Анатолий СОБЧАК

ХОЖДЕНИЕ ВО ВЛАСТЬ

ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ

У московского поэта Валентина Берестова есть стихи о предвоенном мальчишке:

…И государственные сны

В ту пору снились мне —

Я дважды видел до войны

Калинина во сне.

Государственные сны в детстве меня не посещали, а вот после сорока в тяжелую для меня пору однажды ночью привиделось: с трибуны Кремлевского Дворца съездов я, беспартийный, говорю все, что думаю и о нашей политической системе, и о ее вождях, а Брежнев и Суслов с каменными лицами все это внимательно выслушивают. Проснулся я в холодном поту.

Говорят „забыть, как дурной сон“, но говорят и „сон в руку“. Через десять лет, когда не было уже ни Брежнева, ни Суслова, я оказался на той самой трибуне, чтобы сказать те, десятилетие назад застрявшие на языке слова. Да и кабинет мой находится в том здании Верховного Совета напротив Ленинской библиотеки, где с фасада мемориальная доска сообщает, что здесь когда-то была приемная М.И. Калинина.

* * *

В цивилизованных странах люди, как правило, мало интересуются политикой. Если парламент существует уже несколько столетий и парламентская машина отлажена, разве станет обыватель сутками просиживать перед телевизором, когда идет прямая трансляция депутатских дебатов? Есть более интересные вещи: бизнес, культура, спорт, наконец.

В странах с тоталитарным режимом иное: там от политического курса зависит жизнь, но, как ни парадоксально, самой политики как таковой не существует. Грызня временщиков у трона и аппаратные игры функционеров — все, что угодно, но не политика.

Другое дело — ситуация, подобная нашей, ситуация времен распада последней из мировых империй, крушения тоталитаризма и рождения национальных парламентов. Вынеся в подзаголовок книги слова „рассказ о рождении парламента“, я совсем не уверен, что через год или даже полгода и Съезд народных депутатов СССР, и избранный им Верховный Совет будут существовать в том же качестве, что и сегодня. Может быть, обретя суверенитет, независимые республики найдут иную форму регулирования своих отношений друг с другом, и Верховный Совет СССР будет преобразован в какой-либо другой государственный или даже межгосударственный орган. Но, как бы ни было, рождение парламентской системы в нашей стране началось весной 1989 года в Москве на I Съезде народных депутатов СССР.

Кого из пассажиров благополучного океанского лайнера интересует, как работает машина и кто заступил на вахту на капитанском мостике? А теперь представим, что барометр показывает бурю и новый капитан дает команду ускорить ход, чтобы миновать опасную зону или прийти в порт до шторма. И сразу же выясняется: машина выработала весь моторесурс, винт поврежден, а команда корабля подобрана из людей, впервые видящих море. Начинается паника, кто-то пытается спешно запастись спасательным кругом, кто-то — овладеть катером и уйти на нем, доказывая, что катер по закону принадлежал его дедушке. Корабельный кок — тот вообще предпочитает потонуть, но не попасть на сушу, где его станут судить за растрату.

Тут-то капитан и обращается к пассажирам с просьбой сформировать альтернативную команду и отремонтировать корабельную машину.

Итак, вместо рядового рейса — драма, достойная зрительских страстей. Но ее хорошо наблюдать со стороны или, в крайнем случае, быть оппонентом капитана, еще не подозревая об истинном положении дел!

* * *

Избранные полтора года назад народными депутатами СССР, ни я, ни мои коллеги даже не подозревали, что уже стали участниками великой социальной драмы. Логика событий и логика совести потребовала, чтобы через год некоторые из последовательных критиков капитана сами стали у рычагов корабельной машины, да еще на ходу попытались переделать ее конструкцию. Весной 1990-го я был избран председателем Ленсовета и теперь ответствен не только за состояние дел в стране, но прежде всего за судьбу своего города. Разумеется, я сам вижу это противоречие в целом ряде ситуаций я вынужден зависеть от той самой Системы, которую вместе с другими демократическими депутатами пытаюсь перестраивать. Столь же трудно сегодня и Гавриилу Попову, ставшему мэром Москвы, и Борису Ельцину, избранному главой российского парламента. Изнутри — даже на муниципальном уровне! — государственная власть представляется иной, чем снаружи. Чем? Об этом я и хочу рассказать по свежим следам, ибо истинный ход событий все больше искажается ретроспективными оценками происшедшего.

В древнерусской, да и в русской литературе существует особый жанр „хождений“. Более того, жанр этот существует и в русской истории: от апокрифа „Хождения Богородицы по мукам“ и „Хождения за три моря Афанасия Никитина“ до хождения в народ российских революционеров XIX века. Англичанин, вероятно, сказал бы „the expediton“, но в слове „экспедиция“ куда более разума и расчета, чем в слове „хождения“.

Словно как в русской сказке: пойти-то можно, а вернуться — только если очень повезет.

Когда на XXVII партийном съезде Михаил Горбачев сказал о необходимости равенства перед законом каждого человека, независимо от занимаемой им должности и положения, многие просто не обратили на это внимания. Мало ли какие правильные и справедливые слова произносились в отчетных докладах нашими генсеками! И только профессионалы — политологи и юристы — отметили: впервые за семь десятилетий тезис о равенстве перед законом был распространен на работников партии. Никогда еще в советской истории не звучала в официальном выступлении партийного лидера тема „закон и партия“, не было ни одной работы, ни одной статьи, где бы рассматривалось правовое положение КПСС.

* * *

Идея отделения государственной власти от партийной и была первым ударом Горбачева по всесильному монополизму административной системы. Статьи о „телефонном праве“, о санкционированном беззаконии партаппаратчиков, о некомпетентном или корыстном вмешательстве партии в неполитическую сферу общественной жизни стали все чаще мелькать и на газетных страницах, и в специальных академических изданиях. Пройдет немного времени и на XIX партконференции будет сделан еще один, очень важный шаг: Генеральный секретарь скажет о необходимости разделения властей. И сразу возникнет вопрос какое же это государство, ежели власть в нем разделена на законодательную, исполнительную и судебную, а партии отныне остается лишь сфера идеологии?

Ответ был заключен в самом вопросе: так была сформулирована идея правового государства, государства, где властвует не произвол, не идеологическая установка, оформленная в конкретные параграфы политических инструкций и постановлений ЦК, а Закон. И когда мы впервые по-настоящему задумались о том, что же такое правовое государство, вдруг выяснилась очень простая и известная всему цивилизованному миру истина: идея права — одна из общечеловеческих ценностей, выработанных тысячелетиями. Если утверждается примат права перед государством, значит, мы должны по-новому подойти и к самому пониманию права. И оставить в прошлом пресловутый „классовый подход к праву“, позволявший оправдывать любые преступления партии, любое насилие, экспроприацию и геноцид спецификой „классовой борьбы“ или утопией мировой пролетарской революции.

* * *

Семь десятилетий у нас каждое дело начиналось с постановления партии и правительства. И каждое оборачивалось кровью и слезами сограждан, преступлениями против человечества, против собственного народа и собственной земли. И дело не в злокозненности отдельных чиновников, не в дурном характере сталиных, берий или рашидовых. Дело в античеловеческой по своей внутренней сути системе власти, построенной на крови народа партией „победившего пролетариата“.

Любое дело должно начинаться не с постановления, а с человека, любое дело должно и заканчиваться человеком. А право — это только необходимое средство поддержания порядка в обществе, инструмент обращения государства не с человеком (как с винтиком в государственной машине), а к человеку, к его земным нуждам и печалям. С осознания этих простых истин и начинается правовое государство. И конечно, создание в нашей стране новой политической системы, в которой человек не винтик и даже не абстрактный „человеческий фактор“, а непреходящая и вечная ценность, потребует труда многих поколений.

* * *

Утверждение приоритета общечеловеческих ценностей над всеми иными (включая и классовые) заставило меня отказаться от спокойной и, в общем, благополучной академической жизни вполне преуспевающего ленинградского профессора, специалиста по гражданскому и хозяйственному праву. То, что прозвучало с трибуны XIX партконференции, я воспринял как адресованный каждому, а значит, и мне лично призыв к гражданской мобилизации. И когда слова стали подтверждаться делами и Горбачев объявил о выводе советских войск из Афганистана, я, беспартийный, подал заявление с просьбой принять меня в члены коммунистической партии.

Я ни от кого (и прежде всего от себя) не скрывал, решившись на такой малопопулярный уже в то время шаг, что КПСС для меня прежде всего не политическая партия, а государственная структура, пронизавшая все клетки общественного организма страны. Зная это, я не мог не понимать, что реформы в нашем обществе можно начинать лишь через реформу самой КПСС, через превращение ее в подлинно парламентскую партию.

* * *

Перед IV Съездом народных депутатов СССР в середине декабря 1990 года, когда я заканчивал диктовать эту книгу обозревателю „Московских новостей“ Андрею Чернову, согласившемуся записать ее, мне, народному депутату Ленсовета и СССР, разумеется, неизвестно, что готовит нам день завтрашний. Но что бы нас ни ждало за ближайшим поворотом — катастрофа „румынского варианта“ или обреченность военного путча, радикальное полевение Центра или болото консерватизма, революция, тление или диктатура — эти заметки, если суждено им увидеть свет, для будущего читателя станут свидетельством очевидца того великого поворота к Человеку, который сегодня происходит и, несмотря ни на что, произойдет в нашем обществе.

Я не претендую ни на всеохватность политических рассуждений, ни на сугубую объективность повествования. Это рассказ не историка и не беспристрастного наблюдателя, а участника событии, волею судеб оказавшегося у колыбели рождающегося парламента и ставшего одним из действующих лиц драмы советского парламентаризма.

ВЫБОРЫ ПО ГОРБАЧЕВУ

1

Обкомы, горкомы, райкомы

В подтеках снегов и дождей.

В их окнах, как бельма трахомы

(Давно никому не знакомы),

Безликие лики вождей.

Александр Галич

Наизнанку времена вывернулись.

Слово о полку Игореве

Январь 1989 года. Уже вовсю шли выдвижения и обсуждения кандидатов, город бурлил собраниями и сходками, кто-то самовыдвигался, кого-то не выдвигали, а я на все это смотрел со стороны: меня это не касалось, я занимался своей работой — лекциями, кафедрой, писанием статей. Громоздкую и не слишком демократическую горбачевскую систему выборов я оценивал весьма скептически. И уж, конечно, не предполагал, что очень скоро выборный водоворот затянет и меня.

Но пришел черед, и на собрании юридического факультета я услышал свою фамилию. Неожиданно для меня ее назвал мой бывший ученик, доцент Александр Сергеев.

А начиналось собрание с того, что ведущий, председатель нашего профсоюзного бюро, предупредил: нам предложено выдвинуть своих кандидатов, но должен сказать, что уже выдвинуты кандидаты ряда крупных предприятий, в частности Балтийского судостроительного завода. Это наиболее вероятные претенденты. Тем более что пятьдесят лет подряд наш избирательный округ — Васильевский остров — в Верховном Совете представлял передовой рабочий именно Балтийского завода. Поэтому мы, в принципе, конечно, можем выдвинуть и своих, но вообще есть мнение поддержать кандидата-балтийца. Это будет хорошо со всех точек зрения. Мы не потеряем много времени, а проголосуем и разойдемся по домам. Кто за?..

Председательствующего не поддержали. Выдвинули шестерых.

Все — люди на факультете известные, уважаемые и заметные. И когда прозвучало мое имя, ничего, кроме удовлетворения, я не испытал: назвали — значит, я не последний профессор на факультете. А факультет юридический, и университет тоже не из последних — Ленинградский.

Разумеется, времени на подготовку программы кандидата в депутаты мне никто не дал. Но я стал говорить, и оказалось, что это не трудно: все волновавшие меня вопросы о жизни и развитии нашего многострадального общества, все „горячие точки“ и тупики, все мыслимые тогда меры по преодолению надвигавшегося кризиса — все было продумано задолго до того собрания.

Я говорил о правовом государстве, о приоритете общечеловеческого над классовым, о необходимости и в науке, и на практике по-новому подходить к правам человека. Говорил о том, как, по-моему, нужно реформировать экономику, начиная любое дело с Человека, говорил о хозрасчете и самостоятельности республик.

А потом была конференция трудового коллектива университета, где на одной сцене встретились уже одиннадцать претендентов в кандидаты. Но даже там, собрав почти три четверти голосов и один выйдя на окружное собрание, я не слишком серьезно относился ко всей, происходящей уже со мной, предвыборной истории.

У московской и ленинградской интеллигенции долгие годы была популярна шутка: мол, в азартные игры с государством мы не играем. Говорили так и о денежно-вещевых государственных лотереях, говорили и о „выборах без выбора“. Вот и для меня два первых, университетских этапа моего претендентства были скорее игрой, возможностью самоутверждения и демонстрации себя в деле. Всерьез думать о том, что я действительно стану народным депутатом, я не мог. И так было до того момента, пока в университетском коридоре я не столкнулся с одним из городских партийных функционеров. Мы давно знакомы, и он доверительно сказал мне:

— Зачем вам это нужно? Вы же умный человек и должны понимать, что никаких шансов на избрание у вас нет. Депутатом будет передовой рабочий с Балтийского завода. И не нужно напрасно терять время и силы.

И тут я понял, что во мне живо мальчишеское чувство лидерства: „Давайте поспорим, что я стану депутатом!..“

При свидетеле, вернее, при свидетельнице нашей беседы мы ударили по рукам. А поскольку рядом была женщина, то и спорили „по-мужски“, на бутылку коньяка. К чести партийного функционера, проспоренную бутылку он мне через два месяца вручил без моих про то напоминаний. Эта бутылка дефицитного в Питере времен перестройки коньяка еще вспомнится мне в Москве, когда мои коллеги по депутатскому корпусу после заседаний потянутся в гостиничный номер за разного рода юридическими консультациями. Разумеется, по российской привычке, „с бутылочкой“. И это будет одна из причин, почему я, человек малопьющий, вынужден буду сбежать из гостиницы в казенную квартиру в Крылатском.

Наверное, там, в университете, аппаратчик городского масштаба задел мое самолюбие. Но важнее другое. Он был не первым, кто взял на себя „отеческую заботу“ по моему вразумлению. Куда больше задевали рассуждения моих коллег и приятелей. „Слушай, — говорили они, — ну неужели ты всерьез веришь в весь этот выборный бред? Никаких реальных выборов у нас в стране быть не может. Неужели ты не понимаешь, зачем введены окружные собрания? Тебя же вычистят за милую душу!..“

Я слушал и понимал, что бессилен что-либо доказать словами. Коллегам, друзьям, да и всем окружающим я мог доказать только одним способом — победой. Но до нее было далеко, и я должен был молча разводить руками: мол, для юриста-правоведа выборы по-горбачевски интересны прежде всего с профессиональной точки зрения. Про себя знал: надо бороться, потому что изменения уже произошли и на дворе другое — незастойное время. И даже при неразумной, недемократической избирательной системе победить можно.

Никакого политического опыта у меня, естественно, не было. Никогда в подобного рода играх я не участвовал, и мне ничего не оставалось, как действовать по наитию. Интуиция — качество, необходимое юристу не меньше, чем поэту.

Из избиркома нам сообщили, что на окружное собрание (а мой округ — Васильевский остров, Сестрорецк, Зеленогорск и Кронштадт) от каждой выдвинувшей или поддержавшей кандидата организации приходят три человека. Эти трое — заведомо твои голоса. Но как убедить других, пришедших поддержать твоего соперника? Можно, конечно, идти за помощью в другие организации, мол, поддержите. Каждая даст тебе еще три голоса на окружном собрании. И я знал, что у моих основных конкурентов по шестьдесят пять, шестьдесят девять таких организаций. Арифметика была не в мою пользу. У передового рабочего с Балтийского завода в зале двести семь сторонников, а у меня три. И все же я решил, что за дополнительные голоса бороться не буду: суеты много, а сил мало, и меня не хватит, чтобы переиграть числом. Ведь меня никто не освобождал от лекций, практических занятий и заведования кафедрой.

Кроме того, я знал, что лишь половина участников окружного собрания — представители организаций, которые выдвинули или поддержали того или иного кандидата. Другая половина — допущенная в зал общественность, представители трудовых коллективов, люди, ответственные за свой выбор только перед своей совестью. К ним я и решился апеллировать.

Выборы были задуманы так, что три голоса получил и кандидат, скажем, от детского садика, где всего десять работающих взрослых, и кандидат от более чем 30-тысячного коллектива университета. Такое „равенство“, конечно, умиляло своей „справедливостью“, но и давало одно преимущество заведомо обреченному: надеясь только на себя, на свою логику и быстроту реакции, ты мобилизуешься. Одиночка, ты обязан готовиться лучше других. И потому вместо просьб о поддержке, вместо набирания голосов и беготни по академическим институтам я засел за составление предвыборной программы.

И вот день окружного собрания. Проходит оно во Дворце культуры Балтийского завода. И естественно, завод постарался представить своего кандидата в лучшем виде. Кандидат-рабочий смотрит на нас со щитов и стендов, ему посвящены специальные выпуски газет, лозунги и т. п. У остальных же — по скромному щиту. На моем — статья обо мне из нашей многотиражки „Ленинградский университет“ и написанная студентами листовка.

Перед входом — давка. Затем — строгий пропускной режим, возмущение не допущенных в зал избирателей и молодцы с красными повязками, готовые подавить любой порыв излишней гражданской инициативы.

Типичное „сито“. Так было на многих окружных собраниях Ленинграда, так было в те дни по всей стране.

Нас одиннадцать кандидатов. И каждому дали по десять минут для выступления. Еще по десять — для ответов на вопросы. А самое главное, что по жребию я десятый, и мне остается только следить за многочасовой баталией моих соперников. Некоторые проваливаются сразу, и очевидно, что у них никаких шансов попасть в избирательные бюллетени, другие же держатся неплохо и выглядят убедительно. Я понимаю, что здесь мне будет нелегко. Со все возрастающим волнением наблюдаю за реакцией зала, за тем, на чем набирают очки одни и на чем теряют другие.

Выступает знатный токарь известного в Ленинграде производственного объединения имени Михаила Калинина. У него неплохие шансы: для участников собрания его объединение предоставило автобусы. И привезут, и отвезут, только голосуй! И прекрасный по нынешним временам буфет в холле тоже организован этим объединением, и в ленинградских газетах сегодня не одна — несколько статей о нем. К тому же он — председатель Совета трудового коллектива многотысячного объединения. Он, а не балтиец — несомненный лидер и герой дня. Но герой с треском проваливается после одной-единственной искренней своей фразы Он, рабочий человек с руками, мало похожими на руки рабочего, на вопрос о годах Брежнева вдруг оживляется:

— Это были самые прекрасные годы в моей жизни! Я работал, я жил полной жизнью!

Сказано с какой-то юной запальчивостью, хотя человек вовсе не юн. И можно его понять: именно в эти годы он и начал восседать в президиумах, получил награды, машину, достиг того, о чем мечтал. Как говорится, стал „агитировать за советскую власть“. Вполне нормальный „человек из мрамора“, если вспомнить долгое время запрещенный у нас фильм Анджея Вайды.

Балтиец явно наберет куда больше очков. Говорит он неловко, но прямо: я, мол, за рабочих, я буду защищать их интересы, я считаю, что интересы рабочих должны защищать рабочие, а всякие профессора не знают, как рабочие живут. Здоровый, симпатичный парень, он импонирует своими крупными жестами, искренностью и бесхитростностью.

В половине двенадцатого ночи наконец подошла моя очередь. И хотя по природе я импровизатор, в этот раз речь у меня была продумана, заранее подготовлена. Я собирался излагать концепцию правового государства, концепцию рыночной экономики. Но когда рука сама потянулась в карман пиджака за тезисами, я понял, что если сейчас скажу свою подготовленную речь, то все провалится. Потому что люди сидят больше шести часов, и читать им лекцию совершенно бессмысленно. Начинаю лихорадочно думать, что бы изобрести. Но изобрести ничего не удается, а микрофон уже смотрит мне в рот, и в зале — только равнодушное любопытство; ну давай, профессор, не тяни…

Тут-то и вспомнилась знаменитая речь Мартина Лютера Кинга, каждый абзац которой начинался неизменным: „Я мечтаю…“ И, призвав на помощь тень великого американского правозащитника, я сказал, что я тоже мечтаю. Мечтаю о времени, когда не будет никаких окружных собраний и предварительных отборов кандидатов; о времени, в котором избиратели, придя на встречу, смогут сами определить кандидата и не будут толпиться у закрытых перед ними дверей, охраняемых дружинниками и нарядами милиции; о времени, когда продажные и некомпетентные министры вкупе с другими такими же руководителями перестанут доводить нашу жизнь до абсурда; о времени, когда министр мелиорации и водного хозяйства, закопавший в землю миллиарды, и министр финансов, скрывавший от народа громадный дефицит госбюджета, и Председатель Верховного суда, сделавший карьеру, написав донос на своих коллег, все они перестанут занимать свои кресла. Я сказал, что мечтаю о времени, когда наше государство станет правовым, и коротко объяснил, что правовое государство — это то, которое не допускает предоставления прав и привилегий одному за счет другого.

Но я не долго мечтал вслух перед этими, очень уставшими людьми. И когда с последним словом услышал тишину, понял, что дело сделано: зал на моей стороне.

Мой результат оказался вторым. У балтийца — третий. И четвертый — у кочегара пансионата „Заря“ из Сестрорецка. А первый — у Владимира Рачина, начальника участка кронштадтского морского завода. Человек безусловно талантливый, он опередил меня ровно на сто голосов; и если считать только „за“, счет у нас, четверых, был такой: 427, 327, 316 и 289. Окружное собрание зарегистрировало четверых. Это был самый демократический, „самый альтернативный“ округ в Ленинграде.

Кстати сказать, позже выяснилось, что все мои соперники — люди интересные и симпатичные. Мы будем и после выборов поддерживать знакомство. Скажем, Сергей Подобед, тогда кочегар и студент-заочник, сегодня закончил Политехнический институт. Он депутат Ленсовета. Его голос заметно звучит на сессиях.

К двум часам ночи собрание наконец закончилось. Автобусы уже не ходили, и мы, возбужденные, шли через февральский город, обсуждая перипетии прошедшей баталии. Где-то около станции метро „Петроградская“ нам все же удалось остановить частника. Шофер оказался давним моим учеником. Прислушавшись к разговору, он узнал меня и рассказал, что работает в одной малоинтересной конторе, а по ночам подрабатывает частным извозом. И уточнил, что за одну ночь получает в десять раз больше, чем за восемь служебных часов.

— А вам не страшно сажать поздние компании?

— Ничего, я парень сноровистый… Анатолий Александрович! Ну скажите, зачем вам это нужно? Ведь все это игры. Все это вранье. И Горбачев, и выборы. Хоть вы разбейтесь, все равно вам не свергнуть эту Систему. Если вам стало скучно от профессорской жизни и вы хотите поиграть — я вас пойму. Если вы всерьез — мне вас жаль. Потому что Система непоколебима, и не профессора ее разрушат.

Мы простились, но после разговора в ночной машине эйфории у меня поубавилось. Да, я могу победить. Но дальше-то что?

Впрочем, эти мысли надо было гнать. Начиналась настоящая предвыборная кампания. За короткий срок мне предстояло выступить более чем на ста собраниях и митингах. И выиграл я эту, первую в моей жизни предвыборную схватку благодаря двум новшествам, которые мне удалось внедрить в общественную жизнь города. Во-первых, я стал выступать с мегафоном у станций метро. Их в моем, 47-м территориальном избирательном округе две — „Василеостровская“ и „Приморская“. Одна в центре Васильевского острова, другая на Голодае, у самого залива. Здесь утром и вечером проходят десятки тысяч горожан, здесь люди ждут на трамвайных и автобусных остановках свой переполненный транспорт. Читают газету, покуривают или просто смотрят в низкое северное небо.

Особенно удачна для предвыборной агитации „Василеостровская“: это стеклянный колпак, поднятый над небольшой площадью двумя десятками ступенек. Значит, можно встать чуть в стороне от входа и работать со скучающими избирателями.

Так „Василеостровская“ и превратилась в постоянный избирательный, а потом и вообще политический клуб. В этом качестве питерского Гайд-парка она остается и сегодня. Здесь потом агитировали и кандидаты в народные депутаты РСФСР, здесь у переносных стендов долгие месяцы станут толпиться ленинградские неформалы — от Народного фронта до „Памяти“.

В Москве такой политический пятачок — Пушкинская площадь. В Ленинграде — станция метро „Василеостровская“. И уже каждый день, независимо от того, приходил я или не приходил, здесь собирались люди. Импульс дан, место определено, а людям в наше время всегда найдется с чем прийти на площадь и что сказать незнакомому человеку.

А вторым изобретением были теледебаты. Дело в том, что я некоторое время вел на Ленинградском телевидении программу „Право и хозяйственная жизнь“ и мне удалось убедить руководство телекомитета, что такая форма предвыборного поединка городу необходима. Кстати, ленинградские теледебаты были первыми в стране.

Но до того как начались эти рыцарские телетурниры, я нередко приходил к „Василеостровской“ послушать, как недоспавшие или уставшие после рабочего дня люди кидаются в жаркий спор о вещах, которые вчера оставляли их равнодушными.

Немало узнал я интересного и о самом себе. Нетрудно было заметить, что кампания против меня ведется весьма целенаправленно. А с разоблачениями выступают одни и те же люди. Это или не в меру ревнивые команды соперников, или хмурые райкомовские работники.

Типичная сценка: женщина средних лет кричит со ступенек, что ни в коем случае „этого профессора“ выбирать нельзя, мол, все они развратники, а Собчак особенно. Он ни одну свою студентку не пропускает и оценку, прежде чем не переспит, не ставит. Мол, у нее племянница хотела поступать на юридический, а Собчак ей сказал: отдайся, тогда поступишь. Но она девушка честная и потому не поступила!

Народ верит: да, они такие!.. И вдруг кто-то, весьма просто одетый, не выдерживает: „Идиоты! Что вы эту дуру слушаете! Да если он на самом деле хоть вполовину такой, как она говорит, и его хватает на каждую студентку, то только его и надо выбирать! Он же все наши проблемы решит, раз у него столько энергии!“

Моя жена Людмила, историк и преподаватель Института культуры, тоже пристрастилась к этим митингам. И рассказала мне, как некая дама (та же или другая, похожая) плакалась в толпе: „Ну зачем вы верите Собчаку?! Он такой бессердечный! У него жена в больнице умирает, а он ей даже яблочка не принесет! Она лежит с моей дочерью в одной палате, бедная женщина…“

Людмила не выдержала, достала паспорт и сказала: „Вот, смотрите, я жена Собчака. Почему вы такое рассказываете? Пойдемте-ка в милицию, выясним, кто вы и почему…“

Дама бежала со ступенек под общий хохот.

Затем в ход пошли листовки, из которых я узнал, что я сам кооператор, а главное — способствую „теневой“ экономике обирать трудящихся.

А еще одна, излюбленная моими оппонентами тема, что Собчак собирается стерилизовать рабочий класс. Мой близкий друг и коллега по факультету профессор Дмитрий Чечот написал в книге о семье и браке, что алкоголиков и наркоманов, тех, у кого не может быть нормального потомства, надо убеждать, что лучше пойти на стерилизацию, чем плодить заведомо больных детей.

На одном из митингов у меня спросили, как я к этому отношусь, и я ответил, что если человек идет на это добровольно, то криминала в этом не вижу.

Это и подхватили мои оппоненты.

После митинга в Музее Арктики и Антарктики некий господин перед стендом с моим плакатом кричал, что я хочу кастрировать рабочих. Водку, мол, отняли, теперь и бабу хотят отнять!

Задетая за живое, толпа мрачнела. Наконец чья-то мускулистая рука наискось рванула мою фотографию.

— Ты что делаешь, он же не за это! — вмешался молодой парень. — Он, чтобы ты с бабой все мог, а она бы абортов не делала, если ты пьяница и у тебя по лавкам пятеро умственно отсталых!

Самое неожиданное, что тот, другой, стал разглаживать фотографию и, обращаясь к ней, вздымать плечи: „Извини, друг, не знал…“

За два месяца предвыборной кампании я увидел жизнь так, как не видел ее за пятьдесят лет.

Человек живет в своей среде, а среда преподавательская весьма консервативна. Общение в рамках своего социального слоя неизбежно сужает представления о жизни. Тем более, если слой этот относительно благополучен и сыт, а к соседям по лестничной площадке ты заходишь лишь для того, чтобы узнать, во всем ли подъезде отключили свет или это у тебя одного полетели электропробки. То, о чем я лишь мог догадываться, в действительности оказалось куда страшней и неприглядней, чем даже в судебных разбирательствах или в статьях из „Литгазеты“ и „Огонька“. Неожиданным был и накал недовольства буквально всем — жизнью, работой, вождями, больницами, магазинами с пустыми прилавками, ложью и т. д. Такого моря полных болью человеческих глаз я не видел ни до, ни после этих двух предвыборных месяцев. И это при том, что либеральная советская интеллигенция всегда привычно считает, что народ-то она знает. И повторяет ошибку власть имущих, ошибку партийных функционеров, конечно, куда более отдаленных от народа кордонами челяди, барством и чиновной спесью.

Никогда не отвечал я и на такое количество вопросов. Сколько их было? Тысячи? Десятки тысяч? Вопрос человека из толпы всегда неожидан, а потому не имеет особенного значения его глубина или серьезность. Отвечая, ты должен заглянуть в себя. Это значит, что твой ответ — акт самопознания. Пусть небольшой, но шаг.

Чаще всего спрашивали о роли коммунистической партии и о 6-й статье Конституции СССР. На это отвечать было несложно: я всегда был за многопартийность и считал, что никакой, записанной в Основном Законе страны, „руководящей роли“ у КПСС быть не должно. Я только обязательно объяснял, что многопартийность декретом не введешь, а процесс становления политических партий долог и труден.

А иногда вопрос кажется смешным, даже дурацким, а ответить не так просто. За смешливой формулировкой попадание в самую суть:

— Почему у капиталистов нет героев капиталистического труда, а у нас полно героев труда социалистического?

Митинг не телевикторина, он не дает ни минуты на обдумывание. С ходу отвечаю, что они, за „бугром“, работают, чтобы жить, а мы живем для того, чтобы работать. Поэтому труд у нас — героизм. Кажется, попал. Люди смеются, и спрашивающий удовлетворенно трясет головой.

— Почему наши руководители-мужчины в заграничные поездки жен возят, а член ЦК товарищ Бирюкова мужа своего не берет?

Говорю, что надо спросить у товарища Бирюковой, может быть, у нее есть резоны…

Ответ на „троечку“, но митинг милостиво прощает без промедления отпарированный (пусть и в аут) мячик вопроса.

Вопросы смешные. Вопросы резкие. Вопросы друзей и врагов.

— Скажите, а вы еврей?

— Нет, я не еврей. Скорее — жидомасон.

Смех смехом, а усталость копилась не по капле. Вечерами, когда я понимал, что не в радость уже даже общение с женой и с семилетней дочерью, я не раз думал, как бы потактичнее послать все эти выборы подальше, и только самолюбие, качество не слишком похвальное, удерживало от того, чтобы сойти с дистанции до срока. Но самолюбие еще можно обуздать. А как быть с теми, кто поверил в тебя?

Все-таки самым неожиданным в этом предвыборном марафоне оказалось появление людей совсем незнакомых, но ставших на удивление близкими.

Я начинал один. Без денег. Без поддержки. Правда, сразу предложили помощь журналисты из университетской многотиражки. А университет выделил 500 рублей на печатание предвыборных листовок, да и те удалось напечатать лишь перед самыми выборами. Кстати, это тоже было удачей: весь Васильевский давно был заклеен листовками моих соперников, и на митингах обязательно спрашивали, где мои фотографии и моя программа. Я оставался как бы в тени лидирующей группы, и только за два дня до выборов моя команда наконец получила эти долгожданные типографские пачки, и на следующий день мое фото преследовало меня на каждом углу.

Разумеется, еще никто не побеждал на выборах в одиночку. Выборы — это работа коллективная. Выборы — это команда. А этого, главного для кандидата достояния, у меня и не было. Можно дружить по-настоящему с самыми умными и хорошими людьми, но университетский профессор или доцент как-то не склонен даже ради хорошего товарища ночь напролет обходить улицу за улицей с банкой клея и авоськами листовок, не склонен ради твоих предвыборных дел откладывать свои научные дела и под дождем или снегом держать металлический заиндевелый „матюгальник“.

Команда пришла ко мне сама. Вернее, пришли незнакомые между собой люди и сказали: „Мы хотим вам помогать“. Эти люди и стали моей командой, опорой и в конечном счете победой. Среди них были и студенты университета, но большинство не имело к университету никакого отношения. Инженеры, гуманитарии, рабочие. Кстати, с того же Балтийского завода! Я был уже не один: со мной и за меня очень серьезно работали пять десятков добровольных помощников. В моем архиве хранится снимок, сделанный уже после предвыборной кампании: коллективное фото в память о тех днях черновой и бесплатной — за идею! — работы.

Но все же дело решили теледебаты. Мне не удалось провести их в первом туре. Но когда во второй тур вышли мы с Рачиным, руководство телевидения дало наконец согласие на дебаты. То, что мне для победы в первом туре не хватило каких-то полутора процентов, лишь разжигало азарт предвыборной борьбы. Рачин от телепоединка не уклонился и целый вечер, три с половиной часа, мы были в кадре.

В день выборов я наконец мог выспаться. А потом, проголосовав за своего кандидата (Валерия Петропавловского, победившего на северной окраине Ленинграда, где я давно живу), мы с женой поехали за город. И целый день не думали ни об этих проклятых выборах, ни о завтрашних их результатах.

Уже часа в два ночи нас разбудили телефонным звонком победа! 76 с половиной процентов избирателей, трое из каждых четырех, пришедших на участки, проголосовали за меня.

На календаре было 10 апреля. Утром я узнал по радио о событиях в Тбилиси. (Я, конечно, не думал, что очень скоро мне как депутату придется работать в тбилисской комиссии.) Выругался про себя и сказал жене, что недоумки с генеральскими погонами опять применили силу, не думая о последствиях. Объявили о жертвах среди гражданского населения. (Потом мы узнали, что погибли шестнадцать женщин.) Это резануло по сердцу: вот цена непрофессионализма, цена всеобщего нашего дилетантства. В правительственном сообщении говорилось, что погибших просто затоптали, затолкали в толпе. На ум сразу пришли Ходынка и похороны Сталина: о газах и саперных лопатках мы еще не знали.

До I Съезда народных депутатов я больше о тбилисских событиях не думал. У каждого из нас за десятилетия выработался иммунитет к плохим новостям, особый, советский фермент в человеческой крови, подавляющий боль и, в конце концов, анестезирующий и душу, и совесть.

Тогда меня поглотила другая работа. Началась подготовка к Съезду, и несколько ленинградских депутатов попытались создать подобие будущей парламентской фракции. Активнее других были Юрий Болдырев, Александр Щелканов, Анатолий Денисов и Анатолий Ежелев.

Вскоре после выборов нас пригласили в обком партии, и тогдашний первый секретарь Юрий Соловьев стал учить новоиспеченных депутатов уму-разуму и излагать сценарий Съезда. Пришлось не слишком вежливо перебить первого секретаря: сценарий Съезда будем писать мы, депутаты. Соловьев это проглотил. Когда же после встречи я предложил депутатам остаться и подумать о ленинградской парламентской ячейке, Юрий Филиппович вдруг занервничал:

— Только не здесь! Делайте что хотите, но только не в Смольном!

На другой день мы собрались в Союзе журналистов. Там и работал до Съезда наш питерский депутатский штаб. Скоро приехали гонцы от москвичей, и дело завертелось.

Много позже я понял, почему Горбачев пошел на такую сложную и совершенно недемократическую систему выборов. Хорошо и надежно отлаженный поколениями партийной селекции аппарат при прямых, равных и тайных выборах не оставил бы демократам ни шанса на победу. Отработанная система бюрократических проволочек и четкая взаимовыручка аппаратчиков, контролируемые ими средства массовой информации и деньги из партийных и государственных касс, возможность освобождать от служебных обязанностей практически любого нужного человека и платные группы поддержки — все обеспечивало успех аппаратчикам. Но Горбачев и его интеллектуальная команда поставили аппарат в необычные, нерегламентированные советской традицией условия. Выборы от общественных организаций и Академии наук СССР, деление страны на территориальные и национально-территориальные избирательные округа — это давало множество возможностей. Известные всей стране люди — Андрей Сахаров, Дмитрий Лихачев, Алесь Адамович, Егор Яковлев, Гавриил Попов и многие другие попали в парламент лишь благодаря такой недемократичности избирательной системы. Силы аппарата оказались отвлеченными на организацию пресловутых окружных собраний. Здесь аппаратчики были бдительны и через их „сито“ многие из демократов не прошли. Но ведь в общественных организациях окружных собраний не было. К тому же в ряде округов состоялись повторные выборы. Так, редактор „Огонька“ Виталий Коротич, в знак протеста против откровенных подтасовок председателя покинувший окружное собрание в Свердловском районе Москвы, тут же был выдвинут в Харькове и с многократным преимуществом победил своих соперников. В Ленинграде в 50-м округе все силы аппарата были брошены на то, чтобы преградить путь неформальному лидеру межпрофессионального клуба „Перестройка“ экономисту Петру Филиппову. И это удалось: из четырех претендентов Филиппов оказался единственным, не прошедшим через „сито“. Но там уверенно прошел победивший потом другой экономист, профессор Анатолий Денисов, имя которого известно теперь всей стране.

Избрание Юрия Болдырева вообще было трагическим. Заранее подобранные аппаратом выборщики должны были оставить в бюллетене лишь первого секретаря Ленинградского горкома партии Анатолия Герасимова. И вот в самом начале собрания на трибуну поднимается очень взволнованный, еще не старый человек. Он призывает оставить в списке обоих кандидатов. Говорит, захлебывается словами и вдруг падает. Ведущий объясняет, что оратор переволновался, нехорошо себя почувствовал и сейчас за сценой врачи оказывают ему помощь.

В конце собрания выясняется, что человек умер. Последними словами его были: „Может быть, это наш последний шанс“.

Эти слова запомнил каждый, и переступить через человеческую смерть люди, специально подобранные и проинструктированные, уже не смогли: инженер Болдырев в списке остался и на выборах легко победил первого секретаря горкома.

Неопределенность закона о выборах, его противоречия и усложненный сумбур приводили к тому, что во многих местах аппарат просто не знал, как проводить те же окружные собрания. Ко мне как к юристу не раз обращались и секретари райкомов, и председатели окружных избирательных комиссий, так что помимо собственной предвыборной кампании я занимался еще и консультированием других. И растерянность аппарата была мне очевидна.

Гласность — еще не свобода слова. Это всего лишь синоним русского слова „огласка“, то есть возможность сделать тайное явным, предать огласке те или иные факты. Свобода слова начинается с гласности, но ею не исчерпывается. Свобода слова предполагает не только отмену цензуры, но и право каждого учреждать средства массовой информации, и многопартийность, и многое другое. Правда, гласность с самого начала давала свои плоды: впервые люди публично выговорили то, что лежало на сердце. В прямом эфире и со сцены звучало такое, чего ранее не касались самые либеральные и смелые редакторы. Даже „Огонек“, лучший журнал 1988 года, порой казался на этом фоне вполне консервативным.

Так откровенно, так резко страна еще не говорила. Критика властей, доселе невозможные нападки на партию размывали бетонные границы „социалистического плюрализма“. Трудней всего на митингах мне было объяснять, почему я только что вступил в КПСС и поддерживаю курс горбачевской перестройки. И я говорил, что партия подменила у нас государство и попытка создать новую политическую систему, минуя демократизацию КПСС, обречена была бы на неудачу или даже на кровь гражданской войны.

Видимо, избиратели сочли такое мое объяснение удовлетворительным. Иначе я не получил бы депутатского мандата.

Итак, я вступил на путь, который, в сущности, и не выбирал, взял ношу, к которой не готовился.

Еще во время выборной кампании кто-то из ленинградских газетчиков ради красного словца назвал меня „адвокатом избирателей“. Если бы не историческая двусмысленность (кажется, Робеспьера звали „адвокатом народа“?), это определение было бы лестным. Кому ж и защищать интересы избирателей, если не профессиональному юристу?

* * *

Ну а теперь несколько слов о себе, своем роде и племени.

По рождению я сибиряк. Родился в Чите, в 1937-м. Здесь, восточнее Байкала, у северных пределов Китая, — особая Россия. Читинский острог — место каторжное, а по-русски, значит, и вольнолюбивое. При Николае Первом тут толкали тачки с сибирской рудой декабристы. После вооруженного восстания в конце 1905-го здесь на месяц была установлена власть Совета солдатских и казачьих депутатов. А в начале 20-х Чита — столица Дальневосточной республики.

Дед мой по отцу, Антон Семенович, был машинистом. С помощника машиниста начинал и отец — Александр Антонович. Потом отец закончил институт железнодорожного транспорта. Впрочем, спокойно учиться ему не дали: то борьба с басмачеством, то разные сельскохозяйственные кампании. От кульмана — к нагану, от нагана — к сеялке. Так и вышел в люди.

Маму звали Надежда Андреевна. По профессии она бухгалтер. Мама была добрая. И очень выносливая, какими бывают матери четверых сыновей. А когда вырос, я понял, что мама была не только исключительно работоспособным, но и в высшей степени порядочным человеком. На ней держалась семья. Были у нас еще две бабушки. Обе уже не могли работать, а значит, можно представить наше скромное существование: трое малых (один из моих братьев, Владислав, умер в возрасте двух лет) да двое старых на иждивении — не шутка.

Первая беда пришла в 1939-м. Арестовали деда, старого члена партии и активного участника революции.

Скоро началась война, и отец ушел на фронт. Мама получала триста рублей, а буханка хлеба на рынке стоила сто.

Не могу сказать, что я потомственный интеллигент. Но были у нас в семье какие-то особенные отношения, которые определялись бабушкой по отцовской линии — Анной Ивановной. Чешка по национальности, она знала чешский, польский и немецкий языки, и была в ней та внутренняя интеллигентность, с которой можно лишь родиться. Бабушка нас и воспитывала. Отца и мать мы никогда не называли на „ты“ — только на „вы“. В те времена это было весьма непривычно для окружающих и отдавало чем-то старорежимным. Обращение на „вы“ позволяло семье удержать ту необходимую дистанцию, без которой в тесноте нашего быта личность могла бы просто раствориться в организме семьи. Близость была, но было и расстояние, которое я бы назвал „расстоянием ответственности“.

И все же, что такое настоящая культура, я понял, лишь когда стал студентом Ленинградского университета. За это спасибо моим профессорам, настоящим русским интеллигентам, сумевшим пронести высочайшие моральные качества и культуру сквозь годы сталинщины.

Я из породы отличников, с отличием окончил и университет. Поехал по распределению работать в Ставропольский край. (Сразу же должен оговориться: с Горбачевым судьба меня там не свела.) Заочно учился в аспирантуре в ЛГУ, а затем окончательно осел в Ленинграде. Кстати, именно здесь, на Сенатской площади, 14 декабря 1825 года царской картечью была подавлена первая попытка российского парламентаризма. Да и в XX веке этот город, как любили выражаться наши пропагандисты, — „колыбель трех революций“.

Добавлю: колыбель, в которой давно не меняли пеленок.

РЯД СЕДЬМОЙ, МЕСТО ДВАДЦАТЬ ПЕРВОЕ

2

Каждая кухарка должна научиться

управлять государством.

Владимир Ленин

— Водопроводчика вызывали?

— Да, да, спасибо, что пришли. У нас в ванной течет вот, а в туалете мы уже приспособились — тазик подставляем. Но в кухне каждый вечер заливает, и еще в спальне — от соседей…

— М-да… Систему менять надо.

— Это, наверное, дорого?

— При чем тут деньги? Я говорю — Систему эту надо менять.

Анекдот середины 70-х

Первый Съезд народных депутатов СССР фактически начался за несколько дней до своего открытия.

Я приехал, а точнее, прилетел в Москву из Китая, где 21 мая 1989 года стал свидетелем трехмиллионной демонстрации, потрясшей и Пекин, да и всю страну. Это была прелюдия к последующим кровавым событиям, людской, совсем не тихий, океан в самом точном смысле этого слова.

Никогда ничего подобного я в своей жизни не видел. Когда 22 мая мы ехали из советского посольства в аэропорт, путь нам несколько раз преграждали баррикады из автомашин и бетонных блоков. Около них дежурили студенты и горожане. Их настороженные лица были скованы ожиданием, но, узнавая, что это машина дипломатическая, и притом советская, нас пропускали.

В эти же дни в Китае находился Михаил Горбачев, и позже молва запишет меня в список сопровождавших его лиц. Для кого-то это станет объяснением, почему на Съезде несколько дней подряд буду получать слово и с трибуны, и у расставленных в зале микрофонов. Должен и здесь огорчить проницательного читателя: Горбачева до Съезда я видел лишь на экране телевизора, а в Китае был по приглашению Ляонинской академии наук, где изучал опыт свободных экономических зон и перспективы сотрудничества с Ленинградом. Поездка моя началась до визита Михаила Сергеевича, а закончилась после него. Встречаться мы не могли даже теоретически: когда Горбачев вел переговоры в Пекине, я был в Шэньяне, далеко на северо-востоке Китая.

В Москве выяснилось, что подготовка к Съезду уже идет. Нам было сказано, что сначала пройдет встреча российских депутатов с руководством партии и российским правительством.

Встреча эта произошла 23 мая в здании Совета Министров РСФСР. Вести ее должен был Председатель Президиума Верховного Совета России Виталий Воротников. Однако он продержался у микрофона лишь несколько минут: оказалось, что он, опытный аппаратчик старого закала, председательствовавший на сотнях мероприятий государственного масштаба, абсолютно не умеет управлять форумом несогласных. Он привык иметь дело с живыми автоматами, а тут, когда зал стал проявлять строптивость и посыпались незапланированные вопросы, он совершенно растерялся.

Горбачев, увидев это, сам стал вести встречу.

Очень коротко он сказал о значении Съезда для страны, и начался вечер вопросов и ответов. Мы спрашивали — Горбачев отвечал. Нам надо было знать его позицию: как будет проходить Съезд? Что мы станем обсуждать? Как будем решать организационные вопросы и вопросы регламента?

Первое мое общение с Горбачевым началось с установленного в зале микрофона. Я вышел и спросил о том, как глава партии и государства представляет отношения партии и народных депутатов. Спросил потому, что не давала покоя встреча в Смольном, на которой руководитель Ленинградского обкома Юрий Соловьев пытался инструктировать народных депутатов. Горбачев ответил корректно; ни враждебности, ни раздражения в его словах не было:

— Все будет решать Съезд. Мы за вас, товарищи, решать не собираемся, а тем более оказывать давление.

При этом я физически ощутил обаяние и силу личности Горбачева. Поддайся этому обаянию, и ты начнешь действовать, как под гипнозом. Это объяснило мне многое в фантастическом взлете Горбачева на вершину власти.

После I Съезда пройдет год, и восприятие горбачевского обаяния притупится. Он и сам станет иным, менее открытым и более измученным. Да и я знаю, что мое лицо тоже изменилось за тот же год. Улыбаться и шутить я стал куда реже. Ну а Горбачев переставал улыбаться буквально у нас на глазах.

Наиболее ярким предсъездовским эпизодом, на мой взгляд, стала встреча депутатов с руководством КПСС (по сути дела — со всем Политбюро). Это произошло за два дня до начала Съезда в Большом Кремлевском дворце, в его длинном и мрачноватом зале, где сегодня заседают народные депутаты России.

Приглашались члены партии, но двери были открыты и перед беспартийными депутатами, а Андрею Сахарову и Алесю Адамовичу даже предоставили слово. Надо вернуться в те дни, чтобы ощутить всю новизну такого акта.

Дома, в Питере…

Предвыборная кампания.

Москва, 1989 г. I Съезд народных депутатов СССР.

Юрий Черниченко.

Юрий Афанасьев.

Гавриил Попов.

Юрий Карякин.

Дмитрий Лихачев.

С Галиной Старовойтовой.

Александр Яковлев.

Эдуард Шеварднадзе.

Ельцин, Ельцин, Ельцин…

Дружными рядами…

Тбилиси, ночь с 8 на 9 апреля 1989 г.

Перед штурмом…

Джумбер Патиашвили (в центре).

Генерал Игорь Родионов среди журналистов.

Тбилисская комиссия.

Горбачев защищает Сахарова.

Червонопиский против Сахарова.

14 декабря 1989 г. Заседание Межрегиональной депутатской группы. Последнее фото А.Д. Сахарова за несколько часов до смерти…

Прощание…

Перед моим выходом из КПСС…

Открытость, доброжелательность и, главное, конструктивность горбачевского ведения этой встречи тоже поразили всех депутатов. С ней контрастировала замкнутость, суровость и какая-то отчужденность почти всех прочих членов Политбюро. Казалось, что они чувствуют себя в этом зале явно чужими. И ни один из них в тот день не промолвил ни слова, словно они — просто безмолвная свита, пришедшая сюда не по своей воле и не очень интересующаяся происходящим.

Нас ознакомили с результатами Пленума ЦК (он состоялся накануне) и рекомендациями по назначению на высшие государственные должности: Председателем Совета Министров предлагалось избрать Николая Рыжкова, председателем Комитета конституционного надзора — Виктора Ломакина, Председателем Верховного суда СССР — Вячеслава Лебедева, председателем Комитета народного контроля — Сергея Манякина, дальше следовал целый ряд других назначений, столь же откровенно аппаратных и немотивированных. Я был удивлен и возмущен предложениями по кандидатурам Председателя Верховного суда и председателя Комитета конституционного надзора. На высший юридический пост страны — Председателя Верховного суда СССР — Центральный Комитет предлагал неизвестного в юридическом мире человека, лишь несколько месяцев проработавшего председателем Московского городского суда, а до этого имевшего только опыт работы народным судьей. Сосед-юрист разъяснил мое недоумение. У Лебедева есть весомое преимущество перед всеми прочими: он — близкий родственник одного из бывших членов Политбюро.

Недопустимость назначения такого человека на высший судебный пост страны была очевидна. Смысл — тоже. Уходящее прошлое, цепляясь за власть, желало „в судебном порядке“ подстраховаться на случай грядущих коллизий и неприятностей.

Я написал в президиум записку с просьбой предоставить слово. Может быть, потому, что мое имя никто не знал, или потому, что я подписался как ленинградский профессор-юрист, записку под сукно не положили. Я получил слово в числе первых.

Сбывался десятилетней давности сон, я впервые стоял на этой трибуне и почему-то не чувствовал ни робости, ни волнения. И сказал все, что хотел сказать: сначала о Николае Ивановиче Рыжкове, человеке мягком и интеллигентном, годном возглавить Совет Министров любой благополучной страны, но только не нашей, раздираемой кризисом и противоречиями. Я говорил о возглавляемом им правительстве, которое не только не противодействует кризису, но, что куда хуже, постоянно нарушает законы страны. И привел несколько наиболее ярких постановлений правительства Рыжкова, противоречащих действующим законам о государственном предприятии и кооперации. Сказал: правительство, нарушающее законы, не имеет права оставаться у власти. Ибо это плодит правовой нигилизм: если такое позволено правительству, что же требовать от остальных?

Назвал имена нескольких известных в стране и в мире юристов, которые могли бы занять пост Председателя Верховного суда. Сказал, что в Америке или во Франции такую должность получает только человек, пользующийся непререкаемым авторитетом и известностью как ученый, как человек высоких моральных качеств. И спросил: в зале несколько десятков юристов, если кто из них читал труды товарища Лебедева и вообще знает его как правоведа, может быть, он поднимет руку? Ни одной руки не поднялось.

Потом я говорил о том, что бывший секретарь крайкома с техническим образованием вряд ли может возглавить Комитет конституционного надзора. Поручать конституционный надзор неюристу? Да, можно, если мы хотим, чтобы законы блюлись „по-партейному“, то есть исходя из решений последнего заседания Политбюро, а не из Конституции и действующих законов. Сказал, что не знаю лично товарища Ломакина, но даже если б он был ангелом на посту секретаря крайкома партии, то и тогда бы я выступил против: человек, некомпетентный в юридических вопросах, в лучшем случае парализует работу конституционного надзора, а в худшем… И спросил: собираемся ли мы когда-нибудь отдавать предпочтение компетентности перед номенклатурностью?

В заключение я обратился к руководству партии и страны с просьбой и требованием научиться жить, уважая Закон.

Это несложное соображение я еще не раз буду развивать в своих выступлениях на Съезде, в Верховном Совете и в других аудиториях. Мое выступление члены Политбюро слушали в гробовом молчании. И хотя не было в его рядах ни Суслова, ни Брежнева, вещий сон образца лета 1979-го сбылся почти точно.

По сути, я вернул Горбачеву его же тезис о правовом государстве. Самое неожиданное, но меня сразу же поддержали другие народные депутаты — и юристы, и неюристы.

Все названные кандидатуры, кроме Рыжкова, были отвергнуты, и уже в ходе работы I Съезда 27 мая Политбюро созвало новый Пленум Центрального Комитета (случай беспрецедентный), и Съезду были предложены другие кандидатуры: Евгений Смоленцев на пост Председателя Верховного суда, Владимир Кудрявцев — председателя Комитета конституционного надзора и Геннадий Колбин — председателя Комитета народного контроля. Итак, я увидел, что моя работа в парламенте может дать реальный результат, что я не зря митинговал у станции метро „Василеостровская“ и смогу спокойно смотреть в глаза избирателям. Железобетон власти оказывался уязвимым для точно сформулированного аргумента. Открывалась перспектива результативной работы по изменению политической системы и политического климата в стране.

И самым важным, что прозвучало на этой встрече, были слова Горбачева о том, что руководство партии не собирается давать депутатам-коммунистам каких-либо указаний или оказывать давление на них с позиций партийной дисциплины.

И хотя это не сделало Съезд ни менее напряженным, ни менее непредсказуемым, всем стало ясно: в зале собралась уже не та послушная паства, а в президиуме — уже не те непререкаемые пастыри, как это было раньше.

После кремлевской встречи первым ко мне подошел Юрий Черниченко. Сказал, что рад появлению новых единомышленников. Здесь я познакомился с Алесем Адамовичем и Андреем Сахаровым. Уже на этой встрече Сахарова попытались „захлопать“ и согнать с трибуны, а я по наивности своей стал убеждать его не обращать внимания на непарламентские страсти аппаратчиков. Мол, все демократические силы за вас, Андрей Дмитриевич!

Сахаров на это не ответил. Он словно не заметил моих слов и заговорил о другом, о чем-то простом и обыденном. Я тогда еще не знал, что Сахаров вообще с поразительным спокойствием принимает любые оценочные суждения. А что в этот миг происходит в его душе, знал лишь он один. Ясный ум ученого, вышедшего за пределы хвалы и хулы, самосознание личности, предъявляющей к себе столь высокий счет, что слова извне уже почти теряют смысл и вес, — вот в чем, как мне кажется, секрет сахаровской неуязвимости. Наверное, такими были Сергий Радонежский и Серафим Саровский.

О чем же говорил с кремлевской трибуны впервые на нее вышедший Сахаров?

Об ответственности депутата перед народом, которую каждому еще предстоит осознать, о декрете о власти и о том, что необходимо изменить положение коммунистической партии в обществе, о терпимости к инакомыслию. Он никого не обличал, никого не задевал и не называл имен. Он говорил о демократии вообще, ее принципах и правах, и это попадало в самую болевую точку Системы, вызывало нескрываемую ярость части зала. Почему же мои обличения конкретных лиц, мой протест против уже состоявшихся решений Пленума ЦК были поддержаны теми же людьми, кто в штыки принял теоретические, а отчасти и абстрактные сахаровские размышления? Пройдет год, и на XXVIII съезде КПСС я сам отвечу себе на этот вопрос. Внутреннее недовольство политикой Центрального Комитета уже зрело в душах местных партийных функционеров. Они еще не решались перейти в открытое контрнаступление, но вполне одобрили неизвестного смельчака, попытавшегося предъявить счет московской верхушке. Они, наверное, даже мало вслушивались в суть, важнее было другое, мстительное упоение: „Что, получили? Вот плоды вашей перестройки!“

Сила выступления Сахарова была в общетеоретической глобальности, упразднявшей устои тоталитаризма, а значит, и власть каждого конкретного аппаратчика.

Сахаров, Гранин, Адамович да еще несколько известных мне по моей профессиональной деятельности юристов из разных концов страны в тот день показали номенклатуре, что вседозволенность и существование за счет общества отныне под вопросом. В святая святых кремлевской власти звучали слова, за которые вчера полагался лагерный срок или психбольница.

А на следующий день это противостояние еще более обострилось на встрече представителей делегаций. Я попал на нее от ленинградских депутатов. Встречу опять вел Горбачев, и проходила она в здании Верховного Совета СССР, в зале, где многим из нас еще неоднократно придется встречаться. Рядом с Горбачевым сидел Лукьянов, и все должно было говорить о том, что на этот раз мы общаемся не с партийными, а с высшими государственными руководителями. Хотя и ведущий, и многие сидящие в президиуме — те же, что и вчера.

Я выступал и здесь. Впрочем, вопросы обсуждались организационные, и выступающие священных основ не касались. Но и затишьем после шторма то заседание не назовешь. Начиналась борьба стратегическая, процедурная. Ставить отчет правительства и отчет Горбачева первым пунктом повестки или сразу перейти к выборам? Я поддержал чье-то предложение о том, что горбачевский отчет можно пропустить: Михаил Сергеевич лишь три месяца назад избран Председателем Президиума Верховного Совета, и ему еще не за что отчитываться. А вот отчет правительства заслушать надо. Так в конце концов и порешили.

Те дни чисто профессионального вдохновения (чувство это многого стоит!) запомнились мне еще и потому, что я познакомился с десятками интересных людей. Особенно везло на актеров и режиссеров.

С Олегом Ефремовым и Марком Захаровым мы познакомились между заседаниями. С любимым моим литовским актером Регимантасом Адомайтисом оказался за одним столиком в буфете. Представляет нас друг другу моя добрая знакомая по многим экономическим семинарам и конференциям Казимера Прунскене. А напротив меня за нашим же столиком Донатас Банионис. Впору лезть в карман за блокнотом и становиться коллекционером автографов.

Ближе знакомлюсь с ленинградцами. Среди них всем известные Даниил Гранин и Дмитрий Лихачев, а также будущий Патриарх всея Руси, а пока митрополит Ленинградский и Новгородский Алексий.

С Лихачевым знакомство начнется с волны жгучего стыда, которая по собственной моей вине станет наградой за мою суетность. Кто-то из ленинградских депутатов предложит сняться на память вместе с Лихачевым, и я, не подумав, подойду к нему с этим нелепым предложением. Дмитрий Сергеевич ответил только взглядом, но и взгляда бывает достаточно, чтобы провалиться сквозь лестничную площадку Дворца съездов. Все в этом взгляде — и мудрая усмешка, и недоумение (зачем вам это?), и что-то, словами вовсе не выразимое.

Человек, сидящий в зале, и тот, кто смотрит Съезд по телевизору, по-разному воспринимают происходящее. Смотрю вечером то же самое заседание, что днем прокручивалось передо мной наяву, и несовпадение впечатлений разительное.

С самого первого дня Съезд стал работой, причем работой очень напряженной. Сразу же возникли какие-то тупиковые юридические ситуации, и надо было в считанные минуты искать выход из процедурного лабиринта. Несколько раз у меня это получалось. Я сижу недалеко от микрофона. Двадцать первое место в седьмом ряду. Стоит взметнуть над головой мандат, и председательствующему трудно тебя не заметить.

Один из самых острых моментов I Съезда — выборы Ельцина в Верховный Совет.

Сначала Ельцина забаллотировали. Это можно было предсказать сразу: он единственный шел в Совет Национальностей по альтернативному списку. А поскольку аппарат провел немалую работу, особенно в республиканских организациях, разъясняя, как и кого вычеркивать, шансов у Ельцина почти не оставалось.

Когда стало ясно, что Ельцин не прошел, встал депутат Алексей Казанник и сибирским напевным говорком объявил: он готов снять свою кандидатуру, но лишь при условии передачи своего мандата Ельцину. Часть зала встретила слова Казанника овацией, часть протестовала. Видимо, и Горбачев понял юридическую двусмысленность ситуации, и, когда я поднял руку, он тут же обратил на это внимание.

Я сказал, что по действующему законодательству и по правилам, принятым в любом парламенте, отказ может быть только безусловным. Нельзя отказаться от назначения в пользу другого. И поэтому, если депутат Казанник не собирается работать в Верховном Совете, условий Съезду он ставить не может.

Тут правые депутаты, удовлетворенные таким поворотом, заулыбались. Левые же напряглись. Успеваю заметить растерянность Казанника и обычную в трудных ситуациях непроницаемость Ельцина. Говорю, что при этом я понимаю и депутата Казанника, который отказывается не вообще, а для того, чтобы Борис Николаевич вошел в Верховный Совет. Поэтому мы можем принять решение чисто процедурного характера, а не специально по Ельцину и Казаннику. Пусть в случае отказа избранного в Верховный Совет депутата его место автоматически займет тот, кто набрал наибольшее количество голосов, но в высший орган власти не попал.

А именно так и было в случае с Ельциным.

Юридический выход, не нарушающий ни законности, ни справедливости, найден. Съезд его принимает, и Казанник, не ставя никаких условий, отказывается от места в Верховном Совете. Автоматически его место занимает Ельцин. Все последующее показывает, что этот шаг был правильным: москвичи, избравшие Бориса Николаевича народным депутатом, удовлетворены, напряжение в городе ослабевает. Можно работать дальше, можно сохранять надежду, что при новом парламентском тупике разумный выход в конце концов будет найден.

Впрочем, когда будут изданы шесть томов стенографического отчета I Съезда, я прочту в первом томе такой заголовок: „Принятие заявления депутата Казанника А.И. о сложении им депутатских полномочий в Верховном Совете СССР в пользу депутата Ельцина Б.Н.“.

Трудно быть юристом в неправовом государстве!

С Ельциным мы познакомились уже в конце работы I Съезда, на учредительном собрании Межрегиональной депутатской группы. Под свист и улюлюканье правых, объявивших нас идеологическими раскольниками, демократические кандидаты все же решаются заявить о своей организованной оппозиции агрессивно-послушному большинству. Советский парламент никогда еще не видел живых фракционеров, и даже у центра этот наш шаг восторга не вызывает. Мы собираемся в Доме кино. Уже начался июнь, в столице по-летнему жарко, и день рождения Пушкина мы встречаем декларацией об учреждении МДГ.

Звезда пленительного счастья вот-вот обещает взойти на политическом небосклоне.

Ельцин избран одним из сопредседателей „межрегионалки“, мне же предложено войти в координационный комитет нашей парламентской фракции. Отношения с Ельциным с первой минуты не простые: я чувствую его недоверие и настороженность и отвечаю тем же. Выступления Ельцина на Съезде и на московских митингах мне не нравятся: популистский напор в них порой берет верх над здравым смыслом; я считаю, что политика это не украшает.

Ближе мы сойдемся в краткосрочной парламентской поездке в Грецию: три дня бок о бок в одной гостинице что-то меняют, и настороженность наша почти рассеивается. Потом мы — каждодневно станем встречаться на заседаниях Верховного Совета, и, хотя я нередко выступаю с критикой некоторых его заявлений, а он отвечает мне тем же, позиции наши неуклонно сближаются. Так велит жизнь, и через год оказывается, что принципиальных разногласий у нас нет.

Настороженность к человеку из другого круга и разность темпераментов — вещи в политике реальные, а подчас и болезненные. Для меня Борис Николаевич долгое время был человеком из партаппарата. Пусть отвергнутым, пусть демократически настроенным, но все ж слепленным по образу и подобию Системы. А я для него — представитель вузовской советской профессуры, среды во многом конформистской, угодливой и слабой. При таких исходных установках может сблизить только совместная работа. Так и вышло, хотя процесс этот шел негладко. Известна обидчивость Горбачева. Но и Ельцин мог неожиданно поверить непроверенной информации и вдруг заявить в Ленинграде, что, по его сведениям, Собчак вышел из Межрегиональной группы, или вдруг поверить позднему откровению Лигачева и весьма двусмысленно отозваться о работе комиссии по расследованию событий 9 апреля в Тбилиси.

К счастью, необходимости объясняться по мелочным поводам не было. Мы и, без этого становились единомышленниками.

Но вернемся к Съезду. Я собирался выступить в прениях по докладу Горбачева и сказать о правовом государстве, о тех изменениях, которые необходимо произвести и в экономике, и в политической системе, и прежде всего о заключении нового Союзного договора на конфедеративных началах. Я хотел говорить о том, что наши республики действительно равны, только это равенство в бесправии, равенство в отсутствии подлинной независимости. А в будущем федеративном, или, скорее, конфедеративном устройстве должен действовать принцип „равные, но разные“.

У каждой республики свои особенности — и национальные, и экономические. И невозможно административное уравнивание Эстонии и Туркмении, Белоруссии и Киргизии. Кстати сказать, царское правительство России, которую мы так легко называем „тюрьмой народов“, учитывало это: особый статус был и у Польши, и у Финляндии, и у Бухарского эмирата.

Увы, ни по докладу Горбачева, ни по докладу Рыжкова слова мне не дали: одно дело — полезные и неопасные для Президиума минутные юридические справки, другое — политический спич с изложением самостоятельной позиции. Я понял, что становлюсь для властей предержащих фигурой. Во всяком случае, они так думают. Обижаться было глупо, и я принял молчаливо предложенную мне роль своеобразного юридического консультанта при Съезде.

Но в те же дни я вдруг обнаружил, что незнакомые люди стали здороваться со мной на улицах. Как в университетском коридоре, где ты никогда не бываешь в одиночестве и надо раскланиваться почти с каждым, так теперь было повсюду, особенно в Ленинграде, где дорога от дома до университета по-прежнему занимала час: трамвай, метро, троллейбус.

* * *

Когда сегодня я читаю некоторых сверхпроницательных публицистов, задним числом утверждающих, что Съезд от „а“ до „я“ разыгран Горбачевым по им же написанному сценарию, я удивляюсь только двум вещам: первое — предвзятости, второе — обыкновенной невнимательности. Видимо, люди, привыкшие во всем и всюду находить схему, оказываются слепы, когда на их глазах разворачивается смертная полемика жизни и догмы.

Разумеется, Горбачев продумывал сценарий Съезда. Но Съезд оказался победой нарождающейся демократии только потому, что этот сценарий в конечном счете писала сама история. И у Горбачева хватило воли и чутья следовать естественной силе вещей, принимать творческие, а не заранее расписанные решения.

Нельзя было предвосхитить ситуацию с выбором в Верховный Совет Бориса Ельцина, нельзя было предугадать, как откликнутся на Съезде тбилисские события, как поведут себя московская, прибалтийские или армянская делегации. До Съезда никто не знал реального соотношения сил, и, только приписав Горбачеву пресловутую гениальность „вождя всех времен и народов“, можно было увидеть театральное действо там, где властвовала жизнь.

Горбачев с самого начала оказался внутри парламентской схватки и именно поэтому не мог выступать в роли режиссера. А там, где он все же пытался срежиссировать работу Съезда, там дело как раз и грозило провалом: мрачнел готовый взорваться Ельцин; демонстративно покидали зал прибалты; остервенев, кидались на Горбачева „правые“.

После атаки демократов, после истеричных самооправданий генерала Родионова и формирования тбилисской комиссии, после того как уже не раз поднимался на трибуну Андрей Сахаров (а Горбачев не раз предоставлял ему слово, и это не могло не быть замечено!), консерваторы должны были сделать попытку посадить парламентский корабль на рифы.

Удар был столь же точен, сколь и подл. И он почти достиг цели: зал на несколько минут превратился в бешеную улюлюкающую толпу, в единую безобразную волну невежества и ярости. И один на один с этой ревущей силой был человек, у которого в этот миг оказались связаны руки.

Человеком этим был Сахаров.

Публичный правёж вряд ли мог смутить Андрея Дмитриевича. Человек, долгие годы боровшийся с Системой, знавший ей цену, прекрасно понимавший, что способна она вылепить из обманутого ею или добровольно пошедшего в услужение к ней человеческого материала, Сахаров мог снести и предательство друга, и всенародную хулу. Неуязвимым делала его сама возможность бороться: формы борьбы могли быть разными, но это всегда было противостояние Человека — лжи, противостояние Духа — подлости и страху.

В фильме Алексея Германа „Мой друг Иван Лапшин“ есть эпизод, где уголовник и душегуб Соловьев пытается убить журналиста Ханина. Во время облавы на воровскую „малину“ Лапшин оставляет увязавшегося за ним Ханина вне дома, где ночует банда. Соловьев уходит от облавы, но Ханин окликает его. Ханин вооружен. В его руке наган. А у Соловьева лишь подобранная им ханинская палка, которую он словно хочет вернуть журналисту. Надо видеть, как, приволакивая ногу и гнусавя: „Дяденька… дяденька…“, — подходит к жертве профессионал-убийца. Его вид жалок и убог, правую руку он опустил и не сгибает, словно она парализована недугом. И только в самый последний миг из рукава вылетает воровское „перо“, и Ханин, хватаясь за живот, оседает. И преобразившийся, сильный и ладный главарь банды, как-то почти ласково приобняв Ханина, клонит его к земле и оставляет истекать кровью, захлебываться в придорожной луже. Зловоние этой жижи в кадре почти физическое. Алексей Герман дал зрителю не просто увидеть, но и пережить технологию убийства.

Итак, это случилось на девятый день работы I Съезда народных депутатов, 2 июня 1989 года.

Уже утром в фойе Дворца съездов появились листовки. В них сообщалось, что Сахаров дал интервью канадской газете „Оттава ситизен“ и сообщил, что во время афганской войны с советских вертолетов расстреливали попавших в окружение своих же солдат, чтобы те не могли сдаться в плен.

И вот на трибуне первый секретарь Черкасского горкома комсомола Украины, депутат от ВЛКСМ Сергей Червонопиский.

Он пространно говорит о комсомольских проблемах, потом об афганской войне, участником которой он был и где стал калекой. Войну он называет „противоречивой“ и справедливо требует от руководства страны ее политической оценки. После рассказывает о военно-патриотических клубах для подростков. Цитирую по стенограмме:

„В наших небольших Черкассах действует почти полтора десятка клубов, в которых занимаются восемьсот курсантов. Эти клубы ведут бывшие воины-интернационалисты. В них занимаются не производством „пушечного мяса“, как некоторые пытаются в этом нас обвинить, а воспитанием физически крепких, психически закаленных, готовых к любым трудностям граждан нашей социалистической Родины…“

Не очень понятно, о какой „психической закалке“ речь и что на самом деле происходит в этих клубах, то бишь в подвалах, отданных для воспитания „готовых к любым трудностям граждан“, но, клеймя бюрократов, не желающих отдавать под эти „клубы“ дворцы, и критикуя Министерство обороны за „двусмысленные директивы“, Червонопиский вдруг обрушивается на „политиканов из Грузии и Прибалтики“, которые, дескать, сами давно уже готовят штурмовые отряды.

Тут же депутат-комсомолец высказывается и по поводу тбилисской трагедии. Да, он так и говорит: „трагедия“. Но вкладывает в это слово несколько нетрадиционный смысл:

„Сегодня я еще не могу высказать определенное мнение по поводу этой, видимо, самой позорной и постыдной провокации нашей современной истории, а кое-что вызывает у меня особое сомнение. Тот самый десантный полк из Кировабада, о котором здесь шел разговор, был одним из последних, кто выходил из Афганистана, кто заканчивал эту противоречивую войну. Так вот, я убежден, что ребята, которые даже в бою спасали афганских женщин и детей, никогда не смогли бы стать убийцами и карателями…“

Определенней не скажешь: тбилисская трагедия — провокация против армии. (Как будто на площади перед Домом правительства погибали не грузинские женщины, а те же десантники!) А кто считает иначе — сам готовит штурмовые отряды.

„Нас серьезно беспокоит беспрецедентная травля Советской Армии, развернувшаяся в средствах массовой информации“. (Аплодисменты.)

Достается за „злобное издевательство“ над армией „лихим ребятам“ из телепередачи „Взгляд“, и только тут Червонопиский наконец переходит к главному. Он прерывает свое выступление и зачитывает обращение в Президиум Съезда группы офицеров воздушно-десантных войск. Оно целиком посвящено Андрею Дмитриевичу Сахарову и „ему подобным“:

„Мы до глубины души возмущены этой безответственной, провокационной выходкой известного ученого и расцениваем его безличностное обвинение как злонамеренный выпад против Советских Вооруженных Сил. Рассматриваем их дискредитацию как очередную попытку разорвать священное единство армии, народа и партии. Мы восприняли это как унижение чести и достоинства и памяти тех сыновей своей Родины, которые…“ и т. д.

А под конец — то ли клятва, то ли угроза:

„Делегаты Съезда должны знать, что воины-десантники… будут и впредь надежно защищать интересы нашей многонациональной Родины“.

Это письмо военнослужащих соединения, которое, как они с гордостью заявляли, „в течение девяти лет выполняло интернациональный долг в Республике Афганистан“, комментировать не стану. Но прочитанное Червонописким обращение не раз прерывается громовыми овациями, и, воодушевленный поддержкой, он от Сахарова переходит к Горбачеву. Имя его не называется, но вряд ли кто-нибудь не понял, в кого метит концовка выступления комсомольского трибуна:

„В зале находится более 80 процентов коммунистов. Очень многие уже выступили. Но ни от кого, в том числе и в докладе, не прозвучало слово — коммунизм. Я убежденный противник лозунгов и показухи. Но три слова, за которые, я считаю, всем миром нам надо бороться, я сегодня назову — это: Держава, Родина, Коммунизм“. (Аплодисменты. Депутаты встают.)

В этот миг я ощутил, что некая мощная сила поднимает меня, выталкивает из депутатского кресла и заставляет встать вместе с залом. Я буквально вцепился в подлокотники и лишь успел бросить взгляд на своих соседей: слева академик Игорь Спасский, справа митрополит Ленинградский и Новгородский Алексий. Втроем мы сумели усидеть, сумели не поддаться стадному инстинкту ярости и агрессии. Я знал это чувство по своей армейской службе: когда ты под оркестр идешь в строю, возникает что-то похожее. Но то — парад, а тут нечто, уже похожее на бой… Допускаю, что и усидели-то мы на своих местах благодаря молитве будущего нашего патриарха.

Держава, Родина, Коммунизм.

Эта триединая формула составлена по идеологическому рецепту императора Николая Первого. Вспомним: Православие, Самодержавие, Народность. Комсомолец на костылях покидает съездовскую трибуну. У него нет ног. Несколько минут назад его выводили к трибуне никому не известным районным функционером, и вот его ведут под руки уже в ином качестве. Он прославлен на всю страну, его имя отныне будет соседствовать на газетных полосах с именами Нины Андреевой, Лигачева и Родионова.

Сахаров поднимается со своего места, и я вижу, что он растерян. Такого не было никогда, но это так, и по лицу, и по всей его фигуре ясно: Сахаров идет к трибуне и еще не знает, что скажет. Он начинает говорить, но успевает сказать лишь три слова: „Я меньше всего…“ В зале шум, и съездовская стенограмма это фиксирует: „…желал оскорбить Советскую Армию…“ Он говорит мучительно, паузы между словами больше обычного, каждое слово, будто пудовый камень, с трудом извлекается из груди. Академику не хватает воздуха:

„Я глубоко уважаю Советскую Армию, советского солдата, который защищал нашу Родину в Великой Отечественной войне. Но когда речь идет об афганской войне, то я опять же не оскорбляю того солдата, который проливал там кровь и героически выполнял приказ…“

Как отвечать калеке, который изувечен в Афганистане? Его право бросить в лицо кому угодно: мол, вы, сидевшие в тылу, не имеете права рассуждать о нас, прошедших кровь и ужасы афганской бойни, а тем более — осквернять память погибших своими домыслами. Вас там не было, вы не видели того, что видели и пережили мы.

„Не об этом идет речь. Речь идет о том, что сама война в Афганистане была преступной авантюрой, предпринятой неизвестно кем, и неизвестно кто несет ответственность за это огромное преступление Родины. Это преступление стоило жизни почти миллиону афганцев, против целого народа велась война на уничтожение, миллион человек погибли. И это то, что на нас лежит страшным грехом, страшным упреком. Мы должны смыть с себя именно этот позор, который лежит на нашем руководстве, вопреки народу, вопреки армии совершившем этот акт агрессии. Вот что я хочу сказать“. (Шум в зале.)

Понимает ли Сахаров, что эти его слова сейчас, после обвинительного пафоса калеки-ветерана, не могут быть услышаны? Потом мне придет в голову провести опрос депутатов. Когда страсти отбушуют, когда людям самим станет стыдно за то, что они сотворили на том заседании, я стану спрашивать: если бы Червонопиский не был калекой, вы бы так же себя вели после его выступления? И из двух десятков самых разных людей почти каждый сказал примерно следующее: „Да, конечно, этого бы не случилось“. Так отвечали мне потом. Но сейчас, в зале, люди еще не понимают, в какую страшную игру вовлекли их устроители этого аутодафе, как точно аппаратчики сделали ставку на эмоцию, на отсутствие у депутатов элементарной политической культуры. Но Сахаров держится. Пытается держаться:

„Я выступал против введения советских войск в Афганистан и за это был сослан в Горький. (Шум в зале.) Именно это послужило главной причиной, и я горжусь этим, я горжусь этой ссылкой в Горький, как наградой, которую я получил…“

Его не слушают. Ему дают договорить, чтобы тотчас вслед за тем добить, дотоптать.

„Это первое, что я хотел сказать. А второе… Тема интервью была вовсе не та, я это уже разъяснил в „Комсомольской правде“…

Я не привожу стенограмму до конца. Она опубликована, и речь не об этом. Сахаров не нуждается в оправданиях, и его самооправдания на том утреннем заседании девятого съездовского дня больно даже перечитывать. Именно эта попытка самооправдания, ссылки на иностранные газеты, где писалось об уничтожении нашими вертолетами попавших в окружение военнослужащих, вызвали ярость зала: после явления воина на костылях никакие оправдания не могли быть убедительными. Но времени понять это у Сахарова тогда не было.

Его согнали с трибуны. И если на том же Съезде мы видели Сахарова-победителя, сходившего с трибуны с высоко вскинутыми над головой руками, то сейчас он уходил понурым, почти сломленным.

Но линчевание лишь начиналось. Один за другим поднимались ораторы. Не знаю, были ли заранее распределены их роли и порядок выступлений. Думаю, что в этом даже не было нужды. Полковник Очиров, преподаватель профтехучилища Якушкин, Ахромеев (начальник Генштаба в период афганской войны), бригадир совхоза Кравченко, директор совхоза Поликарпов — все они играли одну роль, делали одно дело.

В тот день председательствовал Анатолий Лукьянов. Справиться с залом после выступления Червонопиского он явно был не в состоянии. А что же Горбачев? Сидел, обхватив голову и закрыв ладонями лицо. Впервые он не мог остановить цепной реакции беснующейся ненависти. Я старался не смотреть в его сторону.

Единственное выступление, прозвучавшее диссонансом, — короткая справка от имени Прибалтийских республик, данная латвийским депутатом А. Эйзаном:

„Я заверяю вас со всей ответственностью, что ни в одной из Прибалтийских республик даже помысла не было формировать какие-то штурмовые отряды. Их нет и не будет!“

Но — ни единого слова в защиту академика.

И наконец, последний гвоздь, забитый учительницей Казаковой из Ташкентской области. Вот этот немудреный текст:

„Товарищ академик! Вы своим одним поступком перечеркнули всю свою деятельность. Вы принесли оскорбление всей армии, всему народу, всем нашим павшим, которые отдали свою жизнь. И я высказываю всеобщее презрение вам. Стыдно должно быть!“ (Аплодисменты.)

Только здесь председательствующий словно очнулся и объявил перерыв до четырех часов дня.

Тут же я разыскал Сахарова и произнес какие-то слова ободрения и поддержки. Я убеждал его не переживать, говорил что-то о толпе, обуянной страстями… А потом сказал, что не считаю его человеком, нуждающимся в моих жалких утешениях, но также сказал: думаю, что вы абсолютно не имели права оправдываться. Почему вы не спросили у Червонопиского, откуда у него сведения о штурмовых отрядах в Прибалтике? Почему не спросили, как он может требовать каких-то подтверждений, когда сам пытается столкнуть разные союзные республики, не приводя никаких реальных аргументов? Вы же могли потребовать от Червонопиского доказательств и только после этого отвечать на его обвинения! Тогда бы вас не „захлопали“…

Он выслушал меня с удивлением и ничего не ответил.

Почему же, когда шельмовали Сахарова, никто не встал на его защиту? Чтобы ответить на этот вопрос, надо представить концентрацию ненависти, которая в те минуты была в зале. Почему я сам не вышел на трибуну? В первый момент потому, что для этого надо было встать вместе со всем залом. А встать как раз и означало сломаться, утратить в себе человеческое. Первые, такие дорогие в любом бою секунды были потеряны. А после, когда машина гражданской казни Великого Правозащитника была уже запущена и записные ее механики сменяли один другого, оставалось только ждать скорого перерыва.

Да, можно было рвануться к трибуне и добиться слова. Но в том оцепенении, сковавшем и волю и мысль, физически невозможно было найти точные аргументы и слова. И даже не в том дело, что над этим залом уже никакие слова были не властны. Физиологическое, в генах сидящее у каждого советского человека чувство страха перед Системой с большой буквы и системой уничтожения инакомыслия в нашей стране, чувство, воспитанное 70-летней историей, в те минуты было непреодолимым. Зал, а вместе с ним и все мы, дышал воздухом 1937 года. В зале не было депутатов, была повинующаяся инстинкту сталинизма толпа и была ее жертва. Сахаров был нашим лидером. Он растерялся на той трибуне. Растерялись и мы, его робкие ученики.

Только после перерыва этнограф Евдокия Гаер и философ Юрий Карякин сумеют ответить и за нас, и за самого Сахарова. Но чувство вины перед памятью Андрея Дмитриевича, видимо, никогда уже не уйдет из моей души.

На III Съезде я на себе ощутил, как наотмашь бьет идущая от зала волна ненависти и неистовства. Исторгнутый из недр зала, я пойду к трибуне, твердя про себя лишь два слова: „Не оправдываться! Не оправдываться!..“

Перед моими глазами будет стоять лицо уже покойного Андрея Дмитриевича…

ПЛАЧУЩИЙ БОЛЬШЕВИК НИКОЛАЙ ИВАНОВИЧ, ЕГОР ЛИГАЧЕВ И ДРУГИЕ

3

Кто-то очень остроумно и верно представил в

трех словах разницу между христианином… и

нынешним коммунистом: первый говорил

брату: все мое — твое, а коммунист: все твое — мое.

Михаил Фонвизин, 1849 год

Для меня Ленин — святой.

Егор Лигачев, 1990 год

C 30-х годов всякое назначение на должность в нашей стране осуществлялось келейно и всегда вышестоящим начальством. И если кто-то наивный решился бы удивиться причине того или иного назначения, вместо ответа он услышал бы всего одно слово: НОМЕНКЛАТУРА. В этом слове разгадка всех кадровых тайн „ордена меченосцев“ (если воспользоваться сталинским определением партии).

Но при этом „орден меченосцев“ — не вся партия, а лишь ее номенклатура. И дело не только в том, что секретны списки. Тайна в самом воздухе номенклатурного бытия, в особом, почти мистическом трепете „нижестоящих“ перед „вышестоящими“. Откуда этот трепет? Что питает его? Каков механизм формирования этой социальной структуры, для которой никто, кажется, еще не нашел точного определения? Утверждают, что номенклатура — класс высших советских, партийных и хозяйственных чиновников. Это не вполне верно, ибо корнями номенклатура уходит в самую толщу общества. Начальника цеха или бригадира совхоза трудно назвать „высшим чиновником“, но оба они — уже почти номенклатура своего начальства, и сами — тоже начальники[1].

Номенклатура — суть и стержень Системы. И если бы корни Системы не достигали самого дна общества, если бы ей не удавалось находить и поднимать к вершине власти наиболее приемлемый „человеческий материал, невозможно стало бы и самовоспроизводство тоталитаризма. В определенном смысле номенклатура „демократична“: она не брезгует выходцами из самых широких народных слоев. При неких известных номенклатуре условиях „кто был ничем“ и впрямь мог стать „всем“, а кухарка имела шанс если не научиться управлять государством, то, по крайней мере, дотянуться до одного из государственных рычагов.

Существуют разные пути попадания в номенклатуру: от семейного (есть уже и династии партийных функционеров — с третьим поколением тружеников партаппарата) до анекдотичного. Вот история, рассказанная мне одним из видных ленинградских хозяйственных руководителей, генеральным директором крупного объединения: в объединение в начале 80-х годов пришла разнарядка — направить одного из руководителей-коммунистов на учебу в Высшую партийную школу. Отдавать дельного человека было жалко, и решили направить одного из замов начальника техотдела — малообразованного инженера и сутяжника по натуре. Мол, заодно и избавимся от плохого работника и скверного человека. Но что из этого вышло? Через два года он закончил Высшую школу, был направлен на работу в райком партии. Там, не зная, как от него избавиться, вспомнили, чей он выдвиженец, и перебросили первым заместителем генерального директора в родное объединение. А иначе нельзя — ведь он уже попал в номенклатуру!

Не называю имен, но уверен, что многие, прочитав эту историю, скажут — это про „нашего“.

А вот другая история — уже из области культуры: молодой, способный студент, активно работавший в областном штабе студенческих стройотрядов и выдвинутый на работу в обком комсомола, через некоторое время приглашается в обком партии. Секретарь обкома говорит ему: есть мнение назначить тебя директором театра (известного притом на всю страну). Не возражаешь? Вопрос чисто формальный: в этой среде возражать не принято, а в случае возражений можешь тут же вылететь из обоймы. И уже прощаясь, секретарь неожиданно спрашивает: „А в театр ты вообще-то ходишь?“ Получив утвердительный ответ, удовлетворенно кивает головой: „Ну, желаю успеха на новом поприще!“

Подобные истории можно рассказывать одну за другой — они известны всякому, кто с этим сталкивался. Да еще и сегодня они происходят даже на уровне назначений на высшие должности в правительстве — никогда заранее нельзя предсказать эти назначения. Непредсказуемость кадровых-назначений и перемещений внутренне присуща номенклатурному принципу подбора кадров и придумавшей его Системе. Если же обобщить, это, по моему мнению, — один из наиболее очевидных признаков тоталитарной системы власти вообще.

Номенклатура паразитирует на обществе, и уровень ее паразитизма, пожалуй, даже выше, чем у тех классов, которых марксисты объявили паразитами. Из-за парадоксов отношений собственности при „реальном социализме“ номенклатура сильна своей коллективной безответственностью. Однако в номенклатуру включены и наиболее ценные для Системы производители — крупные ученые, инженеры, хозяйственники и, конечно, „спецрабочие“. Не все из них, за исключением, как правило, последней группы, попав в номенклатуру, дисквалифицируются как специалисты и создатели общественного богатства. Напротив, Система создает такие условия, что многие могут реализовать свои творческие способности, только попав в номенклатуру и дав формальную клятву на верность ей. (Это объясняет, кстати, почему в годы застоя социально активные люди, не разделяющие коммунистической идеологии, вступали в ряды КПСС.)

Номенклатура — это каста. Тот, кто уже причислен к лику номенклатуры, может преспокойно проваливать одно дело за другим. Вкусивший от благ Системы из номенклатуры уже не выпадает. Разве что за нарушение законов „внутреннего распорядка“ и номенклатурной этики. Если ж грехов против Системы за „ответственным товарищем“ не числится, собратья по власти обеспечат ему в случае необходимости даже освобождение от уголовной ответственности. Проштрафившегося передвинут по горизонтали на другую, не менее ответственную должность. Верность номенклатурной идее здесь ценится превыше многого другого.

Еще в 1918 году Владимир Короленко писал о подозрительно большом количестве черносотенцев и уголовных элементов среди большевиков и о той опасности, которая возникает в связи с этим для новой власти. За 70 лет своего господства компартия научилась ограждать „своих мерзавцев“ (ленинское выражение! — Прим. А.С.) от ответственности, используя прегрешения и преступления своих функционеров как средство управления ими и обеспечения их безусловного послушания вышестоящему начальству. За примерами далеко ходить не надо — ими полна печать „перестроечного периода“, которая практически ежедневно дает новую порцию разоблачений на этот счет.

Номенклатурный подход к формированию государственных структур проник и в науку. Это когда-то, в самом начале своего становления большевики не брезговали использовать буржуазных „спецов“. При Сталине „спецы“ — за редким исключением — были изгнаны с высоких своих должностей, расстреляны или сгинули в ГУЛАГе, а одержанные с их помощью победы (и в гражданской войне, и в индустриализации России) коммунистические функционеры перераспределили между собой.

В последние годы от людей самых разных профессий я все чаще слышал сетования на то, что нормально работать становится совершенно невозможно. Засилье бездарей и непрофессионалов вело страну к краху. На что способен заведующий отделом, скажем, обкома КПСС, штатский человек, которому вместо выходного пособия вешают генеральские погоны и переводят начальником Главного управления внутренних дел? Партийный стаж засчитывается ему как профессиональный, и он получает все льготы наравне с человеком, который три десятилетия рисковал жизнью на оперативной работе. То же будет, если наш функционер изберет армейское поприще и наденет войсковые погоны. Да как же после этого даже заикнуться о ликвидации в армии или КГБ института политотделов? Какая сила может оторвать этих людей от такой кормушки?

Первое, что сделал, скажем, новый начальник армейских политорганов генерал Шляга, — устроил генералами и полковниками целую когорту попавших под сокращение ответственных работников ЦК КПСС. Кого-нибудь это удивило? Но неудивительно и то, что во всех сферах профессионалы тихо ненавидят выдвиженцев из аппарата.

Разумеется, в каждой системе есть и свои исключения. Редко, но бывает, что секретарь обкома, брошенный, точнее, переброшенный партией на новый участок, сам становится профессионалом. Для этого человек должен быть незаурядной личностью, и, может быть, потому на фоне обезличенных чиновников столь заметно лицо бывшего секретаря Кемеровского обкома Вадима Бакатина. Став министром внутренних дел, он реорганизовал аппарат министерства, решительными мерами укрепил правовую и социальную защищенность милиционеров, поддержал идею муниципальной милиции и дал самостоятельность республиканским органам внутренних дел. В ноябре 1990 года членам Верховного Совета раздали его личное обращение, в котором министр внутренних дел дал обстоятельный анализ кризиса в стране и предложил свою программу выхода из него. Через несколько дней его отправили в отставку без объяснения причин. Кстати, в своем обращении министр утверждал, что борьба с преступностью в стране невозможна, если правоохранительные органы не получат права привлекать к ответственности чиновников из высших эшелонов власти. Ясно, что такого права у него не было.

* * *

Здесь, пожалуй, надо рассказать и о „деле АНТа“. Для меня оно началось с почти детективного сюжета.

В начале 1990 года в прессе появились первые публикации об истории с проданными за кордон танками. Причем главным героем-разоблачителем выступал первый секретарь Краснодарского крайкома КПСС Иван Кузьмич Полозков. И у меня нет сомнений, что сталинисты, уже разочаровавшиеся в Лигачеве и Гидаспове, пытались таким способом сделать имя новому кандидату на место „железной руки“.

По каким-то причинам консерваторам было выгодно пожертвовать и ими же созданным концерном, и, вероятно, даже премьером Рыжковым, который и благословил создание АНТа.

Концерн попался на провокацию, ибо подобные сделки были вполне в духе обычных его махинаций. И на его разоблачении краснодарский секретарь из скромного провинциала превращался в защитника народных интересов, в фигуру всесоюзного масштаба. Была здесь, видимо, цель дискредитировать и Горбачева, а заодно, чохом, все кооперативное движение. Ведь АНТ подавался не как государственный концерн, а как кооператив. Следовательно, можно приструнить и демократов, выступающих за развитие кооперации.

Признаем: игра эта была продумана и проведена весьма умело.

Но ни те, кто защищал АНТ, ни те, кто его обличал, не знали подлинной подоплеки событий. Да и я, когда прошла первая серия разоблачительных публикаций, еще ничего не мог заподозрить. Казалось, это всего лишь пример того, как благая идея создания государственно-кооперативных предприятий выворачивается в нечистых руках разворотливых жуликов наизнанку.

Неожиданно один из народных депутатов (человек, в чьей порядочности я уверен) предложил мне встретиться с крупным чином союзного правительства. Не стану рассказывать, где и как мы встречались, но представьте себе объемистую папку, которую вы раскрываете, и…

С первых же страниц стало ясно, что АНТ организован с грубейшими нарушениями закона. К тому же концерну предоставлены беспрецедентные льготы: он освобожден не только от таможенных пошлин, но и от таможенного досмотра.

Запомнились документы, свидетельствовавшие о ведении переговоров относительно продажи крупной партии новых советских истребителей (600 штук!) в одну из стран Ближнего Востока, а также о возможных поставках обогащенного урана.

Поразительно, что какому-то государственно-кооперативному объединению, возникшему на основе небольшого заурядного кооператива при одном из авиационных заводов, где и работали-то всего несколько десятков человек, оказывается такое внимание со стороны правительства.

Далее шли документы о спекуляции крупными партиями золота и необработанных алмазов. Сделки еще не состоялись, но переговоры велись на весьма и весьма солидном уровне. Я понял, что заниматься этим должна парламентская комиссия.

Мой визави молча собрал со стола бумаги и раскланялся. Поэтому я и решил, что обязан подключиться к этому делу, и на Верховном Совете или, в крайнем случае, на Съезде народных депутатов поставить вопрос обо всей этой весьма неприглядной истории.

В правильности моих выводов убедило меня письмо, присланное одним из советских специалистов по внешнеэкономическим связям, маститым профессором, фамилию которого по некоторым соображениям я пока назвать не могу. Думаю, это письмо достойно того, чтобы привести его полностью.

„Вы осмелились поднять голос против союза псевдокооператоров с государственными бюрократами, то есть той весьма специфической группы зарождающейся буржуазии, которая сейчас появляется как следствие ограниченности и половинчатости экономической реформы. В условиях лимитированного распределения товаров (которое сохраняется в руках министерств) отдельным лицам предоставляется право при минимальной или просто фиктивной переработке сбывать полученный продукт по „договорным“ ценам, хотя он изготовлен из государственного сырья, купленного по государственным расценкам. Получаемые при этом барыши достигают тысяч процентов. Особенно фантастические прибыли дает использование „лимитированных каналов“, предоставляемых соответствующими ведомствами, ведающими внешнеэкономическими связями. Здесь каждый рубль может принести сотни, а иногда и тысячи рублей.

Схема осуществляемых операций выглядит предельно просто.

Одна тонна металлолома стоит на внешнем рынке от 100 до 200 долларов, а на внутреннем что-то около 90 — 150 рублей. Приобретя у предприятия металлолом по вышеприведенной цене, предприятие (в данном случае АНТ) продает товар в Западную Европу.

В случае, если мы имеем обычную сделку продажи, то АНТ или любая другая организация получит около 40 процентов контрактной цены (остальное заберет государство в виде налогов), каковые еще должны быть выкуплены за счет дополнительно внесенных рублевых сумм (так называемое „рублевое покрытие“).

Ситуация, однако, кардинально меняется в том случае, если речь пойдет о бартерной сделке. В этом случае деньги на счета предприятия не поступают, но организация в обменном порядке закупает на внешнем рынке товары на эту же сумму.

Теперь произведем элементарный расчет цен (цифры даны приблизительные): одна тонна металлолома стоит 150 долларов. Немного устаревший, но вполне современный компьютер IBM PC ХT при цене на внешнем рынке, равной 800 американским долларам, может быть продан на внутреннем рынке за 20–25 тысяч рублей. Можно этот компьютер усовершенствовать, добавив заранее заготовленную программу (взятую или купленную за минимальную цену где-либо). Тогда это будет уже „переработанный“ товар и его цена повысится до 40 тысяч рублей.

Другими словами, от четырех до шести тонн металлолома стоимостью на внутреннем рынке от 500 до 1000 рублей дают возможность получить около 40 тысяч рублей. Один рубль приносит от 50 до 100 рублей дохода. Ни одному капиталисту такое и не снилось.

Обязательным условием этой операции является получение разрешения на бартер или лицензии на экспорт сырья, которые в принципе должны выдаваться государственным внешнеторговым организациям типа Всесоюзного объединения „Промсырьеимпорт“. Почему именно государственным?

Работники государственных организаций или объединений как служащие сидят на фиксированных ставках и особых льгот от осуществления сделок не имеют (если не считать отдельных загранпоездок или премий в несколько сотен рублей). Вся прибыль идет в государственный карман.

Другое дело — государственно-кооперативная организация типа АНТ. Ее особенностью является право свободного распределения прибыли (а она здесь достигает десятков тысяч процентов) между всеми сотрудниками в зависимости от вклада каждого в эту товарообменную операцию.

Сколько может стоить лицензия на экспорт или предоставление права на бартерную операцию, приносящие десятки или сотни миллионов рублей, которые затем в виде заработной платы уплывают в карманы теневой экономики? И АНТ такое разрешение получил! АНТ имел практически неограниченные возможности бартерных сделок и безлицензионного экспорта сырья.

Напомню эту историю. В январе 1989 года по всей Москве прогремело дело кооператива „Техника“, который осуществлял точно такие же операции по обмену компьютерами. Кстати, кооператоры продавали сырье, получаемое за счет переработки отходов на базе собственной разработанной технологии. АНТ осуществлял продажу сырья без переработки. С марта 1989-го по февраль-март 1990 года шло судебное разбирательство правомочности действий „Техники“.

Отреагировало и правительство. В марте 1989 года издается специальное постановление, которое запрещает (за исключением специально оговоренных случаев) использовать бартер и лицензии при экспорте сырья.

Но уже в сентябре (когда еще длится судебный процесс над „Техникой“) АНТ вдруг получает исключительное и практически неограниченное право на безлицензионный вывоз и бартерные сделки. Чем, как не коррумпированностью чиновников от внешнеторговой администрации, можно объяснить такую политику? Тот факт, что АНТ 99 или 98 процентов всех прибылей сдавал в государственную казну, дела не меняет. Взятки и прочие неблаговидные выплаты легко вписываются в расходы на заработную плату.

Какие же основные выводы можно сделать из этого?

История о танках, продаваемых за границу, есть дымовая завеса, отвлекающая население от истинной природы финансовых махинаций. Это очень напоминает действия мафиози в телесериале „Спрут“, где скандал с убийством в кровати священника и жены банкира был нужен для того, чтобы отвлечь внимание от действительных финансовых афер.

Следствие (во всяком случае, те публикации, которые появились) оставило в тени те каналы, которые позволили АНТу получить исключительные льготы в виде лицензий и разрешений на бартер, давшие возможность осуществлять спекулятивно-посреднические операции.

Ссылки на неопределенные обещания в будущем завалить рынок СССР потребительскими товарами выглядят малоубедительными. Если бы министерство действительно беспокоилось о потребительском рынке, то разрешения на бартер и лицензии можно было бы выдавать под отдельные контракты на потребительские товары.

АНТ не есть феномен „рыночного“ хозяйства, но порождение бюрократического класса, использующего каналы государства для целей личного обогащения.

Причина появления „дела АНТа“ кроется в непоследовательности и половинчатости реформ, когда государственные каналы распределения сырья используются государственной бюрократией для целей личного обогащения“.

Мне трудно что-либо добавить к этому письму.

Итак, я решил выступить по „делу АНТа“ на III Съезде.

Но меня опередил краснодарский секретарь. Полозков обвинил меня и депутата Владимира Тихонова в „кооперативном лоббизме“. Мол, мы за кооперативы, значит, АНТ на нашей совести. Думаю, что он вел бы себя несколько иначе, узнав, чья подпись украшает акт о рождении предприятия, попавшегося всего лишь на нескольких старых танках. Если я не ошибаюсь, самого Ивана Кузьмича спровоцировали те, кто подсунул ему информацию о танках.

Отвечая на обвинения краснодарского секретаря, я говорил и о тех материалах, которые держал в своих руках, и о подписях Рыжкова и его заместителей на документах, давших „зеленый свет“ АНТу.

Потребовал я и создания парламентской комиссии по этому делу. Но мне было заявлено, что все расследует Прокуратура СССР.

Прошло уже больше года. Давно стал главой российских коммунистов Иван Полозков и ушел в свою внезапную, но естественную отставку Генеральный прокурор Александр Сухарев. Прокуратура молчит, словно и не было никакого скандала. А концерн АНТ, насколько мне известно, продолжает свою коммерческую деятельность, он даже расширился. Так Система заблокировала расследование, и я не думаю, что до отставки правительства Рыжкова у парламентариев есть шанс узнать что-нибудь новое об АНТе.

Однако любопытна и показательна для всей системы наших парламентских нравов сама полемика, которая в те мартовские дни прозвучала на III Съезде.

Я говорил: если правительство дает кому-то право продавать за рубеж сверхплановую продукцию любых, в том числе и оборонных, предприятий, то с кого надо спрашивать за проданные танки? Рыжков оправдывался: мол, мы ж не предполагали, что они додумаются до продажи оружия!.. Но из документов следовало, что продажа оружия тоже санкционирована союзным правительством, потому что оборонные предприятия в нашей стране, как известно, выпускают не только кастрюли и холодильники. И если речь идет не об оружии, зачем оговаривать, что таможенный досмотр на грузы, перевозимые этим концерном, не распространяется, зачем давать поручение зампреду КГБ оказывать АНТу всяческое содействие?

Я обвинил правительство в том, что именно оно, а не Собчак и Тихонов, создает подобные структуры и нарушает закон. Подписи Рыжкова, его замов Гусева и Каменцева, а также других правительственных чиновников наглядно свидетельствовали об этом.

Мне жаль было Николая Ивановича, когда, оправдываясь, он сказал, что Собчак „обмазал“ его: это словечко, уместное в уголовном жаргоне, все же неловко звучит в устах премьера. И, конечно, когда на парламентской трибуне премьер-министр самой мощной (по крайней мере, в военном отношении) державы стал оправдываться с рыданиями в голосе, как ребенок, уличенный в нехорошем проступке, мне было уже и вовсе не по себе.

В цивилизованных странах после подобного кабинет министров уходит в отставку. Что ж поделать, если наши „плачущие большевики“ к добровольным отставкам еще не привыкли, а у общества пока нет рычагов понудить их к этому…

Мое выступление касалось не только АНТа. Говоря о нарушениях закона в нашей стране, я сказал, что бывают и косвенные нарушения. Так, пусть не прямо, но все же нарушают закон те представители номенклатуры, которые ради своего избрания народными депутатами выдвигают себя в дальних провинциях (в дореволюционной России это называлось „гнилыми местечками“). К примеру, если в Верховном Совете всего один представитель от Адыгеи, то почему им является Председатель Президиума Верховного Совета РСФСР Воротников? И почему якутов в союзном парламенте представляет премьер России Власов? Не лучше ли, чтобы на их месте и впрямь были представители коренных народов, а не „адыгеец Воротников“ и „якут Власов“?

Надо отдать должное номенклатуре: и мою отповедь Полозкову, и мои обвинения в адрес АНТа и Рыжкова она словно пропустила мимо ушей. Что же касается последней моей мысли, то она не осталась незамеченной. Слово тут же получили первые секретари Якутии и Адыгеи и заклеймили депутата Собчака за… попытку вбить клин в дружбу якутского, адыгейского и русского народов. Несколько позже, выполнив свой партийный и номенклатурный долг, они с глазу на глаз говорили мне, что мое выступление было-де слишком сложным по форме и они меня просто неправильно поняли.

Что ж, пусть так.

* * *

А до этого был первый резкий конфликт и первое наше серьезное противостояние с премьером союзного правительства.

Верховному Совету предстояло утвердить председателя Комиссии по внешнеэкономическим связям при Совете Министров СССР Владимира Каменцева. Он уже несколько лет работал в этой должности, и многим, да и ему самому, видимо, казалось, что утверждение пройдет гладко.

Кто же такой Каменцев? Он был первым заместителем министра рыбного хозяйства, когда разразилось громкое „икорное“ дело, ушел в отставку министр Ишков и был расстрелян другой его заместитель. Каменцев не только благополучно выплыл из того скандального судебного дела, но и сделал карьеру — стал министром рыбного хозяйства. Как потом мне рассказывали работники этого ведомства, никто и предположить не мог, что первый зам не только выйдет сухим из воды, но и поднимется еще выше. Напомню сюжет того дела: преступники партиями переправляли на Запад икру под видом дешевых рыбных консервов, занимались этим длительное время и разоблачены были почти случайно.

Впрочем, после того скандала Каменцев еще „подрос“: его перевели в Министерство внешних экономических связей, а когда в 1987 году в Совмине были созданы так называемые комплексы, Каменцев в должности зампреда Совмина возглавил комиссию, координирующую внешнеэкономическую деятельность всей страны.

На парламентском утверждении Каменцева в должности я выступил с тремя соображениями о том, что таких людей ни в коем случае нельзя допускать до серьезной руководящей работы. Я сказал, что на всех прежних постах товарищ Каменцев успешно разваливал порученное ему дело. Оба министерства, которые он имел честь возглавлять, работали из рук вон плохо. Кроме того, под руководством Каменцева Министерство внешних экономических связей сделало практически невозможной какую-либо совместную экономическую деятельность советских предприятий с Западом, связав их такими инструкциями и регламентациями, что директора сегодня по собственной инициативе и не помышляют о торговле с развитыми странами. И третье: в министерстве засилье родственников партийных и государственных руководителей, и товарищ Каменцев, по сути, превратил важнейшее направление экономики государства в кормушку для родни номенклатурной элиты и генералитета.

Несколько возмущенных депутатов выступили в поддержку Каменцева, но Верховный Совет его все равно не утвердил. Казалось, что на этом все и закончится, но Николай Иванович Рыжков объявил мои доводы ложными и потребовал, чтобы я назвал фамилии. Расчет, как можно догадаться, несложный: чтобы перечислить даже несколько имен, надо изрядно поработать в отделе кадров министерства…

Рыжков не учел специфики телетрансляции: после моего выступления мне пришлось заводить специальную папку, чтобы не растерять все поступившие по этому поводу письма и обращения от сотрудников Министерства внешних экономических связей. Понимая, что из всего этого вала разоблачений внимания достойна лишь какая-то часть, я проверил только несколько наиболее аргументированных писем и телефонных звонков.

Чего стоит хотя бы деятельность двух главных — технического и инженерного — управлений этого министерства? Тут кум на свате да брат на зяте, и все в погонах, потому как управления заняты торговлей оружием. Зарплату эти люди получают в Министерстве обороны.

Пришлось разъяснять премьеру, что я имею право не отвечать на его запрос относительно фамилий. Напротив, как народный депутат, не он, а я могу обращаться к нему с запросом. Тут же из зала крикнули, что Рыжков — тоже народный депутат.

Говорю, что Закон не предусматривает депутатских запросов одного парламентария другому, а только запрос депутата должностному лицу. Но я отвечу… Говоря о родственных связях, пронизавших все министерство Каменцева, я не называл фамилий, потому что считал это общеизвестным. Теперь же буду более конкретен…

Держа в руках пожелтевший уже лист „Московской правды“, я процитировал доклад Ельцина, с которым Борис Николаевич, еще в бытность свою первым секретарем Московской парторганизации, выступил на пленуме горкома. В 1987 году он успел провести проверку Московского государственного института международных отношений, Академии внешней торговли и Министерства внешних экономических связей и наткнулся там на засилье начальственной родни. (Газету мне принес Борис Николаевич: видимо, понимал, что выступление против Каменцева мне не простят, как не простили подобное в свое время и ему!) Я сослался и на ряд более свежих разоблачений, последовавших уже после изгнания Ельцина из Московского горкома. Привел несколько имен и сказал, что мог бы назвать еще многие и многие фамилии, но не стану этого делать, учитывая и без того напряженную ситуацию в стране.

Теперь я мог быть уверен, что кандидатура Каменцева так и останется неутвержденной и Рыжков отступит.

Почему-то меня никогда не приглашали в состав парламентских делегаций, отправляющихся за рубеж. Я по этому поводу не слишком переживал: когда человек, просыпаясь, ежедневно силится понять, где он — в Москве, Ленинграде или в вагоне „Красной стрелы“, думать еще и о загранице как-то не приходило мне в голову. И вдруг мне сообщают, что с группой парламентариев я еду в Америку. Чего ради? Меня приватно предупреждают: Рыжков обязательно попытается „протащить“ утверждение Каменцева в мое отсутствие. Не поверить в такое объяснение? Увы, такое уже бывало в нашей недолгой парламентской практике. Поэтому я постарался сообщить как можно большему количеству людей в Верховном Совете и даже журналистам, что, уезжая в США, я оставляю текст своего выступления ленинградским делегатам и, если вопрос о Каменцеве вновь возникнет, они обещали прочитать этот текст за меня. Конкретных фамилий в нем было гораздо больше, чем в моем предыдущем выступлении.

На этом дело и кончилось.

Кандидатура Каменцева более не возникала, хотя Рыжков до зимы держал своего неутвержденного зампреда на службе. А потом грянул скандал с концерном АНТ, и Каменцева проводили на пенсию. Его подписи были на бумагах, касающихся этого концерна. Кроме того, Каменцев и курировал АНТ от своего министерства.

* * *

Итак, все руководящие должности в СССР были расписаны и закреплены за соответствующими партийными органами. Исключений не допускалось.

Но если первый закон номенклатуры — подбор кадров и их закрепление в ведении соответствующих партийных структур, то второй — система распределения, снабжения и льгот. Она также строго иерархична. Творец номенклатуры понимал, что „слуги народа“ должны жить особой, параллельной с народом жизнью. Они должны быть независимы от колебания жизненного уровня народа, от стремлений и чаяний „простых советских людей“.

Номенклатура — это советская разновидность олигархии. Иерархия льгот при олигархических режимах строго расписана. Предел мечтаний — быть похороненным у мавзолея Ленина. Не дотянул — пожалте в Кремлевскую стену. Рангом ниже Новодевичье кладбище. Затем Ваганьковское и т. д. Так же иерархично и переименование городов и поселков. Бывшая столица империи и „колыбель трех революций“ Санкт-Петербург стал Ленинградом после смерти вождя. Зато именем Сталина еще при жизни его названы несколько городов. Рыбинск побывал Щербаковым, вновь Рыбинском, Андроповым и снова Рыбинском. Ижевчане уже на излете эпохи проснулись поутру в городе Устинове, и название Ижевск — в начале 80-х! — на несколько лет стало запретным. Так и писали: „Имярек родился в 1915 году в городе Устинове…“ Впрочем, после обмена паспортов и у коренных петербуржцев местом рождения стал Ленинград.

Живя параллельной с народом жизнью, номенклатура не могла не терять чувства реальности. Бесчисленные золотые звезды Брежнева плодили бесчисленные же анекдоты. Номенклатура начала 80-х приближалась к той стадии „гениального идиотизма“, когда любое ее действие объективно оказывалось самым вредным для самой же номенклатуры. Наиболее отчетливо это проявилось во время выборов народных депутатов. Многие демократы обязаны своей победой Системе, потратившей массу сил для их дискредитации и именно этим создавшей и „феномен Ельцина“, и „феномен Гдляна и Иванова“. Пройдет год, и на выборах в российский парламент выяснится, что Система ничего не поняла…

„Теневая“ номенклатурная мораль противостоит народной морали. Очевидцы свидетельствуют, что во время блокады Ленинграда Жданову зимой присылали самолетами свежие персики. В Ленинградском государственном кинофоно-фотоархиве хранится документальный снимок с подписью: „Лучший сменный мастер энской кондитерской фабрики проверяет качество продукции“. На фотографии аккуратные ряды аппетитных „ромовых баб“. Дата — декабрь 1941 года.

В это время норма выдачи хлеба по карточкам упала до 125 граммов, и город неуклонно вымирал. Номенклатура, разумеется, знала об этом. Но — в осажденном городе действовал черный рынок, где на хлеб и даже красную икру можно было обменять семейные драгоценности.

Композитор Дмитрий Толстой своими глазами в эти дни видел засохшую французскую булку, небрежно сунутую в помойное ведро в квартире председателя Ленсовета Петра Попкова. Сам Попков, по воспоминаниям ленинградцев, вовсе не был монстром. Напротив, он запомнился как человек, стремившийся принести пользу и городу, и, в меру возможного, обращавшимся к нему людям. В 1950 году он вместе с другими руководителями города по приказу Сталина будет репрессирован. И плох не Попков — чудовищно плоха и античеловечна сама Система, убивающая в человеке Человека. Мне известен и такой случай: в годы войны чета номенклатурных работников отправляла на „Большую землю“ посылки с икрой для своих детей, эвакуированных с детдомом. При этом на самой „Большой земле“ за „распространение слухов“ о ленинградском голоде грозили лагерь и почти верная смерть.

Славные традиции Ленинградского обкома партии подтверждены и настоящим. Когда еженедельник „Московские новости“ опубликовал реестр и количество деликатесов, давно забытых ленинградцами, но потребляемых ныне Смольным, управделами обкома мужественно отрицал и этот, документально подтвержденный факт.

* * *

В дни работы I Съезда произошло первое крушение устоявшегося номенклатурного порядка. Оказалось, что решения ЦК и даже Политбюро не всесильны. Я рассказывал уже, как верхушка партии вынуждена была спешно собраться на внеочередной Пленум, чтобы предложить новые кандидатуры взамен отвергнутых народными депутатами.

Но это был лишь первый звонок. Дальше — больше. Началось формирование союзного правительства, и стало ясно, что времена изменились. Если раньше после партийного решения новоиспеченный министр мог сдавать дела по месту прежней своей работы, теперь выяснилось, что он еще должен явиться в комиссию или в комитет Верховного Совета. Здесь мы стали очевидцами того, как буквально на глазах менялись люди.

Уже прошли баталии I Съезда, а они еще ничего не поняли. Приходили важные и недоступные, мол, развели бюрократию эти демократы, приглашают на какое-то слушание… Они искренне показывали нам свое отношение. Они нисходили к нам из своих, для многих уже протертых кресел, нисходили, повинуясь обязанности, и всем видом демонстрировали собственную занятость: „Прошу побыстрее, мне через полчаса вести совещание!“

Но начинались вопросы. И тут оказывалось, что министр не знает и того, что должен знать рядовой инженер. Да что там инженер — студент или школьник!..

Незнание, как правило, сопровождалось неумением принять на себя ответственность за неблагополучие в отрасли.

Кандидат в министры уже не вспоминал о назначенном совещании. Теряя свою значимость, он оказывался вполне обычным, только очень испуганным человеком. Но и этот человек не понимал, что же наконец произошло и почему комитет или комиссия принимает совершенно абсурдное решение — не рекомендовать его на ту самую должность, которую он занимал многие годы…

Скоро выяснилось, что такая „нерекомендация“ окончательна и получить пост вопреки „приговору“ комитета шансов-нет. Единственным исключением стал министр путей сообщения. С третьего или четвертого захода он все же возглавил свое министерство. Но тут депутатов буквально упросили Николай Иванович Рыжков и Михаил Сергеевич Горбачев: мол, другой кандидатуры нет и бить пока не может, вы уж уважьте…

Примерно треть претендентов была провалена. Часть — в комитетах, а часть — уже на сессии Верховного Совета. Это было вторым ударом для некомпетентных министров: дискуссии вокруг тех, кто со скрипом, но прошел через комитет и с перевесом в несколько голосов получил рекомендацию, бывали весьма драматичными. Подчас споры переходили в столь резкую критику, что она уже принимала крайние формы.

Так было с утверждением Генерального прокурора СССР. Он прошел большинством в шесть голосов. Кстати, тогда в Кремлевском Дворце съездов еще не смонтировали машину для голосования, а „электроника на пальцах“ чревата и куда большими ошибками: чью-то поднятую руку не заметили, кого-то приплюсовали дважды… Так что шесть голосов могло быть и в минусе.

Но, как бы там ни было, номенклатурный принцип назначений уже не действовал. Может быть, здесь ортодоксы номенклатуры впервые задумались, куда же идет дело. И, почуяв, что их время уходит, осознали: надо объединяться, надо всерьез бороться за собственное выживание. Да, на первой стадии они оказались неготовыми. Несколько последних десятилетий они существовали столь комфортно, что, кроме аппаратной, другой борьбы и не знали. Аппаратными способами они одержали и несколько весомых побед на I Съезде, особенно в первые его дни, когда и демократы еще не были сплочены. Тогда весомой победой ортодоксов стал ряд назначений руководителей постоянных комиссий и комитетов Верховного Совета. Иного и быть не могло: депутаты еще плохо знали, кто есть кто, и потому голосовали за тот состав комиссий и комитетов, который был предложен президиумом.

До сих пор остро помню чувство бессилия в конце одного из таких дней… Желание все бросить и просто уйти, уехать домой и никогда уже не возвращаться в этот зал…

Но я не уехал и мандат свой не сдал. Утро вечера мудренее… А утром начинался новый бой — целых восемь часов работы, восемь часов надежды. Но особенно тяжел был именно день избрания председателей постоянных комиссий и комитетов. Я выступал по каждой кандидатуре, аргументировал, почему тот не подходит на тот пост, а этот — на этот. И тем не менее все были избраны, все утверждены.

Уверен: если бы выборы проходили сегодня, многим из нынешних председателей депутаты отказали бы в доверии. Ну кто бы стал избирать заместителем Председателя Совета Союза безмолвную симпатичную казашку, которая потом за все время работы съездов и сессий не произнесет ни слова и так и останется украшением президиума? При этом в жизни она действительно очень милая и скромная женщина.

И все же те выборы стали лишь частной победой ортодоксов. Весь ход I Съезда был против номенклатуры и номенклатурности, а консерваторы не столь глупы, чтобы этого не понимать. Консервативная оппозиция Горбачеву как раз и начала формироваться сразу после Съезда, во время сессии Верховного Совета.

До сих пор консерваторы не противостояли впрямую политике Горбачева. Во всяком случае, в качестве сколько-нибудь сплоченной и организованной силы. Напротив, его политика их даже в чем-то устраивала, и они, понимая необходимость каких-то перемен, старались извлечь из них максимальную выгоду.

* * *

Средний эшелон власти мечтает стать высшим и на проводы стариков смотрит с надеждой на собственное повышение. Так было всегда. Другое дело, что всегда есть и непотопляемые лидеры кланов и кланчиков, неформальные лидеры Системы. Они могут занимать и не первое кресло. Таков был Михаил Андреевич Суслов. Таков был Егор Кузьмич Лигачев.

Упаси Бог покуситься на некоронованное всевластие!

Фигура Лигачева была достаточно одиозна и до I Съезда. Начиная со знаменитого антиалкогольного Указа, принесшего стране столько бед, а многим и многим сказочные теневые доходы, Лигачев неизменно появлялся в ореоле борца за социалистические принципы. Второе его явление в качестве лидера марксистской ортодоксии — снятие Ельцина с поста первого секретаря московских коммунистов.

Лигачев начал свой кремлевский взлет с подбора кадров. Такая возможность предоставилась ему еще при Андропове, когда именно Лигачев возглавил кадровую политику Центрального Комитета.

После смерти Брежнева неизбежно ушли и наиболее связанные с ним люди. Разумеется, не все. Но для многих новых секретарей обкомов Лигачев стал благодетелем, царем и богом. От него зависело их благополучие, их надежды на московское будущее.

Этим „кадровым ключиком“ и отмыкается секрет столь несокрушимого до недавнего времени могущества Егора Кузьмина. Особых талантов за ним, кажется, никогда не числилось. Но для номенклатуры власть — замена любого таланта. А способность с важным видом изрекать самые немыслимые глупости — достоинство. Он мог поехать в Ереван и, обосновывая вырубку виноградной лозы на прародине виноградарства, заявить, мол, хотя ему и известно, что виноделие — многовековая армянская традиция, но с некоторыми традициями теперь придется распроститься. Он не останавливался перед тем, чтобы перечеркивать чужие традиции. И не только те, что со времен Ноя укоренены у подножия Арарата.

В лигачевском аппарате и при непосредственном участии самого хозяина родилось и знаменитое „письмо“ ленинградской преподавательницы, на всю страну сообщавшей в газете „Советская Россия“ о том, как не может она поступаться принципами сталинизма. Появившись в марте 1988 года, это „письмо“, плод бессонных ночей и коллективного творчества журналистов и аппаратчиков, на две недели парализовало едва только оттаивавшую общественную жизнь страны. Из аппарата Лигачева следовали циркуляры размножить и изучить творение ленинградской химички. Историческое время, казалось, повернуло вспять. К счастью, Горбачев возвратился из зарубежной поездки, и редакционная статья в „Правде“ покончила с этим, как тогда было принято выражаться, „манифестом антиперестроечных сил“.

Все знали, что это за силы, кто возглавляет и направляет их. Пройдет время, и Горбачеву удастся перебросить Егора Кузьмича с идеологии (кадровики обычно становятся именно идеологами) на сельское хозяйство. Но до падения и отставки Лигачева было еще далеко.

Известно, что сельское хозяйство в СССР развалить невозможно. После сталинской коллективизации и раскрестьянивания страны его просто некуда уже дальше разваливать. Но Егор Кузьмич, кажется, преуспел и на этом поприще. Его клятвы в верности колхозно-совхозной нищете, его попытки новых миллиардных вливаний в командную экономику деревни и опора на тех секретарей и тех председателей, которые быстро и умело задушили едва появившихся сельских арендаторов, — все это будет помниться и откликаться нам еще очень долго.

Сколько теперь потребуется времени, чтобы ожегшиеся уже при Егоре Кузьмиче крестьяне вновь взяли землю и попытались накормить себя и страну?

В отличие от других консерваторов Лигачев любил публично порассуждать перед телекамерой, мог рассказать о семье, сообщить корреспонденту список своих любимых прозаиков. Правда, патриот своей сибирской вотчины, он никогда не вспоминал, как по его приказу в прежние годы уничтожались лагерные захоронения сталинских времен…

Не по уму и не по таланту, но по должности и своей гражданской позиции Лигачев стал символом марксистской ортодоксии: когда политический комфорт номенклатуры был нарушен, ортодоксы инстинктивно стали группироваться вокруг этого деятеля.

Самое страшное для номенклатурного работника — вовсе не утрата власти. Хотя власть в больших дозах — сильный наркотик, и не так просто от него отвыкнуть. Страшней другое: еще вчера, что бы ты ни говорил, тебе смотрели в рот, тебя толковали и считали очень умным человеком. Любая твоя глупость была ценным указанием и проводилась в жизнь незамедлительно. А тут возникает парадоксальная, абсурдная ситуация: твоя власть при тебе, твой аппарат, как прежде, аккуратен и исполнителен, но любое твое слово может быть оспорено любым неизвестным тебе депутатом или газетчиком. Нет, еще хуже: не оспорено — высмеяно! И особенно больно, если ты всю жизнь прожил в одной роли, а тут роль та же, но отношение к ней, как к чему-то ненастоящему, дутому. И твои железобетонные принципы оказываются мыльными пузырями.

Я видел растерянность этих людей. По-человечески их было жалко, как бывает жаль очень балованного и злого ребенка, который мучит кошку; он палач, но он и жертва. Впрочем, в такой ситуации сперва жалеешь все-таки кошку…

Многие из номенклатурных работников не выдерживали и стремительно сходили с политической сцены. Кто сегодня вспомнит, кем был, скажем, Талызин? Председатель Госплана, кандидат в члены Политбюро, он стремительно поднялся и стремительно канул в Лету, сменив несколько ответственных постов. А сколько таких было? Если на Пленуме Центрального Комитета „по собственному желанию“ около ста его членов враз подают заявления об уходе, значит, кризис в верхах весьма глубок.

Лигачев, впрочем, не из тех, кто подает в отставку. И тут надо отдать ему должное. Как человек, искренне убежденный в своей правоте, он искренне не понимал, что смешон. Мысль о собственной некомпетентности даже не могла прийти ему в голову. Потому он вещал горячо, убеждал со страстью и этим производил впечатление на единомышленников. Его не назовешь глупым — у него цепкий, с хитрецой, крестьянский ум. Таким умом обладал Хрущев. Но отсутствие необходимых знаний, человеческой и политической культуры, а главное — ушедшее для такого типа руководителей время делали Лигачева неосталинистом. При цепкости ума он физически не мог чему-либо научиться. В этом была его беда. В этом, может быть, было и наше счастье: туго бы нам пришлось, обладай Лигачев и ему подобные при прочих своих качествах хотя бы эрудицией.

Я был уверен, что после выводов нашей тбилисской комиссии первым должен уйти в отставку Егор Кузьмич. Ведь именно он один из главных виновников тбилисской трагедии. Но ушел Чебриков. Конечно, Лигачев удержался потому, что поставивший на него партийный аппарат, понимая все минусы Лигачева, просто не мог найти ему подходящую замену. Попытались было с Гидасповым — не прошло: он сумел за несколько дней стать одиознее самого Егора Кузьмича. И лишь когда из недр аппарата возник Иван Кузьмич Полозков, Егора Кузьмича отправили на пенсию.

Конечно, нельзя исключить появления на политической арене какого-нибудь бравого генерала-диктатора вроде генерала Панаева из антиутопии Александра Кабакова „Невозвращенец“. И о том, что глубоко в недрах номенклатуры такой вариант прорабатывается, говорит открыто антигорбачевское выступление генерала Макашова на Учредительном съезде Российской компартии летом 1990 года. Но летом 1989-го о радикальном обуздании своего лидера-реформатора номенклатура еще не помышляла. Должен был пройти год и с треском провалиться гидасповский „митинговый путч“ ноября 1989 года, чтобы Система ради своего спасения предприняла попытку другого путча — еще не военного, но уже бряцающего оружием. Если бы на Учредительном съезде компартии РСФСР и потом в начале XXVIII съезда КПСС политический переворот удался, не исключаю, что за ним мог бы последовать и путч военный.

* * *

Летом 1990-го в Кремле параллельно шли два съезда: Учредительный съезд Российской компартии и Съезд народных депутатов РСФСР. Я был делегатом первого.

После очередной истерики одного из партийных работников коммунисты России принимают решение направить депутацию во главе с Горбачевым на Съезд народных депутатов РСФСР. И не просто направить, а обязать навести там порядок и сорвать принятие декрета о деполитизации в России карательных органов.

Решение принимается двумя третями делегатов.

О том, что произойдет, когда Горбачев покинет зал и в роли матроса Железняка, разогнавшего в 1918 году Учредительное собрание, отправится на Съезд к Ельцину, можно догадаться по самой атмосфере зала. Не знаю, понимает ли это ведущий заседание Анатолий Иванович Лукьянов, но ничего другого, как подойти к столу Президиума и попросить слова по мотивам голосования, у меня не остается.

Лукьянов — опытный аппаратчик, но тут он лишь разводит руками: „Какие мотивы?.. Уже проголосовано…“

Настойчиво прошу слова, обращаясь уже к Горбачеву, и тот, повернувшись к Лукьянову, кивает: „Дай!“

Говорю с трибуны, что мы только что совершили крупнейшую политическую ошибку. Направив депутацию к народным избранникам России, мы, по сути, объявили всему миру, что наша партия держится только на штыках армии, госбезопасности и внутренних войск. Прошу переголосования по этому очень серьезному для судьбы партии вопросу.

Лукьянов вновь ставит на голосование, направлять ли депутацию… Теперь уже две трети зала против этого.

И эта акция, и многие ей предшествующие (скажем, „дело“ депутатов Гдляна и Иванова) — лишь арьергардные бои номенклатуры, вехи ее исторического отступления. Сдавая одну позицию за другой. Система еще не потеряла надежды на возврат лучших своих времен.

Ей есть что защищать, есть за что драться.

* * *

Социолог Владимир Сысоев в статье „Номенклатура: по-прежнему опасно?“, опубликованной в популярной ленинградской газете „Час пик“, анализирует совокупный доход простых граждан и номенклатуры.

Совокупный доход граждан равен сумме зарплаты и стоимости благ, получаемых из общественных фондов потребления. Выплаты из них, по подсчетам Сысоева, составляют до 50 процентов совокупного дохода гражданина (бесплатное образование, медицина и т. д.). На средних и высших ступенях низшего слоя номенклатуры — до 70 процентов.

Верхние ступени низшего слоя — это, по квалификации Сысоева, секретари райкомов, обкомов и крайкомов КПСС. Их совокупный доход доходит до двух тысяч рублей в месяц.

В среднем слое номенклатуры совокупный месячный доход — от пяти до 15 тысяч рублей. Зарплата здесь составляет всего 10–20 процентов от совокупного дохода.

У членов Политбюро до его реорганизации заработная плата вообще составила лишь два-три процента от совокупного дохода, равнявшегося 30–40 тысячам в месяц.

Вероятно, теперь читатель уже не спросит, почему, скажем, союзный премьер Николай Иванович Рыжков так долго и последовательно отстаивал принципы „общественной собственности“, а путь к рынку и приватизации видел только через повышение цен?

Впрочем, как рассказала в сентябре 1990 года „Комсомольская правда“, наш премьер попытался приватизировать государственную дачу, на которой он проживает.

Газета сообщила и смехотворную сумму, за которую небогатый Николай Иванович пытался приобрести и виллу, и добрый кусок леса. Оговорюсь: смехотворна она лишь относительно реальной — если вместо миллиона или двух выкладываешь всего 50 тысяч (цифры в газете приведены), разве это деньги?

Видимо, премьер и сам поверил в неизбежность перемен, если начал разгосударствление с себя.

Когда-то Владимир Маяковский не мог представить „плачущего большевика“. Не знаю, считает ли себя большевиком наш бывший, часто жаловавшийся премьер, но он вполне заслуживает того, чтобы быть выставленным в музее. В лице Николая Ивановича сегодня плачет вся номенклатура. И слезы эти лишь отчасти крокодиловы.

И когда в конце 1990-го я вижу пробуксовку демократических процессов, откат политического руководства назад, я хотел бы напомнить Михаилу Сергеевичу Горбачеву его собственные слова, не раз им повторенные: „У перестройки нет альтернативы“.

Увы — есть. Альтернативой демократии — пусть и на короткий срок! — может стать диктатура номенклатуры.

* * *

В конце ноября 1990 года с бумагами Ленсовета я зашел к одному из замов Рыжкова. Подписывая документы, он посетовал:

— Что же это, Анатолий Александрович, с бумагами к нам, а в „Московских новостях“ Николая Ивановича „плачущим большевиком“ назвали…

— К вам я прихожу как председатель Ленсовета, а книгу свою пишу как Анатолий Собчак.

Номенклатура не только слезлива, но и на удивление уязвима для смеха. В газете всего-навсего было сообщено название этой главы, а премьер, судя по реакции его ближайшего окружения, уже обиделся.

После отчета тбилисской комиссии на II Съезде народных депутатов СССР на меня обрушилась „правая“ пресса. Ставлю это слово в кавычки, поскольку у нас „правыми“ принято называть наших консерваторов, то есть защитников ортодоксального марксизма. Не мной подмечено, что политический спектр при коммунистических режимах как бы перевернут: у нас „левые“ на языке политологии — это демократы, то есть те, кто выступает за рынок и гражданские свободы, а „правые“ — аппарат, номенклатура, высшие чины армии и национал-патриоты. И в нашем „зазеркальном“ государстве такое деление вполне естественно. Наши „правые“ похожи на западных „правых“ хотя бы тем, что это — один человеческий тип охранителей и консерваторов, а на крайнем фланге — это адепты тоталитаризма и имперского мышления. И неважно, что одни — коммунисты, а другие — защитники частной собственности. Впрочем, тоталитарность крайне „левых“ можно проиллюстрировать хотя бы фигурами Ленина, Сталина или Мао.

Кстати, это одна из причин, почему национал-патриоты, а частью и высший генералитет армии и спецслужб так легко находят общий язык с коммунистическими функционерами. Они сами и есть функционеры догмы. „Ястребы“ „холодной войны“ повсюду одинаковы.

Итак, наша „правая“ пресса усиленно стала создавать мне имидж клеветника на армию, ее ненавистника и тайного врага. И вот в начале февраля 1990 года в ленинградской газете „Смена“ я читаю выступление адмирала Егора Томко: адмирал не побоялся „уличить“ меня публично, но увлекся и явно наговорил лишнего.

Встретив потом главного редактора „Смены“ Виктора Югина, я узнал, что Томко утверждает не только это: Собчак-де продался кооператорам, выступает перед избирателями за деньги, что же можно ждать от такого человека?

Каюсь, действительно выступал на платном вечере в Доме культуры имени Ленсовета, но не как депутат, а как профессор-юрист. Тема моего выступления была „Перестройка или апокалипсис“. Пришли несколько тысяч ленинградцев, и весь сбор, включая и авторский гонорар, был перечислен в фонд восстановления петербургского Смоленского кладбища, которое, как и многие исторические и культурные памятники города, находится в запустении.

После разговора с Югиным я понял, что в сферу депутатских обязанностей входит и защита собственной чести. Да к тому же это был случай не только проучить клеветника, но и показать пример того, как в правовом государстве положено поступать в таких ситуациях: не через ЦК партии, как делал это Егор Лигачев, когда следователи Гдлян и Иванов обвиняли его во взятках, а только через суд человек должен защищаться от огульных наветов.

И я отправился в Василеостровский районный суд (по месту жительства адмирала), где народный судья был немало удивлен моему столь естественному в цивилизованном обществе заявлению. Он попросил оставить собранные мной бумаги и пообещал, что их самым внимательным образом рассмотрят, а потом сообщат мне о результатах.

Признаться, на себе испытал я всю недемократичность и зависимость советской судебной системы. Дело было возбуждено, но оказалось, что адмирал вовсе не желает являться на разбирательство. Отвечать и перед районным, и перед городским судом Томко не захотел. Когда же из Москвы прибыла специальная коллегия российского суда, адмирал заявил, что столица в Ленинград еще не переехала и на суд он не явится.

Томко — начальник военного училища. Он то уезжал проводить учения, то отправлялся в Москву на съезд компартии и присылал вместо себя своих подчиненных. И суду, и подчиненным было ясно, что адмиралу просто нечего сказать, да и отвечать за свои действия и слова он не привык. И все-таки через полгода он был оштрафован и принужден судом принести свои извинения.

Как истец, я был удовлетворен: суд признал, что Собчак „на армию не клеветал“ и „кооператорам не продавался“. Но по-человечески весь этот процесс был, конечно, глубоко унизителен: цена номенклатурных извинений не выше цены номенклатурных слез.

ТБИЛИССКИЙ СИНДРОМ

4

…Работа адова

будет

сделана

и делается уже.

Владимир Маяковский

Когда на I Съезде народных депутатов началось формирование парламентских комиссий, для меня было ясно: в одной из них я обязан участвовать. Но в какой?

Комиссий три: по пакту Молотова — Риббентропа, по деятельности следственной группы Гдляна и Иванова и по расследованию событий в Тбилиси. С первой все более-менее понятно: и публикации в советской прессе, которые к тому времени уже появились, и документы 1939–1940 годов, известные юристам и историкам всего мира, не оставляли сомнений, как и кем решена была перед Второй мировой войной участь Прибалтики. При всей важности политической оценки, а точнее — советского признания сговора Сталина с Гитлером, я не видел ни профессионального, ни депутатского интереса расследовать уже расследованное. А всякие попытки с позиций сегодняшнего дня пересмотреть, переиграть историю бесперспективны. Советская оккупация Прибалтики — факт истории, а историю нельзя отменить. Другое дело — дать оценку тех трагических и для прибалтийских народов, и для нас самих месяцев. Но оценку, исходящую из политических реалий того времени, когда правительства всего мира мало заботились о соблюдении чужих интересов, шли на создание военных блоков, делили сферы влияния и целые суверенные государства ради собственных интересов и считали, что этим способны обезопасить самих себя. Так Запад подарил Гитлеру Чехословакию, так Гитлер со Сталиным поделили в 1939 году Польшу и Прибалтику. И судьба небольших Прибалтийских государств в этом смысле была предрешена: либо немецкая, либо советская оккупация — третьего не дано.

Сегодня ясно, что подобная политика групповой конфронтации подталкивает народы к военной пропасти. И лучше всего это показало послевоенное противостояние так называемых „социалистического“ и „капиталистического“ лагерей. Да и сама „лагерная“ терминология тут красноречива; тоталитаризм в XX веке поразил не одну нашу страну. Германия, Италия, Япония стали тоталитарными государствами даже без чрезвычайных (как Россия) потрясений. Да и в политической жизни буржуазных демократий нотки тоталитаризма в 30-е годы звучали все явственней. Это доказывает лишь то, что в XX столетии мир стал единой системой и по закону сообщающихся сосудов уровни общественной несвободы грозили уравняться на всем земном шаре.

Итак, куда интересней была бы для меня работа в комиссии по расследованию дела о взяточничестве и коррупции. И опыт адвоката по уголовным делам, и мой научный опыт тут были бы полезны.

Увы, я не мог войти в состав этой комиссии.

Когда Николай Иванов проводил в Ленинграде свою предвыборную кампанию, я выступал против его кандидатуры. Мы не были соперниками и не были даже знакомы, но я исходил из интересов города и поддерживал соперников Иванова. Почему? Да потому, что было ясно: избрав по национально-территориальному округу москвича, мы потеряем традиционно принадлежащее Ленинграду место в Совете Национальностей Верховного Совета СССР. У России в Совете Национальностей одиннадцать мест. И семь из них у москвичей. Ясно, что за восьмого никто не проголосует.

Кстати, так впоследствии и получилось.

Не убеждала меня и предвыборная программа Иванова: слишком уж много было в ней эклектического популизма и политического дилетантизма. Впрочем, Иванов, как и все мы тогда, быстро учился.

Ореол мученика, несправедливо и расчетливо обвиненного бюрократией во всех тяжких грехах, окружал в глазах миллионов и его, и Тельмана Гдляна, распутывавших узбекскую коррупцию. Двое следователей, замахнувшихся на высших партийных руководителей, казались многим даже не пинкертонами, а робингудами. Разоблачительные выступления Гдляна и Иванова воспринимались без тени сомнения, так как повсюду в стране о нравах и моральном разложении партократии люди знали не понаслышке.

Поскольку на Съезде меня выдвинули кандидатом во все три парламентские комиссии, я счел необходимым подойти между заседаниями к Иванову и Гдляну (они, как правило, держались вместе) и объясниться. Я сказал, что возьму самоотвод. Ибо, если я приду к выводу о правомерности следственных действий Гдляна и Иванова, то их противники обвинят нас в сговоре (мы с Ивановым в одной ленинградской делегации!), если же я приду к противоположному мнению, то Гдлян и Иванов вспомнят, как я агитировал против Иванова.

Оба с моими аргументами согласились.

Так уж вышло, что выбора у меня не оставалось, и я попросил включить меня в тбилисскую комиссию, хотя прекрасно понимал, какая сложная работа предстоит и как непросто будет в ней участвовать.

Впрочем, эта работа, по сути, началась уже на Съезде, когда жесткая и непримиримая полемика о событиях 9 апреля захлестнула зал, когда академику Тамазу Гамкрелидзе, первому секретарю ЦК КПГ Гиви Гумбаридзе, кинорежиссеру Эльдару Шенгелая по всем правилам военного искусства дал бой один из руководителей операции перед Домом правительства генерал Игорь Родионов.

События еще кровоточили, Грузия еще не вышла из шока, еще продолжали поступать сведения о все возрастающем количестве отравленных армейскими газами, и каждое слово с трибуны Съезда грозило народным взрывом, и бикфордов шнур тлел прямо в зале. А Родионов раздувал этот огонь. Всю вину он возложил на экстремистов-неформалов, организовавших якобы боевиков и ожесточенное сопротивление на самой площади. О погибших женщинах генерал заявил, что боевики прикрывались ими, как щитами.

Грузинские депутаты, разумеется, с такой оценкой смириться не могли. Они говорили, что армия не только воевала в ту ночь против безоружного населения, не только применила саперные лопатки и боевые газы, но даже отказалась сообщить, что это были за газы. А из-за этого врачи не знали, как и от чего лечить людей.

Ситуация на Съезде, да и во всей стране обострялась. Остроту ее лишь немного ослабили выступления Горбачева и Лукьянова.

После выступления на I Съезде народных депутатов Т. Гамкрелидзе, Г. Гумбаридзе, Д. Патиашвили и Э. Шенгелая власть должна была дать ответ на вопрос: кто же конкретно принял решение бросить войска в Тбилиси? И кто отдал приказ применить войска против мирного населения?

Ситуация была столь острой, что один из депутатов даже заявил, мол, он не видит никакой необходимости в создании комиссии и каком-либо расследовании. Все и без того ясно. Нужно лишь ответить, кто отдал приказ… И Горбачев должен сказать Съезду правду.

Казалось, что резон в таком заявлении был. Ведь применены войска, непосредственно подчиненные Москве. Это внутренние войска особого назначения (дивизия имени Дзержинского), а также полк воздушно-десантных войск. И ясно, что подобного рода команда могла быть дана только Москвой.

Зал, как наэлектризованный, ждал только одного — имени.

Горбачев на поводу у зала не пошел. Он сказал, что необходимо разобраться до конца, сказал, что вопрос касается самих основ существования нашего государственного и политического строя. Значит, нужна комиссия.

Тут Генеральный секретарь ЦК КПСС и сделал весьма опасную для себя оговорку: заявил, что сам он вернулся в Москву из Англии лишь 8 апреля. Конечно, ни один серьезный политик не стал бы умышленно лгать о таких вещах. Тем более что дата горбачевского возвращения была сообщена еще в апрельских газетах. Можно понять Горбачева: его самолет приземлился поздним вечером 7 апреля, а за два месяца забыть и перепутать число немудрено. Но попробуй объяснить это тем, кто хочет услышать именно твое имя и заранее уверен, что приказ о карательной экспедиции в Тбилиси отдан генсеком.

Больше того, Горбачев лишь усугубил ситуацию, попросив Лукьянова прочитать шифрограммы, присланные грузинским Центральным Комитетом и подписанные Джумбером Патиашвили. Да, две шифрограммы были прочитаны и поначалу произвели эффект разорвавшейся бомбы: если до сих пор Грузия была уверена, что во всем случившемся повинна только Москва, то из шифрограмм стало ясно, что войска посланы после панических призывов грузинского руководства. И, казалось, вопрос о том, кто в Москве принимал решение, словно отошел на второй план.

Но скоро выяснилось, что Лукьянов не дочитал до конца первую шифрограмму, опустил последний пункт, гласивший, что на проведение „указанных мероприятий“ руководители республики просят согласия Москвы. И хотя Анатолий Иванович с трибуны даже показал подлинник шифрограммы Съезду (а через телеэкраны и всему миру), разумеется, этого, последнего пункта ни из зала, ни с экрана телевизора никто не разобрал. И Съезд, до сих пор уверенный в вине Центра, теперь так же беззаветно и доверчиво поверил: во всем виновато грузинское начальство, и только оно.

Настроение зала было переломлено. Никто уже не требовал немедленного ответа, и Съезд начал формировать комиссию. Хотя и тут не обошлось без непредвиденных казусов: сначала председателем комиссии предполагалось сделать первого секретаря Союза писателей СССР Владимира Карпова (его имя даже попало в розданную депутатам распечатку).

Карпову дал отвод писатель Алесь Адамович:

„Выступал грузинский депутат — мы аплодировали, выступал генерал — еще более бурно аплодировали. Легко поддаться эмоциям, поэтому надо, чтобы комиссия была абсолютно незаинтересованная, абсолютно объективная. Карпов не может быть такой объективной фигурой… Во-первых, он член ЦК, а значит, напрямую будет подвержен давлению со стороны тех партийных деятелей, которые так или иначе повязаны. Он человек в прошлом военный, человек с особым любовным отношением к военным, поэтому он не может быть объективным и здесь“.

На другой день Президиум предложил на этот пост Нурсултана Назарбаева, Председателя Совета Министров Казахстана. Но тот взял самоотвод. Вообще, за день состав претерпел сильные изменения: одни имена исчезли, другие возникли. Скажем, появилось имя генерала Владимира Говорова, заместителя министра обороны. В конце концов состав комиссии проголосовали списком. 31 мая он был утвержден.

Председателем комиссии я стал вполне неожиданно. Мы собрались на другой день, после того как Съезд утвердил состав комиссии, и тут же встал вопрос о председателе.

Тогда я и сказал, что прежде всего нам надо определить порядок работы, и предложил свой план: на какие вопросы мы должны ответить, какие документы просмотреть, с кем встретиться.

Мы были первой парламентской комиссией, начавшей работу на этом Съезде, и опыта подобных слушаний советский парламент еще не знал. Тут кто-то из членов комиссии и сказал: „Если у Собчака есть план, пусть он и председательствует!“ Другие поддержали.

Я пытаюсь отказаться: слишком велика ответственность. Предлагаю на пост председателя профессора Александра Максимовича Яковлева. Он известный криминалист, его авторитет и опыт юриста для парламентского расследования необходимы. А то, что эту комиссию должен возглавлять только юрист, для меня бесспорно.

Яковлев с последним соглашается, но свою кандидатуру отводит и вновь называет мое имя.

Еще никто не представляет, как пойдет дело, и, хотя некоторые партийные руководители моему избранию явно не рады, никаких препятствий на первых порах комиссия не встречает. Партаппарат пока еще контролирует все и вся, а неудобный председатель комиссии для них птица невеликая. Да и состав комиссии весьма пестрый. Тут известный физиолог академик Олег Газенко, крупный токсиколог академик Сергей Андронати, заместитель министра обороны генерал армии Владимир Говоров, председатель Комитета госбезопасности Казахстана (а ныне зампред Крючкова) генерал-лейтенант Виктор Мирошник, заместитель председателя Советского комитета ветеранов войны генерал-лейтенант Александр Голяков, журналист-международник Генрих Боровик, писатель Борис Васильев, академики Наталья Петровна Бехтерева и Дмитрий Сергеевич Лихачев, представители народных фронтов Эстонии, Латвии, Литвы и Москвы (скажем, уже заявивший о себе на Съезде Сергей Станкевич), воины-афганцы, депутат Вилен Толпежников, прославившийся тем, что он, по сути, и открыл I Съезд, когда на самом первом заседании, пока председатель Центризбиркома Орлов перебирал бумажки, он вышел на трибуну и предложил почтить минутой молчания память жертв 9 апреля. Ведущий растерялся еще больше, а Съезд встал как один человек.

Было понятно, насколько все эти люди различны по характеру, темпераменту, жизненному опыту и мировоззрению. И насколько трудно будет работать, чтобы избежать почти неизбежного разброса мнений или даже раскола. Потому что, когда в работе любой комиссии часть ее членов занимает „особую позицию“, это почти всегда ведет к девальвации результатов работы: часть депутатов наверняка попытается опротестовать их. В таких случаях выводы обычно лишь „принимаются к сведению“, а за этой формулой скрывается отсутствие реального результата.

Консенсус — новое слово в политическом лексиконе советского человека. Когда любое, самое нелепое предложение Президиума встречалось „единодушным одобрением“, никакого консенсуса, разумеется, не требовалось. Теперь же всю работу надо было построить так, чтобы на основании многих фактов к единому мнению пришли люди с разным опытом и разными политическими убеждениями.

Начиная расследование, как это ни парадоксально, мы должны уже были думать о его результатах. Конечно, их нельзя предугадать (тем более вначале!), но можно построить работу с расчетом на непредвзятость выводов. Потому и решили сначала всем составом ехать в Тбилиси и лишь потом перенести работу в Москву и тут выслушать всех, кто в столице оказался причастным к событиям 9 апреля.

Если б мы начали с Москвы, расследование невольно зашло бы в тупик: многие смотрели бы на все происшедшее „московскими“ глазами. Как следователь начинает всегда с осмотра места происшествия, так и наша комиссия через десять дней после I Съезда вылетела в Грузию.

В один из последних дней Съезда к нам пришел Горбачев. Конечно, его засыпали вопросами. Он еще раз повторил, что накануне трагедии был в Англии. И хотя Москва держала его в курсе дела, подробностей и деталей он, разумеется, не знал. И о трагедии узнал 9 апреля, около десяти утра, на даче, куда поехал еще 7-го вечером, сразу после того как самолет приземлился в Москве. Точнее, после короткой встречи в аэропорту.

По окончании Съезда сразу же начинала работать сессия Верховного Совета. Потому вылет в Тбилиси пришлось перенести на конец июня.

В Грузию мы отправились почти всей нашей комиссией (исключения были сделаны лишь для тех, кто действительно не мог поехать). Кроме генерала Говорова, который летел своим собственным самолетом, все мы летели обычным рейсом. Приземлились поздно вечером. Нас отвезли в пригород Тбилиси, на дачу Совета Министров Грузии.

Утром стало ясно, что работать будет трудно. И у меня, и у многих моих товарищей в Тбилиси много знакомых. Еще ночью начались звонки и приглашения. Люди откуда-то узнавали наши телефоны, и грузинское гостеприимство грозило нам тем, что работа, не начавшись, будет сорвана.

Я собрал членов комиссии и сказал, что какое-либо общение на частной почве должно быть нам заказано. С тем, чтобы это не было расценено и как влияние на нас. И чтобы не было попыток это влияние оказать.

Так и решили. В первый же день все позвонили в город и предупредили знакомых и друзей: мы по делам службы, так что не обижайтесь, навестить не сможем. Не знаю, как других, но меня мои коллеги из Тбилисского университета поняли.

Тогда же решили, что до конца работы никто из членов комиссии отлучаться в город не будет. А если приспеет надобность, ездить будем не в одиночку.

Так с самого начала мы хотели предупредить саму возможность каких-либо провокаций, каких-либо случайностей, которые могут поставить под сомнение нашу работу. И этот режим (я уже не говорю про „сухой закон“) строго выдерживался. Ни отлучек, ни развлечений у нас не было. За одним исключением — кинорежиссер Эльдар Шенгелая (он был членом нашей комиссии) свозил нас на свою родину в Алазанскую долину, где открывался после реставрации музей его матери, знаменитой киноактрисы Нато Вачнадзе.

Старинный княжеский дом, люди, приехавшие из окрестных сел, атмосфера торжественности и света, прекрасные песни и слова… Мы словно прикоснулись к самой душе грузинского народа. Прикоснулись к празднику.

Когда работаешь не отвлекаясь, время не ощущается. В девять утра мы уже в Доме правительства. Здесь, в зале Президиума Верховного Совета Грузии, проходили все слушания. Полуторачасовой перерыв на обед — и вновь, до вечера, работа. К семи, а иногда и к восьми возвращаемся на дачу и уже без посторонних обсуждаем итоги дня, анализируем показания очевидцев и планируем завтрашний день. Здесь же просматриваем видео- и кинозаписи.

Особенно ценна лента, снятая операторами госбезопасности. Ее мы крутим десятки раз, ведь на ней зафиксирован весь ход митинга и побоища перед Домом правительства. А таймер в углу кадра позволяет с точностью до секунды определить время. Операторы КГБ снимали митинг непрерывно с девяти вечера 8 апреля до пяти часов утра, когда все было кончено и в кадре оставалась только мертвая, покрытая изодранным тряпьем, обувью, сумками и бутылками площадь. Профессионализму оператора нельзя не отдать должного, он и точку для съемки выбрал весьма грамотно: камера была установлена в здании Дома художников, как раз напротив Дома правительства.

Смотрим и другие киноверсии, снятые кинематографистами Грузии и любителями. Визуальной информации на них меньше, но вместе с пленкой госбезопасности возникает стереоскопический эффект: ты сам стоишь на той площади, сам считаешь секунды беды. И кажется, что от людей на площади тебя отличает только одно: они еще не знают, чем все это закончится. Они возбуждены, на их лицах вся палитра человеческих чувств. А потом — только ужас, ужас…

Опросы — черновая, наиболее трудоемкая работа. Мы опросили и руководителей республики, и партийных вождей — всех, кто был причастен к принятию решения и отправке шифрограмм. Но главное — очевидцы: горожане, врачи „скорой помощи“, священники, солдаты и офицеры. Ради этого едем в парашютно-десантный полк (он участвовал в разгоне митинга), тут же выясняем: да, саперные лопатки применены были. Десантники убеждают нас, что другого способа выполнить приказ у них не было. А начальство, этот приказ отдавшее, наличие лопаток отрицает (в анонимной листовке, распространенной позднее на II Съезде народных депутатов СССР, военные вновь заявят, что лопаток не было!).

Едем и во внутренние войска, в восьмой полк, наиболее пострадавший при операции из-за неумелых и непрофессиональных распоряжений отцов-командиров. Встречаемся с работниками милиции, здравоохранения, с людьми самых разных профессий и самой разной политической ориентации. Все они — или участники митинга, или очевидцы тбилисской бойни 9 апреля.

Вызываем и командование Закавказского военного округа — генерала Родионова, главного руководителя операции, начальника штаба генерала Самсонова и многих, многих других.

Просматриваем все военные документы, шифрограммы и распоряжения. Они секретны, и с такого рода информацией в нашей комиссии работают двое: генерал-лейтенант Голяков и я.

Изучаем документы КГБ, Совмина, ЦК компартии Грузии.

В результате механизм трагедии предстает перед нами во всей полноте. Но — пока лишь на республиканском уровне.

Остается только выяснить, как все происходило в Москве. То, что генерал Родионов нарушил письменную директиву Генерального штаба, очевидно. Директива эта основывалась на приказе министра обороны Язова и гласила, что войска выделяются для охраны важнейших правительственных и городских объектов. Родионов должен был охранять здание ЦК, аэропорт, тюрьму… Вместо этого он бросил вверенные ему части на безоружных людей. Как могло такое случиться? Как генерал-полковник осмелился на такую самодеятельность, приведшую к трагическим последствиям? Может быть, это выяснится в Москве?

Сам Родионов на наши недоуменные вопросы, почему он пошел на такое „творческое“ толкование приказа и взялся за то, на что не получал полномочий, ответил: во-первых, он-де был старшим по званию, а во-вторых, было принято решение бюро ЦК компартии Грузии о его назначении командующим операцией. А он член бюро и обязан был подчиниться. Странная аргументация. Особенно если учесть, что вместе с Родионовым „в качестве консультанта“ активное участие во всех заседаниях и в разработке самой операции принимал первый заместитель министра обороны генерал Константин Кочетов. Мы не исключали, что именно через генерала Кочетова было продублировано устное назначение Родионова руководителем операции по разгону митинга. Или Кочетов тоже забыл доложить своему министру в Москву, что решением республиканского бюро его приказ по существу изменен? Верилось в это с трудом. Ни в одной армии мира такое „переосмысление“ приказа, пожалуй, невозможно. Но — генералы утверждают, что так и было.

Значит, на основе имеющихся документов мы должны сделать вывод, что генерал Родионов просто нарушил приказ. И первый заместитель министра обороны это нарушение одобрил.

Нарушение приказа и привело к трагическим последствиям. Значит, Родионов должен нести ответственность как командир, нарушивший приказ. Позднее II Съезд народных депутатов подтвердит выводы депутатской комиссии об ответственности Кочетова и Родионова. Но ни один из них не пострадает и к ответственности привлечен не будет. Что, видимо, и подтвердит версию, согласно которой Родионову было дано устное приказание возглавить операцию по очистке площади. Оговорюсь: эта догадка лишь естественное умозаключение, подкрепленное только логикой событий. А выводы и рекомендации комиссии мы основывали на документах. И обязаны были констатировать: генерал Родионов нарушил данный ему письменный приказ.

Из стенограммы заседания комиссии Съезда народных депутатов. Москва, 25 июля 1989 года:

„ЯЗОВ… Указаний о разгоне демонстрации из Министерства обороны ни от кого не поступало. Я таких распоряжений не давал. Узнал я тогда, когда уже случилось…

СОБЧАК. Информировали ли вас товарищ Родионов и товарищ Кочетов восьмого числа о предполагаемой операции по вытеснению митингующих с площади?

ЯЗОВ. Последний разговор с товарищем Родионовым состоялся около 17–18 часов после моего возвращения из Центрального Комитета. Это было седьмого вечером.

СОБЧАК. Нас интересует восьмое число, потому что решение об операции было принято именно восьмого.

ЯЗОВ. Восьмого где-то в 12–13 часов. После окончания партактива. Он мне сказал, что закончился партактив, было принято такое-то решение. Но разговора о том, что они будут площадь очищать, не было. Об этом, видимо, было принято решение позднее.

СОБЧАК. Значит, никакой информации не было?

ЯЗОВ. Не было.

СОБЧАК. Вы считаете эти действия товарищей Родионова и Кочетова правильными?

ЯЗОВ. Нет, не считаю. Могли бы проинформировать, могли бы доложить.

СОБЧАК. Во всяком случае; они действовали в рамках имеющихся у них полномочий?

ЯЗОВ. Ну, я считаю, командующий и первый заместитель имели такие полномочия. Никто ж не думал, что так произойдет…

СОБЧАК. Меня интересует все-таки, считаете ли вы, что были допущены какие-то нарушения? Есть необходимость какого-то хотя бы дисциплинарного наказания Родионова или Кочетова, потому что они действовали как-то неправильно, вышли за пределы своих полномочий? Или нет основания для какого-то реагирования министерства и лично вашего? Как вы сами считаете?

ЯЗОВ. Вы знаете, есть такие происшествия, преступления, которые делались во имя чего-то доброго, хорошего. Если рассматривать всю совокупность деятельности самого Родионова с государственной, политической точки зрения, ведь не преследовал же он цель кого-то убивать. Родионов преследовал цель наводить порядок“.

Из выступления генерала Родионова на I Съезде народных депутатов СССР:

„…Подавляющее большинство членов партийного актива города, большинство народных депутатов Грузии были участниками собрания партийного актива города в 12 часов 8 апреля. Партактив поддержал решение бюро о том, что обстановка становится чрезвычайно взрывоопасной, непредсказуемой по своим последствиям. Все меры воздействия и обращения к благоразумию исчерпаны, осталась крайняя мера — применить силу. Но когда применяются крайние меры, последствия могут быть самые тяжелые“.

Итак, читатель может сам сравнить текст стенограммы с текстом выступления Родионова. Может быть, и не случайно министр сначала запамятовал о телефонном разговоре со своим генералом 8 апреля? А когда вспомнил, то утверждал, что на активе „принято такое-то (!) решение. Но разговора о том, что они будут очищать площадь, не было. Об этом, видимо, было принято решение позднее“. О каком же решении докладывал генерал в Москву, если после партактива ему было ясно, что „осталась крайняя мера — применить силу“? И можно ли верить в наивность генерала, если уже днем 8 апреля он полагал, что „последствия могут быть самые тяжелые“? Сейчас, когда прошло почти два года, когда на съезде Российской компартии другой генерал-полковник обрушился с трибуны на Горбачева и всю перестройку, при этом обильно цитируя шовинистическое и милитаристское письмо Родионова (незадолго до того разосланное им по всей стране), у меня остается мало сомнений в том, что Родионов был игрушкой и исполнителем в руках тех сил, которые с самого начала поставили своей целью дискредитировать событиями в Тбилиси перестройку. Недаром же Родионов на Съезде бросил в лицо всему народу Грузии: Это — грузинский вариант перестройки и плюрализма мнений“. В этой фразе — неприятие и перестройки, и плюрализма.

Генерал будет переведен в Москву и возглавит Академию Генерального штаба. Признанный виновным решением II Съезда народных депутатов, Родионов ответственности за содеянное избежит.

Первым же результатом нашей работы, как мне представляется, была скоропалительная отставка секретаря ЦК, члена Политбюро и председателя Комиссии по вопросам правовой политики ЦК КПСС В.М. Чебрикова. Дело в том, что первое совещание в ЦК, на котором 7 апреля было принято решение о направлении войск в Грузию, проводил Лигачев. А Чебриков вел второе совещание, уже на следующий день.

Для меня эта отставка была вполне неожиданной (если учесть и позиции, и реальный вес Чебрикова в тогдашнем Политбюро). Отставка эта оказалась не только скоропалительной, но и на удивление тихой: ни печать, ни народные депутаты ее никак не комментировали. И, насколько мне известно, других причин провожать на пенсию этого очень сильного человека не было. Уход с политической арены Егора Кузьмича Лигачева последует лишь через год, летом 1990-го. Это произойдет на XXVIII съезде КПСС, когда делегаты голосованием поставят точку и в нашей с ним политической дискуссии. Начнется она еще летом 1989-го на заседании тбилисской комиссии, а закончится у микрофона партсъезда, когда мне дадут время публично уличить Егора Кузьмича во лжи.

Но это еще через год. А сейчас мы возвращаемся из Тбилиси в Москву, и мне не дает покоя фраза из шифрограммы, опущенная на I Съезде народных депутатов. Что за ней? Случайность? Умысел?

Из стенограммы заседания комиссии:

„ЯЗОВ… Родионов ночью не спал, занимался очисткой площади.

СОБЧАК. Значит, вы считаете, что к товарищу Родионову по линии Министерства обороны претензий нет?

ЯЗОВ. Родионов не новичок на стадионе, чтобы по каждому случаю ему давать оплеуху. Родионов два года командовал армией в Афганистане. Я был у него не однажды в армии. Знаю, какой он мужественный, какой зрелый человек. Родионов не мог пойти на то, чтобы совершать убийство. Если совершилось убийство, естественно, в какой-то степени он виноват — что-то недосмотрел. Но это вовсе не значит, что его сажать на скамью подсудимых.

СОБЧАК. Сейчас не идет речь о скамье подсудимых. Мы сейчас выясняем, как реагировали вы как министр…

ЯЗОВ. Я еще раз говорю: реагировал я с сожалением. Не сказал я Родионову спасибо, я сказал: зачем вы взялись, когда есть Министерство внутренних дел. Ну, вот было принято решение, он там старший начальник. Ну, старший начальник действительно. Я вам докладываю, что товарищ Родионов как командир имел право взять на себя ответственность за освобождение площади. Если комиссия сочтет нужным, чтобы я за это нес ответственность или Родионов, ни я, ни Родионов — мы не вправе от этой ответственности уходить ни в моральном, ни в другом плане. Раз действовали войска, значит, в какой-то степени…“

Именно „какой-то степенью“ ограничится ответственность и самого министра. Но пока я об этом не знаю. Более того, перед нами еще встанет вопрос: как сделать, чтобы члены Политбюро соизволили прийти в комиссию? Такого опыта отчетов за свои действия у них за всю историю КПСС не было. Напомню, что 6-я статья Конституции еще продолжает действовать. Идет лето 1989-го.

Московский этап мы начинаем с ознакомления с документами в Комитете госбезопасности. Центральном Комитете КПСС, в Совете Министров, в Министерстве обороны и в Министерстве внутренних дел.

К документам нас допускают исправно. Работники министерств, ЦК и КГБ столь же исправно являются для слушания в комиссию. Но как быть с членами Политбюро? И главным образом — с Лигачевым и Чебриковым, которые в ЦК проводили совещания по Тбилиси накануне трагедии?

По разным каналам пытаюсь связаться с ними: и через орготдел Центрального Комитета, и через личных их секретарей… Никакого результата. Обращаюсь к товарищу Разумовскому — тот же эффект. Время идет, а все мои призывы — как в вату.

Тогда вспоминаю, что самыми эффективными обычно бывают самые простые ходы и решения. Сажусь писать письмо на имя Михаила Сергеевича Горбачева:

„Уважаемый Михаил Сергеевич!

Комиссия Съезда народных депутатов по расследованию событий в Тбилиси закончила свою работу. Мы ознакомились со всеми документами и выслушали всех заинтересованных лип, кроме членов Политбюро и тех руководителей партии и государства, которые принимали участие в совещании 7 апреля в ЦК, где было принято решение о направлении войск в Тбилиси. В случае, если в ближайшие два дня указанные лица не предстанут перед комиссией, мы вынуждены будем прекратить свою работу, завершить ее и записать в своем заключении, что эти лица от явки для дачи объяснений комиссии уклонились и на них будет возложена вся связанная с этим политическая ответственность“.

Эту записку в конце июля я и передаю Горбачеву из рук в руки на заседании еще старого Верховного Совета РСФСР. На следующий день рано утром звонок: „Здравствуйте, Анатолий Александрович! С вами говорит помощник Чебрикова…“ Выясняется, что его шеф хочет со мной переговорить и может прямо сейчас взять трубку.

Мы не знакомы, поэтому Чебриков сначала представляется, говорит, что рад знакомству и слышал, что комиссия хочет с ним встретиться, и он готов… Тут же договариваемся, что он приедет в комиссию через три часа, к одиннадцати.

Вешаю трубку, но через пятнадцать минут вновь звонок. На этот раз в трубке голос самого Лигачева. Тот же, как под копирку, обмен любезностями. Предлагаю прийти к двум или лучше даже к половине третьего. Почему не раньше? Потому что Чебрикову назначено к одиннадцати, а разговор, по-видимому, будет долгим. В трубке почти минутная пауза. Видимо, мой собеседник не был готов к тому, что разговор с депутатской комиссией может быть таким обстоятельным. Но что делать? Он соглашается и на половину третьего. Кстати, в тот день ему придется еще немного и подождать; с Чебриковым комиссия беседовала даже дольше, чем я предполагал. И с тем, и с другим разговор длился более трех часов.

Впрочем, столь длинными диалоги Чебрикова и Лигачева с нашей комиссией оказались не по нашей вине. Оба то давали не вполне четкие ответы, то много и подробно рассуждали на общеполитические темы и предпочитали уходить от острых вопросов.

Лигачев говорил, что 7 апреля он провел в ЦК обычную деловую встречу, „просто обмен мнениями“, что протоколов не велось, что ежели обо всех подобных совещаниях сообщать в прессе, то в газетах не хватит бумаги. Наконец, что непосредственно после совещания он уехал в отпуск и о дальнейшем узнал из газет.

Здесь, пожалуй, уместно вспомнить знаменитое восклицание П.Н. Милюкова в Думе: „Что это — измена или хуже — глупость?“

Из того разговора в память врезались две фразы Егора Кузьмина: „Я уверен, что у нас будет однопартийная система“ и „Мы в конце концов придем к тому, что где-то единицы, десятки — а их не больше — надо непременно изолировать, для того чтобы создать спокойную, нормальную жизнь для людей“ (цитирую по стенограмме. — Прим. А.С.). Пожалуй, вторая фраза и дает ключ к пониманию позиции политических деятелей типа Лигачева. Они ощущают себя носителями высшей правды. И для достижения оной годны любые средства. „Изолировать“ ради собственного спокойствия единицы, десятки или тысячи „экстремистов“ для них — не проблема. Так же как и покривить душой для того, чтобы приблизилось „прекрасное завтра“. И стоит ли удивляться тому, что в результате „обмена мнениями“ в Тбилиси стали перебрасываться войска?

Врезалась в память и сказанная вскользь фраза Чебрикова: „Мы дали определенную силу, с тем чтобы она могла помочь на месте решить, что делать“.

Пожалуй, точнее не сформулируешь идею той коллективной безответственности, которая на языке партийных функционеров называется „коллегиальностью принятия решений“. Так рождается пресловутая „коллективная мысль“, коллективное, роевое мышление Системы, больше уже напоминающее животные инстинкты. И я не исключаю, что тбилисская трагедия — результат именно такого, бессознательного инстинкта самосохранения Системы. Накануне своего политического краха, но уже после того как тоталитаризм потерпел поражение на выборах народных депутатов, судорога событий 9 апреля была предопределена. Расчетливо (хотя допускаю, что и несознательно!) Система попыталась спровоцировать такое обострение событий, которое могло бы привести к сворачиванью перестройки (тогда еще не прошедшей этапа простой либерализации режима) и, главное, к смене лидера или, по крайней мере, к отрыву его от народных масс. Как показали дальнейшие события, Горбачев сумел усидеть в седле, но едва заметная трещина недоверия между ним и широким фронтом демократии все же была намечена.

„Коллективная ответственность“ при отсутствии ответственности персональной давала тот механизм, при котором можно было обойтись и без прямого заговора, без прямого, хлопотного и опасного в своей реализации, дворцового переворота. В этой связи нельзя не вспомнить об одном удивительном совпадении: пресловутый Указ об усилении ответственности за антигосударственные действия с его статьей 11 (которая, кстати, будет отменена I Съездом) появился 8 апреля 1989 года. Совпадение, дающее повод для размышлений!

Хочу обратить внимание на целый ряд фактов, которые и сегодня нельзя однозначно интерпретировать.

Генерал Родионов показал комиссии, что второй секретарь грузинского ЦК Борис Никольский еще 6 апреля требовал от него восемь тысяч солдат для наведения порядка в Тбилиси. Никольский это отрицает.

Из стенограммы. Генерал Самсонов, начальник штаба Закавказского военного округа:

„6 апреля примерно в 18.30 мне позвонил Никольский с просьбой выделить войска для наведения порядка. Я ответил, что округ не может этого сделать…

Затем примерно через 30–40 минут товарищ Никольский опять позвонил, сказал, что не может связаться с командующим округа. Я доложил, что у меня была связь с командующим и тот поддержал меня в том, что войска для наведения порядка выделять не надо. Одновременно я сказал, что без команды ничего делать не буду. Никольский ответил, что команда будет, и минут через двадцать, примерно в 20.00, позвонил Язов, спросил об обстановке, и товарищ Язов сказал связаться и держать связь с руководством республики, но без его команды войска не выделять. Товарищ Никольский позвонил в третий раз примерно в 20.30 и спросил, получил ли я команду“.

Перед нашей комиссией Никольский назвал эти показания „неточными“. Сказал, что никто Язову не звонил. Но вспомнил, что „такой разговор с Родионовым был. С Самсоновым действительно был разговор… И силы просили для того, чтобы прикрыть ЦК и Совет Министров“.

Виктор Чебриков:

„Один раз ко мне приходил Никольский… Тоже приходил[2]: почему ЦК не поддерживает нас в репрессивных мерах? Я сказал ему, что ЦК никогда не поддержит вас в репрессивных мерах. Сейчас другая обстановка“.

Однако напомню, что Егор Лигачев даже после тбилисской трагедии был уверен в необходимости именно репрессивных мер. Впрочем, какую-либо связь и переговоры с Никольским Егор Кузьмич решительно отрицал.

В ряде объяснений членов бюро ЦК КП Грузии говорится, что демонстрация военной техники на улицах Тбилиси 8 апреля — идея того же Никольского. Хотя сам он и назвал такие утверждения „лукавостью“. Мол, он не обладал властью, чтобы принимать столь ответственные решения.

(Заметил ли читатель, как произошла подмена? Речь ведь об идее, а не о самом принятии решения! Другое дело, что решение и впрямь было принято не самим Никольским!)

Кстати, демонстрация военной техники тогда же прошла и в ряде городов Прибалтики — в Рите, Таллинне, Пярну, Шяуляе. Мы спрашивали, что думает об этой акции министр обороны Дмитрий Язов. Он сначала ответил, что происходило это „в порядке подготовки к учению“ и он „не считает это запугиванием товарищей из Прибалтийских республик“. Правда, тут же уточнил: боевая техника на улицах и площадях мирных городов в тот день была „определенной реакцией“ на пикетирование штаба Прибалтийского военного округа.

Напомню, именно 8 апреля был подписан печально знаменитый Указ со статьей 111.

Из листовки, которую военные распространяли на II Съезде народных депутатов перед докладом комиссии:

„ТРЕБУЙТЕ ПРАВДЫ О ТБИЛИСИ!.. НИ НА ОДНОМ ТЕЛЕ погибших в Тбилиси 9 апреля 1989 года КОЛОТЫХ, РУБЛЕНЫХ, РАЗМОЗЖЕННЫХ РАН НЕТ! Ужасы с окровавленными лопатками — вымышлены. КЕМ и ЗАЧЕМ?.. ТРЕБУЙТЕ ПРАВДЫ!“

Мы запрашивали документы и установили: ни одного преступления, ни одного убийства или насилия, совершенного на межнациональной почве или по отношению к армии, до 9 апреля в Тбилиси не было.

Из стенограммы:

„КОЧЕТОВ. Вопрос о применении саперных лопаток возник девятого числа на бюро ЦК. Члены бюро ЦК подняли этот вопрос — вроде применялись саперные лопатки. Но характер всех повреждений говорит о том, что применялись эти саперные лопатки, вот как вы объясняете — пускали роту, она не имела снаряжения, только для защиты[3].

СОБЧАК. Можно ли понять, что командиры вам не докладывали о применении саперных лопаток?

КОЧЕТОВ. Можно. Это снаряжение непосредственно солдатское, оно табельное. И солдаты его используют для выполнения инженерных работ. А в данном случае оно могло использоваться для самообороны.

Вопрос Кочетову:

— Константин Алексеевич, вы до сих пор убеждены, что лопатки не употреблялись, ну, во всяком случае, чтобы наносить удары?

КОЧЕТОВ. Анализ тех поражений погибших, шестнадцати человек, подтверждает, что нет там колотых, посеченных ран.

— Но там же масса раненых, которые обращались именно с рублеными ранами. Не убитые, а раненые.

КОЧЕТОВ. Может быть, отдельные случаи были.

Вопрос Газенко:

— Олег Георгиевич, сколько человек было с такими ранами?

ГАЗЕНКО. 24 человека.

Вопрос Кочетову:

— Производилось ли расследование по поводу применения саперных лопаток?

КОЧЕТОВ. Прокуратура проводила.

Вопрос Кочетову:

— Только прокуратура? А сами вы такого расследования не проводили?

КОЧЕТОВ. Я сам такого расследования не проводил.

— Когда вы узнали о применении газов?

КОЧЕТОВ. О применении газов я вообще не подозревал. В плане это не предусматривалось. Этот вопрос не поднимался. А узнали, наверное, на третий день. И опять узнали не от органов, которые применяли, а узнали от общественности через бюро ЦК“.

Повторю: „коллективная ответственность“ неизбежно приводит к утрате ответственности индивидуальной. Это как в средневековых азиатских полчищах: если один побежал, хан велит казнить всю сотню. Все это знают, а потому невозможен и героизм, невозможно индивидуальное мужество. Только и ценится — сила живой массы, энергия обезличенной кучи человеческих мышц. Двигатель — приказ. И еще — страх. Невозможны ни понятие „совести“, ни понятие „нравственности“. Невозможно все, что составляет основу любой личности, ибо личность как таковая растворена в „коллективе“.

Почему же не протоколировалось совещание в Центральном Комитете 7 апреля 1989 года? Мы так и не получили ответа на этот вопрос ни от Лигачева, ни от других высокопоставленных чиновников. Понимали ли они, сколь важное решение принимают? Уверен, что понимали. Думаю, что именно поэтому и постарались не оставлять никаких документов, не вели никаких записей. Круговая порука безответственности гарантирует бюрократической системе успех при любом развитии событий.

И вот решение никак не зафиксировано, а двое участников того совещания (заместитель министра внутренних дел Трушин и министр обороны Язов) немедленно отправляются это решение выполнять. И делают это весьма рьяно: в тот же день вечером в Тбилиси начинают прибывать первые подразделения внутренних войск и спецназа, а утром 8 апреля прибудут и десантники. Да, Горбачева в Москве не было, но участники „совещания“ не сочтут нужным поставить в известность даже главу правительства Рыжкова. А когда наша комиссия единодушно изумится, как же могло такое произойти, нам разъяснят, что решался политический вопрос, а глава правительства отвечает за вопросы хозяйственные. Ибо он — главный хозяйственник страны, а никак не политик. И по принятому в Политбюро распределению обязанностей такие вопросы в ведение главы правительства не входят. Но какой же это глава правительства, если помимо него можно решить и реализовать такое? На этот вопрос мы тоже не получили ответа.

Встретилась наша комиссия и с Эдуардом Шеварднадзе. И искренностью, и эмоциональностью своих ответов он произвел на нас очень сильное впечатление. Он говорил, что события в Тбилиси стали его личной трагедией. Рассказал, как, прилетев в Тбилиси 9 апреля, он начал выяснять подробности применения отравляющих веществ. Военные долго твердили, что они не применялись, и только когда врачи доказали: у людей, бывших на площади, явные признаки отравления сильнодействующими химическими веществами, военные признали применение сначала различных модификаций „черемухи“, а потом и газа „си-эс“.

Почему Шеварднадзе тбилисскую трагедию воспринял как собственную? Думаю, не только потому, что он грузин и тбилисец. Если бы Шеварднадзе 7 апреля был в Москве, а не в Лондоне и если бы он в ночь на 8-е вылетел в Грузию, как предлагал Горбачев, побоища у Дома правительства, видимо, удалось бы избежать. Но подготовленная тем же Никольским и подписанная Патиашвили шифрограмма от 8 апреля представляла дело так, что положение стабилизируется и страсти на площади утихают. А в это время уже раскручивался маховик военной операции и генерал Родионов, если воспользоваться выражением министра обороны, готовился „не спать ночь“.

Встретились мы и с Анатолием Ивановичем Лукьяновым.

А потом вновь пришлось писать письмо на имя Горбачева:

„Уважаемый Михаил Сергеевич!

Комиссия по расследованию событий в Тбилиси завершила свою работу, выслушала всех заинтересованных лиц и лиц, принимавших участие в этих событиях, ознакомилась со всеми документами. Мы пришли к определенным выводам, подготовили заключение комиссии, но хотели бы еще раз встретиться с Вами, чтобы нашу комиссию не упрекали, что она не посмела потребовать у Вас соответствующих объяснений, а Вас, что Вы не дали возможности комиссии получить необходимые объяснения…“

Горбачев согласился, и встреча с ним состоялась. Было это уже в дни работы II Съезда народных депутатов.

Беседовали около часа. Мы просили объяснить, почему Горбачев на I Съезде неправильно назвал дату своего возвращения из Англии, когда и как его информировали о положении в Тбилиси… Вопросы были прямыми. Столь же прямые ответы мы и получили.

Горбачев сказал, что на Съезде он просто оговорился, что Политбюро по тбилисскому вопросу не собиралось. Была лишь обычная встреча в зале приемов в аэропорту. При этом он даже не мог вспомнить, кто именно информировал его о положении дел в Грузии („то ли Чебриков, то ли Лигачев?“). Здесь же он узнал, что на всякий случай принято решение оказать Грузии помощь войсками и взять под охрану стратегические объекты и правительственные здания. Тут же Горбачев предложил Шеварднадзе и Разумовскому лететь в Тбилиси, и даже был подготовлен самолет. Но Шеварднадзе позвонил в Тбилиси Патиашвили, и тот заверил: срочности нет, обстановка разряжается.

Для сравнения — строки из стенограммы:

„ЯЗОВ. Часов так в 23.30 прилетел Михаил Сергеевич из Англии. Все встречали. После того как коротко проинформировал Михаил Сергеевич о том, как была проведена поездка на Кубу, затем в Англию, он сразу спросил, как положение у нас. О том, что происходит в Тбилиси, он был в общем ориентирован, товарищ Лигачев сказал: вот получил такую-то шифровку сегодня от товарища Патиашвили; какое решение? Было принято решение направить туда товарища Шеварднадзе и Разумовского для того, чтобы на месте решить все проблемы. И на случай, если они примут решение ввести комендантский час, вновь будет решение направить один полк воздушно-десантной дивизии и ряд других частей для охраны общественных объектов“.

Перечитываем внимательно эти строки: „…вновь будет решение…“. Ясно, что встречавшие умолчали о том, что внутренние войска уже переброшены в Тбилиси, а десантникам отдан приказ и в Грузию они прибудут через несколько часов. Горбачев дал согласие на переброску войск только в том случае, если Шеварднадзе с Разумовским на месте примут решение о комендантском часе. Все с ним на словах соглашаются, но Язов „забывает“ отменить уже отданный приказ. Напротив, делается все, чтобы форсировать подготовку операции и не допустить в Грузию Шеварднадзе. Таковы факты, и читатель сам может делать выводы из них.

Из стенограммы:

„ЧЕБРИКОВ. На аэродроме состоялся разговор, какие меры предпринимаются. Горбачев дал такой совет: пусть товарищ Шеварднадзе и товарищ Разумовский вылетают в Тбилиси. Но сделайте так: взвесьте, подумайте, когда лететь. Я согласен сейчас же отпустить. Но это же дело такое… Ночью шли переговоры… Мы собрались еще раз. Это было уже на следующий день, в субботу (то есть 8 апреля. — Прим. А.С.). Это совещание пришлось вести мне. Мы с группой товарищей обсуждали. Взвесили все „за“ и „против“. Еще раз просили позвонить. Вновь разговор идет о том, что ничего не надо, стоит самолет в аэропорту, все нормально… И потому было принято решение товарищу Шеварднадзе и товарищу Разумовскому не лететь. Отложили…“

Итак, Горбачев едет на дачу отдыхать после визита на Кубу и в Англию, Лигачев скоропалительно уходит в отпуск, а заранее взведенная пружина уже отпущена, и ничто уже не в состоянии ее остановить.

Умолчание бывает красноречивей иного признания. Приведу письмо Лигачева вместе с сопроводительной запиской, полученное мною в октябре 1989 года:

„Анатолий Александрович!

В связи с публикацией выводов грузинской комиссии о событиях 9 апреля в Тбилиси, где дается ссылка на материалы союзной комиссии, счел необходимым направить Вам эту записку.

С уважением, Лигачев.

06.10.89 г.

Председателю комиссии Верховного Совета СССР по расследованию событий 9 апреля 1989 г. в городе Тбилиси тов. Собчаку А.А.

Уважаемый Анатолий Александрович!

На днях познакомился с выводами комиссии Верховного Совета Грузинской ССР по расследованию событий 9 апреля 1989 г. в Тбилиси, опубликованными в республиканской газете „Коммунист“ (23 сентября 1989 года).

Считаю необходимым обратить Ваше внимание на следующее. Авторы данного документа многозначительно утверждают, что на совещании, проходившем 7 апреля текущего года в ЦК КПСС под председательством Е. Лигачева, „решили удовлетворить просьбу ЦК КП Грузии по оказанию помощи в военной силе“. Далее говорится, что это „подтверждается материалами расследования комиссии, утвержденной Съездом народных депутатов СССР“. Между тем, насколько мне известно, возглавляемая Вами комиссия результаты своей работы еще не оглашала. Это обстоятельство и побудило меня обратиться лично к Вам.

Хочу подтвердить то, что я говорил на заседании Комиссии Верховного Совета СССР. Действительно, 7 апреля с. г. в ЦК КПСС с участием членов Политбюро, кандидатов в члены Политбюро, секретарей ЦК состоялся обмен мнениями об обстановке в Грузии.

В конце заседания я обратил внимание на то, что просьбы о выделении войск для поддержания общественного порядка и введения комендантского часа не обсуждались коллективно в республиканских органах Грузии и исходили фактически устно от тов. Патиашвили Д.И. В связи с этим внес предложение рекомендовать ЦК КП Грузии рассмотреть сложившуюся ситуацию в руководящих республиканских советских и партийных органах: в Президиуме Верховного Совета, Совете Министров, ЦК Компартии. При этом было особо подчеркнуто, что следует действовать политическими методами, усилить работу с участниками митингов и в трудовых коллективах, а не отсиживаться в кабинетах.

Предложения были переданы Секретарями ЦК товарищу Патиашвили Д.И. К сожалению, эти принципиально важные указания ЦК КПСС не отражены в заключениях комиссии.

Вскоре ЦК КП Грузии направил в Москву несколько шифрограмм (их текст был зачитан тов. Лукьяновым А.И. на Съезде народных депутатов СССР). К этому времени, точнее 8 апреля утром, я отбыл в ранее запланированный отпуск.

При обсуждении вопроса 7 апреля было высказано пожелание и обращено внимание руководства МВД и Министерства обороны на необходимость обеспечения готовности сил и средств на случай опасного, угрожающего жизни людей развития событий. Тем самым не повторить ошибок, которые не позволили предотвратить известную трагедию в Сумгаите. К сожалению, наши опасения подтвердились последующими событиями в Абхазии, Фергане, когда пришлось срочно перебрасывать войска из других районов и все-таки не удалось избежать гибели и ранений людей, их горя и страданий.

Хотел бы напомнить, что, по сообщению руководства ЦК КП Грузии, МВД СССР, отделов ЦК КПСС ситуация в Тбилиси уже в ту пору осложнилась, нарастал опасный экстремизм.

Категорически не могу согласиться с утверждением Грузинской Комиссии в той же газете, что „события 9 апреля не были тайной для руководства страны, в том числе Лигачева“. Руководство страны узнало о трагических событиях после того, как они произошли. Что касается меня, то могу сказать, что узнал об атом из сообщения по телевидению.

Строго говоря, до 7 апреля и после этого дня я не принимал участия в рассмотрении вопросов по Грузии.

Таковы факты. Просил бы Вас ознакомить с этой запиской членов Комиссии Верховного Совета СССР.

С уважением, Е. Лигачев.

6 октября 1989 г.“[4].

О чем же забыл сообщить и на заседании комиссии, и в этом письме Егор Кузьмич? О том, что переброска войск началась именно после проведенного им совещания. Это „всего лишь“ умолчание. А вот и ложь: „В конце заседания я обратил внимание на то, что просьбы о выделении войск для поддержания общественного порядка и введения комендантского часа не обсуждались коллективно в республиканских органах Грузии…“. Дело не в том, что не велось протоколов и невозможно проверить, „обращал внимание“ Егор Кузьмич или „не обращал“… Вспомним, что генерал Самсонов показывал: Никольский требовал у него войска еще 6 апреля, и 6-го же по этому поводу звонил Самсонов Язову. Ложь в другом: Егору Кузьмичу Лигачеву, ныне персональному пенсионеру, лучше, чем кому бы то ни было другому, известен механизм тбилисской трагедии. Это под его руководством было принято роковое решение, хотя затем и последовали эксцессы исполнителей, которые он мог и не предвидеть.

* * *

Приближались дни отчета нашей комиссии. Настало время писать заключение и готовить доклад на Съезде.

Напомню: комиссия наша была весьма разнообразная по составу, в нее входили люди очень разные и по политическим пристрастиям, и по социальному положению, да и по степени подготовки и компетентности. С одной стороны, всемирно известные ученые, писатели, журналисты, генералы, с другой — ветераны афганской войны, молодые, искренние и совершенно неопытные в подобного рода расследованиях ребята. Те, кто поначалу терялся и помощь, когда надо было ехать к десантникам и убеждать их сказать сидел молча, а потом оказал нам огромную правду о 9 апреля. Они же привели на заседание комиссии большую группу „афганцев“, проживающих в Тбилиси, и те дали ценные и правдивые показания о том трагическом воскресном утре.

Когда мы только приступали к работе, казалось, что достичь какого-то единого мнения просто невозможно. И все же наша комиссия стала единственной из всех комиссий Съезда, чье заключение подписали все ее члены.

Честная работа, работа, которой ты весь отдаешься, не оставляет времени для амбиций. Ну что общего у генерала с неформалом из народного фронта? Но если оба заняты установлением истины, если оба в равной степени делят ответственность за результат своего труда, нет уже ни генералов, ни рядовых. Они оба из одной команды, матросы одного, идущего к цели корабля.

Мы были заняты добычей фактов. Проверяя, перепроверяя, сомневаясь, споря друг с другом и, наконец, убеждаясь в правоте факта, мы вырабатывали общие подходы. И отсекали все недоказуемое. И когда общие выводы стали очевидны каждому из нас, была сформирована редакционная группа нашей комиссии. В нее вошли писатель Голяков, профессор Александр Яковлев. К нам присоединились вскоре журналист из Литвы Витас Томкус и таллинский инженер, а ныне мэр Таллина Хардо Аасмяэ.

Мы уехали за город и в пансионате „Известий“ на Красной Пахре в течение десяти дней с утра до вечера — по 15–16 часов в сутки! — спорили над каждым словом. Десятки и десятки раз мы переписывали заключение нашей комиссии.

А практически это было так: мы поделили между собой разделы заключения, и каждый написал свой. Потом обсуждение каждой фразы, каждого слова. И — новая редакция. И вновь обсуждение. Здесь, выверяя каждый оттенок мысли, мы, как прачка воду из белья, отжимали эмоции и двусмысленности, выверяли логику и шлифовали стиль.

Я и сегодня с благодарностью вспоминаю эти дни, это общение с прекрасными и высокими людьми, соавторами нашего заключения. При нынешних разброде и смуте в нашем обществе, при, казалось бы, взаимонеприемлемых позициях и взглядах можно найти общий язык, можно прийти к согласию и взаимопониманию. Если, конечно, все стороны честны и действительно желают достичь результата, желают служить Истине и своему народу. В этом убедила меня работа нашей комиссии.

Может быть, наша комиссия — это маленькая модель всего общества и успех ее — залог успеха того, что пять лет назад было названо перестройкой? Хотелось бы верить…

Когда на XXVIII съезде КПСС Егор Лигачев выставит свою кандидатуру на пост заместителя генсека партии, я сделаю попытку дать ему отвод. Я спрошу, когда же Лигачев говорил правду: когда перед нашей комиссией он утверждал, что никакого заседания Политбюро не было, или позже, на Пленуме Центрального Комитета, где он заявил прямо противоположное. Магнитозапись сохранила стиль и дух ответа Егора Кузьмича.

ЛИГАЧЕВ: Анатолий Александрович, я тебе должен ответить на этот вопрос…

СОБЧАК: Обязательно!!!

ЛИГАЧЕВ: Причем я задам вам вопрос, товарищ Собчак! У меня там в портфеле лежит ваше выступление. Я сейчас хотел бы вот о чем сказать: Лигачев говорил и там, и здесь то же самое. В конце концов я прошу и тех, которые здесь ближе, вместе со мной сказать хоть одно слово, что те решения, которые были приняты, принимались всеми членами Политбюро. Под руководством Михаила Сергеевича Горбачева. В конце концов, Михаил Сергеевич, я прошу… я могу просить как товарищ и коммунист… (Шум в зале.) И вы извините, я говорил правду, истинную правду… Тогда я говорил о том, что мы, комиссия в составе членов Политбюро, которых было минимум три четверти от общего состава, приняли решение… Единственное мудрое решение… Я до сих пор прав… Я очень сожалею и извиняюсь перед грузинскими товарищами, что у них произошла такая трагедия… Это я говорю по-человечески и глубоко переживаю… Это даже на всю жизнь останется, но мы, члены Политбюро… не причастны к этому чрезвычайно трагическому событию… Мы твердо договорились: решать вопросы политическими методами, мы сказали бывшему руководству Грузии об этом четко и ясно, определенно… А вот почему я сказал о Политбюро… На каком же вы основании, Анатолий Александрович, после того, как на II Съезде народных депутатов доложили более-менее объективно, о чем опубликовано в газете „Известия“, разразились интервью?.. Никогда, нигде я об этом не говорил, но давайте поговорим в присутствии тысяч людей… Разразились своим интервью через две недели в „Огоньке“ и написали… знаете, что написали? Я процитирую, я прошу размножить это дело… Что написал товарищ Собчак? Стоило товарищу Горбачеву уехать… Куда вы уезжали, в Англию, что ль, Михаил Сергеевич? (Шум и хохот в зале.) В Англию? Как товарищ Лигачев за плечами его и товарища Рыжкова, который здесь был, понимаете, начал… собрал комиссию и организовал вновь[5] заговор… Типа этого… Вот против чего я возражал, вот вы ответьте, почему вы так: с одной стороны, вы одно говорите, с другой — другое! (Шум, крики, овация.)

СОБЧАК: Я, Егор Кузьмич, не претендую…

ГОРБАЧЕВ: Третий микрофон!

СОБЧАК: …на пост заместителя Генерального секретаря.

ГОРБАЧЕВ: Егор…

СОБЧАК: Но утверждаю…

ГОРБАЧЕВ: Третий микрофон! Третий микрофон!..

СОБЧАК: Но я утверждаю, что…

ГОРБАЧЕВ: Я еще раз прошу включить третий микрофон…

ГОЛОС ЗА КАДРОМ: Выключи микрофон!..

ГОЛОС ОТ ТРЕТЬЕГО МИКРОФОНА: Герасимов, Коми делегация…“

К сожалению, Горбачев прервал этот, весьма драматический диалог. А жаль, потому что Лигачев начал развивать уже третью версию: оказывается, решение вводить войска в Грузию принималось не на „совещании в ЦК“ и не на „заседании Политбюро“, а на некоей „комиссии в составе членов Политбюро, которых было минимум три четверти от общего состава…“

Не удивлюсь, если завтра эта лигачевская „комиссия“ превратится в симпозиум с участием Министерства обороны или в какой-нибудь военно-практический семинар…

Ответ на свой вопрос я получил не от Лигачева, а от делегатов этого, весьма консервативного по составу съезда: три четверти зала голосовали в тот день против кандидатуры Лигачева, и заместителем генсека стал отнюдь не консерватор Владимир Ивашко, а „чертовски желающего поработать“ Егора Лигачева его товарищи по партии наконец-то, ко всеобщему удовлетворению, отправили на пенсию.

Впрочем, как у нас говорят — свято место пусто не бывает.

СТРАСТИ ПО ГДЛЯНУ И ИВАНОВУ

5

Если кто-то кое-где у нас порой…

Критика времен застоя

Имена следователей по особо важным делам Тельмана Гдляна и Николая Иванова с XIX партконференции стали известны всей стране. Когда главный редактор „Огонька“ Виталий Коротич в полной тишине обмершего зала вручил генсеку пакет с фамилиями четырех взяточников-делегатов, казалось, что и многие члены тогдашнего президиума тянутся, чтобы заглянуть через плечо Горбачева: не их ли судьба в этом конверте?

Самые „достоверные“ и самые фантастические слухи волнами катились от Карпат до Камчатки. Троих вычислили без труда: Соломенцев, Громыко, Лигачев. Не сходились лишь в определении четвертой кандидатуры.

Это, так сказать, народное мнение. Те же, кто не понаслышке знал о порядках в высших эшелонах власти, прекрасно понимали: если б в пакете находились материалы на первых лиц страны, то и Коротич не дошел бы до трибуны, да и статья следователя Иванова, опубликованная „Огоньком“ накануне, никогда не появилась бы в тех политических условиях самого начала реальной перестройки. Даже если б, к примеру, сам генсек распорядился ее напечатать. Партаппарат в те недавние годы слишком внимательно приглядывал и за самим Горбачевым.

Посмертная опала Рашидова и разоблачения партийно-хозяйственной мафии в Узбекистане, конечно, произвели на общество сильное впечатление. Все ждали продолжения детективного сюжета. Никаких сомнений в народе о масштабах коррупции в стране уже не было. Однако еще не пришло понимание того, что коррупция — неизбежное следствие партийного монополизма и тоталитарного режима безответственности и безнаказанности номенклатуры. А дальше общество начало осознавать, что где-то здесь, в том деле, которое вели в Узбекистане Гдлян и Иванов, — корень зла всей Системы. Вспомним русскую сказку: смерть Кощея Бессмертного в кончике иглы, а игла в золотом яйце, яйцо в утке, утка в ларце за тремя морями. И хотя замок Кощея — вот он, как на ладони, к мерзкому старикашке не подступиться с самым острым мечом-кладенцом. Нужна игла. Та самая.

Наше общество слишком мифологизировано (и семь десятилетий марксистская утопия использовала это!), чтобы верить фактам, и только фактам. Казалось, за тремя морями два героя-следователя и впрямь коснулись золотого яйца. И лишь в последний момент оно было вырвано из их рук слугами Кощея. Потому-то вокруг дела о коррупции, которое вели Гдлян и Иванов, социальные эмоции достигли своих вершин, особенно тогда, когда оно превратилось в дело о служебных злоупотреблениях самих Гдляна и Иванова.

Это дело с наибольшей очевидностью обнажило все недостатки существующей в нашей стране правоохранительной системы и выявило неприглядную роль партийных органов в этой системе. Оно же сыграло, может быть, самую главную роль в осознании обществом истинных причин коррупции и мафиозной организации власти.

На всех трех Съездах народных депутатов СССР это дело находилось в центре внимания, было предметом острых дискуссий и обсуждений. Неоднократно возвращались к нему и на сессиях Верховного Совета.

Последняя точка во всей этой истории еще не поставлена. Я уверен, что мы еще не раз вернемся и к персонажам этой следственной драмы — к тем „героям“ коррупции и мафиозных организаций, чьи имена и сегодня в тени. Вернемся мы и к весьма противоречивым фигурам следователей, начавших борьбу против этих организаций.

А теперь по порядку, как все было…

Следственная группа Гдляна и Иванова возникла еще при Юрии Андропове. Это он, бывший председатель КГБ, заняв в конце 1982 года пост генсека, попытался нанести первый удар по коррупции и организованной преступности. (Что, конечно, еще не свидетельствует о его демократических устремлениях.) Есть логика политической борьбы, и по этой логике Андропов должен был избавиться от министра внутренних дел Щелокова, должен был добраться до тех чинов в советском, партийном и хозяйственном аппарате, которые либо мешали его концепции жесткого политического режима и необходимости наведения порядка, либо оказались слишком уж замараны. Именно тогда вышло на поверхность многомиллиардное „хлопковое“ дело в Узбекистане, и в республику был переброшен мощный следовательский десант.

Как ни странно, вскоре сменивший Андропова Константин Черненко не захотел, а вероятнее всего, не смог или не успел свернуть расследование. Следственная группа возбудила уголовные дела против большой компании узбекских партийных функционеров, включая первого секретаря ЦК компартии Узбекистана, секретарей Центрального Комитета КПУз, обкомов, горкомов, райкомов, министров, а также руководителей МВД республики и областных управлений внутренних дел. Впервые на скамье подсудимых оказались люди, считавшиеся неприкосновенными. Впервые следователи переступили порог кабинетов секретарей ЦК компартии республики, Председателя Совета Министров, не говоря уже о более мелкой номенклатурной рыбешке, попавшей в их садок. Спаянность этих людей, их связи мафиозного характера — официально это именовалось партийной дисциплиной! — позволяли им чувствовать себя в полнейшей безопасности, какие бы нарушения закона ими ни совершались.

Долгое время о деятельности следственной группы доходили лишь скупые официальные сообщения: такой-то владыка края был арестован, против такого-то возбуждено уголовное дело… Стало известно, что покончили жизнь самоубийством несколько высокопоставленных генералов МВД. Можно было только гадать, что за этим стоит.

В 1988 году по телевидению стали мелькать репортажи о героической работе советских следователей в Узбекистане. Не отстали и газетчики: помню цветное фото в еженедельнике „Собеседник“: груды денег и золота из тайников узбекских мафиози. Тут же лица скромных и усталых от работы следователей, которые вынуждены чуть ли не спать в бронежилетах. Молва о чудо-богатырях без страха и упрека, о людях, ежеминутно рискующих жизнью ради восстановления социальной справедливости и воздания должного преступникам, лепила образ народных героев и защитников.

Сведения о покушениях на следователей подхватывались и распространялись мгновенно. Никто не знал, как было дело, но мало кто сомневался: храбрецов попытаются остановить.

С год о следственной группе Гдляна и Иванова средства массовой информации говорили только в превосходных степенях. Положение резко изменилось весной 1989 года. И Иванов, и Гдлян выдвинули свои кандидатуры в народные депутаты СССР, начав в прессе и на предвыборных собраниях кампанию разоблачений аппарата. Это был шквал доселе небывалых обвинений в адрес Системы и вполне конкретных ее служителей. Утверждалось, что „узбекское“ дело — на самом деле только часть дела „московского“ и следователи дотянулись до коррупции в Кремле. После чего они и были отстранены от дальнейшего ведения дела Генеральным прокурором СССР Сухаревым. „Развал дела“ — эта формула повторялась Гдляном и Ивановым на каждом митинге.

Генеральный прокурор СССР губит своих же следователей? А почему бы и нет? Если в итальянских боевиках об отважных одиночках — прокурорах и следователях, бросивших вызов мафии, такой поворот сюжета стал штампом, разве не может подобное произойти в нашей стране на самом деле?

Следователи называли имена высокопоставленных преступников: во-первых, заведующего сектором Отдела оргпартработы ЦК КПСС Смирнова, к этому моменту переведенного на пост второго секретаря ЦК компартии Молдавии; во-вторых, секретаря ЦК КПСС, члена Политбюро Лигачева.

Если не вспоминать о сталинских репрессиях, никогда еще следственные органы не вступали в схватку со столь высокими политическими фигурами. Тем более что в 30-е годы репрессивные органы все же действовали по приказу „вождя народов“, а тут — едва ли не личная инициатива двух следователей.

Как по команде хвалебные статьи и репортажи сменяются разоблачениями: оказывается, следователи грубо попирали закон, не соблюдали никаких процессуальных норм, да и вообще ничего для следствия не сделали. А как же золото и купюры в тайниках? Газеты разъясняли: тайники с сокровищами в Узбекистане обнаружили не Гдлян с Ивановым, а аппарат КГБ, который провел за них всю основную работу. Иванов и Гдлян присвоили себе плоды чужого расследования, чтобы спекулировать на чувствах советского народа.

Народ не поверил. Гдлян в Тушинском избирательном округе Москвы (куда входит и город Зеленоград) на выборах собрал почти три четверти голосов избирателей. Столь же уверенно москвич Иванов победил в Ленинграде, оставив далеко за спиной даже весьма известных и популярных кандидатов-ленинградцев. Иванова даже стали называть в городе „наш Ельцин“; ведь его выдвинули по национально-территориальному округу, а это значит, что избирал его весь Ленинград, как Ельцина — вся Москва.

В апреле 1989-го, когда аппарат понял, что остановить обличителей-следователей не удалось, совершенно неожиданно в Москве была создана комиссия, состоящая из известных и весьма уважаемых юристов. Имена профессоров — заведующего сектором Института государства и права АН СССР Александра Яковлева, Юрия Калмыкова (сегодня — председатель Комитета по законодательству Верховного Совета СССР), Джангира Керимова и некоторых других, столь же известных в юридических кругах, украсили эту комиссию. Назову еще вице-президента Академии наук СССР Владимира Кудрявцева, будущего Председателя Высшего арбитражного суда СССР Вениамина Яковлева. В составе этой же комиссии оказался и председатель КГБ Владимир Крючков, и Генеральный прокурор СССР Александр Сухарев (сейчас на пенсии), и министр внутренних дел Вадим Бакатин (в настоящее время освобожден от должности указом Президента СССР), и тогдашний министр юстиции Борис Кравцов.

О работе этой комиссии ничего не было известно, но накануне I Съезда в „Известиях“ и „Правде“ под рубрикой „В Президиуме Верховного Совета СССР“ была напечатана статья, занявшая почти целую газетную полосу. Из статьи следовало, что комиссия, созданная из компетентнейших юристов и должностных лиц, пришла к выводу о грубейших нарушениях законности в действиях следственной группы Гдляна и Иванова и поставила перед Прокуратурой Союза вопрос о необходимости тщательного расследования и привлечения виновных к ответственности.

Прочитав статью, как юрист, я не мог не быть поражен: и известнейшие правоведы, и Генеральный прокурор, тоже подписавший этот документ, ссылались на материалы и документы, полученные работниками Комитета государственной безопасности. Из этой статьи следовало, что работники КГБ контролировали и проверяли деятельность следственной группы Прокуратуры Союза ССР. Но это и есть грубейшее нарушение действующего законодательства! По закону не КГБ контролирует и проверяет деятельность Прокуратуры, а наоборот, Прокуратура осуществляет высший надзор за законностью в стране, в том числе и за деятельностью органов госбезопасности.

Но это же прямой путь к неосталинщине!

Не стану перечислять и другие крупные или мелкие замечания и недоумения, возникшие у меня по поводу той публикации. Назову только одно: заключение, подписанное Генеральным прокурором, рекомендует Генеральному прокурору возбудить уголовное дело и привлечь к ответственности следователей по особо важным делам Прокуратуры СССР, то есть непосредственно подчиненных самому Генеральному прокурору. Больший абсурд с юридической точки зрения трудно вообразить. Просто какой-то классический образчик!

Честно говоря, я ничего не мог понять: почему мои ученые коллеги, прекрасно знающие законы, а значит, и недопустимость подобной постановки вопроса, подписали это?

И к тому же — какой тон! Какая бездоказательность!

Гдлян и Иванов немедленно сообщили о том, что комиссия работала в закрытом режиме и даже не удосужилась пригласить их для слушания.

На следующий день в печати появилось постановление Прокуратуры Союза о прекращении уголовного дела в отношении Смирнова. А это что? Демонстрация?

Смирнов был близок к самому Егору Кузьмичу. В получении взяток он признался, правда, предпочел пользоваться эвфемизмом и взятки называл „ценными подарками“. На II Съезде народных депутатов, где рассматривалось заключение парламентской комиссии о деятельности следственной группы в Узбекистане, следователь КГБ полковник Духанин с удивительной для его должности и чина наивностью объяснял: да, товарищ Смирнов подарки брал, но потом в свою очередь передаривал их генеральным секретарям зарубежных компартий, например Н. Чаушеску. При всем комизме подобных разъяснений именно ими обосновывалось освобождение Смирнова от уголовной ответственности. Впрочем, и Духанин, и те, кто придумал подобную версию, знали: осенью 1989-го, революционного для Европы года, проверить, что и кому вручалось, уже не представлялось какой-либо возможности.

Было видно, что борьба с непокорными следователями разгорается не на шутку. Появилось в печати постановление Верховного суда Союза ССР, отменяющее приговор по делу эстонского ученого Э. Хинта. В свое время это дело вел Гдлян. Теперь уже и эстонские депутаты, и эстонская печать тоже выступили с осуждением методов следствия и самой личности Гдляна. Невооруженным глазом можно было увидеть: пока ни одного стопроцентного доказательства у гонителей нет. Иначе зачем извлекать многолетней давности дело, не имеющее никакого отношения к работе следственной группы в Узбекистане?

Хинт был организатором первой в стране предпринимательской фирмы. В стране, где любое предпринимательство преследовалось, фирма не могла работать без нарушения тогдашних законов. Как профессионалу, мне ясно: по действовавшему на тот момент законодательству Хинта должны были судить. Он и сам признавал себя на суде виновным. Это была плата, а точнее, расплата за то, что человек на десять лет обогнал время. Сегодня мы задыхаемся от нехватки в обществе предпринимательской инициативы, а в 70-е годы приговоры, подобные приговору по делу Хинта, выносились тысячами. И ставить в вину Гдляну то, что надо ставить в вину тоталитарной системе, — абсурд. Гдлян, как и все прочие работники правоохранительных органов, служил Системе, и, если не доказано, что он применял на следствии недозволенные методы, какие-либо претензии к следователю необоснованны. Хинта приговорил к тюремному заключению не следователь, а суд. Цинизм тех, кто ставил Гдляну в вину этот приговор, опирался на мифологию неправового сознания: у нас в народе принято считать, что „сажает“ следователь. Как при Сталине „сажал“ доносчик.

Итак, месть власть имущих? Это было похоже на правду: Гдлян и Иванов предъявили обвинения Председателю Верховного суда СССР депутату от Узбекистана Теребилову, и он вынужден был подать в отставку, хотя, разумеется, до скамьи подсудимых первого судью страны не допустили: в неправовом государстве такое считалось бы нарушением этики.

На I Съезде оба опальных следователя потребовали, чтобы им дали слово в дискуссии о работе их группы. Они были поддержаны депутатами, и Президиуму ничего другого не оставалось: слово они получили.

Зал ждал разоблачений. И они прозвучали.

Но без разочарования слушать митинговый набор лозунгов на Съезде народных депутатов было нельзя. То, что встречалось овациями на предвыборных собраниях, в этом зале воспринималось всего лишь как демагогия. Я не мог не поражаться профессиональной беспомощности обоих следователей. Они не ответили даже на те обвинения, которые без труда могли опровергнуть. Если им ставили в вину, что при обысках в Узбекистане они не утруждали себя описанием каждой изъятой из тайника драгоценности и это бросало тень на честность самих следователей, то им ничего бы не стоило доказать беспочвенность этих обвинений. Под началом Гдляна и Иванова работало более двухсот следователей, и если бы руководители следственной группы решили сами переписать каждую изъятую у обвиняемых вещь, только эта работа заняла бы месяцы! Не Гдлян с Ивановым, а их сотрудники позднее рассказали: драгоценности на месте взвешивались и опечатывались, а затем под охраной направлялись в КГБ или Прокуратуру, где специальная комиссия снимала печать и тщательно переписывала каждый предмет.

Казалось, что ни Гдлян, ни Иванов просто не слышат конкретных обвинений в их адрес, да и сами предпочитают оперировать не фактами, а рассуждениями о кремлевской коррупции и тому подобном. Перед нами были не профессионалы, знающие цену доказательствам, не парламентарии, умеющие связать частное с общим, а ораторы с площади, обращавшиеся поверх депутатских голов к миллионам телезрителей, жадно ловивших каждое их слово. Кстати, человек, который перед телекамерой ведет себя, как на многотысячном митинге, столь же нелеп, как и кричащий в комнате, где слышен даже шепот…

То, что партийный аппарат продажен, то, что взятки брались и берутся, знают все, и ни тени сомнения тут у депутатов не было. Но тянулись минуты, десятки долгих минут, а ничего, кроме общих фраз, оба следователя и не собирались сообщить Съезду.

Собственно говоря, это и есть популизм — органическая болезнь нашей едва родившейся демократии.

Я понимал, что оба следователя сегодня поставлены в очень тяжелые условия: против них вся официальная (в том числе и либеральная) печать. Я понимал, что следователи вышли на тот уровень обличений, где пощады не бывает. Это вызывало сочувствие к ним, желание поддержать смельчаков. Но бездоказательность обвинений в адрес кого бы то ни было всегда порождает чувство протеста. По самому строгому счету Гдлян и Иванов в новых социальных условиях продолжали действовать в традициях репрессивного аппарата 30-х годов. Как ни горько, но это так: если кто-то, а тем более следователь Прокуратуры СССР, может публично объявить человека преступником, но не утруждает себя доказательствами, а миллионы людей только на основании „классового чутья“ верят и готовы разорвать обвиняемого, далеко ли все мы ушли от нравов сталинщины?

Да, если б Гдлян и Иванов возбудили уголовное дело против того же Лигачева, а их начальство этому воспрепятствовало, депутаты знали бы, чего требовать и чего добиваться. У Иванова и Гдляна такая возможность была. Но они ею не воспользовались, показания Усманходжаева на Лигачева не проверили и вспомнили о них слишком поздно, когда их следственная группа фактически уже прекратила свое существование. Просчет? Непрофессионализм? Недостаток гражданского мужества? Не берусь судить.

Я понимал, как это опасно: следователь, занявшийся политикой и использующий для этого непроверенные материалы незаконченного дела. Вспомним дело Дрейфуса, вспомним ряд уголовных процессов над политическими оппонентами в Веймарской Германии перед приходом к власти фашизма. Так было и так есть: каждый раз, когда судебные дела начинают использоваться в политических целях, Правосудие и Закон ставятся под угрозу. Своей глухотой к конкретным фактам, своим нежеланием что-либо доказывать профессионально Гдлян и Иванов иллюстрировали печальный опыт юридического бесправия граждан нашей страны. Если бы даже высшие аппаратчики не имели к ним никаких претензий, одних выступлений Гдляна и Иванова на Съезде могло быть достаточно, чтобы усомниться: действительно ли эти люди — поборники демократии?

Сознание нашего общества все еще деформировано временами тоталитаризма: поиск врагов слишком долго был социальной привычкой и даже геройством, чтобы забывать и сегодня о самой возможности рецидива массового психоза. А Гдлян и Иванов проводили свою избирательную кампанию как раз на этой опасной грани.

Я, понятно, не поклонник Лигачева. Но я слишком хорошо знаю эту логику, помню классическую формулу 30-х годов: кто не с нами — тот против нас. И если в современном переводе она звучит „кто не за Гдляна — тот за мафию“, легче ли от того?

Все это мы уже проходили и знаем, чем оно кончается.

Когда на I Съезде формировалась комиссия по делу Гдляна и Иванова, я настаивал, чтобы она называлась комиссией по расследованию коррупции в высших партийных и государственных органах, чтобы эта комиссия проверила достоверность всех утверждений Гдляна и Иванова о развале следственной группы Прокуратурой СССР, после того как следователи вышли на высших должностных лиц государства и партии. Окажется, что эти люди виновны, ничто не должно помешать привлечению их к уголовной ответственности. И, если страна не желает их судить, они, отделавшись легким испугом, еще имеют шанс по-своему отплатить ей за такое милосердие.

Собственно, об этом я и говорил на I Съезде народных депутатов. Позволю себе привести свое выступление:

„Мы создаем парламентскую комиссию, а не комиссию по расследованию дела Гдляна и Иванова. Мы создаем парламентскую комиссию, которую нам все равно придется создать, потому что здесь сегодня уже было сказано, что возбуждено уголовное дело против товарищей Гдляна и Иванова. А они — народные депутаты СССР, и нам с вами придется решать вопрос о лишении их депутатской неприкосновенности или, наоборот, об отказе в таком лишении…

Вопрос второй. Для чего мы создаем эту комиссию? Я думаю, что необходимо создать такую комиссию прежде всего для проверки тех обвинений, которые товарищи Гдлян и Иванов выдвинули против ряда государственных и партийных работников. Именно в этом должна состоять цель работы данной комиссии, а не в проверке того, какие были допущены, и были ли допущены, те или иные нарушения в деятельности Гдляна и Иванова. (Шум в зале.)

Прошу внимания. Только после проверки, это будет юридически абсолютно правильно, после проверки обвинения, которое выдвинули товарищи Гдлян и Иванов, и в зависимости от результатов проверки комиссия должна уже будет проверять деятельность самой следственной группы. А для этого комиссия должна быть наделена, как всякая парламентская комиссия по расследованию, самыми широкими полномочиями, правом вызвать для объяснений любое должностное лицо. И с этой точки зрения я предлагаю сейчас обратиться только к обсуждению предложенного состава комиссии. Если есть конкретные возражения против конкретных лиц, — обсудить их. Если нет — утвердить комиссию и дать ей возможность работать“.

К сожалению, мое предложение пропустили мимо ушей. В планы руководства менее всего входило создавать комиссию по расследованию коррупции в высших органах партии и государства. Впрочем, и уголовного дела против Гдляна и Иванова тогда Прокуратура тоже не решилась возбудить.

I Съезд постановил, что кампания в печати должна быть прекращена: ни заявления Прокуратуры, ни обличения Гдляна и Иванова в адрес Прокуратуры не должны звучать во время работы комиссии. Увы, перемирие скоро было сорвано, и каждая из сторон пыталась доказать, что не она тому виной. Взаимные обвинения и оскорбления вновь зазвучали в полную силу, и сдержать вал заявлений, а также, я бы сказал, обещаний разоблачений было уже невозможно.

Драма переходила в фарс. Гдлян говорил о каких-то спрятанных в надежном месте документах (и общество верило этому), о том, что следственная группа собрала компромат и на Горбачева. Потом, противореча себе, он заявлял: Горбачев не замешан, это все происки врагов. Линия защиты и аргументации явно менялась в зависимости от политической ситуации и от устойчивости положения самих следователей. Как известно, это не лучший способ обороны и вовсе не годный способ наступления, особенно при такой, как нынешняя, динамике социальных процессов.

В правовом государстве невозможно даже представить, чтобы кто-либо мог обвинить без всяких доказательств лидера страны в тягчайших преступлениях и обвинение повисло бы в воздухе. В нормальной правовой стране Президент был бы обязан возбудить уголовное дело о защите чести и достоинства и по обвинению в клевете. Должна быть создана парламентская комиссия специально по этому вопросу — по факту обвинения высшего должностного лица страны, и после расследования комиссия должна сделать вывод или о политической ответственности этого лица (что как минимум должно сопровождаться уходом его в отставку), или о возбуждении уголовного дела против клеветников. А материалы комиссии должны быть переданы в Прокуратуру или следственные органы.

Если бы это было сделано, страсти вокруг „дела Гдляна и Иванова“ давно бы улеглись. Как показывают события последних месяцев, эти люди должны были бы давно кануть в политическое небытие, и если б Горбачев этого захотел, у него был реальный шанс осадить тех, кто живет по принципу „собака лает — ветер уносит“. Почему-то он не сделал этого. Еще более осмелев, Гдлян вскоре назначил даже дату свержения режима Горбачева: это должно будет произойти, как считал Гдлян, во время первомайской демонстрации на Красной площади. Здесь вообще уже запахло чем-то запредельным, и комментировать это, мне представляется, не имеет смысла.

Провокация есть провокация, какие бы благие намерения ни двигали теми, кто ее замыслил. И первомайские события 1990 года на Красной площади были, скорее, жалкой пародией на восточноевропейские революции осени 1989-го. Группа радикал-демократов оскорбительными лозунгами и криками заставила Горбачева и все правительство покинуть трибуну мавзолея до окончания демонстрации. Член бывшего Президентского совета Александр Яковлев, на мой взгляд, совершенно справедливо назвал первомайский инцидент „выступлением правых“. Ибо консерваторы тоже могут выступать под ультралевыми лозунгами, чтобы добиться своих целей.

Гдлян с Ивановым оказались политиками одной темы: вся их активная и шумная политическая деятельность вращается вокруг дела следственной группы, вокруг разоблачений высших политических и государственных деятелей. Какого-либо реального вклада в решение других политических вопросов эти депутаты не внесли. И когда появился очередной герой сенсационных разоблачений, но вышедший из недр другой правоохранительной организации — куда более интригующей широкую публику, чем Прокуратура СССР, следователи Гдлян и Иванов естественным образом отошли на периферию народного интереса: бывший генерал-майор КГБ Олег Калугин затмил их в считанные дни.

Кстати, Николай Иванов — член Комитета по законодательству Верховного Совета СССР, но вряд ли кто из членов комитета может хоть что-то рассказать о его вкладе в общую нашу работу. О чем рассказывать, если в комитете Иванов появлялся от случая к случаю? Он предпочитал митинги и встречи с избирателями, и, как говорится, Бог ему судья!

Работа парламентской комиссии по „делу Гдляна и Иванова“ разворачивалась у нас на глазах: происходившие там конфликты и расколы были грозным предупреждением и для нашей тбилисской комиссии.

Мы прекрасно понимали: стоит делу пойти так, как у наших коллег, остановить склоку и разобраться в сути проблемы не будет уже никакой возможности! Думаю, не случайно дилетантизм в работу „гдляно-ивановской“ парламентской комиссии был заложен с самого начала: председателем ее был избрал депутат Рой Медведев — не юрист, а историк. Первый же кризис в работе комиссии окончился введением сопредседательства: теперь уже делом руководили трое депутатов: Вениамин Ярин, Николай Струков и тот же Рой Медведев. Ко II Съезду народных депутатов СССР были готовы лишь некие предварительные выводы. Депутат Ярин — тогда еще не член Президентского совета — выступил на Съезде с информационным сообщением. Оно оказалось удручающе аморфным: мол, следственная группа проделала в Узбекистане большую работу по разоблачению коррупции, но в ходе работы парламентская комиссия зафиксировала определенные нарушения законности, совершенные следственной группой.

Что ж, информация так информация. Ее приняли к сведению и поручили Верховному Совету заслушать окончательное заключение комиссии.

И на третьей сессии Верховного Совета разыгрались главные страсти по этому делу.

Слушание несколько раз назначалось и переносилось, но вот наконец оно должно состояться: зал полон, как никогда, кроме членов Верховного Совета сюда пришли и многие народные депутаты, не являющиеся членами Верховного Совета, присутствует коллегия Прокуратуры СССР в полном составе, многие члены Политбюро и правительства. И полна ложа для прессы.

Не было только депутатов Гдляна и Иванова.

В обращении Прокуратуры СССР поставлен вопрос о привлечении их к уголовной ответственности, снятии депутатской неприкосновенности и возможном аресте. Герои-следователи, кажется, решили не рисковать и благополучно отбыли накануне в Армению. Эта ретирада, похожая на бегство, разумеется, воспринята была как капитуляция. Даже поклонникам Гдляна и Иванова, уверенным в правоте их кумиров, было не по себе. Сомнений не оставалось: добавить следователям нечего. А все якобы хранящиеся в надежных местах документы — тактическая игра, проще — блеф.

Впрочем, скорый отъезд в Армению, вероятно, все-таки оказался благом для депутатской судьбы обоих. Кто знает, как бы повел себя Верховный Совет, когда бы вновь был вынужден выслушивать митинговую демагогию, пустые по сути фразы?

Конечно, и в этот раз особенно резко были настроены депутаты от Среднеазиатских республик: один за другим они вставали и говорили о „геноциде против узбекского народа“, предпринятом столичными следователями. Можно по-разному относиться к столь „сильным“ заявлениям, однако считаться с тем, что обвинения в нарушениях законности превратились в политические обвинения, Верховному Совету волей-неволей приходилось.

Как говорится, за что боролись, на то и напоролись. Против Иванова и Гдляна их оппоненты действовали теми же методами политического шантажа, которые с таким громким успехом применяли и сами следователи. Противодействие, равное действию, казалось, неминуемо должно было вывести из игры эти противоречивые (не разобрать уже: трагичные или фарсовые) фигуры.

Понимая, что политические истерики в парламенте чреваты непредсказуемыми последствиями, я готовился к тому заседанию загодя. И, выступая, защищал отсутствовавших виновников этого собрания.

В конечном итоге сессия отказала Прокуратуре СССР в снятии депутатской неприкосновенности с депутатов Гдляна и Иванова, осудила действия самой Прокуратуры и дала согласие на увольнение оппозиционных следователей из Прокуратуры, признав, что более числиться следователями они не могут. А они и впрямь последние месяцы оставались следователями лишь номинально, на службу не выходили, от новых поручений отказывались (здесь, впрочем, их можно понять) и требовали возможности заниматься Узбекистаном, „хлопковым“ делом и делом о коррупции в высшем партийном руководстве.

Противоборство следователей и Прокуратуры Верховный Совет разрешил, так сказать, вничью. Более в той ситуации ничего и нельзя было сделать.

Гдлян и Иванов оказались безработными. Впрочем, им была предложена работа в Комитете по законодательству Верховного Совета, которая полностью компенсировала бы (материально, во всяком случае) потерю рабочих мест. Но они предпочли иную стезю. Будучи народными депутатами СССР, Гдлян и Иванов со всей страстью ринулись в новую политическую кампанию и скоро преуспели в ней, став еще и депутатами армянского парламента. Дополнительные депутатские мандаты гарантировали им депутатскую неприкосновенность в случае, если бы Верховный Совет СССР все же выдал их бедовые головы Генеральному прокурору.

Так наши герои из следователей окончательно превратились в профессиональных политиков. Причем в политиков, продолжающих доказывать то, что им не удалось доказать на своей прежней, следственной работе. Сумеют ли бывшие следователи Гдлян и Иванов выйти из узких рамок своего следственного прошлого и своего „дела“, покажет время. Но, слушая их пространные выступления в различных аудиториях, я каждый раз с горечью убеждался, что до сих пор взамен двух следователей по особо важным делам двух новых политиков мы не получили.

Но страсти вокруг Гдляна и Иванова после третьей сессии Верховного Совета поутихли. „Дело“ их само сошло на нет. И, пожалуй, последней вспышкой интереса к нему был так называемый „захват“ Ленинградского телевидения депутатами Ленсовета весной 1990 года.

Конечно, никакого захвата на самом деле не было. Просто сессия нового Ленсовета приняла решение предоставить народному депутату СССР Николаю Иванову время в прямом эфире, а телевизионное начальство, поверившее в припрятанные в мифических тайниках документы, перепугалось, что придется отвечать перед Москвой. И, хотя депутация Ленсовета, сопровождавшая Иванова на студию, не выкручивала начальству рук и вообще вела себя сравнительно мирно, миф о захвате телевидения был подхвачен средствами массовой информации.

Несколько часов народный депутат говорил с городом, демонстрировал фрагменты из следственных телесъемок, грозил московским аппаратчикам и повторял вещи, многократно фигурировавшие в печати и давно уже всем известные. До глубокой ночи ничто не мешало ему говорить напрямую. Увы, телевидение не митинг: утром вместе с недосыпом город ощутил и разочарование. Вчерашний кумир оказался поверженным. Причем — собственными же руками.

* * *

Итак, политическая ничья?

Да, но с одной оговоркой. Выданные следователями векселя оказались оплаченными из кармана избирателей. И я говорю, конечно, не о тех часах эфирного времени, которые тоже чего-то стоят. Я говорю о неизбежном падении интереса к политике в стране, где долгие десятилетия никакой политики вовсе не было, о волне гражданской апатии после подобных парламентских ничьих.

Извлечем же уроки из этого трагифарса.

„Дело Гдляна и Иванова“ показало, что Система может торпедировать любые попытки разоблачить преступления против народа и государства. Нам продемонстрировали механизм, сводящий к нулю крупнейшие уголовные дела.

В октябре 1990 года телевидение сообщило, что бывший властитель Азербайджана Гейдар Алиев вернулся к политической деятельности и избран народным депутатом Азербайджана и Нахичеванской автономной республики. Чем может обернуться такая реанимация политического мертвеца, покажет время.

Пока писалась эта глава, Алиев и впрямь восстал из политического праха и собрал 95 процентов голосов избирателей в Нахичевани. Теперь его прочат в Президенты Азербайджана. И, судя по статьям, которые день ото дня даже в центральной прессе становились все более почтительными к этому брежневскому сподвижнику, судя по тону интервьюеров и их вопросам к Гейдару Алиевичу, такой исход событий весьма вероятен. Алиев заигрывает с Народным фронтом республики и заявляет о своей жесткой позиции в карабахском вопросе. Завтра это может обернуться тотальной войной в Закавказье. И это будет ценой за нерешительность Союза и его Президента. Это будет ценой за то, что в свое время деятельность самого Алиева и его соратников не была расследована и суд над алиевщиной не состоялся.

„Дело Гдляна и Иванова“ на этом фоне выглядит второстепенным и заурядным. Оно и возникло потому, что следователи выступили с разоблачениями Системы. Пусть во многом непрофессиональными и недоказанными.

Проанализировав обвинения, предъявленные Иванову и Гдляну, убеждаешься, что примененные ими методы расследования — обычные, рутинные методы советской следственной системы. А нарушения — всего лишь обычная практика сотен и тысяч наших следователей.

Я юрист, многие мои ученики стали частью правоохранительных органов нашего государства. И я не раз слышал от них: так, как работали Гдлян и Иванов, и сегодня работают все следователи Союза.

Нарушения Закона узаконены Системой. А если так, то „дело Гдляна и Иванова“ вскрыло глубину падения советской правоохранительной системы, ее „зияющие высоты“, ее нравственный и правовой крах.

И не в том дело, что в прокуратуре и судах работают бесчестные и корыстные люди. Напротив, там трудятся множество людей добросовестных и глубоко порядочных. Таких большинство. Но вся Система, весь механизм правоохранительных органов, действовавший как некий репрессивный придаток к партийной машине идеологического подавления, привели к „привычному вывиху“ Закона, к „телефонному праву“ и человеческому бесправию всех: и подследственных, и следователей, и подсудимых, и самих судей.

Если дело возбуждается по решению партийных органов, если секретарь обкома может „предугадать“ приговор или, напротив, своей властью закрыть дело, если номенклатурные работники вообще оказываются неподсудны, вся правоохранительная система превращается в систему неправовой защиты коррумпированных слоев населения. Именно такая „охрана права“ и превращает эти слои в преступные. И это самый печальный вывод из „дела Гдляна и Иванова“.

Куда все-таки ушли миллиарды, истраченные страной на закупку несуществующего хлопка и изготовление несуществующих тканей? „Хлопковое“ дело так и не дало на это исчерпывающего ответа. Да, осуждены вчерашние партийные ханы, найдены и выпотрошены какие-то из принадлежащих им тайников с золотом, но все это лишь отдельные метастазы, мелкие или средние эпизоды поразившей всю страну коррупции.

Раковая опухоль, очаг социальной болезни сохранены и заботливо укрыты подальше от народных глаз. Преступлением века можно было бы назвать узбекское „хлопковое“ дело, когда бы подобное не происходило по всей стране и в других сферах нашего „народного хозяйства“.

В этом одна из причин, почему мы, богатейшая страна, дошли до нищеты и грани хозяйственного разорения.

И это главный вывод из „дела Гдляна и Иванова“.

Увы, многое ли изменилось?

Куда канули депутатские требования создать парламентскую комиссию по деятельности концерна АНТ? Правительство и Прокуратура СССР заверили, что расследуют и разберутся во всем. И вновь молчание. Преступные махинации есть, а преступников нет.

А выводы нашей комиссии по тбилисскому делу? Как они, скрепленные решением Съезда народных депутатов, реализуются и претворяются в жизнь? Да никак. Никто не привлечен к ответственности, хотя в докладе комиссии названы имена всех виновных в трагедии 9 апреля. Даже самое простое решение II Съезда — демонстрация по телевидению фильма, снятого операторами КГБ в ту смертную и кровавую ночь перед Домом правительства, — тоже спущено на мягких тормозах, словно ни решения, ни самой бойни не было.

И это, и многое другое доказывает: сил и энергии реформаторов, возглавивших в 1985 году перестройку, было явно недостаточно, чтобы разрушить преступную общественную систему, которая умеет гасить любой порыв, любую попытку своего реформирования.

Да, „революция сверху“ дала стране гласность, а потом и почти всамделишную свободу слова, отмену цензуры и 6-й статьи Конституции, ликвидацию монополии КПСС и многое другое. Мы стали цивилизованно вести себя во внешней политике. Горбачев и его единомышленники сумели помочь освобождению из-под власти лагерного социализма народов Восточной Европы, вырастить и в своей стране первые ростки парламентаризма.

Но переход к рынку стал той чертой, за которую тоталитарная система отступить не может. И она стоит на этом рубеже насмерть.

И как пойдут события — покажут ближайшие месяцы.

Шестой год страна изнемогает от противоборства с агонизирующей тоталитарной системой — системой социализма с нечеловеческим лицом. Шестой год мы живы лишь борьбой и ожиданием. И если вчера мы узнаём об отставке Генерального прокурора СССР Сухарева, той самой отставке, которую и я с группой народных депутатов требовал еще год назад, разве становится на душе легче от этой, еще одной микропобеды, от этого, еще одного, весьма локального сражения, выигранного ценой таких усилий?

Прокурора Сухарева забудут еще скорей, чем его оппонентов-следователей. Он уйдет в политическое небытие вслед за Лигачевым, Чебриковым, Романовым и другими.

Однако теперь мы знаем: политические мертвецы способны к самовоскрешению. Околевающий дракон в предсмертных судорогах может отравить и уничтожить вокруг себя все живое.

ПОПРАВКА ДЕПУТАТА САХАРОВА

6

Товарищ, верь!..

Александр Пушкин

Борьба за отмену или изменение 6-й статьи союзной Конституции стала основной для 1989 года.

6-я статья конституционно закрепляла руководящую роль КПСС в жизни нашего общества. Впервые вопрос об отмене идеологической и политической монополии компартии возник в дни выборов народных депутатов СССР. Уже тогда, весной 1989-го, многие кандидаты говорили о необходимости перехода к многопартийной системе, о политической демонополизации и отмене 6-й статьи в ее брежневском виде.

Такое требование содержалось и в моей программе, и это сразу же вызвало неудовольствие партийного аппарата. Мне объявили войну и вели ее до самого дня выборов. Война эта велась жестко и по испытанной десятилетиями схеме: ни в анонимных листовках против меня, отпечатанных райкомами партии, ни в безобразных акциях на встречах с избирателями моя позиция по 6-й статье не комментировалась. Грязь лилась потоком, меня пытались дискредитировать как человека, раскритиковать другие части моей программы, но о 6-й статье — ни слова, ни намека.

Когда стало ясно, что почти все ленинградские партийные функционеры, пустившись в предвыборное плавание, как один затонули (а вернее, были затоплены всеобщим недовольством народа), на апрельском пленуме Ленинградского обкома был поставлен вопрос о цвете партбилетов тех коммунистов, кто высказывался за отмену 6-й статьи.

Скажу честно: я не предполагал, приехав на I Съезд народных депутатов, что вопрос об этой наболевшей статье займет там какое-либо заметное место. Я понимал, что основные усилия надо сосредоточить вокруг формирования новых органов власти, вокруг декрета о власти и утверждения Съезда и Верховного Совета как новых высших органов государственной власти. А значит, приоритетной должна быть борьба за передачу всей власти Советам, а не против 6-й статьи. Да, эти вопросы взаимосвязаны, но первый шаг в передаче всей политической власти Советам мог быть сделан и без отмены идеологической монополии КПСС, что полностью укладывалось в формулу XIX партконференции о разделении функций между государственными и партийными органами. Возникла реальная возможность сделать этот шаг.

То, что было принято на XIX партконференции, по сути — полумера. Государственные органы управляют страной, а партийные вырабатывают идеологию. Но при наличии 6-й статьи рано или поздно такое разделение оказалось бы мнимым. Однако летом 1989-го формула партконференции позволяла сосредоточить все усилия на формировании новых органов власти. В конце концов, все доброе и благое свершается в свой черед!

Мы, депутаты, не должны были допустить, чтобы новые органы власти формировались по старому номенклатурному принципу. В чем-то нам это удалось. Но с каким трудом! А то, что удалось не вполне, как раз и говорит: мы правильно оценили и свои тогдашние силы, и силы партаппарата. Дав парламентский бой именно на этом направлении, мы начали с необходимого — с ограничения всевластия номенклатуры. Рассчитывать на I Съезде на большее было бы политическим авантюризмом. Или наивностью.

Однако вопрос об отмене 6-й статьи на Съезде прозвучал еще до начала съездовских заседаний.

Об этом на встречах депутатов с руководством партии заговорил Андрей Дмитриевич Сахаров.

Думаю, что Сахаров сам прекрасно понимал: его слово всегда звучит впрок. И именно поэтому говорить об отмене 6-й статьи — надо. Другое дело, когда это состоится. В этом и была постоянная стратегия предложений Андрея Дмитриевича. В этом была политика Сахарова. Он говорил вещи, казавшиеся современникам несвоевременными. Говорил по максимуму. Оттого его идеи не старели назавтра.

Сахарова поддержали те из депутатов, кто вошел потом в Межрегиональную депутатскую группу. Особенно ярким и хлестким было выступление ректора Московского историко-архивного института Юрия Афанасьева. И все же тема 6-й статьи и тема упразднения „авангардной“ роли компартии на Съезде звучала лишь эпизодически. Почему? Да потому, что депутаты и в целом народ не были психологически и политически готовы к такой постановке вопроса. Я знаю людей, далеких от коммунистических воззрений, которые летом 1989-го считали, что отмена 6-й статьи может привести к кровавому хаосу и гражданской войне. Другие на руководящую роль партии смотрели как на нечто само собой разумеющееся. Настолько долго этот тезис вбивался в наши головы, что для изъятия его из общественного сознания нужно было время. Депутаты в своем большинстве выступали с позиций, утвержденных на партконференции: нельзя, чтобы партия вмешивалась в хозяйственные вопросы, вопросы свободного формирования Советов… Дальше этого шли пока лишь единицы. Но и они поминали 6-ю статью только вскользь. Сахарова поддержали, но лишь номинально. Он по-прежнему оставался демократическим лидером и Съезда, и всего народа. Лидером недосягаемым, лидером-идеалистом, идущим слишком далеко впереди.

Как очевидец свидетельствую: предложенная Сахаровым поправка почти не обсуждалась даже в кулуарах. Другими словами, и противники, и сторонники Андрея Дмитриевича отказали этой теме в злободневности.

Сам я говорил на I Съезде об отмене 6-й статьи лишь однажды, выступая в поддержку депутата Оболенского, выдвинувшего себя альтернативой Горбачеву на пост Председателя Верховного Совета. Я обосновывал свою поддержку тем, что Оболенский не состоит в компартии, и тем, что в Конституцию необходимо внести прямое указание: любое место в государственном аппарате может быть занято беспартийным. Я доказывал: в Законе должно быть закреплено правило, отказывающее коммунистам в преимущественном праве занимать государственные посты. Вплоть до поста председателя высшего законодательного органа страны. Разумеется, это требовало внесения изменений в 6-ю статью. Но по соображениям тактики говорить об этом я не стал. Шансов быть услышанным у меня не было, и я говорил об уравнении беспартийных в политических правах с коммунистами. Это могло быть более понятным и более привлекательным для зала. Хотя, если исходить из демократических представлений о функционировании государственной власти, мое предложение должно представляться вполне абсурдном. Как можно в стране, декларировавшей народовластие, говорить об уравнивании позиций и прав большинства с правами и позициями меньшинства, представленного в стране членами компартии? Если этого нет, значит, демократизация и не началась. И естественное положение можно восстановить, только вернув большинству его права осуществления государственной власти.

Все, не исключая самого Оболенского, понимали: избран будет Горбачев. Но речь шла о начале альтернативности, и более 800 депутатов при голосовании высказались за внесение фамилии Оболенского в список претендентов. Да, этого числа было недостаточно, и Горбачев избирался безальтернативно. Но пройдет год, и при выборах Президента СССР и нового Председателя Верховного Совета СССР претендентов будет более чем достаточно.

Итак, более 800 депутатов поддержали своего отважного коллегу.

Это и стало точкой отсчета для объединения депутатов с радикальными взглядами в Межрегиональную депутатскую группу. Идея радикальной демократической фракции в парламенте, высказанная Гавриилом Поповым и Юрием Афанасьевым после этого голосования, обрела плоть. Кстати, это урок и для власти: стоило бы Горбачеву поддержать идею альтернативности и своим авторитетом добиться включения фамилии Оболенского в бюллетень для тайного голосования, формирование межрегиональной, оппозиционной фракции было бы под вопросом.

Идею, высказанную на I Съезде Андреем Сахаровым, поддержали не депутаты, а газеты. По ним легко проследить, как общественное мнение в 1989 году дорастало до этой, в сущности, простой демократической мысли. Сначала отдельные, редкие выступления наиболее радикальных публицистов и политологов в наиболее радикальных ежедневных и еженедельных газетах, потом — требование шахтеров об изменении или отмене 6-й статьи. И главное, формирование Межрегиональной депутатской группы и четкое требование демонополизации власти в ее программных документах. Сахаров стал одним из сопредседателей МДГ, и именно он настоял на том, чтобы включить требование отмены 6-й статьи в программные документы „межрегионалки“.

Это напоминало лавину. Уже на каждом заседании Верховного Совета кто-то обязательно заводил речь о 6-й статье. Отмахиваться или не слышать этого власть уже не могла.

На II Съезде 6-я статья вызвала бурную полемику. Но предшествовали этому очень серьезные события, связанные с победой демократических сил на второй сессии Верховного Совета.

Обсуждалась повестка дня II Съезда, и по предложению МДГ был поставлен вопрос о включении в повестку дискуссии об изменении Конституции и отмене 6-й статьи. Конечно, тут же завязалась жаркая дискуссия. И хотя Сахаров не был членом Верховного Совета, он тоже принял в ней участие. Я выступал в поддержку Сахарова, обосновывая отмену 6-й статьи главным образом соображениями юридико-техническими: статья 6-я противоречила 1-й и 2-й статьям Конституции, которые говорят о народовластии в нашей стране.

При голосовании в Верховном Совете оказалось, что для включения этого вопроса в повестку дня нам не хватило лишь трех голосов. Стало ясно, что этот вопрос на Съезде все равно будет поставлен. И мы, и партийные функционеры понимали: еще одно усилие демократов — и победа состоится. Она предрешена самим ходом вещей.

На заседании МДГ мы решили на II Съезде добиваться включения этого, в данный исторический момент самого важного вопроса в повестку дня Съезда. Так и было сделано. В первый же день Съезда от имени МДГ такое предложение было внесено.

Вновь обсуждение и вновь голосование. И чувство исторической правоты, уверенности в победе. Ведь депутаты, конечно, выскажутся за включение этого пункта…

Увы, мы недооценили тщательность аппаратной подготовки II Съезда. Он оказался куда более послушным режиссерской палочке, чем I Съезд, и куда более робким в самостоятельности суждений и решений.

Мы не только не получили большинства, но и оказались в значительном меньшинстве. Около 60 процентов депутатов нас не поддержали.

6-я статья Конституции на корню уничтожала предпосылки к появлению политического плюрализма и других партий. При ее сохранении оставалась возможность только „социалистического плюрализма“, понятие которого так долго пытался привить нам Егор Лигачев. Хотя „социалистический плюрализм“ — разумеется, такой же оксюморон, как „живой труп“ или „социалистическая демократия“.

Вне многопартийности в цивилизованном обществе нет парламентского борения взглядов, а значит, нет и консенсуса. Без многопартийности парламент может быть только „социалистическим парламентом“, то есть вариантом боярской думы при царе-батюшке: „Царь указал, а бояре приговорили…“

Народные депутаты и на II Съезде воспринимали 6-ю статью даже не как волю политического руководства страны, а как выражение официальной идеологии, государственно признанной в качестве единственно верной. Коммунистическая идеология не вчера стала государственной религией нашей страны, а политический режим делал ее обязательной для исповедания каждым гражданином, имеющим хоть какое-нибудь отношение к системе власти.

Сторонники 6-й статьи вопрошали: разве при Сталине она существовала? Нет, не существовала. Эта статья, закрепившая за компартией направляющую и авангардную роль, появляется только в брежневской конституции 1977 года. И без 6-й статьи партия руководила обществом. Значит, не статья виновата в беззакониях, и не за отмену ее надо бороться, а за расширение… ну и так далее.

Это и есть образчик изнаночной логики. Брежневская конституция лишь юридически закрепляла то, что складывалось еще с 20-х годов, то, что в период сталинщины уже получило свое фактическое оформление в качестве идеологического императива компартии. Закрепление этого положения при Брежневе и внесение в текст советского Основного Закона слов об авангардной роли партии стало юридическим обоснованием ничтожества собственно Советской власти. Советы юридически становились лепниной на партократическом фасаде. 6-я статья была реакцией на хрущевскую „оттепель“, ее введение закрепляло активное возрождение сталинщины и ренессанс тоталитаризма.

Другие утверждали, что КПСС — единственно реальная политическая сила, способная сплотить все лучшее в обществе, и в период перемен невозможно покушаться на единственную опору и надежду обновления. Мол, КПСС — инициатор перестройки, и мы должны быть благодарны ей, и только ей, за реформаторские идеи, за усилия по модернизации политической системы. Отменить статью 6-ю, и рассыпется страна…

Определенная доля истины в этих соображениях была. Партия, подменив собой органы государственной власти, действительно стала властной вертикалью, стержнем, на котором держалась и государственная власть. И отмена 6-й статьи неизбежно приводила к изменению центра тяжести политической системы, к переходу реальной власти от партии к государству.

Да, была опасность непредсказуемых последствий. Но не реформы приводят к общественным взрывам, а промедления с реформами. Декларированное партией создание правового государства иначе, как отменив 6-ю статью, не осуществить. Не отменить ее — рано или поздно привести страну к „революции снизу“.

Из этого следовало, что сторонники консервации 6-й статьи впадают в непримиримое противоречие: или правовое государство, или эта статья.

В правовом государстве не может быть монополии на власть одной политической партии. Более того, одна политическая партия — это нонсенс. После 6 июля 1918 года, когда большевики запретили деятельность всех других партий России, компартия превратилась в государственную структуру и перестала быть политической партией. Этим, к слову сказать, объясняется тот поразительный факт, что коммунистическая партия в нашей стране никогда не проходила официальную регистрацию, не была признана де-юре.

Плюрализм и многопартийность — норма и обязательное условие правового государства. И надо отдать должное Горбачеву, начавшему политическую реформу именно с идеи правового государства. Не только консерваторы, но и многие демократически настроенные депутаты поначалу не оценили того, что идея правового государства с самого начала делала абсурдным сохранение монополизма КПСС. Ни зоркие к крамоле идеологи партии, ни даже юристы этого не разглядели. Было ясно, что правовое государство — это соблюдение закона и прав человека. Но никто не понял очевидного: острие правовой идеи направлено точно в сердце Системы.

Впрочем, я думаю, что кроме двух-трех политиков из окружения Горбачева был один человек, все понявший и все оценивший с самого начала. Это тот же Андрей Дмитриевич Сахаров. Он не был юристом, но он отнесся к этой идее как к руке, протянутой за помощью лично к нему.

Дальнейшие события для непосвященных должны были казаться удивительными и непредсказуемыми. Прошло всего два месяца после окончания II Съезда, и на февральском Пленуме ЦК едва ли не единодушно принимается решение об отмене 6-й статьи, партия отказывается от монополии на власть и открывает дорогу многопартийности.

Можно сказать, что в феврале 1990-го компартия в СССР вновь стала политической партией, а не просто частью государственной структуры, ее идеологизированным заменителем. А для рядовых членов партии встал вопрос: кто они — фанатики утопии или люди, в силу исторических и политических причин оказавшиеся в рядах не своей партии?

Что же случилось? Почему за каких-то два месяца столь резко все изменилось?

Для меня решения февральского Пленума оказались вполне неожиданными. Но если проанализировать политическую обстановку, сложившуюся к февралю 1990 года, станет ясно, что другого и быть не могло. 6-я статья становилась физически опасна для самой Системы. Не только реформаторское руководство партии и государства, но и консерваторы осознали к этому времени: налог на это наследство может оказаться непомерным, им (наследством) придется пожертвовать. И чем скорее, тем лучше.

Только что пали коммунистические режимы в Европе. 4 февраля, накануне Пленума, полумиллионная демонстрация москвичей прокатилась по Садовому кольцу и закончилась многочасовым митингом на Манежной площади. Трибуна была устроена на грузовике, как раз под окнами гостиницы „Москва“, где жили провинциальные члены ЦК.

Пленум начался 5-го, но уже 4-го кто-то из манифестантов окрестил выступление москвичей „февральской революцией“. Так, по сути, и было.

Известно, что накануне манифестации организаторов ее принял Анатолий Иванович Лукьянов. На этой встрече и было разрешено москвичам митинговать не только перед Моссоветом, но и под окнами гостиницы „Москва“. А милиции был отдан приказ сопровождать колонну и помогать организаторам манифестации.

У руководителей государства на этот раз хватило реализма и политической интуиции. Если бы так было всегда… Косность неправового имперского мышления Системы с трудом преодолевается кремлевскими реформаторами. Сумгаит, Карабах, Тбилиси, Фергана, Баку, Вильнюс… Ставлю многоточие, ибо список ошибок слишком длинен. По всей стране народные фронты и другие неформальные организации к февралю 1990-го уже выразили свое отношение к всевластию партийных структур. Напряжение в обществе становилось критическим. С этим не могли не считаться даже консерваторы. Одна лишь характерная деталь: практически все выступавшие на том Пленуме негативно отнеслись к предложению генсека об отмене 6-й статьи. Более того — в самых резких тонах клеймили „всех этих неформалов“, „так называемых демократов“ с их плюрализмом и прочими новшествами. Говорили о дискредитации партии и социализма и были настроены весьма решительно. А потом так же единодушно проголосовали за отказ партии от монополии на власть. Только ли рефлекс повиновения руководству сработал тогда? Для меня до сих пор остается тайной, как Горбачев сумел убедить „свой“ Центральный Комитет. Может быть, это была одна из самых серьезных его побед.

Увы, это была победа „задним числом“. Если бы 6-ю статью отменил II Съезд народных депутатов, ситуация в стране значительно стабилизировалась бы уже в декабре.

12 августа 1990 года „Московские новости“ опубликовали результаты независимого расследования о январском вводе войск в Баку. Эксперты пришли к выводу, что войска были брошены, когда погромы армян в азербайджанской столице уже закончились. Не ради спасения мирных граждан, а ради карательной акции ворвались в город танки и бронетранспортеры.

Приведу лишь одну цитату из статьи в „МН“:

„В ходе введения чрезвычайного положения в Баку имели место:

— расстрелы людей на месте, в упор, с особой жестокостью. Расстрелян, например, автобус № 39 „Икарус“ вместе с пассажирами, в том числе детьми;

— умышленные наезды танков и БТР на легковые машины и убийства находившихся в них людей;

— обстрел больниц, машин „скорой помощи“. Например, танками обстреляны машины „скорой помощи“ 67–50 АГП, 67–51 АГП, 39–97 АГС, убит врач А. Мархевка;

— использование пуль к автомату Калашникова калибром 5,45, со смещенным центром тяжести, которые при попадании в тело изменяют направление движения. Такая пуля не просто выводит человека из строя, а многократно увеличивает его страдания;

— мародерство, грабежи квартир и граждан, оскорбление задержанных, унижение их человеческого достоинства“.

Комиссия независимых следователей пришла к выводу, что в январе 1990 года в Баку было совершено военное преступление, и потребовала возбудить уголовное дело против министра обороны СССР Дмитрия Язова. Я еще не знаю, чем закончится это дело, переданное комиссией в прокуратуру. Я юрист и не привык к априорным выводам. Но как бы ни относиться к азербайджанскому Народному фронту, армянские погромы были на руку не ему, а Системе. И войска на город были брошены, когда власть фактически перешла к Народному фронту. Видимо, если вспомнить латинскую поговорку, для Системы это был „последний довод императора“. Это изречение в старину украшало стволы пушек. Когда же „последний довод“ действия не возымел, Система капитулировала. Впрочем, на установленных ею самой „почетных условиях“.

После февральского Пленума вопрос о 6-й статье не мог не стать центральным для III Съезда народных депутатов СССР. Нет, и теперь далеко не все депутаты на „ура“ встретили неизбежное. И партийные функционеры опять пугали нас потерей авторитета партии, ослаблением власти и хаосом. Вновь мы услышали о „консолидации всех здоровых сил вокруг КПСС“. Но это уже напоминало жалобы неисправимого Дон Жуана после бракоразводного процесса, где он лишился и жены, и имущества. Аппарат изворачивался, чтобы спасти хоть тень 6-й статьи. Была предложена новая формулировка: „Коммунистическая партия и другие партии и политические организации имеют право на осуществление политической деятельности…“ Депутат Константин Лубенченко заметил, что это равносильно тому, как если б мы записали в Конституции: „Егор Кузьмич Лигачев и другие советские граждане имеют право на труд, отдых и т. д.“. Зал взорвался смехом, и формулировка была похоронена. Подавляющее большинство (более двух третей!) депутатов высказались за „развод“ с 6-й статьей. Результатам голосования аплодировали стоя.

Вместо обещанного хаоса мы получили явное ускорение демократизации. Стал форсироваться и проект закона о партиях и общественных организациях, и проект закона о свободе печати. Изменился и сам климат Съезда. Словно разрядилось какое-то застарелое напряжение: депутатский корабль отвернул от рифов, на которые он шел прямым курсом.

Думаю, что отмена 6-й статьи напрямую связана и с введением в СССР института президентства. Как трезвый политик Горбачев должен был понимать: если он не убедит консерваторов отменить 6-ю статью, у него самого вряд ли будут шансы стать Президентом. Неизбежно все демократические силы объединятся против кандидата в Президенты, возглавляющего „авангардную партию“, партию „нового типа“.

Мне тоже довелось выступить на обсуждении кандидатуры Горбачева. Главным моим аргументом за президентство было следующее: 6-я статья отменена, партия перестает играть роль монополиста, узурпировавшего государственную и политическую власть. Это, несомненно, хорошо. Но у страны должна быть властная вертикаль, стержень, на котором держится любое цивилизованное государство. И опыт истории показывает, что президентское правление как раз и может стать таким стержнем. Иначе, кстати, нам не вывести органы управления страны из-под партийного диктата.

* * *

Поправка депутата Сахарова.

Не вспомню сейчас, кто в те дни III Съезда назвал так отмену 6-й статьи. Андрей Дмитриевич еще на I Съезде начал борьбу за отмену монополии компартии на власть. И это, может быть, самая большая его победа.

Победа, добытая ценой собственной жизни.

Больше года прошло с того дня, как мы его похоронили. Сахаров не увидел ни армянских погромов в Баку, ни той резни, которую Система учинила при введении войск в столицу Азербайджана, ни московской „февральской революции“…

И напоследок: 6-я статья пала в марте 1990-го, но и на Учредительном съезде Российской компартии, и на XXVIII съезде КПСС многие делегаты позволяли себе рассуждать так, будто ничего не случилось. Да, люди медленно меняют свои дурные привычки, а некоторые не могут от них избавиться и до конца дней.

Они, впрочем, еще могли позволить себе эту идеологическую роскошь: из 6-й статьи были убраны слова о руководящей роли КПСС, но не было сказано о деполитизации карательных органов Системы — армии, КГБ и МВД. В госбезопасности коммунисты составляют практически сто процентов, в армии и милиции их большинство. Ныне такой порядок противоречит Конституции СССР (о чем я и говорил на заседаниях Верховного Совета), он де-факто удерживает то, что отменено де-юре. К чести народных депутатов, они предлагали внести в Конституцию строку о деполитизации армии, явной и тайной полиции. Не раз говорил об этом и Андрей Дмитриевич Сахаров. И хотя тогда это не было услышано, процесс сегодня уже идет. По призывам республиканских и местных сессий народных депутатов летом 1990 года многие работники милиции, судов и прокуратуры приостановили свое членство в партии и вышли из ее рядов. Начинается этот процесс и в органах госбезопасности. Да, это лишь начало. И все же, на мой взгляд, с октября 1917 года ничего более радикального в жизни нашей страны, чем юридическая отмена 6-й статьи, не происходило. История списала в архив режим однопартийного правления, а по сути — античеловеческий и антинародный режим, установленный большевизмом на долгие десятилетия. В разные годы он был то более, то менее кровавым. Кровавой была и его агония.

И только падение — бескровным. Впрочем, лишь после деполитизации карательных органов мы сможем сказать над сахаровской могилой: Андрей Дмитриевич! Дело вашей жизни победило.

* * *

Написанный Андреем Сахаровым проект Конституции Союза Советских Республик Европы и Азии — духовное завещание всем нам. Этот документ, строго говоря, нельзя назвать проектом конституционного закона. В нем нет точных юридических формулировок, требующихся для Основного Закона, не отражены многие вопросы, обязательные для включения в текст любой конституции. Но зато есть идеи, имеющие глобальное значение для создания единого европейского и мирового дома, идеи, которые должны быть внимательно изучены политиками и юристами.

Именно об этих идеях я и хочу сказать.

Во второй статье проекта сахаровской Конституции в качестве цели народа и государства провозглашается „счастливая, полная смысла жизнь, свобода материальная и духовная, благосостояние, мир и безопасность для граждан страны, для всех людей на земле, независимо от их расы, национальности, пола, возраста и социального положения“.

Ни в одной из действующих в мире конституций мы не найдем подобной записи. Во всех конституциях говорится о правах и свободах граждан, о благосостоянии и т. д., но нигде не говорится о счастливой и полной духовного смысла жизни как подлинной цели каждого человеческого общества, каждого человеческого существа. А существует ли другая, более высокая цель?

Изобилие материальных благ само по себе не способно сделать людей счастливыми. Это лишь необходимое условие, фундамент, на котором может быть построено общество всеобщего благосостояния, общество; в котором человека ждет полная смысла и счастья жизнь.

Другая идея Сахарова, которая, на мой взгляд, должна получить отражение буквально во всех конституциях, — это идея приоритета „глобальных целей выживания человечества перед любыми региональными, государственными, национальными, классовыми, партийными, групповыми и личными интересами“ (статья третья).

Подобной записи сегодня еще нет ни в одной конституции; во всех конституциях преобладает идея суверенитета. Но Сахаров умел заглянуть в будущее, а в нем без приоритета глобальных, общечеловеческих целей людям не выжить даже по чисто экологическим причинам. Не нужно быть провидцем, чтобы предсказать, что уже недалеко то время, когда подобная запись появится в качестве одного из главных принципов конституционного законодательства.

С этим связана еще одна идея, которую Сахаров развивал и пропагандировал, — идея конвергенции (сближения) социалистической и капиталистической систем как единственно способная обеспечить кардинальное решение глобальных и внутренних проблем развития человечества.

Идея конвергенции, выдвинутая на рубеже 70-х годов Дж. Гэлбрейтом и другими западными учеными, развита Сахаровым применительно к советскому обществу. Сначала это послужило основанием для обвинений Сахарова в предательстве Родины и гонений на него. Но прошло время, и сегодня общественное сознание в нашей стране уже готово к восприятию этой идеи как моста в будущую единую Европу и единое человечество.

Я уверен, что пройдет немного времени и идея конвергенции станет определяющей в том процессе консолидации нашей страны, который неизбежно начнется вслед за нынешним разбродом и сепаратистскими, в том числе националистическими, тенденциями. (Другое дело, что сам термин „конвергенция“ может вызвать споры, но об этом — в другой раз и в другой главе.)

Нельзя не сказать и о положении статьи тринадцатой, гласящей, что „Союз не имеет целей экспансии, агрессии и мессианства“. Слишком часто в истории XX века агрессивное невежество и вульгарная самоуверенность в способности осчастливить человечество, даже против его воли, приводили к трагедиям целых народов.

Коммунистическое мессианство с его обещаниями, что уже нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме, с его претензиями на единственно правильное представление о том, как должно развиваться человечество, ничего, кроме деградации (нравственной и материальной), не принесло ни нашему, ни другим народам. Поэтому отказ в новой советской Конституции от мессианства, экспансии и агрессии представляется необходимым и для нас самих, и для возникновения доверия к возрожденной России со стороны других народов.

Сахаров не был юристом, но в проекте своей Конституции предложил множество политических решений, которые уже сейчас частично реализованы (скажем, сокращение числа общесоюзных министерств с принципиальным изменением функций центрального правительства и т. д.), а другим еще предстоит воплотиться в жизнь (разные условия вхождения разных республик в Союз, наличие двух и более государственных языков в республиках наряду с русским как языком межнационального общения и т. д.).

В ходе предстоящей реформы политической системы в СССР и принятия нового Союзного договора обязательно должны быть учтены конституционные идеи Сахарова.

Время его гражданских идей еще впереди.

„МИТИНГОВЫЙ ПУТЧ“ БОРИСА ГИДАСПОВА

7

Ну-с, и начнется смута! Раскачка такая

пойдет, какой еще мир не видал…

Затуманится Русь, заплачет земля по старым

богам… Ну-с, тут-то мы и пустим…

Федор Достоевский

Фрондерский период нашей перестройки закончился. Если до II Съезда аппарат не воспринимал демократов всерьез, то теперь все переменилось.

На I Съезде один из тогдашних членов Политбюро мог позволить себе, стоя в проходе, громогласно объявить: „Собралась тут всякая шантрапа!“

И долгое время почти так и было: Бог весть какие люди несли с трибуны и у расставленных в зале микрофонов и впрямь Бог весть что. Они явно не хотели подчиняться мудрости и авторитету вождей, они выходили из повиновения и почти силой захватывали эти микрофоны. Но какое-то время самой системе власти ничем серьезным не угрожали.

А потом дело пошло всерьез. Первый звонок прозвучал для аппарата, когда „шантрапа“ полностью взяла под свой контроль законодательную власть и подготовка законопроектов стала определяться не в тиши бюрократических кабинетов, а на шумных заседаниях парламентских комитетов и комиссий.

На I Съезде нам это не удалось, но на сессии Верховного Совета после создания комитета по законодательству, может быть, самого демократического изо всех прочих, власть реально начала переходить к „шантрапе“. Почему именно в этом комитете? Да потому, что здесь собрались профессионалы, люди, которые друг друга знают десятилетия и с уважением друг к другу относятся.

На первой сессии Верховного Совета СССР аппарат попытался дать нам бой. Когда проект закона о печати, который и без того всячески затягивался аппаратом, наконец был подготовлен, произошло из ряда вон выходящее: проект попытались подменить.

Как картежник, лишившийся козырей, достает из рукава крапленую карту, так и аппарат был уверен, что этот номер у него пройдет. Скандал и проигрыш были в этой ситуации аппарату обеспечены. И это, пожалуй, самое главное из того, что произошло на сессии.

Теперь нас уже воспринимали всерьез. И всерьез с нами боролись.

Глубокой осенью 1989-го в одном из престижных столичных залов состоялся бенефис моей любимой газеты „Московские новости“, оставивший у меня горький осадок. Все было мило: собрался цвет интеллигенции — известнейшие актеры, режиссеры, журналисты и писатели. А мне было неловко и больно смотреть и слушать то, что неслось со сцены. Мишенью для праздного остроумия стал политический лидер страны, только-только повернувшийся к демократическим преобразованиям. Поводы были разные, подчас и заслуженные. Но форма выходила за грань пристойности, точно люди забыли, как еще вчера они слушали по ночам вой глушилок, каким беспросветным и безжизненным был сам воздух, которым нам приходилось дышать.

Да, мы готовились к худшему, но все же до конца не могли осознать, в какой стране мы жили и какими она нас сделала. Советскому человеку перестройка, объявленная Горбачевым, открыла глаза прежде всего на самого себя. И по тому, что с нами теперь происходит, видно, как мы несвободны, нецивилизованны. У нас есть возможность гражданского действия, но к нему-то мы и не готовы.

В этих условиях консервативные силы консолидируются быстрее нас. „Назад к диктатуре пролетариата!“, „Не дадим ударить перестройкой по коммунизму!“. Это не просто очередной виток бюрократической демагогии. Это ползучий путч аппаратной контрреволюции, решившей, что самое время кончать с призраком демократии и парламентаризма.

Гидасповский „коммунистический“ митинг в Ленинграде и объединенный пленум Ленинградского областного и городского комитетов КПСС в последнюю декаду ноября 1989 года потрясли и город, и страну. Ленинградские партийные функционеры, все без исключения проигравшие на выборах в народные депутаты СССР, просто раньше других поняли: приходит конец их всевластию, и надежды на спасение нет.

Я уже упоминал о той встрече в Смольном, которую проводил Юрий Соловьев весной 1989-го. Соловьев тогда стал учить уму-разуму только что избранных народных депутатов СССР, и мне после этого инструктажа (другого слова не подберу) пришлось разъяснить Юрию Филипповичу, что депутаты избираются народом, а не обком КПСС. Единственным депутатом, поддержавшим тогда своего первого секретаря, был директор Государственного института прикладной химии, генеральный директор „Технохима“ Борис Гидаспов.

Говорил он неглупо. Во всяком случае, некая логика в его рассуждениях была: мол, статус депутата предполагает независимость, каждый должен иметь свое мнение, а потому какой-либо клуб народных депутатов создавать не надо.

Меня это удивило, но не станешь же объяснять взрослому человеку, что независимость депутатов во многом и определяется умением согласовать свои действия друг с другом.

До I Съезда фамилия Гидаспова возникла еще только раз, когда группе ленинградских депутатов надо было назвать того, кто войдет в мандатную комиссию Съезда от Ленинграда, Случайно или нет было названо это имя, но никаких возражений не было: Гидаспов так Гидаспов. Никому и в голову не приходило, что мы, по сути, уже проголосовали за будущего председателя мандатной комиссии Съезда, а заодно и определили кандидатуру будущего первого секретаря Ленинградского обкома КПСС.

В „Московских новостях“ академик Жорес Алферов рассказал, что партийный взлет Гидаспова на вершину Ленинградского обкома был неожидан для всех, в том числе и для самого Бориса Вениаминовича. Может быть, это и так, но слухи о возможном его высоком назначении ходили и раньше. В разговорах между собой мы, ленинградцы, кандидатуру Гидаспова поддерживали; объективно все говорило в его пользу — ученый, член-корреспондент АН СССР и к тому же крупный хозяйственник (значит, сумеет организовать работу). И то, что Гидаспов не из партийных функционеров, тоже было в наших глазах несомненным его достоинством.

Впрочем, и тогда не все были в восторге. Скептики утверждали, что замена эта вполне по русской поговорке: шильце на мыльце. Говорилось о каких-то нарушениях при выборах Гидаспова по Петроградскому территориальному округу: он избирался безальтернативно, а об эксцессах на предвыборных собраниях в Петроградском районе писала городская пресса.

Громкую известность далеко за пределами Ленинграда позднее приобретут два уголовных дела — двадцатилетней Татьяны Рамм и ее отца, экономиста Владимира Рамма, который был одним из соперников Гидаспова на выборах, но в конечном счете так и не был зарегистрирован в качестве кандидата. Петроградский районный суд сначала приговорил к году исправительных работ Татьяну Владимировну. За то, что на окружном собрании по выдвижению ее отца она — хрупкая и весьма религиозная девушка — якобы избила пятерых дружинников, не пропускавших ее в зал. А когда Владимир Рамм вступился за честь дочери, по инициативе заведующего идеологическим отделом Петроградского райкома обвинение было сфабриковано и против отца.

Однако все это — позже. А тогда, летом 1989-го, мы еще жили иллюзиями: может быть, Гидаспову удастся освежить застойный воздух в коридорах Смольного, изгнать из „штаба революции“ романовские кадры и перестроить саму жизнь Ленинградской партийной организации, уже прослывшей в стране оплотом консерватизма.

Я мало знал Юрия Соловьева. Но он не производил впечатления законченного сталиниста. В нем не было романовской жесткости и надменности. Его скорее можно было назвать просто чиновником — осторожным, а иногда даже добродушным. После ленинградских событий ноября 1989 года мы еще пожалеем о временах Юрия Филипповича. И не потому ли, что это будет высказано вслух, причем многими? А в феврале 1990 года ведущий телепрограммы „600 секунд“ расскажет о том, как пенсионер Соловьев приобрел в комиссионном магазине подержанный „мерседес“. И бывшие товарищи по обкому исключат своего бывшего лидера и благодетеля из партии. За что? За покупку машины, которая была предложена Соловьеву по звонку из магазина (если не из того же обкома). Правда, потом в рядах КПСС Соловьева восстановят. Разумеется, без всякого извинения. А Гидаспов станет вполне серьезно утверждать, что не было и самого исключения.

Плох был не Соловьев. Плоха была Система.

Когда разразился скандал с „мерседесом“, журналист Георгий Урушадзе взял телеинтервью у Юрия Филипповича и во время передачи попросил его прочитать стихи уже покойного Юлия Даниэля. Соловьев читал по бумажке, голос его дрожал:

Как жить нам после отречений,

Какими нам истечь слезами?..

Это интервью, взятое семнадцатилетним журналистом у добровольно ушедшего в отставку первого секретаря (случай редчайший!), у человека, которого растоптали его же товарищи, произведет на город неизгладимое впечатление. Равно как и стихи политического узника, прочитанные с телеэкрана одним из тех, кем была персонифицирована власть Системы.

Повторю: у Соловьева не было ни стальной холодности в глазах, ни надменной силы Григория Романова. Он и не старался изобразить эти, не присущие ему качества всесильного временщика, генерал-губернатора и хозяина Ленинграда. Гидаспову не удалось приобрести повадку партийного босса, но вскоре после назначения он попытался играть роль „сильной руки“. Играть не слишком умело: то, что у Романова было в крови, не дается одним только обладанием партийным креслом.

Беда Соловьева, что он стал опираться на сформированный еще Романовым партийный аппарат: ничего своего Юрий Филиппович в Смольный не принес, ничего и не пытался перестроить. Сказали ему „придворные“ социологи, что на выборах народных депутатов СССР он наберет около 70 процентов, он и пошел к собственному, столь поразившему его самого поражению. И после поражения Соловьев даже не пытался бороться за власть: сразу же написал на имя Горбачева заявление об отставке, а на свое место предложил единственного из хорошо известных ему народных депутатов — Бориса Гидаспова. В таком предложении тоже была логика: если все ленинградские аппаратчики на выборах провалились, надо менять тактику и призывать ближайшего из неаппаратчиков.

Случай почти классический. Так действуют политические партии и режимы, оказывающиеся на грани физического банкротства. Вспомним кризис Веймарской республики и приход к власти Гитлера. Это урок истории, урок, нами постоянно забываемый: если режим на грани краха, он попытается спасти себя при помощи „сильной личности“, а эта личность, как правило, и оказывается его окончательным могильщиком.

Итак, практически, ко всеобщей радости, Гидаспов стал первым секретарем обкома. Радость понятна: волей-неволей Соловьев олицетворял собой всю застойную пирамиду власти, весь комплекс партийного монополизма в городе. С ним народ ассоциировал и поддержку Нины Андреевой, и создание реакционного Объединенного фронта трудящихся, и предложение о выборах народных депутатов по производственным округам (к счастью, вовремя похороненное демократической общественностью).

Черный список „ленинградских инициатив“ Борис Гидаспов продолжать не спешил. Впрочем, на выступлениях — особенно в рабочей среде! — он мог заявить, например, что достаточно создать „подходящую“ атмосферу, и „Пятое колесо“, наиболее смелая и радикальная телепрограмма в Ленинграде, „само отвалится“. Но набирал силу Ленинградский народный фронт, люди были воодушевлены предстоящими переменами, и на подобные „мелочи“ мало кто обращал внимание.

Начиналась первая парламентская осень. Я проводил почти все время в Москве — работал в комитете по законодательству и участвовал в работе сессии Верховного Совета СССР, а в Ленинград приезжал лишь на выходные, И чем дальше, тем громче звучало в разговорах: позиция обкома не изменилась ни на йоту, травля неформальных организаций продолжается. Ничего не изменилось ни в работе исполкома, ни в крупных промышленных и управленческих структурах.

Мне это говорило лишь об одном: сам того не предполагая, аппарат власти готовит новое свое поражение на весенних выборах народных депутатов России и Ленсовета. И победа демократических сил обещает быть еще более внушительной, чем весной 1989-го.

Что-то, впрочем, понимала и городская власть. По своим депутатским заботам общаясь с районными и городскими руководителями, я видел растерянность и страх и в их лицах. Из-за этого страха общение каждый раз оказывалось непредсказуемым. Моему избирателю председатель исполкома мог заявить: „Ваш вопрос пусть решает ваш Собчак!“, а через неделю от него же раздавался звонок с нижайшей просьбой: не нужно ли решить какой-либо вопрос, нет ли у Вас, Анатолий Александрович, вопросов к нам?..

И хамство, и угодливость свидетельствовали: власть в растерянности, чиновники в панике.

Что-то должно было случиться, но что — никто не мог угадать.

Тут-то и грянул гидасповский митинг 22 ноября.

Что ему предшествовало?

7 ноября 1989 года Ленинградский народный фронт вышел на демонстрацию отдельной колонной, и вся Гороховая (пока улица Дзержинского) была занята 30-тысячной демонстрацией демократических сил. Кроме ЛНФ в колонне шел „Мемориал“ и Ассоциация избирателей. А начинали шествие народные депутаты СССР.

Может быть, поэтому власти и решили ударить с тыла: когда передние уже прошли мимо трибуны с улыбающимся на ней Борисом Гидасповым, милиция отсекла хвост колонны; человек 100–150, теряя лозунги и плакаты, были вытеснены на Невский, но повели себя весьма достойно: в драку никто не кинулся. Их продержали минут двадцать, затем оцепление расступилось. Кто отдавал приказ, так и осталось тайной, но смысл провокации весьма понятен.

В интервью „Вечернему Ленинграду“ заведующий идеологическим отделом обкома. Воронцов заявил: „Если вас интересует, были ли какие-либо инциденты во время шествия, то их не было“. А о том, что было, вскоре, наверное, позабыли и сами участники шествия. Замечу — официально разрешенного властями.

10 ноября на телеэкранах страны впервые появилась легендарная Нина Андреева: она согласилась дать интервью программе „Взгляд“. Интервью тут же превратилось в монолог: Андреева говорила о вышедших на политическую сцену дельцах „теневой“ экономики, только и жаждущих, что погибели социализма.

В тот же день та же ленинградская „Вечерка“ рассказала о пленуме Василеостровского райкома партии, потребовавшего созыва „чрезвычайного партийного съезда“. Резолюция первым секретарем райкома Н. Кораблевым, видимо, была заготовлена заранее, она, как по мановению, возникла в его руках, когда секретарь парткома Всесоюзного научно-исследовательского геологического института имени А.П. Карпинского, человек весьма демократических убеждений, предложил идею „чрезвычайки“. Это говорит только о том, что консерваторы для достижения своих целей умело могут использовать и неуемную энергию некоторых „демократов“.

13 ноября под проливным дождем Василеостровский райком провел репетицию „митингового путча“ — малый, районный, „коммунистический“ митинг. Названо это было „собранием партийного актива“. Ораторы вещали с балкона Дворца культуры имени Кирова, и речи их мало чем отличались от монолога Нины Андреевой.

Видимо, организаторам показалось, что эксперимент удался.

15 ноября „Ленинградская правда“ под рубрикой „Позиция“ печатает программную статью секретаря обкома КПСС Ю. Денисова. Называется она „Кому выгоден кризис?“.

Денисов просто и без затей перепевает Нину Андрееву:

„…Речь идет о легализации и выходе на открытую политическую арену дельцов „теневой“ экономики, в руках которых уже сегодня сосредоточено около 500 миллиардов рублей“. И еще: „Уже сегодня они имеют немало защитников среди публицистов, ученых, законодателей. Но это лишь начальная стадия“.

Были в той статье и более глобальные обобщения:

„Материальная и психологическая неустроенность усугубляется во многом бездумной и поспешной переоценкой исторических фактов и ценностей, путей развития страны, разрушением образа Родины, отказом от доставшихся с таким трудом духовных идеалов“.

По Денисову, следовало, что кризис в обществе выгоден деструктивным силам — народным фронтам, представляющим интересы „теневой“ экономики. Мимоходом говорилось и о выходе из кризиса, даже называлось лекарство: „…введение военного положения“. Мол, это не панацея, но „средство, облегчающее проведение реформ, позволяющих преодолеть кризис“.

Денисов на этом, впрочем, не останавливался. Поскольку военное положение еще не гарантирует политической победы, он предлагал „для утверждения подлинного плюрализма мнений и гласности“ дать первичной парторганизации право отзывать любого депутата-коммуниста, который состоит в ней на учете.

Другими словами, Денисов размышлял о механизме разгрома депутатского корпуса, ибо более 80 процентов его составляли коммунисты.

Самое печальное, что мало кто в городе, а тем более в стране, обратил внимание на эту статью, по сути намечавшую контуры плана государственного переворота.

21 ноября начался совместный пленум Ленинградского обкома и горкома КПСС. На нем был освобожден первый секретарь горкома А. Герасимов, и Б. Гидаспов занял оба кресла партийных руководителей Ленинграда — и области, и города.

Вот произнесенные им на том пленуме слова. Причем это не выступление в прениях, не ответы на записки. Это строки доклада, в самом названии которого уже звучал вызов: „За социалистические идеалы перестройки“.

„…Часть коммунистов (в том числе и в высшем эшелоне партийного руководства) отстранение наблюдают, как идет процесс массированного целенаправленного размывания социалистических идеалов…

Мы перестанем быть сами собой, если поступимся нашими социалистическими ценностями, позволим яростным псевдодемократам дурачить людей сладенькими сказками о „народном капитализме“, безграничной демократии и беспартийной гласности…

Псевдодемократической дубиной громят всех, кто осмелится высказать инакомыслие, нагнетаются представления о неизлечимости нашего общества…

Сознание людей одурманено образами вездесущих бюрократов, аппаратчиков, шовинистов, сталинистов, антисемитов…“

Ленинградский народный фронт был обвинен в тайном плане демонтажа социализма и капитализации общества. Вновь прозвучали цифры, выдуманные на московском профсоюзном митинге в Лужниках 5 октября 1989 года: якобы в стране пять процентов вкладчиков сбербанков владеют 80 процентами сумм всех вкладов. Намекнул докладчик и на то, что он и есть та самая „жесткая рука“, появления которой ждет определенная часть общества. Словом, после письма Нины Андреевой в „Советской России“ ленинградцы ничего подобного не слышали. Даже лексика та же: Андреева не могла „поступаться принципами“. Гидаспов не собирался „поступаться нашими социалистическими ценностями“. И это, пожалуй, не было оговоркой: партаппарат уже стал понимать, что завтра общество потребует ревизии партийного имущества, тех самых „социалистических ценностей“, расставшись с которыми номенклатура и впрямь перестала бы быть собой, да и просто — быть.

На том пленуме руководителю Ленинградского научного центра академику Алферову просто не дали говорить, согнали с трибуны. Зато с успехом выступали (разумеется, в поддержку докладчика) те, кто по замыслу обкома и начинал эту политическую кампанию — василеостровский секретарь Кораблев и секретарь обкома Денисов.

Поразительно, но страна все еще не знала, что происходит.

22 ноября состоялся общегородской „коммунистический“ митинг. То, что в тиши смольнинских кабинетов готовилось в последние недели, то, что прошло репетицию в Василеостровском районе, теперь хлынуло на площади.

Вел митинг сам первый секретарь обкома и горкома.

Ленинградские функционеры раньше других поняли, что завтра они могут оказаться — если пользоваться любимым выражением советских пропагандистов — на свалке истории. Они и начали первыми борьбу против политики Горбачева. И хотя и пока у них хватило осторожности не идти „на вы“ и не призывать к реставрации сталинизма, только ребенок мог не понять, за что ратуют штатные защитники Системы.

Слава Богу, что в те дни существовало объективное телевидение: трансляции „митингового путча“ было достаточно, чтобы страна очнулась у роковой черты.

Я был в те дни в Москве и увидел по телевизору лишь фрагмент митинга 22 ноября. Ожесточенность и атмосфера коллективной ненависти меня ужаснула.

Это вновь было похоже на кинохронику 30-х годов, когда фанатические толпы требовали смерти „троцкистско-зиновьевским выкормышам“. Признаюсь, это испугало. Насколько же мы еще в прошлом!.. Насколько крепко сидит в нас сталинизм!.. Выступали писатели, инженеры… Большинство выступающих, конечно, аппаратчики. Но ведь у каждого высшее образование, и, казалось бы, можно ожидать от этих людей хотя бы логики… Нет, только политические заклинания, только угар сталинщины, вопль по „железному кулаку“, который наведет порядок и обеспечит этим людям безбедное существование. И это тем страшней, что ораторы вовсе не из высших эшелонов номенклатуры. Напротив, секретарь парткома завода живет среди людей, видит их проблемы, а открывает рот и говорит такое, что нормальный человек просто не в силах выговорить.

Через день я должен был выступать в „Пятом колесе“. Конечно, гидасповский митинг стал главной темой; ради него пришлось пожертвовать практически уже подготовленной передачей.

Прилетев в Ленинград, я обнаружил, что город стал чуть другим: словно и не было победы демократических сил на весенних выборах… Все говорили только о митинге и напряженно ожидали новых неприятных известий. Город обмер, как когда-то обмерла страна после „письма“ Нины Андреевой. Ничего не оставалось, как напрямую обратиться к Гидаспову с телеэкрана. Я сказал: если он считает, что может управлять городом, как военным заводом, то он глубоко заблуждается. Потому что при всем том, что выделывали с Ленинградом последние 70 лет, этот город все же остается одним из центров мировой культуры и науки. И, может быть, до сих пор продолжает оставаться духовным центром нашей страны. И нами так управлять нельзя. Решая вопросы жизни города, надо идти от его жителей, и без учета их мнения экспериментировать непозволительно. Сказал и достаточно резкие слова о самом митинге 22 ноября.

Я говорил почти полтора часа, а для телевидения это немало.

С редактором „Пятого колеса“ Бэллой Курковой мы за полночь выходили из телецентра. Казенной машины ни у меня, ни у нее не было, предстояло проститься и разъехаться по домам. Мы шли уже к троллейбусной остановке, но неожиданно к нам приблизился очень спортивного и внушительного вида парень. Появление его было столь стремительным, что в первый момент я даже попытался сгруппироваться и, видимо, не слишком приветливо посмотрел ему в глаза.

Молодой человек не заметил моей напряженности:

— Я десантник, отслужил срочную службу, живу тут рядом, мой отец — офицер, и он послал меня к вам. Мы смотрели передачу, и отец приказал вас охранять, потому что теперь эти мерзавцы могут сделать с вами все, что угодно. У меня машина, и я вас отвезу.

Спасибо этому юноше, спасибо его отцу. Пока мы разговаривали, выяснилось, что сотрудники телевидения организовали „пикап“. Нашлось место и для меня, и через три минуты я уже входил в метро.

Я не знал еще, что ту передачу смотрел весь город и она сработает, как запал, вставленный в гранату. Но иного не могло и быть, потому что в городе, который на три дня обмер, уже готовились акции протеста против наступления ортодоксальных коммунистов. 25 ноября в молодежной газете была напечатана отважная заметка Натальи Курапцевой с заголовком из Александра Галича: „Можешь выйти на площадь?“. Подал заявку на ответный митинг у Спортивно-концертного комплекса Ленинградский народный фронт.

„Антигидасповский“ митинг состоялся 6 декабря. Я был вновь в Москве, но трансляцию смотрел от начала до конца. С первых минут было ясно: план ленинградских аппаратчиков провалился окончательно и окончательно похоронен. А когда выяснилось, что и на этот митинг прибыл Борис Гидаспов, и не только прибыл, но и пытался что-то говорить в микрофон, впечатление от его речи было самое жалкое.

Первый секретарь держался уверенно, жестикулировал по-рот-фронтовски сжатым кулаком, и все же это была капитуляция. Я видел эту площадь, скандирующую: „В отставку! В отставку!“ — видел, как ведущий митинг Петр Филиппов за спиной у первого секретаря взмахом руки останавливает скандирование, и ничего другого, кроме жалости и стыда за неуместность этого появления Гидаспова, испытать не мог.

* * *

Ни по натуре, ни по складу характера я не принадлежу к авантюристам или смельчакам. Просто однажды я решил, что для сохранения самоуважения должен вести себя определенным образом и одинаково обращаться с любым человеком, какой бы пост он ни занимал и чем бы он ни занимался. И говорить только то, что я думаю.

Пожалуй, впервые я сформулировал это для себя на предсъездовской встрече депутатов-коммунистов с членами Политбюро: говорить только правду и только на равных. Сначала эту простейшую и естественную линию поведения приходилось выстраивать. Потом это стало получаться само собой. Я уже после понял, что, идя на компромиссы, человек создает себе дополнительные сложности. Даже если твое поведение противоречит общепринятому, оно все равно более выигрышно, чем попытка лавировать с оглядкой на обстоятельства и лица. Через некоторое время окружающие к тебе привыкают, и твоя позиция воспринимается уже как нечто само собой разумеющееся.

Я знаю, что мне ничего не удалось бы сделать как народному депутату, если бы я не прошел этой науки: разговаривать с власть имущими, как с коллегами по университету или с соседями. А с „простыми людьми“ — как с власть имущими, но тоже без заискивания.

Уже на Съезде в глазах некоторых из моих высоких по должности собеседников я нередко читал недоумение: а почему этот человек, невесть откуда возникший, так с нами разговаривает? Кто за ним стоит? И я не раз слышал что-нибудь вроде: Собчаку хорошо, он свои выступления согласовывает с Горбачевым. (Примерно такой упрек прозвучит на III Съезде народных депутатов уже и в мой, и в горбачевский адрес из уст Николая Ивановича Рыжкова.)

Что ж, я и сам долго считал, что Ельцин — один из ближайших друзей Горбачева, а все, что с ним происходит, в известной мере инспирировано. Или, по крайней мере, определено политической игрой: Горбачев просто на время пожертвовал Ельциным из тактических соображений. И пока я не познакомился с тем и другим, не увидел реального соотношения сил, пристрастий и страстей, я был уверен, что понимаю „игру“.

Легенда о покровительстве Горбачева родилась и по моему поводу. Действительно, я еще не успел ничего сказать на самом I Съезде, а Горбачев уже знает меня по фамилии, да еще и в Китай мы ездили в одно время (неважно, что в разные концы этой немаленькой страны!). А то, что просто фамилия необычная, да к тому же я трижды выступал на предсъездовских встречах с Горбачевым, об этом „проницательные“ зрители просто не знают. Так и рождаются слухи, легенды, домыслы.

* * *

Но что же произошло с Борисом Гидасповым после назначения его первым секретарем Ленинградского обкома? Назначения, которое решалось, разумеется, на самом верху партийной иерархии. Проще сказать — окружением Горбачева и им самим. Недаром же „снимать Соловьева“ Горбачев сам прилетел в Ленинград. И хотя внешне это было обставлено столь демократично“, что даже присутствовавший при встрече партийного лидера на взлетном поле Пулковского аэродрома академик Алферов не заподозрил подготовленности экспромта, надо быть политически очень наивным человеком, чтобы со святой верой в отсутствие предварительной „проработки вопроса“ повторять фразу, сказанную тогда Горбачевым: мол, я никого не привез, решайте сами. Нет, эта фраза не говорит о коварстве Генерального секретаря. Просто аппарат готовит каждое назначение весьма тщательно. Так было и на этот раз, и здесь одна из причин, почему отставку Соловьева сам Горбачев так долго не принимал.

Журналисты уже поставили, как мне представляется, довольно точный диагноз происшедшего с Гидасповым: кессонная болезнь. Стремительный взлет рядового члена бюро обкома в первые секретари для любого человека — серьезнейшее испытание на прочность. Директор института, оборонщик, избалованный в недрах военно-промышленного комплекса фондами и вовремя выделяемыми лимитами, а главное — почти абсолютной властью над подчиненными, он и „на гражданку“ принес замашки своей прежней должности. Ученый не смог победить в нем представителя Системы. Столкнувшись с плюралистической вольницей политической жизни города, Гидаспов не смог найти новые средства управления городом, овладеть новыми методами политической деятельности в условиях демократизации политической жизни и избрал знакомые, привычные ему методы, чтобы избежать собственного политического банкротства.

Как новый политический деятель, он мог выжить на этом посту, только освободившись от романовского по своему составу аппарата Смольного. Реформировать этот аппарат было необычайно трудно, но он даже не предпринял этой попытки.

Поэтому Гидаспов оказался игрушкой в руках Смольного, заложником неосталинизма в Ленинграде. Аппарат требовал решительных мер против распоясавшихся демократов. Аппарат предвидел свое второе (и окончательное) поражение на выборах в местные и республиканские органы власти. Остановить это могла только отставка Горбачева и роспуск всесоюзного парламента.

Это была опасная игра против того, кто фактически и назначил Гидаспова на место первого секретаря. Но иного выхода у вчерашнего химика не было. „Митинговый путч“ Бориса Гидаспова, тщательно и не без выдумки подготовленный, как раз и был направлен прежде всего против линии Горбачева. То, что не удавалось сделать Лигачеву несколько лет, Гидаспов (и те, кто за ним стоял) хотел осуществить одним ударом.

Он переоценил собственные силы и силы провинциального аппарата. Не поддержала его и Москва: как раз в те дни был смещен с поста первого секретаря Московского горкома бывший ленинградец Лев Зайков. Любопытно, что и после этого он оставался курировать в ЦК оборонную промышленность. Это говорит лишь о том, что митинговая вылазка правых, даже провалившись, лишь ослабила позиции консерваторов, но не сломила их сопротивления. Напомним: „первый консерватор“ страны Егор Лигачев все еще был в силе. Да и Гидаспов не ушел в отставку, напротив, попал в члены Российского бюро. Правда, там он был под присмотром и началом того же Горбачева.

* * *

„Назад к диктатуре пролетариата!“

„Не дадим ударить перестройкой по коммунизму!“

„Политбюро к ответу!“

Это лозунги гидасповского митинга 22 ноября. И что бы потом сам Борис Вениаминович ни говорил о „крайности“ лозунгов, все знали, что писались они не на частных квартирах, а в городском театральном комбинате и по заказу обкома.

Представление, впрочем, оказалось никуда не годным, и требование отставки режиссера этого спектакля было весьма уместным.

Гидаспов остался. Но вынужден был снять свою кандидатуру на выборах в народные депутаты РСФСР. Хотя он шел по тому же Петроградскому району и выборы должна была обеспечивать уже проверенная команда (состоящая, кстати, во многом из сотрудников того института, где Гидаспов был директором). Впрочем, ничего не хочу сказать дурного о сотрудниках ГИПХа: когда один из отделов выдвинул мою кандидатуру на XXVIII съезд партии, Гидаспов свою и тут срочно снял. На партийный съезд он прошел от территориальной парторганизации, где ядро составляли пенсионеры, а я был избран на съезд делегатом от Петроградской парторганизации, в которую входит и парторганизация ГИПХа.

На XXVIII съезде Гидаспов даже станет секретарем ЦК. Другими словами, после поражения осенью 1989 года он как будто все еще делает партийную карьеру. Формально это так. А если по сути — отставка Бориса Гидаспова от власти была принята жителями всего города, проголосовавшими на весенних выборах 1990 года за демократический состав Ленсовета.

Смирился ли с этим Гидаспов — последний из первых всемогущих секретарей Ленинградского обкома КПСС?

Не думаю. Но это уже его личное дело.

ПРЕЗИДЕНТ ВСЕЯ РУСИ И ВСЕХ ОКРАИН

8

Бюрократия имеет в своем обладании

государство… это и есть ее частная

собственность.

Карл Маркс

В провинциальном городке коротают вечер два местных интеллигента: священник и режиссер драмтеатра.

— Ну хоть вы, батюшка, мне объясните, почему так? Я пьеску ставлю западную, актуальную, героиню из области переманиваю, декорации мне московский авангардист пишет, а музыку к спектаклю — диссидент из Питера. И — пустой зал. А у вас две тысячи лет одна и та же пьеса, одни и те же декорации и всегда — аншлаг!

— Хм… От государства отделяться не пробовали?

Анекдот начала 80-х

В начале декабря 1989 года в гостинице „Москва“ собрался координационный совет Межрегиональной депутатской группы. С академиком Сахаровым и писателем Юрием Черниченко мы, выйдя в соседнюю комнату, заспорили об отмене 6-й статьи Конституции: может ли это произойти на II Съезде? Реально ли, что компартия откажется на Съезде от монополии на власть? Незаметно перешли к обсуждению проблемы президентства.

Юрий Черниченко заметил, что, избрав Президента, мы вновь дадим себя облапошить. Если Верховный Совет не может реально контролировать действия Председателя Верховного Совета, то уследить за Президентом СССР тем паче не удастся.

Сахаров был более сдержан:

— Президентская форма правления нам, видимо, нужна, но Президента надо избирать всем народом. И чтобы Президент был независим от ЦК и Политбюро…

Соглашаюсь: все так. Но если затянем с президентством, если станем ждать всенародных выборов, упустим время и усилим консерваторов. А то и подарим им победу. Сегодня руководитель государства может опереться только на партию: другие структуры или отсутствуют, или слишком слабы. Но сейчас он зависим от партаппарата, он избран ими в народные депутаты, а значит, ими может быть и отозван.

Черниченко вздохнул:

— Президент — это в принципе, может быть, и не так плохо… Но можно было бы обойтись и без него.

Сахаров промолчал.

Сейчас я спрашиваю себя: почему Андрей Дмитриевич поначалу весьма прохладно отнесся к идее президентства? Видимо, потому, что он был занят в те дни совсем иным кругом проблем. Он писал свой проект Конституции, боролся с 6-й статьей Конституции действовавшей, брежневской, пытался осмыслить то, что происходило в те, как оказалось, последние недели его собственной жизни. Падение коммунистических режимов в Европе и уже назначенная лидерами леворадикалов предупредительная общесоюзная забастовка… Все это занимало его куда больше, чем сюжет с президентством.

За несколько дней до смерти Сахарова, уже в Верховном Совете, мы вернулись к тому разговору.

Сахаров спросил меня, что, собственно, способно дать Горбачеву президентское кресло? Ведь как генсек он и так наделен практически неограниченными полномочиями.

— Вы правы, — отвечал я, — но, используя полномочия генсека, он как раз и укрепляет власть компартии. В том числе и власть ее над самим генеральным секретарем. А значит, эти две идеи — отмена 6-й статьи и введение президентства — тесно связаны. Лишь получив всю полноту государственной, а не партийной власти, Горбачев может провести упразднение партийной монополии. Иначе он просто потеряет власть.

Андрей Дмитриевич Сахаров не сразу соглашался в спорах. Обычно он внимательно выслушивал оппонента, и только по едва заметным приметам ты мог догадываться, стали ли твои слова предметом для размышления, или академик уже отверг их и забыл. И если при первом нашем разговоре на эту тему я видел, что логика моих рассуждений его не убедила и разговор, пройдя по касательной, не дал пищи для сахаровского ума, теперь я был убежден: Сахаров — раньше или позже — станет моим сторонником в этом вопросе. Он еще не согласился, но был уже на полпути к согласию:

— Да, об этом стоит подумать.

Если не ошибаюсь, это были последние слова, сказанные мне Сахаровым.

* * *

Как возникла идея ввести институт президентства в СССР? Были ли мы подведены к этому логикой демократического развития, или президентство — следствие чрезвычайных обстоятельств, тоски по сильной власти, мечты о порядке и просто свидетельство политической усталости народа и его избранников?

От ответа на эти вопросы зависит и оценка политической реформы в стране. Юристы не раз писали, не раз говорили о недостатках советской системы государственного устройства и самой организации власти: при господстве Советов (и тем более — освобожденных от партийного диктата) исполнительная власть лишена необходимой ей самостоятельности. Советы — это коллективный орган, и каждый депутат отвечает только за себя и только перед своими избирателями. Механизм отзыва депутата реально отсутствует. Никакой партийной дисциплины, никакой ответственности за неосуществление предвыборной программы депутат не несет (да и не может при таком положении дел нести).

В результате в нынешних Советах сколько депутатов — столько и политических партий, а депутатские фракции весьма непостоянны и размыты. Действия их часто непрограммируемы. А если еще учесть, что во многих вопросах среднестатистический депутат просто некомпетентен, то сессии Советов неизбежно превращаются в говорильню. В худшем же случае — в прямую дезорганизацию работы исполнительной власти.

Все это — не следствие 70-летней апатии Советов, не результат насилия над ними, а врожденные пороки самой Системы. Советы — это псевдопарламентская или, скажем мягче, недопарламентская форма законодательной власти. Слабость Советов, их профессиональный дилетантизм, отсутствие демократической культуры и механизма реального законодательства — все это было сущей находкой для партии „нового типа“, все это позволило под маской „власти народа“ узурпировать власть и законодательную, и исполнительную, и судебную. Потому коммунистическая партия с такой легкостью и сумела подменить собой органы государственного управления, сама превратившись в параллельное государство.

Остатки Советской власти в СССР были окончательно ликвидированы к концу 20-х годов, когда на всех уровнях органы государственной власти сначала были отслежены и продублированы партией, а затем подменены диктатурой партаппарата. Тогда право принимать решение по любому, мало-мальски ответственному вопросу окончательно перешло к партии.

При монополизме компартии вопрос о реформе Советов и не мог возникнуть. Зачем? Депутаты назначались (а выборы их были лишь фикцией). Назначенные депутаты собирались на сессии, чтобы одобрить — непременно единогласно! — уже заранее подготовленное решение. Дело даже дошло до того, что определенная должность сопрягалась с представительством в определенном Совете. Скажем, ректор Ленинградского университета по партийному раскладу всегда был депутатом Верховного Совета РСФСР, а ректор Московского университета — по тому же раскладу — заседал в Верховном Совете СССР. Декан юридического факультета ЛГУ всегда входил в Ленсовет, и иного быть не могло.

Политический цинизм? Да, конечно.

Так происходили сращивание государственных структур с советскими и тотальная подмена государства партией.

Пока Система была незыблемой, ни о каком президентстве не могло быть и речи. Считалось, что Президиум Верховного Совета СССР — это „коллективный президент“. Вручать верховную исполнительную власть какому-либо лицу, избираемому всеми гражданами страны, просто не было необходимости.

Когда страна начала путь от тоталитарного режима к демократии, когда депутаты действительно стали избираться населением и возникли такие относительно демократические органы власти, как Верховные Советы СССР и РСФСР, сразу стало очевидно, что роль Председателя Верховного Совета абсолютно не соответствует положению главы государства.

В 1989 году Горбачев не знал реальных соперников на этот пост. Самовыдвижение депутата Оболенского и поддержка его демократическими депутатами были условностью, желанием утвердить принцип альтернативности. Не больше!

Итак, при выборах Председателя Верховного Совета ни у кого не было сомнений, что им должен стать Горбачев. Но как только он был избран, для многих депутатов стала очевидной по меньшей мере нерациональность его положения. То, что руководитель страны вынужден весь день просиживать в парламенте, выслушивая прения нередко по весьма второстепенным вопросам, было абсурдом. Очень хотелось встать и спросить: если Председатель Верховного Совета занят вместе с Верховным Советом, скажем, тонкостями регламента, кто же в это время руководит страной, кто принимает решения? И когда вы, Михаил Сергеевич, принимаете государственные решения, если с утра до вечера сидите с нами в Верховном Совете?

На второй день обсуждения регламента работы Верховного Совета я не выдержал и написал в Президиум записку об этом, адресовав ее самому Председателю. Прося прощения за недопустимую вольность давать по такому поводу советы главе государства, я сформулировал свою позицию.

Издавна в нашей стране подчиненные копируют стиль и действия руководителя. Особенно партийного. А потому вместе с Горбачевым в Верховном Совете большую часть своего рабочего времени проводили и премьер Рыжков, и члены правительства, и члены Политбюро. Вместо работы создавалась видимость консолидации и коллективных усилий по решению „самых важных“ вопросов. Что же может быть важней этих заседаний, если сам руководитель государства здесь?

Горбачев мою записку не огласил, но с тех пор в Верховном Совете стал появляться реже. Как правило, заседания теперь вел Лукьянов. Но оставалась другая, более важная проблема: как быть с конституционной двусмысленностью самого положения Председателя Верховного Совета СССР? Горбачев первым заговорил о необходимости реформы политической власти. Было это еще в октябре 1989-го, когда мне удалось встретиться с ним по поводу работы тбилисской комиссии Съезда. Я сказал, что надо принять соответствующие решения по нашему расследованию, чтобы исключить возможность повторения событий 9 апреля 1989 года; и тут Горбачев вспылил: почему вы требуете от меня невозможного? Откройте Конституцию: я не более чем спикер парламента!.. Решения, о которых вы говорите, я не могу принять, у меня просто нет таких полномочий!

Тот разговор с Горбачевым надолго запал мне в память. Уж больно резкой и неожиданной была та его реакция: так бывает, когда задеваешь человека за больное. Горбачев обычно держится доброжелательно, в Президиуме и накоротке он ведет себя одинаково ровно. А тут — такая вспышка!.. Однако по сути был он прав. Если следовать закону (а не советской традиции, когда генсек мог принять любое решение), то Председатель Верховного Совета во многих случаях оказывался вполне беспомощным и бесправным.

Осенью 1990 года я особенно хорошо это понимал, ибо сам оказался в таком же положении, только на муниципальном уровне: должность председателя Ленсовета дает мне только представительские и спикерские функции. Я не имею права своей властью решить ни одного вопроса, а ответственность — по традиции! — возложена именно на меня, председателя городского Совета.

И точно так на трех Съездах народных депутатов и на сессиях Верховного Совета свои претензии по поводу всех конфликтных ситуаций в стране депутаты предъявляли к Горбачеву. Им вторили хозяйственные руководители, говоря о перебоях со снабжением, вторили работники культуры, возопившие о бедственной судьбе исторических памятников, библиотек, университетов, музеев. К Горбачеву обращались представители малых народов, аргументированно и с великой болью рассказывая о трагической судьбе своих наций при „реальном“ социализме.

Горбачев мог бы действовать как генсек, но это было бы возвратом к брежневскому правлению. К тому же ни Брежнев, ни Хрущев, ни сам Сталин не могли бы в рамках Системы решить проблем, порожденных в результате ее 70-летнего господства. И это при том, что в государстве, где Закон подменен партийными постановлениями, силовые и даже насильственные решения принимаются и проводятся в жизнь мгновенно. Каждый советский человек помнит формулу тех лет: «Руководствуясь ценными указаниями генерального секретаря нашей партии, весь советский народ…“ и т. д.

Первые шаги демократизации как раз потому и оказались столь драматическими, что Система может допустить лишь незначительную — и на недолгое время! — либерализацию режима. Клубок неизлечимых болезней — экономических, политических, межнациональных и прочих — при малейшем ослаблении репрессий и тотального страха с неизбежностью приводит к обострению всех этих проблем.

Тоталитарная система оставляет после себя минное поле, вмонтированное и в общественное устройство страны, и в индивидуальную психологию граждан. И всякий раз, когда возникает угроза демонтажа Системы и подлинного обновления страны, — мины срабатывают.

Первые три года перестройки, действуя в рамках либерализации режима, Горбачев в самом деле мог принимать решения как генсек. Ослабленный партийный аппарат все еще существовал, а значит, и гарантировал реализацию принятых решений. Разумеется, в тех рамках, которые не противоречили глубинной сути Системы. Но либерализация режима и робкие попытки его перестройки ослабляли партийно-государственную власть. Рыночный механизм не был вовремя запущен, и кризис экономики все нарастал. Да и межнациональные конфликты стали как бы продолжением серии стихийных бедствий и катастроф, начавшихся еще с Чернобыля.

Минные ловушки тоталитаризма срабатывали одна за другой. Так демонтаж Системы, начатый реформаторами из Политбюро, не однажды ставил самих реформаторов на грань политического краха.

И, видимо, после серии малоудачных попыток решить межнациональные конфликты Горбачев осознал, что в существующих условиях он не обладает достаточной властью для проведения в жизнь принимаемых решений. И нередко решения принимали другие, а вся ответственность ложилась на него. Я уже не говорю о медлительности и серии ошибок самого Горбачева, начиная с вопроса о Нагорном Карабахе.

Бакинские события января 1990 года — погромы армян и введение войск — ставили точку: если тбилисская трагедия целиком на совести аппарата и Горбачев действительно не принимал участия в роковом совещании под председательством Лигачева, то решение о переброске войск в Баку принято именно Председателем Верховного Совета СССР. Система сделала все, чтобы дискредитировать эту, к тому же запоздавшую меру, а равно и того, кто подписал указ.

Вопрос о необходимости укрепить исполнительную власть в государстве, вопрос о возможности введения института президентства стал прорабатываться в комитетах и комиссиях Верховного Совета СССР. Сначала об этом заговорили люди из непосредственного окружения Горбачева — Евгений Примаков и Анатолий Лукьянов. Аргументы их были понятны и справедливы: надо освободить первое лицо государства от бесплодных сидений в Верховном Совете, надо дать возможность Горбачеву решать жизненно важные для страны вопросы, которые он как председатель законодательного органа решать не вправе.

В комитете по законодательству первыми поддержали эту идею председатель комитета профессор Сергей Алексеев и автор этих строк. Нам и принадлежали первые, январские публикации о необходимости ввести на Руси президентство. После них эта идея и стала широко обсуждаться.

Тотчас с резкой критикой выступили руководители Межрегиональной депутатской группы. Юрий Афанасьев говорил, что институт президентства может привести к узурпации власти, что эта мера укрепит власть партии, что падающий в условиях развала административно-командной системы авторитет КПСС будет укреплен авторитарной властью Президента, а потому демократы должны выступить против идеи президентства.

В прессе прозвучали и противоположные аргументы. Вот лишь некоторые из них: Сталин не был президентом, но это не помешало ему узурпировать власть; президентская власть должна заменить партийную, потому ни о каком поднятии авторитета КПСС говорить не приходится; путь от тоталитаризма к демократии лежит именно через авторитарную власть. Иначе — хаос и развал всего; наконец, нельзя от спикера верховного законодательного органа требовать ответственности за действия исполнительной власти.

Ну а мои собственные аргументы были такими:

Во-первых, введение института президентства необходимо для разделения законодательной и исполнительной власти. Только так исполнительную власть можно сделать достаточно сильной и независимой.

Во-вторых, Президент в такой стране, как наша, особенно необходим. В рамках унитарного государства возможно существование и иной властной вертикали, но в рамках государства союзного, и особенно при стремлении к конфедерации, когда союзные республики все громче заявляют о своей самостоятельности, во главе страны необходим человек, обладающий всей полнотой властных полномочий, которые предполагает демократия. А это и есть Президент. Он выполняет роль арбитра в спорах между республиками. (К тому времени на Кавказе уже начинались военные действия на границе Армении и Азербайджана!) Нужен арбитр и в спорах между республиками и Центром, ибо без этого невозможно сохранение единой хозяйственной структуры. И наконец, необходим координатор в хозяйственной, оборонной, культурной сфере межреспубликанских отношений, не говоря уже о необходимости представлять государство в международных отношениях.

На первый взгляд идея президентства вполне укладывалась и в горбачевскую формулу, произнесенную им еще на I Съезде народных депутатов СССР: „Сильный Центр — сильные республики“. Но, как заметил еще Андрей Дмитриевич Сахаров, в этой формуле все перевернуто: начинать надо с сильных республик, которые часть своих полномочий делегируют Центру. И тогда Центр будет силен врученными ему полномочиями и доверием суверенных республик. Формула „Сильный Центр — сильные республики“ вполне укладывается в прежние представления о том, что вся власть „от Бога и от Центра“. От подобных пережитков имперских настроений в 1989 году не свободен был и сам Горбачев (кстати, поэтому определенный резон в аргументах того же Юрия Афанасьева, конечно, присутствовал).

К весенней сессии Верховного Совета идея президентства вполне созрела и была вынесена на обсуждение как один из вопросов к III Съезду народных депутатов СССР.

Мнения разделились. Большинство членов Верховного Совета идею президентства поддержали, но, увы, в ее самом недопустимом варианте. Для них президентство было способом наведения порядка, реализацией мечты о „сильной руке“. Это вызвало резкий протест демократических сил, в частности из Межрегиональной депутатской группы. В Верховном Совете я выступал против такого подхода к введению президентства. Я говорил, что нам не нужен Жандарм Всея Руси. Нам нужен арбитр, координатор и глава исполнительной власти, который несет персональную ответственность за принятые им решения. Другими словами, нам требуется персонификация и власти, и ответственности, ибо до тех пор, пока нами управляют коллегиальные органы, не может быть никакого спроса.

Законодатель в правовом обществе и не должен быть персонифицирован. Другое дело — исполнительная власть.

За несколько дней до открытия III Съезда собралась Межрегиональная депутатская группа. Она приняла специальную резолюцию по вопросу о введении поста Президента страны. Вот что там говорилось:

„Наша позиция состоит в следующем: считая в Принципе институт президентства прогрессивной по сравнению с нынешней формой государственного управления, вопрос о Президенте СССР и о процедуре его выборов нельзя решать наспех, без участия новых Верховных Советов республик, без развитой многопартийной системы в стране, без свободной прессы, без укрепления нынешнего Верховного Совета. Этот вопрос должен быть увязан с конституциями республик, с новым Союзным договором. Без этих непременных условий принятие решения о президентстве несомненно приведет к новому обострению отношений между Центром и республиками, к ограничению самостоятельности местных Советов и самоуправления, к угрозе восстановления в стране диктаторского режима…

Межрегиональная депутатская группа, в случае, если М. Горбачев будет избран Президентом СССР, выставляет кандидатуру А. Собчака на пост Председателя Верховного Совета СССР“.

В марте был созван внеочередной, III Съезд народных депутатов. Вопрос о президентстве стал центральным.

Депутатская полемика велась вокруг двух основных вопросов.

Первое — как избирать Президента? Уже все сошлись на том, что президентская власть необходима: паралич государственной исполнительной власти был слишком уж очевиден. Демократические силы настаивали на проведении всенародных выборов.

Второе — должен ли Президент оставаться генеральным секретарем? Может ли совмещение постов Президента и генсека компартии принести пользу демократизации?

С самого начала обсуждения — и в Межрегиональной депутатской группе, и в Верховном Совете, а потом и на Съезде — моя позиция несколько отличалась от принятой в демократическом стане. Я выступал за президентство и укрепление государственной исполнительной власти, но оговаривал при этом, что вводить институт президентства на Съезде нецелесообразно.

Такая позиция многим казалась половинчатой и в конце концов не устроила ни власть, ни демократов. И все же я и сейчас считаю, что был прав: на Съезде мы должны были наделить Горбачева необходимыми полномочиями президентской власти, причем в полном объеме. Но до утверждения новой Конституции следовало сохранить за Горбачевым пост Председателя Верховного Совета СССР.

Почему так, а не иначе?

Выборы Президента, конечно, должны быть всенародными. Только тогда Президент получает доверие страны. И было еще одно соображение, которое, к сожалению, не осознали ни депутаты, ни политологи, ни журналисты, хотя, как мне кажется, я довольно внятно его сформулировал и в Верховном Совете, и на заседании Межрегиональной депутатской группы. Я говорил: если мы сейчас изберем Президента (неважно — на Съезде или всенародно!), то он не будет заинтересован в принятии новой Конституции. Мы наскоро испечем институт президентства, у главы нашего государства появится вполне цивилизованный титул, но принятие новой Конституции отодвинется на неопределенное время.

Если же мы наделим Председателя Верховного Совета всем кругом президентских полномочий, но наделим временно, до принятия новой Конституции и всеобщих выборов Президента в соответствии с ней, тогда Горбачев — несомненный кандидат на этот пост — станет торопить разработку и принятие Конституции. А это значит, что у нас появится шанс обогнать течение деструктивных процессов, разрушающих сегодня нашу страну.

Увы, меня просто не услышали, а Горбачев даже позволил себе откомментировать мое предложение: „Нам этого не надо“. Предложение не обсуждалось и не было поставлено на голосование. Вновь подтвердилось поразительное умение Анатолия Ивановича Лукьянова ставить на голосование лишь то, что он хочет услышать в данную минуту. При этом я думаю, что именно Горбачев наиболее точно осознал смысл моих слов. Но предпочел более простой и быстрый способ получения президентских полномочий. Понять его можно: близился XXVIII съезд КПСС, исход которого был непредсказуем. До времени оцепеневшие партийные структуры готовились вновь сражаться за власть.

Опасения мои сбылись: после III Съезда и избрания Горбачева Президентом прошло много времени, а конституционная комиссия за это время собиралась лишь однажды. И понятно почему: в условиях политической и экономической нестабильности еще раз испытывать судьбу и идти на всенародные выборы — риск, и немалый.

Без новой Конституции и нового Союзного договора ситуацией не овладеть, она будет все ухудшаться. К тому же сохраняются параллельные структуры власти. Возникает замкнутый круг. Он все более сужается и грозит задушить петлей неразрешимых проблем самого Президента. Выиграв тактически, Горбачев проиграл стратегически. Сколь обратим этот проигрыш теперь, покажет только время.

Гений аппаратной игры, Горбачев предпочел сохранить свободу рук. Он слишком привык быть первым лицом, а может быть, слишком боялся и консолидации партийных консерваторов. Народным депутатом Горбачев стал на Пленуме ЦК вместе с „партийной сотней“, то есть ста депутатами, попавшими в парламент непосредственно от КПСС. Говорят, что Политбюро не разрешило Горбачеву баллотироваться по территориальному или национально-территориальному округу. И это тоже понятно: так сподручнее держать своего лидера на коротком поводке: зарвется — соберут Пленум и отзовут как миленького!

Начался III — внеочередной — Съезд.

Радикал-демократы метали молнии. А защищали и поддерживали идею президентства такие ортодоксы, как первый секретарь Краснодарского крайкома Иван Кузьмич Полозков и маршал авиации Иван Никитич Кожедуб, выступивший с обращением от группы ветеранов войны и Героев Советского Союза.

Из выступления Полозкова:

„Мы все свидетели того, как рождался закон о кооперации, а теперь из средств массовой информации мы узнали, почему его именно таким и с такой настойчивостью пробивали народные депутаты Тихонов и Собчак, почему этих спрутов (речь о государственно-кооперативном объединении АНТ. — Прим. А. С.) защищают… журналисты „Московских новостей“ и „Известий“. Деньги, оказывается, вещь заманчивая, а корысть всегда была небезобидна. Парламентско-журналистское кооперативное лобби, как бы это ни пытались сегодня отрицать, налицо. У него сейчас угодный ему закон, средства массовой информации, деньги, а значит, и реальная власть. Тот, кто становится на пути[6] этой международной и отечественной мафии, испытал уже и испытывает ежедневно пресс массированного давления, шантажа и угроз, вплоть до физического воздействия“.[7]

А закончил Полозков так:

„…Дорогие коллеги россияне, неужели не больно нам сегодня от того, что с Россией так вольно обращаются, ее многострадальный героический народ осмеивается? Искажается его история, подрубаются корни культуры, ставятся под сомнение ценности… Призываю голосовать за президентскую власть и верю, что при этом условии будет социальная справедливость, национальная защищенность, в том числе и русского народа“.

Маршал Кожедуб выступал почти сразу после Полозова.

Из выступления Кожедуба:

„…Мы с глубокой болью и тревогой видим, как усиливаются попытки экстремистских, антисоветских сил расколоть единство нашего многонационального государства, искусственно посеять вражду между народами, демонтировать социалистические завоевания, создать хаос в стране, подорвать доверие к Коммунистической партии Советского Союза, разрушить основы советского строя… Пора переходить в наступление против контрреволюционных сил. Промедление смерти подобно“.

Досталось и демократической прессе, которая, по словам маршала, „пытается выкрасить нашу историю преимущественно в черный цвет“. Причем ветеран довольно прозрачно давал понять, что массовые беспорядки, грабежи, погромы и убийства в Средней Азии и Закавказье — все это на совести демократов. Он не уточнял, какие конкретно силы „рвутся к власти“, но сразу же перешел к „очернителям“, и связь между погромами и демократической прессой в зачитанном им обращении ветеранов войны была очевидной.

Досталось и Горбачеву:

„Нас не могут не беспокоить усиливающиеся нападки на наши Советские Вооруженные Силы, стремление очернить их, вбить клин между армией и народом. При молчаливом согласии отдельных руководителей страны в средствах массовой информации не прекращаются попытки оклеветать, облить грязью…“ и т. д.

„Мы забыли слова великого Ленина: социалистическое отечество в опасности! Кто забудет о постоянно грозящей нам опасности, которая не минует, пока существует мировой империализм, кто забудет об этом, тот забудет о нашей трудовой республике“.

Старый человек, манерой говорить напоминающий незабвенного Леонида Ильича, отставной маршал авиации зримо напомнил времена, которые, казалось, навсегда ушли в прошлое…

Итак, большинство депутатов идею президентства поддержали, но двигало этим большинством вовсе не стремление к демократии.

III Съезд вообще изобиловал кризисами, но тут возник самый острый момент в его работе. Скажу даже так: на том этапе это был самый опасный для Горбачева кризис за все время демократических преобразований последних пяти лет. Депутаты предложили: прежде чем решать вопрос о выборах Президента, надо, как любит говорить Горбачев, определиться, допустимо ли совмещать посты Президента и генсека.

Уже были приняты изменения в Конституции, по которым институт президентства вводился в Основной Закон страны. „Правым“, всем партийным консерваторам, ставившим на Лигачева, решение о несовмещении поста Президента с партийной работой было крайне выгодно. Если бы оно прошло. Президент становился бы вполне фасадной фигурой, а реальная власть перешла бы в руки ортодоксальных марксистов. Другими словами, предложенный несколькими „левыми“ депутатами запрет на совмещение президентского и партийного постов просто привел бы к отстранению Горбачева от власти, изгнанию его из Политбюро. То, с чем выступил Юрий Афанасьев, могло губительно отразиться на судьбе всей страны, всей демократизации. Здесь была ловушка, которую радикал-демократы проглядели.

И неосталинисты быстро это почувствовали.

Я понял, что Съезд проголосует против совмещения постов. Об этом говорила сама атмосфера в зале, та наэлектризованность, которая всегда физически ощущается. И Горбачев, кажется, это осознал.

Положение пытался спасти депутат Александр Крайко. Приведу его недлинное выступление целиком:

„Товарищи, давайте все-таки подумаем, чего мы хотим. Ведь вот у нас до сих пор власть, кроме законодательной, находится в основном все-таки на Старой площади. Значит, если мы хотим, чтобы у нас сейчас началась борьба — будет ли власть оставаться там или она будет переходить к Президенту, — то да, тогда надо назначать нового Генерального секретаря. Хотим мы этого? Думаю, что нет. Может быть, кто-то хочет Александра Николаевича Яковлева, Егора Кузьмича Лигачева или других назначить? По-моему, никто не хочет. Поэтому зачем ставить такое ограничение? Я никого не хочу обижать.

Второй момент. Сейчас идет не только передача властных функций от партии к Президенту, идет серьезное реформирование партии. Серьезнейшее реформирование, которое, как считаю я, беспартийный, весьма успешно ведет Михаил Сергеевич. Зачем нам сейчас что-то менять? Я думаю, после того как это реформирование произойдет, когда задачи у партии станут совсем другими, этот вопрос отпадет сам собой, и никто не будет обращать на это внимание. У меня есть предложение не вводить такого ограничения“.

У психологов есть такой термин: „установка“. Дело в том, что человек, который всеми силами стремится к некой цели, часто не способен заметить перемещения цели в пространстве или во времени. Цель уже ускользнула, поменялись обстоятельства, а человек с „установкой“ стремится к миражу, к пустому месту.

Только в этом я могу найти объяснение политической глухоте, на миг поразившей такого умного человека, как Николай Ильич Травкин. Депутат из Подмосковья, в прошлом бригадир строителей, Травкин обладает цепким и конкретным умом народных умельцев и самородков. Но, послушный „установке“, он просто не услышал аргументов Александра Крайко:

„Я по вопросу, который приобрел почему-то противоположное (так! — Прим. А.С.) толкование депутатом Крайко“. Травкин призвал разделить партийную и советскую власть: „Ни в коем случае совмещения постов не может быть“.

Думаю, что партийные консерваторы мысленно аплодировали в те минуты уважаемому Николаю Ильичу. Психологическая „установка“, политическая негибкость, исходящая из самых благородных и правильных побуждений, — вообще, на мой взгляд, главная беда наших радикал-демократов. Я говорю не об умении идти на компромисс, а об ослеплении правильной целью, о политическом догматизме в его демократическом варианте.

В этот момент председательствующий обрывает дискуссию и ставит на голосование поправку: „Лицо, избранное на пост Президента СССР, не может занимать другие политические и государственные посты“. В зале шум, но уже включена электронная система. Проходит минута и 45 секунд. За поправку — 1303. Против — только 607. Поправка тем не менее не проходит. Кворум для ее принятия — 1497. Значит, еще бы неполные две сотни голосов, и спонтанный блок неосталинистов и радикал-демократов одержал бы победу.

Для демократии эта победа была бы пирровой. Ведь впереди были партийные съезды, способные при неблагоприятном для демократии раскладе повернуть общество вспять. И мы знаем, как трудно, по самому краю, они прошли, несмотря на то что Горбачев остался генсеком и на них председательствовал. Более того, ясно, что и инициативный съезд РКП в Ленинграде, и конференция коммунистов России, ставшая Учредительным съездом коммунистической партии РСФСР, и атака консерваторов на XXVIII съезде КПСС — все это зиждилось на том драматическом для Горбачева результате голосования 13 марта 1990 года. „Правым“ казалось, что еще удар, еще один натиск — и то, чего в ноябре 1989-го не добился своим „митинговым путчем“ Борис Гидаспов, свершится.

Впервые только 607 сторонников оказалось у Горбачева в зале заседаний Кремлевского Дворца съездов. И если бы поправка принималась не двумя третями голосов, в тех политических условиях Горбачев должен был бы капитулировать перед волей Съезда и отказаться от самой мысли о президентском кресле. Но ведь поправка в Конституцию уже внесена, президентство на Руси учреждено, кресло воздвигнуто и свободно…

Горбачев редко допускал тактические ошибки, но непосредственно сразу после того голосования он такую ошибку сделал. Известный космонавт — депутат Алексей Елисеев предложил записать, что избранное на пост Президента СССР лицо не может занимать другую оплачиваемую должность. И Горбачев не нашел ничего лучшего, как пуститься в рассуждения о своей зарплате:

— Тут надо разобраться. Ну, к примеру, я сейчас занимаю две должности и получаю, как и получал, зарплату члена Политбюро — 1200 рублей. Зарплату свою, установленную Председателю Верховного Совета СССР, я ни разу не получал и, естественно, не собираюсь получать.

Видимо, Горбачев хотел подчеркнуть, что двух зарплат он не получает, так сказать, „живет на одну зарплату“… Но дело даже не в неловкости такого заявления. О возмущении и шуме в зале, стенограммой почему-то не отмеченных, можно судить по ремарке, которая заменяет в этом месте бюллетеня следующее выступление кого-то из депутатов: „Не слышно“.

Надо думать, что Горбачев и сам смутился своей оплошности. Когда после этого депутат Владислав Шаповаленко едва успел подойти к микрофону и произнести: „Вопрос можно?..“ — Председатель Верховного Совета его просто оборвал:

— У вас много вопросов. Надо двигаться вперед.

Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что же хотел спросить депутат. Во всяком случае, у многих и многих на уме было одно: кто же нами руководит? Коммунистическая партия или государственные структуры? Выходит, что нами продолжает править генсек, получающий зарплату в Политбюро и, очевидно, там и числящий себя профессионалом? А работу в качестве Председателя Верховного Совета он сам рассматривает как работу лишь по совместительству, да еще и на общественных началах?

Теперь, перечитывая белые книжечки бюллетеней Съезда, я понимаю, что такую грубую политическую ошибку Горбачев мог сделать тогда только после шока от первого, столь неприятного для него съездовского голосования. Безусловный лидер в той, мало похожей на шахматы игре, которая называется политикой, он привык играть белыми: начинал партию и всегда добивался победного преимущества. Парламентская бестактность по поводу заработной платы члена Политбюро может быть объяснима только одним: он говорил, думая в эти минуты стресса совсем о другом.

О чем? Это тоже нетрудно угадать: если за линию Горбачева проголосовало менее трети депутатов (хотя вместе с 64 голосами воздержавшихся это и позволило отклонить поправку), есть ли у него шанс набрать большинство на выборах Президента?

Вопрос гамлетовский. И не только для Горбачева жизненно важный. Боюсь, что не понимали этого только радикал-демократы. Лигачев „со товарищи“ не могли не понимать.

Эта ошибка Горбачева действительно могла дорого ему стоить. Съезд, обидевшись на лидера, почувствовал себя околпаченным. Казалось, что Президиум просто насмехается над депутатами: и эта зарплата члена Политбюро, и это злосчастное голосование, разрешившее совмещение постов, хотя почти две трети зала были против… Что-то детское, уязвленное витало в воздухе того заседания.

Повторю: всего этого можно было избежать, если бы Горбачев согласился на временное наделение его полномочиями Президента до принятия Конституции и всеобщих выборов. Но он хотел быть застрахованным: рейтинг его по стране падал, а рейтинг, скажем, Ельцина рос буквально по часам. За публикацию рейтинга, составленного по читательской почте „Аргументов и фактов“, едва не был уволен редактор самого популярного в СССР еженедельника Владислав Старков.

Многие депутаты в те дни III Съезда заняли жесткую по отношению к Горбачеву позицию: мол, наши избиратели не давали нам полномочий выборщиков Президента. Нужно всенародное обсуждение и всенародные выборы.

Говорили зло и аргументированно.

Депутат Борис Крыжков из города Дзержинска (Горьковская область) привел данные мини-референдума, проведенного 4 марта в этом небольшом промышленном городе. Из 17 тысяч человек, опрошенных на избирательных участках, 13 тысяч — за прямые всенародные выборы и только 3700 избирателей — за выборы Президента на Съезде. То есть 75 процентов за выборы всем миром!

„Думаю, что в ваших избирательных участках было бы то же самое, если бы вы провели такую же работу“, — резюмировал депутат, обращаясь к Съезду.

Спорить с этим было невозможно.

Это можно было только пропустить мимо ушей, не заметить.

Итак — кризис. Причем тяжелейший.

В тот день я участвовал в работе редакционной комиссии, как юрист просматривал и правил проекты готовящихся решений. Редакционная комиссия собирается за сценой, в комнатах, где в перерыве отдыхают члены Президиума.

Вокруг руководителей высшего ранга всегда целый шлейф помощников, референтов, каких-то людей со знакомыми лицами, ничего не говорящими фамилиями и непонятным для непосвященного кругом обязанностей. Идет массированный обмен информацией по формуле „А вы знаете, что…“. Начался перерыв, и эти люди заполнили помещение.

Кто-то пересказал слова Горбачева: мол, если его не изберут, он уходит в отставку. Спонтанная минута молчания, и сразу же горячее обсуждение — а кто вместо? Называются разные имена, и прежде всего Николая Ивановича Рыжкова…

Эти люди — маклеры на политической бирже. Если акции одного политика падают, то у других соответственно повышаются.

В тот день политическую биржу трясло, и кулуарные маклеры без устали просчитывали варианты, чтобы потом сообщить результат своим патронам.

Я сидел в этой комнате давно, на меня не обращали внимания, и я стал невольным свидетелем этих политических (или околополитических) игр.

Даже если не придавать слишком серьезного значения тому, что творилось в этой комнате за сценой, все равно было от чего похолодеть.

Тут ко мне и подошел Николай Ильич Травкин:

— Вы слышали про возможную отставку и про то, кого нам прочат взамен?..

— Увы, слышал.

— Если мы допустим неизбрание Горбачева на Съезде, то мы ввергнем страну в хаос!

Я полностью был с ним согласен. Приняв два первых раздела проекта закона о президентстве, Съезд уже учредил пост Президента СССР, проголосовав за внесение соответствующей поправки в Конституцию. Оставались третий и четвертый разделы, где утверждалось, что первый Президент СССР избирается непосредственно на Съезде народных депутатов, а весь закон вводится в действие с момента его принятия. Если бы третий раздел прошел в иной редакции и было бы решено, что первый Президент избирается всенародно, это означало бы катастрофу. Учредить должность Президента и не избрать его — значит просто отстранить лидера от власти, окончательно превратить главное должностное лицо государства в спикера Верховного Совета. А верховная, президентская власть могла быть передана в руки… ну, к примеру, того же Рыжкова.

Для подготовки всенародных выборов Президента нужно как минимум два-три месяца. Ведь требуется создать избиркомы, подготовить участки, документацию, бюллетени… Значит, на два или три месяца страна остается без руководителя. Но еще хуже — без лидера, потому что не избранный Президентом Горбачев уже и формально лишался этой своей роли.

Власть вновь вернулась бы к КПСС, и демократизацию можно было похоронить.

Все произошло бы само собой. Учитывая расклад сил в Центральном Комитете КПСС, экс-лидера можно было без труда изгнать и из Политбюро. (В ЦК у Горбачева никогда не было большинства. Другое дело, что большинство вынуждено было его терпеть и с ним соглашаться.)

Итак, мы получили бы контрреволюционный переворот и возврат к тоталитарному коммунистическому режиму. И если до этого демократы не раз говорили, что Горбачев — заложник ЦК и как депутат от компартии он может быть отозван Пленумом (а значит, и лишиться поста Председателя Верховного Совета СССР), то теперь мы сами могли сотворить подобное. Разве что иным, „демократическим“ путем.

Тут же мы с Травкиным и решили, что вместо обеда отправляемся разъяснять эту ситуацию депутатам, и в первую очередь тем, чей депутатский и человеческий авторитет может повлиять на Съезд и спасти положение.

Я успел в перерыве получить поддержку некоторых из руководителей Межрегиональной депутатской группы: Тихонов и Емельянов согласились с моими доводами и обещали помощь.

Да, потом меня станут упрекать, что я изменил решению Межрегиональной группы добиваться всенародных выборов Президента. Но моя позиция была с самого начала иной: наделить Горбачева президентскими полномочиями до принятия новой Конституции. Что делать, если ни депутаты, ни Горбачев не захотели этого услышать и разразился жестокий парламентский кризис, кризис и власти, и демократии. Завтра он расколол бы всю страну на два антагонистических лагеря. И все это было бы проделано руками радикал-демократов из Межрегиональной группы.

Контрреволюция, осуществленная демократами? Возможно ли такое? Безусловно. Если незрелость демократии, политический дилетантизм, митинговые навыки и неумение угадывать простейшие следствия собственных действий не изжиты традицией, опытом, профессионализмом.

Чтобы писать картины, печь хлеб, учить или лечить людей, нужны способности и профессиональная подготовка. Принадлежность к демократическому лагерю на начальных этапах учреждения демократии осеняет человека лаврами борца и героя. Но, как писал поэт, есть кони для войны и для парада… Мы — первое поколение, первый призыв российского парламентаризма, детям и внукам, конечно, будем казаться самоучками и дилетантами. И гордиться тут нечем.

В те драматические минуты, казалось бы, обычного обеденного перерыва в парламентской работе 14 марта 1990 года я подошел и к академику Дмитрию Сергеевичу Лихачеву. Разумеется, я мог только просить, чтобы он подумал о возможности своего выступления после перерыва.

Забегая вперед, скажу, что „правые“ все же оказались не готовы выступить открыто против Горбачева. Может быть, их смутило то, что голосование по третьему и четвертому разделам проекта закона об учреждении поста Президента СССР и за внесение изменений и дополнений в Конституцию СССР было поименным? „Левые“, как правило, ведут себя открыто: во всяком случае, коварство не в характере среднестатистического депутата из демократической оппозиции. (Впрочем, и тут бывают исключения!) Демократический депутат способен надерзить лидеру по пустяку, он вообще традиционно не доверяет власти. Но и при поименном, и при тайном голосовании демократ позиций и убеждений не меняет. Партийной дисциплине демократ предпочитает свободу сознательного выбора. И только самый крайний фланг леворадикалов (или по-иному радикал-демократов) склонен перенимать некоторые традиции власть имущих.

Вообще же демократический депутат — часто не только политическая единица, но и политический одиночка.

Не так ведет себя депутат от аппарата. Он слишком хорошо знает, что такое партийная дисциплина. Даже если его собственная позиция отлична от позиции лидера, он проголосует так, как надо руководству. Но если голосование тайное и аппаратчик уверен, что его не уличат, он тоже станет голосовать „по совести“.

Бывают, конечно, исключения. Драматическое голосование 13 марта 1990 года тем и ошарашило Горбачева, что голосовали поименно, а 1303 депутата выступили против совмещения постов. Да еще 64 воздержались. Ясно, что не одни демократы, но и многие аппаратчики открыто отказали Горбачеву в доверии. Для него это был первый раскат грома грядущих партийных форумов.

Итак, за Горбачева проголосовали только 607 депутатов. После этого аппаратной оппозиции не было никакого резона тормозить президентские выборы. Они надеялись на свою победу при тайном голосовании, и при голосовании за разделы закона о президентстве препятствий не чинили.

Демократы же разделились. Их сомнения, их неумение просчитать ситуацию на несколько ходов вперед лучше всего можно проиллюстрировать строками из выступлений двух ленинградцев.

Александр Щелканов:

„Многие считают, что выборы первого Президента должны быть прямые и тайные на альтернативной основе. Я прошу Секретариат и прошу всех поддержать меня в этой просьбе представить нам конкретные характеристики, высказывания „за“ и „против“, которые получены от населения страны“.

(Разумеется, никаких данных не было оглашено, только депутат Крыжков из Дзержинска, как я уже писал, привел результаты тамошнего мини-референдума.)

Борис Никольский:

„Я склонялся к тому, чтобы голосовать за избрание Президента на Съезде, хотя многие мои избиратели настаивают на том, чтобы голосование было всенародным. Все-таки я считал, что, учитывая нынешнее положение страны, мы можем пойти на то, чтобы голосовать на Съезде. Тем более что у нас еще не сложилась многопартийная система, нет реальных условий для подлинно альтернативного голосования“.

После Никольского и мне удалось получить слово:

„…Практически во всех выступлениях звучал мотив, звучали утверждения, что мы имеем сегодня паралич государственной власти. Мы сами приняли решение об изменении статьи 6-й и статьи 7-й Конституции СССР, которое означает демонтаж той системы власти, партийной, по существу, власти, когда партия подменяла собой государство, и, естественно, что при этих условиях мгновенного изменения, мгновенного перехода государства из одного состояния в другое произойти не может. Для этого понадобится время.

Теперь давайте задумаемся над тем, может ли теоретически правильное и безупречное положение о возможности избрания Президента всем населением страны быть проведено в наших конкретных условиях? С одной стороны, наличие несомненного паралича государственной исполнительной власти, с другой — ситуация, когда в целом ряде районов страны введено чрезвычайное положение, когда ряд государственных образований, входящих в состав Союза ССР, в одностороннем порядке уже приняли решение о выходе из состава Союза. Напомню решения Нахичеванской автономной республики, Литовской республики, обращение конгресса Эстонии… Каждый народ, входящий в состав нашего Союза, имеет право и на выход, и на самостоятельное решение вопроса своего государственного существования. Но, повторю, только в рамках закона, только конституционным путем. И я не вижу сегодня другого способа решения этого вопроса, как избрание первого Президента именно на Съезде народных депутатов СССР. Я буду голосовать за такое решение и призываю всех сделать то же самое“.

После моего — три подряд выступления против избрания Президента на Съезде: Борис Крыжков, Константин Лубенченко, Владимир Десятов. И все со ссылками на мнение избирателей.

Затем на трибуну удается пробиться Николаю Травкину:

„Я тоже по мотивам голосования. Сначала мотивы, которые диктует здравый смысл, а потом мотивы, которые диктует что-то человеческое.

Я не пойму логику республик: когда они поднимают вопрос о выходе из состава Советского Союза, то для этого достаточно собраться у себя на сессии и принять решения, затем прислать листок и — это раздел. Наверное, это несерьезно. Я считаю, что механизмы раздела — это какие-то переговоры, установление новых экономических, торговых отношений. С кем легче республике провести переговоры — с Верховным Советом, со Съездом в этом составе или с Президентом Горбачевым?..

Второе. Министерский разбой достиг уже наивысшей точки предела. Все ростки рыночной экономики задушены. Кончается процесс удушения кооперативов, коммерческих банков, совместных предприятий, а аренда задушена, не успев вылезти из люльки.

Министры, члены правительства приторговывают танками, мы об этом говорили. Депутаты от КПСС заключают внешнеторговые сделки, и народный контроль за многомиллионные убытки в инвалюте штрафует виновных начетом в три оклада. Сможет Верховный Совет остановить этот экономический разврат и разбой? Не сможет. Его сможет остановить человек, который обладает единоличной ответственностью и которому эта ответственность дышит в затылок. Это второй мотив за то, что Президента надо избрать здесь, на Съезде, но избрать на три года.

Третье. Очень красиво было бы избрать всем народом — красиво и демократично, и я сторонник этого. Можно не поступаться принципами, стоять на этом. Но мне кажется, сегодня в стране такая ситуация, что во всенародных выборах будет участвовать гораздо меньшее количество людей — оставшиеся в живых: мы на грани гражданской войны. Посмотрите, сколько очагов. Можем мы ждать? Я считаю — не можем.

Эти три мотива заставляют меня призывать братьев-демократов голосовать сегодня. Но есть еще мотив чисто человеческий. Я ставлю себя на место Горбачева, на место живого человека. И вот постоянная ситуация: меня считают негодяем, я рвусь к власти, а я живой человек с самоуважением. Наступит момент, когда я скажу — хватит! Вы мне не верите — разбирайтесь сами. И мне становится страшно. А в обед нам стало страшно вместе с Собчаком, что если мы имеем дело с живым человеком, то может прийти такой, который выступал вчера здесь с длинной речью, партийный руководитель. И это чисто человеческий мотив.

Я еще раз призываю, давайте поступимся „принципами“, иначе чем мы отличаемся от критикуемых?“ (Шум в зале.)

Травкина сменяет московский депутат Илья Заславский:

„Мои избиратели также наказали мне голосовать за общенародные выборы. Я призываю вас проголосовать по Конституции, как подобает депутатам, и проголосовать каждому так, как подскажет ему совесть“.

Писатель и редактор журнала „Новый мир“ Сергей Залыгин:

„Не представляю себе назначения нашего внеочередного Съезда, если вопрос об избрании Президента СССР не решить так, как, скажем, предлагают нам это сделать депутаты Собчак и Травкин… История нам не простит, если мы этот последний момент не используем“. (Аплодисменты.)

Командир корабля Ан-26 Псковского объединенного авиаотряда Николай Панов:

„Товарищи депутаты! Мы ведь с вами не просто депутаты, мы должны быть еще и политиками, а значит, обязаны предвидеть будущее и отвечать за последствия решений, которые примем на этом Съезде…“

Преамбула совершенно справедливая. Вот только в жизни не всегда совпадает желание и умение быть политиком. У депутата Панова всего один аргумент, и других он не слышит:

„…В обществе, в котором мы сейчас с вами живем, в обществе, в котором одна горящая спичка может взорвать весь наш строй, в обществе, где национальные вопросы достигли апогея, мы с вами можем проиграть только лишь в том случае, если не предоставим право советскому народу самому лично участвовать в выборах“.

Боюсь обидеть коллегу-демократа, но это типичный образчик парламентского капитулянтства. Он считает, что всенародными выборами Президента „народ возьмет часть ответственности на себя и снимет с нас“. Ясно, что при таких настроениях депутатов Президента выбирать надо немедленно. Иначе спичка упадет в бочку с порохом, как резонно и боится того депутат Панов.

На трибуне член Политбюро Александр Николаевич Яковлев. Он — ближайший и наиболее последовательный сподвижник Горбачева. Его теоретическому таланту, его гражданскому мужеству мы обязаны до конца дней:

„…Давайте не станем забывать столь быстро забываемое нами прошлое. Надо принять во внимание и то, что всенародное голосование будет гораздо демократичнее при многопартийной системе, а пока, по моему глубокому убеждению, логика перестройки торопит, подталкивает нас. В сущности, борьба между силами, твердо стоящими на позициях перестройки, и антисилами вошла в решающую фазу, она далеко не окончена… Не будем играть в прятки: сегодня речь идет об избрании Президентом страны конкретного лидера — Михаила Сергеевича Горбачева. Кажется, с этим согласны почти все. Тогда по какой же шкале справедливости и нравственности мы сегодня как бы примеряем эту тяжелейшую „шапку Мономаха“, а потом хотим засунуть ее в пыльный чулан? Дважды умереть и дважды родиться нельзя, давайте вместе подумаем об этом. Но если кто-то занят поисками нового лидера, то и здесь нам следует серьезно подумать как о мотивах, так и о последствиях такого шага, дорогие товарищи. Пути назад у нас нет, а если есть, то он губителен. Введение президентства — это принципиальный переход от коллективной размытости к личной ответственности. Для каждого из нас это историческая возможность продемонстрировать личную ответственность и личную мудрость“. (Аплодисменты.)

Когда в перерыве я просил академика Дмитрия Сергеевича Лихачева выступить, я, конечно, предполагал, что Лихачеву в его праве говорить с трибуны Съезда не откажет и Горбачев: Дмитрий Сергеевич не часто просит слова. Но у меня не было никакой уверенности, что человек, которому уже за восемьдесят, очертя голову ринется в парламентскую драку. Тем более что популярности это выступление ему не добавит: избиратели настроены против избрания Президента на Съезде. (Так, кстати, и оказалось: некоторые радикал-демократы и до сего дня поминают академику то, что он тогда сказал.) Помню, как я обрадовался, когда после выступления Яковлева председательствующий объявил: „Слово — депутату Лихачеву Дмитрию Сергеевичу“.

Обращение или представление по старорусскому обычаю с именем и отчеством на наших съездах вещь необычная: Горбачев вообще предпочитает партийное „ты“, что у депутатов вызывает глухое недовольство. Но Лихачев — случай особенный. И не потому, что седовласый академик, а потому, что его человеческая и гражданская слава в нашей стране очень высока. По имени и отчеству Горбачев называл Андрея Дмитриевича Сахарова, а на сентябрьской 1990 года сессии Верховного Совета назвал „великого человека“ Александра Исаевича Солженицына. (Впрочем, подвергнув резкой критике его книжку о том, каким видится Солженицыну будущее устройство России.)

Итак, приведу полностью выступление академика Лихачева:

„Дорогие товарищи! Я не юрист, но я, кажется, в этом зале старейший депутат. Я отлично помню Февральскую революцию, я знаю, что такое эмоции народные, и я должен вам сказать, что сейчас наша страна объята эмоциями. В этих условиях прямые выборы Президента фактически приведут к гражданской войне. Поверьте мне, поверьте моему опыту. Поэтому я против прямого выбора, выбор должен осуществляться здесь и незамедлительно, откладывать его нельзя. Это первое.

Второе. Вопрос о том, что нужно якобы разделить партийную и государственную власть. Если мы разделим их, то лишим Президента партийной власти, создадим тем самым оппозицию государству и тоже приведем страну к состоянию гражданской войны. Это невозможно. Все мы сейчас озабочены тем, чтобы была сильная власть, и поэтому делить власть нельзя. На этом я заканчиваю свое выступление“. (Аплодисменты.)

Эту речь, размером всего в два абзаца, я бы назвал почти недостижимым образцом парламентского выступления. В ней ни одного лишнего слова, как в доказательстве математической формулы. (Это при том, что Лихачев — литературовед и текстолог, а не математик!) Кроме того, Лихачев нашел очень точные эмоциональные аргументы. Думаю, что на многих колеблющихся не Яковлев, Травкин или я, а именно Дмитрий Сергеевич оказал решительное влияние. У „правых“, как я уже писал, были свои соображения не торпедировать этот закон, а постараться втихую забаллотировать Горбачева уже в избирательных кабинах. Если слова Лихачева убедили хотя бы каждого десятого депутата, — a в зале, на мой взгляд, колеблющихся было куда больше! — то и тогда своим президентством Горбачев во многом обязан Дмитрию Сергеевичу. Ведь при тайном голосовании за него отдадут свои голоса немногим более половины депутатов.

За принятие третьего, а потом и четвертого разделов проголосовало около 80 процентов. Повторю: поскольку демократы, что называется, как на ладони, значит, скрытая оппозиция аппарата Горбачеву — что-то около 20–25 процентов депутатского корпуса. Это те люди, которые в глаза льстят лидеру, а на деле ждут возврата старых порядков. Они достаточно сплочены. Их действия согласованы. Прекрасная школа аппаратной работы позволяет им сохранять верность „партийной дисциплине“. Под „партийной дисциплиной“ я тут имею в виду не уставное требование дисциплины, а „теневую дисциплину“ во имя сохранения собственной власти и собственного „классового“ интереса.

Ну а каково же положение в стане демократов? Проанализирую результаты голосования по третьему и четвертому разделам нового закона. Только оговорюсь, что не ставлю задачу назвать все заметные имена.

К сожалению, в тот день отсутствовали Б. Ельцин, Г. Попов, Ю. Власов, Т. Заславская, Ю. Карякин, Е. Яковлев. (На нет, как говорится, и суда нет!)

Наиболее последовательные радикал-демократы, то есть те, кто не внял ни Лихачеву, ни результатам голосования за третий раздел и дважды голосовал против: Ю. Болдырев, Е. Гаер, Т. Гдлян, А. Емельянов (кстати, согласившийся с моими доводами во время обеденного перерыва), И. Заславский, Н. Иванов, А. Левашев, А. Оболенский, С. Станкевич. Это — радикальное крыло демократии. Сюда же, с оговоркой, можно отнести и тех, кто, проголосовав против третьего раздела, при голосовании четвертого отсутствовал: Ю. Афанасьев, В. Самарин, А. Щелканов, а также воздержавшиеся во втором случае: М. Бочаров, К. Лубенченко, В. Петропавловский, Ю. Рыжов, Г. Старовойтова.

А вот умеренные радикал-демократы, те, кто по третьему разделу голосовал „против“, а по четвертому „за“: В. Дикуль, А. Казанник, В. Лопатин, Н. Панов, М. Полторанин, В. Тихонов, Ю. Щекочихин. Это те, кто все же смог усомниться, но не смог преодолеть групповую „установку“.

А теперь имена демократов, голосовавших в тот день за оба раздела закона: Т. Абуладзе, С. Алексеев, П. Бунич, Б. Васильев, О. Газенко, А. Денисов, Е. Евтушенко, А. Ежелев, М. Захаров, Ф. Искандер, В. Коротич, А. Крайко, Б. Никольский, С. Федоров, Ю. Черниченко, Н. Шмелев.

Д. Лихачев при голосовании по третьему разделу отсутствовал. Видимо, выступление многого стоило Дмитрию Сергеевичу, и он вынужден был на какое-то время уйти из зала. При голосовании по четвертому разделу отсутствовал Н. Травкин.

Нетрудно заметить, что группа радикал-демократов от просто демократов отличается даже по социальному составу. Как правило (хотя есть и исключения!), вторую составляют люди, известные стране до I Съезда народных депутатов СССР, — ученые, писатели и публицисты, те, кто обладает большим политическим опытом.

Еще раз оговорюсь: речь лишь о тенденции к демократическому радикализму тех или иных народных депутатов самого прогрессивного толка. В основном политический профессионализм и умение просчитывать дальние следствия принимаемых решений связаны. Профессиональный политик меньше зависит от заранее принятой „установки“, его действия более гибки. Меж тем декларативная оппозиционность, оппозиционность как принцип, ведет к бесплодному фрондированию, а в конечном счете — к утрате стратегической цели.

Конечно, многое зависит от склада характера, темперамента, социальной репутации и даже от того, как складывалась человеческая и общественная судьба депутата. Скажем, люди, перешедшие в демократический лагерь из недр Системы, или люди, на прежнем своем поприще не реализовавшие себя профессионально, склонны избирать самую жесткую, оппозиционную линию парламентского поведения. Впрочем, тут много малозаметных на первый взгляд нюансов, и я не рискнул бы обобщать свои наблюдения. Это дело социальной психологии, науки, которая у нас делает еще только первые шаги.

И все же ясно, что демократы, как правило, — люди куда более открытые и беззащитные, чем люди из аппаратной оппозиции. Президенту демократы доставляют много хлопот, но даже их конфронтация с властью менее опасна, чем коварная и непредсказуемая поддержка аппаратчиков, потенциально готовых предать, бросить, заменить лидера, более их не устраивающего.

Лидер может этого и не понимать. Особенно если сам он вышел из аппаратной среды и не вполне изжил привычки „класса“, который его, реформатора, вознес себе же на погибель. Фигура такого реформатора — это уже материал для драматурга. По крайней мере одним королем Лиром эту тему не закроешь.

* * *

Итак, после выступления депутата Лихачева настроение в зале переломилось. Стало ясно, что Съезд удалось убедить. Призрак гражданской войны более уже не витал над залом. Вещи были названы своими именами, и он рассеялся так же стремительно, как и возник.

Журналисты подметили, что у всех побед Горбачева схожий сценарий. Его победы — это взлеты после весьма ощутимых снижений, когда противникам кажется, что дело сделано и Горбачев уже политический полутруп. Тут и следует его решительный, необыкновенно мощный бросок.

Мы не раз наблюдали подобную динамику горбачевской политики, и трудно сказать, что тут от искусства тактики, а что продиктовано объективной логикой борьбы. Болезнь и жалобы Брежнева западные политологи тоже были склонны считать тактическими уловками: меж тем это было реальностью, и Леонид Ильич ничуть не лукавил, когда, как вспоминает Жискар дʼЭстен, плакался французскому президенту в машине по пути из Шереметьева в Кремль. Другое дело, что тот счел это игрой восточного деспота.

Люди, особенно в нашей стране, привыкли к хитроумной игре властителей, их нечеловеческой логике, их нечеловеческому поведению и желаниям. Это идет от древнего сакрального представления о царе, а семь десятилетий советской власти способны были лишь укрепить мифологические структуры народного сознания.

Меж тем лидер — живой человек со своими слабостями и страстями. Горбачев лучше других понимал, насколько серьезная ситуация возникла на Съезде 13 и 14 марта 1990 года. Я знаю, что он вынужден был прибегнуть к врачебной помощи: это не афишировалось, поскольку в такие моменты человек, находящийся на вершине власти, не должен показывать, что ему физически плохо. Иначе крах почти неизбежен. Более того — в той ситуации он не мог даже обратиться к кремлевским врачам (видимо, понимая, что его увезут в больницу) и попросил помочь одного из депутатов.

Однако ни просьб о помощи, ни каких-либо переговоров с лидерами депутатских групп он себе не позволил. И это качество заслуживает уважения. То, что происходило в кулуарах, происходило по инициативе отдельных депутатов, осознавших неизбежные следствия от неизбрания Президента, когда президентский пост был уже учрежден. И кандидат в Президенты знал: эти люди поддерживают его не потому, что он — свет в окошке, не из уважения к списку его личных заслуг и даже не из-за того, что, как однажды сказал сам Горбачев, на переправе не меняют коней. Повторю: большинство демократических депутатов поддерживали не столько Горбачева, сколько идеи, которые неразрывно связывались с его именем.

Надеюсь, Горбачев должен это понимать. Но он должен понимать и другое: это, по выражению Андрея Сахарова, „условная поддержка“, а условие тут — ход самой перестройки и всего демонтажа коммунистического тоталитаризма. Жесткое условие, особенно если учесть избрание Бориса Ельцина главой российского парламента летом 1990 года. С этого момента для Горбачева (да и для страны) начнется совершенно новый период. Декларация о российском суверенитете сегодня — политическая реальность, с которой не может не считаться и Президент СССР.

* * *

После того как выборы Президента состоялись, многие депутаты пеняли мне, зачем я полез в парламентскую драку на том Съезде, зачем столь резко выступил против премьера, когда речь зашла о махинациях концерна АНТ, для чего обидел двух заслуженных аппаратчиков — Власова и Воротникова, наконец, для чего я „пошел на вы“ с восходящей звездой ортодоксального коммунизма Иваном Полозковым. Если учесть, что на Съезде я выступил с весьма непопулярной среди демократов идеей о незамедлительном избрании Горбачева Президентом СССР да еще ратовал за совмещение постов Президента и генсека, некоторые из депутатов уже решили, что Собчак занялся собственной карьерой в Верховном Совете и теперь метит в кресло Председателя Верховного Совета СССР.

Собственно, об этом мне и говорили в коридорах Дворца съездов: „Что ж вы наделали, мы же хотели за вас голосовать!“

Прослыв на III Съезде „человеком Горбачева“ и укрепив свою репутацию у части „правых“, понимал ли я, что аппарат не простит мне ни слез Рыжкова, пролитых им на кремлевской трибуне, ни истерики Ивана Кузьмича, ни дискредитации Власова и Воротникова?

Я уже говорил, что перед самым открытием III Съезда Межрегиональная депутатская группа определяла свою тактику в вопросе о президентстве — голосовать против введения этого поста. Если же институт президентства будет введен, „межрегионалка“ единогласно собиралась рекомендовать на второй государственный пост страны депутата Собчака. Так решили после довольно бурной дискуссии, в которой пришлось участвовать и мне. Дело в том, что было предложение добиваться избрания Президентом одного из демократов. И я говорил, что если мы вообще хотим загубить дело демократии в нашей стране, то ничего лучшего, чем предложить кандидатуры Ельцина, Афанасьева или Собчака, мы не можем. Горбачева аппарат еще терпит… А избрание одного из нас станет сигналом если не к военному, то к государственному перевороту.

Все согласились. Впрочем, было бы странно, когда б Межрегиональная группа, в принципе выступившая против института президентства, предлагала на этот пост „своего“ человека.

Так, волей событий, а не собственной волей я стал соперником Анатолия Лукьянова и претендентом на второе государственное кресло в стране. И… оказался в весьма щекотливом положении и среди коллег-демократов: напомню, что в отличие от них я был и за совмещение постов, и за выборы Президента на Съезде. Следовательно, принципиальная позиция, совпав с конъюнктурой, должна была парализовать мою депутатскую свободу: хочешь быть избранным — не перечь ни „левым“, ни „правым“, а сиди тихо и жди своего часа. Но я этого не хотел и не мог. Тем более что понимал: у меня действительно есть шансы быть избранным председателем Верховного Совета. Для этого надо было только промолчать! Когда в кулуарах я сказал Гавриилу Попову, что хочу выступить против Власова и Воротникова, он и подал мне мысль, как это сделать:

— Вы обязательно должны вспомнить, где и как они избирались депутатами…

Поблагодарив остроумного коллегу за блестящую тактическую идею, я и распростился с соблазном занять место в руководстве Верховным Советом. Но я не мог поступиться собственной депутатской свободой.

* * *

В среде столичной и питерской интеллигенции никогда не было восторгов по поводу Бориса Ельцина. Но неожиданно оказалось, что Ельцин, окруживший себя умной командой, способен учиться и на своих ошибках, и на ошибках Горбачева. Хотя в ряде союзных республик Председатели Верховных Советов летом 1990 года поспешили получить статус республиканских президентов, Ельцин предпочел с этим шагом не спешить. И это еще более укрепило доверие к нему избирателей. Это значит, что, если не произойдет чего-либо чрезвычайного, сегодня у него есть все шансы стать не только российским президентом.

Если верить „Аргументам и фактам“, в начале декабря 1989 года высший рейтинг среди действующих политиков страны по пятибалльной шкале был у Рыжкова — 3,85. У Горбачева, Сахарова и Собчака один результат — 3,84. У Попова, тогда еще не ставшего председателем Моссовета, — 3,60. У Абалкина — 3,58. Ельцин был лишь седьмым, с результатом 3,57.

Сначала рейтинг Ельцина падал, но через полгода опальный Ельцин не только с седьмого места поднялся на первое, но и оставил далеко позади всех прочих.

Да, политические нравы в нашей стране меняются стремительно. Теперь за публикацию рейтинга редактору уже не грозят исключением из партии и снятием с работы. В стране разрешена многопартийность и отменена цензура. Конечно, это замечательно. Но общество занимают другие, более серьезные и опасные проблемы, которые никак нельзя даже сравнивать с нашими проблемами годичной давности.

Если б дело было в падении популярности одного политика и росте народной любви к другому! Увы, мы нерадостно заканчивали 1990-й. Летом — межнациональная трагедия в Оше и война Армении и Азербайджана. Осенью — кровь в Молдавии и законодательная война двух парламентов — союзного и российского. Резкое соперничество двух государственных мужей — Ельцина и Горбачева, откликнувшееся по всей стране тревогой и смятением. Попытка их замирения и союза, но тоже пока не удавшаяся: Горбачев держался за правительство Рыжкова, крайне непопулярное и политически обанкротившееся, а Верховный Совет России вынес кабинету Рыжкова вотум недоверия. Наконец, провал экономической программы „500 дней“, принятой Россией и торпедированной союзным правительством.

Многое из этого — прямые или косвенные последствия избрания Президента на III Съезде народных депутатов. Многого из этого не произошло бы, если б депутаты решили не избирать Горбачева Президентом, а всего лишь наделить его президентскими полномочиями до принятия Конституции и проведения всенародных альтернативных выборов.

Клятва Президента.

Чикагская биржа. Фото на память.

В греческом парламенте.

Генеральный прокурор СССР Александр Сухарев и его оппонент Тельман Гдлян на трибуне I Съезда народных депутатов СССР.

„Разоблачения“ Николая Иванова.

7 ноября 1990 г.

На коммунистическом митинге перед Зимним дворцом в Ленинграде

Борис Гидаспов.

Николай Рыжков.

Егор Лигачев.

Иван Полозков.

1990 г. День Военно-Морского Флота в Ленинграде.

1990 г. На выпуске в военном училище имени Ленсовета.

Патриарх Московский и всея Руси Алексий Второй перед первой службой в Исаакиевском соборе.

17 июня 1990 г. Музей становится храмом.

На XXVIII съезде КПСС. Вопрос Егору Лигачеву.

Зал суда. В ожидании Егора Томко.

7 ноября 1990 г. Ленинград, на набережной Фонтанки.

В семье…

Вильнюс 1991-го. Танки идут по людям.

Ленинград. Площадь Восстания.

Ошибки политиков отливаются согражданам слезами и кровью. 7 ноября 1990 года некто Шмонов на Красной площади пытался стрелять из охотничьего ружья с обрезанным прикладом в Горбачева. „Московские новости“ опубликовали фотографию Шмонова, сделанную в 1989 году на ноябрьской демонстрации в городке Колпине, входящем в административную структуру Ленинграда. Шмонов стоит под плакатом, написанным его собственной рукой: „Прямые всенародные выборы главы государства на альтернативной основе“.

Через двенадцать месяцев этот человек, считающий себя демократом, рванет из-под пальто двустволку напротив трибуны мавзолея.

Такое уже было в российской истории. В начале XIX века царь-реформатор Александр Первый упустил время и после победы над Наполеоном решился даровать конституцию только Польше. В России же началась аракчеевщина — попытка милитаризации крестьянства и создания военных поселений. Проекты конституции и освобождения крестьян властью были похоронены. И тогда общество ответило декабристским заговором и проектами цареубийства. Вчерашний кумир русского молодого дворянства Александр Первый умер в 1825 году, после того как узнал о заговоре. Его смерть стала поводом к декабристскому восстанию, а подавление восстания привело к трем десятилетиям реакции Николая Первого.

Лет десять назад я собирал материалы о следствии и суде над декабристами. Мы только что поженились с Людмилой. Она писала диссертацию, посвященную декабристам, и увлекла меня этим периодом русской истории. Мне хотелось как юристу взглянуть на одну из начальных страниц российского беззакония, показать, что произвол системен и есть логика в противоречивых приговорах, вынесенных правительством целому поколению первых в нашей стране демократов. В те годы я так и не написал об этом книгу, но и сейчас храню несколько обтрепавшихся папок с выписками, не теряя надежды когда-нибудь вернуться к этому труду.

Может быть, там мне удастся показать, сколь опасен был русский тоталитаризм для самих властителей России и как они сами последовательно и слепо подрубали мощное в те времена древо русской государственности.

Да, Николай Первый умер в собственной постели. Но умер тоже после краха своего режима, прежде всего военного краха в Крымской войне.

И вновь пришел царь-реформатор. Александр Второй освободил крестьян, провел судебную реформу, ввел земство и ослабил гонения на прессу. При нем в российский обиход вошли слова „гласность“ и даже „перестройка“. Но — ошибки правительства и его непоследовательность обернулись медлительностью власти, а медлительность — нетерпением общества и террором революционеров. В 1881 году Александр Второй пал от бомбы народовольцев. Историки утверждают, что в день убийства император должен был подписать конституцию, текст которой уже лежал на его рабочем столе в Зимнем дворце.

Одного дня не хватило и царю и обществу для обретения социальной перспективы. И вновь — виток авторитаризма и полицейщины…

Думаю, что юрист Горбачев знает российскую историю не хуже юриста Собчака, и мне нет надобности напоминать Президенту СССР, что самое правильное политическое решение верно лишь в том случае, если оно принято вовремя. Принятое с опозданием, оно превращается в свою политическую противоположность.

* * *

В начале осени 1990 года в разговоре с мэром Москвы Гавриилом Поповым я напомнил ему о предстоящем празднике. Не беру последнее слово в кавычки, хотя для многих наших соотечественников то, что произошло со страной 73 года назад, праздником уже не является. Было ясно, что 7 ноября 1990 года станет трудным днем. И в Прибалтийских республиках, и в Грузии, и в крупнейших городах России противостоящие общественные силы наверняка захотят доминировать в этот день. Не стал бы он повторением 7 ноября 1917 года…

Попов мгновенно откликнулся и предложил провести совместную пресс-конференцию, где два мэра двух крупнейших русских городов призовут местные Советы и всех граждан отказаться от проведения демонстраций и манифестаций. К Президенту это тоже относится, ведь и традиционный военный парад в наших нетрадиционных нынешних условиях может спровоцировать бойню.

— А что же мы предложим вместо парада и демонстраций?

Ответ у Попова был готов, видимо, заранее:

— Предложим провести день подготовки к зиме. Вы же знаете, что у нас начинается с первыми морозами…

Совместное наше заявление мы огласили на пресс-конференции. Президент, конечно, читает газеты, но мы направили ему письмо: пусть все делается строго официально.

Ответа нам не пришлось долго ждать. Через несколько дней, раскрыв газету, я прочитал указ Президента о проведении военного парада.

Это было в тревожные дни нового витка слухов о якобы уже подготовленном военном путче: в парламенте страны демократические депутаты сообщили о переброске к Москве десантных соединений, а генералы объясняли сие подготовкой к параду и даже нуждами сельского хозяйства. А поскольку мало кто поверил, что десантники в полной амуниции и бронежилетах должны были копать брошенную на полях картошку, за армейскую честь вступился сам Президент, издав указ о праздничном параде.

У председателя Ленсовета есть прямая телефонная связь с Президентом СССР, и мне ничего не оставалось, как снять заповедную трубку. Секретарь Президента тут же соединил меня с Горбачевым. Я повторил наши с Поповым аргументы: необходимости в параде нет, появление войск на Красной площади, в столицах республик и в городах-героях будет негативно встречено и в стране, и, наверняка, за рубежом. К тому же, учитывая сложнейшую ситуацию с продовольствием, я просил пересмотреть президентский указ: нам сегодня не до парадов.

Горбачев сказал, что не видит в моих доводах серьезных оснований. 7 ноября — государственный праздник, главный праздник страны. Он предусмотрен Конституцией, и никто его еще не отменял. Мол, откажись мы от парада, население нас не поймет. И так у него на столе тысячи заявлений и телеграмм от граждан, призывающих не поддаваться на провокационное обращение Попова и Собчака…

И в конце заметил: считаю ваше совместное заявление политически неправильным и советовал бы вам впредь таких заявлений не делать.

Тогда я сказал, что не гарантирую общественной безопасности во время проведения парада и демонстрации в Ленинграде. К тому же есть и проблема с использованием войск для поддержания порядка во время парада. После событий 9 апреля 1989 года министр обороны вынужден был издать приказ, запрещающий привлекать армейские подразделения для таких целей.

Горбачев ответил, что переговорит с маршалом Язовым и какое-то количество войск будет выделено для того, чтобы парад прошел по графику. Сразу по окончании парада все подразделения будут сняты, и войска никакого участия в поддержании порядка во время демонстрации принимать не будут.

Как говорится, и на том спасибо. Ведь не надо быть семи пядей во лбу, чтобы при сегодняшней общественной конфронтации угадать действия ряда леворадикальных и экстремистских организаций, которые наверняка должны были попытаться сорвать парад.

Так, собственно, и случилось. В Питере приказом командующего военным округом военной технике пришлось ночевать на Дворцовой площади. Иначе ее просто бы не пропустили, ведь кое-кто собрался лечь под колеса бронетранспортеров.

Парад в Ленинграде состоялся. Оцепление не допустило пикетчиков на площадь. А когда от Сенатской площади группа подростков с двумя или тремя депутатами Ленсовета прорвалась к поребрику Александровского садика, произошел весьма неприятный инцидент: милиция, порвав плакаты, силой вытолкала пикетчиков. Разумеется, когда военные прошли, эти люди вновь вернулись на площадь, где к тому времени первый секретарь Ленинградского обкома КПСС Борис Гидаспов проводил коммунистическую манифестацию. Народу пришло немного, и слова первого секретаря обкома о том, что „праздник нельзя запретить“, энтузиазма не вызвали. Сменились штатные ораторы, как прежде призывавшие „не поступаться принципами“ и „давать отпор“, а в это время под самой трибуной шла драка: трехцветные российские флаги и флаги красные схлестнулись уже в самом прямом смысле этого слова.

Да, обошлось без жертв. Но на той же площади через несколько часов на альтернативной манифестации, проведенной радикал-демократическими партиями и организациями, впервые, пожалуй, телезрители увидели сожжение государственного флага.

„Праздником конфронтации“ назвали газетчики этот день.

Сожжение государственного флага на Дворцовой площади в Ленинграде и попытка выстрелов в Горбачева из охотничьего ружья на Красной площади в Москве. Добавило ли это авторитета Президенту СССР? В столице Грузии парад пришлось проводить на военном плацу (что уже и парадом не назовешь!), в Прибалтике тоже…

А у нас, в Ленинграде, городу решили показать, как снимаются с рейда и уходят из Невы военные суда. Обычно это делалось ночью, но по-военному понятая гласность тоже завершилась конфузом. Первый же корабль, видимо не случайно носящий имя ленинского штаба пролетарской революции, при развороте налетел на опору моста, названного в честь героя революции 1905 года лейтенанта Шмидта.

Можно и не углядеть в этом символики: эсминец „Смольный“ пострадал даже меньше, чем мост. Но в городе потом говорили, что не зря военный оркестр на набережной Невы 7 ноября играл мелодию из песни о затопленном в русско-японскую войну крейсере. Есть в ней такие слова: „Последний парад наступает…“

Если мы хотим быть правовым государством, ноябрьский парад-90 в самом деле должен стать последним. Ибо символ государственной мощи — не ракеты и не парадный марш, потрясающий древнюю брусчатку площадей. Да и военные хитрости с выведением боевой техники в собственных городах под покровом ночи и охраной специальных подразделений, как кажется мне, человеку гражданскому, не прибавляют ни славы, ни чести глубоко уважаемой мною армии.

* * *

Встречи с Президентом — это, как правило, деловые, краткие свидания, посвященные чему-либо конкретному. В последние месяцы 1990 года обычно это разговор о ленинградских проблемах (увы, наша система все еще такова, что многое можно решить только через первое лицо государства).

Горбачев — человек, который умеет выслушать. Он слушает внимательно и всем своим видом располагает собеседника к обстоятельности изложения.

Не знаю, как другие, но я всегда старался короче и точнее изложить Президенту свой вопрос. И каждый раз начинало казаться, что твой собеседник никуда не спешит. Его реплики втягивают тебя в беседу, ты уже начинаешь забывать о времени и занятости этого человека и, вновь попав под гипнотическое его обаяние, начинаешь говорить то, о чем и не хотел.

И вместе с тем ты никогда не знаешь, о чем думает этот человек, так внимательно тебя выслушивающий.

Для меня Горбачев — загадка.

Он может согласиться с твоими доводами, и ты пребываешь в уверенности, что убедил его. Не торопись. Второе никак не следует из первого: решение, которое он примет, может основываться не на твоих, а на каких-то иных, неведомых тебе доводах. Так что элемент непредсказуемости всегда остается. Точно так же, как и элемент загадочности.

Этот человек никогда не раскрывается собеседнику, и не было случая, чтобы кто-либо из моих коллег по Верховному Совету мог сказать: я знаю подлинное лицо Горбачева. Это относится и к тем его выступлениям в Верховном Совете, в которых эмоции явно преобладали над расчетом.

Дважды испытал я на себе всплеск горбачевских эмоций. Если вспомнить, что и первый и второй были по поводу властных полномочий главы государства, можно заключить, что проблема власти доставляет Горбачеву более всего хлопот. Как это ни парадоксально, это еще не говорит о его властолюбии и политических амбициях: в неправовом государстве именно проблема власти определяет судьбу и главы государства, и подчас всей страны. Так что если вам показалось, что вы разгадали Горбачева, — перекреститесь.

За десятилетия своего восхождения по кругам коммунистической иерархии он изучил структуру аппарата. Тотальная обезличенность этой организации еще ждет своего Данте, и генсек многое мог бы рассказать о том, как чувствует себя человек, обреченный на каждодневное отречение от своей воли в пользу воли начальства, человек, вынужденный идти на ежедневное унижение ради карьеры. В ранней юности Горбачев, как известно, за семь верст ходил на репетиции любительского драмтеатра. Думаю, что и этот юный опыт пригодился ему и как функционеру, и как человеку.

Горбачев начал свою борьбу с Системой, выдвинув в начале перестройки идею правового государства, и попал в самое сердце Системы. Попал после того, как сам был вознесен на вершину партийной иерархии. Из идеи правового государства следовали и идея перестройки, и декларированный Горбачевым приоритет общечеловеческих ценностей над классовыми, и гласность, и плюрализм. А еще — многопартийность политической жизни, парламентаризм и многоукладность экономики. Наконец частная собственность как основа личностной самостоятельности и социальной защищенности граждан.

Ортодоксы-марксисты в своих утопических построениях проклинают частную собственность и буржуазное право. Горбачев — могильщик утопии. И сколько бы он ни клялся в верности коммунистической химере, он должен был начать с провозглашения правовой идеи, чтобы закончить идеей частной собственности.

Значит ли это, что Горбачев — „генсек-предатель“, как считает партия Нины Андреевой?

Думаю, что лишь догматик и сумасшедший может веровать в идеалы, за которые человечество заплатило столь страшную цену. Коммунизм, став реальностью, оказался античеловеческим режимом, коммунистическое государство — самым страшным вариантом однопартийной диктатуры, коммунистический труд — рабским и непроизводительным трудом. И так не только в СССР — по всему миру.

Может быть, Горбачев — демократ, с младых ногтей решивший бороться с утопией, эдакий Штирлиц в стане партократии? Так, по крайней мере, считала первое время какая-то часть нашей либеральной интеллигенции.

Думаю, что никакой „лазутчик“, никакой разведчик не выдержал бы испытаний, доставшихся на долю этого человека.

Третий вариант: Горбачев — властолюбец и диктатор, пытающийся одну тоталитарную систему заменить другой. Так полагают многие радикал-демократы.

Но диктатору не надо затевать глубоких преобразований в обществе, не надо будить общество от коммунистической летаргии. Диктаторы, приходя к власти, не начинают с демократических реформ, то есть с попытки правового ограничения собственных всевластных полномочий.

Горбачев, как мне представляется, — прежде всего государственный муж. И политика, и идеология для него лишь средство. Равно как и власть.

Государственные люди такого масштаба всегда одиночки. Они приходят, когда в обществе вызревает социальный заказ на появление сильного реформатора. И исходят, как правило, из глубинной общественной необходимости кардинальных преобразований, а не из собственной приверженности к неким политическим идеям. Впрочем, как человеку и как многолетнему коммунистическому функционеру, Михаилу Горбачеву может быть мила и коммунистическая перспектива, и историческая фигура Ленина. Но идеологические и гносеологические пристрастия Горбачева — его сугубо личное дело. И уж точно не они определяют череду его государственных поступков. И хотя и „левые“ и „правые“ пытаются мерить этого человека своей меркой, это совершенно бесполезно: он не „правый“ и не „левый“, не демократ и не деспот. Он — Горбачев.

В детстве мы играли в „царя горы“. Царем становился тот, кто удерживался на вершине снежной горки. Но в этой игре не бывает победителей: никто не может удержаться наверху дольше положенного срока. Зазеваешься — и тебя уже столкнули, и ты катишься вниз, весь в снежной пыли. (И только самый сильный и умный, понимая, что время его вышло, схватит салазки или лист фанеры и съедет с горки сам!)

Объективно историческое время Горбачева не должно кончиться раньше времени его реформ. Но если запас чисто человеческой, личностной прочности окажется меньше, чем это необходимо, если цепь государственных ошибок и политических просчетов предопределит ту или иную форму ухода лидера, те же реформы придется проводить другому.

Парадокс в том, что Горбачев равно не может ни удержать, ни распустить советскую империю. Должны пройти годы и годы, прежде чем между республиками наладятся свободные экономические связи, прежде чем вчерашние узники всесоюзного политического и экономического соцлагеря научатся свободному партнерству. Но этих-то лет в запасе как раз и нет.

Национализм и сепаратизм — два главных недуга умирающих империй. Временами кажется, что и Горбачев, напуганный брожением, несговорчивостью и стремлением к суверенитету, готов встать на защиту единой империи и пройти тот путь, который в свое время прошли Ленин и Сталин, эти леворадикалы, очень быстро ставшие некоронованными государями Российской империи, но уже в коммунистическом ее варианте.

Очень многое решается проверкой личности на гражданскую прочность.

Партийная иерархия — машина по человеческой нивелировке. И самая большая тайна для меня — даже не загадочность самого Горбачева, а то, как сумел он сохранить собственную индивидуальность, как не разучился вырабатывать собственное мнение и противопоставлять его мнению других. Впрочем, может быть, ради сохранения собственного „я“ и выработал он эту почти непроницаемую маску, точнее — защитную оболочку, позволившую ему выжить и стать первой персоной в партии и государстве. Он научился скрывать свое подлинное отношение к людям, которых он не мог не презирать, научился говорить с человеком на том языке, который тот лучше всего понимает.

А если так, то легко ли, общаясь с ним, убедить его логическими построениями? Особенно если ваш спор протекает как бы на твоей, а не на его интеллектуальной территории.

Перед докладом нашей тбилисской комиссии я доказывал Горбачеву: военные требуют содоклада, но дать слово военному прокурору Александру Катусеву после выводов парламентской комиссии — значит проявить неуважение к Съезду и заранее поставить под сомнение выводы парламентариев. Кроме того, если уж пойти этим путем, почему бы не выслушать тогда и кого-то из республиканского руководства Грузии, и руководителей грузинских неформальных политических движений?.. Если уж мы хотим устроить дискуссию после выводов комиссии, хотим докопаться до истины прямо во время парламентского слушания, давайте, Михаил Сергеевич, так и сделаем!..

Разговор был наедине, в первый день работы II Съезда. И Горбачев вроде бы со мной согласился. Но — содоклад Катусева все же прозвучал, и произошло то, о чем я говорил: грузинская делегация демонстративно покинула зал, и во время перерыва Горбачеву пришлось уговаривать ее вернуться. И сам Горбачев перед грузинами возмущался разнузданностью и бездоказательностью доклада Катусева, объявившего, что грузинские мужчины прикрывались на площади перед Домом правительства женщинами, как живыми щитами. Потому, мол, те и погибли.

Горбачев любит повторять, что он выслушивает всех, а решения свои принимает самостоятельно. Есть у этого похвального качества и оборотная сторона: скажем, свой Президентский совет Горбачев подобрал так, что через несколько месяцев сам осознал его неработоспособность и в ноябре 1990 года вынужден был внести предложение упразднить этот орган. Оказалось, что послушность Президентского совета, где, как в ноевом ковчеге, „каждой твари по паре“, — не сила, а слабость самого Президента.

И в эпизоде с Катусевым, и в истории с „ручным“ Президентским советом, да и в массе иных решений проявилось стремление Горбачева, прошедшего школу партаппарата, во что бы то ни стало сохранить баланс сил. Такое стремление — благо для стабильного, процветающего общества. Каждый крупный политик должен учитывать расстановку сил. Это тактические азы политики. Но кабинетные решения и кабинетные перетасовки политической колоды ничего не дают на поворотах истории, во времена смут и кризисов. Если за тактикой политик забывает о стратегической цели или если он неспособен, пользуясь своими полномочиями, сделать выбор и как прежде вести социальный „ковчег“ к провозглашенной цели, он обречен.

Обречен ли сегодня Горбачев? Да или нет — скажет будущее. Но уже осенью 1990-го он находился в весьма опасной для политика зоне общественного недовольства. В середине ноября впервые союзные парламентарии на заседании Верховного Совета учинили то, что журналисты назвали „бунтом в Кремле“: и „левые“ и „правые“ отказались следовать повестке дня и потребовали доклада Горбачева о положении в стране.

Сутки Горбачев никого не принимал — готовил доклад, показавшийся депутатам весьма бледным. Впервые над лидером смеялись в стенах парламента и радикал-демократы, и неосталинисты. А депутат-полковник Алкснис даже заявил с угрозой, что Президент потерял армию. Мол, нас пугают военным переворотом, а люди (надо полагать, военные. — Прим. А.С.) могут выйти с оружием в руках на защиту своих жилищ.

В словах полковника таилась не абстрактная угроза: через день в Литве военные и впрямь вышли на улицу, холостой (пока холостой!) стрельбой и приемами рукопашного боя рассеяв пикет национальных радикал-демократов, у ворот военного городка протестовавших против советской оккупации Литвы. Ну а поскольку в своем докладе Горбачев призвал парламентариев „перейти в наступление“, но не сказал, какими силами и против кого, мне пришлось записаться для выступления в прениях.

Я постарался назвать вещи своими именами: положение в стране чрезвычайное и требует чрезвычайных мер. Есть лишь два способа выйти из политического кризиса. Первый — установить прямое президентское правление и опереться на армию и карательные организации. Для общества это путь бесперспективный. Второй способ — углубление демократических нововведений с наведением жесткого государственного порядка.

Здесь часть депутатов смеялась уже надо мной, и мне пришлось заметить: вот пример того, насколько правовые нормы слабо понимаются в нашей стране и даже в парламентском зале. Порядок мы все еще понимаем по-сталински. Меж тем это есть всего-навсего соблюдение законов и сильная исполнительная власть.

Я говорил о том, что если Горбачев призывает к наступлению на тех функционеров, которые сегодня саботируют перестройку и решения советской власти, к наступлению на экстремистов, позволяющих себе сожжение государственного флага на демонстрации 7 ноября, то мы с Горбачевым. Но такое наступление невозможно без экстренных мер по обеспечению страны продовольствием, без прекращения союзным правительством печатания пустых денежных знаков, без раздачи крестьянам и всем желающим земли, без разгосударствления и приватизации.

Кабинетная политика, заложником которой все чаще оказывается Президент, опасна тем, что политический расклад в верхах и в низах общества далеко не всегда совпадает. У шахматистов есть такое понятие: „утрата качества“. Ту политическую игру, которую начал Горбачев, он пока еще не проиграл.

Но может проиграть уже завтра.

* * *

Я начал эту главу с анекдота о Системе. Но когда ты сам становишься персонажем анекдота, причем весьма дерзкого и остроумного, первая реакция не смех, а обида. И то, что стать героем анекдота — знак высшей фольклорной популярности, — слабое утешение. Но обнаруживать обиду нельзя, и поэтому самое лучшее — посмеяться вместе со всеми.

Летом 1989 года в одном из московских еженедельников я удостоился чести прочитать такой анекдот про себя:

В Верховном Совете дискутируется вопрос о частной собственности. Горбачев, устав от споров, просит депутатов занять места согласно их убеждениям. Кто за социализм и против частной собственности — налево. Кто за частную собственность и за капитализм — направо.

И только депутат Собчак мечется посередине, не зная, куда податься.

— А что же вы, товарищ, Собчак, никак не определитесь?

— Да я, Михаил Сергеевич, за социализм, но чтобы жить при нем, как при капитализме.

— Ну тогда вам сюда, в президиум, — говорит Горбачев.

С анекдотами не поспоришь. Даже если, на твой взгляд, они не справедливы. Анекдот — это живая форма полемики.

…За полтора года парламентской работы мне лишь однажды пришлось резко полемизировать с Горбачевым. Я уже упоминал об этом эпизоде: в начале осени 1990 года в Верховном Совете встал вопрос о предоставлении Президенту дополнительных чрезвычайных полномочий. Я спросил, зачем они понадобились, если Президент СССР не использует и имеющихся, чем и навлек на себя гнев Горбачева.

Он либо не понял, либо не захотел понять мою позицию, как личную обиду воспринял мои слова о диктаторских полномочиях и стал уличать меня в политических играх: мол, Собчак на словах ратовал за усиление исполнительной власти, но дошло до дела, и он показал подлинное свое лицо.

Пришлось набраться духу и все это выслушать: президентов не перебивают. Зато потом, когда по моей настойчивой просьбе Лукьянов дал мне возможность ответить, я сказал Президенту и парламенту все, что думаю о такой манере полемики. Да, я за укрепление исполнительной власти, в том числе и президентской. Но если Президент СССР получает и законодательные права, то это равносильно краху парламентской системы. Нельзя усиливать позицию Президента за счет полномочий парламента.

Такое публичное столкновение — единственное на моей памяти.

Другое дело, острота обсуждений в деловых встречах с глазу на глаз. Но это — чисто служебные разговоры.

Фотокорреспондент одной из самых консервативных советских газет однажды подарил мне снимок, сделанный им на XXVIII съезде КПСС. Подарил, сказав: „Чтоб вы не думали, что мы все такие, как наша газета“. На этом до секунды точно схваченном фотомгновении мы стоим под алым знаменем с Генеральным секретарем и он по-дружески доверительно держит меня за руку. Любому постороннему это фото способно навеять самые идиллические чувства: от него веет патриархальной сентиментальностью, как от картин соцреализма 30-х годов. Если, конечно, не знать, что речь идет о моем выходе из рядов КПСС, о чем Горбачев узнал только что.

Прежде чем приступить к этой главе, я, наверное, должен был оговориться: мое личное отношение к Михаилу Горбачеву — уважение и гражданская благодарность за все, что он сделал для крушения казарменного социализма и ортодоксального марксизма. И когда кто-нибудь из моих товарищей начинал доказывать, что я-де всегда защищаю Горбачева, я отвечал, что защищаю не Горбачева, а идею, которую он выдвинул, — идею правового государства и приоритета общечеловеческих ценностей.

Цель реформ, начатых Михаилом Горбачевым, — построение общества, столь же развитого, как современная Европа, общества, где отношение к капитализму или социализму — личное дело свободных и накормленных людей. Если окажется, что в силу каких-то причин Горбачев не сможет сам воплотить эту идею в действительность, мы обязаны продолжить дело построения правового государства и свободного демократического общества.

Десятилетиями идея диктатуры пролетариата — центральная идея марксизма-ленинизма — не вызывала у нас внутреннего протеста. А тех, у кого вызывала, — уничтожали быстро и четко. Горбачев начал с идеи построения правового государства, и уже одно это рождает веру в необратимость процессов обновления всей нашей жизни. Очевидно и то, что в нашей истории начало этих процессов всегда будет ассоциироваться с именем Михаила Горбачева.

Все сказанное, разумеется, не означает моего отказа от критики недальновидных или просто ошибочных решений Горбачева. Достаточно вспомнить издаваемые им указы, среди которых, увы, пока нет ни одного удачного. Вот хотя бы указ Президента о лишении наград и звания бывшего генерала КГБ, а ныне народного депутата СССР Олега Калугина. Можно как угодно относиться к поступку этого человека, выступившего с разоблачениями деятельности спецслужб и в один день ставшего из отставного генерал-майора госбезопасности народным заступником. Но как бы ты ни относился к нему, как бы ни требовали от тебя моральной расправы с ослушником Системы, ты все равно не имеешь никаких конституционных прав лишать человека звания и наград на основании ведомственного доклада. Тем более что в действующей Конституции нет упоминания о праве Президента лишать кого-либо государственных наград, о чем я и сказал ему во время одной из наших встреч.

Думаю, что Горбачев понял цену той своей уступке правительству и руководству спецслужб: во всяком случае, он не попытался вмешаться в ход избирательной кампании Калугина и, видимо, остановил тех, кто хотел бы это сделать. Другое дело, что во многом благодаря этому беспрецедентному указу Президента СССР Олег Калугин приобрел всенародную известность и стал народным депутатом СССР и автором бестселлера о КГБ.

Да, в Верховном Совете я нередко вынужден был воздерживаться от прямой критики Горбачева, чтобы не доставлять удовольствия полозковым, лигачевым и гидасповым, которые сегодня беспрерывно и жестко критикуют Президента, но совсем с иных позиций и, главное, в иных целях. И, наверное, главная задача этой книги — сказать то, что не всегда удобно и даже невозможно высказать с парламентской трибуны.

РКП, ИЛИ СУДЬБА КОММУНИЗМА В РОССИИ

9

Если у женщины

случится выкидыш

и в этом ребенке

будет второй, —

царь и его дети

лишатся власти.

Древнее ассирийское прорицание

Почти полтора века назад декабрист Михаил Фонвизин в сибирской глуши написал пророческую статью „О коммунизме и социализме“. Есть в ней такие строки: „Самые попытки осуществить подобные мечты угрожают обществу разрушением, возвращением его в состояние дикости и окончательно самовластною диктатурою одного лица, как необходимым последствием анархии“.

За семь десятилетий до „Великого Октября“ поставлен диагноз, дан прогноз на то будущее, которого всерьез все-таки никто не ждал. Впрочем, ссыльный дворянский революционер в той же статье пишет: „Странный, однако, факт, может быть, многими и не замеченный, — в России, государстве самодержавном и в котором в большом размере существует рабство, находится и главный элемент социалистских и коммунистских теорий…“ Далее он замечает, что все по пословице — „крайности сходятся“.

Таково сбывшееся пророчество одного из тех, кого Ленин считал „страшно далекими“ от народа. И когда сегодня газеты и газетки самого ортодоксального коммунистического направления все чаще из красных превращаются в коричневые, когда национал-патриоты объединяются в одних и тех же изданиях с „истинными“ коммунистами всех стран и речь уже идет о союзе новейших национал-социалистов, монархистов и фанатиков из правой части политического спектра КПСС, когда редактор-коммунист на одной газетной полосе может поместить панегирик Ивану Полозкову и подложный текст „Протоколов сионских мудрецов“ (причем они выдаются за подлинный документ!), становится понятно: в развалинах коммунистической идеологии, весьма уже непопулярной в России, гнездится новая беда.

Да, крайности сходятся. Но сегодня антисемитствующие „патриоты“, национальные социалисты, легально действующие в нашей стране под вывеской „Памяти“ и многих других, пока маломощных, политических организаций, поклонники неограниченного самодержавия и прочие деятели правого фланга ведут борьбу за блок с отставными коммунистическими структурами, и прежде всего с РКП (официальной Российской компартией во главе с ее лидером Иваном Полозковым) и еще более „истинными коммунистами“, представленными организаторами ленинградского инициативного съезда РКП, а также коммунистическими группировками вроде „Единства“ печально знаменитой Нины Андреевой.

Великий русский философ Николай Бердяев рассматривал и „коллективизм Маркса“, и крайний индивидуализм Ницше как следствие кризиса гуманизма, поставившего во главу истории человека:

„Гуманизм направляется против человека и против Бога. Если ничего нет над человеком, если нет ничего выше человека, если человек не знает никаких начал, кроме тех, которые замкнуты в человеческом круге, человек перестает знать и самого себя. Последствием отрицания высшего начала является то, что человек роковым образом подчиняется низшим, не сверхчеловеческим, а подчеловеческим началам. Это является неизбежным результатом всего длинного пути безбожного гуманизма в новой истории… Я говорю о Фридрихе Ницше и о Карле Марксе. Эти два человека, которые нигде, ни в одной точке не встречаются… одинаково кончают гуманизм и начинают переход в антигуманизм“.

В XX веке идея „сверхчеловека“ одарила мир фашизмом, а марксистский коллективизм породил большевистскую грезу о мировой революции и тоталитарные режимы по всему миру. В 1945 году фашизм и фашистские государства пали. И казалось, началось то победное шествие по миру коммунистической идеологии, которого коммунисты так и не дождались после первой мировой войны.

Мир спасла не атомная бомба и не „холодная война“, а свобода реализации человеческой личности и правовые гарантии, к которым с такой брезгливостью относился Ленин. Они и позволили постиндустриальному обществу победить коммунистическую доктрину не военными действиями, не угрозой конца света, а практикой собственного социального строительства. Коммунистическая идея начала разлагаться. Интернационализм разложился на спектр националистических идеологий. „Коллективизм“ превратился в проповедь российской сверхидеи.

Тот же Николай Бердяев в книге „Философия неравенства“ предрекал: „Сделается невозможным даже свободное печатание книг, журналов и газет, ибо все печатное дело будет в руках центрального коллектива и будет обслуживать его интересы и цели… Сохранится лишь свобода невоплощенного духа, и дух человеческий должен будет развоплотиться“.

И сбылось по реченному: „центральный коллектив“ — это и есть номенклатура, а „развоплощением“ духа мы заплатили за ее всевластие.

Десятилетия коммунистического тоталитаризма оставили слишком заметный след в душах моих сограждан. Интеллигенции предстоит сделать все, чтобы не произошло страшной метаморфозы, чтобы новая волна тоталитаризма — уже откровенно фашистского — не захлестнула страну. Ибо тогда и у мира немного шансов выжить.

Я не отношу себя к антикоммунистам: нелепо всерьез воевать с призраком прошлого. Но антифашистом я себя считаю.

* * *

Вопрос о частной собственности — центральный вопрос коммунистической доктрины. На трех Съездах народных депутатов СССР и на трех сессиях Верховного Совета полемика демократов и ортодоксов неизбежно упиралась в этот вопрос.

Нам говорили, что частная собственность означает эксплуатацию, отказ от социализма и деление общества на классы. Все это мы не раз слышали с октября 1917 года, и в аргументах коммунистических ораторов не было новизны. Другое дело, что впервые более чем за 70 лет сторонники частной собственности могли вступить в очную полемику с коммунистами. И они утверждали, что частная собственность доказала свою эффективность, что уважение к человеку начинается с признания за ним права собственности, что в нашей стране семья может в поте лица трудиться весь свой век, но к старости так и остается нищей, ибо даже квартира, в которой люди прожили более полувека, принадлежит не им, а государству. И выкупить ее люди не имеют права. Выходит, при „реальном“ и даже „развитом“ социализме гражданам дозволяется иметь немногим больше, чем древнеримскому рабу, и уж куда меньше, чем крепостному крестьянину.

Когда-то марксистам казалось, что, избавившись от частной собственности, мы избавимся от эксплуатации и человечество достигнет идеала братства и равенства. Увы, социальное расслоение в нашем обществе едва ли не глубже, чем в традиционных капиталистических странах. Не получилось даже равенства в нищете, не вышло и не могло выйти братства в концлагере: бюрократия, которая по формуле Маркса сделала предметом частной собственности само государство, вовсе не желала нищенствовать, отменив все иные виды частной собственности. Худший вид частной собственности — тотальное огосударствление жизни. И ничто не могло ему препятствовать в стране „победившего социализма“, ведь все иные формы собственности, кроме государственной, были уничтожены.

В Ленинградской области уже при Брежневе все без исключения колхозы были превращены в совхозы. Так крестьяне, лишенные последних остатков самостоятельности, были обращены в сельхозрабочих, в батраков на собственной, то есть „общенародной“, земле, принадлежащей, как заметил писатель Юрий Черниченко, самому крупному землевладельцу всех времен и народов, а именно — КПСС. Примерно с середины 70-х началась стагнация, а потом и агония Системы: даже ограбив землю и ее недра, режим не мог более существовать. Почему? Да потому, что никакие миллиардные вливания из нефтедолларовой капельницы больной экономике помочь уже не могли. Ведь пока государственная собственность пожирала все прочие виды собственности, пока одна часть общества жила за счет другой, Системе еще удавалось наращивать потенциал страха и послушания. Дальше были только распад и гибель Системы.

Не Запад, а именно наша страна шла в XX столетии по пути дегуманизации общества и загнивания всех сфер социальной жизни. В „реальном“ социализме воплотились худшие черты многих общественных формаций — и обезличенность первобытного, стадного коммунизма, и тотальность имперского рабства, и неофеодальное барство, и черты „дикого“ капитализма XIX века. Меж тем западные страны во многом благодаря нашему негативному опыту шли по пути социализации. В постиндустриальном обществе, наступление которого не смогли предсказать ни Маркс, ни Ленин, частная собственность в ее классическом виде все более утрачивает свое значение. Она заменена различными видами акционерной и иной коллективной собственности. А правовые и имущественные гарантии демократических институтов — надежная узда, при помощи которой общество управляет своими же управленцами и не дает воли и всевластия бюрократам.

Если работник становится держателем акций, он перестает быть наемным работником, а превращается в совладельца предприятия. Не мы, а западные демократии преодолели классовую конфронтацию. Что же осталось нам? Вернуться к тому повороту, где разошлись исторические пути и завороженная бродившим по Европе прошлого века призраком Россия ринулась в пропасть коммунистической утопии. Другими словами — вернуться в лоно европейской цивилизации, а следовательно, признать право частной собственности. И прежде всего, на землю.

Это вовсе не значит, что мы должны вернуться к капитализму столетней давности: в одну воду, как известно, нельзя — да и не нужно! — входить дважды. Постиндустриальный опыт развитых стран предлагает достаточно мощные рычаги для того, чтобы сбалансировать интересы личности и общества. Частная собственность — жупел ортодоксальных марксистов — как известно, происходит от слова „часть“. Впрочем, как и слово „партия“[8] (я говорю о партиях политических). Ирреальность „реального“ социализма, равно как и сектантская природа коммунистической утопии, в том, что мы не только попытались частью заменить целое, но и объявили, что часть куда больше целого: компартия поставила вне закона все прочие партии, а коммунистическая бюрократия упразднила все виды частной и коллективной собственности, кроме, разумеется, государственной. Но если всмотреться внимательней, видно, что Маркс все же как минимум был неточен: партийная бюрократия в нашей стране обладает государством как собственностью не частной, а именно коллективной. Отсюда даже деление власти по долевому принципу — национальному, региональному, ведомственному. Догма коммунистической фразеологии опасна по-настоящему лишь до тех пор, пока Система умудряется сводить концы с концами, хозяйство не разрушено окончательно и за фразеологией еще теплится фанатизм схожего с религиозным энтузиазма.

В Ленинграде при первом секретаре обкома КПСС Романове ходил анекдот: человек перед пустым прилавком мясного магазина материт Романова. Его тут же забирают в КГБ, где вежливо интересуются, чем же так не угодил гражданину товарищ Романов.

— А тем, что триста лет Романовы Россией правили, а продуктов не смогли запасти и на семьдесят.

Очень точное наблюдение! Семь десятилетий мы жили за счет эксплуатации того, что было накоплено народом и самой природой, и в коммунистическое будущее мы хотели въехать за счет инерции прошлого развития. Мы последовательно промотали людские, социальные, природные и нравственные ресурсы нации. И все без исключения „успехи“ коммунистической доктрины — от победы в Отечественной войне до космических полетов, от балета до литературы — все это взято из кармана прошлой российской истории. Мы проедали наше прошлое, а значит, у нас не могло быть и будущего.

Двигатель социального прогресса — частная свобода и инициатива граждан. Конечно, частная собственность еще не гарантирует общественного процветания. В Германии или Италии 30-х годов, равно как и в Чили 70-х, фашистские диктатуры опирались на частнособственнический инстинкт, но не становились от того более привлекательными и цивилизованными. Но если режимы Гитлера и дуче кончили военной катастрофой, то Пиночет сам вынужден был уйти в политическое небытие. Точнее — его вынудили сделать это им же и предпринятые преобразования в сфере экономики: постиндустриальное общество не может существовать без личной свободы граждан.

Коммунистическая доктрина тем страшней и опасней, что это — социальный тупик, выход из которого чреват длительным изживанием рабского и даже первобытного комплекса уравниловки. Коммунистическая идеология, может быть, точнее всего раскрывается в известной притче о человеке, которому Бог говорит: „Проси, чего хочешь, и я дам тебе это. Но учти, что твой сосед получит вдвое от твоего“. „Господи, — говорит человек со слезами на глазах, — сделай так, чтобы я лишился глаза!“

Хорошо еще, что живы в нашем народе и честь, и доброта, и благородство.

Я завершаю эту главу всего через несколько дней после того, как российский парламент декларировал право крестьянина на землю, в том числе и в виде частной собственности. Наконец произошло то, что должно было случиться: вечером 3 декабря 1990 года на внеочередном Съезде народных депутатов РСФСР парламентарии возвратили российскому крестьянству право — нет, даже не на землю! — на само имя крестьянина. Позади угрозы и увещевания аппаратчиков, предупреждения, мол, „народ не готов!“ и прочее. Вошла в историю реплика первого марксиста-ленинца России Ивана Полозкова, вынужденного пустить в ход и такой аргумент: „Землю нельзя продавать, она — от Бога!..“

Если на трех процентах земли, находящейся в личной собственности, наши крестьяне могли выращивать 60 процентов всего советского картофеля, 30 — овощей, 27 — молока и 30 — мяса, можно вообразить, чем станет для народов России этот исторический день 3 декабря. После десятилетий тотального раскрестьянивания поразительна и другая цифра: по данным московских социологов, 60 процентов населения страны — за частную собственность на землю!

Не за роспуск совхозов и колхозов, а за создание многоукладной экономики голосовал российский съезд. И, признаться, в тот вечер, слушая официальные слова теледиктора из программы „Время“, я ощутил зависть к моим коллегам из парламента России. Они смогли сделать то, чего не смогли и не успели мы, депутаты союзного парламента.

Конечно, любой закон — это всего лишь заявка на будущее, если не сумеем мы сделать требование закона нормой не только юридической, но и психологической. Утратив многоукладность собственности, мы потеряли и представление о неприкосновенности чужой собственности. Собственность государства давно утратила неприкосновенность, потому что для граждан она была ничейной. Это перешло даже в язык: того, кто украл что-либо на своем рабочем месте, у нас не назовут вором. Только — несуном. „Украл“ — это у кого-то. „Унес“ — у государства, то есть как бы перераспределил распределенное чиновником. А если чиновники сами воруют и распределяют — о чем каждый знает! — вовсе не по справедливости, то и греха в том нет. И если десятилетиями радио, а потом и телевидение прокручивало бодрую песенку, где есть слова „все вокруг колхозное, все вокруг мое“, если государственная собственность официально именовалась „общенародной“, то и воровство должно было стать нормой. Ибо можно ли украсть у себя?

Наш парламентский путь к пониманию того, что без частной не могут существовать и все другие виды собственности, оказался весьма драматичным.

На I Съезде любое упоминание о частной собственности воспринималось в штыки и влекло за собой гневное выступление рабочего или колхозницы, которые по написанной аппаратом бумажке клялись идеалами Октября и клеймили всякого, кто осмелился нарушить идеологическое табу. И когда в комитете по законодательству заговорили о необходимости закона о собственности, мы с профессорами Сергеем Алексеевым и Юрием Калмыковым очень быстро пришли к общему мнению: надо менять соотношение собственности государства и граждан.

По действовавшей тогда Конституции, госсобственность была признана основой социалистического строя. А все прочие формы собственности по отношению к ней объявлялись подчиненными и второстепенными. И даже о колхозно-кооперативной собственности каждый школьник знал, что в идеале она обязательно должна быть преобразована в государственную.

Потому, готовя проект, мы прежде всего и решили изменить эту абсурдную норму советской Конституции. И если о собственности граждан говорилось, что она носит ограниченный характер и подчинена собственности государственной, поскольку ее источником становится труд на социалистических предприятиях, значит, мы должны перевернуть это отношение. И мы записали в проекте, что основой собственности в нашей стране является собственность граждан. Далее должны следовать различные виды коллективной собственности — то, что принадлежит трудовым коллективам: акционерная собственность, кооперативная… И наконец то, что принадлежит государству.

При этом с самого начала мы полагали, что госсобственность следует резко сократить. И для этого должен вступить в работу механизм разгосударствления (слово громоздкое, но и весьма экспрессивное, а главное — точное). Почему разгосударствление, а не приватизация? Да потому, что приватизация — это передача собственности в частные руки, а тут речь не только о частной, но и о разных формах коллективной собственности.

Проект обсуждался в комитетах и комиссиях Верховного Совета и, разумеется, встретил весьма решительное сопротивление консерваторов. И все же нам удалось его отстоять. Это было тем трудней, что после первой сессии Верховного Совета свой проект подготовило и правительство. Надо ли говорить, что в этом проекте ничего существенно не менялось и не предлагалось менять в отношениях собственности в стране? И в нем же, конечно, к каждому из допущенных видов собственности авторы неизменно прибавляли идеологический эпитет: государственная социалистическая собственность, кооперативно-колхозная — тоже социалистическая… Это слово повторялось как заклятие или как присяга сталинизму в экономике. При таком законе нечего было и думать посягнуть, скажем, на всевластие „агрогулагов“ (использую меткую метафору того же Юрия Черниченко).

И все-таки мы тогда победили! Впрочем, ту парламентскую нашу победу заметили, пожалуй, лишь специалисты да аппарат. Перевернув египетскую пирамиду социалистической по названию и тоталитарной по существу собственности, перевернув ее строками нового закона, мы провозгласили: не человек и не общество для государства, а государство для общества и человека.

Другая проблема — это те ограничения, которые закон накладывал на собственность граждан. Советский человек мог иметь в собственности только одно жилище (да и то это относилось больше к сельским жителям, ибо горожанин, как правило, живет в государственной квартире), обладать определенным — не более некоей нормы! — количеством скота и средств производства.

И еще одна проблема, стоявшая перед нами: как наладить механизм защиты прав личного собственника? Например, законодательство признает за вами право владеть домом. Но право это лишь декларировано и никак не обеспечено. В любой момент любая государственная организация (чаще всего — исполком местного Совета) может принять решение об изъятии у вас вашего дома „для государственных и общественных надобностей“. Есть у меня хороший знакомый, профессор, юрист из Риги, который после войны трижды строил себе дом. А потом приезжала исполкомовская комиссия, оценивала дом в сущие гроши, отбирала участок, и на месте человеческого жилища, возведенного собственными руками и на собственные средства, возникали то гараж, то полотно шоссейной дороги. Мало того что человека никто не спросил, ему еще и компенсацию давали чисто символическую. (На Западе подобные компенсации включают в себя покрытие не только экономических, но и моральных затрат.)

Совсем недавно мой знакомый вновь пожаловался: кажется, придется строиться в четвертый раз… Опять пошли разговоры, что участок отберут для государственных нужд.

Незащищенность советского человека, конечно, подрывала у него доверие к собственности. „Добро на Руси ничего не имети!“ — так сказано у поэта. Искоренения чувства собственности (кроме, конечно, „социалистической“!) и добивалась Система. Потому что экономически свободный человек требует и политических свобод.

Готовя наш проект, мы сняли упоминание обо всяких ограничениях личной собственности и записали, что гражданин может требовать по суду защиты своих интересов. Значит, теперь лишить человека собственности чиновник может лишь в судебном порядке, и мой знакомый сможет доказать, что никакой необходимости изымать его участок нет: кругом много свободного места, хотите строиться — стройтесь рядом!

И жителя городской квартиры уже не так просто будет заставить переселиться на окраину, что до недавнего времени практиковалось у нас под видом ремонта зданий. Человек изгонялся из жилища, где он родился и прожил всю жизнь, рушились дружеские и подчас семейные связи, приходилось менять работу и приспосабливаться к новым условиям… И все потому, что дом был облюбован какой-нибудь исполкомовской конторой или обещан гостиничному кооперативу.

Закон о собственности, принятый на III Съезде народных депутатов СССР, этому произволу власти поставил предел. Он вступил в силу с 1 июля 1990 года, и сегодня уже многие наши соотечественники стали собственниками своих жилищ. В текст Конституции внесена была поправка, и собственность в стране повернулась лицом к человеку. Единственно, чего нам не удалось, — это внести в закон статью о частной собственности на землю. Тут консерваторы встали насмерть. Через девять месяцев после тех съездовских баталий право частного владения землей будет закреплено российским парламентом. Это значит, что впредь в России будут говорить: „Ельцин дал крестьянину землю. Сталин отнял, а Ельцин дал“.

Почему Горбачев не решился на этот шаг? Логика реформ все равно бы поставила земельный вопрос на IV Съезде народных депутатов СССР, и я уверен, что вне зависимости от своих политических пристрастий Президент СССР должен будет голосовать за многоукладность собственности в деревне. Но он до сих пор остается еще и генсеком, а значит, обязан считаться и с коммунистическими структурами, армией и спецслужбами. Уступив Борису Ельцину право вернуть крестьянину то, что пообещали и благодаря чему пришли к власти в октябре 1917 года большевики, Михаил Горбачев, вне сомнения, укрепил позиции российского парламента и народный авторитет Ельцина. Другое дело, что 3 декабря 1990 года наступило благодаря именно горбачевским реформам.

Мы живем в стране, где идеологические клише сильны даже тогда, когда сама идеология уже приказала долго жить. Год назад мне казалось, что я нашел разумный выход, позволявший обойти воспитанное за семь десятилетий коммунистической пропаганды неприятие частной собственности, — предложил записать в законе слова: не „частная собственность“, а „собственность гражданина“. А если в законе нет ее ограничения, то это, по сути, и является признанием права частной собственности. (Кстати, выражения „частная собственность“ нет, скажем, и в „Кодексе“ Наполеона. Там тоже говорится о собственности граждан, об индивидуальной собственности.) И выражение „собственность гражданина“ попало в текст закона.

Но так уж устроена наша социальная психология: „собственность гражданина“ консерваторы проглотили, а против частной собственности на землю восстали. И в первых рядах той атаки на частную собственность были депутаты-аграрии. Почему? Да потому, что в большинстве это директора совхозов и председатели колхозов — всевластные хозяева тех же „агрогулагов“. Многие из них — честные люди и неплохие хозяйственники, но вообразить, что всевластию их придет конец, они в 1989 году еще не могли. Недаром Егор Лигачев — самый последовательный из консерваторов тогдашнего Политбюро — курировал в последнее время именно сельское хозяйство. Провалившись как главный идеолог компартии, он отступил в сельское хозяйство по вполне понятным причинам: колхозно-совхозный строй до сих пор гарантировал ему максимум общественного консерватизма, а значит, и поддержки. Порядки „агрогулагов“ и сегодня держат в узде огромную массу крестьян, чья зависимость от председателя или директора куда больше, чем зависимость горожанина от руководителя предприятия. В деревне уволиться из колхоза — значит потерять работу. А работа — это для селянина, прежде всего, дом. И альтернатива у крестьян до сих пор была одна: во всем подчиняйся председателю или бросай жилище, землю предков и езжай в городское общежитие. Удивительно ли, что при такой системе выбора пустела российская деревня, бежала из нее молодежь и исчезали с географической карты сотни тысяч населенных пунктов? Зато те, кто не мог или не хотел уехать, становились послушными рабами Системы. Так называемые „неперспективные деревни“ России — не следствие козней каких-то экономистов, а врожденный порок „агрогулагов“. Начальство в деревне начинается с бригадира. И голосуя за кандидатов в народные депутаты СССР, жители села по большей части избрали своих директоров и председателей тоже по вполне понятным причинам: лучше уж избрать своего, чем чужого, соседского. Этот хоть для своих что-то сделает…

Вот, собственно, и весь секрет „консерватизма“ нашего села. Страх и отсутствие выбора надежно защищали деревенскую номенклатуру от посягательства демократов. Каково-то придется теперь директорам и председателям, когда у крестьянина появилась реальная альтернатива?

Наивно было бы утверждать, что деревенский житель не понимал, в чем причина его бесправия. В Ленинградской области и сейчас можно услышать от стариков такую версию переименования ВКП(б) в КПСС. Мол, переименовали коммунисты свою партию, потому что мужики „разгадали прежнее название: ВКП(б) — Второе Крепостное Право большевиков!

Подчеркну: это не городской анекдот, а крестьянское представление, в котором при всей внешней наивности столько чувства истории и преемственности социальных укладов, что и не снилось ортодоксальному историку-марксисту. В сохранении крепостного бесправия советского крестьянина заинтересованы лишь неокрепостники. И не важно, что при Хрущеве крестьянину дали паспорт и разрешили бежать из деревни на все четыре стороны. Это похоже на древнерусский Юрьев день: в этот день крепостной мог покинуть своего феодала и поискать счастья у соседнего. Второе Крепостное Право в российской деревне продержалось до конца 1990 года. И это — боль и позор нации.

На III Съезде аграрии и аппаратчики запугали народных депутатов СССР тем, что частная собственность означает скупку земли дельцами „теневой“ экономики. Значит, крестьяне без колхозов и совхозов быстро разорятся или станут батраками у новых латифундистов. Увы, эти аргументы всерьез и не раз повторял и сам Горбачев. В комитете по законодательству на эту тему тоже шли жаркие дебаты. А вдруг и впрямь землю скупят спекулянты? Тогда, более года назад, мы выработали формулу, которая при всей половинчатости нам представлялась наиболее разумной: не частная собственность на землю, а право пожизненного владения землей без права ее продажи.

Мы допустили передачу земли по наследству или во временное пользование по договору. Если же земля, предназначенная для сельского хозяйства, несколько лет не обрабатывается, то она подлежит изъятию. Если она предоставлена для строительства или для приусадебных нужд, то изъять ее нельзя. Захотел продать — продавай дом, а качество земли и количество вложенного тобою труда будет учтено при оценке стоимости дома. Так и было записано в подготовленном нами законе, так это и стало союзным законом после принятия его III Съездом.

Замечу, что год назад лишь около 20 процентов населения высказывалось за частную собственность. Догмы ортодоксального марксизма еще не были изжиты советскими людьми. Сейчас, когда частную собственность поддерживает как минимум втрое больше граждан нашей страны, мы, без сомнения, предложили бы более радикальный вариант. Ведь беда не в продаже земли. Опыт Китая показывает, что, если крестьянин не считает землю своей, он за несколько лет выжимает из нее все возможное, а потом бросает землю и с накопленными от варварской эксплуатации земли деньгами переселяется в город. А против скупки и перепродажи земельных участков в цивилизованных странах существует специальный механизм законодательства, и где-нибудь в Швейцарии никакие спекуляции землей просто невозможны.

Долгие десятилетия мы были отгорожены от Европы собственной „китайской стеной“, а в изоляции всегда возникает психология провинциализма. Мы и были великой провинциальной державой XX столетия. Поэтому наши представления и наши проблемы во многом провинциальны до сих пор. Гласность, а главное, открытость нашего общества за три-четыре года изменила наш взгляд и на мир, и на себя самих. Пришло время писать и новые законы.

А пока частная собственность не утвердится и в нашем городском укладе, на центральных улицах прекраснейших городов по-прежнему вы, сделав шаг, должны смотреть под ноги, чтобы не вступить в зловонную лужу или размазанное пятно кала. По-прежнему „ничейные“ дома на вторую неделю после их заселения будут испохаблены наскальными надписями, а отопительные системы станут отказывать при малейшем морозе. По-прежнему „ничейные“ дети от распавшихся браков будут ходить в „ничейные“ школы, где нехватка учителей, пособий и компьютеров, а в буфетах по столам и под ними — „ничейный“, брошенный равнодушной рукой хлеб… Надо ли продолжать? Думаю, что не надо: каждый советский человек может дописать эту страницу своими болями и обидами. И чего бы мы ни коснулись — промышленности или литературы, книжного голода или дедовщины в армии, — во многом и материальные, и нравственные, и даже духовные наши проблемы сведутся к отсутствию чувства хозяина, а значит, к отсутствию собственности. Поденщик, крепостной или негр на американской плантации периода рабства — это тот пролетарий, которому, как точно заметили классики марксизма, нечего терять, кроме своих цепей. Колхозный крестьянин или режиссер в советском театре, рабочий или инженер — по сути то же самое. Без уважения к собственности нет не только социальной защищенности, но и уважения к себе. А тот, кто не уважает себя, может лишь презирать ближнего или — в крайнем случае! — завидовать ему.

Опыт скупых приусадебных „соток“, пригородных садоводств и дач доказывает однозначно: и житель села, и советский горожанин могут не просто работать, но работать великолепно! Знаменитые наши Синявинские болота, начиненные в годы ленинградской блокады военным железом, после войны освоены именно городскими садоводами, и сейчас это лучшие земли во всей Ленинградской области.

Конечно, легализовав частную собственность (и ударив этим по „теневой“ экономике и всевластию партийно-хозяйственной и криминальной мафии!), мы должны принять ряд законов, которые не позволят обществу скатиться к состоянию „первобытного“ капитализма. Защитить стариков и неимущих, инвалидов и детей, защитить землю от скупки, общество от „номенклатурного капитала“, ныне усердно отмываемого в разного рода „совместных предприятиях“, созданных на деньги партийной кассы распадающейся КПСС, — все это еще только предстоит.

И ни в коем случае не должны мы слепо копировать то, что скопировать нельзя. Я имею в виду то, что, учась у Европы, не должны мы слепо заимствовать те особенности, которые присущи лишь Западу.

На съезде РКП аппаратчики много попотели, чтобы доказать: частная собственность — это возврат к капитализму. Впрочем, общество они почему-то так и не сумели убедить. Напротив, после полозковского съезда и после тех заклинаний люди как раз и поняли, где проходит водораздел их свободы и рабства. Почему же нам не надо копировать ни Европу, ни Америку? Да потому что в постиндустриальных странах формы частной собственности самые разные, а их „дозировка“ в экономике соответствует особенностям каждой конкретной страны.

У геологов есть такое понятие: „псевдоморфозы“. Что это такое? Это минерал или порода, принявшая форму вымытого водой кристалла. Если мы не хотим новых экономических и социальных потрясений, мы должны уже сегодня подумать, чего может стоить нам слепок с чужого.

Вот, скажем, писатель Василий Белов несколько лет подряд воевал с аэробикой и демонстрацией по телевидению западного „тяжелого рока“. Но мода на аэробику прошла (и на рок тоже проходит) вовсе не благодаря стараниям патриота-писателя. То, что в свободном обществе насаждается насильно, все равно будет отвергнуто обществом. Так и с видами собственности.

На Западе процент индивидуальной собственности в многоукладной экономике всегда будет больше, чем в России. Да, для русских коллективная собственность и на средства производства, и на землю — национальная традиция. Поэтому, когда сталинские колхозы и совхозы будут распущены, многие крестьяне уйдут не в фермерство, а, скорее всего, сами объединятся в артели и колхозы, но только на долевом принципе, с правом на свою часть коллективного продукта, с правом на пай.

Так и Путиловский завод, конечно, не перейдет в частные руки, но станет акционерным предприятием, и непременно с участием не одних только рабочих и инженеров этого завода. Чтобы интересы общества и работников были уравновешены, держателями акций должны стать и банки, и Советы. Мы еще научимся обуздывать коллективный эгоизм, научимся создавать такие народные предприятия, которые смогут соревноваться и друг с другом, и с индивидуальным капиталом, и с Западом.

Думаю, что именно народные предприятия, предприятия акционерные и кооперативные более всего окажутся пригодны для России. Ведь и большевики в 1917 году недаром сыграли как раз на коллективистских тенденциях россиянина.

Мы, россияне, никогда не станем англичанами или немцами. Как православие не похоже на католицизм или протестантизм, так и народная душа никогда не будет удовлетворена простым заимствованием чужого уклада. Лучшее приживется, несвойственное — отомрет. Это и есть жизнь, которая стоит неизмеримо выше всех схем, что вот уже скоро как два века предлагают России все новые поколения западников и славянофилов. Но нетрудно заметить, что спор этот в русской истории столь ожесточен именно потому, что отсутствие свободы народного выбора всегда делало его доктринерским. Тоталитаризм самодержавия, а после куда более страшный тоталитаризм коммунистической империи выхолащивал все эти споры, делал их или сугубо кабинетными, или уж совсем кухонными.

С Петра Великого Россия мечется и никак не может найти собственное „я“: мы заимствовали у Запада то немецкую бюрократию и философию, то французское вольтерьянство, то учение Маркса. Заимствовали, насилуя собственный уклад и собственную природу, и это, как утверждают русские философы, тоже национальная наша черта. Но мне представляется, что национальное тут проявляется только в сфере российского идеализма и коллективизма. Эти две могучие основы русской жизни, помноженные на имперскую тоталитарность и готовность принести себя в жертву идее, наверное, и определили наш путь в XX столетии.

Я не западник и не славянофил. Я просто россиянин, понимающий, что моя страна более не имеет права на социальные эксперименты. Именно поэтому мы должны взять у Востока и Запада все лучшее, все наиболее подходящее нам. Так поступили японцы, заимствовавшие западную технологию, но не национальный уклад. А нам в конце второго тысячелетия стоит подумать и о том, что из западной технологии нам годится, а без чего можно и обойтись: на пороге экологической катастрофы нелепо создавать очередное общество потребления.

Под Ленинградом, в деревне Выра, воспетой Пушкиным и Набоковым, живет архитектор-реставратор Александр Семочкин. Он нередкий гость и в ленинградском „Пятом колесе“, и на московском телеэкране. Но среди многих интересных, хотя и не бесспорных, идей этого человека мне хотелось бы выделить одну — это мысль о витализации экономики XXI века. То есть о создании такой экономической системы, которая была бы приближена к законам существования живого организма. Для города — это деиндустриализация городской экономики. По Семочкину, заводы должны быть построены по безотходному принципу и вынесены за черту города. Город становится средоточием науки, культуры и ремесла. Причем промышленность производит лишь полуфабрикаты вещей, пригодные к дальнейшей ручной обработке. Речь, конечно, идет не о приборах или транспортных средствах, а об очеловечении вещей, среди которых живет человек: то, что доведено рукой человека, а не машиной, всегда будет лучше, дольше и надежней служить человеку. А главное, нести на себе неповторимую печать мастерства, то есть то, чем так нравятся нам вещи доиндустриальной эпохи. Ну а крестьянский уклад, не чураясь всех удобств цивилизации, вновь может стать подлинно крестьянским, когда вместо химии и железа мы станем вкладывать в нашу землю доброту. И лошадь опять станет символом русской деревни, потому что пахать удобней на тракторе, а вот в лес ехать за спиленным деревом на тракторе — преступление.

Многоукладность экономики как раз и подразумевает экологическую и нравственную чистоту человеческого бытия. Так что рождение парламента, рождение свободного политического волеизъявления советских граждан — это и путь к тому, чтобы услышать друг друга. А услышав вместе найти приемлемые формы сосуществования людей с людьми, а человека с природой.

И вновь вернусь к проблеме частной собственности. Экономисты нередко называют наши колхозы псевдокооперативами, ибо, выходя из колхоза, крестьянин не может забрать свой пай. А пай как раз и составляет главную доминанту кооперативного уклада. Он — не только твой вклад и твой труд, но и твой риск, то есть мера твоей ответственности за общее дело. Сталин ликвидировал понятие пая уже в 1931 году, и с этих пор крестьянин мог из колхоза только бежать, как бегут из тюрьмы или из ссылки. Так колхозы из коллективной собственности крестьян перешли в разновидность собственности партийной бюрократии. В 1987 году был принят закон о кооперации, но в нем снова ни слова о принципе паевого участия в деле.

Дикость? Конечно. Но уже в другую сторону. Если в колхозном уставе 1931 года отсутствие пая говорило об огосударствлении коллективной собственности, то здесь за псевдокооперативностью скрывается форма предпринимательской, частной собственности. Раз нет пая, значит, организатор кооператива — один или вместе с поставленными им на ключевые должности компаньонами — становится действительным владельцем предприятия, а остальные работники — лишь временная наемная сила, ничего не решающая и заинтересованная только в количестве денег за свой труд. И возникает капиталистическое предприятие, лишь прикрытое „социалистической“, кооперативной вывеской. Нет пая — работника можно уволить. Нет пая — нет и контроля за деятельностью верхушки псевдокооператива. И нет никакой заинтересованности в качестве производимого, в перевооружении мощностей и вкладах в технологию.

Самое поразительное, что в первых вариантах закона паевой принцип был заложен. Но элементарное отсутствие здравого смысла у тогдашнего Верховного Совета и правительства заставило изъять этот принцип как классово чуждый нашему обществу. Пай казался этим людям основой индивидуалистического начала, несовместимого со званием советского человека. Хорошо еще, что закон не запретил создание кооперативов с долевой собственностью, и некоторые кооператоры сами догадались заложить паевой принцип в основу своих предприятий. Но фактический провал многих беспаевых кооперативов объясним не только непомерными налогами, наложенными на кооператоров, но и тем, что фактически псевдокооперативы были обречены проиграть в конкуренции с государственными предприятиями. Ведь для раскрытия потенциала кооперации каждый работник должен действительно быть хозяином, то есть долевым участником дела. Тогда взаимовыручка и инициатива равных партнеров позволят небольшому кооперативному предприятию конкурировать с государственными, где наемные работники трудятся хуже и менее заинтересованно. Увы, в реальной жизни конкуренции не получилось.

Ортодоксальные марксисты предпочитают забыть, что даже Маркс не отрицал частной собственности: говоря о „трудовой частной собственности“, он заявлял, что она по природе социалистична. А самое главное, что ни Сталина, ни Ленина с Троцким, строго говоря, марксистами назвать нельзя. Карл Маркс считал, что социализм можно построить только тогда, когда капиталистический способ организации производства, основанный на производстве товарном, полностью себя исчерпает. И лишь тогда, когда дальнейшее развитие производства в рамках товарного уклада будет невозможно, должен прийти социализм. Именно поэтому Маркс говорил о победе социализма сразу во всех странах.

К 1917 году капитализм не раскрыл еще и сотой доли своих созидательных возможностей, и Ленин, провозгласивший переход к социалистической революции в отдельно взятой России, по сути, спровоцировал не рождение нового общества, а выкидыш. Антидемократический режим большевизма. Мало этого, как в древнем ассирийском прорицании внутри ребенка оказался другой, так и коммунистический режим в России способствовал фашизации Европы. Фашизм и появляется, и приходит к власти в Германии и Италии как ответ перепуганного капитализма на октябрьский переворот. Но и ленинский, интернациональный, и гитлеровский, национальный, вариант радикал-социализма — это как раз то, о чем предупреждал Карл Маркс, великий ученый и последний из немецких Фаустов, с которого Мефистофель за союз и услуги взял столь страшную цену уже после смерти. Ибо учитель отвечает и за учеников, им воспитанных, и за то, что ученики оказались неспособны противостоять лжеученикам, „творчески развившим“ худшие стороны и ошибочные положения концепции гения.

До сих пор даже в постиндустриальном обществе товарное производство еще не исчерпало своих возможностей. С другой стороны, начиная с преобразований Франклина Рузвельта идет процесс социализации капиталистической экономики. Я не думаю, что во всем правы сторонники теории конвергенции социализма и капитализма. Социализм как реальная общественно-экономическая формация (а не как „реальный“ социализм) еще попросту не существует, во всяком случае, не существовал в так называемых „социалистических“ странах. Есть одна из разновидностей тоталитаризма, прикрытая „научной“ коммунистической фразеологией, не более. Конвергенция — это сближение капитализма и социализма. Но что сближать? Как можно сблизить постиндустриальное демократическое общество, пусть и несовершенное, пусть и с элементами неизжитого капитализма прошлого, и антинародный режим, в самых разных странах установленный коммунистической бюрократией?

Сам термин „конвергенция“ взят из биологии. Там он означает сближение автономных форм под воздействием одной среды. Классический пример — сходство тела дельфина и акулы. Можно, конечно, говорить о конвергенции того же дельфина и, скажем, атомной подводной лодки, но, даже если построить лодку в виде дельфина, она не устремится на помощь тонущему Ариону. Да и груз ядерных боеголовок в ее недрах никак не станет более гуманным от этого благородного сходства.

Любая замешенная на крови революция — зло, способное породить лишь новое насилие и завершиться контрреволюцией. Только эволюционный путь реформ дает обществу шанс на выживание. И здесь сторонники конвергенции правы. И прав Маркс, увидевший грядущую социализацию капитализма образца середины XIX века, но не понявший, что через кровь революции и диктатуры переход к гуманному обществу невозможен в принципе. И первым сказал об этом современник и оппонент Маркса Федор Достоевский.

Западное общество сегодня уже жестко ограничило права собственности и собственников. Индивидуальные права поставлены в зависимость от общественных интересов. А это и есть социализм в чистом его виде. Социализм как идея и идеал, а не как политический режим и бюрократическая декларация, провозглашенные коммунистами.

Летом 1990 года по приглашению Санкт-Петербургского университета (США, штат Флорида) я несколько дней читал лекции и гостил у тамошнего ректора. Он живет в доме на самом берегу залива, и сразу за домом начинаются настоящие джунгли. Я удивился, узнав, что все это — собственность ректора. Другие, соседние участки куда меньше, но не в пример более ухоженные: корты, подстриженная травка… А тут — первобытное буйство, от которого хозяевам никакого проку.

— А почему вы хотя бы не расчистите этот лес?

— Я не имею на это права.

Оказалось, что ректор не имеет права срубить ни одного дерева на своем участке. Только по разрешению городских властей и только если докажет, что это действительно необходимо. По условиям договора купли-продажи он может построить вместо своего, скромного по американским меркам, дома другой. Но нужен проект и нужно разрешение муниципалитета.

Значит, право собственности ректора ограничено интересами общества, в том числе и экологическими. Ведь потеря нескольких деревьев, как здесь считают, ухудшит экологическую обстановку американского Санкт-Петербурга.

Другой пример из жизни той же Америки. Писательница Татьяна Толстая рассказывала, что ее американская подруга никак не может решиться отремонтировать собственную городскую квартиру. Потому что по законам штата ремонт должен сопровождаться реконструкцией входа в квартиру: дверь должна быть такой, чтобы в нее без труда мог въехать инвалид на коляске. И то, что у женщины нет ни одного знакомого инвалида, для муниципалитета никакой не аргумент.

Это не значит, что Америка — идеал. Сегодня американцам уже трудно отказаться от большого количества ненужных предметов, ставших для многих тем не менее нужными и незаменимыми. И все же не у нас, а в США идет процесс самоограничения общества: скажем, запрещено курить в общественных местах. Но принимаются и куда более глобальные меры для спасения самой среды обитания человека. В ближайшие десятилетия товарный способ производства и обмена, вне сомнения, будет тоже ограничен: угроза экологической катастрофы сегодня стала более опасной, чем угроза катастрофы военной. И только то общество заслуживает называться человеческим, где обеспечено благосостояние всех граждан — имущих и неимущих, сильных и слабых. Но такое общество сегодня уже нельзя построить в одной стране или в половине стран мира, ибо экология Земли едина.

Идея социальной защищенности, стабильности и уверенности в завтрашнем дне, социалистическая идея, реализованная не нами, а нашими партнерами, конечно, реализована будет и у нас. И сторонники ортодоксального, „чистого“ социализма в третьем тысячелетии обречены на вымирание. Как и всякое абстрактное доктринерство, марксизм приговорен историей.

И нравственное вырождение компартии, ставшее очевидным в последние два-три года, свидетельствует, что сегодня коммунизм перестал быть альтернативным вариантом развития человечества. Мы уже осознали, что у всех жителей Земли — общая судьба и общее будущее. „Лагерный“ принцип разделения человечества рушится на наших глазах. Он рухнул с берлинской стеной, рухнул под обломками тоталитарных режимов Европы. Конечно, нам будет трудно. Но куда трудней сегодня Китаю, где экономические реформы обогнали эволюцию политическую и сохраненные структуры партаппарата через кровь и побоище сумели вернуться к власти летом 1989 года.

Я не пророк, но развитие мирового процесса таково, что у меня нет никаких сомнений: пройдет недолгое время, и Китай вернется на путь демократии.

XX век, век мировых войн и революций, коммунизма и фашизма, век оружия, способного многократно уничтожить бедную нашу Землю, начался по календарю с опозданием — в 1917 году. Но он и закончился раньше: для Восточной Европы — в 1989-м, для нашей страны — в 1990-м. Да, всякий разрыв экономики и политики чреват опасностью военной диктатуры. Но после того как российский парламент дал крестьянам землю, что бы ни попыталась предпринять номенклатура, она будет обречена. Даже если отважится на военный переворот. На штыках долго не протянуть, ведь человек ест ложкой, а не штыком.

Когда-то Троцкий предсказывал, что сталинская гвардия ведет страну к капитализму и сама готовится стать классом новых помещиков и фабрикантов. С дистанции своего изгнания Троцкий увидел то, к чему шла страна, в том числе и при его соучастии: коммунисты и впрямь стали новыми эксплуататорами трудящихся. А спустя полвека, разворовывая имущество тонущего общественного корабля, они кинулись отмывать накопленный ими „номенклатурный капитал“, перекладывая его из партийных касс в совместные с Западом, чаще всего весьма сомнительные предприятия.

Лишь несколько процентов населения сегодня еще остается в плену у коммунистических иллюзий. Судьба коммунизма в России определена: коммунистическая догма утратила привлекательность в глазах народа.

НИ СЛОВА О ПОЛИТИКЕ

10

Повезло нам в России родиться

В роковое столетье ее.

Из песни

В июне 1989 года я был избран в Верховный Совет СССР. Этот новый, постоянно действующий советский парламент начинал работу уже через две недели после I Съезда народных депутатов, и я решил, что покуда останусь и поживу в Москве. Надо же обвыкнуть и осмотреться.

Всем членам Верховного Совета предоставили по номеру в гостинице „Москва“. Это малоуютное здание — в каких-то двухстах метрах от Кремлевской стены и Вечного огня в память Неизвестного солдата — построено с размахом сталинской державности. Москвичи успели присмотреться к нему за полвека, но приезжий может по достоинству оценить странную асимметрию его фасада. Невидимая линия делит стену посредине сверху донизу: слева — одна архитектура, справа — другая. Говорят, что зодчий нарисовал два варианта, а Сталин подписал оба, не сообразив, что две половинки на архитектурном планшете относятся к разным вариантам проекта. Объяснять „отцу народов“ его ошибку никто не решился. Пришлось так и строить.

В чреве этого архитектурного монстра нам и предстояло ютиться долгие парламентские месяцы. У каждого — крохотный одноместный номер, где становится все тесней от бумаг, писем, обращений, проектов законов и телеграмм со всего Союза. Бумаги лежат на подоконнике и под кроватью, в шкафу для одежды и на телевизоре. На столе же просто нет живого места, и рыхлая кипа грозит обрушиться на хозяина горной лавиной. Особенно если открыть окно и дверь одновременно.

Мы — парламентарии первого призыва. Без помощников, без технических и денежных средств, а главное — без какого-либо опыта. Нет опыта и у государства: никто не знает, как устроить более 500 депутатов, приехавших со всей страны на постоянную работу в парламенте, как организовать их человеческий быт (про досуг я и не говорю!). Люди разного возраста, разных привычек и национальных традиций, склонностей и интересов, мы, наверное, со стороны походим на обитателей студенческого общежития, только, за редким исключением, весьма постаревших.

Устраивались, кто как мог.

В российской провинции, да и в Ленинграде от разных людей можно услышать о Москве одно: „Не мог бы там жить. Все куда-то бегут“. И впрямь в столице другой темп. Всюду другой: на улицах, в метро, в учреждениях и даже в магазинах. И я не думаю, что виноваты одни лишь пространства мегаполиса. Мозг огромного организма страны, Москва работает в учащенном режиме, и весь город поневоле воспроизводит, излучает этот, почти нечеловеческий для провинциала ритм. Кругами он расходится от центра города, затухая лишь на окраинах.

Когда Санкт-Петербург был столицей Российского государства, этот высокочастотный имперский пульс (разумеется, с поправкой на скорости XVIII и XIX века) ощущался и русскими писателями: „сорок тысяч одних курьеров“ — не вранье гоголевского героя, а наблюдение самого писателя, кстати, провинциала по рождению. Ну а Москва при Гоголе и Пушкине — это сонное царство старины, „большая деревня“. Но той Москвы уже давно нет.

Поразительно, что еще несколько месяцев назад я не представлял жизни, которая проходит вне книжных полок, стен библиотеки и уюта моего рабочего кабинета. Это при том, что в трехкомнатной квартире, где мы с женой и младшей дочерью живем и сейчас, мой кабинет — одновременно и детская, и девятилетняя Ксения любит заявить гостям, что папе она сдает угол. Так что и в былые безмятежные дни после телепередачи „Спокойной ночи, малыши!“ я перебирался с бумагами в гостиную. Что по советским меркам еще очень недурно даже для университетского профессора! Ведь в Ленинграде половина семей до сих пор живет в коммуналках.

После полутора лет парламентского быта, достойного, по мнению моей жены, лишь самых непарламентских выражений, я с удивлением вспоминаю, как много времени отнимали у нас сущие пустяки, казавшиеся когда-то проблемами. Впрочем, когда встречаешь государственного человека, слишком серьезно относящегося к своей занятости и демонстрирующего ее на публику, все-таки хочется взглянуть со стороны: не кажусь ли и я таким?

Видимо, такова человеческая природа: в прошлом все кажется таким ясным и очевидным. Гораздо сложнее определить линию поведения в настоящем. А еще труднее заглянуть в будущее. Для политика искусство прогноза — главное искусство. Мне еще придется учиться этому.

Каждое утро из гостиницы „Москва“ в любую погоду я иду на работу в Кремль. Это словосочетание „на работу в Кремль“ кажется мне до сих пор невероятным, нереальным. Может быть, и раньше письмо с адресом „Ленинград, Университет, Собчаку“ дошло бы до адресата, но мне никто не писал таких писем. А теперь на тысячах конвертов, которые мне приходится вскрывать, значится „Москва, Кремль, Собчаку“. И письма, и люди, приезжающие из таких городов Союза, что названия некоторых я никогда и не слышал, лучше прочего дают почувствовать, что такое для современного общества телевидение. Не будь средств массовой информации и не уговори Горбачев Политбюро на прямую трансляцию Съезда, самый начальный этап демократизации мог бы растянуться на годы. (Другое дело, что котел уже бурлил, мог взорваться, и годов-то как раз впереди не было!) Да, нас смотрела вся страна. На какое-то время депутаты затмили и телезвезд, и футболистов, и теноров, и законодателей мод. А еще телетрансляция дала возможность исповедоваться, стала надеждой на выход из тупиковых, несправедливых обстоятельств.

Телесмотрины народных депутатов тем и объясняются: страна, где каждый депутат представлял лишь себя, понятия не имела, кого же она навыбирала в парламент. Знали лишь своих избранников, да и то весьма относительно. И каждый в первые дни Съезда как бы вновь выбирал „самого своего“ депутата. Уже не по списку такого-то округа, не по бюллетеню, а живьем. И если одни лишались избирательского доверия и интерес к ним пропадал, то другие в несколько дней становились людьми не только всенародно известными, но и почти родными.

„Мы за Юрия Власова!“ „А в нашей семье любимец — Гавриил Попов. А вам он как?..“

В каком советском доме не происходило подобных разговоров? И только когда оказалось, что затраты на телетрансляцию — копейки по сравнению с производственными потерями в стране, поголовно приникшей к телеэкрану, государству пришлось регулировать время телесмотрин. Но тогда-то люди и поедут в Москву, чтобы голубое стекло уже не разделяло их и их избранников.

Каждое утро — с восьми до половины десятого — я буду принимать просителей и ходоков. Не в кабинете, которого еще нет, а прямо в гостинице. И то же — после дня заседаний.

Наивностью покажутся недавние мечтания: поживу в столице, похожу по театрам и музеям. И даже мысль о таком внеслужебном времяпрепровождении отойдет на второй план: не до того. Если к тебе приходит человек, изуверившийся в самой возможности добиться простой справедливости, а ты еще не научился помогать, экономя собственный резерв эмоций, день превращается в нравственную пытку.

Среди твоих посетителей — множество несчастных и больных, тех, кого советская наша действительность уже поломала своей тяжестью. Здесь-то я и открыл для себя, что существуют совершенно специфические, советские расстройства психики, заболевания, возможные только при социализме. Не претендуя на то, чтобы ставить медицинский диагноз, я бы назвал это „синдромом Системы“.

Обиженный Системой человек начинает добиваться правды и ходить по кругам Системы. Вначале он совершенно нормален и требует малого: правды и исправления ошибки, часто — мелкой. Он считает, что вот еще одно письмо в инстанции, еще один визит к начальству — и все будет исправлено, недоразумение разрешится, и он вернется в прежнюю свою жизнь. Это же так просто! Он же и есть тот самый советский человек, который „проходит как хозяин необъятной родины своей.

Вот тут-то Система и начинает загонять несчастного в угол. И чем дальше — тем более жестоко. Горы бумаг с самыми высокими подписями, чиновные отписки на строгих официальных бланках, оставляющие надежду и адресующие просителя в другую, еще более ответственную инстанцию, ожидание, отчаяние, болезнь.

Зеркальный лабиринт, преломляющий крохотный лучик человеческой судьбы, загоняющий надежду в дурную бесконечность бумажного зеркала, в ирреальный мир социалистической по форме и античеловеческой по содержанию бюрократической абстракции. Выход из этого лабиринта инструкций, циркуляров и чиновных, таких одинаковых лиц найти невозможно. Ибо его нет. Не предусмотрено.

Человек, до своего несчастья живший как человек, становится лишь очеловеченной челобитной. Жизнь его уже высосана Системой.

Особенно врезались в память две судьбы.

Первая: бывший главный конструктор из Челябинска. Судя по всему, очень талантливый человек. Он здраво и пронзительно мыслит. Из аккуратно подобранных документов явствует, что это не просто известный — выдающийся! — конструктор. У него десятки ценнейших изобретений, прекрасный послужной список. Но семь лет назад человека уволили. Уволили явно по несправедливому поводу.

Ему предлагают другую работу. Он не соглашается, он требует одного: справедливости, то есть восстановления на прежнем месте. Звоню министру: тот обещает трудоустроить конструктора, назначив его на такую же должность и дав квартиру.

— Нет, — говорит конструктор. — Только на прежнее место и в прежней должности.

Увы, прежнего места более не существует. И давно нет той организации, из которой этот человек уволен еще в начале 80-х.

Безумие Системы. Безумие лабиринта, в котором заплутала слабая душа. И сама стала частью Системы.

Что-то подобное разглядел и понял Пушкин в „Медном всаднике“. Позволю себе напомнить читателю сюжет этой „петербургской повести“. В столице Российской империи начинается страшное наводнение 7 ноября 1824 года. Бедный чиновник проводит день на мраморном льве позади статуи царя, основавшего город „под морем“. Евгений стремится на Васильевский остров, где у самого залива в Галерной гавани живет его возлюбленная и ее старушка-мать. Наконец наводнение спадает, и Евгений в лодке переплывает на другую сторону Невы. Он бежит, не разбирая дороги, огибая снесенные, перевернутые избы. Он стремится к дому любимой. И вот как поэт передает сам миг помрачения рассудка:

Что же это?..

Он остановился.

Пошел назад и воротился.

Глядит… идет… еще глядит.

Вот место, где их дом стоит;

Вот ива, были здесь вороты, —

Снесло их, видно. Где же дом!

Поразительно, как Пушкин это подметил: Евгений способен осознать, что ворот нет, ибо их смыло, но поверить, что дома нет, он не может. Так и мой конструктор из Челябинска! Вернуться туда, куда уже невозможно вернуться. Найти то, чего уже нельзя обрести, — вот установка „синдрома Системы“. Какой-то очень важный, основополагающий механизм души и психики, заставляющий птиц из теплой Африки возвращаться на родину, человека — на землю предков, вдруг становится самодостаточным, оборачивается манией. Реалий сегодняшнего дня уже не существует, ибо время остановилось. Так, видимо, и ортодоксальные коммунисты из РКП, уверовавшие в Сталина и Маркса, пытаются найти дом в смытой временем догме, готовы на миллионы и миллиарды новых жертв, готовы и сами стать жертвами и унести с собой все человечество ради сверхидеи.

„Синдром Системы“ — это и есть сверхидея, рядом с которой сама жизнь — не стоящая внимания подробность.

И второй случай. Женщина, продавщица, уволенная за недостачу двух ящиков клубники. Она бросила детей и мужа.

— Как же вы живете в Москве?

— Да как придется.

— Но вы же должны что-то есть!

— Мир не без добрых людей, мне хватает случайных заработков.

— Давайте я помогу вам устроиться продавцом, а потом мы вместе станем добиваться справедливости.

— Нет, я должна доказать.

Им ничем не помочь. Им не вырваться из заколдованного круга, не бросить сверхидеи, потому что она их не бросит. Эту опасность я знаю по себе. Так было с первой моей докторской диссертацией. Диссертация называлась „Правовые проблемы хозрасчета в промышленности СССР“. В ней доказывалось многое из того, что сегодня называется рыночной экономикой, говорилось об аренде, переходе средств производства в собственность трудовых коллективов, о ликвидации убыточных предприятий. Через ученый совет диссертация прошла (восемнадцать „за“, три „против“ и один воздержался), но прошла с боем: защита продолжалась с трех часов дня до двенадцати ночи. Ну а в Москве с моей работой стали происходить самые невероятные вещи: рукопись несколько раз теряли. А когда она находилась, вдруг исчезали приложенные к ней документы. Меня пытались направить в эту бездонную и бесконечную колею, я должен был бы годами восстанавливать текст и документы, годами ездить в столицу просителем. А потом мне вдруг передали через одного из моих коллег: если пойду на примирение с моими сильными недругами и приду с повинной головой, то есть шанс, что диссертацию скоро утвердят.

— Спасибо, лучше напишу новую.

Так я и сделал через несколько лет.

Очень важно вовремя остановиться, когда ты отстаиваешь свои интересы. Иное дело, если это интересы других людей. Кстати, у нас в народе не случайно слова „правдолюбец“ и „правдоискатель“ произносятся по-разному. И чаще всего „правдоискателем“ называют человека, ищущего правду для себя. Обиженного, но не смирившегося с обидой и обивающего высокие пороги. Зная, чем такое обычно кончается, люди инстинктивно сторонятся „правдоискателя“. И власть, зная это, пыталась представить и диссидентов, и даже Андрея Сахарова людьми обиженными, уязвленными в собственной гордыне, борющимися за свои — и только свои! — интересы. К сожалению, эта схема так въелась в сознание, что в любом оппоненте мы склонны видеть политического интригана или карьериста. Это тем печальней, что на волне политической активности нет недостатка и в таких людях.

Так уж сложилась наша история, что поколениями из человека вытравлялся инстинкт защиты ближнего. Вот почему обществу нужны развитые политические институты, оппонирующие друг другу партии, свободные профсоюзы, правовые гарантии и справедливое законодательство. Ничего этого у нас до сих пор не было. Что же удивляться!.. Пушкинский Евгений бросил в лицо памятнику царя краткое: „Ужо тебе!“, а потом бронзовый всадник всю ночь гонялся за ним по городу. Если верить Пушкину, безумец обрел-таки свое счастье и нашел снесенный наводнением домик своей Параши на одном из островков Невы. Но жизни ему хватило лишь до порога разрушенной хижины. Видимо, он не успел даже войти в дом, не успел понять, что любимая мертва, а дом пуст.

Человеку, да и обществу в целом важно остановиться перед пропастью. Хотя бы за шаг до нее.

Совсем недавно режиссер Марк Захаров с присущим ему юмором рассказывал мне примерно следующее:

— Прихожу в театр. На сцене плотники собирают декорацию к моему новому спектаклю. Смотрю и вижу, что не так они это делают. Не понимаю почему, но явно — не так. Попытался вмешаться, но мне объяснили: разберутся и без меня. Зашел в пошивочный цех, а там закройщик не так кроит. Тоже не понимаю, в чем ошибка, но пытаюсь вмешаться… Раздосадованный иду из театра мимо стройки. И опять вижу, что… И тут я сказал себе: СТОП! Ибо, когда начинаешь видеть только такое, надо принимать таблетку и ложиться спать.

И ведь все правда: мы и строим, и лечим, и учим — как в кривом зеркале. Но бессмысленно исправлять ситуацию по мелочам: потеряешь собственную квалификацию и постепенно сойдешь с ума. К каждому народному депутату ежедневно приходят несколько таких просителей. Другие идут в редакции газет, в приемные прокуратуры, судов, министров и партийных комитетов.

Летом 1990 года десятки людей, пораженных „синдромом Системы“, раскинули палаточный городок перед гостиницей „Россия“, да и в Ленинграде, после победы демократии на выборах в Ленсовет, кто-нибудь обязательно голодает под хвостом конного монумента Николаю Первому. Распознать „синдром Системы“ нетрудно: стоит лишь поговорить с человеком и узнать, чего он добивается: такие люди редко требуют справедливости для других — только для себя. Но и это еще не критерий. Важно понять, что движет человеком: реальная невозможность жить и трудиться или мания дважды войти в одну и ту же реку. Кстати, русские подвижники никогда ничего не просили для себя. Не просить для себя — это национальная традиция.

70-летний социальный эксперимент действительно оказался продолжением худших сторон российского самодержавия, русской бюрократической машины. Только коммунизм на нашей почве довел людскую жизнь до полного безумия: абсурдная реальность делает многих и многих подобными себе. То, что мы пришли к краху Системы, — проявление здорового инстинкта самосохранения народа. Ведь еще несколько десятилетий существования в подобном „зазеркалье“, и народ был бы просто обречен. И сегодня уже утрачены многие традиции и навыки социального бытия. Завтра же процесс стал бы необратимым.

В два, в три часа ночи в дверь гостиничного номера могут постучать. Хотя гостиница и охраняется милицией, печальные жертвы „синдрома Системы“ как-то одним им известными путями проникают в коридоры, прикнопливают послания к дверям, привязывают к ручкам, подсовывают в щель под дверью. В первый же день моего избрания председателем Ленсовета мне пришлось разговаривать с десятками просителей. Конечно, вовсе не все из них больны, но почти каждый находится на пути к болезни. И если этим людям вовремя не помочь, возьмешь грех и на свою душу.

В первые дни своей кремлевской службы я был удручен: чем заниматься? Надо готовиться к каждому заседанию, штудировать документы и искать слабые звенья в предлагаемых законопроектах. Но надо ж как-то помочь и пришедшим к тебе людям!

За недолгое время я собрал коллекцию автографов практически всех высших должностных лиц государства: отписки, отказы (обоснованные и необоснованные) на мои обращения решить судьбу конкретного человека. Но есть и радостные страницы: „Жилплощадь выделена…“, „по вашему обращению трудоустроен…“, „оказана помощь в…“.

Отдадим должное: наиболее результативными оказываются обращения в военное ведомство. И ответы его чиновников — наиболее грамотные и четкие. Министр обороны и его замы реагируют на депутатские письма в срок и часто действительно делают дело. И это следствие той же Системы: она способна работать лишь в пределах военизированной схемы. Сталин — творец Системы — это прекрасно понимал.

После доклада парламентской комиссии о событиях в Тбилиси ряд высших военных попытались доказать, что демократическая пресса и Собчак привили армии „тбилисский синдром“. Мол, потому-то армия и бездействовала, равнодушно взирая на погромы в Фергане и Баку. Это, конечно, ложь, и ложь очевидная. Хотя бы потому, что до тбилисского митинга перед Домом правительства был Сумгаит, где военные могли вмешаться и остановить межнациональную трагедию, но не сделали этого. И по тому же сценарию в Баку войска не вышли из казарм, когда в городе происходили погромы, но, когда резня закончилась, бросились на приступ, не щадя мирных граждан. Так что „тбилисский синдром“ — это лишь разновидность „синдрома Системы“: не только сломленные жертвы тоталитаризма, но и сама Система существуют в изнаночной реальности прошлого. Отсюда и безумие ее, и жестокость.

И, прежде чем закончить эту тему, еще один эпизод.

Иду из здания Президиума Верховного Совета в Кремль. Почти пустой подземный переход, и вдруг за спиной истошный, истерический крик: „Анатолий Александрович!..“ Женщина кричит на пределе чувств. Останавливаюсь. У нее совершенно безумные глаза: „Вы меня помните?.. Вы месяц назад написали по моему делу: моего сына незаконно осудили на десять лет, и он уже четыре года в тюрьме. Смотрите, смотрите — вот постановление Верховного суда. Он освобожден!..“ Кажется, она готова рухнуть на колени, и я невольно поддерживаю ее за локоть, И только в этот миг понимаю, что ее глаза безумны от радости. Она приехала в Москву и ждала меня только для одного: поделиться своим счастьем, обретением сына, а значит, и обретением жизни.

Мать всегда просит не за себя. И пока держится за краешек надежды, пока сын жив или есть надежда на то, что он жив, сойти с ума — непозволительная роскошь для матери.

Реже, но так бывает и с женами. В „Пятом колесе“ Мария Васильевна Розанова (жена писателя и бывшего политзека Андрея Синявского) рассказала, как она отправилась в КГБ добиваться сокращения семилетнего срока осуждения своего мужа. Аргументы ее были примерно такими: мол, сейчас у нас с вами одна цель, чтобы Синявский скорее вышел на свободу. Почему я этого хочу, объяснять не надо. А вы должны этого хотеть, потому что не разобрались, кого схватили: пока Синявский будет сидеть, Запад станет склонять вас каждый день, и вы уже сами будете не рады, что связались. Кроме того, он уже в лагере написал и передал мне лагерную книгу. Если муж выйдет в день окончания срока, он уже ничего не будет вам должен, и рукопись, которая сегодня лежит в парижском сейфе, будет издана. Если с Синявским что-то случится в лагере — тоже.

Мария Розанова вырвала мужа из заключения более чем за год до окончания срока. Она не сказала на Лубянке, что „лагерная книга“ — всего-навсего эссе „Прогулки с Пушкиным“, рукопись, которую Синявский переправил жене вполне легальным образом — в виде писем из лагеря.

Итак, правило: просить, но не за себя и не для себя. В мире, где духовник и священник встречаются реже, чем чиновник и аппаратчик, это правило следует соблюдать. Ведь при тотальном „коллективизме“ нашего общественного устройства советский человек предоставлен сам себе. Система к его судьбе вполне равнодушна: она мыслит сверхчеловеческими и нечеловеческими категориями.

Но чем больше захлестывает депутата поток жалоб и обращений, тем больше он приходит к печальному выводу: это не то дело, ради которого тебя избрали в парламент. Только изменив структуру отношений человека и государства, можно излечить социальную болезнь. Надо сделать так, чтобы человек перестал чувствовать ужасающий гнет Системы. И чтобы он был поставлен в равное положение с государством.

Сделать соизмеримыми права гражданина и права государства — это, может быть, самая важная задача, стоящая перед союзным, а теперь и перед республиканскими парламентами. И когда осенью 1990 года украинские студенты разбили палаточный лагерь и начали забастовку перед киевским парламентом, их действия только внешне были похожи на действия людей, до недавнего времени живших в палатках перед гостиницей „Россия“. Ибо студенты голодали не ради себя. И власть вынуждена была пойти на поспешные уступки.

О чем еще думает народный депутат, идущий на работу в Кремль?

О том, что закон должен быть один для всех. Закон — такой же неизменный эталон, как единица длины или веса. Все прочее — беззаконие, приписки и обвес гражданских прав. Российская поговорка, сочиненная еще до воцарения в стране большевизма, констатировала: „Закон, что дышло…“ Да, государство научилось вертеть этим дышлом по своему усмотрению. И ответом стала массовая преступность. На преступность государственную народ ответил преступностью частной. И обойти закон стало нормой, ибо иначе человек часто просто не мог выжить. Признаемся: среди нас практически нет людей, которые хотя бы раз в жизни не обходили и не нарушали закона. Если мы всерьез хотим справиться с преступностью, начинать нам надо именно с внедрения на Руси законности. Увы, и сегодня власть постоянно демонстрирует примеры узаконенного беззакония. По-разному можно относиться к опальному генералу КГБ Олегу Калугину, но назвать законным лишение его наград и пенсии невозможно. И это не единственная ошибка Рыжкова и Горбачева.

Не всегда властью руководит злой умысел. До основания разрушены связи между людьми, нарушены нравственные принципы и нормы, а привычка к своеволию укоренилась так, что и за годы не выкорчевать.

О чем еще я думаю?

Я думаю о последствиях той ненормальной для обычного человека жизни, которой я теперь живу. И все больше убеждаюсь, что для ординарного профессионального политика эта жизнь — норма. Каждый день наблюдая за жизнью государственных людей, я боюсь оказаться затянутым в эту жизнь, стать профессионалом в таком же смысле слова.

Нормальный интеллигентный человек следит за новинками литературы, он читает журналы, ходит в театр и слушает музыку. Он выбирает друзей по своему усмотрению, он поддерживает родственные и товарищеские связи и знает, что не состоится без новых эмоциональных, интеллектуальных и духовных впечатлений. В жизни профессионального политика многие элементы этого или вовсе отсутствуют, или становятся обрядом: так высшее руководство страны раз в год посещает ложу Большого театра, раз в десять лет — МХАТ, но никогда не видит того, о чем говорит весь город. С фильмами проще: их крутят прямо на дачах.

Я не иронизирую: каждодневная прорва дел приучает политика не обращать внимания на „пустяки“. Дела заменяют собой всё и вся. Никакого взросления души, никакого развития личности годами не происходит. Ирреальность существования профессиональных политиков в нашей стране, их младенческое и жестокое непонимание того, чем живет народ, — грустная норма их бытия. Роскошь дач, вилл и особняков, спецпища, проверенная на радиоактивность, домашний кинотеатр и все прочие прелести номенклатурного существования — по сути, жалкие крохи взамен добровольно отвергнутой красоты человеческого мира. Изнаночная, „зазеркальная“ логика государственной лжи и искреннее непонимание простых вещей — плата за ненормальность такого существования.

Может показаться, что вся беда в безраздельном партийном монополизме Системы. Нет, не вся. Даже в цивилизованном обществе человек, ставший профессиональным политиком, обречен только тратить уже накопленное. Интеллектуальный, нравственный и духовный капитал, нажитый им за предшествующие десятилетия, не пополняется. Мне в Верховном Совете работать легче, чем многим моим коллегам: во-первых, политик должен быть юристом, а во-вторых, я много позже начал трату накопленного. Вдали от политики. Но уже сегодня я чувствую, что расходую накопленное, не восстанавливая и малой части истраченного.

Дочь говорит, что раньше я был совсем другим. Каким? Добрым.

Дети видят главное, и я с горечью должен признать: политик живет в особой зоне надчеловеческих отношений. Политика способствует проявлению в человеке всего самого худшего. А очищения души не происходит, и велик соблазн компенсировать утраченное за счет других людей, за счет газетного и телевизионного мелькания. Убитый неизвестными мерзавцами по дороге в храм 9 сентября 1990 года православный священник Александр Мень говорил незадолго до своей гибели, что и пост, и аскеза, и подвиг смирения могут стать причиной гордыни, греха и человеческого падения. Чувствуя, что ты безвозвратно теряешь, можно, конечно, утешаться присуждением тебе международной премии или почетной степени. И чем слаще утешение, тем больше ты потерял в действительности.

Нельзя быть политиком всю жизнь. Политика — это как экспедиция в надчеловеческий космос. Но ведь даже и космонавт не вечно сидит в коконе орбитальной станции. Профессиональный политик обязан переключаться на другие виды деятельности, „уходить в мир“. История знает такие примеры, когда вознесенный на вершину политической пирамиды человек добровольно отваживался на спуск с нее, а через какое-то время вновь возвращался к политической деятельности, обогащенный новыми знаниями и идеями, проанализировав опыт собственных удач и ошибок.

Не зря говорят, что политика — искусство компромисса. Меняется шкала ценностей. Незаметно, но постоянно происходят эти деформации. И когда, глядя на экран, где государственный человек вещает нечто несообразное с нормальными человеческими реакциями, мы восклицаем: „Да как же он не понимает!..“, менее всего мы готовы поверить: да, не понимает. Ибо уже выработал человеческий запас опыта и доброты, живет на наркотике, имя которому — политика. Государственный человек нередко вынужден идти на такие компромиссы, которые размывают тонкую незримую линию, отделяющую добро от зла, порядочность от подлости, подвиг от предательства.

Перерождение человека в чиновника — процесс, еще не изученный ни социальными психологами, ни нашими литераторами. И в странах Восточной Европы, и у нас, когда к власти приходят непрофессиональные политики, видимо, в ближайшие годы появятся научные и художественные исследования этого феномена. То, о чем в 70-е годы рассказал Вайда в своем знаменитом фильме „Человек из мрамора“, сегодня происходит несколько по-иному: в тоталитарных условиях талантливый рабочий паренек становился функционером, от которого по большому счету требовалось только олицетворять пролетарскую природу власти. И ничего не зависело. Сегодня другая ситуация: к власти приходят люди, которые действительно боролись с Системой, но не всегда способны отличить, где кончается демократия и начинается собственное „я“.

Логика борьбы и гражданской оппозиции тоталитаризму чревата подменой одних тоталитарных структур другими. Так было у нас в России в октябре 1917-го. Вспомним, что большевики тоже выступали под демократическими лозунгами и даже вышли из недр российской социал-демократии.

Я с глубоким уважением слежу за Лехом Валенсой и Вацлавом Гавелом и уверен в их порядочности и верности демократическим принципам. Но таких людей подстерегает другая опасность: не будучи профессиональными политиками, демократы рискуют воспринять как должное принципы и методы рутинной работы прежнего аппарата.

Увы, пока понимаем мы это больше на словах.

Система чрезвычайно живуча именно потому, что все мы, хотя и в разной степени, ею заражены: как-никак нетерпимость, подозрительность и шпиономания советскому человеку прививались с пеленок. Склонность к политическому монополизму демонстрируют сегодня и демократы. Я уже не говорю об ортодоксальных коммунистах и профашистских группах вроде „Памяти“. Потому-то экономический кризис сегодня так опасен: только тогда, когда стана себя накормит, можно будет говорить о победе демократии. Рынок и стабилизация экономики или гражданская война и диктатура — вот альтернативы сегодняшнего дня.

Пробьемся к рынку через сопротивление Системы — значит, появятся и мощные силы демократии, способные гарантировать, что возврата к прошлому не будет. Тогда нам, депутатам первого призыва, можно будет возвращаться в частную жизнь. Ибо мы — рекруты, и большинство из нас мечтает о делах, оставленных до лучших времен весной 1989-го. И я мечтаю о моих книгах, моей научной работе и земных радостях, доступных русскому интеллигенту.

Я люблю античных авторов, но, когда раньше читал Тацита, Плутарха или Цицерона, я как-то очень абстрактно воспринимал то, что они говорят о жизни частного лица и жизни лица государственного. Казалось бы, ну какая принципиальная разница? Однако в античности эту разницу прекрасно понимали: античные историки в одном ряду с выдающимися событиями государственной жизни всегда отмечали изменение статуса известных граждан.

Опасность старых структур, опасность раствориться в отлаженной системе аппаратной рутины для нас слишком велика, чтобы не думать об этом. Стереотипы чиновного поведения заразны, а давление аппарата на внедренного в его старую структуру нового лидера одновременно ласково и чудовищно.

Но эти страхи — в будущем. А пока я иду на работу в Кремль и вспоминаю ярость вчерашнего митинга, непримиримость людей, считающих себя демократами, но не считающихся с правами другого человека. И я думаю о другой опасности — об опасности физического насилия и расправы, грозящих сегодня всем: и рядовым гражданам, и политическим деятелям — „левым“, „правым“, „центристам“… Потому что, если правительство и Президент и дальше будут опаздывать, а то и просто бездействовать, социальные эмоции сметут хрупкую демократическую надстройку над неперестроенным покуда механизмом тоталитарных структур. Если недовольство достигнет критической отметки и начнется цепная реакция бунта, мало кто из нас уцелеет. Хаос социальной схватки не оставляет шансов тем, кто довел страну до нее. Хотя бы руководствуясь самыми благими намерениями.

Вот почему наиболее осторожные и много повидавшие на своем веку коллеги сегодня считают мое поведение сумасшествием и при встречах лишь разводят руками: „Ты бы хоть о своих близких подумал!“

Они не знают, что уже были и угрозы по телефону, и ночные звонки в дверь, и „компетентная“, а по сути — шантажирующая информация из „надежных“ источников. Я знаю, что именно сегодня решается судьба моей страны. Я знаю, отсиживаться поздно. Да и вся история нашего государства подтверждает: судьба не щадит и отсиживающихся в тиши кабинетов и лабораторий. Среди жертв сталинских репрессий едва ли не больше тех, кто избегал быть на виду, кто никак не противостоял зарождавшемуся тоталитаризму. У людей активных еще были шансы сохраниться. Они или оказывались в эмиграции, или пусть и не надежно, но были защищены своим делом. А для того чтобы из жизни исчез человек, окопавшийся за собственным диваном, достаточно было доноса его соседа по квартире.

Сейчас, идя по дороге в Кремль, я знаю, что еще год или два судьба страны будет на переломе. И потому я должен идти до конца, идти до того момента, когда Система будет похоронена. Как, кстати, и великий человек, определивший в октябре 1917-го ее путь и до сих пор лежащий на всенародном обозрении, так и не преданный земле. Имя Ленина носит город, в котором я живу, город, названный основателем в честь Святого Петра. Дело Ленина дало страшные всходы на всех континентах планеты. Что-то он успел увидеть и понять, но уже не мог исправить.

Еще год или два, как мне представляется, конфронтация „левых“ и „правых“ неизбежна. Неустойчивый баланс политических сил, экономический кризис и попытка порвать с тоталитарным прошлым — болезненная, ибо рвем по живому! — все это продлится еще какое-то время. Но как только мы осознаем, что в нормальном цивилизованном государстве есть место и радикалам, и консерваторам, и вовсе не нужно вырезать половину населения, чтобы обеспечить счастье другой половине, мы начнем выбираться на твердый грунт правового и социального пути. И власть, и демократические организации должны ужаснуться от призрака новой бойни, уже появившегося над нашей страной. Лишь сотрудничество и социальный мир ведут к эволюции общественного организма и к его выживанию.

Только в два этих последних года я понял, насколько же ценны частная жизнь и личная свобода. Та, которую Осип Мандельштам называл своим посохом. Ради права человека на частную жизнь стоит жить. А порой и бороться. Ну а политика — это неизбежный, хотя и малоприятный элемент современного общества, и она во многом определяет твою жизнь, даже если ты сам ею не занимаешься. И все же это — эрзац-жизнь, сублимация настоящей жизни, которая только и делает человека личностью. Ибо в политической жизни происходит стирание индивидуальности, превращение живого человека в некую государственную функцию, в придаток к государственной машине, пусть самой современной и демократичной.

Соображения высшего порядка, а значит, в конечном счете надчеловеческие соображения руководят любым, самым прогрессивным политиком. Когда каждый день видишь людей, прошедших аппаратную школу (особенно советскую!), привыкаешь к их усредненности и отшлифованности до некоего стандарта, понимаешь, что это люди, готовые выполнять любое указание, идущее сверху, и способные приспособиться практически к любым условиям государственного режима, становится не по себе. Не зря их и называют такими бездушными словами, как аппаратчик или функционер. Когда человек стал функцией госмашины, винтиком ее механизма, как на человеке на нем можно ставить крест. Служить машине бесчеловечно, так же как служить сверхидее или собственной обиде. И страдать надо не за идею и не за себя, а „за други своя“. Тогда жизнь оправданна. Ведь и монах молится Богу за людей и ради людей.

Сегодня по дороге в Кремль я мечтаю о том времени, когда со спокойной совестью смогу оставить политическую деятельность. И мне очень понятны те — как назвал их поэт Давид Самойлов — „движенья народного воображенья“, которые в виде мифов и легенд рассказывают о добровольном отречении властителей от власти. И мне не кажется таким уж фантастическим рассказ об Александре Первом, который, дескать, оставил корону и ушел то ли в дальний монастырь, то ли в странствие по Руси. Я даже не исключало, что так и могло быть: возможно, что Александр Павлович и впрямь ушел в Таганроге не в иной мир, а в мир реальностей и служения Богу. Почему я так думаю? Да слишком уж все сходилось: он уже знал о заговоре декабристов. Высшее русское офицерство, еще недавно молившееся на него, теперь готовило планы восстания и цареубийства. В молодости Александр сам был либералом, пытался провести серию государственных реформ. Он думал о свободе крестьянам, он даровал Польше конституцию. Но есть предел личности, противостоящей аппарату. Особенно если эта личность, во-первых, не сильна, а во-вторых, и в частной жизни остается самодержцем, лицом государственным, а потому зависимым даже на вершине практически неограниченной власти. И если его смерть в 1825 году была не мнимой, это означает лишь то, что Александр должен был уйти из мира.

Мне нравится эта легенда об уходе царя, потому что в ней есть вера в человека, вера в то, что даже у императора сохраняются нормальные чувства нормального человека. И стремление к нормальной людской жизни оказывается сильнее власти.

У последнего нашего российского императора это стремление к частной жизни, стремление, непреодолимое и идущее вразрез с государственными интересами, было главным. Как человек Николай Второй не был, конечно, тем палачом, которым его изобразили профессиональные революционеры. Он любил, был любим и хотел просто человеческого счастья в собственной семье. И все же прав Александр Солженицын: в том, что произошло в России и в 1905-м, и в 1917 году, в первую очередь виновата власть, сумевшая довести страну до большевизма. А значит, и честный человек не на своем месте — российский император. Расстрел мирной демонстрации, шедшей 9 января 1905 года с челобитной к Зимнему дворцу, — урок и нынешним демократам. Тоталитарная система не щадит ни последнего подданного, ни царя. Достаточно поверить доносу, что выходить к демонстрантам ни в коем случае нельзя, потому что среди них вооруженные террористы, достаточно отдать судьбу страны (и короны, и собственной головы!) на попечение охранке и военным, и вот уже ты марионетка на политической сцене. И расстрел 9 января на твоей совести, ибо ты олицетворяешь власть, хотя власть — это противоборство амбиций и интересов аппарата, кланов и кланчиков из высших чиновных сфер.

Да, это урок для демократа, который, оказавшись во главе города, республики или даже страны в целом, действует нерешительно. Система может умело спровоцировать его на принятие таких решений, которые могут привести к катастрофе. Система может принять решение и за спиной безвольного, а то и просто зазевавшегося народного лидера. Ведь она думает не о народном благе и даже не о том, как угодить Первому Лицу. Она думает лишь о сохранении своего благополучия. Она действительно машина, и как любая думающая машина — бесчеловечна. Бог, человек, кровь, совесть и стыд — всех этих слов для нее не существует. И если за спиной демократа-реформатора Система спровоцирует бойню, отмыться от пролившейся крови и доказать свою непричастность у него не будет ни малейшего шанса.

Перед историком и перед потомком беззащитен самый мудрый правитель, допустивший роковую ошибку. За свою российский император заплатил через 13 лет в Екатеринбурге ценой мученической смерти. И, наверное, нет ничего страшнее, чем в последний миг жизни увидеть, как падают под пулями палачей твои дети. Страшная кара за нераскаянный грех „кровавого воскресенья“, за то, что 9 января 1905 года у Николая не нашлось ни слов, ни слез, обращенных к подданным. В народном сознании и в народной молве расстрел перед Зимним народной кровью смыл с чела императора то миропомазание, какое было возложено на него при коронации. Ходынку простили. А это — нет. Негативное отношение к власти перешло теперь и в негативное восприятие монарха. И государственная система, не нашедшая в себе потенции для саморазвития, замаранная кровью невинных, была обречена. История пошла к трагедии 1917 года, а там и к трагедии царской семьи.

Повторю: демократы-реформаторы у кормила власти должны постоянно помнить об этом уроке истории.

О чем еще думается начинающему парламентарию?

У интеллигента, который решается на хождение во класть, должны быть обострены и совесть, и историческая намять. Как античного мореплавателя, его поджидают Сцилла и Харибда: перерождение или физическая расправа. Во всяком случае, нам, депутатам первого демократического призыва, угрожали оба эти монстра. Может быть, будущие парламентарии не узнают ни соблазна тоталитарной Сциллы, ни страха перед пастью Харибды? Если так, они смогут спокойно и куда более грамотно, чем мы, работать над построением правового демократического государства. Но их спокойствие, их мирный труд будут оплачены нашими треволнениями.

Говорят, в бою борода у мужчин растет быстрее: за полчаса рукопашной схватки щетина покрывает щеки, как за двое суток сидения в окопе.

У Иосифа Бродского в стихах на смерть маршала Жукова есть строки о тех, кто смело входит в чужие столицы, но в свою возвращается в страхе. Мы пришли в Кремль, чтобы никогда более нашим соотечественникам не пришлось ни штурмовать столицы чужих государств ни бояться своей собственной.

Если смотреть на карту Москвы, Кремль — это неправильный треугольник. Как и в знаменитом Бермудском, в этом треугольнике время течет совершенно по-особому. Кстати, если можно какой-либо геометрической фигурой описать то, что происходит в парламенте, так это тоже будет треугольник. У него есть левый и правый угол: радикал демократы и неосталинисты. Между ними — весь политический спектр общества: демократы, либералы, центристы, консерваторы всех оттенков. А вершина парламентского треугольника — власть. Сегодня она олицетворяется Президентом СССР.

Как и треугольник Кремля на плане Москвы, парламентский треугольник редко бывает правильным. И дело не только и том, что колеблется его вершина. Она не может не отклоняться влево или вправо, поскольку динамика общественных сил требует, чтобы власть реагировала на смещение центра тяжести. А он — и в самом обществе, и на представляющем его парламенте — подвижен.

Михаил Горбачев недаром так любит говорить о консолидации. Когда-то, в самом начале перестройки, это была метафора единой лодки, которую не должно раскачивать. Потом в политическом лексиконе нашей страны появилось иное слово — консенсус. Если власть в состоянии гибко и чутко реагировать на изменение общественного баланса, консенсус удастся найти, несмотря на критику из нижних углов. Социальная лодка в живом море общественной действительности, собственно говоря, и должна покачиваться: иначе вперед не двинешься.

Если же лодка черпает левым или правым бортом, виновата не команда, а капитан с его помощниками: это они не сумели выбрать курс, учесть штормовую метеосводку или грядущие экономические рифы. Так что образ лодки или, во всяком случае, призывы ее не раскачивать — пример не слишком корректный. Умелый капитан обходится без обходится без уговоров: в конце концов, у него есть и штурман, и рулевой — есть программы и есть правительство.

И все-таки образ точен. Во всяким случае, для той ситуации, когда у самого капитана связаны руки, а руль заклинило. Так было во второй и третий год перестройки, так было в самом начале советского парламентаризма, до отмены 6-й статьи Конституции.

Наша общественная лодка идет к демократическому правовому государству, к реальной многопартийности, к рынку. Ничего из этого мы не достигнем — просто пере вернемся и затонем в пути, если вовремя не избавимся от опасного балласта на борту: от отживших структур КПСС, от политорганов в армии и репрессивных службах, от чудовищного груза командной экономики с ее министерствами, государственной собственностью, всеми структурами, доставшимися нам от утопической догмы Маркса и Ленина, от кровавой идеологии классового избранничества, от времени сталинщины и застоя.

Без радикального обновления существующих структур власти движение вперед сегодня так же невозможно, как вчера без отмены 6-oй статьи Конституции.

Уверен, что политик Михаил Горбачев не может не понимать этого. Другое дело, что у Президента СССР Михаила Горбачева могут быть свои резоны: яблоко должно упасть, когда оно созреет. Не раньше. И, во всяком случае, не Президенту трясти яблоню. Но — яблоко может сгнить и на ветке. Особенно если оно уже с червоточиной.

Вернемся вновь к модели парламентского треугольника. Ослабление власти — это общественная ситуация, при которой „левые“ и „правые“ так далеко друг от друга, что властная вертикаль более вертикалью не является. Если левый или правый угол, а то и оба вместе начинают разбегаться от центра, если политическая поляризация принимает угрожающие размеры, вершина должна столь же стремительно подняться. Тогда восстановится властная вертикаль, и на какое-то время восстановится гармония.

Учреждение поста Президента СССР в критические дни общественного брожения весны 1990 года позволило Михаилу Горбачеву не допустить падения властной вертикали, удержало страну от массовых выступлений (вроде восточноевропейских революций) или от правого переворота и гражданской войны. Институт президентства позволил союзному парламенту продержаться до рождения местных и республиканских органов власти.

Съезд народных депутатов РСФСР, избрание Верховного Совета России во главе с Борисом Ельциным, наконец, демократические Советы Москвы и Ленинграда — все это на какое-то время дало фору рождающейся на наших глазах демократии, отодвинуло и взрыв снизу, и вероятность правого путча.

Но многострадальная наша экономика все еще под контролем прежней Системы, а репрессивные органы и армия не демократизированы: и кадры, и структуры управления там старые, доперестроечные. Экономический кризис все нарастает, а значит, поляризация общества стремительно продолжается. В этой ситуации Президент и потребовал себе дополнительных властных полномочий. И получил их от Верховного Совета СССР в конце сентября 1990 года. Взлетная вертикаль достигла своего предела, во всяком случае, выше — уже диктаторские полномочия, корона императора или погоны генералиссимуса. Выше — нет надобности ни в парламенте, ни в Конституции, ни в выборных органах управления: парламентский треугольник достиг максимальных по размерам границ. Дальше он может только лопнуть и распасться. При этом наиболее безболезненный для общества вариант — замена властной вертикали, смена обанкротившегося лидера другим, более популярным и гибким. В худшем случае — распад парламентаризма, приход к власти автократической или тоталитарной модели государственного устройства, превращение треугольника в кровавую точку новой диктатуры.

Президент — глава исполнительной власти. Но еще на III Съезде народных депутатов СССР Анатолий Лукьянов, отвечая на записки, позволил себе некое расширенное толкование президентских полномочий: „Президент на высшем уровне координирует, сводит вместе и законодательную власть — власть представительных органов, и исполнительную власть“.

Ясно, что при таком подходе парламент может превратиться в совещательный орган при главе государства, и тогда Президент станет самодержцем, а потом распустит парламент за ненадобностью, как Николай Второй — надоевшую ему Государственную думу.

…Ну вот, зарекался ни слова о политике, а она сама лезет в рассказ.

Не рискнул бы проводить аналогию, но не только в мою жизнь политика порвалась, не спрашивая на то разрешения. Так случилось с миллионами советских людей в 1989-м, так за два десятилетия до этого произошло с Андреем Сахаровым.

Он не был политиком. Может быть, политика и убила его. Я имею в виду ту всеобщую предупредительную забастовку, в подготовке и назначении которой Сахаров принял столь сердечное участие и которая все-таки не состоялась. Страшно, когда ты мобилизуешь все душевные силы, а движения не происходит. Это может выдержать только очень молодой и совершенно здоровый человек.

За Сахаровым пошли, когда его не стало. Это удел не политических вождей, а пророков. Да он и был последним гражданским пророком. Последним, потому что таких нет и уже не будет.

Пророк побеждает не борьбой, а собственной смертью. И за гробом пророка России шла Россия, шла вся страна.

Мы слушали его и не услышали при жизни. I Съезд народных депутатов не поддержал (да в тех политических условиях и не мог поддержать) сахаровский проект Декрета о власти. И теперь нам долго за это придется расплачиваться.

О чем еще я думаю по дороге в Кремль?

Жизнь в парламенте похожа, наверное, на жизнь внутри телевизора. Почему? Да потому, что популярные телезвезды, люди, которых ты видел лишь на его экране да в кино, становятся средой твоего общения. Это, между прочим, может вызвать неудовольствие и ревность твоих давних и верных друзей: обязательно кто-то решит, что ты задрал нос, или обидится, если не сможешь принять традиционное приглашение на день рождения. Друзья не виноваты. Если порой даже дочь и жена с ревностью слушают твои рассказы, — каждая ревнует, конечно, по-разному и к разному, но обе страдают от недополучения того что принадлежало и принадлежит только им — чего и говорить о других?

Я не очень люблю Москву, как, впрочем, это и положено истинному петербуржцу. Не люблю потому, что Москвы нет как единого целого. Уже нет. И все же, повторю, это город с особым темпом. И темп этот определен близостью к государству, к власти. Для провинциала каждый москвич — немного дворянин или уж, во всяком случае, дворник из царевых палат. Москвичи и сами это ощущают и несут на себе свою причастность к власти. Здесь все характеры более проявлены, здесь легче сделать карьеру, богаче выбор трудоустройства, и это налагает свой отпечаток. Москва притягивает и переманивает наиболее инициативных, предприимчивых и талантливых людей. Здесь и дружбы заводятся легко. Особенно если ты уже чем-то доказал свое право на дружбу. Пусть и внешне.

В „Ленкоме“ великий артист наших дней Евгений Леонов играет в пьесе, написанной Григорием Гориным по Шолом Алейхему. Он только что пережил тяжелейшую болезнь и клиническую смерть. Его игра сама на грани жизни и смерти. Он словно пробует: сможет ли и до какой степени сможет отдать себя образу?

A потом до утра — нет, не прием, скорее — посиделки. И выясняется, что дружбы могут завязываться мгновенно. Мы забиваемся в угол с Евгением Евтушенко и, хотя сегодня впервые с ним сошлись, долго не можем наговориться. Мы оба родом из „оттепели“ начала 60-х, у нас общий состав крови, общий опыт одного поколения. Мы читали одни и те же книги и смотрели одни и те же фильмы. Кто ж мог представить, что бунтарь Евтушенко через много лет после того, как мы будем зачитываться его ранней лирикой, напишет стихотворение в прозе всего в 25 слов — клятву первого советского Президента. И — более того! — это уже никого не будет ни поражать, ни удивлять.

А Эльдар Рязанов? А тот же Евгений Леонов — чуть другой, чем на сцене или в кино, но та же простота с хитрецой, незаемный юмор и жизнерадостность. Только что на сцене он был человеком, живущим на разломе эпох, терял близких, трудно зарабатывал свой хлеб и не терял самого чувства жизни. Леонов и без грима таков.

А мы, останемся ли такими?

Скоро я познакомлюсь с Венедиктом Ерофеевым. Это будет тоже на театральной премьере, но уже на Малой Бронной. Его роман „Москва — Петушки“, вышедший в самиздате, потряс многих. Ерофеев дожил и до публикации романа, и до театральной премьеры. Но он тяжко болен, и первая наша беседа с ним окажется последней. Точно волна смертей начала 80-х, уходов тех, кто не дожил до конца эпохи, сменилась другой волной, уходами тех, кто дожил и увидел начало новой.

А нам еще не время. Мы только начали это малоприятное и, видимо, малоблагодарное дело. Мы не Гераклы, но авгиевы конюшни тоталитаризма, построенного в одной, отдельно взятой стране, разгребать сегодня нам.

Мы дилетанты на этом поприще, и, хотя где-то уже поговаривают, что поповы и собчаки рвутся к власти, вряд ли это про нас.

Борис Гидаспов поведал корреспонденту, что с детства он был первым и в лапте, и в драках. Не могу похвастаться столь же славной биографией: никогда не дрался ногами или кулаками. В крайнем случае толкался, потому часто и утрачивал лидерство.

После Читы мы жили в Коканде. Здесь и прошло мое детство. Лучшие друзья тех лет — старший брат Саша и ребята с моего двора.

Сначала я хотел быть учителем. Рядом с нами жила семья профессора математики, эвакуированная из блокадного Ленинграда. Моя мать всегда старалась помочь соседям угощала их козьим молоком. А меня поразила атмосфера профессорской семьи, ее интеллигентность и образованность. Мне очень хотелось быть таким же, как этот человек, и по детской наивности я возмечтал стать профессором.

В детстве казалось, что самое редкое и дорогое на свете — это еда. Друзья были, родители — хорошие, добрые, собак вокруг сколько угодно, а вот еды всегда не хватало. До сих пор помню это постоянное чувство голода. Выручала нас только коза. На корову нашей семье не хватило бы ни средств, ни травы. А козе надо немного. Даст нам с братом мама по корзине, идем щипать траву. Однажды кто-то сильно стукнул козу палкой. Она заболела и умерла. Я никогда так не плакал, как в тот день.

В семье нас никогда не наказывали. Один раз я украл у отца из портсигара папиросу: очень хотелось попробовать. Был долгий разговор с отцом. Не помню слов, которые он нашел, но больше никогда в жизни я не закурю сигарету или папиросу.

Любимых книг в детстве было множество: опять-таки благодаря эвакуированному ленинградскому профессору. Любимые герои — ДʼАртаньян, Гек Финн, Том Сойер. О Ленине читал, что требовалось по программе. Дочке о Ленине не читаю. Когда она еще ходила в детский сад, воспитательница дала задание прочитать с родителями рассказ о Ленине. Там был такой эпизод — Ленин гуляет по парку и видит, как крестьянин рубит дерево. Останавливает и говорит: в первый раз прощаю и разрешаю срубить, но во второй… Ксюша, с младенчества наслушавшаяся в доме рассуждении о праве, спросила: „Пап, а ведь Ленин был юрист, как ты?“ — „Правильно, был!“ — „А как же юрист может сказать „разрешаю — не разрешаю“! Ведь суда еще не было!“

А еще, узнав, что в Верховном Совете через год должна быть ротация, она тут же выучила это слово:

— Пап, а скоро тебя ротируют?..

Ну вот, я и пришел. Кутафья башня, вежливые кремлевские милиционеры и недолгое, пологое восхождение к хрустальному доту Дворца съездов.

Люди нас забудут. Я человек нерелигиозный, но дай Бог, чтобы сегодня за нас молились.

Декабрь 1989-го — декабрь 1990-го

ИТАК, ЭПИЛОГ?

После кровавого воскресенья в Вильнюсе

Мне очень трудно дописывать эти строки к уже завершенной книге. И все-таки я вынужден это сделать.

В декабре 1990-го — январе 1991 года политическая и экономическая ситуация в стране достигла критической, кризисной отметки. И в этих условиях вместо ожидаемой стабилизации обозначился резкий поворот руководства страны вправо. С глаз общества спадает пелена надежд на улучшение жизни.

Что же произошло?

Сначала Эдуард Шеварднадзе своей отставкой прямо и мужественно предупредил страну и мир об угрозе диктатуры, а затем мы стали свидетелями попытки осуществить государственный переворот с помощью армии в Прибалтийских республиках. После того как эта попытка провалилась, натолкнувшись на решимость народов, несмотря на любые жертвы, отстоять свое право на независимость, последовали новые решения, которые лишь ухудшили экономическую ситуацию, усилили инфляционные процессы, поставили на грань остановки и закрытия тысячи промышленных предприятий.

Мысленно вернемся к марту 1990 года, когда Съезд народных депутатов СССР избирал первого Президента Союза Советских Социалистических Республик. Главным аргументом для нас, демократических депутатов, была тогда необходимость на практике отменить 6-ю статью брежневской Конституции. И Президент был избран на Съезде, а не всенародно только потому, что депутаты понимали: размежевание функций партии и государства должно произойти как можно скорее.

Мы верили: Михаил Горбачев в своей деятельности будет прежде всего руководствоваться интересами народа. А сохранение за ним поста генсека — всего лишь историческая необходимость конкретного временного отрезка. Ибо, если Генеральным секретарем ЦК КПСС станет Егор Лигачев, а равно кто-либо другой из партийных функционеров, — это чревато двоевластием и призраком гражданской войны.

События нескольких месяцев убеждали, что мы не ошиблись: та ожесточенная критика из уст радикал-консерваторов, которой Президент подвергался и на Учредительном съезде Российской компартии, а потом на XXVIII съезде КПСС, — факт истории.

Почему люди, аплодировавшие Лигачеву и освистывающие Горбачева, первого сами же отправили на пенсию, а второго вновь избрали первой фигурой партии?

Партийные вожди разного калибра, составлявшие ядро обоих этих съездов, прекрасно понимали: если они провалят Горбачева, то этим лишь укрепят перестроечные процессы и окончательно обрекут себя на скорую политическую гибель. Потому что тогда Президент станет опираться не на компартию, а на демократические силы страны, и компартия в конечном итоге уйдет с политической арены. И когда на XXVIII съезде Борис Ельцин, Гавриил Попов и автор этих строк заявили о невозможности для себя одновременно быть руководителями Советов и членами партии (любой, не только коммунистической), демократы сохраняли надежду на здравый смысл Президента.

Конструктивный диалог и соглашение Ельцина и Горбачена в августе 1990-го, поддержка последним программы экономических реформ Шаталина — Явлинского, дававшей реальный шанс выхода из экономического кризиса, недвусмысленное признание Президентом необходимости от расплывчатых лозунгов о социалистической ориентации перейти к рынку и отказ от убогой правительственной программы такого перехода — все это настраивало общество на оптимистическую ноту. Казалось, что решительный шаг в экономике будет сделан. Ведь и Президент не мог не видеть: разрыв между политическими и экономическими преобразованиями становился уже просто опасным.

И вот в самый трудный и драматический момент окончательного выбора, когда от Президента зависело буквально все и — я в этом уверен! — гражданское мужество одного человека спасло бы на Верховном Совете СССР программу „500 дней“, именно этого мужества мы не увидели.

Сейчас трудно говорить, почему это произошло, но не секрет, чье нечеловеческое давление сломило волю руководителя страны. Имя этой силе — номенклатура. Вместо плана экономической реформы было принято нечто несуразное, вроде гибрида бегемота с крокодилом, и называлось это чудо „Основными направлениями…“. Абсолютно бессодержательный и бессмысленный документ этот был „направлением в никуда“ и должен был окончательно завести в тупик правительство Николая Рыжкова. Так вскоре и произошло.

Надломленный в тот решительный момент, Президент уже не мог удерживать позицию. И первыми его отступление, впрочем, больше напоминавшее бегство с поля брани, обнаружили ближайшие соратники и помощники Президента. Причем самые лучшие и верные.

Мы часто повторяли это выражение: „команда президента“. Но, по сути, у Горбачева никогда не было своей команды. Бо́льшую часть своей политической карьеры периода перестройки он вынужден был бороться с партийными функционерами уже отжившей эпохи. Эта борьба была весьма драматична: заключая вынужденные соглашения с одними, он избавлялся от других. Подчас за бортом политической лодки в результате таких маневров оказывались целые группы противников нового курса. Горбачев умело маневрировал между рифами, действуя всегда в меньшинстве и проявляя чудеса изобретательности. Но в тот момент, когда его стали окружать по-настоящему умные, сильные, независимые и весьма компетентные люди, пользующиеся уважением всей страны, он, привыкший работать и действовать среди временщиков партийной пирамиды, не смог понять качественного изменения в своем ближайшем окружении, не смог опереться на опыт и мудрость своих соратников и советников.

Яковлев, Шеварднадзе, Бакатин, Шаталин, Петраков… Именно они первыми увидели отступление Президента, если не сказать прямо — его откат от им же начатого дела. И они — один за другим — оставили Президента, ибо понимали, что любой компромисс возможен лишь до определенного предела. Но все они — настоящие граждане своего Отечества, а не просто лично преданные Президенту, ничего не значащие чиновники.

Преданность этих людей принципам и идеям, которые до некоего исторического момента были сутью демократических реформ, да и сутью самого Михаила Горбачева, реформатор, вышедший из недр партаппарата, не смог по достоинству оценить. Увы, он допустил, он позволил реакционерам организовать безнаказанную травлю своих ближайших товарищей. Было шельмование Александра Яковлева на III Съезде народных депутатов СССР, была разнузданная кампания против Эдуарда Шеварднадзе в преддверии IV Съезда… Когда армейский генерал в присутствии Президента в командирском тоне и в самых крепких выражениях изъясняется с министром иностранных дел (и, кстати, членом Политбюро), а глава государства и партии делает вид, что все так и должно быть, он сам рискует. И не думаю, чтобы Президент этого не понимал.

Все это, как мне теперь представляется, и было поворотным пунктом в политической биографии Михаила Горбачева.

И наконец, трагической ошибкой стала попытка сохранить единство Союза с помощью военной силы в Прибалтике История давно уже вынесла приговор такой политической практике. Помнится, когда события в Литве только начинались, где-то с год назад в перерыве партийного пленума Егор Лигачев дал интервью корреспонденту Всесоюзного радио, сказав, что со времен Чехословакии и Афганистана руководство страны поумнело и теперь понимает: политические вопросы танками не решаются…

Но самым тягостным был отказ Президента — уже в который раз! — признать свою причастность к таким методам „политического диалога“. После кровавой ночи в Вильнюсе, после штурма десантниками и сотрудниками КГБ литовского телевидения Президент заявил, что он лично ничего не знал, ни о чем не ведал.

Это его заявление вкупе с аналогичными заявлениями министра обороны и министра внутренних дел — добавим сюда и телевыступления председателя КГБ, тоже оправдывавшего расстрел мирных граждан, — произвело на весь мир самое тяжелое впечатление. Президент, который спешно перекладывает на рядовых исполнителей ответственность за действия, приведшие к столь трагическим последствиям, действия, о коих он сам не имел права не знать, нарушает президентскую присягу.

Это оттолкнуло от него не только демократов, но и военных, брошенных на усмирение независимых республик Прибалтики, а наутро узнавших, что они-де совершили это по собственной инициативе.

Для политического деятеля утрата доверия к нему равносильна смерти. Но утрата может быть разной: диктатор может потерять его в народе, но сохранить власть, если ему верит его окружение, верит стальной строй штыков, поддерживающих его трон или президентское кресло. Но никаких шансов на продолжение политической деятельности нет у того, кому перестали верить и структуры власти, и генералы.

А именно это сегодня и происходит.

Президент так и не сумел стать настоящим Президентом своего народа, а остался Генеральным секретарем ЦК КПСС, партии, которая утратила доверие и поддержку народа, так как не смогла предложить стране реалистический выход из экономического и политического тупика, созданного ее же собственной политикой и деятельностью. Что бы ни произошло с нами дальше, народам нашей страны уже не забыть Тбилиси (апрель 1989-го), Баку (январь 1990-го), Вильнюс (январь 1991-го)…

Как установила комиссия Съезда народных депутатов СССР, Горбачев не был причастен к бойне перед Домом правительства в Тбилиси. Но он ничего не сделал, чтобы виновные в событиях той страшной ночи были наказаны. До сих пор не показан по телевидению фильм, снятый операторами КГБ, хотя решение о таком показе принято Съездом народных депутатов СССР — высшим законодательным органом страны. Но если тогда, в апреле 1989-го, Генеральный секретарь был объектом заговора реакции, то в дальнейшем ситуация стала меняться. В Баку войска бездействовали, когда шли погромы армян, и лишь после прекращения погромов, когда бежал из города первый секретарь ЦК компартии Азербайджана и фактически власть перешла к Народному фронту, танки — тоже ночью — штурмовали столицу республики. Акция проводилась по указу Председателя Верховного Совета СССР, ну а те, кто ее исполнял, сделали все, чтобы крови было больше. Еще через год Президент оказался еще ближе к силам прошлой эпохи, силам, которые сумели перетянуть его на свою сторону.

Став заложником реакции, он перестал быть прежним демократом и реформатором. Так, генсек победил Президента.

Тбилиси, Баку и Прибалтика. Эти три вехи определили и личную драму Михаила Горбачева, и судьбу перестройки, столь блистательно им начатой в середине 80-х.

25 января 1991 года

ВЫНУЖДЕННОЕ ПОСЛЕСЛОВИЕ

Провал августовского путча

Эта книга уже была завершена. Я не собирался ничего дописывать. Все, что можно было сказать о событиях последних двух лет, все свои размышления описал и поставил с облегчением последнюю точку. Так бывает, когда кончаешь большую и трудную работу. Но сама жизнь заставила снова вернуться к рукописи книги и написать ее продолжение. Это произошло после попытки государственного переворота, путча, 19–21 августа 1991 года.

В последний год в советской и зарубежной печати много писалось об угрозе военного переворота. Много говорилось о возможности установления диктатуры, обсуждался вопрос о том, насколько необратима перестройка и процесс демократизации в стране. Когда я сейчас вспоминаю об этом, мне кажется, что вызывалось это, с одной стороны, пониманием хрупкости произошедших перемен и неуверенности в будущем, а с другой стороны, тревожным ожиданием самого будущего.

Все мы прекрасно понимали, что ни политические, ни военные структуры, созданные в стране, не уйдут с политической и государственной арены без попытки дать последний и решительный бой. И они его дали.

В отличие от многих, кто пишет о странном характере этого путча, о том, что в общем не столько демократия его победила и преодолела, сколько он сам по себе был обречен, я хочу сказать следующее: это был настоящий путч с далеко идущими планами, с неизбежностью массовых репрессий, если бы народ промолчал.

Но в провале путча было несколько обстоятельств, носящих объективный характер. Первое: десятилетиями коммунистическая система выращивала особую породу функционеров, уничтожая все талантливое, яркое и самобытное и выдвигая наверх, к вершине власти, безликих усредненных исполнителей. И среди этих безликих людей, людей, о которых завтра никто и не вспомнит, потому что каждый из них сам по себе в отрыве от того места, которое он занимал, ничего собой не представлял, так вот, среди этих людей так и не нашлось того, кто взял бы на себя ответственность за принятие решений. Кто взял бы на себя смелость бросить армию против народа, а значит, взять на себя ответственность за кровь, за жертвы, за все, что могло бы произойти после этого. Практически все три дня путчисты совещались, подталкивая друг друга к решительным действиям.

Я знаю, например, что заговорщики пытались побудить Язова издать за своей подписью единоличный приказ о штурме „Белого дома“, Мариинского дворца и подавлении сопротивления народа силой. Я знаю, что были попытки других членов хунты заставить Павлова и Янаева принять на себя все руководство заговором и действовать более решительно. Но именно потому, что это были полностью оторванные от народа люди, абсолютно не пользующиеся никакой популярностью в народе, а, наоборот, вызывавшие у всех негативную реакцию, они не могли пойти на этот шаг. Путч был обречен, потому что он был безликим. Но это не главное. Даже у этого безликого путча был определенный шанс на успех, если бы народ промолчал. В 1964 году при смещении Хрущева путч тоже был безликим, потому что Суслов, Брежнев, Игнатов и другие из числа заговорщиков отнюдь не блистали ни талантами, ни самобытностью. Но народ безмолвствовал. А сегодня миллионы людей вышли на улицу, чтобы защитить законно избранного Президента, законно избранные органы власти. Они показали волю и решимость сопротивляться. Эта реакция народа, вышедшего на улицы, и вынесла окончательный приговор путчистам. Мы действительно присутствовали при рождении нации, при осознании людьми своей свободы, при возникновении того, что принято называть гражданским обществом. Впервые в истории России народ вышел на баррикады, чтобы бороться за закон, чтобы поддержать законные власти. В этом — главный урок путча и главная наша надежда на будущее.

Победа одержана теми людьми, которых уже никакими силами не загнать обратно в ярмо казарменного социализма или коммунизма. Но было во время этого путча и другое: на каждом шагу действия путчистов парализовались теми, кто не стал выполнять их приказов. От работников КГБ, так и не арестовавших вопреки приказу лидеров демократов, до оператора телевидения, который мастерски сделал символом путча трясущиеся руки Янаева. Было, конечно, и равнодушие, стремление выждать, но были и колебания среди военных и среди работников КГБ, колебания, которые так и не позволили хунте ввести в действие в те решающие дни и ночи военную машину.

Сегодня, когда путч разгромлен, а демократия победила, я хочу сказать о том, что надо воздать хвалу не тем, кто, не раздумывая, пошел на баррикады, потому что уже давно выбрал свой путь, а тем, кто колебался. Потому что именно эти тысячи и тысячи колеблющихся — работники милиции, Комитета госбезопасности, генералы и офицеры, именно они позволили провалить путч. И сегодня нужно думать о том, чтобы тех, кто усомнился в возможности силой подавлять выступления народа, поддержать и ободрить. Это нужно для того, чтобы от колебаний они перешли к твердой уверенности, что другой жизни, кроме как борьбы за подлинную свободу и демократию, у них уже быть не может, так как все это делается во имя будущего страны, во имя будущего наших детей и внуков.

Для осознания того, что произошло, и уроков на будущее необходимо вспомнить, как это было. Все, что произошло 19 августа утром, было полнейшей неожиданностью для всех нас. Я могу об этом судить, потому что это было полной неожиданностью и для Ельцина, и для Попова, и для меня. Все, кто размышлял об этом, считали, что если путч и возможен, то вряд ли он может произойти именно так и именно в такое время. На оптимистический лад настраивал и только что закончившийся Чрезвычайный Съезд народных депутатов РСФСР. И хотя он не отличался результативностью, но все-таки вселял оптимизм решениями о необходимости подписания Союзного договора и более тесного экономического сотрудничества с другими республиками. Все это создавало определенное настроение спокойствия и главное — ожидание близкого подписания Союзного договора, который открывал путь к достижению политической и экономической стабилизации.

Субботу и воскресенье 17 и 18 августа я провел в Литве, ведя там переговоры с правительством о заключении прямого экономического соглашения между Литвой и Ленинградом. Такое соглашение мы заключили. Кроме того, я выступил перед представителями различных политических течений и партий. С чувством выполненного долга вечером я вылетел в Москву, чтобы на следующий день приступить к работе в составе делегации России по подготовке к подписанию Союзного договора. Вечер 18-го я провел у Александра Николаевича Яковлева. Мы говорили о перспективах нашего „Движения демократических реформ“. Александр Николаевич показал мне свое письмо — обращение к коммунистам, которое он написал под влиянием последних событий и исключения его из рядов КПСС. Вернувшись от него поздно, я сразу же лег спать. Недосып последних дней сказался, и, как говорят, я спал без задних ног, без сновидений, будто провалился в глубокую яму.

Проснулся от резкого телефонного звонка. Было 6.30 утра. Знакомый журналист сообщил, что в стране государственный переворот. Ему только что звонили из Казахстана, где уже три часа передают документы какого-то Комитета по чрезвычайному положению. В стране объявлено чрезвычайное положение. Президент Горбачев отстранен от власти.

Первое движение: выглянул в окно — не окружен ли дом? Не окружен, а то пришлось бы уходить к соседям: наш дом в Крылатском весь заселен членами Верховного Совета СССР.

Вызвал по телефону машину с моим охранником. В тот день дежурил Олег (фамилию его, по понятным соображениям, называть не буду), но охраняют меня ребята из ельцинской команды.

Позвонил в приемную Ельцина и узнал, что он ждет меня на даче в Усове. Это за Архангельским. Как только пришла моя машина, сразу выехал туда.

По кольцевой дороге навстречу нашей машине идут танки и бронетранспортеры. Один танк горит на обочине, весь в дыму. Но никто его не поджигал. Просто у нас такие умельцы за рычагами. Куда неприятней, что на повороте с кольцевой автодороги к Архангельскому — группа десантников. Впрочем, меня не остановили.

Дача Ельцина охраняется: человек шесть или восемь с автоматами, не больше. Вошел — обмер. В комнате все российское руководство. Хватит одного взвода спецназа на всю российскую государственность.

Ельцин спросил, что посоветую. Говорю: надо собирать российский парламент. И чтобы он заседал непрерывно.

Ельцин: Это мы уже решили. Сейчас принесут текст воззвания к гражданам России, а потом надо думать, оставаться здесь или ехать.

Мнения разделились. И то и другое — опасно.

Хасбулатов: Я еду сразу, как получу текст, а вы решайте сами.

Текст приносят. Исполняющий обязанности Председателя Верховного Совета России уезжает в „Белый дом“. Кажется, на частной машине. Чтоб не опознали.

Я стал настаивать: нужно прорываться за Хасбулатовым. Есть ли другая дорога? Очень боюсь тех десантников на повороте у кольцевой дороги.

Говорят, другой нет. Если только пешком.

Я: Все-таки это президентский кортеж… Давайте выставим государственный флаг — и в путь. Только быстрее!

Пока Борису Николаевичу одевали бронежилет, его дочь повторяла: „Папа, успокойся, теперь все зависит только от тебя“.

Впрочем, явных признаков волнения никто не высказывал. Даже жена президента, Наина Иосифовна.

Спрашиваю у Ельцина, нужен ли я в „Белом доме“ или могу вернуться в Ленинград. Он говорит: „Езжай“. Уточняю: „До Кутузовского я за вами, а там — по обстановке“. Если проскочим — мне назад, на кольцевую и в Шереметьево.

Слава Богу, десантников уже нет. То ли поехали нас брать и мы разминулись, то ли это другая группа захвата опоздала на усовскую дачу (как потом мы узнали, на десять минут).

Едем быстро. Впереди ГАИ, а потому машины уступают нам дорогу. Танки и бронетранспортеры — не исключение. Машины сопровождения прикрывают автомобиль Ельцина с боков. Кольцевую проскакиваем за несколько минут. Дальше — Рублевка. Это узкое шоссе, но и здесь бронетранспортеры, завидя нас, съезжают на обочину. Хорошо, что их немного.

Прорвались. Теперь мне — на Шереметьево. А там узнаю́, что самолет на Питер только через два с половиной часа.

Стал ожидать, коротая время за работой с текущими документами. В это время в депутатскую комнату вошли трое. Дежурная спросила их: кто они? Показывают удостоверения. Я говорю Олегу: „Готовься“. Он: „Я одного из них знаю“.

Прошли в буфет. Олег за ними. Возвращаются вместе, говорят, что они из службы по борьбе с валютчиками (как выяснилось потом, работники МВД) и намерены меня охранять до трапа самолета. Теперь у меня уже четыре охранника.

Они помогли мне по спецсвязи аэропорта выйти на мэрию и дать необходимые распоряжения о взятии под охрану телевидения и созыве сессии городского Совета. Мне говорят, что это уже сделано. Выясняю ситуацию. Командующий Ленинградским военным округом генерал Самсонов уже вышел в прямой эфир и объявил о чрезвычайном положении. В остальном все спокойно, войск в городе нет.

Позже я узнал, что арестовывать меня собирались в Пулковском аэропорту. Но начальник ленинградского ГУВД Аркадий Крамарев по своей инициативе выслал мне навстречу машину с ОМОНом. Да и мои помощники приехали.

Ныряю в автомобиль — и в штаб военного округа. Охрана остается внизу. Потом они рассказали, как торчавший в холле гидасповский охранник из-за моей спины, весь сияя, показал моим ребятам язык.

На втором этаже — кабинет командующего. Дверь нараспашку, комната пуста. Ору на все здание: „Что за бардак! Кабинет командующего не охраняется!..“

Откуда-то бежит перепуганный подполковник. В иной ситуации он бы меня не пустил, но тут вытягивается. Я продолжаю: „Ведите к командующему!“

— Есть! Они вот там заседают…

— Немедленно проведите!

Спускаемся на первый этаж, там все они и сидят. Самсонов, Курков (начальник КГБ), Саввин (командующий внутренними войсками), Викторов (начальник Северо-западного пограничного округа). И, конечно, Гидаспов, первый коммунист области. А также начальник ГУВД Аркадий Крамарев, недавно назначенный Ленсоветом. Он единственный свой.

Вижу, что растерялись, и с порога не даю им открыть рта. Произношу целую речь, напоминаю о генерале Шапошникове, который в 1962-м отказался в Новочеркасске стрелять в народ, объясняю, что с точки зрения закона все они — заговорщики и, если хоть пальцем шевельнут, их будут судить, как в Нюрнберге нацистов.

Укоряю Самсонова: мол, вспомните, генерал, о Тбилиси… Вы же там 9 апреля 1989 года чуть ли не единственный вели себя как разумный человек: от исполнения преступного приказа уклонились, остались в тени… Что ж вы теперь? Связались с этой бандой… Это же незаконный комитет!

Самсонов: А почему незаконный, у меня есть распоряжение…

— Вы прекрасно знаете, что я один из разработчиков Закона о чрезвычайном положении, и есть только четыре ситуации, когда оно может быть введено на конкретной территории. Это — эпидемия, эпизоотия, стихийные бедствия и массовые беспорядки. Что из этого наличествует?

Самсонов: Но мы вводим на всякий случай… У меня приказ. Есть шифрограмма…

— Покажите.

— Не могу. Она секретная.

— Тогда ответьте, есть в ней слова: „ввести в городе Ленинграде чрезвычайное положение“?

Самсонов: Таких слов нет.

— Я знаю, что нет. А вы вспомните генерала Родионова на Съезде народных депутатов СССР. Он 9 апреля тоже превысил приказ. Ему велели всего-навсего взять под охрану ряд объектов, а он войска на людей бросил. И вы туда же?

Гидаспов: Что вы на нас голос повышаете?

— А вы вообще замолчите. Неужели не понимаете, что своим присутствием уничтожаете собственную партию? Вам бы сейчас не здесь сидеть, а по улицам бегать и кричать, что КПСС не имеет к этому никакого отношения.

Гидаспов: Но у нас хозяйственный развал, промышленность падает…

— Ложь. Промышленность Ленинграда выполнила план по первому полугодию. (К Самсонову): Виктор Николаевич, я прошу сделать все, чтобы войска не вошли в город!

— Хорошо, я сделаю…

Еду в Мариинский дворец, в мэрию. Выясняю: возвращается из поездки наш вице-мэр, контр-адмирал Вячеслав Щербаков. Договариваюсь с телевидением о выступлении в прямом эфире в телепрограмме „Факт“. Это будет в 20.20.

С Щербаковым и Яровым, председателем областного Совета, — обоих их путчисты включили, не спросив, в свой комитет — за пять минут до эфира приезжаем на телестудию. С нами и Александр Беляев. Председатель Ленинградского телевидения Борис Петров обеспечил даже спутниковую связь. И нас смотрели далеко за пределами Ленинграда.

Мне пришла в голову мысль назвать московских путчистов „бывшими“ (бывший вице-президент, бывший министр обороны и т. д.) и, во-вторых, просто „гражданами“, словно они уже сидят на скамье подсудимых.

Если до вечера ни о каком народном отпоре путчу не слышно (сессия Ленсовета еще не собиралась), то совместное выступление мэра, вице-мэра и председателей городского и областного Советов прорвало блокаду удушья и растерянности.

После передачи вызываем дополнительный ОМОН для охраны телевидения и Мариинского дворца. Вице-мэр Щербаков курсирует между Мариинским дворцом и штабом военного округа.

…А на Самсонова идет страшное давление из Москвы. Путчисты в истерике, кричат в трубку, что он продался демократам.

Меж тем к городу с юга движутся две колонны военной техники. Их передвижение постоянно отслеживает верная демократии ГАИ. Надо строить баррикады, но ясно, что не успеем, танки ворвутся через час. Выясняется: в районе аэропорта большая стоянка тяжелых машин — трейлеров, катков для укладывания асфальта. Ими можно перекрыть шоссе за десять минут. Но когда танки уже прошли Гатчину, Самсонов дал мне честное слово офицера: он не пропустит боевую технику в город. И поворачивает колонну из Гатчины в сторону Сиверской. Здесь, на родине предков Пушкина и пушкинской няни, на военном аэродроме эти танки простоят трое суток.

Чем и как нам с Щербаковым удалось убедить Самсонова? Не знаю, но думаю, что здравым смыслом. Мы говорили: неужели вы, генерал, не видите, что за ничтожества эти люди? Они не удержат власть, даже если и возьмут ее.

Напряжение несколько спадает, связываюсь с Ельциным. На час засыпаю на диванчике в своем кабинете. А в шесть утра — на Путиловский (ныне Кировский) завод, поспеваю до начала смены. Тут у проходной уже ждет машина с громкоговорителем. Проводим митинг. Потом — в дирекцию завода, чтобы всем желающим идти на общегородской митинг выдали пропуска. Когда уезжаю, то колонна путиловцев — тысячи три или четыре — уже выходит на проспект Стачек. Мне надо было самому вести людей к Дворцовой площади на общегородской митинг, но моя охрана сообщает, что, по их сведениям, этого делать нельзя.

В десять утра на Дворцовой был весь город. Приходилось даже заворачивать целые колонны на дальних подступах к площади. Уж на что широка, а людское море шире. Мы решили, что все вернутся на рабочие места к 13.00. Так и было. Никто не прогулял.

Мне потом говорили: даже заключенные в тюрьме просили отпустить их на баррикады, обещая вернуться после в свои камеры.

Среди выступающих — Дмитрий Сергеевич Лихачев, старейший ученый и патриот, академик, а теперь и народный герой.

Ясно, что путчисты в Питере не пройдут.

К вечеру в голову приходит идеальная мысль: необходимо, чтобы Ельцин назначил Щербакова главным военным начальником Ленинграда и области, а также личным представителем Президента России и комитета обороны РСФСР. Это поможет легче решать вопросы с генералами.

…Что там за команда у Бориса Николаевича?! Приходит факс о назначении Щербакова командующим Ленинградским военным округом. Это почти катастрофа: теперь Самсонов уже точно выйдет из берегов… Кроме того, такое назначение не решает проблемы. Помимо военного округа у нас еще и военно-морская база, и пограничный округ… Так и знал… Звонит Самсонов: „Что вы там за моей спиной устраиваете?“ Уверяю: произошла ошибка, сейчас исправим. Но радио передало о том же, гибельном для нас назначении. Несколько раз объясняю по телефону, какой текст нам нужен. Наконец из Москвы приходит необходимое.

А в три часа ночи еще новость: с улицы Каляева к мэрии брошен спецназ военного округа. Это тот, что используется для захвата угоняемых террористами самолетов.

Щербаков: Против них весь ОМОН и ваши милиционеры — это несерьезно. Им работы на пять минут.

Договариваемся разделиться. Еду на Кировский завод, вызываю директора, объясняю ситуацию.

Но поднимать с постели путиловских рабочих, слава Богу, не потребовалось…

Государственный переворот потерпел поражение Демократия победила, и все мы сегодня преисполнены надежд на будущее. Старая система оставила нам в наследство миллионы функционеров, потерявших сегодня работу. Ведь то, о чем мы даже думать не смели — устранение коммунистической партии с политической арены, которое должно было произойти неизбежно, но естественным путем, — случилось. Но тревога не проходит. Потому что от прошлой системы нам так много осталось в наследство. Это и озлобленность людей, недоверие друг к другу. Все, что воспитывалось системой: зависть к более удачливому, к тому, кто живет лучше тебя, стремление всех подогнать под одну гребенку. Это и неумение как следует работать, неумение создавать жизнь собственными руками.

В Америке есть такое выражение: „человек, который сам себя сделал“. Наша система протекции, семейственности, взяточничества привела к тому, что подобного рода выражения исчезли из русского языка. Обычно, говоря о тех, кто сделал карьеру, кто выдвинулся, тут же спрашивали: а кто за ним стоит, кто ему помог, чья мохнатая рука? Вот эта противоестественность, при которой все самобытное, талантливое преследовалось, а наверх выдвигалась посредственность без знаний, это, может, одно из самых страшных последствий той системы, в которой мы жили.

Ну а другое последствие — экономический кризис. В стране нет собственников. Единственным хозяином всех национальных богатств, как это прямо было записано в Конституции 1977 года, является Государство. Оказывается, отдельный человек мог прожить всю жизнь, тяжко и много работая, но так ничего в собственность и не приобрести. Всю жизнь работать только для того, чтобы достаточно скудно питаться и кое-как содержать свою семью. Поэтому нам еще предстоит сделать наших людей собственниками, воспитать уважение к чужой собственности, восстановить достоинство и отдельного человека, и всего народа.

Это все задачи громадные, исторические. На их решение понадобятся годы. А может, и десятилетия. Но уже сегодня открылась возможность быстрого рывка в будущее, быстрого осуществления экономических и политических преобразований.

Сразу возникает проблема тех людей, тех функционеров, прежде всего коммунистической партии, работников многих карательных организаций, которые остались сегодня не у дел, без работы. Этих людей нельзя ни в коем случае делать врагами, нельзя делать изгоями, нельзя репрессировать, преследовать или даже стараться просто вытолкнуть за пределы общества. Напротив, мы должны сделать все, чтобы создать им перспективу, уверенность в будущем. Дать им возможность заняться полезным для общества делом. Ни в коем случае не дать разыграться доносительству, подозрительности, стукачеству и всем тем порокам, которые социализм пестовал, а затем использовал в процессе массовых репрессий и которые обернулись для нашего народа десятками миллионов жертв.

Весь этот строй уже в прошлом. Но мертвые хватают живых. И сегодня будущее нашей страны зависит только от нас Насколько мы все — и избранники народа, и люди, занимающие государственные должности, и прежде всего интеллигенция — сможем отрешиться от прошлого и пойти в будущее, не страшась новых идей, не боясь ломать те привычные стереотипы и шаблоны, руководствуясь которыми мы жили десятилетия. А это значит, что судьба коммунизма в России решена окончательно.

Человечество, кажется, благополучно миновало еще один тупиковый путь развития, нарисованный в теоретических схемах мыслителями XIX века, которые думали, что они нашли рецепт избавления человечества от страданий. Рецепт оказался едва ли не смертельным. Потому что не просто увеличил страдания, а поставил и наш народ, да и все человечество перед угрозой исчезновения. Но то ли высшие силы, то ли инстинкт самосохранения спасли мир. И это дает нам силу смотреть в будущее с надеждой. И верить, что Россия и другие народы бывшего Советского Союза снова возвратились в единую цивилизованную семью народов.

И будут жить жизнью, достойной человека.

29 августа 1991 года

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Сегодня в публицистике номенклатурой принято называть лишь вершину этого айсберга. — Прим. А.С.

2

Так в стенограмме. — Прим. А.С.

3

Так в стенограмме. — Прим. А.С.

4

В приведенном письме сохранены авторский стиль Е.К. Лигачева и орфография. Комиссию Съезда народных депутатов СССР тов. Лигачев ошибочно называет Комиссией Верховного Совета СССР. — Прим. А.С.

5

Читатель, очевидно, оценит и невольную проговорку Лигачева. — Прим А.С.

6

В стенограмме опечатка: „на путь“. — Прим. А.С.

7

Позже И.К. Полозков извинится за эти слова передо мной и академиком Тихоновым в комиссии по депутатской этике. — Прим. А.С.

8

Part — часть (англ.)

Content

Анатолий СОБЧАК
ХОЖДЕНИЕ ВО ВЛАСТЬ

ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ

ВЫБОРЫ ПО ГОРБАЧЕВУ 1

РЯД СЕДЬМОЙ, МЕСТО ДВАДЦАТЬ ПЕРВОЕ 2

ПЛАЧУЩИЙ БОЛЬШЕВИК НИКОЛАЙ ИВАНОВИЧ, ЕГОР ЛИГАЧЕВ И ДРУГИЕ 3

ТБИЛИССКИЙ СИНДРОМ 4

СТРАСТИ ПО ГДЛЯНУ И ИВАНОВУ 5

ПОПРАВКА ДЕПУТАТА САХАРОВА 6

„МИТИНГОВЫЙ ПУТЧ“ БОРИСА ГИДАСПОВА 7

ПРЕЗИДЕНТ ВСЕЯ РУСИ И ВСЕХ ОКРАИН 8

РКП, ИЛИ СУДЬБА КОММУНИЗМА В РОССИИ 9

НИ СЛОВА О ПОЛИТИКЕ 10

ИТАК, ЭПИЛОГ? После кровавого воскресенья в Вильнюсе

ВЫНУЖДЕННОЕ ПОСЛЕСЛОВИЕ Провал августовского путча

Примечания