Анна Веммер

Не прикасайся!

© Веммер А., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Предисловие

Однажды мне захотелось написать книгу о фигурном катании. Что-нибудь романтичное, наполненное атмосферой льда и соперничества, драматичное – в спорте иначе не бывает. Одна беда: я слишком мало знала об этом спорте, чтобы писать о профессионалах.

Тогда я вооружилась гуглом, нашла клуб фигурного катания для взрослых и пришла на каток. Я собиралась взять пару уроков, расспросить тренера о буднях фигуристов и написать небольшую повесть о любви на льду.

Любовь на льду действительно случилась, только не в книге, а в реальности, и любовь возникла к спорту. Ограничиться парой занятий не получилось. Книгу я отложила, а тренировки продолжились. Сейчас, спустя пять лет, я все еще на коньках. Вряд ли мои занятия можно назвать фигурным катанием в полной мере (все же инстинкт самосохранения после двадцати только растет), но никогда в жизни я не подумала бы, что буду покупать профессиональные коньки, изучать прыжки и тренировать скольжение. Теперь фигурное катание – хобби и отдушина, значимая часть жизни.

Главное из того, что я узнала о фигурном катании: я ничего не знаю о фигурном катании. Между любительским спортом и спортом высоких достижений пропасть, и неизбежно любая романтическая история перерастает в драматическую – о том, как ради спорта ломаются судьбы, закаляются характеры, сбываются и рушатся мечты.

Рушить мечты героев не хотелось.

Поэтому все события в «Не прикасайся!» вымышлены, а реалии нарочно искажены. В первую очередь это книга не о спорте, а о любви. О том, как выбраться из тьмы, найти в себе силы простить и полюбить, научиться нести ответственность за слова и поступки. Им обоим, Настасье и Алексу, необходимо этому учиться.

В романе много допущений, которые знакомые с миром фигурного катания читатели назовут невозможными. Тот, кто занимался хоккеем, не может стать тренером фигуристов. Та, что провела годы без зрения, не может восстановить физическую форму и прыгнуть тройной аксель. А зрение, потерянное так давно, невозможно вернуть.

Вероятно, в этом есть разумное зерно, однако эта история в первую очередь сказка. Она о том, как избалованный мальчик-мажор, представший однозначным отрицательным героем в книге «#Золушка в постель» превратился в целеустремленного и жесткого бизнесмена. Она о том, как талантливая, но глупая спортсменка повзрослела и преодолела себя.

Поэтому я разрешила себе немного допущений. Чтобы сказка была волшебнее. Чтобы нечеловеческие усилия героев вознаграждались чудесами.

Я надеюсь, за фасадом истории «18+» читатели увидят не только горячие и острые сцены, но и пресловутое «что хотел сказать автор». Здесь нет идеальных героев, которые точно знают «как надо» и что такое здоровые отношения – то, о чем сейчас кричат из всех углов. Порой люди причиняют друг другу боль, ранят равнодушием и обижают резкостью. У Алекса и Настасьи просто не было примеров настоящей семьи. Но главное в их истории то, станут ли они таким примером для других.

А я благодарна этой книге за то, что однажды мироздание нашептало ее сюжет и познакомило меня с прекрасным спортом, который, я надеюсь, останется частью моей жизни еще очень долго. И кто знает, может, хрупкая, но талантливая девочка Настя вдохновит встать на коньки кого-то из вас?..

С любовью к своим читателям, тренерам и команде, благодаря которой «Не прикасайся!» ворвется в ваши сердца.

Пролог

– Попалась!

Шум машин, гул ночного города, музыка из баров и ресторанов – все смешивается в единую какофонию звуков, от которой раскалывается голова. Я не могу дышать, но не потому, что мужские руки сдавливают грудину, а потому, что снова слышу его голос. Он очень близко, дыхание обжигает кожу. Мне кажется, я слышу, как бьется сердце мужчины, но на самом деле это лишь иллюзия перепуганного мозга.

– Пусти! – рвусь на свободу, но не так-то просто сдвинуть его руки хотя бы на миллиметр.

– Думаешь, можно разрушить мою репутацию и просто сбежать? Нет уж, крошка, так не пойдет. Хотела войны? Сейчас получишь.

– Пусти! Я буду кричать!

– Кричи сколько угодно, ориентировки на тебя передали ментам с пометкой, что ты буйная и неадекватная.

– Я не буйная! – задыхаюсь от возмущения.

– Я вижу.

– Отпусти немедленно!

К моему удивлению, он вдруг слушается. Я не чувствую опоры и отшатываюсь, но, к счастью, успеваю опереться на стену и не падаю.

– Отпустил. Куда побежишь? Я ведь все равно догоню. Зачем ты хочешь сделать себе больно, Настасья?

– Не стыдно издеваться над слепой девушкой?

– Не стыдно втыкать мне нож в спину после всего, что я для тебя делал?

– Ты разрушил мою жизнь!

– И ты решила разрушить мою в ответ? Давай посмотрим, что у тебя выйдет. И до чего ты доиграешься…

Я оказываюсь зажата между стеной и его телом, хотя разницы никакой: стальные мышцы под моими ладонями внушают иррациональный страх. Да он же одним движением способен стереть меня в порошок! И о чем я только думала?

Но я знаю о чем. Мне было обидно. Так обидно, что разум отключился, уступил власть эмоциям. Я перешла дорогу Алексу Крестовскому, и теперь он это так не оставит, его, в отличие от большинства, не трогает вид хрупкой девочки в черных очках. Ему плевать на меня, для него существует только его репутация, его жизнь, его успех, ради которого он шагает по головам и судьбам.

Чувствую, как губ касаются холодные пальцы, отворачиваюсь в последнем, несбыточном желании оказаться где-нибудь далеко-далеко…

– Не трогай меня! Не смей… не прикасайся!

Глава 1

Настасья

Я сижу в холле и слушаю интервью. В голове четкая картинка: широкоплечий спортивный мужчина с короткими светлыми волосами сидит на стуле в студии и улыбается так, как умеет только он. С прищуром, с искорками во взгляде, самоуверенно и небрежно.

– Вы – интересная личность в мире фигурного катания. Насколько я понимаю, у вас нет опыта выступлений в этом виде спорта.

– Верно. Я занимался хоккеем.

– И как же так вышло, что сейчас сразу две ваши ученицы претендуют на место в сборной?

– Наверное, я хороший организатор. Надо понимать, что, когда мы говорим о тренерском штабе Александра Крестовского, мы имеем в виду не только меня, но и мою команду. Это Алевтина Сергеева, тренер, занимающийся скольжением. Георгий Демченко, он ставит прыжки. Хореографы Елизавета и Макар Рябцевы. Директор «Эдеа-элит» Сергей Крестовский. Это лишь основной состав штаба, в нем есть известные фигуристы, олимпийский вице-чемпион.

– Но все же медийное лицо группы – именно вы.

– Я начинал с подкаток хоккеистов. В основном это были дети, которые едва стояли на коньках. Однажды мне предложили взяться за подкатки фигуристки, совсем крошечной девочки, она позже завершила карьеру и решила развиваться в сторону образования. Тогда я понял, что мне интереснее работать с фигуристами. Я действительно хороший организатор. Это не значит, что я ничего не понимаю в том виде спорта, в котором работаю. Скорее наоборот: я понимаю в нем все и этим избавляю свою команду от проблем.

– Вы имеете в виду влияние в федерации?

– Не только это… точнее, не столько это. – Я слышу, как он усмехается. – Я технарь до мозга костей. Я вижу спортсмена и могу просчитать его максимум, я знаю правила, все до мельчайшей надбавки за поднятую при прыжке руку или дотянутую при вращении ногу. Это то, что не могут делать многие великие тренеры: отбрасывать личное и смотреть на спортсмена как на куклу с заданным количеством степеней свободы.

– Трудно работать с девушками?

– Трудно работать с ленивыми. А какого они пола – неважно.

– Кого из одиночниц назовете примой группы?

– Кого бы я ни назвал, лед скользкий. Посмотрим, что будет на стартах.

– Не могу не спросить об Анастасии Никольской.

Я резко выпрямляюсь в кресле и хватаю со столика журнал, чтобы закрыть лицо. Зачем отец привел меня сюда?! А если кто-нибудь меня узнает?

– Подающая надежды фигуристка вдруг перестала выступать. Что случилось? Пресса винила во всем конкуренцию, мол, не выдержала, испугалась.

– Об этом вам лучше спросить ее родителей.

– Они, насколько мне известно, не публичные люди.

– Тогда мне остается только посочувствовать. Думаю, Анастасия выиграла достаточно, чтобы не жалеть о последствиях своего выбора.

Когда я слышу эти слова, меня накрывает яростью. Как он смеет вообще произносить мое имя! Говорить о выборе! Черт, я совершенно явственно слышу в его словах и намек, и усмешку. В интервью федеральному каналу нельзя говорить «она сама виновата в том, что потеряла зрение и не смогла вернуться в спорт, пусть скажет мне спасибо, что взяла хоть парочку медалей!».

Но я не хочу говорить спасибо, я хочу, чтобы Алекс Крестовский исчез с лица Земли, только вряд ли мироздание услышит мои желания. Пока что ни одно из них не сбылось.

– Но все же конкуренция между Никольской и Гавриловой имела место быть?

– Разумеется, без конкуренции развитие становится невозможным.

– Вы, как тренер, можете дать оценку: кто тогда все же был сильнее?

– Мне кажется, жизнь все расставила по местам. Гаврилова – чемпионка мира. Никольская завершила карьеру. Вы всерьез спрашиваете, кто из них был сильнее?

Я не могу больше это слушать. Каждое слово – лезвие, втыкающееся в сердце. Да, это Александр Крестовский. Тренер, о котором говорит весь мир, чье фото украшает обложки журналов. Он не берет детей из обычных семей и не делает чемпионок из работящих девочек. Каждая его спортсменка – пиар-проект, он получает сумасшедшие деньги от родителей не только за то, что дети привозят грамоты и медальки. Крестовский – мост к головокружительной карьере даже вне спорта. Это связи, контракты, реклама.

Это мой кошмар и мое проклятие.

Беру трость и поднимаюсь. В коридоре никого, сейчас как раз идут тренировки, так что можно спокойно пройти, не боясь столкнуться с кем-нибудь и услышать: «Ты че, слепая?!»

Свободной рукой я веду по стене, отсчитывая двери. Одна… вторая… третья. Я знаю этот коридор как свои пять пальцев, я столько лет ходила по нему. И эту дверь знаю, и даже могу вызвать в памяти табличку «Крестовский Сергей Олегович, директор». Брат Алекса, директор спортивного клуба. Раньше я могла запросто напроситься к нему на беседу, обсудить соревнования или тренировочный процесс. Мне нравилось у него бывать.

Сейчас тошно, потому что хоть я и не вижу, все равно чувствую жалость. Каждый, кто четыре года назад смотрел на меня и восхищался, сейчас сокрушается и стенает. «Настенька, как же так… ты ведь была такой спортсменкой!» Как будто я не ослепла, а сдохла.

Останавливаюсь у двери и прислушиваюсь. За четыре года жизни в темноте я научилась слушать и слышать. Это не тот феноменальный слух, о котором пишут в романах, но все же мозг старается хотя бы частично компенсировать утраченный орган чувств.

Я слышу разговор отца и директора.

– Борис Васильевич, я все понимаю, – терпеливо и явно не в первый раз объясняет Сергей Олегович, – но у меня нет тренеров, работающих с инвалидами. Для этого нужно особое образование, лицензия. Что я буду делать, если придет проверка?

– Все вопросы с проверками я возьму на себя, но, Сергей, вы ведь и сами понимаете, что никому не нужно проверять, имеют ли в вашем клубе право заниматься со слепой девушкой. Ну поймите вы меня, ей это нужно.

– Я понимаю. Но это опасно, Борис Васильевич. Даже слабослышащим опасно находиться на льду, а слепой? А если ее собьют? Если она упадет?

– Я готов выкупать арену на тот час, что Настасья будет на льду.

– И что прикажете мне делать с другими спортс- менами? У нас нет аренды льда.

– А у меня одна дочь! И она с ума сходит дома, она каталась всю жизнь, ей нужен лед, ей нужны долбаные коньки! Неужели сложно найти кого-нибудь, кто просто покатает ее за ручку по кругу?!

– Хорошо, – вздыхает директор. – Я попробую кого-нибудь найти. Аренда льда стоит тридцать три тысячи. Работа тренера – пять. Это будет вечернее время, после двадцати одного, в рабочие часы я не могу закрывать арену.

– Идет. Три раза в неделю.

– Два.

– Ладно, – ворчит отец. – Пришлите мне счет на месяц, я оплачу.

– А если Анастасия не захочет кататься? Не так-то просто встать на лед после того, как выносила всех в одну калитку.

– Если бы вы ее с этапа не сняли, может, и сейчас бы выносила.

Отец поднимается: я слышу скрип ножек стула по паркету и отскакиваю от двери, делая вид, что просто прогуливаюсь. Открывается дверь, выходят двое.

– Привет, Насть, – говорит Сергей Олегович.

– Здравствуйте.

– Как дела?

Я пожимаю плечами. Неловкая пауза – почти обязательный элемент в программе. Как у меня могут быть дела? Лучше, чем если бы лежала в могиле, но хуже, чем если бы вообще не садилась в ту машину.

– Идем, – бросает отец.

Берет меня под руку и ведет к лифту.

– Будешь ходить и кататься с тренером два раза в неделю, по вечерам.

– А если я не хочу?

– Это рекомендация врача, а не моя прихоть, Анастасия. Ты обещала делать то, что он скажет. Это важно для твоего здоровья.

– Да ему плевать, – бурчу я, – на меня и мое здоровье. Он отрабатывает деньги и методичку.

Но с отцом спорить бессмысленно, он все равно привезет меня сюда, со скандалом или без. Спустя четыре года я возвращаюсь на лед, только теперь вместо статуса подающей надежды фигуристки, претендующей на место в сборной, я – в группе здоровья для инвалидов.

Просто прекрасно. Головокружительная карьера.

Алекс

– Алекс, ты можешь не быть таким мудаком?!

– Это риторический вопрос?

– На хер ты Коновалова послал публично? Ты в своем уме?

– Надя, он задрал со своим экспертным мнением. Пусть высказывает его оттуда, куда я его отправил.

– Он заслуженный тренер!

– Будет выпендриваться – будет засуженный. Я устал ловить в свой адрес тонны дерьма. Если им всем «Элит» стоит поперек горла, то пусть катятся к чертям. Я не виноват, что вкладываю бабло в бизнес, а они всем клубом на трусы спортсменам скидываются. Доходчиво пояснил?

Надя закатывает глаза.

– День, когда я согласилась у тебя работать, стал черным!

– Главное, чтобы таким не стал день, когда ты стала со мной спать. Обидно будет.

Но, похоже, я крепко выбесил ее сегодня. Надя даже не смотрит в мою сторону, быстро одевается и заплетает длинные рыжие волосы в косу. А я так и лежу на диване с расстегнутыми штанами и думаю о том, что в следующий раз перед тем, как трахаться, запру ее телефон в сейф. Чтобы оргазм не сопровождался выносом мозга.

– Я не могу создавать тебе репутацию, когда ты шлешь всех на три буквы в инсте, язвишь в твиттере и рассказываешь в интервью, что слепая девочка сама виновата в том, что ее карьера закончилась.

– Она виновата. Она пьяная въехала в столб или куда там.

– Ее семья просила не выносить подробности.

– Я и не вынес. Но мы с тобой уже об этом говорили. Я не желаю, чтобы капризы и закидоны Никольской отразились на мне и штабе. Дурная девка психанула, когда с ее головы сняли корону, а роль злодея отвели мне. Нет уж, радость моя, не в этот раз.

– Будь моя воля, я бы тебя уволила.

– Нет, – довольно усмехаюсь, – ты бы мне еще раз дала.

Надя закатывает глаза и, цокая каблучками, уходит, оставляя меня в задумчивости валяться на диване. Надоело. Надоело оправдываться во всех интервью за то, что не беру талантливых спортсменов из простых семей. Надоело объяснять, что я работаю не на федерацию и не на медали, а на семейный бизнес. Надоело тыкать носом всяких «Мы приехали из Урюпинска, у нас такая талантливая девочка, пипец как хотим на Олимпиаду» в расценки.

Тренировки закончились, народ разбрелся по домам. Я хотел посидеть над программами к будущему сезону, но Надя явилась меня отчитывать, заткнуть ее получилось, только трахнув, и теперь как-то не до возвышенного катания под Рахманинова.

К черту. Поеду домой. Закажу что-нибудь пожрать и гляну какой-нибудь тупой боевичок. Все равно на работе делать уже нечего, через полчаса, конечно, на лед выйдет репетиция осеннего шоу, и можно задать жару бездельникам, но, с другой стороны, – хватит с них того, что приходится тренироваться в десять вечера, ибо какой-то идиот снял арену на час.

Но в последний момент, когда я уже закрываю кабинет, что-то заставляет резко развернуться и идти в раздевалку. Прокачусь перед дорогой, проветрю мозги. Может, гляну на начало тренировки, тем более там есть на что посмотреть.

Группа уже толпится в «предбаннике», готовая высыпать на лед, а из противоположного конца выезжает заливочная машинка. Да твою же мать, и здесь не успел. Теперь придется ждать, пока подготовят лед.

Я вдруг вижу на катке одинокую фигуру и кричу:

– Какого хрена встала?! Сеанс кончился, сейчас заливка пойдет!

Девица то ли не слышит, то ли думает, что это не ей. Но как можно не замечать здоровенную машину и горящую на табло надпись: «Идет подготовка льда. Просьба покинуть арену».

– Эй! Ты слепая?! – ору я, выезжая на лед и направляясь к девушке.

Она растерянно оборачивается, и я едва не лечу носом вперед, запнувшись о зубцы.

Она слепая. Твою мать. Это Настасья Никольская.

Что она делает на льду? И почему я на нее пялюсь как дурак, словно никогда не видел слепых симпатичных девчонок?

Она все еще точеная как статуэтка. Худенькая, невысокая, с длинными русыми кудрями. В стильном спортивном костюме, в знакомых коньках, слегка потрепанных в той, прошлой, жизни, где еще были соревнования и тренировки. Только одна деталь не вписывается в образ фигуристки: черные очки, закрывающие половину лица.

Я не видел ее оправившейся после аварии. В последний раз приходил к ней в палату, но она практически сразу велела убираться прочь, и с тех пор я вычеркнул Анастасию Никольскую из своего окружения.

– Что ты здесь делаешь? – подъезжаю я и спрашиваю чуть грубее, чем хотел. – Сеанс кончился.

– Я поняла. Я не знаю, в какую сторону ехать.

– Ты с тренером?

– Да, с Инной, она куда-то ушла…

Сейчас ее сковывает страх. Она растеряна, не может сдвинуться с места, потому что понятия не имеет, где борт, где машина, где люди. Тренера нет в зоне видимости, и я мрачно думаю, что прибью Инну, едва увижу. Какого хрена она бросила посреди льда слепую девчонку?

– Я тебя провожу. Дай руку.

Она стискивает зубы и буквально заставляет себя поднять руку. Я обхватываю ее запястье и веду за собой к калитке. У нее холодная и тонкая кожа, мне кажется, что если я сожму чуть сильнее, то сделаю ей больно. У самого края, чтобы Настя не запнулась о борт, я притормаживаю, и она врезается в меня, оказываясь слишком близко, практически в моих руках.

– Осторожно, ступенька, – говорю я и понимаю, что испытываю странное возбуждение от ее близости.

Твою же мать. Это просто отголоски встречи с Надей. Она так и не дала мне нормально расслабиться, включив свои нотации. И теперь я готов пожирать взглядом каждую бабу, которую вижу. И чувствую.

– Где твои чехлы?

– Не знаю. Я отдала их Инне.

– Потом заберешь. Я доведу тебя до раздевалки.

Мы вместе выходим с арены и медленно – ей неудобно идти без чехлов – направляемся к раздевалке. Я держу Никольскую под локоть и чувствую себя странно. Нет смысла врать себе: она винит меня в том, что случилось. Маленькая эгоистка нашла, на кого спихнуть ответственность за собственную дурость.

И все же часть меня ее жалеет. Каково это: быть вынужденной принять помощь человека, которого ненавидишь? Я – призрак прошлого, напоминание о жизни, которой у нее никогда не будет.

– Садись сюда.

Подвожу ее к скамейке и усаживаю.

– Дай ключ от шкафчика.

Она копается в кармане в поисках ключа, а потом я забираю из ее шкафчика сумку, ставлю на скамейку рядом и кладу ее руку на замок.

– Твои вещи. Попросишь кого-нибудь довести тебя до холла.

Молчит, наклонившись: пытается расшнуровать коньки. Сначала не может нащупать узел, зато потом разувается быстро и профессионально. Навыки не вытравить четырьмя годами бездействия.

Несколько минут я еще наблюдаю за ней, не зная, слышит ли она мое присутствие. Я читал где-то, что у слепых очень развит слух, но где именно, вспомнить не могу. Потом слышу голоса, в раздевалку вваливается очередная партия девчонок, готовящихся репетировать, и я ухожу. Перед тем как выйти, краем глаза вижу, как растерянно и немного нервно озирается Настасья, вдруг оказавшаяся в гуще толпы.

Но, в конце концов, я ей не нянька. Как-то же дошла до катка. Значит, найдет и дорогу обратно.

Глава 2

Настасья

Я принципиально не хожу ни в какие реабилитационные центры и не слушаю блоги из серии «Как жить без зрения». Психолог говорит, это потому, что я еще надеюсь, подсознательно думаю, что такое положение временно. Но она не знает, что именно я три года назад сказала: «Хватит!» Больницы, обследования, процедуры… мне не хотелось провести всю жизнь в окружении пищащей, стрекочущей и щелкающей медицинской аппаратуры.

Поэтому я надела очки, взяла трость – и спряталась от всех. Удалила все контакты из записной книжки, отказалась общаться с бывшими подругами. Отныне для меня существовали только отец и братья. Даже экономка почти не говорила со мной, то ли не зная, как общаться с такими, как я, то ли вздохнув с облегчением. Одной капризной хозяйкой меньше.

Не знаю, сделала ли меня потеря зрения менее капризной?

Четыре года назад я прилетела домой, открыла папин бар, выпила половину бутылки вермута, взяла из ящика ключи и поехала на отцовской машине. Я до сих пор смутно помню тот вечер, последнее воспоминание – как пью стакан за стаканом, захлебываясь в слезах, а потом прихожу в себя в палате. Адски больно, страшно, хочется пить и… темно.

С тех пор темнота так и не отступила, а я с ней свыклась. И даже подружилась, ведь в темноте во многом проще. Я скучала по льду, по полноценной жизни, но одновременно с этим будто выдохнула. Больше никто не ждал от меня медалей. Больше никто не оценивал, как куколку в музыкальной шкатулке. Если ты не пластична, не музыкальна и недостаточно гибкая – ты не заслуживаешь внимания, а если ты не на пьедестале, то зачем вообще ты тренируешься? Это девиз группы, не мой. Уже очень давно не мой.

Жизнь фигуриста подчинена своду строгих правил и запретов. Держать вес. Тянуться. Наращивать мышечную массу для прыжков. Настраиваться психологически. Выкатывать программы раз за разом, пока не получится идеально, пока не услышишь скупую похвалу от Алекса и не уползешь домой вконец разбитая.

И самый страшный кошмар: если вдруг Крестовский увидит, что ты набрала даже не килограмм, хоть триста граммов веса. Мне до сих пор снится, как я встаю на весы, вижу там цифру «55» и по коже идет мороз. Рядом стоит Алекс, я вижу в его глазах раздражение, и меня начинает тошнить… а затем просыпаюсь – и вместо весов перед глазами тьма. Даже не знаю, что лучше.

Сегодня я иду на лед. Внешне я стараюсь ему соответствовать: быть такой же холодной, но внутри все трепещет, в животе скручивается тугой узел. Я так боюсь! Боюсь встретить знакомых, боюсь не суметь встать на коньки, боюсь травмироваться. Папа выкупил всю арену, но от этого не легче.

– Привет, я Инна, – слышу равнодушный женский голос. – Ты готова? Твое время началось.

Я хочу попросить ее помочь зашнуровать коньки, но равнодушие и металл в голосе не дают это сделать. Трачу непозволительно много времени на шнуровку и неуклюже иду к выходу на лед, осторожно ощупывая палкой пространство перед собой. Странная, должно быть, картинка: девчонка в коньках, с тростью и в очках.

Плохо не иметь возможности узнать собеседника, особенно того, от кого ближайший час будет зависеть мое здоровье. Возможно, будь Инна подружелюбнее, я бы попросила прикоснуться к ней, чтобы понять, как она выглядит, хотя бы какого роста. Но, увы, не всем людям приятно работать с такими, как я.

– Что ты умеешь? Ты умеешь стоять на коньках?

– Да, я каталась в юности.

– Тогда поехали.

Рука дрожит, когда я хватаюсь за бортик и неуклюже встаю на лед. Слышу, как Инна отъезжает на несколько метров, вдыхаю прохладный воздух и мысленно говорю катку: «Привет». Я скучала.

Делаю осторожный шаг… толчок… фонарик. Мышцы после длинного перерыва плохо слушаются, но тело еще не забыло азы. Мне нужно несколько минут, чтобы поймать баланс, а потом я без проблем еду на голос тренера. Она зовет меня с конца катка, и основная задача – ехать прямо и без выкрутасов. Мой максимум сейчас – змейки, фонарики, дуги и другие упражнения, которые делают дети, только-только пришедшие на лед.

Но я вынуждена признать, что счастлива. Ощущение скольжения, настоящее, а не пришедшее во сне, дарит приятную легкость голове. Я в своей стихии, я на льду, и как я хочу снова видеть, иметь возможность зайти на прыжок или войти во вращение, знают только боги!

– Можно мне на середину катка? – прошу я. – Хочу попробовать вращение.

Это не просто сложно, это адски сложно. Я начинаю с циркуля: ставлю правую ногу на зубец, а левой на внутреннем ребре пытаюсь кружиться. Меня пошатывает, тело никак не хочет ловить нужный баланс.

– Ты тут покрутись, я отойду, лады? – говорит тренер.

«Нет! Я боюсь остаться одна!» – хочется закричать мне, но я молча киваю и беру себя в руки.

Нельзя же, в самом деле, как ребенку, паниковать, что тебя оставили одну.

Некоторое время я еще пытаюсь вращаться, но вскоре понимаю, что это гиблое дело. Может, потом, когда я немного освоюсь, что-то и получится, но сейчас я – слепой котенок, который, если будет шалить, носом соберет все борты.

– Инна? – зову. – Я хочу закончить. Для начала достаточно.

В ответ сначала тишина, а затем – гул голосов, чей-то смех и шум. На лед готовится выйти новая группа, время, отведенное мне, заканчивается. Тренера нет, а в какой стороне калитка я, естественно, уже давно забыла.

– Инна, я замерзла! Инна!

Кричи не кричи, а тренер, похоже, свалила с концами. Придется осторожно ехать до бортика и пытаться нащупать калитку, но, если ее закрыли, я вряд ли быстро найду щеколду. Но можно попросить помощи у девчонок… если обида и унижение позволят. Я ненавижу такие моменты! Чувствую себя беспомощной и растерянной.

Вдобавок ко всему слышу шум выезжающей на лед заливочной машинки и паникую. Спокойно, Настя, водитель же заметит тебя и поможет найти выход. Кто-нибудь заметит…

– Эй! Ты слепая?!

Сердце пропускает удар, за ним другой, и мне кажется, вновь биться уже не начнет. Сначала кажется, это просто сон, потому что голос этого человека я слышала, лишь когда закрывала глаза и отключалась, но спустя еще несколько секунд кто-то тормозит рядом. Я чувствую запах знакомого парфюма и едва удерживаю себя, чтобы не отшатнуться.

Спокойно. Я – лед. Ледышка, не чувствующая ничего. Холодная и недосягаемая.

– Что ты здесь делаешь?

Боже… его голос так близко, как будто я попала в прошлое. Мне кажется, сейчас услышу «давай прогон КП» – и над катком разнесутся звуки «Ромео и Джульетты».

– Сеанс кончился.

– Я поняла. Я не знаю, в какую сторону ехать.

Хотя теперь, наверное, знаю, ведь я слышала, откуда подъехал Алекс. Но все равно делать шаг в темноту, когда рядом шумит машина и гомонят какие-то девушки, сложно.

– Ты с тренером?

Вряд ли Инну можно назвать тренером. Я без зазрения совести расскажу отцу, как меня бросили посреди катка, заставив униженно просить помощи, и Инны здесь больше не будет. Ну… в том случае, если она не любовница Крестовского, конечно. Эта мысль оставляет едкий привкус.

– Я тебя провожу. Дай руку.

Казалось, хуже уже быть не может, но вот я еду и чувствую, как горячие пальцы сомкнулись на моем запястье. Он держит совсем невесомо, сжимая совсем чуть-чуть, но у меня ощущение, что руку закрыли в колодке. Возле калитки я спотыкаюсь – и падаю практически на руки Крестовскому. Мне бы очень хотелось увидеть его лицо в этот момент. Что оно выражает? Раздражение? Отвращение? Очки почти спадают, но я успеваю удержать их.

Брат и папа говорят, что мне совершенно необязательно носить такие очки, но застывший слепой взгляд мне видится еще более жалким. К тому же несколько мелких шрамов возле глаз – туда попали осколки лобового стекла – наверняка не добавляют мне очарования.

Я окончательно теряюсь. Не понимаю, куда мы идем, через какую калитку вышли со льда, куда Алекс ведет меня. Это, пожалуй, бесит больше всего: я могу самостоятельно себя обслуживать, передвигаться по дому, по городу с навигатором, пользоваться компьютером, интернетом… но когда кто-то ведет меня, становлюсь совершенно беспомощной. Стоит лишь на миг погрузиться в мысли, перестать ориентироваться в пространстве, нарисованном воображением, и вот паника накрывает с головой, и даже то, что я узнаю раздевалку, не приносит облегчения.

Еще одно прикосновение руки: Алекс берет мою ладонь и кладет на замок сумки.

– Твои вещи. Попросишь кого-нибудь довести тебя до холла.

Вообще-то это обязанность Инны, папа обговаривал отдельно, что она встретит меня в холле, отведет в раздевалку и проделает этот же путь в обратном направлении после тренировки. Но Инна самоустранилась, и мне придется или ковылять самой, или позвонить водителю, чтобы поднялся.

Раздевалка наполняется голосами. Я напрягаюсь. Хочется как можно скорее остаться одной, забиться в угол и приходить в себя от такого стресса, я не была одна среди людей уже очень давно, со мной всегда кто-то из домашних. А сейчас я посреди шумного моря, в толпе заливисто хохочущих девчонок. И вдруг среди всеобщего гама слышу свое имя:

– Настя?

Черт! Черт! Черт!

Я как будто попала в свой же кошмар, где сначала появляется Алекс, а за ним следом Гаврилова. Когда-то мы были главными конкурентками на юниорском уровне, вся страна (по крайней мере, та ее часть, что следила за фигурным катанием) ждала нашего противостояния на взрослых стартах. Противостояния так и не случилось. Я попала в больницу, снялась с чемпионата России, лишилась квоты на чемпионат мира. Гаврилова все это выиграла и позже, через год, стала чемпионкой мира в шестнадцать лет. Первая и пока единственная чемпионка мира Алекса Крестовского.

Я слушала тот чемпионат, захлебываясь слезами, а после встала и поклялась забыть и об Алексе, и о Гавриловой.

– Никольская, это ты?

– Здравствуй, Света.

– Какими судьбами? Выучила четверной аксель и пришла похвастаться перед неудачницами?

– Похоже, чтобы я могла чем-то хвастаться?

– Похоже, ты забыла, что тебе здесь не рады.

– Ты и твои подружки? Так я не к вам пришла.

– Алекс вроде тоже ночами твое имя не повторяет.

– А ты вообще не спишь, каждое его слово ловишь? Тогда понятно, почему тебя отправили на пенсию в девятнадцать.

– Сука!

– Грибница.

Гаврилова смеется, а вот остальные притихли. Или наслаждаются шоу, или чувствуют себя неловко. А может, снимают наш скандал на телефон.

– Приятного вечера, Настя, – елейным голоском произносит Света и сбрасывает все мои вещи со скамейки.

Я слышу, как разлетаются чехлы, как переворачивается сумка и из нее выпадают все вещи, включая кошелек и мобильник. Помада закатывается под шкафчик, но на нее мне плевать, мне нужны телефон и кошелек, все остальное не представляет ценности. Под мерзкое хихиканье я опускаюсь на пол и пытаюсь нащупать мобильник. Когда пальцы касаются краешка чехла, кто-то ногой легонько отпихивает его подальше.

Раздевалка пустеет. Я все так же сижу на холодном полу. Что ж, встреча с прошлым состоялась. Два-ноль… и совсем не в мою пользу.

* * *

Водителя еще нет, он застрял в пробке на кольце, и я иду в ресторанчик, что находится на территории клуба. Мы часто заходили туда, когда тренировались. Правда, нормы калорий запрещали брать что-то из меню, так что мы перепробовали весь ассортимент чаев, а еще обожали фруктовый лед: шарик на двоих, чтобы утром весы не порадовали лишними граммами, и наслаждайся запретным лакомством.

Когда-то мы со Светой Гавриловой были подругами. А сейчас я сижу за столиком в нашем ресторанчике одна и глотаю слезы обиды, потому что момент, когда я ползала по полу в поисках вещей, запомню на всю жизнь. Неужели ее ненависть ко мне настолько сильна, что даже факт моей слепоты не остужает ярость? Или я давно не общалась со Светой и теперь это просто ее характер?

А еще мне интересно, спит ли она с Крестовским. Я ругаю себя за эти мысли, потому что поклялась забыть о нем, забыть обо всем, что связывало меня с тренером, но не получается. Я слишком слабая, чтобы быть сильной.

Слышу шаги и поднимаю голову на звук. Как испуганный зверек, вслушиваюсь, напрягаюсь.

– Привет. У тебя свободно? – Голос принадлежит какому-то парню.

– Да. А что, другие столики заняты?

– Как видишь…

– Вообще-то не вижу. – Я вытаскиваю из-под стола трость.

– Блин… прости! Я идиот. Я только что получил премию «За неоценимый вклад в развитие идиотизма в России».

Невольно я улыбаюсь.

– Все в порядке. Садись.

– Как тебя зовут?

– Настя.

– Никита. Есть такое издательство, знаешь? «Настя и Никита».

– А не лихо ли ты поставил буковку «и»?

Он смеется, и я отмечаю, что смех у него очень красивый. Как же хочется прикоснуться и «посмотреть» на нового знакомого! Интересно, позволит ли?

– Ты плачешь? Почему?

– Не плачу. Просто аллергия.

– Часто здесь бываешь?

– Раньше бывала. А теперь, – я легко касаюсь очков, – не очень.

– Что-нибудь посоветуешь из меню?

– А ты спортсмен?

– Я плаваю в свободное время.

– Тогда возьми шпинатную вафлю с креветками и авокадо. Безумно вкусная.

– Идет! А могу я угостить тебя десертом, Настя без «и»?

Странное ощущение. Меня никогда не угощал парень. Я вообще встречалась с мальчиком лишь однажды, когда мне только-только исполнилось пятнадцать. Мальчик был из соседней группы одиночников, и вскоре наш роман затих, придавленный соревнованиями, сборами и тренировками.

Вскоре нам приносят заказ. Я получаю прохладный коктейль в высоком бокале и тарталетку с сырным кремом и фруктами. Очень легкое и приятное сочетание. Или мне так кажется, потому что, окруженная вниманием Никиты, я расцветаю.

Мы болтаем о какой-то ерунде, и я уже почти решаюсь попросить разрешения прикоснуться, как вдруг слышу стук каблуков и нутром чувствую: это не к добру. Я готова поклясться собственной тростью, что рядом сейчас стоит Гаврилова.

– Флутцерша, – презрительно бросает она, смахивает со стола бокал с мохито, прямо мне на колени, и быстро уходит.

– Ни хрена себе, – изумленно выдает Никита. – Ща, погоди, я…

– Стой! – Я протягиваю руку и кладу ему на локоть. – Не надо. Все нормально.

– Это ты называешь нормально?! Кто она вообще такая?

– Мы вместе тренировались. В детстве дружили, попали в одну группу на катке.

– А потом?

– Потом стали конкурентками. Света получила травму на тренировке и решила, что это я все подстроила, чтобы занять ее место на этапах Гран-при. Я поехала вместо нее по решению федерации. Она с тех пор меня ненавидит.

– А как она тебя назвала? Это что-то обидное?

– Флутцершей? Лутц – это такой прыжок. Если его делать с неверного ребра, он очень похож на флип. Поэтому неправильный лутц часто издевательски называют флутцем. Я прыгала его неправильно.

– В который раз убеждаюсь, что женский коллектив – абсолютное зло. Вот прямо темнейшее! Если бы Толкин был умным мужиком, он бы сделал главным злодеем «Властелина колец» женский коллектив. Фродо, Сэм и Голлум, превозмогая и преодолевая, отважно карабкались бы к горе под смертельным взглядом бухгалтерии какой-нибудь фирмы.

Я смеюсь, и обида постепенно проходит. Только платье испорчено: мокрое, липкое. Говорят, оно красивое.

– Слушай, Насть, я покажусь, наверное, бестактным, но… как ты прыгала эти… флитцы… ну…

– Я ослепла четыре года назад, из-за аварии. Не знаю точно, что произошло… ожог или травма. Не помню. До этого я была фигуристкой.

– Ого. Прости, неприятно, наверное, вспоминать.

– Да. Не самая лучшая часть жизни.

– Но раз ты давно не выступаешь, почему эта деваха так на тебя выбесилась? Должно уж отпустить, ты всяко потеряла больше ее.

– Я не знаю. Наверное, ее ненависть очень сильная. Да и не только ее…

– Наверное, ты была крутой фигуристкой.

– Посредственность, – слышу я голос Алекса.

Прислоняюсь ухом к двери и вся обращаюсь в слух.

– Но она этап выиграла.

– Там не у кого было выигрывать. Кубок водокачки. Это раз и два – Гаврилова восстановилась, нельзя ее просто отцепить, потому что Никольская что-то там выиграла. Был уговор: Настасья заменяет Светлану. Светлану больше не нужно заменять. На этап едет она, на чемпионат мира – та, кто будет выше на чемпионате России. Все, решение окончательное.

– Ох, не нравится мне все это, – вздыхает директор. – Родители Никольской тоже в восторг не придут.

– Да плевать, Серег, Никольская деревянная. Растяжки никакой, центровка на вращениях нулевая. Аксель прыгает через раз, да и он ее не спасет, японка тоже прыгает. Сколько мы еще за лутц в протоколах будем получать? Ну, давай смотреть с точки зрения статистики. У кого больше шансов взять золото на этапе? У Никольской с флутцем и кривыми ножками или у Гавриловой с идеальным бильманом и лутц-риттом?

– Это единственная причина, по которой ты хочешь снять Никольскую?

– Что, прости?

– Да брось, девчонка в тебя влюблена. Скажи мне, что ты не прикладываешь ее со всей дури об лед, только чтобы она избавилась от этой влюбленности.

– Серега, ты не директор, ты – главная сплетница клуба. Я хочу медаль. Медаль, мировой рекорд и призовые. А еще контракт для Гавриловой, с которого тоже хорошо капнет. В кого влюблена Никольская и на что она рассчитывала, не мои проблемы. Работать надо было лучше.

– Я была посредственностью. Просто так получилось.

– А я вообще на коньках еле стою. Ковыляю, как маленький ребенок, знаешь, ножками внутрь. Такой гномик-кривоножка.

Я смеюсь, представляя себе эту картину.

– А как ты выглядишь?

– Черт, соврать, что офигенно, будет некрасиво, да? Ладно. Метр восемьдесят рост. Темные волосы. Карие глаза. В общем-то, и все… слушай, я не умею себя описывать. Один нос, два глаза, два уха, не торчат.

– А можно я сама? Руками?

– Давай, – с явным любопытством соглашается Никита.

Подставляет лицо, и я осторожно касаюсь самыми кончиками пальцев, изучаю и рисую портрет в воображении. Наверняка он безумно далек от оригинала, но это лучше, чем ничего.

– Ты симпатичный.

– Ты тоже. Оставишь номер?

Я замираю, застигнутая просьбой врасплох. За тот час, что мы сидим в ресторане, я уже смирилась с тем, что скоро приедет водитель и мы с Никитой расстанемся навсегда. Наверное, поэтому я ему и рассказала куда больше, чем обычно рассказываю о себе.

– Зачем тебе номерок слепой девушки?

– Затем, что с тобой интереснее, чем с большинством зрячих. А еще ты не смотришь постоянно в телефон. Черт… прости, это было бестактно, да?

– Все хорошо. Запиши номер сам.

Пока я диктую телефон, звонит водитель – ждет у ворот. Никита наотрез отказывается взять деньги за мой заказ, оплачивая не только десерт, но и салат, который я съела до того, как он пришел. И помогает дойти до машины. Неожиданно приятное ощущение, когда тебе несут сумку и за руку подводят к воротам.

– Тебе можно ходить на свидания?

– Мне же девятнадцать. Если я заявлю отцу, что пошла на свидание, он собьет люстру, подпрыгнув от счастья.

– Тогда приглашаю. Попробую достать билеты на «Принzzа».

– Супер! Я буду очень рада.

– Тогда до встречи.

Машина ползет по городу, усеянному пробками. Две минуты движения – пять минут стояния на месте. Но сейчас это даже не раздражает, на моих губах мечтательная улыбка. Даже если Никита никогда не позвонит, эти несколько дней, что я буду мечтать о встрече с ним, ценнее месяцев полной апатии. Я не привыкла к такому количеству эмоций.

Радость от возвращения на лед. Страх от того, что осталась одна. Разбередивший душу и старые воспоминания Алекс. Обида и унижение от Гавриловой. Робкая радость и, наконец, мечты о светлом будущем благодаря знакомству с Никитой. Я всегда смеялась над шутками про девушек, придумывающих имена будущим детям после первой же встречи с парнем. А сейчас сама превращаюсь в одну из них.

Снова звонит телефон. Наверное, это отец, и сейчас я ему нажалуюсь на Инну.

– Анастасия? Здравствуйте. Меня зовут Диана Копырева. Я – ассистент продюсера Геннадия Киреева, создателя передачи «В тренде». Насколько мне известно, четыре года назад вы тренировались в группе Александра Крестовского, верно?

– Да, а что такое?

– Мы хотим предложить вам стать героиней нашей передачи. Каждый месяц мы приглашаем гостя с интересной судьбой, какую-то яркую медийную личность, и делаем большое интервью. В связи с популярностью фигурного катания мы решили пригласить вас.

– Но я уже не действующая фигуристка. И… я слепая.

– Мы знаем, Анастасия. Именно поэтому предлагаем вам рассказать свою историю, донести до наших зрителей, что спорт – это не только взлеты, но и падения, крутые виражи. Мне кажется, вы сможете вдохновить тех, кто не делает ничего и говорит «не могу».

– Боюсь, я вынуждена…

«Гаврилова – чемпионка мира, а Никольская завершила карьеру. Вы серьезно спрашиваете, кто был сильнее?»

– …согласиться. Да, я приму ваше предложение.

Глава 3

Алекс

У меня едет крыша. Другого объяснения нет, потому что встреча с Никольской выносит мозг, превращает обычный вечер с боевичком и едой из ресторана в какой-то долбаный цирк. Я настолько не ожидал встретить ее, что сейчас сижу и пялюсь в одну точку, проигрывая в голове детали встречи.

Она выросла. Набрала вес, что ее совсем не испортило. Теперь это не тощая девочка-скелет со слабо прорисованными мышцами. Это красивая девчонка с формами, которую совсем не испортило фигурное прошлое.

Только слепая. Какая, в сущности, мелочь.

Я сам не знаю, почему встреча с ней так меня будоражит. Почему вдруг она никак не выходит у меня из головы: крошечная фигурка посреди льда, растерянная и испуганная. Цепляющаяся за меня, запутавшаяся в коридорах.

Из размышлений меня вырывает звонок в дверь. Кто еще в такое время?

– Привет! – Надя улыбается и демонстрирует бутылку вина. – Решила заскочить, обсудить стратегию на следующий сезон. И заодно…

Проходит в коридор, небрежно бросает сумочку на полку шкафа и прижимается ко мне, соблазнительно облизывая губы.

– …исправить дневные ошибки… мы так и не насладились друг другом.

Пожалуй, это то, что нужно, чтобы отвлечься. Я отвечаю на поцелуй, одной рукой расстегивая ее платье. Увлекаю в спальню.

– А вино… – задыхаясь, напоминает Надя.

– Плевать на вино. Хочу тебя. Сейчас.

Мы целуемся, умудряясь одновременно с этим скидывать одежду. Член уже каменный, я жажду трахнуть эту девку, я хочу ее с тех самых пор, как увидел на собеседовании. Да что там, она дала мне прямо там, в кабинете, когда закончили с рабочими вопросами. Охрененная девка, практически идеальная.

Надя медленно опускается на мой член, прогибается в пояснице и немного театрально обхватывает ладонями груди, играя с напряженными темными сосками. Я впиваюсь пальцами в ее бедра, приподнимая и снова опуская, едва не кончая от ее сдавленных всхлипов. И чем дольше трахаю ее, тем отчетливее в голове совершенно другой образ. Русые мягкие кудри… закушенная от напряжения губа… хрупкое запястье, светлая кожа…

Останавливаюсь. Надя разочарованно стонет и пытается двигаться сама, но я поднимаю ее и усаживаю на постель.

– Алекс… что такое?

Задумчиво останавливаюсь перед шкафом, нахожу в куче какого-то подарочного барахла коробку с шейным платком и сворачиваю его так, чтобы получилась повязка. Сейчас я кажусь самому себе ненормальным психом, но когда завязываю на глазах рыжеволосой шлюшки шарф, чувствую, что если не трахну ее, то свихнусь.

Хочу ее. Жестко. Сзади. Чтобы все чувства обострились в разы. Чтобы слышала мое хриплое дыхание. Чтобы каждой клеточкой тела ощущала мой член в себе и была в абсолютной власти.

Движения слишком рваные, импульсивные. Напряжение, накопившееся за день, выплескивается в постели, я наслаждаюсь видом обнаженной девичьей спины с изящной линией позвоночника, выгнутой поясницей. Одна из любимых поз, при должном настрое приносящая удовольствие и женщине, и мужчине. Для Нади оно сейчас еще ярче: она в полной темноте, в моих руках, чувствует лишь то, что я позволю.

Наде нравится новая игра. А мне кажется, я качусь в пропасть. Так стремительно, что захватывает дух. Ненавижу сам себя за мысли и фантазии, возникающие в голове, но ничего не могу с ними поделать, сейчас они сильнее, сейчас они подчиняют меня себе.

Имя этой пропасти – Настя.

– Как ты меня назвал?!

Твою ма-а-ать. У меня нет слов, и я сам в шоке от того, что произнес ее имя вслух. Это какой-то бред, потому что четыре года я вспоминал о ее существовании один раз: на проклятом интервью, которое теперь крутят в холле.

– Надь…

– Отвали от меня, Крестовский!

– Твою мать, Надя!

– Выйди из меня, я сказала! Отвали!

Она действительно не настроена продолжать, а я – играть в сексуального насильника и трепетную жертву. Вырвавшееся имя остается на губах странным привкусом, каким-то одновременно горьким и пряным.

– Кто такая эта Настя?

– Надя, у меня катается два десятка допубертатных девиц, которые ежедневно косячат и лезут, куда не просят. Я ору это «Настя!» по тридцать раз за день. А еще «Катя!», «Света!», «Лиза!» и «Ну Маргарита Ивановна, вашу мать, куда вы опять со своей шваброй, я работаю, вон из кабинета!».

– Но Маргаритой Ивановной в постели ты что-то не спешишь меня называть.

– На что ты намекаешь?

Я чувствую злость. Что за, на хрен, сцена ревности? Она совсем поехала крышей?! У нас просто секс, потрахушки двух человек, которые слишком заняты работой, чтобы заводить отношения.

– Я ни на что не намекаю, Алекс, кроме, того что, знаешь ли, неприятно слышать чужое имя в такой момент.

– Да, я заработался и задумался, ну уж прости! – рычу, отхожу к бару и достаю бутылку с коньком. – Давай меня убьем за это.

А сам думаю о том, что если Надя увидит Никольскую, то выбесится еще сильнее. Хотя, думается, после Инниного косяка Никольская за километр будет обходить каток.

– Если ты сейчас попыталась намекнуть на мои отношения с подопечными, то лучше собери шмотки и свали на хрен, Надя.

– Я не имела в виду…

– Я слышал.

– Ты можешь понять, что мне обидно?! Сколько мы вместе? Два года? Алекс, два года! И топчемся на месте. А теперь у тебя вылезает какая-то Настя. Ты думаешь, я совсем идиотка? И не могу отличить обычную оговорку от…

– От чего? – Я криво усмехаюсь. – От необычной? Настя – идиотка, которая вылезла на каток поперек заливочной машины и чуть было не размазалась по льду. Все. Конец истории. Если бы мне не приспичило на ночь глядя покататься, завтра мы бы на хрен все поехали в кутузку. Довольна? Достаточная причина, чтобы заговориться? Все, сгинь с глаз моих, вывела.

Пока недовольная Надя одевается, я стою у окна, рассматривая улицу в огнях. Час еще ранний, но машин почти нет. Деловой центр города вымер с окончанием рабочего дня, тусовочный переместился чуть дальше, в квартал с клубами и ресторанами. Вся жизнь бомонда сейчас там, и можно одеться, пройтись несколько минут – и поужинать в каком-нибудь пафосном ресторанчике, подцепить симпатичную девчонку из числа тех, кто ходит в такие места ради чашки кофе на весь вечер и знакомства с богатым любовником. Ну, или мужем в перспективе, но это не мой вариант, я слишком привык жить один.

А можно сесть в машину (хотя теперь уже нельзя, после трех хороших глотков коньяка) и рвануть на север, за город, в коттеджный поселок, где живут брат с семьей. Там – елки и летний ветер, может, шашлыки. Носится орава детей. И где-то рядом есть дом, где живет слепая девочка Настя. Которая сегодня своим именем испортила мне горячий вечер.

– Счастливо оставаться, – бросает Надя.

Напоследок громко хлопает дверью.

Наутро я прихожу на работу злой, как собака. Даже не собираюсь скрывать, что полночи пил, вторую половину работал, просто хочу, чтобы все оставили меня в покое. Закрыться в кабинете, выжрать литр кофе и на утреннюю тренировку старшей группы прийти в более или менее человеческом обличье.

Но, как назло, на глаза попадаются совсем не те люди, что способствуют восстановлению мира и баланса.

– Алекс! – Серега ловит меня уже в холле. – Какого хрена ты орешь на всех?

– Достали. Ты видел составы на этапы?

– Нет еще, только пришел. А…

– Инна! – ору я, увидев эту идиотку в дверях. – Иди сюда, сука тупая!

– Алекс! – возмущается Серега.

– Инна, ты уволена!

– Что?! – ахает она.

Смотрит на Серегу в поисках поддержки, но вообще это она напрасно. Во-первых, он мой брат. Во-вторых, мы давно работаем вместе и при всей склонности орать на тех, кто меня бесит, я редко увольняю людей просто за то, что они меня с утра раздражают.

– За то, что оставила слепую девчонку на льду без присмотра! Ее чуть машинкой не переехало, ты вообще соображаешь, что творишь?!

– Но я… мне просто надо было отойти…

– Надо было вывести ее со льда и усадить на скамейку, тем более что до конца аренды оставалось всего ничего. Какого хрена я тебе правила объясняю?! Сколько, черт возьми, раз вам на инструктаже говорили: НА ЛЬДУ ПРИСУТСТВУЕТ ТРЕНЕР! Даже если у вас всего один человек, даже если это профессионал, даже если это чемпион вселенной! Ты понимаешь, что села бы, если бы она травмировалась? Ты соображаешь, что если бы там был ребенок, машинка его могла бы и не заметить? Ты вообще хоть о чем-то думаешь, или в башку свою исключительно жрешь?!

– Инна, – прерывает меня Серега, – в мой кабинет, пожалуйста, через полчаса.

Когда она уносится в слезах, брат поворачивается ко мне:

– Полегчало?

– Не особо.

– Это на тебя встреча с Никольской так подействовала?

– Встреча с Никольской добавила мне седины. Скоро придется воровать у твоей жены краску для волос. Найди ей нормального тренера, если так приспичило ползать по льду, не разбирая дороги. Потому что Инна, конечно, идиотка, но сидеть с ней, если что, тебе, я полагаю.

– Да, ты прав, – вздыхает брат. – Я почему-то подумал, что молодая девчонка найдет контакт с Настей. Ее отец очень просил поставить девочку на лед, она скучает после аварии. Я думал, Инна справится с обычным катанием… ладно, раз молодежи поручать ничего нельзя, займешься Никольской сам. Возьми в помощники Риту, пусть учится на простеньком.

– Что?

– Что? – Серега смотрит удивленно. – Ты был ее тренером, ты – взрослый и, мне хочется верить, умный мужик и не станешь оставлять слепую подопечную рядом с опасными машинами. У меня нет других кандидатов.

– Серега, ты охренел? На мне три группы! Скоро этапы! Надо проги ставить, дрючить их за прыжки, скоро сборы, открытые прокаты! Какая, в жопу, слепая девчонка?!

– Сборы в конце лета, прокаты в начале осени, проги ты лично никому не ставишь, а два часа времени среди недели найдешь.

– Да она меня терпеть не может! Ты за что ей такой стресс добавляешь?

– Алекс, я, конечно, ценю, что ты вывел «Элит» на уровень национальной сборной и чемпионатов мира. Но ты все еще числишься тренером. А отец Настасьи Никольской – не последний человек в стране, чтобы слать его на все четыре стороны или подвергать его дочь опасности. К тому же мы у нее в долгу, не находишь?

– Не нахожу, – недовольно бурчу я.

– Ну и зря.

– Я тренер, как ты сам выразился, а не мамочка. Никольская не справилась с обидкой и натворила дел – пусть платит сама, я здесь при чем?

– Она зрением расплатилась и уже раз десять наверняка пожалела, что вообще села тогда за руль. А ты будь с ней помягче. Обучишь Риту, она девчонка неопытная, но понятливая. И будешь заниматься своими делами, поглядывая на них со скамейки. Потом Рита перейдет из помощников в тренеры и будет заниматься с Никольской сама. Как раз к твоим сборам. Все. Это мое директорское слово. Удачного тебе рабочего дня, а я – увольнять Инну.

– Козел ты, Серега, а не директор, – бурчу я.

И, подозреваю, Никольская скажет то же самое, когда узнает, кто будет возить ее за ручку по катку. Можно миллион раз повторить, что она сама виновата, что снятие с одного соревнования, на которое ты попала из-за травмы более сильной соперницы, не повод напиваться и лезть в машину, но объективно в таких случаях половина вины на тренере. И я делаю выводы, я объясняю как могу, что никаких сантиментов и трепетных обнимашек в моей группе нет и не будет.

Можешь лучше – делай. Можешь завоевать медаль – иди и завоевывай. Оказалась хуже? Вот твоя скамейка запасных, следующий шанс используй с умом. Хотя внутри все равно сидит неясный страх, что однажды кто-нибудь из этих трех десятков детей сделает что-то такое же глупое и трагично заканчивающееся. И поэтому мы твердим родителям: мы – не воспитатели, мы приводим к спортивным результатам, а не лечим души ваших детей. Следите за ними, за их состоянием, берите психологов, если они нужны.

А главное, уводите вовремя, выходите из спорта, даже если родительские амбиции захлестывают и от жажды медалей вы готовы захлебнуться слезами собственного ребенка. Если видите, что не вывозит, что каждая неудача оставляет в нем след, – уводите.

Хоть кто-то прислушался? Хрена с два. «Вы проводите с ними по шесть часов в день, вот и воспитывайте светлое, доброе и что там по списку. А у меня сделка, командировка и еще двенадцать охрененно важных дел, за которыми не видно ребенка». Вот поэтому я и не женюсь: я рос в подобной семье и не хочу создать еще одну такую же.

Настасья

Гример делает последние штрихи, и я понимаю: все, отсрочка закончилась, пора сделать решающий шаг вперед.

Я никому не сказала о том, что дам интервью. Ни отцу, ни психологу, ни брату. Хотела написать жене брата, но в последний момент передумала. Поняла, что затею не одобрят, и решила оставить все как есть. Я ведь не глупая, хоть школу окончила чисто для галочки, уже потеряв зрение. Но ума хватает понимать, что за моей спиной говорят остальные.

«Она сама виновата, что села за руль». «Повела себя как обиженный ребенок, вот и получила». «Пусть учится нести ответственность за свои поступки».

Вот я и учусь. Ответственность за этот поступок настигнет всенепременно, но, возможно, мне станет легче.

– Готова, Насть? – Геннадий, ведущий, очень тепло общается со мной все утро и даже разрешил его потрогать, чтобы немного привыкнуть к собеседнику и успокоиться. – Ничего не бойся, мы вырежем все неудобные моменты перед тем, как пустим запись в эфир. Если вдруг какой-то вопрос покажется тебе болезненным или неприятным, просто говори: «Можно следующий вопрос?» Но постарайся отвечать. То, что я спрошу, действительно интересует наших зрителей и твоих болельщиков.

Здесь он мне льстит. Если какие-то болельщики и были, то уж точно растворились после того, как я перестала выступать. Восхитились чемпионкой мира Гавриловой – и утекли болеть за других.

– Три, два, один… поехали! Дамы и господа, рад приветствовать вас на ток-шоу «В тренде». С вами я, Геннадий Киреев, а также самые интересные истории современности! Потеряла зрение, но не волю к победе: сегодня у нас в гостях талантливая фигуристка, золотой призер этапа юниорского Гран-при, ученица одного из самых известных тренеров России, Анастасия Никольская!

Играет задорная музыка, раздаются аплодисменты. Я растерянно улыбаюсь, потому что не понимаю, куда нужно смотреть, и надеюсь, что не сильно отворачиваюсь от камеры. Хотя, наверное, Геннадий меня поправит, если что?

– Здравствуй, Настя, рад встрече с тобой.

– Здравствуйте, Геннадий.

– Настя, давай представим тебя нашим гостям. Итак, ты – фигуристка, одиночница, мастер спорта и ученица Александра Крестовского, так?

– Да, все верно. Но я бывшая фигуристка, я давно не выступаю.

– Господа, поверьте, для фигурного катания это большая потеря. Но давайте начнем с самого начала. Насть, как ты вообще пришла в этот спорт и как попала к Крестовскому? Сложно было отобраться в его группу? Вообще, в какой момент ты поняла, что готова связать свою жизнь с фигурным катанием?

– На самом деле я не помню, чтобы такой момент был. Так как я родилась очень слабой, мама умерла при родах, папе сразу сказали, что меня нужно закаливать и укреплять. Посоветовали отдать в бассейн, но у меня после первого же занятия началась жуткая аллергия на воду в нем. И тогда брат привел меня на каток.

– Сложно было учиться?

– Нет, у детей все проще, у них нет страха перед падением или чем-то еще. Мне показали, как стоять, я попыталась поехать. Упала, похихикала, тогда брат взял меня за руки и начал катать. Но никто не мог ездить со мной на катке регулярно, поэтому Вова…

– Вова – это твой брат?

– Да. Вова нашел мне тренера. Александра Олеговича.

– Он тогда еще не был известным тренером?

– Нет. Ему было всего двадцать. Он подрабатывал обучением новичков, мы стали одними из первых его учениц.

– Мы – это?..

– Я и Гаврилова Света.

– У вас быстро набралась группа?

– Да, руководство клуба организовало групповые занятия, пригласило еще специалистов по фигурному катанию, потому что у Александра Олеговича было мало опыта. И мы неожиданно для всех начали занимать какие-то места на первенствах и небольших кубках. Тогда за нас взялись серьезно.

– У тебя не было желания уйти к другому тренеру? От неопытного и непрофессионального Крестовского к кому-то уже создавшему плеяду звезд?

Я хмурюсь. Мне не нравятся такие вопросы, но пока что повода обходить их нет.

– Нет, мне нравилось в «Элит». Я не думала о звездах и карьере, я хотела кататься и выигрывать медали.

– Получалось?

– Да.

– Но все же у Светланы Гавриловой получалось лучше.

– Да, она обыгрывала меня очень часто.

– И что случилось, когда Светлана получила травму?

– Решением федерации я поехала на этапы юниорского Гран-при и заняла первое место на одном из них.

– Но на второй тебя не пустили?

– Да. Света восстановилась, и меня сняли с этапа.

– Разве это допустимо?

Я пожимаю плечами:

– Почему нет?

Особенно если твой тренер считает тебя деревянной и ни на что не годной.

– Ты считаешь, это справедливо? Ведь у тебя, имеющей в активе золото одного этапа, был шанс на финал, а у Светланы его не было.

– Тренерский штаб решил так.

– Ты знаешь почему?

Я медлю. Кусаю губы, хоть и знаю, что на меня сейчас направлены камеры, но не могу сдержаться. Ну же, Настя, для чего ты вообще сюда пришла? Чтобы рассказывать, как Вова водил тебя на каток?

– Да, знаю. Александр Олегович считал, что я посредственна. И что у Светы больше шансов отобраться на юниорский чемпионат мира. У меня были… некоторые ошибки, которые могли мне помешать.

– Например?

– Лутц с неправильного ребра. И центровка на вращениях.

– Это достаточно серьезные ошибки, чтобы не делать на тебя ставку?

– Так решил Александр Олегович.

– Ты улыбаешься, когда об этом говоришь. Но ведь наверняка в тот момент было обидно.

– Да, конечно. Я расстроилась, следствием чего и стала авария, после которой я не вижу.

– Вот как… – Он, кажется, действительно удивлен. – Что ж, спасибо за откровенность, Насть. Понимаю, насколько для тебя непростая тема. Расскажешь подробнее?

– Я почти ничего не помню…

Помню отцовский бар и раздирающую изнутри обиду, в которой я не признаюсь на публичном интервью. Плевать на этап, на Гаврилову, которая вдруг стала врагом. Ничто не сравнится с обидой влюбленной девчонки, которая вдруг услышала про себя «посредственность» от человека, который был для нее богом.

Помню ключи от машины, помню, как неслась по ночной дороге, и это было совсем другое ощущение, нежели с Вовкой, в чистом поле. Потом помню только грохот, обжигающую вспышку – и темноту.

Было больно и очень страшно, я приходила в себя урывками, на пару секунд, чтобы снова отключиться. А когда проснулась окончательно, папа огорошил новостью. Зрение, скорее всего, не вернуть.

– Произошла авария, из-за ожога и удара я потеряла зрение. Очнулась на больничной койке и с тех пор не выходила на лед.

– Ты винишь в этом Александра Крестовского, тренера? Ведь если бы не он, не снятие с этапа и не жестокие слова в твой адрес, ты бы сейчас, возможно, покоряла новые вершины?

– Я… наверное, я виновата сама. Мне стоило… не быть посредственностью.

Глава 4

Алекс

– Александр Олегович, можно? – дверь приоткрывается и показывается Гаврилова.

– Заходи. Что у тебя?

– Мы переделали дорожку для шоу в Японии. Посмотрите?

– А на видео нет? Свет, вообще со временем швах, сейчас просмотр, потом план составлять…

Гаврилова широко улыбается. Красивая выросла девка и, пожалуй, единственная из моих учениц самых первых наборов осталась в спорте. Занимается шоу, потихоньку ставит показалки мелкотне и, думаю, рано или поздно или останется хореографом у нас, или пойдет на вольные хлеба и без куска этих самых хлебов не останется.

– Конечно, я для вас записала. Будете смотреть?

Поднимаюсь из-за стола, с наслаждением потягиваясь, сажусь на диван – и Света падает рядом, протягивая смартфон. В нос ударяет довольно противный запах сладких духов. Какая-то ваниль с карамелью, посыпанные шоколадом.

– Вот здесь тебе влево уходить неудобно, подумай, что можно переделать. Иначе ощущение, что ты сейчас возьмешь лопату и начнешь копать.

– Хорошо, Александр Олегович, – мурлычет Гаврилова.

Я с подозрением на нее кошусь. Мне кажется, или прекрасная Светлана сейчас несколько ближе ко мне, чем требуется? И вырез в ее спортивной облегающей кофточке излишне глубок?

– Ты не простудишься?

– Что?

– Говорю, на тренировках надо кататься одетой, а на выступлениях – раздетой. А ты, по-моему, путаешь.

– Я просто сняла толстовку. Очень жарко.

Кошусь на открытое настежь окно, при совсем не летней погоде, и хочется заржать. Хотя когда светлые кудряшки совсем даже ненавязчиво щекочут шею, ржать уже совсем не хочется.

– Свет, ты пришла дорожку показывать или что-то другое? Тебе не кажется, что я все еще твой тренер и надо бы держать дистанцию?

– Но я уже выросла из отношений тренера и ученицы.

– А я – нет. Ты еще бантик на макушку надень и гольфики. Найди себе ровесника, иначе вылетишь отсюда быстрее, чем мяукнешь. Все, дорожка нормальная, лопату только переделай.

Гаврилова дуется и хлопает дверью, почти не замечая удивленного Серегу, вошедшего в кабинет. Тот задумчиво хмыкает.

– Что? – Я могу лишь развести руками.

– Девочки выросли и обнаружили рядом с собой взрослых мальчиков?

– Смешно тебе, скотина. А мне с ними что делать? Увольнять?

– Женись.

– На всех?! Меня посадють, Серый.

– На всех не надо. Выбери одну – и женись. Заведи детей, и лезть будут меньше.

– Ты сам-то в это веришь?

– Ну так… стараюсь.

– Мне ваших хватает. А с моим графиком жена или уйдет через полгода, или прыгнет на чей-нибудь хер, что, в общем-то, одно и то же. Ты чего хотел? Просмотр? Да я их видел уже, в начале тренировки глянул.

– И как?

– Пошли, покажу.

Просмотр детей в мою группу – ежегодный ритуал «Элит». Родители приводят детишек в клуб, ставят на коньки у тренеров типа Инны, а в начале лета я смотрю тех, кто хоть что-то умеет. Есть группа для начинающих, но перспективных, есть группа для тех, кто уже готов тренироваться серьезно – как правило, это уже занимавшиеся у кого-то дети. Отпрыски не самых простых родителей. Сегодня просмотр вторых.

На льду пять человек, две девчонки совершенно никакие, падают с двойных и еле выкручивают положенное число оборотов. На самом деле мне нравится только одна, такая девочка-статуэточка, с идеально сбалансированным телом, четкой техникой. Как раз когда мы выходим к катку, она прыгает чистейший двойной аксель.

– Высота хорошая. Можно поднять до тройного.

– Да, – Серега кивает, – это Лена Азарова. Приехала из Питера.

– Ага, я видел.

– Возьмешь?

– Серег, я-то возьму, только ты ее видел? Мы ж не благотворительная организация. На какие деньги она будет тренироваться? Проги ставить? Платья заказывать?

– Да я-то видел, но что я сделаю? Ее родители внесли предоплату за год. Где-то, значит, нашли. Квартиру продали или кредит взяли.

– С ума сошли? Брать неподъемный кредит, чтобы девка у меня тренировалась?

– Там, я так понял, какой-то конфликт вышел. Девчонку никуда не пускали, зажимали. А деваха катучая, компонентная. И прыжки как по учебнику. Родители решили идти ва-банк. Что мне теперь делать? Они готовы платить, если ты согласен ее взять – бери.

Я вздыхаю и качаю головой. «Элит» – частная спортивная школа. Мы с самого первого дня существования, с того момента, как Гаврилова показала достаточный результат, чтобы участвовать в соревнованиях международного уровня, бьемся за господдержку. И получаем хрен без масла с отмазкой «Да вы там все миллионеры, сами вкладывайтесь». И вкладываемся, только в ответ берем лишь тех, кто может оплачивать свои тренировки. Это принципиальная и неизменная позиция: каким бы талантливым ни был ребенок, мы – не шоу «Минута славы». И если вдруг желающие попытаться прыгнуть в чемпионы за деньги закончатся, «Элит» останется спортивным вип-клубом и не сильно-то расстроится. Но это вряд ли случится.

Этой Лене Азаровой придется оплачивать не только тренировки, но и постановку программ, платья, перелеты и проживание. Наверное, она делала это и раньше, но сейчас ни она, ни родители не представляют, с какими тратами столкнутся.

Я должен ей отказать, потому что учебу в «Элит» она не потянет. И соревновательный режим тоже. Но девчонка действительно хороша, и… А чем черт не шутит? Если начнет выигрывать, материальное положение, может, и поправится.

– Сколько ей?

– Четырнадцать. Пятнадцать в сентябре.

– Херово.

Исполнилось бы ей пятнадцать в начале лета… вышла бы во взрослые, там больше денег и способов заработать. Не везет тем, кто родился после июля.

– Ладно, давай попробуем Азарову. Мама здесь?

– Папа, – отвечает Серега. – На трибуне. Вон, в красной куртке.

– Ну лады, пошел общаться.

– С Гавриловой-то что делать? – вслед мне кричит Серега. – Хочешь, поговорю с ней?

– Не надо. Перебесится.

Эта Азарова – заноза в одном месте, интуиция редко подводит. И проблем с ней не оберешься, и как бы не вышло как с Никольской. Я делаю выводы из ошибок, нельзя привязываться к ученикам и считать их своими детьми. Иначе они это отношение зеркалят и рано или поздно мне прилетает то, что получает родитель, вдруг начавший больше внимания уделять новым детям. Ревность, истерики, трагедии, отсутствие результатов.

– День добрый, – сажусь рядом с отцом Азаровой. – Александр.

– Дмитрий.

– Ваша девочка?

– Моя. Возьмете?

– Сейчас посмотрим. Со скольки лет катается?

– С трех.

– От кого ушла?

– От Шишковой и Ленского.

– Почему ушли?

– Да не сложилось.

– Мне надо знать, что не сложилось. Чтобы не вышло так, что вы за год заплатите, а у нас тоже… не сложится.

– Да не знаю, что не сложилось. Бывает. Сначала у них работал Некрасов, отличный мужик, все прыжки ей поставил. Потом его уволили, пришел Ленский. Вытащил из группы другую девчонку, Лене сказал – как хочешь. Почти перестал обращать внимание, оценки ниже и ниже… ну слушайте, я же вижу, что она неплоха. Аксель тройной у нее был. Ленка хотела заканчивать, мы с матерью не дали, она живет на льду, обожает кататься, и дух соревновательный хороший. Вы б своему ребенку сказали заканчивать?

– Не знаю, – усмехаюсь я.

А сам думаю, что у моего ребенка, в отличие от Азаровой, вопрос оплаты тренировок в принципе не стоит. И решаю говорить начистоту, потому что драмы мне потом не нужны.

– Я возьму, девочка хорошая и, может, что-то и получится. Но… есть пара «но». Во-первых, оплата. Вы и сами все понимаете, мы – не государственная спортшкола, мы частный спортивный клуб. Никаких стипендий и поддержек у нас нет.

– Да, я понимаю, мы проплатили аванс.

– Помимо оплаты тренировок однозначно будет оплата двух программ, причем уже скоро, месяца через полтора. Платья. Коньки, возможно, придется поменять, посмотрим. Летаем на соревнования за свой счет, перелеты дольше трех-четырех часов – бизнес-классом, мне не нужны деревянные скрипящие дети после перелета через Атлантику экономом. Это немалые деньги. И результаты я гарантировать не могу. Так что это, возможно, немалые деньги в трубу.

– Спасибо, что беспокоитесь, – сухо отвечает Дмитрий.

Для него, пожалуй, разговор неприятен.

– Мы справимся.

– Жить где будет?

– У троюродной тетки.

– Добираться?

– Да здесь рядом автобус ходит. Не волнуйтесь, Лена очень ответственная девочка. Она не опаздывает.

– Тогда вперед, к директору, оформляться. Лена остается на тренировку, заодно и с группой познакомим.

Поднимаюсь с кресла и ору на лед:

– Всем спасибо, все свободны, кроме Елены Азаровой. Ну, чемпионка, иди сюда, знакомиться будем…

Настасья

У меня ощущение, что я совершила непоправимую ошибку. А еще приятное чувство удовлетворения, потому что когда Крестовский услышит мое интервью (а в том, что он его услышит, я не сомневаюсь), его перекосит от злости.

Я не лгала, не ныла и не обвиняла его во всех грехах, я лишь честно рассказала о его подходе: бездушном, обезличенном. О том, что ему плевать, кто принесет медаль, главное, чтобы принесли. Что все рассказы в публичном пространстве об индивидуальности, штучных программах и прочем бреде – лишь маска. В этом нет ничего плохого, но это не вяжется с образом Александра Крестовского, который старательно создало руководство «Элит». Похоже, я этот образ только что разрушила.

– Сброшу тебе ссылку, когда программа выйдет в эфир, – напоследок говорит Геннадий. – Ты – молодец, Настя, и я желаю тебе, чтобы все было круто.

И я сижу после записи, уже вечером, в кофейне, пью мандариновый латте и слушаю сопение охранника. Он – моя тень, мои глаза, мой навигатор и щит. Без него я не могу выйти из дома, папа строго за этим следит, опасаясь происшествий. Надо сказать, небезосновательно: однажды прямо посреди улицы кто-то отковырял решетку ливневки. Если бы не окрик какой-то женщины, неизвестно, чем могло закончиться мое падение. А уж случаев, когда из-за угла почти бесшумно выезжали машины, не счесть. Из-за меня на ближайшем светофоре перед парком поставили спецзнак, но порой мне приходилось стоять на светофоре по десять-пятнадцать минут, до первого окрика: «Да пройди уже, задолбала!»

Поэтому со мной всегда Макс.

– Думаешь, я плохо поступила? – спрашиваю его.

– М-м-м?

– Что дала интервью. Думаешь, нельзя было говорить о Крестовском, он разозлится?

– Он разозлится.

– Спасибо, помог, – бурчу. – Закажи мне десерт.

– Какой вы хотите?

– Не знаю, а какие здесь есть?

– Тирамису, «Наполеон» с малиной, чернично-йогуртовый, гранола с крем-брюле, сырники с вареньем, блинчики с яблочным припеком и крамблом…

– Блинчики.

– Хорошо, Анастасия Борисовна. У вас звонит телефон.

Но это я и без него слышу.

– Да?

– Привет, Насть.

– Никита? – Я совершенно искренне удивляюсь.

– Узнала, богатым не буду. Ну и ладно. Хотел пригласить тебя куда-нибудь. Билетов на «Принzzа» нет, поэтому я решил у тебя узнать, куда ты хочешь пойти, и пригласить.

Я не знаю, что сказать, потому что не верила до последнего, что он позвонит. Зачем симпатичному спортивному парню общаться со слепой девчонкой, которая даже красится на ощупь и не факт, что красиво?

– На-а-асть? Ты еще там?

– Да, прости, я задумалась.

– Так что? Куда ты хочешь пойти?

– На лед, – вырывается у меня прежде, чем я успеваю что-либо сообразить.

– Ого… не вопрос. Правда, предупреждаю, что стою на коньках… в общем, слава богу, что стою. Когда тебе удобно? А тебя отпустят не с тренером, а со мной?

– Давай в «Элит» в субботу. Сергей Олегович звонил, извинялся за тренера и сказал, что назначит нового. Заодно поучит тебя кататься. Весь лед будет в полном нашем распоряжении.

– Супер. Тогда после льда приглашаю тебя на ужин.

– Идет. – Я чувствую себя так, словно за спиной вырастают крылья. – До встречи.

– Ваш десерт.

Слышу, как официант ставит передо мной тарелку, и приступаю к блинчикам уже совершенно в другом настроении. До звонка Никиты это был способ заесть стресс, а сейчас – приятное дополнение к неплохому, в общем-то, дню. Возможно, из этого ничего не выйдет. Возможно, общение с Никитой закончится на паре встреч, если не на первой.

Но зато оно хотя бы будет. И, может, мысль о собственной неполноценности в качестве девушки девятнадцати лет перестанет меня изводить.

– Макс, а как считаешь, мне стоит подстричься?

Звук активного жевания вдруг утихает. Я хихикаю, пытаясь представить ошалелое лицо мужчины, но быстро сникаю. На самом деле я даже не знаю, как Макс выглядит. Мир стремительно изменяется, он уже не такой, каким я его помню. Папа наверняка постарел. У брата появились сын и дочь, которых я никогда не видела, а моя племяшка Маша за четыре года выросла, а ведь я все еще помню ее крошкой-пятилеткой. Особенно грустно держать на руках малую, Лизу, и понятия не иметь, как она выглядит, когда улыбается мне, а когда грустит.

Они все меняются, а в моей голове образы остаются прежними. Чем больше времени проходит, тем чаще я представляю Вову, Ксюшу, папу, Даню и Машу расплывчатыми образами. Теряю черты лица, изюминки, улыбки. Скоро утрачу их совсем. Мне кажется, что я отдаляюсь, а они уходят куда-то в будущее, где кипит жизнь, в которой мне нет места.

А как изменился Алекс? Ксюша говорила, он все такой же, но мне показалось, когда я услышала голос, что все же это уже не тот тренер, с которым я провела несколько лет жизни нон-стоп. Гаврилова, наверное, выросла в настоящую красотку. Как-то по телику показывали репортаж с ее шоу, и комментатор буквально захлебывался от восторга.

Совсем скоро я услышу комментарии тех, кто посмотрит мое интервью. И, может, узнаю, как смотрюсь со стороны.

А сейчас мне хочется выжать максимум из первого в жизни свидания. Получить удовольствие не только от часа на льду, но и от подготовки. Съездить в салон, привести в порядок волосы, обновить маникюр, возможно, купить какой-нибудь симпатичный спортивный костюм. Я всего этого не увижу, но, может, почувствую? Впервые за последние годы мне хочется накраситься не потому что так надо и нельзя выходить на улицу бледной как моль.

Только не хватает кого-нибудь, кто бегал бы со мной по магазинам и выбирал помады. На Макса надежды нет, издеваться над бедным охранником в магазине косметики слишком жестоко. Ксюха, с которой мы так развлекались, уже год в Лондоне, звонит и пишет почти каждый день, но все равно она бесконечно далеко. Подруги как-то сами собой испарились.

– Придется тебе, Макс, потерпеть примерки кофточек и перчаток.

Я стараюсь улыбаться, но мне снова грустно.

Глава 5

Алекс

Самый главный страх Сереги и юристов, что в «Элит» случится история, как с одним из приятелей Игоря, которого чуть не посадили за то, что подвез малолетнюю врушку. Потом он, правда, на ней женился, но от общественного порицания его это все равно не спасло.

Когда я набирал первую группу девчонок-одиночниц, целая толпа юристов расписывала мне инструкцию «Как не получить обвинения в домогательствах, тренируя кучку амбициозных богатеньких девиц». У них были свои методы, у меня – свои.

Первый: на берегу обговаривать все нюансы и возможные недопонимания. Второй: никогда не спать с теми, кого тренировал. Даже если это был разовый мастер-класс. Даже если девице уже далеко за двадцать. Даже если это тренер, которого я обучал для своей группы.

К тем, кто выигрывает, кто вкладывает деньги и тратит чужие, всегда пристальное внимание. Малейший косяк, ничтожный повод усомниться в идеальности – и несколько месяцев статьи будут пестреть заголовками «Тренер совращает фигуристок» или «Известный тренер связан с миром криминала».

Семейные юристы и один мой личный надежно, за тысячью замков, хранят факты моего прошлого, которые могут бросить тень на тренерский штаб.

И в свете всего этого мысль о том, что я хочу трахнуть Никольскую, совершенно лишняя и даже, я бы сказал, порочная. Не столько потому, что она бывшая ученица, сколько потому, что нельзя хотеть девку, которая даже увидеть тебя не может. Нельзя цепляться за ее образ трогательной девочки в черных очках, потому что это уже крайняя степень пресыщенности. Когда в твоем распоряжении десятки идеальных, как со страниц журналов, на все готовых девиц, невольно начинаешь хотеть чего-нибудь свежего и легкого.

Но не, черт возьми, слепую же девчонку, которой я гожусь… хорошо, пока не в отцы, но в старшие братья – однозначно!

– Чего задумался? – спрашивает Макар.

– Девку хочу.

– Абстрактную? Или конкретную?

– Конкретную.

– Что мешает?

– Нельзя. Девка непростая, а семья еще сложнее.

– У-у-у… тогда нам всем крышка. Так что ставим новенькой-то? Азаровой, или как ее?

Я вспоминаю статуэточку Елену, пытаясь прикинуть, в каком образе хочу видеть ее на стартах. Мне нравится, когда программы перекликаются, когда короткая и произвольная – не просто два абстрактных танца на льду, а акты одного спектакля.

Лена… Лена… девочка из музыкальной шкатулки. Нет, слишком банально. Надо попробовать вывести ее на приличный уровень, выстрелить с первого сезона, иначе статуэточка отправится работать летом в «Макдоналдс», потому что второй год здесь не потянет, это очевидно. Значит, «Призрак оперы», «Мулен Руж» и прочая попса отменяются. Интересно, если я рискну и мы поставим что-нибудь незнакомое публике, ее примут?

– А давай-ка космической темой развлечемся, – говорю я.

– Космос… Мьюз? Экзогенезис катают через раз, все как на подбор в космических платьях.

– Давай его на произволку. Будет катать зарождение жизни в космосе. А на короткую… на короткую хочу новое. Чтобы или никто не катал, или мало катали. Энергичное, как знаешь: короткая – большой взрыв, эпика в космосе, а произвольная – затишье и зарождение жизни.

– Вот, послушай. – Макар роется в смарте, подбирая мелодию.

Несколько минут мы размышляем над песней, я вслушиваюсь в слегка тяжеловатую мелодию из какого-то сериала, а по мере того, как темп нарастает, уже вижу контраст хрупкой Азаровой и массивной эпичной музыки.

– Берем пока.

– С ней обсуждать не будешь?

– Нет. Она доверилась, приехала из Питера, поставила на меня все. Сомнения ее убьют. Думай над прогами. И дай задание Лизавете, пусть подумает, кто сможет сшить костюм. На короткую надо что-то черно-оранжевое, чтобы, знаешь, – как взрыв в космосе. А на произвольную сине-зеленое или голубое. И сетку, черт, если они мне еще раз желтую сетку на девицу налепят, я их в этой сетке и закопаю. Пусть подбирают, надоели.

– Вот у тебя мозги работают, а! Генерят по двадцать идей в секунду.

Я не говорю ему, что уже давно придумал два образа и обе эти программы. И уж точно не говорю, что придумал их для совершенно другой девушки. Которая сейчас не видит звезды.

Надо выйти на лед и проверить, что там сейчас делают девчонки. Гриша обещал глянуть Азарову и посмотреть, можно ли поднять аксель, Семенова грозилась напрыгать таки лутц-ритт, так что взглянуть есть на что. Я быстро переобуваюсь и выхожу на арену, где добрый десяток девчонок под руководством Гриши играет в кенгуру.

– Сереброва, перетяжку не делай, сколько раз говорил! – ору прямо от калитки.

– Александр Олегович! – самая младшая, Марго, радостно кидается ко мне.

– Куда пошла! – орет Гришка. – Быстро дупель прыгай! Я тебя еще не отпускал!

– Здравствуйте, Александр Олегович, – сияет Азарова.

В ее глазах я вижу то, что мне совершенно не нравится. Такой наивный детский восторг, смешанный с благодарностью. Маленькая дурочка считает, что вытянула счастливый билет и теперь ее жизнь превратится в мультик «Диснея». Тренер будет петь с ней веселые песенки, медали засверкают на стенке, а там и Олимпиада, «БМВ» в подарок, окончание безденежья и теплые фоточки с объятиями тренера, приведшего к победе.

Хрен там плавал. Не научится воспринимать меня как инструмент – закончит там же, где Никольская. Азаровой только предстоит понять, что хорошие люди в ее жизни – это родители, заложившие квартиру ради мечты ребенка. А тренер, которому она так солнечно улыбается, тот еще мудак. И только от нее зависит, воспользуется она моим сволочизмом и возьмет медаль… или повторит судьбу одной девочки, которая смотрела на тренера через розовые очки… а теперь носит черные.

– Значит, так, Азарова, катаешься под Мьюз в произвольной и под Пэриман Джонса короткую. Ставить будет Макар, Лизавета подшлифует. К началу сезона хочу триксель от тебя, не будет трикселя – не будет медалей, поедешь к родителям каяться, что просрала все деньги. Костюмами тоже пора озаботиться, халтуру на лед не выпущу. Так! Народ! Всех касается!

Я выезжаю на центр катка, чтобы всем было видно и слышно. Грохот от приземлений с прыжков стихает.

– Программы в этом году ставим и накатываем заранее, ясно? Вас много, хореографов мало. Кому не нравится – я не держу, кто согласовал отпуск, может ехать, кто не согласовал, но хочет – можете собирать чемоданы, все надо делать заранее. В этом году обкатываем проги так: взрослые – на «Бешках», юниоры – на юбилее «Элит». Будет шоу, торжественное открытие нового корпуса, поэтому все чтобы выступили. Кто сорвет, тот поедет выступать на чемпионате Няндомы.

Раздается задорный смех, хотя многие из этих девчонок прекрасно знают, что я не шучу.

– А теперь зачет по прыжкам. Все, поехали. Лутц!

Единственный способ воспринимать их как солдатиков на игрушечном поле боя – смотреть на технику. Забить на красоту, на милоту, на счастливые детские глаза и слезы-сопли после какой-нибудь неудачи, оставить сантименты Лизавете. Только высота прыжка, галки недокрута, пролетность, сила, заходы-выезды. Единственный способ сохранить их как спортсменок – не привязываться.

С остальным должны помогать родители. А у некоторых их нет.

Настасья

– Ты поздно, – говорит отец, когда я вхожу в дом.

– Я гуляла.

– Далеко?

– По магазинам. Покупала спортивную форму и… так, всякие мелочи.

– Скажи-ка мне, Настасья, почему звонил и извинялся Сергей Крестовский? Что за проблема с тренером?

– Ничего, – поспешно отвечаю я.

– Врешь.

– Нет. Ничего особенного. Тренер отошла, время аренды закончилось, и я помешала репетиции шоу. Сергей Олегович звонил, извинился и заменил тренера.

– Почему ты не сказала мне?

– Потому что мне почти двадцать, пора решать хоть какие-то проблемы самостоятельно. Особенно если это всего лишь невозможность посмотреть на часы.

– Что-нибудь купила? – Папа меняет тему, а значит, злится.

Но мне все равно придется сказать ему о Никите: Макс обязан будет сообщить, это же вопросы безопасности. Бедного парня еще наверняка ждет проверка: откуда, чем живет, кто родители, не представляет ли угрозы единственный человек, запавший на такую, как я.

– Меня позвал на свидание один парень. На каток. Мы договорились пойти в субботу.

– Где ты с ним познакомилась? – после долгой паузы спрашивает отец.

– В «Элит» после тренировки, в кафе. Он угостил меня лимонадом.

– И что это за парень? Как он выглядит?

Я морщусь.

– Папа, я не знаю, как он выглядит. По общению очень милый. Спроси Макса, он видел его мельком, когда Никита провожал меня до машины.

– И зачем этому Никите приглашать тебя на свидание?

Мне хочется психануть. Бросить в отца ботинком, раскричаться, что я взрослая и имею право строить свою жизнь так, как хочется. Что необязательно напоминать об инвалидности и намекать, что ни один нормальный мужик на меня не посмотрит.

Но все это имело бы смысл, если бы я могла себя обеспечить. В тринадцать, живя за счет родителей, можно бунтовать, прикрываясь подростковым кризисом. В двадцать можно пойти в задницу и работать самой, но для меня этот вариант давно потерян. Папа не забудет об этом напомнить.

– Может, я ему просто понравилась?

– Пусть сбросит свои данные. Проверю.

– А можно без этого? – спрашиваю я, но надежды совсем нет.

– Нельзя, – отрезает отец.

– Я не замуж собираюсь. А на каток. Я четыре года общалась только с тобой, Вовой и Ксюшей, даже Даня ко мне не заходит, можно мне хоть на час в неделю погулять с кем-то не из охраны?

– Когда я получу подтверждение, что этот Никита увивается за тобой не потому, что у тебя потенциальное многомиллионное наследство, да.

– Знаешь, – все-таки не выдерживаю я, – даже если я на фиг не сдалась и Никите хочется только денег, я все равно пойду с ним кататься. Потому что других вариантов у меня просто нет. Кого-то хотя бы деньги привлекают… некоторых даже миллионы не стимулируют на то, чтобы со мной поговорить.

– Настасья! – прикрикивает отец.

Я, как сто раз в детстве, пролетаю мимо него к лестнице, чтобы подняться в свою комнату. Сейчас я делаю это в абсолютной темноте, но с легкостью и уверенностью: дом – одно из немногих мест, где я почти не чувствую себя слепой.

А еще на моей двери есть замок, и отец не может, как в детстве, ввалиться в комнату и заставить меня говорить с ним. Хотя у него, конечно, есть ключ, но повод недостаточно веский, чтобы за ним идти. Слушая щелчки замка, я чувствую себя немного лучше.

– Настасья!

Тяжелые шаги отца приближаются. Он стучит в дверь, а я переодеваюсь, стараясь оставаться холодной и спокойной. Это не первый наш спор, но первый по такому поводу. Мне казалось, отец будет счастлив, что я решила высунуть нос из норки и пообщаться с миром. Он ведь этого хотел, силой приводя меня на каток.

– Настасья, открой дверь!

– Пап, уйди, пожалуйста, я очень устала.

Я хочу примерить покупки, но рядом нет никого, кто бы сказал, идет мне новая форма или нет, ровно ли сидят тайтсы и не выбился ли ярлычок из-под лонгслива.

– Никуда я не уйду, пока ты мне не дашь контакты этого человека.

– Папа, со мной всегда Макс! Ты специально пугаешь единственного парня, который решил со мной погулять? Да он сбежит не потому, что я слепая, а потому, что у меня отец – параноик! Еще с ружьем его встреть!

– И встречу! Если надо будет!

Папа включает свой любимый ласковый голос:

– Насть… ну ты ведь умная девочка, ты все понимаешь…

Я не выдерживаю. Застегиваю домашнюю рубашку и распахиваю дверь. Даже могу представить себе выражение лица папы, а если напрягусь, то добавлю на сохраненный в памяти смутный образ морщинок, которые непременно появились за четыре года.

– Я все понимаю. Нормальный парень в здравом уме не влюбится в слепую. Не станет приглашать ее на свидание, не женится, не заведет с ней детей. Скорее всего, у Никиты есть какие-то мотивы или комплексы, которые толкнули его подойти ко мне. Возможно, он действительно знает, кто я, и хочет подобраться поближе к деньгам. Я это все прекрасно понимаю.

Перевожу дух. Все это сказано холодным, равнодушным голосом, полным понимания и спокойствия, но на самом деле осознавать это, а тем более произносить вслух, больно.

– И еще я понимаю, что ты не можешь всю жизнь держать меня под охраной и отпугивать тех, кому нужны наши деньги. Рано или поздно придется выбрать хорошего парня и… да, платить ему за видимость семьи с Анастасией Никольской. Ну, или я доживу лет до пятидесяти у тебя и Вовы под крылом, а потом отправлюсь в интернат. Какой-нибудь, безусловно, пафосный и дорогой, но не уверена, что это прямо круче фейковой семьи. Так это я к чему: я просто хочу погулять с новым знакомым. Он может оказаться тысячу раз авантюристом со страстью к баблу, но ты меня вообще слышишь? Я. Просто. Хочу. Погулять. С кем-нибудь кроме Макса. Это что, слишком много?!

Захлопываю дверь снова и забираюсь под одеяло. Даже смешно: когда мне грустно, я все еще укрываюсь пледом с головой, хотя теперь в этом нет никакого смысла. Я жду, что отец будет и дальше упрямиться, но он еще некоторое время стоит у моей двери, а потом уходит.

Мне жалко его, от жалости на глазах выступают слезы. Жаль, что в его жизни случилась я. Он неплохой человек. Своеобразный, ну а разве может быть иначе? У него был счастливый брак. Старший сын – гордость, опора семейного бизнеса. Младший – обаятельный оболтус, пока еще с ветром в голове, но в двадцать с хвостиком странно ждать от парня из числа золотой молодежи гиперответственности.

А потом случилась я. Непредвиденное обстоятельство, случайный ребенок, сумасбродное решение «буду рожать, хочу девочку». Семь месяцев ада для мамы, смерть в тот же час, когда я родилась. Несколько лет отец пил, и вся семья держалась на Вовке, потом тоска по маме утихла, в жизни папы появилась возлюбленная, какая-то Данькина учительница.

Я думала: вот буду тренироваться, выйду в юниоры, пролезу в призеры этапов Гран-при, потом, может, в финал войду, на следующий год во взрослые. Стану приносить медали, буду представлять страну… и висящая надо мной вина за маму чуть поблекнет. Червячок внутри скажет: отработала. Не зря выжила именно ты, хоть медалей с тебя поиметь.

Вот только случилось как случилось, и для отца моя слепота – очередное напоминание, что лучше бы двадцать лет назад все повернулось иначе.

Мне не хватает рядом брата. Первые годы жизни я провела рядом с ним, он обо мне заботился, он был рядом. Да и потом Вовка был моим лучшим другом. У него семья, куча детей, бизнес по всей Европе, большой дом в Лондоне. А я малодушно мечтаю, чтобы он вернулся и снова гулял со мной по центру города и кормил мороженым, описывая все, что видит вокруг.

Пригревшись, я засыпаю и снова оказываюсь на льду. Его сияние слепит, но в то же время я так счастлива видеть, что готова парить надо льдом, летать, как давно уже не летала. Снова чувствую напряжение мышц, это особое состояние перед заходом на прыжок: внутри все замирает. Ребро… зубец… толчок – и я в воздухе, я сгруппирована и собрана в напряженный прочный канат, но одновременно с этим я свободна и счастлива.

Секунда свободного полета – и коленка мягко сгибается от приземления. Оно идеально: я не вбиваюсь в лед, а скольжу, откатываясь назад, захожу в кантилевер – и снова на разгон, к очередной высоте.

В отражении в стекле комментаторской будки вижу себя в простом белом платье, сверкающем под софитами. Идеальном платье, которого у меня никогда не было.

Алекс

Настя… Настасья. Анастасия. Почему это имя вертится в голове, хоть я и должен думать о работе?

Она не была выдающейся фигуристкой, не обладала феноменальными талантами, но запоминалась, западала в душу, заражала всех энергией и демонстрировала спортивный характер. Ей хотелось платье от Сатоми Ито, программу от Ше-Линн Бурн, показательный номер с реквизитом, произвольную программу под тему из «Гарри Поттера». У нее были фигурнокатательные мечты, а потом они разбились. Осколки сверкают на солнце, слепят глаза и никак не дают забыть о встрече с ней на катке. О растерянности, трогательном страхе. Мне хочется снять с нее очки, увидеть глаза, смотрящие в одну точку. Сам не знаю, почему хочу поймать рассеянный слепой взгляд.

Знаю, что нельзя, что сердце снова совершит кульбит, но все равно хочу.

– Тук-тук. Занят? Я принесла кофе.

Надя. Очень похоже на Настю, но на самом деле это две совершенно разные вселенные.

– Привет. Я принесла белый флаг. Давай мириться, Крестовский.

Честно ли хотеть бывшую ученицу? А слепую бывшую ученицу? А честно ли продолжать трахать Надю, зная, что она рассчитывает на большее, а думать о другой? Вопросы риторические, а ответы на них меняются каждую секунду.

– Саш, ну я вспылила. Ну прости.

Надя заходит мне за спину, обнимает, а рыжие локоны падают на светлую рубашку. Горячие губы мелкими поцелуями покрывают шею.

– Пойми меня. Это было неприятно.

– Я понимаю.

– Но злишься. Не злись… я пришла мириться. Я пришла о-о-очень медленно мириться… с чувством… с толком… с расстановкой.

Ее пальчики скользят по моей груди, расстегивая пуговички рубашки, пробираясь к обнаженной коже. Но я перехватываю руки Нади.

– Надо поговорить. Я подумал о том, что ты говорила. Что у нас нет развития отношений, что мы топчемся на месте.

Она садится напротив и сияет, а мне становится тошно. Надежды Нади видны в ее глазах, но все дело в том, что за годы отношений я не рассматривал ее в качестве жены ни разу, а она, похоже, считала получение кольца и моей фамилии делом времени.

– Надь, когда мы с тобой начали спать, мы оба были погружены в работу. Не имели времени на отношения и имели друг друга.

– Да, но прошло столько лет! Группа работает, штаб готов подменить тебя в любой момент. Я устала жить на два дома, устала выходить от тебя и возвращаться в пустую квартиру. Я люблю тебя, Саш…

– Я не планирую жениться, – припечатываю я, и краска сходит с Надиного лица. – Не планировал, когда встретил тебя, и не планирую сейчас. Извини. Если ты рассчитывала на что-то большее… боюсь, ты ошибалась. Я женат на работе.

– Да, – невесело усмехается она. – И думаешь о Насте.

– Ну вот, а говорила, что пришла мириться. Дело не в Насте. А в том, что мне не нужна семья. Не нужны отношения. И я не испытываю к тебе ничего, кроме уважения к профессионализму и желания к красивой женщине. Прости, Надь, я не тот человек, который будет играть в идеального мужа.

– Скотина ты, Алекс.

– Я с тобой честен, Надя.

Ее губы искривляются в грустной усмешке.

– Нет. Не честен. Но к черту. К черту тебя, к черту отношения, к черту «Элит». Я увольняюсь.

Ну вот. Теперь я попал еще и на пресс-менеджера. Лишился любовницы, сотрудницы. И все из-за маленькой глупенькой Насти. Которая засела в мыслях, не выходит из головы, поселилась во сне и фантазиях.

Проклятая Настя.

– А я думал, ты выше того, чтобы отношения влияли на работу.

– Иди ты в задницу, Крестовский.

Ее реплика совпадает с появлением в открывшейся двери светленькой головки Риты, заглядывающей в кабинет.

– Александр Олегович, там Никольская пришла. Через десять минут ее время.

– Проводи к арене, как переобуется, я сейчас подойду.

Надя невесело смеется.

– А вот и Настя, да?

– Надь, в чем проблема? Мне показалось, разговор окончен.

– У меня нет никаких проблем, – улыбается она. – А вот у тебя появятся.

Обиженная женщина – самое страшное существо на свете. И я понимаю, что Надя ждет от меня действий, раскаяния, попыток ее вернуть, но в то же время осознаю, что не чувствую ровным счетом ничего. Она уйдет – и ничего не изменится, разве что появятся сложности с работой пресс-центра и придется проводить собеседования, но не более. Секс можно найти без особых усилий, а какие-то чувства – совсем не то, что меня сейчас интересует.

Настя, Настя, Настя… пора заняться дополнительными обязанностями. Понятия не имею, как буду тренировать слепую девчонку. Как вообще можно было поставить меня ее тренером? Я не умею быть мягким, не умею щадить чужие чувства. И уж точно не способен восторгаться кривовато исполненными фонариками. А еще надо как-то обучить Риту. Н-да, задачка.

Стараюсь не думать о Никольской как о девушке. Вспоминаю мелкую девчонку, путающуюся под ногами, школьницу, лишенную женского очарования. С Гавриловой это работает, в какую бы красотку ни выросла Света, как бы ни мечтала перевести отношения с тренером на новый уровень, избавиться от мысли, что ставил ей в дневник двойки, не выходит. Даже несмотря на то что это были всего лишь оценки за тренировки. Если действовать так с Никольской, то…

Ни хрена не сработает. Четыре года, проведенные вдали от нее, разделили для меня Настасью на двух разных девушек. Одна – та самая школьница, ученица, девочка, сошедшая с дистанции. И вторая – вот эта вот гибкая, стройная, практически идеальная девушка с охрененной задницей и… каким-то мужиком.

Рита растерянно смотрит на меня, а в это время какой-то парень помогает Настасье снять чехлы с лезвий.

– Стоять! – командую я.

Никольская вздрагивает и оборачивается на звук. На ней облегающий бордовый костюм, тонкие черные перчатки. И очки, при виде которых мне становится неуютно. Я вдруг ловлю себя на мысли, что хочу увидеть ее глаза. Какого они цвета?

– Это еще кто?

– Никита, – натянуто улыбается Настя. – Он со мной.

– С чего вдруг?

– У меня оплачена аренда катка. Я могу позвать друга.

– Работа тренера оплачена для тебя. Этот, – киваю на парня, – может подождать на трибуне.

– Вот, – Никита отпускает Настину руку и протягивает мне сложенную вдвое квитанцию, – я заплатил за тренировку.

Мне хочется послать его на хрен, потому что я согласился тренировать Никольскую, а не ее любовничка, но Рита уже бросает на нас заинтересованный взгляд, а этот Никита смотрит с вызовом, и я сдаюсь. Не знаю почему, но мне не нравится парень Никольской. Он симпатичный, неплохо сложен, явно занимается каким-то спортом. Темноволосый, с высокими скулами. Такие парни нравятся девчонкам. Хотя Никольская его даже не видит… чем взял ее, интересно?

Хотя у нее вряд ли большой выбор.

Мне чудится во взгляде этого Никиты что-то странное, недоброе… и приходится обругать себя, чтобы хоть немного прийти в чувства. Это что, ревность? Впервые за тридцать с хвостиком я ревную? Да ладно, мать вашу, такого не бывает.

– Значит, так. Техника безопасности такая: слушаем команды тренеров, выполняем все четко и без разговоров. Те, кто может смотреть, – смотрим, куда едем. Кто не может, слушаем тренера. Падая, группируемся, стараемся упасть на руки. Колени согнуты всегда! Парень, шнурки перевяжи, ты запнешься о них, едва выйдешь. Стоишь на коньках?

– Чуть-чуть.

– Чуть-чуть, – передразниваю его. – Рита, поставь вьюношу на коньки и обучи хотя бы фонарикам, что ли. Никольская, раскатываемся. Обычным, не беговым, я еду перед тобой, если что – перехвачу.

Она нервно облизывает губы, и явно не в первый раз: от помады остались одни следы. А в прошлый раз не красилась.

Шаги на льду неуверенные, хотя ее тело еще помнит тренировки. Это скорее страх перед темнотой, неизвестностью. Мне приходится взять ее руку, чтобы вести за собой, и я чувствую, как подрагивают пальцы в моей ладони.

– Свидание? – будто невзначай интересуюсь.

– Какая разница?

– Просто интересно.

– Да. Свидание.

– Лучше бы сходили в кино.

– Смешно. А шутки, не связанные с моим зрением, у вас в арсенале есть?

– Извини. Я забываю.

– Это же так незаметно, – усмехается Настасья.

А я думаю, что да, это незаметно. Странно, конечно, видеть на льду девчонку в черных очках, но она скользит и двигается так, словно не было четырех лет разлуки со льдом. Да, вряд ли Никольская сейчас способна хоть на одинарный тулуп, но ее навыки все еще при ней. И мне вдруг хочется позаниматься с ней подольше. Чтобы проверить, способен ли я восстановить хотя бы часть тех умений, что были у нее перед злополучной аварией. На удочке поднять ее в воздух, поставить какую-нибудь дорожку. Это все бред, мне хочется верить, что Никольская скоро сдуется и забьет на лед, но яркие картинки то и дело возникают в голове. А с ними еще одни, совершенно неуместные, излишне откровенные.

– Так. Будем делать цапельку. Я стою у борта, ты едешь прямо, если будешь слишком близко, я тебя поймаю. Поняла? Прямо ехать сможешь?

– Смогу!

– Настька-а-а! – ржет парень, неуклюже проезжая мимо.

Рите он, кажется, нравится. А я не могу отделаться от ощущения, что где-то его видел.

Засмотревшись на хахаля Никольской, я едва не пропускаю момент, когда она доезжает до края катка. Чтобы она не врезалась в бортик, я протягиваю руки и ловлю девчонку. В этот же миг меня окутывает легкий флер ее духов. Я сжимаю руками ее талию и невольно поражаюсь тому, насколько Никольская худая, даже спустя столько лет после ухода из спорта. Она только что исполнила практически идеальную цапельку, и фигуркой, что легко катит по льду на одной ноге, распрямив плечи и выставив руки в стороны, можно любоваться бесконечно.

Она пугается. Сложно это понять, не видя глаз. До сих пор я даже не представлял, насколько важно видеть их, чтобы ловить чужое настроение. Сейчас глаза Настасьи закрыты от меня непроницаемыми стеклами очков, эмоции спрятаны, а мне бы очень хотелось их узнать. Я могу догадываться, что она боится, лишь по чуть подрагивающим губам и неуверенно сжимающимся кулакам: этот жест я помню еще с тех пор, как она была моей ученицей.

– Не бойся. Я тебя держу.

А еще я поддаюсь порыву и поднимаю Никольскую в воздух. Она цепляется за мои плечи с такой силой, что наверняка останутся следы.

– Что вы делаете?!

– Поддержку.

– Вы же не парник! И вообще хоккеист! Я не клюшка, поставьте меня на лед!

Но я не могу отказать себе в удовольствии и пару раз обернуться вокруг оси, держа в руках Настасью. Она совершенно напрасно волнуется: я скорее расшибу себе затылок, чем позволю ей упасть на лед.

И не только из-за того, что ее отец спустит со всех нас шкуру.

– Скучала?

– По вам? – иронично приподнимает бровь.

– По льду.

– Не знаю. Иногда думаю, что да. А иногда о том, что лучше бы его и вовсе не было в моей жизни.

– Займись ОФП. Восстанови волчок или либелу.

– Зачем?

– А зачем ты здесь?

Пожимает плечами.

– Папа приказал. Он считает, это меня расшевелит.

– Ошибается?

– Я не в депрессии. Я просто… соответствую.

– Чему?

Будь я проклят, но если бы Настасья могла видеть, она непременно одарила бы меня насмешливым взглядом. Ее ответ на мой вопрос похож на кирпич, внезапно прилетевший с неба и саданувший как следует по башке.

– Неважно.

Я не успеваю поинтересоваться, что она имела в виду: к нам подъезжают Рита и Никита. Парень выглядит счастливым и вовсю пользуется тем, что Настя его не видит. Он смотрит на меня с вызовом, будто чувствует обжигающую ревность, которая толкает меня на глупости. Бесит, что Никольская сейчас пойдет с ним гулять. Бесит, что он будет расспрашивать обо мне, о тренировках. Бесит, что он ее поцелует.

Пора уже признаться: я хочу Никольскую. Хочу так сильно, что готов увести ее в кабинет прямо сейчас, и единственное, что меня останавливает: ее слепота. Нельзя, нельзя трахать слепую беспомощную девочку. У нее есть парень, а у этого парня есть деньги, чтобы оплачивать мою работу. Нельзя даже думать о Настасье в таком контексте. Но я почему-то никак не могу избавиться от фантазий.

– Пожалуй, побуду слабым звеном, – улыбаясь, говорит Никита. – Я сдаюсь. Мои ноги деревянные.

– Так бывает в первый раз, – счастливо улыбается Никольская. – Я тоже устала. За четыре года коньки задубели. Хочешь, пойдем поужинаем…

– Размечтались, – бурчу я.

– Что?

– Я – не аниматор в детском клубе, а тренер. Вы или делаете то, что я скажу, или катитесь ко всем чертям и ищете нового, ясно?

– У меня ноги в кровь стерты!

– А ты надеялась раскатываться как-то иначе?

– Можно напомнить, что я уже не фигуристка и имею право посидеть на лавочке, если подвернула ногу?

– Нет. Поехали, у нас еще пятнадцать минут. Давайте беговым по кругу.

Психуя, Настасья забывает об осторожности, обо мне, о том, что еще пару минут назад она дрожала, едва стоя на ногах. Если ей и натерли коньки, то внешне это совершенно незаметно. Она практически идеально делает перебежки, а губы при этом сжаты в тонкую ниточку от злости. Парень, неуклюже переставляя ноги и отчаянно стараясь не упасть, пытается повторять за ней.

– Парень делает успехи.

– Он умеет кататься.

– Что? – Рита хмурится.

– Парень. Он прикидывается, что едва стоит на коньках. Вопрос только зачем.

– Чтобы понравиться Анастасии? Ну… такой вид заигрывания. Изображает новичка, чтобы ее повеселить.

– Возможно.

Может, мне тоже притвориться, что я не умею кататься?

– Закончили! – кричу я и, прежде чем Никита успевает, подхватываю Никольскую под руку и везу к калитке. Она вся цепенеет, старается держаться от меня как можно дальше, а я получаю ненормальное удовольствие от сильных эмоций.

Не могу заглянуть в глаза и прочитать больше, чем ненависть, поэтому довольствуюсь малым.

Глава 6

Настасья

– Как ты с ним столько лет выдерживала?

После тренировки и легкого ужина мы идем по улице. Никита осторожно держит меня под руку, изо всех сил стараясь касаться как можно тактичнее, исключительно с целью поддержки. А мне нравится его галантность.

Вообще вся моя жизнь состоит из двух частей. Первые пятнадцать лет, наполненные льдом, тренировками, программами, прыжками. И последующие четыре года темноты. Так вот, этот день – самый лучший во второй половине моей жизни. Мне давно не было так хорошо. Тело приятно ноет после нагрузки, на ноге три огромные кровавые мозоли из-за коньков, но внутри все поет, и я готова часами бродить по улице с Никитой под руку.

К сожалению, Макс всего лишь высадил нас у ворот поселка, позволив пройтись до дома. Это не больше пятнадцати минут, но мы нарочно идем медленно, продлевая завершение вечера.

– Он не такой уж плохой. Просто иначе никак, ты либо добрый дядя, на котором гроздьями висят дети, либо тренер, который приносит медали. Алекс – приносит. В том числе благодаря своей… м-м-м…

– Сучности.

– Суровости. Он правда знает свое дело, умеет настраивать на работу, на прокаты. Видит спортсмена насквозь. Знает, когда нужен психолог, а когда можно покричать. Какая программа сядет идеально, а какая будет смотреться так, словно взята с чужого плеча. Это талант.

– Знаешь, я сейчас покажусь тебе бестактным, но не могу не сказать. Для спортсменки, пусть и бывшей, ты удивительно хорошо говоришь.

Я смеюсь, пытаясь представить себе смущенное лицо Никиты и Макса, который сейчас идет позади нас и наверняка мучительно пытается сдержать улыбку.

– Ну что ты смеешься? Все спортсмены, которых я знал, далеко не ораторы.

– Я много слушаю устную речь. С тех пор как ослепла, пачками глотаю аудиокниги, слушаю фильмы и все такое.

– Так, значит, этот Алекс всегда ведет себя как напыщенный мудак? А почему он Алекс? Косит под америкен-бой?

– Не знаю. Так приклеилось. У них в семье это своего рода традиция. Его брат, владелец «Элит», Серж, а жена Сержа – Крис. Вот и к Алексу пристало. Но в глаза, конечно, все называют его Александром Олеговичем.

– Серьезно. Мне показалось, между вами есть какая-то недосказанность.

– Я…

Закусываю губу, не хочу делиться с Никитой не самыми приятными подробностями прошлого. Но он первый, кто по-настоящему интересуется тем, чем я живу.

– Я была в него влюблена, когда выступала по юниорам. Сильно влюблена.

– И что потом случилось?

– Ничего. Произошло ДТП, я потеряла зрение, а Алекс – интерес к бывшей спортсменке, ставшей бесперспективным инвалидом. Так и прошла любовь.

– Прости. Я напомнил о неприятном.

– Я помню об этом каждый день. Такое не забывается. Папа настаивает, чтобы я ходила тренироваться, но даже боюсь представить, сколько он заплатил клубу, чтобы Алекс со мной возился. Но от иллюзий полезно избавляться. Я разлюбила его, когда поняла, что тренер больше не навестит меня в больнице, что он занят своей чемпионкой.

– Анастасия Борисовна, мы пришли, – говорит Макс.

– Что ж, вот и мой дом.

Никита отпускает мой локоть и, не успеваю я испытать легкое разочарование, осторожно берет за руку. Ладонь обдает приятным теплом.

– Насть… спасибо, что погуляла со мной. Это было очень круто. Ты потрясающе выглядишь на льду. Да и вне его… я могу пригласить тебя на второе свидание?

Улыбка касается губ без моего на то согласия.

– Ты так этого хочешь?

– Да. Я очень хочу. Если ты хочешь.

– Хочу. Пригласи.

– Договорились! Я придумаю, куда пойдем, и позвоню. Насть…

Я догадываюсь, к чему все идет, и дыхание перехватывает от предвкушения первого в моей жизни поцелуя.

– Можно я тебя поцелую?

– Если Макс отвернется…

– Он тактично курит в паре метров от нас.

– Тогда целуй, – шепотом отвечаю я.

И уже почти чувствую тепло губ Никиты на своих, как вдруг слышу звук распахнувшейся двери дома и строгий окрик отца:

– Настасья, уже половина двенадцатого! Немедленно домой!

От досады хочется застонать и топнуть ногой, но я лишь разочарованно улыбаюсь.

– Прости. Мне пора.

– Вот еще одна причина пригласить тебя на второе свидание. Мне повезло, что он вышел без ружья, да?

– А он без ружья?

– Всего лишь с планшетом.

– Ты самый везучий парень на свете.

– Настасья! – снова кричит отец.

Приходится махнуть Никите на прощание и, не дожидаясь, пока подоспеет Макс, самой открыть калитку. Протискиваясь внутрь мимо папы, я саркастически говорю:

– Мне почти двадцать, забыл?

– Ты все еще Никольская, забыла? А Никольские не позволяют себе лишнего в компании малознакомых людей.

– Расскажи это Вовке или Даньке. Братики от души поржут и заверят, что уж они-то своих баб сначала по полгода на светских раутах выгуливали.

– Владимир женат, Анастасия, а Даниил – не лучший пример для подражания.

– Зато на его фоне я смотрюсь паинькой.

– Как прошла твоя тренировка?

– Крестовский – козел, ноги в кровь, Никита – супер, он пригласил меня на второе свидание, секса не было, но Макс знает, где купить презервативы, если что – отправим. Что еще? Погода хорошая, но завтра обещают дождь. На Смоленском пробка. Еще вопросы? Нет? Тогда я пошла в душ и спать, мне еще мозоли заклеивать.

– Ты можешь хоть раз в жизни поговорить с отцом нормально?

– Вот когда перестанешь обращаться со мной как с ребенком, тогда и поговорим. Спокойной ночи, папа.

Я поднимаюсь в комнату, чтобы принять душ и улечься в постель. Послушать музыку или какую-нибудь книгу. Очень не хватает типично девичьего ритуала перед зеркалом: нанести косметику, расчесать волосы, заплести косу, чтобы во сне волосы не превратились в мочалку. Точнее, ритуал-то есть, но теперь выполняется технически, воспринимается примерно так же, как чистка зубов, и не приносит никакого эстетического удовольствия.

В ванной я долго прокручиваю в голове события минувшего дня. Когда была ребенком, часто воображала себе первое свидание и дальнейшие отношения с парнем. Даже в самом жутком кошмаре я вряд ли представила бы себя слепой. В фантазиях я была идеальной, чемпионкой с мировой известностью, а парень – непременно успешным красавцем, в которого я влюблялась со всей отдачей.

Мне кажется, будто я должна влюбиться в Никиту. Почти обязана, потому что за воротами не стоит очередь из парней, жаждущих со мной встречаться. Мысленно я повторяю его имя десятки раз, убеждая себя, что нельзя ждать неведомого принца. Вот он, мой шанс взять у жизни ощущения, которые запомнятся. Я не настолько наивна, чтобы верить в свадьбу, счастливую семью или долгие отношения. Жизнь научила ко всему подходить прагматично.

Никита – мой шанс почувствовать себя симпатичной девушкой. Пообщаться, погулять, открыть для себя новые ощущения. Услышать парочку комплиментов, искупаться в теплоте, которая исходит от парня. Лишиться наконец невинности… разве это несбыточные мечты?

Когда я думаю о Никите, мне становится тепло и весело. Я представляю, куда мы пойдем в следующий раз, и непременно хочу привести его в свой любимый парк, к пруду с утками. Чтобы он описал, как там сейчас все выглядит, и проникся неуловимой атмосферой уютного уголка посреди буйства красок, музыки и аттракционов.

А когда в мысли без спроса врывается Крестовский, никакого тепла и веселья нет. Низ живота болезненно сводит, и сердце готово, кажется, выпрыгнуть из грудной клетки. Я делаю воду прохладнее, но контрастный душ мало помогает: мне кажется, будто кожа становится в тысячу раз чувствительнее обычного.

И не прогнать его из головы, не вытравить! Я слышу голос, словно наяву, вижу образ, знакомую улыбку. Так странно… вокруг темнота, а в ней – один-единственный образ, и он, в отличие от прочих, с годами не тускнеет.

В сердцах я бью по стенке душевой кабинки, и та отвечает мне противным громким звоном.

– Настасья? – тут же в комнату заглядывает отец.

Я выхожу из душа, облачаясь в длинный махровый халат.

– Все в порядке? Что за шум?

– Просто поскользнулась.

– Хорошо. Тут Ксения прислала посылку. Оставлю у тебя на постели.

– А что в ней?

– Да какая-то ерунда: сладости, игрушки. Все подписано, разберешься.

– Хорошо. Пап…

Шаги затихают – отец останавливается где-то у порога.

– Да?

– Оплати, пожалуйста, ОФП в «Элит». Сможешь?

– Зачем тебе ОФП? Мало льда?

– Я… хочу набрать форму.

– Настасья… я надеюсь, тебе не нужно объяснять, что прыжки и сложные элементы в твоем состоянии под запретом?

– Поговори об этом с тренером. Я выполняю лишь то, что он скажет. Но мне не нравится, что после часового катания по кругу у меня все болит.

– Хорошо, – после паузы отвечает отец. – Я оплачу тебе ОФП. И, возможно, бассейн.

Ну вот, очередной компромисс. Я со вздохом киваю, в бассейн отец пытается затащить меня уже очень давно. Но я безумно боюсь сочетания глубины и темноты. И остается знакомая проблема с тренером: мало кто согласится неотрывно плыть рядом с невидящей девчонкой, да еще и, в случае паники, тащить ее к бортику.

Когда папа уходит, я с нетерпением кидаюсь к коробке на кровати. Ксюха в курсе, чем можно меня порадовать, а еще она знает язык Брайля и всегда описывает свои подарки сама. В очередной коробке из Лондона зеленая мягкая игрушка-антистресс в виде авокадо, набор шоколада, печенье, перо из музея Гарри Поттера и куча мелких сладостей. Все это можно купить и здесь, шоколад в Англии не сказать чтобы уникальный, а уж игрушек полно и в Москве, но такие посылки – это не про уникальность и цену, это напоминание, что еще есть на свете люди, которым я не безразлична. Даже если в двух шагах от нашей калитки поставят сувенирный киоск из Вестминстерского аббатства, Ксюха не прекратит каждый месяц собирать для меня посылки.

Лежа на постели и обнимая плюшевое авокадо, я чувствую себя почти счастливой. Нет, и вправду: это был хороший день. Такие случаются нечасто.

* * *

Мышцы приятно ноют, а мокрые волосы спадают на лицо. Я всего лишь сорок минут прыгала под музыку, восстанавливая в памяти упражнения, и двадцать минут растягивалась, а чувствую себя так, словно все тело разобрали на части, каждую смазали и поставили обратно. Но мне нравится эта абсолютная усталость. Не нравится только, что ОФП назначили на утро и теперь остаток дня я буду мечтать свернуться клубочком под одеялом и немного поспать.

Но папа параноик, он снова выкупил зал, как и тренера, поэтому «Элит» выделил единственные свободные часы. У меня еще есть в запасе немного времени до приема у врача, поэтому я решаю принять душ здесь и пообедать в итальянском ресторанчике в центре. В ранний час посетителей немного, в основном мужчины. Специфика «Элит» такова, что утро и вечер в залах заняты преимущественно мужчинами: они стараются успеть до или после работы. А днем подтягиваются их дети и жены, которые, как правило, не работают.

Я с наслаждением смываю усталость, долго стою под горячими струями и с явным сожалением выхожу в прохладу раздевалки. По шебуршанию где-то вдалеке понимаю, что в помещении не одна, и слегка напрягаюсь, вспоминая встречу с Гавриловой. Но Света сейчас на шоу в Швейцарии, я специально погуглила ее расписание. Значит, поводов для беспокойства нет и в раздевалке просто посетительница…

Которая плачет. Я хмурюсь. Часть меня не хочет лезть в чужие проблемы. Другая ругает первую за черствость и в итоге побеждает.

– У вас все в порядке? – спрашиваю я. – Вам нужна помощь?

– Нет. – Голос совсем детский. – Нет, извините, я вам помешала.

– Уверена? Те, у кого все в порядке, не рыдают в раздевалках.

– Да. Сложная тренировка.

– Чем ты занимаешься?

– Фигурным катанием.

– Никак у Крестовского?

– Да, а откуда вы…

– Я тоже часто рыдала после тренировок.

– Вы тренировались у Александра Олеговича?

– Да, до травмы. Так что случилось, расскажешь? Довел? Не получается?

– Да нет. Все в порядке вроде бы… – вздыхает девчонка. – Просто я из Питера приехала и живу у родственников. Родители хотели, чтобы я тренировалась. Взяли кредит…

– Боишься разочаровать?

В ответ мне тишина, но в ней тысяча смыслов.

– Устала. В пять просыпаешься, в шесть на автобус, потому что следующий в семь и это поздно. Тренировка в восемь, следующая в три, домой ехать нет смысла. Потом хореография в шесть, и в восемь я несусь на последний автобус. Если не успеваю, здравствуй, такси.

– Обедать дорого, поэтому ты берешь из дома, а иногда не ешь вовсе.

– Вы тоже тренировались без денег?

– Нет. Но я знала таких девчонок. Это сложно.

– Просто… – Она снова вздыхает. – Я бы бросила. Вы не подумайте, я люблю фигурку, выступать на главных стартах – моя мечта, и Александра Олеговича я очень уважаю. Просто мама с папой уже немолоды. Мне не нравится, что из-за меня они работают на износ. И ведь это еще не все траты! Надо позвонить им и рассказать о платье… а я боюсь.

– О платье?

– Скоро ставить программы, к ним нужны платья. Тренер из группы дала мне контакты швеи, я посмотрела в Сети… они такие дорогие! Ой, извините, я что-то вас загрузила. Не обращайте внимания. Мне просто одиноко в чужом городе.

– Мне тоже, – улыбаюсь я. – Хоть город и мой. А какие у тебя программы?

– Космические. Что-то там про большой взрыв и про зарождение жизни. Красивые, я видела наработки.

– Знаешь, я могу попробовать помочь. У меня много платьев, некоторые из них ни разу не надевались. Какого ты размера? Подшить и чуть изменить будет дешевле, чем сшить новое. Есть очень красивые модели.

– Нет, извините, я так не могу!

– Как тебя зовут?

– Лена.

– А меня Настя. Может, хотя бы посмотришь? Мне они уже не пригодятся. А ты сэкономишь… для показательного что-то подберешь или хотя бы сократишь свой план до одного платья.

– А Александр Олегович одобрит? – в ее голосе звучит неуверенность, но помимо нее я отчетливо слышу надежду.

И, кажется, понимаю эту робкую веру в то, что судьба вдруг улыбнулась, а не оскалилась.

– Мы его убедим. К тому же у меня есть очень дорогие платья, прекрасно встающие в космическую тему. К последним сезонам я шила по два-три наряда на программу, выбирая идеальное.

Тогда мои капризы оплачивали отец с братом, и Крестовскому было плевать. Он обозначил направление, образ, его команда поставила программы и лишь давала советы по костюмам, а вот модельеров и фасоны я выбирала сама, благо мироздание не обделило меня определенным вкусом.

Спустя полгода после аварии я совершенно случайно, разыскивая в шкафу ветровку, наткнулась на костюм с произвольной программы и тогда же надежно заперла все, что связано с фигурным катанием, в дальней кладовке. Коньки, костюмы, чемодан, с которым ездила на соревнования. Закрыла и не вспоминала, пока папа не заставил достать коньки.

А теперь придется достать и наряды. Плачущей девочке Лене невозможно не помочь. То ли потому, что я все еще цепляюсь за ниточки, ведущие к делу всей жизни, которое вдруг сама у себя забрала. То ли потому, что, вникая в чужие проблемы, немного забываешь о своих.

– Давай встретимся здесь завтра в это же время? – предлагаю я. – Привезу тебе платья, посмотришь.

– Мне не хочется вас напрягать, Настя. Нельзя клянчить у других… мама с папой не одобрят.

– Лен… посмотри на меня, – грустно улыбаюсь, – я не выйду больше на лед. У меня в шкафу есть куча платьев, и некоторые из них даже тренеры не успели оценить. Мне не хочется отдавать их по объявлению какой-нибудь предприимчивой мамочке, желающей сэкономить. Но я бы с удовольствием отдала их тем, кто может дать им второй шанс. Я оказалась слишком плохой хозяйкой.

– Тогда я у вас куплю платья, если они мне подойдут, – твердо говорит Лена.

– Договоримся.

Деньги мне совсем не нужны. А вот помощь кому-то не помешает.

Глава 7

Алекс

– Мертвая невеста – Кудрявцева, Кармен – Иванова, Белль – Петухова, призрак оперы – Марьянова, отожравшаяся бабочка – Самойлова, ангел – Липатова, циркачка – Сереброва и начинающая бактерия – Азарова. Никого не забыл?

Марина покатывается со смеху.

– Бактерия… ну что вы ее так, Александр Олегович, музыкальная же девочка.

– Да, музыкальная, кто ж спорит? Но катает что? Зарождение жизни в космосе. Значит, бактерия.

– А Самойлову за что?

– За два лишних килограмма после отпуска!

– Сбросит, поди?

– Вот пойди да сбрось сиськи. Потом расскажешь. Самойлову можешь списывать, у нее пубертат. Если переживет, может, вернет просранное, но у нее мать высокая и полная, маловероятно, что ей светит что-то вне группы здоровья. За Ивановой проследи повнимательнее, чтобы ей не сшили костюм малолетней шлюхи. А Сереброву не нарядили в шута, иначе заставлю переделывать.

– Делаете ставку на Элину?

– Посмотрим. У нее сейчас больше шансов на какие-то медали. И мать у нее тощая, есть шанс, что выкатает еще на пару сезонов перед спадом.

– Так у нее не мать, а тетя.

– Ну, один хрен – родня. Ладно, с юниорками закончили, давай по взрослым. Как там вывих Даниловой?

– А Азарова? – удивленно поднимает голову Марина.

Азарова… это теперь моя головная боль. Не надо было ее брать. Отказать, отправить обратно в ее Питер, пусть бы закончила с фигуркой, поступила в универ и жила себе припеваючи. Без медалей, но и без долгов, в которые влезли ее родители для оплаты тренировок.

– Азарова может слиться, если решит, что не потянет. Давай дождемся эскизов и ценника дизайнера.

– Дизайнера? А я думала…

– Что?

Появляется странное ощущение грядущих неприятностей, и я хмурюсь, пытаясь понять, с чего вдруг так накатило. Последние дни я погрузился в работу с головой, не дал себе шанса на самокопание и новый виток фантазий. Мне даже почти удалось забыть о Никольской, субботнем вечере и ее свидании. Хотя вопрос о том, чем оно закончилось, порой не давал нормально вздохнуть.

– Просто ко мне сегодня подходила Азарова, попросила разрешения покататься с малышней, чтобы потестировать платье на льду. Я думала, вы взяли готовое.

– Я впервые об этом слышу.

Смотрю на часы. Тренировка младшей группы еще не закончилась, и есть шанс застать Азарову на льду.

– Ну-ка, идем, посмотрим, что там за платье такое.

В этом сезоне все идет наперекосяк. Гаврилова совсем поехала крышей и уже не скрывает желания забраться как можно выше в шоу и заодно в мою постель. Никольская вернулась и выворачивает душу своей беспомощной растерянностью. Надя ушла как раз когда она нужна, прямо перед новым сезоном. Азарова эта… с непонятным платьем.

– Какого хрена вообще в этом клубе все решают без меня? Может, мне вообще свалить, вы тут и сами как-нибудь разберетесь?

Марина опасливо косится на меня.

– Вы просто как-то… заняты.

Ага, занят. Мыслями о той, о которой думать совершенно не стоит. Если не успокоюсь, то здесь все на хрен развалится. Может, уже трахнуть Никольскую и успокоиться? Ощущать себя мудаком мне не впервой, а секс с Настасьей обещает стать довольно ярким впечатлением. Надя свалила неделю назад, а я до сих пор не нашел никакую бабу. Скоро докачусь до просмотра порнухи. Хотя ту, что мне нужна сейчас, вряд ли вообще сняли.

Вот уже и юниорки обкатывают программы с платьями без моего ведома. Где она, мать его, нашла? И почему не согласовала со мной?

Мы выходим на лед, и там, среди малышни в разноцветных тренировочных костюмах, я вижу призрак из прошлого. Наверное, я поехал крышей, потому что на льду заходит на аксель Никольская. Маленькая пятнадцатилетняя юниорка в темно-синем платье с нежно-зелеными краями и замысловатым узором из страз. Худенькая, хрупкая статуэтка с неожиданной силой отталкивается ото льда. И я снова считаю в воздухе обороты. Полтора, два с половиной, три с половиной… недокрут на две галки, падение, и приходится стиснуть зубы, чтобы остаться бесстрастным.

Как-то раз Анька, жена брата, спросила, не жалко ли мне этих девчонок, которые бьются об лед каждый день, травмируются, уходят с переломанными ногами и до конца жизни смотрят на победы более удачливых соперниц.

Жалко. Если бы у меня была дочь, я бы не подпустил ее к катку и на километр, потому что каждый раз, когда они падают, бьются головами, рыдают над разбитыми коленками и стертыми в кровь ногами, части меня их жалко. А другой, в общем-то, плевать. Они платят деньги и терпят боль, чтобы стоять на пьедестале, а не чтобы тренер вытер сопельки и погладил по головке.

Я моргаю и трясу головой, иллюзия растворяется в реальности. Конечно, это не Никольская, а всего лишь новенькая девочка в платье, когда-то сшитом для Настасьи. Она так и не обкатала его на соревнованиях, но сейчас, спустя четыре года, я могу восстановить каждый шаг той программы, каждое движение. Наверное, платье действительно подходит под программу Азаровой, но я скорее сдохну, чем позволю ей в этом выступать.

– Елена, сюда! – кричу на весь каток.

Малышня бросается врассыпную. Они занимаются у меня второй год, но уже изучили все оттенки голоса и по одной фразе научились определять, изволит Александр Олегович пошутить или всех укатает до состояния нестояния.

– Александр Олегович, здравствуйте, – сияет Азарова.

– Елена, откуда платье?

Улыбка с ее лица сходит почти мгновенно, и я злюсь, что немного перестарался со строгостью в голосе. Она здесь всего пару недель, ну откуда Азаровой знать наши порядки? Хотя какого хрена ей никто их не объяснил?!

– Я просто… мне подарили, я подумала, что оно подойдет.

– Подарили, значит. Не купила готовое?

Девица заливается краской, и сначала я думаю, что попал в яблочко, но на деле все оказывается еще интереснее:

– Я хотела. Но Настя отказалась от денег и подарила платье. Так нельзя? Я…

– Елена, давай я тебе кое-что объясню. «Элит» – не засранная районная спортивная школа города Саратова. Мы здесь не делаем программы из говна и палок. Ваши родители платят большие деньги за то, что каждой из вас уделяют внимание. Ставят штучные программы, приводят к медалям. Может, в государственных школах и принято носить костюмы с чужого плеча, но в стенах моего штаба это неприемлемо. Если ты не готова к обязательствам, которые влечет за собой принадлежность к «Элит», я не задерживаю тебя. Но выпускать на лед в чужих шмотках не собираюсь.

– Извините.

В глазах Азаровой стоят слезы, а я злюсь с каждой секундой все сильнее. Ей кажется, что злюсь на нее, но на самом деле меня бесит ворвавшийся в жизнь призрак Никольской. Это ее платье… оно, черт возьми, идет Азаровой. Оно ей подходит, пожалуй, даже лучше, чем в свое время Настасье.

Маленькая зараза влезла в мои дела. Так просто ей это не пройдет, вот уж чего я точно не потерплю, так…

– Александр Олегович, – зовет Марина.

– Так, Азарова, платье в мусорку, сопли куда-нибудь еще, чтоб я больше твоих рыданий не видел. На тебя родители последнее поставили, не позорь их секонд-хендом. Свободна. Что у тебя?

Вместо ответа Марина показывает на экран телика, что висит над скамейками. Обычно там крутят всякие репортажи о клубе, интервью с тренерами, рекламные ролики, поэтому я совсем не удивляюсь нарезке из выступлений фигуристок прошлых лет. Ровно до тех пор, пока картинка не сменяется и не являет… Никольскую.

Какая-то сволочь словно специально делает погромче, и весь каток слышит ответ на какой-то ублюдский вопрос.

– С одной стороны, логично, что когда родители платят огромные деньги, то хотят видеть результаты. Медали, рейтинг, «сизн бесты». А с другой – мне кажется, что это тупик. Просто потому, что шансы на попадание даже не на пьедестал, а просто на старты прямо пропорциональны возможностям. Сегодня у тебя есть шесть миллионов на годовое обучение, еще триста тысяч на платье и пара миллионов на все сборы и поездки – и тебя ведут к медалям. Как только ты оступаешься, то сразу же превращаешься в аутсайдера.

– Крестовский позиционирует себя как жесткого тренера, который не терпит слабостей и сантиментов. Неужели деньги все же первичны? Не характер, не талант, а деньги?

– Я бы сказала, что да, – после паузы отвечает Никольская. – Тренировки в «Элит» дорогие.

Ее губ касается грустная улыбка.

– Представьте себе группу, где все спортсменки – дочери олигархов.

– Совсем нет простых детей?

– Простые не выживают. Я много общалась с девчонками из других школ, из разных сборных и сделала для себя один вывод. Не добьешься результата ты, добьется другая. При равных или условно равных талантах предпочтение отдадут той, которая будет приносить больше. Гарантированная медаль… гарантированные деньги.

– Звучит немного цинично.

– Да, это спорт.

– То есть тренерский штаб стремится максимизировать прибыль? Выжимает из родителей спортсменов деньги?

– Не совсем. Они скорее… не думают об этом. Ну, то есть никто специально не будет разводить тебя на подкатки или постановки. Но при этом и думать об экономии не будет тоже. Ты сошьешь столько платьев, сколько скажет Крестовский. Два, три, десять, неважно. Пока не добьешься идеального. Это может быть спецзаказ от какой-нибудь Веры Вонг, а может быть творение провинциального спортивного ателье «Народные мотивы». Или программы… ты едешь в США, платишь за программу несколько десятков тысяч долларов, а потом слышишь спустя месяц накаток: «Нет. Не твое. Ищи нового постановщика, список мне на стол». И ты либо ищешь, либо уходишь.

– Что ж, раз мы затронули тему тренерских предпочтений, поговорим о вашем последнем сезоне. Насколько я помню, вы довольно успешно выступили на этапе юниорского Гран-при и готовились ко второму, когда вдруг грянула замена вас на Светлану Гаврилову. Что вы чувствовали?

– Я расстроилась. Света тогда получила травму, мне обещали второй этап, если хорошо выступлю на первом. Я взяла медаль, стала готовиться – и тут Гаврилова выходит на лед.

– И этап отдали ей.

– Да.

– Как-то нелогично. У вас были шансы на финал, получи вы медаль на втором этапе. А Гавриловой, даже при наличии первого места, финал из-за пропуска не светил. Зачем такая замена?

– Она была стабильнее и… более предпочтительна.

– Даже после травмы?

– Даже так.

– Это было решение федерации?

– Нет, Крестовского.

– Единоличное?

– Насколько мне известно, да. Александр Олегович сам решил отправить Гаврилову.

– Как вы об этом узнали?

– Услышала случайно.

– И услышанное настолько выбило из колеи, что случилась трагедия? Анастасия, простите мне мою бестактность, но можете вы назвать свою слепоту результатом холодного, расчетливого, исключительно денежного и безличностного подхода Александра Крестовского к подопечным, а точнее, потенциальной прибыли от них?

– Возможно… – улыбается эта сучка. – В какой-то мере. Но… есть такая вещь, как спортивный характер. Его вырабатывают в детях, которые серьезно занимаются спортом с малых лет. Ты уясняешь очень рано: или ты лучшая и тебя не могут сдвинуть с пьедестала. Или вини только себя. Наверное, объективно Гаврилова была намного лучше меня и решение тренера было логичным. Я не отличалась высокой стабильностью, банально у Светы было больше шансов на медали главных стартов и триумфальный выход во взрослые, как и случилось. Трагедия в другом.

Она молчит, а у меня инстинктивно сжимаются кулаки. В этот момент больше всего на свете мне хочется, чтобы Никольская оказалась сейчас рядом. Схватить ее, встряхнуть как следует, объяснить маленькой стервозине, чем кончаются такие попытки уничтожить мою репутацию.

Это интервью растащат на фразы. Каждую интерпретируют по-своему. Исказят. Еще несколько недель новостные ресурсы будут пестреть низкопробными статейками об алчном злобном тренере, который калечит судьбы детей за их же бабло. Многочисленные эксперты, не добившиеся в жизни ни хрена, кроме сомнительной популярности в блогах, обязательно расскажут, какой я мудак.

Твою же мать. Эта сучка обвинила меня в собственной глупости и теперь методично доводит. Платье. Интервью.

Я не дам ей третьего шанса по мне ударить.

– Я никогда не думала о деньгах, папа платил за мой комфорт и мои тренировки. Я действительно жила фигурным катанием, я мечтала о медалях, новых программах, костюмах, шоу, соревнованиях. Как и все, грезила Олимпиадой. И была готова к тому, что соперницы могут оказаться сильнее, а лед подведет в самый неподходящий момент: он все-таки скользкий. Но я совершенно не была готова, что человек, который был целым миром, непререкаемым авторитетом, тренером, наставником, идеалом… назовет меня посредственностью, скажет, что я не способна принести ему прибыль, а после того, как я останусь инвалидом, даже не позвонит и не спросит: «Настя, как дела?»

Я разворачиваюсь и покидаю арену, а вслед мне доносится растерянное «Александр Олегович…» от Марины.

Если я услышу это интервью полностью, то, наверное, на хрен сяду за убийство. В голове снова и снова прокручиваются фразы Никольской, внутри разгорается ярость. Я меряю шагами кабинет в ожидании Сереги, но руки так и чешутся взять мобильник и набрать знакомый номер…

А к черту! Я быстро ищу ее телефон в записной книжке и долго слушаю идиотскую заунывную песню вместо гудков. А потом голос, который выводит меня из себя буквально за долю секунды:

– Алло?

– Настя, – почти ласково говорю я, – как дела?

Ты же, мать твою, этого вопроса хотела. Его отсутствие толкнуло тебя на откровения в дешевом хайповом ток-шоу.

– Александр Олегович? Что случилось?

– Даже не знаю, с чего начать, маленькая ты стерва! Может, с того, что ты влезла в мою работу и подсунула свои обноски Азаровой? А может, с того, что ты на всю страну вылила на меня ведро дерьма? Хотя нет… зачем нам прелюдии? Я начну сразу с сути. Вы, Анастасия Борисовна, очень сильно пожалеете о том, что решили объявить мне войну. Уж что-что, а воевать я умею. Не думай, что это сойдет тебе с рук, Никольская.

– Вы мне угрожаете? Я не ослышалась?

А голосок дрожит, хоть она и пытается казаться холодной и невозмутимой.

– Не ослышалась. Угрожаю.

– Я не сиротка из провинции, которая мечтает у вас учиться. Не забывайте, кто мой отец.

– О, он уже едет сюда. Но понимаешь, твоя фамилия ничуть не пафоснее моей, поэтому мы разберемся без привлечения старших членов семьи. Я тебе клянусь, Настасья, я придумаю, как тебе ответить. Ты захотела играть по-взрослому, значит, будем играть по-взрослому.

– Идите к черту, Александр Олегович.

Никольская кладет трубку. Я совсем не чувствую удовлетворения, телефонный разговор – не то, что мне нужно. Я бы дорого заплатил, чтобы она сейчас оказалась рядом и лицом к лицу держала ответ за свою выходку.

И что бы ни решили Серега с ее отцом, я уже знаю, что займусь Никольской сам.

* * *

– Давайте дружно успокоимся и вспомним, что Настя, по сути, еще ребенок.

– Ей двадцать! – рычу я. – Двадцать лет! Ты открыл «Элит» в двадцать один!

– Она слепая. У нее не было детства, только катки, соревнования, медальки и грамоты. Потом авария. Школа окончена еле-еле, образование сосредоточено на адаптации. Не сравнивай нас, здоровых мужиков, и ее.

– И что? У нее интернета не было и нет? Она не видит тонны вранья там? Не видит, как таких дурочек разводят на громкие заголовки? На кой хрен она туда потащилась?! Ребенок она или нет, а я более чем уверен: маленькая дрянь прекрасно понимала, зачем туда идет и что будет говорить!

– Возможно, – кивает брат. – Но не будем же мы мстить ей за пару слов на ТВ.

– Пару слов?! Пару слов?! Да она целый час поливала меня, клуб, штаб, Гаврилову! Это не оброненная в комментах в Сети фраза! Она целенаправленно туда пошла! Села и открыла свой рот, хотя во всем, что случилось, была сама виновата.

– Жаль вас прерывать, – слышу я мужской голос. – Но у меня совсем мало времени. Хочу еще успеть поговорить с дочерью.

– Борис Васильевич, проходите, присаживайтесь. – Серега кивает на свободное кресло.

Никольский-старший, кажется, совсем не изменился. В последний раз я видел его очень давно, еще когда Настасья была мелкой. Вообще у меня еще тогда сложилось ощущение, что ею в семье куда больше занимался старший брат. В Настасье, кажется, нет ничего от отца.

– Итак, господа, я буду краток. О том, что Анастасия дала интервью, я не знал и поддерживать эту инициативу не собираюсь. Слова, прозвучавшие в нем… не совсем корректны. А некоторые совсем некорректны. Однако Анастасия – моя дочь, к тому же ей непросто дается адаптация к новому состоянию. Поэтому мне бы не хотелось, чтобы конфликт перерос во взаимный обмен колкостями на виду у прессы и зевак. Давайте обсудим официальные комментарии, которые дадим прессе, и компенсацию пострадавшим от интервью. Я открыт к предложениям, но, как уже говорил, ограничен во времени.

– Борис Васильевич, – брат вздыхает, – «Элит» не нужны компенсации, мы не нуждаемся в спонсорах. Однако очевидно, что у Анастасии есть обида, связанная с нашим отделением фигурного катания и… с бывшим тренером. Мне бы больше хотелось решить этот вопрос. Может, мы назначим встречу с Анастасией? В неформальной обстановке, например. Поговорим, обсудим все детально.

– Я должен посоветоваться с ее врачом, но не вижу причин, почему бы этого не сделать, – кивает Никольский.

О да, я совершенно точно это сделаю. Причем намного раньше и в более неформальной обстановке.

– Думаю, что Александру не стоит присутствовать на встрече до тех пор, пока мы во всем не разберемся… извините.

У Никольского звонит телефон, и я снова отвлекаюсь на размышления. Встреча, обсуждения, пресс-релизы… Серега будет вытирать ей сопли до скончания веков. Как будто мы виноваты в том, что у девицы непорядок с головой. Что с ней обсуждать? Сотворенную глупость? Так она не первая и вряд ли последняя. Настасья вообще редко думает о ком-то, кроме себя. Ее обиды всегда на первом месте. Не понравилось решение тренера? Побежала прыгать пьяной за руль! Не понравились последствия? Побежала на федеральный канал, набрасывать на вентилятор!

А потом стоит и со скорбным видом ощупывает стены, явно веря, что слепота дает карт-бланш на любые капризы.

Хрен тебе, Анастасия. У всего есть предел.

Некоторое время Никольский-старший слушает собеседника, нахмурив брови. Серега отвлекается на собственный мобильник, я задумчиво наблюдаю за тем, как народ снует туда-сюда по внутреннему дворику клуба. И отвлекаюсь от этого медитативного занятия, только когда слышу:

– Как сбежала?! Макс, блин! Как могла сбежать слепая девушка?! Ты охранник или кто? Да нет, ты дебил! Ищи! Ищи, мать твою, иначе я тебе башку лично снесу!

Я резко поворачиваюсь и смотрю на Никольского в поисках подтверждения своей догадки. Внутри зарождается противное чувство тревоги.

– Господа, вынужден просить меня извинить. Перенесем наш разговор на другой день. Настасья сбежала из дома, попытаюсь ее разыскать.

– Разумеется, Борис Васильевич. – Серега поднимается. – Вам нужна помощь?

– Нет, справимся силами охраны. Ее телефон отслеживается, так что, думаю, все будет быстро.

– Держите меня в курсе, пожалуйста. Мы не враги Настасье, она должна понять, что ей ничего не угрожает.

Когда Никольский уходит, я украдкой набираю номер Никольской, но аппарат абонента выключен, а абонент не идиот. Я сожру собственные коньки, если узнаю, что Настасья, как полная дурочка, сбежала вместе с телефоном. Она прекрасно знает все методы отца и наверняка в юности навострилась бегать от охраны. По крайней мере, все мои подопечные это делают.

– Так. – Серега провожает Никольского и возвращается в кабинет. – Меня не покидают смутные сомнения… почему Никольская вдруг сбежала?

– Потому что дура?

– Алекс, не дура, а испуганный больной ребенок. Давай не будем усугублять и без того тяжелое состояние Насти. Она в депрессии, ей плохо, да, она сделала глупость. Но мы как-нибудь с ней разберемся.

– Знаешь, за столько лет ты научился складно говорить. Я еще помню те времена, когда ты двух слов связать не мог.

– Не «не мог», а не хотел. Тогда все нормально было. А сейчас…

Он устало машет рукой.

– Что ты ей сделал? Она ведь не просто так сбежала.

– Возможно, я ей позвонил.

– Возможно?

– Я ей позвонил.

– И что?

– Что? Наорал. И все. Ладно, уймись. Сам наорал, сам найду.

– Где ты ее найдешь? Ее вся СБ Никольского сейчас ищет!

А хрен знает, где я ее найду. Покатаюсь по городу, попытаюсь вспомнить, куда она бегала с подружками. Она не пойдет на вокзал, брать билет в неизвестном направлении, она сбежала на эмоциях. И сейчас сидит в какой-нибудь кафешке, дрожит в углу и понятия не имеет, что делать дальше. Без кредитки, телефона, в абсолютной темноте.

– Вашу мать, всегда мечтал быть единственным ребенком в семье! – кричит мне вслед брат.

Куда может пойти двадцатилетняя беспомощная девчонка? Вокзалы, аэропорты и метро я отмел сразу, слишком непривычная среда для девочки, выросшей в богатой семье. Там опасно, шумно, страшно и много сотрудников полиции. Оставались парки, кафе, ресторанчики и всевозможные гостиницы.

Да, пожалуй, она вполне могла бы поехать в гостиницу. Снять номер, заплатив наличными, и ищи-свищи ее по всему городу, пока проверишь тысячи мест, пройдет месяц и поедет крыша. Мне нет смысла обзванивать отели, с этим успешно справятся охрана Никольских и дебил, упустивший наследницу.

Строго говоря, мне вообще нет смысла ездить по городу в бесплодных поисках иголки в стогу сена. Наверное, это чувство вины, потому что я хотел напугать эту маленькую стервозину, и я ее напугал. Правда, ждал, что она придет извиняться, ну или хотя бы осознает, насколько большой косяк сотворила. Кто ж знал, что она сбежит, напугавшись?

Хотя, может, сбежала просто потому, что все надоело? Захотелось свободы, самостоятельности. Оно и у нормальных людей в двадцать бывает, что уж говорить о девушке, которая находится под постоянным надзором. Психанула, навешала всем в интервью да и свалила куда глаза глядят.

Но интуиция подсказывает, что я ошибаюсь. Ее побег – жест спонтанный и, мать ее, довольно безрассудный. Не нужно обладать хорошей фантазией, чтобы представить, что может случиться со слепой девушкой на улицах. Пока еще светло, но уже начинает смеркаться. Не найдем до ночи – опасность возрастет в разы.

«Нашли?» – пишу Сереге.

«Нет. Подключили полицию».

Думай, Крестовский, думай. Куда пойдет Никольская, если вдруг станет хреново? Страшно, обидно, жалость к себе достигнет пика.

Я еду в парк, где мы несколько раз выступали на открытии катка, прохожусь по знакомым местам, пытаясь выцепить в толпах прогуливающихся знакомую фигурку. Ее сложно не заметить, Настасья всегда привлекает взгляд. Или только мой?

Несколько кафешек, игровой клуб, сквер, Арбат… я знаю не так много мест, где обычно гуляла Никольская, и ни одно не кажется достаточно значимым, чтобы отсиживаться там в минуты невыносимой тоски.

Потом в голову вдруг приходит идея.

– Слушаю, Александр Олегович, – ласковым-ласковым голосом отвечает Гаврилова, нарочно делая длинную паузу перед моим отчеством.

– Светлана. Нужна твоя помощь.

– Для вас – все, что угодно.

– Вот и отлично. Напряги память и вспомни, куда вы с Никольской любили ходить, когда дружили.

– Что? – томность мгновенно испаряется из голоса, уступая место обиде.

Ну давай еще ты сбеги, потому что тренер не обращает внимания на твои заигрывания.

– Света, ты все слышала. Вспомни место, куда Анастасия любила приходить. Я не знаю: когда заваливала прокаты, когда ссорилась с родителями, когда вы сбегали от няни и гуляли по городу. Есть такое место?

– Да мы везде ходили… просто слонялись. Иногда в торговых центрах на фудкорте сидели…

Ох, Света-Света. Кого она пытается обмануть? Я знаю ее с детства, эта мелкая девочка с хвостиками превратилась в соблазнительную девушку с формами, но память-то мне своим превращением не стерла. Я вижу, когда она врет, очень хорошо знаю эти интонации.

– Светлана, ты, возможно, меня не так поняла. Я сейчас с тобой не ностальгически беседую. Мне нужна конкретная информация, я ведь все равно ее узнаю. Не у тебя, так у других девочек. Но если выяснится, что ты умолчала о чем-то, можешь забыть о карьере. Будешь подкатывать бухую молодежь на катке на площади и молиться, чтобы и оттуда не погнали, ясно?

Молчит. На том конце провода угрюмая тишина, и мне хочется рявкнуть на эту идиотку, но, прежде чем я выхожу из себя, Света неохотно отвечает:

– Рядом с парком Горького есть проспект и кофейня. Вся такая розовая, с гигантским декором из пластиковых пончиков и стакана кофе. У них в тупике стоят столики, качели и все такое. Мы часто там зависали, рассматривали витрины, декорации.

– И эклеры жрали, – заканчиваю я. – Свободна. Работай дальше.

Выяснить, где эта кофейня, проще простого: у них есть страничка в Сети. Я оставляю машину на ближайшей парковке и пешком иду до кофейни. Яркая розовая вывеска не дает шанса ошибиться. В принципе, я понимаю, почему они сюда ходили. Это какой-то розово-сладкий рай, гигантский шарик мороженого посреди серой строгой улицы. Яркий нежный декор, шикарная витрина, которую можно рассматривать часами. Не просто полки с тортиками, а целая композиция, окошко в сказочный мир.

Уютный зал, а еще более сказочный внутренний дворик. С большими пластмассовыми сладостями, маленькими столиками и мягкими качелями. Здесь сидят несколько парочек, но Никольской нет, и я чувствую разочарование. Ни на что особо не надеясь, захожу внутрь и подхожу к бариста.

– Чувак, ты здесь девчонку не видел? Двадцать лет, симпатичная, русая такая. Слепая, ходит с тростью. Часто у вас бывает.

Бармен равнодушно пожимает плечами, продолжая протирать кружки. Тогда я вытаскиваю из бумажника тысячную купюру и засовываю в банку для чаевых с дурацкой пошлой надписью: «На корм коту». Меня тут же одаривают вниманием.

– Ушла минут пять назад. Куда – не знаю. Неразговорчивая деваха, посидела за столиком, порыдала, выпила латте и свалила.

Пять минут. С учетом скорости передвижения девушки с тростью я успею ее догнать…

…буквально сразу же, на том же проспекте. Сначала слышу «цок-цок», с которым трость касается асфальта, а затем уже вижу знакомую спину. На Насте короткое черное платье, джинсовая куртка и плетеные балетки, что еще раз подтверждает: я был прав.

Настасья сбежала импульсивно, возможно, уже пожалела о своем порыве. И я нашел ее раньше всей толпы охранников Никольского. Осталось понять, что я буду делать с этим несомненным преимуществом.

Глава 8

Настасья

Жизнь перевернулась с ног на голову. Я еще никогда не чувствовала такой удушающей, накрывающей с головой паники. Записывая интервью, я предполагала, что Крестовский будет злиться, что отец окончательно во мне разочаруется. Во мне говорили злость, обида, ощущение тотальной несправедливости оттого, что Крестовский – звезда, эдакий самоуверенный самовлюбленный красавчик с плеядой звездочек. А я сижу в четырех стенах, недостойная даже приглашения на день рождения клуба или на ежегодное шоу «Элит». Ну да, конечно, она же слепая, как она это шоу смотреть-то будет?

Да и вообще ученицы, которые подвели тренера, недостойны доброго слова.

Не знаю, чего хотела добиться этим интервью. Выплеснуть накопившееся, объяснить как-то всем, что я сделала то, что сделала, не потому, что лишилась очередной медальки или уже повесила на себя золото мира. Что было больно, обидно, что я бы боролась за каждый старт, если бы не приговор человека, на которого я смотрела как на бога. Сколько людей из тех, кто называл меня слабачкой, слившейся из-за первой конкурентки, слышали от близкого человека «посредственность, ничего из себя не представляющая». И многие ли при этом пожали плечами и совсем не расстроились?

Поэтому я понимала, что Алекс придет в ярость, но оказалась совершенно не готова к ней. Когда услышала его голос, сердце замерло, а когда поняла, что он в буквальном смысле готов меня уничтожить, забыла, как дышать. Раньше мне казалось, что пренебрежение и равнодушие того, в кого ты влюблена, – это самое плохое, что может случиться. Но раньше я не ощущала его ненависти.

Потом позвонил отец, и глухое тоскливое разочарование в его голосе окончательно добило решимость стоять на своем праве давать интервью и говорить правду.

Я сбежала.

Оставила Макса с покупками возле фонтана в торговом центре, а сама вышла через запасной выход возле туалета. Без телефона, без кредитки, с наличкой, снятой в ближайшем банкомате, в кармане.

Это был безрассудный, иррациональный побег, но мне словно перекрыли кислород, я поняла, что если не уйду, то просто сдохну там, где я сейчас. Только как выжить без зрения в одиночестве? Кем пойти работать? Куда уехать? Я бы, наверное, могла оформить какое-то пособие, если бы знала как. Но без помощи извне шансов ноль.

Мысленно всю дорогу я лихорадочно перебирала варианты. Позвонить брату? Попросить помощи, сказать, что мне невыносимо, что я хочу уехать, я не знаю, в интернат для инвалидов, да хоть куда?! Или Ксюхе и попросить помочь тайно ото всех, не выдавая меня… хотя вряд ли жена брата на это пойдет.

Позвонить Никите? Мы совсем мало общались. Друзей у меня не было. Только наличка, документы и совершенная растерянность. Ноги сами принесли в знакомую любимую кофейню, где я не была с тех пор, как дружба со Светой кончилась.

Очень хотелось перевести дух, хоть как-то успокоиться и подумать, что делать дальше. Я заказала латте, а еще попросила неразговорчивого бармена описать декорации во внутреннем дворике. В детстве я обожала их рассматривать, а сейчас могла только касаться.

А потом, сидя на качелях и пытаясь пить слишком сладкий кофе, я разревелась, поняв, что детская влюбленность никуда не делась. Что я все еще вздрагиваю, услышав его голос, что помню каждую похвалу в свой адрес и особенно четко – малейшую деталь подслушанного разговора. И не могу избавиться от этого, разжать тиски, давным-давно сдавившие сердце.

Разумом пытаюсь говорить себе, что я взрослая, а взрослые не влюбляются в тренеров и уж точно не боятся их злости. Но во мне никогда не было необходимой внутренней силы.

Все в кофейне навевало не самые веселые воспоминания, поэтому я бреду по улице и чувствую, как наступает ночь. У нее особый запах и звук. Это ощущение невозможно описать, его можно только почувствовать. Закрыв глаза и вслушавшись в шум ночного города, в далекий приглушенный смех, музыку из окон автомобилей. Центр никогда не спит, и мне совсем не страшно брести по улице, но через несколько часов все стихнет, и оставаться здесь станет опасно. Нужно найти гостиницу, хостел или еще какое-нибудь место для ночевки…

А завтра позвонить брату и рыдать, умолять, уговаривать, чтобы он нашел мне новый дом, потому что в старом я оставаться больше не могу. Не могу вечно быть напоминанием о потерях отца. И о жизни, которой не случилось.

Сначала чуткий слух улавливает торопливые шаги за спиной. Я сторонюсь, чтобы уступить спешащему дорогу, но чужие руки вдруг крепко обхватывают меня за плечи и тянут куда-то в сторону. От страха, лишившего голоса, я не могу даже вдохнуть.

– Попалась!

Шум машин, гул ночного города, музыка из баров и ресторанов – все смешивается в единую какофонию звуков, от которой раскалывается голова. Я не могу дышать, но не потому, что мужские руки сдавливают грудину, а потому что снова слышу его голос. Он очень близко, дыхание обжигает кожу. Мне кажется, я слышу, как бьется сердце мужчины, но на самом деле это лишь иллюзии перепуганного мозга.

– Пусти! – рвусь на свободу, но не так-то просто сдвинуть его руки хотя бы на миллиметр.

– Думаешь, можно разрушить мою репутацию и просто сбежать? Нет уж, крошка, так не пойдет. Хотела войны? Сейчас получишь.

– Пусти! Я буду кричать!

– Кричи сколько угодно, ориентировку на тебя передали ментам с пометкой, что ты буйная и неадекватная.

– Я не буйная! – задыхаюсь от возмущения.

– Я вижу.

– Отпусти немедленно!

К моему удивлению, он вдруг слушается. Я не чувствую опоры и отшатываюсь, но, к счастью, успеваю опереться на стену и не падаю.

– Отпустил. Куда побежишь? Я ведь все равно догоню. Зачем ты хочешь сделать себе больно, Настасья?

– Не стыдно издеваться над слепой девушкой?

– Не стыдно втыкать мне нож в спину после всего, что я для тебя делал?

– Ты разрушил мою жизнь!

– И ты решила разрушить мою в ответ? Давай посмотрим, что у тебя выйдет. И до чего ты доиграешься…

Я оказываюсь зажатой между стеной и его телом, хотя разницы никакой: стальные мышцы под моими ладонями внушают иррациональный страх. Да он же одним движением способен стереть меня в порошок! И о чем я только думала?

Но я знаю о чем. Мне было обидно. Так обидно, что разум отключился, уступил дорогу эмоциям. Я перешла дорогу Алексу Крестовскому, и теперь он это так не оставит, его, в отличие от большинства, не трогает хрупкая девочка в черных очках. Ему плевать на меня, для него существуют только его репутация, его жизнь, его успех, ради которого он шагает по головам и судьбам.

Чувствую, как губ касаются холодные пальцы, отворачиваюсь в последнем, беспомощном желании оказаться где-нибудь далеко-далеко…

– Не трогай меня! Не смей… не прикасайся!

– А на что ты рассчитывала, поливая меня дерьмом на федеральном канале? Что я куплю тебе пони? За поступки надо отвечать, радость моя. Не готова – сиди у папочки под крылом и не вякай.

– Да, как все девочки, из родителей которых ты вытащил деньги под обещания медалей!

Нельзя так делать, нельзя такое говорить, нельзя бить как можно больнее, но как же хочется! Как хочется ударить так сильно, чтобы он замолчал, чтобы проклятый голос перестал вспахивать душу, чтобы руки куда-то исчезли, прекратили меня касаться, вызывать мелкую дрожь.

И, словно боги всех миров вдруг слышат меня, легкое прикосновение заканчивается, сменяется стальным хватом пальцев на запястье. Вырваться нет шансов. Так странно: чужая рука должна давать мне уверенность в том, что я не упаду, не врежусь в какое-нибудь препятствие, но почему-то становится еще страшнее, когда Крестовский тянет меня куда-то… понятия не имею куда!

– Пусти! – хочу вырваться, но с таким же успехом можно пытаться поднять гидравлический пресс. – Куда ты меня тащишь?!

– А ты куда собиралась? На вольные хлеба? Наплевала на всех, кто за тобой бегал. На отца, на охрану. И как свободная жизнь? Пора взрослеть, Настасья.

Начинается дождь. Первые капли падают на меня в тот момент, когда мы выходим на проспект. А когда подходим к машине, я почти насквозь мокрая. Безумно холодно в тонком платье, зуб на зуб не попадает.

– Я с тобой никуда не поеду!

Бесполезно. Он или не слышит, или не слушает, практически силой запихивает меня в машину. Я слышу, как хлопает дверь у водительского сиденья, шум мотора, звуковой сигнал шлагбаума, выпускающего нас с парковки.

– Я буду кричать! – предупреждаю я.

В ответ на это Крестовский просто включает музыку. Я не могу выносить такие громкие звуки, они раздирают меня на части, голову словно сжимают тиски. Я закрываю уши руками и прошу:

– Выключи… очень громко!

– Тогда не истери, – следует ответ.

В машине пахнет апельсином и мятой. Испанским лимонадом, запахом из далекого прошлого. Удивительно, но запах пробуждает воспоминания о море. А стук капель по стеклу – о ливнях в тропиках, когда непередаваемые ароматы дождя и моря смешиваются и хочется прилечь у окна, чтобы смотреть, смотреть, смотреть, как блестящие капли стекают по зеленым глянцевым листьям.

Мы едем недолго, ночью дороги пустые. Машина останавливается, затем снова трогается, уже очень медленно. Значит, это парковка. Мы не поехали домой или в «Элит». Тогда куда? К отцу в офис?

– Выходи! – дверь рядом со мной открывается.

– Где мы?

– Выходи, я сказал.

Приходится подчиниться. Крестовский все так же тащит меня за собой. Мокрое платье неприятно липнет к телу, от холода зуб на зуб не попадает. Я так занята собственными ощущениями, что не сразу догоняю смысл того, что происходит.

– Здравствуйте, Александр Олегович, – слышу нежный женский голос.

– Меня ни для кого нет. Телефон отключить.

– Хорошо, Александр Олегович. Ваша почта.

Он что, привез меня к себе домой? На кой черт Крестовский это сделал, он поехал крышей?

Я открываю рот, чтобы попросить девушку набрать номер отца, но Алекс тянет меня дальше, к лифтам.

– Не хочу я к тебе! Позвони отцу немедленно!

– Ух как заговорила. Ты же от него сбежала. Уже нагулялась? Нет уж, Никольская. Сейчас тебя ищет вся охрана твоего отца. Он сам бегает по злачным местам в поисках дочурки. И, раз уж представилась такая возможность, я хочу с тобой побеседовать. А утром позвоним папочке и пусть он тебя забирает.

– А если я не хочу с тобой разговаривать?

– Значит, разговаривать не будешь. Будешь слушать! – отрезает Алекс.

Лифт издает протяжный звук, двери открываются – и мы оказываемся в просторной кабине, где пахнет дорогими женскими духами и кофе. Наверное, кто-то вез целый пакет отборных обжаренных зерен! Я только сейчас понимаю, как голодна, но вряд ли в планы Крестовского входит ужин. Теперь меня трясет не только от холода, но и от страха, но, к счастью, внешне это выглядит совершенно одинаково.

Ненавижу это состояние полной беспомощности. Я могу ходить по знакомым местам. По дому даже без трости, по саду тоже, хотя отец не разрешает. С тростью могу ходить практически везде, а если с собой есть навигатор, то ориентируюсь в городе я порой намного лучше курьеров доставок еды.

А вот в незнакомых помещениях я превращаюсь в комочек напряжения. Боюсь сдвинуться с места и налететь на что-нибудь. Упасть, порезаться, удариться, добавить к куче шрамов после аварии еще парочку.

Квартира Крестовского – настоящее подземелье для слепого. Холодное, нелюдимое. Наверняка серое и черное, с кучей металлических оттенков, геометрических линий и с огромными пустыми пространствами. Очень холодная и тактильно пугающая квартира.

– Так, – слышу голос Алекса, – сейчас ты идешь в душ и переодеваешься в сухой халат, поняла? Потом пообщаемся.

– Я…

– Да, я понял, ты никуда не собираешься идти. Сдохнешь от пневмонии только потому, что шило в заднице не позволило переодеться. Давай-давай, в душ, я сказал.

Ненавижу! Его, себя, такие моменты…

– Я не знаю, где душ.

Мужчина подводит меня к какой-то двери и кладет руку на косяк. Я слышу удаляющиеся шаги, затем – шум воды.

– В кабину сама зайти в состоянии?

– Да, – отвечаю сквозь зубы.

– Вот и молодец. Вперед.

Дверь за мной закрывается. Жар от воды согревает, и я понимаю, что упрямиться дальше просто неразумно. Если останусь в мокром платье, заболею, и все станет только хуже. Нащупываю замок и несколько раз проверяю, что дверь точно заперта. Тут же слышу:

– Размечталась. Дверь отопри.

– Зачем?

– Затем, что ты в неадеквате, раз сбежала, и я не собираюсь давать тебе шанс на новую выходку. Дверь отопри, иначе я тебе ее вынесу.

– Если ты завалишься сюда, пока я в душе, следующее интервью будешь давать в отделении полиции, ясно? – рычу я, но защелку обратно поворачиваю.

Чувство уверенности тут же сменяется ощущением, что я у всех на виду. Даже проверяю несколько раз, что дверь все еще на месте, а потом долго вслушиваюсь в звуки из квартиры. Но Крестовского, кажется, нет рядом. Это не слишком успокаивает, я все равно что в клетке с тигром. И пусть зверь куда-то отошел, лежит себе в углу и лениво машет хвостом, он все равно настороже.

Стою перед зеркалом. Смешно. Эта привычка из той, прошлой, жизни. Сейчас с таким же успехом я могу смотреть в микроволновку или в глухую стену. Но привычка еще сильна, это стояние возле раковины даже успокаивает. Несколько секунд, чтобы обрести душевное равновесие и начать раздеваться.

От горячей воды по телу разливается блаженство. Я с наслаждением стою под душем, смываю усталость и тоску прошедшего дня. Жаль, что после меня не ждет родная теплая постелька… или хоть какая-то. Увы, но впереди маячит непростой разговор с Крестовским. Хотя какой разговор? Он будет орать, я – уйду в глухую оборону. Потом он позвонит отцу, и адская ночка продолжится уже в машине, а затем и дома. На это невозможно настроиться и перегрузить нервную систему за пятнадцать минут в душе.

Как же я устала! Кажется, каждая клеточка тела в напряжении, спина ноет и мечтает о паре часов в бассейне. Еще час с небольшим назад я думала, как буду жить самостоятельно, вдали от опостылевших жалости и осуждения, а сейчас мечтаю, что отец найдет мне тренера в бассейне. И перестанет заставлять ходить на каток, потому что после всего случившегося я не выдержу еще одной тренировки с Крестовским.

Стук в дверь вырывает из невеселых мыслей.

– Ты там утонула? Если не выйдешь через три минуты, я зайду сам.

– Выйду! – рявкаю я.

Надоел со своими командами.

Я едва не падаю, ступив на пол мокрыми ногами. Еще минуту ощупываю стены в поисках полотенца. Спросить мешает гордость, но Крестовский кричит сам:

– На вешалке чистый халат.

Полотенца нет, только огромный махровый халат, который я запахиваю с особой тщательностью. Приходится поддерживать полы, чтобы не споткнуться. Но меня окутывает запахом свежести, а еще он очень теплый. Хочется прямо в халате свернуться где-нибудь клубочком и немного поспать.

Но я выхожу в квартиру и растерянно замираю посреди коридора, понятия не имея, куда идти и как не встретиться лбом с косяком или дверью.

– Сюда, – слышу голос Крестовского.

Подойти и проводить не царское дело. Я осторожно иду на голос, борясь с желанием вытянуть руку. Почему-то не дает гордость. Лучше врежусь лбом в какую-нибудь полку, чем буду беспомощно ощупывать пространство перед собой. Даже не знаю, где моя трость… я выронила ее еще на улице, подобрал ли ее Алекс?

Когда оказываюсь в комнате, Крестовский все же подходит и усаживает меня в кресло. Слышу звон бокалов, звук льющейся жидкости, а потом в руки суют стакан с чем-то алкогольным на запах.

– Пей.

Пробую на язык. Кажется, это что-то крепкое, смешанное с кока-колой. Я не очень хорошо разбираюсь в напитках. Крестовский садится напротив, я слышу скрип ножек кресла по паркету.

– А вот теперь давай побеседуем. Сначала.

– А потом ты позвонишь отцу наконец и скажешь, что нашел меня?

– А потом я тебя трахну. Потому что давно хочу и потому что ты, Никольская, очень долго на это напрашивалась.

Руки действуют прежде, чем соображает голова. Одним резким движением я выплескиваю коктейль прямо в лицо Крестовскому. По крайней мере, в ту сторону, где, как мне кажется, он сидит. Судя по звуку, попадаю четко в цель. А потом, поняв, что пламя ярости внутри никак не угасает, с силой швыряю в ту же сторону стакан.

Глава 9

Алекс

– Ну вот, – медленно говорю, – теперь и мне придется сходить в душ. Видишь, как все удачно складывается?

– Удачно? Ты привез меня сюда, чтобы дальше издеваться?! Немедленно звони моему отцу!

– Странно, совсем недавно ты от него сбежала. Все? Самостоятельность кончилась?

– Самостоятельность заключается в том, чтобы жить и справляться с этой жизнью самой, а не в том, чтобы сидеть напротив хама и слушать грязные намеки.

– Намеки? – смеюсь я. – Это было, кажется, прямое заявление. При чем здесь намеки? Ты выросла в красивую девку, крутишься возле меня, даешь провокационные интервью. Думаешь, нормальный мужик пройдет мимо трогательной невинности, безответно влюбленной в тренера?

Она ежится, и мне становится противно от самого себя. Нельзя бить так болезненно и жестко. Но, черт, я вообще не могу остановиться, жадно пожираю ее взглядом. Никольская понятия не имеет, как сейчас выглядит. Как соблазнительно блестят капли воды на коже, как разошлись полы халата, обнажив коленку. Как мокрые волосы падают на лицо. Единственное, что меня бесит – ее дурацкие черные очки. Больше всего на свете я сейчас хочу снять их, чтобы увидеть ее глаза.

– Нормальный мужик и ты – несовместимые понятия.

Зато она уже на ты.

– Вот об этом и побеседуем.

А потом я тебя трахну. И это решенный вопрос, хоть ты, Настасья, и успокоилась, приняв мою фразу за издевку. Но это даже не шанс, это подарок судьбы: несколько часов, на протяжении которых она будет в моих руках.

– Благодаря тебе… – я кошусь на стакан, который едва успел поймать, прежде чем встретиться с ним лбом, – мне действительно придется принять душ и переодеться. Поэтому за те полчаса, что я буду занят, обдумай свои претензии ко мне.

– У меня нет никаких претензий! Я хочу, чтобы тебя в моей жизни не было!

Нервничает, а еще почему-то кажется, что не врет. Да, детка, я бы тоже очень хотел, чтобы меня в твоей жизни не было. Но я был, а ты сейчас здесь, и вариантов у нас ровным счетом никаких не осталось.

– Тогда придется подождать, чтобы послушать мои, потому что у меня их после твоего интервью море! – отрезаю я. – Сиди здесь и жди. Дверь заперта и открывается картой-ключом, лифт без нее тоже не вызвать. Мы на пятьдесят втором этаже, так что окна не открываются, да и здесь даже голуби не летают. Стационарного телефона у меня нет, мобильник спрятан. Можешь громить квартиру, конечно, но твой отец не обрадуется еще и счету за ущерб. Он, кстати, выразил готовность компенсировать убытки от твоей выходки, так что я бы на твоем месте не усугублял. Но я не отпущу тебя просто так, Никольская. Во-первых, ты задолжала мне компенсацию. А во-вторых, меньше всего мне надо, чтобы ты бегала по редакциям и поливала меня дерьмом. Поэтому у тебя есть полчаса, чтобы обдумать претензии и наше соглашение. После которого ты забудешь, что когда-то я был твоим тренером. Еще налить?

– Иди к черту.

– Ну как хочешь.

Я ухожу в душ, чтобы смыть сладкую и вонючую колу, оставляя Никольскую в гостиной. Она сто процентов попробует снова свалить, хотя как сделает это в халате? Я отдал ее одежду в прачечную, будет готова только к утру. Впрочем, с Настасьи станется свалить прямо так. Что в голове у этой девчонки, я не понимаю.

Но то, что сегодня она окажется в моей постели, понял, едва за ней закрылась дверь душевой. Я ее хочу. Какой смысл отказывать себе в удовольствии, если при любом раскладе я выйду сволочью? Она все еще неровно ко мне дышит, я чувствую, как Никольская дрожит, когда я к ней прикасаюсь, я слышал ее интервью и вынес из него куда больше, чем она сама, наверное. Я хочу ее с того момента, как впервые увидел взрослую Настасью, порой я забываю о том, что она не видит, а порой думаю только об этом. И еще о том, что хочу ее поцеловать.

И что она метко швыряется, даже будучи слепой, маленькая стервозина.

Я сильно рискую, держа ее здесь. Никольский-старший не похвалит за самодеятельность, а несколько лишних часов поисков дорого ему обойдутся. Но поступить разумно выше моих сил. Хотя и просто: взять телефон, позвонить, сказать, что нашел ее и что Настасью можно забирать. Тогда максимум через час ее здесь не будет, а через несколько дней я вовсе забуду о том, какие мысли возникали при виде нее, закутанной в банный халат.

Хотя это вряд ли. Забыть не получится, успокоиться сейчас – тоже. Член каменный от одной мысли о том, что через несколько минут я получу все и немного сверху. И снова риск: я не уверен в том, что ее влюбленность достаточно сильна, чтобы сдаться. А мне нужен ее отклик, нужно удовольствие. Обычно я в своих силах не сомневаюсь. А сейчас невольно думаю: а если не выйдет?

Она возненавидит меня еще сильнее, пронесет это чувство через всю жизнь. Второго шанса не будет. Либо я сейчас иду ва-банк, либо звоню ее отцу, избавляюсь от избалованной занозы раз и навсегда и продолжаю фантазировать.

К черту. Я в жизни делал куда более безумные и аморальные вещи.

Я возвращаюсь в комнату и нахожу Никольскую у окна. Она наверняка слышит, что я вошел, но не двигается. Кончиками пальцев касается холодного стекла, будто пытается ощупать отражение за ним. Ночной город – вдохновляющее зрелище, и жаль, что Настасья его не видит. Возможно, тогда она бы расслабилась, и мне стало бы проще.

– Я вернулся. Ты обдумала, что я сказал?

Не рассчитываю на внятный ответ. Да и вообще хоть на какой-то. Просто иду к ней, чтобы взять то, что хочу, заставить ее вспомнить мое имя. И потому ответ застает меня врасплох, в тот момент, когда я нестерпимо близко для обычного разговора, но слишком далеко для прикосновения.

– Мне до сих пор снится, что я взвешиваюсь, вижу на табло лишний килограмм и смотрю на тебя, сжимаясь от ужаса, – тихо говорит Настасья. – Каждая из девочек живет твоим одобрением. Выпрыгивает из коньков, чтобы тренер похвалил или хотя бы не ругал. Мечтает приносить медали. Стоять на пьедестале. Зарабатывать тебе призовые. Кто-то из этой толпы, возможно, влюблен. Они неглупые девчонки, они прекрасно понимают, что шансов обратить на себя внимание взрослого мужчины, тренера, учителя, нет. И все, что им остается: твое одобрение. Знание, что человек, который им дорог, видит талант, ценит упорство и вообще на их стороне.

Она облизывает пересохшие губы и нервно обхватывает себя руками.

– И вот ты приносишь медаль. И радуешься тому, что он смотрит на тебя, обнимает на фотографиях, постит видеопрограммы у себя на странице, дает интервью. Ждешь нового турнира, вдохновленная, готовая сворачивать горы ради дурацкой детской влюбленности. А потом слышишь то, что о тебе думают. О том, какая ты нескладная, несуразная, посредственная, бесперспективная. И твой мир рушится. Еще пару минут назад ты была восходящей звездочкой, а сейчас – обуза тренера. Отцовский кошелек на ножках, обутых в коньки.

Господи, как же я хочу снять с нее эти дурацкие очки!

– У меня нет к тебе претензий. Но я не хочу, чтобы все вокруг говорили, что я сдалась, что я раскапризничалась из-за первой же соперницы. Мне надоело быть поучительной историей о том, что надо уметь отступать и проигрывать. Я проиграла не тогда, когда мой этап отдали Свете, а когда весь мой мир, сосредоточенный на тебе, на хрен разнесли. Когда твое внимание оказалось спектаклем.

– Чего ты от меня хотела? – хрипло спрашиваю я. – Вы были детьми. Ты не должна была слышать тот разговор.

– Я слышала.

– Я не знал.

– Ты обвинил меня в том, что я испугалась конкуренции, обиделась на замену! Ты даже не звонил мне, ни разу с тех пор, как я вышла из больницы. Не спросил, как дела! Не поздравил с днем рождения! Просто исчез, когда я перестала приносить тебе дивиденды! И смеешь сейчас наказывать меня за то, что я об этом честно рассказала?!

– Наказывать? Я не собираюсь тебя наказывать. Между местью и наказанием, Анастасия, огромная разница. Рассказать тебе какая?

Поднимаю руку и снимаю с нее черные очки. Настасья слишком поздно понимает, что я собираюсь сделать. Вскидывает руки, но лишь беспомощно хватается за мои запястья. Она в сотни раз слабее, а еще ее руки дрожат, и мне хочется верить, что от накатившего возбуждения, но я знаю, что, скорее всего, она сейчас меня боится.

– Наказывают того, кто находится в подчинении. А мстят, Настасья, равному. Мстят тому, кого не воспринимают зависимым. Хотя мне бы…

Очки летят на диван, и от застывшего в одной точке взгляда внутри все сворачивается в тугой узел.

– …хотелось обладать над тобой такой властью, чтобы получалось наказывать.

Она вряд ли понимает, какой властью обладает сама, насколько сильно сейчас выворачивает мне душу наизнанку. Я касаюсь указательным пальцем крошечных шрамов на ее лице. Очки их скрывали, а сейчас тонкие белые линии особенно четко выделяются в полумраке гостиной. Настасья пытается отвернуть голову, но я не даю, ладонь скользит по влажным мягким волосам. Она пахнет моим шампунем, кутается в мой халат, прижимая его к себе как спасательный круг. Она в моей квартире. В непосредственной близости от меня.

В моих руках. Наконец-то.

Я не хочу ждать чего-то или поступать как порядочный человек. Я хочу – и я склоняюсь к ее губам, чтобы коснуться их, попробовать на вкус, превратить едва ощутимый поцелуй в жадную и откровенную ласку.

Мне кажется, ее кожа такая горячая, что плавится под моими пальцами. Торопливыми, немного более грубыми, чем мне бы хотелось, движениями я стаскиваю с плеч Насти халат. Кончики пальцев будто бьет током.

Она ошеломлена, растерянна, восхитительно беспомощна. От ее полуоткрытых губ и распахнутых в изумлении пушистых ресниц я готов кончить. Интересно, это ее первый поцелуй?

Подхватываю на руки, чтобы отнести в комнату. Диван меня не устроит.

У нее все еще идеальная точеная фигурка. Не болезненно худая, не по-спортивному сухая, а практически идеальная, и, когда халат падает на пол, я могу рассмотреть эту идеальность во всех подробностях. Соблазнительная грудь с розовыми набухшими сосками так и манит попробовать их на вкус.

Но полет желаний обрывает Никольская. Она отступает на шаг и упирается мне в грудь ладошками.

– Не прикасайся ко мне!

– Поздно, – говорю я, поражаясь тому, как хрипло звучит голос.

Действительно, поздно. Я уже пропал, если я не трахну ее, то сдохну.

У хрупкой слабой девочки нет против меня шансов. Это какая-то идеальная смесь безумного желания, которое я чувствую не только в себе, пряного ощущения власти и легкого оттенка принуждения. Когда она вырывается из моих рук, отворачиваясь и уклоняясь, а потом сдается, расслабляется под нежными ласками, отвечает на поцелуй с тихим жалобным всхлипом.

Он как нож в блендере, оставляет от дыхалки одни куски, начисто отключает мозг. Она меня хочет, она сдалась, и пути назад просто нет.

В ушах шумит, я уже ничего не соображаю, только лихорадочно покрываю горячими поцелуями ее тело, опускаю девчонку на постель и языком касаюсь соска. Потом второго, вывожу влажные узоры на животе, невесомо глажу нежную и тонкую кожу бедер. Настасья тихо стонет, закусывает губу, и это самое возбуждающее зрелище в моей жизни. Ее глаза закрыты, но надо быть полным идиотом, чтобы не понимать, насколько обострены сейчас ее чувства.

Насколько ярко ощущаются поцелуи, ласки, насколько болезненно и одновременно сладко она чувствует осторожное, дразнящее прикосновение к клитору. Выгибается под моими руками в последней попытке оттолкнуть. Но это скорее отчаянная попытка сбежать от собственных ощущений.

Я растворяюсь в нарастающем желании. Не хочу и не собираюсь ему сопротивляться, просто исследую тело Никольской, как музыкант изучает новый инструмент. Пройдет совсем немного времени, и я узнаю ее полностью, смогу за считаные минуты заставлять хотеть меня так сильно, как она хочет сейчас.

Настасья потерялась. Наверное, очень страшно вдруг очутиться в полной темноте, нырнуть с головой в омут новых ощущений. В ней борются желания: спрятаться от меня – и продолжить то, что мы творим. Только я не оставляю ей выбора.

– Может быть больно, – говорю я, разводя длинные ножки в стороны.

Хотя это вряд ли. С такими тренировками и растяжкой на грани человеческих возможностей вряд ли она сохранила невинность. Во всяком случае, технически. В том, что я первый, кто к ней прикасается, сомневаться не приходится.

Перед глазами вспыхивает сноп искр, когда я медленно вхожу в нее. Горячую, узкую, принадлежащую только мне. Настасья выгибается, царапая мне поясницу, ее грудь тяжело вздымается. Я стараюсь двигаться медленно, не делать ей больно, но выдержка на пределе.

Это какое-то безумие, но за него я бы продал душу.

А продаю сердце.

Не замечаю момент, когда должен остановиться. Ее удовольствие – как наркотик, невозможно закончить, немыслимо по своей воле от него отказаться. Медленные, но ритмичные движения не спеша подводят Настасью к самой черте. И когда она замирает на грани, рукой я ласкаю набухший чувствительный клитор. Каждое прикосновение – новый всхлип, раз за разом, до тех пор, пока она не забьется подо мной в оргазме.

А хочется еще и еще, и… я не могу заставить себя выпустить ее из рук. Вновь медленное соблазнение, вновь мои касания отдаются сладкими спазмами. Настасья вздрагивает, когда я касаюсь шрамов на лице, ключице, повторяю движения пальцев языком.

Она как кукла. Послушная, чувственная девочка, сдавшаяся, отказавшаяся от борьбы. Принадлежащая только мне. У нас впереди целая ночь, и я не намерен потерять ни минуты, потому что утром все закончится.

Раз за разом. Одно и то же. Обжигающие ласки – и яркая развязка.

– Ты моя, – говорю, снова проникая в нее. – Слышишь? Моя!

Переворачиваюсь, увлекая Настасью за собой, чтобы она оказалась сверху, и сердце пропускает удар от того, как она без сил ложится мне на грудь. Русые волосы рассыпаются по плечам, а на ресницах блестят крохотные бусинки-слезы. Она плачет?

– Настя… я сделал тебе больно? Почему ты плачешь?

Пытаюсь заглянуть ей в лицо, но она прячет голову у меня на плече и сжимается. Господи, как будто я ее ударил. Странная смесь жалости к ней и новой волны удовольствия от того, как она невольно насаживается на член сильнее, накрывает внезапной волной.

Свет из смежной комнаты падает на девушку, открывая то, что я не заметил раньше. Она вся в синяках и ссадинах. Разбитая коленка, огромный синяк на плече, зажившая, но еще не исчезнувшая царапина на животе. А еще шрамы от той аварии. От операции, от осколков. Сколько же она натерпелась.

– Настасья… ответь мне, пожалуйста. Почему ты плачешь?

– Я…

Голос – как шелест листьев, почти неслышен даже в абсолютной тишине квартиры.

– Я устала, я… так больше не могу. Отпусти меня, пожалуйста, ты же знаешь, что я не могу…

Сколько времени я ее мучил? Мне казалось, безумно мало, даже сейчас я чувствую сожаление, выходя из нее, укладывая девчонку на постель рядом. И одновременно хочется двинуть себе же в челюсть, потому что для нее это явно слишком. Раз за разом доходить до крайней точки и падать в пропасть, кончать, а потом снова погружаться в чувственное напряжение. Для слепой девчонки это практически сенсорная перегрузка, ее бьет мелкая дрожь, и я чувствую горький привкус злости на себя.

– Тише, детка… не бойся. Прости, я перегнул палку. Очень сложно остановиться, попробовав тебя…

– Саша… – Она всхлипывает. – Молчи! Я прошу тебя, замолчи! Оставь мне хоть что-нибудь от дурацкой влюбленности. Я тебя никогда больше не увижу. Почему ты не можешь просто исчезнуть?!

Меня очень давно так никто не называл. Наверное, с тех пор, как умерла мама. Имя Алекс прочно прикипело еще в школе. Кажется, тогда было модно сокращать имена на западный манер. Кристина – Крис, Серега – Серж, а я стал Алексом. Когда начал тренировать, долго привыкал к официальному «Александр Олегович», а теперь тихое грустное «Саша» рвет на хрен душу.

– Прости.

Я не знаю, за что извиняюсь, потому что не изменил бы ни минуты близости с Настасьей. Даже под угрозой немедленной казни не изменил бы.

– Поспи.

Наверное, я должен уйти в гостиную, но не могу заставить себя сдвинуться с места. Смотрю на нее, жадно запоминаю черты лица. Во сне Настасья совсем другая. Такая же красивая, но еще и расслабленная. Крошечная, привыкшая спать клубочком, как котенок. Я касаюсь шрама прямо рядом с глазами. Напоминание об аварии, о плате за дурацкую, как она сказала, влюбленность.

Я сижу рядом с ней до самого утра, а потом, когда первые лучи рассвета проникают в комнату, отправляюсь за телефоном. Все внутри восстает против этого решения, но я должен позвонить ее отцу. Даже если придется расплатиться за слабость и ночь с Анастасией Никольской.

– Слушаю. – Голос ее отца уставший, но не сонный.

– Это Крестовский. Я ее нашел. Спит у меня. Можете забирать.

– Понял, еду. В порядке?

– Расстроена. Испугалась. Но, думаю, очухается.

– Понял, спасибо. Буду через час максимум.

У меня есть целый час, чтобы на нее насмотреться. И запомнить, выжечь в памяти каленым железом момент, когда она все же просыпается. Не понимая, где находится, не слыша, что я рядом, просто открывает глазки и несколько секунд будто верит, что тьма ей приснилась. А когда сонливость слетает и наступает жестокая реальность, у Настасьи вырывается тихий вздох, почему-то очень похожий на всхлип.

И вот теперь мне окончательно становится хреново. Каждый день просыпаться с надеждой, что тьма рассеется, и понимать, что чуда не произошло… да что такого эта девчонка сделала мирозданию, что оно так с ней обошлось?

Глава 10

Настасья

Когда отключается один орган чувств, другие начинают работать на все двести процентов – я знаю это не понаслышке. До тех пор, пока не ослепла, я и не подозревала, что мир полон звуков и запахов. Что свой запах есть у солнечного света, у пустого кинозала, у льда. Не представляла, сколько звуков таит в себе тишина. Поначалу я неделями не могла спать, привыкая к новому миру вокруг.

Сейчас ощущение схожее. Меня словно резко швырнули на глубину и оставили – плыви. А я не могу, я захлебываюсь и задыхаюсь. Миллион раз представляла себе нашу близость, она снилась, наваждением преследовала меня с того самого момента, как я влюбилась. А в реальности все оказалось совсем иначе.

И сейчас я едва соображаю, что происходит, где я вообще нахожусь и с кем. Все вокруг чужое. Запахи, звуки, это не мой дом, это совершенно незнакомое место. Оно пугает отголосками воспоминаний о прошедшей ночи. А тело помнит чужие руки, и мелкая дрожь бьет с каждой минутой все сильнее.

Наверное, давление на нуле, очередной приступ гипотонии. Меня подташнивает от переизбытка ощущений. Кожа настолько чувствительная, что ткань платья кажется болезненно грубой. И сердце бьется в таком сумасшедшем ритме, что даже страшно.

– Настасья, – слышу голос отца. – Собирайся. Мы идем домой.

Я знаю, что в комнате двое, но слышу только отца. Алекса для меня словно не существует, он стоит в стороне и наверняка смотрит в окно или в экран смартфона. Не на меня. Я помню небрежное скучающее «можете забирать». Я помню, как внутри все свело от боли и обиды, потому что меня эта ночь морально уничтожила, а он просто получил пару часов разрядки. Я надеялась, что смогу выдержать, сумею запомнить свой первый раз, потому что второго может и не случиться, но оказалась слабее, чем думала.

За вырвавшиеся слова, за слабость и слезы до сих пор стыдно. Губы помнят чужой вкус, а еще их невольно касается легкая улыбка. Крестовский отомстил. Должно быть, он доволен.

Я пытаюсь подняться, но ноги почти не держат. Мысленно прошу помощи, умоляю не заставлять снова просить вслух, и вселенная слышит мольбу: кто-то (боже, конечно, я знаю кто – от прикосновения словно бьет током) вкладывает мне в руку трость.

И снова я одна. Бреду к выходу, ощупывая пространство перед собой, и в коридоре отец все же берет меня под руку, чтобы вывести на улицу. Я слышу, как он прощается с Крестовским:

– Ну, спасибо. Завтра в девять, все обсудим.

– Конечно. Будьте осторожны.

За нами захлопывается дверь, и я вздрагиваю от громкого звука. В полной тишине мы спускаемся на парковку. У нее тоже свой особый запах. Сегодня он тревожный, щедро сдобренный нотками мокрого асфальта и сигаретного дыма.

Папа помогает мне забраться в машину. Я не могу долго выдерживать тишину, она почти физически давит на меня.

– Прости, – говорю я.

– За что? – равнодушно спрашивает отец.

За что? Не знаю. За интервью? За совершенную ночью глупость? За детскую влюбленность? За то, что не справилась, сдалась? Что не стала дочерью, о которой он мечтал? Наверное, лишилась этого шанса в тот момент, когда оборвала мамину жизнь – и за это тоже можно сказать «прости»? Вряд ли.

Интересно, он понимает, что было между мной и Крестовским? Мне бы очень хотелось, чтобы не понимал. Чтобы ночь была только моей. Я запомню те моменты, когда было хорошо, а минуты, в которые умирала, забуду. Когда казалось, что больше не выдержу нового витка возбуждения и разрядки, что сердце остановится от новой ласки, было страшно. А когда он ловил отголоски моего наслаждения и прижимал меня к себе, было так хорошо, как никогда раньше. Потом я ненавидела себя за неумение быть холодной и бесчувственной. Потом ненавидела его за жестокость. Потом засыпала и любила, потому что не любить уже не умею. Это чувство за пять с лишним лет стало частью меня.

Я в любом случае запомню прошедшую ночь. Она – мое наказание и награда одновременно.

– Пап… – снова делаю попытку как-то объясниться. – Извини, что убежала. Я просто…

– Дома поговорим, – отрезает отец.

Ненавижу эту фразу! У нее вкус тревоги, она будто вытягивает из меня светлые краски, оставляя только темную палитру.

Мы подъезжаем к дому, и я, не дожидаясь, когда кто-то из охраны кинется помогать, сама вылезаю и бреду к дому. Здесь мне все знакомо, ощущение беспомощности и неизвестности исчезает. Но легче не становится. А когда я вхожу в гостиную, то слышу голоса. Их так много, что я теряюсь, не могу разобраться в совершенно несвойственных дому звуках. Потом медленно доходит, и у меня вырывается радостный возглас:

– Ксюха! Вовка! Вы приехали!

– О, – слышу голос брата, – малая. А я думаю: где ты ходишь?

Тучи над головой рассеиваются, а дышать становится чуть-чуть, но легче. Я получаю порцию крепких объятий старшего брата и, впервые за много месяцев, чувствую себя в безопасности. С тех пор как Вовка с семьей уехали в Англию, дома стало совсем тоскливо.

– Вы надолго? – спрашиваю я.

Брат смеется.

– Что, уже хочешь выставить? На лето привез детей.

– Представляешь? – фыркает Ксюша. – Я ною, что достали дожди и серость Лондона, мечтаю о солнышке, а вместо Мальдив получаю среднюю полосу России!

– Да ты прямо с тираном живешь, – улыбаюсь я.

Я обнимаюсь и с ней, а потом тискаю детей. Старшие, Маша и Дима, покорно ждут, пока я как следует их ощупаю, а мелкая Лиза хихикает и уворачивается. Она так выросла! И отрастила два смешных хвостика.

– Так, раздаю всем указания. Дима, Маша – вас пригласили на день варенья Серебровы, собирайтесь, вас отвезет папа. Лиза сейчас у меня будет спать. А мы с Настюхой станем общаться. Да, и я официально заявляю, что готова продать душу за слойку со сгущенкой и бутылку «Ессентуков»! Вов, купи, пожалуйста, по дороге.

– Давай я скажу экономке? – предлагаю я.

– Нет, я хочу, чтобы муж привез.

Сейчас я могу представить себе, как Ксюха забавно морщит нос. Интересно, у нее все еще вишневые волосы? А еще она хотела татуировку… как же давно они уехали!

Папа куда-то уходит, наверное, оставляет идею меня воспитывать при всех, и отправляется на работу. Лиза что-то напевает себе под нос, а вот остальные подозрительно молчат.

– Вы там целуетесь, что ли? – спрашиваю я.

– Нет, – Ксюха смеется, – я причесываю Диму, а он недовольно сопит.

– Ну, ма-а-а-ам…

– Не мамкай. Все, взяли папу – и понесли к машине. С утра пробки, весь город собрался на работу. Если просидите дома еще немного, поедете на метро. Настюш, зайка, а ты мне капучино не сделаешь?

Я знаю, зачем Ксюха об этом просит, и внутри все отдается приятным теплом. Достать чашку, нажать кнопку на кофемашине и дождаться звукового сигнала сможет даже трехлетняя Лиза. Но просьба, озвученная будничным тоном занятой детьми и мужем Ксюхой, не выделяет меня среди остального народа в доме. Дима и Маша собираются в гости и бурно обсуждают, что купить в подарок, Вовка отбирает у Лизы крем для обуви, который она так и норовит облизать, Ксюха распаковывает вещи, умывает детей и совсем не успевает сделать кофе, который ей варю я.

На самом деле, конечно, она просит меня об этом, чтобы я не чувствовала себя беспомощной. Ей всегда удается создать ощущение того, что я совсем не нуждаюсь в няньке и помощи. В один день ты бесцельно слоняешься по дому, потому что Макс отпросился к зубному, а без него тебе запрещено даже в сад выходить. А в другой приезжает Ксюха, и ты уже выполняешь ее поручения или помогаешь с детьми. Папа желает мне добра, я знаю, но на самом деле я чувствую себя живой только во втором случае.

– Сейчас я уложу Лизу, – говорит Ксюша, когда закрывает дверь за Вовой и старшими детьми, – и мы поболтаем. Ладно?

Я ставлю на стол ее кофе и киваю, но, наверное, у меня на лице написана вся гамма эмоций. А тело еще не отошло от прошедшей ночи, и руки слегка подрагивают, когда я вспоминаю Крестовского.

– Насть, у тебя все хорошо? – спрашивает Ксюша. – Ты бледная и какая-то потерянная.

– Я…

Не хочу врать. Имею я право не врать единственному человеку, которого могу назвать другом?

Но не могу. Даже ей не могу рассказать о том, что случилось. Хоть и знаю, что Ксюша поддержит, не станет осуждать или бежать к Крестовскому с разборками и претензиями. Просто обнимет и скажет, что никакая я не дура и что имею право на любовь, а секс вообще полезен для здоровья. И что парень у меня обязательно появится, непременно принц, прямиком из фантазий. А Крестовский дурак, который не стоит и мизинца.

Она все это скажет, а я сделаю вид, что поверила, и буду наслаждаться теплом, которого никогда не увидеть от папы.

Но не могу. Хочу сохранить воспоминания о ночи, оставить их только себе. Запереть за семью печатями чувства и просто отключиться. А потом проснуться и вспомнить только хорошее. Поцелуи, объятия, накатившую нежность и обиду на то, что увидеть его не могу, а коснуться боюсь. Забыть изматывающее напряжение, доводящие до болезненного исступления ласки и контрольный выстрел: холодное равнодушное «можете забирать».

Мы сидим у меня, болтаем обо всякой ерунде, но в воздухе висит напряжение. Ксюха привычными неторопливыми движениями заплетает мне волосы. Это ее успокаивает, благо жертв для такого антистресса много: у всех ее детей длинные волосы.

– Почему мужики такие сволочи? – вздыхаю я.

– Потому что они дураки. И не ценят то хорошее, что имеют. Не все, конечно. Но поверь, даже самый классный мужик периодически бесит так, что хочется закопать его на заднем дворе.

– И моего брата?

– Ой, твоего брата – особенно!

– Что мешает?

– Копать лень, – отвечает Ксюха, и мы смеемся.

– Ты его любишь?

– Конечно. Твой брат – особая история.

– А как понять, что вот этот мужчина – особая история, а вон тот – не особая?

Мне кажется, сейчас Ксюша смотрит на меня с подозрением, и я прикусываю язык в испуге, что сказала лишнего. Не хочу говорить об Алексе, не сейчас.

– Настюш, тебе плохо? – наконец спрашивает Ксюша. – Ты же помнишь, что можешь обратиться ко мне с любой бедой?

– Конечно. – Я улыбаюсь. – Помню. Не волнуйся. Я в порядке, просто я…

Молчи! Молчи, Настасья, заткнись немедленно!

– Я провела кое с кем ночь. Ну, так… по-настоящему. Только между нами ничего быть не может, и… мне немного обидно. Что нет даже шанса на хотя бы частичку того, что есть у других.

Но не жалею о том, что сдалась.

Я жалею только об одном: что сорвалась. Сказала много лишнего, разрыдалась, как ребенок, подставила уязвимое место. Теперь в него будет легко ударить, и даже если Алекс не решится, я все равно буду этого удара ждать. Нет ничего унизительнее, чем чувствовать себя съежившимся зверьком под прицелом беспощадного охотника.

– Настюш… – Ксюша продолжает гладить меня по голове. – А поехали с нами?

– Что? – Я приподнимаюсь.

– А что? Зачем тебе здесь сидеть? Борис Васильевич все время на работе, а охранник разве компания? Поехали! Будем с тобой вместе куковать в Лондоне. Заниматься детьми, ходить на всякие концерты. Опять же, разгрузим Женю. Ему Лизку, а тебя с Машей и Димкой оставим, пока я работаю. И каток тебе найдем, если захочешь. И кучу занятий. Настюш… поехали? Зачем тебе здесь мучиться? Уедешь подальше, и сразу полегчает. Как только его не будешь видеть…

Я морщусь. Она знает! Они все знают, это невозможно скрыть, я – как открытая книга. Только мне кажется, что содержание загадочное и сложное. А на самом деле вся душа чуть сложнее букваря.

– Не думала, что это так заметно.

– Мужчинам – возможно. Но я же помню тебя, помню твой клуб, тренировки, тренера вашего помню. И взгляды… и когда Борис Васильевич сказал, что ты вернулась к нему на лед, Настюш, честно, я чуть с ума не сошла от беспокойства за тебя! Ты напрасно хоронишь будущее. Ты красотка, настоящая, умная девочка, веселая, отношений будет еще море! Но… мне страшно за тебя, понимаешь? Чем ближе ты к нему, тем больнее. Поверь, я знаю, о чем говорю. Поехали с нами! Тебе станет легче.

Станет ли? Время, говорят, лечит. А лечит ли расстояние? Если я окажусь в нескольких часах лета, за кучей границ, от Крестовского, станет ли мне легче? Смогу ли я дышать, открывать по утрам глаза, без надежды, что повторяющийся из раза в раз кошмар все же не сбылся?

Смогу ли начать новую жизнь вдали от напоминаний о маме, об аварии, о неслучившейся карьере? Незаслуженной нежности и непрошеной любви?

На миг я готова сказать «да!». На долгий миг желание очутиться как можно дальше от Крестовского берет верх над всеми прочими. И я не думаю, представляя себя в саду лондонского дома брата, о том, что, куда бы я ни уехала, воспоминания останутся со мной. Они такие яркие, что мне кажется, будто мужские руки и сейчас скользят по телу, распаляя внутри нестерпимый болезненный жар.

Но, может, со временем они утихнут?

– Подумай, хорошо? Я не буду тебя торопить, Настюш. Просто подумай. Я тебе обещаю, будет весело и интересно.

– Хорошо, – улыбаюсь я. – Подумаю.

Удивительно, но вдруг становится легче. Словно я получаю путь к отступлению. Стена за спиной, тупик, в котором у меня не было иных вариантов, кроме как сражаться насмерть, падает, открывая новую дорогу. Ведь это так просто: собрать чемодан – и сбежать! В новую жизнь, в новый дом… смотреть на чужую семью, чужое счастье, возиться с племянниками, понимая, что появление у меня собственных детей – нечто сродни фантастике.

– Мне не хочется сдаваться, – говорю я. – Сбежать, не попробовав выстоять.

– За что стоять?

Вопрос риторический. Я понятия не имею, но все же чувствую, что бежать – совсем не выход.

Когда вечером все собираются за столом, чтобы обсудить новости, я, ссылаясь на головную боль, быстро заканчиваю с горячим и ухожу наверх. Знаю, что, едва дверь моей спальни захлопнется, отец обсудит с Вовой и Ксюшей интервью, а потом они дружно целый час будут его смотреть и после до ночи решать, что со мной делать. Но плевать, почему-то теперь осуждение заботит меня немного меньше, чем утром. А когда давала интервью, вообще не заботило.

Оставшись одна, я набираю номер Лены Азаровой. В омуте собственных страданий я почти забыла о девочке, которой тоже могла выйти боком моя выходка.

– Привет, Лен. Это Настасья Никольская. Я хотела узнать, как у тебя все прошло. Знаю, что Крестовский не одобрил платье… он не сильно на тебя разозлился?

– Не знаю, – вздыхает Азарова.

По голосу все понятно. У меня сжимается сердце от жалости к бедной девчонке: что он ей наговорил?!

– Лен, послушай, Алекс – сложный человек. Дело не в тебе, просто я немного… нанесла ему болезненный удар по репутации.

– Я видела передачу. Насть… можно кое-что спросить?

– Конечно.

– Я хочу домой. Это будет предательством, если я скажу родителям, что не могу остаться в «Элит» и хочу закончить с фигуркой?

Я тяжело вздыхаю. Предательство? Мы все боимся кого-то предать или подвести. Родителей, которые вложили в тренировки миллионы. Тренера, который живет с нами на катке. Фанатов, которые мечтают о наших победах. Постоянный страх, напряжение, сомнения. Почему таким, как Лена, их еще и добавляют, словно хотят проверить, когда стальная девочка сломается?

– Это зависит от того, почему ты хочешь уйти. Ты сама хочешь завершения карьеры? Тебе невыносимо оставаться, кататься? Хочешь свободы, жизни без ограничений, тренировок и прокатов?

Лена долго молчит. И я знаю ответ, а еще знаю, что могу ей помочь.

– Я просто не хочу, чтобы маме с папой было так тяжело. И… не знаю, разве карьера стоит того, чтобы так рисковать? Мне нравится кататься, но не нравится чувствовать себя… не знаю. Мне кажется, что если я не отобью вложения, то всех кругом разочарую. И я нервничаю! Коленки трясутся, даже когда просто выхожу на лед!

– Лен, мы решим с тобой вопросы с платьем и всем остальным, ладно?

– Как?

– Я смогу убедить Крестовского, что он не прав. Поверь, Алекс ляпнул все это на эмоциях. Он расчетлив и не дурак, я смогу донести, что для победы важно забыть о личных неприязнях и использовать все варианты. Давай ты не станешь торопиться, хорошо? За обучение уже внесена оплата, Крестовский ее не вернет. С платьем вопрос решим – и ты сможешь выступать хотя бы первые полгода, а там посмотрим, ладно?

– Ладно, – вздыхает Азарова. – Спасибо тебе, Насть. Прости, что ною, я ведь никого не знаю здесь.

– Ной на здоровье, – улыбаюсь я.

Потом, когда мы заканчиваем болтать обо всякой ерунде и договариваемся погулять, когда у Лены будет выходной, я долго сижу в комнате, жду, когда папа поднимется в кабинет, чтобы, по обыкновению, записать в планер новые задачи на завтра. Сегодня он особенно долго собирается это делать, потому что общается с Вовкой и Ксюхой. Но наконец я слышу, как хлопает его дверь.

Никогда еще перед разговором с отцом мне не было так страшно! Коленки подгибаются от одной мысли о том, во что я ввязываюсь, но это и означает сражаться. За любовь сражаться бессмысленно, да и не с кем. Но есть еще кое-что.

– Можно? – заглядываю в кабинет.

Черт, слово «заглядываю» – совершенно идиотское! Забавно употреблять в отношении себя такие слова, как «посмотрим» или «взгляни». Мне бы больше подошло что-то вроде… «просовываю голову между дверью и косяком и делаю вид, что смотрю на отца». Но это слишком длинно и глупо.

– Заходи.

У папы усталый голос. Но ругать меня, кажется, сегодня не станут. Набирая в грудь воздуха, я на одном дыхании выпаливаю:

– Папа… я никогда и ни о чем тебя не просила. Я не всегда поступаю правильно, но стараюсь, и… мне жаль, что я доставила тебе кучу проблем и… что из меня не получилось дочки, которой можно гордиться.

– Настасья, – ворчит отец, – опять ты за свое? Я тебе уже…

– Погоди! – перебиваю его я. – Дай мне закончить. Я никогда тебя ни о чем не просила, но сейчас очень хочу. Я знаю, что ты не одобришь, но надеюсь, что не откажешь. Мне нужны деньги. Большая сумма, больше, чем лимит на кредитке…

Слышу, как отец откладывает в сторону бумаги, и могу даже представить эту картинку: папа поднимает голову и удивленно на меня смотрит.

– Деньги? Зачем тебе деньги, и какой вообще у тебя лимит на карте? Что можно купить, чтобы его не хватило? «Бентли»?

– Ты меня выслушаешь, если я расскажу?

– Черт возьми, Настасья, конечно, я тебя выслушаю! И если ты не расскажешь немедленно, во что вляпалась, меня удар хватит!

– Я ни во что не вляпалась, – поспешно говорю я. – Понимаешь, я всегда думала, что все будет хорошо. Что я буду выступать лет до восемнадцати, потом стану тренером или… не знаю, запущу собственную линию одежды для фигуристов. В общем, займусь чем-нибудь творческим, интересным. Ты говорил, что работал для детей и… чтобы мы не мучились, выбирая будущее.

– Так. Продолжай.

А сейчас я слышу в голосе отца интерес и чувствую прилив воодушевления. Может, он будет рад?

– Мне сложно жить, зная, что я ничего не делаю и ни на что не способна. Знаю, что не смогу вести бизнес, и не хочу, чтобы это делали твои помощники, делая вид, что я полноправная хозяйка и бизнес-леди. Но мне бы хотелось кому-то помогать, или… в общем, есть девочка, очень талантливая фигуристка. Ее родители заложили квартиру, чтобы она могла тренироваться у Крестовского. У нее действительно сложная ситуация, нет ни денег, ни друзей, Алекс требует с нее платье, а они едва сводят концы с концами. Я подарила ей свое.

– И?

– Он не принял, накричал на нее, и теперь Лена хочет уходить. Но она талантливая! Ты бы видел…

– А ты видела?

– Папа! – Я морщусь, вопрос получился обидный.

– Что, Настасья? Я без иронии и без издевки. Откуда ты знаешь, как талантлива эта Лена? С ее слов?

– Крестовский не взялся бы за бездарность из спального района Питера.

– Аргумент.

– И я слышала, как она катается. Бесшумно, ты даже не поймешь, когда именно она выходит из прыжка. У нее есть триксель. И она ничего не просила, я предложила сама. Крестовский объявил мне войну… точнее, это я ему ее объявила, а пострадала Лена, которая просто не смогла оплатить себе платье. Он бы не сорвался на ней, если бы не…

Хочу сказать «интервью», но вспоминать о нем неприятно.

– Что ж, твою мотивацию я понял. Теперь давай ближе к делу. На что ты предлагаешь мне потратить деньги?

– Я хочу оплатить Лене платье и программу. В качестве… м-м-м… компенсации за последствия моих действий. И, если она успешно выступит в первой половине сезона, помочь ее семье рефинансировать кредит и оплачивать расходы на соревнования.

– За процент от выигрыша? Какой-то слишком неубедительный бизнес-план. Призовые фигуристов не такие уж большие, вы же не мяч по полю пинаете.

– Это не бизнес, это что-то вроде… не знаю, фонда. Я никогда не смогу заработать много денег, но я могу потратить их с пользой и потом вернуть. Просто чтобы… чувствовать себя нужной.

Или, скорее, не чувствовать себя никчемной.

– Настасья, – папа тяжело вздыхает, – твое желание помогать людям и чем-нибудь заниматься похвально. Но нельзя просто так дать кучу денег какой-то якобы талантливой девочке. Ты слишком мало с ней знакома, и… как бы тебе объяснить… тебе недостает жизненного опыта, чтобы отличить человеческую наглость от действительной нужды.

– Ты прав, – говорю я, чувствуя, как рушатся надежды. – Я знаю, что Лена может не оказаться подругой мечты. Я думала, что, может, раз я никогда и ничего не просила… ты позволишь мне попробовать. Чтобы попытаться выровнять счет ошибок.

Хотя как его выровнять? Мама, карьера, зрение, репутация Крестовского – что еще я должна разрушить, чтобы со мной даже перестали разговаривать?

– Хорошо, – вдруг говорит отец. – Пять миллионов. В счет твоего наследства. Профукаешь – сама виновата. Возврат требовать не буду, но и больше денег не получишь до тех пор, пока не сдохну. А если что заработаешь – все твое. Только бухгалтер всем этим будет заниматься мой. Никаких переводов на счет этой Лены, ясно? Хочешь спонсировать платья или поездки – покупай платья и поездки, сама подписывай документы.

Мне кажется, я ослышалась. И если бы я не боялась сшибить стол вместе со всем, что на нем лежит, то бросилась бы отцу на шею. Наверное, ни разу еще за эти четыре года я не чувствовала себя такой совершенно счастливой!

– Спасибо!

– Рано говорить спасибо. Скажешь, если у тебя хоть что-то получится. Только, Настасья… это все раскопает пресса, и я тебе рекомендую впредь следить за тем, что ты говоришь. И сначала обсуди все с родителями этой Лены.

– Я ей позвоню! – вскакиваю с места, чтобы рвануть к себе в комнату.

Такое поведение, конечно, совсем не соответствует серьезной деловой женщине, которой мне хочется быть. Скорее так радуется щенок, которому вдруг подарили красивую косточку с нарядным бантом.

– Кстати, – уже когда я в дверях, настигает голос отца, – если тебе интересно, я сегодня весь день разгребал последствия твоего звездного часа. Не хочешь узнать, к какому итогу пришли разборки с Крестовскими?

Вот она, моя ложка дегтя в идеальном вечере. Мое проклятие… притупившиеся было воспоминания вспыхивают с новой силой, и краска заливает щеки. Не мог же он?..

– Они не будут предъявлять никаких претензий и исков о клевете, но мы должны компенсировать репутационные потери. Поэтому ты поучаствуешь в пиар-проекте клуба. Скоро у них юбилей, будет шоу. Выступишь с простеньким номером.

– Что?! Но я же… да я все борты посношу!

– Крестовский сказал, ты сносно катаешься даже так. Поездишь по кругу и помашешь руками в платье от спонсора. Потом дашь интервью. Публично помиритесь с тренером, чтобы домохозяйки у экранов обрыдались. Заодно и свой проект попиаришь. А дальше можете расходиться. Но до шоу пять раз в неделю будешь ездить на репетиции, Крестовский обещал тебя натаскать.

– Он… – я с трудом справляюсь с голосом, – сказал это сегодня?

– Да. Буквально несколько часов назад. Что тебя удивляет?

Ничего. Ничего, кроме того, что этому мужчине мало моего тела. Он хочет все сразу: душу, сердце, надежды.

Глава 11

Алекс

В моей жизни нет места ни сожалениям, ни запоздалому самобичеванию. Что толку рассуждать «зачем» и «что бы было», если сделанное никак не исправить. Да и не хочется положа руку на сердце. Если бы я терзался сомнениями каждый раз, то сошел бы с ума. При каждом проигрыше ученика мучился бы идиотскими вопросами типа: «А все ли я сделал для ее победы?»

Нет, намного проще не жалеть, не представлять, как было бы, если бы…

Даже в случае с Никольской. Наверное, не стоило к ней прикасаться. До сих пор ученицы, даже бывшие таковыми много лет назад, были категоричным табу. А надо же, сорвало крышу и принципы куда-то подевались.

Но девчонка была хороша. Настолько, что я напрочь забыл и о том, что Настасья слепая, и о том, что я у нее первый. Если бы она не попросила, я бы не выпустил ее из постели весь следующий день. Но, к счастью, испуг в голосе отрезвил. Хотя не слишком-то надолго. До сих пор, стоит чуть отпустить контроль и вызвать хоть малейшее воспоминание о ночи, в голове встают картинки. Широко разведенные стройные ноги, небольшая упругая грудь с розовыми затвердевшими сосками, которые так и хочется втянуть в рот. Закрытые глаза с подрагивающими ресницами.

Охрененная девка.

Уже потом, когда они уехали, я задумчиво бродил по квартире и размышлял, как быть дальше. В мои планы не входили отношения, тем более со слепой бывшей ученицей. Но отказаться от нее совсем, кажется, выше моих сил.

А потом взгляд упал на полочку в ванной. Я наклонился над раковиной, чтобы умыться, и зацепился за коробку презервативов, валяющихся перед зеркалом.

Твою мать.

Слов других не осталось, а мозгов, кажется, и вовсе не было. Как?! Ну как, черт возьми, можно было забыть о предохранении?! Как можно было забыть, кто передо мной… черт, подо мной! Не опытная шлюха, не Надя, бравшая заботу о предохранении на себя, а невинная девчонка, ни разу в жизни до меня не целовавшаяся!

Потом были две рюмки коньяка, дикий, ни с чем не сравнимый порыв дозвониться Никольской. Только я не знал, что скажу. Отправлю ее в аптеку? Это не получится скрыть от ее отца. Привезу таблетки сам? От этой мысли затошнило. Это же не витамины, мать ее!

Похоже, я заварил кашу, расхлебывать которую будет непросто, если вообще возможно. Настасья может оказаться беременна… черт. Мне не нужны дети. Мне не нужна Никольская.

Но при этом я не хочу гнать ее на аборт и отпускать от себя.

Интересная задачка. И как ее теперь решать?

Однозначно надо как-то дождаться определенности. И по факту думать, что делать с последствиями собственной беспечности. Ребенок… так странно думать даже о вероятности этого. Уж кем-кем, а отцом я себя точно не представляю. А если и представляю, то сразу ежусь и стараюсь думать о чем-то другом.

Определенность.

Звонок мобильника вытаскивает из омута невеселых мыслей. Звонит брат, и я, кажется, знаю, по какому вопросу.

– Занят? Когда на работе будешь?

– Серый, я сегодня пропущу. Башка трещит. Всю ночь катался по городу в поисках нашей ледяной принцессы.

Вру. И даже не стыжусь, потому что действительно устал. Жаркая ночка с переходом в мучительное утро лишила остатка сил.

– Ладно, спи. Только скажи мне вот что. Никольский звонил. Мы с ним сошлись на том, что скандалы никому не нужны. Предлагает отослать Настасью в Лондон, подальше от шумихи. У нее там брат и племянники, девочка будет при деле. Если мы не будем выставлять претензии, улетит завтра.

– Нет, – неожиданно резко отрезаю я.

Серега, кажется, удивляется.

– Прости?

– Нет. Она уедет, а нам расхлебывать? Говорить не перестанут и дерьмом в нас кидаться тоже.

– Твои варианты какие? Фарш невозможно провернуть назад. Ошиблась девка, обиделась, что теперь, убить ее? И так вон напугали беднягу, чуть не сбежала.

– Да наплюй на нее, у Никольской есть папочка и куча психиатров на поводке. Я думаю об «Элит». Нам нужно восстанавливать репутацию, потому что в Сети форменный трындец. Инсту я даже не открывал, туда страшно смотреть. И еще у нас есть петиция на change.org за отстранение частных клубов от сборной. Типа, мы лишаем простых детей шанса на медали и вообще проплачиваем победы. Короче, хрен отмоешься.

– Я все это видел, Алекс, но сделать ничего не могу. Цензуры у нас нет, а жаловаться на каждого, кто пишет гадости, – можно всю жизнь угрохать.

И тут мне в голову приходит идея. Безумная, сумасшедшая, но… решающая почти все мои проблемы.

– Есть вариант. Смотри, на шоу осенью будут выступать все, включая Гаврилову, так?

– Ну.

– Так пусть Никольская выступит. Такой пиар-ход. Слепая девушка, давшая скандальное интервью, поздравляет школу с юбилеем, дарит проникновенный номер, публично мирится с тренером и заодно рекламирует спонсора. М-м?

– Алекс, она слепая. Какой, в задницу, проникновенный номер?

Это он зря. Слова «в задницу» и «проникновенный» в одном предложении в контексте Настасьи – не то, что мне полезно сейчас слышать.

– Я поставлю ей номер с учетом слепоты. Ничего сложного, простенькую дорожку, изящные взмахи руками. Никаких прыжков или опасных вращений. Ей и не надо круто кататься, она привлечет внимание тупо присутствием. Зато прикинь инфоповод. Домохозяйки обрыдаются. Можно еще, знаешь, разыграть что-нибудь такое. Ну, типа, я смотрю на ее выступление и кидаю игрушку. Все рыдают, Никольская кланяется, а потом мы фоткаемся на фоне логотипа клуба и пишем пост в сообществе. «Несмотря на разногласия, мы все еще часть жизни друг друга. Каждый спортсмен – наша история. Гордость за них не измерить деньгами».

– Вот уж не знал, что в тебе спят таланты пиарщика, – усмехается брат. – Ладно, идея хорошая, предложу Никольскому. Настасье тоже будет полезно. И с нами помириться, и выступить на льду.

– Скажи им, что со следующей недели начнем тренироваться. Пять раз в неделю в девять вечера, по будням.

– А не лишку?

– А она шибко занята? Если не хотим размазать деваху по бортику, пусть приходит и тренируется. Да не бойся, не съем.

– Как знаешь. Ты точно сегодня не явишься?

– Точно.

Я не смогу смотреть в глаза Никольскому после того, что ночью делал с его девчонкой.

Зато все проблемы решены одним махом. Репутация «Элит» придет в норму, юбилейное шоу обзаведется необычным номером (слепой фигуристки, по-моему, до сих пор в мире не было), а Настасья Никольская останется рядом со мной до тех пор, пока не станет ясно, имеет ли наша ночь последствия.

Только бы не сорваться и не прикоснуться к ней снова.

Мобильник снова трезвонит. Мне не хочется отвечать, но он все надрывается и надрывается, и приходится взглянуть на экран. Не знаю, что я хотел там увидеть. Никольскую? Это сильно вряд ли.

– Привет, – слышу знакомый голос и чувствую не то разочарование, не то облегчение. – Занят?

– Нет. Дома, говори.

– Дома? – Аня удивляется. – А что, спортивные сборные в стране уже распустили?

– Молись, чтобы этого не случилось, а не то мне придется жить у вас с братиком на иждивении.

Она смеется, а мне интересно, с чего вдруг жена брата решила позвонить с утра пораньше.

– Я догадываюсь, какой будет ответ, но обещала Вике, что спрошу. Не хочешь присоединиться на выходных к шашлыкам?

Черт, ненавижу семейные собрания. И шашлыки дома не особенно люблю. Вообще загородная жизнь порядком надоела, и с куда большим удовольствием я бы сходил пострелять или покататься на картах. С другой стороны, давно не видел мелких. И уж дети-то точно не виноваты, что у меня кризис среднего возраста вдруг нагрянул.

– Напомни мне, кто такая Вика и почему она приглашает меня в гости к тебе?

– Моя подруга, мы вместе учились. Эффектная блондинка, не замужем, финансовый аналитик.

– А, это которая с сиськами.

Я буквально слышу, как Аня закатывает глаза.

– Да, она самая.

– Ладно. Я приду. Но вряд ли твоей Вике это понравится.

– Почему?

– Возможно… приду не один.

– Ого. Я ее знаю?

– Вряд ли.

Я ее сам, по ходу, не знаю.

Зачем ляпнул? Приглашать Никольскую на шашлыки – безумие. И уж точно это безумие не вяжется с решением, что я в отношении ее принял. А еще мне в голову вдруг приходит безумная идея. Она совершенно не вяжется (снова!) с принципами, по которым я живу, и часть меня приходит в ужас, но другая часть, та, что дрогнула при виде уставшей девчонки с закрытыми глазами, ликует от изящности решения.

– Анна Артемовна, а не желаете ли прослыть барыней и благодетельницей?

– Крестовский, хватит паясничать, давай к делу!

– Ладно, слушай. Есть девчонка, фигуристка. Нищая, как ты была, пока братика не встретила. Но талантливая и вся такая… кхм… в общем, еще немного, и посбивает мне нимбом все люстры в зале. Оплату за тренировки нашли с кредитом под бешеные проценты, а проги ставить и платья шить не на что. Можешь выступить спонсором. Ты таких любишь. Не обещаю, что вытащу в чемпионки, до Гавриловой там пока далеко, но, думаю, вложения отобьем.

– Напомни мне, почему я еще с тобой общаюсь, сволочью такой? – вздыхает Анька.

– Потому что я обаятельный?

– Вот уж маловероятно. Хорошо, сбрось мне побольше информации об этой девочке. Я подумаю, что можно сделать. Только тебе ведь не надо, чтобы рядом с ней прозвучала фамилия Крестовских?

– Назовешься Калининой, – пожимаю плечами. – Ты же часто это делаешь.

– Пресса раскопает.

– Да, ты права.

– Я подумаю. Обещать пока ничего не буду. А что это ты вдруг озаботился бедными талантливыми девочками?

– Старею, похоже.

Сотворить за одни сутки такое количество глупостей еще надо уметь. Затащить в постель бывшую ученицу, привязать ее к себе тренировками, опасаясь беременности, впарить Азарову богатой родственнице… если кто-то узнает, что я решаю финансовые проблемы одной из учениц, возле моего кабинета выстроится очередь разгневанных родителей. Больше всего на свете их раздражает тот факт, что кому-то бесплатно достается то, за что они платят. До сих пор я их понимал, а сейчас совсем в этом не уверен.

Настасья

Я запуталась. В жизни, в чувствах, в желаниях. О мечтах даже не заикаюсь: их уже давно сменили робкие бесплодные надежды. Если бы добрый волшебник спросил меня, о чем я мечтаю, то ответ был бы однозначный: хоть на секунду, на маленький миг, снова открыть глаза и увидеть небо. Или море. Или Вовку с Ксюхой и племянниками. Или карие глаза… нет, об этом думать нельзя.

Через час тренировка, и я должна быть холодной и равнодушной. Пока что из холодного у меня только руки. Они же и дрожат от страха.

– Насть, – Ксюха укоризненно вздыхает, – поешь, пожалуйста.

– Не хочется.

– Дорогая моя, у тебя сейчас тренировка. Что значит не хочется? Силы откуда брать? В тебе сегодня две чашки кофе и вафля, я считала! Три ложки – и я отстану. Даже твой брат съел то, что я приготовила.

– А что ты приготовила? – живо интересуюсь я.

Хотя Вовка, мне кажется, может сожрать даже чугунную сковородку, и ему будет вкусно.

– Ростбиф с овощами.

– Давай, – вздыхаю я, понимая, что откосить от ужина под предлогом жирной пищи не получится.

Но ростбиф и правда вкусный, только начав жевать, я понимаю, что голодна. Но в то же время знаю, что едва войду в «Элит», сильно пожалею о съеденном ужине. От волнения меня всегда тошнит, а как остаться спокойной, встретившись с Крестовским, я так и не поняла.

Ксюша толкует мое уныние по-своему и, как может, пытается поддержать:

– Настюш, ну не расстраивайся. Выступишь на шоу, а потом сразу прилетишь к нам. Погостишь, а если понравится, останешься. Подумаешь, на месяцок попозже.

И я невольно думаю, как отреагируют папа и Крестовские, если я действительно смоюсь в Лондон. Не станут же возвращать меня силой? Вот просто улечу – и все. Виза есть, возьму паспорт, такси до аэропорта и уже оттуда напишу, что ни в каком шоу участвовать не собираюсь, мириться с Крестовским не хочу, о том, что сказала в интервью, не жалею, и вообще правда глаза колет, а еще он мной воспользовался и до сих пор, скотина, снится…

Но я так, конечно, не сделаю. Помимо растревоженного сердца и предавшего тела есть еще невероятный порыв вдохновения, вызванный шансом помочь Лене. Ее родители уже изучают договор, и в тот момент, когда Азаровы отзвонятся и скажут, что согласны (а иначе они просто не могут поступить), Крестовскому придется смириться, что не все в этом мире поклоняются ему. И на каждую девчонку, которую он предпочел бы не видеть в своей группе, на каждую «недостойную» нашего миллионера найдется добрая фея с папочкиными деньгами.

Я бы многое отдала, чтобы увидеть его лицо!

Всю дорогу до клуба я размышляю о том, сильно ли плохо радоваться не возможности помочь Лене, а шансу утереть нос Крестовскому. Приходится пойти на компромисс: решить, что у меня и так не слишком много хорошего в жизни и надо радоваться всему.

Правда, это только на словах выходит. Все время, пока я переодеваюсь и, в сопровождении Риты, иду на каток, коленки дрожат, словно я – семилетка, впервые выходящая на соревнования.

– Александр Олегович скоро подойдет, и вы начнете, – говорит девушка, усаживая меня на скамейку. – Подожди здесь.

Лед пустой, тишину арены нарушает лишь негромкая музыка. Прохлада немного отрезвляет, но мне все равно больше всего на свете хочется сбежать! Стыдно за мысли, но я впервые почти рада, что слепая. Видеть его сейчас было бы невыносимо… когда же из воспоминаний исчезнут обрывки той ночи? Когда я перестану чувствовать на себе горячие руки, помнить вкус губ…

– Настя!

Сначала сердце пропускает удар, а грудь словно сдавливает стальным обручем, но потом я узнаю Никиту и напрягаюсь.

– Что ты здесь делаешь?

– Пришел увидеться с тобой.

– Никит… я боюсь, сегодня Крестовский не разрешит тебе присутствовать. Это тренировка, подготовка к шоу, а не аренда льда, и…

Ответ обескураживает:

– Знаю. Ничего твой Крестовский не сделает. Администрация заказала мне видеоролик о подготовке шоу, так что я здесь на совершенно законных основаниях. Договор уже подписан, так что ваш Александр Олегович может засунуть все свои претензии…

– Куда? – раздается голос, в котором я без труда различаю усмешку.

Мне хочется спрятаться под лавочку, оказаться где-нибудь далеко-далеко, где нет воспоминаний и темноты, в которую врывается его голос.

– Так что? Куда там что я должен засунуть?

– Куда хотите, – холодно отзывается Никита. – Меня предупреждали, что у вас тяжелый характер.

– А какая тяжелая рука-а-а…

– Сергей Олегович сказал, чтобы я не обращал внимания на ваши возражения и снимал то, что сочту нужным. И я хочу снять тренировку.

– Одну? – с пугающей вежливостью уточняет Алекс.

– Что?

– Вы собираетесь посещать все тренировки Никольской или вам хватит одной, чтобы смонтировать блокбастер?

– Столько, сколько сочту нужным.

– Ну, это вряд ли. Сейчас сходим к директору и обсудим границы ваших полномочий.

– Вам нужно, господин Крестовский, вы и обсуждайте. А мне надо подготовить оборудование.

– Десять минут, – бросает Алекс, и я понимаю, что это он мне. – Сиди здесь.

Я едва удерживаюсь от того, чтобы показать ему средний палец, так бесит и одновременно ранит холодный тон. Я как плюшевый медведь у него на полке. Взял, поиграл, отдал соседскому ребенку, потому что сам уже вырос и неинтересно играть в игрушки.

Не знаю, как вообще возможно выдержать по пять тренировок в неделю наедине с ним. А ведь Крестовский сейчас добьется, чтобы Никиту или вообще сняли с работы, или ограничили его вход на мои репетиции. Нет ничего невозможного, когда ты – брат директора. Даже если Сергей Олегович делает вид, что спорит и воспитывает Алекса, он все равно делает практически все, что тот просит.

– Насть, я могу тебя попросить выйти на лед? – вдруг говорит Никита.

– Что? – Я вскидываю голову.

– Мне надо понять, как в кадре будут смотреться люди. Просто встань на середине, а я буду отстраивать камеру. Хорошо?

– Я…

– Насть, ну пожалуйста! Он сейчас вернется вместе с Сергеем, и мне бы лучше заниматься работой, ты же знаешь.

– Ладно, – вздыхаю я. – Сейчас.

Это несложно, я все еще помню арену как свои пять пальцев. Снимаю чехлы и осторожно выхожу на лед. Двигаться в полной темноте и одиночестве немного нервно, но в то же время как-то… не знаю, будоражаще, что ли.

– Ага, отлично, становись там. Так, чуть левее… ага, круто! Ты прямо создана для камеры. А можешь подвигаться? Ну просто туда-сюда, что там тебе несложно сделать? Посмотрю, как в движении. Света бы еще… интересно, кто отвечает вон за тот прожектор?

– Его редко включают, только на генеральных репетициях, – отвечаю я. – Очень жаркий.

– Жаль. Ну хорошо. В принципе, с этим можно работать. Если Крестовский не будет ставить мне палки в колеса, я сниму ролик, в котором он даже предстанет в выгодном свете. Помаши руками еще… ага…

– У тебя есть телефон? – вдруг спрашиваю я.

– Конечно. А что?

– Включи музыку, пожалуйста. Найди «Steel Dream» из Цирка дю Солей и отмотай на сорок пять секунд. Сможешь?

Крестовского все равно нет, я на середине катка, где ничто не может стать препятствием, и видит бог, как же я соскучилась по фигурке! По возможности слиться с музыкой, стать ее частью, ловить акценты и полностью контролировать каждое движение тела.

Это одна из программ, поставленных для шоу. Простенькая, но эффектная – я тогда разбила обе коленки и с трудом приземляла прыжки. Контракт не давал откосить от выступления, и вместе с Мариной мы поставили небольшой номер под «Steel Dream» с эффектной дорожкой.

Конечно, слабенький динамик телефона не дает полноценного погружения в звук, когда он настолько громкий, что кажется, словно проходит через тебя. Но я все же слышу знакомые мотивы, и все внутри наполняется ностальгией, смешанной с воодушевлением.

Чоктау, перетяжка, несколько простых дуг – и, на свой страх и риск, закусив губу, тройку твиззлов. Руки сами вспоминают давно оставленные в прошлом движения. Можно на миг даже представить, что я катаюсь не в спортивном костюме, а в легком, усыпанном стразами платье. Сейчас это адски страшно, я словно теряюсь в пространстве и лишь нечеловеческим усилием воли заставляю себя не паниковать и осторожно выехать, чтобы перейти к бауэру, как вдруг…

– НИКОЛЬСКАЯ!

Да, я знаю, что нельзя было выходить на лед, но ни за что не променяю две минуты, за которые восстанавливала дорожку, на скучное сидение за бортиком. И пусть мне сейчас тысячу раз попадет от Крестовского, я чувствую – впервые с тех пор, как вернулась на лед, – абсолютное спокойствие.

– Иди сюда, маленькая стервозина, я тебя сейчас за ухо оттаскаю! – рычит Алекс.

– Не оттаскаешь, – говорю я. – Я больше не твоя ученица, поэтому приказывать ты мне не можешь. И за уши таскать – тоже.

– А вот сейчас и проверим! – Я слышу в его голосе угрозу. – Ты – вон!

– Но… – Никита пытается возражать.

– Постановку ты не снимешь. Придешь снимать на репетициях, когда будут программы. Не хватало мне еще кусков сырых постановок в интернете. Давай-давай, шуруй отсюда, пока я охрану не вызвал. Можешь побежать жаловаться директору, только в своей группе я сам решаю, что можно снимать, а что нет. Свободен.

Я стою, закусив губу, вцепившись в бортик и размышляя, не попроситься ли малодушно вслед за Никитой. Но пути назад у меня точно нет.

– Ролик о шоу не будет снимать твой приятель, – говорит Крестовский. – Не хватало мне еще одного громкого видео о том, как злобный тренер мучает слепую подопечную. Какого хрена ты вылезла на лед? Ты не знаешь правил? Жить надоело? В травму хочешь поехать, запнувшись о шнурок?

– Мои шнурки в порядке. Я просто раскатывалась перед тренировкой.

– Твиззлами? Я тебя сейчас выпорю!

– А я расскажу отцу, что ты нашел меня на полдня раньше, чем позвонил ему.

– Вот как? – Он хмыкает. – И я должен испугаться?

– Я бы на твоем месте испугалась. Папа нервно относится ко всем, кто покушается на душевное здоровье дочки.

– А я нервно отношусь к тем, кто нарушает правила и лезет на лед в отсутствие тренера. Померяемся нервами?

– С папой?

– Папы здесь нет.

– Тебе придется запереть меня здесь, чтобы так все оставалось и дальше.

Мы оба знаем, что это спор ради спора. Рассказать отцу? Неизвестно, для кого последствия такой болтливости окажутся серьезнее. Что, по сути, взять с Алекса? Мальчик из богатой семьи, получивший отцовские деньги, покровительство брата и внезапно выбившийся в число лучших. Ухлестывает за симпатичными девчонками, не обременяя себя обязательствами. К его выходкам все давно привыкли, и единственной заботой Крестовских станет то, чтобы жареные подробности моего побега не просочились в прессу.

А мне дома достанется по полной. И за глупость, и за легкомыслие, и за побег еще раз. Скорее всего, отменят соглашение с родителями Лены, отправят куда-нибудь в интернат для реабилитации слепых, заставят изучить какую-нибудь профессию вроде удаленного сотрудника техподдержки – и на этом кончится история Настасьи Никольской.

Поэтому я костьми лягу, чтобы отец ни о чем не узнал, но Крестовский об этом если и догадывается, то уверенности точно не имеет. И мне хочется, чтобы он хоть чуть-чуть испугался. Жаль, что я не вижу его глаз. Стало так сложно определить чувства человека. Я где-то читала, что голос часто может врать, а глаза обманывают куда реже. Хотя, если верить этой фразе, я должна быть самой отпетой лгуньей. Если бы!

– Выходи на лед, – наконец говорит Крестовский. – И раскатывайся.

– Что, за ручку водить не будешь?

– Вымыть бы тебе рот с мылом, чтобы на тренера не огрызалась.

Я ежусь от ощущения дежавю. Как будто мне снова пятнадцать и мы ставим программы, только тогда я, конечно, так не огрызалась. А сейчас от злости и обиды мне с трудом даются простейшие «фонарики». Я слышу, что Алекс держится на расстоянии меньше метра, но все равно с опаской разгоняюсь, надеясь, если что, хотя бы не сильно влететь в бортик.

Впрочем, ощущение движения на льду все равно потрясающее.

– Стоп. Закончили. Так… надо придумать, как тебе ставить программу. На примере уже не покажешь.

– Можно просто забить и оставить меня в покое.

– Размечталась. Так, твоя музыка – «Faded» Алана Уокера.

– А нельзя…

– Нет.

– Как обычно.

– Думала, к тебе будет особое отношение, потому что ты сбиваешь косяки?

– Думала, что это тебе нужно восстанавливать репутацию. И я делаю тебе одолжение, соглашаясь на шоу и всю эту… дурацкую показуху.

– Дурацкая показуха, как ты выразилась, это попытка спасти от полоскания в интернете меня, клуба и детей, которые не виноваты в том, что ты решила замутить вендетту. К ним, кстати, относится и твоя Леночка Азарова. Где логика, Никольская, ты рвешься помогать ей с платьем, но при этом сама же привлекаешь к ней внимание прессы. Думаешь, они не пронюхали, что я взял нищую ученицу? Ты хоть представляешь, сколько на нее сейчас льется? Хоть иногда читай прессу.

Я закусываю губу, потому что Лена – единственный человек, перед которым мне стыдно за то интервью. Ну, может, еще перед папой, потому что ему и без того крепко досталось от моего существования. Но Лена вряд ли заслужила еще один кирпичик к чувству вины по отношению к родителям. А рассказы, как в «Элит» во главу угла ставится платежеспособность учеников, – это даже не кирпичик, а целый кирпичный завод на ее голову.

Но если все пойдет как нужно, то эту ошибку я исправлю. Мысль заставляет улыбнуться.

– Что это ты радуешься? – с подозрением спрашивает Крестовский.

Ага, конечно, размечтался! Так я и рассказала, чтобы Алекс костьми лег, но запретил контракт со мной?

– Просто забавно, ты вроде говорил, что мечтаешь о моем исчезновении из твоей жизни. А теперь делаешь все, чтобы я пробыла в ней как можно дольше. Ради репутации, на которую тебе, давай будем честны, всегда было плевать?

– А ты всерьез не понимаешь, зачем это нужно? – вдруг неожиданно без привычной насмешки в голосе спрашивает Крестовский.

От неожиданности я запинаюсь о собственный конек и едва не падаю, но в последний момент руки тренера удерживают меня и ставят на ноги. От внезапной близости сердце бьется очень быстро, и хоть я убеждаю себя, что это лишь страх не случившегося падения, все равно хочу, чтобы Алекс отстранился.

Но он, конечно, этого не делает.

– И зачем же? – удивительно, но я справляюсь с голосом.

– Мы не предохранялись. Ты никогда не читала, что после секса появляются дети?

Открыв рот, я «смотрю» на него. То есть поворачиваю голову в сторону мужчины, как если бы делала, если бы могла видеть. Он серьезно? До сих пор мне казалось, что циничнее быть невозможно, но держать меня рядом ради «карантина по беременности» – это новый уровень даже для Крестовского!

– Мы? Ты считаешь, я должна при каждом побеге укладывать тревожный чемоданчик с мешком презервативов?

– При каждом побеге? Ты собираешься еще раз сбежать? Может, тебя где-нибудь запереть, чтобы ты глупостей не наделала?

– Похоже, что в этот раз глупостей наделал ты, да? И теперь планируешь держать меня возле себя, пока все не прояснится. А мне вот интересно, с чего ты взял, что я не выпила «Постинор»?

– С того, что ты не умеешь скрывать свои чувства. И не думала даже о вероятности беременности.

– Точно, меня больше беспокоят ЗППП.

– Что?!

– Отпусти меня!

– Тогда ты грохнешься на лед!

Я упрямо топаю ногой, втайне надеясь попасть лезвием по ноге Крестовского, но сегодня удача не на моей стороне. Явно нехотя Алекс выпускает меня из рук, и я отъезжаю на метр-другой назад. Хочется прижаться горящими щеками ко льду! Я как будто очутилась в сухой сауне, и хоть на арене достаточно прохладно, мне до безумия жарко. Приходится снять свитшот, оставшись в тонкой майке.

– Никольская, ангину захотела? Откосить по болезни не получится.

Вместо ответа я нащупываю бортик, прикидываю расстояние и свое местоположение, чтобы начать разгоняться. Мне хочется спрятаться от Алекса, но прятаться на катке некуда, и я делаю то, что делала всегда, когда хотела выбить его образ из головы.

Крестовский не сразу понимает, что я собираюсь сделать, а когда понимает, его оглушительный крик разносится над катком. Но я уже отталкиваюсь ото льда и делаю оборот в воздухе. Всего один, самый простейший тулуп, который умеют прыгать пятилетние дети, кажется мне как минимум четверным акселем. В кровь выбрасывается такое количество адреналина, что, выезжая с прыжка, мне хочется рассмеяться. Я все же не удерживаю равновесия и касаюсь льда рукой, но чувство просто офигенное!

– Настя… – неожиданно серьезно говорит Алекс. – Остановись, пожалуйста. Ты можешь огрызаться и поливать меня дерьмом в прессе, но выполняй, пожалуйста, указания, которые даются для твоей безопасности.

– Привязать меня на два месяца – тоже для моей безопасности? Или ты заботишься о себе? А если я беременна, то что? Думаешь, поскачу на аборт, как только ты снисходительно махнешь рукой?

Он молчит, и я нервно смеюсь.

– Да ты понятия не имеешь, что собираешься делать! Но при этом все должны выполнять твои указания! Просто потрясающе!

– Ты собираешься репетировать или нет?

Вместо ответа я исполняю – черт, мастерски! – поклон – и еду к выходу с арены. Вряд ли сегодня получится репетировать, а к следующему занятию попробую переварить новость о том, что Алекс ждет возможности сделать тест. Ну да… предохранение – последнее, о чем я думала, а сейчас чувствую себя полной дурой.

По правде говоря, я попрощалась с отношениями в тот момент, когда вышла из больницы и поняла, что больше никогда и ничего не увижу. Наверное, в моих знаниях о мужчинах оставались пробелы, которые я не стремилась заполнять. И хоть теоретически слово «контрацепция» мне было прекрасно известно, я как-то не примеряла его на себя. А зачем?

Теперь придется разбираться с последствиями. И я хочу понять, как именно, без вездесущего Крестовского.

Больно налетаю бедром на скамейку, но упрямо иду к выходу, пытаясь в процессе надеть чехлы. Слышу, что Алекс подъезжает к борту следом, и последние метры до дверей преодолеваю бегом. Вот только… дверь не подается. Я и дергаю ее, и толкаю, но ничего. Крестовский тем временем меня настигает. Разворачивает к себе лицом, вжимая в злополучные двери, и я чувствую на губах горячее дыхание.

– Нельзя от меня убегать, Настасья.

– Поэтому ты запер меня здесь? Я теперь должна выполнять каждый твой каприз? А если я ушиблась? Или хочу в туалет?

– Запер?

В голосе, кажется, искреннее удивление.

– Никто тебя не запирал.

– Дверь закрыта. Только не прикидывайся, что ты не сам ее закрыл.

– Как бы я это сделал, если сразу вышел на лед? Ее надо толкать вообще-то. Видишь, написано «от себя»…

– Не вижу вообще-то.

– Черт.

– И я толкала. Она закрыта.

Слышу, как Алекс с силой пытается открыть дверь, но та надежно заперта, и вот теперь мне уже становится не смешно. Какого черта происходит?

Потом Крестовский, очевидно, идет к запасному выходу, но тот тоже закрыт. Я стараюсь не паниковать, хотя жуткие мысли все равно лезут в голову. А если пожар? Двери на арену – не дешевые межкомнатные перегородки, их просто так не сломать. Запасный выход всегда открыт, а если не подается – значит, заперт намеренно.

– У тебя есть телефон? – спрашивает Алекс.

Я качаю головой: телефон остался в раздевалке, в сумке, надежно запертый в шкафчике. Даже звук отключен! Макс не сразу хватится меня, сначала будет звонить, потом спросит на посту охраны, там ответят, что тренировка еще не кончилась. Пойдут ли проверять? Догадается ли водитель, что мне пора бы выйти?

– И что делать? – спрашиваю я.

– Ничего. Охрана будет делать обход… – возникает пауза, Алекс, наверное, смотрит на часы. – Через два часа. Выпустит.

– И ты так просто об этом говоришь?

– А что я должен делать? Бегать по кругу, поскальзываться, сносить борты и истошно орать?

– Но ведь нас кто-то запер.

– Кто-то? – усмехается Крестовский. – Нас было двое, нас кто-то сдал?

– На что ты намекаешь?

– На твоего приятеля.

– Никита не стал бы нас запирать!

– Ты так хорошо его знаешь? Настолько хорошо, что уверена?

– Ты плохо с ним обошелся.

– И он запер нас на арене.

– Для этого нужны ключи.

– Он же ходил якобы к Сереге. Достать ключи несложно.

– И от пожарного выхода?

На это у Крестовского нет ответа. Я чувствую, как горят щеки и лоб, хочется горячего чая и таблетку от головы. Но есть только замкнутое пространство и общество Крестовского, выносить которое – отдельное искусство.

– А если случится пожар?

– Тогда придется выбить дверь.

– То есть сейчас никак нельзя это сделать?!

– Ты мне предлагаешь портить имущество клуба только на том основании, что твой придурок… ой, извини, приятель решил показать, что у него есть яйца? Нет уж, Никольская, воспринимай это как дополнительную тренировку. Марш на лед и попробуй волчок. Только осторожно и без геройства.

– Неужели здесь нет камер, в которые можно помахать, чтобы нас выпустили? – спрашиваю я.

– Здесь идут тренировки. Ставят программы. Это объекты авторских прав, между прочим. Какие камеры? Все с мобильниками, у всех пропуска.

– Понятно. Ситуация безвыходная.

– Марш на лед, я сказал! – рявкает Алекс, и мне ничего не остается, как подчиниться.

В конце концов, паника не поможет, а тренировка здорово убьет время. Злость помогает собраться, чувства работают на пределе. Я падаю снова и снова, не справляясь с изменившимся телом, но уже почти не чувствую коньки, они снова становятся продолжением моих ног. Отстраненно думаю, что неплохо бы купить новые, но потом вспоминаю, что участвую лишь в одном шоу и незачем через боль и кровавые мозоли раскатывать новую пару.

Крестовский гоняет меня по самым простым элементам, не то проверяя границы возможностей, не то просто раскатывая перед постановкой. Кажется, что из меня выжали все соки. Ноги ломит от усталости, задница ноет от жестких приземлений. На руке огромная ссадина, волосы выбились из косы.

– Скоро обход? Я больше не могу, – выдыхаю, опираясь на бортик.

Не существует сейчас мечты прекрасней, чем снять коньки!

– Еще полчаса. Хорошо. Хватит. Иди на скамейку.

Я не иду, я ползу, а когда стаскиваю коньки, готова застонать! Да только не хочется показывать слабость перед Алексом. Когда-то я выкручивала три с половиной оборота на акселе. Тело тогда было легче и сильнее.

– Во мне хоть какой-то талант был? – спрашиваю я скорее себя, чем его.

Но неожиданно Крестовский отвечает:

– Был.

– И какой же?

– Память. Ты быстро все запоминаешь. Не помнишь? Всю хорео схватывала за одно-два повторения.

– Это талант?

– Когда вторую неделю бьешься с толпой пубертатных девиц, которые вместо того, чтобы учить роли, мечтают о куске торта, начинаешь ценить мелочи.

Я чувствую, как мои ноги поднимают, а потом Алекс садится на скамейку. Голыми ступнями я чувствую грубую джинсовую ткань и неожиданно приятное тепло. А когда сверху ложится горячая, кажущаяся раскаленной рука, вздрагиваю и пытаюсь отстраниться.

– Тебе нужно реанимировать блог.

Рука, поглаживающая мои ноги, резко перестает волновать. Я приподнимаюсь и хмурюсь.

– Зачем?

– Для восстановления репутации. Для того чтобы пиарить шоу и тебя в нем. Для того чтобы зарабатывать. Ты хоть представляешь, сколько может заработать слепая фигуристка?

– Мне не нужны деньги, – глухо отвечаю я. – И я не хочу зарабатывать на собственной инвалидности.

– Ты тратишь время зря. Ждешь, что будет лучше, что что-то исправится. А можешь быть такой же популярной, какой была во времена карьеры.

– Что тебе до моей популярности? С чего ты вообще взял, что мне это нужно?

– Я твой тренер. Я вижу амбиции каждой из вас.

– Цирк уродов – не моя мечта.

– Вот уж на кого на кого, а на уродину ты не тянешь. Завтра начнем ставить программу. Я хочу, чтобы ты освещала подготовку к шоу в инсте. Потом можешь забросить, а пока что у всех участников есть обязательства по контракту.

– Хорошо. Я восстановлю.

– И в пятницу после тренировки мы едем ко мне.

Смеюсь, ибо не верю, что слышу это на самом деле. Он что, совсем неадекватный псих? Только полнейшему дураку может прийти в голову, что я брошусь сломя голову в его квартиру вновь.

– За город. Серега и Игорь устраивают сборище. Будет много народа из клуба. Хорошо бы тебе там посветиться. Заодно заинтригуем народ в соцсетях клуба. Да и парочка общих фото с шашлыками пойдет на пользу.

– Я не хочу ехать в гости к твоей семье.

– Я понимаю. Но ты поедешь.

– С тобой невозможно общаться.

– Я и не претендую.

Мы слышим шаги, и я резко поднимаюсь, а Алекс уже стучит в дверь. Не хочу надевать коньки и встаю на холодный прорезиненный пол.

– Михалыч! Открой двери, а? – кричит Крестовский.

Охранник возится с замочной скважиной, я подхватываю коньки и в нетерпении подхожу к выходу. Может, Алекс и прав насчет памяти. Я действительно быстро запоминала все движения, последовательности и акценты. А еще, побывав в помещении, уже на второй раз могла ориентироваться, не натыкаясь на предметы. Если не теряла над собой контроль, конечно.

Но мне не удается об этом как следует поразмыслить. Когда охранник наконец отпирает дверь, Алекс стальной хваткой вцепляется мне в запястье и ведет в раздевалку. Я бы справилась и сама, но сопротивляться нет смысла. Однако, усевшись на скамью, я жду, когда он уйдет.

– Ты замерзла? – спрашивает Крестовский.

– Нет.

– Голодна?

– Нет. К чему эти вопросы?

– Почему дома тебя не хватились?

Я замираю, ошеломленная вопросом, который никак не ожидала услышать.

– Я с Максом…

– Твой охранник мечется внизу, но он меня не интересует. Я спрашиваю, почему твой отец еще не обрывает мне мобильник.

– Он работает.

– Что, в двенадцать ночи?

– Он… работает, поздно приходит и сразу ложится спать.

– Не проверяя, дома ли дочь? Да он заслужил премию «Отец года».

– Я всегда с Максом, папа знает, что я в порядке.

– Разумеется.

– Александр Олегович, к чему эти расспросы? – Я чувствую, как начинает щипать нос от обиды.

О, я прекрасно знаю, о чем он говорит. От осознания правдивости этих слов горько во рту и противно на душе. Ненавижу Крестовского, всей душой ненавижу, хотя иногда кажется, что отдала бы все на свете, чтобы хоть разок его увидеть.

– Поехали. Поужинаем.

Знаю, что Алекс протягивает руку, потому что кончики его пальцев касаются щеки. Приятная дрожь пробегает по телу, но я отворачиваюсь и молча начинаю собираться. Возможно, дома меня никто не ждет, может, отец не беспокоится, где я и что со мной, но и коротать ночи в койке Крестовского до тех пор, пока ему не надоест развлекаться, не собираюсь.

Забыв о стеснении, на адреналине и злости, переодеваюсь, скидываю кое-как, одним комком, вещи в сумку и несусь к выходу. Крестовский перегораживает проход, но, когда я останавливаюсь и упрямо сжимаю кулаки, все же сторонится.

Макс ждет внизу, слегка обеспокоенный, но, кажется, даже не понявший, что случилось.

– У вас была очень длинная тренировка.

– Да, – улыбаюсь я. – Длинная.

Глава 12

Настасья

Дом полон тишины. Макс говорит, что света нет ни в одном из окон. Я стараюсь не шуметь, тихо-тихо проскальзываю внутрь и крадусь через гостиную. Совсем не хочется спать, я бы выпила чаю, но сначала должна снять обувь! Даже подъем по лестнице в туфлях представляется жуткой пыткой. Поэтому я опускаюсь на диван, чтобы разуться, и с визгом подскакиваю: там кто-то есть!

Кто-то бурчит что-то недовольное и ворочается, пока я прижимаю ладонь к испуганно бьющемуся в груди сердцу.

– Настя? – слышу голос Ксюши. – Ты почему так поздно? Я чуть было на уши всех не подняла, но догадалась позвонить Максу.

– Тренировка затянулась… а что…

– А, это твой братик встречался с Карениным и нажрался в дрова.

– И ты отселила его на диван?

– Я?! – в голосе Ксюхи возмущение. – Он сам на него упал. Не предлагаешь же ты мне тащить этого мамонта в пещеру? Утром сам дойдет. А ты чего, испугалась?

– Я на него села.

– Девчонки-и-и, – сонно рычит братик. – Ну дайте вы поспа-а-ать!

– Не знала, что они с Карениным такие друзья.

Хотя и слышала что-то, Глеб Каренин частенько мелькал в прессе, молодой, амбициозный и, по слухам, ужасно красивый. Я не успела взглянуть на этот бриллиант среди миллиардеров, а вот с Вовкой они вместе учились. И, когда брат бывал в России, неизменно виделись. Но как-то раньше не напивались до такого состояния…

– А, у Глеба мальчишник.

– Девочки-и-и…

– Идем на кухню, пожуем что-нибудь, – сдается Ксюша. – Расскажешь, как прошла тренировка.

– Крестовский предложил ехать к ним на шашлыки на выходных…

– ДЕВКИ, НУ ЗА ЧТО?! – раненым медведем воет Вова, и, хихикая, мы все же уходим на кухню.

С Ксюхой приятно пить чай, болтать и молчать. Я с тоской думаю о том, что она и дети скоро уедут. А еще с удивлением понимаю, что до сих пор у меня не было времени, чтобы с ними как следует погулять. Так странно… обычно я изнемогаю от скуки и судорожно пытаюсь придумать, чем занять дни, а теперь они расписаны по минутам. С утра мне нужно съездить на маникюр и укоротить ногти. Крестовский еще не знает, но я хочу восстановить заклон или бильман, а я всегда ненавидела хвататься за лезвия, имея длинные ногти.

Потом нужно созвониться с родителями Лены, а потом я обещала провести с ней перерыв и обсудить перспективы. Если они согласятся, конечно, на договор. Алекс еще не знает, и мне заранее страшно. Что он сделает, когда обо всем станет известно? И если я все же ошибаюсь, и, едва станет ясно, что к спонсорству Азаровой приложила руку я, он тут же выгонит ее на улицу? Смогу ли я найти для нее тренера, который приведет к результатам?

– Опять задумалась? – спрашивает Ксюша. – И что это за тренировки такие, что приезжаешь глубокой ночью?

– До шоу всего ничего. Нужно быстро учить номер.

– И как дела? Как оно – работать с Крестовским?

– Стало проще, когда я перестала быть его ученицей. Хотя бы можно послать его в задницу.

Ксюша смеется, ставит передо мной чашку горячего чая и разогретые в духовке сэндвичи. Только тогда я понимаю, как голодна! Вгрызаюсь в подсушенный хлеб, наслаждаюсь вкусом расплавленной моцареллы и печеных томатов.

– Так что там с шашлыками? Я не ослышалась? Тренер ведет тебя к себе домой? Это вообще нормально? В Лондоне его бы уже посадили.

– Эй, мне почти двадцать!

Ксюха хихикает:

– А что, на шашлыки ввели возрастное ограничение?

И я чувствую, как краснею с ног до самого кончика носа.

– Неважно. Я не поеду.

– Почему?

– Это неуместно. Мы не друзья, чтобы я ездила к его семье на шашлыки. Алекс делает это, чтобы спасти свою репутацию. Запутать прессу, увести обсуждения в сторону от клуба. Чтобы все гудели на тему того, что я провела вечер с его семьей и друзьями. Не хочу быть экспонатом на выставке.

– Ты драматизируешь. То есть, конечно, у Крестовского могут быть тысячи мотивов, но зачем отказывать себе в приятностях? У них большая семья, куча друзей, молодежи. Серебровы те же наверняка будут. Почему не потусить денек в крутой компании?

Как ей объяснить? Как правило, это компания тусит, а я сижу и стараюсь есть из своей тарелки. Все шумные сборища проходят по одному сценарию: при моем появлении сначала все ощущают неловкость, потом оберегают меня от малейшего дуновения ветерка, а потом перестают замечать. И я погружаюсь в себя, а когда возвращаюсь в реальность, тусовка уже заканчивается.

В присутствии Крестовского это будет совсем невыносимо.

– Насть, если не хочешь – не езжай. Но только если именно нет желания. А вот если хочешь, но боишься, стесняешься или нервничаешь, – то попробуй. В конце концов, мы всегда можем забрать тебя по первому звонку. Думаю, твой брат закончил с возлияниями и снова превращается в привычного Вову.

– Я же на него села. Он может и отомстить.

Мы смеемся, а потом пьем по второй чашке, только уже со слойками, которые Ксюха поглощает тоннами, когда приезжает в Россию. Это одна из самых странных ее привычек. Когда они в Англии, мы почти не берем сдобу, папа предпочитает горький шоколад, экономка печет вафли и панкейки, а мне плевать, как выглядит завтрак, я все равно его не вижу.

Но в компании Ксюхи копеечные слойки со сгущенкой кажутся невероятным лакомством. Я с наслаждением прихлебываю чай и размышляю над ее словами. Ехать? Добровольно очутиться на территории Крестовского? И все ради того, чтобы развлечься? Но если вычеркнуть из уравнения Алекса, я готова вприпрыжку нестись в комнату, чтобы уже сейчас выбирать наряд на выходные. Я безумно давно не была на пикниках.

– Он сказал реанимировать блог, – вдруг говорю я.

– Зачем?

– Для шоу. Для рекламы. Для вложения в будущее. Сказал, что я могу заработать на себе.

– Да уж, в стиле Крестовского.

– Я не хочу зарабатывать на зрении.

– Настюшка, – голос у Ксюхи грустный, – ну что ты зациклилась на зрении? Это, что ли, единственное твое качество? А талант? А фигура? А волосы? А красотища невозможная? А чувство юмора? И не воспринимай это как заработок на недостатке. Тебе что, денег не хватает? Суть в том, что ты не отличаешься от обычных девушек. То есть отличаешься, конечно, но ты не хуже их. Хочешь вести блог – веди, не хочешь – не веди.

– Хочу, – вздыхаю я.

– Тогда давай начнем.

Ксюша берет мой смартфон и что-то в нем делает, наверное, устанавливает инсту. А я размышляю над тем, как буду его вести. Софт в телефоне адаптирован для слепых, а Макс поможет сделать фото, но… как вообще можно вести блог, не видя его? Хотя я часто слушаю блогеров и ничуть не страдаю от отсутствия визуальной картинки, но самой делать фото и видео?

– Так, аккаунт у тебя есть.

– Что там? Расскажи, – прошу я.

Ксюха сомневается, воспоминания о прошлой жизни всегда давались мне нелегко. Но в итоге сдается:

– Последнее фото с прогулки по Москве. О… я помню, это тогда вы с Вовкой завернули в кофейню, да?

– Да. А ты была на свидании с врачом. И братик психовал всю дорогу. Хорошее было время.

– Давай что-нибудь выложим?

– А что?

– Ну а вот хотя бы тебя за столом. С чашкой чая.

– И крошками от сожранных булок?

– Да, и подпишем: «тот момент, когда…»

– «…можно есть булочки ночью!» – подхватываю я.

– Так, возьми чашечку. Сделай загадочное лицо. Ага, класс…

Раздается звук камеры, а потом Ксюха выкладывает ее в мой блог.

– Надо хештеги. Так, #фигурноекатание…

– Ксюш, я же не фигуристка…

– Здрасьте, а кто ты?! Даже если ты не соревнуешься, ты все равно фигуристка. Участвуешь в шоу, победительница всяких соревнований… да и вообще, мы должны собрать твою аудиторию. Для этого пост должны увидеть.

– Откуда ты все это знаешь? Я думала, ты не любишь блогинг.

– У меня ребенку десять лет. Я обязана если не любить, то хотя бы понимать сетевые тренды, иначе завтра он случайно протранслирует в прямой эфир, как твой брат спит на диване прямо в куртке и ботинках. Так, что еще… всякая попса, #мысливечером и еще нужно #АнастасияНикольская. Ну вот… ого.

Ее тон меняется.

– Что такое? – с беспокойством спрашиваю я.

– Здесь по твоему хештегу много постов. Все недавние… ого, круто.

Кухня наполняется знакомыми звуками, и Ксюша еще не успевает рассказать, что видит на экране, а я уже знаю, что попало в Сеть. Одной части меня ужасно стыдно, хочется спрятаться и никогда больше не показываться людям. А другая радуется, что засняли лишь как я повторяю дорожку старой программы на пустом льду. В Сети могло оказаться и видео наших с Алексом разговоров… и тогда мне бы пришлось уехать в лес. На вечные шашлыки, подальше от гнева отца и взбешенного Крестовского.

Хотя кто сказал, что он не выйдет из себя и сейчас?

Алекс

Я думаю только о том, как бы снова затащить Никольскую в постель.

А должен – о работе, о шоу, открытых прокатах, программах, костюмах. Обо всем, кроме того, что вертится в голове.

Нельзя звать ее на выходные. Нельзя. Даже с благой целью засветить для прессы, мол, вот какие мы дружные, несмотря на интервью, вместе бухаем на даче. Да и вообще все интервью – грамотный пиар-ход, ведь на скандалах можно заработать больше. Да-да, дорогие журналисты, пишите свои догадки в своих газетенках.

Хотя я и так знаю, что это будут за догадки. С той же вероятностью я могу стать не просто сволочным циничным тренером с кошельком вместо методики воспитания чемпионов, а сволочным циничным тренером, трахнувшим ученицу. Слепую ученицу, которая младше на десять лет.

– Алекс, я сейчас буду орать, – предупреждает Серега, входя в кабинет.

– Это было всего один раз.

– Что?

– Ты же о Никольской?

– Да, о ней.

В общем-то, глупо было думать, что никто не узнает. Уж точно не Серега, который всю жизнь прикидывается тупым, но на деле прекрасно разбирается во всем, что происходит вокруг, ибо в свое время сам хорошо научился скрываться и врать.

– И что мне с того, что это было один раз? Ты бы хоть предупреждал!

– Тебя?

– А кого еще?! Я твой начальник! Брат! Ну серьезно, я что, должен на звонки журналистов отвечать? Между прочим, Богдан из «Спорт-аналитик» – наш вип-клиент. И я никогда не отказываю ему в комментарии.

Я кашляю, подавившись чаем.

– Прости? «Спорт-аналитик» спрашивал тебя обо мне и Никольской? И ты дал комментарий?!

– Я мычал в трубку как идиот, ведь вы не удосужились предупредить меня! Алекс, я серьезно, а можно в следующий раз сначала мне видео показывать?

– Чего?! – тут я понимаю, что ничего не понимаю. – Серый, ты сейчас о чем?

– А ты? – с подозрением смотрит брат.

– Мы потрахались. Один раз. При чем здесь комментарий прессе, тебя что, пресса спрашивала о моих любовницах?

– Ты переспал с Настасьей? Так, стоп… черт… Алекс! Я о видео, которое гуляет в Сети!

– На котором я переспал с Настасьей?

Мы оба смотрим друг на друга как дебилы, а потом ржем, окончательно запутавшись. Затем я смотрю видео и чувствую, как злость и раздражение поднимаются волной, сметающей все на своем пути.

Основная причина раздражения в том, что этот сопляк заставил девчонку выйти на лед в отсутствие тренера, снимал видео без моего разрешения, а потом еще и выложил его в Сеть. А еще очень бесит то, что я не могу оторваться от экрана. Жадно всматриваюсь в изящную фигурку, скользящую по льду, и даже не различаю элементы дорожки. Просто смотрю и чувствую, как желание еще раз заполучить Никольскую в свою постель не просто крепнет, оно уже причиняет вполне физическую боль.

– Судя по твоему лицу, снимал и выкладывал не ты.

– За кого ты меня принимаешь? И в мыслях не было. Я вообще запрещаю ей прокатывать дорожки пока что.

– Тогда откуда ролик?

– От верблюда. С которым ты заключил контракт на съемки подготовки к шоу. Он трется возле Никольской. Хайпожор хренов. Вызови его, побеседуем.

– А он здесь. Снимает в костюмерной и берет интервью у Гавриловой.

– Вот и пошли, поищем.

Сейчас я спущу с этого поганца шкуру. А потом навсегда отобью желание крутиться рядом с клубом, шоу и Никольской. А если выведет еще сильнее, остаток жизни будет снимать выпускные в провинциальных детских садах.

Чувствуя, что дело пахнет жареным, Серега не отстает от меня. А жаль, наедине с этим Никитой я бы поговорил душевнее. Мы находим его в зале для ОФП беседующим со Светкой. Та под взглядом бездушной камеры буквально млеет и нарочито эротично растягивается, задирая ноги в мыслимые и немыслимые позиции.

– Кыш, – командую Гавриловой.

Она недовольно дует губы, но ослушаться не решается. Только беспомощно смотрит на Серегу и, когда тот кивает, бесшумно выскальзывает в коридор. А вот парень щерится, как мерзкая мелкая чихуахуа, завидевшая добермана. Того и гляди начнет тявкать противным голосом.

И почему при виде этого Никиты внутри меня что-то напрягается? Как будто ждет подвоха.

– Ну что, побеседуем? – мрачно интересуюсь я.

– О том, что вы постоянно мешаете мне работать? Пожалуй. Сергей Олегович, я не понимаю, какие именно правила нарушаю. Ваш… м-м-м… сотрудник все время мешает мне выполнять мою работу. Вы хотите хороший ролик? Как прикажете снять его, если ваш тренер не пускает оператора? Что, мне и главную артистку шоу уже нельзя снимать?

– Главную артистку – можно, – соглашаюсь я. – Снимай хоть за двести баксов за ночь.

– Алекс! – качает головой Серый.

– А вот записывать видео на катке, когда там находится слепая девушка без моего разрешения и без присмотра тренера, – нельзя. Какого хрена ты это сделал?

Он смотрит мне прямо в глаза, и во взгляде чудится что-то странное и знакомое. Я не могу понять, что именно, но всей душой чувствую, что должен, что это очень важно. Я совершенно точно вижу этого парня в первый раз, но почему такое чувство?

– А это уже наше с Настей дело. Не лезьте в наши отношения.

– Ваши они за забором, сукин ты сын, а на моем катке все, что ни происходит, делается с моего одобрения, ясно тебе?!

– Иди. К. Черту. Крестовский. – Парень начинает сворачивать камеру. – Ты охренел и зажрался. Настя не твоя собственность. Она делает то, что хочет, и выкладывает в интернет то, что хочет. Не тебе, мрази, ей указывать. Ты из нее инвалида сделал.

Серега не успевает среагировать: мой кулак врезается в челюсть этого Никиты, и он отлетает на маты.

– Поговори мне тут, упыреныш, я из тебя самого инвалида сделаю. А еще посажу на хрен за то, что ты свою обожаемую Настю вчера на льду запер. Как думаешь, сколько дадут? Год условно? Так я занесу кому надо – в колонию отъедешь.

Скотина смеется и вытирает с разбитой губы кровь. Поднимается, не сводя с меня взгляда. Каждая клеточка моего тела в напряжении: я готов ответить на любой удар. Но гаденыш знает, что против меня ему не выстоять. Трус.

– Заносите кому хотите, Крестовский, мне плевать. Вы знаете, что я прав. Из-за вас рухнуло множество судеб детей. Когда-нибудь вы осознаете это в полной мере. Что касается вчерашнего, то в душе не ведаю, о чем вы. Спросите вашу приму. Она вчера весь вечер у арены вилась, все подсматривала, что вы там делаете с Настей. Может, вы не заметили бревна в глазу, выискивая в чужих соринки, а, Александр Олегович?

С этими словами он убирает штатив и камеру в кофр и быстро направляется к выходу. Я могу остановить его, но не собираюсь тратить время.

– Алекс, на хрена вот ты лезешь? – обреченно вздыхает брат. – И почему не рассказал, что вчера Настасью кто-то запер? Ты смотрел камеры?

– Собирался как раз. Я был уверен, что это он.

Легче не стало, я все еще чувствую, что готов кого-то убить. Хотя согласен и на секс. Но шансы на него еще меньше, чем на убийство, потому что секс с абстрактной девицей не слишком тяжелых нравов меня не устроит, а секс с той, которую хочу, не светит. Если не сумею уломать ее на шашлыки за городом.

– Ты меня слушаешь? Сашка!

Я вздрагиваю, возвращаясь в реальность. Слова «секс» и «Никольская» в одной мысли приводят к цепочке откровенных фантазий. Я помню каждый миллиметр ее тела, розовые набухшие соски, приоткрытые в стоне губы. Широко распахнутые, смотрящие в одну точку, безумно глубокие глаза. Растрепанные, разметавшиеся на подушке волосы. Запах, ощущение проникновения в ее тело, ее оргазм, волной прокатывающийся и по моему телу тоже.

– Да твою мать, Крестовский! В каком часу, я спрашиваю, это было?! Мне с тобой весь день сидеть?!

– В девять. Точнее, тренировка должна была начаться в девять. Я пришел, увидел этого паршивца, потом пошел к тебе разбираться. Меня не было минут десять, за это время сученыш как раз успел снять видео. Потом минут двадцать мы тренировались, поскандалили и обнаружили, что двери заперты. Дальше ждали обхода охранника.

– Значит, смотрим период с девяти до десяти.

Серега отматывает записи с камер на нужное время. У нас не стоят камеры в залах, где ставят программы, слишком высока цена слива. Конкуренция в фигурке сумасшедшая, а желающих похайпиться на скандале или жареной новости – каждый второй. В этом плане на брата можно положиться. Однажды сливший неположенные кадры в Сеть Никита больше не переступит порог «Элит» даже в качестве посетителя. Только бы еще убедить Настасью, что она связалась с полным мудаком.

Но вот в коридоре, ближайшем к катку, камера есть, и если кто-то подходил к дверям, она его засекла.

На экране я вижу себя, выходящего с арены. Затем возвращающегося обратно. Потом несколько минут на перемотке. По коридору проносится злой как черт Никита с сумкой.

– А если он запер нас в тот же момент, когда вышел? – предполагаю я. – Мы бы не услышали.

Мы были слишком заняты друг другом. И еще я смотрел на ее губы.

– Все возможно. В любом случае он больше не появится… Ого. Да ты посмотри, кто здесь.

Я ожидаю увидеть кого угодно: Никиту, несущегося вершить месть, ревнивую звезду шоу Свету Гаврилову, которая ненавидит Никольскую и заодно меня за отказ. Но никак не Надю. Она проходит по коридору, распрямив плечи, полная решимости. И через несколько минут уходит обратно. Уже сжавшись в один рыжий комок злости и обиды. Сжимая что-то в руке.

– У Нади были ключи, – резюмирую я.

– Она уволилась. Я думал, по соглашению сторон.

– Я ее бросил. Она знала, что из-за Никольской.

– Алекс-Алекс, – вздыхает Серега. – Почему она? Почему из всех баб именно Никольская? Ну что ты, не мог выбрать себе кого-то менее… не знаю… скандального?

– Я никого не выбирал.

– Угу, а «плюс один» для тебя, о котором Анька рассказала Крис, это, конечно, твое самомнение. Ты больше не можешь носить его в себе, поэтому таскаешь рядом, так?

– Так. Вот видишь, ты и сам все понимаешь.

– Ее отец, если узнает, закатает тебя в асфальт.

– Ну давай, побудь как Анька с Крис и расскажи все Никольскому-старшему, – закатываю глаза. – Девке двадцать. Она сама решает, с кем хочет спать.

– А она решила?

На этот вопрос я отвечать не хочу. Мне надо вернуться к себе, чтобы понять, что делать дальше. Что-то подсказывает, что стычка с непонятным незнакомым-знакомым Никитой и неприятная новость о Наде – не последние сюрпризы этого дня.

И черт подери, как же я оказываюсь прав!

Что же делать с Надей? Сучку надо наказать. За то, что влезла в клуб, повела себя как конченая мразь, подвергла опасности здоровье Никольской. Да и вообще вдруг решила, что вправе мстить за то, что ее, видите ли, бросили. Ни дать ни взять английская принцесса.

Черт. Как можно жить с хлебушком в голове? Бросил тебя мужик. Рявкни на него. Козлом назови. Набухайся с подружками, съезди в клуб, сними нового и трахайся всю ночь назло козлу, чтоб у него только на косых вставало. Гадить зачем? Вот все эти разрисованные гвоздем машины, запертые двери, подброшенные дохлые кошки – это они в каком-то бабском журнале вычитывают?

Для таких, как Надя, у нас есть служба безопасности, которая за любую угрозу свернет в бараний рог и навсегда отобьет охоту на необдуманные поступки. Но мне хочется как следует обдумать ответочку. Жестить не хочется, напугать Надьку проще всего, только что этой дуре взбредет потом в голову? А вот как проучить, чтобы отбить желание подвергать других людей опасности, я пока не знаю.

– Александр Олегович? Можно? – в кабинет сначала стучит, а потом заглядывает Азарова.

– Можно. Заходи. Чего хотела?

– Георгий Иванович сказал, чтобы я вам вот это показала.

Робко улыбается и протягивает свой смартфон. На превью к видео наша ледовая арена. Толпа девчонок в черных тренировочных костюмах, Гаврилова в ярко-оранжевом платье репетирует дорожку. Обычное тренировочное утро, которое я пропустил из-за разборок с запертым катком.

Потом видео начинается, и я вижу знакомый заход Азаровой на аксель. Опыт не пропьешь, хотя порой я стараюсь, поэтому уже знаю, что увижу. Вот это чувство гордости за ребенка – одна из причин, по которой я все еще работаю. Когда ты давишь, сквозь слезы, ненависть, обиды, давишь и давишь, а потом он делает и улыбается тебе, счастливый донельзя.

Чистейший тройной аксель с изящным выездом. Как по учебнику. Высоко, пролетно, без недокрутов.

– Молодец. Стабильно выезжаешь?

– Ну… – Ленка смешно морщится. – Два из трех.

– К шоу надо три из трех. Потом этапы.

– Отработаем. Александр Олегович… тут еще… дизайнер дала эскизы платьев на утверждение тренеру. И хочет с вами встретиться, спрашивает, когда подойти.

– Так, и кто у нас дизайнер?

А у девчонки верная тактика. Мне нравится ее аксель, я рад, что она его прыгнула, а значит, шанс, что махну рукой на выбранного бюджетного дизайнера, весьма высок. Какая разница, что за тряпка на спортсменке, если она прыгает как богиня фигурки? Хотя нет, разница все же есть, и, если Анька созреет на спонсорство, я…

Открываю от удивления рот.

– Дмитриева? Серьезно? Лана Дмитриева? Ты была у нее?

– Да. Марина сказала, она одна из ваших любимых портних.

Да, но она, черт возьми, стоит как крыло от самолета.

– Лена, откуда деньги?

– Я…

– Ле-е-ен. Откуда деньги на Дмитриеву?

– Настасья помогла.

Да твою же мать, опять Настасья.

– Лен…

– Ну что мне делать? – чуть не плачет. – Я хочу кататься! Настасья предложила спонсорство, родители прочитали договор…

– Так, погоди-ка. Что Настасья предложила?

– Оплатить платье и постановку. А если я успешно выступлю, то по договору будет оплачивать тренировки и перелеты с проживанием.

– Потрясающе.

Это не день. Это писец какой-то.

– Ладно, иди, тренируйся.

– А вы…

Не решается задать вопросы, которые вертятся в головке, но испугалась. Ну правильно девочка испугалась. Правда, не та. Та, которая должна испугаться, сейчас пожинает плоды нежданно свалившейся славы.

Я смотрю на видео раз за разом, вплоть до того момента, когда наступает пора идти и тренировать эту маленькую стервозину. С самого утра я пытался успокоиться, но, на ее беду, так и не сумел. Никольская уже стоит, обутая, готовая к выходу на лед, когда я подхожу.

– Ну здравствуй, звезда рунета.

Мне кажется, или она краснеет?

– Знаешь, что твой дружочек слил тебя в инет?

– Да. Я ему звонила.

– Все еще продолжаешь защищать этого Никиту?

– Никого я не защищаю. Мы будем тренироваться или нет?

– Будем. Только сначала побеседуем о том, что ты снова влезла в мои дела. Настя-Настя. Ничему-то тебя жизнь не учит. Ты думаешь, я позволю тебе приложить руку к карьере Азаровой?

Она нервно облизывает губы, на миг отключая мне мозг. Слепая девчонка даже не подозревает, что не до конца застегнула толстовку и в вырезе виднеется аппетитная грудь, сжатая и приподнятая спортивной майкой. Мне кажется, еще чуть-чуть – и начнут трястись от нетерпения руки. Даже смешно, насколько может клинить от обычной, в общем-то, девки.

– Что плохого в том, что я помогаю Лене? Она талантлива, она заслуживает поддержки.

– Откуда тебе знать, что она талантлива?

– Господи, хоть у одного человека в моем окружении есть чувство такта?! Я инвалид по зрению, а не по развитию! Хватит мне напоминать, что я не вижу!

– Я не стебусь над тобой, а пытаюсь понять, какие мотивы толкнули тебя на помощь незнакомой спортсменке, катания которой ты не видела, но почему-то с пеной у рта доказываешь, что она талантливая.

Никольская упрямо молчит, сложив руки на груди, и мне смешно. Маленькая влюбленная дурочка, она все делает мне наперекор и этим одновременно и бесит, и заводит.

– Я сама решаю, кому помогать.

– Ты тратишь отцовские деньги на херню.

– Он мне их отдал. С благословением именно на это и потратить. А ты чего беспокоишься о папиных деньгах? Тебе-то при любом раскладе больше не дадут. Ты же не мой тренер.

– Конечно, нет. Я твой любовник.

Она нервно смеется.

– Вот уж извольте! Одна ночь ничего не решает.

– Одна? А, ты из тех, кто цыплят по осени считает? Тоже верно.

– Ты невыносим!

– Ты так-то тоже не подарок, Настенька.

– Нравится тебе или нет, я буду помогать Лене! И решать, принимать ли мою помощь, ее родителям!

– Точно. А решать, будет ли она здесь тренироваться, – мне. И с твоими деньгами она не будет. Мне не нужны посредники.

– Нет! – Настя испуганно качает головой. – Ты не можешь ее выгнать! Ты же… ты же тренер! А как же спортивный принцип?! А талант? Нельзя наказывать ее из-за меня! Лена заслужила кататься, платья, программу! Я не лезу в твою работу, я просто оплачиваю ей подготовку, это что, преступление?!

– Это лишние люди, задействованные в тренировочном процессе. Люди, которые влияют на ребенка, которого я готовлю к соревнованиям.

– Я не буду на нее влиять!

– Слабо верится.

– Я слова ни скажу! Пожалуйста! Ну пожалуйста, позволь мне оплатить ее платье и программу! Дай ей шанс!

– Хорошо, – медленно говорю я. – Никакого общения с прессой и разглашения финансовых вопросов. Никакого личного мнения в вопросах подготовки. Только подпись на платежке и белый платочек вслед самолету, везущему Азарову на соревнования. Ты – не член тренерского штаба и не советник фигуристки, ты просто кошелек на ножках, которому всралось заниматься благотворительностью. Ты занимаешься ФИНАНСОВЫМИ вопросами Азаровой, не высказывая своего ценного мнения относительно моих методов, тренерских решений, хореографических находок и прочего-прочего-прочего. И отдельно: ты не ведешь задушевные беседы с Азаровой обо мне и о себе. В любом контексте, будь то педагогическая мудрость или сексуальная раскрепощенность. Уяснила?

– Если бы было можно, я бы ударила тебя коньком.

– Мне писать служебку на разрыв договора с Азаровыми?

На миг мне кажется – сдастся. Оставит в покое Лену, уйдет из клуба, из моей жизни, сломается и забьет на все. И вдруг понимаю, что не хочу. Хочу, чтобы она продолжала упрямиться, сложив на груди руки, кусать губы, дуться и стоять на своем. Хочу, чтобы у Азаровой была Настя-из-будущего, которая знает, к чему приводят разбитые мечты. Которая объяснит ей, что однажды мир перевернется, и главное – не разбиться вместе с ним.

– Я все поняла. Только финансы.

– И шашлыки.

– Что?

– Ты поедешь со мной в выходные.

– Ты… ты… – от возмущения Настасья задыхается, не может сказать ни слова.

– Давай на лед, времени осталось мало, – усмехаюсь я.

Итого: гаденыш Никита пропал с горизонта, у Азаровой есть деньги на платье и постановку, у Никольской – новое занятие, а у меня выходные с шашлыками, шумной компанией, собаками, детьми и Настасьей. Правда, она пока еще не согласилась поехать с ночевкой. Но, мне кажется, я смогу ее уговорить.

Надо признать: вторая половина дня оказывается куда лучше первой. Если так будет всегда, то некоторое количество дерьма в жизни я готов и потерпеть.

Глава 13

Настасья

Выходные пугают неотвратимостью, манят обещанными впечатлениями и наступают неожиданно. Кажется, только что мы с хореографом «Элит» мучились, пытаясь найти способ объяснить мне все движения нового номера. И вот уже я собираюсь сделать самую большую глупость в жизни.

Я спускаюсь вниз, чтобы перед приходом Макса спокойно выпить чашку кофе и настроиться на предстоящий длинный день. Шашлыки в загородном доме Крестовских… это само по себе дикий стресс, а еще и в компании толпы незнакомцев! Друзья Крестовских, жены Сергея Олеговича и его брата, коллеги с работы. Я понятия не имею, как буду барахтаться в этом океане из голосов и звуков и заранее боюсь до дрожи в коленках.

– Так! – слышу голос брата. – Малая! Ты куда это в таком виде?

– А что не так с моим видом?

Я тут же чувствую приступ холодной паники. Надела футболку задом наперед? Разные носки? Левую кроссовку на правую ногу?

– Шорты слишком короткие! Футболка в обтяг! Тебе не рано носить такие наряды? И вообще, ты идешь на шашлыки или на подработку в стриптиз-клуб?

– Я еду на дачу… на природу. И на улице ужасное пекло.

– Когда пекло, надевают кепку, а не оголяют… кхм… одно место.

– Вовка, ты что, с утра не с той ноги встал?

Слышу шаги. Брат тут же обращается за поддержкой:

– Ксюха, ну хоть ты ей скажи!

– Говорю. А что я должна сказать?

– Что в таком виде идти нельзя! Она же почти голая!

– Посмотрите, какой у нас тут домашний тиран нарисовался! Она идет на шашлыки, там будут лес, бассейн, дети, животные. На улице плюс тридцать! И, Вова, твоя малая уже выросла.

– Ты должна поддерживать мужа, – бурчит братик.

– Ой, да если бы я тебя не поддерживала, когда ты пьяный пришел, ты бы всю ночь в кадке с фикусом проспал. Отстань от девочки, она прекрасно выглядит. И должна отлично повеселиться. А ты ей с утра настроение портишь. Иди, вон, Димку повоспитывай, он как раз с утра стонал, что ему скучно.

Я смеюсь, потому что во время их перепалок очень живо представляю все в лицах. Яркие эмоции – то, что дает пищу воображению. Если эмоции слишком яркие, порой кажется, что я могу видеть. Мне будет жалко, когда Вовка уедет работать, оставив Ксюху и детей. А позже, когда и они снова вернутся в Лондон, наступят тоскливые одинокие недели.

– Анастасия Борисовна, – в гостиную заглядывает Макс, – там к вам приехал Александр Олегович. Требует, чтобы вы вышли – я цитирую – с вещами и быстро, потому что у него мало времени и еще нужно заехать на заправку.

– Ни хрена себе решительный мужик, – хмыкает брат.

– Погоди, Макс, но меня должен отвезти ты, к обеду.

– Я просто передаю то, что просил Александр Олегович.

– Максим, а пригласи его в дом, пожалуйста, – просит Ксюша.

– Ты что?!

Я тут же чувствую, как начинают дрожать и леденеть руки. Крестовский, Вовка, Ксюха и я в одном помещении?! И шорты правда слишком короткие… я ведь не успею переодеть, да?

– Доброго утра, – слышу голос Крестовского.

Сердце пропускает удар. Ненавижу его за эту реакцию на Алекса. Неизменную уже долгие годы.

– Владимир, – они здороваются, – а я думал, вы в Британии.

– В отпуске, – коротко отвечает брат.

– Давайте я предложу вам кофе, Александр. – Я слышу, что Ксюха улыбается. – Настюш, идем, поможешь мне.

Вряд ли приготовление кофе такая уж сложная задача, что Ксюша боится не справиться без слепой девушки. И мне не хочется оставлять Вову и Алекса наедине. О чем они будут говорить? В последний раз брат видел тренера после этапа Гран-при, где я победила. Они обменялись парой слов, обсудили план тренировок и поздравили друг друга с успехом сестры и ученицы.

А о чем будут говорить сейчас?

– Ох, Настька. Не знаю, рада я за тебя или волнуюсь, – говорит Ксюша, когда мы достаем чашки.

– В смысле?

– Ты бы видела, как он на тебя посмотрел. Ты уверена, что эти отношения не причинят тебе боли?

– Нет у нас никаких отношений.

– Угу. Я вижу.

– Это просто шашлыки. Там будут друзья, коллеги, половина клуба! Мне нужно быть там, чтобы создавать положительную репутацию шоу.

– И поэтому ты так накрасилась на шашлыки, да?

Я быстро нащупываю на столе салфетку и стираю с губ помаду. Так и знала, что перепутала тюбики и накрасилась слишком ярко!

Ксюша смеется, но мне совсем не обидно. Она всегда веселится по-доброму, а еще у нее очень яркий смех. Я могу его представить, он как негромкие крохотные колокольчики.

– Но шорты классные.

– Не говори, пожалуйста, Вове, – прошу я. – Об Алексе и… всем остальном. Ты же знаешь, каким он может быть.

– Договорились. А ты не говори, что шорты мои.

Мы возвращаемся в гостиную с подносом, на котором кофе и шоколад, и сразу чувствуем напряженную атмосферу, повисшую в гостиной.

– Интересный пиар-ход, – говорит брат. – А не выглядят ли совместные пикники как слишком личное взаимодействие? Запустить слух о том, что конфликта нет, – хорошо. Но мне бы не хотелось слухов иного толка.

– Моя семья тоже вполне обойдется без сплетен, – меланхолично отвечает Алекс. – Поэтому на всех материалах, что попадут в Сеть, не будет ни единого повода для домыслов.

– Но у вас в доме соберется куча народа. Где гарантия, что никто не снимет… ничего личного?

– Гарантия, Владимир, – я слышу в голосе Крестовского улыбку, – в том, что если ничего… личного не происходит, то оно и не попадает в Сеть. Именно поэтому я забираю Анастасию сам. Охранника не пустят на территорию дома.

– Исключено, – отрезает Вова. – Он не ее охранник, он – ее глаза.

– Они не понадобятся ей в моем доме.

– Это не игрушка и не лучшая подружка, Александр. Настя не видит. И она требует особого подхода.

– Я тренирую детей почти десять лет, о подходах я знаю куда больше вашего. К слову, Анастасия прекрасно справляется без своего поводыря в клубе. Вы не думали, что не помогаете ей, а ограничиваете, приставляя соглядатая?

– Я думал: кого же мне привлечь к обсуждению своих семейных дел. Жаль, что не вспомнил о вас.

– Хватит! – Я поднимаюсь. – Мы уходим, нас ждут. Нужно выехать до пробок.

– Макс едет с тобой, – отрезает брат.

Мне не хочется брать его, по многим причинам, одна из которых: я банально стыжусь. Черные очки и абсолютная неспособность о себе позаботиться и так привлекают внимание. А амбал рядом, неотступно следующий по пятам от прудика до туалета, – повод для насмешек.

С другой стороны, мне очень страшно оставаться без поддержки в незнакомой компании. Но Ксюша успокаивающе шепчет, когда мы направляемся к выходу:

– Если что, звони, и я заберу тебя без лишних вопросов.

Вот так. И правда, чего я разволновалась? Я ведь в любой момент могу уехать. В конце концов, все, что от меня требуется: пара фоток в Сети. Их хватит, чтобы запустить волну обсуждений на извечную тему: кто, как и с кем проводит свое время и как после скандального интервью я оказалась в доме Крестовских.

А дальше хоть трава не расти. Главное, что Лена получит деньги и шанс на большой спорт.

В машине безумно жарко. Мне совсем не хочется разговаривать с Крестовским, хотя первые минуты, что мы выезжаем из поселка, так и тянет отчитать его за сцену дома. До чего уверенный в себе сукин сын! Прекрасно знает, что моя семья будет максимально дистанцироваться от конфликта, и демонстрирует абсолютное безразличие к происходящему. Большие богатые мальчики играют в дорогие жестокие игры.

Почему в качестве игрушки в этот раз выбрали меня?

Ласковое солнышко пригревает, и я засыпаю прямо на переднем пассажирском сиденье. Вот я собираюсь спросить, как выглядит его машина, а вот уже чувствую, как сладко сплю, убаюканная негромкой мелодией из колонок и мерным шумом гравия, разлетающегося из-под колес.

В эту идиллию вдруг врывается странное, слишком реальное и волнующее ощущение. Я чувствую, как горячая мужская рука ложится на коленку и медленно проводит по бедру, нарочно пальцами поглаживая чувствительную кожу на внутренней стороне, вблизи края джинсовых шорт.

– Ты что творишь?! – Я открываю глаза и сбрасываю руку Крестовского с коленки.

– Бужу тебя.

– Ты не мог разбудить более традиционным способом? Трясти за плечо или звать по имени уже не модно?

– Зато так приятнее. Зачем лишать нас обоих удовольствия, заменяя его скучными ритуалами, придуманными какими-то закомплексованными идиотами?

– Удовольствия? – Я фыркаю. – Мечтай.

– Ты дрожишь.

– Кондиционер дикий.

– Он выключен.

– Значит, я перегрелась, получила тепловой удар и сейчас потеряю сознание, а тебе станет стыдно. Зачем ты меня разбудил? Мы уже приехали?

– На заправке. Хотел спросить, будешь ли ты кофе?

У меня вырывается короткий отчаянный стон. Крестовский невыносим!

– Ты разбудил меня, чтобы спросить, хочу ли я кофе?! Тебя ничего в этой схеме не смущает?

Он убирает с моего лица пряди волос, и я максимально отодвигаюсь к двери. Ремень больно впивается в грудь.

– Хорошо. На самом деле я разбудил тебя, чтобы трахнуть в машине, потому что с тех пор, как мы выехали из дома, я не могу поднять взгляд от твоих коленок. Устроит тебя такой ответ?

– Американо со сливками, но без сахара.

– Что?

– Кофе, говорю, буду.

– Никольская, я вообще-то серьезно.

– И еще сэндвич. С луком. Перекусить.

Хотя я бы с куда большим удовольствием перекусила Алексом. Жаль, что Уголовный кодекс на этот счет выразился предельно ясно.

Сначала я думаю, что Крестовский продолжит издеваться, но он все же выходит из машины. Я выдыхаю, намереваюсь использовать передышку, чтобы успокоиться, но дверь с моей стороны тут же открывается.

– Идем, пройдешься.

Мне не хочется вылезать из уютного и прохладного салона на летнее пекло, но размять ноги не помешает. После сна в неудобной позе шея неприятно ноет.

Зря я поехала. Зря согласилась на эти шашлыки. Хотя выбора же не было, верно? Иначе Ленка бы не получила спонсорскую поддержку, ушла бы из спорта, оставив родителей с огромным кредитом. Небольшая цена за спасение маленькой девочки. Даже двух, учитывая, что я впервые в жизни чувствую себя нужной.

Пока мы идем (предположительно) к заправке, Алекс пытается взять меня за руку. Идти без поддержки страшно, трость осталась в машине, и я ощупываю пространство перед собой рукой, чтобы ненароком не влететь в дверь или заправочный автомат. И мне было бы проще, если бы Крестовский делал так же, как Макс: дал локоть, чтобы я могла держаться. Но он хочет иначе, и мне слегка страшно. Ненавижу его игры, самоуверенность.

Он думает, что это весело. Или не понимает, или прикидывается, что не понимает: для меня все это совсем не забавы.

– То, что мой брат согласился оставить дома охранника, не значит, что он не отправил Макса следом. И тот не сидит сейчас где-нибудь в кустах, фотографируя тебя на горяченьком.

– Вот скажи мне, Настасья, – задумчиво произносит Алекс, – раз брат так тебя любит, почему сам не займется твоей реабилитацией?

– А почему он должен ею заниматься? У него бизнес и трое детей. Я не маленькая, чтобы со мной возились.

– Да, но твоему папаше, похоже, вообще плевать, что происходит с дочерью, раз он до сих пор не пришел ко мне с ружьем разбираться, с какого хрена я решил, будто имею право тебя трахать.

– Ты всегда такой грубый?

– Хорошо.

Он на пару секунд умолкает, затем откашливается и то-о-оненьким голоском произносит:

– Достопочтеннейшая леди, не соблаговолите ли удовлетворить мое любопытство и приоткрыть завесу тайны над отношением вашего уважаемого папеньки к тому, что в народе именуют адюльтер?

– Адюльтер – это измена. Кто и кому изменяет?

– Я. Своим традициям. Обычно, когда я везу девушку за город, мы начинаем трахаться еще в машине.

– Вот и пригласил бы девушку. И трахался хоть в багажнике.

– Там неудобно, – слегка обиженно отвечает Алекс.

Я закусываю губу, пытаясь сдержать улыбку.

– И тебе было бы скучно все это время сидеть одной в машине.

– Дебил.

– Как вежливо. Ты сейчас совсем не напоминаешь девочку из приличной семьи.

– А ты – тренера, который работает в серьезном спортивном учреждении.

– На том и порешим. Купить тебе мороженое?

– Купи, – соглашаюсь я.

В такую жару хочется не мороженого, а жить в холодильнике. Я жалею, что отрастила длинные волосы, даже собранные в хвост, они все равно мокрые.

Пока Крестовский расплачивается, я стою напротив кондиционера, наслаждаясь холодным воздухом. Стараюсь никуда не отходить, чтобы не посносить витрины и холодильники. Немного нервно. И тревожно. Я не люблю оставаться без трости, мобильника и Макса. Невольно вспоминается глупый и безрассудный побег, ощущения были похожие.

– Держи.

Алекс вкладывает мне в руку что-то холодное.

– Эскимо.

– Спасибо, – улыбаюсь я.

Иногда он может быть душкой. Купить мне мороженку – это довольно мило. Об этом я думаю все время, что мы возвращаемся. Пока Крестовский заправляет машину, я разворачиваю мороженое и ем его как в детстве, когда сладости были запретным удовольствием. Обкусываю шоколад и медленно, дожидаясь, пока верхний слой подтает, облизываю пломбир.

Порой, в особенно жаркие дни, я тайком покупала и ела мороженое. А иногда его приносила Ксюха, и мы, запершись в комнате, съедали одну крошечную креманку на двоих. Если бы Крестовский узнал, он бы меня убил.

Хлопает дверь машины, поворачивается ключ, мотор тихонько урчит, но автомобиль почему-то не двигается с места. Судя по звукам, Крестовский просто сидит. А судя по ощущениям – смотрит. В упор, не отрываясь, и я даже могу вообразить его взгляд.

– Что? – спрашиваю я.

– Смотрю, – почему-то хрипло отзывается Крестовский.

– Что?

– Оближи эту штуку еще раз.

Сначала до меня не доходит, все же жить в абсолютной темноте порой невыносимо, неудобно и обидно. А потом озаряет: эскимо, купленное Крестовским… как бы так сказать… весьма неоднозначной формы, практически по Фрейду. Можно только представлять, как я выгляжу, облизывая его. А что при этом думает Алекс, лучше даже и не пытаться вообразить.

Я чувствую, что начинаю злиться всерьез. И смущаться. А в такие моменты способность мыслить холодно и разумно мне отказывает. Брат говорил, спортивная злость, эмоции, которые позволяют зубами рвать программы и соперников, хорошая штука. Тогда, в пятнадцать, я была с ним совершенно согласна, а сейчас несколько пересмотрела позицию.

Прежде чем Крестовский успеет ляпнуть еще что-нибудь провокационное, я выбрасываю мороженое в окно и демонстративным жестом отряхиваю руки.

– Ну и зря. Вкусное мороженое.

– Часто такое покупаешь, да? – не могу удержаться от издевки.

Машина выезжает на трассу. Ветер треплет волосы через открытое окно. Я подставляю ему лицо и пытаюсь вообразить дорогу. Как будто я вижу, как мы стремительно мчимся вперед, обгоняя простенькие легковушки. И кудрявые белые облака кочуют по небу, гонимые ветром.

– Как выглядит твой дом? – спрашиваю Крестовского.

– Что?

– Опиши его. Какой он?

– Большой. Даже не знаю, что тебе о нем рассказать. Дом как дом. Ваш не меньше.

– Просто опиши, что видишь, когда бываешь там. Для тебя все привычно, а я могу себе только представлять.

– Ладно. Сосновый бор, здоровый такой, взъезжаешь на дорогу к поселку – и по обе стороны сосны, вплотную к обочине. Главное, не пропустить съезд, свернуть по указателю. Едешь прямо до КПП, прикладываешь карту-ключ – и тебя пропускают на территорию поселка. Проезжаешь администрацию, охрану, потом дом Серебровых, и следующий мой. Останавливаешься перед воротами, звонишь охране. Машины членов семьи пропускают без вопросов, другие машины досматривают. Въезжаешь в гараж, он у ворот, чтобы не таскать грязь и бензин на территорию. А потом идешь к дому по главной аллее, прямо среди сосен.

– Красиво, – улыбаюсь я. – А фонари есть?

– Да. Двойные, кованые. У дома небольшой фонтан, сейчас еще и склад детских самокатов, гироскутеров и прочей ерунды. Три скамейки. Чуть поодаль, уже среди леса, крытая беседка, мангальная зона и все такое. Там прикольные светильники висят прямо на деревьях. Как лампы накаливания, только размером с арбуз.

– А сам дом?

Крестовский долго молчит.

– Черт, Никольская, я не помню, какого он цвета и вообще как выглядит.

– Ты что, всю жизнь ходил в него, глядя под ноги?

– А я в нем почти не жил. До семнадцати лет я жил в родительском доме, еще когда был жив отец и братья не успели жениться.

– А потом?

– А потом… так. Пошел в армию, вернулся – мои уже переехали сюда, но я и года тут не прожил, уехал в город. По-моему, дом светло-коричневый. Я не знаю. Я посмотрю.

– Ладно. У тебя двое братьев?

– Да. Старших. Серегу ты знаешь, Игорь приедет вечером.

– А кто еще будет? Расскажи мне о гостях и как они выглядят. Будет некрасиво делать это за столом.

А еще я боюсь, что Алекса увлекут разговоры, и объяснять мне, что происходит, будет некому.

– Там соберется много народу.

– Опиши близких.

– Окей. Игорь – самый старший. Он весь такой серьезный и пафосный, глава финансовой империи. Брюнет. Больше и не знаю, что о нем рассказать.

– Тоже плохо помнишь?

– Никольская, если ты не перестанешь меня доводить, я начну перечислять варианты использования твоего шустрого язычка. Опять покраснеешь, разнервничаешься. А может, даже заведешься, придется остановить машину, опоздаем на обед.

– Ладно-ладно, извини! – Я закатываю глаза. – Что там дальше? Сергея Олеговича я помню.

– Дальше у нас Аня. Шатенка, худющая и вся такая простая. Аня у нас золушка, она появилась, когда вскрылось завещание отца. Там он показал парочку скелетов в шкафу и строго наказал Игорехе вытащить Калинину из жопы жизни. Так горничная из мотеля превратилась в миллионершу и вышла замуж за братика, простив ему все прегрешения папы. У Ани есть сестра, Крис. Крис воспитывалась с нами, в детстве родители… м-м-м… взяли ее на воспитание.

– Погоди, – я хмурюсь, – Крис это не Кристина Олеговна?

Кристина Крестовская часто работала вместе с Сергеем в «Элит». Если он уезжал в командировку, подменяла его, а в обычное время занималась пиаром, пресс-службой, представительством и так далее. Под руководством Кристины Крестовской проходили интервью, конференции. Она инструктировала нас перед этапами, на случай, если кто-нибудь из журналистов поймает нас в отсутствие тренера и замучает неудобными вопросами.

– Да, они с Серегой с детства друг друга любят и после смерти отца поженились. Длинная история. Тоже семейные скелеты.

– По вам хоть книги пиши, – хмыкаю я.

– И как бы ты назвала книгу обо мне?

– Тысяча и один способ быть придурком.

– Жестко.

– Зато был бы бестселлер.

Наконец мы въезжаем в поселок. Я слышу, как с негромким писком срабатывают сначала одни автоматические ворота, затем и вторые – уже открывающие путь к дому. Мое сердце начинает биться чаще, я нервничаю перед тем, как выйти из машины. Наедине с Крестовским, в замкнутом пространстве, я не чувствовала себя такой уязвимой.

Что я творю? Это огромный дом! Здесь можно потеряться, неудачно упасть, врезаться во что-то… а если я потеряю телефон?

Черт, Настя, ну ты же не в клетке с дикими зверями! Даже если Алекс поведет себя как… типичный Алекс, уж кто-то поможет сбежать, если станет совсем невыносимо.

Из гаража мы выходим на улицу, и от непередаваемого запаха летнего соснового леса кружится голова. Больше всего на свете мне бы хотелось увидеть небо! И зелень, и ласковые лучики солнца на чуть красноватых стволах берез… светильники в виде ламп, развешанные на деревьях.

Благодаря рассказу Крестовского я почти наяву вижу аллею, по которой мы едем. А еще – слышу торопливые шаги и тяжелое быстрое дыхание. Потом мне в ноги тыкается что-то холодное и мокрое.

– Знакомься, Аксель.

– Аксель? – Я недоверчиво смеюсь. – Вы назвали собаку Акселем?

– Я подарил его племянникам четыре года назад. Они решили, что это забавно: меня зовут Алекс, а его – Аксель. Похоже. Не бойся, самая главная страсть в его жизни – обнимашки.

– Можно погладить? – спрашиваю я.

– Нужно. Иначе он не отстанет.

Осторожно кладу трость на землю и опускаюсь на одно колено, чтобы провести рукой по гладкой шерстке. Внутри все замирает от удовольствия. А когда собака прижимается ко мне, подается навстречу руке и почти сбивает с ног, чтобы положить голову на плечо и потереться носом, я чувствую непередаваемую волну нежности к абсолютно доброму живому существу. Обнимаю пса и замираю, слушая шум леса.

– Почему вы не купите собаку? – спрашивает Алекс.

Все время, что мы идем к дому, Аксель держится возле меня и бешено виляет хвостом, попадая мне по ногам.

– У нас была. Умерла, и папа не хочет больше заводить.

– Удивительного альтруизма человек, – почему-то недовольно бурчит Крестовский.

Я не успеваю задуматься о причине этого недовольства: слышу приятный женский голос и останавливаюсь.

– Сашка приехал! Как удачно, я как раз искала, кого бы мне напрячь, чтобы вытащил сервиз из подвала. А то мы с Мариной пока одни.

– Что случилось со старым сервизом?

– Ну-у-у… длинная история. Вытащишь?

– Конечно. Насть, это Аня, та самая. Аня, Настасью ты наверняка видела миллион раз на трансляциях.

– Лично не довелось. Очень приятно, Настя. Представляю, что вам нарассказывал этот товарищ. Я очень рада, что вы приехали.

– Мы рано? – спрашиваю я.

– Идеально! Муж поехал за детьми, они на занятиях. Друзья приедут попозже. Кристина и Сергей после работы, у них там что-то срочное. А мы, пока Саша займется лангустинами, выпьем по бокалу вина и познакомимся.

– Чего это Саша сразу займется лангустинами? Саша – гость!

– Зато Саша умеет разжигать мангал и понимает, когда мясо уже готово, а когда «ну все, пипец, готово». Иди и помоги Марине, не мешай мне знакомиться с Настей. Настенька, вы как, хотите экскурсию по дому… ой, простите, что-то я не подумав ляпнула…

– Все в порядке, – улыбаюсь я. – Александр Олегович описывал ваш дом. Уверена, он потрясающий.

– Тогда пойдем в беседку, там сейчас очень хорошо. Очень прошу, называйте меня просто Аней, не нужно формальностей. Да и вообще всем будет проще, если мы забьем на отчества, «вы» и прочую ерунду. У нас небольшие посиделки, почти семейно-дружеским кругом.

– Но… – Я открываю от удивления рот и поворачиваюсь к Крестовскому: – Ты же сказал, что будет толпа народа! И с работы!

– Почти пятнадцать человек – это не толпа? И Серега с Крис с моей работы.

– Они твои родственники.

– Ты не уточняла. Так где там твой сервиз, золушка? Какое вино вам открыть?

Пока я стою, чувствуя, как щеки заливаются краской, Крестовский – слышу удаляющиеся шаги – быстро уходит. Сбежал! Гад! Обманул меня, отца, Ксюху, выдумал, что его семья устраивает барбекю для толпы народа с работы и надо обязательно там засветиться… Черт, это запрещенный прием!

Неловкость Ани, которую она ощущает рядом со мной, передается и мне тоже. Она не знает, как помочь мне добраться до беседки. Нерешительно берет под локоть, едва касаясь, готовая тотчас отстраниться. Но я послушно иду туда, куда она ведет, сгорая одновременно и от стыда, и от злости на Алекса.

Зачем он делает это? Чтобы поиздеваться? Чтобы я сидела за столом, в кругу его семьи, друзей, слушала оживленные разговоры и молилась, чтобы случайно не попить из чужого стакана?

– Настя, Кристина говорила, ты готовишься к шоу. Что за номер? Или это секрет?

– Нет, номер очень простой. Лирический танец под «Faded» Алана Уокера.

– О, у меня ребенок одно время ее слушала по десять раз на повторе. Мы всей семьей чуть не повесились. Это Саша предложил?

– Да.

Ну… как предложил? Поставил ультиматум. На моей памяти Крестовский вообще никогда и ничего не предлагал для обсуждения.

– Мазохист. Мало ему было ее из всех углов. Насть, я обязательно приду на шоу, до ужаса интересно. Сашка редко рассказывает о работе, но мы смотрим все соревнования его детей. Я очень рада, что он пригласил тебя. Всегда мечтала познакомиться с крутой фигуристкой.

– Меня сложно назвать такой. Я даже во взрослые не вышла.

– Не знаю, для меня все – магия. Я умею кататься, но оторваться ото льда, подпрыгнуть… бр-р-р.

– Не сложнее, чем от земли, – улыбаюсь я.

Неловкость постепенно спадает.

– Все равно это невероятные способности. Иногда я жалею, что не выучила ничего сложнее вращения на двух ногах.

– Я могу показать.

– Что?

– Мне нужно какое-нибудь место, где нет препятствий, я могу показать, как прыгать одинарный прыжок.

– О, Насть, я сказала это просто так, тебе необязательно…

– Все в порядке. Я люблю прыгать. Даже с моими особенностями забивать на спорт.

– Я даже не знаю…

– Все будет в порядке, если мы найдем открытое место. Я тренируюсь дома. У нас большой сад с газоном, там хорошо прыгается.

– Ну ладно. Идем на детское поле. Они там все время возятся.

Я на всякий случай обхожу площадку, где буду прыгать, убеждаясь, что места действительно достаточно. Аксель все это время семенит рядом, бешено виляя хвостом. Но когда я откладываю в сторону трость и строго прошу пса не мешать, он послушно отходит.

– Самое главное: правильно зайти на прыжок, рассчитать его силу и угол, ну и приземлиться тоже желательно. А еще в воздухе нужно группироваться. И приземляться обязательно на мягкую коленку, чтобы не травмироваться. Лучше потренироваться сначала двумя ногами, понять, как правильно подпрыгивать и опускаться.

Я делаю несколько прыжков на месте, разминая усталые мышцы. Потом привычным движением захожу на прыжок и делаю оборот в воздухе, чувствуя, как все внутри замирает от приятного ощущения одного крошечного мига нахождения в наивысшей точке прыжка. Потом приземляюсь, отводя ногу в сторону и раскидывая руки.

– Вот это очень круто, – говорит Аня.

– Да, если бы я видела, можно было бы тренироваться интенсивнее и сложнее.

– Знаешь, если я попытаюсь это исполнить, то все равно от страха зажмурюсь, так что разницы никакой.

– Попробуй перекидной. – Я с легкостью исполняю самый простой прыжок, который и прыжком-то не является: просто перескакиваю с одной ноги на другую, разворачиваясь на сто восемьдесят градусов. – Он безопасный.

Жаль, что я не вижу, как у Ани получается, и не могу ее поправить. Но она довольно смеется.

– Да, во мне сдохла фигуристка. Причем так давно, что уже пугает скелетом окружающих.

Когда Аня отходит, я немного хулиганю: пытаюсь сделать двойной аксель. Оборотов хватает, но приземлиться чисто не получается.

– Степ-аут, – вздыхаю я. – Когда приземляешься с прыжка на две ноги, отнимают баллы ГОЕ.

– ГОЕ?

– Надбавки за элементы. За чистоту и все такое. Есть базовая стоимость прыжка или вращения, а есть ГОЕ – это то, что ставят судьи плюсом.

– Никольская! – слышим мы крик Алекса. – Почему тебя нельзя оставить ни на минуту? Какого хрена ты там скачешь?! Вернись немедленно в беседку!

Аня тяжело вздыхает.

– Знаешь, мы будем очень рады, если ты не сбежишь от него уже к вечеру, но, если что, поймем.

– Я привыкла. Это же Александр Олегович. Он всегда кричит и командует.

– Расскажешь еще о тренировках? Мы так мало знаем о работе Сашки, что порой кажется, будто он нас всех не любит.

Мы возвращаемся в беседку, болтая о тренировках и предстоящем шоу. Мне уже совсем легко рядом с Аней, я с удовольствием включаюсь в разговор и начинаю думать, что это оказалась не такая уж и плохая идея – приехать в гости к Крестовским. Как давно я не была на таких посиделках! С шашлыком, запахами дымка, щебетанием птичек и легким летним ветерком.

– Вино, дамы, – говорит Крестовский. – Белое, грюнер ветлинер, двенадцать градусов. Освежайтесь. Только не забудьте, что после вина категорически запрещено приобщаться к чуду фигурного катания на асфальте.

Мне в руки вкладывают холодный запотевший бокал. Я вздрагиваю: не то от прикосновения, не то от медового запаха вина. И решительно оставляю его в сторону.

– Извините, я не пью.

– Что, не можешь больше? – хмыкает Алекс.

В такие моменты кажется, что мир вокруг замирает. Нечто похожее я ощутила однажды, лежа в его постели и услышав приглушенное «можете забирать». И слышу сейчас. Обидное, болезненное, пусть и правдивое.

Да, тогда я напилась, взяла отцовскую машину и попала в аварию. И с того момента, как очнулась в больнице, оказалась в абсолютной темноте, с практически нулевыми шансами хоть что-то хоть когда-нибудь увидеть.

И я знаю, что Крестовский считает, будто я сама виновата в произошедшем. И я виновата, только… напоминание все равно бьет хлыстом, а небрежная издевка напоминает, что этот мужчина – не друг, и даже не любовник, как он сказал. Любовники не издеваются над своими партнершами, не бьют в больное место наотмашь, просто потому, что могут.

– Анна Артемовна, – слышим мы женский голос откуда-то со стороны дома, – вас к телефону Игорь Олегович.

– Извините. Это муж. Скоро вернусь.

Как только Анины шаги стихают, я поднимаюсь, беря со стола смартфон.

– Я уеду.

– Что? – в голосе Крестовского искреннее удивление.

– Я… я не могу, прости. Я позвоню Максу, скажу, чтобы меня забрал. Извинись перед Аней. Я подожду машину за воротами.

– Эй, Никольская, ты головой ударилась? Куда уеду, ты только села!

Боже, храни мои очки! За ними не видно наполненных позорными слезами обиды глаз.

Правда, когда я поднимаюсь и пытаюсь протиснуться мимо Крестовского к выходу из беседки, он без особых усилий меня тормозит, разворачивает к себе и тут же снимает очки.

Конечно, я пытаюсь отвернуться, но пальцы мужчины крепко держат мой подбородок, не позволяя пошевелиться.

– Настя, что случилось? Ты только что хихикала с Аней, а теперь, почти рыдая, пытаешься сбежать и сидеть у ворот.

– Ничего.

– А то я по голосу не слышу. Что не так? Что с вином? Я сейчас открою тебе лимонад, Анька захватит из дома.

Качаю головой, задыхаясь от неожиданной близости и страха, что сейчас вернется Аня и застанет нас практически в объятиях друг друга.

– Настя-а-а-а… что с тобой?

– Зачем ты издеваешься? Тебе нравится, когда мне больно? Нравится тыкать в мою глупость?

– Тыкать… что…

Он вдруг смеется. Бархатистый, искренний смех, от которого еще обиднее.

– Черт, Настасья… ты обиделась на «не можешь»? Настя-я-я! Ну, это же анекдот такой. Что ты плачешь?

Вытирает прокатившуюся по щеке слезинку.

– Не знаешь анекдот? Приводит парень домой девушку, с родными знакомить. Представляет: «Это Светочка. Светочка очень хорошая. Она не пьет и не курит». А родители спрашивают: «Ой, Света, а вы не пьете, потому что спортсменка, да?» А Света в ответ сиплым басом: «Не могу больше».

Дурацкий анекдот. Но я почему-то смеюсь. Хотя все еще хочется сбежать за ворота, только теперь не от обиды, а от стыда за то, что обиделась на анекдот. И еще немножко от страха, ибо аналогия со знакомством родных с анекдотичной Светочкой какая-то… неправильная.

– Думал, ты его знаешь. Этот анекдот еще во времена моей юности был популярен.

– Во времена твоей юности я облизывала деревянную лошадь в детском саду.

– Так, сейчас я обижусь, что меня назвали старым, сам позвоню твоему Максу и попрошу меня забрать. Поедем справляться со стрессом исконно мужскими методами.

– Пивом и чипсами?

– Не надо никуда уезжать. Я принесу тебе лимонад. Хотя вино стоит попробовать. Есть один интересный способ пить вино. Такой прикольный. Хочешь покажу?

– Через клизму? – фыркнула я, вспомнив рассказы Вовки о студенчестве.

Чувствую, как Крестовский тянется за бокалом. Слышу, как делает большой глоток, и недоуменно хмурюсь: и что? Это он так показывает и еще утверждает, что не издевается?

А потом его пахнущие медом и сладким виноградом губы касаются моих, язык проникает в рот, лаская мой, вынуждая ответить. У поцелуя вкус вина. Пьянящий, сладкий, прохладный и горячий одновременно. Я никогда не пробовала белое вино, но в этот момент, кажется, влюбилась в него безвозвратно.

Или не в него… и не в этот момент, а бесконечно давно?

– Я притворюсь, что ничего не видела, – раздается веселый голос Ани, – но рекомендую прятаться за елками, а не то Крис выложит вас в Сеть с какой-нибудь обидной подписью.

– Например? – хмыкает Алекс.

Его, кажется, совсем не смущает, что Аня нас застукала, а вот у меня ощущение, будто температура подскакивает до немыслимых значений. Ничего не остается, кроме как протиснуться обратно на лавочку и уткнуться в бокал с холодным вином. Я бы облилась им, если бы это не выглядело так странно!

– Так, – Аня садится рядом, – Саш, Игорь и дети приедут через часок, Серебровы с ними. Леська и Влад сегодня одни, ребенок в лагере. Андрей задержится, у него съемка, Лиана будет вовремя. Крис после работы, Серега с Игорем. Еще придут, скорее всего, Серебровы, второй состав, если ребенок не будет температурить.

– Ну и зачем мне эта ценная информация? – хмыкает Алекс.

– А затем, что я не договорила. В связи с необычайной популярностью нашего дома дай мне стратегически важную информацию. Настя остается на ночь?

– Да.

– Нет.

Это мы выдаем хором.

– Очень информативно, – смеется Аня. – Настя, у нас очень много места. Я спрашиваю лишь для того, чтобы Марина приготовила комнаты. Я буду рада, если никто не сорвется посреди ночи, сонный и уставший, ехать домой.

– Спасибо. Меня заберет водитель. Отец не отпустит меня с ночевкой.

– Спорим, отпустит? – Крестовский пытается одновременно что-то жевать и говорить.

– Не-а. Даже если папе будет плевать, брат ни за что не оставит меня в незнакомом доме на ночь без Макса.

– Ути-пути, плюшевый охранник будет плакать и бояться без хозяйки. Ща, креветку доем, посмотришь.

– Не смей никому звонить!

Но я лишь слышу удаляющиеся шаги.

– Он что, ушел? – спрашиваю у Ани.

– Угу.

– Ну вот. Теперь меня вообще, как в детстве, домой загонят.

– Не обращай на него внимания. Он придуривается. И я действительно буду рада, если не придется отправлять тебя в ночь. Выделю отдельную комнату с телефоном экономки на всякий случай. И с замком. А если хочешь, повесим кастрюлю над дверью.

– Зачем?

– О, ты поймешь, когда услышишь грохот и словарный запас Александра Олеговича, – смеется Аня.

Утаскивает с решетки пару лангустинов, и мы быстро съедаем их с вином. Сочетание нежного мяса, холодного сладковатого вина с медовым запахом и волнующими воспоминаниями о поцелуе повергает меня в странное состояние беспричинного счастья. Мне просто хорошо, я так давно не отдыхала, что даже забыла, каково это.

– Все, Никольская. Я тебя отмазал. По этому радостному поводу дай бокал, подолью вина.

– Врешь. Вова никогда не разрешил бы меня оставить.

– Дался мне твой Вова. Я отпросил тебя у этой… как ее? Ксюши, что ли.

– Не верю.

– Позвони и спроси.

– Я не останусь. Даже если меня отпустили.

– Посмотрим. Так, кто съел креветку?! Анька!

– Чего сразу я?!

– Ты что, свалишь свою вину на гостя?

Я слушаю их перебранку и не понимаю, как в такой семье умудрился вырасти такой циничный и жесткий человек, как Александр Крестовский. Он – антипод веселой и спокойной Ани. Кажется, большую часть времени он как еж, выпустивший колючки. Готов в любую минуту отразить все атаки в свой адрес. В этом я его очень хорошо понимаю.

Экономка Крестовских, Марина, начинает накрывать на стол, и Аня бросается ей помогать. Я чувствую, что должна предложить помощь, но понятия не имею, в чем могу быть полезной. И решаю не мешать. Брожу вокруг беседки, наслаждаясь смесью запахов леса и дыма с мангала. Потягиваю вино, чувствуя, как с каждым глотком приятная легкость становится ощутимее. А ведь это чувство совсем не похоже на то… до сих пор один запах алкоголя вызывал во мне волну неприятных эмоций и воспоминаний. Горьковатый терпкий привкус, головокружение, безумно скачущие мысли.

К моменту, когда начинают прибывать гости, я почти не нервничаю. В конце концов, Крестовский сам виноват, что привел меня сюда. И если возникнет длинная неловкая пауза – а она возникнет, всегда возникает, если в компании присутствую я, – пусть сам и выходит из положения.

Я знакомлюсь с Игорем, мужем Ани. Она описывает его как брюнета и добавляет, что он может показаться неразговорчивым и суровым, но мне не стоит обманываться: на Игоре держится компания. Потом приезжают их друзья. У Сергея низкий хрипловатый голос, а Женя оказывается художницей. Сад наполняется визгами и воплями детей, имена которых я забываю, едва они убегают играть. Их так много, что разобраться в мешанине голосов практически невозможно.

Я ем вкусную рыбу, запивая ее прохладным белым вином, чувствую приятную легкость и совсем не нервничаю из-за того, что Крестовский сидит рядом. С другой стороны Аня, умудряющаяся общаться одновременно со всеми и вовлекать в разговоры меня.

– Женька, да оторвись ты от своих красок!

– Мне интересно, я ждала их три месяца!

– Фу, сейчас вонять начнет.

– Не начнет, воняют не краски, а растворители.

Потом приезжает Кристина Олеговна. Для меня она – образец стиля, холодной вежливости, идеально поставленной речи и красоты. Поэтому непривычно и немного неловко слышать от нее веселое:

– Ну че, придурки, еще не нажрались? Ваш бложик приехал. Давайте, пока вы не упали мордами в салат, зафоткаемся.

– Вообще-то единственный, кто собирался нажраться здесь, это ты, – язвит Алекс.

– Ой, не говори. Адская неделька. Наливай-наливай, что ты для сестры жадничаешь.

– Только не снимай, пожалуйста, как я разливаю вино, иначе половина родителей заберет от меня детей.

– Ага, а то они думают, ты святой. Не пьешь, не куришь, по бабам не ходишь, питаешься радугой, а в машине слушаешь Шопена. Так, ребята, скучковались. Боже, Сереброва, убери эту коробку! И отодвиньте графин. Все. Молодцы, свободны. Дайте бухнуть, иначе я поеду крышей.

Я чувствую себя виноватой за усталость Кристины Олеговны, наверняка ее состояние связано с последствиями моего интервью. И вот что странно: интервью прогремело на всю страну, после него (и выложенного ролика, что уж скрывать) на мою страницу в Сети подписалось почти двадцать тысяч человек. Вряд ли такое событие прошло мимо семьи Крестовских и их друзей, но никто его не обсуждает. Ни словом, ни шепотком, ни неловкими паузами. Словно не было ничего, и я – совсем другая девушка, приведенная Алексом, которого здесь непривычно по-домашнему называют Сашей.

Наконец я чувствую необходимость дойти до туалета и просто проветриться. Когда начинаю подниматься, Крестовский спрашивает:

– Куда это ты?

Я укоризненно качаю головой.

– Угадай.

– Идем, провожу.

– Серьезно? Провожать меня в ванную?

– Знаешь, детка, даже зрячих в первый раз обычно провожают. Будешь искать ее до скончания веков.

На самом деле я думала спросить у Ани или у экономки, которая хоть и отказалась ужинать с хозяевами, периодически приносила напитки или подрезала салатики. Но спорить с Алексом бесполезно, поэтому мы вместе выходим из беседки и неспешно бредем в сторону дома. Неспешно, потому что я, оказывается, пьяная. Как-то незаметно все получилось…

К счастью, Крестовский доводит меня до начала коридора и говорит номер двери, избавляя от унизительных проводов до самого туалета. Ведя пальцами по стене, я считаю двери: раз, два, три. И действительно обнаруживаю за нужной ванную комнату.

Долго пытаюсь прийти в себя, брызгая на лицо холодной водой. Ну же, Настя! Приди в себя и больше не пей. Еще ехать домой. Интересно, сколько времени? Смартфон остался на столе. Это понимание пугает, потому что смартфон за неимением Макса – мой единственный якорь в мире, который я не вижу. Вот так легко забыть его, уйти куда-то с Крестовским… та самая беспечность, которая едва не стоила мне жизни.

Всю дорогу обратно я думаю: в какой момент уместно уйти? Вежливо ли будет удалиться первой, учитывая, что все друзья Крестовских, кажется, собираются оставаться до утра? Насколько я поняла, многие из них живут в этом же поселке и ночевка у соседей в принципе не является проблемой.

– Сколько времени?

– Восемь часов.

– Значит, еще даже не стемнело?

– Потихоньку начинает хмуриться. Если пойдет дождь, придется переехать в дом.

– Я позвоню Максу, чтобы он забрал меня. Аня не обидится, если я уеду до темноты?

– Ты никуда не поедешь.

– Это еще почему?

– Зачем? Тебе весело с нами, ты под градусом, мы еще и половину всего не сожрали. Сейчас Крис выпьет со всеми по кругу, потом детям поджарят хлеб на гриле, уложат всех спать. Стемнеет, Анька сварит глинтвейн, пожарим вторую порцию всякого мяса. Женька притащит мольберт, и все будут дружно рисовать одну гигантскую картину под ее чутким руководством. А если к этому времени выпьют лишку, то завтра будут ее с тем же энтузиазмом сжигать: чтобы следов позора не осталось.

– Но это твоя семья. Гости должны знать меру.

– Я бы поверил, что тебе капец как хочется домой, если бы голос был не такой тоскливый, – фыркает Алекс. – Что ты будешь там делать? Сидеть в комнате, пока внизу братик с женой смотрят киношку?

– Тебя не касается, что я делаю дома!

– Как скажешь. Тогда давай покажу альтернативу. Иди-ка сюда.

Он берет меня за руку, подводя к чему-то, на что ставит мою ногу.

– Поднимайся. Аккуратно, я тебя держу.

– Это что?

– Детячий гироскутер.

– Александр Олег… кхм… нет!

– Что «нет»? Я тебя держу. Просто прокачу пару метров. Давай, не трусь, ты только что сигала аксели и боишься какого-то гироскутера?

– Я пьяная! И это опасно.

– Настя-я-я-а-а-а, – бархатистым и проникновенным голосом говорит Крестовский, – я держу тебя.

– Ты тоже пьян.

– Не-а.

– Врешь.

– Не вру. Тот глоток с тобой был единственный.

А теперь я мучительно краснею, вспоминая поцелуй.

– И почему же ты отказываешь себе в вине? Тоже больше не можешь?

– На случай, если тебя все-таки придется везти домой.

– У меня есть Макс!

– Он меня раздражает. И не даст приставать к тебе в машине. Но я тебе гарантирую, что еще часик-другой, и ты не захочешь уезжать. Поднимайся, я сказал!

Страшно не оттого, что я стою на неустойчивом гироскутере. И не оттого, что в теле приятная легкость от вина. А оттого, что его руки крепко держат мои и это ощущение дарит уверенность. Нельзя, нельзя ему доверять! Нельзя сидеть с ним за столом и выбирать, что хочу съесть. Нельзя бродить по аллеям огромного участка возле его дома. Нельзя наслаждаться компанией его друзей и семьи.

Нельзя хотеть остаться среди них и как можно дольше не возвращаться домой.

Поразительное ощущение движения! Я каталась на такой штуке в далеком детстве, в отпуске с Вовкой и Ксюхой. Тогда гироскутер не вызвал восторга: ездит и ездит, прикольно, но не более. А сейчас мне одновременно и страшно, и весело, и черепашья скорость кажется запредельной, хотя Алекс даже не ускоряет шаг, держа меня за руку.

– Ты ведь соврал, что убедил Ксюшу разрешить мне остаться? – спрашиваю я.

– Нет. Думаешь, тебе бы не трезвонили уже с воплями и приказом немедленно явиться домой?

– Не знаю. Я ведь забыла телефон на столе.

– Вот это ты зря. Пьяные дебилы могут и потерять. Игореха тебе, конечно, новый купит, но идиотизма ситуации это не изменит.

Он старательно уводит меня от разговора, но я не настроена менять тему.

– И как тебе удалось уговорить ее?

– Нашел аргументы.

– Какие?

– Почему тебе так интересно?

– Не знаю. Просто Ксюша не только сама с ними согласилась, но и как-то убедила брата… раз он мне не звонит. Интересно, что такого ты сказал.

– Сказал, что тебе весело, что здесь куча народа, детей и все самое интересное начнется ночью. Что незачем гонять машину так поздно, в доме много комнат. Что тебе надо заводить друзей и развлекаться, потому что твоему папаше плевать на социализацию, ему главное, чтобы все выглядело прилично.

– Это неправда!

– Правда, Никольская. У тебя все чувства на лице написаны, и глаза видеть не надо. А он продолжает делать вид, будто ребенка достаточно обуть, одеть, накормить и забрать из гостей. Как и почти все родители детей в клубе, в общем-то. Так что твоя Ксюша согласилась, что заводить друзей – это важно.

– И все?

– Нет. Еще я сказал, что ты выпила и лучше тебе лечь спать, а не паниковать на трассе, пусть и с твоим супер-Максом за рулем.

Я спрыгиваю с гироскутера, чувствуя, как противно сжимается сердце.

– С чего ты взял, что я буду паниковать?

– Да брось, – отвечает Крестовский. – Тебе неуютно в машине. Это видно.

– Может, дело в тебе. С Максом я прекрасно езжу.

Мне кажется, я почти слышу, как от злости скрипят зубы Алекса. И вдруг доходит: он ревнует! Ревнует к Максу, к водителю, моей тени, моим глазам. Бесится от одного его упоминания, как бесился от упоминания Никиты.

– Зачем ты это делаешь? – спрашиваю я.

Мне не нужна его ревность. Я так долго о ней мечтала, что теперь боюсь ощущать ее жар. Мне хочется, чтобы Александр Крестовский забыл обо мне и я снова осталась один на один с влюбленностью. Привычно страдала, слыша его голос, и погружалась в дурацкие девчоночьи фантазии, не имеющие ровным счетом никакого отношения к реальности.

Но это уже невозможно. Слишком много воспоминаний в голове, слишком много эмоций накатывает, когда он вдруг прижимает к себе, отпихивая в сторону гироскутер.

– Делаю что?

– Играешь. Как кот с мышкой. Ты оставил меня не для того, чтобы я нашла друзей, и не для того, чтобы не боялась ночью на трассе. Ты оставил меня для себя, потому что не можешь задвинуть свои желания подальше, принять взвешенное решение. И тогда ты искал меня не потому, что я могла потеряться, не потому, что интервью повредило репутации клуба, а потому, что бесился, что я посмела пойти против тебя. И даже на шашлыки ты позвал меня не для того, чтобы пиарить шоу, а просто потому, что посчитал, что за помощь Лене я должна заплатить.

– Ты прямо монстром меня каким-то выставляешь, – хрипло произносит он.

Господи, голос совсем рядом. Алекс не прикасается, но кожа все равно как будто в тысячу раз чувствительнее обычного, и каждое слово оставляет на ней пылающий след.

– Я начинаю забывать, как ты выглядишь… как вы все выглядите, – шепчу, чувствуя, как наворачиваются слезы.

Когда же я перестану распускать сопли? Когда превращусь в ту сильную девушку, которой меня хотят видеть?

– Я могу тебе описывать.

– Я хочу посмотреть.

– Есть хоть какой-то шанс? Лечение?

– Операция… если найдется донор. Теоретически… в Европе, возможно. Без гарантий. И донора нет. Чем больше времени прошло, тем меньше шансов. А уже четыре года…

Иногда я представляю, что вдруг волшебным образом появится какое-нибудь лечение. И я смогу видеть хотя бы силуэты, хотя бы расплывчатые тени. Я могу часами лежать, мечтая о том, как посмотрю на небо или море, как пройдусь по магазинам и прочту какую-нибудь жутко интересную книгу. Эти мечты одновременно успокаивают и причиняют боль, потому что шансы вернуть зрение даже меньше, чем вероятность, что Крестовский хоть что-нибудь ко мне почувствует.

Но я не могу удержаться от того, чтобы прикоснуться к нему. Это слишком личное, это мой способ видеть, но вино толкает на глупости. Я пожалею потом, возможно, наутро. А сейчас кончиками пальцев прикасаюсь к его лицу, запоминаю черты и восстанавливаю в памяти чуть подернувшийся дымкой забвения облик.

У него мягкие короткие волосы. Едва различимая морщинка на лбу – как и в моей юности, Алекс часто хмурится. Нос с горбинкой, высокие скулы, горячие сухие губы, они ловят мою ладонь, и я испуганно отшатываюсь.

В этот же момент мы слышим голос Кристины:

– Красиво. Но в Сеть это не выложить. Вы можете встать как-нибудь более официально, а то я за вами уже полчаса по кустам бегаю!

– Да что же вы все мне сегодня мешаете! – бурчит себе под нос Крестовский.

Я чувствую, что немного дрожу, но послушно встаю рядом с ним и позволяю себя сфотографировать. Наверное, для аккаунта клуба получилось хорошо: тренер и бывшая ученица в лучах заката на красивой аллее посреди сосен. Очки надежно скрывают настоящие чувства. Только ледяные ладони выдают мой страх. Что видела Кристина? И что подумает?

Какое-то время Алекс рассматривает фотки, а затем говорит:

– Вот эту выложи в «Элит», эту – ко мне, а эти отправь на аккаунт Никольской, там ее эта Ксения выложит.

– Что там? – спрашиваю я.

– Пара красивых кадров, которыми неплохо было бы поделиться с народом. Не бойся, от меня там – только рука. Погадают, кто же тот счастливчик, что катает тебя на своем гироскутере.

– Фу, как пошло, – фыркает Крис. – И на этом я заканчиваю работу и иду бухать. Если ты еще хоть слово скажешь о пиаре, СММ, соцсетях, интервью или блоге, я вылью на тебя кастрюлю с сорокоградусным компотом, который варит Анька.

– Боже мой, как будто я заставляю тебя не расставаться с телефоном. Сделай одолжение, сгинь. Ты мне мешаешь.

– Гироскутер не натри, мозоли не входят в страховку.

Я пытаюсь сдерживать улыбку, но получается плохо.

– Давай еще кружочек, пока дети не отобрали этот жужжащий самокат.

– У тебя хорошая семья.

Ветер бьет мне в лицо, собранные в косу волосы давно растрепались. Закончив кататься, я снимаю резинку и наслаждаюсь легкостью и свободой.

– Хорошая, – соглашается Алекс.

– Но?

– Что?

– Когда говорят с такой интонацией, обычно следует «но».

– Нет. Никаких но. Хорошая семья. Просто я не всегда был ее частью.

– Почему?

– Так… дела минувшие. Например, жене брата из-за меня сломали руку.

– А… – Я удивленно открываю рот. – Что случилось?!

– Это было давно.

– И что ты сделал?

– Ты хочешь узнать?

– Да!

– Расскажу перед сном.

– Так нечестно!

– Я никогда не играю честно, Настасья. Пора бы это запомнить. Любопытная девочка хочет страшных подробностей моего прошлого? Она получит их на моих условиях.

– Не больно-то и хотелось!

Он смеется, а потом вдруг легко проводит кончиками пальцев по моему бедру, а затем по плечам, ключице…

– Идем в беседку. Ты замерзла.

А мне кажется, совсем наоборот. Щеки пылают от жара, и хочется прижаться лбом к холодному стволу дерева и успокоить бешено стучащее в грудной клетке сердце. Мы идем совсем рядом, и я надеюсь, что Крестовский не видит, как сильно я нервничаю. Но что-то подсказывает, что все он прекрасно видит. Я вообще для него как открытая книга.

Когда мы возвращаемся, Аня говорит:

– Насть, твой телефон постоянно трезвонил. Какая-то Ксюша. Я не решилась брать трубку, но, наверное, что-то важное.

Я беру смартфон, чтобы отойти в сторонку. Это Ксюха, и сейчас она скажет, что отец приказал Максу выехать за мной. Даже не знаю, радует эта догадка или нет. Больше всего на свете я боюсь остаться на ночь в доме Крестовского, совершенно беззащитной, как тогда, в его квартире. Боюсь последствий и эмоций. И нового раунда игры, победа в которой для меня не предусмотрена.

– Привет, дорогая, – слышу голос Ксюши. – Посмотрела фотки, блеск! Как ты там? Не упала с этой штуки?

– Нет. Все хорошо.

– Понравилось?

– Да, ощущения классные. А что хоть за фотка?

– Ой, вообще шик, я уже запостила, завтра почитаю тебе комменты. Ты едешь на гироскутере, в лучах закатного солнца, вся такая красивая, растрепанная, вдохновленная. И мужская рука извне кадра не дает тебе упасть.

– Да, наверное, красиво.

Я больше не увижу ни одну из своих фотографий, так какой смысл переживать, понравятся ли они подписчикам?

– Настюш, ты точно не хочешь, чтобы мы тебя забрали? Я собираюсь спать, но ты только скажи – и мы приедем.

– Что сказали папа и Вова?

– Были недовольны, что их не предупредили, но под мою ответственность и после просмотра фоток смирились.

Да, Крестовский хорошо все просчитал. Он всегда добивается того, чего хочет.

– Так что? Забрать?

Я тяжело вздыхаю. Еще одна ошибка в моем списке.

– Нет, все в порядке. Здесь весело, уже очень поздно, отдыхайте. Заберете меня утром.

– Тогда спокойной ночи, Настюш. Повеселись там и за меня заодно.

Я кладу трубку, закусывая губу. Что я творю? Зачем согласилась остаться? Видит бог, я больше всего на свете хочу провести эту ночь так, как ее проведут Аня и остальные: в хорошей компании, под горячее вино и негромкую музыку, с разговорами и весельем. И одновременно с этим мне кажется, будто только что я подписала себе приговор.

Глава 14

Настасья

– Вот и молодец, – слышу голос Алекса.

– Ты что, подслушивал?

– Только конец. Решил, что ты слишком далеко отошла и стоит проводить тебя к беседке.

– Я не беспомощна. И могу идти на звук.

– Вот и идем. Хотя, если хочешь, можем сбежать в дом и подыскать тебе комнату прямо сейчас.

Я забаррикадирую дверь. Нет! Я лучше лягу спать вместе с Аней или Кристиной. Представляю лицо Крестовского, когда он обнаружит, что вожделенная игрушка, несмотря на вложенные усилия, недосягаема и заперта.

А потом я понимаю, что напилась. Глинтвейн оказывается мягким и безумно вкусным напитком. С уютом корицы, пламенем имбиря, легкостью вина и умопомрачительным запахом. Он согревает. А еще расслабляет настолько, что близость Крестовского почти не пугает.

Женя, художница, приносит мольберт, и в моей жизни появляется еще одно тактильное удовольствие: чувствовать, как краска ложится на холст.

– Вот ты проводишь сухой кистью. Чувствуешь? А вот кистью, на которой совсем немного краски. Она ложится тонким слоем, через цвет проглядывает холст. А сейчас кисть почти сухая, белых пятен становится все больше.

– Какой это цвет? – спрашиваю я.

– Темно-синий. Как ночное небо. Возьми побольше с палитры. Еще больше, не экономь. А теперь нанеси мазок.

– А если накрашу не там?

– Мы рисуем звездное небо, поэтому ты не сможешь ошибиться.

Затаив дыхание, я осторожно прикасаюсь к холсту. И действительно ощущаю мягкость, с которой краска переходит с кисти на поверхность. Совсем невесомо.

– Так приятнее, да? Я тоже люблю писать толстым слоем и крупными мазками.

Женя видит, но при этом как-то умудряется понимать и мой мир, абсолютно темный. Я почти наяву вижу картину, которую мы пишем. Темно-синий фон, крупные мазки почти черного небесного полотна. Облака на несколько тонов светлее. Чуть кривоватый диск полной луны и звезды.

Мы изрядно веселимся, брызгая краской на холст. Я вся в масле, но чувствую себя удивительно счастливой. Глинтвейн обладает поистине волшебным действием.

– Эй, художники, – Крестовский отрывается от разговора с братом, – съешьте печеньку, пока дети все не перетаскали.

– У меня все руки в краске, – вздыхаю я.

Хотя мы почти закончили и стоит пойти умыться. Но я не успеваю закончить фразу, чувствую движение рядом, и к губам прикасается пахнущее имбирем печенье. Сердце пропускает сразу несколько ударов, и с первым судорожным вдохом я беру печенье губами.

– А мне-е-е?! – возмущается Женя.

– А у тебя муж есть. Я не хочу, чтобы следующий шашлык пожарили из меня.

– Бе-е-е, – кажется, Сереброва показывает Алексу язык.

Его семья способна гулять всю ночь. Девушки отлучаются буквально на полчаса: уложить детей, а потом возвращаются, чтобы снова влиться в беседу. Мне очень стыдно, но я начинаю отрубаться. Сил вслушиваться в разговор уже не хватает, и я, откинувшись на спинку скамейки, погружаюсь в состояние полусна.

– Эй, – сквозь туман голос Алекса доносится издалека, – Настасья! Ты спишь?

– М-м-м…

– По ходу, спишь. Аня приготовила тебе комнату. Идем.

– Я не…

– Ага, давай, расскажи мне, как тебе интересно и хочется еще посидеть. Пойдем. Встанешь завтра с утра самой бодрой и будешь бесить всех цветущим видом.

Мы идем к дому по ночной прохладе, и я понимаю, что снова оставила в беседке и телефон, и трость. Забавно: одна мысль о том, чтобы выйти без трости и мобильника, приводила в ужас. А сейчас даже нет сил возвращаться за ними, и я лишь надеюсь, что кто-нибудь захватит мои вещи, когда все станут расходиться.

– Как выглядит комната? – спрашиваю, когда за нами тихо захлопывается дверь.

– Небольшая. Мы используем кучу таких, чтобы селить гостей. Окно выходит на лес, так что тебе никто не будет мешать. В комнате здоровая кровать, на которой можно уместить всю старшую группу. Пустой шкаф, зеркало с туалетным столиком, и все. Иди сюда, дай руку.

Он ведет моей ладонью вдоль стены, от изголовья постели, поверх зеркала – до двери.

– Это ванная. Выключатель вот здесь. А еще на тумбочке у постели, справа, телефон. Самая большая кнопка – это вызов экономки. На всякий случай.

– Хорошо, – улыбаюсь я. – Спасибо. У вас большой дом, да? Ванная в каждой комнате.

– Не во всех, но тебе лучше жить в такой.

В дверь стучат, и Аня говорит:

– Насть, я принесла тебе пижаму. Подумала, что ты не захватила одежду. Она новая, с ярлычком. Оказывается, у меня в гардеробе столько вещей, о которых я забыла.

– Растратчица, – фыркает Алекс.

– А ты что здесь делаешь?! А ну пошел к себе!

– Чего?!

– Ничего. Иди-иди, давай, девушка устала и хочет спать. Привязался. Давай, я сказала, там Серега уже на виски перешел и жаждет компании.

Я слышу его недовольное бормотание на тему того, куда Серега может отправиться вместе с виски, а потом Аня говорит:

– Спокойной ночи, Настя. Я положила твой телефон на постель, а трость прислонила к стене возле двери. Если тебе что-то будет нужно, то звони сразу Марине. И не стесняйся, это ее работа.

– Спасибо. Было очень здорово.

– Завтра с утра прогуляемся до озера. Там очень красиво.

– Хорошо. Спокойной ночи.

Сонливость давно исчезла, но я все равно отправляюсь в ванную, чтобы умыться и переодеться в пижаму, которая на ощупь оказывается тонкой шелковой сорочкой, невесомой и приятной к телу. Предвкушение сладкого момента, когда я заберусь под одеяло и начну засыпать, захватывает так сильно, что я не замечаю ничего особенного, когда возвращаюсь в комнату. И вскрикиваю, услышав голос:

– Воу, Никольская, я только что придумал тебе платье на шоу.

– Боже, Алекс! Я чуть не умерла от сердечного приступа. Что ты здесь делаешь и почему не пьешь с Сергеем Олеговичем виски?

– Да ну его. Я тысячу раз пил в их компании. А вот пробираться в ночи в комнату девушки еще не доводилось.

– И как опыт?

– Грохнул какую-то вазу в коридоре.

– Поздравляю. А теперь постарайся больше ничего не разбить, пока идешь назад.

– Я не хочу уходить. Ты вообще представляешь, как выглядишь в этой рубашке?

– Не хочу.

– Она черная. Немного великовата тебе, поэтому очертания фигуры скрыты под тканью, и мне очень, о-о-очень хочется ее снять, чтобы посмотреть.

Меня бросает в жар. Или в холод. Причин дрожи я уже не понимаю, мой мир снова замкнулся на двух величинах: тьме и голосе.

– Ты очаровательно пьяная.

– Я не пьяная.

– Ты не надела очки.

– Умывалась.

– Тебе стоит почаще выбираться на вечеринки. Ты понравилась всем.

– Мне тоже все понравились.

– Мы собираемся в Грецию после шоу. На три дня. Отпраздновать юбилей клуба. Ты поедешь.

Я нервно смеюсь и решаю, что раз уж эту комнату выделили мне, то не мешает немного побыть хозяйкой. Алекс, судя по голосу, стоит у двери, так что я прохожу к постели и забираюсь под одеяло. Оно скрывает все, что открывает сорочка, и служит щитом.

Хотя для Крестовского все щиты – не более чем досадное препятствие. Матрас прогибается под его весом.

– Что это ты веселишься?

– Не люблю, когда мной командуют.

– Хорошо. Тогда так. После шоу мы собираемся в Грецию. Я собираюсь взять тебя с собой.

– Все еще не то.

– Ладно. Тогда я просто заеду утром. У тебя есть шенген?

– Я тебя ненавижу.

– Врешь. Иди сюда.

– Не хочу.

– Хочешь. А сопротивляешься, потому что вредная.

– Потому что умная. Мы ошиблись один раз, а ты хочешь снова наступить на те же грабли. И потому что я не хочу таких отношений. Мне нужно нечто большее. Вернее… либо что-то настоящее, либо ничего.

– Когда ты встречалась с тем придурком, ты планировала имена ваших общих детей?

– Нет, я… Не называй Никиту придурком!

– Значит, имена не придумывала.

– Нет, а что?

– О чем ты думала, когда с ним встречалась?

Это казалось так давно…

– Не знаю. Что мне хочется почувствовать что-то, что я никогда ни с кем не встречалась. Что вряд ли Никита захочет иметь слепую жену без образования, но зато мне будет весело.

– Тогда почему мне говоришь, что тебе нужно иное?

Я молчу, признаться в правде равнозначно тому, чтобы выстрелить себе в ногу. Потому что Никита – и мне сейчас за это очень стыдно – был ценен не сам по себе, а благодаря факту наличия у меня свиданий, прогулок, разговоров. Я цеплялась за эмоции от внимания, а не за чувства от человека.

А Крестовский – это целый мир. И к нему невозможно относиться как к проходному эпизоду с приятными воспоминаниями. Я буду помнить и ночь, и шашлыки, и то, как рисовала, не видя холста. Вкус глинтвейна, запах соснового леса, оживленные разговоры, перемежающиеся криками детей. Но не так, как первое свидание. Воспоминания в этом мире – зарубки на сердце.

– Хорошо. Как знаешь.

Я настолько не ожидаю, что Алекс сдастся, что удивленно моргаю. Мне на живот ложится теплая рука, и мышцы там сводит от напряжения.

– Мы зря налили тебе вина. Если ты беременна, это вредно.

– Ты в это не веришь.

– Я иногда ошибаюсь.

– Я выпила совсем немного.

– Но голова все равно кружится, да?

– Это потому, что ты выносишь мне мозг. Я хочу спать.

– Спи.

– Тебе надо уходить.

– Кровать большая. Я посплю рядом на случай, если тебе что-нибудь понадобится. Дом незнакомый. Ты проснешься, испугаешься, не сможешь сориентироваться. А я здесь.

– И тут-то меня точно хватит кондрашка.

– Ты язва.

Он вдруг становится ближе. Неуловимое движение – и я чувствую горячее дыхание у виска. А рука с живота перемещается ниже. Высвободиться из-под нее практически невозможно. Сил не хватает даже на то, чтобы сделать вдох.

В темноте все проще, в темноте я могу спрятаться даже от собственного осуждения. Если невозможно спрятаться от Алекса, то хотя бы сбегу от себя.

Горячие пальцы проникают под тонкое кружево трусиков, неторопливо выводят узоры на чувствительной коже. Я закусываю губу и украдкой сжимаю одеяло в руке, ногтями впиваясь в тонкий сатин.

– Ты специально сегодня оделась так, чтобы я думал только о том, как мы окажемся в постели? На твои шортики даже глубоко женатые косились.

– Александр Олегович, я слепая. Что первое из шкафа выпало – то и надела. Выпали шортики – надела их. Выпал труп домогавшегося тренера – надела черное.

Он смеется мягким бархатистым голосом. Смех совпадает с моим стоном, потому что его пальцы касаются изнемогающего набухшего клитора, и тело пронзает током. Одно короткое прикосновение – и я теряю себя, отключаюсь от реальности. Ему не нужны долгие ласки, чтобы без труда проникнуть в меня пальцами.

– Знаешь, как хорошо засыпать после того, как кончила? Знаешь… ты умеешь доставлять себе удовольствие? Покажи…

– Нет.

– Нет? – Я слышу его улыбку. – Совсем?

– Совсем.

– И никогда не думала обо мне, лаская себя?

– Ты ужасный льстец, правда, твоя лесть распространяется только на тебя.

Я ощущаю тонкий запах мыла. Мне вдруг становится интересно, был ли Крестовский в душе. Лишь чтобы проверить это, я протягиваю руку, пальцами осторожно касаясь его волос. Они влажные на ощупь, а еще я промахиваюсь и прикосновение к разгоряченной коже отдается новым сладким спазмом.

Его губы накрывают мои, язык проникает в рот, а пальцы все еще во мне, медленными, но ритмичными движениями дарят особое наслаждение. Я отдала бы душу, чтобы заглянуть ему в глаза, но моя душа никому не нужна, а тело мне уже не принадлежит.

Сердце бешено стучит в груди, все силы уходят на его биение. Я не могу сопротивляться, когда сильные руки одним движением стаскивают с меня сорочку и увлекают на середину кровати, под будоражащую тяжесть мужского тела.

Даже простое прикосновение пальцев к чувствительным, опухшим от поцелуев губам порождает горячую волну во всем теле.

– Не молчи, – хриплый шепот становится моим любимым видом ласк.

И звуки тоже могут прикасаться до дрожи откровенно.

– Стони… кричи… это большой дом, тебя никто не услышит. Что бы я с тобой ни делал… а я буду делать очень многое.

Момент, когда Алекс раздевается, я упускаю, поглощенная своими ощущениями. Слепота сейчас – мой друг, она позволяет расслабиться. Я не вижу его лица, не могу заглянуть в глаза, не знаю, насколько поˆшло выгляжу, лежа голой на постели, с разведенными ногами, умирая от мучительных ласк.

Когда он кладет руки на мои колени, разводя ноги в стороны, я хватаюсь за спинку кровати, сжимаю ее до боли, а потом чувствую медленное, будто время для меня сейчас течет иначе, проникновение.

Он не близко, не накрывает меня своим телом, не впивается в губы поцелуем. Только размеренными движениями подводит к черте. Как я ни стараюсь сдерживаться, стоны все равно вырываются из плотно сомкнутых губ.

– Настя-я-я… – Его голос словно звучит издалека.

Мне хочется причинить ему боль, чтобы заставить вытащить меня из омута болезненной неудовлетворенности, но я не умею ровным счетом ничего, и когда тело накрывает первой волной наслаждения, притягиваю Алекса ближе, вцепляясь острыми ногтями в его спину. Каждая сладкая судорога – новая царапина. А в конце, когда темнота взрывается яркими красками, кажется, что я кричу и, чтобы этот крик заглушить, кусаю его плечо.

Я впервые после аварии вижу что-то, кроме черной плотной тьмы. Всего на пару секунд, но их хватает, чтобы остатки гордости и сопротивления рассыпались в прах. Я цепляюсь за Алекса в поисках защиты и уверенности. Кажется, будто во всем мире у меня никого нет, кроме него.

И если завтра он снова поставит игрушку на полку, она окончательно сломается.

Алекс

Пора уже признать, что меня скрутило в бараний рог. И эта девчонка не выходит из головы. Я привел ее в дом, познакомил с семьей, от напряжения в конце вечера заболела башка – следить за ней оказалось непросто, каждую минуту проверять, что Настасья в зоне видимости, – адская работенка. Я почти проникся страданиями ее охранника. Хотя он все равно бесит.

Мысль о том, что она будет одна ночью, показалась кощунственной, едва появилась в голове. Требовался только удобоваримый предлог, чтобы остаться у нее, но мне стало лень его придумывать. И я просто остался.

Она засыпает под утро, измученная и уставшая, а я не могу уснуть. У меня перед глазами ее пустой взгляд, застывший в одной точке. Она обнимает или отвечает на поцелуй, а смотрит куда-то в пустоту. Или в себя? Сильная девчонка, я бы не смог жить без глаз. А она не только живет и дышит, но и меня сводит с ума.

Ей, наверное, жарко в бутерброде между мной и одеялом, но я не хочу отпускать сладко спящую, в кои-то веки не сопротивляющуюся мне Настасью. Я запомню, как она стонала и кричала в моих руках, на всю жизнь.

Надо как-то объяснить ее присутствие в моей жизни. Невозможно играть в пиар-кампанию шоу и таскать ее на дачу, в рестораны или на море. А я, черт возьми, хочу взять ее на море. И на пляже. И в отеле, и на балконе, а еще можно в машине – эта фантазия мучает с самого утра.

И на катке. Едва я думаю о ней в платье, в коньках на худеньких изящных ножках, член снова каменеет, хотя мы трахались всю ночь и в каких только позах я ее ни брал. Картинка обессилевшей от оргазмов девчонки, лежащей у меня на груди, дрожащей от пережитого удовольствия.

Она моя. Видит или нет. Беременна или нет. Трезвая и пьяная, здоровая и больная. Моя.

Я жду, когда она проснется, чтобы сообщить интересную новость, а пока рассвет не наступил, перебираю мягкие русые волосы. Маленькая, глупая, влюбленная дурочка, разрушившая свою жизнь из-за того, кто не способен быть принцем из ее мечты. Мое наваждение, фантазия. Самая запретная из всех безумных.

Настасье крупно не повезло: я не привык к ограничениям. Обычно получаю то, что хочу, а сейчас я хочу ее. Не знаю только, трахать или просто смотреть, как она спит в ожидании момента, который поразил меня в прошлый раз. Когда первый миг осознания привычной темноты вырвался жалобным всхлипом.

Я хочу его снова услышать. И на этот раз поймать, превратить в стон наслаждения.

Но Настасья все спит и спит, и я не решаюсь ее разбудить. Только когда дом оживает и Марина приносит поднос с завтраком в комнату, я поднимаюсь.

– Александр Олегович, – шепотом говорит экономка, – я принесла перекусить на всякий случай, сок и кекс. Если хотите кофе – позвоните.

– Марина! Давай так: мы не хотим кофе и тебя не тревожим, а ты делаешь вид, что меня здесь не было.

Она смеется, но я почти уверен: о том, что мы с Настасьей спали вместе, скоро узнает вся семья. Конечно, добрая Анька велела принести Насте завтрак, чтобы она не голодала, если вдруг проснется раньше всех. И конечно, Марина не предполагала, что у нее кто-то есть, когда тенью проскальзывала в комнату, по своему обыкновению, чтобы не разбудить гостью.

Вот проблема и решилась. Больше не нужно ломать голову над тем, как выйти из идиотской лжи и кривоватого прикрытия одержимости Никольской.

– Настя-я-я, – наконец не выдерживаю я. – Вставай. Работать пора.

– М-м-м… – она хмурится, выбирается из моих рук и сладко зевает. – Который час? Алиса, сколько времени?

Механический голос смартфона услужливо отвечает:

– Время девять часов сорок две минуты.

– Почему ты спрашиваешь время у бездушной машины, а не у мужчины, который лежит рядом и трахал тебя всю ночь?

– Потому что у бездушной машины самомнение меньше и она не умеет врать.

– Зачем мне врать о времени?

– А зачем ты меня разбудил? Какая еще работа?

– А такая. У тебя теперь обязанности, Анастасия Борисовна. Вставай, умывайся, кушай кексик, и поехали в клуб. Азарова травмировалась. Будем смотреть, как это она умудрилась, что теперь делать и для чего жить.

– Лена? – Она вскакивает на постели. – Все нормально? Жива?

– Жива, – отмахиваюсь я, – куда денется. Лонгету наложили, за пару недель очухается. Но прыжки под запретом. Если отец выгонит тебя из дома за бесцельную растрату денег, ты могла бы снимать у меня комнату.

– Снимать?!

Настасья хватает подушку и отвешивает мне хорошую затрещину с такой неожиданной силой, что я чуть не падаю с кровати.

– Я тебе еще и денег должна?!

– Ладно, – фыркаю, поднимаюсь и подхватываю легкую как пушинка Настю на руки, – возьму натурой.

– Я еще у тебя ничего не снимаю!

– Да с меня уже нечего снимать.

– Пломбы в зубах есть?

– Господи, до чего же кровожадная женщина. Сделай одолжение, помолчи две минуты.

– Крестовский, поставь меня на пол! Так нельзя! Я должна знать, куда иду, я не смогу вернуться…

Она, кажется, немного паникует, будто я всерьез могу отнести ее в какую-нибудь задницу этого дома и там оставить. Но я направляюсь в душ, горячая вода – то, что мне сейчас нужно. И ей тоже, а раз нас двое, а горячая вода только одна, почему бы не совместить приятное с неизбежным?

Настасья чуть успокаивается, услышав шум воды и ощутив жар от влажного пара, но теперь она хоть и не боится потеряться в доме, нервничает оттого, что я рядом. Странно, учитывая прошедшую ночь, но я уже ничему не удивляюсь с этой девчонкой.

– Здесь тесно! Давай я…

Затыкаю ей рот поцелуем. Воистину, когда эта девушка целуется, я готов подарить ей половину царства, а когда открывает рот – запереть ее в самой высокой башне дворца и трахать, пока сил на возражения не останется.

Под душем и поцелуем она расслабляется так, что мне приходится ее поддерживать. Остается только догадываться, как все это ощущается девочкой, которая живет в темноте. К двум тактильным наслаждениям добавляется третье, когда я подхватываю ее ножку под коленкой, чтобы войти. Она снова острыми коготками вцепляется мне в спину, проходясь по едва зажившим царапинам, но боль в моем нынешнем состоянии только добавляет удовольствия.

Она безумно влажная, горячая и узкая, моя хрупкая девочка. Просунув руки под ее ягодицы, я подхватываю Настю на руки, продолжая медленные размеренные движения внутри ее. Она кажется совсем невесомой, но обхватывает мои бедра с удивительной силой, впрочем, логичной для фигуристки, пусть и бывшей.

Покрываю поцелуями грудь, слизывая капельки воды с напряженных твердых сосков, прикусываю один зубами, с удовлетворением слыша протяжный стон.

Ее мир сейчас – я, а я не могу думать ни о чем, кроме приближающегося оргазма. В голове бьется единственная мысль: она должна кончить раньше. Хочу видеть ее удовольствие прежде, чем отключусь на несколько мгновений сам, изливаясь в нее.

Конечно, я забыл о презервативах, но мне уже плевать. Я всю жизнь играю с огнем, но это пламя, в отличие от прочих, обжигает приятно, согревает теплом и покалывает страстью.

– Давай на следующих выходных похулиганим? – говорю я, когда дыхание восстанавливается, а Настасьина дрожь стихает.

– Будем звонить в квартиры и убегать?

– Почти. Под предлогом тренировки возьмем клуб вечером и потрахаемся там.

– Что? – Она смывает с волос мыльную пену и смешно фыркает оттого, что она попала в нос. – Да ты извращенец! Я всегда это знала!

– Возможно. Но если тебе интересно, такие фантазии вызываешь только ты. Коротенькое платьице… коньки…

Настасья заливисто смеется, откинув голову. Струи воды падают ей на лицо, а брызги достают и до меня.

– Ты дурак. Платье сшито с купальником! А коньками исцарапаешь себе всю задницу. Будешь потом ходить с торчащим лезвием из одной ягодицы и следами зубчиков на другой.

– Ты недооцениваешь мое знание поз.

Непонятно, румянец на ее щеках от жара или же от смущения при попытке представить, что я могу сделать с ней на катке.

Но в этот раз, глядя, как Настасья вытирается большим махровым полотенцем, как расчесывает длинные тяжелые волосы, я понимаю, что не готов со стороны смотреть на то, как она тренируется, встречается с какими-то придурками и вообще живет. Хочу заниматься с ней сексом ночами, водить в какие-нибудь ресторанчики, увидеть ее голую на берегу моря. Смотреть на программу на льду, зная, что после все это достанется мне. Как новогодний подарок, который вот-вот можно будет развернуть.

Я мог поступить как брат. Выбрать одну из миллионов бедных девушек, которые были бы только рады прыгнуть ко мне в постель. Или сойтись с Надей – и поставить рядом с собой сильную и уверенную в себе стерву.

Но меня тянет к Анастасии Никольской, и это чертова проблема, потому что если я не придумаю, как объяснить нашу с ней химию, то Никольский-старший попытается сровнять меня с землей, а это неизбежно вовлечет все семейство Крестовских.

Я сейчас очень рискую. Но, кажется, риск – своего рода наркотик. Я никогда без него не мог.

Глава 15

Алекс

Я захожу в квартиру и сразу же чувствую знакомый запах. Обычно мне плевать на запахи, если это не вонь, но один конкретный я всегда могу услышать.

– Я опоздал, – кричу из прихожей. – Но у меня уважительная причина. Хочешь знать?

Настасья выходит бесшумно, она снова босая. Сколько раз я говорил ей не снимать обувь? Но ей, похоже, нравится привидением бродить по квартире. Она изучила ее за час с небольшим и с тех пор оставляет трость в прихожей.

– Что за причина? – на ее губах легкая улыбка.

– А что мне будет, если скажу?

– Я не буду сидеть остаток вечера с унылым лицом и дуться.

Аргумент беспроигрышный. Учитывая, что от этого вечера осталось-то всего ничего.

– Ладно. Азарова выехала квад.

– Что?! – Настя подпрыгивает на месте, чудом избежав столкновения с люстрой. – Лена?! Сальхов?!

– Не радуйся так бурно. Выехала криво, едва избежала степ-аута. И один раз из десятка.

– Докрутила?

– Докрутила, – улыбаюсь я.

– Как я рада за нее!

– Я запретил тренировать его дальше. Скоро сезон, она и так просидела больше недели на больничном. Но в следующее межсезонье начнем сразу и добьем к этапам или финалу, если пройдет.

И если ей дадут деньги на тренировки. Порой кажется, что я жду начала сезона больше, чем Азарова и Никольская, вместе взятые, хоть за это меня и надо гнать в три шеи из тренеров. Я убеждаю себя, что всего лишь делаю ставку на талантливую и перспективную спортсменку, но истинная причина в том, что если Лена провалит сезон и уйдет из спорта, Настасья, скорее всего, уйдет следом. И у меня больше не будет поводов пригласить ее в кабинет, чтобы обсудить оплату костюмов или позвонить в субботу вечером и поинтересоваться, как продвигается оплата билетов и проживания на первом этапе юниорского Гран-при. Ну и заодно выяснить, какая на ней пижамка и не хочет ли она развлечься по телефону. Как правило, не хочет, но я умею уговаривать.

– Я хочу что-нибудь ей подарить.

– Эй. – Я строго смотрю на нее, хоть и знаю, что Настасья не увидит мой взгляд. – Мы договаривались. Нельзя создавать у нее ощущение абсолютного благополучия и уверенности в том, что денежки спонсора проплатят грибы и места.

– Я не говорю об айфоне, Алекс! Просто хочу поздравить ее с успехом. Книгой или игрушкой…

– Подари ей салфетницу, у нее какая-то стремная. На этапах будут снимать.

– Да. Это хороший подарок.

У меня, кстати, в шкафу тоже кое-что припрятано для Никольской, но пока не время доставать все козыри.

– Что ты сказала отцу?

– Как всегда. Что поехала на репетицию и буду поздно, потому что Светка тупая и с первого раза не понимает объяснения тренера. Он часто это слышал, хотя за четыре года, наверное, отвык.

– А что сказала твоему придурку?

– Хватит называть так Макса! Без него я бы вообще не выбралась. Сказала правду. Что мне нужно к тебе, он заберет меня в девять.

– Боже, как в детстве, – недовольно бурчу я, ибо до девяти немногим больше двух часов. – Ты не боишься, что он сдаст нас?

– Максу плевать. Он не станет лгать отцу, но ответит на прямой вопрос, а не подведет разговор к моему вранью. Он и не знает, что я вру папе. Но если сбегу от Макса, то папа точно узнает. А так есть шанс…

– Может, проще ему рассказать?

Возможно, мне кажется или все это игры освещения, но Настасья чуть бледнеет. И я думаю: что такого сделает ее отец, если узнает, что между нами что-то есть? Ну что? Ей почти двадцать, она при всем желании не тянет на малолетку. Ну да, мне за тридцатник, и, пожалуй, тренер среднего возраста в кризисе этого же возраста – не лучшая партия для наследницы миллионов.

С другой стороны, наследник миллионов с мировой известностью, громкой фамилией и неплохой прической – чем не партия? Так, стоп, вот она, проблема. Какая, на хрен, партия? Я не хочу жениться. Я хочу ее, хочу перестать ныкаться по углам, но вряд ли вдруг резко стал пригоден для семейной жизни.

– Мне спокойнее, когда папа пребывает в счастливом неведении.

– Тогда придумай какую-нибудь сказочку и останься на ночь.

– Я не могу. Завтра утром уезжает Ксюха, я хочу попрощаться и проводить.

– Ужасная ты женщина, Никольская. Не оставила мне шансов понравиться папе. Не оставила надежд на жаркую ночь.

– И еды не оставила, – хихикает Настя. – Съела остатки роллов, а заказать другие не смогла.

Боже, в моей квартире завелись свежие роллы, которые можно съесть. Не удивлюсь, если в конце августа вдруг пойдет снег.

– Что ты хочешь съесть? Пойдем в ресторанчик на двадцать первом? Там вкусно.

– Нет, – морщится Настя. – Увидят.

– Черт, Никольская, мне надоело прятаться. Я люблю свою квартиру, но мне мало тебя на два часа в неделю.

– А зачем тебе больше? – фыркает эта девчонка, словно не понимает.

И я решаю, что раз уж мне оставили всего пару часов перед адским загрузом документами и планами, то еда и все остальное подождет. Я подхватываю Настасью, увлекая поцелуем, прекрасно зная, что она теряется в пространстве, когда исчезает опора. Мне нравится власть, которая открывается при этом.

Один вид постели, на которой я в первый раз ее взял, способен завести до предела. Дурацкие короткие встречи… я хочу трахаться с ней всю ночь, а перед этим сходить в ресторан и надраться там шампанского, целоваться у окна с видом на огни ночного города. И не беспокоиться, что нас кто-то заметит и донесет Никольскому-старшему или этому ее шизанутому братику.

Наша связь уже вышла из-под контроля. И называется не мимолетным увлечением, а вполне себе романом.

– Зачем мне больше? – довольно улыбаюсь я, расстегивая пуговичку за пуговичкой на ее платье. – Например, потому, что мне никогда не хватает времени научить тебя всему, что мне нравится. И что понравится тебе.

Рисую контур губ, обхватываю грудь, играя пальцами с соском. Ее глаза закрыты, а на чуть загоревшей за лето коже виднеются крошечные белесые шрамы. Она не любит, когда их трогают, но забывается в моих руках, и прикосновение к ее шрамам отдается внутри странным теплом.

Я уже несколько недель хочу взять ее сзади, стоя, но не могу отказаться от приятного чувства власти мужчины над женщиной, лежащей под ним. От ощущения, когда напряженные набухшие соски касаются моей груди, а ноги сжимают мои бедра, когда она выгибается от подступающих волн оргазма.

Все мои проблемы решились бы, будь у нас целая ночь, но Настасья категорически не хочет оставаться. Я не боюсь ни ее отца, ни тем более брата, хотя на самом деле ее страх совсем в другом, его слова вырвались в нашу первую ночь. Она боится снова остаться одна, а мне не хватает духу пообещать ей быть рядом.

Даже сейчас, когда я медленно проникаю в нее, вырывая короткий стон, Настя цепляется за мои плечи и чувствует только меня: на себе, в себе. Но все равно через два часа уйдет, оставив только легкий шлейф дорогих духов.

Отпущенные два часа тают непозволительно быстро. Подняться сил нет, заказать еду – тоже. Я лениво поглаживаю ее живот и пребываю на границе между реальностью и фантазией.

– Мне пора сушить волосы. Скоро приедет Макс.

– Знаешь, в мыслях я сейчас не провожаю тебя к лифту, а несу на кухню.

– Чтобы сожрать? Всегда знала, что ты маньяк.

– Чтобы взять на столе.

– И под столом?

– Не препирайся. Сначала взять тебя на столе. Потом заказать ужин. Потом подарить подарок, а потом поработать, пока ты валяешься на моей кровати…

– Погоди-погоди, – плечу неуютно от вдруг пропавшей тяжести головы, которую Настасья поднимает, чтобы…

Посмотреть на меня? От такого привычного для обычного человека жеста щемит сердце. Она поворачивает ко мне лицо, а красивые огромные глазищи смотрят в одну точку, не двигаясь. Я готов отдать любые деньги, чтобы донор для нее нашелся, чтобы появился хотя бы шанс на спасение, но деньги здесь ровным счетом ничего не решают. А чуда все никак не случается.

– Что за подарок? Ты не говорил про подарок!

– Ты же уедешь.

– И что? Мне нельзя подарок? Подарки выдаются только тем, кто остается на ночь?

– Ты не сможешь использовать его одна, это опасно. Твой отец – не тот человек, который будет следить, чтобы ничего не случилось, пока ты развлекаешься. Твой брат в Лондоне, а Ксения сегодня уезжает.

– А Макс? Он всегда мне помогает. И выходной у него только послезавтра.

Я легонько шлепаю ее по заднице, и Настасья, смешно фыркнув, кусает меня за плечо.

– Не поминай при мне этого дебила. Я ему яйца выкручу, если он войдет к тебе в спальню.

– И как же ты узнаешь?

– Настя-а-а… не дразни меня.

– И что же это за подарок, что его нужно использовать в спальне? Крестовский, ты думаешь хоть о чем-то, что не связано с постелью?

– На самом деле не поверишь, но это просто подарок. Без возрастных ограничений. Но испытывать его ты будешь только в моем присутствии.

Следующая фраза вырывается у меня против воли:

– Я больше не позволю, чтобы ты пострадала.

И Настя прячет лицо, залитое краской.

– Хотя бы скажи, что за подарок. Я буду о нем мечтать.

Черт, она как ребенок, которому никогда не дарили подарков. Я невольно вспоминаю один давний эпизод, еще когда Настасья была крошечной худенькой девчонкой, коньки на которой смотрелись несуразно большими. Она впервые тогда прыгнула тройной аксель, сама офигев оттого, что выехала прыжок. Ее глаза лучились счастьем, и я, поддавшись порыву, тайком вручил ей большую вафельную конфету, которыми меня всегда щедро снабжала Анька, забегая ко мне после сеансов йоги для беременных.

Тогда Никольская так смотрела, словно я подарил ей не шоколадку, а половину мира. И сейчас, если бы могла видеть, наверняка взглянула бы на меня с той же робкой надеждой.

Но я знаю: поддамся на ее уговоры – не прощу сам себя, если вдруг что-то случится. Зато я могу в последний раз попытаться уговорить ее остаться. А чтобы уговоры выглядели убедительнее, принимаюсь гладить чувствительную нежную кожу на внутренней стороне бедра, медленно и мучительно, но неотвратимо сладко подбираясь к чувствительному местечку между ног.

– Останься… позвони своей Ксюше и скажи, что останешься у меня.

– Саш, я не могу…

– А утром я сам отвезу тебя в аэропорт, провожать племянников.

– Папа…

– Твой папа наверняка допоздна работает. Придет затемно, Ксюха скажет, что ты устала после тренировки и отрубилась. Никольский кивнет и свалит к себе, прибухивать после тяжелого дня. Мой отец был точно таким же, я знаю, как это происходит.

– Ты сказал, тебе надо работать.

– Да. – Я беру ее руку, показывая направление. – Вон там стоит стол с ноутбуком, я буду сидеть, пока ты наслаждаешься моим подарком. А когда закончу, мы с тобой поедим мое любимое мороженое, а к пяти утра будем как огурцы.

– Что за мороженое?

– Вот так. – Я свободной рукой провожу по ее груди, повторяя путь языком.

– Саша!

– Звони. Отпрашивайся.

– Нет, я поеду!

– Тогда не дам тебе подарок. А я старался, между прочим. Ты такого никогда не пробовала, я клянусь.

От бессилия и подступающего оргазма – я ритмично и сильно ласкаю набухший от возбуждения клитор – она сдается. Не сопротивляется, когда я вкладываю в ее руку смартфон, только ждет, когда дрожь наслаждения стихнет и сердце станет биться чуть ровнее.

– Ксюш… слушай, ты можешь меня прикрыть? Что? Нет, я… я хочу у Саши остаться. Скажи папе, что я устала, выпила таблетку и сплю. И под одеяло положи медведя, на всякий случай… Да, Ксюш, я уверена. Пожалуйста! Конечно, я успею. Все будет хорошо. Спасибо! Спасибо-спасибо-спасибо! Ты лучшая! Нет, я сама ему скажу.

– Вот видишь, – улыбаюсь я. – Это было просто.

– Если папа меня спалит…

– То что? Ты взрослая девочка. Правда, взрослая. Я проверял. Два раза сегодня и раз двадцать за последнюю неделю. Имеешь право на отношения.

– Отношения, – слегка скептически фыркает она. – Хочу есть. И свой подарок.

– Сейчас закажу ужин. Надень что-нибудь.

– У меня ничего нет, только уличное платье, но в нем нельзя спать.

– Дам тебе рубашку.

Пока Настасья причесывается и одевается, я иду на кухню, чтобы заказать ужин. На подоконнике всегда валяется актуальное меню всех близлежащих ресторанов – это единственная обязанность экономки на кухне. Хорошо жить в огромной высотке, в сердце бизнеса и больших денег. Достаточно сделать один звонок – и из ресторана, что всего на пару этажей ниже, принесут любую еду.

Подарок для Настасьи надежно спрятан в шкафу. Она нетерпеливо вслушивается в звуки, пытаясь понять, что я там такое достаю. Но коробка ничем не примечательна внешне.

– Как думаешь, что здесь?

– Подарок, приличный, который я не могу использовать одна, так как он потенциально опасен, и в то же время не могу просить помочь Макса, потому что ты будешь психовать? Я не знаю…

– У тебя есть любимая книжка?

– Это снова вопрос с подвохом? Я должна сказать, что самая любимая – та, которой я подпираю ножку кровати?

– Нет. Просто спрашиваю, что ты любишь слушать. Ты говорила, что стала много слушать книги.

– Ну… – Она пожимает плечами. – Наверстываю все, что упустила в детстве. Я слушаю все.

– Хорошо, из этого «всего» что тебе нравится больше?

Она молчит, и на миг мне кажется, будто стесняется. Потом понимаю – не кажется. Я знаю книгу, которую она слушает чаще, поэтому и задаю вопросы.

– Ладно, Никольская, я знаю, что ты фанатка «Гарри Поттера».

– Зачем тогда спрашиваешь?!

– Затем, что хотел подтверждения, что я не поехал крышей. И правильно понял, что ты его любишь. И тебе понравится, что я принес. Ты хорошо ощущаешь запахи?

Теперь она совсем растеряна, и я веселюсь. У Настасьи очень живая мимика. Если бы она всерьез каталась до сих пор, то получала бы как минимум девятки за компоненты. Но на людях она скрывает глаза за огромными очками, наотрез отказываясь выступать без них. И они крадут добрую половину ее мимики.

– Это у меня Анька фанатка таких штук. Подозреваю, она неспроста вокруг бегала, ненавязчиво демонстрируя мне их.

– Кого – их?! – в нетерпении стонет Настасья.

– Дай руки.

Я открываю коробку и кладу ее ладони на небольшие круглые баночки.

– Это что-то сладкое? Из лавки Гарри Поттера?

– Близко, но нет.

– Так… это баночки. В них что-то есть? Да, они тяжелые. А можно открыть?

– Открой.

У нее не сразу получается, приходится помочь. Едва я снимаю крышку, постель окутывает приятный сладковатый запах. Настя принюхивается, хмурится, пальцем касается нежного светлого воска и нащупывает фитиль.

– Свечи? Не понимаю…

– Это ароматические свечки по твоему любимому «Гарри Поттеру». Вот эта вот называется «Хеллоуин в Хогвартсе». Написано, что она пахнет тыквенным пирогом, сливочным пивом и пламенем в камине. А вот эта – «Гостиная Слизерина». Лайм, лемонграсс и змеиный яд. И третья называется «Феликс Фелицис», что бы это ни значило. Пахнет удачей, яблоком и лимоном.

– Удача – это хорошо, – улыбается она. – Так интересно… Спасибо. Ты здорово говоришь о своей семье. «У меня Анька…»

– Хочешь стать «уменяНастькой»?

– Хочу.

– Тогда расскажи отцу.

Настя возмущенно фыркает, получается смешно.

– Мне нужно поработать, малыш. Я надеялся, ты полежишь, послушаешь свою книжку и пожжешь свечу. Сможешь воспринимать историю сразу двумя органами чувств.

– Да. Я хочу.

– Тогда ложись. Я тебе зажгу свечку и поставлю книжку.

– Не знала, что в тебе есть романтика.

– Романтика-романтика, на члене два бантика, – ворчу я, доставая из коробки зажигалку.

Придется работать прямо в комнате, оставить слепую Настасью наедине со свечой будет безрассудно. Но вряд ли мне способна помешать ее книжка. А вот то, что она здесь лежит только в моей рубашке, – вполне.

Мягкий голос диктора заполняет комнату. Я сижу за ноутбуком, пишу планы, а Настасья рассеянно водит ладонью над язычком свечи. Она безумно красивая и задумчивая. Рядом, на прикроватной тумбочке, тарелка с почти нетронутой едой.

– Ты как? В порядке?

– Да. Просто думаю…

– О чем?

– О ерунде.

– Расскажи.

– Тебе разве не надо работать?

– Перерывы нужно делать каждые двадцать минут. Так что там за мысли в твоей головке?

– Просто размышляю, чем бы пахла свечка по нашей истории.

– Мятой.

– Почему мятой? – Поднимает голову в рефлекторной попытке на меня посмотреть.

– Потому что лед. Мне кажется, лед пахнет мятой. И немного, может быть, клубникой.

– Хороший запах.

– Хочешь, закажу тебе такую свечку? Или маленький свечной завод?

– Я много чего хочу.

Она задумчиво подносит свечку к лицу. В неподвижно застывших зрачках отражается пламя.

– Большинство из этого настолько же нереально, как и «Феликс Фелицис».

Настасья

Мне часто снится, как я выхожу на старт. Как в голове – ничего, кроме расстановки прыжков и дорожки шагов. И еще злости. Она приятно будоражит, толкает вперед. Я готова рвать зубами за первое место, а плечи невольно расправляются сильнее, хотя, казалось бы, осанка и так идеальная. Соревнования – это адреналин, возбуждение, злость, уверенность.

Но никак не паника и не волнения.

А вот шоу и показательные выступления – совершенно другое дело. Я каждый раз, хоть их было и немного, трясусь от нервов перед выходом на небольшую арену, залитую светом софитов.

Во сне я могу прыгать, летать, я вижу свет и слышу зрителей. И чувствую запах мяты с клубникой. И хоть я не вижу в толпе зрителей, Алекса – я вообще не вижу трибуны, вместо них непроглядная тьма, – я чувствую его присутствие. На соревнованиях оно дарит уверенность, а на шоу – страх. Главный страх влюбленной дурочки: не понравиться тому, кому нравиться очень хочется.

Сейчас я словно сплю, только вместо сна – привычная слепая реальность. Я никогда еще не паниковала так перед выступлением. Один короткий лирический номер, с одинарным прыжком, за который я билась с Крестовским как лев. Ничего сложного, ничего опасного, но почему же так страшно?!

Я хожу туда-сюда в коридоре перед выходом на арену, слышу грохот и звон музыки. Вокруг какие-то люди, но я не знаю, кто они и замечают ли меня. Аня, пришедшая на шоу, сказала, что на мне светлое платье с узором из стразов. Подарок отца, срочный пошив, обошедшийся в немыслимую сумму. Оно неприлично короткое, как и все фигурные платья. И я невольно вспоминаю легкое мимолетное прикосновение пальцев, скользящих по бедру, вдоль края подола.

После шоу я останусь до конца, пока не разъедутся все организаторы, включая Крестовского. А потом, почти сразу, мы полетим в Грецию, праздновать юбилей «Элит». Я жду этой поездки как ребенок – прихода Нового года с Дедом Морозом. Кажется, уже мало кто верит, что я просто еду с коллективом, как ценный и неотъемлемый его член. Но плевать, от мысли, что совсем скоро я окажусь на пляже, почувствую ласковую прохладу моря и услышу шум волн, становится еще более нервно.

Я и раньше ездила на море, после того как ослепла. Но никогда одна, без Макса, в компании одного лишь Александра Крестовского. Это неправильно, так нельзя, но остановиться я не в силах.

По шуму оваций я понимаю, что общий номер мужской сборной клуба закончился. Я выучила расписание как свои пять пальцев: мужской общий номер, затем короткая программа Элины Серебровой, а потом и я.

После номера я подъеду к трибуне, где сидят тренеры и откатавшие ученики, получу букет цветов от Крестовского и зардеюсь. Нас снимут десятки камер, еще парочка поймает, как мы весело болтаем – и назавтра в газетах напишут, что тренер и обвинившая его в тысяче преступлений ученица снова под крылом любимого спортивного клуба. Ну и еще что-нибудь о моем выступлении.

– Удачи, Эль, – говорю я девчонке перед тем, как она выходит на арену.

В коридоре становится тихо: тренер Элины уходит вместе с ней. Я остаюсь в коридоре одна… или почти одна.

– Готова к позору?

Насмешливый голос Светы появляется прежде, чем я слышу ее шаги. А потом из моих рук выбивают трость. Будто она нужна мне, чтобы стоять на ногах! Но такая явная агрессия обескураживает.

– Ты адекватна? – спрашиваю я.

– А ты? На что ты надеешься? На жалость?

– Тебе-то какое дело? Ты звезда. Пользуйся.

– Я предупреждала, чтобы ты не лезла в мое дело?

– Вообще-то нет. И мой номер – мое дело. А не твое.

– Твой номер – убожество.

Она цепко хватает меня за локоть, до боли сжимая острыми когтями. Я слышу ее злость, я чувствую ее, и даже духи, созданные, чтобы радовать обоняние, кажутся приторно-удушающими.

– Думаешь, я не вижу, что ты тут устроила? Решила сыграть на образе одноногой несчастной собачки? Он трахает тебя только потому, что ты – экзотика. Как одноногая проститутка. Крестовский с детства окружен идеальными женщинами. Конечно, они ему надоели. Скажи, а ты вообще уверена, что тебя трахает именно он? Может, зовет поразвлечься друзей? Ты-то все равно не видишь…

Я вырываюсь из хватки Гавриловой, и меня накрывает отвращением: неужели я с ней дружила? Мечтала, что однажды мы будем стоять на одном пьедестале. И вместе праздновать общие победы. О да, я была наивной идиоткой, верящей в дружбу в спорте.

А сейчас я слепая идиотка. И в дружбу не верю, и любовь совершенно искренне считаю недоступной, довольствуясь тем, что есть.

– Заткнись! – рявкаю я. – И отстань, пока я не позвала охрану! Не смей говорить обо мне, Света, это не твое дело! И не забывай, кто ты и кто я.

– О да, наша золотая девочка. Знаешь, Настенька, ты получила по заслугам. Теперь сдохнешь…

Она ласково гладит меня по волосам.

– В одиночестве. Жирная, медлительная инвалидка. Вспоминая, как когда-то прыгала аксели и трахалась с тренером…

Я отпихиваю ее от себя, чувствуя вполне реальную тошноту. В ответ получаю в три раза более сильный толчок, не удерживаюсь на шатких лезвиях, одетых в чехлы, и падаю навзничь, больно ударяясь поясницей о пол.

– Ну что ж… приятно опозориться. Я тебе обещаю, Настя, ты станешь звездой интернета.

Гаврилова заливисто смеется. Я не слышу, уходит ли она, чехлы ступают по мягкому покрытию пола бесшумно. Для тренировок мы используем другой каток, этот – только для съемок и выступлений, а еще для массовых катаний. Его построили, когда ученики Крестовского стали показывать результаты и им понадобилась отдельная арена.

Здесь я даже не чувствую поддержки стен. Саша где-то на трибуне, встречает учеников, и это правильно: я не должна быть важнее детей, которых он ведет к медалям. Но это так обидно! На глаза наворачиваются слезы, я с трудом поднимаюсь. Копчик ноет, но ни ушибов, ни ссадин нет. За дверями зал снова взрывается аплодисментами: Элину любят и провожают хорошо. Как-то Алекс обмолвился, что именно из нее постарается сделать новую звезду. Я рада этому, Эля – отличная девчонка. Надеюсь, она не станет такой, как Света.

Волонтер шоу открывает передо мной двери, приглашая на каток. Трость все так же валяется где-то вдалеке, но я способна дойти до калитки без нее. Тем более что девочка ненавязчиво подталкивает в нужную сторону.

Пока я снимаю чехлы и делаю несколько разминочных кругов по арене, со всех сторон грохочет голос ведущего:

– Победительница этапа юниорского Гран-при, ученица спортивной школы «Элит», воспитанница Александра Олеговича Крестовского, Анастасия Крестовская…

Зал замирает.

– Кхм… прошу прощения, Анастасия Никольская! Номер под музыку Алана Уокера «Faded». Хореография Марины Воронцовой.

Я отсчитываю шаги от края катка: это важно в моем положении. Четко занять стартовую позицию, четко понимать, где ты находишься. И где прыгаешь… если хоть что-то собьется, пойдет не так, я сильно рискую, но… я и так рискую, каждую минуту своей жизни. Лучше буду делать это на льду.

Сердце колотится как сумасшедшее, когда я замираю, подняв руки над головой.

Первые звуки музыки кажутся невыносимо громкими. Зрители должны хорошо слышать мелодию и совсем не замечать звук, с которым фигуристы выходят из прыжков, но для меня это подобно пытке. Мы репетировали при работе оборудования, но зал был пустой, и музыку включали не так громко. Мое сердце бешено бьется на этот раз не из-за страха перед зрителями, а просто из опасения, что музыка собьет настрой и я потеряюсь на огромном катке.

Он залит светом, но я остаюсь во тьме.

Для меня это – больше, чем показательный номер. Это возвращение, доказательство всем, включая меня саму, что Анастасия Никольская, обожавшая лед всей душой, никуда не делась. И пусть я больше не умею высоко прыгать и вращаться, я все еще умею рассказывать истории.

И слова песни, которая сейчас единственный мост между мной и зрителем, очень символичны. Почему Саша выбрал именно ее?

Where are you now

Another dream

The monsters running wild inside of me

I’m faded

I’m faded

So lost, I ‘ m faded.

Я никогда еще так не волновалась, как сейчас. Кажется, что внутренности стянулись в тугой узел. От зашкаливающего пульса меня подташнивает. Давным-давно, в раннем детстве, контроль над телом закрепился на уровне рефлексов: как бы ни было плохо – катай! Я попадаю в акценты, безукоризненно исполняю дорожку и захожу на прыжок, невзирая на головокружение и слабость.

Уже отрываясь ото льда, я понимаю, что не приземлю сальхов. Слишком сильно, по давней привычке, оттолкнулась, почти как для двойного. Но вместо него выходит бабочка, а дальше я теряю контроль над собственным телом. Самое ненавистное ощущение на свече: секунда перед ударом об лед.

Падения фигуристов всегда кажутся со стороны страшными, но на самом деле обида сильнее любой боли. Я знаю, что на меня сейчас смотрят сотни гостей. Несколько телекамер. Десятки фотоаппаратов и смартфонов. Мое выступление транслируют в ютуб, о нем ведут прямую текстовую трансляцию на спортивном ресурсе. Его в далеком Лондоне смотрят Ксюха, Вовка и племянники.

А здесь, на трибунах, наверняка Аня морщится при виде моего падения, а Светка расплывается в довольной улыбке. И Крестовский под любопытными взглядами зрителей и коллег старается не показывать разочарования.

Я упала с одинарного прыжка на шоу, но ощущение такое, словно завалила прокат на чемпионате мира. Опозорив тренера, страну, собственную фамилию.

В который раз. Ничего нового, впрочем.

– Вставай!

Мне хочется рыдать от бессилия и боли, но тренер, вместо того чтобы утешить, рычит сквозь стиснутые зубы:

– Я сказал, вставай, Никольская!

Я кое-как поднимаюсь, оставляя на льду красные следы крови с разбитой руки. Прихрамывая, иду к бортику, а слезы катятся по щекам двумя горячими дорожками.

– Никогда, слышишь, никогда не бросай прокат! – говорит он мне. – Даже если больно. Даже если кажется, что больше нет сил. Даже если ты только что рухнула не на лед, а на дно турнирной таблицы. Встаешь, поднимаешь голову и катаешься, глядя прямо на тех, кто еще недавно хихикал, когда ты распласталась на льду. Поняла? Запоминают не тех, кто не упал, а тех, кто упал и поднялся. Поняла, спрашиваю?

– Да, – с трудом отвечаю я, из легких будто выбили весь воздух.

– Продолжай.

С недоверием смотрю на Алекса, но он совершенно серьезен. Я не представляю, как смогу кататься и прыгать с саднящей коленкой, но знаю, что, если ослушаюсь, уйду сегодня с катка. Он не дает второго шанса. Не выполнил указания тренера – вон.

Поэтому, стиснув зубы, я возвращаюсь на точку, где прервалась. Сквозь боль, с окровавленной рукой, назло всему, и обиде в том числе, я разгоняюсь, чтобы зайти на лутц-риттбергер. Каскад получается через раз, и сердце замирает в ожидании боли.

Но не сегодня. Когда звучат финальные аккорды, я сама не верю, что докатала. По пальцам стекает крошечная капелька крови, а по венам течет чистый адреналин. Я снова возвращаюсь к тренеру.

– Молодец. Чуть недокрутила ритт. Но досидела в волчке, и это хорошо. Покажи руку.

Когда он берет мою ладонь, вдруг становится очень тепло.

– До свадьбы заживет, – улыбается Крестовский.

За такую улыбку можно выдать миллион лучших прокатов. И столько же раз упасть.

Меня едва не выворачивает прямо на льду, но я нахожу в себе силы подняться. Самое страшное, что я потерялась. Упустила ориентацию и имею лишь смутное представление, в какой части катка нахожусь. Но растерянно замереть и униженно поехать на поиски калитки в надежде, что кто-то подскажет, подобно смерти.

И я продолжаю программу. Немного неуклюже, неуверенно, но вливаюсь в ритм музыки, набирая скорость, чтобы войти во вращение. Я как будто плыву в непроглядной тьме, как в одном из кошмаров, когда я внезапно слепну во время соревнований и не могу даже понять, в какую сторону нужно ехать.

Я захожу во вращение прежде, чем слышу чей-то предупреждающий оклик. Слишком поздно понимаю, что начала близко к бортику: нога больно врезается в дерево. От неожиданности и силы удара я снова падаю, и на этот раз не могу подняться.

Больше нет сил, и хоть пространство все еще наполнено музыкой, я поднимаюсь и медленно еду вдоль бортика, нащупывая калитку. К счастью, кто-то открывает передо мной дверь, и я слышу голос Макса:

– Насть, идем скорее…

Я хочу убраться отсюда больше всего на свете, больше жизни, которая в такие моменты кажется совсем ненужной. Можно только представлять, какую активность в Сети вызовет это видео. Что обо мне напишут, в чем обвинят тех, кто выпустил меня на лед и допустил этот позор.

Радует только, что я не увижу глаз отца, полных разочарования. И от Алекса спрячусь за привычной стеной недуга.

Макс тащит меня куда-то в коридор, так быстро, что я не успеваю надеть чехлы. Хотя я даже не знаю, куда их положила.

– Борис Васильевич просил привезти тебя немедленно! – говорит охранник, и я хмурюсь.

– Папа? Зачем?

Неужели он видел этот позор в прямом эфире? Слезы уже подступают к горлу, и единственная причина, по которой я не плачу: нет сил. Они все остались на льду.

А я ведь никогда не проигрывала вот так, на глазах у всех, по глупости. Падала, поднималась – и становилась звездой. У меня был миллион первых падений, но не было ни одного второго. Показалось, будто сердце изрезали на кусочки, как для детской аппликации на листе картона. А осколки мечты смели в совок и выбросили в мусорку.

Слепая девушка не может быть фигуристкой. Пора это уже запомнить. И смириться.

– Что хотел папа?

– Не знаю, Насть, но он сказал, что если я тебя не привезу через полчаса, то уволит! Вот, я принес кроссовки, переоденься.

Теперь мне становится еще и страшно. Зачем такая срочность? А если что-то с Вовкой? Или Ксюшей? Детьми? Или с самим отцом? У него шалило сердце, вдруг он в больнице?!

– Мне надо предупредить Сашу…

– Оставишь ему сообщение. Насть, я тебя прошу, умоляю, поехали скорее!

Мы несемся к машине с такой скоростью, что страх перерастает в панику. Дрожащими руками я набираю сообщение для Алекса, наверняка делая кучу ошибок. Но не хочу просить Макса проверить – он за рулем и не отвлекается на мобильники.

Надеюсь, Саша не убьет меня за то, что вот так сбежала, забив на его план по примирению перед телекамерами. Я бы все равно не смогла, разрыдалась бы на потеху зевакам из Сети.

Меня до сих пор подташнивает от пережитого, а руки мелко дрожат. До дома мы доезжаем в рекордные сроки, и сразу же дверь открывается.

– Анастасия, – слышу я голос отца, – ты немедленно летишь в Швейцарию.

– Что? – Я изумленно выдыхаю.

– Нашли донора. Нужно ложиться на обследование и операцию.

Глава 16

Настасья

Я тысячу раз представляла себе этот момент и размышляла, что почувствую. В мечтах это были радость, ликование, облегчение. Я жила надеждой, что однажды донор все же найдется, хоть и знала, что никогда больше не смогу видеть, как прежде. Но даже крошечный процент, самый огромный минус, пусть расплывчатые пятна вместо плотной тьмы – хоть что-нибудь!

А вместо этого я чувствую страх перед неизвестностью. И больше всего на свете хочу, чтобы рядом оказался Саша, взял за руку и что-нибудь съязвил, как обычно. Пообещал, что забьет на свою Грецию, прилетит ко мне – я знаю, он может. И станет первым, кого я увижу… или кто увидит, что операция не помогла – а такое может случиться.

Но его нет сейчас, он на шоу. Я не могу использовать смартфон при отце, он услышит голосовой набор и команды, а еще у меня так дрожат руки, что я даже на кнопку включения-то вряд ли попаду.

– Почему так срочно? – спрашиваю отца, когда он выходит с кейсом, где лежат наши с Максом паспорта и мои медицинские документы.

Папка с ними давно лежит в сейфе, на случай, если донор вдруг найдется.

– Надо делать быстро и перед операцией пройти все обследования. Самолет тебя ждет.

Это стоит миллионы. Вот так взять и отправить меня частным самолетом стоит баснословных денег, и отец без раздумий тратит их на шанс, который составляет пару десятков процентов. После всего, что я натворила, он все еще готов вкладывать любые деньги.

– Настя? Что ты застыла? Бегом, переодень это вульгарное платье – и поезжайте немедленно. Максим, отвечаешь головой. Доставить в клинику, дневать и ночевать там, докладывать мне обо всем, скидывать все документы. Гонораром не обижу, сам знаешь.

– Да, Борис Васильевич. Я все сделаю.

Мне не удается написать Крестовскому и в комнате: телефон оказывается разряжен в ноль. Я быстро переодеваюсь, но никак не могу найти пауэрбанк. Наконец решаю поставить телефон на зарядку в машине, а написать из аэропорта. В конце концов, если Алекс будет волноваться, он позвонит домой и спросит, как тренер, имеет право.

Коленка, на которую я неудачно упала, припухла и болит, так что я надеваю платье и собираю волосы в высокий хвост. Господи, как же мне страшно! Настолько страшно, что тошнит, и с каждой секундой голова кружится все сильнее. Нечеловеческим усилием я заставляю себя успокоиться. На несколько секунд лбом прислоняюсь к прохладному стеклу.

– Анастасия! – звучит крик отца с первого этажа. – Давай скорее, самолет частный, но это не значит, что он будет ждать тебя вечность!

Я схожу с ума. Или мне это снится. Или на шоу я ударилась о лед головой и сейчас лежу без сознания в карете «Скорой помощи», а донор, самолет и грядущая операция – лишь плоды воспаленного сознания.

Но нет. Я действительно еду в машине, ветер через приоткрытое окно развевает волосы. Из-за нервов я не могу спокойно сидеть и дергаю ногой в нетерпении.

– Макс, там телефон не зарядился?

– Не волнуйся, зарядим его в самолете.

– Александр Олегович будет волноваться. Я сбежала с шоу и пропала.

– Десять процентов. Ты успеешь ему написать.

Я стараюсь делать это быстро, но из-за паники промахиваюсь мимо клавиш. Короткое сообщение «Лечу на операцию. Прости за шоу». Потом телефон отправляется обратно на зарядку. Мне хочется, чтобы Саша перезвонил, хочется услышать его голос, но, наверное, шоу еще не закончилось.

Макс помогает мне выйти, и мы спешим к бизнес-входу в аэропорт. При нас нет никаких вещей, кроме папки с документами, так что все процедуры безопасности пройдут быстро и уже через час я буду на пути к последнему шансу вырваться из удушающей слепоты. Хотя бы ненадолго… хотя бы на немного.

– Стой! – прошу я Макса, потому что от волнения меня почти выворачивает.

Надо успокоиться. Глубоко дышать и привести себя в чувства.

Слишком много эмоций: разговор с Гавриловой, позор на шоу, падение, известие о доноре и суматошная поездка в аэропорт. Нервная система не справляется, сердце стучит, кажется, со скоростью двести ударов в минуту.

– Насть? – в голосе Макса обеспокоенность. – Может, позвоним Борису Васильевичу и попросим перенести вылет? Сходишь к врачу…

– Я в порядке. Мне нужно пару минут. Мне очень страшно, Макс.

Охранник делает то, чего я меньше всего ожидаю: ободряюще сжимает мою руку.

– Не нужно бояться. Самое худшее, что может случиться, – операция не поможет, но ты же слышала врача? У тебя неплохие шансы. Нужно попробовать.

– Да. Да. Я знаю. Боже, меня сейчас стошнит…

– Тише. Иди сюда, присядь.

Он помогает мне облокотиться на небольшую металлическую изгородь. Я до боли сжимаю ее пальцами.

– Легче?

– Да. Все хорошо. Сейчас.

Тошнота отступает, и хоть пульс все еще зашкаливает, легкий ветерок приводит меня в чувство. И в тот же миг я слышу свое имя. Первая мысль: кто-то зовет совершенно другую Настю, но голос приближается.

– Это тот парень, – поясняет Макс, – Никита.

– Как он узнал, где я? Черт, только его мне не хватало!

Я нервно смеюсь, когда и сама узнаю в голосе знакомые нотки.

– Никита? Что ты здесь делаешь?

– Я был у тебя дома, твой отец сказал, что ты уехала в аэропорт. Надеялся, что успею.

– Никит, у меня нет времени…

– Насть, дай мне две минуты. Пожалуйста.

– Хорошо. Говори.

Если это очередной упрек или издевка, я, наверное, не выдержу. Слишком много провалов для одного дня.

– Я хотел извиниться перед тобой за видео. За то, что слил его в Сеть. Я не хотел ничего плохого, я был дураком. Влюбился в тебя и решил, что все должны увидеть, как ты умеешь кататься. Я знаю, что это было непорядочно по отношению к тебе, что я не имел права. Ты мне нравишься, Насть, я…

– Никита, – прерываю его, – я не злюсь. Ты действительно сделал мне добро. Я стала чувствовать себя… не знаю, нужной или даже интересной. Снова начала вести блог. Готовиться к шоу. За это тебе спасибо.

– Ты с ним, да?

Я нервно оглядываюсь в сторону Макса, и Никита поясняет:

– Он отошел. Не слушает.

– Давай не будем обсуждать мои отношения. Мне сейчас не до этого.

Но вместо того чтобы отпустить меня к самолету, Никита берет меня за руку.

– Насть… просто скажи, ты его любишь? У меня нет шансов, да?

– Люблю, – выдыхаю я. – Прости.

Люблю с пятнадцати лет, не могу выбросить Александра Крестовского из головы. Нет ни дня, когда я бы не думала о нем, когда в голове не возникали бы идиотские сценки из нереальной жизни, в последние месяцы ставшие буднями. Он не только мой первый мужчина, он единственный, и я не знаю, что будет дальше, но сейчас больше всего на свете хочу, чтобы он им и остался.

Для Никиты нет места ни в мыслях, ни в сердце.

– Прости, – повторяю я.

Испуганной птицей в душу врывается мысль: а если после сегодняшнего шоу Саша больше на меня не посмотрит? Он любит сильных девушек, он всю жизнь работает со спортсменками, характеры которых называют чемпионскими.

Я снова чувствую, как внутренности скручивает спазм страха, смешанного с тошнотой, и морщусь.

– Насть? Ты в порядке?

– Да, я… мне жарко и голова кружится. Это нервное.

– Я сейчас сбегаю и куплю тебе воды.

– Не надо, в бизнес-зале есть…

– Эй! Максим, да? Постой с ней, не отходи, я сбегаю за водой.

Я пытаюсь возразить, но едва не падаю, наступив на острый камень, и Макс подхватывает меня под руку. Медленно мы идем в здание аэропорта, и мне хочется плакать! Неужели сейчас из-за какого-нибудь падения давления я не смогу улететь на операцию, которая спасет мое зрение?

Как раз в тот момент, когда спасительная прохлада аэропорта радушно принимает меня в свои объятия, возвращается Никита. К моим губам прижимается бутылка с водой. Я жадно пью, буквально ощущая, как с каждым новым глотком становится легче. И вскоре уже могу дышать и стоять без поддержки.

– Лучше? Может, позовем врача? – спрашивает Никита.

– Нет. Я лечу, все хорошо. Это просто нервы. Никит, прости, нам пора.

– Хорошо.

Я ненавижу себя за его грустный голос и, чтобы спрятаться от чувства вины, делаю еще один большой глоток воды.

– Удачи, Настасья. Удачи тебе, и пусть все будет хорошо. Я сожалею о том, что произошло сегодня.

Поддавшись порыву, я обнимаю Никиту и невесомо прикасаюсь губами к его щеке. Простой жест благодарности: за воду, за слова поддержки, приведшие в себя в минуту, когда казалось, что еще пара мгновений – и я просто не смогу идти.

– И тебе, Никита, удачи. Я обязательно напишу.

– Мне очень повезло, Настасья, что я встретил тебя.

Алекс

Это была самая отвратительная идея на свете: выпустить ее на лед. В здании «Элит» давно тихо, но у меня в голове заклинила долбаная мелодия. Если закрыть глаза – я снова и снова буду видеть, как моя девочка падает и на тоненьких дрожащих ножках пытается подняться.

Я еще ни разу не испытывал такого острого и пугающего чувства неотвратимости, ожидания удара, как в тот момент, когда мозг сам просчитал расстояние до борта, и за секунду до того, как конек ударится о мягкое дерево. От того, чтобы не утащить ее со льда, меня удержала Анька, мертвой хваткой вцепившаяся в руку.

То, как Настасья ехала к калитке, разбитая и сломленная, будет сниться мне в кошмарах.

А потом она пропала. Просто пропала, и все. Я отсидел до конца шоу, но вряд ли смогу сейчас сказать, кто там выступал и как все прошло.

– Ищите! – рыкнул я на охрану. – Камеры смотрите, мать вашу!

Ее телефон вне зоны доступа, и меня накрывает… нет, не паникой, а какой-то противной ледяной неуверенностью. Я не знаю, чего ждать от Настасьи. Не знаю, как она воспримет случившееся. Она всегда была сильной девочкой, но у самой сильной девочки могут кончиться силы. Мне кажется, я знаю, что чувствует зверь, запертый в клетке. Как он мечется от невозможности получить свободу.

Настька, стисни зубы и держись. Просто дождись, когда я тебя найду. Запремся в квартире и будем неделю питаться доставками из ресторанов, слушать твои книжки, трахаться и жечь все свечи, которые я смогу купить.

От звука телефона я вздрагиваю, но это Серега.

– Саш, подойди в операторскую.

– Нашли?

– Да, она уехала с охранником, я уже дозвонился в офис ее отца, он скоро будет и перезвонит. Но ты должен кое-что увидеть.

– Что?

– Черт, Саш, тебе сложно прийти и посмотреть? Иди-иди, полюбуйся.

Отчасти меня отпускает: Настя хотя бы не потерялась, ее увез этот придурок Макс. Только куда? Зачем? В больницу? Она могла сильно ушибиться. Да твою же мать, почему молчит телефон?!

Серега сидит перед компом, куда уже вывели записи с камер. Видео на паузе, и брат включает его, только когда я склоняюсь над экраном. Уже бросив взгляд на превью, я понимаю, что ничего хорошего не будет: в коридоре перед выходом на арену стоят Настасья и Света.

– Включать?

– Включай, что ж теперь.

Звука нет, но и видео достаточно. Я чувствую дикую волну ярости, когда Гаврилова толкает Настю и та беспомощно падает.

Я захотел ее в тот момент, когда увидел трогательную беспомощность слепой девочки, которая отчаянно цеплялась за жизнь. Она не сдавалась, не превратилась в одного из депрессующих инвалидов. Она каталась и все еще жила льдом, и, даже будучи совершенно слепой, смотрелась на катке девчонкой-картинкой.

Делая ставку на эту беспомощность, я думал о том, какой эффект Настасья окажет на публику. И, кажется, совсем забыл, что это не образ и не игра. Она действительно нуждается в ком-то, кто будет стоять за ее спиной.

– Гаврилова еще здесь? – холодно спрашиваю я.

– Алекс… – в голосе брата появляются тревожные нотки. – Я с ней сам поговорю. Давай ты поедешь домой, позвонишь Никольскому, узнаешь, что там с Настасьей…

– Гаврилова здесь?!

Серега поднимается.

– Саша, без рукоприкладства. Помни, чем это может обернуться.

Черт, мне похрен, чем это обернется, если я сейчас не сожму ее горло, то к чертям взорвусь! Злость на себя за то, что вытащил Настю на потеху хейтерам и толпе, трансформируется в злость на Свету.

Она в раздевалке, как всегда, уходит самая последняя, убирает костюмы собственного шоу. В наушниках играет какой-то рок, Гаврилова не слышит, как я подошел, и есть несколько минут, чтобы посмотреть на нее.

Очень иронично. Я создал ее, от и до. Из нескладной ленивой девчонки она превратилась в звезду мирового масштаба. Получила титул чемпионки мира, деньги, связи, рекламные контракты.

Она такая, какой я ее создавал. Какой учил быть. Рвать зубами, выгрызать себе место под солнцем, спихивать с пьедестала соперниц. О да, она такая, какой я хотел ее видеть, она обошла Никольскую, оставила далеко позади главную соперницу, которую я отодвинул в сторону как бесперспективную. Оставил Настасью без медалей, без дела всей жизни, бросил в темноте – и рванул вперед, вместе с Гавриловой.

– Что же тебе, сука такая, надо еще было? – спрашиваю я.

Света слышит голос и оборачивается. Меня тошнит от ее улыбки.

– Александр Олегович?

– Ты умеешь что-нибудь, Света?

Я очень хочу взять ее за шкирку и встряхнуть, как тупую кошку, нассавшую на хозяйский диван. Но Света – это не спокойная тихая Настя, она не оставит этого просто так. И если я не хочу, чтобы клуб и всех детей, которые только готовятся выйти на старты, смешали с дерьмом, то надо держать себя в руках.

– В каком смысле?

– В прямом, Света, в прямом. Сосать умеешь?

– Может быть, – в глубине глаз вспыхивает озорной огонек.

– Это хорошо. Пригодится. Говорят, за это неплохо платят.

– Ч-ч-то…

– То, Света, то. Можешь выбросить коньки. Тебя больше не выпустят ни на один лед. Даже брать подкатки на каком-нибудь говнокатке в провинции. Я не пущу тебя даже на открытые катки у елки. И единственное место, где ты сможешь нацепить коньки, – это твоя квартира.

Она тяжело дышит от переполняющей ее ярости.

– Не посмеете…

– Да ну? Помимо того, дорогая, что у меня есть определенные влияние и репутация в мире фигурки, у меня еще и деньги. А эти два козыря открывают все двери… точнее, закрывают. Перед тобой. Больше ни одного шоу. Ни одного показательного. Ни одного контракта.

– Вы не можете мне запретить! Это из-за Насти?! Сука! Нажаловалась?!

– Могу, Света. Авторские права на программы и хореографию принадлежат моим сотрудникам. Рекламные контракты проходят через меня. Мы тратим сотни тысяч на твою рекламу. Как быстро иссякнет баблопровод, если мы ее отключим? А мы ее… да, точно, мы ее уже отключили. Ты, конечно, звезда, но ты очень удивишься, как быстро гаснут звезды.

– Она звезда, да?! – истерично кричит Гаврилова.

Пытается подойти, но я с отвращением отстраняюсь.

– Ее теперь будешь продвигать?!

Я долго думаю, что сказать. За секунды в голове проносятся десятки вариантов этого разговора, но по итогу я понимаю, что сказать-то и нечего. И мне просто лень говорить со Светой, в то время как я уже могу дозвониться Настасье. Узнать, что с ней, и забрать к себе, даже если Никольский-старший грудью ляжет на капот моей машины.

– Иди на хер, Света, – наконец говорю я.

Когда иду по коридору, кажется, что слышу рыдания, но, возможно, это просто в чьем-то кабинете слишком громко работает телевизор. Какая разница?

Мне надо проветриться. Даже жаль, что бросил курить, сейчас не отказался бы от сигареты. На ходу еще раз набираю Настин номер. Она должна ответить, мне не хочется даже представлять, какой сейчас раздрай у нее на душе.

В тот момент, когда я уже готов коснуться вызова, приходит эсэмэска.

«Лечу на операцию. Прости за шоу».

Порыв холодного осеннего ветра едва не сбивает с ног. Настасья летит на операцию… без меня, одна, мучаясь страхами о том, что операция может и не помочь, и тогда погибнет последняя надежда. Я даже не знаю, что хуже: жить в неизвестности, ждать донора и шанса на свет в ее глазах или точно знать, что застывший взгляд – навсегда.

Я могу к ней прилететь. Взять самолет и через несколько часов быть в любом городе мира. Достаточно позвонить Никольскому-старшему и сказать, что у меня с его дочерью роман и я хочу приехать к ней в больницу. Он, возможно, пошлет меня на хрен, а возможно, все же скажет, где найти Настю, и ей будет чуть менее страшно, чем сейчас.

Объясню ей, что нельзя извиняться за падение, возьму за руку и стану первым, кого она увидит. Или не увидит. Но об этом думать не хочется.

Я отрешенно листаю контакты. Очень давно не звонил ее отцу, так давно, что даже не помню, есть ли у меня его номер. Настины тренировки я обсуждал с ее братом, вопросы ее возвращения решал Серега с Никольским-старшим. Черт, да где он…

Звонок с незнакомого номера тревожный. Наверное, каждый человек умеет различать оттенки, казалось бы, одинаковых бездушных мелодий. Я могу угадать, когда звонит Настя, когда – племянники, когда Серега по работе, а когда…

Да. Так звонят неприятности.

– Привет, Александр Олегович.

– Кто это?

– Не узнал?

– Никита? Чего тебе, я занят.

– Да, я знаю. Наверняка ищешь Настасью. Она улетела в Швейцарию, на операцию. Я виделся с ней в аэропорту.

Решимость лететь к ней становится еще крепче. Что этот придурок наговорил Насте перед операцией?

– И какого хрена ты хочешь?

– Поговорить. Рассказать тебе кое-что.

– Кто ты, черт возьми, такой? Мы знакомы?

– Заочно. Отец рассказывал о тебе. Но сейчас не об этом…

– Об этом! – рычу я. – Ты или выкладываешь, кто ты и какого хрена хочешь, или тебя притащат сюда с оторванными яйцами, гаденыш.

– Ух как заговорил!

Плохо. Он чертовски спокоен, и это плохо. Если твой враг спокоен, а тебе рвет мозги от ярости, – что-то не так.

– Не торопись, Александр Олегович. А то не узнаешь кое-что интересное о своей Настасье.

– Что ты ей сделал?

– О, я был благородным рыцарем. Помог девушке, помахал на нее тетрадочкой, принес водички, дал попить. А перед этим кое-что туда добавил. Вряд ли самолет сядет с живой Анастасией Никольской на борту. Я не очень хорошо помню, как действует то лекарство… интересно, она еще умирает или уже отъехала? Девочка так жадно пила… но ты успеешь на похороны. Хочешь узнать, в какой город лететь, чтобы чмокнуть подружку в еще тепленькие губки?

Глава 17

Алекс

– Какого хрена ты несешь?!

Смысл его слов доходит не сразу, настолько абсурдно они звучат. Я никогда не боялся за Настю, черт возьми, она же наследница Бориса Никольского! Ее охраняют двадцать четыре часа в сутки. Никто не может ей навредить…

– Я рассказываю правду, Крестовский. Настя умирает, медленно и мучительно, на высоте тысяч километров. И к тому времени, как самолет сядет, она умрет. Жаль, она мне нравилась. Я долго следил, прежде чем убедился, что ты ее трахаешь.

– Зачем?

Я быстро иду в кабинет брата, но, черт, что я сейчас могу? Стоит только свистнуть, и сбегутся все, начиная от ментов и заканчивая частниками, они отследят этого гаденыша за считаные минуты, но у меня нет времени, чтобы играть в американское кино.

– Забавно, да? Если бы ты держал член в штанах, Настя бы осталась жива. Вообще тебя очень сложно зацепить. Живешь как сыч, трахаешь какую-то рыжую дуру. Я все думал о твоей сестричке, но к ней сложнее подобраться, чем к наивной слепой Настеньке.

– Мы знакомы? Почему ты так хочешь мне навредить?

– Я слышал о тебе, когда был ребенком. Папа часто произносил твое имя.

– И как зовут твоего отца?

Серега встречает меня удивленным взглядом. Я пытаюсь одновременно писать и не отключаться, я должен знать не только, что с Настей, но и кто эта мразь, посмевшая к ней прикоснуться. И сначала вытащу Никольскую, а потом медленно и мучительно буду убивать этого Никиту. Голыми руками придушу его без суда и следствия, никто не найдет.

«Звони Никольским. Узнай номер рейса. Пусть Игорь и Борис развернут самолет, иначе Настя умрет».

– Не хочешь поугадывать? Как его могут звать?

– Я как-то не в настроении играть.

– Ренат Калугин.

Меня разбирает нервный смех. О, я очень хорошо помню Калугина. Настолько хорошо, что теперь понимаю, почему этот Никита показался мне знакомым. В нем неуловимо угадывались черты человека, о котором я давно забыл. Который остался в далеком прошлом, но даже оттуда дотянулся, причем не до меня, а до Настьки, до маленькой несчастной девчонки, которая просто хотела побед и влюбилась в тренера.

А еще я понимаю, что Никита не врет. Она сейчас где-то в воздухе, почти одна, и всем нам повезет, если Настя выживет.

– Так вот, Крестовский…

– Пошел на хер, Калугин.

Серега, услышав знакомую фамилию, отрывается от мобильника и хмурится.

– Извини, что?

– Что слышал. Пошел к черту. Я даю тебе фору в несколько часов, можешь попробовать сбежать. Рекомендую МКС, потому что на Земле нет места, где я тебя не достану. Если она умрет, я буду убивать тебя медленно, очень мучительно. Если выживет, то, возможно, все закончится быстро и тебе просто пустят пулю в затылок, как бешеной собаке. Помни об этом, Калугин, каждую минуту – их у тебя осталось совсем немного – помни, что совсем скоро ты сдохнешь. И папочке передавай привет.

Он тоже вряд ли доживет до счастливого момента, когда его выпустят.

– Дай сюда Никольского, – прерываю брата. – Я сам.

– Что это значит?! Что значит развернуть?! – слышу я его вопль в трубке.

– Насте плохо. Она может умереть, если вы не посадите самолет. Сажайте где угодно, хоть в чистом поле, забирайте ее с авиацией в больницу!

– Объясни, что происходит!

– Господи, да ДЕЛАЙТЕ, НИКОЛЬСКИЙ! Она может умереть! У нас НЕТ ВРЕМЕНИ обсуждать ситуацию! Вы либо мне поверите и посадите их, либо скоро мы все соберемся на ее похоронах!

Никольский-старший молчит, я слышу его тяжелое дыхание.

– Ладно. Но если ты сорвешь ей операцию из-за тупого каприза, я тебя закопаю!

– Отзвонитесь, как посадите.

Мне не легче. Я готов рвануть в аэропорт, чтобы ждать ее там, но понимаю, что, вероятнее, они сядут где-то по дороге. Надо выяснить где, чтобы уже дежурила «Скорая». Знать бы, чем он ее… может, осталась бутылка? Твою же мать!

– Саша! – орет брат. – Что происходит?! Прекрати бегать кругами и объясни!

Я опираюсь на стол, в глазах темно, как будто мы с Настькой поменялись местами и сейчас я не способен видеть ничего, кроме темноты. Живи. Живи, моя девочка, продержись назло всем, как держалась все эти годы.

Пытаюсь прислушаться к ощущениям, понять, бьется ли еще ее сердце. Но ничего, кроме ярости, не ощущаю. Даже если бы я сейчас собственными руками свернул шею Калугину, легче бы не стало, потому что шею сворачивать нужно в первую очередь себе. Она не должна платить по моим счетам! Настя уже половину оплатила!

– При чем здесь Калугин? – спрашивает Серый. – Что с Настей?

– Это его сын. Сын Рената! Он дал Насте какое-то лекарство перед рейсом, она может умереть…

«Она уже, скорее всего, умерла».

Неотвратимость этой мысли огненным хлыстом бьет по сердцу. Она или мертва. Или умирает. А рядом никого, кроме тупорылого охранника, позволившего ей выпить яд. Не зря он мне никогда не нравился.

Черт, черт, черт! Почему она не дождалась меня? Я мог забить на Грецию, полететь с ней, в конце концов. Почему Настасья так боялась, что ее отец о нас узнает? Почему не нашла способ позвонить, попросить, чтобы я приехал?

Зачем, черт возьми, Анька меня удержала? Если бы с арены ее увел я, ничего бы не было, мать их!

Время тянется бесконечно долго. Мы сидим в кабинете Сереги: я, брат, Крис и Аня. Я заставляю себя сидеть спокойно нечеловеческим усилием воли. Мы просто ждем, и это самое невыносимое занятие. На руках от напряжения вздулись вены: я сжимаю эспандер, представляя, что это шея Калугина. Служба безопасности уже его ищет, но мне мало этого знания, я хочу видеть, я хочу слышать его жалобный вой.

Одновременно с этим я хочу оказаться в самолете.

– Да почему нельзя связаться-то?! – рычу на безмолвный телефон. – Она что, в космосе?! Есть же диспетчеры!

– Саш, позвонят, – Аня тяжело вздыхает, – все будет нормально.

– Да ни хрена оно не нормально. Сорок минут прошло.

В воздухе висит одна-единственная невысказанная фраза. Сорок минут – почти критическое время. Настасья должна быть жива, но секунды безжалостно отрывают у шанса на это кусок за куском, на живую.

– Ему не до нас, – снова пытается успокоить меня Аня, – посадить самолет, госпитализировать Настю, это все не быстро. Не до сообщений.

– Можно сказать хоть что-нибудь!

– А ты кто, – слышим мы голос Никольского-старшего, – чтобы я тебе что-нибудь говорил?

Я поднимаюсь.

– Что с Настей?

– Объясни, какого хрена происходит!

– Сначала скажите, что с Настей!

– Тебе какая разница?

– ЭТО ЧТО, СУКА, ТАК СЛОЖНО, СКАЗАТЬ, ЖИВА ЛИ ОНА?!

Мне рвет крышу, я в шаге от того, чтобы двинуть ему по роже, и только брат, вскочивший со своего места, удерживает меня от того, чтобы выместить злость на Никольском.

– Я не знаю! – орет он. – Они сядут в Цюрихе, разворачивать или сажать их аварийно будет дольше, чем сесть по плану. В аэропорту уже дежурит «Скорая», ее готовы принять в клинике. А ты сейчас объяснишь мне, какого хрена происходит.

– Но она жива? С самолетом связались?!

– Рассказывай.

– Никита, парень, с которым она встречалась, поймал ее в аэропорту и как-то заставил выпить воду, в которую что-то добавил. Я не знаю что, служба безопасности уже занимается, но какое-то лекарство, сильную дозировку. Потом позвонил мне и сказал, что она умрет в воздухе.

– Почему? Кто он такой? Что ему сделала моя дочь? Почему он тебе звонил?!

– Он сын Рената Калугина. Он сейчас сидит. Калугин был…

– Я знаю, – перебивает меня Никольский, – владельцем автоматов и казино. В свое время имел серьезное влияние в городе.

– Да. И сел благодаря мне. У него, оказывается, остался сын, который запомнил того, кто устроил папочке проблемы. Решил отомстить.

Я мало кому рассказываю о прошлом. Если всплывет, что в семнадцать я играл и просаживал все папочкины деньги в казино и автоматах, то пресса не слезет с меня живого, а карьера всех учеников, скорее всего, окажется завершенной.

О да, я играл. Самозабвенно, с головой погрузившись в зависимость. Отец умер, старший брат вступал в наследство и выгребал из шкафов старые скелеты. Средний решал сердечные проблемы и отвоевывал у судьбы право на Крис.

А я играл. Проигрывал и снова возвращался. Когда кончались деньги, играл в долг, а когда долги становились огромными, наступали последствия.

Люди Калугина в попытке запугать меня ломали Аньке руку, бросали под колеса брату дохлую собаку, угрожали, давили. Сначала Игорь платил, потом договаривался, а потом, после армии, я вернулся – и Ренату Калугину настал конец. Следствие с удовольствием воспользовалось информацией, полученной от меня, и он сел надолго. Я и не знал, что у него остался сын.

Поочередно я смотрю на всех присутствующих. Серега мрачен, Крис нервно грызет ногти, Аня сосредоточенно смотрит в экран смартфона – у нее на связи Игорь. Никольский-старший смотрит со вполне понятной ненавистью.

Где-то за тысячи километров по моей вине умирает его слепая дочь.

– Ребят, – Аня поднимает голову, – самолет готов, можем вылетать в Цюрих. Три с половиной часа – и мы на месте.

– Хорошо, – киваю я. – Летим.

Мне плевать, какой будет исход. Я должен оказаться там, рядом с ней. Попробовать хотя бы успеть сказать…

– Я еще не разрешил тебе приблизиться к моей дочери. – Борис останавливает меня у самых дверей кабинета и с силой отталкивает от себя. – Почему Калугин позвонил тебе? И зачем ты собираешься в Цюрих?

Я стискиваю зубы, упрямо глядя ему в глаза.

Прости, малыш. Ты хотела оставить нас в тайне, но теперь в этом нет никакого смысла. Ты или уже не дышишь, и я приеду, чтобы попрощаться. Или я все равно не отпущу тебя ни на шаг.

– Мы встречаемся. Я ее люблю.

Настасья

– Настя… Настенька.

Я открываю глаза, и сердце уходит куда-то в пятки: я вижу! Я вижу свет, тени, очертания предметов и красивую женщину перед собой. И сначала думаю, что операция прошла успешно, но потом понимаю, что последнее воспоминание – это самолет и жуткая тряска, во время которой стало невыносимо плохо.

– Мама?

Женщина передо мной сошла с фотографий, надежно запертых в сейфе отца. Но я помню ее, образ запечатлелся в голове еще с тех пор, как я была ребенком и тайком просматривала старые альбомы.

Так странно видеть ее. Так странно видеть.

И страшно. Это нехороший знак.

– Мамочка! Мама, я так хотела тебя увидеть!

Я пытаюсь справиться с лавиной мыслей и рассказать ей, как скучала, даже не зная ее. Как плохо без нее было папе. Рассказать, что у Вовы трое детей, что я выиграла этап Гран-при и, хоть давно ослепла, все же бываю счастлива. Что папа снова полюбил хорошую женщину, но мучается, тоскуя по ней.

Что я не хотела ее смерти.

– Тише, Настя, – улыбается мама. – Знаешь… у тебя очень красивые глаза.

– Настя?

Я в темноте. Привычной, почти родной темноте. Чтобы удостовериться, что мама и свет были лишь сном, я подношу руку к глазам. Здравствуй, реальный мир. Правильно Вовка не верит в мистику и чудеса, их не бывает. Слепой не может резко прозреть, для этого нужно пройти через боль, операции и страх. А еще, возможно, принести что-то в жертву. Но я еще не знаю, что придется принести, хотя чувствую холодное дыхание неотвратимости.

– Пап?

– Проснулась. Я уже начал дергаться. Как ты себя чувствуешь?

Прислушиваюсь к ощущениям, но ничего, кроме легкой тошноты, не чувствую. Голова немного болит, но это из-за неудобной подушки.

– А что случилось? И где я?

– В больнице. Тебе стало плохо в самолете. Ты помнишь, что произошло?

– Я… да. Мне стало плохо еще на катке, во время выступления. Немного тошнило. Мы приехали в аэропорт, и я едва не упала в обморок. Потом меня вывернуло сразу после посадки и тошнило всю дорогу.

– Тебе очень повезло. Ты могла умереть.

– Со мной что-то не так?

Я уже ничему не удивлюсь. Наверное, даже какую-нибудь жуткую болезнь приму с пугающим спокойствием.

– Тебя пытался отравить тот парень, Никита.

– Никита?! Нет, ты что-то путаешь, он помог мне, принес воды…

Я умолкаю, вспоминая, как плохо было после того, как мы оказались в зале ожидания. Если я думала, что у терминала мне стало нехорошо, то что было потом, вообще не имеет определения. На миг показалось, что я опоздаю на самолет, так сильно рвало. Макс битый час уламывал вернуться и вызвать врачей, но одна мысль, что я пропущу операцию, заставляла ползти в самолет стиснув зубы. Я не имела права сдаться из-за обычного пищевого отравления – так думала, конечно.

Но сейчас понимаю, что меньше всего тогдашнее состояние было похоже на ротавирус или действие несвежего йогурта.

– Зачем Никите это делать?

– Сводит счеты с Крестовским. В юности твой Александр, мать его, Олегович имел долгую историю отношений с отцом Никиты Калугина. Калугина-старшего посадили, а ребенок остался один, вынашивал планы мести. И ударил по тебе, до самого Крестовского не дотянулся.

Я пытаюсь подняться, но мешает капельница, а отец останавливает:

– Не двигайся. Нужно вывести из организма остатки дряни.

– Операция отменяется, да? – спрашиваю я. – Мне не разрешат?

– Разрешат, если не будет никаких последствий. Я уже сказал, что тебе ужасно повезло. Врач сказал, что признаков интоксикации нет. Они продержат тебя под наблюдением, возьмут все анализы и решат основную проблему, к счастью, время еще есть.

– Проблему? – Я хмурюсь. – Какую еще проблему?

– А то ты не в курсе, – хмыкает отец. – Я знаю о вас с Крестовским. Конечно, я догадывался, что однажды ты вляпаешься в какие-то сомнительные отношения. Но, Настя, неужели быть любовницей тренера и залететь от него – то, чего ты всегда хотела?

Я все же сажусь на постели и чувствую, как опасно шатается игла в вене.

– Что ты сказал?

– Ты беременна. И тебе очень повезло, что срок небольшой и есть время решить все одной таблеткой.

– Р-р-решить? Ты говоришь про аборт?

– А как ты хотела делать операцию? Ни один врач не позволит делать ее беременной женщине! Кого ты родишь после наркоза и лекарств? А если выкидыш? Хочешь отъехать прямо на операционном столе? Нет, дорогая моя, сегодня ты под наблюдением, завтра медикаментозный аборт, затем несколько дней полежишь здесь – и переезжаешь в клинику для подготовки к операции, и молись, чтобы мне удалось уговорить на нее твоего врача. Эх, Настя-Настя, ну ты ведь взрослая девочка, у тебя вон Ксюха в подругах, почему нельзя было предохраняться? И вообще неужели обязательно было спать с Крестовским? Он не мог найти себе любовницу по возрасту и статусу?

– По статусу? – онемевшими губами спрашиваю я. – В смысле… не инвалида?

– Я не так сказал. Но давай посмотрим на факты. Из-за сиюминутных желаний Крестовского твой единственный шанс восстановить зрение под угрозой.

Если судьба шутит, то жестоко. Смеется прямо в лицо, заставляя выбирать между мимолетным счастьем в любимых руках и душой. Между льдом и пламенем. Между зрением и ребенком.

Вот только никто не даст мне выбирать. Однажды я уже сделала выбор и жестоко за него поплатилась.

– Оставь Алекса в покое, ладно? – устало говорю я. – Меня ни к чему не принуждали, и мне не шестнадцать, чтобы не отдавать себе отчета в своих действиях. Я очень устала. Можно мне поспать?

– Да. Отдыхай, я зайду завтра. Если что, скажешь медсестре, мне позвонят.

– А где мой телефон? Можно?

– М-м-м… давай пока без телефона. Тебе нельзя перенапрягаться.

– Я что, заключенная?

– Настя…

– Что?! Что Настя?! Я не имею права позвонить подруге? Мужчине, от которого забеременела? Это прайс на зрение? Ты мне – глаза, а я тебе – абсолютное послушание?

– Успокойся, – обрывает меня отец, – твой телефон проверяют техники. На случай, если этот Калугин в него влез. Вернут позже. Могу оставить тебе планшет с аудиокнигами. Но лучше спи.

Я умолкаю, но продолжаю беситься. Как удобно! Телефон отобрали техники, а вернут его как раз после аборта, когда я окажусь в клинике в ожидании операции. В этом весь отец, и, если честно, я понимаю его подругу, больше десяти лет отказывающуюся не то что выходить замуж, но даже съезжаться. Он так привык командовать и ставить ультиматумы, что единственное желание всех, кто оказывается рядом, – забиться в норку.

От коктейля лекарств в крови голова соображает плохо, и смысл разговора доходит до меня не сразу. Я растерянно трогаю плоский живот, пытаясь представить, как это: ребенок. Как он сейчас выглядит? На что похож? Жаль, что в свое время спорт полностью вытеснил образование. Я чувствую себя дурочкой, не способной даже понять, что происходит с моим телом.

Значит, из-за токсикоза препарат, который дал Никита, не успел мне навредить. Боже, Никита… как?! Почему я не поняла? Почему не насторожилась? Он все время подбирался к Крестовскому.

Интересно, где он сейчас? И знает ли? Нет, папа не сказал бы. Должна ли сказать я?

Боюсь этого разговора. Ответственности боюсь. Проще всего сделать вид, что ничего не было, съесть таблетку и отправиться на операцию. Алекс даже не узнает… только будет ли шанс остаться хоть ненадолго рядом с ним, если я ничего не скажу?

Я проваливаюсь в короткий тревожный сон, который не приносит никакого облегчения. Когда приходит медсестра, я судорожно вспоминаю английский, чтобы попроситься на балкон.

– В клинике нет балконов. Но я могу отвезти вас в сад на несколько минут, если разрешит доктор.

– Да, пожалуйста, спросите. Мне нужно подышать!

Я почему-то верю, что свежий воздух прояснит мысли, поможет что-то решить. Но не знаю, что именно, ведь все довольно очевидно. Папа прав: только прагматичный подход приносит наибольшее количество выгоды. Лучше быть видящей одинокой девушкой, чем слепой матерью-одиночкой.

Мне просто грустно оттого, что я снова в неизвестности. И снова одна.

В парке хорошо, пахнет зеленью. Солнышко ласково припекает. Я могла бы дойти сама, но медсестра практически силой усадила меня в инвалидное кресло. Едва мы остановились и я услышала: «Здесь чудесное место, тенистая скамейка», то сразу же вскочила словно ошпаренная. Коляска пугала.

Брожу по саду, недалеко, просто туда-сюда. Без трости гулять страшновато, но я надеюсь, что медсестра даст знать, если на моем пути появится препятствие. Хочется есть, но сегодня мне вряд ли что-то дадут. Да и если дадут, а снова начнет тошнить?

– Решила сбежать? – Я слышу знакомый голос и замираю, а сердце на несколько секунд перестает биться.

– Саша? Ты что здесь делаешь? Я думала, ты дома!

– Я прилетел сразу, как стало ясно, что вы садитесь. Твой отец запретил меня пускать.

– И как ты обошел запрет?

– У меня тоже есть связи и влияние, – туманно отзывается Крестовский. – Как ты?

– Не очень. Никита пытался меня убить.

– Знаю, он мне позвонил, когда вы были в воздухе. Со смаком рассказывал, как ты мучаешься.

Я ежусь, представляя, что было бы со мной, если бы кто-то сказал, что любимый мужчина сейчас медленно умирает, запертый в железном корыте на высоте черт знает сколько километров, а я не могу ни помочь, ни попрощаться.

– Все было не так страшно. Меня постоянно тошнило, так что я толком ничего и не поняла. Просто отключилась, сквозь сон видела «Скорую», а очнулась уже в больнице, с капельницей.

– Да. Нам повезло.

– Саш… я беременна, – на одном дыхании говорю я.

Жду чего угодно, любой реакции, но не той, которая последовала:

– Знаю.

Вскидываю голову, вслушиваясь в тишину после короткого, но шокирующего слова.

– Знаешь? Откуда?

– Догадался, когда твой отец послал меня на хер. Я сказал ему о нас еще дома, он воспринял не без недовольства, но спокойно. А когда я попытался было к тебе пройти, его как подменили. Орал, что если я еще раз покажусь рядом с тобой, он инициирует проверки, насколько мои отношения с ученицами соответствуют норме. Так я понял, что появились новые… м-м-м… аспекты.

– Я с ним поговорю, – качаю я головой.

– Оставь. Мы ведь не ноунеймы, у нас есть юристы, и мы готовы ко всем обвинениям.

– Что мне делать, Саш? – спрашиваю я.

Снова жду инструкции. Не могу ничего решать сама, за меня всю жизнь это делали. И когда наступает время проявлять самостоятельность, меня словно окатывает холодным ужасом. Я цепенею и мечтаю, чтобы проблема рассосалась как-нибудь сама.

Но сейчас все иначе. Сейчас проблема действительно может рассосаться сама – достаточно вернуться в палату, выпить на ночь снотворное, а утром получить новую порцию таблеток. Только почему-то страшно.

– Расскажи мне, что ты хочешь делать.

– И ты послушаешь? Ты, привыкший отдавать приказы? Тренер фигуристок, которые должны понимать с полуслова и не спорить?

– Ты же больше не моя ученица. По крайней мере…

– Не подающая надежды.

– Ну почему же. Кое-какие надежды ты подаешь.

– И какие же? – Я чуть улыбаюсь.

– Я надеюсь, ты расскажешь мне все. Чего боишься, чего хочешь и что планируешь делать.

– Папа сказал сделать аборт и ложиться на операцию.

– Папа прав.

Я ежусь и отворачиваюсь, хотя какая разница, если я все равно его не вижу?

– Насть, еще будут дети. Тебе всего двадцать, подлечишься пару лет, и сразу заделаем нового.

– Это же не посылку с Алиэкспресса заказать!

– Донорская роговица, знаешь ли, тоже не в «Пятерочке» продается.

– Да ты-то откуда знаешь, ты там ни разу не был.

– Как будто ты была.

Мы невесело смеемся и надолго умолкаем. Погружаясь в мысли, я инстинктивно продолжаю трогать живот, будто проверяя, не увеличился ли он за пару часов беспокойного сна. Какой срок, интересно? Вряд ли больше двух месяцев.

– Я боюсь остаться одна, – наконец говорю я. – Операция может не помочь. Когда я ослепла, то решила, что у меня не будет того, что есть у других. Кому нужна слепая жена? То есть… наверное, кому-то нужна, с таким-то наследством, но вряд ли это был бы полноценный брак. Я хотела влюбляться, ходить на свидания, заниматься сексом, мечтать о свадьбе и так далее. Потом появился Никита, и я уцепилась за его внимание. Потом ты. Я не хочу очнуться в палате, поняв, что ребенка нет, тебя нет, а вокруг все еще темнота.

– И почему же это меня нет?

Я пожимаю плечами.

– А ты можешь поклясться, что будешь?

– Пожалуй.

– Не надо. Мы не знаем, что будет дальше.

– Насть…

– Саша! – Я каким-то образом безошибочно нахожу его руку и сжимаю. – Никто не может сказать, будет ли у меня шанс рядом с тобой. Страсть проходит. Все проходит, единственное чувство, которое тлеет вечно, – то, которое оборвала смерть. Я знаю, я вижу папу, я – ходячее напоминание о том, как умерла мама. Ты можешь уйти, влюбиться в другую, тебя может сбить автобус, в конце концов!

– А ты у нас бессмертная, да? И автобусами непуганая?

– Я знаю, как все меняется в одночасье. Когда ты довольная жизнью, успешная, счастливая, а потом раз – одна сделанная глупость – и вот ты в палате, едва живая. Я боюсь повторить свои же ошибки еще раз.

– Ты долго ждала операции. Ты мечтала, что вернешься к обычной жизни. Разве справедливо отбирать мечту, потому что я не умею предохраняться?

– Я не знаю, о чем мечтаю. О счастье, наверное. Только не уверена, что испытаю его, посмотрев в небо. Не знаю, что делать.

– Насть…

Он садится рядом, я чувствую тепло и тянусь к нему, к знакомому запаху, к рукам, обнимающим за плечи. Одновременно и грустно, и спокойно оттого, что Крестовский приехал, прорвался как-то в сад и теперь меня обнимает.

– Операция поможет. Ты сможешь видеть. И мы с тобой уедем смотреть на небо, на море, на что захочешь, хоть на лысые задницы линяющих павлинов. Покажу тебе их в Праге. Очень похожи на костюмы некоторых фигуристок: яркая аляпистая юбка, а как наклонится – лысая жопа с желтой сеткой не в цвет. И где-нибудь на море заделаем ребенка. Два раза. Или три. Или… так, сколько у меня осталось дней отпуска… по-моему, четырнадцать. Четырнадцать умножить на три получится… нет, я такие большие цифры не знаю, я же спортсмен. В общем, сколько хочешь детей, столько и будет.

– Ты же знаешь, что вероятность осложнений после аборта тоже есть?

– Есть. Как и вероятность осложнений после операции. Как и вероятность, что операция не поможет. Как и вероятность осложнений при беременности. Как и вероятность, что сейчас нас с тобой убьет гигантским метеоритом. Видишь? Я выучил слово «вероятность», я у тебя умненький.

– У меня. – Я стараюсь скрыть набежавшие слезы.

Хотя за очками их все равно не видно, но по тому, как я прижимаюсь щекой к его плечу, можно все понять.

– Нам надо решить, какая вероятность нас пугает больше. Если хочешь честности, то я скажу, что ты уже лишилась зрения по моей вине однажды. Мне не хочется, чтобы это произошло второй раз. Но…

– Но?

Он тяжело вздыхает.

– Но я тебя люблю. И мне нравится мысль о тебе и ребенке, хотя, признаться честно, семейная жизнь меня слегка пугает. Но, пожалуй, я готов к детям и тебе. К твоему отцу не очень готов… у нас, знаешь ли, принято встречать гостей столом и подарками, а не ударом в морду, но как-нибудь приспособлюсь… шлем куплю.

Я замираю, шокированная услышанным, и на несколько мгновений мне кажется, что вот-вот я проснусь. Очнусь у себя в комнате или в больнице, пойму, что это был странный сон и Александр Крестовский – все еще недоступная мечта, безответная любовь и кошмар наяву. Что не было объятий на скамейке в больничном саду и не было «я тебя люблю», что мне привиделись и роман, и ребенок, и свечи с книжными ароматами. Как страшный сон окажутся позади шоу и Никита.

Справиться с эмоциями не удается. Прерывистый всхлип – и следом за ним в легких будто кончается воздух. Я пытаюсь снова задышать, но на несколько секунд чувствую, словно куда-то уплываю. Действие это лекарств или возвращается токсикоз, я не знаю. А может, годы безответной выматывающей влюбленности навалились разом.

– Тихо… тихо, Настя. Дыши.

В его голосе и беспокойство, и улыбка, он прижимает меня к себе, перебирая волосы, и я готова отключиться прямо здесь, но в то же время хочу, чтобы прикосновение длилось вечность.

Люблю… я столько раз слышала его голос, повторяющий это во сне и фантазиях, что сейчас тоже боюсь проснуться.

– Я хочу, чтобы ты видела. И еще хочу, чтобы была счастливой и здоровой.

– Я привыкла к слепоте. Живу с ней так давно, что почти привыкла.

– Нет, Настюш, ты не привыкла. Я же вижу, как ты просыпаешься. И видел твой разговор со Светой.

– Со Светой?

Я напрягаюсь, воспоминания о встрече с ней в коридоре перед выходом больно отзываются обидой и стыдом за собственную беспомощность.

– Я выпер ее с волчьим билетом. Будет осваивать профессию кассира.

– Выгнал?

– Да. Никто не имеет права себя так вести на моем катке, с моей ученицей и по отношению к моей девушке. Она ведь не первый раз тебя задевает, так?

Я пожимаю плечами. Мне немного жалко Свету, и эта сентиментальность удивляет. А вот кого не жалко, так это Никиту, но о нем я не спрашиваю. Не хочу знать, одна мысль о том, что случилось бы, не будь у меня такого токсикоза, приводит в ужас.

– Нельзя решать за другого, что ему делать с телом и ребенком.

– Безусловно. Я не дам никому решать за тебя. Даже твоему отцу.

– Вам же не нужны скандалы.

– Все равно они начались. Одним больше, одним меньше. Никто не сможет заставить тебя делать что-то, чего ты не хочешь. Мы можем перевести тебя в другое место или наложить судебный запрет. Это ведь не Африка, в Европе можно и в глаз получить за принуждение к чему-либо.

Я отчаянно мотаю головой. Война отца с любимым, в которой каждая сторона привлекает закон и юристов, станет моим ночным кошмаром наяву.

– Все будет хорошо. Что бы ты ни решила, все будет хорошо. Я действительно не знаю, что с нами будет дальше. Но смотри, я не знал, что будет, когда зависал в казино и у автоматов. Не знал, что будет, когда тусил где-то в Сибири в армии. Понятия не имел, кем стану, подрабатывая у брата в клубе. И не знал, что получится из вас с Гавриловой, когда брал тренировать. И даже когда вез тебя к себе, поймав у запретной кафешки, понятия не имел, к чему все приведет. Но смотри, все не так уж и плохо, верно? Я проиграл кучу папочкиных денег и чуть не угробил жену брата, но зато у меня есть каток и ты. Поэтому, что бы ты ни выбрала, что-то хорошее все равно останется.

Никогда еще я не чувствовала себя такой беспомощной. Как будто на плечи разом взвалили огромный груз. Все время берегли, водили под ручку, рассказывали, что и в каком порядке нужно сделать, а теперь раз – и барахтайся, Настя, принимай решения, которые определят твою жизнь на долгие годы.

Или навсегда. Второго шанса на донора может и не быть.

Мама сказала, что у меня красивые глаза. Тогда я подумала, что это знак и скоро я буду видеть. А если нет? Если не знак, а напоминание? Я стала причиной ее смерти, а теперь мне надо стать причиной смерти еще и ребенка… это что, высшая справедливость?!

Наконец я медленно произношу, крепко-крепко сжимая руку Сашки, потому что без него просто не смогу дышать:

– Я не справлюсь с ребенком. Не смогу за ним ухаживать. Могу ему навредить. Возможно, никогда его не увижу. У него будет слепая мать, которая не может вывести его на прогулку, надеть ботиночки или померить температуру, если он заболеет. В конце концов, я никогда не заработаю нам на жизнь, я ничего не умею, кроме как кататься… хотя ты видел на шоу, как я катаюсь. И дать ему я ничего не сумею. Я сделаю аборт, Саш. Если вы с папой оба скажете, что так лучше, я сделаю, потому что я – тот случай, когда другие имеют право решать за кого-то. Если ребенок родится, мы оба навечно станем чьей-то обузой.

Глава 18

Алекс

В жизни Настасьи, пожалуй, много несправедливости, но главная в том, что ей приходится думать, как бы доставить всем наименьшее количество неудобств. Хотя сложно представить, какие неудобства она может создать человеку с деньгами. Лишний охранник в штате? Курсы по реабилитации? Машина? Оплата тренера, аудиокниг, спецпрограмм и техники? Для уровня Никольского это копейки.

Но Настя не понимает, в ее мире она – обуза, виновная в смерти матери.

– Ты едва сидишь, – говорю я. – Надо поспать. Я сейчас отвезу тебя в палату.

– Нет, – хныкает она, – хочу еще посидеть.

Боится, что я уйду, или просто не хочет оставаться одна.

– Надо поспать. Идем, я сам тебя уложу. Не бойся, пока ты не поспишь, никто не даст тебе никаких лекарств, а утром дождись меня. Сейчас напишем записку для врача, что ты еще не приняла решение и никакие лекарства принимать не станешь. А завтра утром я приду, позовем твоего отца и все решим. Хорошо?

– Хорошо.

Она чуть успокаивается, но все же не дает посадить себя в кресло, и мы медленно бредем к стеклянным дверям, ведущим внутрь больницы. Медсестра возле палаты помогает Насте лечь, а я сажусь в глубокое кресло возле ее койки и быстро пишу записку на английском, русском и немецком.

– Саш…

– Да, малыш?

– А опиши мне палату.

– Ну… – Такие ее просьбы всегда вводят в ступор, хотя сейчас я намного лучше описываю окружающий мир, чем делал это в самом начале. – Она светлая, с большим окном, выходящим на улицу. Койка вся такая суперсовременная, пульт есть… наверное, можно запустить тебя катапультой.

Настя хихикает, запускает пятерню в волосы, и я совершенно не к месту чувствую нарастающее желание. Я ее даже не поцеловал толком, если не считать попытки успокоить. Сказал, что люблю, но это «люблю» потерялось за мучительным выбором.

– Напротив постели телевизор. На тумбочке стоит бутылка с водой, а еще букет цветов.

– О… я не знала. От кого?

Его, похоже, принесли недавно, потому что на вазе еще блестят капельки воды. Из охапки красивых розово-белых бутонов торчит кремовая карточка. Я достаю ее, а прочитав, чувствую, как внутри все выжигает волной дикой ярости. Если бы Калугин сейчас оказался возле меня, я бы его убил голыми руками.

«Я одновременно и рад, и огорчен, что ты выжила. Надеюсь, у нас еще будет второй шанс».

– Саш? От кого?

– От Аньки, – с трудом говорю я.

– Передай ей спасибо.

– Конечно. Правда, букет стоит убрать, здесь какие-то приборы, если смахнешь рукой, что-нибудь закоротит. Я отнесу его в прихожку палаты, ладно? Там есть небольшой стеллаж.

– Да, конечно.

Когда я возвращаюсь, отдав цветы вместе с запиской охраннику, Настя почти спит. Красивые глазки закрываются, но она усердно борется с собой, чтобы не отключиться. Кончиками пальцев я провожу по ее щеке, рисую овал лица, касаюсь мягких губ.

– Мое. Все мое.

– Зачем оно тебе?

– Разберусь. А ты спи.

– Хорошо. Во сколько ты завтра придешь?

– Рано. Ты еще будешь спать.

– Саш… а скажи еще раз.

– Я тебя люблю. Пока что, к сожалению, только платонически, но когда тебя вы-ы-ыпишут…

Она сонно хихикает в подушку, а потом, как маленький щенок, с головой кутается в одеяло и сворачивается клубочком. Только русая макушка торчит наружу да нога забавно свисает с высокой койки.

Я бы мог сидеть возле нее всю ночь, я и хочу сидеть возле нее всю ночь, но должен поговорить с охраной. И еще кое с кем.

Никольский-старший ждет в холле клиники. Он сидит перед стаканом с кофе и задумчиво смотрит куда-то поверх голов администраторов и снующих туда-сюда медсестер. Он очень органично вписывается в интерьер зарубежной клиники, а вот я – не совсем.

– Поставьте дополнительную охрану у палаты и не пропускайте к ней почту, – говорю я, усаживаясь напротив. – Калугин прислал ей цветы. Пока его не нашли, даже тараканов в ее палату нельзя пускать.

Никольский кивает, а я осматриваюсь в поисках автомата с кофе.

– Все, что хотели, услышали? Девчонка боится остаться одна, но еще больше боится остаться с ребенком на улице.

– Слышал, – вздыхает мужчина. – Откуда в ней это? Я ей хоть раз сказал, что брошу ее с пенсией по инвалидности?!

– Не психуйте, – советую я. – Что делать будем?

– Откуда я знаю, Крестовский? Ты же сам сказал – я не знаю собственную дочь. Я слышал разговор, я в этом убедился. Я понятия не имею, что лучше для нее, но, черт, ей нужно зрение! Она молодая девка, родит еще двадцать раз, хоть каждый раз от нового хахаля, а операция будет здесь и сейчас!

– Я понимаю. Но вы ее слышали. Она считает, что виновата в смерти матери. Сделаем операцию. Будет считать, что вдобавок ко всему виновата в смерти ребенка. И что лучше? Здоровая психологически, но слепая Настя с ребенком или Настя в депрессии без ребенка, но со зрением?

– Депрессию можно вылечить.

– Да. Возможно. Только сильно вы ее вылечили, что она так и не поняла, что ее любят? Помогли ваши психологи и психиатры?

– Молчал бы уж, – беззлобно бросает Никольский, – у самого ученицы сбегают от безответной любви и на машинах столбы собирают.

– Я об этом и говорю. Мы тут оба не святые, поэтому надо думать, от чего будет меньше последствий.

– А то я по твоим глазам не вижу, чего ты там надумал. Черт, и угораздило тебя подойти к моей дочери!

Он в сердцах бросает стаканчик в урну, и оттуда летят кофейные брызги. Возмущенный взгляд медсестры остужает Никольского-старшего. А я больше не намерен участвовать в съемках сериала. Ни за что на свете я не расскажу Насте, что ее отец слушал часть нашего разговора, хоть это и был единственный способ заставить его поверить и успокоиться насчет нас.

– Я не хочу, чтобы она всю жизнь думала, что по ее вине умерли сначала мать, а потом и ребенок. И не хочу, чтобы эта мысль ее заживо сожрала. И точно так же, как и вы, я хочу, чтобы она видела, смогла кататься и смотрела, что подписывает в загсе на регистрации. Поэтому завтра утром ваша задача – убедить Настасью в том, что какое бы решение она ни приняла, мы ее не бросим. Ни с ребенком на улице без помощи, ни без ребенка со зрением. И не дай бог вам привить ей чувство вины, если она откажется от операции.

– Ты мне угрожать решил? – опасно щурится Никольский. – А не стремно?

Я закатываю глаза.

– Что ж, хоть кому-то за вашу дочь «не стремно» вступаться. Давайте уже ко мне в компанию. Все, Борис Васильевич, я пошел искать гаденыша и засовывать ему в задницу букет. Завтра в восемь. И подумайте о том, что Настя все же не виновата в смерти вашей жены и неплохо бы ей об этом сказать.

Когда я поднимаюсь, на лице Никольского крайне задумчивое выражение. О, для него непросто отказаться от привычки приказывать, командовать и впихивать свое благо в детей. Что бы Настя завтра ни решила, отношения между ней и отцом навсегда изменятся.

Выберет операцию – что бы я там ни говорил об убеждении, для Насти это окажется непростым решением. Миллионы женщин без вопросов делают аборты, спасают здоровье или жизнь, но между призрачным шансом на благополучие и страхом одиночества выбирает все же значительно меньшая часть.

Выберет ребенка – скорее всего, лишится шанса на пересадку и получит роговицу, только если кто-нибудь откажется от операции, да и то не со стопроцентной вероятностью. Я плохо знаю правила и законы в этом случае, но это та сфера, где деньгами можно подтереться.

На самом деле Насте нужно огромное чудо. Сказка, свалившаяся с неба. Только вот мы, похоже, не в сказке, и наша книга совсем без картинок.

Мне не хочется возвращаться в гостиницу. Там слишком нервно, слишком много звонков и вопросов, слишком много суеты. Наверняка принесли ужин, который добрая Анька заказала вместе с номером, но во рту привкус «таксебешного» кофе и странная опустошенность.

Я до сих пор не осознаю, что у меня может быть ребенок. И что я должен всеми правдами и неправдами убедить Настю от него отказаться. Ей нужны глаза, ей нужно видеть.

Наверное, насмотревшись на эту мелкотню, которая поначалу обожает тренера, я прихожу к мысли, что совсем не против завести одного такого. Отдать его в какой-нибудь спорт и, как обычный родитель, ходить на соревнования, игры или выступления. Я завидую братьям, люблю племянников, но всегда думал, что дети существуют для кого-то другого, не для меня. Мне хватало тех, которых я ращу на катке. Они меняются, из милых смешливых малышей превращаются во взрослых спортсменов. Вместо обожания в их глазах ожидание: тренер, поставь на пьедестал! Дай медаль! Хочу быть звездой!

Они вырастают и уходят, а некоторые остаются.

И только Настя вернулась.

Не знаю, что привлекло меня в ней, когда я увидел ее в холле «Элит». Просто беззащитная слепая девочка, с идеальной фигурой, роскошными волосами и легкой, будто извиняющейся, улыбкой на губах. Я рассмотрел влюбленную в меня девчонку, лишь когда она лишилась зрения и ураганом ворвалась в мою жизнь спустя четыре года.

Не хочу в гостиницу, поэтому иду к Насте. Охрана, к счастью, предупреждена и лишь проверяет документы перед тем, как впустить меня в палату. Настя спит, и я стараюсь ступать бесшумно, чтобы не разбудить ее и не испугать. Она уже вылезла из-под одеяла. Спит спокойно и крепко.

Я не имею права ошибиться. Это не те отношения, из которых можно выйти, сказав: «Прости, дорогая, но ты мне надоела». Либо раз и навсегда, либо уходить сейчас, потому что так хоть и будет мучительно больно, не обернется катастрофой для нее.

А ведь если уйду, она сделает аборт и вернет себе глаза.

Только нужны ли они девочке, которая влюбилась так сильно, что пронесла это чувство через спорт, травму, обиду, слепоту? На самом деле я боюсь, что не смогу любить так же сильно. Мне казалось, я вообще этого не умею, а сейчас думаю: а вдруг умею, но не так? Неправильно, не так, как нужно?

Уйти, наверное, слишком жестоко. И с куда большей вероятностью она не получит зрение, а навредит себе еще сильнее.

Мне хочется коснуться ее, запустить пальцы в мягкие волосы, послушать мерное дыхание, но тогда Настасья проснется, а она слишком устала, чтобы всю ночь развлекать меня разговорами. Поэтому я сажусь в кресло в палате и всего на секунду закрываю глаза.

Когда слышу чьи-то голоса, тут же вскакиваю и с удивлением обнаруживаю в палате два интересных элемента: Никольского-старшего и солнечный свет.

Настька слабо хихикает, услышав, как я вскочил.

– Проснулся.

– Я спал… вот черт…

Тру глаза руками и смотрюсь в зеркало: волосы растрепаны, рубашка помята. А еще затекла спина… тоже мне, спортсмен херов. Как я умудрился проспать всю ночь и не заметить?

– Ты как? – спрашиваю.

– Еще шатает. И очень сушит горло. Сегодня взяли анализы. Ты крепко спал.

В ее голосе какая-то удивительная забота, отчего в горле появляется комок. Я подхожу к постели, чтобы сесть рядом, и вдруг, прикоснувшись к Насте, понимаю, что она слишком горячая. Растерянно смотрю на Никольского-старшего, но он только пожимает плечами, явно понимая не больше моего.

– Я должна решить, да? – грустно спрашивает Настя. – Сейчас ведь, так? Иначе потом будет поздно.

Нахожу и сжимаю ее руку, неожиданно для себя понимая, что сердце бьется очень гулко и сильно. Поддавшись мимолетному порыву, склоняюсь к уху и тихо, чтобы не услышал ее отец, говорю:

– Насть… я тебя все равно никуда не пущу. Что бы ты ни решила. Ни слепую, ни зрячую, ни беременную. Поедем с тобой к морю. Если захочешь – увидишь его сама, а если вдруг не получится – я тебе расскажу. Перечитаю кучу книжек, научусь описаниям и расскажу обо всем, от пляжа до неба. Я тебе обещаю, хорошо? Честно, всю свою библиотеку вызубрю. Насть… обе книги, я клянусь!

Она смеется, прижимаясь ко мне лбом, и мелко дрожит. А ее отец ждет, и я даже не знаю, поговорили они или нет. Что он сказал ей и как надавил?

– Я все решила. Наверное, так будет лучше, потому что я должна думать не только о своих желаниях, и… не знаю. Я наделала столько ошибок, что хочется хотя бы раз сделать все правильно. Саш, я…

Ее обрывает врач, вдруг появляющийся в палате. Пусть будут прокляты эти идиотские стеклянные и совершенно бесшумные двери! Нельзя ли устраивать обход позже?!

– Простите, что прерываю, однако мне нужно осмотреть госпожу Никольскую. Пришли результаты анализов. Анастасия, вас ничего не беспокоит?

– У нее температура, – отвечаю я.

– Очень хочется пить, кажется, у меня заложило нос. Всю ночь дышала ртом, и теперь болит горло. А что с анализами?

– У нее скоро операция по трансплантации роговицы, – напрягшись, говорит Борис. – Что?

Пока Насте меряют температуру, слушают легкие и осматривают горло, я нервно хожу из угла в угол и даже радуюсь, что меня никто не видит.

– Извините, Анастасия, – врач печально качает головой, – я не могу вас выписать. Ни один врач не даст разрешения на аборт и трансплантацию в период острой инфекции. Вы больны. Я не слышу хрипов в легких, но вы должны остаться под наблюдением на случай, если понадобится серьезное лечение.

На секунду мир замирает, и Настя – вместе с ним. А потом она вздрагивает, пряча лицо в ладонях, и я прижимаю ее к себе, закутываю в одеяло, потому что озноб становится сильнее, и растерянно глажу по голове, не до конца понимая, что происходит.

А еще смотрю на Никольского-старшего и в этот момент окончательно уверяюсь в том, что дочь он все же любит: на его лице – застывшая маска из смеси шока, недоверия и обреченности.

– А ребенок? – наконец он справляется с голосом, хотя тот все равно звучит хрипло и тихо. – Ему это не повредит?

– Мы сделаем все, чтобы выздоровление наступило без последствий. Сейчас я сделаю назначение и приглашу медсестру, чтобы она сбила температуру. Пожалуйста, оставайтесь в палате, как можно больше пейте и отдыхайте. Я могу оформить круглосуточную сиделку, если будет нужно…

– Не надо, – говорю я. – Посижу сам.

Когда врач уходит, мы умолкаем. Настя затихает у меня в руках. Мысли до ужаса странные: можно ли принять душ в ее ванной и есть ли здесь доставка какой-нибудь чистой одежды? Не Никольского же, в самом деле, отправлять. Или оставить ее с медсестрой и сбегать в гостиницу… понять бы только, в каком она состоянии, но это получится много позже, когда эмоциональный взрыв утихнет и в голове прояснится.

Ее отец поднимается, тяжелой поступью направляясь к нам. Испещренная морщинами рука ложится дочери на голову, ласково поглаживая. Он наклоняется к уже в голос воющей Настасье. Я отдал бы все, чтобы не слышать его слов, они слишком личные, слишком семейные. Но это теперь, наверное, и моя семья тоже.

– Я каждый день, – говорит он, – ни разу не забыв, благодарю Бога, что у меня есть ты. Если бы тогда из больницы не вышли ни мама, ни ты, меня бы не существовало.

Настя прерывисто всхлипывает, сжимая мою руку крепче. Какая же она горячая.

– Ну вот, девочка моя. Значит, снова буду дедушкой. Мама бы тобой очень гордилась.

* * *

– Ну что, два дебила – это сила? Нет мозгов, зато красиво? – ржет Серега через окно.

Я молча показываю ему средний палец.

– Что он там делает? – спрашивает Настя.

– Стоит и лыбится как дебил.

– А почему не зайдет?

– Заразиться боится. Это ж весь клуб поляжет, мамашки спасибо не скажут. А они, знаешь ли, одинаковые что в спортивной школе «Огонек», что в элитной кузнице чемпионов.

Настя хмурится, пытаясь одновременно следить за мыслью диктора в наушниках и слушать меня. Я украдкой тянусь к каплям для носа, но у этой девчонки феноменальный слух.

– Саша! Куда?! Нельзя!

– Настька, ну дышать хочу, я в последний раз болел лет пять назад. Дай носу свободы!

– Нельзя, а то станешь наркоманом.

Серега за стеклом прекращает придуриваться и активно делает мне какие-то знаки, корча при этом жуткие рожи. Приходится отложить ноут и подняться.

– Малыш, я схожу за кофейком и заодно напинаю Сереге. Купить тебе что-нибудь?

– Возьми плюшку с манго, – рассеянно говорит она.

– А не стошнит?

– Тебе жалко, чтобы меня стошнило булочкой с манго?

– Мне просто жалко. Тебя.

– Тогда зачем спрашиваешь, что купить?!

– Ладно-ладно, – фыркаю и целую Настасью в макушку, – не злись. Куплю.

Наверное, это было ожидаемо: если сидеть и спать рядом с болеющей ангиной девицей, то можно заразиться, но мне сначала было плевать, а потом – весело. Оплата больничного счета – и мы переезжаем в двухместную палату, где и кукуем до выписки еще как минимум неделю. Неделю, потому что у меня-то легкий насморк, а вот Настасью лечат и обследуют основательно и осторожно.

– Зырь, чего есть, – сую Сереге в руки снимок УЗИ. – Это Андрюха.

– Врач?

– Чего?

Мы непонимающе друг на друга смотрим.

– Узист Андрюха? Русский, что ли?

– Дурак ты, Серый. На фотке – Андрюха. Твой племянник.

– Хм… а если это племянница?

– Ну… тогда не Андрюха.

– Вот сразу видно, что ты спортсмен. Не жалеешь, что тратишь отпуск на больничку?

– Не-а. Жрешь, спишь, смотришь сериальчики, занимаешься сексом – чем не санаторий?

– О господи, как тебя еще не выгнали…

– Да ладно, мы осторожненько и под одеялом.

– Жрете?

– Иногда и жрем.

– Я рад, что у вас все нормально. Но вообще я по делу.

Он умолкает, когда мы подходим к кафетерию, и терпеливо ждет, пока я расплачусь за кофе и ароматную сдобную булочку со сладким манговым пюре внутри. Судя по напряженному молчанию, повод серьезный, раз Серега даже хочет поговорить вдали от посторонних ушей, которые с высокой долей вероятности ничего не понимают порусски.

Поэтому мы отходим как можно дальше, и я готовлюсь слушать.

– Игорь звонил, они нашли Калугина.

– Та-а-ак. Интересно. Он еще живой?

– Об этом я и хотел поговорить. Игорехе сейчас пипец как не нужны лишние следы на репутации. Никольский готов разобраться с Калугиным сам, но ты же понимаешь, он вроде как тебе мстит. Игореха, конечно, оставил тебе на откуп и не станет ставить палки в колеса, но сам понимаешь…

– Плевать, – отмахиваюсь я, и у Сереги самым натуральным образом отваливается челюсть.

– Чего? Да я думал, ты ему шею свернешь!

– Я хотел. И хочу. Но Настя просила не плодить ненависть и криминал. И меня, и Никольского, и даже брату позвонила со строгим напутствием. Ходила два дня, канючила. Поэтому скажи Игорехе, что меня устроит, если Калугин просто сядет. И при этом нужные люди проследят, чтобы он там не как барин сидел, а по-нормальному, от души. Если мы предъявим Настьке, что Калугин ответил по закону, она успокоится, перестанет выносить всем мозг и тихо-мирно родит.

– Она волнуется за вас. У нее никого больше нет.

Да что ж мне все уже неделю рассказывают сказки в стиле: «Ну, ты, конечно, тот еще дятел, но девушка тебе досталась приличная, не тупи, чувак, не беси мать своего ребенка!»

– Я понимаю. И поэтому даю карт-бланш на любой план по устранению Калугина, какой только устроит главу клана. Главное, чтобы этот недоделанный мститель больше не приближался к моей семье, потому что тогда я его коньком на ленточки порежу.

– Доходчиво, – хмыкает Серега. – Тогда я поехал, Крис ждет. Когда вы домой?

– Через неделю, если все будет нормально. Пару деньков погуляем и посмотрим город.

Черт, как странно использовать в отношении Настасьи слово «посмотрим», но при этом жутко интересно знакомить ее с миром, который она еще не видела. В свое время мы помотались по миру и сборам, но редко видели что-то, кроме катка. Огромной удачей считалось выбраться хотя бы один-два раза за двухнедельный интенсив.

А теперь все иначе. Можно часами бродить по улицам, есть всякую гадость, пить вино в номере, трахаться в ванной, просыпаться после обеда. И знать, что скоро на работу, скоро сезон. Дети там программы ставят и отчитываются мне по видеосвязи, а Азарова старательно тренирует триксель: Настька пообещала, что если Лена исполнит его в первой половине сезона, то будет крестной ребенка. Я, если честно, против назначения крестных и мечтаний о светлом будущем до получения результатов всех скринингов, но, в конце концов, будут проблемы – станем их решать. Если ей так хочется дружить с Леной, хоть это и не очень хорошая идея, пускай.

Когда я возвращаюсь, Настасья уже закончила с книгой и слушает музыку, притоптывая ножкой, кокетливо высунутой из-под одеяла. Я чувствую громадное облегчение оттого, что Калугин больше ей не угрожает. И остается решить только насущные проблемы.

Где нам жить.

К какой клинике прикрепить ее для ведения беременности, ибо я хочу быть уверенным на миллион процентов, что ребенку ничто не повредило.

Чем ее занять, чтобы не случилось депрессии.

– Настька, замуж пойдешь? – спрашиваю я неожиданно даже для самого себя.

– Пойду. Но после родов. Не хочу блевать на собственной свадьбе или выходить замуж толстой.

– Как у тебя все сложно. Только ребенка запишем как Крестовского Андрея Александровича.

– Или Елену.

– Ты уверена, что стоит так приближать Азарову? Я против дружбы с ученицами.

– А против свадьбы с ученицей ничего не имеешь.

– Только с одной конкретной.

Она счастливо улыбается, забавно потягиваясь. Приподнявшаяся рубашка обнажает пока еще плоский живот, и мне очень хочется к нему прикоснуться. И я не отказываю себе в удовольствии, подтягивая теперь уже невесту к себе и покрывая поцелуями тонкую чувствительную кожу.

– У тебя же насморк!

– А я ширнулся ксилометазолинчиком. Тайком.

– И этот человек воспитывает детей!

– Я их не воспитываю, я их тренирую. А когда родится воспитуемый, я уже вылечу этот долбаный насморк, чтоб его через апчхи!

Она что-то там пытается ворчать, но вскоре затихает, когда я стаскиваю с нее пижамные шорты и губами прохожусь по внутренней стороне бедра. Мне не хочется тратить время на прелюдии, в любой момент может заявиться медсестра, чтобы принести лекарства или измерить температуру. Правда, она обычно тактично стучит, прежде чем вломиться, но некоторая незащищенность добавляет остроты.

А еще этой самой остроты добавляет то, что Настасья старается вести себя тихо. И это становится нашей игрой: я делаю все, чтобы вырвать у нее хотя бы стон, а она выгибается от дразнящих движений моего языка. Я неторопливо ласкаю клитор, проникаю внутрь ее, пробуя на вкус, подчиняя себе остатки воли.

Ее очень легко завести: отсутствие зрения обостряет остальные органы чувств. Из наушников, которые все еще на ней, играет музыка, и я стараюсь подстроиться под ее ритм, удовлетворенно ловя дрожь тела Никольской.

Если кто-нибудь спросит, как убить скуку, будучи запертым с любимой девушкой в замкнутом пространстве, то вот мой ответ: доводить ее до оргазма раз за разом, пока не останется сил, пока с искусанных губ не сорвется стон. Оторваться от набухших влажных складок, подняться выше, обвести языком затвердевший сосок, чуть прикусить и подуть, мучая контрастом горячего поцелуя и холодного воздуха.

Целоваться, пока не закончится дыхание, и забить на все, что может помешать. Войти в нее одним движением, не дав привыкнуть, и увеличить громкость в наушниках. Чтобы в ее мире не осталось ничего, кроме музыки в голове и меня внутри. С каждым толчком подводя к новому всплеску наслаждения.

Ну и какой дурак откажется от такого отпуска?

А от перспективы провести так всю оставшуюся жизнь?

Глава 19

3 года спустя

Настасья

– Ну что, Анастасия Борисовна, – врач заходит в смотровую, где от моих нервов уже остались жалкие клочки, – готовы?

– Нет, – честно признаюсь я.

– Это плохо. Придется вас помучить, вы у меня не одна.

– Может, меня связать?

– Да бросьте, Настенька, давайте не будем впадать в крайности.

– А если не сработает, швы снимут сразу?

– О том, что сработало, а что не сработало, можно будет говорить через год. Зависит от ваших ожиданий. Я не обещал, что вы сегодня же сможете заняться стрельбой или рисованием. Через год, вероятно, можно будет чуть поднять остроту зрения коррекцией, но, полагаю, вы с очками теперь лучшие друзья. У вас есть водитель, Настенька?

Врач как может меня отвлекает, но это все пустые усилия. От страха дрожат руки, ноги, к горлу подкатывает тошнота, а единственная причина, по которой я еще не отключилась, – сила воли, оставшаяся от фигурного прошлого.

– Да, есть.

– Поразительно! А я вот езжу на работу на метро. Вы бывали в метро?

– Да. Иногда… давно.

Он весело смеется. Надо мной вообще здесь подшучивают: дочка олигарха легла в государственную клинику, на общих основаниях. В платную палату, правда, но все же это совсем не Швейцария и не Штаты. Но это единственный шанс на повторную операцию. И единственный врач, который за меня взялся и… не взял ни копейки денег.

Мне очень стыдно, правда. За то, что игнорировала российских врачей, за то, что испугалась, когда предложили оперироваться у Герасимова, за то, что в коридоре у моей палаты постоянно дежурит охрана, пугая медсестер и санитарок. Саша ржет над тем, как я ем манную кашу на завтрак, предлагает выкладывать в блог «борщ простых смертных» и возит тонны всяких вкусностей в количестве, которого бы хватило на десять Насть: он знает, что я подкармливаю медсестер и соседок по отделению.

Я слышу, как доктор подходит, и вцепляюсь в кушетку с такой силой, что кажется, будто холодная сталь сейчас погнется.

– Настя, Настя… успокойтесь, иначе мне придется поставить вам укол. Вам нельзя напрягаться в ближайший год, нужно, чтобы роговица прижилась и не возникло никаких осложнений. Думайте о чем-нибудь хорошем. Что вы сделаете, когда снимут швы?

– Выйду замуж, – признаюсь я.

– О, как здорово! А кандидат для замужества уже имеется?

– Да.

– Настенька, а могу я задать вам личный вопрос?

Забалтывая меня, врач аккуратно отклеивает повязки.

– Задавайте.

– К вам тут мальчик приходил маленький, это кто?

– Это сын. Андрей.

– Вот как, какой симпатичный! На вас совсем не похож.

Я улыбаюсь, вспоминая первую встречу с ребенком.

– На кого он похож, Саш? Как он выглядит?

Крестовский долго молчит, явно рассматривая крошечный кулек, выданный врачом.

– На гремлина он похож. Маленький, сморщенный какой-то. Но ржачный. Сопит, зевает, так и хочется, как коту, палец засунуть.

– Это же ребенок! Нельзя мешать зевать ребенку!

– Не будь занудой. Он прикольный.

– Прикольный! Это твой сын!

– Слышишь, Андрюха? Тебе невероятно повезло. У тебя будет офигенное наследство.

– Он весь в отца. Как внешне, так и по характеру.

Неожиданная легкость на глазах обескураживает. За сутки я так привыкла к повязке, что невольно вздрагиваю и замираю. Врач тоже отходит на шаг и задумчиво на меня смотрит.

– Настя? Вы в порядке? У вас лицо такое…

– Я… я просто не привыкла. Извините.

– Вы что-нибудь видите?

Кушетка побеждает: в очередной раз впиваясь в нее ногтями, я их ломаю. Боль немного отрезвляет, хотя, чтобы прийти в себя, мне понадобятся годы.

– Силуэты. Свет. Очень расплывчато…

– Это замечательно. Просто замечательно! Давайте-ка вас осмотрим и все проверим. Так… водички дать?

– Давайте, – хрипло говорю я.

Жадно смотрю, как белая фигура сначала удаляется, потом возвращается, протягивая стакан. Я не могу рассмотреть черты лица, но вижу, что доктору за пятьдесят, его волосы полностью седые, а на лице – очки. Хирург-офтальмолог в очках… забавно.

Глаза ужасно слезятся и болят от света, но это такие мелочи по сравнению с тем, что я вижу. Белые стены, кушетку, очертания каких-то приборов. В ближайшие полчаса меня будут осматривать, опрашивать и писать рекомендации, а завтра утром обещали отпустить домой.

– Только, Настя, постарайтесь не нагружать глаза. Не плакать, не пытаться смотреть телевизор, а лучше потерпите еще немного и поносите свои очки. Можете смотреть на природу, например, это очень успокаивает. А во всякие гаджеты пока не нужно. Очень важно беречь глазки от инфекций… поэтому ни в коем случае нельзя рыдать, чтобы не было соблазна залезть грязными руками, а еще…

Я снова надеваю очки, только теперь мне приходится закрывать глаза, потому что смотреть в сплошную черную стену некомфортно. Оказывается, между темнотой слепоты и темнотой закрытых глаз огромная разница.

К счастью, доктор все говорит и говорит, ни о чем не спрашивая меня. Я все равно не смогла бы ответить, потому что в горле стоит болезненный ком. Получив на руки кучу бумажек, инструкций и рецептов вместе с обещанием зайти во время обхода завтра, наконец я свободна.

– Сейчас позову медсестру, чтобы проводила вас до палаты.

Я не могу удержаться и рассматриваю Олю – медсестру с приятным мелодичным голосом. У нее, оказывается, шикарная толстая коса почти до пояса. Она улыбается моему восторгу, но заставляет надеть очки и привычно берет под руку. Я сжимаю трость, чтобы занять руки, от нервов все еще трясущиеся.

Неспешно мы бредем в палату. Я думала, что если вдруг все получится, то сразу же выскочу из больницы на территорию, чтобы посмотреть на небо, деревья, проезжающие машины. Но на самом деле знаю, что сейчас окажусь в палате и отключусь, потому что последние несколько дней забрали все силы.

– Ну? – слышу родной голос и будто налетаю на невидимую стену. – Настя?

Сашка все же отпросился с работы… оставил детей на Марину и приехал! Господи, мое сердце бьется так, словно сейчас выскочит из груди. Я подхожу к нему почти вплотную, меня не устроит смутный призрачный силуэт. Хочу видеть его, хочу впервые увидеть сына… кажется, у меня сейчас переворачивается мир.

Снимаю очки, смаргивая слезы, неясно откуда взявшиеся.

И впервые за много лет встречаюсь взглядом с мужчиной, которого люблю больше всего на свете.

Алекс

Странно осознавать, что ей больше не нужно будет, чтобы я рассказывал, как выглядит мир вокруг. Что вот это – последние дни, когда Настасья еще нуждается в том, чтобы кто-то проводил ее до салона красоты или побыл вместе с ней на прогулке с сыном.

Я не могу сказать, что сожалею. Невозможно сожалеть, что к ней вернулось зрение, пусть и слабое, пусть требующее ношения толстенных очков или кучи коррекций. Просто теперь она нуждается во мне чуть меньше, и это невольно вызывает беспокойство.

– О чем ты думаешь? – спрашивает она.

Мы валяемся на кровати: за подгон в виде ананаса и коробки конфет медсестра разрешает мне пробыть в палате Настьки все время до конца посещений.

– О том, что больше не получится врать тебе, что я красивый.

Она хихикает. На глазах мягкая повязка для сна, и я думаю, что никогда не замечал, как тонкая резинка сексуально собирает и взъерошивает волосы. Жаль, что это не швейцарская клиника, где за закрытыми дверьми можно все. До сих пор нервно вспоминаю, как Настя ложилась на обследование и я точно так же пришел ее навестить. Мы целовались на постели в тот момент, когда санитарка с грохотом распахнула дверь и принялась усердно мыть полы, не обращая на нас ровным счетом никакого внимания.

– И ты вдруг увидишь, что этот придурок вполне ничего, и уйдешь к нему.

– Хватит называть Макса придурком.

– Он привык. И даже явно проникается ко мне определенной любовью.

– Так это мне надо переживать, что ты уйдешь к моему охраннику.

– Тебе нельзя переживать.

– Я так хочу на что-нибудь посмотреть, – вздыхает.

– Побереги глазки. Осталось всего ничего. Посмотришь, пощупаешь, поешь и понюхаешь. Я тебе новую свечку добыл.

– И чем она пахнет?

У нас дома целая коллекция свечей. Мятой и земляникой пахнет фигурное катание, яблоком и шалфеем – дом, орехом и костром – отпуск. Свой запах имеют все прослушанные книги, все места. Это своего рода памятный альбом, только для Настасьи, не способной видеть.

– Ничем не пахнет.

– Чего? – Она удивленно поднимает голову.

– Просто красивая свечка без запаха. Посмотришь, как она горит.

– А если бы операция не помогла? У тебя были запасной план и запасная свечка?

– Не-а. Не было. Я оптимист. Там, кстати, дома лежит куча подарков. Приедешь, посмотришь.

Господи, неужели больше не надо пытаться избегать в отношении ее слов «посмотри», «глянь», «увидишь». В это сложно поверить. А о том, что роговица не приживется или начнутся осложнения, думать не хочется.

– Кстати, тебе еще кое-что тут передали, но это сама услышишь. Я сейчас включу.

Достаю планшет и врубаю трансляцию с чемпионата. До выхода Лены еще двое, но лучше включить заранее.

– Произвольная! – Настя дергается, и мне приходится силой удержать ее и не пустить к экрану. – Саша! Я хочу посмотреть! Это всего три минутки…

– Еще будет миллион соревнований, которые ты посмотришь. И на Азарову надо смотреть вживую. Послушай в последний раз, сделай, как врач велел.

Она нехотя, но успокаивается, а я отстраненно смотрю, как катаются другие участницы. Сегодня последний день чемпионата России – разыгрываются путевки на главные старты. Если Ленка войдет в тройку, то поедет на Европу, а там и на мир. У нее неплохие шансы с трикселями, квадом и лутц-риттбергером в арсенале. При условии, что конкурентка не прыгнет четверной. Хотя даже со вторым или третьим местом Азарова едет, а там мы доделаем второй квад, и конкурентов не останется.

– Зря ты не стал ее выводить, – вздыхает Настя. – Мог бы приехать завтра.

– Я прислал ей эсэмэску, что мы вместе на нее смотрим. Если это не приведет Лену в боевое настроение, то ей нечего делать на Европе.

– Но ты же соврал. Я не смотрю.

– Я выгодно и незначительно исказил факты. Все, тихо.

«На лед приглашается Елена Азарова. Чемпионка мира среди юниоров, серебряный призер финала Гран-при, серебряная медалистка чемпионата страны. Спортивный клуб «Элит», – голос диктора проносится над трибунами.

Пока Лена раскатывается, комментатор рассказывает о ней. Настька у меня в руках затихает и слушает.

– После короткой программы Елена на данный момент лидирует. Все-таки тройной аксель дает неоспоримое преимущество перед соперницами. Но в произвольной будет сложно. Не самый простой контент у Елены, но мы помним, что на финале Гран-при она уже выкатывала его почти чисто, не считая одного степ-аута. Поэтому давайте будем болеть за нашу звездочку, это ее третий взрослый сезон, и пока что все идет очень неплохо. Программа Марины Карпатовой, под песню немецкой исполнительницы LaFee «Zusammen». Тренеры спортсменки Александр и Анастасия Крестовские.

– Чего?!

Настя все же высвобождается и стягивает повязку. Я тут же заставляю ее надеть очки и не пялиться в экран, но она все же успевает увидеть стартовую позу Лены и титры.

– Лежать! – рявкаю я и снова укладываю неугомонную девицу.

– Ты зачем это сделал? Зачем записал меня тренером?

– Затем, что Серега согласился взять тебя в клуб. Будешь помогать в меру сил, а через год сможешь реализовывать свою программу поддержки или чего там. А я – фантазии.

– Ой, как будто ты со своей Надей их не реализовывал.

– Хватит все время вспоминать Надю!

– А ты – Макса.

Мы синхронно затихаем во время первого Лениного прыжка. За годы совместной жизни Настя уже научилась определять успешность прыжка по звуку и аплодисментам. Ленка молодец, даже на крошечном экране планшета она как изящная статуэтка. Нам удалось превратить ее привычку к хаотичным махам руками и ногами в очень изящную и плавную хореографию.

– Что я буду там делать… я ничего не умею.

– Ты хорошо с ними разговариваешь. И тебе проще общаться по душам. Знаешь игру в хорошего и плохого полицейского? Вот я буду злобным суровым тренером, а ты – доброй и понимающей подружкой. Дабы никто не бегал вешаться после второго места и не вырывал друг другу хвосты в раздевалках.

– Серьезно?

– Серьезно.

– Я тебя люблю. И Серегу. И…

– И всех, я понял. Все, отпрыгала.

– Как?!

– Хорошо. Почти чисто, на кваде чуть пошатнулась, но выехала. Довольная рыдает и машет тебе.

– Значит, поедет?

– Подожди, оценки.

Самые мучительные минуты в жизни спортсменов и тренеров. Ты сидишь в кике, на тебя направлена камера, и нельзя ни выматериться, ни разрыдаться. Нужно махать зрителям, показывать сердечки и бурно публично радоваться прокату, даже если все три минуты жопой елозила по льду. В идеале, конечно. На практике: поведение спортсменов и тренеров в кике – самая лучшая сковородка для приготовления горячих новостей.

Мы вслушиваемся в голос, объявляющий оценки, и, когда комментатор их дублирует, я чувствую приятное удовлетворение, ради которого и работаю.

– Первая, – говорю Насте. – Все, едет на Европу, и если там не облажается, то и на мир.

– Я так за нее рада. Она молодец.

– И ты молодец. Ты в нее поверила. Пожалуй, учитывая, сколько принес тебе контракт с Азаровой, я буду прислушиваться в вопросах формирования семейного бюджета. Ты наконец пойдешь за меня замуж?

Настасья как-то подозрительно виновато вздыхает, и я сам стягиваю с нее повязку, чтобы посмотреть в прекрасные глазки, которые больше не застывают в одной точке, а жадно ловят мой взгляд.

– Что? Чего еще мы будем ждать? Сначала ждали родов. Потом было некогда. Потом ждали операции. Теперь что?

– Через год снимут швы и разрешат нагрузки. Я хочу красивую свадьбу… хочу танцевать и кататься. Давай подождем еще год? Пожа-а-алуйста! Саш… ну пожалуйста!

Она прекрасно умеет уговаривать: от коротких, но очень горячих поцелуев внутри стремительно загорается почти нестерпимое желание наплевать на правила больницы и отметить новый жизненный этап. Но ей вряд ли пойдут на пользу даже такие нагрузки, поэтому я заставляю себя отстраниться.

– Хорошо. Через год. Но если не выйдешь замуж через год, я обижусь. И дам интервью о домашней тирании.

– Тогда мой блог станет еще популярнее, – хихикает эта девица, а потом серьезно спрашивает: – Саш, а Андрюшка скоро приедет?

Радостный вопль «Ма-а-ама!» в коридоре куда лучше меня отвечает на этот вопрос.

Эпилог

– Ленка, давай быстрее! – Я переминаюсь с ноги на ногу. – Иначе мне кранты.

– Да ладно, подождет. Четыре года ждал, еще десять минут потерпит.

– Ты хоть представляешь, что такое отбиваться от жаждущего выпить Крестовского?

– Нет. Я Александра Олеговича в таком качестве не видела. Все, вроде держится.

– Вроде или держится?

– Да держится, держится! Ничего с тобой не случится…

Ну… как не случится. Меня совершенно точно убьют, потому что выходить на улицу в тонком термокостюме весьма опрометчиво. Но я мечтала об этом долгих восемь лет. Восемь лет от подслушанного случайно разговора до свадьбы мечты.

Авария.

Четыре года темноты.

Вернувшийся в мою жизнь, как ураган, Алекс.

Мучительный выбор между зрением и ребенком.

Три года почти абсолютного счастья и – глаза.

Год реабилитации, коррекция зрения, и вот сейчас я стою, обутая в коньки, готовлюсь выйти на лед и дрожу. Но пугают не зрители, пугает внутреннее ощущение того, что вот это действительно конец. Многолетняя история подошла к завершению, мне больше не с чем сражаться и не по чему тосковать.

У меня есть муж, сын, работа, я вижу звезды и небо, я могу часами жадно смотреть, как Андрюшка с отцом тренируются на катке перед домом, и жечь любимые свечи. Я знаю, что моя свеча пахнет клубникой и льдом, у меня их целый шкаф, и пока тлеет крошечный огонек в стеклянной банке – я знаю, что все будет хорошо.

Иногда в интервью меня спрашивают, чего стоило пережить эти семь лет и не сдаться, верить в то, что еще возможно посмотреть на мир своими глазами. И я вру что-то вроде: «Меня поддерживали близкие люди, мой любимый мужчина, моя семья и его семья, а также мои ученицы и сын, они все верили в успех и любили меня очень сильно».

Но правда в том, что я сдалась. В один момент поняла, что или смирюсь с темнотой по-настоящему, или потеряю то немалое, что умудрилась отвоевать у судьбы.

Я сдалась, а Крестовский – нет. Он вообще не привык тормозить, касается дело работы или семьи. Пер напролом и тащил за собой меня, и только благодаря ему я вижу.

А еще я никогда и никому не скажу, что выбрала, сидя на больничной койке. Эта тайна только моя.

На улице не так уж и холодно, но все же зима. Я прыгаю, чтобы согреться, перед выходом на каток. На мне шуба, но она не слишком-то спасает. А может, меня трясет от волнения?

– Кхм… уважаемые гости! – слышу Ленин звонкий голос. – Прежде чем мы перейдем к горячему, я прошу вас выйти на балкон. Мы с невестой приготовили для вас небольшой сюрприз! Это мой первый опыт хореографа, но я очень старалась и надеюсь, что тренеры поддержат меня в выборе будущей профессии.

– И возьмут к себе на оклад, – шутит кто-то, и народ взрывается смехом.

У нас не очень много гостей. Но все же большой балкон оказывается полон людей.

– Настька! – слышу я рык мужа. – Раздетая! На морозе!

Лена совсем не по-ученически шикает на него и пихает локтем под ребра. Локоть у нее острый, и Алекс морщится.

Я делаю небольшую раскатку, разогреваясь, прыгаю пару перекидных. Мышцы привычно напрягаются, а я ловлю нужный настрой. Люблю стартовать с приятным предвкушением и азартом.

Это не соревнования. Это всего лишь показательный номер… что-то типа замены первому танцу невесты и жениха, от которого мы отказались. Подарок, только в первую очередь не гостям, а мне. Я хочу вернуться на лед в последний раз не как тренер, хочу откатать программу, поставленную только для меня.

Идея совсем не новая, она уже давно и не раз использовалась, но мы позволили себе быть неоригинальными, зато честными. Мы часто говорим в интервью «рассказать историю на льду». Это своего рода признак таланта, влюбленности в дело: мы не катаемся, мы рассказываем. Нет, конечно, для фигуристки совсем не главное оценки и места, она не считает в уме отставание от соперниц, не высчитывает с космической скоростью потерянные после падения баллы. Она просто рассказывает на льду историю… такая роскошь недоступна тем, кто борется за медали.

А вот я расскажу.

Однажды старший брат привел маленькую девочку на каток. Она, спотыкаясь, падая и поскальзываясь, каталась от бортика к бортику, заливисто хохоча. Та девочка не боялась падать. Она обожала лед, хоть и едва держалась на тонких холодных лезвиях.

Потом девочка научилась скользить.

Потом – неуклюжая робкая ласточка, первый кривой циркуль.

Первый прыжок и тысячи падений. Обидных, опасных, нелепых.

Потом девочка влюбилась.

Я захожу на одинарный прыжок и чувствую, как нервозность окончательно уходит. Я владею своим телом от и до, я не зря тренировалась целый год, оставаясь на катке после всех занятий, скрадывая минуты у отдыха, семьи и работы.

Девочка влюбилась, и оказалось, что любовь – отличный допинг, покоряющий пьедесталы. Она мечтала, что выиграет все и ее тренер посмотрит с гордостью. Рассмотрит в ней девушку, о которой мечтал, увидит в ее историях на льду чувства – и сказка закончится словами «долго и счастливо».

Мы очень хорошо помним дорожку, которую я сейчас делаю. Из той программы, что я так и не показала на втором этапе Гран-при. Его отдали Свете. Ее это привело к чемпионату мира.

А девочку – к темноте. В один миг она потеряла все: фигурное катание, цель, любовь, душу, едва не саму жизнь. Ей больше нечего было делать на льду, с этого момента она могла летать только во сне.

В прыжке есть несколько секунд, когда кажется, что летишь. Когда взмываешь надо льдом и кружишься. Для зрителей все проходит быстро, а тебе бесконечно долгим кажется даже обычный двойной прыжок.

Мой выезд с двойного тулупа встречают аплодисментами.

Потом оказалось, что темнота не так уж и пугает. Гораздо сильнее страшит одиночество, от него хочется выть, свернувшись в клубок. Спрятаться от счастливого мира, который не можешь увидеть. От влюбленных и любимых, счастье которых никак не поймешь.

Я закручиваюсь во вращении, нарочно сбивая центровку. Со стороны смотрится, будто меня шатает – и это очень четкий образ того, как слепой ориентируется в своем жизненном пространстве. Как за час настроение проходит путь от беспричинной беспечной радости до глухой горькой тоски.

А потом девочка снова влюбилась. Случайно проснулись старые чувства и вдруг нашли ответ. Вокруг все еще царила темнота, но в ней вместо безысходного одиночества был целый мир. И любовь, и обиды, и сомнения, и ревность, и страх, и мучительный выбор между двумя кусочками души.

Надо льдом гремит очень старая, еще из моего детства, песня. Как-то давно папа взял меня с собой в командировку в Санкт-Петербург. Показать город, выгулять дочь на рождественских ярмарках. И на одной из них была карусель. Она казалась огромной! На тонких длинных цепочках забавные, обвешанные гирляндами креслица проносились над толпой, над палатками с угощениями и сувенирами. Мне было совсем не страшно, потому что папа неотрывно за мной наблюдал. Я болтала ногами, руки в огромных пушистых варежках крепко сжимали холодные цепочки. А песня звучала громко и четко.

Я воображала себя героиней какого-то фильма. Принцессой, несущейся на спине дракона. Смотрела на вечерние новогодние огни и чувствовала себя самой счастливой на свете.

Похожее чувство я испытываю сейчас. Неторопливая лиричная мелодия – и нежная дорожка, поставленная Леной. Это не программа для баллов и не показательный номер для хорошего репортажа. Это часть моей жизни.

Я падала и спотыкалась на льду, изображая ребенка, – и совсем не играла. Робко заходила на простые прыжки – и чувствовала себя Настей-подростком, только-только окунающейся в мир фигурного катания. Сейчас я точно знаю, что такое – рассказать историю на льду. Я могу показать свою дружбу со Светой, уничтоженную конкуренцией. Предательство Никиты, едва не оборвавшее мою жизнь. Боль отца, потерявшего маму. Свою любовь к Александру Крестовскому.

Я могу все. И сейчас, затаив дыхание и заставив сердце биться ровно и спокойно, захожу на последний прыжок.

«Kristian Leontiou – Story of my life» – вот что это была за песня. Вот что за музыка звучит сейчас над катком, окруженным пушистыми, припорошенными снегом елями.

Я больше не стану прыгать. Изнурять тело тренировками, подвергать себя риску. Теперь у меня есть сын, я не имею права распоряжаться собой и найду продолжение в детях, которые еще встанут на все пьедесталы, на какие только захотят.

Но этот, последний, прыжок я сделаю. И уже заходя на него, я знаю, что все получится.

Та девочка вернулась. Всего на несколько секунд полета в прыжке, на пару ударов сердец гостей ее свадьбы, которые как один выдохнули, осознав, что именно видят.

Я выезжаю с тройного акселя – и сил больше нет. Их хватает лишь чтобы замереть вместе с последним аккордом.

Смотрю на балкон, ища глазами мужа.

В его глазах сейчас не привычная ирония, не успокаивающая нежность и не воспламеняющая страсть. Сейчас я вижу в глазах Александра Крестовского то, что мечтала увидеть та девочка.

Сейчас, последние секунды, он – тренер, а я – спортсменка.

И он мной гордится.

Сегодня мы друг друга не подвели.

Content

Анна Веммер
Не прикасайся!

Предисловие

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Эпилог