К. С. Харрис

Кто хоронит мертвецов

Candice Proctor: “Who Buries the Dead”, 2015

Перевод: Дамский клуб LADY

Родной моей тетушке Генриетте:

Генриетта Вегман Эквайер

1909-2005

Благородная и вдохновляющая леди

Предоставь мертвым погребать своих мертвецов.

От Луки 9:60

Глава 1

Воскресенье, 21 марта 1813 года

Этот мост прозвали Кровавым.

Он лежал в конце темной извилистой дорожки, далеко за пределами успокаивающего мерцания масляных фонарей на Слоан-сквер, за последним из заброшенных коттеджей на краю обширного поля, которое в безлунную ночь казалось угольно черным. Узкий, с высокими парапетами по обеим сторонам, старый кирпичный мост порядком обветшал и начал разрушаться, а на том конце, где прибрежный вяз отбрасывал глубокую холодную тень, порос скользким мхом.

Киан О'Нил старался избегать этого места даже при дневном свете. Это Молли надумала сюда прийти, потому что дальше, за мостом, стоял пустой сарай с теплым мягким сеновалом, который манил молодых бесприютных влюбленных. Но теперь, когда ветер заполоскал в реке ветви вяза и принес дальний скорбный вой собаки, Киан почувствовал, как глубинная пульсирующая нужда, пригнавшая его сюда, начинает угасать.

— Может, это не такая уж хорошая задумка, а, Молли? — сказал он, замедляя шаги. — Я про тот сарай.

Она обернулась к нему, темные глаза блестели на круглом веселом лице.

— Ну что ты, Киан? — Молли прижалась к нему жарким уступчивым телом и прошептала: — Знаешь местечко получше?

— Нет. Просто…

Он дернулся, когда порыв ветра чем-то громыхнул в ночи.

К своему стыду, он увидел понимание на ее лице, а потом она рассмеялась.

— Да у тебя поджилки трясутся.

— Нет-нет! — запротестовал он, хотя оба знали, что Молли не ошиблась.

Он был большим парнем — уже в следующем месяце сравняется восемнадцать, — сильным и крепким. Но в этот момент казался себе мелким сцыкуном, напуганным старинной ирландской сказкой о Даллахане[1] , всаднике смерти, носившим свою голову под мышкой.

Она взяла его ладонь обеими руками и, ступая по дорожке спиной вперед, потянула к мосту.

— Тогда пошли, — сказала она. — Хочешь, я перейду первой?

Вечером пролился дождь, недолгий, но сильный. С недавно распустившихся листочков на деревьях падали капли, под ногами хлюпала грязь. Он поежился от ледяной щекотки по шее и постарался думать о сладком тепле сеновала и о том, как почувствует под собой мягкое нетерпеливое тело Молли.

Они подошли к мосту совсем близко, и теперь Киан хорошо его видел — единственную арку, где сгустилась чернота еще более темная, чем мятущаяся ночная мгла. Но что-то было неправильно. Он вгляделся, и тут волосы на затылке зашевелились, а дыхание сперло — впереди маячил силуэт мужской головы.

— Что там такое? — спросила Молли, и смех сбежал с ее лица, когда она развернулась.

Киан закричал.

Глава 2

Понедельник, 22 марта, незадолго до рассвета

Ребенок лежал на боку в колыбели возле камина, маленькие розовые губы слегка причмокивали в такт сонному дыханию, один плотно сжатый кулачок примостился под подбородком. В свете от огня полупрозрачные закрытые веки выглядели такими нежными и тоненькими, что отец, наблюдавший за сыном, невольно встревожился. Когда-нибудь этот малыш станет виконтом Девлином, а спустя еще какое-то время — графом Гендоном. Но сейчас он был всего лишь достопочтенным Саймоном Сен-Сиром и в свои семь недель от роду не принимал во внимание тот факт, что имел не больше истинных прав на любой из этих титулов, чем его отец Себастьян Сен-Сир — нынешний виконт Девлин.

Костяшками пальцев одной руки Девлин оперся о каминную полку. Он дышал хрипло и прерывисто, пот покрывал нагое тело, хотя воздух был холодным. Себастьяна выдернули из сна воспоминания, к которым при свете дня он старался не возвращаться. Но не мог остановить видения, налетавшие в тихие ночные часы: танцующие языки пламени, истерзанное тело женщины, корчащееся в беспомощной агонии, тонкие каштановые волосы, трепещущие на восковой щеке мертвого ребенка.

«Прошлое никогда нас не покидает, — подумал он. — Мы проносим его через всю жизнь, это призрачное бремя сладостно-горькой тоски, пронизанное виной и сожалением. Оно день за днем гложет душу и шепчет нам в самые темные часы ночи. Только совсем маленькие дети поистине безвинны, а потому их совесть спокойна; для них время призраков еще впереди».

Поежившись от холода, Себастьян наклонился, чтобы подбросить угля в камин, он двигался очень осторожно, чтобы, не дай бог, не разбудить спящего младенца или его мать.

Когда сам Себастьян был ребенком, аристократы и дворяне, как правило, нанимали для своих чад кормилиц из деревни, и те возвращались к собственным семьям лишь года через два. Но теперь даже герцогини зачастую предпочитали самостоятельно выкармливать своих малюток, вот и Геро — мать Саймона и восемь месяцев как жена Себастьяна — категорически не желала взять в дом кормилицу.

Его взгляд переместился на кровать под синим шелковым балдахином, где она спала, разметав по подушке густые темные волосы. И снова Себастьяна захлестнул отчаянный страх, на этот раз за свою женщину и своего ребенка. Страх из приснившегося кошмара, порожденного виной, которую невозможно избыть.

Цокот копыт и громыхание колес по брусчатке нарушили ночную тишину. Себастьян поднял голову и напрягся всем телом, когда экипаж остановился и быстрые мужские шаги протопали по ступеням. Послышался отдаленный звон дверного колокольчика, а чуть погодя дворецкий Морей хрипло и громко поинтересовался личностью звонившего.

— Сообщение для лорда Девлина, — ответил нежданный визитер, в его голосе звучало нетерпение и, похоже, страх. — От сэра Генри с Боу-стрит!

Себастьян накинул халат и тихонько выскользнул из комнаты.

Глава 3

Голова была пристроена в конце выщербленного кирпичного парапета старого моста; бесстрастное лицо повернуто так, словно высматривало кого-то достаточно неосторожного, чтобы приблизиться. Голова мужская, с густыми темными волосами, щедро тронутыми сединой, нависшими бровями и длинным выдающимся носом.

— Скверное это дело, — вздохнул дородный констебль, сосновый факел в его руке шипел и плевался под порывами ветра.

Сэр Генри Лавджой, самый новый из трех постоянных магистратов на Боу-стрит, смотрел, как золотые блики танцуют по бледному лицу с застывшим взглядом, и побарывал подступавшую тошноту.

Ночь была необычайно холодной и беззвездной, факелы констеблей полыхали вдоль узенькой речки, наполняя воздух запахом горящей смолы. Разумеется, с утра нужно будет более тщательно все здесь обыскать. Но расследование только началось.

Даже при дневном свете этой ухабистой грязной дорогой редко кто пользовался. За извилистым потоком, над которым был перекинут узкий одноарочный мост, широко раскинулись рынок и садовые питомники, известные как «Пять полей». Сейчас равнину на том берегу окутывала жуткая чернота, настолько беспросветная, что казалась непроницаемой.

Сутуля плечи от холода, Лавджой перешел к остальной части несчастного джентльмена: массивное тело лежало на травянистом склоне, некогда аккуратно повязанный льняной шейный платок был сбит и покрыт темными пятнами, сырой обрубок шеи выглядел слишком отвратительно, чтобы немедленно приняться за тщательный осмотр. Мужчина в годах Лавджоя, где-то за пятьдесят. Это не должно было беспокоить магистрата, но почему-то беспокоило. Он неглубоко вдохнул, втянув в ноздри резкую медистую вонь, и нащупал свой носовой платок.

— Вы уверены, что это… это был… мистер Стэнли Престон?

— Боюсь, что так, сэр, — сказал констебль. Крепкий молодой человек с выпуклыми глазами, он горой возвышался над Лавджоем, который был низеньким и щуплым. — Молли… подавальщица из «Розы и Короны» признала, э-э, голову, сэр. И я нашел визитные карточки у него в кармане.

Лавджой прижал к губам сложенный платок. При любых обстоятельствах столь ужасное преступление вызвало бы немалую озабоченность. Но поскольку убитый приходился двоюродным братом лорду Сидмуту[2], бывшему премьер-министру, который ныне занимал пост министра внутренних дел, последствий следовало ожидать самых серьезных. Неслучайно местный судья немедля известил Боу-стрит, а затем полностью устранился от расследования.

Звук приближавшегося — очень быстро приближавшегося — экипажа отвлек внимание Лавджоя от залитого кровью трупа. Он пронаблюдал, как элегантный коррикль, влекомый парой прекрасных гнедых, свернул со Слоан-стрит, промчался по северной стороне площади и двинулся по неосвещенной дороге, ведущей к мосту.

Корриклем правил высокий и стройный джентльмен в пальто с пелеринами и модной касторовой[3] шляпе. При виде Лавджоя он натянул поводья. Шустрый грум, иначе говоря, тигр, который цеплялся за скобу, стоя на запятках, спрыгнул на землю и подбежал к лошадям.

— Лучше прогуляй их, Том, — сказал Девлин, соскочив с высокого сидения. — А то ветром прохватит.

— Будет сделано, хозяин, — кивнул мальчишка.

— Милорд, — шагнул навстречу Лавджой. — Прошу извинить, что вызвал вас на исходе ночи. Но боюсь, этот случай чреват неприятностями. Крупными неприятностями.

— Сэр Генри, — приветственно улыбнулся Девлин. Затем его взгляд переместился за спину магистрата, к отрубленной голове, возвышавшейся на парапете моста, и он хрипло выдохнул: — Боже милостивый.

Разменявший четвертый десяток виконт годами отставал от Лавджоя, но перерос его по крайней мере на фут[4]. Его волосы были темными, почти цыганскими, а странные янтарные глаза в свете факелов блеснули звериной желтизной, когда оба мужчины повернулись, чтобы направиться к ручью.

— Уже что-нибудь выяснили?

— Практически ничего, кроме личности жертвы.

Они впервые встретились, когда Девлина разыскивали по обвинению в убийстве и Лавджой был полон решимости привлечь его к суду. За два года, прошедшие с того времени, первоначальное взаимное уважение, как ни удивительно, переросло в дружбу. В Девлине Лавджой обрел неожиданного союзника с яростным стремлением к справедливости, блестящим умом и редким талантом раскрывать убийства. Но молодой виконт также обладал преимуществами, о которых магистраты да констебли с Боу-стрит могли только мечтать: по праву рождения он был вхож в хорошо ему знакомый закрытый мирок джентльменских клубов и светских балов. Куда часто наведывались мужчины вроде того, чья голова теперь украшала этот пустынный мост на стыке Ханс-Тауна[5] и Челси.

— Вы были знакомы с мистером Престоном, милорд? — спросил Лавджой, когда Девлин остановился, чтобы изучить бескровные черты мертвеца.

Ветер взъерошил седеющие волосы, и на один кошмарный момент мужчина вдруг словно ожил.

— Лишь поверхностно.

Прекрасная касторовая шляпа Престона валялась перевернутой у опоры моста. Легко наклонившись, Девлин ее поднял и с задумчивым видом ощупал тулью и поля.

— Боюсь, на Боу-стрит будет оказываться огромное давление со стороны и Дворца, и Вестминстера с требованием побыстрей решить эту проблему, — сказал Лавджой.

Девлин взглянул на него. Оба понимали, что подобное давление может привести к поспешному аресту и осуждению ни в чем не повинного человека.

— Вы просите меня о помощи?

— Да, милорд, прошу.

Лавджой с тревогой ждал, каков будет ответ.

Но виконт с непроницаемым лицом смотрел в сторону темных полей.

Следовало полагать, что почти фатальное столкновение самого Девлина с топорной работой британской правовой системы и подвигло его одержимо искать справедливости для жертв убийства. Но магистрат всегда подозревал, что эта причина не единственная. В прошлом виконта угадывалось какое-то событие — мрачное, но не получившее огласки, — которое заставило его уйти из армии в отставку и встать на путь самоуничтожения. И лишь недавно Девлин, казалось бы, начал приходить в себя.

Сильный порыв ветра растрепал ветви вязов вдоль реки и погнал по мосту рваную вымокшую афишу.

Девлин сказал:

— Сверху шляпа Престона мокрая: и тулья, и поля. Но не снизу. А так как волосы на голове тоже выглядят сухими, я бы заключил, что он шел под дождем и был убит уже после того, как дождь перестал. В котором часу это было?

— Примерно в половине одиннадцатого, — ответил Лавджой и облегченно вздохнул.

Глава 4

Себастьян двинулся дальше. Тело Престона лежало на спине: руки раскинуты в стороны, одна нога слегка согнута. Трава вымокла и потемнела от пролитой крови. За шесть лет службы в армии Себастьян навидался подобных зрелищ — даже и похуже. Но так и не привык к резне и бойне. Секунду поколебавшись, он присел рядом с безголовым трупом, положив руку на колено.

— Кто его нашел?

— Подавальщица и конюх из «Розы и Короны», — ответил Лавджой. — Вскоре после одиннадцати. Думаю, именно подавальщица… Молли Уотсон, так, кажется, ее зовут, известила местного судью.

Развернувшись, Себастьян прищурился на пустынную дорогу.

— Что она здесь делала в столь поздний час?

— На самом деле я с ней не разговаривал. Сэр Томас, местный судья, разрешил ей уйти домой до того, как я приехал. Но, насколько я понял с его слов, она не смогла предложить удовлетворительного объяснения. — Голос Лавджоя неодобрительно заскрипел: — По мнению сэра Томаса, парочка направлялась на сеновал в сарае на том берегу.

Себастьяну пришлось наклонить голову, чтобы скрыть улыбку. Убежденный реформист, сэр Генри Лавджой придерживался строгого морального кодекса, и его частенько повергали в шок поступки тех людей, чей подход к жизни отличался большей свободой.

— Пальто так и было распахнуло, когда его обнаружили? — спросил Себастьян. Он смотрел на карманные часы Престона, лежавшие на земле рядом с бедром убитого и все еще прикрепленные к золотой цепочке.

— Один из констеблей, помнится, сказал, что нашел у него в кармане визитные карточки. Наверно, пальто распахнули во время обыска.

Стянув перчатку, Себастьян потрогал пропитанный кровью жилет. Пальцы стали мокрыми и липкими.

— До сих пор не остыл, — отметил он, вытирая руку носовым платком. — Вы установили, когда его видели в последний раз?

— По словам слуг, Престон вышел из дома около девяти. Он живет недалеко отсюда — возле Ханс-Тауна. Вдовец с двумя взрослыми детьми: сыном на Ямайке и незамужней дочерью. К сожалению, дочь провела вечер с друзьями и не знает, каковы были планы отца.

Себастьян обежал взглядом темные травянистые берега протекавшей мимо речушки.

— Интересно, какого дьявола ему здесь понадобилось? Почему-то сомневаюсь, чтобы и он искал теплый сеновал.

— Я так не думаю, нет, — сказал сэр Генри, откашлявшись.

Себастьян поднялся на ноги.

— Отправите тело Гибсону?

Одноногий ирландский хирург с опасной опиумной зависимостью, Пол Гибсон умел читать секреты мертвых тел лучше, чем кто-либо другой в Англии.

Сэр Генри кивнул:

— Вряд ли он сможет нам рассказать что-то, кроме и так очевидного, но пусть лучше посмотрит.

Себастьян снова взглянул на голову, водруженную на парапет; натекшая внизу лужа крови застыла от мороза.

— Зачем было отрезать голову? — спросил он наполовину самого себя. — Зачем выставлять на мосту?

Некогда было принято насаживать головы изменников на пики вдоль Лондонского моста. Но варварский обычай уже полтораста лет как остался в прошлом.

— Возможно, в качестве предупреждения? — предположил сэр Генри.

— Кому?

Магистрат покачал головой.

— Даже не представляю.

— Только очень сильная ненависть — или ярость — может заставить человека искалечить чье-то тело.

— Ярость или безумие, — внес поправку сэр Генри.

— Верно.

Сделав несколько шагов, Себастьян принялся изучать землю возле старых кирпичных опор моста. У него не было факела, но он и не нуждался в дополнительном освещении, поскольку почти звериная острота зрения и слуха позволяла ему хорошо видеть и вдаль, и в темноте, а также слышать звуки, неразличимые для большинства других людей.

— Что это? — спросил сэр Генри, когда Себастьян спустился к краю воды и, наклонившись, поднял какой-то предмет фута полтора в длину и трех-четырех дюймов в ширину[6], но очень тонкий.

— Похоже на старый металлический обод, — сказал Себастьян, крутя находку. — Скорей всего, свинцовый. Свежие срезы на обоих концах, и вот еще надпись. Тут написано… — Он смолк.

— Что? Что там написано?

Себастьян поднял глаза.

— Здесь написано: «Король Карл, 1648».

— Господь милосердный, — прошептал сэр Генри.

Каждый английский школьник знал историю короля Карла I, внука Марии Стюарт, королевы Шотландии. После суда, устроенного Оливером Кромвелем и его пуританскими сподвижниками, Карл был обезглавлен 30 января 1649 года. Но поскольку по старому стилю начало календарного года приходилось на пасху — в 1649 это было 25 марта, — а не на первое января, летописцы того времени датировали казнь 1648 годом.

— Возможно, ваша находка никак не связана с убийством, — сказал сэр Генри. — Кто знает, как долго здесь эта штука?

— Сверху она совсем сухая, а значит, ее здесь бросили уже после того, как дождь прекратился.

— Но…что общего может быть между таким человеком, как Стэнли Престон, и Карлом I?

— Имеете в виду, помимо одинакового способа умерщвления? — хмыкнул Себастьян.

Магистрат так сильно сжал губы, что побелели складки возле носа.

— Да, верно.

Где-то вдалеке зазвонил церковный колокол, следом другой. Туман пополз вверх от реки, холодный и липкий. Себастьян наблюдал за сэром Генри, а тот смотрел в сторону Слоан-сквер, где масляные фонари светили совсем тускло.

— Страшно подумать, что человек, который это сделал, сейчас где-то там, — вздохнул магистрат.

— Ходит среди нас.

И может сделать такое снова.

Ни сэр Генри, ни Себастьян этого не произнесли. Но оба услышали эти слова в завываниях холодного, буйного ветра.

Глава 5

Запах свежепролитой крови напугал лошадей, так что Себастьяну пришлось потрудиться, чтобы развернуть свой коррикль[7] к дому.

— Это что, всамделишная голова на мосту-то? — спросил Том, когда они выкатились на Слоан-стрит. — Человечья?

— Да.

— Ух ты! — взволнованно выдохнул тигр.

Щупленький и шустрый мальчишка состоял при Себастьяне уже больше двух лет. Том и сам-то точно не знал ни своего возраста, ни фамилии. Некогда он жил один на улице и попытался залезть в карман Себастьяну, а в итоге спас ему жизнь.

И после не раз выручал.

Себастьян продолжил:

— Та голова принадлежит — или правильней сказать, принадлежала — мистеру Стэнли Престону.

Том, похоже, с лету уловил интонацию, потому что следующим вопросом было:

— А вы, кажись, не шибко печалитесь из-за этого мистера?

— Вообще-то, я его едва знал. Хотя должен признать, что и впрямь не жалую господ, чье богатство проистекает с сахарных плантаций Вест-Индии.

— Потому что они сахар выращивают?

— Потому что на их плантациях работают не арендаторы, а рабы — в основном из Африки, хотя немало и сосланных туда ирландских да шотландских бунтарей.

Дальше они молчали, пока не миновали заставу Гайд-парка и не понеслись по тихим сбрызнутым дождем улицам Мейфэра. Здесь Том внезапно спросил:

— Если он вам не по душе, то чего ж вам не все равно, кто его прикончил?

— Знаешь, даже тот, кто владеет плантацией в Вест-Индии, не заслуживает, чтобы его зверски убили. Ну и сама мысль, что в моем городе, по соседству, кто-то отрезает головы своим врагам, порядком обескураживает.

— Кура… чего?

— Обескураживает. Заставляет ощущать… неудобство.

— Думаю, это какой-то француз, — убежденно сказал Том, питавший глубокую подозрительность в отношении иностранцев вообще и французов в частности. — Они всем подряд головы режут.

— Интересная теория, которая, бесспорно, заслуживает рассмотрения. — Себастьян остановил коррикль у крыльца своего особняка на Брук-стрит. Масляные лампы по обе стороны входной двери струили неяркий золотистый свет на мокрый тротуар, но внутри дома было темно и тихо, там все еще спали. — Позаботься о лошадях и марш в постель. Уже светает.

Том метнулся вперед, чтобы принять поводья, когда Себастьян легко соскочил на землю.

— Сами-то приляжете?

— Нет.

— Тогда и я небось не стану. — Подбородок Тома многозначительно выпятился.

Себастьян хмыкнул. Представление мальчишки о послушании оставалось довольно нетвердым.

Проследив, как Том тронулся к конюшне, Себастьян развернулся, чтобы войти в дом. Двигаясь тихо-тихо, в гардеробной снял с себя одежду и забрался в постель рядом с Геро. Он не хотел ее будить. Но потребность полнее ощутить ее теплое живое тело была слишком сильна. Он осторожно обвил рукой талию жены и прижался грудью к ее спине.

Ее рука легла поверх его ладони, даже в темноте он увидел нежную улыбку на ее губах, когда она оглянулась на него через плечо.

— Тебя долго не было, — прошептала Геро. — Дело действительно так плохо, как ты ожидал после сообщения от сэра Генри?

— Еще хуже. — Он зарылся лицом в темную ароматную россыпь ее волос. — Спи дальше.

— А сам ты сможешь уснуть?

— Попытаюсь.

— Давай помогу, — предложила она и скользнула рукой по его ноге. А потом лишила дыхания, развернувшись и накрыв его губы своими.

* * *

Утром, спустившись вниз, Себастьян нашел жену уже в прихожей. На ней был темно-зеленый пелисс и бархатная шляпа с тремя перьями.

Геро натягивала лайковые перчатки, но прервалась, когда его заметила.

— Доброе утро, — сказала она, смеясь глазами. — Не ожидала увидеть тебя так рано.

— Уже совсем не рано.

Она отвернулась к зеркалу на стене, чтобы поправить шляпу.

— Не для того, кто почти всю ночь провел на ногах.

Необычайно высокая для женщины — ростом немногим ниже самого Себастьяна, — Геро обладала густыми каштановыми волосами и прекрасными умными серыми глазами, почти пугающими своей проницательностью. Черты лица можно было назвать красивыми, но никак не изящными: решительный подбородок, широкий рот и орлиный нос она унаследовала от своего отца, лорда Джарвиса, дальнего родственника безумного старого короля Георга и реальной силы за шатким регентством принца Уэльского. Однажды Джарвис пытался убить Себастьяна и, несомненно, вернулся бы к прежнему намерению, если бы счел это целесообразным.

— Очередное опрашивание? — спросил Себастьян, наблюдая, как жена прилаживает шляпу. — Кто на этот раз? Мусорщики? Трубочисты? Цветочницы?

— Разносчики.

— Хм.

Геро писала серии статей о трудящихся бедняках Лондона, которые планировала собрать в одну книгу. Каковую деятельность ее отец крайне не одобрял, поскольку усматривал в ней ненавистный ему радикализм и, кроме того, считал абсолютно неподходящей для женщины. Но Геро никогда не позволял ожиданиям или предрассудкам Джарвиса сдерживать свои начинания.

Она сказала:

— Убийство Стэнли Престона во всех утренних газетах. Он действительно обезглавлен?

— Да.

С округлившимися глазами она медленно повернулась к мужу.

Он спросил:

— У тебя есть минутка? Хочу тебе кое-что показать.

— Конечно.

Сбросив пелисс, она прошла в библиотеку, где Себастьян оставил на столе странную металлическую пластину.

— Я нашел это недалеко от тела Престона, — он указал на свою находку и кратко описал место происшествия близ моста.

— Король Карл, 1648, — прочитала вслух Геро и подняла глаза на мужа. — Не понимаю. Что это?

— Могу ошибаться, но я уже видел похожие свинцовые накладки. На старых гробах.

— Неужели ты думаешь, что вот это снято с гроба Карла I?

— Не уверен. Но мысль правдоподобная, поскольку здесь написано просто «Король Карл», а не «Карл I», и 1648, а не 1649 год. Кстати, а где могила Карла? Я вдруг понял, что не знаю.

— И никто не знает. После казни велись разговоры, что следует похоронить его в Вестминстерском аббатстве. Но Кромвель воспротивился, и тогда люди короля ночью увезли тело. А вот куда именно, тут слухи разнятся. Я слышала предположение, что его погребли где-то в часовне святого Георгия в Виндзорском замке[8]. Но никто не знает наверняка. — Геро нахмурилась. — Каковы были политические убеждения Престона?

— Сомневаюсь, чтобы он тайно тосковал по Стюартам, если ты об этом.

С задумчивым видом она провела кончиками пальцев по рельефной надписи и снова потянулась за пелиссом.

— Не возражаешь, если я покажу это Джарвису?

— Ему не понравится, что я опять вовлек тебя в расследование убийства.

— Не волнуйся, — сказала Геро, когда Себастьян услужливо взял пелисс у нее из рук и помог надеть. — Вряд ли он сможет испытывать к тебе нелюбовь большую, чем уже испытывает.

Он рассмеялся. Затем развернул ее к себе лицом, обнял и затих.

— Что? — насторожилась Геро.

— Ну… тот, кто убил Стэнли Престона, либо поддался ярости на грани безумия, либо по-настоящему безумен. И я не уверен, в каком случае он более опасен.

— Безумие, конечно, всегда пугает, но это страх перед непонятным. Я бы скорее боялась человека, который при крайней жестокости обладает здравым рассудком и способен к холодному расчету.

— Потому что он продумывает ходы?

— Да, и потому что он редко допускает ошибки.

Глава 6

Себастьян передал на конюшню, чтобы подали его коррикль, за полчаса собрался и вышел на улицу, где нашел Тома, который прогуливал серых вверх-вниз по Брук-стрит.

С утра пораньше снова прошел дождь, вымочив мостовую; беспросветный облачный покров давил на теснящиеся крыши, ощетинившиеся трубами. На холоде лошади выдыхали белый пар.

— Если заснешь и свалишься с запяток, — сказал Себастьян, беря поводья, — я не стану останавливаться, чтобы тебя подобрать.

Но Том лишь рассмеялся и поспешил занять свое место.

* * *

Они двинулись на юг, огибая Гайд-парк, где между деревьями все еще висели клочья тумана и отдаленные заросли кустарника казались размытыми тенями.

В прежние времена — и не слишком давние — Найтсбридж да Ханс-Таун были сонными живописными деревушками в нескольких милях от Лондона. Теперь же аккуратные уступчатые дома — трех- и пятиэтажные, с подвалами и мансардами — обступили просторную площадь и выстроились вдоль широкой улицы Слоан-стрит, которая тянулась от Найтсбриджа через Челси до Темзы. Облюбованный преуспевающими адвокатами, врачами и банкирами, район был застроен респектабельным арендным жильем, мастерскими и более скромными, но комфортабельными домами лавочников и ремесленников.

Дома на Слоан-стрит в погожий денек

Не желая так рано беспокоить скорбящую дочь Престона, Себастьян сначала заглянул в «Розу и Корону». Кирпичное здание конца XVIII века выглядело ухоженным, свежепобеленная арка вела в оживленный дворик и в общий зал, пропахший беконом, древесным дымом и ядреным элем.

Когда Себастьян вошел, пышущая здоровьем темноволосая темноглазая девушка лет шестнадцати вытирала столы.

— Вы и есть Молли? — спросил он.

Она обернулась, окинула посетителя откровенно оценивающим взглядом, и хорошенькое личико осветила улыбка.

— Я-то Молли. А вы кто такой?

— Девлин. Могу я задать вам несколько вопросов о прошлой ночи?

Улыбка исчезла, и девушка отступила за блестящую дубовую стойку, тянувшуюся вдоль одной из стен.

— С чего бы вам мне вопросы-то задавать? С виду вы не из судейских.

— Нет, я не из судейских. — Монета, положенная Себастьяном на стойку, мягко щелкнул по полированному дереву. — Мне сказали, что прошлой ночью именно вы опознали мистера Престона. Он часто сюда заходил?

Ее рука мелькнула, и монета исчезла.

— Изредка. Ему больше нравился «Монстр».

— Монстр?

Она мотнула головой куда-то на запад.

— Это недалеко от Слоан-стрит. — Маленькая пуговка носа сморщилась. — Заведенье такое старое, что в землю вросло, к их двери нужно спускаться с улицы на пару ступенек.

Взгляд Себастьяна обежал пивной зал с чистыми круглыми столами, лоснящимися стенными панелями и стульями со спинками.

— Мистер Престон заглядывал сюда прошлой ночью?

— Не-а. Он сюда не являлся недели две, если не дольше.

— А когда являлся, что он пил?

— Обычно эль. Но он не был каким-нибудь пропойцей, если вы про это спрашиваете. Просто перехватывал вечерком быструю пинту, а потом сразу уходил.

Себастьян снова всмотрелся в пригожее, выразительное лицо.

— Как я понял, это вы известили судью о том, что нашли на мосту. Но ведь с вами там был кто-то еще, не так ли? Какой-то конюх?

— Киан О'Нил, — голос Молли сочился презрением. — Как только увидел голову-то, и ну кричать, прям без передыху. А когда я сказала, что мы должны побыстрей позвать сэра Томаса, Киана затрясло и глаза у него так вылупились, что того гляди из головы выскочат. Я взяла его за руку, но он вырвался и дал деру. Ни разика даже не оглянулся.

— Возле моста вы больше никого не заметили?

Молли уставилась на него, приоткрыв рот.

— О чем это вы? Там, что ли, две головы было?!

— Я лишь хотел узнать, не заметили ли вы, когда шли по дороге, кого-нибудь убегающего.

— Не-а. Там было темно, хоть глаз выколи, и тихо-тихо, так что Киан забоялся даже до того, как мы увидели голову. Помню, я еще над ним потешалась.

— А у вас есть догадки, по какой причине мистер Престон мог оказаться на мосту в столь позднее время?

Глаза Молли расширились.

— Я про это и не думала, но… Да нет. По правде-то, большинство из здешних держатся подальше от Кровавого моста, как стемнеет.

— Кровавого?

— Так его называют, если вы не знали.

— Не знал.

Она фыркнула, презирая его невежество наравне с трусостью бедного Киана О'Нила.

— Люди говорят, на мосту можно встретить тех, кто там умер.

— Но вы-то не побоялись туда пойти, — напомнил Себастьян.

Молли пожала плечами.

— Той дорогой всего быстрее до «Пяти полей», смекаете?

— А зачем вы отправились на «Пять полей» среди ночи?

Озорно улыбнувшись, Молли многозначительно подняла брови.

— Ну, с Кианом-то я туда больше не отправлюсь, это точно.

— Скажите, что вы думаете о мистере Престоне?

Еще одно пожатие плеч.

— От него мне никогда не было никакого беспокойства, не то что от некоторых, если вы про это спрашиваете.

— Не слышали, какие ходят толки о том, что с ним могло случиться? Что люди говорят?

— Да все чуть не в один голос валят это дело на грабителей. Знай себе напраслину городят.

— Почему вы так уверены, что грабители ни при чем?

Молли задрала подбородок.

— Потому что я видела его карманные часы, вот почему. На цепочке. Вынутые, будто он хотел время проверить. Да ни один грабитель не станет так канителиться — отрезать человеку голову и не оставит валяться дорогущие часы.

— Значит, пальто мистера Престона было расстегнуто, когда вы увидели тело?

Она нахмурилась.

— Ну, наверное, да. Если подумать, скорей всего, так и было.

* * *

На конюшне выяснилось, что Киан О'Нил этим утром на работу не вышел. В конце концов Себастьян нашел парня в ветхом домишке на Уайлдернес-роу, где тот проживал с овдовевшей матерью и пятью младшими братьями и сестрами.

На стук Себастьяна откликнулась мать семейства — худая, изможденная женщина с седыми волосами. Она выглядела лет на шестьдесят, но, скорее всего, была моложе сорока, судя по вопящему младенцу на руках.

— Уж простите, милорд, — сказала она, неуклюже присев в реверансе, когда Себастьян объяснил, кто он такой и какова цель его визита. — Но боюсь, от Киана вы толку не добьетесь. Он за ночь глаз не сомкнул, все сидел у очага да трясся, как припадочный. Чуток пораньше какой-то констебль с Боу-стрит уже заходил и пробовал его поспрашать, так бедный мальчик стал лопотать всякую ерунду, мол, Даллахана видал.

Себастьян слышал о Даллахане. В ирландских сказках то был всадник, сплошь одетый в черное и верхом на черном же, огнедышащем жеребце. Он скачет по темным закоулкам и по малопроезжим дорогам, держа свою голову в руке. А когда останавливается, согласно поверью, кто-то умирает: мужчина, женщина или ребенок.

Себастьян не отступил.

— И все же мне бы хотелось с ним поговорить, с вашим мальчиком.

Судя по опасению на лице, женщина предпочла бы отправить его восвояси. Но она принадлежала к сословью, членов которого с рождения приучали повиноваться «вышестоящим».

Снова присев, она отступила, позволяя войти.

В домишке было чисто, но ужасно бедно: просевший потолок, выметенный земляной пол да траченный древоточцем стол со скамейками, сколоченными, похоже, из деревянных обломков, подобранных на улице. В единственной комнате рваная занавеска отгораживала угол, где лежал тюфяк; корявая приставная лестница вела на чердак.

Киан О'Нил сидел на низеньком трехногом табурете перед очагом, ссутулив плечи и зажав ладони между колен. Красивый парень лет семнадцати или восемнадцати — крупный, крепкий и на удивление привлекательный: с ясными голубыми глазами и золотистыми волосами, слегка вьющимися вдоль впалых щек. Он пристально смотрел на огонь и, казалось, не замечал вошедшего Девлина. Но когда мать тронула его за плечо, Киан резко вздрогнул и уставился на нее круглыми, испуганными глазами.

— Этот господин пришел поговорить с тобой, Киан, — сказала она мягко, — насчет прошлой ночи.

Взгляд парня перебежал с нее на Себастьяна. Судорога исказила лицо, грудь под тонкой рубахой заходила ходуном от быстрого возбужденного дыхания.

Себастьян шагнул ближе.

— Я просто хочу узнать, вдруг вы что-то видели — или слышали, — что может помочь прояснить события прошлой ночи.

Киан открыл рот, скрипуче вдохнул, а потом воздух вырвался из его сжатого горла с пронзительным страшным криком.

Себастьян вложил монету в руку бедной женщины и ушел.

Глава 7

— Вы же не всерьез допускаете, что я могу знать, кто убил Стэнли или почему? Бога ради, да откуда мне знать?!

Генри Аддингтон, первый виконт Сидмут и министр внутренних дел Соединенного королевства Великобритании и Ирландии, стоял, прижав руки к бокам, и сверлил взглядом внушительного мужчину, непринужденно сидевшего в кресле с гобеленовой обивкой возле потухшего камина. Беседа происходила в покоях Карлтон-Хауса.

Чарльз, лорд Джарвис, поиграл инкрустированной бриллиантами ручкой лорнета, который с недавнего времени носил на шейной ленте.

— Хотите меня уверить, что ничего не знаете?

— Конечно, нет!

Джарвис нахмурился. Он был воистину крупной фигурой — что в рост, что в ширь, — на мясистом лице полные губы выглядели неожиданно чувственными, орлиный нос, унаследованный Геро, придавал чертам суровости. Аддингтон, может, и добился портфеля в правительстве, но Джарвис, не занимая никакого официального поста, обладал гораздо большей властью. И своим превосходством он был обязан не родству с королем — весьма отдаленному, — а блестящему уму и неизменной безжалостности методов, к которым прибегал для защиты полномочий и престижа монархии внутри страны, а так же интересов Британии за рубежом. Именно Джарвис умудрялся спасать принца-регента от участи, которая постигла его венценосных собратьев по ту сторону пролива, и многие это хорошо понимали.

Приблизив лорнет к глазу, Джарвис посмотрел на министра внутренних дел сквозь стекло.

— Хотите меня уверить, что это убийство не имеет к вам никакого касательства?

— Никакого.

— Но этот несчастный был вашим кузеном.

На щеках министра выступили красные пятна.

— Мы не… поддерживали отношений.

— И его смерть никоим образом не связана с государственными делами?

— Нет, не связана.

Джарвис позволил лорнету упасть.

— Вы абсолютно уверены?

— Да!

Джарвис поднялся на ноги.

— Вы меня успокоили. Однако, если вдруг ваша уверенность пошатнется, вы, конечно же, сразу меня известите?

Челюсть Сидмута отвердела. Сейчас ему было далеко за пятьдесят, некогда темные волосы стали серебристыми, талия расползлась, руки и лицо выглядели мягкими и белыми, словно у изнеженной женщины.

А вот челюсть подошла бы мяснику или боксеру — решительному, сильному и драчливому.

— Конечно, — сказал он.

— Хорошо. На этом все.

Коротко поклонившись, министр вышел из комнаты.

Вскоре в дверях появился высокий темноволосый экс-майор из гусар, который дежурил в передней. Звали его Питер Арчер, наряду с несколькими бывшими армейскими офицерами он подвизался на службе у Джарвиса.

— Сидмут что-то скрывает, — сказал Джарвис. — И я хочу знать, что именно.

Слабая улыбка скривила губы поклонившегося майора.

— Да, милорд.

Глава 8

Надеясь, что у Пола Гибсона руки уже дошли до вскрытия трупа Престона, Себастьян повернул своих лошадей к лондонскому Тауэру, где ирландец держал небольшой хирургический кабинет под сенью мрачных средневековых крепостных стен, пятнистых от копоти.

Дружба между Себастьяном и бывшим полковым хирургом началась почти десятилетие назад, когда оба они носили военную форму и сражались за короля по всему свету: в Италии, в Вест-Индии и на Пиренееях. Затем пушечное ядро лишило Гибсона левой ноги ниже колена, заставив мучиться сначала от боли, а потом и от закоренелой опиумной зависимости. В конце концов он оставил армию и приехал сюда, в Лондон, где поделил свое время между хирургической практикой и преподаванием анатомии в городских больницах. Себастьян не встречал никого другого, кто бы так много знал о человеческом теле. Осведомленность Гибсона отчасти объяснялась многочисленными противозаконными вскрытиями, когда он препарировал трупы, похищенные с церковных погостов.

До этого января Гибсон жил один. Но теперь он допустил в свой скромный древний каменный домик близ операционной Алекси Соваж — красивую, загадочную и необычную француженку, которая тоже настрадалась в жизни.

Стремясь избегнуть встречи с ней, Себастьян нырнул в узкий проход, который вел мимо дома Гибсона к запущенному пустующему участку на задах. Немой свидетель множества схороненных там секретов, заросший сорняками двор тянулся до высокой каменной стены, к которой прилегал однокомнатный флигель, где Гибсон выполнял вскрытия — как санкционированные законом, так и нелегальные.

Через открытую дверь было слышно, как ирландец тихонько напевал себе под нос:

— Ghile Mear ‘sa seal faoi chumha, ‘S Eire go leir faoi chlocaibh dubha…

Безголовое обнаженное тело Стэнли Престона лежало на высоком каменном столе в центре помещения.

Когда на него упала тень Себастьяна, Гибсон прервался и поднял глаза.

— Ага, вот и наш парнишка, — сказал он с нарочитым акцентом. — Так и думал, что тебе не встерпится.

Гибсон был всего на несколько лет старше Себастьяна, но хроническая боль уже посеребрила на висках его темную шевелюру и избороздила морщинами лицо. Пристрастие к лаудануму тоже не украшало, хотя Себастьян отметил, что друг уже не выглядит таким изможденным, как недавно.

Остановившись в дверном проеме, Себастьян позволил взгляду блуждать по холодному помещению, пока не увидел голову Престона в эмалированном тазу на длинной полке. За последние двенадцать часов лицо, казалось, обмякло, приняв восковой сероватый оттенок.

Себастьян сглотнул и снова посмотрел на безголовое тело. Маленький лиловый разрез ярко выделялась на алебастровой плоти — в верхней части груди.

— Так его закололи?! — воскликнул Себастьян. — Черт подери, почему же я это проглядел?

— Положим, потому что он был залит кровью из рассеченной шеи. А еще потому, что его закололи в спину. Ты видишь то место, где кончик клинка, пронзившего тело, вышел наружу, но совсем на чуть-чуть. Жилет спереди почти не пострадал. Если поможешь перевернуть тело, я покажу, куда пришелся удар.

— Обойдусь, поверю тебе на слово.

Гибсон ухмыльнулся.

— Этот удар и привел к смерти? — спросил Себастьян.

— Мог привести. Но не сразу. Подозреваю, получив удар, Престон упал, и тогда убийца закончил дело, перерезав горло. — Гибсон сделал паузу. — По всей видимости, он малость увлекся и полностью отсек голову.

— А чем? Есть идея?

— Чем-то вроде шпаги-трости; рана в спине как раз подходящего размера. Скорей всего, твой убийца сначала нанес колющий удар, а потом тем же самым клинком принялся рубить шею, когда бедняга уже лежал на земле. Может, убийца и не собирался отрезать голову — просто хотел быть уверенным, что Престон мертв.

— Зачем же он тогда водрузил эту голову на парапет моста?

— Хм. Про это мне никто не сказал.

Себастьян принялся рассматривать неровно обрубленную шею трупа. Он снес больше голов, чем хотел бы помнить, тяжелой кавалерийской саблей с замаха на всем скаку. Но обезглавить человека, лежащего на земле, с помощью тонкой шпаги из трости должно быть значительно труднее.

— Легко ли было отрезать голову?

— Нет, нелегко, ты же сам видишь. В нашем случае пришлось рубануть с дюжину раз, а то и больше.

— Чудно. — Себастьян повернулся лицом ко двору.

В облачном покрове, оставшемся после ночного ненастья, начали появляться прорехи, но солнечные лучи пока едва просачивались. Из дома вышла женщина и остановилась на заднем крыльце. Невысокая и хрупкая, с огненно-рыжими волосами и бледной кожей, какая чаще встречается в Шотландии, чем во Франции. Она встретилась взглядом с Себастьяном, и он заметил, как ее ноздри раздулись, а губы сжались в ниточку. Женщина подхватила совок с корзиной и двинулась туда, где вдоль задней стены дома тянулась клумба с душистым горошком и незабудками.

Себастьян спросил:

— А мадам Соваж в курсе, что последние несколько лет ты засаживал этот двор остатками после вскрытий?

— Да, я ей сказал. Она ответила, что тем больше причин привести его в порядок.

Прислонясь к дверному косяку, Себастьян наблюдал за Алекси. Он знал ее историю, но лишь отчасти. Родилась в Париже еще до Революции, выучилась на врача в Италии. Но поскольку в Британии женщин-врачей не признавали, в Лондоне Алекси могла практиковать только в качестве акушерки. Как и Гибсон, она перешагнула за тридцать и, по ее собственному признанию, пережила двух мужей и двух любовников.

Четверо близких ей мужчин уже умерли, причем один от руки Себастьяна.

— Как там господинчик Саймон Сен-Сир? — поинтересовался Гибсон.

— Как ангел, пока часы не пробьют шесть вечера, а с этого момента начинает вопить словно резаный, и до полуночи его ничем не унять.

— Колики, да? Скоро это пройдет.

— Искренне надеюсь.

Хирург усмехнулся и прихромал, чтобы встать рядом. Взгляд Гибсона тоже сосредоточился на женщине, которая обрабатывала плотную черную землю возле дома.

— Я раз сто просил Алекси выйти за меня замуж, — сказал он со вздохом, — но она и слышать об этом не хочет.

— А говорит, почему не хочет?

— Говорит, все ее мужья умирали.

«Как и ее любовники», — подумал Себастьян, но смолчал и всмотрелся в худое измученное лицо друга.

— Она уверяла, будто может как-то помочь тебе избавиться от болей в отнятой ноге. — От болей и от опиумной зависимости. — Уже пробовала?

— До сих пор пробует, но, по-моему, все это попросту глупость. Какая польза может быть от коробки с зеркалами?

— Но попытаться-то стоит?

Ирландец лишь покачал головой и вернулся к своей работе.

— Дам тебе знать, если еще что-нибудь найду.

Себастьян кивнул и отшатнулся от косяка.

Но пока шел по узкой тропе к калитке, он чувствовал, что Алекси Соваж провожает его взглядом — молча и настороженно.

* * *

Себастьяну часто казалось, что пытаться расследовать убийство — это вроде как приближаться к чьей-то фигуре в густом тумане. Изначально смутный бесплотный силуэт обретал форму и черты, по мере того как Себастьян шаг за шагом старался увидеть убитого глазами различных людей, которые знали его, любили или ненавидели.

На данный момент практически все, известное Себастьяну о Стэнли Престоне, сводилось к следующему: двоюродный брат министра внутренних дел, вдовец и отец двоих детей, он владел плантациями на Ямайке и не имел привычки приставать с ласками к пригожей молоденькой подавальщице в местном пабе. Прежде чем отправиться к сломленной горем дочери погибшего, Себастьян счел нужным узнать о нем побольше. И поэтому следующей остановкой наметил дом Генриетты, вдовствующей герцогини Клейборн.

Будучи одной из гранд-дам светского общества, герцогиня долгое время питала неустанный интерес к личной жизни и подноготной каждого, кто хоть что-то из себя представлял. В ее грандиозной памяти навсегда застревали даже самые пустячные сведения. Себастьян не сомневался, что в Лондоне, если кто и может рассказать ему все, что нужно знать о мистере Стэнли Престоне, так это она.

Урожденная леди Генриетта Сен-Сир, старшая сестра нынешнего графа Гендона, как все считали, приходилась Себастьяну тетей, хотя для нее самой — одной из немногих — не составляло секрета, что роднило их только имя. Она проживала одна с армией слуг в огромном особняке на Парк-лейн, в Мейфэре. Формально резиденция принадлежала ее сыну, нынешнему герцогу Клэйборну, который занимал гораздо более скромное жилище на Хаф-Мун-стрит. Добродушный, слабовольный джентльмен среднего возраста, он и помыслить не мог противостоять вдовствующей герцогине в ее желании умереть в доме, куда она пятьдесят пять лет назад вошла невестой.

Себастьян искренне любил надменную, любопытную, проницательную, чуткую, самонадеянную, скорую в суждениях, своевольную и мудрую леди Генриетту.

Он нашел ее в гостиной с тонкой синей книжицей в руках, удобно устроившейся в кресле рядом с камином; изысканная кашемировая шаль укутывала пышные плечи.

— Боже мой, тетя Генриетта, — сказал Себастьян, наклоняясь, чтобы поцеловать слегка нарумяненную и припудренную щеку. — Неужели я поймал вас за чтением романа?

Вопреки ожиданию, она не отложила книгу в сторону, а лишь прикрыла, заложив пухлый палец между страниц, где читала.

— Я купила этот роман, чтобы самой посмотреть, из-за чего такая шумиха, знаешь ли, все только о нем и говорят. Но должна признать, что нашла его необычайно занимательным.

Себастьян подошел к огню.

— А кто автор?

— Неизвестно. И в этом часть прелести. На обложке значится лишь «от автора "Чувства и Чувствительность"». А тот роман заявлен как «сочинение некой леди». И никому еще не удалось выяснить, кто же она такая.

Взяв один из двух томиков, лежавших на столике рядом с креслом, Себастьян прочел заглавие. «Гордость и гордыня». Кому-то явно нравятся аллитерации[9].

— Ее ирония доходит до сарказма. Послушай-ка вот это. — Леди Генриетта снова открыла книгу: — «Обе они казались довольно красивыми, получили образование в одном из лучших частных пансионов, владели двадцатью тысячами фунтов, расходуя денег больше, чем имели в своем распоряжении, привыкли вращаться в светском обществе, а потому считали себя вправе придерживаться высокого мнения о собственных персонах и низкого — о людях окружающих. Родились они в почтенной семье, происходившей из Северной Англии, — обстоятельство, запечатлевшееся в их памяти более глубоко, чем то, что своим богатством они были обязаны торговле».

— Действительно, написано весьма ехидно. Но не могли бы вы хоть ненадолго оторваться от этой занимательной истории, чтобы рассказать мне все, что знаете о мистере Стэнли Престоне?

— Стэнли Престон? — повторила леди Генриетта, приподняв бровь. — Он-то зачем тебе сдался?

— Вы не видели утренних газет?

— Нет, я читала этот роман. А что случилось с Престоном?

— Кто-то отрезал ему голову.

— Боже милостивый. Как ужасно.

— Да, ужасно. Так что вы о нем знаете?

Раскрытая книга была отложена в сторону лицом вниз, и Себастьян отметил, что тетушка с трудом оторвала от нее взгляд, прежде чем целиком посвятила ему свое внимание.

— Ну, дай-ка припомнить. Семейство старинное — он из девонширских Престонов, знаешь ли, хотя из незначительной, младшей ветви.

— Но его двоюродный брат — сам лорд Сидмут.

Она махнула рукой, очевидно не впечатленная отсылкой к министру внутренних дел.

— Да, но Сидмут лишь недавно возвышен до пэрства. Его отец был простым врачом.

— Тогда каким образом Престон приобрел свое богатство?

— Его отец женился на дочери торговца. Боюсь, она была ужасно вульгарной, зато с немалым наследством. Старший Престон употребил его, чтобы прикупить земли в Вест-Индии, и вложение принесло такой доход, что он смог женить своего сына — как раз Стэнли — на дочери обедневшего барона.

— Богатство, приобретенное благодаря торговле, рассматривается как нечто грязное и позорное, но словно по волшебству очищается путем инвестиций в землю — даже когда эта земля обрабатывается рабами, так?

Леди Генриетта нахмурилась.

— В самом деле, Себастьян, это не то же самое, как если бы он занимался работорговлей. В Вест-Индии рабство совершенно законно. Французы попытались с ним покончить, и посмотри, что в результате получилось. Кровавая бойня![10]

— Верно, — кивнул Себастьян. — А как звали ту баронскую дочь? Кажется, она уже скончалась?

— Хмм. Мэри Пирс. Прекрасная молодая женщина. В конце концов этот брак оказался на удивление удачным: Престон во всем полагался на жену. Но она умерла в родах семь или восемь лет назад. Не понимаю, почему он больше не женился. Для своих лет он неплохо сохранился, до сих пор довольно привлекателен и крепок.

— Уже нет.

— Не будь вульгарным, Девлин.

Он усмехнулся.

— Расскажите мне о дочери. Как ее зовут?

— Энн. Сейчас ей должно быть уже за двадцать. Все еще не замужем, и, боюсь, в серьезной опасности так и остаться в старых девах. Хотя ничего удивительного.

— Почему? Она что, уродлива?

— Ох, наверное, в юности она была достаточно хороша. Но Престон никогда не вращался в светском обществе, а Энн… она уж слишком тихая, да и странная, откровенно говоря.

— Странная? В каком смысле?

— Достаточно сказать, что она больше похожа на отца, чем на мать. И конечно же, не на пользу, что приданое, завещанное ей матерью, совсем незавидное.

— У меня сложилось впечатление, что владения Престона на Ямайке весьма значительны.

— Так и есть. Но все отойдет к сыну.

— Полагаю, по примеру кузена, Престон принадлежал к партии тори[11]?

— Не удивлюсь, если так. Хотя, в отличие от Сидмута, вряд ли он сильно интересовался делами государства. Его страстью было коллекционирование.

— Да? И что же он коллекционировал?

— Всевозможные курьезы, по большей части древности. Особый интерес он питал к предметам, некогда принадлежавшим знаменитым людям. Мне рассказывали, будто бы у него имеется пуля, извлеченная из тела лорда Нельсона после Трафальгара, а еще платок какого-то безбожника, смоченный кровью Людовика XVI, стекавшей с гильотины… Такие вот диковины. Даже головы.

Себастьян помолчал, пока подбрасывал угля в камин.

— Головы? Какие головы?

— Тех, кто оставил след в истории.

— Вы имеете в виду человеческие головы?

— Хм. Говорят, среди прочих у него хранится голова Оливера Кромвеля. Но не спрашивай, кого еще, сама я никогда их не видела. По слухам, Престон держит головы в стеклянных витринах… — леди Генриетта осеклась. — Как, ты сказал, он умер?

— Кто-то отрезал ему голову.

— Боже правый! — Она поправила шаль на плечах. — Полагаю, ты уже впутался в расследование этого убийства?

— Да.

— Аманде это не понравится. Ее девчушка начинает свой второй сезон, и Аманда именно тебе ставит в вину, что в прошлом году Стефани не добилась результата.

Старшая сестра Себастьяна, Аманда, не слишком ему симпатизировала. Он вздохнул.

— Судя по моим наблюдениям, дражайшая племянница слишком сильно наслаждалась своим первым сезоном, чтобы остепениться и променять светские развлечения на тихое семейное счастье.

— Да, боюсь, она пошла в твою мать.

Когда Себастьян в ответ промолчал, леди Генриетта взялась за книгу:

— Теперь уходи. Мне не терпится вернуться к моему чтению.

Засмеявшись, он снова поцеловал ее в щеку.

— Если не будете осторожны, тетушка, люди ославят вас книжным червем.

— Такому не бывать.

Себастьян повернулся к двери. Но прежде чем дошел до порога, леди Генриетта сказала:

— Разве это умно, вмешиваться в новое убийство, Девлин? Ведь теперь у тебя на руках жена и ребенок. Ты должен думать прежде всего о них.

Он задержался, чтобы оглянуться на нее.

— Я о них и думаю. Кто бы это ни сделал, не хочу, чтобы он разгуливал по городу.

— Мы платим констеблям и магистратам, чтобы они об этом позаботились.

— Не верю, что этого достаточно, чтобы снять с себя ответственность за собственную безопасность.

— Возможно, и недостаточно. И все же… почему ты, Девлин? Почему?

Но он лишь покачал головой и оставил вдовствующую герцогиню над книгой, вскоре снова полностью захватившей ее внимание.

Глава 9

— У нас, у костермонгеров[12], тоже своя гордость имеется, — сказала Геро морщинистая старушка.

— Нисколько не сомневаюсь.

— Мы все друг дружку знаем и можем за себя постоять.

Торговка по имени Мэтти Робинсон сидела на трехногом табурете позади прилавка с яблоками, представлявшего из себя плоский плетеный лоток, уложенный на два перевернутых ящика. Родилась она, по ее собственным словам, в том году, когда горемычного Дика Турпина отправили на боковую вверх по лесенке[13], то есть выходило, что ей за семьдесят. Кутаясь в потрепанное мужское пальто и клетчатую шаль, она то и дело зябко поеживалась, словно холод всех десятилетий, проведенных за уличным лотком, навсегда отложился в ее костях. Мэтти согласилась поговорить с Геро за два шиллинга, признавшись, что и за целый день столько не выручает.

— Я завседа держу прилавок здеся, на углу Сент-Мартин-лейн да Чандос-стрит, опосля того, как одна дамочка своей каретой мне ногу переехала. — Она покачала головой, словно сокрушаясь о неисповедимости господских путей. — Даже не остановилась глянуть, живая я или насмерть задавленная.

— Когда это случилось?

— Да уж с год прошло, как у меня Гретта народилась. Допреж того я на Стрэнде работала.

Геро уже достаточно многому научилась, чтобы понимать, что подразумевают костермонгеры, когда говорят о «работе» на улице или в каком-то районе.

— Тогда еще мой Натан живой был, — продолжила Мэтти. — И заправлял развалом на тележке, знаете ли. Мы как сыр в масле катались, аж две комнаты снимали да при своих мебелях. — Водянистые карие глаза омрачились воспоминаниями об утрате, случившейся полстолетия назад. — Даже мальчонку нашего, Джека, в школу налаживали… Ну а послед того как я с полгода лежнем пролежала, пришлось нам мебеля-то распродать да перебраться на чердак на Хеммингс-роу. Школа Джекова тоже с концами накрылась, и он начал работать со своим па.

— Сколько лет было Джеку?

— Шесть. Допреж Натан кажное утро на рынке чужого мальчонку нанимал. Знаете ли, костеру нужон мальчонка, чтобы смотреть за развалом, не то шушера весь товар потырит, чуть отвернешься. И голос у детенка всяко звончее, чем у взрослого. Когда цельными днями по улицам кричишь, тут никакого горла надолго не хватит.

Геро глянула на свой список вопросов.

— Сколько часов вы проводите здесь, у прилавка?

— В такую пору? Обыкновенно я здеся с восьми утра и до десяти вечера, пока совсем уж не затемнится. Моя Гретта, она встает раненько да идет на рынок, чтобы принесть мне яблок или чего другого. Уж не знаю, что б я без нее делала. Здеся-то я ковыляю себе потихоньку, но корзинку яблок с рынка мне точно не допереть.

— Гретта тоже торгует на улице?

— Да. Она работает на Бофорте, прям на набережной, при своей тележке, так-то вот. Мало какая женщина может управиться с тележкой, но моя Гретта, она завсегда была крепенькой и ухватистой. И уж сколько лет сама обходится, не знаю, надолго ли еще ее хватит. И что тогда с нами будет?

— Она никогда не выходила замуж, не имела детей?

Глаза старухи лукаво блеснули.

— Да из десятка костеров дай бог один оженат как положено-то. Чуть не кажный считает, что это зряшный перевод денег и лучше прикупить побольше товара на продажу. Вот и над нами с Натаном никогда никакой пастор слов не говорил, да только это без разницы что нам, что кому другому.

— А Гретта?

Мэтти покачала головой.

— Она завсегда твердит, мол, костеры жен своих в черном теле держат, хуже грошовой прислуги, а сносить колотушки она ни от кого несогласная.

Геро заподозрила, что настрой Гретты тесно связан с поведением покойного Натана Робинсона, но углубляться в эту тему не стала.

— А ваш сын, Джек? Он тоже костермонгер?

Прежде чем ответить, старуха отвернулась и сплюнула, словно хотела избавиться от горечи во рту.

— Джека моего Его Величество загреб. Еще на американскую войну. С тех пор от него ни слуху ни духу. Думаю, помер мой сынок, только никто нас о том не известил.

— Простите, — сказала Геро.

И снова лукавый блеск в глазах.

— Вас-то за что прощать? Чай вы не Его Величество, а?

Геро громко рассмеялась.

— Нет. — Осел, цокавший по мостовой мимо собеседниц, вторил поддержал ее ревом. — Что вы обычно едите на завтрак и на ужин?

По всей видимости, вопрос показался Мэтти довольно глупым, но она с готовностью ответила:

— Хлеб с маслом, как и все. Еще селедку, но это редко. Ну а если несколько дней кряду мокредь держится, так и ничего не едим. Мы ж не можем проесть наши деньги на товар, а? Опосля-то что делать будем?

Сосредоточенно записывая ответ старухи, Геро старалась не выдать своих чувств. Когда-то, только начиная эту серию статей, она думала, что в отчаянном положении находятся лишь городские нищие. Ей и в голову не приходило, что большая часть огромного населения Лондона постоянно живет на грани голода. Удастся ли поужинать да поспать под крышей или придется коротать холодную ночь на пустой желудок под арками Террасы Адельфи? Цена вопроса составляла всего несколько пенсов за день.

Мэтти продолжила:

— В голоде ведь что хорошо… сначала-то он ой как шибко гложет, но если подольше ничего не есть, то стихает. Не знаю, почему так, небось милостью Божьей.

— Вы часто голодаете?

— Чаще всего зимой, когда мокредь подолгу. Ну и, конечно, зимой-то допрежь всего нужны дрова да свечи, а за них такую цену ломят, что будь здоров. Тогда мы с Греттой частенько ложимся не емши. Но я не жалуюсь. Другим вон еще хужее. Нам-то хоть детишек кормить не надо.

Геро посмотрел вниз по улице, где телега, груженная бревнами и досками, грохотала по мокрой брусчатке. Оставались еще вопросы, которые имело смысл задать старой уличной торговке. Но порой чистосердечные рассказы о лишениях и потерях да о безысходной борьбе за выживание слишком подавляли Геро, чтобы продолжать изыскания.

— Спасибо, — сказала она и дала Мэтти еще один шиллинг, прежде чем уйти.

* * *

После нищеты и безысходности Сент-Мартин-лейн в роскоши лондонской резиденции принца Уэльского на Пэлл-Мэлл чудилось что-то непристойное.

Следуя за ливрейным напудренным лакеем по шелково-мраморным коридорам Карлтон-Хауса, Геро не могла отделаться от мыслей о Мэтти Робинсон с Греттой и о мальчонке Джеке, которого вырвали из семьи, чтобы отправить сражаться за Его Величество в давней войне.

К покоям, предоставленным в исключительное пользование ее отца — Чарльза, лорда Джарвиса, — вела широкая парадная лестница, украшенная изысканной лепниной и обильной позолотой.

Геро нашла отца сидящим за изящным французским столом, который, как и многие другие предметы дворцового убранства, был доставлен принцу Уэльскому парижским marchand-mercier, прежде служившим злополучной Марии-Антуанетте.

Подняв глаза от бумаг, Джарвис коротким кивком отослал лакея и, слегка прищурившись, обежал дочь взглядом.

— Ты выглядишь на удивление хорошо, хотя Девлин решил использовать тебя как молочную корову для своего сына.

— Это было целиком мое решение, о чем вам известно, — возразила Геро, снимая пелисс.

Джарвис хмыкнул и отложил перо.

— Я надеялся, что материнство возымеет на тебя одомашнивающий эффект. Но мне сказали, будто ты взялась писать новую статью, на сей раз про подлое племя торговцев-лоточников, заполонивших наши улицы.

— И кто же вам это сказал, папа? — спросила она с наивным видом.

Проницательные глаза Джарвиса весело блеснули. Было общеизвестно, что развернутая им огромная сеть шпионов и информаторов доставляет сведения не принцу и не на Даунинг-стрит, а лишь самому Джарвису.

Улыбка исчезла. Он вздохнул.

— Ты отлично знаешь, что из этого твоего проекта ничего хорошего не выйдет.

— Вынуждена не согласиться. — Геро развернула сверток из коричневой бумаги, который принесла с собой, и показала тонкую полосу со старинной надписью. — Мне интересно, а знаете ли вы, что это такое?

Джарвис встал из-за стола, взял свинцовую пластину и подошел к окну.

Геро наблюдала, как он повернул надпись к свету и поджал губы, потерев буквы большим пальцем. Лицо Джарвиса никогда не выдавало его мыслей и чувств. Но, хорошо изучив отца, из полного отсутствия признаков удивления или интереса Геро заключила, что пришла в нужное место.

Он спросил:

— Откуда это у тебя?

— Эту вещь обнаружили вчера вечером возле Кровавого моста, где был убит мистер Стэнли Престон. Вы видели ее раньше, не так ли?

Проведя пальцем по свежему срезу, Джарвис отложил пластину и тщательно вытер руки носовым платком.

— Значит, Девлин вовлек тебя и в это убийство?

— Я сама вовлеклась.

Он сложил и спрятал свой носовой платок.

Геро сказала:

— Мне всегда казалось, что место захоронения Карла I никому не известно.

— Так и было. До прошлой недели. — Джарвис сцепил руки за спиной и посмотрел в окно на двор. — Три года назад, после смерти принцессы Амелии[14], Его Величество решил устроить королевскую усыпальницу в Виндзорском замке, под приделом Уолси в Часовне святого Георгия. Первоначально доступ был предусмотрен только снаружи. Но недавно принц-регент приказал проложить в крипту новый покатый проход непосредственно из Часовни. — Джарвис замолчал и взглянул на дочь. — Ты знаешь, что принцесса Августа тяжело больна и вряд ли поправится?

— Да, — кивнула Геро.

Старшая сестра короля Георга III, принцесса Августа, приходилась принцу-регенту и теткой, и тещей. Она нашла прибежище в Англии после смерти мужа, герцога Брауншвейгского, тяжело раненого в битве с Наполеоном.

— Ввиду ее неминуемой кончины рабочих подгоняли и торопили. Несколько дней назад они случайно пробили тонкую кирпичную стену в склеп, где покоились Генрих VIII и Джейн Сеймур. Про это захоронение под Часовней, конечно, знали, но за столетия его точное местоположение позабыли. — Джарвис достал из кармана изысканную золотую табакерку, инкрустированную мелким жемчугом, и пальцем отщелкнул крышечку. — Согласно записям, в склепе должны были находиться только Генри и его любимая королева. Но, заглянув в образовавшееся отверстие, рабочие к своему удивлению увидели не два, а три гроба взрослого размера.

— Третий принадлежит Карлу I?

— Как представляется, да. — Джарвис поднес понюшку к ноздре и вдохнул. — Декан часовни немедленно связался с Карлтон-хаусом. Учитывая важность открытия, я лично отправился в Виндзор, чтобы осмотреть находку от имени принца.

— И что?

— Гроб Генриха VIII сильно поврежден. Видно место, где над ним в кладке было проделано отверстие, впоследствии снова заложенное. Честно говоря, я подозреваю, что люди, которые вскрывали склеп, чтобы опустить туда третий гроб, случайно уронили его на Генри. Джейн Сеймур, однако, лежала в стороне и не пострадала.

— А третий гроб?

— Под пыльным покровом из черного бархата обнаружился простой свинцовый гроб, стянутый обручем с надписью «Король Карл, 1648». — Джарвис кивнул на пластину. — Как вот эта.

— Вы его открывали?

— Ни в коем разе. На самом деле, декана и каноников строжайше обязали постоянно охранять склеп. Принц желает лично провести обследование содержимого третьего гроба, как только завершится строительство прохода из Часовни… конечно, не раньше, чем принцесса Августа умрет и будет похоронена.

— Но зачем? Я имею в виду, зачем ему осматривать останки Карла, но не других?

Джарвис опустил табакерку в карман.

— Боюсь, Его Высочество долгое время питал довольно нездоровое пристрастие к Стюартам. Он говорит, будто хочет получить ответы на некие загадки истории, но я подозреваю, что в основном им движет желание посмотреть на останки британского короля, который был настолько непопулярен у подданных, что их стараниями потерял голову. — Взгляд Джарвиса вернулся к свинцовой пластине. — Если это действительно фрагмент обруча с гроба Карла, Регент не обрадуется известию, что гроб был кем-то вскрыт, прежде чем он сам удосужился это сделать.

— Думаете, здесь возможны политические последствия? — спросила Геро.

— Все, относящееся к Стюартам, всегда вызывает беспокойство, равно как и связь между Стэнли Престоном и министром внутренних дел. — Наблюдая, как она заворачивает свинцовую пластину в коричневую бумагу, Джарвис добавил: — Мне не нравится, что ты принимаешь участие в этом деле, Геро.

Она ответила твердым взглядом.

— Если бы я избегала всего, что вам не нравится, то не писала бы о положении лондонских бедняков, не расследовала бы убийств и даже не кормила бы своего новорожденного сына. Скажите на милость, чем же мне тогда заполнять дни?

— Ты могла бы делать покупки на Бонд-стрит. Наносить утренние визиты. Читать новейшие любовные романы… Наверняка тебе лучше моего известно, как женщины твоего круга проводят время.

— Мне нравится ходить по магазинам и читать, — с улыбкой кивнула Геро.

— Вот этим и займись.

— Но этого мне не достаточно, — внезапно посерьезнев, возразила она.

Губы Джарвиса сжались.

— Тебе следовало родиться мальчиком.

— О, мне очень нравится быть женщиной, замужней женщиной. — Она поцеловала отца в щеку, затем осторожно выровняла наклон своей шляпы. — Вы отправите кого-нибудь в Виндзор?

Ответа на свой вопрос Геро не получила.

Но позже, покидая Карлтон-хаус, увидела, как высокий мужчина из бывших гвардейцев на службе у Джарвиса бегом пересек двор.

Глава 10

Давным-давно, еще маленьким мальчиком в коротенькой курточке, Себастьян сдружился с высоким крепким молодым лакеем по имени Лудж. Тот служил у бабушки Себастьяна, вдовствующей графини Гендон. На короткое счастливое время лакей и сын графа, мужчина и мальчик, стали товарищами, не смущаясь различий ни в статусе, ни в возрасте, ни в расе.

Впоследствии Себастьян удивлялся добродушной терпеливости великана с эбеновой кожей, который потакал безграничному любопытству мальчишки, готового часами слушать рассказы о солнечных песчаных пляжах, омываемых чистыми теплыми водами, на Барбадосе — острове, где Лудж был рожден. Вдовствующая графиня купила его восьмилетним на невольничьем рынке в Бриджтауне и захватила с собой, возвращаясь в Англию. Однажды Лудж обнажил клеймо на своем плече и с улыбкой позволил Себастьяну пальцем обвести инициалы хозяина, который пометил Луджа как свою собственность. Во владениях отца Себастьяна вот так же клеймили лошадей и рогатый скот.

— Больно было? — затаив дух спросил Себастьян.

— Думаю, больно, — сказал Лудж. — Но точно не помню. Я ж тогда был совсем маленьким.

На улицах Себастьян не раз видел оборванных мужчин и женщин с выжженными на коже буквами: «Т» обычно означала осужденного вора, а «М» — неумышленного убийцу[15]. Но вообразив, как кто-то клеймит маленьких детей, Себастьян настолько ужаснулся, что несколько дней всячески избегал Луджа. А когда в следующий раз явился навестить бабушку, то услышал, что Лудж аккуратно сложил свою бархатную ливрею, водрузил поверх свой напудренный парик и бесследно скрылся в густеющих сумерках.

Вдовствующая графиня назначила награду за его возвращение, хотя никто больше не обращал внимания на объявления о беглых рабах. Череда судебных разбирательств укрепила общество во мнении, что «воздух Англии слишком чист, чтобы им дышали рабы»[16].

Но то, что справедливо для воздуха Англии, не относилось к воздуху в английских колониях. Даже ярые поборники освобождения десяти-пятнадцати тысяч рабов в метрополии зачастую малодушно скисали при мысли о финансовом крахе, представлявшемся неизбежным, если освободить всех, кто трудился на производстве сахара, табака, хлопка, индиго и риса, обеспечивавшим Англии богатство и мощь.

Лет через двадцать после того, как Лудж обрел свободу, Себастьян со своим полком высадился на Барбадосе и нашел остров мало отличающимся от рассказов, слышанных в детстве. Ослепительное солнце все так же золотило пески, омываемые лазурными водами, а портовые доки и причалы кишели чернокожими мужчинами в холщовых штанах, чьи потные спины покрывали шрамы от порки.

Это не показалось Себастьяну чем-то особенным, поскольку мужчин, волей или неволей оказавшихся в рядах армии или флота Его Величества, жесточайше секли плетью при малейшей провинности; даже английских женщин в наказание порой обнажали до пояса и бичевали, таща за телегой или привязав к столбу.

Но однажды, бродя по пыльным улочкам Бриджтауна мимо невысоких домов с большими окнами, защищенными широкими навесами и ставнями от гнетущей жары, Себастьян вышел на открытую площадь, заполненную африканскими мужчинами, женщинами и детьми всех возрастов. Некоторые сидели, безучастно глядя перед собой, другие теснились друг к другу, матери прижимали к груди младенцев, а большеглазые ребятишки цеплялись за их юбки. Среди негров расхаживали несколько плантаторов, чьи покрасневшие от солнца лица затеняли широкополые шляпы. Воздух загустел от запаха сигарного дыма, человеческого пота и отчаяния. Себастьяна буквально ударило осознание увиденного.

На помост вытолкнули молодую женщину со славным мальчиком лет восьми-десяти.

Словно заколдованный, Себастьян с ужасом наблюдал, как аукционист сначала высказал желание продать мать и ребенка вместе. Но у женщины была иссохшая правая рука, что отвращало покупателей, интересовавшихся ее красивым сыном. Наконец аукционист согласился продать их по отдельности. Молчаливые беспомощные слезы катились по щекам негритянки, пока продолжался бойкий торг за ее ребенка.

Раздался стук молотка, и победитель торгов — толстяк с плохими зубами, в пятнистом жилете — протолкнулся к помосту, чтобы забрать свое новоприобретенное имущество.

— Нет! — воскликнула мать, бросившись вперед, когда мальчика уводили. — Нет! Вы не можете забрать его от меня. Умоляю, не делайте это. Умоляю.

Ее схватили, потащили обратно. Она боролась дико, бессмысленно. На короткий момент ее безумный тоскливый взгляд наткнулся на Себастьяна, возвышавшегося над головами прочих зрителей, и он почувствовал беспомощный стыд — за свою нацию, свою расу, свою эпоху и за свое бездействие. Уже тогда он знал, что этот стыд останется с ним навсегда.

Вот и теперь, остановив коррикль перед внушительным особняком Стэнли Престона, Себастьян поймал себя на том, что вспоминает Луджа и ту безымянную обезумевшую мать. Изящная деревянно-кирпичная елизаветинская усадьба далеко отстояла от тростниковых полей и невольничьих рынков Вест-Индии, но существовала за счет жестокостей, которые там творились.

Большинство процветающих жителей Ханс-Тауна были рады обосноваться в одном из однотипных каменных домов, недавно возведенных вдоль Слоан-стрит и на новых площадях. Но не Стэнли Престон. Он выбрал под свою резиденцию реликт прошлого, известный как Алфорд-хаус.

В ухоженном саду, который наверняка изначально был гораздо обширнее, мощеные дорожки углубились и замшели, а побеги вьющихся роз спутались и одеревенели. В этом районе нашлись бы и другие, не менее величественные особняки, но большинство из них превратились в школы или больницы, когда благородные владельцы предпочли перебраться на Беркли-сквер или на Маунт-стрит.

Для Себастьяна не стало бы неожиданностью, если бы сломленная горем дочь убитого, Энн, отказала ему во встрече. Но она вышла к нему почти сразу — стройная девушка в простом черном платье, выглядевшая бледной и потрясенной, но державшаяся с завидным самообладанием.

Приняв соболезнования и извинения за беспокойство с любезностью, достойной восхищения, она провела визитера в элегантную гостиную шестнадцатого века с искусной гипсовой лепниной на потолке и темными филенчатыми стенами, увешанными коллекцией старинных пистолетов и мечей.

— Отец любил этот дом, — сказала Энн Престон, опустившись на диванчик с гобеленовой обивкой возле массивного каменного камина. — Да, старый, холодный и ужасно немодный, но все равно любил. По слухам, Карл II однажды прятался здесь во время Гражданской войны, знаете ли. Где-то в доме должен быть секретный проход, хотя отец так и не сумел его найти.

— Ваш отец интересовался Стюартами? — спросил Себастьян, расправляя фалды своего утреннего сюртука, чтобы сесть в соседнее кресло.

— Его интересовали все, кто добился славы, даже дурной. На самом деле, позор и трагедии занимали отца особенно сильно.

Энн Престон выглядела привлекательней, чем можно было ожидать со слов тетушки Генриетты, хотя в присутствии Себастьяна держалась скованно, словно скрывая беспокойство. Ее коротко подстриженные волосы цвета светлого дуба мягкими кудряшками обрамляли лицо, широко расставленные глаза припухли от слез.

Она вздохнула.

— Я все думаю, что если бы вчера отец пошел с нами на музыкальный вечер к леди Фанингхэм, то сейчас он был бы жив.

— А вы знаете, почему он не захотел туда пойти?

Неожиданная улыбка осветила мшисто-зеленые глаза.

— Отец ненавидел музыкальные вечера. Говорил, что если попадет в ад, черти истерзают его, заставив до конца времен слушать, как барышни тренькают на арфах. — Улыбка с лица исчезла, сменившись страдальческим выражением. — Мне казалось, что он собирается провести тихий вечер дома. Не представляю, что могло привести его к Кровавому мосту.

— Это настоящее название?

— Да. Хотя я слышала, что так переиначили «Коровий». Но история моста и в самом деле кровавая. Там в конце прошлого века нескольких человек убили разбойники, а во время Гражданской войны не раз случались военные стычки. Отец частенько выкапывал близ моста ржавые старые шпоры и уздечки, которые, по его словам, были потеряны в бою. Но, конечно же, не стал бы там рыться ночью.

— Если не ошибаюсь, он был своего рода коллекционером?

И опять нежное воспоминание смягчило черты.

— Порой я думаю, отец был бы счастлив, подобно старым эксцентрикам, зазывать публику за шиллинг поглазеть на свой кабинет диковин. Он ничего так не любил, как демонстрировать свою коллекцию. Мама всегда настаивала, чтобы он держал экспонаты, кроме чисто художественных, подальше от ее гостиной, и отец, чтя ее память, следовал ее желанию. Но боюсь, остальная часть дома переполнена разными подборками.

— Так вы говорите, он интересовался реликвиями, связанными со Стюартами?

— Со Стюартами и с Тюдорами. Ими отец был особенно одержим. И даже отвел им целую галерею.

— Позволите мне взглянуть?

Если мисс Престон и удивилась несвоевременной просьбе, хорошее воспитание не позволило ей это выказать.

— Да, конечно.

Она провела гостя в длинную, обшитую панелями комнату, заставленную стеклянными витринами с разнообразнейшим содержимым: от клинков и палиц до табакерок и театральных биноклей[17]. Под ближайшим стеклом Себастьян увидел кинжал Якова I, если верить бирке, резного позолоченного ангела с запрестольной перегородки какого-то монастыря и выцветшую шелковую подушечку с аккуратно начертанным ярлыком: «ОТДАНА МАРИЕЙ, КОРОЛЕВОЙ ШОТЛАНДИИ, ЕЕ ФРЕЙЛИНЕ УТРОМ ПЕРЕД КАЗНЬЮ».

— Когда отец был еще мальчиком, пожилой кузен подарил ему стремя, будто бы из сбруи коня Ричарда III на Босвортском поле, где король погиб. Идея обладать вещью, некогда принадлежавшей выдающейся исторической фигуре, настолько захватила отца, что на всю жизнь стала его страстью, — пояснила Энн.

Себастьян пробежал взглядом по ряду витрин до синей бархатной занавеси в конце комнаты. Никаких голов.

— Мне говорили, что ваш отец располагал реликвиями, относящимися к Оливеру Кромвелю, — сказал он.

— Всего одной, — она прошла до конца галереи и оттянула к стене длинную портьеру. — Пришлось занавесить после того, как гость, отужинав, по ошибке забрел сюда и упал в обморок.

Показались три небольшие стеклянные витрины на постаментах красного дерева. Каждая заключала в себе человеческую голову, покоящуюся среди искусно уложенных складок того же синего бархата.

— Вот Кромвель, — указала направо Энн Престон.

Голова была неожиданно маленькой, словно сильно усохшей, плоть до того потемнела, что выглядела почти черной, щеки ввалились, вместо глаз — щели. Тем не менее, то ли покатый лоб, то ли очертания черепа обнаруживали жуткое сходство с портретами лорда-протектора, виденными Себастьяном.

Милая мисс продолжила:

— Почти все головы казненных предателей, которые выставляли на пиках, в конце концов сгнивали. Но Кромвель умер естественной смертью и был забальзамирован. Только после Реставрации его тело вынесли из Вестминстерского аббатства и в цепях повесили в Тайберне. Потом ему отсекли голову и вместе с головами еще двух цареубийц насадили на высокий шест, чтобы поместить у Вестминстерского дворца.

— Не на Лондонском мосту?

— Нет. Полагаю, Вестминстер избрали как место их преступления. Три головы торчали там на шестах не одно десятилетие — остережение всем, кто захотел бы последовать дурному примеру.

Себастьян перевел взгляд на молодую женщину рядом с собой. По всей видимости, ее ничуть не волновало омерзительное зрелище, которое любую нежную барышню заставило бы забиться в истерике. Хотя не стоило забывать, что она выросла в окружении причудливых собраний своего отца. Мисс Энн Престон открылась с неожиданной стороны, провоцируя на определенные мысли.

Внимание Себастьяна снова сосредоточилось на останках человека, некогда беспощадно истреблявшего мужчин, женщин и детей по всей Англии, в Шотландии и в Ирландии. Сохранились последки волос и усов, но уши и часть носа исчезли.

— Десятилетия на шесте, похоже, нанесли немалый ущерб.

— На самом деле, большая часть повреждений причинена сравнительно недавно. Какое-то время голова принадлежала актеру Сэмюэлю Расселу, а он, как рассказывают, брал ее с собою в трактир, чтобы развлечь собутыльников. Наверняка голову не однажды роняли.

— Но как случилось, что лорд-протектор, возвышавшийся над Вестминстером, стал потехой на актерских пьянках?

— Еще в правления Якова II на Лондон налетела буря, ветер сломал шест и голова упала.

— Удивительно, что не разбилась.

— Полагаю, разбилась бы, если бы ударилась о мостовую. Но голову поймал стражник, проходивший внизу. Очевидно, его симпатии все еще принадлежали пуританам, поскольку он унес ее домой и спрятал. Утром поднялся шум, начались розыски — за возвращение пропажи даже объявили награду.

— Почему? Я имею в виду, почему вдруг такое беспокойство?

— Даже не представляю. Возможно, возникли опасения, что голова станет реликвией. Как бы то ни было, награда оказалась недостаточной, чтобы соблазнить стражника, и он находку не отдал. Отец мог бы вам рассказать, каким путем голова перешла к Расселу, но я, к сожалению, не помню эту часть истории.

Себастьян шагнул к следующему постаменту. Центральная голова была еще ужасней правой: не настолько усохшая, светло-коричневая, а не черная, почти беззубый рот раззявлен в жуткой ухмылке. На аккуратной медной табличке короткая гравировка: «ГЕНРИХ IV».

— Это Генрих IV? Французский король?

— Да.

— Как ваш отец его заполучил? Я всегда считал, что Генрих IV покоится в базилике Сен-Дени в Париже вместе с остальными королями.

— Покоился. А когда революционеры разломали все королевские гробницы и свалили содержимое в общую могилу, кто-то из симпатии к «Доброму королю Анри» спас его голову и контрабандой вывез из Франции.

— Зачем?

Лицо Энн Престон озарилось тихой веселостью.

— Вы, очевидно, не понимаете склада ума, присущего коллекционерам.

— А вы понимаете?

— Не вполне. Но после многих лет наблюдения за отцом я бы сказала, что их увлеченность порождается чувством причастности к прошлому, которое дарят предметы старины.

Себастьян подумал, что теперь ясно, почему Энн Престон в обществе считают молчаливой и странноватой. Наверняка она давно уже на собственном опыте убедилась, что подобные разговоры в лондонских гостиных не приветствуются.

Они перешли к третьему постаменту. Эта голова была наиболее сохранившейся и самой кошмарной из трех: веки полузакрыты, губы, отстающие от зубов, словно застыли в гримасе смертного ужаса.

Сзади на шее Себастьян разглядел глубокую рану — очевидно, первый удар палачу не удался и он отрубил голову только со второго.

Здесь таблички не было.

— А это кто? — спросил Себастьян.

— Последнее приобретение отца. Утверждается, будто это герцог Саффолк — отец леди Джейн Грей, королевы девяти дней. Его казнили в лондонском Тауэре по приказу Марии Католички.

— Как и многих других. Наверное, вы могли бы целиком заполнить эту комнату головами жертв одной только Елизаветы.

— Пожалуй. Но те головы вряд ли сохранились. Их, как правило, окунали в кипящий жир и насаживали на пики на Лондонском мосту, а в конце концов сбрасывали в реку.

— Но Саффолк оказался исключением из этого правила?

— Именно. Его тело вместе с отрубленной головой похоронили при церкви Святой Троице в Минориз. По мнению отца, хорошая сохранность объясняется тем, что голова какое-то время лежала в ящике с опилками и подверглась воздействию дубильных веществ.

Себастьян снова обвел взглядом этот мрачный кабинет диковин, но не увидел ничего похожего на металлическую пластину, которую нашел на Кровавом мосту.

— Вы что-нибудь знаете об обрезке старинного свинцового обода фута в полтора длиной и в три-четыре дюйма шириной с надписью «Король Карл, 1648»?

Энн Престон выглядела озадаченной.

— Никогда о таком не слышала. А почему вы спрашиваете?

— Потому что эта вещь была найдена около того места, где убили вашего отца.

В этот момент она как раз взялась за портьеру, чтобы закрыть нишу с постаментами. Но услышав слова Себастьяна, замерла, сжав в кулаке роскошный синий бархат.

— Это все правда, что кругом говорят… тот, кто убил отца, отрезал ему голову?

— Боюсь, что так.

— Кто же это сделал?

— Можете припомнить кого-нибудь, с кем ваш отец в последнее время ссорился?

— Нет. Никого, — быстро ответила она.

Слишком быстро.

— Вы уверены? — спросил Себастьян, внимательно за ней наблюдая.

— Да. Конечно.

— Если о ком-то вспомните, дадите мне знать?

— Да, если вспомню.

Мисс Престон снова занялась занавесью. Но Себастьян заметил, что движения ее рук утратили прежнюю плавность и напряженность, владевшая ею при знакомстве, вернулась, заострив черты лица и участив дыхание. Да, поначалу он ошибся, сочтя причиной беспокойства застенчивость молодой женщины, которая чувствует себя неловко в компании незнакомца. Но теперь ему было очевидно, что Энн Престон боялась. Она боялась его.

И того, что он может узнать.

Глава 11

— Он коллекционировал головы?! — и без того высокий голос сэра Генри Лавджоя поднялся до пронзительного скрипа. — Людские останки следует хоронить, а не выставлять напоказ, приравнивая к охотничьим трофеям!

— Подозреваю, он не видел особой разницы между головами и также включенными в его собрание кинжалами да подушечками для иголок, — сказал Себастьян.

Двое мужчин шли по Боу-стрит к полицейскому управлению. Тротуары были темными и влажными после дождя, а серые облака, нависавшие над городом, обещали скорое продолжение ненастья.

Лавджой помолчал, словно пытаясь — но безуспешно — постигнуть столь причудливый склад ума.

— Довольно тревожное совпадение: человек собирает головы исторических деятелей, и вдруг кто-то отрезает его собственную.

— Если это совпадение.

Сэр Генри ссутулился, противостоя сырому буйному ветру.

— У большинства слуг Престона по воскресеньям половина дня выходная. Но дворецкий все время был на месте, и, по его словам, Престон в день своей смерти на несколько часов куда-то отлучался. К сожалению, он воспользовался наемным фиакром, а не собственным экипажем, поэтому, если только не отыщется извозчик, мы вряд ли узнаем, где Престон побывал. Вернулся примерно к четырем и некоторое время занимался своими коллекциями, а в семь вместе с дочерью приступил к обеду. Затем, где-то в девять вечера — или в полдесятого, — он снова вышел из дома и на этот раз пешком отправился в старинную пивную возле Слоан-стрит.

— «Монстр»?

— Так и есть. Вы слышали об этом заведении?

— Молли Уотсон рассказала мне, что Престон регулярно туда наведывался. Похоже, это местечко весьма привлекательно для людей с его интересами.

Сэр Генри кивнул.

— Поскольку восходит к временам секуляризации, предпринятой Генрихом VIII[18]. Говорят, будто «Монстр» — это искаженное «монастырь».

— И сколько Престон там пробыл?

— Совсем недолго. По словам трактирщика, он затеял спор с другим джентльменом в пивном зале и вскоре после десяти в бешенстве умчался. К счастью, тот джентльмен является постоянным посетителем заведения и его личность секрета не составляет. Это банкир по фамилии Остин. Генри Остин.

Это имя Себастьян слышал впервые.

— И что вам о нем известно?

— Один из моих парней уже навел о нем справки. Генри Остин — сын священника из Гэмпшира. Прошел обучение, чтобы по примеру отца принять сан, но в начале войны с Францией поступил в армию вольноопределяющимся. Прослужил несколько лет, хотя дальше Ирландии его не посылали. Насколько понимаю, он имел отношение к армейским финансам и попал в скандал с герцогом Йоркским[19]. Тогда мистер Остин вышел в отставку и занялся банковскими операциями. И кстати, неплохо преуспел: его главная контора находится на Генриетта-стрит, здесь в Сити, а еще имеются филиалы в разных городках вроде Олтона и Хайта.

— Что же связывает Остина с Престоном?

— Пока не знаю. Если верить опрошенным, по характеру он довольно добродушный и уравновешенный. Но до сих пор к самому банкиру я констеблей не посылал — подумал, будет лучше сначала вам с ним поговорить.

Колокола городских церквей принялись отбивать час, и под раскатистым каскадом звона друзья подошли к судебной приемной.

Дождавшись тишины, Лавджой сказал:

— Между прочим, про этого Остина выяснился один фактик, который, может, к делу и не относится, но вызывает определенное беспокойство.

— Да?

— Он женат на вдове французского графа.

— Ради бога, неужели тот граф тоже потерял голову?

— Боюсь, что так. Его гильотинировали в 1794 году. По моим сведениям, миссис Остин уже давно серьезно болеет и сейчас чуть ли не при смерти. Чтобы о ней позаботиться, из Гэмпшира приехала сестра Генри.

— А о ней что известно?

— О сестре? Кажется, она ничем не примечательна. Старая дева, зовут ее Джейн. Мисс Джейн Остин.

* * *

Для начала Себастьян отправился в банк Остина на Генриетта-стрит в Ковент-Гардене, но там услышал от пухлого заносчивого клерка с обильно намасленными рыжеватыми волосами, что «мистер Остин в настоящее время отсутствует».

— Он вышел или вообще не приходил? — уточнил Себастьян.

Клерк фыркнул.

— Боюсь, я не могу вам этого сказать, — и начал отворачиваться, держа какие-то бумаги.

— Не можете или не желаете?

Ледяная угроза в голосе визитера заставила клерка замереть, его подбородок отвис, так что рот разинулся, бледно-голубые глаза округлились, встретив яростный взгляд Себастьяна.

Тот поднажал:

— Как следует обдумайте свой ответ.

— Мистер Остин… сегодня его здесь не было. Вправду не было. Этим утром он собирался посетить один из наших филиалов в Гэмпшире, и я… я могу только предположить, что он туда и отправился.

— Где он живет?

Клерк с трудом сглотнул, адамово яблоко заметно дернулось вверх-вниз.

— Не думаю, что я должен на это отвечать.

Себастьян одарил молодого человека ухмылкой, похожей на оскал.

— Зато я думаю, что вам придется мне ответить.

Документы, которые держал клерк, выскользнули из его пальцев и рассыпались по полу.

— Слоан-стрит. Номер шестьдесят четыре по Слоан-стрит.

* * *

— Караульный на Гайд-парковой заставе небось голову ломает, чего мы туды-сюды гоняем, — сказал Том, когда Себастьян в третий раз за день повернул упряжку на Ханс-Таун.

— Скорее всего, — согласился Себастьян, огибая медленный фургон угольщика.

Дом Генри Остина располагался посредине Слоан-стрит, недалеко от Слоан-сквер и от узкой проселочной дороги, что вела к Кровавому мосту. Снаружи здание с чистыми окнами в белых рамах и с блестящей входной дверью — одно из длинной череды однотипных, построенных в конце прошлого века — во всех отношениях отвечало ожиданиям, предъявляемых к жилищу преуспевающего, предприимчивого банкира.

Дверь открыла молодая и довольно неопытная горничная, которая подтвердила слова банковского клерка, сказав с запинкой:

— Извиняюсь, милорд, но хозяин ушел еще на рассвете, вот оно как.

А когда Себастьян спросил, нельзя ли в таком случае увидеть сестру мистера Остина, служанка до того разволновалась, что уронила поданную ей визитную карточку.

Захлебываясь извинениями, она подняла визитку и поспешила прочь, чтобы вернуться через минуту и сопроводить гостя в элегантный восьмиугольный салон. Обстановка была дорогой и модной: кушетки в египетском стиле, крытые шелком в лилово-персиковую полоску, зеркала в резных золоченых рамах, посудная горка с изысканной коллекцией французского фарфора. Среди этого великолепия странно смотрелся неказистый писарский пюпитр, водруженный на круглый палисандровый стол с инкрустацией, который стоял перед окном с видом на сад. Когда Себастьян вошел, женщина, сидевшая за столом, быстро сунула свою работу в ящик пюпитра и прихлопнула крышкой — углы нескольких страниц остались торчать наружу.

— Лорд Девлин, — сказала она, поднимаясь со стула, чтобы шагнуть вперед и надлежаще поприветствовать визитера.

Как и неказистый пюпитр, мисс Джейн Остин выглядела неуместной в этой шикарной гостиной, обставленной скорее напоказ, нежели для уюта. С виду ей было уже за тридцать, пожалуй что, ближе к сорока, привлекательное эльфийское личико обрамляли короткие темные кудряшки, выпущенные из-под накрахмаленного белого чепца. Щеки слишком ярко раскраснелись, аккуратное платье давно вышло из моды. А вот темные глаза, смотревшие спокойно и внимательно, подсказали Себастьяну, что эта женщина привыкла наблюдать и анализировать окружающих людей.

— Сожалею, что мой брат в отсутствии и не может встретиться с вами, — произнесла она, — но сегодня утром он уехал в Олтон и не вернется до завтрашнего вечера.

Себастьян присел в кресло, на которое она указала.

— Благодарю, что вы нашли время, чтобы со мной поговорить. Если не ошибаюсь, ваш брат поддерживал знакомство со Стэнли Престоном.

Мисс Остин опустилась на край соседней кушетки и сложила руки на коленях.

— Да, это так. Видите ли, моя кузина приятельствовала с покойной миссис Престон.

— Которая умерла при родах?

— К несчастью, да. Настоящая трагедия. Дочери Престонов, Энн, тогда было всего пятнадцать. Трудный возраст для молодой девушки, оставшейся без матери, и моя кузина все эти годы старалась ее по-дружески поддерживать.

— Но где здесь связь с вашим братом?

— Прошу прощения, мне следовало сразу объяснить. Жена моего брата, Элиза, приходится мне не только невесткой, но также и кузиной. Ее мать — сестра моего отца.

Себастьян изучал неприметное выразительное лицо мисс Джейн Остин. В этой тихой дочери провинциального священника трудно было заподозрить особу, чья кузина побывала замужем за французским графом, гильотинированным во время Революции. Он спросил:

— А самой вам доводилось встречаться с мистером Престоном?

— Нечасто, но на протяжении многих лет.

— Каким он был человеком?

— Мистер Престон? — Она потянулась к пяльцам с вышивкой, похоже, выгадывая время, чтобы обдумать ответ. — Я бы сказала, его характеру были присущи черты человека благочестивого и порядочного. По правде говоря, он обладал многими замечательными качествами. К примеру, отличался преданностью своим детям и хранил память о своей почившей супруге. А еще мог похвастаться необычайной начитанностью во многих областях, особенно в истории. Да, он был ответственным и умеренным почти во всем. За единственным заметным исключением.

— Вы имеете в виду его страсть к коллекционированию?

Ее глаза весело блеснули.

— Да, эту его страсть трудно упустить из виду.

Себастьян невольно улыбнулся.

— А теперь, когда правила приличий соблюдены, раз вы перечислили достойные восхищения качества мистера Престона, прошу вас не замалчивать и менее положительные стороны его натуры.

Мисс Остин взялась за иглу.

— У каждого из нас есть свои изъяны и особенности, лорд Девлин. Надеюсь, во мне достаточно справедливости, чтобы не винить человека за его безобидные несовершенства, и недостаточно злопыхательства, чтобы каталогизировать его мелкие слабости и оплошки после его смерти.

— Тем не менее, если все продолжат упорно изображать Стэнли Престона чуть ли не святым, вряд ли мне удастся выяснить, кто его убил.

С напряженным вниманием она добавила к вышивке несколько аккуратных стежков.

— Что ж… Полагаю, не лишне сказать, что он был склонен затевать ссоры. Отмечу также его гордость и амбициозность. Но в этом отношении вряд ли он сильно отличался от большинства людей своего круга.

— Боюсь, вы опять лакируете прискорбную правду.

Себастьян снова заметил отблеск веселья в ее глазах.

— Правда в том, что при всех своих недостатках мистер Престон весьма к себе располагал. Он был совсем не злым.

Себастьян задался вопросом, а согласились бы с такой оценкой рабы на ямайских плантациях Престона. Но вслух спросил о другом:

— Вы видели его коллекцию голов?

Вряд ли столь прозаичная и разумная особа, как мисс Джейн Остин, лишилась бы чувств от того неприглядного зрелища.

— Да, видела. И часто размышляла, зачем он их держит. Поначалу мне казалось, будто он руководствуется философическими мотивами — извлекает полезный урок из созерцания предметных доказательств того, что даже могучие владыки мира сего в итоге кончают ничем, лишь ссохшейся плотью на костях. Но постепенно я поняла, что причина здесь та же, по которой деревенские парни проходят не одну милю, лишь бы увидеть двухголового теленка, или отдают шесть пенсов за возможность поглазеть на ярмарочную волосатую женщину.

— Так зачем?

— Чтобы после хвастаться этим перед друзьям… как если бы повидав что-то необычное, они сами стали особенными. А Стэнли Престон, вероятно, считал, будто обладание останками исторических фигур придает ему значимости и возвышает.

— Его прельщали богатство и власть?

— Смею заметить, в нашем обществе мало таких, кто ими не прельщен. Не так ли?

— Пожалуй, вы правы. — Себастьян снова принялся разглядывать модную, дорого обставленную гостиную. — А мнение вашего брата о Стэнли Престоне совпадает с вашим?

— О, Генри куда милосерднее меня, когда дело касается слабостей и суетных устремлений его собратьев. Ему бы следовало стать священником, а не банкиром.

— Тогда почему прошлой ночью он ссорился с Престоном в «Монстре»?

Мисс Остин вздрогнула почти незаметно, но дернувшаяся рука спутала нитку.

Себастьян не отступал.

— Вы же знаете, не так ли? — вопрос прозвучал утверждением.

Она положила пяльцы на колени, накрыла вышивку ладонями и спокойно встретила его взгляд.

— Боюсь, это сложная тема для разговора.

— А в чем сложность?

— Дело в том… это касается Энн.

— Но в сложившихся обстоятельствах эта тема неизбежно всплывет, кого бы ни затрагивала.

Мисс Остин со вздохом кивнула и повела рассказ, с осторожностью подбирать слова.

— Несколько лет назад, когда Энн едва исполнилось семнадцать, у нее возникла сердечная привязанность к некоему гусарскому корнету. Сам он тоже был совсем юным — лишь годом-двумя ее старше — и буквально без гроша.

— Но неотразимый в своем мундире?

— Да уж, при полном параде он сражал наповал.

— Отец воспротивился их союзу?

— Какой отец не воспротивился бы? Она была слишком молода. Даже моя кузина Элиза согласилась, что было бы безумием позволить девочке в столь юном возрасте связать жизнь с мужчиной, которому нечего ей предложить, кроме самого себя.

— И что случилось дальше?

— Предложение молодого человека отклонили. К счастью для всех заинтересованных лиц, вскоре после этого его полк отправился за границу, чем дело и кончилось. Или казалось, что кончилось. Все знавшие Энн уверились, что она его забыла… На самом деле, еще недавно по многим признакам она была близка к тому, чтобы заключить весьма многообещающий союз. Но тут с месяц назад в Лондоне снова объявился ее гусар — теперь уже капитан, но, боюсь, как и раньше без гроша.

— В отставке?

— Ох, нет. Его отправили домой выздоравливать после тяжелого ранения на Полуострове.

— Полагаю, мистер Престон по-прежнему не был склонен одобрить подобного избранника дочери?

Мисс Остин покачала головой.

— Я бы сказала, в своем неприятии он зашел еще дальше прежнего.

— А что же Энн?

Она принялась распутывать нитку.

— Право, я не могу судить, что на сердце у другой женщины.

Себастьян не отводил взгляда от склоненной головы в чепце.

— Я до сих пор толком не понял, почему прошлой ночью ваш брат поссорился с Престоном.

Ровные стежки плавно ложились на ткань.

— С тех пор как болезнь Элизы приковала ее к постели, Энн чуть не каждый день сюда заходила, чтобы ей почитать или, когда моя кузина была в настроении, просто побеседовать. И вот недавно, во время одного из таких визитов, Элиза призналась Энн, что теперь она думает, будто шесть лет назад совершила ошибку, посоветовав Стэнли Престону отказать тому молодому человеку. Теперь Элиза раскаивалась, что своим вмешательством лишила Энн счастья, которое та могла бы обрести в браке с любимым.

— И Энн имела неосторожность повторить слова старшей подруги своему отцу, я угадал?

— Да. А поскольку он не мог призвать к ответу бедняжку Элизу, то вместо нее накинулся на Генри.

Себастьяну стало понятно, почему Джейн Остин поставила склонность Стэнли Престона затевать ссоры на первое место среди его отрицательных черт.

— Как зовут этого неподходящего молодого человека?

— Уайет. Капитан Хью Уайет.

— И где я могу найти капитана Уайета?

— Кажется, он снимает комнату поблизости от казарм лейб-гвардии. Но точного адреса, боюсь, не знаю.

— А знаете, в каком он полку?

— Нет. Простите.

— Благодарю, — сказал Себастьян, вскочив на ноги. — Вы мне очень помогли.

— Возможно, мой брат сумеет рассказать вам больше, когда вернется в город. — Мисс Остин поднялась следом за гостем, ее лицо выдавало серьезную озабоченность.

— Надеюсь, — согласился Себастьян.

Хотя при взгляде в темные умные глаза в нем крепло убеждение, что эта замкнутая, склонная к созерцанию женщина и сама еще о многом могла бы рассказать, но не захотела.

* * *

Почти весть следующий час Себастьян потратил на то, чтобы порасспрашивать о капитане Хью Уайете в гостиницах и тавернах на улицах и площадях близ казарм лейб-гвардии в Найтсбридже. Но когда колокола на церковных башнях принялись отзванивать шесть, он прекратил розыски и направил своих лошадей к дому.

— Думаете, этот гусарский капитан может быть тем, кто набезобразил на Кровавом мосту? — спросил Том, когда они свернули за угол на Брук-стрит.

— Думаю, он — твердый подозреваемый.

Густые облака уже поглотили большую часть дневного света, и отражения недавно зажженных уличных фонарей жидким золотом разливались по темной влажной мостовой. Себастьян объехал кабриолет вдовы из соседнего особняка, стоявший у парадного входа. И вдруг по какой-то необъяснимой причине с особой остротой ощутил твердые кожаные поводья в своих руках, пищащих воробьев, пристраивающихся на ночлег вдоль карниза, горсть холодных капель, которые ветер швырнул в лицо, когда Себастьян поднял голову, чтобы проследить зазубренную линию нависающих крыш.

— Чего такое? — спросил Том, вытаращившись на хозяина.

— Что-то не так, — сказал Себастьян, натягивая поводья.

Тут невидимая сила сбила шляпу с его головы, а откуда-то из густеющего мрака грохнул выстрел.

Глава 12

— Ложись! — крикнул Себастьян Тому.

— Ой, чтоб меня! — взвизгнул грум-тигр, слетев с запяток.

Себастьян силился совладать с ржущими, вздыбившимися лошадьми. И тут, вместо того чтобы нырком укрыться за ближайшей лестницей, мальчишка бросился под мотающиеся лошадиные головы.

— Черт побери! — выругался Себастьян. — Пулю словить хочешь? Убирайся отсюда!

— Тпрути, ребятки, тпрути, — замурлыкал тигр.

К лошадиному фырканью и стуку копыт добавилось щелканье трещотки ночного сторожа.

— Я здесь, я здесь! — вскрикивал на бегу немолодой толстяк в мешковатом пальто; в одной руке он нес раскачивающийся фонарь, а другой крутил над головой деревянную трещотку. — Это был выстрел? Выстрел, да?!

— Выстрел, — подтвердил Себастьян.

Все больше людей выскакивали на улицу: растерянные слуги и элегантные джентльмены во фраках. Какой-то воинственный лакей размахивал мушкетоном.

— Боже милостивый, — с трудом пропыхтел сторож. — Слыханно ли дело? Не где-нибудь, а прям на Брук-стрит! Откуда стреляли-то, а? — он стал медленно поворачиваться, высоко подняв свой фонарь, словно надеялся, что слабый огонек сможет высветить злоумышленника.

Себастьяну наконец удалось угомонить испуганных лошадей.

— С крыши одного из этих домов. Но я подозреваю, что стрелок уже давно скрылся.

Худощавый юноша в шелковых бриджах и белых перчатках поднял с мостовой шляпу Себастьяна и воскликнул:

— Смотрите! — А потом сунул палец в аккуратное отверстие в тулье. — Пуля прошла на волосок!

— Ой, чтоб меня, — прошептал Том, его рука медленно соскользнула с бока ближайшей лошади.

* * *

Еще на подъезде к дому номер сорок один по Брук-стрит Себастьян услышал громкие вопли достопочтенного Саймона.

— Что, опять колики? — спросил Себастьян, передавая Морею шляпу и пальто.

По обычно бесстрастному лицу дворецкого промелькнуло страдальческое выражение. Вблизи крики ребенка резали уши.

— Боюсь, что так, милорд. — Он положил пальто на одну руку, а затем застыл, лучше рассмотрев модную касторовую шляпу с высокой тульей. — Это от пули, милорд?

— Да. Совсем новая была шляпа. Калхоун расстроится. — Себастьян стянул кучерские перчатки и поднял взгляд, когда сверху снова донесся вопль. — Давно он так?

— Уже порядочно. Этим вечером начал пораньше.

— Ну, по крайней мере, можно не сомневаться, что с легкими у него все хорошо, — сказал Себастьян и поспешил по лестнице в детскую, шагая через ступеньку.

Между вторым и третьим этажами ему встретилась Клер Бизетт, которая спускалась вниз, чтобы приготовить свежую бутылочку подслащенной укропной воды. Геро, пусть и отказалась от кормилицы, но без колебаний наняла Клер в помощь для ухода за ребенком. Обнищавшая французская беженка, Клер перешагнула тридцатилетний рубеж и была не только старше, но и гораздо образованней, чем молоденькие невежественные деревенские девушки, обычно служившие няньками.

— Что с ним на этот раз? — спросил Себастьян.

Она остановилась и тыльной стороной руки отвела с лица прядку темно-русых волос.

— Кто знает? Вы не поверите, но сейчас ему уже получше.

Одолев лестничный пролет, Себастьян увидел, что Геро ходит туда-сюда перед камином в детской, держа Саймона животиком на плече. Его маленькие кулачки были сжаты, лицо раскраснелось и кривилось от рева. На звук мужниных шагов Геро обернулась и посмотрела на него опустошенным взглядом.

— Давай сюда, — сказал Себастьян и подошел, чтобы взять вопящего сына.

* * *

— Я показала отцу пластину с надписью, — сообщила Геро спустя какое-то время, когда умиротворенный Саймон задремал у нее на руках.

Себастьян с бокалом вина сидел рядом, на коврике перед камином, прислонясь спиной к креслу Геро.

— И? — глянул он на нее.

— По его словам, склеп с гробом Карла I был обнаружен всего неделю назад в Часовне святого Георгия в Виндзорском замке. На него случайно наткнулись рабочие, когда прокладывали проход в новую усыпальницу. Разумеется, Джарвис, мягко говоря, не обрадовался известию, что кто-то, похоже, стянул свинцовый обруч с королевского гроба.

Себастьян медленно отпил вина.

— Интересно. Особенно если учесть, что Стэнли Престон был страстным коллекционером и питал особый интерес к реликвиям времен Тюдоров и Стюартов. Даже включил в свое собрание голову Оливера Кромвеля.

— Настоящую голову?

— Настоящую. Наряду с головами Генриха IV и герцога Саффолка.

— Это омерзительно… и наводит на определенные мысли, принимая во внимание обстоятельства смерти Престона. — Геро осторожно перехватила поудобней спящего ребенка. — Каким он был человеком?

— Престон? Гордым. Амбициозным. Скандальным. Хотя, по словам довольно занятной старой девы, с которой я беседовал, при всем при том он отличался благочестием и был предан семье. Ему симпатизировали, не замечая его недостатков.

— Трудно не заметить тот факт, что он владел сотнями рабов, — вставила Геро.

— Да уж. Но, как ни удивительно, многие в остальном достойные члены нашего общества с легкостью закрывают глаза на подобные факты. Институт рабства узаконен с библейских времен… и до сих пор приносит немалую прибыль. Наверное, поэтому большинство людей никогда не задаются вопросом, а допустимо ли продолжать эту традицию.

Геро вдруг устремила на мужа странно напряженный взгляд.

— Ты от меня что-то скрываешь? — спросила она.

Себастьян помедлил, сделав глоток из бокала.

— О чем ты?

— У тебя на левом виске засохшая кровь.

— Где? — Он вскочил на ноги и подошел к зеркалу над умывальником. — Угу, вижу. Тот стрелок попал ближе, чем мне казалось.

— В тебя кто-то стрелял?! Этим вечером?

Намочив полотенце, Себастьян промокнул ссадину.

— Как только я свернул на Брук-стрит. Должно быть, он меня поджидал.

— И тебе не пришло в голову сказать мне об этом?

— Так он же промахнулся.

— Нет, не промахнулся.

Упорно глядя в зеркало, Себастьян стирал кровь с виска.

— Очевидно, я кого-то расшевелил. Вот только понятия не имею, кого именно. На сей момент у меня всего двое возможных подозреваемых по делу: гусарский капитан, проявлявший нежелательный интерес к дочери Престона — нежелательный с точки зрения отца, — и банкир, который публично поссорился с Престоном незадолго до его смерти. Но банкир, если верить свидетелям, с утра уехал из города, а капитана мне пока не удалось разыскать.

— Кто-то увидел в тебе угрозу, — глухо сказала Геро. — И попытался тебя убить.

— Или это было своего рода предупреждение. — Малыш, пошевелившись, завсхлипывал. Себастьян отложил окровавленное полотенце, повернулся и потянулся за сыном. — Позволь-ка мне его подержать.

Геро медлила. Он заметил, как в ее глазах что-то блеснуло и тут же пропало, словно пряталось от него. За несколько месяцев супружества они сильно сблизились, но Себастьян знал, что жена все еще скрывает от него многие свои мысли и чувства.

— Ну что ты? — тихо спросил он.

— Просто… будь осторожен, Себастьян. Я не понимаю, что происходит. Но что бы это ни было, это страшно. Очень страшно. И очень опасно.

— Моя дорогая леди Девлин, — дразняще усмехнулся он, забирая у нее хнычущего младенца. — Неужели у вас и впрямь поджилки трясутся?

Он ожидал, что она, как обычно, парирует его выпад с беспечной иронией.

Но Геро подняла руку, провела кончиками пальцев возле кровавой ссадины у него на голове и сказала:

— Да.

Глава 13

Виндзорский замок — старинная королевская резиденция — располагался в провинциальном городке Виндзор, милях в двадцати к западу от Лондона на южном берегу Темзы. Еще утром Джарвис отправил одного из своих людей с сообщением к декану, в котором предупреждал, что намерен посетить королевский склеп. Но ко времени его прибытия солнце давно уже освещало западную сторону замка.

Достопочтенный и праведный преподобный Эдвард Легг, занимавший престижную должность декана Часовни святого Георгия, ждал в нижнем дворе, чтобы встретить полномочного визитера; зубцы средневековых стен чернели на фоне неба. Чрезвычайно амбициозный священнослужитель, немало преуспевший в искусстве льстить и угождать власть имущим, Легг был грузным и дородным, с темными густыми бровями и слабым подбородком. Сейчас его щекастое лицо блестело от вызванной волнением испарины, несмотря на холодный ветер, который задирал подол сутаны и гонял сухие листья по широким покатым газонам замка.

Сбоку стоял причетник Роуан-Туп, крепко держа свечной фонарь. Декан, возможно, и отвечал за повседневные дела Часовни, но именно причетник надзирал за содержанием и ремонтом древних строений, а также за погребениями.

Оба встречавших низко поклонились, когда замковый стражник бросился вперед, чтобы открыть дверку кареты.

— Милорд, — сказал декан, — для нас большая честь…

Джарвис спустился на землю с ловкостью, удивительной при его корпуленции, и оборвал приветствие.

— Надеюсь, все готово?

— Да, милорд. Не позволите ли предложить вашей светлости чашечку горячего чая? Или, может, бокал вина, перед тем как…

— Нет.

Декан снова поклонился, его обычная мягкая улыбка все еще прочно держалась на лице, когда он указал рукой на богато украшенный западный фронтон Часовни.

— Желаете пройти этим путем, милорд?

Они проследовали за несущим фонарь причетником в обширный центральный неф средневекового собора с высоким резным потолком, старинными витражами и величественными алебастровыми статуями. Часовня святого Георгия была второй по значимости после Вестминстерского аббатства усыпальницей королей и королев, принцев и принцесс. Увы, с годами представление о местоположении некоторых королевских особ стало весьма приблизительным.

Новый проход принца Уэльского начинался под хорами; недавно установленные железные кованые двери скрепляла цепь с массивным замком.

— Извините, милорд, — сказал декан, извлекая большой ключ. — Это займет всего минутку.

Джарвис хмыкнул и скользнул взглядом по красочным рядам свисающих знамен и шлемов на деревянных стойках с затейливой резьбой — Часовня также служила орденской церковью для благороднейших рыцарей Подвязки.

— Как видите, милорд, — не смолкал декан, пока возился с замком, — мы предприняли все меры предосторожности, чтобы не допустить повторения прискорбных эксцессов, последовавших за обнаружением останков короля Эдуарда.

— Надеюсь, что так, — скривил губы Джарвис.

В конце прошлого столетия, после того как рабочие, ремонтировавшие Часовню, случайно вломились в склеп, где находился семифутовый гроб Эдуарда IV, многие зеваки и собиратели реликвий умудрялись проникнуть в захоронение и понемногу растащили большую часть того, что оставалось от тела короля, прежде чем кто-то додумался положить этому конец. Так один схваченный за руку «коллекционер» пытался вынести зуб, прядь волос и фалангу пальца.

Цепь грохотала, пока декан разматывал тяжелые звенья, его дыхание на холоде образовало белое облачко.

— Сюда, — сказал он, развел створки и отступил, позволяя пройти вперед причетнику с фонарем.

Узкий, почти законченный проход спускался вниз довольно круто, заставляя ускорить шаг. Топоту мужчин вторило эхо, промозглый воздух пропах сырой землей и старой смертью. Маленький склеп, первоначально предназначавшийся под временное хранилище для гроба любимой королевы Генриха VIII, располагался примерно посредине между главным алтарем и скамьей государя — главы ордена Подвязки, — к западу от прохода. Тремя днями ранее, когда Джарвис сюда наведывался, рабочие спешно расширили случайный пролом, чтобы дать ему пролезть. Теперь обломки после них были убраны, а отверстие в стене заслоняла ширма.

Пока Джарвис ждал, сложив руки за спиной, декан отодвинул ширму в сторону.

— Не совсем то, чего ожидаешь от места последнего упокоения Генриха VIII и Джейн Сеймур, не так ли? — заметил причетник и нырнул внутрь, держа перед собой фонарь.

Свет заметался по примитивному кирпичному склепу, размером не более семи-восьми футов в ширину и десяти в длину[20]. Сводчатый потолок был настолько низким, что Джарвису пришлось сильно пригнуться, когда он вошел.

Три гроба лежали точно так же, как при его последнем посещении. Кости Генриха VIII и клочки ткани отчетливо виднелись среди обломков дерева и покореженных свинцовых креплений его разрушенной домовины.

Рядом — гораздо лучше сохранившийся гроб Джейн Сеймур, неровно притиснутый к стене, как если бы его поспешно отодвинули испуганные люди, тайно погребавшие убиенного короля.

Гроб несчастного Карла I лежал слева от его предшественников и снова был покрытый черным бархатом, который снимали для недавнего осмотра.

Декан сказал:

— Как видите, милорд, ничего не нарушено.

— Уберите покров, — приказал Джарвис.

Улыбка декана, преисполненная смиренной почтительности, дрогнула.

— Простите, милорд?

— Вы меня слышали.

Декан кивнул причетнику, который принялся оглядываться, ища место, куда поставить фонарь.

— Давай сюда, — буркнул декан и забрал фонарь из его руки.

Причетник прижал обе ладони по бокам к своей рясе, словно брезговал прикоснуться к пыльной, ветхой ткани. То был худой мужчина лет тридцати, с прямыми соломенными волосами и длинным костлявым лицом, во рту его теснились крупные неровные зубы. В отличие от декана, который, будучи седьмым сыном графа, вероятно, метил в епископы[21], причетник вышел из мирян самого заурядного происхождения и на многое не рассчитывал. С досадной медлительностью он принялся осторожно сворачивать бархатный покров, открывая свинцовый гроб Карла I, побелевший от времени.

В прошлый раз Джарвис настрого приказал, чтобы гроб не трогали: запаянная оболочка и свинцовый обруч, скреплявший ее, должны были в неприкосновенности дожидаться обследования, которое принц-регент желал провести лично. Теперь обруч распался, несходящиеся концы ясно показывали, откуда воры вырезали фрагмент с надписью «Король Карл, 1648». Вместо того чтобы отдирать припой, они попросту проделали большое квадратное отверстие в верхней части крышки — без особых затруднений, поскольку свинцовая оболочка была тонкой, а дерево под ней сильно прогнило.

— Фонарь, — протянул руку Джарвис.

Вытаращив глаза, декан застыл с отвисшей челюстью.

— Дайте мне фонарь, черт подери.

Декан очнулся и повиновался.

Джарвис поднял фонарь повыше, золотой свет пролился в дыру в крышке гроба. Показалась чашеобразная впадина размером с голову в зловонном, жирно поблескивающем тряпье. Лишь несколько темных прядок налипли на навощенный саван. Туловище резко заканчивалось обрубленной шеей.

— Боже милостивый, — прошептал декан, накрыв ладонью рот. — Голову короля украли.

Глава 14

Вторник, 23 марта

Сидя перед камином, Геро держала на руках сына и смотрела, как его крошечный кулачок сжимался и разжимался на ее обнаженной коже.

В тихие предрассветные часы, когда весь мир еще спал и слышались лишь шелест пепла в камине да причмокивание младенца у материнской груди, на нее нисходила удивительная благость. Улыбаясь, Геро вдыхала сладкий детский запах и позволяла радости этих святых минут течь сквозь себя. Она по-прежнему поражалась способности собственного тела питать малютку и ощущению единения с ним. Решение кормить своего ребенка возникло вовсе не из жертвенности — как полагал Джарвис — и не из умозрительных соображений, а из глубокой внутренней потребности. Кормление приносило ей удовольствие и трепетное осознание, сколь велика ее любовь к сыну и к мужчине, который его подарил.

Все годы затянувшегося девичества Геро укреплялась во мнении, что никогда не вступит в брак, никогда не унизится до абсолютно бесправного положения, на которое английские законы обрекали любую женщину, достаточно глупую, чтобы выйти замуж. Но даже тогда она хотела этого, хотела иметь своего ребенка.

Малыш поднял глаза и встретился с ней взглядом. Геро улыбнулась ему, а он улыбнулся в ответ — широко и беззубо, — из ротика по подбородку потекла струйка молока. В глазах вдруг защипало от слез. Да, великие радости жизни несут в себе великие печали. Ведь наслаждаясь заветными мгновениями, так горько понимать, что они преходящи и быстро уносятся в область воспоминаний.

Приглушенный стон привлек ее взгляд к постели, где спал Девлин. Его темная голова беспокойно ворочалась на подушке. Вчера вечером пуля чуть не забрала его, — при этой мысли Геро крепче прижала к себе теплое тельце сына. Прежде она бравировала своим бесстрашием и презирала тех женщин, кто с тревогой вглядывался в будущее. Но с большой любовью приходит и большой страх — страх потери. И в этот момент она узнала его леденящую хватку.

Пересилив панику, Геро устыдилась и ужаснулась своей слабости.

— Это все ты виноват, — прошептала она притихшему малышу. — Ты меня такой сделал.

Он оторвался от груди и снова расплылся в улыбке. Потом закрыл глазки.

Геро почувствовала, как маленькое тело расслабилось у нее на руках, и услышала, как дыхание сына стало легким и сонным. Он заснул, но она так и продолжала сидеть, легонько его баюкая и наслаждаясь каждым мгновением.

* * *

Час спустя Геро покинула Брук-стрит. Стук копыт эхом отдавался по пустынным улицам Мейфэра, кучер погонял лошадей в сторону Сити. Ей сказали, что лондонских костермонгеров до конца не понять, не заглянув на один из центральных рынков, где они закупались товаром. Вот она и решила посетить самый большой рынок из всех — Ковент-Гарденский.

Когда Геро добралась до крупнейшего продуктового и цветочного рынка, восходящее солнце только намечало золотые и огненно-оранжевые полосы на светлеющем небе. Но обширная площадь перед старинной церковью Святого Павла уже была заполнена кричащими, толкающимися, спорящими людьми, которые толпились возле прилавков со всевозможным товаром: от лука и картофеля с налипшей землей до ведер с белой и фиолетовой квашеной капустой.

Геро наняла тощего четырнадцатилетнего мальчишку по имени Лаки Лиам Гордон, чтобы служил ей проводником среди местных примечательностей. Обладатель копны рыжеватых волос и веснушчатого курносого носа, Лаки был сыном, внуком и правнуком костермонгеров. Геро только начинала понимать, сколь тесны между ними связи, в том числе родственные.

— Эти вон прямо с ферм, — кивнул Лаки в сторону пустых фургонов и телег, уезжавших с площади. — Им досюда часа три добираться, а то и поболе. Я слыхал, они загружаются на закате, а в город трогаются от десяти вечера до часу ночи, смотря откуда катить.

Ему приходилось кричать, чтобы быть услышанным сквозь гул сотен торгующихся голосов, щелканье хлыстов, рев ослов и грохот железных колес, скачущих по неровной брусчатке.

Геро позволила взгляду скользить по толкучке с вкраплениями ярко раскрашенных ручных тележек, по веренице ослиных повозок со сбруей настолько ветхой, что зачастую ремни были укреплены проволокой или веревками. Свежий утренний воздух полнился запахами угольного дыма, и навоза, и овощей с грядок, терпкими ароматами от прилавков с травами да пряностями, и сладким благоуханием лавра, мирта да самшита в горшках. Геро улыбнулась, увидев двух маленьких пострелят, гонявшихся друг за другом по мостовой, покрытой выброшенными капустными листьями.

Вдруг один из мальчишек поскользнулся и едва не налетел на торговку, которая несла на голове тяжелую корзину. Геро его перехватила.

— Осторожно, — сказал она, крепко держа свой ридикюль, пока отстраняла озорника.

Он дерзко ей усмехнулся и убежал.

Как ни удивительно, на рынке было много маленьких детей, в основном мальчиков. Особенно громкие визги неслись из стайки моющихся у насоса; большинство ребятишек толпились у костерков кофейных и чайных лавок под аркадами или на выходе из узких улочек, прилегающих к площади. Некоторые выглядели не старше четырех-пяти лет.

— Зачем они выстраиваются? — спросила Геро, наблюдая, как мальчишки, толкаясь и пихаясь, становятся в очередь.

— Ждут, чтоб костеры, у кого свово пацана нету, на день подрядили, — пояснил Лаки. — Из этих-то кого родаки подработать посылают, а кто и вовсе ничейный. Сирые, они прям тута ночуют под прилавками, а едят пятнашки.

— Что-что они едят?

— Пятнашки. Ну, что перезрело, или сморщилось, или осы попортили. Такой товарец откладывают, а потом загоняют за четверть цены против нетраченого. Мой папаша завсегда говорит: «Если за залежь хорошую цену не возьмешь — бери хоть плохую».

Геро вытащила из ридикюля блокнот с карандашом и принялась записывать свои наблюдения.

Официально Ковент-Гарденский рынок предназначался для торговли фруктами, овощами да цветами. Но здесь же, среди прилавков с продуктами, виднелись груды железной утвари и глиняной посуды, а понаехавшие селяне продавали битую птицу и кроликов. Ограда церкви Святого Павла была увешена корзинками и парами разной обувки. Толпу рассекали мужчины и женщины с подносами, державшимися на шейном ремне, и шумно предлагали печенья да сласти, бритвы да ножи, ленты да гребешки.

Геро смотрела, как жаворонок бился крыльями о прутья клетки, когда Лаки спросил:

— А вон тот парень знакомец ваш, что ли?

— Кто? — насторожилась Геро, забегав взглядом по бушующему, гомонящему людскому морю.

— Вон тот мутный тип, что сидит у гостинички «Пьяцца», у него еще сапоги моднючие. Он на вас долгонько так пялится. Спервоначалу я думал, что ему, может, удивительно, что леди навроде вас делает на Ковент-Гардене. Но сам-то он с виду не из костеров и на фермера тоже не похож. Так что это за фрукт?

Теперь Геро заметила мужчину среднего роста, довольно худощавого, но с небольшим животом, выступающим над поясом. Нахлобучив шляпу с вислыми полями, он сидел, прислонившись к одному из гранитных столбов на возвышении в северной части площади: в одной руке жестяная кружка из кофейни, а вторая небрежно сунута в карман.

— Откуда ты знаешь, что он не костермонгер? — спросила она.

Лаки хихикнул.

— Уж я-то знаю.

Незнакомец неспешно глотнул кофе. На нем не было ни синего передника, какой носили зеленщики, ни соломенной шляпы, робы и пыльных башмаков, отличавших фермеров. Его сюртук и бриджи, по всей видимости, никогда не отличались хорошим качеством, а теперь были мятыми и засаленными. Но безупречно отполированные сапоги с высоким верхом вносили в неряшливый облик ноту дисгармонии.

На долгий напряженный момент они встретились взглядами через площадь, и Геро почувствовало, как во рту пересохло, а по коже поползли мурашки. У мужчины было странное асимметричное лицо с перекошенным губастым ртом, один глаз казался немного больше другого. Солнце взобралось на крыши ветхих домов семнадцатого века, которые окружали площадь, и залило золотым светом оборванную шумную толпу. Косые лучи вобрали дым из труб, и на несколько жутких мгновений воздух обрел адское свечение. Затем солнце поднялось повыше, и иллюзия исчезла.

— Давно он за нами следит? — спросила Геро.

Она не могла припомнить, чтобы видела этого мужчину прежде, и не представляла, кем он может быть.

— Точно не скажу, — помялся Лаки. — Но я заметил его аккурат апосля того, как мы с вами сюда подошли.

Геро внимательно рассматривала незнакомца, повернувшегося в профиль. Лет тридцати пяти или старше, прямые черные волосы такие длинные, что падают на воротник, двух-трехдневная щетина затеняет лицо. Наверняка он сознательно от нее отвернулся. Геро не сомневалась, что именно она является предметом его интереса и причиной, по которой он здесь.

— Как погляжу, он небось за вами таскается, — сказал Лаки. — Только на кой какому-то парню за вами таскаться, а?

— Не знаю, — вздохнула Геро, укладывая блокнотик и карандаш обратно в ридикюль. — Но собираюсь его об этом спросить.

С двух сторон забрав в кулаки юбку прогулочного платья, чтобы приподнять подол над замусоренной мостовой, Геро зашагала по площади, пробираясь между трухлявыми навесами и решительно рассекая скопления горячо торгующихся покупателей и продавцов. Она почти добралась до ступенек портика, когда мужчина в «моднючих» сапогах оттолкнулся от колонны и растворился в толпе.

Она попыталась следовать за ним — мимо штабелей ящиков с яблоками и сквозь плотное кольцо зевак, обступивших нечто вроде перевернутого зонта, наполненного скабрезными картинками. Но когда она дошла до угла Джеймс-стрит, незнакомец уже исчез.

Перед ней простиралось гомонящее море ослов, тележек, оборванных мужчин и женщин, забивших переулок.

— Чтоб тебя, — прошептала Геро себе под нос.

— Кто он таков, а? — спросил нагнавший ее Лаки.

Но Геро лишь покачала головой, чувствуя неприятное покалывание в кончиках пальцев. Ее не отпускало беспокойство.

Глава 15

После верховой прогулки по парку Себастьян одиноко завтракал, когда услышал отдаленный звон колокольчика в передней, а затем голос молодой женщины.

— Мисс Энн Престон желает вас видеть, милорд, — доложил Морей, появившийся в дверях. — Говорит, что дело срочное.

— Хорошо, пригласи ее сюда.

Дочь Стэнли Престона вошла быстрым шагом с решительным, почти свирепым выражением, которое, впрочем, сменилось растерянностью, едва она переступила порог столовой.

— О, я прервала ваш завтрак. Прошу прощения. Я пойду…

Себастьян вскочил на ноги.

— Нет-нет. Пожалуйста, заходите и садитесь. Могу я предложить вам чая? Может, тост?

— Ничего не надо, спасибо. — Она заняла предложенный стул и наклонилась вперед, обеими руками сжимая на коленях ридикюль. — Простите, что я пришла так рано, но вчера вечером мы беседовали с Джейн Остин, и она упомянула, что рассказала вам о Хью, то есть о капитане Уайете. Я… Думаю, она не вполне понимала, какие неудачные выводы вы можете сделать, узнав о споре отца с мистером Остином.

Себастьян, напротив, придерживался мнения, что Джейн Остин прекрасно понимала, на какие предположения натолкнет ее рассказ. Но лишь подбросил наводящий вопрос:

— Выводы о чем?

— О Хью… капитане Уайете и об отце.

С вежливым интересом поглядывая на гостью, Себастьян потянулся за кружкой и неторопливо глотнул эля.

Поскольку он молчал, Энн Престон добавила:

— Не стану отрицать, отец рассердился, когда узнал, что капитан Уайет вернулся в Лондон. Но между ними никогда не было никакой конфронтации. Действительно не было.

Она смотрела на него напряженно и сосредоточенно, будто силилась заставить ей поверить. Никуда не годная лгунья.

Себастьян отрезал кусочек ветчины.

— Но ссора с мистером Остином случилась просто из-за раскаяния, высказанного его женой на болезном одре, не так ли?

— Отец не переносил, когда его суждения подвергали сомнению или когда говорили, что он в чем-то неправ — в чем угодно.

— Вот как? А что побудило вашу старшую подругу переменить мнение о капитане Уайете?

Энн Престон накрутила на пальцы шнурок ридикюля.

— Когда шесть лет назад Элиза противилась нашему с Хью браку, то руководствовалась прежде всего материальными соображениями. И искренне думала, что тем самым защищает мои интересы. Но…

— Да? — подтолкнул Себастьян.

— По словам Элизы, болезнь заставила ее многое переоценить, и теперь она искренне сожалеет о том, что помогла лишить меня счастья, которым я могла бы наслаждаться все эти годы.

— Вашего отца это возмутило?

— Он всегда надеялся, что нам — моему брату и мне — удастся сделать хорошую партию. Для него это было чрезвычайно важно.

— Так капитан Уайет снова ищет вашей руки?

— О нет. Нет. Мы… со времени его возвращения в Лондон мы несколько раз встречались, но просто как старые знакомые. Не более того.

Отметив предательский румянец на ее щеках, Себастьян спросил:

— Насколько мне известно, капитан Уайет снимает комнату в Найтсбридже. Где именно?

Глаза мисс Престон округлились.

— Но… Я же только что объяснила, что нет оснований его вмешивать.

— Тем не менее мне хотелось бы с ним поговорить.

Ее ноздри заметно раздулись при осознании, что смелая попытка оградить капитана от подозрений потерпела неудачу. Энн Престон опустила взгляд на свои сжатые руки и тихо сказала:

— В «Пастушьем приюте», что на Мидл-роу.

— Спасибо, — кивнул Себастьян.

Она снова затеребила завязки ридикюля.

— Вчера вы спрашивали, был ли кто-нибудь, с кем отец недавно поссорился.

— И что?

— Я думала над вашим вопросом, и мне пришло в голову, что такой человек есть. Правда, речь не совсем о ссоре, но отец его определенно боялся. Его зовут Олифант. Синклер Олифант.

В тишине, последовавшей за ее словами, Себастьян слышал лишь свои вдохи-выдохи; размеренные удары сердца сотрясали тело. Он прочистил горло и сумел произнести:

— Вы хотите сказать, полковник Синклер Олифант?

— Именно, хотя теперь он лорд Олифант. Унаследовал титул и поместье после своего брата, знаете ли.

— Да, знаю. Но насколько помню, его назначили губернатором Ямайки.

— Верно. Однако недавно он оставил этот пост и вернулся в Англию. Снял особняк на Маунт-стрит на время сезона.

Себастьян взялся за свою кружку двумя руками. Три года назад в горах Португалии Синклер Олифант сознательно выдал его французскому майору, который с крайней изобретательностью замучивал пленных до смерти. Себастьян выжил. Сбежал. Но его до конца жизни будет преследовать память о том, что майор учинил впоследствии.

Медленно глотнув эля, Себастьян отставил кружку; рука еще не вернула обычную твердость.

— Почему ваш отец боялся Олифанта?

— Точно не скажу. Я лишь видела, что отец приходил в ярость из-за действий Олифанта на посту губернатора. И в прошлом году даже туда ездил, чтобы попытаться его урезонить.

— В прошлом году ваш отец побывал на Ямайке?

— Да.

— Вы ездили с ним?

— О нет. Я оставалась с Остинами. Вообще-то я никогда не была на Ямайке. Отец всегда говорил, что это нездоровое место для женщины.

— Это нездоровое место для кого угодно.

Себастьян изучал ее молодое лицо, такое гладкое и бесхитростное. Неужели милую девушку не беспокоит, что одежда на ее теле, жемчужины в ушах и ее каждодневная пища оплачиваются трудом порабощенных мужчин, женщин и детей? Но он спросил только:

— Не знаете, ваш отец имеет какое-то отношение к решению Олифанта вернуться в Англию?

— Не знаю. Отец никогда не обсуждал со мной такие вещи. Хотя вот в прошлую пятницу он отлучился днем из дома на несколько часов, а когда пришел обратно, выглядел сам не свой. Я даже спросила, не стряслось ли какой беды, и он признался, что, похоже, крупно ошибся и что Олифант гораздо опаснее, чем прежде казалось.

— Ваш отец был прав. Олифант опасен. Очень опасен.

Должно быть, голос выдал Себастьяна, потому что гостья уставилась на него, приоткрыв рот и слегка наморщив лоб.

— Так вы с ним знакомы?

— Был знаком. Одно время, — сказал Себастьян и на этом распрощался.

После того, как мисс Престон ушла, он встал перед высоким окном, выходящим на террасу и сад. С аккуратно окаймленных клумб навстречу солнечным лучам тянулись зеленые ростки, недавно вскопанная земля влажно коричневела. Но Себастьян видел лишь древние каменные стены, запятнанные черной копотью, да детскую куклу в ворохе цветов с апельсинового дерева.

В жизни человека бывают моменты, которые безвозвратно меняют его путь и навсегда иссушают душу. Такой поворотный момент настиг Себастьяна холодной весной в горах Португалия, когда он, слепо выполняя поручение полковника Олифанта, сыграл роль в вероломной провокации, и десятки женщин и детей заплатили жизнями за его легковерие. Кто-то другой, возможно, нашел бы прибежище в череде оправданий: я не знал… я просто подчинялся приказам… я опоздал и не смог их спасти. Но не Себастьян. Пролитая кровь невинных необратимо окрасила его самосознание, его видение, кто он и что он.

Вначале он поклялся отомстить за их смерти, поклялся убить Олифанта пусть даже ценой своей жизни. Но со временем понял, что его жажда мести эгоистична: лишь собственную боль он стремился облегчить, лишь собственную вину надеялся искупить. Те кроткие монашки, посвятившие жизнь заботам о ближних, так и умерли в своей вере. Они молились бы за Синклера Олифанта, за его спасение. Не за его смерть.

Убийство во имя их осквернило бы их память.

Но существует разница между мщением и воздаянием, и Себастьян был намерен добиться справедливости для невинных жертв из Санта-Ирии.

Так или иначе.

* * *

Элегантный особняк на Маунт-Стрит, недавно арендованный лордом Олифантом для его высокородной супруги и пятерых детей, возвышался на пять этажей. По бокам глянцево-черной двери блестели медные фонари, мраморные ступени перед входом недавно вымыли. Себастьян помедлил на тротуаре, разглядывая величественный фасад и думая о человеке, которого последний раз видел в неказистой походной палатке в горах Португалии.

Пост губернатора имперской колонии был почетным, прибыльным и завидным. Очень немногие оставляли его по собственному желанию. Если за внезапным возвращением Олифанта в Лондон действительно стоял Стэнли Престон, то этим он нажил по-настоящему опасного врага.

Раздумывая, Себастьян взошел по ступенькам. На стук отозвался хмурый дворецкий, который сообщил, что его светлость этим утром завтракает в клубе «Уайтс». Но Себастьяну пришлось проследить путь Олифанта из клуба на Сент-Джеймс через несколько фешенебельных магазинов вдоль Бонд-стрит, прежде чем он наконец наткнулся на своего бывшего полковника в тире Мэнтона на Дэвис-стрит.

Привалившись к стене, Себастьян скрестил руки на груди и замер в ожидании. Олифант методично пристреливал кремневый пистолет новейшей модели. Он выглядел таким же, каким Себастьян его помнил. Подтянутый, широкоплечий, рослый, Олифант в свои сорок с лишним держался прямо и осанисто, типично для строевого офицера. Сильная квадратная челюсть, впалые щеки, твердые губы, которые привычно складывались в улыбку, маскировавшую бесчеловечную расчетливость и дикое себялюбие.

Себастьян не сомневался, что Олифант знает о его присутствии. Но полковник невозмутимо поражал одну за одной бумажные мишени, прикрепленные к железной раме в дальнем конце длинной узкой комнаты. После каждого выстрела он делал паузу, перезаряжал пистолет и снова стрелял, выпуская клуб едкого дыма. Только сбив последнюю мишень, он повернулся лицом к Себастьяну, его движения были скупыми и неторопливыми, почти замедленными.

Себастьян впервые встретил полковника, после того как тот обманом отправил его выполнять миссию, которая, как и рассчитывалось, привела к чудовищной гекатомбе[22]. Теперь Себастьян высматривал в чистых голубых глазах интригана какой-нибудь признак вины или сожаления, хотя бы неловкости. Но углядел только знакомое самодовольство да чуть заметную презрительность. По всей видимости, события той далекой весны — все смерти, разорвавшие душу Себастьяна и определившие его жизнь, — ничего не значили для человека, который их инспирировал.

Мощный прилив ярости захлестнул Себастьяна. Ему не терпелось обрушить кулак на это самодовольное улыбающееся лицо. Не терпелось почувствовать, как под сокрушительным ударом подается плоть и крошатся кости. Не терпелось схватить за горло и сжимать, сжимать, пока жизнь не отхлынет из ненавистных глазах. Пришлось прижать руки по бокам и глубоко вдохнуть-выдохнуть, чтобы совладать с жаждой крови.

— Я не подозревал, что стрельба в тире стала зрелищным спортом, — сказал Олифант, спокойно передавая пистолет ожидавшему слуге.

Себастьян все еще сдерживался.

— Практиковались на тот случай, если кто-нибудь вызовет на дуэль?

Улыбка Олифанта не дрогнула.

— Просто поддерживаю себя в форме. — Он стянул кожаные нарукавники, которые надел, чтобы защитить накрахмаленные белые манжеты, и пошел к тазу мыть руки. — Вы пришли сюда пострелять?

— Не сегодня. — Себастьян смотрел, как полковник плеснул на лицо теплой водой и взял полотенце. — Давно вы вернулись с Ямайки?

— Недавно, — казалось, все внимание Олифанта захватило вытирание рук.

— Насколько мне известно, вам был знаком человек по имени Престон. Стэнли Престон.

Олифант взглянул на Себастьяна.

— Так уж вышло, что знаком. Почему вы спрашиваете?

— Кто-то отрезал ему голову и использовал ее, чтобы украсить мост возле «Пяти полей».

— Об этом я уже слышал.

— Мне сказали, что он вас боялся. Почему?

— Кто вам это сказал?

— Будете отрицать?

Бросив полотенце на умывальник, Олифант отвернулся, чтобы с помощью слуги надеть сюртук.

— Некоторые люди легко пугаются. — Он одернул рукава. — Говорят, когда в Португалии вы спустились с гор, то заявили, что убьете меня, как только увидите. — Он снова встал лицом к Себастьяну, разведя руки и приподняв брови, то ли просто спрашивая, то ли бросая вызов: — Передумали?

— Не совсем.

Любезная улыбка полковника слегка покривилась, а затем стала шире.

— Что у вас на уме? Пистолеты на рассвете? Или нож на вонючей улочке темной ночью?

Себастьян покачал головой.

— Три года назад из-за вашей провокации французы изнасиловали и до смерти замучили португальскую монахиню, а еще зарезали или сожгли заживо тридцать детей и благочестивых женщины, которые о них заботились. Ни один английский суд никогда не осудит вас за то, что вы сделали с монастырем Санта-Ирия. Но если вы убили Стэнли Престона, я непременно посмотрю, как вас повесят.

Затем он развернулся и быстро вышел из комнаты, прежде чем желание прикончить мерзавца голыми руками не взяло вверх.

Глава 16

Когда Геро вернулась домой из своей ранней экспедиции на Ковент-Гарден, то нашла Девлина в библиотеке, где он, сидя за столом, обтачивал новый кремень для маленького двуствольного пистолета.

— Этим утром на рынке случилось нечто странное, — сказала она, стягивая перчатки. — Там какой-то мужчина… — Девлин поднял взгляд, и при виде его лица она осеклась.

Небо затянули облака, и в комнате было сумрачно, но Девлину с его уникальным зрением не потребовалось зажигать свечу для дополнительного освещения. Однако полумрак не помешал Геро разглядеть напряженные ожесточившиеся черты мужа и хищный блеск его странных желтых глаз.

— В чем дело? — спросила она.

— Синклер Олифант в Лондоне.

Под необычно громкое тиканье каминных часов Геро вдруг заметила, с какой силой пальцы мужа сжимают точило. Он рассказывал ей о событиях той кровавой португальской весны. О предательстве Олифанта и о чудовищной бойне, которая за этим воспоследовала. Но Геро всегда подозревала, что Девлин рассказал ей не все, что он скрыл часть важнейших эпизодов рокового дня. И как раз то, о чем он умолчал, сильнее всего ранило его душу и толкнуло на путь самоуничтожения.

Она положила перчатки.

— Ты с ним виделся?

Он кивнул.

— С утра пораньше ко мне пришла Энн Престон. Думаю, ее главная цель состояла в том, чтобы попытаться убедить меня в невиновности капитана Уайета, но среди прочего она сообщила, что ее отец боялся Олифанта. Похоже, его действия в качестве губернатора Ямайки возмущали Престона, и я не удивлюсь, если тот прибег к помощи своего двоюродного брата, министра внутренних дел, чтобы Олифанта отозвали с поста.

— Полагаешь, Олифант в отместку мог отрезать Престону голову и выставить ее на Кровавом мосту?

— Самолично? Скорей всего, нет. Синклер Олифант всегда предпочитал, чтобы кто-то другой выполнял за него грязную работу.

Геро наблюдала, как муж вставил кремень в курок и принялся зажимать. Девлин свыкся с насилием и был готов к нему прибегнуть не только вынужденно, отвечая ударом на удар, но и в порядке упреждения. Впрочем, ей не верилось, что он просто возьмет и застрелит Олифанта, хотя прежде почти наверняка так бы и сделал.

Словно прочтя ее мысли, муж сказал:

— Я не собираюсь убивать его с бухты-барахты, чтобы попасть на виселицу. Ты ведь об этом беспокоишься? Но не удивлюсь, если сам он уже покушался на меня.

Ее глаза округлились.

— Думаешь, это он стоит за вчерашним стрелком? Но… до сегодняшнего утра ты ведь понятия не имел, что Олифант как-то связан с Престоном.

Закрыв пороховую полку, Девлин отвел курок на предохранительный взвод.

— Если вчерашнего стрелка прислал Олифант, то причиной был монастырь Санта-Ирия, а не Престон. Олифант наверняка понимал, что по возвращении в Лондон ему неизбежно придется иметь дело со мной. А его противники, как правило, в живых не задерживаются.

— Тогда ты должен поскорее его убить, — рассудительно сказала Геро. — Как только будешь уверен, что не попадешь за это на виселицу, разумеется.

Его глаза весело сверкнули — очевидно, Девлин принял ее слова за шутку. Вот только Геро нисколько не шутила. Она любила его, любила яростно, и от страха его потерять у нее перехватывало дыхание и стыло сердце.

Восхищаясь моральным кодексом Девлина, она разделяла его принципы лишь отчасти. Во многих отношениях Геро все еще оставалась дочерью своего отца.

Сунув пистолет в карман, Девлин поднялся на ноги.

— Если за убийство Стэнли Престона ответственен Олифант, я добьюсь, чтобы его повесили.

— А если он ни при чем?

Девлин снова улыбнулся, на этот раз со смертью в глазах.

— В таком случае я сам его прикончу, когда он придет, чтобы покончить со мной.

Глава 17

Получасом позже Себастьян вышел из дома к ожидающему корриклю, но тут из-за угла выкатилась элегантная коляска-баруш с гербом Джарвиса и остановилась у края тротуара.

Шторка в оконце скользнула вбок.

— Давайте вместе объедем вокруг квартала, — сказал Джарвис; один из его ливрейных лакеев бросился открывать дверцу экипажа.

Себастьян задержался у подножия лестницы.

— Зачем?

— Вы всерьез намерены обсуждать дела на улице?

Себастьян обменялся взглядами с Томом, который держал гнедых под уздцы. Затем заскочил в карету Джарвиса и сел на переднюю скамью.

— То, что вы сейчас услышите, строго конфиденциально, — предупредил Джарвис, когда коляска рывком двинулась вперед.

Себастьян вгляделся в полное, любезное лицо тестя.

— Вы отправляли одного из ваших подручных в Виндзорский замок, не так ли?

Глаза Джарвиса сверкнули злобой, которую он не потрудился скрыть.

— Так уж случилось, я отправился туда сам.

— И что?

— Гроб Карла I был вскрыт. Часть свинцового обода с надписью отсутствует, как и голова короля.

— Голова? — глубоко заинтересованный Себастьян уставился на Джарвиса. — А больше из склепа ничего не забрали?

— Пока не ясно, хотя я дал указание декану и его причетнику провести тщательное расследование.

— Вы открывали гроб Карла, когда впервые осматривали захоронение от лица принца-регента?

— Нет, не открывал. — При повороте на Бонд-стрит коляску ощутимо качнуло, и Джарвис схватился за ремень, болтавшийся у плеча. — Принц пожелал, чтобы гроб вскрыли в его присутствии, причем содержимое должно быть освидетельствовано не только им самим, но и рядом других важных персон.

— Но если вы никогда не открывали гроб, то почему уверены, что голова там вообще была? Короля Карла могли похоронить и без нее.

— В складках савана ясно видна вмятина, где голова некогда лежала. Кроме того, все свидетельства современников, которыми мы располагаем, подтверждают, что после казни голову Карла пришили к телу, прежде чем выставить мертвого короля на всеобщее обозрение.

— Его выставляли?

— Конечно. Для узурпаторов было жизненно важно убедить народ, что их король действительно мертв.

Себастьян задумчиво посмотрел в окно на торговца с пестро раскрашенной тележкой, подручный мальчишка, ведущий ослика, то и дело громко выкрикивал: «Репа всех лучше, пенни за кучку!»

— Принцесса Августа, как ожидается, не проживет и дня, — продолжил Джарвис. — Ее похороны, несомненно, состоятся уже на следующей неделе, а сразу после этого Регент намерен провести официальное вскрытие гроба Карла.

Себастьян снова обратил взгляд на лицо тестя.

— Насколько понимаю, его высочество не поставлен в известность, что гроб уже кто-то вскрыл до него, верно? Неудивительно, что вы не хотели обсуждать это дело на улице.

Джарвис крепче сжал ремень.

— Возможно, эта кража чревата политическими последствиями. Стэнли Престон относился к почитателям Стюартов?

— Бесспорно, он интересовался Стюартами. Но к их сторонникам я бы его не причислил.

— Вы в этом уверены?

— Нет. На данный момент я не уверен ни в чем.

— И вы не узнали ничего, что могло бы подсказать, кто разграбил королевское захоронение?

Себастьян слабо улыбнулся.

— Нет.

Джарвис уставился на него, сузив глаза.

— Находите мой вопрос забавным?

— Забавным? Разве что отчасти. Два дня назад с особой жестокостью убит человек, и убийца все еще свободно разгуливает по нашим улицам. Но ваша единственная забота во всем этом деле сводится к тому, как бы вернуть какую-то истлевшую старую голову, так?

— Речь не о «какой-то истлевшей старой» голове, а о вполне конкретной, — огрызнулся Джарвис с редким раздражением. — Что касается страхов, вызванных ужасным способом этого убийства, они легко развеются, если не затягивать с публичным повешением.

— Все равно кого — действительно виновного или нет?

— К счастью, не все разделяют вашу душещипательную одержимость по поводу вины и невиновности.

Встретив твёрдый, безжалостный взгляд тестя, Себастьян удивился, почему он раньше не замечал, как много общего между Джарвисом и Олифантом.

Коляска вернулась на Брук-стрит, и Джарвис подал сигнал кучеру, чтобы тот остановился.

— Мне нужна эта голова.

— Если вдруг на нее наткнусь, непременно прослежу, чтобы она к вам вернулась. — Себастьян открыл дверцу, не дожидаясь лакея. Задержавшись на приступке, оглянулся и спросил:

— Что вам известно о Синклере, лорде Олифанте?

— Это который до недавнего времени был губернатором Ямайки? — Джарвис нахмурился. — Почти ничего. Почему он вас интересует?

— Губернаторы колоний назначаются Короной, не так ли?

— Формально — да. Но они находятся в ведении Министерства внутренних дел.

— Я так и думал, — кивнул Себастьян и сошел на тротуар.

Наклонившись вперед, Джарвис вытянул руку, чтобы остановить лакея, подошедшего закрыть дверцу.

— Мне не нравится, что Геро участвует в этом деле; это слишком опасно.

— Геро живет собственной жизнью, как считает нужным… Вы ведь сами знаете.

Глаза вельможи вспыхнули.

— Если из-за вашей глупой одержимости что-нибудь случится с моей дочерью или с моим внуком, вы не проживете достаточно долго, чтобы их оплакать.

Затем Джарвис откинулся назад, отвернул лицо и дал знак своему кучеру, чтобы трогал.

* * *

Коррикль примчал Себастьяна к Министерству внутренних дел, где клерк в приемной сообщил, что лорд Сидмут отбыл на Даунинг-стрит и, несомненно, пробудет там вместе с премьер-министром до конца дня, занимаясь чрезвычайно срочным вопросом, суть которого нельзя разглашать.

— Думаете, он нарочно вас чурается? — спросил Том, когда Себастьян, взяв было поводья, помедлил, заглядевшись на реку.

— Возможно. А может, и нет.

Итак, из Часовни в Виндзорском замке исчезло неопределенное количество королевских реликвий, включая голову короля Карла I, и этот вскрывшийся факт представлял убийство Стэнли Престона в новом свете. Резонно предположить, что расхититель гробниц пошел на преступление с намерением продать добычу Престону, либо напрямую, либо — что более вероятно — через какого-то посредника. Может, как раз за этим Престон был на мосту холодной ненастной ночью? Чтобы забрать украденные реликвии? Чем плохо объяснение?

Закавыка в том, что подобные раритеты обычно прятали в заполненные соломой чайные сундуки и доставляли богатым покупателям прямо на порог. А не передавали из рук в руки под покровом темноты в конце пустынной дороги.

Однако обнаруженный недалеко от тела Престона отрезок обода с гроба Карла I доказывал связь между преступлениями. Может, реликвии использовали как приманку, чтобы завлечь Престона в такое место, где его легко убить? Почему пластину с гравировкой там оставили? Нарочно? Или случайно?

И где похищенная голова короля?

Размышляя над этими и другими вопросами, Себастьян повернул гнедых к Найтсбриджу, к ветхой гостинице под названием «Пастуший приют».

Глава 18

Сидя за столиком в переполненной пивной, капитан Хью Уайет раскладывал пасьянс: полупустая кружка эля у локтя, колода карт в левой руке, правая — на перевязи. Он поднял глаза, когда Себастьян подошел к его столу, взгляд был оценивающим и настороженным.

— Вы Девлин?

— Да.

Уайет положил колоду поверх своего расклада.

— Я вас ждал.

Шесть лет войны заодно с тяжелым ранением и долгим болезненным выздоровлением наложили отпечаток на облик капитана, вытравив былое мальчишество. Но он все еще сражал наповал, по выражению Джейн Остин, — в молодцеватом мундире, с черными волосами, голубыми глазами и худощавым загорелым лицом.

Взгляд Уайета не отрывался от Себастьяна.

— Я не убивал Стэнли Престона.

— Думаю, было бы довольно трудно отрезать человеку голову, когда рука не действует, — кивнул на перевязь Себастьян.

— Почти невозможно, будь я правшой. Но это не так.

— Хм.

Несколько хохочущих офицеров — некоторые на костылях, а другие без столь заметных увечий — присоединились к толпе в пивной.

Себастьян спросил:

— Ходить можете?

Капитан поднялся на ноги.

— Конечно. В общем-то, я уже оправился, только рука никак не заживает. Надеюсь, скоро буду готов вернуться обратно в полк.

— Где вас ранили? — поинтересовался Себастьян.

Покинув гостиницу, они зашагали по Найтсбриджу в сторону казарм лейб-гвардии, за которыми простирался парк.

Сходя с тротуара, Уайет споткнулся, но быстро восстановил равновесие. Губы стянула болезненная гримаса.

— В Сан-Муньосе прошлой осенью.

— Уверены, что хотите пройтись?

— Да я в порядке, просто, когда слишком долго сижу, нога как деревянная.

Они прошли между офицерскими конюшнями и манежем; высокие кирпичные здания отбрасывали на землю холодные густые тени.

Себастьян сказал:

— Насколько понимаю, мисс Престон предупредила вас, что следует меня ожидать?

— Ну да. Она боится, что меня обвинят в смерти ее отца.

— Потому что он возражал против вашей дружбы?

На потемневшем от боли лице капитана мелькнула самоуничижительная насмешка.

— Ох, вот уж не думаю, чтобы у него имелись серьезные возражения против нашей дружбы. Он находил неприемлемой лишь перспективу чего-то более серьезного. — С гаснущей улыбкой Уайет наблюдал, как несколько новобранцев вели своих лошадей из конюшен в школу верховой езды; стук подков по мостовой эхом отдавался между стен. — Знаете, теперь-то я понимаю, насколько самонадеянно с моей стороны было просить Энн, тогда совсем девчонку, разделить со мной походную жизнь. Бессовестно было предлагать ей следовать за барабаном через все трудности и опасности, выпадающие армейским женам. Но в то время… — Он замялся и пожал плечами. — Мы оба были так молоды, и я так гордился своим новеньким мундиром… гордился и в упор не видел, что для девушки с ее перспективами глупо растрачивать себя на сына нищего викария из болот Восточной Англии[23].

Слова прозвучали правильные, с подобающим раскаянием за ошибки юности и смирением перед общепринятыми нормами. И все же…

И все же Себастьян уловил злость, переполнявшую худощавого, закаленного в боях капитана. Злость на себя, так и не добившегося существенного продвижения по службе. Злость на судьбу, с рождения обрекшую его на бедность. Злость на общество, воздвигшее барьеры, которые не позволили ему жениться на любимой женщине. Он хорошо ее скрывал, но злость в нем была, глубоко укоренившаяся и сильная.

Достаточно ли сильная, чтобы, разгоревшись до убийственной ярости, подвигнуть Уайета отрезать голову Престону? Не исключено.

— Ваши родители до сих пор там? — спросил Себастьян. — В Восточной Англии?

— Нет. Мама умерла вскоре после того, как меня отправили за границу, а отец скончался полгода назад.

— Простите.

— У меня осталась старшая сестра, которая живет здесь, в Найтсбридже. Поэтому я и приехал в Лондон. В ее доме нет свободной комнаты, чтобы принять меня на постой, но по крайней мере она рядом. — Капитан покосился на Себастьяна. — Если считаете, что я отправился в Лондон, решив снова встретиться с Энн, то ошибаетесь. Честно говоря, я не сомневался, что она давным-давно замужем.

— Но вы с ней встретились.

— Мы столкнулись друг с другом совершенно случайно, однажды утром посреди Бонд-стрит. — Прежде чем продолжить, Уайет сглотнул, будто эмоции перехватили горло. — Я думал, что сумел ее забыть, я и вправду подолгу о ней не вспоминал. Но стоило ее увидеть, и все эти годы просто… растаяли.

Себастьян посмотрел в сторону парка, где нянька играла в мячик с двумя ребятишками. Он и сам когда-то любил, любил страстно и безрассудно со всем неистовством молодости, а вернувшись домой с войны, обнаружил, что его любовь к прекрасной блистательной актрисе Кэт Болейн все столь же сильна — и все столь же безнадежна, немыслима и недопустима в глазах общества. Та любовь чуть его не уничтожила.

Наверняка уничтожила бы, если б не Геро.

Он спросил:

— Откуда Престон узнал, что вы снова в Лондоне?

— Какой-то досужий шпион подглядел, как на прошлой неделе мы с Энн гуляли в парке, и донес ее отцу. Тот устроил Энн форменный допрос, и она сказала ему правду.

— Какую правду?

— Что наши чувства остались неизменными.

Один из мальчишек в парке поймал мяч и опрокинулся на спину, ветер донес его радостный смех.

Если верить откровенному признанию капитана Уайета, то Энн Престон этим утром солгала. Так что, Уайет из них более честный? Или ему просто достало ума понять, как неправдоподобно звучит утверждение, будто их отношения сводятся к старинной дружбе? Себастьян не определился со мнением.

— А Престону брак между вами и сейчас представлялся не более приемлемым, чем шесть лет назад, верно?

Уайет поморщился.

— Даже менее. Он питал большие надежды, что Энн выйдет замуж за какого-то баронета, который за ней ухаживал. Знаете, в свое время дед Энн женился на богатой купеческой дочери, а потом уже сам Стэнли Престон улучшил социальное положение семьи, взяв в жены дочь обедневшего лорда. Теперь он хотел, чтобы Энн вышла замуж и за титул, и за деньги. А он был не из тех, кто спокойно смотрит, как его амбиции терпят крах.

— Когда вы с ним встречались в последний раз?

Взгляд Уайета замкнулся, челюсть выпятилась.

Себастьян добавил:

— Недавно, не так ли?

Допрашиваемый кивнул.

— Зачем? — спросил Себастьян, чем привел капитана в замешательство.

— В каком смысле?

— В смысле, зачем вы с ним встретились?

— Раз уж вам интересно, вечером в прошлую субботу он ворвался в столовую «Пастушьего приюта». И угрожал отхлестать меня хлыстом, если узнает, что я снова посмел приблизиться к его дочери.

— И каков был ваш ответ?

— Сказал ему, что я не какой-то там раб на одной из его плантаций, и пусть он только попробует, тогда… — капитан осекся.

— Тогда что?

Уайет выдохнул со звуком, похожим на смешок, но совсем не веселым.

— Я сказал, что тогда сам возьму хлыст и как следует его выдеру. Но я не убивал Престона. Клянусь Богом, я его не убивал.

— Где вы были в воскресенье вечером?

— На музыкальном вечере у леди Фанингхэм.

— Том самом, на котором присутствовала и мисс Престон?

— Представьте, да.

— Знал ли Стэнли Престон, что вы там будете?

— Боже правый, нет.

— Вы уверены?

— Конечно уверен. Знай он, так попросту не отпустил бы туда Энн.

— В котором часу музыкальный вечер закончился?

— Не могу сказать. Я ушел пораньше.

— И куда направились?

— На прогулку.

— Один? Под дождем?

— Да, черт подери!

— Вы в курсе, что Престон был убит где-то между половиной одиннадцатого и одиннадцатью?

Некоторое время Уайет молчал, следя за уткой, которая слетела на поблескивающую воду декоративного пруда. Затем снова заговорил, на этот раз поспокойней:

— Слушайте, я его не убивал.

— Тогда кто, по-вашему, это сделал?

— Понятия не имею! Думаете, будь у меня какая-то догадка, я бы с вами не поделился? — Капитан левой рукой помассировал плечо раненой правой. — Правда в том, что Стэнли Престон не жалел брани и оскорблений, когда распалялся. И мог сцепиться с кем угодно. Вот недавно он ссорился с Тистлвудом, чуть до драки не дошло.

— С кем?

— С Бэзилом Тистлвудом третьим. Который держит кабинет диковин на Чейн-Уолк, в Челси. Говорят, заведение там с незапамятных времен, а по правде это дед Бэзила его основал.

— Я слышал об этом месте, — кивнул Себастьян.

Уайет вздохнул.

— Помню, как сестра водила меня туда, когда я еще мальчишкой ее навещал.

— А вы знаете, почему Престон и Тистлвуд поссорились?

— Насколько понимаю, Тистлвуда разъярило, что Престон купил голову герцога Саффолка. Если верить Тистлвуду, голова должна была достаться ему, но Престон обманом перехватил сделку.

— А Тистлвуд тоже собирает головы?

— Он собирает все и вся.

Себастьян изучал открытое, на первый взгляд бесхитростное лицо капитана. Казалось, даже взбудораженный и ожесточенный, этот весьма приятный молодой человек остается честным, прямым и искренним. Но все же…

Но все же Уайет и Энн Престон только что отправили Себастьяна в двух разных направлениях: мисс Престон тонким пальчиком указала на Олифанта, в то время как Уайет привлек внимание к владельцу кунсткамеры в Челси.

Невольно напрашивалось подозрение, что оба варианта были подсказаны настолько же преднамеренно, насколько и согласованно.

Глава 19

Во всем Лондоне не нашлось бы заведения, подобного кофейне Бэзила Тистлвуда в Челси, из которой открывался вид на широкие воды Темзы. Кофейня с кабинетом диковин существовала здесь уже лет сто, и год за годом все новые экзотические вещицы пополняли экспозицию в и без того забитом экспонатами помещении. Вход был бесплатным, если купить чашку кофе или каталог.

— Желаете каталог, милорд? — спросил Тистлвуд, который подскочил, едва Себастьян заговорил с буфетчиком. — Один за два пенса. Три за пять. А за шесть пенсов проведу для вас персональную экскурсию.

Владелец кофейни был сухопарым мужчиной лет пятидесяти с изможденным лицом, водянистыми, налитыми кровью глазами, клочковатой бородой и кустистыми седыми бровями, сходящимися над тяжелым носом. От его старомодного сюртука и пожелтевшей рубашки с рюшами на груди исходил затхлый лежалый запах, словно Тистлвуд позаимствовал этот наряд из какого-то сундука на своей выставке.

— Персональную экскурсию, пожалуйста, — сказал Себастьян, выкладывая шестипенсовик согласно прейскуранту.

Тистлвуд низко поклонился.

— Извольте пройти сюда, ваша светлость.

Он ввел Себастьяна в комнату, заставленную витринами с пыльными стеклянными крышками. На стенах было навешано все подряд: от коряг курьезной формы и гигантских черепаховых панцирей до примитивных копий и старинных мечей. Экспонаты слишком большие для размещения в витрине или на стене — чучело крокодила, гигантские слоновьи бивни, даже каноэ, выдолбленное из древесного ствола, — свисали с потолка.

Остановившись посредине комнаты, Тистлвуд глубоко вдохнул и нараспев начал речь, очевидно, хорошо затверженную.

— Вот в этой витрине вы можете видеть посох римского епископа, старинные монеты, найденные в Бате при прокладке нового водопровода, и четки, сделанные из костей святого Антония Падуанского.

— Правда? — удивился Себастьян, разглядывая четки.

Насколько он мог судить, бусины и впрямь были вырезаны из чьих-то костей.

Тистлвуд расправил плечи и принял оскорбленный вид.

— Вы же не сомневаетесь в подлинности этой реликвии?

— Нет, конечно нет.

Мужчины перешли к соседней витрине.

— Наиболее примечательными здесь являются кусок песчаника с окаменелыми остатками древних папоротников и гигантская лягушка, найденная на Собачьем острове[24].

Себастьян уставился на чучело амфибии, которое вытянулось в длину на добрых четырнадцать дюймов[25].

— Что-то мне подсказывает, для этого чуда-юда берег старой доброй Англии не родной.

— Согласен, — кивнул Тистлвуд. — Скорее всего, безбилетная путешественница спрыгнула с одного из судов, пришвартовавшихся в доке. — Он указал на ближайшую стену. — Меч, который вы здесь видите, использовался при коронации[26] самого короля Карла. А еще…

— Первого или второго? — спросил Себастьян, захваченный интересом.

— Первого. — Тистлвуд шагнул к следующей витрине. — А тут у нас молитвенник королевы Елизаветы и ее же ваза для фруктов.

— Откуда у вас все эти… — Себастьян помедлил, ища подходящее слово, — предметы?

— Начало коллекции положил мой дед, первый Бэзил Тистлвуд. Он служил камердинером ни у кого-нибудь, а у самого сэра Ханса Слоуна. Еще до того, как сэр Ханс завещал нации большую часть своего собрания[27]. Когда в 1725 году мой дед оставил службу, чтобы открыть кофейню в этом самом здании, сэр Ханс великодушно передал ему несколько любопытных вещиц для привлечения публики. Впоследствии мой дед уже собственными силами значительно приумножил коллекцию, как и мой отец после него, а я продолжаю семейную традицию. По счастью, мы довольно популярны у морских капитанов, которые каждый год приносят нам множество новых диковин из рейсов по всему миру.

Себастьян склонился над соседней витриной, будто бы изучая выложенные там каменные ядра.

— Я слышал, ваша недавняя попытка приобрести голову герцога Саффолка закончилась разочарованием.

Тистлвуд яростно задвигал челюстью взад-вперед, выплевывая слова.

— Она должна была достаться мне! Я первым о ней узнал и смог определить принадлежность.

— Да?

— Я давно подозревал, что Саффолка похоронили в церкви Святой Троицы. Поэтому, когда причетник рассказал, как, приводя в порядок крипту, нашел ящичек с головой, мне хватило одного взгляда, чтобы понять, чья это голова.

— Вы опознали герцога?

— Моментально! Сходство с его портретами просто поразительное.

— Если верить молве, Саффолк был обезглавлен с одного удара.

— Боюсь, это лишь сказка, чтобы успокоить ропщущий народ. — Тистлвуд кивнул в сторону меча с длинной рукоятью, висящего возле дверного проема в следующую комнату. — Видите? Вот меч палача. Обычно в длину клинок составлял от трех до четырех футов, а в ширину около двух дюймов[28]. Рукоять делали такой длинной, чтобы палач мог ухватиться двумя руками, иначе не получится хороший замах.

Себастьян не мог оторвать взгляда от гладкого тяжелого клинка. Согласно семейным преданиям, двое из предков его матери лишились головы на Тауэр-Хилл. Но до сих пор Себастьян ни разу не задумывался о деталях тех казней.

— Знаете, было две разновидности плах, — продолжил Тистлвуд, похоже, увлеченный излюбленной темой. — У высоких, вроде вот этой, — сделав паузу, он положил руку на потресканную колоду высотой в несколько футов с большим полированным ковшеобразным углублением с одной стороны и выемкой с другой, — приговоренные вставали на колени и наклонялись вперед, чтобы шея попала на перемычку. А с низкими плахами грешным душам приходилось помучиться, они ложились на землю, пристраивая шею вот сюда… — Он указал на длинный узкий чурбан, покоящийся поверх витрины. — Боюсь, в таком положении их головы оказывались под неудачным углом для усекновения.

Себастьян постарался не обращать внимания на неприятное щекочущее ощущение у основания черепа.

— Конечно, — заливался Тистлвуд, — в основном палачи использовали плаху, когда рубили топором, а не мечом. У нас в Англии предпочитали топоры вроде вот этого… — он указал на массивный экземпляр, опасно свисавший с потолка. — Почти как у дровосека.

— Выглядит жутко, — сказал Себастьян, прищурившись.

— Это точно. Рукоять в пять футов длиной, а лезвие — в десять дюймов. В Германии модель совсем другая. Точь-в-точь как большой мясницкий тесак, только на длинной ручке. К сожалению, у меня ни одного такого не имеется, так что показать вам не могу.

— Ничего страшного, — махнул рукой Себастьян. — Кстати, сколько ударов потребовалось, чтобы отрубить голову Карлу I?

— Всего один, в этом вопросе все свидетельства единогласны. Кто бы это ни сделал, очевидно, он знал свое ремесло, что, боюсь, было редким исключением из общего правила. Мастер, нанятый для Анны Болейн по ее просьбе, использовал меч и тоже справился с первого замаха; но ведь его пригласили аж из Франции как исключительного специалиста в своем деле. Штука в том, что обезглавливание было не слишком распространено, и обычно палач, не имея опыта, проваливал работу. Так голову Марии Шотландской удалось отсечь лишь с третьего удара. Или тот придурок, который занимался графиней Солсбери, — он одиннадцать раз ударил бедную старуху, прежде чем прикончил.

Себастьян снова взглянул на меч палача.

— Так как же Престон завладел головой Саффолка, если вы первым идентифицировали герцога?

— Боюсь, тому виной чистая жадность со стороны причетника. Как только он узнал, что у него на руках, тут же отправился к Престону, чтобы продать ему подороже.

— Наверное, вы возмутились, обнаружив, что Престону удалось перехватить у вас голову Саффолка.

— Это ж ни в какие ворота не лезет! — воскликнул Тистлвуд. — Да если б я… — он осекся, выпучив глаза, словно внезапно увидел перед собой разверстую ловушку. Прочистив горло, отвернулся, чтобы провести рукавом сюртука по крышке витрины, будто бы стирая пятно. — Ну, такие случаи не редкость. Я уже привык.

— А разве вы не ругались с Престоном по этому поводу?

— Ну… может, мы разок и поговорили на повышенных тонах, когда случайно столкнулись на Слоан-сквер. Но это все несерьезно. Нет-нет, я свое место знаю. Я человек скромный и не рассчитываю конкурировать с теми, кого Бог благословил глубокими карманами.

— Каковы, интересно, цены на головы?

— Смотря по тому, кому эти головы принадлежали изначально, так я думаю. Точно не скажу. Я в ценах не очень-то разбираюсь. Практически все, что здесь находится, было подарено — мне, или моему отцу, или деду, — чтобы выставить на всеобщее обозрение.

— Насколько понимаю, Престон большинство предметов для своего собрания купил?

— Ну да, купил. Но он-то мог себе это позволить, так ведь?

— Вы сказали, причетник, который нашел голову Саффолка, отнес ее Престону?

Огромный нос Тистлвуда снова задрожал от негодования.

— Прямо в тот же день, когда я опознал герцога!

— То есть он сам доставил голову в Алфорд-хаус и предложил ее непосредственно Престону?

— Думаю, так. В смысле, должно быть, он так и сделал, а как иначе?

Вместо ответа Себастьян обвел взглядом окружающие диковины.

— К кому еще можно обратиться по поводу торговли историческими раритетами?

— Ну, конечно, в «Кристис»[29].

— А если предмет интереса не вполне… законный?

Быстро глянув туда-сюда, будто проверяя, что никто не подслушивает, Тистлвуд придвинулся и зашептал:

— На Хаундсдитч держит лавку одна ирландка, некая Присса Маллиган. Вот через ее руки проходит очень много разных вещичек. Ее ассортимент пополняют не только эмигранты и прочие неудачники, но и фигуры посерьезнее. Так мне рассказывали.

— Перепродажа краденого, да?

Тистлвуд мрачно кивнул.

— Она работает и с контрабандистами, ввозящими товары с континента. Только от меня вы этого не слышали, сами понимаете. Эта ирландка из тех, кого злить себе дороже. Люди, которые переходят дорогу Приссе Маллиган, имеют скверное обыкновение бесследно исчезать… или их находят принявшими ужасную смерть. — Он закрыл глаза и поежился. — Ужасную.

— По-вашему, Стэнли Престон мог перейти ей дорогу?

— Мог. Раньше я об этом не задумывался, но не сомневаюсь, что он действительно мог с нею не поладить. По слухам, с месяц назад он купил у нее испанский реликварий. С ногой какого-то святого, так сразу не припомню, кого именно. То есть связь между ними была. Но ведь Престон, когда вспылит, буквально терял рассудок и собой не владел. А любой, кто ведет дела с Приссой Маллиган, должен держать на привязи и норов, и язык. — Тистлвуд помолчал, потом облизал сухие губы. — Вы… вы же ей не проговоритесь, где про нее узнали, нет?

— Можете рассчитывать на мою сдержанность, — заверил Себастьян. — Скажите-ка мне лучше, с вашей точки зрения, что Престон делал той ночью на Кровавом мосту?

Глаза Тистлвуда округлились.

— Даже не представляю. Место для него совсем неподходящее, разве нет?

— А если он надеялся там получить какой-то новый раритет для своей коллекции?

— На Кровавом мосту? Посреди ночи? Зачем такой антураж?

— Предположим, товар или товары оказались у продавца незаконно.

— Но… при чем тут Кровавый мост?

На этот вопрос Себастьян не ответил.

Он всматривался в растерянное, казалось бы, безобидное лицо собирателя диковин.

— Где вы были в воскресенье вечером?

— Кто? Я? — Тистлвуд отвел взгляд. — Да там же, где бываю каждый вечер: здесь. Где еще мне быть?

— И отсюда не отлучались?

— Ни на минуту. С полудня и до полуночи. — Тистлвуд прочистил горло. — А теперь не перейти ли нам к следующей комнате?

— С удовольствием.

Пока Тистлвуд бубнил о римских кувшинах и тихоокеанских дротиках, Себастьян слушал лишь вполуха. По его прикидке, от кофейни до Кровавого моста было немногим дальше мили, а то и ближе. Так что Тистлвуду ничто не мешало дотуда дойти, отхватить Престону голову клинком из своей коллекции и вернуться обратно, затратив на все про все около получаса.

Возможность такая была. К тому же, судя по всему, Тистлвуд бешено обозлился на Престона из-за перехваченной головы Саффолка и вполне мог решиться на столь омерзительную месть.

Вот только откуда Тистлвуд узнал, что найдет свою жертву той ночью на Кровавом мосту?

Глава 20

«Све-е-ежая скумбрия, полдюжины на шиллинг!»

Себастьян пробирался сквозь оборванную толпу неотесанных мужчин, отчаявшихся женщин и пронырливых чумазых пострелят, забивших узкую улочку, известную под названием Хаундсдич — «Собачья канава». Ветхие многовековые здания, кренящиеся над тротуаром, отбрасывали глубокие тени; верхние этажи нависали над нижними, так что кровли домов почти соприкасались.

«Ди-икие кро-о-олики из Гэмпшира, по паре за шиллинг!»

«Мышеловки, крысоловки! Не зевай, покупай!»

Некогда Хаундсдич был не чем иным, как пролегавшим вдоль западной стены Лондонского Сити защитным рвом. Юго-восточный участок от Бишопсгейта до Олгейта постепенно настолько переполнился мусором, отбросами и вздувшимися трупами дохлых собак, что городские власти приказали его засыпать. Это место никогда не считалось сколь-нибудь фешенебельным, теперь здесь в основном обитали иммигранты и их потомки: гугеноты из Франция, евреи из Нидерландов, Германии или Польши, а все больше — ирландцы.

Нищета жителей сделала Хаундсдич центром барахолок и лавок с подержанным товаром. Вдоль улицы выстроились топорные прилавки, заваленные всем подряд — от обшарпанных жестяных кастрюль и изношенной обуви до дешевых сальных свечей. Орущие торговцы разливали горячий чай из бидонов и охраняли от ватаг оборванных голодных детей масло и груды нарезанного хлеба. Воздух полнился запахами селедки и дыма, миазмами и отчаянием.

Заведение Приссы Маллиган располагалось на углу Хаундсдич и сумрачного узкого переулка, который сворачивал к Девоншир-сквер. Всего в два этажа, с кривыми косяками и маленькими мутными оконцами дом, казалось, до крайности обветшал; стены его настолько потемнели от грязи, что выглядели почти черными. Себастьяну пришлось с силой навалиться плечом на исцарапанную, покоробленную дверь, прежде чем та подалась и распахнулась. Звякнул маленький медный колокольчик.

Он ожидал увидеть что-то похожее на разношерстную коллекцию Бэзила Тистлвуда, где ценные раритеты были перемешаны с вещицами курьезными или просто случайными. Но это место скорее напоминало разбойничью сокровищницу из детской сказки: в глаза бросались изысканно расписанные фарфоровые вазы, табакерки с филигранными крышками, гибкие китайские девы, вырезанные из слоновой кости, позолоченные изображения святых и крылатый конь чуть не в натуральную величину из сверкающего белого мрамора.

Себастьян медленно повернулся, старясь ничего вокруг не упустить. А когда закончил разворот, обнаружил, что его изучает пара черных глаз.

— Ну, и кто ты у нас будешь? — спросила Присса Маллиган.

Не более четырех футов десяти дюймов[30] высотой в ширину она была почти такой же, с густыми темными волосами, кремово-белой кожей, пухлыми округлыми плечами и маленькими детскими ручками.

— Вероятный клиент? — предложил Себастьян.

Она недоверчиво хмыкнула.

— Может, и так. Но разве на то похоже? — Лавочница скривила губы и сплюнула струю табачного сока в ближайшую жестянку. — Не-а.

Ее возраст точному определению не поддавался: лет от тридцати пяти и до пятидесяти. Покачивая массивными бедрами под коричневым бомбазиновым платьем с высокой талией, она подошла к Себастьяну, не сводя глаз с его лица.

— Ты не легаш, сразу видно.

— Не легаш, — согласился он.

Она фыркнула и вытерла губы тыльной стороной руки.

Себастьян сказал:

— Насколько мне известно, недавно вы продали некий испанский реликварий моему другу.

— Да? И кто же этот твой друг?

— Стэнли Престон.

— Который давеча остался без головы?

— Значит, вы его знали?

— Так любой дурак на улице узнает это имя. В Лондоне, чай, не каждый день рубят человеку голову… во всяком случае, в наши дни.

— Разве вы не продали ему реликварий? — Себастьян кивнул на позолоченный бронзовый футляр в форме руки, предположительно, в нем содержащейся. — Вроде этого, только с ногой.

— Этот-то из церкви в Италии.

— А здесь как очутился?

— Его спустил один беженец, аккурат на прошлой неделе. Они завсегда сюда приходят, чтобы сбагрить разные вещички. Деньги-то нужнее, сам понимаешь.

Себастьян уловил слабый звук дыхания, доносящийся из-за занавешенного дверного проема в глубине магазина. Там кто-то затаился, подсматривая и подслушивая.

— Довольно странный предмет, чтобы брать с собой, когда, спасаясь от смерти, бежишь в чужую страну.

Губы Приссы Маллиган раздвинулись в улыбке, обнажившей мелкие острые зубы темные от табака.

— Некоторые люди совсем без соображения.

— Когда вы в последний раз встречали мистера Престона?

— Я такого не говорила, чтобы с ним встречалась.

Себастьян изучал пухлое сметанное лицо новой знакомой, ее маленький, продолжающий улыбаться рот. Как и многие другие, кто жил за счет купли-продажи, она была проницательной, и хитрой, и, само собой, далеко не честной. Но в ней чувствовалось что-то еще — нечто, выходящее за рамки обычного торгашества.

Присса Маллиган относилась к тем женщинам, при виде которых мальчишки перебегают на другую сторону улицы, лошади всхрапывают, а собаки припадают брюхом к земле. Кипящая в ней злобность буквально обжигала.

Она прищурилась.

— А тебя я раньше не встречала?

— Нет, насколько мне известно.

Расплывшись в улыбке, лавочница направила на Себастьяна толстый короткий палец.

— Ясненько. Ты прям на одно лицо со стрелком, что держит таверну в Бишопсгейте. У него такие же отвратные желтые глаза.

— Занятно, — безразлично протянул Себастьян, старательно контролируя свой голос. Конечно же, он прекрасно помнил трактирщика в Бишопсгейте, похожего на него, словно брат, по крайней мере, наполовину брат. — В общем у вас на выбор два варианта: либо вы ответите на мои вопросы, либо я сообщу на Боу-стрит, что досмотр ваших помещений может дать интересные результаты.

Теперь ее дыхание стало частым и тяжелым.

— Здесь кто хошь тебе скажет, что с Присс Маллиган лучше не связываться.

— Да, это я уже слышал. — Себастьян обвел взглядом затоваренную лавку. — Что-то не вижу человеческих голов.

— Единственные головы, какие я продавала, — это головы святых в серебре или в позолоченной бронзе. Вроде той руки.

— Когда вы в последний раз видел Стэнли Престона?

— Я не говорила, что его видела; и что не видела, тоже не говорила.

— Так когда?

Ее улыбка слегка изменилась, по непонятной причине вдруг исполнившись искренним весельем.

— Где-то с месяц назад, а то и больше.

— Как думаете, кто его убил?

— Небось, кто-то, кому больно хотелось, чтобы он помер.

— Знаете кого-нибудь, кто попадает в эту категорию?

— Нет, вот так навскидку никто на ум нейдет.

— А у вас самой не случалось разногласий с Престоном?

Она вытаращила глаза, напуская на себя правдивый вид — не столько убедительный, сколько комичный.

— Еще чего, нет, конечно.

— Он часто у вас покупал?

— Время от времени.

— Может, просил достать что-то особенное?

— Случалось.

— Что именно?

— Ох, ну… то да сё.

Дыхание за занавеской зазвучало громче. Участилось.

Себастьян сказал:

— Наверное, для вас явилась большим огорчением потеря одного из лучших клиентов.

Присса Маллиган принялась ожесточенно пережевывать табак.

— У меня есть и другие.

Он коснулся рукой своей шляпы.

— Спасибо за помощь.

— В любое время, ваше светлость. Обращайтесь в любое время.

Себастьян не потрудился спросить, откуда она знает, что перед ней лорд. От этой ирландки ни на один вопрос не приходилось ждать прямого честного ответа. Деятели вроде нее строили свою жизнь на уловках, обмане и запугивании. И то, что Стэнли Престон не гнушался иметь дело с Приссой, причем неоднократно, кое-что о нем говорило.

Выйдя из магазина, Себастьян оказался в толчее нищих обитателей Хаундсдич. День угасал, на улице заметно похолодало.

Сворачивая к Бишопсгейту, где оставил Тома с корриклем, Себастьян заметил, как какой-то невзрачный сутулый мужичонка выскользнул из вонючего переулка возле лавки Приссы и зашагал за ним следом.

Глава 21

С наступлением вечера с востока прилетела гряда клубящихся туч, их темные подбрюшья отливали зловещим медно-зеленым светом. Порывы ветра гоняли по неровной мостовой обрывки бумаги и трепали концы изношенной черной шали горбатой старухи, торговавшей орехами со ржавого подноса. К жаровням у кофейных ларьков и продавцов горячего картофеля жались грязные изможденные дети, они провожали проходящего мимо Себастьяна бессмысленными взглядами без искры любопытства.

Будто бы заинтересовавшись красочными карикатурами в пыльной витрине типографии, он остановился, краем глаза следя за кривобоким мужчиной в полированных черных сапогах. Тот тоже остановился и принялся рыться в карманах, словно в поисках носового платка. Когда Себастьян пошел дальше, то сквозь грохот колес, визг детей и монотонные крики уличных торговцев различил цокот каблуков преследователя. Стоило ускорить шаг, и клацанье участилось.

Себастьян зашагал медленнее — его тень так же. Пройдя улицу почти до конца, Себастьян резко развернулся и двинулся обратно к магазину Приссы Маллиган.

Скособоченный мужчина, округлив глаза, замер: среднего роста, худощавый, несмотря на выступающий живот, длинные черные волосы падают на воротник, асимметричное лицо с носом-луковицей и вислым ртом. Похоже, преследователь был уверен, что Себастьян его не приметил, поскольку не попытался скрыться, а просто отвернулся к фургону пивовара с пустыми бочками, грохочущему по брусчатке: усталые лошади еле плелись, повесив гривастые головы, аромат солода мешался с запахом жареных орехов, горячего кофе и навоза.

— Кто вы? — спросил Себастьян, идя на сближение. — И какого дьявола за мной следите?

Вопреки ожиданию, топтун не пустился в бегство и даже не стал отрицать, что вел слежку. Вежливое недоумение на лице мгновенно сменилось весельем, и он расхохотался.

— Слышал, что вы мастак. Но, признаться, не верил.

— И ошиблись.

— Разве?

Себастьян изучал щетинистое лицо, засаленный воротник, грязные волосы. Одежда как у поденщика или у неудачника, кого стесненные обстоятельства гонят к тряпичникам на Розмари-лейн.

— Кто вы? — снова спросил Себастьян.

Мужчина приподнял шляпу и наклонил голову.

— Позвольте представиться, Флинн. Диггори Флинн.

— Зачем вы за мной следите?

Диггори Флинн отвел взгляд, облизал полные бесформенные губы.

— Я не во вред.

— Почему я должен вам верить?

— Так я ж вам ничего плохого не сделал, разве нет?

— Возможно. А может, и нет. Вчера вечером в меня кто-то стрелял. Не исключено, что именно вы.

— Мне об этом ничего не известно.

— Кто послал вас по моему следу?

— С чего вы взяли, будто меня кто-то посылал?

— От кого вы слышали, что я «мастак»?

Перекошенное лицо Флинна дрогнуло.

— У вас есть определенная репутация, знаете ли.

Себастьян с трудом поборол желание схватить субъекта за грудки да припечатать к кирпичной стене ближайшей убогой лавчонки.

— Зачем вы за мной следите?

— Кой-кому вы доставляете беспокойство, знаете ли.

— Кому?!

У Флинна были на редкость странные глаза: один бледно-голубой, яростно горящий, словно внутри пылал огонь сродни безумию, а другой — обыкновенный, светло-коричневый.

— А вы пораскиньте мозгами, глядишь, и додумаетесь.

— Откуда у вас эти сапоги?

— Сапоги? Стряс с одного гусарского капитана. Разве они не великолепны?

— В армии я встречал офицеров, которые, отправляясь в разведку, с готовностью втирали в волосы жир и переодевались в грязные лохмотья, но необходимость сменить собственную обувь почему-то встречали в штыки. Некоторым это стоило жизни.

Диггори Флинн расплылся в ухмылке. Но сказал лишь:

— Ни о чем таком я знать не знаю. Сам-то в армии никогда не служил.

Не отрывая взгляда от лица Флинна, Себастьян сделал шаг назад, затем другой.

— Кру-угом! И марш обратно, откуда пришел.

— Что-что?

— Вы меня слышали.

Флинн коснулся обвисших полей своей обтерханной шляпы.

— Есть, сэр! — выпалил он, продолжая ухмыляться. Затем сунул руки в бугрящиеся карманы изношенного пальто и зашагал по переулку, насвистывая песню «Красавчик кавалерист».

* * *

— Скорее всего, этот Диггори Флинн и есть тот человек, который дышал за занавеской в лавке Приссы Маллиган, верно? — спросила Геро.

Она сидела в кресле возле камина, поглаживая по спине крупного длинношерстного черного кота, растянувшегося возле нее. Кот выбрал Девлинов себе в хозяева несколько месяцев назад, но они все еще не придумали ему подходящего имени.

Близилась полночь; огонь в камине наполнял спальню теплым золотистым сиянием, а снаружи завывающий ветер бился о стены и сыпал дождем в окна.

— Возможно, — сказал Себастьян.

Он ходил по комнате взад-вперед, широкой ладонью удерживая на плече дремлющего крошку-сына.

— Но ты не уверен. Почему?

Ему не хотелось облекать в слова свои подозрения.

— У Приссы, конечно, скверная репутация. И, судя по всему, вполне заслуженная…

— Странно, но точно так же выглядел мужчина, которого я видела сегодня утром на Ковент-Гарденском рынке.

Себастьян повернулся, чтобы посмотреть на жену.

— Что за мужчина на Ковент-Гарденском рынке?

— Разве я тебе не рассказывала? Первым его заметил мой проводник из костеров, Лаки Гордон. Тот мужчина просто следил за мной издали. Но когда я попыталась подойти и спросить, чего ему нужно, он скрылся.

Уложив спящего младенца в колыбель, Себастьян постоял, глядя как отблески пламени пляшут на нежных щечках и темных ресницах. Его снова накрыл знакомый кошмар — этот леденящий шепот страха, это пронизывающее осознание, насколько хрупки и уязвимы жизни тех, кого он любит.

— Что? — спросила Геро, наблюдавшая за мужем.

— Я впервые услышал о Приссе Маллиган лишь сегодня днем. Так зачем ей было посылать кого-то следить за моей женой?

— Зачем это кому бы то ни было?

Когда он промолчал, она сказала:

— По-твоему, Диггори Флинн работает на Олифанта, так?

— Да.

Геро наклонила голову набок. Нетрудно было догадаться, что, по ее мнению, из-за истории с Олифантом Себастьян склонен видеть связи там, где их не существует. Не исключено, что она даже права.

Только он так не думал.

— Зачем бы Олифанту посылать кого-то следить за мной? Не за тобой, а за мной?

Себастьян подошел к графину, гревшемуся на столике близ камина, и налил себе бренди.

— Это игра, которую он ведет, игра в запугивание. Суть в том, чтобы показать противнику, что он под колпаком… и что люди, которых он любит, уязвимы. Олифанту нравится нагнетать страх.

— Я думала, он знает тебя лучше, знает, что тебя так просто не напугаешь.

Себастьян смотрел, как жена гладит кота, как огонь отблескивает на ее струящихся волосах, на высоких скулах. Он хотел сказать ей, что Олифант знает много вещей, о которых она понятия не имеет, и что нередко невинным и неведающим приходится расплачиваться за чужие грехи. Но сказал лишь:

— Любая угроза тебе или Саймону чертовски меня пугает.

Спокойная и невозмутимая, Геро подняла голову, чтобы встретить его взгляд.

— Нам ничто не угрожает.

Долгий глоток бренди обжог глубоко в груди.

— Твой отец считает, что, расследуя убийство Престона, я уже подвергаю тебя риску.

— Значит, у вас с ним нашлось что-то общее, я имею в виду напрасное беспокойство о Саймоне и обо мне. — Она почесала кота под подбородком, тот блаженно зажмурился и подставил ей необласканное местечко. — Джарвис сказал, что у Карла I украли не только обруч с гроба, но и голову.

Себастьян встал перед огнем.

— А ты с ним виделась?

— Сегодня днем, когда мы с Саймоном навещали мою мать. Джарвис опять тобой не доволен, да?

— Тебя это удивляет?

В серых глазах Геро, так похожих на отцовские, блеснуло веселье.

— Нет. — Смешинки погасли. — У тебя уже есть предположение, каким образом кража из королевского склепа связана с убийством Престона?

— О, у меня полно предположений. И не одной проклятой улики, чтобы определить, которое из них ближе к правде. Я даже не знаю, кто принес той ночью на мост обруч с гроба. Расхититель гробниц? Или торговец раритетами? Или убийца? Это если допустить, что вор или торговец не убивали. А может, сам Престон?

— Зачем бы Престону его приносить?

Себастьян пожал плечами.

— Например, чтобы кому-то показать. А может, он совершил покупку перед самым убийством. — Себастьян запрокинул голову назад и медленно покачал из стороны в сторону, тщетно пытаясь ослабить напряжение в шее. — Найди я обруч рядом с телом, воспринял бы как своего рода заявление или предупреждение со стороны убийцы. Но картина иная: обрезок лежал в траве у ручья, словно кто-то просто его обронил.

— Возможно, убийца положил его рядом с телом. И уже кто-то другой нашел и поднял. А потом в испуге отбросил. Или сам убийца украл реликвию, но случайно потерял.

— Эта вещица могла бы заинтересовать Тистлвуда или Приссу Маллиган. Но никак не Олифанта и не Уайета.

Геро улыбнулась.

— Прошлым вечером ты жаловался, что подозреваемых мало. Теперь их, похоже, слишком много: неизвестный расхититель гробниц, мстительный экс-губернатор, неудачливый армейский капитан, завистливый собиратель диковин и перекупщица со скверной репутацией.

— Не забудь банкира, который схлестнулся с Престоном непосредственно перед убийством. Мне пока не удалось с ним поговорить.

— Как его зовут? Знаешь?

Себастьян кивнул.

— Генри Остин. Я побеседовал с его сестрой.

— Имеешь в виду Джейн Остин?

— Да. А ты с ней знакома?

— В прошлом году несколько раз встречала ее в салонах общих друзей. Неожиданно умная женщина с колкой иронией.

— Действительно. Она сказала, будто Престон обозлился на ее брата Генри из-за слов его больной жены, миссис Элизы Остин.

— Звучит как слишком ерундовый повод, чтобы кого-то убить.

— Согласен. Однако убийства случаются и по пустякам. А Генри Остин последний человек, который, как установлено, видел Престона живым. — Себастьян допил бренди и вернул стакан на поднос. Его взгляд упал на три тонких синих тома на том же столике у камина, и он усмехнулся: — Как, неужели и ты взялась за этот новый роман анонимного автора?

— Его вручила мне мать с горячей рекомендацией. Весьма забавное чтиво. — Геро подхватила кота на руки и рассмеялась, когда тот напрягся и возмущенно вытаращил глаза. — Я нашла тебе идеальное имя, — сказала она коту. — Оно в точности отражает твою чарующую смесь высокомерия и отчужденности и, конечно же, привлекательной внешности.

— Ой ли? Что же это за имя? — заинтересовался Себастьян.

— Мистер Дарси.

— Не понял.

Опустив кота на колени, Геро улыбнулась, когда тот немедленно спрыгнул на пол.

— Прочти книгу, тогда поймешь.

Глава 22

Среда, 24 марта

На следующее утро, стоило Себастьяну остановиться на углу Генриетта-стрит и окинуть взглядом фасад банка Генри Остина, оттуда вышел и зашагал навстречу высокий худощавый мужчина в хорошо пошитом синем пальто и высоком бобровом цилиндре.

С продолговатым лицом, аристократическим носом и сохранившейся военной выправкой он выглядел лет на сорок с небольшим. Тонкие губы изгибались в приятной улыбке, вероятно, привычной. По сходству с сестрой Себастьян узнал, кто перед ним.

— Я подумал, что лучше самому к вам выйти, чтобы мой клерк не расстраивался, как в прошлый ваш визит, — сказал Генри Остин.

— А он был расстроен? — спросил Себастьян, когда двое мужчин двинулись по Бедфорд-стрит в сторону Стрэнда и Флит-стрит.

— Во всяком случае, выглядел таковым. — Остин покосился на Себастьяна. — Сестра предупредила, что со мной захотят встретиться: либо вы, либо кто-то с Боу-стрит. Я подозреваемый?

— С точки зрения Боу-стрит, да.

Остин сжал губы и глубоко вдохнул, раздувая ноздри.

— Из-за того проклятого инцидента в пабе, верно?

— Есть еще какая-то причина, по которой Боу-стрит может вас заподозрить?

— Боже упаси, нет!

Они остановились на перекрестке, ожидая, пока проедет фургон угольщика.

— Так с чего вдруг у вас с Престоном вышла ссора? — спросил Себастьян.

После разъяснений Джейн Остин ему хотелось услышать версию ее брата.

— Я бы не назвал это ссорой. Престон уже был вне себя, когда вошел в паб. По мне так он искал хоть кого-нибудь, на ком сорвать злость, а я просто под руку подвернулся.

— Что же его разозлило?

— Наверное, крушение его честолюбивого замысла выдать дочь замуж за титул. Джейн уже рассказала вам об Энн, так ведь?

— Рассказала. Хотя, признаться, мне трудно поверить, будто Престон взбесился лишь потому, что ваша жена выразила сожаление по поводу своего совета шестилетней давности.

— Ну… — Остин поднял руку, чтобы почесал ухо. — Тут такое дело… Я был с сестрой не до конца откровенен. То есть Престон действительно сердился из-за слов Элизы. Но и Джейн он тоже считал виноватой.

— В чем же?

— В том, что «внушала Энн романтические бредни», как он выразился. Видите ли, перед тем как капитан Уайет снова объявился в городе, Энн склонялась принять предложение от сэра Галена Найтли.

Себастьян был знаком с сэром Галеном. Преуспевающий, но ничем не примечательный баронет был старше Себастьяна лет на десять, а Энн Престон, значит, почти на двадцать.

— И ваша сестра отговаривала Энн от этого брака?

— Нет, конечно… по крайней мере, не умышленно. Просто Энн пристрастилась читать любовные романы.

— А мисс Остин их ей поставляла?

Банкир утонул подбородком в шейном платке и неловко затеребил пуговицы своего пальто.

— Ну… да.

Генри Остин старательно прятал глаза. Ему явно не помешало бы поучиться вранью у кого-нибудь с талантами Приссы Маллиган. Хотя что и зачем банкир мог утаивать в вопросе причастности своей сестры к формированию круга чтения Энн Престон, являлось для Себастьяна абсолютной загадкой[31]. Он спросил:

— Хорошо ли вы знали Престона?

— Мы с ним водили знакомство много лет, но дружба связывала не нас, а наших жен.

— По вашему мнению, что он мог делать на Кровавом мосту дождливой воскресной ночью?

— Наверное, решил прогуляться, когда вышел из паба. Он же довел себя до кипения. Вот и понял, что нужно остыть.

— Насколько могу судить, он отличался вспыльчивостью.

— Да, верно. Хотя это слабо сказано. Слишком слабо. Престон был человеком бурных страстей, которые зачастую брали вверх над его рассудком. Но при этом совсем не злым.

«Он был совсем не злым». Слова Генри Остина эхом вторили словам его сестры. Себастьяна удивило, что оба они сочли нужным сделать это замечание.

— Есть ли у вас предположения, кто мог убить Престона?

— Нет. Но, как я уже сказал, мы с ним не были настолько дружны, чтобы откровенничать.

— Вы не слышали, чтобы он упоминал человека по имени Олифант?

— Кто это?

— Синклер, лорд Олифант. До недавнего времени являлся губернатором Ямайки.

Подумав, Остин покачал головой.

— Простите, не припомню. Лучше попробуйте поговорить с сэром Галеном Найтли. Он владеет плантациями на Ямайке. И, в отличие от Престона, довольно невозмутимый парень. На него можно положиться. Моя сестра Джейн зовет его полковником Брэндоном.

— Полковником Брэндоном? Почему?

Глаза Остина весело прищурились, словно в ответ на шутку.

— Полагаю, вы никогда не читали «Чувство и чувствительность»?

— Еще одно сочинение автора того модного романа, о котором сейчас все говорят? Нет, не довелось.

— Хм. Ну, так там есть такой персонаж «полковник Брэндон» — степенный мужчина в годах, влюбившийся в девушку намного его младше, которая предпочла ему фигуру более молодую и более романтическую.

— И сэр Гален Найтли напоминает вашей сестре этого персонажа?

— Да, именно. Не думаю, чтобы сэр Гален когда-нибудь отличался лихостью, даже в молодые годы.

— В отличие от капитана Уайета.

Веселье на лице Остина сменилось серьезной обеспокоенностью.

— Джейн боится, что Уайет может оказаться вторым Уиллоби или Уикхемом.

— Простите? — озадачился Себастьян.

— Это прохвосты из «Чувство и чувствительность», а так же из «Гордость и гордыня».

— Она считает Уайета прохвостом?

— Да нет же, просто она боится, что он может таковым оказаться. Вы с ним встречались? Он весьма красив и обаятелен.

— Не знал, что эти качества следует расценивать как отрицательные.

Остин тихо рассмеялся.

— Джейн сказала бы вам, что красивых и обаятельных молодых людей, стесненных в средствах, всегда следует держать на подозрении, особенно когда они принимаются обхаживать невест из обеспеченных семей.

— Мне говорили, что сама мисс Престон не особо обеспечена.

— Полагаю, это справедливо лишь для ваших стандартов. Богатой наследницей ее, конечно, не назовешь. Но у нее есть небольшое приданое от матери, да в дополнение она кое-что получит по завещанию Престона.

— У меня сложилось впечатление, что Престон передал все свои поместья по мужской линии.

— Так-то оно так, но, по моим сведениям, Энн достанется около пяти тысяч фунтов в государственных облигациях[32].

— Теперь, когда Престон мертв, — добавил Себастьян.

Словно наткнувшись на преграду, Остин остановился.

— Вы же не думаете, что Уайет… — он растерянно замолчал.

Себастьян встал лицом к лицу с банкиром.

— Если не Уайет, то кто? Кто, по-вашему, убил Престона?

Остин покачал головой.

— Надеюсь, среди моих знакомых нет человека, способного на подобное варварство.

— Но такой человек, очевидно, был среди знакомых Престона. На что бы тот не надеялся.

Остин втянул воздух и выдохнул, надув щеки.

— Вы правы, разумеется. Должен признаться, эта мысль меня немало пугает. — Он перевел взгляд на широкую серую гладь реки, иссеченную недавно возведенными арками будущего Стрэндского моста[33]. — Попробуйте поговорить с сэром Галеном. Он-то дружил с Престоном чуть ли не с детских лет и скорее всех узнал бы, приобрети тот опасного врага. В это время дня вы найдете сэра Галена в читальном зале его клуба.

— Какого клуба?

— Конечно же, «Уайтс»[34]. Он там каждый день с четырех до пяти. А по средам и воскресеньям с половины шестого обедает в «Стивенс». Человек привычки.

Себастьян изучал продолговатое умное лицо банкира. Легкая добродушная улыбка крепко держалась на губах. Но глаза то и дело бегали, уклоняясь от прямого взгляда. Складывалось впечатление, будто Генри Остин вслед за своей сестрой что-то скрывает.

Поблагодарив, Себастьян развернулся, чтобы уйти, но тут его осенило.

— Престон что-нибудь нес, когда пришел в паб той ночью?

Остин озадаченно нахмурился.

— Что он мог нести?

— Свинцовую полосу длиной около восемнадцати дюймов. Или сверток соответствующего размера?

Подумав, Остин покачал головой.

— Нет, ничего такого.

— Вы уверены?

— Уверен. Я отчетливо помню, как он вошел, прижимая к бокам сжатые кулаки. У него в руках точно ничего не было.

Глава 23

Себастьян действительно нашел сэра Галена Найтли в читальном зале клуба «Уайтс». Тот сидел с газетой в одном из красных «ушастых» кресел, поглощенный статьей о вчерашнем заседании палаты лордов. Сбоку на столике стыла чашка чая.

Сэру Галену не подходили эпитеты «бравый» или «красивый». Но и непривлекательным его нельзя было назвать, несмотря на угловатые крупные черты. В свои сорок с небольшим он выглядел крепким и сильным, седина почти не коснулась темных волос. Костюм — как у преуспевающего сельского джентльмена, который одевается скорее для удобства, чем для щегольства, — вполне пристал человеку степенному и солидному.

По слухам, отец Найтли был отъявленным повесой и состоял в клубе «Адского пламени», снискавшем в Лондоне печальную известность пьяными выходками и непотребными забавами. Себастьяну часто казалось, будто сэр Гален своим образом жизни старается доказать всему миру, что ничуть не похож на скандального родителя. Там, где отец проявлял себя невоздержанным и распутным, неистовым и безалаберным, сын с младых ногтей сохранял спокойствие, трезвость и рассудительность. Сторонясь азартных игр, скачек да дорогостоящих модных поветрий, он посвятил себя изучению наук и управлению своими поместьями в Хартфордшире и на Ямайке. Женился Найтли рано. Но жена умерла родами, оставив его убитым горем и, если такое возможно, еще больше посерьезневшим.

Когда Себастьян приблизился, сэр Гален поднял глаза от статьи, его невозмутимое лицо даже не дрогнуло.

— Не возражаете? — спросил Себастьян, указывая на соседнее кресло.

— Нет, нисколько. — Сэр Гален аккуратно свернул газету и отложил в сторону. — Я так понимаю, вы здесь по поводу Престона?

Себастьян сел в кресло и заказал бокал бургундского.

— Мне сказали, что вы хорошо его знали.

— Да, знал. Самая большая из его плантаций на Ямайке расположена между землями, которые я унаследовал от двоюродного деда, и принадлежащими семье моей матери.

— Вы долго там прожили? На Ямайке, я имею в виду.

Сэр Гален потянулся за чаем и сделал небольшой глоток.

— Да, довольно долго. После смерти деда меня отправили на остров под патронаж моего дяди. Признаться, я начинаю скучать по тем местам, если отсутствую длительное время. — Какая-то из мыслей Себастьяна, должно быть, проявилась на лице, поскольку сэр Гален добавил: — Кажется, вы выступаете за полную ликвидацию рабства?

— Именно так.

Посмотрев на изящную фарфоровую чашку, которую держал, сэр Гален вернул ее на столик.

— Это ужасное общественное установление. Что бы там ни говорилось в Библии, лично я не могу уверовать, будто наше предназначение — владеть ближними своими, словно скотом или лошадьми.

— И все же владеете.

— Владею. Несколькими сотнями. Я унаследовал их точно так же, как Найтли-Холл в Хартфордшире или деньги, которые мой дед инвестировал в государственные облигации. Положим, я мог бы продать своих рабов, но данный шаг, хоть и успокоил бы мою совесть, ничем бы не улучшил их положения, не так ли? По крайней мере, пока они находятся под моей опекой, я слежу, чтобы с ними хорошо обращались.

— Рабов можно просто освободить.

— К сожалению, совсем не так просто. Закон требует, чтобы при этом я внес обеспечение, гарантирующие всем отпущенникам содержание до конца жизни. Всем пятистам. Для меня это верное банкротство. Будь я лучшим человеком, наверное, поступил бы по совести без оглядки на обстоятельства. Но… — сэр Гален пожал плечами.

Себастьян вглядывался в загорелое лицо грубой лепки. Недавно он слышал о некой женщине, которая, унаследовав плантацию в Вест-Индии, загрузила всех рабов на корабль и перевезла в Филадельфию, где смогла их освободить, не неся дополнительных обязательств. Но смысла продолжать дискуссию не было.

— Престон придерживался той же позиции, что и вы?

— Стэнли? Боже правый, конечно нет. Он искренне верил, что рабство установлено Богом, чтобы высшая европейская раса улавливала и наставляла на путь истинный темные души африканцев. И видел в аболиционизме лишь дьяволово наущение супротив Божьего промысла.

— Часто ли Престон наведывался на Ямайку?

— Довольно регулярно. Но он с удовольствием принял роль отсутствующего хозяина, когда его сын, Джеймс, взял на себя управление плантациями.

— Что вы можете рассказать об отношениях Престона с губернатором Олифантом?

— Олифант? — Найтли скривил губы, словно произнесенное имя имело отвратительный вкус. — Он был чрезвычайно непопулярен среди плантаторов, знаете ли. Губернаторы нередко позволяют себе… Но Олифант, скажем так, очень далеко вышел за рамки допустимого.

— А если подробнее?

— На самом деле мне не хотелось бы вдаваться в подробности. Все мои сведения сводятся лишь к слухам и домыслам, а я слишком уважаю английские законы о клевете, чтобы их нарушать.

— Неожиданное возвращение Олифанта в Лондон случилось благодаря Престону?

— Он никогда этим не хвастался. Но… — быстро оглядевшись, сэр Гален многозначительно нахмурился, — ведь теперешний министр внутренних дел приходится ему кузеном, не так ли?

— По словам мисс Престон, ее отец боялся Олифанта.

— Я наслышан, что ему лучше не становиться поперек дороги. К сожалению, Стэнли Престон был не из тех, кого подобное реноме могло бы удержать от конфронтации. — Найтли покачал головой. — Он был выдающимся человеком, хорошо образованным и сведущим по широкому кругу вопросов. Но порой здравомыслие ему отказывало.

Себастьян помедлил, чтобы глотнуть вина, принесенного официантом, прежде чем сказал:

— Насколько понимаю, кроме всего прочего, Престон расстраивался из-за своей дочери.

Скулы баронета слегка порозовели.

— Вы, собственно, о чем?

— Его беспокоило возвращение в Лондон некоего гусарского капитана, не так ли?

— Вы имеете в виду Уайета?

— Да.

Сэр Гален перевел взгляд на большое батальное полотно в позолоченной раме, украшавшее дальнюю стену.

— Боюсь, свойственное Энн… мисс Престон великодушие в сочетании с пылким и доверчивым сердцем подчас искажает ее суждение о встреченных людях, особенно когда дружеские манеры и ловкое ухаживание создают видимость привязанности.

— По-вашему, привязанность к ней Уайета — просто видимость?

— Боюсь, что так. Но вы же наверняка осведомлены, что в этом вопросе я не являюсь беспристрастной стороной. Когда она была младше, разница в возрасте казалась мне непреодолимой. Лишь недавно я начал надеяться, что, возможно, у меня появился некоторый шанс, а потом…

Найтли смолк и неловко переменил позу — до боли смущенный, сдержанный мужчина, который влюбился в молоденькую девушку, отдавшую сердце другому.

— Как думаете, Престон запретил бы брак между своей дочерью и капитаном Уайетом?

— Стэнли был полон решимости сделать все, что в его силах, чтобы предотвратить их союз. Знаете, у него была младшая сестра, она вышла замуж за армейского офицера, а потом приняла ужасную смерть от рук туземцев в каком-то форте в дебрях Америки.

— Нет, я этого не знал. Но ведь Энн Престон совершеннолетняя, не так ли?

— Да, так.

— Могла бы она выйти замуж без благословения отца, как по-вашему?

— Если бы посчитала, что отказ в благословении несправедлив, полагаю, что да, могла бы.

— И Престон лишил бы ее наследства, выйди она замуж вопреки его воле?

— Он клялся, что так и сделает. Но вот осуществил бы эту угрозу? — Найтли пожал плечами. — Признаться, я не уверен.

Себастьян впился взглядом в лицо собеседника.

— Вы утверждаете, что Престон угрожал лишить Энн наследства, если она выйдет замуж за капитана Уайета?

— За день до того, как его убили, он сказал мне, что оставит ее без гроша, если она так поступит. Но я не знаю, говорил ли он это самой Энн. Когда Стэнли, что называется, «наполнялся шумом и яростью», то зачастую заявлял о намерениях, которые потом сам же признавал глупыми — стоило ему успокоиться.

— Люди такого склада наживают много врагов.

— К сожалению, да.

— Можете припомнить еще кого-нибудь, кроме Олифанта и Уайета?

Сэр Гален задумчиво уставился на свою пустую чашку. Затем покачал головой.

— Боюсь, не могу, нет. Как я уже сказал, иногда во власти бурных эмоций Стэнли позволял себе опрометчивые слова — столь безрассудные, что лучше бы их не произносить. И этим, несомненно, настраивал против себя даже больше людей, чем осознавал. Но знаю ли я кого-нибудь, обозленного настолько, чтобы убить его и даже отрезать ему голову? Нет.

— У вас есть предположения, что Стэнли Престон мог делать на Кровавом мосту той ночью?

— Нет. На самом деле, я над этим не задумывался, но вы правы: странно, что он там оказался в столь поздний час. Не так ли?

— Он не имел привычки прогуливаться по вечерам?

— Только в паб и обратно. В прежние времена, не слишком давние, Кровавый мост стал притчей во языцех из-за творившегося там насилия. Я не представляю, чтобы Стэнли пошел туда один среди ночи.

— Он рассказывал вам о реликвиях Стюартов, которые собирался приобрести?

Найтли покачал головой.

— Нет, не припоминаю. Хотя, боюсь, я не слишком внимательно слушал, когда Стэнли начинал разглагольствовать по поводу своей коллекции.

Себастьян отставил бокал и поднялся на ноги.

— Спасибо. Вы очень помогли.

Неловким жестом засунув газету под мышку, Сэр Гален тоже поднялся.

— Он был хорошим человеком, знаете ли. Мой дядя умер на Ямайке летом, когда мне сравнялось четырнадцать. А деда и обоих родителей я потерял еще раньше. Стэнли Престон взял меня под свое крыло. К надоедливому подростку он относился как к взрослому мужчине. Невозможно пожелать более верного, более преданного друга. Кто бы его ни убил… — Найтли замолчал, словно опасаясь, что накал эмоций толкнет его на опрометчивые речи, вроде тех, какие он недавно приписывал Стэнли Престону. Баронет сжал губы, моргнул, затем добавил: — Тот, кто его убил, сделал мир беднее.

— Кто же это сделал, как вы думаете?

Вопрос, казалось, удивил Найтли.

— Я? — Он помедлил. — Если бы мне пришлось с этим разбираться, полагаю, первым делом я бы присмотрелся к капитану Уайету. — Самоуничижительная улыбка тронула его губы. — Но с другой стороны, как я уже сказал, моя позиция отнюдь не беспристрастна.

* * *

— По-моему, этот капитан Уайет вполне может оказаться тем, кого мы ищем, — сказал Лавджой, стоя рядом с Себастьяном на террасе возле Сомерсет-хауса — огромного здания, где размещались правительственные учреждения, — и глядя на угрюмые серые воды Темзы. — С одной стороны, он признает, что не имеет алиби на время убийства, а с другой стороны, тот факт, что Престон противился намерению капитана жениться на мисс Престон и обещал лишить ее наследства, если она ослушается, дает нам веский мотив.

— Наличие мотива и отсутствие алиби еще не доказывают виновности капитана, — возразил Себастьян, наблюдая, как кран опускает большой камень на строящемся Стрэндском мосту. — И я пока не уверен, что Генри Остин рассказал всю правду о своей ссоре с Престоном в ночь убийства. Пожалуй, стоит послать констебля, чтобы опросил постоянных посетителей «Монстра», не исключено, кто-нибудь подслушал в пабе что-то интересное.

Лавджой кивнул.

— Хорошая мысль. Кстати, как недавно выяснилось, в воскресенье утром Престон принимал посетителя. Врача по фамилии Стерлинг. Дуглас Стерлинг.

— Престон был нездоров?

Лавджой покачал головой.

— По словам мисс Престон, ее отец пребывал в добром здравии… по крайней мере, насколько ей известно.

— А что говорит сам доктор Стерлинг?

— Почти ничего, к сожалению. Я послал к нему одного из моих лучших парней, констебля Харта, но Стерлинг заявил, что воскресный визит носил чисто медицинский характер, и отказался вдаваться в подробности. А когда констебль Харт попробовал на него поднажать, пришел в сильное волнение и разбушевался. По мнению Харта, доктор что-то скрывает.

— Интересно. Мне нужно самому к нему заглянуть.

Лавджой прочистил горло.

— Должен предупредить, что этот доктор Стерлинг весьма стар.

— Сколько же ему лет?

— Под восемьдесят. Он уже давно удалился от дел.

— Тогда почему он лечил Престона?

— Утверждает, будто наблюдал его из приязни.

— Они что, дружили?

— Мисс Престон говорит, что Стерлинг был коллегой какого-то их родственника, кажется, двоюродного брата ее деда.

Себастьян развернулся лицом к Лавджою.

— Отец лорда Сидмута был врачом и приходился двоюродным братом ее деду.

— Вот как? Возможно, в этом и заключалась связь Престона со стариком.

— Где живет доктор Стерлинг?

— Чатем-Плейс, номер четырнадцать. Но думаю, большую часть времени он проводит в кофейне возле моста. Дряхлый сварливый джентльмен. Подозреваю, вам будет трудно заставить его говорить, если он сам не захочет.

— Попробую воззвать к хорошей стороне его натуры.

— Послушать констебля Харта, так в натуре старика нет ничего хорошего, — вздохнул Лавджой, отворачиваясь от реки.

Глава 24

Дуглас Стерлинг оказался одним из тех престарелых джентльменов, которые, следуя этикету времен своей молодости, до сих пор цеплялись за пудреные парики, некогда бывшие обязательной принадлежностью для мужчин родовитых и образованных.

Себастьян нашел доктора в кофейне на восточной стороне Чатем-Плейс, где тот сидел рядом с приоткрытым фасадным окном, откуда мог наблюдать за движением по мосту Блэкфрайерс. На столе лежал раскрытый медицинский журнал. Склонившийся над ним старик поднял глаза и нахмурился, когда Себастьян остановился рядом.

Лицо Стерлинга было иссечено морщинами, желтоватая кожа покрыта печеночными пятнами. Но тело его сохраняло стройность, руки не дрожали, умные темные глаза воинственно блестели.

— Вы, очевидно, не с Боу-стрит, — сказал он хриплым, но звучным голосом. — Так какого черта вам от меня надо?

— Не возражаете, если я присяду?

— Вообще-то, возражаю, — фыркнул старик и вернулся к своему чтению.

Скрестив руки на груди, Себастьян прислонился плечом к ближайшей стене. В окно он увидел, как большая фермерская телега со стогом сена, трясясь и покачиваясь, спускается моста.

— Отсюда прекрасный вид.

— Да.

— Вы часто сюда приходите, не так ли?

— Если бы вы этого не знали, то и не нашли бы меня здесь, не так ли?

— Насколько понимаю, вы отошли от медицинской практики.

— В общем-то, отошел.

— И все же вы консультировали Стэнли Престона в тот самый день, когда он умер?

— Мне нравится время от времени держать руку на пульсе.

— Время от времени?

— Именно. — Престарелый доктор перестал притворяться, будто читает, и откинулся на спинку стула. — Кто вы такой?

— Мое имя Девлин.

Глаза Стерлинга сузились.

— Сын графа Гендона?

— Да.

— Слышал, вы увлекаетесь расследованием убийств. В мое время джентльмены предоставляли подобные занятия полицейским да магистратам.

— Вроде констебля Харта?

Стерлинг хмыкнул.

— У этого лба наглости через край.

Себастьян вгляделся в водянистые, почти без ресниц, темные глаза старика.

— Он думает, будто вы что-то скрываете.

Ничуть не взволнованный, Стерлинг встретил пристальный взгляд Себастьяна и сказал:

— Пусть что угодно думает.

— То есть вас не беспокоит, что кто-то отрубил голову Стэнли Престону менее чем через двенадцать часов после того, как вы с ним виделись?

— Разумеется, это меня беспокоит. Как и любого здравомыслящего джентльмена.

— Тем не менее вы отказываетесь поделиться сведениями, которые могли бы помочь схватить убийцу.

— Это всего лишь предположение — ваше да недалекого констебля Харта, — будто я обладаю такими сведениями.

— Вы случайно не знакомы с министром внутренних дел, лордом Сидмутом?

— Угу. Я знал его еще до того, как он надел длинные брюки, но сомневаюсь, чтобы мальчишка признал меня сейчас, когда так вознесся. Лорд Сидмут, подумать только. А ведь его отец был простым врачом, как и я.

— Вы с ним были коллегами?

— Да, коллегами. Хотя с тех пор много воды утекло.

— Но вы до сих пор поддерживали знакомство со Стэнли Престоном?

— А что тут странного?

— Да нет, ничего. Скажите мне, пожалуйста, при вашей последней встрече не выглядел ли Престон встревоженным? Или напуганным?

— Отнюдь.

— Вы часто с ним виделись?

— Не часто.

— И все же он консультировался с вами по поводу проблемы со здоровьем, о которой не знала его собственная дочь, так?

— Я тоже не обсуждаю свое здоровье с моими дочерьми. А вы?

— У меня нет дочери.

— Сын?

— Да, сын.

Старик откашлялся.

— Держу пари, такой крепкий и молодой, сейчас вы, наверное, хотите сыновей, чтобы передать им ваше имя, гордиться их успехами в Оксфорде да на охоте и прочее в том же роде. Но попомните мои слова: как доживете до моих лет, дочь вам будет нужнее.

Снаружи на площади телега с сеном попала колесом в глубокую выбоину и застряла. Раздался крик, кучер щелкнул кнутом.

— Что вы думаете о пристрастии Престона к коллекционированию голов знаменитых людей? — поинтересовался Себастьян.

Выпятив верхнюю губу, Стерлинг пожал плечами.

— Вам доводилось видеть коллекцию анатомических образцов, собранную покойным Джоном Хантером[35]? Нынче она находится на попечении Королевского хирургического колледжа.

— Не доводилось.

— Разумеется, Хантер делал свою подборку, интересуясь анатомическими особенностями людей, а не их прижизненной славой — доброй или дурной. Но двигало им по сути то же, что и Престоном.

— Неужели? По-моему, стимулом для Хантера являлись образование и медицинские исследования.

— Ему нравилось думать, что это так. Возможно, вначале это так и было. Но если бы вы понаблюдали, как он гордился своими образцами, то сменили бы точку зрения.

Себастьян изучал землистое, морщинистое лицо старого доктора.

— Можете ли вы предположить причину, по которой Стэнли Престон пришел на Кровавый мост в воскресную ночь?

— Нет.

— Когда-нибудь слышали о человеке по имени Синклер Олифант?

— Нет, — повторил Стерлинг. Но на этот раз он моргнул и опустил взгляд.

— Вы уверены?

— Конечно, уверен, — огрызнулся Стерлинг и вызывающе посмотрел на Себастьяна.

— Как по-вашему, кто убил Стэнли Престона?

— Понятия не имею.

— Совсем никто не приходит на ум?

— Никто.

— Тогда почему вы не хотите обсудить вашу последнюю с ним встречу?

На короткий момент челюсть Стерлинга отвисла, а в глазах промелькнула неуверенность, возможно, даже страх. Затем старик стиснул зубы.

— Моя встреча со Стэнли Престоном в прошлое воскресенье была строго конфиденциальной и таковой и останется. Можете торчать тут хоть до вечера с вашими вопросами, но я уже рассказал все, что вам нужно знать.

Ссутулившись, он демонстративно вернулся к своему чтение.

— Очевидно, все, что, по вашему мнению, мне нужно знать, это гораздо меньше, чем все, что вам известно, — возразил Себастьян.

Но Стерлинг молчал, прилепившись взглядом к журнальной странице. С его старомодного парика на потертый сюртук осыпалась пудра.

* * *

Разочарованный Себастьян отправился в Министерство внутренних дел, где его вторая попытка поговорить с виконтом Сидмутом оказалась не более успешной, чем первая. На этот раз клерк в приемной уверял, будто его светлость отбыл к принцу-регенту в Карлтон-хаус и сегодня уже вряд ли вернется.

Себастьян рассматривал одутловатое, бледное лицо клерка. То был низенький мужчина округлых форм с лысеющей макушкой и узкими губами, изогнутыми в неизменной снисходительной улыбке.

— Так вы говорите, виконт сейчас в Карлтон-хаусе?

Улыбка расширилась.

— Совершенно верно.

— Вы в этом уверены?

Себастьян отчетливо слышал, как за закрытой дверью министр внутренних дел беседует с коллегой по кабинету. Но клерк об этом не подозревал.

— Конечно, уверен, — подтвердил он, шмыгнув носом.

— Как ни странно, у меня складывается впечатление, что ваш патрон намеренно меня избегает.

Коротышка уставился на Себастьяна, часто моргая блеклыми глазами.

Будь с Сидмутом кто-то другой, Себастьян, пожалуй, поддался бы искушению отодвинуть завравшегося клерка в сторону и открыть дверь к министру. Но низкий голос с размеренными интонациями, чередовавшийся с более высокими по тональности репликами Сидмута, несомненно, принадлежал графу Гендону — человеку, которого Себастьян до недавнего времени называл отцом.

Себастьян кивнул на закрытую дверь.

— Когда министр закончит беседу с лордом Гендоном, передайте ему, что я вернусь.

Клерк взволновался.

— Когда именно? Когда вы вернетесь?

— А когда он освободится?

— Боюсь, не могу сказать. Министр занят. Дел очень много.

— В таком случае, полагаю, мне придется поймать его, когда он отвлечется от дел.

Клерк утратил улыбку и самонадеянность.

— Как вас понимать?

Но Себастьян просто ухмыльнулся и ушел, оставив за спиной блеющего клерка: «Что вы имеете в виду? Как вас понимать?»

* * *

Тем же вечером Себастьян надел шелковые бриджи до колен да туфли с пряжками и, прихватив складную треуголку, отправился с женой на бал.

Приглашение прислала графиня Ливен[36], жена русского посла. Хотя тот получил аккредитацию при Сент-Джеймсском дворе меньше года назад, молодая графиня уже успела сделаться светской львицей и добиться влияния в обществе. Невероятно осведомленная в вопросах политики, абсолютно беспринципная, потрясающе высокомерная, обаятельная и блестящая женщина. В Лондоне ее приглашения считались одними из самых востребованных, а ее одобрение имело решающее значение для любой молодой леди, дебютирующей в свете.

— Если Сидмут так отчаянно хочет тебя избежать, — сказала Геро Себастьяну, когда их экипаж влился в поток, направляющийся к особняку Ливенов, — может, он не рискнет явиться на бал.

— Его дочь выезжает в этом сезоне. Он непременно там будет.

Глава 25

Генри Аддингтон, первый виконт Сидмут, стоял на краю танцевальной площадки в переполненном зале и со снисходительной улыбкой смотрел, как его хорошенькая темноволосая дочь резво отплясывает шотландский рил. В массивных хрустальных люстрах над головами мерцало море свечей. Воздух густо пах горячим воском, смесью дорогих духов и обильного пота от танцующих, смеющихся, болтающих представителей высшего общества в драгоценных уборах.

Сам Сидмут выглядел порядком взмокшим.

Он был настолько поглощен наблюдением за успехами своей дочери, что не замечал подошедшего Себастьяна, пока тот ни сказал:

— Ба, вот вы где.

Вздрогнув, Сидмут заозирался, словно высматривал, где бы спрятаться.

— Я давно ищу разговора с вами, — продолжил Себастьян.

Челюсть министра слегка отвисла, глаза выпучились.

— Да, я знаю. Но… Прямо здесь?

— Если хотите, можем занять одну из гостиных.

— Лучше загляните ко мне в министерство завтра утром и…

— Нет, — оборвал Себастьян.

Сидмут неуверенно прочистил горло.

— Ладно, тогда давайте отойдем. — Углубившись в небольшой альков возле выхода на лестницу, он прокашлялся и тихо сказал: — Я слышал, что вы работаете заодно с Боу-стрит, чтобы раскрыть это ужасное убийство моего бедного кузена.

— Верно.

— Понимаете, мы с ним не были сколь-нибудь близки. Двоюродные братья — не родные.

— Но вы с ним общались.

— Да, конечно. Просто… довольно редко.

— Когда вы видели Престона в последний раз?

Сидмут моргнул.

— Боюсь, точно не припомню. Но тому уже несколько недель. Да-да, прошли недели, если не месяцы.

— Знаете кого-нибудь, кто мог желать ему смерти?

Вопрос, казалось, потряс и обидел Сидмута.

— Боже милостивый, конечно нет!

Себастьян разглядывал вытянутое бледное лицо с аристократическим носом и плебейской тяжелой челюстью.

— Насколько понимаю, вам знаком пожилой врач по имени Дуглас Стерлинг.

— Стерлинг? — Сидмут нервически хохотнул. — В незапамятные времена он был коллегой моего отца. А при чем тут Стерлинг?

— Когда вы с ним последний раз встречались?

— Господи, понятия не имею. Зачем бы мне с ним встречаться?

Вместо ответа Себастьян задал новый вопрос:

— Расскажите мне о Синклере Олифанте.

Лицо Сидмута застыло.

— Что именно вас интересует?

— Почему его вдруг отозвали с Ямайки?

Министр расправил плечи и принял надменный вид.

— Боюсь, я не вправе обсуждать с посторонними дела Министерства.

— Но его отозвали.

— Лорд Олифант сам пожелал вернуться в Англию.

— Я слышал совсем иное.

— Слухи. Пустые слухи, — махнул рукой в белой перчатке Сидмут.

— Значит, вы утверждаете, будто ваш кузен не имел к отставке Олифанта никакого отношения?

Ноздри министра негодующе раздулись.

— Прошу прощения?

Себастьян встретил и удержал колючий взгляд собеседника.

— Вы же наверняка допускали мысль, что за головой Стэнли Престона, водруженной на Кровавом мосту, может стоять Олифант, верно? А ведь если это так, не исключено, что его следующей жертвой окажетесь уже вы.

Глаза Сидмута расширились, сановная надменность слиняла.

— Боже мой, неужели вы всерьез предполагаете, будто Олифант сделал это со Стэнли? — Министр энергично затряс головой, словно вышел из-под дождя. — Нет! Несусветная идея.

— Но между ними что-то произошло.

— Я этого не говорил.

— Из всего, что мне довелось услышать, вряд ли найдется человек, с которыми Стэнли Престон под настроение не затеял бы ссору. И все же вы хотите меня уверить, что он никогда не конфликтовал с Олифантом в бытность того губернатором?

— Ну ладно… Для вас наверняка не секрет, что в колониях споры между губернаторами и местными землевладельцами, к сожалению, не исключение, а, скорее, правило.

— Притом Стэнли Престону повезло иметь братом — хоть не родным, а двоюродным — министра внутренних дел. Немалое преимущество в подобном споре.

Вместо ответа Сидмут скрыл эмоции под непроницаемой маской политика.

— На вашем месте я бы соблюдал предельную осторожность, — Себастьян многозначительно перевел взгляд на дочь Сидмута, которая под руку с партнером пробегала вдоль ряда танцующих.

Он начал было отворачиваться, но Сидмут вцепился в его рукав.

— Неужели вы допускаете, что Олиф… будто кто-то может угрожать моей дочери?

Себастьян всмотрелся в дерганое, покрытое испариной лицо собеседника.

— Вспомните, что случилось с монахинями и сиротами в монастыре Санта-Ирия, и сделайте собственные выводы, — сказал он, а затем покинул Сидмута.

Утратив обычное самодовольство, тот остался стоять у входа в альков с видом бледным и осунувшимся.

* * *

Потягивая лимонад, Геро не сводила глаз с племянницы Девлина, мисс Стефани Уилкокс, отличающейся редкостной красотой, когда низкий мужской голос за спиной произнес:

— Леди Девлин? Вы ведь леди Девлин, не правда ли?

Повернувшись, Геро увидела, что к ней обращается высокий, стройный мужчина лет сорока с точеными чертами лица, ясными голубыми глазами и широкой улыбкой.

— Надеюсь, вы простите, что я дерзнул подойти к вам, не будучи представлен, ведь мы с вашем мужем вместе служили на Полуострове. — Незнакомец отвесил изящный поклон. — Я Олифант Синклер. Полковник лорд Олифант.

Геро захлестнула волна дикой ярости, в пальцах горячо закололо. Несколько слепящих секунд она могла думать лишь об одном: если бы этот галантный кавалер добился, чего хотел, то Себастьян давно бы лежал в одинокой безвестной могиле среди португальских гор.

— Лорд Олифант, — слегка кивнула она, прохладному голосу вторила льдистая улыбка. — Я о вас наслышана… от Девлина.

Глаза полковника весело блеснули, но он сказал лишь:

— Так вы здесь без мужа?

— О нет, Девлин тоже здесь.

Она вглядывалась в правильные, патрицианские черты Олифанта, выискивая хоть какую-то примету бесчеловечного эгоиста, сознательно отправившего своего офицера в руки врага и обрекшего на смерть десятки невинных женщин и детей. Но маска добродушия и любезной доброжелательности прочно сидела на его лице.

— Не могу передать, как отрадно мне было услышать, что Девлин наконец остепенился и женился. Обычно обязанности главы семейства весьма успешно — скажем так — обуздывают наших молодых сумасбродов.

— Кого-то успешно, а некоторых не вполне, — сухо парировала Геро. Затем сделала долгий глоток лимонада. — Если не ошибаюсь, вы недавно вернулись с Ямайки.

— Да, верно. Это прекрасное место. Вы там бывали?

— Увы, нет.

— Очень жаль. Вам необходимо восполнить это упущение. Уверен, остров вас не разочарует. — Олифант снова поклонился. — Не откажите передать мое почтение вашему мужу.

Засим полковник удалился, предоставив Геро строить догадки, с какой целью он к ней подходил.

Она все еще смотрела вслед Олифанту, когда рядом возник Девлин. От него исходила убийственная враждебность, лицо застыло в холодной решимости.

— Что он тебе сказал? — спросил муж, сосредоточив взгляд на отступающем противнике.

Геро покачала головой.

— Пустые любезности. Не понимаю, зачем ему было этим утруждаться.

— Чтобы выведать, многое ли тебе известно. И оценить, насколько легко тебя запугать.

— К сожалению, предосудительно стрелять в кого-то посреди бала, — вздохнула Геро. — А уж на балу у самой графини Ливен это тем более дурной тон.

Тут Девлин улыбнулся, и эта улыбка, казалось, прогнала мучительные воспоминания и темные желания, вызванные присутствием Олифанта. Но Геро знала, что они не пропали, а только спрятались с глаз долой.

Спрятались от ее глаз.

Внезапно она необычно остро ощутила вокруг раскаты хорошо поставленных голосов и мелодичного смеха, толкотню тел, наряженных в шелка и атлас, сияние бесчисленных свечей в многоярусных люстрах, отраженное в высоких золоченых зеркалах. Ее окружал замкнутый мирок этикета и ранжирования, подчиняющийся диктату моды и вкусовщины, мирок, где искреннее выражение чувств считалось эксцентричным, где каждый шаг должен быть предписанным и соразмерным. В этой искусственной тепличной среде все притворялись, будто культура и цивилизованность — это нечто большее, нежели тончайший флер, который слишком легко и часто рвется.

Геро хотелось сказать: «Нам нужно откровенно поговорить об этом, Девлин. Не годится постоянно замалчивать черноту в глубине наших душ». Ей хотелось поделиться с мужем своими страхами и той сумятицей чувств, в которой так трудно было признаться даже себе самой.

Но тут музыка закончилась и начали собираться пары для старинного придворного танца. Геро спросила лишь:

— Когда мы с тобой последний раз танцевали?

В странных желтых глазах блеснуло удивление. Конечно, Себастьян знал, что она любит танцевать, но он также знал, как не хотелось ей сегодня ехать на бал, покидая Саймона, и как она надеялась вернуться домой пораньше.

— Давно, еще до Рождества, — неуверенно улыбнулся он.

Геро улыбнулась в ответ.

— Задолго до Рождества.

Он приподнял брови.

— А Саймон?

— Полагаю, Клер сумеет справиться с ним немного дольше. Разумеется, не без помощи горничной, повара, Калхоуна и, возможно, Морея.

— Только не Морея. Боюсь, вопли Саймона лишают беднягу дворецкого всякой дееспособности. — Себастьян церемонно поклонился. — Позволите ли мне иметь удовольствие пригласить вас на этот танец, миледи?

Присев в глубоком реверансе, Геро положила кончики пальцев на протянутую ладонь мужа.

— Для меня это честь, милорд.

Они присоединились к построению и с первыми звуками музыки пришли в движение, следуя величавому рисунку танца. Простые шаги чередовались с двойными и с грациозными подскоками, подошвы легко скользили по паркету. Руки встречались и тотчас отпускали друг друга. Партнеры сближались, кланялись, поворачивались, расходились в вечной аллегории наступлений и ретирад. Геро целиком отдалась мелодии, мимолетному соприкосновению ладоней.

Потом музыка стихла, а заодно и душевный порыв.

* * *

Поздней ночью супруги вернулись на Брук-стрит, где дожидалась запечатанная записка, адресованная незнакомым почерком.

Геро поспешила наверх к Саймону, а Себастьян сорвал печать и пробежал глазами коротенький текст:

«Я должен рассказать вам кое-что еще.

Сегодня вечером буду дома. Жду вашего визита.

Стерлинг»

— Когда принесли? — спросил Себастьян у Морея.

— Через несколько минут после вашего отбытия, милорд. Я спросил у парня, доставившего письмо, срочное ли известие, но он меня заверил, что особой срочности нет.

Себастьян глянул на часы и досадливо чертыхнулся.

Глава 26

Четверг, 25 марта

Следующим утром Себастьян уже заканчивал сборы, чтобы отправиться на Чатем-Плейс, когда в передней раздался сердитый стук в дверь.

— Кто это там? — спросил он, расправляя на шее длинный накрахмаленный галстук.

Камердинер — стройный франтоватый блондин лет тридцати по имени Жюль Калхоун — выглянул в окно.

— Судя по гербу на дверце кареты, я бы сказал, что это сестра вашей милости, леди Уилкокс.

Себастьян целиком отдался деликатному искусству создания галстучного узла[37].

— Не передать ли Морею, что вы не изволите принимать? — уточнил Калхоун.

С лестницы послышались решительные шаги.

— Вряд ли леди Уилкокс позволит отказать ей в приеме. — Себастьян потянулся за сюртуком. — В «Пастушьем приюте», что в Найтсбридже, остановился гусарский капитан по имени Хью Уайет. Еще в ноябре прошлого года, сражаясь в Испании, он получил ранения, от которых до сих пор не оправился, хотя может и преувеличивать свою немощь. Капитан подает себя добродушным, нерасчетливый, порою вспыльчивым. Мне хотелось бы знать, каков он на самом деле.

Камердинер помог Себастьяну надеть сюртук, расправил лацканы. Будучи гением по части устранения ущербов хозяйскому гардеробу, зачастую сопутствовавших погоням за убийцами, Калхоун к тому же обладал и другими, более необычными талантами, крайне ценными в глазах джентльмена с интересами Себастьяна.

Шаги Аманды доносились уже из коридора.

— Каким бы этот Уайет не представлялся, — зачастил Калхоун, — прислуга в гостинице наверняка знает его как облупленного. Я там поспрашаю да послушаю, что расскажут.

— А еще мне нужны подробности о его передвижениях в прошлое воскресенье. Но будь осторожен, — предупредил Себастьян, когда Калхоун направился к двери. — Если Уайет и есть наш убийца, то он весьма опасен.

Глаза камердинера плутовато блеснули.

— Этот малый нипочем не узнает, что я про него расспрашивал, не извольте беспокоиться. — Открыв дверь, Калхоун поклонился; Аманда пронеслась мимо, полностью его игнорируя. — Леди Уилкокс.

— Дорогая Аманда, — сказал Себастьян, потянувшись за перчатками, когда Калхоун тихо ушел. — Какой, однако, ты выбрала нефешенебельный час для светского визита.

Ноздри Аманды гневно раздулись.

— Это не светский визит.

Старшая из четырех детей, рожденных графиней Гендон, Аманда на двенадцать лет обогнала Себастьяна. От красавицы-матери ей посчастливилось унаследовать стройную элегантную фигуру и пышные золотистые волосы. А вот лицом она пошла в графа, и грубость черт лишь усугублялась неизменно кислым выражением, вытравленным жизнью, полной негодований и обид.

— Слышала, ты снова взялся за старое! — рявкнула Аманда. — Балуешься расследованием убийств, словно вульгарная ищейка с Боу-стрит.

— Не знаю, употребимо ли слово «балуешься» в данном контексте.

— Но ты знаешь, что у Стефани начинается второй сезон, а сам пристаешь к министру внутренних дел посреди бала у графини Ливен, так? На глазах у самой графини Ливен, на глазах у всех! Как тут не заподозрить, что ты намеренно пытаешься лишить мою дочь всякого шанса заключить достойный союз.

Себастьян рассматривал надутое, злое лицо сестры. Она никогда не скрывала своей к нему неприязни, даже в детстве. Но лишь недавно он выяснил, что тому причиной.

Родись Аманда мальчиком, и титул виконта Девлина — наследника обширных владений графа Гендона — достался бы ей. Но поскольку она была девочкой, вожделенная мантия легла на плечи первого сына Гендона, Ричарда. После его смерти завидное место занял второй сын Гендона, Сесил. А со смертью Сесила виконтом Девлином стал Себастьян, который Гендону даже сыном не приходился — отпрыск от внебрачной связи прекрасной графини Гендон и какого-то безвестного любовника.

— Между прочим, Стефани мне очень симпатична, — сказал Себастьян, натягивая перчатки.

— Тогда остается предположить, что ты делаешь это, стараясь навредить лично мне.

Крайняя эгоцентричность сестры по-прежнему поражала его, даже после многих лет наблюдения.

— Вообще-то, Аманда, я «делаю это», потому что по тем же улицам, где ходим мы с тобой, разгуливает жестокий и опасный убийца.

— Ты виконт Девлин, — процедила она сквозь стиснутые зубы. — Сколь ни ничтожны твои права на благородный титул, он тем не менее твой, и хочется надеяться, что ты хотя бы попытаешься вести себя соответственно своему положению.

Сжав и разжав кулаки в плотных кожаных перчатках, Себастьян взял цилиндр.

— Попробуй утешиться мыслью, что за мои труды мне не платят, то есть по крайней мере низкой наемной работой наше благородное имя не запятнано.

Глаза Аманды сверкнули неприкрытой ненавистью — синие глаза Сен-Сиров, так непохожие на желтые, доставшиеся Себастьяну.

— Мне следовало лучше подумать, прежде чем с тобой разговаривать, — поморщилась она.

— Да, тебе действительно следовало лучше подумать. — Он взглянул на каминные часы. — А теперь извини меня, Аманда. Я должен кое с кем встретиться.

— Так ты намерен и дальше продолжать эту бессмыслицу? Несмотря на все, что я сказала?

— Именно.

— Ублюдок.

— Именно, — повторил он и проводил взглядом сестру, метнувшуюся прочь из комнаты.

* * *

Квартира доктора Дугласа Стерлинга располагалась на втором этаже кирпичного здания конца XVIII века неподалеку от северо-западного угла Чатем-Плейс. Адрес был не из модных, но вполне респектабельный; уличная дверь блестела свежей зеленой краской, перила парадной лестницы благоухали пчелиным воском, ковер под ногами пообтерся, но прорехами не пестрел. Себастьян слышал, как в комнатах над головой нежно поет женщина. Однако когда добрался до верхнего коридора и постучал в дверь Стерлинга, стук остался без ответа.

Себастьян уже наведался в любимую кофейню доктора, где узнал, что тот еще не появлялся.

— Чудновато, что он до сих пор не на месте, — сказал владелец кофейни. — Я уж подумывал отправить одного из моих ребят, чтоб проверил, все ли в порядке со стариком. Он же завсегда здесь через пять минут, как открою, каждое утро здесь. Хоть часы по нему проверяй.

С нарастающим беспокойством Себастьян снова постучал в дверь и громко позвал:

— Доктор Стерлинг?

В воздухе повисла зловещая гнетущая тишина. Даже поющая женщина смолкла.

Стоило нажать на ручку, и она легко подалась. Поколебавшись, Себастьян достал кинжал, который держал в сапоге, а затем медленно толкнул дверь.

Створка заскрипела на петлях. Открылась темная комната, переполненная мебелью, словно жилец переехал сюда из более просторного помещения, но сохранил все предметы прежней обстановки.

— Доктор Стерлинг?! — снова крикнул Себастьян, хотя в квартире стояла полная тишина, а шторы на окнах, выходящих на площадь, были плотно задернуты.

Дыхание участилось, заколотился пульс, глаза быстро приспособились к густой тени. Себастьян пробрался между мебелями к внутренней комнате.

— Доктор Стерлинг?

Старик распластался на пороге в спальню — спина кроваво искромсана, руки скрючены, как будто, падая, он хотел за что-то ухватиться. Старомодный напудренный парик лежал на одном плече. Но шея заканчивалась грубым мясистым месивом из плоти, костей и сухожилий.

— Господи Иисусе, — прошептал Себастьян, чувствуя, как к горлу подступает тошнота, когда взгляд по кровавому следу устремился к кровати.

Уютно устроенная среди подушек, лысая голова Дугласа Стерлинга таращилась на него круглыми незрячими глазами.

— Черт. — Себастьян вытер рот тыльной стороной ладони. — Черт, черт, черт!

* * *

— В этом нет никакого смысла, — сказал Лавджой, глядя на окровавленное тело старого доктора.

— Никакого, — согласился Себастьян.

Лавджой потер глаза пальцами и вздохнул.

— Когда вы вчера с ним беседовали, он не намекнул, зачем встречался со Стэнли Престоном в прошлое воскресенье?

— Ни единым словом. Но позже случилось что-то такое, что его испугало — или, по крайней мере, заставило пересмотреть свой обет молчания, — потому что вечером он прислал записку с просьбой к нему зайти. К сожалению, я получил его сообщение уже после полуночи.

Лавджой прерывисто выдохнул.

— Интересно, что же он знал.

Себастьян покачал головой. Между его подозреваемыми в убийстве Престона и Стерлингом никаких связей не просматривалось.

— Вы когда-нибудь слышали о субъекте по имени Диггори Флинн? — спросил Себастьян.

Магистрат посмотрел на него.

— Нет. А кто он такой?

— Как раз этот вопрос мне и хотелось бы прояснить. Позавчера под вечер он выслеживал меня на Хаундсдитч. И вполне может оказаться тем мужчиной, который, как заметила леди Девлин, наблюдал за ней утром того же дня.

Лавджой нахмурился.

— Леди Девлин? Боже упаси. Я поручу кому-нибудь из парней разобраться с ним. Диггори Флинн, вы сказали?

— Да.

— Думаете, он здесь как-то замешан?

— Вполне возможно.

Внимание Лавджоя привлекли служители морга, которые укладывали безголовый труп Стерлинга на носилки, чтобы доставить убитого в хирургический кабинет Пола Гибсона.

— Интересно, давно ли бедняга мертв.

— По-моему, несколько часов. С прошлой ночи.

Сделав оборот, Лавджой оглядел заставленные мебелью комнаты.

— Не вижу никаких признаков борьбы или взлома.

— Никаких признаков. А значит, старик знал своего убийцу. Сначала сам его впустил, а потом — слишком поздно — понял свою ошибку и повернулся, чтобы убежать.

— И получил удар в спину?

Себастьян кивнул.

— Много ударов.

Один из носильщиков осторожно поднял с подушек голову доктора и водрузил поверх его туловища.

— Будем надеяться, что он умер до того, как это с ним сделали, — сказал Лавджой, прижимая к губам сложенный носовой платок. — Нет, я не понимаю… Зачем? Зачем было отрезать им головы?

— Подозреваю, если мы сумеем это понять, то получим подсказку, кто убийца.

— Пожалуй, что так, — согласился Лавджой без уверенности в голосе.

Глава 27

— Доктор Стерлинг? Мертв?!

Открыв рот, Энн Престон уставилась на Себастьяна, ее ноздри побелели, глаза распахнулись от ужаса. Если это был спектакль, то хорошо сыгранный.

Себастьян нашел ее в саду, прогуливающейся под слабым солнечным светом: плечи укутаны шалью, голова наклонена, словно в задумчивости.

— Сожалею. Не хотите ли присесть?

— Нет, — отказалась мисс Престон, хотя ее рука, держащая шаль, сжалась в кулак, а грудь судорожно вздымалась и опускалась от взволнованного дыхания. — Он ведь умер не своей смертью, не от старости, верно?

Себастьян промедлил с ответом, и она потребовала:

— Скажите мне правду.

— Нет, он умер не своей смертью.

Она с трудом сглотнула.

— Ему тоже отрезали голову?

Не дождавшись ни подтверждения, ни отрицания, она издала тихий стон и прошептала:

— О Боже, так и случилось, да?

— Вы уверены, что не хотите сесть? — снова предложил Себастьян.

Она отчаянно замотала головой.

— По крайней мере, смерть его была быстрой, — сказал Себастьян, хотя, по правде, понятия не имел, долго ли старик умирал. На этот вопрос, возможно, ответит Пол Гибсон, когда произведет вскрытие.

Развернувшись, они пошли рядом по кирпичной дорожке, поросшей мхом. Подол траурного платья мисс Престон задевал кустики лаванды и розмарина на цветочном бордюре.

— Доктор Стерлинг был хорошим человеком, — ее голос заметно дрожал. — Знаю, он мог показаться эксцентричным, и раздражительным, и упрямым. Но на самом деле он был деликатным и заботливым… и безобидным. Зачем кому-то понадобилось его убивать?

— Вы видели его в прошлое воскресенье, когда он навещал вашего отца?

— Только когда он уже уходил.

— Вам известна причина его визита?

— Нет. — Она не сводила глаз с обветшалой деревянной беседки в конце дорожки. — Позже я спросила отца, не болен ли он, но он ответил, что нет. И сказал, что доктор Стерлинг заглядывал, просто чтобы поговорить о прежних временах.

— Как выглядел ваш отец после его ухода?

В замешательстве она наморщила лоб и взглянула на Себастьяна.

— Простите, не поняла.

— Встретившись со старым знакомым, он был доволен? Или огорчен? А может, даже разозлен?

Поверх крон векового сада мисс Престон посмотрела на новые дома вдоль Слоан-стрит.

— Отец действительно выглядел немного… озабоченным. Пожалуй, даже сердитым. Но почему? Я не знаю.

— Он вам не сказал ничего — вообще ни слова, — что помогло бы догадаться, о чем между ними шла речь?

— Нет. Но вскоре после ухода доктора отец взял наемную карету и уехал на несколько часов.

— Часто он так делал? В смысле, брал наемную карету, а не пользовался собственной.

— Иногда. Чаще он ходил в город пешком, если погода позволяла.

— Ему нравились пешие прогулки?

— Да.

— В основном по вечерам?

— Ах нет; вечерами отец гулял разве что до паба. — Слабая улыбка коснулась губ Энн Престон, но была стерта горестной скорбью. — Давным-давно, еще в молодости, на него напали разбойники. И с тех пор он осторожничал, хотя, конечно, Лондон в наши дни гораздо безопаснее, чем в прошлом веке.

Ее слова вполне согласовались с рассказом сэра Галена Найтли. Тем непонятнее выглядело поведение Престона в роковую ночь.

— Вы так и не надумали, зачем он мог отправиться на Кровавый мост той ночью? — спросил Себастьян.

— К сожалению, нет.

— Отец вам что-нибудь говорил о планах приобретения новых экспонатов для своей коллекции? О реликвиях Стюартов?

— Нет. — Они подошли к беседке в конце дорожки, и мисс Престон встала лицом к лицу с Себастьяном. — Ко мне снова приходили констебли, расспрашивали о капитане Уайете. Они думают, что это сделал Хью, так ведь? Что это Хью убил моего отца?

— Боюсь, они считают капитана самым вероятным подозреваемым.

— Но я же вас заверила, что Хью здесь ни при чем! Он не мог так поступить!

— Помню, вы также уверяли, что между капитаном Уайетом и вашим отцом никогда не было конфронтации, хотя на самом деле они недавно поссорились.

Мисс Престон глубоко вздохнула.

— Сам Хью вам об этом рассказал, да?

— Да, сам Хью.

Ее щеки слабо порозовели.

— Я… Простите, что я пыталась ввести вас в заблуждение.

Раскаяние лгуньи выглядело искренним. Но разве она призналась бы в обмане, если бы Себастьян не докопался до правды? Весьма сомнительно.

Он продолжил:

— Кроме того, капитан Уайет рассказал, что вас с ним связывает чувство более серьезное, нежели дружба.

Ее подбородок вздернулся, прежде чем она успела взять себя в руки.

— Да, так и есть. Но отец этого не знал, — взгляд широко открытых глаз впился в Себастьяна, словно пытаясь что-то внушить. — Клянусь вам!

Он в вежливом недоумении приподнял бровь.

— Клянетесь, мисс Престон?

К его удивлению, ее губы задрожали и, прижав ко рту кулак, она отвернулась.

— О Боже! — воскликнула она с отчаянием, уже не казавшимся наигранным. — Вы должны мне поверить! Хью этого не делал!

— Мне было бы легче вам поверить, будь вы хоть чуточку честнее.

Она посмотрела на него через плечо глазами, полными слез.

— Простите! Просто… Я боюсь, что Хью повесят. А он не виноват!

«Откуда такая убежденность?» — подумал Себастьян и спросил:

— Есть свидетель, которому ваш отец заявил, что лишит вас наследства, если выйдете замуж за капитана Уайета. Вам самой он этим угрожал?

— Угрожал. И я сказала ему, что мне все равно. Сказала ему, что в жизни есть вещи поважней, чем богатство и положение в обществе.

— Как он отреагировал?

Глаза мисс Престон вспыхнули памятным гневом и возмущением.

— Отец ответил, что я слишком молода и не понимаю, о чем говорю.

— Когда это случилось?

Она вытерла мокрые глаза тыльной стороной ладони.

— В субботу. Вечером.

— А затем?

— Затем он… ушел.

— Пошел к капитану Уайету, чтобы задать взбучку?

Она кивнула.

— Но Хью его не убивал. Вы должны мне поверить. — Мисс Престон довольно громко шмыгнула носом. — Кстати, Хью вам рассказал, как отец чуть не подрался с Бэзилом Тистлвудом из-за головы герцога Саффолка?

— Да.

— Вы беседовали с Тистлвудом?

— Беседовал.

— И что?

— Он твердит, что не убивал вашего отца.

— Ну, как и следовало ожидать, не так ли? — Мисс Престон доверительно подалась к Себастьяну. — Знаете, они конфликтовали и раньше. Примерно месяц назад Тистлвуд приобрел католические четки-розарий, будто бы сработанные из костей старого святого. И чрезвычайно гордился своей покупкой. Только отец после осмотра объявил ее подделкой. Тистлвуд вышел из себя, буквально взбесился. Поклялся, если услышит, что папа кому-то наболтал про лжереликвию, то убьет его.

— Вы имеете в виду четки из костей святого Антония Падуанского в экспозиции Тистлвуда?

— Да, именно.

— И что тогда ответил ваш отец?

— Рассмеялся Тистлвуду в лицо.

— Но это случилось, по вашим же словам, с месяц назад.

— Да. Но разве вы не понимаете? Тистлвуд и так обозлился из-за четок, а когда отец к тому же перехватил у него голову Саффолка, вполне мог решиться на убийство. В сердцах.

— Такое действительно возможно. Но зачем бы Тистлвуду убивать доктора Дугласа Стерлинга?

Мисс Престон уставилась на Себастьяна. Очевидно, вопрос застал ее врасплох.

— Я не знаю! Но ведь у Хью тоже не было причин убивать доктора Стерлинга.

— Тогда у кого могла найтись причина, чтобы убить их обоих — и вашего отца, и старика доктора?

Она раздраженно откинула со лба короткие локончики.

— Я не знаю!

По мере того как Себастьян вглядывался в бледное напряженное лицо с изящным носом и кривящимся ртом, к его разочарованию и досаде примешивалось сочувствие.

Отчаянно стараясь убедить его — а заодно Боу-стрит, — что капитан Хью Уайет не убивал ее отца, Энн Престон сказала бы все что угодно.

Но Себастьян подозревал, что всего отчаянней она старается убедить в этом саму себя.

Глава 28

Не приходилось сомневаться, что большая часть рассказанного Энн Престон не стоит внимания. Но на случай, если ее обвинения все же содержат рациональное зерно, Себастьян решил еще разок посетить Бэзила Тистлвуда.

Собиратель диковин нашелся в односкатной пристройке с задней стороны его заведения на Чейн-Уолк. В кожаном фартуке поверх старомодного костюма Тистлвуд стоял перед верстаком с полусобранной витриной.

— Так и знал, что вы еще вернетесь, — проворчал он, мельком глянув на посетителя, и снова сосредоточился на своей работе.

Себастьян прошелся взглядом по удивительно опрятному помещению с рядами лоснящихся инструментов и аккуратными штабелями досок и реек.

— Неужели? А почему?

— Да потому, что убийцу Престона до сих пор не нашли, так ведь?

— Пока не нашли, — подтвердил Себастьян, прислонившийся плечом к дверному косяку. — Кстати, в прошлую нашу встречу вы умолчали, что ссора из-за головы Саффолка была у вас с Престоном не единственной, хотя несколькими неделями ранее вы с ним также повздорили.

Лишь закончив измерять тонкую рейку, Бэзил Тистлвуд ответил:

— Престон на каждого своего знакомца наскакивал не по одному разу. Уж очень он был обидчивый да скорый на расправу, слова поперек не терпел.

Себастьян невольно улыбнулся. Насколько он мог судить, эта характеристика подходила самому Тистлвуду в той же мере, что и Престону.

— Расскажите мне о четках.

Хмыкнув, Тистлвуд сходил к штабелю за другой деревянной рейкой.

— Он завсегда заносился. Строил из себя первейшего эксперта, потому что учился в Кембридже, а я нет. Но знаете, я ведь тоже не вчера родился и всю жизнь провел в этом бизнесе.

— Престон высказал сомнение в подлинности четок?

— Угу, высказал. — После того, как я отказался их ему продать. Если вещь подделка, то зачем он ее сторговывал? Ну-ка, ответьте.

— Насколько понимаю, его заявление вас весьма расстроило.

— Конечно. А кто бы не расстроился? Когда так вот внаглую отрицают твое суждение и твои знания? Его клевета запятнала сомнением подлинность всей моей коллекции, каждого экспоната.

— Неужели?

— Ну разумеется! — Тистлвуд ткнул концом рейки в сторону Себастьяна. — Сказать по правде, так из его барахла я бы согласился выставить не больше пары вещиц. Вы хоть представляете, сколько у простаков хранится стремян, будто бы служивших Ричарду III на Босвортском поле? Да чтобы использовать половину из них, нужен король-осьминог.

— Вы так и сказали Престону?

— Так и сказал.

— А потом?

— Потом он взбесился, как свихнутый. Обозвал меня бесстыжим дураком, словно сам был сеньором из высокого замка, а я — крепостным с его поля.

— А потом?

— Я сказал ему… — осознав, куда его заводит длинный язык, Тистлвуд осекся, его челюсть нелепо отвисла. Он сглотнул, заставив кадык подпрыгнуть вверх-вниз, и продолжил гораздо спокойнее: — Знаете, вгорячах люди подчас говорят совсем не то, что на самом деле думают.

— Что-то наподобие «я тебя убью»?

— Возможно, я и сказал ему что-то наподобие. Сейчас уже не припомню.

— Не припомните?

— Нет.

— Вам известен человек по имени Дуглас Стерлинг?

Внезапная смена темы, казалось, сбила с толку владельца кофейни.

— Кто-кто?

— Доктор Дуглас Стерлинг.

— Так сразу на ум никто не приходит. А что это за человек?

— Старый доктор, который жил на Чатем-Плейс. Прошлой ночью его убили. И отрезали голову.

Задрожавшей рукой Тистлвуд осторожно положил рейку на верстак.

— Старик, говорите? Почему кому-то захотелось его убить?

— Возможно, потому, что Стэнли Престон встречался с ним менее чем за двенадцать часов до своей смерти.

— А теперь они оба мертвы?

— Именно.

Тистлвуд мотнул головой.

— Кошмар какой-то, да?

Себастьян всматривался в подвижное, почти комичное лицо собирателя диковин.

— Вы слышали о недавней находке в Часовне святого Георгия, что в Виндзорском замке?

— Не слышал. — Водянистые глаза Тистлвуда засверкали: — Отрыли что-то новенькое?

— Да. Хотя, боюсь, я не вправе вдаваться в подробности.

Тистлвуд кивнул.

— Говорят, там взялись копать проход в крипту. Под Часовней немудрено на что-нибудь наткнуться. Несколько лет назад, когда строили усыпальницу, нашли женщину и ребенка в свинцовой оболочке. Очевидно, покойники были знатного рода, хотя никто доподлинно не выяснил, кто они такие. Я имел возможность на них взглянуть, и, если вам интересно мое мнение, эту парочку следует отнести к саксонскому периоду, не исключено, даже к позднеримскому. Скорее всего, на том же самом месте и в древние времена стояла церковь.

— Как вы получили возможность на них взглянуть? — спросил Себастьян.

Лукаво ухмыльнувшись, Тистлвуд подмигнул.

— Через хорошего знакомого.

— А человек по имени Диггори Флинн вам знаком?

— Не думаю, нет. Он тоже мертвый?

— Насколько мне известно, живой. Позавчера вечером он следил за мной после того, как я посетил магазин Приссы Маллиган на Хаундсдитч.

Тистлвуд щелкнул языком.

— Говорил же вам, она из тех, с кем лучше не связываться.

— Она утверждает, будто не видела Стэнли Престона по крайней мере месяц.

— Хм. Да у нее вся жизнь на вранье, у этой ирландки; вот о чем нельзя забывать. На прошлой неделе к ней поступила новая партия товара. А Престона она завсегда одним из первых извещала о поступлениях.

— Вы имеете в виду новую партию товара с континента?

— Точно. Я же вам говорил, что Присса путается с контрабандистами, разве нет?

— Да, говорили. — Себастьян коснулся полей своей шляпы. — Благодарю, вы очень помогли.

Морщинистое лицо собирателя диковин расплылось в широкой улыбке.

— Рад стараться, милорд. Рад стараться.

* * *

Себастьян стоял рядом с Темзой, глядя на вздувшиеся коричневые воды. Свежераспустившиеся вязы, которые обрамляли Чейн-Уолк, разбрасывали пятнистые узорчатые тени по зеленеющей травке; весеннее солнце ощутимо припекало плечи. Но воздух был холодным и влажным.

«А тебя я раньше не встречала? — спросила при встрече Присса Маллиган. — Ты прям на одно лицо со стрелком, что держит таверну в Бишопсгейте. У него такие же отвратные желтые глаза».

Себастьян уже имел случай свести знакомство с Джейми Ноксом, бывшим стрелком, который владел таверной «Черный дьявол» возле церкви Святой Елены. Сходство между двумя мужчинами — наследником графа и байстрюком шропширской буфетчицы — было столь же разительным, как и необъяснимым.

Люди, далекие от графа Гендона, скорее всего, предположили бы, что Нокс приходится ему внебрачным сыном. Но Себастьян так не заблуждался. Он знал, что наравне с ним самим, Нокс не мог назвать Гендона своим отцом.

Сверкающие на волнах солнечные блики да ледяной ветер с реки вынуждали щурить глаза. Себастьян совсем не хотел бередить старые раны, не хотел снова сталкиваться с безответными вопросами, сопутствовавшими таинственному стрелку. Но поскольку Джейми Нокс поддерживал тесную, хотя скрытую связь с миром контрабанды, пришло время навестить «Черного дьявола».

Глава 29

Популярная среди местных торговцев да подмастерьев таверна «Черный Дьявол» располагалась в узком мощеном переулке на подходе к Бишопсгейту и совсем недалеко — по оценке Себастьяна — от магазина Приссы Маллиган на Хаундсдитч. Фахверковые[38] стены, витые кирпичные трубы да высокая остроконечная крыша выдавали пережиток ушедшей эпохи.

Себастьян задержался на дальнем конце переулка, чтобы окинуть взглядом старинные окна с ромбовидными переплетами и треснувшую деревянную вывеску с изображением рогатого черного дьявола, пляшущего в адском костре. Затем пересек улицу и открыл дверь пивной.

Внутри время изменило таверну не больше, чем снаружи: низкий потолок поддерживали темные толстые балки, вымощенный плитами пол был усыпан опилками, чтобы поглощать пролитое, дубовые панели на стенах почернели от многолетнего дыма из огромного каменного очага. В воздухе стоял густой запах табака, эля и трудового пота.

— Снова вы, — сказала темноволосая молодая красотка-барменша, враждебно щуря миндалевидные глаза навстречу Себастьяну.

— Ну да, я, — улыбнулся он, положил одну руку на покрытую рубцами стойку и оглядел переполненный зал. Джейми Нокса видно не было. — Где он?

— Какая вам опять в нем нужда? Злыдень вы, от вас сплошное мытарство. Я сразу вас раскусила, как увидела. Хотите пинту? Я налью. А нет, так идите отсюда подобру-поздорову.

Себастьян повернул голову, чтобы прямо встретить ее сердитый взгляд.

— Я возьму пинту.

— Налей две пинты, Пиппа, — распорядился Джейми Нокс. — И принеси сюда, раз тебе неймется.

Сдвинувшись, Себастьян увидел владельца таверны на пороге маленькой задней комнаты, служившей ему своего рода кабинетом. Худощавый и мускулистый Джейми Нокс ростом превосходил Себастьяна, его волосы отличались более темным оттенком. Но высокие скулы, слегка изогнутые губы да странные желтые глаза обоих мужчин выглядели до жути схожими.

Под стать дьяволу, плясавшему на вывеске, Нокс был одет во все черное: черный сюртук и брюки, черный жилет, черный галстук; только рубашка блистала белизной. Его происхождение представлялось столь же темным, как и его жизненный путь. Сын незамужней трактирной подавальщицы, Нокс утверждал, что знать не знает своего отца.

Одно время он служил стрелком в Сто сорок пятом полку, где прославился фантастически острым зрением, звериным слухом и быстрейшей реакцией. Отправленный в отставку, когда его полк расформировали после разгрома под Ла-Коруньей, Нокс вернулся в Англию и, по слухам, набрал денег на покупку таверны, грабя на большой дороге, хотя некоторые шептались, что он приобрел «Черного Дьявола» не за деньги, а попросту убив предыдущего владельца.

Впервые встретившись лицом к лицу лишь несколько месяцев назад, Себастьян и Джейми Нокс ни разу не обсуждали свое поразительное и загадочное сходство, его возможные причины или следствия. Но осознание этого сходства стало для них обоих источником антагонизма и нежелательной, но неоспоримой взаимной связи.

Напоминание о горькой правде, сделавшей Себастьяна безотцовщиной и чуть не погубившей, как ни странно, явилось манящей подсказкой к тайне личности мужчины, от которого ему достались те же золотые глаза и сверхъестественные волчьи чувства, что и Ноксу.

А что же сам Нокс? Не в первый раз Себастьян задался вопросом, как стрелок расценивает их отношения.

Несколько мгновений они смотрели друг на друга. Затем Себастьян оттолкнулся от стойки и зашагал навстречу человеку, который мог быть — а мог и не быть — его единокровным братом.

Пропуская Себастьяна в комнату, Нокс отступил.

— Чего вы хотите? — спросил он без предисловий.

— Может, мне просто хочется выпить, почему нет?

Нокс хмыкнул.

— Как же, как же. А другой пивной в Ист-Энде не нашлось.

Себастьян выглянул в оконце, выходящее на задний двор. Таверна соседствовала с кладбищем при церкви Святой Елены, над стеной погоста виднелись верхушки побитых непогодой серых гробниц да по-зимнему безлистые ветви вязов на фоне неба.

— Печальный отсюда вид. Думаю, не каждый это вынесет — такое постоянное напоминание о смерти.

— Пиппу это не волнует, так что думать тут не о чем.

Себастьян повернулся, чтобы поймать взгляд Нокса.

— А вас?

Тот пожал плечами.

— На своем веку я много смертей навидался; мне без надобности смотреть в окошко, чтобы помнить, какая жизнь короткая да неверная штука.

— Но у некоторых жизнь короче, чем у остальных.

— Правда ваша.

Себастьян прислонился спиной к подоконнику.

— На Хаундсдитч торгует подержанными вещами некая Присса Маллиган. Через ее руки проходят разные старинные редкости. Полагаю, вы ее знаете.

Нокс взял глиняную трубку и принялся набивать табаком.

— Скажем так, я знаю про нее. И что с того?

— Мне говорили, по большей части ее товары доставляются с континента. Контрабандой.

— Сейчас на канале орудует много контрабандистов, — кивнул Нокс, не отрываясь от своего дела.

— Мне говорили, она получила новую партию товара на прошлой неделе. Это правда?

Сунув свечу в камин, Нокс наблюдал, как загорается фитиль.

— Тут я не при делах, если вы об этом спрашиваете.

— Но груз действительно прибыл?

— Был такой слушок. — Он поднес свечу к трубке и сделал несколько коротких затяжек, прежде чем поднял глаза. — От этой бабы я держусь подальше.

— По какой-то конкретной причине?

— По той же причине, по которой обхожу стороной бешеных собак да гадюк.

— Она опасна?

Нокс выдул струю табачного дыма.

— Добавьте слово «смертельно», и не ошибетесь.

Мужчины уставились друг на друга, а затем обернулись к двери — вошла Пиппа с двумя пенистыми пинтами эля. Не обращая внимания на Себастьяна, она со стуком поставила кружки на раскладной столик возле окна и ушла, окинув Нокса долгим многозначительным взглядом.

— Слышал, у вас родился сын. Будущий граф Гендон, — сказал Нокс.

— Да.

— Поздравляю.

— Спасибо.

— И все равно продолжаете гоняться за убийцами?

— Откуда вы знаете, что я сейчас расследую убийство?

Глаза, столь похожие на глаза Себастьяна, весело блеснули.

— А вы только из-за убийств сюда и приходите.

— Ну, это кое-что говорит о круге ваших знакомств.

С непроницаемым лицом Нокс попыхивал трубкой, втягивая худые щеки.

— Когда-нибудь слышали о человеке по имени Диггори Флинн? — спросил Себастьян.

— Вроде нет. Кто он?

— Он не из подручных Приссы Маллиган?

— Нет, насколько мне известно. Но я же говорил, что стараюсь держаться от нее подальше.

— Хотя она вас знает.

— С чего вы взяли?

— Она мне заявила, что мы с вами на одно лицо.

— Хм. — Нокс взял кружку и сделал долгий глоток. С минуту помолчал, словно задумавшись. Затем сказал: — Слышал, пару дней назад вас пытались убить.

— Где вы это слышали?

Рукой стерев пену с губ, владелец таверны усмехнулся. Усмешка продержалась недолго.

— А Присса Маллиган знает, что вы к ней присматриваетесь?

— Знает. И что?

— Несколько лет назад один контрабандист, Пит Карпентер, попробовал Приссу надуть. У него была жена и двое сыновей. Мальчонки четырех-пяти лет. Приходит он однажды домой, а они там порублены на куски и повсюду разложены: головы на каминной полке, ноги на кухонном столе, руки под кроватью. Так-то вот. А жену свою Пит и вовсе не нашел.

Ужас от рассказа Нокса накрыл Себастьяна, скрутил кишки, поднял волосы на затылке, высосал влагу изо рта.

Себастьян сосредоточенно отхлебнул эля и с трудом проглотил, прежде чем спросить:

— Насколько понимаю, вы уже слышали о Престоне и Стерлинге?

— Конечно. — Нокс осушил свою кружку и аккуратно отставил в сторону. — В некоторых людях нет ничего, кроме мерзости и злобы. Присса Маллиган как раз из таковских. На вашем месте я бы от нее поберегся. И семью свою поберег.

* * *

Сидя в библиотеке перед камином, Себастьян покачивал на ладони стакан и рассматривал рдеющие угли. Дом был темным и тихим.

Очередной глоток бренди обжег горло. В последнее время Себастьян слишком много пил и осознавал это медленное опасное соскальзывание обратно в саморазрушительный ад, почти поглотивший его на несколько месяцев после возвращения в Лондон.

Часы на каминной полке пробили два и смолкли. Теперь ночная тишина ощущалась чьим-то тяжким присутствием — гнетущим, высасывающим душу. Впереди ждали долгие изнурительные часы мрака. Вечером он лег в постель с женой и протяжно отчаянно любил ее, а затем держал в объятиях, пока она не уснула. Захватившие его нежность и страсть поразили и даже испугали — такого единения, как с Геро, он больше ни с кем не испытывал.

Но при этом глубоко внутри он ощущал себя одиноким и опустошенным, как никогда прежде. А потому, тихонько встав с кровати, натянул панталоны с халатом и укрылся в библиотеке.

После еще одного обжигающего глотка его по-звериному острый слух уловил звук открывшейся выше двери, затем легкие шаги на лестнице. Себастьян замер. Он не хотел, чтобы жена застала его в таком состоянии. Не хотел, чтобы она увидела его слабость, его страх, его неуверенность.

Подойдя сзади, Геро перегнулась через спинку кресла, обвила руками шею мужа, положила ладони ему на грудь.

— Снова их вспоминаешь, да? — спросила она. — Женщин и детей Санта-Ирии?

— Да.

— Пора перестать себя винить. Ты потратил годы, чтобы искупить преступление, совершенное другими. Но прошлое осталось в прошлом, и ничто из того, что ты можете сделать, прошлого не изменит. Пожалуйста, не мучь себя больше.

Он повернул голову, чтобы посмотреть ей в лицо. Бледная кожа в свете камина казалась золотой, тяжелый водопад темных волос обрамлял рельефные черты, подчеркнутые тенями.

— Я тебе не все рассказал, — прошептал он.

Она погладила пальцами его щеку.

— Я понимаю.

В наступившем молчании Себастьян услышал шорох пепла и нескончаемое тиканье часов.

Затем Геро села на ковер рядом с креслом, прислонила голову к ноге Себастьяна.

Он коснулся ее волос, наслаждаясь их мягким шелковистым скольжением между пальцами, и порывисто выдохнул.

— Я видел, как французы их убивали.

— Ты не должен мне рассказывать.

Уставившись на огонь, он покачал головой.

— Мне удалось бежать лишь через полчаса после того, как французский капитан и его люди покинули свой лагерь. Но я все равно поспешил в монастырь. Я знал, что опаздываю, но не мог допустить мысли, что не успею предупредить. Не успею спасти. — Себастьян почувствовал резкую боль в груди. — Когда появились солдаты, несколько детей играли в апельсиновой роще на краю долины. Французы, должно быть, рубили их саблями прямо на скаку, потому что вся земля там была взрыта копытами. И дети…

Геро тронула его за руку.

— Себастьян…

Он сглотнул, вспомнив, как опускался на колени рядом с каждым изрубленным, окровавленным тельцем.

— Двоим самым маленьким — мальчику и девочке — было от силы лет пять; большие карие глаза, тонкие волосы. Такие похожие… наверное, брат и сестра, может, даже близнецы. Они держались за руки. Скорей всего, схватились друг за дружку, когда на них налетели солдаты.

— Дети были мертвы?

— Все до единого.

— И что французы?

— Впереди ржали лошади, кричали мужчины, плакали дети, а женщины молили Бога о спасении. Я поскакал дальше. Монастырь был древним, его окружала высокая стена из песчаника. Но французы оставили ворота открытыми. И я мог заехать внутрь. Я почти заехал. Но в последний момент свернул в рощу у дороги. Спрятался там и наблюдал, как убийцы истребляли вся и всех в этом монастыре. Женщин. Детей. Младенцев в колыбелях. Скотину. Птицу. Собак. Всех подчистую.

— А если бы ты заехал в монастырь? Думаешь, ты смог бы что-нибудь сделать? Да тебя мигом убили бы.

— Да. Но мне казалось, что самым правильным будет умереть вместе с ними. Я хотел умереть вместе с ними.

— О Боже, Себастьян… нет…

Он покачал головой.

— Тогда меня удержала мысль, что лишь оставшись в живых, я смогу отомстить за погибших. Я планировал начать с Синклера Олифанта, но когда добрался до штаба, его там уже не было — отозвали в Англию после смерти его брата. И я занялся французами. Вернулся в монастырь и следил за их отрядом, пока они не оказались в уязвимом положении. Тогда я навел на них испанских партизан. Испанцы знали, что эти солдаты натворили в Санта-Ирии. Их смерть была нелегкой и небыстрой.

— А капитан? — спросила Геро срывающимся голосом.

— Я собирался и его отдать партизанам. Но когда снова увидел, то сорвался и не смог остановиться. Я… забил его до смерти. — Себастьян заметил свои кулаки и заставил себя разжать пальцы. — Конечно, он заслуживал смерти. Но то, что я сделал, было тем же убийством. А когда все закончилось, легче мне не стало. По правде, смерть капитана и его людей точно так же на моей совести, как и смерть невинных жертв Санта-Ирии.

— Это была война.

— Вот уж нет. Это была месть. Погибшие женщины и дети заслуживают справедливости. Но в убийстве настоящей справедливости нет.

Себастьян не пропустил ни грустной улыбки Геро, ни слабого покачивания головой. Для нее граница между правильным и неправильным проходила не там же, где для него. В этом они отличались друг от друга. В этом она оставалась дочерью своего отца.

Он коснулся ее лица, провел кончиками пальцев по щеке.

— Я считаю, что принявшие жестокую смерть от чужих рук заслуживают справедливости. Мы перед ними в долгу. Проблема в том, что, преследуя беспощадных мужчин — и женщин, — я рискую подвергнуть тебя опасности. Тебя и Саймона.

Потом Себастьян рассказал все, что узнал от Нокса, об угрозе, которую могла представлять Присса Маллиган. И попросил:

— Обещаешь, что будешь осторожной?

Геро взяла его руку и поцеловала в ладонь.

— Я знала, чем ты занимаешься, когда шла за тебя замуж, Девлин. Это часть того, кто ты есть… часть того, что я в тебе люблю. Не стану притворяться, будто не боюсь, что с тобой может случиться что-то плохое, — еще как боюсь. Точно так же меня пугает, когда у Саймона лихорадка или колики. Но я не позволю моим страхам мною управлять. — Она криво улыбнулась. — Касательно нас с Саймоном… мы с ним постоянно окружены небольшой армией слуг. Вряд ли мы уязвимы.

Себастьян хотел сказать, что уязвим каждый.

Но предпочел не озвучивать свои страхи.

Глава 30

Пятница, 26 марта

На следующее утро Себастьян первым делом направился к лондонскому Тауэру в хирургический кабинет Пола Гибсона.

Том с лошадьми остался у фонтана возле древней крепостной стены, а Себастьян ввернулся в узкий темный проход, который привел его на запущенный двор позади каменного дома ирландца. Только на этот раз вместо гортанного тенора Гибсона, выводящего застольную песню, из флигеля доносился нежный голос француженки:

— Madame a sa tour monte, mironton, mironton, mirontaine…[39]

Подойдя к открытой двери, Себастьян увидел Алекси Соваж, склонившуюся над каменной плитой, на которой лежало обнаженное вскрытое тело Дугласа Стерлинга. В кожаном фартуке поверх скромного платья, с окровавленным скальпелем в руке докторесса тихонько напевала:

— Madame a sa tour monte si haut qu’elle peut…[40]

— Что вы здесь делаете? — спросил Себастьян.

Даже зная, что она училась на врача в Италии и производить вскрытие ей не впервой, он почувствовал замешательство, застав женщину за мужской работой.

Алекси обернулась. Огненно-рыжие волосы упали ей на глаза, и она отодвинула прядь согнутым запястьем.

— А на что это похоже?

— Где Гибсон?

Она со стуком положила скальпель. Карие глаза этой привлекательной женщины с бледной нежной кожей и прямым носом потемнели от застарелой ненависти. И хотя у Себастьяна была веская причина, чтобы убить ее возлюбленного, он не сомневался, что прощения от нее никогда не дождется.

— Гибсон… — Она замялась, а потом закончила фразу: — Сегодня он не в форме.

— В каком смысле?

— В том смысле, что ваш друг — пожиратель опиума. Не знаю, каким образом до моего приезда он умудрялся выполнять свои обязанности, сохраняя хотя бы видимость нормальности. Но вряд ли ему удастся и дальше продолжать в том же духе.

Себастьян всмотрелся в ее сердитое лицо.

— Вы говорили, что поможете ему избавиться от опиумной зависимости. Но ничем не помогли.

Докторесса взяла тряпку и вытерла руки.

— Пока его мучают фантомные боли в ампутированной ноге, он не сможет отказаться от опиума.

— Вы говорили, что знаете, как избавить его от этих болей.

— Только если он мне позволит.

— А Пол вам не позволяет? Почему?

— Об этом лучше спросите его самого, — Алекси снова взялась за скальпель. — Хотя сейчас вы вряд ли добьетесь от него вразумительного ответа.

Себастьян кивнул на обезглавленное тело.

— Что-нибудь выяснили?

— Немногое. Для своего преклонного возраста Дуглас Стерлинг был здоров как бык. Вероятно, прожил бы еще лет десять, а то и больше, если бы кто-то не вонзил ему нож в спину и не отрезал голову.

— Именно в таком порядке?

— Да.

— Вы уверены?

— Полагаете, я некомпетентна?

«Полагаю, Гибсону ты в подметки не годишься», — подумал Себастьян, но вслух лишь спросил:

— Есть подсказки, кто это сделал?

Губы докторессы изогнулись в натянутой неприятной улыбке.

— У меня сложилось впечатление, что искать такие подсказки по вашей части.

Вид бескровной головы Стерлинга, лежащей в кювете на полке, мгновенно оживил в памяти Себастьяна вчерашний рассказ Нокса — как контрабандист вернулся домой и обнаружил, что жена пропала, а малолетних сыновей зверски расчленили.

Он прерывисто вздохнул.

— Так где Гибсон?

Алекси Соваж покачала головой.

— Вы же не хотите его видеть.

— Не хочу. Но, пожалуй, что должен.

Под его взглядом она приняла непроницаемый вид, скрывая свои мысли. Затем сказала:

— Он в гостиной.

* * *

Себастьян нашел друга развалившимся в одном из обтерханных кожаных кресел перед холодным очагом, его сюртук помялся, галстук съехал на сторону, высокий воротник рубашки посерел от пота. Казалось, Гибсон глубоко погрузился в опиумный ступор. Но тут ирландец поднял затуманенные глаза и расплылся в мечтательной улыбке.

— Девлин.

Себастьян налил себе бренди, залпом выпил.

— Наверно, ты здесь из-за последнего безголового парня. — Гибсон неопределенно махнул рукой в сторону двора. — Боюсь, я с ним еще не начинал.

Себастьян добавил себе выпивки.

— Алекси Соваж почти закончила вскрытие.

На лице Гибсона промелькнула какая-то эмоция, сменившаяся расслабленным довольством.

— Теперь, значит, она? Она очень умная. Хорошо бы взять ее замуж. Но она не пойдет.

— По ее словам, тебя снова беспокоит отнятая нога.

— Моя нога? — расплывшаяся улыбка не сходила с лица Гибсона. — Думаю, от нее где-то там осталась одна голая кость. А я пока здесь. Пока не куча голых костей.

Не дождавшись реплики от Себастьяна, хирург медленно глубоко вдохнул и со стоном выдохнул.

— Знаешь, он немного похож на женщину. Я про опиум. Нежный. Ласкающий… Обманчивый. Сладостная экзальтация духа, безоблачный покой… Воистину, дар богов.

— Который может убить, — сказал Себастьян.

Улыбка Гибсона покривела.

— Дары богов часто бывают обоюдоострыми, разве не так?

— Ты сам-то осматривал Стерлинга?

— Кого? — Гибсон откинул голову на спинку кресла. — Иногда мне жаль, что я не поэт — или не композитор — и не могу поделиться этой радостью, этой красотой. Все гораздо яснее. Ярче. Более насыщенное. Такое восхитительное…

Его голос стих, взгляд снова рассеялся, лицо обмякло.

Тихие шаги в коридоре заставили Себастьяна обернуться к двери.

— Он бы не хотел, чтобы вы видели его таким, — прошептала Алекси Соваж, обхватившая себя за локти.

Мощный прилив страха и вины, накрывший Себастьяна, перерос в беспомощную ярость, как ни странно, направленную на нее.

— Будьте вы прокляты! Почему вы ему не поможете?

— Я же сказала: он мне не позволяет.

— Но в чем причина?

Докторесса посмотрела на Гибсона, потерявшегося в облаке опийного блаженства.

— Страх. Смущение. Своеобразная мужская гордость. Я не знаю. Лучше вы мне скажите, ведь это вы — мужчина и его друг. Мне ясно одно: продолжать так дальше он не может. Это разрушает его разум и тело. Убивает его.

— Когда он…

— Придет в себя? — Алекси пожала плечами. — Некоторое время он поспит. Когда проснется, будет испытывать вялость, подавленность. Тошноту. Завтра ему будет лучше, чем сегодня вечером.

Себастьян отставил стакан с недопитым бренди.

— Тогда я вернусь завтра.

Глава 31

— Чего нам здесь делать-то? — спросил Том, когда Себастьян остановил свой коррикль на обочине дороги, ведущей к Кровавому мосту.

Голубое небо рябилось белыми облачками, весенний воздух полнился запахами свежевспаханных полей, распускающихся почек и дыма от соседних коттеджей.

Себастьян передал мальчишке поводья и легко спрыгнул на землю.

— Нужно подумать.

Засохшие глинистые колеи ломались под подошвами сапог, когда он шагал к мосту, озирая рынок и садовые питомники на восточной стороне ручья. Прохладный ветерок доносил колокольный звон от далекой деревенской часовни, едва возвышающейся над кронами обступивших ее деревьев. Себастьян оглянулся на залитую солнечным светом площадь Слоан-сквер.

— И об чем думаете? — спросил Том, не сводивший глаз с нахмуренного хозяина.

— Никто не смог предложить мне объяснение, зачем Стэнли Престон пришел сюда дождливой воскресной ночью.

— Есть такие чудики, кому нравится ходить под дождем, — сказал Том. — По мне, так ихняя дурная голова ногам покоя не дает, но такие взаправду бывают.

— Ты прав. Но Престон боялся грабителей, а у Кровавого моста с давних пор довольно скверная репутация.

Себастьян подошел к травянистому склону, где нашли обезглавленное тело Престона, лежащее на спине. Теперь здесь ни следа не осталось. Он присел на корточки, опершись рукой на бедро.

— Молли Уотсон из «Розы и Короны» сказала, что пальто Престона было расстегнуто, а карманные часы на цепочке свисали с бока на траву.

— Небось кто-то пошуровал по его карманам, так?

— Это одно из возможных объяснений.

Том озадаченно прищурился.

— Есть еще другие?

— Престона закололи в спину, а значит, либо он повернулся спиной к своему убийце, что, согласись, глупо, либо не слышал, как убийца подкрался к нему сзади. — Себастьян поднялся на ноги. — В какой ситуации люди обычно смотрят на свои часы?

— У меня часов нету, так что я без понятия.

Себастьян невольно улыбнулся.

— Мужчина обычно смотрит на часы, когда сам опаздывает на назначенную встречу или ждет кого-то опаздывающего.

— Так, по-вашему, он сюда пришел, чтобы с кем-то встретиться? С кем-то, кто опоздал?

— Скорее всего. И кем бы ни был этот человек, Престон чрезвычайно хотел его увидеть.

— С чего вы взяли?

— Потому что Престон боялся Кровавого моста, особенно ночью, но все равно согласился прийти сюда в одиночку после наступления темноты.

Взгляд Себастьяна устремился через площадь Слоан-сквер дальше в Челси, к реке у подножия холма. Любой, кто доставлял бы Престону из Виндзора украденные реликвии, наверняка поплыл бы по Темзе. Если бы он причалил на Чейн-Уолк, пересек Парадиз-Роу и обогнул парк Королевского военного госпиталя, то вышел бы прямиком на Слоан-сквер, а дальше темная пустынная дорога привела бы к Кровавому мосту. От Слоан-сквер по Слоан-стрит можно было дойти до площади Ханс-плейс, но на этом пути встречалось слишком много фонарей и прохожих, а значит, вряд ли удалось бы остаться незамеченным и неузнанным.

Зато Кровавый мост располагался не только в стороне от оживленных улиц, но к тому же на полпути между рекой и резиденцией Престона — Алфорд-хаусом.

Себастьян спустился к краю ручья, где в понедельник нашел часть свинцового обода со старинной надписью. Теперь он вполне уверился, что Стэнли Престон пришел сюда той ночью, чтобы забрать реликвии у расхитителя гробниц, чью личность еще предстояло выяснить.

Была ли это ловушка?

Возможно. Если так, то кто ее расставил? Присса Маллиган? Тистлвуд? Олифант? Или убийца просто воспользовался опрометчивостью Престона, который в одиночку вдруг отправился в темную глухомань?

А вор? Он сюда пришел до или после убийства? Так сразу не скажешь. Но он определенно здесь побывал, иначе откуда взялся крепеж с королевского гроба.

Кто же этот вор? И где голова короля?

— Что за субчик назначает встречу на ночь глядя у черта на куличках? — озвучил вопрос Себастьян.

— Который не хочет, чтоб его увидали, — торжествующе припечатал Том.

Отвернувшись от облюбованного смертью моста, Себастьян вскочил на высокое сиденье и взял поводья.

— Точно.

* * *

— Прекрати на нас дуться, Джарвис, — проворчал Георг, его королевское высочество принц Уэльский, регент Соединенного Королевства Великобритании и Ирландии. Проглотив недожеванный кусок масляного краба, принц потянулся за бокалом и сделал большой глоток. — Твой кислый вид вызывает у нас несварение.

В одной из приватных гостиных Карлтон-Хауса принц замаривал червячка, частенько навещавшего его высочество в дневные часы.

— Ваша встреча с русским послом… — начал было Джарвис.

— Может подождать до завтра, — небрежно отмахнулся изящной серебряной вилкой принц. — Маркиза Хертфорд[41] будет здесь с минуты на минуту. Ты ведь не думаешь, что я откажусь от такого угощения, а? — Он сверкнул улыбкой, задуманной как проказливая, но выглядевшей жеманной и глупой.

К пятидесяти годам принц ужасно растолстел, его некогда красивое лицо огрубело за десятилетия излишеств и распущенности. Но в собственных глазах Георг по-прежнему оставался удалым принцем Флоризелем, который легко очаровывал нацию, ныне презирающую его за расточительность, безответственность и умопомрачительное себялюбие.

Джарвис сохранял внешнюю невозмутимость. Невозможно получить — и удержать — положение во власти, позволяя себе бесполезные проявления досады или презрения.

— Посол ждет уже три часа.

— Тогда он лишь поприветствует возможность отправиться домой. Скажи ему, чтобы вернулся завтра. И сам тоже убирайся, пока не довел меня до спазмов.

Причиной любых спазмов, угрожавших принцу, скорее стали бы крабы, поглощенные под две бутылки бургундского, а не напоминание о королевских обязанностях. Но Джарвис без возражений поклонился.

— Да, сир.

Он почти дошел до двери, когда принц сказал:

— Кстати, Джарвис… Надеюсь, для обследования Карла I все готово?

После небольшой паузы Джарвис ответил:

— Вскрытие гроба запланировано на первое апреля, то есть на следующий день после похорон вашей тещи, герцогини Брауншвейгской.

— Отлично, — широко улыбнулся Георг. — Предчувствую большое удовольствие.

Еще раз поклонившись, Джарвис ушел.

Следующие полчаса он потратил на то, чтобы успокоить возмущенного российского посла и подавить в зародыше наметившийся дипломатический кризис. Затем, чувствуя потребность в доброй крепкой выпивке, Джарвис вернулся в свои покои, где обнаружил своего зятя, виконта Девлина, который устроился на подоконнике, скрестив руки на груди и положив ногу на ногу.

— Какого черта вы здесь делаете? — спросил Джарвис.

— Ваши люди хоть сколько-нибудь продвинулись в поиске головы Карла I?

— Нет. А вы продвинулись?

— Тоже нет.

Джарвис вытащил пробку из хрустального графина и налил в один стакан изрядную порцию бренди.

— Вам не предлагаю, поскольку вы здесь не задержитесь.

Виконт улыбнулся.

— Когда состоится официальное обследование гроба?

Поставив графин, Джарвис со стаканом в руке развернулся к зятю.

— В следующий четверг.

— Сколько людей знают, что голова пропала?

— Декан и причетник Часовни святого Георгия, да еще те двое, кому я поручил вернуть пропажу. А что?

— Полагаю, все они поклялись хранить тайну?

— Естественно.

— Я собираюсь завтра утром съездить в Виндзорский замок и осмотреть королевский склеп. Пойдет на пользу, если вы предварительно отправите туда сообщение с предписанием декану и причетнику оказать мне содействие.

После долгого глотка и раздумчивой паузы Джарвис спросил:

— Вы нашли улики, доказывающие, что эти макабрические убийства связаны с кражей из королевского склепа?

— Улики? Нет.

Джарвис хмыкнул.

— Сообщение я отправлю. Но вы возьмете на себя труд держать меня в курсе дела.

Это уже был не вопрос.

Девлин отошел от окна.

— Конечно.

Джарвис подождал, пока за зятем не закрылась дверь. Затем колокольчиком вызвал клерка.

— Майора Арчера ко мне. Немедленно.

Глава 32

Вечером, когда Себастьян и Геро сели за ужин, в передней раздался звонок.

Себастьян взглянул на жену.

— Ждешь кого-нибудь?

— Нет.

Появившийся в дверях Морей с поклоном доложил:

— К вам лорд Сидмут, милорд. Я взял на себя смелость проводить его светлость в библиотеку.

В библиотеке Себастьян увидел министра внутренних дел, который расхаживал взад-вперед перед камином, заложив руки за спину и уткнув подбородок в складки белоснежного галстука. Судя по шелковым бриджам, белым шелковым чулкам и туфлям с пряжками, Сидмут собирался на торжественный ужин или на бал. Но лицо его было бледным и осунувшимся.

— Милорд, — сказал Себастьян, — могу я предложить вам вина? Бренди?

— Благодарю, но нет; я не задержу вас надолго. Приношу извинения, что прервал ваш вечерний досуг.

— Пожалуйста, присаживайтесь.

Сидмут остановился спиной к камину и покачал головой.

— Я навел справки об инциденте в Португалии, о котором вы упоминали… касательно монастыря. — Он прерывисто вздохнул. — Мой Бог. Как мог человек содеять подобное?

Себастьян никогда не испытывал большого уважения к Сидмуту, видя в нем типичного дворцового подхалима: честолюбивого, корыстного и беспринципного. Но, похоже, даже этот политикан в ужасе отшатнулся от расчетливого цинизма, повлекшего трагедию.

Налив бренди в два стакана, Себастьян протянул один министру, который без лишних слов взял его и ополовинил долгим глотком.

Себастьян попросил:

— Расскажи мне, что произошло между Олифантом и Стэнли Престоном.

Сидмут помял переносицу большим и указательным пальцами.

— Большинство колониальных губернаторов находят способы использовать свое положение для извлечения личной выгоды. На самом деле, это вполне ожидаемо. Но, некоторые… заходят слишком далеко.

— Мздоимство? Поборы?

Министр внутренних дел кивнул.

— Меня стали озадачивать проблемами между Джеймсом Престоном — сыном Стэнли — и новым губернатором, едва Олифант прибыл на Ямайку. Чуть ни каждую неделю Стэнли подавал очередную жалобу. Поначалу я их игнорировал — вы же знаете, каков Стэнли. Но потом ситуация усугубилась. Олифант конфисковал большой участок на лучшей плантации Престонов. Он утверждал, будто эта земля необходима для строительства общественной дороги, хотя карта показывала, что в этой дороге был заинтересован один-единственный землевладелец — достаточно крупный, чтобы щедро заплатить Олифанту за его труды.

— Когда это было?

— Прошлой весной.

Сидмут сделал паузу, чтобы глотнуть бренди.

— К тому времени мы начали получать жалобы от многих заметных на Ямайке фигур. Назрела необходимость что-то предпринять. Но у Олифанта нашлись могущественные покровители, которые связывали мне руки. Я сказал Стэнли, что для отзыва Олифанта нужно зайти с другой стороны и уличить его в проступке против интересов Короны, а не отдельных персоналий.

— И тогда Престон отправился на Ямайку?

— Верно. Он надеялся нарыть там что-нибудь полезное.

— И нарыл?

— О да. Откровенно говоря, его материалам поначалу трудно было поверить. Я имею в виду, что взяточничество и коррупция — дело одно. Но попирание законов, запрещающих работорговлю, — уже совсем другое[42].

— Так Олифант был вовлечен в доставку рабов на остров?

Сидмут кивнул.

— Это занятие стало чрезвычайно прибыльным теперь, когда корабли работорговцев под запретом.

Себастьян сомневался, чтобы у рабовладельца вроде Стэнли Престона имелись моральные возражения против этого занятия. Но сделанное открытие хорошо послужило бы его целям.

— Доказательства были настолько вескими, что Олифант согласился вернуться в Лондон, — продолжил Сидмут. — Стэнли следовало удовлетвориться этой победой… Любой нормальный человек удовлетворился бы. Но не мой кузен. Ему не терпелось увидеть, как против Олифанта будет выдвинуто официальное обвинение. Хотя впоследствии… — голос Сидмута стих.

— Да? — подтолкнул Себастьян.

— В прошлую субботу — за день до того, как Стэнли убили, — мы с ним столкнулись на Сент-Джеймс-стрит. Признаться, эта встреча меня не обрадовала, поскольку он при каждой возможности — даже самой неуместной — приставал ко мне по поводу Олифанта. А тут вдруг заявил, что бросает это дело. Я был ошеломлен.

— Он сказал, почему так?

— Нет. Но Стэнли вел себя очень необычно, был сам на себя не похож.

— В каком смысле?

— Он казался испуганным. Это меня крайне удивило, ведь Стэнли Престон был не из пугливых. Но в тот день он определенно боялся, и я склоняюсь к мысли, что страх ему внушил лорд Олифант.

Себастьян изучал напряженные черты министра внутренних дел.

— Вы когда-нибудь слышали о человеке по имени Диггори Флинн?

— Кто это?

— Диггори Флинн. Потрепанный субъект с перекошенным лицом. Могу ошибаться, но думаю, что он работает на Синклера Олифанта.

Тяжелая челюсть Сидмута странно обмякла.

— Говорите, с перекошенным лицом?

— Совершенно верно. Так вы его видели?

— Нет, — покачал головой Сидмут. — Нет. Не видел.

Но Себастьян заметил, что рука министра подрагивала, когда тот поднес к губам стакан бренди и залпом осушил.

* * *

Синклер, лорд Олифант, нашелся в игорном доме возле Портленд-сквер, он стоял у стола для игры в чет-нечет[43].

— Нам нужно поговорить, — приблизившись, сказал Себастьян. — Выйдите со мной на минутку.

Олифант не сводил глаз с вращающегося колеса.

— По-моему, это излишне. Что бы вы ни хотели мне сказать, это может быть сказано прямо здесь.

— Предлагаете прямо здесь обсудить транспортировку рабов? — Шарик с колеса закатился в ячейку. Себастьян усмехнулся: — В любом случае вы уже проиграли.

— В данном случае я еще не сделал ставку, — неизменная легкая улыбка Олифанта даже не дрогнула, но голубые глаза сузились и посуровели.

Развернувшись, он вышел из сумрачной, дымной атмосферы игорного дома в ясную, свежую ночь и, спускаясь по ступеням с крыльца, спросил.

— Так что у вас ко мне?

— Я только что выслушал занятную историю о том, как вы использовали свое губернаторство, чтобы отнять у Стэнли Престона его лучшие земли на Ямайке. Оказывается, он поклялся, что заставит вас заплатить, и преуспел в этом, когда разузнал, что помимо взяточничества и поборов, обычных для губернаторов британских колоний, вы также занимались доставкой рабов на остров.

— Его нападки были безосновательными, — спокойно сказал Олифант, когда собеседники отошли в сторону площади, — поэтому никаких официальных обвинений против меня не выдвигалось.

— И все же вы подались обратно в Лондон.

Олифант пожал плечами.

— Жизнь на островах имеет определенную привлекательность, не стану отрицать. Но с течением времени она изрядно наскучивает. Я был более чем готов вернуться в Англию.

— А Престон здесь ни при чем? Вы это хотите сказать?

— Совершенно верно.

Себастьян покачал головой.

— По моим сведениям, Престон не удовлетворился тем, что вас по-тихому отстранили от должности. Он стремился отправить вас под суд. Думаю, именно поэтому вы его и убили.

Хохотнув, Олифант остановился лицом к лицу с Себастьяном.

— Вы всерьез думаете, что я позволил бы какому-то выскочке, внуку торгаша, прогнать меня с должности, которую хотел за собой сохранить? Меня? Олифанта из Калгари-Холла? Вот уж навряд ли. Говорю вам, обвинения были бездоказательными.

— Допустим. Но Престон мог найти доказательства в подкрепление своих слов.

— Боюсь, ваши сведения прискорбно неточны, Девлин. У нас со Стэнли Престоном состоялась приятная беседа в пятницу, накануне его смерти. И на следующий же день он официально отказался от своих оговоров.

— Запугали его, да? Чем же? Намекнули, что, если он продолжит упорствовать, пострадает его дочь?

— Разве это имеет значение? Главное в том, что у меня не было причин убивать Престона. И, напротив, имелись все основания этого не делать — особенно столь нарочито ужасающим способом. Ведь в результате вновь зазвучали бы те лживые обвинения, которые я заставил стихнуть.

— Престон мог передумать.

— Хм, он был глуп, но не настолько. — Олифант развернулся и направился обратно в игровой дом.

— Расскажите мне о Диггори Флинне, — повысил голос Себастьян.

Олифант на мгновение заколебался — иллюзорно короткое мгновение. Затем, не оглядываясь, взбежал по ступенькам, уверенно постучал во входную дверь и скрылся внутри.

* * *

Той ночью Себастьяну снились цветы апельсина, залитые кровью, и хохочущий мужчина с разноцветными глазами на перекошенном лице.

Перед рассветом Себастьян встал с кровати; воздух простыл до колкости, темные улицы внизу были пустыми и тихими.

Он стоял у окна, наблюдая, как первые проблески света разливаются по небу, когда Геро подошла, обняла его за талию, прижалась к спине теплым мягким телом.

— Тревожные сны?

Он накрыл ее руки своими.

— Да.

Она потерлась щекой о его плечо.

— Я должна перед тобой извиниться. Мне казалось, что ты ошибаешься, что лишь прошлая история с Олифантом заставляет тебя считать его убийцей Стэнли Престона и не рассматривать всерьез никого другого. Но месть и страх — сильнейшие мотивы, и оба, очевидно, применимы к Олифанту.

Себастьян не отрывал взгляда от светлеющего неба над крышами.

— Все равно ошибка не исключена. Порой мне самому кажется, что я ищу доказательства против Олифанта, потому что хочу с ним покончить. Так или иначе. — Он сделал паузу, когда в воздухе зазвенел утренний птичий хор: сладостный, громкий, до боли чистый. — Я по-прежнему что-то упускаю… что-то жизненно важное. Боюсь, из-за этого еще кто-то умрет.

— Возможно, ты найдешь решающую улику уже сегодня утром в Виндзоре, — подбодрила Геро.

— Возможно, — улыбнулся Себастьян и повернулся, чтобы обнять жену.

Глава 33

Суббота, 27 марта

Себастьян добрался до Виндзора к десяти утра.

По прозрачному голубому небу плыли купы белых облаков, и высокие стены и башни крепости то мрачно темнели, то золотились под весенним солнцем.

Высокий человек в черной рясе, выскочивший на Нижний двор, чтобы встретить экипаж, был тощим как жердь с сальными волосами и широченным зубастым ртом.

— Лорд Девлин! — воскликнул он, сложившись в поклоне чуть ни вдвое. — Это честь, воистину честь. Позвольте представиться, Роуан Туп, причетник Часовни святого Георгия. К сожалению, сегодня декан занят ранее назначенными делами, не позволяющими ему встретиться с вами, милорд. Но он шлет свои извинения и поручил мне всячески вам содействовать.

Причетник сплел длинные костлявые пальцы и приложил ладони к груди, его лицо застыло в искательной улыбке, настолько широкой, что выглядела почти уродливой.

— Насколько я понимаю, все здешние погребения находятся в вашем ведении, — сказал Себастьян, легко спрыгнув на землю.

Он обменялся многозначительным взглядом с Томом, который незаметно кивнул, прежде чем отъехать к конюшне.

Улыбка Тупа дрогнула.

— Так и есть, будьте уверены, милорд, будьте уверены. — Он снова поклонился. — По словам декана, вам желательно осмотреть недавно открытую королевскую погребальную камеру.

— Да, именно.

Причетник протянул руку к древнему, почерневшему фасаду Часовни.

— Не угодно ли вам пройти сюда, милорд?

Они поднялись по стертым ступеням, отворили одну из тяжелых, обветшалых западных дверей. Каменный неф с высокими сводами был тих и пуст, яркий многокрасочный свет лился сверху сквозь ряды витражей.

— Боюсь, эта кража стала потрясением для декана Легга. Страшным потрясением, — сказал Туп, остановившийся в притворе, чтобы зажечь немудрящий фонарь с роговыми пластинами вместо стекол, который затем понес под хоры.

Поставив фонарь на пол, причетник выудил из глубин своей рясы большой железный ключ и приподнял его, будто предъявляя Себастьяну.

— Наш декан специально установил эти двери, но, к сожалению, толку от них вышло немного.

Себастьян рассмотрел крепкие железные прутья и цепь с висячим замком.

— Когда установил?

— Сразу после того, как лорд Джарвис первый раз спустился в склеп. Сразу после этого декан и распорядился.

— И двери тут же установили?

Туп нахмурился, осторожно вставляя ключ в замок.

— Ну, сначала-то их пришлось сковать, конечно. Так что до установки прошел день или два. Должно быть, в это самое время воры к нам и наведались.

— Воры? Почему вы думаете, что вор был не один?

— Так они ж обычно орудуют шайкой.

— Кто-нибудь проверял гроб Карла перед тем, как проход перекрыли?

— Хм, нет. А зачем бы нам? Я имею в виду, что лорд Джарвис строжайше наказал, чтобы захоронение не трогали, пока принц-регент не обследует останки. К тому же на гроб накинут черный бархатный покров, и никто бы не заметил, что его вскрывали, даже заглянув в склеп, хотя мне не верится, чтобы кто-то на такое решился. Его светлость, знаете ли, из тех, кого не помыслишь ослушаться.

Замок со щелчком открылся. Цепь громко лязгала в тишине пустынного помещения, пока Туп сматывал ее с железных прутьев. Наконец он широко развел створки и поднял с пола фонарь.

— Если позволите мне идти первым, милорд, я вам посвечу. Там, внизу, довольно темно.

— Вы сами-то как считаете, кто украл голову короля? — спросил Себастьян, следуя за проводником по узкому наклонному проходу; свет от рогового фонаря прыгал и метался по неровным стенам.

— Я-то? — причетник повернулся, чтобы взглянуть на Себастьяна круглыми, налитыми кровью глазами. — Боже милостивый, я даже не представляю. Всегда приходится осторожничать со свежими погребениями из-за похитителей трупов. Но ведь ни один хирург не захочет получить голову, которой за полторы сотни лет, разве не так? В смысле, чего ему с нею делать? Не представляю, кому она могла понадобиться.

— Коллекционеру? — подсказал Себастьян.

Большой рот Тупа скривился в утрированной гримасе.

— Если меня спросите, то это должен быть какой-то сильно странный коллекционер.

— Найдется немало людей, для которых королевская власть излучает неодолимое очарование. А в Стюартах многие находят особую притягательность.

Причетник фыркнул.

— Я поболе двадцати лет имею дело с покойниками, от свежепреставившихся и до плесневелых тысячелетних костей. Но уж, конечно, не стал бы держать у себя дома чью-то гнилую голову, хоть короля, хоть кого еще. Это нездорово. Это неправильно. Это… ненормально.

Мужчины остановились перед неровным, размером с человека отверстием в стене прохода.

— Ну, это вот здесь. — Туп высоко поднял фонарь и отступил: — После вас, милорд.

В похожий на полубочку, облицованный голым кирпичом склеп Себастьян вошел, низко пригнувшись. Там едва хватало ширины, чтобы вместить три гроба, стоящие прямо на сыром полу. Пыльный черный бархатный покров окутывал гроб слева, два других были ничем не покрыты. Самый маленький у дальней стены выглядел неповрежденным. Но самый большой гроб из трех — значительно длиннее шести футов и достаточно широкий, чтобы вместить человека гигантских размеров, — был настолько разрушен по бокам и сверху, что виднелись фрагменты костей и клочья полинялого, сопрелого савана.

— Есть какие-нибудь признаки того, что другие два гроба также были потревожены? — спросил Себастьян.

Роуан Туп нырнул в склеп за ним следом. Тусклое свечение рогового фонаря отбрасывало длинные искаженные тени мужчин на покатый потолок и на дальнюю стену.

— О нет, милорд. Джейн Сеймур по-прежнему запечатана плотно как положено, а старину Генри мы таким и нашли. Знаете, газы из его жирного гниющего тела взорвали гроб еще до того, как его устроили на покой. Перевозя сюда для погребения, труп Генри оставили на ночь в часовне Сионского аббатства, а когда пришли за ним утром, обнаружили, что гроб лопнул. На королевских останках пировали собаки.

— Божественное возмездие за роспуск аббатств?

Причетник снова скорчил странную, почти карикатурную гримасу.

— Ну, именно так и говорили в те времена. Конечно, стало еще хуже, когда сюда впихнули Карла. — Туп понизил голос до театрального шепота. — Бросили одного короля прямо на другого, если меня спросите.

— А остальные королевские захоронения? Также пострадали от воров?

— О нет, милорд. Мы проверили, все в неприкосновенности.

Себастьян побродил взглядом по сырому склепу с низким сводом.

— Это место представляется нехарактерно скромным для вечного упокоения такого короля, как Генрих VIII.

— Да, но, понимаете, это же не его выбор. Он запланировал для себя великолепную гробницу с белыми мраморными колоннами, позолоченными ангелами и собственной конной статуей в натуральную величину под триумфальной аркой. Вот только Генри не любил думать о своей смерти, и, когда она его прибрала, гробницу возвели лишь частично. Они с Джейн должны были здесь находиться временно, только до окончания строительства. Но ни один из троих детей короля не удосужился завершить отцовское начинание, и в конце концов даже изготовленные части оказались разбросаны. Говорят, будто бронзовые изображения Генри и Джейн были расплавлены во время Гражданской войны. А его грандиозный черный саркофаг теперь стоит в крипте собора Святого Павла, в нем покоится Горацио Нельсон.

— Хоть саркофаг наконец использован по назначению.

— Правда ваша.

Себастьян снова посмотрел на ветхий бархатный покров, скрывавший гроб казненного короля.

Туп натужно прочистил горло.

— В самом деле хотите на него посмотреть, милорд? Воры, забравшие голову короля, вырезали сверху дыру. Должен вас предупредить, что зрелище не из приятных.

Ни малейшего желания смотреть на еще одно обезглавленное тело Себастьян не испытывал. Но считал необходимым проверять все показания.

— Да, хочу, — подтвердил он неохотно.

Причетник сглотнул и оттянул старинную ткань.

— Он очень хорошо сохранился. В склепах так часто бывает.

Густой смрад разложения наполнил затхлый воздух. Себастьян бросил взгляд на обрубок шеи, на линялую вмятину, оставленную украденной головой, и кивнул.

— Достаточно. Спасибо.

Сквозь дыру в стене он выбрался обратно в темный проход, пока причетник возвращал на место ветхий покров, осторожно расправляя складки.

— Сколько людей знали об обнаружении погребальной камеры?

Туп с фонарем тоже вынырнул из склепа.

— По правде? Я бы сказал, что каждый в Виндзоре, кто не глух и не мертв. Боюсь, нет способа заткнуть рты рабочим. Они приходят домой и делятся новостями с женами, матерями, сестрами. А затем отправляются в пивную и точат лясы со своими дружками. Глазом моргнуть не успеешь, как весь город уже знает о склепе.

— Однако одно дело знать о склепе и совсем другое — суметь в него пробраться.

— Ну… — причетник понизил голос, пока они шагали по проходу. — Я бы не сказал такого перед деканом, но правда в том, что любой, кому заблагорассудится, мог попасть сюда до того, как установили двери. Хоть наш замок и является королевской резиденцией, но Часовня святого Георгия всегда была открыта для публики.

— У вас и раньше случались проблемы с кражами?

— Да, время от времени случались, — вздохнул Туп, когда они вышли из промозглого коридора в благоухающий ладаном неф. — Нечего говорить, декан сейчас вне себя. Понимаете, он всегда питал амбицию сделаться епископом. Но как только принц-регент узнает о пропаже, а он наверняка узнает, если каким-то чудом голова не вернется… — причетник снова скривился в гримасе.

— Давно вы здесь служите? — спросил Себастьян.

— Я-то? Да уж поболе пятнадцати лет, милорд.

— То есть вы поступили сюда раньше декана Легга?

— О да, милорд, намного раньше. — Губы Тупа растянулись в широкой зубастой усмешке. — И буду здесь еще долго после того, как декан подыщет себе другое поприще. С Божьего соизволения, конечно.

Поблагодарив причетника, оставшегося замыкать цепью двери прохода к склепу, Себастьян покинул Часовню. Послал служку за Томом на конюшню, а сам вышел на солнечную террасу, откуда открывался вид на деревню и на старинный королевский олений парк с обсаженной вязами аллеей, тянущейся на многие мили по холмистой сельской местности. Увы, визит в Виндзорский замок никакой ясности не добавил. Если верить Тупу, практически любой мог унести голову Карла I и обруч с гроба. Какую роль эта кража сыграла в гибели Престона — и сыграла ли хоть какую-то? Вопрос оставался без ответа.

Вытянув руки, Себастьян оперся о каменный парапет, окаймляющий террасу. Перед ним по земле проносились тени облаков. Чувство, будто он что-то упускает, что-то жизненно важное, не давало покоя.

Стая голубей внезапно вспорхнула в небо, тревожно хлопая крыльями, и привлекла внимание Себастьяна к патлатому кривобокому мужчине, стоящему спиной к каменной стенке на крутом спуске к воротам замка. Поймав взгляд Себастьяна, он кивнул, разноцветные глаза загорелись весельем.

— На кой черт вы продолжаете за мной следить? — спросил Себастьян, подходя.

Губастый рот Диггори Флинна скривился в ухмылке.

— С чего вы взяли, что я здесь по вашу душу?

— Вам просто с утра пораньше захотелось посетить Виндзор, так что ли? Надеетесь, я в это поверю?

— Конечно, ведь здесь гораздо приятнее, чем на рынке вроде Смитфилдского или, скажем, Ковент…

Рука Себастьяна метнулась, чтобы схватить за горло противника и перегнуть его назад на низкую каменную стенку.

Притиснутый к парапету Флинн взвизгнул, цепляясь за предплечье Себастьяна:

— Что ты делаешь?!

— Позволь мне предупредить тебя прямо сейчас, — сказал Себастьян, стараясь говорить тихо и четко: — Преследуй меня, если хочешь. Я как-нибудь стерплю. Но если услышу, что ты снова отирался рядом с моими родными, клянусь Богом, я тебя убью.

Лицо мужчины исказилось в пародии на страдание.

— Ой! Мне больно, чертовски больно.

— Хорошо. — Себастьян сжал горло посильнее. — Кто тебя послал?

— Я уже говорил: никто меня не посылал, я ни на кого не работаю.

— Нет, не верю.

Диггори Флинн повел глазами вбок, видимо, подумав об обрыве позади себя, кончиком языка увлажнил сухие губы.

— Ты не можешь меня убить. Люди смотрят. В этой стране закон запрещает убийство. Твое виконтство еще не дает тебе права убивать.

— Не волнуйся, — сказал Себастьян, размыкая хватку и делая шаг назад. — Там, где я тебя убью, свидетелей не будет.

— Это должно меня образумить? — Флинн осторожно поправил свой грязный шейный платок и одернул задравшийся жилет. — Какое дешевое запугивание.

— Лучше бы тебе испугаться. Ведь я не шучу.

Разноцветные глаза Флинна слегка расширились. Он оттолкнулся от низкой каменной стенки и, опустив голову, побежал по скату прочь, полы его потрепанного пальто развевались на ветру.

— Кто это был? — спросил Том, подогнавший коляску.

— Я не вполне уверен.

— С виду так Кэп Перевертыш, — сказал Том.

— Что это значит?

— А вы не знаете? Кэп Перевертыш — это прохиндей, который нарочно рядится в лохмотья.

— Похоже. — Себастьян забрался в коррикль. — Услышал что-нибудь интересное на конюшне?

— Там все разговоры про то, что кто-то спер голову одного из старых королей.

— Вот тебе и всеобщая клятва хранить тайну, — хмыкнул Себастьян, беря поводья. — А есть догадки, кто спер голову?

— Догадок-то куча. Да все разные. — Мальчишка запрыгнул на запятки. — Как, вы сказали, звать того мужика?

Себастьян тронул лошадей.

— Флинн. Диггори Флинн.

— Калхоун рассказывал про какого-то типа, что околачивался на Брук-стрит. Тот вроде похож на вашего Кэпа Перевертыша.

Натянув поводья, Себастьян обернулся, чтобы посмотреть на своего грума-тигра.

— Когда это было?

— Не знаю. Несколько дней назад. А чего такого?

Но Себастьян только покачал головой.

Он погнал лошадей домой, и ветер леденил его лицо.

Глава 34

Костермонгер прислонился к бортику ослиной повозки, доверху нагруженной свежей рыбой, еще блестящей и мокрой, только что с рынка, и заявил:

— Чего вы не понимаете, так это что не кажный, кто торгует по улицам, сам будет из костеров.

— Неужели? — округлила глаза Геро, заинтригованная стремлением костермонгеров выделиться из массы уличных торговцев.

— Конечно нет! — нахмурился ее собеседник. То был крупный мужчина по имени Мик Макдугал с мускулистыми руками, красным обветренным лицом и темными волосами под плоским картузом. — Вон голландки, что кружевца плетут, или еврейские ветошники, или продавцы гороховой похлебки да хлеба с маслом, или ложкари, что из дерева режут, — никто из них по-настоящему не костер.

— Так что же отличает «настоящих» костермонгеров?

— Настоящие завсегда продают свежехонький товар, который с утреца закупают на рынках. Фрукты всякие, овощи, рыбу. Иной за прилавком на улице стоит, а другие обходы делают: с лотком, с тележкой или вон с ослиной повозкой. Но ни один костер не станет вам втюхивать ни тесьму, ни шмотки, ни деревянную утварь. Да ни в жисть.

Мик Макдугал презрительно сморщил нос.

— Сколько миль составляет ваш ежедневный обход?

— Ну, обычно-то миль девять или десять.

— И такой длинный путь вы проделываете каждый день?

— Не-а. Иной раз летом мы с Лиз отваливаем из города миль на двадцать пять.

— С Лиз?

Костермонгер с ласковой улыбкой погладил по боку свою длинноухую помощницу.

— Моя Лиз.

Ослица вздернула губу над длинными зубами и громко взревела.

— Вы живете здесь неподалеку? — спросила Геро.

— Да нет же, мы живем возле Фиш-стрит-хилл, мледи. Там селятся почитай все, кто рыбой занимается, потому как до рынка Биллингсгейт рукой подать.

— У вас есть дети?

— Трое: два мальчика и девчурка. Было пятеро, но две малютки померли от лихорадки перед Рождеством.

— Простите.

Мик Макдугал дернул плечом и тяжело сглотнул.

Геро продолжила опрос:

— Вы полагаете, что ваши дети, когда вырастут, тоже станут костермонгерами?

Он провел мясистой ладонью по щетинистому лицу.

— Знамо дело! Мы их уже отправляем продавать орехи, апельсины да кресс-салат. Улицы их быстро научат всему, чего нужно знать. Они у меня хваткие, как терьеры. Понимают паршивцы, что коль не потопаешь, так и не полопаешь, а без выручки ко мне лучше не подходить.

Геро окаменела лицом, стараясь не выдать своей невольной реакции.

— Сколько им лет?

— Дочке восемь, а парнишкам пять и семь.

— Ваша жена тоже торгует?

— Да. Она работает на Флит-стрит. Сейчас продает цветы, какие нараспускались. В июне перейдет на горох с фасолью, а в июле на вишни да клубнику.

Геро вспомнила рассказ Мэтти Робинсон с Сент-Мартин-лейн и испытала искушение спросить, сочетался ли Мик Макдугал законным браком со своей «женой». Но задала другой вопрос:

— Ваш отец тоже был костермонгером?

— Ну да. И его папаша тоже. Если посмотреть, так большая часть настоящих костеров уже родились при деле. Кого мне жаль, так это мастеровых да поденщиков, которые как потеряют работу, так лезут торговать на улицах. Небось думают, что это проще простого, а вот нифига. Им здесь ловить нечего.

— Почему?

— Так у них никакого подходца нету, сами понимаете. Такие идут на улицу со страхом в… — Мик Макдугал хлопнул себя ладонью по груди. — Не умеют ни сторговать товар, ни запродать за хорошую цену. Жалкие мудилы… простите, ваша милость, я хотел сказать, бедняги, они теряют все подчистую. — Он печально покачал головой. — Дундук без толку кладет зубы на полку. Для них жить по-нашенски — все равно что голодать.

Ослица переступила и мотнула головой, звякнув упряжью.

— Мне пора двигать дальше, мледи. Лиз вон застоялась.

— Спасибо, что уделили мне время, — сказала Геро, вручая костермонгеру заработанные шиллинги.

Монеты исчезли в глубоком кармане его куртки.

— Вы взаправду собираетесь про костеров книжку писать?

— Да.

— Зачем?

— Потому что никто никогда не писал.

Мик Макдугал смолчал и просто покачал головой, словно ответ был выше его понимания.

Глава 35

Себастьян вернулся на Брук-Стрит и обнаружил, что Геро все ещё не пришла со своей встречи с костермонгерами, а Клер Бизетт собирает Саймона на прогулку в парке.

— Возьми с собой одного из лакеев, — велел ей Себастьян, его голос прозвучал более резко, чем он хотел.

Клер уставилась на него.

— Лакея?

— Сделай одолжение, Клер.

— Я позову Эдуарда, — произнесла она, все еще слегка хмурясь, и отвернулась, держа на руках закутанного ребенка, глаза которого были широко раскрыты.

Себастьян вошел в библиотеку, налил себе выпить и послал за Жюлем Калхоуном.

— Том говорит, что несколько дней назад ты видел возле дома какого-то ”Кэпа Перевертыша", — сказал он, когда через несколько минут появился слуга. — Расскажи мне о нём.

Калхоун моргнул, но не стал задавать вопросов.

— Странный был парень, и я имею в виду не только одежду. Как будто две стороны его лица принадлежали разным людям, один глаз даже не такого цвета, как другой. Но на самом деле сначала я обратил внимание на его обувь. Он был одет как простой рабочий, но имел пару прекрасных новых сапог, которым позавидовали бы многие кавалеры с Бонд-стрит.

— Когда это было?

— В понедельник, милорд.

— В понедельник? — Ни Себастьян, ни Геро не видели Диггори Флинна до вторника. — Ты уверен?

— Да, милорд. Я заметил этого типа, когда возвращался от Хоббса. Я помню, потому что в тот день рассказывал ему, как нам понравилась ваша новая бобровая шляпа. — Страдальческое выражение омрачило спокойное лицо камердинера. — Та самая шляпа, которую кто-то продырявил той же ночью.

— Что делал этот человек, когда ты его увидел?

— Просто стоял, прислонившись к углу. Но он выглядел так неуместно, что я остановился спросить, не нужно ли ему чего-нибудь.

— И что же?

— Он сказал — нет. Затем оттолкнулся от стены и пошел прочь, насвистывая.

— Если увидишь его снова, дай мне знать. Но будь осторожен. Я думаю, что в этом человеке кроется нечто большее, чем кажется на первый взгляд.

— Да, милорд. — Калхоун отвесил изящный поклон и повернулся, чтобы уйти, но остановился. — Вы все еще интересуетесь капитаном Уайетом, милорд?

— Да, конечно. Сумел что-нибудь разузнать в «Пастушьем приюте»?

— На самом деле гораздо больше, чем ожидал. Прислуга там ужасно любит поболтать о постояльцах.

— А что говорят о капитане Уайете?

— Все сходятся на том, что по большей части он довольно симпатичный парень, хотя иногда бывает угрюмым и резким, когда у него болят раны. Да и характер немного вспыльчивый.

— Да?

— В прошлую субботу вечером капитан пил пиво в общем зале, когда ворвался Стэнли Престон и пригрозил выпороть его.

— Да, Уайет рассказал мне об этом случае.

— А сказал он вам, что угрожал убить этого человека?

— Уайет угрожал убить Стэнли Престона?

— Совершенно верно. Сначала я подумал, что трактирщик, рассказавший мне эту историю, слегка преувеличивает. Но двое других парней подтвердили.

— Что ответил Престона?

— Я так понимаю, он просто сказал: «Ты меня не испугаешь» и ушел.

Себастьян взглянул на часы.

— Думаю, мне нужно еще раз поговорить с нашим доблестным капитаном.

* * *

Себастьян нашел Хью Уайета рядом с манежем школы верховой езды лейб-гвардии. Капитан опирался на верхнюю перекладину забора и следил за полудюжиной новобранцев, отрабатывавших перестроения. В воздухе стоял густой запах седельной кожи и лошадиного пота, мелкая пыль мерцала в лучах весеннего солнца.

— Ну и что вы думаете? — спросил Себастьян, встав рядом с капитаном и не сводя глаз с лошадей и всадников на ринге перед ними.

— Желторотики совсем. Но старательные и способные. Толк будет. — Он взглянул на Себастьяна. — Вы когда-нибудь скучали по армии?

— Иногда.

— Почему вы ушли?

«Потому что понял, что сражаюсь не на стороне добра против зла, — подумал Себастьян, все ещё наблюдая за людьми на ринге. — Потому что мой собственный полковник отправил меня с фальшивыми депешами, а потом предал французам. Потому что я доверял не тем людям, и в результате погибли десятки невинных женщин и детей». Но вслух произнес:

— Я устал убивать людей, которые были очень похожи на меня, за исключением того, что говорили на другом языке и были верны другой стране.

Уайет немного помолчал, его руки крепче сжали верхнюю перекладину, веселые морщинки веером разбежались вокруг глаз, хотя он и не улыбался.

— Не самые приятные мысли.

— Нет.

Капитан прищурился, глядя сквозь пыль.

— Почему вы здесь?

— Я хотел бы знать, почему вы не сказали мне, что когда Стэнли Престон угрожал вам кнутом, вы, в свою очередь, поклялись его убить.

Уайет глубоко и тяжело вздохнул.

— Ведь так и было, не правда ли? — спросил Себастьян.

Капитан кивнул, сжав губы в тонкую линию. Затем бросил на Себастьяна оценивающий, косой взгляд.

— Вы пытаетесь убедить меня, что никогда никому не угрожали убийством? Когда человек говорит в гневе: «Я убью тебя». Или даже: «Клянусь Богом, я убью тебя».

Себастьян подумал о том, сколько раз он клялся отправить на тот свет собственного тестя, но промолчал.

— Не стану отрицать, что хотел прикончить этого ублюдка. Но я не смог бы этого сделать, даже если бы он попытался ударить меня кнутом. Неужели вы не понимаете? Это был отец Энн! Она любила его, смерть Престона ее потрясла. Я бы никогда так с ней не поступил.

Себастьян изучал красивое серьезное лицо молодого человека. Трудно было не полюбить капитана Уайета. Но Сен-Сир знавал и других красивых, на первый взгляд очаровательных мужчин, которые удивительно искусно создавали сильное впечатление открытости и искренности, когда в действительности были совершенно иными.

— Расскажите мне еще раз, что случилось вечером в прошлое воскресенье, — попросил Себастьян.

Уайет пожал плечами.

— Да тут и рассказывать особо нечего. Энн добилась для меня приглашения на музыкальный вечер леди Фанингхэм. Но с ней была мисс Остин, и мы обнаружили, что не можем поговорить с глазу на глаз. Так что в конце концов я ушел.

— Вы хотите сказать, что мисс Престон провела воскресный вечер в обществе Джейн Остин?

— Совершенно верно. Но почему вас это удивляет?

Себастьян покачал головой.

— Для меня это странно. Продолжайте.

— Вот именно, правда. Я ушел около десяти. Но у меня не было настроения возвращаться в гостиницу и пить с ребятами, поэтому пошел прогуляться.

— Куда же?

— В основном вдоль Найтсбриджа. Я просто… гулял.

— Видели кого-нибудь?

— Никого из тех, кого знаю.

— А когда вы вернулись в гостиницу? Кто-нибудь видел вас тогда?

— Нет. Я же сказал, что был не в настроении общаться. Я сразу поднялся к себе в комнату.

— Почему?

Себастьян задал этот вопрос потому, что тот, кто убил Стэнли Престона, наверняка был забрызган кровью. Однако вслух уточнил:

— Вы когда-нибудь встречали пожилого врача по имени Дуглас Стерлинг?

— Тот, которого вчера нашли мертвым? — Уайет покачал головой. — Нет. — Он посмотрел вдаль за казармы в сторону парка. — Ко мне снова приходили констебли и допрашивали. Они думают, что это сделал я, не так ли?

— Боюсь, что да. У вас есть веский мотив, нет алиби и имеется значительная практика отрубания голов людям.

Уайет тихо и печально рассмеялся.

— Они думают, что я какой-то охотник за приданым, как этот Уикхем. Или Уиллоуби.

Имена казались смутно знакомыми, но Себастьян не мог их вспомнить.

— Кто это?

— Персонажи из «Чувства и чувствительности» и «Гордости и предубеждения».

— Только не говорите мне, что тоже читаете любовные романы.

Уайет рассмеялся.

— Только те, что пишет мисс Остин. Они очень талантливы — особенно последний.

Себастьян уставился на него.

— Джейн Остин — автор этой новой книги, которая штурмом захватывает все высшее общество?

Уайет скорчил гримасу.

— Я и забыл, что не должен ничего говорить. Вы ведь никому не скажите, правда?

* * *

Вернувшись на Брук-Стрит, Себастьян застал Геро за столом в библиотеке, где она записывала свои интервью; их маленький сын мирно дремал в колыбели рядом с ней, а черный кот, которого она назвала мистером Дарси, лежал рядом, вытянувшись, как собака.

— Как прошло опрашиваниие? — спросил Сен-Сир, собираясь налить себе бокал вина.

— Содержательно. У этого парня есть осел с повозкой, что ставит его в один ряд с самыми преуспевающими из всех уличных торговцев. — Она отложила перо и откинулась на спинку стула. — Не хочешь ли рассказать мне, почему сегодня утром ты решил послать лакея в парк с Клер и Саймоном?

Себастьян подошел и встал у огня, глядя на спокойное, невинное лицо спящего сына.

— За домом наблюдал человек, похожий на Диггори Флинна. Я не знаю, кто он и чего хочет, но мне было бы лучше, если бы рядом с тобой и Саймоном кто-то был.

Геро спокойно посмотрела на него долгим взглядом.

— Почему ты думаешь, что он представляет для нас угрозу? Не для тебя, а для нас?

Себастьян медленно отхлебнул вина.

— Я все думаю о той истории, которую рассказал мне Джейми Нокс, о контрабандисте, который повздорил с Приссой Маллиган и, придя однажды домой, обнаружил, что его жена пропала, а расчлененные тела детей с умыслом разбросаны по дому.

— Значит, ты снова думаешь, что Флинн работает на Приссу Маллиган?

— Я точно не знаю, на кого он работает. Но не хочу рисковать.

Саймон потянулся и издал тихое бульканье.

Геро долго молча смотрела на Себастьяна, потом вынула ребенка из колыбели и взяла на руки; голубые шерстяные юбки прогулочного платья взметнулись вокруг лодыжек, когда она мягко покачала малыша из стороны в сторону и сказала:

— Ну, добрый вечер, молодой человек.

Саймон заворковал и засмеялся в ответ, и на какое-то время Себастьян погрузился в созерцание.

— Расскажи мне об этом персонаже из "Гордости и предубеждения" — кажется, его зовут Уикхем.

Геро с тихим удивленным смешком взглянула на мужа.

— Джордж Уикхем? Зачем тебе это нужно?

— Потому что все постоянно на него ссылаются, а я только что узнал, что автором книги является мисс Джейн Остин.

— Ты же не серьезно. Кто тебе это сказал?

— Капитан Уайет. В обычной ситуации я бы усомнился в его надежности, но это согласуется с тем, что сказал мне на днях Генри Остин.

Геро подняла Саймона и потерлась носом о носик смеющегося малыша, не сводя с него глаз.

— Джордж Уикхем — офицер милиции, который служит неподалеку от Беннетов, это семья, которая находится в центре истории. Сначала его изображают красивым, обаятельным и превосходным во всех отношениях — за исключением, конечно, прискорбной бедности. Но читатель постепенно начинает понимать, что Уикхем на самом деле хитрый и беспринципный лжец, который без малейших сожалений использует других ради своих целей.

Саймон радостно забулькал, и она переложила ребенка на плечо. Тот уставился на Себастьяна большими золотистыми глазами и заулыбался.

— Ты думаешь, капитан Уайет может оказаться вторым Джорджем Уикхемом?

— Мне сказали, что таковы опасения Джейн Остин. А кто Уиллоуби?

— Я полагаю, ты мог бы назвать его злодеем, что бессердечно играет чувствами и чувствительностью — или, во всяком случае, одним из них. Как и Уикхем, он обаятелен, красив и беден, а еще лжив и невероятно эгоистичен. Хотя я не думаю, что Уиллоуби столь же бессовестен или расчетлив, как Уикхем. Излишне говорить, что ни то, ни другое сравнение не слишком льстит капитану Уайету.

— Нет, что заставляет меня задуматься, почему он их упомянул.

Окончательно проснувшись, Саймон сомкнул кулачок на толстой серебряной цепочке на шее Геро.

— Ой, — сказала она, смеясь и безуспешно пытаясь высвободиться. — У твоего сына потрясающе сильная хватка.

Себастьян отставил бокал с вином.

— Позволь помочь. — Только подойдя поближе, он смог хорошенько рассмотреть замысловатую цепочку и подвеску, примостившуюся в ложбинке у горла жены. — Где ты это взяла? — спросил Себастьян, и его голос прозвучал странно даже для него самого.

— Отец недавно подарил. А почему ты спрашиваешь?

Себастьян осторожно высвободил из пальчиков сына старинное ожерелье.

— Я никогда не видел, чтобы ты его носила.

— Застежка была неисправна. Я только недавно её починила. — Между бровями Геро снова пролегли морщинки. — Что-то не так?

— Нет. Конечно нет. — Он нерешительно протянул руку и коснулся кончиками пальцев гладкого диска из голубого камня с инкрустацией в виде серебряного трискелиона. И на один душераздирающий миг Себастьяну показалось, будто он чувствует знакомый импульс легендарной, необъяснимой силы.

— Ты говорил об этом с мисс Джейн Остин? — спросила Геро.

— Что? О нет. — Он опустил руку и отвернулся, чтобы взять стакан.

— Хочешь, я поговорю с ней? В конце концов, я читала все эти книги.

— Может быть, так будет даже лучше.

Она склонила голову набок, словно услышанное её одновременно озадачило и обеспокоило.

— Себастьян, с тобой всё в порядке?

— Да, конечно, — сказал он и одним долгим обжигающим глотком осушил остатки вина.

Глава 36

Когда Геро прибыла на Слоун-стрит, мисс Джейн Остин сидела в элегантном партерном садике позади дома своего брата, увлеченно совещаясь с пожилым скрюченным садовником, который отчаянно размахивал руками.

— Я вам помешала, — извинилась Геро, когда взволнованная молодая горничная проводила её на террасу. — Прошу прощения.

— Нет, прошу вас, — воскликнула мисс Остин, поспешив вперед, чтобы предложить Геро место за кованым железным столом, расположенным так, чтобы ловить тепло редкого весеннего солнца. На ней была выцветшая шляпка и простое старомодное платье, на румяной щеке виднелось чуть заметное грязное пятно, но это совершенно ее не смущало.

— Дженкинс просто хотел, чтобы я одобрила то, что он хочет посадить в саду. Это, знаете ли, задумка моей кузины Элизы. До Революции она провела много счастливых лет во Франции, и я думаю, что сад напоминает ей о тех днях.

— Какая прелесть, — сказала Геро, раскрывая зонтик от солнца. — А как поживает ваша кузина?

— Боюсь, не очень хорошо. — В темных глазах Джейн Остин на миг промелькнула печаль, которую леди тут же постаралась скрыть.

— Мне очень жаль.

Хозяйка кивнула, её лицо было напряжено от еле сдерживаемых эмоций.

— Она прожила удивительную, полную приключений жизнь — родилась в Индии, потом застала революцию. Всегда была такой энергичной, такой полной жизни. Видеть её в нынешнем состоянии…очень больно.

— Должно быть, это невероятно тяжело для вашего брата.

— Да. Он любил её почти всю свою жизнь. — Джейн осторожно разгладила подол своего выцветшего платья. — Пожалуйста, скажите мне, что вы здесь не потому, что лорд Девлин всё еще считает Генри причастным к смерти Стенли Престона.

По правде говоря, в данный момент Девлин никого не исключал. Но Геро просто поправила наклон своего зонтика и ответила:

— На самом деле Девлин интересуется некоторыми аспектами ваших романов.

— Моих? — Румяные от природы щеки мисс Остин покраснели еще больше. — Кто вам сказал? Мой брат?

— Косвенно, через капитана Уайета.

— Ах.

Она замолчала, потому что в этот момент вернулась молодая горничная с наспех собранным чайным подносом. Изящные, усыпанные розами фарфоровые чашки и тарелки звякнули, когда служанка поставила ношу на стол.

— На протяжении всей истории нас, женщин, бесконечно презирали за мнимую готовность раскрывать то, что по праву должно оставаться тайной. И все же я нахожу, что на самом деле мужчины в той же мере, если не еще более, склонны к нескромности.

Геро рассмеялась.

— Подозреваю, что вы правы. Хотя, по правде говоря, ваши романы вызвали такой интерес в светских кругах — сомневаюсь, что при этом можно долго оставаться в тени.

Эта мысль, по-видимому, не слишком обеспокоила автора, и Геро заподозрила, что выбор анонимной публикации был продиктован не столько желанием остаться неизвестной, сколько осознанием того, что общество осудит незамужнюю дочь викария, которая, похоже, гонится за славой и признанием.

Мисс Остин сняла крышку с чайника.

— Конечно же, лорд Девлин не может считать, что мои романы имеют какое-то отношение к этому убийству.

— Нет, конечно нет. Но Генри Остин говорит, вы думаете, будто капитан Уайет может оказаться еще одним Уикхемом или Уиллоуби, и я предполагаю, это не просто потому, что фамилии всех троих мужчин начинаются с одной и той же буквы.

Мисс Остин сосредоточилась на том, чтобы разливать чай.

— Точнее было бы сказать, я беспокоюсь, что он может оказаться таковым. Вы с ним знакомы?

— Нет.

— Он производит впечатление приятного человека с острым умом и теплым сердцем. Человека силы и принципов.

— Но? — подсказала Геро.

Мисс Остин оторвала взгляд от чашки.

— Кто способен распознать истинные чувства умного человека?

— А он умный?

— Очень.

Геро взяла протянутую ей чашку.

— Он дал вам повод заподозрить его в неискренности?

— По правде говоря, нет.

Мисс Остин сделала глоток чая и посмотрела на залитый солнцем сад во французском стиле.

— Элиза, моя кузина, считает: Энн любит так сильно и долго, что ей следует позволить выйти замуж за капитана, хотя, конечно, их дальнейшее будущее вызывает определенную тревогу. Мы все знаем истории молодых женщин, которые вышли замуж за бедных мужчин по любви, только чтобы затем прожить жизнь, полную сожалений. Бедность бывает так ужасно мучительна.

Геро всмотрелась в спокойное, очень сдержанное лицо хозяйки дома и поймала себя на том, что размышляет о романтическом прошлом этой женщины. Интересно, много ли из собственного жизненного опыта автора попало в её книги?

— И все же она не будет совсем неимущей, — напомнила Геро, тщательно подбирая слова. — Смерть Стэнли Престона означает, что Энн теперь вольна выйти замуж за своего обедневшего молодого капитана и сохранить наследство отца.

Мисс Остин подняла глаза на Геро.

— Я могла бы усомниться в искренности капитана Уайета, но никогда бы не поверила, что он способен…

— На убийство?

— Особенно с такой жестокостью.

— Последние шесть лет он провел на войне. Такой опыт может ожесточить некоторых мужчин.

— Я думаю, даже большинство мужчин, — спокойно ответила мисс Остин.

Геро сделала глоток чая и перевела взгляд туда, где старый садовник Дженкинс ковырял вилами землю в одном из цветников.

— Насколько я понимаю, мисс Престон присутствовала на музыкальном вечере леди Фанингхэм в вашем обществе.

— Да, это так. Моя кузина надеялась, что сможет поехать с ней, но, боюсь, Элиза теперь редко выходит из своей комнаты.

— Вы знали, что там будет капитан Уайет?

Мисс Остин вздохнула.

— Нет. Хотя, оглядываясь назад, я понимаю, что Энн, очевидно, об этом знала. Ни один простой музыкальный вечер не мог бы вызвать у неё такого волнения и предвкушения, какое она выказывала. К сожалению, во время антракта они поговорили, и Уайет почти сразу же ушел.

— Они поссорились?

— Да, хотя не могу сказать вам о причине разногласий. Энн отказалась обсуждать это, а у меня не было желания на нее давить. Мы сами вскоре уехали. Она сослалась на сильную головную боль и захотела домой.

— Значит, она была дома до десяти? — «За добрых полчаса до убийства её отца», — подумала Геро, хотя вслух этого не сказала.

— Да.

— Интересно. Я не думаю, что всё было так просто.

На лице мисс Остин появилось смутное беспокойство. Но она только взяла с подноса тарелку с печеньем и протянула её Геро.

— Пожалуйста, попробуйте.

— Спасибо.

— Какое у вас интересное ожерелье. — Мисс Остин ловко перешла к более безопасной теме разговора и поставила тарелку между ними. — Оно выглядит весьма древним.

Геро коснулась кончиками пальцев голубого камня и серебряного трискелиона на шее.

— Думаю, так и есть. Хотя, должна признаться, я не знаю его истории.

— Однажды я видела нечто подобное, когда навещала друзей неподалеку от Ладлоу. Как-то вечером нас пригласили отобедать в Норткотт-Эбби, и леди Ситон показала нам портретную галерею. На картине была изображена женщина в почти таком же ожерелье. Я запомнила его, потому что мое воображение захватила связанная с ним семейная легенда. Согласно ей ожерелье обладало способностью выбирать своего следующего владельца, становясь теплым от прикосновения этого человека. Кажется, прапрабабушка лорда Ситона была внебрачной дочерью Якова II[44], и это был его подарок в день её свадьбы.

Геро вдруг остро ощутила, что кулон лежит у нее на шее, теплый, и вспомнила, что на его обратной стороне изображены инициалы «А. С. и Дж. С.».

— Произошла какая-то трагедия, — продолжила мисс Остин. — Хотя, должна признаться, я не помню всех подробностей. По-моему, прабабушка вышла замуж за шотландского лорда, который жестоко обошёлся с ней после того, как её отец, король, лишился трона. В художественной литературе мы можем подчинить реальность своей воле и сделать всех богатых людей такими достойными и красивыми, какими только пожелаем. Но жизнь, к сожалению, гораздо менее справедлива. Богатые мужчины часто бывают глупыми, невыносимо скучными или того хуже, в то время как слишком много достойных мужчин с добрым сердцем имеют всё, чтобы быть радушно принятыми в обществе, кроме финансовой независимости.

— Итак, кто же такой капитан Уайет — особенно жестокая версия Джорджа Уикхема или прискорбно обедневший мистер Дарси?

Встревоженный взгляд мисс Остин встретился со взглядом Геро.

— Хотела бы я сама знать ответ.

* * *

Геро сидела на ступенях библиотечной лестницы, держа в руках раскрытый справочник Дебретта[45], когда в комнату вошел Девлин.

— Что ты делаешь? — спросил он.

— Пытаюсь найти имя шотландского лорда, который женился на одной из внебрачных дочерей Якова II, — ответила Геро, продолжая листать страницы.

— Но зачем?

— Сегодня днем я виделась с мисс Остин.

— И что же?

— Ты был прав; она действительно беспокоится, что капитан Уайет может оказаться не таким любезным и открытым, каким старается казаться. Она также рассказала мне, что мисс Престон и капитан поссорились в середине музыкального вечера леди Фанингхэм, после чего Энн сослалась на головную боль и ушла домой. До десяти.

Она подняла глаза. Девлин нахмурился, затем сказал:

— Мне это не нравится.

— Я и не думала, что тебе понравится.

Он кивнул на книгу в её руках.

— Какое отношение имеет к этому внебрачная дочь Якова II?

— Мисс Остин заинтересовало моё ожерелье. Она сказала, что оно напоминает ей украшение, которое она однажды видела на портрете женщины, считавшейся дочерью Якова Стюарта от одной из его любовниц. Что весьма интересно, потому что на обратной стороне кулона находятся два переплетенных инициала.

— А. С. и Дж. С.

Геро уставилась на него.

— Откуда ты знаешь?

Себастьян отвернулся и пошел туда, где у камина согревался бренди. Геро увидела, как напряглись плечи мужа, услышала его натянутый голос.

— Ожерелье когда-то принадлежало моей матери, — сказал он, вынимая пробку из графина. — Она была в нем, когда пропала в море тем летом, когда мне было одиннадцать лет.

Геро почувствовала, как внутри у неё разливается зияющая боль — боль, что она всегда испытывала, думая о потерях, понесенных мальчиком, которым когда-то был её муж. В одно жаркое памятное лето он потерял и старшего брата Сесила, и мать.

Над камином в гостиной висел портрет Софи, графини Гендон, и Геро часто ловила себя на том, что разглядывает его. Графиня была красивой женщиной, с волосами цвета золотых гиней, изящно очерченным лицом и ясными глазами, искрящимися умом, юмором и дикой жаждой, словно она тосковала по чему-то, чего не хватало в её жизни. И вот однажды солнечным августовским днем Софи отплыла из Брайтона на яхте подруги, чтобы совершить небольшую увеселительную прогулку, и так и не вернулась.

Пропали в море, говорили они всему миру, говорили Себастьяну, хотя он и отказывался в это верить. День за днем мальчик стоял на скалах, глядя на волны, ожидая её возвращения, убежденный, что его мать не могла умереть. Что если бы она умерла, то он бы это почувствовал. Со временем Девлин смирился с общепринятой версией, но, повзрослев, понял, что всё это было ложью. Софи просто оставила графа — человека, которого он ошибочно считал своим отцом.

Оставила и его самого.

Себастьян поделился с Геро многими из своих самых тёмных, самых болезненных секретов. Но правду о его матери, о том, что она всё ещё жива, Геро узнала только от Джарвиса. И никогда не упоминала об этом.

Геро посмотрела, как муж плеснул бренди в свой бокал, и тихо спросила:

— Но ведь на самом деле она не потерялась в море, правда, Девлин?

Он посмотрел на нее через плечо, забыв о графине, который держал в руке, его лицо застыло от сдерживаемых чувств.

— Тебе Джарвис сказал?

— Да.

— А сказал еще, что она сбежала в Венецию со своим последним любовником — красивым молодым поэтом, на добрых десять лет моложе её?

— Нет. — Геро отложила книгу и спустилась с лестницы, не сводя глаз с лица мужа. — Откуда у моего отца это ожерелье?

— Она снова появилось два года назад, на шее мертвой Джиневры Англесси.

— Но… — Она покачала головой, ничего не понимая. Себастьян раскрыл убийство Джиневры, как и многие другие. Но это было до того, как жизнь Геро стала неразрывно связана с его жизнью.

— Где она его взяла?

— Кажется, моя мать подарила ей его много лет назад, когда они ненадолго встретились на юге Франции после Амьенского мира. Джиневра была тогда еще ребёнком. — Девлин вставил пробку в графин и отставил его в сторону. — Моя мать была любовницей французского генерала.

Геро изучала его напряженное лицо.

— Ты не знаешь, где она сейчас? Я имею в виду леди Гендон.

Он покачал головой.

— Я нанял людей для её поиска, но во время войны это достаточно сложно.

«Почему», — хотела спросить Геро. — «Почему ты так отчаянно пытаешься найти мать, которая уплыла и бросила тебя, когда ты был так юн? Оставила тебя с человеком, который, как она знала, не был твоим отцом?»

Но затем поняла, что знает ответ: её муж искал красивую, смеющуюся графиню, потому что все еще любил её, несмотря на отчаяние, гнев и боль предательства. И потому, что хотел спросить свою мать, кто же из многочисленных неназванных любовников был отцом человека, ныне известного миру как виконт Девлин.

— Я все ещё не понимаю, откуда это ожерелье взялось у Джарвиса, — сказала Геро.

— Я отдал. У меня не было никакого желания снова его видеть.

Она расстегнула застежку украшения и протянула его Девлину.

— Прости, что надела его. Я не знала.

Он не сделал ни малейшей попытки забрать ожерелье.

— Портрет, о котором тебе рассказывала Джейн Остин — она не упоминала, где его видела?

— В местечке под названием Норткотт-Эбби, недалеко от Ладлоу.

— Ладлоу?

— Да. Почему ты удивляешься? — спросила Геро. И тут же поняла, почему: Джейми Нокс, владелец таверны на Бишопсгейт, который был настолько похож на Девлина, что мог сойти за его брата, был родом из Ладлоу.

Девлин просто покачал головой, явно не желая облекать свои мысли в слова. Но когда Геро положила ожерелье на стол рядом с ним, взял его.

Глава 37

Джейми Нокс, раздевшись до рубашки, рубил дрова в окружённом древними стенами дворе позади «Черного дьявола», когда к нему подошел Себастьян.

Хозяин взглянул на гостя, но продолжил заниматься своим делом; мышцы спины вздулись и напряглись под полотняной рубашкой, когда он взмахнул топором.

— Все еще ищете своего убийцу?

— Да. Но я здесь не для этого.

— А для чего?

Себастьян поднял серебряное ожерелье с голубым камнем так, что кулон закачался на цепочке.

— Вы когда-нибудь раньше это видели?

Нокс остановился, вытер рукой вспотевший лоб, затем протянул ладонь и взял украшение, его желтые глаза сузились.

— Вроде нет. А что?

— Мне сказали, его можно увидеть на картине семнадцатого века, что висит в портретной галерее Норткотт-Эбби, недалеко от Ладлоу.

Нокс тихо хмыкнул.

— И вы думаете, что раз я из Шропшира, то мог видеть эту картину? Это шикарное место, Норткотт-Эбби. Как я слышал, лорд и леди Ситон более чем разборчивы в вопросе, кого приглашать в дом. Или вы подозреваете, что в какой-то момент своей долгой и разнообразной карьеры я спёр эту штуковину?

— Вообще-то, кулон когда-то принадлежал моей матери. Его подарила ей старая валлийка еще до моего рождения.

Нокс потянулся за кувшином эля, примостившимся на ближайшей каменной стене, и сделал большой глоток. Потом постоял немного, уперев руки в бока, тяжело дыша после работы и задумчиво глядя на Себастьяна.

— Вы когда-нибудь бывали в Шропшире?

Себастьян покачал головой.

— Нет, с тех пор как был совсем маленьким.

— У вас там есть знакомые?

— Насколько мне известно, нет.

Поднялся легкий ветерок, наполненный шелестом опавших листьев по древней мостовой и шепотом вопросов, которые никто никогда не задавал.

Нокс снова вытер рукавом лоб.

— В шестнадцать мне не терпелось оттуда сбежать. Взял королевский шиллинг[46] и отправился смотреть мир. Думал, что никогда не захочу туда возвращаться. Но в последнее время ловлю себя на мысли, что Шропшир не такое уж плохое место, чтобы растить детей.

— Вы всё ещё можете вернуться. В Шропшире тоже есть пабы.

Зубы Нокса блеснули в улыбке, когда он вновь поднял свой топор.

— Так многие поступают.

Однажды хозяин таверны рассказал Себастьяну, что его мать, юная барменша, назвала троих мужчин в качестве возможного отца своего ребенка: конюха-цыгана, английского лорда и валлийского кавалерийского офицера. Но она умерла прежде, чем смогла сказать кому-либо, на кого же из троих похож мальчик.

Для Себастьяна желание узнать правду о таинственном человеке, который мог породить их обоих, правду об общей крови, которая, по всей вероятности, текла в их жилах, было подобно открытой гноящейся ране. Мальчиком он рос с двумя братьями, точнее, с двумя сводными братьями, сыновьями графа Гендона и его ветреной графини. Оба были давно мертвы. Теперь Себастьян глядел на Джейми Нокса и думал, не смотрит ли на еще одного брата, третьего сводного, о существовании которого и не подозревал. Девлин знал, что именно поэтому все время возвращается сюда. Истинная причина, по которой двое мужчин продолжали кружить друг вокруг друга, заключалась в том, что Джейми Нокс был так же озадачен и заинтригован, как и Себастьян.

— Вчера вечером я услышал интересную историю, — сказал Нокс, возвращаясь к своей работе и глубоко вонзая лезвие топора в новое полено.

Себастьян смотрел, как он высвобождает топор и снова замахивается.

— О чём?

— Кажется, около месяца назад ваш Стэнли Престон купил у Приссы Маллиган средневековый реликварий. Заплатил кругленькую сумму, но на прошлой неделе обнаружил, что он поддельный. И что Присса это знала.

— И что же он сделал?

— Бросился в Хаундсдитч и потребовал свои деньги назад. Даже пригрозил выдать Приссу властям.

— Когда это было?

— В прошлую субботу.

— За день до того, как его убили?

— Совершенно верно.

— Насколько надежен ваш источник?

Нокс остановился и посмотрел на Себастьяна через плечо; его худое лицо было скользким от пота, а выражение — непроницаемым.

— Весьма надежен.

— И что Присса Маллиган ответила на угрозу Престона?

— Поклялась, что если он хотя бы подумает обратиться к властям, то она пошлет своих парней задушить Престона его же собственными кишками и скормить собакам то, что от него останется.

— Красочно, — заметил Себастьян.

Нокс глубоко вогнал топорище в колоду и выпрямился.

— Она способна на такое и даже на большее.

* * *

Присса Маллиган как раз заводила ключом механического соловья, когда Себастьян толкнул потрепанную дверь и вошел в её магазин.

Несмотря на яркий полдень, внутри было сумрачно, маленькие стекла передних окон покрывал толстый слой накопившейся грязи, паутины и сотен погребенных в ней мертвых насекомых. Вместо того чтобы поднять глаза, Присса просто продолжила крутить позолоченную, инкрустированную драгоценными камнями игрушку, и Девлин понял: хозяйка держит на улице дозорных и поэтому знала, кто идет.

— Опять вернулся, да? — спросила Присса, кладя безделушку на прилавок. Соловей мелодично запел, его изящные позолоченные крылья медленно двигались вверх и вниз, крошечный клюв открывался и закрывался, а украшенный драгоценными камнями ошейник сверкал огнем.

— Интересная вещица, — заметил Себастьян, наблюдая за игрушкой.

— Поистине. А камешки — настоящие рубины и сапфиры, никаких подделок.

— Ну конечно, — хмыкнул Себастьян.

Вместо того чтобы обидеться, она громко рассмеялась, и маленькие глазки-бусинки практически исчезли на её толстом лице.

Девлин кивнул на механическую птицу, стоявшую между ними.

— Откуда он взялся?

— Из Персии. Или, может быть, из Китая. Разве это имеет значение? Он поет так же сладко и радостно, как ангел господень.

Чистые звуки стали умолкать, ключ, хитро спрятанный в хвостовых перьях птицы, поворачивался все медленнее и медленнее, крылья, казалось, становились все тяжелее с каждым взмахом.

— Я обнаружил, что вы были со мной не совсем откровенны.

Она бросила на него взгляд оскорбленной невинности.

— Да неужто?

— В прошлую субботу Стэнли Престон ворвался в магазин и обвинил вас в обмане. При этом угрожал сдать властям на расправу, а вы, в свою очередь, пообещали задушить его собственными кишками и скормить то, что от него останется, собакам.

— Неправда. Не знаю, с кем ты там болтал, но я сказала, что задушу его собственными кишками и скормлю собакам только внутренности.

Себастьян изучал её широкое, всё ещё улыбающееся лицо.

— И всё же вы утверждали, будто не видели этого человека больше месяца.

Она пожала плечами.

— Видать, забыла.

— Забыли?

— У меня память ужасная, правда.

— Вы, конечно, понимаете, что угроза выдать вас властям дает мощный мотив для убийства?

— Может быть… каб я думала, что он говорит серьезно. Только Престон бы этого ни в жисть не сделал.

— Вы так уверены?

— Конечно уверена. В нашем деле завсегда обдурят друг друга при первой же возможности. И покупатели не лучше продавцов. Думаешь, Престона волновало, краденые вещи он берет или нет? Этот проходимец не мог разоблачить меня, не разоблачив самого себя.

— Он мог заявить, будто не знает о происхождении вашего товара.

— Конечно мог. Но и б могла, так ведь? — Присса ткнула коротким толстым пальцем в его сторону. — Если бы его вздернули на собственных кишках и кастрировали, то ты мог бы повесить это на меня. Но он не так помер, так что убирайся из моего магазина.

Себастьян кивнул на притихшую птицу на прилавке.

— Сколько стоит этот соловей?

Присса схватила игрушку и прижала к своей массивной груди, словно величайшую драгоценность.

— Не продается. Он не для тебя.

Себастьян задержал пристальный взгляд на её лице.

— Вы когда-нибудь имели дело с кем-либо из Виндзорского замка?

Её неожиданно спокойная улыбка не выдала ни единого намека на узнавание или тревогу.

— Я же сказала, что имею дело с человеческими головами, только если они позолочены и усыпаны драгоценностями.

— Что-то не припомню, чтобы я говорил о голове, — сказал Себастьян и вышел из магазина.

* * *

Солнце уже клонилось к закату, когда Себастьян присоединился к Гибсону, чтобы выпить пинту пива в старинной деревянной таверне рядом с Тауэром. Глаза ирландца ввалились, под ними залегли тени, а лицо приобрело явно зеленоватый оттенок.

— Ты думаешь, это была ловушка? — спросил Гибсон, обхватив дрожащими руками кружку.

— Что Присса Маллиган использовала голову короля как наживку, чтобы заманить Престона на Кровавый мост, а потом убить его? — Себастьян откинулся на потертую высокую спинку старомодного кресла. — Да, думаю, это весьма вероятно.

Гибсон допил остатки эля и отставил пустую кружку.

— Откуда ты знаешь, что твой неизвестный вор сам не убийца? Может быть, он решил убить Престона, украсть все деньги, которые тот принес, а затем продать голову Приссе Маллиган.

— Это тоже возможно.

— Но ты так не думаешь?

— Зачем простому вору понадобилось отрубать Престону голову и устанавливать её на мосту?

— А почему простой вор не может быть чуточку сумасшедшим?

— Воистину. — Себастьян подозвал официантку, чтобы та принесла еще две пинты. — Есть и третья версия.

— Какая?

— Престон мог прийти на мост для встречи с тем, кто украл королевские реликвии. Только вот за ним последовал кто-то другой и убил его.

— Кто-то вроде Уайета или Олифанта?

— Или даже Генри Остин. В конце концов, у нас есть только его рассказ относительно природы их ссоры.

Гибсон хмыкнул.

— Я только не понимаю, как сюда вписывается этот старый врач, Стерлинг. Его-то зачем убивать?

— Я думаю, он выяснил, кто убил Престона, или, по крайней мере, имел соображения на этот счёт. — Себастьян нахмурился. — Хотя всегда может быть ещё одно звено, которое я полностью упускаю.

Гибсон провел дрожащей рукой по бледному влажному лицу.

— Алекси говорит, что она дала тебе результаты вскрытия Стерлинга.

— Да, так и есть. — Себастьян изучал глаза своего друга — налитые кровью, с тяжелыми, опухшими веками. — У тебя была возможность взглянуть на тело?

Гибсон покачал головой и отвел взгляд.

— Как твоя нога? — мягко спросил Себастьян.

— Лучше.

Себастьян молчал, но Гибсон, казалось, угадал направление его мыслей, потому что сказал:

— Это безумие, если ты думаешь, будто можно избавиться от фантомных болей в отсутствующей ноге только с помощью коробки и зеркал.

— Мы мало что понимаем о разуме или о том, как он работает, не так ли? Мадам Соваж, кажется, думает, что это может подействовать. Так почему бы не попробовать? Что ты теряешь? — «Кроме боли и опиумной зависимости, которая тебя прикончит», — подумал Себастьян, хоть и не сказал этого вслух.

Гибсон стиснул зубы и покачал головой. Девлин понял, что отказ связан с гордостью, боязнью показаться глупым или слабым, а также с массой других эмоций, о которых Себастьян даже не догадывался, да, пожалуй, и сам Гибсон не имел никакого желания их исследовать.

Хирург подождал, пока пышногрудая молодая барменша поставит на стол две новые кружки, а затем спросил:

— Так где же теперь эта голова короля, как думаешь?

— Полагаю, это зависит от того, являются ли вор и убийца одним и тем же лицом. Но если вор не убийца, то боюсь, ему грозит опасность, и я подозреваю, что он это знает.

Гибсон уставился на Себастьяна.

— Как ты понял?

— Одно из двух: либо убийца использовал голову короля, чтобы заманить Престона на Кровавый мост, и в таком случае вор знает, кто виновен — либо вор не имеет никакого отношения к убийству, но был на мосту и что-то видел.

— Почему ты думаешь, будто он что-то видел?

— Потому что кто-то — либо вор, либо убийца, либо сам Престон — уронил у ручья эту свинцовую полосу с надписью. Если вор, то он, вероятно, слишком испугался или боялся быть замеченным, чтобы тратить время на поиски в темноте. Иначе зачем оставлять что-то столь ценное, особенно то, что может связать тебя с убийством?

Гибсон наклонился вперед.

— Может, именно поэтому Стерлинга и убрали. В конце концов, он был врачом. Большинство из них больше заинтересованы в питье мочи и раздаче зелий, чем в изучении анатомии, но некоторые и ею занимаются. Вдруг у него имелись связи с работающими в Виндзоре похитителями трупов, и он выяснил, кто был вашим вором.

Себастьян замер, не донеся кружку до рта.

— Ты кого-нибудь из них знаешь?

Гибсон покачал головой.

— Похитители работают только на своей территории, а парни, с которыми я имею дело, обычно промышляют на городских кладбищах или в Мейфэре. Но держу пари, что причётник, с которым ты говорил, мог бы назвать их имена. Возможно, ему никогда не удавалось поймать их с поличным, но он знает, кто они такие, можешь на это рассчитывать.

— На самом деле Туп изо всех сил старался убедить меня, что практически любой человек в Виндзоре мог проникнуть в склеп, и подозреваю, декана бы такая весть ошеломила.

Гибсон хмыкнул.

— Похоже, этот причётник общается с ними сам. Видит Бог, он не первый.

Себастьян попытался представить себе, как зубастый Роуан Туп тайком оставляет незапертыми смазанные маслом ворота в ожидании тайных ночных визитов похитителей тел — или предлагает на продажу предметы, извлеченные из склепов, находящихся под его опекой.

И обнаружил, что ему нетрудно вообразить оба сценария.

Глава 38

Воскресенье, 28 Марта

Приехав на следующее утро в Виндзорский замок, Себастьян увидел, что перед ступенями часовни расхаживает взад-вперед преподобный Эдвард Легг. Его полные щеки пылали от раздражения. Утро выдалось прохладным и сырым, с легким туманом, который стелился по нижнему двору и висел на полумертвых деревьях возле клуатра[47].

— Я не знаю, куда подевался этот дурак, — огрызнулся декан, когда Себастьян представился и спросил причётника. — Он не пришел на утреннюю службу. У меня встреча с канониками меньше чем через десять минут. И он должен быть там! Похороны принцессы Августы состоятся в эту среду.

Себастьян изучал пухлое сосредоточенное лицо Легга.

— Вы послали кого-нибудь к нему домой?

— Конечно, послал, — ответил декан. — Вы меня за идиота принимаете? Его жена утверждает, что он ушел на прогулку и больше не вернулся.

— Когда ушел?

— Откуда мне знать?

Себастьян перевел взгляд на охранника, что рысцой бежал к ним через двор. Легг обернулся, проследив за взглядом Девлина.

Охранник был молод, свеж лицом, но дышал тяжело, и ему пришлось сделать паузу, прежде чем сообщить:

— Он мертв, преподобный.

Легг уставился на него.

— Туп? Ты хочешь сказать, что Туп мертв?

— Да, сэр. — Молодой стражник замолчал и с трудом сглотнул. — Его нашли на острове Ромни. В реке.

— И что сделал этот дурак? Упал и утонул?

— Не думаю, сэр. У него вся голова разбита.

* * *

Длинный узкий участок лесистой земли посреди Темзы, именуемый островом Ромни, лежал прямо под старым деревянным мостом, соединявшим Виндзор с городом Итоном на северном берегу. В то утро щербатый кудрявый мальчишка лет двенадцати приплыл на своем ялике из Итона на остров и только забросил удочку, как заметил черную ткань сутаны причётника, плавающую среди обнаженных корней ивы у берега реки.

К тому времени, как Себастьян добрался до острова, констебль и сторож соседнего шлюза уже вытащили промокшее тело на каменистый берег. Причётник лежал на животе, его окоченевшие руки были раскинуты в стороны, а голова вывернута так, что один остекленевший глаз, казалось, в ужасе уставился на Себастьяна, когда тот присел на корточки рядом с телом. Судя по всему, причётник был мертв уже добрых восемь — десять часов, хотя Себастьян никак не мог вспомнить, ускоряет холодная вода процесс разложения или замедляет его.

Он поднял глаза на констебля.

— Вы не знаете, когда его видели в последний раз?

Констебль, мускулистый мужчина средних лет с густой утренней щетиной на смуглом подбородке, провел тыльной стороной ладони по носу и шмыгнул.

— Его жена говорит, что Туп вчера вечером около половины девятого вывел собаку на прогулку. Он довольно долго отсутствовал, прежде чем до неё дошло, что муж не вернулся. У неё в гостях была сестра, проболтали весь вечер. Только когда собака залаяла у двери, дамочка заподозрила неладное.

— Насколько велика эта собака?

Констебль посмотрел на Себастьяна так, словно именно такого идиотского вопроса и ждал от чертова лондонского лорда, с которым им велели сотрудничать.

— Маленькая серая животина размером с кошку. А что?

Если констебль не мог понять, какое значение имеет размер собаки, то у Себастьяна не было времени ему это объяснять. Потом он сообразил, что констебль и не думает об убийстве.

— Вчера вечером, как смеркаться стало, поднялся сильный туман, — сказал констебль. — Видимо, причётник повел свою собаку вдоль реки, поскользнулся, ударился обо что-то головой, упал в реку и утонул.

— Это, конечно, вероятно, — кивнул Себастьян, изучая уродливую рану на голове причётника.

Вода смыла все следы, хотя рана, несомненно, сильно кровоточила, и теперь он мог разглядеть раздробленную кость посреди разорванной плоти.

— Тогда нетрудно будет найти место, где он разбился, кровь должна забрызгать всю землю, где бы это ни случилось.

— Полагаю, что так, милорд. Но какое это имеет значение?

— Боюсь, очень велика вероятность, что вашему причётнику помогли свалиться в реку.

Констебль покачал головой.

— Я ничего не понимаю. Кто помог?

Себастьян вскочил на ноги.

— Тот, кто его убил.

* * *

Желание Себастьяна отправить мертвого причётника на вскрытие к Полу Гибсону встретило предсказуемое сопротивление Эдварда Легга.

— Отправить тело на вскрытие? — воскликнул декан с возмущенным писком. — Везти его в Лондон? Когда этот дурак просто свалился в реку? Какая бессовестная трата средств.

Себастьян спокойно ответил:

— Я не думаю, что мы имеем дело с несчастным случаем.

— Вы же не серьезно? Кому нужно убивать простого церковного служителя? Нет-нет, я не могу этого разрешить. Даже если бы вскрытие было необходимо, в Виндзоре предостаточно компетентных врачей, которые более чем способны выполнить эту задачу.

Себастьян уставился на затянутый туманом двор и произнес волшебные слова “Джарвис” и “голова короля Карла".

Декан закрыл рот, его лицо приняло болезненно-серый оттенок, и он поспешно удалился, чтобы без дальнейших споров распорядиться о необходимых приготовлениях.

* * *

Жилище причётника располагалось к западу от часовни в той части замка, которая называлась Подковой . Причудливый старый дом на деревянном каркасе, заполненном кирпичом, был построен в пятнадцатом веке, отличался изящными наличниками окон и вторым этажом, выступающим над первым.

Себастьян нашел вдову Роуана Тупа в маленькой, но удивительно красивой гостиной в окружении стайки женщин с мрачными лицами, которые уставились на гостя так, словно он был вороной, приземлившейся посреди стаи печальных голубей. Девлин не удивился бы, если бы убитая горем вдова просто спрятала лицо в недрах черного льняного платка и использовала свое горе как повод не разговаривать с гостем. Вместо этого она извинилась перед взволнованными дамами и вышла вместе с Себастьяном через низкую дверь в соседнюю столовую.

— Я знаю, у них добрые намерения, — сказала вдова, со вздохом облегчения закрывая дверь в гостиную. — Просто иногда сочувствие может быть более гнетущим, чем горе.

В данном случае так оно и есть, подумал Себастьян, изучая ее спокойное лицо и явно сухие глаза. Либо ей все равно, либо вдова Тупа чрезвычайно успешно скрывает свои чувства.

Это была поразительно некрасивая женщина, высокая и худая, как и её покойный муж. Но более благородного происхождения: не теряя времени она сообщила Себастьяну, что является дочерью одного из бывших каноников часовни святого Георгия. Вдобавок Девлин заподозрил, что вдова куда образованнее и умнее своего супруга. И все же нетрудно было понять, как она оказалась замужем за простым причётником. Невзирая на ум и воспитание, бедняжка отличалась крайне неудачным лицом с маленьким приплюснутым носом, без подбородка и с плохими зубами.

Она пристально посмотрела на Себастьяна.

— Вы здесь из-за смерти моего мужа?

— Да. Извините.

Она кивнула.

— Роуан говорил, что вы расспрашивали о пропавших реликвиях.

— Не могли бы вы сказать, оставался ли он дома весь вечер прошлого воскресенья? Или куда-то выходил?

Вопрос, казалось, не удивил её, хотя вдова отвела взгляд.

— Он выходил.

— Достаточно надолго, чтобы добраться до Лондона и обратно?

Она молча кивнула и принялась возиться с дорогой на вид серебряной чашей, стоявшей на буфете. Как и гостиная, столовая была небольшой, но изысканно обставленной, со шкафом, полным тонкого французского фарфора, и позолоченными канделябрами, с которых ниспадали каскады ограненного хрусталя. Некоторые предметы, несомненно, достались вдове в наследство от матери, жены каноника. Но не все.

— Вы не знаете, куда он ходил? — спросил Себастьян. — Или зачем?

— Нет.

Почему-то Девлин не мог заставить себя прямо спросить эту недавно овдовевшую женщину, имела ли она представление, что её муж был грабителем могил.

— Ваш муж когда-нибудь упоминал женщину по имени Присса Маллиган? Она владеет магазином подержанных вещей в Хаундсдиче.

— Нет, не припоминаю. Но Роуан знал, что я не интересуюсь… некоторыми вещами, которые он делал.

«Как удобно», — подумал Себастьян. Вслух же спросил:

— Как он выглядел, когда вернулся домой в воскресенье вечером?

— По правде говоря? Я никогда не видела его в таком состоянии.

— В каком же?

— Он был испуганным. Да, именно так, испуганным. На самом деле, даже в ужасе.

— Отчего же? Вы знаете?

— Нет, мне очень жаль. Он сказал, что не хочет об этом говорить, и пошел спать.

— У него с собой что-нибудь было, когда он вернулся?

— Нет. — Вопрос явно озадачил ее. — Что вы имеете в виду?

Себастьян только покачал головой.

— А как насчет прошлой ночи? Был ли он напуган, когда выводил собаку на прогулку?

— Нет, не думаю. Они занимались подготовкой похорон принцессы Августы, а муж всегда наслаждался королевскими мероприятиями в часовне.

— Вы можете вспомнить кого-нибудь, кто мог желать зла вашему супругу?

Её глаза расширились.

— Нет, но… Я думала… они сказали, что он просто упал в реку?

— Возможно. А может, и нет. Ваш муж никогда не рассказывал, что произошло в воскресенье вечером? С кем он собирается встретиться и зачем?

— Нет.

Себастьян изучал некрасивое лицо вдовы, изящный золотой медальон, примостившийся у нее на шее, прекрасное муслиновое платье, которое ее муж, несомненно, купил на деньги, вырученные от делишек с похитителями трупов или продажи безделушек, украденных у мертвых.

Она не была дурой. Девлин не сомневался, что супруга Тупа уже давно догадалась, откуда берутся дополнительные средства на прекрасный фарфор, модные платья, дорогие ковры на полу. Но просто приняла всё это как должное, номинально оставаясь в неведении относительно поступков, которые сделали возможной такую жизнь. И в первый раз Себастьян почувствовал почти жалость к Тупу, женившемуся на этой невзрачной, благородной, несчастной женщине, которая не испытывала к мужу ничего, кроме презрения, как бы он ни старался ей угодить.

Девлин недоумевал, почему вдова согласилась поговорить с ним, когда ей, в сущности, нечего было ему сказать. Затем увидел, как по ее лицу пробежала судорога, когда она перевела взгляд на закрытую дверь в гостиную. Женщины, которые пришли «утешить», жены и дочери каноников церкви Святого Георгия, все еще принадлежали к миру, из которого она была изгнана. И Себастьян не сомневался, что гостьи умело напоминали хозяйке о её незавидном положении. Он спросил:

— Куда вы теперь пойдёте? — Ведь этот дом отдадут новому причётнику церкви Святого Георгия, кем бы он ни был.

— У моей овдовевшей сестры есть коттедж в Итоне. Я буду жить с ней.

Из коридора, ведущего на кухню, выбежала жесткошёрстная серая собачка, и вдова нагнулась, чтобы подхватить её на руки.

— Примите мои соболезнования, — сказал Девлин и поклонился. — Если вспомните что-нибудь — любую мелочь, которая могла бы помочь разобраться в том, что случилось с вашим мужем, вы дадите мне знать?

— Да, конечно, — сказала вдова.

Но Себастьян знал, что она этого не сделает.

Для неё смерть Роуана Тупа означала лишь то, что теперь бедняжка всецело сама ответственна за свое существование в мире, который вовсе не был добр к не очень красивым, благородно воспитанным, обедневшим женщинам.

Глава 39

Вернувшись на Брук-Стрит, Себастьян застал на пороге своего дома сэра Генри Лавджоя.

— Сэр Генри, — приветствовал его Себастьян, передавая Тому поводья и спрыгивая с высокого сиденья экипажа. — Рад, что поймал вас. Пожалуйста, входите.

Он прошел в гостиную, распорядился подать чай для Лавджоя, налил себе бренди и рассказал магистрату о результатах своей поездки в Виндзор.

— Милостивые небеса, — воскликнул тот, выслушав обстоятельства смерти Тупа. — А вы не думаете, что причётник просто упал в реку и утонул?

— Это было бы поразительное совпадение. Но мы узнаем больше, когда его осмотрит Гибсон.

Лавджой некоторое время молча потягивал чай.

— Если это убийство, то почему убийца не отрезал Тупу голову, как сделал с остальными?

— Пока я не могу на это ответить. — Себастьян сжал бокал с бренди в ладони и подошел к огню. — Вы пришли ко мне с какой-то определенной целью?

— Да. Может быть, это и неважно, но вы помните, что Стэнли Престон уезжал куда-то в наемном экипаже в тот день, когда его убили? Ну, мы наконец-то нашли кучера, который был замешан в этом деле.

— И что же?

— Кучер прекрасно помнит эту поездку, потому что она показалась ему довольно странной. — Лавджой отставил чашку и наклонился вперед. — Престон попросил высадить его у входа в Бакет-Лейн, на Фиш-стрит-Хилл.

— Боже милостивый, зачем?

Фиш-стрит-Хилл, главная улица, соединяющая Лондонский мост с Грейсчерч-стрит и Бишопсгейт, являлась центром бедного, перенаселенного района, где жили в основном те, кто каким-то образом был связан с рыбным рынком Биллингсгейт, находившемся к западу от неё. Себастьян не мог даже вообразить, что могло бы привести Престона в этот район.

— Это нам еще предстоит выяснить, — сказал Лавджой. — Мисс Престон говорит, что понятия не имеет, что её отец мог там делать.

— Вы ей верите?

Лавджой удивленно посмотрел на него:

— А вы нет?

— Я думаю, что мисс Энн Престон в ряде случаев не совсем честна с нами.

— О боже, я не знал этого. — Магистрат на мгновение задумался.

— Что? — спросил Себастьян, наблюдая за ним.

— Вот только констебль, который допрашивал слуг Престона, сообщил, что слуги не были столь откровенны, как ожидалось. Вы считаете, они по какой-то причине защищают мисс Престон?

— Вполне возможно. Вы можете попросить одного из своих парней наведаться к ним еще раз?

Лавджой кивнул.

— Я попрошу констебля Харта снова поговорить с ними. Кстати, я отправлял его на Бакет-Лейн. К сожалению, он не смог найти никого, кто бы признался, что знаком с Престоном или хотя бы помнил, что его видел.

— Меня это не удивляет. Люди, живущие в таких местах, как Фиш-стрит-Хилл, не отличаются особой дружелюбностью к констеблям. Вашему подчинённому повезло, что он выбрался оттуда живым.

— Именно это он и сказал. И теперь отказывается возвращаться туда снова.

* * *

Себастьян втирал в волосы отвратительную смесь свиного жира и пепла, когда Геро подошла и остановилась у входа в гардеробную.

— Севен-Дайелс[48]? — cпросила она, наблюдая за мужем. — Или Степни Грин?

— Биллингсгейт.

— Неужели? Зачем это нужно?

Он рассказал ей.

— Почему именно Биллингсгейт? В этом нет никакого смысла.

— Я знаю. — Он сделал паузу, чтобы сунуть маленький двуствольный пистолет в карман одного из своих самых старомодных и плохо сидящих пальто с Розмари-Лейн.

— Именно поэтому это так интригует.

Глава 40

Воздух вокруг Лондонского моста был пропитан резкой вонью, похожей на запах морских водорослей и все больше напоминавшей смрад тухлой рыбы по мере того, как Себастьян подходил к мосту и прилегающему рынку.

Издавна в здешних краях обосновались торговцы рыбой из Биллингсгейта. Это была территория мускулистых женщин в фартуках, блестящих от чешуи, мужчин в застывших от слизи парусиновых штанах или красных шерстяных фуражках моряков. В проемах между плотно стоящими зданиями виднелись спутанные снасти устричных лодок, а над головой кружили чайки, их жалобные крики смешивались с криками “камбала жива, жива, дешева” и “мидии по пенни за кварту".

Участок моста, известный под названием Фиш-стрит-Хилл, был забит лавками, где продавалось все: от трески до вин, смолы и дегтя. В лабиринте узких улочек и убогих двориков Ист-Энда жили сами торговцы, а также те, кто покупал рыбу в Биллингсгейте, чтобы продавать её на улицах Лондона.

Себастьян приехал в наемном экипаже, легко вписавшись в образ Сайласа Нельсона, туповатого деревенщины из маленькой деревушки в Кенте. К тому времени, как он расплатился с кучером у входа в узкий проход, ведущий на Бакет-Лейн, все следы самоуверенного виконта исчезли. Он шел ссутулившись, наклонив голову вперед, взгляд его нервно метался из стороны в сторону, глупая полуулыбка застыла на вялом лице.

Этому трюку давным-давно научила его бывшая возлюбленная, Кэт Болейн, в те времена, когда она только начинала свою карьеру на сцене, а он был юным идеалистом, едва окончившим Оксфорд.

— Недостаточно просто примерить на себя роль персонажа, — говорила она ему. — Ты должен позволить его личности проникнуть в каждую клеточку твоего существа — в то, как ты ходишь и говоришь, в твоё отношение к себе и другим, даже в саму жизнь.

Этот урок сослужил ему хорошую службу во время войны, когда он стал разведчиком в горах Италии и в Испании.

Но Себастьян постарался отрешиться от тех воспоминаний.

Теперь неуклюжей шаркающей походкой он пересек проезд и оказался в темном переулке с мрачными, обветшалыми домами, которые, казалось, почти смыкались крышами, закрывая весь солнечный свет. Из окон верхних этажей свисали лохмотья грязного белья, а дети с пустыми глазами и полуголодные рычащие собаки теснились на узкой полоске грязи и дымящегося мусора, которая была мало похожа на улицу. В воздухе стоял густой смрад гнили и экскрементов, а также неотвязный, гнетущий запах рыбы.

Виконт постучал в первую дверь справа и стал ждать, все так же глуповато улыбаясь.

Никто не ответил.

Запрокинув голову, Себастьян посмотрел на потрескавшиеся грязные окна второго этажа. Он чувствовал обитателей дома, слышал их тихий шепот и осторожные движения. Но дверь оставалась закрытой.

Затем подошел к следующему дому и громко постучал в потертую, обветшалую дверь.

Тишина.

— Эй! — закричал он. — Есть кто дома?

Чуть дальше по переулку открылась дверь, и из нее, опираясь на трость, вышел старик в низко надвинутой на уши шапке и обмотанном вокруг шеи изодранном шарфе.

— Прошу прощения, — сказал «Сайлас Нельсон», спеша к нему. — Можно с вами поговорить?

Мужчина окинул его взглядом, затем повернулся и пошел в противоположном направлении, крепко сжимая трость в кулаке.

— Эй! Я ищу мистера Стэнли Престона, вы его знаете?

Мужчина продолжал идти.

«Сайлас Нельсон» остановился, его плечи поникли еще сильнее.

— Почему никто не хочет со мной разговаривать? — спросил он у опустевшей улицы. Даже дети исчезли.

— А ты кто такой? — раздался требовательный голос позади него.

Себастьян обернулся.

Посреди грязного, заваленного мусором переулка стояла женщина. Скрестив руки на груди и запрокинув голову, она смотрела на него прищуренными глазами поразительно бирюзового цвета. На вид лет тридцати, она была потрясающе красива, с гладкой кожей цвета кофе с молоком и густыми темными волосами, выглядывавшими из-под красной косынки, покрывавшей голову. Высокая и стройная, с изящной длинной шеей, высокими скулами и полными губами.

— Ты что, оглох, что ли? — спросила она, когда он не ответил. — Я спрашиваю, кто ты?

— Сайлас Нельсон, мэм, — сказал Себастьян, срывая с головы изъеденную молью шапочку и отвешивая отрывистый поклон.

Женщина фыркнула.

— Никогда тебя раньше не видела. Что ты здесь делаешь?

— Прошу прощения, мэм, но я ищу мистера Престона… мистера Стэнли Престона. Вы случайно не знаете его?

— Во всей округе нет такого.

— Мне сказали, что он был здесь в прошлое воскресенье.

— Кто тебе это сказал?

Себастьяну пришло в голову, что констебль Лавджоя, вероятно, взбудоражил всю округу до такой степени, что любой внезапно появившийся незнакомец сразу же стал вызывать подозрения. Поэтому он повертел фуражку в руках и ответил:

— Констебль, мэм. Вернее сказать, хозяин гостиницы «Рыжий Лис» услышал это от констебля. Видите ли, я остановился там — в «Рыжем Лисе», на Фиш-стрит-Хилл. Когда хозяин гостиницы услышал, что я приехал в город искать мистера Престона, он сказал: «Это действительно странно, потому что сегодня утром у нас был констебль, который спрашивал о нем. Сказал, что он был на Бакет-Лейн». — Сайлас Нельсон нетерпеливо подался вперед. — Значит, вы его видели? О, пожалуйста, скажите, что видели.

Подозрительное выражение её лица сменилось легким отвращением.

— Кто ты такой?

— Я Сайлас Нельсон, мэм.

— Ты это уже говорил мне. Я имею в виду, откуда ты взялся? Что тебе нужно от Престона?

— Я из Димчерча, мэм, в графстве Кент. Я приехал в Лондон, потому что раньше обо мне заботилась моя сестра. Но она ушла, то есть умерла, и что мне теперь делать? Я вспомнил, что у её мужа были какие-то дела с мистером Престоном, поэтому я приехал в город, надеясь, что он сможет найти для меня какое-нибудь занятие. Я слыхал, он очень богат. Только я не знаю, где он живет, а Лондон такой большой. Вот я и растерялся, ваш город совсем не похож на Димчерч. Я всю голову сломал, с чего начать его искать, когда трактирщик рассказал мне про Бакет-Лейн. — Сайлас широко улыбнулся. — И вот я здесь.

— Ты просто идиот. — Это было сказано скорее как констатация факта, чем как оскорбление.

Себастьян улыбнулся еще шире.

— Да, мэм.

Она выдохнула сквозь зубы и покачала головой.

— Твой мистер Престон здесь не живет. Он живет в большом доме на Найтсбридж-Уэй. Или, наверное, я должна сказать, раньше жил. Теперь он мертв.

— Мертв? — Сайлас позволил своему лицу нелепо вытянуться.

— Совершенно верно.

— Но… что же мне делать?

— Вернуться в Кент? — предложила она.

— Но… вы ведь знали мистера Престона, да?

Она не отрицала этого, а просто смотрела на него, ожидая окончания разговора.

Сайлас наклонился вперед.

— Может… может, вы знаете кого-нибудь, кто даст мне работу? Может, я и не слишком умён, но я сильный. Вроде.

— Огорчу тебя. — Она бросила выразительный взгляд на окружающее их убожество. — Посмотри вокруг. Людям здесь нелегко прокормить себя, не говоря уже о том, чтобы найти работу для других. И ты ошибаешься, я не знала Престона. — Её верхняя губа скривилась от отвращения. — Единственный простой человек вроде меня, который его знал, работал на полях сахарного тростника и называл его масса.

Себастьян выглядел смущенным.

— Мэм?

— Неважно. — Она мотнула головой в сторону проулка, ведущего обратно на Фиш-стрит-Хилл. — Просто убирайся отсюда, пока с тобой ничего не случилось. Здесь не место для таких, как ты.

— Мэм?

— Ты слышал меня. Убирайся отсюда. Сейчас же.

Себастьян обеими руками натянул кепку на голову и побрёл обратно к Фиш-стрит-Хилл, всем своим видом выражая уныние и отчаяние.

Он остановился у темного входа в проулок и оглянулся.

Она все еще стояла посреди грязной дорожки, скрестив руки на груди, и прищурившись смотрела ему вслед. Хотя Себастьян не мог сказать, наблюдала ли женщина за ним, чтобы уберечь от беды, или просто хотела убедиться, что он действительно ушел.

* * *

Себастьян прислонился к потертой обивке наемного экипажа, везущего его обратно на Брук-Стрит, и смотрел на полуразрушенные здания и оборванных, отчаявшихся людей, мелькавших за окном кареты. Чем дальше он продвигался на запад, тем красивее становились лавки и дома, шире мощёные улицы, тем лучше одевались и лучше питались люди, так что ему стало казаться, будто он попал в другую страну.

Их светское общество основывалось на строгой иерархии, где каждый индивид остро осознавал свое место по отношению ко всем остальным. Знатные люди вроде тетушки Генриетты с небрежным презрением смотрели на простых землевладельцев, подобных Стэнли Престону. И все же Престон считал себя вполне правым, защищая свою дочь от таких, как капитан Хью Уайет, который, возможно, и имел благородное происхождение, но, тем не менее, был прискорбно беден.

Ум, нравственные качества, образование, талант — все это мало что значило без титула и богатства. Что имело вес в их мире, так это тщательно выверенное взаимодействие этих двух жизненно важных качеств. Тонкое уравнение, которое, без сомнения, озадачило бы постороннего, но никоим разом не тех, кто жил внутри общества, кто вырос приученным на уровне инстинкта различать едва заметные оттенки социального положения.

А ещё были люди, не имевшие ни титула, ни земли, занятые тем постыдным делом, которое называется торговлей. Заработав достаточно денег, человек мог купить поместье и за пару поколений заставить окружающих забыть о своем плебейском происхождении, о своих связях с той огромной массой, которая действительно зарабатывала на жизнь. И всё же даже у простого народа были свои особые понятия о социальном статусе. Купцы, ремесленники, трактирщики, разнорабочие, уличные торговцы, проститутки — все они точно знали свое место в обществе и считали себя выше тех, кто стоял ниже их. Даже у воров была своя элита и свои отбросы, а разбойники с большой дороги смотрели свысока на взломщиков, которые, в свою очередь, презирали простых карманников.

Судя по всему, Стэнли Престон болезненно осознавал своё собственное, как ему казалось, несправедливое положение в этом великом мире и был глубоко на него обижен. Отчаявшись подняться выше по социальной лестнице, Престон женился на дочери лорда и упорно боролся, чтобы обеспечить выгодный брак для своих детей, всё это время окружая себя вещами великих персон, королей и королев прошлого. И всё же менее чем за двенадцать часов до того, как кто-то отрубил ему голову и водрузил ее на парапет Кровавого моста, Престон через весь Лондон направился в убогий переулок возле Фиш-стрит-Хилл, чтобы каким-то неведомым образом пообщаться с высокой темнокожей женщиной с бирюзовыми глазами, которая его презирала.

Почему?

Она не относилась к числу обычных проституток, в этом Себастьян был совершенно уверен. Этот район предпочитали уличные торговцы, которые обычно обитали поближе к рынкам и посещали их на рассвете, чтобы закупиться товаром. По платью неизвестной женщины с Бакет-Лейн Себастьян заподозрил, что она сама была костером, а её внешность и замечания наводили на мысль, что в жилах по крайней мере одного из её дедушек или бабушек текла африканская кровь. Было ли это важно?

Возможно.

В его воображении зарождалась новая теория, странная, даже невероятная, и все же…

Он понял, что ему нужно поговорить с кем-то, кто хорошо знал Престона. Действительно знал. И это была не его дочь Энн, а давний друг — сэр Гален Найтли.

Глава 41

Переодевшись в кожаные бриджи и хорошо сшитый темно-синий сюртук, Себастьян с еще непросохшими волосами постучал в дверь городского дома сэра Галена Найтли на Хаф-Мун-стрит и увидел стоявшего в величественном старомодном холле баронета с перчатками в руке и тросточкой под мышкой.

— Прошу прощения, — сказал Себастьян. — Вы уже уходите?

Сэр Гален выглядел слегка огорченным.

— Вообще-то, да. Вам что-то от меня нужно?

— У меня есть еще несколько вопросов о Престоне, и я надеялся, что вы сможете на них ответить.

Баронет взглянул на часы в холле.

— Не желаете ли прогуляться со мной до Бонд-стрит?

Себастьян вспомнил, что сэр Гален имел обыкновение обедать у Стивенса каждую среду и воскресенье в половине седьмого.

— Конечно, — ответил Себастьян, и лицо старика прояснилось.

Девлин обвел взглядом зал, пока Найтли отвлекся на минуту обсудить что-то с дворецким. Судя по всему, дом мало изменился со времен деда сэра Галена. Молодая жена баронета, которая трагически умерла при родах всего десять месяцев спустя после свадьбы, не прожила достаточно долго, чтобы успеть внести какие-то изменения, и убитый горем вдовец, очевидно, удовольствовался тем, что оставил все как есть.

— Вы добились какого-то успеха в расследовании? — спросил сэр Гален, когда они спустились с крыльца и повернули на восток.

— Отчасти. Я хотел спросить, не знаете ли вы, что могло привести Стэнли Престона в прошлое воскресенье на Фиш-Стрит-Хилл — в жалкий переулок под названием Бакет-Лейн.

— Фиш-Стрит-Хилл? — Найтли удивленно взглянул на него. — Боже мой, нет. Не могу себе представить. Вы уверены?

— Да.

— Это очень странно.

— Вот как?

— Очень. Стэнли проповедовал то, что можно было бы назвать отвращением к людям низкого происхождения. В общем, он избегал их, насколько это возможно.

— Людей низкого происхождения и с мизерными средствами?

— Да. Именно так.

Себастьян остановился, чтобы вручить пенни юному метельщику, который ветхой метлой счищал навоз с перекрестка.

— Сколько времени прошло с тех пор, как умерла жена Престона?

— Кажется, восемь лет. Почему вы спрашиваете?

— На момент её смерти он был еще довольно молод. Но так и не женился во второй раз.

— Нет. Но ведь он был искренне привязан к своей покойной жене. Честно говоря, я не думаю, что он вообще когда-нибудь смотрел на другую женщину — ни до, ни после смерти бедняжки. Он её боготворил.

— Никаких любовниц?

— Нет. Никогда. И если вы думаете, что именно это привело его на Бакет-Лейн, то, боюсь, вы действительно не понимаете, каким человеком был Стэнли Престон. Если бы он решил завести любовницу — чего, конечно, не было, но если предположить, — то никогда бы не выбрал какую-нибудь дешевую биллингсгейтскую шлюху. Я помню, как однажды он сказал, что для джентльмена лечь в постель с девицей низкого происхождения равносильно кровосмешению.

Себастьян вспомнил безупречную смуглую кожу женщины с Бакет-Лейн, её изящную фигуру и подумал, действительно ли сэр Гален знал своего старого друга так хорошо, как ему казалось.

— Интересное высказывание, — заметил Себастьян. — Кровосмешение. Насколько я понимаю, Престон никогда не интересовался рабынями, трудившимися на его плантациях на Ямайке?

— Боже милостивый, нет!

— Но ведь это не редкость, не так ли?

— Да, даже среди порядочных джентльменов.

Себастьян проследил, как по улице движется тяжеловесный фургон с углем, и не произнёс ни слова.

Сэр Гален откашлялся.

— Насколько мне известно, Стэнли Престон редко отваживался заходить восточнее Бонд-стрит, разве что по делам банка или биржи. Я не могу себе представить, что могло привести его в такой район, как Фиш-Стрит-Хилл.

— И все же он вел дела с такими, как Присса Маллиган.

Брови Найтли озадаченно сошлись на переносице.

— Кто это?

— Присса Маллиган — весьма подозрительная женщина, которая держит лавку подержанных вещей в Хаундсдиче.

— Ах да, я помню, как он говорил о ней. Но, с другой стороны, подозреваю, Стэнли рискнул бы отправиться в ад и иметь дело с самим Сатаной, если бы дьявол случайно завладел чем-то, что Стэнли искал для своей коллекции. — Глаза баронета расширились, словно его озарила внезапная мысль. — Возможно, именно это он и делал на Бакет-Лейн. Покупал какую-нибудь реликвию.

— Тамошние жители — торговцы рыбой и костеры. Не воры и не скупщики краденого.

— Известно, что некоторые костеры торгуют краденым товаром.

— Возможно, украденными окороками и рулонами ткани. Не бесценными реликвиями.

— Может быть, кому-то из них повезло?

— Возможно. Вот только откуда ему знать, что это стоит предложить Престону?

— Верно, об этом я не подумал. — Найтли пожал плечами. — Тогда, боюсь, у меня нет объяснений. — Он немного поколебался, а потом спросил: — Вы ещё не приблизились к разгадке, кто мог его убить?

— Боюсь, что нет.

Найтли испустил долгий страдальческий вздох.

— А теперь и доктора Стерлинга убили. Это просто ужасно.

— Вы были знакомы со Стерлингом?

Баронет пожал плечами.

— Ямайка — очень маленький остров.

Себастьян уставился на него.

— Вы хотите сказать, что Дуглас Стерлинг бывал на Ямайке?

— Да. А вы не знали?

— И когда же?

— Он практиковал там в молодости. И по-прежнему каждые несколько лет навещает дочь, которая вышла замуж за торговца в Кингстоне. — Найтли запнулся. — Хотя, наверное, мне следовало бы сказать «навещал».

— Долгий путь для человека его возраста.

— Да, так оно и было. Но он всегда утверждал, что морской воздух полезен и с лихвой компенсирует усталость от путешествия. Говорил, что лондонский туман его убьет. — Найтли печально покачал головой, понимая, как прозвучали его собственные слова.

— Когда Стерлинг в последний раз был на Ямайке? Вы знаете?

— Кажется, недавно. Хотя я не могу сказать точно, когда именно.

— Это было во время пребывания Синклера Олифанта на посту губернатора?

— Скорее всего. — Найтли остановился на тропинке перед домом Стивенов. — Вы думаете, это важно?

— Возможно. Я не знаю.

Сэр Гален кивнул и украдкой взглянул на часы, когда на соседней башне пробило четверть.

— Не хотите ли присоединиться ко мне за ужином?

— Благодарю, но, боюсь, у меня уже назначена встреча.

Это была не совсем ложь. Себастьян и правда собирался встретиться с Синклером Олифантом.

Полковник просто еще не знал об этом.

* * *

Облачившись в атласные бриджи до колен и вечерний сюртук, в шляпе и с тросточкой с серебряным набалдашником, в которой скрывался острый смертоносный кинжал, Себастьян бродил по злачным местам лондонского высшего света: джентльменским клубам, игорным заведениям и сверкающим элегантным бальным залам, предоставлявшим вечерние развлечения самым пресыщенным и избалованным жителям города. В конце концов он наткнулся на свою жертву на весьма модном балу, который давала леди Давенпорт.

Лорд Олифант и его стройная белокурая жена обнаружились в гостиной её светлости, где и наслаждались лимонным мороженым. Леди Олифант была, вероятно, не старше двадцати пяти — тридцати лет и моложе своего мужа. Одна из шести дочерей обедневшего сквайра, она казалась женщиной привлекательной, хотя по нынешним канонам красоты её лицо и нос многие сочли бы слишком длинными, рот слишком маленьким и чопорным, а подбородок слишком острым. Когда она только вышла замуж за Олифанта, он был простым армейским офицером, обречённым на жизнь во втором эшелоне, уготованном для младших сыновей. Но смерть его бездетного старшего брата изменила всё, принеся Олифанту титул, поместье, богатство и статус. Наблюдая за дамой, Себастьян поймал себя на мысли — знает ли она о том, что делал её муж во время войны, прежде чем стать лордом Олифантом и губернатором Ямайки? Взволнует ли её эта история?

По какой-то причине, которую Себастьян не мог себе объяснить, он вдруг в этом засомневался.

Виконт оттолкнулся от дверного косяка и направился к паре. Он точно знал, когда Олифант почувствовал его присутствие, понял это по едва заметному изменению позы и слабому блеску, вспыхнувшему в глазах врага. Но Синклер продолжал есть мороженое с напускной беззаботностью.

А может, и не напускной, подумал Сен-Сир, наблюдая за ним. По опыту Себастьяна, такие люди, как Олифант, коренным образом отличались от своих собратьев. Как будто они были рождены невосприимчивыми не только к сочувствию и состраданию, но и к беспокойству, неуверенности в себе и страху.

— Снова вы? — спросил полковник, когда Себастьян подошёл так близко, что между ними оказался лишь поскрипывающий стол, заставленный тяжелыми тарелками.

— Снова. — Он крепче сжал рукоять своей трости-стилета. — Мне сказали, что вы знали доктора Дугласа Стерлинга.

— Да, знал. — Веки Олифанта слегка опустились, и он слизнул с ложки лимонное мороженое. — Как и многие другие люди, уверяю вас.

— Воистину. Но количество этих многих значительно сужается, если исключить тех, кто при этом не знал Стенли Престона.

Леди Олифант замерла, держа ложку над креманкой, и все её существо напряглось от возмущения.

— Уж не хотите ли вы сказать, что мой муж имеет какое-то отношение к этим ужасным убийствам?

— Да, — сказал Себастьян.

Её длинный тонкий нос презрительно дрогнул.

— Сама мысль об этом совершенно абсурдна. Он же лорд, аристократ!

— Ваш муж когда-нибудь рассказывал вам о Санта-Ирии? — спросил Себастьян, пристально глядя на неё.

Леди Олифант казалась озадаченной.

— Что?

— Санта-Ирия. Это монастырь, вернее, бывший монастырь в горах Португалии. Приют для простых набожных женщин и сирот войны, о которых они заботились.

Супруга полковника выглядела совершенно безразличной.

— А какое это имеет отношение к делу?

— Аббатиса Санта-Ирии была дочерью местного вельможи — известного землевладельца, который не хотел бороться против французов, опасаясь, что его люди подвергнутся репрессиям в случае поражения британцев. Поэтому ваш муж придумал способ его убедить.

Она послала Олифанту восхищенную улыбку.

— Синклер очень изобретателен.

Полковник поклонился, но ничего не сказал.

— Очень, — согласился Себастьян. — Он отправил курьера с фальшивыми бумагами — донесениями, в которых говорилось, что аббатиса Санта-Ирии действовала в качестве шпиона британцев. Затем он предупредил французские войска в этом районе, чтобы те смогли захватить курьера. Излишне говорить, что французы сочли депеши подлинными.

— Это было умно, — сказала леди Олифант.

— Курьер так не думал.

Она пожала плечами.

Олифант слизнул еще одну ложку мороженого.

— Заканчивайте свой рассказ. Подозреваю, моей жене он понравится.

Леди выжидающе посмотрела на Себастьяна.

— Французы напали на Санта-Ирию на рассвете. Монастырь был сожжен, все женщины и дети убиты. Не пощадили даже самых маленьких младенцев. Аббатису, которая была не британской шпионкой, а невинной монахиней, неоднократно насиловали и пытали, стараясь заставить её говорить. Она умерла в муках.

— А её отец? Этот неуверенный в себе вельможа? Неужели бесчинство французов не убедило его в конце концов обратиться против Наполеона?

— На самом деле нет. Старика так ужаснуло происшедшее, что у него случился приступ и он умер.

— Хм. Жаль. И все же вы должны признать, что это был гениальный план.

— Десятки невинных женщин и детей погибли напрасно.

— Да. Французы совершили много подобных бесчинств по всей Европе. Вот почему, с божьей милостью, они скоро будут побеждены.

В светло-голубых глазах её мужа мелькнула весёлая искорка.

— Я не думаю, что Бог имеет какое-то отношение к тому, что произошло в Санта-Ирии, — возразил Себастьян.

— Пути Господни неисповедимы.

Себастьян изучал её надменное, самодовольное лицо. Он часто задавался вопросом, какая женщина может быть довольна браком с таким человеком, как Олифант.

Теперь он знал.

— Когда-нибудь, Девлин, — сказал Олифант, — вам действительно придется оставить в прошлом события той весны в Португалии. Война есть война, происходят ужасные вещи. Но вы думаете, лондонский бал — это подходящее место, чтобы копаться в столь ужасных подробностях?

— Когда люди все еще умирают здесь, в Лондоне? Да.

— Я так понимаю, вы имеете в виду это утомительное дело Престона?

— И Стерлинга.

Олифант вздохнул и протянул пустую креманку подскочившему официанту.

— Хотите, я дам вам маленький намек? Думаю, так я и сделаю.

— Синклер всегда очень щедр, — заметила леди Олифант.

Её муж слегка поклонился.

— Вам, конечно, известно о несчастной любви между мисс Престон и неким гусарским капитаном? — Когда Себастьян промолчал, Олифант продолжил: — Конечно, Престон и его сын славно поработали, чтобы скрыть их побег шесть лет назад. Но, так или иначе, вечно просочится какой-то слушок. Я склонен винить во всем слуг.

«Хью Уайет и Энн Престон в прошлом пытались сбежать?» — с удивлением подумал Себастьян. Если так, то он слышал об этом впервые.

Сен-Сир постарался, чтобы его голос прозвучал скучающе:

— Это и есть ваш намек?

— О нет, я полагал, что вы уже знаете о молодом капитане. Но знаете ли вы, что между капитаном и доктором Стерлингом существуют любопытные связи? — Лицо Олифанта расплылось в снисходительной улыбке. — Знаете, где стоял полк капитана Уайета до того, как его перебросили в Португалию? — Он наклонился вперед и громко прошептал: — На Ямайке.

Себастьян не ответил, и полковник скривил губы в притворной озабоченности.

— Боюсь, ваша одержимость прошлым не только вредна для здоровья, но и пагубно сказывается на вашей цели — поймать убийцу. — Он поднял одну бровь в насмешливом вопросе. — По крайней мере, я предполагаю, что такова ваша цель. Не так ли?

Раздраженно нахмурившись, леди Олифант отставила креманку с мороженым и расправила подол своего элегантного бального платья.

— Пойдёмте, Синклер, пойдёмте. Я хочу танцевать.

Олифант взял её ладонь в свою и положил на сгиб своей руки.

— Конечно, моя дорогая. — Он небрежно кивнул Себастьяну. — Девлин.

Себастьян смотрел, как они пробираются сквозь растущую толпу гостей, просачивающихся в столовую из бального зала наверху. Он наблюдал, как леди Олифант с улыбкой на лице низко присела перед вдовствующей графиней, а её муж от души рассмеялся, обменявшись несколькими любезностями с её сыном, членом кабинета министров.

Уверенность в том, что Олифант что-то скрывает, осталась. Но все старые сомнения вернулись, когда Себастьян признал вероятность того, что возможно — только возможно, — он позволил событиям прошлого исказить его видение настоящего.

И из-за этого всё ещё умирали люди.

Глава 42

Капитан Хью Уайет в одиночестве метал дротики в общем зале «Пастушьего приюта», бросая их один за другим в потрепанную доску, висевшую на изъеденной щербинами стене. Казалось, он почти не прицеливался и даже не смотрел и всё же каждый раз уверенно попадал в «яблочко».

— Вы молодец, — сказал Себастьян, подходя и прислоняясь к ближайшей стене.

— В последнее время я только и делал, что упражнялся. Здесь больше нечем заняться.

— Когда вы возвращаетесь в свой полк?

Уайет запустил еще один дротик.

— По словам врачей, не так скоро, как я надеялся.

— А что это за полк?

— Двадцатый гусарский.

— Двадцатый гусарский полк раньше дислоцировался на Ямайке?

Уайет озадаченно посмотрел на него.

— Да, мы там были. А что?

— Вы когда-нибудь встречались там с доктором Стерлингом?

— Насколько я помню, нет. А он бывал на Ямайке?

— Так уж случилось, что да.

Капитан послал в цель свой последний дротик.

— Вы выглядите так, словно оделись для бала.

— Так и есть.

Уайет хмыкнул и пошел собирать свои плотно воткнутые дротики. Он больше не носил перевязи, но Себастьян заметил, что его правая рука напряженно прижата к боку.

— Вы сказали, что не знаете Синклера Олифанта. И все же он, кажется, знает вас.

Уайет удивленно оглянулся.

— Что?

— Именно полковник поведал мне, что вы находились на Ямайке, вероятно, чтобы отвести подозрения от себя и переключить их на вас.

— Это сработало?

Когда Себастьян не ответил, капитан тихо невесело рассмеялся и сказал:

— Полагаю, тот факт, что вы здесь, говорит сам за себя. — Он вернулся к линии броска, затем остановился, взвешивая первый дротик. — Зачем мне убивать какого-то старого доктора? Скажите мне.

— Даже не знаю. Но, с другой стороны, я не могу понять, зачем кому-то вообще его убивать, если только не потому, что доктор знал нечто важное о человеке, который прикончил Стэнли Престона.

Уайет метнул дротик и практически вообще не попал в доску.

— Вы когда-нибудь слышали о человеке по имени Роуэн Туп?

— Нет. А что? Он тоже мертв?

Себастьян кивнул.

— Его нашли сегодня утром в Виндзоре.

— Кто-то отрезал ему голову?

— На самом деле нет; он утонул.

— Вы думаете, что это сделал я?

— Вы, случайно, не знаете, что могло привести Стэнли Престона в прошлое воскресенье на Бакет-Лейн?

— Куда?

— Бакет-Лейн. Рядом с Фиш-Стрит-Хилл, недалеко от Лондонского моста.

— Нет. Только не говорите мне, что там тоже кто-то умер.

— Насколько мне известно, нет.

Уайет быстро метнул оставшиеся дротики в мишень, один за другим. На этот раз их разбросало по всей круглой деревянной доске в хаотичном порядке.

— В прошлое воскресенье на музыкальном вечере у леди Фанингхэм вы с Энн Престон поссорились. Вот почему вы ушли так рано, не так ли? Собственно говоря, и сама мисс Престон уехала вскоре после вас.

— Ну и что?

— Почему вы поссорились?

— Разве это имеет значение?

— Это вы мне скажите. Имеет?

Капитан дернул плечом и ничего не ответил.

Себастьян изучал сердитое, напряженное лицо молодого человека.

— Синклер Олифант рассказал мне кое-что еще. Он говорит, что шесть лет назад вы с мисс Престон пытались сбежать. Только её отец и брат догнали вас и привезли её обратно.

Себастьян увидел, как кровь отхлынула от лица капитана.

— Откуда, черт возьми, он это знает?

— Стэнли Престон сделался врагом Олифанта, а Олифант из тех людей, которые считают своим долгом знать самые опасные секреты своих противников. Так это правда?

Уайет с трудом сглотнул.

— Да. Послушайте, я не горжусь тем, что мы натворили, но… мы оба были очень молоды и отчаянны… мы не понимали всей серьезности своего поступка.

— Это, конечно, во многом объясняет враждебность Престона к вам.

Капитан сжал челюсти и ничего не сказал.

— Энн Престон уже совершеннолетняя. Однако большинство женщин неохотно выходят замуж без благословения отца. — Особенно когда речь идет о возможном наследстве, подумал Себастьян. — Как вы считаете, вышла бы она за вас, если бы её отец по-прежнему не давал своего согласия?

— Стэнли Престон никогда бы не передумал, поверьте мне.

— Так она все равно вышла бы за вас замуж?

Уайет повернулся к нему лицом, его руки сжались в кулаки.

— Вы думаете, я бы так с ней поступил? Женился без его благословения? Престон никогда бы её не простил. Он поклялся, что бросит дочь без гроша в кармане и никогда больше с ней не заговорит. И все же вы думаете, что я все равно женился бы на Энн? Оторвал её от комфортной жизни, чтобы заставить тащиться за полковым барабаном и жить в бедности? Боже мой, за кого вы меня принимаете?

— Шесть лет назад вы были готовы с ней сбежать.

— Мне было восемнадцать! Я же сказал, что не горжусь тем поступком. Но теперь я лучше знаю жизнь.

— Она не осталась бы совсем без гроша, — заметил Себастьян. — Всё равно получила бы часть наследства своей матери.

— Доля её матери даже меньше моего годового жалованья. Достаточно, чтобы купить несколько повышений по службе и, возможно, облегчить самые худшие тяготы армейского быта. Но без её наследства от Престона я никогда не смог бы дать ей ничего похожего на ту жизнь, которую она всегда знала.

— Неужели это так важно?

— Вы же знаете, что да. Я видел, что бедность может сделать с женщиной, воспитанной в роскоши. Мой дед никогда не был так богат, как Престон, но моя мать всё же росла в окружении слуг, с экипажем и собственным пони, а лето проводила на море. Имея пятерых дочерей и наследника по мужской линии, мой дед не мог дать ей большого приданого, но мама была достаточно красива, чтобы, как надеялся старик, в любом случае привлечь поклонников. Так и вышло; самой удачной партией из них был человек, получавший десять тысяч фунтов в год.

— Она отказала им всем, чтобы выйти замуж за вашего отца?

Уайет кивнул.

— Отец едва ли имел двести фунтов в год. — Он хрипло хохотнул. — Когда-то она носила бальные платья, которые стоили почти столько же.

— Они были счастливы?

— Да, они были счастливы друг с другом. Но её жизнь была… трудной. Иногда мама плакала, когда не знала, что я её слышу. Она постоянно беспокоилась о том, где найти деньги, чтобы починить крышу дома священника, или оплатить мои школьные расходы, или обеспечить трех моих сестёр. Все это беспокойство и страх… В конце концов, они её убили. Вот тогда-то я и понял, каким эгоистом был, когда просил Энн выйти за меня замуж, ожидая, что она будет вести другую жизнь — вроде той, что убила мою мать.

— Вы хотите сказать, что когда женщина стоит перед выбором между любовью и богатством, она должна выбрать богатство?

— Нет. Но…

— Вы думаете, ваша мать была бы счастливее, выйдя замуж за человека с десятью тысячами фунтов в год, но которого она бы не любила?

— Нет. Но…

— А если бы ваш отец сделал выбор за нее, была бы она счастлива?

Уайет гневно посмотрел на него.

— Будьте вы прокляты. Кто вы такой — сын графа, наследник огромного состояния, — чтобы судить меня? Что вы знаете о выборе, который вынуждены делать все остальные?

— Больше, чем вы думаете, — ответил Себастьян.

Он уже отворачивался, когда кулак Уайета врезался ему в лицо.

* * *

— Ты позволил ему ударить себя? — спросила Геро, прижимая наполненную льдом скрученную салфетку к стремительно наливающемуся синяку.

— Не совсем, — поморщился Себастьян. — Но я его спровоцировал. Мне показалось неправильным отвечать ему тем же.

— И все закончилось синяком под глазом.

— Не впервой.

Она издала горлом какой-то нечленораздельный звук и отошла, чтобы намочить ткань в ведерке со льдом, которое принёс Калхоун.

— Если бы Уайет был хитёр, он попытался бы убедить тебя, что Престон дал согласие на свадьбу. Вместо этого капитан настаивает, что Престон никогда бы не благословил их брак, а затем подробно объясняет, почему человек чести не женился бы на Энн без её наследства. Как будто он решил завязать петлю на собственной шее и повеситься.

— Я знаю, и это, по иронии судьбы, заставляет меня думать, что капитан, вероятно, не убивал Стэнли Престона. — Себастьян подошел к зеркалу умывальника, чтобы взглянуть на свое разукрашенное лицо. — Хотел бы я сказать, что чувствую то же самое по отношению к мисс Энн Престон.

Геро обернулась к мужу, и холодная салфетка обвисла в ее ослабевшей руке.

— Ты же не серьезно.

— О, я не имею в виду, что она лично убила Престона и Стерлинга и отрезала им головы. Но она будет не первой женщиной, которая наняла кого-то, кто сделает за неё грязную работу. Кого-нибудь вроде, скажем, Диггори Флинна.

— Неужели она может быть такой дьявольски жестокой? Убить собственного отца?

Себастьян пожал плечами.

— Отцеубийство, матереубийство, братоубийство — все это кажется таким противоестественным, что сама мысль об этом вызывает у нас отвращение. И все же подобные преступления случаются достаточно часто, чтобы мы даже придумали для них специальные слова. Энн Престон желала капитана Хью Уайета, но знала, что он никогда не женится на ней без её наследства. Не потому, что Уайет жадный охотник за приданым, а потому что он видел, как страдала от бедности его мать, и слишком благороден, чтобы поступить так с женщиной, которую любит.

— Итак, Энн убрала Стэнли Престона и теперь может выйти замуж за своего капитана и получить наследство? Ты это предполагаешь? Его благородные сомнения развеяны, а ей никогда не придется беспокоиться о том, чтобы стирать свою одежду в грязном ручье в каком-нибудь богом забытом уголке мира? Да, это имеет смысл, если мисс Престон настолько эгоистична и бессердечна. Но это не дает ей повода убивать Дугласа Стерлинга.

— Если мы не знаем причины, это ещё не значит, что её не существует.

Геро отложила в сторону салфетку.

— Зачем приказывать убийце отрубать головы своим жертвам?

— Возможно, это было его собственное извращение. Или, возможно, Энн думала, что более ужасное убийство поможет отвести от нее подозрения.

— Не может же она быть такой…подлой.

— И я так думаю. Но мне и прежде доводилось ошибаться в людях. — Он взял наполненную льдом салфетку и осторожно прижал её к лицу. — Беда в том, что это все по-прежнему не объясняет столь необычный визит Стэнли Престона на Бакет-Лейн всего за несколько часов до того, как его убили.

— Это может быть совершенно ни с чем не связано.

— Вполне возможно, — согласился Себастьян, вспомнив смуглую женщину с длинной шеей и странными бирюзовыми глазами. — Но я в этом сомневаюсь. А если связано, то человек, к кому Престон ходил в тот день, вполне может быть в опасности, хотя он, вероятно, этого ещё не знает.

Геро присела на корточки рядом с черным котом, свернувшимся калачиком перед камином в гардеробной.

— Один из уличных торговцев, с которым я беседовала, живет неподалеку от Фиш-Стрит-Хилл, — сказала она, гладя кота по спине. — Я могу попросить его заняться этим делом. Кажется, они все друг друга знают. — Геро почесала кота за ушами. — А Роуэн Туп? Как он, по-твоему, вписывается во все это?

— Я думаю, что он воровал королевские реликвии из склепа и продавал их Престону. Они договорились встретиться на Кровавом мосту, но к тому времени, как Туп прибыл, Престона уже убили. Туп, вероятно, был настолько потрясен увиденным, что убежал, уронив при этом обруч от гроба Карла I. Трудно сказать, видел ли он или знал что-то, что помогло бы опознать убийцу. Но тот, очевидно, рассудил именно так. И убрал его тоже.

Геро не сводила глаз с кота.

— Или Туп мог быть настолько потрясен последними событиями, что просто поскользнулся в грязи, когда выгуливал собаку, и упал в Темзу без чьей-либо помощи.

— Согласен. — Себастьян отложил в сторону тающий лед и потянулся за чистой салфеткой, чтобы вытереть лицо. — Я надеюсь, что у Гибсона будет ответ, когда я увижу его завтра.

«Если только он не заблудился в опиумном тумане», — подумал про себя Себастьян.

Глава 43

Понедельник, 29 Марта

Примерно через тридцать шесть часов труп Роуэна Тупа стал отдавать запахом тухлой рыбы.

Обнаженный и выпотрошенный, он лежал на каменном столе в пристройке в дальнем углу неухоженного двора Пола Гибсона. Ирландец был там, трезвый и раздраженный. В этот раз он ничего не напевал.

— Я все думал, когда же ты объявишься, — сказал он, увидев Себастьяна в дверях.

— Доброе утро, — ответил Себастьян.

Хирург хмыкнул.

— Хороший синяк под глазом.

— Спасибо.

Себастьян бросил взгляд на то, что осталось от Тупа, затем отвёл глаза в сторону.

— Так он утонул? Или его убили?

— Может быть и то, и то. Может быть одно, может быть другое. Трудно сказать.

— Вот как?

— Да. — Гибсон со звоном отложил нож и потянулся за тряпкой, чтобы вытереть с рук запекшуюся кровь. — Его могли ударить по голове, а потом бросить в реку, где он и утонул. Или он мог упасть и удариться головой, свалиться в реку и утонуть. Он мог даже свалиться в реку, удариться обо что-нибудь головой, а потом утонуть.

— Но ты хочешь сказать, что он был жив, когда упал в воду?

— Необязательно. Также его могли убить, ударив по голове, а потом сбросить в реку. Ему нанесли весьма сильный удар, который мог бы прикончить беднягу и без помощи реки.

— В легких у него была вода?

— Да, вода, песок, даже несколько кусочков травы.

— Значит, он, должно быть, вдохнул всю эту дрянь. Так ведь?

— Нет. Если бы в его легких не было воды, тогда я мог бы сказать тебе, что да, он, вероятно, был мертв, когда упал в воду. Но действие реки могло привести к тому, что вода попала в легкие уже после того, как он умер. — Гибсон поднял нож и ткнул им в то, что, как понял Себастьян, должно было быть легкими Роуэна Тупа. Они лежали на ржавом подносе, стоявшем на ближайшей полке. — Видишь эту белую пену?

— Да, — ответил Себастьян, которому вовсе не хотелось всматриваться слишком пристально.

— В легких утопленников, вытащенных из Темзы, часто можно найти тонкую белую пену, похожую на эту. Но мы видим ее и в легких людей, у которых отказало сердце или кто ударился головой. Так вот, сердце твоего Роуэна Тупа было в полном порядке. Но этого нельзя сказать о его голове.

Себастьян испустил долгий разочарованный вздох.

— Значит, ты ничего не можешь мне сказать?

— Нет. Единственное, что хоть немного странно в этой истории, так это то, что его быстро нашли. Свежее мертвое тело чаще всего тонет как камень. Как правило, трупы не всплывают снова, пока в их кишках не накопится достаточно газа, чтобы поднять их на поверхность. А в это время года подобный процесс обычно занимает около пяти дней.

— Пять дней? Так почему же Тупа нашли на острове Ромни менее чем через двенадцать часов после его исчезновения?

Гибсон пожал плечами.

— Должно быть, дело в том, как именно он угодил в воду. Например, под сутану попал воздух. Такое случается. Его отнесло к острову, и он застрял в деревьях, прежде чем успел утонуть.

Себастьян оперся руками о каменный стол и уставился на бледное костлявое лицо мертвеца.

— Не могу поверить, что он поскользнулся и ударился головой. Кто-то его убил.

— Возможно, — согласился Гибсон. — Но если они не найдут на берегу реки окровавленную дубину, ты никогда не сможешь этого доказать.

* * *

Позже, тем же утром, Себастьян присоединился к сэру Генри Лавджою в кофейне неподалеку от Стрэнда.

— Я поручил ребятам разобраться с этим Диггори Флинном, о котором вы спрашивали, — сказал Лавджой, осторожно делая глоток горячего шоколада. — К сожалению, они не смогли найти его следов.

— Это может быть вымышленное имя. — Себастьян обхватил руками свой дымящийся кофе. — Я только что из операционной Гибсона.

— И что же?

— Он говорит, что результаты вскрытия Тупа неоднозначны: причётник мог быть убит или просто поскользнулся и упал в реку.

Лавджой задумчиво посмотрел на Себастьяна.

— Возможно, это объясняет, почему Тупу не отрубили голову, ведь на самом деле его не убивали.

— Его убили, — возразил Себастьян.

— Тогда как вы объясните разницу в способе убийства и в обращении с телом?

— Возможно, у убийцы не было времени, чтобы совершить своё ужасное деяние. Или он не хотел, чтобы мы связали смерть Тупа со смертью Престона и Стерлинга. Или…

— Или? — подсказал Лавджой.

Себастьян положил локти на стол.

— Спросите себя: зачем убийце отрубать головы своим жертвам?

— Потому что он сумасшедший.

— Это одно из объяснений. Но есть и другие. Целью убийцы может быть запугивание — либо общества в целом, либо одного конкретного человека, который знает, что он следующий.

— Например, кого?

Себастьян покачал головой.

— Даже не знаю.

Откуда-то издалека донесся стук военного барабана и топот марширующих ног.

— В любом случае, — сказал Лавджой, — это дело рук сумасшедшего. Ни один здравомыслящий человек не станет отрубать людям головы.

— Я думаю, что большинство из нас немного сумасшедшие, каждый по-своему.

— Но не настолько же, чтобы отрезать человеку голову?

Себастьян смотрел в покосившееся окно на улицу, заполненную дородными матронами, городскими торговцами и обычной суетой лондонского утра. Но он ничего этого не видел. Перед его глазами было другое время, другое место.

— Такое случается в бою, — сказал он. — И чаще, чем вы думаете. Как будто акт убийства пробуждает в нас что-то примитивное: глубокую и мощную ярость, которая находит выражение в нанесении увечий уже мертвому врагу.

— Вы думаете, что мы имеем дело именно с этим? Ярость? Но из-за чего?

— Все еще не знаю. Но подозреваю, что гнев был направлен на Престона и Стерлинга, в то время как Туп…его убили просто из опасения, что он мог что-то увидеть.

— Какая тревожная мысль. — Лавджой некоторое время сидел молча. Затем откашлялся и сказал: — Я попросил кое-кого из ребят опросить постоянных посетителей «Монстра», как вы и предлагали. Они нашли адвоката, который сидел за столиком рядом с Генри Остином, когда Престон вошел в таверну вечером в прошлое воскресенье. Свидетель говорит, что Престон кричал так, что невозможно было не услышать всего сказанного.

— И что же?

— Кажется, среди прочих угроз Престон поклялся, что заберёт свои деньги из банка Остина.

— Престон пользовался услугами банка Остина?

— Да, и, действительно, его вклады были весьма существенными. И вот еще одна интересная вещь: доктор Дуглас Стерлинг тоже был вкладчиком.

— А что говорит обо всем этом Генри Остин?

— Он утверждает, что его банк достаточно силен, чтобы выдержать уход хоть дюжины таких вкладчиков.

— Так ли это на самом деле?

— Кто знает? Но для него ситуация выглядит не слишком хорошо. Скорее, даже совсем нехорошо.

* * *

Себастьян застал Генри Остина выходящим из маленькой кирпичной часовни, расположенной неподалеку от Бромптон-Роу. Это была часть Ханс-Тауна, ещё не тронутая наползающей лондонской застройкой, где расцветающие ветви каштанов мягко покачивались на ветру, а на востоке простирались обширные просторы фруктовых садов. День выдался чудесно тёплым, небо сияло редкой ясной синевой, а воздух был свеж и предвещал весну.

Себастьян остановил свой экипаж напротив часовни, прикрывшись шляпой от слепящего солнца, и увидел, как Генри Остин выходит из дверей, моргая от внезапного яркого света. Его взгляд остановился на Себастьяне, и джентльмен на мгновение замер, прежде чем повернуться к двум женщинам, которые его сопровождали: сестре Джейн и общей их подруге мисс Энн Престон.

Джейн Остин подняла глаза, улыбнулась и кивнула Себастьяну. Энн Престон пристально посмотрела на него, но не улыбнулась и никак не отреагировала на его появление.

— Похоже, что младшая госпожа вас недолюбливает, — заметил Том со своего насеста в задней части двуколки.

— Очень похоже, — согласился Себастьян.

Оставив женщин вдвоем, Генри Остин пересек улицу, направляясь к Себастьяну, и остановился в нескольких футах от него.

— Как вы меня нашли?

— Ваш клерк сказал, что вы помогаете мисс Престон завершить подготовку к похоронам ее отца.

Остин кивнул, его руки бессильно обвисли.

— Я знаю, почему вы здесь.

— Полагаю, что так. Поднимайтесь. Том спустится вниз и будет ждать нас.

Остин на мгновение заколебался, а затем запрыгнул на высокое сиденье, когда Том слез с двуколки.

— Я ненадолго, — предупредил Себастьян тигра и дал своим лошадям команду трогаться.

— Прекрасная пара, — сказал Остин, глядя на нагретые солнцем спины гнедых, когда они покатили по дороге к Фулхэму.

— Их вывели в моем поместье в Хэмпшире.

Остин повернул голову и посмотрел на Себастьяна.

— Так понимаю, вы находите подозрительным, что я не сообщил вам об угрозе Престона моему банку.

— А я должен?

— На Боу-стрит так считают.

— Возможно, это потому, что они не понимают той важной роли, которую доверие играет в стабильности банка. Я не удивлен, что вы предпочли держать это в секрете. Или замять слух после того, как Престон прокричал о своих намерениях в переполненной таверне.

Когда Остин промолчал, Себастьян спросил:

— Мог ли ваш банк выдержать изъятие денег Престоном? И прежде чем вы ответите, должен предупредить, что у меня есть возможности проверить ваш ответ.

— Тогда зачем спрашивать? — рявкнул банкир.

Себастьян не отрывал взгляда от дороги.

— Да, банк у меня солидный, черт бы вас побрал, — сказал Остин через мгновение. — Престон был крупным инвестором, я этого не отрицаю. Но ни в коем случае не самым важным.

— Как вы думаете, он выполнил бы свою угрозу?

— Честно? Не знаю. Он вечно сгоряча говорил дикие вещи, только чтобы потом успокоиться и передумать.

— А Дуглас Стерлинг? Мог он последовать примеру своего старого друга и забрать свои деньги из вашего банка?

Остин выглядел искренне удивленным.

— Стерлинг? Конечно нет. С чего бы ему?

— Из-за дружбы между ними?

Остин покачал головой.

— Они, конечно, знали друг друга, знали много лет. Но я бы назвал их скорее знакомыми, чем друзьями. Кроме разницы в возрасте, Стерлинг был врачом из относительно скромной семьи, тогда как Престон имел грандиозные амбиции, направленные на то, чтобы занять свое место в обществе. Он всегда говорил о своей покойной жене, дочери барона, или о своем двоюродном брате, министре внутренних дел. Другой человек не обратил бы внимания на разницу в их положении и богатстве. Но только не Престон.

— Как вы думаете, Престон был болен? — спросил Себастьян, направляя лошадей вокруг пустого фермерского фургона.

— Насколько мне известно, нет. Но, как я уже сказал, мы с Престоном тоже не были большими друзьями.

— Судя по всему, он мало с кем был близок.

— По моему опыту, люди, которые рассматривают других как социальные или финансовые активы, редко обзаводятся близкими друзьями.

— Верно, — согласился Себастьян. — Вы случайно не знаете, что привело Престона в прошлое воскресенье на Фиш-Стрит-Хилл?

— Фиш-Стрит-Хилл? Святые небеса, нет.

— Вы когда-нибудь слышали, что у Престона есть любовница?

Глаза Остина расширились от удивления.

— Нет. Он был искренне, безумно влюблен в свою жену и так и не смог пережить её смерть.

— А в молодости? Скажем, тридцать или тридцать пять лет назад, когда он был на Ямайке?

Вместо того чтобы ответить сразу, Остин изучающе посмотрел на Себастьяна из-под полуопущенных век.

— На что вы намекаете?

— Есть ли вероятность, что Престон мог иметь ребенка от одной из рабынь на своих плантациях?

— Вы же это не серьезно?

— Неужели это так невероятно?

— Скажем так, если бы вы знали Престона, то поняли бы, насколько это невероятно. Его вера в превосходство англичан была сильна и непоколебима. Я хочу сказать, этот человек так и не простил моей жене, что она однажды вышла замуж за француза. И хотя я не был знаком с Престоном тридцать лет назад, меня откровенно поражает мысль о том, что он мог изнасиловать одну из своих рабынь, если вы это имеете в виду.

— Те, кто громче всех ругает “расовую нечистоту", как правило, скрывают некий постыдный секрет. Что-то, что нарушает их собственный извращенный моральный кодекс.

Остин на мгновение задумался, потом глубоко вздохнул.

— Полагаю, это возможно, но… Что навело вас на такую мысль?

— У меня очень живое воображение.

Остин ошарашенно рассмеялся.

— Определенно! Не уверен, что даже моя сестра Джейн могла бы придумать такое.

Банкир смотрел вдаль, на залитый солнцем луг, усеянный пасущимися коричневыми коровами. Его глаза сузились, как будто он пытался прийти к какому-то решению.

— Кстати, на днях Джейн рассказала мне кое-что, что может вас заинтересовать.

— Что такое?

— Вы знаете того человека, который держит магазин диковинок в Челси?

— Бэзил Тистлвуд?

— Он самый. Так вот, когда она приехала в Элфорд-Хаус, чтобы отвезти Энн в моем экипаже, Престон и Тистлвуд стояли посреди улицы и кричали друг на друга. В то время Джейн не придала этому особого значения, Престон всегда с кем-нибудь ссорился. Но хотя у неё нет ни малейшего желания каким-то образом оговорить невиновного человека, она начинает думать, что, возможно, вам следует это знать.

— Это случилось вечером в прошлое воскресенье?

— Да, около девяти, — ответил Остин. — Это вас удивляет, но почему?

Себастьян развернул лошадей на перекрестке и направился обратно к Бромптон-Роу.

— Потому что Тистлвуд утверждает, будто в тот день он вообще не выходил из своей кофейни.

Глава 44

Себастьян подошел к Бэзилу Тислвуду, когда тот стоял под вязами, окаймлявшими Темзу на Чейни-Вок[49], и бросал куски хлеба полудюжине уток. Весенний солнечный свет мерцал на широкой полосе реки, ветви распускающихся деревьев над головой звенели от пения птиц.

Коллекционер бросил быстрый косой взгляд на Себастьяна и снова принялся кидать хлеб.

— Не ожидал увидеть вас снова.

— А надо было, — сказал Себастьян, глядя, как утки бросаются за хлебом, а их перья переливаются на солнце. — Когда вы стоите посреди улицы и кричите на кого-то, кого в тот же вечер находят мертвым, вы должны ожидать, что кто-то рано или поздно об этом вспомнит.

— Как вы об этом узнали?

— Разве это имеет значение?

— Похоже, что нет. — Тислвуд оторвал еще один кусок хлеба и бросил его уткам.

— Не хотите рассказать мне об этом?

Тислвуд дернул плечом.

— Рассказывать особо нечего. У моего друга магазин в Найтсбридже. Я возвращался от него, собирался заняться делами, когда Престон выскочил из своего дома и погнался за мной, обвиняя во всяких диких вещах.

— Что за дикие вещи?

— Что я наблюдаю за его домом.

— Вы следили за его домом?

— Ну, может, я разок остановился и посмотрел на него. Но не следил. Я возвращался после игры в шахматы с Рори. Можете проверить, он вам подтвердит — Рори Лемар, живет над своей табачной лавкой в Найтсбридже. Спросите его, и он вам скажет, что я там был.

— Вы сказали мне, что в то воскресенье не выходили из кафе.

Тислвуд фыркнул.

— А вы как думаете? Что я побегу трезвонить о том, что мы с Престоном перекинулись парой слов за час или два до того, как его убили?

— Это выглядит так, будто вам есть что скрывать.

— То, что я скрыл факт встречи с Престоном в тот день, еще не значит, что я его убил!

— Некоторые могут истолковать ваше поведение именно так.

Собиратель древностей надул губы и сжал их, что сделало его похожим на рассерженную черепаху.

— Это Роуэн Туп показал вам тела женщины и ребенка в свинцовых гробах, о которых вы мне рассказывали, не так ли?

Глаза Тислвуда расширились.

— Я читал в газетах о том, что с ним случилось. Вы на что намекаете? Что я, может, и его убил? Я не…

— Но вы же его знали.

— Знал. Но никогда ничего у него не покупал. Я уже говорил вам: не могу позволить себе платить за то, что выставляю на всеобщее обозрение.

— А Туп хотел, чтобы ему заплатили?

— Конечно.

— Туп когда-нибудь продавал вещи Стенли Престону?

— Не могу сказать наверняка, но думаю, что да. — Коллекционер бросил на Себастьяна еще один косой взгляд. — Вы считаете, что тот, кто отрубил Престону голову, и Тупа прикончил?

— Я думаю, что это более чем вероятно.

— Ну, я знаю только, что это был не я. Спросите любого, вам скажут: я не жестокий человек.

— Несмотря на ваше увлечение мечами, топорами и колодами палачей?

— Вы не находите их завораживающими?

— В каком-то жутком смысле, наверное, да. Но всё же они вызывают во мне отвращение.

Тислвуд отломил еще один кусок хлеба и кинул его уткам.

— Я думаю, мы все боимся смерти. Мы знаем, что умрем, но никто из нас этого не хочет. — Он издал странный, жидкий смешок. — Некоторые люди считают, что если они думают о смерти, то словно бы ее призывают. Поэтому ни в коем случае не хотят, чтобы им о ней напоминали. Но есть и другие, которые считают, что, приближаясь к смерти, так сказать, глядя ей в лицо, мы делаем её менее страшной.

— Я так понимаю, вы относитесь ко второй категории?

Тислвуд издал еще один из своих странных смешков.

— Думаю, что да. И вы тоже.

— Я?

— А зачем ещё вам этим заниматься? Я имею в виду, искать убийц.

Себастьян начал было отрицать это. Если бы его спросили, он сказал бы, что его стремление добиться справедливости для убитых было гораздо больше связано с чувством вины и потребностью в искуплении, чем со страхом смерти. И все же …

Он смотрел, как собиратель диковинок смял последний кусок хлеба и бросил в воду. Ветви вязов над головой отбрасывали изменчивые узоры света и тени на волны, мягко омывающие берег реки; воздух пах влажной землей и дикой мятой, которая росла в ложбинках между узловатыми корнями. Он прислушивался к плеску весел на берегу Темзы, слышал визг и смех детей, игравших на соседнем пастбище. И был вынужден признать, что в каком-то смысле Тислвуд прав. Но Себастьян боялся не собственной смерти, а смерти тех, кого любил, чтобы им не пришлось расплачиваться собственными жизнями за жизни женщин и детей, которых он не сумел спасти.

— Вы когда-нибудь кого-нибудь убивали? — внезапно спросил Тислвуд. — Ах да, конечно, вы же служили в армии и всё такое.

— А почему вы спрашиваете?

— Я иногда бываю на казнях в Ньюгейте. Смотрю, как палач дергает за рычаг, и думаю: каково это — убить кого-то? Знать, что в одну минуту они живы, а в следующую — нет, и это сделал ты. — Он выжидающе посмотрел на Себастьяна, его губы растянулись в почти нетерпеливой полуулыбке.

Но Себастьян только покачал головой, не желая удовлетворять омерзительное любопытство коллекционера.

До этого момента Себастьян сказал бы, что сомневается в причастности Тислвуда к недавней череде убийств. Несмотря на ложь, публичные споры и сильную профессиональную и личную ревность коллекционера, Себастьян по большей части не считал его подозреваемым, вместо этого все больше и больше убеждаясь, что ужасные убийства были делом рук кого-то, нанятого Синклером Олифантом, или Приссой Маллиган, или, возможно, даже собственной дочерью Престона, Энн.

Теперь он уже не был так в этом уверен.

* * *

Мик Макдугал прислонился к своей повозке с запряженным в неё ослом, скрестил на груди мускулистые руки, надул сначала одну щеку, потом другую и задумчиво уставился на Геро.

— Стэнли Престон? Это которому кочан отчекрыжили у Кровавого моста?

Геро кивнула.

— Он посетил Бакет-Лейн всего за несколько часов до того, как его убили. Я пытаюсь выяснить, зачем он туда ходил и с кем встречался.

Макдугал, прищурившись, смотрел на густые серые тучи, набегавшие сверху, чтобы лишить день обещанного тепла и солнечного света. Поднялся холодный ветер, взъерошивший перья кричащих над головой чаек и усиливший запах сырой рыбы, исходивший как от человека, так и от его повозки.

— Вы думаете, может, его какой костер прикончил?

— Нет, вовсе нет. Но двое других людей, которые знали Престона и видели его в тот день, теперь тоже мертвы. А это значит, что тот, кого Престон навещал на Бакет-Лейн, вполне может оказаться в опасности. Только он или она могут этого не знать.

Макдугал снова перевел взгляд на её лицо.

— Что ж, я могу заняться этим, миледи. Но не обещаю, что они захотят поговорить с вами.

— Я знаю. Просто, кто бы это ни был, пожалуйста, постарайтесь помочь им понять, что их жизни, вероятно, в опасности. Если они что-то знают — хоть что-то, — им важно проявить себя.

Он провел ладонью по многодневной щетине, покрывавшей его подбородок.

— Я постараюсь, миледи. Постараюсь.

* * *

К тому времени, когда Геро вернулась на Брук-Стрит, уже начинал накрапывать дождь: мелкий, но сильный, он вихрями кружился между высокими городскими домами и обжигал нежную кожу её лица.

Геро только что вышла из экипажа и уже собиралась подняться по ступенькам крыльца, когда увидела Девлина, свернувшего за угол Бонд-стрит — полы его черного пальто развевались на ветру, шляпа низко надвинута, защищая от ливня.

— Девлин, — позвала Геро, он поднял голову, его лицо было худым и неулыбчивым. Внезапно между высокими рядами домов прокатился треск ружейного выстрела, и странные желтые глаза расширились, а тело дернулось.

Блестящее мокрое пятно расплылось на его тёмном пальто.

— Нет! — закричала Геро.

От удара пули его развернуло. Он ухватился за железные перила лестницы соседнего дома, пытаясь остаться в вертикальном положении. Медленно опустился на колени.

— О боже! — Геро побежала, подхватив юбки. Её мир сузился до серого мокрого ущелья, где единственным звуком был отчаянный вздох, который она смутно узнала как свой собственный, и единственным цветом был красный всплеск крови Девлина.

— Себастьян. — Она опустилась на колени рядом с ним, протянув руки к упавшему телу. Он лежал на боку, свернувшись калачиком, дождь омывал бледное лицо. Геро коснулась его плеча, и раненый повернулся к ней. Она увидела смятение в этих знакомых желтых глазах, боль, которая исказила черты лица, так похожие на Девлина.

Это был Джейми Нокс.

Глава 45

Себастьян вернулся домой как раз в тот момент, когда по ступенькам крыльца спускалась Пиппа, барменша из «Черного Дьявола». Её голова была покрыта пёстрой шалью, к бедру она прижимала годовалого малыша. При виде Себастьяна Пиппа остановилась и крепче обняла ребенка, так что тот протестующе заерзал.

— Это ты виноват! — закричала она, а слезы смешивались с дождем на её лице. — Я говорила ему, что ничего хорошего из этого не выйдет, но разве он меня послушает? Нет. Он никогда меня не слушал.

Себастьян уставился на ребенка в её руках. Это был мальчик с тонкими чертами лица, маленьким вздернутым носиком и такими же жёлтыми глазами, которые смотрели на Себастьяна из его зеркала.

И как у его собственного маленького сына.

— О чем ты говоришь? — спросил Себастьян.

Её смех был грубым, надрывным и совсем не весёлым.

— Хочешь сказать, что не знаешь? Он лежит там, наверху, в одной из твоих шикарных постелей, помирает из-за тебя, а ты не знаешь?

Девлин схватил её за руку более грубо, чем собирался.

— Нокс?

Пиппа рванулась от него.

— Скажи ему… скажи, что я не останусь и не буду смотреть, как он умирает.

И она протиснулась мимо него, склонив голову под дождём, её плечи сотрясались от рыданий, а мальчик смотрел на Себастьяна серьезным, напряженным взглядом.

* * *

Когда Себастьян поднялся на второй этаж, из гостевой спальни в конце коридора вышел Гибсон.

— Как он там?

Хирург потер глаза растопыренными большим и указательным пальцами.

— Я сделал все что мог. Пуля прошла сквозь легкие и застряла рядом с сердцем. У него внутреннее кровотечение, и остановить его невозможно. На данный момент это всего лишь вопрос времени.

— Конечно, остается какая-то надежда… шанс…

Гибсон покачал головой.

— Леди Девлин считает, что тот, кто стрелял в него, принял Нокса за тебя.

Себастьян почувствовал, как внутри него открывается болезненная пустота, вызванная отрицанием, яростью и до отвращения знакомым чувством вины.

— А где он был?

— Всего в нескольких шагах от твоей входной двери. — Гибсон начал было говорить что-то еще, но остановился.

— Что? — спросил Себастьян.

— Это просто… сходство просто поразительное.

— Да, — ответил Девлин и направился в спальню.

* * *

Он нашел Нокса лежащим с закрытыми глазами, таким бледным и неподвижным, что на мгновение Себастьяну показалось, что тот уже мёртв. Затем увидел, как всколыхнулась голая забинтованная грудь, и услышал тяжелое хриплое дыхание умирающего.

Геро сидела рядом, сцепив пальцы на коленях, её глаза были запавшими и застывшими, как будто она только что заглянула в зияющую пасть ада.

— Он шел к тебе, — тихо сказала Геро.

— А ты не знаешь зачем?

Геро покачала головой.

— Он пытался сказать, но это не имело никакого смысла. А потом он потерял сознание.

Себастьян уставился на бледное лицо, так похожее на его собственное. И ощутил новый прилив гнева и сожаления, а также паническое чувство надвигающейся утраты, которую он ничем-ничем не мог предотвратить.

Нокс еще раз судорожно вздохнул и открыл глаза.

— Всё плохо, да? — спросил он тихим дрожащим голосом.

Себастьян почувствовал, как у него перехватило горло, и на мгновение все, что он мог сделать, это сжать челюсти и кивнуть.

— Вы спрашивали… спрашивали про Диггори Флинна.

— Забудьте про Флинна. Вам нужно поберечь дыхание.

Тень веселья промелькнула на лице бывшего стрелка.

— Поберечь для чего? Возможно, это Флинн убил меня. Говорят, что он хороший стрелок.

— Кто он такой?

Голова Нокса беспокойно замоталась на подушке.

— Он… на самом не существует. Но есть… — У него перехватило дыхание от кашля, и из уголка рта потекла струйка крови.

Себастьян потянулся за носовым платком и осторожно вытер кровь.

Нокс облизнул пересохшие губы.

— Говорят, сын бакингемширского викария… служил офицером разведки на Полуострове… любит использовать это имя.

— Кто вам это сказал?

— Неважно. Она больше ничего не знает… — Нокс поднял руку и схватил Себастьяна за запястье. — Скажите… скажите Пиппе… Я виноват… Мальчик… — Он шумно вздохнул, втягивая воздух со странным звуком. — Надо было на ней жениться. Знаю, каково это… расти незаконнорожденным сыном барменши. Сейчас… слишком поздно.

— Нет. — Себастьян обеими руками взял Нокса за руку и сжал её с решительной яростью. — Ещё не поздно. Я могу найти викария. Получите специальную лицензию и….

Но рука Нокса обмякла в руке Себастьяна. И пока тот смотрел, глаза, которые были так похожи на его собственные, стали стеклянными и пустыми, а перевязанная грудь зловеще неподвижной.

— Дыши, чёрт бы тебя побрал! — Себастьян опустился на колени, все еще крепко сжимая ладонь стрелка, и ожидая следующего вдоха. — Дыши!

Девлин почувствовал, как Геро подошла и встала рядом с ним, почувствовал её прикосновение к своему плечу, хотя и не поднял глаз. Жена стояла рядом, пока тянулись минуты и пока отсутствие жизни не превратилось из ужаса в неоспоримую уверенность.

— Мне очень жаль, Девлин.

Он вдруг почувствовал страшную усталость, глаза болели, грудь сдавливала тугая повязка, и Себастьян медленно покачал головой из стороны в сторону.

— Я даже не знаю, кто он такой. Не знаю, вдруг я только что потерял брата.

— Разве это имеет значение?

— С одной стороны, нет. Но… Я должен знать.

«Человек должен знать своего брата», — подумал Себастьян.

«И своего отца».

Геро повернулась к нему, обхватив его голову ладонями, чтобы прижать измученное тело к своему, мягкому и теплому. Единственными звуками были стук дождя по оконным стеклам, осыпающийся в камине пепел и собственное мучительное дыхание Девлина.

* * *

— Я думала, это ты, — сказала Геро Себастьяну позже, когда они сидели у камина в библиотеке, а рядом на столе стояла забытая чашка чая. — Когда я выходила из кареты, он показался из-за угла Бонд-стрит. Я позвала его — позвала тебя по имени. А потом увидела, как пуля попала ему в грудь, и подумала, что ты мертв. Я думала, что потеряла тебя и… — Она сглотнула, её голос стал дрожащим. Еле слышным. — Я и не знала, что у меня может так сильно болеть внутри. Потом я поняла, что это не ты, а Нокс, и обрадовалась, ведь тогда получалось, ты все еще жив. — Её лицо приняло суровое, свирепое выражение. — Да поможет мне Бог, я была рада.

Себастьян опустился на колени у её ног, вплетя свои руки в её, лежащие на коленях. Он видел, как Геро стреляла нападавшему в лицо и била по голове убийцу, не теряя самообладания и хладнокровия. Но сегодняшнее потрясение оказалось настолько сильным, что он чувствовал, как всё её тело содрогается от мелкой дрожи.

— А потом пришла эта бедная женщина, Пиппа, и хотя мне было жаль ее, я могла думать только о том, какое облегчение испытала, узнав, что умирает её муж. Я знала, что это неправильно, но ничего не могла с собой поделать. Потому что если бы я потеряла тебя… Не знаю, как бы я это перенесла.

Он крепче сжал её руки. Себастьян понимал чувства жены, потому что сам испытывал такое же беспомощное отчаяние, когда думал, что вот-вот потеряет её при родах.

— Прости меня, Геро, — сказал он. — Прости. Но… Я не могу остановиться, если ты просишь об этом.

Она высвободила руки из его хватки и прижала свои пальцы к его губам.

— Я не прошу тебя остановиться. Не буду притворяться, что не боюсь за тебя — я боюсь за себя, потому что знаю, моя любовь к тебе делает меня уязвимой. Но я также знаю, что испытываю тот же самый страх, который испытывает каждая женщина, чей мужчина когда-либо отправлялся на войну; каждая жена, которая смотрит, как её сын или любовник уплывает в море или спускается в шахту, чтобы заработать себе на хлеб. Риск — это часть жизни. Мы не можем жить в постоянном парализующем страхе смерти.

— Некоторые так и живут, — сказал он, касаясь губами пальцев супруги.

Яростный огонь вспыхнул в её глазах.

— Да. Но я отказываюсь.

Её слова были эхом того, что Кэт Болейн сказала ему однажды, давным-давно. Себастьян положил руки на плечи Геро, наклонился вперед и прижался лбом к её лбу.

— Я буду осторожен. Это я могу тебе обещать.

Когда-то он был небрежен со своей участью, не обращая внимания на то, жив ли или умер.

Сейчас всё стало совсем иначе.

Она грустно улыбнулась ему.

— Я знаю.

Он крепко поцеловал жену в губы, затем встал, открыл верхний правый ящик стола и вытащил дуэльный пистолет с рукояткой из полированного ореха. Это был не тот маленький двуствольный кремневый пистолетик, который Себастьян часто носил с собой и который легко спрятать. Точно стрелять из него можно было только с близкого расстояния. Этот же пистолет имел длинный нарезной ствол, что делало его смертельно опасным даже на приличной дистанции.

— Ты думаешь, что стрелял Диггори Флинн? — спросила Геро, наблюдая, как Себастьян заряжает оружие.

— Да, я бы сказал, что это более чем вероятно. Думаю, он следил за домом, поджидая меня, увидел Нокса и, как и ты, решил, что он — это я. — Себастьян замолчал, его руки замерли, когда горькая правда случившегося снова нахлынула на него. — Нокс умер, потому что был похож на меня. Он умер вместо меня.

Геро положила руку ему на плечо. Девлин думал, жена скажет, мол, это не твоя вина, нельзя продолжать винить себя в смерти, причиненной другими. Вместо этого она спросила:

— Ты убьешь его?

— Сначала я собираюсь выяснить, кто его нанял. — Себастьян сунул пистолет в карман плаща с капюшоном. — А потом я его убью.

Глава 46

Следующий час или около того Себастьян провел, посещая таверны, облюбованные бывшими военными, особенно теми, кто служил разведчиками или наблюдателями.

Большинство из них разъезжали по охваченной войной стране в британских мундирах, чтобы их не поймали и не повесили как шпионов[50]. Но были и такие, кто знал, как смешаться с местным населением, проскользнуть в тыл врага и вернуться обратно, принеся важные сведения. На это, конечно, смотрели неодобрительно: непристойно для джентльмена использовать уловки и обман. И все же на протяжении тысячелетий генералы полагались на тех, кто обладал такими навыками.

Мотивы у шпионов были разные. Некоторые рисковали всем из любви к Родине, или ради людей, с которыми служили, или потому, что превратности судьбы подорвали их привязанность к тому, что дорого большинству других людей. Но были и такие, кто действовал исключительно ради острых ощущений, ради радости обмана и открывающихся при этом возможностей самого разного толка.

Себастьян подозревал, что Диггори Флинн относится ко второй категории.

В прокуренном захудалом трактире неподалеку от Курситор-стрит Себастьян нашел старого знакомого, которого и искал: одноногого отставного лейтенанта по имени Диллон Резерфорд, что пристально посмотрел на него поверх бокала с бренди и спросил:

— Диггори Флинн? Что вам от него нужно?

— Я хочу его убить, — ответил Себастьян, садясь напротив.

Беззвучный смешок сотряс худую грудь лейтенанта.

— Вы и еще много других людей. К сожалению, его не так-то легко прикончить.

Резерфорд был одним из тех мужчин, которым на вид могло быть где-то между тридцатью и пятьюдесятью. Среднего роста, худощавого телосложения, с изможденным лицом и редеющими каштановыми волосами, он был младшим из пяти сыновей сельского сквайра. Когда ему исполнилось шестнадцать, семья наскребла денег, чтобы купить ему первый патент. Но за десять с лишним лет службы ему едва удалось скопить только на одно повышение. А потеряв ногу и правую руку в Медина-де-Риосеко, он стал инвалидом. Теперь Резерфорд выживал, обучая маленьких мальчиков из меблированных комнат рядом с Иннс-оф-Корт[51].

— Где я могу его найти? — спросил Себастьян.

Резерфорд облизнул губы.

— Флинн — это не настоящее имя.

Себастьян заказал два бренди и подвинул один через стол к Резерфорду.

— А какое настоящее?

— Он использовал так много имён за эти годы, что мне трудно все их вспомнить. Барнс? Брейди? Что-то вроде того.

— Его отец был викарием?

— Так говорят. — Лейтенант отхлебнул из полного стакана бренди.

— Он когда-нибудь служил под началом полковника Синклера Олифанта?

Лейтенант широко раскрыл глаза.

— А вы не знаете?

— Не знаю чего?

— Это Олифант спас его от повешения, когда Уэлсли[52] был готов вздернуть его в Лиссабоне в 1808 году.

Как раз незадолго до того, как Олифант стал командиром полка Себастьяна.

— А что сделал Флинн?

— Убил своего товарища офицера в драке из-за женщины. Флинн был из тех, кого лучше всего засылать в тыл врага. Он имел привычку попадать в неприятности, лишь только появлялось слишком много свободного времени.

— А что он теперь делает?

— Даже не знаю. Слышал, что он оказался в довольно неловком положении на Ямайке.

— Он был на Ямайке? С Олифантом?

Резерфорд пожал плечами, что могло означать что угодно.

— О, неофициально, конечно. Но такой человек, как Диггори Флинн, может быть полезен, если вы понимаете, что я имею в виду.

— Где я могу его найти? — снова спросил Себастьян.

Лейтенант потрогал свой уже пустой стакан.

Себастьян заказал еще один.

Резерфорд подождал, пока появится бренди, и сделал глоток, прежде чем ответить:

— Честно говоря, я не знаю, где вы можете его найти. Дело в том, что с ним можно столкнуться на улице и не узнать. На это он мастак.

— А как он выглядит? Я имею в виду действительно, по-настоящему.

Лейтенант нахмурился, напрягая память.

— Рыжие волосы. Примерно моего роста, может быть, немного плотнее стал. У него одно из тех лиц, которые легко сливаются с толпой, хотя Флинн очень ловко меняет свою внешность. Не знаю, как он это делает. Единственное, что у него действительно приметное, это глаза, и он ничего не может с ними поделать.

— Глаза?

Лейтенант поднял два пальца и указал на свои налитые кровью глаза.

— Один голубой, а другой карий. Это самая странная вещь, которую я когда-либо видел.

* * *

Синклер, лорд Олифант, вошел в свою элегантную, уставленную книгами библиотеку и закрыл за собой дверь. Он нес подсвечник; пламя свечей вспыхнуло, когда Синклер пересек комнату, чтобы поставить его на каминную полку. Затем, словно почувствовав чье-то присутствие в комнате, лорд замер.

— Повернитесь очень осторожно, — сказал Себастьян, большим пальцем взводя курок своего кремневого пистолета. — И держите руки так, чтобы я их видел.

Олифант медленно повернулся, его привычная, слегка презрительная улыбка застыла на лице, руки были вытянуты по бокам.

— Кто вас впустил?

— Вам действительно это интересно?

— Хороший синяк под глазом.

— Спасибо.

Олифант перевел взгляд на ближайшее окно, где тяжелые бархатные шторы колыхались от сквозняка. Но сказал только:

— Могу я предложить вам выпить?

— Спасибо, но нет.

— А я возьму, если вы не возражаете.

— Не возражаю, пока вы держите руки на виду. И помните: мне бы очень хотелось иметь повод вас пристрелить.

— И быть повешенным за убийство?

— Если придётся. Единственная причина, по которой вы ещё живы, та, что мне нужен Диггори Флинн. Потому что, как бы сильно я ни подозревал, что именно вы им управляете, я не могу этого доказать. Пока не могу.

Олифант подошел к столику у камина, где его ждал бренди и несколько бокалов. Движения лорда были неторопливыми и безмятежными, как будто он всё ещё полностью контролировал ситуацию.

— Диггори Флинн, — повторил Себастьян. — Мне он нужен.

Все внимание Олифанта было сосредоточено на бренди.

— Кто это?

Себастьян почувствовал, как палец напрягся на спусковом крючке, и заставил себя расслабиться.

— Позвольте мне освежить вашу память: бывший офицер разведки, родом из семьи священника в Бакингемшире, в Лиссабоне его должны были повесить, но благодаря вашему вмешательству этого не произошло.

Олифантс тихим стуком отставил графин.

— А вы изрядно постарались, собирая информацию.

— Как и Флинн, или Барнс, или Брейди, как там его настоящее имя? За исключением одного момента: вместо того, чтобы убить меня, как изначально намеревался, он застрелил владельца таверны на Бишопсгейт, который был очень на меня похож.

— О? Какая жалость.

— Что невинный человек мертв? Или что я все еще жив?

Олифант повернулся к нему с бокалом бренди в руке.

— Так уж случилось, что офицер разведки, который любил называть себя Диггори Флинном, когда-то служил под моим началом. Но я не видел его с тех пор, как уехал с Ямайки.

— Как он там оказался?

— На Ямайке? — Олифант пожал плечами. — Откуда мне знать? Излишне говорить, что мы вращались в разных социальных кругах. На самом деле Престоны, отец и сын, обвинили его в сотрудничестве с бандой работорговцев, действовавшей в тех местах.

— Те же самые обвинения были выдвинуты и против вас.

— Мерзкая ложь, конечно. К сожалению, в случае с Флинном я подозреваю, что обвинение вполне могло оказаться обоснованным. Его арестовали и приговорили к повешению, только ему как-то удалось бежать.

— Один из его талантов.

— О, он очень талантлив. — Олифант медленно отхлебнул бренди. — Я хочу сказать, что человек, которого вы называете Диггори Флинном, испытывал сильную неприязнь к Престонам.

— Вы хотите сказать, что у Флинна имелись свои причины убить Стэнли Престона?

— Этот человек всегда имел склонность таить обиду.

— Как его настоящее имя?

Олифант фыркнул от смеха.

— Честно говоря, не помню.

— Где мне его найти?

— Не имею ни малейшего представления. С тех пор как ушел из армии, он якшался со всяким отребьем — не только работорговцами, но и контрабандистами.

Себастьян поднялся на ноги, все еще держа пистолет в руке.

— Если я найду доказательства, что вы лжете, то убью вас.

Олифант поднял бровь в вежливом недоумении.

— И рискнёте оставить свою молодую жену вдовой, а новорожденного сына сиротой? Думаю, что нет.

Себастьян остановился в дверях и оглянулся на него.

— Мы с вами оба знаем, что есть способы убивать, не будучи пойманным.

Олифант помолчал, поднеся стакан с бренди к губам.

— Вы хотите сказать, что совершите хладнокровное убийство? Из-за обычного владельца таверны?

— Из-за Джейми Нокса, а также женщин и детей Санта-Ирии.

— Женщин и детей в Санта-Ирии убили французы.

— Да, французы, — сказал Себастьян и вышел из библиотеки.

Глава 47

Пиппа как раз наполняла элем три оловянные кружки, когда Девлин толкнул дверь «Чёрного дьявола».

Таверна была переполнена обычной вечерней толпой торговцев, подмастерьев и рабочих. Тяжелый запах разлитого спиртного висел в дымном воздухе, взрывы разухабистого смеха перемежались тихим гулом мужских голосов. Когда дверь за Себастьяном закрылась, барменша подняла голову, увидела его и на мгновение замерла. Затем с трудом сглотнула и вернулась к своей работе.

— Значит, он мертв? — спросила она, когда Себастьян подошел к стойке. Все внимание Пиппы было приковано к кружкам с элем.

— Да.

Он увидел, как по её лицу пробежала дрожь, но барменша просто сжала челюсти и ничего не сказала.

— Мальчик, сын Нокса. Если ему когда-нибудь что-нибудь понадобится, я хочу, чтобы вы знали: все, что вам нужно сделать, это только попросить.

Пиппа подняла голову, её глаза остекленели от непролитых слез, лицо исказилось от гнева.

— Кто он тебе вообще?

Себастьян встретил этот яростный взгляд.

— Честно говоря, не знаю.

Барменша с привычной легкостью подняла три кружки и отнесла их мужчинам за соседним столиком. Вернувшись, она схватила тряпку и принялась вытирать стойку бара, словно не замечая присутствия Себастьяна.

— Что вы знаете о семье Нокса в Шропшире?

Пиппа дернула плечом, комкая ткань в кулаке.

— А что тут можно знать? Его мама умерла, когда он был совсем маленьким.

— Кто его вырастил?

— Бабуля.

— Его бабушка? Она все еще жива?

— Вроде да. Только сегодня Джейми говорил, что, может быть, скоро её увидит. Хотел кое-что ей отдать.

— Что?

Она отбросила тряпку в сторону и исчезла в задней комнате, чтобы через минуту вернуться с позолоченным механическим соловьем и раздражённо швырнуть его на стойку перед Себастьяном.

Девлин поднял его дрожащей рукой, драгоценные камни на ошейнике птицы вспыхнули ярким пламенем, отражая свет камина.

— Откуда это?

— Нокс добыл его у Приссы Маллиган. Сказал, его бабушка всегда была неравнодушна к соловьям.

— Он ездил в Хаундсдитч сегодня днем?

В глазах Пиппы вспыхнул страх.

— Ты же знаешь, что да.

Себастьян этого не знал. Это казалось бессмысленным, хотя он помнил слова Нокса: "Она больше ничего не знает".

— Что вы можете рассказать мне о человеке по имени Диггори Флинн?

Пиппа сморщила нос и покачала головой.

— Никогда о нём не слыхала.

— Нокс не упоминал о нём?

— Нет.

Он изучал её замкнутое, обиженное лицо. Пиппа всегда относилась к Девлину с враждебностью и подозрением, инстинктивно понимая, что тот представляет собой угрозу. Его сходство с Ноксом смущало и пугало. Теперь отец её сына умер, и она считала Себастьяна ответственным за это. И правда действительно заключалась в том, что если бы Себастьян никогда не появлялся в их жизни, Джейми Нокс все еще был жив.

Девлин поставил механического соловья на прилавок между ними.

— Мне очень жаль.

Она подтолкнула к нему позолоченную птицу.

— Возьми его. Я не хочу, я больше никогда не хочу его видеть.

— Вы могли бы послать его бабушке, — предложил он. Но, даже произнося эти слова, Себастьян знал, что она никогда этого не сделает.

Пиппа уставилась на него, её глаза сверкали неприкрытой ненавистью.

Он взял соловья.

— Как её зовут?

— Хедди. Хедди Кинкейд. Живет в деревне под названием Эйлсвик, недалеко от Ладлоу.

Себастьян вытащил из кармана конверт, набитый банкнотами, и положил его перед Пиппой. Никакие деньги не смогли бы компенсировать сыну потерю отца. Но это облегчило бы и её жизнь, и жизнь мальчика.

— Я дам вам знать, когда состоятся похороны.

Он подумал, что она возразит, даже швырнет ему деньги в лицо.

Но Пиппа этого не сделала.

* * *

Когда Геро появилась на пороге библиотеки, Себастьян сидел у камина с механическим соловьем в руках, не сводя глаз с тлеющих углей.

— Ты его убил? — спросила она, остановившись и опершись на дверной косяк.

Он поднял на неё глаза.

— Если ты имеешь в виду Диггори Флинна, то ответ — нет, я не смог его найти. А если ты про Олифанта, то, боюсь, ответ все равно будет отрицательным. Признаю, что был чертовски близок к этому, но ты права: я не знаю точно, что именно Олифант руководит Флинном.

— И все же?

— Я знаю, что Флинн служил офицером разведки под командованием Олифанта и что оба они вместе были на Ямайке, но… — Он поднял позолоченную птицу. — Меня это озадачивает.

— В чем дело?

Себастьян повернул ключ и положил соловья на стол рядом с собой; чистые, душераздирающе прекрасные звуки наполнили воздух, когда механические крылья птицы поднялись и опустились.

— Похоже, что Нокс узнал о личности Флинна от Приссы Маллиган. По словам Олифанта, Флинн использовал свои таланты во множестве гнусных занятий, от работорговли до контрабанды.

— Контрабанда? Ну, ты же впервые увидел его в Хаундсдиче.

— Верно.

— Так что он мог работать на Приссу Маллиган.

— Действительно мог.

Себастьян смотрел, как механическая игрушка медленно замолкает и останавливается.

— Кажется, как только я начинаю понимать, что случилось с Престоном, Стерлингом и Тупом, все меняется, и я обнаруживаю, что вообще ничего не понимаю.

Геро подошла, взяла механического соловья и повернула ключ. Потом поставила игрушку на стол, и они вместе смотрели, как золоченые крылья медленно покачиваются вверх-вниз в отблесках огня.

Глава 48

Вторник, 30 Марта

Утро следующего дня выдалось холодным и туманным, с севера дул пронизывающий ветер. Присса Маллиган, закутанная в тяжелую шаль, рылась в куче старых стеклянных и металлических предметов, выставленных на прилавке на Хаундсдитч-стрит, когда к ней подошел Себастьян.

— Насколько я понимаю, вы знакомы с Диггори Флинном.

Она посмотрела на него, её нижняя губа раздулась от табачной жвачки, а черные глаза-бусинки слегка расширились.

— А? И откуда ты это знаешь?

— Додумался.

— Никогда не слыхала о таком, — фыркнула старуха и снова обратила своё внимание на кучу хлама. Взяла потускневший старый подсвечник и, прищурившись, взглянула на него.

— Вы слышали, что Нокс мертв? — спросил Себастьян.

— Ага. — Она испустила тяжелый вздох. — Какая жалость. Красавчик парень был.

— Я думаю, его убил Диггори Флинн.

— С чего бы ему это делать?

— Потому что он принял Нокса за меня.

Присса Маллиган задумчиво посмотрела на Себастьяна, потом повернула голову и выпустила струю табачного сока в сточную канаву.

— Ну, может, и так. Ничего не скажешь, вы похожие, как пара щенков из одного помета.

— По-моему, Флинн работает на вас, — сказал Себастьян. Или на Синклера Олифанта. Или на Энн Престон, подумал он, внимательно наблюдая за женщиной.

Она перекатила языком по щеке табачную жвачку.

— Флинн сроду на меня не работал. Со мной — бывало, время от времени. Но на меня — ни в жисть.

— А почему я должен вам верить?

Присса пожала плечами.

— Спроси любого, кто его знает.

— Я мог бы спросить у него самого, если бы знал, где его найти.

Её губы растянулись в широкой ухмылке, обнажившей мелкие, покрытые табачным налетом зубы.

— Ишь ты, думаешь, я тебе скажу, да? Как бы не так. — Она подмигнула. — На самом-то деле я и не смогла бы, даже если бы захотела. Он связывается со мной, а не наоборот.

Старуха отставила подсвечник и потянулась за маленькой стеклянной фигуркой.

— Вы ведь ирландка, не так ли?

Вопрос явно застал её врасплох, потому что она заколебалась и снова посмотрела на Себастьяна.

— А это здесь при чем?

— Вы когда-нибудь слышали о Даллахане?

— Конечно, а что?

— Расскажите мне о нём.

Она понизила голос и помахала маленькой детской ручкой в воздухе, словно сказочник, вызывающий образ.

— Держит свою голову под мышкой, вот что он делает. А на вид-то страшный: маленькие черные глазки, вечно бегающие туда-сюда, ухмыляющийся рот, широкий, как его череп, и кожа, похожая на заплесневелый сыр. Носит хлыст, сделанный из позвоночника мертвеца, и ежели он зовет тебя по имени, твой черед умирать. Его никак не остановишь. Хоть затворяй ворота, хоть запирай дверь, они просто откроются перед ним, как по волшебству.

— Он ездит на лошади?

— Временами. А иногда он ездит в экипаже. — Она фыркнула. — Почему ты хочешь знать о Даллахане? Он не любит, когда за ним следят. Попробуй только посмотреть на него, и он выбьет тебе глаза своим хлыстом. Или выльет на тебя ведро крови, помечая тебя как следующего, кому пора помирать.

— Я слышал, есть одна вещь, которая способна его отпугнуть.

Присса хрипло рассмеялась, и её маленькие глазки практически исчезли в складках жира. Старуха порылась под шалью и вытащила потёртую золотую монету, висящую на шее на кожаном ремешке.

— Конечно, это золото. Почему, думаешь, богатые помирают реже, чем бедняки?

— Много еды. Теплый огонь. Надежная крыша над головой.

— Возможно, — сказала она, шмыгнув носом. — Хотя я все еще не понимаю, при чем тут Даллахан.

— Да может, и вовсе ни при чем, — ответил Себастьян и ушел, оставив старую мошенницу смотреть ему вслед. Она так и стояла, позабыв про зажатую в кулаке стеклянную статуэтку и недобро сузив глаза.

Глава 49

Маленькая девочка прижимала к тощей груди ржавый поднос с орехами. Она была крошечной, с тонкими руками и ногами, бледным, обветренным лицом и безжизненными волосами того же тускло-коричневого цвета, что и глаза. Девочка представилась Геро как Сара Девон. Ей было девять лет, и она уже три года торговала орехами.

— Я начала ходить по улицам только после смерти папы. Он был жестянщиком: сбывал олово и оловянную посуду. Какое-то время мама пыталась содержать нас, продавая апельсины, но этого не хватало. Поэтому она стала посылать меня с орехами — полпенни за полдюжины. Я должна принести домой шесть пенсов.

— А что будет, если ты этого не сделаешь?

Взгляд девочки скользнул в сторону.

— Обычно она меня не бьет. Только когда выпьет. И пьет она не чаще раза в неделю. Обычно.

Сочувствие Геро к борющейся за жизнь вдове мгновенно пропало.

— Ты всегда продаешь орехи здесь, на Пикадилли?

— В основном, да, миледи. Хотя иногда я захожу в таверны. Мне ещё нравятся пивные, там тепло.

Геро оторвала взгляд от своих записей.

— Ты продаёшь орехи в тавернах? — Она попыталась скрыть потрясение, но, должно быть, ей это не совсем удалось, потому что Сара нерешительно отступила назад.

— Я обычно хожу только в «Пеструю утку», — призналась Сара, нервно переминаясь с ноги на ногу. — Бармен был папиным другом, и если он там, то не позволяет мужчинам грубить мне.

— А мужчины грубят?

Девочка опустила голову.

— Иногда.

Геро с такой силой сжала в кулаке карандаш, что тот треснул.

— Держи, — сказала она, вкладывая в руку девочки два шиллинга. — Только не отдавай всё матери, а то она сразу пропьет.

Пальцы Сары сомкнулись вокруг монет, её глаза расширились.

— Вы вроде обещали дать мне шиллинг, если я поговорю с вами. Так почему же даёте два?

«Потому что ты такая худая и хрупкая, что у меня разрывается сердце, — подумала Геро. — Потому что я не хочу, чтобы ты беспокоилась, не побьют ли тебя, когда ты вернешься домой. Потому что маленькие девочки не должны продавать орехи в тавернах, чтобы выжить».

Но вслух сказала лишь:

— Потому что ты была мне очень полезна.

Сара склонила голову набок.

— Вы взаправду собираетесь писать о нас, костерах, в газетах?

— Да.

Девочка задумалась.

— Знаете, я и сама не прочь выходить на улицу и продавать что-нибудь. Это лучше, чем сидеть дома без огня и без дела.

Хоть какое-то утешение, решила Геро, возвращаясь к своему экипажу с двумя лакеями, которых Девлин настоял взять с собой.

Но только если не слишком об этом задумываться.

Глава 50

— В толк не возьму, чего мы все сюда ездим, — заметил Том, стоя рядом с зарослями каштанов на краю аллеи, пока Себастьян рассматривал узкую, покрытую мхом арку Кровавого моста.

— Потому что я чувствую, что что-то упускаю.

— С чего вы взяли, что оно здесь?

— Может быть, и нет, — ответил Себастьян, лишь еще больше озадачив Тома.

Себастьян смотрел вдаль, на зеленую гладь рыночных садов, все еще наполовину скрытую клочьями утреннего тумана.

— Подумай вот о чем: в пятницу, перед тем как Стэнли Престона убили, у него произошла неприятная встреча с бывшим губернатором Ямайки. Мы не знаем точно, где проходила эта встреча и о чем шла речь, но, зная Олифанта, я подозреваю, что она связана с какими-то неприятными и довольно откровенными угрозами в адрес Энн Престон. Как бы то ни было, разговор настолько пугает Престона, что на следующий день он заявляет своему кузену, министру внутренних дел, что отказался от намерения уничтожить Олифанта.

— Стало быть, у губернатора больше не было резону его убивать. Так ведь?

— Возможно, — согласился Себастьян. — Если только Престон по какой-то причине не передумал. Во всяком случае, потом в тот же день — в субботу — он ворвался в магазин Приссы Маллиган в Хаундсдиче и пригрозил выдать её властям, после чего она пообещала выпотрошить его, задушить и кастрировать.

— И он струхнул?

— Судя по тому, что я знаю о Приссе Маллиган, вполне мог. Но даже если и так, Престон, очевидно, все еще злился, а он и так был человек весьма сварливый, потому что…

— Свар… чего?

— Сварливый. Это значит — скверного нрава, вспыльчивый, злобный.

— О!

— Потому что затем он врывается в «Пастуший приют» и угрожает выпороть бедного капитана Уайета, после чего тот, в свою очередь, угрожает убить наглеца.

— Да он точно был злобным парнем, этот Престон. Как вы это назвали?

— Сварливый, — повторил Себастьян, не сводя глаз с протекавшего под мостом узкого ручейка. — Итак, на следующее утро — в воскресенье, день убийства, — Престона навестил доктор Дуглас Стерлинг. Доктор утверждал, мол, визит был сугубо профессиональным, хотя никто из близких Престона, похоже, не знал, что он болен. А когда врач уходит, Престон вызывает наемный экипаж и уезжает на Бакет-Лейн по причинам, которые, кажется, у всех вызывают недоумение. Через несколько часов он возвращается домой и возится со своими коллекциями до девяти часов, когда, выглянув в окно, видит, что Бэзил Тислвуд смотрит на его дом. Престон выбегает, затевает ссору на улице. Затем через некоторое время снова выходит из дома и идет в «Монстр», где обвиняет Генри Остина в том, что его родственницы, похоже, склонны поощрять романтические идеи Энн.

— А потом приходит сюда? — спросил Том.

— Да. Вероятно, чтобы встретиться с Роуэном Тупом, который продает похищенную голову и обруч от гроба короля Карла I. Престон стоит здесь. — Себастьян с часами в руке ступил на травянистую обочину рядом с дорожкой. — Несомненно, глядит назад на Слоун-сквер в ожидании Тупа, но тут… — Себастьян повернулся лицом к площади и нахмурился.

— Что? — спросил Том, когда Себастьян снова повернулся, чтобы осмотреть заросли кустарника по оба берега ручья к северу от моста.

— Престона ударили ножом в спину. Это означает, что он либо намеренно встал спиной к своему убийце, что маловероятно, если этот человек недавно угрожал его прикончить, либо убийца подкрался к нему сзади. Преступник, вероятно, следил за Престоном от «Монстра». Но Престон наверняка бы его заметил, когда смотрел назад на площадь, ожидая Тупа. А значит, злоумышленник должен был знать, что Престон собирался той ночью встретиться с Роуэном Тупом у Кровавого моста, и уже ждал его здесь, вероятно, в тени того кустарника.

Лицо тигра озарилось пониманием.

— Так кто же знал, что Престон будет здесь?

— Возможно, Тислвуд узнал о встрече от Тупа, но я в этом сомневаюсь. Я также считаю маловероятным, что Генри Остин был посвящен в тайную деятельность Престона. Дочь Престона, Энн, утверждает, мол, понятия не имела, что отец делал той ночью на Кровавом мосту, но она вполне могла солгать.

— И рассказать об этом капитану Уайету?

— Как вариант. Хотя думаю, более вероятно, что она наняла Диггори Флинна и послала того убить Престона.

У Тома отвисла челюсть.

— Вы думаете, что дочь кокнула собственного папашу?

— Она определенно попала в список подозреваемых, — признал Себастьян. — Но люди вроде Диггори Флинна приучены вынюхивать чужие секреты. Так что вполне возможно, что Флинн мог узнать о свидании, даже если работал на Приссу Маллиган или лорда Олифанта.

Себастьян снова перевел взгляд на площадь, где со Слоун-стрит вышла какая-то дама и свернула в переулок, ведущий к мосту. Она была одета в простую коричневую накидку и удобную шляпу, а её походка была уверенным, легким шагом человека, привыкшего отмерять мили по проселочным дорогам и полям. Дама склонила голову и казалась погруженной в свои мысли. Но когда она подняла глаза и увидела Себастьяна, то улыбнулась.

— Лорд Девлин, — поздоровалась Джейн Остин. — Не ожидала встретить вас снова.

Он двинулся к ней.

— Мисс Остин. Что привело вас сюда?

— Я стараюсь гулять каждое утро, либо к реке, либо через эти «Пять полей». Там есть маленькая деревенская часовня с прекрасным церковным двором. — Она кивнула в сторону колокольни, чья верхушка едва выглядывала из-за далекой рощицы. Затем взгляд мисс Остин упал на мост, и тень омрачила мелкие, правильные черты лица. — Энн очень любила здесь гулять. Но сомневаюсь, что она когда-нибудь захочет прийти сюда снова.

— А как поживает мисс Престон?

Вопрос был не таким уж праздным, как казалось.

— Откровенно говоря, ей становится дурно от страха, что вы собираетесь повесить капитана Уайета за убийство её отца.

— Я не верю, что капитан Уайет убил Стэнли Престона, — сказал Себастьян, разглядывая округлое лицо писательницы. Ему хотелось бы сказать то же самое и об Энн, но эту мысль он оставил при себе.

— Могу ли я ей это передать? — спросила мисс Остин.

— Конечно. Хотя я, конечно, не могу выступать от имени Боу-стрит.

— Кажется, Энн боится вас больше, чем властей.

— Да?

— Это вас удивляет? Моя кузина Элиза также опасается, что вы всё ещё можете подозревать Генри.

— Не думаю, что вашему брату есть о чем беспокоиться. Как сегодня себя чувствует миссис Остин?

Лицо Джейн омрачилось.

— Боюсь, это лишь вопрос времени.

— Мне очень жаль.

Она быстро заморгала и кивнула, тяжело сглотнув.

— Вы, случайно, не знаете человека по имени Диггори Флинн — несколько взъерошенный тип со странно перекошенным лицом?

— Нет, не думаю. А что? Вы считаете, он может быть причастен к тому, что здесь произошло?

— Вероятно.

Она склонила голову набок.

— Могу я спросить, почему вы изменили свое мнение о капитане Уайете?

— В основном потому, что убедился: он именно такой благородный и честный человек, каким кажется.

— Приятно слышать, — сказала она с мягкой улыбкой. — Энн заслуживает счастья.

— Будем надеяться, что так оно и будет, — ответил Себастьян, и в этот момент раздался звон колоколов далекой деревенской часовни.

Глава 51

Следующей остановкой Себастьяна была «Роза и Корона», где он обнаружил, что Киан О'Нил так и не вернулся на работу в конюшню.

Наконец Себастьян нашел бывшего конюха на огородах больницы Челси, где тот окучивал грядки с только что взошедшими овощами. При виде Себастьяна он замер, его руки сжались на рукоятке мотыги, а грудь вздрогнула от быстрого вздоха.

— Что вы от меня хотите?

— Мне нужно задать вам несколько вопросов, — сказал Себастьян, остановившись в нескольких футах от парня, который выглядел так, будто вот-вот убежит.

— Я уже сказал тому человеку, что ничего не видел. Ничего!

Себастьян изучал взволнованное, напряженное лицо юноши.

— Какому человеку?

— Фараону с Боу-стрит.

— Тому, что говорил с тобой раньше?

— Нет. Совсем другому.

— Он спрашивал о Даллахане?

Киан уставился на собеседника широко раскрытыми испуганными глазами.

— Вы ведь видели его, не так ли? — спросил Себастьян.

— Никто не может увидеть Даллахана и остаться в живых.

— Тогда, возможно, вы видели не Даллахана. Возможно, это был просто человек.

— Но он нес го… — Киан замолчал и опустил взгляд в землю, его щеки пылали от стыда.

— Голову? Это вы видели? Не отрубленную голову в конце моста, а другую?

Парень вытер кончик носа истрепанным обшлагом рубахи и кивнул.

— Никто мне не поверит, но это правда.

— Я вам верю, — сказал Себастьян. — Где был этот человек, когда вы его увидели?

Киан не отрывал взгляда от своих ног, его голос был едва громче шепота.

— На другой стороне моста. Недалеко от того сарая, куда мы шли.

— А как он выглядел?

— Не знаю. Было темно, и он был одет в какую-то развевающуюся черную мантию, а на голове широкополая шляпа.

— Ты имеешь в виду, на его собственной голове была шляпа? Не на голове же, которую он нес?

Краска на щеках парня стала еще ярче.

— Да.

— Значит, это не мог быть Даллахан. А просто человек, одетый в черную сутану и несущий в руках голову.

Киан поднял глаза, его черты исказились от внутренней муки смятения и безымянного не отпускающего страха.

— Чью голову? Скажите мне. Я не слышал ни о каком другом теле без головы.

— Ты видел кого-нибудь ещё на мосту той ночью? Может быть, всего лишь тень, движущуюся в кустах вдоль ручья?

Юноша сделал шаг назад, потом еще один. Он вспотел, хотя день был холодный и ветер прижимал к груди тонкую ткань его рубашки.

— Я не знаю, я ничего больше не видел! Я сказал человеку с Боу-стрит: было темно, и ветер так жутко завывал в деревьях.

Себастьян нахмурился.

— Этот человек с Боу-стрит — когда он был здесь и задавал вопросы?

— Не знаю. Несколько дней назад.

— А как он выглядел?

— Одет хорошо, как джентльмен. Неброско, но очень красиво.

— Сколько ему лет?

Киан пожал плечами.

— Старше вас, думаю. Но ненамного.

— Волосы тёмные или светлые? Высокий или низкий? Худой или толстый?

Черты лица юноши исказились от попыток вспомнить.

— Примерно такого же роста, как я, темноволосый, но я бы не сказал, что он был слишком худым или толстым.

Себастьян наперечет знал всех констеблей Лавджоя, и это описание не подходило ни к одному из них.

— Он сказал, что с Боу-стрит?

— Да.

— Спрашивал еще о чем-нибудь?

— Только видела ли что-нибудь Молли.

— Что вы ему сказали?

— Я сказал — нет. Если бы она видела то же, что и я, то не смеялась бы надо мной. Не ходила и не рассказывала бы людям, какой я простофиля.

— Я не думаю, что вы простофиля. Но человек, который задавал эти вопросы, был не с Боу-стрит.

Лицо парня вытянулось.

— Что вы говорите?

— Я говорю, что если вы увидите его снова, то должны быть осторожны.

— Но… кто он такой?

— Он вполне может оказаться убийцей.

* * *

Себастьян вернулся на Брук-стрит, где его уже ждал Морей, на лице которого было написано неодобрение.

— К вам дама, милорд, — сообщил дворецкий. — Мисс Энн Престон. Я сказал ей, что вас с леди Девлин нет дома, но она настояла на том, чтобы подождать. — Он нахмурился еще сильнее. — Я проводил её в гостиную.

— Спасибо, — поблагодарил Себастьян, протягивая Морею шляпу и трость, и направился к лестнице.

Прямая как палка Энн сидела на одном из плетёных стульев у эркерного окна, её руки были сжаты на коленях, а лицо превратилось в жесткую, неулыбчивую маску. При виде Себастьяна гостья вскочила со стула, вытянув руки по швам.

— Я здесь из-за Джейн… мисс Остин, — начала она без предисловий.

— Могу я предложить вам чаю, мисс Престон?

— Нет, благодарю, ваш дворецкий уже побеспокоился. — Энн глубоко вздохнула и торопливо призналась: — Я… я боюсь, что была не совсем честна с вами кое в чем.

Себастьян подозревал, что она много в чем не была с ним честна. Но сказал лишь:

— Пожалуйста, присаживайтесь.

— Нет. — Энн резко отодвинулась и встала у окна, глядя на то, что происходит внизу. — Боу-стрит считает, отца убил Хью. Но Джейн — мисс Остин — передала мне, что вы с ними не согласны.

Себастьян изучал её напряженный профиль.

— Что именно вы пытаетесь мне сказать, мисс Престон?

Она не сводила глаз с повозок и экипажей, заполонивших улицу.

— У Хью была идея, что если он встретится с отцом — поговорит с ним, как мужчина с мужчиной, — то, возможно, сможет убедить батюшку изменить мнение о нашем браке.

— Это было до или после того, как ваш отец ворвался в «Пастуший приют» и пригрозил выпороть капитана?

Она сделала быстрый вдох, отчего её ноздри раздулись, а грудь вздрогнула.

— После.

— То есть в воскресенье?

— Да. Я сказала Хью, что он сумасшедший, что отец никогда не согласится. Но Хью заявил, мол, честь обязывает его официально просить моей руки.

— Замечательно.

Она издала слабый, нервный смешок.

— Может, и замечательно. Но, тем не менее, безумно.

— Так что же случилось?

Энн разгладила пальцами занавеску, хотя ткань и так висела прямо.

— Предсказуемая катастрофа. Вероятно, не улучшило дело и то, что Хью появился в доме сразу после Дугласа Стерлинга. Я не знаю, что такого доктор Стерлинг сказал отцу, но после их беседы батюшка пребывал в странном настроении. Он лишь взглянул на Хью и пришел в ярость — сорвался прямо там, в холле, в присутствии Чамблисса, нашего дворецкого.

— У вас, очевидно, очень преданные слуги, — заметил Себастьян. — Никто из них и словом не обмолвился констеблям о визите капитана Уайета.

— Я умоляла Чамблисса держать тот случай в тайне. Знаю, это было неправильно с моей стороны. Но я боялась, что Боу-стрит припишет визиту Хью самые худшие последствия. Ведь отец стоял в холле и кричал, что скорее похоронит меня старой девой, чем позволит связать наш род с сыном какого-то нищего викария.

— Вы присутствовали при этой сцене?

— Нет, сначала Хью думал, что им лучше поговорить вдвоем. Но папа так кричал… удивительно, как его не услышали в соседнем округе. Я старалась держаться подальше, но в конце концов не выдержала и спустилась вниз. Сказала папе, что если не смогу выйти замуж за Хью, то и правда умру старой девой, и если он противится этому браку в надежде, что я стану леди Найтли, то просто витает в облаках.

Она помолчала, её лицо было бледным и усталым.

— Вот тогда папа и произнес весьма странную вещь. Вы должны понимать, насколько он жаждал брака между сэром Галеном и мной. Но когда я в тот раз упомянула имя Найтли, папа пришел в такую ярость, что его даже затрясло. Он сказал, что предпочел бы видеть меня замужем за каким-нибудь английским трубочистом, чем за сэром Галеном. Затем повернулся к Чамблиссу, который стоял рядом с каменным лицом — это было так унизительно! — и приказал ему не пускать сэра Галена даже на порог. Потом схватил шляпу и умчался прочь.

— В наемном экипаже?

— Да. Боу-стрит утверждает, отец отправился на Фиш-стрит-Хилл, хотя я даже представить себе не могу, что могло привести его туда.

У Себастьяна возникла довольно неплохая догадка, что же привело Стэнли Престона на улицы, окружающие рынок Биллингсгейт.

— Ваша ссора с капитаном Уайетом у леди Фанингхэм произошла из-за утренней стычки с отцом?

— Не совсем. — На её лице появился легкий румянец. — Если хотите знать, я мечтала о том, чтобы Хью согласился на побег. Знала, отец придет в ярость, но была уверена, что он в конце концов успокоится и примет наш брак, особенно раз по какой-то причине отказался от своих планов видеть меня леди Найтли.

— Но капитан Уайет не захотел?

Румянец на её щеках потемнел.

— Да.

— Что заставило вас поведать мне об этом сейчас?

— Из-за слов Джейн… мисс Остин. Она сказала, я была не права, когда скрыла все, что случилось в тот день. Что каждое событие само по себе может показаться ничего не значащим, но вместе с остальными даст ключ, который вам нужен для понимания, что же случилось с отцом. Я не говорила об этом раньше из страха, вдруг вы утвердитесь в подозрениях, что именно Хью убил папу. Но он этого не делал! Вы должны мне поверить. Он не какой-нибудь коварный охотник за приданым; он достойный, благородный человек — куда более благородный и возвышенный, чем я. Он не убивал моего отца.

— Нет, — ответил Себастьян. — Но мне кажется, я знаю, кто это сделал.

Глава 52

Иногда раскрыть убийство просто, нужно лишь задать правильные вопросы. Вот только в этом деле Себастьян спрашивал не то.

По крайней мере, не о том человеке.

Следующие несколько часов он провел в лондонских кофейнях и пабах, которые предпочитали люди с обширными связями в Вест-Индии. Разговоры были уклончивыми, вопросы — тщательно сформулированными, ответы часто осторожными или просто наводящими на размышления.

Но в конце концов собранная информация оказалась убийственной.

* * *

Геро прогуливалась по заднему саду с закутанным Саймоном на руках, когда к ней подошел Себастьян. Её щеки приятно порозовели от прохладного воздуха. Но в глазах стояла тревога, и муж понял, что Геро всё ещё не отпускает история о невзгодахх и лишениях, которую она услышала сегодня утром.

— Трудное интервью? — спросил он.

Геро глубоко вздохнула и переложила Саймона так, чтобы прижаться щекой к щеке ребенка.

— Она продает орехи в тавернах. Одна.

Себастьян хотел спросить: «Почему бы тебе не бросить затею? Зачем мучить себя, выслушивая уродливые реалии той части лондонской жизни, о которой большинство благородных дам пребывают в блаженном неведении?»

Но он знал, что именно это и хотела изменить его жена: чтобы избалованные, самовлюблённые, самодовольные жители Уэст-Энда знали, на что похожа жизнь тех, кому повезло меньше. По-своему Геро была такой же одержимой, как и он.

Ребенок заворочался, и она ослабила хватку, сказав:

— Я получила ответ от моего продавца на Фиш-стрит-Хилл. Он связался со мной после того, как я поговорила с Сарой.

— И что же?

— Костер сказал, что Стэнли Престон приезжал на Бакет-лейн встретиться с женщиной. К сожалению, она отказывается говорить с нами, правда, он случайно обронил её имя: Джуба.

Джуба. Африканское имя, которое часто давали в американских колониях девочкам, родившимся в понедельник утром. Себастьян подозревал, что оно принадлежало красивой смуглокожей женщине, которая столкнулась с ним в переулке.

— Ты думаешь, эта Джуба может быть дочерью Престона? — спросила Геро.

— На самом деле гораздо более вероятно, что она связана с сэром Галеном Найтли.

— Найтли? — Геро уставилась на мужа. — Ты серьезно?

Он поведал ей о внезапном отвращении к Найтли, которое Престон выказал утром в день убийства, о темноволосом джентльмене, допрашивавшем Киана О'Нила, и о собственных разговорах с различными плантаторами из Вест-Индии.

— Найтли как-то сказал мне, что унаследовал свои плантации и рабов, — сказал Себастьян. — Он утверждал, что был добрым хозяином, который с радостью освободил бы всех своих рабов, если бы закон не делал процесс столь обременительным. Но все это неправда. За годы, прошедшие после смерти его двоюродного деда, он расширил свои владения и землей, и рабами. И хотя на Ямайке нет плантатора, который не пользовался бы хлыстом, мне говорили, что наказания Найтли бывали необычайно жестокими — особенно если он приходил в ярость. Найтли редко теряет самообладание, но если уж такое произошло — пиши пропало. Однажды он лично перерезал тростниковым ножом горло рабу за то, что тот плохо обращался с его любимой кобылой.

— Убил его?

— Да. Бедняге практически отрубили голову — хотя, конечно, для властей они сочинили какую-то правдоподобную историю.

— Так что же, по-твоему, Стэнли Престон и Дуглас Стерлинг могли сделать такого, что привело Найтли в убийственную ярость?

— Стерлинг, должно быть, что-то сказал Престону в то воскресное утро, после чего Престон раздумал выдавать дочь за Найтли и отправился поговорить с Джубой на Бакет-Лейн.

— Но Престон хорошо знал Найтли. Наверняка слышал о его характере и обращении с рабами. Так что же такого мог сказать Стерлинг, что вдруг настроило Престона против этого человека?

— Найтли как-то сказал мне, что Престон испытывал отвращение к смешанным бракам. А Джуба — наполовину негритянка.

— Ты думаешь, она может быть дочерью Найтли?

— Нет, для этого она недостаточно молода. Но вполне могла иметь от него ребенка.

— Боже милостивый, — тихо произнесла Геро. — Как ты думаешь, он может убить и её? Если решит, что она представляет для него угрозу?

Себастьян забрал сына у Геро и крепко прижал к себе.

— Это человек, который владеет другими человеческими существами и сечёт их, когда они отказываются работать. Тот, кто способен перерезать горло беспомощному рабу за плохое обращение с лошадью и кто, вероятно, размозжил череп Роуэну Тупу на случай, если причётник увидел что-то, способное изобличить Найтли. Так что да, я думаю, он убил бы бедняжку, если бы посчитал, что она может его предать.

— И её, и её ребенка.

Глава 53

Было уже далеко за полдень, когда Себастьян добрался до Фиш-стрит-Хилл. Толпа поредела, крики продавцов на Биллингсгейтском рынке почти стихли.

Оставив коляску с Томом, он срезал путь через зловонный переулок к Бакет-Лейн. Небо становилось все темнее и тяжелее от затягивавших его туч, свет сделался тонким, белым и каким-то плоским, переулок опустел, если не считать кучки оборванных детей, игравших обломками кирпича в какую-то непонятную игру.

Себастьян подошел к одному из них, изящно сложенному кареглазому мальчику лет десяти-двенадцати, и протянул ему монету.

— Я ищу Джубу. Шиллинг, если приведешь меня к ней.

Парень уставился на Себастьяна жестким, бесстрастным взглядом. Затем попытался схватить монету.

— А-а, — протянул Себастьян, убирая шиллинг подальше. — Ты получишь его, но не раньше, чем приведешь меня к Джубе.

Выражение лица мальчика не изменилось. Затем его взгляд упал на кого-то позади Себастьяна.

— Это вы, не так ли? — произнес знакомый голос.

Себастьян обернулся и увидел женщину по имени Джуба, которая стояла посреди проулка, уперев кулаки в узкие бедра, запрокинув голову и глядя на него с подозрением и враждебностью, за которыми он тем не менее распознал легкое любопытство.

— Да, — сказал Себастьян.

— Кто вы такой? На самом деле.

— Лорд Девлин. Я хочу знать, зачем Стэнли Престон приходил к вам в прошлое воскресенье.

— Он приходил не ко мне.

— Тогда к кому же?

Она покачала головой.

— Сначала вы хотите, чтобы я поверила, будто вы идиот, а теперь притворяетесь каким-то великим лордом?

— Я и есть лорд. Не совсем великий, но тем не менее, несомненно, лорд.

Женщина презрительно фыркнула.

— И по какому поводу вы на этот раз интересуетесь Престоном? Милорд.

— Я пытаюсь выяснить, кто его убил и почему.

Себастьян увидел внезапную вспышку страха в этих бирюзовых глазах.

— Я его не убивала, — хрипло сказала она. — У меня не было причин его убивать.

— Я знаю.

— Какая вам разница, кто убил этого Престона и почему?

— У меня есть моральные возражения против того, чтобы людям сходило с рук хладнокровное убийство.

— Ну конечно, — сказала она, скривив губы. — Богатого человека убивают, и все от Флит-стрит[53] до Боу-стрит хотят найти виновника. Но пусть кто-нибудь воткнет нож в спину старой торговке рыбой — никто и пальцем не пошевелит.

Себастьян покачал головой.

— Я ничего не понимаю.

— Пошли. Я покажу.

Не дожидаясь ответа, Джуба повернулась и шагнула к ближайшей обшарпанной двери, словно ей было абсолютно безразлично, пойдет он за ней или нет.

Они очутились в узком облезлом коридоре, пропитанным запахом рыбы, который исходил от мокрой кучи корзин и корзинок, сложенных рядом со входом. Джуба толкнула первую дверь налево, открыв маленькую и скудно обставленную, но чистую комнату с выскобленным столом на козлах, грубыми скамьями и двумя тюфяками, разложенными возле холодного очага. На одном из тюфяков лежало тело старой женщины с бледным восковым лицом.

На вид ей было лет шестьдесят или больше, её кожа цвета кофе с молоком сморщилась и обвисла от старости, волосы стали седыми и редкими. Но когда-то она, должно быть, была красива, потому что изящная, царственная осанка, которая передалась и дочери, всё ещё была отчетливо видна, несмотря на разрушительные последствия возраста и наступившей смерти.

Себастьян перевел взгляд с мёртвой женщины на Джубу.

— Когда ее убили?

— Прошлой ночью. За ней могут прийти в любой момент, чтобы зашить её в саван.

— Расскажите мне, что случилось.

— Нечего тут рассказывать. Она пошла за водой, но так и не вернулась. Банджо стал её искать и нашел не далее, чем в пяти футах от насоса. Она испустила последний вздох в его объятиях.

— Банджо?

— Мой мальчик. — Она мотнула головой в сторону улицы. — Это с ним вы только что разговаривали.

Себастьян всмотрелся в красивое напряженное лицо мулатки и прочел на нем сильнейшую смесь горя, потрясения и ярости.

— Расскажите мне, зачем Стэнли Престон приходил сюда неделю назад в воскресенье.

Она посмотрела на него.

— С чего бы это?

— Потому что тот, кто убил вашу мать, убил также Стэнли Престона и по меньшей мере ещё двоих мужчин. И потому, что если он почувствует угрозу, то может на этом не остановиться; решит, что ему нужно устранить вас и вашего сына.

У основания её длинной изящной шеи бешено забилась синяя жилка. Но опыт целой жизни, полной подозрений и обид, заставил Джубу промолчать.

— Расскажите мне, — мягко попросил Себастьян.

Джуба подошла к холодному очагу, где на грубой полке стояло несколько сколотых чашек и тарелок.

— Я позабочусь, чтобы с вами ничего не случилось.

Она резко рассмеялась.

— Почему я должна вам верить?

— А у вас есть выбор?

Джуба смотрела на него, нервно комкая фартук, её необычные глаза расширились от страха и недоверия.

— Расскажите, — повторил он.

Медленно, запинаясь, она начала говорить. И, слушая ее, Себастьян понял, что совершенно неверно оценил мотивы Найтли, что тайны, за которые этот человек убивал, были гораздо опаснее, чем можно себе представить.

— Я хочу, чтобы вы с мальчиком уехали отсюда, пошли со мной, чтобы я мог защитить вас, пока все это не закончится.

— Нет.

— Неужели вы не понимаете?

— А вы как думаете? — Она быстро шагнула к нему, взмахнув рукой, её черты застыли от гнева, порожденного жизнью, полной унижений и оскорблений. — Что я дура или такая же идиотка, как ваш Сайлас Нельсон? Нет. Я не собираюсь вручать наши жизни в ваши руки. Это наш дом. Здесь мы среди людей, которые нас знают. Людей, которым мы доверяем. Уличные торговцы всегда сами о себе заботятся. Вы получили то, за чем пришли. А теперь убирайтесь отсюда.

Он достал из кармана визитную карточку и протянул ей.

— Если вы передумаете или кто-нибудь станет вам угрожать, приходите ко мне. Дом сорок один по Брук-стрит.

Она не сделала ни малейшей попытки принять карточку, и Себастьяна вдруг осенило, что Джуба, вероятно, не сможет прочесть её, даже если возьмёт. Геро говорила, что менее одного из десяти городских уличных торговцев знали грамоту.

Он положил карточку на стол и сказал:

— Мне очень жаль вашу мать.

Но Джуба только посмотрела на него в ответ, ее лицо было пустым от горя, а глаза — холодными от обиды.

* * *

Потом Себастьян остановился у моста Блэкфрайерс, где коротко переговорил с владельцем любимой кофейни Дугласа Стерлинга. А затем поехал на Парк-Лейн, где сперва увидел стоявшую у городского дома сверкающую карету своей тети Генриетты, а затем и саму вдовствующую герцогиню, которая как раз надевала пару элегантных лайковых перчаток в парадном вестибюле.

— У меня сейчас нет времени с тобой разговаривать, Девлин, — сказала она, не отрываясь от занятия. — Я еду к Салли Джерси.

— Это не займет много времени. Я хочу знать, что вы можете рассказать мне о рождении сэра Галена Найтли.

— Найтли? — Леди Генриетта подняла голову. — Святые небеса! Неужели и его убили?

— Нет.

Она уставилась на Себастьяна, и её голубые Сен-Сировские глаза расширились от внезапного понимания. Затем леди взглянула на своего невозмутимого дворецкого и велела:

— Джон, скажите кучеру, что я буду через минуту.

И провела Себастьяна в маленькую гостиную.

— Все так плохо, да? — спросил тот.

— Ну, это, конечно, не та история, которую я хотела бы рассказывать перед слугами. Отцом сэра Галена был Бомон Найтли, старший сын старого баронета, сэра Максвелла Найтли, и самый распутный молодой человек, когда-либо вступавший в клуб Адского огня, что, боюсь, действительно о чем-то да говорит. Азартные игры, выпивка, женщины, дуэли — все как обычно, только гораздо, гораздо хуже. Если хотя бы половина слухов о его поведении правда, то он, должно быть, обошелся своему отцу в целое состояние. В конце концов старый сэр Максвелл отправил отпрыска к своему дяде по материнской линии, который владел плантациями в Вест-Индии.

— На Ямайке?

— Да. Большинство людей думали, сэр Максвелл надеялся, что желтая лихорадка унесет негодяя и наследовать сможет младший брат.

— Только вот не повезло?

— Во всяком случае, недостаточно быстро. Молодой человек не пробыл на острове и месяца, как соблазнил дочь местного плантатора. Насколько я понимаю, отец девочки уже собирался пристрелить бездельника, но она объявила, что ждет ребенка. Итак, Бо Найтли оставили в живых при условии, что он сделает из глупой девчонки приличную женщину.

— Не хотел бы я иметь такого зятя, — заметил Себастьян.

Генриетта пожала плечами.

— Возможно, отец девочки решил застрелить негодяя после рождения ребенка. Но в конце концов необходимости в том не возникло. И Бо Найтли, и его новобрачная умерли от лихорадки меньше, чем через год.

— Что случилось с ребенком?

— Он тоже заболел лихорадкой, но, очевидно, выжил. В конце концов его привезли в Англию, где воспитанием занялся дед. Пусть мальчик и был зачат случайно, но все же он оставался наследником старого сэра Максвелла.

Может быть, подумал Себастьян. А может, и нет.

— Расскажите мне о его дяде по материнской линии.

— Китче Макгилле? Боже мой, зачем тебе о нем знать?

— Любопытства ради.

— Что ж, слушай. Разумеется, он был младшим сыном. Семья отправила его на Ямайку после того, как он голыми руками чуть не убил какого-то констебля. В конце концов Китч там неплохо устроился. Но он умер двадцать или тридцать лет назад. У него никогда не было собственных детей — по крайней мере таких, которых он мог бы признать. Его жена оказалась бесплодна, и именно поэтому он сделал сэра Галена своим наследником.

— Он когда-нибудь возвращался в Англию?

Генриетта нахмурилась.

— Только один раз, если я правильно помню. Думаю, именно он привез ребенка и его няню обратно к сэру Максвеллу после смерти Бо Найтли. — Она впилась в Себастьяна тяжелым взглядом. — А теперь ни слова больше от меня не добьешься, пока не расскажешь, что все это значит.

Но Себастьян просто звонко поцеловал её в напудренную и нарумяненную щеку и сказал:

— Спасибо, тетушка. Приятного вам визита к леди Джерси.

Глава 54

Городские колокольни пробили четыре, когда Себастьян увидел, как сэр Гален Найтли сунул под мышку трость с серебряным набалдашником и остановился, чтобы купить газету у одного из разносчиков на Сент-Джеймс-стрит. Темная яростная буря надвигалась на город, воздух был тяжелым от запаха надвигающегося дождя.

— Пройдемте со мной немного, сэр Гален, — сказал Себастьян, делая шаг вперед, когда баронет повернулся ко входу в «Уайтс».

Морщинки вокруг глаз Найтли углубились: баронет едва не поморщился от предложения изменить столь привычный ему распорядок дня.

— Вообще-то… я как раз шел в читальный зал, — ответил он, с тоской глядя на величественный фасад своего клуба.

— Я знаю и глубоко сожалею о своем вмешательстве. Но хотелось бы услышать ваше мнение о том, что мне только что рассказали, и, честно говоря, я бы предпочел не повторять это там, где нас могут подслушать.

Найтли поколебался, потом пожал плечами.

— Как пожелаете.

Они спустились с холма к высоким, покрытым сажей кирпичным стенам Сент-Джеймсского дворца и улице Мэлл[54] за ним. В бурлящем подбрюшье облаков сверкнула молния, и воздух наполнился темными, кружащимися стаями птиц, прилетевших на ночлег.

— Сегодня днем у меня состоялся интересный разговор с владельцем кофейни, которую часто посещал доктор Дуглас Стерлинг. Он сказал, что Стерлинг весь прошлый год провел на Ямайке и вернулся только несколько недель назад.

— Правда? — воскликнул Найтли. — Я и понятия не имел, что это было так недавно.

Себастьян изучал жесткий профиль пожилого мужчины.

— Я думаю, что знаю, почему он и Стенли Престон были убиты.

Найтли искоса взглянул на него.

— Знаете? И почему же?

— Все это восходит к обману, совершенному около сорока лет назад.

— Сорок лет? — Найтли издал ломкий, вымученный смешок. — Вы же это не серьезно?

— Боюсь, что да. Видите ли, сорок с лишним лет назад некий баронет из Хартфордшира отправил своего молодого, чрезмерно расточительного наследника к дяде по материнской линии на Ямайку. Идея состояла в том, чтобы избавить наследника от влияния его веселых приятелей, которые, по общему мнению, представляли собой довольно сомнительную компанию. Только все пошло не совсем по плану.

— По плану редко когда что идёт, — заметил Найтли, размахивая своей тростью взад и вперед.

— Верно, — согласился Себастьян. — Похоже, вскоре после прибытия на Ямайку наш юный наследник немного порезвился и в итоге был вынужден жениться на забеременевшей дочери местного землевладельца. К несчастью, молодой человек едва дожил до того момента, когда его сын сделал первые шаги: вместе с новобрачной они умерли от желтой лихорадки.

— Да, боюсь, что Желтый Джек уже давно стал страшным бичом в жарких американских колониях. Но… какой смысл в этой истории?

— Смысл есть. Видите ли, смерть отца означала, что осиротевший младенец стал новым наследником старого баронета. Дедушка хотел, чтобы ребенок рос в Англии, и дядя в конце концов согласился привезти его с собой.

Найтли, не отрывая взгляда от раскачиваемых ветром деревьев в парке за дворцом, крепко сжал челюсти и ничего не сказал.

— Вместе с родителями ребенок потерял и кормилицу, — продолжил Себастьян, соединяя то, что узнал от Джубы, с тем, что ему рассказала герцогиня Клейборн, — и его стала нянчить одна из рабынь дяди — бледнокожая квартеронка по имени Кэлли, чей ребенок умер во время той же эпидемии. Кэлли была, по общему мнению, красивой женщиной, настолько красивой, что дядя, по слухам, сделал её своей любовницей. Когда дядя с ребенком отплыли в Англию, Кэлли поехала с ними.

Найтли поджал губы так, что щеки втянулись, его взгляд был неотрывно устремлен вперед.

— Вот тут-то и начинается самое интересное. Перед смертью Дуглас Стерлинг сказал Стэнли Престону, что, по его мнению, настоящий наследник баронета в действительности умер во время эпидемии вместе с матерью и отцом. А ребенок, привезенный в Англию, на самом деле был сыном рабыни Кэлли и его дяди.

— Это ложь! — Ноздри баронета раздулись от волнения, а кулаки сжались на рукоятке трости. Найтли резко выпрямился и повернулся лицом к Себастьяну. — Вы меня слышите? Все это ложь.

Гром гремел долго и зловеще близко, пока Себастьян изучал застывшее, сердитое лицо старика.

— Вполне возможно. Но доктор Дуглас Стерлинг был врачом, а значит, мог подметить нечто необычное. Я не могу объяснить, почему он молчал все эти годы, возможно, Стерлинг только подозревал, что произошла подмена, но не мог этого доказать. Но, вероятно, когда он вернулся в Лондон после долгого визита к дочери и увидел, что Стэнли Престон хочет выдать свою дочь замуж за этого самого ребенка, давно уже ставшего взрослым и теперь обладающего титулом баронета, на который, возможно, не имеет никаких реальных прав, доктор решил поделиться своими подозрениями с Престоном. Престон, разумеется, отреагировал на эту историю со всем ужасом, которого только можно было ожидать от человека, одержимого богатством и знатностью, не говоря уже о библейской убежденности в превосходстве европейской расы. В конце концов, это же вы рассказали мне о неприязни Престона к смешанным бракам. Помните?

Найтли потрогал защелку на своей трости, которая, по всей вероятности, скрывала длинное тонкое лезвие.

— В то утро, вскоре после ухода доктора, Престон вызвал наемный экипаж и отправился на Фиш-стрит-Хилл. Видите ли, там, на Бакет-Лейн, сейчас живет старуха, которая когда-то была нянькой ребенка. Когда дядя вернулся на Ямайку, он оставил Кэлли заботиться о мальчике. Но когда тому исполнилось всего три года, сэр Максвелл отпустил её. — Себастьян помолчал. — Если ребенок действительно был её, то разлука должна была причинить Кэлли невообразимую боль. Хотя, возможно, бедняжка утешала себя мыслью, что её сын растет наследником баронета.

— Это неправда, — воскликнул Найтли, его лицо потемнело и исказилось от гнева. — Вы меня слышите? Все это неправда.

— Надеюсь, что так, — ответил Себастьян. — Потому что если это правда, то в тот момент, когда вы убили старуху, вы убили свою собственную мать.

Два ряда фонарных столбов Пэлл-Мэлл придавали усиливающемуся дождю золотистый оттенок. Найтли смотрел прямо перед собой, стиснув зубы.

— Она все отрицала, — продолжил Себастьян. — Когда Престон пришел к ней в тот день, Кэлли поклялась, что вы сын Бо Найтли. Что это её собственный ребенок умер во время эпидемии желтой лихорадки. А после того как Престон уехал и дочь, которую Кэлли родила от лондонского уличного торговца, принялась расспрашивать мать, та по-прежнему все отрицала. Так что, возможно, это всего лишь смутные подозрения старого доктора. Но все равно из-за них погибли три человека — четверо, если считать причётника Тупа, который просто имел несчастье оказаться не в том месте и не в то время.

Дождь усилился, крупные капли застучали по железным перилам рядом с ними и побежали по выдубленным солнцем щекам баронета.

— Вы сошли с ума. Вы меня слышите? Это безумие.

Себастьян покачал головой.

— Когда Стэнли Престон покинул Бакет-Лейн, он отправился к вам, не так ли? Я не сомневаюсь, что вы всё отрицали, так же, как и мне сейчас. Интересно, почему вы не убили его тогда? Может быть, разговор происходил в слишком людном месте? И поэтому вы решили подождать и убить его позже — той ночью, когда он отправился на встречу с Роуэном Тупом на Кровавый мост? Вы ведь знали об этой встрече, не так ли?

Найтли издал резкий, звонкий смешок.

— Попробуйте рассказать эту историю магистратам и посмотрите, как далеко вы зайдёте без всяких доказательств. У вас их нет. Вы меня слышите? У вас ничего нет. — Смех резко оборвался, лицо баронета уродливо исказилось, он поднял руку и предостерегающе ткнул пальцем в Себастьяна поверх серебряного набалдашника своей трости. — Но если вы произнесёте хоть одно слово этой чепухи в клубах — одно слово, и клянусь Богом, я вызову вас на дуэль.

Себастьян всматривался в сердитое, осунувшееся лицо собеседника, ища хоть какие-то следы элегантности, которую старая рабыня Кэлли завещала своей дочери и внуку. Но видел только слабые англосаксонские черты типичного англичанина.

— Вы правы, у меня пока нет никаких доказательств. Но я их найду.

И он ушел. Баронет смотрел ему вслед, крепко сжимая в руках трость с серебряным набалдашником.

* * *

— Что именно ты пытаешься сделать? — спросила позже Геро, пристально глядя на мужа. — Спровоцировать Найтли на убийство?

Себастьян подошел к графину с бренди, который грелся у камина в библиотеке.

— Надеюсь, он проглотит наживку. Потому что Найтли прав: я не могу доказать, что именно он убил Престона. Или вообще кого-то из них. Единственное, что я могу сделать, это напугать его настолько, чтобы он сделал какую-нибудь глупость.

— А если ему каким-то странным, необъяснимым образом удастся убить тебя?

Он с кривой усмешкой посмотрел на нее.

— Тогда ты поймешь, что я был прав.

Геро издала неэлегантный горловой звук и встала из-за библиотечного стола, за которым работала над статьей.

— Если ты прав насчет Найтли, а это пока еще "если", то как объяснишь появление Диггори Флинна?

Себастьян налил бренди в стакан и отставил графин в сторону.

— Я думаю, Олифант решил убить меня, как только вернется в Лондон, и нанял Диггори Флинна для выполнения этой работы.

— Потому что сам думал, что ты собираешься убить его?

— Да. — Себастьян подошел к окну библиотеки, держа в руке стакан с бренди и глядя на грозу. — И если бы я прикончил этого ублюдка, Джейми Нокс был бы сейчас жив.

Зазубренная вспышка молнии осветила почти пустынную мокрую улицу и очертила силуэты темных крыш на фоне бурлящего подбрюшья грозовых туч над головой. Какой-то рабочий с трудом сложил инструменты в ручную тележку, прищурившись, посмотрел в небо, и молния озарила бледное, омытое дождем лицо, рассеченное повязкой на глазу. Затем вспышка погасла, оставив сцену почти в полной темноте, и Себастьян понял, что порывистый ветер, должно быть, задул большую часть масляных ламп на улице.

— Олифант должен был знать, что это не твой путь, — заметила Геро.

— По-моему, ты обо мне слишком хорошего мнения.

— Нет.

В коридоре послышались легкие шаги, и Геро повернулась к двери. Вошла Клэр с Саймоном на руках.

— Проснулся, малыш? — спросила мать с улыбкой. — И еще не кричишь?

Себастьян увидел, как жена взяла ребенка на руки, увидел ответную беззубую улыбку сынишки. И ощутил дрожь тревоги, когда до него внезапно дошло значение повязки на глазу рабочего.

— Геро, — воскликнул он, бросившись к ней.

Как раз в этот момент оконное стекло рядом с ним разлетелось вдребезги, и раскат грома смешался с треском винтовочного выстрела.

Глава 55

Абажур масляной лампы, стоявший на столе у двери, взорвался дождем стеклянных осколков.

— Ложись! — крикнул Себастьян, бросаясь к Геро и Саймону, и увидел, как любимая падает. — Геро! — Низко пригнувшись, он подхватил её на руки, провел по телу ладонями и почувствовал теплую липкую кровь. — Матерь божья, ты ранена. Куда? Саймон…

— С нами все в порядке, — сказала Геро, её глаза потемнели и расширились, а кричащее дитя прижалось к матери. — Это всего лишь порезы от осколков стекла.

Он посмотрел на француженку, съежившуюся за соседним стулом.

— Клэр?

Та испуганно глянула на него, но кивнула.

Себастьян выпрямился.

— Оставайтесь здесь.

— Девлин!

Крик Геро летел ему вслед, пока Себастьян несся через холл и распахивал входную дверь. Холодный, гонимый ветром дождь хлестнул по лицу и фалдам сюртука. Девлин сбежал по мокрым ступенькам крыльца. Пожилой рабочий толкал свою тележку по направлению к Бонд-стрит, пригнув голову, чтобы защититься от грозы, и колеса подпрыгивали на булыжниках мостовой. Затем он, должно быть, услышал торопливые шаги Себастьяна, потому что быстро оглянулся через плечо. Волосы мнимого старика были обильно посыпаны серым пеплом, странная кривая гримаса, которую он до этого изображал, исчезла, сделав лицо почти неузнаваемым.

— Флинн! — крикнул Себастьян.

Одноглазый сунул руку под пальто.

Себастьян боком нырнул за крыльцо дома рядом с ним, а Диггори Флинн сорвал с глаза повязку и вскинул длинноствольный пистолет. Выстрел срикошетил от железных перил рядом с головой Девлина, рассыпав искры в ночи.

— Сукин ты сын, — выругался Себастьян, снова поднимаясь на ноги.

Флинн кинул тележку и бросился бежать.

Себастьян рванул за ним.

Бывший разведчик был ниже ростом и старше, и Себастьян быстро его нагнал. Протянув левую руку, он схватил Флинна за правое плечо, развернул и врезал кулаком в лицо, чувствуя, как с хрустом ломаются кости и зубы.

— Ублюдок, — рявкнул Себастьян. — Ты мог убить мою жену и сына.

— Ты же увернулся!

Не ослабляя хватки на плече противника, Себастьян впечатал кулак в живот Флинна, а затем нанес ему сокрушительный хук правой под подбородок.

Голова Флинна откинулась назад, от удара его пальто вырвалось из рук Себастьяна. Мужчина оступился, споткнулся о бордюрный камень и тяжело рухнул на землю.

Себастьян вытащил из сапога нож и двинулся на противника.

— Так же, как ты убил моего брата.

— Брата? — Флинн неуклюже пополз назад, его лицо было перепачкано кровью. — Какого брата?

Он ударился плечом о перила дома и потянулся, чтобы ухватиться за них.

— Джейми Нокса, — сказал Себастьян, схватил Флинна за пальто, рывком поднял и прижал к стене дома.

— Но я…

Себастьян приставил лезвие ножа к его горлу.

Глаза Флинна расширились, он с трудом сглотнул, кровь текла по подбородку из разбитого носа и рта.

— Не убивай меня.

Себастьян покачал головой, его губы скривились в улыбке.

— Назови хоть одну вескую причину, почему я не должен этого делать.

Грудь Флинна дернулась от неровного, быстрого вдоха.

— Я могу сдать тебе Олифанта.

* * *

Французская увертюра к последней фортепианной сонате Гайдна гремела энергично и страстно, пока Себастьян пробирался через переполненные приёмные леди Фанингхем. Это был её второй музыкальный вечер в сезоне, и казалось, что весь модный Лондон пришел оценить талант последнего итальянского виртуоза. Наиболее внимательные слушатели сидели в позолоченных креслах, расставленных рядами перед фортепьяно. Но большинство гостей свободно перемещались небольшими группами, пили, ели и болтали.

Синклер, лорд Олифант, стоял возле одного из богато украшенных пилястров в гостиной, не сводя глаз с пианиста. Себастьян подошел сзади к своему бывшему полковнику и тихо сказал:

— Он готов засвидетельствовать, что вы заплатили ему за убийство Джейми Нокса.

Олифант, даже не потрудившись повернуть голову, ответил:

— Я этого не делал.

Леди Олифант была слишком далеко, чтобы расслышать их слова, но она посмотрела на Себастьяна и многозначительно нахмурилась.

Себастьян понизил голос:

— Верно, вы заплатили ему, чтобы он убил меня. Но погиб Нокс.

— Диггори Флинн мерзавец. Никто ему не поверит. Неужели вы всерьез думаете, что присяжные поверят слову контрабандиста против слова пэра королевства?

— Может, да. А может, и нет.

Как и Олифант, Себастьян сосредоточил все свое внимание на исполнителе.

— Дело в том, что сегодня вечером ваш человек стрелял в меня, а рядом стояли моя жена и сын. Дочь и внук Джарвиса. Единственная причина, по которой я еще не убил вас, это то, что они не пострадали. Но вряд ли Джарвис обратит внимание на такие формальности. Вам повезет, если вы успеете дожить до суда. — Он смотрел, как эта вечная уверенная улыбка медленно сползает с лица Олифанта. — Полагаю, вы можете попытаться убежать. Но не думаю, что далеко уйдете.

Себастьян склонил голову в сторону хмурой жены Олифанта.

— Миледи, — сказал он и повернулся, чтобы выйти из комнаты и из дома.

Спускаясь по ступенькам крыльца, он заметил одного из нанятых Джарвисом высоких темноволосых отставных гусарских офицеров. Тот ждал на другой стороне залитой дождем улицы. На мгновение их взгляды встретились. И тут Себастьян услышал крик Тома.

— Хозяин! Ой, хозяин!

Тигр пробился сквозь толпу зевак, которые всегда собирались вокруг таких событий.

— Хозяин. — Грум, пытаясь отдышаться, остановился у подножия лестницы и протянул Девлину довольно грязную визитную карточку. — Парень только что принес это с Бакет-Лейн!

То была одна из личных карточек Себастьяна. Он перевернул её и увидел, что кто-то написал на обороте детским почерком: «Пожалуйста, помогите. Джуба».

* * *

— Я думаю, это ловушка, — сказал Том.

Они ехали в наемном экипаже по направлению к Фиш-стрит-Хилл. Дождь на время утих, но вода все еще капала с карнизов убогих домов и лавок, а холодный ветер раскачивал старую карету.

— Конечно, ловушка, — ответил Себастьян, глядя на высокую башню церкви Святого Магнуса, возвышавшуюся над площадью и Биллингсгейтским рынком. Он ожидал, что Найтли попытается заставить его замолчать. И беспокоился о безопасности Джубы и Банджо. Чего он не предвидел, так это того, что убийца использует женщину и ребенка как приманку.

Он задавался вопросом, действительно ли жизнь ходит по кругу или это просто какой-то трюк человеческого разума, который заставляет людей видеть закономерности там, где их на самом деле нет. В последний раз, когда из-за него женщины и дети подверглись опасности, Себастьян не смог их спасти. Он провел последние три года в поисках хоть какого-то искупления за ту неудачу и обрел некоторое утешение, спасая других жертв от зла человеческого.

Но теперь все повторялось снова.

Том осуждающе покачал головой.

— Так на кой вы туда едете?

— Потому что если я этого не сделаю, Джуба и её сын умрут.

* * *

Освещенная лишь пробивающимся сквозь грязное окно слабым мерцанием сальной свечи, темная, мокрая и пустынная Бакет-Лейн лежала под грозовым небом.

— И что мы будем делать? — прошептал Том, когда они скользнули вниз по проулку и остановились в темном дверном проеме.

Дом Джубы, который насчитывал не один век, имел всего два этажа и был построен так, что верхний этаж выступал над нижним. По две комнаты на этаже, и в каждой жила отдельная семья. В передней комнате верхнего этажа было темно. Но сквозь тонкую рваную занавеску комнаты нижнего пробивался мерцающий, дымный свет сальной свечи.

— Я хочу, чтобы ты вошел внутрь, медленно сосчитал до десяти, а затем постучал в первую дверь слева от тебя. Только обязательно прижмись к стене, прежде чем протянуть руку, и быстро ее отдерни. Я бы на месте Найтли не упустил возможности выстрелить в дверь вместо того, чтобы открыть её.

— А потом?

— А потом я хочу, чтобы ты выбежал на улицу и продолжал бежать, что бы ни случилось.

— Но… хозяин.

— Ты меня слышал.

Мальчик опустил голову.

— Да, хозяин.

Себастьян проследил, как тигр вошел в разбитую дверь дома, и начал считать.

— Один, два…

Сквозь потертую ткань занавески виднелась одинокая большая тень, сидевшая на скамье возле двери. Найтли? Возможно. Но если так, то где же Джуба и Банджо?

— Три, четыре…

Девлин сказал себе, что женщина и мальчик не могли уже быть мертвы. Найтли должен был оставить их в живых, пока не доберется до Себастьяна.

— Пять, шесть…

Подпрыгнув, Себастьян ухватился за одну из балок, поддерживающих консольный верхний этаж, там, где она выступала над окном.

— Семь, восемь…

Дрыгая ногами, начал раскачиваться взад-вперед, набирая скорость.

— Девять, десять.

Услышал стук тигра, потом звук отодвигаемой скамьи и увидел, как тень встала. Затем с силой взмахнул ногами и, отпустив балку, ввалился в дом.

Он влетел в окно вместе с ливнем из битого стекла и обломков разбитой рамы. Тяжело опустившись на ноги, Себастьян потерял равновесие и упал на колени. Он увидел Джубу, что с сыном на руках скорчилась на тюфяке у очага. Найтли повернулся к противнику, дуло кремневого пистолета дрогнуло, и он поднял вторую руку, чтобы выправить оружие.

Себастьян бросился в сторону, вскинул собственный пистолет и, уже падая, нажал на курок.

В тесном пространстве маленькой комнаты выстрел прозвучал оглушительно — взрыв дыма, пламени и крови.

Джуба закричала. Найтли отшатнулся, ударился о стол и медленно осел на пол.

Дверь из холла распахнулась, и в комнату влетел Том.

— Черт побери, я же велел тебе бежать, — выругался Себастьян.

Том резко выпрямился, его глаза расширились, дыхание стало тяжелым и частым. Проведя рукавом по носу, он придвинулся ближе к неподвижному телу Найтли.

— Хозяин. Вы всадили пулю ему прямо в глаз! Неужели он мертв?

Себастьян поднялся на ноги, стряхивая с одежды осколки стекла, и подошел к баронету, чтобы взглянуть на его безжизненное лицо.

— Да.

Он наклонился, чтобы поднять пистолет убитого, затем присел на корточки рядом с Джубой и Банджо, которые все еще жались в углу у очага.

— С вами обоими все в порядке?

Она кивнула, её лицо обмякло, зрачки расширились от ужаса.

— Я не хотела посылать вам ту записку. Но он пригрозил, что убьет Банджо, если я этого не сделаю.

Себастьян покачал головой.

— Не вините себя. Это я ненароком подверг вас риску.

Джуба посмотрела за его спину, туда, где сэр Гален Найтли лежал на истертом каменном полу, свернувшись калачиком и вытянув вперед тщательно наманикюренную руку.

— Он действительно мой сводный брат?

Себастьян покачал головой.

— Я не уверен, что мы когда-нибудь это узнаем.

Глава 56

Среда, 31 Марта

— Естественно, ничто из этого не должно стать достоянием общественности, — сказал Джарвис, стоя перед окном гостиной, сцепив руки за спиной и ссутулившись. Он редко бывал на Брук-Стрит, но в то утро заявился с рассветом.

— Конечно нет, — ответил Себастьян. — Не хотелось бы, чтобы низшие сословия начали считать нас равными себе в разврате и насилии.

Джарвис взглянул на зятя.

— Я так понимаю, вы шутите. — Он потянулся за табакеркой. — В утренних газетах появится ужасная новость о том, что сэр Гален Найтли пал жертвой разбойников, неосторожно забравшись в один из самых неблагополучных районов города. Некий Бетнал Грин, который несколько дней назад убил и расчленил свою жену, признался также в убийстве Стэнли Престона и доктора Дугласа Стерлинга. К сожалению, у него случился какой-то смертельный припадок, так что суда не будет.

— К несчастью для него, конечно. Но, судя по тому, что о нём говорят, это небольшая потеря для общества.

— Опять это ваше легкомыслие, — буркнул Джарвис, поднося щепотку табака к ноздре.

Себастьян улыбнулся.

— Ну как, удалось найти голову короля Карла?

Джарвис вдохнул так резко, что даже чихнул.

— Благослови вас Господь, — сказал Себастьян, когда его тесть снова чихнул и потянулся за носовым платком. — Когда Регент официально откроет усыпальницу?

Джарвис пристально посмотрел на него поверх складок носового платка.

— Завтра.

— Осталось совсем немного времени.

— Я так понимаю, вы понятия не имеете, что с ней случилось?

— К сожалению.

Джарвис спрятал носовой платок.

— Полагаю, моя дочь и внук в детской?

— Да.

— Геро сказала мне, что вы поощряете её в этой варварской глупости — отказе нанять кормилицу.

— Да, я её поддерживаю. Но решение остается за ней и только за ней.

— Что за чушь. — Джарвис повернулся к двери. — Да, кстати, лорд Олифант необъяснимым образом исчез. Вероятно, в завтрашних газетах появятся предположения о несчастном случае или новой вспышке насилия, но мне сказали, что тело не должно всплыть еще четыре или пять дней, в зависимости от погоды. Тогда можно будет сделать вывод, что он поскользнулся и упал в реку во время шторма во вторник вечером. И если бы ему удалось причинить вред моей дочери или внуку, вы бы тоже были уже мертвы.

Взгляды двух мужчин встретились.

Затем Джарвис кивнул и вышел из комнаты.

* * *

После вчерашней грозы день выдался ясным и солнечным, дождь начисто вымыл улицы.

Себастьян ехал в своем экипаже по южной окраине Гайд-парка в сторону Найтсбриджа и Ханс-Тауна. Его первой остановкой стала Слоун-стрит, где он нашел мисс Джейн Остин, прогуливающуюся по садам Кадоган-сквер. На ней была старомодная круглая шляпка и скромная коричневая накидка, а щеки раскраснелись от прохладного свежего воздуха.

— Лорд Девлин, — поздоровалась она, увидев, что он направляется к ней.

— Вы читали новости в утренних газетах?

— Да. — Её глаза сузились, и она пристально посмотрела ему в лицо. — И все это неправда, верно?

— Да.

— Я так и подумала. Но это может означать только одно. Убийцей был Найтли? Почему?

— Он боялся, что Престон и Стерлинг владеют информацией, которую сам баронет отчаянно пытался скрыть.

— И поэтому он их убил? И со злости отрубил им головы? Кто бы мог подумать, что Найтли способен на такую жестокость?

— Одна мудрая женщина однажды заметила, что трудно понять истинные чувства умного человека.

Её маленькие темные глазки засветились веселым восторгом. Затем она покачала головой.

— Не очень мудрая, учитывая, что я считала его еще одним полковником Брэндоном — степенным, невозмутимым и скучным.

— А как мисс Престон восприняла сегодняшние новости? — спросил Себастьян, когда они свернули на садовую дорожку. — Вы случайно не знаете?

— Я не думаю, что она верит сообщениям в газетах. Но Энн, понятное дело, испытывает облегчение. Они с капитаном Уайетом собираются пожениться как можно скорее, а не ждать окончания положенного годичного траура.

— Разумно, они и так уже ждали достаточно долго.

Мисс Остин взглянула на него.

— Я слышала, что лорд Олифант исчез.

— Так оно и есть.

— И вы не собираетесь мне ничего объяснять, не так ли?

— Нет, — сказал он. — Но я уверен в вашей способности использовать воображение.

* * *

Продолжая двигаться по Слоун-стрит в сторону Челси, Себастьян развернул свой экипаж, проехал по площади, а затем свернул в переулок, ведущий к Кровавому мосту.

— Чего опять-то сюда? — спросил Том.

Гнедые фыркнули и заупрямились, но Себастьян твердо направил их через мост в поля, простиравшиеся по обе стороны изрытой колеями дороги.

— У меня есть идея.

Он ехал через рыночные сады, свежие и зеленые после вчерашнего дождя, к башне маленькой деревенской часовни, возвышавшейся над вязами и боярышниками церковного двора. По мнению Себастьян, Роуэн Туп, должно быть, наткнулся на тело Престона вскоре после убийства и в ужасе случайно уронил сумку, в которой лежали голова короля и стяжка гроба. Причётник, очевидно, сумел вернуть отрубленную голову. Но, должно быть, все еще метался в поисках стяжки, когда услышал приближение молодой пары из «Розы и Короны». В этот момент Туп оставил свои поиски и, зажав голову короля под мышкой, побежал в единственном возможном направлении: через мост в поля. Он был настолько ошеломлен увиденным и боялся попасться с реликвиями, украденными из Королевской часовни, что его первым побуждением, конечно же, стало спрятать предмет, который прохвост надеялся продать Стэнли Престону.

А где лучше укрыть голову мертвеца, как не на кладбище?

Небольшую неоклассическую постройку, часовню «Пяти полей», возвели лишь в прошлом столетии. Но церковный двор уже был переполнен, потому что нигде не хватало места, чтобы похоронить бесконечную череду лондонских мертвецов.

Остановившись у ворот, Себастьян передал поводья Тому и легко спрыгнул на землю.

— Я ненадолго.

Блуждая по заросшим сорняками и разросшимся плющом тропинкам мимо ржавых железных оград и выветрившихся надгробий, покрытых коркой лишайника, он нашел то, что искал, недалеко от дороги: заброшенную, осыпающуюся могилу, такую старую, что она начала сильно обваливаться с одного конца.

Присев на корточки рядом с ней, Себастьян заглянул в сырое, затхлое нутро гробницы. Он увидел гнилое дерево, тусклый блеск обветренных костей и холщовый мешок, поспешно брошенный испуганным человеком, который так и не успел его забрать.

Себастьян вытащил мешок из тайника и обнаружил, что ткань намокла от вчерашней бури и покрылась отвратительными зеленовато-красными пятнами. Действуя осторожно, он развязал веревку. На мгновение заколебался, прежде чем отодвинуть холст, а затем все же посмотрел на древнюю отрубленную голову, жутко знакомый овал лица, обтянутый кожей темного, безжизненного цвета, и все еще красновато-коричневую остроконечную бороду.

Волосы на затылке черепа почернели от старой засохшей крови и были коротко подстрижены в ожидании клинка палача.

* * *

Четверг, 1 Апреля

— Это так волнующе, — признался принц-регент, дрожа от восхитительного предвкушения и пронизывающего до костей холода. Он стоял вместе с деканом Леггом, своим братом герцогом Камберлендским и двумя приятелями в недавно построенном коридоре, ведущем к королевскому склепу под часовней Святого Георгия в Виндзорском замке. — Но вы совершенно уверены, что я не пролезу в само хранилище?

Чарльз, лорд Джарвис, маячил у грубого входа в маленькую погребальную камеру Генриха VIII.

— Боюсь, что нет, ваше высочество. Гробница меньше пяти футов в высоту и всего семь на девять с половиной футов шириной. А c тремя погребениями, одно из которых вдобавок необычайно большое, едва хватит места для Хэлфорда и рабочего, коему предстоит прорезать отверстие в крышке гроба.

— Им следовало бы построить комнату побольше, — проворчал принц. Затем возбуждение пересилило легкий приступ раздражения, и он поднял сцепленные руки и оперся на них подбородком. — О, я очень надеюсь, что тело цело.

— Боюсь, что шансы на это, к сожалению, невелики, ваше высочество, — заметил Джарвис. — Вы должны быть готовы к тому, что голова Карла, по всей вероятности, не была похоронена вместе с его телом.

Он кивнул сэру Генри Хэлфорду, президенту Королевского медицинского колледжа и льстивому подхалиму, который точно знал, кому на самом деле принадлежит власть в королевстве.

Рабочий, которому хорошо заплатили за то, чтобы он держал при себе правду о событиях того дня, отступил назад.

— Я думаю… Да, я действительно считаю… — начал Хэлфорд, осторожно раздвигая липкие складки савана и тем самым затягивая напряженное ожидание.

— Да? — Горя желанием посмотреть, принц просунулся в хранилище, и его тучное тело успешно закрыло обзор остальным присутствующим. — Она там? Голова там?

— Она здесь, ваше высочество. Вы только посмотрите! — ошеломленно сказал врач и торжественно улыбнулся, подняв неожиданно мокрую голову давно умершего короля.

* * *

Они похоронили Джейми Нокса туманным вечером на затененном вязами средневековом кладбище церкви Святой Елены в Бишопсгейте, в тени покрытой мхом стены, которая выходила во двор «Черного дьявола».

После этого Себастьян долго стоял наедине с Геро возле голой, вскопанной земли новой могилы, держа шляпу в руке и склонив голову, хотя и не молился. Он слушал хриплый крик черного дрозда где-то поблизости, вдыхал резкий запах влажного суглинка и старого камня.

— Я подумывал съездить в Шропшир, чтобы отвезти механического соловья бабушке Джейми.

Не было необходимости указывать другую причину, возможно, главную — его желание посетить место рождения Нокса.

Геро посмотрела на мужа серьезными и понимающими глазами.цььбщы Но сказала лишь:

— Я уверена, что ей это понравится.

Он взял жену за руку.

— Ты поедешь со мной?

— Если ты этого хочешь.

— Конечно хочу, — ответил Себастьян, и его горло сжалось от волнения, когда порыв ветра сотряс деревья над головой и швырнул вниз россыпь листьев. Выцветшие и сморщенные, они укрыли холодную, тёмную землю.

_______

Перевод осуществлен на сайте http://lady.webnice.ru.

Куратор: Talita

Переводчики: lesya-lin, codeburger

Редакторы: codeburger, Кьяра

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Даллахан (Дуллахан) — злобный дух в ирландской мифологии. Ездит на черном коне, держа свою плесневелую голову под мышкой. Глазки маленькие, как мухи, снуют туда-сюда, а рот до ушей ухмыляется. Кнут у Даллахана из человечьего позвоночника. Когда остановит коня да чье-то имя выкрикнет, так тот человек тут же и помрет. Ни одни ворота Даллахану не помеха. Прогнать его можно только золотом.

2

Виконт Генри Аддингтон, лорд Сидмут, 1757—1844) — английский государственный деятель. Сын врача, будучи студентом в Оксфорде, он завязал дружбу с Питтом младшим, благодаря которому в 1783 г. был избран в Палату общин (с 1789 г. являлся ее спикером). В марте 1801 г., когда Питт сложил с себя власть, Аддингтон встал во главе кабинета. Несколько раз входил в правительство на различных должностях.

Георг III пожаловал Аддингтону в 1805 г. титул виконта Сидмута.

3

Касторовая шляпа — из фетра, свалянного из бобрового пуха (бобр по латыни castor).

4

1 фут = 30,48 см

5

Ханс-Таун — в конце XVIII-начале XIX века большой пригород Лондона. Назван в честь сэра Ханса Слоуна (1660 —1753 гг.), первого британского медика, получившего наследственный дворянский титул, и лечащего врача троих правителей подряд: королевы Анны, Георга I и Георга II. Среди приданого за дочерью, вышедшей замуж за лорда Кадогана, Слоун дал принадлежащий ему обширный земельный участок между Вестминстерским аббатством и деревней Челси. В 1774 г., в связи с расширением Лондона, архитектор Генри Холланд приобрел права на строительство у лорда Кадогана. До 1790 г. были распланированы и застроены улицы Слоун-стрит, Кадоган-плейс, Эллис-стрит, площади Ханс-плейс и Слоун-сквер.

6

1.5 фута ~ 46 см; 3-4 дюйма ~ 7-10 см.

7

Коррикль — легкий парный (впрягают двух лошадей) двухколесный экипаж.

8

О часовне святого Георгия в Виндзорском замке Автор еще расскажет. Поэтому заметим только, что здание это древнее, огромное, с несколькими слоями исторических напластований, и там до сих пор хватает замурованных крипт, где может быть спрятан гроб.

9

Аллитерация — повторение одинаковых или сходно звучащих согласных в начале слова (в русской литературе необязательно только в начале). Желая сохранить авторскую аллитерацию, Гурова И.Г. перевела «Sense and Sensibility» и «Pride and Prejudice» как «Чувство и чувствительность» и «Гордость и гордыня», что, особенно в последнем случае, немного искажает смысл. Конечно же, правильно «Гордость и предубеждение».

10

4 февраля 1794 года Конвент Первой республики издал декрет об уничтожении рабства во французских колониях. В 1802 Наполеон I рабство восстановил.

Скорее всего, леди Генриетта имеет в виду восстание на острове Гаити под предводительством Туссена-Лувертюра. Узнав о якобинском декрете, Туссен перешел на сторону французов, с которыми до этого успешно жесточайше боролся, и ценой большой крови выкинул с острова своих прежних союзников — испанцев и англичан.

11

Тори — это предшественники современных консерваторов.

12

Костермонгеры (costermonger) — так когда-то звались лондонские уличные торговцы, продававшие с лотков, развалов, из тележек и корзин овощи, фрукты, рыбу и другие товары. Как и «тошеры» (тоже оставшиеся только в книгах), костермонгеры несколько веков составляли особую социальную группу со своими традициями, обычаями, повадками и жаргоном. Само слово «костермонгер» будто бы происходит от слов costard (распространённый в Средние века сорт яблок) и monger(торговец).

13

Дик Турпин — легендарный разбойник. Повешен в 1739 году.

14

Принцесса Амелия — самая младшая (1783 г.р.) и любимая из шести дочерей Георга III. Король так ценил компанию своих дочерей, что не хотел выдавать их замуж и отпускать из Британии. Когда у него участились приступы безумия, уже королева Шарлотта держала дочерей возле себя под постоянным надзором. В 1801 году, отправленная на лечение в Уэймут, Амелия влюбилась в одного из своих сопровождающих — достопочтенного Чарльза Фицроя. Она мечтала о свадьбе, но закон 1772 года не позволял ей заключить брак с лицом некоролевской крови. Лишь в письмах к брату она подписывалась «Амелия Фицрой». В 1810 году Амелия умерла от туберкулеза, завещав возлюбленному все свое имущество.

15

Т и М — первые буквы в словах thief и manslaughter.

16

Судебным прецендентом, сделавшим рабство в Англии незаконным по общему праву (без парламентского закона), явилось дело «Сомерсет против Стюарта» 1772 года. Некий Чарльз Стюарт пытался через суд вернуть беглого раба, Джеймса Сомерсета, купленного в Бостоне и привезенного в Англию. Судья Королевского суда лорд Мэнсфилд постановил: «Рабство как таковое невозможно обосновать, опираясь на представления о морали или обычаях — столь отвратительному явлению оправданием может служить только закон. Но, сколь бы ни были велики неудобства, которые, вероятно, повлечет мое решение, я не могу сказать, что законы Англии позволяют мне принять сторону истца. Черный <человек> должен быть освобожден».

Именно Мэнсфилду приписываются слова «воздух Англии слишком чист, чтобы им дышали рабы», ставшие поговоркой.

17

Первый бинокль из двух подзорных труб с небольшим (менее 10 раз) увеличением сконструировал Галилео Галилей в начале XV века. Как раз для богатых театралов. Следующие серии с увеличением в 20-35 раз на ура разошлись среди моряков и военных. В результате у Галилея появились средства на создание телескопа. Далее бинокли усовершенствовали оптики из многих стран: Кеплер, Долонд, Порро, Аббе, Кениг и другие.

18

Секуляризация — отъем церковной собственности. Генрих VIII распускал монастыри, присваивая их имущество. Так по Акту 1536 года ликвидации подлежали все монастыри с ежегодным доходом менее 200 фунтов. К 1540 году около 800 монастырей в Англии были закрыты (школы при них тоже), а более 10 тысяч монахов лишились средств к существованию.

19

Фредерик (Фридрих), герцог Йоркский и Олбани (16 августа 1763 — 5 января 1827) — брат принца-регента и главнокомандующий Британской армии с 1795 года и до самой смерти с небольшим перерывом с 1809 по 1811 годы. Постигал военное дело под надзором Фридриха Великого. С 1793 по 1799 лично руководил британскими военными компаниями в Европе. Сумел существенно реорганизовать и упорядочить армию, введя, например, единый устав, но сам придерживался весьма беспорядочного образа жизни: оставил супругу ради любовницы, увлекался скачками и азартными играми.

Герцог Йоркский старался повысить образовательный уровень офицеров и заботился, чтобы офицерские патенты не продавали неспособным и недостойным людям. Скандал возник, когда его обвинили в торговле офицерскими званиями через любовницу, Мэри Энн Кларк. Герцог вынужденно подал в отставку, но затем был признан невиновным и вернулся на прежнюю должность. Брошенная Мэри Энн Кларк развязала против него и его присных газетную войну и к 1814 году была приговорена к тюремному заключению. Она приходится прабабушкой Дафне дю Морье, которая посвятила ее истории роман «Мери Энн».

20

8 на 10 футов — примерно 2,4 на 3 метра.

21

Седьмой сын второго графа Дартмута, достопочтенный Эдвард Легг стал епископом Оксфордским в 1816 году.

22

Гекатомба (от греческого hekaton — сто и bus — бык) — в Древней Греции жертвоприношение из 100 быков; впоследствии гекатомбой называлось всякое значительное общественное жертвоприношение. В переносном смысле — огромные жертвы войны, террора, эпидемии и т.д.

23

Речь не о восточном регионе Англии (East of England) а о королевстве Восточная Англия (East Anglia), которое было образовано германскими племенами англов, прибывшими из Ютландии на остров Британия и осевшими в восточной его части.

24

Историки до сих пор не пришли к единому мнению, почему участок в изгибе Темзы, имеющий форму вытянутого собачьего языка, получил такое название — Собачий остров (Isle of Dogs). По одной из версий, там располагались псарни короля Генриха VIII, откуда собак доставляли по Темзе на лодках к месту королевской охоты в Гринвиче. В прежние времена здесь были главные лондонские доки и вовсю кипела жизнь портового города.

25

Просто 14 дюймов ~ 36 см, а добрых 14 дюймов, наверное, ближе к полуметру.

26

В церемонии коронации монархов Англии (позже Великобритании) со времен Ричарда I (Львиное Сердце) используются как минимум три меча, символизирующие различные стороны королевской власти: Меч духовного правосудия, Меч мирского правосудия и Меч милосердия. При короле Карле их было больше, но Оливер Кромвель распорядился отправить те мечи в переплавку (может, какой-то припрятали и он достался Тистлвуду?). На коронации Елизаветы II торжественно внесли и установили перед алтарем четыре меча. Четвертым стал Государственный меч.

27

Завещанная нации коллекция сэра Ханса Слоуна положила начало Британскому музею.

28

То есть длиной от 90 до 122 см, а шириной ~ 5 см.

29

Да, аукцион «Кристис» в 1813 уже существует, уже успел перейти от отца к сыну. 46 лет прошло с 5 декабря 1766 года, когда Джеймс Кристи в Больших Комнатах на Пэлл-Мэлл положил начало собственному делу, благополучно продав два ночных горшка, две простыни с двумя наволочками и четыре утюга.

30

4 фута 10 дюймов ~ 147 см.

31

Почему Генри Остин скрывает, что его сестра пишет романы? Потому что в те времена профессиональная литературная деятельность считалась неподобающим занятием для леди.

32

Еще в конце XVII века на покрытие расходов в войне с Францией (необходимая сумма составляла 1.2 миллиона фунтов) были впервые выпущены государственные облигации Великобритании. Одной из составляющих выплат по долгам было право для группы финансистов-заемщиков открыть финансовое учреждение, занимающееся выпусками ценных бумаг и регулированием государственных долгов, сегодня известное как «Банк Англии» (1694 г.р.). В 1813 снова идет война с Францией и снова государство вынуждено прибегнуть к заимствованию — каждый обеспеченный человек, желающий прослыть патриотом, получает возможность помочь Отечеству, не отправляясь на поле боевых действий, и вложиться в победу под существенный процент.

33

Стрэндский мост строили с 1811 по 1817 год. Мост имел ширину 42 фута, с пешеходными дорожками в 7 футов на каждой стороне; крепился на девяти 120-футовых эллиптических опорах. На каждом устое установили по паре дорических колонн, а над ними сделали ниши, где пешеходы могли отдыхать. До 1878 года мост был платным. Для взимания платы были построены в дорическом стиле четыре будки, а также установлены диковинные для того времени устройства — турникеты, позволявшие кондукторам контролировать поток пешеходов и регистрировать их количество.

В 1816 году строительная компания обратилась к парламенту с просьбой переименовать мост в честь победы над Наполеоном при Ватерлоо. Открытие моста Ватерлоо, соединившего районы Ламбет и Вестминстер, состоялось при большом стечении народа во вторую годовщину победы союзных войск в битве при Ватерлоо.

34

В далеком 1693 году итальянский иммигрант Франческо Бьянко, сменивший имя на Фрэнсис Уайт, открыл на Сент-Джеймс-стрит заведение под названием «Шоколадный дом миссис Уайт». Там продавали горячий шоколад и разные шоколадные плюшки, что по тем временам было неслыханной роскошью, а еще имелся специальный зал для карточных игр «Hell» («Преисподня»). В 1711 году пожар, занявшийся в «Преисподней», разрушивший большую часть здания. После реконструкции вдова Уайта Элизабет разрешила некоему джентльмену по имени Хайдеггер использовать помещение для балов и маскарадов, игра в «Преисподней» возобновилась. В 1736 доступ туда закрыли для всех, кроме постоянных клиентов (и их гостей), то есть «Уайтс» стал функционировать как частный клуб только для мужчин (годовой взнос в 10 гиней, а обеды с шести до девяти по 10 шиллингов и 6 пенсов с носа).

Помимо карточных игр 82 члена развлекались тем, что бились об заклад. Ставки и условия пари записывались в специальную клубную книгу (Betting book).

35

Джон Хантер (13.02.1728 — 16.10.1793) — шотландский хирург, считавшийся одним из самых выдающихся учёных и хирургов своего времени. Заинтересовался медициной лишь в возрасте 20 лет, когда посетил в Лондоне старшего брата Уильяма, преподававшего анатомию. Сначала Джон помогал брату при вскрытиях, а затем под его руководством начал собственную практику, в скором времени пройдя путь от ассистента хирурга до хирурга и военного хирурга. Преподавал в больнице Святого Георгия.

36

Графиня (с 1826 года княгиня) Дарья Христофоровна Ливен (17.12.1785 — 27.01.1857) — «светская львица» первой половины XIX века, тайный агент русского правительства в Лондоне и Париже, прозванная «дипломатической Сивиллой». Урождённая Катарина Александра Доротея фон Бенкендорф в 12 лет оказалась на попечении императрицы Марии Фёдоровны. Еще учась в Смольном институте была пожалована во фрейлины. Ужаснувшись перспективе выйти замуж за графа Аракчеева, в 1800 году получила в мужья графа Христофора Андреевича Ливена (военного министра и любимца императора Павла I). Пока муж делал военную карьеру, она вела весёлую светскую жизнь, танцевала и флиртовала и обзаводилась связями. В 1809 году граф Ливен был назначен посланником в Берлин, и там Дарья Христофоровна организовала свой первый литературно-политический салон, имевший большой успех, который она повторила, прибыв с мужем в Лондон в 1812. От всех прочих ее салон отличался прежде всего тем, что не имел четкой политической направленности — являлся своего рода «нейтральной почвой, где все идеи представлены в равной мере, где прошедшее растворяется в будущем, где старые системы еще пользуются уважением, а новые мысли уже находят понимание». Здесь люди разных политических убеждений могли спокойно встречаться и мирно беседовать, поощряемые широко осведомленной, любознательной и любезной хозяйкой.

37

Когда я прочитала, как Себастьян "отдался деликатному искусству создания галстучного узла", то решила найти подходящую картинку. И наткнулась на интересную информацию. Оказывается, галстук повязывался не на шею, а на жесткий СТОК. Вот тут по ссылкам можете прочитать сами:

https://costume-history.livejournal.com/814696.html

https://ellie-valsin.tumblr.com/post/116056207781/mens-fashion-ca-1830-cravats

Во второй ссылке написано на английском, но можно включить переводчик, больно уж там картинки хороши.

38

Фахверк — одна из старейших строительных технологий. В фахверковых зданиях несущей основой является каркас из прямых и наклонных балок из дерева хвойных пород. Эти балки видны с наружной стороны дома и придают ему характерный вид; пространство между балками заполняется глинобитным материалом или кирпичом.

39

Мальбрук в поход уехал, миронтон, миронтон, миронтэн — так начинается песня, которую сочинили французские солдаты в 1709 году, радуясь ложному слуху о гибели их победоносного врага — герцога Мальборо (французы произносили «Мальбрук»). Бесконечный ряд куплетов повествует, как Мальбрук уезжает на войну, потом его жена, измучившись долгим ожиданием, взбирается на высокую башню и высматривает гонца, потом весть о смерти мужа ей приносит паж, который в подробностях расписывает процедуру погребения.

40

Вот перевод строк, которые пела Алекси, из альманаха Михаила Попова «Русская эрата» 1792 года:

Жена узнать хотела,

Идет на башню вверх…

41

Изабелла Ингрем-Сеймур-Конвей, маркиза Хертфорд — ее также называют графиней Хертфорд и это правильно, потому что ее мужу Фрэнсису Сеймур-Конуи принадлежали титулы и маркиза и графа Хертфорда (а еще графа Ярмута). Это вторая богатая телом и опытом женщина, отбившая Георга у миссис Фицгерберт — его незаконной венчанной жены (первой была Фрэнсис Вильерс, графиня Джерси). Политики величали ее «принцессой тори», а графиня Ливен видела в ней лишь «очень много роскошной плоти».

42

Благодаря решению лорда Мэнсфилда по делу «Сомерсет против Стюарта» (1772 год) в Англии рабы один за другим начали уходить от своих хозяев и подтверждать в судах свое право на свободу. Фактически рабство на территории Британских островов потеряло силу, но оставалось законным в колониях (в частности, на Ямайке). Борьба за полную отмену рабства длилась до 1838 года. Одним из этапов этой борьбы стал запрет на корабельную перевозку рабов. В 1806 году Англия в рамках континентальной блокады наложила запрет и на перевозку рабов во французские колонии. Этим прецедентом воспользовались аболиционисты Уильям Уилберфорс и лорд Гренвилл, которые в 1807 году добились распространения этого запрета и на рабовладельческие корабли, направлявшиеся в британские колонии.

43

Чет-нечет или EO — английская рулетка, крайне популярная и в Европе в XVIII-XIX веках. По краю вращающегося колеса 40 гнезд (ячеек) с нанесенной разметкой: 20 помечены буквой "E" (even-чет), а оставшиеся — буквой "O" (odd-нечет). Если шарик попадал в "четное" гнездо, все ставки, произведенные на "нечет", уходили в банк и наоборот. Выплаты пропорционально общим суммам ставок или один к одному.

44

Вот, что писала автор во второй книге:

История валлийской любовницы Якова II и ее ожерелья частично основана на подлинной истории женщины по имени Годита Прайс. Она родила принцу Якову двоих детей. Позже ее дочь, Мэри Стюарт, вышла замуж за шотландского лорда по имени Макбин. В качестве свадебного подарка она получила от короля-отца ожерелье, некогда принадлежавшее ее матери. Древнее украшение в виде серебряного трискелиона, наложенного поверх диска из голубого камня, по преданию, становится теплым в руках подлинного хозяина. Также существует верование, что оно дарует долгую жизнь.

Мэри Стюарт подарила ожерелье своему сыну, Эдуарду Макбину, когда его участие в бунте против династии Ганноверов от имени его дяди, Старого Претендента, повлекло за собой ссылку. Макбин отправился в Америку, где дожил до преклонного возраста, ста двух лет, и стал отцом большого семейства, потомком которого и является автор. Ожерелье, к сожалению, передавалось из поколения в поколение по другой ветви семейства. Его последняя владелица, злобная старушка, с которой я познакомилась по Интернету, умерла в возрасте ста трех лет.

Яков II Стюарт — второй сын короля Карла I, того самого, с гроба которого украли обруч. По-английски его имя James — Джеймс, поэтому и инициалы на ожерелье Дж.С.

45

Справочник Дебретта — основанное в 1769 году издательство DEBRETT’S объявило о своем появлении выпуском «Новой книги пэров». Генеалогический справочник аристократии стал краеугольным камнем британского общества. Сегодня он выпускается под названием «DEBRETT’S. Книга пэров и баронетов» и включает в себя краткую историю всех знатных семей Великобритании.

Признанные эталонными справочники DEBRETT’S увековечены в огромном количестве произведений английской литературы: на них ссылаются герои Уильяма Теккерея и Оскара Уайльда, Конана Дойла и Ивлина Во, Джона Ле Каре и П. Дж. Вудхауза.

46

Королевский шиллинг — монета, приняв которую от вербовщика, человек был обязан служить в английской армии. В 18 в. сержанты-вербовщики шли на уловку: спаивали здоровых молодых мужчин, а когда те в пьяном состоянии брали шиллинг, это означало, что они уже приняли армейское жалование. Такая процедура считалась вполне законной, и уклониться от последующих обязательств было очень трудно.

47

Клуа́тр (фр. cloître, от лат. claustrum — закрытое, ограждённое место) — окружённый стенами квадратный или прямоугольный в плане внутренний двор, примыкающий к комплексу зданий средневекового монастыря или церкви. Служил нуждам клира и монашеской братии и был недоступен для мирян.

Клуатры типичны для романской и готической архитектуры.

48

Севен-Дайелс (Семь часов) — Квартал был спроектирован Томасом Нилом в 1690 году. Первоначально предполагалось, что сходиться здесь будут шесть улиц (чтобы построить как можно больше зданий, ведь налог брался за ширину фасада), и потому на столбе в центре площади установили шесть часов. Улиц стало семь, а циферблатов осталось шесть, но название дали всё-таки Севен-Дайелс. Возможно, седьмыми часами можно считать сам столб.

Нил строил площадь и окружающие её дома, чтобы создать район для солидных людей. Так не вышло — к XIX веку Севен-Дайелс стали настоящими городскими трущобами.

Степни Грин — рабочий район.

49

Чейни-Вок (Cheyne Walk) — историческая улица в районе Челси. До строительства набережной Челси дома по этой улице выходила на реку.

50

Если на войне ловили противника в военной форме, то он считался военнопленным, их потом обычно обменивали. А вот если без формы, то такой человек считался шпионом, и его могли пытать и даже убить.

51

Судебные инны (Inns of Court; «иннс-оф-корт») — традиционная форма самоорганизации адвокатского сообщества в Англии и Уэльсе.

Каждый полноправный адвокат («барристер») должен вступить в одну из четырёх юридических корпораций, или палат — Линкольнс-Инн, Грейс-Инн, Миддл-Тэмпл либо Иннер-Тэмпл.

В XIII веке Великой хартией вольностей постановлено было, чтобы часть судей перестала кочевать по стране и чтобы так называемые Common pleas вершились в одном определённом месте, которым с времён Генриха III служил Вестминстер. С того времени образовались Inns of Court — гостиницы, где юристы имели регулярные сходки и где молодые люди под руководством старших приучались к занятию правом.

52

Артур Уэлсли, 1-й герцог Ве́ллингтон — британский полководец и государственный деятель, участник Наполеоновских войн, победитель при Ватерлоо. Был главнокомандующим английских войск во время войны с Наполеоном на Пиренейском полуострове — в Испании и Португалии.

53

Еще в 1500 году на Флит-стрит переехал ученик первого книгопечатника Англии Винкин де Ворд. Он хотел быть ближе к своим клиентам, но конкуренты потянулись на эту улицу вслед за ним. Писатели тоже желали жить поближе к печатникам, благодаря чему практически все обитатели Флит-стрит имели то или иное отношение к печатному делу.

В 1702 году здесь была издана первая в Англии газета Daili Courant. После чего на улицу перебрались ведущие британские издания.

Название улицы стало нарицательным для обозначения всей британской прессы.

54

Мэлл, то есть The Mall — небольшая улица, но известна она, без преувеличения, не всему Лондону, а всей Британии. Причина проста: это основное место проведения большинства королевских церемоний.

Когда-то тут находились поля для игры, которая называлась пэлл-мэлл (она была похожа на крокет, в нее играли на поле, покрытом газоном). Игра эта дала название двум улицам — это Мэлл и параллельная ей Пэлл-Мэлл. Игровые поля находились недалеко от королевских дворцов — Уайтхолла и Сент-Джеймса, с одной стороны к ним примыкал королевский парк Сент-Джеймс, и они быстро превратились в прогулочную зону для аристократии. Потом поля исчезли, тут появились красивые зеленые бульвары, а затем Букингемский дворец перестроили и превратили в основную королевскую резиденцию — произошло это при королеве Виктории.

С этого момента Мэлл — парадный въезд в королевскую резиденцию, основная церемониальная улица страны. С нее начинаются все королевские выезды, тут проходит большинство уличных мероприятий, связанных с королевской семьей и короной.

Мэлл соединяет Букингемский дворец и Трафальгарскую площадь. Это одновременно и очень парадная улица, украшенная с двух сторон британскими флагами (причина проста: это основное место проведения большинства королевских церемоний), и очень приятная, потому что идет вдоль парка и обсажена большими старыми деревьями. С одной стороны находится, как и прежде, Сент-Джеймс-парк, с другой — несколько старых зданий, затем Грин-парк. В парке цветут цветы, вдоль зданий с другой стороны — тоже.

Content

К. С. Харрис
Кто хоронит мертвецов

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Примечания