты должен делать то, что Дар велит. Каждый из нас отвечает за Дар. Нельзя тебе убивать — ну и не убивай. Скажи мне — я убью, — сказал Сэдрик, щурясь — и вдруг неожиданно весело рассмеялся. По-настоящему. Впервые за время знакомства.

Его смех Кирилла одновременно обрадовал и встревожил. И в голову пришло, что сунуться в мир, хоть и родной, но совершенно незнакомый, Кирилл собирается, не зная броду. Было бы очень умно и хорошо порасспросить Сэдрика, но чутьё подсказывало, что многие познания умножают скорбь — и могут поколебать решимость.

А слова об убийствах не принимались особенно близко к сердцу. И упорно лезла в голову мысль, что для круга благости всё равно, сидит его владелец на троне или на табурете где-нибудь в придорожном трактире. Главное — на той земле, ради которой всё это и даровано свыше… или нет?

— Хочешь посмотреть на дворец? — рассеянно спросил Кирилл, думая о дворцовых переворотах и политике и стараясь перестать думать об этом. Мысли о драках за власть вызывали у него тошноту.

— Дворцы я уже видел, — сказал Сэдрик просто. — Твой дом лучше. И, по-моему, интереснее смотреть на машины.

Над головой протрещал вертолёт, и Сэдрик проводил его внимательным взглядом.

— А полетать хочешь? — улыбнулся Кирилл. — На такой машине? Только не смотри в затылок пилоту.

— Обалдеть, — восхитился Сэдрик. — Конечно. Я найду, куда смотреть.

В Кирилле неожиданно проснулся купеческий размах. Он заказал получасовую экскурсию на вертолёте — и насладился произведённым впечатлением. Потом они ели блинчики с творогом в какой-то кафешке, и Сэдрик расспрашивал о вертолётах, самолётах и парапланах. Потом проехали несколько остановок на метро. И, в конце концов, оказались в громадном торговом центре, где Кирилл собирался купить всё необходимое для путешествия.

Опыт этого дня оказался неожиданно полезным: Кирилл убедился, что Сэдрик пойдёт с ним куда угодно. В гудящую и ревущую летающую машину. Под землю — по движущейся лестнице, в грохот и гул, к поездам, уносящим в темноту. Кирилл встречал его вопросительный взгляд, когда предстояло сделать шаг в особо удивительное место, отвечал полуулыбкой и кивком — и этого хватало, чтобы Сэдрик пошёл без колебаний и сомнения. Его доверие было абсолютным.

И Кирилл очень хорошо Сэдрика понимал. Его собственное доверие тоже было абсолютным: Кирилл постепенно начинал осознавать силу собственной интуиции. Тот жутковатый дар, который давал Сэдрику власть над мёртвым, подсказывал ему, что Кириллу надо довериться — а сам Кирилл впервые сознательно прислушивался к собственному дару.

Обычно интуиция подсказывала Кириллу, что кто-то из знакомых или родни, обожающий Кирилла, вернее, круг его благости, всеми внутренностями, далеко не так хорош, как хочет казаться — и осознание, смутное и ничем не подкреплённое, вызывало стыд, как обвинение без улик. Сейчас голос интуиции был кристально ясен: Сэдрик может казаться кому угодно и сколь угодно плохим, но никогда не сделает зла Кириллу.

Сорвавшееся словечко «брат» оказалось не только словом. Кирилл мысленно улыбнулся, подумав, что в их родном мире, кроме магии, вероятно, работает и астрология: недаром же они с Сэдриком родились в один день, с разницей лишь в пару часов.

Между тем, прогулка по городу продолжалась — и ей пора было придать практический смысл.

Огромный супермаркет очаровал Сэдрика не намного меньше, чем вертолёт и электричка.

— Сейчас мы с тобой купим то, что может понадобиться… дома, — сказал Кирилл. — Давай, думай, что нам нужно. Рюкзаки — так?

— Такие? — восхитился Сэдрик. — Да, пожалуй. Лёгкие.

— Думай, что ещё.

— Э… а что можно?

— Сэдрик, можно всё! — рассмеялся Кирилл, но, встретившись с Сэдриком взглядом, сообразил, что чего-то недопонимает. — Что тебя останавливает?

— Много всего, — Сэдрик обвёл глазами громадный зал. — У тебя в кармане — коробка с музыкой… Ну, где птички летают, чтобы разговаривать вдаль?

— Телефон?

— Телефон. Я бы хотел, чтобы и у меня был такой. Чтобы мы могли разговаривать издалека. Но ведь здешняя магия — она же у нас дома действовать не будет?

Кирилл вздохнул.

— Молодец, Сэдрик, правильно понял.

— И всё, что одухотворяют силы грома, — продолжал Сэдрик, хмурясь. — Лампы. Вот бы нам с собой такую лампу! Иногда ужасно хочется света, а иногда он для работы нужен. Но ведь громовая сила идёт по проволоке из специальных мест…

— Нет, дорогой, — торжественно сообщил Кирилл. — Лампа будет, — и положил в корзину пару фонарей с аккумуляторами, заряжаемыми вручную. — Может, не так ярко, но будет.

— Отлично, — кивнул Сэдрик, воспрянув духом. — Маленькое надёжное огниво. Как у тебя в кухне.

— Обойдёмся парой зажигалок. Дальше, — предложил Кирилл но тут, снова отметив замешательство Сэдрика, понял важную вещь.

Нет, так они ничего не выберут. Сэдрик просто не представляет, какие вещи могут оказаться полезными в их путешествии — потому что совершенно не представляет, чего стоят вещи современной Земли. Например, как важно прихватить, скажем, обезболивающее и антибиотики — на всякий случай, и как удобны в таком путешествии спальные мешки, пенка и термобельё…

— Кирилл, — смущаясь, спросил Сэдрик, — а можно, мы возьмём хоть немного такого жидкого мыла, как у тебя дома, а?

Он далеко не так практичен, как можно подумать, решил Кирилл и улыбнулся:

— Не вопрос.

* * *

Они вернулись в квартиру Кирилла в восьмом часу вечера — и Кирилл с огорчением убедился, что родители уже дома. Ну, да — телефон полон непринятыми вызовами от мамы, от отца и от дяди Вити… Впрочем, родители пробыли без Кирилла почти сутки — чему удивляться?

И мама вышла в прихожую, чтобы встретить Кирилла — но её улыбка сползла с лица при виде Сэдрика в Кирилловой куртке.

— Кирочка, — сказала мама, — я что-то не помню этого мальчика среди твоих знакомых…

— Мы по скайпу общались, — соврал Кирилл. На душе у него было скверно — и ясно, что дальше будет только хуже.

— Вы так хорошо знакомы, что ты отдал ему свою одежду?

— Мама, я думал, что это моя одежда и я могу ею распоряжаться… Сэдрик, ну, что ты тут встал?

Но Сэдрик, как вампир, не получивший позволения войти, остановился у порога, скрестив руки на груди, и смотрел на мать Кирилла вприщур, с непроницаемым лицом. А она, похоже, оказалась совершенно не готова к ощущениям, которые вызывает у людей присутствие тёмного дара, подумал Кирилл. Она отвыкла. Поэтому не удержала себя в руках:

— Говорите по-русски при мне, ладно?

— Сэдрик по-русски не понимает, — сказал Кирилл, которому хотелось провалиться сквозь землю.

— Прости, Кирюша, он что, беженец какой-то? — у мамы сделалось такое лицо, с каким смотрят на зверька, попавшего под колёса автомобиля: брезгливая жалость.

— А если он беженец? — вырвалось у Кирилла, о чём он тут же пожалел.

— У меня не ночлежка, — тут же среагировала мама. — В квартире теперь пахнет… будто крыса сдохла.

В её голосе появились нотки, каких Кирилл не слыхал никогда — и он понял: мама, если и не догадалась, то чувствует, что Сэдрик здесь не к добру. Такие, как Сэдрик, приходят, чтобы уничтожить сплошную благодать.

Мама тоже полагалась на свой дар. А её интуиция в присутствии Сэдрика чётко и недвусмысленно включала табло: «Внимание, опасность!» Это не запах, подумал Кирилл. Ничем он не пахнет, чистый, а вонючее тряпьё мы выкинули. И в квартире не пахнет. Это — так она воспринимает его тёмный талант. Трансформирует внутри сознания в понятные образы.

— Мы скоро уйдём, — сказал Кирилл и тут же пожалел и об этом.

— Лично ты на ночь глядя никуда не пойдёшь! — заявила мама, и в её голосе лязгнул незнакомый металл. Сэдрик разрушал круг — и мамина доброта и терпимость трескались на глазах. — Антон! Может, ты всё-таки соизволишь подойти? Отец ты или нет?!

Не хватало ещё впутывать отца, подумал Кирилл. С другой стороны, это могло бы что-то решить: отец казался человеком куда более здравомыслящим. С третьей — благость отца тоже под вопросом.

— Ну, в чём дело, Кирюха? — спросил отец, выходя в коридор из кабинета. Он был напряжён и зол; Кирилл вдруг подумал, что теперь знает, как отец выглядел в лихие девяностые, удерживая на плаву среди сплошного криминала свой первый кооператив.

— Ты посмотри, кого твой сын в дом приволок! — воскликнула мама патетически.

— У вас документы есть, молодой человек? — спросил отец у Сэдрика одновременно брезгливо и грозно.

— Он по-русски не понимает, — тут же вставила мама.

Так разошлись, будто я террориста пригласил, подумал Кирилл с тоской. Сэдрик мрачно усмехнулся: «Началось…» — и Кирилл тронул его за плечо: «Всё в порядке».

— Я понял, — сказал он вслух, понимая, что прощания, которого хотелось бы, не выйдет. — Простите, мама-папа, мы уходим. Пошли, Сэдрик.

— Никуда ты не пойдёшь! — крикнула мама, и в её голосе появилась тень истерики. Отец втянул голову в плечи, опустил брови на глаза и сделал шаг вперёд — будто хотел остановить Кирилла силой. И Кирилл вдруг понял, что бы было с ним, с его приёмными родителями и со всеми прочими людьми из его окружения, если бы их не убаюкивал и не нежил ореол благости.

Мама кричит на меня, подумал он, а отец готов меня ударить. Потрясающе.

— Только не злись на них, государь, — тихо сказал Сэдрик. — Это из-за меня. Они не плохие.

— Я их избаловал, — кивнул Кирилл. — И теперь они в ярости, потому что я пытаюсь отнять их сладкое.

— Говори по-русски при матери! — рявкнул отец.

— Говорю по-русски, — сказал Кирилл, глядя на него. — Я вас с мамой очень люблю. Я вам очень благодарен. Но мне пора уйти. Правда, пора.

— Куда?! — выкрикнула мама.

— Домой, — печально признался Кирилл. — У меня есть дело, долг… Мне надо…

— Ну, вот что, — перебил отец. — Прекращай цирк и отправляйся мыть руки — и ужинать. И скажи твоему приятелю — пусть убирается, пока я полицию не вызвал.

Кирилл вздохнул.

— Так. Папа, можно поговорить с тобой серьёзно? По-мужски, а не как в детском саду?

Отец криво усмехнулся и сказал после слишком долгой паузы:

— По-мужски? Ну, хорошо. Слушаю тебя.

— Отлично, — сказал Кирилл. — Для начала позволь, пожалуйста, Сэдрику пройти ко мне в комнату и подождать меня там. У подъезда — холодно, а он и так намёрзся, пока меня разыскивал.

— Антон! — вклинилась мама, но Кирилл покачал головой и поднёс пальцы к губам:

— Мамочка, дай мне, пожалуйста, поговорить с папой. Наедине. Пожалуйста.

Мама бросила на него негодующий взгляд и ушла в гостиную, захлопнув дверь слишком громко. Кирилл взял Сэдрика за локоть и втолкнул в свою комнату. Снял куртку и рюкзак, отдал ему:

— Подожди здесь. Всё остаётся в силе. Просто подожди.

Сэдрик кивнул и тоже прикрыл дверь. Кирилл направился в кабинет отца — и отец был вынужден пойти следом. Кирилл чувствовал его раздражение и злость — но хуже того: он чувствовал, что злость и раздражение скрывали страх. Отец был в панике и не знал, что делать.

И паника взрослого, особенно — любимого и уважаемого взрослого — это было невыносимо.

Кирилл закрыл третью дверь, окончательно от всех отгородившись. Отец тут же спросил:

— Ну и что всё это значит?

Кирилл снова вздохнул, унимая собственный страх, неуверенность и жалость, ощущаемую, как боль.

— Папа, — сказал он тихо, — прости, я должен об этом сказать. Я ведь — неродной. Приёмыш. Я не спрашиваю — знаю.

Лицо отца стало таким отчаянным, что жалость и тоска перехлестнули все мыслимые пределы. Отцу было очень непросто говорить на эту тему, но врать Кириллу в глаза он не стал. Только спросил, глухо:

— Этот рассказал?

— Да, — Кирилл тоже не видел резонов врать.

— И ты вот так, сразу, поверил первому встречному? — спросил отец с мукой. — Сходу?

— Мне пришлось, — кивнул Кирилл. — Потому что вот так, сходу, я заговорил на его языке. На СВОЁМ языке. Я, оказывается, его помню, язык. И вспомнил лицо… матери. Настоящей. Она мне приснилась.

— Не можешь ты ничего помнить, — бросил отец, глядя в угол. — Тебе было всего-то несколько дней от роду. И — что можно сказать о твоей матери, если тебя нашли чуть ли не на помойке, а?

— Её убили, — сказал Кирилл. — И хотели убить меня. Меня спас папин друг… настоящего отца, которого я никогда не видел. Убийц увёл, а сам погиб. Я — сирота, круглый сирота.

Отец кашлянул, неловко обнял его за плечи, сказал, смущаясь:

— Ну… мы же с мамой есть… Мы всегда тебя, как родного…

Кирилл тихо отстранился, поражаясь силе моральной боли:

— Я был очень милый ребёночек, да?

Отец вымученно улыбнулся:

— Ещё какой! Да ты и сейчас хоть куда…

Ох…

— Папа, — заставил себя сказать Кирилл, — пожалуйста, не забудь, это очень важно. Завтра же застрахуй всё. Всё, что у нас есть. Фирму, квартиру, дачу, машину… маму и себя. Завтра с утра пойди и застрахуй. Обещаешь?

— Ты чего, чудак? — улыбка отца стала шире и, пожалуй, веселее.

— Ты всегда говорил, что я — талисман. Я ухожу. Талисмана больше не будет. Могут начаться неприятности, полосой, — сказал Кирилл тихо. — Пожалуйста, прими это всерьёз. Особенно это касается мамы. Она может начать… злиться или плакать… пить… следи за ней, пожалуйста. В тебя я верю, ты сильный. И люблю вас обоих, очень.

Отец слушал, тёр переносицу, вздыхал, но ощущение паники как будто схлынуло. У Кирилла немного отлегло от сердца.

— Спасибо, папа, — сказал он. — Я знал, что ты поймёшь.

— Я не понимаю, — возразил отец, снова стараясь улыбнуться.

— Не надо меня обманывать, — сказал Кирилл, сумев изобразить улыбку в ответ. — Всё ты понимаешь. Только ты один и понимаешь. Ты-то всегда чуял, что я такое. И знаешь, что за всё надо платить. Мне — за счастливое детство, которое вы с мамой мне устроили, а тебе — за удачу, которая сама тебе в руки шла больше шестнадцати лет. Давай успокоимся и заплатим.

— Быстро же ты вырос, — сказал отец в безнадёжной тоске. — Не рано ли тебе, а? Тебе ещё до совершеннолетия далековато…

— Это ни от меня, ни от тебя не зависит. За мной пришли.

— Вот этот? Мне Виктор звонил…

— Ладно, — сказал Кирилл устало. — Ладно. Папа, это мой телохранитель. Он должен меня проводить. У меня… наследство. Огромное. И очень много врагов. А Сэдрик… он идеальный боец.

— Он без руки, кажется? — хмыкнул отец.

— Это неважно. Не расспрашивай меня, пожалуйста. А то я что-нибудь расскажу, проговорюсь — и будет плохо. Просто поверь. Я видел. А дядя Витя — он не видел, но почувствовал. Он ведь тебе сказал, что Сэдрик — опасный?

Отец махнул рукой.

— Ну… Кирюха, я не знаю…

— Просто поверь. Это не наши технологии… психотехники… в общем, я видел. А тебе и маме — не надо. Просто не надо. Так всем будет лучше.

— Лучше бы ты всё объяснил, — сказал отец проникновенно. — Мне совершенно не улыбается отпускать тебя неизвестно с кем и непонятно куда. Ты ведь не говоришь — куда…

Кирилл мотнул головой:

— Знаешь, это ведь не зависит ни от тебя, ни от меня. Ты же не сможешь всю жизнь держать меня взаперти. Если ты меня не отпустишь, мне придётся сбежать. Обмануть тебя — и сбежать. И ничего с этим нельзя поделать. И описать тебе то место… мне нельзя, прости.

— Когда ты вернёшься? — глухо спросил отец.

— Никогда, — душа Кирилла болела нестерпимо, как зуб. — Прости. Я мог бы соврать. Маме — совру, скажу, что вернусь, как только получится. Но на самом деле этого не будет. Я ухожу совсем. Как на войну: может, меня завтра убьют, может — нет. В любом случае, мы не увидимся. И позвонить я не смогу. И помогать вам с мамой у меня больше не выйдет. Я уже сделал, что мог. Только не забудь всё застраховать, пожалуйста.

— Ты ведь не хочешь! — вдруг осенило отца, и в его глазах вспыхнула надежда. — Не хочешь уходить, а, Кирюха? Да и незачем, правда?

— Папа, прости, я устал очень, — сказал Кирилл. Он вправду чувствовал необыкновенную усталость от этого разговора. — Хочу, не хочу — какая разница? Мне надо, понимаешь? Пришло время. Я всё вспомнил. Вспомнил свой язык, вспомнил свой дом, вспомнил свой долг, за мной пришёл… мой сводный брат, если ты так уж хочешь знать всё. И я уйду, потому что мне надо идти. Не мучай меня больше, пожалуйста. Ты же видишь — тяжело мне, плохо. Но я должен — и не делай, пожалуйста, так, чтобы мне стало ещё хуже.

Отец молчал. Он осунулся в одночасье, и Кирилл заметил мелкий тик на его скуле — сердце снова хлестнуло жалостью. Но надо было закончить — и Кирилл тоже молчал. Ждал.

— Я могу чем-нибудь помочь? — спросил отец в конце концов. — Хоть чем-нибудь, а?

— Можешь. Отпусти. И поговори с мамой сам. Я не выдержу.

Отец снова кашлянул, пытаясь скрыть смущение и неуверенность в себе. И ещё Кириллу померещился влажный блеск в его глазах.

— Иди.

— К Сэдрику.

— Иди к своему Сэдрику. Сводный брат, ты сказал?

— Мы родились в одну ночь. Ты мне веришь? — спросил Кирилл, глядя отцу в лицо. — Ты должен мне верить.

— Ничего я не должен, — вздохнул отец. — Иди уже.

— Спасибо, — Кирилл ткнулся головой в плечо отца, последний раз — так это осозналось. Отец стоял, опустив руки, с потерянным видом — но Кирилл надеялся, что он таки попытается принять всё, как надо. — Не забудь всё застраховать, — напомнил он на всякий случай.

— Иди уже, иди. Всё. Иди.

Кирилл взглянул благодарно и вышел.

Ему не хотелось делать шаг через ад, в иномирье. Ему смертельно хотелось спать — и немилосердно мутило.

Говорят, людей тошнит и клонит в свинцовый сон после первого убийства, подумал Кирилл, входя в свою комнату. На ощупь вынул из кармана телефон, поставил будильник на двадцать три и бросил на стол. Сэдрик вскочил с кресла к нему навстречу:

— Ну что?

— Всё хорошо, — пробормотал Кирилл и плюхнулся на диван, стаскивая одной ногой ботинок с другой. — Я проснусь… к полуночи.

Это было единственным, что он успел сделать, прежде чем провалиться в сон — разуться.

* * *

Сэдрика тоже клонило в сон, но не засыпалось. Пёстрые картинки бесконечного дня мелькали перед его мысленным взором крашеными коньками ярмарочной карусели — от их мелькания кружилась голова и подташнивало. Безумный день.

Всё как-то смешалось и сплелось. Громадный город, несметные толпы людей, стекло и сталь, ревущая летающая машина, город, опрокинутый вниз и расстилающийся в серой бездне, потом — грохочущее подземелье с самодвижущимися лестницами, полёт по бесконечному тоннелю в чреве полного людьми стремительного червя из стекла и стали, высоченные гулкие залы крытых базаров, музыка, обрушивающаяся сверху сияющим каскадом, ожившие картины, ослепительный блеск золота, гранёного стекла, крохотных фонариков, глаз…

Государь Эральд, которого Сэдрик честно пытался называть Кириллом, был как маяк в этой сутолоке. Некромант мало-помалу учился не терять из виду — по крайней мере, из поля внутреннего зрения — этот свет. Свет не мешал и не вредил Дару, напротив — придавал Сэдрику спокойствия и уверенности в себе.

Но за Эральда было неспокойно.

В этом слишком многолюдном, шумном и пёстром городе король чувствовал себя, как рыба в воде. Ему тут правильно было, хорошо. Он тут всё знал. В конце концов, именно этот город с умными машинами, живыми картинками, сияющими лампами и чудесами был для короля своим. И всё это — своё, привычное, новую родину — Эральд решил бросить навсегда ради Святой Земли, которую видел лишь несколько часов сразу после рождения.

Правда, он — король, думал Сэдрик. И белый Дар его тянет и ведёт. Он тоже должен чувствовать себя, как стрелка компаса — а полюс там, на Святой Земле, которой сейчас до ада рукой подать.

И отправляться туда, даже просто жить, не говоря уже о попытках обуздать ад — страшно и не хочется. И за государя страшно. Но разве с Даром совладаешь?

Сэдрик и сам чувствовал этот призыв или приказ. Ему казалось даже, что он увидел бы белоснежную сияющую стрелу, протыкающую бездны адовы, очищающий свет благодати — если бы тьма не застила глаза. Сэдрик уже почти не сомневался, что этот самый свет привёл его сюда. Воля Небес?

А ведь воля Небес — это подстава, думал Сэдрик, играя прекрасным ножом, купленным на базаре, где государь выбирал нужные для путешествия вещи. Нож был так хорош, что Сэдрику хотелось провести обряд именно этим ножом, а не отцовским, из чёрного вулканического стекла. Хотя бы потому, что это было — чистое лезвие. Ничего на нём ещё не было: ни открытых адских врат, ни крови, ни проданных душ. Сэдрик ласкал тёплую рукоять и думал о чистой и честной стали — и о таких сомнительных вещах, как Божья воля.

Творец ведёт. Но это вовсе не означает, что он прикроет в драке или спасёт от смерти. Творец счёл Эральда своим орудием — держал тут, как утяжелённую кость в рукаве, чтобы бросить в игру за миг до полного проигрыша, а сейчас решил, что время пришло. Творец счёл своим орудием и Сэдрика — хотя, казалось бы, зачем ему сдался Сэдрик с его тёмным Даром, адский прихвостень? Но — неважно. Творец избрал. И теперь им двоим — двум несчастным щенкам — разгребать то, что долго загаживали взрослые могущественные люди и силы ада… вот спасибо!

Предполагается, что они справятся? Ага, уже.

Разве Творец послал небесное воинство спасать покойную королеву? Разве он защитил барона Гектора? Оставил жизнь младенцу, спасибо и на том. Но надолго ли?

Ни на что Сэдрик особенно не надеялся. Ему хотелось всего-то напоследок ещё раз вымыться. С тем жидким мылом, которое пахнет сладко, терпко и прохладно, как море, омывающее эдемский сад. Под струями горячей воды — как под чародейским дождём. Это было на редкость сильное наслаждение. Но просить было неловко: в соседнем покое Сэдрик слышал взволнованные голоса купца и его жены и знал, даже не понимая языка, что спорят они о том, можно ли государю покинуть дом — именно в его, Сэдрика, обществе.

Хорошо, если король не сказал приёмным родителям, что Сэдрик уже мылся их водой — они бы пришли в ярость и наняли бы людей, чтобы оттереть ту белую лохань со щёлоком и облить её кипятком. Проклятыми брезгают. Государь — единственное исключение.

И Небеса отправляют такого государя прямо в ад. Слишком светлый?

В стеклянном ящике, в чистой, подсвеченной тёплым, словно солнечным, светом, воде плавали золотые рыбки. Сэдрик подносил руку к прозрачной стенке — и стайка рыбок отплывала в сторону. Снова подносил — рыбки снова отплывали. Рыбкам не нравилась близость смертной магии — рыбки привыкли к благословенным рукам короля. Даже этим крохотным и неразумным созданиям скоро будет тяжело и плохо.

Сэдрик заберёт их благодетеля.

Кошка короля смотрела на Сэдрика бледно-голубыми, всепонимающими, некошачьими глазами маленького демона. Купец с женой пререкались за стеной. Жёлтый свет уличных фонарей освещал комнату — в бурой мути чужого неба не было видно луны. И тоска тянула Сэдрика за душу, но неизбежное он уже принял и смирился.

В конце концов, он умудрился задремать в кресле — и пёстрые картинки мелькали перед глазами, а в уме всплывали странные бессмысленные слова. Сон напоминал горячечный бред — но когда запела-зазвенела переговорная коробочка Эральда на столе, Сэдрик очнулся очень легко и ощутил себя отдохнувшим.

А король улыбнулся ему тёплой сонной улыбкой ребёнка.

— Идём?

Сэдрик кивнул, вкладывая нож в ножны.

— А куда? — спросил король. — Где твой портал?

— Портал? — удивился Сэдрик. — Не знаю этого слова. Если ты про место, где лучше открыть вход в преисподнюю, то мне всё равно, в общем. Только под открытым небом. Мне земля нужна.

Король задумался.

— А зрелище — здорово страшное? Когда ты вход открываешь?

— Тебе понравится, — съязвил Сэдрик.

Король нервно рассмеялся.

— Я не о себе. А вдруг кто-нибудь ещё увидит?

— И что? Пусть смотрят, я за посмотр платы не беру. Не наша беда, государь… ну да, Кирилл, прости. Задумался.

Они не пошли есть на кухню. Эральд принёс нарезанный хлеб и нарезанный сыр для Сэдрика, а для себя что-то мясное — и из-за этого мясного они ели, повернувшись спинами друг к другу. Король пытался сбивчиво расспрашивать о чём-то, но Сэдрик отвечал односложно — он сосредоточивался на сложном обряде и настраивал себя на всё плохое, связанное с опасной магией.

Если государь не имел понятия об оплаченном шаге, а потому совершенно не переживал по поводу будущих ощущений, с ним связанных — то Сэдрик знал об этих ощущениях прекрасно и нервничал. Он давно привык к боли, с которой связана почти вся смертная магия, но шаг стоил больше боли — надо было как следует себя подготовить.

И Дар послушно наполнил тело жидким огнём. Сэдрик, ощущая только его, ничего больше, пропустил мимо глаз и ушей прощание короля с приёмными родителями, машинально закинул на плечи лямку рюкзака — и вышел во двор, не застегнув куртки.

Ему было жарко.

Дар сам повёл его. Сэдрику не пришлось выбирать место рассудочно — его выбрала разбуженная магической силой интуиция. Из памяти пропал путь к недостроенному или полуразрушенному зданию с тёмным и глухим пространством между глухими стенами. Чародейская мостовая, которую король называл «асфальтом», растрескалась, её покрывала жидкая грязь, но всё равно она великолепно подходила для работы. И мел, спрессованный в палочки, великолепно подходил для работы. Сэдрик скинул рюкзак и опустился на колени в эту слякоть, не чувствуя холода и сырости; он хорошо настроился — Дар рдел в его теле, как разгорающийся костёр.

— Сэдрик! Сэдрик! Мне-то что делать? — донёсся откуда-то из неизбывного далека голос короля, но Сэдрик отвлёкся от рисования пентаграммы с тройной защитой только на то, чтобы предостерегающе махнуть вымазанной мелом и грязью рукой и пробормотать, не оборачиваясь:

— Скрести руки и не дёргайся.

— Фантастика, — восторженно сказал король на другом конце Вселенной. — Как ты можешь так ровно…

— Заткнись, — приказал Сэдрик. Сейчас не до любезностей было. Он замкнул последнюю сферу силы и поднялся, чтобы наполнить Звезду собой.

И реальность лопнула, как кожура каштана в огне.

II

Кирилл боялся последнего разговора с приёмными родителями, но всё вышло совершенно не так, как он ожидал.

Мама чмокнула его в щёку, хихикнула и сунула ему в карман плитку шоколада. Отец улыбнулся и кивнул. И Кирилл вдруг понял: они переговорили, обсудили поведение своего бестолкового приёмыша — и решили, что это такая игра. Кирюша решил побродить по белу свету и изобразить взрослого. Нагуляется, проголодается — и придёт.

Кирилл беспомощно взглянул в лицо отца. Ни тени беспокойства он не увидел. Отец улыбался, будто кошмарного объяснения два часа назад вовсе и не было.

Даже тёмная аура некроманта поблизости не заставила родителей воспринимать Кирилла всерьёз и мыслить хоть сколько-нибудь критически.

И если до этого момента Кирилл ещё чуточку сомневался в необходимости такого отчаянного шага, как возвращение на родину из уютного и гостеприимного Питера, то сейчас последние сомнения отпали.

— Папа, — сказал он в отчаянии, — ты не забудешь о страховке?

— Серьёзный парень — страсть! — улыбнулась мама и ущипнула Кирилла за щёку, и отец тоже улыбнулся, кивнул успокаивающе.

«Конечно, деточка, конечно!» — ведь деточка не заказал билетов ни на самолёт, ни на поезд, не забронировал номер в гостинице, да и денег на дорогу не попросил. Правда, потратил все карманные на всякую ерунду — но всё равно, если судить здраво, куда деточка поедет при таком раскладе? В гости к приятелю на другой конец города. Ну — в пригород. Но не дальше.

Отец благополучно забыл почти всё, что Кирилл ему говорил. Кирюха вернётся через пару дней — и всё будет по-старому.

А может, и не забыл. Просто здраво обдумал — и не поверил. Ничего плохого ведь случиться не может. Чёртова благодать не позволяет родителям принимать всерьёз «болтовню ребёнка» — и присутствие некроманта не меняет положения.

«Ребёнок» — сначала талисман, а уже потом человек. Если вообще человек.

Кирилл снова ощутил великую сушь в душе.

Пока у дверей квартиры происходил этот мильон терзаний, Сэдрик, не торопясь, спустился по лестнице. Его рюкзак висел на одной лямке, куртка — нараспашку. В руке он держал купленный в супермаркете туристический нож в ножнах, прижимая его к груди. Сэдрик вышел из парадной и остановился, глядя в небо.

— Ты чего? — спросил Кирилл: вид товарища его встревожил, почти напугал.

— Ничего, — Сэдрик медленно повернулся: в свете фонарей шрамы казались чёрными на совершенно белом лице, а дико расширившиеся зрачки сделали взгляд пустым. В глубине зрачков Кириллу померещился красноватый туман. — Иди за мной — и всё.

Бог мой, подумал Кирилл. Транс. Мой друг-ведьмак — в трансе.

Ему стало жутко. Только сейчас он понял до конца, что происходящее — всерьёз, что это не фантазия, не розыгрыш и не ролевая игра.

Шаг через ад — это очень забавно и лихо, если болтаешь об этом у себя на кухне. Но если рядом с тобой идёт настоящий чёрный маг, и волоски на руках встают дыбом от неописуемого и отвратительного ощущения, похожего на статический электрический разряд, только нестерпимее — уже не забавно. Совсем не забавно.

Не так, как пишут в книжках. Не так, как в компьютерной игре.

Ночной город вокруг вдруг показался Кириллу каким-то нереальным, как морок или голограмма. Улица была совершенно пустынна. Жёлтое марево электрического света придавало всему вокруг мертвенность паноптикума. Тени потемнели и углубились, каждая выглядела провалом в небытие. И Сэдрик шёл между расступающихся теней; Кириллу даже в голову не пришло попросить его не тащить нож на виду — это попросту не имело смысла.

Нас никто не встретит, подумал Кирилл, которого мелко заколотило. Ни гопники, ни полиция, вообще никто. Всё живое, наверное, разбегается с дороги. Это магия Сэдрика. Его транс что-то делает с реальностью. А я вот не умею швыряться файерболами и рушить взглядом бетонные стены — хотя в мире, куда мы направляемся, это было бы очень и очень ценное умение. Вряд ли Сэдрик — самый сильный чародей на моей далёкой родине — и я ему не помощник.

Какой драгоценный талант — нравиться девушкам и создавать вокруг себя разливанное море сиропного благополучия, подумал Кирилл с чувством, очень похожим на отчаяние — и тут Сэдрик свернул во двор дома, выселенного для капитального ремонта.

Створка ворот оказалась выломана. Кирилл вошёл за Сэдриком во двор-колодец, наполненный сумраком — только мутный отсвет с улицы не давал тьме сгуститься совсем. Сэдрик остановился, сбросил рюкзак с плеча на грязный асфальт и, по-видимому, тут же забыл о нём. Прижал нож в ножнах к боку больной рукой, здоровой неловко вытащил из кармана коробочку школьного мела, купленного всё в том же магазине. Коробочка раскрылась и мелки высыпались, но Сэдрик не обратил на это внимания, просто взял один — и, встав на колени прямо на грязный асфальт, принялся чертить на нём сложный знак, тройную многолучевую звезду.

Чёткость его движений поражала: это было похоже не на черчение по линейке даже, а на построение в AutoCADе. Мел чудесным образом не пачкался: казалось, что каждая начерченная линия вспыхивала белым — чертёж виднелся в темноте совершенно отчётливо. У Кирилла даже сорвался с языка какой-то восхищённый возглас, но Сэдрик оборвал его резко, почти зло, приказав стоять спокойно и скрестить руки на груди.

Кирилл скрестил. Ему было жарко от чувства, более сильного и глубокого, чем страх — предчувствия силы, изменяющей картину мира, но что-то заставляло наблюдать, хоть и содрогаясь внутренне.

Сэдрик отбросил в сторону стёртый кусочек мела, вынул нож из ножен, задрал рукав на увечной руке и сделал пару быстрых поверхностных надрезов — очень умело и очень спокойно, будто резал хлеб, а не собственную кожу. Кровь выступила мгновенно — Сэдрик дал ей потечь в центр пентаграммы и тут же шарахнулся назад. Светящийся багровый дым повалил из асфальта, будто кровь прожгла тротуар насквозь.

— Стоящий у врат, отопри! — приказал Сэдрик, и его голос прозвучал неожиданно сильно и гулко. — Заплачено за один шаг!

То, что произошло дальше, сознание Кирилла не смогло уместить целиком. Мир перед ним треснул и разъехался в стороны, как занавес, а за довольно-таки тонкой плёнкой реальности оказался какой-то мерцающий багровый кошмар, откуда пахнуло доменным жаром — и громадная, невообразимо ужасная голова, хуже всего в которой было сходство с человеческой, вытянулась на шее, тощей и длинной, как у диплодока, из озера бурлящего, плавящегося камня или металла очень глубоко под ногами, в туманной, парящей багровой бездне.

Рука Сэдрика, единственное, что осталось от реальности, схватила Кирилла за рукав и потянула вперёд, в эту разверстую пасть величиной с автобус. Кирилл успел заметить только зубы, растущие прямо из нёба, на которые ему сейчас надо было наступить — и тут же стукнулся ногами обо что-то твёрдое.

* * *

Ощущение было, как от прыжка с высоты.

Стояла сонная тишина, с мутных небес светила ущербная луна, наполовину прикрытая облаками — а вокруг был обычный лес, зимний лес, переживший оттепель и заморозки. Снег смёрзся в ледяную корку — и Кирилл стоял на этой корке, вдыхал терпкий, дымный запах зимы и леса и пытался прийти в себя и успокоить дико колотящееся сердце.

— Мой рюкзак ты не взял, — констатировал Сэдрик. — Жаль.

— Прости, — пробормотал Кирилл, мотая головой. — Прости меня. Я растерялся.

— Ничего, — сказал Сэдрик. — Я так и думал, что всё равно всё потеряем, не сейчас, так чуть позже. Кучу барахла через ад не протащишь… я так, просто спорить с тобой не хотел. Не расстраивайся.

— Всё равно досадно, — сказал Кирилл, постепенно выравнивая дыхание. — Чёрт, твой спальник…

— Не переживай, — сказал Сэдрик рассеянно. Он то ли оглядывался, то ли принюхивался. — Не уверен, что понадобится… да и вообще… что-то занесло меня. Спальник, носки эти, мыло… Я сейчас думаю, что тряпьё старое моё ты зря выкинул.

— Да ладно! — удивился Кирилл. — Это уже не одежда была. Удивляюсь, как ты до воспаления лёгких не замёрз… И — слушай, кровь же надо остановить, что ты прямо так рукав опустил…

— Уже остановилась, — сказал Сэдрик, не глядя на Кирилла. — После обряда быстро закрывается. Быстрее, чем простые ранки. Успокойся.

Кирилл и успокоился. Лес был, как на Карельском перешейке: в бледном лунном свете вполне различались сосновые стволы, обыкновенные сосны, каких под Питером множество, а между соснами темнел кустарник, опять же, обычный, не осыпанный золотыми ягодами. Тускло поблёскивал наст; в этом мире тоже, как видно, была затяжная оттепель — снег почти сошёл даже в лесу, лежал отдельными холмиками среди чёрной, прихваченной лёгким морозом земли. Необычно тёплая зима.

Из-за всего этого — из-за лёгкого морозца, из-за обыкновенных сосен, обыкновенной луны, корки наста, знакомого запаха зимнего леса — ощущение инобытийности пропало у Кирилла вовсе. Распахнутая огненная пасть уже растворилась в памяти, превратилась в спецэффект, когда-то виденный в кино, в приснившийся кошмар, в галлюцинацию. Всего и случилось, что фантастически мгновенный перенос из Питера за город, подумал Кирилл и удивился тому, как сознание строит защиту от реальности.

За какие-то две-три минуты сознание воздвигло укрепрайон с колючей проволокой, окопами полного профиля и пулемётными гнёздами — и не хотело впустить в себя безумную мысль, что невозможно сейчас пойти к железной дороге, сесть на полустанке в электричку и приехать домой.

А ведь невозможно, подумал Кирилл — и его спине стало холодно.

Через баррикады, выстроенные сознанием, едва пробился голос Сэдрика.

— Немного промахнулись, — говорил Сэдрик. — Совсем чуть-чуть, даже мили не будет. Вон там, — и махнул рукой, — я открыл врата, когда шёл тебя искать. Прямо чувствую, как там тепло от звезды. Так что удачно попали, как следует.

— Мы не заблудимся в лесу? — спросил Кирилл чуть дрогнувшим голосом.

— Нет, — Сэдрик отрицательно мотнул головой. — Тут я очень легко найду дорогу, поэтому и выбрал этот лес. Во-первых, мне знакомо всё… а, во-вторых, тут нам с тобой сравнительно безопасно. То есть, около столицы сейчас все леса кишат всякой дрянью, здесь её больше всего, дряни — но здесь совсем другое дело…

— Погоди, — хрупкое ощущение реальности снова поплыло в душе Кирилла, смещая и спутывая понятия, подыскивая в этом бреду что-то знакомое, на что можно положиться. — Какой дряни? Хищных зверей?

Сэдрик хмыкнул.

— Зверей тут почти нет. Звери от столицы прочь подались. Даже оленей в королевский парк из Синих Ельников возят, или вепрей, там… Зверям тут не очень нравится. Только волки остались, да и тех я давно не видал.

— А какая же тогда… — начал Кирилл, и в этот момент ему померещилось еле заметное движение в кустарнике.

Что-то там шевелилось, более чёрное, чем ночная темнота — и вдруг открыло жёлтые горящие глаза в чёрной пустоте. Ужас врезал под дых с такой силой, что Кирилл чуть не вскрикнул.

И спросил, с трудом взяв себя в руки, надеясь, что удаётся говорить непринуждённо:

— Сэдрик, а что это там… копошится?

Сэдрик взглянул, и его глаза сузились в злые щели.

— Ага, — кивнул он. — Вот такой дряни тут и полон лес. Оно самое. Но ты постарайся не бояться, они на страх идут. Ничего они нам не сделают, я им не чужой… хотя ты — тоже.

— Это как? — спросил Кирилл, которого из жара кинуло в холод.

— Мы с тобой сейчас, знаешь, куда идём? — Сэдрик улыбнулся, и Кирилл понял, что ободряющая улыбка сделана специально для него. — Мы идём к дороге, которая ведёт из столицы в монастырь Святого Луцилия. Если пойти прямо, выйдем как раз к часовенке над родником, её лет сто назад монахи выстроили. Там, в часовне этой, барон Гектор похоронен. Понимаешь?

Сердце Кирилла на миг замерло — потому что он вдруг иррационально и невероятно вспомнил Гектора.

Просто внезапно понял, кто был тот громадный белобрысый мужик рядом с мамой — в мучительном сне, приснившемся прошлой ночью. Не отец. Барон Гектор. Который прикрыл его, Кирилла, короля Эральда, от адских гончих. От таких же, как…

И ужас стёк с Кирилла, как вода, сменился вспышкой ярости — кажется, впервые в жизни. Кирилл нагнулся, поднял кусок ледяной корки и изо всех сил швырнул его в кусты.

— Пшёл вон! — сорвалось с языка. — Пшёл! Мразь такая!

В кустах как-то всхрюкнули — и растворились во мраке.

— Молодец, здорово! — сказал Сэдрик с удовольствием. — Круто. Смотри, боятся тебя… а я уже собирался сам их шугануть. Здесь тварям отец мой, старый бес, выход в мир людей открыл, так у меня есть кое-какая власть над ними, ну, ты понимаешь. Кровь. Но то, как ты сделал — это гораздо круче. Потому что — ты ж это тоже понимаешь, да? — они на тебя натасканы.

— На меня… — линия укреплений, выстроенная в мозгу, была прорвана, мир обрёл резкость и всё стало прозрачно и понятно. — Я уже не тот младенец, Сэдрик, — сказал Кирилл. — Я чувствую, что они не прочь бы меня сожрать, но не могут.

— Ну да, — сказал Сэдрик почти весело. — Всё работает, благой государь. Нечистая тварь тебя боится. По крайней мере, мелкая. Пойдём к дороге, ты же не хочешь в лесу жить остаться? — и направился навстречу луне.

— Почему — мелкая? — удивился Кирилл. — По-моему, с хорошего медведя.

— Я не про размер, который видно глазами, — не меньше удивился Сэдрик. — Это же просто видимость, чара, наваждение. Темнота, ветки, снег… Нет, ну, простеца, конечно, сожрёт, особенно, если — сворой…

— Гектор был простец?

— Ага. Солдат. Верил в то, что видел. Ты не верь. Тут много просто видимости. Ад, он, знаешь, любит врать. Собственно, он почти целиком из вранья. Поэтому слушай Дар, белый Дар плохого не посоветует. Пойдём к дороге.

Кирилл пошёл за Сэдриком, удивляясь новой остроте восприятия. Темнота уже не казалась такой непроницаемой, и в ней ощущались невидимые твари — боялись подойти близко, но шли следом шакальей стаей, голодная нежить. Глубокую тишину ночи хотелось назвать мёртвой; Кирилл вслушивался в неё и постепенно осознавал: ни звенящего стона далёкой электрички, ни шума автомобильного мотора, ни гула пролетающего самолёта он больше не услышит никогда.

Ночь этого мира — стылая тишь девственного леса… Хотя какой же он девственный, проклятое место! Над душой этого леса в день рождения Кирилла-Эральда совершили слишком серьёзное насилие, чтобы слово «девственный» подходило к нему хоть как-то.

И дымный терпкий запах, такой восхитительный и свежий, уже не превращал этот путь в ночном лесу в прогулку где-то рядом с дачей на Карельском перешейке.

— А идти далеко? — спросил Кирилл.

— Не… очень… — сказал Сэдрик так, будто прислушивался или принюхивался к чему-то важнее слов — рассеянно. — Час, быть может. И переночуем в часовне. Рядом с Гектором — там неплохо, как ты понимаешь.

Кирилл кивнул, сосредоточился на дороге. Идти по сосновому бору было неожиданно легко: сухой мороз после оттепели прихватил грязь и превратил в твёрдую поверхность, а остатки снега покрыла корка наста. Мешала только темнота — но луна выскользнула из-за туч, её тусклый свет отражался от наста; стало светлее, да и глаза постепенно привыкли к мраку.

Сэдрик искал путь, как ищейка — казалось, больше по запаху или другому чутью, чем по зримым ориентирам. Кирилл положился на чутьё Сэдрика и наблюдал, скорее, не за лесом, а за собой. И поражался упрямому нежеланию чего-то внутри души признать пребывание в другом мире: даже ощущение крадущихся в темноте адских гончих уже не убеждало. Тоненький голосок фальшивого здравого смысла теперь пытался убедить бодрствующий разум Кирилла, что хрюкающая желтоглазая тварь в кустах и волны немотивированного отвращения, то и дело окатывающие его с головы до ног — всего-навсего плод его воображения.

И Кирилл тратил неоправданно много усилий, чтобы убедить себя: началась игра на другом поле. Старые убеждения и старый опыт тут не работают. Всё — настоящее.

Они прошли в сосредоточенном молчании довольно долго. Кирилл не мог бы сосчитать минуты или километры — вокруг был однообразный лес, то ярче, то тусклее освещённый луной, и к бесплотному копошению тварей в темноте Кирилл стал нерационально привыкать. Они не делали ничего плохого, даже не пытались напасть, не издавали никаких запахов и звуков, только буравили спину невидимыми глазами. Всё это делало адских гончих очень похожими на галлюцинации, а бурно реагировать на видения было бы нелепо.

Дорога в лесу сама по себе начала напоминать сон. Кирилл автоматически переставлял ноги и бессознательно ожидал, что сейчас проснётся — и вдруг налетел на Сэдрика, который неожиданно и резко остановился.

— Ой! Ты чего? — вырвалось у Кирилла, как у внезапно разбуженного.

Сэдрик посмотрел на него. Кирилл увидел отчётливое багровое свечение в глубине его глаз — как светились в сумраке глаза кошки Клёпы. Кошачий отсвет в глазах человека выглядел жутковато.

— Ты спишь на ходу? — спросил Сэдрик с еле заметной укоризной. — Нельзя так, разве это надо объяснять?

— А что случилось?

Сэдрик издал странный звук, то ли кашлянул, то ли всхлипнул.

— Мы уже почти пришли. Дорога — вот она, — и протянул здоровую руку вперёд. Кирилл, впрочем, ничего не разглядел в сумеречной мути между древесных стволов. — Но мне надо тут… свернуть. Случилось… кое-что. И… ну… в общем, надо мне.

— Надо так надо, — удивился Кирилл. — Тебе виднее. Пошли, конечно.

Сэдрик свернул и пошёл, как понял Кирилл, вдоль дороги, на некотором расстоянии от неё. Кирилл шёл за ним следом. Парковая чистота соснового бора сменилась валежником и разросшимися кустами, пробираться слало тяжелее, но в какой-то момент стволы сосен и заросли кустарника, похожего на вербу, расступились, и Кирилл увидел освещённую луной поляну и дорогу.

Сельская грунтовка, подсказал старый опыт. Далеко не шоссе. На такой, с позволения сказать, дороге и пара легковых автомобилей разминулась бы с немалым трудом.

Сэдрик пересёк поляну и снова углубился в лес. Заросли вербы стали гуще, через них пришлось проламываться — Сэдрик шёл напролом, ведомый своим странным чутьём — и кроме того, тут, у дороги, росли молодые сосны и ели, от крохотных, по пояс, до чуть больших, в человеческий рост. Кирилл раздвигал и раздвигал ветки, то упругие, то ломкие от мороза, то колючие — и вдруг вывалился из кустарника на открытое пространство.

И удивился, что наст не блестит. Заиндевелая поляна была совершенно черна в лунном свете.

На чёрной земле белело подобие человеческой фигуры, как голый сломанный манекен, вымазанный чёрной краской. Второй манекен, поменьше, тоже голый и сломанный, валялся чуть поодаль, рядом с грудой чего-то тёмного — может, мокрых и замёрзших тряпок. Кирилл поднял глаза и увидел третий манекен, одетый в белую, залитую чёрным рубаху, который зачем-то привязали к сосне.

Глядя на него, Кирилл сделал шаг вперёд — и чуть не упал, запнувшись о четвёртый манекен, лежащий прямо на пути, одетый в тёмное, поэтому не замеченный сразу.

— Что это? — спросил Кирилл. — Что это за фигня?

— Разбойники, я думаю, — отозвался Сэдрик глухо.

— Это — разбойники? — удивился Кирилл и нагнулся посмотреть поближе, но в темноте разглядел только белое лицо и чёрный раскрытый рот. Полез в карман за фонариком.

— Нет, конечно, — Сэдрик тоже полез в карман здоровой рукой. — Я хотел сказать — это разбойники их. Вчера или позавчера, когда я тебя в том мире искал, в общем.

Кирилл включил фонарик и чуть его не выронил. В синеватом луче искусственного света кровь казалась чёрной, горло под белым лицом было вспорото так глубоко, что в ране белели кости, а закатившиеся мутные глаза убитого смотрели куда-то за Кирилла, вверх.

Он кричал, подумал Кирилл — и желудок скрутило спазмом. Кирилл поспешно отвернулся, чтобы не блевануть на труп. Луч фонарика метнулся по поляне. Кирилл успел заметить вспоротый живот голого мертвеца и обнажённую женскую грудь, под которой зияла чёрная дыра.

Его хватило только на то, чтобы отбежать в сторону. Кирилл вломился в кусты, и его вырвало. Он кашлял, пытаясь справиться с новыми приступами тошноты, чувствовал мучительный стыд, но ничего не мог поделать со своим телом.

Потому что оборона подсознания, не желавшего воспринимать происходящее всерьёз, была, наконец, прорвана окончательно. Кирилл вернулся домой, в страну, где правил ад. Они с Сэдриком наткнулись на поляне на ограбленных и убитых людей. Помочь уже нельзя и сделать ничего нельзя. Эта мысль вызвала у Кирилла очередной спазм желудка и приступ тоски и одиночества.

— Ты там жив ещё? — окликнул Сэдрик, вроде бы, насмешливо, но Кирилл расслышал в его голосе отзвук сочувствия.

Кирилл вытер рот ладонью и заставил себя выбраться из кустов на поляну. Облака разошлись, луна светила ярко, и Кирилл видел куда яснее, чем ему хотелось бы.

Увидев место убийства в лунном свете, он слишком много понял. Понял, что женщину насиловали прежде, чем убить. Что тот, с распоротым животом — мальчишка лет двенадцати-четырнадцати, не старше. Что в привязанного к дереву швыряли ножи. И это было так ужасно, что Кирилл отвернулся, глядя в темноту леса, и сделал несколько глубоких судорожных вдохов.

Ночь и маленький мороз. Свежий холод.

Белый король. Хлюпик сопливый.

Отчаянным усилием воли Кирилл заставил себя снова смотреть — и понял ещё одну вещь. Сэдрик был занят. Он чертил на пропитанной замёрзшей кровью земле лезвием ножа — и каждая тонкая бороздка на миг вспыхивала синеватым светом.

— Ты что делаешь? — спросил Кирилл сипло.

— Их упокоить надо, — сказал Сэдрик, не оборачиваясь. — Я тебя затем сюда и притащил.

— Похоронить?

— Хорошо бы похоронить. Но мы с тобой не справимся. Земля замёрзла, да и копать нам нечем. Поэтому я их только отпущу отсюда — и всё.

Кирилл моргнул.

— Как это — «отпустишь»?

Сэдрик закончил чертёж, встал с колен, вытер нож об штаны и принялся засучивать рукав над многострадальной увечной рукой.

— Ты же видишь, — сказал хмуро, — как их убивали. Думаешь, их отпевал святой наставник?

— Но ты же не священник, — Кирилл отметил, что у него нашлись силы удивиться.

— Я некромант. Отпущу души, пока их здешняя нежить не сожрала, а там они уже с Господом разберутся сами. Прости, не мешай пять минут.

Кирилл отошёл. Сэдрик, бормоча что-то скороговоркой, уже ожидаемо надрезал кожу, чтобы на землю пролилось немного крови. Никакого пламени на сей раз не получилось, но из центра звезды потёк белый холодный туман — и Кирилл с ужасом увидел, что туда, к центру чертежа, от мёртвых тел по земле стекаются бледные струйки, похожие на струйки сигаретного дыма.

Кирилл отступил на шаг, вдавился рюкзаком за плечами в упругий кустарник и смотрел, цепенея от ужаса, как из тумана собрались бледные подобия человеческих фигур — без плоти и чёткой формы, как мутные клубящиеся призраки.

Их было пять. Кириллу показалось, что он слышит их голоса — как шелест ветра в кронах деревьев — но слов он разобрать не мог.

— Всё уже прошло, сударыня, — сказал Сэдрик. — Больно больше не будет. Не беспокойтесь.

Один из призраков скользнул к Сэдрику, но тот вытянул руку ему навстречу.

— Не надо, — сказал он тихо. — Уже не поправишь. А Господь в курсе, он встретит. И муж ваш встретит. Не тревожьтесь.

Другая тень колыхнулась в сторону, но Сэдрик преградил ей дорогу ножом.

— Нельзя тебе! — приказал он резко. — С матерью пойдёшь. Нечего тебе тут шляться, мститель… Простите, сударыня.

Духи лепетали ещё что-то, но Сэдрик мотнул головой и раздражённо сказал:

— Слушайте, я не святоша! И не судебный поверенный! Вы мученики, вас встретят, больше я ничего не могу сделать. Кончайте из меня душу тянуть, — он ещё раз надрезал руку и протянул теням окровавленный нож. — Вот. Больше ничего не дам. Силы у вас есть — валите отсюда!

Духи, шелестя, вплыли в центр звезды, сливаясь в один туманный столб. Туман, как дым, колыхаясь, поднялся в небо и медленно развеялся среди полупрозрачных ночных облаков.

Сэдрик устало вздохнул и принялся облизывать порезы.

— Может, йодом? — подал голос Кирилл.

— Заживёт, как на собаке, — буркнул Сэдрик. — Пошли на дорогу, всё.

Кирилл поправил на плече лямку рюкзака. Он чувствовал себя чудовищно уставшим, во рту всё ещё сохранялся нестерпимый вкус, а на душе было очень тяжело.

Пришлось вытащить из рюкзака бутылку воды, прополоскать рот и сделать пару глотков. Вода смыла вкус рвоты, но легче не стало.

Сэдрик направился прямо сквозь заросли к дороге.

— Вот тут на них и напали, — сказал он, выходя из кустов. — Засада была. Вон, дерево сваленное, — и ткнул носком ботинка лежащий вдоль дороги ствол сосны. Свежесрубленный комель его светлел в темноте. — Стали убирать бревно с дороги, а их и того. Да и украли-то барахло какое-то… Хотя, конечно, дормез, лошадей четвёрка, на тётке были цацки всё-таки…

— А о чём они тебя просили? — спросил Кирилл дрогнувшим голосом.

Сэдрик хмыкнул.

— Известно. Да что ты встал, пойдём, нам вон туда… Тётка — что земли выморочные остались, деревня какая-то, я не вслушивался. Поздно уже жертвовать на бедных, чего там… Пацан — что отомстить надо. Очень надо, конечно — ещё одну голодную тварь заводить в этом лесу. Он бы тут быстро превратился в погань, мститель… Дворня её — о своём о чём-то. Да какая разница! Они же мёртвые!

Кирилл шёл за ним и чувствовал, как от слов Сэдрика мыслям возвращается ясность. Сэдриков взгляд отдавал запредельным цинизмом, но без него Кириллу было бы не справиться с ужасом и жалостью. Сейчас душевная боль начала потихоньку отпускать.

— Слушай, — спросил Кирилл уже спокойнее, — а как разбойники ухитряются устраивать засады в этом лесу? Там ведь — твари, адские гончие и прочая нечисть…

— Так разбойники их видят, ты думаешь? — усмехнулся Сэдрик. — Ни фига. И всё очень здорово получается: разбойники прикармливают тварей смертями — и собственными душами заодно. Тут раз пять убьёшь — и душе амба. Я думаю, половина из тех, кто тут разбойничает, уже сами почти что твари.

Кирилл смотрел на лесные стены, на высокое лунное небо над дорогой, слушал рассуждения Сэдрика — и пытался уложить произошедшее в голове.

После дикого обряда условных похорон они с Сэдриком уходят прочь, бросив тела убитых людей валяться в лесу, не прикрытые землёй, обезображенные и нагие. Сэдрик отпустил души — и это уже хорошо?

Ведь некого звать — никто не придёт. Нельзя вызвать милицию, скорую, никто не заберёт трупы в морг, чтобы похоронить их по-настоящему, никто не станет фотографировать место преступления и собирать улики, чтобы найти убийц. Убийцы, озверевшие от безнаказанности, будут бродить по этим кошмарным лесам и дальше, обесчеловечиваясь всё больше и прикармливая кровью тварей из ада. Никакой справедливости. Никакой защиты тем, кто будет проезжать по этой дороге.

Потому что ад правит на Святой Земле.

И именно Кириллу надо что-то сделать с этой кромешной безнадёгой, как-то спасать, защищать, беречь — но как?! Куда бежать? К кому обратиться? И что это даст, если ад буквально у власти?

Как это выглядит в действительности — «ад у власти»? Что есть у короля-узурпатора, лишённого души? Адский спецназ? Палантир, в котором сейчас отражаются Кирилл и Сэдрик? Демоны? Драконы? Вампиры? Что?

С чем предстоит столкнуться? И разве можно справиться с этой чудовищной силой, оставляющей искалеченные застывшие тела на пропитанной кровью земле?

Кирилл мотнул головой, отгоняя бесполезную тоску. Такие задачи всё равно никогда не решаются с налёта. Надо смотреть и думать.

Впереди уже виднелась часовня, о которой говорил Сэдрик: луна золотила шпиль-стрелу, и металлический глаз на шпиле сиял в лунном свете голубым, огранённым, как бриллиант, стеклянным зрачком.

Кажется, именно при виде этой часовни Кирилл впервые подумал, что о Средневековье речь не идёт. Во всяком случае, о том, что так звалось в том мире, где он вырос. Это сооружение из странного сна, иномирная готика, не вписывалось в рамки его школьных представлений о человеческой истории.

В этом мире, быть может, были сосны, кошки, лошади и луна. Но сам мир был другой, с другими мерками. И часовня с сияющим глазом на шпиле показалась Кириллу более чуждой, чем обряд с призраками на лесной поляне.

Но, когда Кирилл и Сэдрик подошли, когда Сэдрик тронул дверь из ажурной чугунной решётки, и дверь открылась, не скрипнув — вот тогда Кирилла вдруг посетило озарение, такое яркое, что он зажмурился.

Отсюда его забрали. Сюда он вернулся. Король Эральд. Он стоит на том самом месте, куда его — младенца положил Гектор. И эти чугунные воротца были заперты в ту ночь, отрезав Гектору путь к спасению. Теперь монахи не запирают их никогда — Кирилл увидел скобу для висячего замка, сплющенную так, чтобы замок нельзя было вставить. Символ. Напоминание.

И от этой сплющенной скобы повеяло неожиданной надеждой. Монахи не просто помнили Гектора. Они позаботились о том, чтобы твари из ада больше никого не убили на священном пороге. Кто-то, видимо, молился тут, прося прощения — и у Творца, и у страдающей души солдата, заслонившего собой ребёнка.

— Заходи, — окликнул Сэдрик из тёмной холодной глубины часовни, и Кирилл вошёл.

Пространство внутри было крохотным, но высоким и гулким; в темноте журчала вода — и звук этот казался очень громким.

Сэдрик вынул из кармана зажигалку, чиркнул пьезой и зажёг крохотный огонёк в чашечке на трёх тонких ножках, стоящей на каменном постаменте — Кирилл подумал, что этот постамент и есть алтарь. Огонёк озарил картину на штукатурке: неописуемый и не очень человеческий лик, древний и юный, с бездонными глазами, в которых мерцал целый космос, лик, осиянный солнечной короной. Творец.

Религиозным Кирилл не был никогда, но этот странный лик, написанный на старой штукатурке, вызвал непривычный подъём в душе. Истинная вера? Вера предков? Откровение? Генетическая память?

— Вот и я, Господи, — сказал Кирилл, уверенный, что его слышат. — Дома. Здравствуй.

Сэдрик хмыкнул.

— Эх… а я был уверен, что Творец чудо явит.

— Мы ещё не заслужили, — улыбнулся Кирилл. С его точки зрения чудеса уже были.

При свете лампадки-коптилки он оглядел внутренность часовни. Родничок бил прямо в чаше для святой воды; для верующих чаша всегда была чудесным образом полна. Сток, по-видимому, был где-то под каменными плитами пола и создавал забавный акустический эффект — тот самый милый звук, ради которого люди заводят водяные часы и домашние фонтанчики. Журчание, отражённое камнем, умиротворяло и завораживало.

Несколько каменных плит напротив фрески были приподняты над полом. Кирилл догадался, что это могила, раньше, чем разглядел надпись, выбитую в камне: «Барон Гектор из Солнечной Долины, оруженосец государя Эральда». Барон Гектор лежал так, чтобы оказаться лицом к алтарю, если решит встать, подумал Кирилл. Видимо, имеется в виду, что он встанет в день Страшного Суда… если Страшный Суд упоминается в здешнем священном писании.

Оруженосец короля Эральда… Какая печальная ирония…

Кирилл присел на корточки у могилы, тронув холодный камень.

— Здравствуйте, Гектор, — прошептал он еле слышно. — Мне так жаль, что я вас почти не помню… Но я знаю, как вы за меня сражались, мне это снилось. Спасибо вам. Мама вас, наверное, уже поблагодарила, да? Вы ведь с ней и с отцом — в раю?

Кирилл ощутил жар неожиданных слёз и смутился. Оглянулся на Сэдрика.

— Не обращай внимания, — сказал Сэдрик. — Молись, считай, что меня нет. Я бы тоже за него помолился, но я проклят, меня не услышат.

— Господи, — шепнул Кирилл почти беззвучно, — Сэдрик ведь ерунду городит, да? Наговаривает на себя? Он ведь, по сути, тоже оруженосец короля Эральда, я — Эральд, я догадался. Я вообще хорошо, кажется, понимаю Твои знаки и намёки, только молиться не умею, прости… но Ты ведь понимаешь, что я молюсь за него?

Вправду ли в часовне стало чуть теплее, или Кириллу это показалось — он так и не понял.

* * *

Принцу Бриану снился яркий сон.

Ему часто снились сны, наполненные бредовой яркостью, но обычно они были бессвязны, муторны и абсурдны. Из таких снов разум всплывал, как из болотной жижи — с неимоверным трудом, в боли и тошноте — и реальный мир оказывался серым, как дорожная пыль.

Всё бывало припорошено этой пылью, даже свет.

Но этой ночью сон не был похож на бред — ни фантасмагорических видений, ни муторной нелепой работы, вроде бесконечных и бесплодных попыток прочесть нескончаемый, дико запутанный, внешне бессмысленный, но таящий глубочайший судьбоносный смысл документ.

Бриану снилось, что он входит в храм Святой Розы. Бриан давно и истово ненавидел это место: ему казалось, что на каменных плитах, на стенах, даже на росписи и мраморе статуй — на два пальца какой-то омерзительной слизи, невидимой, но осязаемой. Но во сне храм был другой.

Будто… до. До всего. Светел и чист.

Каменные плиты пола золотила сияющая в храмовых окнах луна — и заалтарный образ словно подсвечивался изнутри. Не так, как теперь.

И рядом с чашей святой воды, в лунном свете, стоял белокурый мальчик, похожий…

На статую Божьего вестника?

На Амалию? Или на брата?

Нет, не на брата. У покойного брата не могло быть такого выражения лица, такого взгляда, кроткого и непреклонно упрямого. Нет… на неё.

Так бы выглядел её давным-давно умерший младенец, будь он жив. Сейчас он был бы ровесником твари.

Призрак. Такой явственный, словно явился во плоти. На нём — странный костюм, светлые волосы подстрижены коротко. Он печально смотрел на Бриана, и от его взгляда у Бриана сильнее тела болела душа. Разрывалась между ужасом, тоской и абсурдной надеждой.

— Здравствуйте, дядя, — сказал мальчик. — Простите, я не могу понять, вы ещё живы или уже умерли?

От слов Бриану стало больнее, чем от взгляда. Потому что мальчик, король, не был ни призраком, ни демоном, ни вестником-мстителем. И в тоне его не было ненависти. Более того — Бриану послышалось невозможное сочувствие.

— Я жив, — сказал Бриан глухо. — Пока. К сожалению.

— Вы очень больны, да? — спросил король. — Я вижу, как вам тяжело стоять.

— Никак не подохну, — сказал Бриан в тоске. Он казался сам себе шелудивым псом, ползущим на брюхе. — Ад… обманул меня. Я думал, всё начнётся после смерти. А оно уже началось… оно бы-ыстро началось… Ты ведь… добить меня пришёл, да? — спросил он в отчаянии. — Отомстить? За мать с отцом, да?

Король вздохнул. На его лице так и не появилось ни злости, ни отвращения — одна глубокая печаль.

— Месть их не вернёт, — сказал он с горечью. — И… вы ведь уже не тот человек, что убил отца и маму. Вы — больной старик. Дядя, сколько же вам лет? Вы ведь моложе отца, да?

— Тридцать восемь, — с трудом выговорил Бриан. — Я ещё не стар. Это… плата. Мне было предсказано, что с меня… возьмут… плату… а я был так глуп, что думал о деньгах. А ад берёт только жизнью, государь. Я, дурак и сопляк, понятия не имел, что творю.

— Не плачьте, пожалуйста, — сказал король. — Вам надо присесть… жаль, что тут нет стульев.

Бриан тяжело опустился на колени, взглянул снизу вверх:

— Государь, мой племянник, — сказал он, не сомневаясь ни единого мгновения, — милости не прошу, не смею, но позвольте вам присягнуть. Вы ведь правда вернулись? С неба, из рая — откуда там… вернулись во плоти? Это вещий сон?

— Я вернулся, — сказал король. — Правда. Адские псы растерзали только Гектора. Я уцелел.

— Вы четвертуете меня, когда вернёте себе трон, — прошептал Бриан. — Это будет правильно, я только порадуюсь. Может, казнь хоть как-то зачтётся… вместе с раскаянием. Только верните себе корону, я вас умоляю. Пожалуйста.

Он бы обнял ноги юного короля, но не посмел его коснуться. Перед Брианом стоял благой государь из легенд, он, очевидно, мог исцелять наложением рук… а исцеление Бриана только продлит и без того чудовищно длинную пытку.

И может повредить самому государю — искорке надежды.

— Я сделаю всё, что смогу, — сказал юный король. — И вы могли бы мне здорово помочь и хоть немного исправить зло, которое причинили. Я ведь ничего не знаю. Меня не учили быть королём. Я только хочу, чтобы убрался ад…

— А я-то как хочу, чтобы убрался ад! — вырвалось у Бриана с рыданием. — Будь я проклят, я бы всё отдал, чтоб он убрался, но у меня больше ничего нет! Ничего! Я — нищий, один, больной старик! Вы — истинный король, помогите же, помогите!

Он дёрнулся к государю, уже не владея собой, желая страстно дотронуться и хоть на краткий миг ощутить живое тепло, протянул дрожащую руку — но тут всё вокруг затряслось, раскололось и провалилось в кромешную тьму.

Бриан проснулся.

За окном опочивальни еле брезжил серый зимний рассвет.

Бриан чувствовал себя чудовищно уставшим, словно прошёл по подземному ходу до храма Святой Розы наяву, а не во сне. Он думал, что у него не хватит сил шевельнуть рукой, но, несмотря на усталость, смог дотянуться до столика у кровати.

Колокольчик для камергера. Стакан с питьём. Бальзам или отрава в этот раз? Бриан позвонил.

Камергер вошёл в опочивальню с елейной миной, скрывавшей физическое отвращение.

— Принеси мне воды, — приказал Бриан. — Просто воды. Чистой.

— Ваше высочество, — возразил камергер слащаво, — лейб-медик, заботясь о вашем бесценном здоровье, запретил вам…

— Воды! — у Бриана хватило сил и духу повысить голос. Он чувствовал себя так, словно превратился в тень себя прежнего, ещё с волей и гордостью. — Сию минуту!

Камергер поклонился, вышел.

Липкая сволочь.

Бриан ждал, облизывая саднящие сухие губы.

Камергер пропал. Зато вошёл… гад. Тварь.

Юность, сила и красота Бриана перешли в тварь целиком. Прекрасное тело и точёное лицо твари обманывали и обманывали — и подданных, и послов — но не могли обмануть Бриана: опальный принц отлично видел мёртвые глаза над ослепительной мальчишечьей улыбкой.

— Ваше высочество, батюшка, — сказал гад весело, — доброе утречко. Вам получше, правда же? Правда?

Бриан молчал.

— Не стоит капризничать, батюшка, — сказал гад тем сюсюкающим тоном, каким говорят с непослушным дитятей. — Если вы будете привередничать, то никогда не поправитесь. И я очень огорчусь.

— Алвин, — заставил себя сказать Бриан, — прикажите моему камергеру принести воды. Я хочу пить, а бальзам Марбелла не утоляет жажды.

— Если бы не бальзам Марбелла, вы бы давно умерли, — сказал гад, пародируя скорбь. — А вода вам вредна. Не привередничайте, батюшка. Подать вам кубок?

— Принеси мне воды! — рявкнул Бриан из последних сил и толкнул столик локтем. Кубок съехал по столешнице и грохнулся на пол. — Воды, ад вас всех разрази!

— Ба-атюшка! — протянул гад с весёлым изумлением. — Ну как это вы так неаккуратно?! Смотрите, всё пролили… теперь вам придётся подождать, пока Марбелл приготовит новую порцию. Ах, как это досадно, бедный батюшка.

Бриан скрипнул зубами от ярости и бессилия. Гад, брезгливо переступив приторный тёмный ручеёк на полу, приказал камергеру, торчавшему, как оказалось, за дверью:

— Ульрис, прикажите вытереть пол, там батюшка лекарство пролили, — и, насвистывая, вышел из опочивальни Бриана.

Бриан отвернулся к стене, чтобы не видеть своего отражения в зеркале, заботливо повешенном самым удобным образом: только в одном положении Бриан не видел гниющего полумертвеца в атласе, золотом шитье и меховых оторочках роскошной постели. Зеркало ни на миг не давало ему забыть, как он выглядит: лысый череп, обтянутый кожей в мокрых язвах, глаза в чёрных глубоких впадинах и губы, потрескавшиеся от постоянной жажды.

Яд жёг тело Бриана изнутри, дико медленно, но неотвратимо — и не было капли воды, чтобы затушить этот жар. Кто-нибудь даст умирающему хоть глоток?!

* * *

Король вошёл в лабораторию Марбелла Междугорского без стука — и помешал своему лейб-медику и советнику думать. Остановился в дверях, взглянул сверху вниз, сказал, насмешливо улыбаясь:

— Вот чем ты занят… Твой король скучает и в досаде, ты отослал лакеев, не являешься на зов — почему бы это? О, у тебя нет времени служить! Вместо этого ты, как старая шлюха, со вздохом рассматриваешь в зеркале свою мерзкую рожу! Очевидно, правда, что все некроманты — мужеложцы. Хочешь понравиться маршалу, Марбелл?

Марбелл поднял от зеркала бесцветные глаза:

— Ваша манера обращаться к верным слугам прелестна, ваше величество, — сказал он холодно. — К сожалению, я, грубый плебей, не в состоянии оценить её вполне. Прошу вас позволить мне покинуть столицу.

Король досадливо сморщился и махнул рукой.

— Да что ты лезешь на стенку в ответ на любую шутку, Марбелл? Отлично знаешь, что я в тебе нуждаюсь и люблю тебя — а ты не любишь своего короля. Ты неблагодарный мерзавец, всё-таки.

Он ведь искренне ждёт, что я буду церемониально объясняться ему в любви, удивился Марбелл. Забавно, что демон обожает это слово. «Я люблю тебя», — как смешно и стыдно. Он ведь понятия не имеет, что это значит. Просто ожидает, что начнут пресмыкаться. Ладно, пусть.

— Я вам благодарен, ваше прекрасное величество, — возразил Марбелл. — Вы создали мне великолепные условия для работы, как я могу этого не ценить и не любить вас… Осмелюсь покорнейше просить вас вернуть на место этот сосуд: в нём раствор Серого Дракона, пары этого вещества убивают мучительно и быстро, я опасаюсь за вашу бесценную жизнь.

Алвин хмыкнул и поставил запаянную колбу на стол.

— Мой папаша что-то разбуянился сегодня, — сказал он. — Не такой полудохлый, как всегда. Что ты ему плеснул вчера?

Марбелл ощутил сильное желание швырнуть в стену что-нибудь стеклянное, но усилием воли сохранил внешнюю невозмутимость.

— Государь, ваш отец получил вчера ровно то же, что и обычно. Но на людей, случается, действуют и другие силы, не одна алхимия. Воспоминания. Сны. Предположу, что нынче ночью вашему отцу приснился тревожный сон. Ваша мать. Или ваша сестра.

Взгляд короля стал подозрительным.

— И что же, сон может поднять его с постели?

— Не думаю, — ответил Марбелл, пожав плечами. — Его уже ничто не поднимет с постели. Его тело разрушается, воля и разум — тоже. Впрочем, если вы опасаетесь, мы можем покончить с принцем в любой момент. Я заменю Красное Солнце Вишнёвым Цветом — и он отправится в дальний путь тут же, как пригубит своё лекарство.

На лице короля появилось очень знакомое Марбеллу выражение, каждый раз вызывавшее у него приступ гадливости — этакая невесёлая усмешечка, даже, пожалуй, похотливая.

— Я так не желаю, — заявил Алвин. — Я не хочу лишаться удовольствия видеть батюшку, когда мне захочется. И мне интересно, сколько он протянет, выпивая каплю твоего Красного Солнца каждый день. Разве тебе не интересно? Ты же учёный человек!

— Да, да, — рассеянно кивнул Марбелл. Ему хотелось смотреть в зеркало. — Конечно, ваше прекрасное величество. Всё будет, как вы желаете.

— Ты меня слушаешь?! Да в каких ты облаках витаешь нынче, прах тебя побери, Марбелл?!

А я ведь хотел с тобой это обсудить, демон, подумал Марбелл с отвращением. Предупредить тебя. Как благодарный верноподданный, которому уже второй год обещают титул и второй год не выполняют обещания. Ты забавляешься моим положением плебея во дворце — постоянной чередой моих мелких унижений. А я ведь действительно хотел тебя предупредить. Но ты снова не сдержался и сравнил меня со старой уродливой шлюхой, да ещё и мужеложцем обозвал, какая жалость!

Ты, конечно, очень силён. Весь ад за тобой, это власть. Но ты глуп и поверхностен — и при жизни никогда не станешь другим. Видимо, житейской мудростью заведует душа, а её ты лишён. Тебе всё равно, кого мучить — лишь бы мучить. Я тебе нужен, но ты не можешь не наступить походя на моё безобразие, демон.

Говоря при этом о своей любви.

Что ж. Вероятно, тебе было бы очень полезно узнать то, что знаю я. Но не узнаешь, бесценный государь. Старый уродливый Марбелл видит в зеркале кое-что, тебе незаметное — но ты не способен подумать об этом. Тебе не интересно.

Тебе пригодилась бы моя наука. Она давалась бы тебе. Но тебе не интересно. Дурак.

— Я немного рассеян, прекрасный государь, и прошу меня простить, — сказал Марбелл кротко. — Сегодня ночью начала стареть луна в созвездии Клыкастого Змея, а Кровавая Звезда ей противостояла. Какое-то мутное время…

— Да, — перебил король. — Время мутное. И у меня ломит виски — дай мне что-нибудь от головной боли, отравитель! — и коротко хохотнул.

Ты прав, подумал Марбелл. Мне крайне невыгодно тебя травить. Во-первых, именно меня и обвинят в твоей смерти. А во-вторых, если, паче чаянья, мне удастся избежать костра, я потеряю всё, чего добился такой грязной и тяжёлой работой — и все мои перспективы потеряю. Но Те Силы знают: именно тебя я отравил бы с наслаждением. Как блоху в постели.

До того, как ты взял меня на службу, я считал демонов величественными. Ты меня жестоко разочаровал.

Марбелл встал, взял с вращающегося поставца две мензурки, отлил из обеих в один стакан и разбавил чистой водой. Пригубил и протянул королю.

— Это облегчит вашу боль, прекрасный государь.

— Что это? — спросил Алвин, брезгливо принюхиваясь к мутной жидкости зеленоватого оттенка.

— Настои трав на крови вампира, — усмехнулся Марбелл. — Кровь неумершего — магический ингредиент удивительной силы, но с ней надо обращаться чрезвычайно осторожно, используя одни её свойства и гася действие других. С помощью алхимических реакций я не сделаю вас ходячим мертвецом, но придам инобытийных сил, государь.

Король залпом опрокинул стакан.

Полностью доверяет, подумал Марбелл. Его можно отравить. Может, это когда-нибудь и понадобится, скажем, подвернётся подходящий случай… От этой мысли на миг потеплело в груди.

— Действует быстро, — удовлетворённо сказал Алвин. — Ну, ладно. Хватит уже скуки на сегодня. Желаю развлечений. У тебя есть что-нибудь новенькое? Забавное?

— Нынче я покорнейше прошу вас развлекаться без меня, ваше величество, — сказал Марбелл, сгибаясь в церемониальном поклоне, более низком, чем предписывал этикет. — Я рассеян, не совсем здоров — и хочу перепроверить ваш гороскоп. На всякий случай.

— А… — снисходительно протянул король. — Давай-давай. Охраняй своего короля. Я пришлю за тобой, если ты понадобишься.

— Ваше величество… — Марбелл снова коснулся пола кружевной манжетой.

Алвин уже направился к двери — и вдруг остановился.

— Марбелл, — спросил он, — а с кем ты, всё-таки, спишь? Никогда не видел, как ты это делаешь, и не слыхал об этом. Странно как-то. Я не люблю, когда у подданных есть тайны от меня.

Предполагаешь, что у меня есть предмет страсти, усмехнулся Марбелл про себя, сохраняя почтительную невозмутимость. Хочешь узнать о нём, чтобы забрать? О, нет, лучше — уничтожить. Или заставить это сделать меня. Благодарю, дорогой государь, тороплюсь рассказать всю правду.

— Мне неловко говорить об этом, ваше прекрасное величество, — сказал он с тщательно продуманным смущением, — но работа с ядами, по-видимому, подорвала моё здоровье. Плотские утехи не волнуют меня…

Алвин снова рассмеялся.

— А, отравитель — почти что кастрат! — воскликнул он. — Это, наверное, удобно, да, Марбелл? Ничто не отвлекает от твоей некромантии и алхимии, а?

— Вы совершенно правы, ваше величество, — склонил голову Марбелл, чувствуя злую радость.

Дорогая, думал он, я сделаю всё возможное, чтобы сохранить тебя в тайне. Дорогая, мне важна твоя безопасность. Это создаёт некоторые неудобства, я давно не дарил тебе новых туалетов, моя бедная девочка — но такая мелкая проблема как-нибудь разрешится. Я не оставлю тебя без подарков — они радуют и меня.

Унижаться и лгать мне — не привыкать. А ради тебя — унижаться и лгать в удовольствие.

Алвин ушёл, посмеиваясь, и Марбелл закрыл за ним двери. И снова подошёл к зеркалу, привезённому из Прибережья, безупречному зеркалу, обошедшемуся в тридцать золотых десяток.

Опять рассматривал собственное безобразное лицо. Белёсые волосы, редкие белёсые брови, бесцветные глаза в красноватых прожилках и без ресниц, грубую кожу, молочно-поросячью, розово-белёсую, как мукой присыпанную. Левая скула — чуть темнее, вернее — чуть краснее, чем правая.

Не показалось.

Клеймо ада, родимое пятно цвета красного вина, выведенное алхимическим снадобьем и незаметное уже лет шесть — снова проступает. Знак проклятой крови. Знак… чего-то ещё?

В мире произошло нечто, значительно более серьёзное, чем ущербная луна в созвездии Клыкастого Змея. Нечто надвигается. Угроза.

Как это всё интересно с точки зрения моей науки, подумал Марбелл. Грядёт чудесный эксперимент, любопытнейший, даже если он закончится рекой крови. Необходимо всё разузнать от тех, кто чует любые изменения в мире более чутко, чем люди.

Такова привилегия единственного разумного человека при нынешнем дворе. Они тяжело уживаются под одной крышей — демон и разум.

* * *

Умываться святой водой было — как холодным атласом.

Кириллу показалась и впрямь особенной эта вода, и умывание ею походило на какой-то таинственный защитный обряд. И сон мгновенно слетел, и мир показался свежим и чистым, и мутно-серый утренний свет, падающий на каменные плиты пола, порадовал почти как солнечный. И даже озноб прошедшей ночи сошёл — от холодной воды кровь прилила к щекам и захотелось быстрых движений.

Сэдрик смотрел на Кирилла скептически. Потом забрал остатки питьевой воды в пластиковой бутылке и вышел из часовни, чтобы там умыться ими — чуточку даже демонстративно.

— Ну что ты дуришь? — сказал Кирилл, невольно улыбаясь. — Суеверие?

— Тебя ведут одни силы, меня — другие, — отозвался Сэдрик, пожимая плечами, и протянул пустую бутылку. — Но ты налей водички. Пригодится.

Кирилл последовал разумному совету.

— Хорошая бутылка, — констатировал Сэдрик, наблюдая. — Очень лёгкая. Ты не вздумай выбрасывать — а то я видел, у вас выбрасывают такие. Решил, куда пойдём?

— Решил, — Кирилл засунул в рюкзак свёрнутый спальник, чувствуя некоторый стыд. — Ты, наверное, ночью продрог до костей? Как тупо было оставить твои вещи в нашем мире…

— Я привык. Куда?

— Шоколада хочешь? В монастырь.

Сэдрик, протянув было руку за половинкой шоколадной плитки, замер.

— Ку-да?!

Кирилл положил кусок шоколада на его ладонь.

— Слушай. Во-первых, мне приснился Бриан. Не просто приснился, а… как тебе сказать… я с ним разговаривал во сне, как наяву. И он просил помощи, говорил, что присягнёт… в общем, ему ужасно, по-моему.

— Конечно, — кивнул Сэдрик. — Какая вкусная штука, здорово, что ты взял с собой…

— Почему «конечно»?

— Конечно, плохо, — Сэдрик хмыкнул. — Было бы удивительно, если бы он благоденствовал. С него Те Силы берут по всем счетам, тут душу надо иметь не такую мелкую. Тут душа — кремень должна быть, чтобы человек от боли не загнулся, а Бриан — так…

— Он болеет? — спросил Кирилл, внутренне содрогаясь — Бриан во сне выглядел, как ходячий мертвец.

— Кто знает. Может, отравили или порчу навели. А может, сломался. Я уж не говорю, что живёт уже сколько времени рядом с бездушным — у него дочь умерла три года назад, и странно как-то: похоронили в женском монастыре, далеко за городом, тело не отпевали в столичном соборе. Мои говорят, были причины. И жена дочку пережила месяца на три — и положили там же. А мои говорят — удавилась. Или удавили — на шее след от верёвки. Не та смерть, которой умирают принцессы крови, сказал бы я.

— А «твои» — это кто?

— Вампиры, — удивился Сэдрик. — Кто ещё-то?

— А почему они — твои?

— А чьи? Марбелла, лейб-медика королевского? У него есть претензии. Его Алвин из Междугорья пригласил, когда в Междугорье издали очередной закон против некромантов. Так что Марбелл, вроде, у узурпатора в любимчиках, да и вообще, он сильный и образованный. Но — чужой тут, во-первых, а во-вторых, алхимик.

Кирилл мотнул головой, пытаясь уместить кучу свежей информации.

— А в Святой Земле некромантия не преследуется?

— Преследуется. Ещё как, — Сэдрик скорчил презрительную мину. — Некромантов выслеживают все, вплоть до крестьян. За правдивый донос полагается сотня червонцев, а если некроманта схватят — доносчик получит двести. Я думаю, тем, кого удастся схватить, предоставят выбор между костром и службой аду. Одна беда, — и усмехнулся. — Мало их, некромантов, не хватает на королевские нужды. Мои говорят, что сейчас, кроме Марбелла и меня, в стране тех, кто из себя что-то представляет, вроде бы, и нет…

— А почему алхимик — это плохо?

Сэдрик взглянул снисходительно.

— Ты вопросов задаёшь — как трёхлетний. Алхимик — это, в принципе, не плохо. Но лично Марбелл опыты ставит на вампирах. И на людях. А оно не всем нравится… так что вампиры — мои, кто уцелел. Пару лет назад новый Иерарх Святого Ордена по кромешной дурости своей — или подлости, тут уж я точно не определю — издал буллу против Приходящих в ночи, так тут настоящая охота была. Поучаствовали и монахи, рвань паршивая…

В тоне Сэдрика кроме раздражения Кириллу послышалась глубокая печаль.

— У тебя среди тех… на кого охотились… были друзья? — спросил Кирилл сочувственно.

— Были. Да и хуже. Сумеречную Княжну Святой Земли упокоили тогда, — сказал Сэдрик нехотя. — Зельду. Помнишь, я тебе рассказывал? Мою Тёмную мать.

— Ох…

— Ну да. Сволочи, — буркнул Сэдрик зло, будто отвращение к «сволочам» помогало ему справиться с тоской. — Новый Князь — Лео, щенок сравнительно. Молодой ещё, ста лет нет. А более толковых преемников у Зельды не осталось.

— Это важно, да? — осторожно спросил Кирилл, пытаясь взять в толк, чем так ужасно истребление ночных кровопийц.

— А как ты думаешь? Они — Проводники Вечности, они, можно сказать — сама Предопределённость как она есть, или, как ещё говорят, Божий промысел. Ты понимаешь, что Предопределённость — это сравнительно чистая смерть? Но их нет — вот, изволь видеть: Случай. Разбойники. Камень на башку. Яд в чашке. Смерть из-за угла, в общем. Смерть — ножом в спину. В муках.

— То есть…

— То есть, эта тётка, которую позавчера зарезали, если бы не Случай, умерла бы от больной печени лет через пятнадцать. А сын её лет сорок ещё прожил бы. И за ними пришли бы их Проводники. А так?

Кирилл промолчал. Всё услышанное как-то тяжело накладывалось на те представления, которые сложились в мире, где Кирилл рос, и требовало обдумывания.

— Но ты не объяснил, зачем в монастырь, — напомнил Сэдрик. — Ну, снился тебе принц…

— Я же говорю, он рвался присягнуть, — сказал Кирилл. — И я подумал: может, от ада устал не только он? Видишь, монахи ухаживают за могилой Гектора — монахи-то по определению должны ненавидеть ад, который его погубил!

— Ага, — скептически выдал Сэдрик. — Щас. Уже. Много они понимают, эти монахи. Для них ад — это не дворец, а неумершие. Алвин, узурпатор этот гадский — не ад, а моя приёмная мать — это им ад…

— Но Гектор же ехал в монастырь, — возразил Кирилл. — Иначе — что он делал около этой часовни? И потом, быть может, монахи похоронят тех несчастных в лесу…

— Ладно, — неохотно согласился Сэдрик. — Ты король, тебе виднее.

Они вышли из часовни в холодное серое утро. Основательно подморозило, лес и дорога покрылись инеем, солнце еле просвечивало сквозь плотную муть низкой облачности. Дорога была пустынна, лес был пуст и гулок; вокруг стояла глубокая тишина, в которой слишком громко хрустела под ногами изморозь. Ночные твари попрятались в какие-то неведомые укрытия, и лес выглядел совершенно безжизненным.

Не было слышно ни птиц, ни белок, ни шума ветра в кронах. Пустая дорога просматривалась километра на три вперёд. Мир вокруг казался оцепенелым и не обитаемым вообще никем — будто его не населяли люди.

Чтобы как-то стряхнуть ощущение враждебности от этой мёртвой тишины и безлюдья, Кирилл снова принялся расспрашивать Сэдрика о вампирах.

— Ну… что вампиры, — Сэдрик задумался. — Смотря что ты хочешь знать. Что они такое? Полулюди-полудемоны… бывшие люди. Говорят же — неумершие, посмертное бытие. Живут в двух мирах, но больше — в том, что ниже этажом, ещё говорят — в Сумерках, а в нашем — как бы не целиком. Поэтому плоть у них, когда они ходят по земле — одна видимость, и в зеркалах они не отражаются, и теней не отбрасывают. С людьми они не общаются; простецы их и не видят обычно, разве что — в агонии, когда вампир приходит душу отпустить. Но некромант — дело иное, всё, что касается смертной магии — и некроманта касается. А вампир — сама смертная магия и есть. Так что неумершие — наши лучшие друзья на Той Стороне.

— В том мире, где я вырос, — сказал Кирилл, — была в моде история, как вампир влюбился в девушку…

— В некромантку? Драма…

— В обычную.

— Бред и блажь.

— Почему? Хищник не влюбляется в еду? — рассмеялся Кирилл.

Сэдрик взглянул с выражением «не дурите, государь».

— Дети ночи — не хищники, — сказал он с досадой. — И смертные им не еда. Настоящие вампиры — как Божьи вестники, только с Другой стороны, их Сумеречный Кодекс ведёт. Они без Предопределения и Зова к смертным не ходят, вампиры. И линия крови — это обмен: человеческая жизнь — на ту Силу, которая помогает душе уйти легко. Что для них человеческие девчонки! Прах к праху…

— А как же вампиры размножаются? — не унимался Кирилл.

— Милосердием и любовью. Умирающего могут усыновить в Сумерках — из милосердия и по любви. Чистого, конечно — другого не примет клан. Грязная душонка вырождается в ночную нечисть, ты же сам понимаешь. Но любовь — одно, а влюблённости эти — другое. Всякие человеческие страстишки — они к вампирам отношения не имеют. Разве что некромант… ну, или некромантка… может заставить. Но так нельзя, подло принуждать неумерших к чему-то Даром. Всё равно, что изнасиловать.

— А у вампира вообще могут быть какие-нибудь… ну… эротические отношения с человеком?

— В смысле, могут ли спать вместе? — фыркнул Сэдрик. — Нет. Вампиры вообще не могут. Друг друга только целуют, но если неумерший поцелует смертного — мало не покажется. Это убийственная сила.

— Зачем же некромантке…

— Ради власти. Зачем люди насилуют вообще? Вот, кстати, Марбелл… он…

Звук, раздавшийся откуда-то сзади, заставил Кирилла вздрогнуть от неожиданности.

— Крестьянская телега, — сказал Сэдрик. — Запряжённая одром каким-то. В монастырь везёт уголь или еду — или ещё что-нибудь. Тьфу ты!

— Почему? — удивился Кирилл.

— Вопросы будет задавать, когда догонит, — пояснил Сэдрик с крайней досадой. — Крестьянин — вдвойне простец. И ему всего гаже те, кто ему добра желает.

Кирилл пожал плечами. Такая постановка вопроса была ему внове, но спорить не хотелось.

Шершавая лошадка цвета охры с несколько даже зеленоватым оттенком, пузатая, с остриженной гривой, торчащей жёсткими пучками, еле-еле тянула телегу, на которой стояли сани, а уже поверх саней лежали несколько набитых мешков. Вся конструкция выглядела ветхой и чуть живой; Кириллу даже показалось, что и телега, и лошадиная упряжь держатся на каких-то завязочках, скрученных из старой мочалки. Прошло довольно много времени, пока телега поравнялась с идущими, и Кирилл разглядел возницу.

Лошадёнкой правил немолодой усталый человек, одетый в вытертый овчинный тулуп с высоким воротником, войлочный колпак и валенки, подшитые полосами кожи. Кирилл представлял средневековых крестьян бородатыми, но хозяин лошадки довольно чисто брил бороду и усы, зато из-под колпака торчали сальные седые пряди почти по плечи длиной. На Кирилла и Сэдрика человек смотрел цепко и недобро — просто удивительно, до чего недобро и до чего проницательно.

Кириллу, встретившему этот взгляд, почему-то вспомнился не четырнадцатый век или около того, а тридцать седьмой год прошлого века Земли.

— Здравствуйте, молодые господа, — окликнул крестьянин, тронув шапку на голове, но не сняв её.

Сэдрик смерил его хмурым взглядом. Крестьянин подумал — и приподнял колпак на сантиметр.

— Здравствуйте, — сказал Кирилл и испортил произведённое Сэдриком впечатление.

Крестьянин шмыгнул носом и спросил:

— А лошадки-то где ваши?

— Любопытному дверью лоб разбили, — буркнул Сэдрик, предвосхищая реакцию Кирилла. — По обету в монастырь пешком идём.

Крестьянин умильно покивал, выудил из-под тулупа медное изображение глаза на засаленном шнурке и чмокнул его звучно. Потом засунул амулет обратно, не сводя с ребят глаз.

— А ты, господин хороший, где руку-то потерял? — спросил он Сэдрика, снова вызывая у Кирилла мысли о революционной бдительности.

— Лошадь сбросила, сломал, — с отвращением пояснил Сэдрик. — Что тебе надо? Проезжай, не мешай молиться.

— Вы, видать, нездешние? — крестьянин словно не расслышал.

— Тут здешние одного такого любопытного тремя кинжалами на сосне распяли, а потом прирезали, — сказал Сэдрик, щурясь. — Часа ходьбы не будет — совсем рядом. И лошадь его увели. Не слыхал?

Крестьянин изменился в лице и снова полез за амулетом:

— Господь с нами… пошаливают здесь.

— А всё оттого, что проезжающие с вопросами лезут, — кивнул Сэдрик. — Проезжай.

Крестьянин поджал губы и хлестнул лошадёнку. Она сделала вид, что пошла быстрее, а Сэдрик замедлил шаг, и Кирилл, подстраивающийся под его темп, сделал то же самое.

— Странный мужик, — тихо сказал Кирилл, когда телега отъехала подальше.

— Денег хочет, как и все, — Сэдрик пожал плечами. — Видит парня без руки и закономерно думает, что это подозрительно: приличный костюм, а калека. Мало ли, почему. И лошадей у нас нет. Кругом под вопросом.

— Тебя и раньше подозревали? — спросил Кирилл.

— Нет, — Сэдрик усмехнулся. — Меня подозревают из-за твоей заботы и щедрости. Ты помнишь, как я раньше выглядел? Ну, какой дурак будет приставать к нищему побирушке? Руки нет? Да слава Господу, что башка цела!

— Твои ужасные тряпки были маскировкой? — осенило Кирилла.

Усмешка Сэдрика почти превратилась в улыбку. Он церемонно поклонился.

— Вы очень умны и наблюдательны, мой прекрасный сюзерен, — сказал он саркастически. — Смотрите-ка, как быстро сообразили — и года не прошло…

Кирилл со смешком двинул его локтем в бок:

— Для вассала ты не слишком почтителен.

— Почтительные у тебя уже были и ещё будут, — парировал Сэдрик. — Не засыпай на ходу. Идти далеко, а ночевать в лесу нам с тобой не улыбается.

Кирилл ускорил шаги — Сэдрик был прав.

III

Принцесса Джинера смотрела на чёрный лес по сторонам дороги и размышляла, почему же в этом году такая странная зима?

Ей казалось, что это похоже на предзнаменование. Впрочем, и без знаков свыше всё ясно.

Белый шпиц Джинеры спал у неё на коленях. Время от времени он поднимал голову и широко зевал, скрутив язык колечком — но тут же засыпал снова. Его укачало. Свита Джинеры решила, что нет смысла ставить кортеж на колёса — никто не знает, не попадёт ли он в снежную бурю, не добравшись до столицы Святой Земли — поэтому свита ехала в носилках. Каждые носилки несла четвёрка лошадей, так были не страшны снежные заносы, но укачивало, как на море. Ровенна, няня Джинеры, опустила кожаную заслонку рядом с печной трубой, пытаясь сделать воздух в носилках посвежее, но лицо её всё равно имело явственный зеленоватый оттенок — бедняжку мутило.

Сама Джинера спокойно относилась к качке, быть может, потому что обожала качели, катание на лодке под парусом и верховую езду. Она могла бы наслаждаться путешествием — в конце концов, принцесса должна наслаждаться свадебным путешествием! — но наслаждения никак не получилось.

Джинере было страшно и тоскливо. Принцесса, исполняющая давнюю мечту королевского дома Златолесья — помолвленная с государем Святой Земли — накручивала на палец упругий золотой завиток, которым кончалась её коса, и думала, что королевой становятся не для того, чтобы быть счастливой.

И это очень странно звучало: королевой Святой Земли тоже становятся не для того, чтобы быть счастливой. Где же искать счастья, если не здесь, казалось бы?

Джинера отлично знала историю королевского дома Сердца Мира и Святой Розы. Величайшая держава Севера. Здесь, неподалёку от столицы, в Серебряном Чертоге, проживал Иерарх Святого Ордена, голос и око Господа на земле. Здесь, в древнем храме при королевском дворце, пятьсот лет назад был явлен пресветлый лик Творца, здесь творились благие чудеса — и союз каждой новой королевской четы благословлял лично Создатель. Златолесье, маленькая страна на западе, издавна было Святой Земле торговым партнёром и военным союзником; впрочем, государи Святой Земли в стародавние времена по обету не вели завоевательных войн. Легенда гласит, что государи Светломорья и Белых Холмов триста лет назад сами принесли королю Святой Земли, Рэдерику Справедливому, вассальную клятву.

Рыжий Горард, предок Джинеры, не преклонил колена, но заключил с Рэдериком товарищеский союз — и вместе с ним прогнал за реку Серая Лента захватчиков с востока. По преданию, Горард обещал в жёны сыну Рэдерика свою дочь, которой тогда ещё не исполнилось и трёх лет, но рок судил иначе. Девочка, не став девицей, умерла от кори, Златолесье оделось в траур — и с тех пор брак с государем Святой Земли оставался для женщин из рода златолесских правителей недостижимой мечтой.

С тех пор утекло много воды.

Тёплое сияние Святой Земли с годами поугасло. Иерархи Святого Ордена, сменяя друг друга, не всегда оказывались благими подвижниками — и о них шёпотом рассказывали довольно грязные истории. Короли Святой Земли, позабыв древние обеты, отправлялись в завоевательные походы. При дворе Сердца Мира и Святой Розы порой случались такие же скандалы, что и в домах простых смертных. Но кружева, олово, шали из тончайшей плетёной шерсти и удивительное цветное стекло, производимые в Златолесье, по-прежнему продавались на Святой Земле, а в обмен на всё это добро шли тёмный солод, пенька и лён, знаменитые освящённые и честные зеркала Святой Земли, а кроме того — часы, подобных которым не находилось во всём мире: от громадных, для городских зданий, до крохотных, умещающихся на полке над камином. И мир между Златолесьем и Святой Землёй был нерушим.

До поры.

К тому моменту, как государыня Златолесская, королева Гелена, родила второе дитя, женского пола, наречённое Джинерой, политика Святой Земли сильно изменилась. При дворе в Златолесье шептались, что государь Святой Земли, благородный Эральд, не просто разбился, упав с коня на охоте — а был убит собственным братом. Братоубийство где-то рядом с нерукотворным ликом Господа казалось неслыханным злодеянием; никто всерьёз в это не верил.

Однако, Бриан, принц-регент, делал что-то такое, из-за чего на границах становилось всё неуютнее, а златолесские купцы всё неохотнее отправлялись торговать в прежде весёлую святую столицу — пошлины на привозной товар росли, как на дрожжах.

К тому времени, как Джинеру, принцессу Златолесскую, её старший брат, принц Джанор, перестал прилюдно называть Белочкой, на границах появились банды вооружённых людей, организованных слишком хорошо для обычных лесных разбойников. Купцы из Златолесья зареклись соваться не то, что в столицу Святой Земли — а даже на приграничные земли; говорили, что юный король Святой Земли заберёт себе две трети прибыли в виде пошлин, даже если разбойники не возьмут товары даром.

И вот принцесса Джинера выросла; предполагалось, что её удел — монашеская келья или, в сомнительном случае, брак с кем-нибудь из окрестных герцогов, правителей соседних земель; она равным образом спокойно относилась и к тому, и к другому варианту. Но при дворе государя Златолесского появилось неожиданное посольство.

Государь Святой Земли вдруг снизошёл до принцессы из государства, с которым рассыпались отношения.

Камергер дома Сердца Мира и Святой Розы, барон Кайл, молодой, толстый и наглый человек, явившись в Солнечный Дом, сообщил королю Златолесья, что государь Святой Земли желает взять в жёны принцессу Джинеру, известную красотой и добродетелями, а в качестве приданного рассчитывает на Оловянный Бор, ни много и ни мало.

Кервин, отец Джинеры, не отличался крутым нравом, но и он не выставил наглеца за ворота только из уважения к доблестным и добродетельным предкам по обеим родословным линиям — он всего лишь отказался. Джанор слушал, держа руку на эфесе.

Камергер должен был свернуть посольство, но даже не подумал. Джинера, от которой никогда ничего не скрывали, слушала, стоя за гобеленом, как чужак, слишком молодой, чтобы быть опытным, и слишком наглый, чтобы не быть выскочкой и плебеем во дворянстве, усмехаясь, сказал, что будущий союз заочно благословил сам Иерарх. Ведь прекрасный государь не хочет ссориться со Святым Орденом?

Король Кервин, едва вместивший в разум, что ему угрожают в глаза, потрясённый, осторожно сказал, что не уверен в истинности сказанного. Камергер подал письмо с печатями в виде Ока Господня.

Уже в этот момент Джинере стало жутко. Впервые за всю историю Златолесья его королевскому дому грозили отлучением от благодати.

Её отец читал долго. Прочтя, медленно сказал, что породниться с домом Сердца Мира и Святой Розы — мечта, лелеемая его предками. Но в приданое за Джинерой он может предложить лишь Соловьиные Поля, как и было указано ранее.

И тогда камергер, ухмыляясь, как настоящий разбойник, беседующий с пленным, заявил, что в противном случае и Оловянный Бор, и принцесса Джинера достанутся государю Алвину в качестве военной добычи, а из крови златолесских свиней будет много колбасы к Новогодью. И эту войну тоже благословит Иерарх, стоит Алвину попросить, а это значит, что милые соседи Златолесья подберут всё то, что упадёт у армии Алвина с повозок.

И всё.

Кервин впервые в жизни столкнулся с шантажом таких масштабов. Он растерялся и попросил времени подумать. Камергер короля Святой Земли вполне глумливо сообщил, что время у государя Златолесского есть. Месяц. Потому что на Новогодье свадьбы не играют. И закончив эту речь, он откланялся, не ожидая, когда его отпустят.

Джинера слушала и понимала, что Джанор молчит лишь из уважения к отцу — но брату непросто держать себя в руках. Ещё она понимала, как многое теперь зависит от неё.

В тот момент Джинере хотелось в монастырь Чистых Дев, где скрипторий светел, как мастерская художника, где одна из обширнейших библиотек в Златолесье. Джинере впервые истово хотелось быть монахиней, спрятаться за надёжными стенами от зла и спокойно делать что-то светлое и полезное — но монастырь теперь был недостижим.

— Ты ведь слышала? — спросил отец с горечью.

— Я боюсь, — сказала Джинера, выходя из тайного убежища на свет. — Я просто в ужасе. Но я слышала, государь и отец мой — и готова принять решение.

Сказала — и растерялась. Не полагалось бы принцессе говорить о собственных решениях в присутствии короля. Но отец промолчал, не одёрнул.

— Когда-нибудь я его убью, — тихо сказал Джанор, щурясь так, будто уже смотрел поверх пистолетного ствола. Для него слова сестры о принятом решении были в порядке вещей.

— Нет, — сказала Джинера. — Сейчас мы не можем воевать со Святой Землёй. Златолесье просто перестанет существовать, превратится в провинцию Святой Земли. А сейчас это уже не радостно и не почётно.

— Когда-нибудь время придёт, — сказал Джанор. — Вот увидишь.

Джинера смотрела на отца и брата. Лишь смутный блик былого величия коснулся чела государя Кервина — золотистым отсветом на кудрях и бороде — но лицо отца было добрым и беспомощным. Зато Джанор напоминал Рыжего Горарда в юности, он был истинным портретом прославленного предка: такая же шевелюра цвета торжествующего пламени, такое же лицо, бледное, как матовое стекло, острое и жёсткое, сбрызнутое веснушками, такие же ресницы и брови — как летняя беличья шкурка, такие же ледяные глаза. Джанор сжал тонкие губы — прорезалась морщинка, какой ни у кого нет: на подбородке, слева, сверху вниз.

И Джинера, рождённая на год позже, была такая. Рыжая, и бледная, и с полупрозрачным заострённым лицом, и с россыпью веснушек, и с глазами цвета льда. И многие находили, что её характер больше подходит государыне, чем монахине — истинная сестра своему брату. Зачем-то они родились такими в мирном Солнечном Доме, в весёлой столице Златолесья, гнезде медоносных пчёл, а вовсе не шершней. Зачем-то они такими понадобились, брат и сестра — будто где-то наверху решили, что королевскому дому Златолесья снова придётся воевать — впервые за триста лет.

— Мы не можем воевать со Святой Землёй, — сказал Кервин почти испуганно. — Что такое несколько сотен златолесских гвардейцев по сравнению с многотысячной армией Святой Земли! И — что скажет Иерарх… как народ божий сможет жить без поддержки Святого Ордена?

Джанор улыбнулся, но его глаза не потеплели.

— Народу божьему хватит поддержки Творца.

Кервин покачал головой.

— Мы на земле, а не на небесах. А государь Святой Земли избран и благословлён самим Вседержителем.

— Да, — не удержался Джанор. — И благой государь выбирает самим Создателем посланных слуг для святой миссии — заботы о престолонаследии. Когда я вижу посла — представляю себе двор.

— Неисповедимы пути судеб, — возразил Кервин. — Быть может, Джинера избрана ради восстановления старых и светлых уз между Святой Землёй и Златолесьем?

— Не отдавайте им сестру, отец, умоляю вас! — голос Джанора прозвучал не мольбой, а почти приказом. — Они хотят ограбить нас, да ещё и забирают Джинеру, свет дома…

Джинере показалось, что отец стареет на глазах. И она сама возразила брату.

— Тебе нужно время, чтобы твоё время пришло, — сказала она с еле слышной иронией. — У каждого из нас своя война, Лис. Тебе нужно собирать силы Златолесья, а мне — восстанавливать старые и светлые узы. Давай спросим у дяди Ульрига, давай спросим у канцлера, давай спросим у герцога Гронда, что нам сейчас важнее всего. Спорим, они все скажут: не преклонить колена перед Святой Землёй? И ради этого можно пожертвовать не только Оловянным Бором, но и мной. И я принимаю вызов.

Джанор слушал, и острый лёд в его взгляде таял.

— Мы с тобой устроили Самый Малый Совет? — спросил он. — Крохотный Королевский Совет, да? Вы простите нас с Белочкой, государь и отец мой?

И Джинера увидела, что с лица отца исчезла тень безнадёжности и тоски.

— Вы когда-нибудь будете государем и государыней — истинными, — сказал Кервин ласково. — Сам Горард смотрит на вас с небес. Вы спасёте Златолесье.

Ну что ж, подумала Джинера, у которой сжалось сердце. Нам не помогут взрослые. Нам — спасать Златолесье, но Джанору — потом, а мне — уже сейчас.

И Джинера начала свою войну.

Малый Совет — в котором участвовало гораздо больше членов королевской семьи, чем тогда, в приёмной государя — согласился с принцем и принцессой, тем паче, что теперь их слова произнёс сам король. Условия слишком сильного и неожиданно жестокого соседа приходилось принять.

Солнечный Дом всё решил за два дня, но не давал ответа послам из Святой Земли так долго, как только было возможно. И целый месяц барон Кайл и его свита околачивались в столице Златолесья, ели мясо, пили неразбавленное вино и бесстыдно глазели на девиц благородного сословия — в отношении девиц попроще бесстыдство посольства государя Алвина не ограничивалось взглядами. Целый месяц их презирал свет Златолесья, целый месяц расходились слухи и сплетни, целый месяц молодёжь Златолесья сдерживала ледяную ненависть, которая должна была впоследствии выковать златолесской армии непобедимые клинки. Целый месяц король писал соседям, которых считал достойными доверия — то ли прислушиваясь к советам сына, то ли под его диктовку. А принцесса-невеста целый месяц купалась в любви подданных и веселилась так демонстративно, как только может веселиться принцесса крови, не роняя своей чести.

Джинера и пара её любимых фрейлин устраивали далёкие прогулки верхом в сопровождении Джанора и его баронов — и девушки перекидывались с юношами опасными шуточками. Фрейлины играли в прятки в Солнечном Доме, глазели на собачьи бега и слушали, как бароны Джанора поют рискованные серенады и неприличные песенки. Перед самым Новогодьем, накануне благодарственной церковной службы, Джинера, её подруги и Джанор с его баронами пришли на городской праздник. Они вместе со всей молодёжью города танцевали на площади у ратуши, в масках из золотой фольги, в золотой мишуре, ряженые «солнечные зайчики» по древнему обычаю северной страны: помогать солнцу светить в зимнем мраке и холоде — и Джинера не спрятала под чепчик свои рыжие кудри. Весь город знал: с детьми баронов и детьми купцов, с кузнецами, ткачами и стеклодувами города танцевала обожаемая Златолесьем принцесса-невеста, Рыжая Джинера, праправнучка великолепного Горарда.

Посла это взбесило. Он даже посмел выговаривать принцессе.

— Невесте государя Святой Земли надо быть осмотрительнее, — выдал при ближайшей встрече снисходительным тоном. — Королю Алвину нравятся кроткие девицы.

— Вот как? — рассмеялась Джинера. — Так отчего он не откажется от строптивой принцессы Златолесья и от Оловянного Бора, и не поищет себе кроткую жену в другом месте? Или, ради чужого олова, он готов мириться с моим строптивым нравом?

Кайл принял отповедь, как внезапную пощёчину. Он не нашёлся, что ответить, но побагровел и сжал кулаки.

— Поберегите темперамент для мужчин, — ласково сказала Джинера. — Рыцарь, всерьёз злящийся на девичью болтовню — смешон.

После этого Кайл говорил о принцессе за глаза, что лишь пристрастные родичи могли назвать рыжую бесовку прекрасной, что она худа, бледна, угловата, что её глаза бесцветны, веснушки уродуют её кожу, а норов — впору рыночной торговке. Но, до самого отъезда в Святую Землю, к самой Джинере он больше ни разу не сунулся, а взгляды златолесской знати резали чужаков до самого мяса.

Официальный ответ послам Святой Земли был дан лишь после праздников. И послы покинули столицу Златолесья с облегчением, так поспешно, что их отъезд изрядно напоминал бегство. А свита Джинеры собиралась не торопясь, с расстановкой.

Все как будто ждали чуда, но чуда не случилось. Разве что — стояла странно тёплая зима… и принцесса отбыла в Святую Землю не на санях, а на носилках. И с ней были её няня, её подруги, её белый шпиц по кличке Зефир и её приданое — дарственная на Оловянный Бор.

Государыня Гелена, провожая дочь, то и дело вздыхала с тяжёлыми всхлипами, и её глаза были красны. Король пытался улыбаться дрожащими губами. Джинера не остановила взгляда на их лицах — ей хотелось видеть другое выражение. Она и увидела — на лице брата.

Принц и принцесса обнялись на прощанье.

— Мы увидимся, — пообещал брат.

В его тоне Джинера услышала и сталь, и лёд. И ей стало настолько спокойно, насколько это вообще возможно — когда принцесса отправляется в чужую страну, как поднимаются на эшафот.

Джанор увидел её спокойную улыбку.

— Тебе нужно время, чтобы твоё время пришло, — сказала Джинера. — Оно у тебя будет. И мы увидимся.

А плакала от ужаса и беспомощности она уже далеко за городской чертой, и слёзы Рыжей Принцессы видела только няня Ровенна.

* * *

В лесу темнело очень быстро: к монастырю Кирилл и Сэдрик вышли, когда сумерки уже успели сгуститься. В наступающей темноте огни на монастырской стене показались Кириллу очень яркими.

— Отлично, — сказал Сэдрик удовлетворённо. — До полуночи ещё далеко. Мои, конечно, уже проснулись — им нужен только мрак, а вот те, другие, связаны заклятьем, они не рыпнутся до первого удара часов на ратуше. Переночуешь в монастыре, это замечательно, по-моему.

— Мы там переночуем, — поправил Кирилл. — Ты тоже.

Сэдрик издал звук, который в сумерках показался Кириллу хихиканьем.

— Щас!

— Не спорь. Так и впрямь безопаснее.

— Тебе безопаснее в монастыре, мне — в лесу.

Кирилл покачал головой.

— Мне очень не хочется с тобой расставаться. Ты — единственный человек, в котором я здесь уверен.

Сэдрик перестал пререкаться — очевидно, ему польстило.

Монастырь стоял на холме посреди неожиданно просторного поля — лес огибал его подковой и уходил к горизонту тонкой чёрной полосой. Тёмная громада, тускло освещённая фонарями на башнях и у ворот, недвусмысленно напоминала крепость: стены, сложенные из каменных глыб, могли бы выдержать, кажется, артиллерийский огонь, а со сторожевых башен можно было отлично наблюдать за полем и дорогой. Смотрелось это сооружение довольно неприветливо.

— В том мире… откуда мы сейчас… в монастыри иногда преступников ссылали, — вырвалось у Кирилла. — На покаяние. Многие думали, что в тюрьме лучше.

Сэдрик хмыкнул.

— А что? Сюда сослать — как в могилу. Правда, наставник Хуг — святой, говорят… но это не важно. Если принял сан — всё, для мира умер.

Кириллу вдруг стало здорово не по себе, но неожиданное дурное предчувствие хотелось отнести к плотному сумраку, красным огням на чёрных стенах, холоду и нервам. Кирилл хотел поговорить с Хугом — надо же с чего-то начинать?

А Сэдрик вдруг сказал:

— Знаешь, что… ты прав. Я тебя одного туда не отпущу. Мало ли.

И у Кирилла сразу отлегло от сердца.

Они подошли к воротам. В тяжеленных створах из тёмного чугуна обнаружилось нечто вроде калитки, размером с дверь в комнату, с квадратным окошечком-глазком. В это-то окошечко, светя себе фонарём, и выглянул человек — раньше, чем Кирилл успел постучать дверным молотком в виде массивного кольца в клюве орлиной головы.

Кирилл бессознательно ожидал круглой добродушной физиономии, выбритой тонзуры — кого-то, напоминающего брата Горанфло, как его сыграли в старом сериале по роману Дюма — но лицо оказалось худым и жёлчным, настороженным, изборождённым глубокими морщинами. Монах взглянул — и скупо улыбнулся.

— Вот как, — сказал он, гремя за дверью чем-то металлическим — запором или связкой ключей. — Это ты, посланец Божий? Тебя ждут — и настоятель, и наставник Хуг. Входи и оставь тьму за порогом.

— Добрый вечер, — сказал Кирилл, смущаясь. — Это я — посланец Божий? Обо мне знают?

— Знают, — сообщил монах с плохо скрытой гордостью. — Наставнику Хугу было видение, да и мирянин, что привёз для братии муку, подтвердил, что видел тебя.

Калитка распахнулась. Фонарь осветил узкий коридор между двух шероховатых каменных стен, покрытую странными знаками каменную плиту у порога и тёмную брусчатку за ней, Кирилла, Сэдрика и высокого худого монаха в сером балахоне с капюшоном, очень хрестоматийно средневековом на Кириллов взгляд.

— Но ты знаешь, кто с тобой, Божье дитя? — монах поднёс фонарь ближе к Сэдрику.

Сэдрик взглянул хмуро и недобро — на лице монаха появилось точно такое же выражение.

— Это мой друг, — сказал Кирилл, кладя руку Сэдрику на плечо.

Монах отшатнулся, Сэдрик скинул с плеча ладонь Кирилла, взглянул неожиданно сердито. Кирилл растерялся.

— Ты войдёшь один, — заявил монах.

— Вы мне предлагаете оставить товарища ночью в открытом поле одного? — поразился Кирилл. — Вы же — Божий человек, вы наверняка знаете, что в лесу живут твари из ада, и всё равно хотите оставить безоружного путника за воротами?

— Ему будет хорошо с этими тварями, — возразил монах, которому было явно неуютно. — Они для него свои. Брось его, Божье дитя, пока он не погубил твою душу.

— Вы же сами назвали меня Божьим посланцем, наставнику Хугу было видение — так почему вы решили, будто я не знаю, что делаю и с кем общаюсь? — сказал Кирилл самым примирительным тоном. — Но если вы не хотите, чтобы мы вошли вместе — давайте, мы подождём здесь. Я пришёл к наставнику Хугу, можно его позвать? Вдруг он захочет поговорить?

На лице монаха отразилось мучительное сомнение. После колебаний, продлившихся не меньше минуты, он всё-таки сделал шаг назад.

— Войдите, но лишь сюда, — сказал монах. — Я спрошу совета у святых наставников. Я не смею позволить пришлецу из мрака, отродью Тех Сил, шагнуть на освящённую землю.

— А вдруг вы ошибаетесь? — улыбнулся Кирилл.

— Нет, дитя, — монах показал пальцем на высеченный на каменной плите у самой двери сложный знак, похожий на стилизованную розу. Знак этот, на который наступили, проходя на территорию монастыря, и сам Кирилл, и Сэдрик, сейчас слабо мерцал, словно в бороздки камня вставили галогенные трубки. — Святой Луцилий начертал этот знак своей рукой, демоны не могут перешагнуть порог, а вот люди, принадлежащие тьме…

— Болван ваш Луцилий, — сказал Сэдрик устало.

— Не смей хулить святого, отродье! — вскинулся монах.

— Лучше бы он защитный знак против подлецов и идиотов нарисовал, если знал такой, — Сэдрик мотнул головой. — Кому из Приходящих в Ночи вы нужны-то? А придурки и подонки проходят — только так, да ещё и жить остаются.

Глаза монаха зло блеснули в красноватом свете, глаза Сэдрика заволокла светящаяся красная мгла — и Кирилл встал между ними, надеясь, что это помешает им сцепиться.

— Прекрати его провоцировать! — приказал он Сэдрику, надеясь, что некромант прислушается к словам своего государя, и повернулся к монаху. — Божий человек, ну, пожалуйста, не обращайте вы на него внимания! Сэдрик не служит аду, честное слово. Я точно знаю.

— Но проклят, — вставил монах.

— Проклят. Может, Вседержитель хочет, чтобы он искупил проклятие. Хотите помешать исполнению Его воли? — сказал Кирилл, удивляясь тому, насколько сам верит в собственные слова. — Сэдрик проводил меня до вашей обители. Зря?

Ему показалось, что монах смутился. Сэдрик скорчил скептическую мину, но молчал.

— Так мне можно поговорить с наставником Хугом? — спросил Кирилл.

Монах вздохнул.

— Следуй за мной, Божье дитя, — сказал он, посматривая на Сэдрика недобро, но этим и ограничиваясь. — Святой наставник не пойдёт сюда в такую пору: на дворе холодно и темно, а он стар и немощен.

— И я пойду, — сказал Сэдрик.

— Иди, — с отвращением разрешил монах и пошёл вперёд, освещая себе путь факелом.

Следом за монахом Кирилл и Сэдрик вышли в монастырский двор — коридор оказался лазом в невероятной толщины крепостной стене, и его для верности защищала ещё и решётка, сейчас отодвинутая в сторону. Двор, вымощенный брусчаткой, оказался обширнее, чем Кириллу представлялось. Прямо перед воротами возвышалось монументальное здание храма: горящие в чугунных светильниках огни освещали вход, запертую дверь, украшенную барельефами — крылатые ангелы держали в руках развёрнутые свитки, а над дверью, на треугольном фронтоне, слабо светился тот самый глаз, Божье Око, какой украшал и лесную часовню. Жёлтый неровный свет мерцал в высоких узких окнах, напоминающих бойницы. Всё остальное тонуло в темноте.

Другие постройки казались глыбами мрака, лишь кое-где мелькали тусклые огоньки. Монах пошёл вдоль крепостной стены, Кирилл с Сэдриком — за ним. Ночной воздух доносил запахи хлеба, навоза и каких-то благовоний — может, и ладана. Кирилл догадался, что они миновали трапезную, где братия готовит пищу и ест, хлев и какое-то культовое сооружение — или просто жильё монахов.

Проходя по монастырскому двору, никого не встретили, но Кириллу послышалось, как кто-то наверху, то ли на крепостной стене, то ли на втором этаже одной из местных построек, что-то бормотал нараспев — очевидно, там читали молитвы.

— Холодно тут, — сказал Сэдрик вполголоса.

— В лесу тебе было бы теплее, отродье! — тут же огрызнулся монах.

— Кротость и любовь, — отозвался Сэдрик со смешком.

— Не стоит злиться, божий человек, — сказал Кирилл. — Мне тоже холодно. Это что, преступление против веры?

Монах, не отвечая, поднялся на три крутых ступени и отворил дверь.

Из помещения пахнуло не благовониями, а, пожалуй, казармой — жильём многих мужчин, не отличающихся чистоплотностью и не использующих всяческие неизвестные в этом мире гигиенические средства, вроде геля для душа, шампуня или дезодорантов. Несло прокисшим потом, давно нечищеным деревенским сортиром, плохо выделанной кожей, затхлыми тряпками, дымом и, почему-то, сеном. Воздух показался Кириллу одновременно спёртым и холодным.

Они прошли длинным и узким коридором, освещённым лишь парой тускло горевших плошек. В коридор выходило множество дверей, и за дверьми стояла настороженная тишина. Проходя мимо, Кирилл слышал то чьё-то сопение, то шелест, то осторожные шаги: дисциплина монастыря, вероятно, запрещала монахам, живущим тут, выглядывать из своих комнат или келий, чтобы узнать, кто пришёл — но уж слушать-то было можно, а любопытство никто не отменял.

Коридор вывел в круглый полутёмный зал, где перед разверстым зевом вмурованной в стену печи молодой монах читал вслух о странных вещах — о том, как из сломанных небес протянулась длань цвета лучей с перстами из огня, и единый из перстов коснулся жертвенника на вершине горы. При виде вошедших чтец сбился и молчал, пока они не миновали зал и не поднялись по винтовой лестнице, узкой до тесноты, на второй этаж здания.

Кирилл крутился по лестнице и с жалостью думал о Хуге. Если он немощный, то ему, наверное, тяжело спускаться и подниматься по такой неудобной штуковине. Еду, может, Хугу и приносят, но ведь на службы в храм он должен как-то ходить?

Впрочем, Кирилл догадался, почему покои святого человека располагались наверху — тут было теплее, согретый печью воздух поднимался вверх. Одна радость, подумал он — бедному святому человеку не приходится умерщвлять плоть, обитая в холодном каменном мешке. Не позавидуешь простым монахам.

Круглый зал наверху почти точно повторял нижний, такой же высокий и сумеречный. Стены скрывали гобелены, изображающие деяния одинаковых святых, вышитых пикселями. В освещённой лампадкой нише стояла деревянная статуя крылатого ангела, держащего в протянутых вперёд ладонях деревянные языки пламени. На невысоком столике лежали книги, по виду, очень древние, в металлических переплётах, а рядом с ними возвышался громоздкий канделябр с десятком свечей. В свете свечей, в кресле, ужасно неудобном на вид, сделанном словно для куклы, а не для кого-то живого, сидел очень старый человек, а рядом с ним, на табурете, ещё более неудобном, чем кресло, устроился человек помоложе.

Кирилл тут же понял, что старик, хрупкий, сухой и лёгкий, как прошлогодний лист, с редкими седыми волосами и маленьким тёмным лицом — и есть Хуг. Белый балахон, украшенный изображением глаза Бога на кручёной золотой цепочке, выглядел на нём, как саван. Мужчина лет сорока, с бритым недобрым лицом, цепким проницательным взглядом то ли военного, то ли полицейского, тёмной с проседью гривой и рыцарской статью, видимо, был настоятелем монастыря.

Кириллу очень хотелось чувствовать себя здесь хорошо, но сердце тревожно стукнуло. Божьи люди ему не понравились. Оба. Даже святой наставник Хуг, которого уважал и любил барон Гектор.

Но Хуг обрадовался так, что даже встал со своего кресла навстречу Кириллу. Он улыбнулся, открывая несколько случайно уцелевших зубов в беззубых дёснах — и улыбка сделала его лицо очень милым. Милый дедушка.

— Здравствуйте, наставник Хуг, — сказал Кирилл.

Хуг тронул его щёку холодными сухими пальцами, погладил волосы, осторожно коснулся руки.

— Благое дитя моё, — ласково прошамкал он, улыбаясь, а в выцветших глазах показались слёзы. — Белый государь… не забыл Господь — и туда тебя невредимым довёл, куда и надлежало. Радость-то какая, Эральд…

Хуг был искренне счастлив. Настоятель, оттаяв лицом, смотрел на Кирилла и прижимал руки к груди, к Божьему глазу. И Кириллу вдруг стало очень страшно по непостижимой для него самого причине.

Он подумал, что прийти сюда было огромной ошибкой. Хотя никто не говорил и не делал ничего плохого.

— Вы меня узнали? — спросил Кирилл севшим голосом.

— Как же тебя не узнать, благое дитя? — продолжал Хуг так же ласково и растроганно. — Как же не узнать, если ты и лицом, и всей статью так схож и с мучеником-отцом твоим, и с бедной твоей матушкой? А я, грешный, ни единого мига не сомневался, что Господь не оставит тебя — ни единого мига… Вся доверенная братия молилась за твоё здравие и благополучное возвращение все твои шестнадцать лет — и вот, дождались, дал Вседержитель дожить до такого счастья…

Настоятель слушал и кивал. Кирилл чувствовал спиной тихое неодобрение Сэдрика, но никак не мог сам себе объяснить, в чём же тут подвох. Хуг казался по-настоящему добрым человеком, а мрачный настоятель был явно рад видеть Кирилла — что же не так?

— Ласково тебя встречает Святая Земля, — негромко сказал настоятель. — Зима-то как нынче тепла — Новогодье было словно Предвесенье… рад твой дом.

— Зима тёплая, — сказал Кирилл. — Но не так уж дома и ласково. У того места на дороге, где дерево свалено, в лесу — убитые люди. Их разбойники убили. Вы ведь можете забрать их тела оттуда, божий человек?

Простые эти слова произвели на обоих монахов сильнейшее впечатление.

— Да! Да! — воскликнул Хуг со слезами. — Не успел ступить на родную землю, как печёшься о бедных душах, благое дитя — всё, как рёк Господь! Брат Олеф, — обратился он к настоятелю, — распорядись. Завтра же помолимся вместе с белым государем за невинно убиенных — и их души прямиком к святому престолу и отправятся. Теперь-то всё, есть кому замолвить слово небесам за нашу землю, грешную и несчастную, слава Тебе, Вседержитель, слава Тебе…

— Вы ведь объясните мне, что делать? — спросил Кирилл, растерявшийся от этих бурных эмоций. Излияния монахов начинали что-то ему напоминать.

— Конечно! Конечно! — закивал Хуг. — Ты быстро всему научишься, благое дитя. Ты — среди братьев, мы тебя защитим от любого зла, от всей скверны мира убережём, стены крепки — а тебе надлежит лишь обратиться душой к Творцу Сущего, что спас тебя и привёл сюда. И всем будет великая радость, а в Святой Земле воцарится свет и добродетельность…

— Мы уже приготовили жильё для тебя, — задушевно сообщил настоятель Олеф. — Братия крепка в вере: все уверовали, что ты явишься в эти святые стены не сегодня, так завтра. Ждали тебя. И я даже распорядился не запирать пока трапезную, чтобы ты смог поесть с дороги…

— И Господь тебя привёл, — подытожил Хуг.

Они оба словно не видели Сэдрика. И Кирилла вдруг осенило.

— Я очень рад вас видеть в добром здравии, наставник Хуг, — сказал он. — Гектор вам верил, это ведь он хотел добраться до вашей обители… И рад с вами познакомиться, настоятель Олеф. Но ведь вы же понимаете, что я не могу остаться в монастыре навсегда, правда? Вы — божье братство, а я человек мирской. Не гожусь, вообще-то… и мне надо что-то делать с адом.

Оба монаха улыбнулись, как малышу, который не понимает простых вещей и капризничает.

— Конечно, благое дитя, — закивал Хуг, — конечно, надо что-то делать с адом. Вот за этим-то тебе и надо тут остаться, воин Божий. Чем же победить ад, как не молитвою? А уж твоей-то…

— Да, — подтвердил Олеф, и его лицо стало серьёзным. — Тебе опасно жить в миру, ты ведь и сам, верно, понимаешь. Те, Другие, шляются по нашей несчастной земле, как по преисподней — тебе надо избежать их грязных лап.

— Я же король, — напомнил Кирилл, ещё на что-то надеясь. — Вы ведь знаете, что я — король.

Хуг снова погладил его по щеке, глядя полными слёз умиления глазами.

— Конечно, благое дитя, конечно, Эральд. Но ты же знаешь, что на троне Святой Земли… исчадье… — прошептал он почти беззвучно. — Тебя мученический венец ждёт, если явишься в мир, предстанешь в столице, на люди…

— Продаст любая грешная душа, — кивнул Олеф. — Люди-то стали — волки ближнему своему…

Кирилл глубоко вдохнул.

— Послушайте, божьи люди, — сказал он. — Я очень вам благодарен за гостеприимство. Мы с вами поужинаем, если угостите, потом я поучусь у вас молитвам — а завтра уйду. В столицу. Потому что я — король, мне надо как-то изменить жизнь в миру. Ваши молитвы быстрее дойдут… ну, и я буду молиться вместе с вами — только в другом месте. Не в монастыре.

— Господь нам не простит, если с тобой случится беда, — сокрушённо сказал Хуг, и слеза всё-таки перелилась и скользнула по пергаментной щеке. — А я, старый грешник, не переживу, умру с горя…

— Нас Господь призвал тебя защищать, — в тоне Олефа вдруг появились твёрдые, чтоб не сказать — металлические нотки. — И мы защитим. Будет ли на то твоя воля — это уж иное дело. Порой людей и против их воли спасают — а спасённые лишь потом понимают, в чём их благо…

— То есть, вы решили меня запереть? — поразился Кирилл.

— Только ради твоего блага, — твёрдо сказал Олеф. Взгляд его сделалось непреклонным, как у полководца. — Ради победы над злом ты должен остаться в живых, благое дитя.

— В вашей обители что, есть нечего? — вдруг подал голос Сэдрик.

Хуг взглянул на него и опечалился ещё больше, а Олеф неприязненно сказал:

— Тебя тут терпят — и молчи, отродье.

— Звучит не слишком благостно, — сказал Кирилл. — А, между тем, Сэдрик — мой друг.

— Ради тебя и твоих слов, благое дитя, его и впустили в обитель, — сказал Олеф. — Но — ты знаешь, с кем связался? Проклятая тварь с адовым клеймом, осквернитель могил, богохульник и богоотступник, мужеложец, одержимый противоестественными страстями — что ему делать рядом с тобой, белый государь?

— Могил Сэдрик при мне не осквернял, Бога не хулил, в противоестественных страстях не замечен, — улыбнулся Кирилл примирительно. — И разве не ваше дело исправлять и прощать грешников?

— Грешников надо отличать от прирождённой нечисти, — печально сказал Хуг. — Тут ничего исправить нельзя, погибшая душа. И тебя погубит, Эральд. Оставь его и всё мирское, Господь с ними — подумай о твоей цели, о…

— О благодати в вашей обители, — сказал Сэдрик. — Что, думаете, он не понимает? Он — находка для вас, да, божьи люди? Вы его постричься заставьте — и порядочек: вся ваша шайка будет на золоте жрать, на золоте спать и гадить тоже на золото…

Хуг отшатнулся, а Олеф потемнел лицом и сделал к Сэдрику угрожающий шаг.

— Неужели драться собрался, монах? — насмешливо спросил Сэдрик.

— Язык тебе на том свете вырвут, отродье, — прошипел Олеф в ярости, которую не мог скрыть. — А лучше бы — на этом!

— Но это правда, — констатировал Кирилл. — То, что говорит Сэдрик — правда. Вы печётесь о благе обители, а что будет со страной — вам, в общем, всё равно. Так?

— Мы печёмся о тебе! — скорбно возразил Хуг, а Олеф уже вовсе не елейным тоном сообщил:

— Ты ведь понимаешь, благое дитя, что мы спасём твою душу и твоё тело, даже если ты по юношеской наивности вздумаешь возражать. А грязную тварь, которой никак не место рядом с тобой, ждёт костёр — и это совершенно справедливо.

— Вот интересно, — вдруг осенило Кирилла, — а кому, в действительности, вы молитесь, божьи люди? И кто это организовал видение отцу Хугу? Точно Господь?

Хуг взглянул на него страдающими глазами, глубоко оскорблённый в лучших чувствах. Олеф хлопнул в ладоши. За дверью, ведущей куда-то вглубь верхнего этажа, послышался шорох, шорохи раздались и из-за двери, ведущей на лестницу. И тут Сэдрик шагнул вперёд, протягивая к Олефу здоровую руку.

Он сжимал в кулаке рукоять обсидианового ножа. Полупрозрачное лезвие помутнело от крови.

Монахи шарахнулись назад.

— Понимаете, да, святые братцы? — спросил Сэдрик громко, весело и зло. — Я ведь не только поднять, я и уложить могу. Всю вашу поганую обитель.

Наступила гробовая тишина; стало слышно, как монахи тяжело дышат — и как кто-то испуганно пыхтит из темноты.

— Не сможешь, — пробормотал Хуг. — Сии святые стены…

— Смерть, сестрёнка, — хихикнул Сэдрик — и вдруг выдал изменившимся голосом, нараспев. — Открой! Открой путь!

Его кровь высветила лезвие ножа тёмным багровым светом. Ледяной ветер, ударивший ниоткуда, взметнул огоньки свечей, но не погасил — они вспыхнули высоким зеленовато-синим пламенем.

Монахи в ужасе уставились на канделябр, цепляясь за амулеты.

— Гнилая обитель, — бросил Сэдрик. — И молитесь не тем, король прав, а я ещё там, у входа сказал. Пошли, государь, тебе тут делать нечего.

— Спасибо, Сэдрик, — сказал Кирилл. — Прости, что не стал тебя слушать там, в часовне.

Сэдрик ногой распахнул дверь — и монах, стоявший на лестничной площадке, с грохотом, опрометью, кинулся вниз.

— Благое дитя! — слабо воскликнул Хуг. — Ну как же так… ведь видение… Господь…

— Простите, наставник Хуг, — сказал Кирилл. — Ад всем лжёт, ад всё время лжёт. Солгал и вам. А мы уходим. Если в вас — и в вас, настоятель Олеф — есть хоть какие-то капли, остатки света — не говорите, пожалуйста, никому о нас. Хорошо?

Олеф не ответил. Он закрыл лицо руками и что-то бормотал — Кирилл не понял, молился настоятель или тихо бранился. Хуг проводил уходящих страдающим взглядом.

Кирилл и Сэдрик спустились по лестнице и тем же путём вышли сперва в монастырский двор, а потом и за пределы обители. Никто не рискнул их останавливать, хотя Кирилл чувствовал спиной настороженные, недобрые и испуганные взгляды: Сэдрик держал перед собой окровавленный нож, как держат гранату. Кровь на ноже мерцала, будто внутри лезвия горела крохотная красная электрическая лампочка.

Привратник отпер и выскочил из коридора в крепостной стене, как ошпаренный — словно боялся оказаться там один на один с Сэдриком.

За стенами монастыря оказалось ужасно холодно; ветер завывал и скулил, неся по дороге сухую снежную пыль. Луна ныряла в рваные клочья несомых ветром облаков.

Ворота захлопнули с лязгом — и заперли изнутри. Кирилл взглянул на их тяжёлые створы, как на обманувшую надежду.

* * *

Вечерние сумерки сгустились до ночного мрака, когда Кирилл и Сэдрик шли по той же самой дороге, но прочь от монастыря. Кирилл щёлкал рычажком зарядки фонарика и пытался бороться с досадой.

— Из-за меня придётся ночевать в лесу, — сказал он мрачно, когда монастырские стены окончательно растворились во тьме. — Понесли же меня черти в монастырь… Прости ещё раз. Мне надо было прислушаться к тому, что ты говоришь.

Однако, Сэдрик казался спокойным и даже весёлым.

— Зря огорчаешься, — сказал он. — Хотел убедиться — ну и убедился. Теперь будешь умнее.

— Но про Хуга говорили, что он святой жизни… как же так?

— Вечная беда монахов, — Сэдрик, щурясь, рассматривал погасшее лезвие своего ножа. — Посвети мне фонариком, а? Так вот, монахи думают, что любое видение — от Творца, если они Творцу молились, это раз. И два — что святость, если уж есть, никуда деться не может.

— Когда ты успел себя порезать? Я не заметил, — Кирилл осветил фонарём тёмное вулканическое стекло, на котором уже запеклись полоски крови. Сэдрик облизнул лезвие и принялся оттирать его рукавом.

— Твой нож, оказывается, не так удобно доставать, если влип, — сказал он. — А может, я не привык пока. Со своего старого — в кармане ножны стянул и проколол палец. Царапина крохотная, а крови хватило. Уже давно наловчился. Здорово, да? Проклятая кровь — как улика; в святом месте так не вышло бы.

— Здорово ты их перепугал… А ты был предубеждён или догадался?

— Догадался, — Сэдрик, помогая себе увечной рукой, убрал идеально отчищенное лезвие в ножны и сунул в карман. — По тому, как они на меня рычали. Настоящий благой сперва думает и разговаривает, а уж потом начинает рычать… если начинает.

— Обвинили тебя сходу во всех смертных грехах, до мужеложства вплоть… что за дикость?

Сэдрик хмыкнул.

— Древнее поверье. Говорят, если есть смертный Дар, то обязательно есть и вывих на этой почве. Враньё, как почти все поверья.

— Тебе нравятся девушки? — улыбнулся Кирилл.

— Нет, я сплю и вижу, как тебя в постель затащить! Зачем бы иначе мне с тобой возиться? А ещё я питаюсь грудными детьми, такое поверье тоже есть.

Кирилл рассмеялся. Сэдрик ещё мгновение пытался сохранять мрачный вид — но тоже усмехнулся, не слишком весело.

— Меня всё это сильно беспокоит, благой государь. Как бы божьи люди не настучали на нас городской страже…

— Напрасно беспокоишься. Надо решать задачи по мере их поступления: нам сперва нужно добраться до столицы.

Пятно бледно-лилового света фонарика ползло по дороге чуть впереди, с ним, вроде бы, было немного уютнее, но становилось всё холоднее. Дул ветер порывами, швырял снежную пыль в лицо, очень хотелось куда-нибудь под крышу. К тому же Кириллу мерещилось неживое движение в придорожных зарослях — может, ветер ветви качал, а может, твари, кто знает.

Луна выскользнула из бурых облачных клочьев, сразу посветлело. Кирилл выключил фонарик, огляделся — и увидел на фоне прояснившегося неба крылатый силуэт, скользящий стремительно и бесшумно. Ночная птица летела.

— Смотри, — толкнул он задумавшегося Сэдрика, — кажется, это сова!

Сэдрик поднял глаза — и просиял.

— Точно! Сова! — сказал с неожиданной радостью. — Ну, не всё погано этой ночью.

— Ты любишь сов?

Сэдрик не ответил. Он остановился посреди дороги, глядя вверх — и Кирилл с удивлением увидел, что сова, распластав широкие крылья, планирует вниз, прямо к ним. Её серебристое оперение прямо-таки сияло в скудном лунном свете.

Сэдрик протянул руки — и сова уселась на увечную, цепляясь за рукав мощными когтями, похожими на крючки из чёрной глянцевитой пластмассы.

Сэдрик погладил её здоровой ладонью.

— Ничего себе, — Кирилл тоже протянул руку, и сова, склонив набок умную глазастую голову, дала почесать себе шею в пышном воротнике пуха. — Я-то думал, что твари лесные и полевые именно ко мне сами идут, а, оказывается, к тебе тоже!

— Это не лесная или полевая тварь, — сказал Сэдрик с непривычной нежностью в голосе. — Это кладбищенская тварь, неумершая. Потому ей и нравятся мои руки. Да, малявка?

— Как — неумершая? — только успел спросить Кирилл.

Сова вдруг потекла из рук Сэдрика струёй мерцающего тумана. Это мерцающее марево, напомнившее Кириллу о призраках в лесу, колеблясь и переливаясь, постепенно облеклось в невесомую плоть, в грёзовую девичью фигурку.

Она стояла посреди лесной дороги, ночью, зимой, в белом чепчике и светленьком платьице с высокой талией, кутаясь в шаль, плетённую из лунных лучей и прядей тумана. Личико девушки или девочки, лет четырнадцати по виду, алебастрово-белое, с громадными, тёмными, вишнёвыми глазами и ярким ртом, в окружении серебристо-белых кружев и тёмно-серебряных тяжёлых кудрей, выражало и радость, и тревогу, и ещё немало сложных и сильных чувств.

Хорош этот туманный ангел был невероятно.

— Что, нетопырям сейчас холодно? — спросил Сэдрик со снисходительной ухмылкой.

— Да, совам теплее, и Вечные одеваются в перья, — кивнула девушка и низко присела в церемониальном поклоне. — Как хорошо, что я вас нашла, тёмный мэтр. Вас не было так долго, словно вы навсегда исчезли из мира… это больно. Мы чувствовали себя покинутыми.

— Искал короля, — хмуро сообщил Сэдрик. — Потом был в монастыре. А у них там охранные знаки от Приходящих в Ночи. Ты зря переполошилась, что мне сделается…

Кирилл уже решил, что лунная дева не обратит на него внимания, как монахи — на Сэдрика, но тут она повернулась к нему и чинила политес, как и перед некромантом:

— С возвращением вас, благой государь, счастлива вас видеть. Это вы посещали монастырь, не так ли?

— Да, — смутившись, ответил Кирилл. — Здравствуйте. Я тоже рад.

— Это Нельга, — сообщил ему Сэдрик. — Малявка Нельга, фрейлина Князя, ходит у нас с ним в любимицах.

— Нельга… Нельга, простите, пожалуйста, вы — вампир? — спросил Кирилл, смущаясь ещё больше.

Пожалуй, это можно было уложить в голове: её лунность, туманность, алебастровую белизну и кровавый отсвет в вишнёвых очах. Но Нельга, тихая, грустная, вежливая, не напоминала даже то, что на Земле называли «женщиной-вамп», не говоря уже о вампирах из книг и комиксов. В ней не было ничего хищного.

Однако Нельга кивнула прелестной головкой.

— Да, благой государь. Я вампир, молодой, поэтому тёмный мэтр и называет меня малявкой.

Зубки её блестели в неверном свете, и Кирилл видел клычки, крохотные, как у котёнка, но, очевидно, очень острые.

— Хорошо, что прилетела, — сказал Сэдрик. — Будешь сопровождать государя вместе со мной. Мало ли что — лишний боец не помешает.

С точки зрения Кирилла, слово «боец» никак не подходило к девочке, хрупкой, как стеклянная фигурка, но Нельга была вампиром и превращалась в сову; кто знает, что ещё она умела.

— Я провожу вас, мэтр Сэдрик, — сказала Нельга. — Но, простите мою пошлую меркантильность, тёмный мэтр, я ведь пришла просить помощи…

— Начинается, — протянул Сэдрик, сразу мрачнея. — Ты не понимаешь, что я занят и буду занят долго, мёртвая? Сейчас вот всё брошу, побегу разбираться с вашими глупостями в ваших Сумерках, а живой король подождёт, так?

— Я подожду, — вставил Кирилл.

— Тебя не спрашивают, — отрезал Сэдрик.

Кирилл попытался сдержать смех, но не сумел — и прыснул, как первоклассник. Нельга хихикнула и опустила глаза. Сэдрик переждал приступ их веселья с саркастической гримасой.

— Успокоились? Ладно, что случилось, малявка? Кто впутался в неприятности?

Нельга сразу посерьёзнела и словно погасла изнутри.

— Его высочество.

Сэдрик вздохнул.

— Не говорил ли я его высочеству, что он — балбес?

— Говорили, — признала Нельга. — Но Князь не виноват. Это Марбелл приказал ему прийти.

Сэдрик замер.

— Марбелл приказал?!

— Приказал и оставил в своих апартаментах. Я не слышу его высочество — но чувствую, как ему плохо. Как тяжело.

— Решил всё узнать у мёртвых, — пробормотал Сэдрик. — Мёртвые не лгут, особенно если их допросить с пристрастием. Но с чего Марбелл решил, что вы осведомлены?

— Я не знаю, — сказала Нельга виновато. — Я думаю… если вопрошаешь мёртвых, то кого, как не Князя Сумерек? И в столице неспокойно уже который день.

— Что ещё случилось?

— В небе видели драконов, — Нельга поёжилась. — Третьего дня пролетал один, высоко. А вчера — три. Они что-то высматривают с небес. Быть беде.

— Здорово, — в тоне Сэдрика не было и тени «здорово». — Только драконов ещё не хватало…

— Об этой нечисти так много лет было ничего не слышно, — кивнула Нельга. — Даже Лео не рассказывал…

— Зато Зельда рассказывала, — перебил Сэдрик. — Мне. Драконам до людей дела нет, просто так они в человеческие дела не лезут. Их либо ад согнал с гор, где они живут, либо Алвин, гад паршивый, что-то такое учудил. В любом случае — скверно.

— Сожгут столицу — сгорит и кладбище, — сказала Нельга. — И мы сгорим. И ничего нельзя поделать. Младшие боятся — но нам некуда деваться от своих могил.

Сэдрик одарил её таким взглядом, что Нельга поёжилась, совсем как живая девушка, и отступила за спину Кирилла.

— Поражают меня полутрупы, — щурясь, выдал Сэдрик. — Кладбище у них сгорит, с их погаными гробами — аж… сколько у Лео младшеньких в столице? Десять? Двадцать? Да, беда. Плевать на живых в городе, плевать на дворец, на храм Святой Розы, на Белую Башню, на Дом с Изваяниями, плевать на сам город — на мой город, провались вы все в пекло! Хорошо, хоть заткнулась вовремя…

— Сэдрик, — сказал Кирилл примирительно, — ты несправедлив. Нельга просто немного неуклюже попыталась дать тебе понять, что для вампиров это тоже личное дело. Что у неумерших и людей драконы — общая беда. Не надо злиться. Вы бы лучше рассказали мне о драконах, ребята. С детства мечтал увидать дракона… но в том мире, где меня воспитывали, они не водятся.

— Нам надо искать место, где тебе можно будет переночевать безопасно, а не байки про драконов рассказывать, — сказал Сэдрик с досадой. — Надо было остаться в монастырской деревне, побоялся я… доносчиков там многовато… теперь вот до полуночи, пока часы на ратуше не пробили, придётся добираться до Тихой Горки, а это неблизко… чуть не бегом придётся…

— А Лео? — заикнулась Нельга.

— А что я сейчас сделаю? Как ты это себе представляешь? Я должен заставить ад разверзнуться, что ли, чтобы он дворец поглотил? — ответил Сэдрик раздражённо. — Или что? В нетопыря я превращаться не умею, через зеркало не прохожу — да и зеркала тут не вижу. Или, по-твоему, Лео будет легче, если мы сейчас тут сядем и зарыдаем?

Кирилл слушал, как Сэдрик отчитывает вампира, жикал кнопкой фонарика, наблюдая за скачущим лиловым зайчиком света, думал о незнакомом ему Лео, попавшем в плен, о драконах, которых увидать бы хоть одним глазком — и вдруг чудовищное ощущение заставило его передёрнуться с головы до пят.

Будто бы кто-то огромный и незрячий протянул бесплотные, невидимые, но каким-то чудом ощутимые, невероятно длинные растопыренные пальцы — и пытался нащупать ими его, Кирилла сквозь многие километры темноты. Кирилл даже отшатнулся инстинктивно: он ещё никогда не чувствовал такой гадливости. Съесть живого таракана было бы не так омерзительно.

Кирилл зажмурился, мотнул головой, открыл глаза — и тут же встретил тревожный взгляд Сэдрика.

— И ты чувствуешь? — спросил Сэдрик, моментально сменив тон с раздражённого на обеспокоенный. — Смотрит?

— Нет, — медленно, пытаясь осмыслить собственные ощущения, проговорил Кирилл. — Не смотрит. Не видит. Мне кажется, не видит. Ищет ощупью. А кто это?

Сэдрик взглянул на Нельгу, комкавшую концы шали.

— Я буду, — сказал он. — Буду думать, как вытащить Лео. Считай, что у меня о нём мнение изменилось в лучшую сторону. Потому что мне тоже кажется, что ощупью, а, значит, Лео промолчал. Это дорогого стоит для неумершего — держать за зубами язык, когда некромант допрашивает… Он ведь не развоплощён ещё? Как?

— Нет-нет! — Нельга помотала головой, на её личике отразился ужас. — Нет, тёмный мэтр, мой Старший ещё в нашем мире… пожалуйста…

— Я постараюсь, — сказал Сэдрик с некоторой даже теплотой в тоне. — Он молодой, не очень умный, но не подонок, — и добавил, повернувшись к Кириллу. — Это Марбелл в потёмках шарит. Меня-то он уже довольно давно пытается вычислить, а вот тебя… не говорил ли я, что он сильный гад? Уже догадался о чём-то…

— Отвратительно, — Кирилл попытался улыбнуться. — От твоего дара мне так худо никогда не было.

— Государь, государь, — вздохнул Сэдрик. — Да не нюхал ты толком моего Дара-то! Когда проклятые цапаются — никому мало не кажется. Но… я всё сделаю, чтоб ты и не узнал — не надо тебе это знать. Не твоя это печаль… Ну, так вот, — сказал он тоном полководца. — Нельга, я хочу, чтобы ты позвала всех неумерших, кого сможешь найти. Я сам им приказывать не хочу. Скажешь: Сэдрику нужна Сила, чтобы вытащить его высочество. Пусть достанут зеркало. А мы с королём пойдём в Тихую Горку, там на ночлег остановимся. Придёшь так, чтобы простецы не проснулись.

— Я поняла! — воскликнула Нельга, просияв, и сделала реверанс, более сложный, чем Кирилл видал в исторических фильмах. — Благодарю вас, тёмный мэтр!

Сэдрик небрежно кивнул, Нельга взмахнула руками — и сжалась в крылатый комок серебряного света. Через миг она уже летела совой над чёрными деревьями затаившегося леса.

Сэдрик проводил её взглядом.

— Пойдём и мы, — сказал он Кириллу. — Найдём ночлег, а то и впрямь придётся ночевать в лесу. А нам стены нужны.

— А вампиры знают, где ты находишься? — спросил Кирилл. — Все, не только Лео?

— Ничего они не знают, пока не позову, — отмахнулся Сэдрик. — И Лео не знает, пока не позову. Не во мне дело — в тебе. Тебя тяжело не заметить, ты же у нас, благой государь, как костёр в ночи… Устал и голодный, да?

Кирилл смутился. Контраст между прежним и нынешним образом жизни давал о себе знать: несколько часов тревожного сна в промёрзшей часовне, целый день сплошных дорог, пара шоколадок вместо обеда, придорожные трупы, адские гончие, монахи-отступники, вампиры, драконы и невидимые руки, шарящие в потёмках… Всего этого было слишком много.

— Устал и голодный, — признался Кирилл виновато. — И холодно…

— Монахи могли бы и дать пожрать, сволочи, — неожиданно сочувственно отозвался Сэдрик. — Ничего, отдохнёшь в деревне.

Если нас пустят на ночлег, подумал Кирилл, но не рискнул произнести это вслух. Надо было идти дальше, идти было теплее, чем стоять — и он шёл, пока тусклые огоньки не замелькали между чёрных стволов.

* * *

Марбелл не осмелился бы призвать старую стерву, как призывают низшую нежить — прямым приказом. Старая стерва была хитра, умна, и её трёхсотлетний опыт общения с людьми вообще и с магами в частности представлял нешуточную опасность для любого, кто рискнул бы обратиться к ней непочтительно, а, тем более, встать у неё на дороге. Поэтому Марбелл долго, кропотливо вычислял, где именно старуха проводит дни — а упокоить её отправил людей, которыми не жаль было рискнуть. В демоне на троне и в Иерархе, одержимом демоном, несмотря на всю мерзость такого положения, есть своя прелесть — им порой можно рассказать такие вещи, которые не рассказывают простецам у власти, они помогут, как свои.

А вот неумершие могут помешать.

Игра стоила свеч: в Сумерках Святой Земли старухе не было равных, а её любимые пажи и советники отправились в преисподнюю вместе с ней. Молодёжь и мелюзга не вызывала у Марбелла ни страха, ни почтения; они были расходным материалом, не более того. Древние трактаты остерегают от использования Сумеречных Князей в качестве собственной прислуги: вампиры обладают душами и волей, вдобавок мстительны — но Марбелл был уверен, что мстить ему никто из уцелевших не посмеет.

Силёнок не хватит. Погостная пыль, лунные блики… Сила вампира — его возраст, а древних неумерших не осталось на Святой Земле. Вроде как не место им тут.

Может, с точки зрения равновесия Случая и Предопределённости, это и кажется не очень хорошим, зато удобно для работы некроманта. Марбелл не собирался делить власть над здешней смертью с Князем или Княгиней Сумерек — ему было достаточно унижений в мире людей. С демоном на троне приходилось считаться, но уж нового Князя Святой Земли Марбелл в принципе не принимал всерьёз.

Дохлый щенок. Умер слишком рано, а семьдесят лет посмертного безвременья не успели сделать его из мальчишки мужчиной. Лео был последним обращённым старухи, уцелел случайно, Марбелл однажды уже бросил ему в лицо, что его посмертие — нелепый недосмотр Святого Ордена. Не без удовольствия.

После Князя Междугорья, тёмного ужаса, глыбы льда и мрака, твари чудовищно сильной и чудовищно же независимой, катастрофической профессиональной неудачи, здешний мальчик был смешон, чтобы не сказать жалок. Марбелл не признался бы в этом даже себе, но его грела эта пошлая интрига — отыгрываться на Князе Лео за Князя Оскара, было, быть может, и подло, но приятно.

И Марбелл приказал жёстко, чувствуя в животе холодок — почти страха, почти возбуждения, почти предвкушения. Спит Святая Земля, но некромант бодрствует в ночи и всё узнает первым.

К примеру, то, чего не знает демон.

Лео вышел из громадного зеркала в подземной лаборатории Марбелла — и Марбелл тут же плеснул в зеркало чернилами со святой водой. Лео рывком обернулся и взглянул на чёрные подтёки, замутившие серебряную очарованную глубину, с тем отчаянным выражением, с каким воришка смотрит на захлопнувшуюся дверь каземата — Марбелл невольно рассмеялся.

— Мальчик, — сказал он с насмешливой ласковостью, — что тебя смущает? Не успел войти — и уже думаешь, как будешь выходить? Это невежливо.

— Я не собирался задерживаться, — угрюмо ответил Лео. — Я лишь собирался спросить, что вам надо, тёмный мэтр.

— Мессир, — поправил Марбелл.

— Тёмный мэтр, — повторил Лео с упрямством подростка. — Вы не дворянин, Марбелл, ни днём, ни в Сумерках.

Надо же, удивился Марбелл, разглядывая его с весёлым любопытством: долговязый, так и не повзрослевший недоросль, до сих пор не знает, куда деть руки, щурится, смотрит заносчиво, как паж провинциального синьора — даже посмертие, Сила и титул Князя не сделали щенка величественным, а туда же! Делает вид, что зашёл по просьбе, а не по приказу, напомнил, что аристократ — ах, ты, неумершая дрянь. Дворянская спесь. Ну, хорошо.

Он взял со стола длинный серебряный стилет с рукоятью, увенчанной Розой Дня. В ножнах, но любой вампир ощутит благословенный Иерархом клинок издалека — Лео сделал невольный шаг назад.

— Никуда не уйдёшь, пока не отпущу, — ещё ласковее сказал Марбелл. — А не отпущу, пока не сочту нужным. В твоих интересах, мальчик, быть любезным и откровенным.

— Не вижу причин любезничать с вами, — отрезал Лео.

Ах, какие мы бесстрашные. Достойно, достойно — только дурная храбрость сил не прибавляет. Можно ведь и добром, золотко, подумал Марбелл и задрал рукав, отвернув манжет:

— Доброе дитя могло бы получить каплю проклятой крови.

Глаза Лео вспыхнули тёмными гранатами. Он отвернулся и облизнул губы — но его силёнок не хватило запретить себе повернуться снова: Марбелл прекрасно знал, как любого из неумерших тянет к крови некроманта. Даже сильнее, чем старого пьяницу к бутылке.

— Н-ну… — Лео заикнулся и кашлянул. — Ну и каких любезностей вы хотите? З-за каплю крови с с-серебром, да?

Жалкая попытка иронизировать.

— Нет, — покровительственно улыбнулся Марбелл. — Будет стальное лезвие. Когда поговорим по душам, малыш.

Лео вздохнул, как всхлипнул.

— Я вас с… с-слушаю, тёмный мэтр.

— Мессир.

Сумеречный Князь с трудом оторвал взгляд от запястья некроманта и сглотнул. Еле выговорил:

— Мессир.

— Мы с тобой начинаем друг друга понимать, — Марбелл улыбнулся радушно. — Я знаю, Лео, тебе непросто. На тебя свалилось так много бед в последние годы… и ты ещё слишком юн для Князя Сумерек целой страны… я сочувствую. Ни в коем случае не собираюсь пользоваться твоими слабостями. Я уважаю Сумерки, ты же понимаешь…

Лео вздохнул и кивнул, не сводя взгляда с рук некроманта. Марбелл положил благословенный стилет и покрутил перед глазами Князя своим ритуальным ножом, забавляясь жаждой Лео: вампиру стоило большого труда не начать умолять.

— Ну так вот, мальчик, — сказал Марбелл, не торопясь. — Мне кажется, что Сумерки в последние ночи поменяли вкус. Что происходит в твоей тени?

Он был очень уверен в себе — но тут же понял, что ошибся: Лео просиял.

— О, тёмный мэтр, ничего, клянусь луной! — выпалил он с готовностью, улыбаясь во все клыки. — В Сумерках не произошло ничего нового — мир тёмен, но он всегда тёмен с тех пор, как… вы знаете, мэтр.

Мёртвые и неумершие не способны лгать некроманту. Но скрывать и путать могут. Надо правильно задавать вопросы.

— Совсем никаких новостей? — спросил Марбелл, скрывая досаду.

— В Сумерках? Ничего такого, о чём бы стоило упомянуть, — Лео выпрямился и держался свободнее. Хотел он что-то скрыть, хотел… вопрос дал ему возможность скрыть. Что?

— Нет новостей — нет крови, — хмыкнул Марбелл.

Лео опять облизал губы.

— Хорошо, — сказал он, довольно неумело притворяясь, что не разочарован. — Не нужно. Я сказал всё, что вы хотели знать. Дайте мне уйти.

Марбелл, пристально глядя на него, проколол остриём ножа кожу на левой ладони. Капля проклятой крови, её запах и Дар, растворённый в ней, скрутили Лео в узел, он прокусил губу клыком, вцепился пальцами в собственные плечи, хныкнул:

— Зачем это, мэтр? Я больше ничего не знаю! Я не знаю, чего вы хотите! — но вдруг овладел собой и взглянул злобно. — В Сумерках не происходит ничего интересного со дня упокоения Княгини Зельды, вы в этом виноваты, что ещё?! Не воображайте себя хозяином Сумерек, мэтр — вы только человек!

— Лео, малыш, — промурлыкал Марбелл, — а ты не боишься меня разозлить?

— Мне всё равно! — выпалил Лео. — Вы обманули меня и обманете снова, низость — ваш обычай! Новости в Сумерках?! Сумерки — это я, понятно?! Вам достаточно?!

Его трясло, как пропойцу с похмелья. Марбелл покачал головой.

— Ну зачем же так… Мы могли бы договориться. Давай беседовать начистоту. Ведь мир изменился, в нём что-то произошло, а ты не желаешь поболтать о новостях с тем, кто хорошо тебя поймёт…

Лео провёл по лицу ладонями, смахнул чёлку. Сейчас он казался не лунным видением, а поднятым мертвецом: сгорбился и ссохся, лицо его казалось не юным, а старым, в волосах появились седые пряди. Устал, еле держится. Хорошо же.

— Не мучь себя, — сказал Марбелл ободряюще. — Что же случилось в два последних дня?

Лео поднял ввалившиеся глаза.

— Вы спрашивали о новостях в Сумерках, — сказал он еле слышно. — А новости не имеют к Сумеркам отношения.

— Молодец, — кивнул Марбелл. — А к чему имеют?

— К миру людей, наверное… откуда мне знать. Может, что-нибудь случится, — Марбеллу вдруг послышалась то ли усмешка, то ли угроза. — Тёмный мэтр, а что у вас с лицом? Раньше метки было почти не видно.

— Вот! — воскликнул Марбелл. — Почему она проступает?!

Но погасшие глаза Лео вспыхнули снова, зло:

— Да я понятия не имею! Моя мать во мраке, благороднейшая Зельда, упокоенная ныне в благословенной тени, не успела мне это объяснить!

Марбелл поднёс нож с каплей своей крови к самому лицу вампира, но воспоминания о старой стерве придали Лео духу, и его понесло:

— Уберите и дайте мне уйти, тёмный мэтр! Не пытайтесь мешать Предопределённости — чревато!

Очень возможно, что эта вспышка злобы прошла бы, снова сменившись жаждой Дара, и Марбелл дожал бы и всё-таки выяснил, что это за дела творятся в мире людей, но тут скрипнула открывающаяся дверь — и послышались шаги.

— Ух, ты! — воскликнул коронованный демон. — Ты развлекаешься, Марбелл? А я как раз хотел порасспрашивать тебя о вампирах. Они что-нибудь чувствуют, а, отравитель? Боль? Страх?

Допрос потерял смысл. Дознание в присутствие короля никак не устраивало Марбелла. От досады он едва не выбранился вслух отвратительными словами.

— Отчего же вы не спите, ваше прекрасное величество? — спросил Марбелл, загоняя раздражение вглубь души. — Уже поздно, бессонница вредна для здоровья, я должен вас предостеречь как лейб-медик и как честный вассал…

— Мне приснилось, что кто-то спустился с небес по золотой лестнице, и сон меня разбудил, — безмятежно сообщил демон и зевнул. — Этот человек или не человек — он был милый. Такой милый… как… не знаю… как птичка, — и рассмеялся. — Я бы хотел увидеть это существо. Я хочу, чтобы оно жило во дворце. В зверинце. Жаль, что это только сон.

Марбелл ощутил ледяную струйку между лопаток. Князь вампиров, превратившись почти в тень, отступил, насколько смог. Но королю было просто весело.

— Ты не ответил насчёт вампиров и боли, — сказал демон, взял со стола благословенный клинок и принялся крутить его в руках. — Мне любопытно. Ты же покажешь, как делаешь свои зелья из их крови?

Эх, Лео, огорчённо подумал Марбелл. Не надо было ломаться и строить из себя гордеца — глядишь, некромант успел бы выяснить всё, что хотел, и выпустил бы на свободу. А теперь уже не выйдет.

И Сумерки Святой Земли снова останутся без Князя…

— А почему он не прикован? — спросил демон, кивнув на замершего Лео.

— Сейчас, прекрасный государь, — кивнул Марбелл и напоследок, на удачу, швырнул Дар волной теневых щупалец, так далеко, как мог их протянуть. Кто-то милый, кто-то милый, как птичка… как обаятельно, Те Самые подери!

Моментальный жар, моментальный холод — ничего конкретного, всё скрывает морок Сумерек. И только владыке преисподней известно, кого они прячут. Марбелл снова, который раз, ощутил чью-то упрямую волю — наглое противодействие безвестного противника. И снова в Сумерках не видно лица, а проклятый вампир молчит, как могильный прах, но знает, знает, дрянь! — и Марбелл с досады врезал Лео Даром, как хлыстом, впечатав его призрачное тело в камень стены…

* * *

В ту самую ночь, когда благой государь и его оруженосец-некромант шли лесной дорогой от монастыря к деревне Тихая Горка, узурпатор и его лейб-медик и советник распяли Князя Сумерек Святой Земли на стене дворцового подземелья в столице, а, кроме того, происходило ещё немало важных вещей — кортеж принцессы-невесты, Рыжей Джинеры пересёк границу Златолесья.

Вернее, собственно границу кортеж пересёк довольно ранним вечером — но сопровождающие принцессу бароны, её фрейлины, её няня и камергер никак не решались его остановить, чтобы дать отдых и людям, и лошадям. Сумерки уже сгустились, пала настоящая тьма, взошла луна, сеял мелкий снег, отчаянно похолодало — правильно и хорошо было остановить кортеж, кормить лошадей, разжечь костры, выставить дозор. Не получалось. Няне Ровенне было «не по себе». Камергеру, старому, доброму, толстому Витруфу, было «неспокойно». Барон Линн молчал, держась за эфес, зато барон Дильберд уже пять раз напомнил охране, чтобы «смотрели в оба». Пышечка Доротея пыталась читать «Воззри на мя, Господи» — и всё время сбивалась, а беленькая Нона обняла свою синьору за талию, прижалась к ней — и так чувствовала себя более или менее в безопасности.

А лошади фыркали.

Лошади из конюшен Солнечного Дома каким-то образом учуяли границу Святой Земли — и фыркали, мотая роскошными гривами, будто унюхали волков, хотя волков, как будто, вокруг не было.

Джинера наблюдала всё и всех, поглаживала нервно зевавшего шпица и думала о том, как «не по себе», как «неспокойно» — и с чего бы. Ей надо было бы отдать приказ своим вассалам, велеть остановиться — но нужные слова никак не выговаривались. Джинеру поражала сила, с которой ей не нравилась Святая Земля.

Всё было, как будто, обыкновенное: такое же небо, как дома, такие же лесные дороги, такие же голые древесные стволы — почему же Джинера всем телом чувствовала враждебность чужого? Предубеждение? Девичьи предчувствия? Детский страх? А Витруф и бароны тоже подвержены детским страхам? И отчего фыркают лошади? Что не так под этим благословенным небом? Ведь не так…

Я не хочу замуж за государя Алвина, подумала принцесса. Я хочу домой, подумала она и заставила себя усмехнуться над собственной слабостью. Просто в чужой стране кортежу принцессы не пристало останавливаться в лесу. Мы доберёмся до какой-нибудь деревушки и остановимся там, решила Джинера, приказав себе успокоиться.

— Прикажите ехать вперёд, — как можно бодрее сказала она заглянувшему в носилки камергеру. — Все устали. Удобнее будет отдохнуть в деревне.

— Огоньки впереди, ваше прекрасное высочество, — отозвался Витруф. — Никак и впрямь посёлок… Мудро изволили решить, драгоценная принцесса.

Закрыл заслонку и поскакал вперёд. Доротея, оторвавшись от молитвенника, грустно сказала:

— Витруф напустили холоду, не подумали, а нам тут ночевать.

— А мне, миленькая принцесса, — сказала Нона, — отчего-то сейчас показалось, когда Витруф открывал оконце, будто кто-то плачет. Вдалеке. Кажется и кажется, я никак не пойму, что это делается.

— Однако, барышни, и мне ведь показалось, — сказала няня. — Да не плачет, а вопит. Словно по мертвецу, Господи меня прости — далёко от нас. А в оконце я, словно бы, разобрала отчётливей.

Джинера насторожилась — и тоже услышала. И тут же оконце раскрыл барон Ланн.

— Простите меня, ваше прекрасное высочество, — сказал он, — но я должен сообщить, что мы подъезжаем к деревне, а там видны факельные огни и слышна суматоха. Бог знает, что там происходит. Вы, моя госпожа, велели остановить кортеж в деревне, но мне кажется, что это может быть опасным.

— И какая же опасность подстерегает нас в деревне на землях моего будущего мужа, дорогой барон? — удивилась Джинера.

— Будущего, принцесса, будущего мужа…

— Опасаетесь разбойников? — удивилась Джинера ещё больше. — Настолько, что предоставите им грабить подданных моего жениха?

Ланн, имеющий кое-какой боевой опыт, опасался и предоставил бы, но удивления Рыжей Принцессы не могло выдержать ни одно человеческое существо мужского пола.

— Прикажете вашей охране выяснить, что там стряслось? — спросил он, скрепя сердце.

— Зачем же? — улыбнулась Джинера. — Мы поедем дальше и остановимся в этой деревне на ночлег. И всё разъяснится само собой.

Она знала, что барон очень недоволен. Знала, что Витруф и стража опасаются за её жизнь и здоровье. Понимала, что рискует, чересчур рискует. Но либо Святая Земля станет её землёй, а жители Святой Земли — её подданными, либо она — навсегда чужеземная принцесса, вещь короля, посмешище двора, ничтожное создание.

А она — Рыжая Джинера, правнучка Горарда. И её прадед никогда не уронил королевской чести, бросив беззащитных и безоружных без помощи. И с ней — бойцы Златолесья, а не подлый сброд.

Заставила своих людей.

И кортеж принцессы въехал в деревню, освещённую рваным факельным светом, где вопили женщины, истошно орали грудные младенцы, мычала и блеяла перепуганная скотина, визжали лошади… Высунувшись в оконце носилок, Джинера увидела в этом зловещем свете людей, одетых лишь в нижние рубахи, заношенные и залатанные, босиком бегущих по промёрзшей, запорошенной снежной крупой земле.

— Сюда, отребье! — зычно орал с седла, перекрикивая общий гвалт, молодой мужчина в мехах, в цветах Сердца Мира и Святой Розы. — Сюда, если хотите жить, мразь! Гелинг, поджигай их клоповники!

Всадники в тех же цветах лупили бегущих мечами плашмя и хлыстами для собак. Копыто коня врезалось в спину упавшей старухи. Кто-то из солдат втаскивал вопящую девчонку в седло, её рубаха задралась до рёбер, а босые ступни были ободраны в кровь…

Если бы не цвета короля Алвина, быть может, Джинера не повела бы себя настолько безрассудно. Но эмблемы её будущего дома на плаще у наглого бандита и его людей привели её в ярость. Принцесса вырвалась из рук Ноны, выскочила из носилок — почти такая же полуодетая, как деревенские жители, в шёлковом дорожном платьице без каркаса и туфельках на тонкой подошве — и встала перед мордой шарахнувшегося коня.

— Именем короля! — закричала Джинера, насколько хватило силы голоса, и звонко залаял шпиц, выпрыгнувший за своей госпожой. Пришлось взять его под мышку и приказать молчать.

Вот тут-то солдаты, разгорячённые происходившим грабежом — или чем там? — оценили, наконец, обстановку, осознав, что кортеж с теми же цветами, какие носили и они сами, никоим образом не относится к их отряду. А бандит в мехах, осадив лошадь, крикнул:

— С ума ты стряхнулась, девка?!

И Дильберд тут же рявкнул:

— Молчать, если жизнь дорога — пока не спросит принцесса-невеста!

Принцессу полукольцом окружили её телохранители, Дильберд принял и передал няне собачку, Ланн подвёл коня и придержал стремя, но Джинера не села в седло.

— Солдат, — сказала она, глядя на бандита снизу вверх, — я приказываю тебе спешиться именем короля. И объясни, что здесь происходит и кто за это в ответе.

Бандит спрыгнул с коня. Он казался растерянным. Вокруг стало тише — его банда, оставив в покое поселян, собралась вокруг своего вожака. Вояки тоже выглядели ошарашенно.

Поселяне сбились в толпу чуть поодаль, только старуха так и осталась лежать, скуля и царапая ногтями наст. Младенцы уже не орали, а хрипели.

— Я жду объяснений, — напомнила Джинера.

Витруф накинул плащ ей на плечи. Бароны обнажили мечи.

— Принцесса… — пробормотал бандит. — О, срань Господня… Простите, принцесса. Но ведь я выполняю приказ короля. Королевское правосудие.

— Так это государь и мой жених приказал вам издеваться над девицами и калечить старух? — удивилась Джинера так, что на лбу бандита выступил пот. — Ваше мнение о государе потрясло и огорчило меня.

— Но ведь… — бандит стащил перчатку и вытер лоб. — Принцесса, видите ли, эти люди, они вне закона. Жители деревни не заплатили в казну подушный налог… так что по закону они теряют свободу и сами становятся собственностью казны. А их хибарки приказано предать огню.

— Вот как… — задумалась Джинера. — А земля?

— Земля принадлежит здешнему барону. За землю поселяне платят ему, но он расплатился с казной… — бандит, которого вернее было называть офицером короля, замялся. — Тоже ворчал, конечно… никому не угодишь…

— Я понимаю, почему он ворчал, — сказала Джинера. — Люди, которые работали на него и платили за аренду земли, теперь должны уйти неведомо куда, работать на короля, очевидно. Кто же будет обрабатывать их поля и землю барона? Но — оставим это. Что — скот?

— Мы его конфисковали, — доложил офицер. — В счёт долга.

— И сколько они ещё должны? — спросила Джинера.

— Кхм… четыре золотых ещё.

Джинера поразилась, приоткрыв рот и распахнув глаза:

— Сколько?!

— Четыре золотых, ваше прекрасное высочество.

— Удивительно, — сказала Джинера, разглядывая багровое лицо офицера, блестящее от пота в морозную ночь. — Я с детства слыхала, что Святая Земля — богатая страна, но, право, не думала, что здешние поселяне сеют медные гроши, собирая урожай чистым серебром. Когда дела столь прекрасны, что стоит этим бездельникам платить золото в казну! Сами, негодяи, разодеты в бархат и меха, живут в каменных особняках, питаются, полагаю, перепелами в устричном соусе, а своему государю не желают кинуть четыре золотых от столь обильных доходов…

Офицер молчал, его солдаты разглядывали землю.

— К тому же, — продолжала Джинера, — они могли бы что-нибудь дать за труды и сборщикам податей, вынужденным бродить по дорогам холодными ночами, оставив своих добрых жён и уютные дома… Сколько причитается вам, мессир?

Офицер молчал. Стало удивительно тихо, даже скотина не ревела.

— Милый Витруф, — позвала Джинера, — окажите мне любезность принести мой кошель для милостыни.

Кошель протянула няня, принял камергер — и тут же сунул в руки принцессе. Бароны принцессы и её охрана жгли солдат короля презрительными взглядами.

Джинера, не торопясь, отсчитала тридцать златолесских серебряных «ангелочков» и швырнула их к ногам офицера.

— Это подать, — сказала она, глядя ему в лицо. — За души и за скот. И горе вам, если хоть одна из этих монет не дойдёт до казны. По приезде в столицу мои люди справятся у канцлера.

Офицер, чуть не плача от стыда и бессильной злости, наклонился подобрать деньги, как нищий побирушка за медяком. Выпрямившись, горько сказал:

— Король творит правосудие, а вы…

— Дело короля — правосудие, дело королевы — милосердие, — холодно отрезала Джинера. — Дурна принцесса, которая об этом забывает. А вы, милейший, через месяц будете таким же моим подданным, как эти несчастные. Кроме того, вы, как и они, зависите от слова короля. К кому вы пойдёте искать милосердия, если прогневаете его?

Офицер покачал головой.

— Если кто прогневает государя, ничьё милосердие ему не поможет, ваше добрейшее высочество.

— Посмотрим, — пожала плечами Джинера. — Вы свободны и ваши люди тоже.

Офицер отвесил поклон ниже церемониального.

— Помоги вам Бог, принцесса, — сказал он с горечью. — Что-то будет.

— Будет свадьба, которую уже триста лет ждало Златолесье, — улыбнулась Джинера, но на сердце у неё было очень тяжело.

Солдаты покидали деревню в молчании. Поселяне, словно замороженные, проводили их взглядами, не двигаясь с места.

— Что ж вы, добрые люди? — спросила принцесса, подходя. — Отнесите детей в тепло, пока они не накричали горячку, помогите, наконец, этой несчастной, укутайте женщин. Ваш долг оплачен.

Её голос снял столбняк, но, вместо того, чтобы идти по домам, большинство крестьян кинулись к ногам Джинеры. Принцесса накинула на плечи полуголой женщины с младенцем свой плащ, подбитый беличьим мехом, касалась чьих-то ледяных рук, совала в ладони медяки, вытирала горячие слёзы с холодных лиц, вдыхая запахи прелых овчин, пота, дыма и крови, слушая бессвязные благодарности и благословения — пока Витруф не сказал, кашлянув:

— Простите, ваше прекрасное высочество, но вам надо в тепло, пока вы не озябли совсем.

В носилках Джинере показалось жарко. Ей подали стакан горячего сбитня с мёдом, няня укутала ноги своей принцессы громадным пуховым платком, баронессы подложили подушки под её спину — и Зефир тут же запрыгнул на колени своей госпожи. Почёсывая шёлковое ухо собачки, Джинера задумчиво сказала:

— Мой государь и сюзерен — жестокосерд. Интересно, рассудочно жесток или глуп?

— Лучше бы глуп, сердечко моё, ваше высочество, — заметила няня.

— Да, наверное, — кивнула Джинера. — Лучше. Но не легче.

И потом Доротея читала вслух житие святой Оливии, нараспев, а Нона расчёсывала своей принцессе рыжие кудри — но Джинере всё равно было не успокоиться и не уснуть. Она думала о четырёх золотых недоимки, об озябших младенцах и старухе, попавшей под копыта.

И о короле.

Ведь на пути Джинеры встретилась всего-навсего одна из деревень Святой Земли, самого большого и могущественного государства Севера, где таких деревушек — сотни.

А младенцев и старух — тысячи.

IV

Ночь уже перевалила за середину — неживые твари уже шли по пятам и пялились вслед с бессильной злобой, когда Кирилл и Сэдрик увидали за деревьями пару тусклых огоньков. Пал мороз, с помутневшего неба сыпалась жёсткая снежная крупа, луна еле-еле мелькала в густой мути облаков — было очень холодно и очень темно. В этой тьме и слабые огоньки жилья виднелись издалека.

И обрадовали они Кирилла до восторга. Ему ужасно хотелось увидеть людей и войти в тепло; смущала только необходимость тревожить крестьян среди ночи — но Кирилл надеялся как-нибудь сгладить такую неловкость. Подарить что-нибудь. Или ещё что-то придумать.

Он ждал, когда залают собаки, но было удивительно тихо, только выл и гудел ветер в голых стволах. Какая-то хриплая шавка визгливо гавкнула пару раз и замолчала, словно испугавшись. Сиреневый луч фонаря скользнул по чёрным, словно закопчённым жердям плетня.

— Срань Господня! — ругнулся Сэдрик. — Пришли, брюхо адово…

— Что случилось? — спросил Кирилл, вглядываясь во мрак.

— Да что, — Сэдрик сплюнул. — Кузница тут была. А остались одни головешки, сгорела.

— Пожар был? — Кирилл направил вперёд луч фонаря.

Круг лилового света заплясал на чём-то чёрном и бесформенном. Наверное, это печь, подумал Кирилл. Или кузнечный горн… как выглядит кузнечный горн в сгоревшей кузнице? Бедный кузнец, у него опасная работа, он имеет дело с огнём, а кругом сухое дерево…

— Поджог был, — мрачно ответил Сэдрик. — Либо кузнец в бега подался, а своё жилище спалил, либо не расплатился с людоедами, что подати собирают — и это они спалили, а его угнали в каменоломни, камешек рубить для крепостей Алвина. В любом случае — поганые дела.

— Зачем же сборщикам податей жечь кузницу?

— Если не расплатился — так чтоб другим было неповадно. Ад, Эральд, ты смотри-смотри…

Кирилл медленно пошёл вперёд, светя фонариком на дорогу. В деревне почти не пахло живым; Кирилл чуял запахи старого навоза и злого холода, дымом тоже тянуло, но не так, как бывало на даче — не дровами, сгоревшими в печи, а куда сильней, тяжелее и жёстче. Горько. Пожарищем, подумал Кирилл. Пепелищем.

Они с Сэдриком прошли мимо двух мёртвых дворов с обугленными печами вместо изб. Третья изба, вроде, показалась целой. Кирилл подошёл ближе.

Убогость хибары поразила его даже в темноте. Покосившийся домишко размером чуть больше дачного сортира под Питером, крытый чем-то растрёпанным, выглядел совершенно безжизненным.

Сэдрик толкнул дверь — и дверь открылась. Из темноты пахнуло тошным и затхлым — и мёртвым холодом брошенного жилья. Кирилл посветил: крохотная комнатушка, на треть загромождённая печью, была пуста, словно вытряхнутая коробка, в окошки без стёкол и без всякой иной попытки утеплить жильё, врывался ледяной ночной ветер.

— Но ведь там, дальше, живут люди? — спросил Кирилл, холодея. — Вон там же горит окошко?

— Пойдём посмотрим, — мрачно откликнулся Сэдрик.

Особой надежды на что-то доброе в его тоне Кирилл не услышал.

Тусклый огонёк, который путники увидали издалека, теплился в оконце избы на окраине деревушки, неподалёку от кузницы. Еле живой жёлтый свет трепетал и подрагивал — то ли свеча, то ли лучина, подумал Кирилл. Но там кто-то есть, уже хорошо.

Ещё один огонёк горел выше крыш деревенских изб, на какой-то более сложной постройке. Кирилл решил, что это деревенская церквушка или часовня. После монастыря его туда не тянуло — и он решительно свернул к избушке.

Когда подошли, стало слышно усталое хныканье маленького ребёнка. Собак во дворе не водилось; хотя луч фонаря наткнулся на грубо сколоченную будку — будка оказалась необитаемой. Сама изба показалась Кириллу такой же крохотной и убогой, как и та, другая, брошенная.

Но дверь оказалась заперта изнутри, довольно условно — на какую-нибудь примитивную вертушку или крючок.

Кирилл постучал.

— Кого носит в такую пору? — тут же отозвался раздражённый голос пожилой женщины, совершенно не сонный, будто она нарочно ждала, когда кого-нибудь принесёт.

— Тётка, — окликнул Сэдрик, — пусти переночевать, отблагодарим.

Тётка задумалась — был слышен только тихий плач младенца. Прошла минута — и дверь приоткрылась.

— Много вас, таких, бродит, оглашенных, — буркнули из-за двери. — Живей заходите, не студите дом, чего встали-то?

Сэдрик пропустил Кирилла вперёд — и тот втиснулся в щель, мимо женщины, оказавшейся сгорбленной и укутанной в причудливое тряпьё старухой, в вонь какой-то кислятины, нечищеного сортира, старого дерева, печной гари и немытого человеческого тела.

Оказался в чудовищной тесноте, освещённой лучиной в рогульке над миской воды. Печь и тут занимала около трети жилого пространства, а половину оставшегося загромоздили грубый дощатый стол, две лавки и какая-то сложная конструкция из реек и натянутых нитей. К потолку у печи крепилась на кольце колыбель, а в ней хныкал тот самый младенец. Из тёмных углов, из-за печи, из-за механизма из реек, на Кирилла пристально смотрели несколько пар громадных, влажных и, кажется, испуганных глаз детей постарше — ему показалось, что детей ужасно много.

В избе было вовсе не так тепло, как Кирилл мечтал — чтобы не сказать, холодно. В печной трубе скулил и завывал ночной ветер. Кириллу вдруг стало жутко.

— Что, мессиры, не хоромы? — язвительно и, как померещилось Кириллу, почти весело спросила старуха. — Удачно вы попали, господа хорошие. Невестка помирает, да жива ещё — а внук пока пищит, в одной избе с покойником ночевать не придётся, коль оба до утра дотянут.

Сэдрик за спиной шмыгнул носом. Кирилл ощутил, как больно упало сердце.

— Что с ней? — спросил он сорвавшимся голосом. — С невесткой — что? И где она?

Ни кровати, ни чего-то, похожего на кровать, не было видно — да и не поместилось бы в тесноте крохотного жилища.

— На печи, — хмуро отозвалась старуха, больше не пытаясь язвить. — Горячка у ней.

Кирилл поднял глаза, но увидел на печи лишь глухую темноту. Младенец всхлипнул в колыбели.

— А почему малыш может до утра не дотянуть? — спросил он и тут же понял, почему. — Голодный?

— Где ему молока взять? — старуха покосилась недобро. — Хлеба нет. И дурёха эта, Ренна, помирает — так куда ему без матери? Всё равно не жилец. А я ей, дуре, говорила: травка такая есть… нет, родила, упрямая кобыла… ну, греха на нём нет, на ангельской душе…

Кирилл слушал и не слышал ворчание старухи — думал.

И думая, сбросил рюкзак с плеча, вытащил на стол банку тушёнки, банку сгущённого молока и несколько пакетиков супового концентрата. Просто — вот, как в поход, прихватил с собой, на автопилоте, на автомате — и что ж теперь, прикидывать, можно ли давать таким младенцам, как тот, хнычущий, сгущённое молоко?! С молоком он, вероятно, выживет — а без него умрёт наверняка.

Кирилл достал и аптечку — и вдруг понял, что в избе очень тихо, даже младенец угомонился, а хозяева дома пристально смотрят на его руки.

— У вас есть дрова? — спросил Кирилл в этой тишине и подошёл к колыбели. Младенец, полупрозрачный и глазастый, как котёнок, завёрнутый в застиранную ветошку, печально посмотрел на него и снова захныкал. Слушать его хныканье было нестерпимо.

— Дрова? — поражённо переспросила старуха.

— Да, воду вскипятить, — кивнул Кирилл.

— Это молоко ведь? — подал голос Сэдрик. — Молоко, только очень сладкое и очень густое, да? Которое ты клал… в сбитень тот, чёрный?

— Как жаль, что я потерял твой рюкзак, — сказал Кирилл, выщёлкивая лезвие для открывания консервных банок. — Мне как-то не пришло в голову, что нам может понадобиться много еды. Я взял чуть-чуть, на всякий случай. Дурак я. А это молоко.

— Милостивец… — пробормотала старуха и принялась с судорожной быстротой засовывать в печь узкие чурки. — Только не жилец он, так и так помрёт, но всё равно, спаси тебя Господь… Мона, налей воды в крынку!

Мона, закопчённое существо дошкольного возраста, босое, замотанное в серое тряпьё — одни глаза и тоненькие птичьи лапки — зачерпнула в кадке и с натугой подняла ковш с водой. Кирилл ковш перехватил — и Мона, страшно смутившись, отступила в тень.

Старуха постучала огнивом — и в печи вспыхнуло пламя. А на печи, из темноты, тихо и глухо простонали. Кирилл открывал вторую банку, с ужасом думая об умирающей женщине.

Аспирин, ампициллин, баралгин, йод, перекись водорода, активированный уголь, бинт, пластырь… Идиот, законченный идиот. Было же время увлечься медициной, читать, слушать, искать информацию! На что ты потратил это время, идиот…

— Руки целителя, — тихо сказал Сэдрик из-за плеча, но Кирилл мотнул головой.

Всё это были суеверия и пустяки. Это было — не облегчать бабушке ломоту в спине и не тереть маме виски, когда у неё болит голова. Это был смертельный мрак, горячка в чужом мире, где неизвестно, как человек отреагирует даже на обыкновенную таблетку аспирина.

— Это что ж, мясо? — потрясённо спросила старуха.

— И сушёные овощи, можно суп сварить, — кивнул Кирилл на пакетики, думая об умирающей.

— Руки целителя, ты что, оглох? — повторил Сэдрик и ткнул Кирилла между лопаток. — Сделай, чего ждёшь? Пока помрёт?

Кирилл взглянул на него беспомощно и принялся расшнуровывать ботинки. Скинул их с ног и встал на скамью, мучительно ощущая на себе безмолвные взгляды старухи и детей.

Женщина лежала на тюфяке, плоском и жёстком, как кусок асфальта. Кирилл с ужасающей чёткостью увидел в сумраке её восковое лицо, покрытое испариной, заострившийся нос, запавшие глаза, сухие губы, услышал тихое хриплое дыхание — пневмония? Какой-то местный вирус гриппа, вроде земной «испанки»? Вирус, помноженный на голод? На горе?

Руки целителя… Кирилл потёр ладони друг о друга, чтобы немного их согреть, и положил на горячий влажный лоб женщины — не знал, что ещё сделать, изо всех сил желал, чтобы сработал этот королевский дар, в который он и сам не особенно верил.

И время остановилось.

Откуда-то снизу и немыслимо издалека донёсся голос Сэдрика:

— Молоко слишком густое…

— Разведи тёплой водой, — автоматически ответил Кирилл. Он ощущал себя чем-то, вроде аппарата для физиотерапии, по которому в страдающее человеческое тело идёт целебное излучение — откуда-то из розетки, с электростанции, извне, через, насквозь. Я — принимающая антенна — я, король, и моя Святая Земля — мы одно — я и моя подданная, я и моя ответственность, моя нужда и мой долг — небеса и ад, я кругом обязан — а вы, Высшие Силы, если меня слышите, просто должны мне помочь, я всего лишь человек, даже не врач, откуда мне взять то, что может вытащить её из смерти — если уж я не могу сражаться с адом, то дайте мне хоть лечить — похоже, вам самим всё безразлично…

— Кто ты? — сипло спросила женщина.

Кирилл открыл глаза. Он чувствовал себя так, будто с утра толкал в гору гружёный вагон.

В избе пахло печным дымом, теплом, тушёночным супом с приправой из пакетика и прочими привычными мирными вещами. Женщина смотрела на Кирилла громадными тёмными влажными глазами, безмерно устало. Кирилл погладил её по волосам.

— Я-то… да так, попросился переночевать, ваша свекровь пустила. Вам получше?

— Я задремала, кажется, — прохрипела женщина. — Сынок…

— Мы с братом дали ему молока, — сказал Кирилл, оттаивая душой. Уже не было настолько страшно. — Сэдрик, как младенец?

— Пьёт молоко, — сказал Сэдрик деловито. — С ложки. Довольно много выпил.

— Сэдрик, мне нужна ещё тёплая вода, — сказал Кирилл. — В чашке или в чём-то таком… и найди в торбочке с крестом цилиндрическую бутылочку, зелёную.

— Что это? — спросила женщина, порываясь встать.

Кирилл остановил её, надавив ладонью на плечо.

— Нет, вы лежите… Это лекарство, сейчас вы съедите чуть-чуть супа и выпьете то, что я вам смешаю. Горячка пройдёт.

— Ты лекарь? — благоговейно спросила старуха, помешивая в закоптелом глиняном горшке большой деревянной ложкой. — Хороший лекарь, Господь тебе помогает.

— Лекарь, лекарь, — согласился Кирилл, стараясь приглушить угрызения совести. — Ну, почти лекарь. Дальше всё пойдёт лучше, вот увидите.

Кирилл слез со скамьи. В печи горел огонь, и дети — оказалось, что их четверо, крох детсадовского возраста — наблюдали, как в горшке кипит бульон. Банка стояла на столе, и в ней ещё осталось немало тушёнки, две трети как минимум: старуха экономила, решила растянуть ценное мясо так надолго, как только возможно. У Кирилла снова сжалось сердце.

Сэдрик подал бутылочку с растворимым аспирином и поставил рядом с банкой опустевшую глиняную плошку, из которой поил младенца. Малыш лет двух или трёх робко к ней потянулся. Увидев, что никто ему не запрещает, взял плошку в руки и принялся стирать пальцем капли сгущёнки, разведённой водой, и облизывать палец. К нему присоединились сестрёнки или братишки — Кирилл не мог разобрать. Мона, самая старшая, даже не попыталась тоже попробовать молока, только облизывала губы.

Старуха смотрела неодобрительно, но не мешала.

Кирилл принялся рыться в рюкзаке, проклиная себя за спальник, носки, пенку, фонарь и прочую ерунду, вместо которой можно было бы притащить сюда ящик мясных консервов и побольше лекарств. Не предусмотрел. Из съестного обнаружились только ещё одна плитка шоколада — большая плитка, горький шоколад, купленная в экспедицию, потому что Кирилл где-то слышал о шоколаде в рационе диверсантов и полярников — и пакетик хлебных сухарей, ароматизированных беконом, которые он прихватил уж совсем непонятно для чего. Вредные погрызушки, больше химии, чем хлеба.

Но шоколад и сухари — лучше, чем совсем ничего. Кирилл разорвал пакетик и протянул его детям.

Дети смотрели во все глаза, вдыхали запах синтетической свинины и молчали.

— Мона, — сказал Кирилл, — возьми сухарей, пока суп варится.

Мона, глядя ему в лицо, взяла пакетик и потянулась поцеловать Кириллу руку.

— Эй, — сказал он, мучительно смущаясь, — так не надо, малютка. Просто — погрызите хлеба, ладно?

Мона тяжело вздохнула и отдала пакет старухе. Старуха принюхалась, взглянула Кириллу в лицо:

— Хлеб с мясом, что ли?

— Да нет, — смутился Кирилл ещё больше. — Так… просто соус, запах…

Старуха пошуршала пакетом. Кирилл предвосхитил вопрос:

— Это мы с братом привезли издалека, — сказал он торопливо. — Банки эти, пакеты — чтобы не портилось… Ну, долго объяснять. Там, в чужих странах, всю еду в дорогу так собирают.

На лице старухи появилась еле заметная тень улыбки.

— Диковина, — сказала она беззлобно, удивлённо. — Из-за моря, что ли?

Кирилл кивнул.

— Вроде того. Но мы родом из Святой Земли. Странствовали.

— По святым местам?

— По разным местам. И по святым.

Старуха тоже покивала понимающе — и повернулась к малышам.

— Чего встали? Вам дали — берите.

Дети подошли ближе. Старуха вынула из пакетика несколько сухарей — и дала каждому из детей по три штучки. Один взяла себе; прочие плотно завернула в пакетик и спрятала куда-то в нишу на печи.

Кирилл думал, что малыши тут же засунут сухари в рот, но они только нюхали и разглядывали хлеб, как Бог знает, какое лакомство. Кажется, они прикидывали, поровну ли им дали — и, только убедившись, что поровну, дети принялись не за еду даже, а за дегустацию, священнодействие: самый маленький лизал сухарь, двое постарше откусывали какие-то невидимые крошки, а Мона поднесла кусочек хлеба к носу и внюхивалась, как собачонка.

Кирилл понял, что к еде в этом доме не прикоснётся. Просто не сможет, потому что иначе не сможет избавиться от ощущения, будто обожрал детей. И вообще, наверное, никогда уже не будет относиться к еде так, как бывало раньше — после того, как наголодавшиеся малыши Святой Земли смаковали эти мусорные сухарики, которые и пищей-то назвать тяжело…

Сэдрик сел на скамью через стол от старухи.

— Тётка, — сказал он, — что случилось-то у вас? Кормилец где? Ни одного мужика в доме…

— Да, — мрачно сказала старуха, — нет мужиков. А были. Грех жаловаться, богато жили, хорошо. Мой старик возчиком был у мессира. Хорошее дело, лошадь была справная, сани с телегой. Воз свезёшь — получай сорок грошей, добрый мессир-то, платил, не скупясь. Хорошо жили, корову держали, кур — мясо каждое Новогодье, каждое Благовещенье… Перевернулась судьба-то…

— Что же случилось? — тихо спросил Кирилл.

— Да вот перво-наперво государь Алвин, храни его Господь, подушную подать набавил. Да ведь как набавил-то — по серебряному целковому с души! А старик мой в гордыне своей и говорит, небось, говорит, заплатим! Лошадь вывезет! Вот и вывезла… у старика от возраста ноги стали сдавать да и в груди давило, в извоз старшенький поехал. А на него лихие люди напали в лесу…

Лицо старухи скривилось в болезненную гримасу, она снова принялась усердно мешать суп, который, по разумению Кирилла, давно сварился — будто хотела доварить кусочек тушёнки до кашицы, размешать равномерно, не делить эти жалкие волоконца.

— Убили? — глухо спросил Сэдрик.

— Убили, — отозвалась старуха, не оборачиваясь. — Его-то убили, да и лошадь свели с телегой, да и муку, что сынок мессиру вёз — всё забрали. Только его тело и нашли на дороге, да привезли в деревню — весь-то он в крови, голова пулей разбита, как горшок… Старик-то, как увидал, так и упал, так и умер — от горя, не иначе…

— А скотину забрал мессир, — продолжил Сэдрик. — В счёт муки, да?

— Забрал, — старуха зачерпнула каплю бульона и попробовала. — Солоненько, — сказала она с неожиданной радостью. — Соль-то до крупинки ещё до Новогодья вышла. Ишь, мясо-то, словно бы и свежее, а посоленное… мастера готовили. А мессир добрый, всего и забрал скотину — за белую-то муку, за тридцать пудов, а землю и огород оставил, иначе, говорит, с голоду пропадёте…

— А за аренду земли платить надо, — кивнул Сэдрик.

— Младший сынок помогал, — старуха съёжилась, как от холода, запахнув на впалой груди облезлую тряпицу, заменявшую ей шаль. — Да только королевские солдаты его на дереве повесили… он, слышь, камнем запустил в офицера, невестку офицер снасильничал да заколол… Вон, Тобин и Лорина от них остались — тоже мне кормить, кому же… Зять хотел взять, да не вышло. Дочку удачно выдали, красавица была… все любовались… Ну, вот удачно выдали, за богатого, за мельника. Белые пироги пекли всякое полнолуние… Пряников мне, бывало, присылала, ягодка… Видать, позавидовал кто: и дом подожгли, и мельницу, зять с доченькой сгорели, и детки с ними…

— А ты отказалась от земли, — сказал Сэдрик. — Да? Чтобы платить только за огород?

Старуха покивала, заглянула в горшок, вздохнула.

— А что делать? Ренна-то, дурёха, тянула-тянула, пока не надорвалась — теперь от ветерка шатается, да и слегла, наконец. А на мне четверо ртов, да и пятого вот принесла, кобыла…

— Матушка… — прошептала Ренна с печи, и старуха встрепенулась.

— Молчи уж, молчи! Сей же час похлёбка сварится, отолью тебе в чашку, горькая…

Кирилла знобило. Надо было что-то делать, и он налил тёплой воды в плошку из-под молока и бросил туда таблетку аспирина. Старуха, дети и даже, кажется, Ренна с печи заворожённо наблюдали, как таблетка растворяется, как шипит и пузырится — а Кирилл пытался сделать важный и самоуверенный вид.

— Это, — сказал он самым внушительным тоном, на какой был способен, — очень ценное лекарство. И редкое. Заморское. Помогает почти что от всех болезней.

Судя по лицам старухи и малышей, никто не усомнился. Кирилл подумал, что, если не подействует эта королевская магия, то может подействовать эффект плацебо — и принялся разглагольствовать о чудодейственных лекарствах в заморских странах, от которых хромые начинают танцевать, а у слепых раскрываются глаза. Его заворожённо слушали.

А потом старуха кормила малышей жидким супом, который они хлебали с наслаждением, и Кирилл поил бульоном Ренну. Она пила крохотными глотками, а Кирилл думал, что она вовсе не пожилая, просто страшно уставшая, истощённая и больная — что, в действительности, Ренне лет двадцать пять, вряд ли больше.

И это тоже резало душу до острой боли, но Кирилл пока не мог ничего изменить.

* * *

Они все уснули так быстро, что Кирилл удивился. Хотя, по здравому размышлению, удивляться было нечему: по земным меркам ужин выглядел крайне скудно, но хозяева дома наелись непривычно плотно. Зашуршал только младенец, но, когда Кирилл взял его на руки, а Сэдрик влил в его ротик пару ложек разбавленного молока, бедолага снова заснул, положив головку Кириллу на плечо. На малыша круг благости точно подействовал: дышал он ровно и спокойно, а от его макушки пахло котёнком.

И уже потом, покачивая колыбель, где спал младенец, Кирилл поймал себя на мысли, что в избе тепло и странно уютно, даже вой ветра в печной трубе не нарушает этого уюта, а лунный свет мягок, как ночник. И что очень здорово было бы постелить спальник на лавку и подремать часок. Но Сэдрик и не думал спать, он смотрел в окно на луну и начинающийся снегопад — Кирилл вспомнил, что Сэдрик ждёт вампиров.

— Они должны тебя найти? — спросил Кирилл шёпотом.

— А ты чего меня братом назвал, государь? — тоже шёпотом спросил Сэдрик. — Какой я тебе брат, ошалел?

Кирилл невольно улыбнулся.

— Зато ни у кого не вызывают лишних вопросов ни твоё увечье, ни твои шрамы, — шепнул он. — И вообще, не смей спорить с королём, это не светски!

— Тихо! — вдруг шикнул Сэдрик. — Летят. Надо выйти во двор.

Кирилл надел куртку. Выходить на мороз зверски не хотелось.

— Можешь подождать тут, — сказал Сэдрик. — Обряд довольно безобразный, на самом деле…

— Я выйду, — сказал Кирилл. — На всякий случай.

Они выскользнули в ночной холод, постаравшись сохранить в избе сонное тепло. Сэдрик прикрыл дверь и взглянул в небо.

С неба сыпался мелкий колючий снег; луна ныряла в мути ночных облаков. Как Сэдрик умудрился что-то рассмотреть в этой порошащей, туманной мгле — осталось загадкой для Кирилла, но он рассмотрел и сказал, негодуя:

— Неумершие совсем не соображают, что делают, серебра на них нет…

— А что? — спросил Кирилл, пожимаясь от ночного озноба.

— Я им велел, бестолковым, зеркало принести, — мрачно напомнил Сэдрик. — Несут, нежить поганая…

Теперь увидал и Кирилл. Зрелище казалось из ряда вон выходящим, просто сюрреалистическим.

Сквозь снегопад летели серебристые совы. Самая большая и впрямь тащила, вцепившись в оправу когтями, небольшое круглое зеркало, в котором мелькал снег. Кирилл невольно вспомнил хогвартскую почту.

Сэдрик махнул рукой. Совы невесомыми тенями спланировали на двор, на лету меняя облик. Серебристое оперение оборачивалось плащами или кринолинами — а зеркало оказалось в руках у статного юноши с нежным фарфоровым лицом, кружевного и бархатного, в бледных кудрях.

Лунные бальные одеяния вампиров во дворе нищей избёнки в голодной, разорённой и агонизирующей деревеньке казались чем-то маскарадным.

Сэдрик окинул вампиров неодобрительным взглядом.

— И что, — хмуро спросил он, — это все? Десять? А где Ульрих? Клара где? Гилберт?

Нельга, выйдя вперёд и заглядывая Сэдрику в лицо снизу вверх, печально сказала:

— Ульрих, спаси Господь его душу, покоится ныне в благословенной тени, тёмный мэтр, и Клара с ним. Гилберт спит.

Сэдрик вздохнул и спросил, снизив тон:

— С чего это Гилберт спит? Не дело неумершему валяться в гробу после заката.

— Но на могиле Гилберта — знак против Приходящих в Ночи, — сказала Нельга. — Он не сможет проснуться даже от труб вестников Божьих… пока кто-нибудь не снимет заклятья, — добавила она просительно.

— Ясно, — отрезал Сэдрик и тут же напустился на кружевного юношу. — Жеан, как ты думаешь, зачем я попросил зеркало? Считаешь, чтобы было, перед чем напудриться? Что ж ты такое большое приволок, взял бы уж дамский медальончик, чего там! Ну почему, стоит связаться с Сумерками — и уже по лодыжки в дураках?!

Жеан, не поднимая глаз, попытался оправдаться:

— Простите, тёмный мэтр, это самое большое зеркало, какое мы смогли достать и принести. Ветер, лететь неудобно…

— Смотри, государь, что осталось от Сумерек в твоей стране! — бросил Сэдрик зло и тоскливо. — Щенята! Детки! Зеркало им не дотащить! Для их собственного Князя! Силёнок не хватает! И я должен заменить им кормящую мамашу! Сучий узурпатор с монахами, которые готовы козла под хвост целовать, если прикажет ад, истребляют Сумерки, а днём развлекаются, убивая живых, гадюки… благо раздолье грязной смерти — посмотри, с чем мы теперь существуем! Богадельня…

Вампиры не смели на него взглянуть. Кириллу стало их жаль.

— Сэдрик, — сказал он, — ну что ты на них напустился? Они же не виноваты, что нынешние власти открыли охоту на старых мудрых Князей и Княгинь. Они — как те дети, у которых родителей убили, сироты…

— Сам знаю, — буркнул Сэдрик. — Оттого и вожусь с этим сиротским приютом… Ладно. Будем работать с тем, что есть.

Он ногами разгрёб снег на площадке размером, примерно, в квадратный метр. Кирилл сунулся было помочь, но Сэдрик остановил его взглядом, присел на корточки и принялся рисовать на ледяной корке лезвием обсидианового ножа какую-то сложную фигуру. Перед тем, как провести очередную линию, он то и дело останавливался и задумывался, а царапины на насте бледно мерцали льдисто-голубоватым, будто по ним проложили тоненькие неоновые трубки.

Кирилл наблюдал и чувствовал, как вокруг что-то происходит, как меняется сам воздух, наполняясь какой-то невидимой, но осязаемой, как электрическое поле, субстанцией — волоски на руках вставали дыбом и шевелились волосы на голове.

Закончив, Сэдрик встал, взял зеркало из рук Жеана и пристроил в центр чертежа, в тщательно вычерченный многоугольник, пришедшийся почти точно по размеру рамы. Потом протянул здоровую руку, и вампиры подошли её целовать; обряд выглядел страшно средневеково, но Кирилл понял, что дело не в вассальной присяге — «электрическое» напряжение в воздухе росло, а в глазах Сэдрика появился светящийся красный туман транса.

В какой-то момент концентрация магической силы, вероятно, достигла пика. Вампиры шарахнулись в стороны, а Сэдрик, проговорив нараспев дико звучащее непонятное слово, вздёрнул рукав на увечной руке и полоснул по ней ножом.

Кровь брызнула на чертёж и зеркало — и Кириллу показалось, будто его на миг оглушил бесшумный громовой удар. Холодный свет ударил из зеркала вверх, собравшись в призрачную фигуру; мерцающий призрак начал сгущаться и обретать очертания, словно его наводили на резкость, а ледяное сияние медленно спалось и угасло.

Всё действо заняло минуты три-четыре, не больше, но показалось нестерпимо долгим. Напряжение в воздухе вдруг схлынуло, сошло, как вода — и Кирилл поразился плотскости жуткого существа, стоящего в воздухе над зеркалом, не касаясь его босыми ступнями.

Ужас сделал шаг и чуть не упал; Сэдрик придержал его, обнял за плечи, тронул волосы — и всё это было чудовищно. Как бы Кирилл ни представлял себе Князя Сумерек — его ожидания не оправдались: Сэдрик обнимал пыльную мумию, почти скелет, с висящими клочьями истлевшей плоти, в рассыпающихся лохмотьях одежды. Мумия повернула голову — и Кирилл, содрогнувшись, встретил неожиданно живой взгляд влажных вишнёвых глаз из глазниц клыкастого черепа, обтянутого сухим пергаментом мёртвой кожи.

Сэдрик протянул располосованную увечную руку к ощеренной пасти мумии — и та припала к ране, как представилось Кириллу, вцепившись зубами. Кирилл едва удержался, чтобы не броситься Сэдрику на помощь — но Сэдрик гладил здоровой ладонью свалявшуюся паклю седых волос мертвеца, и вид у него был вовсе не страдальческий. Скорее, сострадающий.

А мертвец менялся на глазах, будто кровь Сэдрика запустила вспять процесс разложения. Кирилл, оцепенев, смотрел, как между высохшей кожей и костями появляется упругая человеческая плоть, как волосы разглаживаются, приобретают живой блеск, темнеют… Пыльное тряпьё оказалось остатками роскошного костюма — и этот костюм тоже восстанавливался из праха. Запах склепа таял, сменяясь тонким свежим ароматом чего-то церковного.

Сэдрик, очевидно, определил, что вампир пришёл в норму — и отстранился. Князь Лео, удивительно плотский по сравнению с младшими, лунными бликами, полубесплотными эльфами, преклонил колено.

Сейчас он казался не старше Сэдрика — а ещё он казался на удивление живым, высокий, бледный и темноволосый парень в бархате, шитом золотом, в подбитом мехом плаще. Разве что — не отбрасывал тени.

И Кирилла осенило.

Самый старый вампир Святой Земли — Лео. Он сравнительно долго мёртв и сравнительно силён — он уже может выглядеть почти как живой человек. Прочие — только тени и сны. У них пока не хватает сил на достоверную плоть — или на её иллюзию.

— Легче тебе, Лео? — спросил Сэдрик почти ласково. — Вставай.

Взглянув с благодарностью сильнее любых слов, Лео потянулся к его здоровой руке, но Сэдрик не подал руки.

— Оставь Силу себе — пригодится. Обойдёмся без поцелуев — я и так понял, что ты обо мне думаешь, — сказал он с еле заметной усмешкой. — Лучше рассказывай. Тебя жрал Алвин?

— Нет, тёмный мессир, — сказал Лео. — Марбелл. Алвин смотрел. И когда я настолько устал, что не смог поддерживать видимость жизни в себе, Алвину стало противно, он ушёл. Демону нравится, когда боль ощущает что-то живое — или похожее на живое.

— Я так понял, что и Марбелла рядом с тобой сейчас не было?

— Верно, — сказал Лео. — Марбелл был вынужден сопровождать Алвина, которому хотелось дразнить дракона.

Кто-то из вампиров ахнул.

— У них там, что, дракон? — поразился Сэдрик. — Ну, понятно же, пламя адово! Они там мучают дракона, а мы думаем, за каким таким бесом лысым драконы рассекают в небесах над столицей! Чудо, что из мести они не сожгли город — но ещё не поздно, всё впереди. Кстати, интересно, как они достали дракона. Это не котёнок, чтобы его за хвост подвешивать…

— Алвину хочется эффектную ручную зверушку, — сказал Лео с горьким смешком. — Только драконы — не звери. Легенды говорят, будто звери, а в действительности — нет. Они не такие, как виверны, живущие в горах, кладущие на камни яйца и греющие их огненным дыханием. Драконы — более сложные существа.

— Откуда знаешь?

— Я его слышал, тёмный мессир. Не совсем зов, он ещё не агонизирует, но смерть ходит кругами, а дракон осознаёт и ждёт её, как осознают и ждут отважные люди. В нём больше от человека, а не от зверя, хотя я и чуял тот огонь, что живёт в нём…

— Природы, скорее, демонической? — спросил Сэдрик профессиональным тоном.

— Да, но живое существо.

— Слыхал? — обернулся Сэдрик к Кириллу. — Я не я буду, если драконы не спалят столицу. Да ведь будут же правы, брюхо адово! Кто их осудит? Месть за родича — святое дело.

Лео тоже оглянулся — и снова опустился на колено, в церемониальную рыцарскую позу.

— Простите меня, благой государь, — сказал он виновато. — Я и Сумерки, мы приветствуем вас. Это о вас расспрашивал Марбелл, он что-то чует — и был готов выбивать новости поленом. Я думаю, все в Святой Земле что-то чувствуют, все ждут перемен — кто с надеждой и радостью, кто со страхом, а кто — размышляя, как бы их предотвратить. Мы ждали с надеждой. Вы ведь знаете разницу между Сумерками и адской тьмой?

— Знаю, Лео, — сказал Кирилл. — Встаньте, пожалуйста. Я знаю и то, что вы ничего не сказали Марбеллу, хоть это подвиг на пределе ваших сил. Я вам очень благодарен, вы отважны. Если мы сумеем победить ад, то никто не будет охотиться на детей ночи, как на злобную нежить — Сэдрик мне рассказал, чем вы занимаетесь.

Тонкое лицо Лео словно высветилось изнутри, он поднялся. Вампиры подошли ближе.

— Любой из нас — ваш подданный, государь. Любой рискнёт посмертием за победу над адом, — сказал их Князь, и жители Сумерек всем видом выразили согласие с этой мыслью.

— Значит, вы все, вампиры, готовы мне помочь? — спросил Кирилл.

— О, конечно!

— Прекрасно. Тогда расскажите мне, пожалуйста, Лео, где Алвин держит дракона.

Сэдрик присвистнул.

— Очуметь… — сказал он, пожалуй, восхищённо. — Ты уже планируешь спасать и дракона тоже, прекрасный государь До-Всех-Есть-Дело? А как, можно спросить? Живой дракон — не нежить, его мы через зеркало не вытащим, мой Дар тут не сработает…

— Мне, конечно, и впрямь до всех есть дело, — улыбнулся Кирилл, — да и жалко дракона очень. Я никогда живых драконов не видал, просто сил нет, как хочу посмотреть. Но дело, если честно, не в любопытстве и не в жалости. Если Алвин замучит дракона насмерть, его родичи сожгут столицу, ты же сам сказал. Погибнет множество людей, сгорят те самые прекрасные здания, о которых ты рассказывал — а Алвин спасётся, вот увидишь. Но даже если и нет, то не слишком ли дорогая цена за смерть Алвина — пожар целого города?

— Прав, спору нет, — кивнул Сэдрик. — Но ведь — как?

— Я не смог бы туда попасть, — согласился Лео. — Дракона держат в подвале, в клетке из рун, убивающих пламя — иначе его бы и не удержать, он же — огонь во плоти. Что другое, а армия и стража у Алвина серьёзные; я не представляю, как можно пробиться туда с боем.

— Вампиров негусто, — сказал Сэдрик.

— Мало, — снова согласился Лео. — К тому же, они — не солдаты. И не убийцы.

— Эй, ребята, — окликнул Кирилл, — что вы? Никуда не будем прорываться с боем. Никого не будем убивать. И рисковать вампирами тоже не будем, вампиров и так мало, некому проявлять милосердие к умирающим. Я попробую сделать это сам.

— Интересно, — Сэдрик скорчил скептическую мину.

— Во сне, — пояснил Кирилл.

На лицах вампиров появилось уважительное понимание. Сэдрик мотнул головой.

— Слушай, то, что тебе приснился твой гад-дядюшка, ещё ничего не… хотя… Государь, а ведь мысль!

— Именно. Мне сейчас как раз ужасно хочется спать, глаза сами собой закрываются. Я засну, а во сне попробую как-нибудь докричаться до спящего дракона — вряд ли его всю ночь будут тыкать, мучителям тоже спать надо. По крайней мере, попытаюсь выяснить, чем и как ему можно помочь. Может, мы сумеем договориться с другими драконами. Ведь если драконы будут знать, что мы на их стороне и хотим спасти их родича и товарища, то вряд ли они станут жечь город, правда?

— Прекрасный государь, во сне — это отличная мысль! — убеждённо сказал Лео. — Любой из неумерших знает, что сон — мир, где души могут общаться самым причудливым образом. И мы бродим по снам; во сне можно убить и исцелить — но воин сна должен иметь в виду, что уязвима и его душа…

— Спасибо, Лео, — сказал Кирилл. — О том, что во сне я могу встретиться с кем-нибудь из врагов, как-то не подумалось… Но, быть может, мы с вами выиграли время: обо мне ещё не знают, значит, и не успеют подготовиться.

— Ты, конечно, не лезь на рожон, если что, государь, — сказал Сэдрик, — но, вообще-то, Князь осторожничает. Кто ещё может что-то осмысленно делать во сне? Вампир, благой или святой. Вряд ли кто-то из этих трёх категорий тебе угрожает.

— Я бы не был так категоричен, — возразил Лео. — Я не знаю, что может, скажем, Марбелл. Он изучает древнюю магию, магию мерзкую…

— Некроманты по снам не ходят, — хмыкнул Сэдрик. — Дар не впустит.

— Это всё равно, — сказал Кирилл нетерпеливо, проглотив зевок. — Я буду осторожен, обещаю. Главное — мне надо разыскать сон дракона и попытаться ему помочь. Лео сказал, что во сне можно исцелить и убить — ну вот и… в общем, руки целителя, может, и во сне подействуют.

— Ладно, — Сэдрик легко вздохнул и принялся стирать подошвой погасшие линии тайных знаков. — Лео, отпусти своих младших, сам останься. Я хочу, чтобы короля кто-нибудь подстраховал… не знаю… в общем, с тобой спокойнее.

— А можно мне тоже, мессиры? — посмела спросить Нельга на правах фаворитки.

— Нет, — отрезал Сэдрик. — Жеан, забери зеркало, откуда принёс. Валите заниматься делами. Узнаете всё завтра после заката. Верно, Лео?

Сумеречный Князь кивнул, разведя руками: «Воля ваша». Свита Лео раскланялась живописно, как в старом фильме «Собака на сене», и в виде сов разлетелась в разные стороны. Кириллу показалось, что многие из них с радостью остались бы — и были разочарованы приказом валить по делам.

Но никто не спорил. Вообще, вампирская свита вела себя именно так, как, по разумению Кирилла, полагалось бы на королевском приёме: слушали почтительно и стоя, никто не лез с репликами и советами — но очень чувствовалось, что все слова принимаются к сведению.

Сэдрик подошёл к двери в избу, но не вошёл, а повернулся к Лео:

— Там живые, имей в виду. Стань тенью, нечего живым глаза мозолить.

— Живые не увидят, тёмный мэтр, — согласился Лео. — Здесь никто не зовёт вампира, я вхожу по вашему приглашению, у меня нет власти в этом жилище.

— Кодекс Сумерек, — с удовольствием сказал Сэдрик. — Видал, король? Никто не зовёт, и Ренна, и младенец этот — жить будут. А ты сомневался.

Кирилл, уразумевший из этой тирады лишь то, что аспирин и наложение рук подействовали должным образом, и вампир это чувствует, приоткрыл дверь в сени как можно уже и проскочил в щель. В горнице почти на ощупь нашёл рюкзак, вытряхнул оттуда спальник и постелил его на лавку. Сбросил ботинки, но остался в куртке — что-то подсказывало ему, что утром в избе будет очень зябко — и лёг.

Видал Кирилл постели и получше, но за прошедшие сутки он так устал, что лавка, покрытая спальником, показалась настоящим королевским ложем. И стоило вытянуться во весь рост, как сознание мягко провалилось в тёплую, тёмную, пронизанную крохотными цветными огнями бездну сна…

* * *

Гельринг лежал на полу клетки, свернувшись клубком, подтянув к животу колени, положив голову на локоть и обернувшись хвостом. Он спал, но ему казалось, будто он бодрствует, пытаясь задремать.

Гельрингу снилось то, что окружало его наяву: он чуял сквозь дремоту запах обветренного сырого мяса в миске, экскрементов, собственного больного тела — и эти запахи не отпускали его разум из тюрьмы на свободу и простор, в небеса. Во сне дракон ждал собственной смерти, как и наяву. Никаких благодеяний забытьё не оказывало: дух Гельринга, серебро и огонь — всё это было заперто в его теле злыми знаками на клетке, человеческой подлостью и трусостью.

Король людей обещал выжечь клеймо у Гельринга на лбу… дракон еле заметно усмехнулся, вспоминая. Попробуй, думал он. Войди. Пересеки заколдованный круг. Огонь заперт во мне, рана гниёт, я голоден, я умираю, но моих жалких сил хватит, чтобы убить тебя напоследок, свести здесь все счёты и подвести итог.

Ты не войдёшь, думал Гельринг. Ты трус, человеческий король. Боишься меня. Я — ветер и огонь, смерть таких, как ты. Бойся меня, даже когда я в клетке, червь земной.

Но, вызывая в себе ярость, Гельринг не мог поднять в душе жар живого огня. Холод подземелья проникал до костей, и дракон не мог не понимать, что чувствует холод близкой смерти, только рану жгло его собственное догорающее пламя.

И тут темнота слабо осветилась непонятно чем, и Гельринг услышал шорох человеческих шагов, хоть и не грохнула отпираемая дверь — тяжеленная дверь подземелья, покрытая защитными знаками против стихии огня, окованная сталью. Человек мог пройти её насквозь только во сне, подумал дракон. Или это не человек, а призрак.

Он поднял голову — и встретился взглядом с человеком, светловолосым юношей в странной одежде.

Человек смотрел без страха и злобы, но Гельринг заставил себя сначала сесть, а потом встать, чтобы земляной червяк не смел пялиться на дракона сверху вниз. Скрестил руки на груди, стараясь не замечать мучительную боль в боку.

— Ты — дракон, — тихо и восхищённо сказал человек. — Настоящий. Настоящий потрясающий дракон. Я хочу выпустить тебя на волю.

Гельринг хмыкнул.

— Ты всего лишь мой сон, — сказал он пренебрежительно. — Не знаю, почему ты мне снишься, но ты — только обман моего разума. Даже если я сейчас окажусь дома, на Пике Света, всё равно это продлится лишь до тех пор, пока не проснусь.

Человек подошёл ближе. Он чуть улыбался, но эта улыбка раздражала Гельринга меньше, чем могла бы.

— Я бы с тобой согласился, — сказал человек, — но ты же — дракон. Волшебное существо. А сон — тоже сплошное волшебство, во сне любое создание может всё, что захочет. Вдруг ты сумеешь с моей помощью освободиться во сне — и наяву тоже что-нибудь произойдёт?

— Возможно, — фыркнул Гельринг. — Например, я взлечу во сне и умру наяву. Не хочу врать себе — я тяжело ранен.

— Так не годится, — возразил человек. — Знаешь, что… если бы ты позволил мне прикоснуться к тебе, может, я смог бы облегчить твою боль.

Гельринг приоткрыл клыки в полуулыбке-полуоскале.

— Никогда я не позволю земляному червяку трогать меня. Попробуй дотронуться — если ищешь смерти.

— Это же сон! — человек улыбнулся в ответ, не угрожающе. — Представь себе, что я — благой король, настоящий король — и могу исцелять прикосновениями.

Гельрингу было больно и тошно, но он невольно рассмеялся.

— Ну и приснится же! — бросил он. — Я видел короля людей наяву. Это чёрная тварь из ада, провал в ничто. Он так же похож на тебя, как кусок дерьма на лист папоротника! С чего бы это я придумал себе короля из легенд, вот умора! Да и чему поможет исцеление во сне?

— Хотя бы тому, что ты выспишься, — сказал король из сна. — Попробуем?

— Белый король исцеляет дракона, — продекламировал Гельринг. — Это из сказки. Смешно. Но — ладно, дотронься. Всё равно это сон, а потому ничего не меняет.

Он подошёл к решётке и задрал рубаху. Король чуть нахмурился, увидев воспалённую борозду от пули у Гельринга на боку.

— Нам с тобой надо поверить всей душой, что тебя можно исцелить, — сказал он, глядя дракону в глаза. — Мы можем всё, по крайней мере — во сне. Мы — волшебные существа.

Надо же, подумал Гельринг, как я представляю себе благого короля. Белый воин видится мне почти что драконом. Забавно.

— Мы можем всё, — сказал он вслух. — Во сне-то? Запросто. Почему бы и нет.

Король просунул руку сквозь прутья клетки и поднёс ладонь к ране — очень легко, почти не дотрагиваясь. Сейчас боль пройдёт, сказал про себя Гельринг — и с удивлением ощутил слабую прохладу, как от ветерка в летний полдень. Вправду легче. Сон! Мы всё можем во сне!

— А пока твоя рана заживает, — сказал король, как сказал бы старый приятель, — расскажи мне, что мешает тебе выбраться из этой клетки.

Он не знает, снова удивился Гельринг. Обычно во сне все обо всём осведомлены. Но, ощущая, как боль стихает, дракон решил быть терпеливым и объяснить бестолковому сновидению всё непонятное.

— Видишь эту полосу металла по периметру клетки? Она покрыта знаками, мешающими мне выпустить огонь. Только она меня и держит. Не будь её — я бы сдул этот замок, как скомканную тряпку.

Король скользнул взглядом по выгравированным начертаниям.

— Не металл, — произнёс он задумчиво. — Знаки держат. Да?

— Они, — Гельринг встряхнулся. Боль не ушла совсем, но отступила и давала дышать — дракону было легче. — Но что же тут поделаешь? У тебя ведь нет ключа — иначе ты отпустил бы меня сразу.

— Мы их спилим, — король вдруг улыбнулся радостно. — Напильником. В моём рюкзаке лежит папин напильник по металлу, трёхгранный, с чёрной пластмассовой ручкой, — медленно сказал он странные слова.

— В каком рюкзаке? — поразился Гельринг. — У тебя же нет и… — но тут король снял с плеча рюкзак и вынул напильник. Он просто сиял.

— Это же сон! Мы — волшебники! Во сне мы можем всё!

Тут осенило и дракона.

— Пили! — закричал он. — Я разнесу тут всё в пепел!

Напильник врезался в кованое железо, как в рыхлое влажное дерево — это был волшебный напильник, король был сильнее, чем любой юноша его возраста, это был сон! Во сне любой всемогущ! Гельринг всем существом чувствовал, как исчезают цепи, сковывающие его внутренний жар!

Воздух подземелья задрожал от зноя.

— Ух, ты! — король вытер пот со лба. — Жарковато!

— То ли ещё будет! — воскликнул Гельринг. — Отойди, король людей, если не хочешь превратиться в жаркое!

Король прижался к стене, смотрел зачарованно.

Серебро — драконья чешуя — полилось сквозь кожу. Гельринг расправил крылья — и выдохнул на замок струю огня. И ещё раз.

Металл, раскалённый добела, превратился в податливый воск, а камера — в кузнечный горн. Гельринг ударил по дверце клетки всем телом — и она вылетела, а скоба замка порвалась, словно пергаментный лист.

— Теперь эту! — закричал король, показывая на окованную сталью дверь в подземелье. Его лицо покраснело, волосы прилипли ко лбу, а пот тёк струйками. — Чудесно, чудесно, дракон! Просто жжёшь!

Гельринг вышел из клетки, потянулся — и выдохнул струю вулканического жара. Дерево загорелось, металл потёк, лопались камни, держащие дверную коробку. Человек должен был вспыхнуть и сгореть, как свеча, но человек был белый король, дракон с королём были волшебники, они были во сне и заодно, они могли всё — и Гельринг слышал за спиной восторженный голос:

— Молодец! Какой же ты молодец, дракон! А ну — ещё!

Гельринг вышиб дверь и шагнул сквозь стену огня. Оказался в высоком, гулком и длинном зале, лунный свет падал из окон под самым сводом, за спиной гудело пламя, откуда-то спереди и сверху грохотали сапогами люди, орали: «Пожар! Пожар!» — и Гельринг слышал это как сквозь вату. Он огляделся, размышляя — и тут же голос короля, бесплотный, покрывший и треск пламени, и вопли, и грохот сказал:

— Лети. Лети, дракон. Пожалуйста, лети.

Я тебя найду, если ты существуешь, пообещал Гельринг мысленно, уверенный, что белый воин людей всё равно его слышит. Я найду тебя, я тебе отплачу. Драконы никогда ничего не забывают.

— Лети же! — почти приказал голос — и Гельринг взлетел.

Бок резануло острой болью, но это уже не имело значения. Стёкла разлетелись со звоном. Загрохотали выстрелы.

И тут Гельринг вдруг осознал, что проснулся.

Он лежал крыльями на восходящем потоке — и ветер нёс его вверх и вверх, к самой заиндевелой луне. Внизу качалась земля, мелькали факелы — и язык пламени, вырываясь из подвальных окон дворца короля людей, лизал стену, плясал и извивался на ветру. Каждое движение крыльев, каждое напряжение мускулов отдавалось в боку, но человеческий город уходил назад и вниз, а холодный воздух оседал каплями измороси на горячих серебряных крыльях и срывался дождинками.

Гельринг освободился. Он вырвался из плена во сне. Его вывели, как сомнамбулу, как призрак сквозь зеркало.

Благой король, которого нет.

Благой король, который есть. Дракон не может остаться у человека в долгу. Если тот, что выпустил Гельринга из клетки, впрямь существует, дракон найдёт его и предложит всё, что человек пожелает.

За свободу полагается благодарность.

А дальше… дальше всё зависит от человека.

* * *

Эральд спал, и по его лицу текли капли пота, а само лицо было сосредоточенным и напряжённым, почти болезненно. Сэдрику страшно хотелось расстегнуть куртку своего государя, чтобы тому было полегче дышать, но он боялся даже шевельнуться неловко, чтобы не разбудить Эральда и не испортить всю его работу.

Лео понял, поднёс ледяную ладонь к королевскому лбу. Эральд вздохнул чуть легче.

— У него — жар? — спросил Лео неслышно, одним движением губ.

Сэдрик мотнул головой.

— У него — дракон, — ответил он так же беззвучно. — Не мешай.

Это была магия высокого порядка, магия, о которой Сэдрик даже не слыхал. Благой государь меняет явь во сне — об этом не говорилось и в легендах. Правда, когда-то Зельда рассказывала Сэдрику, что истинный белый воин может явить себя во сне, донести весть, если пожелает, но «благословить» или «предупредить» и «выпустить из клетки дракона» — это, всё-таки, очень разные вещи.

Эральд улыбнулся во сне и шевельнул губами.

«Лети».

«Пожалуйста, лети».

Сэдрик выдохнул: гора с плеч. Эральд мотнул головой, потянулся и открыл глаза. Улыбнулся уже наяву.

— Ты сделал? — потрясённо и, скорее, утвердительно, чем вопросительно сказал Сэдрик.

— Он сделал, — кивнул Эральд с мечтательной миной и сел. — Какой красавец… особенно, когда летит… серебряный… не знаю. Не знаю, как это описать. Хотел сказать «птеродактиль», но никакой он не птеродактиль, на самом-то деле. Чудо он серебряное, особенно в драконьем виде. Но и в человечьем — тоже серебряное. Недоверчивое, злое и заносчивое, — и снова улыбнулся. — Замечательный.

— Вы видели дракона, государь? — спросил Лео. — Он совсем юн? Птенец?

— Да не то, чтобы. Примерно нашего возраста… молодой, конечно. Недружелюбный.

— Брось, — возразил Сэдрик. — Он же не попытался тебя убить? Нет? Ну, вот, значит, дружелюбный. Он же дракон, а не птичка Божья… Но ты вот что мне объясни: как же ты во сне ухитрился его выпустить наяву? Никто во сне замок наяву не отопрёт. Что это за магия такая, а?

— Я и не выпускал, — Эральд задумался и размышлял с полминуты, видимо, прикидывая, как объяснить такую невероятную вещь. — Он сам вырвался, — продолжил король после долгой паузы. — Понимаешь, Сэдрик, он летел во сне, как люди ходят во сне. Если я что и сделал, так это не дал ему проснуться раньше времени.

— Ни беса не пойму, чтоб мне сгореть!

— Мне показалось, — медленно, обдумывая каждое слово, проговорил Эральд, — что эти знаки, запирающие огонь, влияют, скорее, на волю и разум драконов, чем на их тела. А дракон спал, он раскрылся — и я его убедил, что его душа свободна. Что её ничто не держит. И от его клетки тут же одни головешки остались.

— Так ты не шутил, когда сказал, что он сам?! — поразился Сэдрик.

Эральд кивнул.

— Знаешь, я уверен, что теперь этого дракона будет вообще не запереть, — сказал он с удовольствием. — Нельзя запереть душу того, кто осознал себя совершенно свободным… Они его взяли врасплох, ребята. Подстрелили из этого… из мушкета, да? Видимо, от боли он отключился… потерял сознание… и в этот момент его и заперли. Он был одинок, его мучили, он не знал, что делать… ну и тут я. Больше всего старался… ну, это… исцелить наложением рук. Не исцелил, конечно — рана воспалилась, гноится, такое за минуту не вылечишь — но, кажется, ему стало немного легче. Или он сам себе внушил, что стало легче. Что хватит сил. Почувствовал себя свободным — и давай всё поливать напалмом! У них там была пожарная тревога в полный рост, — Эральд рассмеялся и вдруг посерьёзнел. — Дракон обещал меня найти, — сказал он неожиданно рассеянно, поднимая на Сэдрика глаза. — Наверное, найдёт. Есть ещё одна вещь.

— Так, — нахмурился Сэдрик. — В чём дело?

— Когда дракон взлетел, — смущённо сказал король, — я подумал, что Алвин, наверное, тоже спит. Он правда спал, но его почти сразу же разбудили вопли про пожар. Хорошо получилось.

— Ты заглянул в его сон, ага, — даже возмущаться было бесполезно. — Сумасшедший. Ты хоть понял…

Эральд вздохнул, потёр лоб.

— Конечно, понял. Я понял даже больше, чем рассчитывал. Я его не увидел, Сэдрик, — и Эральда передёрнуло с головы до ног. — Просто всасывающая пустота, вот что это такое. Ворота. Выход. Через эту дыру в наш мир ползёт всякая дрянь, но хуже того — через неё же туда, вниз, в ад, от нас всё утекает. Святая Земля — колония, если можно так сказать.

— Ада.

— Ада. То, что Алвин втягивает в себя, попадает туда, вниз, в нём не задерживается. Ему нечем задерживать — и он вечно голоден. И если мы не остановим этот кошмар, ад будет тянуть из нашего мира, пока Алвин не умрёт.

Сэдрик сжал кулак.

— Я понял. Кончать с ним. Отправить его в его любимую преисподнюю. Лео, ты как?

— Я готов нарушить Кодекс ради Святой Земли, — сказал Лео решительно.

Но тут Эральд вдруг нахмурился и покачал головой.

— Нет.

— Что «нет»? — поразился Сэдрик.

— Почему?! — почти в один голос с ним воскликнул Лео.

— Нет, нельзя убивать Алвина, — медленно и твёрдо сказал Эральд. — Он не виноват, понимаете? Его отдали аду, его душу отдали, не спросив согласия, его обокрали до нитки — собственный отец. Как мы можем его убить? Я уже сто раз пожалел, что сунулся в его сон. Ему было больно, кажется — во всяком случае, я так почувствовал…

Сэдрик улыбнулся, тронул короля за руку:

— Замучился, да, государь? Заговариваешься? Вторую ночь во сне не спишь, а возишься с нечистью-нежитью… не дёргайся, отдохнёшь и обсудим. Вовсе не обязательно, чтобы ты сам…

— Сэдрик, — перебил Эральд, — послушай внимательно. Нельзя убивать Алвина. Вообще нельзя. Ни мне, ни тебе, никому. Во-первых, это подло. А во-вторых, будет хуже.

— Да почему, прах побери?! Он же — тварь, вообще не человек!

— Не знаю, — Эральд взглянул устало и, пожалуй, виновато. — Не злись, пожалуйста. Просто послушай. Алвина убивать нельзя, скажи об этом вампирам. Это приказ. Мой. Короля.

— Просто приказ?

— Сэдрик, — вздохнул Эральд, — ну, подумай сам. Допустим, мы убили Алвина. Отомстили, да? Наказали. Его. За то, что его обокрали и подставили, за то, что он — марионетка ада, мы наказали его, если смерть — это вообще наказание. А дальше-то что? Что это изменит? Как быть с Марбеллом? С канцлером, который наверняка что-то имеет с этой кошмарной налоговой системы? С монахами? С разбойниками? С тем подонком, который поджёг мельницу? С солдатами, которые крестьянку изнасиловали и убили, а потом её мужа повесили? С ними что делать?

Сэдрик не стал спорить. Всё верно.

— Ад — во всех, — тихо сказал Лео. — Или почти во всех.

— Вот именно! — с жаром подхватил Эральд. — Вы правы, Лео. Но мы должны за все преступления казнить именно Алвина, который, будем уж честны, виноват меньше всех, потому что себе не принадлежит? Ведь другие-то — с душами, отвечают за себя, их ведёт не ад, а собственная жестокость, жадность, подлость… По сути, главный виновник — Бриан, но ему уже прилетело и так, он уже давно всё искупил, страшно перемучился — нам не тягаться с адом, который карает по-настоящему жестоко. Вот и выходит, что нет смысла мстить одному какому-то Абсолютному Врагу. Вообще — нет смысла мстить. Надо лечить, чинить, штопать дыры, которые ад прогрыз… И дыру в моём несчастном брате — тоже. Да что там! Ребята, как было бы круто, как здорово, если бы на Святой Земле всё было устроено по типу дурной книжки, где стоит белому рыцарю убить тёмного властелина, как чары немедленно развеиваются, а по всей стране расцветают гладиолусы и настаёт любовь и благорастворение воздухов! Жаль, так бывает только в сказках, плохих к тому же.

В колыбельке хныкнул младенец — и его мать всхрапнула и застонала на печи.

— Тихо вы! — шикнул Сэдрик, снижая голос до еле слышного шёпота. — Всё ясно. Я понял, король. Лео, скажи вампирам: Алвина не трогать. А дальше государь решит.

Лео попытался церемониально поклониться, ударился призрачным коленом об лавку, зацепился за механизм из реек, оказавшийся примитивным ткацким станком — просто кивнул, прижимая руку к сердцу и вышел сквозь стену.

— Вот и славно, — улыбнулся Эральд и зевнул. — Братишка, я ещё посплю, можно?

Ну что он спрашивает, подумал Сэдрик, чувствуя полнейшую готовность идти за короля на смерть — но не успел ничего ответить. Эральд спал, а в оконце, заделанном слюдой, тёмные небеса ещё и не думали рассветно сереть.

V

Марбелл постоял с закрытыми глазами, прижимая ладони к выжженному на стене силуэту человеческой фигуры — и улыбнулся. Почти блаженно.

А наёмники и прочее воюющее отребье знают: если твоего дружка подстрелил притаившийся в засаде стрелок, не стоит, сломя голову, нестись к нему на помощь — ляжешь рядом. Вот он ты — второй человек на Святой Земле после Марбелла. Вот он — след твоего Дара. Мальчик ты ещё. Сильный мальчик — но мальчик. Наивный, жалостливый, глупый.

А Лео, значит, думает, что ты защитишь его и его младших от меня. Недаром же Сумеречный Кодекс запрещает обращать детей — вампиры фактически не меняются. Как правило, неумерший ребёнок не может повзрослеть. Лео — вечный подросток, которого пожалела Княгиня; кто бы мог подумать, что когда-нибудь взрослых не останется, и он сам станет Сумеречным Князем! Ах, ты, Те Самые вас возьми! Сумерки Святой Земли… детки. Дружба мальчишек. Как трогательно…

Марбелл поднёс ладонь с еле заметным следом чужого Дара к лицу, вдохнул его, как запах — и тут же раздражённо сплюнул на пол. Перед его мысленным взором на миг отчётливо появилась мрачная тень старой стервы в благоухании ладана и мяты. Это было омерзительно, но это объяснило всё или почти всё.

Вампирский выкормыш. Вот почему Марбелл всё время ощущает упрямое противодействие, чью-то тихую неприязнь, может — ненависть. Вот почему даже уцелевшие вампиры, дохлые щенята, смеют смотреть ему в глаза. Старая ведьма воспитала проклятую деточку. Живой молочный братец Лео. Превосходно.

И не ново. Ах, сто лет назад, в Междугорье, на троне… Срань Господня, этого ещё не хватало…

Сильный некромант, вампирский воспитанник. Любимый Сумерками, ненавидящими Марбелла за упокоенную тёмную мамашу. Гадёныш. Ну, ничего.

Марбелл, не торопясь, вытер зеркало чёрным платком, смоченным в смеси отвара омелы и мочи козла. Пальцами, смоченными в том же отваре, медленно начертил третий глаз некроманта — и несколько секунд чётко видел хмурое полудетское лицо, располосованное шрамами, обращённое к луне. Приёмыш Зельды только моргнул, когда Марбелл поймал его взгляд. Сопляк.

Уж не метит ли в новые фавориты демона? Собирает силы, устраивает какие-то детские интриги с Сумерками… что-то сдвинул в равновесии сил…

Марбелл обеими руками раздвинул око Дара. Деревушка. Лес. Монастырь Блаженного Луцилия. Вот ты где, сынок. Ну-ну.

Можно было бы отправить туда солдат, а с ними — монаха, знающего, как взять за глотку проклятую душонку. Даже кое-какой артефакт ему с собой дать — чтобы справился с мальчишкой наверняка. Можно. Но — ни к чему. Потому что нехорошо выйдет, если тебя убьют чужие, малыш.

Твой Дар пропадёт впустую. Слишком расточительно.

Надо подождать. Марбелл всегда умел ждать, ждать и рассчитывать. Он когда-то пересчитал старую хитрую Княгиню Сумерек — дождётся удобного момента и для юного некроманта. И получит его живым, вместе с Даром и вампирской Силой.

Вот тут, подумал Марбелл, мы и поиграем, детка. Неумерших мне всегда немного жаль, но ты — живой, да ещё пытаешься на что-то претендовать. Перед смертью ты поймёшь, как опасно бунтовать против сильных мира сего — жаль, что тебе уже не понадобится этот опыт. Я выпью твой Дар по капле. Растворю в себе твою самоуверенную душонку. Ты будешь умирать так долго, как мне понадобится, чтобы подобрать все твои возможности до последней крошки — и твои вампиры тебе не помогут, вот увидишь. А заодно я выясню, что ты такое натворил, отчего на душе беспокойно и тревожно — и даже воздух Святой Земли пахнет как-то иначе.

В конце концов, ты расскажешь. А потом я вырежу твоё сердце.

А всё потому, что ты пожалел Лео, деточка. Жалость — смертельна, мой маленький дурачок.

Марбелл потянулся, как человек, сделавший трудную работу и удовлетворённый её результатами, и отправился в свои покои.

К Агнессе. Бедная Агнесса, на неё вечно не хватает времени… но если ты фаворит демона, то любые любовные дела надёжнее скрывать от всех глаз.

* * *

Марбелл гладил восхитительно совершенную грудь Агнессы, еле прикрытую лишь тончайшим батистом рубашки, когда началась суматоха. Кто-то во дворе благим матом заорал: «Пожар! Пожар!!» — по коридорам королевского дворца понеслась толпа, толкаясь спросонок, топая сапогами — и за окном, на стене западного флигеля, мелькнул явственный багровый отсвет пламени.

Марбелла прошиб холодный пот.

Пожар. Что же делать? Кошмар.

Он в отчаянии посмотрел на Агнессу, безмятежно лежащую на груде шёлковых подушек. Проклял про себя всё на свете. Решился.

Сгрёб Агнессу с постели и уложил в сундук, болезненно поморщившись, когда она стукнулась головой о бортик. Ещё секунду смотрел на её прекрасное отрешённое лицо, поправил прядь золотых волос, захлопнул крышку сундука — и запер его на замок. Повесил на шею ключ — и вздохнул.

Лишь после этого отпер двери своей опочивальни и выбежал сперва в приёмную, потом в галерею. Найти людей, приказать вынести сундук — там самые необходимые книги по алхимии и врачеванию, драгоценные снадобья, как-то так — но в галерее Марбелл совершенно неожиданно для себя наткнулся на короля лично.

Демон был в одной рубашке, на которую накинул подбитый мехом халат без рукавов — и босой. Марбелл взглянул на него и содрогнулся: из глаз короля смотрел ад во всей силе своей.

Кланяться было глупо и без толку — Марбелл преклонил колено, посмотрел снизу вверх:

— Прекраснейший государь…

— У меня дракон улетел! — рявкнул Алвин. — Ясно, мразь?! Ты говорил, дракон не сможет вырваться?! Ты?!

Марбелл бухнулся к его ногам — и это спасло некроманта от затрещины, но Алвин пнул его ногой в бок. Марбелл миг радовался, что на короле нет сапог — и что в галерее нет ничего достаточно удобного, чтобы схватить и врезать. В ярости коронованный демон убивал, не задумываясь.

В такие минуты Марбелл ясно понимал, что Дар ему не защита. Сила ада окружала Алвина, зримая для некроманта, как кровавый туман — Марбелл чувствовал, что любой магический удар отскочит от этой жуткой брони, поразив его самого. Впрочем, он и не посмел бы нанести удар коронованному демону.

— Дракон улетел! Ты слышишь, ублюдок?! — Алвин снова пнул Марбелла в бок. — Не смей молчать, дрянь!

— Прекраснейший государь, — сказал Марбелл так спокойно и кротко, как смог, — это чьи-то подлые козни. Дракона выпустили. Есть человек, которого я подозреваю — изменник. Мы расследуем это — и я предоставлю вам негодяя…

Тактика Марбелла, безупречная, давно отработанная, спасла его жизнь и на этот раз. Демон остыл моментально, и ярость на его лице сменилась капризной досадой, как у двенадцатилетнего балованного мальчишки.

— Так и не успели его укротить, — сказал Алвин, надув губы. — Где теперь взять ещё одного? Ты же знаешь, как их тяжело ловить, а мне нужен ручной дракон.

— Но тот дракон-то ведь был совершенно негодный, ваше прекрасное величество, — сказал Марбелл, приподнимаясь с пола, но не вставая совсем. — Ведь не жрал ничего, всё равно бы сдох. Ну улетел — там где-нибудь сдохнет. Всё равно не жилец.

— Да? — спросил демон спокойнее.

— Мой драгоценный государь, — убеждённо сказал Марбелл, — вы же знаете, как я сведущ во врачевании и как предчувствую смерть. Дурная зверюга не давала обработать рану, кровь загнила — конечно, сдохнет. Мы достанем другого дракона, гораздо лучше — помоложе, чтобы можно было укротить и приручить легче. Пошлём солдат к Пику Света…

Алвин улыбнулся. Марбелла всегда поражала эта моментальная смена настроений демона; сейчас у него был такой вид, будто ничего неприятного и не произошло.

— А когда дракон подыхает, он всегда принимает человечье обличье? — спросил король тоном любопытного ребёнка.

— Да, драгоценнейший государь, — с поклоном ответил Марбелл.

— Жаль, — сказал Алвин. — У них такая красивая чешуя, пока они живые и с крыльями…

— К сожалению, её нельзя добыть, ваше бесценное величество, — снова поклонился Марбелл, прислушиваясь к суматохе за дворцовыми стенами. — Простите меня, этот шум…

— Пожар, — констатировал демон равнодушно и зевнул. — Не в этом флигеле, а рядом с твоей лабораторией. Его тушат.

— Ах, прекраснейший государь, — сказал Марбелл, — я обеспокоен и встревожен. Вам ведь известно, ваше драгоценное величество, сколько важнейших и ценнейших вещей…

— Да известно мне, известно, — отмахнулся Алвин. — Пожар потушат. Я сказал камергеру: если его люди не справятся с огнём, я сам их сожгу к бесу в пекло…

В этой реплике было столько забавной детской непосредственности, что Марбелл невольно улыбнулся. В такие моменты он понимал, почему служит демону вопреки всему: иногда сквозь пелену ада еле заметно проступала суть самого Алвина, юного государя с крутым нравом, любопытного и искреннего.

Правда, редко надолго.

— Ноги замёрзли, — пожаловался Алвин.

Марбелл немедленно скинул туфли.

— Простите, ваше прекрасное величество, мои будут вам великоваты…

Король надел туфли Марбелла, тёплые от его ног и чуть улыбнулся.

— Пустяки. Встань, отравитель… Послушай, а у тебя есть какое-нибудь зелье от дурных снов? — и опять проглотил зевок. — Я что-то скверно сплю последнее время. Знаешь, меня ведь разбудили не вопли — сон.

— Вам хочется спать, мой драгоценный государь, — участливо сказал Марбелл, и впрямь ощущая что-то вроде сочувствия. — Пойдёмте в вашу опочивальню, я дам вам капельку сонного настоя, вы уснёте без снов. А ваш враг, пытающийся причинить вред, вскоре получит своё — я вам обещаю.

Алвин зевнул и потёр глаза. Кивнул.

— Ага, пойдём.

— Могу ли я спросить ваше прекраснейшее величество, что за сон вам приснился?

— Я не помню, — сказал король и содрогнулся. Это было странно: демон не умел бояться, все его чувства, отличные от похоти и ярости, ад словно заморозил. Впрочем, подумал Марбелл, быть может, это озноб, а не страх. — Да и не важно. Какая разница?

Будем считать, что никакой, подумал Марбелл. Однако, у моей деточки с располосованной физиономией на удивление много сил, это ощущает даже демон. Чудно.

— Конечно, прекрасный государь, — сказал он вслух. — Сны — ложь. Вам надо отдохнуть.

* * *

Марбелл провожал демона до опочивальни, сперва чувствуя, как леденеют ступни на каменных плитах пола галереи, потом слегка согревшись на лестнице, застеленной полосой пурпурной ткани. На втором этаже дворца полы из наборного дерева не так жгли ноги холодом, как камень внизу — но Марбелл всё равно удивился, как это король махнул до его апартаментов босиком. Ярость донесла демона, как крылья — можно благодарить судьбу за то, что всё кончилось относительно удачно.

Королевская гвардия потихоньку приходила в себя. Кайл, молодой королевский камергер, сунулся с туфлями, когда до порога опочивальни оставалось с полсотни шагов; Алвин раздражённо бросил:

— Шевелиться быстрее жирная задница мешает, Кайл?

Кайл дёрнулся, как от оплеухи. Нет, в камергеры он не годится, с удовольствием подумал Марбелл. В собутыльники — да, но и не больше.

— Так ведь пожар… — начал Кайл и, встретив взгляд короля, запнулся.

Щенок, подумал Марбелл. Ещё не видал, каким становится сердечный друг Алвин, если его одержимость окончательно берёт верх над самообладанием. Ещё верит в эту сердечную дружбу. И уже обгадился. Жалкая, трусливая — но титулованная шавка.

— Заткнись, — отрезал демон. Он увидел на полу у входа в опочивальню большое пятно крови и снова вспылил. — Кайл, дружочек, — сказал с чудовищной ухмылкой, — а почему на полу кровь?

— Так вы ж сами, — брякнул камергер, явно не подумав. — Лакея-то, подсвечником…

— Вот как? — глаза демона сузились, и Марбелл снова ощутил багровую тьму вокруг. — И что же? Теперь это дерьмо будет тут вечно? Может, приказать тебе её вылизать, барон?

Камергера затрясло, его лицо позеленело — и Марбелл подумал, что Кайла сейчас вывернет. Заставить слизать с пола кровь какого-то бедолаги, вполне буквально — шуточка вполне в духе демона, камергер хорошо знает. Разве что — не представлял себе, что и сам когда-нибудь может оказаться на четвереньках. Спесивая деточка, усмехнулся Марбелл про себя. Ещё не научился ладить со своим королём? Давай-давай, лижи, будет забавно посмотреть.

Но тут кичливый барон взглянул на него так беспомощно и с таким ужасом, что Марбелл изменил тактику. Ну что ж, решил он, будешь мне должен. Я с тебя спрошу, не надейся, что помогу даром.

— Пусть они тут лижут без нас, прекрасный государь, — сказал Марбелл весело. — Вы же видите, ваше драгоценнейшее величество, они тут обгадились от ужаса. То ли пожара боятся, то ли вас, мой дорогой государь…

Демон рассмеялся. В этот момент Марбелл почти любил его.

— Ага, — сказал он, улыбаясь. — Пусть лижут. Пойдём спать.

И в опочивальне выпил глоток снотворной настойки, не задумываясь, снова тронув Марбелла доверчивостью.

Через четверть часа, глядя на спящего короля, в чьём юном лице не осталось ничего демонического, Марбелл думал, что игра, всё же, стоит свеч. Да, Алвин — чудовище. Но среди владык не существует ангелов, у каждого — свои недостатки, а жестокость — это логично. Зато демон доверяет Марбеллу.

Да, порой просто опасен. Не слишком умён. Не умеет быть не то, что почтительным, а даже и просто любезным. Играет с Марбеллом, уже который год обещая ему титул. Но доверяет и признаёт заслуги.

Да, лжёт, как дышит, без особой нужды, просто для удовольствия, и не способен даже на простую привязанность. Но не искать же в королевских покоях дружбы и любви — смешно было бы! Зато выскочка-Марбелл — второй человек на Святой Земле.

Жить при любом дворе — всё равно, что на склоне вулкана. Если удача отвернётся, можно сгореть в минуту, лишиться и состояния, и чести, и жизни заодно. Но риск — благородное дело, а склон, пусть даже и опасной горы — не долина и не болото. Марбелл богат, его положение великолепно: нищий ученик алхимика, без роду, без племени — у самого трона, ближе не бывает. А титул он со временем получит.

Впрочем, и без титула достаточно влияния. Приказ почти равен королевскому, вдобавок, жизнь принца-регента — в сосудах с микстурами. И светские львы вот-вот начнут целовать подошвы — близко к тому. И это — если даже умолчать о невероятных перспективах, которые виднеются вдалеке, когда…

Но не стоит загадывать слишком далеко и быть чересчур самоуверенным.

Оставив короля спать, Марбелл вышел.

Как он и ожидал, Кайл дожидался его в галерее. Дворцовые лакеи уже оттёрли кровавое пятно на полу.

— Ох, Марбелл, — разлетелся Кайл навстречу некроманту, — как мило то, что ты сделал! Ты…

— А я ведь ни разу не пил с вами, мессир, — насмешливо сказал Марбелл. — И на вашем месте поостерёгся бы фамильярничать, дорогой мой. А не то в следующий раз предоставлю вам отвечать за то, в чём вы виноваты.

Камергер вспыхнул и прикусил язык. Марбелл с удовольствием пронаблюдал, как он мнётся и не знает, что сказать.

— Проводите меня в лабораторию, Кайл, — сказал он, наконец, почти приказным тоном. — Я хочу взглянуть, не испортил ли её пожар… и ваши подчинённые.

— Да что вы, Марбелл, — горячо заверил камергер. — Никто не входил в лабораторию. Горело внизу, выгорел весь подвал, несколько солдат сгорело заживо. Жуткая ночка сегодня. Но ты… вы ведь сами велели держать запас воды на случай, если лаборатория загорится. Вот эта вода на подвал и ушла.

— Тем не менее, пойдёмте посмотрим, — улыбнулся Марбелл.

Камергер взглянул на него с отвращением, но натянуто улыбнулся в ответ.

Палёным тянуло уже в галерее. На дворе несло ещё сильнее, а в подвале стояла стеной тошнотворная вонь. В каменном подземелье особенно нечему было гореть, разве что — деревянным рамам и кое-какой утвари, оттого и потушили достаточно быстро, но смрад сгоревшей плоти вызывал тошноту даже у привычного к духу падали некроманта. Горелые трупы — худшие трупы из всех, старая истина.

— Тут надо проветрить, — процедил Марбелл. — У меня бывает государь, эта вонь ни к чему.

— Я приказал оставить все двери нараспашку и не закрывать окон, — кивнул Кайл. — Жуткое дело. Страсть, как он жёг всё кругом. Гляньте, Марбелл: железо расплавилось, как в тигле…

Марбелл окинул взглядом обугленные и оплавленные остатки двери, за которой ещё пару часов назад подыхал раненый дракон.

— Как интересно… — пробормотал некромант. — Ведь выбивал дверь изнутри. Верно я говорю, Кайл?

— Похоже…

— Значит, эту дверь никто не отпирал. Дракон вырвался из клетки, расплавил своим дыханием замок и выбил дверь. А потом прошёл — или пролетел — по подвалу и вырвался на волю. Верно?

— Да, — согласился Кайл. — Похоже на то.

— Плохо, — подумал вслух Марбелл.

— Да уж чего доброго… — отозвался камергер, но некромант не ответил.

Он было думал, что какой-то петый дурак отпер дверь в подземелье, желая показать дракона своей подружке или собутыльнику, а увидев полуживую тварь, отпер и клетку. Но — нет.

Дракон сам вырвался наружу. Этого быть не могло. Просто не могло.

У природы и магии есть законы, которые невозможно нарушить. Дождь не идёт с земли в небо, а брошенный камень падает вниз. Демон — даже маленький демон, дракон или вампир — не в состоянии разорвать очарованный круг.

Это сделал кто-то ещё.

Может, этот «кто-то» вошёл, запер дверь за собой и тогда уже выпустил дракона?

Марбелл вошёл в каземат и внимательно его оглядел. Замок и дверца клетки тоже оказались выбитыми изнутри. По всему выходило, что дракон вырвался сам.

Но этого не могло быть.

Этот каземат посетил Божий вестник, раздражённо подумал Марбелл. И выпустил дракона, хищную тварь, демона огня. Как всё просто.

— Скажите, Марбелл, — вдруг подал голос камергер, — вы тоже беспокоитесь из-за того… этого самого?

— Не обучен понимать столь тонкие намёки, — хмыкнул Марбелл, но навострил уши.

— Ну как же, — Кайл снизил голос до шёпота. — Ведь говорят… — и продолжил совсем уж беззвучно. — В городе говорят… на рынке… о благом короле.

Марбелл обернулся. По тому, как шарахнулся камергер, некромант догадался, что выглядит просто страшно.

— На что это вы намекаете, голубчик? — спросил Марбелл вкрадчиво.

Кайл, очевидно, трижды пожалел о том, что сболтнул.

— Я… так…

Но тут и Марбелл взял себя в руки. В его голове осколки мыслей вдруг сложились в мозаику. Он заставил себя улыбнуться.

— Оставьте, Кайл, — сказал некромант небрежно. — Не думаете ли вы, что вам чем-то грозит попытка меня предупредить? Вы ведь знаете что-то, что касается интересов короны?

Камергер некоторое время думал, блуждая взглядом по закопчённым стенам — но, в конце концов, решился.

— Вчера ты был занят весь день, — сказал он очень тихо. — Пропустил кое-какие новости. Шеф Тайной Канцелярии рассказывал: на рынке сумасшедший в монашеском балахоне вопил, что царствование демона кончилось, грядёт благой король, истинный… среди черни ходит слух, что сын Эральда жив, его, мол, воспитали монахи, ангелы или волки — вот он грядёт…

— Безумцу заткнули глотку? — спросил Марбелл, у которого заныло под рёбрами.

— Тайная Канцелярия выясняет, не подучил ли его кто, — прошептал Кайл. — Давно уж никто вот так не орал посреди площади… страх потеряли, а может, просто ошалели… Но на сердце всё равно тяжко.

— Это почему? — Марбелл смерил камергера мрачным взглядом.

Тот жалобно взглянул на некроманта:

— Так ведь — вдруг правда? Что будет тогда? А тут ещё и Рыжая едет…

Это прозвучало так неожиданно смешно, что Марбелл коротко расхохотался. Кайл смотрел на него потрясённо.

— Что — «правда»? — спросил Марбелл, улыбаясь. — Благой король, которого волки воспитали? Даже если и так, то он может только выть и кусаться. А если ангелы — ещё лучше. Что питомцу ангелов делать на грешной земле, даже если она и называется Святой?

— Нет, но если — придёт?

Марбелл безмерно снисходительно хлопнул камергера по спине, отчего тот передёрнулся, но не отстранился:

— Ну, а если и придёт — что будет? Что будет, если ко двору явится какой-то самозванец, безродный, безземельный, без гроша в кармане, зато в чине ангельском?

— А если начнёт мутить чернь?

— Тогда рядом с ним повесят десяток мужиков, — снова хохотнул Марбелл.

От его сердца отлегло. Ну надо же! — благой король. Трижды забавно, если это правда. Если допустить, что впрямь вернулся благой король, то можно объяснить и метку проклятого, проступившую на лице, и этот новый запах, и холодок предчувствия. Если так, то маленький некромант ни при чём, ничего он не будил и не поднимал — и это сильно облегчает и упрощает всё. Никаких нечеловеческих сил. Просто, как ржаная краюха: отсвет древнего пророчества, последний лучик в давным-давно осквернённом храме.

И всё это пройдёт, когда благой бродяжка тихонько подохнет от голода. Хуже будет, если он впрямь явится ко двору… хотя, в таком случае его просто вздёрнут на ближайшей перекладине. Ещё одно убийство короля, подумаешь! Да они даже и знать не будут, что убивают короля, наоборот — они будут защищать королевскую честь, наши гвардейцы. Почти без греха.

Всё равно Святой Земле уже не быть благословенным местом. Благость убили, продали, пропили, изнасиловали. Даже не Бриан, несчастный принц-регент, который доломал всё окончательно — просто людям не нужны благие короли, их раздражают благие короли, ангелам на земле не место. Случилось то, что уже давно должно было случиться.

И чем помешает Рыжая принцесса? Королю пора жениться. Лишь бы Алвин случайно не прикончил её до венца — а больше ничего дурного случиться не может.

Может, кто-то и жалеет о прошлом. Но всё равно ничего не изменится.

— Ладно, — печально сказал камергер, — ты меня почти успокоил.

— Дальше будет ещё веселей, — покровительственно пообещал Марбелл и направился к себе, размышлять о том, кто выпустил дракона, и не мог ли это быть мальчишка-некромант с какой-нибудь особенно хитрой каверзой… О благом короле Марбелл больше не думал.

Он просто вернулся к Агнессе — хоть суета беспокойной ночи и испортила ему прекрасное расположение духа.

* * *

Довольно ранним утром Марбелла разбудил посыльный от канцлера. Такая новость моментально выбила некроманта из остатков сна.

Слушая, как мессир Дамьен желает видеть мессира лейб-медика, Марбелл упивался моментом. Что бы ни происходило — происходит нечто такое, что сделало Марбелла страшно нужным сильным мира сего. Вот уже и правитель Святой Земли «желает видеть», а не «приказывает явиться».

— А чем занят государь? — спросил Марбелл у посыльного.

— Почивает, — ожидаемо ответил тот.

Некромант не сомневался, что демон будет «почивать» до полудня — утомлённый приступом одержимости нынешней ночью, да ещё и хлебнувший сонной микстуры. Но он хотел знать точно и быть при особе демона, как только он проснётся.

Для визита к канцлеру выкраивалось предостаточно времени: мутный зимний рассвет ещё и не занимался — часы на ратуше только что пробили восемь.

Марбелл был настолько уверен в себе, что потратил четверть часа на придание внешности светского лоска: заплёл в косу бесцветные волосы и напудрил лицо, сделав довольно-таки тщетную попытку скрыть адское клеймо. Украшать себя — бессмысленное занятие для некроманта, но Марбелл желал, чтобы Дамьен проникся его полной и абсолютной неуязвимостью и силой.

И этой цели он достиг. Дамьен, сам лощёный до предела, в тяжёлом бархате с золотым шитьём, в плаще, подбитом собольим мехом, с кудрями в алмазной пыли, поздоровался первым, обратившись к Марбеллу «мессир».

Марбелл отвесил церемониальный поклон.

— Как себя чувствует мой несчастный сюзерен, мессир лейб-медик? — спросил Дамьен, указывая некроманту на резное кресло.

Марбелл скрыл улыбку. Дамьен был последним уцелевшим соратником бедолаги-регента — и уцелел исключительно потому, что в нужный момент предпочёл сына отцу. Но трогательно пытался продемонстрировать преданность своему сюзерену, каждый раз справляясь о его здоровье — безусловно, не сомневаясь в причинах болезни Бриана ни секунды.

— Увы, очень плохо, — с должной скорбью ответил Марбелл, помогая канцлеру играть в сострадание. — Ему едва полегчало позавчера, но вчера снова стало хуже — и ближе к ночи его высочество впал в беспамятство. Болезнь так тяжела, что никакое лекарское искусство не может принести его высочеству настоящего облегчения. Мне страшно это произнести, но упокоение на лоне Господнем избавило бы его от страданий.

— Господь милосерд, — покивал Дамьен с тяжёлым вздохом. — Это прискорбно, но нам необходимо печься о делах живых.

А Бриана уже считает мёртвым, брезгливо подумал Марбелл, и молча поклонился в знак согласия.

— Я ведь могу быть с вами совершенно откровенным, мессир? — сказал Дамьен и поразил Марбелла до глубины души. Слишком уж ново.

— Разумеется, — раскланялся Марбелл, думая, что кланяется уж слишком часто.

Тут же лицо Дамьена словно льдом подёрнулось, а в голосе появились ледяные нотки:

— Мой человек слышал, как барон Кайл болтал о юродивом, что-то такое оравшем на рынке.

— Да, было дело, — согласился Марбелл. — Безумец, что возьмёшь.

Дамьен невольно улыбнулся.

— Может, и не безумец, но законченный дуралей, — сказал он. — Если вы о камергере. Болтун, волокита, пьяница. Пустышка. Впрочем, камергеру государственный ум и не нужен, верно? Его должность — следить, чтобы на наборных полах дворца не было пятен.

Марбелл оценил и улыбнулся в ответ.

— Так вот, — продолжал Дамьен, — Кайл может болтать любой вздор — грош ему цена. Но вы, — и поднял на некроманта холодные глаза, — вы должны обдумывать каждое слово. Вы, мессир, облечены особым доверием его величества.

— Хм… — Марбелл поднял брови. — Я сказал что-то не то?

Дамьен подошёл к двери, приоткрыл её и что-то шепнул невидимому слуге, который, очевидно, шпионил, записывал или охранял беседующих. Потом затворил дверь снова и отошёл к окну, сделав Марбеллу жест следовать за ним.

Некромант повиновался. Он был изрядно заинтригован.

— Благой король и впрямь находится на Святой Земле, — сказал Дамьен еле слышно. Вчера вечером он посетил монастырь Святого Луцилия. Мой человек загнал коня, но сообщил мне об этом сегодня затемно.

Марбелл присвистнул.

— Однако… Но вы уверены, что он — истинный король, не самозванец?

— Уверен отец Хуг, — сказал Дамьен. — Ему было видение. Да и вообще, благой — крайне необычный юноша, не перепутаешь. Особенно если принять во внимание возраст моего посланца. Он знал в лицо покойного государя Эральда.

Марбелл усмехнулся.

— И что же, — спросил он, — несчастный парень ещё жив? Я имею в виду этого… благого.

— Вот мы и подошли к главному, — сказал Дамьен. — Мессир некромант, я убедительно вас… прошу. Прошу, слышите, потому что мы все сейчас служим одному делу, и вы крайне необходимы двору Святой Земли. Так вот, я прошу: примените всё своё искусство, чары, магию, сны, зелья — всё, что потребуется — чтобы ни один волос не упал с головы этого юноши. Ни один. Это понятно?

Марбелл был потрясён.

— Я не ослышался? — пробормотал он. — Вы говорите о благом короле, мессир канцлер? Его жизнь называете драгоценной? Просите меня сохранить именно её? Это шутка?

На лице Дамьена наконец мелькнула тень ожидаемого презрения.

— Простите, мэтр лейб-медик, — сказал он сплошным льдом, — вы — человек, далёкий от некоторых тайн света, к тому же чужестранец. Вы даже не представляете, что такое Истинный Государь, благой король Святой Земли. Именно он всегда был главным сокровищем короны, страны и народа.

— Но мой государь — Алвин! — воскликнул Марбелл, не удержавшись.

— Надеюсь, я не дал повода обвинить меня в государственной измене? — бросил Дамьен, как плеснул воды в лицо. — О нашем государе Алвине, его благополучии, богатстве и долгих летах я и пекусь. О богатстве короны, вы понимаете? Я изыскиваю способы пополнения казны, мне не выгодны засухи, падежи и прочие неурожаи. И его величеству не выгодны. Не так ли?

— Бесспорно, — кивнул Марбелл, так и не понимая, куда канцлер клонит.

— Жизнь благого короля — залог благосостояния, — сказал Дамьен. — Это не пустые слова. Поэтому юноша ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах не должен погибнуть. Он — слишком ценный актив. Найдись он раньше — не пришлось бы брать в королевский дом рыжую худышку из Златолесья ради оловянных рудников.

— Объясните, наконец, мессир Дамьен! — воскликнул Марбелл, не выдержав. — Зачем вам живой истинный король при другом короле на троне?!

Дамьен вдруг искренне улыбнулся. Открыто.

— Бог мой Творец, — сказал он весело, — как милы ваша преданность и ваша наивность, Марбелл! Да упаси нас всех небеса от благого короля на троне! Он же будет страшно всем мешать, как мешал его отец, он ведь будет лезть в дела, где всё это благорастворение и благородство — зло и беда. Будет мозолить всем глаза, как фреска с душами, терзаемыми в аду — это же не человек, это ходячая совесть, как вы не понимаете? Усомнюсь, что вы надолго останетесь при дворе, если вдруг, Боже сохрани, благой и впрямь… Но, надеюсь, до этого не дойдёт. Мои люди отыщут этого юношу, и я придумаю, где он будет жить. В сытости, конечно, тепле, всеобщей любви — и во всём прочем, что ему понадобится. Так хорошая хозяйка устраивает дойную корову. Теперь вам ясно, некромант?

— Совершенно ясно, мессир. План прекрасен. Есть лишь одно «но», — сказал Марбелл, щурясь. — Этот юноша, благой король — вдруг не захочет жить так, как вы решили?

— А разве корову кто-нибудь спрашивает?

— Но мальчик королевского рода — не корова. В особенности — такой мальчик. Ведь вы же не собираетесь приковать его цепью в подземелье, верно? Значит, никаких гарантий.

— Вы плохо меня знаете, некромант, — хмыкнул Дамьен. — Впрочем, всё это неважно. Важно одно: поняли ли вы то, о чём я… просил?

— Безусловно, — лицо Марбелла сделалось безмятежным. — Ни один волос. И все мои возможности, как лекаря — в вашем распоряжении, драгоценный мессир. Вы позволите мне удалиться?

— Ещё одно обстоятельство. Вы ведь сделаете всё, что в ваших силах, и для того, чтобы свадьба его величества с принцессой Джинерой состоялась? Крайне полезна была бы и её беременность.

Он тоже боится, что демон воспримет златолесскую принцессу так же, как прочих девиц, подумал Марбелл. Чтобы выдержала общество демона, выжила да ещё и забеременела… Однако, канцлер ставит почти не решаемые задачи…

— Разумеется, — сказал он вслух. — Но мне надо идти, мессир канцлер. Я хочу быть при его величестве, когда он проснётся — он засыпал в дурном расположении духа.

— Конечно, идите, — позволил канцлер. — И помните, что двор Святой Земли возлагает на вас огромные надежды.

Марбелл снова раскланялся, почти бездумно, по давней привычке — и ушёл из кабинета канцлера, думая о сложных вещах.

Канцлер затевает рискованную игру. Ожидает, что его легендарное состояние вырастет ещё от близости этой хвалёной благости? Хочет держать мальчишку-благого при себе, как курицу, несущую золотые яйца — и скрыть это от демона? Ну-ну…

А благой король был в монастыре Святого Луцилия. И юный некромант ночевал нынче в деревне неподалёку от этого монастыря… Как всё это интересно и странно…

Какая странная парочка… Ангел и бес, благой и проклятый, знать бы, что их связывает… Но, что бы их вместе ни держало, абсолютно очевидно: если канцлер отправит людей в эту деревню, то некроманта они убьют непременно. Походя. Чтобы не мешался под руками.

Если канцлеру нужен благой — то благой от него никуда не денется. Но некромант нужен мне, думал Марбелл, нужен живым. Непременно живым — какая прибыль от его смерти?

Спасём приятелей. Я приду на помощь, будет славно: я вижу тебя, ты видишь меня, мы друг от друга ничего не скрываем. И некромант, возможно, явится сам. Может, явится и благой король тоже — но это уже не наше дело.

А говорить придётся либо с белым королём, либо при нём. Значит, главным образом нужна искренность. Если верить старым песням и сказкам Святой Земли так же, как верят местные жители, впитавшие их с материнским молоком, человек, отмеченный Божьей благодатью, особенно чувствителен ко лжи.

Не то, чтобы Марбелл верил этим сказкам, но по давней привычке решил перестраховаться.

VI

Кирилл проснулся рано: ему показалось, что за окнами, затянутыми тонкой плёнкой, похожей на промасленную бумагу для запекания, ещё стояла глухая зимняя темень — но все обитатели дома уже были на ногах.

Старуха топила печь — и в избе чудесно пахло дымом и горящим деревом. Сэдрик поил младенца с ложки разведённым молоком. Младенцу не слишком нравился Сэдрик, но настолько нравилось молоко, что он не возражал против прикосновений чужого человека, только ёрзал, когда его держали уж слишком неудобно. Ренна смотрела на них с печи; насколько можно было прикинуть при свете лучины, она сама выглядела лучше, чем прошедшей ночью — истощённой и усталой, больной, но не полумёртвой.

Малыши сидели на свободной лавке и внимательно наблюдали за старухой — должно быть, ждали завтрака. Кирилл подумал, что дети уж слишком тихие и послушные — постоянный голод лишил их и сил, и живости, они даже не возятся и не клянчат, просто ждут — снова ужаснулся и тут же понял, что тоже голоден.

Непривычно голоден. То, что раньше казалось голодом, сейчас выглядело так, хорошим аппетитом после прогулки.

Мы вчера почти ничего не ели целый день, вспомнил Кирилл. Разделили мамину плитку шоколада — и всё. Дома, когда Сэдрик рассказывал о Святой Земле, в воображении вставали какие-то замки, битвы, драконы, принцессы — но уж точно не голод средневекового простонародья.

Воспитанный в Петербурге мог бы и лучше представлять себе, что такое ад, подумал Кирилл, ощущая презрение к себе. Он помнил семейные предания приёмных родителей о прабабушке, пережившей жуткую блокадную зиму, об одном прадедушке, убитом в Невской Дубровке, и о втором, ушедшем под ладожский лёд вместе с гружённой хлебом полуторкой — но дома всё это казалось глубокой мрачной стариной, подёрнутой густым туманом прошедших благополучных лет. Зло на Земле было отгорожено от Кирилла благостью, как стеной, казалось нереальным, темой то ли для боевиков, то ли для публицистики; чёртова магия не подпускала живых людей с их живой болью близко, превратила их в персонажей кино.

Зато здесь — вот она, боль. Давай, лечи.

Кирилл сел. Он думал о мире, в котором вырос, о море сиропа, о всеобщей любви, вызванной королевским даром и только им, о своей совершенно пустой жизни в круге благости, наполненной лишь ожиданиями перемен — и чувствовал, насколько в мире, где он родился, всё заострённее и важнее. Он уже уверовал самым истовым образом — и осознал, что именно на Святой Земле его место. Этим холодным тёмным утром, в продымлённой избе, жилище нищих крестьян, рядом с их голодными ребятишками — Кирилл переставал быть Кириллом даже для себя самого. Он становился Эральдом не только на словах.

И Эральд чувствовал голод, душевную боль, беспомощность, тоску и безнадёжную любовь к своей несчастной родине — удивляясь силе эмоций, совершенно не соответствующей ситуации. Что там обычно пишут в книжках? Вот с этаким пафосом янки полагается двигать прогресс при дворе короля Артура.

А что делать королю Эральду при своём собственном несуществующем дворе, со своим незаконченным школьным образованием и единственным полезным умением — исцелять наложением рук? Прогрессорствовать? Вот прямо на этом вытертом до блеска локтями грубом столе остриём Сэдрикова заговорённого ножа нацарапать чертёж будущей атомной электростанции?

— Проснулись, мессир, — констатировала старуха. — Доброго утречка.

— Доброго, — сказал Эральд, чуть смутившись.

Сэдрик протянул младенца Ренне, и она забрала его к себе на печь, прижала к груди. Младенец обрадовался и что-то заворковал — он, кажется, чувствовал себя лучше, чем старшие дети.

— А что у тебя с рукой, парень? — спросила Ренна. — Покалечился?

— Вроде того, — мрачно ответил Сэдрик и, обернувшись к Эральду, сказал, хмурясь. — Знаешь… дела-то плоховато идут. Сон мне приснился паршивый. Совсем паршивый.

— Нынче можно снам не верить, — сказала старуха с искренним участием. — Новогодье уж прошло, а до дня преподобной Иликены-девственницы ещё сколько… да и луна на ущерб идёт.

— Я думал, это я тут специалист по снам, — улыбнулся Эральд. — Но дрых, как убитый — если что и снилось под утро, не помню.

— Ты специалист, — согласился Сэдрик. — А у меня просто предчувствие плохое, и всё тут.

— И что делать с твоим предчувствием?

— Понятия не имею. Что с ним сделаешь…

— Ладно, — сказал Эральд как можно бодрее. — Давайте завтракать. Смотрите, дети!

И дети заворожённо посмотрели, как Эральд разворачивает шоколадную плитку. Фольга обёртки, её хруст и блеск, привела малышей в такой восторг, что Мона даже подала голос.

— А это настоящее золото, мессир? — спросила она шёпотом.

Старуха неодобрительно зыркнула, но Мона не заметила.

— Это ты — настоящее золото, Мона, — сказал Эральд. — Очень хорошая девочка, и сестрёнки с братишками у тебя тоже золото. А эта штука — просто блестящая… ну, как объяснить… тоненький-тоненький-тоненький листик металла.

— Железа? — поразился малыш, которого, если Эральд запомнил верно, звали Тобином.

— Серебра, вроде, — сказала старуха. — Из этакого делают розочки на храмовые свечи. Небось, грошей по пять такая розочка…

— Вам нужно? — Эральд протянул ей фольгу. — Это не серебро, но блестит… может, и можно сделать из него розочку. Возьмите, если для чего-нибудь пригодится.

— Как это вы так всё раздаёте, — сказала старуха с лёгким укором. — Этак и разориться недолго.

— А у меня и нет ничего, — сказал Эральд весело. — К тому же, я понятия не имею, куда можно пристроить этот листочек. Не в нём дело: в него было завёрнуто лакомство. Пробуйте.

Шоколад произвёл сильнейшее впечатление — и не только на детей. Даже всезнающая старуха, принюхавшись и лизнув, не определила, что это за дивный продукт такой.

— Себе возьми, — сказал Сэдрик. — Так и будешь смотреть, как другие едят, пока ноги не протянешь?

— Слишком мало, — вздохнул Эральд. — Где бы нам ещё раздобыть, а? Чтобы хватило надолго? Как ты думаешь, на что мы можем выменять мешок муки, Сэдрик?

— Ты только о здешних печёшься, или вообще обо всех?

— Я думаю, что мы теряем время, — сказал Эральд грустно. — Но никак не могу придумать, что делать дальше. Вот что нам делать, посоветуй. Куда идти? С кем разговаривать? Что менять?

— Никому не верю, кроме… — Сэдрик запнулся. — Кроме подданных Лео. Так что не очень хорошо представляю, куда нам идти. У меня только две мысли, обе никуда не годятся.

— Расскажешь?

— Выйдем на двор.

Эральду не хотелось на холод, его слегка знобило — но не годилось обсуждать в избе дела, которые могли втянуть хозяек в неприятности. Надо было придумать, чем согреться — и Эральд достал несколько порционных пакетиков кофе, последний резерв, нечто, напоминающее еду, но ею не являющееся.

Старуха налила кипятка в глиняную чашку и пронаблюдала, как Эральд растворил кофейный порошок. Всем было интересно — и он растворил в другой чашке ещё один, но кофе без сливок и сахара не произвёл должного впечатления, а добавлять сгущённое молоко Эральд не рискнул. Мало ли, на сколько придётся растянуть эту банку, если у Ренны вскоре не появится своё молоко.

Не то, чтобы чашка горького пойла насытила, но согрела и создала некоторую иллюзию энергии. И с чашкой в руках, накинув куртку, Эральд вышел во двор за Сэдриком.

Стояло пасмурное утро, было сыро, серо — оттепель. Грязный снег размяк и потемнел; избы, целые и сгоревшие, похоже чернели в утренней серости. Часовни поблизости не оказалось; загадочный огонёк, вероятно, горел ночью на чердаке довольно большого дома — то ли жилья деревенского старосты, то ли просто более зажиточного жилища, чуть возвышающегося над прочими. Было слишком тихо для бодрого утра в обитаемой деревне. Эральд не слышал ни скотины, ни прочих хозяйственных шумов, только кто-то невидимый гулко колол дрова, да тянулись слабые дымки над несколькими крышами.

И Эральд снова вспомнил войну в другом мире. Теперь пришла в голову деревня на оккупированной территории: в картину вписывалось и безлюдье, и отсутствие обычных сельскохозяйственных животных, и обгорелые печи на месте сожжённых изб. Жители ушли в партизаны, подумал Эральд и тут же поправил себя — в разбойники. Далеко не так героически и прекрасно.

— Эй, государь, — тихонько окликнул Сэдрик. — Проснись. Слушать-то будешь?

— Да, да. Прости. Ты сказал, две мысли?

— Ага. Первая — спрятать тебя где-нибудь. У Лео спросить, где — и пусть тебя охраняют его младшенькие. Они — бестолковые, но верные.

— Не получится, — сказал Эральд. — Если от меня и забрезжит какая-нибудь польза, она уйдёт в Алвина, как в прорву. Нам надо изменить положение вещей. Я всё думаю, думаю — и никак не придумаю, как это сделать, чтобы не надо было умирать.

— Я же говорю, обе мысли никуда не годятся, — согласился Сэдрик.

— А вторая?

— В столицу идти. И посмотреть на месте. Глупо.

Эральд залпом допил остатки остывшего кофе, передёрнувшись от горечи.

— Точно. Глупо. Но, по-моему, надо идти.

— Лучше бы я тебя спрятал… — Сэдрик вздохнул. — Но — тебе решать, я всё сделаю, что скажешь. Только боюсь очень. Просто — душу тянет, тянет… не прощу себе, если с тобой что случится.

— Не бери в голову, — улыбнулся Эральд. — Ты и так делаешь всё, что можешь. А мы с тобой ходим под Богом, раз уж у нас такая миссия. Знаешь, как в той песне: «Мне досталась в этой пьесе очень маленькая роль…»

— Вот ещё!.. — возмутился было Сэдрик, но, вместо того, чтобы развить мысль, замер и прислушался.

— Что ты?

— Иди в избу, — приказал Сэдрик. — Живо. Сюда кто-то едет.

— Очень страшный?

— Хватит лыбиться! Один, верхом, очень быстро — за каким бесом?

Эральд снова отметил, что слух у Сэдрика отменный: ему самому пришлось вслушиваться изо всех сил, чтобы расслышать глухую дробь копыт. Всё так: один, верхом, очень быстро. Но почему это опасно?

— С чего ты вообще решил, что этот всадник имеет какое-то отношение к…

— Король! — рявкнул Сэдрик. — А к кому ещё-то, чрево ада?!

— Тогда мне не надо прятаться. А вдруг это шанс? Он же один, чем нам вдвоём — сильномогучим колдунам — опасен один несчастный?

Во взгляде Сэдрика появилось отчаяние: «Ну что ж ты придуриваешься, когда вокруг настоящая опасность!» — как-то так. Эральд устыдился и уже хотел уйти в избу, как всадник на взмыленном коне влетел на узкую деревенскую улочку и был облаян парой заморённых деревенских шавок.

И никто не успел предпринять ничего серьёзного: Сэдрик присвистнул, а Эральд поражённо уставился на приехавшего — тот направил своего усталого коня прямо к ним, осадил у плетня, спрыгнул с седла — и с размаху рухнул Эральду в ноги.

— Государь, Господи, — всхлипнул всадник. — Господь тебя благослови ещё раз, и снова, и во веки веков, воссияют тебе звёзды небесные присно и вечно…

— Не надо, — сказал Эральд, справившись с шоком. — Встаньте, пожалуйста, и объясните, что вы хотите?

Но вместо этого приехавший задрал лицо в слезах и запёкшейся крови, взглянул совершенно безумными глазами, опять повалился в грязный мокрый снег, вздрогнул всем телом и ткнулся головой в мелкий подтаявший сугроб.

Конь фыркнул и шарахнулся, когда Сэдрик поймал его за повод. Эральд склонился над человеком и обнаружил, что тот — в глубоком обмороке. В этот раз Эральд сообразил сам: требуется королевский дар, а может — и большая половина аптечки.

Всадник не представлял никакой угрозы. Ему нужна была серьёзная медицинская помощь, лучше — в стационаре.

— Тётка, — скомандовал Сэдрик на заднем плане бытия, — коню походить бы… хорошая животина, а его гнали, не жалеючи…

— А с этим чего?

— Падучая, — отозвался Сэдрик. — И пытанный. Ему брат поможет.

А Эральд пытался вспомнить, что делать, если с эпилептиком случится припадок, не мог вспомнить точно и тёр ему виски кончиками пальцев, страшно досадуя на собственную бестолковость. Впрочем, припадок был очевидно не худшим, что приехавшему пришлось пережить.

Эральд поражался странному контрасту между всадником и конём.

Конь был — холёный вороной, открыточной глянцевой породы, в отличной сбруе, украшенной бляшками и блёстками, под седлом, которое хотелось назвать роскошным. Такого коня герцог Бэкингемский мог подарить д`Артаньяну.

Человек был — худой мужчина неопределённого возраста, от двадцати до сорока, небритый, с разбитым в кровь и опухшим носом, рассечённой бровью и треснувшим углом рта. Одетый в очень грязную, доношенную до бахромы рясу с капюшоном и облезлые, неопределённого цвета подштанники, обутый в разбитые тяжёлые башмаки, но это всё прикрывал бархатный плащ, подбитый тёмным мехом какого-то благородного зверя.

По всему выходило: замученный монах, укравший дорогую лошадь. Его дыхание постепенно выравнивалось; минут через пять Эральд понял, что бедолага спит.

— Сэдрик, — позвал он, — помоги дотащить его до дома, а то ещё и простудится.

Старуха, оглаживая коня, смотрела крайне неодобрительно, но молчала. Сэдрик вместе с Эральдом приподняли тощее, но бесчувственное и оттого тяжёлое тело монаха и втащили его в избу. Когда пытались поднять на лавку, припадочный пришёл в себя, ухитрился вырваться из их рук, грохнулся на колени и обхватил ноги Эральда.

И Эральд рассмотрел в подробностях его жутко изуродованные пальцы с содранными окровавленными остатками ногтей.

— Государь, — бормотал припадочный монах, гладя колени Эральда, — вестник Господен, милый, сиять тебе — не меркнуть, аду на погибель, пропади он пропадом…

— Совсем не в себе, — констатировал Сэдрик, качнув головой, но Эральду так не казалось. Взгляд припадочного прояснился и сфокусировался, а нёс он хоть и чушь, но не совсем бессмысленную.

Эральд присел на корточки, чтобы оказаться с безумцем лицом к лицу. Сумасшедший или нет — но припадочный его узнал, это не могло совсем ничего не значить.

— Вам легче? — спросил Эральд, стараясь говорить как можно спокойнее.

— Государь, светик небесный, видишь ли, я тут — словно на облаке, — выдал монах скороговоркой.

— Отлично. Скажите, пожалуйста, кто вы?

— Да кто я перед тобой? Никто я, прах и тщета, сосуд скудельный, звали Валиеном, потом братом Дорном, потом Вали-Провидцем, так вот, государь, золотко наше…

— Мессир Валиен… или брат Дорн, как вам удобнее… как же вы меня нашли?

Монах поймал Эральда за руку, вцепился, как утопающий, кривясь то ли от боли, то ли от чего-то, вроде религиозного экстаза:

— А как хочешь, так и зови, государь, вся твоя воля. Ты ведь, светик небесный, в прошлую ночь из рая ступил на землю нашу грешную да несчастную? А вот видишь! Падучая-то она падучая, а только звон от неё в ушах малиновый, да запах ладанный, да видения посылает Господь — а раз посылает видения, значит, надо те откровения донести до честного люда, хоть бы и через мученичество…

— У него тоже дар, — заметил Сэдрик, который слушал и, очевидно, делал выводы. — Припадочный — провидец. Я о таком слыхал.

— Не торопитесь, пожалуйста, мессир Валиен, — сказал Эральд. — Когда вы торопитесь, я плохо вас понимаю. У вас был припадок, а во время припадка — видение, да?

— Истинно, истинно, государь, солнышко наше, и припадок, и видение, и пошёл я нести правду небесную — а слуги демона и услышь, да и схвати меня, грешного, — одной рукой продолжая цепляться за пальцы Эральда, монах поднял вторую к его глазам. Так пёс показывает больное место, чтобы люди пожалели и как-нибудь утишили боль. — Кто научил, пытали, а что я скажу? Никто, как один Господь, больше мне им сказать нечего…

— Вы были в тюрьме? — Эральд показал Сэдрику глазами, и Сэдрик подал аптечку. Эральд вытащил бутылочку с перекисью, чтобы хоть как-то продезинфицировать изувеченные пальцы монаха. Тот не сопротивлялся; его взгляд сделался не только благоговейным, но и растроганным.

— Государь, радость наша, в темнице, так и было — да вот нет во мне ни одной косточки, чтоб не болела, а только всё это тлен, да и тело-то — тщета, да и пусть его черви съедят, я о душе радею, а душа просит, чтобы ты скорее ушёл отсюда, лучик Божий…

— А почему ваша душа этого просит, мессир Валиен?

— Так ведь канцлер демона, бешеный пёс, чает сюда послать солдат, чтоб в подземелье запереть тебя, — проникновенно сказал монах, заглядывая Эральду в глаза. — Ему-то, псу, короля убить — не дрогнула бы рука, но денег надобно, на благость твою надеется да желает греться тобой, как печью в мороз, а ото всех божьих детей закрыть на сотню засовов…

Эральд переглянулся с Сэдриком.

— Знаешь, что, — сказал Сэдрик задумчиво, — а ведь очень похоже на правду…

— Вам удалось бежать, мессир Валиен? — спросил Эральд.

Монах мотнул головой, тряхнув очень грязной чёлкой, распадающейся на сальные сосульки.

— Верь слову, светик небесный, вывел меня из уз проклятый, что демону служит, да просил молить о грешной душе, которой одно прощение — святое слово, — сказал он доверительно. — Он-то, проклятый, и указал, где, и лошадь дал — да и обсказал всё, и молил передать тебе, государь, радость наша, чтоб уходил ты отсюда и от столицы подальше уходил, где демон скоро свадьбу сыграет в осквернённом храме, а все огни погаснут…

Эральд и Сэдрик переглянулись снова.

— Проклятый — это Марбелл? — шепнул Эральд.

— Он, — щёку Сэдрика дёрнула судорога. — Государь, где замешан Марбелл, там не может быть ничего доброго. Ловушка, ложь.

— Марбелл знает, где нас искать, — медленно проговорил Эральд. — Да, мессир Валиен? Так вот, он знает, где нас искать, предупреждает об опасности и не хочет видеть нас в столице… А демон, то есть, Алвин, скоро сыграет свадьбу в осквернённом храме… Я всё верно понял, мессир Валиен?

— Всё, светик небесный, всё, государь, всё, как есть…

— Ну, вот мы и решили, что делать, — сказал Эральд, осторожно высвобождая ладонь из рук монаха. — Здесь нам делать нечего, здесь скоро будут стражники или солдаты, люди канцлера. Почему-то я склонен в это верить. Мы пойдём в столицу — тем более, что ты тоже об этом думал.

— Очень опасно, — сказал Сэдрик.

— Не самый опасный путь, — возразил Эральд. — Мне кажется, Марбелл рассчитывает на мессира Валиена, а поэтому в столице нас разыскивать не будут.

— Что делать в столице-то? — спросил Сэдрик.

— Веселиться на королевской свадьбе, — улыбнулся Эральд, вставая.

* * *

Дальше всё пошло очень быстро и началось с того, что старуха, подойдя ближе, взглянула на Эральда и сипло спросила:

— Нешто правда, что припадочный болтает? А вы — того… король?

Вид у неё был полуобморочный. Эральд растерялся.

— Не болтай, тётка, — оборвал Сэдрик. — Не твоего ума дело. Лучше скажи, мужик ведь нужен в хозяйстве?

Старуха оторопело кивнула, потом замотала головой.

— Нечего, — хмыкнул Сэдрик. — Видишь, монах, добрый человек, хоть и припадочный, и пытанный. Пусть у тебя поживёт, а не то его снова загребут и добьют. За это возьмёшь лошадь со сбруей.

Старуха обомлела. У неё был вид бомжа, которому внезапно сообщили, что он выиграл в лотерею миллион.

Валиен, очевидно, слегка пришёл в себя и начал ориентироваться в окружающей обстановке: он заметил и старуху, и очарованно слушавших детей, и Сэдрика. Задержав на Сэдрике осмыслившийся взгляд, Валиен обернулся к Эральду и спросил беспомощно и доверчиво:

— Государь, касатик, а люди-то не лихие? Не выдадут демоновым слугам нас с тобой, а? И здесь проклятая душа, чает ли спасения или напасти?

— Тётушка, — сказал Эральд, — вы не могли бы налить тёплой воды в какую-нибудь миску? Мессиру Валиену нужно отмочить его больные руки. Мессир Валиен, не опасайтесь. Люди здесь добрые и верные, они вас не выдадут, но и вы их не выдайте. Мы с Сэдриком уйдём, а вы помогите вдове и сиротам. Видимо, самым разумным будет продать коня, чтобы они могли дожить до весны, правда? Мне кажется, конь дорогой…

— Конь-то дорогой, — пробормотала старуха. — А вы-то, значит, верно… Ох, ты, Господи, Творец наш… руки-то, дар-то королевский… Ренну-то… с себя последнее… Вы, значит, будете Эральд… ваше прекрасное величество, как же… страсти-то какие…

— Не надо об этом, — сказал Эральд. — Просто не надо. Потому что могут начать спрашивать — а вы не отвечайте.

— Не знаю ничего, — шепнула старуха, бледнея. — Не знаю, не ведаю, не было никого. Но верхами-то, может, и быстрее будет, а?

— Нет, — сказал Эральд. — Мы пойдём пешком. Смотрите: отмочите мессиру Валиену руки, снова смажете раны вот этим. Штуковину эту, таблетку — вот, кладу — бросите в воду, как я вчера, и дадите ему выпить, когда растворится. Оставляю ещё одну, для Ренны, на всякий случай. Вы запоминаете, тётушка?

Ренна издала какой-то звук, вроде отрицательного возгласа.

— Не спорьте, пожалуйста, — сказал Эральд.

В дверь постучались. Все замерли.

— Соседка! — окликнул из-за двери низкий женский голос. — Будто и приехал к тебе кто-то…

— Приехали, приехали, — поспешно отозвалась старуха. — Гостинцев привезли, позже заходи, кума. Недосуг мне сейчас-то…

— Хорошо, — сказал Эральд. — Хорошо, но надо идти. А то сейчас тут вся деревня соберётся, смотреть на коня, на мессира Валиена и на обёртку от шоколадки. Мессир Валиен, вы запомнили всё?

— Всё, государь, светик небесный, — закивал монах, и его глаза явственно увлажнились. — Сподобил Господь тебя увидать, уж не увижу больше, где мне до райских палат, а тебе-то отныне и довеку — сиять там, где и надлежит светилу…

Сэдрик сунул в рюкзак изрядно опустевшую аптечку. Эральд жестом подозвал старуху и шепнул:

— Тётушка, если Валиен начнёт нести всю эту ахинею про государя и свет небесный при посторонних, вы ведь знаете, что сказать?

— Истинно, — шепнула старуха в ответ. — Племянник это мой, монах-расстрига, пытанный, ума лишился, заговаривается.

— Пойдём, — сказал Эральд Сэдрику, и тот с готовностью вышел за дверь. — Спасибо вам, мессир Валиен, — сказал Эральд. — И вам, тётушка. Прощайте, Ренна, выздоравливайте. Счастливо, дети.

Мона подбежала, порывисто обняла на уровне колен, отпустила, страшно смутилась и спряталась за печь. Старуха вытерла глаза грязным рукавом. Монах всхлипнул и что-то пробормотал. Эральд торопливо вышел вслед за Сэдриком.

Мягкий, сырой, оттепельный день моросил водяной пылью. Мир был сер, мутен и тосклив, как чёрно-белая фотография в старой газете. Уцелевшие жители деревни проснулись, услышали лошадь, и, предчувствуя новости, выбрались из изб якобы заниматься домашними делами во дворах; истощённые и бледные, одетые в фантастические обноски, они нисколько не напоминали Эральду средневековых крестьян из учебника. Скорее, эти человеческие тени выглядели тенями недавних земных войн.

Ад — межмировое понятие, подумал Эральд. Ад стирает разницу между местами и временами. Если на какую-то местность вдруг пало такое проклятие, её население, видимо, проваливается в тёмное и голодное безвременье — и не важно, используют ли в этой местности антибиотики и расщепляют ли атом.

А Святая Земля не похожа на средневековую страну из хрестоматий, хоть убей.

Эральд шёл по деревне, чувствовал на себе сосредоточенные взгляды, но у него не было ощущения, что поселяне готовы облизать его, как мороженое. Они что-то чувствовали — безусловно, но и в них чувствовалась неожиданная сдержанность, которой Эральду так не хватало в другое время и в другом мире…

Как ни странно, Эральду казалось, что они с Сэдриком в безопасности или почти в безопасности. Куда в большей, чем в том же монастыре, например.

— Пойдём напрямик через лес, — сказал Сэдрик. — Если из города едут, то по дороге.

— Хорошо, — отозвался Эральд. — Вот так и уверуешь в Божий промысел… нам с тобой нужно в столицу — и что-то только что в спину не толкает, чтобы быстрее шевелились.

— Божий! — фыркнул Сэдрик. — Скажешь тоже. Знаем мы, чьи тут делишки! Эх, государь, государь, а я ведь теперь паршивый спутник для тебя…

Эральд остановился.

— Что ты! Почему?!

— А потому что точно знаю: Марбелл донюхался до меня, а тебя чует, если чует, исключительно моим чутьём, — в тоне Сэдрика слышалось настоящее отчаяние. — Где-то я сглупил, промахнулся. Не знаю, где — дурак я. И как поправить — не знаю.

— Не уверен, — возразил Эральд. — Может, на нас с тобой донесли монахи. А тут ещё Валиен с его припадками и проповедями, тоже, кажется, способный учуять мой дар за много километров… Просто обстоятельства так сложились. Я только одного не могу понять: зачем Марбеллу пытаться нам помочь, да ещё и так? Мне казалось, что Марбелл должен быть законченным мерзавцем, а он предупреждает нас, да ещё выпустив из застенка невинного и несчастного человека…

— Эх, государь, — Сэдрик махнул здоровой рукой. — Ничего этот гад не делает просто так. Уверен, ему зачем-то надо, чтобы мы отсюда убрались.

— Не только отсюда, но и подальше от столицы, — возразил Эральд. — Возможно, хочет убедиться, что мы уцелеем, а потом заграбастать вместе с королевским чудом, как и канцлер… А ты говоришь, что наше решение спровоцировано штучками Марбелла.

— В столице — всё на виду, все рядом. Демон во дворце, Марбелл в лаборатории, шпионы канцлера кишмя кишат… Лезем бесу в зубы… Слушай, — внезапно притормозил Сэдрик, — а зачем тебе королевская свадьба?

Эральд улыбнулся.

— Ну, во-первых, Алвин ведь, наверное, женится на принцессе? Дракона я уже видел, а принцессу — ещё нет…

— А серьёзно?

— Серьёзно? На свадьбе короля будет, я думаю, несметное множество людей. И это — очень подходящий момент, чтобы попытаться поговорить с Алвином при целой толпе свидетелей.

Сэдрик воздел очи горЕ.

— Боже милосердный, да ты ещё безумнее, чем тот припадочный! Нам с тобой просто свернут головы, как цыплятам, и всё, конец истории!

— Не думаю, — возразил Эральд. — Канцлер не хочет меня убивать, надеется использовать королевское чудо в своих целях. Марбелл, кажется, тоже. И я сильно подозреваю, что не только они, просто другие ещё не пронюхали, что я вернулся. А тебя и вовсе не за что убивать — да ты и не будешь участвовать в спектакле, Сэдрик. Ты только проводишь меня и дождёшься, когда игра закончится, чем бы она ни закончилась.

— Ну, конечно, — буркнул Сэдрик. — Тебя будут убивать, а я буду смотреть. Ты замечательно придумал, король… Нет уж. Армии у тебя нет, но телохранитель есть. Как бы ни обернулось всё это, я буду тебя защищать. Даже от армии, если придётся.

Эральд только вздохнул. Спорить с Сэдриком было глупо — и не усомниться, что без него предприятие обречено на полный провал. Это выглядело отменной хохмой: вернувшийся домой король — чужак, чужак, который не знает куда ткнуться и никак не может освоиться в собственном мире. Изгнанник, скиталец и страдалец, подумал Эральд, несколько подняв себе настроение — когда о некоторых вещах думаешь с романным пафосом, они начинают выглядеть не трагически, а уморительно.

Сэдрик свернул с разбитой в бурое месиво дороги в заросли. Эральд напоследок взглянул вдоль колеи, не увидел ни впереди, ни сзади ни одной живой души — и последовал за ним.

Идти по лесу в оттепель оказалось куда неприятнее, чем в мороз. Снег раскис, а наст растаял — и под ногами чавкала грязь. Стояла неживая давящая тишина; кроме шагов и дыхания, Эральд слышал только падение капель с веток. Пахло мокрой мёрзлой землёй, прелью, влажным деревом — и Эральд никак не мог отделаться от кажущегося запаха падали, отчего в голову лезли отвратительные мысли.

— Скажи, хотя бы, далеко ли до столицы? — спросил Эральд, когда от душка дохлятины начало подташнивать.

— Верхом по дороге добрались бы за часа за четыре, — отозвался Сэдрик. — А так… Ну, к сумеркам, наверное, дойдём, если не спать на ходу. А что?

— Так. Очень хочется её увидеть, если честно.

— Принцессу?

— Столицу. Принцессу — тоже, но столицу — больше, — улыбнулся Эральд, думая о живых людях, живущих в живом городе. — Как ты думаешь, а тот храм… его осквернили окончательно и бесповоротно?

— Очень мало что на свете бывает окончательно и бесповоротно, — хмыкнул Сэдрик. — Поживём — увидим…

А Эральд прислушивался и думал: мерещится ему далёкий топот множества лошадей, или нет.

VII

Часы на ратуше били полдень, когда кортеж принцессы добрался до столичных предместий.

Джинера, в церемониальных робах цвета воды южных морей, шитых золотом, подчёркивающих огненный цвет её кудрей, в которых терялась золотая диадема, смотрела в оконце носилок и комкала уголок занавески. Белый шпиц, часто дыша, лизал её пальцы, но Джинера почти не обращала внимания на сочувствие самого крохотного из своих друзей.

У Джинеры мерзко тянуло под рёбрами. Она понимала, что это страх, пыталась взять себя в руки, но ничего не могла поделать. Страх, тяжёлый, как свинцовая плашка, давил и смещал всё внутри души Джинеры, сбивая ей дыхание.

Весёлая столица не радовалась своей будущей королеве, как должно.

Джинера скользнула взглядом по знаменитым городским воротам, украшенным великолепными изваяниями: единороги в купах цветов и райские птицы на цветущих ветвях, а над ними в гербовом щите — Святая Роза в сиянии лучей. Золотые штандарты со Святой Розой и златолесским Солнечным Древом украшали арку ворот, покачиваясь на сыром ветру. Триумф принцессы… формально приличия соблюдены. Но где же кричащая приветствия толпа? Конные гвардейцы? Пшеничные зёрнышки и медные гроши под ногами? Выпущенные на волю певчие птички?

Толпа, глазеющая на кортеж, показалась Джинере состоящей сплошь из нищих и жалких гулящих девок. И зеваки молчали, вернее, переговаривались между собой, вполголоса или даже шёпотом — то ли не желали благословлять чужую принцессу, то ли опасались выкрикнуть что-то лишнее: вместо конных гвардейцев в сияющих галунах, мехах и плюмажах принцессу встречали юркие пешие людишки с цепкими взглядами, шныряющие между зевак делово и сосредоточенно.

Джинера усилием воли разжала пальцы и разгладила смятую повлажневшую ткань. Её свита тоже молчала.

— Ровенна, — сказала Джинера ласково, — снимите, пожалуйста, занавеску вовсе. Она больше не нужна.

Ровенна вздохнула с каким-то болезненным всхлипом и раскрыла оконце целиком.

Благая столица, легендарно прекрасная, встречала будущую государыню шитыми золотом штандартами на балконах, цветными флагами на башнях и лентами на шестах — а ещё шушуканьем толпы, странными людьми, похожими то ли на воров, то ли на шпионов, моросящим дождём и ледяным холодом, исходящим и от горожан, и от стен.

Фрейлины Джинеры, которым полагалось бы весело болтать, тоже молчали. Её бароны гарцевали на холёных лошадях, заставляя их танцевать, её охрана сияла кирасами и пестрела плюмажами — но праздника не было и не было, потому что блеск кортежа принцессы златолесской не заражал весельем настороженный город. И Джинера думала, что ожидала всего, но не того, что её окрутят, как насильно выдаваемую замуж деревенскую девчонку — даже без гостей, браги и песен, просто — после короткого обряда в пустом и холодном храме.

Впрочем, уже через четверть часа она поняла, что ошиблась.

Весь ослепительный блеск благого двора Святой Земли оказался собран в одну светлую точку — как линза собирает солнечные лучи. Кортеж подъехал к дворцу.

Дворец сиял тысячами свечей во всех окнах, а на ступенях лестниц и плитах дворцовой площади мокли под мелким дождём драгоценные пурпурные ковры. Роскошный двор дожидался под пёстрыми навесами; в момент, когда кортеж въехал в арку, увитую гирляндами цветов, очень похожих на настоящие — презрев дождь, взметнулись огненные фонтаны, запели трубы и рожки, в пасмурное небо взлетела стая белых голубей, а откуда-то сверху под копыта коней посыпались свежие розовые лепестки.

Настоящие. В двух неделях от Новогодья.

И Джинера подумала, что вся эта красота, ливень золота, потраченный на встречу — не свадебный подарок для принцессы, а развлечение для короля. Те, кто устраивал представление, не тщились произвести впечатление на рыжую девочку из маленькой страны, и им уж точно было наплевать на впечатление и радость горожан — они угождали государю.

Образ короля потихоньку становился цельным в воображении принцессы — и окончательно определился, когда Джинера увидела его самого.

Юный король был красив, как вестник Божий. Белоснежный костюм превратил его стройную фигуру в храмовую статую, золотое шитьё сияло солнечными бликами, белый плащ, отороченный шкурками драгоценных северных лис, облачно белых и мягких, струился с плеч — и вся эта белизна делала вороные кудри короля ещё ярче. Джинера взглянула в его лицо, нежное и чистое, будто у девушки, с большими синими глазами и ослепительной улыбкой — и вдруг вздрогнула всем телом.

Государь Алвин шага к ней не сделал. Он стоял на пурпурном ковре, покрытом водяной пылью, водяная пыль алмазной пудрой сверкала в его волосах, он улыбался восхитительной ледяной улыбкой и наблюдал, как златолесские бароны помогают Джинере выйти из носилок.

И пока она шла по ковру, как по мокрому мху, король наблюдал. Джинера видела, как он оценил её лицо, грудь, костюм — и понимала, что король представляет себе её тело, без страсти, даже без простой похоти, с каким-то отстранённым интересом.

Джинере захотелось закутаться в десяток шуб и плащей. В этот момент она отчаянно жалела, что не родилась мужчиной — ей казалось, что гораздо легче встретить врага с оружием в руках, защищая свою страну мечом, чем позволить врагу прикоснуться к себе в постели.

Что король Алвин — враг, она уже не сомневалась.

Джинера подошла на три шага и чинила политес. Алвин, сдёрнув белоснежную перчатку, протянул руку — и Джинера подала свою.

Она ждала подвоха, но не сразу и не так явно. Король сжал её пальцы так, что чуть не сломал их церемониальными перстнями. Джинера еле удержала крик и взглянула в лицо государю, наблюдавшему за ней с холодным любопытством.

— Вы причинили мне боль, прекрасный государь, — сказала принцесса удивлённо.

— Пальцы тебе ни к чему, — ответил Алвин с ледяным смешком. — Вышивание, должно быть, отменно скучное занятие, а писать тебе незачем и некуда.

Джинера кивнула и присела.

— Я почти не умею писать, ваше прекрасное величество, — солгала она, — но, если бы и умела, не посмела бы написать ни строки, зная, что это может доставить вам неудовольствие.

— Этот маляр из Златолесья, должно быть, был влюблён в тебя, — продолжал король весело и холодно. — Нарисовал тебя с голубыми глазами, а не с бесцветными стекляшками, да ещё и приделал грудь, которой нет.

— Я дурна собой, — согласилась Джинера. — Но, полагаю, Святая Земля и Златолесье давно уже ожидали скреплённого брачными узами союза. Вы благородно жертвуете собой, вынужденно взяв в жёны худую девицу, чья ценность — лишь брачный договор; наш художник из уважения к вашей жертве всего лишь не захотел огорчать вас раньше времени, драгоценный государь.

— Ты слишком много болтаешь, — сказал король всё тем же холодным и весёлым тоном. — Это плохо.

— Как будет угодно вашему прекрасному величеству, — снова кивнула Джинера и присела глубже. — Прикажите, государь, и я сделаю вид, что родилась немой.

Видимо, этими словами она перешла какую-то грань: улыбка короля померкла, а взгляд сделался прицеливающимся. Джинера поразилась, какой ужас может вызывать его красивое юное лицо — ей хотелось провалиться сквозь землю или оказаться в монашеской келье. Лишь жестоким усилием воли она заставила себя не опускать глаза.

— Со временем ты научишься вести себя при моём дворе, — сказал Алвин. Он снова улыбнулся, но его улыбка казалась более угрожающей, чем яростный оскал. — Если, конечно, ты вообще способна учиться. Многие женщины не могут, они глупы.

Джинера поклонилась молча.

Король направился к парадному входу, и Джинера пошла рядом, чувствуя себя абсолютно беззащитной. Мужская часть её свиты уедет после свадьбы. Няня и подруги ей не помогут. Джинера смотрела на раскланивающихся кавалеров и приседающих дам Святой Земли — и встречала взгляды, полные чего угодно, только не сочувствия.

Джинера не будет государыней. Джинера должна родить государю наследника, она — его вещь, живая машина для вынашивания детей, она не вызывает у него даже обычного желания — лишь какое-то жуткое любопытство. Что ему любопытно? Нужно ли впрямь сломать принцессе пальцы, чтобы она закричала?

Дворец поражал воображение.

Его сияющее великолепие освещали золотые деревья, усыпанные цветами, в чашечках которых горели маленькие свечи. От невидимых жаровен исходило мягкое душистое тепло. Бронзовые драконы стерегли лестницу из белого искристого камня, а в сумраке ниш прятались нагие тела мраморных дев, такие нежные, будто их создали чары, а не руки камнерезов. Портреты предков дома Сердца Мира смотрели из тяжёлых золотых рам, как из потустороннего мира. Дворец был грёзово прекрасен, и Джинера удивлялась, почему её знобит в этих волнах тепла, пахнущего сандалом, будто она идёт по промёрзшему логову людоеда. Будто холод королевского приёма выстудил эти сказочные покои — а дыхание королевской свиты оседало инеем на драгоценных гобеленах, кокетливых личиках бронзовых лешачков и сводах галереи, расписанных позлащёнными солнцем облаками…

* * *

Во время торжественного обеда Джинера окончательно поняла, что союзников и друзей ей при этом дворе не видать. Ужаснее всего были взгляды дам; Джинере казалось, что на неё смотрят с недобрым, почти злорадным любопытством, как порой смотрят почтенные матроны на воровку, привязанную к позорному столбу. Молодая особа, которую король назвал камер-фрейлиной Джинеры, перед началом обеда приказала удалиться няне Ровенне, держащей на руках шпица принцессы:

— Государь не любит таких собак. Вдруг она тявкнет.

Няня бросила беспомощный взгляд на Джинеру, шпиц облизнулся, но промолчал. Джинера кивнула:

— Я позабочусь о том, чтобы вас накормили, милая няня. Мне неприятно и досадно, что вам приходится меня оставить, но я понимаю заботу здешней аристократии о безопасности государя…

Златолесские бароны дружно фыркнули за её спиной — и их тут же отослали на другой конец зала, откуда они не смогли бы расслышать речей принцессы. Зато рядом оказался барон Кайл, поклонившийся с издевательской любезностью:

— Я просто счастлив, наконец, увидеть вас здесь, принцесса. Здешний двор и наш прекрасный государь многое вам объяснят!

Джинера рассмеялась.

— Вы очень милы, когда забавляете меня, мессир Кайл! По вашему тону можно подумать, что вы состояли при нашем прекрасном государе в какой-то тяжёлой и унизительной должности, а я должна заменить вас на этом посту. Памятуя о моей роли при дворе Сердца Мира и Святой Розы — это уморительно, хоть и слишком фривольно.

На сей раз её слова вызвали злорадный хохот у баронов Святой Земли и даже у государя. Кайл, как когда-то в Солнечном Доме, побагровел и не нашёлся, что ответить — но на сей раз Джинера увидела в его лице не злость, а почти такую же беспомощность, как у няни, помноженную на страх.

— Ты — настоящая гадюка, — сказал король тоном, более одобрительным, чем укоризненным, а принцесса с удивлением поняла, что ей жаль Кайла.

— Вы позволите мессиру Кайлу удалиться, ваше прекрасное величество? — спросила Джинера. — Ему необходимо принять противоядие после укуса.

— Нет, — отрезал Алвин. — Скажи ещё что-нибудь.

Джинера чуть пожала плечами, скользнула взглядом по королевской свите — и замерла. Высокий и тощий белёсый блондин с винно-красным пятном на скуле и щеке, будто вытекшим из глаза, лет тридцати-тридцати пяти, в светлом костюме по моде Междугорья, улыбался ей слащаво и, пожалуй, заискивающе.

Джинера не сидела взаперти ни одного дня; ей приходилось видеть и раны, и увечья, и пороки. Но впервые в жизни она смотрела на человеческое лицо и понимала, что багровое пятно на нём — не просто изъян, а клеймо ада.

Проклятый при благом дворе. Нужно удивиться?

— Прекраснейший государь, — сказал некромант, — вряд ли можно ужалить по заказу и даже по приказу. К тому же, её высочеству нужно заводить в свите вашего великолепного величества друзей, а не врагов.

— Зря опасаешься, — усмехнулся король. — Свадьба только завтра, сегодня — она может болтать что угодно, особенно если это смешно.

— Не забывайте, что свадьбой всё начинается, а не кончается, ваше прекрасное величество, — сказал некромант безмятежно, но Джинера услышала странную фальшь в его тоне.

— Чушь, — хмыкнул король. — Как получится. Она рыжая, тощая, злая, а язык у неё на целую четверть длиннее, чем у прочих смертных. Таких женщин надо держать в клетках, как ласок — мне кажется, они тяжело приручаются.

— А мне кажется, прекрасный государь, — возразил некромант, — что лишь робость заставляет её высочество отвечать без должной любезности. Очаровательная принцесса, безусловно, чувствует себя чужой и одинокой здесь…

— Не заметил, чтобы она оробела, — король окинул Джинеру испытывающим взглядом. — Но учту, Марбелл. Интересно, если напугать её по-настоящему, она спрячет когти или попытается царапаться?

— Прекрасный государь, — сказала Джинера, пытаясь не замечать свинцовую плашку страха в животе, — не соблаговолите ли вы объяснить глупой женщине смысл ваших действий и слов? К чему желать превращения ваших добрых союзников в вооружённых врагов, а ласковой невесты — в ласку, готовую укусить из страха? Мой жалкий разум не может найти объяснений…

Король улыбнулся, как могла бы улыбнуться чума, будь у неё рот и зубы. Джинере показалось, что и её лицо покрывается инеем.

— Марбелл, — приказал король, — проводи рыжую суку в её покои. Она может есть из одной миски со своей собачонкой, если хочет — а перед этим убедись в том, что она невинна. Её злость и наглость меня в этом разуверили.

— В зале — послы Златолесья, прекрасный государь, — напомнил некромант.

— Всё их Златолесье ждёт такая судьба — рано или поздно, — презрительно бросил король. — Сделай то, что я велел.

Джинера встала.

— Благодарю вас, прекрасный государь, — сказала она с глубоким поклоном. — Вы оказываете мне большую любезность, избавив меня от необходимости слушать вас дальше.

И пошла к выходу мимо замерших и замолчавших аристократов Святой Земли, не дожидаясь ответа. Её фрейлины, которые сидели в сторонке, ни живы, ни мертвы, вскочили и посеменили за своей госпожой; увидев это, бароны и Витруф присоединились к свите.

— Златолесье — дыра, — рявкнул король, вскочив и отшвырнув кресло. — А свадьба с тобой — чрезмерная любезность.

— Провинцией Святой Земли Златолесье не будет, — кротко ответила Джинера, на миг обернувшись, и выскочила из зала.

Витруф, вышедший за ней, покачал головой:

— Ваше высочество, золотце, к чему же клонится?

Джинера поборола порыв кинуться ему на грудь и заплакать.

— Милый Витруф, — сказала она печально, — неужели вы думаете, что мои слова что-то меняют? Или вы полагаете, что правнучка Горарда должна ползать в ногах того, кто в грош не ставит ни её землю, ни её предков? А вы уверены, что моя покорность что-нибудь изменила бы?

Бароны с побелевшими лицами держались за эфесы, но молчали.

— Быть беде, Джинера, — прошептала Доротея.

— Быть? — грустно улыбнулась Джинера. — Мы в беде, светик мой — всё равно, что в плену. И, быть может, нам придётся пережить ужасные вещи. Но мы — кровь Златолесья, нам должно исходить из этого.

Из парадного зала вышел мрачный Марбелл.

— О! — воскликнула Джинера. — Мессир некромант! Надеюсь, вы ограничитесь в своих подозрениях тем, что возьмёте с меня слово? Если принцесса клянётся честью дома, что невинна — её избавляют от унижений?

— Дорогая принцесса, — сказал Марбелл сокрушённо, — не стоит принимать всё к душе. Я в вас не сомневаюсь — ваша гордость мне порукой. Что ж до этой несчастной ссоры… Перемелется — мука будет, а государь… его нрав крут, но через час он забудет и одумается. Завтра ваша свадьба…

— А после неё всё может и кончиться, если так получится, — кивнула Джинера. — Чем кончится, Марбелл? Король отошлёт меня домой? Запрёт в монастыре? В клетке? Задушит? Чем?

Марбелл тяжело вздохнул.

— Не стоит так резать, ваше прекрасное высочество. Вам ведь нужны друзья при этом дворе?

Джинера устало взглянула некроманту в лицо:

— Мессир, вы вправду полагаете, что я и король Алвин могли бы стать друзьями? Или вы говорите о Кайле? Или о той бледной даме, которая отослала мою няню? Или, быть может, паче чаяния, вы говорите о себе?

— О себе — говорю, — кивнул некромант. — Я сделаю всё, что в моих силах, принцесса.

— Благодарю, мессир, — сказала Джинера с горькой улыбкой. — «Я сделаю всё, что могу», — говорит некромант при благом дворе. Скажите, к какому виду потусторонних кошмаров относится государь Святой Земли, если вы что-то можете в этом смысле?

Её свита усмехнулась невесёлой шуточке, но Марбелл побледнел так, что пятно на его лице показалось вдвое темнее, и покачал головой.

— Ох, я угадала, — выдохнула Джинера. — Добрый мессир, отведите меня и моих людей в покои, отведённые для нас в этой обители Света. Мне хочется к няне и чего-нибудь похлебать из миски моей собачонки.

Марбелл жестом предложил ей следовать вперёд, но ничего больше не сказал.

* * *

Эральд ел, а Сэдрик смотрел на него, облокотившись о стол здоровой рукой — с тем же, кажется, выражением лица, с каким сам Эральд смотрел на голодающих селян.

— Думаешь, я прямо так уж мучился от голода? — спросил Эральд смущённо. — У тебя такой вид…

— Думаю, что дрянной это трактиришко, — так же смущённо отозвался Сэдрик. — Не для тебя. Но тут, по крайней мере, явной отравы не подают.

— На самом деле, я ем всё, — сказал Эральд. — А отравы в том мире, где я вырос, не меньше, чем тут, наверное.

Сэдрик скептически хмыкнул — ему, кажется, не верилось. А Эральд думал, что в трактиришке в столичном предместье подали именно то, что на Земле назвали бы «здоровой пищей»: хлеб из серой муки грубого помола, варёные вкрутую яйца, похожие на ощупь на резиновые игрушки, крупную серую соль и сбитень в глиняных кружках, сладкий, горячий и пряный до выступающих слёз — за который, по мнению Сэдрика, содрали несообразно много.

Эральд ел и никак не мог остановиться — он чувствовал себя ужасно голодным и уставшим, к тому же не мог перестать думать о людях, для которых привычен постоянный голод. Ага, король рос, как сказочный принц — в сказочной, по меркам его родной страны, роскоши. И голод для него — отвлечённое понятие, и нищета — отвлечённое понятие… А Провидение родины знакомит государя с обстановкой, подумал Эральд с грустной иронией. Чтобы государь точнее понял, ради чего ему жертвовать собой.

А кроме попытки пожертвовать, другого пути нет.

И оставалось только поражаться, что этот самый путь не ужасал. Чем дальше, тем острее Эральд чувствовал, как жизнь обретает смысл и цель — видимо, потому, что, хоть вернувшийся из изгнания король и воспринимает себя чужаком, Святая Земля не считает его таковым.

Святая Земля взяла своего короля себе — и король потихоньку это осознаёт.

В столице Эральд понял, что ошибался в хронологии: Средневековье тут ни при чём — если, конечно, скудные знания старшеклассника эпохи ЕГЭ позволяют сделать правильный вывод. Столица навевала, скорее, мысли о мушкетёрах Дюма или романах Пикуля: слишком уж это был крупный и многолюдный, цивилизованный, современный город.

Лес подступал к столице почти вплотную, но рядом с городом он уже не казался мёртвым. Сэдрик избегал пригородных деревушек, но в предместьях уже нельзя было не заметить: здесь живут, и весь окружающий мир согрет присутствием живых людей. По довольно широким дорогам ходили и ездили, а строения по мере приближения к городу, становились всё внушительнее.

Столица Святой Земли была каменным городом — Эральд невольно вспомнил Питер, хотя, конечно, ассоциация случилась, скорее, по контрасту, чем по смежности. Здешний архитектурный стиль, с точки зрения человека, воспитанного на Земле, больше напоминал позднюю готику, чем питерский классицизм или барокко — но и готика Святой Земли выглядела очень и очень специфично. Проходя мимо пригородной церковки, которую Сэдрик назвал храмом Святого Нума в Полях, Эральд притормозил и загляделся: что-то в ней, в шпиле-игле с глазом, в сером кружевном камне стен, в надменных каменных химерах, стерегущих святое место с четырёх углов, в гирляндах каменных роз и узких бойницах окон с витражами, изображающими облака, было и инопланетное, и инобытийное, и сказочное.

Такое же чувство потом у него вызвали и здания города. В столице Святой Земли, заплаканной мелкой моросью оттепели, была хрупкая прелесть, как в игрушечном городишке внутри стеклянного шара. Уютно, вот что. Просто — уютно.

На улицы выходили парадные подъезды особняков в три и даже четыре этажа, с вензелями над входом — и витрины лавок. На улицах, освещённых маслеными фонарями, продавали парное молоко из кувшинов, печёные яблоки и «плюшки-розочки, две на грош». Эральд ждал средневековой вони, помоев, текущих по улицам — но проезжие дороги превратились в мостовые из деревянных торцов, воняло, разве что, конским навозом, а помои текли по сточным канавам. От Средневековья остался крепостной вал, который, видимо, когда-то защищал от нападений извне городской центр — сейчас, очевидно, он уже утратил смысл, а к крепостной стене лепились лавочки городского рынка. Город, разрастаясь, выплеснулся из прежних границ, как Питер когда-то перерос Обводный канал; новую городскую черту обозначали вполне условные ворота, этакая триумфальная арка из колонн в виде стволов сказочных деревьев, переплетающихся кронами, обвивающих ветвями гербовый щит с изображением Святой Розы, с райскими птицами, раскрывшими невиданные хвосты, и единорогами, склонившимися на одно колено, как цирковые лошади. Ворота были украшены золочёными полотнищами — алым с неизбежной Розой и с золотым цветущим деревом на синем фоне.

Те же полотнища — алое и золотое Святой Земли и синее и золотое с деревом — потом встречались на каждом шагу, свисали со стен, красовались на шестах в виде алого и синего языков пламени — холодный сырой ветер не развевал их, а лишь тяжело колыхал.

— Встречали принцессу, — пояснил Сэдрик. — Синий — это Златолесье, Солнечный Дом. Принцесса — Джинера, дом знаменитый и в приданое за ней дают дорогую провинцию. Хапнул узурпатор, в общем. Не повезло девчонке.

— Она красивая? — сорвалось у Эральда.

Сэдрик усмехнулся.

— А то. Принцесса же…

Эральд думал, что на их с Сэдриком одежду-анахронизм будут обращать слишком пристальное внимание, но ошибся: смотрели не больше, чем в Питере смотрели бы на шотландца в килте или панка, выкрашенного в зелёный цвет — любопытно, но не более того, вокруг было достаточно странно, дико или вычурно одетого народа. Увечье Сэдрика занимало прохожих серьёзнее — и Сэдрик держал больную руку в кармане.

По ощущениям, атмосфера города представляла собой странный контраст чьих-то попыток создать праздничное настроение, настороженностью, тревогой и ожиданием — скорее, ужасного, чем хорошего. Лица людей казались напряжёнными и хмурыми, нищих и бродяг шугали конные солдаты, в столице царил какой-то оккупационный порядок — не хватало только листовок с готическим шрифтом на стенах. И в полной мере Эральд и Сэдрик окунулись в эту атмосферу в трактире, куда зашли поесть и отдышаться.

Трактир и впрямь был не из самых шикарных. Посетители — горожане более чем условного достатка — ели и пили очень просто, и стоила эта простая еда, по меркам Земли, баснословно дёшево — обошлась Сэдрику в пару почерневших медяков. Трактирщик, немолодой плотный мужик, казался живым воплощением флегмы, зато его гости чувствовали себя под крышей свободнее, чем на улице.

Прохожие большей частью угрюмо молчали. А обедающие вполголоса переговаривались, будто стены трактира заменяли им знаменитые стены коммунальных кухонь иномирного будущего. Эральд невольно прислушивался к голосам.

— … девчонка — заморыш, да и рыженькая, но, говорят, умненькая, шустрая… жалко…

— … да не в девчонке дело — в землях, слышь… быть войне, вот увидишь…

— … на площади дворца, говорит, чтоб бил фонтан сладкого вина, вокруг чтоб лежали туши жареных кабанов, а в брюхах у них — тушёные улитки… муниципалитет расстарался — всех до нитки обобрали, одним нищебродам радость, хоть пожрут разок…

— … всем ещё аукнется эта свадебка — пошлины-то, и таможенные, и въездные…

— … родную сестру, говорят, задушил, да и не одну её — что ему эта рыжая…

— … тише, дурень! Мало ли, кто тут рядом…

— … а вы слыхали, мессиры, что благой…

— … тише, тише, говорю! За одно слово «благой» нынче кости ломают… да и выдумки. Наш богоданный, дай ему Господь прожить триста лет, ещё, небось, не самый крайний случай… как бы хуже не было…

— … мальчик ещё… не известно, что в голову взбредёт… как бы город не сожгли — любит с огнём поиграть, то фейерверки, то шутихи, то драконы, оборони Творец…

— … да уж, игры-то у него… как начинает резвиться — никому мало не кажется…

— … весело живём, мессиры — каждый день то свадьба, то похороны…

— … похороны-то чуток и почаще, нет?..

Эральд слушал — и судьба представлялась ему тупой жестокой силой, вроде локомотива, летящего по рельсам на всех парах. Встать у неё на пути? Да за что же хвататься?

— Может, скажешь, что хочешь делать? — тихо спросил Сэдрик. — Неужели впрямь просто разговаривать? На что надеешься-то? Ведь не на что…

— Надеюсь, что он польстится на… ну, на дар, — ответил Эральд еле слышно. — Что решит забрать меня себе — и тогда, возможно, дар его нейтрализует. Просто — я окажусь между ним и прочим миром.

— А, то есть, вместо всей страны он будет жрать тебя одного? — шепнул Сэдрик ядовито. — Отлично придумано. Очень умно.

— Надеюсь, что он будет разговаривать в процессе, — вздохнул Эральд. — И, может быть, я сумею что-нибудь изменить.

— Артель «Напрасный Труд», — сморщился Сэдрик.

— Других вариантов просто нет.

— Убить.

— Ты опять?

Сэдрик хмыкнул и допил остаток сбитня.

— Ладно, молчу. Тебе виднее. Куда теперь?

— Венчаться будут в том самом храме?

— Угу.

— Значит, туда, — Эральд улыбнулся, надеясь, что улыбка выглядит ободряюще. — Когда-нибудь о нас сложат песни, дружище.

— О тебе, — возразил Сэдрик, вставая. — Может быть. В любом случае, мы не доживём.

* * *

Выйдя на центральную площадь, Эральд тоже подумал, что королевский дворец поражает воображение.

Он был громаден, это невероятное сооружение из какого-то сказочного камня, сизого, в лиловых и синеватых мраморных прожилках, растущее на мощном цоколе, похожем на дикую скалу — и состоял из башен и башенок, ажурных арок, раскрывающихся одна из другой, как бутоны, высоких окон, химер и цветочных гирлянд… Дворец короля Святой Земли вообще не укладывался в земные представления об архитектурных стилях — а шпиль храма Святой Розы, возвышающийся над городом, как купол Исаакия, протыкал сумрачную небесную муть и казался с площади ещё одной, самой высокой, дворцовой башней. Глаз Бога на шпиле тускло поблёскивал в ранних сумерках.

На площади кипела работа — её оформляли для завтрашнего торжества. В предвечерних сумерках горели фонари и плошки, в их оранжевом свете поблёскивала позолота штандартов, сияли стеклянные блёстки, и мокрые от измороси работяги монтировали, очевидно, механизм, который будет качать вино в пресловутый фонтан, а вокруг воздвигались то ли столы, то ли помосты. Команда пиротехников обсуждала технические детали будущей огненной потехи, упирая на то, что монтаж из-за дождя придётся отложить до утра. Нищие и зеваки слонялись вокруг, пытаясь уточнить, верны ли слухи об угощении — их гоняла вооружённая охрана. На Эральда и Сэдрика никто не обращал внимания; они обошли дворец, миновали дворцовую часовню, конюшню, службы, небольшой парк, скорее, напоминающий сквер, с мокрыми голыми деревьями, освещёнными дворцовыми окнами и целым ожерельем фонарей — и оказались напротив храма Святой Розы.

Готовились и в храме: монахи в белых балахонах, сшитых из чересчур благородной ткани и украшенных золотыми позументами, расставляли целые охапки длинных белых свечей, что-то прихорашивали и поправляли — время от времени огрызаясь на парочку юных прихожан, которым некстати приспичило молиться. Хорошо ещё, что не гнали.

А Эральд боролся с неожиданным и сильным желанием лечь на каменные плиты храмового пола рядом с белоснежной статуей крылатого ангела и прижаться к ним щекой. Мамочка. Мамочка.

— Ты что, вспомнил? — шепнул Сэдрик. — Или это вроде ясновидения?

— Не разберу, — еле выговорил Эральд. — Просто… тут маму убили. Бриан убил. Я просто знаю и всё. Её убили — и я чувствую, как ей было больно.

— А… ну да, ты же здесь родился… Но в руки себя всё же возьми.

Эральд с трудом поднял глаза от белого мрамора пола, на котором мерещилось кровавое пятно. Нерукотворный лик Творца в сиянии сотни свечей казался тёмным и чужим — более чужим, чем на изображении в лесной часовне. Осквернённый храм… покинутый Богом, так что ли?

Эральд подошёл к изображению — мимо мраморной чаши со святой водой, обогнув алтарь, на котором горели свечи в хрустальных подсвечниках. Дотронулся до штукатурки — шершавая позолота, глянец краски… нерукотворный?

Интересно, думал Эральд, откуда я знаю, что Ты зришь, не вмешиваясь? Я ведь никогда не читал нашу Библию — или как она тут называется. Ну да, Ты сам решаешь, творишь чудеса, когда захочешь… чудеса — непредсказуемая вещь, кто из людей догадается, что Ты думаешь… а ведь просили Тебя, наверное. Помочь. Избавить от ада. Есть же в городе праведники? Или они помалкивают и уже не надеются?

— Не трогай, — шепнул Сэдрик. — Выгонят сейчас к бесу. Или хуже — вдруг чудо? Как мы объясним?

Эральд убрал руку, взглянул в отстранённое лицо Бога и встряхнулся.

— Верно. Где бы спрятаться до завтра? Кругом толпа…

— Нужен ты им.

Эральд окинул взглядом высоченный храмовый придел. Зал был огромен и пуст, просматривался насквозь; кроме алтаря и ниш, в которых стояли мраморные статуи, деться было абсолютно некуда. Купол уходил в сумеречную высь.

— Интересно, — сказал Эральд, — а есть лестница на башню?

— Много чего тут есть. Тут подземный ход где-то есть, тайный, говорят — а вот где… А зачем вообще оставаться тут? В храме ночевать — рискованно, знаешь ли. Вот решит стража узурпатора тут пошарить на всякий случай…

— Надо остаться в храме. Завтра, во время обряда, мы не пробьёмся сквозь толпу — а ещё и охрана, наверное, будет. Нас просто не подпустят к Алвину.

Подошёл пожилой монах, держащий в руках пучок перьев на палочке — ими он вычищал пыль с тех частей храмовой утвари, которые нельзя было просто протереть тряпочкой из-за труднодоступности.

— Чего взыскуете тут нынче, отроки? — спросил он хмуро. — Не время.

— Молимся за счастье принцессы, святой человек, — сказал Эральд. — Самое время, мне кажется.

На лицо монаха, и без того мрачное, пала тень.

— И истинно — ни место, ни время, ни расположение светил небесных не благоволят… Что тебе принцесса, дитя Божье? Не твоего ума дело. Выпей завтра вина, а нынче — иди себе с миром.

— Послушайте, святой человек, — вдруг вырвалось у Эральда, — а не позволите ли просить вас…

Монах просканировал его взглядом.

— Коль не денег собираешься просить, Божье дитя, то — проси, отчего бы и нет. Денег у бедных слуг Господних нынче скудно — и свечи капитул ставит за свой счёт…

— Хочу увидеть принцессу вблизи, — сказал Эральд, снижая голос до шёпота. — Ведь её свадьба — один-единственный шанс, другого не будет никогда. Помогите мне, пожалуйста, святой человек, ради Господа — и я ещё за вас помолюсь…

Монах задумался.

— В храме… Принцессу-невесту… хм…

— Да ладно, святой братец, — вдруг встрял Сэдрик. — Кому от этого будет жарко или холодно? Просто — найди местечко, где мы бы могли провести ночь — чтобы оттуда было хорошо видно алтарь. Влюблён братишка, безнадёжно, мирская суета, конечно — но снизойди к слабостям мирских человек, а мы пожертвуем, — и здоровой рукой сунул монаху серебряную монету.

Монах взглянул на деньги, фокусным образом исчезнувшие с его ладони, и тяжело вздохнул над несовершенством мира:

— Молись, бедное дитя, чтоб Вседержитель наш тебя от наваждения избавил… ну что мне делать с душевной добротой и благостью, внушённой Господом?! Смотрите же, отроки, если кто узнает, что вы сидели в келейке для чтеца — быть вам в Тайной Канцелярии и дельно. Нынче никто не одобряет баловство…

— Мы никому не скажем, — пообещал Эральд. — Просидим ночь тихо, как мыши, а утром посмотрим на церемонию…

Монах быстро, воровато оглянулся.

— Позже приходите. Когда храм запрут, приходите, к западному входу. Я вас впущу. А сейчас — идите себе, сейчас стража придёт, и мирские станут храм проверять… Всё боятся чего-то… чего бояться в доме Божьем…

— Только впустите, пожалуйста, — сказал Эральд, заглядывая монаху в глаза. — Мы будем надеяться на вас, как на Господа.

— Всё сказал уже, — буркнул монах. — Идите, идите, пока святой наставник не заметил…

Эральд и Сэдрик вышли из храма — чуть не столкнувшись у входа с отрядом солдат, которыми руководил маленький человечек, до ушей закутанный в мех.

— Срань господня, — ругнулся Сэдрик. — Повсюду шпионы, не растрепал бы, монах поганый… Теперь вот трясись — впустит или не впустит… Последнее ему отдал, засранцу…

— А откуда у тебя вообще деньги, Сэдрик? — спросил Эральд. — На что ты живёшь? Ты ведь не аристократ, дохода с земель не получаешь…

— Точно, — Сэдрик скорчил гримасу. — Не с земель, а из земли. Граблю мёртвых, доволен?

— Офигеть… прости.

— Это ты прости, не могу я тебе врать, король. А откуда ещё? Жратва всю дорогу дорогая, а мне — в поле, что ли, работать с одной рукой? Господа ради побираться — так добрые люди проклятому не подадут…

— Сэдрик…

— Если нам понадобится, туда и пойду. На кладбище. По крайней мере, медяки с глаз будут, а повезёт — так и больше. Мне плевать, насколько тебя коробит, король. Если нам с тобой вообще понадобятся деньги после этой свадьбы.

— Сэдрик, я же тебя не упрекаю и не обвиняю…

— Ладно, плевать.

Они остановились в нише у западного входа. Становилось всё холоднее, и стылая морось превратилась в мокрый снег. Ветер свистел в кронах парковых деревьев. Работяги перебрались на площадь перед храмом и принялись сооружать какие-то навесы; снег падал на факелы, свет стал красен и зловещ.

Эральду было холодно. Он накинул на голову капюшон и обхватил себя руками, но холод тёк откуда-то изнутри, превращаясь в мелкую нервную дрожь.

— Не простудись, — сказал Сэдрик. — Встань так, тут меньше дует.

— Ты уверен, что хочешь остаться со мной? — спросил Эральд, вжимаясь в нишу всем телом. — Я даже не представляю, что будет завтра.

— Не выйдет у тебя от меня избавиться, — буркнул Сэдрик. — Вот бы сбитня ещё или вина горячего… Да где же этот сучий монах, бесы его носят… Может, подождём где-нибудь под крышей?

— Мы уйдём, а он выйдет.

— Ну да…

Время тянулось страшно долго. Эральду казалось, будто оно остановилось вообще, он впал в странный транс и с ясностью галлюцинации видел, как по узкому и низкому лазу, рвано освещённому факелом, идут громадный белобрысый мужчина в тёмно-красном плаще с золотым кантом и миниатюрная беременная женщина в тяжёлом синем платье, вышитом жемчугом — ей тяжело, он её поддерживает, и лица у обоих отчаянные… отчаянные и безнадёжные…

Мама. Как сложно отвлечься.

— Я всё время думаю о ней, государь, — сказал принц Бриан.

Эральд вздрогнул и тут же сообразил, что, вероятно, задремал стоя, прислонившись к храмовой стене. Бриан стоял перед ним, как бледный призрак — и сквозь его тело просвечивали факелы работяг.

— Зачем вы здесь? — спросил Эральд, не разжимая губ. Казалось, что первое же сказанное вслух слово его разбудит — но Бриан услышал и так.

— Я умираю, государь, — шепнул Бриан, и слеза скользнула по его обезображенному лицу. — Но клянусь, я не умру, пока не попытаюсь искупить хоть часть зла. Я буду свидетельствовать в вашу пользу, государь. Против себя. Лучше умереть на плахе, сохранив остатки чести, чем подохнуть от яда, как замученному псу… не смею просить прощения — нет мне прощения…

— Я понял, — кивнул Эральд, и тут скрипнула отворяемая храмовая дверь.

Сон слетел и призрак исчез.

— Ты заснул, что ли? — удивился Сэдрик. — Идём!

Монах с подсвечником ждал в притворе.

— Куда идти? — спросил Эральд, с трудом приходя в себя.

— За мною, отроки. Живей идите, да тише — чтоб не заподозрил никто…

Сэдрик потянул Эральда за локоть. Они прошли за семенящим монахом по тёмному храму, слыша гулкое эхо собственных шагов; мраморные фигуры крылатых воинов белели, как привидения, нерукотворный образ на стене казался провалом в глухую темноту — в свете пары свечей только бледно блеснуло стекло подсвечников на алтаре. Монах скрипнул чем-то в нише слева от алтаря — и открыл низенькую потайную дверцу.

— Зачем это? — удивился Эральд, заглянув внутрь. За дверцей оказался крохотный чуланчик, в котором обнаружились низенький табурет и что-то вроде небольшой конторки. К конторке лепились несколько кривых свечных огарков. — Я имею в виду, зачем эта каморка была построена, святой человек?

— Что отсюда скажешь — у алтаря слышно, — отозвался монах. — В те времена Иерарх тут служил, Отец Клейдон был ветх и немощен, хоть святой жизни — что позабудет, отсюда подсказывал послушник. И многие пользовались — но нынешний Отец Небесный молод и силён, в служке не нуждается, а комната стоит пуста…

— Тут есть засов, — сказал Сэдрик. — Закроем изнутри?

— И то, — согласился монах. — Запри, отрок — и не кажите носа, да и дышите через раз, дабы не расслышал Отец Дерек — он будет государя венчать, а слух у него, как у лисы, остёр.

— А отсюда что-нибудь видно? — спросил Эральд. — Или только слышно?

— Прикрой дверь, — пожал плечами монах.

Эральд прикрыл дверь — и увидел в замаскированных щелях свет свечей на алтаре и на хмуром лице Сэдрика. Дверь в нише даже днём была, очевидно, погружена в глубокую тень, а те, кто стоял снаружи, у нерукотворного заалтарного образа, освещались или солнечным светом, или светом свечей. Старый фокус делал абсолютно невидимым наблюдавшего из темноты.

— Отлично, — сказал Эральд. — Замечательно, святой человек. Я очень вам благодарен, правда…

— Что с благодарностей бедному монаху, — заметил святой человек ворчливо. — Лишь пользуются добротой Господних слуг…

— Ладно, Божий слуга, заплачено, — оборвал Сэдрик.

— И отчего в молодых душах такая меркантильность и низкие мысли? Гони их, отрок, смотри на праздник и молись — да не смей и шороха издать, — монах задул свечу, отчего в храме стало темно, как в погребе. — Я ухожу — и не знаю вас более.

— Иди-иди, — сказал Сэдрик. — Сами справимся.

Он зашёл в коморку и закрыл дверь. Пару минут были слышны шаги монаха, потом гулко стукнула дверь. Эральд ощупью нашёл в кармашке рюкзака зажигалку и зажёг свечной огарок.

Вспыхнул крохотный огонёк, сделав тайный чулан неожиданно уютным.

— Молиться будешь? — спросил Сэдрик, садясь на пол. — Хоть бы Писание оставили, гады…

— Надо поспать, — сказал Эральд виновато. — Сядь на стул, а туда — я. Или давай подстелю спальник. Прости, надо поспать в любом случае. Я надеюсь на сны — вдруг что-нибудь изменится или прояснится.

— Я посторожу, — кивнул Сэдрик. — Надеешься, что во сне Господь знамение пришлёт?

— Вроде того. Тебе тоже надо поспать, но лучше разбуди меня через пару часов. Я боюсь, что сейчас не смогу караулить и засну…

— Спи и ни о какой ерунде не думай, король. Это меньшее, что я могу сделать. Я ведь тоже надеюсь на знамение.

Эральд разложил спальник на полу и лёг, свернувшись клубком. Сэдрик не перешёл на табурет, остался сидеть рядом — только задул свечу, и каморка погрузилась в кромешный мрак…

VIII

Марбелл не мог припомнить настолько тревожной ночи во дворце Сердца Мира — за все три года жизни здесь. Зубная боль, а не ночь. Кажется, никто из обитателей дворца, от короля-демона до последней судомойки, не спал нынче спокойно.

В келье у девочки-невесты горел свет и шептались. Содержания разговоров принцессы Джинеры с послами Златолесья не уточнил для себя только ленивый: с незапамятных времён покои, куда её поместили, служили пристанищем для тех, чьи разговоры интересовали политиков Святой Земли — сложная система «глаз и ушей» выводила звук, по крайней мере, в три кабинета, а наблюдать за происходящим в апартаментах златолессцев можно было и сверху, и со всех сторон.

Марбелл, само собой, послушал, ни минуты не сомневаясь, что слушают и люди канцлера, и кто-нибудь из Тайной Канцелярии, и кто-нибудь из дипломатов. Выводы из услышанного делались легко и просто — тем более, что девочка и не желала особенно скрывать свои намерения.

Дылда-барон, целуя руки своей госпожи, умолял её бежать домой нынче ночью — и тихонько плакали златолесские фрейлины. Ну да, увидели дворец, услышали… унюхали. Оценили поведение короля — накатило на него некстати, даже не одержимость, просто слегка сорвался — но им показалось достаточно для выводов. Ну да, из подвалов всё ещё несёт горелой мертвечиной, копоть не успели отчистить. Кто-то из дворни, кого велели наказать, орал так, что услыхали фрейлины. Кто-то сболтнул про зверинец принца: ну, барсы кого-то съели… По здешним меркам — сущий пустяк, но им хватило, теперь они перепугались за жизнь Джинеры.

Не без оснований, конечно.

И девочка расставила всё по местам, как умудрённый государственный муж. «Я не могу допустить, чтобы обо мне говорили, как о ветреной девице, расстроившей договор между двумя державами, — сказала она. — Никакие страхи, отвращение и прочие сантименты не будут браться в расчёт, когда король Святой Земли объявит отцу войну, обвинив его в нарушении обязательств. Поэтому я, разумеется, никуда не поеду. Зато вы, милый Дильберд, будете готовы уехать сразу после свадьбы, а вы, Линн, мой дорогой друг — если со мной что-нибудь случится. Если ваше присутствие при здешнем дворе покажется неудобным, готовы ли вы жениться на Доротее?»

Ахнула фрейлинка, кашлянул барон — но никто не возразил.

«Вы вдвоём уедете, если меня убьют, сошлют, искалечат, — продолжала принцесса. — Дильберд расскажет о нынешнем положении дел, а вы — о беде, если беда случится. И вам не надо пытаться меня переубедить: я — всего лишь пешка в грандиозной игре, которую ведут владыки мира с сотворения времён. Единственное, на что я сейчас гожусь — это на жертву, которая не даст проиграть отцу и обеспечит будущий выигрыш брату».

Голос принцессы был так спокоен, будто в её груди не девичье сердечко билось, а тикал часовой механизм, а в жилах, вместо крови, текла холодная вода. Но Марбелл чуял обман, отчаянную игру — и белая собачонка, видимо, тоже чуяла, потому что несколько раз принималась скулить и подвывать, как собаки воют по мёртвым.

Неразумную тварь тяжело обмануть.

Марбелл слушал спокойный голосок принцессы и думал, что девочку будет очень жаль. Девочка могла бы что-то улучшить, сделать жизнь спокойнее и безопаснее. Трогательно и то, как она вычислила демоническую природу своего порфироносного суженого — но её собачонка не ошибалась. Жить девочке осталось несколько дней — славно, если месяцев.

Канцлер, конечно, пришёл к тому же выводу, потому что вызвал Марбелла к себе, когда часы на ратуше уже готовились пробить полночь.

Он даже не уезжал домой и принял Марбелла в своём кабинете около зала Малого Совета. Выглядел устало, даже породистое лицо будто обвисло.

— Я вижу, мессир, — сказал канцлер, — что с девчонкой мы прогадали.

— Совсем не понравилась государю, — подтвердил Марбелл сокрушённо. — И, конечно, жить с ней он не будет. Государь не из тех мужей, которые будут терпеть рядом постылую жену.

— Плохо, — кивнул канцлер. — Но жена для государя ещё найдётся. Главное сейчас — не дать соседям возможности оспорить брачный договор. Скажите, мессир Марбелл, ведь девчонка давно уже лишилась невинности, не так ли?

Совершенно прозрачная игра. Как хрусталь.

— Беспутная девица, — согласился Марбелл с поклоном. — Болтала со своими людьми о том, что желает сбежать к любовнику. Подозреваю, что один из её офицеров состоит при ней в той же роли. Ну, Златолесье, все понимают… нравы там далеки от честных.

— Превосходно, — улыбнулся канцлер. — Просто замечательно. А теперь — о печальном. Мои люди обшарили все окрестности монастыря Святого Луцилия. В деревнях болтают о благом короле — но мои люди его не нашли. Утверждали, что прямо-таки чувствовали: недавно он был и там, и сям — но не видали. И не доставили. Это очень беспокоит меня. Не могли бы вы попытаться разыскать его своими силами, Марбелл?

— Где мне против стражи и шпионов, мессир Дамьен, — улыбнулся Марбелл. — Этот юноша — не вампир и не призрак, чтобы я мог вызвать его в заклятое зеркало — такие поручения, при всём глубочайшем уважении к вам, мессир, выше моих сил.

— Жаль, — бросил Дамьен. — Я хотел, чтобы до свадьбы государя этот юноша оказался в моих руках. Боюсь за него.

— И я сожалею, — сказал Марбелл, изобразив сожаление всем существом. Ему было очень весело.

Некромант и благой король получили послание и сбежали у канцлера из-под носа. Остаётся выяснить, куда.

Вернувшись к себе в дивном расположении духа, Марбелл начертил на зеркале третий глаз некроманта. Он хотел взглянуть на своего юного соперника — но тут его постигла неожиданная неудача.

В зеркале колыхалась пустая темнота.

Марбелл отряхнул руки от зрячего зелья и надрезал ладонь. Смочил пальцы в крови и снова принялся рисовать магический знак. В тёмных таинствах мало ингредиентов более сильных, чем кровь некроманта — но зеркало осталось пустым. Паршивый мальчишка ухитрился вычислить Марбелла, почуял его взгляд — и каким-то непостижимым образом скрылся из виду.

Каким?

— Твоим Даром, — прошептал Марбелл с застывшим от напряжения лицом. — Твоей кровью. Твоей силой. Откройся, сволочь.

Тьма.

Марбелл редко приходил в ярость, но сейчас его понесло. Он капнул кровью на пламя чёрной свечи, подпалил на ней же ноготь висельника — и плеснул расплавленным воском на зеркальную раму. Дар сорвал такой порыв ветра, что дрогнули оконные стёкла; Марбелл почувствовал, как содрогнулась в сундуке Агнесса — но тьма в зеркале не рассеялась.

Что же ты сделал, щенок?! Сопляк… кто тебя научил? Не вампиры, вампиры так не могут. Кто? Благой? Но ему-то откуда знать?

Выплеск Дара не помог рассмотреть, но разбудил демона. Король с грохотом распахнул дверь, остановился на пороге, взглянул больными глазами:

— У меня болит голова, отравитель. Нехорошо… Что ты застыл, как истукан?

Марбелл сорвался с места, пододвинул кресло, плеснул в хрустальный кубок глоток настойки, снимающей головную боль, туда же — ещё и другой, успокаивающей. Отпил и протянул.

Демон сел, выпил залпом и швырнул кубок в угол. Поморщился от звона стекла. Он выглядел таким неожиданно несчастным, что Марбелл против воли почувствовал жалость.

— Что случилось, прекраснейший государь? — спросил он, вложив в голос всё сочувствие, какое мог изобразить.

— Собачонка воет, — бросил демон. — Воет и воет, этот звук — как иголка в виске. Зачем рыжая притащила в мой дом эту скотину?! И почему я не могу пойти и заткнуть её, а, Марбелл? Это мой дом!

— Но собачонки отсюда не слышно, — опрометчиво удивился Марбелл.

— По-твоему я вру? — поразился демон. — Ты что, спятил, отравитель?!

— Вам надо поспать, ваше прекраснейшее величество, — сказал Марбелл извиняющимся тоном. — Ваш слух обострился от усталости, мой драгоценный государь…

— Не хочу этой дурацкой свадьбы завтра, — сказал демон капризно и жалобно. — Хочу сегодня свернуть башку этой поганой собачонке, а её хозяйку…

— После свадьбы, дорогой государь, — ласково сказал Марбелл. — Подождите денёк — и всё будет весело. Вы ведь знаете, что короне нужны деньги…

— Короне! — фыркнул демон, блестя глазами. — Беса лысого, не короне, а Дамьену, жадной суке! — продолжал он яростно. — Думаешь, я не знаю, что он обворовывает меня?! Ради денег, которые он решил у меня украсть, я должен кривляться на потеху толпе, как комедиант на рынке, да?! Нужна мне очень эта свадьба, этот храм, этот праздник, и деньги эти тоже, провались оно всё в пекло! Спалить златолесских ублюдков, начать с рыжей — вот это было бы весело. А Дамьена повешу за яйца, если он будет напоминать о деньгах!

Знал бы канцлер, как я прикрываю его от королевских забав, подумал Марбелл с некоторым даже удовольствием и принялся уговаривать демона подремать и не думать о грязных придворных интригах. Король то огрызался, то хныкал, но микстура мало-помалу начала действовать — и он дал увести себя в спальню.

В такие моменты демон, несмотря на весь ужас, окружающий его багровым туманом, казался Марбеллу больным ребёнком. Что на него находит? Может ли демон болеть, как смертный?

Как бы то ни было, обязанности лейб-медика заключались и в том, чтобы провести ночь рядом с государем, которому нездоровится. И Марбелл, бодрствуя у постели демона, который вздрагивал и стонал во сне, думал, что завтрашний день будет феноменально ужасен.

Всем отольётся эта проклятая свадьба.

* * *

Марбелл как в воду глядел.

За ночь похолодало, и столицу окутал туман, густой, как молоко. Свадьба в тумане — прелесть, что такое: храм потонул в белёсой мути, площадь было не разглядеть из дворцовых окон. Колокольный благовест звучал в густом стылом воздухе глухо, как в подушку.

И демон проснулся в ожидаемо отвратительном расположении духа. Хандра накатила на него совершенно некстати, лучше бы он резвился — но резвиться королю не хотелось. Он с отвращением дал себя одеть, отшвырнул чашку с тёплым пряным вином, наорал на Марбелла и сцепился с Отцом Дереком, Иерархом Святого Ордена, прибывшим на свадьбу.

— Марбелл, если этот монах будет читать мне морали, я, клянусь адом, лишу его добродетели турнирным копьём какого-нибудь именитого предка, — выдал демон, когда Иерарх попытался заикнуться о супружеском долге монарха.

Дерек боялся демона до заикания, потому спорить не посмел и начал читать «Ныне соединяешь», но короля раздражало и это. Марбеллу пришлось отозвать Иерарха в сторонку и попросить молиться в соседнем помещении.

Вся свита демона выглядела какой-то встрёпанной, помятой — и даже роскошные костюмы, алмазная пудра, золото перстней и серёг это не скрывали. Весёлым казался лишь маршал Лонг, по всей вероятности — из-за крайней бесчувственности. Двор шушукался о тумане и знамениях; Марбелл лично велел выпороть лакея, вякнувшего что-то о «ни зги не видать» — но это положения не исправило.

Послали за невестой. Принцесса спустилась бледная, с синяками под глазами, совсем не красившими остренькое личико, спокойная, как мертвец — и белое подвенечное платье казалось богатым саваном. Её свита явно не ждала ничего доброго, мужчины смотрели угрюмо, женщины — устало, а старая няня, вдобавок ко всему, держала на руках поганую собачонку.

К счастью, собачонка не гавкала. Даже рёв рожков и труб, пение монахов и колокольный звон вызвали у псинки лишь судорожные зевки.

Демон взглянул на собачонку с отвращением, но ничего не сказал. Марбелл понадеялся, что король решил держать себя в руках хотя бы до конца церемонии.

Туман убил праздник. В тумане тонула толпа; кто-то крикнул «Слава королю!» и «Слава невесте!» — но туман мешал собравшемуся на площади плебсу хоть что-то рассмотреть, и приветствий было почти не слышно. Украшения, золочёные штандарты и шатры, плюмажи и цветочные арки казались в тумане мутными серыми пятнами. Солнце сгинуло в непроглядной небесной мути — к тому же, от сырости всех слегка знобило.

Храм Святой Розы смотрелся тёмной громадой, выступил из туманного молока, как рок — но внутри горели свечи, было намного теплее, чем снаружи, и неожиданно уютно. Все, кто мог, набились в храмовый придел: столичная знать, дипломаты из Междугорья, Златолесья, Приморья, свита Иерарха — все пытались подобраться поближе к алтарю и поглазеть на невесту.

Демон в белом и острых бриллиантовых огнях смотрелся почти благообразно. Джинера в украшенном тонким золотым обручем плоёном чепчике, закрывшем её рыжие кудри, напоминала жертвенного агнца — и напряжённо смотрела на нерукотворный образ Божий, словно чего-то ждала.

Чуда, подумал Марбелл с внутренней усмешкой. Ну-ну.

Но Джинера дождалась.

— Воззри, Господи, на государя Святой Земли! — басом изрёк Иерарх.

Настал миг благоговейной тишины — и тут её прорезал юный голос, прозвучавший очень громко и очень чётко:

— Алвин, это не о тебе. Государем Святой Земли ты стал лишь потому, что твой отец, принц Бриан, убил моего отца, короля Эральда, и мою мать, королеву Амалию, а твою душу отдал аду за корону. Беда в том, что, ради собственных амбиций, вместе с тобой Бриан отдал аду Святую Землю целиком. Ты знаешь, что я говорю правду — и сам Бриан перед смертным часом подтвердит мои слова. Надеюсь, он сможет это сделать, хоть Марбелл и травит его уже не первый год по твоему приказу.

Тишина повисла, как в склепе. Из тени заалтарной ниши вышел высокий белокурый юноша в странной одежде. Появись в храме танцующий скелет — это не ужаснуло бы свиту демона сильнее: кажется, ни один человек из приближённых демона не усомнился в истине сказанного. Сам Марбелл почувствовал, как жар ужаса прошиб его с головы до ног.

А светловолосый мальчик смотрел на демона — и демон потрясённо смотрел на него. Принцесса пошатнулась, но удержалась на ногах.

— Алвин, — продолжал благой король, — попробуй понять. Никто, кроме тебя, не имеет прав на твою душу. Твой отец Бриан отдал её против законов человеческих и Божьих. Ты можешь вернуть душу себе. Это очень важно. Важнее, чем вернуть мне корону. Если ты сделаешь это, то спасёшь страну.

Демон слушал и моргал, будто слова благого короля ослепили и оглушили его. Канцлер качал головой. Шеф Тайной Канцелярии закрыл ладонью собственный рот, будто хотел помешать себе кричать. Кайлу откровенно хотелось удрать — он только не мог придумать, куда. Иерарх вдруг грохнулся в обморок, растянувшись на храмовом полу в полный рост. Сам Марбелл мог лишь стоять и смотреть.

Первым очнулся маршал.

— Измена! — хотел крикнуть он, но вышло сипло.

Впрочем, крик маршала привёл в чувство всех заинтересованных. Кто-то истерически зарыдал. Какой-то серый, из шпионов шефа Тайной Канцелярии, ахнул и потащил из кобуры пистолет. «Не смей!» — подумал Марбелл, но его горло сжал спазм.

Благой король смотрел на демона — больше никого он, похоже, не видел.

Всё произошло в один миг, куда быстрее, чем об этом можно рассказать. Шпион вскинул пистолет — и тощий безобразный парень, страшно знакомый Марбеллу, возник на линии огня из ниоткуда. «Ах, вот почему я тебя не видел — ты был в храме!» — успел подумать Марбелл — и грохнул выстрел.

Юный некромант осел к ногам благого короля, а тот, кажется, моментально забыл обо всём — кроме своего проклятого приятеля.

— Не стрелять, идиоты! — зычно гаркнул канцлер. — Он нужен живым!

Охрана рванулась к благому королю, оттащила его от раненого — и Марбелл крикнул, отталкивая солдат от некроманта:

— Не трогайте второго! Он тоже нужен живым для допроса!

Пуля пробила плечо, щенок дышал — Марбелл тихо порадовался, что рана лишила его сознания, но не жизни. Благой король, которого тащили к выходу из храма, повернул к демону отчаянное лицо:

— Алвин! — крикнул он. — Не забудь! Ты вправе вернуть душу! Она твоя, брат!

И демон очнулся.

— Ко мне в подземелье! — приказал он ожившим тоном. — Ты слышишь, Дамьен? Ко мне! И когда, наконец, очухается этот дурацкий монах?

Служки кинулись приводить в чувство Иерарха.

— Не трудитесь, мессир, — вдруг звонко сказала принцесса Джинера. — Свадьба сегодня не состоится.

Все присутствующие дружно обернулись к ней.

— Это ещё почему? — удивился демон.

— Потому, мессир, — сказала принцесса, чётко выговаривая каждое слово, — что в брачном договоре прописан мой союз с королём Святой Земли, а ваш статус с этого момента — под сомнением.

Демон сузил глаза. За спиной Джинеры тут же выросли златолесские бароны.

— Какого беса?! — рявкнул демон. — Не тебе решать, женщина.

— Будь я просто женщиной, мессир, — отчеканила Джинера с холодным ядом под безупречно вежливым тоном, — я, безусловно, вышла бы за вас замуж из любви к вам. Но я — Оловянный Бор во плоти. И Оловянный Бор, моё приданое, не может достаться человеку, не являющемуся королём.

— Всё это — ложь, — сказал демон, снижая тон. Его щёки горели.

— Возможно, мессир, — присела принцесса. — Но я должна поговорить с принцем Брианом.

— Отец смертельно болен, — сообщил демон, еле держа себя в руках.

— Прикажите не давать ему очередную порцию яда, — предложила принцесса. — Возможно, ему станет легче.

Невозможный и нестерпимый скандал заходил всё дальше — и, кажется, уже не только демону, но и всей его свите хотелось заткнуть принцессу.

В присутствии толпы дипломатов отовсюду это было невозможно. И Дамьен первым нашёл выход из положения.

— Я приказываю именем короля всем покинуть храм! — гаркнул он так, что подхватило храмовое эхо.

— Которого короля? — спросила какая-то ехидная сволочь из толпы, но солдаты уже выталкивали прочь всех подряд.

Златолессцы увели принцессу; их сопровождали солдаты Солнечного Дома. Свита демона проводила их ненавидящими взглядами — но сам демон неожиданно расхохотался.

— Вот стерва! — выговорил он сквозь смех. — Нет, ну не стерва ли, Марбелл?! А?!

— Что вас развеселило, прекрасный государь? — удивлённо и почти испуганно спросил канцлер.

— Жизнь становится забавной, — весело сказал демон. Он впрямь ожил, его глаза блестели, а на скулах появился румянец. — Ох, и развлечёмся же мы, когда будем выяснять, кто во всём этом виноват! Я даже не знаю пока, с кого начну. Может, с тебя, Дамьен?

А Марбелл вдруг заметил, что освещение в храме изменилось, будто солнце взошло в тумане, но окна были по-прежнему мутны. Марбелл покрутил головой — и с оторопью страха увидел, что нерукотворный образ, тот самый, о котором всегда ходило столько пустых слухов, налился сверхъестественным солнечным сиянием.

Королевское чудо, в полном душевном раздрае подумал Марбелл, слушая, как оправдываются приближённые демона, как кого-то пытаются выпинать за храмовый порог против воли, как что-то верещат монахи и как хохочет король. Вот, значит, как это бывает…

Знамение, значит. Но, если кто-то и заметил этот мистический свет — виду он не подал. Сияние тихо угасло через пару минут.

Даже раньше, чем демон со свитой тоже покинул храм. А на площади солдаты разгоняли потрясённую и разочарованную толпу.

Нищеброды Святой Земли не дождались ни дарового вина, ни жареной свинины…

IX

Принцесса оказалась не такая прекрасная, как эфирные феечки, нарисованные Диснеем — разве что платье выглядело похоже. Высокая и худенькая; из кружевной розочки-шляпки — или что это на ней было — выглядывало бледное, очень сосредоточенное личико. Глазищи громадные, светло-серые, в рыжих ресницах. Веснушки.

Зато она была настоящая Принцесса, а не манекенщица в кринолине. Гордая. Нисколько не напоминала гламурную диву, выходящую замуж за политического деятеля. Скорее — молоденькую разведчицу в тылу врага, переодетую комсомолку, которая вот сейчас изобразит тут невесту, потому что так надо общему делу, а ночью пойдёт расклеивать листовки или взрывать штаб.

И за неё Эральду стало очень страшно. По лицу принцессы он понял, что она не питает иллюзий: если разоблачат — выжгут звезду, вырвут ногти, как тому несчастному припадочному монаху, и, очень может быть, после долгих пыток повесят на рыночной площади с табличкой «Партизан» на шее. Надо было рисковать и ради принцессы тоже: её партизанская отвага вызывала уважение, переходящее в нежность.

На принцессу очень хотелось смотреть, хотя бы потому, что смотреть на остальных участников действа не хотелось совершенно. И совсем уж отчаянно не хотелось смотреть в лицо Алвину, просто всё внутри восставало, поэтому несколько минут с начала церемонии Эральд разглядывал его свиту.

Он узнал Марбелла, слащаво улыбающегося альбиноса с багровым пятном на лицемерной физиономии — радиация смерти, исходящая от него, казалась какой-то липкой, как пересушенный и неживой воздух в метро. Кажется, узнал и канцлера — этакий лощёный джентльмен с седой гривой в мелких блёстках, в чёрном с серебром костюме и белоснежных кружевах, перстни-гайки на холёных пальцах — как у нового русского в девяностые годы. Маршала было тяжело не узнать — одетый в форму королевских солдат, только с аксельбантом, золотым шитьём, мехами и звёздами, опереточный полковник Скалозуб, красная морда, не обезображенная интеллектом, с ухмылкой типа «гы». Кроме них — ещё много колоритного народу. Полненький вертлявый франтик, похожий на успешного телеведущего, в кудрях и бантах, разве что — на костюме не стразы, а бриллианты, наверное. Какая-то шершавая уголовная мордень, которой пошёл бы ватник, а не кружевное жабо. Девица проституточного вида, переодетая дамой. Бледная дамочка с поджатыми губами. Пожилое желтолицее брюзгливое нечто, увешанное ожерельями, с жемчужной серьгой, в целых ворохах кружев и рюшей, но, всё-таки, скорее, мужского пола. Серый суслик с мелко злобной рожицей…

Собственно обряд совершал тот самый, очевидно, Отец Дерек, очень толстый, в могучей бороде и кудрях, румяный и курносый, вызывающий отчаянные ассоциации с теми анекдотическими митрополитами, которые переквалифицировались из замполитов.

Банда, мелькнуло у Эральда в голове — и вдруг вспомнился виденный в детстве фильм «Свадьба в Малиновке». Ничего себе — королевский двор…

И удивление позволило взглянуть на Алвина — а Алвин тут же повернул голову, будто почувствовал на себе взгляд Эральда.

Вот Алвин вполне тянул на диснеевского принца. Гламурен он был безупречно. Красивый, как картинка — при взгляде казалось, что таких людей вообще не может быть: холёное лицо — атласное, без изъяна, ни прыщей, ни веснушек, фарфоровая гладкость; чёрные кудри — из рекламы шампуня, если мотнуть головой, разлетятся медленной волной; улыбка — из рекламы жвачки, не от радости, для демонстрации прекрасных зубов, белоснежных, идеально ровных. Тёмно-синие очи в длинных ресницах. Костюм, белый, в золоте, бриллиантах, вероятно, и жемчугах, на идеально грациозной фигуре — как влитой.

Очень красивые люди обычно вызывают невольную симпатию — но не Алвин. Рассматривая его, его рекламную невесёлую улыбку, холодные глаза, безупречное лицо манекена, Эральд почувствовал лёгкую оторопь, будто у алтаря стояла, держа под руку принцессу, огромная, отлично сделанная и оживлённая какой-то явно недоброй магией кукла.

Будь Алвин хромым горбатым карликом, уродом — было бы легче. В любом уроде есть что-то человеческое — но красавчик Алвин обходился без человеческого вовсе.

Эральд подумал, что затея безумна и безнадёжна, но никакого другого выхода он так и не увидел. И вставил в паузу своё обращение к узурпатору, которое крутил в голове весь остаток ночи и всё утро.

Сказал и вышел в свалившуюся гробовую тишину.

Банда перепугалась. Эральд не сомневался: не померещилось, не кажется, вправду перепугалась, а у священника, похоже, от ужаса случился настоящий сердечный приступ — он прижал руку к груди и грузно рухнул на пол. Эральд по инерции успел подумать, что у священника, наверное, слабое сердце от лишнего веса, надо помочь — но эта мысль оказалась совершенно не ко времени, потому что меньше, чем за минуту, они все очухались и начали защищаться.

От Эральда. И от ужаса.

Всё произошло с фокусной, мультипликационной скоростью. Эральд даже не успел подхватить раненого Сэдрика, только подумал в страшной тоске, что напрасно, напрасно, напрасно позволил ему участвовать в этой авантюре. И когда солдаты кинулись выполнять приказ канцлера, руки у Эральда были в крови Сэдрика — ничего он не успел сделать, потому что чёртов королевский дар требует некоторого времени, даже кровь, кажется, не успел остановить — и это было так больно, будто подстрелили его самого. Солдаты держали Эральда мёртвой хваткой, словно предполагали на нём пояс с пластиковой взрывчаткой и смертельно боялись, что он замкнёт контакты. Вырываться или пытаться что-то объяснить было бесполезно.

Но внезапно вмешался Марбелл, который сам кинулся оказывать Сэдрику первую помощь — и Эральд не знал, как к этому относиться, с благодарностью или с ужасом: «живым для допроса» — это «живым для допроса», и если Сэдрик окажется в руках тех же гадов, которые пытали монаха…

В этой жуткой суете, стрельбе, криках, истерических рыданиях только принцесса ухитрилась сохранить полнейшее хладнокровие. И с принцессой он успел переглянуться.

Встретив её сочувственный всепонимающий взгляд, Эральд понял, что снова может дышать. Они словно паролем обменялись — подпольщики в глубоком вражеском тылу; в душе Эральда проснулась какая-то наивная детская вера, что принцесса — это «наши», что «наши» помогут, прикроют и, быть может, вытащат из темницы — и скептический смешок разума эту веру не убил. И даже хватило духу попробовать докричаться до Алвина ещё раз…

Может, поэтому, когда Эральда выволокли из храма — просто-таки волоком, не давая ему идти своими ногами — у него тлела надежда, что безумная выходка принесёт хоть какие-нибудь плоды. В подземелье? Ладно. Туда, откуда улетел дракон… Ну что ж.

«Ко мне» — значит «ко мне». Значит, Алвин собирается прийти. А раз он собирается прийти, значит, возможно, будет слушать.

Площадь была сплошь затянута туманом — и в тумане солдаты короля разгоняли толпу, собравшуюся глазеть на королевскую свадьбу, есть мясо и пить вино. Эральд не мог ничего толком разглядеть, но слышал отчаянную злобную брань, глухие удары, визг, вопли… Вот и отпраздновали…

Интересно, подумал Эральд, почему их гонят? Я, что же, расстроил Алвину свадьбу? Есть какой-нибудь такой закон, который запрещает жениться королю, которого на свадьбе обвинили в том, что корону он носит преступно? Ох, и наделали же дел…

Между тем, Эральда дотащили до явно непарадного входа во дворец — и он с некоторым удовольствием увидел длинный язык копоти на сизой дворцовой стене. Вход в подземелье, подумал Эральд. Вот тут и горело, когда вырвался сердечный друг-дракон. Будь он сказочным драконом, сказал бы: «Я тебе, Иван-Царевич, пригожусь, ты только скажи слово заветное — и я мигом…» Не та ситуация.

В низком полутёмном зале с колоннами из шероховатого камня, сплошь покрытыми копотью, сильно пахло гарью и ещё чем-то исключительно мерзким. Будто у соседки по лестничной площадке подгорела в кастрюле варёная говяжья кость — только гаже. Когда стали спускаться по широкой лестнице вниз — запах горелого мяса и палёных костей усилился. Хорошо тут прошёл дракон, подумал Эральд в тоске, глотая спазмы в горле. Видимо, кто-то попался под струю напалма… до сих пор не выветрилось. Ужасно.

Коридор с решётками, бойницами на высоте трёх человеческих ростов и стальными дверями казематов был очень знаком Эральду по сну с драконом. Он ожидал, что его запрут в такой же каменный мешок, как тот, в котором держали дракона, но его втолкнули в клетку, похожую на «обезьянник» в отделении милиции: метра три в длину, два — в ширину, каменный пол, решётка, без окон. Без койки и параши. Жалкое помещение, пропитанное застарелым запахом мочи, страха и боли, а горелое здесь ощущалось, как некое тошное дополнение.

Решётку заперли на замок и ушли — осталась лишь пара караульных. Оставалось только ждать; Эральд прислонился спиной к стене и стал ждать развития событий.

Время тянулось чудовищно медленно. Эральд то думал о принцессе, о том, что она кажется союзником в здешней банде, но и сама в опасности, то — о Сэдрике, о том, что с ним может произойти что-нибудь ужасное. Пытался настроиться на деловой лад, мысленно уговаривал себя не накручивать себя — всё равно ничего нельзя изменить — но помогало слабо.

Не выходило из головы красивое неживое лицо Алвина. Какая идиотская мысль была — пытаться поговорить с Алвином! О чём?! Зачем?! Это ведь жуткая ошибка, которая может стоить жизни Сэдрику, чёрт бы взял мою королевскую самоуверенность, думал Эральд, надо было не мешать вампирам убить Алвина, думал он — и тут же понимал, что эти мысли — слабость, страх, одиночество и только.

Делай, что должно — и будь что будет.

Знать бы, что Сэдрик жив и что его не пытают — было бы легче.

Через сто лет — объективно, очевидно, не больше часа прошло — Эральд услышал на лестнице в подземелье шаги и голоса.

— И всё-таки, прекрасный государь, я позволю себе заметить, что не могу вполне восхититься вашей идеей, — сказал канцлер. — Вы бы могли поиграть и с кем-нибудь другим, ваше добрейшее величество, а этот юноша представляет собой потенциальное золото короны…

— Заткнись, Дамьен, — ответил Алвин с какой-то недоброй скукой, ленивой и злой растяжкой в голосе. — А то я решу, что ты считаешь его законным королём.

— Вы напрасно так думаете обо мне, ваше прекрасное величество, — возразил канцлер тоном, исполненным того уголовного достоинства, которое бульварные романисты приписывают старым ворам в законе. — Я не сомневаюсь в законности вашего правления — и не сомневался ни секунды… — они подошли к клетке и остановились. Канцлер указал протянутой рукой на лицо Эральда, как экскурсовод на портрет. — Я глубоко предан вашему величеству, но этот юноша вправду сын Эральда, государь, это прямо-таки бросается в глаза. И, вдобавок, он — то, что быдло называет «благим королём», — закончил он виновато, вложив в тон всё отвращение к понятию «благой король», какое смог.

— Провались ты со своими резонами, — фыркнул Алвин. Он даже не злился, но угроза исходила от него, как запах или электрическое поле, она ощущалась физически. — Ты мне в любом случае достанешь золота, иначе, сам знаешь, что с тобой будет. Но вот он — он останется тут. Не у тебя, а тут, тупица. И ворюга.

— Но дополнительный источник средств… — начал канцлер. Алвин сделал знак солдатам, и они сделали синхронный шаг вперёд. — О, прекрасный государь, — тут же поправился канцлер, отступая задом, — простите, что я мешаю вашим развлечениям. Я сейчас же уйду.

— Шевелись живее, — бросил Алвин и приказал стражникам. — Проводите его и оставайтесь наверху.

Сам он остановился перед решёткой и принялся разглядывать Эральда со странным выражением, этакой лихой, шальной, но невесёлой улыбочкой.

Эральд взял себя в руки.

— Хочешь поговорить, Алвин? — спросил он дружелюбно.

— Ага, — Алвин улыбнулся ещё шире. — Твой однорукий приятель умер. Он, знаешь, ещё успел очнуться, когда Марбелл его потрошил. Какие-то некромантские штучки… Хочешь, Марбелл его поднимет? Тебе случалось видеть движущиеся трупы, братишка?

Эральд сжал кулаки. Допустим, это ложь, а Алвин просто хочет посмотреть, как я бешусь или истерю, подумал он. Из любопытства. Или — это первая пытка. В любом случае — провокация. Не поддаваться.

— На движущийся труп брата я уже насмотрелся, — сказал Эральд грустно. — Да, больно. Ты ведь это хотел услышать?

Алвин поразился. Он подошёл на шаг ближе, холодная улыбочка стала какой-то беспомощной, растерянной.

— Ты — обо мне? Адское чрево, ты забавный…

— Подозреваю, тебе тоже больно, Алвин, — сказал Эральд. — Эта дыра внутри… она болит? Тянет? На что это похоже, на голод?

Алвин поразился ещё больше. Он придвинулся вплотную, взялся за прутья решётки:

— А ты знаешь про дыру? Слушай, как тебя называть, братец?

— Эральд, как отца.

— Эральд… хорошо. Значит, ты знаешь. Знаешь, мне всё время… ох, Эральд, это всё время чувствуется, от этого скучно и как-то… Это как голод, как зуд… Ха, братишка, было дело, но это уже не важно, — Алвин просунул руку между прутьями и погладил Эральда по щеке. — У тебя есть… ОНО. То, чего мне не хватало всё это время, знаешь ли, — он нервно хихикнул. — Я чувствую, всем телом чувствую, только пока не знаю, как это забрать. Кровь? Или надо затащить тебя в спальню? Не очень-то мне нравятся парни, но для дела… — он хихикнул снова, довольно гадко. — Надо спросить у Марбелла, срань Господня!

Именно в этот момент Эральд перестал бояться. Он понял.

— Ребёнок ты, Алвин, — сказал он с печальной улыбкой. — И дурачок. Придумал: спальня, кровь… Ну, режь, ешь, целуй — всё равно ведь не получишь.

— Почему? — Алвин искренне удивился.

Эральд не знал, смеяться или плакать.

— Как трёхлетний, честное слово… Ну представь, что у тебя нет… скажем, ноги. И вот в твои руки попадаю я, с ногами на месте. И что? Ну отрежь мою ногу, попытайся приставить к культе. Или съешь её и жди, когда у тебя твоя отрастёт. Смешно, согласись.

Алвин, кажется, понял — и огорчился.

— В том, что ты говоришь, есть резон, — сказал он с досадой. — Но что же делать?! Мне же плохо, понимаешь? Мне же всё время плохо! Это — такая скука, такая мерзость… всё раздражает, а внутри тянет и сосёт… — и поднял на Эральда совершенно детские глаза. — Ты знаешь что-то? Знаешь, как?

— Я пришёл, чтобы тебе помочь, — сказал Эральд. — Не для того, чтобы сделать с тобой что-то плохое, а для того, чтобы тебе помочь. Знаю. Ты можешь вернуть душу — твой отец отдал её незаконно.

— Я его ненавижу! — рявкнул Алвин и врезал кулаком по решётке, тут же скривившись от боли. — Ненавижу эту сволочь! И он ненавидит меня, я знаю…

— Алвин, — окликнул Эральд, — сосредоточься. — Вникни: ты можешь вернуть свою душу себе. Душа закроет дыру.

— И что будет? — спросил Алвин. Его лицо стало напряжённым и недоверчивым.

— Я не знаю.

— Как — не знаешь? — Алвин снова начал злиться. — Ты должен мне объяснить, каково это — с душой. Со своей. Ты-то жил с ней с детства! Что со мной будет, если я её верну?

— Я не знаю, Алвин. Прости.

— Какого беса?! — очень красивое лицо Алвина исказилось так, что, поползи черви у него из ноздрей, Эральд нисколько не удивился бы. — Ты должен мне объяснить, что это будет! Я приказываю! Слышишь? Или сильно пожалеешь!

— Эй, Алвин, — окликнул Эральд тихонько. — Не ори, сосредоточься, успокойся. Буду объяснять — не услышишь.

Алвин моргнул и замолчал.

— Послушай внимательно, — сказал Эральд медленно. — Я правда не знаю, что с тобой будет, если ты вернёшь себе душу. Знаю одно — дыра внутри тебя пропадёт. Но я понятия не имею, что ты будешь чувствовать.

— Но почему?!

— Потому что все чувствуют по-разному. Я — одно, а, например, Марбелл, у которого тоже есть душа — другое. Понимаешь?

— А я?

— А ты — третье. Никто тебе не предскажет, что именно. Точно одно: твой зуд, голод, скука — пройдут. Что их заменит — не знаю.

Алвин оттолкнулся от решётки, сделал десяток шагов туда-сюда, мотнул головой. Эральд чувствовал, что Алвин мучается, сильно, что-то внутри него идёт вразнос — жалел, но не мог помочь. Был уверен, что даже королевское чудо не спасёт.

Алвин остановился, сжал ладонями виски. Всхлипнул — и выкрикнул с детской обидой, тоской и злобой:

— Я боюсь! Боюсь, ясно?! А если ты врёшь?! Если будет плохо — будет хуже — совсем плохо — тогда что?! Ведь назад отыграть не выйдет! Зачем тебе мне помогать? Скажи, дрянь, ты убить меня пришёл?!

— Алвин, не ори, — сказал Эральд вполголоса. Почему-то это заставляло Алвина скидывать обороты. — Сосредоточься, поразмысли. Ты ведь понимаешь, что я мог бы тебя убить в храме?

Алвин смотрел подозрительно и зло, но его глаза были буквально полны слёз, как у маленькой девочки. Однако слушал, не перебивая.

— Сколько людей тебе сказали, что я — благой король? — сказал Эральд тихо.

— Я — король, — огрызнулся Алвин, но без особого нажима.

— Ты — да, за это продали твою душу. А я — по праву рождения. И не могу я убивать, особенно — беззащитных, особенно — подло…

— Это я-то — беззащитный?

— В храме — был. Безоружный. Не знал, что я за тобой слежу. Не так?

Алвин прищурился.

— То есть, ты меня не ненавидишь?

— Нет.

— При том, что я занимаю твой трон? — спросил он с глумливым смешком. — Ах, ради меня, кажется, прирезали твоих родителей? Но не ненавидишь, да?

— Мои родители были тебе дядей и тётей, — вздохнул Эральд. — Отобрало это убийство у нас с тобой нормальное детство, а ведь мы бы дружили, я думаю. Тебя бы любила моя мама, ты ведь был милым ребёнком, наверное… и никакого зуда, никакой дыры, представляешь?

— Но ты меня не ненавидишь?

— Алвин, успокойся. Не вижу повода для ненависти. Моих родителей убили, тебя не добили ради трона…

— Ты просто деревянный! — выдал Алвин презрительно. — Ты не мужчина вообще, ты — артефакт короны, ничтожество, ты не можешь…

— Ну, что с тобой делать, Алвин, дитя горькое… прыгаешь и скачешь, дразнишься, как маленький, истеришь, боишься меня…

— Я боюсь?! — Алвин, сжимая кулаки, с искажённым яростью лицом шагнул к решётке.

— Конечно. Я пришёл к тебе разговаривать, безоружный — когда у тебя армия, а ты меня запер, как страшного зверя. Чтобы я тебя не съел?

— Чтобы ты не смылся!

— Зачем мне? Я с таким трудом сюда добрался, чтобы иметь удовольствие с тобой поговорить, а ты боишься, что я сбегу… Ты не повзрослел, Алвин. Чтобы повзрослеть, видимо, душа нужна.

Алвин остановился, собираясь с мыслями. Эральд не мешал ему думать, наблюдал. Удивительно, думал он. Когда Алвин начинает жаловаться, он ведёт себя почти по-человечески, по-детски, но в нём вдруг что-то соскакивает — и виден ад во плоти, ледяная хихикающая пустота… Жалуется — человеческое тело?

Между тем, Алвин вынул ключ и отпер решётку, с лязгом и грохотом откинув дверь.

— Выходи оттуда.

Эральд пожал плечами, вышел. Алвин смотрел, обхватив себя руками за плечи, сгорбившись, с болезненной гримасой. Буркнул:

— Не смей говорить, что я тебя боюсь.

— Нет, не боишься, — невольно улыбнулся Эральд. — Что теперь?

— Иди за мной, — приказал Алвин тоном, пожалуй, смущённым, и быстро пошёл к лестнице.

Они вместе поднялись из подземелья, прошли мимо поста, где стояла стража, и оказались в королевских палатах. Эральд глазел, как в Эрмитаже: короли Святой Земли, как и земные короли, щедро украсили свои апартаменты произведениями искусства разных эпох. Мерцало золото, сиял мрамор статуй, лоснились стены, отделанные каким-то узорчатым камнем, похожим на яшму, великолепно написанные портреты коронованных предков смотрели со стен то укоризненно, то надменно, то насмешливо. Воспринять этот музей в качестве жилища психика Эральда упорно отказывалась, как он ни пытался внушить себе, что именно здесь и жили его предки.

Тем более, что галереи и анфилады роскошных залов просматривались насквозь. В этом громадном и роскошном доме были решительно невозможны уединение или приватность: всюду стражники в мундирах с позументами и меховой отделкой, всюду лакеи в красно-золотой униформе, отвешивающие хореографически сложные поклоны-пируэты, всюду какой-то народ, встречающий Алвина почтительными поклонами попроще и провожающий Эральда перепуганными и ошалевшими взглядами. Беседовать в такой обстановке — сложно.

Видимо, так подумал и Алвин. Он провёл Эральда по великолепной лестнице из искрящегося мрамора на второй этаж, а оттуда, по винтовой лесенке они вдвоём поднялись в башню, где обнаружился небольшой жилой покой с креслами и диванами, вышитой ширмой, столом, украшенным золотым канделябром в виде цветочного букета, и множеством миниатюрных картинок в причудливых рамах, облепивших стены, как чешуя.

— Останешься тут, — приказал Алвин. — Ясно?

— Я же сказал, что не собираюсь бежать, — отозвался Эральд, рассматривая миниатюру, изображающую заснеженное дерево на скале. — Тут здорово. Уходишь сюда, когда становится нестерпимо общаться с твоей бандой?

Алвин неожиданно расхохотался.

— Бандой?! Ты — такой же змей, как Рыжая! Знаешь, эта стерва может кого угодно довести до белого каления…

— Ты не женился…

— Стерва потребовала доказательств, — Алвин моментально угас. — Я приказал прикончить отца, он и так зажился. Так что не будет у тебя свидетелей, ясно?!

— Бедный Бриан…

Алвин схватил Эральда за грудки, подтянул к себе, рявкнул в лицо:

— Ах, он бедный?! А я не бедный?! Мне всю жизнь было погано, всё время! Пожил бы твой бедный Бриан с такой дырой внутри, старая он сволочь! Небось, не свою душу загнал — мою! Гад, подонок, дрянь поганая, чтоб в аду его кишки на барабан мотали!

Истерика, подумал Эральд. Не злоба — истерика. Как же долго ему было больно, и насколько больно… Тёмный Властелин… Ужас-кошмар…

— Как вернуть душу? — вдруг спросил Алвин, шмыгнув носом.

— Я не знаю. Знают некроманты. Точно знал мой «однорукий приятель», но ты сказал…

Алвин отмахнулся.

— Я пошутил. У тебя был такой уморительный вид…

У Эральда на некоторое время отлегло от сердца.

— Я так и подумал, — сказал он, улыбнувшись через силу. — Хорошо, что это шутка. Сэдрик — сын некроманта, который совершил обряд для твоего отца. Он знает, как отыграть назад. Позаботься о нём — и он тебе поможет. Ты решился?

Алвин сел и обхватил голову руками. Его лицо выражало и боль, и ещё что-то, так же тяжело выносимое. Он долго молчал.

— Не знаю, — сказал, наконец. — Боюсь. Я боюсь. Ты прав. Почему ты не скажешь, что с душой мне будет хорошо?

— Алвин, — сказал Эральд, садясь рядом, — я не могу это пообещать. Я не знаю. Пойми одно: это надо сделать — и ты можешь это сделать. Ради себя и ради страны. Я не претендую на трон, видишь? Но у короля Святой Земли должна быть душа — иначе всё будет очень плохо, хуже и хуже.

Алвин смотрел на него с отчаянной надеждой — и Эральд понял, что решил верно. Что всё сделано правильно.

— Решайся, — сказал он как можно убедительнее. — Дело королевской чести.

— Плевали тут все на честь, — мрачно проговорил Алвин. — Весь двор поголовно. На любую — и на королевскую в том числе. Тут плевали на всё, кроме власти и денег… один ты такой… благой, срань Господня…

— А тебе есть дело до них? — спросил Эральд. — Ты же король.

— Мне надо подумать, — пробормотал Алвин. — Не выходи отсюда. Какая-нибудь тварь может тебя убить ненароком, а ты мне нужен.

Он встал и вышел не очень уверенной походкой, потирая голову, будто она особенно сильно болела. Дверь прикрыл, но не запер. Эральд слышал, как Алвин медленно спускался по лестнице.

Ну да. Что теперь остаётся? Только ждать.

Эральд обошёл комнату, заглянул за ширму — и обнаружил там форменный ночной горшок с крышкой, таз на треногой подставке и большой кувшин с водой. Номер люкс с удобствами, подумал он с невольным смешком. И я — уже не узник, а постоялец. Любопытно, чем кончится эта авантюра.

Он боится. Правильно боится. Кто знает, как ему будет с душой — не привык он с душой, неизвестно, что почувствует. И что было с его душой в аду? Зачем души демонам? В пищу? Для коллекции? В качестве источника энергии? Зачем?

И каково-то будет замученной душе Алвина в его замученном теле…

Эральд ждал долго. Туман за окнами посветлел и слегка рассеялся, но мутная хмарь так и стояла, а к полудню по подоконнику зашуршал мелкий дождь. Площадь перед дворцом, на которую выходили окна, была пустынна, будто город притаился, не зная, чего теперь ожидать. Время от времени на лестнице мерещились шаги, но только мерещились. Принести Эральду какой-нибудь еды Алвин, разумеется, не распорядился — то ли не подумал, то ли побоялся, что благого решат отравить — и Эральд старался не думать о тянущей пустоте в желудке. В конце концов, это не дыра на месте души — не смертельно.

Когда пасмур начал сумеречно сереть, Эральд задремал на антикварного вида диване, обтянутом светлой, вышитой райскими цветами тканью. Во сне, кажется, не вещем, а обыкновенном, шуршали по Невскому машины, из-за деревьев мёртвого леса пялились в спину неживые твари, скорбно смотрел с храмовой стены нерукотворный образ Творца — и тявкала крохотная собачка-звоночек.

От тявканья собачки Эральд проснулся — и понял, что слышит его наяву.

* * *

Марбелл ничего не успел. Он многого ожидал от королевской свадьбы, но не думал, что маленький некромант попадёт к нему в руки именно в этот день. Крайне некстати. У Марбелла не было на него времени.

Если бы шпик из Тайной Канцелярии не подстрелил бы щенка так удачно, всё вышло бы совсем грустно: ведь и держать-то негде, в сущности. Но рана сильно облегчила дело.

Марбелл зафиксировал мальчишку на операционном столе в лаборатории — только не ремнями, как всех, а серебряными цепями. Надел серебряный ошейник со Святым Словом. И когда убедился, что пациент не сможет кусаться, даже если очень захочет, принялся, не торопясь, обрабатывать рану.

Идеальная рана, просто идеальная. Сам Марбелл не придумал бы лучше: хорошая, надёжная рана, но не особенно опасная для жизни. Удаляя пулю, Марбелл невольно думал, как отлично можно будет всё это использовать.

Но ему помешали. В дверь лаборатории постучал какой-то смертный, да так настырно, что Марбелл заподозрил срочное дело — не от демона, а от кого-то из сильных мира сего.

Распахнул дверь с досадой, которую пришлось скрыть.

— Мессира желают видеть в Зале Совета, — сообщил лакей.

Марбелл кивнул, а сердце ёкнуло и провалилось. Зал Совета? Он не ослышался? Его приглашают на Совет? Демон всё же решил дать ему титул? По трудам — давно пора.

Но тут охнул и шевельнулся раненый щенок.

Марбелл, проклиная про себя судьбу, которая устраивает всё вроде бы и неплохо, но чудовищно не вовремя, плеснул в мензурку с водой пять капель Серебряного Тумана. Подумал — и добавил ещё пять. Разжал раненому зубы и влил воду ему в рот. Тело мальчишки вздрогнуло и обмякло.

Прекрасные сны. Серебряный Туман вызывает прекрасные сны, утишает боль и гасит волю. Ну, пусть деточка напоследок посмотрит прекрасные сны.

Марбелл вышел из лаборатории и запер дверь. Шёл — и невидимые крылья несли его.

В Зале Совета оказались уже в сборе все его участники — кроме демона, который, как полагается королю, всегда приходил последним. И лица королевской родни и слуг выглядели далеко не радостно, однако Марбеллу кивнули, и невидимые крылья снова подняли его к облакам: ага, принимают безродного выскочку! Не смогли обойтись без лейб-медика, который тут — второй человек после короля, если кто понимает!

— Простите мне опоздание, прекрасные мессиры, — сказал Марбелл, отвечая на кивки поклоном. — Меня задержали дела чрезвычайной важности.

— Раньше, чем начнётся Совет, — сказал канцлер мрачно, — вы, Марбелл, тоже должны узнать наши главные новости. Весь праведный мир — и Святая Земля как часть его — осиротели сегодня. Мы остались без Иерарха, Отца Небесного.

Марбелл подвинул ногой ближайшее кресло и сел.

— Как? — спросил он, на миг не совладав с удивлением. — Отец Дерек умер?

— Покоится в бозе, — кивнул канцлер. — Наставник-целитель сообщил, что в церкви с нашим Отцом Небесным случился сердечный удар. Иерарх умер полчаса назад.

— На этой свадьбе всё пошло не так, — сокрушённо вставил герцог Наджел, единственный приглашаемый ко двору родственник, смотритель северных провинций. — Его прекраснейшее святейшество переволновались… из-за этого самозванца и изменника, я так полагаю.

— Отличное предзнаменование, что и говорить, — буркнул генеральный прокурор. — Свадьбу придётся отложить из-за траура, потом ждать, когда Святой Орден выберет нового Небесного Отца — а народишко будет болтать, что это из-за глупостей, которые несла девчонка из Златолесья…

— Стойте-ка, — вдруг сообразил маршал, который никогда не отличался острым умом. — Это как — отложить? Никак нельзя откладывать. Ведь Оловянный Бор-то должен пойти…

— Помолчите-ка, Лонг! — довольно бесцеремонно оборвал его канцлер. — Думайте, что говорите.

— А что я сказал-то, чего никто не знал? — возмутился маршал обиженным басом. — Тоже мне, секрет нашли! Да государь на первом обеде с невестой так прямо и сказал: Златолесье будет нашей провинцией, точка.

Дамьен воздел глаза к небу с выражением «Боже милосердный, с кем приходится работать!»

— А как, прекрасные мессиры, прошу прощения, обойдёмся с самозванцем? — вкрадчиво спросил шеф Тайной Канцелярии.

— Никак, — отвечал канцлер со вздохом. — Забудьте. Его уже, можно сказать, нет. Государь решил им позабавиться…

Шеф шпионов улыбнулся наивной и весёлой улыбкой.

— Ах, проницательнейший мессир Дамьен, а знаете ли вы, что наш добрый государь, после довольно продолжительной беседы, пригласил самозванца в свою любимую гостиную в Западной Башне? И там они снова дружески беседуют, пока мы тут пытаемся разобраться в ситуации.

Канцлер оживился.

— Так это же прекрасно, мессиры. Я полагаю, что этот юноша может быть очень и очень полезен короне. Проявить милосердие, объявить его безумным… не знаю… одержимым — и сослать в замок, к примеру, в Медовый Приют. Или в Гнездо Ветров. На моей земле…

— Так ведь не получится, прекраснейший мессир, — возразил шеф Тайной Канцелярии, приподняв брови в этакой нарочито скорбной гримаске. — Ведь мальчик-то — не иначе, как посланец Тех Сил. Оказался ночью в запертом храме, который проверяли и монахи, и мои люди — э? — да ещё и в обществе проклятого. Расстроил свадьбу, смутил невесту. Взбаламутил народ — весь город уже неделю болтает о Благом, якобы, Истинном Короле. В довершение всего — уморил Иерарха. Ну ведь очевидно же, что он уморил Иерарха?

Маршал кивал, генеральный прокурор — тоже. Герцог Наджел тоже делал какие-то одобрительные жесты. Марбеллу было, в сущности, всё равно: ну, что это решает, в самом деле? У старого дурака от ужаса разорвалось сердце — меньше бы жрал, здоровее был бы. Вдобавок, члены Совета ещё не знают, что принц-регент тоже мёртв уже около часа — слуги думают, что он снова в беспамятстве, и пока что пусть себе думают. А дальше-то что? Решится, как всегда решалось. И благой король — тоже мне препятствие! Бриан, когда понадобилось, пристрелил его отца, как оленя — и Святая Земля не провалилась в преисподнюю, и даже храм Святой Розы ещё стоит. Мёртвых похоронят, кое-кого из живых заткнут на веки вечные — на том мир держится и будет держаться…

Но канцлер возмутился:

— Я вас умоляю, Холан! Это не разумно, более того — преступно расточительно!

— А! — воскликнул шеф шпиков. — Так вы верите, что мальчик — благой король?

— А вы — нет?

— И будучи убеждены в том, что мнимый самозванец — настоящий сын покойного государя — не осознаёте ли себя государственным изменником в любом случае? — осведомился шеф Тайной Канцелярии развесёлым тоном. — Дорогой Дамьен, простите, но ваше поведение нелепо — из уважения и любви не говорю «преступно».

— Я пекусь о казне, — упавшим голосом сказал канцлер.

— А вот не надо так печься о казне, — улыбнулся Холан. — Надо не на мистические силы надеяться, а работать, знаете ли. Зарабатывать деньги для казны. А не собственные карманы набивать, дражайший мессир. Лучше подумайте о том, как скорее устроить эту свадьбу — и будут деньги на перевооружение армии. Отважнейший мессир Лонг ведь на это намекал?

Марбелл, совершенно не желавший влезать в разговор, не выдержал;

— Прекрасный мессир Холан, — сказал он, — всё это звучит логично и здраво, но вы упускаете одно обстоятельство.

— Какое же? — шеф шпиков поднял бровь, и Марбелл порадовался, что его удалось выбить из невозмутимо весёлого расположения духа.

— Волю государя, — отчеканил Марбелл. — Вы не принимаете во внимание волю государя. Вот сейчас войдёт государь и скажет, что самозванца желает отпустить. Или жалует титулом. Или объявляет собственным братом. Или намерен зажарить и съесть. И что вы, прошу прощения, ему скажете?

— Хм… — задумался Холан. — Тогда вы скажете, Марбелл. Ведь в том и заключается главное, ради чего вас с вашей проклятой кровью, жуткой репутацией и сомнительным происхождением терпят при дворе. Вы, милейший, славитесь умением уговаривать государя. Именно поэтому вас до сих пор не сожгли в корзине, полной чёрных кошек.

Марбелл поклонился, думая, что если и скажет демону что-то в этом роде, то о том, как Холан, лейб-шпион двора Сердца Мира, поучал его, Марбелла, принуждать к чему-то государя. И от Холана в момент останется мокрое место, которое займут раньше, чем оно успеет высохнуть.

— Конечно, мессиры, — подытожил генеральный прокурор. — Конечно, тут должен быть громкий процесс. Вот ещё принц-регент бы… догадался промолчать…

— Что за процесс? — раздался от двери ледяной голос демона, поразивший увлёкшихся вассалов, как гром среди ясного неба.

Король стоял в дверях. Осунулся в одночасье, глаза красные, словно от бессонницы или слёз, под глазами — чёрные круги. Багровый туман ужаса окружал его и стелился шлейфом.

Члены Совета поднимались слишком поспешно, грохоча ножками кресел. Физиономии у них были перепуганные, и все, кроме Марбелла, пытались сохранить хорошую мину, но, очевидно, думали, сколько же прекрасный государь успел услышать.

— Сядьте, твари, — бросил демон в тихой ярости. — Говори ты, Марбелл.

Важнейшие люди Святой Земли сели, бледнея и стараясь шевелиться как можно тише.

— Мессиры Холан и Шодар считают, что юношу, объявившего себя в храме вашим братом, ваше прекрасное величество, необходимо судить и огласить результаты процесса, — с глубоким поклоном пояснил Марбелл, наслаждаясь ситуацией.

Демон рассмеялся. Шеф шпиков и генеральный прокурор вжались в кресла.

— Марбелл, ты шутишь! Они что, считают что-то там, не выслушав меня? Что-то новое в Малом Совете… Хорошо, что позвали тебя, отравитель. Ты, по крайней мере, всегда подставишь того, кто начнёт слишком много о себе воображать!

— Я ни секунды не был согласен с ними, ваше прекрасное величество, — тут же вставил канцлер.

Демон отмахнулся.

— Да знаю я, Дамьен! Ты уже сказал мне. Может, и уцелеешь, — сказал он с той ледяной весёлостью, которая пугала вассалов больше, чем гнев. — Что ж до прочих…

— Иерарх умер… — попытался вставить слово герцог Наджел.

— Ну и что? — хмыкнул демон. — Плевать я на него хотел, на живого или на мёртвого. А все эти ваши фантазии, благородные мессиры, можете засунуть поглубже и подтолкнуть кочергой. До горла. Пока я не позаботился о том, чтоб вам помогли это сделать. Ясно?

Члены Совета молчали, опустив глаза. Марбелл наслаждался триумфом, чистым, как утренний воздух.

— Вы приняли решение, прекрасный государь? — осмелился спросить канцлер.

— Нет ещё, — сказал демон. — Я запрещаю говорить об этом до завтрашнего утра. Кто зачирикает раньше, того прикажу ощипать — и на вертел. Всем понятно?

Марбелл счёл возможным улыбнуться:

— А что будет завтра, ваше прекраснейшее величество?

— День, — отрезал демон. — Пошли вон. Только ты мне сейчас нужен, Марбелл.

И напыщенные аристократы пошли, как миленькие, а Марбелл с удовольствием подумал о косности всех этих высокородных особ, так и не усвоивших за три года правления демона: надо учиться влиять на него, прочее — по боку…

— Пойдём, Марбелл, — приказал демон. — Надо поговорить.

Со мной хочет посоветоваться, подумал Марбелл почти с нежностью, но демон направился не в гостиную, а к лаборатории.

— Э… — попытался возразить Марбелл. — Ваше прекраснейшее величество, но лаборатория сейчас… не того…

Демон взглянул нетерпеливо и раздражённо.

— Я знаю! Ты ведь ещё не прирезал этого… однорукого, с располосованной мордой?

Марбелла внезапно прошиб холодный пот. Чего он совершенно не ожидал, так это интереса демона к маленькому некроманту — и этот интерес ему очень не понравился.

— Нет, — сказал Марбелл, пытаясь сохранить спокойствие. — А…

— За дверьми поговорим, — отрезал демон.

Пришлось отпирать и запирать снова. Демон сразу остановил взгляд на спящем щенке.

— Что это с ним? Он что, подыхает?

Марбелл улыбнулся, пожал плечами:

— Просто… пьян. Одурманен. Чтобы не дёргался, пока мы заняты, дорогой государь… Да что вам до него? Скажите мне лучше, как вы себя чувствуете, ваше прекрасное величество. Ваш вид меня тревожит. У вас снова болит голова?

Демон взглянул неожиданно враждебно:

— Хватит уже поить меня всякой дрянью, отравитель! Я сыт по горло, а ты уже мог бы сообразить, что твои зелья не помогают! Мне нужно другое… — и остановился.

— Что же? — вкрадчиво спросил Марбелл, которому было отчаянно не по себе.

— Можешь вернуть мне душу? — бухнул демон.

С демоном явно что-то стряслось. Марбелл снова услышал то, чего никак не ждал — жутковатое желание — и от этого жаркая волна прокатилась по позвоночнику. Демон поверил бреду, который нёс в храме благой, спаси нас всех и помилуй! И сейчас собирался уничтожить чохом сразу всё — и свою грандиозную будущность, и блестящие планы своего вассала-некроманта.

Глупость, какая несусветная глупость!

— Во имя всего святого, дорогой государь, зачем?! — воскликнул Марбелл, чуть не плача с досады. — Это, простите меня, ваше прекрасное величество, очень неразумно!

Он был готов к вспышке ярости, нормальному состоянию демона, которому возразили — но Алвин вздохнул и бросил с усталым отвращением:

— Ну вот, мы и выяснили, кто чего стоит, отравитель. Что, нравится служить одержимому, да? Травки, отварчики, вампирья кровь… Пичкаешь меня своей отравой, чтобы выпросить что-нибудь, когда мне полегчает, да? Пожалуй, моя боль тебе на пользу. Сука…

Воистину, нынче был день неожиданностей. Получив такой внезапный удар, Марбелл целую минуту глотал воздух, не зная, что сказать. К чему демон точно не был склонен, так это к внезапным прозрениям.

В ответ на неожиданную правду очень тяжело соврать.

— Не умеешь или не хочешь? — спросил демон безнадёжно.

— Да если бы я и умел, ни в коем случае не посоветовал бы вам, драгоценнейший государь! — Марбелл взял себя в руки. — Вы — счастливчик, поверьте. Весь ваш двор обременён своими душами сверх меры, каждый радостно поменялся бы с вами местами — а вы… — и наткнулся на взгляд демона, злой и печальный.

— Вы все треплетесь о том, чего не понимаете, — сказано это было не словами, а чистым презрением. — И ты, хоть и строишь из себя владыку тьмы. Святое дерьмо…

— Это благой, да? — вырвалось у Марбелла. — Прекрасный государь, как же вы поверили первому встречному, а не мне, который уже несколько лет вам верой и правдой…

— Он понимает, а ты — нет, — отрезал демон. — Буди однорукого.

— Но я не могу… он… Серебряный Туман — средство одурманивающее, теперь он долго…

— Мне не важно, что это за отрава, — ледяным тоном процедил демон. — Или ты его будишь, и он просыпается — или это твой последний день при дворе.

Марбелл вздохнул. Деваться было совершенно некуда.

* * *

Сэдрик обнимал Нельгу, чьё невесомое тело-тень обрело почти настоящую человеческую плоть, и вдыхал чудесный лунный запах её волос. Нельга хихикала: «Что вы, тёмный мессир!» — но её щека, бархатистая в призрачном свете, как лепесток розы, была у самых губ Сэдрика, и он думал, можно ли поцеловать вампира, раз уж нынче творятся такие дивные вещи.

Кругом был летний парк, весь в лунном сиянии и мерцающих каплях росы. На росистой траве, на куртке из волшебной непромокаемой ткани, сидели государь и рыжая принцесса и над чем-то хохотали — может, Лео сказал какую-нибудь уморительную глупость? И Сэдрик ждал, когда вернётся Тёмная Мать — он тогда спросит, не обожжёт ли Нельгу его Дар, если её поцеловать…

Острая боль была — как удар. Сэдрик осознал, что лето, парк, роса и неумершая девушка — только сон, но где он находится наяву, понять не мог: в голове всё смешалось и спуталось. Он попытался открыть глаза, с третьей попытки удалось, но перед глазами всё плыло, качались цветные пятна, рот пересох, на языке остался привкус падали, а левое плечо болело так, будто его проткнули раскалённым клинком.

— Очнись! — рявкнул кто-то незнакомым голосом, отдавшимся болью в голове. — Слышишь?

— Пошёл… в задницу… — пробормотал Сэдрик еле повинующимся языком.

В лицо хлынула ледяная вода — так, что Сэдрик на миг захлебнулся и задохнулся. Холод был острым, как боль, но туман перед глазами рассеялся, а мысли мало-помалу обрели связность.

Сэдрик понял, где он и кто перед ним. Марбелл, мерзкая рожа — все вампиры знали эту лицемерную мину. Застенок. А Дар заперт внутри заговорённым серебром.

Ох, как паршиво-то…

— Проснулся, гадёныш? — спросил Марбелл с ласковостью, которая не обманула бы и слабоумного.

— А, холуй ада, — еле выговорил Сэдрик сквозь боль, холод и тошноту. — Сплю ещё, кошмар снится…

Марбелл ухмыльнулся, но скрыть ярость у него не получилось. Сейчас врежет, подумал Сэдрик, но откуда-то сбоку ледяной голос сказал:

— Не смей его трогать, отравитель.

Сэдрик повернул голову, насколько позволял серебряный ошейник, но не разглядел — снизу вверх было неудобно.

— Ваше прекрасное величество, — сказал Марбелл заискивающе, — вы можете разговаривать с ним, если вам угодно, но…

— Отойди, — приказал ледяной голос. — Мешаешь.

— О! — удивился Сэдрик. — Узурпатор собственной персоной! Так?

Марбелл не ударил даже — толкнул, но пинок отдался в простреленном плече, и от боли потемнело в глазах.

— Думай, с кем говоришь, — прошипел Марбелл, но демон пришёл в неожиданную ярость:

— Ещё раз его тронешь — выгоню тебя к бесу! — и нагнулся к Сэдрику. — Это правда, что твой отец помогал моему заключать сделку с Теми?

Сэдрик взглянул на тварь без души с профессиональным интересом. Серебро мешало делать точные выводы, от какого-то дурманящего пойла притупилась интуиция, но даже сейчас было понятно: демон болен, встревожен и именно к Сэдрику настоящей вражды по неведомым причинам не питает, несмотря на то, что Сэдрик не церемонится в речах.

Удивляться не было времени.

— Было дело, — ответил Сэдрик кратко. — И?

— Расторгнуть её можешь? — спросил демон с неожиданной надеждой.

Мгновение Сэдрику казалось, что он ослышался. Потом пришло понимание: нет, просто государь и впрямь с ним поговорил. Велика сила Света…

— Не вопрос — расторгнуть. Ломать — не строить…

— Сделаешь? — спросил демон почти умоляющим тоном.

— Скажи своему холую, пусть снимет эту серебряную сбрую, — сказал Сэдрик. — Никто из нас в серебре работать не может.

— Марбелл, — голос демона снова стал ледяным, — ты слышал?

— Ваше прекрасное величество, — возмутился Марбелл, — снять серебро — значит, дать ему возможность использовать Дар…

— Так мне и нужен его Дар, — здраво возразил узурпатор.

Сэдрик с удивлением понял, что его яростная ненависть к адской твари поутихла: адская тварь рассуждала разумно и желала дельных вещей.

— Алвин, — сказал он, — не слушай этого придурка. Мой Дар тебе безопасен. Государь тебя убивать запретил — и мне, и всем, кто со мной. А против его воли я не пойду.

— А Марбелла Эральд тоже запретил убивать? — спросил демон со смешком.

— Марбелла? Нет, Марбелла — нет. Даже разговора такого не было, — ответил Сэдрик демону в тон.

Узурпатор неожиданно расхохотался.

— Марбелл, — всхлипнул он, — чрево ада, если бы ты видел свою рожу! Отпусти его сию минуту!

Марбелл принялся отмыкать замки на цепях. Он пытался выглядеть спокойно, но судорогу ярости скрыть тяжело. Снимая цепь с увечной руки, Марбелл дёрнул так, что перед глазами Сэдрика распустились сияющие багровые розы, а в горло поднялся горький ком тошноты. Но, закончив с цепями, Марбелл снял ошейник — сразу стало легче дышать, а в душу вернулся покой.

— Другое дело, — пробормотал Сэдрик хрипло. — Я сделаю, Алвин. Государю бы понравилось.

— Делай, — приказал узурпатор.

— Здесь не выйдет, — Сэдрика снова замутило, но он взял себя в руки. Какого беса! Боль — наш товарищ, боль — подруга смерти, боль — инструмент некромантии, нечего раскисать. — Надо на то место, где обряд совершили. В Малый Замок. Знаешь Малый Замок?

— Ненавижу этот замок, будь он проклят, — сказал Алвин.

— Скорее всего, это ложь, — вставил Марбелл.

— Марбеллу будешь рассказывать, что ты ненавидишь, — буркнул Сэдрик. — А я говорю, что надо в Малый Замок. Там покажу, где точно. Будешь делать, что скажу, иначе — ни пса ты не получишь. Ясно?

— Ладно, — сказал узурпатор, чуть поколебавшись. — Вставай, поехали.

Сэдрик сделал отчаянное усилие, опёрся на здоровый локоть — и сел. В голове снова мутилось, стены пыточной Марбелла качались и плыли.

— Он вам наработает, ваше прекрасное величество, — заметил Марбелл. — Ведь полудохлый же.

— Заткни пасть башмаком, Марбелл, — выдохнул Сэдрик и встал. Дар работал безукоризненно — злость придавала сил.

Алвин снова коротко, зло хохотнул. Сэдрик взглянул ему в лицо.

Алвин, говоря откровенно, здорово напоминал государя внешне — и было сразу ясно, насколько вино важнее кубка: ни тени истинной силы и тепла в его лице не виднелось. Пустышка. Но Сэдрик увидел в этой лощёной пустоте кое-что совершенно неожиданное: привычную боль.

В этот момент он начал понимать государя: с убогого без души — какой спрос? Как с больного или безумного. Виноваты те, у кого душа на месте — благо таких вполне достаточно.

Алвин ждал.

— Скажи Марбеллу, пусть вернёт мою куртку, — сказал Сэдрик. — У меня там нож в кармане, нож отца, папаша, старый пёс, им обряд проводил. Если и я им сделаю — больше шансов.

Марбелл дёрнул лицом, как бы говоря, что Сэдрик до смешного самонадеян.

— Отдай, — приказал Алвин.

Марбелл швырнул куртку на стол, с видом: «На, подавись!» Сэдрик тут же сунул руку в карман — нож лежал там, и прикосновение к нему вызвало мгновенный экстаз. Хорошо. Папаша — старый пёс, конечно, но след его руки не помешает — всё-таки, завещанное, одухотворённое лезвие.

Вряд ли для такого дела подошёл бы новый клинок. А где теперь прекрасный нож, подаренный государем, идеальный для такого светлого дела, Сэдрик даже представить себе не мог.

Увечная рука больше совсем ни на что не годилась — острая боль протыкала насквозь, стоило двинуть ею хоть чуть-чуть. Марбелл вытащил пулю и остановил кровь, но Сэдрик чувствовал, как повязка присохла к ране, рубашка пропиталась кровью насквозь. Ни к чему Марбеллу было деликатничать; ясно, что он замышлял. Если претендуешь на чужой Дар, то сильная боль — вполне подходящий инструмент.

Впрочем, для хорошего обряда своя боль — инструмент не хуже.

Сэдрик одной рукой, неуклюже, накинул куртку на плечи. Тело просто скулило, сопротивляясь любому движению, но разум прояснился, пробудив интерес к окружающему миру. Пытаясь привести себя в порядок, Сэдрик, между делом, оценил логово Марбелла.

Высокий зал в подземелье, с окнами под самым сводом, алхимическая лаборатория и библиотека. Всё пропитано смертями на ладонь, смерти впитались в стены, как вода в песок — но никаких неприкаянных душ: Марбелл держал рабочее место в порядке. Умелый убийца не оставляет улик, подумал Сэдрик с омерзением.

— Ты получил свой нож? — спросил Алвин. — Доволен? Пойдём.

Сэдрик двинулся к двери. Ноги подкашивались, он держался за край стола, потом — за стену, и ужасно на себя досадовал. Марбелл отпер дверь и сдёрнул с крюка плащ, подбитый мехом бобра.

— Останься здесь, — приказал Алвин. — Ты мне там не нужен.

Лицо Марбелла побелело так, что пятно показалось почти чёрным.

— Я боюсь отпускать вас с чужаком, да ещё и проклятым, ваше прекрасное величество, — пробормотал он заискивающе. — Боюсь за вас, драгоценный государь! Как вы можете подвергать свою жизнь такой опасности?

— Можно подумать, с тобой безопаснее, отравитель, — бросил Алвин. — Я сказал: ты останешься. Или убирайся.

Марбелл поклонился, коснувшись пола кончиками пальцев, а когда выпрямился, у него дрожали губы. Алвин взглянул брезгливо и захлопнул дверь в лабораторию. Сэдрик почувствовал что-то, довольно близко напоминающее благодарность.

— Молодец, — сказал он. — Твой отравитель мог бы нам здорово напортить.

— Идём к лошадям, — приказал Алвин.

Сэдрик помедлил.

— Что такое? — обернулся узурпатор нетерпеливо.

— Слушай, такое дело… — Сэдрик не был уверен, что поступает правильно, но интуиция подсказывала именно такой ход. — Мне надо увидеть государя.

— Да почему ты его зовёшь государем?! — взорвался Алвин. — Я — король, тупица!

— Марбеллу расскажи, — огрызнулся Сэдрик. — Я знаю, кто государь, и ты знаешь, только придуриваешься. И все знают, только твоя кодла боится, что погонят их поганой метлой — вот и изображают идиотов. Мне ничего изображать не надо. Мне бы увидеть его — и поедем, куда скажешь.

Алвин некоторое время молчал. Потом хмуро спросил:

— Зачем?

Хочу убедиться, что он жив и вся эта затея имеет смысл, подумал Сэдрик и сказал:

— Затем, что королевское чудо. Не хочу сдохнуть по дороге. Тебе это ни к чему, конечно, но руки короля Святой Земли — руки целителя, а не убийцы, знаешь ли.

Глаза Алвина одновременно наполнились слезами и жаждой крови.

— Урод! — рявкнул он, и Сэдрик отчётливо ощутил вокруг него что-то вроде того свечения зла, какое бывает у адских тварей, призываемых в человеческий мир.

Очень напугал, подумал Сэдрик и хмыкнул:

— От урода слышу. Не хочешь делать то, что я говорю — ходи без души, какое моё дело. Ну, чего ты уставился на меня, как вошь на гребень? Тебе надо, мне — наплевать, вообще-то.

— Знаешь, как можно заставить людишек делать всё, что прикажут? — осведомился Алвин с безумной и яростной ухмылкой.

— Ага, пытками, — кивнул Сэдрик. — Ну, давай, рискни меня пытать. Мне-то что, пять минут — и я уже там, я и так еле на ногах держусь, если ты не заметил. А вот ты что будешь делать, когда я подохну, палач лядов? Марбелла пытать побежишь? Так его пытай, не пытай — не сможет он, кишка тонка.

Алвин мотнул головой, как оглушённый.

— Хватит ломаться, — сказал Сэдрик с досадой. — Хочешь что-то делать — давай решайся. Стоит тут, капризничает, мнётся, как девка…

Алвин шёл вразнос: Сэдрик видел, как узурпатору хочется убить упрямого некроманта на месте, но мыслил Алвин всё-таки здраво. А здравое размышление подсказывало: вот единственный шанс что-то изменить, другого не будет — и Алвин, видимо, собрав всё невеликое своё самообладание, взял-таки себя в руки и решил отложить страшную казнь Сэдрика до другого раза.

Он мотнул головой, жестом приказав Сэдрику себя сопровождать, и направился к выходу из подвала. Так-то лучше, подумал Сэдрик, заставляя себя идти как можно быстрее. Сейчас увидим государя, государь нам поможет, государь дотронется — и можно будет идти на край света или взламывать ад.

Потому что иногда очень важно почувствовать, что ты не один.

X

Джинера шла по восхитительной галерее, украшенной живыми цветущими деревьями, и пыталась хоть немного разобраться в сложившейся ситуации. Её бароны следовали за ней, как тени — охраняли принцессу, а по сути — собирались в критическом случае умереть вместе с ней.

Джинера шла и думала.

В храме ей показалось, что светловолосый парень, вышедший к алтарю с чудовищной по дерзости речью — безумен. Нет, в его словах слышались и резон, и искренность, и здравый смысл, но Джинера не могла себе представить настолько самоубийственной отваги и была сильно удивлена, когда юношу, объявившего себя королём, не убили на месте, а проклятого, заслонившего его от пули, не добили. Плохо скрытый ужас свиты Алвина казался таким же безумием, слова Алвина и канцлера казались невероятными; в довершение всего, как громом поражён, рухнул на пол Иерарх, о котором давным-давно говорили вполголоса, будто он возведён на Небесный Престол интригами двора Святой Земли и куплен людьми Алвина с потрохами.

Но, поразмыслив, Джинера решила, что безумие тут ни при чём. Безоглядно отважный человек, осмелившийся обвинить короля в глаза, в нестерпимо кошмарных вещах, вероятно, не просто сказал правду — он сказал правду всем известную, крайне опасную, всё меняющую. Обычные политические игры перед её лицом отошли на второй план. Другими словами, на престоле Святой Земли и впрямь нелюдь. Тварь. Двор это знает. Знал и Иерарх, короновавший тварь за церковную карьеру. Будущее — и Святой Земли, и Златолесья, и самой Джинеры — в один миг стало неочевидным.

Король без души.

Джинере хотелось в ужасе закричать: «Я сразу догадалась!» — но она заставила себя молчать и думать.

Порой кого-нибудь из владык прежних времён обвиняли в том, что за власть он продал душу Тем Самым Силам. О таких ритуалах ходили легенды. Молва лишала души Церла Прибережного и Дольфа Междугорского — но Церл был только чернокнижником, а Дольф был только проклятым, если для описания столь тёмных чар и деяний уместно слово «только». Считалось, что бездушная тварь не может быть коронована — Отец Небесный должен ощутить присутствие ада во время коронации. Считалось, что коронация бездушной твари отдаёт аду весь присягнувший народ. Что такое действо может повлечь за собой неисчислимые беды. И вот…

Алвин — король с младенчества, и кругом болтают, что с тех пор, как умер Эральд, все старые отношения и связи ползут по швам и разваливаются. Что забыты обеты, поругана честь и слова теряют смысл. Всё это похоже на правду, но где кончаются сплетни и начинается истина?

Джинера вспоминала мёртвые глаза Алвина — и чувствовала смертный безнадёжный холод. Иерарх в день четырнадцатилетия Алвина отслужил ту самую торжественную службу в храме Святой Розы, подтвердив его королевское достоинство — и с тех пор всё полетело под откос быстрее.

И что тут может сделать вернувшийся из неких дальних странствий истинный король? Без свиты, армии, сторонников, друзей, духовника? Простая логика подсказывает: в конце концов, его всё же убьют, как убили его отца. Отвага и самопожертвование не помогут, хотя за них и сказанную вслух правду Джинера была глубоко признательна настоящему сыну Эральда.

В храме Джинера сделала из всего этого один-единственный вывод: если Алвин — и впрямь король без души, то нужно интриговать, воевать, умереть, но не отдавать под его руку провинцию Златолесья вместе с подданными. Она сказала то, что нужно было сказать — но, уходя, не представляла, что делать теперь.

Впрочем, у себя в апартаментах Джинера смотрела в потерянные лица друзей и ломала костяной веер лишь пару минут. Потом приняла решение.

На страничке, вырванной из записной книжки, тоненьким грифелем, обрамлённым в яшмовый стерженёк, она написала: «Молчание!» — и показала её своей свите. Джинера не знала, на что способна тварь из ада, но в том, что такая обыденная подлость, как доносчики и подслушивание чужих речей, должна быть для неё естественна, принцесса не сомневалась.

На другой страничке она написала: «Милый Лис, целую твои руки. Вели тем, кто куёт металл, поторопиться. Бог благословит смелых — верь всему, что услышишь от Дильберта, хоть в это и тяжело поверить. Я люблю тебя, спаси Господи Златолесье, отца и маму. Белочка». Страничку свернула в крохотный квадратик, вынула из кармана Дильберта часы, сунула бумажный квадратик между крышками, отдала часы, глядя барону в глаза.

— Когда? — спросил барон одним движением губ.

«Нынче ночью, — написала Джинера на третьей страничке. — Вы возьмёте троих, вы уйдёте тихо, вы доберётесь живым. Расскажете всё. Я в вас верю». Дала барону прочесть, вырвала страничку, скомкала и кинула в камин.

Дильберт вздохнул и кивнул.

— Вот и отлично, — весело сказала Джинера. — Милый Витруф, пожалуйста, помогите моей няне приготовить туалет попроще — я ужасно глупо чувствую себя в подвенечном платье нынче, когда свадьба отложена.

Камергер нашёл в себе силы улыбнуться в ответ.

— Зелёное? — спросила умница Доротея.

— Ах, нет, пожалуй, синее, — подхватила Джинера и принялась обсуждать с фрейлинами златолесские фасоны, пытаясь обдумать положение.

Важно было поговорить с принцем-регентом, но Джинера почти не сомневалась, что ей не позволят. Так и случилось. Стоило ей покинуть свои покои и свернуть на территорию, принадлежащую Бриану, как серый человечек в блеклом костюмчике, с наивненькой улыбочкой — не представленный, но, судя по повадкам, без сомнения, одно из первых лиц при дворе — остановил её, ласково сообщив, что мессир Бриан, к сожалению, упокоился на лоне Господнем, убитый мучительным недугом. А после тронул руку принцессы, затянутую в высокую перчатку, сказав проникновенно и вкрадчиво:

— Безумный юноша в храме — слуга ада, ваше прекраснейшее высочество, вы и сами всё понимаете. Не стоит интересоваться делами, за которыми стоит ад — это опасно для души.

— Вы, простите, о котором юноше говорите, мессир? — спросила Джинера. — О том, кто был безумно храбр, или о том, кто был безумно напуган? Я запуталась.

— Драгоценнейшая принцесса, — ласково сказал человечек, — вы очень, очень рискуете, я предупреждаю вас как истинный друг.

— Благодарю, мессир, — сказала Джинера. — Вы, должно быть, сами очень отважны, находясь при особе такого удивительного владыки.

Серый пытался сказать ещё что-то, но Джинера сбежала, пытаясь лишь держать осанку. За её спиной шептались люди из королевской свиты.

Джинера вернулась к себе, но не могла найти себе места. Она казалась сама себе курицей, которую принесли на кухню в закрытой корзине, и которая может только дожидаться своей неминуемой участи. На что ты годишься, на жаркое или в суп? Невыносимо.

Подруги пытались болтать о пустяках, няня начала было рассказывать что-то о прежних временах, но ужас не давал златолессцам рассеяться. В конце концов, Джинера не выдержала.

— Однако, — сказала она бодро, насколько возможно, — о нас, кажется, все забыли. Если хозяева дома Сердца Мира не забавляют меня, я желаю забавляться сама. Мессиры, сопровождайте меня, я отправляюсь рассматривать здешние редкости и диковинки.

И бароны молча зарядили пистолеты. Прогулка по дворцу — весёлый пустячок.

Джинера бродила по огромным роскошным залам, разглядывая живописные полотна, статуи, драгоценные вазы и канделябры, за ней клубком катился Зефир, а за её спиной шептались подданные Алвина. Она пыталась прислушиваться, но расслышала и осознала лишь одно: на неё смотрят, как на движущегося мертвеца.

В конце концов, принцесса заблудилась и устала. Она брела по галерее второго этажа — и вдруг услышала перебранку полным голосом.

— У меня приказ мессира Дамьена! — настаивал кто-то. — Мне необходимо его увидеть.

— А у нас — приказ короля! — гаркали солдатским зычным басом. — Никого не пускать! Ничего не знаю!

— Но мессир канцлер…

— Не знаю ничего, мессир. Не велено.

Джинера ускорила шаг. У винтовой лестницы, ведущей куда-то вверх, с двумя монументальными солдатами пререкался скользкий человечек в штатском платье. Он обернулся, чтобы взглянуть на Джинеру — и принцесса оценила его лицо.

Этот человек, похоже, не тяготился службой при дворе у твари — быть может, он даже наслаждался своим положением.

— Куда это они вас не пускают, мессир? — весело удивилась Джинера.

— Да вот… — человечек как-то стушевался и сделал шаг назад, вовсе не пытаясь что-то объяснить.

— Я тоже хочу туда зайти, — сказала Джинера тоном простушки. — Я ещё не была выше второго этажа.

— Никак невозможно, ваше высочество, — сказал второй солдат. — Потому как там тот парень… из храма. Эральд. И король велел никого до него не допускать ни под каким предлогом.

— А вы хотели его видеть? — спросила Джинера у человечка. — Или вас послал канцлер?

— Я ещё вернусь с бумагой, — сказал человечек и быстро спустился вниз, по парадной лестнице.

— Я тоже хочу посмотреть, — сказала Джинера. — Мне интересно.

— Невозможно! — бухнул солдат, и Зефир, возмущённый непочтительностью к своей госпоже, звонко залаял. Солдат топнул на него ногой. Зефир отскочил в сторону и залаял громче, скаля крохотные клыки.

— Не пугайте его! — возмутилась Джинера.

— Я не пугаю, а не положено! Хоть бы вы и принцесса, а всё равно — королевский приказ!

И тут где-то наверху хлопнула дверь, и раздались быстрые шаги.

* * *

Эральд подумал, что крохотная собачка — совсем не то существо, которое станут лелеять в жилище Алвина. Стало нестерпимо интересно взглянуть, откуда же она тут взялась. Эральд встряхнулся, плеснул в лицо водой, стирая сон, открыл дверь апартаментов — и услышал на лестнице голоса.

— Вам ведь не приказывали пугать мою собаку, — сказала девушка. У неё был высокий, чистый, очень спокойный голосок — и Эральд услышал лёгонький акцент, этакое примурлыкивание на стыках звонких согласных.

— А нечего их тут распускать, ваше прекрасное высочество. Король не любит, — отозвался хмурый бас. Стража?

Собачка снова тявкнула.

— Зефир, молчать, — приказала принцесса, и лай сменился рычанием.

— Забирайте его отсюда, — сказал солдат. — А то король увидит — и свернёт ему башку-то. Терпеть их не может, мелких вяколок…

Дело принимало серьёзный оборот. Эральд сбежал по лестнице вниз.

Принцесса, без шляпки, огненно, ослепительно рыжая, в синем платье почти без украшений, беззащитно худенькая, стояла против двух громадных угрюмых солдат — и подняла голову на звук шагов Эральда. Крохотная белая собачка — пушистый шарик, из которого торчали коротенькие ножки, острая мордочка и настороженные уши — отвлеклась от стражника, которого облаивала, и поскакала по ступенькам Эральду навстречу, весело крутя помпоном хвоста.

Эральд присел на корточки — и белый пёсик тут же полез лизаться и лапиться.

— Здравствуйте, ваше высочество, — сказал Эральд принцессе, почёсывая ушко её собачке. — На самом деле, Алвин просто не ожидал, что вы придёте — он опасался, что может нагрянуть кто-нибудь из моих врагов или его врагов. К вам это запрещение, конечно, не относится. Я — Эральд, и я очень вам рад.

— Здравствуйте, мессир, — сказала принцесса. — Счастлива видеть вас живым. Мне бы хотелось сказать вам несколько слов, если вы не против.

— Пойдёмте наверх, — предложил Эральд.

Два орла в синем и золотом, очевидно, свита принцессы, переглянулись. Стража нахмурилась ещё заметнее.

— Мессиры, — сказал Эральд, — я обещаю вам всем: мы с её высочеством совершенно точно друг друга не убьём. Мы только кажемся страшными, с непривычки.

Сопровождающие принцессы улыбнулись. Сама Джинера хихикнула, отчего её строгое личико оттаяло. Стражники набычились — они явно не собирались нарушать распоряжения короля.

— Мессир Эральд, — сказала принцесса, — ваша охрана не позволит мне подняться, потому что имеет прямой приказ не впускать в верхние покои никого, кроме вас. Я даже думаю, что у охраны есть некоторые основания строго выполнять этот приказ. Не нарушая его, мы с вами могли бы отойти к окну, полюбоваться на город, затянутый туманом, и сказать друг другу несколько слов. Это удобно?

Эральд кивнул, поднял со ступеней собачку и пошёл к глубокой застеклённой нише, выступающей, по-видимому, из стены на манер фонарика. Принцесса жестом остановила свиту рядом с солдатами и подошла к Эральду. Эральд отдал ей пёсика, а пёсик так обрадовался, будто не видел хозяйку целый день.

— Это так удивительно, — сказала принцесса, обнимая собачку. Собачка улыбалась во всю крохотную пасть. — Зефир терпеть не может чужих, но, кажется, не вас. Неужели он так чует королевское чудо?

— Именно, — признался Эральд. — Если не ошибаюсь, в старинных хрониках такое поведение животных называется доверием тварей лесных и полевых, тем более, что пёс — не лесной и даже не полевой. Но, вообще-то, все звери так себя ведут, в руки лезут даже мыши… Вы ведь не боитесь мышей, принцесса?

— Ваше самообладание не может не восхищать, — сказала Джинера. — Вы держитесь так, словно вам ничего не грозит.

— Всем что-то да грозит, — сказал Эральд. — Но ведь надо было что-то делать, а ничего лучше я не сумел придумать. Святая Земля в беде, а я её король, так уж вышло. Есть на мне корона или нет, сижу я на троне или нет — не принципиально… то есть, может, для чего-нибудь это и принципиально, но, по-моему, есть более важные дела.

— Вы — младенец, который исчез… — медленно проговорила принцесса. — Об этом когда-то много говорили, даже, говорят, при дворе Сердца Мира показывали мёртвого младенца, но ходили упорные слухи, что бедняжка — подменыш. Настоящий исчез совсем. Но куда вы исчезли? И как?

— Долго объяснять, — Эральд смутился. — В другой мир… Божий промысел, в общем… я сам не могу понять толком, как оно тогда получилось.

Ему было отчаянно неловко. Не только история, но и физика этого мира, похоже, отличалась от земной. Эральд подумал, что здешним учёным приходится несладко в системе координат, где возможно всё, вплоть до нарушающих фундаментальные законы природы чудес. Хотя коренные жители, наверное, привыкли и адаптировались. Просто делают поправку на Божий промысел — и точка.

Тем более что Сэдрика и Марбелла, как это ни дико, наверное, надо считать здешними учёными — они ведь знают, как практически использовать местную безумную теорию. Где Божий промысел, там и некромантия, и алхимия — тут, наверное, и философский камень можно найти, если поискать. Просто не надо пытаться переписать устав чужого монастыря на свой лад.

А Джинера, дитя этого мира, привыкшее к чудесам, даже не удивилась по-настоящему, только понимающе кивнула. Она, кажется, чего-то подобного и ожидала.

— Вы знаете, что принц Бриан умер? — спросила она мрачно. — Вы ведь рассчитывали, что он будет свидетельствовать в вашу пользу? Я тоже рассчитывала на его слова…

— Он очень хотел, — грустно сказал Эральд. — Ему казалось, что так он сможет искупить своё давнее предательство. Жаль, что так получилось, но я, честно говоря, и не надеялся на него. Он был очень плох, да ещё и Алвин… я так и думал, что Бриану в любом случае не дадут высказаться. Но он хотел, чтобы все знали о его раскаянии — вот я на него и сослался.

Принцесса покачала головой.

— Эральд, — сказала она, — мне кажется, или вы не понимаете, что теперь вас, скорее всего, казнят по обвинению в государственной измене? Поразительно, что вы живы до сих пор.

— И не в подземелье? — печально улыбнулся Эральд. — Ваше прекрасное высочество, по многим причинам в ближайшее время меня точно не казнят, а там видно будет. Только я надеюсь, что будет неплохо. Пока случилась лишь одна большая беда: Алвин приказал добить Бриана. Но, боюсь, что Бриан и так умер бы в ближайшие часы — он сам это чувствовал и страшно мучился. Смерть — облегчение для него. Как вы думаете, ваше высочество, искреннее раскаяние может спасти душу от ада?

— Да, — заключила принцесса, внимательно выслушав. — Раскаяние зачтётся, а вы — благой король. Так притворяться нельзя. Я думала, что такое бывает только в легендах. Полагаю, благому королю можно доверять. Быть может, вы ответите на несколько вопросов, прекрасный мессир?

Эральд растерялся.

— А не могли бы вы спросить более конкретно?

— Вы знаете, что утром скончался Иерарх, Отец Дерек?

— Нет… Ох, а ему ведь и впрямь стало плохо с сердцем, — сказал Эральд огорчённо. — Так я и думал. Но я не знаю, насколько серьёзен дар целительства. Не уверен, что мог бы помочь человеку с сердечным приступом… даже если бы эти служаки не стали хватать меня за руки в храме…

Принцесса смотрела со странной полуулыбкой. Эральд окончательно растерялся и замолчал.

— Вы провели детство в раю? — спросила Джинера.

Эральд растерялся ещё больше и пожал плечами:

— Вроде нет.

— Интересно, — чуть улыбаясь, сказала принцесса, — а настоящий благой король может быть правителем на грешной земле?

— Не знаю, — вздохнул Эральд. — Я не умею — это точно. Но, если верить легендам, предки как-то справлялись.

Джинера хотела хихикнуть, но ей, видимо, показалось, что это неловко: она спрятала нос в веер.

— Ага, — сказал Эральд. — Я сам знаю, что смешно. Но, может быть, ещё наладится. В конце концов, мало кто правит страной в одиночку; я даже не уверен, что мне когда-нибудь понадобится это делать. Наверняка найдётся кто-нибудь, кто умеет править хорошо. Сейчас я не стал бы рассуждать о своих королевских способностях. Слишком многое зависит от доброй воли Алвина. Души у него нет, но соображает он неплохо. Надеюсь, у него хватит смелости. Ему сейчас должно быть очень страшно и тяжело, если подумать…

Принцесса помрачнела.

— Это действительно страшно, — кивнула она. — Неужели вы впрямь, всерьёз готовы отправиться в ад за душой нелюдя? Неужели думаете, что сможете что-то исправить в том адском кошмаре, который сейчас творится в нём и вокруг него?

Джинера уже успела познакомиться с Алвином, и он успел её здорово напугать и разозлить, подумал Эральд. Он уже хотел попытаться объяснить, что Алвин, при всей своей омерзительности, всё равно, что болен и не может за себя отвечать, но тут на лестнице, ведущей из нижних покоев, появились взвинченный злой Алвин и бледный Сэдрик в одежде, пропитанной засохшей кровью, цепляющийся за перила.

Восхитительное зрелище. Лучшее из возможных.

— Алвин, отлично, ты молодец! — вырвалось у Эральда. — Сэдрик, как же я рад тебя видеть!

С лица Алвина тут же пропала злость, осталась только взвинченность, внутреннее напряжение. Сэдрик улыбнулся через силу — Эральд кинулся навстречу и поддержал его, помогая подняться на последние ступеньки.

Эральд не собирался дотрагиваться по-настоящему, хотел держать руку, скорее, над раной, а не на ней, чтобы не причинять другу лишней боли — с драконом сработало — но Сэдрик сам прижал к своему плечу его ладонь. Успокоенно вздохнул:

— Цел ты, государь.

— Что со мной сделается… Главное, что ты жив и пришёл своими ногами — камень с души. Сумасшедший Сэдрик.

— Я — твой брат, Эральд! — вдруг выдал Алвин раздражённо. — Я, а не проклятый!

Ничего себе, подумал Эральд и кивнул:

— Конечно, Алвин. Ты тоже.

— Не тоже! — возразил Алвин капризно, сорвавшись почти на крик. — Я! А не он. Он плебей. Мерзкая, вульгарная, отвратительная тварь.

Эральд рассмеялся.

— Алвин, ты не забыл, что тебе уже не три года? Сэдрик — мерзкая, вульгарная, отвратительная тварь, он — наш друг и побратим, спас мою жизнь, связан с нами и магией, и промыслом Божьим. Если бы не он, я бы не смог вернуться домой, а ты без него не сможешь вернуть себе душу. Сэдрика обязательно надо слушаться. Особенно тебе, хотя и мне тоже… Сэдрик, как ты себя чувствуешь?

— Любой покойник обзавидуется, — ухмыльнулся Сэдрик.

Алвин скорчил брезгливую и презрительную мину.

— Да если бы не я, с ним бы разделались к вечеру, — проворчал он хмуро, но тихо и глядя в пол, и Эральду обязательно надо было сказать восхищённо:

— Ты всё сделал правильно, Алвин, ты молодец.

Зато принцесса смотрела на происходящее, расширив глаза, её свита тоже глазела, как на театральное действо. Понять можно, конечно, но не слишком-то это было вежливо. Эральд подумал, что Алвин выйдет из себя, если заметит, как его разглядывают — и ведь прав будет, это неприятно.

— Ваше прекрасное высочество, — сказал он Джинере, — нельзя ли попросить вас об услуге государственной важности?

Принцесса растерянно кивнула:

— Конечно.

— Не будете ли вы любезны послать кого-нибудь из своих людей за чем-нибудь съедобным, всё равно за чем? Есть хочется, как дракону — и не мне одному, предполагаю…

* * *

Джинера окончательно осознала, что именно она наблюдает, когда пирог уже доедали.

Пирог был сухой, на масле и меду. Златолесский пирог. И вяленое мясо кабана тоже было златолесское — из запасов Витруфа. Джинере казалось, что своё — надёжнее, вернее и безопаснее, и Ланн, которого она послала принести еды, угадал мысли своей госпожи. Очевидно, тоже ничему и никому не верил во дворце Сердца Мира.

Эральд запросто попросил Джинеру послать за едой, а Алвина — послать за своей торбой, в суматохе забытой в храме, и за чистой рубахой для проклятого. Попросил, не приказал, странный парень, сказочный странствующий рыцарь, пришедший, как в давние времена, непонятно откуда. А король и принцесса тут же принялись выполнять просьбу, будто почуяли, что он имеет право.

Алвин, кажется, даже не понял, что происходит. Но Джинера поняла — слишком уж это необычно выглядело. Да что там! Не только необычно — невероятно: она обедала в обществе бездушной твари и проклятого, но Эральд сделал что-то такое, отчего ей больше не было страшно.

Над ужасными словами Алвина Эральд смеялся: «Не веди себя, как младенец», — и ужас растворялся в шуточках. Проклятый с изуродованным шрамами злым лицом и речью плебея был для Эральда «драгоценный Сэдрик» — впрочем, встал же он между своим сюзереном и пулей. И они втроём вели себя, как старые приятели: перебранка не заходила дальше взаимных тычков, даже смертельные угрозы Алвина вдруг превратились в подначки — или их обезвредил смех Эральда.

В торбе Эральда оказались небывалые предметы и алхимические снадобья. Джинера рассмотрела фонарь, в котором загорался яркий и ровный лиловый свет без огня, стоит тронуть крохотный рычажок — вещь была до такой степени диковинной, что мысль об иномирье, освещённом чародейским холодным сиянием, казалась совершенно закономерной. Алвин принялся играть с ножом — невероятной вещицей, в рукоять которой убиралось множество разных лезвий; Эральд сказал, что дарит нож ему. Джинера подумала, что рукоять ножа из диковинного, ни на что не похожего материала, тоже сделана алхимическим способом. Алхимическим было и огниво: стоило нажать на упругий выступ, как из дырочки в металлической коробочке с шипением вырывалась струйка голубого огня.

Рай, если Эральд пришёл из рая, был местом не из чистого духа, а во плоти. Его обитатели умели изготавливать необыкновенные, очень удобные вещи, а думали, очевидно, не совсем как жители мира людей; любой предмет, нож, фонарь, пилюли, похожие на монеты из белого мела, огниво, застёжки курток, каждая мелочь, каждый пустячок — всё выдавало сверхчеловеческий разум.

Может, и ангельский. Но умение Эральда облегчать боль наложением рук имело земную природу. Легендарный королевский дар. Доказательство, которое нельзя подделать.

Когда Эральд менял Сэдрику повязку, Алвин выдал то ли презрительно, то ли насмешливо, что некромант должен быть дураком набитым, чтобы соваться под пулю вместо убийства стрелка.

— Ты что, не мог упокоить гадёныша на месте?

— В храме, ага, — отозвался Сэдрик уничтожающе. — Перед ликом Божьим. Рядом с благим. Нормально.

— А почему не оттолкнул Эральда? Тоже храм помешал?

— Оттолкнул бы государя — прилетело бы девчонке.

Вот даже как, подумала Джинера, впервые в жизни чувствуя к проклятому нечто отличное от омерзения. Чудны дела Господа на Святой Земле, подумала она, но тут Алвин фыркнул:

— А до девки-то тебе какое дело?

— Алвин, — сказал Эральд, — до неё всем нам есть дело. Примем это и не будем чушь молоть, хорошо? Джинера — наша. Наш союзник, партнёр и товарищ.

— Злая стерва, — тут же окрысился Алвин.

Эральд рассмеялся.

— Я тоже — злой стервец! И не суй пальцы к принцессиной собачке, пока не вернём твою душу. Укусит — и правильно сделает. Не терпит бездушных. Не со зла, а от страха.

— А шавка тут при чём? — возмутился Алвин. — Шавка — тоже наша?

— Шавка любит Джинеру, — сказал Эральд. — Ты скоро поймёшь, что это такое и как это важно. Пока просто поверь.

— Вы, кстати, благородные мессиры, лучше бы ели, вместо того, чтобы трепаться, — вставил Сэдрик. Ему, очевидно, сильно нездоровилось: он съел лишь ломтик пирога, зато всё время пил. — Надо успеть, пока часы на ратуше не пробьют полночь.

— Недавно шесть пробили, — сказал Алвин.

Эральд хотел что-то сказать, но тут с лестницы донёсся шум. Кто-то из свиты жаждал видеть Алвина, Алвин распахнул дверь и яростно приказал всем убираться к бесам в пекло, пообещав одновременно огонь, петлю и заострённые колья. Эральд выслушал, пожалуй, встревоженно — и, когда Алвин разогнал всех и вернулся за стол, сказал:

— Мне не хочется, чтобы нас сопровождала твоя банда, братишка.

— Отправимся втроём, — Алвин дёрнул плечами. — Возьмём лошадей.

— Я не умею ездить верхом, — сказали Эральд и Сэдрик почти одновременно, и Эральд рассмеялся, а Сэдрик добавил:

— Они меня боятся, лошади. И не удержусь я в седле.

— Конечно, нет, — кивнул Эральд. — Нужна карета.

И Джинера впервые за весь импровизированный и нереальный обед — не обед, а новый Малый Совет Святой Земли, чего там! — осмелилась вставить слово:

— Моя.

На неё обернулись.

— Что? — Алвин сморщил нос, но Эральд улыбнулся, и можно было продолжать.

— Я предложила взять мою карету и мою свиту, — сказала Джинера. — Я понимаю, почему вы, благородные мессиры, не доверяете двору Сердца Мира. Моему двору доверять можно — если, конечно, вы не будете унижать златолессцев, мессир Алвин.

Алвин хотел сказать что-то обидное, но Эральд перебил его:

— Только попробуй, — и снова улыбнулся Джинере. — Да здравствует Златолесье, дорогая принцесса.

— Двор Сердца Мира хочет войны с моей страной, — сказала Джинера. Сказала Эральду, будто он был главным на этом фантастическом Совете — и Эральд ответил просто и кратко:

— Войны не будет.

Это прозвучало не приказом даже, а простой констатацией факта. У Алвина вспыхнули щёки.

— Ты меня спросил?!

— Нет смысла, — сказал Эральд. — За тебя сейчас решает ад.

Алвин хотел ещё что-то сказать, но передумал. Вздохнул, махнул рукой:

— Ладно. Пусть её карета.

Джинера взглядом подозвала Дильберта.

— Всё отменяется, — сказала она. — Готовьте экипаж и охрану, — и отпустила его жестом.

— Что отменяется? — тут же подозрительно спросил Алвин.

— Война, — ответила Джинера удивлённо. — Хочется надеяться, что Святая Земля и Златолесье — снова союзники, как повелось издревле, мессир Алвин. Я поеду с вами.

— Да вот ещё! — возмутился Алвин.

Эральд спросил согласия Сэдрика одним вопросительным взглядом — и проклятый кивнул. Эральд сказал:

— Поедет. И златолессцы узнают от своей принцессы, что ты вернул душу себе: она увидит своими глазами.

— Смотреть будет противно, — предупредил Сэдрик.

— Ничего, — сказала Джинера. — Я не боюсь.

Они вышли вчетвером: проклятый опирался на плечо Эральда, а Алвин подал на лестнице руку Джинере. Она мгновение колебалась прежде, чем принять помощь, но, сделав над собой усилие, позволила держать себя за руку — и Алвин на сей раз не стал ломать ей пальцы. Только буркнул:

— Убери от меня шавку — рычит.

Джинера отдала собачку Ланну.

В галерее, куда вела лестница, оказался почти весь двор Сердца Мира; Джинера не нашла глазами только Марбелла. Очевидно, тут ждали короля — но Алвин не желал ничего разъяснять.

— Я же сказал, уроды, — бросил он злобно, — до завтрашнего утра никому ничего не скажу! И не сметь ничего предпринимать, ясно?!

— Ваше прекрасное величество, — начал канцлер, — но всех удивляет…

— А мне какое дело до того, что вас удивляет! — прорычал Алвин, выпустив руку Джинеры. — Что вам надо?! Моё согласие на похороны отца? А что ещё делать-то с трупом?! Или что ещё?!

Маленький серый человечек, который предупреждал Джинеру, что ей нельзя лезть в дела, связанные с адом, высунулся у канцлера чуть ли не из-под мышки, вставив слово:

— Но ведь эти двое, государь, государственные изменники…

— Нет, — отрезал Алвин. — Государственные изменники — это те, кого я назову. Ты, может быть. Ясно?

Как-то подозрительно дёрнулись люди в штатском. Джинера подумала, что, с точки зрения первых лиц Святой Земли, всё, очевидно, пошло не так — и сейчас, скорее всего, пришедшие в себя телохранители короля доделают то, с чем не справились в храме: убьют Эральда, а, быть может, и проклятого и её, Джинеру — с ним заодно. Эта мысль её просто обледенила — но тут проклятый Сэдрик громко и как-то хамски весело сказал:

— Эй, босота, вы бы не спорили с королями — не стоит!

Наступила ужасная тишина. Джинера быстро оглянулась — и увидела в единственной руке Сэдрика нож из матового стекла, из которого текло кровавое сияние. Коротко и ясно. Очень ясно, всем.

— Кто не будет слушать моих братьев, — продолжал Сэдрик, ужасно ухмыльнувшись, — тот прямо сейчас и отправится в ад, который так любит.

Толпа — придворные, солдаты, лакеи, какая-то безымянная челядь — шарахнулась в стороны, прижимаясь к стенам.

— Пойдём, рыжая, — сказал Алвин почти любезно, и Джинера сама протянула руку.

Они успели сделать несколько шагов — и Витруф гаркнул откуда-то снизу, видимо с площадки парадной лестницы:

— Лошади для государя и принцессы!

Солдаты взбежали по лестнице и остановились вдоль перил. Увидев синие мундиры армии Златолесья, Джинера чуть не расплакалась от облегчения и восторга. Златолесские телохранители проводили четверых союзников до парадного подъезда — и Витруф даже успел накинуть на плечи своей принцессы плащ, подбитый мехом.

Сумерки уже сгустились, туман казался бурым киселём — факелы солдат горели тускло. Жёлтый свет дворцовых окон, поглощённый сырой темнотой, тёк призрачно, и королевский дворец выглядел нереально, как в мрачном сне. Площадь тонула в тумане и тьме, лишь редкие фонари вдалеке еле сеяли мутный желтоватый полусвет.

Дильберт распахнул перед королём дверцу кареты с золотым деревом Златолесья. В карету была запряжена холёная рыжая шестерня, подарок Джанора. С двух сторон от кареты пританцовывали и били копытами кони личной охраны принцессы. Алвин криво усмехнулся и помог Джинере войти. Ланн впустил в карету Зефира и вскочил на козлы.

— Вы знаете дорогу к Малому Замку? — спросил у него Эральд. Ланн, вероятно, утвердительно кивнул. — Гоните, — сказал Эральд и захлопнул дверцу.

Лошади рванули с места.

В карете было темно, но Джинера различала в сумраке лица союзников — встревоженные и внимательные, но не испуганные.

— Между прочим, ребята, — сказал Эральд со смешком, — я уже решил, что тут нам всем и конец.

— Вообще-то, государь, я с вами пока, — проворчал Сэдрик. Эральд молча обнял его за здоровое плечо.

— Я с ними завтра разберусь, — тихо и яростно сказал Алвин. — Суки продажные. Биты мало.

— Нам бы сперва дожить до завтра, братишка, — сказал Эральд. — А завтра может измениться решительно всё.

— Интересно, где отравитель, — сказал Алвин. — То без него ни один чих во дворце не обходился, а то он слился и сгинул.

— А ты его больше не интересуешь, — отозвался Сэдрик. — На какого беса лысого ты ему сдался — с душой? Да ещё после того, как ты его расколол? Всё, забудь.

— Гнида, — сказал Алвин, и Джинера услышала в его тоне настоящую тоску. — Я так и думал. Корчил из себя преданного, сука. Страх, враньё — на том и всё… подонки…

— Это уже в прошлом, — сказал Эральд. — Я не знаю, что будет завтра — но точно другое. Они пользовались тем, что тебе нечем отличить правду от лжи — но уже с завтрашнего утра всё будет не так.

— Скорее бы, — Алвин вздохнул, как всхлипнул. — Устал я, Эральд… так устал — до смерти. Болит, болит, болит… Говорил — боюсь, да? Нет, не боюсь уже. Уже всё равно, лишь бы не болело.

— Уже скоро, — сказал Эральд. — Ты дольше терпел, братишка, потерпи ещё немного.

Джинера протянула руку в темноте и нашла руку Алвина, без перчатки, холодную, как у мертвеца. Он удивлённо взглянул на неё.

— Я очень хочу, чтобы всё получилось, — сказала Джинера. — Дай Бог.

— А… — Алвин кивнул. — Дай Бог. Ага.

Джинера снова чувствовала странный покой — здесь, в окружении чужих молодых мужчин, словно дома, в компании баронов брата. Даже Алвин, бездушная тварь, перестал пугать её — хоть она и не могла себе объяснить, почему.

Город, погружённый во мрак и туман, казался необитаемым и был освещён лишь редкими тусклыми огнями. Копыта лошадей и колёса кареты грохотали по мостовым неожиданно громко — и никто не прижимался к обочинам: после сорвавшейся королевской свадьбы столица замерла в ужасе, ожидая будущих бед. Померещились качающиеся тени в факельном свете, пролетело предместье, мутные огонёчки придорожной корчмы — навстречу понёсся чёрный лес.

Однако Джинере было настолько уютно, что она поймала себя на мысли: так бы ехать и ехать, очень быстро, весь вечер, всю ночь, и пусть лошади будут бесплотными и стремительными призраками, и под колёса летит не дорога, а полоса тумана… Но Малый Замок оказался не так уж и далеко от королевского дворца. Прошло меньше получаса, когда лошади замедлили бег, а Алвин мрачно сказал:

— Эй, Сэдрик… часы на ратуше, мне кажется, ещё и семи не пробили, а мы уже на месте, чтоб ему провалиться…

— Раньше — лучше, — невозмутимо откликнулся Сэдрик. — Есть время спокойно всё приготовить.

Джинера выглянула в оконце и увидела приближающуюся, вставшую из тумана тёмную громаду старинного замка с огнями на башнях.

XI

Златолесский барон крикнул: «Эй, открыть ворота! Дорогу королю!» — Эральд невольно улыбнулся, услышав тот же эльфийский акцент, что и у Джинеры. Милое у златолессцев произношение; Эральд подумал, как хорошо бы попросить Джинеру или кого-нибудь из её людей сказать что-нибудь по-златолесски, но тут же и забыл об этом.

Ворота распахнули. Карета вкатилась в крепостной двор, а за ней въехали принцессины телохранители, осветив двор теми же факелами, какими освещали дорогу. В их красном мечущемся свете угрюмый замок не стал выглядеть приветливее. После королевского дворца он казался очень древним, будто принадлежащим другой эпохе. Крепостная стена, окружавшая замок, явно строилась, чтобы в случае необходимости выдержать осаду, и сам замок, угрюмые стены без любимых на Святой Земле украшений, резьбы и фонариков, выглядел сооружением фортификационным, не жилым. Больше годился для тюрьмы, чем для дворца. Зачем тут в былые времена жил принц Бриан, Эральд не мог понять.

Атмосфера ему нравилась, что ли? В тёмные властелины готовился, заигрался…

Во двор высыпала челядь — люди Бриана, надо думать — и вид у них был вовсе не радостный и не восторженный. Старик в чёрном, с горбатым носом и поджатыми губами — министр Нушрок из старого детского фильма — рванул дверцу кареты, словно хотел оторвать её напрочь. Из кареты выскочил Зефирчик — и Нушрок шарахнулся назад, как от ядовитой змеи.

— Не рад меня видеть, старая сволочь? — осведомился Алвин с обычной своей любезностью.

— Что это вас привело в родовое гнездо, прекрасный государь? — спросил Нушрок, изо всех сил пытаясь быть любезнее Алвина.

— Батюшка умер, — сообщил Алвин, пародируя скорбь, и спрыгнул на брусчатку двора. — Тут ведь хоронить, я думаю? В часовне замка?

Губы старика дрогнули. Он зажмурился, будто пытаясь вморгнуть слёзы обратно, а когда открыл глаза, в них горела негасимая ненависть.

— Он хотел в храме Розы, — возразил старик, вложив в эти слова очень много чувств.

— Слишком сладко ему будет в храме Розы! — голос Алвина сорвался, будто судорога сдавила горло. — Рядом с тёткой Амалией лежать ему будет слишком… гнусно слишком. Обойдётся. Эй, вы, в карете! Ночевать там собрались?

Эральд вышел и подал руку принцессе, а потом — Сэдрику, который ухмыльнулся:

— Думаешь, не удержусь на ногах, государь?

На это «государь», сказанное привычно и небрежно, вскинулись все, как на вспышку или внезапный грохот.

— Кто «государь»? — севшим голосом спросил старик.

— А вот он — государь, — выдал Алвин с нестерпимой издёвкой — и над Нушроком, и над замком, и над самим собой. — Эральд, король Святой Земли. Кузен мой. Суки, грязные суки…

— Алвин, — окликнул Сэдрик, — а я ведь слыхал про этого старого ворона. От духа папаши, старого пса. Он со своими холуями в овраге закопал моего папашу.

Старик взглянул на Сэдрика — и его сухое лицо помертвело. Эральд видел такое впервые: живой окоченелый труп, даже челюсть отвисла, как у мертвеца. А Алвина вдруг заколотило, начала бить крупная дрожь, да так, что стало заметно — будто он дико замёрз, нестерпимо — и никак не отогреться.

Он даже обхватил себя руками, как замерзающий. Ему хотелось свернуться в позу эмбриона, в комок сжаться — и Алвин еле заставил себя выпрямиться, взглянул на Эральда со страшной тоской:

— Ненавижу, ненавижу этот бесов замок! — пробормотал, лязгнув зубами. — И Шепфорда ненавижу, сука, старая сука, давно надо было прибить его, как поганую крысу… и всех, все стены здешние ненавижу… тошнит меня, больно, не выношу. Эральд, вернёмся в столицу, а? — почти взмолился он, совсем по-детски, и неожиданно заскулила собачка.

Джинера подняла пёсика, прижала к себе. Её солдаты наблюдали безмолвно и сурово, готовые в любой момент обнажить оружие — им тоже было неуютно в Малом Замке.

— Прости, братишка, — сказал Эральд, которому тоже стало холодно. — Нам ведь надо доделать. Доделаем — и вернёмся. Сэдрик, куда нам идти?

— Лупили тебя мало в детстве, демон, — неожиданно прошипел очнувшийся старик. — Несчастный мой сюзерен ещё надеялся, что ты станешь хоть похож на человека…

Алвин даже не взбесился. Он только всхлипнул и обхватил голову руками. Эральд тронул его за локоть — Алвин повернулся, взглянул безнадёжно и устало.

— Хватит уже, — бросил Сэдрик. — Ты, вассал, как тебя — где вход в подвал?

Старик медленно перевёл взгляд с Алвина на Сэдрика.

— В какой? — спросил он шёпотом.

— Ты знаешь, в какой, — Сэдрик вытащил из кармана свой заговорённый нож. — Знакомая вещица? Трогал ведь? Твоё счастье, что не позарился, бросил в могилу с ним вместе…

Старик содрогнулся.

— Давай, проводи, — Сэдрик огляделся. — В ту сторону?

— Ох, и за что ж это на старости лет… — пробормотал Шепфорд, снова жмурясь. — И демон, и…

— Вы ведь знаете — за что, — сказал Эральд. — И — кто его демоном сделал, и что винить вам некого, в сущности…

— Я не верю в благих королей! — огрызнулся старик, но медленно побрёл вглубь двора.

К принцессе нагнулся барон Ланн, загорелый орёл с усиками щёточкой, сказал вполголоса:

— Ваше прекрасное высочество, это — рискованное дело, может быть опасно…

— Я пойду с ними, — сказала Джинера и невесело усмехнулась. — Один из них — мой жених, в конце концов.

Солдаты, оттеснившие челядинцев, осветили факелами низенькую дверь в глубокой нише и стёртые каменные ступени. Шепфорд, что-то бормоча, спустился к двери, долго возился с ключами, лязгал, гремел — и только минуты через три отпер.

Из чёрного провала пахнуло, будто из погреба, сырым, затхлым и падалью.

— Мне свет нужен, — скомандовал Сэдрик.

Ближайший солдат протянул ему факел, но Сэдрик отрицательно мотнул головой, показав нож в единственной руке:

— Королевская кровь, возьмите по штуке. Мне нечем.

Бароны дёрнулись вперёд, но Сэдрик остановил их.

— Мои августейшие особы — и всё. Больше никого не надо.

Эральд взял факел. Факел был тяжелее, чем ему казалось, чадное пламя металось в металлической сетке. Алвин помедлил, но тоже прихватил факел. Джинера подумала — и отдала притихшую собачку барону. Союзники вчетвером спустились в подвал по крутым каменным ступеням, выщербленным посередине — и Эральд услышал, как за ними закрыли тяжёлую дверь.

И сразу стало, как в каземате.

Даже не из-за того, что низкий свод лежал чуть ли не на головах вошедших, а пол на два пальца покрывала пыль. Очень дурное место был этот подвал. Поганое, недоброе место: ни бочек с вином, ни бутылок на деревянных подставках, ни кругов сыра, ни вяленых окороков, ни сундуков с добром — ничего тут не хранилось. Для чего ж он был сделан, этот каменный мешок?

У стены обнаружилась пара неожиданных кресел, очень старых, пропылённых насквозь, но когда-то, очевидно, дорогих и качественно сделанных. Атласная обивка с них облезла, торчало мочало — но почему-то было понятно: эти кресла отнесли в подвал не потому, что они одряхлели, но владелец не захотел их выкинуть. Эральд подумал, что их принесли новыми, принесли давно, и с тех пор тут больше никогда никто не ходил — от кресел веяло чем-то зловещим.

Алвин вставил факел в металлическую скобу на стене, и Эральд последовал его примеру. Подумал, что скобы подошли бы и для цепей.

Сэдрик ногой разгребал сор и пыль. Остановился.

— Кровь папаши, — сказал мрачно и горько. — Тут его Бриан и наградил за верность… Э, принцесса, вы тут не пройдётесь?

— Зачем? — удивилась Джинера.

— Пыльно, — преспокойно пояснил Сэдрик. — Сметёте подолом.

Джинера хихикнула:

— Ещё никто так не оскорблял мои туалеты! — и рассмеялся Эральд. Даже Алвин чуть заметно усмехнулся. Но, тем не менее, принцесса отпустила платье, которое придерживала, и шлейф смёл пыль с ужасного знака, вплавленного в стёртый камень пола.

Каждая линия этой чёрной звезды с множеством лучей была словно наполнена смолой или сожжённым порохом. На чертёж было тяжело и неприятно смотреть — мерещилась тёмная угроза, ощутимая злая сила. Эральд почему-то подумал о свастике на фашистском штандарте, хоть звезда совершенно её не напоминала.

Сэдрик нагнулся над чертежом и некоторое время молча его рассматривал. Потом скомандовал:

— Государь, дай мне руку.

Эральд чуть удивился, протянул. Сэдрик прижал его ладонь к плечу, накрепко; Эральд ощутил сквозь бинты внутренний жар и изо всех внутренних сил воззвал к Творцу и ко всем местным созидающим силам, как умел. Видимо, это сработало, потому что через пару минут Сэдрик глубоко вдохнул и кивнул:

— Отлично. Спасибо, государь, хватит пока. Уже можно работать.

Эральд улыбнулся.

— Используешь меня, как обезболивающее.

— А ты и есть обезболивающее, — сказал Сэдрик. — Панацея. Если бы не ты, я бы уже подох, наверное.

— Сэдрик, если бы не я, тебя бы даже не ранили…

Сэдрик пренебрежительно хмыкнул, всем видом показывая, что в грош не ставит королевские глупости, и тяжело опустился на колени, опираясь на здоровую руку. Положил нож, некоторое время ощупывал проплавившиеся в камне борозды. «Августейшие» молча, тревожно наблюдали.

— Отойдите подальше, — буркнул Сэдрик, не поворачиваясь. — Мешаете. Ты, государь, мешаешь. В угол отойди, там постой, сбиваешь с толку.

Эральд смутился и отошёл, а за ним — Алвин и Джинера. Они вжались в угол, касаясь друг друга плечами, и смотрели, как Сэдрик начал готовить обряд.

Он царапал пол остриём ножа, царапины должны бы были оставаться еле видными, но неоновый синеватый свет вспыхивал там, где нож касался пола, и тянулся за остриём, словно был густой жидкостью. Сэдрик что-то бормотал, иногда принимался вполголоса напевать — Эральд почти не понимал слов, улавливая только повторяющиеся «снизу» и «силы» — и постепенно вводил себя в транс. Видимо, предстоящее действо было много серьёзнее, чем переход в другой мир через ад — напряжение сгущалось, становилось нестерпимым до волосков, встающих дыбом, до ломоты в костях, время тянулось и тянулось, а собственно общение с силами преисподней всё не начиналось.

Джинера пожималась и хохлилась. Она, кажется, устала стоять, но даже шага не сделала к тем двум креслам, видимо, тоже чувствуя электрическое поле угрозы вокруг них. Алвина знобило; время от времени он вздыхал с детским всхлипом и тёр виски. Эральд подумал, что королевский дар может хоть отчасти помочь, и обнял обоих, раскрыв ладони, насколько возможно. Дар и впрямь сработал: минуты через три Эральд почувствовал, как под его руками расслабились струнно натянутые мускулы союзников. Джинера устало и доверчиво опустила голову на плечо Эральда, а Алвин привалился к нему всем телом — озноб, похоже, его отпустил.

— Что, король, — не оборачиваясь, глухо, каким-то чужим голосом спросил Сэдрик, — хорошо тебе? Уже не чувствуешь, что сила выливается впустую? Не лижут тебя, как мороженое? И даже есть желающие тебя убить, несмотря на благость… очень хорошо, да?

— Да, Сэдрик, — ответил Эральд дрогнувшим голосом. — Хорошо. Я — на месте. Дома и среди своих. Делаю то, что должен.

Сэдрик обернулся. В его расширившихся зрачках плыл, мерцал багровый светящийся туман, а лицо исказила судорога, как от нестерпимой боли.

— И я делаю, что должен, будь я снова проклят, — сказал он, или что-то сказало через него — Сэдрик был в глубоком трансе. — И сделаю, что смогу, — Сэдрик содрогнулся, и слеза, тёмная, как капля крови, выскользнула из угла его глаза, прочертив заметную полоску на лице. — На, жри! — выкрикнул он вдруг, полоснув ножом свою несчастную увечную руку. Кровь хлестнула веером — и мутно мерцающая паутинная синяя звезда словно оторвалась от каменного пола, дрожа сантиметрах в пяти над ним, как жуткая голограмма.

Струйка бледного тумана вытекла из центра звезды, медленно облекаясь в более-менее определённый абрис человеческой фигуры. Алвин и Джинера вцепились в руки Эральда изо всех сил, но он не почувствовал боли: призрак становился всё более чётким, будто его наводили на резкость — серая тень высокого, очень сутулого, почти горбатого человека. Его длинная чёлка падала на лицо — жалкая попытка скрыть мохнатое родимое пятно.

Разобрать, что прошелестел призрак, Эральд не смог — догадался. Сэдрик протянул ему окровавленный нож:

— Отпущу, если приведёшь того самого, — сказал он, пытаясь, по-видимому, скрыть душевную боль за приказным тоном. — Смотри: приводишь — и уходишь… туда.

Сэдрик начертил в воздухе знак ножом — и воздух на миг вспыхнул синим, а дух издал что-то вроде долгого облегчённого вздоха и исчез.

Синий свет побагровел. Пол треснул по царапинам — и из него хлынуло что-то вроде фонтана расплавленной лавы. Стало чудовищно жарко; поток лавы постепенно обрёл очертания головы чудовищного существа, похожей на нарисованный и оживлённый в 3Д-редакторе раскалённый рыцарский шлем размером с комод, с длинными острыми козлиными рогами. В прорезях глазниц нестерпимо сияло то, что находилось внутри, слепяще яркое, как расплавленная сталь.

Голос Сэдрика прозвучал гулко, как в колокол — с неожиданным эхом:

— Ад должен вернуть то, что получил незаконно!

В нижней части шлема раскрылась клыкастая пасть, издав странный звук, вроде шелеста или шипения.

— Алвин, ты должен потребовать сам, — приказал Сэдрик.

Алвин, чуть не ломая Эральду руку, попытался что-то сказать, кашлянул. Эральд чуть толкнул его плечом, надеясь, что Алвин воспримет этот жест как ободрение — так и случилось.

— Верните мою душу! — крикнул Алвин — и голос не сорвался. — Её у меня украли!

Демон издал шелестящий стон, и из лавы, в которую превратился камень пола, поднялась громадная лапа, вроде раскалённой латной перчатки, только с кривыми когтями. На этой пышущей жаром ладони лежало крохотное полупрозрачное тельце грудного младенца.

Эральд успел ужаснуться, но тут же понял смысл действа: уже в следующий миг призрачное детское тельце сжалось в сияющую точку, в этакого мотылька из чистого света, мотылёк спорхнул с ладони демона — и словно впитался, втянулся в грудь шагнувшего ему навстречу Алвина.

И тут весь мир расколол ужасающий грохот, будто в небе над Святой Землёй взорвали ядерный заряд. Малый Замок вздрогнул до основания; Алвина отшвырнуло к стене, Эральд едва успел подхватить потерявшую сознание Джинеру. Сэдрик выкрикнул дико звучащее слово, снова полоснув себя ножом — и провал в преисподнюю закрылся, оставив лишь рдеющую звезду из раскалённого камня.

* * *

Приходили в себя медленно, как выжившие в бомбоубежище после жестокого налёта.

Джинера с трудом открыла глаза, мотнула головой. Осознала себя полулежащей на руках Эральда и деликатно высвободилась, оправляя платье.

— Что это было, мессиры? — спросила она, облизнув губы в каменной пыли. — Что гремело?

Сэдрик, сидевший на полу, попытался подняться, но передумал. Подобрал нож, с третьей попытки сунул в ножны. Протянул Эральду руку — и Эральд помог ему встать.

— Что было… закрыл и запечатал, — сказал Сэдрик и закашлялся. — Помоги Творец больше никогда ничего в этом роде не делать… но всё, все адские твари — в аду. Лес чистый, город чистый… Алвин, ты жив?

Алвин сделал шаг от стены, пошатнулся и снова к ней привалился. Изменился он потрясающе: весь адский гламур слетел с него, как пыльца, рекламный лоск исчез — а заодно и ощущение ужасающей пустоты под ним. Алвин выглядел усталым и больным, глаза ввалились, под ними обрисовались синяки, в вороных кудрях появилась совершенно седая прядь — но лицо приобрело сложное выражение, человеческое, а не кукольное.

— Всё помню так ясно, — сказал он хрипло и тоже закашлялся, прижимая ладони к груди. — Ясно-ясно. Мерзко-мерзко. Тошнит… от себя.

Джинера взглянула с настоящим восхищением. Эральд подал руку — и Алвин притянул его к себе, будто, как и Сэдрик, хотел облегчить королевским даром боль в только что обретённой душе. Может, дар и подействовал, но как-то не так: Алвин неожиданно разрыдался, громко, не сдерживаясь и не смущаясь.

— Ничего хорошего не было… — еле выговаривал он, давясь слезами, — ничего, никого, никогда, только дрянь, подлые рожи, всегда больно… вокруг — гады, гады, папенька с маменькой сделали из меня щит, талисман, декорацию, ненавидели, брезговали, боялись — тварь бездушная, демон — но от идеи не отказались, нет! Я им был нужен, тварь бездушная! Власть ведь — через меня, через демона… И все так — ненавидели, боялись, брезговали — но нужен я им был, нужен — власть, деньги, статус, будь оно всё проклято…

— Понял, что ли? — тихо спросил Сэдрик.

Алвин взглянул на него мокрыми глазами:

— Да всегда я знал, только сказать не мог — слов нет, да и некому… Мою душу отдали — и своими кормили ад, заодно — суки, дешёвое скотство… А я — тварь — слышал, как они называют меня, чего там — всё время тянет бить, убить, вижу страх, злость, похоть — и тянет убить, но я — общий фетиш, артефакт, власть — и их тоже тянет ко мне… Бей своих, чтоб боялись чужие, безжалостность — доблесть, всем красиво — сами боятся и других пугают мной… Двор, власть, мерзость, трясина — есть души, нет — одно зло, одно…

Джинера погладила его по плечу, протянула платок. Алвин взял, шмыгнул носом и усмехнулся сквозь слёзы:

— Что, рыжая, не понравился я тебе?

— Ты сразу захотел меня убить? — спросила Джинера с простым любопытством, без тени враждебности.

— Ага, — Алвин неудачно изобразил улыбку. — Ты перепугалась, но стала царапаться. Взбесила.

— А если бы я была покорной и кроткой?

— Это ещё хуже, — признался Алвин. — Это просто слякоть. Враги — хоть люди…

— И сейчас хочешь убить?

— Нет. Никого из вас. И не захочу — у меня больше никого нет. И вообще — не уверен, что захочу хоть кого-нибудь. От грязи, боли, скотства — тошно, правда…

— Захочешь, — сказал Сэдрик. — Вот увидишь кого-нибудь из своего окружения — и снова захочешь, будь спокоен.

— Сейчас — даже думать об этом сил нет…

— Ребята, — сказал Эральд, — сейчас об этом рано. Лучше скажите, зачем демонам души? Вы ведь, наверно, хорошо знаете?

— Да уж, ясно, — кивнул Сэдрик. — Яснее некуда. Если каждый человек — замок, которым от них закрыт мир людей, то душу купить — всё равно, что ключ. Ты и сам понял, подозреваю, просто не хочешь, чтобы я издевался над твоим братцем…

— А почему во время обряда ты спросил, хорошо ли мне? Странно прозвучало…

Сэдрик замолчал, разглядывая пол. После долгой паузы с трудом произнёс:

— Да… так. Ад шепнул… — и заглянул Эральду в глаза. — Государь, прошу тебя, будь осторожен. Очень прошу, будь очень осторожен. Ты знаешь, я не трус и не слюнтяй, умею рисковать, а ад лжёт, но… пожалуйста. Ладно?

Эральд улыбнулся, кивнул.

— Конечно. А вообще, дамы и господа, мы молодцы. Мы уже сделали всё главное — закрыли аду вход в наш мир, да, Сэдрик? Осталось сплошное веселье…

— Ага, — вставил Алвин. — Сплошное веселье: суки из Совета, мрак в стране, пустая казна и прочие смешные пустяки…

— Не совсем пустая, — сказала Джинера. — Моё приданое.

— Которое должно было пойти на войну, — махнул рукой Алвин.

— Святая Земля не должна воевать, — сказал Эральд. — По крайней мере — так. А тем более — с Златолесьем, да ещё и за его счёт.

— Не должна. Не хочу. И так — кровищи… но надо же как-то барахтаться…

— Что-то придумается. Выплывем.

— Ага. Выплывай. Ты же — истинный, благой, любимчик Творца! Вперёд, под золотым штандартом…

— Выплывем вместе.

— Если уцелеем…

— Вы, благородные мессиры, — перебил Сэдрик, — мы сколько ещё будем тут сидеть? Не знаю, как вы, а я устал, я бы прилёг. И выпить бы чего-нибудь тёплого, что-то холодно…

— И я устала, — кивнула Джинера. — А можно уже выйти?

— Действительно, похолодало, — сказал Эральд. — Алвин, где в этом замке можно прилечь?

Алвин пожал плечами, выдернул из скобы факел и направился к лестнице. Второй факел забрал Сэдрик, с заметным наслаждением сунув в карман свой заговорённый нож. Эральд подал Джинере руку.

— Принцесса, — попросил он, пока поднимались наверх, — не могли бы вы сказать что-нибудь на языке Златолесья?

Джинера удивилась и улыбнулась:

— Так ведь я на нём и говорю…

— Государь, — сказал Сэдрик, — я ж сказать забыл… Весь Север же говорит на языке Святой Земли. Говорят, сам Творец говорил на нём с первым Иерархом, святым Луцилием, вот там, где храм Святой Розы… но, может, и сказки, конечно.

— В Писании об этом ничего не говорится, — сказала Джинера. — Скорее, легенда, апокриф…

Алвин распахнул дверь — в подвал ворвались резкий холод и неожиданный дынный запах мороза. Стража Джинеры, переминавшаяся с ноги на ногу в парадных мундирах, вдруг оказавшихся не по погоде, явно и сильно обрадовалась, а барон Ланн, не удержавшись, воскликнул:

— Счастье, что всё в порядке, ваше прекрасное высочество! Все перепугались до полусмерти: грохот этот, зарницы, всё такое… Люди уже хотели спуститься за вами — я не позволил. Мы с Дильбертом решили, что можем помешать, не дай Бог… Решили ждать, когда полночь пробьёт.

Зефир в его руках заёрзал, закрутился, повизгивая от радости — и Ланн спустил его на землю. Пёс тут же кинулся скакать вокруг Джинеры.

— Всё хорошо, мой милый друг, — сказала принцесса ласково и наклонилась взять собачку. — Вы поступили правильно, — сказала она Ланну с улыбкой.

— А где эта гнида Шепфорд? — хмуро спросил Алвин. — Слился, что ли, старая сволочь?

Джинера тронула Эральда за рукав.

— Вот удивительно, мессир, — шепнула она огорчённо. — Я надеялась, Алвин станет как Божий вестник… как то дитя… но время идёт, а он, прости мне Творец, всё такой же!

Не успел Эральд раскрыть рот, как встрял Сэдрик:

— Откуда бы там взяться Божьему вестнику, барышня, — сказал он насмешливо. — Но он не такой же, не грешите. Раньше у него выбора не было, а теперь есть. Разве мало?

Алвин с досадой повернулся к ним.

— Крысы разбежались. Ты их здорово напугал, проклятый, чрево адово! — сказал он Сэдрику и неожиданно рассмеялся, без всякой дурной изнанки, весело. — Да и бес с ними, пойдёмте найдём что-нибудь съестное… Барон! — окликнул он Ланна. — Скажите вашим людям, пусть отыщут что-нибудь на кухне замка для себя, и можете присоединяться к нам, если сумеете согреть вина.

— Всё изменилось, — задумчиво сказал Эральд. — И мы, и мир. Разве вы не чувствуете?

— Холодно… — начала Джинера, кутаясь в плащ, но замолчала, оглядываясь вокруг.

Ледяной ветер унёс туман. Над башнями Малого Замка, в небе с гроздьями громадных холодных звёзд, медленно плыла перламутрово-белая луна — а сами башни, крепостная стена, камни двора покрылись изморозью, белоснежной и пушистой, как ёлочная мишура. Четвёрка союзников замерла плечом к плечу, запрокинув головы к звёздной бездне.

— Узрим лик Его, — прошептала Джинера. — И откроется нам путь истинный…

— Уже, — оборвал Сэдрик. — Пойдёмте в тепло, в самом деле.

* * *

Марбелл в тёплом плаще, накинутом на кожаную куртку, и в высоких сапогах, шёл вровень с двумя лакеями, с натугой тащившими его тяжеленный сундук.

— Осторожнее, осторожнее! — раздражённо говорил он, если видел, что его драгоценное имущество несут недостаточно ровно. — Там артефакты, которым цены нет! Да держи ты ровней, дурень!

Сундук был последним. Книги и самое необходимое из оборудования лаборатории уже погрузили; кое-что пришлось оставить, но Марбелл считал, что лучше пожертвовать вещами, чем головой.

Его экипаж уже стоял у северного входа во дворец. И Марбелл собирался выехать ещё до того, как часы на ратуше пробьют полночь.

Суматоха во дворце заставляла Марбелла спешить. Беготня челяди его бесила, а глупость приближённых демона выводила из себя. Нет, в этом кабаке больше нечего делать. На Святой Земле свет клином не сошёлся.

— Марбелл, — вдруг окликнул из боковой галереи шеф шпионов, — куда это вы собрались?

— В загородный дом, — огрызнулся Марбелл. — Здесь стало слишком шумно.

— Вам придётся повременить с отъездом, мой дорогой, — улыбнулся Холан, как мог бы улыбнуться шакал. — Вас ждёт мессир канцлер. В Зале Совета.

— Государя нет во дворце — какой может быть совет?

— Вас ждут, Марбелл. Не заставляйте тащить вас силой.

Марбелл остановился и присвистнул.

— Холан, милый, — сказал он ласково, — вы что, голубчик, забыли, с кем разговариваете? Вы что же, дружок, искренне считаете, что я позволю кому-нибудь из ваших уродцев до меня дотронуться? Да я же, мессир золотой, их сперва положу, а потом подниму — и вы с ними, с мёртвенькими, уже договориться не сможете. Даже если пообещаете увеличить жалованье.

Шеф Тайной Канцелярии был потрясён. По его лицу Марбелл понял, что тот и вправду забыл. Вернее, привык к постоянной приниженности плебея в королевской свите — и события последних часов отвлекли. Недопустимая ошибка.

— Дай пройти, Холан, — приказал Марбелл. — Не делай глупостей.

Шеф шпиков сделал шаг назад.

— Вали-вали, — бросил Марбелл и прикрикнул на лакеев. — Что встали? Несите к лестнице, да осторожно!

Холан опозорился вдрызг, но Дамьен оказался более сообразительным. Он выскочил на задний двор без плаща, в туфлях, с самым отчаянным лицом:

— Бог мой, Марбелл, дорогой друг, вы хотите оставить дворец в такую минуту?!

— Слишком много шума, мессир, — кротко ответил Марбелл. — Дорогой Дамьен, идите в помещение, простудитесь — что-то похолодало…

С чего бы, действительно, так внезапно ударил мороз? Ну, надо быть простецом, чтобы не сделать выводов: портал в преисподнюю схлопнулся с чудовищным грохотом, а багровые зарницы над Малым Замком были отлично видны с дворцовых башен. Марбелл всё отлично понял; очевидно, он понял единственный во дворце, а может, и в столице — но до прочих ему не было дела.

Как бы ни обернулось — больше не будет ничего хорошего.

— Как же вы можете бросить меня, когда я так на вас рассчитывал? — горестно спросил Дамьен. — Мало того, что вы бросили нас, когда всем так нужна была ваша помощь — дали государю уехать с этими… А ведь мы, простые смертные, в сущности, ничего не могли поделать с проклятым, с изменником — без вас…

— Но, Дамьен, — промурлыкал Марбелл, чувствуя одновременно наслаждение и злость, — ведь вы должны бы были обратиться к священникам… ах, у них бдение по Иерарху, конечно-конечно! Вот незадача…

— Нет, только вы…

— Меня грозились сжечь в корзине с кошками, а я не выношу кошачий запах.

— Объясните же, дорогой Марбелл, что происходит! Двор в ужасе…

— Сожалею. Я уже ничем не могу помочь. Я слишком поздно понял, что мне не по чину внимание таких важных особ, как вы, прекрасный мессир. Я — просто плебей, несчастный алхимик и лекарь; в любом случае, как ни повернётся жизнь, все камни полетят в мою голову.

Дамьен понял, что нужно менять тактику.

— Вы покидаете страну? — спросил он деловито.

— Возвращаюсь в Междугорье, — солгал Марбелл. — Для научной работы нужно уединение.

— Вам, вероятно, понадобятся средства на дорогу? За консультацию вы могли бы получить небольшое вознаграждение… как алхимик.

Марбелл остановился, обернулся, поднял бровь:

— Небольшое, вот как…

— Двадцать тысяч, — выдал канцлер чудовищную цифру.

Марбелл улыбнулся:

— Пятьдесят.

— Немыслимо.

— Милый Дамьен, речь пойдёт о шкуре. Моей и вашей. Не спорьте, не надо. Если мои услуги вам не по карману, я, пожалуй, пойду…

Канцлер судорожно вдохнул.

— Хорошо.

Марбелл проследил, как ящик грузят в дормез.

— Наличными.

— Зайдём ко мне, — кивнул Дамьен с новым вздохом.

Марбелл пошёл за канцлером в его рабочий кабинет, прислушиваясь к Дару. Дар жёг изнутри, вызывал зуд в затылке, отвратительные ощущения в позвоночнике — смотрят в спину, смотрят! — но тянущей боли смертельной угрозы Марбелл пока не чувствовал.

Следят, но боятся.

Удивительно, думал Марбелл, как душно во дворце. Под открытым небом вместе с морозом вдыхается нестерпимо прекрасное, прямо-таки переполняющее ощущение чистоты, вымыли детки Святую Землю, добела выскоблили, любовью благого, кровью проклятого, золой Алвиновой жизни, до блеска — а здесь, в королевской резиденции, всё по-старому, будто и не произошло ничего.

Ад впитался в стены? Кто бы мог подумать, что так бывает…

В кабинете Дамьен ткнул пальцем в кресло у камина:

— Присядьте тут, Марбелл.

Ну, да, конечно, не годится показывать захожим некромантам, где деньги лежат. Марбелл сел и подождал, пока Дамьен вскроет какие-то свои тайники за его спиной. Дар лежал на дне души, как огонь под пеплом — канцлер не собирался причинять некроманту вред, видимо, и впрямь решил заплатить за услуги. Ну что ж, Марбелл — полезный…

— Взгляните, — буркнул канцлер холодно и сухо.

Марбелл повернулся.

Не золото. Кожаный мешочек с чудесными бриллиантами, сияют на ладони Дамьена, как роса на траве, умилительное и прекрасное зрелище.

— Двадцать пять штук, — голос канцлера дрогнул. — По две каждый.

Может быть, и ложь, может, и дешевле. Марбелл никогда не был знатоком ювелирных тонкостей и цен на камешки. Но настоящие и красивы на диво, а бриллианты чистой воды — вещь в хозяйстве незаменимая. Даже если они стоят изрядно меньше полусотни тысяч, пригодятся для сложных обрядов.

— Ладно, — весело сказал Марбелл. — Я возьму, вы меня убедили.

— Пойдёмте, — тут же сменил тон Дамьен. На приказной.

Ага, подумал Марбелл, мне заплачено, значит, мной можно помыкать… Ну хорошо, пока — пускай, решил он и снова пошёл за канцлером — в Зал Совета.

Во дворце было поразительно многолюдно. В приёмной толкались какие-то мутные ребятки, одетые слишком хорошо для их плебейских рож, чьи-то женщины, офицеры… шелупонь в ужасе, подумал Марбелл, те, кто пил ад, как сивуху, чувствуют себя плохо, им маетно, тяжко — и где же тот, кто мог бы всё это облегчить… Государь-то в отъезде, а когда приедет — если приедет — эти бедолаги будут сильно разочарованы.

В Рубиновой гостиной необычно пахло пудрой, крепкими духами и женским потом: там оказались жена Дамьена и жена прокурора в обществе целой толпы своих фрейлин, в слезах и нюхательной соли, в туалетах чересчур простеньких для таких важных особ — они обхаживали и герцогиню Тиссу, супругу Наджела, очень пышную и блистательную на их фоне, в королевских гербах с ног до головы. Марбелл мысленно закрыл глаза рукой: похоже, и демон, и благой уже считаются мёртвыми — и Наджел, заштатная, замызганная и задрипанная хиленькая ветвь дома Сердца Мира, вдруг оказался исключительно важной персоной.

Королевский дом, благая кровь, три раза «ха-ха-ха». Небось, судорожно разыскивают подходящего младенца среди всей своей родни, подумал Марбелл, не зная, хохотать или ужасаться жадности, дурости и подлости вельмож. Им только показалось — но они уже готовы.

Король ведь умер, а? Ну, вдруг? У них тут, очевидно, сердца поют оттого, что отменили свадьбу, оттого, что Иерарх так славно отдал душу тому, кто её взял: никакой супруги, никаких детей, даже потенциальных, условных — ах, какая красота…

Марбелл с грохотом распахнул дверь в Зал Совета — и присутствующие аж подпрыгнули в креслах.

— Ох, Господи! — сорвалось у генерального прокурора. — Это вы, Марбелл? Какая радость…

— Можно начинать, — позволил канцлер из-за спины некроманта.

Марбелл оглядел Зал, стол — и смешанное чувство злорадства, презрения и чего-то вроде стыда за всю аристократию чохом усилилось многократно. Канцлер уселся на своё привычное место, прокурор сдвинулся на несколько кресел дальше, маршала было не видно и не слышно, герцог Наджел расположился в кресле Марбелла, рядом с пустующим местом короля. Шеф шпионов не пришёл вовсе — оплакивает промах или чинит козни, мелькнуло у Марбелла в голове — не было и ещё кое-кого из принятых при дворе, зато вокруг Наджела вдруг оказалась целая толпа его родни, какие-то захолустные барончики с капелькой благой крови, уже давным-давно сошедшей на нет. Главными из этой банды кандидатов на капельку власти смотрелись двое сыновей Наджела — молодые люди слащавого и жестокого вида, с такой же бабьей неопределённостью черт, как и у их папаши.

Марбелл, не торопясь, подошёл к столу и сел в королевское кресло.

На миг все онемели от его выходки — только прокурор Шодар воскликнул поражённо:

— Да ты, некромант, с ума сошёл!

Марбелл рассмеялся.

— Да что там, благородные мессиры! Всё равно вы нарушили регламент. Разве место, которое сейчас занимает каждый из вас, имеет какой-то смысл? И Совет-то не имеет смысла — нет короля. Так к чему волноваться?

— Выбирай выражения, проклятый! — спесиво заявил Наджел. Он выглядел парадно, и украшений на нём было даже больше, чем он таскал обычно.

— Будто я тут один проклятый, — усмехнулся Марбелл. — Голос у вас прорезался, мессир герцог — кто бы мог подумать, что вы такой громкий…

— Ты, урод! — начал старший сын Наджела, но его перебил канцлер.

— Прекрасные мессиры, — сказал он строго, — оставим пустяковые счёты. Места в Совете распределить ещё успеется — сейчас надо говорить о главном. Мы все хотели выслушать мессира Шепфорда, который загнал лошадей ради государственной пользы.

Опальный камергер Бриана, сухая мумия, знающий, очевидно, чересчур много, поднялся на самом дальнем конце стола: он сводил счёты и, похоже, был единственным, кого не занимал собственный статус.

— Они приехали в Малый Замок вечером, затемно, — сказал он с отвращением. — Король, а с ним два щенка, один — с клеймом ада, и девчонка из Златолесья. Их сопровождали златолесские солдаты. Они собирались устроить в подвале Малого Замка какой-то адский обряд — проклятый собирался, даже не скрывал, по приказу короля, само собой. Я останавливал, но меня не послушали. Я поехал сообщить обо всём мессиру Дамьену, честному и верному человеку — и весь этот кошмар застал меня в дороге. Не знаю, что они сделали — но ведь всем очевидно, что ничего хорошего. Призывали демонов, ясно.

Не сомневаюсь, что ты хорошо осведомлён о том, как призывают демонов, подумал Марбелл.

— Король, призывающий Те Самые Силы, может быть низложен, — торжественно изрёк Наджел. — Мы как высшая знать Святой Земли…

Его перебил громкий и бесцеремонный хохот Марбелла.

— Прекраснейший мессир, пощадите! — взмолился некромант, — уморите со смеху! Не рассказывайте сказок хотя бы членам Совета! Вся Святая Земля, до последнего нищего на базаре, знает, что договор с адом заключил ещё покойный Бриан, а Алвин после того договора и сам был демоном — ему и заключать-то ничего не надо! Такие вещи крайне тяжело скрыть — они сами собой вылезают, как шило из мешка…

— Да как вы смеете! — возопил Наджел в негодовании, столь же праведном, сколь и фальшивом. — Если даже это и так, то моя семья понятия об этом не имела! Никто из моего рода не стал бы служить демону!

— И я не знал, — бухнул маршал и вызвал у Марбелла новый приступ веселья, а у Совета — новый приступ негодования.

— Хватит, мессиры! — рявкнул Дамьен, очень понравившийся Марбеллу в этот миг. — В наивность будем играть потом. Некромант здесь для того, чтобы прояснить положение дел. Жив ли король. Что ждёт королевство. Что именно это был за обряд. В конце концов, он эксперт по части грязных дел, а любой из аристократов может лишь смутно догадоваться и довольствоваться слухами. Сделайте милость, Марбелл, отнеситесь к своей роли серьёзнее.

— Да уж куда серьёзнее, — усмехнулся Марбелл, чувствующий неодолимое желание положить ноги на стол. — Конечно, я знаю. Большую часть того, что надо знать, по крайней мере. С чего начать?

— Алвин вызывал демона? — спросил Наджелов сынок.

— Нет. Он, хоть и бездушный, но простец, сознательно общаться с адом не способен. Демона вызывал мальчик, которого в храме подстрелили люди Холана.

— Зачем? — спросил Дамьен. По тону чувствовалось, как сильно его интересовал этот вопрос.

— Расторгнуть договор, — Марбелл пожал плечами. — Разве не очевидно?

Наступила гробовая тишина. Совет переваривал информацию, пытаясь решить, как к ней относиться. Марбелл молчал и ждал.

— Душу вернуть? — спросил маршал. — Так в чём беда?

Его тут же заткнули и пригвоздили к месту убийственными взглядами.

— Король жив? — спросил Наджел, которому было заметно не по себе.

— Который? — спросил Марбелл беззаботно. — Благой — жив, очевидно, что ему сделается. Для адских сил он неуязвим, другое дело — для людей… Алвин — не знаю. Душа — штука опасная. Не представляю, как на него подействует… Но хоть один король да жив, точно. А может, и оба — чем ад не шутит.

— А зачем стране два короля? — тихо спросил прокурор.

— Тем более, таких! — громогласно дополнил Наджел.

— Каких «таких», драгоценный мессир? — ласково спросил Марбелл. — Не от мира сего? Так ведь демон вас устраивал, не так ли? Или вы принципиально против благого?

— Ладно-ладно, — перебил старший сын Наджела, чьё имя Марбелл никак не мог вспомнить. — Святая Земля обнищала вконец, на пороге войны, казна пуста — всё это демоновы проделки, фактически преступление. Алвин должен быть низложен, адской твари на троне Святой Земли не место. А кто этот «благой» — ещё надо прояснить. Уверен, что ловкий самозванец. Всё это — объявить народу, лжекоролей — арестовать и судить обоих. Логично, батюшка?

Герцог Наджел важно кивнул. Совет одобрительно молчал.

— Мой ребёнок родится со дня на день, — сообщил Наджелов сынок. — По приметам и знамениям выходит, что будет мальчик. Чистое безгрешное создание, которое будет представлено Господу в храме Святой Розы — а никто из нас на власть и не претендует…

— Я так и думал, — сказал Марбелл. — Как всё это весело, в сущности… Служить демону — выгодно, чего уж. Душа королю только мешает, как милейший мессир Дамьен как-то сказал — что ж, верно. Я сам пытался Алвина отговорить… грешен, надеялся, что доживу до его естественной смерти — не заживаются бездушные-то — и подниму его в качестве Того Самого. Настоящего. Вот тогда бы был король — всем королям король, навечно, а того, что я бы получил с этой операции, вам, простецы, даже не представить. Вы бы для него кормом были, плесень.

— В-вы… — заикнулся Наджел, но осёкся под взглядом некроманта. Остальные молчали, и глаза у Совета были, как блюдца.

— Да, — покаянно продолжал Марбелл. — Не вышло. То-то мне порой казалось, что в Алвине что-то человеческое теплится, еле-еле, но всё-таки… ну и всё. С душой — конец ему, ясное дело. Своей истинной силы он так и не узнает, бедняга. Теперь ад ему не защита, а Господь — когда он кого спасал? Вы его теперь живьём сожрёте, прекрасные мессиры, тут и гадать не о чем. Жрите — но без меня. Я уезжаю. Я, мессир Дамьен, свой гонорар отработал — ничего не утаил. А вы, мессир, как вас, — обратился он к сыну Наджела, — сходите на Бриана посмотреть, пока его готовят к похоронам. Сходите, интересно. И поучительно…

— Сжечь бы тебя, сволочь, — сладострастно и мечтательно прошипел Наджел.

— Монахи заняты, — хмыкнул Марбелл и поднялся, но тут в Зал вошёл лейб-шпион, явно подслушивавший за дверью и выжидавший подходящую минуту.

— Не спеши, некромант, — сказал он, улыбаясь. — Не стоит.

— О, Холан, ты опять? — удивился Марбелл. — Да отвяжись ты от меня, пристал, как репей…

— Вы, мэтр Марбелл, в Междугорье собрались? — спросил Холан весело. — Вам там обрадуются. Вы ведь украли из фамильного склепа труп юной баронессы Агнессы Междугорской, что-то алхимическое сделали с этим бедным телом и возите его с собой. В сундуке. Для гнусных удовольствий, надо полагать. От чего она умерла, кстати?

Марбелл глотнул воздух ртом.

— Ты рылся в моих вещах…

— О, да, я рылся, — ещё веселее продолжал шеф Тайной Канцелярии. — Скажи слово, шевельни пальцем, убей меня или хоть попытайся — и история твоих похождений будет известна всему Северу. Я позаботился. Тебя затравят, как оленя. Как перспектива?

— Ты мог бы сказать всё то же самое с глазу на глаз, — медленно сказал Марбелл, с трудом взяв себя в руки. — Теперь разболтает кто угодно, любая титулованная мразь из Совета…

— А ты веди себя любезно, — улыбнулся Холан. — Не заводи врагов, будь почтителен. Ты — отличный алхимик, да и услуги некроманта могут понадобиться… новому государю… тебе могли бы простить мелкие шалости.

Марбелл взглянул на канцлера: канцлер благостно улыбался.

— Ладно, мессиры, — сказал Марбелл кротко. — Ошейник вы на меня надели. Как я забыл: при дворе Святой Земли можно воровать золото пудами, убивать не возбраняется, даже приветствуется, грехи помельче и вовсе не в счёт — но, чрево ада, ни в коем случае нельзя иметь необычные наклонности в постели. Убивать живых девиц куда предпочтительнее, чем любить мёртвую…

— Фу, — сморщился канцлер. — Хватит уже, некромант, а то всех стошнит. Тут будут терпеть тебя и твой этот труп, но не смей слишком много мнить о себе — и ты смертен.

— Я это понимаю лучше вас всех, — с горечью сказал Марбелл и вышел.

* * *

Разгружать экипаж было тяжело и тошно. От мысли, что Холан раскрывал сундук и, быть может, трогал погаными лапами Агнессу, Марбелла мутило.

Он заперся в своих покоях, вынул Агнессу из сундука и вымыл в лавандовой воде с ног до головы, а потом переодел в чистую сорочку. Не раздеваясь, лёг рядом с ней на постель поверх одеяла, обнял, прижался щекой к её груди, попытался успокоиться.

Грязные сволочи. Простецы поганые.

Себе разрешают всё. Убивать для забавы. Растлевать детей и девиц. Присутствовать при пытках. Насиловать. Аристократическая норма. Но плебею…

Мой шедевр, бедная девочка, что они понимают в таких делах, думал Марбелл в состоянии, близком к отчаянию.

— Воображают, что я из похоти убил бедную баронессочку, из которой сделал тебя… — шептал он, гладя Агнессу по голове. — Им это очень понятно — убийство из похоти. Но ведь ты-то знаешь, что у неё не затворялась кровь, она неудачно порезалась — не я в том виноват… просто случайно увидел гроб в храме… Ей ведь больше не нужно это тело… никому, кроме меня, оно больше не нужно, даже родственникам…

Кадавр привычно отозвался на горе хозяина: веки Агнессы дрогнули, шевельнулись пальцы, будто она хотела ответить на ласку. Марбелл прослезился от умиления.

Никто из простецов — и уж точно не гнусный Холан — не был способен оценить масштабы труда, превратившие простого кадавра в произведение искусства. Алхимические составы, уничтожившие запах разложения и его самоё. Ритуалы, изменившие тело, ритуалы, обучившие кадавра реагировать на некроманта так, как должно… В сущности, прекрасная кукла, сделанная из банального мертвеца — и чуточку движимая чувствами своего господина.

Ну да, Марбелл не любит живых женщин. К чему врать о чувствах к душе, когда интересует только тело, а мелкая женская душонка портит всё, что возможно — болтовнёй некстати, враньём, сплетнями, изменами, жалкой жестокостью… Кадавр идеален: совершенное тело, движущееся ровно столько, сколько надо. Молчаливое, чрево адово! Лучшая из женских добродетелей.

И что, это страшнее, чем обычно делают простецы с треснувшими душами? Думая о вельможах из Совета, об их расфуфыренных и зарёванных жёнах, об их метрессах, детках, челядинцах, об их замках, конюшнях, экипажах, чистокровных жеребцах, бриллиантах внасыпку, как стеклянные бусы, золотом шитье, от которого одежда становится неподъёмно тяжёлой, об их самодовольстве, глупости и недальновидности, обиходной жестокости и презрении к плебсу, Марбелл чувствовал, как ярость поднимает Дар и кипятит кровь.

Лучше уж коронованный демон. Бедный, бедный щенок, думал Марбелл, с удивлением отмечая, что его печалит отсутствие Алвина. Жаль его, что ли. Непосредственный. Ребёнок. Жесток по-детски, наивно, безрассудно. Да и не виноват в том, что его милый батюшка-регент отдал его аду, чтобы четырнадцать лет грабить страну, сидя на троне… Сам Бриан души не продавал — отдал её даром, даже не заметив. И вся эта благородная кодла, Дамьен, Холан, толпа подхалимов и лизоблюдов, Наджел, оказывается, решивший, что, после кровавого кошмара, учинённого Брианом, ему всё позволено, вплоть до трона…

— Ничего, — шептал Марбелл в душистые кудри Агнессы, — ад возьмёт со всех. Он всегда берёт, он обязательно берёт, рано или поздно. А если он не возьмёт с вас, ничтожества — то возьмёт с ваших детей — и никому мало не покажется… Святая Земля… ох, не смешите меня! Что, кроме легенд, тут осталось от святости-то?

Глядя на розовую от ледяного холода луну, Марбелл решил, что уедет непременно. Не в Междугорье, конечно, где уже пару сотен лет преследуют проклятых, как крыс и, без сомнения, ищут и его. Да и на Севере свет клином не сошёлся — есть Чёрный Юг, потрясающие алхимические и магические тайны, тропическая экзотика. Золото в ходу везде… а может, найдётся титулованный меценат, можно будет продолжать научную работу.

Марбелл задремал только под утро, и ему снились тяжёлые тревожные сны. Огонь. Марбелл пытался выбраться из горящего дома, вокруг рушились перекрытия и балки, пламя выло и гудело — выхода нет, и вот-вот обвалится кровля…

Проснувшись в поту и с больной головой, ещё затемно, Марбелл успел подумать, что страшный сон — это своеобразное отражение вчерашних событий, безвыходной или почти безвыходной ловушки — но тут в дверь спальни постучали. Сперва деликатно, потом забарабанили кулаком.

Совсем потеряли остатки уважения.

Марбелл тихо поцеловал Агнессу в висок и осторожно уложил в сундук. Хватит им, насмотрелись. В дверь колотили.

— Что надо? — рявкнул Марбелл раздражённо. — Уже не подождать рассвета?

— Мэтр Марбелл, — проблеял за дверью дежурный лакей, — вас срочно зовут в Зал Совета…

— Да срань же Господня! — выругался Марбелл, сдёргивая с кресла рубаху. — Что им не спится, ни днём, ни ночью от них нет покоя…

— Очень срочно, — виновато прогнусил лакей. — Драконы.

— Что?! — Марбелл принялся в лихорадочной спешке натягивать одежду. — Вот этого ещё не хватало. Ну, будет жарко. Гори-гори ясно, чтобы не погасло…

Он взбежал по лестнице в любимый покой Алвина. С башни открывался отличный вид на дворцовую площадь, седую от инея, в свете фонарей, окон и тающей луны. На свадебной арке, всё ещё увитой цветочными гирляндами, превратившимися на морозе в хрупкий фарфор, сидел дракон.

Его грациозное серебряное тело сияло в предутренних сумерках. Словно поймав взгляд Марбелла, дракон потянулся, как птица, на миг расправив широченные острые крылья, встряхнулся — и снова принялся пристально смотреть на дворец.

Марбелл, цепенея, поднял глаза и увидел, что в сереющем утреннем небе кружит ещё с пяток драконов — высоко, но правильные круги они нарезают именно над дворцовой площадью. Пара драконов сидела на крыше здания Тайной Канцелярии, прямо на карнизе, рядом с каменными горгульями — будто серебряные горгульи. Марбелл с оторопью ужаса понял, что на дворцовой крыше, очевидно, тоже сидят драконы.

Он никогда не видал столько сразу — да и никто в столице не видал, насколько Марбеллу было известно. В последнее время, с тех пор, как Алвину захотелось ручного дракона и как одного привезли из предгорий, в небесах над городом они иногда появлялись — но вот так, по десять, а то и больше, зараз?!

Для того, чтобы спалить город дотла, хватит одного-двух.

Спускался в Зал Совета Марбелл тоже бегом. Сердце бухало о рёбра — но страх не заглушал злорадства, упоительного, как любовный экстаз. Заставили, значит, некроманта остаться? Ах, как насмешлива судьба, благородные мессиры!

Его ждали. Тёплый свет свечей скрадывал бледность лиц, но углублял тени — и Марбелл отлично рассмотрел жуткие синяки под глазами вельмож. Наджел постарел лет на десять. У канцлера тряслись руки. Сынок Наджела рвал на части носовой платок. Только маршал бодрился — но не очень убедительно.

— Наконец-то! — воскликнул Дамьен. — Вы крепко спите, Марбелл.

— Когда город и мы все в опасности, — проблеял Наджел точно так же, как и дежурный лакей, даже жалобнее.

— А что, собственно, произошло, мессиры? — спросил Марбелл, приподняв бровь. — Ну, драконы… что им надо, конкретно?

— Конкретно?! — Дамьен воздел руки. — Марбелл, я был вынужден разговаривать… с драконом, — и некромант отчётливо услышал за словами тщательно замаскированный ужас. — Они желают видеть короля.

— О! И что вам мешает предоставить им желаемое? — Марбелла снова понесло. — Мессир, как вас там, — обратился он к сыну Наджела, отдирающему от платка полосу драгоценных кружев, — вы можете себя проявить. Вы же вчера бодро претендовали на трон?

Вчерашний претендент в короли вжался в кресло.

— Моё имя — Шандор, мессир, — огрызнулся он.

— Прекрасный мессир Шандор, ваше будущее величество, вы не ответили, когда намерены побеседовать с драконами о природе власти? — улыбнулся Марбелл. — Надо же узнать, что им нужно.

— Я не… не пойду, — Шандор честно попытался говорить если не величественно, то хоть громко.

— Он не пойдёт, — встрял Наджел. — Он же не король… пока…

— А кто же спасёт город, мессиры?! — патетично спросил Марбелл. — Где храбрецы и герои? Вы-то, великолепный мессир Дамьен…

— Я не король, — буркнул канцлер. — Он не пожелал со мной разговаривать — и слава Богу. Постойте-ка там, на ветру, когда драконы пялятся сверху…

— И что ж? — спросил Марбелл с весёлой яростью. — Желающих пристроить задницу на трон полно, а желающих вести себя по-королевски, когда это необходимо, нет?

— С чего бы мне желать быть убитым этими монстрами за того дракона, которого Алвин замучил?! — возмутился Шандор, но вышло слезливо. — Я не должен отвечать за его грехи — он вообще демон!

— Есть такая занятная штука — преемственность власти…

— Марбелл, — взял себя в руки канцлер, — вас позвали не за этим.

— Да-а? А зачем?

— Вы ведь некромант, — сказал Дамьен, резко теряя уверенность в себе. — Вы можете убивать на расстоянии…

— О! Я должен истребить этих драконов, которые прилетели побеседовать с государем? И как вы это себе представляете? Драконы — не люди, мессир. Драконы — воплощение стихии огня, фактически — элементали, демоны, но при том живые существа. Я не могу применить к ним смертную магию.

— Но почему? — удивился маршал.

— А как вы думаете, почему некромантов жгут, мессир? И почему почти никто из нас не может поднять сожжённый труп? Огонь — враждебная смертной магии стихия, неподвластная мне стихия.

— Но того дракона вы же держали, — напомнил канцлер.

— И он улетел. Вырвался. Полуживой. Я отлично его держал.

— Но вы должны нам помочь, спасти город…

— Я?! Вы шутите, мессиры. Я ничего и никому не должен. Вы шантажом заставили меня остаться, а теперь требуете, чтобы я для вашего удовольствия стал богом и отвёл катастрофу одним щелчком пальцами? Нет, даже не шевельнусь — потому что в любом случае не смогу, я не бог. А вы — жители Святой Земли, вы — её власть, её аристократия, благая кровь, как там дальше. Вот и дерзайте. Спасайте, выручайте, ваше это дело, прекрасные мессиры — я-то всего-навсего проклятый, чужак, плебей и лекаришка. Мне не по чину.

— Ты слишком много себе позволяешь, — прорезался Холан.

Марбелл зевнул ему в лицо, не прикрыв рта рукой.

— Хочешь сообщить всему свету, что я сплю с мертвецом? Изволь. Всё равно мы все сгорим. Вы ведь понимаете, что они хотят, эти птахи? Ну вот. Можете наслаждаться последними часами жизни, а я пойду выпью вина. Надеюсь умереть в добром расположении духа.

Он вышел из Зала Совета, насвистывая — и для этого даже не пришлось притворяться. Холан догнал его, хотел схватить за плечо, но вовремя отдёрнул руку:

— Да побойся же Творца, некромант…

— О Творце вспомнили… молодцы. Молитесь и кайтесь.

— Посоветуй хоть что-нибудь, сука! Кроме тебя вообще никто не имел дела с нечистью!

— Посоветовать? Извольте. Пошлите людей в Малый Замок. Король-то — Алвин, как бы вы ни тужились тут, вот и доставьте сюда Алвина. А если Алвин мёртв, покажите им благого. Всё лучше, чем этот… как его? Выродок Наджела.

Лейб-шпион покачал головой, но больше не пытался остановить Марбелла.

XII

Алвину тоже не спалось этой ночью. Он сидел на подоконнике своей спальни в Малом Замке и смотрел в небо. Никак не мог насмотреться.

Никогда там не было ничего интересного. Никогда взгляд Алвина не привлекали звёзды, эти шляпки гвоздей, вбитых в небесный свод. Небо казалось плоской крышей мира; за ним не было ничего или были скучнейшие райские кущи — это Алвина не интересовало ни секунды.

До вчерашнего вечера.

После ужасного обряда что-то странное случилось с его зрением: оно стало ненасытным и обрело свойства, которых не было раньше. Алвин посмотрел вверх, потому что все посмотрели — и был потрясён открывшейся взгляду бездной, живой дышащей глубиной, в которой холодные звёздные искры горели, как маяки на далёких берегах. Мир стал неописуемо просторным. Никакой крыши. Никакого предела. Это ощущение хотелось повторять и повторять — много-много раз.

Это ощущение хотелось запомнить навсегда.

Через стекло было хуже видно, но видно. Зелёная звезда качалась над луной в розоватом мареве мороза, переливалась, мерцала… Алвин смотрел на этот неземной свет и думал.

Очень хорошо думалось. Никогда раньше так не думалось.

Алвин, сосредоточься. Как это всегда было тяжело — сосредоточиться. Как было тяжело наедине с собой. И вот — один, а мысли приходят и складываются сами. Звезда виновата — или душа?

Эральд и Сэдрик спали на постели Алвина, полуодетые. Рыжая, свернувшись клубком, вообще не раздеваясь, укутавшись в плащ, дремала на диване, как кошка. Для девицы неприлично спать в одной комнате с мужчинами, но Алвин слишком хорошо знал, как устроен Малый Замок: потайные ходы вели почти в любой покой. Алвин сказал об этом — принцессу побоялись отсылать.

Да какое значение имели приличия — после того, что они все пережили…

Алвин отводил взгляд от звезды, чтобы посмотреть на союзников. «Отличный момент прикончить некроманта, — шептал давным-давно знакомый внутренний голос. — А Эральд избавится от тебя, как только займёт трон — избавится, избавится… Чего ты ждёшь? И Рыжая окажется в полной твоей власти — ты же хочешь?»

Голос ада. Интересно, гадал Алвин, настанет ли момент, когда я перестану это слышать? Я ведь не могу об этом не думать. Это — как шрам: рана зажила, но шрам не сойдёт никогда.

Не хочу, думал Алвин. Он не хотел даже ДО того, как в него впустили этот свет — и стало тепло. Только никак не мог понять, с чего началось и когда точно. Тогда ли, когда Эральд спросил, больно ли ему? Или — когда некромант заявил, что не собирается его убивать? Или ещё раньше, когда Рыжая спросила, зачем он пытается превратить ласковую невесту в кусачую зверушку?

В любом случае — с их прихода. С этих троих — с капли тепла в холоде и темноте. Теперь хочется, чтобы тепла стало больше — но как это сделать?

Алвин смотрел на них, как смотрел в небеса. Такое же завораживающее зрелище.

Эральд. Спит, как младенец, почти беззвучно. Претендент на престол. Соперник. Что будет с Алвином, когда права Эральда признают все? Казнят? Запрут в крепость, пожизненно? Сошлют? Постригут в монахи? «Алвин, я не хочу ничего плохого для тебя. Даже если меня и признают королём, что ещё вовсе не факт — ты же понимаешь, насколько это ничего не меняет? Всё, я уже сделал то, что должен был: теперь у тебя душа и выбор, ад не сожрёт Святую Землю. Если мне придётся уйти — уйду с лёгкой душой». Нет, не уходи. Ведь если ты и подаришь жизнь и свободу, то другие не позволят принять такой немыслимый дар. Те, другие, кто знает близко, кто знает давно — не позволят, отомстят. Ладно, смирился. Только не уходи, пожалуйста. Постой рядом с эшафотом, брат, даже если больше всё равно ничего не сможешь.

Сэдрик. Дышит тяжело, иногда коротко стонет, если неловко повернётся. Проклятый. Урод, хам и свинья, товарищ и побратим — удивительно, что такое возможно. Как же ему должно быть больно, пламя адово… а у Алвина нет королевского дара, совсем, хоть холуи отца и распускали слухи годами. Нечем заплатить за ужасную работу — за душу для твари… У Алвина уже совсем ничего нет, а душа — хоть на одну ночь — такая радость… И ты не уходи тоже. Марбелл не стал бы заслонять меня от пули собой, я понял, что ты собой представляешь.

Сэдрик защищает короля, как вассал должен защищать короля. Вассалы Алвина — не таковы; Алвин не настоящий король, адская подделка. И не был настоящим.

Но — как жить, если не королём? Алвин был королём с пелёнок. Каково ему будет теперь — простым смертным, низложенным, развенчанным? Может, эшафот — к лучшему?

Джинера. Теперь уже чужая невеста. Как это… обидно. Нет, не хочется ломать, не хочется заставлять кричать и, похоже, не захотелось бы убить потом. Их ведь хочется убить потом, потому что потом делается нестерпимо противно, гадко от них, от себя, от мира — а ад шепчет, что виновата девка. Девка — не король же сделал что-то не так.

Но не Джинера. Не уходи и ты. И платок я тебе не отдам, прости. Я отлично знаю, какое мерзкое зрелище — парень, распустивший сопли — король, распустивший сопли. Твой платок я оценил. Ещё бы обняла меня, хоть один раз. Чужая невеста, я всё понимаю. К тому же он благой и ты благая в своём роде, я чувствую.

Алвин вздохнул. Не будет, ничего не будет. И глупо просить «не уходи» тех, кто, скорее всего, через несколько дней будет присутствовать при твоей казни. Эральд просто не понимает, мрак и лёд всех этих лет не умещаются в его голове. Он попытается вступиться перед Советом — а Совет расскажет ему, и ему будет нечего ответить.

Хотелось тепла, хотелось. Вот и тепло, рад? Так ненадолго…

Голос ада снова шепнул: «Ну, нож-то при тебе… Ты ведь знаешь, куда».

Алвин скорчился на подоконнике, закрыл уши ладонями — тщетно: голос не извне, изнутри. Ну давай, сделай. Недолго порезвился. Полюбовался на звёздочки — хватит с тебя. Вернул душу — убей её. Всё равно не по тебе. Не твоё. Ты не привык. Тварь. Убийца.

Алвин взял с подоконника нож, чародейский нож Эральда. Удивительная штуковина, множество лезвий, дико острая. Выщелкнул самое длинное лезвие. Снова потекли слёзы — больно, больно, всё — обман. Не бывает так, чтобы совсем не больно, от души бывает ещё больнее, чем без неё.

«Давай, — прошелестел ад. — Убей или умри. Узурпатор. Трус. Слюнтяй. Сопляк. Хочешь, чтобы тебя не просто казнили — хочешь, чтобы повесили, правда? Чтобы вздёрнули на рыночной площади, как бродягу, который удушил нищего за грош?»

Эральд, подумал Алвин, проснись. Пожалуйста.

Его брат спал. Лунный луч — на спокойном лице.

«Если тебе всё равно падать в грязь — то хоть отомсти, — вкрадчиво шепнул ад. — Может, завтра тебя пристрелят или заколют солдаты Рыжей — но ночь-то твоя. Прихвати их с собой. Если бы не они…»

Пальцы сжали нечеловечески удобную рукоять.

«Вылитый отец, — сказал незнакомый голос внутри. — Точно такая же трусливая, жестокая и подлая дрянь, как Бриан. Тупая к тому же. Удивительно, почему он тобой не гордился».

Алвин выдохнул — и чуть не рассмеялся. Ох, вот. Это уже не ад. Что это, кто? Творец? Или душа?

Удушье отпустило. Алвин тронул лезвие ножа — и оно с тихим щелчком вошло в паз. Некромант сказал: теперь есть выбор. Выберем правильно. В дерьме мы уже плескались достаточно. Не стоит лезть туда снова.

Даже если виселица на рыночной площади — пусть. Алвин был паршивым королём — но королём Святой Земли. Он не трус и будет вести себя достойно.

Алвин вытер лицо платком Джинеры, чувствуя её запах на тонкой ткани. Услышал тихий стук — и цоканье крохотных когтей по мозаике пола.

До его ноги что-то дотронулось.

Алвин посмотрел вниз. Белая шавка стояла на задних лапах, а передними упёрлась в его икру. Алвин шевельнул ногой — и собачонка упала на все четыре, завиляла хвостом, свернула язык трубочкой, глядя снизу вверх.

— Что надо? — шёпотом спросил Алвин. — Иди к Рыжей спать!

Но собачонка не убралась, осталась. Снова встала столбиком, уже не опираясь на ногу Алвина, помавая передними лапами в воздухе.

— Ты чего? — удивился Алвин. — Спать иди. Ты что, голодный, что ли? Вроде, что-то жрал…

Шавка и не подумала уходить. Алвин спустился с подоконника, присел на корточки.

— Сейчас укусишь, — сказал он. — Вы все, гадёныши, кусаетесь, — но протянул руку, преодолевая некоторое внутреннее сопротивление. Если псина укусит, Алвин её пнёт — а пинать шавку Рыжей не хочется. Неправильно.

Но собачонка потянулась к руке и принялась внимательно обнюхивать пальцы, будто дело делала. Несколько раз прикоснулась к коже носом, неожиданно холодным и мокрым. И вдруг лизнула.

— В смысле — не укусишь? — спросил Алвин.

Собачонка села напротив.

Алвин сгрёб её в ладони — а она и тут не попыталась укусить. Сидела у него в руках, как алебастровая фигурка… но очень отличалось от алебастра её тёплое шерстяное тельце. Пальцы Алвина, запутавшись в шерсти, нащупали тоненькие рёбрышки; под ними часто билось крохотное сердце.

— Ты живой, как и я, — прошептал Алвин совершенно неожиданно для себя самого. — И такой же уязвимый дуралей… Любая сволочь может убить походя… Вряд ли ты что-то соображаешь, но тебе, наверное, тоже не хочется умирать… бывает больно, а, псинка?

Псинка взглянула ему в лицо, насторожив уши — и принялась старательно лизать его палец. В Алвине снова проснулась та же ненасытность зрения, осязания, слуха: новый взгляд отметил множество удивительных вещей, никогда не замечаемых прежде. Потрясающее совершенство маленькой головы, такое точное расположение белых шерстинок на носу, будто Творец шёлком его вышивал, тёплые и тоже шёлковые уши, чуткий нос тончайшей работы, нежный-нежный язычок-лепесток, глаза, про которые хотелось сказать «агатовые», но холодный камень не сравнивался с живым зрячим блеском…

А пнуть — будет мерзкий шматок холодного мяса, замызганного мозгом и кровью. И никакой часовщик, никакой механик не починит; даже если некромант возьмётся поднимать мёртвую тушку — всё равно это будет лишь движущееся мясо, безобразное и безжизненное мясо…

Алвин сел на пол, прижав к себе собачонку. Она лизнула его мокрую щёку.

Ох. Ничтожное существо, девичья юбочная шавка-игрушка, от которой никакой пользы — ни на охоту, ни крыс ловить, ни охранять… Живое, чего-то боится, от чего-то приходит в смешную ярость, хочет есть или пить, вдруг проявляет странное дружелюбие к человеку, который мог бы свернуть ему головёнку одним движением руки… такое вот несуразное и совершенное Божье создание… А если подумать о человеке?

О том, как они совершенны. Эральд, Сэдрик, Джинера… нет сил пока думать о других — но ведь и этих хватит. Ты, кажется, хотел воткнуть брату под ребро его собственный нож? Чтобы больше никто никогда не смеялся в ответ, когда ты пытаешься его оскорбить — будто это всего лишь глупая детская шуточка?

И странно же думать о том, как совершенна Джинера. Не то тело, какое вызывает моментальный приступ желания — но если смотреть этими, новыми глазами… Алвин до крови прокусил губу: лицо Джинеры встало перед внутренним взором с той чёткостью, какая порой случается в сновидении. Ни мгновения не бывает никаким, как у многих женщин из высшего света — всё время меняется, мерцает, как огонь… Рыжая, рыжая. Если бы она обняла хоть раз, сама, без принуждения или даже просьбы, принять смерть, смириться с ней было бы гораздо легче.

На постели шевельнулись. Алвин поднял глаза — и встретился взглядом с некромантом.

— Пусти собачонку, не мучай, — шепнул Сэдрик.

— Я не мучаю, она сама лезет, — виновато пробормотал Алвин, почему-то страшно смутившись, поставил шавку на пол и оттолкнул от себя — но она подошла снова. — Тебе плохо, что ли? Болит?

— Чешется, чрево адово, — Сэдрик облизнул губы. — Тут вода есть?

— Вино. Будешь?

— Лучше воды.

Алвин кивнул, поднялся с пола и вышел из спальни. Крохотная услуга — глоток воды — за возвращённую душу. Пустяк.

В крохотной гостиной, куда выходила единственная дверь спальни, горели две свечи в бронзовом шандале — там дежурили златолесские солдаты. При виде Алвина они поднялись со стульев, но он жестом позволил им сесть. Как же странно, что нас охраняют возможные враги, мелькнуло в голове — и тут же вспомнились древние легенды. Никогда златолессцы не были врагами Святой Земли. Древний союз и военная помощь.

И тихий голос ада.

И распластанное мясо. Крохотная гвардия Златолесья. Резня.

Ограбить безоружного союзника, пырнув его ножом. И ведь не казалось подлым. Прав тот, кто силён и вооружён, а казне нужны деньги…

Алвин налил в кубок воды. Внутри него что-то корчилось в конвульсиях.

Заслуживаю виселицы, чего уж.

Подходя к дверям с кубком, Алвин услышал за ними тихие голоса. «Измена!» — заорал ад внутри головы раньше, чем Алвин успел что-то понять. Чтобы как-то заткнуть этот голос, Алвин поставил кубок и врезал себе по щекам, с двух сторон. Стало немного легче, мысли чуть прояснились — и он вошёл.

Обмер.

На краешке постели сидела лунная дева-призрак. Алвин мотнул головой — и тут же сообразил, что это просто молодой вампир. Мирно беседующий с некромантом — ни защитной магии, ни цепей, ни серебряного ножа у Сэдрика не было.

Вампир, увидев Алвина, бесшумно поднялся и растворился в густых сумеречных тенях. Сэдрик обернулся.

— Ты пить хотел, — сказал Алвин, у которого тоже пересохло во рту.

Сэдрик кивнул и жадно выпил почти всю воду; Алвин допил, взглянул вопросительно.

— Это — Нельга, — сказал Сэдрик. — Молодая ещё, но подрастёт. Постеснялась при тебе заходить. Нам в столицу надо, Алвин.

— Темно же ещё, — Алвин взглянул в окно, где луна лишь начинала белеть. — Я думал, часы били раза четыре…

— Шесть, — сказал Сэдрик. — Надо. В городе драконы. Хотят разговаривать с королём — не знаю, с тобой или с настоящим государем, но факт: не поговорят — сожгут город к бесу лысому. Жаль государя будить, уже несколько ночей спит урывками — а надо.

— Я уже не сплю, — сонно сказал Эральд, улыбнулся, потянулся и зевнул. — Я всё слышал. Ты как себя чувствуешь, можешь ехать?

— Руку дай. С тобой я куда угодно могу. И когда угодно.

Алвин слушал, и внутри у него стыл острый кусок льда. Драконы. Мстители. Дурные амбиции. Зачем, зачем, во имя Творца и во имя ада, зачем было их трогать?!

С другой стороны, вдруг пришло в голову, лучше сгореть в драконьем огне, спасая столицу, чем быть вздёрнутым на рыночной площади.

— Вот что, — сказал Алвин, стараясь не замечать внутренние конвульсии. — Драконы — ко мне. Я и буду с ними разговаривать. Их не корона занимает, они хотят отомстить. Ну и пусть.

— Поговорим вместе, — весело сказал Эральд, хлопнув его по спине. — Ты гнусно, конечно, обошёлся с драконом, но я его выпустил, может, они это вспомнят, — и расхохотался, оценив Алвиново выражение лица.

* * *

В спальне замка было ужасно холодно. Эральд с тоской подумал, что горячий душ недосягаем, как райские кущи, а пить с утра тёплое вино с пряностями в попытке согреться совершенно не хотелось — он не привык. Хотелось кофейку, которого негде было взять, с бутербродом, который казался каким-то чародейским артефактом из другого мира.

Но Джинера предложила горячего молока с мёдом — и это пошло гораздо лучше. А хлеб, намазанный маслом, с ломтиком неожиданного, очень твёрдого, очень сухого и очень пряного сыра, поразил воображение союзников; все с удивлением попробовали. Они завтракали, почти как земные средневековые феодалы — сидя на громадной кровати, прижимаясь друг к другу и укрывшись одним одеялом, а за окном занималась ледяная розовая заря.

И надо было очень торопиться.

Сэдрику за ночь заметно полегчало, он выглядел лучше, зато Алвин казался совсем замученным — его лицо осунулось, как после тяжёлой болезни, и шикарные волосы висели сосульками.

— Ты что, совсем не спал? — спросил Эральд, глядя в его покрасневшие и ввалившиеся глаза.

Алвин кивнул.

— Не спалось. Сегодня — сперва драконы, потом, если переживём драконов, суд, а завтра — эшафот. И кровищи по колено, вот увидишь. Бедный низложенный последней ночкой, как полагается по канону, любовался Божьими звёздочками и думал, не заколоть ли тебя во сне. Так что — не мешай правосудию, благой, не рискуй. Со мной говорит ад.

Джинера ахнула. Эральд хотел ответить, но Сэдрик его опередил:

— Думал. Но не заколол бы. Я спал, государь, а это значит, что Дар спокойненько лежал, тлел, не горел. Ни один проклятый в одной комнате с убийцей не заснёт — я не чувствую, что ты опасен.

— Я убийца, — с бесстрастной миной возразил Алвин. — И своими руками убивал, и приказывал, — и потянул себя за воротник, будто чувствовал петлю на собственной шее.

— Или ад за тебя.

— Какая разница…

Эральд взял его голову двумя руками, повернул лицом к себе:

— Братишка, сосредоточься. Никакой казни. Никакой кровищи. Ничего такого не будет. Всё, дурдом закрыт, хватит. Будем убирать весь этот свинарник, наводить мосты, успокаивать и лечить. И хватит себя жрать.

— Так не бывает, — снова возразил Алвин. — Прости.

— Посмотрим. Всё, пора ехать. А то драконам наскучит ждать, и они решат напугать всех до икоты. И кто знает, что случится.

Кутаясь в плащи и застегнув куртки до подбородков, вышли во двор. Хрустящий хрустальный холод стоял, как вода, неподвижно — и иней покрыл всё, даже повисшие в безветрии золочёные королевские штандарты. Небо было прозрачно насквозь, луна была, как тонкая ледышка, звёзды угасли, а мир благоухал дынно, яблочно, ванильно — и даже запахи дыма и конского навоза казались в этом морозном благоухании прекрасными. Шаги, голоса, ржание коней — все звуки стали чётче и звонче, будто отняли от мира какую-то глухую затхлую подушку.

Дорога до столицы оказалась сказочно прекрасной. Лес, ещё вчера чёрный, как обугленный, в грязи оттепели, сейчас покрылся инеем сплошь, превратился в рождественскую открытку, синел и розовел в первых лучах зари — и острыми искрами поблёскивали ледяные грани. Дорога превратилась в стылое стекло, и копыта лошадей грохотали по ней со звоном, и гремели колёса кареты. Холод вычистил мир до стерильности, а иней украсил всё безобразное, скрыл всё ужасное — превратив в какую-то абсурдную новогоднюю инсталляцию даже труп на виселице в предместье.

Но этот труп выбил Эральда из немотивированной инстинктивной радости бытия. Магия кончилась — начинались будни без привкуса чудес. Ад ушёл, слился, как стоячая вода, оставив грязные и кровавые пятна; эти пятна ещё только предстояло отмыть.

Гонец из столицы встретился у городских ворот и пытался что-то передать в окно кареты. Алвин даже руки не протянул; он сидел, откинувшись назад, обхватив себя руками, с тем безучастным видом, какой случается от катастрофической усталости и такой же катастрофической безнадёги — и Эральду пришлось остановить карету и взять послание.

Подписанное канцлером, герцогом Дамьеном. Нижайшая просьба государю срочно прибыть в столицу, ибо столице угрожает опасность.

Роскошный титул: «Его королевскому величеству, прекрасному и всемилостивейшему государю Святой Земли» — но без имени.

— Кому-нибудь из вас, — хмыкнул Сэдрик, заглянув через плечо.

— Трус и подлец, — шепнул Алвин. — Ошибёшься — вздёрнут вместе с тем, к кому обратился, не подумав…

— Неважно, — выдохнул Эральд, бросив письмо на сиденье. — Вперёд, там посмотрим.

Карета, сопровождаемая златолесским эскортом, влетела в город.

Эральд с удивлением увидал, что город не просто проснулся — город поднялся, как поднимался по воздушной тревоге Ленинград военной поры. На улицах было слишком многолюдно — и слишком многие смотрели в небо. У подъездов домов стояли готовые к отъезду экипажи; многие из них были нагружены какими-то тюками и свёртками. Столица отнеслась к драконьей угрозе серьёзно — располагавшие ценным имуществом готовились в случае несчастья его эвакуировать, не располагавшие спозаранку подняли детей, и теперь те дремали в каретах и колясках, кутаясь в шубы и плащи.

Те, у кого не было ни имущества, ни колясок, просто стояли, глядя вверх, и ждали.

Из окна кареты Джинеры никто не мог видеть, что делается в небесах — но все поняли.

— А что, — спросил Эральд, — Святая Земля когда-нибудь воевала с драконами?

Алвин скрутился ещё туже и промолчал. Сэдрик пожал плечами.

— Никто не воевал с ними, государь, — сказала Джинера, обратившись к Эральду с наивной непринуждённостью, будто и для неё это было делом решённым. — Но есть легенда о том, как некий воин из Приморья убил драконицу. Драконы, если верить этой сказке, прилетели в его родной город: родич убитой вызвал воина на честный поединок, но брат воина застрелил дракона в затылок, пока тот беседовал с людьми, будучи в человеческом обличье. И тогда драконы сожгли город дотла. В угли.

Алвин обхватил голову руками, ему хотелось согнуться в три погибели. Сэдрик кивнул:

— Ну да. Драконы, говорят, могут жить только высоко в горах. Их там немного, они с людьми не воюют, но если кто из людей полезет — никому не покажется мало.

— Говорят, — продолжала Джинера, — что многих драконов убили из пушек. Но те, кто выжил, уничтожили всех обитателей города поголовно…

— Лучше меня одного, — глухо проговорил Алвин. — Всё равно мне конец.

— Алвин, не торопись, — сказал Эральд. — Ещё ничего не решено.

Кони вынесли карету на дворцовую площадь, и Ланн остановил их. Эральд увидел драконов, сидящих на дворцовых карнизах — и ещё один плавными кругами спускался с неба. Он летел, как чайка — распластав по встречному ветру широкие острые крылья.

Эральд снова был очарован. Он никак не мог отвлечься, перестать любоваться: драконы восхищали до дна души. Они не напоминали геральдических земных драконов, ни европейских, похожих на крылатых крокодилов или варанов в броне, ни вьющихся китайских змее-котов — скорее, птиц, но и птиц — не слишком.

У драконов было изящное и небольшое тело с грудью-килем, птичьи крылья, оснащённые вместо перьев острыми и длинными серебряными лезвиями, змеиный хвост с шипом-стрелой на конце, две мощных орлиных лапы и плоская голова с длинным загнутым клювом, украшенная чем-то, вроде хохолка или гребня. Вся эта живая конструкция, несмотря на внушительную величину — крупнее самого крупного орла, с размахом крыльев метра в два — казалась невесомо-лёгкой, но опасной и стремительной, как новейший самолёт-истребитель.

Увидев карету, драконы на дворцовой крыше расправили крылья, готовясь спланировать на площадь — и Эральд, успев сказать: «Ждите тут!» — на ходу откинул дверцу и бросился к ним навстречу. Когда драконы уже парили, спускаясь, и их товарищи сужали над площадью круги, Эральд вдруг увидел на сияющем боку одного из них короткую тёмную полосу.

— Гельринг! — закричал он радостно, взмахнув руками, как махал бы приземляющемуся планеристу. — Гельринг! Это ведь ты?!

Дракон коснулся земли и затормозил когтями по брусчатке. Когда он стоял на своих птичьих лапах, его голова легко доставала до груди Эральда. Дракон смотрел ему в лицо холодными синими глазами, приоткрыв клюв и завивая раздвоенный змеиный язык.

— Это ты, — сказал Эральд нежно. — Я узнал. Чудесный дракон, я так рад, что ты прилетел. Привет. Как твой бок? Ещё болит?

Дракон встряхнулся, отчего его на миг окутал вихрь серебристой пыльцы, и выпрямился в человеческий рост. Впрочем, даже сейчас никто не спутал бы Гельринга с человеком: его кожа имела вполне характерный металлический оттенок и, присмотревшись, можно было различить крохотные чешуйки, из которых она состоит, а длинные волосы-грива, явно не знавшие расчёски, напоминали тонкую серебряную проволоку. Вдобавок, роскошный чешуйчатый хвост с пикой-шипом, какому позавидовал бы любой удав, в человеческой ипостаси никуда не исчезал — Гельринг непринуждённо им повиливал.

Интересно, подумал Эральд, куда девается одежда, когда с драконом случается метаморфоз — но постеснялся спросить.

— А я ждал, когда ты прилетишь, — сказал он вслух, улыбаясь.

На лице Гельринга, чеканно-жёстком, с ледяными глазами, горбатым носом, щелью губ и точным разлётом бровей, появилась тень ответной улыбки. Он протянул ладонь — птичью лапу с кривыми когтями:

— Король людей… Так это был не сон?

Эральд пожал неожиданно горячую руку, на ощупь металлически гладкую и твёрдую.

— Конечно, не сон. Это же было так здорово… просто, знаешь, честь для меня — помочь дракону сломать клетку. Но я беспокоился, смог ли ты добраться домой раненый.

Гельринг улыбнулся заметнее.

— Я летел. Серебро лечит всё.

— Но ещё заметно…

— Это пропадёт со временем.

Между тем, драконы, патрулировавшие небеса над дворцом, спустились ниже, а те, что сидели на крыше и на парадной арке, приземлились рядом с Гельрингом и обернулись подобием людей, оказавшись удивительно колоритными особами. Юная женщина — настоящая валькирия, её коса из стальной проволоки волос выглядела, как оружие. Суровый бородатый мужик устрашающих габаритов — такой бороде позавидовал бы любой викинг из комикса про супергероев. Парень постарше Гельринга, красавчик: его скульптурные мускулы натягивали рубаху из простого холста так, что она в любой момент могла разъехаться по швам. Ещё одна женщина, с мрачным и просветлённым лицом монумента Матери-Родины… Хвосты делали команду драконов совсем фантастической. Впервые на Святой Земле Эральд всем сердцем пожалел, что у него нет фотоаппарата.

— Здравствуйте, дорогие драконы, — сказал он, чувствуя некоторую неловкость за улыбку, получившуюся помимо воли. — Канцлер написал, что вы хотели поговорить с королём… Видимо, теперь это я. Только вообще-то сейчас немного сложно с дипломатическими миссиями, потому что все перепугались. Думали, что вы прибыли жечь город. Наверное, даже обед не готовили.

Эральд говорил, глядя в лица драконов — и эти лица вытягивались от удивления, а Эральд никак не мог понять, в чём тут дело. На него смотрели, как на диковину — и он смутился до жара вдоль спины, сбился и закончил:

— Может, мы войдём во дворец? А то холодно, а вы одеты легко… Для полётов, да? Вам в вашем серебряном оперении не холодно летать?

Бородатый, видимо, справился с потрясением, взял себя в руки и сказал тяжёлым басом:

— Я — Улькар, вождь клана Ледяной Гривы. Корвуд, Гельринг, Грайна и Лайена — мои дети.

— Здравствуйте, Улькар, — кивнул Эральд, надеясь, что кивок воспримут как поклон. — А с Гельрингом мы знакомы. Я — благой король, но я только что вернулся… как это? Из изгнания.

И тут случилась невероятная вещь: бородатый Улькар улыбнулся. Это было, как если бы улыбнулся атлант у Эрмитажа.

— Я собирался говорить не с тобой, король людей, — сказал Улькар. — Я даже не вполне верил в тебя. Мы думали, что ты привиделся Гельрингу в бреду. То, что происходит в предгорьях, не похоже на деяния благого короля.

— Это не его, — услышал Эральд голос Алвина из-за плеча. — Это мои.

Эральд обернулся. Вся его команда вышла из кареты и стояла за его спиной. Никто из людей, кроме союзников, не посмел подойти ближе, чем шагов на сто, но ребята были тут, хотя Эральд и просил их остаться в карете.

— Это мой брат, — сказал Эральд. — В смысле, эти люди — мой брат, мой друг и будущая государыня.

— Это не тот, — сказал Гельринг, смерив Алвина взглядом.

— Я тот, — сказал Алвин. Его опять начало трясти, он сжал кулаки, унимая озноб. — Ты просто не узнал. В подземелье было темно. Я знаю, из-за чего вы прилетели. Там, у вас в предгорьях, королевские стрелки, да?

— Больше нет, — отрезал Улькар. — Люди могут собрать пепел. А я спрошу: считать ли тех сгоревших объявлением войны?

— Нет! — поспешно ответил Эральд. — Жаль, что вы их сожгли. Они просто выполняли безумный приказ. Приказал мой брат — когда не отвечал за себя.

— Нет, — подтвердил Алвин. — Я приказал, но я больше не король. Я за всё отвечаю жизнью, больше нечем. Вождь, если тебе нужен виноватый — вот он я.

Он изо всех сил пытался говорить чётко, но его колотило так, что лязгали зубы. Гельринг подошёл на шаг, посмотрел внимательнее, прищурившись.

— Нет, не тот, — сказал он снова. — Начнём с того, что тот бы не посмел подойти к драконам. Издох бы от страха по дороге.

— Мне страшно! — почти крикнул Алвин. — Ты что, не видишь? Я боюсь умереть, как все люди! И вас боюсь — я же видел, как ты жёг всё на своём пути, я хорошо представляю, что со мной будет. Ты сражаться со мной пришёл, Гельринг, да? Не надо со мной сражаться. Если считаешь, что я тебя оскорбил — сожги! Ну!

Гельринг удивился и замешкался, и Эральд тут же встал между ним и Алвином.

— Прости, — сказал он. — Это правда мой брат, только он не в себе. Он приказал тебя поймать, потому что не вполне отдавал себе отчёт в своих поступках. Это было злое колдовство или болезнь — и ещё не прошло до конца…

Драконы переглянулись. Потом Гельринг с любопытством рассматривал Алвина. Его отец и брат с сёстрами с ещё большим любопытством смотрели на Эральда — и Эральду пришлось придумать, что сказать.

— Я знаю, что драконы обычно с людьми не воюют, — сказал он. — И слышал, что они могут жить только высоко в горах, равнины им не интересны…

— Нет смысла в войне, — сказал Улькар. — Мы, драконы, живём долго, много дольше, чем жители долин… но у нас редко родятся дети. Нас мало. Нам ни к чему чужие земли. Но мы не терпим, когда люди лезут в наши дела или пытаются убить или искалечить кого-нибудь из родичей…

— Уважаемый вождь, — сказал Эральд, — я хочу вам пообещать, что сделаю всё возможное, чтобы вашим родичам никто не мешал. А хотите, придумаю, чем мы можем помочь. Может, вам интересно посмотреть на мир людей? Или торговать с жителями долин? Останьтесь, пожалуйста, хоть ненадолго. Давайте устроим обед в вашу честь, праздник… Алвин, ведь всё было готово к пиру, да? Если бы не эта история, вы бы устроили фонтаны вина, фейерверки, всё такое?

— Фейерверки они и без нас могут, — тихо сказал Алвин. — Но вообще — да.

— Ланн! — крикнул Эральд и помахал рукой. — Скажите, пожалуйста, им, во дворце, чтобы готовили обед для драконских дипломатов! А то они ни за что сюда не подойдут!

— Король людей, — сказал Улькар, — ты, кажется, первый, кто решился пригласить драконов в свой дом. Это удивительно.

— Но вы же наши гости, — сказал Эральд. — А гостей нехорошо держать во дворе, к тому же все уже озябли.

И никто больше не спорил: люди и драконы вместе направились через площадь к парадному входу во дворец. Но крылатый патруль так и кружил в небесах, и Эральд подумал, что драконы, всё-таки, не доверяют ему до конца.

Их право, вообще-то.

* * *

День начинался самым экстремальным образом и обещал так же продолжиться.

Эральд шёл по дворцу в сопровождении союзников и драконов — и перед ним расступались и раскланивались, а солдаты на часах вытягивались в струнку. И Эральду было никак не отделаться от сценки, увиденной в старом фильме про арапа Петра Великого: Ганнибал, провожая взглядом удирающих мерзавцев, разгромивших его жилище, говорит с теплотой в голосе: «Я всегда знал, что не насилие, а тихое разумное слово…» — а за его спиной Филька целится в них из ружья.

Двор Святой Земли приветствует его как государя. Потому что рядом с ним некромант и целая компания драконов. Ни Сэдрик, ни драконы не делают ничего плохого — но могут, а поэтому Эральда провозгласят королём, даже если он вообще не имеет отношения к Святой Земле. Двор мило улыбается и выражает восторг: «Вы вернулись, ваше прекрасное величество!» — а Эральду остаётся только сказать: «Я был уверен, что не насилие, а тихое разумное слово…»

То ли стыдно, то ли смешно.

Он завтракал с союзниками и драконами в роскошной столовой, совершенно эрмитажной, белой с золотом, в зарослях живых цветущих кустов, похожих на азалии. Он пил вино из одного кубка с Улькаром: кубок был слишком большой, тонкого и прекрасного тёмно-вишнёвого стекла в золотой оправе, вино было слишком крепкое, но Улькару хотелось вина — и Эральду пришлось глотнуть так, чтобы он видел: варварские обычаи драконов предполагали опаску перед ядом.

Драконы рассматривали утварь. Гельринг, крутя в руках восхитительную вилку, золотую, с ручкой в виде виноградной лозы, хвастнул, что может выковать из серебра розу. Эральд выразил восторг и печально подумал, что сам-то он не может ничего — он даже доучиться не успел. Кое-как рисовать, кое-как бренчать на гитаре… лучше и не упоминать. Как там, на Земле: «Какое образование? Никакого? Ну, пиши «среднее»…»

— Ну, ты-то умеешь исцелять наложением рук и приходить в сны, — великодушно признал Гельринг.

Эральду стало совсем неловко. Ведь не объяснить, что дар мало зависит от него самого. Это просто дано, не контролируется, в принципе — может исчезнуть в любой момент, как всякий дикий талант. Хуже того — что теперь делать с новым статусом? С той работой, которую предполагает корона?

Или Алвин в своё время сказал правду: Эральд — просто артефакт? Талисман?

Неважно. Пусть хоть так. А потом посмотрим.

За завтраком как-то само собой решилось, что войны не будет. И пожара не будет. И Улькар, в сущности, благодарен Эральду, а Гельринг не держит зла. Джинера начала расспрашивать о серебряных розах, о каких-то легендарных драконьих ремёслах или искусствах — и наметилось что-то вроде будущего торгового соглашения. И Эральд думал, что пока всё идёт как бы само собой — но долго так продолжаться не может. К тому же никак не выбрать момент поговорить с Джинерой.

Потому что Джинера теперь — его невеста. И её это, похоже, абсолютно не смущает и не тревожит. Зато Алвин смотрит на неё глазами больными и безнадёжными… или виноватыми? Боль Алвина Эральд чувствовал постоянно, и всё время хотелось его держать — всё-таки, прикосновения и впрямь помогают, если это не совсем плацебо, конечно.

А ещё много с кем надо было поговорить. И этот случай представился гораздо быстрее, чем Эральд ожидал: после завтрака просто пришёл лакей, вышитый золотом сплошь, и сообщил, что государя ожидают в Зале Совета. И всё.

И драконов пришлось оставить отдыхать в гостиной, потому что непонятно было, кто заведует помещениями и куда их ещё можно устроить. Эральд подумал о горожанах, ждущих ливня огня с небес — и сказал, что совершенно необходимо всех успокоить. Кого-то отправили по городским храмам, на дворцовую и рыночную площади и по улицам — сообщить, что драконы прибыли в гости к чудом вернувшемуся благому государю. Какие плоды это принесло, Эральд пока не знал.

Он просто пошёл в Зал Совета с тремя друзьями.

По дороге ещё успел шепнуть Джинере:

— Тебя, наверное, уже задёргали все эти перемены, да? И ещё я на твою голову…

— Ты тоже будешь называть меня Рыжей? — спросила Джинера, лукаво улыбнувшись.

— Как хочешь, — сказал Эральд. — Я тебя буду называть любым цветом, цветком или чем захочешь. Или просто Джинерой. Ты ведь знаешь, что ужасно нужна мне?

— Забота о престолонаследии… — кивнула Джинера с издевательски постной миной.

— Нет. Ты просто больше знаешь о том, как быть королём — ну, или королевой. Вы все — и ты, и Сэдрик, и Алвин — старше меня, я хорошо чувствую. И умнее. Я — да что я, я — так, король на удачу… — внезапно Эральд заметил, что на бледном личике Джинеры появился пунцовый румянец. — Ты что?

— Ох, великий государь… — задумчиво сказала Джинера. — Кто же тебя учил так льстить женщинам…

Эральд не успел спросить, что Джинера имела в виду — лакей распахнул перед ним дверь в Зал, где уже собралась вся высшая знать Святой Земли. И эти люди смотрели на него и на его свиту… не очень хорошо смотрели.

Эти люди. Ох, ты ж… да ведь те же, что и в храме… банда Алвина. Только Марбелла нет — очевидно, сбежал, как только представилась возможность.

Ему, наверное, было бы тяжело смотреть в глаза Алвину и общаться с Сэдриком, подумал Эральд вдохнул поглубже и вошёл. Троица осталась было на пороге, но он обернулся, чтобы позвать друзей с собой. И члены банды проследили мрачными взглядами и их: потерянного Алвина, смущённую Джинеру и Сэдрика, ухмылявшегося в стиле «трава не расти».

Канцлер, успевший привести себя в идеальный порядок — правда, всё равно выглядел уставшим и нездоровым — сказал с лучезарной счастливой улыбкой:

— Весь двор ждал вас столько лет, прекраснейший государь!

— Можно вас попросить, мессир Дамьен? — сказал Эральд, которому было изрядно нехорошо. — Пожалуйста, постарайтесь не врать так откровенно. Я ведь знаю почти всё. От Алвина и не только… в общем, оставим торжественную часть, ладно?

— Как вам будет угодно, государь, — поклонился Дамьен. — В таком случае я должен ввести вас в курс происходящего на Святой Земле в последние несколько дней.

— Сядь, — шепнула Джинера. — Они будут стоять, пока не сядешь.

— Пошёл вон отсюда, — рыкнул Алвин на герцога Наджела, освободив кресло рядом с королевским. — Эральд, — сказал он, — гони и Холана, пусть там будет Сэдрик, а шпионам рядом с тобой не место.

— Ваше прекрасное величество, — тут же сказал Холан, шеф Тайной Канцелярии, крысообразный человечек, — скажите, неужели вы оставите при своей особе такое неблагонадёжное лицо? Настоятельно советую избавиться от принца Алвина — узурпатора, изверга и одержимого…

— Он — мой брат, — сказал Эральд. — И ваш бывший король. Вчера вечером вы называли его узурпатором, одержимым и извергом в глаза?

— Я служу не людям, а короне Святой Земли, — истово заявил Холан. — Считаю долгом… — и тут все заговорили разом.

— Ваше прекрасное величество, Холан, к сожалению, прав. Вам необходимо заботиться о собственной безопасности, а в вашей свите — предатель и проклятый…

— Ваше всемилостивейшее величество, умоляю вас, не пренебрегайте Тайной Канцелярией — у вас будет множество врагов, с которыми нужно покончить как можно быстрее…

— Дорогой племянник, бесценный государь, позвольте предостеречь вас по-родственному…

— Сегодня — последнее бдение по душе усопшего Иерарха, а потом Святой Орден займётся некромантами…

— Дорогой и любимый кузен, я готов служить день и ночь, дабы обеспечить вашу безопасность и ваше благополучие…

Эральд встал — и мгновенно наступила тишина.

— Уважаемые члены Совета, — сказал Эральд. — Кажется, лучшее, что я могу сделать — это освободить вас от придворных должностей. Никому из вас я не верю.

— Не хочешь кровищи? — спросил Алвин. — Не хочешь развесить всю эту дрянь по фонарям? Так кто-нибудь тебе сыпанёт яду в вино, будь уверен!

— Не сыпанёт, — возразил Сэдрик, обводя Совет пристальным взглядом прищуренных глаз. — Я слежу.

— Какая разница! — крикнул Алвин. — Только отпусти эту гнусь — они немедленно придумают, как наделать всякой мерзости, они припрячут краденое, спишутся с сообщниками, они будут совать в колёса все палки, какие только найдут, вот увидишь, Эральд! Думаешь, свожу счёты? Нет, просто знаю их, знаю их — будь они прокляты!

— В казне нет денег, — тут же сказал канцлер, белый, как бумага. — Но я могу сию минуту отыскать средства и внести не менее десяти тысяч золотых…

— Гнида! — лицо Алвина исказило предельное отвращение. — Ты десять тысяч на шлюху не потратишь — сочтёшь, что дёшево! Где остальные?!

— Как вы можете так говорить, мессир Алвин?

— Я могу, ад мне порукой! Эральд, вытряси из них всё, что они украли, клянусь преисподней, это будет дороже Оловянного Бора…

— Заткните эту сволочь! — не выдержал герцог Наджел. — Государь, этот подонок убил собственного отца, а вы…

— Алвин, — спросил Эральд, — скажи, они всегда так себя ведут?

— Нет, — сказал Алвин, глядя не на него, а на членов Совета. — Они решили, что теперь им можно. Ты же благой, им ничего не грозит. Думаю, мой покойный батюшка решил то же самое, глядя на твоего. Благой — не угроза, не опасность, так… Смотри, едва сутки прошли — и эта плесень уже смеет командовать королём. Свистнули тебе, как лакею — беги на Совет, Эральд, тебя желает видеть сам Дамьен! — ты пошёл, потому что не знаешь правил и не хочешь никого оскорбить, а они, само собой, решили, что ты слюнтяй. Что им можно выделываться и дальше. Ну, вот ты и наблюдаешь, как они выделываются.

— Банду держит только страх? — спросил Эральд.

— Точно.

— Пугнуть их, государь? — спросил Сэдрик, ухмыльнувшись. Эральд улыбнулся в ответ:

— Чуть позже.

— Алвин не прав, прекраснейший государь, а проклятому вообще не место… — начал Дамьен, но Эральд качнул головой.

— Прав. Я ошибся. Думал, тут ещё можно что-то исправить. Нет, уже нельзя. Отлично, что все в сборе. Видимо, лучший выход — арестовать вас, мессиры. До тех пор, пока мы не решим, какая часть вашего имущества должна вернуться Святой Земле. А потом, когда у вас не будет денег на подкупы и подлости, вы разъедетесь по деревням. Я по-прежнему не хочу никого запирать или убивать.

— Стража! — рявкнул Алвин — и в Зал вошли солдаты.

— Измена! — пискнул Наджел фальцетом.

— Уроды, — хмыкнул Сэдрик.

— У нас будет другая команда, — сказал Эральд. — Я думаю, тут не все аристократы Святой Земли, правда?

— Я расскажу всё, что знаю, — сказал Алвин. — Всё тебе расскажу — и делай с этим что захочешь. Я бы сам отдал всё, но у меня ничего нет. Вернее, всё, что было моим, принадлежит короне Святой Земли, дому Сердца Мира и Святой Розы.

— Какое совпадение, — ухмыльнулся Сэдрик. — Мы всё более или менее такие. Ничего нет, кроме Святой Земли, ага.

— Вы же не думаете, что нас можно арестовать, как уличных воришек, прекрасный государь? — спросил потрясённый Дамьен.

— Государь, — спросил офицер, — куда их надлежит поместить?

— Это всё — измена! — выкрикнул Наджел фистулой, уцепившись за подлокотники. Два солдата остановились в замешательстве, не зная, вытряхивать ли государственного мужа из кресла, ждать ли, когда он встанет, или тащить из Зала вместе с мебелью. — Алвин — демон, это всем известно!

Эральд мотнул головой, пытаясь принять решение — он совершенно растерялся. Вопросительно взглянул на Алвина.

— Ты не знаешь, — кивнул Алвин. — Ты ещё ни беса не знаешь, а все эти вопли и сопли совсем сбивают тебя с толку. Так?

— Да. Алвин, ты знаешь — ты действуй. Скажи, чтобы у тебя было законное право им приказывать, мне надо что-то сделать? Как-то подтвердить это?

— Прикажи, — шепнул Алвин, сузив глаза и жестоко улыбаясь. — Ты не раскаешься, благой?

— Не знаю. Но командовать тут надо тебе, Алька, — шепнул Эральд в ответ и сказал громко, обращаясь к офицеру, — Алвин объяснит вам, мессир.

— Дамьен, — сказал Алвин заледеневшим голосом, — с чего ты взял-то, что — как уличных воришек? Как государственных преступников, сука. Офицер, в Уютный Дом, в одиночки, до особого распоряжения. Всех.

— Крепко, — согласился Сэдрик.

— Государь! — воскликнул Холан с нестерпимой мукой в голосе. — И меня?! Разве достойно благого государя — самая жуткая тюрьма Святой Земли для самых верных подданных короны?!

— У вас будет шанс её покинуть, — сказал Эральд. — Если сумеете исправить то зло, которое творили много лет. Хоть отчасти. Всё.

— И не советую цепляться за стулья, — вставил Сэдрик. — Наджел, хочешь умереть прямо тут?

Цепляться перестали. Через две минуты в Зале Совета остались лишь четверо друзей.

Эральд вздохнул, взглянул на союзников виновато:

— Точно, слюнтяй, да?

В глазах Алвина вспыхнули острые искры, он хихикнул, как в каземате:

— Ну… — но, взглянув на опечалившегося Эральда и Сэдрика, мгновенно ставшего сфинксом в человеческом обличье, взял себя в руки. Усмехнулся, уже иначе. — Что ты спрашиваешь? Сам должен бы понять: в здешней разрухе не разберёшься и за три года, а ты тут полчаса — и уже хочешь владеть ситуацией…

— Государь рос, как в раю, — сказал Сэдрик с оттенком суровой нежности. — Столько мрази в одном месте и не видал никогда. Не привык, конечно. Растерялся. Ну и что?

Эральду очень хотелось провалиться сквозь землю, но положения бы это не спасло. Он заставил себя выпрямиться и с досадой подумал, что Питер был — не выход, что жизнь в Питере его безнадёжно испортила, что по сравнению с друзьями со Святой Земли он — наивная деточка, не знающая толком ничего и не умеющая вести себя с людьми, не подпадающими под королевские, будь они неладны, благие флюиды. Воспитание, данное в другом мире… ложь мерзких книжек о попаданцах в Инобытие, офисных рачках, ставших властелинами всего сущего… Давай, действуй: вот ты, благой — и вот то зло, с которым заклинаниями не справишься…

— Простите, мессиры, — сказала Джинера, — я не понимаю, в чём, собственно, заключаются проблемы. Эральд, государь, что тебя беспокоит? Вы с Алвином всё сделали правильно, теперь надо работать дальше.

— Только я не знаю, за что хвататься, — признался Эральд. — Как — дальше? Алвин, ты, видимо, был прав, когда назвал меня артефактом короны. Я смотрю вокруг и понимаю, что, скорее всего, не гожусь в правители… и мне уже здорово хочется уйти в дремучие леса. От стыда подальше.

— Куда тебя несёт, государь? — возмутился Сэдрик. — Из-за гадов из Совета? Ты же прекрасно договорился с драконами, а из-за этих…

— Драконы прилетели и улетят, а «эти» — жители Святой Земли, — сказал Эральд с тоской. — Признай, дружище: мы с тобой ни с какого бока не политики.

— Пусть Алвин советует, — сказал Сэдрик. — Сделай его канцлером или придумай другой титул, который ему позволит…

— … остаться королём? Я об этом думал.

Алвин сморщил нос.

— Я это уже проходил. Эральд, очнись! Со мной говорит ад! Постоянно!

— Удивил! — фыркнул Сэдрик. — Тут со всеми говорит ад! Дальше что?

— Алвин, всё верно, — сказал Эральд тихо. — Править в любом случае придётся тебе. Используй меня как артефакт и говори, что делать. Иначе я всё испорчу вместо того, чтобы исправить.

С лица Алвина исчезла жестокая усмешка. Он взглянул Эральду в лицо:

— Ты не шутишь? И не пожалеешь? И не будешь виснуть у меня на руках, если придётся делать что-нибудь грязное? Эта работёнка — не для благого, Эральд. Прозвучит жестоко, прости, но твой отец не справился. Он ведь правда был благой король, но это не спасло ни его, ни тётку Амалию, ни барона Гектора, ни тебя, в конечном счёте. В мире что-то сильно и погано поменялось, брат. Корона и святость уже никого не защищают, а среди людей полно таких, которым пристрелить благого не сложнее, чем куропатку, такие дела…

Эральд покачал головой.

— Не шучу. И не пожалею. Виснуть, наверное, буду — но я понимаю слова, так что мне можно всё объяснять. Я… как бы… вырос за эти дни. Положение меня ужасает, но… Алька, я не справлюсь без тебя.

Алвин вдруг осклабился, словно поражённый внезапной мыслью — и судорога на миг превратила его лицо в маску из кошмара.

— Мо-ло-дец, благой! Если случится какая-нибудь дрянь — ха, неурожай, падёж, война, мор и глад, да и мало ли что ещё! — всегда можно будет вздёрнуть за это герцога Альку, низложенного короля, адского пса, который, с душой он там или без души, всё равно — общий козёл отпущения!

Его снова трясло. Эральд обнял его, притянул к себе — и почувствовал, что всё тело Алвина струнно напряжено, будто он тщетно, отчаянным волевым усилием, пытается справиться с приступом то ли одержимости, то ли истерики. Сказал:

— Братишка, ты же знаешь, что этого не будет.

Алвин хихикнул и всхлипнул, отстранился.

— Холодно тут. Ни беса не топят, суки… Мало я лупил Кайла… А ты его пожалела, Рыжая… Хорошая у нас компания — благой, одержимый и проклятый. И женщина. Курам на смех у тебя конфиденты…

Джинера чуть улыбнулась. Сэдрик сказал с досадой:

— Государь, как меня достал твой братец, который ломается по любому поводу! Просто не может ничего решить, пока ему не надоест себя жалеть. Если в нашей команде и есть слюнтяй…

Его слова подействовали на Алвина мгновенно: он тут же собрался и подтянулся, бросил на Сэдрика взгляд, полный одновременно злости, укоризны и оскорблённой гордости и выдал:

— Значит, от меня требуется решить немедленно? Ладно. Вот что. Первым делом тебе надо объявить о новом составе Королевского Совета и утвердить нас в должностях. Срань Господня, где бумага? Записывай… или ты, Рыжая, записывай, он не знает, что делать с пером, вестник Божий… Может, сумеет подписать хоть как-нибудь… Значит, новый состав Совета. Я — высочайше помилован, ты одобрил моё вступление в должность канцлера. Сэдрику дай титул, хоть баронский, и должность камергера — так он сможет официально и постоянно быть рядом. Пусть спит в твоей спальне — тебе сейчас будет нужен телохранитель круглые сутки. Подтверди брачный контракт между королевскими домами Святой Земли и Златолесья, назови Рыжую своей официальной невестой. Она тоже будет членом Совета, как я понимаю? Никому не понравится, но прецеденты были… Рыжая, спи с няней и фрейлинами, так надёжнее. Что теперь… ты пиши-пиши… Письмо к наставникам Святого Ордена, соболезнования и напоминание о том, что надо выбирать Иерарха. На них мы ещё нажмём, но это сложно, это потом. Короновать тебя некому, это плохо…

— Может, Хуг? — спросил Сэдрик, уже без тени пренебрежения и насмешки, серьёзно.

— А, ни шерсти, ни молока!

— Говорят, святой…

— Старый уже. Нет, хорошо бы, чтобы короновал Иерарх, всё-таки… но они будут теперь долго канителиться… А Хуг, точно, говорят, что святой жизни… А, ладно. Сейчас напишем ему письмо. Погоди.

Алвин встал с кресла, распахнул дверь. В гостиной, смежной с Залом Совета, обнаружились монументальная стража, перепуганные лакеи и тот самый толстый франтик в локонах, бледный и в поту, мгновенно вскочивший с резного табурета.

— Кайл! — рявкнул Алвин. — Какого лысого беса творится тут? В Зале холодно, перья тупые… Где драконы?

— П-пошли п-полюбоваться этим… жи-живописью в Галерею, госу… мес… — пролепетал толстячок в смертельном ужасе.

— Мессир канцлер, — смилостивился Алвин. — Драконов — устроить в апартаментах для почётных гостей. Прикажи затопить для Зала. И пусть, наконец, принесут нормальные перья и хорошую бумагу, работать невозможно.

Толстячок повернулся на каблуках и опрометью кинулся распоряжаться. Алвин победоносно обернулся к трём товарищам, только что не зааплодировавшим.

В этот момент Эральд понял, что был прав в самых главных вещах. И даже если он сам — всего лишь артефакт и проводник благодати, то это нужно просто принять. Каждый должен заниматься своим делом.

Тем более что атомную электростанцию в тонких подробностях Эральд всё равно не начертит.

* * *

С того импровизированного Совета жизнь ускорилась до сверхзвуковых скоростей.

Первый же день был до отказа наполнен событиями. Эральд разговаривал с послами — из Прибережья, из Междугорья, из Заозёрья, ещё из каких-то мест: послы хотели разобраться в ситуации, которую и король-то понимал нетвёрдо, но в стремлении Святой Земли к миру всех уверил. Потом рыдали жёны арестованных членов Совета; Эральду было нестерпимо на них смотреть — что-то в них было такое подлое, от чего хотелось зажать уши и закрыть глаза — но пришлось и разговаривать, и отправить под домашний арест, несмотря на вопли и мольбы. После жён рыдала монументальная дама в дорожном платье, седая и внушительная, как Екатерина Вторая — опальная родственница, какая-то троюродная герцогиня, с которой не ладил Бриан. Её тоже надо было утешить, а отрыдавшись, она оказалась милой тёткой и значимой силой: правила небольшой провинцией. Потом из монастыря Святого Луцилия прибыл настоятель Олеф, восхищался, норовил пасть в ноги, передал, что наставник Хуг и коронует, и обвенчает, но, стань Хуг Иерархом, вышло бы лучше. С Олефом снова было очень тяжело разговаривать, но пришлось обсуждать сложные и запутанные дела Святого Ордена, претендентов на Святой Престол из Междугорья и с Трёх Островов — к концу беседы Эральд думал, что у него зайдёт ум за разум. Едва Олеф, получив инструкции и деньги «на монастырских бедных», под которыми отчётливо подразумевались продажные конкуренты Хуга, удалился — надо было чуть ли не бегом бежать на ужин с драконами.

Драконы успели всё обсудить и принять решение. За ужином говорили о серебре, странных, почти не виданных в землях людей изделиях из стекла, удивительных механизмах и будущих торговых связях. После ужина, в подземелье, где был безопасен открытый огонь, драконы устроили шоу: двое юных драконов, разогрев дыханием кусок вулканического стекла, пальцами, в струях собственного напалма, узких, как струя из газового резака, вытянули и вылепили таинственно мерцающую скульптуру орла, раскинувшего крылья перед взлётом — подарок для короля. Они хотели произвести впечатление — и Эральд впрямь поразился и очаровался; потом драконов проводили в их временные покои, а Эральд с Алвином и Сэдриком задержались в каземате.

Алвин отпер лабораторию Марбелла.

В ней был тот беспорядок, какой всегда бывает, когда вещи собирают в спешке, не трудясь поднять то, что обронили. В монументальном шкафу осталось довольно много книг; некоторые валялись рядом, на полу, среди рассыпанных сушёных семян и осколков битого стекла. Стеллаж напротив книжного шкафа был пуст; Эральд подумал, что часть лабораторной посуды Марбелл расколотил специально — в бурой луже под стеллажом, превратившейся в липкое желе, застыло слишком много осколков и обломков. Однако Сэдрик, войдя в лабораторию, тронув стену, заглянув в зеркало и проведя пальцем по столу, вроде операционного — мраморному, с жёлобом для стока жидкостей, сказал с уважением и неприязнью одновременно:

— Аккуратник. Чистюля. Знал, что его в любую минуту могут хватиться — но вылизал всё, до блеска. Неужели для меня постарался? Лестно.

— Чистюля? — удивился Эральд.

— Сэдрик, тебе это зачем-нибудь надо? — спросил Алвин. — Вот, барахло осталось, книжки, зеркало…

— Хорошее зеркало, — кивнул Сэдрик. — Пригодится. Я тут ещё… это… приберусь.

Он остановился напротив зеркала, упёршись ладонью в раму, и некоторое время задумчиво смотрел на собственное отражение. Эральду показалось, что его товарищ-некромант снова впал в транс — он сам не посмел мешать и Алвину не дал — и, видимо, это оказалось правильным. Сэдрик, не спуская глаз с собственного лица в зеркальной глубине, вынул нож, сделал медленный надрез на своей несчастной увечной руке, смочил в крови пальцы здоровой и вывел на стекле, чуть касаясь, какой-то сложный символ.

И из тёмной глуби на несколько секунд выступили, вспыхнули, словно неоновые, и медленно растаяли слова, написанные небрежной скорописью: «Мой бедный государь, дурачок, разве можно менять власть на душу? Бедное дитя, потерявшее всё, я больше не смогу вас защищать. Прощайте».

Алвин рядом с Эральдом порывисто вздохнул — и Сэдрик стремительно обернулся, успев перехватить здоровой рукой медную ступку в десяти, самое большее, сантиметрах от стекла:

— Эй, одержимый, — сказал он неодобрительно, — ты же мне тут всё отдал, нет? Так и не порти. Держи себя в руках, без шикарных жестов.

— Не мог уйти, не плюнув в лицо, — сказал Алвин с омерзением. — Предатель.

— Ага, — отозвался Сэдрик. — Он должен был вызвать меня на поединок? Знаешь, после того обряда с твоей душой, у меня прибавилось силёнок… я бы мог его убить, наверное. Ему это надо?

— Он — лекарь, — сказал Алвин.

— Я тоже, в какой-то степени, — улыбнулся Эральд. — Может, королевский дар компенсирует, а?

Алвин вздохнул.

— Может быть. Иди в королевскую опочивальню, Эр. И некроманта возьми… выгнали из собственной спальни, как пса… куда бы мне-то податься?

Эральд огорчился.

— А почему? Что, во дворце мало места? Оставайся в своих покоях, а я…

— А ты — король! Не спорь! — вскинулся Алвин, и Сэдрик кивнул.

В круглой комнате, через которую нужно было пройти в королевскую опочивальню, торчали лакеи и отирался толстячок Кайл, нервно крутя в руках резную палочку, украшенную неизменными розами. При виде Эральда и Алвина он засуетился, не зная, куда деть эту вещичку и руки, взглянул перепуганными глазами:

— Госу… мессир Алвин, а жезл-то куда? Как же?

— Отдай некроманту, — кратко приказал Алвин.

— А… разве… почему… разве так можно? — Кайл посмотрел на Сэдрика с ужасом.

— А мне-то это зачем? — удивился Сэдрик. Кайл воздел глаза горе.

— А что это? — спросил Эральд.

Алвин резко выдохнул.

— Деревенщина… Сэдрик, это жезл королевского камергера. У тебя должен быть, ясно, дубина?

Сэдрик тут же парировал:

— Слушай, одержимый, я не обязан разбираться в этой дворцовой суете, у меня другие дела. Будешь меня цеплять — я ж придумаю, что делать с этой палкой!

— У камергера другого государя должен быть другой жезл, — очень тихо возразил Кайл, бледнея.

Лицо Алвина мгновенно превратилось в дёргающуюся маску:

— А, слизняк, сломать его хочешь? Так придётся подождать, пока меня не будут закапывать — если тебя не закопают раньше!

— Так, — не выдержал Эральд. — Кайл, объясните, пожалуйста, что это за обычай. Жезл ломают, когда короля хоронят, я верно понял?

Кайл кивнул — и поклонился.

— Алвин, не кипятись, — продолжал Эральд. — Пойми: он вправду не знает. Не было прецедентов. Скажи, кто-нибудь из королей Святой Земли когда-нибудь кому-нибудь уступал трон по доброй воле?

Алвин усмехнулся.

— Интересно, — сказал Сэдрик, — а не на Святой Земле? А в других местах? Ты, государь, прав, как всегда: прецедентов не было. Другой бы братца казнил тут же… ну, благой сослал бы или заточил в монастырь. Королевская власть не делится пополам.

— Так мы и не собирались её делить, — сказал Эральд. — Власть так и останется у Алвина. У меня — дар. Каждый занят своим делом. Кайл, я думаю, жезл камергера Алвина вы должны оставить себе. Не думаю, что Сэдрик будет заниматься организационными дворцовыми делами, вроде отопления, чернильниц и посуды — я бы попросил вас остаться на этой должности и впредь. Верно, Алвин?

Алвин улыбнулся неожиданно весело.

— А что, — сказал он, — забавно. Ты с фантазией, братишка. Король жив ещё, да здравствует второй? У соседей глаза повыскакивают, а вся Святая Земля будет обсуждать столетиями.

— Договорились, — подвёл итог Эральд. — Теперь Кайл решит, куда тебе податься, чтобы не чувствовать себя неуютно. А насколько жезл нужен Сэдрику — даже не знаю. По-моему, нам надо придумать новую должность, а не изменять старую.

Кайл слушал, приоткрыв рот.

— У тебя будет два жезла, представляешь? — расхохотался Алвин. — И ты войдёшь в историю, кто бы мог подумать! Правда, как курьёз… Ладно, вали уже, мне тоже надо где-то приткнуться…

Кайл, еле справившись с оторопью, сделал церемониальный приглашающий жест — и Алвин удалился, кивнув друзьям на прощанье. Эральд вошёл в королевскую опочивальню.

Ложе государей, вероятно, должно было вызвать у него какие-то возвышенные чувства — аэродром, метров в пять шириной, застеленная подбитыми мехом златоткаными одеялами пустыня, под алым в золотых розах балдахином, с золотыми статуями Божьих вестников по углам — но не вызвало. Не человеческая постель, а музейный экспонат. Вдобавок, нельзя сказать, чтобы особенно мягкое ложе. Льняные простыни — не то, что привычное бельё: шершавые. А меху место на шубе, а не на одеяле.

И кресло, которое притащили для Сэдрика, предполагало, что, охраняя государя, тот будет сидеть всю ночь — Эральд возмутился.

— Знаешь, — сказал он, — это, очевидно, против дворцовых правил, но если тебе положено спать тут, можешь спать на этой же кровати. Мы друг другу не помешаем: на ней два грузовика могут разъехаться.

— Ага, — тут же ядовито заметил Сэдрик, — а скажут…

Эральд рассмеялся:

— Дружище, после всего, что мы наворотили, тебя ещё волнует, что они скажут?! — и Сэдрик ухмыльнулся в ответ.

Потом Эральд перевязывал Сэдрика — и порадовался состоянию раны. Она выглядела просто замечательно, словно не сутки прошли с момента выстрела, а неделя минимум.

— Дар, — сказал Сэдрик убеждённо. — Даже если один раз дотронешься — и то… Видал дракона? А я тебя поминутно дёргал. Дело идёт быстро, уже и рукой двигать могу, — и повёл плечом, но Эральд заметил, что безразличное выражение лица далось его другу непросто.

— Не надо пока двигать рукой, — сказал он. — Успеешь, дай дырке зарасти как следует.

Они уже собирались лечь спать, когда в королевскую опочивальню без стука заскочила пышная белокурая дамочка лет двадцати пяти с ворохом простыней. Её разрумянившееся лицо в первый момент просто сияло — но это сияние вмиг погасло, превратившись в ужас, когда дамочка увидела Сэдрика.

— Ах, ва… государь… — пробормотала она. — Я… может…

— Вы заведуете постельным бельём, сударыня? — обречённо, но вежливо спросил Эральд. — Да? Спасибо, бельё, кажется, в порядке. Я буду спать, если ничего больше не нужно, ладно?

— Лиабель, бельёвщица… — пробормотала дамочка, не сводя взгляда с Сэдрика.

— Сэдрик, мой телохранитель, — сказал Эральд. — Всё хорошо, Лиабель.

Лиабель сделала реверанс и задом вышла из опочивальни. Эральд вздохнул: эту ситуацию он отлично понял и сам, без всяких объяснений. Он даже не предположил, что Лиабель пытается сделать карьеру: ещё в Петербурге не только ровесницы, но и взрослые женщины иногда начинали вести себя в обществе Эральда похожим образом. Кроме дара целительства и доверия четвероногих и пернатых, в королевский дар входила и женская любовь — порой срывающая с петель совершенно неожиданные двери.

На Земле Эральд как-то сделал глупость: дочь маминой подруги была хоть и старше его лет на десять, но очень хороша собой. Глупость стоила такого нестерпимого стыда на следующий день и таких невыносимых разговоров, что Эральд зарёкся навсегда.

— Ну вот, — сообщил Сэдрик, глядя в потолок. — Теперь растреплет всему свету, что ты спишь со мной. Некроманты — твари противоестественные, как известно, а тётки обидчивы.

Эральд попытался сдержать смешок — но прыснул:

— Зато цепляться не будут.

Но тут дверь опочивальни скрипнула снова.

— Однако… — удивился Эральд, но ошибся — это не Лиабель вернулась.

На пороге стоял мрачный Алвин.

— Ничего себе, — ещё больше удивился Эральд. — Что-то случилось?

— Я отвратительно сплю, — выдал Алвин жалобно и зло. — А там — вообще не могу. Мне нездоровится, ясно? Болит голова и вообще… я боюсь там спать, — закончил он неожиданно. — У меня врагов — полкоролевства, дворец ими полон доверху.

— Хорошо, — Эральд пожал плечами. — Оставайся тут. Тут не боишься?

— Нет. Я верю в некромантов… — Алвин сел на край громадного ложа, помолчал с минуту и вдруг обратился к Сэдрику. — А ты что-нибудь смыслишь в алхимии?

— Нет, — кажется, Сэдрик тоже удивился. — А надо?

— Надо, — Алвин взглянул на него почти умоляюще. — Послушай… ты умеешь делать микстуру для сна? А?

В этот момент Эральду показалось, что его брат сам на себя не похож — но такое он тоже где-то уже видел. Много, много раньше…

— Нет, прости, — сказал Сэдрик. — В алхимии я не разбираюсь вообще. Даже не касался никогда.

— А, святое дерьмо! — Алвин в отчаянии врезал кулаком в живот золотому ангелу, содрав костяшки пальцев. — Мне плохо! Теперь я буду мучиться всю ночь, а завтра что?! Срань Господня, будь проклят Марбелл, предатель, трус, поганая сволочь!

— Алька, — тихо сказал Эральд, — успокойся на минуточку. Послушай.

— Вино не помогает! — рявкнул Алвин. — Засыпаю всё равно еле-еле, а на утро совсем худо, сука, сука! «Моё бедное дитя!» — проблеял он в ярости. — Гадина паршивая!

— Аль… сосредоточься, пожалуйста.

Алвин взглянул злыми и полными слёз глазами.

— Братишка, — сказал Эральд, — микстуру не надо. Человек привыкает, и не может заснуть без неё. Чем дольше пьёт эту дрянь, тем сильнее привыкает, тем тяжелее заснуть…

— А Марбелл-то — сука, точно, — сказал Сэдрик.

— Ребята, как вы думаете, а привычка к снотворному — это болезнь? Если болезнь, то, быть может, её можно вылечить наложением рук…

Алвин весь превратился в отчаянную надежду:

— Ты можешь…

— Только не накручивай себя и не жди, что сразу сработает. Иди сюда, ляг. Помнишь Божьи звёздочки? Представь их себе, представь себе небо… нет, глаза закрой. И расслабься.

Эральд дождался, пока Алвин устроится на королевском ложе, и положил ладонь ему на лоб. Алвин мотнул головой — и Эральд убрал руку, дотронулся только кончиками пальцев:

— И не думай ни о чём, кроме неба…

Стояла удивительная ночная тишина мира без автомобилей, самолётов и звукопередающих устройств — только ветер выл и свистел, гуляя по дворцовой площади, и еле слышно потрескивал фитилёк одной из трёх длинных белых свечей в золотом канделябре. Сэдрик заснул почти тут же, как его голова коснулась подушки; минут через десять Эральд понял, что спит и Алвин. Его лицо разгладилось и оттаяло во сне, и Эральд подумал, что королевский дар — пока недоисследованный и недооценённый навык. Дикий талант, который хорошо бы проверить экспериментальным путём.

Что-то подсказывало ему, что материала для экспериментов Святая Земля может предоставить в неограниченном количестве.

XIII

Средневекового завтрака в спальне не вышло: его сервировали в Белой столовой, по этикету столичного дворца. И Эральд думал, что опоздал, потому что рассказывал Алвину о деревне, голоде, сожжённой мельнице и трупах около проезжей дороги, а Алвин слушал, не прерывал — для него это было основательно внове.

Уже потом Эральд узнал, что король опоздать не может. Но сперва сильно смущался.

Джинера пришла в столовую первая. Она выглядела чистенькой и свежей, на ней было новое платье, тёмно-вишнёвое, скрадывающее ослепительную принцессину рыжину.

Занималась принцесса мелким вандализмом: дожидаясь остальных, выцарапывала что-то на оконном стекле алмазом своего перстня.

— Рыжая, ты что? — удивился Алвин, а Эральд подошёл ближе.

Джинера нацарапала четыре имени в классическом-классическом контуре сердечка. «Эральд», «Алвин», «Сэдрик», «Джинера» — и схематично нарисованная Святая Роза. Не на любовный союз намёк. Конфиденты, сказал Алвин.

— Обычай Солнечного Дома, — объяснила Джинера, нимало не смущаясь. — На стёклах нашего дворца в Златолесье остались следы перстней ещё супруги Горарда Рыжего. У нас считается, что это — на счастье.

— Подвинься, — скомандовал Алвин, слегка подвинул принцессу, не дожидаясь, когда она сама отойдёт, и выцарапал рубином своего перстня, под сердечком: «Врата ада заперты. 10-й день св. Фелиона, год н. э. 856». — Если на счастье — пусть будет.

— Дай на минутку, — попросил Сэдрик. Алвин снял перстень, протянул:

— Хочешь — подарю.

— Не надо, смертная магия ни гранатов, ни рубинов не любит, — отмахнулся Сэдрик и нацарапал под надписью Алвина, неожиданно изящным почерком: «День Двух Королей, благослови Господь».

— Я тоже хочу, — сказал Эральд. Рубин передали ему. Он на секунду задумался, прикидывая, как бы написать не по-русски, а на языке Святой Земли: чтение не составляло никакого труда, шло автоматически, будто он умел читать эти странные знаки всегда, а вот письмо… В конце концов, Эральд решился и, тщательно продумывая и выцарапывая каждую букву, написал, куда более крупно и криво, чем любой из его друзей: «Святая Земля и Златолесье = союз и любовь».

Джинера улыбнулась нежно и светло:

— Тебя иногда страшно хочется обнять, Эральд. После свадьбы я буду обнимать тебя каждую свободную минуту.

Эральд смотрел на неё — и у него таяло сердце. Она была прекрасна, Рыжая. Вот кто тут Святая Роза, подумал Эральд. На счастье, конечно — только не царапины на стекле, а девочка, которая их сделала. Особая девочка.

— Влюблена в жениха, — констатировал Алвин якобы цинично, щурясь и морща нос.

— А ты — мой брат, — сказала Джинера. — И тебя тоже иногда хочется обнять. Только мне неловко — вдруг ты плохо подумаешь. С тобой же ад говорит, — добавила она лукаво.

— Я не подумаю, — пообещал Алвин, забыв состроить циничную мину. — Обними, если захочешь, ладно? Если государь и мой брат за это не повесит обоих, — мрачно добавил он, спохватившись.

Эральд рассмеялся. Сэдрик слушал, держа здоровой рукой локоть больной — и Джинера совершенно неожиданно порывисто обняла и его, смахнула чёлку и погладила по изуродованной щеке.

Сэдрик поразился, он просто остолбенел с широко раскрытыми глазами, а принцесса сказала:

— Тебя уже давно пора обнять. Ты честно заслужил. Дарить тебе что-то я не смею — не из тех ты плебеев, Сэдрик… но, надеюсь, ты примешь мою дружбу, как подарок?

Сэдрик ужасно смутился, смешался, растерялся, неловко взял Джинеру за руку — и не осмелился поцеловать, только чуть пожал. Эральд наблюдал — и думал, что всё вместе выглядит, как присяга друг другу.

Случись беда с любым из них — остальные ради его памяти будут продолжать общее дело. К тому же, случись что с Эральдом — ребята будут защищать Джинеру. В подвале Малого Замка не только вернули душу Алвину — с душами остальных тоже что-то произошло.

И ад остался тенью, голосом без силы.

— А жрать мы сегодня будем? — спросил Алвин и всем напомнил, что надо завтракать и что после завтрака — куча дел.

Есть хотелось, но просто завтрака ожидаемо не вышло. Эральд, пытаясь намазать на хлеб кусок запечённого паштета, который не намазывался, думал, что, похоже, любой разговор Великолепной Четвёрки между собой теперь будет очередным королевским Советом. Джинера, не участвовавшая в утреннем разговоре, продолжила его, словно знала, о чём шла речь — рассказала ужасную историю о деревне, подлежащей сожжению, и четырёх золотых налога. Алвин слушал, забыв на тарелке надкушенный кусок, окаменев лицом — и, в конце концов, взглянув на Эральда виновато, сказал:

— Нам понадобится пересматривать всё, что относится к финансам, Эр. Налоги, пошлины, законы, которые принимали мои упыри…

— Да, — кивнул Эральд. — А почему у тебя такой вид?

— Мне надо было сделать это раньше, — сказал Алвин; его щёку и скулу свело судорогой, он принялся тереть лицо. — Как ни крути, я виноват в развале больше всех.

— Не мог ты ничего сделать, — сказал Сэдрик. — Тебе было не до политики. Думаешь, мы не понимаем?

— Будешь казнить Совет — поднимусь на эшафот, — Алвин мотнул головой. — Я слишком долго молчал.

— Алвин, уймись, — сказал Эральд. — Я уже говорил, никаких казней. Уж тем более — уж точно не собираюсь казнить тебя, хватит уже об этом.

— То есть, они могут спокойно разойтись?

— Нет. Мы вернём украденное — наверное, понадобится конфискация их имущества, да? — а их отправим по деревням.

— И все решат, что ты милуешь ворьё.

— Думаешь, пасти овечек, лишившись положения и денег, им будет так легко и приятно? Мне кажется, что ворьё должно понять, в каком положении из-за них оказались деревенские жители. Это важнее, чем показательная кровища на площади.

— Допустим, — Алвин дёрнул плечом. — Выбей из них всё — и пусть катятся доить козлов. Можешь быть милосердным, раз благой — ладно. Но пусть им объявят на эшафоте — пусть они хоть на минутку ощутят, что натворили. И — те, на площади, должны же порадоваться?

— Это их порадует?

— Их разоряли. Покажи, что есть справедливость. Объясни в указе. А то ведь никто не узнает, что ворьё насовали мордой в грязь. Должны узнать все.

— Алвин прав, я думаю, — сказал Сэдрик.

Эральд кивнул.

— Хорошо. Пусть так… А кстати… интересно, сколько народу твоя банда убила, сослала и заточила не за преступления, а потому что ей было выгодно? Не хочешь поинтересоваться этим вопросом? Солдатами, которые выбивали налоги, теми несчастными, которых выгоняли из дома и отправляли на каторгу — наверное, и другие случаи есть…

Алвин грохнул по столу кулаком:

— Ну почему, почему я должен этим заниматься?! Ты должен — ты, не я, срань Господня, мне тут не место, мне место там! На дыбе мне место, а ты со мной…

— Алвин, прекрати истерику, а? — сказал Сэдрик. — Хочешь что-то поправить и искупить — так искупай, пламя адово, а не ори! От твоих воплей никому не легче, от тебя на дыбе тоже никому не будет легче.

— Он покричит, успокоится и начнёт работать, — сказала Джинера с чуть заметной усмешкой. — Он всегда так. Просто подождите минутку.

Алвин хмыкнул и скорчил презрительную мину:

— Ага, без одержимых — никак…

— Кончай кокетничать, — улыбнулся и Эральд. — Ты ведь слышал?

— Ну да, да! Слышал я, слышал! Хочешь, пойдём в Уютный Дом, поглядим на то, что от них осталось! Хочешь, я тебя в каменоломни провожу! Сделаю всё, что хочешь!

— Алька, Алька… — вздохнул Эральд. — Пугаешь меня, что ли? А ведь нам и впрямь придётся. И в тюрягу, и в каменоломни, и смотреть на всё своими глазами — иначе нам будут врать, точно так же, как врали тебе. Сейчас мы с Сэдриком и Джинерой ещё успели что-то увидеть — а что будет потом? Придут новые взрослые, сделают умильные лица и будут врать, что всё-всё исправили. Но не шевельнут и пальцем. Ты сам говорил: те, на площади, должны увидеть, что есть справедливость. Давай её как следует покажем. Не только на эшафоте.

— Суки, — буркнул Алвин, швыряя вилку. — Ладно. Скажешь, чтобы разгребал дерьмо — буду разгребать… — и вдруг рассмеялся. — Эр, это верно было, про деревню для ворья! Иногда легче умереть, чем разгребать своё дерьмо, особенно если его много, дерьма! Я понял.

— Наконец-то, — сказал Эральд, чувствуя, что это далеко не последний спор.

* * *

«Новые взрослые» пришли раньше, чем Эральд ожидал — но повели себя именно так, как он и предчувствовал.

У братьев королевской крови не осталось прямой родни — родня сама себя извела за последние шестнадцать лет. Но дальних родственников оказалось неожиданно много; от опальных баронов впору было отбиваться — узнав об удивительных событиях в столице, все они дружно решили, что именно их и не хватает новому двору для пущего блеска.

С Эральдом пытались поговорить и секретарь Дамьена, жаждущий голоса в Совете, и советник Тайной Канцелярии, претендующий на место Холана. Оба они начали с компромата на Алвина.

Советник Жильбер выпросил беседу наедине — и, оставшись с Эральдом, рассказал всё, что Эральд знал и так: о задушенной принцессе, отравленном принце-регенте и спившейся, а потом удавившейся с горя принцессе-регентше. Он на словах рекомендовал, а на деле — потребовал ареста Алвина и показательного процесса.

— Не было даже ни низложения, ни отречения от Алвина, составленных по форме, прекрасный государь, — сказал Жильбер. — Аристократы Святой Земли в растерянности; никто не может понять, почему Алвин ещё не в крепости. Все ждут, что с вашей коронацией, ваше милосердное величество, над Святой Землёй воссияет новая заря — а вы оставляете бывшего узурпатора и бездушную тварь в опасной близости от трона.

— Мессир Жильбер, — попытался возразить Эральд, — Алвин — мой брат, и о причинах его поступков весь свет осведомлён. А что касается растерянных аристократов, то отчего же эти люди молчали раньше? Если они видели и понимали, что происходит, почему никто не принял мер?

— Но ведь тогда страной безраздельно правил ад, государь! — удивился Жильбер.

— А теперь вам не страшно… Но теперь-то поздно бороться с адом, мессир. Если хотите творить добро, займитесь пересмотром приговоров с момента коронации Бриана.

— Так ведь все опасаются за вашу жизнь, государь!

— Алвин уже давно убил бы меня, если бы хотел, мессир. Будьте любезны заняться хоть чем-нибудь полезным, — сказал Эральд с досадой. Он чувствовал, что на Жильбере не закончится — и оказался прав.

Почти все аристократы страстно жаждали пообщаться с новым государем, чтобы свести старые счёты и выразить лояльность. На Эральда вытряхнули мешок самых отвратительных сплетен обо всех опальных членах Совета — но по сравнению с Алвином воры были чисты, как хрусталь и невинны, как морские свинки. Из всего рассказанного Эральд понял, что Алвин, когда одержимость не накатывала совсем уж нестерпимо, пытался хоть как-то удержать Святую Землю на плаву — но ему мешали решительно все, начиная с ада и кончая его собственным отцом.

Теперь же Алвина дружно обвиняли в том, что он не слушал добрых советов. Но никто не хотел объяснить Эральду, что делать с налогами и пошлинами, как быстрее и проще всего амнистировать тех, кто попал на каторгу, не совершив преступления, как обойтись с разбойниками и как распределить средства для голодающих. Налоги устраивали аристократов, связываться с каторжниками и разбойниками никто не собирался, а спасение голодающих знать считала делом рук самих голодающих.

Что-то хорошее вырисовывалось только во внешней политике: драконы желали дружить и торговать, а в Златолесье Джинера написала письмо, пригласив своего брата, наследника престола, обсудить условия нового союза. Но внутри всё стояло, как в бочаге, и заставить течь это стоячее болото у Эральда пока не получалось.

А вечером, когда Великолепная Четвёрка собралась в королевской опочивальне, Алвин добил положение, сказав:

— Знаешь, с кем я разговаривал, Эр? Племянник Наджела и ещё какая-то сволочь из его герцогства припёрлись выразить уверение в почтении и преданности. Предлагали свои услуги, чтоб я трон вернул, представь. Тебя предполагалось убить. Из-за тебя всё пошло наперекосяк — и Наджела арестовали. Они мне предложили тебя убить, — повторил он потрясённо. — Сейчас они, святое дерьмо, это, конечно, обсуждают с Наджелом в Уютном Доме, но ты представь.

— Почему меня это не удивляет? — задумчиво проговорил Эральд.

— Потому, что тебе сегодня человек пятьдесят сказало, что хорошо бы убить Алвина, — сказал Сэдрик. — А меня сегодня подкараулили чуть ли не рядом с отхожим местом и предложили убить вас всех — принцессу тоже. За это обещали должность и невероятную кучу деньжищ. Один скользкий типчик, он в каземате. Хотите посмотреть? Наверное, тоже из людей Наджела, больше некому.

Джинера печально усмехнулась.

— А мне, мессиры, предлагали отравить вас обоих сразу после моей свадьбы с Эральдом. Даже дали несколько перстней с разным ядом. Обещали роль вдовствующей королевы-регентши — а чтобы кто-нибудь родился, позаботится тот, кого я выберу. Эти — на свободе, но я, разумеется, вам их представлю.

— Всё ясно, — сказал Эральд грустно. — Мы с вами что-то делаем неправильно. Видимо, это не те люди. Надо искать тех.

— Если мессиры готовы слушать, я хотела бы вставить слово, — сказала Джинера. Убедилась, что никто не хочет её прерывать, и продолжила. — Я думаю, что все эти безумные выходки творятся потому, что ты ещё не коронован официально, Эральд, а Алвин уже как будто не король. Ваши недоброжелатели полагают, что твоё возвращение на Святую Землю освобождает их от присяги Алвину — но тебе они ещё не присягали. Пожалуйста, поторопись. Не жди, пока Святой Орден выберет Иерарха — я убеждена, что многим святым наставникам платят за то, чтобы они тянули, сколько смогут. Пусть тебя коронует Хуг. В ближайшие дни. Завтра с утра — пусть объявят об этом, Эральд, хорошо?

— Ладно, — кивнул Эральд. — Думаю, ты права.

— Рыжая, ты стратег, — ухмыльнулся Алвин.

— Да. Ты подашь Хугу корону.

— Почему я?! — возмутился Алвин, но Джинера коснулась пальцем его губ.

— Не кричи. Вы покажете всей Святой Земле дивную, простую и честную вещь: ты — настоящий дворянин, дитя своей страны, уже без всяких адских козней, выполняешь волю небес и человеческий закон, отдавая то, что тебе не принадлежит. И никто уже не посмеет обвинить тебя в государственной измене: ты — истинный брат короля, благородный вассал. Ты должен присягнуть первым.

— Так никто никогда не делал, — заметил Сэдрик.

— Не делали. А мы сделаем. Надо показать людям, что мы свободны от ада. Что никакие адские побрякушки, вроде короны ради короны, даже через ложь и убийство, не имеют больше над Алвином власти.

— Очень разумно, — сказал Эральд. — Просто потрясающе разумно.

— Есть ещё одна важная вещь, которую нам с тобой нужно сделать срочно, — сказала Джинера. — Обвенчаться. Чем скорее, тем лучше.

— Точно, стратег, — одобрительно сказал Алвин. — С любым из нас может случиться что угодно, и с Эром… а его кровь должна уцелеть обязательно. Тебе надо родить быстрее, чем кошка рожает, Рыжая.

Джинера улыбнулась, пожалуй, покровительственно.

— Так быстро рожать — нехорошо. Но вот зачать надо быстро, тут ты прав, брат… Эральд, я тебя смутила? Прости.

— Это ты прости, — сказал Эральд, взяв себя в руки. — Я просто никогда не видел таких девушек, Джинера. Знаешь, в том месте, где я воспитывался, об этих вещах не так говорят… Ну… хихикают… конфузятся… или… ну, не так всё это воспринимают. Я восхищён, но мне удивительно, что ты распоряжаешься такими штуками, как полководец. Да, честно говоря, чуть-чуть неловко. Ты о своём теле говоришь, как… ну, как бы сказать на нашем языке… как о станке для чеканки денег или как о наковальне для мечей — и мне тебя почему-то почти жаль.

Джинера, как в подвале Малого Замка, положила голову на его плечо, взяла руку:

— Бедный государь… я представляю, как тебе сейчас должно быть тяжело. Тебя воспитывали простолюдины, да? Обычные добрые люди? Научили читать, более-менее писать — спасибо им, молодцы — но и всё, да?

Эральд кивнул. Джинера сформулировала жестоко, но точно.

— Не огорчайся, — продолжала она. — Тебе все подтвердят, у тебя хорошее чутьё, ты почти всё делаешь правильно. Надо только освоиться и принять те мерки, какими мерят во дворцах. Ты всё верно понял: я — принцесса, моё тело — станок для чеканки государей, это достойный удел принцессы, и жалеть меня не надо. Я хороший станок: у нас с тобой — и с Алвином, он твой близкий родственник — нет ни одной пересекающейся родословной линии. И я честный вассал — твой — я тебе в душе уже присягнула.

— В подвале? — спросил Алвин.

— Пожалуй, даже раньше, — Джинера помолчала. — Не верила, что Эральду удастся выжить, но поверила, что он — король. Ты слишком напугал меня. Я присягнула тому, кто пришёл нас спасти — нас с тобой. И ещё мне кажется, что нужно поторопиться с титулом для Сэдрика: то, что он сделал — тема для баллады.

— Конечно, — убеждённо сказал Эральд, — и не спорь, — улыбнулся он, заметив, что Сэдрик скорчил скептическую мину. Если бы не ты — ты ведь понимаешь, что ждало ребят, да?.. Но это и так ясно.

— Ну да, — сказал Сэдрик. — Хотя при этом дворе некромант и плебей — обычное дело. Да, Алвин?

— Поддам я тебе когда-нибудь, несмотря на твою смертную магию, — огрызнулся Алвин, без особой, впрочем, злости.

— Вы принялись дразнить друг друга, мессиры, значит, решение принято, — констатировала Джинера. — Завтра мы пошлём письмо Хугу, а получив ответ, тут же объявим о коронации, да? Сразу после коронации можно будет сыграть свадьбу, тем более что для неё всё, в сущности, готово. Если до этого времени задержатся драконы, будет прекрасно. Очень красиво и символично.

— Да, — подтвердил Эральд, чувствуя некоторую неловкость. — Вы с Алвином напишете письмо?

— Я составлю, — сказал Алвин. — А у Рыжей изысканный почерк.

— Пусть пишут волшебным пером, — предложил Сэдрик, имея в виду роллер, случайно оказавшийся в рюкзаке, среди прочих мелочей. — Это произведёт впечатление. А чернила в нём никогда не кончаются?

— Скоро кончатся, — сказал Эральд, думая, насколько, в действительности, все эти штучки из другой эпохи чужды Святой Земле — недолговечные, пустяковые вещицы. — И в здешние чернила нельзя будет макать. Там мир такой, знаешь… вещи не чинят, а выбрасывают, чтобы купить новые.

— Не похоже на рай, — заметила Джинера. — Какой-то поросячий рай, — добавила она, хихикнув. — Прости дурочку, государь!

— Ты и не дурочка, и не так уж не права, — сказал Эральд. — Мне порой было нестерпимо тяжело там… и я рад, что вернулся, даже если меня убьют завтра…

— Ну уж нет, — вставил Сэдрик. — Ни за что. Я их тут разъясню ещё, государь.

— Я верю, дружище, — сказал Эральд. — Я так, для красного словца… А ещё жаль, что у нас вечно нет времени на что-нибудь простое и славное… Мы с тобой, Джинера, даже не рассмотрели дворец Сердца Мира толком. Картины, статуи… и поболтать о простых вещах — о нас — вечно некогда.

— И на любовь времени нет? — улыбнулась Джинера. — И на дружбу — в обрез? И красота — лишь моментами? Не жалей и не огорчайся, Эральд. У нас с тобой и так больше дружбы и любви, чем у большинства королей во все времена. Поверь мне, я хорошо знаю историю.

— Время ещё будет, — пообещал Эральд, хотя не был уверен на сто процентов. Он думал о Рыжей, железобетонной девочке, дочери государей, внучке и правнучке государей, будущей государыне, ведущей себя, как взрослый политик — о том, где кончается её благодарность, вассальная преданность и королевский долг и начинается девчоночья симпатия, если она есть.

И о том, насколько он достоин Джинеры — не как король Святой Земли, а как человек.

И о том, что сам он ведёт себя, как птенец желторотый, и чувствует примерно так же. А надо срочно взрослеть — может оказаться, что времени на это совсем мало.

* * *

Эральд впервые осознал, что значит выражение «каменный мешок» в действительности. Камера с глухими стенами, без признака даже крохотного оконца, запертая тяжёлой дверью, окованной ржавым железом. Сырая, затхлая, освещённая тлеющей плошкой, где в жиру чадно коптил фитилёк. Без признака мебели, даже без койки, лишь жуткий соломенный тюфяк в углу и вонючее ведро в другом.

Дамьена, в его кружевах, шелках и бархате, знобило; за несколько суток он состарился лет на десять, зарос нервной щетиной — и его породистое лицо, больное и замученное, выражало отчаяние, ужас и дикую, нестерпимую надежду.

— Я понимаю, что вы мне только снитесь, государь, — пробормотал Дамьен и отвесил церемониальный поклон, от которого у него прихватило спину. Он схватился за поясницу и извиняющимся тоном добавил. — Искренне надеюсь, что не снюсь вам, ваше прекрасное величество. Мой вид вполне может вас оскорбить.

— Сядьте, мессир Дамьен, — сказал Эральд. — У вас же радикулит, стоять тяжело…

— Ох, сидеть в присутствии стоящего государя, даже во сне… — Дамьен грустно улыбнулся и покачал головой. — Ваше драгоценное величество, я ведь всё понимаю… вы же и приснились мне в виде этакого вестника Божьего, потому что очень уж хочется поплакаться, пожаловаться, оправдаться — но и жаловаться без толку, и оправданий нет, и страх мой, и слабость — никого, кроме жены, быть может, не встревожат… Я бы вам предложил сесть, государь, да некуда. Солома сгнила, невозможно…

— Уютный Дом…

— Да уж, ирония, — Дамьен сделал изящный жест, — ирония вашего прадеда, бесценный государь. «Снаружи этот дом выглядит уютнее, чем внутри», — так он изволил сказать, если не лжёт легенда… Но место жуткое, я по вашим глазам вижу — не ожидали, что настолько. Благой… всё про меня знаете, и всё равно ужасаетесь моему положению. А может, не всё? Верно, не знаете, что я был на той охоте, знаю, отчего он с коня упал, ваш батюшка… и обо что в действительности голову разбил… и мёртвого младенца доставал, через своих людей… якобы вас, государь. Да, я-то был умнее Бриана, умнее и осторожнее, я ему хорошие советы давал — я бы ему не посоветовал связываться с адом, но и эту связь сумел использовать, чего уж, сумел… Я мог бы очень славно жить и в аду…

— Мессир, — тихо спросил Эральд, — а зачем вы мне это говорите?

— Хочу посмотреть, как вы придёте в ярость, прекрасный государь, — ответил Дамьен с нервной полуулыбкой. — И убедиться, что благих не бывает. Во всяком случае, таких, как в легендах. Ваш батюшка был… ах, что ж, благим он был — но не из легенд, и не отворачивался, когда при нём казнили… А вы?

— А я не буду убивать. Не буду сам, не позволю от своего имени. Кто убивает — становится убийцей, каков бы ни был его мотив. А когда казнят именем Святой Земли, делают убийцей целую страну. Хватит. Достаточно.

И тут Дамьен, похоже, испугался. Он даже перестал слегка подыгрывать в светского господина. Скривил губы:

— Помилуете? Благой государь, милосердие Божие…

— Нет, — сказал Эральд еле слышно. — Вас — нет. Хотя мне жаль вас сейчас, я чувствую, как вам холодно, как у вас нестерпимо болит спина и кости ломит — но не получится у меня всё забыть и всё вернуть на прежние места. Вам было слишком хорошо, когда Святой Земле было слишком плохо — и именно из-за того, что стране было плохо. И у меня нет права вас прощать.

— Как же тогда? — проговорил Дамьен почти глумливо, и сам ужаснулся собственного тона. — Прошу прощения нижайше, противоречить сами себе изволите, прекрасный государь.

— Нет, — сказал Эральд. — Я предполагал, что вы проведёте остаток дней в каменоломнях или на строительстве зданий, как те несчастные, у которых ваши люди вымогали деньги для вас — для вас, а не для казны, правда? И это было бы совершенно честно.

— Но это же меня убьёт, добрейший государь! — взмолился Дамьен. — Это куда жесточе, чем эшафот, я уже стар, у меня больная спина — о, Господи, а ведь ещё и дознание впереди, ведь дознание, ваше величество! Пытки — хуже казни, я бы отдал всё и так — ну, пожил, что там, проиграл — и отдал бы — но ведь мне не поверят, пока не переломают кости!

— А разве, предлагая ссылать в каменоломни тех, кто не мог с вами расплатиться, вы справлялись об их возрасте, мессир? Или об их здоровье? Думаете, это никого из них не убило?

— О, Боже! Но они же — простолюдины, с лошадиными хребтами, их удел — тяжёлая работа, не всё ли равно… Погодите! — Дамьен, заметив движение Эральда к двери, тяжело бухнулся на колени и скривился от боли. — Погодите, умоляю вас, государь! Я бы всё вернул, клянусь! Около полутора миллионов золотом, это фактически годовой доход, чистыми деньгами, плюс кое-что по мелочи… Холан брал с тех, на кого его люди писали доносы, вкладывал в банк Урстена и земли, а прокурор Шодар делил с ним конфискованное… Я покажу сам — лишь бы не пытки…

— Я понял, — сказал Эральд. — Я подумаю.

— А Наджел — ваш смертельный враг, государь. Ему мало перепало, но он ждал, он уже чувствовал корону на своей голове — и никогда не простит её потери…

— Я знаю, — кивнул Эральд. — Спите, Дамьен. Надеюсь, вас больше не будут мучить кошмары.

Дамьен взглянул снизу вверх — взглядом больного пса. Камера Уютного Дома растворилась в темноте. Эральд открыл глаза.

Они оба наблюдали: Сэдрик — встревоженно, а Алвин — удивлённо.

— Кому ты снился перед коронацией? — спросил Сэдрик таким тоном, будто Эральд сделал что-то непозволительно рискованное. — Вместо того, чтобы отдохнуть…

— Не ворчи, — улыбнулся Эральд через силу и стёр испарину со лба. — Дамьену. Я не собирался, так вышло. Это как… позвал он меня, что ли. Как Бриан в своё время.

— Раскаялся? — спросил Алвин с кривой усмешкой.

— Нет. Но готов изо всех сил сотрудничать со следствием, потому что его ужасают пытки. Алвин, нам надо запретить пытки. В принципе.

— Э… — Алвин так удивился, что даже не нашёлся с ответом сразу. — В смысле — вообще?

— Ну да.

— Государь, — сказал Сэдрик, — перегибаешь немного. Не хочешь смертей — это понятно. Думаешь о милосердии там, о справедливости — это красиво, может, и сработает. Но как ты заставишь какого-нибудь гада сознаться? Ну, ладно, ты-то, может, и заставишь. Ты — благой, рядом с тобой их пробивает на совесть. А простой дознаватель?

— В том мире, где меня воспитали, заставляют, показывая улики. Опрашивая свидетелей. Беседуя.

— Ага, — хмыкнул Алвин. — Да наплевать им на беседы! А свидетелей можно и подкупить, и запугать.

— А если взять первого встречного и достаточно долго пытать, он признается, что хотел украсть луну с неба, лишь бы его оставили в покое. Я не прав?

Похоже, такой поворот не приходил ребятам в голову — Сэдрик кивнул, а Алвин задумался.

— Как можно верить в признание, если его выбили? — продолжал Эральд. — А если человек от ужаса кого-нибудь оговорит? Соврёт, лишь бы спастись от боли? Будем пытать заведомо невинного, чтобы он подтвердил?

— Ну, это не о Дамьене, — сказал Алвин. — Дамьен замаран от носа до хвоста.

— Он рассказал много всего только от ужаса, — сказал Эральд. — А если ты прикажешь его пытать, он просто умрёт, он нездоров и не слишком силён физически.

— Государь, неужели жалеешь эту мразь? — Сэдрик покачал головой.

— Он — гад, но живой человек. Мы его накажем и справедливость восстановим, но не будем мучить беззащитного — он ведь беззащитен сейчас, Дамьен. Помнишь Валиена, Сэдрик? А ведь они вообще все так же абсолютно беззащитны — те, кто в тюрьме сидит, виновные и невинные. С ними можно делать что угодно — пытать, казнить… Право сильного? Убить и поизмываться перед смертью? Или, в нашем случае, сослать и поизмываться перед ссылкой?

И никто больше не возразил.

— Хочешь это особо отметить? — спросил Алвин. — Кроме милости к сосланным из-за недоимок?

— Было бы отлично, — сказал Эральд. — Знаешь, я ведь понимаю, что всё равно будет. Что адом всё пропиталось, злобы кругом предостаточно, людей так и тянет отомстить за все беды тому одному, который попался… но, если отметить особо, если подчеркнуть в манифесте, сделать законом — может, хоть кого-нибудь спасём, братишка?

Алвин придвинул к постели столик с бумагой и подсвечником и принялся делать пометки на листе с манифестом. Сэдрик вздохнул:

— Ну да, государь, всё верно… но ты всё равно — немного слишком. Когда ты так — мне почему-то делается страшно за тебя.

— Сегодня коронация, — сказал Эральд. — Все присягнут — и мы перестанем «ходить опасно». Алвин, что мне надо делать?

— Тебя придут одевать, когда часы на ратуше пробьют восемь, — сказал Алвин. — Свита Хуга придёт в девять. А пока — молиться, наверное.

— Я в храме Розы помолюсь, — сказал Эральд. — Лучше расскажи мне про банк Урстена. Ещё рано, зачем зря время терять.

Алвин стал рассказывать о финансовой системе Святой Земли и всего Севера, а Эральд слушал, пытался разобраться и с непривычки путался в понятиях и сложных взаимодействиях между банками и королевскими дворами. Думал, что об этом непременно надо будет говорить и говорить много раз, пока положение финансовых дел не станет привычным и очевидным.

Ещё думал о прогрессе и пытках.

О том, что с чертежом атомной электростанции в любом случае никогда ничего не выйдет, да и с большинством более простых вещей, скорее всего, не выйдет. И даже не потому, что инженер из Эральда абсолютно никакой. Скорее, потому что нужда в вещах приходит со временем, а с нуждой появляются и изобретатели — и то, что не вовремя свалилось в гармоничный мир, смотрится забавным курьёзом, как этот несчастный роллер или фонарик. Может, и можно будет поговорить о каких-нибудь жизненных удобствах — но только ради собственного комфорта: Святая Земля не совершит рывка в научно-техническом прогрессе, в лучшем случае — появится какая-нибудь занятная мода.

Но, возможно, удастся чуточку сдвинуть отношение людей к самим себе. В сущности, это и есть прогресс… и в этом смысле между Святой Землёй и той Землёй, где Эральд вырос, разницы гораздо меньше, чем можно подумать. Разве что — тут удивляются, а там придумывают рациональные объяснения чему угодно.

А обычные люди чудовищно, нестерпимо беззащитны. Везде.

И если у короля и есть какой-то особый долг — так это попытаться защитить хоть кого-то.

* * *

Раньше Хуга пришла Джинера. Увидела — и улыбнулась.

— Вы великолепны, государь! — и присела в реверансе. — Я ведь не видела тебя в достойном костюме, ты был одет, как наёмник из дальних стран… и вот я сражена, поражена и очарована.

— Ты ехидничаешь, а не очарована, — сказал Эральд убеждённо.

— Тебе идёт белый цвет. Подтвердите же, мессиры!

— Ага, — тут же отозвался Сэдрик. — Чистый вестник Божий.

— Чистый — это точно, — подтвердил Эральд. — Я на некоторое время становлюсь похожим на человека, если меня отмыть, факт. Между прочим, ты тоже, барон Сэдрик. Кружева поправь.

— Непривычно, — Сэдрик дёрнул себя за пышный воротник.

— Вылитые деревенские мужики во дворце! — хохотнул Алвин и резко оборвал смех: в зал вошли святые наставники.

Наставник Олеф вёл Хуга под руку. Хуг, в белом бархатном балахоне, с драгоценным Божьим глазом, горящим сапфировым зрачком, не на цепи даже, на целом ожерелье, с золотыми звёздами, розами и какими-то тайными знаками, выглядел совсем невесомым, и вовсе не торжественным, а очень старым и очень сокрушённым.

Эральд подошёл, а Хуг, как в монастыре, тронул сухими пальцами его щёку.

— Благой государь, — прошептал он, — милое дитя моё… не чаял видеть тебя живым — и не ждал, что обратишься ко мне, окаянному. Ведь взялся решать за судьбу, решать за небеса, решать за тебя в гордыне своей, и, грешник великий, ведь поддался на адские посулы и обман… — и Эральд с жалостью и ужасом понял, что Хуг плачет. Не прослезился от умиления, а по-настоящему плачет, ему плохо.

— Отец Хуг, — сказал Эральд, взяв его руку, — ад может обмануть кого угодно, даже святого. Не казните себя, пожалуйста. В вас ведь верят, вас любят — и я в вас верю. Сейчас ад больше не застит глаза — теперь всё будет хорошо. Не надо так огорчаться…

— Белое дитя, — скорбно сказал Хуг, — надлежало бы тебе поискать достойнее меня — а мне бы удалиться в скит и отмаливать в слезах тяжкие грехи мои…

Эральд покачал головой.

— Отец Хуг, ну что же вы… На вас ведь надеются, верят в вас… нет, я понимаю, что ваша собственная душа и ваша совесть вам важнее, чем какие-то мирские дела, но ведь нам же надо как-то очистить Святую Землю от адских козней! Помогите мне, пожалуйста…

Хуг взглянул Эральду в лицо.

— Ох, и снова ты мне напоминаешь о пастырском долге… ад сильно смутил меня, его ростки — в моей душе, и тяжело отличить зло от блага… Какой я духовник тебе, белое дитя?

— Господи, отец Хуг, да прекрасный! Замечательный вы духовник, ну что вы себя мучаете?! Стоп. А может, вы просто не хотите со мной связываться? Отец Хуг, если вы считаете, что я не достоин или не могу быть королём, то я, конечно, не стану вас заставлять…

Хуг встрепенулся, и его глаза вспыхнули. Он мягко отстранил руку Эральда, выпрямился, насколько сумел, коснулся Божьего глаза и вскинул ладонь в благословляющем жесте:

— Воззри, Господи, на отмеченного кровью, и милосердием, и судьбой, и даром сына Твоего! Ныне получает венец владык земных…

Дорогой Творец, спасибо, подумал Эральд. Просто — большое-пребольшое Тебе спасибо, Ты, кажется, до него докричался. Или мы вместе, если это не слишком самонадеянно звучит.

Толстячок Кайл дрожащими руками протянул Алвину ларец из светло-янтарного дерева, в тонкой-тонкой золотой инкрустации, в этакой сияющей паутинке. Алвин повернул ларец к Эральду и открыл.

В ларце, на небесно-голубом бархате, лежал Венец Владык Святой Земли. Эральд видел его впервые.

Он представлял себе нечто вроде короны Российской Империи, в бриллиантовом огне, ослепительное и помпезное, но Венец оказался гладким золотым обручем, по которому вился сложный орнамент из мистических роз. Один-единственный камень украшал этот обруч, и названия этого камня Эральд не знал: гладкий, ясно и холодно голубой, как зимнее небо. Камень казался непрозрачным, но в нём была странная глубина — и в этой глубине ходили заревые отсветы, золотистые и розоватые, вроде солнечных отсветов на облаках.

Эральд дотронулся до Венца. Венец был очень холодным и очень тяжёлым.

— Потом, — шепнул Алвин.

Монахи пели «Грядёт владыка человек земных», а Эральд смотрел в высоченное дворцовое окно на небо точно того же оттенка, что и камень на Венце. Стояло морозное утро с золотисто-розовым солнцем в ледяном тумане; в небе кружили союзники-драконы. Порошил лёгкий снежок.

Потом надо было выйти из Зала Престола и медленно спускаться по лестнице, чтобы Хуг мог идти следом, не отставая. Ужасно хотелось видеть Сэдрика или Алвина, а Джинеру хотелось держать за руку — но все они шли позади и нельзя было оборачиваться. Им полагался какой-то ритуал, которым Эральда не стали сбивать с толку — от него требовалось только идти вперёд, по расстеленному алому полотну, от дворца в храм Святой Розы, в белом и с непокрытой головой.

И в храме Творец мог благословить его окончательно. А мог и не благословить — потому что не ведает человек, что планирует Господь; история Святой Земли знала и такие случаи. Отсутствие небесного благословения обычно никому не мешало, лишь служило поводом для сплетен и дел Тайной Канцелярии по части оскорбления королевской власти — но благословение поднимало государя на должную высоту.

Отец Эральда был благословлён Творцом. Что тоже никому и ничему не помешало.

Лакеи в алом настежь распахнули парадные двери. Из них потянуло пронизывающим холодом, и Эральд пожалел, что белый атлас нельзя прикрыть чем-нибудь тёплым. Он вышел на площадь и увидел, что площадь полна народом, и от дыхания многих и многих людей над ней поднимается пар.

Увидев Эральда, толпа восторженно завопила: «Виват!», «Да здравствует король!», «Привет, благой, наконец-то!» и «Живи триста лет!» — а Эральд подумал, что уж сегодня-то они дождутся того, что им причитается. Он шёл по алой полосе, разрезавшей толпу, и смотрел в лица своих будущих подданных — озябших восхищённых девушек, кутающихся в потрёпанные шали, мужиков-работяг, одетых, как бомжи, торговцев, одетых чуть лучше, бродяг и нищих, босых и еле прикрытых истлевшим тряпьём, увядших мамаш, поднимающих детей, чтобы те посмотрели на короля, солдат в засаленных мундирах, бедных аристократов в облезлых мехах, проституток, посиневших от холода, но с алыми губами и щеками, монахов, крестьян в куртейках из чего-то вроде мешковины — в их радостные, ждущие, скептические, благоговейные, насмешливые лица — и думал, что они обязательно дождутся и вина, и жареного мяса, и праздника, и всего, что им уже давно положено. Уж такая малость, как праздник, им точно положена — и храни их Творец в их ужасной жизни, чудесных плебеев Святой Земли, которые как-то пережили шестнадцать лет ада…

Грохот за спиной Эральд не воспринял, как выстрел — он даже успел удивиться, но удар в спину толкнул его вперёд, он сделал шаг и не удержался на ногах. И уже падая на алую ткань, Эральд понял, что кто-то всё-таки рискнул, кто-то нанял убийцу, и тот стреляет хорошо, и дышать больно, вдохнуть невозможно, но дар… королевский дар…

Он раскрыл ладони, которые хотелось стиснуть в кулаки, и прижал их к промёрзшей брусчатке, которую ощущал под алым полотном — к Святой Земле, к своей Святой Земле…

Он слышал, как выдохнула толпа. Догадался, что стрелявшего схватили. Почувствовал, что его тормошат, переворачивают — Алвин, Сэдрик… Джинера… лица и голоса, удаляющиеся и расплывающиеся в тумане…

«Умираю», — подумал Эральд — но тут что-то изменилось, и воздух сквозь пронзительную боль вошёл в лёгкие. Эральд закашлялся, чувствуя, как всё внутри просто в клочья рвётся — и Сэдрик, гладя его по лицу ледяной ладонью, прошептал:

— Только не кашляй, государь, пожалуйста, потерпи…

Какая разница, удивился Эральд, попытался вдохнуть — и вдохнул снова, хоть от режущей боли слёзы брызнули из глаз. И понял.

Они держали его. Их руки зажимали сквозную рану: Алвин — на спине, Джинера — на груди. Их руки держали в Эральде жизнь. Руки государя — руки целителя.

Королевский дар.

Эральд чуть улыбнулся и слизнул кровь, текущую изо рта.

И всего в паре сотен шагов от них собор Святой Розы сиял насквозь, как керамический домик, в котором горит свеча, сиял так, что солнечный свет не мешал разглядеть это тихое сияние вернувшихся на Святую Землю добрых чудес.

Content

Макс Далин
Моя Святая Земля

Пролог

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII